С дюжиной валдайских колокольчиков под дугой, на тройке вятских, саврасой масти, лошадок, в расписных санях ехал домой Василий Чернов, чиновник 14-го класса. Он возвращался в Сарапул из Камбарки, где на рождественские вакации гостил у двоюродного брата. Повод для встречи был. Кузен вернул ему деньги, взятые в долг ещё в конце 1801 года под залоговое письмо, но без процентов.

Поначалу с ним в поездку к родственникам собиралась и жена Надежда, да лекарь отсоветовал. Путь лежал неблизкий, а супруга Чернова была на сносях. Ждали они своего первенца, и потому Василий думал сейчас о молодой жене: как она там?

Лошадки бежали по накатанному тракту быстро. За полчаса выходило вёрст четырнадцать, не менее. Но Чернов всё равно изредка постукивал концом своей трости в широкую спину кучера: «Шевелись, братец. Вожжи не опускай!» Тот, не оборачиваясь к барину, щёлкал кнутом. «Вятки» прибавляли ходу, но потом опять сбивались на свой обычный аллюр.

Василий решил ехать не к себе, в дом у Покровской церкви, а прямо к тестю, на улицу Владимирскую. Жену он отвёз туда перед поездкой в Камбарку, чтобы была под присмотром. У Андрея Васильевича Дурова полно женской прислуги, да и тёща тоже там, вернулась недавно от своей родни в Полтавской губернии. Как будто тревожиться не о чем, все Надежде помогут. Но ведь это первые роды, и лекарь Вишневский предупредил его, что случиться может всякое.

Дворовый человек Дуровых Пётр Васильев открыл ему ворота усадьбы. Он сразу сказал, что барин вовремя приехал, так как сегодня в полдень у молодой барыни начались родовые схватки, и здесь уже давно находится повивальная бабка, а час назад прибыл и лекарь.

Чернов распорядился отнести в дом тестя подарки от деревенских родственников и отпустил кучера. В прихожей он сбросил на руки лакея форменную шинель и вошёл в зал. Ускорить шаги его заставил приглушённый крик. Кричала Надежда. Хотя её уложили рожать в самой дальней комнате, этот крик, исполненный боли и страха, разнёсся по всему первому этажу.

Не вполне владея собой, Василий кинулся в комнату к Надежде. Первое, что поразило его, было белое как снег, запрокинутое вверх и покрытое испариной лицо жены. Она лежала на высоких подушках, подложенных ей под спину и под голову, и быстро, шумно дышала.

Только Чернов хотел возмутиться действиями лекаря, даже не пытающегося облегчить страдания, как Вишневский схватил его за руку и вытолкал в коридор. Придерживая за собою дверь, он довольно грубо сказал Василию, чтоб он не вздумал соваться сюда ещё раз, что это зрелище не для него.

   — Но, сударь, позвольте! — Чернов уцепился за лямку длинного лекарского фартука. — Надо же что-то делать! Она... Она умирает!

Вишневский посмотрел на него сквозь стёкла очков как на сумасшедшего:

   — Да всё в порядке, господин Чернов! Воды отошли. Сердцебиение плода прослушивается. Схватки уже идут через одну-две минуты...

   — А когда... — заговорил снова Чернов.

   — Скоро! — отрезал лекарь и с силой захлопнул дверь.

Сперва Надежда, лежавшая в одной рубашке на кушетке в бывшей детской комнате, стеснялась молодого лекаря, когда он подходил к ней щупать пульс, вытирать пот со лба, прикладывать стетоскоп к животу. Но через три часа ей уже было абсолютно всё равно. Роды затягивались, и она, обессиленная болями, плохо воспринимала происходящее.

Иван появился на свет Божий около полуночи. Надежда услышала лёгкий шлепок, потом плач ребёнка. Повитуха, держа в руках маленькое красное тельце, показала ей его: «Мальчик у вас родился, матушка барыня Надежда Андреевна, мальчик...»

Его купали в большом тазу с тёплой водой, заворачивали в пелёнки. Ей положили на живот бычий пузырь со льдом, дали чашку крепкого горячего чая, разбавленного ромом, укутали большим пуховым платком и помогли сесть.

Всё это время Надежде чудилось, что её терзает какая-то сила, бешеная, немилосердная и коварная, а она борется с ней за собственную жизнь и жизнь своего ребёнка. Но теперь эта сила отступила, и её мальчик здесь, в этом мире. Стихли крики и скрежеты. Пришло полное успокоение, и она наслаждалась им.

Дом, населённый многими людьми, в эти минуты просыпался. Хлопали двери, стучали чьи-то каблуки, раздавались взволнованные голоса. Все они шли сюда, к ней в комнату, где свершилось таинство природы.

   — Дайте мне его! — попросила Надежда у повивальной бабки, распуская шнур на вороте рубашки. Та подала ей обмытого, сияющего чистотой младенца, и Надежда приложила его к груди.

Мальчик тотчас начал сосать. В первый миг она застонала от новой боли, похожей на укол иглы. Но потом слёзы умиления покатились по её щекам потому, что эта боль была сладкая...

Месяц после родов Надежда провела у отца. В последний день Святок мальчика крестили. Восприемником был Андрей Васильевич. Дуровы, радуясь рождению первого своего внука, устроили дома большой приём. Вся городская знать побывала у городничего города Сарапула. А купечество, как водится, по этому случаю кланялось ему разными подарками, включая сахарные головы, бочонок сельди, свёртки шёлка и штуку сукна.

Ваня родился крепким и здоровым. Он много ел и быстро рос. Надежда кормила его сама, но скоро молока стало не хватать, и пришлось взять кормилицу. В няни к барчуку определили дворовую девушку Дуровых Наталью. Она же и переехала с молодой барыней в дом на Большой Покровской улице, арендованный Черновыми сразу после свадьбы. Василий наконец-то закончил его обустройство, которое слишком затянулось из-за частых его отъездов по служебным делам.

Появление ребёнка, пусть желанного и любимого, внесло изменения в жизнь молодой семьи. Надежда, дотоле с обожанием смотревшая на мужа, теперь всецело была занята сыном, и Василий с досадой почувствовал, что оказался оттеснённым на второй план.

Зато у родителей Надежда встречала поддержку и понимание. Андрей Васильевич был без ума от внука. Анастасия Ивановна, обычно весьма суровая к старшей дочери, оттаяла. Она находила, что роды благотворно повлияли на характер Надежды и она забыла свои прежние мальчишеские замашки. Во всяком случае, почти месяц не заходила на конюшню к молодому жеребцу Алкиду, которого — это же надо такому быть! — сумела приручить ещё до своей свадьбы.

В доме Дуровых было шумно. По комнатам бегал трёхлетний брат Надежды — Василий. Нянька сидела с её двухлетней сестрой Евгенией, большой плаксой и капризулей. Теперь появился грудничок Иван. Опыт вскармливания младенцев сблизил Анастасию Ивановну с Надеждой. Их беседы стали более доверительными. Мать советовала дочери прекратить кормление после трёх месяцев и перетянуть грудь, чтобы сохранить стройную фигуру и быть всегда привлекательной для мужа.

Сама Анастасия Ивановна смолоду была очень хороша собой. В четырнадцать лет она, прельстившись красой офицерского мундира, бежала из дома отца, важного украинского пана, с ротмистром Полтавского легкоконного полка Андреем Дуровым, который был старше её на десять лет. В шестнадцать родила своего первенца — дочь Надежду — и много лет была счастлива в браке.

Закат молодости и утрата былой красоты доставили ей горечь необычайную. У Андрея Васильевича появилась тайная содержанка, прелестная восемнадцатилетняя мещаночка, дочка красильщика. Анастасия Ивановна узнала об этом благодаря сообщению одной из своих лучших подруг, и муки ревности отравили ей жизнь. Надежда её успокаивала. Она считала, что ревновать нечего, это — обычные мужские прихоти, о которых сама же матушка ей и рассказывала. Ведь не собирается отец разводиться, оставлять семью, детей. Наоборот, он стал их любить сильнее.

Вот такой всепоглощающей любви к сыну она не находила у мужа. Бывало, Надежда, услышав громкий плач в детской, покидала супружеское ложе, бросалась к ребёнку. Василий злился, надувал губы, говорил, что в детской спит няня, а место жены — рядом с мужем.

Он не принимал объяснений Надежды, когда она говорила, какое чувство испытала, первый раз увидев своего сына. Конечно, это была любовь, но крепко замешенная на страхе за маленькое существо. Его жизнь казалась ей похожей на тонкое пламя свечи. Один порыв ветра — и оно погаснет.

С этим чувством она целый год переходила от одного события к другому и радовалась, что пламя разгорается всё сильней. Ваня стал держать голову. Ваня начал ползать по ковру в детской. У Вани вышли два первых зуба. Ваня, держась за её руки, сделал первый шаг. Ваня пошёл сам...

Постепенно страх уступил место родительской любви, ровной, нежной, хотя и без крайностей, которые обращают её в подобие душевной болезни. Надежда поверила, что её малыш прочно обосновался в этом мире и сможет противостоять всем напастям. Он действительно был весёлым, подвижным и смышлёным ребёнком, почти никогда не болел.

Надежда вернулась к обычной жизни молодой светской женщины. Вела дом, принимала гостей, сама ездила в гости, участвовала вместе с мужем в тех развлечениях, которые позволяет себе небольшой российский провинциальный город.

Собственно говоря, и городом-то Сарапул стал не так уж давно. Только в 1781 году получил он план регулярной застройки, где три новые улицы располагались параллельно широко разлившейся здесь Каме, а десять других его улиц шли перпендикулярно реке. Первое каменное здание — пятиглавый Вознесенский собор — в Сарапуле достраивали при городничем Дypoвe. А многие и многие годы был Сарапул большим торговым селом, где жители промышляли земледелием и рыболовством, поставляя отличную стерлядь, или, по-местному, «сарапуль» — жёлтую рыбу, даже к царскому столу. Кормились они и судоходством, ибо был Сарапул главными воротами на водной дороге к промышленному Уралу. С апреля по октябрь чередою шли по Каме, задерживаясь на его пристанях, суда, груженные дровами, солью, железом...

В тот день Надежда поехала к своей подруге, дочери уездного казначея Аннете Макаровой, недавно вышедшей замуж. Затем побывала в лавке купца Корешева и с подарками, купленными там, отправилась к отцу. У Дуровых устраивали детский праздник по случаю дня рождения Клеопатры, тринадцатилетней сестры Надежды.

Домой она вернулась около шести часов вечера и в хорошем настроении. Но камердинер мужа Степан, отворивший ей двери, был чем-то напуган. Затем она увидела заплаканную Наталью с синяком под глазом. Из детской доносился громкий рёв Ванечки. И наконец, на лестнице, ведущей на второй этаж, появился Василий Степанович Чернов, злой и раздражённый донельзя.

   — Сударыня, где изволили вояжировать? — начал он с высокой ноты, не ответив на её приветствие.

   — У моей сестры день рождения, ты знаешь об этом. — Она сняла шляпку из желтоватой соломки, оставила в руках Степана светло-зелёное пальто-редингот и начала стягивать с рук бежевые перчатки.

   — Ты покидаешь дом, никого не известив! А ребёнок тем временем...

   — Je propose de discuter cette question dans votre cabinet[1]. — Надежда не хотела делать слуг свидетелями начинающегося скандала.

   — S’il vous plait![2] — На лестнице он пропустил её вперёд, и, проходя мимо мужа, Надежда уловила запах вина.

В кабинете у него царил беспорядок. На полу рядом с опрокинутым стулом лежали осколки вазы. На столе — разорванные бумаги и чернильница, из которой вылились чернила.

   — Полюбуйся на шалости своего сына! Он добрался до моей папки на столе!.. Вот что стало с прошением Разуваевых! Вот судебное постановление! — Василий швырял перед ней обрывки бумаг. — У меня будут неприятности, а тебе всё равно. Ты совершенно не следишь за прислугой... Ты потворствуешь ей!

   — Ну что страшного, Василий? — Надежда пыталась сложить обрывки вместе, разгладить их. — Это только бумаги, и все можно переписать...

   — Скажи это моему начальнику!

   — И скажу. У него тоже есть маленькие дети.

   — Да, но его жена занимается домом и детьми, а не лошадьми на конюшне своего отца! Признайся, ты опять там ездила верхом?

   — Нет, я была на празднике у сестры.

   — Весь день? Ты лжёшь.

   — Ангел мой, я говорю правду.

Она надеялась уладить конфликт миром, хотя муж и был настроен очень агрессивно. Это всегда случалось с ним, если он выпивал. Два стакана вина могли привести его в сильное возбуждение. Видимо, сегодня кто-то угостил Василия. Поэтому Надежда шагнула к мужу, обняла его, взъерошила волосы на голове. Он отвернулся, но выражение лица смягчилось.

   — Честное слово, Василий, я не брала сегодня Алкида. Я заехала к младшей Макаровой поговорить о новом платье. Кузина прислала ей модный журнал. Прямо из Петербурга. И там...

Заискивающий, ласковый тон молодой, но своенравной супруги, поток слов о блондах, лентах, брюссельских кружевах, воланах на подоле платья и корсаже из розового атласа придал другое направление мыслям Чернова. Он положил руки на гибкую талию жены:

   — А как же декольте, душенька? Разве его не будет? Я не согласен. В декольте вот до этого места, — он слегка коснулся губами её груди, — ты будешь выглядеть прекрасно. Наши дамы умрут от зависти...

Изорванное прошение Разуваевых, залитое чернилами судебное постановление и разбитая ваза были забыты. Отчасти из-за нежностей Надежды, отчасти по причине более прозаической. Пьяный гнев Чернова нашёл выход гораздо раньше. Несмотря на хмель, опытный судейский чиновник Василий произвёл дознание, установил виновных и наказал их.

Сегодня в доме была стирка. Пришли две прачки. Нянька Наталья заболталась с ними и упустила из виду ребёнка. Ванечка поднялся на второй этаж, сумел открыть дверь в кабинет и играл там около часа. Наталью Чернов за это больно отхлестал по щекам. Ивану надрал уши и запер в детской. Камердинера поругал. Надежде он собирался устроить грандиозный скандал, но она заговорила ему зубы.

Этот брак устроила её мать. Когда Чернов перевёлся в Сарапул, он сразу попал в поле зрения кумушек, тётушек и почтенных дам, озабоченных поисками женихов для своих дочек и молоденьких родственниц. Новый служащий Судебной палаты был дворянин двадцати четырёх лет от роду, красивой наружности, хороших манер, всегда тщательно одетый и, самое главное, — холостой, но высказывающий намерение жениться.

Анастасия Ивановна давно хотела выдать Надежду замуж, пристроить, как она говорила. Однако при положении первого лица в городе это оказалось не так-то просто. Неравный брак для дочери градоначальника, столбового дворянина, был неприемлем. А дворян в Вятской губернии имелось не много.

Когда в 1785 году по указу Екатерины II в России составляли дворянскую книгу, то в Вятском крае насчитали лишь сто двадцать семь семей, да и то вместе с чиновниками, которые имели чины не ниже восьмого класса и которых записали дворянами. Спустя пятнадцать лет дворянство вятское, естественно, увеличилось, но не в Сарапуле, который оставался городом купеческим.

Потому кандидатуры сарапульских женихов, хоть в какой-то мере отвечающих высоким требованиям, давно были пересмотрены, проверены. И отклонены по разным причинам. По большей части — из-за несогласия Надежды. Андрей Васильевич сказал жене, что свою любимую дочь по принуждению выдавать замуж не станет.

Сама Анастасия Ивановна не посчиталась бы с желаниями дочери, с которой не ладила, возможно, из-за сходства характеров. Обе были упрямы, вспыльчивы, самолюбивы. Ко всему этому прибавлялись увлечения Надежды, по мнению её матушки совершенно неподходящие для скромной, благовоспитанной барышни.

Со страстью дочери к чтению Анастасия Ивановна после некоторых колебаний всё-таки смирилась. Правда, в годы её юности, проведённой в имении отца Великая Круча в Полтавской губернии, девицам приличнее было заниматься рукоделием, чем читать книги. Теперь времена другие, и тут уже ничего не скажешь. Дуровы, как и все их знакомые-дворяне, тоже нанимали для дочерей учителей французского языка, словесности, истории, географии, музыки, рисования, танцев.

Но что должна читать девушка из хорошей семьи?

Конечно, романы и стихи. А Надежда перетащила к себе в комнату также и военную библиотечку отца и с увлечением изучала брошюру с описанием манёвров в Красном Селе в 1765 году, произведённых в присутствии государыни Екатерины II. Ещё она любила читать книги о Суворове господина фон Раана на русском языке и господина Антига на французском, да с приложением рисунков, карт и схем сражений.

Анастасия Ивановна приписывала такую ненормальность одному давнему эпизоду их семейной жизни. Она поссорилась с мужем, и он в отместку ей забрал с собой в летний полковой лагерь маленькую дочь. Там Надежда насмотрелась на учения, оружие, мундиры, солдат и верховых лошадей. Но кто же мог подумать, что это застрянет в её голове на всю жизнь!..

Если бы муж помогал ей, то Анастасия Ивановна воспитала бы старшую дочь правильно и в отроческие годы подавила бы в ней странные наклонности. Однако Андрей Васильевич не имел твёрдости, нужной для этого. Глядя, как восьмилетняя девчонка скачет по комнате на лошадке-палочке и кричит: «Эскадрон! Направо заезжай! С места марш-марш!» — он умилялся до слёз и дарил ей мальчишеские игрушки. В конце концов разрешил даже повесить у себя в комнате над кроватью свою саблю.

Да, Андрей Васильевич мечтал о сыне. Но сына-то все не было. Рождались девочки. Мальчик появился лишь в 1799 году, когда Надежда уже выросла, вполне сформировалась и сделать с ней что-либо было невозможно. Оставался один выход — замужество.

Василий Чернов, принятый во всех лучших домах города как завидный жених, впервые повстречался с будущей супругой на вечере у помещика Михайлова, наиболее богатого человека в Сарапуле. Чернову сказали, что та самая высокая из всех девиц, стройная, смуглая барышня с карими глазами и есть старшая дочь городничего, семнадцатилетняя Надежда. Он пригласил её на гавот, танец медленный и вялый, во время которого партнёрам было легко разговаривать друг с другом.

Надежда танцевала хорошо, говорила живо и весело. Одним словом, она ему понравилась. Он почувствовал, что несколько его удачных шуток об игре здешних музыкантов позабавили дочь городничего, потому что она посмотрела на него с интересом. С ещё большим интересом разглядывала его дама в пышном малиновом платье, сидевшая рядом с хозяйкой дома и которую та называла Анастасией Ивановной.

Последовали приглашения к Дуровым на обед, на совместную с их семьёй поездку на гулянье за город, надень ангела самой городничихи. Интересы сторон совпадали. Женитьба на дочери коллежского советника и градоначальника Дурова открывала для молодого чиновника 14-го класса неплохие виды на карьеру. Анастасия Ивановна и Андрей Васильевич уверились, что Чернов — кандидат достойный, лучшего сыскать трудно. Дело оставалось за малым — уговорить Надежду.

Ради такого случая Дуров возобновил занятия верховой ездой с дочерью, прежде прекращённые по требованию жены. Когда во второй раз они поехали в поле: отец — на своём сером жеребце Урагане, Надежда — на Алкиде, то Андрей Васильевич начал разговор издалека: о предназначении женщины в этом мире, о внуках, которых ему давно пора нянчить. Надежда, сидевшая в седле с естественностью прирождённого наездника, улыбнулась:

   — Скажите прямо, батюшка, что у вас на примете снова есть жених.

   — Да, друг мой, именно «снова», потому что рано или поздно, но ты должна...

   — Я его знаю? — перебила она.

   — Да, знаешь.

   — Его имя?

Дуров помедлил. Наступал весьма ответственный момент беседы, и он решил говорить спокойно, но уверенно:

   — Человек это, безусловно, достойный. Я, конечно, навёл о нём справки. О семье, родственниках, состоянии и прочем. Мы с твоей матушкой считаем...

   — Зачем эти предисловия, батюшка?

   — Затем, что на сей раз...

   — Боже мой! — воскликнула она. — Скажите имя, и все!

   — Василий Степанович Чернов.

   — Чернов? — Надежда даже бросила поводья на шею Алкида и повернулась к отцу. — Вы не ошиблись, нет?

   — Нет, — насупился Дуров. — Неделю назад он сделал официальное предложение руки и сердца.

   — И вы мне не сказали!

   — Да всё думали и боялись, какой ты ещё фортель выкинешь.

Надежда рассмеялась, набрала повод, прижала шенкеля[3] и пустила Алкида с места в галоп. Андрей Васильевич, недоумевая, поскакал за дочерью следом. Но Алкид, направляемый её рукой, шёл все шире и шире, пока не сорвался в карьер. Дуров рассердился, ударил степенного Урагана хлыстом и вскоре догнал её.

   — Стой! — крикнул он, мчась по полю рядом с Надеждой и левой рукой хватая за повод Алкида. — От меня не уйдёшь!

Она перевела коня в рысь, потом в шаг и остановилась, тяжело дыша:

   — А этот ваш Чернов хитёр как дьявол!

   — Почему?

   — Когда мы целовались в беседке в саду, он сказал, что вы не разрешите нашего брака и он со мной обвенчается тайно.

   — Целовались?! — изумился Андрей Васильевич. — Ох уж эти мне современные барышни... За ними только смотри! Так ты согласна или нет?..

Помолвку устроили в августе. На ней присутствовали близкие друзья дома. Свадьба состоялась 25 октября 1801 года, через месяц после восемнадцатилетия невесты. Было венчание в Вознесенском соборе, длинный свадебный поезд в лентах и цветах, множество гостей на торжественном ужине. Приехала родня Чернова. Весь сарапульский бомонд собрался тогда в доме городничего.

Согласно традиции, ровно в девять вечера молодые покинули пир. Их сопровождали в спальню только родители. Лакей шёл перед ними с подносом, уставленным сладкими закусками и напитками, дабы эта ночь была сладкой. Целуя дочь у дверей спальни, Анастасия Ивановна даже прослезилась от счастья. Она чувствовала себя капитаном, который наконец-то доставил корабль с опасным грузом в порт назначения. Андрей Васильевич, наклонившись, шепнул Надежде, что положил им под подушку топор.

   — Зачем? — испугалась она.

   — Примета такая. Чтобы сразу получился мальчик!

Надежда смутилась и залилась румянцем, а Василий значительно пожал тестю руку...

Как нежен, как ласков с ней он был все эти месяцы, как обрадовался известию о том, что будет ребёнок, как переживал во время родов! Но с появлением сына светлая и безоблачная пора их любви почему-то закончилась. Отношения изменились, и с этим Надежда ничего не могла поделать. Ей казалось, что она любит Василия по-прежнему, но он...

Во-первых, при содействии тестя Чернов получил повышение в чине — из 14-го класса в 12-й — и занял новую должность на службе. Она требовала от него больше времени и сил, но зато давала больше возможностей влиять на прохождение дел в земском суде. Равно этому увеличились его гонорары, угощения и подношения, а также — его мнение о самом себе. Во-вторых, он начал скучать тихими вечерами в кругу семьи и скоро нашёл более весёлое место — компанию у судебного пристава, где Сарапульские холостяки играли в карты. Из-за этого домой он частенько приходил около полуночи и укладывался спать у себя в кабинете на диване якобы для того, чтобы лишний раз не тревожить молодую жену. Это объяснение казалось Надежде малоубедительным.

Она переживала такое охлаждение к себе, но не сильно. Ведь у неё был свой мир: ребёнок, книги, верховая езда, Алкид. Она могла в любое время уехать в дом отца с Ванечкой или без него, вновь остаться в своей комнате наедине с мечтами. То перед ней вставали образы из очередного романа Анны Радклиф о рыцарях Круглого стола, то она сосредоточенно листала новую книгу о Суворове, присланную из Санкт-Петербурга её дядей, младшим братом отца, и сравнивала это «краткое извлечение из книги г-на Антига» со своим переводом.

После смерти императора Павла Петровича интересных книг стало больше. Запрет на ввоз в Россию французской литературы был снят, и творения Вольтера, Дидро, Руссо, Буало, Мольера, Бомарше, Лесажа теперь появлялись в таких российских городках, как Сарапул, гораздо чаще. Например, сёстры Клеопатра и Анна купили Надежде в подарок роскошное издание «Новой Элоизы», и она жадно принялась за чтение...

Первой заподозрила что-то неладное Анастасия Ивановна. Ей не нравились отлучки Надежды из дома мужа. Опять книги, опять лошади, опять мечты о небывалом. У замужней женщины совершенно другие заботы. Ей ни к чему рыцари Круглого стола. В центре её внимания должен находиться собственный муж, его нельзя бросать на произвол судьбы, потому что это может плохо кончиться для обоих супругов.

Пригласив старшую дочь в свою комнату, Анастасия Ивановна решила побеседовать с ней о вещах весьма серьёзных. Она говорила, что только на женщине лежит ответственность за отношения между супругами. Она призывала быть снисходительней к Василию. Она уверяла, что Бог даст им ещё целый выводок ребятишек, если Надежда впредь будет терпеливей, уступчивей и внимательней к мужу.

Удивлённая ласковым тоном её поучений, Надежда согласилась со всем. Язык у неё не повернулся сказать: «А вы-то сами, матушка, легко ли утешились после измены мужа?» Но ведь прежде, чем это произошло, её родители прожили много лет в мире и согласии, не помышляя ни о каких связях на стороне. Значит, советы Анастасии Ивановны имели свою цену.

В тот вечер Надежда, проникнувшись благими намерениями, с особым чувством ждала Василия. Но он не пришёл домой ни в шесть часов вечера, ни в девять, ни в двенадцать, когда у судебного пристава игра в карты заканчивалась.

Отпустив прислугу, она сидела в гостиной, не раз выходила за ворота, прислушиваясь ко всем звукам на пустынной ночной улице. Иногда она принималась плакать: то жалея себя, то думая про несчастье с ним. Слёзы высыхали, и появлялась чёткая уверенность, что сегодня он изменил ей с какой-то женщиной.

Около четырёх часов утра у ворот раздались неверные шаги. Потом несколько раз звякнул ключ, вставляемый в скважину. Хлопнула дверь в прихожей. Чернов долго возился там, вешая на крючки плащ, шляпу, ища место для трости. Кутаясь в шаль, Надежда вышла ему навстречу.

   — Доброе утро, Василий.

   — А, это ты... — Он качнул головой. — Зачем стоишь здесь? Что тебе нужно? Иди...

   — Где ты был?

   — Где был, там нет! — Входя в гостиную, Василий споткнулся о порог и чуть не упал.

Она подхватила его под руку, и явственный запах чужих женских духов, чужой спальни ошеломил её.

   — Зачем ты пошёл к ней? — спросила Надежда. — Разве тебе здесь плохо?

   — Что? — Василий повернулся к жене. Он был заметно пьян, и этот вопрос обозлил его. — Замолчи! Лучше принеси вина...

Она пошла на кухню, собрала на поднос разные закуски, поставила бутылку шампанского и вернулась в гостиную. Чернов сидел там, развалившись на стуле. Он открыл шампанское, не пролив ни капли, наполнил им большой бокал, залпом выпил и налил снова.

   — Пожалуйста, не пей! — попросила Надежда.

Он взглянул на неё с усмешкой и вдруг, придумал:

   — Мы выпьем вместе! За любовь... Ты будешь пить за любовь? Подай ещё бокал... Да, за любовь... Так будет веселее.

Надежда была равнодушна к спиртным напиткам. Тем более сейчас ей совсем не хотелось пить. Но, желая исполнить просьбу мужа, она взяла бокал, пригубила и решила поставить обратно на стол. Это только раззадорило Василия.

   — Нет, Надя, до дна, до дна! — Обхватив жену за плечи, Василий силой удерживал её руку с бокалом у рта и смеялся. — Ты же всегда говорила, что любишь меня. Тогда пей... Пей, я говорю!.. Если хочешь знать, то она как раз пить умеет...

Надежда рванулась прочь. Бокал со звоном упал на пол, а вино выплеснулось на фрак Чернова и ей на платье. Чернов медленно поднял побелевшие от злобы глаза на жену и с размаху ударил её по щеке.

   — Дура! Ты испортила мой новый фрак... Но погоди, я научу тебя слушаться мужа!

На самом деле никто не хотел скандала. Ни Надежда, до рассвета плакавшая в спальне. Ни Василий Чернов, завалившийся после этого спать прямо в гостиной и с ужасной головной болью вставший утром. Ни Андрей Васильевич, примчавшийся к молодым с запиской от дочери, что все кончено, переданной ему в городской управе камердинером Степаном.

Родители во что бы то ни стало хотели восстановить мир в семье старшей дочери. Мать успокаивала Надежду. Отец несколько раз поговорил с Черновым по-мужски. Василий после злополучной ночи не брал в рот спиртного. Он клялся жене, что никакой любовницы у него нет, а тогда он просто заехал к одной знакомой навестить её после смерти мужа, но ничего между ними не было. Он доказывал ей это делом, оставаясь все вечера дома.

Идиллия продолжалась ровно два месяца, до первой командировки Василия в дальнее село. Там разбиралось дело о пойменном луге, на который претендовали два помещика-соседа. Шансы у обоих были одинаковые и документы в порядке. Многое зависело от той позиции, которую займёт судейский чиновник. Василия щедро угощали. Он пил почти каждый вечер и домой привёз два даровых ящика мадеры и много разных других припасов. Один ящик вина Чернов отправил тестю. Ему были не нужны осложнения с градоначальником. Он уже понял, что в Сарапуле Дуровы не дадут ему жить так, как хочется, и будут защищать Надежду. Он придумал хитрую комбинацию, решив просить тестя о переводе в другой город, поменьше и подальше, но с выигрышем в должности, чтобы потом вернуться в Сарапул не менее чем губернским секретарём 10-го класса.

Андрей Васильевич внял этим доводам. Они были весьма логичны и просты. Василий получил новое назначение в Ирбит и предписание выехать туда в течение ближайшего месяца.

Надежда отправилась вместе с мужем с радостью и большими ожиданиями. Ей казалось, что на новом месте их семейное счастье возродится вновь и Василий забудет и свою знакомую, которую нужно утешать после смерти супруга, и компанию картёжников у судебного пристава.

Дом, который снял её муж в Ирбите, был даже лучше сарапульского: двухэтажный, но комнат больше, с обширным садом, конюшней и хозяйственными пристройками. Цены за аренду жилья здесь были ниже, чем в Сарапуле, жалованье чиновников — такое же, и семья Черновых разместилась с наивозможным в провинции комфортом.

В течение месяца Надежда делала визиты, представляясь здешнему обществу. Прежде всего она посетила жену градоначальника, потом — судьи, уездного казначея, судебного пристава, обер-лекаря, почтмейстера, побывала у трёх помещиц, проживающих в городе, но владевших деревнями в его окрестностях. На этом круг знакомств для благородных семейств в Ирбите и исчерпывался...

Все дамы, кроме городничихи, также побывали с ответными визитами у четы Черновых. Молодую чиновницу они нашли приятной и образованной особой, её супруга — любезным, их дом — устроенным с должным вкусом и достатком. С ними собирались поддерживать отношения. Кто потом перейдёт в разряд друзей и будет с Черновыми «водить хлеб-соль», как говаривали здесь, а кто останется лишь знакомым — покажет время. Пока все всем понравились, и жизнь пошла своим чередом.

Однако Василий не долго сидел возле Надежды, исполняя роль примерного супруга. Мужская компания, где играли в карты, быстро сыскалась и в Ирбите. Открытый дом держал старый холостяк штабс-капитан, командир инвалидной команды. Любители попытать счастья за зелёным ломберным столом собирались у него по вторникам, четвергам, субботам и воскресеньям.

Иногда Василий пропадал на полночи или на целую ночь. Но жена уже не ждала его в гостиной, не терзалась ревностью, не лила слёзы до утра. Она просто закрывала дверь своей спальни на ключ и лежала в постели без сна, думая о том, что происходит с ней, с Василием, с их любовью.

На следующее утро за чаем Чернов с похмельной головой обычно сидел тихо. К обеду приходил в себя и начинал рассказывать Надежде удивительные истории о сломанных экипажах, перепутанных дорогах, забытых где-то документах, смертельно больных сослуживцах, помешавших ему прибыть домой вовремя. Она выслушивала все молча и не задавала ему никаких вопросов.

Скоро Надежда заметила, что это вполне устраивает Василия. Он и не желал теперь возвращения их прежней пылкой страсти. Он стремился лишь поддерживать супружеские отношения в рамках приличий из какой-то ему одному ведомой необходимости. Навязчивое внимание жены, с которого началось их житьё-бытьё в Ирбите, тяготило его.

Пожалуй, это было одно из самых печальных её открытий в новом городе, среди новых знакомых. Любовь умерла, и Надежда стала скучать в своём просторном доме. Хлопоты о Ване уже не могли заполнить всю её жизнь, поглотить всю её энергию. Лишённая прежних занятий, старых подруг и особой атмосферы отцовского дома, она чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег, томилась и тосковала.

Смутно Василий догадывался об этом. Он старался привозить в дом из своих командировок какие-нибудь вещи, чтобы занять её досуг.

На Рождество 1804 года он доставил Надежде старинные клавикорды, выкупленные на распродаже имущества за долги одного обедневшего дворянского семейства. Но Надежда, любя музыку вообще, сама играть не могла. У неё отсутствовал музыкальный слух. Клавикорды беззвучно возвышались в их гостиной. Лишь изредка приятельница Надежды, юная жена почтмейстера, играла на них, приходя к Черновым в гости.

На день её рождения в 1805 году Василий преподнёс супруге целую мастерскую художника. Здесь были коробки с масляными и акварельными красками, кисти, китайская тушь, пастельные и простые карандаши, мольберт, этюдник и много отличной бумаги. В одной папке находились плотные и твёрдые листы с фабрики господина Джорджа Ватмана, в другой — «слоновая» бумага, желтовато-бежевого цвета, более подходящая для акварели и совсем недавно появившаяся в России, в третьей — «рисовая», тонкая и шероховатая, годная для набросков.

Надежду обрадовал этот подарок. Рисовать она умела и любила. Каково же было удивление Чернова, когда он увидел первые произведения жены, разложенные на полу в её спальне, — вместо пейзажей и натюрмортов с цветами, которые так красиво рисовала мадемуазель Хрусталёва, младшая дочь судьи, признанная в ирбитском обществе замечательной художницей, Надежда достоверно изобразила солдат в синих мундирах Полтавского легкоконного полка, где когда-то служил её отец, лошадей, скачущих по полю, и генералиссимуса Суворова, весьма удачно скопированного с книжной гравюры.

Суворов и вправду получился у неё как живой. Надежда поместила этот портрет в багетовую рамку и повесила у себя над туалетным столиком. В сумрачные и тяжёлые дни, когда ей казалось, что она живёт в Ирбите уже тысячу лет, что все, происходившее вчера, с неумолимой последовательностью повторится завтра и жизнь уходит зря, Надежда запиралась в комнате, смотрела в голубые глаза полководца и спрашивала, что ей делать.

Ещё в череде бессмысленных дней ей вспоминался Алкид. Вот кто всегда был рад её видеть. Он встречал её на конюшне весёлым ржанием, затем, осёдланный и взнузданный, покорялся одному движению её руки и дарил упоительные минуты бешеной скачки.

От нечего делать Надежда и здесь стала присматриваться к лошадям. У Черновых их было три: пара добрых вороных для экипажа и каурый мерин неизвестно какой породы для простой хозяйственной повозки. Кучер и конюх в одном лице Аникита, нанятый в Ирбите, не раз отвечал на толковые расспросы барыни о лошадях. Чуть ли не каждый день она приходила на конюшню с угощением для них: круто посоленной горбушкой хлеба или морковью.

Из разговоров со слугой Надежда пыталась выведать, какой из их упряжных коней может подойти под седло. Где взять это самое седло, она ещё не знала, но думала, что когда-нибудь тайком от мужа купит его. А пока, выбрав и приручив лошадь, можно будет ездить на попонке, охлюпкой, как иногда говорил её отец. Верховая езда без седла — хорошее упражнение для всадника...

Случилось, что Чернов, воротясь домой из судебного присутствия не в три часа, как обычно, а в два, застал во дворе своего дома феерическую картину. Его жена, в коротенькой шубейке, в старой шерстяной юбке и платке, повязанном по-деревенски, гоняла на корде вороного. Из-под копыт жеребца летел снег, его бока вспотели, а Надежда, как заправский конюх, подбадривала его протяжным возгласом: «О-оле!» Кучер Аникита, стоя поодаль с арканом в руках, изумлённо наблюдал за барыней. Трёхлетний Ванечка в полном восторге прыгал на крыльце и кричал: «Маменька, ещё, ещё!»

Это было худшее из того, о чём когда-то говорила Василию его тёща Анастасия Ивановна. От скуки ирбитской жизни Надежда не завела себе любовника, как это иногда казалось Чернову, а вернулась к неуместному для её положения замужней дамы увлечению верховыми лошадьми.

   — Qu'est-ce qu'ilya, та chere? — строго спросил он. — Que faites-vous? Pourqoui?[4]

   — Bon! — бросила она, — Je voulais me faire un peu plaisir[5].

   — Plaisir? — переспросил он. — Vous me faites mal![6]

Она, не ответив ему, передала корду и бич конюху, взяла Ваню за руку и ушла.

Обед после этого проходил в мрачном молчании. Чернов ждал, когда нянька уведёт сына, чтобы приступить к разбирательству. Он считал, что есть великолепный повод напомнить Надежде, кто хозяин в доме. Для храбрости Василий выпил стакан рома у себя в кабинете перед обедом и сейчас играл желваками, распаляя свой гнев. Наконец Ванечку увели, и Чернов встал из-за стола.

   — Ты опять за старое, — начал он, прохаживаясь по комнате. — Хочешь опозорить здесь меня, себя, всю нашу семью? Виданное ли дело! Госпожа Чернова — вроде конюха!.. Как только ты посмела взять лошадь?

   — Просто я их люблю, — ответила Надежда, спокойно наблюдая за мужем.

   — Я запретил тебе!

   — А я не могу выполнить твоего запрета.

   — Не можешь?

   — Нет.

   — Так я сейчас заставлю!

Он бросился к ней, но Надежда вскочила с места и, опередив мужа, дала ему пощёчину. Василий охнул и покачнулся. Ром был слишком крепким, он не рассчитал его действия и теперь с трудом соображал, как поступить дальше. Ссора вышла из-под его контроля, он не ожидал такого поворота событий.

   — Ты... ты... — зарычал он. —Ты сейчас пожалеешь об этом!

   — Может быть. — Надежда отступила к камину и взяла в руки длинные каминные щипцы из кованого металла. — Но для начала я сломаю о твою голову сей инструмент.

   — Положи их на место!

   — Василий, я не сделаю этого, пока ты не пойдёшь и не проспишься. Ты снова пьян.

   — Нет, я трезв! — В бессильной ярости он стукнул кулаком по столу, и там со звоном подпрыгнула посуда.

   — Я сказала: ступай к себе. Вон отсюда!

   — Дрянь! Мы ещё посчитаемся... — Василий, бормоча ругательства, шагнул к двери.

Непреклонный взгляд Надежды подгонял его. Ни капельки страха не было в нём, и это ошеломило Чернова больше, чем неожиданное оружие в её руках. Он добрел до своего кабинета и с треском распахнул там дверь. Ещё один стакан рома немного успокоил его нервы. После третьего стакана он заснул, склонившись над столом с опрокинутой бутылкой.

Оставшись одна, Надежда долго звонила в колокольчик, чтобы лакей убрал со стола. Это входило в обязанности Степана, камердинера мужа, но он появился не сразу. Прислуга, заслышав ссору между господами, попряталась по углам. Зато вместе со Степаном в столовую пришла и кухарка Марфа, его жена, и нянька Наталья. Они быстро навели порядок. По их подчёркнуто подобострастным взглядам Надежда догадалась, что они знают, чем кончилась ссора, и признают её победу.

Но сама она победительницей себя не чувствовала. Ей впору было плакать на руинах семьи чиновника Чернова. Выходя замуж, она верила в библейский завет «Жена да убоится мужа своего» и вкладывала в слово «убоится» много значений: любит, уважает, признает главенство. Сначала разрушилась любовь, потом ушло уважение, а сегодня было покончено с главенством...

Василий проснулся среди ночи и в удивлении огляделся. Он сидел за столом в форменном фраке и жилете. Никто не раздел его, как это бывало прежде, не постелил ему постель, не уложил туда, заботливо прикрыв одеялом. Его оставили, о нём забыли. Но почему, что случилось днём?

Поднявшись, он начал искать по шкафам спиртное и ругать себя за непредусмотрительность. Бутылка рома, которую он откупорил перед обедом, была последней. В ней кое-что оставалось, но совсем немного. Чернов выпил, смочил в кувшине с водой полотенце, повязал на голову и лёг на диван. Мысли постепенно прояснялись.

За обедом произошла ссора, вернее, это он затеял её. Он хотел побить жену, которая взяла себе слишком много воли. Но получил пощёчину сам и покинул место схватки. Тем не менее порядок восстановлен, потому что в семье командовать должен кто-то один. Выходит, это — Надежда.

В угнетённом состоянии духа, чувствуя слабость во всём теле и жуткую головную боль, Василий поплёлся на женскую половину дома. Дверь в спальню жены была закрыта на ключ, но он, не смутившись этим, стал стучать и звать супругу. Он был уверен, что она не спит.

— Что тебе нужно? — раздался её голос за дверью.

   — Душенька, ангел мой, не сердись на меня. Такие неприятности на службе, что голова кругом идёт. Я погорячился...

   — Василий, ты помнишь, что ты делал, что ты говорил?

   — Помню, душенька, помню.

   — Ну и дальше?

   — Прости меня.

   — Сто раз слышала.

   — Надя, век каяться буду, но не век грешить. Я люблю тебя, так и знай.

   — Полно, Василий! — Надежда вроде бы смягчилась. — Третий час ночи. Завтра на службу не встанешь.

   — Пожалуй ручку в знак примирения, душенька, — сказал он и прислушался: откроет или нет?

Ключ в замке повернулся, дверь приоткрылась. Ловкий супруг запечатлел поцелуй на ручке, на локотке, на шейке и на щёчке, но на приглашение в спальню сегодня не рассчитывал. Прижав дражайшую половину к сердцу, Чернов только вымолвил: «Как ты хороша, любовь моя!» — и отправился восвояси.

Надежда не поверила ни единому его слову. Перед ней ещё стояло лицо Василия, искажённое гримасой ярости и злобы, когда после обеда он кинулся к ней драться. А теперь пришёл среди ночи искать нежности и ласки. Где он был искренним: когда хотел избить её или когда хотел поцеловать...

Её раздражала эта двойственность его натуры. В глубине души Надежда уже считала своего благоверного обманщиком и трусом. Сама она была из той породы людей, которые готовы отвечать за все, содеянное ими, идти в любом деле до конца и никогда ничего не бояться.

В эту ночь она решила уехать от мужа. Пусть Василий поживёт один и разберётся в своих чувствах к ней. Надежда долго обдумывала план отъезда и осуществила его, когда в середине февраля 1806 года Василий уехал в командировку в Вятку. Она взяла с собой Ванечку, няньку Наталью, ящик книг и два сундука вещей. В гостиной на столе она оставила записку для Чернова, что находит нужным прервать их супружеские отношения на некоторое время.

Анастасия Ивановна в это время была в Перми на лечении у доктора Граля. С осени она чувствовала недомогание. Все знакомые советовали ей поехать к знаменитому врачевателю, и зимой городничиха решилась на это, потому что боли делались все нестерпимее и сильнее. Только это спасло Надежду от грандиозного скандала. Уж родная матушка не спустила бы ей бегства от мужа и заставила бы тут же вернуться к Чернову в Ирбит. Никто в доме не посмел бы тогда защищать беглянку.

Но в отсутствие суровой хозяйки Андрей Васильевич принял дочь с внуком мирно и добродушно. Он сам отчасти пребывал в таком же сложном положении. По требованию жены городничий расстался со своей пассией из красильных рядов и даже выдал её замуж. Но Анастасия Ивановна уехала, и он завёл новую содержанку.

Младшие дети в семье любили Надежду. Они были рады её возвращению. Она придумывала интересные игры, не наказывала строго за шалости, дарила сладости и игрушки. Шестилетний Вася заполучил в товарищи своего племянника — трёхлетнего Ваню, такого же баловника, как он сам, и оттого в доме Дуровых стало ещё веселее.

Надежда взяла на себя заботы по ведению хозяйства, и прислуга, почувствовав старание молодой барыни, принялась ретиво ухаживать за домом и садом, готовить, убирать, стирать. На семейных обедах и в присутствии гостей Надежда теперь сидела на месте Анастасии Ивановны, и Дуров, наблюдая за тем, как хорошо справляется его двадцатитрёхлетняя дочь с ролью хозяйки дома, думал, что мир и покой его старости теперь обеспечены.

Желая дать Надежде новое развлечение после её трудов и хлопот в семье, он разрешил ей снова брать Алкида. Затем облагодетельствовал ещё раз. В его библиотеке была очень редкая и старинная книга, которую Андрей Васильевич берег как зеницу ока. Это был труд господина Франсуа Робишона де ла Гериньера «Школа кавалерии», изданная в Париже в 1744 году. Однажды вечером он принёс её в комнату Надежды и сказал, что она может читать эту книгу, но относиться к ней надо бережно.

Сперва она открыла ветхую обложку с надписью «L’EcoIe de Cavalerie» без энтузиазма, но, прочитав несколько страниц, поняла, что перед ней — творение из ряда вон выходящее. Господин де ла Гериньер писал о лошадях так проникновенно, будто бы прожил всю жизнь на конюшне в деннике и понимал язык этих животных. Он подразумевал у них наличие ума, памяти, чувств и хотел вооружить других всадников своими знаниями.

«Причинами непослушности лошади, — читала с удивлением Надежда, — в основном являются недостаточные способности всадника и в меньшей степени — естественные несовершенства лошади. Непослушность её может иметь три причины: лошадь не понимает, что от неё требуется; она не имеет соответствующих способностей; она не в состоянии достигнуть требуемого уровня. Если всадник требует непонятное, то возникает сопротивление...»

В книге было много рисунков и подробных описаний к ним. Надежда сразу загорелась идеей выучить с Алкидом несколько упражнений из высшей школы верховой езды, рекомендованных великим мастером, который некогда был учителем верховой езды французского короля и заведовал королевским манежем при дворце в Тюильри.

С этим планом она пришла к отцу. Он выслушал её. Надежда показала Андрею Васильевичу картинки, где, как она говорила, «все нарисовано», перевела подписи к ним, потому что городничий знал французский неважно. Затея Надежды была из разряда фантастических, но Дуров не хотел огорчать дочь. Ему нравилась её любовь к лошадям и желание трудиться над воплощением в жизнь своей мечты.

Когда-то он тоже мечтал о кавалерии. Но служить с четырнадцати лет ему пришлось в пехоте, так как на собственную лошадь денег не было. Лишь в 1781 году, уже имея чин капитана, он смог перевестись в конницу. В Полтавском легкоконном полку Андрей Васильевич пробыл семь лет в должности командира эскадрона и без малейшей надежды на производство в чин секунд-майора. Но там он встретил знатоков и любителей «лошадиного искусства», описанного в книге «Школа кавалерии», этой библии всех конников XVIII века. Один из них, богатый дворянин, бывал во Франции и наблюдал методы обучения лошадей по системе де ла Гериньера в манеже одного армейского полка. Потому он сумел внятно растолковать друзьям-однополчанам, как научить лошадь делать «принимание», пируэт на галопе, пассаж, пиаффе и другие элементы высшей школы верховой езды.

Это было самое главное — метода, навыки, переданные как бы из рук в руки, наблюдаемые воочию, а не описания в книге, которая служила лишь квинтэссенцией опыта, декларацией идей. Но когда и какую лошадь при выполнении упражнения надо ударить бичом по скакательному суставу, чтобы добиться нужного эффекта, а какую не трогать никогда, мог знать и чувствовать только сам мастер, ибо многообразие характеров у лошадей так же велико, как у людей.

Перед второй русско-турецкой войной в Полтавском полку было четыре офицерские лошади, которые умели делать «принимание» — основу основ в системе упражнений де ла Гериньера. Одна из них принадлежала ротмистру Дурову. С тех пор минуло почти двадцать лет.

Сейчас, слушая пылкую речь Надежды, Андрей Васильевич думал, не тряхнуть ли ему стариной, не освежить ли в памяти былое. Алкид — лошадь, по своим данным способная воспринять уроки и добиться результата. Надежда — толковая ученица, и так называемое «чувство лошади» у неё есть, это он видел. Возвращение к молодости всегда греет сердце. Может быть, оно свершится здесь, вдали от степей Украины, где ходили они, легкоконники, в походы против турок и крымских татар...

Однако для тренировок был нужен манеж. Они решили дождаться, когда сойдёт снег, а потом недалеко от Камы, за городом, на пологом берегу, насыпать речной песок, поставить камышовые стены. Андрей Васильевич достал из чулана разные принадлежности: шамберьер — бич с длинной ручкой; развязки — два ремня длиной по полсажени, с пряжками на концах, которые пристёгивались одной стороной к трензельному удилу, другой — к седлу, троку или гурте; корду с сыромятным ремнём...

Под ярким апрельским солнцем гладкая шерсть Алкида точно искрилась, а сам он, навалившись задом на стенку и повернув правое плечо вовнутрь манежа, стоял и не двигался с места. Дуров шевельнул шамберьером. Жеребец покосился на него и остался в том же положении.

   — Надя, — крикнул отец. — Ты спишь на нём, что ли?

   — Он не слушается...

   — Конечно, он упрям! Но ты — всадник или ты... — Андрей Васильевич чуть было не сказал по солдатской привычке «баба», но вовремя остановился. — Или ты — мешок с песком? Ну-ка ковырни его левой шпорой! Отдай повод, пусть отойдёт от стенки.

   — Прямо так его и тянет туда... — пожаловалась Надежда.

   — Как не тянуть, он думает, там у него опора. Но ничего, если освоим «принимание», всё остальное легче пойдёт...

Алкид в конце концов покорился и отошёл на середину манежа. Ему новое увлечение Надежды радости не доставляло. Выезжен он был как хороший строевой конь и полностью подчинялся всаднику, знал повод, шенкель, «сбор». Но больше нравилось ему скакать по полям. А тут на девятом году жизни крутись на пятачке, усыпанном песком, соображай, что к чему, запоминай, следи за бичом в руках хозяина.

   — Ты готова? — спросил Дуров.

   — Да, — не очень уверенно ответила Надежда.

Отец ещё раз повторил ей, что она должна делать, если жеребец идёт «ездой налево». Важно правильно держать левый и правый повод, воздействуя на плечи Алкида. Сам Дуров при помощи шамберьера собирался контролировать положение бёдер лошади.

   — Начинай! — скомандовал отставной кавалерист.

Надежда чуть наклонила корпус, сильно уперевшись ягодицей на левую половину седла и ногой — на левое стремя. Тем самым она побуждала Алкида двинуться за ней вперёд и вбок, чтобы сохранить равновесие. Отец едва коснулся шамберьером крупа лошади. Алкид, уходя от бича, качнулся задом влево. В этот миг Надежда и поощрила его движение, крепко прижав правый шенкель и натяжением поводьев не дав лошади развернуть плечи прямо. Так, изогнувшись, жеребец медленно переступил ногами раз, другой, третий.

   — Молодец! — крикнул дочери Дуров. — Тотчас отдай ему повод, огладь лошадь... Ай Алкидушка, ай умница! Вот тебе морковка...

Пока Алкид хрустел морковкой, Надежда уселась в седло свободно и отдыхала. Эти занятия поначалу очень утомляли её. Но Андрей Васильевич сказал, что отступать негоже и он сделает из неё кавалериста несмотря ни на что.

Потому каждый день поутру, приехав к их самодельному манежу на Алкиде и Урагане, они начинали не с выездки господина де ла Гериньера, а с простых упражнений, принятых во всех кавалерийских полках для обучения рекрутов. В роли рекрута выступала Надежда. Андрей Васильевич же превращался в строгого взводного командира.

Расседлав лошадей, они пускали Алкида пастись в леваду, пристроенную тут же. Урагана Дуров брал на корду, укрывал ему спину попоной, и Надежда садилась на него верхом. Начинали с шага, потом переходили на рысь, и это продолжалось минут тридцать — сорок. Андрей Васильевич следил за посадкой дочери.

   — Плечи назад! Спину прямо! — кричал он, входя в раж, и щёлкал бичом. Ураган поводил ушами и бежал по кругу рысью все быстрее и быстрее.

   — Сейчас упаду, — говорила Надежда, цепляясь руками за гриву и ногами сжимая бока толстого Урагана.

   — Только попробуй! — грозил ей отставной секунд-майор. Он мастерски владел шамберьером, и Надежда получала удар точно по правой коленке. — Колени — к лошади! Пятки — вниз! Локтями не болтать!..

Всё это действительно напоминало Андрею Васильевичу годы его молодости и службу в Полтавском легкоконном полку. Только Надежда усваивала уроки в три раза быстрей, чем рекруты его эскадрона, взятые в полк от сохи и в жизни не видавшие кавалерийского седла.

После такой разминки Дуров давал своей ученице получасовой отдых: всё-таки женщина и силы у неё не те. Они расстилали на траве ковёр, доставали свёрток с домашней снедью, флягу с ключевой водой. Лёжа на ковре, Надежда прислушивалась к своим ощущениям.

В такие минуты энергия, которая всегда бушевала в ней, ища выхода, как будто утихала. Может быть, она уходила в песок манежа. Может быть, передавалась Урагану, который без устали кружил вдоль камышовых стен. Может быть, обращалась в навык наездника, потому что отец всё реже пускал в ход бич. Да и она сама чувствовала, что стоит ей сесть в седло, как бёдра, колени, пятки, носки находят свои места и сбить её с лошади уже невозможно.

После отдыха седлали Алкида и выводили в манеж. Начиналась работа с поводом и шенкелем. Здесь Надежде надо было следить не за собой, а за жеребцом. Так прошло десять уроков. Алкид выучил «принимание» не только на шагу, но и на рыси. Она же довела своё «чувство лошади» до совершенства и могла, не оглядываясь назад, сказать, подвёл ли её конь ноги под круп или же держит их отставленными. Это она ощущала спиной, поясницей...

Кончался Великий пост. В доме городничего готовились к Пасхе. Дети решили в Страстной четверг сами красить яйца. Кухарка вскипятила три казана воды. В один бросили луковую шелуху, во второй — разорванные на лоскутки цветные тряпочки, в третий — специальные «мраморные» бумажки, которые Андрей Васильевич купил в лавке. Яйца опускали по очереди, и больше всех волновался Ваня. Ему хотелось посмотреть, как белая скорлупа становится жёлтой или палевой, пёстрой или «мраморной». Надежда взяла его на руки и держала над казанами, а он, шепелявя и заикаясь, объяснял ей, что там происходит.

Ужин проходил оживлённо. Подавали постную еду: пироги с грибами, запечённую картошку, солёные огурцы и капусту.

Дети были веселы и наперебой болтали. Дуров с улыбкой слушал их рассказы о том, кто, и как, и в какие цвета сегодня красил пасхальные яйца. Вдруг за окном зазвенели колокольчики, застучали копыта лошадей, раздался лай дворовых собак. В гостиную вошёл привратник и торжественно объявил:

   — Матушка барыня Анастасия Ивановна прибыли!

Лица детей сразу изменились. Они испуганно замолчали.

Один Ваня, не помнивший бабушку, продолжал что-то лепетать и смеяться. Надежда переглянулась с отцом, потом опустила голову. Андрей Васильевич встал из-за стола и пошёл навстречу жене.

Анастасия Ивановна вошла в комнату прямо в дорожном платье. Дети кинулись целовать ей руку. Она ласково обошлась только с Клеопатрой, которую очень любила. На Надежду посмотрела строго:

   — Что, дочь моя, ты здесь делаешь?

   — Живу под отцовским кровом.

   — А муж где?

   — Остался в Ирбите.

   — Не пора ли тебе обратно?

   — Нет, любезная матушка. С Василием Черновым я хочу расстаться навсегда, — ответила Надежда, решив сразу прояснить ситуацию.

В иное время этот ответ немедленно бы вызвал бурю в семье Дуровых, но ныне жена городничего была уже не та. Она похудела, побледнела, страдальческое выражение не сходило с её лица. Доктор Граль мало помог ей, хотя она прошла двойной курс лечения. Жить ей оставалось чуть больше года, но пока никто не знал об этом.

Бросив на Надежду неприязненный взгляд, Анастасия Ивановна произнесла с угрозой:

   — Дерзка и груба по-прежнему. Видеть тебя сейчас не хочу! Но завтра мы поговорим...

Надежда отвела Ваню в детскую и, поцеловав его и перекрестив перед сном, отдала няньке Наталье. Поднимаясь по лестнице к себе на второй этаж, она прислушивалась ко всем звукам в их старом деревянном доме. Но тихо было в комнатах и коридорах. Тихо, как перед грозой.

Лишь около десяти часов вечера, когда Надежда читала книгу, в её комнату постучал отец. Она открыла дверь. Добрый её батюшка, держа в руках подсвечник с зажжённой свечой, явился к ней для трудного разговора.

   — Как чувствует себя матушка? — спросила его Надежда.

   — Она больна, друг мой, и врач не обещал ей излечения.

   — Что она хочет от меня?

   — Она требует, чтобы ты вместе с Ваней покинула наш дом и вернулась к мужу.

   — Вы рассказали ей о моей ссоре с Василием и его поступке?

   — Да. Но мнение её твёрдо и неизменно. Ты должна ехать в Ирбит.

Слёзы выступили на глазах у Надежды.

   — Ах, батюшка, ведь мне всё равно: что к Чернову в Ирбит, что головою в омут! Почему, почему она так жестока ко мне?

   — Матушка желает тебе счастья.

   — Она желает, чтобы я страдала!

   — Друг мой, успокойся. Речи нет о немедленном отъезде. Просто ты должна подумать о своём будущем с Василием. Найти какой-то вариант, приемлемый для всех...

   — Все варианты с ним кончились. Вы слышите, батюшка? Никогда я не вернусь к нему. Никогда!

Она схватила отца за руку и изо всех сил сжала её своими жёсткими от постоянной работы с поводом пальцами. Андрей Васильевич в удивлении воззрился на неё:

   — Надя, это больно. У тебя не пальцы, а клещи. То-то Алкид тих и покорен с тобой... Ты совсем как мальчишка. Господи! Я был бы счастлив, имея на твоём месте сына! Никаких бы денег не пожалел, чтоб снарядить тебя в кавалерию. С этакой ловкостью и бесстрашием ты через год-два была бы уже офицером...

Дуров сам не знал, как вырвались у него эти слова, и уж тем более предполагать не мог, какое значение им придаст Надежда в обычных для неё мечтах. Но, услышав их, старшая дочь городничего опустилась перед ним на колени и прижала к своим мокрым от слёз щекам его руки.

   — Вы и вправду так думаете, любезный батюшка?

   — Конечно, друг мой. Но судьбу не переменишь... Не плачь. Матушка не будет завтра говорить с тобою. Она устала от поездки. А ты возьми Алкида и езжай на берег Камы одна. Я пока должен быть возле матери твоей...

Белые лепестки жасмина, сорванные свежим утренним ветром, залетали в окно садового дома и опускались на бумагу, исчерченную карандашом и кое-где покрашенную акварелью. Вчера Надежда оставила на подоконнике свой недоделанный рисунок. Она рисовала героиню древнегреческого мифа — юную Андромеду, дочь царя Кефея, отданную в жертву страшному дракону и прикованную к скале.

Этот сюжет не выходил у неё из головы последние дни. Андромеде она хотела придать собственные черты. Очень подробно изобразила железные оковы на руках царевны и скалу мрачного, серо-стального цвета. В первом варианте у неё был и двуглавый дракон. Одну его голову Надежда нарисовала с карикатурным профилем родной матушки, другую — с профилем Василия Чернова.

Недавно из Ирбита пришло длинное письмо. Это послужило сигналом к возобновлению военных действий, которые Анастасия Ивановна вела против старшей дочери. Письмо было адресовано тёще, и в нём хитроумный Василий давал свою трактовку последней ссоры, умолял о поддержке, клялся в вечной любви к Надежде, сообщал о своей командировке в Сарапул, которая назначена на осень, и выражал уверенность в том, что вернётся в Ирбит после этого с женой и сыном.

Да, страшное чудовище уже простёрло над ней чёрные крылья, уже дышало ей в лицо огнём и дымом, уже готовилось схватить её своими когтистыми лапами. Но Андромеду спас благородный и смелый Персей. Повторится ли ныне это предание или ей суждено навек стать безответной жертвой, сгинуть в глубинах огромнейшей империи?..

С тех пор как установилась летняя погода, Надежда перебралась в садовый дом с пятью окнами, обнесённый кругом террасой, к которой вплотную подступали кусты жасмина и несколько старых лиственничных деревьев. Дом этот стоял над оврагом, где тихо журчала маленькая речка Юрманка. Надежда с сыном и нянькой Натальей занимала весь первый этаж. Андрей Васильевич жил в мезонине наверху.

Отец больше не вспоминал их разговор вечером в Страстной четверг, но Надежда его не забыла. Мысль о превращении беглой жены в воина, солдата императорской армии, где никто не осмелится искать её, теперь казалась ей естественной и простой по исполнению. Даже, может быть, слишком простой, если предусмотреть и обдумать каждую мелочь этого путешествия из северной провинции России через две тысячи вёрст к её западным границам, где стояли полки пехоты и кавалерии и где назревали крупные события.

Политические новости, конечно, доходили до Сарапула медленно. Однако война с французами в Австрии, закончившаяся разгромом союзных войск под Аустерлицем 20 ноября 1805 года[7], уже давно служила поводом для разговоров и бурных обсуждений в местном обществе. Городничий часто получал от брата Николая, жившего в столице, петербургские газеты, а также пересказы различных слухов, курсировавших в Северной Пальмире. Газеты Андрей Васильевич давал читать своим гостям, которые раз в неделю собирались у него сыграть партию в вист.

Господа засиживались допоздна в летнем кабинете городничего и рассуждали о том, что позора Аустерлицкой баталии государь император не потерпит, а значит, жди новой войны с французами. А Надежда, сидя на террасе, слушала эти разговоры и думала о том, что война — как раз то, что ей нужно.

На войне можно совершить подвиг, заслужить награду, получить офицерский чин. На войне, где полки несут потери едва ли не ежедневно, особенно не станут приглядываться к новому солдату. На войне, если она погибнет, канет в Лету и её побег. Но нет, о смерти ей вовсе не хотелось думать. Она составляла свой план для того, чтобы выжить, чтобы победить...

За кустами жасмина послышался лай дворовых псов, громкие мужские голоса. Надежда выглянула в окно, раздвинула руками длинные и гибкие побеги. Их крепостной Пётр Васильев, тот, что был и привратником и садовником одновременно, спустил собак на четырёх всадников в тёмно-синих казачьих куртках и высоких картузах с тёмно-синим верхом. Казаки, перебравшись через овраг, очутились в саду городничего, но, видимо, не подозревали об этом.

   — Куда прётесь, олухи? — кричал им Пётр. — Здесь господское поместье!

   — У вас спрятался разбойник! Вон следы его лошади... Они ведут к вам прямо из леса! — Один из казаков, молодой, с серебряными нашивками урядника на воротнике и обшлагах, показывал нагайкой на свежие лунки от копыт, хорошо различимые на мокрой земле. Это Надежда вчера вечером, решив лишний раз испытать себя и Алкида, после верховой прогулки в лесу поехала не через ворота, а прыгнула на лошади в овраг и потом выбиралась наверх по крутому склону прямо в сад.

   — Нет здесь разбойников! — сердился садовник.

   — За укрывательство ответишь! — грозил ему нагайкой казак.

   — Убирайтесь, не то барина позову...

   — Зови! А мы посмотрим, кто здесь есть.

   — В сад не пущу!

Васильев ругался с казаками, собаки лаяли, тощие донские скакуны прядали ушами и переступали в нетерпении с ноги на ногу. Скандалу не было видно конца. Надежда раздумывала, что делать. То ли выйти и прекратить бессмысленный спор, то ли остаться в комнате. Однако этот шум мог разбудить и напугать Ваню...

Она заколола шпильками только что расчёсанные волосы, надела свой домашний чепец с кружевами. Затем накинула на плечи узорчатую летнюю накидку и вышла в сад. Садовник обрадовался её появлению:

   — Барыня Надежда Андреевна, казаки к нам въехали через овраг. Какого-то разбойника ищут.

   — В чём дело, господа? — спросила она у молодого казака.

Он снял с головы картуз, поклонился ей, сидя на лошади:

   — Да будет ведомо вам, сударыня, что я — урядник Донского майора Балабина 2-го казачьего полка Филипп Дьяконов и командую разъездом. Мы ищем разбойника Ниязова и его отряд. Жители бают, что видели их вчера в лесу.

   — Но здесь никого нет.

   — Мы нашли следы. Они ведут сюда.

   — Это мой отец вчера возвращался с верховой прогулки в лес.

   — Старый барин любит скакать через овраги? — Дьяконов недоверчиво покачал головой.

Он был хорош собой и строен. Смуглое лицо, большие чёрные глаза, наверное доставшиеся ему от матери-турчанки или черкешенки, тонкая талия, перехваченная шёлковым кушаком, широкие плечи. По возрасту урядник был старше Надежды года на два-три, не более, и, разговаривая, смотрел на неё слишком пристально. Но она не смутилась. В затворничестве своём Надежда отвыкла от внимания мужчин, и этот взгляд был ей приятен. Она ответила казаку с улыбкой:

   — Уверяю вас, господин урядник, что Ниязов к нам не заезжал. А если бы он заехал, то я взяла бы его в плен и сейчас передала в ваши руки.

   — Вы бы взяли в плен Ниязова?

   — Беспременно. Или вы думаете, что женщины не могут брать в плен мужчин?

Дьяконов засмеялся:

   — Могут, сударыня, могут! Теперь мне остаётся ждать, когда вы сделаете это, и навещать вас... Честь имею!

Он надел картуз, развернул коня и ударом нагайки заставил его с места прыгнуть в овраг. Казаки последовали за своим командиром, но не прыжком, а осторожно, шаг за шагом спускаясь по склону вниз, где текла Юрманка.

Надежда знала, что в Сарапуле находится казачий полк, прибывший для сторожевой и патрульной службы в городе и уезде, когда она ещё была в Ирбите. Она даже видела, правда издалека, майора Балабина и его офицеров. Два или три раза они приезжали в гости к её отцу. Но их встречала в качестве хозяйки дома сама Анастасия Ивановна, а Надежда сидела в своём садовом доме и носа оттуда не смела показать.

Сейчас она вернулась к себе в отличном настроении. Она улыбалась и вспоминала смелого урядника Дьяконова. Прыгнул вниз не задумываясь, а ведь со стороны их сада склон ещё выше и круче. Донской казак, конечно, не похож на древнего героя Персея, но всё же...

Она не придала значения его словам насчёт следующего посещения. А Дьяконов действительно пришёл через три дня утром в их сад. На сей раз он пробрался так тихо, что собаки его не учуяли. Надежда гуляла с Ванечкой, когда он вдруг вырос на садовой дорожке шагах в пяти от неё, снял картуз и низко поклонился.

   — Желаем здравствовать, Надежда Андреевна. Каково почивали?

   — Вы опять тут?! — удивилась она. — Зачем пожаловали?

   — Пришёл узнать о разбойнике Ниязове, — усмехнулся казак. — А ну как вы его споймали?

   — Но это же была шутка.

   — Я тоже хочу пошутить. — Он развязал широкий кушак и извлёк из складок бережно завёрнутые два алых бутона роз на длинных ножках. Такие у Дуровых не росли.

   — Не пугайтесь, сударыня. К вам не подойду. Цветы здесь оставлю... — Он положил свой подарок на дорожке перед Надеждой и отступил назад.

Ваня стал дёргать Надежду за руку:

   — Маменька, можно я возьму?

   — Сын ваш? — Дьяконов кивнул на Ваню.

   — Да.

   — А где муж?

   — Далеко...

   — И моя жена далеко, — с сожалением произнёс молодой урядник, чем вызвал у Надежды немалое доверие. — В Пятиизбянской станице осталась. Детей вот только Бог пока не дал.

   — Разве вы давно женаты?

   — Четыре года...

Так продолжался первый их разговор. В нём было много случайных фраз, смысл которых, однако, был не важен. Они смотрели друг на друга и понимали, что должны увидеться снова. Надежда лишь упомянула, что гуляет в саду по утрам ежедневно, а Дьяконов сказал ей, что будет свободен от службы через неделю.

Их краткие встречи в саду продолжались весь июль и август и оставались тайной для родителей Надежды. Урядник Войска Донского держался чинно и благородно. Он приносил Ване деревянные игрушки, которые сам вырезал ножом. Надежде рассказывал о своих военных походах.

Собственно говоря, поход был один, но такой, что стоил иных десяти. В 1799 году, будучи рядовым казаком полка Грекова 8-го, Филипп побывал в Италии и Швейцарии, воевал с французами при Адде, Треббии, Нови[8]. В трёхдневном бою на реке Треббии Дьяконов видел несколько раз Суворова. Почти целый день полководец шёл вместе с казаками на выручку пехоте, уже вступившей в бой с войсками Макдональда.

Сначала Дьяконов обмолвился об этом вскользь, но, заметив неподдельный интерес своей собеседницы, стал припоминать детали, живо рисовать облик полководца, его поведение на марше, отношения с солдатами и офицерами. Надежда почти ничего не знала о последней кампании своего кумира. Фредерик Антиг и фон Раан об Итало-Швейцарском походе Суворова не писали потому, что их книги увидели свет раньше.

Теперь она не могла не думать о молодом казаке. Словно ведомый Божьим Провидением, он являлся в сад городничего и рассказывал ей о её возможном будущем: походы, бои, учения, наставления великого полководца. Но рано или поздно казаки уйдут отсюда и, может быть, снова отправятся на войну. Это был шанс, и упускать его ей никак не следовало.

И Надежда приняла решение. Теперь ей нужна была форменная казачья одежда, чтобы вместе с полком майора Балабина покинуть Сарапул. Посвящать в свои планы урядника она не хотела. Она лишь сказала ему, что мечтает научиться ездить верхом на мужском седле и хорошая лошадь у них на конюшне есть. Нет только подходящего для верховых прогулок костюма.

Дьяконов сначала принёс ей довольно новый чекмень, потом широкие шаровары с красными лампасами и строевую казачью шапку — в виде расширяющегося кверху цилиндра, меховую, с красным шлыком, свешивающимся набок. Надежда попыталась отдать ему деньги. Он их не взял. Сказал, что это — подарок.

Одежда была добротная, но большого размера. Несколько дней у неё ушло на то, чтобы подогнать вещи по своей фигуре. Надежда шила тайком от всех и при малейшей опасности прятала казачье одеяние в сундук с висячим замком. Чекмень она решила надевать только на суконную синюю жилетку, покрой которой разработала сама.

Это было изделие, весьма важное для её новой жизни. Во-первых, под сукно на груди Надежда поставила куски толстой парусины и простегала их суровыми нитками так, что они стали выгибаться вперёд и напоминать кирасу. Во-вторых, на парусине изнутри она нашила потайных карманчиков для золотых червонцев, которые собиралась взять с собой в дорогу.

Много раз Надежда примеряла свою жилетку-кирасу перед зеркалом, надевая её прямо на полотняную мужскую рубаху, и придирчиво осматривала себя со всех сторон. Ничего видно не было, и в этом смысле замысел вполне удался. Другое дело, что носить это жёсткое и грубое приспособление требовалось весь день и даже, наверное, ночью. К такому ещё надо было привыкнуть...

Однажды Дьяконов явился на встречу в сад грустным. Полк Балабина получил приказ выступать в поход. Надежда давно ждала этого приказа и обрадовалась, но вида не подала.

   — Что будет, Филипп Игнатович, если я пойду в поход вместе с вами?

   — Со мной? — удивился молодой казак.

   — С вашим полком, — уточнила она.

   — Хотите убежать из дома?

Надежда не ответила на этот вопрос. Опустив голову, она чертила летним кружевным зонтиком какие-то фигуры на дорожке, посыпанной речным песком. Урядник тоже молчал. Он был ошеломлён таким поворотом разговора. Сколько раз видались, а молодая барыня ни словом, ни жестом не дала ему понять, что желает большего.

Он ходил сюда развлечения ради и от симпатии к ней. Хотел забыть скучную службу нижнего чина, которую он, обер-офицерский сын, получивший достаточное образование, должен был отбыть перед давно назначенными ему серебряными шнурами хорунжего. Хотел играть с чужим ребёнком, коли Бог своего не дал. Хотел свободно говорить с дамой из светского городского общества.

Не часто выпадает такой случай казачьим урядникам и офицерам, потомкам беглых холопов и недавних разбойников. Не жалуют их в гостиных российского дворянства и женихами для своих дочерей не выбирают. Слава славою, а место их — на Дону, в станицах и на хуторах или на бивуаках Российской Императорской армии да в боевых её порядках.

Обо всём этом думал Дьяконов, и постепенно в голове его складывалась новая картина их отношений. В ней были такие радужные сцены, что он даже дух перевёл, прежде чем сказать слово.

   — Отчего же, можно и в поход, сударыня. Выйдем мы утром шестнадцатого сентября, да через два дня будет днёвка...

   — Сколько вёрст в день вы проходите?

   — Не более двадцати.

   — Я догоню вас на лошади.

   — А хорошо ли вы держитесь в седле?

   — Держусь. — Она пожала плечами.

   — Будьте всемерно осторожны, Надежда Андреевна, — сказал он, поклонился, впервые взял её руку и поцеловал кончики пальцев.

Гостей на празднике у Надежды было мало. Только две давние её подруги. Первая, Аннета, дочь уездного казначея, в замужестве Свечина, уже беременная третий раз, приехала с мужем, отставным пехотным офицером. Другая, Мария Михайлова, дочь здешнего помещика, девушка на выданье, красивая и богатая, но уж очень переборчивая невеста, явилась вместе с тётушкой.

Даже такого скромного торжества Анастасия Ивановна устраивать не хотела. Говорила, что радоваться в их семье нечему, пока весь город судачит о ссоре старшей дочери городничего с мужем, её бегстве из Ирбита и слишком долгом пребывании в доме отца. Однако Андрей Васильевич урезонил супругу: что толку нарушать обычай, если друзья всё равно приедут с визитами, а получив отказ, больше станут рассуждать о неладах в доме градоначальника, коллежского советника и чиновника 6-го класса Дурова.

Он был твёрдо уверен, что Надежда и Василий помирятся. Надо только дождаться приезда Чернова в Сарапул. Дуров даже написал ему любезное письмо, не сказав об этом Надежде. Он ждал приезда зятя ещё и потому, что весной 1806 года возникло дело по жалобе купца Москвина, весьма неприятное для Дурова. Купец донёс вятскому губернатору о неоправданных штрафах и поборах в Сарапульской городской управе. Теперь Андрею Васильевичу нужен был толковый посредник, а лучше Василия Чернова с купцом никто бы не договорился.

Отослав письмо в Ирбит, отец принялся увещевать Надежду. Он представлял ей дело так, будто Василий страдает в одиночестве, глубоко раскаялся, да и сыну их нужно мужское воспитание, мужская рука и опека. Об этом Дуров обычно беседовал с дочерью по вечерам, заходя в её комнату перед сном.

От этих разговоров с беспрестанными намёками Надежда только больше укреплялась в своём решении идти в поход с донскими казаками. Если сюда явится Чернов, думала она, то любимый батюшка станет таким же её противником, как и мать. Не помогут ей ни успехи в выездке лошадей, ни мольбы о защите.

На день ангела Андрей Васильевич, желая задобрить дочь, подарил ей триста рублей и гусарское седло с вальтрапом. Алкид ещё раньше передан был в полное её распоряжение. Младший брат Василий отдал ей свои золотые часы. Анастасия Ивановна — золотую цепочку к ним. Сёстры подарили Надежде книги, подруги — женские украшения из серебра.

Именины прошли хорошо. Надежда веселилась и танцевала вместе со всеми. Потом вышла провожать своих подруг к воротам усадьбы. Муж заботливо усадил Аннету в коляску, и Надежда расцеловалась с ней, обещав приехать к Свечиным вместе с Ванечкой на детский музыкальный праздник. С Марией Михайловой они договорились обменяться новыми французскими книгами при встрече в четверг.

Экипажи уехали. Оставшись одна, Надежда пошла по тёмной аллее в сад. Ей нужно было собраться с духом для прощания с матерью. Она являлась к ней, чтобы пожелать спокойной ночи, в том случае, если день у них проходил без стычки или ссоры. Сегодня матушка была очень ласкова с ней и ни разу не сделала никакого замечания.

Анастасия Ивановна уже сидела в пеньюаре, и горничная разбирала у неё на голове сегодняшнюю праздничную причёску: вытаскивала шпильки, расчёсывала волосы.

   — Довольна ли ты своим днём ангела? — спросила городничиха у дочери.

   — О да, матушка.

   — Как видишь, мы с отцом готовы сделать для тебя все...

   — Хочу поблагодарить вас. — Надежда, как это у них водилось, поцеловала ей руку. — Теперь я решила исполнить ваше желание, матушка, и уехать из Сарапула.

   — Давно так следовало тебе поступить, дочь моя. Тогда никто не стал бы на тебя сердиться.

   — Спокойной ночи, матушка! — Поддавшись внезапному порыву, Надежда прижала руку матери к своему сердцу, чего прежде никогда не смела делать.

   — Поди с Богом! — сказала Анастасия Ивановна, тронутая — так ей думалось — раскаянием своей упрямой и непослушной дочери.

Эти слова Надежда истолковала как материнское благословение. Ей очень хотелось его получить перед трудной и опасной дорогой. Низко поклонилась она своей родительнице и удалилась из спальни.

Как всегда, около одиннадцати часов вечера в её комнату зашёл Андрей Васильевич. Но их обычный разговор о событиях минувшего дня, о книгах, прочитанных Надеждой, об Алкиде и Урагане, о Василии Чернове никак не складывался. Надежда была слишком взволнованна, и отец заметил это.

   — Здорова ли ты? — спросил он.

   — Да, батюшка. Но только... немного озябла.

   — Вели завтра протопить печь. Ночи уже холодные. Не ровен час, простудишься.

   — Конечно... — Голос у неё дрогнул. — Завтра — обязательно.

   — Что-то ты грустна, друг мой. — Андрей Васильевич направился к двери. — А зря. Твой праздник удался. Все довольны...

Она бросилась за ним, прижала его руку к своей щеке, потом поцеловала её:

   — Ах, любезный мой батюшка!

   — Добрая дочь... — Дуров обнял Надежду за плечи. — Ложись-ка спать... Ты вся дрожишь. Видишь, как холодно тут у тебя...

Она долго прислушивалась к его шагам по лестнице и в коридоре. Потом, когда они затихли, взяла ночник и осторожно открыла дверь в детскую. Но нянька Наталья, спавшая около двери на лежанке, всё равно услышала, как Надежда подошла к кроватке Ванечки.

   — Что это? Кто здесь? Вы, барыня Надежда Андреевна?

   — Да. Мне послышалось, Ваня плачет...

— Нет, он спит. Набегался сегодня с Василием Андреевичем и Евгенией Андреевной до упаду...

Надежда, высоко держа ночник, смотрела на своего сына. Он действительно спал крепко. Его русые волосы разметались по подушке. Одну ладонь Ваня подложил под щёку, в другой сжимал глиняную свистульку-птичку, раскрашенную красной и жёлтой краской, — дедушкин сегодняшний подарок.

Ей хотелось запечатлеть в памяти эту картину, увезти её с собой в новую, неведомую жизнь. Ей хотелось разрыдаться от тяжести и неизбежности своего выбора над постелью единственного дитяти, данного ей Богом. Но она боялась напугать своего малыша, боялась вызвать подозрения у Натальи, которая и так встала со своей лежанки, не понимая, почему барыня пришла среди ночи в детскую и теперь долго и печально глядит на барчонка, как будто бы он болен.

«Только ради лучшего будущего для нас с тобой, Ванечка... — повторяла она мысленно. — Только ради будущего. Ведь есть же на свете города краше Сарапула и Ирбита. Есть на свете добрые люди, которые помогут мне в поисках счастья... Я ещё вернусь к тебе, сын мой!»

Она поправила одеяльце, сбившееся на край кровати, поцеловала Ваню в лоб, перекрестила его. Он глубоко вздохнул и повернулся на бок, по-прежнему сжимая в руке игрушку. Не сказав ни слова прислуге, Надежда вышла из комнаты. Ей уже трудно было сдерживать слёзы...

Чекмень, шаровары, полотняная мужская рубашка, самодельная жилетка-кираса, шейный чёрный платок, строевая казачья шапка, шёлковый кушак с бахромой на двух концах, карманные золотые часы с цепочкой, портупея с отцовской саблей, охотничий нож в чехле и на узком сыромятном ремне — много всяких вещей разложила она на своей постели. Туго набитый круглый кавалерийский чемодан из серого сукна, который она собрала в дорогу вчера, теперь стоял у двери. В нём нашлось место и для двух книг: «Новейшего лексикона французских слов с толкованием на русский» и сочинения господина Антига о Суворове.

Под столом был спрятан мешок с кавалерийскими принадлежностями для похода — последний дар урядника Дьяконова. Он напугал её до полусмерти два дня назад, на заре. Постучал нагайкой в окно, выходящее на овраг, показал мешок, улыбнулся и пропал в зарослях жасмина.

В мешке, кроме вещей, Надежда нашла письмо. Молодой казак подробно описал весь маршрут своего полка с местами, назначенными для днёвок, методы обовьючения строевой лошади и предметы, для сего необходимые и положенные им в мешок, а затем подписался: «Вечно любящий Вас Филипп». Она на секунду задумалась над странной фразой, но разбираться в этом времени у неё уже не было.

Надежда взяла ножницы и подошла к зеркалу. Она отстригла свою косу и подровняла волосы «в кружок» — так, как их носил Дьяконов. Ей показалось, что облик её сразу изменился и она похожа теперь на юношу лет пятнадцати — семнадцати. Перед зеркалом же Надежда сняла с пальца обручальное кольцо, внутри которого было выгравировано слово «Василий».

— Прощай, Чернов! — пробормотала Надежда и положила кольцо в потайной карманчик жилетки, где уже находились другие её украшения из золота: серьги, перстень, две брошки. Это будет её неприкосновенный запас на самый чёрный день.

Оделась в мужской костюм она быстро. Все вещи были готовы давно, много раз перемерены, знакомы ей до малейшей складочки или петельки. С зеркальной поверхности, освещённой двумя свечами слева и справа, смотрел на неё молоденький казачок. Просторные шаровары из толстого сукна легли на талию и бёдра, сгладив их изгиб. Её жилетка, такая же тёмно-синяя, как брюки, стянула грудь, сделала прямыми плечи. Шёлковый платок, которым Надежда обернула шею несколько раз, скрыл её хрупкость и тонкость.

Надо было надевать чекмень, и тут Надежда остановилась, взяв в руки охотничий нож с тяжёлой рукоятью. В походе без него не обойтись. Но где носить это простое и надёжное оружие, взятое украдкой в кабинете отца?

Подумав, она повесила ремень с ножом в чехле через плечо на шею и сверху надела чекмень. Пусть этот клинок, не видимый никому, будет залогом её безопасности так же, как и золотые монеты, зашитые в жилетку. Всё-таки она отправляется безо всякой помощи и защиты, совершенно одна в мир, чуждый ей, непонятный, бурный.

Надежда опустилась на колени перед иконой Богородицы, висевшей в её комнате, и начала горячо молиться. Она просила у Пресвятой Девы Марии заступничества перед Господом Богом за свой дерзкий умысел, потому что поступала против воли родителей своих, разрушала семью и покидала мужа, сохраняя лишь имя сына в сердце своём. Она вглядывалась в икону, надеясь получить в ответ на собственные просьбы и мольбы хоть какой-то знак, но тих и задумчив был небесный лик Божьей Матери.

Долгая молитва прервалась, когда за окном послышался шорох листьев, стук копыт, храпенье Алкида. Это их конюх Ефим вёл жеребца на задний двор. Так Надежда договорилась с ним вчера, сказав, что хочет покататься верхом ночью, при луне, а матушка не позволяет ей этого. За услугу она обещала Ефиму пятьдесят рублей, сумму немалую, и он согласился.

Приказав конюху обовьючить лошадь по-походному, а потом идти с ней к Старцевой горе, Надежда сбежала на берег Камы. Здесь она оставила своё новое шёлковое платье, женское бельё, туфельки. Таким образом она хотела дать возможность Андрею Васильевичу отвечать на досужие расспросы знакомых и друзей в Сарапуле, а расспросов и толков будет предостаточно, она в этом не сомневалась. О том, куда в действительности исчезла старшая дочь, городничему всё равно расскажет конюх.

От берега реки Надежда поднялась по тропинке на гору. Ефим уже был там и ждал её с нетерпением. Ночь сделалась холодна. Алкид рвался у него из рук, пытаясь встать на дыбы, тревожно ржал. Надежда бросила последний взгляд на город её детства и отрочества, посеребрённый светом луны, на Каму, на обширные поля и густые леса за гладью реки. Полувсхлип-полувздох вырвался у неё из груди! «О родная земля!..»

Ефим и опомниться не успел, как молодая барыня, сунув ему деньги, вскочила в седло. Алкид, сразу успокоившись, с места пошёл в галоп. Конюх только сейчас подумал, что всё это вовсе не похоже на верховую прогулку под луной. Но разве догонишь бешеную лошадь и такого же сумасшедшего всадника?..

Дорога была залита лунным светом, и кусты за обочинами её казались вырезанными из бумаги. Алкид шёл размеренным, чётким галопом. Она дала ему полную волю, зная, что по равнине до леса надлежит им пройти четыре версты. Уж там, в чаще соснового бора, остановит Надежда доброго коня, потому что надо беречь его силы для долгого пути.

Лес надвинулся чёрной громадой. Могучие деревья сплетали свои кроны над узкой просёлочной дорогой и загораживали свет луны. Причудливые тени скользили по колее. Где-то за стволами деревьев мелькали огоньки, доносились гортанные голоса ночных птиц. Надежда перевела Алкида в рысь, затем в шаг.

«Это свобода... — думала она, опасливо вглядываясь в чащобу. — Это — моя мечта. Но нет здесь ничего ясного, хорошо различимого. Ещё можно повернуть назад и утром очнуться в доме от шелеста жасминовых побегов под окном. Только этого я не сделаю никогда...»

Филипп Дьяконов хорошо рассчитал время и расстояние. Он увидел Надежду утром 18 сентября. Она ехала шагом, вид у неё был усталый. Он тронул лошадь и выбрался из кустов на дорогу. Отсюда до деревни Семишки, где дневал казачий полк, оставалось три с половиной версты.

Он окликнул её, предложил остановиться сейчас у родника, сказал, что затем проводит к своей сотне. Ей и вправду хотелось умыться, сойти с лошади, чтобы немного размять мышцы, ещё не привыкшие к таким испытаниям.

Спрыгнув на землю, Надежда попала в его цепкие объятия. Один поцелуй ему удалось сорвать с её губ. А дальше все пошло не так, как задумал урядник Войска Донского. Дворянская дочь Надежда свет Андреевна оказала ему яростное сопротивление. Они катались по рыжей осенней траве молча. Но вдруг она отвела руки от груди, и он смог расстегнуть крючки на её чекмене.

Затем она как будто поддалась ещё больше, обняла его левой рукой. Дьяконов не видел, что при этом правую руку Надежда опустила вниз, к чехлу с охотничьим ножом, что был у неё под расстёгнутым чекменём. Он рванул на ней чёрный платок, жадно припал губами к шее, но в следующую минуту с воплем отшатнулся. Надежда ударила его обухом рукояти своего ножа прямо в лоб.

Не имела она намерения убивать обер-офицерского сына или калечить его. Хотела лишь остудить некстати вспыхиувшую страсть. Но, кажется, не рассчитала силы удара. Казак, закрыв лицо руками, раскачивался из стороны в сторону и стонал. Между пальцами у него проступала кровь.

   — Зачем... — ныл он, — зачем ты сделала это? Сама в саду встречала, сама разговоры разговаривала. Разве не люб я тебе? Скажи, не люб?!

   — Добрый ты малый. — Она, поднявшись с земли, завязывала снова платок на шее. — Но не нужно мне это. Не затем из дома ушла.

   — Врёшь! Все врёшь...

   — Ты, Филипп, глуп как пробка. Стоит ли ради этакого удовольствия скакать тридцать вёрст всю ночь? Козлов-то и в Сарапуле предостаточно. Только пальцем помани...

   — Не верю тебе! — Он отнял ладонь ото лба. — Баба ты молодая, собою ладная. Чего только хочешь, не знаю...

   — Вот именно. Баба. А я хочу быть человеком.

   — Эко выдумала!

Дьяконов тоже поднялся на ноги, стал приводить в порядок свою униформу. На лбу у него темнела большая ссадина, из неё сочилась кровь.

   — Что делать мне? — бормотал он. — Что сотнику сказать?..

   — Скажешь, что упал с лошади.

   — Засмеют казаки.

   — Посмеются да перестанут. Но ко мне больше не подходи. В следующий раз заколю, как борова.

Взяв свою строевую шапку, Надежда свистнула. Алкид, верный конь, побежал к ней с луга, куда ушёл во время их борьбы. Рыжий мерин Дьяконова остался там траву есть. Она набрала повод, вставила ногу в стремя, поднялась в седло.

   — Ты хоть лошадь мне поймай, — попросил молодой казак.

   — Строевых лошадей, господин Дьяконов, особо дрессировать надо, — наставительно сказала Надежда и пустила Алкида рысью.

   — Эй, ты куда? — крикнул ей урядник.

   — Поступать на военную службу! — Она по-офицерски приложила два пальца правой руки к строевой шапке. — Честь имею...

Бревенчатые избы Семишек показались за поворотом. Надежда невольно сдержала бег своего коня. Разгорячённое лицо Дьяконова возникло в её памяти, и запоздалый страх шевельнулся в душе. Полчаса назад она находилась на краю гибели, в этом надо было себе признаться. Её великое приключение едва не кончилось очень банально, даже не успев толком начаться. Усилием воли подавила она дрожь в пальцах, склонилась к шее Алкида, чёрной его гривой вытерла слёзы. Он повернул к ней голову, сверкнул лиловым глазом.

   — Ах, Алкидушка! Единственный ты мой друг! — вздохнула она.

Плоды долгожданной свободы имели горький вкус. Однако Надежде следовало приготовиться к новому её явлению — встрече с командиром казачьего полка майором Степаном Фёдоровичем Балабиным. Чернобородый казак, встретившийся ей на деревенской улице, ответил на её приветствие и указал избу, где остановился командир полка. Надежда заехала во двор, привязала Алкида к забору. В сенях она, помедлив минуту, сняла шапку, истово перекрестилась: «Святый Боже, Святый Всемогущий, Святый Бессмертный, помилуй нас!..» — и открыла дверь в горницу.

Майор Балабин как раз собирался завтракать. Все девять офицеров его полка уже расселись за столом вокруг двух больших сковородок с яичницей-глазуньей. Люди это были почтенные, бывалые, в большинстве — от сорока лет и старше, своих солдат хорошо знающие. Появление юного казака, никому из них не известного, вызвало эффект разорвавшейся бомбы. В полной растерянности смотрели они на Надежду и не могли сказать ни слова. Наконец майор нарушил молчание:

   — Которой ты сотни?

   — Пока никакой, ваше высокоблагородие, — ответила Надежда. — Но желал бы причислиться к любой, на какую укажете.

   — Так ты не из моего полка! — с облегчением воскликнул Балабин. — Но зачем здесь? Как попал в Семишки? Кто ты таков?

   — Я — дворянский сын, — начала рассказывать свою давно затверждённую легенду Надежда. — Мечтаю поступить на военную службу. Но престарелые родители мои боятся этого и не отпускают меня. Тайком я ушёл из дома. С вашими казаками хочу добраться до регулярных войск и там записаться в полк...

Офицеры, выслушав этот монолог, заговорили между собой:

   — Сразу видно — он не из наших...

   — Где только униформ взял?

   — Может статься, купил.

   — Скажи прямо, Осип Евстафьевич, что твои все вещи ему и продали...

   — У тебя, Гаврила Ефремович, завсегда пятая сотня кругом виновата. Знать я этого молодца не знаю!

   — А лошадь у него тоже донская? Давеча из заводного табуна два мерина утекли. Одного доселе не споймали...

Надежда возразила:

   — Нет, лошадь у меня своя. Черкесский жеребец по кличке Алкид. От роду ему девять лет.

Балабин смотрел на неё задумчиво. Эта ситуация была ему знакома. Его собственный отец протопоп Феодор вовсе не желал, чтобы младший сын пошёл по военной части, а намеревался отправить его учиться в духовную семинарию. Однако в семнадцать лет Степан ушёл из отцовского дома и записался казаком в полк генерала Иловайского. Не сразу примирился грозный протопоп с его самовольством. Лишь через семь лет простил, когда посватался Степан к дочери его старинного друга по Донской епархии священника отца Василия.

   — Дворянский сын, говоришь... — Майор недоверчиво оглядел Надежду. — А как зовут тебя?

   — Александр Васильев сын Су... Соколов! — Надежда назвалась именем своего кумира и чуть было не спутала фамилию.

   — Доказательства есть?

   — Нет, ваше высокоблагородие! Но даю слово дворянина...

Что-то настораживало Балабина в облике пришельца, а что — он сам понять не мог. Парень держался уверенно, говорил складно, смотрел прямо в глаза. Но было, было нечто неуловимое в изгибе его руки, опирающейся на эфес сабли, в повороте шеи, в движении плеч, когда он пожал ими, говоря, что доказательств у него нет.

Надежда не сводила глаз с широкого лица Степана Фёдоровича Балабина и понимала его колебания. Сейчас он должен был принять нелёгкое решение: или выгнать пришельца прочь, или оставить его в своём полку. Для собственного успокоения Балабин желал бы получить какой-нибудь весомый аргумент. Если она придумает его сейчас, то майор станет её спасителем, если же нет, то...

   — Вот сабля моего отца, — вдруг сказала Надежда и вынула из ножен широкий клинок, подала его донскому казаку эфесом вперёд. — Я взял её, уходя из дома, чтобы продолжить семейную традицию. Батюшка мой служил ротмистром в Полтавском легкоконном полку. На этой сабле — кровь османов!

Балабин взялся за рукоять, осмотрел позолоченный офицерский эфес, обвитый потемневшим от времени золотым же темляком, провёл пальцем по острию дорогого булатного клинка.

   — Стало быть, ты — потомственный кавалерист?

   — Так точно, ваше высокоблагородие!

   — Ладно. Думаю, старый отец твой благодарен мне будет, что я не прогнал тебя, не бросил посреди дороги такого неоперившегося юнца. В походе ехать тебе при первой сотне, квартировать и обедать у меня. Смотреть за тобою станет мой вестовой Щегров...

Как на крыльях полетела Надежда из горницы во двор к Алкиду: расседлать его хоть на час после долгого пути, напоить, задать овса из походной саквы, поцеловать в ушко, прошептать: «Алкидушка, дело сделано!» Вскоре на крыльцо вышел Щегров:

   — Куда это вы, барчук, подевалися? Хозяин приглашает вас завтракать. Пожалуйте к столу откушать казачьей пищи!

Теперь больше всего на свете она боялась встречи с урядником Дьяконовым и знала, что такая встреча может произойти в любую минуту. Он был в третьей сотне. Лишь тридцать рядов всадников, ехавших в колонне «справа по три», отделяло третью сотню от первой, где находилась теперь Надежда. Правда, отворив с именем Божьим дверь в командирскую горницу, она сразу перешагнула черту, отделившую её от молодого казака. Дворянский сын Александр Васильевич Соколов отныне проводил своё время в обществе офицеров Донского полка, а Дьяконов числился в нижних чинах, и путь к майорской квартире был ему заказан. Но ведь на службе бывают разные надобности, и она внутренне была готова столкнуться с ним лицом к лицу у походного костра, на конском водопое, во время марша.

Свой охотничий нож Надежда, как амулет, повесила под рубашку. Она засыпала, сжав его в руке, и при каждой утренней молитве благодарила Господа Бога, что ещё одна её ночь в казачьем стане прошла спокойно и дорога к регулярной армии стала на целые сутки короче.

А с Дьяконовым увиделась она на пятый день похода. Он ехал мрачный, с перевязанной головой. Посмотрел на неё долгим взглядом, но не произнёс ни слова. Она была не одна, а с майором Балабиным. Степан Фёдорович, видя, что «камский найдёныш» — так назвали Надежду офицеры — ловок в седле и лошадь у него хорошая, произвёл дворянского сына Александра Васильевича в свои адъютанты, и она стала сопровождать командира повсюду, ездить с его поручениями.

Однако покоя ей не было до самого конца похода, пока полк в середине октября 1806 года не прибыл на Дон. Здесь казакам устроили трёхдневный смотр, а затем отпустили по домам отдыхать от трудов воинских. Взобравшись на высокий холм, Надежда наблюдала, как донцы разъезжаются в широкой степи по тропинкам и дорогам в разные стороны.

Уезжал и Дьяконов. Его вьючная лошадь шла с пустыми перемётными сумами. Трёхлетняя патрульная служба в Вятской губернии оказалась совсем не прибыльной для казаков. В бедных татарских и черемисских деревнях разжиться им было нечем. Добро, изъятое в разбойничьих шайках, прятавшихся по лесам, попадало в основном к командирам. Всего-то в прибыток взял урядник несколько монист с золотыми и серебряными монетками для жены да персидский ковёр в полторы сажени длиной.

Так, налегке, и завернул он к майорскому шатру, ещё издалека увидев Надежду. Она возвращалась пешком с охоты в степи. За плечами у неё висело лёгкое винтовальное ружьё, на ягдташе — добыча этого дня: два крупных вальдшнепа. Они остановились в трёх шагах друг от друга. Дьяконов снял картуз и поклонился:

— Каково дневали, Надежда Андреевна?

Она опустила руку на приклад ружья, хотя и незаряженного:

   — Что тебе надо, Филипп?

   — Попрощаться хотел. В станицу свою уезжаю. Когда-то теперь свидимся...

   — Никогда! — отрубила она.

   — Отчего же, сударыня? — Он посмотрел в сторону. — Вы теперь вроде как на казачьей службе, при майоре разъезжаете...

   — Сегодня — на казачьей, завтра — на другой. Вперёд не загадываю. Всё в руце Божьей.

   — Знамо дело. Правды не скажете.

   — Зачем она тебе?

   — Да как будто и незачем.

   — Ну и ступай себе с Богом.

   — Ладно, сударыня, не бойтесь. Никому про вас не скажу. В полку не болтал и далее молчать буду.

   — Что в полку не болтал — спасибо. О дальнейшем не думаю. Россия велика, авось никогда не встретимся.

   — Вижу, у вас все наперёд расписано... — Дьяконов стал надевать картуз. — Тогда прощевайте. Не поминайте лихом, коли чего не так было...

   — Прощай, казак донской!

Дьяконов поехал шагом по просёлочной дороге. Надежда смотрела ему вслед. У неё действительно было всё теперь расписано. Майор Балабин пригласил дворянского сына пожить у него в семье в станице Раздорской и ждать его нового назначения в другой казачий полк — а именно Атаманский, которое уже намечено генералом Платовым. Вместе с атаманцами, назначенными в состав армии в Пруссии, Надежда могла дойти до западной границы России.

Дьяконов ничего об этом не знал. Разные мысли бродили в его голове. Больше всего вспоминался город Сарапул, сад при доме городничего и его стройная кареглазая дочь. Ни о чём не жалел обер-офицерский сын, но, сняв картуз, возвёл очи к небу и зачем-то ещё перекрестился троекратно:

   — Ведьма она. Ей-богу, ведьма...

Надежда проснулась от перестука множества копыт по булыжной мостовой. Для неё это были волшебные звуки, и она, вскочив с постели, кинулась к окну. К корчме на рысях подходил отряд всадников человек в семьдесят.

Впереди ехали два трубача, за ними — офицер в голубовато-серой шинели с пелериной. Солдаты тоже были в шинелях со стоячими малиновыми воротниками и тёмно-синей выпушкой по краям, перепоясаны сине-малиновыми кушаками и в необычных головных уборах — тёмно-синих шапках с высоким четырёхугольным, повёрнутым одной гранью вперёд верхом. Никогда ещё Надежда не видела подобной форменной одежды.

Поравнявшись с корчмой, трубачи заиграли сигнал. Офицер подбоченился и скользнул взглядом по окнам домов. Отовсюду уже смотрели на них заспанные лица гродненских обывателей. Мужчины были озабочены, женщины улыбались. Офицер подкрутил чёрные усы и повернулся к своему отряду. По его команде солдаты взяли пики, висевшие у них за правым плечом, в руки. Сверкнули красные древки, заколыхались сине-малиновые флажки на них. Так в полной боевой готовности вступил в город Гродно 4 марта 1807 года эскадрон ротмистра Казимирского из Польского конного, или Конно-Польского, полка Российской армии.

Надежда закрыла окно и стала одеваться. Кажется, впервые за полтора месяца своей жизни в этом городе она видела воинскую часть, ей подходящую. Во-первых, это была кавалерия, во-вторых, судя по внешнему виду солдат, — лёгкая. Именно о службе в лёгкой коннице она всегда мечтала.

Атаманский полк прибыл в Гродненскую губернию в конце января, и майор Балабин познакомил её с офицерами Брянского мушкетёрского полка, стоявшего в Дружкополе. Добрейший Степан Фёдорович даже хотел составить ей протекцию для вступления в мушкетёры, так как был знаком с полковым командиром. Но Надежда в конце концов отказалась. Пехотная служба и жизнь пехотных офицеров, по её наблюдениям, были убийственно скучны.

В Гродно казаки пробыли всего два дня и ушли дальше. Их путь лежал в Восточную Пруссию. Надежда осталась в городе. Здесь с началом в 1806 году русско-прусско-французской кампании расположились армейские склады, госпитали, артиллерийские парки, запасные роты нескольких полков. Отсюда дороги вели на войну, ту самую, где Надежда хотела совершать подвиги и выслуживать офицерский чин. Но после кровопролитного сражения при Прейсиш-Эйлау в конце января 1807 года наступило затишье. Обе стороны собирались с силами для новых схваток.

Присматриваясь к тыловой армейской жизни, Надежда гуляла по Гродно. Это был не Сарапул с его тринадцатью улицами, а место старинное и по-своему знаменитое. В XIII веке здесь княжил Даниил Галицкий. В конце XIV века литовский князь Витовт сделал Гродно своей столицей. В веке здесь обосновалась польская шляхта и король Стефан Баторий ездил по улицам со своей пышной свитой. В середине века город заняли русские, а в начале XVIII столетия в ходе Северной войны Гродно переходил то к шведам, то к русским.

Надежда давно осмотрела местные достопримечательности: руины древнего замка, построенного литовцами; Панемон — место для увеселений жителей вёрстах в четырёх от Гродно, где был разбит красивый сад и возведён каменный дом с огромным танцевальным залом и оранжереей; берега величественного здесь Немана. Чтобы заплатить за комнату в корчме и место на конюшне для Алкида, ей уже пришлось достать из своей жилетки-кирасы три золотых червонца. А подходящего случая поступить на военную службу все не было и не было.

На другой день она столкнулась с солдатами в тёмно-синих четырёхугольных шапках в центре города. Теперь они гуляли пешком, веселились, пели песни под музыку еврейского оркестра и угощали всех желающих дармовой выпивкой, обещая им златые горы на службе русскому царю.

Пан Тадеуш, владелец корчмы, где жила Надежда, предупредил своего юного постояльца, что ему нужно быть осторожным. Солдаты в тёмно-синих шапках проводят «вербунок», и это может плохо кончиться для тех, кто любит выпить на дармовщину. В городе говорят, будто вчера вечером коннопольцы увезли в свой лагерь в деревне Холмы, недалеко от Гродно, двадцать пять человек и обратно их не отпускают.

В число завербованных попал сын старшего лекаря местной больницы Иоганн Шварц, великовозрастный бездельник, от которого спасу тут не было никому, и сорокалетний причетник православного Крестовоздвиженского собора, обременённый семейством, но издавна питавший слабость к алкоголю. Настоятель собора, отец Паисий, ездил к командиру эскадрона и просил отпустить и того и другого.

Ему ответили, что церковных служителей и сыновей чиновников здесь нет, а есть солдаты императора Александра.

Маменьки здешних шалопаев переполошились не на шутку, владельцы лавок и мастерских закрыли ворота на замок и лишь из-за некрашеных палисадов наблюдали за потехами ражих коннопольцев. Вербовка пошла туго, и ротмистр Казимирский решил перенести боевые действия на окраины, поближе к заезжим корчмам, где останавливались небогатые путешественники, мелкие торговцы и крестьяне из близлежащих деревень.

Поэтому утром 8 марта Надежда увидела в своей корчме буйную компанию в тёмно-синих мундирах с малиновыми отворотами. Они ввалились в зал вместе с тремя крестьянскими парнями, которых успели угостить вином на улице и теперь настойчиво предлагали продолжить веселье под музыку двух печальных скрипачей в длинных чёрных лапсердаках.

Расплатившись за завтрак, Надежда отошла к столу у окна, чтобы незаметно наблюдать за коннопольцами. Она уже три дня ходила за ними по пятам и все не решалась сделать выбор. Солдаты, гуляющие по улицам в обнимку с бродягами, вечно были под хмельком и держались грубо. Надежда боялась, что, заговорив с ними, она окажется в армии императора Александра раньше, чем ей того хочется, и не по своей воле. Ей же надо было вступить в полк так, чтоб её заметили. Тут, на улицах Гродно, собирали мещан и вольноотпущенников, а она всё же из российского дворянства...

Вербовка в корчме шла своим ходом. Участники её пили вино кружку за кружкой, танцевали краковяк под хриплую еврейскую скрипку, слушали рассказы солдат о лёгкой кавалерийской службе, красивых девушках, больших трофеях последнего похода. Один малый в крестьянском армяке уже сидел за столом между коннопольцами, уронив голову на руки, но два других ещё пытались пробиться к выходу.

Молодой человек в мундире с серебряными унтер-офицерскими нашивками на воротнике и обшлагах, руководивший этой операцией, давно поглядывал в сторону Надежды. Наконец подошёл и остановился возле её стола, картинно опершись на саблю с офицерским темляком.

— Как вам нравится наша жизнь? Не правда ли, она весела?

   — Вы имеете в виду военную службу? — вежливо осведомилась у него Надежда.

   — И военную службу тоже!

   — А что за полк у вас?

   — О, наш полк имеет репутацию храбрейшего в армии!

   — C’est ainst en effet?[9] — недоверчиво спросила она.

   — Oui, c’est vrai[10]... — кивнул он. — Ну взять хотя бы сражение под Пултуском в прошлом году. За атаку нашего второго батальона на французскую конницу подполковник Жигулин был награждён орденом Святого Георгия четвёртой степени.

   — Он командует вашим полком?

   — Нет. Он погиб под Прейсиш-Эйлау. Это наше последнее сражение. Мы потеряли много людей.

   — Значит, люди вам нужны?

   — Ещё как! — Он искательно заглянул ей в глаза. — Записывайтесь к нам. Не пожалеете!

   — Быть нижним чином? Но я — российский дворянин...

   — Специально для вас у нас в полку найдётся должность. Вы будете «товарищем», рядовым дворянского звания, старшим под «шеренговыми» из простолюдинов.

   — Надо подумать.

   — Конечно подумайте. А пока позвольте мне угостить вас. Эй, хозяин, две кружки пива!

Пан Тадеуш сам понёс к их столу заказ, смахнул полотенцем невидимые крошки, наклонился к Надежде и быстро сказал ей:

   — Не пейте...

   — Эй, хлоп, пошёл отсюда! — Коннополец оттолкнул его от стола, сел рядом с Надеждой и сделал добрый глоток. — Хочу представиться. Я — портупей-юнкер Дембинский и могу сразу отвести вас к командиру эскадрона ротмистру Казимирскому.

   — Пожалуй, я подожду... — Надежда сдула пену, поднявшуюся выше краёв кружки, но пиво пить не стала.

   — А зря, мой юный друг. Когда идёт война, в военной службе есть большой резон, — заговорил Дембинский. — Во-первых, можно отличиться. Во-вторых, при убыли строевых унтер- и обер-офицеров производство в чин делается быстрым. Уверяю вас, что через год вы вернётесь сюда корнетом или даже поручиком... В-третьих, наш мундир, дарованный нам императором! Он вам нравится?

   — Да, — кивнула Надежда.

   — Конечно! Что может быть красивее, чем сочетание малинового и тёмно-синего цвета. А эполеты из белого гаруса? Плечи в них — как у Геракла, талия — как у осы... Да все бабы в округе через неделю будут ваши!

Портупей-юнкер минут двадцать молол эту чушь. Надежда задумчиво смотрела на него. Денег у неё оставалось вовсе не так много. Пройдут ли через Гродно другие легкокавалерийские полки, она не знала. Тут же как будто всё складывается удачно. При этакой отчаянной вербовке не станут в Польском конном полку строго проверять рекрутов. Да и полк какой-то необычный. «Товарищи», «шеренговые»...

К ним подошёл один из солдат, что-то зашептал Дембинскому на ухо, показывая на крестьян. Одного из них, пьяного в стельку, держали под руки двое коннопольцев. Второй что-то пытался объяснять своим новым друзьям в тёмно-синих куртках. Третьего не было видно нигде.

   — Как это он убежал? — строго спросил портупей-юнкер у солдата. — А ты где был, разиня!

   — Виноват, ваше благородие! — Тот вытянулся в струнку.

   — Ладно, уходим с этими. — Портупей-юнкер встал из-за стола и поклонился Надежде: — Думаю, мы ещё увидимся. Запомните моё имя. Дембинский из Конно-Польского полка. Я живу в трактире «У Варшавских ворот»...

Перед закатом солнца Надежда отправилась на свою обычную вечернюю прогулку в центр города. Если бы сейчас кто-нибудь дал ей совет, как надо поступить, она бы, наверное, от радости бросилась на шею этому доброму человеку. Но в Гродно она была одна, совершенно одна. В молчании заглядывала она в стеклянные витрины модных и дорогих магазинов и видела там своё отражение: юноша в повседневном казачьем картузе с козырьком и вытянутой вверх тёмно-синей тульёй кутается в широкий плащ.

Кто знает его здесь? Никто. Где указаны его имя, фамилия, возраст, происхождение? Нигде. Тогда чем он лучше бродяг, которые в пьяном угаре ставят крестик вместо подписи в вербовочном листе...

Поутру Надежда тщательно вычистила свой казачий чекмень, изрядно поизносившийся, и пошла искать трактир «У Варшавских ворот». Она загадала: если портупей-юнкер узнает её, то она запишется в полк, если нет — то уйдёт прочь и будет ждать новой оказии. Только бы там не заставляли её пить вино и танцевать с оборванцами.

В трактире дым был коромыслом. Старые солдаты, держа в руках кружки, курили глиняные трубки. Завербованные, шатаясь меж столов, пели, болтали о чём-то, пили, пытались танцевать. Но музыканты играли не в лад, и мелодия хромала, как инвалид с деревянной ногой. Дембинский будто сквозь землю провалился. Надежда совсем собралась уходить, но вдруг услышала его голос:

   — А, милый юноша с Молоковской заставы... — Он назвал корчму, где она жила. — Рад видеть вас...

Надежда обернулась. Портупей-юнкер стоял за её спиной, держал в руках большую стеклянную рюмку с зеленоватой вейновой водкой и улыбался ей, точно своему знакомому.

   — Но теперь-то вы решились?.. Может быть, выпьем за нового коннопольца... — Он явно был навеселе и протягивал ей сосуд с напитком.

   — Пить не буду! — Она с ненавистью посмотрела на предлагаемое ей угощение, но потом решила смягчить ответ. — Разве без этого дикого обряда записаться в ваш доблестный полк нельзя?

   — Можно! — Дембинский тотчас поставил рюмку на стол. — Не обращайте внимания на нашу вакханалию. Это делается для местного сброда.

   — И танцевать с ними вы меня тоже не заставите?

   — Нет. — Он взглянул на неё серьёзно. — Вы же сами сделали этот выбор. Ротмистру Казимирскому будет приятно приобресть такого рекрута. Идёмте в штаб...

   — Но только я хочу служить на собственной верховой лошади!

   — Само собой разумеется. — Портупей-юнкер крепко взял её за руку и повёл из трактира на улицу.

Командир эскадрона сидел в штаб-квартире и изучал ведомость о вербовке, поданную писарем. Настроение у него было не радостное. Набор шёл вяло. Рослых солдат, нужных для лейб-эскадрона, не набиралось и десяти человек. По большей части люди были все шестивершковые[11] и, как назло, — лишь из мещан да сельских поселян.

Сняв шапки, Надежда и Дембинский поздоровались. Казимирский, скользнув взглядом по казачьему чекменю Надежды, вежливо спросил её:

   — Что вам угодно?

   — Я желаю записаться в ваш полк.

   — Но вы — казак Войска Донского и в нём должны служить.

   — Одеяние моё вас обманывает. Я — российский дворянин и могу сам избирать род службы.

   — Так отчего вы в чекмене?

   — С казаками я ушёл из дома отцовского потому, что родители не хотели отпускать меня в армию.

   — Документы у вас есть?

   — Нет. Но если вы примете меня, я обязуюсь их представить в течение полугода...

Казимирский, однако, сразу отвернулся от Надежды и заговорил с Дембинским по-польски:

   — Что ещё за новости, юнкер? Где вы его нашли и зачем привели сюда?

   — Это — новый рекрут. — Дембинский обиженно вздёрнул подбородок. — Он ничем не хуже других.

   — Хватит с меня истории с причетником Крестовоздвиженского собора, которого вы тоже завербовали.

   — Господин ротмистр, вы просто не хотите дать мне мою премию. Ведь это — кандидат в «товарищи». У него даже есть собственная верховая лошадь.

   — Он — беглый из казачьего полка, — уверенно сказал Казимирский. — Чего-нибудь там натворил и сбежал. Вам ясно?

   — Ну и что? — возразил портупей-юнкер. — Наденет нашу тёмно-синюю куртку, будет не казак, а поляк. Остальное доделает палка унтер-офицера...

Надежда с тревогой вслушивалась в звуки чужой речи. Многое она всё-таки понимала, потому что три года провела в имении бабушки в Полтавской губернии, где говорили по-украински, и догадывалась, что судьба её висит на волоске.

   — Клянусь честью, я — российский дворянин! — воскликнула она и шагнула к Казимирскому. — Если не верите — испытайте меня! Я знаю настоящую кавалерийскую езду, а вовсе не казачью. Моя лошадь выезжена по правилам манежного искусства, описанным в книге господина де ла Гориньера «Школа кавалерии». Ей не знакома азиатская нагайка!.. Она слушается шенкеля, ходит на мундштучных удилах, умеет делать «принимание», пируэт на галопе и «испанский лаг»...

При этих словах Казимирский посмотрел на неё с интересом. Она смело выдержала его взгляд, стиснув кулаки под длинными обшлагами своего чекменя. «Вы должны меня принять! — билась у неё в мозгу одна мысль. — Должны!»

   — Вы слышали, господин ротмистр? — снова заговорил по-польски Дембинский. — На сей раз я привёл вам готового солдата. Хоть сразу в строй. А вы вспоминаете эту глупую историю с причетником...

   — Уж больно он молод, — проворчал Казимирский, окидывая Надежду придирчивым взглядом. — Телом худ, да и ростом мал. Даже шести вершков не будет.

   — Зато — природный дворянин! — отрезал портупей-юнкер.

   — Можно подумать, вы читали его грамоту о дворянстве... Ну что вы стоите, юнкер? Зовите писаря, пусть заполнит на него формулярный список...

Явился писарь в тёмно-зелёном сюртуке с лужёными пуговицами, с походной чернильницей, привешенной за шнур на шею, со свежеочищенным гусиным пером за ухом.

Прежде всего Надежду подвели к мерной доске и установили, что рост у неё действительно небольшой: всего два аршина и пять вершков[12]. Писарь недовольно покрутил головой, но под суровым взглядом ротмистра открыл толстенную книгу с голубоватыми страницами, обмакнул перо в чернильницу и стал задавать Надежде вопросы.

Стараясь скрыть волнение, она отвечала и следила за тем, как в графах полковой книги появляются чёрные строчки. С каждым новым росчерком пера придуманный ею персонаж — дворянский сын Соколов Александр Васильевич, семнадцати лет от роду, из Пермской губернии, Пермского же уезда, крестьян не имеющий, — становился всё более реальным лицом.

Вот писарь сделал примечание: «Доказательств о дворянстве не представил». Вот вывел под графой «В службе находится с которого времени» сегодняшнюю дату: «1807 года Марта 9-го дня». Вот уточнил: «По-российски читать и писать умеет». Вот сообщил важное сведение: «Под судом и в штрафах не бывал». Вот нанёс ещё один штрих на портрет Соколова: «Холост». И наконец добрался до самого главного для неё: «Где находится? — В комплекте при полку».

Кончились её скитания и сбылись мечты. Нет больше Надежды Дуровой, по мужу — Черновой, сбежавшей из отцовского дома лунной сентябрьской ночью. Есть рядовой Польского конного полка Александр Соколов, солдат, государев человек.

Давно ушёл к казначею портупей-юнкер Дембинский, чтобы получить честно заработанную премию за вербовку. Удалился и писарь со своей чернильницей. Ротмистр Казимирский остался объяснять новобранцу, что завтра рекрутов повезут из Гродно в военный лагерь, там станут обучать всему, что должно знать хорошему солдату, затем приведут к присяге, выдадут мундирные вещи, оружие и казённую лошадь.

Тут чуть было всё и не рухнуло.

   — Как? — удивилась Надежда. — Ведь господин Дембинский сказал, что я смогу служить на собственной лошади...

   — Нет, — ответил командир эскадрона. — Нижним чинам сие не дозволяется. Продайте вашу лошадь, а деньги...

   — Продать?! Алкида?! — Она гневно перебила офицера. — Сохрани меня, Господи, от такого несчастья! Никогда я не расстанусь с моим единственным другом... Я лучше уйду из вашего полка!

Надежда схватила свой картуз, нахлобучила его на голову и решительно направилась к двери. Казимирский захохотал ей вслед, и от неожиданности она остановилась. Ротмистр шагнул к ней, хлопнул по плечу.

   — Право, Соколов, вы — совсем мальчишка... Знайте, что выйти из полка вам теперь невозможно. Вас, как беглого, найдут по приметам, указанным в солдатском формуляре...

   — Невозможно? — Она обернулась к нему в отчаянии.

   — Да. С армией не шутят. Это вам не игры в детской комнате. Но привязанность к лошади — лучшее качество кавалериста. К тому же конь, умеющий делать «испанский шаг», заслуживает особого к себе отношения. Пожалуй, я найду для него место...

   — Буду вам весьма обязан, ваше благородие... — Она ещё не верила, что страшная угроза миновала.

   — Пока ваша лошадь будет иметь место и корм на моей конюшне. Потом я перепишу её в тот эскадрон, куда определят вас после обучения...

   — Долго ли оно продлится?

   — Недели четыре. Более времени нам не отпущено. Война не кончилась. Французы по-прежнему в Пруссии... Но к вам у меня есть один вопрос.

   — Какой же? — Она почему-то насторожилась.

   — Вы сказали, что читали книгу господина де ла Гериньера. Она была переведена на русский язык?

   — Этого не знаю. Я читал её на французском.

   — Отлично! — Казимирский подкрутил усы. — Мне в трофей после сражения при Пултуске достался саквояж погибшего французского капитана. Там есть книги, и преинтересные. Не желаете почитать их?

   — Если позволит служба...

   — Вполне позволит. Но книги вам придётся не только читать, а и переводить по-русски вслух. Для меня. С тем прошу вас пожаловать ко мне на обед запросто...

Унтер-офицеру Батовскому уже приходилось заниматься с рекрутами. Он поступил в полк одновременно со своим любимым командиром Казимирским осенью 1797 года, «шеренговым» в его взвод, вскоре, по представлению тогда ещё поручика Казимирского, сделали Батовского «товарищем», а спустя пять лет — унтер-офицером. Так с 1803 года через его руки прошло человек двадцать новичков. Двое из них сами стали унтер-офицерами, но при встрече здоровались первыми. Уважали его науку, хотя в своё время недовольны были, и в особенности тем, как он действует палкой.

Эту палку, или, официально говоря, унтер-офицерскую трость, знак своего чина, Батовский заказывал всегда у столяра-краснодеревщика из специально выдержанного орехового дерева, с набалдашником белой кости, кожаным темляком под ним и широким латунным «башмачком» внизу. Правда, недавно ротмистр сказал ему, что трости у унтер-офицеров и офицеров уже отменили, но Батовский не поверил. Как же можно унтеру без трости, верной его помощницы?

Поэтому к рекрутам последнего набора Батовский тоже выходил со своей неизменной ореховой палкой, пускал её в дело редко, да метко и добился некоторых успехов. Прошла всего неделя с первого занятия, а четырнадцать его учеников совершенно безошибочно выполняли команды: «Стоять смирно!», «Стоять вольно!», «Кругом!», «Налево!», «Направо!», «Стой!» и «Шагом марш!», что делали всегда с левой ноги.

К тому же Батовский поправил им осанку раз и на всю жизнь. Завидя его, они тотчас распрямляли спину, подбирали живот, прижимали ладони к боковым швам панталон, сдвигали пятки вместе, носки — врозь и «ели глазами начальство». Именно так надлежало стоять каждому нижнему чину во фрунте, и это, похоже, уже вошло у них в привычку.

Конечно, в немалой степени успеху способствовало то, что в этот год Батовский учил не тёмных крестьян-лапотников, не знающих «право-лево», а людей вольных, просвещённых, будущих «товарищей». Мешала им лишь их собственная нерасторопность и малое прилежание к тонкой науке военного строя.

Взять хотя бы этого дылду Шварца, лекарского сынка. По внешности он — настоящий флигельман[13] восьмивершкового роста, мощной фигуры и приятной внешности, а по своему поведению — форменный «штафирка», пересмешник, болтун и забияка без всякой солдатской основательности.

Ещё на втором занятии Батовский заметил, что Шварц за его спиной корчит рожи и передразнивает его движения, чтобы развеселить своих товарищей. Унтер не стал за это публично наказывать новичка. Он скомандовал своему отряду «Кругом!» и пошёл осматривать строй сзади, будто бы проверяя выправку рекрутов. Дойдя до правого фланга, громко сказал: «Шварц, спину надо держать прямо!» — и так «поправил» негодника, что тот вскрикнул от боли.

На четыре человека подалее от Шварца в строю находился Сырокумский, бывший причетник Крестовоздвиженского собора. Поначалу Батовский думал, что он по своему зрелому возрасту станет здесь лучшим учеником и его помощником, но вышло иначе. Сырокумский был душой поэтической, суровая действительность его интересовала мало. Хлебнув вина, он мог читать наизусть строфы из Гомера. Однако команду: «Сабли вон!» — почему-то выполнял с опозданием в третьем приёме, когда следовало, вынув саблю из ножен, взять её «на подвыску», то есть быстро и чётко поднять эфес на уровень шеи.

Долго терпел сие безобразие Батовский, объясняя поэту, что так он нарушает красоту и единообразие всего строя. И лишь однажды тонким концом трости, окованным латунью, «помог» Сырокумскому вовремя поднять саблю, ударив его по пальцам правой руки. С тех пор уж причетник не ошибался, а безотрывно следил за унтер-офицером, чтобы правильно выполнить команду.

Да, многие рекруты так или иначе, но познакомились с виртуозной тростью Батовского. Однако были и такие, что усваивали азы солдатского ремесла без её помощи. На левом фланге последними стояли у него двое: Вышемирский и Соколов, оба дворяне. С первого взгляда унтер-офицер окрестил их «заморышами». Рост — менее шести вершков, телосложение — хлипкое, возраст — самый неопределённый: семнадцать лет.

Но первого привезла и сдала с рук на руки Казимирскому графиня Понятовская, женщина знатнейшей фамилии, редкой красоты и ума. Второй приблудился сам и сумел чем-то понравиться командиру.

Вот эти двое приходили в сборную избу на занятия первыми, то есть в семь часов утра, и уходили последними, около полудня. Слушали объяснения унтер-офицера почтительно и с большим вниманием. Старались повторять все движения как можно точнее и дополнительно ещё учились строю по вечерам со своими «дядьками» из старослужащих, прикреплёнными к ним по приказу Казимирского. Кроме того, у каждого был свой талант. Вышемирский хорошо фехтовал, потому что до службы брал уроки у учителя-француза. Соколов любил лошадей и знал верховую езду не хуже любого строевого солдата в их взводе.

По всему по этому выходило, что у обоих «заморышей» есть шанс выбиться в офицеры, особенно при нынешних боевых действиях. Оттого в своих регулярных докладах ротмистру Батовский всегда говорил о них больше, чем об остальных рекрутах: отмечал все промахи и достижения, хвалил их понятливость и готовность заниматься экзерцициями хоть с утра до вечера.

Так и сегодня он начал свой доклад командиру с описания забавного случая на учениях с пикой. Рекрут Соколов, делая «мулинеты»[14] в пешем строю, уронил оружие себе на голову и поранился.

   — Сильно? — с некоторой озабоченностью спросил Казимирский.

   — Не очень, — успокоил его унтер-офицер. — Только шишка на лбу вскочила преизрядная и ссадина была с кровью.

   — Ты послал его к лекарю?

   — Никак нет, ваше благородие. К лекарю идти он наотрез отказался, хотя чуть не заплакал отболи. Ноя разрешил ему «мулинеты» сегодня не крутить.

   — Правильно, — одобрил действия унтера Казимирский. — Пусть ещё два дня отдохнёт. А в четверг задай ему на пику такой же урок. Солдатская служба — не сахар, нечего отлынивать...

   — Слушаюсь, ваше благородие, — ответил Батовский и продолжал свой рапорт.

Они ещё поговорили о разных важных делах по подготовке учебной команды к принятию присяги и её обмундированию, поскольку изготовление мундиров на швальне вдруг приостановилось — закройщик Иван Козюля третий день пил без продыха.

Уходя от ротмистра, Батовский в сенях столкнулся с Соколовым. Тот был уже не в рекрутской куртке из сермяги и не в фуражной сине-малиновой шапке, как ходил на учения, а в своём казацком чекмене. Из-под козырька картуза выглядывала у него белая повязка. Под мышкой Соколов держал книгу «Новый лексикон французских слов с толкованием на русский». Увидев унтер-офицера, рекрут сдёрнул с головы картуз и встал по стойке «смирно». Батовский откозырял и пошёл дальше. Он знал, что Соколов часто обедает у командира и переводит ему французские романы. Строгому унтеру нравилось, что новобранец ни разу никому в учебной команде и словом не обмолвился о своих приватных встречах с офицером...

Держа в руке картуз и книгу, Надежда вошла к ротмистру. Денщик уже накрывал на стол. Казимирский покосился на её белую повязку:

   — Я вижу, знакомство с пикой началось неудачно?

   — Пустяки, господин ротмистр. Через два дня заживёт. А повязку я надел потому, что синяк портит внешность.

   — Запомните, Соколов, что пика есть древнейшее оружие всадника и требует к себе уважения, — начал свою просветительскую беседу Казимирский, жестом пригласив Надежду к столу. Далее он описал ей все преимущества пики: длинное древко, позволяющее не подпускать к себе неприятеля; четырёхгранный наконечник из стали, пробивающий даже кирасы тяжёлой кавалерии; флюгер, или флажок, своим трепетаньем на ветру пугающий вражеских лошадей.

   — Но самое главное, — ротмистр выдержал паузу, как актёр на сцене перед главным монологом, — для действия саблей нужно сделать два движения рукой: взмах и удар, — а для действия пикой достаточно одного: от пояса вперёд...

Рекруты ждали присяги. Многие рассчитывали таким образом освободиться от своего замечательного наставника. Но для Надежды эта акция имела большее значение. Кроме записи в полковой книге и воинского обучения у Батовского, ей хотелось скрепить свой переход к новой жизни настоящей клятвой.

Однако сама церемония присяги прошла довольно обыденно. Рекрутов поставили в строй, приказали поднять вверх правую руку и прочитали текст присяги, который был очень длинным, запутанным и начинался так: «Я обещаюсь всемогущим Богом служить Всепресветлейшему Нашему Царю Государю верно и послушно, что в сих постановленных, также и впредь постановляемых, Воинских Артикулах, что оные в себе содержать будут, всё исполнять исправно...»[16]

Из дальнейшего чтения рекруты с трудом уяснили себе, что отныне они обязаны воевать храбро, противнику сопротивляться сильно, о государственной измене сообщать немедленно, командиров слушаться, казённое добро беречь, из расположения воинской части без разрешения не уходить, и вообще, «во всём поступать, как честному, верному, послушному, храброму и неторопливому солдату надлежит...».

Затем к ним вышел местный священник (за отсутствием полкового) и вынес парадное церковное Евангелие в золотом окладе. С книгой он подходил по очереди к каждому, и надо было, выйдя из строя, стать на одно колено и поцеловать её. Ротмистр Казимирский, одетый по такому случаю в новый мундир с офицерским шарфом на поясе и лядункой на серебряной перевязи через плечо, поздравил их со званием солдата Российской Императорской армии и прочитал распределение по взводам своего эскадрона. Соколов, Вышемирский, Шварц и Сырокумский попали в первый взвод поручика Бошняка, или, говоря иначе, остались под командой Батовского, который был у Бошняка старшим унтер-офицером.

Потом было угощение. Оно состояло из чарки водки, большого куска свежего ржаного хлеба, посыпанного солью, и луковицы. Надежда, предупреждённая заранее, перелила водку в свою маленькую походную фляжечку и отдала её наставнику из старослужащих, «дяде», как их в полку называли, Викентию Семашко. Он явился к ней помогать разбирать солдатское имущество или, может быть, именно затем, чтобы выпить эту дармовую водку, кто его знает...

Но помощь его действительно была нужна. Узел с добром, который Надежда после присяги притащила к себе на квартиру, оказался тяжёлым и большим. В шинель с расстёгнутым хлястиком и связанными узлом полами было уложено много красивых и нужных солдату вещей. Например:

   — суконная тёмно-синяя куртка с фалдами и большим воротником, которую можно было застёгивать на крючки (по-летнему) и на пуговицы (по-зимнему);

   — суконный тёмно-синий довольно широкий кушак на твёрдой, как жесть, подкладке;

   — суконные тёмно-синие парадные панталоны с малиновыми лампасами в два ряда и шириной в вершок каждый ряд;

   — строевая шапка с четырёхугольным верхом, сделанная из картона, проклеенного рыбьим клеем, и по околышу обшитая кожей;

   — султан к ней из белых петушиных перьев высотой в десять вершков;

   — конюшенный мундир, или китель, сшитый из парусины;

   — суконные серые походные рейтузы с чёрной кожей в шагу и на концах штанин, застегивающиеся с каждого бока на восемнадцать пуговиц, обтянутых сукном; короткие сапоги с привинтными шпорами на каблуках;

   — нижнее бельё из полотна: двое портков и три рубахи;

   — два чёрных галстука из сукна;

   — три пары шерстяных носков;

   — две пары портянок;

   — полотенце из холста длиной в два аршина;

   — чёрная лядунка с белой бляхой на крышке и белой перевязью с пришитыми на концах ремешками;

   — портупея из толстой красной юфти; сабля с красным же темляком;

   — суконный серый чемодан;

   — саква для фуража из холста;

   — сухарный мешок;

   — торба с принадлежностями для ухода за лошадью;

   — деревянная фляга, обтянутая жёлтой кожей...

Если Надежда чего и боялась, то это генеральского смотра. Когда эскадрон Казимирского прибыл в деревню Гольбрехдорф, где с марта 1807 года квартировали четыре других эскадрона Польского конного полка, солдатам дали день, чтобы привести в порядок после похода мундиры, снаряжение и вооружение, своих лошадей. Смотреть эскадрон должен был шеф полка генерал-майор Каховский.

Надежда извела весь запас толчёного кирпича на саблю, наконечник пики, шпоры, металлическую белую бляху на крышке лядунки. Всё это теперь сияло. Зато руки у неё стали красными от кирпичной пыли. Она с трудом отмыла их тёплой водой, мылом и туалетной щёточкой. А может быть, и не надо было их мыть, пусть бы оставались такими, как у других солдат...

Смотр прошёл без сучка без задоринки. Она не хуже остальных выполнила все задания: прыжки на лошади через барьер, рубка лозы, приёмы с пикой, строевая подготовка, заряжание пистолетов и стрельба. Тут же, на плацу, ротмистр Казимирский представил генералу всех «товарищей», а о Вышемирском и Соколове доложил особо. Каховский подошёл к ним. С Вышемирским он поговорил по-польски, а у Надежды спросил, из какой она губернии.

   — Из Пермской, ваше превосходительство! — ответила она, смирив биение сердца.

   — Знавал я одного майора Соколова в Сумском гусарском полку. Он вам не родственник?

   — Никак нет, ваше превосходительство!

   — Жаль. Храбрый был офицер. Но думаю, вы и сами себя отличите в бою...

   — Так точно, ваше превосходительство!

Генерал улыбнулся такой уверенности молодого солдата, сказал, что берёт обоих дворян в свой лейб-эскадрон, в его четвёртый взвод, и потому нужно им с лошадьми и всем имуществом явиться к командиру этого эскадрона штабс-ротмистру Галиофу 1-му...[18]

Гутштадт был небольшой немецкий городок на берегу реки Алле. С февраля 1807 года, после сражения под Прейсиш-Эйлау, здесь стоял французский корпус маршала Нея. Узнав из донесений казаков и лазутчиков, что основные силы армии Наполеона расположены далеко от этого места, император Александр I счёл необходимым начать летнюю кампанию 1807 года с атаки на Гутштадт и отдал приказ главнокомандующему русских войск генералу от кавалерии графу Беннигсену.

Польский конный полк был назначен в авангардный отряд генерал-лейтенанта князя Багратиона, стоявший у деревни Лаунау. Коннопольцы прибыли туда днём 23 мая, ночевали в палатках за деревней, 24 мая, в пятом часу утра, заседлали и выступили на место, отведённое им согласно диспозиции будущего сражения. Но пришли они рано, пехота запаздывала, и им пришлось сойти с дороги в поле, пропуская батальоны и полки в тёмно-зелёных, почти чёрных мундирах.

Теперь Надежда могла наблюдать, как шли пехотные колонны, как, стуча колёсами, выезжала со своими пушками и зарядными ящиками артиллерия. Войска выходили на поле и постепенно заполняли его, строя батальонные фронты, распуская над ними разноцветные знамёна. Гремели десятки пехотных барабанов. Это были ритмичные удары, похожие на раскаты грома. Они то убыстрялись, то замедлялись, и Надежде уже хотелось подчиниться этим величественным звукам и помчаться туда, куда они звали.

Предвкушение какого-то необычного события: страшного, тревожного и всё-таки радостного — захватило её. Она повернулась к Вышемирскому.

   — Тебе нравится? — Надежда концом повода, сплетённым в твёрдую косичку, указала на поле, где пехота уже стояла чёрной стеной и сверкала рядами штыков.

   — Боже правый! — судорожно вздохнул её товарищ и перекрестился. — Когда же ЭТО начнётся?..

   — Скоро! Мы поскачем туда. Да?

   — Нет, надо ждать приказа...

   — Подумаешь, приказ! — Надежда отвернулась от Вышемирского.

Он вовсе не разделял её чувств, был бледен и встревожен предстоящим боем.

Первый артиллерийский выстрел раздался со стороны французов. Русские ответили, и сильная канонада открылась по всему фронту. Но честь первой рукопашной схватки с неприятелем досталась доблестной русской пехоте. Затрещали ружейные залпы, потом они стихли, ревела лишь артиллерия, и наконец раздалось дружное «Ура!». Гренадеры и мушкетёры ударили в штыки.

Ординарец Багратиона прискакал к Каховскому с приказом поддержать пехоту. Генерал обрадовался. Давно было пора коннопольцам вступить в дело, пойти на пир кровавый ради чести и славы. Люди у него заждались, лошади застоялись.

   — Господа офицеры! — раздался по фронту полка его зычный голос. — Первый эскадрон, к атаке!

Офицеры поехали на свои места, и Надежда увидела впереди штабс-ротмистра Галиофа на вороном жеребце. Он встал перед строем их лейб-эскадрона и вынул из ножен саблю. В это время штаб-трубач, находившийся возле генерала, заиграл сигнал «поход»:

Сражение при Гейльсберге завершилось полной победой русских. Французы бросались на позиции нашей армии как львы, но повсюду были отбиты. Тихая майская ночь опустилась на леса, долины и берега полноводной реки Алле. Зажглись бивуачные огни. Русские ночевали там, где застал их конец битвы: большая часть пехоты и артиллерии — в окопах центрального редута, конница — на ровных пространствах вокруг города Гейльсберга и в его предместье Амт-Гейльсберг.

Но эта ночь не дала полного отдохновения солдатам. С середины её пошёл проливной дождь. Он продолжался до утра. Стенки парусиновой палатки промокли насквозь, стали холодными как лёд. Надежда не смогла заснуть от этого пронизывающего всё тело холода. Шинели у неё теперь не было, она заворачивалась в малиновый суконный, на холстяной подкладке вальтрап, который снимала с Алкида. Но вальтрап грел плохо.

Гораздо хуже было без сухарного мешка. Солдаты её новой артели варили кашу, но порции в ней Надежда не имела, так как не сдала свою долю крупы и соли. Может быть, в эскадроне Казимирского с ней и поделились бы по-братски хоть один раз, но здесь, в шефском эскадроне, где её никто не знал, рассчитывать на такую поддержку ей не приходилось. Только Вышемирский дал ей один большой сухарь, и она его съела ещё вчера утром.

Надежда думала, что 30-го тоже будет сражение и в горячей кавалерийской схватке она забудет о неотступном чувстве голода. Армия поутру действительно встала в ружьё. Однако бой не возобновился, часть войск отпустили на бивуаки и коннопольцев — тоже.

Надежда расседлала Алкида и отправилась с ним на луг: пасти. По её милости добрый конь остался без овса. Но он мог хотя бы удовольствоваться сочной луговой травой. Ей же оставалось искать в ней ягоды, которых в мае, конечно, не было и в помине. Штабс-ротмистр Галиоф, объезжая бивуаки своих взводов, застал «товарища» Соколова за этим странным занятием и остановился.

   — Ты что делаешь, Соколов?

   — Ягоды ищу, ваше благородие.

   — И много нашёл?

   — Никак нет. — Она тяжело вздохнула. — Ягоды не поспели...

   — Ступай за мной, — сказал ей Галиоф, помолчав немного.

В артели Гачевского как раз приступили к дележу мясной порции: вынутого из котла бараньего бока, облепленного листиками петрушки. Гачевский, вооружившись ножом, отделял от него дымящиеся куски примерно равной величины и веса — по полфунта каждый[26]. Солдаты подставляли свои котелки.

   — Унтер Гачевский!

   — Я, ваше благородие! — Гачевский весело вскочил на ноги.

   — Значит, рекрута с собой не посадили? — Штабс-ротмистр указал на Надежду. — Интересно — почему? Пусть сухарный мешок он потерял. В этом сам виноват, впредь умнее будет... Но мясо, картофель, пиво и чарку вина на него сегодня выдавали. Где они? Ты смотри у меня, унтер! Службу плохо знаешь...

Это с первого взгляда Галиоф 1-й показался ей человеком заносчивым. Теперь она прониклась к командиру тёплыми чувствами. Он запомнил историю с её походным вьюком, и это притом, что таких, как она, нижних чинов в эскадроне у него около ста.

«Даст Бог, стану офицером, — благодушно рассуждала про себя Надежда, устраиваясь спать у костра после сытного обеда, — буду заботиться о служивых как о родных детях. Солдата обидеть легко, он повсюду крайний...»

Долго спать ей не пришлось. Гачевский разбудил новичков Соколова и Вышемирского и приказал им идти к штабной эскадронной палатке. Там немецкие крестьяне привезли два воза соломы, надо было их разгружать, делить на порции и увязывать в рульки для всего четвёртого взвода. Надежда, ни слова не говоря, натянула на голову фуражную шапку. Старослужащие между тем сладко почивали у костра, завернувшись в шинели.

   — Работай, пока молодой! — наставительно сказал ей унтер...

В течение 4 июня арьергард, в котором находилась Надежда, имел две стычки с французами у деревень Битен и Пепелкен, а вечером 5 июня увидел берега Немана и островерхие крыши Тильзита. Под прикрытием арьергарда армия переправлялась на другой берег реки. К неприятелю был отправлен парламентёр с предложением о перемирии. Оно было заключено 9 июня, ратифицировано Наполеоном 10-го. Война закончилась!

В лагере арьергарда у деревни Шаакен и вдоль дороги, ведущей из Амт-Баублена в Вилькишкен, кипела жизнь. Все готовились к императорскому смотру. Солдаты латали и чистили мундиры, стирали в водах Немана бельё, косили на заливных его лугах траву для своих отощавших от усиленных переходов лошадей, красили красной масляной краской древки пик, штопали дыры, пробитые пулями на флюгерах из тафты.

Наконец день смотра настал. Под грохот барабанов и пение труб, сопровождаемый блестящей свитою, прискакал император. Пехота взяла ружья «на караул», драгуны отсалютовали палашами, а коннопольцы опустили вниз свои пики.

Александр поздоровался с войсками и стал шагом объезжать их строй. Надежда с Вышемирским были, как всегда, в первой шеренге лейб-эскадрона и потому видели государя очень близко. Им даже показалось, что он обратил внимание на них и что-то сказал Каховскому. Если бы они услышали, что именно, то, наверное, очень бы обрадовались.

   — Ты набрал в полк детей вместо солдат, — сказал император.

   — Ваше величество! — ответил генерал-майор. — Это мои самые храбрые воины!

   — Тогда не забудь о них при награждении... — дал совет Александр и поехал дальше.

Первое награждение последовало незамедлительно. За смотр и парад, который состоялся потом, государь пожаловал Конно-Польскому полку на каждого солдата по серебряному рублю, по фунту мяса и по чарке вина. То-то было весело на бивуаках, когда артельщики сварили жирные мясные щи, а к варёному мясу — гречневую кашу, когда открыли бочки с вином, доставленные в полк на повозках. Надежда решила не тратить свой наградной серебряный рубль, а сохранить его на память об этой короткой, но трудной кампании в Пруссии.

Мирный договор между Францией и Россией был подписан в Тильзите 25 июня 1807 года. Затем Александр и Наполеон одновременно покинули город. Их отъезд послужил сигналом для обеих армий. Французская пошла в Пруссию, русская — в Россию.

Все полки арьергарда вернулись в свои дивизии. Так и Польский конный полк перешёл в 4-ю дивизию под командование генерал-лейтенанта князя Голицына и вместе с кирасирским Военного ордена и Псковским драгунским полками встал лагерем в долине реки Нярис, недалеко от Вильно.

«Кампаменты», или летние лагеря, обычно продолжались недель семь или восемь и завершались большими манёврами, после чего полки расходились на зимние квартиры по городам, городкам и деревням. Солдатская жизнь в лагере была простой и однообразной. Подъём играли в пять часов утра, затем шли на молитву, завтракали, чистили лошадей, поили, кормили, выезжали в поле на учения, обедали, вечером снова чистили и кормили лошадей, ужинали сами. В девять часов били вечернюю «зорю» — и затем следовал сон. Ещё солдаты по очереди ходили в караулы, выполняли неурочную работу вроде чистки плаца перед гауптвахтой, где ежедневно устраивалась церемония развода караулов, или вахт-парадов.

Погода стояла довольно тёплая. Вместо палаток в лагере соорудили огромные шалаши — по одному на каждый взвод. Спали солдаты на соломе, завернувшись в шинели. Это сперва доставляло Надежде некоторые неудобства, но выход она нашла.

Утром и вечером лошадей поили не у коновязей, а гоняли к определённому месту на реку, что протекала в полуверсте от лагеря. «Товарищ» Соколов вызвался делать это один и ежедневно. Взводный командир разрешил, однополчане были благодарны (одной обязанностью меньше), а Надежда стала брать с собой свежую рубашку и полотенце, которые прятала под мундир. Пока кони пили, она успевала раза два-три окунуться в воду и сменить бельё в зарослях ивы.

Правда, на обратном пути случались неприятности. Лошади, зная, что после водопоя их ждёт раздача корма, спешили к коновязям через весь лагерь. Иногда Надежда не могла удержать свой табун, лошади начинали скакать и играть, и ей доставался выговор от офицера, дежурившего по коновязям.

Собственно говоря, этот водопой на реке и привёл к ужасному для неё событию — Надежда потеряла Алкида.

В тот день она села верхом на Соловья, а Алкида и другую лошадь взяла в повод, верный друг сначала шёл рядом и ластился к ней: тёрся мордой о её колено, брал губами за эполет. На обратном пути лошади стали вдруг прыгать, вставать на дыбы, отбивать задними ногами, храпеть, взвизгивать. Алкид последовал дурному примеру, вырвал повод у неё из рук и пошёл галопом, но не в лагерь, а на поле, разгороженное на участки высоким плетнём. Он хотел перепрыгнуть через него, однако прыжка не рассчитал и животом упал на заострённые колья. У него достало сил прискакать к коновязи, стать на своё место и последний раз положить голову Надежде на плечо. Через пятнадцать минут всё было кончено. Он упал, вздрогнул всем телом и вытянулся.

Надежда ещё кричала: «Коновала сюда! Быстрее!» Ещё пыталась поднять его. Ещё рыдала, обливая слезами чёрную гриву своего коня. Но его уже не было на свете, и дежурный офицер, посмотрев на эту сцену, спокойно приказал отволочь падаль в поле, на съедение волкам и лисицам.

— Это не падаль! — бешено крикнула она молодому корнету. — Не смейте трогать моего боевого друга!

Штабс-ротмистр Галиоф, увидев «товарища» Соколова в слезах и выслушав его сбивчивый рассказ о гибели Алкида, сам пришёл на взводную коновязь и поговорил с дежурным. Любовь нижних чинов к их строевым лошадям, сказал он, нужно поощрять. Это можно делать разными способами, в том числе и таким, не совсем обычным.

Алкида не бросили в поле. Его похоронили. Солдаты выкопали глубокую яму, на верёвках опустили туда бренные останки коня и сверху насыпали холм. Надежда на речном берегу набрала камней и выложила на нём надпись: «Алкид, добрый конь, боевой друг». Штабс-ротмистр дал ей маленький отпуск, она ходила на могилу три дня и плакала там о своей прошедшей жизни.

Со смертью Алкида эта жизнь отошла в далёкую даль. Порвалась — так ей думалось тогда — последняя живая нить, соединяющая её с отцовским домом. Писем из Сарапула не было. Что там происходит, она не знала. Может быть, родственники, не простив ей побега, решили отказаться от неё, навсегда забыть о её существовании.

Обнимая могильный холм, Надежда пыталась понять, готова ли она к такому повороту. Конечно, в сердце у неё поселится вечная боль — разлука с сыном. Но тогда она — действительно Александр Васильевич Соколов, и никто более. Прошлого у неё нет, есть только настоящее — рутинная мирная служба нижним чином в кавалерийском полку. Она же станет её будущим, и надо терпеть, ждать и надеяться.

Ждать новой войны, надеяться на Его Величество Случай. Теперь она имеет опыт и будет вести себя умнее. В Конно-Польском полку её хорошо знают, репутацию храброго солдата она заслужила. Недаром Вышемирский с завистью рассказывал всем в их четвёртом взводе, как шеф полка самолично драл за ухо «товарища» Соколова...

От генерала Каховского неожиданно они оба получили привет. По окончании «кампаментов» и манёвров в полку на разводе караулов зачитали приказ о новом производстве в унтер-офицеры. Их фамилии стояли в списке. Только Вышемирского перевели во второй эскадрон, а Надежду оставили в шефском. Теперь она на учениях ездила «замковым» унтер-офицером и следила за порядком во второй шеренге.

Настоящий серебряный галун шириной в полвершка ей удалось купить в Полоцке, куда их полк прибыл в конце сентября на зимние квартиры. Она сразу взяла пять аршин, чтоб хватило на все её форменные куртки. Теперь она, как бывалый солдат, обзавелась двумя мундирами: «первого срока», то есть почти неношеный, и «второго срока» — изрядно поношенный. Также в марте 1809 года, по истечении двух лет службы в полку, следовало ей получить от казны ещё один, совершенно новый, мундир.

С неизъяснимым удовольствием пришивала Надежда на свой малиновый с тёмно-синей выпушкой воротник и обшлага блестящую серебряную полоску. Ей казалось, что все вокруг только и смотрят на это её украшение. Заменила она репеёк на шапке. Вместо малиново-черно-белого получила новый, унтер-офицерский, султан с чёрно-жёлтыми перьями на макушке. Она бы заказала и трость — для солидности. Но после «кампаментов» вышло постановление, что трости в армии всё-таки отменены, и даже Батовский перестал носить это своё оружие.

В Полоцке Надежда поселилась одна на квартире вдовы хлеботорговца. Как унтер-офицер дворянского звания, она имела такую привилегию. С хозяйкой они поладили, и та доставляла своему молодому и тихому постояльцу лучшую провизию из погреба.

Вечерами Надежда наслаждалась одиночеством. Ей очень хотелось читать, но её книги пропали вместе с чемоданом при Гутштадте. У командира лейб-эскадрона она видела целую походную библиотечку из русских и немецких изданий, однако попросить что-нибудь боялась. Вдруг штабс-ротмистр скажет ей, что чтение — не солдатское дело.

Галиоф относился к ней хорошо, но без сентиментальности. Однажды, когда «товарищ» Соколов поздно вечером доставил ему на квартиру записку из штаба, Галиоф отправил его ночевать на свою конюшню. Потому что военное время, когда офицеры и рядовые спали вместе на соломе и питались из одного котла, прошло. Для усиления воинской дисциплины и восстановления субординации требовалось чётко проводить грань между теми и другими. При всех своих дворянских достоинствах «товарищ» Соколов оставался для штабс-ротмистра за этой гранью и должен был вращаться в обществе себе подобных, то есть унтер-офицеров и рядовых.

Зато она свела знакомство с писарями полкового штаба, куда ходила раз в неделю: за почтой. Никто не писал унтер-офицеру Соколову, но в штабе уже знали его историю, как он без благословения отца и матери убежал в армию, и обещали немедленно дать знать, если письмо придёт.

Недавно под большим секретом старший писарь рассказал ей, что генерал-майор Каховский диктовал ему список нижних чинов для награждения знаком отличия Военного ордена, и от лейб-эскадрона фамилия Соколова была первой — «за спасение офицера в бою при Гутштадте 25 мая 1807 года». Эта новость порадовала Надежду. Если к унтер-офицерским галунам прибавить ещё и серебряный крестик на Георгиевской ленте, то вполне можно брать отпуск и ехать в Сарапул за Ваней. Никто там не посмеет остановить её.

Поручик Нейдгардт застрял на почтовой станции из-за плохой погоды. Когда он вышел на крыльцо, стена дождя скрыла от него дорогу, деревню за дорогой и лес. Он решил переждать ливень, вернулся в темноватую горницу, приказал своему денщику Мефодию распаковать чемодан и поставить самовар.

За столом он вновь открыл кожаную папку с документами. Александр Иванович Нейдгардт ехал из Витебска в Полоцк с важным поручением от главнокомандующего армии генерала от инфантерии графа Буксгевдена и хотел ещё раз обдумать ситуацию, в которой ему предстояло разбираться. В папке лежало несколько бумаг: письмо Буксгевдена к шефу Польского конного полка генерал-майору Каховскому, письмо государя к графу Буксгевдену и письмо некоего Н. В. Дурова, проживающего в Санкт-Петербурге, к императору Александру I. Все они касались одного весьма странного происшествия в Польском полку. Это происшествие и надо было расследовать, причём быстро, тайно и по всей строгости закона.

Нейдгардт ещё раз перечитал письмо Дурова, датированное 28 сентября 1807 года. Оно говорило о том, что коллежский советник Дуров из Сарапула повсюду ищет дочь свою Надежду, по мужу Чернову, которая убежала из дома и записалась в Конно-Польский полк под именем Александра Соколова. Родственники просили государя вернуть домой эту несчастную.

В письме поручику особенно не нравилось слово «несчастная». Женщина, убежавшая от мужа, покинувшая семью, вовсе не несчастная. Она — преступница. Каковы могут быть её нравственные качества, если прибежище себе она нашла в кавалерийском полку, среди полутора тысяч мужчин? Совершенно ясно, что это — авантюристка. Хуже того — просто непотребная девка, которой удалось обманом проникнуть в ряды Польского полка и тем самым опозорить его славное боевое имя.

Нейдгардт отложил в сторону письмо и взял из папки небольшую и довольно потрёпанную книжку под названием «Артикул Воинский». Сам великий преобразователь России царь Пётр составлял сей труд, описывая воинские преступления и наказания за них. Монарх был строг, но справедлив. Смертная казнь у него назначалась в ста двадцати двух случаях и выполнялась через отсечение головы, повешение, расстрел, колесование и четвертование. Допускалось отрезание носа и ушей, отсечение пальцев, выдирание ноздрей и прожжение языка.

Поручик дошёл до главы «О содомском грехе, насилии и блуде». Артикул 175-й гласил: «Никакие блудницы при полках терпимы не будут, но ежели оные найдутся, имеют оные без рассмотрения особ, чрез профосов раздеты и явно выгнаны быть»[30].

Александр Иванович усмехнулся и захлопнул «Артикул Воинский». Пожалуй, он бы не отказался наблюдать за исполнением этого приговора. Раздеть мерзавку догола и провести через весь Полоцк мимо ошеломлённых её любовников. У городской заставы дать рваную шинель и под неусыпным надзором двух солдат везти на главную квартиру армии, а оттуда — в столицу, чтобы император решил её участь: или заключение в Петропавловскую крепость, или насильное пострижение в монахини. А возвращение в дом отца, как о том просят господа Дуровы, — это уже будет полное прощение всех её дерзостей и прелюбодейства...

Приехав в Полоцк, поручик легко нашёл штаб-квартиру Польского полка и попросил адъютанта доложить о нём генерал-майору Каховскому. Тот принял его тотчас, хотя собирался ехать на строевые учения лейб-эскадрона.

   — Честь имею явиться! — щёлкнул поручик каблуками и подал генерал-майору письмо. Каховский не спеша вскрыл пакет.

Утренний туман рассеивался, и громада памятника выступала перед ней все отчётливее. Надежда смотрела на царя Петра, замирая от восторга. Чёрный профиль его был грозен, рука тянулась вверх, лошадь тяжело топтала змея, распростёршегося на гранитной глыбе.

Надежда медленно пошла к Неве. Она впервые попала в столицу, и все ей здесь нравилось. Рано утром, позавтракав вместе с Зассом, в доме которого она жила, Надежда надевала шинель и отправлялась бродить по городу. За две недели она исходила вдоль и поперёк Невский проспект, набережные рек Мойки и Фонтанки, добралась до Васильевского острова. Но все свои путешествия неизменно начинала с Сенатской площади, от памятника Петру.

Он притягивал её к себе точно магнит. В один из ясных декабрьских дней она долго рассматривала его лицо под царственным венком из лавровых листьев. Каков он был, разрушитель сонного Московитского царства, ветхозаветных обычаев и диких, полуазиатских нравов? И что сказал бы ей, надень она просторный кафтан петровского солдата? Может быть, рассердился бы и в землю приказал зарыть по грудь, как поступали до него на Руси с беглыми жёнами...

В два часа дня у Зассов обедали, и ей в это время следовало возвращаться. Капитан садился за стол вместе со своей гостьей и вежливо расспрашивал её о том, где она побывала сегодня и что видела. Так же, за обедом, он сообщил ей, что нынче государь даст ей аудиенцию. Надежда давно ждала этого, но в первые минуты сильно испугалась.

А дальше все закрутилось быстро, как на карусели: экипаж Засса, подъезд Зимнего дворца, роскошные царские покои, часовые с ружьями в переходах, пажи, генералы, флигель-адъютанты в мундирах разных полков, князь Волконский, открывающий перед ней тяжёлые двери в кабинет, её последние шаги по наборному паркету, и вдруг — остановка, боль в сердце, онемение во всём теле. Перед ней — Александр Благословенный!

Как он был строен и высок, как красив в тёмно-зелёном мундире с голубым воротником лейб-гвардии Семёновского полка! Светлые волосы слегка напудрены, прекрасные голубые глаза сияют, губы складываются в улыбку.

   — Я слышал, что вы — не мужчина. Правда ли это? — донёсся до неё ласковый голос.

   — Правда, ваше величество, — еле слышно ответила она, и время для неё как будто возобновило свой бег.

Император, видя, что Надежда никак не может прийти в себя, взял её за руку и повёл к большому овальному столу посреди кабинета. Там она увидела все свои бумаги, привезённые Зассом из Витебска. Александр Павлович показал рукой на листы, исписанные разными почерками:

   — Здесь все о ваших деяниях в 1807 году. Но я желаю знать, что было с вами ранее. Кто ваш отец, мать, муж?

Она, помедлив самую малость, взяла себя в руки и коротко, но внятно рассказала историю своей семьи, замужества, побега из дома, путешествия на Дон и оттуда в Гродно, вербовки в Конно-Польский полк. Она назвала всех, кроме урядника Дьяконова из Донского полка майора Балабина 2-го.

   — Значит, у вас есть шестилетний сын?

   — Да, ваше величество.

   — В формулярном списке из полка указан ваш возраст — семнадцать лет. Одно с другим как-то не сходится...

   — Мне пришлось скрыть свой настоящий возраст.

   — А не много ли всего вы скрыли? Имя, возраст, пол, семейное положение... И ради чего?

Так прозвучал самый главный, ключевой, вопрос. Надежда ждала его. Она много думала над своим ответом и решила, что он должен быть простым, коротким, адресованным сердцу, а не уму её августейшего собеседника.

   — Ах, ваше величество, — вздохнула она. — Это был жест отчаяния...

   — Отчаяния? — удивился государь.

   — Да. Разводы в наших краях не приняты. Муж требовал, чтобы я вернулась к нему. Он прислал письмо и грозил, что силой увезёт меня с Ванечкой из отцовского дома и мы уедем далеко в Сибирь, где он выхлопотал себе место...

   — А что ваши родители? — спросил император, заинтригованный этим рассказом.

   — Матушка не хотела мне помочь, отец колебался. Вот тогда я и решилась.

   — Решение весьма неожиданное.

   — И я так подумала, ваше величество. Никому в голову не придёт искать женщину в строю воинов. Никто не догадается, что под солдатским мундиром бьётся трепетное сердце гонимой жены и одинокой матери!

   — Это верно, — согласился Александр I, и голубые глаза его на миг затуманились: он пожалел несчастную Дурову-Чернову.

   — К тому же, — продолжала Надежда, — у нас много говорили о войне с французами. Все обсуждали битву при Аустерлице, и я...

   — Эта баталия вызвала в обществе самые нелепые толки! — тотчас перебил её государь, забыв о сути их разговора. — Никто в России не понимает, что произошло под Аустерлицем. А я говорил и буду говорить, что борьба с империей Наполеона не кончена. Она потребует от нас неимоверных усилий. Тильзитский мир — не более чем передышка... Впрочем, вы воевали в Пруссии и знаете, какова французская армия...

   — Да, ваше величество. И если женщине идти в армию, — то в годы суровых испытаний для Отечества, в годы небывалых доныне войн!

Она замолчала, глядя на императора. Он ходил перед ней по кабинету во власти каких-то своих дум, по привычке сплетая и снова разводя длинные пальцы белых холёных рук. Затем Александр Павлович остановился перед Надеждой.

   — Вы дали первый пример в России. Ваше имя будет занесено на скрижали истории. Женщина — в армии, с оружием в руках, на поле жестоких битв! Я был безмерно удивлён. Некоторые говорили мне, что вами движут низменные страсти. Я велел произвесть дознание в полку, и все отзывы оказались в вашу пользу. Вы с честью носили звание российского солдата. Я желаю вас наградить...

Государь подошёл к столу, где лежали её бумаги, взял маленькую коробочку, оклеенную бархатом, достал из неё золотой перстень с бриллиантом и надел на палец Надежде.

   — Вот эта награда. Ещё вы получите мой собственноручный рескрипт с описанием ваших подвигов. Я также напишу письмо вашему отцу. Вы вернётесь домой с почестями...

Эти слова прозвучали для Надежды как гром с ясного неба. Минуту назад ей казалось, что она уже победила, и вдруг такой необъяснимый поворот.

   — Домой?! — воскликнула она в ужасе. — О нет, ваше величество, не отправляйте меня домой!

   — Почему, мой маленький солдат? — удивился государь. — Ваши тяжкие труды воинские окон...

Не дав ему договорить, Надежда бросилась перед Александром Павловичем на колени, схватила его руку своими холодеющими пальцами и заплакала:

   — Не отправляйте меня в Сарапул! Прошу! Умоляю вас, ваше величество...

   — Да что случилось с вами? О чём вы плачете? — Он наклонился к ней участливо.

Надежда не могла больше вымолвить ни слова. По щекам у неё бежали слёзы, губы дрожали. Государь силой поднял её с колен, дал свой носовой платок с вышитой в углу маленькой короной.

   — Ну, отвечайте мне!

   — Ваше величество, — всхлипывая, она посмотрела на Александра Павловича по-собачьи преданными глазами, — позвольте мне остаться...

   — Где остаться?

   — В армии.

   — Вам?! В армии?! Что за фантазия! Нет, это совершенно невозможно! — Он отступил от Надежды на несколько шагов и пожал плечами, недоумевая, как такое могло прийти ей в голову. — Одно дело — поход. Короткая кампания, как в Пруссии, пусть даже неудачная. Но постоянная служба — это совсем другое. Не представляю, как вы сможете быть в полку...

   — Но я была в полку, ваше величество. — Надежда вытерла щёки его платком. — Целых восемь месяцев. И все мои начальники написали вам, что я достойно носила мундир.

   — То была война. Там некогда присматриваться друг к другу. В мирной службе все иначе. Вас разоблачат...

   — Но почему?

   — Потому что... — Александр Павлович взглянул на неё и запнулся.

   — Разве я плохо выгляжу в форменной одежде, ваше величество? — спросила она.

Он ничего не успел ответить, как Надежда положила свою ладонь на воротник мундира. Глядя на императора, она повела очень медленно руку вниз: по белой перевязи, по малиновым лацканам на груди, по широкому кушаку, лежащему на талии, по тёмно-синим парадным панталонам, толстая и ворсистая ткань которых скрывала крутой изгиб женских бёдер.

Александр Павлович, невольно следивший за этим движением, покраснел, как обычно краснеют блондины, — мгновенно и до корней волос.

   — Мундир сидит на вас прекрасно! Мне это сразу понравилось. Но есть же разные другие... обстоятельства.

   — Поверьте, ваше величество, каждая женщина примеряется к ним по-своему, и мне не будет трудно. Я проверила это в Польском полку.

Столь откровенные объяснения снова привели государя в замешательство, и Надежда, воспользовавшись этим, перешла в наступление:

   — Позвольте мне остаться!

   — Нет, это невозможно, — повторил он, но уже без прежней уверенности в голосе. — Но главное... Главное, почему вы спорите со своим монархом?

   — Я не смею спорить с вами... — Она подумала, сняла с пальца перстень и положила его на стол. — Я лишь хочу просить другую награду.

   — Другую?!

   — Да. Чин офицера.

Она повернулась к нему лицом, щёлкнула каблуками и вытянулась по стойке «смирно»: плечи назад, корпус несколько вперёд, колени вместе, носки врозь, ладони по боковым швам панталон, подбородок в прямом углу с воротником, лицо каменно-безразличное, взгляд устремлён вдаль. Государь обошёл вокруг Надежды, осматривая её солдатскую «позитуру», и покачал годовой:

   — Отменное упрямство. Это у вас фамильное или приобретённое на службе в моей армии?

Она молчала, всё так же глядя вдаль.

Александр Павлович, который в свои тридцать лет имел немалый опыт в разыгрывании всевозможных дипломатических и придворных комбинаций, подумал, что эта молодая женщина первый раунд переговоров с ним отнюдь не проиграла и он действительно не знает, что ему теперь делать.

Искренность её не вызывала сомнений, рвение к службе было очевидным, храбрость требовала воздаяния. Что-то особое, конечно, крылось за её категорическим отказом возвращаться домой, но ведь она рассказала ему — что. Если касаться этой жестокой семейной коллизии, то в споре между мужем и женой он склонен был поверить жене, стоявшей перед ним навытяжку в солдатском мундире, а не мужу — какому-то там чиновнику 14-го класса Чернову. Черновых у него в России много. А такая женщина, кажется, одна...

Император, заложив руки за спину, ушёл к окну, там отодвинул штору и долго смотрел на площадь перед Зимним, где мела позёмка. Он несколько раз оглянулся на Надежду. Она стояла как изваяние. Быстрыми шагами Александр I вернулся к столу и бросил ей:

   — Вы хорошо обдумали своё решение?

   — Так точно, ваше величество!

   — Тогда слушайте. Я произведу вас в офицеры...

Она сделала движение к нему. Он остановил её жестом и продолжал:

   — ...но после того, как вы примете на себя выполнение условий договора...

   — Договора? — удивилась она.

   — Да, мне нужен договор. Его условия трудны. Они, можно сказать, суровы, ибо затрагивают всю вашу дальнейшую жизнь. Но ничего другого я предложить вам не могу. Или вы принимаете их, или...

   — Я готова... — она помедлила, — их рассмотреть, ваше величество.

Государь в витиеватых выражениях, отточенных большой дипломатической практикой, изложил ей своё видение этой ситуации. Надежде запали в голову лишь некоторые фразы: «суд общества», «быть не такой, как все», «бремя страстей», «натура человеческая», «ответственность за собственный выбор».

Договор же был прост.

Первое. Она получит то имя и фамилию, которые он для неё изберёт, и открывать своё инкогнито не должна никому. Второе. С того часа и до конца дней своих она будет носить мужскую одежду, говорить о себе в мужском роде. Третье. Она забудет о своём муже и семье. Четвёртое. Став офицером, она также должна забыть, что принадлежит к прекрасному полу: никаких романов, флиртов и кокетства. Пятое. Став офицером, она, с другой стороны, должна не забывать, что принадлежит к прекрасному полу, контролировать своё поведение и не допускать, чтобы кто-нибудь проник в её тайну. Шестое. Она должна стать хорошим строевым офицером. Седьмое. Никому, никогда, ни при каких обстоятельствах она не должна рассказывать об этом договоре.

Он ещё раз перечислил ей все пункты, произнося слова медленно и паузами выделяя знаки препинания.

   — Вы запомнили?

   — Да. Я могу подумать или же должна дать ответ сию минуту?

   — Конечно, вы можете подумать. Я вовсе не вероломен и жесток, хотя обо мне рассказывают всякое. Я даю вам на размышление десять дней. Жить вы по-прежнему будете у Засса...

Император наклонил голову, давая понять, что аудиенция закончена. Она чётко повернулась кругом и двинулась к дверям, придерживая левой рукой свою саблю. Двери царского кабинета были высокими, тяжёлыми, украшенными резьбой и бронзой. Надежда стала вертеть их ручки в разные стороны, толкать плечом. Двери стояли как стена и не поддавались. Она в полной растерянности опустила руки. Сзади послышался бархатный голос Александра Павловича:

— Кстати, в какой полк вы бы хотели выйти офицером?

Государь не повернул, а слегка нажал на ручки, и двери перед ней широко распахнулись.

К Рождеству похолодало. Выпал обильный снег, и за одну ночь град Петра преобразился. Белое покрывало опустилось на дома, улицы, дворцы, мосты и набережные. Утром выйдя на крыльцо, Надежда сощурила глаза от нестерпимой белизны. Снег сверкал под лучами солнца как алмазный.

Был Сочельник, 24 декабря. Сегодня у Зассов обед не подавали, постились, соблюдая православный обычай, до первой звезды. Это означало, что она вольна распоряжаться временем до самого вечера. Надежда совершила своё обычное путешествие к Медному всаднику, единственному её собеседнику, и то воображаемому, в великолепном Петербурге. Затем вышла на набережную. Но там было слишком холодно и пустынно. Ей захотелось увидеть людей и почувствовать, что сегодня — большой праздник. Она отправилась на Невский, где за Гостиным двором, у «серебряных рядов», чуть не попала в переделку. Надежда засмотрелась на дивные украшения из золота и серебра с драгоценными камнями, выставленные в витрине, и не услышала, как к ювелирной лавке подъехал генерал, и не встала по стойке «смирно».

За эту оплошность генерал сначала хотел отправить её в ордонанс-гауз под арест, но сжалился над юным унтер-офицером и в честь Рождества Христова отпустил его. Однако Надежда сообразила, что Невский проспект в праздничный день не самое лучшее место для прогулок нижних чинов и за всеми экипажами, в которых разъезжают господа генералы и офицеры, не уследишь.

Она вышла на мостовую и оглянулась. За домами виднелся купол и шпиль колокольни церкви Рождества Богородицы. Сейчас в храме служили навечерие, читали царские часы, пели торжественные песнопения, воскуривали фимиам в память ладана и смирны, поднесённых волхвами новорождённому Младенцу Христу. Вот было место, подходящее для одинокого путешественника, страждущего душой.

Сняв строевую шапку, Надежда поставила её на согнутую в локте левую руку козырьком к себе, купила свечку и вошла в церковь. Весь храм сиял, освещённый люстрами и свечами, украшенный еловыми ветками. Над головами молящихся плыл сладковатый запах ладана, звучали слова из глаголов апостола Павла. Надежда слушала голос молодого чернобородого батюшки и мыслями уносилась далеко.

Она говорит государю «да», и в России появляется ещё один никому не ведомый прежде офицер. Она говорит «нет», и в Сарапул возвращается беглая жена чиновника Чернова, дочь несчастнейшего Андрея Васильевича Дурова, городничего. Пусть с царским перстнем и собственноручным рескриптом государя, но на суд местных кумушек и в полное распоряжение пьяницы мужа.

Разве есть тут какой-нибудь выбор? Выбора нет. Но договор, придуманный для неё императором, больше похож на схиму, да ещё похуже монашеской. Жить не в монастыре, а в бурном, изменяющемся мире, полном соблазнов, но никем не увлекаться. Носить до конца дней мужскую одежду, но помнить о своей женской сущности. Забыть Чернова, брак с которым скреплён Святой Церковью и не расторгнут. Возможно ли всё это...

Александр Засс, дежуривший сегодня во дворце, вернулся домой очень поздно. Конец у дежурства был весёлым. Император пригласил к себе всех флигель-адъютантов, бывших с ним в Пруссии. Там офицерам прочитали приказ о награждениях за минувшую кампанию. Засс получил две награды: орден Святой Анны второй степени за Гутштадт и Гейльсберг, где он был в рядах лейб-гвардии Семёновского полка, и золотую шпагу с надписью «За храбрость» за Фридланд. Кроме того, его произвели в чин полковника гвардии. Золотые штаб-офицерские эполеты с бахромой, пристёгнутые к новому мундиру, уже стояли перед глазами Засса, когда его задержал для конфиденциальной беседы государь.

   — Как поживает твоя гостья? Чем она занята? — спросил он.

   — Гуляет по столице, ваше величество. Иногда читает книги из моей библиотеки.

   — Приняла ли она какое-нибудь решение?

   — Трудно сказать, ваше величество. По-моему, она — человек очень замкнутый и скрытный. Со мной говорит лишь о красотах Санкт-Петербурга и более ни о чём...

   — В её положении это — лучший выход, — заметил Александр I, и Засс подумал, что императора, видимо, до сих пор занимает история этой женщины, сбежавшей в армию от мужа.

   — Может быть, повезти её куда-нибудь в гости? — предложил он. — Сегодня моя родственница генеральша Александра Фёдоровна даёт домашний вечер для близких друзей...

   — Отлично, Засс! Хватит унтер-офицеру Соколову одному бродить по Петербургу. Пусть узнает столицу не только снаружи, но и изнутри. А любезнейшей Александре Фёдоровне я напишу записочку...

Государь очень хорошо знал семейство Засс. Младший брат, Александр, с 1796 года, с четырнадцати лет, прапорщиком служил у него в лейб-гвардии Семёновском полку. Старший брат, Андрей Павлович, был известным кавалерийским генералом и особенно отличился в Польскую кампанию 1792—1794 годов. Честный и отважный служака, Засс был небогат, и однажды с ним случилось несчастье: пожар уничтожил все казённое имущество в Киевском конноегерском полку, которым он командовал. Начёт в двадцать тысяч рублей сделали на Засса, и он бы не расплатился за всю свою жизнь, если бы не великий князь Александр Павловим. Будущий император через жену Засса Александру Фёдоровну передал полковнику требуемую сумму, и долг был погашен. Александру же Фёдоровну, урождённую Юркович, император помнил ещё юной девушкой, воспитанницей Смольного института, лучшей исполнительницей ролей пастушков, принцев и благородных кавалеров в спектаклях самодеятельного театра в Смольном. Вместе с мужем, которого была младше на десять лет, она пережила опалу при императоре Павле, вместе с ним вернулась ко двору при Александре. Сейчас Андрей Засс, получив в командование бригаду из трёх кавалерийских полков, отбыл в Молдавию, на войну с турками. Александра Фёдоровна осталась в их скромном двухэтажном особнячке на Английской набережной.

В полдень, когда молодой Засс привёз генеральше записку из Зимнего с изящным росчерком: «.. Пребываю к Вам благосклонным, Александр» — она прервала свои хлопоты по подготовке к празднику, быстро расспросила деверя о Дуровой-Черновой, удивилась, что из глубин Российской Империи выходят в свет столь необычные персонажи, и пообещала выполнить поручение его величества со всем старанием.

Действительно, её превосходительство Александра Засс приняла Надежду так мило, так любезно, будто бы всю жизнь встречала в своём доме молодых женщин, переодетых в солдатские мундиры. Ни одного бестактного вопроса, ни одного любопытного взора, никаких разговоров о её семье и муже.

Немногочисленные друзья и родственники, бывшие у Александры Фёдоровны в ночь с 24-го на 25 декабря 1807 года, говорили потом, что этот праздник удался ей как никогда. Было много шуток, забавных подарков, весёлой музыки, которую хозяйка дома исполняла сама, сев за клавикорды. Унтер-офицера Соколова она представила всем как сослуживца Александра Засса, ныне ожидающего в столице производства в первый офицерский чин за свои подвиги в Прусском походе. Этот экспромт Александры Фёдоровны едва не выбил Надежду из колеи. Но она вовремя взяла себя в руки и довольно связно рассказала гостям об отступлении арьергарда армии от Фридланда к Тильзиту.

В следующие четыре дня Надежда забыла дорогу к памятнику царю Петру. Жена генерала ездила с ней в Эрмитаж, в театр, в китайский павильон, где длиннокосые китайцы показывали фокусы с водой и игру теней на экране из полотна, возила Надежду по модным магазинам, угощала обедом и ужином, который плавно переходил в музыкальный вечер. Надежда покорно следовала за неутомимой Александрой Фёдоровной, болтавшей по-французски обо всём на свете, и старалась отвечать ей, поддерживая обычный светский разговор.

Но, выходя из магазина на Невском, Засс поскользнулась на оледенелом тротуаре, и Надежда, как галантный кавалер, должна была у всех на виду обхватить её за талию, чтоб удержать на ногах. Тогда Александра Фёдоровна почувствовала силу жёстких маленьких ладоней своей спутницы и как будто бы смутилась. Пристально взглянула она на унтер-офицера Соколова, быстро отвела взгляд и заговорила только в карете:

   — Вы знаете о Жанне д’Арк, орлеанской деве, спасшей Францию?

   — Конечно, — ответила Надежда.

   — Вас вдохновлял этот пример?

   — Никогда мне не приходило в голову примерять её судьбу на себя.

   — Почему? Подвиги великих людей поддерживают нас, простых смертных, в наших деяниях.

   — Вот именно — великих, — сказала Надежда. — Жанна встала на борьбу за народ, за Францию. Мне же выпало жить в другое время. Нам должно думать о своих личных обязательствах больше, чем о народе, и стараться исполнить собственные планы. Хотя, может быть, новые поколения русских женщин найдут мой поступок достойным подражания. Женщины будут на государственной службе, и это никому не покажется невероятным...

   — Вы думаете?

   — Не сомневаюсь в этом. Развитие общества невозможно без участия женщины.

   — Вы это где-то прочитали? — спросила Засс, немного удивлённая словами своей собеседницы.

   — Ну там же, где и вы. — Надежда пожала плечами. — У Дени Дидро, Руссо, Вольтера...

   — О, да они философы. Их дело сочинять научные трактаты. А вы решили жить по чужим, по мужским правилам. Вам будет очень нелегко.

   — Да уж! — с какой-то горечью согласилась Надежда и отвела взгляд в окно, где проплывали петербургские пейзажи. — Чего проще — остаться дочкой городничего в Сарапуле. Но теперь не могу... Не могу!

Вторая встреча с царём состоялась в том же кабинете с большим овальным столом. Но на этот раз на нём были разложены не рапорты и письма, а какие-то пакеты. Особый интерес у Надежды вызвал один — большой, из толстой коричневой бумаги, с красной восковой печатью Военного министерства. Александр Павлович, теперь одетый в тёмно-зелёный мундир лейб-гвардии Преображенского полка с красным воротником, был так же ласков и любезен с ней.

   — Вы все обдумали?

   — Да, ваше величество.

   — Вы согласны?

   — Да, ваше величество.

   — Но отчего же так печально? Мне казалось, я исполняю вашу мечту. Не далее чем десять дней назад вы сражались здесь со мной как львица...

   — Я, ваше величество?

   — Да, вы. И молили о невозможном.

   — Может быть. Но моя прошлая жизнь уходит, и мне жаль её. Я была одна. Но я ни перед кем не отчитывалась в своих поступках и добивалась всего собственными силами. — Надежда прикоснулась рукой к унтер-офицерским нашивкам на воротнике.

Затем она шагнула к императору, медленно опустилась перед ним на одно колено и низко склонила голову:

   — Отныне же я во всём завишу от вас, мой великодушный повелитель...

Александр Павлович был тронут таким изъявлением покорности.

Он хотел было положить руку на её плечо, прикрытое белым эполетом, но потом раздумал.

   — Встаньте, — мягко сказал он. — Вы преувеличиваете силу моей власти.

   — О нет, мой государь, я лишь хочу...

   — Скоро вы уедете в полк офицером. — Он не дал ей договорить. — Там вы будете, как и прежде, сами зарабатывать себе доброе имя, уважение начальников и любовь подчинённых. Но знайте, что в трудную минуту вы можете обратиться ко мне за помощью. Я помогу вам, как это сделал бы, ну, скажем... ваш крёстный отец. Потому я и нарекаю вас по своему имени — Александром Александровым. Отныне и навсегда!

Он торжественно простёр к ней руку с широко расставленными пальцами, совсем как это было изображено на памятнике его прапрадеда Петра Великого. Надежда тихо повторила:

   — Я — Александр Александров. Отныне и навсегда.

Государь вернулся к столу, взял коричневый пакет и сломал восковую печать на нём. На свет появился большой лист бумаги, сложенный вдвое. Это был офицерский патент. Не скрывая своего волнения, Надежда развернула его. Под чёрным двуглавым орлом, распростёршим крылья на фоне золотистых облаков, стояли печатные буквы:

Сначала хозяйка трактира, что стоял в старой части города, за мостом у слияния рек Няриса и Вильни, говорила с Надеждой не очень-то вежливо. Возможно, причиной тому была её потёртая солдатская шинель с малиновым воротником. Но вот дело дошло до подорожной.

   — Как о вас записать?

   — Корнет Александров из Мариупольского гусарского полка, по дороге из Санкт-Петербурга в свой полк. — Надежда расстегнула коннопольскую шинель, чтобы достать свои бумаги. Хозяйка увидела новенький Георгиевский крест, пухлый бумажник, офицерскую подорожную. Лицо её преобразилось.

   — Господину офицеру я могу предложить наш лучший номер с камином и видом на кафедральный собор. Сколько дней вы рассчитываете пробыть у нас?

   — Я еду из армии, — ответила Надежда. — Мне нужно обмундироваться. Есть ли у вас знакомые портные?

   — Сколько угодно, господин корнет. — Хозяйка улыбнулась ей ещё любезнее. — Через час они придут к вам.

Надежда, взяв свой саквояж, отправилась следом за горничной в номер, а хозяйка послала малолетнего сына за Яном, Исааком, Эвфраимом, Мордыхаем и Ефимом, которые всегда честно отдавали ей пять процентов от подобных сделок.

Живя у Засса, Надежда присматривалась к военному Петербургу и составила себе мнение о том, как должен выглядеть настоящий военный франт. Новоиспечённый полковник гвардии, первым поздравив её с офицерским чином, также немало полезного рассказал ей об экипировке — важнейшей части жизни офицера. Засс советовал заказать мундирные вещи в Вильно[33], где сам недавно побывал. Это будет красиво и качественно, говорил он, но на треть дешевле, чем в столице. С его помощью Надежда написала целый список предметов, необходимых офицеру. Деньги, полученные в Военном министерстве и в подарок от государя, — всего чуть более двух тысяч рублей, — открывали перед молодым корнетом широкие возможности для осуществления этих планов.

Когда все вышеназванные мастера явились в её номер с баулами, набитыми образцами своих изделий, Надежда была вполне готова к разговору с ними. Лишь из тщеславия она позволила им битый час уговаривать себя. Они же старались вовсю. Они бросали ей под ноги, разворачивая в воздухе, штуки лучшего английского сукна по девять рублей за аршин. Они раскручивали перед ней мотки серебряного и золотого галуна, шнуров, бахромы, нужной для обшивки офицерского гусарского мундира. Они раскладывали на столе портища позолоченных и посеребрённых пуговиц: маленьких — для вицмундира, полукруглых — для боковых рядов на гусарском доломане и ментике и, наконец, особых, гусарских, пуговиц-шариков для застёжки.

Надежда не спеша листала альбомы с образцами кож, придирчиво осматривала перчатки: лайковые, замшевые, нитяные, офицерские перевязи с золотым и серебряным галуном, шейные платки, простые шёлковые и с вытканным узором, брелоки, трости, шпоры, киверные и шляпные султаны. Мастера устали расхваливать свой товар и спросили, что именно нужно молодому господину.

   — Всё! — коротко ответила она.

Тогда один из них, самый старый, осторожно спросил, как господин желает платить: ассигнациями или серебром, вперёд или только по исполнении заказа, а может быть — не дай, конечно, Бог, — хочет все заказать в долг с выплатой через месяц, два, три, полгода?

   — Ни в коем случае! — строго ответила она. — Я плачу серебром. Треть цены — при заказе, остальное — при выполнении его. Но делать все надо быстро...

В следующую минуту ей пришлось схватить одну из тростей, принесённых ими, ударить ею по столу и скомандовать: «Назад! Стоять смирно!» — потому что мастера, вопя и толкаясь, кинулись к ней. Они кричали, что один только Ян, Исаак, Эвфраим, Мордыхай и Ефим сделает всё это лучше других и точно в срок. Перепалка их была яростной, но скоро умельцы договорились между собой, выбрали «фактора» — посредника, отвечающего за распределение и выполнение заказов, — и стали собирать образцы обратно в сумки.

Надежда сказала, что сейчас же, немедленно, для прогулки в город ей нужны зимняя офицерская шинель, шляпа, трость и замшевые перчатки, и она заплатит за это особо. Разумеется, шинели, сшитые загодя, у них имелись. Спустя час мальчишки-подмастерья портного верхнего платья Эвфраима принесли и тут же подогнали ей по росту рукава и длину пол на новенькой голубовато-серой шинели с пелериной и роскошным бобровым воротником. Мастер головных уборов Ян доставил чёрную фетровую шляпу с петлицей, серебряными кисточками и чёрным султаном.

Надежда надела шинель прямо на свой старый коннопольский мундир и пошла на почтовую станцию. Ей надо было отправить в Сарапул длинное письмо, которое она обдумывала и писала всю дорогу из столицы в Вильно. Короткое послание отцу она отослала ещё из Петербурга. В нём было всего несколько строк. Она сообщала, что по воле государя остаётся служить в армии, а её сына Ивана Чернова Андрей Васильевич должен как можно скорей привезти в Петербург, потому что император желает поместить его на казённый счёт в военно-учебное заведение, младшую же сестру её Евгению — в институт благородных девиц имени Святой Екатерины. Эта записка была написана сразу после второй встречи с Александром Павловичем. Тогда у неё в голове царил радостный сумбур и дальнейшая жизнь виделась невероятно счастливой.

Чуть позже Надежда успокоилась и поняла, что такое послание может вызвать у отца гнев, потому что говорит о его полном поражении. Второе своё письмо она опять начинала с извинений, опять просила прощения у него за свой побег из дома, опять объясняла, что любит военную службу, опять спрашивала о Ванечке и умоляла ответить, но адреса уже не давала, а просила писать ей через графа Ливена. Ещё она объясняла Андрею Васильевичу, что для правильного прохождения бумаг он должен обратиться сейчас с прошением на высочайшее имя, ссылаясь в нём на неё, канцелярия его величества ему ответит положительно, и после этого, с полученной из столицы бумагой, он может отправляться с детьми в Санкт-Петербург.

Да, ей следовало быть осторожнее с Дуровым-старшим. Ванечка оставался в его доме. Надежда не думала, что отец отдаст единственного и любимого внука Чернову, но хоть какое-то оправдание в его глазах ей заслужить надо было. Потому она просила государя под конец их второй встречи уже не только о сыне, но и о младшем брате и сестре...

Заплатив деньги за отправку своего пакета, Надежда пошла обратно в трактир. Она специально завернула к гарнизонному ордонанс-гаузу, где стояли часовые. Увидев её офицерскую шляпу и шинель, солдаты взяли ружья «на караул». Чувство победы вновь заполнило её сердце. Надежда прошептала имя своего благодетеля, царя Александра, и смахнула с ресниц слёзы умиления. Никогда она не забудет встречи с этим великим человеком.

На следующий день Надежда перебралась на частную квартиру на Рудницкой улице, где её прислугой стала шестнадцатилетняя Мария, дочка хозяйки трактира. Так было проще, удобнее и дешевле. Жить в Вильно, ожидая выполнения заказов по обмундировке, ей предстояло не менее трёх недель.

Она ежедневно гуляла по городу утром и после обеда, осматривая его достопримечательности. Вильно был довольно большим, число его жителей приближалось к тридцати пяти тысячам человек. Своими узкими средневековыми улицами, вымощенными камнем, трёх- и четырёхэтажными домами с островерхими крышами, чистотой и опрятностью он напоминал Надежде города Восточной Пруссии, где она побывала с Российской армией.

Вильно лежал в долине, окружённой горами, и прежде всего Надежда поднялась на самую знаменитую его гору — Замковую, где стояла древняя полуразрушенная башня. Оттуда открывался прекрасный вид на город. Напротив Замковой горы находилась другая, под названием Бекешина, и на ней также высилась башня. Местные жители рассказывали, что в ней был похоронен рыцарь, утонувший в Вильне из-за прихоти своей дамы. Ещё одно пешее путешествие Надежда совершила на третью гору — Маршальскую.

Пока ей приходилось ограничиваться лишь походами по горам, улицам и площадям, хотя в Вильно было много по-европейски красивых ресторанов, кофеен, магазинов. Здесь имелся и театр, правда, с небольшим залом. Там давала спектакли французская музыкальная труппа. Но вход туда унтер-офицеру Соколову в его коннопольской куртке был закрыт. Лишь через четыре дня она получила первую свою одежду обер-офицера — тёмно-зелёный двубортный вицмундир с белым воротником и обшлагами, расшитыми гусарским узором. Этот мундир надо было надевать с тёмно-зелёными же узкими чакчирами и гусарскими ботиками с твёрдыми голенищами, вырезанными наверху «сердечком».

В вицмундире Надежда решила сначала пойти в театр. Ей хотелось там, в большом и шумном обществе, проверить, как она будет себя чувствовать в новом положении, в новой роли молодого офицера, не богатого, но имеющего средства для жизни независимой и достаточно обеспеченной. Каково ей это будет: сидеть в партере рядом с другими господами, одной ходить в антракте по фойе, пить в буфете оранжад?

В тот день давали «Женитьбу Фигаро». Надежда любила музыку Моцарта. Но раньше эту оперу не слышала. Оркестр играл слаженно, артисты пели хорошо. Оживление в зале, наполовину заполненном русскими офицерами, вызывали выходы юного Керубино. В этой партии блистала, одетая в синий военный кафтан и белые лосины, при бутафорской шпаге на бедре, обольстительная мадемуазель Люси, восходящая «звезда» здешней труппы. По мнению Надежды, мужской костюм сидел на актрисе неплохо. Только ноги у неё были полноваты, но, кажется, именно это и нравилось армейской публике.

Собственный же дебют Надежды в обер-офицерском мундире прошёл отлично и даже доставил ей маленькое приключение, над которым она потом смеялась, но тогда, в театре, при начале его, ей было вовсе не до смеха.

В антракте её остановил на лестнице какой-то молодой человек в таком же, как она, тёмно-зелёном вицмундире с гусарским воротником и обшлагами, но бирюзового цвета, то есть из Павлоградского гусарского полка. Он, к её удивлению, крепко пожал ей руку и взволнованно сказал, что очень рад встретить в этой дыре Вильно среди скучных пехотинцев, артиллеристов и драгун товарища-гусара. Не успела Надежда и слова сказать, как павлоградец уже вёл её в буфет, фамильярно обнимая при этом за плечи.

В буфете же, конечно, было замечательное вино, мозельвейн 1804 года, и её новоявленный знакомый с ходу заказал две бутылки: выпить, как он выразился, за братство всех гусар на свете. Бокал вина Надежда пригубила. Дальше дело не пошло, как ни старался этот господин, назвавший себя поручиком Белавиным, расшевелить, зацепить, вызвать на азартное соревнование по выпивке юного корнета с матово поблескивающим на тёмном сукне мундира серебряным знаком отличия Военного ордена. Раздосадованный, он сам прикончил одну бутылку и вдруг склонился к ней:

   — Так из какого вы полка?

   — Из Мариупольского.

   — Не верю! — Поручик стукнул кулаком по буфетной стойке, и все, кто был там, обернулись к ним.

Она растерялась, но лишь на одно мгновение.

   — Прошу потише! Здесь театр, а не плац! — Отступив от него на шаг, Надежда положила руку на эфес своей сабли.

   — Я вас не помню... — Белавин обвёл глазами людей, окруживших их. — С мариупольцами вместе мы ходили в поход в тысяча восемьсот пятом году в Австрию, сражались с французами при Аустерлице. Вас там не было!

   — Я произведён тридцать первого декабря и нынче впервые еду в полк.

   — Тогда понятно. — Он согласился тотчас, с уступчивостью пьяного. — Тогда не спорю. Тогда выпьем за первый ваш чин...

Театральные служители давно ходили с колокольчиками, и зрители спешили после антракта в зал. Но оба гусара, обнявшись, спускались по лестнице в вестибюль. Белавина совсем развезло. Надежда боялась бросить его в таком состоянии. Гардеробщики помогли ей надеть на весёлого поручика шинель и шляпу, вывести его за дверь. Крикнув извозчика, она погрузила гусара в сани. Белавин долго не мог вспомнить, где он остановился.

   — Трактир «Ливония»... — наконец пробормотал он и повалился на сиденье.

Вечер был испорчен. В театр Надежда не вернулась. Зато она впервые подумала о том, что офицерский мундир, к которому она относилась столь восторженно, служит для некоторых чем-то вроде билета в братство забулдыг. Можно смело подходить к незнакомому человеку, предлагать выпить, навязывать ему своё общество и требовать взаимности на том только основании, что узор, вышитый золотыми нитями на его воротнике, совпадает с твоим и сапоги у вас одного фасона...

Каждый день в её маленькой квартире на Рудницкой улице появлялись новые вещи. Здесь все увереннее располагался на жительство новый человек — корнет Мариупольского гусарского полка Александр Андреевич Александров. На шкафу уже стоял его кивер: высотой в четыре с половиной вершка, обшитый чёрным сукном, с большим лакированным козырьком. В шкафу висели: вицмундир, лёгкая шинель из тонкого сукна и зимняя — на меху, белые чакчиры с подтяжками — к доломану и тёмно-зелёные — к вицмундиру, походные серые рейтузы с металлическими плоскими пуговицами на боках и, как венец портняжного искусства, белый парадный доломан, сверкающий золотом. На нём было нашито пятнадцать позолоченных круглых пуговиц-шариков, тридцать позолоченных полукруглых пуговиц, одиннадцать аршин золотого галуна в полвершка шириной, двадцать восемь аршин золотого шнура и около трёх аршин золотой же бахромы вокруг шнуровой расшивки на груди.

Поначалу ремесленники, изготавливающие заказы, полагали, что имеют дело с неопытным шестнадцати-семнадцатилетним юношей и потому всучить ему плохо сделанную вещь будет легко. Но они заблуждались. Первым поплатился за свою наглость Мордыхай, сапожник. Юный гусар спустил его с лестницы, а вслед швырнул сапоги со скособоченными каблуками. Дважды переделывал белый гусарский доломан Ефим, потому что их благородие недовольны были тем, как вшиты рукава, и требовали также, чтобы на груди мастер поставил дополнительную прокладку из грубого клеёного холста и простегал её суровой ниткой. Но если вещь нравилась ему, то корнет Александров радовался как дитя. Он беспрестанно крутился перед зеркалом, хвалил то одно, то другое и щедро давал чаевые.

Постепенно мастера освоились со своим клиентом и даже прониклись к нему уважением. Слух о добром и богатом русском офицере, покупающем самые разные вещи, распространился по округе. В его доме бывали портной, сапожник, шляпник, ювелир, оружейник, шорник, галунщик, шмуклер[34].

На блеск серебряных монет, как бабочка на огонь свечи, сюда залетело с предложением услуг и другое существо, назвавшее себя «Аннет с улицы Роз». Так как девушка говорила по-русски с сильным акцентом и употребляла много литовских слов, Надежда не сразу сообразила, почему она несёт какую-то чушь о длинных ночах в одинокой холодной постели, о тоске мужчин по женским ласкам, о двух сердцах, готовых слиться в радостном порыве.

Она шла за Надеждой по коридору в гостиную и бормотала это. Когда они очутились в комнате, то оказалось, что корсаж у Аннет на груди расшнурован полностью, пуговицы на верхней юбке расстёгнуты и девушка с улицы Роз собирается скинуть её с себя.

   — Не стесняйся, милый, — сказала она юному офицеру. — Тебе будет со мной хорошо...

Холодный пот прошиб Надежду. Да это же уличная проститутка! Через пять минут она останется в нижнем белье, перейдёт к действиям, и тогда уж «проникновение в тайну», как угодно было выразиться об этом государю, будет неизбежным.

   — Сто-ять! — гаркнула Надежда так грубо, как обычно кричала на лошадей, забаловавших на взводной коновязи.

Аннет вздрогнула и выпрямилась, держа подол юбки в руках.

   — А ну марш отсюда! — Схватив девицу за воротник её короткой куртки-спенсера, Надежда вытолкала незваную гостью из комнаты, захлопнула дверь и дважды повернула ключ в замке. Затем, как человек, чудом избежавший опасности, без сил привалилась к двери плечом и перевела дух.

Но девушка с улицы Роз оказалась истинной профессионалкой и не смутилась ничем. Через минуту постучав в дверь снова, она спросила, не желает ли господин офицер в таком случае провести время с Эммой, которая очень пухленькая, или с Луизой, которая блондинка и немного говорит по-французски.

   — Вон! — повторила Надежда и стукнула кулаком по двери.

Она ещё не знала, что женщины в будущем доставят ей больше хлопот, чем мужчины. Одни — потому что слишком наблюдательны, другие — потому что очень влюбчивы, третьи — потому что просто назойливы и любопытны...

Вскоре, чтобы навести порядок среди своих новых вещей, Надежда купила большой дорожный сундук — из коричневой фибровой кожи, с двумя замками и широкими ремнями-ручками.

В нём разместились не только предметы обмундирования и амуниции, но и другие мелочи: батистовые рубашки, платки, книги, носки, упаковки с французским мылом, флаконы с туалетной водой, запонки, заколки для галстука, брошки и даже скобяные товары — щеколды, задвижки, крючки на двери. Их Надежда приловчилась устанавливать в тех комнатах, где спала, и только тогда раздевалась на ночь.

Сундук заполнялся быстро. Но ещё быстрее исчезали неведомо куда деньги. Этот процесс вышел из-под её контроля, и она ничего не могла с собой поделать. Наконец у неё осталось лишь двести рублей, отложенных для покупки верховой лошади. Потом от них она взяла пятьдесят рублей, потом — тридцать, потом ещё сто рублей отнесла на почту и послала отцу — надень ангела её сына, названного в честь Иоанна Крестителя. С Вильно, богатым, шумным, услужливым, весёлым, надо было прощаться. Она сделала это, когда в её бумажнике находился всего один серебряный рубль.

Майор Дымчевич, временно исполнявший обязанности командира батальона вместо подполковника князя Щербатова, бегло просмотрел все документы и взглянул на нового офицера. Таких мальчишек, поступавших на службу с радужными планами и намерениями, он на своём веку перевидал немало. Мундир сшит у дорогого портного, сам благоухает туалетной водой, на груди — знак отличия Военного ордена, значит, успел повоевать в нижних чинах. Мечтает небось о новых походах, о подвигах, о славе. Полковая жизнь в тишайшей Малороссии скоро его успокоит. Будет он, как все, тянуть безответно лямку строевой службы.

   — Давно ли вы из Петербурга? — спросил Дымчевич у Надежды.

   — Месяц, господин майор.

   — Служили, часом, не в уланском полку великого князя цесаревича Константина Павловича?

   — Нет.

   — Что ж, у меня в эскадроне есть вакансия. Я беру вас к себе.

   — Премного благодарен за доверие, господин майор.

   — Свои бумаги отдадите полковому адъютанту. Потом отправляйтесь в село Рожище. Штаб моего эскадрона там. Временно примете взвод поручика Докукина, который в отпуске.

   — Слушаюсь, господин майор.

   — Через две недели прошу пожаловать в Луцк, на благотворительный бал, который даёт моя жена. Там и представитесь всему полковому обществу.

   — Спасибо за приглашение. Честь имею откланяться, господин майор! — Надежда щёлкнула каблуками и чётко повернулась кругом.

   — О, да у вас ташка необразцовая! — воскликнул Дымчевич. — Где вы её заказывали?

   — В Вильно.

   — Они вам выложили галун «городками», кои отменены в середине прошлого года. Надобно теперь иметь галун совершенно гладкий...

За исключением этой детали её знакомство с новым командиром прошло удачно, и Надежда, уже больше уверенная в себе, отправилась в село Рожище, что находилось вёрстах в двадцати от Луцка, на берегу реки Стырь. Старший в эскадроне офицер, штабс-ротмистр Мальченко, принял её совсем неласково.

Что ему не понравилось в корнете Александрове, одному Богу известно. Может быть, мундир из английского сукна, в то время как сам Мальченко довольствовался отечественным, весьма грубой выделки и ценою по четыре с половиной рубля за аршин. Может быть, юный возраст и при таком возрасте офицерский чин, потому что Мальченко в свои семнадцать лет был только сержантом и никаких наград не имел.

Но прицепился он к ней из-за верховой лошади. Надежда говорила ему, что по установлению императора Павла I она имеет право на строевую лошадь безвозмездно от казны. Штабс-ротмистр отвечал ей, что на одной лошади офицеру служить несподручно, а надо иметь по крайней мере три: две собственных, строевую и вьючную, и третью от казны строевую, которую в полку выдадут по мере возможности, но сейчас свободных казённо-офицерских лошадей у них не имеется. Ни о чём таком она не знала, а если бы знала, то, наверное, не заказала бы в Вильно лишнюю мундирную пару, отделанную золотом.

Из Рожищ Мальченко отправил Надежду дальше — в деревеньку Березолупы, где квартировал взвод поручика Докукина, но пригласил вечером быть у него в доме, чтобы познакомиться со всеми офицерами эскадрона. Существовала такая традиция: свободное от службы время офицеры обычно проводили на квартире своего командира, который держал открытый стол для всех. Так складывалась полковая семья, полковое товарищество, где всё было общее — честь, труды, опасности, награды и наказания.

Вступление в этот закрытый для чужаков круг и должна была сегодня отметить Надежда. Ей следовало угостить будущих сослуживцев. В местном шинке она взяла в долг три бутылки настоящей мадеры. Хозяин, поговорив с новым офицером, охотно открыл для него кредит.

Трёх этих бутылок хватило. В Мариупольском полку, как поняла Надежда, пили в меру. Хорошее вино украсило скромную вечернюю трапезу у штабс-ротмистра, которая состояла из пшённой каши и биточков. Мальченко, пропустив стакан вина, раздобрился и предложил юному корнету помощь в приобретении лошади. Эта лошадь, как и следовало ожидать, имелась у него самого. Кличка её была Адонис, масть — настоящая гусарская, то есть серая, рост в холке — два аршина и два вершка, что также отвечало уставным требованиям, возраст — семь лет.

   — А цена? — спросила Надежда.

   — Сто рублей серебром.

Офицеры эскадрона, сидевшие за столом: поручик Сошальский, корнеты Коциевский и Увалов — переглянулись между собой, но промолчали. Надежда почувствовала подвох. Но какой — этого ей никто сейчас не скажет, потому что она — новичок.

Утром солдат привёл Адониса. Это был серый в яблоках мерин средних породных достоинств. Всё в нём было бы ничего, если б не уши, довольно длинные и как-то странно висящие в стороны. Надежда села в седло, подобрала повод. Мерин пошёл шагом, потом, по её команде, и рысью. Она попробовала поднять его в галоп с левой ноги. Это не удалось. Галоп Адонис начинал только с правой, и никак иначе. Он вообще почти не реагировал на действия шенкелей, но очень сильно упирался в повод.

Это была типичная солдатская лошадь из шеренги. Таких ещё в Конно-Польском полку, после гибели Алкида, через руки Надежды прошло несколько. Рядовые, как правило, ездили в шеренгах с отпущенными шенкелями, только на одном поводу. Но в сомкнутом строю этого было достаточно. Офицерские же лошади на учениях и в бою ходили поодиночке, занимали в схемах построений особые места. Потому их выездка требовала большей сложности и точности.

Тут на поле появился взвод Докукина, и её догадка об Адонисе подтвердилась. Надежда хотела встать на место взводного командира перед фронтом — мерин изо всех сил артачился и брыкался. Он тащил её в шеренгу. После короткой борьбы она дала ему волю, и конь сейчас же привёз её на правый фланг, к старшему взводному унтер-офицеру. Заняв это место, он выполнил со взводом все учебные эволюции без малейшего управления со стороны своей наездницы.

Вот тут господин Мальченко был абсолютно прав: эта лошадь выезжена хорошо. Только Надежде она совершенно не подходит, потому как взята прямо из солдатского строя. Красная ей цена — пятьдесят — шестьдесят рублей. А те сто, которые запрашивает за неё почему-то штабс-ротмистр, — просто вымогательство, обман, насмешка над несмышлёнышем корнетом.

Мальченко внимательно наблюдал за ездой нового офицера. Он понял, что перед ним — опытный всадник. Подъехав к Надежде, он осыпал её похвалами, равно как и своего Адониса.

   — Из дружеского расположения к вам, Александров, — сказал штабс-ротмистр, — я даже могу отдать вам эту отличную лошадь в долг...

   — На какое время?

   — До тех пор, пока вам не пришлют денег из дома. Ведь для вашего отца, вероятно, сто рублей — не такая уж крупная сумма...

Хитрые и злые глазки Мальченко остановились на прекрасно сшитом ментике корнета, надетом по зимнему времени в рукава. Он ждал ответа. Надежда молчала. Потом быстро взглянула на него и опустила голову:

   — Хорошо. Я возьму у вас эту лошадь.

«Чёрт с тобой и с твоим мерином! — думала она. — Ради моей службы в этом эскадроне. Ради добрых отношений со всеми вами, мариупольцами... Если это, конечно, мне поможет!»

Вечером она села писать письмо начальнику военно-походной канцелярии его величества графу X. А. Ливену. Наступил тот самый трудный случай, о котором говорил ей государь. Ей срочно была нужна помощь — рублей пятьсот ассигнациями[35], чтобы заплатить долг Мальченко и купить кое-что из конских принадлежностей. Не имело никакого смысла описывать графу её приятную жизнь в Вильно и тысячу соблазнов этого города, где, вкушая блага цивилизации, она немного вознаградила себя за суровую службу рядового Соколова. Требовался какой-то другой аргумент, и она нашла его:

«...издержав деньги, полученные при отъезде, на мундир, получил всё необразцовое и здесь должен переделывать и не имею на что купить лошадь и нужные к ней приборы...»[36]

Она надеялась, что государь простит ей эту маленькую ложь во спасение. Он ведь бывал в Вильно и, наверное, — пусть даже инкогнито — тоже посещал эти великолепные кофейни с бильярдом, эти рестораны, где играют музыканты и подают изысканные яства, эти магазины, из которых невозможно уйти с пустыми руками...

Но юного франта из столицы ещё не видели полковые дамы, коим не терпелось узнать петербургские новости из первых уст. Надежда много бы дала, чтоб избежать встречи с ними. Однако это было предопределено точно так же, как покупка глупого Адониса у штабс-ротмистра Мальченко. Лишь одно обстоятельство смягчало участь корнета Александрова — полковых дам было не много.

Не всякая женщина решится вести кочевую армейскую жизнь вместе с мужем. Не всякий обер-офицер может вступить в брак: его жалованье явно недостаточно для содержания семьи. Да и как возить с собой жену и детей, если устав предписывает младшему офицеру иметь в полковом обозе только одну вьючную лошадь, а такое транспортное средство, как повозка, полагается ему, начиная от чина ротмистра и выше.

Потому на балу в Луцке Надежда имела счастье видеть семь милых женщин в возрасте от двадцати до тридцати лет. Но и этого вполне достаточно для возникновения самых разных сплетен, слухов и пересудов. В том, что её появление в полку таковые вызовет, она не сомневалась. У женщин — огромная интуиция, они придают большое значение мелочам.

Она долго думала, что ей надеть. Наконец выбрала не вицмундир с бальными белыми кюлотами, белыми шёлковыми чулками и чёрными туфлями, а униформу дежурного офицера, благо действительно дежурила в тот день по эскадрону: доломан и ментик, обшитые золотом, походные рейтузы, перевязь с лядункой, кушак, портупею с саблей и ташкой. Волосы она сильно начесала на виски, взяла замшевые перчатки вместо лайковых — они выглядят грубее, — попрыскалась самым резким мужским одеколоном...

— Mesdames, permettez-moi de vous presenter[37]... — сказал майор Дымчевич, вводя Надежду в просторную гостиную.

Первой им навстречу пошла приятная брюнетка лет тридцати в салатовом платье с рюшами — жена майора Елизавета Осиповна Дымчевич.

   — А вы, корнет, настоящий монах-затворник. Третью неделю здесь — и ни в один дом ни ногой. Могли бы для начала представиться хотя бы супруге эскадронного командира... — Елизавета Осиповна, окинув Надежду взглядом, протянула ей руку для поцелуя.

Делать нечего, Надежда щёлкнула каблуками и быстро наклонилась к кружевной перчатке, пахнущей розовой водой. Целовать руку теперь было необязательно, она узнавала это у Засса. Хорошим тоном в петербургском свете считался как бы знак поцелуя.

   — Отчего же столь суровое суждение, ваше высокоблагородие? — спросила Надежда у майорши.

   — Вы не хотите нам рассказать столичные новости!

   — О, мои новости давно устарели, Елизавета Осиповна...

   — Нет-нет-нет, милый юноша! — Дымчевич шутливо погрозила ей пальцем. — Теперь легко не отделаетесь. Поздоровайтесь со всеми, садитесь и рассказывайте...

Сначала Надежда поклонилась Луизии Матвеевне Павлищевой, тоже майорше, весьма дородной даме, затем — Екатерине Николаевне Ракшаниной, жене ротмистра, черноглазой и черноволосой, затем — жене ротмистра Станковича, самой молодой из присутствующих и самой хорошенькой. Она была беременна, и пятна несколько портили её милое лицо...

Интересовали женщин в основном новости об императорской фамилии, моде и культуре: что дают теперь на театре, носят ли ещё в столице турецкие шали, как чувствует себя вдовствующая императрица Мария Фёдоровна и верно ли говорят, будто великая княжна Екатерина Павловна увлеклась всерьёз генерал-лейтенантом князем Багратионом.

Этот разговор прервало появление полкового оркестра. В доме начали шумно готовиться к балу, и Надежда, воспользовавшись этим, улизнула из гостиной.

Когда Мальченко предложил ей составить партию в вист, она охотно согласилась и села за зелёный ломберный стол. Рядом с ней опустился на стул незнакомый офицер, рослый, с чёрными, красиво завитыми усами.

   — Ротмистр Станкович, корнет Александров, — представил их друг другу Мальченко, и они обменялись рукопожатием.

   — Сейчас я беседовал с вашей очаровательной женой... — сказала Надежда, беря в руки карты.

   — Да, — рассеянно кивнул ротмистр, изучая карты, попавшие к нему. — Мы женаты два года и нынче ожидаем своего первенца... Начинайте, корнет...

Бал в доме Дымчевичей затянулся за полночь. Надежда была в числе тех гостей, кто уезжал первым. В прихожей она столкнулась с четой Станковичей. Госпожа Станкович дотронулась веером до рукава Надежды:

   — Как мило вы держались, дорогой Александров... Но не обижайтесь, у нас с госпожой Дымчевич есть игра. Мы всем даём забавные прозвища. Вам дали тоже...

   — Какое же? — спросил её муж, надевая ей на плечи шубу.

   — Гусар-девка! — ответила молодая женщина и громко рассмеялась.

В первую минуту Надежда растерялась так, что не смогла произнести ни слова. Затем на ум пришла спасительная французская фраза:

   — Madame, que trouver-vous en moi... de commun avec une jeune fille?[38]

   — C’est difficile a dire, mais il у a pourtant que chose[39]... — Станкович продолжала улыбаться. — Ну, например, маленькие руки и ступни, тонкость стана, какая-то хрупкость... Даже сами движения...

   — Друг мой, — сказал ей укоризненно муж, — вы сегодня просто переутомились. Нам давно пора домой... Спокойной ночи, корнет!

Ротмистр надел шляпу, откозырял Надежде и взял жену под руку. Они вышли из прихожей к большой коляске, поставленной на полозья. Надежда, держа кивер в руках, ждала, пока они уедут. Щёки у неё горели огнём.

«Ничего, — думала она. — Рано или поздно, но они ко мне привыкнут, как привыкли в Польском полку. Если б только женщины поменьше болтали...»

Наступил апрель. Надежда всё ещё жила в Березолупах, занималась взводом поручика Докукина, который уже просрочил свой отпуск на две недели. Майор Дымчевич удерживал корнета Александрова здесь, не обещая ему тем не менее постоянного назначения на должность командира взвода, о чём Надежда мечтала. Ответ майора на все её просьбы был один: «Только после дивизионного и корпусного смотра!»

Смотр командира их 9-й дивизии генерал-лейтенанта Суворова, князя Италийского, графа Рымникского, сына великого полководца, должен был пройти в последних числах апреля. Затем, 1-го или 2 мая Мариупольский гусарский полк собирался смотреть генерал-лейтенант Дохтуров, командир корпуса. К этому времени Надежде надо было подготовить и чужой взвод, и своего нового коня, то есть приучить Адониса к роли офицерской лошади.

Она давно взяла мерина к себе в Березолупы и каждое утро чистила его, кормила, седлала, выезжала в поле одна. Когда-то так ей удалось приручить и объездить Алкида. Теперь она надеялась усовершенствовать навыки Адониса. Но успехи были скромными. Хоть конь и привык к ней, научился подниматься в галоп как с левой, так и с правой ноги, однако стоило ему увидеть конный строй, как вся учёба шла насмарку. Он рвался встать в шеренгу, и только жестокое наказание удерживало его. Адонис, в отличие от Алкида, был туп, упрям и уже заучен. Но Надежда поняла это слишком поздно.

К середине апреля поля и луга зазеленели. Начались общие конные и пешие учения эскадрона. Поручик Докукин наконец-то вернулся, но теперь его посадили на гауптвахту за большую задержку из отпуска без оправдательных документов. Все шло к тому, что Надежде придётся ездить на учениях не в «замке», как простому обер-офицеру, а перед фронтом, как командиру взвода, что давалось Адонису с большим трудом.

Генерал-лейтенант Аркадий Александрович Суворов приехал в полк 23 апреля. Надежда не могла отвести восхищенного взгляда от сына своего кумира, голубоглазого красавца блондина, высокого и стройного, как бог Аполлон. Но не одна она бросала пылкие взгляды на молодого генерала. Бессмертное имя, которое он носил, личная храбрость и отвага, добрый характер, приятное со всеми обращение — всё это располагало людей к сыну генералиссимуса с первой встречи.

Пожалуй, больше солдат Аркадия Суворова любили женщины. Он, по доброте своей душевной, никогда не мог отказать им и из-за своих бесчисленных связей и романов заслужил в высшем свете прозвище «добродетельный развратник». В Петербурге у генерала оставалась молодая жена с четырёхлетним сыном, а в Луцк из соседнего Дубно приехала за ним его последняя любовница — княгиня Любомирская, вдова двадцати пяти лет от роду, владелица обширнейших поместий, полька, очень красивая и чрезвычайно уверенная в себе женщина.

Её, одетую в роскошное платье-амазонку, верхом на арабской лошади и в окружении полковых дам, тоже ехавших верхами, Надежда увидела в начале смотра. Эта пёстрая кавалькада поднялась на ближайший холм и оттуда наблюдала за учениями. Оттого, наверное, они проходили с небывалым энтузиазмом.

Генерал-лейтенант Суворов объехал шагом развёрнутый строй всех десяти эскадронов Мариупольского полка, затем вернулся на середину фронта и высоко поднял шпагу:

— Господа офицеры, ко мне!

По этому сигналу командиры взводов и эскадронов, стоявшие перед строем своих подразделений, ринулись к дивизионному своему начальнику, сверкая золотом парадных мундиров.

Надежда тоже хотела пустить Адониса в галоп, но он, ошарашенный шумом и пестротой красок на зелёном поле, пошёл не вперёд, а назад, в шеренгу. Шпоры, шенкеля, повод — ничего не помогало. Тогда, выхватив из ножен саблю, Надежда со злости ударила мерина ею плашмя по крупу. Он вроде бы одумался и неспешным галопом двинулся к генералу. Все офицеры полка, включая Аркадия Суворова, терпеливо ожидали, когда корнет Александров к ним присоединится.

Затем его сиятельство громким голосом отдал свои распоряжения, объяснил последовательность всех сегодняшних эволюций, задачу каждого эскадрона и отпустил офицеров на их места. Теперь Адонис помчался к своему взводу как вихрь.

Раздалась команда: «Повзводно! Левое плечо вперёд, заезжай!» Весь полк плавно повернулся направо. Только серый мерин Надежды остался недвижим. Она снова ударила его саблей плашмя по крупу. На сей раз это возымело обратное действие. Конь снова начал пятиться, брыкаться, крутить своей вислоухой головой. Надежда крикнула старшему унтер-офицеру, чтобы он встал на её место перед взводом, а сама начала борьбу с лошадью. Генерал-лейтенант Суворов и командир второго батальона подполковник князь Щербатов, приблизившись, с интересом наблюдали за этим.

Победа осталась за Адонисом. Как только Надежда чуть-чуть отдала повод, он сделал мощный прыжок вперёд и понёс свою хозяйку через поле на дорогу, ведущую в город.

— Молодой офицер не хочет с нами учиться! — услышала Надежда напоследок насмешливый голос Аркадия Александровича.

Прискакав к эскадронной коновязи, она спрыгнула на землю, бросила повод дежурному солдату. Выхватив у него из руки кнут, она собралась отделать своего боевого друга как следует. Но, увидев, что мерин дрожит всем телом и по бокам у него бегут струйки пота, остановилась. Кто виноват в том, что лошадь из шеренги поставили на офицерское место? Зачем она вообще купила Адониса? И можно ли побить штабс-ротмистра Мальченко за его хохляцкие штучки?..

Вечером того же дня княгиня Любомирская дала бал в честь князя Италийского, графа Рымникского. Туда прибыли все офицеры Мариупольского полка и все окрестное дворянство. Было очень многолюдно и очень шумно. Прелестные польки напропалую кокетничали с мариупольцами, вальсируя по залу. Их мужья и братья сидели в буфете и за карточными столами.

Надежда, как и все одетая в бальную форму, не рискнула выйти в зал, где было много женщин. Она слонялась между буфетом и комнатой с ломберными столами. Здесь её и повстречал генерал Суворов.

   — Вы не танцуете, корнет? — Он узнал молодого офицера, который утром не по своей воле покинул учения.

   — Нет, ваше сиятельство. — Она вздохнула. — Сегодня у меня плохое настроение.

   — Неужели из-за лошади?

   — Да. Мой конь опозорил меня перед всеми командирами. Это ужасно.

   — Вы придаёте этому значение? — удивился генерал.

   — Конечно!

   — Напрасно, мой юный друг. Завтра на манёврах все забудут об этом. Случится что-нибудь другое, более интересное. Идёмте к дамам. Будем танцевать!

   — О нет, ваше сиятельство! — воскликнула она. — Только не женщины!

В её голосе было столько отчаяния, что Аркадий Суворов расхохотался.

   — Ответ, достойный офицера с «Георгием»! Вы не боитесь неприятельских пуль, но боитесь женщин...

   — Ещё как, ваше сиятельство! — призналась ему Надежда.

   — Всё ясно! — Молодой генерал обнял её за плечи. — Я тоже был таким в шестнадцать лет... Но надо поступать смелее, мой юный друг. Поверьте мне, эти пустоголовые существа не заслуживают наших волнений и переживаний!

   — Почему? — Надежда резко отстранилась от князя Италийского. — Вы плохо судите о женщинах. Так нельзя. Я не могу согласиться с вами. Женщины — прекрасны, они...

Она хотела произнести целый панегирик в честь слабого пола, но вовремя остановилась. Суворов смотрел на неё с нескрываемым интересом. Надежда смутилась:

   — О женщинах, ваше сиятельство, можно говорить очень много...

   — Не надо говорить, корнет. — Он по-дружески взял её за локоть. — Надо действовать. Идёмте в зал. Я помогу вам положить почин в таком серьёзном деле. Я буду вашим ходатаем. Вот увидите — ни одна из них не откажет вам...

В танцах как раз наступил перерыв: музыканты отдыхали. Дамы вернулись на свои места, обмахиваясь веерами. Кавалеры были возле них. Гул голосов заполнил зал вместо музыки. Все видели, как князь Италийский, граф Рымникский, держа за руку корнета Александрова, подвёл его к хозяйке дома, княгине Любомирской.

   — Рекомендую вам, княгиня, моего юного друга. Займитесь его воспитанием! — Генерал с улыбкой поклонился красавице и чуть тише добавил: — A la vue de ses fraiches couleurs vous pouvez bien deviner qu ii n’a pas encore perdu sa virginité...[40]

Любомирская усмехнулась и легонько ударила Суворова по обшлагу мундира сложенным веером:

   — Вы слишком добры к молодым офицерам, князь. У меня нет ни одного свободного танца. Разве что мазурка, обещанная вам...

   — Конечно, моя дорогая. Буду весьма признателен... — Генерал ещё ниже поклонился своей пассии и ушёл из зала.

Надежде мазурка всегда нравилась. Она лихо провела партнёршу через все фигуры этого танца и сама хорошо танцевала.

Опираясь на её крепкую руку, Любомирская изредка поглядывала на молодого кавалера. Было что-то самобытное, непохожее на других в правильных чертах его смуглого лица.

После мазурки Надежда уехала домой. Учения продолжались, и ей нужно было найти какой-то выход с Адонисом. Она собиралась поменяться лошадьми со взводным унтер-офицером. Но ничего этого делать не пришлось. Рано поутру её разбудил денщик подполковника князя Щербатова. Он привёл ей заводную лошадь командира батальона — красивого жеребца по кличке Буян — и сказал, что так распорядились его высокоблагородие до конца манёвров.

Два часа Надежда носилась по полю на чужой лошади с докукинским взводом. Всё получалось у неё самым лучшим образом. Перед завершающей атакой на предполагаемого неприятеля майор Дымчевич отрядил её с рапортом к командиру дивизии. Остановив коня в нескольких шагах от Суворова, Надежда приложила два пальца правой руки к козырьку кивера и сообщила о готовности второго батальона. Генерал, приняв рапорт, повернул свою лошадь боком к лошади корнета. Их колени соприкоснулись. Надежда опять увидела красивое лицо князя Италийского очень близко от себя.

   — Как Любомирская? — тихо спросил он.

   — Отлично! — сказала Надежда, хотя давно забыла о ней.

   — Продолжайте в том же духе, корнет! Вперёд и смелее. Вас ждёт победа. Моя штаб-квартира находится в Дубно в доме пана Мазовецкого. Приезжайте!

   — Премного благодарен, ваше сиятельство!

Она снова бросила руку к козырьку и ответила улыбкой на улыбку генерала. В следующую минуту они разъехались в разные стороны. От одного движения шенкеля Буян резво поднялся в галоп, и Надежда примчалась к своему батальону, уже развернувшемуся на эскадронных дистанциях на краю поля.

   — Господин майор, его превосходительство даёт «добро»! — крикнула она Дымчевичу и поспешила к третьему взводу.

Трубачи, стоявшие справа от майора, заиграли «поход».

   — Господа офицеры, к атаке!

Впервые на больших учениях Надежда заняла место командира взвода: на два корпуса лошади впереди от первой шеренги. Справа перед вторым взводом стоял поручик Сошальский, слева перед четвёртым взводом — корнет Коциевский. Все офицеры одновременно достали из ножен сабли и поставили их рукоятью на правое бедро. До команды начать атаку оставались какие-то секунды. Надежда обернулась. За ней стояла стена конников: чёрные кивера, усатые лица, морды лошадей. Все они подвластны ей и приказу. Сейчас она одна полетит вперёд на красавце Буяне и услышит за собой слитный топот сотен копыт. Это будет прекрасно!

— Эскадро-он! С места прямо марш-марш!

Атака получилась. В их втором батальоне ни один взвод не нарушил равнения, ни один солдат не выскочил из строя. Так, могучим монолитом, составленным из пяти эскадронов, доскакали они до леса. Если бы там и вправду располагался неприятель, то они бы смели его прочь в своём неукротимом порыве.

Генерал-лейтенант Суворов поблагодарил полк за службу и уехал в Дубно. Все мариупольские эскадроны остались в Луцке дожидаться встречи с другим генералом — командиром корпуса Дохтуровым. Этот смотр также прошёл успешно. Теперь следующим событием года, к которому готовились не меньше чем к генеральским смотрам, был выход полка в лагерь, или «на кампаменты».

Что такое «кампаменты», Надежда знала. Шесть — восемь недель в палаточном лагере, лес, поле, река, коновязи на открытом воздухе, каждое утро общий для всех десяти эскадронов развод караула под музыку. Она ничего не имела бы против этой жизни на природе, если бы не штабс-ротмистр Мальченко. После происшествия с Адонисом на смотру у Суворова этот человек стал очень сильно её раздражать. В лагере же придётся видеть его ежедневно, жить с ним бок о бок, в парусиновой палатке по соседству, выполнять его указания, делить с ним трапезу...

Ординарец из штаба доставил корнету Александрову пакет с приказом: завтра выйти на дежурство по полку. Остаток вечера Надежда приводила в порядок полную парадную униформу: после учений кое-где на мундире оторвались пуговицы, на белых чакчирах и на суконной крышке ташки было полно лошадиной шерсти, латунная оковка ножен потускнела.

В двенадцать часов пополудни она, одетая как на парад, встретилась в штабе с прежним дежурным офицером. Они вместе вышли к полковой гауптвахте: столбу с колоколом для вызова караула и повозке с полковой казной, установленной на деревянном помосте. Её охранял пеший часовой с карабином на плече. Офицеры осмотрели печати на денежных ящиках, поздоровались с новым караулом из шести рядовых при одном унтер-офицере, выслушали рапорты всех дежурных по эскадронам и командам, побывали в караульном помещении и карцере, подписали рапорт о наличном составе полка и отправились к полковому командиру.

Приняв рапорт, он как бы между делом сообщил корнету Александрову, что вопрос о его назначении на должность командира взвода днями будет решён, вакансия открывается, но в другом эскадроне — майора Павлищева, и согласен ли корнет на этот переход?

   — Так точно, господин полковник! — радостно выпалила она.

   — Да, — задумчиво сказал командир, — мне тоже кажется, что хорошему офицеру всё равно, где служить... А с генерал-лейтенантом Суворовым, вероятно, был знаком ваш батюшка?

   — Нет.

   — Ну тогда кто-нибудь из родственников?

   — Никто, ваше высокоблагородие.

Полковник посмотрел на Надежду и прекратил свои расспросы, отпустив нового дежурного офицера восвояси. Воодушевлённая новостью, Надежда всю ночь не смыкала глаз и не давала покоя караулам, до утра пять раз обойдя все посты.

Вместе с приказом о переводе в другой эскадрон ей была выдана и казённо-офицерская лошадь. Точно по мановению волшебной палочки развязался целый узел проблем с Адонисом. Через посредство полкового командира она купила, и очень недорого, строевую лошадь офицера, уходящего в отставку. Это был вороной жеребец Алмаз, чем-то напоминающий Алкида.

Завёлся у неё и денщик. Из четырёх кандидатур, ей предложенных, Надежда выбрала рядового Зануденко. Ему исполнилось тридцать восемь лет, двадцать из которых он провёл в Мариупольском полку, в битве при Аустерлице получил ранение и вскоре после этого был признан негодным к строевой службе. Недолго она смотрела в тёмные глаза гусара и слушала его речь, по большей части состоявшую из отдельных слов и междометий. Таких дураков немало есть во всех полках и эскадронах. Они медлительны, забывчивы, им надо по сто раз объяснять одно и то же. Но это для неё лучше, чем бойкий и сообразительный слуга, слишком многое замечающий за барином.

Так кончилась первая её весна в Мариупольском полку.

Солнечным июньским утром Надежда, сидя верхом на Алмазе, выехала из Березолуп по направлению к деревне Голобы, где находился штаб эскадрона майора Павлищева. За ней на казённо-офицерской лошади ехал Зануденко и вёл в поводу Адониса, нагруженного вьюками. Вьючная лошадь за сто рублей серебром при стандартной цене на неё двадцать — что-то новенькое на конном рынке Малороссии. Но такова плата за новичка, взимаемая Наглостью с Неуверенности.

Мариупольский гусарский полк, как сообщество людей, где ей теперь предстояло обретаться, Надежда открыла для себя не столько на смотрах и манёврах, сколько на офицерских обедах, ужинах и балах, сопровождавших эти военные мероприятия. Наконец-то она увидела всех мариупольцев: тридцать четыре корнета, двадцать поручиков, десять штабс-ротмистров, шесть ротмистров, четырёх майоров, одного подполковника и полковника, съехавшихся в Луцк вместе со своими взводами и эскадронами из окрестных сёл и деревень, где обычно они квартировали. Только эти семьдесят шесть человек и олицетворяли для неё, как и для других офицеров, само понятие «полк».

Ещё раз восхитилась она мудростью и дальновидностью государя, избравшего для её службы 9-ю дивизию генерала Суворова и гусарский полк, где шефом числился в это время Алексей Петрович Мелиссино, настоящий боевой генерал, а не придворный. Слава Богу, не было здесь наследников крупных состояний, которые, швыряя деньги без счёта направо и налево, невольно задевали бы достоинство своих малоимущих товарищей-однополчан. Не было здесь и Голицыных, Салтыковых, Долгоруковых, Апраксиных, Шереметевых, Гагариных, Волконских, Трубецких, Прозоровских и прочих представителей старинной русской аристократии, которые вечными своими претензиями на особую роль и особое место осложняли бы взаимоотношения в полковом обществе. Не было здесь и выскочек гвардейцев, которые, кичась связями при дворе, делали бы молниеносную карьеру.

Здесь чинно, тихо и усердно служило мелкое российское дворянство, малороссийское и польское, не имеющее крестьян. Честные и храбрые люди, но безо всяких амбиций, они начинали службу порой с нижних чинов в этом же полку, по пять-семь лет ходили в корнетах, поручиках, штабс-ротмистрах, жили лишь на жалованье, не имея никакой поддержки от родителей.

Нет, не пили здесь шампанское за обедом, не проигрывали в карты сотни и тысячи рублей, не ездили на арабских лошадях, не шили повседневные мундиры из английского сукна. Просто и скромно, исходя из годового жалованья корнета в двести рублей серебром и поручика в двести тридцать семь рублей, штабс-ротмистра и ротмистра в триста сорок рублей да с прибавлением «столовых» денег, выдаваемых каждому офицеру, здесь строили свою жизнь и не чурались ни удовольствий, ни развлечений, доступных им по средствам и возможностям.

Этот стиль, этот образ жизни и службы настолько совпадал с чаяниями Надежды, с её представлениями о благополучии и достоинстве офицера, что ей иногда казалось, будто её августейший покровитель придумал Мариупольский полк специально для неё. Его космическому влиянию она приписывала и то, что пока все её желания тем или другим способом, но исполнялись. Не хотелось ей оставаться у Дымчевича, потому что его супруга оказалась слишком хитрой и проницательной и, можно сказать, разгадала тайну корнета Александрова. Не нравился ей штабс-ротмистр Мальченко, жадность и стяжательство которого тут давно стали притчей во языцех. И вот пожалуйста — Надежда переведена в другой эскадрон, к великодушному Павлищеву, живой легенде Мариупольского полка, где он служил со дня его возникновения, то есть с 1783 года, прошёл все чины, от рядового до майора, побывал во всех походах и сражениях и ещё ни разу не брал отпуска.

Все знают, что его жена Луизия Матвеевна, простая и добрая женщина, славится своим хлебосольством и ласковым обхождением с подчинёнными мужа. Уж она, наверное, не станет терзать юного корнета каверзными вопросами и делиться своими наблюдениями о его манерах и особенностях фигуры...

Предаваясь таким размышлениям, Надежда не заметила, как двадцать вёрст остались за спиной и перед ней в живописной долине раскинулась деревня Голобы на сто крестьянских дворов. Она лежала чуть в стороне от большой дороги, как раз на полпути от села Рожище к городу Ковелю. Отделённый от деревни садом, на взгорке стоял белый господский дом, двухэтажный, с колоннадой и балконом над ней. Деревня и дом принадлежали графине Вильге. Половину этого строения она отдала под постой русской армии. В доме свободно разместился штаб эскадрона майора Павлищева и его довольно большая семья.

Приехав в Голобы, Надежда попала прямо на обед. Денщик майора привёл её в столовую, где за овальным столом сидели участники трапезы — офицеры эскадрона Ивана Васильевича Павлищева и члены его семьи, всего двенадцать человек. Для нового офицера сейчас же поставили столовый прибор, принесли из другой комнаты стул. Луизия Матвеевна, по праву хозяйки дома разливавшая первое, улыбнулась Надежде, взяла половник, открыла фаянсовую супницу и спросила, какой борщ любит Александр Андреевич Александров: погуще или пожиже?

С офицерами — штабс-ротмистром Мервиным, поручиками Подъямпольским и Текутевым, корнетами Араповым и Вонтробкой — Надежда была немного знакома. Но семейство майора видела впервые. Кудрявые, темноволосые, с карими глазами, больше похожие на майоршу, сидели здесь его сыновья Павел четырнадцати лет и Николай пяти лет. Почти напротив Надежды очутилась его старшая дочь Елизавета, десяти с половиной лет, красивая и не по годам развитая девочка. Рядом с ней была её семилетняя сестра Софья, копия отца. На дальнем краю стола на руках у няни находилась самая младшая дочь — трёхлетняя Анна.

С первых минут Надежда почувствовала здесь ту особую атмосферу, которой отличаются большие и дружные семьи. На сердце у неё стало тепло. Она вспомнила лучшие годы в собственной семье, когда Андрей Васильевич и Анастасия Ивановна были молоды и любили друг друга. Весёлые детские голоса, звеневшие в столовой, как будто перенесли её в далёкий Сарапул. Она сделала усилие над собой и отогнала обычное своё видение — Ванечка, спящий в кроватке с красно-жёлтой глиняной игрушкой в руках. Надежда уже поняла, что отныне счастливые лица чужих детей будут тянуть её на квартиру эскадронного командира сильнее магнита. Будет она ездить сюда, обязательно будет, уходя от любимой своей военной службы, от лошадей, от одиноких прогулок по лугам и лесам, от размышлений, от премудрых книг...

Обед закончился появлением десерта — клубники со сливками, — и офицеры встали из-за стола. Теперь Надежда вместе с корнетом Араповым должна была ехать дальше — в сельцо Свидники на тридцать семь крестьянских дворов и за пять вёрст от деревни Голобы. Там стоял четвёртый взвод эскадрона майора Павлищева, который надлежало ей принять в своё командование.

Вместе с Араповым она быстро уладила формальности: передачу военного имущества, денежных средств и фуража по ведомости. Здесь все сходилось, Арапов вёл хозяйство аккуратно. Затем офицеры осмотрели строевых лошадей. Их было двадцать восемь. Из них один мерин хромал на левую переднюю ногу, второй стоял больной коликами. Напоследок офицеры построили личный состав на площади перед деревенским храмом и провели перекличку. Надежда несколько раз прошла вдоль строя, вглядываясь в лица своих солдат. Запомнить сразу фамилии всех было невозможно, но она хотела получить общее впечатление: не худы ли они от дурной пищи, не запуганы ли жестокими наказаниями.

Однако взвод выглядел неплохо: все рядовые в добром теле, с хорошей выправкой, одеты чисто и опрятно в конюшенные мундиры, походные рейтузы и фуражные шапки, смотрят на начальство без излишнего подобострастия, отвечают громко и уверенно. Этот человеческий материал ей уже был знаком по службе в эскадроне майора Дымчевича: среднего солдатского роста в два аршина и семь вершков или чуть ниже, что в лёгкой кавалерии допускалось, смуглолицые, темноглазые, черноволосые. По большей части — вольные люди, сыновья бывших слободских казаков, а также потомки сербов и хорватов, ещё при императрице Елизавете Петровне переселившихся в Россию и получивших земли между притоками Днепра Каварлыком и Хмельником, у рек Бахмут и Лугань. Из поколения в поколение мужчины в их семьях служили в коннице, сражались с вечными врагами России на юге — крымскими татарами и турками. Были это замечательные солдаты: храбрые, выносливые, исполнительные.

Подписав все бумаги, Надежда рассталась с корнетом Араповым. Он был весел, потому что переходил в другой полк — кирасирский, на сослужение со старшим братом, получившим там должность полкового командира. С чистым сердцем они пожелали друг другу успехов на новом поприще и попрощались у деревенской околицы Свидников.

На другой день Надежда пригласила к себе на квартиру своих унтер-офицеров: старшего взводного Михаила Белоконя, Трофима Зеленцова и Антона Пересаденко. Надев строевые мундиры первого срока, унтера явились к новому взводному командиру не без опаски. Они не ведали, что заявит им, поседевшим на царской службе, сей безусый юнец.

Пройдя школу рядового у Батовского и Гачевского в Польском конном полку, Надежда знала, каковы обязанности унтер-офицеров во взводе, и не собиралась подменять их на этой многотрудной должности. Не становиться между унтером и рядовым, а быть над ними, знать все и все контролировать, исправлять по мере необходимости и являть своим поведением пример отношения к службе — такой виделась ей настоящая офицерская служба. Свои принципы она хотела теперь объяснить подчинённым.

   — Да будет вам известно, что я сам в службе с весны тысяча восемьсот седьмого года, сначала в рядовых, потом в унтер-офицерах. За поход в Пруссию имею награду. Но меньше всего хотел бы жить прошлыми заслугами, а желаю довести ныне вверенный мне взвод до блестящего состояния — и в том надеюсь на вас...

   — Рады стараться, ваше благородие! — степенно ответили ей унтера.

   — Не сомневаюсь, что каждый из вас будет должность свою исправлять достойно. Но обо всём, что случилось во взводе, приказываю докладывать мне тотчас!

   — Всенепременно, ваше благородие, — ответил Белоконь, как самый старший в чине.

   — Назар! — крикнула в открытую дверь Надежда, и её денщик Зануденко вошёл в комнату с подносом в руках, на котором стояли три чарки водки и тарелка с малосольными огурцами.

   — Добрую службу замечать и поощрять буду, — продолжала она и жестом пригласила их взять угощение. — Ежели случатся какие в ней неисправности, то устранять их. А за нерадение — наказывать...

Надежда посмотрела на них со значением. Унтеры стояли с чарками в руках и ждали продолжения этой речи. Видя, что взводный закончил своё поучение, они щёлкнули каблуками и подняли чарки.

   — Ваше здоровье, господин корнет! — Унтер-офицеры дружно опрокинули выпивку в рот и захрустели огурцами.

   — От меня всему взводу передайте, что службу гусар я всегда ценить буду...

Уходя от корнета Александрова, унтер-офицеры рассуждали между собой, что начало неплохое, да соблазнов у молодого человека много: и охота, и карты, и балы у окрестного дворянства, и, конечно, женщины. Достанет ли времени их командиру на солдатские нужды при таком раскладе — надо ещё посмотреть.

Первые пять дней Надежда просидела в Свидниках безвылазно. С рассветом уходила в поле на прогулку и купалась в озере за лесом. К концу утренней чистки возвращалась и обходила все дворы, где стояли её солдаты, белым платочком проверяла чистоту лошадиных крупов и спин. После кормления через час выводила свой взвод в поле и там ездила с гусарами рысью и галопом на всех перестроениях, наблюдая за учением людей и строевых коней. В полдень они возвращались в деревню, и тут всех ждал обед, приготовленный артельщиками. Надежде Зануденко тоже приносил порцию борща и каши из солдатского котла, и её гусары знали об этом, иной раз она благодарила поваров на вечерней поверке за вкусную еду.

На шестой день майор Павлищев прислал ординарца с приказом: четвёртому взводу прибыть на общие эскадронные учения в среду к десяти часам утра. Надежда взяла с собой в Голобы давно приготовленные книги для старших детей Ивана Васильевича, разрезные картинки и коробку леденцов для младших и после учений, получив приглашение, осталась на обед у эскадронного командира. Увидав её с подарками, Луизия Матвеевна только покачала головой:

   — Ах, зачем вы так тратитесь, Александр Андреевич!

   — Пустяки, ваше высокоблагородие, — ответила Надежда. — Я очень люблю детей и рад доставить им маленькое удовольствие...

Подарки Павлищевым-младшим понравились. После обеда дети решили устроить для нового офицера концерт. Они все были очень музыкальными, пели и играли на разных инструментах: Павел — на скрипке, Елизавета — на гитаре, Софья — на флейте, а Николай бил в бубен, помогая выдерживать ритм. Они вместе исполнили несколько народных украинских песен, а Елизавета — ещё и французский романс. Попутно выяснилось, что скоро год, как у Лизы нет учителя французского языка, и это плохо сказывается на произношении. Надежда вызвалась помогать девочке, благо книги, учебники и словари, нужные для этого, имелись.

Домашние посиделки с приятными разговорами, музыкой и пением нарушило появление нового гостя — ротмистра Станковича. С поручением он ехал из штаба полка в город Ковель и завернул в Голобы, чтобы повидаться со своим старинным приятелем майором Павлищевым да заодно и переночевать у него. Ротмистр привёз новые приказы из полка и свежую почту. Один пакет был для корнета Александрова. Передавая его Надежде, Станкович сказал:

   — Никогда не думал, что наши командиры взводов состоят в переписке с военным министром.

   — Да, так случилось, — пробормотала Надежда, в волнении прижимая к груди пакет, который ждала чуть ли не с зимы.

   — Где это вы, корнет, познакомились с графом Аракчеевым? — не отставал ротмистр.

   — Я был знаком не с ним, а с графом Ливеном, его предшественником.

Он по поручению государя... — Надежда замолчала, чувствуя, что этот разговор может завести далеко, а она им управлять не в силах, потому что в пакете — она не сомневалась в этом — есть письмо из дома, от отца, и значит — о Ване.

   — Вы встречались с государем? — недоверчиво спросил ротмистр.

   — Да, доводилось! — Надежде не понравилось его недоверие, она ответила слишком громко, хотя в комнате и так все смотрели только на неё. — Прошу прощения! — Она взяла себя в руки и отвесила общий поклон. — Я долго ждал этого письма и теперь должен ехать домой. Благодарю за чудесный вечер, за музыку, за пение. Честь имею, господин майор, господин ротмистр, господа офицеры...

Пакет она засунула глубоко в правую ольстру, между пистолетом и кожаной стенкой её, сверху прикрыла вальтрапом и покрепче затянула обводной ремень. Выехав на деревенскую улицу, пять минут вела Алмаза шагом, а потом пустила в галоп и прискакала в Свидники через полчаса. У себя в комнате защёлкнула задвижку и лишь тогда сломала сургучные печати.

Там действительно были письма. Одно — от отца, Надежда сразу узнала его почерк. Жестоко бранил Андрей Васильевич свою старшую дочь за побег из дома, за безумную её идею служить в армии. Он писал, что она пошла против законов Божеских и человеческих и за это когда-нибудь понесёт суровое наказание. А сейчас, требовал Дуров-старший, она должна немедленно вернуться в Сарапул, чтобы стать хозяйкой в их осиротевшем доме, потому что мать её Анастасия Ивановна летом прошлого, 1807-го года умерла в имении своих родителей на Украине...

   — Царствие вам Небесное, матушка! — Надежда подняла глаза на икону в углу комнаты и истово перекрестилась. — Пухом вам земля! Отмучились вы, хотя и других помучили немало.

Она стала читать письмо дальше. Отец почему-то ничего не писал о Чернове, но подробно рассказал о Ванечке: здоров, весел, начал с учителем проходить буквы и счёт. Прошение на высочайшее имя, как она о том писала из Вильно, он отправит в Петербург на днях и будет ждать ответа в надежде устроить сразу всех детей: Васю, Евгению и Ваню. В конце письма Андрей Васильевич сделал важную приписку. Если она не вернётся в дом, то он женится, и невеста у него уже есть — дворовая их девушка Евгения Васильева.

   — О Господи! — Надежда в гневе бросила письмо на стол. — Чего выдумал! И все для того, чтоб припугнуть...

Она не верила, что батюшка решится на такой шаг. Евгению она помнила: ей сейчас было лет шестнадцать — семнадцать. С девяти лет в доме Дуровых её определили пасти кур и гусей, затем — присматривать за барчуками: пелёнки и подгузники стирать, горшки выносить. Даже грамоте она никогда не училась. Хороша невеста для коллежского советника!..

Второе письмо было написано чётким писарским почерком и на верху листа имело гриф: «Копия». Копию эту сняли с послания её отца, направленного на имя графа Ливена в феврале 1808 года. В нём городничий Дуров просил войти в его положение и вернуть домой несчастную дочь его Надежду, служащую где-то в армии под именем Александра Соколова, дабы она «усладила его старость». На полях сей копии красовался кудрявый росчерк: «От государя императора. Оставить без внимания».

Не ждала Надежда от любезного и доброго батюшки ни поощрения за свой поступок, ни поздравлений по случаю производства в офицерский чин, как ему когда-то этого хотелось. Но рассчитывала она на прощение, на понимание. Ведь любил он её больше всех своих детей, сам выучил кавалерийским приёмам, знал её отношения с Василием Черновым, приютил их с сыном после бегства из Ирбита, как мог, защищал перед матерью. А теперь выходит, что не муж её злейший враг, но родной отец. Письма жалостливые пишет военному министру, не понимая, что её жизнь и судьба давно не в его отцовской власти, а в руках самодержца всероссийского.

Надежда ещё раз перечитала оба письма, расправила листы и сложила их вместе. Незачем корнету Александрову хранить такие разоблачения в своём походном сундуке. Не для того он слово давал царю Александру Благословенному и честью дворянина перед ним клялся. Медленно поднесла она письма к свече. Потом задумчиво смотрела, как огонь пожирает бумагу и пепел её осыпается на стол. Скоро в руках у Надежды остался клочок с чёрными буквами «От государя императора. Оставить без внимания». Она погасила пламя и осторожно спрятала эту обгорелую бумагу между страниц своей офицерской записной книжки.

Красиво убрали свою эскадронную «улицу» в полковом лагере люди майора Павлищева! Шестнадцать белых парусиновых круглых палаток для рядовых с одной стороны и шестнадцать — с другой, а между ними отсыпано жёлтым речным песком довольно широкое пространство, то есть сама «улица». У палаток зелёным дёрном выложены номера взводов и вензеля взводных командиров. Все палатные колья вбиты на одинаковом расстоянии друг от друга и впереди образуют совершенно прямую линию.

Офицерские палатки стояли за солдатскими, и Надежда, откинув полог, поутру любовалась этой картиной. Лагерь спал, а она, засунув полотенце и свежую рубашку под мундир, уходила в лес за час до сигнала трубачей на побудку. В лесу по знакомой тропинке бежала то медленнее, то быстрее с полверсты к реке, по берегу поднималась выше по течению, где были густые заросли ракиты, там быстро раздевалась и бросалась в холодную воду.

За ночь река теряла свой летний жар. Чтобы согреться, Надежда плыла к другому берегу, делая большие энергичные гребки, и так же возвращалась обратно. Посмотрев по сторонам, она одним прыжком, как пантера, кидалась из воды в заросли, растиралась полотенцем и просовывала голову в ворот рубашки. Всё остальное было уже не так опасно. С летней парусиновой жилеткой-кирасой, походными рейтузами, мундиром, сапогами можно было так не спешить, а вдумчиво наворачивать на ноги холстяные портянки, завязывать на шее чёрный шёлковый платок, отыскивать пальцами одну за другой все пятнадцать круглых пуговиц и шнуровых петелек к ним на белом доломане из тонкого летнего сукна.

Прошло уже пять недель из шести, отведённых в 1808 году Мариупольскому полку на «кампаменты». Начинался август. Каждый день, пропустив всего несколько, когда ей выпало дежурство по полку и она была назначена командиром конного полевого караула, Надежда совершала эту пробежку и купание на рассвете и чувствовала себя все лучше и лучше.

Только птицы, свившие гнёзда на деревьях, наблюдали утреннее превращение корнета Александрова в женщину и обратно — в гусарского офицера. С каждым разом она, поверив в надёжность своего укрытия из ракит, одевалась все медленнее, ждала, когда тело обсохнет, и наслаждалась освобождением от грубой ткани мужского костюма. Лишь однажды сильно напугал её лесной кабан. В это время она стояла нагая в тени ракит. Вдруг затрещали сухие ветки валежника и страшная клыкастая морда появилась перед ней в зарослях. Крик ужаса замер у неё на губах, она выпрямилась и посмотрела на незваного гостя. Кабан хрюкнул, тяжело развернулся и с треском пошёл ломать кусты слева от неё. Дрогнувшим голосом Надежда возблагодарила Господа Бога за спасение, быстро оделась и побежала обратно в лагерь. Но на другой день пришла сюда снова, потому что эти минуты расслабления и возвращения к женской ипостаси были ей нужны как воздух.

После пробежки к реке Надежда завтракала у себя в палатке. Зануденко подавал ей горячий чай, хлеб, масло, иногда — кувшинчик со сливками. Далее её день подчинялся строгому лагерному распорядку: в 7 часов утра — на чистке лошадей, в 9 часов утра — в полной походной форме на разводе караула, в 10 часов утра — со взводом на учениях в поле, в 12 часов дня — обед и отдых, в 16 часов — в полной походной форме при объявлении пароля и ответа на него для завтрашнего дня, в 18 часов — при вечерней чистке лошадей, в 21 час — при пробитии вечерней «зори». После девяти вечера можно было пойти в гости к эскадронному командиру и сыграть с офицерами в карты на мизерную ставку или почитать в своей палатке книгу. Но лучше всего было лечь спать, чтобы завтра в четыре часа утра снова быть на ногах и купаться в прозрачной воде...

Отодвинув походную оловянную кружку с недопитым чаем, Надежда встала, надела кивер, поданный ей денщиком, и отправилась на коновязи своего взвода посмотреть, как проходит утренняя чистка.

   — Взво-од, стоять смир-но! — скомандовал, завидя её, унтер-офицер Белоконь и пошёл навстречу с рапортом о личном и конском составе вверенного корнету Александрову подразделения.

   — Взво-од, — она точно так же тянула букву «о», — стоять воль-но! Продолжать уборку лошадей!

Её солдаты уже привыкли к тому, что взводный командир с утра обходит всех строевых лошадей и одно-два слова скажет с каждым гусаром. Корнет в это время бывал весел, бодр, внимателен к мелочам. От его взора ничто не ускользало, ни синяк на скуле рядового, появившийся за ночь, ни потускневшая шерсть на крупе вдруг занемогшего коня.

К концу «кампаментов» Надежда хорошо знала всех своих солдат и строевых лошадей: у кого какой характер и какой норов. В этом помогла ей лагерная жизнь, ежедневное и безотлучное пребывание рядом со взводом. Ей даже иногда казалось, что она с ними служит не два месяца, а два года.

Например, Надежде было известно, что правофланговый Оноприенко при своей замечательной внешности и росте в два аршина и девять вершков — большой любитель выпить, во хмелю буен и затевает драку, остальные его побаиваются. Рядовой Сероштан — солдат неплохой, оружие любит, карабин и сабля у него в идеальном состоянии, но как всадник — трусоват, если за ним не смотреть, то на карьере может тайком придерживать лошадь, отчего строй нарушается. Данкович — во всех смыслах человек положительный, а кроме того — умелый сапожник, и потому деньги у него водятся, он ссужает ими однополчан. Два неразлучных друга Бурый и Стецько — из одной деревни, и лучше по какому-либо делу их посылать вместе, тогда они выполняют поручение исправнее.

Каурый жеребец Буран, что у Оноприенко, — резвый, но злой, чуть зазеваешься — укусит. Сероштан ездит на мерине по кличке Гнедко — он всем хорош, только садиться на себя со стремени не даёт, так что гусар научился прыгать в седло с места. Лошадь у Данковича лучше всех ходит вне строя, вот и ездит он постоянно на ординарцы в штаб. Бурый и Стецько — солдаты из второй шеренги, у них под седлом — кобылы. Незабудка упряма и тяжела в поводу, а Резеда толста и неповоротлива, как бочка...

За эту преданность службе строгие судьи юного корнета, его унтер-офицеры Белоконь, Зеленцов и Пересаденко, выставили пока новому взводному оценку «хорошо». По вечерам, сидя за стаканчиком вина у Пересаденко, жена которого, разбитная и чернобровая Ганка, держала маркитантскую лавку, унтера рассуждали о нынешней молодёжи, которая записывается в полки. Они приходили к выводу, что не все дворянские сынки моты, пьяницы и бездельники, попадаются среди них и толковые ребята.

Может быть, Надежду это и порадовало, но на шестой неделе «кампаментов» она слегка заскучала от однообразной жизни. Да и не она одна. Все молодые офицеры обрадовались, когда на последнем разводе караула всех их, свободных от дежурств и других поручений, пригласил полковой командир к здешнему богачу — помещику Микульскому, который выдавал замуж единственную дочь и устраивал по этому поводу праздник на всю округу.

Гостей собралось человек сто с лишним. На венчание в католическом храме мариупольцы опоздали, но в свадебном пире и танцах после него участие приняли. Все легли спать далеко за полночь. Мужчин поместили в одной комнате, где на полу расстелили сено, положили на него ковры и сафьяновые подушки. Раздеваться, естественно, никому не пришлось. Наоборот, все завернулись в шинели, плащи, одеяла — смотря по тому, у кого что было. Как водится в разношёрстной компании, заснуть сразу не могли, и начались разговоры.

Целую группу слушателей собрал возле себя чиновник Плахута. Говорил он громким шёпотом, а окружавшие его смеялись в кулак, потому что этот человек был настоящим мастером анекдота.

   — А ещё, господа, доводилось видеть мне в городе Витебске ту русскую амазонку, о которой сказывают, будто она служит в армии... — услышала вдруг Надежда начало его новой истории и насторожилась.

   — Это ваш очередной анекдот? — спросил кто-то.

   — Нет, — ответил Плахута. — Достоверное событие, коему я сам был свидетелем...

В комнате воцарилась тишина, и он стал рассказывать о штабе генерала Буксгевдена, о Витебске осенью 1807 года, о ней самой, одетой в тёмно-синюю куртку с белыми эполетами. Все в его повествовании было верно, и если Плахута чего и придумывал, то самую малость, для оживления своего рассказа.

   — Потом смотрю: что-то её не видно. — Чиновник подвёл слушателей к финалу. — Мой кум из канцелярии мне и говорит, мол, уехала вчера с флигель-адъютантом царя капитаном Зассом в Санкт-Петербург, прямиком к государю...

   — А я думал, что эти слухи — выдумка, — сказал ротмистр Станкович, лежавший рядом с майором Павлищевым недалеко от Надежды.

   — Совершеннейшая правда! — горячо заверил его рассказчик.

   — Неужели и по фигуре ничего не заметно?

   — Абсолютно ничего!

   — Сочиняете, почтеннейший! — пробасил Павлищев. — В жизни не поверю, чтоб нельзя было отличить мужика от бабы...

   — Ну если только на ощупь! — быстро сказал Плахута, и вся компания рассмеялась.

Надежда не знала, что ей делать. То ли вскочить и броситься из комнаты вон, пока разоблачитель не дошёл до конца и не указал на неё пальцем. То ли подождать немного, ведь нового её имени и полка, где она служит, Плахута ещё не назвал. Усилием воли она заставила себя слушать его дальше, но он не добавил к прежнему рассказу ничего существенного.

Все сводилось к тому, что в штабе армии генерала графа Буксгевдена чиновники разглашали своим знакомым содержание секретных депеш, рапортов и документов. Знакомые болтали об этом в семьях и других канцеляриях. Барские разговоры слушали денщики и лакеи и несли удивительную новость из гостиных и кабинетов на улицы, базары, в дешёвые лавки и трактиры. Оттуда она попала к крестьянским избам. Сельское население, зная самоуправство властей, сейчас же придумало, что отныне крестьянских девушек начнут брать рекрутами в полки, и перепугалось до смерти[41]. Так по городам и весям всей державы катилась весть о событии невероятном: в русской армии находится женщина!

Чем больше говорил Плахута, тем спокойнее становилась Надежда. Она поняла суть дела. Ей никогда не нужно отрицать или подтверждать подобных сообщений. Пусть слух живёт и будоражит воображение людей. Пусть привыкают они к тому, что это все вполне реально: женщина в армии, но никто до сих пор её узнать в мундире не может. Она даже развеселилась и из озорства решила задать Плахуте вопрос.

   — А вы могли бы сейчас узнать эту амазонку? — спросила она, приподнявшись на локте.

   — Конечно! — ответил он уверенно.

   — Да, видно, память у вас очень хороша, — сказала Надежда, потому что полтора часа назад она пила вместе с чиновником у буфетной стойки клюквенный морс и он на её присутствие никак не реагировал.

   — На память не жалуюсь! — важно произнёс Плахута и начал снова описывать амазонку: среднего она роста, глаза тёмные, по виду смахивает на юношу лет семнадцати.

Надежда его не слушала. Она завернулась с головой в свою летнюю шинель и заснула. Поездка в деревню за четырнадцать вёрст, свадебный пир, множество новых лиц кругом, весёлая музыка и танцы утомили её. Вставать же надо было до рассвета, так как офицеры обещали полковому командиру, что вернутся в лагерь к разводу караула.

Трубачи уже играли «апель» и на часах было девять утра — время начинать развод, — а мариупольцы только подъезжали к месту. Полковник задержал церемонию на двадцать минут. Отдав лошадей денщикам, офицеры подхватили сабли и ташки и почти бегом двинулись на площадку между «улицами» пятого и шестого эскадронов, к палатке так называемого палочного караула. Действо началось. Старый и новый караулы, построившись, маршировали, делали «приёмы» с карабинами, офицеры сдавали друг другу дежурство, трубачи играли. Зазвучал «Марш нового караула», что было сигналом того, что развод закончен.

Офицеры эскадрона Павлищева: майор, поручики Текутев, Подъямпольский, корнет Александров, все, ездившие на помещичью свадьбу, — шли к палаткам своего подразделения. Навстречу эскадронному командиру спешил вахмистр с испуганным лицом.

   — Разрешите доложить, ваше высокоблагородие! В четвёртом взводе у нас происшествие...

«Не бывает в жизни все слишком хорошо, — пронеслось в голове у Надежды. — Если не одна неприятность, то другая...»

   — Что случилось? — спросил Павлищев.

   — Рядовой Черешкович на вечерних экзерцициях по рубке лозы саблей отрубил своей строевой лошади ухо!

   — Вот вам, корнет, и сюрприз от «кампаментов». Что скажете?

   — Гусар Филимон Черешкович — ваш земляк, господин майор, — чётко доложила Надежда. — Взят из Екатеринославской губернии, в службе полтора года, солдат старательный, но обучен недостаточно. Лошадь у него старая, мерин пятнадцати лет по кличке Грозный. Можно отдать на выранжировку...

   — Всё равно, — прорычал майор, — быть ему крепко битому. Триста шпицрутенов и штраф за порчу казённого имущества!

Жаркое и душное малороссийское лето догорало. После «кампаментов» эскадроны отпустили на отдых — три недели «травяного довольствия»: пасти верховых лошадей на лугах, в службу их не употреблять, кроме самых неотложных караулов, гусарам быть при лошадях и других занятий не иметь. Приближалась пора офицерских отпусков: с ноября по март. Надежда заикнулась об отпуске в полку. Но начальство выразило недоумение, что молодой офицер, едва начав службу, уже желает от неё отдыхать. Назвать истинную причину она, конечно, никому не могла: по её расчётам, отец должен был к зиме привезти Ванечку в столицу, а она просто сходила с ума от тоски по сыну. Ей оставалось одно — вновь прибегнуть к помощи высоких покровителей, и она села писать новое письмо военному министру:

Путь Надежды от Дубно до Петербурга занял одиннадцать дней. Единственным её развлечением по дороге были конфликты со станционными смотрителями. Она ехала к сыну после двух лет разлуки, и малейшие задержки приводили её в бешенство. Племя хитрецов и вымогателей, обосновавшееся на российских дорогах, желало не только отнять у неё время от свидания с сыном, но и облегчить кошелёк, в котором звенели серебряные рубли на подарки и развлечения с дорогим её сердцу Ванечкой. Потому она иногда была готова изрубить все в куски своей гусарской саблей, а иногда — платила безропотно, лишь бы ехать, ехать и ехать.

Остановиться в Петербурге она предполагала у дяди Николая, младшего брата её отца, сыгравшего немалую роль в подаче того злополучного прошения Александру I. Адрес его она знала. Не знала только, как дядя воспримет её неожиданное появление в столице.

В Петербурге она взяла извозчика до Сенной площади и скоро очутилась около трёхэтажного дома, выкрашенного охрой, с окнами, выходящими на Каменный рынок. Дверь ей открыла старая служанка и пропустила в темноватую прихожую без особых расспросов. Николай Васильевич, услышав голоса, вышел к гостю сам:

   — Кого угодно вам видеть, господин офицер?

Надежда, не говоря ни слова, поставила на пол свой саквояж, сняла чёрную шляпу-треуголку и продолжала смотреть на своего родственника.

   — Не может быть... — забормотал он. — Не может быть... Надежда? Надя? Ты ли это?

   — Я, дядя Николай. — Она поклонилась ему. — Не прогоните?

Николай Дуров кинулся обнимать племянницу. Они по-русски троекратно поцеловались. Лишь служанка Лукерья, стоявшая рядом, никак не могла понять, кто же к ним приехал: господин офицер или какая-то Надя. Тем временем Надежда сняла шинель, расстегнула портупею с саблей, повесила всё это на вешалку, перед зеркалом поправила волосы на висках, одёрнула вицмундир, пальцами пробежала по пуговицам.

   — Ну молодец! Ну хват! — восхищался дядя. — Форменный офицер, безо всяких шуток! Где мундир-то тебе шили? В котором ты теперь полку?

   — А может, дядя, пойдём в гостиную? Чайку бы с дороги попить...

   — Ах да, конечно! Что это я? Ступай, Лукерья, ставь самовар. Накрывай стол для дорогого гостя!

За чаем засиделись они допоздна, обсуждая все события в семье. Помянули несчастную Анастасию Ивановну, которую болезнь так рано свела в могилу. Дядя Николай рассказал племяннице, что Андрей Васильевич был в Петербурге, привёз детей: Ванечку и Евгению, а Василия никуда не взяли. Ваня Чернов помещён в Императорский военно-сиротский дом, Евгения — в женское отделение этого же Дома, оба — на казённый счёт. Деньги за дорогу от Сарапула до Петербурга и обратно тоже Дурову-старшему отдали, и он хвалил без конца милости государя.

   — А сам сердится на меня, — сказала Надежда. — Кто бы помог нам, если б не моя встреча с его величеством?

   — Да видишь ли, Андрею непонятно, как это женщина может быть в службе и независима ни от кого.

   — Всё это может быть, и пусть он привыкает.

   — Так напиши ему.

   — Писала, а он что сделал? Ещё одно прошение подал военному министру, чтоб вернули меня в Сарапул.

   — Откуда знаешь? — Дядя зорко взглянул на неё.

   — Да копию мне переслали от государя! Не вы ли дали батюшке такой совет? Писать новую бумагу, авось теперь выгорит дело... Умоляю вас, дядя, бросьте ваши интриги! Не Дурова я сейчас и не Чернова, а офицер, государев человек...

   — Стало быть, домой не вернёшься? — нахмурился дядя.

   — И думать нечего! Чин есть у меня, должность, жалованье... Всё это бросить? Ради чего?

Николай Васильевич встал из-за стола, чтоб снять нагар со свечей. Ещё тогда, в 1807 году, получив письмо Надежды из Польского конного полка, они с братом решили, что девчонку надо приструнить. Наказать так, чтобы в их роду Дуровых, дворян с XVIII века, женщинам неповадно было такие шутки откалывать. К их изумлению, этот незамысловатый план сорвался. Только сейчас он начал догадываться почему. В их семейное дело вмешался самодержец всероссийский. И как вмешался! На стороне беглой дочери и жены...

   — Зачем теперь ты в Петербурге? — спросил он.

   — Отпуск у меня из полка. Хочу заказать кое-что из обмундировки и... — Надежда помедлила, — увидеть Ваню.

   — Да, можно, — ответил дядя. — Он скучает по тебе...

В дороге, на долгих перегонах, на ночёвках в трактирах, Надежде казалось, что встреча с сыном произойдёт естественно и просто. Она придёт в казённое учреждение, увидит его, одетого в форменный костюмчик, крикнет: «Ваня!» — он со всех ног бросится к ней и...

Что будет потом, она не думала.

Горя нетерпением, поехала утром на набережную реки Фонтанки, к Обухову мосту, где стоял большой и красивый особняк, некогда принадлежавший графу Воронцову. В 1797 году император Павел I приказал выкупить его у графа и поселить в нём мальчиков из учреждённого им Дома военного воспитания, через год уже названного иначе — Императорский военно-сиротским дом.

Это было любимое детище Павла Петровича. Он бывал здесь и даже подарил Дому свой портрет. Благодаря заботам государя заведение пользовалось особой славой, и многие важные лица жертвовали ему немалые суммы. При Александре I солдатское отделение Дома упразднили, осталось только благородное, в коем насчитывалось двести кадет.

Надежда обошла строение, окружённое садом и забором с фигурной решёткой, два раза. Все говорило о достатке и добром попечении. Воистину Дом был не столько сиротским, сколько императорским. Августейший её покровитель определил Ванечку в хорошее место, и она ещё раз мысленно вознесла хвалу его великодушию и щедрости.

Остановившись у ворот, Надежда в своей шинели с пелериной, в шляпе и с тростью в руке смотрела на аллею, ведущую к широким дверям, на пустынный двор и медлила заходить тута. Теперь она понимала, что будет. Ваня её не узнает. Они не виделись два года. Что говорил сыну Андрей Васильевич по поводу её отъезда, ей неизвестно. А последнее, и самое главное, — это мундир. Разве сможет Ваня сказать ей: «Мама! Маменька!» — если увидит перед собой незнакомого офицера?

Наконец двери парадного входа открылись. Служители Дома выпустили на прогулку группу воспитанников лет семи — девяти. В этой группе мог находиться и её сын.

Она пристально всматривалась, но детей, одетых в аккуратные серые шинельки с красными воротниками и погонами, в одинаковые тёмно-зелёные фуражные шапки с красными околышами и кистями, различить между собой было трудно. Ей только почудилось, что один мальчик: высокий, кареглазый, с русыми волосами, выбивающимися из-под шапки, — похож на того Ванечку, с которым, плача, она прощалась поздним вечером 17 сентября 1806 года.

Мальчик побежал к памятнику из белого тёсаного камня, установленному недалеко от ворот. За ним бросились ещё два шалуна. Дети кричали о каком-то «монументском командорстве Румянцева» и о том, кому оно достанется в следующем году. На памятнике действительно было высечено имя генерал-фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского, но что значат их слова, Надежда не понимала.

Она теснее прижалась к холодным прутьям кованой решётки и безотрывно смотрела на мальчика. Вдруг он тоже взглянул на неё, споткнувшись о каменный бордюр, окружавший монумент.

   — Эй, Ванька, неча нос задирать! — хлопнул его по плечу товарищ. — Тебе «командорство» не светит. У тебя по французскому «три»!

   — Отстань, рыжий! Бока наломаю...

Надежда шагнула от ворот на дорогу и надвинула шляпу низко на глаза. Она уже приняла решение, и оно было совсем неожиданным: расстаться с мундиром. Пока. Потому что Ваня мал, беззаботен и весел. Не нужно взваливать на его детские плечи груз её собственной тайны. Даст Бог, вырастет он здоровеньким, станет учёным, умным отроком, пойдёт служить и ещё будет гордиться ею. Но сейчас пусть знает одно: отца у него нет, но есть мама, добрая, ласковая, заботливая, и она будет навещать его так же регулярно, как родные навещают других кадетов.

Выйдя на оживлённую улицу, Надежда остановила первого попавшегося извозчика и объяснила ему, что хочет объехать несколько дамских ателье, чтобы купить хороший подарок своей сестре ко дню рождения. Извозчик доставил её к ателье мадам Дамьен на Мойке. Он сказал, что давно возит сюда барынь и барышень и все они как будто довольны.

В ателье, увидев хрупкую темноглазую и темноволосую француженку, по выговору судя — из Нормандии, Надежда наплела ей с три короба о домашнем спектакле, где корнет гусарского полка играет роль кузины и должен с помощью женской одежды перевоплотиться так, чтобы на сцене его никто не узнал. Мадам прониклась доверием к юному офицеру и лично подобрала всё, что нужно, по её мнению, для такой цели. Кое-что Надежде пришлось купить, но основные вещи: платье, шаль, пальто, шляпку — в ателье ей дали напрокат под залог их полной стоимости и с обязательством вернуть через десять дней.

С коробками и узлами Надежда явилась на квартиру дяди Николая. Ей осталось лишь уговорить старого упрямца принять участие в этой милой игре в стенах его дома. Надо было на время отправить Лукерью к её родным в Новую Ладогу, взять на короткий срок другую прислугу и затвердить, что Надежда Андреевна прибыла на встречу с сыном из имения Великая Круча, где ухаживает за больной бабушкой. Однако Николай Васильевич, видя, что у племянницы все обдумано и все приготовлено, сдался без особого сопротивления.

Ваню Чернова по просьбе родственников отпустили из Императорского военно-сиротского дома на десять дней. Дуров-младший привёз его. Надежда так и не узнала, что он говорил мальчику по дороге. Но ещё от дверей, сбросив на бегу шинельку, Ванечка кинулся к ней с лицом ошалело-счастливым, и она наконец-то услышала его голос:

— Мама! Маменька приехали!..

Занятия, забытые за два года, Надежда вспомнила легко и с удовольствием. Она была счастлива, проводя всё время с сыном. Она читала ему книги, играла с ним, покупала ему новые игрушки по его выбору, через день водила в кондитерскую по соседству и угощала пирожными и горячим шоколадом, на ночь рассказывала сказки, утром следила за тем, чтобы он сам одевался, умывался, чистил зубы, после обеда повторяла с ним уроки: русское правописание и каллиграфию, французские и немецкие слова.

Не забыла Надежда и маленькую семилетнюю сестрёнку Евгению. Её Дуровы взяли на несколько дней. Ей тоже достались подарки, гостинцы, сладости и чудные домашние вечера у самовара с чтением сказок Шарля Перро.

Гуляя с детьми по улицам Петербурга, Надежда крепко сжимала тёплую Ванину ладошку в своей руке и ревниво замечала, кто и как смотрит на её маленького сына. Он казался ей красивым и весьма разумным для своих лет ребёнком. В нём было много от их, дуровского, рода, но уже начинали проступать черты и Василия, её мужа.

В квартире дяди Николая имелся предмет, который очень интересовал Ванечку. В прихожей на вешалке висела замечательная гусарская сабля с позолоченным эфесом, обвитым длинным серебряным темляком с кистью, и в ножнах — деревянных, обшитых чёрной кожей, окованных латунью. Всякий раз одеваясь или раздеваясь после прогулки, он спрашивал, чья это сабля.

Первый раз Надежда ответила, что Николая Васильевича. Мальчик ей возразил, что дядя нигде не служит и сабля ему не нужна. Тогда она сказала, что сабля — дедушкина.

   — Нет, — не согласился Ваня, — у дедушки есть две свои сабли, и они остались у него дома в Сарапуле...

После очередного вопроса о сабле Надежда рискнула:

   — Ваня, эта сабля — моя.

   — Разве вы, маменька, — гусар?

   — Я могу быть и гусаром.

   — Женщины не бывают гусарами, — объяснил ей сын и сразу перешёл к делу: — Но если сабля ваша, то вы можете подарить её мне.

   — Когда ты вырастешь и пойдёшь служить, я отдам тебе эту саблю с превеликой радостью, Ванечка...

Десять дней пролетели незаметно. В понедельник они взяли извозчика и поехали с Ваней обратно в Военно-сиротский дом. В экипаже он все ласкался к ней со словами: «Маменька, вы ещё приедете?»

   — Конечно! — уверенно отвечала она. — Жди меня через год и пиши письма. Дядя Николай перешлёт их мне.

   — И саблю тоже привезёте?

   — Непременно!..

На другой день Надежда отвезла вещи мадам Дамьен и получила обратно свои деньги. Оказывается, владелица ателье запомнила корнета и теперь с тонкой улыбкой спросила, удался ли их спектакль. Надежда ответила, что зрители аплодировали, но больше всего радости он принёс самим участникам.

Следующий визит она нанесла армейскому шляпнику, потом — сапожнику, ей хотелось заказать себе новые гусарские ботики с позолоченными шпорами. Весь этот день Надежда ездила по Петербургу: Эрмитаж с любимой её живописью фламандской школы, обед в трактире Демута, модные магазины и «Серебряные ряды» на Невском, где она, уже не обращая внимания на офицерские экипажи, любовалась на витрины. Но ничего похожего на тот дивный гарнитур из двух перстней, колье и браслета из серебра с изумрудами, из-за которого год назад она едва не попала под арест в ордонанс-гауз, сейчас тут не было. В начале шестого часа вечера Надежда приехала к Военно-сиротскому дому и наблюдала за вечерней прогулкой воспитанников младшей группы, стоя у забора. На этот раз она узнала Ванечку, а он даже не посмотрел в сторону офицера в низко надвинутой на глаза треуголке. Потом Надежда ещё много раз до отъезда из столицы стояла здесь и глядела на своего сына, не узнанная никем.

День она закончила в театре. У неё был билет в партер, и оттуда она увидела в ложе первого яруса генеральшу Засс. Надежде захотелось вновь поговорить с этой женщиной, и она, не долго думая, в антракте поднялась туда. Молодой человек во фраке не пускал корнета Александрова в ложу. Услышав громкие голоса, госпожа Засс вышла в коридор. Она бросила взгляд на гусарского офицера и сказала с улыбкой:

— О, вы снова в Петербурге, дорогой Александр! Добрый вечер! Заходите к нам! — Она указала на дверь ложи и объяснила своему спутнику: — Алексис, это — сослуживец полковника Засса по Прусской кампании. Он часто бывал в нашем доме...

Их разговор состоялся за чашкой чая в уютной гостиной генеральского особнячка на Английской набережной. Андрей Павлович Засс всё ещё воевал с турками в Молдавии, и его жена жила соломенной вдовой. Александра Фёдоровна начала беседу с комплиментов. Она нашла, что в тёмно-зелёном вицмундире, сшитом в Вильно, Надежда выглядит гораздо лучше, чем в куртке коннопольца, и серебряный знак отличия Военного ордена придаёт много мужественности облику юного корнета.

   — А барышни в вас ещё не влюблялись? — с лёгкой насмешкой спросила она.

   — Бог миловал! — ответила Надежда.

   — Смотрите. Что-то появилось в вас такое... уверенное и даже демоническое.

   — Все наоборот. Собрание полковых дам чуть не с первой встречи разгадало мою тайну. Они дали мне прозвище «гусар-девка...»

Генеральша засмеялась.

   — А как служба?

   — Идёт ни шатко ни валко. Но мне нравится. Армия не обманула моих ожиданий. Все, чем мужчины любят похваляться и выставлять единственно своим мужским делом, можно изучить и освоить.

   — Но зачем?

   — Это — другой допрос, — сказала Надежда. — Главное — захотеть. Захотите, и вы тоже сможете. Только не надо при этом утверждать, будто женщина априори не способна. Будто она слаба, глупа, капризна, труслива, слишком подвержена своим настроениям...

Так они сидели в гостиной и болтали, не замечая, что за окном сгущаются декабрьские сумерки. Потом они два раза ездили в оперу, ужинали вместе. Надежда уходила из дома генерала Засса с весёлым сердцем и лёгкой душой, как будто нашла тут задушевную подругу. Во всяком случае, с Александрой Фёдоровной, несмотря на разницу в возрасте более чем десять лет, она могла быть сама собой...

Перед отъездом из столицы Надежда посетила нового военного министра графа Аракчеева. В обществе о нём говорили всякое, но она была обязана графу: на её письмо с просьбой о деньгах в феврале 1808 года он ответил быстро, и нужную ей сумму за лошадь господину Мальченко Надежда получила в начале апреля.

В просторном министерском кабинете навстречу ей поднялся рослый мужчина с грубоватым лицом, с живыми и умными глазами. Он сказал, что душевно рад познакомиться с корнетом Александровым лично. Вопросы у военного министра были обыкновенные: как ей служится в полку, каково там общество офицеров и обычаи службы, нужна ли какая-нибудь помощь.

Надежда сразу почувствовала, что этот известный на всю Россию человек, вершитель судеб в Российской армии, проклинаемый многими и любимый государем, знает о ней все и относится к ней с интересом и уважением. Смущение её исчезло. Коротко и чётко, как полагается военному, она ответила на его вопросы и сказала, что пришла засвидетельствовать своё почтение и благодарность за милости его, ей оказанные. Граф просил её впредь обращаться к нему при малейших трудностях.

Затем Аракчеев проводил корнета Александрова до дверей. Оба его адъютанта, сидевшие в приёмной, с удивлением наблюдали, как Алексей Андреевич, «всесильный временщик», сначала по-товарищески пожал руку молодому обер-офицеру Мариупольского гусарского полка, а потом изящно поклонился ему, будто тот был великосветской барышней.

Надежда так боялась опоздать из своего первого офицерского отпуска, что в конце концов явилась в полк на два дня раньше срока, обозначенного в её отпускном свидетельстве. Побывав в штабе, двинулась из Луцка в Голобы. Там она узнала, что в её отсутствие со знакомыми ей людьми произошли значительные события: одно — радостное, другое — очень печальное.

Командир эскадрона майор Павлищев с 12 декабря 1808 года стал подполковником. А молодая жена ротмистра Станковича в начале ноября разрешилась от бремени сыном и после родов умерла. Ей пытался помочь полковой врач, младший штаб-лекарь второго класса Василий Иванович Любарский, имевший немалый опыт военного хирурга, но всё было тщетно. Открылось кровотечение, и на второй день её не стало. Ребёнка пока забрали к себе её родители, херсонские помещики.

В доме Павлищевых праздновали. На Святки в Голобах устроили трёхдневное гулянье с обильным угощением, катанием на тройках, концертом, танцами, иллюминацией в саду графини Вильге и фейерверком. В деревню собрались все старые друзья Ивана Васильевича — мариупольцы, служившие с ним по пятнадцать и более лет. В первый день, пропустив по стаканчику вишнёвой наливки, изготовляемой собственноручно Луизией Матвеевной, ветераны предались воспоминаниям. Тон задавал новоиспечённый подполковник, которому было что рассказать.

По его воле слушатели сначала переместились в причерноморские степи, где летом 1787 года стоял Мариупольский легкоконный полк, а двадцатилетний дворянин из Екатеринославской губернии Иван Павлищев пятый год служил в нём и был всего лишь кадетом, или, по-нынешнему, портупей-юнкером, то есть нижним чином. В сентябре турки неожиданно высадились под крепостью Кинбурн, и кавалеристы получили приказ Суворова немедленно идти туда. За три часа преодолели двенадцать вёрст, с ходу бросились в атаку и захватили батарею османов. Павлищев подумал тогда: «Либо пан, либо пропал!» — очертя голову кинулся под вражескую картечь и первым взошёл на батарею. Командир его заметил. В декабре 1787-го он уж был корнетом, произведённым за боевые отличия[52].

Суворова Иван Васильевич видел ещё раз в Польше в 1794 году. Мариупольцы ходили на штурм предместья Варшавы под названием Прага в октябре. Там была страшная резня. Русские отомстили польским повстанцам за вероломное нападение 9 апреля 1794 года. Тогда поляки за одно утро перебили на улицах Варшавы почти восемьсот российских солдат и офицеров, которые не могли оказать им настоящего сопротивления, так как вышли из церкви после богослужения и были безоружными.

Но больше всего за столом вспоминали поход в Австрию в 1805 году и сражение под Аустерлицем. Сумрачный и туманный день 20 ноября закончился для мариупольских гусар, находящихся в отряде князя Багратиона, отступлением к деревне Раусниц под жестоким огнём французской артиллерии.

О том, что при этом по приказу Багратиона войска бросили свои обозы, стоявшие на Ольмюцкой дороге, собравшимся поведал ротмистр Станкович. Он с полуэскадроном гусар был отправлен от полка на их прикрытие. Хорошо, что солдаты успели зарядить карабины и пистолеты и сидели в сёдлах, взяв ружья на бедро. Только потому они смогли отбиться от драгун из корпуса маршала Ланна, внезапно появившихся на дороге, и ускакать к своим, потеряв всего трёх человек.

Неторопливый рассказ ротмистра никто не прерывал. Голос Станковича звучал глухо. Сам он был хмур и мрачен, казался погруженным в свои мысли. Но с праздника не уехал до конца, потому что сидеть одному в опустевшем доме было ему очень тяжело. Надежда подошла к ротмистру со словами соболезнования. Он пожал ей руку с печальной улыбкой и сказал, что ценит дружеское участие корнета хотя бы из-за того, что покойная жена его всегда хвалила молодого офицера...

Большой снег выпал 6 января, а в ночь на 7-е ударили морозы. Утром Надежда поехала от Павлищевых к себе в Свидники и по дороге сильно замёрзла, несмотря на то что была в зимнем кивере с суконными наушниками и назатыльником, в толстом шерстяном шарфе и шинели на меху. 8-го января холода усилились. Надежда решила не ездить на Крещение в Голобы, хотя и обещала Лизе разучить с ней новую французскую песенку. Морозы трещали девять дней и привели к полной остановке армейской жизни. Лошадей не брали даже на проездки под попоной, гусары сидели по деревенским хатам, кутаясь в свои суконные плащи. Старожилы здешних мест говорили, что не помнят таких холодов с самого 1796 года, когда умерла государыня Екатерина II.

Выходя из дома поутру минут на тридцать — сорок вместо обычной полуторачасовой прогулки, Надежда озирала белые пустынные поля, заиндевелые деревья и утонувшие в снегу хаты. Она удивлялась безмолвию и неподвижности этого мира, будто промерзшего насквозь. Она думала, что 1809 год начинается как-то уж слишком медленно и тихо, не обещая никаких перемен. А она ждала их. Она привыкла к переменам. Но лишь сейчас, обходя с проверкой крестьянские дома, где были на постое её солдаты, гуляя по оледеневшим дорожкам, присыпанным золой, сбивая тростью верхушки сугробов, Надежда начинала понимать, что перемены больше не нужны.

Ей шёл двадцать шестой год.

Мечта осуществилась. Она все расставила в своей жизни по местам ещё раз, исходя из вновь открывшихся обстоятельств. Теперь ей оставалось привыкать к этим новым декорациям, обживаться в них, как актёру на сцене после премьеры своего спектакля.

В Свидниках перед ней тянулись в струнку гусары и с поклонами ломали шапки мужики, потому что она — командир. Нарочный из штаба привозил ей пакет, и из него выпадало письмо дяди Николая с каракульками Ванечки, потому что она — вежливая племянница и заботливая мать, вырвавшая своего сына из тины провинциальной жизни ради блестящего столичного образования. Подполковник Павлищев, осмотрев её взвод, благодарил за службу, потому что она дело своё знает и потому что у неё есть покровитель — командир дивизии генерал-лейтенант Суворов. Шеф полка барон Меллер-Закомельский при встрече вежливо спрашивал её о трудностях, потому что она — в переписке с государем и военным министром графом Аракчеевым...

На Благовещенье полковой командир полковник Парадовский дал традиционный весенний бал, где присутствовали все мариупольцы и полковые дамы. Но уже не корнет Александров являлся здесь предметом обсуждения. С ним всё было ясно. Он не делал долгов, не кутил с друзьями, не волочился за женщинами, а сидел тихо со своим взводом в деревне, стараясь поменьше попадаться на глаза. Зато недавнее происшествие со штабс-ротмистром Николаевым взволновало общество чрезвычайно. Он тайком увёз излома девицу Войцеховскую, католического вероисповедания, и обвенчался с ней. А старший брат этой девицы послал ему вызов на дуэль. Чем все кончится, в Мариупольском полку не знал никто, но варианты этого исхода обсуждались живо.

В начале апреля 1809 года прошёл слух: полк назначен в состав корпуса, уходящего в Галицию. Все обрадовались. Поход за границу — всегда интересно. Но радость была недолгой. Выяснилось, что в поход идёт только первый батальон под командованием шефа генерал-майора Меллера-Закомельского. Второй же батальон, где числилась Надежда, остаётся на непременных квартирах на Украине.

Смотр дивизионного командира в конце апреля, оживлённый подготовкой к походу, прошёл весело и лихо. Там тоже был свой герой. Но не корнет Александров, как в прошлом году, а поручик Семёновский, который, прыгая через барьер, упал вместе с лошадью и сломал себе ногу.

На «кампаменты» вышли рано: в середине июня. Лагерь был на старом месте, и Надежда опять каждое утро бегала купаться в реке и прохлаждалась нагишом в своей ракитовой купальне, набираясь здоровья и сил. Перед выходом в лагерь в её взвод поступил ремонт — пять новых лошадей. За семь недель «кампаментов» надлежало их объездить. Вместе со взводным унтер-офицером Белоконем Надежда много занималась ими. К манёврам лошади были готовы и поставлены в строй. Корнет Александров получил благодарность в приказе по батальону.

В августе мариупольцы двинулись в поход. Из Житомирской губернии полк переводили на непременные квартиры в Черниговскую губернию. Жаль было расставаться с обжитыми местами, но такова армейская кочевая жизнь: сегодня — здесь, завтра — там. Штаб полка расположился в самом Чернигове, эскадроны — по деревням вокруг города. Павлищевцам назначили село Красное. Но в нём смогли поместиться только два взвода: первый и второй. Третьему и четвёртому пришлось встать в семи вёрстах от них, в деревне Крутогорки. Здесь был помещичий дом, и офицеры двух взводов: поручик Подъямпольский, корнеты Александров и Вонтробка — получили в нём каждый по отдельной комнате, а денщики их жили вместе.

В ноябре 1809 года пришёл приказ, который взбудоражил всех. Полку переменили цвет мундиров: доломаны, чакчиры и суконные крышки ташек вместо белого цвета стали тёмно-синими. Новые мундиры — новые, непредвиденные расходы для офицеров, тем более что многие, не подозревая о грядущей перемене, давно купили белое сукно. Кроме того, Военное министерство сочло необходимым ввести в гусарских полках кивер другого образца и дать офицерам на вицмундиры золотые же эполеты (весьма дорогая вещь), а вне строя разрешить им носить с такими эполетами сюртук тёмно-зелёный, двубортный, с длинными, до колен, полами.

Когда Надежда с карандашом в руках подсчитала, в какую сумму ей обойдётся новая экипировка, то план поездки в Санкт-Петербург в декабре — январе сразу стал нереальным. Она очень огорчилась. Но потом подумала, что в следующем, 1810-м году сможет просить отпуск не на два месяца, а на четыре, накопить денег и пробыть с Ваней гораздо дольше. Вместо своей поездки она послала дяде Николаю сто пятьдесят рублей ассигнациями на рождественские каникулы Ванечки...

Так и получилось, что впервые за два года службы в Мариупольском полку Надежда проводила вместе с однополчанами все самые весёлые праздники: Рождество, Святки и Крещение. Погода на сей раз благоприятствовала увеселениям. Выпало много снега, температура не опускалась ниже минус семи градусов, дни стояли ясные и солнечные.

На Рождество в Чернигове дал бал шеф полка барон Меллер-Закомельский. Но Святки павлищевцы встретили у себя в деревне Красное. Теперь Луизия Матвеевна решила не устраивать такого «вселенского съезда», как в прошлом, 1809 году. Она до сих пор неважно чувствовала себя после родов в сентябре, когда на свет появился шестой ребёнок в семье Павлищевых — дочка Маша. Потому приглашены были только свои. Своими жена подполковника считала всех обер-офицеров в эскадроне мужа и ещё двух-трёх верных полковых друзей Ивана Васильевича.

Как было им приказано от госпожи подполковницы, офицеры третьего и четвёртого взводов приехали из Крутогорок в Красное все вместе 1 января к обеду. Знаменитый овальный стол Павлищевых — он разбирался и собирался при помощи шурупов, и хозяева возили его за собой повсюду, из-за того что за него могли сразу усесться человек двадцать пять, — уже стоял накрытым. По традиции, в день святого Василия Великого главным блюдом на нём был фаршированный гречневой кашей жареный поросёнок. Таких поросят, с аппетитно подрумяненной розовой корочкой, на столе имелось три: чтобы каждому из пятнадцати участников трапезы досталось по хорошему куску.

В доме Павлищевых гостей всегда рассаживали, обносили блюдами и винами строго по чинам. Справа от подполковника, сидевшего на одном конце стола, находились его офицеры: от ротмистра Мервина до корнета Александрова, как самого младшего по чину. Справа от Луизии Матвеевны, сидевшей на другом конце стола, прямо напротив мужа, размещались дети: от пятнадцатилетнего Николая до четырёхлетней Анны с гувернанткой. Потому никаких проблем с местами не возникало, они были здесь известны каждому и давно. Но при появлении других гостей, будь они из полка или из многочисленной родни, справа от хозяина или от хозяйки сейчас же освобождали для них стул, и все передвигались на одно или на два места дальше.

Теперь, войдя в комнату, Надежда увидела, что рядом с Иваном Васильевичем сидит не их ротмистр Борис Иванович Мервин, а ротмистр из другого эскадрона Станкович, любезный сердцу подполковника гость и добрый его сослуживец. Ей же сегодня предстояло быть за столом не последней, а предпоследней, потому что, кроме офицеров, на обед был приглашён восемнадцатилетний портупей-юнкер Древич из первого взвода.

Он появился тут недавно. За ним тянулась какая-то тёмная история. На учениях он будто бы по неосторожности заколол рядового гусара и попал под суд. Его родители, люди знатные и богатые, добились отсрочки приговора. Древича отпустили в полк, но не в лейб-эскадрон, где служил он раньше, а во второй батальон, к Павлищеву. Юнкер Древич, нескладный рыжеволосый юноша с голубыми глазами, и в Красном нашёл себе дело. Он сразу влюбился в старшую дочь своего нового командира и начал довольно явно ухаживать за ней.

Праздничный обед затянулся, был весёлым и оживлённым. К гаданию, как и положено, перешли в сумерках. Сначала гадали на воске, растопив его и вылив в лохань для мытья посуды, наполненную холодной колодезной водой. Затем гадали на записках. На края той же лохани с водой прицепили длинные и узкие полоски бумаги с написанными на них пожеланиями. Водила старшая дочь Лиза: крутила рукой воду в лохани по часовой стрелке, потом опускала на неё скорлупу от грецкого ореха с зажжённой свечкой. Скорлупа в конце концов приставала к какой-нибудь бумажке, Лиза указывала на гостя, и он сам себе читал пожелание, иногда — забавное, иногда — не очень. Но все смеялись.

В шесть часов вечера подали глинтвейн и печенье. Потом стали готовиться к маскараду. Специально маскарадных костюмов никто не делал, но были маски, всякие чудные головные уборы из кисеи, картона, серебряной и золотой бумаги, украшенные перьями и цветными нашивками, подручные средства, извлечённые из бабушкиных сундуков.

Елизавета сказала, что будет Принцессой Ночи, и завернулась в чёрную кружевную мантилью своей матушки. Древич избрал наряд венецианского дожа с бархатными плащом и беретом. Подполковник Павлищев стал запорожским казаком в белой рубашке и широченных пунцовых шароварах. Ротмистр Станкович накрутил на голову полотенце в виде чалмы, надел турецкий халат, подпоясал его красным платком и заткнул за него трофейный ятаган, превратившись в янычара. Маленький шустрый корнет Вонтробка решил быть чёртом: намазал лицо жжёной пробкой, вывернул мехом наружу кожаный камзольчик, на голову пристроил шапку с пришитыми к ней рожками из фетра.

На танцах пригласили играть деревенских музыкантов: бандуриста и двух скрипачей. Для того чтобы построить полонез, не хватало дам. Луизия Матвеевна предложила корнету Александрову стать черкесской княжной и взять её корсаж, юбку и кашмирскую шаль. Эту идею вдруг поддержал ротмистр Станкович:

   — Соглашайтесь, корнет. Мы с вами составим пару: янычар и черкешенка — и выиграем приз.

   — Какой приз? — удивилась Надежда.

   — Да, Александр Андреевич, у нас есть приз! — объявила жена подполковника. — Он куплен давно, и все сдавали на это деньги...

   — А я не хочу, чтобы господин Александров переодевался! — топнула ногой Елизавета. — Пусть он останется гусаром и будет танцевать со мной!

   — Лиза, ведь тебя уже пригласил юнкер Древич.

— Ну и что? Я обещала ему только два танца. Остальные я танцую с папой, с ротмистром Станковичем и корнетом Александровым, маменька!

Луизия Матвеевна очень любила старшую дочь и потакала всем её капризам. Видя, что Лиза готова расплакаться, она сейчас же отказалась от своего предложения насчёт черкесской княжны, чему Надежда была очень рада. Один раз в своей жизни она уже переоделась, и это ей казалось вполне достаточным для пребывания на деревенских Святках в доме эскадронного командира Павлищева.

Танцы оставили весьма разнообразные впечатления. Злобно косился на Надежду рыжеволосый портупей-юнкер, а её потешали его мальчишеские страсти. Елизавета, на глазах у всех превращавшаяся из подростка в милую девушку, доверчиво клала Надежде голову на плечо, вальсируя под звуки скрипки. Рослый Станкович, казавшийся в халате и чалме ещё больше, провожал эту пару задумчивым взглядом.

Когда офицеры Подъямпольский, Вонтробка и Александров через два дня вернулись к себе в Крутогорки, Надежда забыла обо всём. Лишь Станкович, выглядевший так необычно в своём турецком наряде с ятаганом, являлся перед её мысленным взором. Она приказала Зануденко набить и подать ей пенковую трубку, заварить свежий чай. Затем пришёл унтер-офицер Белоконь с рапортом о взводных делах. Но Надежда слушала его невнимательно.

Торжественный колокольный звон плыл над деревней Крутогорки. Мариупольцы вместе с её жителями сегодня отстояли в храме заутреню, были на литургии. Затем офицеры вывели солдат на улицу, поздравили с пресветлым праздником Христова Воскресения и отпустили на обед, где нынче каждому нижнему чину от казны выдавали по чарке вина.

Надежда как была в церкви в полной парадной форме, так в ней и собралась ехать к эскадронному командиру. Надела лишь портупею с саблей и ташкой, поскольку Павлищев предъявлял своим обер-офицерам два неуклонных требования: всегда носить при себе холодное оружие и всюду ездить только верхом, забыв о существовании колёсного транспорта.

Зануденко вывел осёдланного Алмаза и подал ей стремя. Надежда легко поднялась в седло, проверила, хорошо ли приторочен к задней луке суконный чемодан, в который она уложила пасхальные подарки: детям — книги, игрушки, сладости; взрослым сувениры — деревянные яйца — и подобрала повод. Жеребец весело пошёл с места рысью. Она тоже была весела. От церковной службы на душе осталось светлое настроение. Да и погода радовала: конец апреля, ясный солнечный день, свежая зелень вокруг, пение птиц.

В доме Павлищевых готовились к пасхальному обеду. На столе высились горы крашеных яиц и пирогов, куличи, творожные пасхи с цукатами. Держа наготове деревянные, красиво раскрашенные яйца, Надежда похристосовалась с подполковником, его женой, офицерами первого и второго взводов, уже приехавшими в гости к командиру. К ней выбежала Лиза, и Надежда вручила девочке украшение: серебряную цепочку с кулоном овальной формы, где были выгравированы буквы «X. В.».

К праздничной трапезе приступили, как это нередко водилось у Ивана Васильевича, более двадцати человек. Но на сей раз гусарские мундиры находились в меньшинстве: только шесть человек, включая портупей-юнкера Древича, из его эскадрона, а из полка никого не было. Даже верный Станкович приехать не смог. В марте он был произведён в майоры, в апреле получил в командование запасной эскадрон и отбыл к месту его квартирования в дальнюю деревню. Зато пестрели за столом разнообразные фраки и платья. На Пасху к Луизии Матвеевне приехала её младшая сестра с мужем и двумя детьми. Было в полном составе и семейство здешнего помещика.

После слишком сытного обеда гости разбрелись по комнатам отдыхать, а Елизавета повела корнета Александрова в сад, чтобы показать ему кусты роз, за которыми она теперь сама ухаживала. В тени деревьев их разговор касался разных тем: нового романа, прочитанного Лизой, гостей, приехавших издалека, и, наконец, праздника Пасхи.

   — Я приготовила вам, Александр Андреевич, особливый подарок, — сказала дочка подполковника. — Но пока не говорите о нём моей матушке.

   — Почему? — спросила Надежда.

   — Так мне хочется, — ответила девочка, взяла её руку и надела ей на мизинец тонкое золотое колечко.

   — Лиза, где ты его взяла?

   — Тётя Домника вчера подарила мне три таких на Пасху. Два — с камушками, они гусару не подходят. А это — лучше.

   — Спасибо, дружочек, но, право...

   — Ещё раз, Александр Андреевич, Христос воскресе!

   — Воистину воскресе...

Едва Надежда произнесла эти слова, как Лиза встала на цыпочки, обняла её за шею и поцеловала в губы. Но это был вовсе не пасхальный поцелуй, а самый настоящий любовный — долгий, терпкий и страстный. Надежда с силой разжала её объятия:

   — Лиза, да что с тобой?!

   — Я вас люблю! — крикнула Лиза и тут же, с алыми от смущения щеками, отпрянула в сторону, прыгнула, как коза, на другую садовую дорожку и убежала.

Надежда же осталась стоять возле куста роз, чувствуя, что боль поселяется в её сердце.

   — О Господи! — печально вздохнула она. — И откуда такое несчастье...

В доме Павлищевых бывало много мужчин, женатых и холостых, молодых и старых, красивых, сильных, храбрых, с отличными манерами. Но Елизавета почему-то выбрала её. Да, она помогала дочери командира с французской грамматикой, учила её рисовать, любила слушать её детские рассказы о разных разностях. Но делала она всё это, как бы держа в уме Ванечку. Ей хотелось опекать и воспитывать ребёнка, и вот какого ответа от рано повзрослевшей девочки она дождалась!

Однако, думала она, дочери подполковника всего лишь тринадцатый год. Это — её первая отроческая влюблённость, и она пройдёт, точно утренний сон. Правда, как вспоминала себя Надежда, она в тринадцать лет тоже была влюблена, но — в верховых лошадей, в книги, в великого русского полководца Суворова.

Хруст гравия под чьими-то быстрыми шагами вывел её из задумчивости. Перед Надеждой стоял портупей-юнкер Древич: взъерошенный, как воробей после драки, с дрожащими губами и красным лицом.

   — Ага, вы здесь, господин Александров! Далеко, значит, не ушли...

   — Слушаю вас, юнкер.

   — Оставьте этот тон! Как вы только посмели?.. Как вы могли соблазнить чистое, невинное существо! Воспользоваться его неопытностью...

   — О чём это вы, Древич?

   — Вы — негодяй! Вы — трус! Вы ответите... Я не допущу... — Он мял в руке перчатку, не решаясь сделать последний шаг.

   — Да вы просто спятили, юнкер, — сказала Надежда, взяла у него перчатку и тотчас засунула её Древичу за гусарский кушак, туго стянутый на талии.

   — Но это — вызов, — пробормотал он.

   — Кому вызов? Чей вызов? Куда? Зачем? — Надежда сердито наступала на него. — Милый юноша, вы хорошенько подумайте, прежде чем сделать что-либо серьёзное. Вызов на дуэль — это вам не игрушки!

Отчитав его, она уверенно пошла по дорожке к дому, а юнкер в растерянности смотрел ей вслед и кусал губы.

В доме было тихо. В гостиной Надежда не нашла ни души и вышла в коридор, где офицеры оставляли амуницию и оружие. Быстро надела она свою портупею с саблей, накинула на плечо ментик, взяла кивер и перчатки. Какое-то сильное, тревожное чувство подстёгивало её. Решив не прощаться с командиром, она снова вышла в сад, завернула за дом и направилась к конюшне. Теперь её занимала одна мысль: осёдлан ли Алмаз.

Древич бросился на неё внезапно. С саблей наголо он ждал корнета Александрова у флигеля. От прямого удара её спасла случайность. Юнкер споткнулся о камень, и клинок прошёл в полувершке от её плеча. В мгновенье ока Надежда выхватила оружие и отбила его новый выпад. Клинки звякнули в воздухе. Древич крикнул своему удачливому сопернику:

— Теперь не уйдёшь, козёл!

Уходить она и не собиралась. Отступая к стене дома, Надежда бросила в сторону кивер, накрутила на левую руку ментик, чтобы при необходимости прикрыться им, как щитом. Эта парадная одежда, обшитая кругом мехом, пуговицами, шнурами и галунами из нитей пряденого золота, вполне могла смягчить удар. Но пока Надежда легко парировала одной саблей все атаки противника и выжидала какой-нибудь его ошибки, желая лишь выбить у него из рук оружие.

Древич фехтовал беспорядочно и вкладывал в свои удары слишком много сил. Видимо, никто не научил его, как когда-то Вышемирский Надежду в Конно-Польском полку, что в фехтовании важна не сила, а ловкость и умение. Потому сабля юнкера каждый раз отлетала прочь. Он злился, нервничал, и от этого дело у него шло только хуже. Он хотел убить корнета Александрова немедленно, а убийство все откладывалось.

О том, что два молодых гусара дерутся на саблях в саду за домом, подполковнику, отдыхавшему в кабинете, сообщил конюх. Павлищев вскочил как ошпаренный. Взяв своего денщика и того же конюха, он кинулся к дуэлянтам. Увидев командира, Надежда сразу опустила оружие. В этот момент Древич нанёс ей свой наиболее точный удар, но конец клинка застрял в золотых шнурах ментика, потому что она успела встать к нему боком. Слуги набросились на портупей-юнкера сзади, схватили за руки. Он молча отбивался...

Это была очень скверная история, и Иван Васильевич сделал всё возможное, чтобы она не получила огласки и не вышла за пределы его эскадрона. Помогло тут новое трагическое обстоятельство. Через три дня после дуэли Древич застрелился из карабина. У него на столе нашли пакет из военного суда с приговором: портупей-юнкера разжаловали в рядовые до выслуги. Возле лежала его собственноручная записка, что мадемуазель Павлищева его не любит и потому он решил покончить счёты с жизнью.

В Красном появился полковой аудитор и начал следствие по делу о самоубийстве. А корнета Александрова подполковник быстро отправил с глаз долой — в командировку в Киев на два месяца быть при военном губернаторе ординарцем. Там ждали совсем другого офицера из Мариупольского гусарского полка, и Надежде пришлось выдержать очень неприятный разговор с адъютантом губернатора. Однако дело было сделано. Она осталась в Киеве.

С 30 апреля 1810 года должность военного губернатора здесь занял генерал от инфантерии Милорадович, один из ближайших сподвижников Суворова по Итальянскому походу. Зная об этом, Надежда не без волнения представлялась генералу вместе со своей командой: унтер-офицером и рядовым. Но Милорадович, в отличие от своего адъютанта, никаких претензий к ней не высказал, внешним видом и выправкой гусар остался доволен и часто выбирал их для своего эскорта вместо кирасир, улан и драгун, также бывших у него ординарцами. Более того, Надежде, как молодому и красивому офицеру, он поручал отвозить свои записки к возлюбленной — госпоже Храповицкой.

Пребывание в Киеве было бы совсем замечательным, если бы не придирки генеральского адъютанта. То он ругал Надежду за нарушение формы одежды, то за опоздание на службу, то за нерасторопность при выполнении поручений. Скоро она нашла управу на этого самодура. На её сторону встал генерал-майор Ермолов, который знал корнета Александрова ещё по службе в 9-й дивизии, где раньше командовал артиллерией. В Киеве Алексей Петрович несколько раз беседовал с корнетом и совершенно очаровал Надежду своим умом, образованностью и прекрасным воспитанием.

Как ординарец военного губернатора, Надежда попала в киевский высший свет и охотно проводила время в светских развлечениях. На одном из балов она снова встретила коммисионера Плахуту. Он и здесь веселил общество анекдотами. Коронным номером у чиновника по-прежнему был рассказ о русской амазонке в Витебске. Но за давностью лет Плахута всё больше уснащал своё повествование литературными красотами, выдуманными для развлечения слушателей, и всё больше уходил от реальности. Не задавая ему никаких вопросов, Надежда выслушала свою историю. Ей хотелось узнать, какие новые черты появились в её былинном образе. Эта героиня, изобретённая Плахутой, уже отделилась от неё и жила своей собственной жизнью.

Под конец командировки мариупольцам в Киеве выпали манёвры. Военный губернатор заскучал от мирной провинциальной жизни и устроил на берегу Днепра летние учения для всего вверенного ему резервного войска, насчитывающего более десяти тысяч человек. Оно было разделено на две группы. Одна под командованием генерал-майора Ермолова отрабатывала оборону и отступление, вторая под командованием самого Милорадовича — атаку и преследование отступающего противника.

Надежда думала, что ей выпадет честь быть ординарцем у Ермолова, но Милорадович отослал к нему драгуна и улана, а себе оставил кирасира и гусара. После артиллерийской канонады начался учебный бой. Развозя приказы генерала, Надежда полтора часа носилась как метеор в своём развевающемся за плечами ментике между батальонами и ротами, которые стреляли холостыми патронами из ружей, маршировали, кричали «ура» и бросались в штыковые атаки.

Милорадович вывел войска к овражистому берегу реки и теперь рассматривал их боевые порядки. Ему не понравилось, что егеря ведут огонь из штуцеров, стоя на дне оврага. Он повернулся к Надежде:

   — Немедленно передайте мой приказ вон тому егерскому офицеру. Солдаты должны лечь!

Надежда подъехала к краю оврага, заглянула вниз. Склон здесь был крутым, усеянным камнями. Если идти к егерям не в обход, а напрямик, то следовало прыгать с высоты более полутора саженей, и жеребец её попятился назад.

   — Ну так что же? — крикнул ей генерал от инфантерии. — Вы боитесь? Вы — гусар или вы...

   — Я — гусар! — ответила Надежда, ударила Алмаза саблей плашмя по крупу и направила его прямо в овраг.

Добрый конь, не приученный к такому обхождению, ринулся с обрыва, и под ним посыпался вниз песок. Она отдала Алмазу повод и, как могла далеко, откинула корпус назад, упираясь коленями в крылья седла и ногами — в стремена. Попали они на полутвёрдый грунт, изрядно присыпанный речным песком. Наверное, только это и спасло им жизнь. Надежда усидела в седле, Алмаз устоял на ногах. Поручение Милорадовича было выполнено, егеря начали стрелять правильно.

На другой день Надежда нашла своего боевого друга в конюшне лежащим. Увидев её, Алмаз поднялся. Он хромал. Она ощупала и осмотрела его передние ноги, мышцы на груди, плечи, лопатки. При прикосновении к ним жеребец вздрагивал. Потом он стал тереться головой о свои локти, будто показывал: боль — там. Досадуя на себя и на Милорадовича, Надежда написала генералу рапорт, что из-за болезни лошади пока не сможет выполнять обязанности ординарца. Отправляя её в этот мир корнетом Александровым, государь велел ей не быть женщиной, но и не забывать о том, что она таковой является. С какой стати она при малейшем намёке на это, даже не намёке, а только тени его, полезла к чёрту в зубы и рисковала всем: своей жизнью, своей лошадью...

Отправляясь из Киева со своей командой обратно в полк, Надежда чувствовала, что устала от штабной суеты и должна отдохнуть. Ещё больше в отдыхе нуждался её вороной Алмаз. Тот прыжок в овраг не прошёл для него бесследно. Надежда рассчитывала за лето подлечить жеребца в Крутогорках, а пока ездить на казённо-офицерской лошади.

Но об отдыхе пришлось забыть. Прибыв в деревню, она узнала, что мариупольцы перебазировались из Черниговской губернии опять на Волынь и ей надо догонять свою часть. Как ни старалась Надежда облегчить переходы для Алмаза, всё же путь на запад оказался длинным и трудным. С денщиком и тремя лошадьми она добралась до местечка Кременец, где располагался штаб эскадрона Павлищева, лишь к середине июля. Полк уже готовился выходить в летний лагерь.

Подполковник собрал офицеров эскадрона на совещание. Он сказал, что о привычной безмятежной и лёгкой жизни на «кампаментах» в этом году надо забыть. У границ империи завелась противная «рухавка», и полкам 9-й дивизии поручено вести патрулирование и охрану границы России с герцогством Варшавским. Патрулировать гусары будут взводами и полуэскадронами по неделе каждый, и это потребует от господ офицеров усиленной работы с нижними чинами и строевыми лошадьми.

«Рухавка» — так называли поляки своё ополчение. Вдохновлённые обещаниями Наполеона, они начали формировать в Варшаве собственные вооружённые силы. Их эмиссары уже появились на Правобережной Украине. Патриотические слова: «Аще Полска не сгинела!» — нашли отклик в сердцах ясновельможных панов, чьи земли и поместья после третьего раздела Польши в 1795 — 1796 годах перешли под юрисдикцию России. Началось тайное формирование партий и отрядов, вооружение их, переброска через границу. Участились побеги поляков из русских полков, расквартированных на Волыни и в Подолии. Правительство в Санкт-Петербурге решило положить этому конец. В 9-й дивизии получили приказ: границу перекрыть, беглецов ловить и возвращать в полки, поляков, взятых с оружием в руках, арестовывать, оружие у них отбирать, их самих препровождать в Киев, откуда их будут этапировать в Сибирь.

   — Корнет Александров, вы поняли задачу? — спросил Павлищев.

   — Так точно, ваше высокоблагородие! — отрапортовала Надежда, вскочив со стула.

   — Через два дня ваш взвод первым из нашего эскадрона выходит на патрулирование границы.

   — Слушаюсь!

   — Все свободны, господа. А вы, корнет, задержитесь. Доложите о вашей командировке в Киев.

Когда они остались в комнате вдвоём, Павлищев встал, выглянул за дверь, затем закрыл её поплотнее и сел около Надежды с видом значительным и несколько таинственным. Иван Васильевич начал разговор с сообщения о том, что секрет ему известен.

Надежда насторожилась:

   — Какой секрет?

   — Вы ведь дрались с Древичем на дуэли из-за моей старшей дочери.

   — О да! — Она с облегчением перевела дух и продолжала не очень уверенно, потому что до сих пор не знала, почему юнкер кинулся на неё с саблей: — Имя вашей дочери названо не было, но можно сказать...

   — Лиза нам с Луизией Матвеевной во всём призналась, — перебил её подполковник.

   — Вот как? — удивилась Надежда. — И что она сказала?

   — Что любит вас без памяти. Вы знаете об этом?

   — Конечно. На Пасху Елизавета Ивановна пожелала со мной объясниться.

   — Что вы намерены делать?

   — Ничего. — Надежда пожала плечами. — Лиза — ещё ребёнок. Нельзя относиться серьёзно к её порыву. Это пройдёт.

   — Но почему же? Ей скоро тринадцать лет. Она уже девушка. Через год-полтора мы могли бы поговорить о свадьбе.

   — О чём?

   — О вашей свадьбе, — спокойно ответил командир эскадрона. — Вам будет двадцать лет, Лизе — четырнадцать. Чем вы с ней не пара? Служба у вас идёт хорошо, и чин поручика — не за горами. За это время вы стали своим человеком в нашей семье.

   — Вы... вы полагаете, что я... — она запнулась, — должен жениться на вашей дочери?

   — Разумеется!

Надежда вскочила на ноги, но Павлищев не дал корнету Александрову выйти из-за стола и оборвать этот важный разговор. Положив руку ему на плечо, Иван Васильевич почти силой усадил своего обер-офицера обратно. Потом он обстоятельно и не спеша рассказал будущему зятю всё, что было намечено им и его супругой для претворения в жизнь этого проекта.

Прежде всего подполковник осветил вопрос о приданом. Лиза получила наследство от бабушки — деревню в Екатеринославской губернии, в коей числилось шестьдесят три души крестьян мужского пола. Со своей стороны он гарантировал корнету скорое производство в поручики, если на Рождество они объявят о помолвке. Жить молодые смогут пока у них с Луизией Матвеевной, чтобы пользоваться теми льготами в квартировании и питании, которые даёт его штаб-офицерский чин. Также Павлищев надеялся, что родители Александра Андреевича Александрова, судя по образу его жизни люди вовсе не бедные, согласятся выделить сыну его долю, коли он женится.

Надежда слушала всё это, не поднимая глаз от стола. В первые минуты ситуация казалась ей комичной до нелепости и она с трудом сдерживала смех. Но затем сообразила, что ничего смешного для неё здесь нет. На неё надвигается очередное приключение, да ещё похлеще, чем дуэль с рыжеволосым портупей-юнкером. Речь идёт о её дальнейших отношениях с семьёй Павлищевых, к которым она успела привязаться всем сердцем, и о репутации их старшей дочери, чьё увлечение корнетом Александровым, видимо, известно многим в Мариупольском полку.

Эти прекрасные, добрые и простые люди стали жертвами её обмана. Естественно, она не может вступить в брак с Елизаветой, как не может и открыть им свою тайну, рассказать, почему Александр Александров всегда будет холостым. И ей, конечно, теперь откажут от дома и даже, наверное, заставят перейти в другой эскадрон, а может быть — и в другой полк. Ведь по суждению полкового общества, где все всё про всех знают, выйдет, что молодой офицер совершил неблаговидный поступок: скомпрометировал девушку, а жениться на ней не хочет...

   — Согласны ли вы со мной, Александр? — Вопрос подполковника прервал её грустные размышления.

   — Да, Иван Васильевич, — ответила она. — Но прежде всего я должен написать письмо своему батюшке и спросить у него разрешения на брак. Боюсь, однако, что это будет для него весьма неприятным сюрпризом...

   — Неужели? — помрачнел командир.

   — Он ответит, что я — слишком молод и должен дослужиться хотя бы до штабс-ротмистра.

   — Ну, чины — дело наживное. А если вы посватаетесь и без родительского согласия, то мы в обиде не будем.

   — Нет, ваше высокоблагородие. — Надежда взглянула прямо в глаза добрейшему подполковнику. — Так я поступить не могу.

Её ответ очень не понравился Павлищеву. У него даже лицо изменилось. Но Надежда думала, что лучше сейчас дать понять, что план, изобретённый ими для устройства Лизы замуж, осуществить невозможно, чем продолжать лгать или уходить от этого щекотливого дела иными способами...

Потом она долго не виделась с командиром. Её четвёртый взвод ушёл в поход и пробыл у польской границы десять дней, проводя время в беспрестанных передвижениях по лесам и полям, в ночных засадах на дорогах. Надежда ездила на Алмазе, потому что на её казённо-офицерскую лошадь сел Белоконь, иначе бы во взводе не хватило четырнадцати рядов[53], указанных в командировке из штаба.

Алмазу такая нагрузка оказалась не по силам. Он опять захромал. Стало ясно, что служба его в кавалерии, наверное, закончилась и ей надо покупать новую верховую лошадь, а пока как-то продержаться на «кампаментах» и манёврах, которые следовали за ними.

Вернувшись в лагерь, гусары узнали, что первый и второй взводы их эскадрона вместе с подполковником Павлищевым отправлены в Киев в качестве конвоя для большой партии поляков, взятых с оружием у притока реки Стырь. Это означало, что четвёртый взвод снова идёт на патрулирование не через три недели, как планировалось вначале, а через одну и надо готовиться к трудному походу. За делами и хлопотами Надежда совершенно упустила из виду, что её конфиденциальный разговор с командиром может иметь продолжение.

На манёврах с ней случилась большая неприятность. Молодая и плохо обученная лошадь, которую она была вынуждена взять вместо своего Алмаза, во время учебной атаки выбросила её из седла. Упав на землю, Надежда потеряла сознание и очутилась буквально на волосок от разоблачения. Испуганные однополчане решили раздеть корнета Александрова, чтобы привести его в чувство, и одновременно вызвали полкового лекаря Любарского.

Благодаря какому-то чуду она пришла в себя, почувствовав чужие руки у воротника мундира. Лекарь уже открывал свой чемоданчик с медикаментами, когда Надежда поднялась и сказала, что она — в полном порядке. Любарский всё же предложил корнету поехать в лазарет для осмотра. От одной мысли, что ей придётся снимать рубашку перед этим молодым человеком, боль мгновенно улетучилась. Надежда на глазах у всех уверенно села в седло и поехала к своему взводу.

Вечером её вызвал к себе подполковник Павлищев. Командир эскадрона был суров и непреклонен:

   — Вы, корнет, сегодня при общей атаке позволили себе упасть с лошади.

   — Никак нет, господин подполковник! Это лошадь выбила меня из седла...

   — А я говорю, вы упали с лошади! Стыд-позор для гусарского офицера. Запомните, что гусар может упасть только вместе с лошадью, но никогда — с неё. Вы, вероятно, не умеете ездить верхом.

   — Я не умею?! — Надежда в изумлении воззрилась на Ивана Васильевича: он ли говорит это.

   — Да, вы! — Павлищев повысил голос и отвернулся от неё. — Я снимаю вас с командования взводом.

   — Меня? За что? — Голос у неё дрогнул, но она продолжала стоять перед ним по стойке «смирно».

   — Временно. — Подполковник вроде бы сжалился над молодым офицером. — Вы сейчас поедете в запасной эскадрон и там будете учиться верховой езде. Три недели — без седла, на одной попонке! Я проверю. И подумайте над своим поведением...

В последней фразе, сказанной крайне раздражённым тоном, Надежде послышались и угроза и намёк. Если корнет Александров согласится быть мужем Елизаветы, то благосклонность командира вернётся к нему. Тогда все они вновь будут служить вместе чинно-благородно, как служили, и жить большой дружной семьёй, как жили до сего печального случая. Ещё раз Надежда пожалела о теперь утраченном для неё уютном и ласковом мире семьи Павлищевых. Она уже давно думала, что суждено ей скитаться по свету, точно листку, сорванному с дерева вихрем. Нигде нет ему пристанища, нигде нет ему опоры. Сам себе он защитник и друг...

Через четыре дня она в полной парадной форме, как это положено при представлении новому начальнику, стояла перед командиром запасного эскадрона майором Станковичем. Он читал письмо подполковника Павлищева, в котором описывался проступок корнета Александрова и методы его исправления: учить — как неопытного рекрута и спуску ни в коем случае не давать. Майор был удивлён:

   — А что произошло, корнет?

   — На учениях я упал с лошади.

   — Да, это здесь написано. Но я спрашиваю, что произошло с Иваном Васильевичем. Он так был расположен к вам и всегда говорил мне, что более примерного и разумного молодого человека, чем вы, не встречал.

   — Не могу знать, ваше высокоблагородие! — Надежда щёлкнула каблуками и с отчуждённым видом перевела взгляд в окно.

   — Да бросьте вы это, Александров! — Станкович поморщился. — Не хотите говорить правду, и не надо. Снимайте ментик, лядунку, портупею. Выбирайте себе хлыст по руке, и пойдём в манеж. Там как раз полковой берейтор Вихман разминает мою кобылу. Вот и посмотрим, что вы умеете делать, а что — нет...

Собственная строевая лошадь майора Станковича, серая Артемида, была очень хороша. Пропорционального телосложения, с явным прилитием арабской крови, понятливая и чуткая, она казалась творением, самой природой предназначенным для занятий в высшей школе верховой езды господина дела Гериньера. Надежда сделала всего несколько кругов шагом, рысью и манежным галопом и поняла, что у неё под седлом — животное, выезженное почти идеально.

Значит, майор решил проверять точность её работы с лошадью: действия шенкелями, поводом, наклонами корпуса. Она поглубже села в седло, натяжение повода смягчила, чувствуя, что Артемида готова отозваться на малейшее его движение, и сосредоточилась.

   — Ну, корнет, какова кобыла? — Станкович вместе с берейтором Вихманом подошёл к камышовой стенке манежа.

   — Отличная, господин майор!

   — Ваше первое задание. «Принимание» ездой налево. Вы знаете, что это такое?

   — Так точно!

   — Приступайте.

Надежда посмотрела на Станковича, атлетическую фигуру которого, затянутую в тёмно-синий доломан и чакчиры, сейчас освещало солнце, и слегка тронула лошадь шенкелями. Артемида пошла вдоль стены манежа широким плавным шагом. Неясные воспоминания шевельнулись в душе Надежды. Как будто всё это с ней уже было. Щедрое августовское солнце, бормотание воды в реке, превосходнейший конь, повинующийся всаднику, красивый, сильный человек с шамберьером в руке, в чьей власти они оба — и Надежда и лошадь. Да, это было в Сарапуле, в годы её мечтаний, когда любезный батюшка учил свою старшую дочь кавалерийскому искусству.

Ей не стоило большого труда выполнить это задание. Уж «принимание»-то, первое упражнение из книги господина де ла Гериньера, Надежда запомнила на всю жизнь. Станкович следил за ней неотрывно и не произнёс ни единого слова. Точно так же безукоризненно она выполнила другие его приказы: пируэт на галопе, менка ног на галопе в три темпа, пассаж и пиаффе.

   — Кто учил вас? — наконец спросил майор.

   — Мой отец.

   — Он, конечно, служил в кавалерии?

   — Совсем недолго. Но лошадей знал и любил всегда и даже читал «Школу кавалерии» на французском.

   — Александров, мне непонятны претензии, которые предъявляет к вам подполковник Павлищев. Но приказ надо выполнять. Завтра утром выходите в солдатскую смену, будете ездить на попонке, как велит ваш эскадронный командир. А сегодня прошу вас пожаловать ко мне на обед...

Хотя Надежда и Станкович были знакомы с весны 1808 года и часто встречались в доме Павлищевых, по служебным делам до этого им сталкиваться ещё не доводилось. Никогда прежде не бывала она и у него дома. Слышала только, что майор живёт анахоретом, тихо и скромно. Правда, полковые дамы пытались его женить и приискивали ему то одну, то другую невесту. Но Станкович отвечал, что слишком хорошо помнит свою первую жену и хотел бы найти новую подругу тех же достоинств, однако пока не видит кандидаток с нужными качествами.

Надежда не очень-то верила в преданность мужчин своим возлюбленным, тем более — умершим. Поэтому, когда закончился обед и офицеры сели играть в карты, она покинула гостиную и потихоньку обошла дом, где майор квартировал один, заглядывая во все комнаты, коридоры и укромные уголки. Присутствия женщины не ощущалось нигде и ни в чём. На кухне она обнаружила майорского денщика, хромого старого гусара, который мыл посуду, оставшуюся после обеда.

Только она, запалив прутик от уголька в поддувале печи, собралась раскурить трубку и начать с солдатом разговор о его барине, как в коридоре заскрипели половицы и в дверях появился Станкович. Надежда догадалась, что он ходил следом за ней по комнатам.

   — Вы что-то здесь ищете, Александров? — спросил он.

   — Да. — Она поднесла горящий прутик к трубке и глубоко затянулась дымом.

   — Нашли?

   — Нашёл.

   — Что же вы искали?

   — Свой кисет с табаком. Оказывается, я забыл его у вас в кабинете.

   — Какие пустяки, корнет. Я бы мог предложить вам три разных сорта табака на выбор, не выходя из гостиной.

— Нет, благодарю. — Она протиснулась мимо него в дверь из кухни в коридор. — Я курю только свой. И вообще не люблю одалживаться...

Общество офицеров запасного эскадрона было прекрасным, но всех их одолевала одна страсть — охота. А Надежде охота не нравилась. Она жалела лесное зверьё: зайцев, лисиц, волков, оленей, когда за ними гналась стая борзых, скакали егеря, играя в рог, а господа офицеры, сдёргивая с плеч винтовальные ружья, стреляли в беззащитных, измученных долгой погоней животных.

Но охота — дело для настоящих мужчин. Чтобы прибавить своему облику мужественности, Надежда давно купила лёгкий охотничий штуцер, комплект ножей, ягдташ, кожаную куртку, заказала длинные охотничьи сапоги. В запасном эскадроне ей приходилось доставать эти вещи из походного сундука чуть ли не по два раза на неделе. При этом майор Станкович уверял её, что только в скачке по полям за длинноухим зайцем кавалерист может укрепить свои навыки в верховой езде и волю к победе над противником в бою.

Наступала лучшая пора бабьего лета. На Волыни стояли погожие дни: тёплые, солнечные, сухие. Охотники решили под занавес летнего сезона устроить нечто грандиозное и пригласили в Турийск, где стоял весь запасной эскадрон, других таких же заядлых охотников из Мариупольского полка. Приехали майор Дымчевич, ротмистр Мервин, поручик Сошальский.

Но охота, рассчитанная на два дня, не задалась. Сначала, при переправе через речку Турью, у водяной мельницы с плотины в воду сорвалась борзая полкового берейтора Вихмана. Её затянуло под мельничное колесо с лопатками, и она утонула. Затем майор Дымчевич потерял пороховую натруску из рога, отделанного золотом, — дорогую вещь, подаренную ему отцом. Из пяти зайцев, поднятых в дальнем поле, они подстрелили только одного, остальные ушли в лес. Напоследок егерь здешнего помещика, также бывшего с гусарами на охоте, заблудился и вывел их к лесной охотничьей заимке почти в сумерки. Погода тем временем испортилась: похолодало, заморосил дождь.

Усталые люди, лошади, собаки сгрудились на маленьком подворье у избы, окружённой густым, непроходимым лесом. Все спешили, толкаясь и мешая один другому расседлать лошадей, перенести вещи в дом и расположиться там на отдых. Вдруг в зарослях у плетня затрещали деревья. Собаки подняли бешеный лай и кинулись туда, а серая кобыла Станковича, испугавшись, взвилась на дыбы. Майор уже бросил стремена и переносил ногу через седло, чтобы спрыгнуть на землю. Его, можно сказать, спасла Надежда, которая повисла на поводьях у Артемиды и тем удержала её на месте. Станкович свалился прямо на плечи корнету Александрову, и так, вцепившись руками друг в друга, они устояли на ногах.

Охотничий ужин, где главным блюдом была ветчина и чёрный хлеб, а главным напитком — водка, проходил сегодня невесело. Надежда, выпив одну чарку, сидела, как положено младшему офицеру, на краю стола и молча слушала разговоры охотников. Майор Станкович вместе со всеми выпил четыре чарки и теперь без конца обращался к юному корнету, объясняя ему необычное поведение своей лошади и произнося слова благодарности за его смелый и своевременный поступок.

Стали готовиться ко сну. Слуги принесли и разложили толстым слоем на полу сено. В доме было сыро и прохладно, так как печь не топили. Охотники, не снимая курток и сапог, завернулись в зимние шинели и легли вповалку на полу. Надежда выбрала место поближе к двери. Станкович устроился рядом. Повернувшись к нему спиной, она положила под голову свою охотничью сумку и хотела заснуть, но не смогла.

С некоторых пор ей стало ясно, что она влюбилась в этого лихого гусара, в этого красавчика с чёрными усами, закрученными в колечки на концах. Да, влюбилась. Как последняя дура, как восторженная девчонка, не умеющая совладать со своими чувствами и подчинить их доводам рассудка. Государь император мудро предусмотрел эту ситуацию, заключив с ней тайный договор. Но беда состояла в том, что по приказу командира Надежда должна была отбыть в запасном эскадроне три недели, и срок этот истекал лишь через пять дней.

Они продолжали встречаться ежедневно. Встречи происходили в манеже, на учебном поле у реки, где Надежда, приписанная к первому взводу, вела занятия с рядовыми, на офицерских обедах в доме майора. Это было мучительно для неё. Каждый раз, вернувшись на свою квартиру, она падала на кровать без сил и ударяла кулаком в стену:

— Проклятый! Как ты хорош...

Вернувшись из Турийска в эскадрон Павлищева, в четвёртый взвод, к своим солдатам и привычным обязанностям взводного командира, Надежда уже полагала, что спаслась от страшной напасти, как грянуло известие об упразднении в полках кавалерии запасных эскадронов и распределении их солдат и офицеров по строевым подразделениям. К тому же пришёл приказ об отправке на полгода на Дон большой партии ремонтёров за табуном в сто голов. Эту командировку получил подполковник Павлищев, а на его место в воздаяние своей отличной службы в запасном эскадроне был назначен майор Станкович.

Принимая командование, Станкович объехал все взводы, расположившиеся по разным деревням. На официальном представлении офицеров он пожал Надежде руку и сказал, что рад служить с теми, кого узнал ранее и с наилучшей стороны. Следующей акцией нового командира были новые учения: с прыжками через ров, стрельбой из пистолета на всём скаку по соломенному чучелу и рубкой того же чучела саблей. На этих учениях, завершающих летнюю кампанию 1810 года, присутствовал и Павлищев.

Взводы показали себя хорошо. Ничего необычного в боевом задании майора для рядовых не было. Но маленькие происшествия всё-таки случились. Поручик Текутев отказался прыгать через ров. Корнет Александров, слишком рьяно выполнявший приказ, поранил молодую лошадь, ударами сабли плашмя заставляя её идти на чучело после выстрела из пистолета. Первым кровь, капавшую из небольшой раны на крупе строевого коня, заметил майор и накричал на корнета:

— Езжайте за фронт, сударь! Так вы перераните мне всех лошадей. Вам незачем быть на ученье!

Надежда молча приложила руку к козырьку кивера и уехала с поля. Ей был неприятен выговор, но ещё больше огорчала собственная небрежность в обращении с оружием. Прежде такого с ней не бывало. А сегодня, проводя свой взвод перед новым командиром, она волновалась, торопилась куда-то и из-за этого сердилась на себя.

Отправив коня к ветеринару, она вернулась в свою деревеньку в плохом настроении. Гусары, видя, что их взводный хмур и задумчив, провели вечернюю чистку лошадей с невероятным старанием. Но ничто не радовало корнета Александрова. Дома он отругал денщика за разбитую чашку, взял книгу и лёг на крестьянскую лавку, уставившись пустым взглядом в стену...

Снег выпал в середине ноября, но погода ещё не установилась. То выглядывало солнце — и лёд на лужах таял. То налетали холодные ветры и кружила первая метель. Общие конные и пешие учения закончились. Полк перешёл на зимний, замедленный ритм жизни. В один из сумрачных дней нарочный привёз Надежде записку с приказом явиться к командиру эскадрона в Кременец.

Надежда не была там больше недели. Она старалась поменьше встречаться с майором Станковичем. Зимой это получалось, но о том, как пойдёт её служба следующей весной и летом, она боялась и думать. Однако в штаб эскадрона ехать всё равно надо было. Она вызвала Белоконя, велела ему взять рапорты о конском составе за текущую неделю и сказала, что в Кременец они сейчас поедут вместе. Затем надела парадный доломан и чакчиры, кушак, лядунку с перевязью, села на старичка Алмаза, и они отправились.

В Кременце Надежда послала унтер-офицера с бумагами в штаб, а сама завернула на квартиру эскадронного командира. В доме Станковича было тихо и пусто. Майор вышел к ней в тёмно-зелёном сюртуке с золотыми штаб-офицерскими эполетами, украшенными тонкой бахромой. Она щёлкнула каблуками, держа кивер на согнутой левой руке и хлыст — в правой:

   — Честь имею явиться...

   — Хорошо, что вы приехали, корнет. Но пригласил я вас... — он помедлил и пристально взглянул на неё, — для одной маленькой частной консультации. Прошу ко мне в кабинет.

В кабинете на столе стоял ларец из красного дерева. Майор откинул его резную крышку. В скудных лучах зимнего солнца засверкали драгоценности: женские браслеты, кольца, перстни, броши, кулоны.

   — Это — наследство моей матушки, — сказал Станкович. — Нынче моя племянница выходит замуж. Я решил подарить ей что-нибудь из этих вещей. Но — самое лучшее. Может быть, вы, Александров, подскажете мне? Что здесь лучше, на ваш столичный вкус?

   — Почему столичный? — спросила Надежда и отложила в сторону кивер, перчатки и хлыст, с интересом присматриваясь к золотому колье с крупными рубинами.

   — Вы ведь часто бываете в Санкт-Петербурге, переписываетесь с военным министром и даже, говорят, знакомы с государем. — Он взял из ларца серебряные серёжки тонкой старинной работы и передал их Надежде: — Вот это, например. Очень красиво, не так ли?

   — Да! — Надежда залюбовалась дивной вещью.

Майор отошёл от стола и встал у неё за спиной.

   — Примерьте, — голос его прозвучал по-домашнему обыденно, — вам они пойдут...

Она действительно сделала это движение: поднесла серёжку к уху, но тут же, опомнившись, бросила украшение в ларец. Станкович повернул Надежду лицом к себе. Она увидела его взгляд, полный торжества.

   — Ты — женщина? — спросил он и едва коснулся рукой её груди.

Она наотмашь ударила его по щеке и сразу же поняла, что именно это и выдало её с головой. Под броней расшитого шнурами доломана, под вечным прикрытием её жилетки-кирасы майор не мог почувствовать ничего особенного. Так почему же она испугалась? Схватив со стола свой хлыст, Надежда приготовилась сражаться с этим дьяволом-искусителем не на жизнь, а на смерть. Но он не сделал к ней и шага, а только смотрел на корнета Александрова как заколдованный. Потом медленно опустился перед ним на колени.

   — Бей! — сказал Станкович и указал на хлыст. — Бей, царица моя. Ведь я узнал твою тайну...

Надежда не пошевелилась, и майор ещё ниже склонил перед ней свою кудрявую голову.

   — Бей! — повторил он. — А я буду счастлив. Сколько дней я мучился от страха, что впал в содомский грех и тянет меня к мальчишке... Но нет, не ублюдок я какой-нибудь! Я люблю женщину... Удивительную женщину, единственную в мире, смелую и прекрасную... О, Бог мой, какую женщину!

Свой хлыст она уронила на пол. Станкович благоговейно взял её холодеющую руку и поднёс к губам:

   — Скажи хоть слово, царица моя! Хоть одно слово...

   — Не могу... — прошептала Надежда.

В эти минуты она приказывала себе: «Нет!» — а её сердце стучало на весь мир: «Да! Да! Да!» Это адское противоречие причиняло ей боль, почти физическую. Она, опираясь руками о стол, согнулась и побледнела, точно раненная пулей. Станкович в тревоге смотрел на неё. Он понял, что она близка к обмороку, подхватил её на руки и понёс в спальню. Там майор положил Надежду на постель. В полутьме алькова её лицо было ещё загадочнее и красивее. Он наклонился и поцеловал её в губы. Она робко ответила ему.

Дальнейшее произошло очень быстро. Повернув ключ в замке два раза, они начали лихорадочно раздеваться и скоро остались в одних батистовых рубашках, совершенно одинаковых — белых, длинных, с просторными рукавами и без ворота, на шнурке, стянутом у шеи. Увидев свои тела сквозь тонкую ткань, они ощутили себя Адамом и Евой, изгнанными из рая. Надежда была очень соблазнительна, с хрупкой талией и небольшой, но красивой грудью и сосками, темнеющими под батистом, как капли вишнёвого сока. А он — гибок и силён, словно тигр, с крутыми мышцами, перекатывающимися на плечах и могучем торсе.

В порыве страсти кинулись они друг к другу. Но Станкович был осторожен в ласках и не спешил. Сжимая в объятиях свою возлюбленную, он думал, что ничего не знает о ней: как её зовут, сколько ей лет, была ли она замужем или осталась девственницей. Он не хотел причинить ей боли, не хотел испугать каким-нибудь резким движением. Потому, опустив Надежду на подушки и развязывая шнурок у ворота её мужской рубахи, он шепнул ей на ухо:

   — Ты — женщина?

   — Да! Да! Да! — простонала она, кусая губы, затем обхватила его обеими руками за шею и притянула к себе.

Может быть, сейчас он действовал слишком настойчиво, был груб и не жалел силы, но ей, кажется, это понравилось. Вскрикнув последний раз, она откатилась от него на край широкого ложа и затихла. Он, изумлённый её темпераментом, в восхищении смотрел на стриженый мальчишеский затылок женщины, не похожей ни на кого. Помедлив, Станкович придвинулся к Надежде и снова её обнял.

   — Мы поженимся? — спросил он.

   — Я — замужем, — ответила она, не оборачиваясь.

   — А где твой муж? — задал вопрос майор, несколько озадаченный новым обстоятельством. — Я могу его увидеть?

   — Зачем?

   — Я вызову его на дуэль и застрелю. Ты станешь вдовой. Тогда мы обвенчаемся в церкви.

   — Но у меня есть ребёнок!

   — Ты рожала? — Он нежно погладил ей живот. — Так это же замечательно! Знаешь, сколько мы с тобой наделаем мальчишек? Пятерых, не меньше. И все будут гусарами, как по линии отца, так и по линии матери...

Надежда снова легла на спину и посмотрела на Станковича, чуть прикрыв рукой глаза:

   — Господи, что такое ты говоришь...

   — А на свадьбу, — продолжал он, увлекаясь своей мечтой, — позовём весь наш эскадрон. Представляешь, полторы сотни гостей, и все в тёмно-синих доломанах. А ещё наши офицеры, полковой командир, шеф полка... Да на такую свадьбу приедут все! Майор Станкович женится на...

   — Так на ком? — резко спросила она, поднявшись на локте и заглядывая ему в лицо.

Станкович замолчал в растерянности. Тайна, печать которой он только что уверенно взломал, была рядом и не сулила им обоим ничего хорошего.

   — На вдове... — наконец сказал он. — На дворянской дочери Александре.

   — Я — не вдова. Я — не Александра. У меня есть иные обязательства!

   — Перед кем?

   — Я себе не хозяйка! — продолжала она, будто не слыша его вопроса. — Я дала слово чести. Я поклялась. Перед Господом Богом. Перед государем императором, что никогда никакого флирта, кокетства и романов... Не уронить честь его имени, ни тени пятна на нём... Всего-то прошло три года, и вот он, роман... Вот что получилось...

Бормоча эти слова, Надежда встала с постели, принялась искать в полутёмной комнате свои вещи и одеваться. Станкович тоже встал, молча подавал ей то шейный платок, то жилетку, то сапоги и одевался сам. Взяв её доломан, майор помог ей надеть его и задержал руки у неё на плечах:

   — Что же теперь делать, царица моя?

   — Не знаю... — Она всхлипнула.

   — Попроси государя снять с тебя эту клятву. Напиши ему, что ты полюбила другого человека и хочешь выйти за него замуж...

   — При живом-то муже — замуж? Не богохульствуй, Михаил... — Она перебросила через левое плечо перевязь с лядункой, застегнула сзади гусарский кушак с кистями.

   — Но зачем расставаться, если мы нужны друг другу? — Он загородил ей дорогу к двери. — Разве ты не согласна со мной?

   — Отпусти! — Надежда взглянула на него умоляюще, и слёзы покатились у неё по щекам. — Или ты хочешь погубить меня?..

В прихожей, когда Надежда, торопясь, надевала шинель в рукава, появился поручик Текутев. Они столкнулись прямо у двери носом к носу, и он тотчас остановил её:

   — Что здесь произошло, Александров? Вы плачете? Отчего?

   — Ах нет, Григорий Иванович, ничего. Пустое! — Она еле вырвалась от этого сплетника и болтуна.

Во дворе солдаты разгружали воз с сеном. Унтер-офицер Белоконь, держа в поводу двух лошадей, свою и офицерскую, стоял у крыльца и разговаривал с денщиком майора.

   — Унтер, живо! — крикнула ему Надежда и отвернулась, делая вид, что натягивает на руку перчатку. — Подай мне стремя! Пошёл за мной...

Они галопом вылетели на деревенскую улицу и поскакали, как показалось Белоконю, куда глаза глядят.

Служба в православном храме Успения Богородицы уже закончилась, и прихожане покинули его. Церковный причт, собравшись в ризнице, подсчитывал сегодняшние поступления. Но двери храма были открыты, и отец Софроний первым услышал быстрые шаги со звоном шпор.

   — Кого там принесло в час неурочный? — спросил батюшка.

   — Какой-то молодой офицер, — сообщил дьяк, возвратясь из притвора.

   — Ну пусть его. Время ещё есть... — И служители вновь стали считать столбики монет разного достоинства.

Надежда стремительно вошла в храм, где догорали свечи и царил лёгкий полумрак. Она поднялась на солею[54] и преклонила колени перед большой иконой Божьей Матери, главной в этом храме.

   — Матушка Пресвятая Богородица, — зашептала она, молитвенно сложив ладони перед образом. — Спаси, защити и помилуй! Ты видишь моё искушение. Так вооружи меня в мой час трудный. Силы, только силы прошу у тебя, Владычица Небесная, ибо нет у меня больше сил. Дай мне силы!

Плача и молясь, Надежда низко склонилась перед иконой и почувствовала, что тишина наступает в измученном сердце её. Медленно подняла она глаза к строгому лицу Пречистой Девы и увидела, что солнечный блик скользнул по нему. Ей послышался неземной голос:

   — Мужайся, дочь моя! Иди своим путём. Путь твой внятен Богу!

Надежда всё ещё стояла на коленях перед Богородицей, когда настоятель храма отец Софроний решил подойти к молодому офицеру.

   — О чём вы молитесь, сын мой? Я вижу, что скорбь ваша велика.

   — О сестре моей единоутробной, — сказала Надежда и поднялась с колен, вытирая платком мокрые от слёз щёки. — Сегодня утром получил письмо от неё. Хочет сестрица убежать из дома со своим возлюбленным и обвенчаться тайком от батюшки.

   — Весьма неприятное известие, — согласился священник.

   — Потому молил я Богородицу, чтобы прошло сие затмение у сестры моей...

   — Как её имя?

   — Надежда.

   — Вы с ней похожи?

   — Мы — близнецы.

   — Само Провидение привело вас сюда, — торжественно произнёс отец Софроний. — Наша икона известна по всей округе как чудотворная «Матерь Божия Троеручица». Она внимает гласу усердно молящихся. Оставьте записку, и я буду просить об укреплении духа несчастной сестры вашей так, будто она побывала здесь...

На обновление храма Надежда пожертвовала все свои наличные деньги — три золотых червонца и пять серебряных рублей. Священник и дьяк, приятно удивлённые этим, проводили молодого офицера до дверей и видели, как он сел на лошадь и вместе с солдатом, сопровождавшим его, выехал на дорогу, ведущую в деревню Вербилки...

Холодный ветер рвал полы шинелей и бросал им в лицо мокрый снег. Корнет Александров ехал молча, повесив голову на грудь и изредка вздыхал. Белоконь, видя всё это, гадал, что же страшного могло случиться у эскадронного командира на квартире, если взводный выскочил оттуда как пуля, да ещё в слезах, и сразу поскакал в церковь молиться. Будут ли неприятности теперь у всего четвёртого взвода или пронесёт нелёгкая? Очень хотелось унтеру спросить корнета об этом, но опыт долгой службы научил его, что задавать подобные вопросы господам офицерам — себе дороже.

   — Конские рапорты сдал? — вдруг спросил его корнет, шмыгнув носом.

   — Так точно, ваше благородие.

   — Хорошо, что ты меня дождался.

   — Вы приказали, и дождался... А вон, смотрите, сам майор к нам навстречу едет...

Корнет Александров инстинктивно схватился за руку унтер-офицера, и Белоконь увидел, что тень страха прошла по его лицу. Но молодой офицер совладал с собой и отрывисто бросил:

   — Пистолеты у тебя заряжены?

   — Да. Сегодня утром перезарядил оба.

   — Дай один.

   — Что это вы задумали, батюшка барин? — Теперь Белоконь испугался до дрожи в коленях. — Только не делайте смертоубийства! Не ломайте себе жизнь. Вы — молоды, и всё ещё перемелется...

   — Хватит болтать! Стой здесь и жди меня. Пистолет, ну, быстро!

Засунув пистолет за борт шинели, Надежда поскакала к майору Станковичу. Они съехались на дороге саженях в десяти от Белоконя, и он не мог слышать, о чём говорит корнет с эскадронным командиром, хотя очень этого желал.

   — Что сие означает, царица моя? — Станкевич заговорил первым. — Зачем ты сбиваешь с ног в прихожей поручика Текутева и уносишься незнамо куда? Ей-богу, я испугался за тебя...

Он попытался взять Алмаза за повод и поставить рядом с собой. Но Надежда не допустила этого. Она ударила его лошадь хлыстом и, действуя шенкелями и поводом, удержала своего жеребца напротив серой кобылы майора. Видя её лицо, жёсткое и непреклонное, Станкович протянул к ней руку и спросил:

   — Что случилось с тобой?

   — Не прикасайтесь ко мне! — Она выхватила пистолет, взвела курок и приставила дуло к воротнику своей шинели.

   — Осторожнее с оружием! — воскликнул он. — Объясни же, наконец, в чём дело. Мы расстались час назад, и ты говорила мне...

   — Забудьте об этом, ваше высокоблагородие! Забудьте! Я видел украшения для вашей племянницы, и мы повздорили из-за цены на серебряные серёжки. Больше ничего не было...

   — Ничего не было?! — не поверил он своим ушам.

   — Нет. Только маленькая ссора. И вот память о ней... — Она движением шенкеля повернула Алмаза боком к Артемиде и в ту же секунду, направив пистолет вверх, нажала курок. От оглушительного выстрела обе лошади шарахнулись в разные стороны. Пуля, пройдя по касательной, сбила кивер с эскадронного командира, а сам он тотчас крикнул ей:

   — Постой! Брось оружие...

Но Надежда, держа пистолет в руке, на коротком галопе описала круг возле него, потом подвела лошадь ближе, на мгновение осадила послушного Алмаза рядом с майором.

   — Прощай, любимый мой! — услышал он её слова, сказанные с тоской и болью.

Корнет Александров и его унтер-офицер Белоконь умчались. Майор Станкович остался на дороге один: без кивера, с низко опущенной головой и поводьями, брошенными на шею лошади.

Четыре дня после этих событий Надежда никуда не показывалась: ждала дурных последствий. Но всё было тихо в её деревеньке, уже засыпанной декабрьскими снегами. Поручик Текутев, видимо, пока никому не рассказал о встрече с плачущим корнетом Александровым, а майор Станкович ещё не решил, что ему делать с её тайной и со своей любовью.

Но в понедельник Надежду всё-таки вызвали в штаб полка, потому что пришёл ответ на её прошение об отпуске за 1809-й и 1810 годы. Она получила для отдыха три месяца. Передавая все нужные для отпуска бумаги корнету Александрову, полковник Клебек, летом переведённый к ним из Ахтырского гусарского полка, был как-то особенно любезен. Он предложил Надежде сесть и сказал, что хочет поговорить о ней об одном деликатном деле.

   — Я слышал, у вас какие-то нелады с эскадронным командиром. Это правда, корнет?

   — Да. — Она была готова к таком разговору. — Мы повздорили. Причиной, право же, был пустяк, и я сожалею, что погорячился.

   — Вы согласны пойти на мировую? При мне пожать майору руку в знак прекращения всяких споров и обид?

   — Да, конечно.

Майор Станкович, который слушал весь этот разговор, стоя в другой комнате, только покачал головой. Его царица держалась с полным самообладанием. Даже голос не дрогнул. Он решительно вышел в горницу и остановился напротив Надежды. Она отвела глаза, но внешне осталась спокойной.

   — Нечаянно, Александров, я обидел вас, — сказал майор. — Хочу в присутствии полкового командира принести вам свои извинения. Желал бы знать, что наша совместная служба в эскадроне нисколько не пострадает...

Они обменялись рукопожатием, во время которого Станкович незаметно стиснул её ладонь. Полковник Клебек с умилением наблюдал за ними.

   — Я рад, господа, что ваша ссора теперь улажена. Наш полк известен своей сплочённостью и дружбой офицеров, — начал он и далее прочёл им целую лекцию о том, как надо ценить и лелеять полковую дружбу, которая есть залог боевого товарищества и взаимовыручки.

Вместе со Станковичем Надежда вышла в прихожую. Здесь он молча взял её руку и поцеловал, потом галантно — хорошо, что Клебек этого не видел, — подал ей шинель и открыл перед нею дверь, как даму, пропуская её вперёд.

«Нет, эта игра ему не по силам, — думала Надежда, глядя на своего эскадронного командира, садящегося в кибитку. — Он не сможет относиться ко мне как прежде. Он никогда не забудет того, что было между нами. Он действительно без ума влюблён...»

   — Хорошего отпуска, корнет! — весело крикнул ей Станкович из отъезжающей кибитки. — Возвращайтесь поскорее к вашему взводу. Мы все будем вас ждать!

   — Слушаюсь, господин майор! — Она приложила руку к своей чёрной треугольной шляпе с золотой петлицей.

Тяжёлые мысли и плохие предчувствия терзали её всю дорогу от Кременца до Санкт-Петербурга. Прибытие в столицу, встреча с дядей, разговоры о Ване, о здоровье её отца и жизни Дуровых в Сарапуле также не дали ей никакого успокоения. Потому, отложив свидание с сыном на несколько дней, она пришла к особняку генерала Засса на Английской набережной и передала с лакеем свою визитную карточку для Александры Фёдоровны. Больше ей не с кем было посоветоваться.

   — Что-то вы совсем невеселы, мой друг. — Генеральша усадила гостя на диван. — Ну-ка расскажите мне о вашей гусарской жизни.

Надежда вздохнула:

   — Вы были правы в тот раз. В меня влюбилась юная дочь эскадронного командира. Она во всём призналась родителям. Подполковник предложил мне жениться на его дочери...

   — Как интересно! — воскликнула Александра Фёдоровна и позвонила в колокольчик, чтобы лакей принёс им кофе. — Что же вы ответили этим милым людям?

   — Что должен просить разрешения на брак у своего батюшки.

   — Вполне приемлемое объяснение. Тем более что ваш отец такого разрешения никогда не даст.

   — Да. Но это им очень не понравилось, и у меня начались всякие неприятности по службе...

   — Терпите, дорогой корнет.

   — Вытерпеть можно многое. — Надежда взяла чашку кофе у слуги и стала размешивать в ней сахар. — Однако самое плохое, что я... Что я сама увлеклась одним офицером из нашего полка.

   — Вы увлеклись? — недоверчиво спросила госпожа Засс.

   — А он подстроил мне хитрую ловушку, и я поневоле призналась ему, что я — женщина и даже... даже... — Надежда покраснела как маков цвет, потупилась и замолчала.

   — Вы отдались ему? — Генеральша схватила её за руку своими тонкими пальцами.

   — Да, — ответила Надежда, не поднимая головы.

   — Великолепно! Просто великолепно! — В голосе Александры Фёдоровны было столько торжества и ликования, что Надежда посмотрела на неё в немом удивлении. — Поздравляю! — продолжала госпожа Засс, не обратив никакого внимания на этот взгляд. — Наконец-то я слышу слова настоящей женщины, а не того существа среднего рода, в которое вознамерился вас превратить наш обожаемый монарх!

   — Простите, но я не совсем понимаю... — осторожно начала Надежда.

Генеральша перебила её:

   — Александр Павлович великодушен, щедр, полон прекрасных замыслов, но он... романтик! Он думает, будто бремя страстей человеческих — лёгкая ноша и их можно подчинить приказу. Будто можно приказать бутону розы: «Не расцветай!» — и тот, повинуясь силе слова государева, не расцветёт. Но увы! Кругом — весна, солнце, тёплые дожди и ласковые ветры... Или вы, мой друг, полагали, что сотворены из металла, как ваша сабля?

Этот риторический вопрос остался без ответа. Надежда сидела, низко опустив голову и не прикасаясь к своей чашке кофе.

Госпожа Засс положила руку ей на плечо:

   — Что с вами?

Надежда подняла на неё глаза, полные слёз:

   — Это — ужасная ситуация. Я не знаю, как найти выход из неё.

   — Ну, многое теперь зависит от вашего возлюбленного. Кто он? Желает ли продолжать эти отношения?

   — Он — штаб-офицер. Два года назад овдовел. От первой жены у него остался маленький ребёнок. Он предлагает мне выйти за него замуж, но я-то не могу...

   — Ах да, мне помнится, у вас был муж где-то в Сибири.

   — Во-первых, муж. Во-вторых, я люблю свой полк и военную службу...

   — Всё ещё любите? — удивилась генеральша.

   — Да. Я хочу служить.

   — Тогда бегите.

   — Бежать?

   — Спасайтесь бегством, и как можно скорее. Пока дело не зашло слишком далеко... Хотя я бы на вашем месте навела справки о муже. Вдруг возможен развод с ним? Ведь у вас, кроме настоящего. — Александра Фёдоровна указала на золотые эполеты на вицмундире Надежды, — есть и будущее. Вы любите этого человека, он любит вас. А любовь — птица редкая. Если вы поймали её в свои сети, так берегите...

На следующий день Надежда посетила Военное министерство.

Но принял её не Аракчеев, а Барклай-де-Толли, занявший пост военного министра в январе 1810 года. Холодно и равнодушно, даже не глядя на корнета Александрова, он передал ему пакет с деньгами и сообщил, что государь пребывает к нему благосклонным и желает, чтобы тот продолжал службу в его армии. Надежда вручила генералу от инфантерии своё прошение о переводе из Мариупольского гусарского в Литовский уланский полк.

   — В чём причина сего решения? — спросил Барклай-де-Толли, как показалось Надежде, из одной вежливости.

   — В гусарах, ваше высокопревосходительство, мне служить дорого, — сказала она, предложив ему объяснение, которое придумала вчера вечером и которое находила наиболее простым и убедительным.

Министр посмотрел на неё с удивлением, но углубляться в детали не стал. Он вообще мало обращал внимания на своих подчинённых. Они не существовали для него как люди, как личности, наделённые сердцем, душой, рассудком. Когда-то в Киеве, разговаривая с ней о Прусской кампании, в которой они оба участвовали, генерал-майор Ермолов назвал Барклая «ледовитым немцем»[56]. Теперь, спускаясь по широкой лестнице в вестибюль Военного министерства, Надежда думала, что так оно и есть. Но это — хорошо для неё. Вряд ли бы она смогла сегодня выдержать расспросы о мариупольских гусарах без слёз.

Имея на руках пятьсот рублей от государя, выданных ей сейчас за 1810 год, Надежда смело отправилась в ателье мадам Дамьен на Мойку. Как ни странно, француженка её узнала, и разговор был коротким. Забрав все необходимые для своего переодевания вещи, она приехала на Сенную площадь к дяде Николаю, где Лукерья уже увязала в узелок свои пожитки, собираясь к родственникам в Новую Ладогу. Старая служанка не понимала, чем она не угодила этому родственнику своего хозяина, которого звали то Александром, то Надеждой.

Ванечка за два года очень вырос, вытянулся вверх, как молодое деревце. Они отпраздновали в начале января его день рождения. Ему исполнилось восемь лет. Он учился средне, не хорошо и не плохо, и не проявлял интереса ни к каким предметам. Больше любил двигаться, играть и слыл среди воспитателей Императорского военно-сиротского дома изрядным шалуном. Гусарская сабля Надежды по-прежнему вызывала у него восторг. Надев на себя портупею, Ваня важно ходил с нею по комнатам и салютовал всем присутствующим. Делал он это абсолютно правильно, с «подвыской», потому что кадет уже начали учить обращению с оружием.

Отпуск с сыном длился месяц и был таким же радостным для неё, как и в 1808 году. На какое-то время Надежда заставила себя забыть об экспансивной дочери подполковника Павлищева, о желании майора Станковича продолжать с корнетом Александровым службу в эскадроне. Но каплю горечи теперь ей добавил дядя Николай. В один из январских вечеров он пригласил её к себе в кабинет и дал почитать письмо Андрея Васильевича Дурова, датированное сентябрём 1809 года.

Из послания следовало, что городничий всё-таки женился на своей крепостной Евгении Васильевой и в 1809 году она родила ему девочку. Письмо заканчивалось просьбой объявить эту новость Надежде и добиться, чтобы она приехала в Сарапул. Дуров-старший желал помириться со своей непокорной дочерью.

Надежда задумалась. Ещё месяц назад она бы без колебаний отказалась от этого приглашения. Но в свете последних событий поездка приобретала смысл. В Сарапуле она могла бы кое-что узнать о Василии Чернове и даже, может быть, встретиться с ним, попытаться начать переговоры о разводе.

По зимней дороге Надежда доехала на перекладных от Петербурга до Сарапула за десять дней. Последний ямщик, которому она обещала в награду серебряный рубль, гнал лошадей во всю прыть и привёз её к дому отца поздно ночью. Ворота были закрыты. Но Надежда знала лаз в заборе, окружавшем усадьбу, и воспользовалась им, как в годы своей юности. Дворовые собаки едва не порвали ей шинель, кинувшись к пришельцу. Она усмирила их, окликнув по именам. Злобные псы узнали её голос. Скуля и ласкаясь, они проводили её до парадных дверей. Там Надежда довольно долго стучала тыльной стороной рукояти сабли по дубовым створкам, пока в коридоре не послышались шаги и сонный голос Натальи, няни её сына, не спросил:

   — Кто там?

   — Открой, Наталья. Это я.

   — Молодая барыня! — ахнула служанка и начала один задругам открывать запоры на дверях. Однако, увидев перед собой офицера, Наталья не сразу пустила его в дом. Она высоко подняла фонарь и долго рассматривала Надежду, её шинель, её саблю, походный сундучок, стоявший у дверей.

   — Вы ли это, Надежда Андреевна? — вымолвила ошарашенная Наталья. — Как узнать-то вас... Кабы не по голосу, и в жизнь бы не узнала...

Первая встреча с отцом прошла в духе библейского сказания о блудном сыне. Став на колени перед Андреем Васильевичем, Надежда целовала его руки и просила прощения. Он заплакал, поднял её, прижал к груди и сказал, что теперь она совсем не похожа на ту Надежду, которая четыре года назад убежала из дома, оставив ему своего сына, и что он рад видеть её вновь в родных стенах.

Только после этого в гостиную вошла мачеха Надежды — девятнадцатилетняя Евгения Степановна, урождённая Васильева, дворовая девушка, а нынче — законная жена чиновника 6-го класса и столбового дворянина Дурова. На руках она держала годовалую девочку, сводную сестру Надежды Елизавету. Напряжённая тишина установилась в комнате. Как теперь поступит Надежда, не знал никто.

Она окинула новую родственницу взглядом. Евгения и раньше была недурна собой, а сейчас ещё больше похорошела. Свежее, румяное лицо, немного полноватая фигура в шёлковом барском платье, чепец с кружевами и лентами на тёмных волосах, золотые кольца на пальцах. Когда-то их носила покойная Анастасия Ивановна. Теперь эти украшения Андрей Васильевич отдал молодой супруге. Неприятно это было Надежде, но, приехав в отцовский дом, следовало уважать и его волю, и его выбор.

   — Здравствуй, Евгения! — Надежда слегка кивнула ей.

   — Доброго здоровья вам, Надежда Андреевна! — пролепетала юная мачеха, опасливо косясь на длинную саблю под рукой у Надежды и всю фигуру своей двадцатисемилетней падчерицы в сияющей золотом гусарской униформе.

Следующим бросился к ней младший брат Василий, теперь — воспитанник Горного корпуса. Тут уж радостным возгласам, объятиям и поцелуям не было конца. Для него Надежда являлась существом высшего порядка, нежданно явившимся в их маленький городок. Он даже встал перед ней на одно колено и хотел принести клятву на верность, как рыцарь Прекрасной Даме. Гораздо сдержаннее приветствовала свою старшую сестру Клеопатра. Она так и не вышла замуж. В детстве Клепа была любимицей матери и ябедничала ей на всех других детей. С тех пор их отношения оставались весьма холодными...

Сели за праздничный стол. После рюмки водки Андрей Васильевич как-то успокоился, перестал пристально разглядывать мундир дочери и заговорил более естественным тоном:

   — Какие планы у тебя на отпуск в Сарапуле?

   — Никаких, — ответила Надежда. — Хочу побродить по старым любимым местам. Полюбоваться красавицей Камой. А может быть, и повидаться с кем-нибудь...

   — С кем именно?

   — Например, с Василием Черновым.

   — Зачем? Неужто хочешь с ним помириться?

   — Нет, конечно. Но интересно, что он теперь поделывает.

   — По-прежнему в Ирбите, служит по судейской части. Бывает и здесь. Заходил ко мне прошлым летом. Причём был изрядно навеселе. Говорят, что пьёт он без меры у себя дома... Однако тоже спрашивал о тебе. Всё ещё досада его разбирает...

   — В таком случае он должен легко дать мне развод.

   — Развод? — Отец посмотрел на Надежду с недоумением. — Это все — столичные штучки. У нас не разводятся, сама знаешь. Хотя, верно, он был бы рад такому скандалу. Судейского чиновника только тронь. Дело закрутится живо. Иски, дознания, заседания. Он ославит и тебя и меня на всю Вятскую губернию. Нет, не советую с ним встречаться...

У Надежды не было причины не доверять отцу. Так в первый же день главная цель её поездки была достигнута. Она узнала о Чернове. Затем ей стало невыносимо скучно в родном городе. Сильные холода и метели мешали прогулкам. Встреча со старыми подругами не доставила радости. На первых порах Аннета Макарова, в замужестве Свечина, и Мария Михайлова, теперь уже невеста здешнего чиновника Попова, не знали, как им держаться с Надеждой — гусарским офицером. Освоившись, принялись задавать ей вопросы, по мнению Надежды совершенно бестактные.

Присутствие Евгении Васильевой за столом в качестве хозяйки дома каждый день тоже раздражало. Её полуграмотная речь, ухватки деревенской бабы — всё это так не подходило к их тихой семейной обители, где Надежда мечтала вновь очутиться после долгого своего отсутствия.

Потому на шестой день отпуска она объявила, что ей пора обратно в полк. Андрей Васильевич не стал удерживать старшую дочь. Её повозку загрузили разными домашними припасами, и она попрощалась с родными, сказав, что теперь будет здесь не скоро.

В Санкт-Петербурге Надежду ждал приказ о переводе из гусар в уланы, пособие за 1811 год в сумме пятисот рублей и подарок государя. Император пожаловал своему крестнику триста рублей на переезд в новый полк и обустройство там, а также шесть аршин отличного английского сукна на парадный мундир и серебряные вещи, нужные офицеру уланского полка: две пары эполет, китиш-витиш, лядунку с перевязью и шарф — всего на сто семьдесят восемь рублей и двенадцать с половиной копеек[57].

Согласно правилам, в Литовский полк она должна была приехать в новом, уланском, мундире, и Надежда заказала в столице у лучшего портного тёмно-синюю куртку с малиновыми лацканами, такого же цвета панталоны с малиновыми лампасами, четырёхугольную парадно-строевую шапку с белым суконным верхом. Многие предметы обмундирования и амуниции остались прежними: треугольная чёрная шляпа, походные рейтузы, зимняя шинель, портупея, с которой Надежда сняла ташку, сабля, где требовалось только поменять темляк. На лёгкой шинели ей переделали воротник: сняли белый, поставили тёмно-синий с малиновыми выпушками по краям.

В Мариупольский полк она прибыла весной 1811 года и уже форменным уланом. Надо было уладить кое-какие формальности, забрать все свои вещи, продать двух лошадей. Денщика корнету Александрову разрешили взять с собой в новый полк, и Зануденко, узнав, что должен расстаться с гусарским расшитым мундиром, чуть не заплакал от огорчения.

Майора Станковича на эскадронных квартирах Надежда не встретила. Он за три дня до этого уехал в штаб дивизии. Она справилась со всеми делами и решила выезжать в Домбровице, где находился штаб Литовского полка, в субботу. Поутру они с Зануденко погрузили в коляску походные сундуки и баулы. Надежда, завернувшись в лёгкую шинель, устроилась на сиденье, её денщик забрался к ямщику на облучок. Тройка, звеня колокольчиками, покатила по дороге.

На первой же станции она долго пила чай, разговаривала со смотрителем о погоде, о лошадях, о проезжающих. Только отъехали несколько вёрст, как сзади раздался громкий топот копыт. Коляску корнета Александрова догонял отряд в десять всадников с саблями наголо. Впереди скакал майор Станкович. Ямщик испугался, Зануденко удивился, а Надежда, встав на скамейку, с улыбкой наблюдала за приближением погони.

   — Корнет Александров! — крикнул ей Станкович и достал из-за перевязи толстый пакет с тремя сургучными печатями. — Вам надлежит вернуться на станцию для получения секретных документов!

На станции майор также легко устрашил этим пакетом смотрителя, завёл Надежду в горницу и крепко запер дверь изнутри.

   — Ты решила уехать, царица моя? — спросил он, не тратя драгоценного времени на приветствие. — Не поверила мне, что наша служба будет обычной?

   — Мы не сможем служить вместе, Михаил. Это — слишком тяжёлое испытание для нас обоих. А государь не простит мне нарушенной клятвы...

   — Значит, ты расстаёшься со мной навсегда?

   — Нет, я не хочу этого!

Снова она очутилась в его объятиях. Расстегнув уланскую куртку, он целовал ей шею и плечи, и оба они вздрагивали при малейшем шуме за дверью. Она торопливо рассказывала ему, как ездила в отпуск домой, узнавала о муже, о разводе с ним. По её словам выходило, что конец этого злополучного брака близок. Ей самой было непонятно, зачем она сейчас так обнадёживает своего возлюбленного, но слова вырывались сами. Он хотел их слышать, и она говорила.

Наконец Станкович отпустил её. Он поднял с пола шинель корнета Александрова, упавшую при их встрече, и накинул ей на плечи.

   — Ты будешь моей женой, — уверенно сказал майор, глядя ей прямо в глаза. — Будешь!

Затем он достал из внутреннего кармана своего мундира плоскую коробочку со стальной застёжкой, открыл. Там лежали те самые старинные серебряные серёжки, которые она хотела примерить в день рокового их объяснения.

   — Это — мой первый свадебный подарок для тебя, царица моя. Никогда не забывай о нашей любви...

   — А секретные документы? — Она озабоченно взяла со стола толстый пакет с печатями. — Что там?

Он рассмеялся:

   — Чистые листы отличнейшей почтовой бумаги! Ты должна писать мне каждую неделю. А я буду ждать...

Качнулись красные древки пик, затрепетали в воздухе белые флюгера первого батальона. Это караул на улице городка Домбровице отсалютовал новому офицеру, подъехавшему к штабу Литовского уланского полка на коляске. Отвечая им, Надежда приложила два пальца правой руки к козырьку своей четырёхугольной шапки. Давно ли она сама ездила с такой пикой? Очень давно, совсем в другой жизни рядового Соколова. Но время то было хорошее. Время смелых поступков и больших ожиданий.

Её представление новому полковому командиру полковнику князю Вадбольскому было лишено сухой официальности. Иван Михайлович хорошо знал корнета Александрова по патрульной службе на польской границе летом 1810 года. Тогда Литовский полк стоял в Тернополе. Уланы и мариупольские гусары охраняли один и тот же участок. Там была операция по захвату большой группы беглых солдат-поляков, которые ушли в городок Броды под защиту польского коменданта. Комендант беглых не выдал, но в городок гусары корнета Александрова и эскадрон улан Вадбольского входили вместе.

Посмотрев её документы, полковник с удивлением сказал:

   — Я всегда полагал, корнет, что вам не более шестнадцати...

   — Увы, ваше высокоблагородие, мне пошёл уж двадцать первый год. — Надежда назвала тот возраст, который был указан в её офицерском формулярном списке. На самом деле ей исполнилось двадцать семь.

   — Как обманчива бывает внешность! — философски заметил Вадбольский. — Но вот вам предписание — ехать в эскадрон полковника Скорульского, штаб которого стоит в деревне Карпиловке...

Своего нового эскадронного командира Надежде увидеть было не суждено. Он по распоряжению генерала от кавалерии графа Беннигсена находился под судом и следствием, сидел в ордонанс-гаузе города Вильно. Но из полка исключён не был, чина своего не лишён и вернулся в строй в 1814 году, так и не получив судебного приговора. Эскадроном его имени всё это время командовал Пётр Подъямпольский, сначала штабс-ротмистр, затем — ротмистр.

Встреча с Подъямпольским получилась более сердечной, чем с полковым командиром. Всё же их связывала двухлетняя совместная служба в эскадроне Павлищева. Поручик Подъямпольский почти год назад, в марте 1810-го, перевёлся в литовские уланы, крепко поссорившись с командиром своего батальона князем Щербатовым. Здесь получил следующий чин штабс-ротмистра и затем фактически занял должность командира эскадрона.

   — Есть ли взвод для меня? — спросила его Надежда.

   — Пока нет, Александр. Но скоро будет. Корнет Волков уезжает на ординарцы в штаб корпуса.

   — Но он потом вернётся... — разочарованно сказала она.

   — Вернётся, да не ко мне! — отрезал Подъямпольский.

   — Отчего столь сурово, господин штабс-ротмистр?

   — Сам поймёшь. На учениях будешь ездить с его третьим взводом «в замке». Присмотрись получше...

Не так уж много времени потребовалось Надежде, чтобы разобраться в методах командования господина Волкова вверенным ему подразделением. По-настоящему командовал тут старший взводный унтер-офицер Малой, продувная бестия, как это сразу определила для себя Надежда. Зато его благородие был погружен душой и телом в совершенно иные заботы. Он много играл и иногда выигрывал в карты, был завсегдатаем лучшего трактира в Домбровице, где часто брал шампанское в долг. Также его очень хорошо знали в заведении мадам Соваж, в котором в поте лица своего работали девять девушек, по-всякому ублажая клиентов.

Привычки и маленькие слабости господ офицеров не может осуждать никто, пока от них не начнёт страдать служба. А корнет Волков уже совершил растрату казённых денег, выданных ему для приобретения овса для взводных лошадей и муки для заготовления в эскадроне солдатских сухарей. Мука оказалась с плесенью, хотя была куплена по очень высокой цене, и этим теперь занимался Подъямпольский. Надежде предстояло выяснить, куда делись пятьдесят пудов овса, которые были на бумаге и которых не было в амбаре.

Надо сказать, что сперва корнет Волков отнёсся к корнету Александрову весьма снисходительно. Он полагал, что ему на замену прислали желторотого юнца и обвести мальчишку вокруг пальца не составит большого труда. Для начала он пригласил Надежду поехать с ним играть в карты к ротмистру Хобринскому, обещая научить корнета кое-каким интересным приёмам, дающим хороший результат. Но, натолкнувшись на отказ, очень удивился.

Через неделю на обеде у полкового командира он попытался напоить её допьяна, начав с невинного брудершафта. Надежда твёрдо и вежливо отклонила это предложение. Волков начал было куражиться, однако ничего из этого не вышло. Александров был тут не новичком, которого не знал никто, а офицером, известным многим. Волкова осадил князь Вадбольский. Штабс-ротмистр Подъямпольский при всех сказал ему, что корнет Александров, служа с ним в гусарах с 1808 года, не нуждается ни в чьих рекомендациях и тем более — дружбе.

В день сдачи взвода Волков, как это полагается, водил её по конюшням в деревне Костюковке. Они по списку проверили оружие, людей, лошадей, пересчитали сёдла, вальтрапы, оголовья, саквы, чемоданы и прочую амуницию. Оставалось принять фураж, и тут Волков проявил чудеса изобретательности. Дважды они подходили к дверям амбара с замком, и дважды он уводил оттуда Надежду, говоря, что забыл ключ, что взял не ту ведомость.

В третий раз Надежда осталась на месте. Ключ всё-таки нашёлся, и они вошли в темноватое помещение. Два воза стояли пустые. В третьем было несколько мешков с овсом. То-то уланы третьего взвода занялись воровством, и местные крестьяне подали Подъямпольскому жалобу на регулярные потравы овса в полях.

   — Где фураж? — спросила она.

   — Его должны подвезти... вскоре, — запнувшись, ответил Волков. — Я отдал его в долг.

   — Кому?

   — Старосте деревни.

   — Ну так ведите его сюда. Пусть он подтвердит это, и я подпишу вашу бумагу.

   — А не лучше ли нам, Александров, поладить миром?

   — Каким образом?

   — Я даю вам долговую расписку на сто рублей. Вы принимаете овёс...

   — Которого нет! — закончила она фразу за Волкова.

   — Зачем ссоры между офицерами одного полка? — начал рассуждать Волков. — Ведь нам ещё служить вместе. Может быть, и я выручу вас в каком-нибудь непредвиденном случае...

   — Я не ворую.

   — Вы зря сказали это слово. Вы нанесли мне оскорбление.

   — Хотите дуэль?

   — Дуэли в армии запрещены государем императором.

   — Вот именно. Тогда я предлагаю сейчас ехать к эскадронному командиру, чтобы выяснить вопрос с фуражом до конца. Понятно, что вам не хочется огласки. Но, право, Волков, вы — не мальчик, и за свои поступки надо отвечать...

Разбирательство, проводившееся в отсутствие шефа Литовского полка полковника Тутолмина, кончилось для Волкова печально.

Кроме овса и муки, всплыла история с продажей списанных строевых лошадей. Потому корнет вместо штаба корпуса отправился в окружной военный суд[58]. Надежда не сомневалась, что в эскадрон полковника Скорульского Волков больше не вернётся. От непутёвого корнета ей досталось тяжёлое наследство. Надо было быстро наводить порядок во взводе, и она занялась этим.

Среди хитрых проделок Волкова числилась и такая, как деньги, взятые в долг в солдатской артели собственного взвода[59], которая, конечно, не могла отказать в ссуде своему командиру. Часть долга Волков так и не вернул, и уланы остались на два месяца без мяса и соли. Здесь всё было просто: Надежда внесла свои деньги. С овсом получилось сложнее. Сумма была велика и поступала только в конце мая — начале июня, из третнего офицерского жалованья Волкова, на которое наложили арест. Выручал хороший травостой ранней и жаркой весны 1811 года. Ежедневно уланы косили траву на лугах, взятых в аренду у здешних хозяев, в телегах привозили в деревню и кормили лошадей на конюшнях.

Затем в поле зрения нового командира попал унтер-офицер Малой и его плутоватые дружки, заправлявшие здесь. Вызванный для отчёта к корнету Александрову, Малой изворотливо лгал и притворялся. Он, как и бывший его командир господин Волков, принимал нового офицера за щенка, у которого молоко на губах не обсохло. Надежда молча выслушала лукавые бредни и отпустила его. Она не стала объяснять сорокалетнему унтеру, что его жизнь-малина в третьем взводе уже закончилась, а дождалась нового эпизода уланского бытия в деревне Костюковке.

Четверо её солдат взломали двери в погребе местного шинка и утащили оттуда два бочонка водки. Шинкарь явился с жалобой к командиру, но был встречен Малым, который не пустил его на квартиру корнета, столкнул с крыльца и угрожал саблей. Надежда в это время отсутствовала, но ей все рассказал Зануденко. Она немедленно отправила представление к полковому командиру. Штабс-ротмистр Подъямпольский поддержал рапорт корнета Александрова. Всех пятерых улан наказали шпицрутенами, а Малого ещё и разжаловали в рядовые с переводом в другой эскадрон.

В некотором удивлении теперь взирал третий взвод на своего командира. Юный корнет не пропускал ни одной чистки лошадей, присутствовал абсолютно на всех конных и пеших учениях, на выводке строевых лошадей лично осматривал каждую и точно знал, сколько казённых вещей, выданных в прошлом году, лежит в суконном чемодане каждого улана. Корнет Волков не баловал нижних чинов таким вниманием. Но они ещё не решили, что для них будет лучше: попустительство хмельного и весёлого Волкова или рвение к службе строгого не по своим годам мальчишки Александрова...

Картины, наблюдаемые Надеждой в Литовском уланском полку, отчасти нашли объяснение после её представления шефу полка. Полковник Тутолмин прибыл в свою часть из отпуска в последних числах апреля. Сорокатрёхлетний красавец мужчина, стройный, холостой и весьма обходительный с дамами, Дмитрий Фёдорович жил и действовал в традициях русского барства минувшего XVIII века. Дом его был открыт для всех, хлебосолен, богат, весел. Офицеры охотно собирались у своего шефа, и бывало, изо дня в день здесь садилось за обеденный стол человек пятьдесят. Раз в неделю Тутолмин давал бал для окрестного дворянства, на котором обязаны были присутствовать все его свободные от дежурств и командировок корнеты, поручики, штабс-ротмистры и ротмистры.

Тонкий любитель и знаток итальянской оперы, Тутолмин завёл у себя в полку замечательный оркестр с итальянцем-капельмейстером. Но скучные обязанности строевой службы его занимали гораздо меньше. Отношениям с подчинёнными начальника-педанта он предпочёл отношения доброго и слегка рассеянного отца семейства, который доверил дело сыновьям и изредка журит их то за одно, то за другое упущение. «Господа, я на вас полагаюсь...» — часто слышала Надежда из уст полкового шефа.

Не так было у мариупольцев. Там сын берлинского подмастерья, «мещанина лютеранского закона» Иоганна Меллера, заработавшего на русской службе чин генерал-аншефа, баронский титул и добавление к фамилии «Закомельский», Егор Иванович с немецкой неотступностью муштровал людей и лошадей. Правда, с такой же тщательностью он заботился об их быте и жизни, не упуская из виду никакой мелочи. Потому ход службы в Мариупольском полку казался Надежде точным, как часы, привезённые из Женевы. А в Литовском полку она катилась безалаберно и шумно, со своими отливами и приливами, словно вода в речушке Мостве, где теперь Надежда купалась по ночам.

Вступив со скандалом в командование третьим взводом, улучшив в нём питание людей и лошадей, выгнав унтер-офицера Малого и до смерти запугав его прихлебателей, она успокоилась. Ничто больше не должно было мешать строевому образованию. Служба на новом месте вроде бы входила в обычную колею. В один из майских дней Надежда села писать письмо своему возлюбленному. Но это навело её на грустные мысли. «Зачем я оставила доблестных гусар моих? Это — сербы, венгры! Они дышат храбростью, и слава с ними неразлучна...»[60]

Вечером Надежда собралась на бал к шефу полка полковнику Тутолмину. На ней был парадный мундир из английского сукна, серебряная перевязь, серебряный крест знака отличия Военного ордена на малиновом лацкане. Талию она перетянула офицерским шарфом из нитей серебра с примесью чёрного и оранжевого шёлка, попрыскалась модными мужскими духами из Франции «Present d’Amour» и, натягивая замшевые перчатки, вышла во двор.

Зануденко уже держал здесь под уздцы её новую верховую лошадь — рыжего жеребца Зеланта. Денщик подал своему офицеру стремя, со всех сторон обдёрнул края тёмно-синего суконного вальтрапа с царским вензелем на углах, ещё раз прошёлся щёткой по хозяйским сапогам:

   — Езжайте, ваше благородие. А то попадья все глаза на вас просмотрела.

   — Где же она? — Надежда оглянулась.

   — Из мезонина наблюдает...

Надежда подняла голову и встретилась взглядом с молодой женщиной, открывшей створку окна под черепичной крышей чистенького и ухоженного дома здешнего священника. Надежда приложила два пальца к козырьку строевой уланской шапки и улыбнулась ей. Попадья кивнула и быстро захлопнула окно.

Надежда поселилась у них десять дней назад. Хозяева встретили её радушно. Они сказали, что прежний постоялец корнет Волков редко радовал их своим обществом. В честь молодого офицера попадья приготовила праздничный ужин, а отец Максимилиан играл на скрипке и даже позволил своей супруге под эту музыку станцевать с корнетом Александровым польку.

Рано утром Надежда проснулась от настойчивого стука в дверь. Не спеша она оделась и отодвинула свою щеколду, поставленную на хозяйских дверях. На пороге стояла попадья с подносом в руках. Она принесла новому постояльцу кофе, с удивлением разглядывала щеколду, но ничего не сказала.

   — Доброе утро, Александр Андреевич! — Она вошла в комнату и поставила на стол поднос с кофейником. — Вижу, что вы слишком заняты службой, а ваш денщик ленив и спит до полудня. Вы уходите на конюшню без горячего завтрака. Это вовсе не полезно для здоровья...

   — А что полезно, милая хозяюшка? — Надежда, тронутая такой сердечной заботой, села за стол и заправила салфетку за борт своего синего жилета.

   — Кушать вкусно, вовремя и в кругу друзей!

   — Откуда вы знаете?

   — Мой отец был лучший в округе лекарь, и будь я мужчиной, пошла бы по его стопам...

Надежда пила кофе, слушала рассказ о правильном питании и изредка поглядывала на попадью. Пожалуй, она могла бы уже в деталях описать жизнь и судьбу этой пылкой и симпатичной девушки, выданной замуж, скорее всего, по расчёту и с лучшими намерениями за толстого, вялого и скучного господина, годящегося ей в отцы. Безрадостно текут здесь её дни, и это — в лучшие годы (Надежда дала бы попадье лет девятнадцать — двадцать), когда сердце открыто для любви и страсти, а тело жаждет горячих ласк.

   — Не закрывайте на ночь дверь, Александр Андреевич, — вдруг закончила свой экскурс в медицину молодая хозяйка.

«Как бы не так!» — подумала Надежда и тут же решила к четырём шурупам на щеколде прибавить ещё два.

   — Я буду всегда приносить вам кофе, — продолжала попадья. — Что вы больше любите: молоко или сливки? Ванильные сухари или белый хлеб с маслом?..

Бал у Тутолмина закончился поздно. Вернее, он не закончился, а Надежда поехала домой, потому что старалась не изменять своему правилу — быть в семь часов утра во взводе на чистке лошадей. Она сама поставила Зеланта в денник, расседлала, растёрла ему спину пучком соломы и пошла в дом священника, где светилось одно окошко наверху. Ощупью поднималась она по лестнице в свою комнату и вспоминала бал. Оркестр играл изумительно. В буфете было токайское вино, которое она предпочитала всем прочим, и Надежда позволила себе выпить два бокала. Партия в вист с Рейхмером, Солнцевым и Грузинцовым из лейб-эскадрона принесла ей сегодня выигрыш — золотой червонец и полтора серебряных рубля.

Дверь сбоку скрипнула так громко, что Надежда невольно вздрогнула и остановилась. В следующую минуту у неё на шее повисла молодая хозяйка в белой ночной рубашке и с распущенными по плечам волосами. Уткнувшись лицом в воротник мундира корнета Александрова, она шептала:

   — В спальню... Идёмте в спальню... Его нет. Он уехал на хутор соборовать старуху Величко. Его не будет всю ночь... Пожалуйста, не прогоняйте меня!

   — Не прогонять? Откуда, дитя моё? — Надежда, ошеломлённая внезапным нападением, лихорадочно соображала, что ей делать дальше.

   — Зачем говорить о любви? Вы мне не поверите. Мы почти не знакомы... — Дочка лучшего в округе лекаря начала объяснение вроде бы спокойно, а кончила прерывающимся от волнения голосом: — Но я хочу этого! Я хочу вас! Разве вам трудно...

Взяв руку Надежды, попадья прижала её к своей груди слева, и Надежда почувствовала, как сильно бьётся сердце этой страдалицы.

   — Дитя моё. — Она осторожно убрала руку и наклонилась к уху молодой женщины, обдав её смешанным запахом вина, табака, дорогих духов и конского пота. — Простите, Бога ради, но боюсь, что сейчас у меня ничего не получится. Я слишком много выпил у полкового шефа. Ночью в карьер скакал сюда. Устал. Давайте отложим наше рандеву на завтрашний день... или ночь! Я буду готов услужить вам.

   — А может быть, попробуем? — Попадья снова прижалась всем телом к молодому постояльцу.

Хозяйку необходимо было как-то успокоить. Надежда лёгким, сестринским поцелуем прикоснулась к её горячему лбу:

   — Не будем портить поспешностями наше будущее свидание, дитя моё. Силу нежных чувств тоже надо беречь...

С трудом оторвалась попадья от уланского офицера. Все гладила она руками его эполеты, китиш-витиш у левого плеча, перевязь на груди с металлической розеткой и цепочкой, спускающейся к двум стальным иглам-протравникам, трогала пальцами тяжёлые кисти шарфа и эфес сабли. Надежда, обнимая её за талию, терпеливо ждала конца этого осмотра. Ей не хотелось совсем уж огорчать хозяйку. После этаких признаний, сделанных мужчине ночью, женщина имеет право хотя бы на небольшое утешение.

Затем, закрывшись у себя в комнате, Надежда возблагодарила Господа Бога, даровавшего ей спасение. Вовсе не обязательно униатским священникам и их нетерпеливым жёнам знать, в каком полку и в каком эскадроне Российской армии офицером служит женщина. Завтра, послезавтра, послепослезавтра она как-нибудь выкрутится из этого невероятного положения. Не станет же отец Максимилиан ездить на соборование к своим прихожанам каждую ночь.

А вообще-то Надежда, будь она мужчиной, охотно бы наставила ему рога в отместку за такое свинское отношение к супруге. В свой срок родился бы ребёнок, и молодая женщина была бы счастлива. В пустой и холодной жизни этой пары появился бы смысл, радость, тепло. Но, на свою беду, попадья увлеклась не мужчиной, а лишь фантомом, видимостью его — корнетом Александровым, — и теперь, увы, ничто ей не поможет.

Утром хозяйка принесла Надежде в комнату кофе. Она была одета в красивое шёлковое платье, глаза у неё сверкали, на щеках расцвёл румянец, с губ не сходила улыбка. Она просто преобразилась, и Надежда подумала о том, как мало, в сущности, надо нелюбимым никем, лишённым внимания женщинам для счастья. Одно предвкушение любви, один намёк на разделённую страсть, на обладание мужчиной.

Сейчас попадья кокетничала с молодым офицером напропалую. Надежда поддержала эту её игру. Они обсуждали план нового свидания. Но, как назло, корнет Александров не мог сегодня принять ни одного предложения влюблённой дамы. То он уезжал со своим взводом в поле, то командир эскадрона вызывал к себе на совещание всех офицеров, то огнестрельное оружие нижних чинов требовало срочной проверки.

На следующий день утренняя беседа за кофе тоже затянулась. Хозяйка, сев к постояльцу на постель, взяла его за руку, увидела у него на мизинце золотое кольцо и стала просить себе его на память. Надежда смутилась. Кольцо было подарено ей Лизой Павлищевой и напоминало о трогательной детской дружбе дочки подполковника.

Когда они обе, занятые разговором, разглядывали кольцо, послышался гневный голос отца Максимилиана, стоявшего у приоткрытой двери:

   — Что это значит, друг мой? Ты сидишь у господина офицера, а я ещё не завтракал!

Попадья бросилась из комнаты вон, молнией проскочила мимо своего дебелого супруга, причитая:

   — Ах, прости, душа моя! Сейчас, сейчас всё будет готово!..

На учениях взвода, где сегодня отрабатывали атаку рассыпным строем, Надежда изрядно устала. Она отправила солдат в деревню с унтер-офицером, а сама поехала за шесть вёрст в Карпиловку на обед к эскадронному командиру. У деревенской околицы на дороге она разминулась с одноконной повозкой, которой правил отец Максимилиан. Надежда вежливо откозыряла ему.

Он же ехал с суровым видом и едва кивнул в ответ.

   — Знаешь, зачем приезжал ко мне святой отец, твой квартирный хозяин? — с порога огорошил её вопросом Подъямпольский.

   — Нет.

   — Он подал на тебя жалобу. Ты бесцеремонно, на глазах у всех домогаешься его молодой жены...

   — Вот болван! — рассердилась Надежда. — Ну как я могу это делать? Сам играет на скрипочке, вместо того чтобы исполнять супружеские обязанности. А его красавица совсем ошалела и мне проходу не даёт!

   — У неё есть какие-нибудь особые просьбы или пожелания? — осведомился штабс-ротмистр.

   — Естественно! Желаний у неё много. Она моложе отца Максимилиана лет на тридцать, хочет завести ребёнка, а у пастыря с этим не очень-то...

   — Александр! — Её эскадронный командир был совершенно серьёзен. — Но почему ты не сказал мне сразу? Армия должна отвечать на все запросы населения, которое предоставляет ей бесплатно кров и стол. Конечно, ты не можешь. Но я бы сейчас же поселил у них Цезаря Торнезио. Не представляешь себе, сколько вдов и замужних дам, озабоченных поисками любви, остались в полном удовлетворении от встреч с нашим милым французом!

   — Вот как? — удивилась Надежда. — А по нему не скажешь...

   — Просто ты знаешь его не с той стороны, — ответил ей Подъямпольский и добавил: — Как и он тебя...

Они посмотрели друг на друга внимательно. Ей давно казалось, что Пётр Сидорович Подъямпольский, холостой тридцатилетний дворянин из села Ухоры Рязанской губернии[61] кое о чём догадывается. Ещё в Мариупольском полку он вёл себя с ней по-особому. Всегда был предупредительно вежлив, не позволял в её присутствии ни одного бранного слова, даже вполне обиходного «чёрт побери». На их офицерских пирушках, где иногда вино лилось рекой, он воздерживался, в отличие от многих её однополчан, от фамильярных жестов: не хлопал Александрова по плечу, не обнимал, не брал за руку. И тем более, будучи во хмелю, не учил юного корнета обхождению с дамами на примере собственных побед над прекрасным полом, приводя красочные подробности.

Впрочем, таких историй он, наверное, не рассказывал и в чисто мужских компаниях, потому что от природы был сдержан, молчалив, скромен. Служить, как все, начал рано — с семнадцати лет, юнкером в Сумском гусарском полку. В эскадроне Павлищева считался образцовым строевиком и взвод свой довёл до блестящего состояния. За упущения по службе с рядовых спрашивал строго, не останавливаясь перед применением шпицрутенов. Но при всём этом нижние чины у него лучше других питались, щегольски были обмундированы, снабжены абсолютно всеми нужными по армейской табели вещами и жалоб никогда не заявляли.

В какой-то степени поручик Подъямпольский и его взвод тогда послужили Надежде образцом для подражания. Она сказала ему об этом, и он в дальнейшем стал давать молодому, малоопытному офицеру хорошие советы по обустройству внутренней жизни вверенного ему подразделения. Так и в Литовском уланском полку им нетрудно было понять друг друга с полуслова в истории с корнетом Волковым и его унтер-офицером Малым.

   — Но не огорчайся, Александр. — Подъямпольский, подводя итог их разговору, взял со стола пакет с полковой печатью. — Уже есть приказ. Через четыре дня мы выходим на «кампаменты», где пробудем до середины июля. После лагерей я поменяю квартирами твой взвод со взводом корнета Торнезио 1-го. Четыре дня как-нибудь продержишься?

   — Постараюсь... — Надежда тяжело вздохнула.

Давно не получая писем от майора Станковича, Надежда скучала. Но в феврале внезапно, как голубь с пасмурного неба, пришёл от него пакет с приятным известием. Майор придумал план их встречи. Она читала длинное письмо, похожее на диспозицию боевого рейда, и восхищалась тактическими разработками Станковича. Он все предусмотрел и все определил: маршрут, время, когда они должны были съехаться вместе, населённый пункт, где это произойдёт, варианты прикрытия, маскировку, отвлекающий манёвр. Он заботился о сохранении её тайны и в то же время всей душой рвался к любимой женщине, с которой не виделся год.

Надежда нашла его план вполне реальным. Тотчас она подала рапорт по команде о краткосрочном отпуске, с 9-го по 15 марта 1812 года, как просил её Станкович. Ни Подъямпольский, ни Тутолмин не возражали против отъезда корнета Александрова из полка. Время боевой учёбы ещё не пришло, а служба нижних чинов в третьем взводе была уже налажена и в особом контроле не нуждалась.

На почтовую станцию, назначенную майором для встречи, Надежда приехала раньше и в нетерпении гуляла по деревенской улице, пока за спиной не раздался знакомый голос:

   — Корнет Александров! Сколько лет, сколько зим! Давно ли вы здесь и что делаете?..

На глазах у посторонних они откозыряли друг другу, обменялись рукопожатием. Его лошади, однако, нуждались в отдыхе. Им пришлось пробыть на станции ещё два часа. Они сидели за столом у самовара и разговаривали о полковых новостях. Только Надежда сильно нервничала. Почему-то ей казалось, что жена станционного смотрителя, которая подавала им чай, варенье и пироги с творогом, прислушивается к их беседе и не сводит с неё пристального взгляда.

Они выехали в полдень. Майор сам правил парой вороных, запряжённых в лёгкую кибитку. Надежда, взяв свой саквояж, села на скамью под пологом, укрыла ноги меховой полостью. Майор щёлкнул кнутом, и лошади пошли рысью. За деревней Станкович пустил их в галоп. Ехать было довольно далеко — более двадцати пяти вёрст, на хутор, принадлежавший его двоюродному брату и расположенный на реке Ясельде, в глубине белорусских лесов.

Уже смеркалось. Майор повернул на просёлок, уводящий в чащобу, затем перевёл лошадей в шаг и вскоре остановил их. Они находились на узкой дороге одни. Станкович, намотав вожжи на крюк за облучком, встал с места:

   — Как ты, царица моя?

   — Хорошо. — Спрятав лицо в меховой воротник зимней шинели, она смотрела на него вопросительно.

   — Я приготовил для тебя кое-что. Это — женская одежда. Наверное, тебе лучше переодеться здесь, чтобы мы приехали на хутор... — он медлил, не зная, как она отнесётся к его предложению, — чтобы мы приехали женихом и невестой, а не друзьями-однополчанами. Там есть прислуга, эконом, за четыре версты по соседству — старый друг моего кузена...

Она молчала, и Станкович открыл сундук-корзину из ивовых прутьев, стоявшую за облучком в кибитке. Там, прикрытые холстом, лежали шаль, коричневое пальто, две юбки, кофточка, короткая куртка-спенсер, чепец с лентами, ботинки на высокой шнуровке.

   — Чьи это вещи? — спросила Надежда.

   — Моей покойной жены.

   — Ты думаешь, они мне подойдут?

   — Уверен. Я люблю женщин только одной комплекции... — Он решил пошутить.

Надежда поднялась на ноги, сняла свою чёрную треугольную шляпу и положила её на облучок. Потом медленно спустила с плеч шинель, которая мягкой грудой упала к её ногам. Теперь она расстёгивала серебряные пуговицы на уланской куртке, и Станкович не сводил со своей возлюбленной восхищенного взгляда. Увидев наконец её тёмно-синюю жилетку-кирасу, он резко сдёрнул сие причудливое изделие с Надежды, скомкал его и бросил в сундук-корзину:

   — Ненавижу это! Она уродует тебя. Ты в ней — совершеннейший мальчишка. А я хочу видеть женщину... Мою женщину!

В тёплой байковой рубашке она стояла перед ним и развязывала на шее чёрный галстук-платок. Не удержавшись, майор схватил Надежду в объятия и стал целовать. Жёсткие его ладони легли ей на плечи, скользнули по груди.

   — Потерпи, Михаил! Ну хоть чуть-чуть потерпи... — просила она.

   — Царица моя! Как же я соскучился по тебе! Думал, не доживу, не дождусь, не увижу...

Который день то шагом, то рысью, то галопом кружил по дорогам Волынской губернии отряд корнета Александрова. Двенадцать солдат, унтер-офицер, две вьючные лошади с палатками, запасом овса и сухарей сопровождали молодого офицера повсюду. Надежда методично, одну за другой, объезжала помещичьи усадьбы в поисках фуража для ста тридцати строевых лошадей эскадрона полковника Скорульского. Четыре дня назад ей удалось отправить в Стрельск воз сена и телегу, груженную мешками с двадцатью пятью пудами овса, но этого было мало, очень мало.

Во внутреннем кармане форменной тёмно-синей куртки у Надежды лежала грозная бумага с полковой печатью — «баранта». В ней говорилось о широких полномочиях корнета Александрова. Он имел право взять этот самый фураж силой, заставить хозяина отправить его на хозяйских же повозках в штаб эскадрона, а вместо денег выдать ему квитанцию за своей подписью, по которой потом в полковой кассе с ним произведут полный расчёт.

Слов нет, всё это было крайне невыгодно местным землевладельцам. Как раз для их устрашения корнет и являлся на подворье со своими солдатами, вооружёнными штуцерами. Затем один, побрякивая длинной саблей, заходил в дом и вежливо начинал с хозяином разговор о том, что Российская армия предлагает ему хорошую сделку.

Фураж у поляков был, но они не желали его продавать. И не потому, что ездить с квитанциями туда-сюда хлопотно. Они приберегали сено и овёс для кого-то другого. В апреле 1812 года они уже уверены были, что этот другой покупатель скоро заплатит им не рублями, а франками. Впрочем, за возрождённое герцогство Варшавское, за обещанное им княжество Литовское, за посрамление ненавистной России многие из них готовы были не только продать, но и даром отдать и сено, и овёс, и жизни своих сыновей новому великому завоевателю.

Действовать на территории, где часть населения уже не скрывала своей враждебности к российским войскам, приходилось осторожно. Надежда предпочитала уговаривать, улещивать высокомерных ясновельможных панов, а не грозить им «барантой». Двенадцать солдат в какой-нибудь украинско-польской деревне дворов на пятьдесят — семьдесят — разве это защита?

Пока её долгие разъезды и хитрые переговоры приносили результат. Зато корнет Чернявский чуть не вызвал восстания в местечке Столин, отлупив у дверей амбара, забитого мешками с овсом, управляющего-поляка, который не пускал его туда и лгал в глаза российскому офицеру, что фуража здесь нет, а мешки наполнены стружкой.

Цезарь Торнезио пал жертвой собственного неодолимого влечения к пухленьким блондинкам. Не в силах отказать молодой вдове, он задержался у неё на несколько дней и отправил обоз из пяти возов с сеном в Стрельск только с четырьмя солдатами. По странному стечению обстоятельств в соседней деревне, также принадлежавшей этой очаровательной польке, солдат пригласили на свадьбу. Там они перепились. Тем временем три воза сена из фуражного обоза исчезли бесследно.

Подъямпольский был в ярости. Он задал корнету Торнезио 1-му отменную взбучку. Но ехать вместо него на поиски корма пришлось опять Надежде и Семёну Торнезио, тишайшему, скромнейшему офицеру Литовского уланского полка. Над картой Волынской губернии они вдвоём подбросили рубль-«крестовик». Серебряная монета упала крестом вниз, и потому Надежда, загадавшая «на орла», поехала на запад, ещё ближе к польской границе, а Торнезио 2-й — на восток, где в украинских деревнях было гораздо спокойнее...

Теперь она уже находилась более чем в пятидесяти вёрстах от своего эскадрона. С дороги, пролегавшей по склону холма, Надежда увидела в долине с цветущими вишнёвыми садами довольно большую, дворов на восемьдесят, деревню. Она сверилась с картой. Это было селение, принадлежавшее семейству польских дворян Цецерских.

Оставив свой отряд на широком помещичьем дворе, Надежда вошла в дом. Лакей отвёл её в кабинет, и молодого офицера приняла сама владелица здешних угодий — пани Агнесса, дама лет семидесяти, храбро вступившая в бой со старостью. Её седые волосы под маленьким кружевным чепцом были уложены в красивую, но несколько старомодную причёску, щёки слегка нарумянены, губы подкрашены. На её морщинистых пальцах Надежда насчитала восемь колец и перстней, один богаче другого.

Держа строевую шапку на согнутой левой руке, Надежда щёлкнула каблуками, представилась и коротко объяснила цель своего визита. Старушка, с удивлением разглядывавшая стройного улана, ответила, что ей неизвестно, есть ли у них на продажу сено и овёс, это знает её эконом. Она отправила лакея за экономом, а сама продолжала внимательно изучать мундир пришельца.

Такие пристальные взгляды всегда беспокоили Надежду, и она, готовясь к худшему, уже прикидывала пути для своего поспешного отступления из этого дома. Молчание затянулось до неприличия, но вдруг пани Агнесса нарушила его:

   — Votre uniforme est admirable! — сказала она восхищённо. — J’aume cet heureux mariage de couleurs bleu fonsé et cramoisi[62].

   — Oh oui! — Надежда перевела дух с облегчением и подтвердила: — J’en suis fou moi aussi[63].

   — Mon fils possede cet uniforme[64], — продолжала помещица.

   — Est-il possible[65]? — удивилась Надежда.

   — Oui, oui. II est officier[66].

   — Ou?[67]

   — En France. Dans le regiment des chevaux-legérs polonais de la Garde imperiale...[68] — простодушно сказала пани Агнесса и пригласила Надежду в гостиную, где на стене висел поясной портрет молодого человека в военной форме.

Действительно, многое совпадало. Цвет, покрой, отделка мундира, серебряная перевязь были у него такими же, как у Надежды, только воротник его куртки был малинового цвета, а у Надежды — тёмно-синий с малиновой выпушкой по краям, да четырёхугольная уланская шапка у него была обшита наверху малиновым сукном, а у Надежды — белым. Старушка, смеясь, поставила Надежду рядом с портретом своего сына и всплеснула руками:

   — Mon Dieu! Stanislav vous ressemble![69]

   — C’est une historie etrange, mais en realite je...[70] — начала было Надежда, в растерянности оглядывая картину.

Их беседу прервало появление эконома. Пани Агнесса заговорила с ним по-польски, и из этого разговора Надежда поняла, что эконом ничего продавать не хочет, а старушка готова продать корнету Александрову абсолютно всё, что он ни попросит.

Железо нужно было ковать, пока горячо, и Надежда тоже по-польски сказала им, что литовским уланам немедленно требуется четыре воза сена и шестьдесят пудов овса.

Цецерская тотчас согласилась. Пан эконом тяжело вздохнул и сказал, что грузить всё это на возы должны сами солдаты. Надежда в кабинете у помещицы подписала квитанцию и отдала её старушке. Та, не взглянув даже на бумагу, кокетливо протянула молодому офицеру руку для поцелуя.

В нынешней ситуации четыре воза сена и овёс, полученные так легко и просто, вполне того стоили. Надежда щёлкнула каблуками, изящно поклонилась и чуть коснулась губами руки пани Агнессы. Помещица улыбалась ей как своему лучшему другу:

   — Вы должны сегодня ужинать у меня, господин офицер. Всё моё семейство будет в восторге от знакомства с вами! А я, глядя на ваш мундир, буду вспоминать моего Станислава...

   — Вы давно не встречались с ним? — спросила Надежда.

   — Очень давно. Но скоро, вероятно, мы увидимся.

   — Вы едете в Париж?

   — Нет. Станислав написал мне, что, когда его полк перейдёт Неман, он обязательно заедет сюда...

   — Ну, положим, это будет не совсем просто, — ответила Надежда, усмехнувшись. — Тогда наш полк тоже двинется к Неману, и я увижу вашего сына гораздо раньше, чем ему этого хочется!

Но пани Агнесса не поняла ни иронии Надежды, ни угрозы, прозвучавшей в её словах. Она ещё раз повторила, что сегодня не сядет ужинать без корнета Александрова. Надежда, приняв это приглашение, поспешила откланяться, потому что считала необходимым присутствовать при погрузке сена и овса. Пусть здесь живут родственники её будущего противника, но безобразничать в поместье сейчас она своим солдатам не позволит.

Возы стояли около сенных сараев. Уланы, привязав лошадей к забору, вилами грузили сено, перетаскивали кули с овсом. Ворота в житницу, стодол и другие пристройки были открыты.

Люди в тёмно-синих куртках уже сновали там, когда Надежда заехала во двор. Бросив поводья рядовому у ворот, она прыгнула на землю и, сжимая в руке хлыст, пошла с проверкой по всем помещениям.

Больше других досталось Мелеху и Бойкову. Открыв ларь в шорном сарае, они как раз доставали оттуда и запихивали себе под мундиры свёртки кожи и новенькие уздечки. Корнет Александров дважды собственноручно прошёлся хлыстом по их спинам, прежде чем они бросили свою добычу обратно в ларь.

   — Марш во двор, канальи!

   — Слуш-ваш-бродь!

Следом за солдатами она вышла из сарая и увидела унтер-офицера, который весьма благодушно толковал о чём-то с местным кузнецом.

   — А ты куда смотришь, Кумачов? Или тоже воровать собрался?

   — Никак нет, ваше благородие! — Унтер вытянулся в струнку. — Виноват, недоглядел. Ведь только сейчас на глазах были...

   — Быстрей поворачиваться надо, а не лясы точить!

Заложив руку с хлыстом за спину, Надежда подошла к возам. Не все солдаты сразу увидели своего командира, но до неё донёсся чей-то громкий шёпот: «Ребята, тихо! Взводный — здесь...» Само собой разумеется, что погрузка пошла быстрее, а шастанье по пристройкам и сараям прекратилось.

Добрая старушка Цецерская из-за корнета Александрова задержала на час ужин всей своей семьи и за столом усадила Надежду рядом с собой. Она искренне расхваливала усердие к службе молодого офицера, который не поленился наблюдать за погрузкой и отправлением обоза, хотя мог бы провести это время куда более приятно в её гостиной, доверив дело унтер-офицеру. Но ни льстивые слова, ни великолепно сервированный стол, ни пение под арфу одной из внучек пани Агнессы не доставило удовольствия Надежде. Рассеянно ковыряя вилкой фрикасе из цыплят под белым соусом, она смотрела на портрет пана Станислава и думала: «Неужели это — война?..»

Цецерские дружно уговаривали корнета Александрова погостить у них ещё день-другой, но Надежда сразу после ужина села на своего Зеланта и ночью пустилась по дороге догонять фуражный обоз. Вернувшись с возами в Стрельск, она отрапортовала эскадронному командиру, что поручение выполнено. Подъямпольский похвалил её. Он сказал, что уже отправил в штаб полка представление: корнета Александрова произвести в следующий чин, так как он есть нынче самый старший корнет в полку[71] и отличился при исполнении приказа о добывании корма.

Это была долгожданная и радостная новость для неё, но всё-таки Надежда не забыла рассказать ротмистру об откровениях пани Агнессы и намерениях её сына, служащего в гвардии императора Наполеона.

   — Да, такие слухи ходят, — кивнул Подъямпольский. — Говорят, вся Польша забита сейчас французскими войсками...

   — Что же делать?

   — Ждать. Приказа о походе пока нет.

   — Вы, Пётр Сидорович, уверены, что он будет в этом году?

   — В этом году? — Ротмистр задумался. — Похоже, что да, наверное будет...

Но косвенное подтверждение тому, что крупные события назревают, офицеры и нижние чины Литовского полка получили 15 апреля, при раздаче жалованья. Деньги всем дали только за январь и февраль, а за март и апрель — нет, объяснив тем, что предполагается поход за границу, а там войскам положено жалованье по особому расчёту. В поход уланы двинулись в начале мая и 1 июня 1812 года уже находились в Гродненской губернии, в Брест-Литовском уезде, совсем близко от русско-польской границы.

Выходя каждую ночь со своим взводом на патрулирование из деревни Млыновичи, Надежда зорко вглядывалась в тёмные пространства за рекой Наревой. Враг мог прийти оттуда. Однако тихо было на белорусских полях и дорогах. «Но всё-таки это — война, — думала Надежда. — И когда ещё теперь дождёмся мы с Михаилом нашего отпуска...»

Фельдъегерь из Волковыска прискакал в штаб полка 16 июня. Он привёз два пакета полковнику Тутолмину. В первом был приказ командующего 2-й Западной армией князя Багратиона, повелевающий собрать все восемь эскадронов, расположенных по деревням, вместе и выступить по Минской дороге на Слоним. Во втором — приказ военного министра войскам Западных армий от 13 июня 1812 года.

«Воины! наконец приспело время знамёнам вашим развиться пред легионами врагов всеобщего спокойствия, приспело вам, предводимым самим МОНАРХОМ, твёрдо противостать дерзости и насилиям, двадцать уже лет наводняющим землю ужасами и бедствиями войны! — так начинался этот приказ. — Вас не нужно воззывать к храбрости, вам не нужно внушать о вере, о славе, о любви к ГОСУДАРЮ и Отечеству своему: вы родились, вы возросли и вы умрёте с сими блистательными чертами отличия вашего от всех народов...»[72]

В приказе не было ни слова о противнике Российской армии, но все и так знали, что это — Наполеон. Не говорил этот приказ и о дате и месте перехода русской границы вражеской армией, но для литовских улан, как и для других полков, это уже значения не имело. Не были названы в нём и силы противника, но, видимо, сам министр в тот день ещё не знал этого. Ясно, что войско это отличалось многочисленностью, ведь за спиной императора Франции лежала покорённая им Европа.

Из Гродненской губернии 2-я Западная армия уходила двумя колоннами, по направлению к Новогрудку, небольшому городку в долине реки Неман. Переходы были изрядные, до тридцати вёрст в сутки. Но войска, ещё свежие после зимних квартир, шли бодро. Продовольствие выдавалось по увеличенной норме. Для подкрепления сил солдаты и офицеры получали ежедневно по стакану вина. На днёвке в Новогрудке 21 июня в полках на обед и ужин приготовили густые мясные щи и кашу, благо за обозами гнали много скота, взятого у населения по квитанциям.

Получив на себя и своих денщиков четверть туши молодого барашка, офицеры эскадрона полковника Скорульского из-за дождя, слегка накрапывавшего вечером, расположились ужинать в палатке ротмистра Подъямпольского. Его денщик Иван сделал из баранины жаркое, сварил молодой картофель, купленный по дороге в деревне. Пётр Чернявский выставил друзьям для угощения бутылку рома, и шумный разговор о нынешней кампании против французов завязался сам собой.

Корнеты храбрились друг перед другом и поносили наполеоновское нашествие последними словами. Они боялись, что Литовский уланский полк не успеет к генеральному сражению, которое должно произойти со дня надень. Тогда супостата разгромят без них, птица-слава пролетит мимо, а вместе с ней — новые чины, награды и вечная признательность соотечественников за спасение России. Но эскадронный командир не разделял этих страхов.

   — Погодите, будет и на нашу долю каша с порохом, — мрачно произнёс он. — Хлебнём мы её так, что мало не покажется...

   — Вы, Пётр Сидорович, стало быть, не верите в силу русского оружия? — горячился Пётр Чернявский.

   — Очень даже верю. Только с французами я был при Аустерлице. Помню. Орден у меня есть за эту баталию.

   — Аустерлиц теперь повториться не должен, — тихо сказал Семён Торнезио.

   — То-то и оно! — Ротмистр строго посмотрел на своих молодых подчинённых. — А где наша армия? Здесь у князя Багратиона тысяч пятьдесят, там у Барклая — тысяч сто тридцать. Ещё на юге есть генерал Тормасов, с ним тоже, думаю, тысяч сорок пять. Расстояние же — вёрст шестьсот с гаком. Для Наполеона лучшего и не надо. Сначала разбить Барклая, после него — Багратиона. А подойдёт Тормасов — на него кинуться. И все, нашей армии нет. Коли нет армии, нет и России...

   — Ну, ротмистр, это вы уже слишком! — зябко повела плечами Надежда. — Страшные картины рисуете. Такого случиться не может.

   — Не дай, конечно, Бог, — согласился с ней Подъямпольский. — Так что сейчас уходить будем на северо-восток, к армии Барклая. Знать бы только, где она и куда сейчас пойдут французы...

   — Наверное, наши генералы знают, — вздохнул Цезарь Торнезио.

   — Это их, генеральское дело, — продолжал Подъямпольский. — Наше дело — солдат сохранить и в походе вести эскадрон должным образом. Тутолмин давеча на совещании эскадронных командиров сказал, что за двадцать дней сего месяца убежало[73] из полка двадцать восемь нижних чинов. А в мае — только десять, да и то троих поймали...

   — Мало того, что они — воры, так они ещё и трусы! — Надежда не скрывала своего негодования.

   — Отчего бы им не убежать? — Цезарь Торнезио был настроен более философски. — Полк — Литовский, они — литвины и находятся на своей земле. Вчера, когда я водил солдат к колодцу за водой, один господин, проезжая мимо в коляске, крикнул мне по-французски, что здесь — территория независимого княжества Литовского, мы — его враги[74]...

   — Присягу, однако, они давали русскому царю! — жёстко ответил Подъямпольский. — Наказывать их надо по законам военного времени!

   — А что, разве кого-нибудь уже поймали? — удивился Чернявский.

   — Нет, не поймали. Да и кого поймаешь при таком отступлении? Потому прошу вас, друзья мои, — командир выдержал значительную паузу, — быть трижды внимательными. Сберечь эскадрон для решительных действий — вот каков нынче ваш долг офицера...

Присоединив в Новогрудке к своим войскам 27-ю пехотную дивизию генерала Неверовского, Багратион повёл армию к местечку Николаев на верхнем Немане. Но тут стало известно, что корпус маршала Даву занял Вишнёво, а войска Жерома Бонапарта вступили в города Слоним и Зельву. Это грозило 2-й Западной армии окружением. Багратион тотчас переправился обратно на левый берег Немана и пошёл по дороге на юг, к местечку Мир, для того чтобы попытаться пробиться к Минску на соединение с 1-й Западной армией с другой стороны: через Кареличи — Ново-Свержень — Кайданово.

С каждым днём условия похода становились всё труднее и труднее. Наступила погода, жаркая до неправдоподобия. Обозы из-за усталости лошадей начали сильно отставать от полков. Выдача свежего хлеба и мяса заметно уменьшилась. Вино последний раз уланы получили 26 июня, когда 2-я Западная армия достигла Несвижа.

Но в ночь с 26-го на 27 июня в их лагере сыграли «генерал-марш», и литовские уланы вместе с другими кавалерийскими полками из отряда генерал-майора Васильчикова: Ахтырским гусарским и Киевским драгунским, а также 5-м Егерским полком — выступили из Ново-Сверженя обратно по дороге к местечку Мир, где казаки Платова завязали бой с авангардом французов.

Слыша канонаду, офицеры эскадрона полковника Скорульского радовались от души: наконец-то они побывают в деле! Но радость была недолгой. В атаку на польские уланские полки вместе с казаками ходили ахтырские гусары, киевские драгуны и лейб-эскадрон Литовского уланского полка. Ротмистру Подъямпольскому приказали быть в резерве.

Более четырёх часов стояли солдаты, ожидая сигнала к атаке, на огромном конопляном поле под палящими лучами июньского солнца. Сначала уланы сидели верхом, взяв пики в руки, потом им разрешили сойти с лошадей, а затем и вовсе сесть на землю, чтобы в тени под лошадьми укрыться от зноя. Все давно опустошили свои фляги и теперь страдали от жажды, хотя речка Мирянка была от них не очень далеко, в роще за полем.

Подъямпольский подъехал к Надежде, сидевшей, как и её солдаты, под лошадью на иссохшей земле.

   — Александр, искупаться хочешь?

   — Так точно, господин ротмистр! — Она встала перед командиром по стойке «смирно» на виду у своих солдат.

   — Пусть четырнадцать человек из твоего взвода соберут по всему эскадрону пустые фляги и котелки. Пойдёшь с ними за водой к реке...

   — А если сигнал к атаке?

   — Значит, мы атакуем противника без тебя.

   — Тогда я не пойду.

   — Что за капризы, корнет? — склонившись к ней, тихо говорил он. — В сражении ещё побываешь. А пока — жара африканская. Мы пятый день в седле, спим не раздеваясь. Мужчинам это тяжело. Тебе — тяжелей подавно. Ступай на реку, освежись. Только смотри за нижними чинами. В лесу шмыгнут в кусты — оглянуться не успеешь...

Надежда не знала, нужно ли ей сейчас спорить с ротмистром, делать вид, что его намёк ей не понятен, возмущаться. Всё равно кто-то должен пойти за водой, люди просто погибают от зноя. Подъямпольский выбрал для этого из четырёх своих корнетов Александрова. Ясное дело, так он давал ей маленькую поблажку, но ведь командиру видней...

   — Есть пойти за водой, господин ротмистр! — Она приложила руку к козырьку строевой шапки и после этого обернулась к солдатской шеренге: — Взво-од, слушай мою команду...

Сражение под Миром было успешным для российских войск. Они на два дня остановили продвижение вражеского авангарда и сильно потрепали бригаду польских улан. Генерал Турно, командовавший ею, был убит в бою. Немало польских всадников попало в плен. Потому офицеры эскадрона полковника Скорульского впервые увидели противника именно здесь, когда большую партию пленных, человек сто пятьдесят, казаки гнали по дороге в Несвиж для сдачи в штаб-квартиру 2-й Западной армии.

Вид их был ужасен. Многие шли без сапог и строевых шапок, в разорванных мундирах, без рубах. Заметив нескольких солдат в куртках с малиновыми воротниками и лацканами и такими же лампасами на панталонах, Надежда подумала, что они — из полка Станислава Цецерского, и спросила их об этом по-польски. Но солдаты были из 11-го Уланского и офицера по фамилии Цецерский не знали. Она подъехала к уряднику:

   — Зачем вы их раздели?

   — Это не мы, ваше благородие, — ответил он. — Мы одежду не отнимаем. Разве только сапоги, если у кого хорошие... Это они сами рубашки на себе изодрали на перевязку ран. У нас-то у самих для раненых корпии не хватает, а тут ещё французу отдай![75]

По тем законам войны, которых придерживался полководец Суворов, о пленных следовало заботиться, снабжать их всем необходимым, лечить от ран. Но пока их колонна шла мимо русских полков, как-то не похоже было, что милость к бывшим неприятелям согревает сердца солдат. Наоборот, чувствовалось ожесточение против этих несчастных, для которых война уже закончилась.

Надежда вспоминала кампанию в Пруссии. Там такого не было. Может быть, потому, что и русские и французы воевали на чужой территории, не в своей стране. Теперь же наша армия отступала вглубь России, без боя отдавала противнику города и сёла. Наши полки начали испытывать трудности с провиантом и фуражом, повозок не хватало для собственных усталых солдат, не поспевавших за ротами и батальонами в этом суровом марше.

Дав двухдневный отдых изнурённым войскам у Несвижа, Багратион двинулся столь же быстро дальше, на Бобруйск. Литовские уланы по-прежнему оставались в отряде генерал-майора Васильчикова, который шёл в арьергарде армии, и столкнулись с неприятелем у местечка Романов. Здесь опять удалось задержать французов 2 июля, что позволило обозам всей армии, а также лазаретным повозкам с ранеными и больными свободной дорогой пройти к городу Мозырю. Ещё раз дрались они с наполеоновской армией у Салтановки.

Ритм отступления сделался более напряжённым. Войска шли теперь день и ночь, регулярно останавливаясь только на получасовые привалы. Готовить пищу на таких привалах было некогда. После лагеря под местечком Глузск в Минской губернии в полку разрешили выдавать солдатам сухари из неприкосновенного десятидневного запаса. Уланы их грызли на ходу, а на остановках сходили с лошадей, ложились на землю и засыпали.

Надежда при этом бодрствовала, облокотившись на седло. Она боялась ложиться, потому что однажды вот так легла и заснула в крестьянской хате и её потом не могли разбудить.

Солдаты прыскали ей в лицо водой, трясли за плечи, подносили к глазам зажжённую свечу. Решив, что их командир впал в беспамятство, они даже хотели раздеть корнета.

Подъямпольский, вовремя вызванный в третий взвод, не допустил этого. Он лишь приложил ладонь ко лбу Александрова, распростёртого на лавке, послушал его ровное дыхание и велел корнета сейчас не будить, а оставить возле него унтер-офицера, чтобы охранял его покой и потом проводил к полку, уходящему из деревни по лесной дороге.

Через три часа Надежда проснулась, вскочила на ноги и бессмысленным взглядом уставилась на своего унтера Кумачова:

   — Где эскадрон?

   — Ушёл, ваше благородие.

   — Почему меня не разбудили?

   — Господин ротмистр так приказать изволили. Мол, надо вам отдохнуть и вашей лошади — тоже. Тогда сами полк догоните. А мне при вас быть неотлучно и помогать, если понадобится...

Выходило, что Подъямпольский опять её пожалел. Но не желала Надежда нынче получать поблажки. Знала, что слабость припишут её полу, якобы не способному переносить испытания. Ей же хотелось доказать, что может она идти наравне со всеми и участвовать в небывалой схватке, где на весах Истории колебалась, с одной стороны, слава императора Наполеона, с другой — свобода её родной страны. Должно было теперь каждому честному россиянину положить на чашу сих невидимых весов свою лепту, отдать не задумываясь все: силы духовные и физические, здоровье, жизнь...

С тех пор она решила, что сон для неё опасен. Будет время — она когда-нибудь отоспится. А пока ей надо быть на ногах и смотреть за своим взводом. В походе колонну покинуть трудно, но на привале отойти от стоянки можно под благовидным предлогом. Воспользовавшись этим, за первую половину июля из полка совершили побег уже 38 нижних чинов[76]. Правда, в их эскадроне беглых было всего трое, и, слава Богу, не из её взвода.

Июльские ночи приносили войскам облегчение своей прохладой, но днём солнце палило немилосердно. В полках участились обмороки от солнечных ударов. Вчера у Надежды тоже упал с лошади человек. Это был Мелех, самый рослый и бравый солдат в её подразделении. После его попытки разжиться чужим добром в имении Цецерских Надежда относилась к нему с подозрением. Кажется, он догадывался об этом и всегда смотрел на командира виновато. Теперь с белым как полотно лицом Мелех лежал в тени деревьев за обочиной дороги. Однополчане уже расстегнули на нём куртку, развязали галстук, положили на лоб влажную тряпицу. Надо было дать болезному холодной воды, но её в полку не имели со вчерашнего дня. Надежда склонилась над солдатом. Жалко ей стало своего правофлангового. Сняв с шеи плоскую флягу на длинном ремне, она отвинтила крышку, плеснула водой на его лицо. Мелех открыл глаза.

   — Ну что, братец, жив?

   — Жив, ваше благородие.

   — Выпей-ка. — Надежда отдала ему флягу.

   — Премного благодарен, ваше благородие. — Он выпил её до дна, утёрся рукавом.

   — Где твоя строевая шапка?

   — К передней луке пристегнул.

   — Зря, братец. Оттого с тобой и солнечный удар приключился, что голова была непокрыта. Теперь вставай. Надо догонять эскадрон...

Мелех с трудом взобрался на лошадь. Надежда ехала рядом с ним минут десять, пока не убедилась, что солдат вполне пришёл в себя.

   — Воровать-то больше не будешь? — спросила она его.

— Никак нет, ваше благородие. Христом Богом клянусь! — Он перекрестился, преданно глядя ей в глаза. — А тогда бес попутал. Сам не знаю, как в ларь полез...

Земли новоявленного княжества Литовского давно кончились. 2-я Западная армия вступила в Смоленскую губернию. Конец её июльского бега был виден. С 21 числа этого месяца в Смоленске располагалась штаб-квартира 1-й Западной армии, где с нетерпением ждали князя Багратиона. Соединение войск становилось событием реальным. Стратегический расчёт Наполеона рухнул, и это было главным достижением русских в июле 1812 года.

Лагерь для всей регулярной кавалерии 2-й Западной армии был устроен в Смоленском уезде при деревне Новая. В первый день после похода этот лагерь напоминал сонное царство. Надежда сама, забравшись в шалаш из сена, накрылась летней шинелью и проспала больше десяти часов кряду.

На второй день в лагерь пришли фуры с провизией и фуражом, собранными жителями Смоленской губернии для храброго российского войска. На бивуаках эскадронов заблистали огни костров, потянуло запахом солдатских щей и каши. Полки получили усиленную мясную порцию, пиво и водку для раздачи всем чинам.

На третий день в лагере стало так оживлённо, будто поход в семьсот вёрст был, но давно кончился. На бивуаке Литовского полка заиграла, собирая слушателей отовсюду, полковая музыка, которой всегда гордился Дмитрий Фёдорович Тутолмин. Но, увы, его самого уже не было с литовцами. Из-за болезни он оставил полк в середине июля. Его должность временно занимал прикомандированный к уланам в мае подполковник Новороссийского драгунского полка Штакельберг, человек совершенно незнакомый, малообщительный и грубый. Как-то совсем не подходил он к уютной, почти домашней атмосфере, царившей здесь.

Если литовские уланы развлекали товарищей по походу итальянской музыкой, то общество офицеров Ахтырского гусарского полка, бывшего с литовцами в боях под Миром, Романовом и Салтановкой, устроило для боевых друзей вечеринку в просторной полковой палатке, украшенной еловыми гирляндами и разноцветными флажками. Праздновали конец отступления и соединение двух армий.

Здесь Надежда, сидя за столом рядом с Подъямпольским и Чернявским, впервые увидела близко армейскую знаменитость — поэта и острослова Дениса Давыдова. Он был одет в коричневый, с золотыми шнурами, пуговицами и галунами, доломан Ахтырского полка. При вторжении Наполеона в Россию поэт покинул весьма приятную и выгодную должность генеральского адъютанта, доставившую ему за четыре года, с 1807-го по 1811-й, два новых чина и четыре награждения.

Поддавшись общему патриотическому порыву, Давыдов смело решил вернуться на строевую службу, которую раньше презирал всей своей возвышенной поэтической душой. Правда, шеф Ахтырского полка генерал-майор Васильчиков, как мог, сопротивлялся этому, говоря, что поэту лучше быть при штабе. Но по твёрдому настоянию его покровителя, князя Багратиона, ротмистр гвардии Давыдов был переименован всё-таки в подполковника армии и получил в Ахтырском полку в командование первый батальон.

На вечере не прошло и четырёх тостов: за государя императора, за Россию, за императорскую армию, за лёгкую кавалерию, как Давыдов вышел на середину палатки. Он без ложной скромности представился присутствующим как «самое поэтическое лицо русской армии» и предложил послушать его стихи.

«Самое поэтическое лицо» был чёрен, как майский жук, круглолиц, курнос, лупоглаз и очень мал ростом. Это обстоятельство, видимо, всерьёз его беспокоило, так как сапоги он носил на толстой подошве и с огромными каблуками, украшенными такими же несоразмерными шпорами.

Размахивая в такт рукой, Давыдов начал своим тонким голосом читать одно стихотворение за другим без малейшей остановки. Надежда эти стихи знала, они давно ходили в списках. Но её любимым поэтом был Жуковский. Она помнила наизусть многие его баллады. Творения господина Давыдова, хотя и складные, казались ей — с точки зрения канонов романтизма — чересчур развязными.

Потому, когда поэт наконец остановился, она не стала ни аплодировать ему, ни говорить комплименты, ни знакомиться с ним лично, как это сделали некоторые офицеры из их полка. Она только наблюдала за поведением этого забавного человека. Её удивило, что в следующие полтора часа Давыдов сумел напиться до полного обалдения, но остался продолжать это дело в компании из семи-восьми ярых поклонников Бахуса, когда все остальные уже разошлись. Рядом с поэтом она заметила корнета Волкова. Он подливал гусару вино и смотрел на него с восторгом и обожанием.

Следуя неписаной традиции, офицеры Литовского полка на другой день устроили такую же вечеринку для ахтырцев. Но Надежда на ней не была. Подошла её очередь дежурить по полковым коновязям, и она весь день носилась по лагерю с десятком неотложных дел. С утра ей пришлось проверять вместе с коновалом конский лазарет, где стояли лошади осаднённые, то есть имевшие раны от сёдел на спине и боках, и писать рапорт об их состоянии. Затем её позвали к коновязям эскадрона подполковника Лопатина. Там за ночь пали две строевые лошади, до крайности изнурённые в недавнем походе. Ближе к полудню пришли возы с фуражом, и возникла целая история из-за того, что вместо сена была доставлена солома, да ещё один воз был с соломой гречневой, которую принимать для кормления строевых лошадей не разрешалось.

На бивуаке своего эскадрона Надежда появилась далеко за полночь. У палатки со стонами и ругательствами поливал себе голову водой из кувшина Семён Торнезио.

— Что это с тобой? — спросила Надежда.

   — Ох, брат, с ахтырцами хоть за стол не садись! — пожаловался корнет. — Напоят до умопомрачения. В лейб-гусарах служил, а такого дикого пьянства не видывал!

   — Как? — удивилась Надежда. — При генерале и двух полковых командирах?

   — Да нет же, все они ушли через час. Из старших офицеров остался один Давыдов. Ну и пошло-поехало...

   — А ты зачем пил?

   — Чёрт его знает, — сокрушённо произнёс Семён. — Начали они нас дразнить, задирать. Что вы, мол, как девицы красные. А потом, всё-таки лестно. Со знаменитым поэтом в компании...

   — Сам виноват, что послушал этих забулдыг...

   — В пять утра идти на пикет с солдатами. — Торнезио-младший подал Надежде второй кувшин с водой: — Сделай милость, Александр, полей мне прямо на затылок, а то голова трещит...

Надежда не рассчитывала на новые встречи с Денисом Васильевичем Давыдовым. Однако свела их судьба с глазу на глаз в селении под Смоленском. Гусар, поэт и будущий партизан вместе с собутыльниками рыскал по округе в поисках спиртного, которое благодаря их усилиям быстро кончилось в лагере. Надежда же с командой эскадронных хлебопёков ездила за мукой на мельницу, и мельничиха, пригласив в дом молодого офицера, угостила его молоком.

Едва Надежда пригубила чашку, как в сенях послышались мужские голоса. Дверь отворилась, и на пороге появился её давний знакомец корнет Волков. Тотчас она вскочила на ноги, сжала кулаки, готовая к отпору. Но Волков не ожидал такой встречи. Окинув корнета Александрова неприязненным взглядом, он отступил к двери и спросил у мельничихи:

   — Хозяйка, водка есть?

   — Нету, батюшка барин. Не держим мы её, злодейку. Вот молочка могу дать.

   — Молочко... — Волков скривился. — Пусть его пьют бабы. А улану в походе нужна водка!

Теперь в горницу втиснулся во всём строевом облачении гусара Денис Давыдов. Надежда вежливо поклонилась подполковнику, взяла свою четырёхугольную шапку и шагнула к двери. Ахтырец с похмелья был мрачен и еле кивнул уланскому обер-офицеру. Уже закрывая дверь, она увидела, как Волков с ехидной улыбкой что-то шепчет на ухо поэту и круглые глаза у того делаются ещё круглее, а чёрные кустистые брови ползут вверх.

Надежда забыла об этой встрече. Но Давыдов не забыл. Через двадцать с лишним лет он написал в письме своему молодому другу Александру Сергеевичу Пушкину: «Дурову я знал, потому что я с ней служил в арьергарде во всё время отступления нашего от Немана до Бородина. Полк, в котором она служила, был всегда в арьергарде, вместе с нашим Ахтырским гусарским полком. Я помню, что тогда поговаривали, что Александров — женщина, но так, слегка. Она очень уединена была и избегала общества столько, сколько можно избегать его на бивуаках. Мне случилось однажды на привале войти в избу вместе с офицером того полка, в котором служил Александров, именно с Волковым. Нам хотелось напиться молока в избе (видно, плохо было, что за молоко хватились, — вина не было ни капли). Там нашли мы молодого уланского офицера, который, только что меня увидел, встал, поклонился, взял кивер и вышел вон. Волков сказал мне: это Александров, который, говорят, женщина. Я бросился на крыльцо — но он уже скакал далеко. Впоследствии я её видал во фронте, на ведетах — словом, во всей тяжкой того времени службе, но много ею не занимался, не до того было, чтобы различать, мужского или женского она роду; эта грамматика была забыта тогда...»

Позиция у Смоленска многим показалась весьма подходящей для генерального сражения. Так думал и Наполеон, приказав корпусам маршалов Нея, Мюрата и Даву начать наступление на город в шесть часов утра 4 августа 1812 года. Защищали Смоленск в этот день три пехотные дивизии из корпуса генерала Раевского. Чуть позже им на помощь прибыли два полка из 4-го кавкорпуса генерала графа Сиверса.

В колонне «справа по три» литовские уланы шагом прошли по улицам Смоленска на западную его окраину, к деревне Рачевке. Трубачи ехали впереди и играли «генерал-марш». За ними следовал подполковник Штакельберг в своём тёмно-зелёном драгунском мундире. Далее выступали все восемь эскадронов. За полторы недели в лагере люди и лошади отдохнули. Веря, что сегодняшнее главное сражение с неприятелем принесёт победу, солдаты смотрели весело. Офицеры, надев по такому торжественному случаю серебряные перевязи и шарфы, тоже думали о предстоящей схватке.

Подъямпольский вёл эскадрон полковника Скорульского с немалой гордостью. Вверенное ему подразделение находилось в полном порядке и проделало весь переход из Гродненской губернии в Смоленскую с наименьшими в их полку потерями. Всего-то погибло у него шесть нижних чинов, девять пропало без вести и семь бежало, пало три строевые лошади[77]. Корнеты его не подвели. День и ночь, не зная отдыха, находились они при взводах, воодушевляли рядовых своим примером, следили за каждым их шагом, если нужно, помогали.

Теперь ехали они на пир кровавый с радостными лицами, и Подъямпольский их понимал. Трудная черновая офицерская работа, которой на первый взгляд и не видно, осталась позади. Их ждало просторное поле, где на другом конце блистали каски французских кирасир и драгун, трепетали на ветру цветные флюгера на пиках польских легкоконников. Вот уж нынче молодёжь из эскадрона полковника Скорульского разгуляется, покажет себя во всей красе и доблести!

Праздник будет на загляденье. Мощь атаки в сомкнутом развёрнутом строю, азарт рукопашной сшибки, где сверкают над головами клинки, сладостный миг победы, когда неприятель опрокинут и отступает, обида горькая, если скачут назад свои, громкий перелив сигнала «апель» — и снова строй, снова бешеный карьер лошадей: вперёд, на врага. Этих острых и сильных ощущений очень не хватало молодым офицерам в трудном походе.

Ротмистр Подъямпольский, как и его главнокомандующий генерал от инфантерии князь Багратион, верил, что уже настал заветный час. Битва под Смоленском будет генеральной, французы попадут здесь в мешок, потеряют половину армии и город захватить не смогут. Потому он дал своим корнетам полную волю.

Цезарь Торнезио, взяв взвод фланкёров со штуцерами, понёсся в атаку на тяжёлую французскую конницу. Сначала уланы перестреливались с кирасирами, но скоро дело дошло и до сабель. Отважный корнет увлёкся боем и заскакал в самую гущу неприятеля. Но солдаты за ним не пошли. Он очутился один среди вражеских всадников, и французы насмерть зарубили его палашами.

Александров, буквально на днях переименованный в поручики согласно бумагам, привезённым из штаба, едва не попал в плен. Он командовал двумя взводами в первой атаке развёрнутым строем. Начиналась она блестяще, но вдруг во фланг уланам ударили французские драгуны. Взводы успели сделать поворот «кругом поодиночке» и помчались назад, а Александров в результате этого манёвра оказался не впереди, а позади своих солдат. По полю за ним погнались четверо неприятельских драгун и почти доставали его палашами. Уланы видели эту гонку, но помочь ему не могли. Однако лихой конь Зелант всё-таки вынес Надежду к своим.

Подъямпольский, который наблюдал эту сцену и изрядно переволновался, хотел было отправить Александрова отдыхать за фронт, но наткнулся на злой и дерзкий взгляд.

   — Хоть убейте, ротмистр, — не поеду! Я так ждал этой минуты, а вы... Оставьте меня в покое!

   — Хорошо! — Командир как будто даже рассердился. — Тогда станешь на моё место при атаке эскадрона. Скачи под пули, если это тебе надобно для счастья!

   — Слушаюсь, господин ротмистр! — Надежда ликующе ему откозыряла. — Тысячу раз спасибо, дражайший Пётр Сидорович!

Она подобрала повод. Зелант, уже отдохнувший от скачки, бодро пошёл к строю солдат. Через минуту над двумя шеренгами в тёмно-синих куртках раздался её низкий, сильный голос:

   — Эскадро-он, слушай! В атаку с места прямо, марш-марш!..

Бой продолжался до сумерек. Поручик Александров раз семь водил в атаку эскадрон под свист французских пуль и дружное русское «ура». Пули не задели его. Лишь одна, будучи на излёте, пробила ему белую четырёхугольную тулью строевой шапки. Да ещё однажды, при рукопашной сече, два огромных усача с бригадирскими нашивками на рукавах хотели взять поручика «в клещи» своими длинными палашами, но их отогнали люди из третьего взвода: Мелех, Кумачов, Бойков и другие.

Ротмистр Подъямпольский за смелые действия под Смоленском представил поручика Александрова к первому офицерскому ордену: Святой Анны третьей степени. Но подполковник Штакельберг, уже знавший кое-что об этом безусом офицере, переправил представление. Вместо ордена — только монаршее благоволение, и описание его подвигов свёл к элементарному: «При атаках на неприятельскую кавалерию вёл свою часть в порядке и вспомоществовал поражению неприятеля...»[78]

Ранним утром 5 августа бои возобновились. Наполеон всё ещё надеялся на генеральное сражение. Но русское командование решило оставить Смоленск и уводить обе армии дальше по Московской дороге. Увидев, что во второй половине дня основные силы русских покидают город, французский император приказал начать его штурм. Атаки пехоты и конницы сопровождались жестоким артиллерийским обстрелом. Около трёхсот орудий вели огонь по стенам и башням древней крепости, по улицам, площадям, церквам. Смоленск запылал сразу в нескольких местах. Но тушить пожары было некому. Население, собрав свои пожитки, бежало вместе с войсками.

Литовские уланы опять находились в арьергарде 2-й Западной армии. На этот раз полк шёл самым последним, пропустив вперёд ахтырских гусар и киевских драгун. Эскадрон под командованием Подъямпольского замыкал полковую колонну и должен был подгонять отставших, собирать и сажать на повозки усталых. Только кавалеристы миновали городскую заставу, ротмистр подъехал к Надежде:

   — Александр, тебе поручение. Возьми свой взвод и езжай обратно в Смоленск. Там где-то застряли три наших сухарных полуфурка. Приведи их в полк. В крайнем случае — сожги...

Русские ещё были в Смоленске. Упорный бой шёл возле Молоховских ворот. Там занимала позиции рота тяжёлой артиллерии подполковника Апушкина, которую прикрывали эскадроны Иркутского драгунского полка. Им на помощь Барклай-де-Толли отправил 4-й Егерский полк. Надежда, увидев пехотную колонну, присоединилась к ней и быстро добралась до центра города. Как она и думала, полуфурки находились у армейских складов.

Одно складское помещение уже горело, и некоторые смельчаки пытались вытаскивать из огня тюки с полотном и холстом, штуки сукна. Ядра разбили часть крыши и стену у другого магазина, где хранились запасы крупы, муки и сухарей. Но там выставили охрану, разобрали завал, и порядок в какой-то степени был восстановлен. Лихорадочная погрузка провианта, упакованного в мешки, возобновилась. Десятка четыре повозок из разных полков 1-й и 2-й Западных армий ожидали очереди.

Полуфурки Литовского полка занимали место в середине длинного ряда. Надежда, оставив солдат у повозок, пошла к складу, чтобы найти здешнего начальника и ускорить получение груза. У распахнутых настежь дверей она сначала столкнулась с рядовыми в тёмно-синих, с жёлтыми обшлагами и воротниками доломанах Мариупольского гусарского полка, а потом увидела унтер-офицера Белоконя.

   — Здравия желаю, ваше благородие! — Унтер вытянулся по стойке «смирно», с улыбкой глядя на бывшего командира.

   — Здорово, Белоконь! — Надежда почувствовала, как громко застучало у неё в груди сердце.

Белоконь, когда она уходила из полка, оставался в эскадроне майора Станковича. От Михаила она не имела известий уже два с половиной месяца. Последнее письмо от него пришло в начале мая. Он сообщал, что мариупольские гусары отправляются к городу Гродно и будут в отряде генерал-майора графа Палена.

   — Как жив-здоров, унтер? Как все мариупольцы? Как наш эскадрон? — Ей хотелось сразу спросить про командира эскадрона, но из осторожности она не сделала этого.

   — Жив-здоров, не ранен, ваше благородие! — чётко отрапортовал Белоконь. — Полк наш состоит в третьем кавалерийском корпусе. В эскадроне майора Станковича убитых и раненых не много, хотя были мы недавно в жестоком деле с французами у Молева-Болота...

   — Значит, все офицеры в строю?

   — Так точно, ваше благородие.

   — Вот что, Белоконь. — Надежда придумала наконец, как ей воспользоваться этой неожиданной оказией, — будет у меня к тебе просьба...

   — Сделаю, ваше благородие.

   — В последний раз при встрече играли мы с майором Станковичем в карты, и я остался должен ему золотой червонец. Время теперь военное. Хочется мне вернуть свой долг, пока мы оба с ним живы.

   — Беспременно, ваше благородие. Не извольте сомневаться. Передам из рук в руки, как только до полка доеду...

Быстро вернулась Надежда к своему взводу, достала из ольстры при седле блокнот и карандаш.

«Милостивый государь мой Михаил Михайлович! — легли на бумагу её торопливые строки. — С унтером Белоконем препровождаю к вам золотой червонец в счёт моего старого карточного долга. Сам нахожусь в добром здравии, чего и вам желаю. Думаю, если свидимся, то партию в вист обязательно доиграем. Покорный слуга ваш поручик Александров. В Смоленске, августа 5-го дня 1812-го года».

Лист она сложила пополам, завернула края, вложила туда золотую монету, ещё раз перегнула, сверху надписала: «Его высокоблагородию Мариупольского гусарского полка майору Станковичу». Пакет был готов. Мимо них уже ехали полуфурки мариупольцев, нагруженные сухарями. Унтер-офицер Белоконь остановился на минуту, взял у неё пакет, расстегнул доломан и спрятал письмо во внутренний карман на груди.

   — Счастливо оставаться, ваше благородие!

   — Езжай, унтер. — Надежда заглянула в его честные голубые глаза. — Даст Бог, ещё повстречаемся...

Армия роптала. Тяготы долгого отступления, вид горящего Смоленска, брошенного на произвол неприятеля, паническое бегство оттуда жителей, прибившихся к армейским колоннам и распространяющих самые фантастические слухи, перебои с продовольствием — всё это поколебало дух войска. Падение дисциплины стало явным и задело все этажи армейского здания.

Офицеры после Смоленска заговорили об измене. Цесаревич великий князь Константин Павлович, младший брат царя, всегда близко стоявший к офицерскому обществу, бросил это обвинение прямо в глаза Барклаю-де-Толли и был немедленно, под благовидным предлогом, удалён из войска в Санкт-Петербург. Солдаты же, не получая вовремя своего провианта, стали искать пищу повсюду. Бывало, целые шайки отставших от полков бродили по придорожным деревням, и население, защищаясь от разбоев, встречало их вилами и топорами. В конце концов группа мародёров из двенадцати человек, пойманная за Смоленском, была по приказу главнокомандующего 1-й Западной армии расстреляна.

Но эти экстренные меры не изменили ситуации. Армия ждала, армия требовала от своих вождей генерального сражения с противником, успешно прошедшим по российской территории сотни вёрст. Армия была готова к главной битве. Теперь только жестокое кровопролитие во имя чести России, только настоящая искупительная жертва могли бы восстановить порядок в войске и вернуть ему самоуважение, растерянное на дорогах Литвы и Белоруссии.

Высшее командование понимало это. Едва обе армии пришли после Смоленска в Дорогобуж, где велено было дать им днёвку до 12 августа, Багратион и Барклай-де-Толли, сопровождаемые многими офицерами, съехались вместе и отправились осматривать местность, чтобы выбрать позицию, подходящую для генерального сражения с французами. Однако ничего достойного найдено не было. Зато на глазах у десятков свидетелей проявились крайне неприязненные отношения между двумя командующими да получил выговор полковник Толь, добросовестно исполняющий обязанности генерал-квартирмейстера. Багратион, взбешённый разговором с военным министром, сделал ему замечание в грубой форме и пригрозил разжалованием в рядовые. Недовольные друг другом, вожди обеих армий разъехались по своим бивуакам. Войска, ведомые ими, двинулись дальше по дороге от Дорогобужа к Вязьме.

Генеральские распри всё-таки можно было прекратить. Император Александр I сделал это, назначив его светлость генерала от инфантерии князя Голенищева-Кутузова главнокомандующим в армии 1, 2, 3-ю Западные и Молдавскую. Приказ этот поступил в штаб 15 августа и вызвал в войсках неподдельную радость. Армейские острословы тотчас срифмовали фамилию престарелого полководца:

К числу людей, которые умеют прекрасно устраиваться в жизни, несмотря ни на какие передряги, без сомнения, принадлежал и корнет Дмитрий Бурого, полковой казначей Литовского уланского полка, двадцати трёх лет от роду, из дворян Курской губернии, где за его отцом было сто восемьдесят девять душ крепостных крестьян мужского пола. С полковой казной в опечатанном ящике, с шестью солдатами для его охраны, с денщиком и камердинером, в повозке с большим запасом продовольствия и самоваром он совершил вместе с полковым обозом переход от Гродно до Бородина, так ни разу и не увидав неприятеля, ночь с 25-го на 26 августа хорошо спал, а сегодня вовремя пообедал и приветствовал поручика Александрова со всем радушием и весёлостью.

Правда, глядя на осунувшееся от бессонных ночей и усталости лицо своего однополчанина, сильно к тому же хромающего, Дмитрий испытал что-то вроде укора совести. Он тотчас пригласил поручика в свою палатку, накинул ему на плечи широкий овчинный тулуп, дал миску горячего супа и велел своему денщику заняться контуженой ногой Александрова.

Пока Надежда ела суп, солдат осторожно расстегнул боковые пуговицы у неё на левой штанине, с трудом стащил с опухшей ноги сапог, снял повязку с раны над коленом. Лечение он предлагал простое: рану промыть спиртом, а всю ногу обмотать бинтами, смоченными в спирте.

Надежда, привыкшая к тому, что кругом ничего не сыщешь, вопросительно посмотрела на Бурого: ни спирта, ни бинтов у неё не было. Но у полкового казначея нашлось и то и другое, а также время, чтобы заниматься делами однополчанина. По просьбе Надежды он отправился на поиски Зануденко, и скоро денщик уже стоял перед ней, вытянувшись по стойке «смирно».

   — Где ты был эти дни? — грозно спросила Надежда, нащупывая рукой лежащий у неё за спиной хлыст.

   — На остатней дороге, ваше благородие! — гаркнул Зануденко.

   — Где-где?!

   — На остатней дороге. А казаки меня в лагерь не пустили и вашу шинель, что мехом подбита, хотели отнять...

   — Не лги!

   — Никак нет, ваше благородие! Лгать теперь совсем невозможно! — Он сообразил, что барин настроен решительно и за самовольную отлучку может его побить. Потому денщик с невыразимой преданностью заглядывал Надежде в глаза.

Положительно она не знала, что ей делать с этим человеком. Бывший гусар был рассеян, забывчив, часто терял и портил её вещи, иногда не мог выполнить простейших поручений. Единственное, что выходило у Зануденко очень хорошо, — чистка барских сапог, лошади и конской амуниции. Как-то из-за своей неповоротливости он попался под горячую руку Подъямпольскому, и тот приказал дать ему сто шпицрутенов для науки. Но Надежда не допустила этого. Она всегда помнила, что Зануденко — увечный воин и что она сама его выбрала, руководствуясь определёнными соображениями. Однако сегодня её терпению пришёл конец: ведь по милости этого дурака она три дня страдала от холода и, кажется, здорово простудилась.

Корнет Бурого 1-й с интересом наблюдал за объяснением Александрова со своим денщиком. Он сказал Надежде:

   — Je sais comment cela s’est-il fait. Les paysans nous ont apporté du foin. Ton domestique se trouvait la aumoment du chargement. Sur l’invitation de sa maitresse il s’est ensuite assis dans leur voiture et il est parti chez elle[83].

   — Et il est capable de cela? Je ne Ie crois pas. Mais qui est-elle?[84] — удивилась Надежда.

   — Elle est veuve. Elle habite dans un petit village. C’est tout pres d’ici. Peut-etre préfere-t-elle un tel homme...[85]

   — Bien! Mais que dois-je taire maintenant?[86] — спросила она.

   — Rien![87] — рассмеялся корнет.

Зануденко слушал чужеземную речь, по интонациям офицеров догадывался, что поручик драться не будет, но продолжал стоять неподвижно и «есть глазами» начальство.

   — Где же твоя «остатняя дорога»? — спросила у него Надежда. — На хуторе у вдовы?

   — Так точно, ваше благородие!

   — Ну и наглец! К офицеру своему в военный лагерь не пошёл. У вдовы остался.

   — Я вам там постой приготовлял, ваше благородие. Вчера все ваши рубашки и батистовые платки перестирали. А нынче баньку затопили...

   — Слышал, брат, какие соблазны? — Надежда повернулась к Бурого.

   — А что? — сказал ей полковой казначей. — Езжай себе, отдохни до завтра. Я после тебя поеду, попарюсь в баньке. Ты меня заменишь здесь, в вагенбурге...

Ведя Зеланта в поводу, Зануденко доставил Надежду на хутор. Там хозяйка, крепкая баба лет тридцати, встретила раненого на поле боя офицера поклонами. Она отвела его в баню, затем уложила в светёлке на кровать под лоскутным крестьянским одеялом, сама подавала ему парное молоко и еду.

За этот тихий день, да ночь, да ещё полдня Надежда все простила своему денщику и преисполнилась благодарностью к милому бездельнику Бурого 1-му. В чистом белье лежала она в комнате в полном одиночестве, отдыхая телом и душой. В полузабытьи являлись к ней образы трёх минувших дней. То видела она вспышку огня у себя под ногами при Шевардине, то тёмное пороховое облако Бородина окутывало её снова и мешало дышать, то слышался голос майора Станковича в гулкой тишине деревенской хаты, и сердце её сжималось от тоски.

Может быть, потому и показалось ей, что она уже здорова, хотя опухоль на ноге уменьшилась не намного, боль в кости и мышцах не прошла, а стала лишь тупой и ноющей. Тем не менее 29 августа Надежда снова была в седле. Она повела партию солдат из запасного эскадрона от Можайска, где стояли обозы 2-й Западной армии, к Литовскому полку, что был на марше.

Своих улан она догнала у селения Большие Вязёмы. Все войска, оставив позиции у Бородина, двигались к Москве. Офицеры в их полку говорили, что князь Голенищев-Кутузов собирается дать ещё одно сражение Наполеону, теперь в окрестностях древней столицы, а сама кампания продлится до зимы.

Думая о будущем зимнем походе, Надежда решила срочно, пока они находятся около большого города, купить форменную утеплённую куртку. Она отпросилась у подполковника Штакельберга на три дня и поехала в Москву на обывательской подводе. Здесь она едва успела взять у портного нужный ей предмет обмундирования, потому что жители покидали город. С немалыми трудностями она выбралась из Москвы на попутной армейской повозке и вечером 4 сентября 1812 года отрапортовала Подъямпольскому о прибытии в эскадрон.

Он огорчил её. Оказывается, Зеланта в её отсутствие сдали в табун заводных полковых лошадей, отправленный в дальнее село. Ротмистр предложил взять пока казённо-офицерскую лошадь, принадлежавшую покойному Цезарю Торнезио. Это животное, месяц лишённое хозяйского присмотра, так одичало и отощало, что почти не слушалось повода и еле передвигало ноги. Заниматься же ею времени не было. Литовские уланы получили назначение в арьергард армии под командованием генерала Милорадовича, который имел стычки с французами чуть ли не каждый день. При таком раскладе офицеру нужна сильная и верная лошадь, а не развалина.

Собственно говоря, из-за Зеланта, которого она так любила, у Надежды и произошла ссора с подполковником Штакельбергом. Он отправил её с фуражирами за сеном, а она, приказав отряду ждать её в одной деревне, сама поехала в другое село, где, как говорили, стоял заводной табун их полка. Зелант наконец был найден. Но солдаты, испугавшись чего-то, уехали из деревни, не дождались её. Надежда их потеряла и должна была сообщить об этом Штакельбергу.

Подполковник начал грубо отчитывать поручика Александрова. Пока он рассуждал о трудностях войны с французами, Надежда молчала. Но, разойдясь не на шутку, он выкрикнул: «За таковой проступок вас расстрелять должно!» Тут уж она не сдержалась, дерзко сказала ему, что он не смеет грозить расстрелом боевому офицеру, за это и ответить можно. Затем повернулась кругом и вышла, громко хлопнув дверью.

Подъямпольский встретился с ней на дороге. Она скакала на Зеланте в сторону леса.

   — Ты куда, Александр? — спросил ротмистр.

   — Фуражиров потерял! — Она всхлипнула. — Уехали они без меня из деревни. Где теперь — не знаю.

   — Они давно в эскадроне, и с сеном. Зря плачешь.

   — Штакельберг грозил меня расстрелять! Чёртов немец... Не смеет он так говорить со мной!

   — А ты что ему ответил?

   — Я? — Она смахнула слезу со щеки. — Ну ответил... в таком же духе...

   — Эх, Александр! — Подъямпольский посмотрел на неё с грустью. — Иногда ты хуже мальчишки. За контузию и ранение двадцать четвёртого августа, за дело при Бородине я тебя к «Владимиру» четвёртой степени представил. Орден тебе положен, да ведь он теперь твою фамилию из списка вычеркнет...

   — Орден... — У Надежды опять на глаза навернулись слёзы. — Он меня ордена лишит, негодяй?! Да я видеть больше его не хочу! Я из полка уеду!

   — Куда? — вздохнул ротмистр.

   — А хоть к самому главнокомандующему! В ординарцы...

   — Опомнись, Александр. У князя Голенищева-Кутузова, чай, и без тебя ординарцев целый полк...

Надежда уже не слушала эскадронного командира. Она, достав карандаш и блокнот, писала записку подполковнику Штакельбергу о том, что не имеет желания подвергнуться расстрелу и потому уезжает в Главную квартиру армии, чтоб поступить там в ординарцы. Подъямпольский ещё раз попытался отговорить её от этого безумного поступка. Но она протянула ему записку, резко набрала повод:

   — Прощайте, Пётр Сидорович!

   — Не прощайте, а до свидания! — крикнул ей вслед ротмистр. — Не далее чем сегодня вечером ты в эскадрон и возвратишься...

В деревне Красная Пахра найти Главную квартиру оказалось нетрудно. На воротах там была надпись: «Главнокомандующий». Но не сразу Надежду пропустили к фельдмаршалу. Лишь его адъютант Дишканец поверил уланскому поручику, просившему об аудиенции с важным и таинственным видом.

   — Что тебе надобно, друг мой? — спросил её полководец, когда она, волнуясь, предстала перед ним.

   — Я желал бы иметь счастье быть вашим ординарцем!

   — Моим ординарцем? — удивился Кутузов. — Подобные назначения делают у нас в армии командиры полков...

   — Мой полковой командир меня обидел.

   — И ты прискакал ко мне просить места в штабе и защиты?

   — Да, ваше сиятельство!

После этих слов князь повернулся к Надежде левым боком, чтобы разглядеть получше молодого офицера своим здоровым глазом. Поведение улана было просто необъяснимым, если не сказать больше, — возмутительным.

   — Да кто ты таков?

   — Моя фамилия Александров. Я служу в Литовском полку поручиком. В службе — с восемьсот седьмого года. Имею знак отличия Военного ордена...

   — Ну и что? — перебил её главнокомандующий. — У моего зятя князя Кудашова есть родственник по материнской линии, и тоже — Александров. Всех поручиков Александровых я взять к себе в штаб не могу.

   — А я — не все... — медленно и со значением ответила ему Надежда.

Она чувствовала, что разговор принимает крутой оборот, и через минуту-другую Кутузов выгонит её за дверь.

   — Как это — «не все»? Кто ты тогда? — Фельдмаршал начал сердиться. — Отвечай мне сейчас же!

   — Я — женщина, ваше сиятельство.

   — Что ты сказал?! Ты — женщина? Вот ещё новости... — Кутузов не спеша обошёл вокруг стола, взял шандал со свечами, приблизился к ней, осветил её лицо и фигуру. Она молча смотрела на него.

   — Да, когда-то мне передавали слух, будто в армии у нас служит женщина. Признаться, я не поверил этой глупости. Ведь я сам служу с младых ногтей, а также знаю женщин... — Он тонко усмехнулся. — Кто, скажи мне, в твоём полку может подтвердить, что ты — женщина? Ну, кто?

   — Никто, ваше сиятельство, — ответила Надежда, ошеломлённая его вопросом.

   — А в другом полку? В бригаде вашей? В дивизии?

У неё мелькнула мысль назвать майора Станковича из Мариупольского гусарского полка, но она тотчас отбросила её, потому что единственный карий глаз полководца сверлил её взглядом и светился дьявольской, как ей почудилось, хитростью.

   — Никто и нигде не сможет этого подтвердить, ваше сиятельство. Никто, кроме государя императора.

   — Государь — в столице. Шесть дней езды в один конец, — отмахнулся князь. — А здесь нет, значит, у тебя таких знакомых? Видишь, как оно выходит. А ещё хочешь, чтобы я тебе поверил. Где доказательства?..

Она, конечно, слышала о том, что великий полководец, оставив в столице жену и пятерых детей, всегда брал с собой в походы молоденьких содержанок, переодетых в казачьи мундиры. Болтали также о нём, будто до старости лет сохранил он страсть к прекрасному полу и остался большим любителем женских прелестей. Но не до такой же степени, чёрт побери...

   — Значит, вам нужны особые доказательства? — спросила она.

   — Да! — Князь наклонился к ней.

За этот пристальный, как бы ощупывающий взгляд Надежда, будь она в женском платье, не колеблясь ни секунды, дала бы старому греховоднику пощёчину. Но она была в мундире и свято верила в его великую силу.

   — Слово чести офицера Российской Императорской армии! — отчеканила она. — Иных доказательств для вас, князь, у меня нет!

Неожиданно Кутузов рассмеялся:

   — Отличный ответ, друг мой! Просто отличный!.. В награду целуй старика. — Фельдмаршал ткнул себя пальцем в щёку, и Надежда, поднявшись на цыпочки, осторожно коснулась этого места губами.

   — Рад познакомиться с тобою лично, — продолжал полководец. — Ты служишь скромно и усердно, но не из робких будешь, я вижу...

   — Да, ваше сиятельство. Я не из тех покорных барышень, которых знатные господа переодевают казачками и берут с собою на войну для интимных услуг...

   — Не дерзи мне, Александров! — Он погрозил ей пальцем. — Ты остаёшься в моём штабе и знай, что в этом месте самый страшный враг офицера — его язык!

   — Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! — Надежда щёлкнула каблуками.

   — Ступай сейчас к генералу Коновницыну и скажи ему, что ты переведён ко мне из полка бессменным ординарцем. Пусть отдаст о сём в приказе...

Надежда с обычной чёткостью повернулась кругом и сделала несколько шагов к двери. Кутузов остановил её:

   — Ты хромаешь? Отчего?

   — Контужен и ранен при Шевардине.

   — Был в лазарете?

   — Никак нет, ваше высокопревосходительство. Лекарей и лазаретов я боюсь пуще огня.

   — Да это и понятно, — произнёс фельдмаршал, с участием глядя на неё. — Ну, может быть, у меня тебе будет спокойнее, чем в полку. Всегда говори мне о своих трудностях. Я буду помогать.

Генерал-лейтенант Пётр Петрович Коновницын был назначен дежурным генералом всех армий 4 сентября 1812 года. Кутузов поставил перед ним задачу ответственную и трудную — привести войска, расстроенные при Бородине, в боевую готовность. Известный своей неутомимостью в выполнении поручений начальства, Коновницын спал теперь не более трёх часов в сутки, ел и пил в седле и заставлял также работать всех своих подчинённых. Надежду, поступившую в группу ординарцев, он узнал и приветствовал словами: «А, старый знакомый! Теперь поездишь по здешним дорогам. Дел у нас масса...»

Красная Пахра была деревней большой, в ней имелось немало домов, удобных для постоя. Но генералов, полковников, подполковников, майоров и других чиновников от 6-го класса и выше, обретающихся при Главной квартире в эти дни, было гораздо больше. Потому ординарцам — обер-офицерам для жилья дали в поместье Салтыкова только дощатый сарай, который не отапливался.

Несколько лавок вдоль стен, колченогие табуретки и некрашеный стол посредине составляли все его убранство. Ещё на столе ставили ведёрный самовар, который регулярно нагревали. Вернувшись из поездки с поручением, каждый ординарец мог получить здесь кусок хлеба и кружку горячего чая. Это был единственный способ хоть как-то согреться.

На холод и полуголодное существование Надежда бы не обратила внимания, если б не контузия. Нога снова стала болеть, и очень сильно. По утрам она с трудом вставала. Ступня, голень, колено, бедро отекали, теряли подвижность.

Фельдмаршал не забыл о своём необычном ординарце. Через пять дней он вызвал поручика Александрова к себе.

   — Как твоя служба в штабе? Отдохнул ли ты?

   — На отдых тут, ваше сиятельство, я и не рассчитывал. А служба обычная. Поскачи, отвези, объясни, посмотри, передай, догони...

   — Что-то ты бледен, друг мой. — Кутузов посмотрел на неё внимательно.

   — Контузия донимает. С ногой плохо, и это самое печальное для меня. — Надежда вздохнула.

   — Вот что, Александров. Поезжай-ка ты домой на лечение.

   — Нет-нет, ваше сиятельство! — испугалась она. — Теперь никто не покидает армию...

   — Ошибаешься. — Князь подошёл к столу, взял какую-то бумагу с длинным списком фамилий и чинов, помахал ею в воздухе. — Здесь — двадцать семь господ офицеров. Молодцы как на подбор. А все больны. Горячка, лихорадка, ломота в костях, слабость всех членов...

   — Но армия скоро пойдёт в поход.

   — Скоро или нет, пока не знаю. Однако лучше ли будет, если в том же походе ты упадёшь с лошади от своей контузии и тебя заберут в лазарет?

   — Только не это! Знаю я наших медиков. Сразу раздевают и начинают слушать лёгкие и сердце. Хотя у человека болит нога.

   — Ну то-то! — Кутузов улыбнулся, его позабавила её горячность. — Вернёшься в армию в декабре и снова будешь у меня. Француз ещё силён. Сразимся с ним у Немана, у Вислы. Париж тебе не обещаю, не стал бы я ходить туда с войском. Но Варшава, Берлин — вот где попразднуем! Бывал там?

   — Нет. А по-польски говорю...

   — О, польки! — Фельдмаршал щёлкнул пальцами. — Знаешь, польки — это настоящие...

   — Ваше сиятельство, с польками вы разберётесь без меня!

   — Прости, друг мой. — Он смутился. — Я увлёкся своими воспоминаниями...

Старший адъютант Кутузова майор Скобелев 16 сентября 1812 года выдал поручику Литовского уланского полка Александрову из экстраординарной суммы, которой главнокомандующий распоряжался по своему усмотрению, сто пятьдесят рублей для поездки по делам службы, как было написано в приказе, до Сарапула и обратно[88]. Кроме того, Надежда получила курьерскую подорожную, что значительно ускоряло её путешествие домой.

В один день распродала она ненужное ей теперь имущество: два седла, вальтрапы, попоны, вьюки, мундштучные и трензельные оголовья, арканы, саквы и прочее добро. С Зелантом попрощалась трогательно — поцеловала его в ушко и пожелала лёгкой службы у нового хозяина, штабс-ротмистра Григория Шварца, некогда служившего с ней в эскадроне полковника Скорульского, а ныне ставшего адъютантом в штабе 4-го кавкорпуса. Шварц был хорошим кавалеристом и обещал Надежде холить и лелеять её верного боевого друга.

Вечером того же дня, надев полную парадную форму, явилась она к князю Голенищеву-Кутузову попрощаться. Нужные слова были уже сказаны, а седовласый герой России все медлил. Наконец он обнял её по-отечески.

   — Ну, с Богом и в дальний путь! — Кутузов перекрестил Надежду троекратно. — Одно скажу тебе на прощанье. Таких, как ты, не видел прежде. Но век наш кончен, мы — люди времени великой Екатерины. Она светила, подобно солнцу, и затмевала все. Быть может, под этими лучами родилось и взросло новое поколение дочек, внучек, правнучек. А мы его и не заметили. Жаль, что не узнаю их...

Воодушевлённая этим напутствием и уверенная в том, что отныне у неё появился могущественный покровитель, с которым в армии служить всегда легче, села она в повозку и помчалась по дороге вглубь необъятной империи. Едва мелькнул на обочине последний армейский пикет, едва растворились в синеватой морозной дымке шинели, кивера, штыки, усатые лица солдат, как болезнь накинулась на неё, словно враг, долго ждавший своего часа в засаде.

Мучимая приступами то лихорадки, то озноба, почти не чувствуя раненой и контуженой ноги, перебиралась она из телеги в повозку, из повозки — в кибитку, а за Казанью — в сани, потому что там уже лежал снег. Как никогда раньше, хотелось ей очутиться дома, закрыть двери в своей комнате с книжными полками и никого не видеть день, два, три. Хорошо, если бы по какому-нибудь чуду её сын Иван, живущий в Петербурге, встретил бы её в Сарапуле на пороге отцовского дома. Наверное, она подняла бы его на руки, прижала к сердцу и долго плакала бы.

Андрею Васильевичу Надежда сказала, что приехала к нему отогреться, что из армии её отпустил сам генерал-фельдмаршал его светлость князь Голенищев-Кутузов. Городничий, изучив курьерскую подорожную дочери, с важностью занёс все эти сведения в журнал регистрации и отправил вятскому губернатору рапорт, что в город Сарапул, его управлению вверенный, прибыл из армии для излечения от ран Литовского уланского полка поручик Александров.

На сей раз в Сарапуле жилось ей почему-то легче. Может быть, местное общество привыкло к той сенсации, что старшая дочь городничего — офицер. Может быть, русское оружие, гремевшее теперь не во льдах Финляндии и не в степях Молдавии, а гораздо ближе — на полях под Смоленском и Москвой, одарило её блеском своей славы, придав в глазах здешних обывателей глубокий смысл её поступку.

Почтительно приветствовали сарапульцы поручика Александрова, израненного на войне с французами, когда в чёрной треугольной шляпе и зимней шинели с бобровым воротником стал он выходить, тяжело опираясь на трость, на свои ежедневные прогулки к Старцевой горе. В дом Дуровых по четвергам приезжали все первые лица города: судья, уездный казначей, капитан инвалидной команды, богатый помещик Михайлов — и вместо партии в вист слушали её рассказы. Надев свой старый гусарский сюртук без эполет, Надежда, как равная, сидела в их мужской компании и повествовала об исторических событиях, где сама участвовала, — о Бородинской битве, оставлении Москвы, Тарутинском марш-манёвре.

Но в один из ноябрьских дней, стоя на берегу Камы, скованной льдом, она увидела начало метели. Мгновенно небо почернело, у ног её закрутилась позёмка, ветер с завыванием ударил в лицо. Совершенно ясно и отчётливо Надежда услышала вдруг голос сына. Он звал её. Ещё какое-то слово разобрала она в гуле приближающейся бури: то ли «иду», то ли «уйду».

Осыпанная снегом, добралась она до старого их дома на Владимирской улице и вечером сказала отцу, что завтра уезжает. Он переполошился: «Куда? Зачем? Ведь отпуск у тебя до декабря...»

   — Поеду в Санкт-Петербург, любезный батюшка. Хочу повидать Ваню. Скучаю по нему, сил нет. Сердце изболелось... — Надежда решила пока не говорить ему о мистическом своём видении, чтобы не напугать старого человека.

Однако Николай Васильевич Дуров, увидев племянницу на пороге своей квартиры на Сенной площади, нисколько не удивился. Он был суеверным, верил в приметы, сны и мощь колдовского зелья. Он только мрачно сказал Надежде, что две недели назад отправил в Сарапул письмо о происшествии с Ваней и с тех пор в утренних молитвах просил Господа Бога послать родственников ему на помощь.

   — Что случилось, дядя? — Надежда, не чуя под собою ног, опустилась на сундук, стоявший в прихожей.

   — Твой сын убежал из Военно-сиротского дома.

   — Как это убежал? Куда?

   — На войну убежал. Куда же ещё...

   — Боже мой! — Она швырнула свою строевую шапку в угол. — Планида, что ли, у нас, у Дуровых, такая?! Беглецы мы...

   — Вот-вот, — произнёс дядя сурово. — Сама подумай, каково твоему отцу было, когда ты из дома на Алкиде ускакала...

   — Постойте, а откуда вы знаете, что он убежал на войну? Может, он вообще... просто потерялся?

   — Поймали их.

   — Кого «их»? Дядя, не томите, рассказывайте все!

Пока Надежда снимала шинель, расстёгивала портупею с саблей, Николай Васильевич поведал о том, как несколько воспитанников Императорского военно-сиротского дома решили убежать в армию, записаться барабанщиками в пехотные полки и сражаться с французами. Собрав сухарей, они действительно ушли из Петербурга, но через четыре дня их обнаружили на станции Бологое. Тем временем Ваня и его лучший друг Филипп провалились в какой-то ручей и заболели, потому что с мокрыми ногами...

   — Всё ясно! — Надежда перебила дядю Николая. — Где он сейчас?

   — Неужели ты думаешь, будто я своего двоюродного внука в их холодном лазарете оставлю? — Дуров-младший посмотрел на неё с укоризной. — Здесь Ваня, у меня. Лукерья за ним ухаживает.

   — Здесь?! — Она вскочила на ноги.

   — Да. — Он кивнул головой. — Хочешь его прямо сейчас видеть или снова переодеваться будешь?

Тайная горечь прозвучала в этих словах, и Надежда в глубине души согласилась с ней. Её мальчик мог погибнуть. Она приехала к нему, услышав таинственный зов через тысячевёрстную даль. Немедленно она должна быть с ним. Нет у неё теперь ни времени, ни сил на притворство в ателье мадам Дамьен. Нет, и всё тут!

   — Да, дядя, сейчас! — Зачем-то она пробежала пальцами по пуговицам своего мундира, застёгнутого по-зимнему, лацканом на лацкан, поправила перевязь с лядункой, китиш-витиш.

   — А не боишься? — спросил её Николай Васильевич.

   — Чего?

   — Что испугается и не узнает он тебя.

   — Всё в воле Божьей. — Она склонила голову.

   — Так звать его или нет?

   — Зовите. Ему уже скоро десять лет. На войну собрался. Стало быть, понимает несчастия своего Отечества. Поймёт и меня. Сердце ему подскажет.

   — Будь здесь, — сказал ей Дуров-младший. — Я приведу его.

Николай Васильевич удалился. Надежда прошлась по комнате, смиряя волнение. Наконец дверь стукнула. Она услышала голос Ванечки: «Маменька приехали!» Он влетел в гостиную и остановился как вкопанный, глядя на уланского офицера у окна.

   — Здравствуй, Иван. Разве ты не узнаешь меня? — сказала она очень спокойно. — Подойди ко мне, сын мой...

Надежда рассчитала верно. Красота офицерского мундира, его высокий престиж, который Ваня уже осознавал, сделали своё дело. Они помогли преодолеть оцепенение мальчика в первые минуты. Он подбежал к ней, окинул восхищенным взглядом эполеты, серебряный крест знака отличия Военного ордена на лацкане, шарф с длинными кистями.

   — Здравствуйте, любезная матушка! — Ваня, как обычно, поцеловал ей руку. — Я узнал вас сразу. Но только... Только почему вы в мундире?

   — Так повелел государь император. — Она потрогала ладонью лоб мальчика. Он был не очень горячим.

   — И «Георгием» тоже он вас наградил? — Ваня увернулся от этого жеста.

   — Да. За поход в Пруссию.

   — А сейчас вы воевали?

   — Конечно. Я приехала к тебе из Главной квартиры нашей армии под Москвой.

   — Вы видели фельдмаршала Кутузова? — не поверил ей сын.

   — Как тебя.

   — Вот здорово! — Ваня даже подпрыгнул на одной ножке. — А верно ли говорят, маменька, будто у него один глаз ненастоящий, а волшебный и он может им видеть все насквозь?..

Покой и тишина воцарились в квартире коллежского советника Николая Васильевича Дурова на Сенной. Служанка Лукерья бегала с тарелками, накрывая на стол. Изредка она опасливо косилась в сторону гостя. Его появление здесь почему-то всегда приводило к её отъезду к родственникам в Новую Ладогу и потере жалованья за месяц или два. Николай Васильевич, открыв погребец, выбирал напитки для сегодняшнего застолья. Иван Чернов, надев мамину уланскую шапку, перевязь с лядункой и шарф, как зачарованный разглядывал себя в зеркало. Надежда, расстегнув мундир и вытянув к огню ноги в парадных панталонах с малиновыми лампасами, задумчиво сидела в кресле у камина.

Что же она сделала сейчас? Опять, поддавшись чувствам, нарушила условия договора с государем и отдала свою великую тайну теперь уже в детские руки. Сумеет ли она, используя влияние на сына, нынче объяснить ему вещи весьма серьёзные: что хвастаться товарищам-кадетам маминой наградой ни в коем случае нельзя и рассказывать о её походах против французов — тоже, что знать об офицерском чине Надежды Андреевны, дочери сарапульского городничего, дозволено лишь нескольким лицам в государстве: царю, военному министру да семейству столбовых дворян Дуровых.

Надежда пробыла в Петербурге более месяца. Сидела с Ваней, три раза съездила в гости к генеральше Засс, побывала в театре, заказала себе новую зимнюю шинель и новую строевую шапку у мастера-австрийца из лейб-гвардии Уланского полка. Но сырой и морозный воздух Северной Пальмиры теперь оказался вреден для неё. Часто болело горло, не давал покоя кашель. При возвращении в Сарапул, на перегоне от Москвы до Казани, Надежда попала в полосу жестоких холодов и ветров и приехала домой совсем простуженной.

Третий день лежала она на постели в испарине, страдая от высокой температуры, удушающего кашля, болей в спине и груди. Контуженая нога снова распухла, рана над коленом ныла. Когда-то Надежда по справедливости считала своё здоровье железным, но, видимо, ратные труды 1812 года подточили его. Для своего нынешнего состояния она искала подходящее определение, и на ум приходили разные слова, вроде «глиняное», «гипсовое», «деревянное» и даже «кисельное». Её тягостные и порой бессвязные мысли прервал стук в дверь. Она сказала: «Войдите!» — и в комнате появился Андрей Васильевич, а за ним ещё один человек — в очках и с маленьким чёрным саквояжем, какие обычно носят домашние врачи. Присмотревшись, Надежда его узнала. Да и как было не узнать. Лекарь Вишневский принимал у неё роды.

   — Батюшка, что это значит?! — Она в гневе хотела встать, но новый приступ кашля уложил её в постель.

   — А вы не беспокойтесь, ваше благородие. — Лекарь подошёл и мягкими ладонями нажал ей на плечи. — Вы лежите, лежите...

   — Зачем вы пришли? — прохрипела она. — Я — здоров!

   — Сейчас посмотрим...

Поблескивая стёклами очков, Вишневский не спеша стал доставать из саквояжа и раскладывать на столе медицинские инструменты и склянки с разными снадобьями. Наконец, держа в руке металлический стетоскоп, он сел на её постель с краю.

   — Это вы теперь поручик Александров? Сдавайтесь на милость победителя. Будем делать медицинский осмотр.

   — Он не нужен! — Надежда накрылась одеялом.

   — Через своё упрямство, — сказал ей лекарь, — вы, Надежда Андреевна, вполне сейчас можете отправиться к праотцам. Отчего вы испугались? Ведь я не полковой ваш врач, а домашний.

   — Cela ne sert a rien...[89] — пробормотала она и отвернулась к стене.

В разговор вмешался отец, всё ещё стоявший у двери:

   — Оставь свои выходки до другого раза. Болезнь твоя никому не нужна. Ни мне, ни Ване, ни литовским уланам. Я сейчас уйду. Ты будь любезна отвечать на вопросы доктора!

Дуров вышел. Надежда посмотрела на Вишневского и блестящий стетоскоп в его руках. Всё-таки это был человек, давно знавший семью городничего. Батюшка поступил разумно, прибегнув к его помощи. Она вздохнула и покорно сняла рубашку.

Самые худшие опасения Вишневского подтвердились. У поручика Александрова было тяжелейшее воспаление лёгких. При осмотре левой ноги пациентки он обнаружил большую опухоль, распространяющуюся на голень и бедро, а также — красный рубец на колене длиною в вершок[90].

   — А это откуда? — спросил лекарь, пальцами нажимая на кожу вокруг шрама.

   — От картечи, — буркнула Надежда. — С причинением боли в кости...

Готовясь к визиту в дом градоначальника, Вишневский пытался вспомнить Надежду Дурову, по мужу Чернову, которой он десять дет назад, в январе 1803 года, оказывал вспоможение при родах. Ничего особенного, однако, ему не вспомнилось. Беременность её протекала без патологии, роды, как у многих первородящих, были трудными. Но она их стоически перенесла и произвела на свет крепкого, здорового и горластого мальчишку. Потом он её не видел. Черновы покинули Сарапул. Ещё позже, как говорили в городе, Надежда убежала в армию.

Вишневскому в воображении рисовалось существо мужеподобное, с тяжёлыми плечами и руками, с грубым голосом и вульгарными манерами. А как же иначе: женщина — и среди солдат, в мундире, верхом на лошади, с саблей наголо. Но нашёл он в постели лёгкую, как пёрышко, длинноногую, застенчивую, вроде девочки-подростка, особу и сразу решил про себя, что есть в ней некий своеобразный шарм, тонкость, здешним дамам несвойственная.

Уж он-то их, дворянок и чиновниц, купчих и мещанок, за тринадцать лет лекарской службы всех перевидал. Но ведь и они к нему, убеждённому холостяку, владельцу двухэтажного дома с медицинским кабинетом, очень хорошему врачу, дворянину и обаятельному мужчине, далеко не всегда были равнодушны...

Вишневский попросил Надежду повернуться к нему спиной и долго выстукивал ей лёгкие, потом, приложив ухо, вслушивался в хрипы при вдохе и выдохе, спрашивал о болях в горле, в груди. Картина недомогания постепенно вырисовывалась, и он искал пути эффективного лечения. Он захотел поставить её на ноги во что бы то ни стало. При сём лекарь объявил дочери городничего, что это интересный, с точки зрения медицины, случай и потому он будет лечить её собственными медикаментами, а не аптечными. Надежда кивнула. Сейчас ей было всё равно, чьи медикаменты, лишь бы доктор поскорее ушёл.

К вечеру принесли от лекаря склянки с отварами и настоями трав, а также записку, очень подробную, что, сколько и когда пить. Горничная Наталья подала ей стакан с прозрачной, золотистого цвета, жидкостью, сохранившей слабый фиалковый запах:

   — От кашля и от жара, матушка барыня Надежда Андреевна. Велено выпить вам всё это до дна.

   — Ну и гадость! — пригубив, Надежда поморщилась.

Между тем некоторое улучшение наступило уже через четыре дня. Что было его причиной, Надежда точно не знала: отвары ли из трав, каждодневные ли визиты господина Вишневского, когда он ласково разговаривал с ней о своём понимании её болезни и травах, которые сам собирал в окрестностях Сарапула, сушил и обрабатывал, или же просто силы её молодого организма.

При следующем посещении лекарь поставил на стол баночку с какой-то мазью, снял сюртук, закатал повыше рукава белоснежной рубашки и сказал:

   — Теперь начнём втирания. Это лекарство я приготовил для вас сегодня утром. Я смешал с персиковым маслом разные бальзамы. Старинное и хорошо проверенное средство...

   — Что я должна делать? — Она подозрительно посмотрела на банку.

   — Снимите рубашку и ложитесь на постель лицом вниз. Втирание я начну со спины...

Она почувствовала, как мягкие тёплые ладони врача легли на её обнажённые плечи. Мазь тоже была тёплой, мягкой, пахучей.

   — Имеете ли вы какие-нибудь сведения о вашем муже? — вдруг спросил Вишневский, продолжая энергично втирать снадобье.

   — Нет. — Она насторожилась и повернула к нему голову.

   — А я имею. Позавчера вечером в нашу уездную больницу был доставлен губернский секретарь 10-го класса Василий Степанович Чернов с сильным обморожением обеих ног...

Этот разговор, имевший для Надежды огромное значение, был продолжен в столовой. Городничий, видя усердие врача, стал часто приглашать его на обед. Теперь к столу вышла и Надежда, надев на правах больного рубашку при чёрном шёлковом галстуке и длинный бархатный архалук с воротником-шалькой, а не мундир.

В полном молчании выслушали Дуровы рассказ Вишневского о том, что Чернов, будучи мертвецки пьян, выпал из санок на крутом повороте, а кучер его, также пьяный, ничего не заметил, пока не доехал до места. Таким образом, Чернов пролежал в сугробе более двух часов, дело же было ночью, мороз достигал тридцати градусов с лишним. В больницу его тоже привезли слишком поздно. На правой ноге у него открылся антонов огонь, её отняли по колено, но это не остановило течения болезни, она развивалась.

Чернов умер от гангрены через две с половиной недели. К тому времени Надежда уже могла выходить из дома. Она собралась ехать на похороны. Хоронить её мужа должны были не в Сарапуле, а в деревне Маринищи, где у Черновых была усадьба и где находилась могила его матери. О дате и месте похорон ей также сообщил Вишневский. Он, как лечащий врач, возражал против такой далёкой поездки в ветреный февральский день, но Надежда была непреклонна. Она считала своим долгом проводить в последний путь человека, которого так любила сначала, а потом так ненавидела.

Родня Чернова обратила внимание на молодого офицера, ждавшего похоронную процессию у ворот кладбища. Но никому из них в голову не пришло, что это и есть безутешная вдова Василия Степановича. Они, конечно, знали о том, что когда-то давно от покойного сбежала жена, но где она сейчас и что с ней — этим в Маринищах никто не интересовался.

Офицер, сняв шляпу, пошёл, слегка прихрамывая на левую ногу и опираясь на трость, за траурным шествием к вырытой могиле и был до конца церемонии. Родственники и знакомые стали прощаться с умершим. Тогда приблизился и он, наклонился и, как все, поцеловал холодный лоб покойного.

Двоюродная сестра Чернова подумала, будто этот человек — из молодых приятелей её братца, из тех богатых шалопаев, которых тот учил играть в карты и ловко обыгрывал. Она пригласила офицера на поминки. Но он, пряча лицо в бобровый воротник своей щегольской, сшитой явно не здесь шинели, только отрицательно покачал головой. Потом они видели, как он сел в экипаж и быстро уехал.

Андрей Васильевич Дуров за ужином приказал подать водки и выпить на помин души преставившегося раба Божия Василия. Надежда взяла с подноса маленькую хрустальную рюмку:

   — Пусть будет пухом ему земля.

   — Ты, друг мой, так и ни одной слезинки не выронишь о горькой кончине своего благоверного супруга? — спросил её отец.

   — Нынче летом, батюшка, я столько видела смертей, что плакать мне не о чем. Боевые мои друзья, прекраснейшие люди, погибали на поле чести, разорванные на куски гранатами, а не пьяными, свалившись из саней в сугроб...

   — Думаю всё-таки, что ты его любила.

   — Я боготворила его.

   — И теперь — ни вздоха?

   — Да.

На том они и кончили беседу, разойдясь по своим комнатам. Но спать Надежда сразу не легла. Душа её была в тревоге и жаждала какого-то неведомого успокоения. Став на колени перед иконой Божьей Матери, она горячо помолилась ей и предалась своим мыслям.

«Отныне свободна! — хотелось ей закричать на весь дом. — До конца свободна! По воле Господней избавилась я от этих уз, от слова, данного пред алтарём, пред ликом Божьим. Господь ещё милостив ко мне. Великое утешение дарует он скорбящим и молящим его о ниспослании счастья...»

Она принялась бродить по комнате, натыкаясь на мебель и дотрагиваясь до вещей и предметов в поисках чего-то важного, необходимого ей сейчас как воздух. Она открыла на ощупь конторку, увидела там стопку листов бумаги, пучок гусиных перьев, чернильницу и выложила всё это на стол. Потом зажгла вторую свечу и села. Обмакнув перо Bi чёрную тягучую жидкость, Надежда неожиданно для себя самой вдруг написала на бумаге: «Он был собою молодец, довольно ловкий с дамами, довольно вежливый со старухами, довольно образованный, довольно сведущий по тамошнему месту...»

«Он» — это тридцатишестилетний Василий Степанович Чернов, её муж, лежавший в гробу с лицом, похожим на серую маску. Жестокая болезнь изглодала его. Но она помнила Василия другим: красивым и молодым. Потому у неё порой возникало ощущение, что сегодня она стояла у могилы неизвестного ей человека, а Василий жив и скоро наведается сюда.

Чтобы покончить с прошлым, Надежда решила описать историю своей первой любви, замужества и разочарования в нём, изменив имена действующих лиц и уснастив сюжет кое-какими новыми деталями. Пусть это будет очень страшная история, думала Надежда, которая могла бы приключиться с ней, останься она во власти беспутного Чернова. Влекомые злым роком, её персонажи двинутся по кругам ада, не понимая, что есть причина их несчастий. Мучительная смерть главной героини всех ошеломит, всех потрясёт, и они склонят головы перед неотвратимостью Судьбы.

Надежда писала всю ночь, пока не догорела последняя в её комнате свеча. Под утро она придумала название для своего творения: «Игра Судьбы, или Противозаконная любовь». Она знала, для кого пишет. Рукопись будет читать Михаил Станкович, её сын Иван, сёстры Клеопатра и Евгения, брат Василий, дядя Николай, отец и его молодая жена, если к тому времени хорошо выучит буквы русского алфавита. Эти люди без труда разгадают все иносказания, и тогда, наверное, её побег из дома предстанет перед ними в ином свете.

Взбудораженная своей необычной идеей, Надежда рассеянно встретила утром лекаря Вишневского, который пришёл провести с ней очередной сеанс массажа. Этот массаж уже помог: опухоль на ноге уменьшилась, подвижность коленного сустава почти восстановилась, мышцы обрели упругость.

Вишневский был доволен результатами лечения. Но сегодня его привёл сюда не столько врачебный долг, сколько глубокое чувство. Надежда Андреевна стала вдовой, то есть — вновь свободной в своём выборе женщиной, и на этот её новый выбор он рассчитывал весьма серьёзно повлиять.

С утра лекарь перепробовал несколько мазей для массажа, проделал упражнения с пальцами и руками. Теперь они казались ему сильными, гибкими и тёплыми, точно заряженными электричеством. Он начнёт с ноги, потом предложит ей общий массаж корпуса, дабы устранить последствия воспаления лёгких, потом проведёт два-три особенных приёма, и она не устоит. Не может такого быть, чтобы эта прелестная женщина, ведя жизнь в кругу мужчин, никогда ни с одним из них ни разу...

Все началось как обычно. Массаж контуженой голени, колена и бёдра лекарь провёл спокойно и уверенно. Она согласилась, что теперь можно размять мышцы спины, и сняла рубашку. От мягких нажатий его ладоней, от похлопываний и поглаживаний по телу разливалась истома. Она будто бы медленно погружалась в горячий омут, а пришла в себя, когда пальцы лекаря нежно сжали ей соски.

   — О нет, сударь! — В мгновенье ока Надежда вскочила на ноги, схватила свою рубашку, лежавшую в изголовье, и стала надевать. — Ради всех святых, вот этого не нужно! Ваш массаж — от бога Эрота, а вовсе не от врачевателя Гиппократа...

   — Чего вы боитесь, Надежда Андреевна? — Он уже держал её за плечи и повелительно заглядывал ей в глаза.

   — Вы злоупотребили моим доверием!

   — Разве?

   — Да. Я не давала вам повода. Тем более вы — врач. Вы не можете так себя вести. — Она затянула у ворота своей мужской рубахи шёлковый шнурок.

   — А если я скажу, что делаю вам предложение руки и сердца и готов сегодня объявить об этом в обществе?

Надежда усмехнулась:

   — Оригинальный способ сватовства вы изобрели...

   — Не более оригинальный, чем вы — жить и действовать в этом мире! — парировал Вишневский. — Уверен, мы будем прекрасной парой. Ведь понимаете же вы, что рано или поздно вам придётся вернуться в дом, к своей истинной, женской, ипостаси.

   — Да, иногда я думаю об этом. Но я люблю другого человека.

   — Вы любите? — Вишневский безмерно удивился. — Кого?

   — Знать его имя вам незачем. Скажу только, что он — офицер, мы были вместе на Бородинском поле. Пот и кровь войны связывают нас крепче всяких клятв и обещаний.

   — Но эта война ещё не кончилась. — Он посмотрел на Надежду значительно. — Дай Бог вашему избраннику уцелеть в её новых схватках. А я жил, живу и буду жить здесь. Приезжайте, Надежда Андреевна! Остаюсь вашим покорным слугою...

Лекарь Вишневский низко поклонился ей, взял свой чёрный саквояж и вышел из комнаты.

Резервный эскадрон Литовского уланского полка под командованием штабс-ротмистра Ржонсницкого двигался по дороге от местечка Бяла Подласка к Варшаве. Надежда, как второй по старшинству в нём офицер, ехала «в замке», наблюдая за колонной улан с тыла. Польский ландшафт здесь напоминал ей Волынь и Подолию, где она, служа в гусарах, поездила когда-то немало. Те же ровные пространства полей и небольшие перелески, те же крестьянские дома, выбеленные известью.

Эскадрон шёл то рысью, то шагом. Лошади, недавно пригнанные из ремонта, были бодрыми и свежими. Солдаты, получившие третнее сентябрьское жалованье на две недели раньше и по увеличенному расчёту в связи с заграничным походом, смотрели весело. За спиной у них оставалась Россия, трудно пережившая 1812 год, а впереди лежала благоустроенная Европа, по которой предстояло им пройти победным маршем и освободить её от французов.

Впрочем, мысли самой Надежды были не такими радужными. Ей вспоминался разговор с фельдмаршалом Кутузовым. Как и предрекал великий полководец, она через три дня будет в Варшаве, но князя нет в живых, и праздновать там победу без него ей почему-то не хочется. Совсем другой была бы её служба и карьера при нём, главнокомандующем русской армии. Теперь же, когда этот пост занял Барклай-де-Толли, делать в штабе главнокомандующего ей нечего. «Ледовитый немец» и раньше давал понять офицеру Александрову, что для него вся эта история — не более чем шутка государя...

Варшаву уланы прошли не останавливаясь. Отряд лёгкой кавалерии полковника Степанова, в котором числился эскадрон Литовского полка, отправился к крепости Модлин, осаждённой русскими войсками, и прибыл туда 10 августа 1813 года. Отряд встретил генерал-лейтенант Клейнмихель, высокий, грузный человек весьма мрачного вида. Он командовал резервными батальонами пехоты, обложившими крепость. Собрав офицеров вновь прибывшего отряда конницы, генерал кратко обрисовал им ситуацию с осадой и больше всего внимания уделил организации здесь правильной фрунтовой службы, которую почитал главным основанием военного дела.

Удивлённые педагогическим уклоном его речи, кавалеристы ничего не понимали, пока кто-то из ординарцев не шепнул им, что Клейнмихель не боевой генерал, а столичный, уже двадцать два года является директором кадетского корпуса и здесь находится по особому распоряжению царя. Молодые офицеры приуныли. Всё это означало, что император Александр I решительных боевых действий у крепости не планирует. Ни атак, ни штурмов при Модлине не будет, и, следовательно, отличиться в настоящем бою им не придётся.

После встречи с генералом все отправились осматривать позиции войск и место, отведённое для размещения кавалерии. Издали крепость выглядела очень грозно. Её укрепления, частью блиндированные, частью земляные насыпные, возвышались над водами двух рек: Вислы и Наревы. Она господствовала над местностью и представляла угрозу для коммуникаций русской армии, давно занявшей Польшу и ушедшей дальше — на Рейн и Одер, в Германию.

По воле Наполеона в течение 1808 — 1812 годов Модлин был превращён в первоклассное фортификационное сооружение герцогства Варшавского. Здесь имелся большой арсенал, артиллерийские, провиантские и комиссариатские склады с огромными запасами. Гарнизон не испытывал никаких трудностей и держался стойко. Живописную группу русских кавалеристов, выехавших на поле перед пятиугольным Казунским фортом, осаждённые приветствовали огнём из нескольких орудий. Но ядра просвистели над головами улан и конноегерей, не причинив им вреда. Обмениваясь шутками по поводу глазомера здешних канониров, офицеры возвратились к своим подразделениям. Их служба у Модлина началась.

Лагерь резервного эскадрона Литовского полка был оборудован согласно всем требованиям устава. Но вместо палаток солдаты и офицеры жили в землянках, вырытых на всхолмлённом берегу Наревы. Коновязи располагались чуть дальше, на пойменных лугах, где было ещё много сочной густой травы, и лошади наедались ею до отвала.

Надежда командовала полуэскадроном: первым и вторым взводами — и расположилась довольно комфортабельно. У неё была отдельная землянка. Там имелось ложе, устроенное из досок и сухого сена, покрытое цветастым бархатным ковром, и большая подушка из чёрного сафьяна. Здесь Надежда завтракала, выпивая чашку кофе с чёрным хлебом, читала, отдыхала после суточных дежурств и писала свою книгу о несчастной любви дочери чиновника Елены к провинциальному прожигателю жизни Лидину.

Иногда она так погружалась в мир своих воспоминаний, что забывала обо всём. Даже гром пушек с крепостных стен не мешал ей. Слова, которые она искала для точного выражения своих мыслей и чувств, фразы, которые она складывала из этих слов, — все уже было записано в тетрадь и подчинено некой главной идее. Но вдруг работа её остановилась. Тетрадь кончилась, и взять новую было негде. Маркитанты, бывшие с русскими войсками у Модлина, по непонятной для Надежды причине не торговали писчебумажными принадлежностями.

Помог случай. Осаждённые устроили очередную вылазку, и как раз на том участке длиною в две версты, где содержал пикеты эскадрон штабс-ротмистра Ржонсницкого. Услышав ружейную стрельбу, Надежду подняла солдат по тревоге и помчалась на выручку пехоте.

Пока гренадеры и егеря перестреливались с французами, поручик Александров на рыси развернул колонну «справа по три» в линию сомкнутого строя «колено о колено» и ударил на вражеское каре с левого фланга. Французы были уже не те, что прежде, и конники ворвались в их ряды с первого раза. Человек тридцать убитых и раненных пиками на поле, четверо пленных, взятых храбрыми уланами с собой, отступление под защиту крепостной артиллерии, тут же открывшей ураганный огонь, — вот что получили осаждённые. А Надежда в ознаменование сего удачного дела получила бутылку отличных сливок к своему утреннему кофе в подарок от штабс-ротмистра и разрешение съездить на три дня в Варшаву.

Столица Польши вовсе не походила на город, разорённый жестокими русскими оккупантами. На Маршалковской были открыты все дорогие магазины. Рестораны и кафе наполняли беззаботные посетители. Перед замком «Старо Място» прогуливалась нарядно одетая публика, вечером давал спектакли музыкальный театр.

Надежда осмотрела остатки древних крепостных стен, некогда отделявших центр города от Краковского предместья, прошлась по набережной Вислы, побывала в опере. Но самое главное — она купила пять больших и толстых тетрадей в кожаных переплётах, бутылку чернил с винтовой крышкой и смогла на военном почтамте, недавно открытом при штабе, отправить письмо на имя майора Станковича из Мариупольского полка, находящегося в Германии.

Не зная, попадёт ли её послание в руки Михаила, Надежда написала его только от имени поручика Литовского уланского полка Александрова. Чтобы передать важную новость, она сделала в конце как бы незначительную приписку: «Р. S. Сестра моя также вам кланяется. Её постигло немалое горе. Этой зимой умер у неё муж Василий, спьяну замёрзнув в сугробе. Теперь сестрица в трауре, но подумывает о новом браке. Нет ли у вас на примете хорошего человека лет 45-ти, не отягощённого долгами и не имеющего вредных привычек?..»

В конце октября 1813 года уланы покинули позиции у крепости Модлин и двинулись на юго-запад, в Богемию. Затем, миновав город Прагу, снова повернули на север и путешествовали почти два месяца, пройдя Альтенбург, Галле и Ганновер. Лишь около Гамбурга резервный эскадрон наконец соединился с Литовским полком, который вместе с другими частями русской армии осаждал город Гамбург, превращённый французами в неприступную крепость.

При начале этого путешествия Надежда подробно описывала увиденное в тетради, купленной в Варшаве, начертав на её первом листе «Подённые записки». Но недели через две бросила это занятие. Сперва её восхищали уютные европейские города, их чистые улицы, удивительные дороги, тщательно возделанные поля, сады и виноградники, жители, радостно приветствовавшие русских. Но от частого повторения картины эти ей приелись, стали скучны, обыденны. Родная страна, так не похожая на здешнее благолепие чёрными своими курными избами, дремучими лесами, дорогами, едва намеченными в неоглядных просторах, давно вернулась в её воспоминания и диктовала ей меру всех вещей и понятий в чужом краю.

На подходе к Гамбургу она сделала лишь две записи. Первую — когда полковник Степанов выгнал её из тёплого немецкого дома под ветер и дождь к эскадрону, ожидавшему погрузки на паром, вторую — когда штабс-ротмистр Ржонсницкий, дав ей поручение собирать отставших солдат, оставил на ночь глядя одну на дороге. Молодой и горячий жеребец Надежды, испугавшись волчьего воя, вышел из повиновения, понёс её по полю и сверзился вместе с ней с обрыва в реку, причём оба они не получили ни единой царапины.

«Хранил меня Бог, видимо, хранил! Разъярившееся животное летело со мною вовсе уже без дороги! — записала она на следующий день в своей тетради. — Сначала я очень испугалась; но невозможность ни удержать лошадь, ни спрыгнуть с неё образумила меня; я старалась сохранить равновесие и держаться крепко в стременах...»[91]

Повесть «Игра Судьбы, или Противозаконная любовь» была завершена ещё при переходе их отряда через Богемские горы. Две тетради оставались чистыми, и Надежда, не в силах прекратить это новое занятие, начала делать наброски к своим мемуарам о 1812 годе. Она думала, что закончит их в каком-нибудь голштинском городке возле Гамбурга, находясь на постое у добрых немцев, но тут много писать ей не пришлось.

Боевые действия при осаде Гамбурга отличались большим ожесточением. Оборону держал корпус маршала Даву в количестве 36 тысяч человек, с артиллерией в 300 пушек. Город был превосходно подготовлен к осаде и имел более двадцати хорошо оборудованных бастионов. Первую попытку овладеть крепостью союзные войска — русские и немецкие — предприняли 4 января 1814 года, но были повсюду отбиты. Ещё раз пошли они на приступ 20 января и хотели овладеть укреплениями Гаарбурга, находящегося на левом берегу Эльбы, напротив Гамбурга, однако потеряли четыреста человек убитыми и вернулись на свои позиции ни с чем.

В феврале опять было два штурма, окончившиеся безрезультатно. При первом русские чуть было не захватили остров Вильгельмсбург, оставили на берегу реки более тысячи убитых и отошли под огнём французской артиллерии. Второй раз их атака была направлена и на Гаарбург, и на Гамбург, потери достигали свыше восьмисот убитых, а бастионы противника стояли неколебимо.

Затем командующим осадной армией вместо графа Беннигсена стал генерал-лейтенант граф Толстой, сила её уменьшилась до семи полков пешей милиции, одной бригады 13-й пехотной дивизии, четырёх полков кавалерии и трёх батарей. Даву, видя это, в марте перешёл к наступательным действиям и сам атаковал осаждавших, оттеснив их с передовых позиций у Гаарбурга. После боев 29-го и 31 марта французы захватили ещё несколько деревень. Там было много припасов, и они увезли их в Гамбург, готовясь к продолжению обороны, а на запруде у Гаарбурга поставили новую батарею, бившую по русским прямой наводкой.

Через три дня генерал Толстой бросил в атаку на эту батарею литовских улан. Эскадрон штабс-ротмистра Ржонсницкого, несмотря на сильный картечный огонь, доскакал почти до самого бруствера батареи и пиками стал колоть пехоту из её прикрытия. Надежда уже видела чумазые от пороховой гари лица вражеских артиллеристов. Прислуга у крайнего орудия справа была перебита, и Надежда прикидывала, как бы ей с солдатами половчее увезти эту пушку с собой. За таковое деяние офицеру полагался орден, нижним чинам — знаки отличия Военного ордена. Внезапное появление французских конноегерей помешало ей выполнить своё намерение. Уланы, не выдержав фланговой атаки, откатились назад. Однако действия эскадрона заставили батарею надолго замолчать, и впоследствии за схватку у пушек Ефим Ржонсницкий, начавший служить в полку с 1798 года «шеренговым», получил свою первую, и единственную, награду-орден Святого Владимира четвёртой степени[92].

Атласные карты быстро мелькали в руках поручика Лизогуба. Оба брата Назимовы, Степанов и Семён Торнезио пристально следили за раскладом. Наконец последняя карта упала на стол. Офицеры взяли их в руки.

   — Паллада моя! — воскликнул Степанов, показывая всем туз «треф», попавший к нему.

   — Полное невезение! — произнёс Назимов-старший, в раздражении отодвигая карты прочь.

Сегодня для особенного развлечения господа играли не на деньги, а на своих лошадей. Паллада, отличная вороная кобыла голштинской породы, купленная Николаем Назимовым месяц назад, перешла таким образом в руки поручика Степанова.

   — Будем продолжать? — Лизогуб вопросительно посмотрел на других участников встречи, поручиков Александрова и Бурого 1-го. Они не играли, а с трубками сидели на диване, наблюдая за действиями умелого банкомёта.

   — Что на кону?

   — Ставлю вторую заводную, — сказал Назимов.

   — Пожалуй! — Надежда отложила трубку и села к столу. — Из твоего рыжего мерина вполне можно сделать строевую лошадь, и я бы взялся за это...

   — Который раз говорю тебе, что нет! Эта лошадь совершенно бесповодная!

   — Просто ты слишком рано взял его на мундштук, — ответила Назимову она.

   — Господа! Предлагаю новый ход в игре. Выигрывает Александров — мерин его. Выигрывает Назимов — Александров берёт мерина и обучает для Назимова...

Двери стукнули. Из прихожей в комнату заглянул поручик Грузинцов в мокрой шинели. Сегодня он был дежурным по караулам и, делая вечерний обход, попал под проливной дождь.

— Что за негодная погода, братцы! — Грузинцов вошёл к ним, вытирая лицо платком, и сел на свободный стул. — Что за негодное время! Посмотрите вы на этот дождь, полюбуйтесь им! На что он похож? На мак, на пыль, на мглу и на всё это вместе! А что за великолепная грязь! Как зеркало!..

Тридцатитрёхлетний Ираклий Грузинцов, дворянин из Саратовской губернии, где у отца его имелось девяносто девять душ крестьян мужского пола[93], всегда выражался так пышно и витиевато. Он был поэт. Его стихи о природе очень нравились полковым дамам. Грузинцов охотно записывал в их альбомы свои четверостишия о весенних ручьях, соловьях, тонких ветвях и молодых годах, улетающих безвозвратно.

Ираклий являлся душой этой компании «весёлых поручиков». Иногда они также называли себя «восьмичленным» или «восьмиугольным братством». Действительно, объединяло их многое, и прежде всего — интерес к изящной словесности, музыке, книгам. Все они были примерно в одном возрасте — от двадцати трёх до тридцати трёх лет, все — холостые, все пришли в родной полк до 1812 года, повоевали с французами, почти одновременно стали поручиками. Только Семён Торнезио оставался ещё корнетом. Но зато он знал наизусть две пьесы Корнеля и дивно играл на гитаре.

Время их посиделок было замечательное — конец мая 1814 года, когда французский гарнизон Гамбурга согласился на капитуляцию и война для них закончилась. Место встреч тоже весьма приятное — дом богатого судовладельца в городке Ютерзейне, где русских офицеров любили и уважали _v как победителей Наполеона и его армии...

С приходом Грузинцова игра в карты прекратилась. Все уселись за стол. Поручик Александров разложил на скатерти несколько листов бумаги, густо исписанных, и приготовился читать. Сегодня была его очередь выступать с литературным экспромтом. На прошлой встрече они определили тему: «Любовь», назвали жанр: проза, а также выбрали пять слов, которые нужно было вставить в отрывок обязательно.

Надежда легко справилась с заданием. В её повести «Игра Судьбы, или Противозаконная любовь» имелся подходящий эпизод. В нём описывалось возвращение Лидина в дом после похорон тёщи, когда он заставляет молодую жену Елену выпить стакан вина в доказательство любви к нему, и Елена, снедаемая страстью, поступает против своей воли и выполняет прихоть мужа, лишь бы добиться его расположения.

Поначалу голос Надежды звучал тихо и неуверенно. Она волновалась, потому что впервые выносила на суд людей своё творение. Но друзья слушали отрывок с всевозрастающим вниманием, и она почувствовала, что эпизод ей удался, присутствует в нём боль и некое откровение, столь притягательное для читателей.

«Весёлые поручики» вовсе не были искушёнными литературными критиками. Их похвалы звучали просто. Но они поддались настроению этого отрывка и остаток вечера провели потом в задумчивости. Лишь Грузинцов, вместе с Надеждой уходя на свою квартиру, пытался дорогой объяснить ей, что, по его мнению, следует изменить в рукописи. Они попрощались на площади перед кирхой, но вдруг Ираклий вернулся:

   — Александр, тебе — письмо. Я взял его сегодня вечером в штабе полка и чуть было не забыл об этом...

   — Спасибо! — Надежда положила сильно потёртый на сгибах, мятый пакет в карман шинели, даже не взглянув на обратный адрес. Почему-то она сразу догадалась, от кого это письмо. Сквозь толстую почтовую бумагу она как будто бы ощутила магнетизм, исходящий от строчек, написанных рукой её возлюбленного.

Подполковник Станкович, ныне пребывающий с полком во Франции, сообщал давнему приятелю поручику Александрову, что письмо его, отправленное из Варшавы, он получил только в начале сего года, да и то благодаря случайности. Далее Станкович рассказывал, почему не смог ответить скоро — был ранен в бою при Краоне. Затем он передавал соболезнования сестре Александрова по поводу смерти её мужа и подтверждал, что жених на примете есть, но последнее слово — за невестой. Они должны встретиться. Полки российской армии, как здесь говорят, двинутся в Россию не раньше лета, однако маршрут их пока неизвестен...

Письмо было длинное. Надежда бросила его читать на середине, одержимая одной мыслью: «Он жив!» Сколько раз, узнавая о новых боях в Германии, а потом во Франции, она задавала себе вопрос, жив ли Михаил Станкович, храбрый офицер, опытный командир эскадрона. Выполняя свой долг, он первым поскачет под пули. Так пусть все они пролетят мимо, говорила она себе в такие дни.

Теперь, чтобы успокоиться, Надежда набила табаком и закурила одну из своих трубок, села в кресло перед камином и долго смотрела в огонь. Ей казалось, что там вместе с чёрным поленом, подернутым серым пеплом, догорает отчаянное и прекрасное время их долгих походов, жестоких боев, славных подвигов, невосполнимых утрат. Это время уходит, и надо жить дальше...

Давно уже отпраздновали в Германии вступление союзных войск в Париж, низложение Наполеона, конец бурной эпохи войн. После капитуляции французского гарнизона в Гамбурге русские стали мирными гостями датского короля в Голштинии и в полной мере воспользовались плодами этого широкого гостеприимства, оставаясь на своих квартирах до глубокой осени 1814 года.

Расставание получилось грустным. Жители города Ютерзейне полюбили за десять месяцев улан как союзников, как надёжных защитников, как русских, как бравых молодцов. За эскадроном штабс-ротмистра Ржонсницкого в новом походе следовали две молодые дамы верхом на лошадях. Они пребывали в уверенности, что выйдут замуж за тех, кто был им в Ютерзейне нежным другом. Но эти мечты не исполнились. Оба офицера имели в России жён. Надежда и Семён Торнезио стали свидетелями трудных объяснений, женских слёз и душераздирающей сцены прощания на польской границе. Надежда искренне сочувствовала милым дамам. Семён был более суров:

— Так замуж не выходят! О женихе надобно наводить справки. Они могли бы обратиться в штаб полка и там узнать по формулярным спискам, что соблазнители их давно женаты...

За Познанью уланы получили новое маршрутное предписание: в Варшаву не заходить, пройти севернее: через Торунь, Остроленку и Ломжу к Белостоку с большой днёвкой в Чеханове. Это нарушало планы Надежды. Она уже сообщила Станковичу, что в ноябре будет с полком в Варшаве, а он написал ей о своей командировке в штаб резервной армии, расположенной в Польше.

Под Чехановом, на трёхдневном отдыхе, Надежде в первый день выпало быть дежурным по полку. Тут случилась большая неприятность: арестованные накануне за пьяную драку два улана сбежали ночью из-под стражи. До самого рассвета Надежда была на ногах. В девятом часу утра в штаб прибыл нарочный с пакетами, и вскоре её вызвал к себе полковой командир полковник Лопатин. Он держал в руках бумагу от варшавского военного коменданта.

   — Александров, я должен отправить вас в Варшаву, — сказал полковник. — И не просто так, а под конвоем...

   — Почему, ваше высокоблагородие?

   — Варшавский комендант сообщает, что против вас ведётся дознание...

   — Господи, да за что же это?! — воскликнула Надежда.

   — Год назад вы взяли под расписку у одного ростовщика на Маршалковской в долг двести червонцев и до сих пор не заплатили ни копейки.

   — Это — ошибка, — убеждённо сказала она.

   — Вы же были в Варшаве в октябре прошлого года...

   — Был. Однако денег ни у кого не брал, расписок не давал.

   — Охотно верю, поручик. — Лопатин ещё раз взглянул на бумагу. — Но есть приказ. Вам надо ехать немедленно. Возьмите с собой надёжного унтер-офицера из вашего эскадрона. Пусть он будет вроде конвоя, а в случае затруднений поможет вам...

Надежда поехала с Мелехом, который в конце 1813 года по её представлению был произведён унтер-офицеры. Проскакав за день более тридцати вёрст, они прибыли в столицу Польши вечером, явились к дежурному офицеру в штаб. Он долго и с удивлением читал предписание варшавского коменданта, затем сказал, что не может разобрать подпись чиновника, отправлявшего эту бумагу, и предложил поручику Александрову ждать утра, поселившись пока в трактире «Кухотска воля», где всегда останавливаются русские офицеры, приезжающие в штаб из полков.

В номере Надежда сняла сапоги и форменную куртку и легла на кровать. События сегодняшнего дня требовали объяснения, в них было что-то странное. Но что именно, распознать сейчас она не могла. Беспокойная ночь на дежурстве в полку, долгая дорога, волнения при разговоре в здешнем штабе не способствовали правильным размышлениям. Она послала Мелеха в лавку купить что-нибудь на ужин, а сама укрылась шинелью и задремала.

Подполковник Станкович явился ей как бы во сне. Она услышала звук открываемой двери, потом в комнате раздались чьи-то голоса, и человек в гусарском вицмундире с золотыми штаб-офицерскими эполетами дотронулся до её плеча:

   — Поручик Александров, где ваше предписание?

   — Здесь, ваше высокоблагородие! — Она вскочила на ноги и сунула руку во внутренний карман куртки за документами.

   — Почему вы опоздали? — строго спросил её Станкович.

   — Лошадь расковалась! — брякнула она первое, что пришло ей в голову, глядя на него во все глаза и не веря своему видению.

   — Хорошо. — Он повернулся к сопровождавшему его пехотному обер-офицеру. — Отметьте, прапорщик, это в сегодняшнем рапорте.

   — Слушаюсь, господин подполковник!

   — Продолжаем обход. — Станкович взял её бумаги и пошёл к двери. — А вам, поручик, придётся зайти ко мне через час. Мой номер — одиннадцатый, на втором этаже по коридору направо...

Он хотел отметить их встречу в лучшем ресторане. Надежда села в нанятый экипаж и поехала вместе с ним на Маршалковскую. По дороге, пользуясь темнотой ноябрьского вечера, они впервые поцеловались.

Её возлюбленный был таким же, как прежде, и... не таким. Он похудел, постарел. Виски у него серебрились сединой, на лбу темнел большой шрам, рассекая бровь на две части. Он много и оживлённо говорил, но иногда внезапно останавливался, взор его уходил в сторону и делался почти бессознательным. Надежда слушала весёлый рассказ Станковича о том, как ему удалось устроить её вызов в Варшаву, и в темноте сжимала его руку. Ей надо было снова привыкать к нему, большому, сильному, сидящему рядом.

В ресторане он упросил её выпить два бокала шампанского, и это было причиною того, что конец вечера Надежда помнила как-то неотчётливо. Хотя тревожиться не стоило. Мелеха она, щедро снабдив деньгами, ещё раньше отпустила на два дня гулять по Варшаве, а об их собственном ночлеге подумал подполковник Станкович. Из ресторана они приехали в какой-то дом на набережной Вислы, где не было ни души.

На руках он отнёс её в спальню. Но его горячие и настойчивые ласки не находили прежнего отклика. Закрыв глаза, Надежда неподвижно лежала на подушке. Впрочем, она была готова уступить его желанию, пусть это будет даже и через силу. Тем не менее гусар остановился:

   — Что с тобой, царица моя? Ты сегодня не хочешь?..

   — Не знаю, милый. — Она открыла глаза и едва коснулась пальцами его щеки. — Ужасная погода в Чеханове. Эти два негодяя удрали ровно в полночь, караул проспал... Дорогою мы с Мелехом сделали две остановки, но есть совсем не хотелось... А дежурный в штабе заморочил мне голову. Кто он такой, чтоб делать замечания фрунтовому офицеру...

Слушая эту бессвязную речь, подполковник устыдился. Он был в Варшаве уже полторы недели и пользовался всеми удобствами благоустроенной столичной жизни. Надежда явилась на встречу с ним после дежурства, проведя в седле без малого десять часов. Его удачная выдумка доставила ей слишком много хлопот и волнений.

   — Тебе надо отдохнуть. — Он снова опустил батистовую рубашку ей на бёдра, закрыл распахнутый на груди ворот.

   — Завтра, — пробормотала она. — Вот увидишь, завтра...

Потом свернулась калачиком и, уткнувшись носом в край подушки, заснула. Станкович накрыл её одеялом, осторожно поцеловал завитки волос на затылке. Он ушёл спать на диван в гостиную, чтобы ничем не мешать отдыху своей царицы.

Утром она проснулась рано и с недоумением озиралась в чужой спальне, пока не вспомнила все детали вчерашних событий. Признательность к возлюбленному за его поступок наполнила её сердце. Надежда встала, надела шёлковый шлафрок, приготовленный для неё, и вышла в коридор.

Подполковник хозяйничал на кухне. Он разжёг огонь в печи, накрыл на стол, сварил отличный кофе. Они завтракали не спеша, совсем по-домашнему. Отодвинув чашки, Станкович положил перед ней лист бумаги и перо, поставил чернильницу.

   — Пиши, — сказал он и начал диктовать: — Всепресветлейший державнейший великий государь император Александр Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший. Просит Литовского уланского полка поручик Александр Андреев сын Александров, а о чём, тому следуют пункты. Первое. За болезнью и ранами, полученными в прошлую кампанию с французами, ныне мне служить не мочно...

   — Это — моё прошение об отставке? — Она задержала руку над листом.

   — Да, царица моя. Война окончена. Думаю, тебе пора оставить меч.

   — Писать прямо сейчас?

   — Конечно. Ты уедешь в полк, а я пошлю пакет в Санкт-Петербург из Варшавы. Так будет быстрее.

Она написала несколько слов, затем остановилась и посмотрела на Станковича долгим взглядом.

   — Зачем спешить с этим, Михаил? — Надежда поднялась с места и начала развязывать пояс на шлафроке. Узел был тугой, её пальцы скользили по шёлковому шнуру.

Когда подполковник увидел, что под шлафроком у неё ничего нет, то вскочил, резко отодвинув чернильницу. Маленькая походная бутылочка опрокинулась, и чёрные чернила залили лист гербовой бумаги, где рукой Надежды уже было написано: «Всепресветлейший державнейший великий государь император Алекс...»

Стоя на коленях, гусар прижимал её к себе, и Надежда чувствовала, как под шлафроком его горячие ладони скользят у неё по ложбинке на спине, по ягодицам, по бёдрам.

   — Правда, что ты всё время помнила обо мне? — шептал Станкович.

   — Да! — Она запустила пальцы в его густые волосы.

   — Ты ждала меня?

   — Да!

   — Не думала ни о ком? Только обо мне?

   — Конечно! — Она наклонилась к нему. — Ты же знаешь, что государь запретил мне думать о мужчинах.

   — Больше не отпущу! — На глазах у Станковича блеснули слёзы, и он спрятал лицо у неё на груди.

От его прикосновений и поцелуев в сердце Надежды как будто занимался пожар и тепло растекалось по телу. Голова у неё кружилась, груди отяжелели, соски выступали под тканью шлафрока. Ей всё труднее было сдерживать стоны. Она соскучилась по нему, она желала его, своего единственного, выбранного раз и на всю жизнь, но стыдилась этой страсти. Ей всегда казалось, что начинать должен мужчина.

А он был прежним: пылким, азартным, как юноша. Он совсем замучил её. Отодвигаясь на край постели, она бормотала: «Нет, нет, нет» — но вскоре поворачивалась к нему, снова ловила его горящий взгляд и спрашивала: «Ты любишь меня?»

Они опомнились, когда в окно уже заглядывало полуденное солнце. Одевшись, поехали обедать в ресторан на Маршалковской, потом долго гуляли по красавице Варшаве, вечером были в театре. Вернулись в своё обиталище за полночь, поставили самовар, напились чаю и опять закрылись в спальне.

Наступило утро.

Теперь её возлюбленный лежал на широком ложе, смежив веки. Может быть, он дремал, может быть, думал о чём-то. Надежда склонилась над ним и рукою провела по кудрявым чёрным полосам, коснулась шрама на лбу. Бедный, бедный мариупольский гусар! Как удержался он в седле после такого страшного удара, как уцелел в той зверской сече, что была за Центральной батареей в середине дня 26 августа? Она хотела поцеловать его, но повернулась неловко, и Станкович, вздрогнув, открыл глаза.

   — Кто здесь?! — крикнул он. — Где мой пистолет?.. Прочь от двери! Я стреляю...

Он смотрел на Надежду и не видел её. Его взгляд был пустым и бессмысленным. Подполковник выхватил из-под подушки пистолет, который они по своей военной привычке положили туда на всякий случай вечером, и направил дуло на неё:

   — Ты кто?

Она молчала, боясь пошевелиться.

   — Ты кто? — требовательно повторил он.

   — Поручик Александров.

   — Врёшь!

Тут Надежда бросилась Станковичу на грудь, прижала его своим телом к подушке, вырвала из рук лёгкий трофейный «Аn-ХIII».

   — Михаил, очнись! Что с тобой? Очнись же, милый!.. Ты слышишь меня? — Она хлопала его по щекам.

Станкович застонал, прикрыл глаза ладонью:

   — О, Бог мой, какая боль...

   — Где боль, Михаил, где?

   — В затылке. И там, выше... — Он взял её руку и прижал к своей голове сзади. Она нащупала ещё один рубец, небольшой, но глубокий.

   — Это тоже у Бородина?

   — Да. Они же наскакали на меня вдвоём. Ударов было два. Один спереди, но спас козырёк кивера. А второй — сзади и как-то сбоку. Артемида поднялась на дыбы, она помешала им...

Надежда встала, налила в бокал вина, подала ему. Он выпил залпом, опустил голову на грудь. Потом в тревоге посмотрел на неё:

   — А что сейчас было? Ничего не помню.

   — Тебе надо в отставку.

   — Нет. Хочу дослужиться до полковника. У меня теперь есть «Георгий» четвёртой степени, полк мне должны дать. Разве ты не хочешь стать матушкой полковницей?

   — Поручиком быть тоже хорошо...

Она была бы счастлива взять у жизни и то и другое. С утра быть на службе и в мундире, вечером, дома, сняв мундир, превратиться в ласковую жену и добрую мать своих детей. Однако её великодушный покровитель Александр Благословенный полагал такую метаморфозу совершенно невозможной. Подполковник Станкович, готовый ради неё на всякие безумства, тоже не верил, что женщина способна сочетать в себе столь разные качества. Нет, они совсем не понимали её. Но почему так настойчиво, так сурово требовали тогда, чтоб она сделала выбор в пользу чего-то одного...

Когда Надежда через два дня покидала Варшаву, она всё же обещала Станковичу написать прошение об отставке в следующем, 1815 году. Но ничего из этого не вышло. В феврале 1815 года Наполеон бежал с острова Эльба во Францию, был радостно встречен народом и войсками, вступил в Париж.

В России опять заговорили о войне, полки приготовились к новому походу в Европу. Литовские уланы, квартировавшие в Полоцке, получили приказ идти к Ковно. Они пробыли там более месяца, ожидая со дня надень распоряжения перейти границу. Но в июле пришло известие о разгроме французской армии при Ватерлоо, и уланы остались в России. Они совершили обычный летний переход в Вильно, оттуда — в Великие Луки, где и расположились на зимние квартиры.

Во время этих маршей писем от Станковича Надежда не получала и сама не писала ему. Не до того было. Ожидание новых боев и предвкушение нового путешествия за казённый счёт по Польше, Германии, Франции томило тогда всех, кто носил русские мундиры. Лишь в ноябре Станкович напомнил ей об их уговоре. Она ответила, что слово сдержит.

В начале 1816 года Надежда вновь получила письмо от своего возлюбленного. Он сообщал ей, что его мать умерла, оставив ему наследство в Екатеринославской губернии. Он подробно описывал эту небольшую усадебку на берегу тихой речки, сад при ней, лес за околицей села, озеро неподалёку. Подполковник просил её стать там хозяйкой, войти в старинный дом их семьи законной его женой, венчанной с ним в церкви.

Неделю провела Надежда в тяжёлых раздумьях. Тут в эскадрон нагрянул с проверкой полковой командир, встретил на улице солдата в неформенных тиковых шароварах и устроил офицерам безобразный разнос. Ей показалось, что её фамилию он произносил с большим презрением, чем других. Сразу после этого, кипя от незаслуженной обиды, она написала злополучное прошение об отставке и рано утром, боясь, что передумает, отвезла его на почту.

Степь под Екатеринославом ещё не выгорела от солнца, а буйно цвела и зеленела молодой весенней травой. Бездонное небо сияло. Голоса птиц разносились повсюду, и Надежда слушала их радостную песню солнцу, свету, весне.

Дорога вела к деревеньке под названием Гребешки. Здесь должен был встретить её подполковник Станкович. Уверенная в нём как в самой себе, она не стала ждать его ответного письма с подтверждением всех их планов. Надежда лишь написала ему короткую записку, что отставлена приказом от 9 марта 1816 года с чином штабс-ротмистра и мундиром и выедет к нему в апреле, не ожидая получения в полку двух тысяч рублей, пожалованных ей нынче государем в награду за службу.

Господский дом в Гребешках был и вправду небольшим, одноэтажным, весьма скромного вида. Выйдя из коляски, Надежда направилась к парадному. Она думала, что сейчас Михаил кинется к ней, но его не оказалось на месте.

   — Где барин? — спросила она у толстого лакея, впустившего её в гостиную.

   — Уехавши они к барыне в Трехаловку. Тут недалеко...

   — Пошли за ним, любезный. Скажи, что однополчанин его, штабс-ротмистр Александров прибыл, — произнесла она, насколько удивлённая словами «уехавши к барыне».

Через полтора часа подполковник Станкович прискакал. В окно она видела, как доблестный её гусар сходит с лошади, отдаёт свою кобылу конюху. Было в его лице что-то непривычное, мучительно-виноватое. Сбивая арапником пыль с сапог, он медленно поднялся на крыльцо, оглянулся, точно ища неведомой поддержки, и вошёл.

Надо отдать ему должное. Он не стал притворяться, увиливать от неприятного разговора, разыгрывать из себя обманутого влюблённого. Остановившись перед ней, Станкович рубанул сплеча:

   — Царица моя! Прости меня, если можешь. Я страшно виноват перед тобою.

   — Что случилось? — спросила Надежда.

   — Я рад, что ты здесь. Я счастлив тебя видеть. — Он наклонился и поцеловал ей руку. — Но дело в том, что я теперь... женат!

   — Как ты сказал? — Надежда не поверила своим ушам. — Ты... женат?..

Взглянув на неё, он бросился усаживать её в кресло, наливать воду в стакан, открывать окно. Надежда расстегнула крючки на высоком воротнике своего уланского мундира и с трудом перевела дух.

   — Когда же ты успел жениться, Михаил? Ведь ещё в феврале ты писал мне, и я... — Она говорила каким-то чужим, далёким голосом.

История, рассказанная им, была незамысловата и проста до идиотизма. Такие события всегда происходят внезапно. Но одним их участникам они кажутся невероятным стечением обстоятельств, другим — закономерным явлением жизни, а третьи лихо используют их для своей выгоды.

Станкович, взяв в полку длительный отпуск для лечения от ран, приехал сюда в марте, чтобы вступить в права наследования. Это состоялось довольно быстро. Затем пошли визиты к соседям, встречи. Был здесь свой круг любителей псовой охоты, и они его пригласили. Обычное дело — скачки в течение двух дней по пороше, слишком много водки, почти незнакомая компания. Все завершилось шумным ужином в доме родственниц одного из охотников, двух сестёр-девиц. А утром Станкович проснулся в спальне, младшая сестра Фёкла Варфоломеевна была рядом с ним в дезабилье и сказала ему, плача, что этой ночью он...

   — Но понимаешь, я ничего не помню! — Станкович в отчаянии взглянул на Надежду. — Ничего! Адская головная боль, в глазах темно. А кругом — пустота...

   — Что дальше? — спросила она безучастно.

   — Ну, их старший брат оказался начальником канцелярии здешнего губернатора. Приехал ко мне, говорит, это — изнасилование, есть свидетели. Сейчас, мол, оформим бумаги, будет суд, и вы, господин подполковник...

   — Я спрашиваю тебя, что мне делать дальше? — Надежда, возвысив голос, перебила его.

   — Царица моя! — Он опустился перед ней на колени. — Останься! Умоляю, прошу, заклинаю... Как мне с ними, с оглоедами, жить? Ведь я тебя люблю. Этот дом — твой. Этот сад — твой. Будем ездить на охоту вместе, вечера проводить у камина, вспоминая наши боевые походы. А хочешь — так и к твоей родне поеду...

   — Нет! — Она, опершись о подлокотники, резко поднялась с места. — Извини, Михаил, но нет. Твоей любовницей я уже была, теперь — хватит, довольно. Ещё на первой нашей встрече ты предлагал мне руку и сердце, просил быть матерью твоих детей, хозяйкой в нашем общем доме. Я согласилась. Ты клялся, что весь без остатка принадлежишь мне, и только мне. Да, я верила. Ты знаешь мой девиз: «Все или ничего!» Но, видать, не судил Господь такой прекрасной доли для меня... Прощай!

Надежда хотела быстро уехать отсюда. Быстро, пока силы не оставили её. Ей повезло. Ямщик, доставивший её в Гребешки, решил дать отдых лошадям и запряг снова как раз через два часа. Станкович провожал её до почтового тракта вёрст шесть, галопируя на лошади рядом с коляской. Он все пытался сказать ей что-то особенное. Речь, однако, не получалась, он только время от времени смахивал со щеки слезу.

Может быть, ей тоже стоило поплакать о своём несбывшемся женском счастье, и тогда бы боль в сердце ушла, растворилась. Но не могла она выронить ни единой слезинки. Так, с окаменевшим лицом, и доехала до уездного городка, бросила вещи в трактире, вошла в церковь Всех Скорбящих Радостей. И здесь не было ей утешения тоже. Она долго молилась, а боль в сердце не уходила. Лишь ночью, при жёлтом свете луны, сиявшей на аспидно-чёрном небе, стало ей немного легче. Надежда сидела у окна и вспоминала последнее свидание с подполковником Станковичем.

Самое дорогое, что было у неё в жизни, — офицерские эполеты — положила она на алтарь своей любви и своего семейного бытия. Но её великая жертва оказалась напрасной. Судьба нанесла ей жестокий удар, и надо было выдержать его достойно. Не в том ли заключался новый знак для неё — вернуться в строй воинов царя Александра, жить до конца дней в мужском обличье, не надеясь более ни на что иное?

При блеске первых солнечных лучей она заснула. Сон был лёгким и недолгим. Проснувшись, она точно знала, что ей делать дальше. Она поехала в Полтавскую губернию, под Лубны, в имение своей тёти по матери Александры Значко-Яворской. Тётушка, овдовев, приглашала к себе в гости родственницу, одетую в мундир литовского улана, чтоб было ей веселей в богатом, но осиротевшем доме.

Всё лето Надежда прожила у тёти. До первых холодов купалась в реке, совершала десятивёрстные пешие прогулки по окрестностям, выбрала на конюшне и объездила под своё седло молодую двухлетнюю лошадь. Но самое главное — много писала. Вчерне она закончила новую повесть «Граф Маврицкий».

Надежда снова воспользовалась этим, изобретённым ею для лечения от жизненных невзгод, лекарством. Главному герою она придала черты Своего возлюбленного. Он был благороден, смел, чист душою, но слишком наивен, чтобы одолеть все препятствия на пути к безоблачному счастью. Его ждала разлука с любимой женщиной, и он, как Михаил Станкович, плакал, провожая её в дальнюю дорогу, из которой не суждено было ей к нему вернуться.

В ноябре лёг снег. По зимнику Надежда поехала в Санкт-Петербург. Она давно не виделась с сыном. Ваня между тем перешёл уже в старшие классы Императорского военно-сиротского дома, где учили воспитанников по программе кадетских корпусов, немного сокращённой. Через год-два предстояло ему производство в офицерский чин и определение в один из армейских полков.

Отправив Ванечку в его учебное заведение в середине декабря, Надежда на квартире дяди Николая села составлять очень важную бумагу — прошение о поступлении на военную службу снова. Она адресовала её генерал-майору князю Александру Сергеевичу Меншикову, которого недавно назначили директором канцелярии Главного штаба. Он должен был передать прошение государю императору.

«Сего года в марте месяце я вышел в отставку, — начала она своё письмо. — Это было величайшее безрассудство. Природа, дав мне непреодолимую склонность и вместе способность к военной службе, сделала её моею стихиею. Скоро будет год, как тщетно стараюсь привыкнуть к странности видеть себя в бездействии. Я решился наконец, не теряя времени в бесполезных сожалениях, вступить опять в службу и никогда уже её не оставлять...»[94]

Надежда была совершенно уверена в том, что Александр Благословенный разрешит ей это. Потому она писала о разных деталях, связанных с возвращением в армию. Просила оставить её в чине штабс-ротмистра, в котором получила отставку, хотя обычно такого в те времена не делали. Ещё ей хотелось попасть за границу, и она указывала куда — в корпус под командованием графа Воронцова, что находился во Франции.

Долго ждать ответа не пришлось. Через три дня в канцелярии Главного штаба помощник начальника отделения Иванов познакомил отставного штабс-ротмистра Литовского уланского полка Александрова с решением монарха. Она сама прочитала фразу, начертанную на голубоватой бумаге: «...на просьбу его об определении по-прежнему в службу высочайшего соизволения не последовало».

Надев офицерскую шляпу и запахнув шинель, Надежда вышла из Главного штаба на Дворцовую площадь. Громада Зимнего дворца высилась перед ней. Взглядом провела она по окнам второго этажа, отыскивая кабинет его величества, в котором когда-то побывала. Где теперь её великодушный покровитель и почему нынче он отказал ей в своём покровительстве? Что сделала она неправильно? Чем огорчила его?

Наверное, больше двух часов Надежда ходила по набережной Невы, задавая себе эти вопросы. В уме она перебирала имена сильных мира сего, которые её хорошо знали и могли бы теперь ходатайствовать о ней пред государем. Генерал от инфантерии граф Буксгевден, определивший своим замечательным рапортом судьбу унтер-офицера Польского конного полка Соколова, умер в 1811 году в Лифляндии. Генерал от артиллерии Ермолов, так хваливший в Киеве старательность корнета Мариупольского гусарского полка Александрова, в апреле 1816 года отправлен главнокомандующим на Кавказ. Генерал-фельдмаршал светлейший князь Голенищев-Кутузов-Смоленский, обещавший раненному и контуженному у Шевардина поручику Литовского уланского полка Александрову всемерную поддержку, упокоился навек в городе Бунцлау. Один лишь граф Аракчеев находился в Петербурге, был генерал-инспектором всей пехоты и артиллерии и имел доступ к царю.

Прежде чем поехать в дом графа на Литейном и обеспокоить этого всесильного человека своей просьбой, Надежда решила побывать у Александры Фёдоровны Засс. Генеральша приняла отставного штабс-ротмистра с обычным радушием. Однако в её особнячке на Английской набережной было на этот раз как-то тихо и печально.

Неутомимый, храбрый, любимый императором генерал-лейтенант Андрей Павлович Засс скончался чуть более года назад. Больным уехал он к армии в Западную Европу в 1813 году, успел отличиться при осаде Торна и в сражении с французами под Бауценом, но в дальнейшем недомогание не позволило ему быть с войсками, идущими к Парижу.

Он вернулся домой. Александра Фёдоровна ухаживала за ним, и доблестный воин умер у неё на руках. Она осталась одна. В этом браке у генерала детей не было. С Петром, его сыном от первой жены графини Игельстром, отношения у Александры Фёдоровны не сложились, он не бывал в её доме. На большие приёмы в царском дворце она ещё выезжала и принимала у себя, но всё меньше знакомых и родственников собиралось в её гостиной.

Выслушав рассказ Надежды, генеральша долго молчала.

   — Что же, друг мой, непонятного вы находите в этой ситуации? — наконец спросила она, взявшись рукой за золотые часы-кулон, висевшие у неё на груди.

   — Да все. — Надежда пожала плечами. — Государь был всегда добр ко мне, и вдруг...

   — Кончилась эта эпоха, — произнесла госпожа Засс и тяжело вздохнула. — Увы, кончилась...

   — Значит, на военную службу мне уже не вернуться?

   — Думаю, что нет. Александр Павлович очень изменился. Вы бы сейчас не узнали его.

   — Но почему?

   — Борьба с Буонапарте изнурила его, — грустно сказала Александра Фёдоровна. — Он так страдал в эти годы. Он устал и разочаровался во всём.

   — Как странно! — Надежда покачала головой. — Войти в Париж победителем, увидеть Россию в блеске всемирной славы...

   — Он — умный человек, и эти внешние головокружительные успехи занимали его недолго.

   — Вы полагаете, к графу Аракчееву ездить мне не нужно?

   — Зачем, друг мой? Подумайте лучше о другой жизни.

   — Это легко сказать... — Надежда откинулась на спинку кресла и уставила взор в потолок, размышляя над словами Александры Фёдоровны.

   — Сколько вам лет? — спросила её генеральша.

   — Тридцать три.

   — Прекрасный возраст! — Госпожа Засс улыбнулась. — Многое впереди. Только не отчаивайтесь. Жизнь длинна, и вы даже не догадываетесь, какие сюрпризы, подарки и открытия она может приготовить всем нам. Мне кажется, у вас достанет силы на этот новый поворот, и я ещё услышу ваше имя...

Осень 1829 года выдалась в Вятской губернии тёплой. Уже начинался октябрь, а дни стояли ясные, по-летнему солнечные. Надежда, как это бывало летом, рано поутру седлала лошадь, надевала тёмно-синий уланский сюртук и картуз и отправлялась на верховую прогулку далеко за город.

В последнее время она ездила к почтовому тракту, ведущему из Сарапула в Казань. Там она рассчитывала встретить своего младшего брата Василия. Ему давно пора было вернуться из четырёхмесячного отпуска, который он проводил нынче на кавказских минеральных водах. Но дни шли за днями, Василий не появлялся. В семье Дуровых уже начали беспокоиться о нём.

Четыре года назад Василий Андреевич вышел в отставку из Ямбургского уланского полка, где дослужился до чина ротмистра и ожидал назначения на пост командира эскадрона. Лишь по настоянию отца он покинул службу, которая ему очень нравилась.

Так было решено на семейном совете: Андрей Васильевич в свои шестьдесят восемь лет уходит и передаёт должность городничего сыну. Поддержанное вятским губернатором, это решение легко прошло через Сенат. Василий встал у кормила городской власти, находясь как бы под присмотром и руководством престарелого отца.

Но через год старик Дуров умер, и двадцатишестилетнему ротмистру в дальнейшем пришлось в одиночку разбираться в хитросплетениях сарапульской жизни. Город бурно рос. В нём прибыльно вели дела владельцы мыловаренных, пивоваренных и нефтяных заводов.

Пользуясь трудом пленных французов, здесь построили каменные торговые ряды недалеко от Вознесенского собора, казённые палаты для Окружного суда, новые дома для богатеющего купечества, перепланировали и расширили Соборную площадь, что выходила прямо к Каме.

Одна из лучших в городе усадеб принадлежала городскому протоиерею Петру Акундиновичу Онисимову. Он поселился в Сарапуле не очень давно, возвёл двухэтажный дом, при нём разбил великолепный сад. Там росли диковинные деревья и цветы, звенели фонтаны, на дорожках, посыпанных песком, разгуливали павлины.

Такой же идеальный порядок протоиерей жаждал навести в душах и мирской жизни церковного причта и своих прихожан. Он был страстным обличителем человеческих пороков: пьянства, прелюбодеяния, чревоугодия, стяжательства, неверия. Высокий, худой, с пышной бородой и горящими глазами фанатика, он походил на библейских старцев, во время оно давших язычникам истину слова Божия. С церковного амвона отец Пётр произносил длинные проповеди о святости и благочестии, пугая своей яростью сарапульцев. Вскоре, однако, у него в городе появились сторонники, жадно внимавшие речам этого праведника.

В прошлом, 1828-м году, протоиерей сам определил своего главного противника. Он вступил в жестокий конфликт с Василием Дуровым. Началось все со стычки в Сретенской соборной церкви, когда Пётр Онисимов в высокоторжественный «царский день» при всём честном народе не допустил молодого городничего после литургии подойти целовать крест Спасителя, потому что Дуров был в перчатках. За это Василий подал на священнослужителя рапорт вятскому губернатору, тот отправил его на рассмотрение губернского правления, и дело дошло до судебного разбирательства, где действия обеих сторон были признаны одинаково неправильными[95].

Пока чиновники в Вятке слушали свидетелей, проводили экспертизы, трактовали разные статьи закона, что заняло в судебном деле 103 страницы, весь Сарапул доподлинно знал, что настоящей причиной суровых обличений протоиерея были, конечно, не перчатки, вовремя не снятые у креста, а жизнь семьи дворян Дуровых, протекавшая на виду у здешних жителей.

Протоиерей порицал как противное воле Бога деяние старшей сестры Василия Надежды, которая отринула участь своего пола, служила в армии и сейчас продолжала носить мужской костюм. В частных беседах Пётр Онисимов рассуждал о том, что она должна принести церковное покаяние, отмаливать свой грех в монастыре, но публично нападать на отставного штабс-ротмистра Александрова, осенённого великим именем опочившего в бозе государя императора, всё-таки не решался.

Другое дело — Василий. Многие в городе осуждали его. После смерти отца он стал вести образ жизни совершенно разгульный. Протоиерей Пётр, провинциальный блюститель нравственности и столп веры в купеческом Сарапуле, именно на это обстоятельство и указывал ему в гневном своём выговоре у Креста Господня.

Десятки людей, бывших в церкви в тот час, слышали его и поняли, о чём он говорил, хотя священнослужитель прибегал к иносказаниям и разным гиперболам.

Да, в Сарапуле знали, что молодой городничий устраивает в старом доме Дуровых на Владимирской улице кутежи, где участвуют сыновья некоторых купцов и дворян, а также — женщины лёгкого поведения. Знали, что его любострастие порой переходит всякие пределы, и он недавно смягчил приговор одной миловидной торговке — её должны были сечь кнутом, — чтобы затем в тюрьме насладиться её прелестями.

В городских делах порядка тоже стало меньше, ибо Василий вершил их весьма пристрастно. Купцы быстро раскусили его и говорили, что новый градоначальник — барин простой и деньги берёт. Отличился он и тем, что установил ряд новых поборов. Например, с нищих, шатающихся «меж двор», потребовал, чтоб они платили пять рублей ассигнациями, и только тогда разрешал им побираться год, до следующей уплаты оброка.

В особо сложных ситуациях местное общество прибегало к самому верному средству: жаловалось на проделки Василия Андреевича его старшей сестре. Она одна могла утихомирить расходившегося не в меру молодца, хотя вмешиваться в подобные дела не любила. Злые языки приписывали сие благотворное воздействие крепкой трости с костяным набалдашником в виде фигуры лежащего льва, с которой штабс-ротмистр Александров почти не расставался из-за контузии и раны, полученных в 1812 году.

Отчасти это было верно. Василий слушался старшую сестру. Он её любил, уважал и боялся. После смерти Андрея Васильевича Надежда стала для него единственным авторитетом. Никогда не забывал он, что это она сумела уговорить отца забрать его из Горного корпуса и увезла в 1813 году с собою в армию, где, пользуясь своими связями, устроила служить не куда-нибудь, а в лейб-гвардии Уланский полк.

Но и Надежда очень любила Василия. Он, по возрасту младше её на целых шестнадцать лет, иногда казался ей не братом, но — сыном. Он был красив, как их матушка Анастасия Ивановна в молодости, искренен, горяч и смел, как батюшка Андрей Васильевич. Потому на одни его выходки она смотрела сквозь пальцы как на дурачества ещё молодого человека. При других, видя вред, который причиняет неопытность брата, сама разбиралась в городских проблемах, давала ему советы и даже заставляла принимать то или иное нужное решение. В редких случаях действительно хваталась за палку.

Горожанам была памятна история, приключившаяся на Яблочный Спас. Василий, гуляя третий день кряду, устроил на Владимирской форменный вертеп. Раздевшись догола, его молодые друзья и их безотказные подружки бегали по саду, орали песни, стреляли из пистолета, жгли костры. Надежда как раз возвращалась после вечерней верховой прогулки. Испуганные соседи с Владимирской улицы остановили лошадь штабс-ротмистра Александрова и умоляли его успокоить городничего.

Надежда повернула своего Гнедко, небольшого, но вёрткого и злого жеребца. Она заехала в сад со стороны оврага с пересохшей речкой Юрманкой. Не сходя с коня и умело действуя хлыстом, она быстро разогнала буйную компанию. Василию при этом досталось больше всех. На другой день, протрезвев, он явился к ней показать свою спину, иссечённую синими полосами.

Надежда в этот летний полдень сидела в своей комнате у окна с мокрыми волосами, в рубашке, парусиновой жилетке и нанковых панталонах, сшитых по образцу походных рейтуз. Она пришла из купальни, была настроена миролюбиво и благодушно. Василий думал, что старшая сестра теперь пожалеет его.

   — Это ещё мало, друг мой. — Надежда бросила взгляд на обнажённый торс отставного ротмистра. — При этаком непотребстве батюшка выпорол бы тебя нещадно...

   — Каюсь, сестрица. — Василий опустил голову. — Перепились вчера крепко.

   — Зачем других втягиваешь?

   — Скучно, сестрица, одному.

   — Так женись.

   — А жениться ещё рано.

   — Эх, Василий! Врагов после смерти отца у нас тут предостаточно. Ты же, как нарочно, их посильней вооружить хочешь. Не пошла тебе на пользу ссора с протоиереем...

   — Протоиерей суда со мной не выиграл, — упрямо сказал Василий. — А усадьбу его я под генеральный план так подведу, что дорога пройдёт у него через сад, и ничего он мне не сделает, покорится...

Теперь Надежда, пустив Гнедко в галоп, ехала по тракту и размышляла о том, куда мог подеваться Василий. На Кавказе шли боевые действия, но не станет же он лезть в драку, имея здесь штатскую должность и отпускное свидетельство до 14 сентября сего года. Должен он вернуться, должен, иначе не сносить ему головы.

Рессорную коляску с лопнувшей осью она увидела сразу за поворотом. Это саратовский помещик Быстроглазое впервые ехал к родне в Сарапул и взял на почтовой станции попутчика — Василия Андреевича Дурова. Экипаж сломался вёрстах в десяти от города. Господа чуть не перевернулись в кювет, сейчас сидели пригорюнившись и ожидали, не появится ли кто на дороге, чтоб вызвать кузнеца и мастера-каретника.

Василий, узрев вдали всадника в тёмно-синем уланском сюртуке, не сдержался и от радости захлопал в ладоши:

   — Едет, едет! Так и знал, что сестрица непременно здесь будет!

Помещик Быстроглазое удивился. Подъезжала к ним не дама, а отставной уланский офицер, да ещё и с Георгиевской ленточкой, продетой в петельку на третьей пуговице сверху. Василий, поймав его изумлённый взгляд, смутился.

   — Простите, сударь, тут ошибка вышла. После я объясню... А сейчас позвольте представить штабс-ротмистра Литовского уланского полка Александра Андреевича Александрова!

   — Честь имею... — Надежда приложила руку к козырьку картуза и обратилась к Василию: — Что случилось у вас, друг мой?

   — Коляска господина Быстроглазова не выдержала нашенских ухабов, — ответил Дуров-младший.

   — Кто ж вам виноват, ваше благородие, что доселе вы не изыскали в бюджете денег на ремонт тракта. — Надежда объехала вокруг коляски, осматривая повреждение. — Ладно, поеду за мастеровыми. Но это — самая малая неприятность из тех, что ожидают вас здесь, Василий Андреевич...

Вечером в доме Дуровых на Большой Покровской ужин проходил весело. Василий привёз сёстрам Надежде и Клеопатре, молодой своей мачехе Евгении Степановне и сводной сестре Лизе, которая от рождения была глухонемой, много разных подарков и сувениров с Кавказа. Он рассказывал о тамошней жизни и обычаях, о новых знакомствах, приобретённых в отпуске. Главным героем его повествования был Александр Сергеевич Пушкин. С ним Василий так подружился, что в Москву с Кавказа они поехали вместе, в одной коляске, принадлежавшей Пушкину.

Едва её брат произнёс это имя, как Надежда остановила его:

   — О каком Пушкине ты говоришь? О нашем великом поэте?

   — Конечно!

   — Не может такого быть! — воскликнула она. — Неужели ты познакомился с самим Александром Пушкиным?!

   — А вот, сестрица, и познакомился, — заважничал Василий. — Жили мы с ним у офицеров Нижегородского драгунского полка, с утра до вечера играли в карты. Господин Пушкин — картёжник рьяный, а также — большой любитель забавных историй. Дорогою я рассказывал ему о вас...

   — Совсем ты очумел на этих минеральных водах, Василий. Распоряжаешься чужой тайной.

   — Полноте, любезная Надежда Андреевна! — Василий махнул рукой. — Уж не такая это сугубая тайна теперь. Все знают, что царь Александр разрешил одной женщине служить в армии. Не знают лишь в России, что эта женщина — вы...

   — По-твоему, об этом надо рассказывать первому встречному-поперечному? — возразила она.

   — Разве Пушкин — первый встречный? Тем более он сказал мне, что ваши записки можно издать, он бы взялся за это.

   — Ты и о записках ему проболтался?!

   — Но почему было и не сказать, сестрица? Произведения ваши кажутся мне весьма увлекательными. Авось и публике они понравятся...

Совсем рассердившись, Надежда отодвинула тарелку и встала из-за стола. Такой невероятной выходки от любимого брата она никак не ожидала. Уж он-то знал, что она до сих пор очень серьёзно относится к своему договору с Александром Благословенным, хотя венценосный покровитель умер и помнить о тех клятвах и обещаниях вроде бы и необязательно. Чем привлёк к себе, чем соблазнил её брата знаменитый сочинитель стихов, поэм и повестей, если Василий, забыв обо всём на свете, поведал ему их семейные тайны?..

   — Вот что, друг мой, — она прошлась по комнате, засунув руки в карманы панталон, — я очень недовольна твоим поступком. Я не желаю издавать свои произведения. Их достоинства, на мой взгляд, ничтожны. Они были написаны для успокоения души, а вовсе не для всеобщего обозрения. Ещё хуже, что ты назвал Пушкину моё настоящее имя...

   — Помилуйте, сестрица! Ну чем я виноват? — перебил её Василий. — Поэт наш ручался мне за успех сего дела и уверял, что вы таким образом заработаете кучу денег...

Сарапульский городничий Василий Дуров просрочил отпуск больше чем на две недели. За время его отсутствия в городе побывал губернатор. Он нашёл много упущений по полицейской части и вызвал для отчёта уездного судью Шмакова. Добрейший Кузьма Иванович испугался, толком ответить ничего не смог и всё свалил на Василия. Вернувшись домой, Дуров тотчас рапортом сообщил в Вятку, что приступил к исполнению своих обязанностей. К этой бумаге он присовокупил, как и в прошлый раз, медицинское свидетельство о болезни, подписанное городским лекарем Вишневским. Доктор, взяв грех на душу, определил у Василия простуду, слабость корпуса и всех членов.

Сделал это Вишневский по доброй воле. Он давно стал другом дома Дуровых. Привечать его начал ещё старик Дуров, рассчитывая так отвлечь Надежду от её воинственных занятий. Теперь врач лечил вдову Евгению Степановну от ревматизма и среднюю дочь Клеопатру от мигрени. С Василием Дуровым по субботам он играл в карты, ас отставным штабс-ротмистром Александровым иногда ездил на прогулки в лес, заведя собственную верховую лошадь.

Лекарь Вишневский так и не женился. Вернувшись зимой 1821 года из Петербурга на постоянное жительство в Сарапул, Надежда нашла его прежним: обходительным кавалером, весёлым собеседником, лучшим в округе врачевателем. Вызванный к ней по поводу обострения болей в контуженой ноге, он вёл себя сдержанно, но сразу дал понять, что готов повторить своё предложение руки и сердца. Надежда обещала подумать.

По весне, когда установилась хорошая погода, они вместе собрались на первую верховую прогулку в лес и уехали вёрст на десять вверх по Каме, любуясь её разливом. В роще, шумевшей над рекой, привязали лошадей, расстелили коврик, достали домашнюю снедь. Звонко пела вода. В кронах деревьев рассыпал трели соловей. Небо было огромным, прозрачным, ясным.

Вишневский начал свою любовную атаку как бы шутя, но с ловкостью опытного ловеласа. Надежда сперва поддалась на его хитрости, её занимала эта игра. Но лишь до определённого предела. А потом она оттолкнула его, вскочила на ноги и бросилась прочь. Та сцена из холодной, неуютной зимы 1813-го, когда он, пользуясь своим удивительным искусством, околдовал её и чуть не овладел ею, встала у неё перед глазами. Она будто бы вновь ощутила всей кожей жар сокровенных его прикосновений. Гнев, смешанный с ужасом, поднялся в душе как буря, и она ничего не могла с собой поделать.

Он догнал её у поляны, схватил за руку. Надежда, задыхаясь от бега, прислонилась к стволу раскидистой берёзы.

   — Так что же, Надежда Андреевна, более — никогда? — спросил лекарь, пристально глядя ей в глаза.

   — Я боюсь вас. — Она отвернулась от него.

   — Неправда, — сказал Вишневский, наклонился к ней и снова медленно поцеловал её в губы. — Разве вы — девочка, чтобы бояться мужчин?

   — Просто я не выношу этого...

   — Чего, ангел мой?

   — Чужую волю над собой. Ограничение моей свободы. Поверьте, она мне дорого досталась. Я заплатила немыслимо высокую цену.

   — И в этом — все ваши страхи?

   — Наверное, да.

   — Вы — прелесть. Я обожаю вас. Я отпускаю вас на волю, о которой вы мечтали всю жизнь. Идите! — Он отстранился от неё.

Она не двинулась с места. Опустив голову, Надежда долго стояла перед доктором и наконец произнесла:

   — Теперь мне некуда идти...

Наверное, он ждал этих слов, был уверен, что они прозвучат. Властно, почти грубо Вишневский обнял Надежду. Сильные пальцы массажиста оплели плечи, и ей показалось, что кости у неё сейчас хрустнут. Губами, пересохшими от вожделения, лекарь точно жалил её, стараясь вызвать ответный прилив чувств.

Закинув голову назад, Надежда смотрела на пышные кроны деревьев, сомкнувшиеся над ними. Может быть, сердце её уже охладело. Может быть, ей не нужен был такой настойчивый и энергичный любовник. Михаил Станкович делал всё это иначе, и она невольно вспоминала сладость и боль их свидания в Варшаве. Не судил им Бог быть счастливой супружеской парой, иметь детей, ждать внуков. А теперь время желаний уходит.

Вишневский хотел довести дело до конца и воспользоваться её сегодняшним признанием, чтобы раз и навсегда определить их новые отношения. Женщина, которой он так долго домогался, находилась рядом и как будто уступала ему. Но полного подчинения не было, он ощущал это. Она принимала одни его ласки и тотчас останавливала другие. Она словно ускользала, улетала от него, не давалась в руки, как птица, пойманная в сети, но по-прежнему сильная, обладающая своей волей. Он не знал, какие ей ещё нужны доказательства.

Чувствуя его горячую и упругую плоть сквозь тонкое сукно своих тёмно-синих уланских панталон, Надежда лишь думала: «Quel gaillard!»[96] Когда он начал расстёгивать пуговицы на её жилетке-кирасе и хотел просунуть ладонь ей под рубашку, она отвела его руку и мягко сказала:

— Вы слишком нетерпеливы, доктор...

Как бы то ни было, но получалось, что она дразнит его, завлекает, тянет время, не хочет дать точный ответ из-за своих женских капризов. Но Вишневского не сердило это. Похожий на охотника, уходящего в лесную чащобу за необычной дичью, он иногда проводил целые дни рядом с Надеждой. Лекарь принял роль потенциального жениха и видел в ней свои преимущества. Он уверен был, что когда-нибудь пробьёт час и она сама упадёт в его объятия, будет просить о свадьбе...

Ответ на рапорт Василия Дурова пришёл из Вятки очень быстро и был подобен испепеляющему удару молнии. Губернатор на сей раз не поверил в болезнь сарапульского городничего. Несколько доносов, присланных в губернское правление ещё раньше, рисовали совершенно другую картину состояния господина Дурова и его основных занятий. Терпение губернатора лопнуло. В пакете, скреплённом сургучной печатью, Василий нашёл приказ о собственной отставке с должности градоначальника. Причина этого решения была названа: «за просрочку отпуска».

Протоиерей Пётр Акундинович Онисимов и его сторонники торжествовали победу. Всевластие клана Дуровых в Сарапуле кончилось. Порок невоздержанности в лице Василия понёс примерное наказание. Оставалось навсегда погрузить в Лету штабс-ротмистра Литовского уланского полка Александра Андреевича Александрова и заставить появиться на свет вдову чиновника 10-го класса Надежду Андреевну Чернову.

Друзья Дуровых советовали им смириться с обстоятельствами и провести эту церемонию. Лекарь Вишневский выступил спасителем семейства. Неистовый протоиерей Пётр после долгих переговоров согласился обвенчать новую супружескую пару и тем самым возгласить в обществе, что раба Божия Надежда снова живёт в городе и склоняет голову пред законами, данными Господом Богом всем простым смертным.

Грядущее решительное объяснение с Вишневским пугало Надежду. Она оттягивала его, находя разные веские причины. Скоро Василий прямо сказал старшей сестре, что ситуация уже становится неприличной и надо дать соискателю её руки и сердца какой-то определённый ответ. Однако думать о венчании Надежде было тяжело.

Сестра Клеопатра посоветовала ей другую вещь. Для начала нужно съездить в магазин и посмотреть подходящий к этому случаю костюм, а затем или купить свадебное платье, или заказать нужное из имеющихся там материалов. Такой магазин в Сарапуле был один и принадлежал купцу Ладыжникову.

Совладелица магазина госпожа Ладыжникова-младшая вышла к знатным покупателям и пригласила их в свой кабинет. Работницы принесли три платья разных фасонов и аксессуары к ним. Примеряла одежду Клеопатра, фигурой и ростом похожая на Надежду. Штабс-ротмистр Александров, откинув полы форменного сюртука, сидел в кресле и нетерпеливо постукивал тростью по сапогу со шпорой. Ему ничего не нравилось.

Но предстоящее событие не являлось тайной для некоторых именитых граждан города. Гликерия Капитоновна Ладыжникова тоже слышала о нём. Ей не хотелось упускать заказ, который мог составить её заведению вечную славу, и она решила, так сказать, подъехать к штабс-ротмистру с другой стороны. Она приказала унести платья и раскинула на столе толстые штуки барежа, гроденапля, перкаля[97], кисеи.

   — Почему бы, ваше благородие, — обратилась она к Надежде, — не заказать тогда туалет по особливому покрою?

   — По какому же именно? — спросила Надежда.

   — Извольте взглянуть на модные картинки. Вот московский «Дамский журнал» за тысяча восемьсот двадцать девятый год. Ничего новее вы здесь не сыщете...

   — А выкройки?

   — Получены нами за отдельную плату. Рассчитаем всё точно по фигуре.

Надежда перелистала страницы этого издания. Шляпки по-прежнему делали из атласа, бархата и крепа, украшая их матерчатыми цветами, лентами и страусовыми перьями. Талия давно вернулась на своё место. В моду вошли рукава-буф с манжетами. Декольтированные платья днём сверху стали прикрывать специальными косынками с длинными концами, называвшимися «канзу».

При превращении в невесту, а затем и жену господина Вишневского ей следовало досконально изучить соотношение множества деталей женского костюма, приспособить их на себя, привыкнуть их носить. С тоской Надежда подумала о платье с подолом до пят и двух нижних юбках, которые надевали под него, о корсете, который надо крепко шнуровать, чтобы поднять и красиво обозначить грудь (она-то всегда её стягивала своей жилеткой и прятала), о длинных чулках и подвязках к ним, туго завязанных над коленями, о туфлях на высоких каблуках, которые так меняют походку. Какие всё это несносные хлопоты, и особенно — в её возрасте...

Сёстры Дуровы покинули магазин купца Ладыжникова, не сделав никакой покупки, никакого заказа. Обилие и разнообразие тамошних товаров, услужливость персонала лишь разозлили Надежду. Это был тесный, уютный, изящный мирок, абсолютно чуждый ей нынче. Вечером жители Сарапула видели, как штабс-ротмистр Александров, против своего обыкновения, пустил жеребца в карьер прямо на городской улице и ускакал в чистое поле, сжимая в руке хлыст.

Святки отошли не так давно, но в доме Дуровых на Большой Покровской снова готовились к торжеству. Праздновали день рождения Василия: в январе 1830-го ему исполнялся тридцать один год. В столовой накрыли стол «на три хрусталя», на кухне орудовал повар-француз из местного ресторана. Первый гость явился точно в назначенный час, и именно его здесь ожидали с некоторым волнением.

Для этого важного визита городской лекарь Вишневский сшил новый коричневый фрак, палевый жилет и такого же цвета панталоны из казимира. В руке он держал букет роз. Слуга нёс за ним корзину с разными разностями: полдюжины бутылок шампанского, ананасы, виноград, лимоны, большая коробка конфет.

Лекарь поздравил именинника и вручил ему подарок — золотой брелок для часов. Затем господа обменялись значительными взглядами. Василий Дуров пробормотал: «Ну, брат, желаю тебе...» — и Вишневский, прижимая букет роз к груди, стал подниматься по лестнице на второй этаж, в комнату Надежды Андреевны.

Сегодня утром у неё состоялся очень серьёзный разговор с братом. Василий объяснял старшей сестре, как полезен, как выгоден ей и всей их семье её союз с Вишневским, входящим в круг первых чиновников города. Надежда внимательно слушала эти рассуждения. Её радовало, что Василий наконец-то стал думать о тонкостях, о деталях взаимоотношений людей и пытаться управлять ими к собственной пользе.

Он вообще очень переменился с тех пор, как получил отставку. Это событие явилось для него хорошим уроком. Он помышлял теперь не о кутежах и женщинах, а о реванше, который должен взять у дерзкого попа. Он собирался вернуться на своё место городничего и уже написал покаянное письмо вятскому губернатору с просьбой дать ему возможность исправиться, заслужить доверие вновь. В губернское правление писали и его сторонники: городской лекарь Вишневский, капитан сарапульской инвалидной команды Михаил Коротков, уездный судья Шмаков.

В голове Василия, освобождённой от служебных забот, созрел план настоящего семейного триумвирата. Пусть Надежда выйдет замуж за Вишневского, сам он через полгода женится на дочери капитана Короткова — восемнадцатилетней девице Александре, а судья Шмаков, по дряхлости лет мало разбирающийся в делах, всё равно к ним присоединится. Посмотрим тогда, чья возьмёт...

После Василия у Надежды побывала Клеопатра. Она принесла новое платье из своего гардероба и уговорила старшую сестру надеть его этим вечером. Сначала Надежда согласилась, но в последний момент передумала. Взглянув на гравированный портрет Александра I, всегда висевший над её кроватью, она облачилась в парадный уланский мундир из английского сукна. Его она заказала в столице в 1817 году и берегла как зеницу ока, имея право носить эту одежду, будучи в отставке.

Мундир сидел прекрасно. Надежда придирчиво оглядывала себя в зеркале и не находила ни одного изъяна. Если чуть-чуть затенить лицо с лёгкими морщинками на лбу, у глаз и углов рта, то может показаться, что время остановилось, ей опять — тридцать лет. Александр Благословенный жив, Россия побеждает Наполеона, русская армия марширует по Европе и у штабс-ротмистра Александрова впереди — блестящая карьера...

Вишневский уже стучался в дверь. Одёрнув фалды тёмно-синей куртки с малиновыми лацканами, Надежда открыла ему. Он шагнул через порог и протянул ей цветы.

   — Какие чудесные розы! — воскликнула Надежда.

   — Это — вам, Надежда Андреевна! Во-первых, поздравляю вас с именинником. Во-вторых, в этот торжественный день позвольте мне официально...

   — Одну минуту! — Надежда позвонила в колокольчик, чтобы вызвать горничную. — Я хочу сразу поставить цветы в вазу, пусть они живут дольше.

Явилась Наталья. Она тоже восхитилась букетом. Затем стали искать подходящую вазу, потому что розы были на очень длинных ножках. Не скоро она с Вишневским снова осталась в комнате вдвоём.

   — Какой ответ вы дадите одинокому страннику, алчущему покоя в тихой семейной гавани? — Лекарь поднёс к губам её руку.

   — Блаженны алчущие и жаждущие правды. — Надежда процитировала Библию, — ибо они насытятся...

Он понял её слова чересчур буквально, страстно обнял и хотел поцеловать. Надежда, отстранившись, прижала ладонь к его губам и твёрдо сказала:

   — Завтра...

Праздничный ужин затянулся, но после десяти часов вечера за столом остались только свои, то есть семья Дуровых и лекарь Вишневский. Он сидел рядом с Надеждой, много ел и пил, подмигивал Василию с довольным видом. Иногда он фамильярно обнимал Надежду за плечи, заглядывал ей в лицо, предлагал отведать то ананаса, то винограда или же выбрать из коробки и дать ему конфету, которая ей больше всего нравится.

Похоже, что доктор чувствовал себя таким же виновником торжества, как Василий Дуров. Все шло по его плану и устроилось как нельзя лучше именно в тот момент, какой он назначил для завершения сего дела. Конечно, проводы штабс-ротмистра Александрова слишком затянулись. Но завтра он ждёт к себе в гости вдову Чернову уже в качестве наречённой. Он приготовил ей много подарков, и самый главный из них — очень удобное супружеское ложе в роскошной спальне, заново обитой розовым штофом, с отдельным выходом в ванную комнату и на веранду в сад...

Все они плохо знали Надежду. Вернее, не знали вовсе. Жизнь, протекавшая в Сарапуле в эти годы, была усыпляюще тихой, размеренной, благополучной. Она не требовала ни от кого из них жёстких и мгновенных решений, крутых поворотов. В череде однообразных дней им казалось, будто и штабс-ротмистр Александров стал совсем домашним, смирным и вполне предсказуемым.

Видя, что старшая сестра не выходит к завтраку, Василий послал своего камердинера узнать, здорова ли она. Лакей вернулся с письмом, найденным у двери. Из него явствовало, что Надежда Андреевна сегодня в четыре часа утра отправилась на перекладных в гости к сестре Евгении. Василий в досаде стукнул кулаком по столу:

— Чёрт побери! Что она натворила...

Самая младшая из детей в семье Дуровых — Евгения с восьми лет воспитывалась в женском благородном отделении Императорского военно-сиротского дома, впоследствии переименованном в Екатерининский институт. Туда она попала после встречи Надежды с Александром I. Приезжая в Петербург к сыну, Надежда всегда брала в дом дяди Николая на несколько дней и младшую свою сестрёнку.

Сначала она дарила Евгении кукол, потом — книги, потом — отрезы на юбки и блузки, которые Женечка умела шить, так как девушек в институте учили рукоделию и основам портняжного ремесла. Будучи воспитанницей старшего возраста, Евгения сама начала понемногу зарабатывать. Она преподавала в младших классах института французский язык, которым овладела в совершенстве. В 1821 году Надежда по просьбе отца забрала Евгению из Екатерининского института и привезла в Сарапул. Столичная барышня Женя нелегко привыкала к провинциальной жизни и к своей семье, которую покинула в столь нежном возрасте. Пожалуй, только со старшей сестрой она дружила по-настоящему.

В 1825 году к Евгении посватался Михаил Пучкин, коллежский регистратор 14-го класса, ещё подростком служивший у Дурова-старшего писарем в городской управе. Теперь Пучкин жил в Вятке и был сотрудником канцелярии вятского губернатора. Евгения обратилась с письмом к государю и государыне, прося дать ей денежное пособие на выход в замужество, на что она как бывшая пансионерка Екатерининского института имела право. Император пожаловал ей тысячу рублей. Она получила их в августе 1825 года, когда её бракосочетание с Пучкиным уже состоялось[98]. Молодые уехали жить в Вятку.

Около года назад Михаил Пучкин получил повышение — должность стряпчего в городе Малмыже. Его семья, в которой теперь было четверо детей, перебралась туда. Последние роды у Евгении прошли очень тяжело, она стала болеть и звала к себе Надежду. Домашнее хозяйство требовало присмотра, детям следовало дать начатки образования. Дом же в Малмыже был большим, удобным. Пучкины отводили Надежде целый флигель. Она обещала им приехать и наконец выполнила своё обещание.

Брат Василий послал ей вдогонку сердитое письмо. Она ответила ему, что признает свои действия не совсем правомерными и даже предосудительными для окружающих, но другого выхода у неё не было. Потому она хочет извиниться перед ним, если нарушила его планы, но в то же время сообщает, что в Сарапул она больше не вернётся. Никогда, ни при каких условиях.

Секретер, высокий, из красного дерева, с резьбой на ящичках, с бронзовыми украшениями на крышке стола, застрял в дверях. Не хватило всего-то четверти вершка, чтобы протиснуть его в комнату на втором этаже, окнами выходящую в сад. Бригада грузчиков-татар, которая работала споро и аккуратно, вытащила его обратно в коридор. Послали за новосёлами. Молодой красивый барин с длинными бакенбардами, расчёсанными на две стороны, сказал, что не знает, как быть. Его старший брат, одетый в тёмно-синий офицерский сюртук, поднялся наверх, осмотрел дверь и коротко приказал:

— Снимайте филёнки.

Сняли не только филёнки, окаймляющие дверной проем, но и саму дверь. Секретер внесли в комнату и по распоряжению отставного офицера придвинули к глухой стене боком к окну. Потом разместили узкую кушетку и туалетный столик с большим зеркалом. Всё это были вещи из одного гарнитура с секретером — добротные, тяжёлые, старой работы. Другой мебели для этой комнаты пока не имелось, и грузчики занялись гостиной на первом этаже. Для неё на том же возу хозяева привезли два дивана и стулья, обитые палевой с чёрным рисунком тканью.

Через час с установкой мебели, доставленной из Сарапула и принадлежавшей ещё батюшке Андрею Васильевичу, было покончено.

Дуровы собрались в столовой, где прислуга накрыла обеденный стол. Василий пригубил бокал вина:

   — С новосельем вас, милые мои сестрицы!

   — Дай Бог нам тут жить долго, тихо и спокойно... — Клеопатра перекрестилась.

   — Сие не только в воле Господа Бога, но и в распоряжении человека находится. — Надежда посмотрела на брата.

   — Не беспокойтесь, любезная Надежда Андреевна, — он выдержал её взгляд, — прежнего не будет...

Василий дулся на старшую сестру за её поступок больше года. Но внезапно все переменилось. В Вятскую губернию назначили другого губернатора. На конфликт Дурова с протоиереем и его отставку он взглянул совершенно иначе, и в июне 1831 года молодой чиновник получил назначение на должность градоначальника в Елабугу, город поменьше, чем Сарапул, расположенный южнее по течению Камы.

Василий написал Надежде в Малмыж, что их ссора была пустячной. Он сообщил о своём возвращении на статскую службу и позвал её с собой на новое место — обживаться. Понимая, как полезно в его холостяцком доме в чужом городе будет присутствие рачительной хозяйки, Дуров-младший осыпал сестру комплиментами. Она размышляла недолго и дала согласие.

К этому времени в семье Пучкиных также произошли изменения. Умерла Евгения, чья болезнь напоминала Надежде страдания их покойной матушки Анастасии Ивановны. Михаил Пучкин двух старших сыновей отдал в кадетский корпус, две дочери могли оставаться пока с его роднёй, а сам он собирался переехать в Астрахань, где обещали ему должность вице-губернатора.

Уезжать так далеко от родных мест Надежде не хотелось, да и климат в Астрахани, как ей говорили, был очень плохой: жаркий, малярийный. Она попрощалась с семьёй своей умершей сестры, уложила походный сундучок, взяла саквояж с рукописями и дневниками, две связки любимых книг и отправилась в Елабугу, едва Василий снял там подходящее жильё.

Поселиться теперь они хотели втроём: Василий, Клеопатра и Надежда. Вдова Евгения Степановна с дочерью Лизой осталась в Сарапуле. Дуровы выделили ей её долю в наследстве отца: старый дом на Владимирской. Может быть, она не очень была довольна этим, но промолчала. Любить её дети Андрея Васильевича никак не могли, однако, памятуя его предсмертные слова, все эти годы не обижали, кормили, поили и деньги на необходимые расходы давали.

Добираться до Елабуги Надежда решила водным путём. Навигация уже заканчивалась, но она успела спуститься от Малмыжа вниз по реке Вятке до её слияния с Камой, а потом, сев на колёсный пароходик, поднялась по Каме вверх. Подъезжая к Елабуге, ещё издали — вёрст за пятнадцать — Надежда увидела городок с большими церквами и домами, как бы прятавшийся в лесу. Елабуга стояла в двух вёрстах от Камы, на высоком взгорье, над речкой Тоймой.

Три церкви и дома между ними на Набережной напомнили Надежде родной Сарапул. Густые леса, окружавшие город, создавали своеобразный фон для этих зданий и подчёркивали соразмерность и красоту тонких колоколен, золотых куполов, седых высоких стен. Со стороны Камы Елабуга казалась сказочным градом Китежем, вставшим из тьмы векового соснового бора над светлой водой точно по мановению волшебной палочки.

Город Надежде понравился: удивительно чистый воздух, тенистые улочки, кругом тишина и покой. Особенно её заинтересовало Чёртово городище — остатки каких-то старинных крепостных сооружений, расположенные в версте от Елабуги на горе. Хорошо сохранилась только одна башня из некрупного серого камня. Рядом с ней выступали из земли фундаменты нескольких мощных стен.

Постукивая по ним тростью, Надежда мерила шагами их длину и ширину и воображала себе страшные битвы, некогда гремевшие здесь. Сшибались одна с другой средневековые рати, звенели мечи, свистели стрелы, ржали кони, гудели набаты, играли военные трубы. Описать бы всё это в назидание потомству, для воспитания в нём гордости за край родной...

У Карамзина во втором томе его «Истории государства Российского», в главе шестнадцатой, она прочитала о городе Бряхимове-на-Каме. В Елабуге говорили, что он в XII веке как раз и стоял здесь. Город этот был взят приступом князем Андреем Боголюбским, который разбил племена булгар и завладел их крепостью. В середине XVI века на берега Камы явилось войско московского государя Ивана Грозного. После покорения Казани он велел основать у Чёртова городища православный мужской монастырь и назвал его Троицким.

По Каме государь отправился в Соликамск, дорогою заболел и остановился при устье реки Тоймы в селе, где заложил церковь и пожертвовал ей икону Трёх Святителей. Село было на сто четыре крестьянских двора и с тех пор стало называться Тресвятским или Трёхсвятским. Лишь в 1780 году переименовали его в город Елабугу.

Жители отнеслись к новому градоначальнику и его семье весьма приветливо и радушно. В первое же воскресенье Дуровы пошли на богослужение в Спасский собор — о пяти главах, с двухэтажной пристройкой для духовного правления. Служба шла в зимнем двухпридельном храме, где находилась главная святыня собора, известная на всю округу, — чудотворная икона Нерукотворного образа Спасителя размером в два аршина пять вершков высоты и один аршин тринадцать вершков ширины в серебряной позолоченной ризе.

Голос городского протоиерея Павла Юрьева звучал в храме тихо, но явственно. После литургии Василий Дуров и его сёстры подошли к нему для пастырского благословения. Когда Надежда, преклонив колена, поцеловала его руку, то старенький, седовласый протоиерей, неуловимо похожий на святого Николая Угодника, положил свою пухлую ладонь на русые, коротко стриженные волосы штабс-ротмистра Александрова:

— Благословляю вас, сын мой. Для Господа нашего Иисуса Христа нет ни римлянина, ни иудея. Тако ж являл Сын Божий милость к жёнам-мироносицам, в сердце хранившим веру в Него...

При этом витиеватом изречении святого отца Надежде оставалось успокоиться и возобновить в Елабуге свой обычный образ жизни и любимые занятия. Неделю спустя купила она верховую лошадь, седло и разные принадлежности для ухода за ней. Затем отправилась на первую верховую прогулку к озёрам Долгое и Лужи.

Первозданность и дикость здешней природы, леса, полные дичи, навели Надежду на мысль об охоте, развлечении, со времени её службы в Мариупольском полку почти забытом. В соседнем с Елабугой селе Сарали у богатого заводчика Красильникова была небольшая псарня, и он продал Надежде хорошую собаку. Два отлично пристрелянных штуцера зачем-то держал в доме Василий, хотя сам охоту не любил. Теперь бывало, Надежда до рассвета уходила из дома с ружьём на плече и в сопровождении рыжего кудлатого Фингала, а возвращалась в город чуть ли не к полночи с парой-другой вальдшнепов на ягдташе.

Длинные охотничьи походы за десять и более вёрст, когда по дороге она останавливалась для отдыха в татарских или черемисских деревнях, помогли ей свести знакомство с местными жителями. За кружкой кумыса, за каймаком, поданным доброй хозяйкой барину-охотнику, Надежда слышала немало преданий народов, живших тут в лесах, на реках и озёрах. Их образы были просты, но очень поэтичны, и Надежда дома начала записывать эти легенды для себя. За несколько месяцев вышло у неё три произведения: повесть «Серный ключ» по черемисский сказке, а также «Нурмека», «Хамитулла и Зугра» — по татарским мотивам. Последнее творение она переделала потом в «Рассказ татарина»...

Василий не обманул старшую сестру. Пить и гулять он бросил и в городе повёл борьбу за трезвый образ жизни. Боролся решительно: всех взятых в беспробудно пьяном виде на улицах крестьян, мещан и купцов, на следующий день секли розгами в съезжей избе. Правда, такие случаи были довольно редки. Но посиделки в трактирах, когда собутыльники не помнили, что делали и где были, сразу пошли на убыль.

Именитым гражданам Василий Андреевич также предложил изменить обычную привычку устраивать свадьбы, крестины, именины с трёхдневным распитием горячительных напитков. Рекомендовал он им званые вечера с музыкой, с любительскими спектаклями и тихими играми вроде шарад. Молодёжь могла там танцевать, гости постарше сидели за чашкой душистого чая, толкуя о делах, об уездных, губернских, столичных новостях.

Начинания молодого градоначальника были успешными, так как общество Елабуги в лице городского головы сорокалетнего купца второй гильдии Ивана Васильевича Шишкина его поддержало. За Шишкиным стояло богатое купечество: его родственники Стахеевы, занимающиеся мануфактурной торговлей по всей России и Сибири; Ушковы, владеющие химическим заводом по производству красильных материалов; Черновы, тоже имеющие завод, но — винокуренный. Это были русские купцы нового склада. Бороды они брили, носили европейскую одежду, детей учили языкам, музыке, танцам, нанимая иностранных гувернёров. Молодой чиновник Дуров, устроивший в своём доме первый музыкальный вечер в духе дворянских салонов, но пригласивший на него первые в городе купеческие семейства, вызвал у них симпатию.

С городским головой, энергичным, весьма образованным по тому времени человеком, Василий нашёл общий язык быстро. Задумали они вдвоём устроить в Елабуге водопровод — вещь в российских уездных городах пока невиданную. Иван Васильевич Шишкин подготовил все чертежи и расчёты. Василий Дуров защищал этот проект перед губернатором, провёл через губернское правление нужные бумаги об отводе земли и разрешении вести землекопные работы. Купечество, одушевлённое смелой идеей, тряхнуло мошной. Так в 1833 году и проложили в Елабуге водопровод с деревянными трубами. Исчезли с улиц клячи, запряжённые в водовозные бочки на колёсах, а появились водоразборные колонки и бассейн на площади с чистой и вкусной водой, взятой из подземных источников.

Занятый городскими делами, Василий там не менее нашёл время для последнего акта в пьесе об исправившемся молодом фате. Он женился. Его избранницей стала — как это и было решено ещё в прошлые годы — Александра Михайловна Короткова, дочка сарапульского капитана инвалидной команды, старого его приятеля. В Сарапул к невесте Василий не поехал — не желал встречаться с протоиереем Онисимовым. Предварительно списавшись, Дуровы и Коротковы приехали в Казань. Здесь жених и невеста в сопровождении родственников пошли гулять и обвенчались. Первенец, названный в честь покойного деда Андреем, родился у них в 1834 году...

Играя с годовалым племянником Андрюшей, Надежда иногда думала, что таким мог быть её внук, если бы Иван вовремя женился. Ему уже исполнилось тридцать лет, он служил и изредка писал ей письма, поздравлял с праздниками.

Отношения с сыном осложнились, когда он закончил старшие классы Императорского военно-сиротского дома. Иван хотел выйти офицером в кавалерию, но у Дуровых не было средств, чтобы содержать его там. Надежда своей военной пенсии тогда не получала, деньги стали приходить лишь с 1824 года, а дедушка Андрей Васильевич помогать внуку не собирался. Все деньги он отсылал любимому сыну Василию, который служил в уланах.

Ваня надеялся, что матушка ради него ещё раз попросит императора, но она не стала этого делать. Она здраво судила о скромных его успехах в учении и о его характере — вспыльчивом и капризном. Иван, ставший юношей, был похож не на неё, а на Василия Степановича Чернова, и Надежда этого сходства опасалась. Она сказала сыну, что дала ему образование, но дальше должен он выйти в свет и добиваться всего собственными силами, как поступила она сама, уйдя из отцовского дома в двадцать три года. Конечно, при непредвиденных обстоятельствах она ему поможет, однако лучше таких обстоятельств всемерно избегать.

Избежать их всё-таки не удалось. Словно подслушав издалека её мысли о внуке или внучке, сын прислал в Елабугу новое письмо. Он сообщал, что годы его идут и нынче он решил жениться. На примете есть хорошая девушка из дворянской семьи, но её родители выдвигают одно важное условие — чтобы он расплатился со всеми своими карточными и иными долгами.

Надежда положила письмо на секретер и отошла к окну. Она не сомневалась, что Иван станет игроком, картёжником, как и его отец. Это всеобщее увлечение не может не захватить молодого человека столь неустойчивого нрава. Но раньше денег он у неё не просил. Потому она считала, что играть-то он играет, но при этом, видимо, иногда выигрывает.

Иван, зная строгость матери, целую страницу посвятил объяснениям, как возникли его долги, а сумму назвал только в конце своего послания — три тысячи рублей ассигнациями. Надежда ещё раз перечитала эту строчку и покачала головой. Три тысячи — это три её годовые пенсии. Изрядная сумма для неё...

Давно завели они с Василием традицию перед сном с полчаса сидеть в гостиной перед камином, выкуривая по одной трубке. Всегда обсуждали дела сегодняшнего дня и дня грядущего, а также более далёкие планы. Теперь, спустившись в комнату, Надежда протянула младшему брату последнее письмо от Ивана Чернова.

   — Пусть женится, — оказал Василий, прочитав откровения племянника.

   — А деньги? — спросила она, раскуривая трубку.

   — Часть у вас есть. Остальное возьмите в долг. Вы же любите Ванечку. Помогите ему.

   — Взять в долг — дело нехитрое. Как отдавать?

   — Из ваших капиталов, сестрица.

   — Ты все шутишь, Василий.

   — Нисколько. — Он взял у неё тлеющий прутик и поднёс к своей трубке. — Видел, что вы уже второй саквояж набили рукописями доверху. Разве это не капитал?

   — Кто здесь знает цену моим писаниям? — Она вздохнула. — Никто. И я сама не знаю.

   — Если вы разрешите, то я сейчас же пошлю письмо Пушкину в Санкт-Петербург. Он-то наверняка знает и даст вам совет.

   — Думаешь, он ещё помнит тебя? — спросила Надежда в сомнении.

   — Уверен в этом. — Василий загадочно усмехнулся. — Были у нас с Александром Сергеевичем разные такие... приключения!

   — По бабам шлялись небось...

   — Эх, господин штабс-ротмистр! Что-то вы стали слишком строги к молодым офицерам. А смолоду, говорю вам, надобно перебеситься. Тогда вся жизнь пойдёт толком, в зрелые годы на пустяки не растратится...

К их немалому удивлению, великий поэт ответил быстро. Василий с торжествующим видом передал Надежде вскрытый им пакет. Пушкин действительно помнил городничего из Сарапула и написал ему следующее:

Надежда выучила письмо Пушкина наизусть. Она положила его под стекло на свой секретер и читала раза по три в день, не меньше. Утром, когда просыпалась и хотела приняться за работу; вечером, когда ложилась спать; днём, чтобы отогнать мысли об обыденных делах и настроиться на особый лад, нужный для сочинительства. Однако ничего пока не сочинила, а только без конца перелистывала свои тетради, дневники, рукописи, сшитые шнурками, боясь обмакнуть перо в чернильницу и начертать на бумаге хотя бы одно слово.

Это странное состояние измучило её вконец. Через пять дней, открыв глаза на рассвете, Надежда подумала, что они с братом зря обеспокоили знаменитого поэта. Она сняла со стены и зарядила штуцер, надела длинные охотничьи сапоги и куртку из кожи, во дворе свистнула Фингалу, тотчас радостно побежавшему за ней, и ушла в лес.

Тропинка петляла между огромных сосен в роще, которую здесь называли «корабельной». Деревья в ней были очень высокими, прямыми, с ветвями, растущими на самой вершине. Утреннее солнце пробивалось сквозь густую листву, и тени от неё причудливым рисунком лежали на земле. Фингал двигался по тропинке зигзагом: нюхал воздух то слева, то справа и вдруг встал на стойку. Он вытянулся как на пружине, прямо-таки одеревенел среди буйной листвы.

   — Пиль, Фингал! — скомандовала Надежда, держа штуцер в руках.

Большая красивая птица взмыла над кустами, широко расправив крылья и сияя в сумраке рощи своим оперением, как свеча.

Надежда вскинула ружьё. Промазать теперь было мудрено: кобель поднял вальдшнепа шагах в десяти от неё. Раздался выстрел, эхом раскатившийся под кронами сосен, вальдшнеп, шумно хлопая крыльями, ушёл ввысь. Фингал подпрыгнул за ним, несколько раз тявкнул и в смятении вернулся к хозяйке. Добыча исчезла. Почин всей охоте оказался неудачным.

   — Mon chien, mon bon chien. — Надежда приласкала собаку. — Тu as bien choisi le moment, mais je n’ai pas laiv grand chose[101]...

В этот день Надежде чудилось, будто лесные звери и птицы, зная о её бессилье, нарочно выходят ей навстречу. Она стреляла и стреляла, а пули летели мимо. Она не заметила, как в патронташе осталось только два патрона, скрученных ещё на прошлой неделе. Отправляя в дуло порох из предпоследнего, Надежда слишком спешила и просыпала его на землю. Они с Фингалом пошли дальше и скоро на поляне остановились. Сохатый с ветвистыми рогами был там, такой могучий и величественный, что Фингал облаял его лишь издали и сразу прижался к ногам хозяйки. Сама не ведая зачем, она нажала на курок. Ружьё дало осечку. Лось посмотрел на неё тёмным круглым глазом и медленно двинулся в чащу.

Ошеломлённая всем этим, с непонятной тревогой на душе, она швырнула на землю пустой патронташ, затем — охотничью суму. Сняв куртку, Надежда бросила одеяние под дерево, легла на него и закрыла голову руками.

Что хочет от неё Пушкин? Он говорит в своём письме, будто бы главное в её записках — истина... Какая истина? Она дала слово чести своему государю никогда и никому не разглашать этой самой истины до конца дней. Но публику волнует тайна. «Судьба автора так любопытна, так известна, так таинственна...» — гениально подсказывает ей поэт. Значит, якобы о тайне, но — искренно. Тогда они прочитают. Тогда они все купят это. Книготорговцы дадут настоящую цену. Или Пушкин даст настоящую цену, потому что верит в успех. Её книга ДОЛЖНА быть успешной. Иначе не стоит даже приступать...

Фингал влажным чёрным носом толкал её в руку. Надежда приподнялась на локте. Верный пёс держал в пасти охотничью суму и подавал ей. Там пока лежал только их походный завтрак: несколько плоских кусков ветчины, хлеб, варёный картофель. Она расстегнула ремень на крышке ягдташа и поделила еду по справедливости. Фингалу, который с утра бегал точно заведённый за дичью — ветчину, себе за все пули, выпущенные в белый свет как в копеечку, — хлеб и картошку.

   — Ничего, Фингалушка, пусть этот лось ушёл, пусть... Une journée penible... Cа arrive, mais malgre tout[102]... — Надежда разговаривала с собакой, мешая русские и французские слова, что бывало с ней в минуты сильнейшего волнения, — Je pense quand meme... Je ne demande pas mieux[103]... Мы победим. Они поверят. C’est a nous qu’il convient de choisir le mot[104]. Ты будешь есть свежую оленью печёнку, а я... Дам Ване денег ещё на свадьбу и на обзаведение, куплю себе дом в Елабуге на три окна, с конюшней, банькой и садом до реки...

Василий с нетерпением ожидал, когда старшая сестра прочтёт ему хотя бы начало рукописи о своей жизни. Она обещала, что это будет рассказ обо всей их семье, о пребывании в Сарапуле, о войне с французами, о службе гусарской и уланской. Через два дня после своей неудачной охоты Надежда вечером вышла в гостиную к камину с несколькими исписанными листами.

   — «Часть первая. Детские лета мои, — откашлявшись, начала она читать. — Мать моя, урождённая Александровичева, была одна из прекраснейших девиц в Малороссии. В конце пятнадцатого года её от рождения женихи толпою предстали искать руки её. Из всего их множества сердце матери моей отдавало преимущество гусарскому ротмистру Дурову; но, к несчастью, выбор этот не был выбором отца её, гордого, властолюбивого пана малороссийского. Он сказал матери моей, чтоб она выбросила из головы химерическую мысль выйти замуж за москаля, а особливо военного...»[105]

Надежда остановилась перелистнуть страницу, и Василий в удивлении произнёс:

   — Позвольте, сестрица, мне кажется, я ослышался. Или тут ваша ошибка? Разве наш батюшка был когда-нибудь гусарским ротмистром?

   — Не был, — ответила Надежда. — Но сие для них значения не имеет.

   — Для «них»? — переспросил Василий, не понимая. — Кто это «они»?

   — Ну, Пушкин. Его знакомые книгоиздатели и книготорговцы. Читатели в России, наконец.

   — Потому вы и произвели батюшку в гусары?

   — Да. Так будет интересное, я думаю. Гусаров знают все, а легкоконных полков, где он служил, теперь в армии нету. Представь себе: гусарский офицер, его юная возлюбленная, лихая тройка, скачка ночью, венчание в сельской церкви... Напоминает пушкинскую «Метель», но только с реальным лицом, существование которого я удостоверяю. Романтично и похоже на правду...

   — Очень, — задумчиво подтвердил Василий.

   — Вот это — самое главное, друг мой. — Надежда посмотрела на него поверх своей рукописи. — В конце концов, это — моя жизнь. Я имею полное право писать о ней то, что захочу...

Больше Василий ни о чём не спрашивал. Надежда прочитала ему эпизод о своём рождении на свет, о том, как матушка Анастасия Ивановна сначала отказалась кормить грудью ребёнка, а потом и вовсе выбросила его из кареты, о фланговом гусаре по фамилии Астахов, который стал нянькой для полугодовалой девочки и повсюду возил её с собой в седле, о любви малышки к лошадям, к оружию и военным упражнениям. Когда Надежда кончила чтение, брат подал ей набитую табаком трубку, и они некоторое время молча курили. Она ждала его отзыва не без волнения.

   — Одно мне кажется здесь совершенно ненатуральным. — Василий выпустил дым изо рта. — Ваш благополучный перелёт через окно кареты на землю в возрасте четырёх месяцев, да ещё по воле нашей матушки. Выходит, она — просто изверг...

   — Хорошо. — Надежда кивнула. — Тогда придумай что-нибудь другое на эту же тему.

   — Зачем?

   — А затем, что надо как-то объяснить сотням читателей моё пристрастие к кавалерийской службе. Они же этого не понимают: женщина — и вдруг мечтает о мундире, о подвигах, хочет командовать в строю и подчиняться... Пусть будет такая невероятная история. Чем глупее, тем лучше!

Василий расхохотался:

   — Пожалуй, вы меня убедили, любезная Надежда Андреевна. Глупее не придумаешь. И страшно к тому же. Младенец истекает кровью, но остаётся жив. Его отец дрожит как осиновый лист и отдаёт дитя на воспитание солдату. Мать-фурия рожает себе в утешение второго ребёнка. Красота!..

С «Детскими летами» Надежда покончила быстро. Через день она прочитала брату финальную сцену из этой части, где ночью на Алкиде покидает родной дом, чтобы присоединиться к полку донских казаков. Василий все одобрил, но не удержался от нового вопроса:

   — А как же ваш супруг Василий Степанович?

   — Его не будет.

   — И сына, следовательно, — тоже?

   — Да, — твёрдо сказала она.

Василий в изумлении смотрел на старшую сестру и не мог понять, почему она не хочет писать об этом. Разве нет тут занимательного сюжета: брак по пылкой любви, измена мужа, возвращение в дом отца, вечная привязанность к сыну...

   — Пойми, это — совсем другая история, — стала объяснять Надежда, как бы оправдываясь. — Она слишком проста и банальна. Кроме того, я уже написала «Игру Судьбы, или Противозаконную любовь». Теперь мой рассказ — о необычайном. Как говорит Пушкин, публике нужна загадочность, тайна...

Следующую часть своего повествования она назвала «Записки» и начала её с той сцены, как вошла к майору Степану Фёдоровичу Балабину 2-му на квартиру, где он и его офицеры расположились позавтракать. Не всё было гладко в этих воспоминаниях. Урядник Дьяконов маячил там тёмной тенью. Потому ей не захотелось давать никаких точных деталей. Майора она назвала полковником, фамилию его и вовсе утаила, указав лишь место жительства — станица Раздорская — и полк, которым он потом командовал: Атаманский. Зато уснастила своё описание жизни на Дону эпизодом, как одна казачка, разгадав её тайну, обратилась к ней со словами «барышня». Что ж, она оставалась барыней для Дьяконова, который зачем-то пришёл прощаться с ней.

Добрые чувства водили её пером, когда Надежда писала о Польском конном полке, и особенно — о ротмистре Казимирском. Но многое, увы, оказалось забыто. Всё же с той поры минуло почти тридцать лет. Никаких записей она, будучи нижним чином, естественно, не вела. Долго вспоминала Надежда дату своего первого сражения при Гутштадте: конец мая 1807 года, но какое число? Проверить это тоже было негде, так как книг о Прусском походе в её библиотеке не имелось. Написала наобум — 22 мая[106].

Затем настал черёд поручика Нейдгардта, адъютанта графа Буксгевдена. Язвительно и зло обрисовала она его действия и всю фигуру этого человека, жестоко обижавшего унтер-офицера Соколова. Однако Василий вмешался в дело весьма решительно:

   — Уж не Александром ли Ивановичем звали вашего обидчика?

   — Именно так.

   — Ну поздравляю! Вы знаете, кто теперь этот Нейдгардт?

   — Понятия не имею.

   — Спросили бы у меня. Я слышал о нём от офицеров на Кавказе. Он — генерал и начальник штаба Гвардейского корпуса. А при подавлении мятежа на Сенатской площади четырнадцатого декабря тысяча восемьсот двадцать пятого года так отличился, что пожалован в генерал-адъютанты и стал любимцем государя[107].

   — Ох и пройдоха! — сказала Надежда, потому что её отношение к Нейдгардту после этого ничуть не изменилось.

   — Перепишите эпизод, — посоветовал ей Василий.

   — Вот ещё! Хвалить его, что ли, надо...

   — Зачем хвалить? Придумайте что-нибудь. Мало ли всего вы сочинили.

   — Не вижу смысла! — Надежда рассердилась. — Царский фаворит в том не нуждается. Грешить против правды здесь я не желаю...

Спорили они довольно долго, пока Василий не произнёс слово «цензура». Она была в России, есть и будет, и в этом надо отдавать себе отчёт. Надежда призадумалась. Несколько сцен с поручиком Нейдгардтом из рукописи она вычеркнула, оставив, однако, фразу о том, что в Витебске, после своего доклада о ней Буксгевдену, адъютант «стал другим человеком: разговаривает со мною дружески...».

Очень трудно далась ей глава «Первый приезд мой в столицу». Молодой, прекрасный собою венценосный её покровитель Александр Павлович вставал перед ней, как живой. Она вновь слышала его голос, видела его глаза. Надежда быстро описывала своё видение, а потом безжалостно вычёркивала слова, потому что они выдавали её с головой. Всё знал о ней государь, все понимал и обо всём подумал, но договор их оставался в силе, и следовало рассказать об этом тонко и хитро. Тайна должна жить, иначе читателям станет скучно на середине книги и они выбросят её за ненадобностью...

К концу июня Надежда довела своё повествование до 1812 года. Положив рукопись в самый большой ящик секретера, она несколько дней не прикасалась к ней, затем достала и перелистала вновь. Все написанное показалось ей вялым, многословным, не имеющим никакого интереса для посторонних. Сомнения в ценности своего труда снова охватили её. Но теперь у Надежды был верховный судья и, можно сказать, помощник. Она села писать письмо Пушкину:

Однако потеря не остановила Надежду. Черновики у неё сохранились, и она продолжала писать свои воспоминания, повинуясь неведомому зову. Она возвращалась к сценам из первой части книги и что-то переделывала там, набрасывала новые фрагменты: «1813 год», «Поход обратно в Россию», «Литературные затеи», «Домбровице». Она послала Пушкину два письма, извещая поэта о пропаже рукописи, получила от него ответ лишь в феврале 1836 года, но не особенно волновалась по этому поводу. Её не покидало ощущение, знакомое по приключениям прежних лет, что Провидение Божье благоприятствует ей и исход сего дела предопределён.

Ещё раз Надежда отправила пакет в Петербург, но не из Елабуги, а через брата, поехавшего в командировку в Вятку. В пакете было новое письмо и новая рукопись — «Записки 12-го года». Над этой вещью она работала очень тщательно. Её старые дневники, полные поспешных и не всегда разборчивых заметок, помогли Надежде вернуться в атмосферу тех незабываемых дней. Слова приходили сами. Ей оставалось только выверять их смысл, подбирать одно к другому и писать, писать, писать...

Наконец-то произведение штабс-ротмистра Александрова, о котором Пушкин столько слышал, оказалось у него на рабочем столе. Движимый любопытством, поэт тотчас взялся читать его, но вскоре бросил. Почерк автора разобрать было трудно. Кроме того, запятые, точки с запятыми господин Александров ставил всюду по собственному усмотрению, в глаголах третьего лица единственного числа настоящего времени окончания писал через «е» и частицу «не» ставил с глаголами слитно. Зато во французских словах и цитатах он не сделал ни единой ошибки. Обычная история для милых российских дам.

Тем не менее замысел издателя журнала «Современник» не изменился. Грядущему двадцатипятилетнему юбилею Отечественной войны 1812 года он хотел посвятить во втором номере журнала две публикации: данное произведение Надежды Дуровой, которое при необходимости собирался сам редактировать и сокращать, и присланную в феврале статью отставного генерал-лейтенанта Дениса Давыдова.

Эта статья называлась «Занятие Дрездена. 1813 года 10 марта» и очень нравилась Пушкину, потому что была написана прекрасным, почти поэтическим слогом, полна изящных самовосхвалений и едких замечаний в адрес генерала Винценгероде, тогдашнего начальника доблестного полковника Давыдова. Рукопись требовалось отправить в особый военно-цензурный комитет, но Пушкин не сомневался, что там она пройдёт «на ура».

Поэт не знал, что бывший гусар и партизан умеет передёргивать факты лихо, точно карты за ломберным столом, к наивящей для себя пользе и публикация статьи в журнале ему нужна чрезвычайно. В 1813 году Давыдов совершил при Дрездене крупный должностной проступок, был отстранён от командования вверенными ему частями и едва не попал под суд[109]. Теперь он хотел предложить публике свою версию событий у Дрездена, очернить Винценгероде и обелить себя.

Покусывая по своей привычке кончик гусиного пера, Пушкин ещё раз прочитал статью генерала и, не найдя в ней никаких изъянов, написал сопроводительную записку для цензора, поставив дату: «6 марта 1836 года», поместил рукопись в пакет и начертал на нём большими буквами: «В цензуру». Рукопись Дуровой он положил в другой пакет с надписью: «Переписчику» — и взял из стопки, лежащей на краю стола, следующий материал для «Современника». Теперь у него в руках были заметки старого приятеля по обществу «Арзамас» Александра Тургенева. Умно, с настоящим публицистическим блеском писал Александр Иванович, брат осуждённого декабриста и ныне житель города Парижа, о событиях европейской жизни. Его статью Пушкин озаглавил «Хроника русского».

Переписчиком у Пушкина был старый канцелярист, человек надёжный, имевший не только каллиграфический почерк, но и обширные познания в русской орфографии и пунктуации. Он выполнил грамматическую правку и переписку произведения Надежды безупречно, и оно вновь вернулось к поэту в конце марта.

Сев за работу рано поутру, Александр Сергеевич первыми открыв «Записки 12-го года» и теперь уже прочитал их, не отрываясь, от первой до последней страницы. Он отложил в сторону перо, которым собирался править здесь листы, он забыл о нём. Литературные способности автора, дар держать читателя в напряжении, переходя от одного эпизода к другому, удивил поэта. Перед ним был вовсе не полуфабрикат, не заготовка для будущего творения, как сообщал ему о том в письме скромный Александров, а полноценное произведение зрелого писателя. Определённо отставной штабс-ротмистр умел подчинять своей воле не только строевых лошадей в эскадроне, но и волшебного двукрылого коня Пегаса, друга всех поэтов.

Пушкин решил поскорее отправить рукопись Дуровой в военно-цензурный комитет, снабдив её своим предисловием. На секунду он задумался. Надо было с наибольшей выгодой для его журнала подать эту публикацию, рассказать что-нибудь об авторе, подчеркнуть необычность всего происходящего, заинтриговать читателей.

Первое, что Пушкин сделал, — это написал сверху на титульном листе: «Записки Н. А. Дуровой, издаваемые А. Пушкиным», затем взял подходящий, как ему показалось, эпиграф из Овидия: «Modo vir, modo foemina»[110], ниже набросал в несколько строк военную биографию Надежды, где сделал по своему неведению о формулярном списке штабс-ротмистра Александрова четыре фактические ошибки. Но главное заключалось в другом. Он сообщил о ней: «Корнет Александров был ДЕВИНА Надежда Дурова...»

Без малейших сомнений Пушкин употребил такое слово. В голову ему не пришло, что замужняя женщина может совершать подобные поступки и писать о них потом столь красочно. Женщин великий поэт знал, как никто, и это знание проистекало из обширнейшей практики. Перед женитьбой вздумалось Пушкину составить список своих былых увлечений, и в нём оказалось более тридцати имён. Но это были только дамы из общества, многим из них он посвятил стихи. Естественно, туда не попали безвестные «жрицы любви» из столичного заведения некоей Софьи Астафьевны, где поэт был постоянным посетителем, содержанки, которых он иногда брал с собой в Михайловское, и крепостные девушки, одна из которых от него забеременела.

Как закоренелый донжуан, Пушкин весьма скептически оценивал способности женщин. Он был убеждён, что это — существа низшего порядка, грубые и примитивные, потому что природа обделила их чувством изящного, полётом фантазии и признаком Божественного Промысла — вдохновением. «Исключения редки...» — размышлял он об этом предмете ещё в молодые годы[111].

Теперь, порывшись в ворохе бумаг, Пушкин отыскал своё письмо к Василию Андреевичу Дурову в Елабугу, ещё не отправленное, и в конце его сделал приписку: «Сейчас перечёл переписанные Записки: прелесть! живо, оригинально, слог прекрасный. Успех несомнителен…»[112]

Ничего не зная об этом отзыве, Надежда завершала свои мемуары. Когда пришло письмо от поэта, труд её был кончен. Лестные слова Пушкина лишь помогли ей убедить сестру и брата в правильности нового её выбора, нового поворота в жизни. Взяв с собой все рукописи, Надежда решила ехать в Петербург, чтобы попытаться издать там несколько своих произведений. «Бояться нечего!» — повторяла она в беседах у камина Василию, а он недоверчиво качал головой.

В эти дни о встрече с Пушкиным она не думала. Разные дела надо было уладить в Елабуге перед отъездом. Надежда полагала, что пробудет в столице год или два. Потому она послала конюха на весеннюю ярмарку с поручением продать подороже её верховую лошадь, укладывала в ящики книги из своей библиотеки и другие вещи, чтобы освободить комнату для семейства брата, хлопотала о займе денег на дорогу. Также она заказала у портного новую мужскую одежду для себя: чёрный фрак, шёлковый двубортный жилет и суконные панталоны с выпушкой в боковом шве — оба эти предмета, согласно моде того времени, одного цвета — тёмно-коричневого. Надежда считала, что её любимый уланский сюртук будет смотреться в гостиных Санкт-Петербурга слишком провинциально.

Зато Пушкин много думал о новом авторе журнала. На свой страх и риск он отправил рукопись Дуровой в набор в Гуттенбергову типографию, где печатался «Современник», не дожидаясь одобрения военно-цензурного комитета. А эта цензура была особенно строга. В конце апреля поэт получил оттуда статью Давыдова, всю исчёрканную красными чернилами.

В Военном министерстве ещё служили генералы и полковники, хорошо помнившие реальные события у Дрездена в 1813 году. Смелые выдумки поэта-партизана о его подвигах в Германии они в печать не пропустили, защитив тем самым доброе имя Винценгероде и дав понять генерал-лейтенанту Давыдову, что лгать, даже спустя двадцать три года, нехорошо.

Таким образом, увлекательная статья «Занятие Дрездена. 1813 года 10 марта» вылетела из второго номера «Современника», и Пушкину оставалось уповать только на сочинение отставного штабс-ротмистра Александрова. Но военно-цензурный комитет пока молчал. Наступил май. Главный фактор Гуттенберговой типографии Граффа сообщил, что «Записки 12-го года» Дуровой набраны и занимают с четвёртого по девятый печатный лист. Поэт начал волноваться. Он понимал, что воспоминания Александрова стали «гвоздём номера», и если военный цензор обойдётся с ними так же, как с сочинением генерала Давыдова, то заменить их будет нечем и он, Пушкин, как владелец и издатель, тогда пропал...

Надежда уже выехала из Елабуги в Казань. Расстояние от их городка до Санкт-Петербурга было более двух тысяч вёрст. В собственной её коляске, называемой в Прикамье карандасом, с ней находилась её маленькая белая комнатная собачка по кличке Амур, на облучке рядом с кучером сидел её лакей Тихон, мальчик двенадцати лет от роду.

Деньги на дорогу появились в последний момент. Клеопатра, сочувствуя новым испытаниям Надежды, отдала ей восемьсот рублей ассигнациями из своего приданого, которое, увы, так никогда востребовано и не было. Надежда не ожидала столь широкого жеста и, принимая дар, обняла сестру искренне и сердечно. От нахлынувших чувств они обе всплакнули друг у друга на плече.

Клепа, любимица матери, прожила жизнь точно в противовес старшей сестре. Была тиха, покорна, очень религиозна, без разрешения старших из дома ни на шаг, вечно за рукоделием, совершенно равнодушна к книгам. Не то чтобы поступки Надежды — одни рассказы о них пугали Клеопатру необычайно. Скорее всего, она не верила сестре и не думала, что за городской заставой Сарапула течёт такая разнообразная жизнь. Теперь же, вытерев слёзы, перекрестила Надежду и сказала:

— Всё всегда устраивалось по-вашему, сестрица. Знать, и на сей раз вам выпал случай. Езжайте с Богом. Мы будем вас ждать!

Но не суждено им было больше повидаться. Надежда вернулась в Елабугу, когда её младшая сестра уже умерла...

В Петербурге Надежда несколько дней приходила в себя после утомительного путешествия. Она поселилась в гостинице Демута на Мойке в дешёвом номере на четвёртом этаже. В первый же день закрывшись там, помылась, сменила бельё, затем посетила парикмахера. Ещё Надежда купила кое-какую косметику и прилежно пользовалась ею, смягчая кожу на лице, обветренную и загорелую под ярким весенним солнцем на перегоне от Москвы до северной столицы. Только после этого она послала по городской почте коротенькое письмо Пушкину, где сообщала о своём прибытии и месте жительства.

Экипаж поэта, подъезжающий к гостинице, Надежда увидела из окна своего номера. В Елабуге она несколько раз спрашивала у Василия, как выглядит Пушкин, но он отделывался замечаниями вроде: «Вылитый арап!», «Чёрен как жук и волосы кучерявые!», «Боек до чрезвычайности!». Несмотря на это, первый поэт России по своим стихам и иным произведениям рисовался ей златокудрым херувимом, рослым, стройным, величественным.

Дверь же в номер открыл подвижный худощавый мужчина одного с ней роста[113] уже начинающий лысеть, в чёрных бакенбардах, с голубыми глазами, длинным носом и толстыми губами, всей наружностью своей весьма некрасивый. Амур, спрыгнув с кресла, злобно облаял пришельца. Надежда выставила собаку в коридор и обернулась, в смущении стараясь не смотреть на поэта: настолько реальный Пушкин не походил на выдуманного ею человека.

Но он заговорил, и всё переменилось. Надежда забыла о странном его лице. Как зачарованная слушала она речь Александра Сергеевича, живую и остроумную. Поэт осыпал похвалами её «Записки 12-го года», сказал, что они легко прошли военно-цензурный комитет, что уже набраны для журнала в типографии и составляют значительную часть в нём, что он заплатит ей по двести рублей за печатный лист при выходе «Современника» из печати, каковое ожидается в начале июля сего года.

Она не знала, что отвечать на это. Скрестив руки на груди, Надежда молча стояла перед ним. Она была одета в свой новый фрак с большим отложным воротником, короткий жилет и панталоны: с высокой талией, мягкие, довольно узкие, они хорошо обрисовывали её длинные ноги. Она чувствовала, что он смотрит именно туда — на ступни, колени, бёдра. Одновременно он обращался к ней так, как принято в свете обращаться к дамам: легко и чуть заискивающе, куртуазно. Он будто обволакивал её облаком своей любезности, и это было настоящее колдовство.

Она сама так разговаривала с партнёршами на балах, когда носила мундир офицера, и барышни были в восторге от корнета Александрова. Потом к подобным методам прибегал доктор Вишневский, когда добивался её согласия на брак. Но всё это было давно, в покинутом ею городе Сарапуле.

   — Уверен, — поэт внезапно прервал поток великосветских комплиментов, — вы, как бывалый кавалерист, до сих пор держите строевую лошадь...

Она утвердительно кивнула.

   — И пользуетесь мужским седлом?

   — Да, — произнесла Надежда с трудом.

   — Моя жена и мои свояченицы тоже любят верховую езду. Но ездят на дамских сёдлах.

   — В кавалерии это невозможно, Александр Сергеевич. Дамское седло не даёт полного контакта с животным. Оно затрудняет точное управление лошадью...

Её низкий, хрипловатый голос зазвучал в полную силу, и Пушкин внимательно посмотрел на свою собеседницу. Наконец-то она вышла из оцепенения. Ему следовало гораздо раньше затронуть эту тему.

   — Но почему вы думаете так? — спросил он.

   — Я не думаю. Я знаю, — ответила она очень серьёзно. — Дамы ездят с одним шенкелем. Для равновесия лошади нужно два. Шенкель есть важнейший инструмент воздействия на неё...

Из озорства, поддавшись весёлому чувству освобождения, Надежда чуть отставила ногу и повернула её, указав на внутреннюю сторону голени, то есть на этот самый шенкель, рукой. Пушкин посмотрел и тотчас отвёл взгляд. Она, затаив улыбку, вспомнила строфу из «Евгения Онегина»:

Надежда пятнадцать лет не была в столице, которую любила с первого своего приезда сюда в декабре 1807 года и которую несколько пышно именовала: «великолепное жилище царей наших». Теперь она снова каждый день ходила к Невскому проспекту, к Казанскому собору, к памятнику Александру I.

Она рассматривала высокую колонну с ангелом наверху, держащим крест, с разных сторон. Ей не очень-то нравился этот монумент. Надежда предпочла бы видеть стандартную конную статую на постаменте, но с лицом её благодетеля, к какому можно мысленно обратиться с речью. Она понимала замысел авторов насчёт ангела с крестом, но Александр Благословенный оставался для неё человеком — земным, подвластным чувствам, иногда превозмогающим все, иногда — бесконечно слабым.

Петербург сильно изменился с 1821 года. Иные старые дома разобрали и возвели на их месте новые и красивые здания. Пустыри, прежде знакомые Надежде по пешим прогулкам, также застроили. В Коломне она не нашла дом своего двоюродного брата по материнской линии Ивана Бутовского, у которого жила некоторое время после отставки. Совсем печальным получился её поход на Английскую набережную к дому генерала Засса. Там ей сказали, что Александра Фёдоровна умерла лет пять назад, дом долго стоял пустым и недавно наследники продали его.

Вот кому Надежда хотела бы доверительно рассказать о первой встрече с великим поэтом, о своём восхищения перед ним, о радости, что сочинение её увидит свет скоро, наверное через месяц. Она пообещала бы госпоже Засс этот журнал с дарственной надписью, и они долго говорили бы о переменчивости Судьбы, о сюрпризах, которые преподносит жизнь...

Как и обещал, Пушкин приехал к ней в начале двенадцатого часа дня. В руках у него был толстый пакет со свежими оттисками журнала, ещё не сброшюрованными. Надежда, горя нетерпением, решила взять их с собой к ресторатору Дюме, где Пушкин часто обедал один и с друзьями. Поэт снисходительно отнёсся к этой прихоти начинающего литератора.

Между жарким и бланманже, когда официант открыл засмолённую бутылку цимлянского и наполнил их бокалы, Надежда, пригубив вино, достала из пакета несколько листов и начала читать. Вдруг штабс-ротмистр Александров сильно поперхнулся и, чуть не опрокинув бокал вина себе на фрак, вскочил на ноги.

   — Что с вами? — Пушкин, встревоженный, тоже поднялся с места.

Кашляя и вытирая слёзы с глаз, она подчеркнула ногтем какие-то слова и протянула листок ему. Поэт прочитал: «...корнет Александров был девица Надежда Дурова...» — и вопросительно посмотрел на неё.

   — Est-se votre phrase?[114] — Надежда с трудом откашлялась.

   — Oui, c’est la mienne. Mais qu’est-ce qui vous arrive?[115]

   — Ces mots sont terribles![116]

   — Pourquoi? — Он пробежал глазами эту строчку снова. — Je ne vous comprends pas[117].

   — Je n’ai voux pas... Et j’ai le droit de vous dire cela. J’exige que vous remplaciez ces mots[118].

   — A quoi bon? Tout est absolument normal[119].

Взглянув на собеседницу, Пушкин как будто стал догадываться о причине её негодования и уже хотел задать вопрос, конечно, не совсем светский, но Надежда взяла себя в руки и заговорила первой:

   — Имя, которым вы меня нарекли в предисловии, мне не нравится. Его не должны узнать тысячи читателей.

   — Что вы предлагаете?

   — Вообще без имени. Или, например, так: «Своеручные записки русской амазонки, известной под именем Александрова».

Пушкин поморщился:

   — Слишком изысканно и манерно, точно в немецких романах. Разве это у вас роман?

   — Нет. — Она качнула головой.

   — Так оставьте «Записки Н. А. Дуровой». Просто, искренне, благородно.

   — Уберите из предисловия слово «девица».

   — Увы, сие невозможно. Тираж частично отпечатан, журналы переплетаются и должны поступить подписчикам и в продажу.

   — Но я — не девица! — Она в отчаянии бросила салфетку на стол.

   — А кто? — вкрадчиво спросил Пушкин.

Надежда оглянулась на официанта, принёсшего десерт:

   — Какое вам дело?

   — Ну я же ваш издатель. Могу я это знать или нет?

   — Думаю, что нет.

   — Тогда к чему весь разговор... Но может быть, вы чего-то боитесь? Если нет, то оставьте все, как есть. Вы не представляете себе, что значит повернуть назад такую махину. И ради кого? — Он испытующе посмотрел на неё. — Ради вашего мужа?

   — Нет, — быстро сказала Надежда.

   — Ради ваших детей?

   — Да, пожалуй.

   — Они все знают и без этой книги.

   — Но написанное вами — неправда.

   — Как странно вы изъясняетесь сейчас, Надежда Андреевна. — Пушкин в отсутствие официанта сам долил в бокалы вина. — Правда, неправда... Вы пришли на такое поприще, где эти слова имеют более глубокий смысл. Вчера я просмотрел вашу новую рукопись. Там всё прекрасно. Нет только настоящего, выражающего главную мысль заголовка. Я дарю его вам. «Кавалерист-девица». А, каково? За это даже можно выпить...

Он со звоном придвинул свой бокал к её бокалу. Она не притронулась к вину. Подперев подбородок рукой, Надежда задумчиво смотрела на поэта:

   — Кто вы такой, чтобы распоряжаться моим прошлым и будущим?

   — О, это философский вопрос, — усмехнулся он. — Но я отвечу вам просто: Пушкин!

Александр Сергеевич не дал Надежде заплатить за обед её часть денег, проходя мимо метрдотеля, громко назвал её «Александром Андреевичем» и при этом с фамильярностью, принятой в мужских компаниях, держал за локоть. Когда они сели в его коляску, он предложил совершить сейчас прогулку по своему любимому городу. Надежда согласилась. Она знала Петербург — жилище царей, но не знала Петербург — жилище поэта.

Прежде всего Пушкин привёз её к памятнику царю Петру, и Надежде было приятно, что их пристрастия совпадают. Она тоже преклонялась перед преобразователем России. Пушкин стал говорить, что работает над большой книгой о Петре и для того недавно ездил в Москву, искал в архиве Коллегии иностранных дел нужные ему документы. Он сделал много интересных выписок. Фигура Петра предстала перед ним несколько в ином свете, и он боится, что публика, цезура и сам государь, поощрявший его занятия, не готовы пока принять новые черты в привычном облике великого монарха.

Потом они поехали по набережной Невы, и Пушкин по её просьбе прочёл несколько строф из «Медного всадника», о котором Надежда много слышала, но которого ещё в руках не держала. Показывая подъезды, дома, дворы и улицы, Пушкин говорил о том, что происходило здесь при страшном наводнении в ноябре 1824 года. Рассказы очевидцев тогда оживили его воображение, и он придумал сюжет этой поэмы.

У Петропавловской крепости Александр Сергеевич показал Надежде место, где были казнены декабристы.

   — Среди участников заговора были ваши друзья? — спросила она, слушая его весьма эмоциональные пояснения.

   — Да, и немало, — сказал Пушкин.

   — По-христиански мне жаль этих людей. — Она сняла с головы шляпу и держала её в руках, пока коляска не повернула на мост. — Но как офицер скажу, что они совершили преступление опаснейшее...

   — В чём же его опасность, по-вашему?

   — Господа полковники, майоры, капитаны и поручики изменили присяге. Более того, они увлекли за собой солдат.

   — А вы давали присягу?

   — Конечно. Иначе — как служить? При встрече же с покойным императором довелось мне дать ему особливое слово чести, клятву, какой держусь до сего дня. Потому клятвопреступников я презираю...

Надежде показалось, что Пушкину не понравился её ответ, но вслух он ничего не сказал, а только велел кучеру ехать дальше.

В молчании добрались они до Дворцовой набережной. За Прачечным мостом, у третьего дома от угла, коляска остановилась. Пушкин предложил ей выйти. Указывая своей камышовой тростью на первый этаж этого внушительного строения, он заметил, что снимает здесь квартиру, но семья его — на даче, квартира теперь пустует и почему бы штабс-ротмистру Александрову не переехать сюда из гостиницы ради экономии денег и большего комфорта.

   — Пойдёмте, я покажу вам комнаты, которыми вы сможете располагать по своему усмотрению. — Поэт повёл Надежду к парадному, открыл дверь своим ключом, и они вошли.

Квартира действительно была очень просторной: сени, передняя, буфетная, столовая, гостиная, несколько спальных комнат, детская, кабинет хозяина. К удивлению Надежды, мебель в кабинете поэта была совсем простая. Она состояла из соснового стола, заваленного рукописями, кресла, кушетки и книжных полок, которые высились от пола до потолка вдоль трёх стен. У дверей комнаты стоял ящик, наполненный книгами наполовину. Пушкин объяснил, что с собой на дачу он берёт только книги, нужные ему для работы сейчас.

   — Вот мои последние приобретения. Роман Бальзака «Старик», стихотворения Мюссе...

   — А это? — Надежда взяла со стола брошюру невзрачного вида с заголовком «Время не праздно».

   — Подарок одного поэта-крестьянина, — ответил он. — Как видите, сельское население у нас не чуждо служенью муз.

   — «Его высокоблагородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину в знак глубочайшего высокопочитания от сочинителя Михаила Суханова», — прочла вслух Надежда дарственную надпись на титульном листе и с усмешкой повторила: — «Высокоблагородию», «глубочайшего», «высокопочитания» — всё это в одной фразе. А ещё говорите, он — поэт...

   — Надеюсь, скоро вы тоже преподнесёте мне свою книгу, — он подошёл к ней и встал за спиной, очень близко. — Но непременно — с посвящением, приличным случаю...

   — Какому случаю? — Она повернулась на каблуках, чтобы стоять к нему лицом. Трость была у неё в правой руке, и костяной набалдашник в виде лежащего льва упёрся Пушкину в пуговицу на груди сюртука.

   — Случаи бывают разные... — произнёс заманчиво поэт и улыбнулся своей обаятельной белозубой улыбкой.

   — Я не пишу мадригалов! — чуть резче, чем следовало бы, ответила Надежда.

   — Ну почему же, можно и не только мадригал...

Он взял её левую руку и медленно поднёс к губам, не сводя с неё выразительного взгляда. Затем склонился, поцеловал жаркими губами пальцы, ладонь, запястье. Его чёрная кудрявая голова была рядом. Надежда могла бы прижать её к груди, как часто делала это, когда руки целовал ей Михаил Станкович, такой же кудрявый, нетерпеливый и страстный. Уколом иглы прямо в сердце отозвалось нечаянное её воспоминание, и она отняла руку.

   — Нет, не надо. Прошу вас. Я так давно... — Надежда выдержала паузу и решительно закончила фразу: — Отвык от этого!

Пушкин в изумлении воззрился на неё. Здесь они находились одни, и перед кем теперь нужно притворяться «кавалерист-девице», которая была замужем и имела детей, если обожаемый ею поэт за ней ухаживает?

   — Этого не будет. — Она всё ещё упиралась концом трости ему в грудь. — Хотя я люблю вас. Да, люблю...

Надежда повернулась чётко, по-офицерски, кругом и пошла к двери. Он догнал её только в передней и протянул связку ключей:

   — Возьмите. Этот, с «бородкой», — от входной двери, два английских — от моего кабинета и спальни...

Она колебалась.

   — На всякий случай, — добавил он, учтиво ей поклонившись.

   — Хорошо. — Надежда взяла ключи.

На крыльце он подал ей руку и бережно свёл со ступеней, затем предложил свою коляску, чтоб довезти до гостиницы Демута, и сказал, что хочет её проводить. Она отрицательно покачала головой и приложила два пальца к полям своей чёрной шляпы:

— Честь имею, любезный Александр Сергеевич...

До Летнего сада было совсем недалеко. За углом Надежда свернула с Дворцовой набережной на набережную реки Фонтанки и дошла до кованых решёток, окружающих это излюбленное петербуржцами место для прогулок. На аллеях сада ещё гуляли гувернантки с детьми, дамы и господа. Смешавшись с пёстрою толпой, она зашагала по дорожке, посыпанной жёлтым песком.

Свет её любви, последней, прощальной, был неярок, как этот северный июньский день. Она пришла внезапно, подобно вспышке молнии, прорезавшей небосвод. Такой вспышкой явилось для неё его прошлогоднее письмо в Елабугу, осветившее всю её жизнь там небывалым светом. Великий поэт дал ей надежду, и за одно это она была готова его боготворить. Но никогда не осмелилась бы обременить своим признанием. Эти слова вырвались у неё случайно, под влиянием момента, и теперь она сожалела о них.

Нет, не девочка она, чтобы бросаться очертя голову в любовные приключения, пусть даже с самим Пушкиным. Да и ему это не нужно. В нём говорило лишь мужское естество, жаждущее обладания, победы над прекрасным полом. При любом раскладе, думала она, им обоим лучше оставаться на прежних местах. Ей — при своих пятидесяти двух годах, хотя свой возраст она пока не ощущала, и в одиночестве. Ему — при молодой красавице жене, возле которой, как уже рассказали ей, тут увиваются некоторые гвардейские франты...

На следующее утро Пушкин прислал штабс-ротмистру Александрову в гостиницу коротенькое письмо. Он снова говорил о «Записках Н. А. Дуровой» в журнале «Современник» и убеждал: «Будьте смелы — вступайте на поприще литературное столь же отважно, как и на то, которое Вас прославило. Полумеры никуда не годятся». Напоминал о своём приглашении: «Дом мой к Вашим услугам. На Дворцовой набережной, дом Баташёва у Прачечного моста». И подписался: «Весь Ваш. А. П.»[120].

Надежда перечитала эту строчку. До сего времени поэт, согласно почтовому этикету, был ей «покорнейший слуга», а теперь стал «весь Ваш». Это было очень мило с его стороны.

Конечно, Надежде хотелось видеть его почаще, но доводы рассудка брали верх. Пока она размышляла, взвешивая «за» и «против», переселение на квартиру поэта пришлось отложить совсем. Пушкин поссорился с домовладельцем, его контракт на наем жилья был аннулирован раньше намеченного срока, и ей ответили, что квартира эта уже передана другому.

Пушкин был, несомненно, прав в одном: жить в гостинице дорого и неудобно для неё. Надежда озаботилась поиском своей петербургской родни и скоро нашла семейство двоюродного брата. Иван Бутовский, сын её тётушки Ефросинии, средней сестры матери, давно переехал из Коломны на Пески, где снимал полдома. Надежду он принял с распростёртыми объятиями. С его помощью она сняла по соседству с ним недорогую квартиру в две комнаты с кухней и отдельным входом. Последним аргументом, решившим дело, было близкое расположение прекрасного Таврического сада, где Надежда могла гулять со своей собачкой.

Но погода этим летом не баловала жителей Северной Пальмиры ни солнцем, ни теплом. Дожди шли часто, и прогулки в саду не стали для неё приятным развлечением. Больше приходилось сидеть дома, играя с Амуром. Он у неё был пёс дрессированный. По команде умел ходить на задних лапах, лаять, прыгать со стула на стул и через опрокинутую табуретку.

За этим упражнением и застал Надежду Иван Бутовский вечером 8 июля 1836 года. Он ехал со службы, завернул в книжный магазин Смирдина, увидел там новинку и, зная о сотрудничестве двоюродной сестры с Пушкиным, купил два экземпляра: для себя и для неё. Это был второй том «Современника». Дорогою Бутовский разрезал одну книгу до половины, прочитал и теперь с торжественным видом вручил ей свой подарок, говоря:

— Надежда, это — превосходно! Поздравляю! Право, не ожидал от тебя... Слог, ритм — всё безупречно. Есть совершенно неподражаемые сцены. Например, сражение под Смоленском, встреча с Кутузовым...

Надежда отдала Амуру последний кусочек сахара, поставила табуретку на ножки и села не неё, взяв в руки журнал и костяной ножик для разрезания страниц. Свою публикацию она читала ещё в оттисках, но не знала, как всё будет смотреться в целом номере, выиграет её произведение или проиграет от соседства других статей. Не спеша она разрезала страницы и слушала речь своего кузена.

Бутовский сам не чужд был литературных занятий. Смолоду он служил и дослужился до чина штабс-капитана, затем вышел в отставку, поселился в столице, стал чиновником. Известность ему принёс перевод книги Мишо «История крестоносцев» с французского языка на русский, признанный всеми очень удачным. Бутовский давно вращался в литературных кругах, был принят в доме поэта Жуковского, князя Дондукова-Корсакова, попечителя Петербургского учебного округа и председателя цензурного комитета. В своё время он познакомил Надежду с этими людьми, и они с уважением принимали у себя первую, и единственную, русскую женщину, удостоенную офицерского чина и боевой награды, носившую тогда тёмно-синий с малиновой отделкой мундир отставного литовского улана.

Теперь Бутовский торопился пересказать родственнице всё, что услышал о пушкинском журнале в лавке Смирдина, где был не только книжный магазин, но и своеобразный клуб, в котором собирались литераторы и любители литературы. Они говорили, будто поэт распорядился печатать второй том «Современника» так же, как и первый, тиражом в две тысячи четыреста экземпляров. Но знатоки сомневались, что все книги будут распроданы.

   — Почему? — спросила Надежда.

   — Нет его собственных произведений, — ответил Бутовский. — Хотя говорят, что две первые статьи, опубликованные без подписи, написаны им.

   — Про академии? — Она перелистала том к началу.

   — Да. Но это всё равно не то. Публика ждала его стихов и, конечно, разочарована...

   — Однако стихи тут есть, и неплохие. Вот, например, господина Кольцова про урожай.

   — Ну, это так, блестки. Зато унылая «Битва при Тивериаде», и ещё Языков, который давно вышел из моды. Одно спасение — твои мемуары. И знаешь, что болтают о «Записках Н. А. Дуровой»?

   — Откуда мне знать? — Она пожала плечами.

   — Никогда не догадаешься! — Кузен, довольный, рассмеялся. — Их называют его гениальной мистификацией. Будто бы всё это написал сам Пушкин, а Дурова — персонаж вымышленный!

   — Не может быть... — пробормотала она в растерянности. — Я — вымышленный персонаж? Какая чушь!

   — Ты огорчена? — Бутовский посмотрел на Надежду насмешливо. — Опомнись, кузина! Это же — настоящий успех! Такие слухи только на руку вам обоим. Пушкину — потому, что журнал надо продавать. Тебе — потому, что лучшего сравнения и придумать трудно. Выходит, ты пишешь как Пушкин. Эх, если бы мне такое кто-нибудь сказал!..

Этот завистливый вздох напомнил Надежде их детские годы, проведённые у бабушки и дедушки в поместье Великая Круча. Как-то летом там собралась целая ватага внуков. Надежда была самой старшей и самой рослой. Она быстро стала верховодить и единолично решала, кому быть казаком, а кому — разбойником, кому кататься в лодке по реке Удай, а кому сидеть на берегу. Иван нередко ходил в обиженных. Он был младше её, ростом мал, телом хил да ещё и привычку имел ябедничать взрослым на шалости старшей кузины.

С годами всё это ушло, забылось. Полтавская родня рассыпалась по белу свету. Когда Надежда встретилась с Бутовским снова, то объединили их воспоминания о весёлых играх, солнечном украинском лете и доброй бабушке Ефросинии Григорьевне, урождённой Огранович, которая любила, собрав вокруг себя внуков, рассказывать им предания из жизни малороссийского дворянства.

— Между прочим, — продолжал Бутовский. — Василий Андреевич уже всё прочитал, тоже восхищен твоим сочинением и приглашает тебя к себе, на его обычное литературное собрание в ближайшую субботу. Я обещал, что привезу тебя...

Надежда и сама хотела бы поехать к Жуковскому, о котором сейчас говорил двоюродный брат. Она ждала лишь выхода в свет журнала. Теперь «Современник» у неё в руках, и визит к патриарху русской поэзии становится вполне своевременным. Надежду интересовало мнение этого человека, безгранично ею почитаемого за поэтический дар, тонкий ум и доброе, отзывчивое сердце.

Жуковский занимал положение, совершенно необычное для литератора. С 1824 года он был наставником великого князя цесаревича Александра Николаевича, будущего монарха. Близость к императорской фамилии позволяла ему иногда влиять надела весьма существенно. За многих людей он просил государя, но больше всего — за Пушкина.

Василий Андреевич уговорил Александра I в 1820 году не высылать молодого поэта, «надежду нашей словесности», как он писал царю, в Сибирь. Николаю I в 1826 году он передавал письма-прошения Пушкина, находившегося в ссылке в селе Михайловском. В 1831 году Жуковский выхлопотал у императора разрешение издать «Бориса Годунова». В 1834 году улаживал конфликт, когда Николай Павлович разгневался на Пушкина за его прошение об отставке.

Потому авторитет наставника цесаревича в литературном Петербурге был непререкаемо высок, и его квартиру на последнем этаже так называемого Шепелевского дома, стоящего рядом с Зимним дворцом, по субботам охотно посещали все «звёзды» отечественной литературы. Правда, по нынешней летней поре многие переселились на дачи и вели рассеянный образ жизни, но всё же Надежда, приехав с кузеном, нашла в большой комнате, оклеенной салатовыми французскими обоями, человек двенадцать, занятых неспешной беседой.

Когда лакей доложил о прибытии штабс-ротмистра Александрова и коллежского асессора Бутовского, Жуковский поспешил в переднюю. Здесь он со своей обычной добродушной весёлостью, на правах старого знакомого поцеловал Надежду в щёку:

   — Дорогой Александров! Вы ли это появились снова в наших местах?

   — Как видите, Василий Андреевич... — Надежда отдала слуге шляпу, трость и плащ, влажный от дождя.

   — Наконец-то вы добрались до хижины престарелого пиита, — балагурил Жуковский. — И не с пустыми руками, а со священной жертвой богу Аполлону.

   — Кузен сказал, что вы уже прочитали... — Надежда оглянулась на Ивана Бутовского, стоящего рядом с ней.

   — Да-да, читал. Прекрасно, друг мой! Но теперь. — Жуковский зашептал ей на ухо, — как представлять вас моим друзьям? Ведь Пушкин открыл ваше инкогнито...

   — Только по фамилии и имени, данному мне покойным государем! — громко ответила она.

Жуковский так и объявил в гостиной. Там были лишь одни мужчины, и все они встали перед нею, как если бы в комнату вошла дама. Надежда увидела на их лицах лёгкое замешательство и вместе с тем — любопытство. Они рассматривали её пристально и ждали первых слов. По-военному она сдвинула каблуки и чётко наклонила голову:

   — Честь имею, господа! Безмерно счастлив я знакомству с теми, кто пером своим столь пышно украшает древо российской словесности...

Вялый разговор о нравственном и безнравственном в искусстве и литературе, какой шёл здесь до её приезда, прекратился тотчас. Господа обратили всё своё внимание на свежий номер «Современника» и «Записки Н. А. Дуровой» в нём. Барон Егор Розен, служивший в гусарах после Отечественной войны 1812 года, задал Надежде несколько вопросов об организации аванпостной службы лёгкой конницы в то время. Она ответила коротко, но со знанием дела. Князь Пётр Вяземский, московский уроженец, стал расспрашивать о пожаре Москвы. Надежда призналась, что не видела его, поскольку 4 сентября 1812 года уже находилась в полку, зато живо обрисовала исход из древней столицы армии и населения, в котором участвовала.

Пётр Плетнёв, бывший доверенным лицом Пушкина в его издательских делах, сообщил присутствующим о большой рукописи штабс-ротмистра Александрова, которую сейчас готовит к публикации Александр Сергеевич. Все очень заинтересовались этим, и Надежде пришлось подробно рассказать, о чём она там написала.

   — Как будет называться ваша новая книга? — спросил барон Розен.

   — Название сего труда мне подсказал господин Пушкин, — ответила она. — «Кавалерист-девица». От себя хочу добавить: «Происшествие в России».

Участники беседы дружно восхитились выдумкой великого поэта: «Свежо!», «Смело!», «Оригинально!», «Читатель будет заинтригован!», «Книга разойдётся быстро!». Надежда внимательно слушала все суждения. Она нарочно сказала это, чтобы проверить, какое будет отношение у собратьев-литераторов к идее Пушкина, всё ещё вызывающей у неё большие сомнения.

Прощаясь с Надеждой, Жуковский был ласков и любезен и сказал, что она украсила его вечер, потом задержал её руку в своей и добавил:

   — Зная вашу природную застенчивость, Александров, я немного волновался за ваш дебют.

   — Это был дебют? — удивилась она.

   — Ну да, в роли модного писателя. Теперь приглашения посыплются на вас как из рога изобилия. Держитесь в салонах просто и уверенно, как это вы делали сегодня у меня. Но поторопите Пушкина с новой книгой. Литературная слава скоротечна. Уж поверьте мне, старому волку...

На обратном пути Иван Бутовский в лицах передавал Надежде, кто и как здесь слушал её рассказы. По его наблюдениям получалось, будто бы она покорила абсолютно всех. Надежда рассеянно слушала его, потому что устала. Этот вечер стоил ей немалого напряжения нервов и сил.

   — Всё хорошо, кузина. Все даже расчудесно. Одно мне не даёт покоя... — Двоюродный брат посмотрел на неё с сочувствием.

   — Что же?

   — Когда издаст и издаст ли вообще твою книгу наш гений Пушкин?

   — Конечно, издаст!

   — Однако прошло больше месяца, как ты отдала ему рукопись. О ней нет ни слуху ни духу. А две последние недели он даже не появлялся у тебя...

   — Занят. — Надежда тяжело вздохнула.

   — Не лучше ли было бы найти издателя не такого знаменитого и важного, но зато — надёжного?

   — Кого, например?

   — Хотя бы меня. Всё-таки мы — родня...

Наверное, Александр Сергеевич тоже узнал об этом субботнем вечере поэта Жуковского и светских успехах скромной провинциалки из города Елабуги. Он прислал Надежде записку с приглашением на семейный обед у себя дома, на даче, расположенной на Каменном острове. В урочный час за ней приехал экипаж Пушкина, и она, уняв радостное биение сердца, отправилась в дом поэта во второй раз.

Каменный остров имел репутацию места весьма фешенебельного. Многие семейства высшего петербургского света владели тут загородными домами. В апреле 1836 года на Каменном острове сняла дачу и Наталья Николаевна Пушкина. Это было красивое строение с колоннами, большими окнами и балконом, стоявшее у реки Большая Невка и принадлежавшее Доливо-Добровольским.

Надежда очень хотела увидеть за обедом саму хозяйку, супругу своего кумира, о которой столько уже слышала всякого. Но Наталья Николаевна в столовую не спустилась, сказавшись больной. Присутствовали лишь её сёстры, девицы Гончаровы: Александра и Екатерина. Приехал также Пётр Плетнёв, знакомый Надежде по встрече у Жуковского.

Поэт показался ей грустным. Она ехала сюда, приготовив для него несколько не совсем приятных вопросов о работе по изданию своей «Кавалерист-девицы», но сразу решила ничего не спрашивать перед обедом. Беседа потекла у них по-светски непринуждённо, не касаясь серьёзных тем.

За столом произошёл забавный эпизод с четырёхлетней дочерью Пушкина Машей. Плетнёв стал шутливо разговаривать с ней о том, кого она больше любит и за кого пойдёт замуж: за него или за папеньку? Пушкин вмешался и, указав на Надежду, тоже спросил дочку: «А этого гостя любишь? Замуж за него пойдёшь?» Девочка, исподлобья глядя на совершенно незнакомого ей человека, честно ответила, что нет. Надежда была готова расхохотаться над непосредственностью милого ребёнка. Пушкин же своим поведением придал неловкость этой сцене: взглянув на Надежду, он покраснел, сильно смутился, стал что-то сбивчиво объяснять.

Однако деловой разговор был им необходим. Александр Сергеевич пригласил Надежду в гостиную, куда лакей подал кофе. Пушкин положил около её чашки конверт с ассигнациями, где его рукой было выведено: «500 руб.».

   — Теперь я в расчёте с вами за вашу публикацию в журнале. С авансом, который вы получили в июне, выходит ровно тысяча.

   — Да. — Она спрятала конверт во внутренний нагрудный карман своего фрака.

   — Хочу дать отчёт по вашей новой книге, — продолжал поэт, расхаживая по комнате. — Рукопись ещё у переписчика...

   — Почему? — спокойно спросила Надежда.

Ответу на этот простой вопрос Пушкин посвятил много времени. Он поведал о старом канцеляристе-переписчике, занятом работой для третьего номера журнала, о цензуре, безжалостной к авторам, о владельце типографии и книготорговцах, требующих очень высокую плату за свои услуги, и даже — о ценах на бумагу на фабрике статской советницы госпожи Кайдановой.

Надежда прихлёбывала кофе из чашки и не перебивала поэта. Она понимала, что Александр Сергеевич рассказывает ей о своих трудностях, мучающих его сейчас. Рассказывает искренне, потому что видит в ней человека ему совсем не чужого. Ах, если бы она могла помочь ему!

Но за то время, пока Надежда жила в столице, не менее полудюжины её знакомых конфиденциально сообщили ей, что Пушкину помочь невозможно. Его божественный поэтический дар угасает, его журнал не находит спроса, его финансовые дела в беспорядке и долги растут, в его семье назревает скандал. Теперь он говорил, и ей слышалось в его словах отчаяние. Внезапно поэт оборвал свою речь, засунул руки в карманы широких панталон и произнёс нараспев, как-то по-детски: «Тоска-а!» Надежда, отодвинув пустую чашку, встала:

   — Кончим наш печальный разговор, Александр Сергеевич! Слышите, ваши дети играют в саду? Пойдёмте посмотрим...

Этот день завершился прогулкой по роскошному, хорошо устроенному саду, игрой в прятки со старшими детьми Пушкина и чаем, сервированным в беседке. Надежда развлекала всех рассказами о забавных верованиях черемисов, ещё не отошедших от идолопоклонства. Пушкин, прощаясь с ней, был почти весел.

Обратно в город она ехала в пушкинском экипаже вместе с Плетнёвым. Он долго и угрюмо молчал, но в виду шлагбаума и городской заставы всё-таки решился на откровенность:

   — Пушкин сердечно относится к вам, Александр Андреевич. Но зря вы хотите обременить его изданием вашей рукописи. Дела собственные у него в большом расстройстве, и не должно ему заниматься чужими, хотя бы для спасения себя самого и своего семейства...

Рукопись вернулась к Надежде снова. Уже неделю на столе находилась огромная её тетрадь в кожаном переплёте и рядом с ней толстая стопка желтоватых листов, покрытых ровными и красивыми каллиграфическими строчками — писарская копия с оригинала, которую можно было хоть сейчас сдавать в цензурный комитет. Но она не торопилась, а всё перелистывала и перелистывала одну за другой главы этой писарской копии. Сначала ей казалось, будто можно исправить что-то в её сочинении, написанном под воздействием сильных впечатлений. Однако перо оставалось лежать возле чернильницы сухим. Ни одного нового слова не пришло Надежде на ум. Так она почувствовала, что произведение «Кавалерист-девица. Происшествие в России» более ей не подвластно и живёт своей жизнью.

Не сразу Пушкин уступил настойчивой просьбе и доставил на её квартиру в Песках пакет с авторским оригиналом и копией его. Приехав, он ещё уверял Надежду, что вовсе не трудно ему вести это дело, но потом сдался на уговоры, и ей почудилось облегчение в его улыбке. Хорошо, если этим она помогла ему, сняла с его плеч груз, который он сам взвалил на себя из лучших побуждений.

Пушкин задержался у Надежды дольше, чем рассчитывал. Он спрашивал её, нашла ли она издателя и что он за человек, потому что неумелыми действиями можно принести большой вред этому, казалось бы, беспроигрышному проекту. Коротко охарактеризовал столичных книготорговцев, с которыми Надежде придётся иметь дело: Александра Смирдина и Илью Глазунова. И наконец достал из папки московский журнал «Молва», разрезанный в середине, где была статья молодого критика Белинского о втором номере «Современника».

Надежда быстро прочитала этот обзор. Камня на камне не оставил пылкий юноша от пушкинского детища. Особенно яростно ругал он князя Вяземского за его статью о пьесе Гоголя «Ревизор», пренебрежительно отозвался о статье «Французская академия» и стихах барона Розена, а похвалил только «Записки Н. А. Дуровой», назвав их «занимательными и увлекательными до невероятности»[121].

   — Для меня весьма лестно. — Надежда, обескураженная, вернула журнал Пушнину. — Но что вы думаете об этом, Александр Сергеевич?

   — Кое в чём он прав, — сказал поэт. — Журнально-издательское дело требует особой сноровки. Я буду вносить изменения в третий том. А самого его хочу пригласить к сотрудничеству. Молод Виссарион, горяч и резок, но талантлив...

   — И вы будете спокойно разговаривать с ним после такой статьи?

   — А как же! — воскликнул Пушкин. — Он — человек из нашей с вами компании, хотя и поповский сын. Почитали бы вы, что пишут обо мне благородные Сенковский и Булгарин...

   — Трудно понять всё это.

   — Привыкайте к борьбе литературных партий, Надежда Андреевна. Ведь они и вас разберут по косточкам, исходя из своих воззрений и пристрастий. Но сдаётся мне, что Белинский будет ревностным вашим сторонником и честно оценит вашу книгу по истинным достоинствам её...

Иногда при встречах с Пушкиным Надежде казалось, будто время течёт незаметно, как вода между пальцами. Вроде бы только что он открыл дверь, вошёл, заговорил, а настенные часы ужо отзвонили полчаса, час, ещё полчаса. Она хотела бы остановить их коварные стрелки и слушать его без конца. Но поздно, слишком поздно для неё разыгралась эта волнующая воображение пьеса. Он приближался к своему сорокалетию, был полон планов и надежд. Она же всё чаще размышляла о том, что принесёт ей грядущая старость.

Посмотрев на часы, Пушкин вздохнул:

   — О, простите. Мне надо ехать.

   — Я должна заплатить за правку и переписку моего сочинения. — Надежда взяла со стола приготовленные для этого ассигнации.

   — Пустяки, Надежда Андреевна, — сказал он. — Такие счёты между нами неуместны. Но следите за деньгами и торгуйтесь, смело торгуйтесь с купчинами вроде Смирдина!

   — А вы торгуетесь?

   — Всегда.

Надежда пошла вместе с ним в прихожую. Сегодня она отпустила своего лакея на целый день, но кто-то должен был помочь именитому гостю одеться. Она хотела подать ему трость, шляпу и лёгкую накидку. Пушкин, однако, сам снял одежду с вешалки. Тогда она протянула ему шляпу. Он быстро сжал её ладонь:

   — А всё-таки вы мне нравитесь безумно!

   — Вы мне — тоже. — Она не торопилась отнимать у него руку и стояла рядом.

   — Правда? — Он поднёс к губам её пальцы.

   — Я никогда не лгу, Александр Сергеевич.

В его голубых глазах вспыхнул огонь. Все окружающее для неё мгновенно как бы потемнело и отодвинулось куда-то вглубь узкой и плохо освещённой комнаты. Она смотрела только на него и чувствовала, что поддаётся этой бешеной силе. Сердце билось громко, дыхание стало затруднённым. «Ну не здесь же, — почему-то думала она, — не в прихожей...»

Щекой он потёрся о её руку. Кожа у него была шершавой и горячей, а чёрные волосы бакенбардов — очень жёсткими.

   — Тогда нелепо все получилось, — пробормотал он. — Я не нашёл слов... А вам нужны слова. Вы властвуете над ними, и вы подчиняетесь им. Боже мой, как это мне знакомо!

   — Да. — Она стряхнула оцепенение. — Нашим словам мы сами рабы и господа.

   — Сегодня тысяча дел. А все — уловки дьявола, не более. — Он ещё касался плечом её плеча, его глаза были слишком близко. — Теперь я должен ехать к кредитору. История с фамильным серебром, заложенным в ломбард. Ужасно... Но мы увидимся. Знайте, что я — у ваших ног!

Надежда не решилась выйти вслед за Пушкиным на улицу, где его ждала коляска, запряжённая парой рысаков. Там ходили люди, и она боялась привлечь их внимание необычным выражением лица. Она верила поэту и не подозревала, что встреч, подобных этой, у них больше никогда не будет. Он улыбнулся ей на прощанье так светло и так печально, его коляска покатилась прочь.

Двоюродный брат Надежды энергично взял в свои руки издание её произведения. Условия его она сочла,вполне приемлемыми: определённый процент от стоимости всего тиража, но самое главное — строчка на титульном листе её книги, и довольно крупными буквами: «Издал Иван Бутовский».

Она спокойно отнеслась к этим претензиям кузена. Если Иван жаждет славы, то пусть возьмёт малую толику у неё, ей не жалко. После публикации в «Современнике» она действительно стала модным писателем. Интерес петербургского общества к ней был огромен, и совсем немного вечеров Надежда проводила теперь как в прежние времена: в мягком байковом архалуке, в кресле у камина, с книгой в руке и с Амуром, лежащим у неё на коленях. Наоборот, при наступлении восьмого часа в её квартире начиналась страшная суета. Надев свежую рубашку, она причёсывалась перед зеркалом и щипцами завивала волосы на висках и надо лбом. Её слуга Тихон бегал то с начищенными ваксой штиблетами для барыни, то с шёлковым галстуком, то с жилетом, который требовалось срочно отгладить спереди. Амур с лаем носился за мальчишкой, а когда Надежда надевала фрак, лез к ней на руки, оставляя клочья белой волнистой шерсти на чёрном сукне.

Около девяти часов вечера обычно приезжал экипаж, присланный за штабс-ротмистром Александровым новым почитателем или почитательницей его таланта. В зависимости от богатства и общественного положения, это могла быть карета с княжеским или графским гербом на дверце, запряжённая четверней, с ливрейным лакеем на запятках, а то и простая рессорная коляска с парой вороных или каурых, управляемая бородатым мужичком в кафтане. Надежда, распространяя запах дорогого английского одеколона, во фраке с серебряным крестиком знака отличия Военного ордена в петлице, важно опускалась на упругие сиденья и катила в центр города, к особняку, залитому ярким светом, или к дому, где снимало целый этаж семейство её новых знакомых.

Надо признаться, что поначалу все эти люди просто свели её с ума. Как любезно они встречали её в своих раззолоченных гостиных, как дружески пожимали руки и заглядывали в глаза, как предупредительно усаживали на почётное место, как восторженно пересказывали ей целые страницы из её произведения, как восхищённо внимали её речам и как настойчиво потом приглашали в свой дом снова...

И она ездила слушать банальные комплименты, отвечать на вопросы дам, часто казавшиеся ей прямо-таки неприличными, рассказывать в который уже раз эпизоды из своих записок специально для избранного круга очередной блистательной хозяйки блистательного салона. Ездила, пока не заметила в некоторых домах охлаждения к себе.

Усмехаясь, Надежда назвала потом это «эффектом третьего посещения». Первые два раза её принимали в качестве экстраординарного гостя, «изюминки всего вечера». На третий раз переводили в разряд обычных посетителей, и к этому ей было нелегко привыкнуть.

Но книга её печаталась. Тираж появился в ноябре. Его ещё надо было продать, и ради этого стоило потрудиться, напоминая им всем о причудливой жизни «кавалерист-девицы», явившейся сюда точно с того света повествовать о минувшей романтической эпохе.

Отрезвление всё же наступило. Надежда поняла вдруг главное своё отличие от этих милых, чрезвычайно вежливых, образованных людей, так приятно проводящих время в обществе друг друга. Все они — бездельники, а ей надо много работать. Она приехала в Петербург именно за этим, и пора было доставать из-под кровати заветный саквояж с рукописями. Сверху там лежала повесть «Граф Маврицкий», написанная после её расставания с подполковником Станкевичем. Многое ей не понравилось теперь в этом творении, и она взялась за перо.

   — Куда же вы, Александр Андреевич? Ужинайте с нами!

   — Благодарю покорно. Мне пора.

   — Боже мой, но что вы делаете дома?

   — Пишу.

   — Как? Вы имеете столько смелости? А цензура? А клевета завистников? А недружелюбие критики? А насмешки невежд?..

Надежда молча поклонилась очаровательной даме, в чьём доме по-прежнему всегда находила внимание и интерес к себе и потому отзывалась на её приглашения охотно. Хозяйка проводила гостью до передней. Там лакей подал Надежде тёплую шинель с меховым воротником и пелериной. Она вышла на улицу, присыпанную первым снежком, и зашагала, тяжело опираясь на трость. К перемене погоды контуженая нога ныла и болела почти также сильно, как в день Бородина.

Дела её в столице понемногу устраивались. Она могла писать, зная, что на её труды здесь найдётся покупатель. С Бутовским Надежда расплатилась книгами, отдав ему около ста пятидесяти экземпляров «Кавалерист-девицы». Правда, при этом они крепко поссорились, потому что он претендовал на триста штук. Более двухсот книг она продала сама, посещая дома своих знакомых в Петербурге. Остальные семьсот экземпляров взял у неё по очень хорошей цене Смирдин. «Графа Маврицкого» и «Елену, Т-скую красавицу», переделанную из «Игры Судьбы, иди Противозаконной любви», она предложила редактору «Библиотеки для чтения» Осипу Сенковскому, и он тотчас согласился, заплатив ей по высшей ставке и сразу за все, несмотря на то что публикация последовала лишь в 1837 году...

Конечно, Надежда виделась с Пушкиным, но мельком, в домах их общих знакомых. При последней встрече в декабре на литературном обеде, устроенном графиней Ростопчиной, он сидел напротив неё, и они перебросились двумя десятками фраз. Поэт как-то осунулся, был слишком возбуждён и неестественно весел. Надежде запомнились его нервно подрагивающие губы. Однако, узнав, что она пишет новую повесть под названием «Павильон», Пушкин подвёл её к молодому человеку весьма приятной наружности:

   — Знакомьтесь, это — Андрей Александрович Краевский, мой надёжный сотрудник по «Современнику». Намеревается открыть собственный журнал. Почему бы вам не отдать ему вашу новую вещь?..

О том, что Пушкин стрелялся на дуэли с офицером Кавалергардского полка и ранен, Надежда узнала 28 января 1837 года, когда посетила свою хорошую знакомую, обитавшую на Моховой. В её гостиной собрались разные люди, но говорили об одном — о причинах, приведших к этому поединку. Как ни странно, никто из них не знал, какова рана Пушкина и что говорят о ней врачи. Надежда уехала к себе на Пески, решив завтра с утра отправиться на квартиру Пушкина, которая находилась теперь на Мойке, в доме княгини Волконской у Певческого моста.

Надежда хотела только справиться, быть может даже у прислуги, как чувствует себя поэт, но подойти к крыльцу ей не удалось. Там стоял солдатский караул из лейб-гвардии Преображенского полка, а вся улица была запружена народом. В толпе она увидела и крестьянские тулупы, и фризовые чиновничьи шинели, и цивильные рединготы. Незнатная, небогатая Россия, тревожась о своём великом поэте, явилась сюда. Дворник с лопатой для уборки снега пытался вытеснить людей хотя бы из-под арки и бранился:

   — Сдай назад! Эвон откель понаехали... Фельдмаршала хоронили, а такого не было!

Изредка у дома останавливались экипажи, и какие-то важные дамы и господа поднимались на крыльцо. Народ же стоял недвижно, ожидая известий. У дверей Надежда наконец разглядела знакомого — писателя князя Одоевского — и протиснулась к нему. Он только что передал с полицейским чином записку, адресованную Карамзину, Плетнёву и Далю, находившимся сейчас возле Пушкина.

   — Что говорят, Владимир Фёдорович? — Надежда тронула его за рукав.

   — Плохо дело. Он умирает...

На другой день она снова приехала сюда. Погода была пасмурной, с оттепелью. У ворот дома появились полицейские — два квартальных в треуголках и с толстыми физиономиями. Многотысячная толпа стояла на улице против окон квартиры, завешенных шторами. Парадные двери закрыли. Всех, кто хотел проститься с умершим, пускали через какой-то подвальный ход и чёрную лестницу, где на узкой двери углём было написано: «Пушкин».

Войдя, Надежда очутилась в небольшой комнате, окрашенной жёлтой краской, с двумя окнами во двор. Гроб стоял посредине на катафалке. Пушкин был одет в чёрный фрак, на руки натянуты жёлтые перчатки из толстой замши. Его лицо казалось необыкновенно спокойным и очень серьёзным. Курчавые тёмные волосы разметались по атласной подушке, а густые бакенбарды окаймляли впалые щёки до подбородка, выступая из-под высоко завязанного галстука.

В комнате горело несколько десятков церковных свечей, и воздух был тяжёлым, восковым. Дьячок, стоя в ногах поэта, читал Псалтырь. Люди входили, благоговейно крестились и целовали руку покойного. Надежда тоже прикоснулась губами к его жёлтой перчатке и дольше других задержалась у гроба, желая запечатлеть лицо поэта в памяти своей навсегда.

   — Прощайте, дорогой Александр Сергеевич! — Слёзы закипели у неё на глазах. — Прощайте навек!

На отпевание в церковь она уже не поехала, да и говорили, что место его тайком было изменено: вместо Исаакиевского собора в Адмиралтействе, обозначенного в приглашении, — придворная церковь Спаса на Конюшенной.

Надежда покупала все петербургские газеты 31 января, 1, 2, 3 февраля, но столичная печать точно в рот воды набрала. Лишь в «Северной пчеле» появилось несколько строк и в «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду». Однако ни слова не говорилось там о причине смерти Пушкина, о трогательном прощании с ним народа, о хладнокровном убийце — негодяе, приехавшем в Россию делать карьеру и посягнувшем на святыню её.

Поражённая в самое сердце этим внезапным и ужасным событием, она несколько дней не находила себе места. Потом отложила в сторону «Павильон», готовый наполовину, и начала писать совсем другую повесть — «Год жизни в Петербурге, или Невыгоды третьего посещения». Её смятенная душа просила освобождения от гнёта воспоминаний, но работа шла тяжело, слова не подчинялись ей, верх над ними брали чувства, и на бумагу вместо чёрных строчек попадали слёзы.

Не очень заботясь о точности дат и очерёдности фактов, имевших место в жизни, Надежда старалась написать своего Пушкина таким, каким он виделся ей теперь, вознесённый над обыденной суетой своей трагической гибелью, и часто опускала детали их знакомства, ныне, как ей думалось, не имеющие значения.

Ещё больше ей хотелось свести счёты с теми, кто невольно задевал её гордость и обижал в своих пышных гостиных. В сущности, это были те же люди, которые раздували скандал вокруг Пушкина и тем самым довели его до бесповоротного решения драться на дуэли. Они отомстили гению за его неординарность и остались неподсудными. Ни проклинать их, ни разоблачать она не стала, а хотела высмеять претензии светской черни на собственную значительность, на право вынести свой главный и окончательный приговор любому явлению в этой жизни.

Повесть была готова к сентябрю 1837 года. Месяц ушёл на правку и переписку. Два месяца держала рукопись цензура и допустила до печати, не сделав в ней крупных изъятий. Затем Надежда, уже имея опыт, сама заключила договор с типографией, принадлежавшей Воейкову и компании. В начале 1838 года повесть «Год жизни в Петербурге, или Невыгоды третьего посещения» увидела свет. Это было первое большое произведение, посвящённое Александру Сергеевичу Пушкину и вышедшее в России в первую годовщину смерти поэта.

Все его друзья-литераторы молчали, напуганные реакцией правительства. Опала настигла Пушкина в гробу, и никто из них не рискнул отметить печальную дату публикацией. Встречаясь в это время с ними в салонах петербургской знати, в книжной лавке Смирдина на Невском проспекте, Надежда слушала их проникновенные рассказы о рано погибшем друге и недоумевала.

Разве не могли эти умудрённые в писательстве люди, имевшие имя и большой авторитет, найти способ, чтобы сейчас обратиться к читающей России? Но ничего не написал Плетнёв, ближайший сотрудник Пушкина по журналу «Современник», профессор Санкт-Петербургского университета. Ни строчки не родилось и у Жуковского, который по поручению императора Николая I разбирал бумаги Пушкина после похорон и составил для царя подробнейший отчёт. Хранил молчание знаменитый Карамзин, до последнего часа не отходивший от постели умирающего поэта.

Когда она впрямую спросила об этом у барона Розена, обязанного Пушкину своей поэтической славой, он отвёл глаза. Потом барон долго объяснял Надежде, что время для таких мемуаров ещё не пришло, что потомки воздадут по заслугам каждому, кто был причастен к пушкинской эпохе.

Не особенно рассчитывая на потомков и не боясь немилости вельмож, ненавидевших поэта как при жизни, так и после смерти, Надежда сама занималась продажей своего нового произведения, развозила его по знакомым. Повесть шла нарасхват. О Пушкине в обществе не забыл никто. Теперь же он вернулся в свет персонажем книги, и любой, знавший его, мог прибавить к этому портрету собственные воспоминания. Надежда полагала, что таким образом она лишь отдала дань своей безграничной любви к нему.

Никогда она не жалела, что их отношения остались платоническими. Чувственный опыт мешал бы ей думать о поэте возвышенно. С самого начала их знакомства он был для неё небожителем, далёким от страстей земных. Ныне она благодарила Бога, что этот образ не разрушился и по-прежнему наполняет её сердце трепетом и восторгом.

Летним утром в сосновых рощах возле Камы было хорошо: тихо, светло, торжественно. Прислушиваясь к пению иволги, Надежда пустила свою лошадь шагом, отдала повод, ослабила нажатие шенкелей и задумалась. Утренний напев лесов казался ей исполненным великого покоя, и она сегодня поддалась ему безоглядно. Потому не замечала, что её молодая лошадь чем-то встревожена, смотрит по сторонам, прядает ушами, то ускоряет, то замедляет шаг.

Треск валежника, раздавшийся у них за спиной, напугал лошадь необычайно. Она сделала с места гигантский прыжок вперёд, и Надежда от этого неожиданного движения упала грудью ей на шею, потеряла одно стремя. Не сразу ей удалось нащупать его ступнёю, так как Аделаида уже скакала во весь опор по лесной дороге, не повинуясь ни поводу, ни голосу своей хозяйки.

Не с таким ли бешенством носили коннопольца Соколова, гусара и улана Александрова армейские кони в бою и на учениях? Следовало, собрав волю в кулак, сидеть в седле прямо, сжать ногами бока упрямца и крепко натягивать повод, чтобы стальные ветви удил впились ему в углы рта и в язык. Только тогда он подчинится власти своего господина.

Всё было бы так, но что-то непонятное произошло в этот миг с самой Надеждой. Руки у неё задрожали, в глазах стало темно, боль поднялась от поясницы по позвоночнику вверх и ударила в затылок. Душно, тяжко стало ей в лесу. Наверное, она упала бы с лошади, но та, на её счастье, свернула с дороги на поляну, где высился свежий стог сена, перешла на рысь и остановилась перед ним. Намотав ремённый чумбур на руку, дабы лошадь от неё не ушла, Надежда со стоном перевалилась через седло и рухнула в густую луговую траву. Небо, кроны деревьев, поляна — всё это ещё кружилось у неё перед глазами, а сердце билось быстро и громко, готовое выскочить из груди.

Что случилось с ней?

Она знала ответ на этот вопрос, но из своего упрямства не хотела смириться с неотвратимым ходом времени. При первых признаках печальной перемены надеялась замедлить её и отдалить новыми упражнениями: по вечерам доплывать до середины Камы не один, а два раза, проходить каждый день не шесть вёрст, а восемь, ездить верхом не час, а полтора.

Даже сейчас, лёжа в траве совершенно без сил, думала, что в этом новом приступе виновата её четырёхлетняя, недостаточно выезженная кобыла. И зачем только она купила её? Зачем вообще поехала в 1841 году на весеннюю ярмарку в Казань?..

Ярмарка в тот год была большая, шумная, весёлая. В конных рядах торговали в основном цыгане и лошадей предлагали самых разных: тяжеловозов, упряжных, верховых. Надежда, обходя ряды, отмечала про себя, что конское поголовье в Казанской губернии за время её отсутствия улучшилось. Совсем уж не попадались тут недомерки ростом в холке два аршина, с раздутым «травяным» животом, с узким костяком, со слабыми конечностями.

Вдруг в глаза ей бросилась серая кобыла, которую привязывал к телеге молодой цыган с серьгой в ухе. Кобыла эта была вылитая Артемида, строевая лошадь майора Мариупольского гусарского полка Михаила Станковича. Не в силах уйти от неё прочь, Надежда окликнула цыгана:

   — Эй, любезный! Чем торгуешь?

   — Верховыми со Стрелецкого конного завода, барин, — ответил он. — Всего-то одна и осталась. Купите, не пожалеете.

   — Ну-ка покажи мне её...

Цыган тотчас повёл кобылу на смотровую площадку в центре конного ряда. Она шла, чётко ставя ноги, выгибая точёную шею, кося лиловым глазом на Надежду. Все, абсолютно все совпадало: сухая лёгкая голова, как у Артемиды, высокая холка, косо поставленная лопатка, длинная поясница, ноги с прекрасно отбитыми сухожилиями и крепкими небольшими копытами. Цыган щёлкнул кнутом, пустил кобылу рысью, а потом и галопом. Движения у неё тоже были отменные. Она как будто летела над землёй. Надежде захотелось закрыть глаза и под лёгкий перестук копыт вернуться в далёкое прошлое. Был же в её жизни этот солнечный летний день, манеж запасного эскадрона в городке Турийске, лошадь, послушная как ребёнок, и её хозяин — доблестный гусар, рыцарь без страха и упрёка. Тогда Артемида привезла её к счастью. Кто виноват, что оно оказалось таким коротким, таким эфемерным, неповторимым, словно сон.

Надежда, не расспрашивая цыгана ни о чём и не торгуясь, заплатила за серую красавицу. Тем более что цена сто двадцать рублей серебром показалась ей совсем небольшой. Такое настроение было у неё тогда, потому что приехала она из северной столицы с деньгами и с книгами, настоящей победительницей. Думала, отныне по плечу ей будет все в этой жизни начать сначала, несмотря на свои пятьдесят семь лет: завести собственный дом, объездить молодую лошадь, которая, как она потом поняла, отличалась диким нравом...

Отдав четыре года петербургской литературной жизни, Надежда опубликовала там абсолютно все, когда-либо написанное ею. Томики с двойной фамилией Александров (Дурова) на обложке хорошо раскупали, с удовольствием читали, и критика отзывалась на каждое их появление, зная, что публике это интересно. Особенно много рассказывал о них в своих статьях Виссарион Белинский, не уставая сравнивать автора с Пушкиным, хвалить его слог, стиль, умение строить сюжет.

В 1839 году штабс-ротмистр Александров порадовал читателей большим романом «Гудишки», тремя повестями: «Нурмека», «Павильон» и «Серный ключ» и двумя рассказами: «Людгарда, княжна Готи» и «Черемиска». В 1840 году выпустил две повести: «Ярчук — собака-духовидец» и «Угол» и три рассказа: «Оборотень», «Клад», «Два слова из житейского словаря».

Тут саквояж с рукописями, набросками, черновиками опустел, и Надежда решила остановиться, ибо более литературных замыслов у неё не имелось. Она поведала современникам всё, что хранила в памяти, в душе и на сердце, встретила у них живой отклик и осталась довольна. Как и говорил ей когда-то брат Василий, бесчисленные страницы тетрадей, густо исписанные неразборчивым почерком, действительно были её капиталом.

Шесть тысяч золотом увезла Надежда с собой из столицы. Она давным-давно заплатила все долги за Ванечку и послала ему изрядную сумму на свадьбу и семейное обзаведение сверх того, что он просил у неё. Теперь ей самой надо было подумать о том, где и как жить дальше.

Василий Дуров, в марте 1839-го года вновь назначенный, назло всем своим врагам, городничим в Сарапул, звал старшую сестру туда: жить под одной крышей с его разросшейся семьёй, учить уму-разуму тамошних любителей древнего благочестия, налаживать отношения с доктором Вишневским. Но Надежда отказалась. Она поехала из Петербурга не в Сарапул, а в Елабугу. Она думала, что так будет гораздо лучше. Её борьба окончена, ей нужен отдых и покой. А Василий пусть сам наводит порядок в городе, некогда бывшем родным тем Дуровым, которых-то и осталось на свете двое: она да брат.

Дом на три окна, именно такой, о каком мечтала Надежда: на каменном фундаменте, с тесовыми стенами, с хозяйственными пристройками, где можно было соорудить конюшню, с банькой, амбаром, с садом и колодцем, — нашёлся на тихой окраинной улице Елабуги. Не долго думая, она подписала купчую, заплатила деньги. Потом заказала мебель по своему вкусу, переделала ворота и забор — чтоб был сплошным, повыше и покрепче, — наняла слугу из отставных солдат, приискала хороших собак: двух злобных псов сторожить дом и ходить на охоту и карликового пуделя для комнат — и наконец, в завершение всех хлопот по обустройству собственной маленькой усадьбы — тихой пристани в конце её многотрудной и бурной жизни, — купила Аделаиду.

Увы, радость от сего приобретения оказалась недолгой: каких-нибудь полтора года...

Как ни в чём не бывало, Аделаида щипала сено из стога, поводя головой и пытаясь освободиться от трензельных и мундштучных удил. Надежда с трудом поднялась на ноги, достала из ольстры флягу с водой, отпила несколько глотков. Болела не только голова, но и левая коленка, видимо ушибленная при падении в траву. О том, чтобы сесть сейчас в седло, нечего было и думать.

Взяв лошадь под уздцы, она повела её с поляны на дорогу. Идти пешком по лесу предстояло версты две, а там ещё через поле более трёх вёрст. Но в Елабугу Надежда должна въехать верхом, потому что все жители города знают её и вопросов о том, что случилось с нею, после не оберёшься.

   — Всему есть своё место, своя цена, своё время, свой условный порядок, — бормотала она себе под нос, ковыляя по дороге. — Не будем бросать вызова женской природе и усилием воли превозмогать сами явления её. Хватит. Постановим отныне, что этого уже нет... Однако ж тогда с полным основанием можно сказать, что я только Александров, и более — никто...

Усмехаясь этим своим умозаключениям, Надежда дошла до открытого пространства. Лес остался за спиной, а впереди расстилалось широкое поле, засеянное рожью. Она перекинула поводья на шею лошади, вставила левую ногу в стремя и поднялась в седло. Аделаида покорно ожидала сигнала к началу движения. Надежда укоротила повод, прижала шенкеля:

   — Рысью марш, негодяйка!

В маленьком городе трудно скрыть что-либо, особенно если речь идёт о таком легендарном его жителе, как «кавалерист-девица». В среду на обеде у городничего Ерлича, где присутствовали капитан-исправник и уездный судья, говорили о том, что Надежда Андреевна почему-то вчера не пришла на музыкальный вечер к Стахеевым, а сегодня утром, сославшись на болезнь, не приняла обычных просителей: солдатку Чирееву и мещанина из села Бетьки, которым ранее обещала ходатайствовать по их делам перед градоначальником. Следующую новость принёс кучер Ерлича: штабс-ротмистр продаёт свою верховую кобылу!

В городской управе просто не знали, что думать о такой странности. Во-первых, как представить себе старого улана без его любимой Аделаиды на прогулке в окрестностях города. Во-вторых, кто же это здесь купит бешеную уланскую лошадь, с которой и «кавалерист-девица»-то иной раз еле справлялась.

В пятницу Надежда Андреевна сама пожелала разрешить все сомнения. Квартальный надзиратель, заглянув в кабинет Ерлича, отрапортовал:

   — Их благородие штабс-ротмистр Александров вышедши на улицу! Как будто они к вам направляются, и притом на левую ножку сильно хромают...

Ерлич не выдержал, спустился по лестнице вниз встречать гостью и взял её под руку:

   — Душевно рад! Что же это приключилось с вами, любезная Надежда Андр...

   — Нет-с! — Штабс-ротмистр в гневе стукнул тростью по деревянному полу так громко, что из соседней комнаты испуганно выглянули чиновники. — Извольте раз и навсегда запомнить моё настоящее имя. Александр! Андреев! Сын Александров! Других имён я не признаю. Вам ясно, дражайший Иосиф Иванович?

   — Совершенно ясно, Над... то есть Александр Андреевич, — учтиво ответил Ерлич. Он никогда не забывал, что разговаривает с женщиной, которая имеет право на причуды и капризы. — Случайно я задумался, одну свою хорошую знакомую вспомнил.

   — Смотрите! — Она погрозила ему пальцем. — У меня теперь с этим строго...

Городничий не обиделся на штабс-ротмистра. С первой их встречи в начале 1841 года, когда Надежда здесь поселилась, они подружились, почувствовав друг в друге родственную душу. Многое объединяло их: возраст, биография, жизненный опыт.

Ерлич, выходец из немецкого дворянства, крестьян не имеющий, тоже начал службу с нижних чинов, подпрапорщиком в Астраханском гренадерском полку, но на полтора года позже, чем Надежда, — в октябре 1808-го. Затем, в 1811-м, был пожалован в первый офицерский чин, воевал с турками в Молдавии, с французами — в России, Германии, Франции и в 1819 году вышел в отставку майором, с мундиром и пенсионом годового жалованья двести пять рублей семьдесят одна копейка[122].

Бывало, покуривая трубки, они разговаривали о своём боевом прошлом в долгие зимние вечера, когда Надежда проводила время в кругу его семьи. Но отставному майору казалось, что она не любит предаваться таким воспоминаниям. Глаза Надежды Андреевны становились невыразимо печальными. Она словно никак не могла примириться с безвозвратной утратой своей военной молодости. Гораздо охотнее она играла с детьми Ерлича: одиннадцатилетним Адольфом, десятилетним Эдуардом и своей любимицей голубоглазой Луизой, которой было шесть лет. Им она рассказывала забавные истории про собак и лошадей, где животные действовали наподобие разумных существ и разрушали козни злых и недалёких своих хозяев.

   — Значит, с Аделаидой расстаётесь, Александр Андреевич? — спросил городничий, усаживаясь в кабинете напротив Надежды.

   — Приходится. — Она вздохнула.

   — Нашёлся покупатель?

   — В том-то и дело, что нет. Но я хочу отдать её в хорошие руки.

   — Тогда подождите. Мой племянник выходит этой осенью из юнкеров Дворянского эскадрона в офицеры. Думаю, он купит.

   — Да, — она кивнула головой. — Аделаида — офицерская лошадь...

   — Как ваша нога? Будете ли вы в воскресенье на детском балу у Шишкиных?

Надежда оживилась, по лицу её скользнула улыбка:

   — Буду! Иначе — с кем танцевать Оленьке Груздевой...

Детские праздники у Шишкиных устраивать умели. Иван Васильевич не жалел на это денег. Приглашался оркестр резервного батальона, стоявшего в Елабуге, коробками закупались всевозможные сладости. Большой зал на втором этаже шишкинского дома освобождали от мебели, с особой тщательностью натирали там великолепный дубовый паркет. Шишкины-младшие готовили какую-нибудь художественную программу: чтение стихов, «живые картины», песни или игру на фортепиано. Гостей собиралось человек тридцать — сорок: в основном дети купцов и городских чиновников, их сопровождали родственники и родственницы.

Оленька Груздева, прелестная девочка тринадцати лет, внучатая племянница хозяина дома, больше всего любила танцевать. Она терпеливо переждала чтение басни Крылова «Стрекоза и муравей», хоровое исполнение народной песни «Во саду ли, в огороде», сцену из пьесы «Ревизор». Наконец в зал вошли семь военных музыкантов, расселись, стали пробовать свои инструменты.

Зазвучал «Полонез» Огинского, и Оленька, подав руку господину Александрову, одетому в чёрный, хорошо сшитый, но несколько старомодный фрак, первой парой открыла детский бал. Чисто и пронзительно вела свою мелодию скрипка, ей подпевали флейты и фагот. Пары скользили по паркету, и Оленька в восхищении смотрела на своего стройного партнёра. Никто в Елабуге, по её мнению, не умел так красиво танцевать этот старинный польский танец: с гордо поднятой головой, с безупречно прямой спиной, с изящными поклонами и чётким, правильным шагом...