Сэр Эдвин Райс разводился с леди Анджеликой Райс. Сэр Эдвин в своем прошении в суд (документе, который адвокат Брайан Мосс в эту минуту диктовал своей секретарше Джелли Уайт) заявлял, что леди Анджелика вела себя нестерпимо. Так не разлучит ли суд эту пару?

Рука Джелли Уайт дрожала — хорошенькая, матовая, деловитая рука. Эта рука нравилась Брайану Моссу.

Анджелика Райс, утверждалось в документе, неоднократно совершала адюльтер с неким Ламбертом Плейди. Леди Райс была застигнута in flagrante delicto[1] сэром Эдвином, и более того, в фамильной антикварной кровати рода Райсов. Что может засвидетельствовать экономка миссис Макартур. Подобное поведение, типичное для подобного же поведения Анджелики Райс, ничем не оправдано и нестерпимо для сэра Эдвина.

Джелли Райт сглотнула. Горло у нее было нежное и гладкое. Оно тоже нравилось Брайану Моссу, и ему очень нравилось, как Джелли Уайт одевается: обычно скромная юбка чуть ниже колен, светлый каштановый свитер, нитка жемчуга на шее. Он видел, что она старомодна, но ему и это нравилось. Жемчужины были настолько прозрачными и неровными, что, вполне возможно, могли оказаться настоящими.

Да, Эдвину Райсу нестерпимо было жить с Анджеликой Райс — под угрозой находились его здоровье, его душевный покой.

Джелли Уайт облизнула розовые, безупречные, неброские губы очень красным материальным языком. Брайан Мосс решил не связываться с ней. Дома у него была жена, хорошая во всех отношениях. Джелли Уайт — всего лишь смазливая блондиночка два пенса за дюжину и слишком компетентная секретарша, чтобы рисковать ее потерять.

Истец, Эдвард Райс, утверждал, что его супруга и в других отношениях вела себя совершенно для него неприемлемо: допускала уничижительные выражения и насильственные действия, щипала его, когда он чистил зубы, и досаждала ему всяческими иными способами; он утверждал, что поцелуи, которыми она осыпала их собаку, равносильны скотоложству, а то, как она обнимала гостей женского пола, — лесбиянству. Он просил суд освободить его от нее.

Брайан Мосс услышал, как Джелли Уайт возмущенно присвистнула сквозь свои безупречные зубки, но ее лицо осталось безмятежным, а рука все так же уверенно и стремительно двигалась по бумаге; он продолжал диктовать.

Истец утверждал, что леди Анджелика предъявляла к нему непомерные сексуальные требования; что она отказывалась иметь детей; что у нее были грязные привычки; что она пьянствовала и употребляла наркотики; что она не заботилась о надлежащем угощении для его гостей, чем ставила сэра Эдварда в унизительное положение. И что в целом ее поведение было неоправданным и нестерпимым, и он хочет развода. Немедленно.

— Господи помилуй! — сказала Джелли Уайт, поднимая глаза от блокнота для стенографических записей. — Я мало соприкасалась с разводными делами, но, по-моему, это перегиб.

— Как точно вы это выразили, — сказал Брайан Мосс. — Но мы опираемся на перегибы. В «Кэттеруолл и Мосс» мы предпочитаем представлять суду убедительные примеры всех категорий неоправданного матримониального поведения. Удовольствуйтесь минимумом, как поступают многие фирмы, чтобы избежать ненужного травмирования сторон, и вы рискуете, что суд отклонит прошение. Какие у вас миленькие беленькие пальчики! — И его сильные загорелые пальцы (во всяком случае, такими они ему виделись) скользнули на ее матовые и тоненькие, и Джелли Уайт позволила им остаться. Тем более что Брайан Мосс не посягнул на ее правую руку, довольствуясь левой, которая не была занята зарабатыванием денег для него.

Брайан Мосс был невысоким коренастым красивым быстрым мужчиной с сильно развитым подбородком и порывистой натурой.

— Леди Райс, видимо, была просто жуткой женой, — заметила Джелли. — Если верить прошению.

— О, суд ему поверит, — сказал Брайан Мосс. — Правда, найти пример рукоприкладства оказалось непросто. Пришлось ограничиться щипком за ягодицу.

— Но сэр Эдвин был рад указать на щипок, — осведомилась Джелли, — зная, что это ложь?

— Согласно моему опыту, — сказал Брайан Мосс, — человек очень быстро начинает верить собственной лжи, а особенно в разводных делах и если в его жизни имеется новая женщина.

— А в его жизни имеется новая женщина? — спросила Джелли Уайт.

— Вопрос непрофессиональный и вторгающийся в конфиденциальную область, — сказал Брайан Мосс. — Но раз ваши новые обязанности откроют вам доступ ко всем документам, связанным с этим делом, полагаю, это значения не имеет. На нашу последнюю встречу сэр Эдвин приходил с леди Антеей Бокс.

Джелли Уайт как будто икнула и торопливо извинилась. Брайан Мосс отнес это на счет какой-то сугубо женской причины, которой лучше не касаться. Джелли Уайт работала в фирме «Кэттеруолл и Мосс» ровно неделю — сначала на подхвате, но теперь, по его просьбе, исключительно как секретарша Брайана Мосса. Ее прислало агентство «Акме» с великолепными рекомендациями. Уже взвешивалось, не взять ли ее в штат. Она была компетентна, находчива и интересовалась своей работой. Джелли Уайт вернулась из туалета минуты через полторы, такая же спокойная и деловитая, как всегда. В чем бы ни заключалась причина, она с ней справилась эффективно и быстро. Ему это понравилось.

— Скотоложство все еще остается среди главных нарушений брачных обязательств, — сказал Брайан Мосс, — хотя им редко пользуются. И поцелуи собаки включены в прошение по настоянию леди Антеи.

— Но разве леди Райс не будет этого отрицать, и все? — спросила Джелли Уайт.

— У леди Райс адвокат — Барни Ивенс, — сказал Брайан Мосс, — поэтому она может делать или не делать что ей угодно, он обязательно все испортит. А если что-то сказано, оно сохраняется в памяти, как бы оно ни дезавуировалось. Леди Антея кажется мне куда более умной, чем ее новый дружок, хотя и менее приятной.

— Ах так, — сказала Джелли Уайт, а потом спросила: — А правда и справедливость тут ни при чем?

Но Брайан Мосс только засмеялся, пощекотал ее под безупречным подбородком и сказал:

— Надеюсь, меня не обвинят в сексуальном домогательстве?

А Джелли Уайт сказала:

— Я не создана быть феминисткой, не беспокойтесь, мистер Мосс.

— Здесь называйте меня Брайаном, — сказал Брайан Мосс, — но мистером Моссом где-либо еще.

— Хорошо, Брайан, — сказала Джелли Уайт.

Брайан Мосс пригласил Джелли Уайт выпить с ним рюмочку хереса.

— Вполне возможно, — сказал Брайан Мосс, — что леди Антея находилась за кулисами дольше, чем готов признаться сэр Эдвин. Он заехал сюда примерно год назад, расспрашивал меня об условиях развода, нарушениях брачных обязательств, разделе имущества и так далее. Он не допустил ни единого неверного шага. Не думаю, что его жена получит хоть пенни. Это она ушла от него, покинула брачный дом; он даже умудрился первым поймать ее in flagrante. Богатые умеют о себе позаботиться.

— Наверное, потому они и остаются богатыми, — вставила Джелли Уайт, но она стала бледной: очень бледной. — Вы хотите сказать, что подлец просто ее подставил?

— Согласно моему опыту, — сказал Брайан Мосс, — мужчины предпочитают запастись следующей женой, прежде чем избавиться от предыдущей. Но, без сомнения, нынешняя жена сумеет неплохо продолжить свою жизнь с того места, где она прервалась. И возможно даже, для нее это — самое лучшее. Судя по всему, это был крайне неудачный брак. Леди Анджелика мне кажется женщиной, лишенной какой бы то ни было глубины или сложности. Просто, пожалуй, пассивна и очень глупа, раз не заметила, что происходит. Надеюсь, вы успеете сдать документ на почту сегодня же?

— Конечно, — ответила Джелли Уайт, однако сдала она его только через два дня, да и тогда поставила в адресе неверный индекс, так что документ попал к Барни Ивенсу только через четыре дня. Эти четыре дня обеспечили леди Райс достаточно времени, чтобы подать собственное прошение, обеспечив себе таким образом определенное преимущество в игре под названием «развод». Брайан Мосс, когда узнал об этом, выругался и во всем обвинил почту. Райсы, понял он, оказались не из тех, кто мирно ждет договоренности «ни вины, ни обвинения». Вина имелась, обвинения имелись, так они получат и то и другое. Что же, тем больше денег получит он.

— Мам, — сообщила Анджелика из телефонной будки, — я познакомилась с этим мужчиной и везу его к нам домой.

Домой — в скромный дом, обрамленный английским сельским пейзажем у пределов деревушки Барли. Там в некоторой скученности обитали учителя, сотрудники службы социального обеспечения и им подобные; люди с чистыми сердцами и малыми доходами. Что до сельских работников, то их полностью вытеснили падение заработной платы и рост цен. Да и кому нужны сельские работники? Дома становились много прибыльнее, чем урожаи злаковых в какую бы то ни было эпоху.

— Ты слишком молода, — тут же ответила мать Анджелики. Но вот для чего именно молода, она не сказала. Эдвину исполнился двадцать один год, Анджелике — семнадцать.

— Ты мне не доверяешь, — сказала Анджелика. — Как всегда. Обращаешься со мной как с ребенком.

Она повторяла это с двенадцати лет, с тех дней, когда в деревне обосновалась киногруппа, снимавшая «Тэсс дʼЭрбервилл» по роману Т. Гарди.

— Ты и есть ребенок, — сказала миссис Лавендер Уайт, — сколько бы колец ни вдела себе в нос. — В то время у Анджелики, кроме двух колец в каждой ноздре, было еще по двенадцать колец в обоих ушах, но к этим миссис Уайт успела привыкнуть. Смущали ее кольца в носу: а вдруг они непоправимо обезобразят нос? И куда еще ее дочь вдела себе кольца? Даже подумать страшно. — Если хочешь знать, я тоже познакомилась с одним мужчиной, прямо как ты.

— Но папа же всего год как умер, — расстроенно сказала Анджелика. Вдовам положено потихоньку стушевываться; они должны сходить на нет ради своих детей.

— Твой отец не возражал бы, — мягко сказала миссис Уайт. — Он всегда хотел, чтобы я была счастлива.

Мужчина, с которым она сожительствовала, был женат и приходился отцом Мэри, школьной подруги Анджелики. Звали его Джеральд Уэзерли. Он состоял в Ассоциации родителей и учителей, как и мистер Уайт, ныне покойный. Пока мистер Уайт был жив, они неплохо ладили, вынуждена была признать Анджелика. До того, как он оставил жену вдовой, нуждающейся в чьих-то заботах.

— Не верю, и все, — сказала Анджелика. Кому приятно, когда тебе подставляют ножку. Дочь везет домой рекордный, как она считает, улов, а мать уже резвится в воде с дельфинами.

Телефонная будка была, пожалуй, самой миленькой во всей стране. Борцы за сохранение окружающей среды добились разрешения выкрасить ее зеленой краской вместо традиционно багряной, так что будка не резала глаз, настроенный на окружающие прелести. Три года подряд Барли завоевывала приз самой живописной деревушки в стране — летом ухоженные каменные коттеджи уютно утопали в садиках, жимолости и жужжащих пчелах; беленые с бурыми балками средневековые домики, клонящиеся друг к другу в поисках поддержки; а в середине церковь с латунными шпилем; общественный выгон, пруд с утками, старинная рыночная площадь и автобусная стоянка за пределами деревни специально для туристов. Но даже эти последние не слишком нарушали безмятежный покой Барли, ибо приходский совет разрешил открыть всего один магазинчик сувениров и практически не обеспечил туристов хоть какими-нибудь удобствами. Об этом стало известно, и экскурсионные автобусы в большинстве избегали посещать такую скучную дыру.

Эдвин и Анджелика, предупредив миссис Уайт, приехали проведать ее. Они прикатили в красной «эм-джи» — представители наисовременнейшей молодежи: Эдвин в твидовом пиджаке и с шарфом, завязанным узлом, Анджелика вся в коже.

— Какая симпатичная машинка! — сказала миссис Уайт.

— Красная «эм-джи», — оборонительно сказал Эдвин. — На них многие ребята ездят.

Скромный поселок, где жила со своим любовником мать Анджелики, тактично прятался за деревьями, а потому его наличие не раздражало барлийцев, как им нравилось себя называть. В настоящее время собственно Барли оккупирована богачами, которые должны ездить в город не чаще (или реже) двух раз в неделю на заседания правлений. В коттеджах поменьше и посыроватей еще сохранилась горстка исконных жителей деревни — стариков, создающих местный колорит в трактире и в обмен на кружку пива одобрительно крякающих, пока пришельцы соревнуются в метании дротиков. Их жены убирают в домах пришельцев и торгуют в немногочисленных деревенских лавочках.

Барли была счастливой деревушкой, так считали все, ну и, разумеется, там возникла община служителей искусства, занявших здания, подвергшиеся перестройке, поскольку новое поколение не нуждалось в их изначальном назначении. Бывшие школы, часовни, десяток амбаров, железнодорожная станция (сама ветка приказала долго жить давным-давно) обеспечили простор и стиль, необходимые творческим натурам.

Писатели, гончары, ткачи, скульпторы, архитекторы выбрали Барли в уповании обрести там взаимное вдохновение и поддержку, а также достойных собеседников, однако все, очень и очень типично, завершилось супружескими изменами, обменами брачными партнерами, и община распалась под бременем ехидных сплетен, злобы и зависти. Впрочем, для того лишь, чтобы вновь возникнуть через обновление упований и талантов.

Для подобной цели, подобного возрождения обычно необходима священная жертва, и Анджелике предстояло стать живой жертвой. Но это в будущем. А сейчас еще — настоящее.

— Ребята, которые ездят на «эм-джи», заметно худосочнее вас, — заметила миссис Уайт. — Как вам удается втиснуться в свою?

Ростом Эдвин был шесть футов четыре дюйма и весил двести десять фунтов. Мать Анджелики смерила его с головы до ног одобрительным взглядом.

— Так на них же все ездят, — ответил Эдвин неопределенно.

Анджелика пнула Эдвина локтем и попыталась втолковать ему, что в поселке все обходятся практичными «фордами-фиеста» или пользуются автобусом. Эдвин растерянно посмотрел на нее и сказал, что прекрасно помнит, как Анджелика еще несовершеннолетняя и без прав гоняла на «ламборгини», так о чем она говорит? Анджелика сказала, что это совсем другое дело, а миссис Уайт сказала, что, насколько она может судить, отношения их будут очень бурными, а Эдвин сказал, что как раз наоборот. Миссис Уайт сказала, что Анджелика, естественно, привезла домой жуткого спорщика.

По воле случая (поскольку познакомились они в Лондоне) Эдвин жил одиноко, никем не ценимый в обветшалом помещичьем доме неподалеку от Барли — в Райс-Корте, и был он отпрыском даже еще более знатного дома, господствовавшего над Барли еще на две мили глубже в Большом парке в Зеленом лесу, — замка Коуорт. В замке жил лорд Коуорт, отец Эдвина. А впрочем, почему «по воле случая»? Сколько, собственно, людей отправляются вдаль и вширь на поиски приключений и новизны для того лишь, чтобы тот (та), на кого они положили глаз, тот (та), кто завладел их эротическими фантазиями, обитал бы в одном с ними городе, если не на соседней улице, или даже в соседнем доме, если вообще не в квартире ниже этажом. Как постепенно доказывается, ускользнуть от собственного происхождения волею судеб абсолютно невозможно.

— Ну, хотя бы, — сказала миссис Уайт, — вы в отличие от всех вас не употребляете запрещенные наркотики, а то были бы совсем испитым. Или вы принадлежите к тем, кто утверждает, что нет ничего вреднее алкоголя?

— Это что, психологическое тестирование? — осведомился Эдвин, который поддавался нажиму лишь до определенной степени.

— Вот именно, — сразу же ответила миссис Уайт. — Если вы намерены жениться на моей дочери, вам придется пройти парочку.

— Я не говорил, что женюсь на ней, — сказал Эдвин испуганно.

Анджелика разразилась слезами и ушла в кабинет отца, куда ее мать никогда не заглядывала. Но теперь ее мать вошла туда следом за ней. Все в доме изменилось. Анджелика зарыдала более шумно.

— Не ставь меня в неловкое положение, — сказала миссис Уайт.

— Ты же меня поставила! — сказала Анджелика, привыкшая в подобных семейных стычках оставлять последнее моральное слово за собой.

— И ты еще считаешь себя такой крутой! — сказала миссис Уайт, меряя дочь неодобрительным взглядом. Анджелика была звездой рок-н-ролла. Носила сапожки до середины бедер и кожаную юбочку с бахромой до колен, а волосы у нее были канареечного цвета. Если она все еще не умела сама за себя постоять, ей пора было взяться за ум.

— Никто ничего не говорил, чтоб жениться, — сказала Анджелика. — Я с ним даже в постель не ложилась.

— Ну, так и не ложись, — сказала миссис Уайт. — Тогда он при тебе и останется.

Миссис Уайт ложилась в постель с Джеральдом Уэзерли, и теперь жена разводилась с ним. Но это же совсем другое — они взрослые люди. А эти двое просто дети: Анджелика вступила в трудный подростковый период. Из глаз сэра Эдвина все еще выглядывал архитипичный Билли Бантер, толстый школьный обжора. А в глазах Анджелики все еще пряталась Алиса в Стране Чудес, пусть она и заработала три четверти миллиона фунтов на собственном хите «Свихнутая целка», — деньги были благоразумно положены в Сберегательный банк.

— Ты не думаешь, что я извращенка? — спросила Анджелика. — О половом акте мне неприятно даже думать. По-моему, в нем есть что-то омерзительное. Предпочитаю просто петь о нем.

— Ну, тут я не виновата, — сказала миссис Уайт. — Секс омерзителен? Этого я тебе внушить не могла. Никак.

Анджелика не легла в постель Эдварда, и вскоре он предложил ей выйти за него замуж, исходя из устарелой предпосылки, что иначе ему ее туда не уложить. Произошло это шестнадцать лет назад, когда институт брака еще сохранял былую популярность и возможны были сольные хиты, приносящие миллионы невинным и простодушным.

И произошло это, когда Анджелика была еще единой личностью — во всяком случае, именно так она сказала бы, спроси вы ее об этом. Но носить такое имя, как Анджелика, значит напрашиваться на неприятности. Во-первых, в родители вам попались люди, способные наградить собственного ребенка подобным имечком, а во-вторых, оно же расщеплялось без всякого труда. Джел (или Джелли). Анджела, а еще Ангел (исходный греческий корень) — ее называли всеми этими уменьшительными. А если порыться в корне, учесть звук, из которого произошло английское «дж», и добавить «икс» для обозначения неизвестного фактора, то возникал Аякс, могучий, упрямый, глупый древнегреческий герой, друг Улисса. У всех женщин внутри их женственности прячется мужчина, ян внутри инь, но они боятся извлечь его наружу. Мужчины, с другой стороны, словно бы просто счастливы копаться в своей психике, разыскивая скрытую женскую часть себя — для инь войти в соприкосновение с ян нет ничего постыдного, но какая женщина захочет порыться в себе и найти там Аякса? Естественно, Анджелика уклонялась от излишнего самокопания. И скользила по поверхности, пока могла.

Но это будет потом. А сейчас еще — настоящее.

— Мы поженимся, — сказал Эдвин лорду Коуорту, своему отцу. Его мать давным-давно пьянством свела себя в могилу. Эдвин был младшим сыном, и никто на него внимания не обращал. И разрешили ему жить в Райс-Корте, обветшалом помещичьем доме елизаветинской эпохи, — главным образом чтобы мешать сырости и моли проникать туда.

Лорд Коуорт оглядел Анджелику с головы до ног. Они были в Большой библиотеке замка Коуорт, где под стеклом хранился экземпляр Библии, вышедший из рук Секстона, английского первопечатника. По просьбе Эдвина Анджелика надела белый свитер и черную шерстяную юбку. Волосы у нее были выкрашены в каштановый цвет, и кольца из носа она вынула. Шрамы подживали, дырочки затягивались. Выглядела она в меру благопристойной, легко краснеющей, а говорила она с небрежной бессвязностью своего поколения. На лорде Коуорте был истертый временем халат, который распахивался, открывая худые ляжки и крохотный член.

— Деньги у нее есть? — спросил папаша. Он всегда держал наготове мясницкий резак, был низок ростом, багроволиц и свиреп. Кое-где тощ, кое-где жирен.

— Сотни тысяч, — с гордостью ответил Эдвин.

Лорд Коуорт крякнул.

— Я всегда считал, что ты нацелился на эту сучку Антею, — сказал он. — Жердь жердью, но для тебя в самый раз, для жирного поросенка. Не терплю жирных мальчишек, — сказал он, и Анджелике почудилось, что Эдвин скривил губы. Обычно лицо Эдвина оставалось неподвижным, храня дружеское выражение, он ведь сжился с отцовскими насмешками и оскорблениями. — Мои дети в большинстве были худыми. Не исключено, что ты вообще мне не сын. Если вспомнить, на какой шлюхе я был женат (глаза лорда Коуорта сузились), это меня не удивило бы. — Он впился пальцами в горло Анджелики и повернул ее к себе.

— Какую игру ты затеяла? — спросил он. — Чего тебе нужно? Титул, дом или образование для твоих детей?

Анджелика уцепилась за руку Эдвина, но ее жених, казалось, был не способен выручить ее. Он вдруг обессилел. Именно до такого состояния матерые олени-самцы неизменно доводят тех своих отпрысков, которые легкомысленно оказываются в пределах досягаемости.

Лорд Коуорт взвесил резак на ладони и выпустил Анджелику — она ему мешала. Резак был из старого ржавого железа с ручкой из старого крепкого дерева.

— По-моему, ты ему понравилась, — тихонько сказал Эдвин.

— О чем вы шепчетесь? Что затеваете? — У старика отсутствовал один из передних зубов. Он стукнул себя ручкой по губам. Скоро должен был выпасть еще зуб. И в любом случае во рту у него, когда он его откроет в следующий раз, будет полно крови. Полезный фокус. Когда лорд Коуорт отправлялся в Палату лордов по случаю коронации или приема туда какого-нибудь его родственника, он надевал полное облачение, но все остальное время расхаживал в халате и любил, чтобы рот у него был в крови. Он редко покидал свои покои, чтобы управлять фамильным состоянием Райсов.

— Я люблю вашего сына, — сказала Анджелика. — Вот это я и шептала. Пустенькие нежности, понимаете?

Это заткнуло ему рот.

Во всяком случае, старик не запретил им пожениться. Эдвин не смог бы пойти против отца, да Анджелика этого от него и не ждала. Но теперь у нее появился шанс спасти его, укрепить его уверенность в своих силах, помочь ему узнать и принять себя. Ее переполняли самые добрые намерения.

— Твои братья приедут на свадьбу? — стоически спросила Анджелика.

— Сомневаюсь, — стоически ответил Эдвин. Они поженятся без лишнего шума. Она хотела сделать его счастливым. Она же понятия не имела, каким дерганым может сделать мужчину жизнь в семье, нашпиговав его вечным ожиданием неминуемых провалов, того, что его поставят на место и забракуют. Его старшие братья-близнецы (старше его на двадцать лет) жили теперь под тропическим солнцем Южных морей с красивыми темнокожими женами. Один близнец держал ресторан, другой — пристань для яхт. Фамильное состояние Райсов обеспечило оба предприятия компетентными управляющими: рыба приплывала косяками, яхты подходили к причалам. Титулы завораживали всех и вся. Небрежные интонации английской аристократии сохраняют свое обаяние в путешествии, но у себя дома теперь режут слух.

Ансамбль «Свихнутая целка», естественно, не желал иметь ничего общего с Эдвином, его твидовым пиджаком и его завязанным узлом шарфом, а потому Анджелика не пожелала иметь ничего общего с ними.

— Я бросаю музыку, — сказала она. — Не все то золото… Настоящего таланта у меня нет.

Теперь, когда она увидела свою мать в мини-юбке, у нее пропал всякий интерес к эксцессам. Теперь, когда она заглянула в бездну горестей Эдвина, ликующее беснование стадионов под рок-музыку вызывало у нее брезгливость. К тому же ее отец скончался, так кого же было шокировать? Ее мать стала шоконепробиваемой; друзья семьи научились ее ценить, поскольку рядом с ней их дети представали в более выгодном свете. Настало время махнуть рукой и повзрослеть.

Руки у Анджелики были до того худые, что Эдвин легко обхватывал их двумя пальцами там, где, займись она бодибилдингом, наросли бы бицепсы. Ему это нравилось. Кому в эти дни выпадает невеста-девственница? Он чувствовал, что брак с ней понудит злаковые произрастать обильно, а сухую гниль исчезнуть; прорвав плеву, обагрив брачные простыни, он подарит нормальность и благоденствие краю, которым правит безумный старик, его отец.

Кто-то же должен отвечать. Его братья-близнецы сбежали, бросили его, обрекая как раз на это. Его жизнь мнилась ему жертвой, преданной на заклание: жуткие девушки льнули к нему, несмотря на его внешность, несмотря на броню жирка, который защищал его в ранней юности, так что его пенис выглядел крохотным, а страдания — смешными; они льнули к нему и загоняли в постель ради его титула, принадлежности к земельной аристократии, патрицианского произношения, и пусть при обычных обстоятельствах богатства он не унаследует никогда — ничего, кроме пугающей ответственности и неизбежной отверженности. Зато безумие отца унаследовать он может сполна, хотя и не отцовскую власть. Мало-помалу лорд Коуорт передавал эту власть Роберту Джеллико, управлявшему его имением, а Роберт Джеллико не только был безошибочно компетентен, но сверх того — сильным, разумным человеком, который не поддавался эмоциям и не признавал финансовых обязательств, накладываемых родством. Эдвин жаловался, что Роберт Джеллико смотрит на него как-то странно.

— Он голубой, — без обиняков сказала Анджелика. — Вот почему он смотрит на тебя, как смотрит. Меня он возненавидит. Он ведь их тех, кто встает в семь и не понимает, как ты можешь оставаться в постели до полудня.

Эдвин любил Анджелику за то, что она умела разлагать сложные ужасы на такие простые и изящные компоненты, а к тому же ей как будто никто не угрожал, кроме ее матери, единственной, кому удавалось доводить ее до слез. Но это были слезы ребенка, не сомневающегося в любви к нему и предстоящих радостях примирения и прощения.

Она еще не расщепилась.

На свадьбу явились все, включая призрак матери Эдвина. Ее видели на верхней площадке узкой безобразной лестницы XVII века: одетая в белое, она гневно размахивала бутылкой и исходила чем-то вроде гнилого тумана. Он оставил пленку сырости на перилах — плесень, как определила миссис Макартур, экономка. Слуги выскребали и вытирали перила, но пленка возникала вновь и никакими силами не удавалось заставить дерево блестеть.

— Твоя мать на тебя не сердится, — сказала Анджелика Эдвину, — но, думаю, она сердита на твоего отца. Я уверена, тебя она очень любит.

— С какой стати? — спросил он мрачно.

— А с той, что тебя хочется любить, — ответила она, и он взглянул на нее с радостным изумлением и целомудренно ее поцеловал. Эдвин привык к таким поцелуям. И не совсем представлял себе, как в брачную ночь привычка к целомудренности вдруг разом сменится привычкой к супружеской сексуальности, но, раз его предки с этим справлялись — как убедила его Анджелика: им ведь приходилось жениться на девственницах, чтобы гарантировать чистоту крови наследника, — то наверняка справится и он.

— Но почему моя мать может сердиться на моего отца? — спросил он. Поведение отца, как и положено сыновьям, он принимал безоговорочно. Раз отец видит мир так, значит, мир таков; дочери же часто настроены более критически.

— Твой отец чудовище, — объяснила Анджелика Эдвину, и Эдвин, казалось, крайне удивился.

— Но он просто такой, вот и все, — сказал Эдвин и лишь с огромной неохотой признал то, что его мать видела с абсолютной ясностью, — что его отец был гнусен сверх всякой меры даже для высших классов общества.

Призрак видели и Пиппи с Гарри, скрипач и барабанщик «Свихнутой целки».

— Облако хреновой спермы, — стенал Пиппи. — Плывет вниз по лестнице. А старушенция идет позади и машет бутылкой. Она что, твоя свекровь?

— И я ведь даже не затянулся, — сказал Гарри, — ни нюхнул, ни кольнулся… И все-таки увидел!

Никто из друзей Анджелики не хотел, чтобы она выходила за Эдвина, снобствующего прыща, придурка, жопу из верхнего эшелона мира пай-мальчиков, которому ансамбль с его похабной интеллектуальной какофонией был обязан преходящей популярностью, чем и навлек на себя еще большее неприятие. И заслуженно. Ловя кайф, разживаясь наркотой, болтаясь где-нибудь ночь напролет, хлопая дверцами машин на заре и будя младенцев занудных трудящихся классов, козлов, которые изводят себя страхами из-за закладных, из-за детей, проваливших экзамены, и еще мыслями о том, как вылезти из ямы нужды, миазм бедности, — мыслями, которые сокращают жизнь и гасят надежду. Благонравные, напуганные классы, которые включают «Свихнутую целку» в обобщенные бедствия современного мира. Вот так беспечные и примитивные, богатые и упрямо, добровольно несчастные объединялись в клубы, глубоко презирая друг друга, но остальных презирая еще больше.

Эдвин и Анджелика объявили о своей помолвке, взялись за руки над пропастью обычаев и сословий, а из бездны повыпрыгивали гнусные фантомы, щелкая зубами, рыча, стараясь разлучить их, если сумеют, но в ту пору любовники, то есть потенциальные любовники, попросту не замечали своих врагов, а только удивлялись, почему их брак вызывает такую отрицательную реакцию. Весь мир, который, согласно старинному присловию, любит любящих, для них явно сделал исключение.

— Разумно ли жениться ради денег, милый? — осведомилась на свадьбе Боффи Ди у Эдвина. Боффи Ди раза два затаскивала Эдвина в постель — на пари, как он позднее узнал; потом она по мотивам, понятным в основном лишь ей самой, доложила его дружку, что член у него микроскопический. Его это больно ранило, он почувствовал себя униженным — ведь Боффи Ди была для него источником утешения, тепло-мглистым, ободряющим; он поверил в ее нежность, не сомневался в ее наслаждении и своем собственном. Боффи Ди явилась в оранжевом платье в обтяжку и шляпе с огромными полями, очень ее безобразившей: его охватила ненависть к ней.

— Я женюсь на Анджелике, потому что люблю ее, — сказал Эдвин с простодушием, открывшим возможности для дополнительного презрения. Он полагал, что они все считают его слабоумным по вине его массивности, которая заодно создала ему репутацию неуклюжести. Райс-Корт состоял из множества темных комнатушек и винтящихся лестниц, которые примыкали к обширным панелям, холодным, абсолютно нежилым залам, куда был открыт доступ туристам, так что чувствовать в них себя дома не приходилось; все ветшало и подгнивало. И если вы отличались крупным телосложением, двигались быстро и порывисто, то нога у вас проваливалась сквозь трухлявую половицу или вы обламывали кусок резьбы, а она оказывалась исторической и ценнейшей, что вызывало истерики. Строители Райс-Корта во времена королевы Елизаветы Первой и короля Якова Первого были до нелепости тонкокостными и со столь же нелепо-маленькими ступнями. Эдвин наловчился двигаться осторожно и без происшествий, но анекдоты о его неуклюжести по-прежнему оставались в ходу. К счастью, Анджелика познакомилась с ним, когда худшее осталось далеко позади, и находила его достаточно грациозным.

Антея Бокс, кузина Эдвина, была в узорчатом муслиновом платье, нисколько не скрадывавшем ее лошадиность, но в нем оно пробудило нежность. И она оказалась единственной, у кого нашлось доброе слово для Анджелики.

— Наверное, дырки у нее в носу со временем затянутся, — сказала Антея. — Раз она вытащила кольца.

Анджелика угомонилась в единую личность, не расщепленную. Любовь — великая конопатчица щелей и швов.

— Меня деньги не интересуют, — сказала леди Райс. — Я совсем не материалистка.

Что было к лучшему, так как через несколько недель после свадьбы Роберт Джеллико предложил, чтобы она вложила свои деньги в поместье Райсов — тогда можно будет обновить Райс-Корт.

С браком леди Анджелика Райс приобрела титул. Она и Эдвин вели в Райс-Корте тихую жизнь; заметную часть времени они проводили, сплетаясь в постели; без особой страсти, но с искренней нежностью, обретая уверенность во взаимном любовном союзе. Анджелика не виделась со своими друзьями, Эдвард не виделся со своими. Они помногу курили наркотики. Они ездили в город на поздний завтрак или ранний обед, чаще в «Макдональдсе». Оба избавившись и оправляясь от своего детства.

Их никто не беспокоил. Райс-Корт был как раз закрыт для осмотра: порядочный кусок лепного карниза отвалился и ушиб туриста. Страховка была уплачена, но все испытали сильный шок. Было замечено, что безупречная рубашка Роберта Джеллико сбилась на сторону, а на его гладенькой коже проступил пот. И теперь он мучился из-за убытков, которые увеличивались с каждым днем, пока Райс-Корт оставался закрытым для посетителей, а молодая пара тем временем бездельничала и спала.

…Тратила много времени на то, чтобы забеременеть. То есть теперь в постели с Эдвином она только около двенадцати часов из двадцати четырех забывала принимать противозачаточные меры. Если не куришь травку, необходимо найти себе занятие. Она осознала, что будет очень приятно быть двумя в одной и носить этого второго внутри себя — такие мысли навевали на нее уютную дремотность. Если появится младенец, двенадцать часов бодрствования, слоняния будут проходить легко и естественно, без задоринок, без подстегивания. Теплый молочный запах, младенческая мягонькость, скользкий, медовый запах джонсоновского «Бэби ойл» сведут дни воедино, уподобят день ночи, лето — зиме, кровать и часы бдения неразличимы: ее окружит всеобщее уважение; ее мать против обыкновения будет думать о ней, об Анджелике, а не о своем любовнике Джеральде Уэзерли и вытекающем из этого Гадком Разводе (Одри все еще оставалась несговорчивой); явятся из «Хеллоу» и нащелкают фотографий: Анджелика и Эдвин прильнули друг к другу, а в ее объятиях — младенчик в длинной белой крестильной рубашечке. Сама Анджелика крещена не была — ее имя, чувствовала она, было слишком уж переливчатым.

— Меня, — сообщила она Эдвину, — называли Джелли, Ангел и Анджела. Анджелика кажется всем слишком длинным и неудобным именем.

— А я его люблю, — сказал Эдвин. — И всегда любил. Бледно-зеленые полоски на глазури торта. Я поэтому на тебе и женился.

Эдвин всегда называл ее полным именем, тщательно и с нежностью отчеканивая слоги, чтобы посмаковать каждый. Ан-джел-и-ка. Ей это нравилось. И когда ее младенчика окрестят, чувствовала она, ее имя станет полной ее собственностью. Она никому не позволит его сокращать, а младенчик получит имя, не поддающееся сокращениям и уменьшениям.

— «Хеллоу» было бы очень недурно, — сказал Эдвин, — и они нам заплатят, потому что мы титулованные, но объектив камеры запылится. Фотографии не получатся, тут ведь все на ладан дышит.

Эдвин, как соглашались все, был склонен смотреть на вещи мрачно и ничего хорошего не ждать от материального мира. С его точки зрения, разочаровавшись еще до начала, он обеспечивал себе успех хотя бы в одном — в своей изначальной правоте. Но Анджелика старалась пробудить в муже бодрость, и он правда приободрялся.

Эдвин начал опасливо брать топор, чтобы срубить дерево-другое на землях поместья, убрать затрухлявившуюся балку, прежде чем она самостийно рухнет на стол столовой или на кровать; он научился прослеживать шорохи древоточцев, расщеплять дерево, добираться до прожорливой семейки жучков и по просьбе Анджелики уносить их в ту или иную конюшню, где они не могли причинить особого вреда. Такую вот власть она имела над ним вначале. Анджелика, добросердечная ко всем живым существам, пусть они и разрушали ее дом, пожирали ее наследство.

Каждый лунный месяц Анджелика кровоточила. Доктор Блисдейл объяснил, что марихуана выводится из организма очень медленно, а наркотики, пусть Эдвин с Анджеликой и уверяли, что практически ее больше не курят, действительно препятствуют зачатию.

— Но она же не наркотик, — сказал Эдвин Анджелике, — а листья растения. И зачатию они никак не препятствуют. Басня, выдуманная силами закона и порядка.

Год спустя доктор пошел дальше и приписал неспособность Анджелики зачать ущербу, который понесла сперма Эдвина из-за употребления наркотиков в прошлом. Эдвин отказался сдать сперму на анализ, и Анджелика его не винила. Процедура эта им обоим показалась омерзительной.

— Ревновать к какой-то пробирке! — сказал Эдвин. — Кто, кроме тебя?

— Кроме меня — никто! — сказала Анджелика.

Они обратились к более молодому партнеру доктору Розамунде Плейди, и она сказала, что беспокоиться нечего: времени еще предостаточно. Они оба молоды. А дети рождаются, когда родители готовы для них. Это сильно успокаивало, тем более что Анджелика все больше утрачивала уверенность в своей готовности к родительским обязанностям. Убеждения юности сходили на нет, сомнения взросления усугублялись. Если ты никогда не будешь способна родить ребенка, так к чему мучиться и хотеть его? Притворись, что ты его не очень-то хочешь, и притворство станет правдой: приберегай джонсоновский «Бэби ойл» для его надлежащей цели — секса.

— Ты ведь по-прежнему стараешься? — спросил Эдвин, заметив, что начало месячных больше не вызывает слез.

— Конечно, — сказала Анджелика, но она уже не старалась.

— У тебя неделя, наиболее благоприятная для зачатия, — пожаловался он, — а ты только спишь, и все.

Анджелика любила Эдвина не меньше, чем раньше, но иногда сон казался предпочтительнее секса. Или голос у нее в голове заявлял, когда она поворачивалась в постели навстречу ласкам Эдвина: «Ради Бога, делай что хочешь ты, а не он!» И она снова поворачивалась — от него. Голос принадлежал Джелли — нетерпеливый и властный, — но она принимала его за свой.

Разочарование, когда ты обнаруживаешь, что не забеременела сразу же после овуляции и своевременного впрыскивания спермы (а у тебя уже не было никаких сомнений), — такое разочарование обостряет внутренний слух, улавливающий внутренние голоса. А они всегда тут, всегда бормочут, но удовлетворенность своим существованием — прекрасная звукоизоляция.

Теперь леди Райс завела привычку ходить следом за мужем по лугам и смотреть, как он спиливает ветки или огораживает дорожки, по которым посторонние имеют право пересекать земли поместья, или сжигает хворост в кострах. У Эдвина развивалась мускулатура, плечи становились могучими, спина сильной. Все очень неплохо, думала Анджелика, и, если ничего не предпринимать, все таким и останется.

Роберт Джеллико доложил лорду Коуорту в замке Коуорт в пяти милях дальше по дороге, что его младший сын подает признаки исправления; что, как ни странно, брак кажется прочным. Деньги Анджелики теперь отошли ликвидаторам «Грибов райсовского поместья» (на континенте) — в этом году наиболее эффективное средство уклонения от уплаты налогов. Джеллико признал, что прочность брака младшего сына отчасти его, Джеллико, заслуга. Женщины без средств бывают лучшими женами, чем женщины со средствами, так как больше зависят от мужей.

— Почему они не дают потомства? — спросил лорд Коуорт. — Что с ними такое?

Характер лорда Коуорта за предыдущие три года стал ровнее. Под оставшимися у него зубами — шестью из когда-то полного набора, причем главным образом задних — образовались абсцессы, и боль в конце концов погнала его к врачу. И доктор Розамунда Плейди прописала ему модный антидепрессант.

Не прошло и шести недель после первой дозы, как лорд Коуорт женился на блондинке в кожаных сапогах пятидесяти лет с хвостиком, теперь — Вентуре, леди Коуорт. (Жена младшего сына и жена чистокровного графа, владельца семейного состояния, одинаково «леди» — во всяком случае, так заверила Лавендер Уайт ее дочь, поднаторевшая в подобных вопросах. «Леди» охватывает все ранги, кроме лишь «принцессы», «маркизы», «герцогини» и «королевы». Анджелика стала леди Анджеликой Райс, но еле-еле втиснулась в иерархию; Вентура стала Вентурой леди Коуорт, обретя знатности хоть отбавляй.)

Вентура пила много виски, но была доброй, пухлой, энергичной и питала симпатию к Анджелике, разделяя с ней пристрастие к кожаной одежде, хотя леди Райс мало-помалу переходила на джинсы и свитера, аккуратные юбки, воротнички и длинные рукава, застегивающиеся на пуговки у кистей.

— Может, она чуть-чуть и «другого сословия», — сказала Вентура мужу, — но, во всяком случае, она здешняя и, во всяком случае, она рядом. — В отличие, как подразумевалось, от старших братьев Эдвина, близнецов, которые попросту сбежали от всей коуортовской шатии-братии.

Лорд Коуорт относительно недавно нашел пояс своего халата, и халат, если теперь иногда и распахивался, то обнажал тощие части, слегка утратившие худобу, и мясистые части, чуть менее безобразные.

Как-то раз Эдвин и Анджелика лежали на солнышке среди травы на пригорке, где согласно легенде Кромвель, лорд-протектор, собственноручно рубил майский шест. Предок лорда Коуорта, друг Кромвеля, обладал аскетической натурой и едким характером скупца. Он приветствовал круглоголовых и политику человека толпы. А его потомки специализировались на буйном распутстве, всяческих эксцессах и драматичных выходках, словно стараясь компенсировать подленькую скаредность человека, который положил основу их богатству, своими руками сбривая локоны сторонников короля, своих соседей, и захватывая их поместья.

И пока сэр Эдвин и леди Райс лежали в траве — рука в руке, тело касается тела, — они заметили, как на трубу спорхнула птица. И они увидели, как эрецированный кирпичный фаллос рассыпался и проломил черепичную крышу, услышали, как обломки с грохотом провалились сквозь чердачный пол, пронизали пол спальни и рухнули в библиотеку под ней, а из открытых окон с рамами в частых переплетах выплыло облако пыли и рассеялось в солнечном воздухе. Вот из таких событий слагаются воспоминания о годах, прожитых в браке. Прах праху.

— Райс-Корт требует денег, милый, — сказала Вентура мужу, — и не теоретически, а практически; кирпичик за кирпичиком, а не деловой проспект!

И ее муж поговорил с Робертом Джеллико, который выделил для этой цели полмиллиона фунтов. Падение трубы впечатлило всех. Еще полмиллиона, было дано понять, воспоследуют, когда Анджелика произведет на свет ребенка.

— Я даже понятия не имела, — удрученно сказала Анджелика, пока Эдвин денно и нощно старался оплодотворить ее (к этому времени мысль о младенчике абсолютно перестала ее прельщать), — что еще остались такие семьи! Твой отец в здравом уме даже хуже, чем свихнутый.

— Титулы, — сказал Эдвин, пока его массивная утешительная фигура колыхалась над ней, — даром не даются. — И Анджелика засмеялась, но ей стало больно. Эдвин делает это ради денег, а не ради любви? Ради Райс-Корта, а не ради нее?

Если Эдвин хочет ребенка для своей семьи, а не для нее, не как триумф их любви, тогда — все: она предпочтет вовсе не рожать наследника, во всяком случае, не сейчас. Лучше жить в увитом розами коттеджике, пусть самом скромном, но до краев полном семейной любви, и чтобы детишки, плоды этой любви, льнули к ее коленям, чем жить в особняке, иметь нянь и рожать, потому что от тебя этого ждут, для продолжения рода, в интересах семейства, которое без всяких оснований считает себя выше других, и тем более что род этот, насколько могла судить Анджелика, был теперь связан не столько с землей, сколько с коммерцией. А что, если младенчик унаследует безумие деда? Алкоголизм бабушки, лень отца? Она нежно любила Эдвина, но он, бесспорно, был лентяем. И ведь дальние предки Райсов были баронами-разбойниками, организованными преступниками средневековья. Чем больше она над этим размышляла, тем хуже все выглядело. Ее семье могла быть свойственна некоторая эксцентричность, но, конечно же, в пределах Заурядной порядочности — о людях скромного положения можно со всей правдивостью сказать, что они старались быть хорошими, хотя бы из-за недостатка энергии вести себя иначе. Семье Райсов не составляло труда быть плохими.

Если бы Эдвин хоть как-то показал, что хочет ребенка ради своей жены, нашептывал голос в голове Анджелики, или — что еще лучше — видел бы в ребенке естественный результат великой, непреходящей любви, без сомнения, волна ответного желания быстро смыла бы эти сомнения, но до тех пор, пока это не произойдет, пока Эдвин немножечко не повзрослеет и не перестанет изо всех сил стараться умиротворять свою жуткую семейку, потакать ей, Анджелика не считала нужным рисковать переменой в своем положении, сопряженном с рождением ребенка.

«Лучше и безопаснее быть женой, в которую Эдвин безумно влюблен, — думала она просыпаясь, — чем «матерью ребенка Райса». На протяжении истории сколько таких матерей толкали спиваться, или сбрасывали с лестниц, или замуровывали в стенах, или попросту оставляли жить в полном небрежении, едва они выполняли свое назначение! Чтобы заткнуть им рот, им разрешали надеть их тиары, а затем предъявляли их на коронациях, королевских похоронах или парадах победы, но и только.

Анджелика выкапывала в подвалах забытые фамильные портреты и притаскивала с чердаков монографии — реставрировала, протирала, вставляла в рамы их все и отыскала в истории рода достаточно доказательств своих предположений. Красивые девушки становились несчастнейшими матерями.

— Вот видишь! — сказал голос. — А что я говорила?

И ко всеобщему изумлению, Анджелика не беременела. Собственно говоря, она предусмотрительно, пока еще было время, попросила в амбулатории, чтобы ей имплантировали противозачаточное средство — новейшее, действующее целых пять лет, и доктор, молодая Розамунда Плейди, любезно ввела его ей под кожу ягодицы, умело применив ланцет и иглу. День за днем в ее организм из ягодицы мягко поступал эстроген, так что она оставалась округлой, спокойной и нежной. Чем более способной к зачатию она выглядела, тем менее способной к нему была, и никаких таблеток, которые выдали бы ее, попадись они кому-нибудь на глаза.

— Вы никому не расскажете? — умоляла Анджелика доктора Розамунду Плейди, и та посмотрела на нее шокированно и страдальчески одновременно, как будто она была способна на подобное! — Я не хотела бы, чтобы мой свекор узнал.

— Все, что происходит здесь, полностью конфиденциально, — сказала Розамунда Плейди, как и предсказал умудренный голос в голове Анджелики.

Доктор Розамунда Плейди, тридцати четырех лет, приятная, душевная, знающая, была замужем за Ламбертом Плейди, писателем. Своего первого ребенка она родила в двадцать шесть и, естественно, считала, что это оптимальный возраст для материнства. И она не видела ничего плохого или сложного (по крайней мере в то время) в том, чтобы встать между Анджеликой и ее потенциальным потомством. Ей в голову не пришло, что Анджелика не посоветовалась с мужем, прежде чем принять столь радикальные противозачаточные меры, более подходящие для женщин в жаркой далекой. Сахаре или в душной сырости тропического леса, чем в сельской Англии. Хотя порой, когда один душистый зеленый день неторопливо сменялся другим и ровно ничего не случалось, Анджелика чувствовала, что она с тем же успехом могла жить на краю света, как и в ста милях от Лондона.

У Роберта Джеллико завязались прочные отношения с неким Энди Пэком, жокеем, и он стал прямо-таки приятным человеком. Он был готов обмениваться парой-другой некислых слов с Анджеликой и совсем не невротичных с Эдвином. Роберт в припадке великодушия даже индексировал содержание, выплачивавшееся молодым супругам. Слуги и счета по содержанию дома оплачивались из семейного состояния; Эдвину и Анджелике приходилось оплачивать только продукты питания и развлечения, а так как их развлечения все еще в основном ограничивались друг другом, они даже могли кое-что откладывать. Анджелика считала нужным посылать матери пятьдесят фунтов — Джеральд Уэзерли удалился на покой, и им было трудно оплачивать даже счета за отопление. Джеральд с Одри наконец развелись; Джеральд с Лавендер поженились. Одри забрала львиную долю сбережений. Лавендер наконец вновь начала разговаривать с Анджеликой, после того как в день их свадьбы она с утра слегла с гриппом.

— Разве вам не хватает друг друга, чтобы согреваться? — спросила Анджелика, когда ее мать пожаловалась на счета за отопление, но совершенно очевидно, у всех свои привычки. Молодое поколение по мере возможности оставалось в кровати, но тем старше вы становитесь, чем легче из нее вываливаетесь, пока не приходит старость и не укладывает вас снова под те или иные покровы.

Роберт Джеллико сказал, что нелогично, чтобы деньги поместья Райсов доставались теще Эдвина, поскольку у нее есть муж, чья обязанность — обеспечивать ее всем необходимым, и сказал он это Эдвину, а Эдвин сказал Анджелике примерно следующее: «Пятьдесят фунтов в неделю, которые ты даешь своей матери из наших хозяйственных денег, следовало бы тратить на поддержку этого дома, на химикалии против древоточцев и крысоловки. Средневековые стоки обрушиваются, а ты словно ничего не замечаешь».

— Если ты не хочешь, чтобы они обрушивались, — сказала Анджелика, — так нечего было подпускать к ним этого археолога. Я знала, что от него будут одни неприятности.

Конкретная реставрация Райс-Корта еще не началась; медленно-медленно составлялись планы. Как бывает с фильмом во время подготовки к съемкам: ничего словно бы не происходит, и ничего словно бы не происходит, и никому даже не платят, кроме режиссера.

Представитель факультета средневековых изысканий Бирмингемского университета явился сфотографировать систему кирпичных стоков и, хотя его специально просили ни к чему не прикасаться, забрал для изучения фигурный краеугольный кирпич, и в результате система начала обрушиваться, хотя иначе продержалась бы и еще двести лет. Лорд Коуорт имел обыкновение палить из дробовиков во всех, кто приближался к замку, будь то бродяги, цыгане, профессора или сотрудники социального обеспечения, и теперь Эдвард начал понимать почему. С годами силы закона и порядка начали казаться ему все более и более привлекательными.

— Ну вот, ты опять, — сказал Эдвард, — пытаешься винить меня за собственный недостаток. У тебя слишком доброе сердце.

— Но моей матери нужны эти деньги, — сказала Анджелика. — Без них она будет холодать и голодать.

И Эдвин, пожаловавшись, что она преувеличивает, ворчал, хмурился и заявил своей жене, что ей следует понять, насколько настоящее важнее прошлого. Несомненно, ей пора забыть свою прежнюю жизнь: с какой, собственно, стати, должна Анджелика помогать Джеральду Уэзерли, предавшего мать Мэри, одно время лучшей подруги Анджелики, выпутываться из его затруднений? А почему бы и нет, возразила Анджелика. Это различие во мнении вызвало между ними некоторую холодность, быть может, своего рода дрожь, предвещавшую грядущие раздоры, — так ветер, льдистый, потому что пронесся над вечными снегами горных вершин, обдает холодом их подножия.

Никакого отношения к голосам, внутренней войне между самопомощью и самогубительностью; просто своего рода холодный ветер, который задул в тот момент и подействовал в Барли на самых разных людей. Конечно, так: иначе того, что произошло, не произошло бы никогда.

«Вспомни, сколько денег я вложила в поместье, — повторяла Анджелика, сердясь, что от нее требуют, чтобы она не давала денег своей матери. — Что-то же мне за них положено?» Но одно из правил поместья Райсов утверждало, что деньги проглоченные — это деньги проглоченные, погребенные в земле, пока по указанию Роберта Джеллико срезались склоны холмов. Пролагались дороги; менялись русла рек; строились загородные дома, а другие сносились, чтобы уступить место искусственным вересковым пустошам с куропатками или склонам для лыжного спорта: повсюду сырая глина, везде зияющие ямы, великие каньоны, разверзшиеся, чтобы получить в дар деньги других людей, а в обмен райсовский организм аккуратно и рассчитанно, незаметно для посторонних глаз выплевывал деньги заинтересованным лицам, в число которых первая жена младшего сына не входила, и все тут. Поместье Райсов знало, когда транжирить, а когда экономить. Все это обеспечивал Роберт Джеллико — обеспечивал, чтобы поместье всасывало миллионы и какало кругленькими налогоустойчивыми орешками наличности. Чем больше доверия оказывалось Роберту Джеллико, тем глаже все происходило. Так подразумевалось с самого начала.

«У меня ведь даже расписки нет, — иногда спохватывалась Анджелика. — И никаких работ здесь даже не начато; так что же, что произошло с деньгами?» И она спрашивала себя, почему вода вытекает из заткнутой раковины прежде, чем ей удается вымыть руки — такая по фаянсу змеилась трещина; почему так мало простого комфорта в ее домашней жизни. Миссис Макартур, которая наслаждалась убогостью быта, которая любила свою работу, которая упивалась мелкими хозяйственными катастрофами, которая обожала чинить и обходиться тем, что имеется, миссис Макартур невозмутимо говорила: «Воды глубиной в четыре дюйма более чем достаточно, чтобы кто угодно вымыл руки, девочка. А трещина выше дна на четыре с четвертью дюйма. Не жадничай!»

…И теперь она устраивала званые обеды. Леди Райс обзавелась кругом друзей. Райс-Корт был снова открыт для туристов, Большой зал и спальни были огорожены веревками и снабжены табличками с объяснениями: тут пообедал Оливер Кромвель; на этом месте рухнул отравленный первый лорд Коуорт; вот кровать, в которой он, увы, выздоровел; а тут, взгляните, потайная комнатка в толще стены, где прятался от пуритан католический священник — его в ней замуровали заживо, и он скончался; а это китайская ваза, подарок королевы Виктории; а вот козетка, на которой сидел король Эдуард VIII, сплетясь с миссис Симпсон; ну и так далее. Однако задняя часть дома, которая вообще-то выходила на юг и озарялась последними лучами солнца, могла использоваться как более обычное, хотя все-таки и достаточно великолепное жилище относительно обычной супружеской пары. Потолки и печные трубы больше не обрушивались, двери были идеально пригнаны, окна открывались; на кухне былые чугунные котлы сменились кастрюлями из нержавейки; керамические полки для подогрева теперь работали на электричестве, а не на угле и коксе. Миссис Макартур выглядела на десять лет моложе, чем когда-либо прежде. Она сделала завивку, и ее лицо обрамляли девичьи локончики. Мистер Макартур был уволен по сокращению с автомобильного завода, где он сваривал кузова. Теперь его жена стала кормилицей семьи, и у Анджелики не осталось никаких надежд рассчитать ее. Но она позволяла своей хозяйке поступать, как та считала нужным, во всем, что касалось обслуживания посетителей.

Даже лорд Коуорт признавал, что леди Райс хорошо справлялась со всем, за что бралась серьезно, и обладала подлинным даром угадывать, что именно может прийтись по вкусу посетителям: почему они предпочтут булочки со взбитыми сливками, а не с маслом, почему будут покупать помадку, а не мятные леденцы, почему будут завороженно глазеть на козетку миссис Симпсон, но даже не посмотрят на коллекцию наконечников для стрел, собранную лордом Коуортом.

А после того, как последний посетитель удалялся, когда деньги были пересчитаны и отосланы, чтобы наполнить доверху сундуки поместья Райсов, и она снискивала одобрение Роберта Джеллико, что могло быть приятнее, чем провести вечер в обществе друзей? Приготовлять блюда по рецептам поваренных книг, которые приносил домой Эдвин, испробовая кухни всяких стран от Афганистана и Грузии до Ирана — в те времена страны эти еще не были так раздираемы насилием, жестокостью и войной, что их национальные кушанья внушали бы подозрения, слишком сдобренные страданиями и горем, чтобы доставлять удовольствие.

Эдвин и Анджелика, Розамунда и Ламберт, Сьюзен и Хамфри были центральными парами — остальные размещались на периферии, состоящие в браке и одинокие, — и исполнялся танец грациозного социального равновесия; и они творили собственный строгий этикет. Друзья, знакомые, коллеги попадали в фокус и исчезали из него по сторонам стола; каждый знал свое место; улыбающиеся лица преломляли хлеб, обеспечивали здравые советы, развлечения, общее дело. Эдвин и Анджелика предлагали самый эксцентричный, но и самый внушительный стол из них всех. Пусть власть и престиж, воплощенные в Райс-Корте, теперь представляли интерес только для туристов, тем не менее даже крестьянская стряпня вкусна на столе из монастырской трапезной, за которым свободно разместятся двенадцать персон и еще останется много свободного пространства.

Розамунда, доктор, ответственная, доброжелательная и надежная, и Ламберт, ее муж, писатель с дикими глазами, с всклокоченными волосами, восполняли знаниями и талантом недостаток стиля — парный номер и стол, за которым тесно, в комнате, полной книг. Сьюзен, гончар-любитель из Миннесоты, розовая, экзотичная и сексуальная, всегда кипящая очередным энтузиазмом, с белокурыми блестящими волосами, обаятельной наивностью, с корзинкой, полной английских садовых цветов или бутылок с индийскими соусами, каким-то образом всегда с пасхальными дарами или зимними лакомствами — вечно приносящая дары, и ее обожающий, толстенький, добрый, меланхоличный, неуклюжий муж Хамфри, архитектор, сервировали обед по-японски на застеленном ковром полу среди подушек. У Розамунды было двое детей, у Сьюзен — один ребенок, у Анджелики — ни одного, и Эдвин все еще принимал это к сердцу.

— Может быть, мне следует проверить сперму, — сказал Эдвин как-то вечером за столом Сьюзен. — Чем, собственно, занимаются мужчины, если они не отцы?

И все засмеялись.

— Любят своих жен, — сказала Анджелика и с тревогой осознала, в какой степени она полагалась на то, что Розамунда не расскажет про имплантат. А теперь слишком поздно самой рассказать Эдвину — почему, почему она ничего не сказала, как только Розамунда запихнула его ей под кожу? Она даже не помнила. Времени достаточно, времени достаточно, заверила ее Розамунда. Пятипроцентное увеличение числа туристов в этом сезоне, и у Анджелики хватало чем заняться; да и у Эдвина тоже, захоти он, однако он не захотел. Эдвин как будто лишь бродил по дому и парку и мрачно над чем-то размышлял; его лицо мало-помалу обретало недоуменное выражение, точно лицо Хамфри, чья архитектурная практика хирела. Просто жуть, когда надо подыскивать занятие. И у Ламберта тоже начались финансовые затруднения. Его издатели вычеркнули его из списка своих авторов, его литературный агент был слишком занят, чтобы разговаривать с ним. Его не понимали. Он больше времени проводил с детьми, так что Розамунда могла спокойно брать ночное дежурство; впрочем, у него не было выбора: иначе как бы оплачивались счета?

Анджелика, самая молодая в этой компании, свою задачу видела в том, чтобы учиться, и действительно многому научилась. За обеденными столами. Теперь она умела разговаривать об абстрактных материях; что такое справедливость и несправедливость; точнее узнала, когда говорить откровенно, а когда промолчать; обзавелась мнением, что такое искусство, кто на самом деле управляет страной и так далее. Подбрасывают ли бомбы агенты секретных служб или террористы.

У Сьюзен она переняла своего рода искушенную женственность, всякую всячину, какой мать никогда ее не учила. Она узнала, что цветы нужно аранжировать в букет, а не совать в вазу как попало; что их листья нужно ощипывать, а стебли раздавливать. Чувственные удовольствия, дала понять Сьюзен, точно такие же. Чем дольше оттягиваешь, тем больше наслаждаешься. Видимо, это относилось и к сексу, что вполне Анджелику устраивало, или, как выразилась Сьюзен: «Черт, ваши английские мужики ни на что не годны, ну, в ухаживании. Нет уж, у вас тут культуры алой розы и в помине Нет!» Хотя, Бог свидетель, Хамфри окольцовывал Сьюзен букетами, возил романтично в Вену на субботу-воскресенье, заказал написать ее портрет и самолично маникюрил ее сильные гончарные пальцы в самой что ни на есть неанглийской манере.

Сьюзен принимала это как должное. Прежде она уже побывала замужем за Аланом Эдлиссом, ныне знаменитым пейзажистом. Она убежала с Хамфри, забрав его у Хелен, его толстой, неверной и бесчувственной жены — во всяком случае, так все ее описывали, положившись на слово Сьюзен. Разумеется, никто из их круга никогда Хелен в глаза не видел, она принадлежала к какому-то другому миру; под пластами этого тамошние страдания казались непостижимыми, никому не интересными — хнычущие голоса на автоответчике, требующие, чтобы с ними считались, их помнили, а также и денег, которые вторые жены считают своими по праву. Нелюбимым женщинам, оставшимся в прошлом, следует просто сходить на нет, как овдовевшим матерям. Ну, хотя бы в прошлом Эдвина никто такой не прятался: она была его первой женой, его единственной женой. Подобные эмоциональные и матримониальные стрессы были уделом других, а не Анджелики. Да, она была самодовольна и глупа.

Анджелика полагала, что она самая милая личность в мире: и возможность того, что это все-таки не обязательно соответствует истине, не обсуждалась даже мысленно. Как могло быть иначе? Она была героиней собственной жизни. То, что смерть отца не пробудила в ней никаких чувств, ставило ее в тупик. Событие это никак на нее не подействовало. Почему? Словно он был и не человек даже, а часть реквизита. Так, конечно, причина — какой-то его недостаток, а не ее. Тем не менее она видела в таком отсутствии горя своего рода бомбу замедленного действия, скрытую где-то в ее личности, как эстрогенный имплантат был бомбой замедленного действия в ее теле, враждебной самому источнику жизни.

Когда-то в шестидесятых Лавендер Лэм, семнадцати лет, вышла за Стивена Уайта, пятидесяти двух лет, и вскоре после этого родила девочку, которую нарекли Анджеликой, и она оказалась одновременно и послушной, и своевольной, миленькой и стремительной. Иногда они называли ее уменьшительно Джелли — с нежностью и отмахиваясь: «Ах, Джелли, ты невозможна; какой муж станет тебя терпеть?» А иногда они называли ее Ангел, например: «Ангел, дусик, принеси мне это; Ангел, дусик, принеси мне то. Ангел, дусик, положи медяки на глаза твоего бедного скончавшегося отца. Он теперь тоже ангел. Если бы только ты не решила петь эту рок-н-роковщину, если бы ты ограничилась «Мессией» Генделя, то могла бы стать ведущим сопрано, и твой отец, возможно, не разволновался бы так сильно и не умер бы. Не то чтобы я винила тебя, мой Ангел, наш Ангел, ведь ты была Ангелом и твоего отца, Ангелом с голосом, который звенел жаворонком в любой тональности, которую ты выбирала, ну, он хотя бы не дожил, чтобы слушать «Свихнутую целку». Ну, ты хотя бы сохранила девственность ради него, пока он не сыграл в ящик, дал дуба, ушел в мир иной, откинул копыта. Но этого следовало ожидать, он ведь был старше меня на тридцать пять лет, но, можешь мне поверить, хоть и ожидаешь, легче не становится. Все равно, остаться без мужа — это уже предел!»

Жаворонки, ягнята и чистейший белый рис, добавить чуточку ячменя… Все самое отличное. Так почему из них ничего не получается? Ничто никогда не остается позади. Даже наречение имен. Им бы назвать ее Джейн — вот это имя вряд ли поддастся разделению, перфорации или прямому расщеплению. «Анджелика» просто напрашивалась на неприятности.

Все чаще и чаще Анджелика отворачивалась от Эдвина в постели; разборчивость способна утомить, и пределом желаний становится сон. Или суть заключалась в том, что возможность забеременеть, освещавшая секс, поддерживала интерес к нему, вот как солнце за темной тучей обводит ее края ослепительной каемкой? Она теперь почти уверовала, что имплантат был плодом ее воображения. Розамунда, с которой она тогда, в амбулатории, встретилась впервые, была чужой, а теперь стала подругой. Все стало другим, так почему бы и не это? Лучше не спрашивать. Может, уже установлено, что такие имплантаты не действуют — каким образом что-то сохранило бы силу за такой срок? И кто скажет, на самом ли деле эта каплюшка искусственно введенного в организм гормона не давала появиться на свет ребенку, сужденному ей и Эдвину, или то была воля Божья? Розамунда не упомянула про имплантат, когда Эдвин в первый раз сказал за обедом: «У нас с плодовитостью плоховато, у Анджелики и у меня», — или как он там выразился на небрежный английский манер, так, может, упоминать-то и правда было нечего. Годы скользили один за другим, и события одного года терялись в драмах следующего.

Она желала, чтобы Эдвин больше походил на Хамфри в обожании, в романтике, был бы меньше добрым товарищем.

Она заставила себя пойти и посидеть у могилы отца: семейные райсовские капиталы расходовались на перекапывание той части кладбища, которая выплеснулась за церковную ограду, той, где покоился ее отец, — необходимо было расширить спортивный центр. И она знала, что либо она посетит его могилу сейчас, либо уже не сможет этого сделать, и даже такое ощущение его телесности, пусть и истлевшей, будет для нее утрачено. Но все равно ей не удалось воскресить Стивена Уайта в памяти по-настоящему: он был слишком пожилым, слишком добродушным, слишком смутным и потому всегда чуточку нереальным. Просто кто-то, кому не удалось пробудить в ней сильных чувств, кто жил в прошлом, хотя конец его времени наложился на начало ее времени. Чьи интересы ей были совсем чуждыми, так что она чувствовала себя подкидышем.

Она скучала. Бывшие клубные приятели Эдвина время от времени появлялись в обновленном Райс-Корте или друзья времен лисьей травли и стрельбы по фазанам, теперь занятые недвижимостью и акциями того, сего, этого, появлялись, убеждались, до чего скучной может быть жизнь в старинном поместье, и уезжали. Былые друзья Анджелики по рок-музыке приезжали посмотреть на загородную луну под воздействием того или иного химического вещества, сетовали на тему, во что брак и возраст способны превратить такую девочку даже и без младенцев, и уезжали.

Иногда к обеду приезжала Антея. Эдвин зевал и говорил: «Она думает только о лошадях, не подпускай ее ко мне, пусть она моя кузина. Ты отдаешь себе отчет, что родись я девочкой, а она мальчиком, так мой титул носила бы она!»

Или заявлялась Боффи Ди, чтобы поболтать по душам и выпить стаканчик джина. Она собралась замуж за автогонщика, который столько раз стукался обо что-нибудь головой, что теперь не говорил, а мямлил, но Боффи Ди не считала мозговые травмы препятствием для семейного счастья. И даже совсем наоборот.

Розамунда как-то вечером позвонила Анджелике и сказала:

— Анджелика, это ужасно, мы обязаны что-то сделать. По-моему, у Сьюзен связь с Клайвом Раппапортом. Когда я езжу по вызовам, то постоянно вижу в самых странных местах его и ее машины, и обе пустые.

Было лето, трава Зеленела.

Клайв Раппапорт был нотариусом, одним из периферийных друзей, спокойным, серьезным, романтичным и подчеркнуто женатым на Натали, полненькой, смуглой, задорной.

— Ни в коем случае, — сказала Анджелика.

— Но почему? — осведомилась Розамунда, и Анджелика напомнила ей, что каких-то полмесяца назад во время пикника на старых железнодорожных путях (Сьюзен и Хамфри жили в очаровательно перестроенной железнодорожной станции) Натали полу в шутку, полувсерьез призналась, как признаются женщины в обществе подруг, что Клайв охладел к ней, утратил сексуальный интерес. «Что мне делать? — спросила Натали. — Такое у нас впервые».

«Обзаведись черным бельем, — ответила Сьюзен. — Кружева, подвязки, высокие каблуки. Пройдись взад-вперед. Это всегда срабатывает». И все засмеялись с некоторой неловкостью. Потому что прозвучало это очень странно в компании, беззаветно преданной идее, что секс — это атрибут любви, а не похоти.

— Если бы у Сьюзен была связь с Клайвом, — сказала теперь Анджелика Розамунде, — она ни за что бы ничего подобного не сказала.

Что задним числом показывает, как мало Анджелика хоть в чем-то разбиралась.

— Еще как сказала бы, — ответила Розамунда, — если была достаточно в себе уверена, достаточно самодовольна и твердо знала, что никакое черное белье не сделает Клайва снова счастливым в постели с Натали, и старалась замести следы.

— Она не такая, — сказала Анджелика шокированно. — Только не Сьюзен.

То есть до тех пор ее считали не такой. Бесспорно, мужчины оживлялись, когда в комнату входила Сьюзен — худущая, чуть угловатая фигура, покачивающийся колокол пышных белокурых волос, — но ведь оживлялись и женщины; было очевидно, что Хамфри обожает Сьюзен и Сьюзен обожает Хамфри. Анджелика, долго не раздумывая, выбросила услышанное из головы. Розамунда переутомлена, чуть параноична. Ей тяжело приходилось с Ламбертом, который ставил ее на место при посторонних, оплакивал минимальную величину ее грудей и озабоченность благополучием всех, кроме него. И Розамунда, без сомнения, реагировала на это, видя скверные признаки повсюду, но только не у себя дома. Она сообщила Эдвину слова Розамунды, и Эдвин ответил: «Да что Сьюзен могла бы увидеть в Клайве Раппапорте? Он же зануден, как осенний дождик». Собственно, Анджелика ожидала не совсем такого отклика, ну да в те дни всяких неожиданностей случалось все больше и больше.

Неожиданным оказалось и то, как на следующий день к Анджелике пришел Ламберт, муж Розамунды, и сказал: «Анджелика, по-моему, у Сьюзен связь с Эдвином», а Анджелика сказала: «Ламберт, ты просто нелеп, да и какое тебе дело, если бы они и правда? А это неправда. У тебя что, нервный срыв? Почему ты так жутко выглядишь?» Действительно, жутко: на нем были тренировочные брюки и армейская рубашка, в них не заправленная; он не брился неделю и не стригся три месяца.

— И тебе даже думать не следовало об этом противозачаточном имплантате, — сказал Ламберт. — Розамунда тебя предупреждала, а ты слушать ничего не хотела. А теперь видишь, какие из-за этого у всех неприятности! Ты жена Эдвина. Ты обязана была родить Эдвину ребенка.

— Что? — осведомилась Анджелика. — Что? Кто сказал, что я не хочу родить Эдвину ребенка?

— А это у тебя в амбулаторной карте записано, — сказал Ламберт и отказался сказать что-либо еще.

Тревоги Анджелики его не касались. Но если Ламберт сказал Сьюзен, а Сьюзен сказала Эдвину… нет, немыслимо. Да и в любом случае Ламберт сошел с ума.

— Розамунда, — сказала Анджелика, зайдя к ней после конца приема и застав Розамунду в хирургических перчатках среди пробирок с кровью и медицинскими картами, занятую трагедиями других людей. — Розамунда, что нам делать с Ламбертом?

— Нам? — осведомилась Розамунда. Волосы у нее кудрявились даже больше обыкновенного из-за пота и утомления. Ее честное умное лицо побледнело, веснушки стали особенно заметными. Она была очень милой, поняла Анджелика, и чудесной, и очень достойной, а вот сногсшибательной ей не стать никогда.

— Друзья, — сказала Анджелика. — Мы же все друзья. — И Анджелика изложила Розамунде суть стенаний Ламберта, как рассказывают о сумасшедшем тем, кого особенно заботит его благополучие.

— Тут ведь много такого, — сказала Анджелика, — из-за чего люди по-настоящему расстроятся. Неужели Ламберт этого не понимает?

— Анджелика, — сказала Розамунда, — конечно, он понимает. Ты очень наивна, раз думаешь, что люди постараются не причинять вреда, если поймут, в чем вред. Некоторым людям нравится причинять вред другим.

— Но не Ламберту, — сказала Анджелика. — Не тем, кого мы знаем!

Розамунда подняла брови и начала деловито опорожнять пробирки в раковину.

— Неужели для этого нет никого другого? — спросила Анджелика.

— Если я буду им платить, — коротко ответила Розамунда.

— Розамунда, — сказала Анджелика. — Это же важно.

— Это не вопрос жизни и смерти, — сказала Розамунда. — У миссис Анны Уэлси слишком много белка в моче. Вот это важно. Ламберт сказал мне, что маленький Роланд Сьюзен — его ребенок, что его отец не Хамфри. Я посмотрела их карты. Типы крови совпадают. А у Хамфри в сперме низкое содержание сперматозоидов.

— Ламберт сумасшедший, — сказала Анджелика.

— Ламберт, оказывается, влюблен в Сьюзен уже много лет. И со мной оставался ради детей, а не ради меня, говорит он, — я каким-то образом в это уравнение не вхожу. Бедная Сьюзен. Бедный Хамфри. Бедный Ламберт. Ну а я просто работаю здесь и зарабатываю на жизнь. А теперь Сьюзен говорит, что беременна, вот Ламберт и убежден, что от Эдвина.

— Но почему?

— Потому что ты не хочешь родить Эдвину ребенка, а Сьюзен так добра и участлива, — сказала Розамунда и добавила свирепо: — Шлюшка хреновая.

Анджелика уставилась на нее.

— В секрете ты имплантат не сохранишь, — сказала Розамунда. — Ламберт просматривает истории болезней, ища материал для своих рассказов. Все знают, кроме тебя. Да и ты знала, но забыла. Ты очень странная, Анджелика. Иногда мне кажется, что ты идешь по жизни лунатичкой. Я бы никогда не рекомендовала тебе тонизирующих средств: ты и так девочка-паинька и радостно встречаешь каждый день.

— Я ничему этому не верю, — сказала Анджелика. Но когда она задумалась, то не могла отрицать, что у Ламберта и Роланда глаза были совсем одинаковые — широко посаженные, выпуклые, дикие и карие. Когда мысль угнездилась в мозгу, тут же обнаружилось подтверждение. Ну, как идея, что континенты миллиарды лет расползаются, хотя некогда были единой сушей в Мировом океане, стала очевидной и само собой разумеющейся для всех, кто смотрел на глобус после 1926 года, когда впервые была выдвинута эта гипотеза, но даже в голову не приходила всем предыдущим поколениям.

— Я не верю, что Ламберт влюблен в Сьюзен, — сказала Анджелика безнадежно. — Вы с ним так хороши вместе. Так подходите друг другу. Зачем Ламберту любить Сьюзен, когда у него есть ты?

— Затем, что я занудна, — хладнокровно произнесла Розамунда, — а Сьюзен нет. Я говорю, только когда мне есть что сказать, а Сьюзен болтает без умолку. Я работаю в определенные часы и изнуряю себя ради пользы человечества, тогда как Сьюзен — артистическая натура. Ламберт — писатель, Сьюзен — горшечница. Творчество, ты понимаешь? Им нужны такие, как Хамфри и я, чтобы зарабатывать им на жизнь, но ведь нас не назовешь источником сильных страстей, верно? Так чего мы можем ожидать?

— А если у Сьюзен и есть с кем-нибудь связь, — сказала Анджелика, — так с Клайвом Раппапортом, а не с Эдвином. Ты же сама говорила. И Сьюзен никогда бы так со мной не поступила. Я же ее лучшая подруга. Ламберт должен перестать говорить такие вещи. Он сумасшедший.

— Я бы предпочла, чтобы это был Эдвин, а не Клайв, — сказала Розамунда. — Ведь если это Клайв, то бедной Натали придется узнать, и бедному Хамфри…

— Большое спасибо, — сказала Анджелика, — а бедная я, значит, не в счет.

— Да ну, Анджелика, — отмахнулась Розамунда, — ты, как я, сама умеешь за себя постоять.

Что крайне удивило Анджелику. Она никогда и в мыслях не имела быть благоразумной, доброжелательной и многотерпеливой, то есть женщиной, которая способна мириться с изменами мужа во имя чего-то благородного и высокого.

— И в любом случае, — добавила Розамунда, — у тебя нет детей, так что это вообще не важно.

Тут Анджелике стало понятно, что у Ламберта были все основания отвратить лицо от Розамунды и предпочесть Сьюзен. Анджелика почти поверила, но не до конца. Ну а чтобы предположительного ребенка Сьюзен зачал Эдвин, это было невозможно, и конец. Эдвин слишком исполнен достоинства, слишком аристократичен, чтобы отнестись к Сьюзен серьезно. Да, она им нравилась, но веса не имела никакого.

Анджелика позвонила Сьюзен сказать, что, пожалуй, она зайдет поговорить кое о чем. Трубку взял Хамфри, кто-то попытался вырвать ее у него. И Анджелика услышала всякие звуки: стук, удары, плач маленького Роланда, а затем визг, и незнакомый голос произнес: «Хамфри, ни с кем не разговаривай. Я тебе запрещаю. Сначала поговори с адвокатом». Еще пыхтение, а затем Хамфри завладел трубкой. И Хамфри сказал с не присущей ему страстностью:

— Это ты, Анджелика? Стерва! Ты покрывала Сьюзен; ты обо всем знала; она взяла пример с тебя, она мне все рассказала о тебе и Ламберте! — И Хамфри положил трубку.

Анджелика рассмеялась. Ничего не могла с собой поделать. В комнату вошел Эдвин.

— Что тебя так смешит? — спросил Эдвин.

— У Сьюзен связь: а) с Клайвом Раппапортом, б) с Ламбертом, в) с тобой. У меня связь с Ламбертом, а ты и/или Клайв Раппапорт наградил Сьюзен ребенком. Вот это подлинная деревенская жизнь.

— Не вижу ничего смешного, — сказал Эдвин, словно ничуть не удивившись. — Почему ты смеешься над чужими несчастьями?

— Ну, — сказала Анджелика, — будь так на самом деле, это были бы и мои несчастья.

— Так ты отрицаешь? — спросил Эдвин. — А Сьюзен говорит, что так и есть.

Анджелика просто не может поверить такому о Сьюзен — что она, лишь бы выпутаться, врет так, будто все они еще учатся в школе. Ясное небо заволакивают тучи, черные тучи, слой за слоем, и между слоями бушуют разные грозы, питаясь друг другом. Молнии располосовывают небо; грохочет гром; бури хлещут ливнями. Анджелика более не стоит чистая, безмятежная, озаренная солнцем любви и благополучия. Земля, на которой она стоит, содрогается. И надеяться ей остается только на то, что земля все-таки не поглотит ее целиком. Слишком уж внезапно все это.

Эдвин включает телевизор, будто ничего не произошло.

— Эдвин, — говорит Анджелика мужу, — в Железнодорожном коттедже происходит что-то непонятное. Неужели тебя это не интересует?

— Нет, — говорит Эдвин, — ведь к нам, в сущности, это никакого отношения не имеет.

Он уже смотрит программу документальных фильмов о Северной Ирландии и не отводит глаз от экрана.

— А по-моему, имеет, — говорит Анджелика.

— Я знал, что ты примешься это смаковать, — говорит Эдвин. — Непорядочно сплетничать о частных делах.

— Но Сьюзен моя подруга, — говорит Анджелика. — У нее несчастье…

— Ну, твое поведение с ней вряд ли можно назвать поведением подруги.

— Если она врет про мужа Розамунды и меня… — говорит Анджелика.

— Мне кажется, ее тревожат твои намерения относительно ее собственного мужа, а не мужа Розамунды.

— Бред какой-то, — говорит Анджелика.

Она бы хорошенько встряхнула мужа, но только он стал совсем чужим и к тому же враждебным.

— У тебя нет никакой лояльности по отношению ко мне? — спрашивает Анджелика. — Ты готов слушать любые дурацкие сплетни.

— В дом их принесла ты, — роняет Эдвин. — Это ты хотела вести светскую жизнь. Сьюзен звонила мне вчера. Ей был нужен мой совет.

И он рассказал Анджелике, что Сьюзен обсуждала с Клайвом Раппапортом по телефону какой-то рабочий проект. А Натали взяла отводную трубку, подслушала, поняла все не так и закатила истерику.

— Хотя собственное поведение Натали, — говорит Эдвин, — едва ли дает ей право возражать против того, как поступает и как не поступает Клайв, но когда же женщины бывали объективны? Их понятия о справедливости крайне однобоки. Сьюзен опасалась, как бы Натали не натворила бед, позвонив Хамфри, а потому позвонила мне. Только и всего.

— А почему тебе? — спрашивает Анджелика.

— Наверное, — говорит Эдвин, — потому что я ее друг и единственный, кому она может доверять, зная, что он не станет смаковать чужое несчастье, не превратит в сплетни и анекдот нечто столь важное. Не могло бы все это подождать конца программы?

«Как он смеет! — говорит голос в голове Анджелики. — Как он смеет!»

Другой говорит: «Не руби сук, на котором сидишь», и еще один говорит: «Уведи его наверх и оттрахай». Анджелика встряхивает головой, чтобы отделаться от них, и это ей удается.

Анджелика выключает телевизор. Эдвин вздыхает.

— Я не верю, что Сьюзен хоть чуточку подозревает меня и Хамфри, — говорит Анджелика, беря себя в руки. — Хамфри мне в отцы годится. Но не стоит ли нам разобраться в этом? Вдруг это фантазии Хамфри. Будто я на него нацелилась. Извини, что я выключила телевизор. Я поступила грубо.

— Пустяки, — говорит Эдвин как ни в чем не бывало. — Думаю, Сьюзен слишком впечатлительна. Ее так тревожит, что она начнет стареть! Я ей говорил, что это глупости.

— А ты откуда знаешь? — спрашивает Анджелика. — Откуда ты знаешь про Сьюзен то, чего не знаю я? Ты говоришь так, словно ты самый близкий ее человек.

— Когда ты в киоске «Наследие», — говорит Эдвин, — мы со Сьюзен иногда прогуливаемся. Ее интересует столько всего, чем ты вовсе не интересуешься. Например, английские полевые цветы.

— Стерва! — говорит Анджелика, ставя точку.

— Сьюзен говорит, что в твоем отношении к ней, ей кажется, есть элемент лесбийства, — говорит Эдвин. — Это ее смущает. Она думает, что ты, возможно, предпочитаешь женщин мужчинам, но боишься посмотреть правде в глаза.

— А что думаешь ты? — спросила Анджелика.

— Не знаю, — сказал Эдвин. — Последнее время ты не слишком-то ко мне льнешь.

Анджелика расхаживала по комнате и думала, думала, а Эдвин гладил собак и ерошил им шерсть — лабрадорам: один лежал поперек его колен, остальные — на его ступнях, крупные, ласковые, плотные, золотистые. Эдвин снова включил телевизор. Но программа о Северной Ирландии кончилась. Эдвин опять вздохнул.

«Он больше тебя не любит, — сказал ей один из голосов. — Он ждет, чтобы ты исчезла». Но Анджелика отмахнулась от такого злобного запугивания.

— И какой совет ты дал Сьюзен? — спросила Анджелика у Эдвина, словно ей был разрешен один-единственный вопрос, будто в какой-то детской игре, а потому ему следовало быть исчерпывающим.

— Я сказал, что, поскольку Натали и мстительна, и собственница, она незамедлительно обратится к Хамфри. А потому Сьюзен необходимо ее опередить и самой рассказать мужу, прежде чем бомба взорвется. Ну как?

— Эдвин, — сказала Анджелика, — это очень странный совет. Чего ты добиваешься? Чтобы все разлетелось вдребезги? Сьюзен следовало все отрицать, и конец. Все!

— Моя дорогая, — сказал Эдвин, — она посоветовалась со мной, а не с тобой.

«У Эдвина связь со Сьюзен, — сказал голос, — и он тоже только сейчас узнал, что Сьюзен трахается с Клайвом. И он действительно хочет, чтобы все разлетелось вдребезги».

«Заткнись!» — мысленно взвизгнула Анджелика, а голос сказал обиженно: «Ну, потом не говори, что я тебя не предупреждала», — и умолк.

В дверь поскреблись — звук был средним между царапаньем и стуком, — и Эдвин ее открыл, и вошла Сьюзен, рыдая, с распухшим от слез лицом, дрожащая от холода, босая. Снаружи землю покрывал снег. Пальцы у нее на ногах посинели от холода. Сьюзен села в кресло, Анджелика побежала за одеялами, а Эдвин взял ступни Сьюзен в свои руки и начал растирать их и похлопывать, чтобы восстановить кровообращение.

Однако Сьюзен добродетельно проживала в Железнодорожном коттедже, а зимний снег растаял, летние цветы разворачивали голубые, лиловые и розовые лепестки. И Сьюзен вновь обрела розовый и здоровый вид; от выкидыша она оправилась, хотя и не от того, что все вокруг — ну, почти все — считали бессердечной жестокостью Хамфри.

Сама Сьюзен событий прошлых месяцев практически не упоминала, словно если их игнорировать, то они как бы и не произошли. Она вела затворническую жизнь, но тем не менее было известно, что она сменила адвоката и врача. Она разводилась с Хамфри, назвав причиной неадекватное поведение, и Хамфри не стал ничего оспаривать ради Роланда. Она получила Железнодорожный коттедж, чтобы жить там с Роландом, ну а он как-нибудь продержится, пусть его практика и приходила стремительно в упадок. Он, казалось, утратил способность сосредотачиваться или настаивать на чем-либо. Роланда он будет навещать как можно чаще.

— Наверное, мне следует быть благодарной, — вот все, что сказала Сьюзен, — но как типично для бедного Хамфри! Сегодня он бесится и буйствует, а завтра тих и пассивен. Ему присущи такие бурные вспышки, но они тут же гаснут. Разумеется, Хамфри — Близнец. Так что никогда не знаешь, которого из двоих целуешь. Надеюсь, он не станет посещать Роланда так уж часто. Ребенку вредны свидания с неуравновешенным отцом.

Было понятно само собой, что Клайв, столь сильно и столь публично влюбленный в Сьюзен, не может вести дело о ее разводе; и все понимали, что доктор Розамунда Плейди больше ей в качестве врача не подходит. Сьюзен шепнула одной-двум приятельницам, что Розамунда склонна сплетничать о своих пациентах. Да и какой она врач? Разве не она лечила собственного мужа от тоски таблетками и довела его до настоящей депрессии? Более того: разве она не оградила Хамфри, будущего бывшего мужа Сьюзен, от психиатров, когда у него был явный приступ буйного помешательства? Этично ли подобное поведение? Не говоря уже о его разумности? Нет, доктор Розамунда Плейди — не самый лучший доктор в Барли. Вера в Розамунду быстро пошла на убыль, а врач, которому не доверяют, редко кого-нибудь вылечивает.

Как-то Натали наткнулась на Клайва, который плакал среди своих розовых кустов, когда ему следовало быть у себя в приемной.

— Ты, наверное, плачешь из-за любви к Сьюзен? — беспомощно сказала Натали.

— Да, — сказал Клайв так же беспомощно.

— Не из-за горя и боли, которые причинил мне и детям, а из-за себя? Потому что хотел бы быть с ней, не со мной?

— Да, — сказал Клайв, — я хотел бы, чтобы это было так, но это не так.

— В таком случае, — сказала Натали, — это конец. Я не буду больше стараться.

Натали поднялась наверх и выбросила из окон всю одежду и все бумаги Клайва — выбросила из дома, часть в сад, часть на дорогу. Собрались соседи. Наружу летели его школьные фотографии, его первые письма к Натали, его порновидеофильмы, извлеченные из тайничка, его зажигалки, его компакт-диски; его носки, его рубашки, охапки одежды из гардеробов, его изношенные ботинки, которые он никогда не выбрасывал. На это ей потребовался час. Клайв подождал, пока она не закончила, а тогда упаковал то, что она забыла, в картонки, а картонки аккуратно уложил на сиденье своей машины. Порылся среди того, что она выбросила, подбирая нужные ему вещи (как выяснилось, таких оказалось крайне мало — изношенные ботинки, записная книжка с адресами), и унес их в машину. Дети наблюдали за происходящим. Папочка покидал дом. Они были так ошеломлены, что не плакали, — а может быть, так захвачены этим зрелищем. Тогда Натали открыла капот машины, вывинтила свечи и швырнула их в ручей, который столь живописно струился по английскому саду.

— Машина нужна мне, — сказала Натали. — Она моя по праву. Она мне нужна, чтобы возить детей в школу.

Клайв вызвал такси и в нем покинул дом, взяв еще только бумажник и чистую рубашку. Уже накрапывал дождь, и колеса такси еще глубже вдавили в грязь напоминания о более счастливом прошлом. Позже Натали вышла из дома и подобрала запонки. Они были золотые — подарок Клайву от матери. Потом она села в машину и загнала ее в ручей, чтобы вода, журча, струилась через то, что могло напомнить ей о муже, и уничтожила бы все, смыла без следа. Позднее она заявила в страховую компанию, что ее укусила оса, и потребовала выплаты страховки за машину.

Клайв отправился к Сьюзен и сказал:

— Я знаю, ты меня не любишь. Но ведь тебе, конечно, одиноко в Железнодорожном коттедже? Кому-то необходимо заботиться о тебе и маленьком Роланде. Позволь мне переехать к тебе. Пожалуйста!

— Нет, — сказала Сьюзен.

— Но я люблю тебя, — сказал Клайв. — Ради тебя я принес в жертву все. Дом, жену, семью. Все ради тебя! Я теряю клиентов, моя практика приходит в упадок. Когда ты оставила меня, другие сделали то же. Ты все, что у меня есть.

Клайв действительно утрачивал тот уверенный, сытый вид, необходимый преуспевающим юристам. Его усики поседели. Один архитектор, один юрист, один врач. Кто следующий?

— Клайв, — с упреком сказала Сьюзен, — не говори глупостей. Правда, одно время между нами существовала определенная душевная близость. Мы так хорошо разговаривали! Это было чудесно, и я ничуть не сожалею. Но это не основа для общего будущего. Неужели ты не можешь помириться с Натали? Я убеждена, она тебя любит. Столько шума из ничего. И ты просто обязан подумать о своих детях.

А когда Клайв отказался уйти, утверждая, что идти ему некуда, она изложила свою позицию с большей ясностью:

— Пожалуйста, Клайв, не будь назойливым. Из-за тебя, из-за твоей неосмотрительности я потеряла мужа, и Роланд вынужден обходиться без отца. Со мной поступили так жестоко! Пожалуйста, не делай мое положение еще хуже. Вы, мужчины, прямо-таки невероятны.

Клайв снял комнату в городке и бродил по супермаркету в надежде увидеть Сьюзен. Но Сьюзен теперь делала покупки в другом месте и винила Клайва за то, что там они обходились ей дороже.

— К мужчинам с усиками невозможно относиться сколько-нибудь серьезно, — сказала Сьюзен леди Райс, столкнувшись с ней в зеленной лавке. — Но Клайв словно бы твердо решил губить себя. А Натали держится со мной просто возмутительно — поворачивается ко мне спиной на улице, хотя, казалось бы, должна постараться избегать меня, ездить за покупками днем, а не с утра. Не моя вина, что ее муж влюблен в меня. Ей следовало бы лучше о нем заботиться, ведь сексуально она полностью фригидна. Розамунда Плейди ее лечила от этого. Я думала, она на моей стороне, но она холоднее даже тебя, Анджелика. Вам всем свои обиды дороже подруги. Почему Натали просто не попросит Клайва вернуться, не обойдется с ним ласково? Он бы очень скоро обо всем позабыл. Женщины поднимают такой шум по подобным поводам! И как это близоруко с ее стороны. Если мы оказываемся с Натали на одной вечеринке, она уходит, чуть меня увидит. Так глупо! Если она будет устраивать такие сцены, ее перестанут приглашать.

Естественно, Сьюзен была права. Сьюзен приглашали все время, а Натали — нет. Те, с кем обошлись несправедливо, — такое гнетущее общество!

— Розамунда тоже хороша, — сказала Сьюзен. — Ведет себя со мной так странно. Абсолютно непрофессионально с ее стороны.

— Но ты ведь уже не ее пациентка, Сьюзен, — сказала леди Райс. Сьюзен рассыпалась в восторженных похвалах качеству и цвету местных яблок, и жена зеленщика, глядя на нее с обожанием, предложила ей пакет бесплатно. Сьюзен взяла.

— Но Розамунда такая сплетница, — сказала Сьюзен. — Все эти глупости о том, что ты потребовала эстрогенный имплантат, когда мы все знаем, как сильно Эдвин хочет ребенка Помнишь, как он плакал, когда я потеряла моего? Вы с Эдвином были так добры ко мне. Я этого никогда не забуду. Вы мне точно брат и сестра. Но Розамунда… Почему она так ко мне относится?

— По-моему, она думает, что Роланд на самом деле сын Ламберта, — сказала леди Райс. — А вовсе не Хамфри.

Сьюзен побледнела. Краски сбежали с ее лица. Оно обострилось, и выглядела она лет на сорок, а не на тридцать с небольшим. Она вышла из лавки. Леди Райс последовала за ней.

— Анджелика, ты должна всем объяснить, что это нелепо, — сказала Сьюзен. — Достаточно взглянуть на Роланда, чтобы убедиться, что он сын Хамфри. Роланд унаследовал все таланты Хамфри и лучшие его качества, благодарение Богу. Бедный Хамфри эмоционально ущербен, как многие англичане его поколения. Но ведь на гены это не действует, верно? У меня никогда ничего с Ламбертом не было, хотя он всегда был чуточку влюблен в меня, так что уговоров хватало! Мужчины так маниакальны, верно? И так фантазируют. Они вечно утверждают, будто ты с ними спала, хотя этого и близко не было. Просто они пытались, а ты ответила «нет». Неудивительно, что Розамунда утрачивает свою хватку. Разумеется, Ламберт говорит то же самое про тебя, Анджелика. Ты это знаешь? Деревенская жизнь — это сплошные проблемы.

И видимо, совсем оправившись, Сьюзен пошла по деревенской улице — корзина на локте, твердый шаг, светлые волосы золотятся, такая экзотичная и в то же время домашняя, исполненная неколебимой уверенности в своей прекрасной натуре и обаятельности.

Если в голове леди Райс загалдели возбужденные голоса, она их не услышала. Она превратила свою глухоту в свою силу.

Леди Райс навестила Розамунду. Это казалось разумным.

— Ты и Ламберт? Я никогда ничего подобного не говорила, — сказала Розамунда леди Райс. — Сьюзен, или Великая Прелюбодейка из Барли, как ее называют некоторые, просто обожает строить пакости. Роланд бесспорно, по всей вероятности, сын Ламберта, но, к счастью, Ламберт покончил со Сьюзен после ее моментов страсти с Эдвином. Не пугайся так. Я вовсе не хочу сказать, что у Эдвина была связь со Сьюзен, а всего лишь, что Ламберт с его паранойей верит в это. Так в чем разница? Меня устраивает такая его уверенность.

Ламберт вернулся домой к Розамунде. Нанесенный Сьюзен ущерб, как заметила Розамунда, пока ограничивался тремя семьями, четырьмя детьми — двое ее, двое Натали — и еще младенцем, который так и не родился. Деревня успокоилась, сплетни стихли. Розамунда начала восстанавливать свою практику — главным образом среди сирых. У нее появилось больше пациентов с варикозными венами, меньше — с эмоциональными проблемами.

— Кстати, Анджелика, — сказала Розамунда, — я опять беременна. Не думаешь ли ты, что вам с Эдвином пора подумать о детях?

Голос металлически прозвенел у нее в голове: «да-да-да», но она его проигнорировала.

— Нет, не думаю, — поспешно сказала леди Райс. Леди Райс обнаружила, что боится перемены, боли, растущего живота, дележа своего тела с кем-то другим. Растить младенца, растить чудовище — где разница? Леди Райс была такой маленькой, с узкими бедрами. А Эдвин был большим. Если ребенок унаследует телосложение Эдвина, как он выберется наружу? Прежде она обо всем этом не задумывалась. Материнство представлялось леди Райс в ее обескураженном состоянии крайне плохой идеей.

Как быстро пролетало время — лава дымила и шипела в кратере вулкана, но не извергалась. Райс-Корт фигурировал в брошюре «Наследия», как трехзвездная семейная экскурсия. По субботам и воскресеньям посетители насчитывались тысячами. Леди Райс была очень занята. «Английское наследие» взяло на себя управление, но Эдвин хотел, чтобы леди Райс не выпускала вожжей из рук, и потому она их не выпускала. Был устроен маленький зоопарк. Особой приманкой стал питон, которого дети могли подержать. И еще обезьянник, где, если на вас была обувь со шнурками, вам рекомендовали их снять и надеть бесплатные холщовые чулки с гербом Коуортов, а потом вы могли забрать их домой. Идея леди Райс, очень удачная.

— Ну пожалуйста, придите на день рождения Роланда! — сказала Сьюзен сэру Эдвину и леди Райс. — В субботу ему исполняется четыре года. Я пригласила Розамунду и Ламберта. Им пора забыть про эту глупую ссору со мной. Я пригласила Хамфри, но он говорит — нет и нет. Так нецивилизованно! Если он не хочет сделать усилия над собой ради меня, так, казалось бы, должен сделать его ради родного сына и даже кое-что починить в доме. Котел снова протекает. Но нет. Люди тут такие злопамятные!

Сьюзен очень мило украсила сад для празднования. У нее был особый дар устраивать все очень мило. По бордюрам вились гирлянды разноцветных лампочек. Миниатюрные глазированные пирожные были уложены очаровательно; имелось шампанское. Сьюзен забыла про соки для детей, но они отлично обходились кипяченой водой. Леди Райс сказала мужу, что это словно бы не столько детский праздник, сколько празднование детства самой Сьюзен.

— Вы, женщины, всегда готовы уколоть бедняжку Сьюзен, — сказал Эдвин. — Полагаю, вам нужен ваш козел отпущения.

Розамунда также отклонила приглашение, хотя все сколько-нибудь заметные и влиятельные люди в округе его приняли. Так мелочно с ее стороны не прийти себе же назло, как указала Сьюзен. Уж кому-кому, а Розамунде нужно заводить друзей и влиять на людей ради своей практики. Однако Ламберт пришел. На Ламберте была рубашка, расстегнутая до пупа. Брюки у него держались на веревочке. Шнурки на ботинках не были завязаны, Но такая расхристанность казалась выражением торжества, а не трагедии. Глаза у него искрились. Он словно достиг маниакальной стадии и в сад влетел, вопя, распевая и колотя кулаками по волосатой груди.

— С тобой все хорошо, Ламберт? — спросила леди Райс в растерянности.

— Не просто хорошо, — ответил Ламберт. — Сегодня я ушел из дома. Ушел от Розамунды. Попробуй-ка поживи с врачом!

И он ухватил леди Райс за оба плеча и умоляюще уставился ей в глаза.

— Каждый человек заслуживает счастья, верно? Я творческая натура. Меня нельзя засовывать в форму; я не могу жить так.

Ну, все, правда, говорили, что Розамунда пытается принудить Ламберта к респектабельности, чтобы он вел себя как муж и отец, хотя на самом-то деле он был писателем и гением.

— Розамунда меня уничтожает, — сказал Ламберт. — Сьюзен не справляется тут одна, она чувствует себя одинокой, испуганной. Она попросила меня переехать к ней. А Национальный театр ставит мою пьесу.

— Я так рада за тебя, — проговорила леди Райс, стараясь сориентироваться в таком количестве нежданной новой информации. — Слава и богатство уже на подходе.

— Они мне не нужны, — сказал Ламберт. — Мне нужна только Сьюзен.

Сьюзен смеялась и болтала с гостями. Она держала Роланда за руку. Мальчика она одела в праздничный костюмчик по моде столетней давности — белые оборочки, broderie anglaise[2], гетры, черные лакированные туфельки. Он был тихим, апатичным ребенком, что и к лучшему.

— Что говорит Розамунда? — спросила Анджелика. — Она против?

— Розамунда еще не знает, — сказал Ламберт. — Я хочу, чтобы ты ей сообщила про это, Анджелика. Ты же ее подруга. Розамунда так быстро смирится с моим уходом, что ты поразишься. Я ведь просто удобное подручное средство. Я Розамунде даже не нравлюсь; просто она хочет завладеть мной и мучить меня, потому что я художник. Тому, что между нами, возможно, и было, теперь конец. Вот Сьюзен… Сьюзен знает, что такое любовь.

Сьюзен увидела Ламберта, взволнованно помахала ему и побежала навстречу. Из-под ее белого воздушного платья выглядывали большие несуразные тапочки. Розамунда как-то сказала Анджелике, что Сьюзен страдает мозолями.

— Дикарь, — сказала Сьюзен Ламберту, проводя пальцем по его щетинистому подбородку. — Дикарь! Дикий зверь! Вижу, мне придется укротить тебя, немножко привести в порядок. Где твои вещи? Не говори, что ты пришел без всего!

Ламберт взревел по-львиному. Люди оборачивались и уставлялись на него. Бесспорно, в обществе Сьюзен Ламберт был куда раскованнее, чем в обществе Розамунды; а может быть, нежданный успех ударил ему в голову. Маленький Роланд испугался и заплакал. Сьюзен сжала ручку малыша, чтобы его успокоить. Не исключено, что сжала она слишком сильно, — Роланд сквозь рыдания испустил пронзительный вопль. Ламберт подхватил его на руки, подбросил и поймал.

— Не плачь! — сказал он. — Не плачь. Папочка с тобой!

Однако ребенок только завопил еще громче.

— Не говори так! — прошипела Сьюзен. — Ты не его отец! — И категоричность ее протеста была такова, что дикая буйность Ламберта сошла на нет.

— Прошу прощения, — сказал он вполне кротко.

Когда леди Райс немножко пришла в себя, она увлекла Ламберта в лесочек, где прежде был железнодорожный путь. Сьюзен занималась гостями.

— Ламберт, — сказала леди Райс, — но как же твои дети? Ты о них подумал? И ведь Розамунда беременна?

— Когда будешь говорить с моей женой, — сказал Ламберт, — передай ей, что я рекомендую, чтобы она сделала аборт. То есть если она думает, что не справится. Решать ей. Но ведь Розамунда справится со всем, что подкинет ей жизнь. А я из тех ребят, кому нужна настоящая женщина, чтобы заботиться о ней.

— Как Сьюзен?

— Как Сьюзен. Анджелика, я намерен возместить ей все прошлые несчастья. Хамфри, Клайв, Эдвин — все они вели себя с ней гнусно. Сохрани это в секрете, Анджелика, но Сьюзен беременна.

— Ну, — сказала леди Райс, — я ничего Розамунде говорить не собираюсь. Вот так. Сам ей скажи.

Ламберт сердито удалился. Леди Райс села на ствол упавшего дерева, который Сьюзен не убрала, потому что он выглядел так романтично! Рухнуло дерево полгода назад во время бури. На следующее утро Эдвин пошел взглянуть на него; потом позвонил Сьюзен и предложил прислать парочку рабочих, чтобы они убрали ствол, но Сьюзен не захотела. Леди Райс не могла понять, что такого романтичного Сьюзен нашла в поваленном дереве. Затем она обнаружила то, что всякий другой заметил бы сразу: по ту сторону ствола зеленела лужайка, ровная, мягонькая, мшистая. Рядом журчал ручей; так уютно, так укромно. Да, удивительно романтичное местечко. В самый раз для тайного свидания, или двух, или трех, или сотни. Вечно меняющийся задник сочной зелени — папоротники, листва. И сначала цветки черники, затем ягоды. Как приятно один летний месяц переходит в другой.

Ламберт подошел к леди Райс и помог ей встать.

— Я понимаю твою точку зрения, — сказал Ламберт. — Я должен сообщить жене сам.

Они вместе вернулись в сад. Ламберт поддерживал леди Райс под локоть, не давая ей споткнуться.

— Тебе нехорошо? — спросил Ламберт.

— Мне показалось, я слышала голоса у себя в голове, — сказала леди Райс. — Наверное, из-за жары.

Он остановился. Она остановилась. Леди Райс спрятала лицо в волосатом просвете между пуговицами рубашки и петлями. От груди приятно пахло мужской надушенностью: пусть он был расхристан и вне себя, но душ он принял. Наверное, настояла Сьюзен: любому ее гению nostalgie de la boue[3] строго возбранялась. Розамунда могла поощрять такое, но не она.

Эдвин взялся неизвестно откуда и сказал:

— Вы двое словно бы поглощены разговором.

Тут леди Райс оторвалась от груди Ламберта и сказала смело и сердито:

— Не смей тыкать мне «вы двое», Эдвин!

Эдвин как будто растерялся.

— Когда ты забываешься и говоришь естественно, Анджелика, у тебя появляются уличные интонации, — сказал Эдвин. — То есть вульгарные.

Ламберт сказал:

— Для якобы джентльмена, Эдвин, ты ведешь себя очень не по-джентльменски.

Эдвин сказал:

— Ты мог бы и мою жену наградить ребенком, Плейди, но только, к счастью, твоя жена сделала ее бесплодной.

Ламберт сказал:

— Я никогда не представлял тебя отцом, Эдвин. Слишком много наркотиков. Но я понимаю твою проблему. Тебе действительно нужен наследник фамильного состояния.

Эдвин сказал:

— Во всяком случае, у меня есть что-то, что можно наследовать.

Остроумие и язвящие ответы никогда не были его сильной стороной, но к этому моменту леди Райс, бедняжка, не привыкшая к такой неприкрытой враждебности в светской обстановке, снова упала в обморок.

Цветы в английских деревенских садах все больше высокие — дельфиниумы, алтей, лилии. Леди Райс просто рухнула среди них, сбивая цветки, ломая стебли. Цветы пониже, вероятно, пострадали бы меньше.

— Боже великий! — сказал Эдвин. — Сверх того тебе еще понадобилось переломать все цветы Сьюзен?

— Сверх чего? — спросила леди Райс, приходя в себя, но он не ответил.

И действительно, Сьюзен пришлось сверх того упрекнуть леди Райс еще и в этом — погубить ее клумбы! Леди Райс чувствовала себя так неловко из-за причиненного ущерба, что она согласилась сообщить Розамунде, что Ламберт ушел из дома, так как сделал Сьюзен ребенка. Удар о землю среди цветов, казалось, убрал Джелли Уайт в небытие. Она не пришла на помощь.

— Четыре семьи и шестеро детей уничтожены, — вот что сказала Розамунда. — Сьюзен отличается. Натали и ее двое, добавь Хамфри и его одного (как он считает), меня и моих двоих, и еще одного в перспективе. Эту беременность я прерву. Хотя, думаю, Ламберт захочет вернуться ко мне, когда поймет, что она ждет, чтобы он менял пеленки, или должен будет выдержать истерику. Сьюзен очень плоха с маленькими детьми. Она их шлепает, когда никто не смотрит. Раза два ее обличали, но общий приговор всегда тот же: ложное обвинение, злопыхательство, забудьте! Ну а пока, Анджелика, мне надо заняться пациентами. Я не могу тратить на это еще время.

Чем больше несчастье, тем энергичнее она становилась.

— Правда, что пьесу Ламберта взял Национальный? — спросила Анджелика, когда дверь приемной начала захлопываться перед ней. — Оттого он и в фаворе?

— Еще не точно, но похоже, — сказала Розамунда. — Теперь, когда он пробился, конечно, он меня бросит. Я из тех, кто помогает мужчинам в годы борьбы, а затем отшвыривается. А Сьюзен из тех, кто заграбастывает их, когда их способность зарабатывать достигает максимума, а когда деньги начинают скудеть, уничтожает их.

Она говорила без горечи. Врачи более склонны к меланхолии, чем к горечи.

Новость распространилась. Раздались протестующие голоса. Человек на почте отказался продать Сьюзен марку и сказал ей, что она разрушительница браков и шлюха. Но Эдвин поговорил с Робертом Джеллико, и человек на почте, чье имя и фамилию никто так и не запомнил, лишился места. Но в любом случае он не был достаточно вежлив с клиентами, чтобы хорошо справляться со своими обязанностями. Теперь, когда Барли посещало столько туристов полюбоваться церковью, старинным деревенским колодцем с насосом и живописными деревенскими коттеджами, всем пришлось научиться приветливо улыбаться и говорить: «Желаем хорошо отдохнуть». Фамильное поместье Райсов процветало — «Наследие Райс-Корта» с ограниченной ответственностью приносило прибыль, «Грибы» (акционерное общество) вновь возродилось. Восемьсот тысяч фунтов наличными поддержали фамильное состояние в поистине критический момент.

Сьюзен пришла в Райс-Корт навестить леди Райс, как часто делала в былые счастливые дни.

— Слава Богу, человека на почте больше нет, — сказала она. — Не терплю, когда люди со мной грубы. Так несправедливо! Самое плохое, в чем меня можно упрекнуть, так только в том, что я любила не слишком благоразумно, но слишком горячо. Разве мы все не предназначены для того, чтобы заботиться о собственном счастье? Нельзя считать меня ответственной за счастье других, верно? Мы все должны заботиться сами о себе. По крайней мере так меня учили. Где Эдвин?

— Его нет, — коротко ответила леди Райс, хотя это могла сказать и Джелли. Беременность Сьюзен была уже явной: выпуклость под осенней тяжелой юбкой, домотканой, выкрашенной лишайниками. Леди Райс испытывала омерзение к юбке и любой такой же одежде.

— Это будет еще один мальчик, — сказала Сьюзен.

— Откуда ты знаешь? — спросила леди Райс.

— Я из тех, кто рожает мальчиков, — сказала Сьюзен. — Ламберт больше специалист по девочкам, — сказала Анджелика.

— Лично я, — сказала Сьюзен, — сильно сомневаюсь, что Ламберт отец хотя бы одной из дочерей Розамунды. Почему ты держишься со мной так враждебно, Анджелика? Вы, англичане, такие непрошибаемые! Ну, что я тебе сделала?

«Давай же, — сказали голоса. — Давай выложи ей все!»

…когда леди Райс отказалась их послушаться и ответила: «Сьюзен, это только твое воображение. Ничего нет, только у тебя в голове!» — они начали мрачно переговариваться между собой.

Во время этого визита Сьюзен спросила у Анджелики про английские законы, касающиеся наследования. И казалась разочарованной, услышав, что дети Эдвина не унаследуют ничего. Райс-Корт находится в полном распоряжении лорда Коуарта, а когда он умрет, все наследует старший из братьев-близнецов Эдвина, но не вполне ясно, кто из них старший, да и все равно фамильное состояние все связано.

— И даже титул не наследуется? — спросила Сьюзен.

— Титул перейдет к старшему сыну, — неуверенно сказала Анджелика. — Так мне кажется.

— КАЖЕТСЯ? — переспросила Сьюзен, недоверчиво глядя на леди Райс. — Неужели ты не знаешь твердо?

— Нет, — сказала леди Райс. — Но я знаю, что ни одна девочка его не наследует ни при каких обстоятельствах.

Леди Райс и Сьюзен были в саду. Леди Райс собирала сливы. Роберт Джеллико убеждал Эдвина опрыскать деревья против вредителей, и Эдвин почти согласился, но Сьюзен, как всем было известно, не выносившая инсектициды, отговорила его. Однако Натали сообщила, что Сьюзен рано утром прыскала аэрозолем против тлей, когда вокруг никого не было. А Натали знала это, потому что как-то раз вела, сидя в машине, наблюдение за домом в убеждении, что Клайв там со Сьюзен.

— Ты что-то сказала? — сказала Сьюзен.

— Нет, — сказала леди Райс.

Она сняла левую ступню с перекладины приставной лестницы и стояла на правой. Теперь ее левая ступня нацелилась и пнула правую.

— Ох! — вскрикнула леди Райс и упала с лестницы.

— Ты в порядке? — спросила Сьюзен.

— В полном, — ответила леди Раис с земли. — Мне показалось, что я увидела осу, только и всего.

— Если рядом оса, ни в коем случае нельзя делать резких движений, — сказала Сьюзен. — Они пугаются, жалят, и их же за это винят.

Пальцы леди Райс обнаружили, что все глубже и глубже впиваются в гнилую лиловую мякоть изъеденной осами упавшей сливы.

Она подняла сливу и отшвырнула ее с глаз долой из памяти вон. Слива угодила Сьюзен в левый глаз. Сьюзен закричала. Ее рука метнулась к глазу. Ее всю обрызгал сливовый сок, который так приятно схож с кровью.

— Извини! Извини! — восклицала леди Райс. — Я хотела бросить ее на кучу компоста. Но я так плохо кидаю! Прости меня, пожалуйста. И не говори Эдвину, он не простит.

— Бедная Сьюзен, — сказала леди Райс. — Пойдем в дом почистим тебя.

Но Сьюзен не пожелала остаться. Зачем? Эдвина там не было. Достаточно, что ему сообщат о ее визите.

Розамунда сделала аборт и даже не попыталась этого скрыть. Деревня ее осудила. Симпатии вновь были отданы Сьюзен и Ламберту, которые теперь делали покупки вместе и возвращались в Железнодорожный коттедж вместе, а по утрам почтальон видел их в ночных пижамах, босых, бодрых. Бедный Ламберт, говорили все. Какая жуткая у него жена. Убила из мести собственного ребеночка! А Сьюзен такая обворожительная, такая жизнерадостная, такая веселая, так сильно влюбленная. А Розамунда никогда Ламберта не любила по-настоящему. Женщины, думающие о собственной карьере, — плохие жены, кто же этого не знает. А матери — плохие доктора. Всегда торопятся домой к своим, вместо того чтобы хорошенько полечить ваших.

Сьюзен родила девочку, Сирину, с такими же выпуклыми карими глазами, как у ее брата. Глазами Ламберта. Люди кивали, улыбались, желали им счастья. Наконец-то семья воссоединилась! Как удачно, что Роланд такой тихий ребенок. Ламберт, водворившись в Железнодорожный коттедж, первое время мог творить в более спокойной обстановке, чем в комнатах над амбулаторией. Но после рождения Сирины, увы, безмятежным дням размышлений и любви настал конец. Сирина плакала, хныкала, орала, билась в ознобе. Ее здоровье нуждалось в постоянном медицинском присмотре: внезапные подскоки температуры, припухание младенческих век, стиснутые багровые младенческие кулачки требовали его незамедлительно.

А в Райс-Корте Эдвин выходил из комнаты, стоило кому-нибудь упомянуть про существование Сирины или тяжелые роды Сьюзен, но, с другой стороны, когда это мужчин его склада интересовали гинекологические или педиатрические разговоры?

По словам Натали, у которой уборкой занималась та же женщина, что и у Сьюзен — Маргарет, жена человека, потерявшего место на почте, — Сьюзен, громко топая, входила в кабинет (прежде кабинет Хэмфри) и совала Сирину в отеческие объятия Ламберта. «Твой ребенок, — говорила она. — Ты отец, так и заботься о ней, вызови врача, не бросай все на меня».

Ламберт старался, как мог, но с вызовом врача возникла проблема — коллеги Розамунды оказались более лояльными, чем можно было ожидать. И Ламберту оставалось только бросить на полуфразе переписываемую сцену и везти малютку Сирину в травмпункт в двадцати милях от Барли. По прибытии туда Сирина неизменно оказывалась совершенно здоровой: симптомы сотрясения мозга (Роланд, страдая от братской ревности, имел обыкновение набрасываться на сестричку с кулаками) исчезали, температура опускалась до нормальной и затруднение с дыханием проходило при первом же соприкосновении с запахами и общим видом настоящего медицинского учреждения, с зеленым или белым халатом, с ласковым, заботливым стетоскопом. Просто можно было подумать, что лечение у девочки в крови, что у нее какая-то особая связь с медицинской профессией, но откуда же? Пошли слухи, что дух Розамунды витает над Железнодорожным коттеджем точно неприкаянный призрак, пусть физически она и пребывала в амбулатории, держа голову высоко, бросая вызов осуждению света.

Как-то Натали посетила леди Райс, которая теперь часто коротала вечера дома в одиночестве. Эдвину пришлось уехать по делам райсовского поместья — навестить братьев на тропических островах, и жену он с собой не взял. «Так будет лучше, моя дорогая. Мы даем друг другу слишком мало простора». Леди Райс не могла не признать справедливости этого довода. Да и как обойдутся посетители Райс-Корта без ее неусыпного внимания? Сливки в чае со сливками — последняя приманка — могут оказаться скисшими; полы перестанут натираться; бухгалтерский учет нарушится; к тому же посетителям нравилось увидеть титулованную особу, пусть и парвеню, хотя бы мельком, хотя бы исчезающий за колонной головной платок, колыхание практической юбки. Нет, леди Райс никак не могла пренебречь своими обязанностями. «Титулы, — смеялся Эдвин своей излюбленной шутке, — титулы даром не даются».

В другой раз Натали сказала:

— Не странно ли? Я же была по-настоящему симпатичным человеком. А теперь уже нет. Вот что с тобой делает предательство. Я ненавижу Сьюзен не за то, что она отняла у меня Клайва, а за то, что она сделала с моим характером. Надеюсь, Анджелика, тебе этого испытать не придется и ты навсегда останешься симпатичной. Ты правильно делаешь, храня слепоту, так лучше всего.

— О чем ты? — спросила леди Райс. Ей казалось просто поразительным, как ее приятельницы проецировали на нее собственные беды, в чем бы эти беды ни заключались. — Почему ты говоришь, что я слепа?

— Да так, — сказала Натали. — Я теперь совершенно счастлива. У меня новое хобби, игра под названием «допекай Клайва». Я требую все больше и больше алиментов, а потому получаю доступ к его счетам. Я не даю ему ни секунды покоя. Обойдется! Он платит по закладной Сьюзен.

— Он… что? — Леди Райс даже растерялась.

— Хамфри не может ее содержать, он разорился, так что Клайв взял это на себя и тратит деньги, по праву наши общие.

— Но разве Ламберт не помогает?

— Ламберт? — усмехнулась Натали. — Ламберт на пути к отставке.

— Не могу поверить.

— По словам Маргарет, чуть утром Ламберт уходит из дома, чтобы проводить Роланда в школу, как Сьюзен уже названивает Клайву. Ламберт возвращается без четверти девять, и без четверти девять минус тридцать секунд Сьюзен и Клайв кончают разговаривать.

— Маргарет ненадежная свидетельница. Она ненавидит Клайва.

— Почему, Анджелика, ты продолжаешь поддерживать Сьюзен, мне абсолютно непонятно.

— Но Сьюзен и Ламберт по-настоящему любят друг друга, — сказала леди Райс жалобно.

— Когда Хамфри ушел, Сьюзен потребовалась нянька, — сказала Натали, — а Клайв прекрасен как приходящий любовник, но как партнер, живущий в доме, он безнадежен. Ну и она взамен ухватила Ламберта — из-за пьесы в Национальном. Думала, что будет знакомиться с интересными людьми. Но, по словам Маргарет, из Национального звонят и требуют переписать, а Ламберт ничего не делает и не сделает. По-моему, тебе следует держаться от Ламберта подальше, Анджелика. Стремление губить себя заразительно. В деревне говорят, что ты безнадежно в него влюблена.

— В деревне… что?!

— Тебя видели, когда ты целовалась с ним у старого железнодорожного пути на дне рождения Роланда.

— Не могу поверить!

— Ну так не верь, — сказала Натали. — И вообще они скоро найдут еще что-нибудь для сплетен. Сказать мне Ламберту, что Сьюзен опять крутит с Клайвом?

— Я думаю, тебе следует сказать Ламберту, — сказала леди Райс Натали, которая ждала ответа. — Так будет только справедливо.

— Меня справедливость не интересует, — сказала Натали. — Меня интересует, как устроить побольше неприятностей. Учти, я понимаю, что Клайв — неплохое противоядие после Ламберта. У Ламберта огромные ступни, потные и вонючие; он толстый — и это большое белое брюхо будет брякать по тебе каждую ночь. Он, говорят, не из тех, кто упускает удобный случай. И довел Розамунду до полного истощения. А вот Клайв, он такой ровный, собранный, от него никогда не пахнет, и он почти не дышит, и его маленький плунжер бьет прямо в цель. Я любила его, а теперь у меня — никого.

Натали заплакала. Обходиться без привычного секса после многих лет брака, когда тебе и в голову не приходило, что ты можешь его лишиться, — да, это тяжело.

Леди Райс услужливо сообщила Эдвину, и он, естественно, сообщил Ламберту, а тот тут же расстался со Сьюзен и вернулся к Розамунде, так что в Железнодорожном коттедже возникла вакансия. Вакансию эту заполнил Клайв, чего Натали не предвидела.

— Будь у меня кнопка, чтобы перемотать обратно мою жизнь, — жаловалась она леди Райс, — я бы открутила ее до той минуты, когда застала Клайва в слезах среди роз. Я бы заварила ему чаю и не выгнала бы. А теперь мне надо смириться с тем, что дети будут проводить воскресенья в Железнодорожном коттедже и Сьюзен будет ездить на них. Мне кажется, я умру.

— У нас с Ламбертом ничего не получилось. — Сьюзен объяснила леди Райс в аптеке. — Наши отношения оказались губительными. Двум художникам трудно ужиться под одной крышей, а теперь, когда Национальный отверг пьесу, Ламберт стал невозможен. Ревнивым собственником. Он даже попытался меня задушить, совсем как Хамфри. Схватил за горло и сжимал, сжимал. Видимо, моя судьба связываться с психами. Если Розамунда способна ужиться с Ламбертом, то на здоровье; она его жена, и она вполне его заслуживает. Вообще Розамунде следовало бы вести себя более ответственно. Кстати, Клайв поселился у меня. Устроил в кабинете Ламберта свою приемную. Естественно, он просто жилец. И только пока не начались всякие обвинения. Я рада, что теперь не одна в Железнодорожном коттедже, особенно по ночам. Иногда у меня такое чувство, что там водятся привидения. Но, пожалуй, я просто слишком впечатлительная художественная натура!

— Пожалуй, — сказала леди Райс.

— Это там Натали? — спросила Сьюзен, упираясь костлявой рукой в руку леди Райс так, что леди Райс посмотрела и сказала:

— Нет. Просто похожая на нее женщина.

— Мне все время чудится, будто я вижу Натали, — сказала Сьюзен. — Не то чтобы мне хотелось ее увидеть. Она только притворялась моей подругой. Какой скандал она устроила бедному Клайву. Людям во всем чудится секс. В том, что Клайв поселился в Железнодорожном коттедже, ничего сексуального нет. От души надеюсь, что все это поймут. Ты ведь объяснишь им?

— Разумеется, — сказала леди Райс.

Клайв, думала она, вверх-вниз, вверх-вниз, словно плунжер, всю ночь напролет, заставляя исчезнуть привидения, заставляя исчезнуть Натали, его жену.

Леди Райс была так занята! И радовалась этому. Чем больше она была занята, тем слабее становились голоса. Травмы и безделье словно бы расшевеливали их. Вентура леди Коуорт повредила спину — упала с лошади, — и хотя говорят, что пьяный в стельку всадник расслабляется и подстраховывается от переломов и ушибов, она тем не менее еле двигалась. Даже умывалась с трудом, что не помешало ей потребовать, чтобы ее посадили на лошадь, а затем и поскакать за сворой.

— Трахаться я не могу, — Вентура сказала леди Райс, — но хотя бы могу еще скакать за лисицей. А если говорить о твоем свекре, это я всегда предпочитала.

Лорд Коуорт расстроился и опять принялся стучать по своим зубам, по тем, которые еще сохранились, а это были почти только задние, так что ему приходилось открывать рот пошире. Какая гадость!

Леди Райс требовали в замок Коуорт четыре-пять раз в неделю — она ухаживала за страдалицей, отправлялась за покупками, отвечала на телефонные звонки, парировала оскорбления и нестерпимые выходки милорда, следила за приготовлениями к визиту близнецов, которые вернулись по делам с Карибских островов, но непонятно тянули с посещением дома своих предков. А возможно, были просто доведены до точки — некоторые отцы доводят своих детей до точки, высасывая все их силы. Будь у меня ребеночек, думала леди Райс, он был бы таким, каким положено, в положенном масштабе, обыкновенный и удивительный ребеночек! Мне позволили бы сосредоточить свои семейные обязанности у себя дома. Я бы так не уставала. Но теперь уже поздно.

Теперь Эдвард говорил, что не хочет иметь детей. Он говорил, что не хочет передавать семейное безумие по наследству дальше, и говорил с абсолютной серьезностью.

— Кажется, Палата общин рассматривает билль, — спросила леди Райс, — который даст женщинам равное право наследовать земельную собственность и аннулирует все прежние хартии? И наследовать будет старший ребенок, независимо от того, мальчик это или девочка? И титул тоже.

— Он ни за что не пройдет, — сухо сказал Эдвин. — Полнейшая нелепость.

Леди Райс спросила у Розамунды, наследуется ли безумие, но без толку. Розамунда сказала только, что не знает, что она бросает медицину, чтобы уделять больше внимания детям. С нее хватит Ламберта. Он снова жил дома.

Розамунда, говорил Ламберт всем, кто соглашался слушать, дала волю мазохизму; нарочно, чтобы его унизить, но он не даст себя унизить. Розамунда, видимо, отказывалась говорить с Ламбертом, кроме как о самом необходимом. И толкала на то же детей, Мэтти и Соню. Розамунда объяснила им, что Ламберт лишь временный муж и отец, нынче здесь, а завтра где-нибудь еще, и лучше не сближаться с ним, хотя бы потому, что он избегает всякой близости. Он эмоционально инфантилен, объяснила Розамунда Мэтти и Соне, будто точный диагноз каким-то образом улучшал ситуацию. Дети кивали, старались понять, всегда готовые пойти навстречу, всегда надеясь на лучшее, всегда склонные простить. Они любили обоих родителей, но слушались матери. Ламберт утверждал, что ему нравится окружающее его молчание — оно позволяет ему спокойно работать. Как ни странно, семью такое существование, казалось, вполне устраивало: когда представитель исследовательского центра, собиравший сведения о семейной жизни врачей, предложил им, каждому по отдельности, оценить степень их «счастья», все ответили «полное».

— Давай как-нибудь пригласим Сьюзен и Клайва на обед, — сказал Эдвин. — Теперь мы с ними совсем не видимся. Наш долг — заново пробудить здешнее общество. Если не мы, то кто? Noblesse oblige[8]. — Последнее время его тянуло к затворничеству, и он прибавил в весе, что угнетало его еще больше. Он валялся в постели до позднего утра, как в первое время их брака, только теперь без Анджелики. Он был резок с ней и непрерывно к чему-нибудь придирался. И вот при мысли о гостях он внезапно ее обнял; казалось, его преисполнила решимость, и леди Райс была счастлива. Она вспомнила былые годы и увидела, что будущие еще могут быть счастливыми. Тучи иногда так медленно и постепенно заволакивают небо, что вы даже не замечаете, как день из ясного превратился в пасмурный, и тут из них вдруг вырывается солнце, и вы понимаете, чего были лишены.

— Но может быть, нам не следует их приглашать, — сказала Анджелика. — Ведь это плохо подействует на стольких людей.

И они с Эдвином перечислили их: тех, для кого имел значение общественный остракизм, или, наоборот, расстроенных и расстраивающих, смешивающихся и меняющихся пар. В перечень были занесены:

— Но ты не можешь возлагать всю ответственность на Сьюзен, — сказал Эдвин.

— Нет, могу, — сказала Анджелика, но тем не менее пригласила Клайва и Сьюзен на обед, поскольку они были более приятными гостями, чем все вышеперечисленные. Общество вновь их приняло, их признали законной парой, как признают новоявленную нацию, дозволяют ей обзавестись собственным флагом и приемлют ее суверенитет. Однако большая ошибка верить, будто дружеский кружок, однажды распавшись, может быть вновь воссоединен, — бывшие империи тоже не воссоединяются. Стоит развеяться мифу о вечности ли дружбы, о могуществе ли — и конец. Но люди тешат себя надеждой и тщатся, тщатся. Рассылают приглашения, посылают в рейды военные корабли. Пустые жесты. И только.

Еще ошибка — Эдвин пожелал пригласить Тулли Тоффнера и его жену Сару для, сказал он, разрядки атмосферы.

Тулли Тоффнер и Сара были «субботниками». Иными словами, они жили в Лондоне, но благодаря умению использовать связи и оказывать влияние — в данном случае на Роберта Джеллико — вошли в число тех немногих семей, которые получили разрешение арендовать коттедж в Барли, не обитая в нем постоянно. Они приезжали на субботу и воскресенье вкусить солнца и восстановить душевное равновесие в деревенской обстановке; а по будням их коттедж, выходивший фасадом прямо на выгон, смотрел на мир занавешенными пустыми окнами. Подобного паразитизма в Барли райсовское поместье не поощряло, не желая, чтобы его призовая деревушка превратилась в одно из тех селений, которые возвращаются к жизни только по субботам и воскресеньям. Но Тулли Тоффнер был младшим министром и мог прибегнуть к тем или иным своим политическим, а также финансовым связям, чтобы помочь поместью в решении той или иной проблемы. К несчастью, его перевели из министерства наследия в департамент социального обеспечения чуть ли не на другой день после того, как с милостивого разрешения лорда Коуорта ему был сдан в аренду Пышечный коттедж. Однако его же могли перевести обратно (такую честолюбивую цель он себе поставил), а тем временем его слово нужным людям в нужный момент тоже чего-то стоило. Возраст его определению не поддавался. У него была свежая кожа недосексуальных и перекормленных; в нем воплощалась мечта карикатуристов; визгливый голос внушал впечатление и принципиальности, и честности; лязгающая нижняя челюсть вызывала трепет, нижняя губа была мягкой, пухлой, поблескивающей и розовой.

Леди Райс, не питавшая неприязни почти ни к кому, питала ее к Тулли Тоффнеру. Она сказала Эдвину:

— По-твоему, приглашать Тоффнеров стоит?

— А почему нет, — сказал он. — Чем они плохи?

Анджелика тут же сообщила бы Эдвину, что обязанности Тулли Тоффнера не придают ему привлекательности; что как символ и закулисная сила министерства социального обеспечения, именно он рекомендует, пусть и через посредников, чтобы немощные старушки платили дороже за отопление, чтобы хромым приходилось хромать в бюро пособий, чтобы неимущие пили дождь с неба, а не воду из кранов. И ведь одновременно Тулли заявлял о своей любви к старым, хромым и неимущим. Тулли таил честолюбивые замыслы; он не хотел, чтобы его лицемерность стала общеизвестной; не хотел, чтобы его желание покончить с ними всеми получило широкую огласку, хотя всегда с удовольствием излагал эту идею за обеденным столом.

Но Анджелика была загнана в леди Райс. Она забыла идеализм своей юности; да и свою юность, если бы вдруг почему-либо подумала об этом, тоже практически забыла и, хотя часто навещала Вентуру леди Коуорт, о своей матери почти никогда не вспоминала, не говоря уж о том, чтобы позвонить ей. У нее было ощущение, что она вообще появилась на свет в тот день, когда вышла за Эдвина, и ей презентовали ее новое имя — леди Райс, и при первой же подвернувшейся травме ею завладели. Теперь она несколько смутно считала, что богатые заслуживают быть богатыми и счастливыми, а бедные заслуживают быть несчастными. Если на улице она холодно поворачивалась спиной к старым школьным подругам, но не потому, что, как думали они, считала себя выше их, а потому, что совершенно искренне не помнила их.

— Тоффнеры говорят только о политике и наследстве, — сказала леди Райс.

— Это лучше, чем сплетничать, — сказал Эдвин и добавил: — Они разрядят атмосферу.

Сара и Тулли не имели детей, но они имели друг друга. Прогуливаясь вдоль утиного пруда, они держались за руки, что должно было бы производить чарующее впечатление, но не производило. Сара была бледной и одутловатой, в стиле толстой школьницы. Он и она жили в, казалось бы, достаточно хорошей квартире неподалеку от Вестминстера, но их неугасимым стремлением было заполучить в наследство величественный особняк в Челси, который, как неколебимо верила Сара, по праву должен был принадлежать ей, — особняк этот носил весьма приятное название «Дом Путеводной Звезды», и владела им ее бабушка леди Венди Масгрейв. Недостатки леди Венди, невероятная глупость ее нового вступления в брак с нищим авантюристом, когда она была уже очень в годах, и запущенность Путеводной Звезды составляли основу застольных разговоров Сары, а хищность матерей-одиночек и стариков, привыкших грабить государство, была главной темой Тулли; в его дни в министерстве наследия он хотя бы рассказывал о манере грачей бросать сухие ветки в старинные трубы и поджигать замки, а также об омерзительных личных привычках цыган и бродяжничающих хиппи — и рассказывал занимательно. Теперь же он был только злобным и громогласным.

Но, как сказал Эдвин, Тоффнеры разрядят атмосферу.

— О’кей, — сказала леди Райс.

Леди Райс с утра трусливо позвонила Сьюзен.

— Сьюзен, в чем дело? — сказала она. — Я думала, мы друзья. Нелепо внушать Эдвину, будто я подстроила все нарочно. Я тебе доверяю, почему ты не хочешь доверять мне? Я ведь даже не возражаю, когда Эдвин идет проводить тебя домой после супа и возвращается домой только в три. Во всяком случае, почти. Что я тебе сделала, если не считать, что поддерживала тебя, защищала, становилась на твою сторону… так, конечно же, после всего…

— Не понимаю, про какое «все» ты говоришь, — сказала Сьюзен. — В твоей поддержке я никогда не нуждалась. И с какой стати меня надо защищать? Но в жизни нам всем приходится прикидывать и выбирать, правда? И некоторые друзья хороши на время, а потом — нет. Так что приходится от них отделываться. Надеюсь, ты не считаешь меня жестокой, но то, что ты вчера устроила, доброй услугой не назовешь. Я больше не считаю тебя подругой.

— При условии, что отделаешься и от Эдвина, — сказала Анджелика. — А не только от меня.

— Ну вот ты опять, Анджелика, — сказала Сьюзен. — Именно это я и имею в виду. Ты изменилась. Прежде с тобой было весело, но ты стала ревнивой и скрытной. А что до меня с Эдвином, так мужчины и женщины могут быть очень близкими друзьями без тени секса. Но видимо, ты этого не понимаешь. А в наши дни никто, безусловно, не требует дружить обязательно парами. Эдвин мой друг, ты — нет. Так остановимся на этом? Мы будем улыбаться и разговаривать, если встретимся в гостях или на каком-нибудь общественном мероприятии, это разумеется само собой, но это все. Больше мне не звони. — И Сьюзен положила трубку.

Леди Райс прикинула, не собрать ли ей толпу сторонников, чтобы сжечь Сьюзен заживо вместе с Железнодорожным коттеджем, как ведьму. Или побить ее камнями, как блудницу. Она сказала что-то в этом роде Эдвину, а он взглянул на жену косо и попросил ее не вызывать скандалов больше, чем она уже вызвала.

А на следующий день, когда леди Райс подшивала документы в конторе Райс-Корта, все еще дрожа от шока, растерянности и смятения чувств, а Эдвин уехал куда-то на день с Робертом Джеллико, к ней без стука вошла Антея. Она сказала, что ищет Эдвина.

— Он сказал, что будет в Уэллсли-Холле в десять, — сказала Антея. Она казалась раздраженной. С собой в контору она принесла порыв ветра и дождя — снаружи вдруг подчинило внутри. Антея была в зеленых резиновых сапогах, почти черной штормовке, а голову повязала потемневшей от дождя косынкой лошадницы. Волосы падали ей на глаза. По привычке она держала в руке хлыст.

— Эдвин невозможен. Он же должен был взглянуть на Генри Кабота в целях покупки.

— Генри Кабота? — Анджелика была сбита с толку.

— Лошадь, моя дорогая. Для новой конюшни.

— Новой конюшни?

— Дорогая, — ласково сказала Антея, — он говорит, что ты почти ничего вокруг не замечаешь, и, кажется, так оно и есть. Что это за секретарские принадлежности?

Она оттащила Анджелику от картотеки, компьютера, факса, не слушая ее протестов, увела в гостиную, сметая веревки, удерживающие туристов на предназначенных для них путях по дому, срывая по дороге пояснения и бросая их на пол. Она позвала миссис Макартур и приказала ей затопить камин — всегда в полной готовности, но никогда не торопившийся, — и миссис Макартур покорно подчинилась.

— Тебе положено быть леди Райс, а не какой-то конторской крысой, — сказала Антея. — И Эдвина это доводит. Я подумала, мне следует тебя предостеречь. И что у тебя за манера якшаться с деревенской швалью? Такая грязь, с какой стороны ни взглянуть. Вам с Эдвином следует держаться своего круга. Во всяком случае, круга Эдвина. Ты начинала прекрасно — экзотическая, эксцентричная; нам годятся дикие неординарные личности для освежения крови, но ты обернулась какой-то сонной мещаночкой и, главное, даже потомства не дала. Так зачем ты, собственно, нужна? Вот о чем начинает задумываться Эдвин.

Антея сбросила сапоги и штормовку, разлеглась в кожаном кресле, подставляя огню обессапоженные ступни. Свитер на ней был старый, истертый.

— И, дорогая, — сказала Антея, — неверность у Райсов в крови. Способность пережевать женщину и выплюнуть. Женщин всех сословий, включая их собственное. Ты исполнила другое свое назначение — в основе ты принадлежишь к респектабельным нижним слоям среднего класса, — ты отучила Эдвина от наркотиков, вернула на узкий и прямой. Но это сделано, и вот ты понижаешь себя до домашне-секретарского уровня, а он берет в любовницы Великую Адюльтершу Барли, пока вычисляет, на ком жениться в следующий раз. Все это я тебе говорю, потому что ты мне нравишься. Ты безнадежно прыгнула выше головы, но не по своей вине. Ты дочь регента церковного хора, причем хора любительского.

— Ты же пила, — сказала Анджелика. — Господи, сколько ты пьешь!

И правда, Антея подливала себе виски все время, пока подкладывала свою словесную бомбу.

— Ты даже не наливаешь эту дрянь в графины, Анджелика, — пожаловалась Антея и брезгливо поморщилась на стопку, всю в грязных пятнах. Поскольку руки у нее были вымазаны в глине и какой-то сельской слизи, Анджелика не отнеслась к этому упреку серьезно.

Леди Райс вежливо указала, что раз Эдвин женат на ней, он никак не может жениться на Антее; что она, леди Райс, прекрасно знает, как распоряжаться собственной жизнью, а что до художницы-любовницы, если Антея подразумевала Сьюзен, так это просто провокационные слухи; что она, леди Райс, вверила Эдвину свою жизнь; что ей надо вернуться к своей работе и заново напечатать все пояснения, которые Антея испортила, и не будет ли Антея так добра уйти и вернуться, когда протрезвеет. Антея сказала:

— Бог мой, Эдвин прав. Ты просто не умеешь вести себя прилично. Это предел.

Антея ушла, но прежде заявила, что по крайней мере Эдвин не намерен зачать ребенка вне семьи. Он ведь свозил Адюльтершу на аборт в те дни, когда у нее были семейные неурядицы и она гостила в Райс-Корте. И к лучшему, потому что побочные младенцы всегда могут привести к мерзкой войне за право наследства.

Леди Райс вернулась в контору и заплакала, уткнувшись в свой компьютер. А Эдвин все не возвращался.

— Надеюсь, вы ей не нагрубили, — сказала миссис Макартур. — Не стоит портить отношений с такими людьми. Ведь настоящая власть — у них.

Леди Райс забралась в свою миниатюрную машину — малолитражку, только для деревенских дорог и годящуюся («мерседес» и «рэндж-ровер» Эдвин держал для себя), — и поехала к Железнодорожному коттеджу. Он казался пустым. Дверь, обычно широко и гостеприимно распахнутая, была заперта. Анджелика заглянула в окно и увидела, что все было прибрано, аккуратно и, как обычно, красиво расположено. Но в вазах не было цветов. Вазы стояли на подоконнике — пустые, отполированные до блеска, дном вверх.

Леди Райс нерешительно стояла в хорошеньком английском деревенском саду. На дорожке Сьюзен появился Эндрю Неллор, проживавший в соседнем коттедже удалившийся от дел евангелист, страдая невралгическим тиком и ворчливо не одобряя все и вся. Он плакал. На нем были старые брюки, подвязанные, как иногда у Ламберта, веревкой. Его миниатюрная жена тревожно выглядывала из окошка на верхнем этаже. Она была ухоженной и хорошенькой, как сад Сьюзен.

— Уехала, — сказал Эндрю Неллор. — Сьюзен уехала. Она поцеловала меня, сказала, что любит меня, что не забудет меня, и уехала. Я всегда ее любил. Господи, прости меня, я томился по ней плотским желанием. Меня прельщало ее тело. Души у нее нет. Я молился, моя жена молилась, но похоть не угасала. Такая энергичная, полная жизни личность. Она не знала стыда и гордилась своим телом. Ей было все равно, что вижу я, что видит моя жена. Она раздевалась, не потушив свет, она загорала в саду совершенно нагая. Она не находила ничего дурного в наготе. Ей хотелось доставить мне радость. Я думаю, в глубине сердца она любила меня, желала меня. Я втайне писал ее красками. Моя жена не понимала. Она проходила мимо нее на улице, не повернув головы. Я убежден, что это и вынудило Сьюзен уехать. Я пытаюсь простить мою жену, но не могу. Я повешу эту картину у себя в кабинете. Мне все равно, что она скажет.

— Но с кем Сьюзен уехала? — спросила леди Райс. — Я уверена, что уехала она не одна.

— С художником Аланом Эдлиссом, — сказал Эндрю Неллор. — Сьюзен любила меня, но мне нечего было ей предложить. Я не богат и не знаменит, как он. И все-таки никто никогда не поймет Сьюзен так, как ее понимаю я. Со мной она была бы счастлива.

— Любовь — это хорошо, — сказала Анджелика. — Жаль насчет жены. А детей она с собой взяла или подбросила кому-нибудь?

— Она сказала мне, что завезет Роланда отцу. Ему нужна дисциплина.

Леди Райс поехала в амбулаторию, которую Розамунда Плейди открывала теперь всего два раза в неделю всего на четыре часа. Время оказалось не то, амбулатория была закрыта — да и когда она теперь не была закрыта? Ламберт и маленький Роланд сидели на низкой каменной ограде напротив. Маленький Роланд хлюпал носом.

— Я хочу к мамочке, — ныл он. Симпатичным ребенком он не был. Нытье свидетельствовало о капризности, а не о горе, но что в этом понимала леди Райс? У нее же не было своих детей.

— Розамунда вышвырнула меня вон, — сказал Ламберт леди Райс. — Уехала с детьми. Вышвырнула и заперла передо мной дверь, когда Сьюзен подкинула мне Роланда. У меня нет ключа. А Роланд обмочил штаны, и от него пахнет.

— Ну так взломай дверь, — сказала леди Райс.

— Мне не хочется делать это, — сказал Ламберт так, будто то, что человеку хочется делать, и то, что он делает, — это одно и то же. Он был не в том состоянии, чтобы ему поручали ребенка. Как Эндрю Неллор, он был не мыт и не брит. — Последнее время я плохо себя чувствую, — сказал он. — Я подолгу не встаю с постели. Розамунду я не виню, я виню себя. Просто не думаешь, верно, — сказал он, — когда начинаешь трахать жену ближнего, что может случиться подобное. Сирину она повезла к Клайву с Натали и оставила ее там. Она говорит, что Клайв — отец Сирины. Думаю, у Натали снова истерика.

Леди Райс увезла Ламберта с Роландом к себе, поскольку больше им деваться было некуда. Эдвин все еще не вернулся. Ну, хотя бы это вышло удачно.

Леди Райс уложила Ламберта с Роландом в постель в запасной спальне на верхнем этаже, а затем сама забралась к ним под одеяло. Только для того, чтобы согреть их, чтобы успокоить их и не меньше — себя малой толикой душевного тепла. И еще — она так устала! Маленький Роланд уполз в ноги кровати подальше от этих взрослых, оказавшихся неожиданно и необъяснимо совсем рядом. Леди Райс была в верхней одежде. Как и Ламберт. Ночь была холодной; запасная спальня, та самая, в которую провалилась дымовая труба в более счастливые дни, находилась на самом верху дома, куда отопительное тепло, хотя центральное отопление было установлено новое, никогда толком не достигало.

— Где Эдвин? — спросил Ламберт, сотрясаясь от озноба под одеялом, лишь смутно сознавая, где он, но стараясь быть вежливым. Его лицо на фоне белого постельного белья выглядело нездорово раскрасневшимся; рыжеватая щетина пробивалась между прыщей. Огорчения вызывали у него прыщавость, точно он был подростком.

— Не знаю, — сказала леди Райс. — Но во всяком случае, Сьюзен с Аланом Эдлиссом. Я очень тревожилась из-за Эдвина и Сьюзен.

— Зря, — сказал Ламберт. — Сьюзен так и не сумела заполучить Эдвина. Старалась, но у нее ничего не вышло. Она перепробовала всех мужчин в окрестностях, кроме Эдвина, а именно его ей хотелось по-настоящему: из-за титула, из-за этого дома, из-за того, что он ей не поддавался. Ты ей никогда не нравилась, Анджелика, но она тобой восхищалась. Она не понимала, что у тебя за власть над Эдвином.

— Я его люблю, — сказала леди Райс, будто это было исчерпывающим объяснением. И тут она услышала, как Эдвин громыхает и зовет по всему дому. Она была слишком гордой, чтобы встать с кровати, а к тому же слишком усталой и слишком замерзшей, и, когда Эдвин ворвался в комнату, пнув дверь и крича — ведя себя так, будто дверь была заперта, хотя, конечно, заперта она не была (ведь запором служила старая защелка, которую всегда заедало, как он, конечно, не мог не знать), — леди Райс так и лежала в кровати с Ламбертом, хотя и в таком количестве одежды, что ее никак нельзя было заподозрить в сексуальной мотивации. Просто она, как и Ламберт, устала, замерзла и с нервами на пределе. Однако, если Эдвин вообразил, будто она легла в кровать с эротическими намерениями, леди Райс не собиралась предъявлять из-под одеяла маленького Роланда в качестве дуэньи, — с какой стати? Чего ради?

— Шлюха, сучка, потаскуха, — орал Эдвин, сдергивая леди Райс с кровати, колошматя ее, но не трогая Ламберта, как часто в обычае у мужчин, которые застают своих жен с другими мужчинами. Они бьют женщину, но своего соперника уважают — как-никак он взял над ними верх.

Эдвин сволок леди Райс вниз по лестнице, то за волосы, то за руку, то за ногу. По пути она утратила часть одежды. Ее голова часто стукалась о мраморные ступеньки. Внизу у лестницы стояла миссис Макартур и с ужасом наблюдала происходящее.

— Помогите мне! — вскрикнула леди Райс, но миссис Макартур ей не помогла. Она уже была в Райс-Корте, когда там поселилась Анджелика, и разрази ее Бог, если она не останется там, когда Анджелика оттуда исчезнет.

— Но я же Анджелика, — кричала Анджелика мужу. — Не поступай со мной так! — Но он не слушал.

Эдвин вытолкнул жену из боковой двери и запер дверь. Она увидела, как вспыхнули красные огоньки сигнализации в древних каменных стенах.

Жена Эдвина лежала на земле перед Райс-Кортом, стонала, стенала, но никто не пришел к ней на помощь. Она подумала, что умрет от холода и измученности.

Жена Эдвина шла около часа и дошла до дома матери. Лавендер Хэзерли открыла дверь. На ней был передник, который был на ней, как Анджелика себя помнила. За ней виднелись привычные контуры и цвета, но в кресле ее отца сидел новый, незнакомый мужчина.

— Ну, совсем чужая, — сказала Лавендер Хэзерли с оттенком гнева в голосе, но она впустила заблудшую дочь в дом, вымыла ее, согрела, накормила и уложила спать, будто ей было шесть лет.

По Барли разнеслась новость, что леди Райс бросила мужа и ушла к своей матери. Ее нашли в постели с Ламбертом Плейди, и в результате Розамунда ушла от мужа, забрав детей. Леди Райс была то-то и то-то, но чего еще и ждать от рок-звезды? Анджелике Уайт следовало бы принять судьбу, какую назначил ей Бог: остаться здешней девушкой, дочерью регента школьного хора, выйти замуж за здешнего мальчика. Но какая мать, такая и дочь — вспомните, как себя вела Лавендер Уайт!

Барли оплакивала потерю Сьюзен, усматривала заслугу в том, что она вернулась к первому мужу, к своей единственной настоящей любви. В отъезде Сьюзен винили леди Райс — случившееся на званом обеде получило широкую огласку, и никто не сомневался, что леди Райс и Натали стакнулись, чтобы унизить Сьюзен и плюнуть ей в лицо лангустовым супом. Словно бы Сьюзен и общественное осуждение были магнитными полюсами с одним знаком: сложишь их вместе, думаешь, что просвет замкнулся, и в последний миг они внезапно отталкиваются друг от друга. По всем законам природы они не могут соприкоснуться.

И это был конец этого.

Анджелика просто не знает, что ей делать.

Двери Райс-Корта для нее заперты. Ей не позволили собрать даже ее личные вещи. Все охранники, которые могли узнать бывшую хозяйку дома и сжалиться над ней, были заменены другими. Тем, кто теперь охраняет вход, показали ее фотографию и сказали, что это — сумасшедшая, так что, когда она появляется вся в слезах и вне себя, чтобы биться о дверь или молотить кулачками по форме, облегающей их могучую грудь, они убеждаются, насколько она безумна. Они хватают ее тоненькие запястья своими ручищами и вызывают полицию и машину «скорой помощи», чтобы обуздать ее, помочь ей, но к моменту появления представителей власти и закона она всегда исчезает.

Чемодан с ее одеждой, ее зубной щеткой и прочим завозит в дом ее матери Роберт Джеллико, демонстрируя, что в нем она союзника не найдет.

— Где ее восемьсот тысяч фунтов? — кричит ему вслед Лавендер Хэзерли и готова поклясться, что он ответил: «Какие еще восемьсот фунтов?», но в этот момент он взревел мотором своего «рэндж-ровера», торопясь уехать, так что Лавендер не может утверждать это безоговорочно.

Сэр Эдвин отказывается отвечать на телефонные звонки жены. Ламберт Плейди уехал в Австралию с Роландом. Розамунда вообще бросила свою медицинскую практику. Даже Натали захлопывает перед Анджеликой дверь своего дома: теперь ей надо заботиться и о Сирине. Натали воспитывает ее как свою собственную дочь. И хочет покончить с прошлым, а леди Райс — часть этого прошлого. Зеленщик отбирает для Анджелики самые маленькие, самые скверные яблоки. Вентура леди Коуорт принимает ее, но на кухне. Лорд Коуорт болен, прикован к постели с гноящимися язвами во рту, но, вероятнее всего, это лишь отговорка. Леди Райс вычеркнута, вычеркнута, вычеркнута. Вентура говорит леди Райс, что ей, конечно, станет легче, если она уедет из Барли насовсем, и рекомендует ей лондонского адвоката, некоего Барни Ивенса, специалиста по разводам.

— Но я не хочу разводиться! — вскрикивает леди Райс. — Я хочу вернуться домой к Эдвину и снова быть счастливой. Я не вынесу, если он будет думать обо мне плохо.

— Так зачем же ты была такой глупенькой девочкой? — говорит Вентура.

Анджелика не уверена, хочет она разводиться или нет, но она знает, что ей нужны деньги. У нее нет ни пенса. Она идет в банк и слышит, что ее общий с Эдвином счет закрыт. Правда, одна из ее кредитных карточек еще действительна. Друзья ее прежних дней существуют теперь в ином ключе, чем она. Музыка — сплошь рэп, фанк и психоделическая, а наркотики сменились на новые. Остаться дома у матери она не может. Мэри Хэзерли, прежде ее подруга, а теперь сводная сестра, спит на ее кровати, а Анджелике выделен диван.

Она отправляется со своей историей и своими бедами к Барни Ивенсу. Это крупный дородный мужчина с двойным подбородком — по виду доброжелательный недотепа. Он носит серый костюм, розовую рубашку и розовато-желтый галстук.

— Вы уверены, что говорите мне правду? — спрашивает у нее Барни Ивенс. — Суду будет нелегко принять вашу историю, как она есть. В верхней одежде, вы говорите?

— Да, — говорит Анджелика.

— У вас есть свидетели?

— Нет, — говорит Анджелика. — К тому моменту, когда меня увидела миссис Макартур, на мне почти ничего не осталось. Он сорвал с меня одежду.

— И вы дошли пешком до дома вашей матери в подобном виде?

— Да. А в постели был еще ребенок.

Барни Ивенс поднимает брови.

— Чем вернее мы это скроем, тем будет лучше, — говорит он. — Вы же знаете, какие мысли теперь приходят людям в голову при малейшем предлоге.

— Мы все старались согреться, только и всего, — говорит она.

Барни Ивенс ест ее взглядом.

— Вы очень затрудните мне жизнь, если не скажете правды, — говорит он. — Но мы будем работать с тем, что у нас имеется. Если вы все-таки решите развестись, весьма маловероятно, что у вас есть права на дом, где вы совместно проживали в браке, и на все, что там находится, — говорит Барни Ивенс, — поскольку и то и другое является частью фамильного состояния. Что до алиментов, то суд вполне может принять во внимание, что вы молоды, здоровы, очень неплохо зарабатывали прежде, вполне можете зарабатывать сейчас, и назначит вам самую малость.

— Ну а мои восемьсот тридцать две тысячи? Деньги, которые я вложила в брак.

— Но у вас, видимо, нет ни расписок, ни других документов.

— Я отдала эту сумму наличными Роберту Джеллико. Он был так благодарен! Он подтвердит. Он честнейший человек, это все знают. Сумма, конечно, значится где-нибудь в бухгалтерских книгах.

— Райсовское поместье нанимает бухгалтеров-артистов: иногда полученные суммы значатся в их книгах, иногда нет. Зависит от того, что им требуется. А выглядеть честнейшим входит в служебные обязанности Роберта Джеллико.

Барни Ивенс улыбнулся леди Анджелике Райс.

— Не важно, — говорит Барни Ивенс. — Подбодритесь! Я о вас позабочусь. И рискну гонораром. Да и, полагаю, пенни-другой вы получите. Я не хочу на вас давить, но, пожалуй, стоило бы начать процесс, прежде чем это сделает ваш муж. Тот, кто подает прошение о разводе, обычно тем самым заручается симпатией суда.

— Эдвин никогда со мной не разведется, — говорит леди Райс. — Все это временное недоразумение.

Барни Ивенс поднимает мохнатые седые брови.

На этом кончается официальный объективный отчет Джелли о том, как Анджелика Лэм расщепилась и взяла свою жизнь в собственные руки.

Рассерженная содержанием прошения сэра Эдвина о разводе, нашпигованного злобными и клеветническими голословными обвинениями от лесбиянства до скотоложства, от неумения готовить до адюльтера, Анджелика сняла номер в «Клэрмоне», использовав кредитную карточку, которую поверенные сэра Эдвина забыли аннулировать.

По дороге в отель Анджелика заглянула в «Фенуик» — универсальный магазин на Бонд-стрит — и купила там замшевые сапоги выше колен, чулки-сеточку, серебряную юбочку, белую майку и кожаную куртку. Оплатила она их с помощью своей кредитной карточки. Затем в туалете сбросила свою унылую, неприглядную одежду, облачилась в новую, а пышную длинную цветастую юбку, толстый свитер и практичные, вымазанные в глине ботинки на шнурках оставила бы прямо там, но леди Райс сказала, что это будет грешным мотовством, и настояла на том, чтобы рассовать их по пакетам и забрать с собой.

Леди Райс нервничала из-за настойчивого стремления Анджелики вырваться на свободу, сунуть то, что ей требовалось, в карман, а сумочку оставить дома. Когда Анджелика широким шагом направилась к выходу из магазина, Джелли задержала ее и заставила купить юбки по колено, белые блузки, кашемировые свитера, простые туфли на среднем каблуке и набор париков. Анджелика объяснила продавщице, которая глядела на одежду, ею продаваемую, с брезгливым отвращением, что все это — для ее сестры, изображающей в телевизионном рекламном ролике конторскую служащую.

Продавщица сделала вид, будто не расслышала: ей оставалось либо это, либо сцепиться с этой длинноногой, стройной, не стесняющейся в выражениях, нахрапистой, неулыбчивой, немиловидной, но привлекательной покупательницей, которая всегда сумеет оставить последнее слово за собой.

— На здоровье, — вот все, что сказала продавщица.

Как Джелли Уайт Анджелика поступила на трехдневные курсы для освежения навыков работы с компьютером и поупражнялась в стенографии. Она позвонила в фирму «Кэттеруолл и Мосс» и выяснила, что секретарш они нанимают через посредничество агентства «Акме». Она обратилась в агентство и представила рекомендации на бланке райсовского поместья, подписанную Робертом Джеллико, и из Райс-Корта, подписанную ей самой. Не прошло и трех недель, как она устроила себя временной секретаршей в «Кэттеруолл и Мосс» и через несколько дней уже работала только с Брайаном Моссом, имея законный доступ ко всем документам дела «Райс против Райс». С помощью новых навыков работы с компьютером она изъяла все упоминания о кредитной карточке, которая осталась у нее, кроме необходимых для автоматических выплат, когда и сколько требовалось. Все это было на удивление просто.

В своем прошении леди Анджелика Райс сослалась на плотскую связь Антеи Бокс и ее мужа на протяжении полугодового периода, предшествовавшего дате, когда она, леди Райс, покинула супружеский дом.

Леди Райс ссылалась на физические расправы; чересчур частые и извращенные половые акты, унижавшие ее; пьянство, наркоманию и финансовую безответственность ее мужа; она заявила, что отношения между ее мужем и собаками носят сексуальный характер. Она утверждала, что была выжита из Райс-Корта, ее дома, чтобы освободить место для любовницы сэра Эдвина леди Антеи Бокс. Леди же Райс, наоборот, на всем протяжении их брака была безупречной и верной женой. Сэр Эдвин вел себя нестерпимо, и она хочет, чтобы это нашло отражение в разделе имущества. И она потребовала назад свои 832 тысячи фунтов.

— Суд за пределами Лондона! — воскликнул Брайан Мосс (именно эта часть письма Барни Ивенса с прилагаемыми документами, казалось, подействовала на него особенно сильно). — Какой кошмар! В провинции у меня нет никакого влияния. Кивок в Лондоне попросту не равносилен подмигиванию где-либо еще. Как мы сможем довести это дело до конца? И как странно, что жена ссылается почти на то же ненормальное поведение, что и муж.

— Полагаю, причина в том, что они состояли в браке так долго, — сказала Джелли Уайт, — и способны читать мысли друг друга.

— Одиннадцать лет не так уж много для брака, — сказал Брайан Мосс. — Недавно здесь побывала парочка, разменявшая десятый десяток, желавшая развестись по взаимному согласию. Я спросил, почему они так долго откладывали развод, а они ответили, что ждали, пока их дети не умрут.

Он хохотнул басистым, хриплым, неожиданным смехом такой силы, что гравюры на стенах с эпизодами скачек задребезжали; и Джелли тоже засмеялась — его шутке. От ее мелодичного смешка ничто не задребезжало, но он ущипнул ее за округлость груди там, где округлость эта скрывалась под блузкой. Легонький такой щипок, дружеский.

— А что вы думаете о деньгах? — спросила Джелли.

— Шансов у нее ни малейших, — сказал Брайан Мосс. — Наверняка они так глубоко погребены в райсовских гроссбухах, что на раскопки ей понадобится целое состояние. И мы снизим содержание сэра Эдвина до нуля и ниже, так что и этого она потребовать не сможет. Эта баба совершенно явная шлюха и стерва.

За изящными окнами эпохи Регентства по Центральному Лондону текли потоки машин или пытались течь. Продвигаться словно бы удавалось только машинам со спецсигналами — полицейским, пожарным, «скорой помощи». Вой их сирен нарастал, проносился мимо, замирал вдали, и все с завидной скоростью.

— Я неплохо зарабатываю, — заметил Брайан Мосс, — на потребности других людей быть правыми; они любят присваивать привилегию пребывать в жертвах. Называть ее шлюхой и стервой помогает, раз мое дело — поставить ее на место, но кто виноват в райсовском семейном крушении, никакого значения не имеет. Важна лишь собственность, и мы позаботимся, чтобы она не слишком глубоко запустила в нее свои алчные пальчики. Клиенты воображают, будто поведение в браке может повлиять на раздел имущества, и тянут в сторону естественной справедливости, но неосмотрительно делать подобные выводы. Разве что в самых крайних случаях.

— Значит, развод Райсов вам таким случаем не кажется? Просто рутина? — осведомилась Джелли.

— Абсолютная рутина, — сказал Брайан Мосс. — За исключением того, что обе стороны принимают все меры, чтобы скрыть свои доходы.

Сэру Эдвину, сказал он, очень повезло, что райсовские бухгалтерские книги обладают мистической сложностью.

— Полагаю, что так, — сказала Джелли Уайт безмятежно.

Ему нравилось ее тихое спокойствие, ее интерес к его работе. Будь бы его жена Ориоль такой же! Свитера Ориоль были все в молочных пятнах, в пятнах детского срыгивания; ее занимали только новенькие близнецы, и разговаривать она могла только о младенцах.

— А в остальном, — сказал Брайан Мосс, — это самый обычный развод. Обе стороны соперничают за моральную высоту, даже не замечая, что высокобалльное землетрясение уже смело всю гору. И обе стороны, благодарение Богу, обогащают меня.

— Вы такой поэтичный, — сказала Джелли Уайт, и Брайан Мосс ухватил прядку ее светлых волос между пальцами и подергал, и она услужливо улыбнулась, а леди Райс вздохнула.

Вот так леди Анджелика Райс когда-то улыбалась сэру Эдвину, своему мужу. Теперь Джелли улыбалась с точной дозой притворства, а не от избытка наивности. Доверчивость и покладистость не принесли Анджелике Райс ни малейшей пользы.

Лгать и хитрить леди Райс толком не умела: это было противно ее натуре. К счастью, Джелли Уайт поступала так с легкостью. Своекорыстие доминировало в ее личности — и к лучшему, не то они все остались бы в мире совсем одни, униженные и без пенса в кармане. Кто-то же должен был зарабатывать деньги.

В долгие грустные часы ее бессонных ночей леди Райс, все еще томясь любовной тоской по Эдвину, все еще ошеломленная концом своего брака, вновь оказывалась наверху. Остальные спали или полуспали; им же надо было рано вставать утром и отправляться на работу. Горе и раскаяние в собственных ошибках были непозволительной роскошью. Они лишь смутно слышали ее объяснения, ее рассказ о себе, предназначенный им.

— Я была замужем за Эдвином одиннадцать лет, и липучка «Велкро», она же брак, залипла по-настоящему. Отодрать эту застежку ох как непросто — можно разорвать ткань по живому, если перестараться. Дешевые цеплючие волоконца хорошо делают свое дело. «Злоупотребление — указывается в инструкции — ослабляет «Велкро». Злоупотребление — странное слово: что же, застежку можно залеплять лишь столько-то раз и не чаще? (Или за этим кроется какая-то мораль?) — «Велкро» вообще перестает залипать». Но вначале же я не была злоупотребленной. Наоборот. Когда мы с Эдвином поженились, когда я перестала быть Анджеликой Уайт и стала леди Райс, я была семнадцатилетней и девственницей, хотя про это не знал никто. Целомудренность обычно не ассоциируют с кожаной одеждой, заклепками, сапогами, хлыстами, плетками и крайними крайностями крутого поп-арта, с которыми я тогда соприкасалась. Однако моя велкронная способность стать единой с тем, кого я полюбила, была, как бы это ни выглядело со стороны, первозданной, крепчайшей, готовой к употреблению. «Велкро» прямо с машины. Я «соблюдала себя» до брака, как меня наставлял отец. Задним числом — невероятно. Сколько замечательных случаев упущено! И виню я тебя, Анджелика, — в те дни всем заправляла ты. А когда ты меня бросила, то оставила мне излишнюю разборчивость в вопросах секса, но как леди Райс я не имела ни твоего обаяния, ни сексуальных потребностей. И действительно стала совсем не той женщиной, на которой женился Эдвин, однако не сознавала этого.

В хорошую ночь, уютно лежа в моей высокой мягкой кровати в «Клэрмоне» на и под чисто-белыми, настоящими льняными простынями, я вижу себя ангелом-мстителем. Затем я смеюсь над собственной дерзостью и восхищаюсь тобой. Только вообразить — устроиться секретаршей в фирму адвоката твоего мужа! За это я должна благодарить тебя, Джелли. В плохие ночи вроде этой, когда материя подушки так намокает от моих слез, что пух внутри темнеет, сбивается в комки и причиняет неудобства, когда я ворочаюсь в море уныния, растерянности и утрат — море, которое, учтите, держит меня на плаву, сильно подсоленное моим горем, — ну, тогда я сознаю, что я просто еще одна брошенная и отвергнутая женщина, полусумасшедшая, не заслуживающая ровным счетом ничего. Тогда я понимаю, что поступить на работу в «Кэттеруолл и Мосс», в главный оплот вражеского лагеря, — это дурацкая затея, переоценка своих сил и безумие, даже без намека на лихую смелость, неумное и незабавное. И я жутко тревожусь, что меня разоблачат: я ведь не вполне доверяю тебе, Анджелика, и даже тебе, Джелли, что вы сумеете меня выручить.

Рано утром, пока леди Райс спала, совсем эмоционально измучившись, Анджелика, в свою очередь, откровенничала с Джелли.

— Что за жалкое пассивное существо леди Райс! Вот во что ее превратил брак. Она бы рада проваляться в «Клэрмоне» весь день, мучаясь и страдая, если бы я ей позволила. Она бы даже не потрудилась отвечать на письма Барни Ивенса. Я, Анджелика, — вот кто вынужден каждый день заставлять ее работать, одевать в Джелли Райс, водить в гимнастический зал, следить, чтобы она не нарушала диету, мешать ей курить. Тешу себя мыслью, что я исходная добрачная личность. Просто не могу понять, почему она утверждает, будто доминирующее положение здесь принадлежит ей. То ли потому, что носит титул, то ли потому, что не может смириться с девочкой из маленького городишки, то есть со мной, хотя девочка эта — часть ее и навсегда этой частью останется. Как по-твоему, Джелли? — Но Джелли мудро крепко спала. На работу-то надо было идти ей. И она не могла тратить энергию на препирательства.

В плохую ночь леди Райс качается в волнах моря грусти — она полуспит, полугрезит. Море такое соленое от слез, что утонуть она не может — взгляните, как ее поддерживает на поверхности собственное горе. Порой море становится бурным, кипящим под ударами ветра гнева, ненависти, жгучих обид — как она тогда ворочается и мечется. Она страшится: ее затянет водоворот, она утонет — она утонет в ей же поднятой буре! И в такие минуты она может только молиться; много ей от этого толку! Милый Отче, милый Боженька, спаси меня от моих врагов. Помоги мне. Я буду хорошей, обязательно буду. Пусть буря стихнет. Она принимает таблетку снотворного.

Призрачные барки скользят мимо, в тумане, пиратские сабли, лезвия гнева сверкают, рубят, выпускают кишки, кастрируют. Крепок дух и крепка рука, чтобы сабля не обратилась на того, кто взмахивает ею. Леди Райс и пират, и жертва одновременно. Она это знает. Тем не менее море грусти поддерживает и питает ее. У нее в голове оно зовется Морем Алиментов. И кто его знает, оно ведь может быть и на Луне, подобно Морю Спокойствия; а она может быть в материнской утробе. Может быть в какой-то утонувшей церкви, биться о каменные стены, пока подводные течения увлекают ее туда и сюда; в церкви ее отца. Бесспорно, она истерзана, телесно и душевно. Милый Отче, милый Боженька, прости мне мои грехи. Да избави меня от гнета гнева Твоего.

Порой Море Алиментов спокойно и покачивает ее чувственно, почти блаженно. И тогда ей жаль выплывать на поверхность. Она русалка, оглушенная, выброшенная на белые пески тонких простынь «Клэрмона», унесенная назад волнами, и вновь ее швыряет, пока она не вынырнет с зарей, не проснется в Мире Алиментов: навстречу Брайану Моссу, работе и бунтующим частям себя, — но и навстречу алиментам, исцелению, подкреплениям. Горе подкрепляет, это наркотик, и теперь она зависит от него, все три, ее составляющие. Или их четыре? Она спит, как одна, просыпается, как несколько. Море Грусти засасывает ее, как одну, утягивает на дно в водовороте, выбрасывает на поверхность обломки… Или ее вдребезги разбивает звон телефона? Мужской голос.

— Доброе утро, леди Райс. Сейчас семь тридцать. Вы просили разбудить вас.

Леди Райс глядится в утреннее зеркало и видит лицо, опухшее после беспокойного сна, — накануне вечером она не сняла макияж. Она набирает в сложенные горстью руки побольше холодной воды, которая обильно хлещет из широкого старинного крана — или псевдостаринного? Какая разница! Старинные краны выделяют в воду свинец, новые не выделяют. Свинец полезен для цвета лица, вреден для мозга. Она ополаскивает лицо и не пользуется белыми махровыми салфеточками для лица, хотя их целая стопка. Она презирает салфеточки. Слишком малы. И вообще сегодня утром она презирает все и вся. Ручка крана остается в ее пальцах. Ни на что нельзя положиться, ничто не надежно. Она не трудится позвонить дежурному.

Леди Райс возвращается в постель. Но голоса у нее в голове опять раскричались: такие ясные, что их легко различать; а говорят они сегодня утром малоприятные вещи. Она предпочла бы просто уткнуться в подушку и заплакать, но они ей не дают. Они сыплют упреками, жалобами, подталкивают ее действовать, и все это ни к чему. Она выброшена на берег. Выброшена. Она пыталась включить этих переругивающихся женщин, эти ее альтер эго, снова в себя; теперь она тщится вернуть ощущения себя самой и не может. Она вынуждена слушать их и отвечать им.

И леди Райс наконец все-таки заставляет себя встать — только чтобы принудить их заткнуться, раз уж они не оставляют ее в покое. И она видит, что они могут составить ей хорошую компанию. Тогда она уже никогда не будет одинокой, а одиночества — что бы там ни говорили о единственности — одиночества она боится больше всего. Едва ее ступни касаются пола, как она снимает с себя всякую ответственность, и ее сменяет Анджелика.

Анджелика встала и оделась. Она ушла на работу в черной кожаной куртке, черном парике и черных очках, ничем не напоминая леди Райс — а словно крайне свирепая и решительная любовница какого-то важного обитателя отеля «Клэрмон». В руке она несла сумку, в которой, аккуратно сложенные (руками Джелли; Джелли хорошо складывает одежду — в отличие от Анджелики), лежали части рабочего костюма Джелли.

Это Анджелика садилась точно в 7 часов 48 минут во взятый напрокат, управляемый шофером «вольво». Почти каждое утро автомобиль уже стоял, припаркованный, на Дэвис-стрит. Почти каждое утро она залезала в него, как Анджелика, вылезала, как Джелли. Захлопнув дверцу, она снимала парик Анджелики, высвобождая короткие глянцевитые, прямые, белокурые волосы Джелли; она снимала свою кожаную куртку и надевала светло-голубой блейзер с медными пуговицами из дешевой немнущейся ткани. Она зачесывала волосы назад, и стягивала их светло-розовой атласной лентой, и надевала на шею длинную нитку искусственного жемчуга, чтобы она падала на ее тугой белый шерстяной свитер. Она носила бюстгальтер, притушевывавший ее груди, — облегающий свитер был продиктован модой, а не сексуальностью. Она стирала слишком уж экстравагантную косметику и надевала большие круглые очки. И становилась Джелли Уайт с разрешения Анджелики, прекрасно это понимавшей.

Но иногда «вольво» на месте не оказывалось — он не ожидал ее, когда она выходила из отеля. Нагрузка на фирму проката в утренние часы была очень велика, объясняли ей. А может, не хватало шоферов из-за эпидемии гриппа. Не могла бы она подождать? Ну, около получаса? А она не могла и вынуждена была ехать на работу общественным транспортом. После чего производила обмен эго в женском туалете исторического здания «Судебных иннов», с такой неколебимой смелостью входя в коридор, куда посторонним вход был воспрещен, без малейшего стыда минуя дверь с надписью «Для служебного пользования» и обретая это безопасное, уединенное, высокое, пустое, отлично продезинфицированное место с легчайшим запашком, а покидала его с таким чопорным и праведным выражением на лице, что ни ту, ни другую ее личность никто ни разу не попытался остановить.

Однако она предпочитала заднее сиденье «вольво» — затемненные окна, прямую спину шофера за стеклом, кожаную обивку сидений, которая становилась липкой от соприкосновения с живой плотью, пусть и ее собственной.

И вот она уже Джелли Уайт, обладательница высокоразвитого суперэго, зоркого взгляда, способности различать то, что хорошо и что дурно, а также праведности, чопорности, сопутствующих этой способности; чистоплотная, аккуратная, пахнущая туалетной водой, словно бы совсем не честолюбивая молодая женщина, оценивающая себя не слишком высоко и не слишком низко, вполне реалистично, прекрасно сознавая свои достоинства и недостатки; папочкина дочка, та, что всегда бережется ради него, никогда не рискует зайти слишком далеко, выходит замуж за кого-то порядочного и надежного в надлежащий день в надлежащее время; та, в ком тяга к кровосмешению подавлена, как положено, та, которая обманывает направо и налево, та, кому ложь сама приходит на язык и всегда оправданна, та, для кого иерархия власти всегда важна; по этой причине Джелли вполне подходит для того, чтобы ей недоплачивали, чтобы ее эксплуатировали, чтобы она задерживалась разобрать почту, и она лишь изредка флиртует с боссом, а позже подает в суд за сексуальные домогательства. Конторская приманка: обаятельная улыбка, кроткий вид и умение не упустить случай. Папочка никогда этого не осуждал. «Извлеки, что сумеешь, деточка!» «Не стремись стать боссом; нет, используй босса!»

Пока на работе, инкогнито, Джелли — самое оно. Да и что толку быть Анджеликой — жизнь превратится в одну сплошную ошибку: расплеснутый кофе, не туда подшитые бумаги, долгая назойливая инструкция, жажда свободы, распахивание окна, чтобы впустить свежий воздух, но впускаются только ветер и дождь, ко всеобщему расстройству.

Анджелика стала бы угрозой браку Брайана Мосса с Ориолой, какой Джелли никогда не стать. Он бы никогда не взял Анджелику в секретарши. В нашем мире Джелли, герметизированные против подлинных эмоций, редко пробуждают их в других. Похоть — да, неодолимую тягу — нет. Они сидят за столами в приемных, и каждая могла бы быть всеми остальными. Анджелики же — единственные в своем роде, а потому они страдают и навлекают страдания на других.

Анджелика примерила роль Джелли, и оказалось, что она не только точно сшита по мерке, но и сбрасывается без всякого труда. Джелли не сопротивлялась. Она была удивительно практичной, незаменимой в критических ситуациях, никогда не изнемогала от волнения, не вскидывала руки, не вела себя, как напуганный ребенок.

Сэр Эдвин договорился встретиться с леди Райс и ее адвокатом Барни Ивенсом в кабинете Брайана Мосса. Они попытаются уладить все быстро и по-дружески. Сэр Эдвин в качестве максимума предложит небольшую квартиру где-нибудь у конца одной из пригородных линий. У него не было никакого личного состояния, никакого дохода, но имелись подтверждающие документы. Он был младшим сыном из волшебной сказки, у кого по традиции не было ничего, так что с ним в брак приходилось вступать по любви, Брайан Мосс потирал руки. Барни Ивенс на такую сделку не пойдет, но начало будет положено.

Джелли было нетрудно ускользнуть в туалет и обернуться леди Райс — снять круглые очки, спрятать собственные волосы под бархатной шляпкой, снять городские туфли на высоких каблуках и надеть более практичные, более загородные, наложить голубые тени под глазами, а на губы — пронзительно-алую помаду, сменить выражение лица — и вот она уже несчастливая версия когда-то счастливой леди Райс. И все по вине Эдвина.

Туалет, где Джелли совершила эту трансформацию, прежде был одной из малых спален приятного особняка XVIII века, в котором обосновались «Кэттеруолл и Мосс», кое-как перестроенной. Помещение было обширное, с высоким потолком, с которого сыпалась штукатурка. Стены покрывал толстый слой кремовой краски, как и старинные трубы. Под дверями посвистывали сквозняки. Войди в сортир как машинистка, заставь тело перейти на язык тех, кто приказывает, а не тех, кому приказывают, и возвращайся к клиенту.

Однако сэр Эдвин не явился. Леди Райс гордо удалилась, проскользнула назад в туалет и преобразилась назад в Джелли, обойдясь без посредничества Анджелики. Джелли поняла, что может существовать без Анджелики. У нее было собственное существование. Перфорация была уже почти готова для разрыва.

Теперь оба адвоката уговаривали леди Райс пойти на соглашение без суда, окончательное, знаменующее полный разрыв, но леди Райс была не готова пойти на это. Поощряемая и подталкиваемая Анджеликой, она готовилась к борьбе.

— Такие соглашения, возможно, устраивают суды и адвокатов, — сказала Анджелика. — Они экономят суду время, избавляют от хлопот, но мне они не подходят. Почему я должна спустить Эдвину его преступления против моей жизни, моего духа? Пусть мой муж несет за меня ответственность до конца своих дней, пусть вечно меня содержит. Он может на время скрыть свое имущественное положение, но в конце концов правда восторжествует. Верно?

Барни Ивенс, могучий битюг в сравнении с Брайаном Моссом, грациозным стремительным скакуном, чихнул, громово высморкался и не сказал: «Нет, по моему мнению и моему опыту, правда редко торжествует». Клиентов полагалось ограждать от внешнего мира, помогать им сохранять иллюзии. Да, справедливость существует — да, Небеса существуют. Это долг адвоката, как и долг священника. «Да не будет коррупции, да не будет смертности! Закон защищает вас, Христос спасает вас».

— Я требую справедливости, — настаивала леди Райс, подобно множествам тех, кому доводилось сталкиваться с системой правосудия в любой стране под солнцем. — Я не успокоюсь, пока не добьюсь ее, и вы не должны успокаиваться!

Да, леди Райс была хуже зубной боли — праведница. Барни Ивенс и Брайан Мосс подтвердили свое единодушие в этом мнении, обменявшись взглядом, легким вздохом взаимопонимания. Напоминание о том, до чего ты дошел, всегда тягостны.

— Я уверен, что уже где-то видел леди Райс, — Брайан Мосс сказал Джелли Уайт, после того как Ивенс Мосс выпил с ним еще рюмку хереса и удалился, а папки «Райс против Райс» были убраны на место.

— Когда-то она была знаменитостью, — сказала Джелли Уайт, чье лицо было повернуто к компьютеру, а пальцы сгибались и разгибались во избежание «тендовагинита от постоянного напряжения» («Уиздом против БТ»), который с такими гибельными последствиями поражает тех, кто постоянно работает на компьютерах. — Это было до того, как она вышла за сэра Эдвина, еще когда она была поп-звездой. Два месяца она удерживала первое место со «Свихнутой целкой» и без конца выступала по телевидению. После этого она была певицей в рок-группе того же названия; они гастролировали с большим успехом. Но и только. Брак положил конец ее претензиям в шоу-бизнесе.

— Я не смотрю телевизор, — сказал Брайан Мосс. — Не хватает времени. Когда я возвращаюсь домой, надо купать малышей. У нас близнецы, как вам известно. Им год и три месяца. Я — Новый Мужчина. И что вообще толкнуло Эдвина Райса жениться на поп-звезде? Ему же была нужна жена для охотничьих балов, так ведь? Куда проще жениться на женщине, которую другие мужчины не замечают. Так было у меня с Ориоль. Я знал, что буду в полной безопасности. Ориоль всегда будет верна, я искренне стараюсь отвечать ей тем же. Алтея Бокс подойдет сэру Эдвину куда больше его первой жены, конечно, если она будет воздерживаться от алкоголя. В их кругу пьют по-черному, если не ошибаюсь. Но она из той же конюшни, что и он, а когда дело доходит до брака, это самое главное. И ведь она с ним, кажется, в каком-то родстве? Надеюсь, с фамильными генами все в порядке. А Барни Ивенс очень приятный и благожелательный субъект. Я учился в школе с его братом. Соль земли.

— Но ведь вам, адвокатам, вроде следует ощущать себя противниками? — спросила Джелли. — Хотя бы от лица своих клиентов. Меня просто удивило, что вы держались так по-дружески.

— Мы соблюдаем проформу, — сказал Брайан Мосс, — но, как все прочие люди, на самом деле мы хотим побольше прибыли и поменьше хлопот, насколько это достижимо. Мы, профессионалы, все на одной стороне, а простофили на другой.

Развод и раздел имущества — процесс крайне длительный и медленный. Леди Райс забрала свое прошение и не стала опровергать прошение сэра Эдвина, поскольку кивок и подмигивание Брайана Мосса намекнули Барни Ивенсу, что в этом случае сэр Эдвин будет щедр. Сэр Эдвин по-прежнему отказывался встречаться со своей женой. Леди Райс жаловалась на неправомерное влияние Антеи Бокс. И действительно, письмо из конторы Брайана Мосса с сообщением, что сэр Эдвин снова попытается встретиться с леди Райс и уладить все по-дружески, было аннулировано звонком Антеи, заявившей, что об этом не может быть и речи. Джелли, которая сняла трубку, сказала, что сообщит Брайану Моссу. Но, естественно, ничего сообщать не стала, поскольку Брайан Мосс о письме ничего не знал — она написала его сама.

Леди Райс получила письмо от Барни Ивенса о том, что в интересах его клиентки перенести слушание дела из провинциального суда в Лондон, поскольку там у них больше шансов и легче найти сочувствующего судью. Леди Райс написала в ответ, что нет, провинциальный суд ее вполне устраивает, и она предпочтет беспристрастного судью судье сочувствующему. Сочувствие способно склоняться то в ту, то в другую сторону, как дерево на ветру. Леди Райс не знала, откуда у нее взялась такая мудрость; порой она чувствовала, что старше своих лет.

Леди Райс по-прежнему уклонялась от прямого ответа, где она живет. Барни Ивенсу для переписки она дала адрес матери. Пусть Эдвин ощутит в ней Лилит, отвергнутую Адамом, — самую первую, незаслуженно брошенную жену, что скитается по дальним пределам вселенной, принося беды человечеству, не зная покоя, вечно злобствуя, вечно тоскуя, заставляя других терзаться.

Она знала, что лучше всего прятаться под носом ищущего. Джелли Уайт ни секунды не сомневалась, что те служащие фирмы «Кэттеруолл и Мосс», в чьи обязанности входило присматривать за личными финансовыми делами сэра Эдвина, не имеют ни времени, ни желания просматривать подшивки, когда отель присылает счета. Кто станет затрудняться и выяснять, что за «Райсом сэром Э.» не следует «и леди А.»? Да никто. И администрация «Клэрмона» не сочтет нужным указывать кому-то, что леди А., которая, согласно газетам, выздоравливает от булемии и анорексии в клинике не то в Ланкашире, не то в Йоркшире, снимает, насколько им известно, их номер для новобрачных. Их вполне устраивало, что у них проживает титулованная дама, пусть эта дама и проживает у них инкогнито.

Как-то утром во вторник леди Райс проснулась, выбралась из своего моря грусти и отправилась на работу, как обычно — забралась в «вольво» Анджеликой, с тем чтобы выбраться из него уже Джелли. Шофер вынужден был внезапно затормозить, так как полицейская машина гналась против движения за юным похитителем легковушек.

— Порядок? — обернулся он, чтобы спросить свою пассажирку.

— Все хорошо, — сказала она, но сердце у нее замерло, а лоб стукнулся о стеклянную перегородку. Она правда подумала, что все обошлось и она цела и невредима, как вдруг завыла во весь голос. Как воет в фильме человек, скидывающийся волком-оборотнем, — тело и сознание растягиваются, деформируются — все поглощается перенагрузкой. Она рожала еще одно эго. Имя этой личности было Ангел, но ангелом она не была.

Рам, шофер, сидевший перед стеклянной перегородкой, отделявшей нанимателей от слуги, остановил автомобиль, повернул голову и удивленно вперился в Анджелику/Джелли. Глаза у него были темные, опушенные густыми длинными ресницами и добрые, хотя и мужские. Платье Анджелики вздернулось выше колен. Она как раз меняла черные тонкие чулки на бежевые плотные чулки Джелли. Но ее нога от щиколотки до колена в любых чулках оставалась длинной, стройной и соблазнительной. Она поспешно сдвинула колени, но было уже поздно.

— Это мой глушитель развылся или вы? — спросил шофер.

Леди Райс, Анджелика, Джелли, Ангел снова взвыли. Они выли, потому что было утро вторника, а по вечерам в понедельник Алтея часто оставалась в Райс-Корте. Это миссис Макартур сообщила леди Райс, пока объясняла, что даст в суде любые показания, какие будут нужны Эдвину Райсу. Если Эдвин сказал, что леди Райс и Ламберт лежали в большой парадной кровати, а не в верхней спальне, да будет так. Она предана ему, а не чужачке леди Райс. Жалованье ей платит сэр Эдвин, а леди Антея умеет держаться со слугами — не так, будто они друзья, но вежливо соблюдая дистанцию.

После этого разговора женское общежитие, именовавшееся Анджеликой, обрело привычку с вечера в понедельник пичкать себя снотворным, так что троица во вторник просыпалась за полдень. Однако необходимость являться на работу вовремя положила этому конец, и вот теперь, застигнутые на переходе от Анджелики к Джелли в восемь тридцать во вторник, зная, что именно в этот момент ее муж получал особенное удовольствие от секса и был особенно к нему готов (сколько раз она ускользала из постели пораньше, чтобы уклониться, вспомнилось ей, к вящей ее боли), и хуже того: это обстоятельство повышало шансы, что он скажет что-нибудь интимное, любящее, нежное ее сопернице. И ведь, если подумать, в этот момент ее соперница скорее всего развалилась в их супружеской кровати.

Неудивительно, что комбинированная личность взвыла.

Они больше не пытались сдвинуть ноги. В любом случае на них были французские трусики, которые ничего не скрывали. И тут они сообразили, что не только не сдвинули ноги, но раздвинули их пошире.

И леди Райс удалилась, отчасти больно раненная, а отчасти радуясь, что ей позволили, — удалилась в какую-то меланхоличную часть своего существа покачиваться в своем море грусти и впитывать его скорбные питательные вещества. Теперь наконец она испытала большую радость, что была единственным ребенком и никогда не имела сестер.

— Пожалуйста, не кричите так, — взмолился Рам. — Трудно вести машину.

Ему, решила Ангел, так как внимательно его разглядывала, чего Джелли никогда не делала, а Анджелика и не собиралась, ему где-то под тридцать. Свежий цвет лица, отлично наманикюренные ногти, которые уверенно впивались в мягкую обивку руля: природа наградила его волевым подбородком и проницательными глазами управляющего фирмой. Только шоферская фуражка указывала, что автомобиль — его производственное орудие, а не эмблема его социального положения. Но женщине, застрявшей в своем появлении на полпути, в сущности, было все равно, кто он, что сказал или даже что он увидел — один чулок наполовину стянутый, другой не пристегнутый, и резинки с пластмассовыми зажимчиками свободно болтаются: менять колготки в тесном пространстве сложно, чулки — полегче, но и с ними наплачешься. И этот промежуточный сплав двух «я» и одной «она» вновь взвыл, и по ее лицу покатились слезы.

Рам развернул «вольво» без единого слова, не говоря уж о том, чтобы попросить разрешения у своей многогранной нанимательницы, и направил его в подземную автостоянку. «Места» — вспыхивали красные лампочки в узкой улице снаружи. Когда автомобиль свернул туда, шлагбаум, перегораживающий въезд, поднялся, словно по собственному почину. (В наши дни мир электроники настолько гармонизирует с живым миром, что нечего удивляться, если мы путаемся, считаем себя запрограммированными, неспособными на политические или социальные протесты, а просто влачим привычную рутину.) Автомобиль приблизился, потребовал доступа, барьер поднялся, и распахнулись ужасы подземелья — темные пасти бетонных стойл, пол в лужах, исцарапанные измученные стены, запах мочи, все это казалось результатом того самого требования. Забудь, не возражай, не борись, не пытайся что-то реформировать — техника же не реформирует, а тебе зачем? Ты меньше машин, которые тебе служат, а служа, подчиняют тебя; более склонного к ошибкам, к хаотичной энтропии, чем в дни, когда ты был беднее, но больше подчинял, чем подчинялся. Человеческий дух расщепляется и ломается — иначе ведь он не сможет обтекать технологию, точно амеба, чтобы поглотить ее, как нарастает плоть вокруг занозы, чтобы лучше защитить себя. Четырехсложная личность леди Райс еще не что-то заурядное и обычное, но только пока.

Рам вел свою машину все глубже и глубже под землю. Ангел покачивалась то туда, то сюда на зигзагах пандуса, и голая полоска ее ноги над верхом чулка прилипала то одной стороной, то другой к нагревшейся коже сиденья, пока автомобилю уже некуда было деваться, кроме самого дальнего, самого глубокого, самого черного стойла, за которым указатели въезда сменялись указателями выезда. Рам Макдональд загнал «вольво» задним ходом в узкую щель с замечательным умением. Стекла машины были затемненными. Те, кто внутри, видели снаружи все, но никто не мог заглянуть внутрь. Богатым нравится ездить подобным образом, а поездки в конце-то концов оплачивались сэром Эдвином. Рам покинул переднее сиденье и присоединился к Ангелу на заднем. Она не возражала. Антея обнимала Эдвина, Эдвин обнимал Антею; солнце не погасло, и общество не выказало неодобрения. Так что за важность, кто обнимает кого — от похоти, от любви ли, раз порядочность и справедливость равно пошли прахом?

Сердцевина у амебы жидкая, ее внешние части студнеобразны. Когда амеба желает двигаться, жидкость преобразуется в студень у ведущего конца тела, а у другого конца студень преобразуется в жидкость, и в результате все животное продвигается вперед. «Желает» — понятие неопределенное, и в этом одноклеточном существе словно бы нет точки, способной генерировать эмоции или побуждения, и тем не менее оно «желает». Оно желает двигаться, или решает двигаться, или ему не удается сохранить неподвижность. Какое выражение ни подыскать, амеба демонстрирует намерение. Точно так же тело леди Райс, перетекая, включая, меняясь из жидкости в студень, из студня в жидкость, объявило ей и продемонстрировало ее частям свое слитное намерение испытать объединенный и объединяющий оргазм, пока Рам вгонял и гладил.

Джелли и Анджелика плакали, леди Райс дулась, Ангел энергично соответствовала Раму, хотя уже давно получила собственное удовлетворение.

— Нам нужно повторить, — сказал Рам. — Завтра? Они не знали, что ответить, и поговорили между собой.

— Конечно, мы повторим завтра, — сказала Ангел, а поскольку ртом завладела она, а все тело испытывало приятную легкость, то слышал Рам именно Ангел. — Если только ты не свободен сегодня вечером. Но, может, пока сосредоточимся?

Леди Райс сдалась и начала думать о другом. Пусть Анджелика, Джелли и Ангел предаются эмоциям; ей это дает возможность спокойно поразмыслить. Да, она хотела, чтобы ее трахнули, и получила свое, но выяснилось, что это не ответ. И она предположила, что находится во власти статистики — да, снова. Она принадлежала к тем 34 процентам женщин, которые вступают в неуместные половые сношения, когда только-только расстались с мужьями, и в результате страдают от низкой самооценки. Ее собственное поведение, поняла она, ничего общего с ней не имело. Она абсолютно за него не отвечала.

Интересно, отметила она про себя, что руки Ангел расцепились на шее Рама в момент оргазма. Джелли свои сжала бы крепче. От изумления. У Ангел оргазм изумления не вызывал, а приносил удовлетворенность. В такие мгновения тело Ангел непроизвольно расслаблялось, и его охватывала приятная истома. Анджелика бы напряженно вытянулась и сделала бы финт в сторону — сначала вытянуться, чтобы усилить ощущения, и в последний миг — финт, не сгущаясь в желе, в оргазмическое желе Джелли. Издерганная, обороняющаяся Анджелика, эгоистичная интриганка Джелли. Так им и надо — пусть их подчиняют желания сладострастной бессовестной Ангел!

И какое блаженство, когда из могильной тьмы, окутывающей смерть брака, возник этот слепящий блеск и Ангел такими могучими крыльями смела униженность, эгоизм, разборчивость. Вот как, по мнению Ангел, ее компатриоткам следовало бы воспринять ее рождение. Будь другие способны увидеть его в таком ракурсе! Этот новый источник жаркой плотской энергии разливал волны обрызнутого светом ураганного мрака; и в мерцающей черноте автостоянки Рам Макдональд тоже обрел полноту мощи; волосатые мужские руки и ноги переплелись с ее ангельски нежными белоснежными членами.

«Король Краб Рам» назвала его Ангел, а когда он спросил почему, сказала, что он явно выполз из-под камня и совсем как дома в своей водяной автостоянке; жуткий и все-таки будничный; такой красивый, такой пышущий здоровьем краб, какого еще не видел мир; король замкнутой бухточки под скалой, целой вселенной, пока хоть краешком глаза не взглянешь на океан. Сегодня шофер, но завтра кто?

Если Ангел порхала в тучах сексуального восторга, то потому что наслаждалась их турбулентностью. Хорошая Плохая Ангел, думала леди Райс; ее младшая сестричка Ангел, которой нравится, как нагретая кожа сидений липнет к нагим бедрам, которая упивается туманящей голову утратой личности, ощущением раздвинутости длинных тонких ног, вонзанием чужой твердой плоти между ними; и уже знакомая дрожь и пыхтение, поиски души той, другой, глухо погребенной в плоти. Предоставьте все Ангел!

Хорошая Плохая Ангел, сестричка! Статус матери леди Райс отвергла. Она будет сестрой Ангел; на это она пойти может, но мать в ответе — ни за что. Ей хватило всего этого в дни брака. В ответе за Райс-Корт, в ответе за счастье мужа, в ответе за всеобщую нравственность, как положено хорошим женам, — и мало-помалу, неумолимо, просто в силу того, что ей известно, как лучше, ее превращали в мать, пусть без детей. А какой даже полупорядочный мужчина позволит себе остаться женатым на собственной матери, едва этот статус окончательно определится? Ее мысли разбрелись.

Анджелика поморщилась на лексику, а Джелли волновалась из-за того, что произошло, леди же Райс задремала, похныкала и полностью покинула сознание.

В дреме леди Райс стала телепаткой, видела то, что происходило где-то еще, бродила по собственному дому, как призрак. Поскольку в дверь ее не впускали, ей приходилось проходить сквозь стены. Райс-Корт был ее домом. И если внутри тела, внутри головы становится слишком тесно, кто-нибудь из обитателей обычно отправляется погулять. Дух леди Райс отправился бродить и непрошеным ворвался в Райс-Корт.

Когда Рам наклонился над Ангел, заталкивая свои синие брюки из сержа в глубину «вольво», а Ангел откинулась еще больше на сиденье из настоящей кожи, сдабривавшей происходящее своим ароматом, откинулась и вздернула узкую юбку еще выше, чтобы продемонстрировать свое согласие, чтобы прекратить вой, Эдвин совокупился с Антеей не в супружеской кровати, но в бельевой Райс-Корта на втором этаже, и леди Райс была свидетельницей этого. Здесь полки заполняли аккуратные стопки постельного белья, старомодного, в лучшем вкусе — льняного, хлопчатобумажного, выстиранного до почти невесомой мягкости и сложенного миссис Макартур с ювелирной точностью без единой складочки, — миссис Макартур или ее подчиненными, — как и шерстяные одеяла. И ни единой синтетической перинки, ни единого волоконца, сотворенного человеком.

Леди Райс показалось, что у двери бельевой снаружи она увидела клыкастое чудовище, массивную тварь прямиком из ада, с безволосой шкурой и красноглазую, но поджидало чудовище не ее, а Эдвина. Оно зашевелилось, чуть не задев ее, а она даже не испугалась. Может, это был ее зверь? Может, он принадлежал ей?

Эдвин, могучее телосложение, широкоплечий, мышцы и нервы под мягким слоем плоти, кожа теплая, несмотря на голубую кровь, подбородок от природы властный, но от природы, непрерывно отступающей, ныне в глазах внешнего мира был человеком, которому крупно повезло с наследственностью, как физической, так и в финансовом смысле. Он был крайне рационален, исполнен спокойной уверенности, приятен, отзывчив и достаточно умен, а также с неведомым количеством акций загадочных заграничных компаний. И вот этот человек, этот образец, этот не всегда разумный принц, теперь возмужавший до королевского достоинства, уперся спиной в стеллаж бельевой, коленом раздвинул колени Антеи, вломился между ее бедер и без всяких церемоний совокупился с ней. Антея даже не дрогнула — в отличие от леди Райс. На голове Антеи была такая знакомая косынка, кремовая, из плотного шелка, с узором из якорных цепей и лошадей. Эдвин, поняла леди Райс, предпочитал, чтобы Антея носила эту косынку и в доме, и под открытым небом, а Антея, всегда сознававшая, что ей, возможно, не мешало бы вымыть волосы, ничего против не имела. В этот момент, кроме косынки, на ней ничего не было. Она была узкобедрой, практически тощей. Леди Райс, следя за ними, обнаружила, что мужчина полностью заслоняет от нее женщину, настолько он был шире нее. Бельевой им пришлось воспользоваться явно потому, что миссис Макартур постоянно заставала их врасплох — принося им завтрак на подносе или предупреждая, что уборщицы ждут или что Роберту Джеллико необходимо присутствие Эдварда. Тут они были в безопасности по меньшей мере на час.

Вот и все про духа леди Райс.

Само собой подразумевалось, хотя вслух произносилось редко, что Эдвин женился на Анджелике, поддавшись мимолетной страсти; он женился на девушке, ни с какой стороны ему не подходившей, — безродной, не только не желавшей скакать за гончими, но вставшей на сторону противников лисьей травли; она постоянно отказывала мужу в его супружеских правах то под одним предлогом, то под другим, хотя продолжала присваивать титул. Естественно, что ему пришлось искать на стороне. Антея понимала, что обеспечивать счастье мужчине есть один способ: обеспечивать его сексом до предела, и никаких интеллектуальных задач. Мужчины, едва подростковость остается позади, предпочитают отдыхать.

Увидеть Антею теперь, как ее увидел дух леди Райс: откинулась на стопки пахнущего душистым мылом белья, руки раскинуты, будто она распята на стеллаже, кулаки сжимаются и разжимаются, глаза закатываются, охает «еще!», «еще!», «ах, милый!». Они редко целуются, в этом есть что-то личное. Вот такой секс по вкусу Эдвину, как и Антее. Побольше, побольше и абсолютно безличного.

Моя беда, думает леди Райс или какая-то другая из них, что изначальная Анджелика, бывшая Свихнутая целка, оказалась слишком уж взыскательной. Анджелике требовались ухаживания; она искала романтичности; ей нравились поцелуи, нежные слова; она легко уставала и под конец предпочитала по мере возможности избегать траханья. Мужчине подобные штучки легко надоедают. Соблазнение и обольщения, любовные игры и поддразнивания хороши год-два, но за десять лет бездетного брака вполне могут приесться.

Дух леди Райс настойчиво призывался назад в «вольво». Рык чудовища некоторое время заглушал вопли о помощи других ее альтер эго.

Ибо в тот самый момент, когда в бельевой на втором этаже дома своих предков ее законный муж судорожно дернулся в ее сопернице, на заднем сиденье машины Рама Ангел испустила мычание, равносильное крику, знаменующему ее появление на свет. Пуповина, соединявшая Ангел с леди Райс, была рассечена. Ангел в отличие от Анджелики да и от Джелли тоже понимала, что жизнь может быть прекрасной. Бери то, что она преподносит, а если преподношение мужского пола, бери и его.

Ангел одернула юбку, Рам занял место за рулем и доставил ее до самой конторы, вместо того чтобы остановиться на углу площади. Как можно допустить, чтобы такое бесценное существо прошло пешком хотя бы несколько шагов, когда есть шофер?

— Извините, что я так опоздала, — сказала Джелли Брайану Моссу, обладателю бархатно-мягкого голоса, хитрых глаз и костюмов элегантнейшего покроя. — Мне надо было заехать к врачу. Надеюсь, вы не брались за почту, — добавила она. — Вы всегда так все перепутываете.

— Частности я оставляю на вас, моя дорогая, — сказал он. — Я занимаюсь главными проблемами, вопросами, поставленными более широко, как и подобает мужчине. Не выпить ли нам кофе?

— Вы хотите сказать, не сварю ли я его? — спросила она и сварила.

В наши дни найти хорошую секретаршу адвокату не так-то просто, а если такая находится, то обязательно в пожилом возрасте — молодых не прельщает работа, столь ответственная и столь скудно оплачиваемая. Адвокатские секретарши часто исходно обладают сварливым характером, обычным спутником внимания к мелким деталям, а затем человеческие глупости постоянно испытывают их терпение, что добавляет кислоты к этому характеру. Совсем нелегко и крайне неприятно день за днем правильно оценивать ту деталь, на основании которой клиенты тщатся добиться справедливости от мира, упорно этому противящемуся. Люди, как вскоре уясняет адвокатская секретарша, распадаются либо на нарушителей закона, либо на скучных сутяг. На одном конце шкалы — уголовное или семейное право и слишком много трагедий, на скучном конце — договорное или конституционное право, и от зевоты сводит скулы. И даже эта скука служит лишь непрозрачной, но очень хрупкой крышкой кипящего котла преступлений и мошенничества; афер, столь гигантских — от присвоения пенсионных фондов до продажи фальшивых акций и ограбления целых наций, — что даже не верится. Детали подлогов не столько интересны, сколько непостижимы для некриминального сознания. И в документы вкрадываются орфографические ошибки. Появляются отрицательные частицы, где им быть не следует. Работающей на компьютере адвокатской секретарше слишком часто с самого начала становится ясна бесстыдная людская наглость, и она все более склонна замыкаться в молчании. Скверный сон, рожденный скукой, говорит она себе. Этого просто не может быть. Заткнись, помалкивай, не вороши осиные гнезда, позаботься о себе, не потеряй места. Мир ну просто не может быть таким скверным, а люди — такими злодеями, такими невозмутимо уверенными в своих серокостюмных злодействах, — истории, развертывающиеся на экране перед моими глазами, стонет она, попросту выдумки, иначе быть не может. Но нет.

И в конце-то концов адвокатская секретарша, работающая на компьютере, в силу своих профессиональных навыков и душевных склонностей чурается решительных действий, редко втайне жаждет богатства или власти и даже при самом глубоком самокопании обнаруживает в себе столь мало злодейства, что не выглядывает его в других. Возможно, приятная черта, но и опасная. «Я не поверила и не хотела никого подводить» — таково первоначальное оправдание. «Я думала, они понимают, что делают!» — таково следующее. «Я просто выполняла распоряжение» — последнее и дьявольское.

Хорошие адвокатские секретарши обходятся слишком дорого, чтобы тратить их время на приготовление кофе, но Брайан Мосс, Новый Мужчина у себя дома, в конторе пребывал Былым Мужчиной, и ему нравилось, чтобы Джелли готовила ему тонизирующий напиток. И если на то пошло, Джелли ничего против не имела: у Брайана Мосса не хватало терпения дать воде закипеть, и кофе он варил невыразительный.

— Извините, — сказала Джелли под конец утра, когда он ей диктовал.

— Ну, что еще? Грамматика? Исправляйте сами. Осталось еще столько писем! — Брайан Мосс изнывал от нетерпения. Ей нравилось, как его пальцы постукивали по столу — властно и раздраженно. Именно таким, казалось ей, и должен быть мужчина. Он только что додиктовал письмо мечтающему об отцовстве мужу, который подал в суд на местный отдел здравоохранения за причиненное его жене бесплодие. «Поклон вашей супруге. Надеюсь, пуделя полны задора и хвосты их пушисты».

— Пуделям хвосты купируют при рождении, — сказала Джелли. — Вероятно, «пушисты» несколько невпопад.

— Замените чем-нибудь еще в таком же шутливом тоне, — сказал Брайан Мосс. — Это я оставляю на вас.

Он стоял за стулом Джелли, и тут его ладони скользнули под груди Джелли, взвешивая их. Она почувствовала, как ее личность рассыпается, подобно тому как рассыпались жемчужные ее нитки по заднему сиденью «вольво» раньше утром. Смахивало на то, что сексуальное желание изначально враждебно сосредоточенности.

— Вы сегодня не надели ваш жемчуг, — сказал он. — Мне нравится ваш жемчуг.

— Нитка лопнула утром, когда я ехала на работу, — сказала Ангел, говоря губами Джелли.

Анджелика кое-как сумела вывести нерешительную Джелли из кабинета назад за ее стол. Брайан Мосс последовал за ними обеими, считая их одной.

Секретарши фирмы «Кэттеруолл и Мосс» помещались в комнатушках-пеналах, окна которых выходили на прокопченный брандмауэр, так что они всегда освещались искусственным светом. Джелли достался отгороженный угол былой библиотеки, которая служила Брайану Моссу кабинетом — величественным, строгим, старомодным, обшитым дубом, но из-за этой перегородки он утратил гармоничность пропорций. Брайан Мосс редко заходил в комнатушку. Она казалась ему слишком сумрачной — какой и была. По селектору он вызывал ту, которая работала там. С годами она менялась. Теперь он вошел туда следом за Джелли.

— Мы еще не кончили с почтой, — пожаловался Брайан Мосс, — а некоторые ответы необходимо отправить сегодня же. Вам просто придется, мисс Уайт, извинить неизвинительное, если оно так уж неизвинительно, и вернуться в кабинет работать.

Брайан Мосс посмотрел на свою секретаршу умоляюще, точно маленький мальчик. У него были голубые глаза и лицо, красивое на английский манер — медальные черты и сдержанность; его выражение дышало мягкой меланхолией. Сначала Джелли не ответила: она была занята — доставала из ящика стола личные вещи, копировала информацию на компьютере, явно приводя все в порядок для своей преемницы.

— Ну, пожалуйста, — сказал Брайан Мосс. — Я, правда, сожалею. И больше рук на вас не наложу. Обещаю.

Во всяком случае, в пользу Брайана Мосса, сказала Джелли Анджелике, свидетельствует то, что он готов обсуждать свое вторжение в ее телесное пространство. Сколько мужчин, полапав тебя, потом промолчат, предпочтут сделать вид, если получат отпор, что никто никого не лапал. А сколько мужчин, если на то пошло, вмешалась Ангел, проведут с тобой ночь и тоже потом ни разу не упомянут, а женщина, чувствуя себя отвергнутой и униженной, слишком часто идет у них на поводу и тоже умолкает. А если бы прошлое было мужского пола и определялось воспоминаниями мужчины о нем, то женского не было бы и в помине.

— Ну, перестаньте смотреть на меня так, — сказал он. — Скажите что-нибудь. А если не хотите, так, может быть, просто вернемся к работе?

— Сомневаюсь, — сказала Джелли. — Согласно мелкому шрифту в моем с вами контракте, оформленном агентством, я могу в случае сексуальных домогательств расторгнуть его без уплаты неустойки.

— Вам придется доказывать, что сексуальное домогательство имело место, — сказал Брайан Мосс, — а это будет трудно, вернее невозможно. Ваше слово против моего. Как по-вашему, почему мы согласились на этот пункт? Потому что он не имеет никакого смысла, а женщинам нравится видеть его в контракте. Они воспринимают его как доказательство, что к ним относятся серьезно. Но все это — между прочим. Я, в сущности, вполне порядочный тип и не хочу воспользоваться своим преимуществом. Ваша блузка была настолько расстегнута, что я видел ваши соски. И на вас нет бюстгальтера. Ну вот я и решил, что вы не станете возражать. Прошу прощения. Это не повторится.

Джелли поспешно застегнула блузку, которая действительно была расстегнута, хотя и не до той степени, на какую намекнул Брайан Мосс. Без сомнения, Ангел сумела расстегнуть пуговку-другую, пока она, Джелли, думала о чем-то своем. Но каким образом она оказалась без бюстгальтера? Джелли, Анджелика или леди Райс лишь очень смутно помнили о том, чем занималась Ангел, но тело хранило следы (их соски ныли, на их шее остались следы укусов), которые мешали полному забвению.

Джелли признала, что могла, хотя и не отдавая себе отчет, спровоцировать его, и согласилась заняться работой.

Брайан Мосс кое-что рассказал Джелли про свою жену, Ориоль, которую он любил, но которая была до того забывчивой, что утром никогда даже не вспоминала, что надо бы причесаться, а своих старших детей от первого брака забирала в машину, забыв залить в нее бензин. Она была для них опасной. Как-то оставила утюг включенным, и он прожег пол до самого потолка, а оставлять кран открытым, пока вода не начинала переливаться через край ванны, было для Ориоль самым обычным делом.

— Это сочли бы нерациональным поведением при разводе? — спросила Джелли, а Брайана Мосса эта идея, казалось, удручала, и он сказал, что они с Ориоль католики и вопроса об этом вообще не встанет. Но теперь она понимала, почему он прямо-таки с томлением следит за ее движениями, такими уверенными, четкими, быстрыми, — с подавляемой страстью к тому, что эффективно, компетентно и надежно. И ей нравилось это. Ведь эти качества в ней никогда в прошлом не ценились, как следовало бы.

Джелли работала допоздна, как и Брайан Мосс, — он в своем кабинете, она в своем пенале. В здании воцарился сумрак. Компьютерные экраны испускали ровное свечение; растения в горшках словно бы дышали, чуть раздуваясь и спадая при каждом вздохе.

— Я иду домой! — крикнул Брайан Мосс Джелли Уайт. — Надо успеть искупать малышей.

— Прекрасно, — отозвалась его секретарша. — Я выключу свет и включу сигнализацию.

Брайан отправился домой на поезде. Джелли спустилась в метро и с тысячами других втиснулась в пространство, годящееся только для сотен, вдыхая воздух, увлажненный запахом отчаяния. Как спастись? Как не делать этого? Как устроить, чтобы не оказаться в стаде, чтобы тебя не стискивали, не оскорбляли, не насиловали? Взгляните, край моего пальто зажало между дверями, и он будет чиркать по слою грязи на стенке старинного туннеля; каблук-шпилька этой женщины вонзается между пальцами моей ступни, сдирая кожу; пах этого мужчины, задница этой женщины трутся о мои. Мы разделяем одну и ту же муку, вдыхаем воздух, выдохнутый кем-то, используем приемы травмированных, чтобы избежать воспоминаний о поездке; рабов гнали к пирамидам бичами, просто забавы ради, боли ради — ведь исполосованный бичом раб работал вдвое хуже, но человеку следует знать, что он побежден. А потому его господа с начала времен настаивали на том, чтобы всячески унижать свою рабочую скотинку. А теперь, используя свои ложи и конфедерации, они собрались и за шампанским изобрели общественный транспорт, каким сами никогда не пользуются, чтобы гнать работающих на работу бичами — а рабочие места недолговечны, а жить тяжело и опасно, и кто в силах протестовать?

Разве мы не страдаем? Многоголосие метро возносилось к небесам, говорило с небесами. Кто спасет нас? Но ответа не доносилось. Страдание ведь не обязательно указывает, как найти облегчение; то, что что-то началось, еще не значит, что оно должно кончиться; угнетение не делает обязательным появление героя или грех — искупителя. А к тому же все ведь терпят других и в целом, и по отдельности и палец о палец не ударят, чтобы улучшить хоть что-нибудь. Белые ненавидят черных, черные ненавидят белых, и все промежуточные станции; родители ненавидят детей, дети ненавидят родителей; полиция ненавидит граждан, граждане ненавидят полицию, мужчины ненавидят женщин, женщины ненавидят мужчин, старые ненавидят молодых, молодые ненавидят старых, и все ненавидят служащих в форме, которые кричат: «Осторожнее в дверях, пожалуйста!» А иногда упираются могучей дланью в спину какого-нибудь бедняги — так ему и надо! — и втискивают еще одну человекоединицу вибрировать, вжавшись во вздыхающую, отсыревшую, вибрирующую массу внутри вагона. В Лондоне, в Токио, в Москве или в Нью-Йорке, в Йоханнесбурге или Торонто, в Сеуле или в Самарканде в час пик картина совершенно одинакова.

Братская любовь появляется в часы затишья.

Таким образом Джелли доехала до станции «Бонд-стрит», где вышла из вагона. К тому времени, когда она доберется до «Клэрмона», казалось ей, она, как обычно, вновь будет леди Анджеликой Райс, хотя инкогнито, хотя с ноющими грудями в синяках, и саднящим подбородком, и укушенным большим пальцем. День выдался долгий, начался Рамом, кончился жомом. При этой мысли Ангел засмеялась. Ей нравилась всякая игра слов. Она просеменила через двери «Клэрмона», и швейцар посмотрел ей вслед, не распознав в ней леди Райс и гадая, из какого она агентства и почему он не получил за нее комиссионные. Его нормальный первоначальный гонорар составлял десять процентов.

Но леди Райс не слушала. Она была дома и снова плакала.

Леди Райс продолжает угрюмо зацикливаться на алиментах. Леди Райс не дает Ангел сбить себя с толку. Та, в сущности, лишь источник развлечений, хотя теперь леди Райс воздает должное применениям секса. Леди Райс все еще намерена получить положенное ей, но она благодарна Ангел за старания. Не желает она слушать и Джелли, которая все чаще жалуется, что потеряет здоровье, если этот развод будет так тянуться и дальше. Да, она понимает, как соблазнительно крикнуть «хватит, хватит!» и уступить, но не кричит и не уступает. Она упряма и исполнена гнева.

Обходиться без гнева, объясняет леди Райс своим субсестрам, равносильно тому, чтобы обходиться без пищи, ставшей насущной. Теперь ее питает хлеб возмущения, обильно сдобренный горькой желчью, подступающей к горлу. Хлеб, густо намазанный и хорошо пропеченный ненавистью к Антее. Сплошь неправедные, нездоровые эмоции, но поддерживающие, и лучше, чем горе. Гнев — это нож в зубах истомленного воина; небезопасное оружие, металл прижат к зубной эмали, острие повернуто наружу. Но конечно, если упасть, он тебя и выпотрошит — твоя собственная вражда, а не враг. Ненависть, как и секс, — тот же наркотик, объясняет леди Райс. Ощущение такое, словно можешь просуществовать на них вечно, что ты родилась с точной дозой ненависти; но конечно, она завлекает тебя, затягивает, убивает. И убьет быстро, если ты превысишь дозу, как убивает героин; ты можешь в один миг захлебнуться собственной желчью. Это — противоположность тихой смерти. Это смерть от невоздержанности, злобы, праведного гнева, тошнотворного отвращения. Или же она будет убивать тебя медленно; ты можешь отпрянуть с воем, как Джелли тогда в «вольво», припаркованном в бетонном стойле, и оставить поле боя другим, зализывая несомненно смертельные раны, дикий зверь, укрывшийся в вонючей пещере, жалкий, издыхающий, но опасный.

Если кто-нибудь проявляет доброту, леди Райс язвительно фыркает — она, та, которая давала такие приятные обеды; если кто-нибудь подойдет слишком близко, зверь отплатит за эту доброту, за это приближение, разорвав в смертных судорогах ни в чем не повинного доброхота в мелкие клочья. Берегитесь воя израненных. Ангел, не чувствуй себя надежно в теле, которое, по-твоему, ты себе подчинила. Ты ведь могла откусить кусок себе не по зубам. Джелли ничем не досаждает, Анджелика почти подруга, но Ангел оставила леди Райс в колготках с лопнувшей резинкой, и леди Райс это могло не понравиться; лучше, Ангел, не полагайся на благодарность леди Райс, будущей разводки. Леди Райс разговаривает очень мило, но даже ее родным сестрам следует поберечься. Не нажимать на нее слишком уж сильно.

Леди Райс теперь, когда она обрела это умение, посылает свой дух к своему адвокату, чтобы он поверил ей и лучше отстаивал ее интересы. Он спит и храпит рядом со своей седой женой, которой снятся любовники, которых у нее никогда не было. Леди Райс говорит от имени всей себя.

Нам нужны алименты! Нам требуется пища насущная; мы растрескиваемся и расщепляемся. Мы истончены и хрупки из-за отсутствия любви — за шесть месяцев мы потеряли тридцать фунтов. Если наш муж не признает наших прав, к нам на помощь должно прийти общество — суды и юристы обязаны противостоять коррумпированной индивидуально совести. Ваш долг свят, Барни Ивенс.

Нами движет не месть и не алчность. Наоборот. Нет! Мы просто утверждаем, что весы правосудия останутся в равновесии, только если «духовному благу» будет дано воссозданное момент за моментом надлежащее, пристойное материальное выражение. Утраченные блага — в данном случае любовь, иллюзии, надежда (хуже, чем утраченные, — в этом последнем случае украдена!) — имеют свой денежный эквивалент; и этот эквивалент должен выплачиваться ежемесячно до скончания времен. Иными словами, «на протяжении ее жизни», что для каждого конкретного индивида равносильно тому же. Алименты!

Стресс жизни в «Клэрмоне», оплачиваемой крадеными кредитными карточками, начинает сказываться на Анджелике. Когда звонит телефон, она подпрыгивает. Что, если это администратор? И он предупредит их, что они должны съехать? Их разоблачат, вышвырнут вон, привлекут к суду, опозорят!

Анджелика и раньше жила под страхом неминуемого разоблачения. Не важно, сколько денег на ее банковском счету, — если заверещит телефон за решеткой, пока она стоит у окошечка, она уверена, что звонят о ней, что ее самозванство раскрыто.

Ангел обожает заказывать в номер шампанское и трехслойные сандвичи с мясом и салатом. Анджелика, непонятно почему, считает, что ей безопаснее заказать кока-колу и датские пирожки Леди Райс в силах лишь чуть поковырять лангуста на пару. Ангел предлагает соблазнить рассыльного, доставившего заказ, — пусть забудет занести его на их счет: может, так Анджелике будет легче? Но Анджелика судорожно вздрагивает и отказывается. Заказ большой, но съедается из него очень мало.

Леди Райс подписывает счет, который еженедельно предъявляет ей администратор, и Джелли отправляет его. До сих пор райсовское поместье оплачивало эти счета безо всяких вопросов, хотя и без восторга. Анджелика ахает и охает — кража, мошенничество!

Но последнее время Анджелика слышит у себя в голове новые голоса. Доминирует среди них мужской, в этом она уверена. Звучат они, когда остальные спят. Мужской голос зациклен на грехах Роберта Джеллико, на его эго. Он бормочет и бормочет, создавая рокочущий фон накапливающегося агрессивного недовольства.

Другим она про него не говорит. Ей стыдно прятать в себе мужчину как часть себя — ну, как Ангел оказалась частью леди Райс. Что они подумают! Она ощущает себя извращенной и грязной.

Анджелика ловит себя на попытке починить краны в мраморной ванне и закрепить душ, вместо того чтобы позвонить и потребовать слесаря. Она закрутила их с излишней силой и сорвала с резьбы. Она пинала телевизор, потому что таким способом его можно заставить переключаться на другие станции без помощи дистанционного управления.

Взмах, подними, опусти; взмах, подними, опусти. Анджелике удержу нет. Она выжидает, чтобы остальные уснули. Прислушивается.

Анджелика задумывается над своей проблемой и находит ответ этой задачи. А именно: «Назовем мою проблему X и решим ее». Слишком много иксов для простого уравнения. Возводим его в четвертую степень. X = ех.

Экс-девственница, экс-поп-звезда, экс-жена, экс-светская дама, экс-монастырская воспитанница, экс-все и вся — вот кто я; а исходно — экс-дочь радиоманьяка. Когда папочка не дирижировал школьным хором Барли, он сидел у себя в кабинете, задней комнатушке, куда Лавендер никогда не заглядывала. Сидел в окружении всякой электроники, запутавшись в проводках, оглушенный наушниками, общаясь с другими себе подобными повсюду, с теми, кто предпочтет сказать «привет» абсолютно незнакомому человеку или «желаю приятного дня» радисту на теплоходе, чем поцеловать свою жену или приласкать дочку. Папочка! Папочка, поговори со мной! Не могу, радость моя, мой ангел, я спасаю корабли в море. Какие корабли, папочка? В каком море? Не знаю, радость моя, мой ангел, но рано или поздно, если я буду шарить по радиоволнам достаточно долго, я спасу кого-нибудь, где-нибудь, и ты будешь гордиться мной. А пока, сердечко мое, оставь папочку в покое, а?

Ты папочкина радость или мамочкина маленькая помощница? Один Бог знает.

Моя проблема в том, что я чувствую себя, как, наверное, чувствовал себя Зевс перед тем, как из его макушки выскочила Афина. Я испытываю неимоверное давление. Остальные спят, а я не могу; я страдаю бессонницей; виноватость и тревога не дают мне уснуть: велосильники, велкросильники бродят в моей голове и в голове моих сестер. Черная лента, будто сама голова — это шляпа, начинает стягивать и сжимать. У всего разбухшего роя личностей начинается жуткая головная боль, а я та, которая ее чувствует. Что-то не выдержит и лопнет.

Повторяю: я не могу вечно жить в номере отеля, каким бы он ни был роскошным и отделанным мрамором, в таких розовых оборочках, с такой золотисто-коричневой мебелью, с таким изысканным оборудованием, с таким фешенебельным адресом, с такими именитыми соседями в других номерах. Я просто не могу жить здесь под чужим именем, выращивая альтернативные личности, будто они — комнатные растения. Поливаю их, подкармливаю, потому что больше мне нечего делать, пока я жду и жду, чтобы узел моей жизни как-то развязался, чтобы юридическая профессия наконец почесалась; и все потому, что Эдвину удобно настаивать на том, будто я совершила прелюбодеяние с Ламбертом, любовником Сьюзен, когда-то моей лучшей подруги. Ложь, все ложь, одна ложь! А на самом деле Эдвин захотел жениться на Антее и подстроил мой уход из своей жизни. Эдвину я надоела, и все. То, что я считала браком, который останется прочным до конца нашей жизни, потому что порознь мы ничто, а вместе мы что-то — да-да, что-то! — на самом-то деле был только способ для Эдвина стать взрослым. Я ненавижу Эдвина за то, что он сделал со мной, за мою утрату веры в человеческую доброту и порядочность; он украл мою способность любить, и я ему безразлична, он меня и не помнит толком — даже для того, чтобы обсудить со мной, что и как. Поматросил и бросил, это обо мне, и хуже того — я забыта.

Или взглянем с другой стороны: я — перекрученный телефонный шнур. Поднимите трубку за него и посмотрите, как быстро он раскрутится; до того быстро, что тут же закрутится в другую сторону, и у кого хватит терпения дождаться, пока он повиснет прямо? Во всяком случае, не у меня, кем бы я ни была. Мне проще выдрать его из стены и оставить без шнура. Но как мне стряхнуть с себя этих других, которые сопутствуют мне, куда бы я ни шла и ни ехала?

Слишком много разматывания, вот моя проблема. Слишком много экс, экс, экс, и слишком много разматывания. Конечно, голова разболится.

И все еще никакого отклика от Аякса.

— Я наблюдал различные феномены, — культурным голосом произнес Аякс, когда Анджелика завтракала. — И должен сообщить некоторые свои наблюдения. Анджелика, Джелли и Ангел вовсе не три отщепившиеся части леди Райс, как она полагает. Нет. Все равны. Каждая может и должна нести ответственность: юридическую, фискальную и нравственную за остальных. И тут речи быть не может о том, будто правая рука не знает, что творит левая; одна личность доминирует, контролирует подчиненные, способна захватить их врасплох. В классических случаях расщепления респектабельная А просыпается утром и обнаруживает, что она, например, вся в синяках и вымазана медом, или в чужой одежде, и карман топырится от денег; она теряется, расстраивается и понятия не имеет о том, чем ночью занималась ее другая личность Б, где шлялась В и чем занималась — более того: она вообще не знает о существовании В. Но В существует, а к тому же, вполне вероятно, бок о бок существуют Г и Д, а иногда возникают еще и Е, Ж и 3, которые либо знают об остальных все, либо не знают об остальных ничего, либо знают до какой-то степени, в зависимости от того, входят ли они, так сказать, в команду А или в команду Б, и в какой мере их контролеры им доверяют. Главный разрыв пролегает между спокойными, порядочными, милыми, осмотрительными по одну сторону и распутными, бессовестными, злобными, взбалмошными — по другую.

Расщепление леди Райс точнее будет назвать перфорацией — не полный, однако очень далеко продвинувшийся случай голосов в голове. Подлинное расщепление произойдет только при окончательном разрыве — ну, как вырывают кружок дорожного налога из обрамляющего квадрата. При нынешнем же положении вещей, убей Анджелика кого-нибудь, у Джелли и Ангел не будет оправданий, им следовало бы удержать ее, и такая способность у них имеется. Развейся у Джелли тендовагинит за рабочие часы в «Кэттеруолл и Мосс», права жаловаться у Анджелики и Ангел не будет — это они перетрудили собственные пальцы в избыточном усердии. Подцепи Ангел герпес или СПИД, у Анджелики и Джелли не будет повода удивиться, они же соучаствовали — правда, в том, что они тоже поддались сексуальному соблазну. Эта троица должна и обязана выглядеть единой в глазах мира, даже если они и впредь будут бесконечно обсуждать между собой всякие потенциальные возможности. Случай, пока еще не клинический и при удаче может в клинический и не перейти. Каждая знает про остальных все, и индивидуальные части продолжают составлять достаточно четкое целое. Квадрат продолжает включать в себя кружок. Пока.

Так вот: наша конгломератная личность, которая состоит из Анджелики, Джелли, Ангел, а после брака преобразовала себя в леди Райс, в детстве была окружена любовью и добротой (насколько родители вообще способны на идеальное и безупречное поведение) своих родителей Лавендер и Стивена Уайтов. Зло, психозы, травмы вовсе не обязательно входят в уравнение и не составляют обязательное условие для возникновения перфорированной личности. Расщепление — феномен клинический, тяжкий, патологический; перфорация распространена куда больше. Очень многие из нас страдают легкой формой перфорации — смутное ощущение разобщенности, чуть слышно шепчущие голоса в голове. Бедная я, бедная я! С вариациями. Например: я не знаю, что на меня нашло! Случается это с наиболее восприимчивыми, а вовсе не с наиболее страдающими от жизненных невзгод.

О таком разделении натрое сообщают многие женщины: когда они, смотрясь в зеркало, грациозно кружатся на носках, это Анджелики; когда работают усердно и бесстрастно, это Джелли; когда ступают на дурную дорожку, выпивают лишний бокал, выкуривают противозаконную сигарету с марихуаной, оставляют младенца без присмотра, бросаются на гениталии лиц противоположного пола, ну, тогда они — Ангел. Свои письма они подписывают «леди Райс» в официальной общности.

Когда женщина говорит: «Если бы я могла стать самой собой», это говорят все три личности рядом, ощущая себя Переджеллиной, Анджеликоизбыточной или Ангелированной и восставая против этого. Они ищут уравновешенности. Когда она говорит: «Я должна исполнить свое предназначение», это в ней говорит Джелли (отрываясь от работы, стараясь понять, что с ней, и приходя к выводу, что все дело в отсутствии у нее детей) — Джелли, которая тщится обогнать Анджелику и каким-то способом изгнать из себя Ангел.

Когда женщины держат мужей вместо собачек — носить их сумочки, отказывают им в сексе и принимают вид нравственного превосходства, значит, преобладает Анджелика. Это Анджелика заявляет, что в душе все мужчины — насильники и вообще мерзкие, грязные, агрессивные твари. Скоты. Когда женщина отбивает мужа у лучшей подруги и объясняет: «Эго сильнее меня», или: «Мне стоит щелкнуть пальцами, и твой приятель будет мой» — ну, это Ангел, и скорее всего он будет ее. Берегитесь. Сердце у нее доброе, но в ней сильны страсти, а нравственные начала близки к нулю. У леди Райс «психическое состояние подчиняется обстоятельствам», согласно хладнокровному определению газетных психотерапевтов; иными словами, звездные гиганты в ее психике проваливаются в себя, и зияют черные дыры; пошатываясь, она ищет приюта в Анджелике, Джелли, Ангел. Как вы замечаете, — продолжает Аякс, — себя я в уравнение не включаю. Вы, три, составляете одну. Но я мужчина, отдельный и неделимый. И тут руковожу я.

Женщины ошеломленно молчат.

Но Аякс уже исчез по собственной инициативе. Анджелика пытается его нащупать. Где-то далеко-далеко она слышит крики, басистые команды, скрип корабельных брусьев; до ее ушей доносятся звон меча о щит и грохот валов, разбивающихся о скалы, будто герой Аякс, друг и соотечественник Улисса, берет верх над Аяксом, специалистом по множественным личностям. Быть может, так веселее: активная жизнь более подходит для буйного мужчины, не то что втискиваться в голову к трем женщинам и растолковывать им научно, что с ними происходит.

Джелли в этот день не идет на работу. Анджелика слишком расстроена, ей не до того, чтобы стаскивать леди Райс с постели. Рам напрасно ждет у подъезда отеля. Даже Ангел теперь не до щекотания нервов. Вся комбинированная личность содрогается и трясется; она даже не осознала, как ее ошеломило внезапное извержение Аякса из Анджелики, его клинический анализ их состояния. Насколько легче все, пока его не определят.

У остальных не осталось энергии еще раз объяснить ей, что это не так.

Но правда, что ситуация ухудшается. Подкрадывается травма. И откуда и как явится спасение? Союзная душа подвергается нападению; конфедерация шатается; флаг разорван в клочья — бедная леди Райс не различает, что хорошо, а что дурно; все кажется нереальным, ни на что нельзя опереться, ее прошлое утратило смысл, ее будущее туманно: даже друзья уже больше не друзья. Даже тарелки, с которых она привыкла есть, видимо, вовсе не ее, а фамильная собственность Райсов — во всяком случае, так сэр Эдвин пишет Брайану Моссу. У леди Райс нет доступа к ее атласным простыням, аккуратно сложенным в бельевом шкафу парадной спальни; хуже того: ее соперница Антея упирается спиной в стопки полезных для здоровья, бережно сложенных натуральных тканей, чтобы получить наслаждение от ее, леди Райс, мужа, в бельевой на втором этаже. И неудивительно, если теперь в бельевой заведутся призраки, и миссис Макартур откажется заходить туда одна, потому что в воздухе там веет ледяным холодом и по спине у нее бегают мурашки. Антея и Эдвин ничего не замечают: жар их страсти берет верх над всем остальным.

Бедная леди Райс. Взгляните, как теперь она в беспамятстве еле бредет по жизни, перескакивая с одной личности в другую, как случается с мужчинами и женщинами, когда они обнаруживают, что понятия любви, семейного очага, прочности бытия покоятся не на незыблемой скале, но на зыбучих песках. Когда Велкро расщепляется и рвется, а брюки и колготки сваливаются и все смеются, можно пожалеть даже тех, кто живет в роскошных отелях.

Неудивительно, что люди уповают на Иисуса. Иисус никогда не подводит. На этом краеугольном камне воздвигнута Церковь сия, если, конечно, оставить без внимания кое-какие исторические свидетельства, рукопись-другую Южных Морей. Рукопись Южных Морей — выражение это спаивает воедино Мыльный Пузырь Южных Морей, эту величайшую и скандальнейшую финансовую аферу, с Мертвым Морем — этой бесплодной безжизненностью, этой лужей горечи. Рукопись Южных Морей, символ утраченной веры.

Алименты — вот краеугольный камень, по мнению леди Райс, фундамент того будущего, которое ей остается; Анджелика строит планы, Джелли работает. Ангел трахается, Аякс допекает.

Леди Райс, эта перфорированная, расщепленная личность, этот набор эго в одном теле, связанных лишь постольку-поскольку, сидела в номере «Клэрмона», кутаясь в шелковую накидку, купленную в отельном киоске, оплаченную кредитной карточкой сэра Эдвина, смотрела в зеркало, чувствовала себя одинокой, плакала и под конец не смогла сдержаться. «Мне этого не вынести!» — вскрикнула она, и это была правда. Большинство людей говорят, что не вынесут этого, и лгут: они выдерживают, потому что у них нет выбора. Но спазмы эмоциональной боли леди Райс были так сильны, что вынудили ее не выйти из себя, но загнали в гущу ее эго. Перфорация углубилась.

Она легла на кровать и предоставила остальным коротать вечер как уж получится.

Бармен улыбнулся Ангел. Он был молод и к тому же грек — томные карие глаза, белоснежная рубашка и брюки в обтяжку; он порхал из конца в конец стойки, выслушивая требования своих медленно движущихся клиентов. Ангел, оглядывая его небольшие мускулистые ягодицы, даже облизнулась. Чуть высунула кончик своего розового язычка и быстренько провела им по карминной помаде на губах.

Анджелика редко красилась. Джелли предпочитала мягкие тона и легкий намек на искусственность; Ангел нравилось все в большом избытке. Юбка у нее открывала ноги много выше колен, серебряные туфли были на очень высоких каблуках; посверкивала полоска нагого живота — куртку из черной кожи застегивала эмалевая роза, вещица, которую шейх мог бы купить в самом модном магазине очень везучей девушке.

Бармен кивнул на свободный столик в обшитом панелями углу, мягко освещенный. Бар был отделан в изящных розовых и серых тонах. Анджелике он внушал омерзение, Джелли была от него в восторге, а Ангел ничего не замечала, возбужденная прикосновением ее собственного языка к ее собственным губам. Кому теперь было какое дело до Эдвина, брака, несправедливости, алиментов, суда — все это принадлежало совсем другому миру.

— Я, собственно, обязан отваживать одиноких дам, — сказал бармен, — но при таком застое от вас может быть только польза.

Джелли вознамерилась сказать, что это возмутительно — оскорбление ее принципов: если одиноким женщинам нельзя, то почему можно одиноким мужчинам? Но Анджелика и Ангел не дали ей открыть рта. Ангел села со своим бокалом и небрежно вздернула юбку еще выше и вытянула ноги, чтобы показать их в самом выгодном свете. Пожилые надежно спаренные богачи, которые в этот вечер — такая жалость! — посещали бар, смотрели на них и отводили глаза, а жены смотрели на бармена, ища помощи, но он подставлял им спину, и двое-трое мужей позволили себе еще один-другой задумчивый взгляд.

В конце концов в бар вошли два возможных кандидата, двое по виду гетеросексуальных мужчин без женщин; обоим под пятьдесят, решила она, солидные, краснолицые, не исключено, что американцы; не элегантные, денежные, административные типы, которые попадались в барах в лучшие дни, и не красноречивые, быстрые в движениях опасные арабы, которые ходили компаниями, облюбовывали большегрудую девушку и совокуплялись с ней в порядке старшинства, статуса. Нет, эти были, скажем, инженеры, начинавшие практиками с умелыми руками и кончившие управленческим этажом; знатоки бифштексов с чипсами, а не черной икры; склонные к простым человеческим привязанностям, из тех, что плачут, а не бьют; у них есть солидные некрасивые жены, которых они любят; они шаркают подошвами и глупо ухмыляются, чувствуя себя в баре более уютно, чем в ночном клубе. Ангел вздохнула.

Шепоток на ухо бармену. Он кивнул в сторону Ангел. Парочка повернулась и оглядела ее, примериваясь.

В конечном счете лопухам предстояло получить трех за цену одной, хотя, без сомнения, Анджелика поупирается, а Джелли начнет нудить, но секс — это секс, и стоит телу заняться тем, для чего оно инстинктивно предназначено, остальные две проблемы не составят, а то и прибавят парочку-другую сладких судорог к собственному наслаждению Ангел.

Леди Райс спала. Откуда она почерпнула свою житейскую мудрость? Она вела эмоционально выматывающую, но узенькую, укрытую от внешнего мира жизнь — просто приходится поверить в групповое подсознание. Если поглубже нырнуть в него, то там отыщется накопленная мудрость и опыт не только этой троицы, но и всех женщин мира, — а также все ложные представления и обусловленные реакции. И пока еще никакого смысла из всего этого извлечь не удалось. Леди Райс не ангел, в этом она твердо убеждена, не то бы она не оказалась в такой компании.

Майкл с густой серебристой шевелюрой и единственным золотым зубом, сидел слева от Ангел. Дэвид с редеющими рыжими волосами и голубыми глазами в лучах смешливых морщинок сидел справа от нее. Рады познакомиться с ней, сказали они. Они приезжие. Она улыбнулась и не сказала ничего внятного. Они остановились, сказали они, в отеле дальше по улице. Вот именно — костюмы на них не выглядели такими отутюженными, как обычно в «Клэрмоне». Их сначала запаковали, потом распаковали, и никакой личный слуга за ними не поухаживал.

Майкл и Дэвид настойчиво угостили Ангел еще стопкой джина и внимательно смотрели, как она пьет. Она сказала им, что ее зовут Ангел, что она частнопрактикующая медицинская сестра. Что она ухаживает за перенесшей инсульт старой дамой, которая в настоящее время проживает в «Клэрмоне». Не следовало подавать себя чересчур дорогой или слишком уж профессионалкой. Любительницы в этой игре выигрывают больше профессионалок.

— Ангел по имени, ангел душой, — сказали они. Им казалось, что ей нужно что-то такое, что ее подбодрило бы, и она согласилась: да, пожалуй.

Майкл положил руку с хорошо наманикюренными ногтями на ее левый локоть, Дэвид на правый.

— Вы это мне сказали? — с удивлением спросил Майкл.

— Извиняюсь, — сказала Ангел. — Иногда я говорю сама с собой. Вы привыкнете.

Дэвид наклонился и нежно защемил ее губы между большим и указательным пальцами.

— Это, чтобы помешать вам, — сказал он. — Женщинам не следует много говорить. От этого им бывает большой вред.

Она увидела золотое обручальное кольцо на его среднем пальце. Оно так и бросается в глаза. У него есть жена.

Майкл озабоченно сказал Дэвиду:

— Если ты будешь зажимать ей губы, она не сможет пить.

Дэвид убрал руку, и Ангел просияла улыбкой на них обоих. Бармен услужливо распахнул перед ними дверь, и они помогли Ангел дойти до нее.

— Я так пьяна, что на ногах не держусь, — призналась она бармену и чмокнула его.

— Ошиблась адресом! — сказал Дэвид, оттаскивая ее. — Это ведь вроде бы леди Анджелика Райс? — спросил швейцар у бармена в мраморном вестибюле, когда троица удалилась по улице в поисках их скромного отеля.

— Конечно, это не леди Райс, — сказал бармен. — Так, шлюшка. Шмыгают ко мне в бар и марают его репутацию. Я их напаиваю и выставляю как можно скорее.

— Леди Райс здесь инкогнито, — сказал швейцар, — так что теоретически это не наше дело. Пусть сама за собой присматривает.

Шагая по Дэвис-стрит в сторону Оксфорд-стрит, Анджелика то и дело оглядывалась через плечо.

Ангел споткнулась, чуть не упала, но Майкл и Дэвид справа и слева поддержали ее. Майкл, заметила она, засунул руку ей в куртку и играл с ее грудью. Ей это понравилось.

Прежде чем удалиться, Джелли сумела выдернуть каблук из решетки, а не сбросить туфлю, как с радостью сделала бы Ангел. Ангел не отличалась ни предусмотрительностью, ни бережливостью. Ей нравилось швыряться деньгами и вещами. Туфли были из серебряной сетки — очень дорогая пара, надевать которую леди Райс редко выпадал случай: в кругу Райсов туфли носили простые и прочные. Вскоре Джелли осознала, что леди Райс лежит полураздетая на постели, но не в «Клэрмоне», а в каком-то незнакомом отеле. Ну, чем меньше знать об этом, тем ей лучше! Она просто надеялась, что останется в живых. Случайные половые связи — это безумие.

По краям шкалы «секс с незнакомыми» находились серийные убийцы, ВИЧ-инфицированные сексуальные маньяки, а затем, ближе к дому, следовали садисты, любители пускать в ход кулаки, самоутверждающиеся мужчины, мужчины с потребностью унижать. Если Джелли знала все это, то почему же Ангел с такой охотой подвергает леди Райс опасности? Или Ангел считает, что ужас — малая цена за секс? Зачем двоим мужчинам одна женщина? Или одна женщина позволяет сэкономить цену за двух?

Впрочем, выяснилось, что Майкла и Дэвида интересовали телесные отверстия друг друга, а не Ангел. Ангел, как ядовито заметила утром Анджелика, благополучно вернувшаяся в «Клэрмон», служила свидетельницей страсти, даже любви, и своего рода мягким, сладким, плотским джемом на жесткой, довольно зачерствевшей хлебной корке, намазанным в надежде придать этой корке аппетитность. На что Джелли ответила:

— Ты просто обожаешь эвфемизмы, Анджелика. Это было омерзительно. Мужчины — скоты. Им просто требовалось запасное дуло, чтобы загонять шомпол, если своих не хватило бы. Никакой любви тут нет, ни малейшей.

На что Ангел пробормотала, что они вроде бы любят друг друга, а вообще на кой нужна любовь? Она, Ангел, отлично провела время и заработала сто фунтов наличными; затем, когда Анджелика наполнила ванну и набросала в нее душистых солей, а Джелли аккуратно сложила одежду и неодобрительно заворчала, глядя на ободранный каблук, Ангел утомленно замолчала и спряталась.

Кофе они пили с удовольствием. Черный и очень крепкий. Булочки были свежайшие, и еще восхитительная датская тарталетка с яблоками. В окна лились солнечные лучи.

— Всего четыре часа сна, — сказала леди Райс, совсем оправившаяся, — и полный рабочий день впереди! Только Богу известно, что на меня иногда находит.

День, естественно, был полностью потерян. Леди Райс кое-как продержалась до его конца, как Джелли, мучаясь с похмелья и невыспанности, но боль предположений поутихла, возмущение и слепая ярость, что Эдвин предпочел ей другую женщину, что другая женщина с такой легкостью присвоила ее мужа, ее собственность, ее дом, самую ее жизнь прямо у нее на глазах, чуть-чуть ослабела. Леди Райс использует свои альтер эго в шахматной партии выживания. Что еще ей остается?

Джелли забыла сохранить файл и потеряла работу всего дня, включая письмо к Барни Ивенсу, о котором ничего не сказала Брайану Моссу. Если поступило письмо с жалобой на задержку, она могла потерять и его. Она перестала торопиться. Теперь она старалась выиграть время. И понимала, что начался какой-то процесс выздоровления. Другие согласились с ней.

Оказалось, что выходка Ангел особого ущерба не причинила.

Тулли Тоффнер позвонил Брайану Моссу. Трубку взяла Джелли. Она сказала, что Брайан Мосс на совещании, хотя никакого совещания у него не было. Она сказала, что попросит Брайана Мосса перезвонить ему, но не попросила.

Воспоминания о браке стирались, да и, собственно, принадлежали они одной леди Райс, во всяком случае, о последних его днях. Несколько ярких эпизодов выступали из общего серого тумана: труба, проваливающаяся сквозь крышу, вручение денег Роберту Джеллико, уход за леди Вентурой, обед, на котором Натали обожгла лоб Сьюзен супом из лангуст. Да, Тулли Тоффнер был там в тот вечер, но что он сказал? Что сделал? Она помнила, как Сара Тоффнер жаловалась на прислугу. Но теперь эти эпизоды висели подобно космическим кораблям в некоем пространстве без начала, без конца. К леди Райс они больше особого отношения не имели. Она не видела Эдвина и не говорила с ним полгода, хотя он несколько раз звонил Брайану Моссу и она соединяла его с ним. Эдвин даже не узнал ее голоса. Много раз она видела каракули его подписи на нижней строке писем и прижимала ее к губам, ища утешения, как ни старалась Джелли остановить ее, восклицая с омерзением: «Господи! Уж эти мне женщины, которые любят слишком сильно! Этот мужчина — просто чудовище!» Леди Райс прибегала к хитрости за хитростью, чтобы добраться до сэра Эдвина по телефону, но он сменил свой личный номер. Трубку снимала Антея или миссис Макартур, и леди Райс вешала свою, а сердце у нее колотилось и прыгало по всей груди.

Антея теперь расхаживала по ее, леди Райс, кухне, пользовалась ее кастрюлями и сковородками, ложилась в ее кровать с ее мужем — леди Райс все это представлялось кошмаром, хотя остальной мир вплоть до Джелли, Анджелики и Ангел ничего сколько-нибудь особенного тут не находил. В наши дни ведь мужчины и женщины обзаводятся сериальными женами и мужьями, так у кого хватит сил и терпения постоянно менять дома и обзаводиться новыми при смене партнеров? Дети, если таковые имелись, требовали привычной обстановки. Никакая дружественная магия в столовых приборах и сервизах, в подушках и сервантах не допускалась, пусть они и были спутниками брака, — это попросту было бы непрактично. Разве в кресле отца Анджелики теперь не сидел новый мужчина и явно не опасался призраков? Пусть новая спутница жизни поливает комнатные растения бывшей спутницы, другого ничего не требуется. Теперь леди Райс благодарила Бога, что у нее нет детей, которые раздирали бы ее в клочья: ведь она любила бы их и ненавидела, искала бы в них поддержки и отвергала, узнавая в них их отца. Не верила она теперь и в то, что, будь у нее ребенок, это хоть как-то повлияло бы на ее брак. Эдвин увидел бы в своем ребенке свою жену и выгнал бы их обоих, только и всего.

Она была благодарна им, но они ведь не понимали толком, как она страдает. Теперь даже в ее снах лицо Эдвина иногда исчезало в меняющихся квадратиках — как на телевизионном экране лицо человека, пожелавшего остаться неузнанным. Это ранило ее сильнее всего остального: он отнял у нее ее дом, а теперь отнимал даже воспоминания о себе. Он украл двенадцать лет. Если она останется жить, выбора у нее нет: придется вновь стать той, кем она была, когда вышла за него, — и точно ребенок, который слишком часто и слишком подолгу пропускает школьные занятия, как она сумеет наверстать пропущенное? Она обречена вечно плестись позади всех.

Тулли Тоффнер все-таки сумел изловить Брайана. Он позвонил из Палаты общин.

— Что это у вас за секретарша? — осведомился он. — Вы ее совсем загоняли или что? Она абсолютно не думает о своих обязанностях.

Брайан извинился за Джелли. Тулли Тоффнер желал узнать, сколько у него шансов отправить бабушку жены с ее, бабушки, мужем в сумасшедший дом и получить опеку над ее имуществом. Брайан Мосс ответил, что шансы эти близки к нулю, поскольку тут замешано наследство, и Тулли вышел из себя. Брайан передал трубку Джелли в поисках спасения. Джелли слушала и вспоминала, почему ей не нравился Тулли Тоффнер.

— Хватит кормить меня дерьмом, — вопил Тулли, — о том, что старики — не бумажные пакеты, а имеют собственную волю и права. Я только и слышу это на паршивом посту, который мне швырнули. Будь моя воля, то всякого, кому в этой стране стукнет восемьдесят, перевязывали бы шпагатом, как бумажные пакеты — а они и есть пакеты! — и отправляли бы в мусоросжигатель. А! Звонок к началу голосования. Вопрос особой важности, и мне надо идти голосовать «за» закон о бесплатном топливе для пенсионеров. От вас мне толку ни хрена, Мосс. И насколько я слышал, вы не слишком-то стараетесь оградить моего друга Эдварда Райса от этой жуткой его фитюльки-жены. И как жутко она готовила!

В трубке щелкнуло.

— Быть экс-женой, — сказала Джелли своему боссу, — это быть покойницей, только никто о тебе хорошего слова не скажет.

— Как странно! — сказал Брайан Мосс. — Именно это мне сказала жена.

Когда Джелли в следующий раз встала со стула, он обвил руками ее талию, потискал и сказал:

— Мне хотелось бы оградить вас от всех ужасов мира.

— Вы должны ограждать свою жену, — сказала Джелли.

— Ну, и ее тоже, — сказал он. — На всех хватит.

И все-таки Джелли ему отказывает. На этом настаивает Анджелика. Брайан Мосс объяснил Джелли, что женщина, тщащаяся получить алименты от мужчины, должна прилагать все старания, чтобы ее не поймали в процессе сексуальных отношений с другим мужчиной. Бывает, что судьи и адвокаты обмениваются кивком, подмигиванием. Меньше денег, если она привлекательна и способна подцепить другого мужчину. Меньше денег, если она стара, некрасива и скорее всего навсегда останется одна.

Остальные соглашаются на компромисс. Ангел остается с Джелли, которая будет за ней приглядывать. Леди Райс и Анджелика на время отступят. Что-то должно произойти. Ночи стали такими тревожными. Ангел распаниковалась из-за СПИДа. Леди Райс, по обыкновению, томится по временному забвению (и даже признается остальным, что если бы не они, так она, вероятно, обрела бы нерушимый мир с помощью таблеток и пластикового пакета). Нервы Анджелики совсем истрепались из-за страха, что администрация «Клэрмона» разоблачит ее как мошенницу и воровку. А Раму пришлось уехать на месяц из страны. Это — последняя соломинка. Анджелика и леди Райс машут на прощание Джелли с Ангелом и отправляются отдохнуть от рассудка и эмоций. Джелли высвобождает свой ум — полную силу которого она научилась скрывать от остальных — и смакует сознание, что Брайан Мосс, если ему хочется трахнуть Джелли, может ее трахнуть. Ему только надо бросить намеки и спросить прямо. Все нравственные понятия, особенно ее собственные, бесследно испарились. Ангел же совсем не заинтересована мешать ей.

Но так на дело смотрит Джелли, а не Брайан. Не след женщине, если она не жена — да если и жена, — думать, будто ее желают без всяких оговорок.

Тулли снова позвонил Брайану Моссу. Бабушка Сары леди Венди Масгрейв девяноста шести лет и ее супруг Конго семидесяти пяти найдены скончавшимися от естественных причин — прекращение сердечной деятельности. Трупы пролежали неделю, прежде чем их нашли. По предположению, один из супругов скончался от шока, увидев, что другой умер. Но кто раньше?

— Видимо, они очень любили друг друга, — сентиментально сказал Брайан Мосс, стараясь дышать ровно. Джелли стояла перед ним на коленях, присосавшись к его члену, как младенец к соску. Движением бровей она осведомилась, не остановиться ли ей, но он энергично покачал головой.

— Черт! — сказал Тулли Тоффнер. — Это-то тут при чем?

— Извините, — сказал Брайан Мосс.

— Я поговорил со следственным судьей, — сказал Тулли, — но он осел. Говорит, что при отсутствии ясности автоматически считается, что первым умер старший по возрасту. Это влияет на вопрос о наследстве. Завещание не нашли; не исключено, что она вообще умерла без завещания. Это означает, что все отходит не Саре, а мужу, а он все свое имущество завещал племяннице.

— Пленительно для племянницы.

— Черт, Мосс! Я разделаюсь с вами за халатность, будьте уверены!

И Тулли хлопнул трубку на рычаг. Джелли и Брайан довели свое общее занятие до естественного финала, и Джелли сказала:

— Брайан, нам не следует заниматься этим так часто. Вы начинаете тратить слишком много времени и энергии. Это ведь затягивает.

— Я знаю, — сказал Брайан.

— И откровенно говоря, — сказала Джелли, — меня это не слишком удовлетворяет.

— Но я не могу изменить жене, — простонал Брайан Мосс.

— Вы правда думаете, что это не в счет? — спросила Джелли.

— Разумеется, не в счет, — сказал Брайан Мосс. — О Господи, что мне делать?

Джелли показалось, что она слышит приглушенное хихиканье остальных трех, но, возможно, ошиблась — так ей хотелось надеяться. Брайан послал ее порыться в документах Сары Тоффнер (старый Джеральд Кэттеруолл, основатель фирмы, одно время был поверенным Венди Масгрейв), проверить, не окажется ли среди них случайно и исчезнувшее завещание. И да, оно оказалось, пожелтевшее, перевязанное красной ленточкой. Венди завещала Путеводную Звезду своей дочери Уне, матери Сары, которая пропала где-то в пятидесятых годах, а в случае, если Уна умерла бы раньше ее, — приюту для бездомных кошек. Брайан припомнил, как старый Кэттеруолл рассказал ему, что Уна была замешана в торговле живым товаром — разумеется, в роли организатора, а не жертвы, — а потому он отказался оставить ее своей клиенткой, хотя и продолжал блюсти интересы маленькой Сары.

— То были дни, — сказал Брайан Мосс, — когда мы могли позволить себе выбирать и отвергать клиентов, исходя из нравственных принципов. Полагаю, я мог бы попытаться отыскать Уну Масгрейв, но, пожалуй, не стану. Пусть наследство Тулли Тоффнера остается выморочным.

У Джелли были и другие причины, чтобы поискать одиночества, избавиться от критики и прохаживания своих сестер. Теперь Джелли ежевечерне заполняет одну записную книжку за другой — осколки фактов, вымыслы, эссе, записи о том, что происходит в мире, как что выглядит, как ощущается; записывает различные оценки, какие можно занести на бумагу: о природе людей, вещей и судеб, будто в записях хоть что-то способно стать реальностью. Да, она верит, что это ее особое свойство — она писательница. Анджелика, леди Райс и Ангел довольствуются тем, чтобы чувствовать, и судить, и действовать; им достаточно просто БЫТЬ, — и никаких особых требований к жизни и надежд, только желание счастья и отсутствия страданий и чересчур страстных эмоций. Джелли хочет перевоссоздать мир по собственному образу и подобию, и для этого ей необходимо иметь свободную голову — она хочет обрести возможность поразмыслить на досуге, а не тратить свободное время на бесконечные треугольники и споры. Но только на короткое время, говорит она себе. Скоро ей будет их не хватать.

Она хранит украденные дискеты и папки в глубине обувного шкафчика и, взглянув на свою обувь, поражается. Число пар увеличилось, но она абсолютно не помнит, как их покупала. Сама Джелли предпочитает маленькие аккуратные «лодочки» на низком каблуке, удобные, но элегантные. Анджелике нравится массивная обувь, которая стучит, будто деревянная, — большая, тяжелая, приземляющая эфирный дух, припечатывающая ее сущность к земле. Леди Райс нравятся практичные ботинки. Ангел клюет на высокие сапожки из черной замши, побрякивающие золотыми цепочками. Шестидюймовые платформы — как кто-то умудряется в них ходить? Однако их носили, стоптали — но когда?

На ночь Джелли привязывает себя ниткой за запястье к спинке кровати для проверки, не сжульничает ли одна из остальных, не воспользуется ли на ночь их телом. Но что это докажет? Она бросает эти уловки и уповает на лучшее, что тоже в ее натуре. Быть может, когда она впустит их обратно, они все вместе пройдут курс психотерапии? Но с другой стороны, что такое их разговоры, как не взаимный психоанализ? Ну а пока приятно отдохнуть от непрерывной тревоги, которая разъедает существование Анджелики, и скрытой неизбывной грусти, которая исходит от леди Райс. Однако Джелли очень не хватает Ангел — эта отчаянная девчонка, вечное ощущение, что захватывающее приключение вот там, за углом, и, если оно не кидается тебе навстречу, ты протягиваешь руку всю в браслетах, дергаешь его на себя и, черт дери, встречаешь его лицом к лицу.

Джелли устроила уборку. Вытащила из гардероба кучу ненужной одежды, опустошила его полки: прозрачные блузки, металлические пояса, кожаные штаны, лиловые бархатные гетры, шляпы колоколом с цветами, невероятные колготки, кружевные пояса с подвязками, откровеннейшие трико — неношеные, ненадеванные, почти все с неоторванными ценниками; и всяческая дешевая бижутерия, дорогие кремы для лица, подплесневевшие, спекшиеся, потому что ими не пользовались, открыв просто из любопытства и не навинтив крышку обратно; дешевая веселенькая косметика, бигуди, парики. Все это она подарила горничной, которая, казалось, не прониклась к ней особой благодарностью.

Избавившись от этого хлама, оставив только корректные юбки, пастельных тонов джемперы и теплые пальто, она почувствовала себя почти самой собой, а если у остальных не осталось одежды и аксессуаров, тем менее вероятно, что они попытаются взять единоличную власть. Они с Ангел прекрасно справляются, а Анджелика и леди Райс, как ей стало ясно, слишком уж морально принципиальны себе во вред.

Эдвин пишет Эдварду Моссу, справляясь, нет ли законного способа отобрать у его жены титул после развода. Она изменила ему, оскорбила его, унизила на глазах у друзей, оказалась совсем не той, на ком он женился, — так не следует ли ему на этих основаниях добиваться не развода, а признания брака недействительным? А затем лишить ее дутого права на титул, который она приобрела обманом? То, что она пользуется титулом, доказывает, насколько она презирает элементарную порядочность. И нельзя ли принудить ее открыть свое местопребывание? Как-то утром Джелли опоздала, и письмо вскрыл Брайан.

Брайан Мосс пишет в ответ, что суд вряд ли допустит, чтобы Анджелика осталась полностью без материальной поддержки. Если сэр Эдвин предложит своей жене квартирку в пригороде и 1000 фунтов в месяц, как исходный зачин для переговоров, вполне вероятно, что леди Райс заберет собственное прошение, так что его прошение будет спокойно рассматриваться и он может рассчитывать, что сочетается браком с Антеей еще до истечения года.

Джелли добавляет ноль к 1000 фунтов в месяц, меняет «квартирку» на «приличный особняк в центральных районах», отпечатывает письмо, стирает изменения на компьютере и восстанавливает оригинал. Когда Эдвин пишет в ответ, что он предложит ей половину указанной суммы и что он не хочет, чтобы его экс-жена жила поблизости от него, она уничтожает письмо и подменяет его на другое с указанием Брайану Моссу предложить его жене 5000 фунтов в месяц, подписывает его и отдает Брайану Моссу для прочтения. Она редактирует ответ Брайана, изымая выражения его удивления такой щедрости сэра Эдвина.

На этом этапе Джелли прекращает радикально вмешиваться в переписку, позволив ей развиваться естественным путем, — мелкие противоречия можно заглаживать по ходу действия. Подпись Эдвина она освоила отлично, в ящике стола она хранит стопку листов, подписанных Брайаном Моссом вручную. Главное — не опаздывать на работу и не заболеть, чтобы Брайан Мосс не начал сам вскрывать свою почту. Ей кажется, что она вполне сумеет наладить свою жизнь без советов и тесного сотрудничества своих сестер.

Джелли в качестве леди Райс говорит по телефону с Барни Ивенсом и воздерживается от упоминания о том, что, последуй она его совету и не подай встречного прошения, позиция ее была бы теперь куда более слабой; она просит Барни написать Брайану Моссу и указать, что финансовое предложение смехотворно мало, учитывая длительность брака, а также поведение сэра Эдвина; как насчет 7500 фунтов в месяц? Брайан Мосс пересылает письмо сэру Эдвину.

Прежде чем бросить письмо в ящик, Джелли целует конверт с тыльной стороны. Она не совсем понимает, почему сделала это. Быть может, вновь вынырнула леди Райс, взбудораженная почти прямым соприкосновением с Эдвином? Джелли очень этого опасается: непреходящая любовь леди Райс к Эдвину может заразить остальных через своего рода осмос, ну а с более позитивной точки зрения просто несколько личностей разделяют общую нужду в деньгах и комфорте. Но так или иначе письмо отправлено. Джелли умеет принимать быстрые решения и, собственно говоря, редко видит необходимость выбирать между чем-то и чем-то — верный шаг ведь абсолютно очевиден! А потому только к лучшему, что письмо отправляла она, а не Анджелика, Ангел или леди Райс. Не то письмо валялось бы на дне ящика, пока она собиралась бы с духом. Во всяком случае, так она убеждает себя. Она же неисправимая оптимистка.

Все представляется Джелли в розовом свете, пока не приходит письмо от Эдвина с просьбой, чтобы Брайан Мосс ускорил процедуру и все уладил: он хочет жениться на Алтее, они хотят иметь детей.

Детей! Джелли, вскрыв эту бомбу, едва пришла в контору, сначала даже толком не прореагировала. Ну да, детей. Почему бы и нет? Но ей становится нехорошо, она вынуждена уйти в туалет, чуть не теряет сознание, но не теряет и начинает плакать. Нет, ей одной это не по силам. Она призывает своих сестер вернуться. Они являются, но утишить слезы не могут.

Джелли, вновь скомбинированная, продолжает плакать и вынуждена объяснить Брайану Моссу, когда он приходит, что маки у нее на столе подействовали на нее аллергически. Он открывает окно и выбрасывает маки вместе с вазой жестом, который напоминает ей об Эдвине, и она снова плачет. Брайан обнимает ее и говорит, что женские слезы всегда на него действуют: он бы хотел заняться с ней любовью, как положено; и сейчас.

Джелли отталкивает его и говорит, что ни в коем случае: это жутчайшее сексуальное домогательство. Он говорит, что слезы — это тоже форма домогательства, но уходит к себе в кабинет и дуется до конца дня. Леди Райс вновь во главе: слезы всегда ее бодрили. И теперь прячется Джелли, разделяя компанию с Анджеликой и Ангел. Ну, хотя бы при Джелли, присматривающей за ней, Анджелика меньше времени проводит в магазинах, что сберегает деньги. И Ангел повеселела — леди Райс предоставляет ей случай на время взять контроль, — но Джелли так расстроена, что печатают они из рук вон плохо. Брайан Мосс спрашивает, не месячные ли это неприятности, и они отвечают: да. Хотя это вовсе не так.

Рам вернулся! Но леди Райс не разрешает ему свертывать на автостоянку.

— Я в процессе развода, — говорит она, — и должна быть сугубо безупречной.

Она не дает остальным вставить: «ну, может быть», или: «пожалуй, у меня с нервами плохо». Ни намека на обычную смену настроений. Рам словно бы обижен: шея у него сзади словно окостенела от досады. Леди Райс чувствует себя виноватой: она как-то не вполне понимала, что и у Рама есть чувства, — чувства давно уже стали тем, что имеют женщины и не имеют мужчины, — но она не смягчается. Рам говорит приятелям, что женщин он не понимает вовсе: никакой последовательности.

Леди Райс страдает уже меньше. Она уже способна думать не только о своем горе. Ее больше не тянет к суициду. Она рассматривает ту свою часть, которая зовется Джелли, и приходит к следующему выводу:

«Не то что я недолюбливаю Джелли, просто она меня не вдохновляет. Это она делает меня такой скучной, какой, мне кажется, я иногда бываю. Во всяком случае, так считал Эдвин, не то бы он не предпочел мне Алтею. Виновата Джелли».

И действительно, Джелли принадлежит к тем женщинам, у которых практически нет друзей: она встает утром, одна вкушает завтрак, испытывает удовольствие после удачного трудового дня, покупает кошачий корм и возвращается на общественном транспорте. Она не испытывает неодолимой потребности часами болтать по телефону; ей не нравится делиться и откровенничать с кем попало; она не прочь пофлиртовать, так как понимает, что рано или поздно ей надо будет выйти замуж и завести детей, да и все любит, чтобы ими восхищались, при этом контролируя ситуацию. Однако Джелли не привлекают и не развлекают беглые заметки о жизни, какие поставляют и в каких нуждаются друзья, — все эти охи, ахи, ты только догадайся, что она сказала, да неужели же он, сукин сын; да как она могла, стерва! Другие словно наслаждаются подобным, а она, откровенно говоря, не испытывает особого интереса или хотя бы любопытства, когда дело идет о других людях. Ей нравится выглядеть подтянутой и свежей, и она, безусловно, не пренебрегает возможностью подслушать или подглядеть, ибо это дает ей власть, — ей нравятся секреты, иметь их, узнавать, но не сообщать. Свой урок о друзьях она выучила отлично. Они могут предать тебя и обязательно предадут, и пусть ты предлагаешь верность, это вовсе не значит, что тебе ответят верностью же. Иуда Искариот вовсе не польстился на деньги, он просто хотел, чтобы Иисуса прибили к кресту. Чем заботливее ты питаешь змею у своей груди, тем скорее она тебя ужалит.

Ищи уединения, думает Джелли Джелли почти не поддается эмоциям, она предпочитает думать. Леди Райс находит ее бесчувственной.

Ну а Анджелика — что же, у Анджелики всегда были друзья. Став леди Райс, она собрала вокруг себя всю окрестную богему, всех писателей, художников, скульпторов, ткачей, экспертов по кулинарии, телевизионных режиссеров, каких там можно было отыскать. Все, что ей требовалось после лет, проведенных в качестве поп-звезды среди людей, чьим излюбленным присловьем была фраза «понимаешь, о чем я?» (поскольку страсти и недоумения далеко превосходили их словарный запас), был обеденный стол. За одиннадцать лет эти обитатели богемы превратились в ее старых друзей. Даже Эдвин находил их бодрящим обществом и входил в дом со словами: «Кто сегодня придет к обеду? А? А?», вместо того чтобы спросить: «Что сегодня на обед?» Разговаривали они о книгах, фильмах, критических статьях, политике, мире образов и фантазий, а не о лошадях, собаках, погоде и видах на урожай, и требовалось держаться наравне с ними, но Эдвин тогда не жаловался. Эдвин читал книги, он читал стихи, хотя считал, что его ноги слишком длинны для театральных кресел, а в кино у него дергались колени.

Эдвин, разумеется, потом регрессировал к своему типу, к тому, чем он был прежде; оставил «ягуар» позади, вернулся к «рэндж-роверу» — к гавгавкающему безделью лисьей травли, к разрыванию на куски голодных зверьков; к пиф-паф-паф охотничьих ружей к возвращению на землю взмывшую к небу птицу мертвой или умирающей — просто чтобы показать, кто здесь кто. Мы — землевладельцы голубых кровей, носители традиций лисьей травли и охоты на фазанов.

Воображение приносит боль, вот почему благоразумные люди его не одобряют. Размышления выбивают из колеи, безмятежная уверенность помогает крепко спать по ночам. Если вы стреляете по диким созданиям, то более вероятно, что вы не застрелите свою жену, что вы вообще ее не лишитесь. В этих переменах в Эдвине, в этой его регрессии леди Райс винила Сьюзен и Ламберта чуть ли не больше, чем Антею. Антея как-никак объявила себя врагом без экивоков. Сьюзен притворялась подругой.

Анджелика стала поп-звездой по чистой случайности, объяснял Эдвин всем и каждому очень доверчиво в те теплые солнечные дни, когда остальным еще можно было доверять. Девочка-подросток с умом и темпераментом, неизмеримо превосходившими заурядность ее родителей, истинная редкость, талант; ее отец умирает, ее соблазняют, — разумеется, не в сексуальном смысле — она была совсем не такой; разборчивость — вот подлинное имя Анджелики. «Разборчивость — вот подлинное имя Анджи», — говаривал он, и Сьюзен кивала своей чуточку задранной головой, качнув колоколом густых белокурых волос; или смотрела на Анджелику блестящими птичьими глазами, нежно улыбалась и говорила: «Увы и ах! Я безнадежна, что угодно может сделать меня счастливой», и все мужчины вокруг хотели бы стать тем, кто делал бы ее счастливой, чтобы их причиндалы были бы этим «что угодно»; и порой Анджелика спохватывалась: а не входит ли Эдвин в число «всех мужчин»? Но, конечно же, нет — Сьюзен ее лучшая подруга. Лучшие подруги же не такие.

Анджелика в «Клэрмоне», решив, что ее сгубил избыток разборчивости, не звонит в обслуживание и не говорит, что поданный ей бутерброд ужасен, так не заберут ли они его и не заменят ли копченый бекон на некопченый. Она взяла себя в руки.

«Устные нападки», — заявил Эдвин. То есть что она нападала на него устно. Что он подразумевал? Леди Райс ломала над этим голову. И ломала. Она, по правде говоря, уже не придавала вопросу об алиментах такого значения, как раньше. Несмотря на все ее красивые слова, на вроде бы категоричность ее мнения на эту тему — она словно покорила некий горный пик истины, откуда дороги вниз нет, и вы вынуждены вечно вращаться вокруг собственных выводов, — вопрос этот перестал быть навязчиво-маниакальным. Она предоставит всю юридическую сторону Джелли; она бросит на Анджелику тяжелое бремя поисков старых друзей в попытке восстановить целостность своей личности до брака — глупой девчонки в кожаной куртке и с кольцами в носу, а сама и дальше будет решать задачу своей вины, своего возможного соучастия в крушении ее брака — не то что она верит, будто могла сыграть тут какую-нибудь роль, ни в коем случае, но просто раскаяние (или видимость раскаяния) может вернуть ей мужа; не то чтобы она очень этого хотела, нет, никогда…

В клубе «Велкро», где понимают сердца и души разлученных или ждущих разлучения, хорошо известно, что навязчиво-маниакальные идеи переменчивы, как погода; и что перемена болезненна так, словно липучки «Велкро» — живые дрожащие нервные окончания, и замена одной навязчивой идеи на следующую невыносимо мучительна, когда все вдруг вззззвинчпивается, воздух раздирается визгом, настолько высоким, что его почти не слышно, и вот, и вот — «устные нападки». Была она когда-либо груба с Эдвином? Поносила его, оскорбляла? Нет, конечно же, нет. «Плюх и опало», — как-то сказала она ему, а он понял неверно. «Плюх и опало», — говаривала мать Анджелики, оглядывая расползающееся желе, любимое лакомство своей маленькой дочки. Миссис Лавендер Уайт, урожденная Лэм, частенько готовила к субботнему чаю этот безнадежный десерт, неумело, но истово — попеременно мягко-красные и ядовито-зеленые. «Плюх и опало, — жаловалась она. — Но отчего всегда так?» Риторический вопрос, на который ее маленькая дочка в один прекрасный день сочла нужным ответить.

«Ты же не весь пакет высыпаешь, — сказала Анджелика. — Яснее ясного, глупышка».

Она была папиной дочкой и переняла его манеру мимоходом принижать ее мать — но, правда, Лавендер вроде бы ничего против не имела.

«Я точно следую инструкции, — сказала мать Анджелики. — Не переводить же добро зря! Одну половину пакета на одну пинту воды — как мне указывают, так я и делаю».

Стивен Уайт, вернувшись домой со спевки хора, оглядывал дрожащую оплывающую массу семейного десерта и говорил: «Снова плюх и опало, моя дорогая?» Говорил ласково и любовно и тут же начинал подпрыгивать, чтобы пол завибрировал и желе совсем осело. Из таких-то мелочей, казалось Анджелике, и творятся хорошие браки. В те дни Анджелику называли Джелли, так как крещеное ее имя было слишком длинным и неудобным для произношения.

Но даже блага способны оказаться проклятиями — противопехотные мины, заложенные в дни какой-то давно забытой войны. «Плюх и опало», — сказала однажды леди Райс, лежа в постели рядом с Эдвином. «Плюх и опало», и думала она при этом только о семейном чае и счастливых временах детства до начала переходного возраста. Но Эдвин принял это за колкость, резко отвернулся от нее, сбросив ее обнимающую руку, немного полежал спиной к ней, а затем слез с кровати и оделся. Они были женаты уже десять лет, и пора недоразумений и нежных примирений давно ушла в прошлое. Леди Райс не могла понять, на что он вдруг обиделся. Позднее она сообразила, что ее муж в то время «виделся» со своей кузиной Алтеей.

Неверные мужья разделяются на две категории: те, кто чувствует себя виноватым, дарит цветы, купает малышей, пытается не причинить боли, после чего все портит, покаявшись в содеянном. И те, кто чувствует себя виноватым, но ищет оправдания в поведении жены: смотрите, смотрите все, как она плохо обо мне заботится, как растолстела или подрывает мое самоуважение — да что угодно, в чем там заключается ее слабость; но когда его роман подходит к концу (если подходит), он хранит свою тайну, удерживается от того, чтобы обременить ею жену, она ведь, так сказать, заранее уплатила за его удар по брачной политике.

В то утро леди Райс могла объяснить свои слова: «плюх и опало», убеждала она, вовсе не шпилька по адресу активности ее мужа. Как он мог подумать такое? Да, конечно, последнее время жена перестала вдохновлять его, как прежде, однако леди Райс полагала, что это не более чем нормальные приливы и отливы его сексуальной энергии. Неприятности на работе, быть может. Но Эдвин не принимал ее извинений, хотя леди Райс тараторила и тараторила. Эдвин, который обычно так легко поддавался на улещивания и всегда был рад послушать рассказы о детстве своей жены, против обыкновения оставался угрюмым, безразличным к ее историям и глубоко обиженным.

«Бесполезно, — сказал Эдвин, когда наконец заговорил, — отрицать собственные слова. Сказано то, что подразумевалось, сознательно или бессознательно. По сути, ты накликала на меня импотенцию. Ты опять пытаешься подорвать мою уверенность в себе».

«Ты просто ищешь, к чему придраться, чтобы обидеться, — прорыдала она. — Почему нам так плохо? Что с тобой?»

Он не дал ей ключа к разгадке. А поскольку она была, как утверждал Эдвин, совершенно ненаблюдательна или — как сказала бы она сама — очень наивна, леди Райс не усмотрела связи между претензией ее мужа на то, что она превратила его в мученика, и его виной перед ней. На нее возлагалась ответственность за совершенное против нее преступление. Говоря без обиняков, Эдвин разлюбил жену и был склонен винить в этой утрате ее же. Как ни странно, он ощущал это очень остро, и чем острее ощущал, тем больше винил ее. Какая жуткая неразбериха!

Плюх и опало — словесные нападки. Леди Райс понимала, что подразумевает Эдвин. Нет такой вещи, как случайность; самое непреднамеренное замечание, брошенное мимоходом, обладает скрытым смыслом; не важно, насколько подсознательна потребность высмеять, она существует.

— Ну, хватит же! — сказала Джелли. — Перестань винить себя. Ты безнадежна!

Командует Анджелика. Ее решимость занять высокоморальную позицию несгибаема. Если по пути домой с работы автоматы, выдающие билеты, оказываются неисправными, она найдет соответствующее должностное лицо и заплатит ему, к вящему его раздражению. Чем больше она обслуживает Брайана Мосса, тем праведнее становится. Указывает на недостачу в суммах на мелкие расходы или на волоконце шпината, застрявшее между его передними зубами; она поднимает брови, если он поздно возвращается с обеденного перерыва. Она настойчиво заговаривает о его жене и детях, даже когда ее голова склоняется к его члену.

Остальные понимают всю неразумность этого, но с Анджеликой, когда она в таком настроении, нет никакого сладу. Она даже не позволяет остальным смеяться. Все чересчур серьезно, она окостеневает в корректности. Водит их за покупками в магазины для бережливых и подписывает все петиции, какие только может, — спасает китов и жертвует тунцами ради дельфинов. Она останавливает незнакомую женщину и долго упрекает ее за меховое манто. Она становится вегетарианкой. Джелли полагает, что контролирует ситуацию она, и тут внезапно возникает Анджелика и пользуется ртом Джелли, чтобы говорить. Это опасно. Их конгломерат способен действовать только при общем согласии.

— Брайан, — как-то утром внезапно для себя говорит Джелли, — вы не хотите, чтобы я поместила объявление в «Таймс» с просьбой сообщить о местонахождении Уны Масгрейв, тещи Тулли Тоффнера?

Она стоит на коленях перед Брайаном Моссом. О том, что Джелли примут в штат, больше ничего не говорится, и все согласились, что ее боссу следует потакать ради сохранения работы. Ее рту потребовался отдых: мышцы заныли от перенапряжения.

— Но зачем? — спросил Брайан растерянно.

— Во имя правды, — уныло ответила Джелли/Анджелика.

Эрекция Брайана Мосс сникла, и Джелли решила не продолжать. Она встала с колен и направилась к своему столу писать объявление. Он насупился и заерзал.

— Но с какой стати ты вообще заботишься об интересах Тулли Тоффнера? — спросил Брайан. — Он же абсолютная мразь.

Ему стало ясно, что переход от секса по временам к нормальным отношениям «начальник — служащая» все больше превращается в проблему. Если интимность затянется, Джелли почувствует себя вправе полностью взять на себя его совесть. А за совестью положено приглядывать женам и выслушивать обвинения в занудностях — но не временным секретаршам.

— Извращенец или нет, — ответила эта секретарша, — но Тулли Тоффнер — ваш клиент, и вы обязаны блюсти его интересы.

В некоторых культурах бытует верование, что, спасая жизнь другого человека, вы тем самым берете на себя ответственность за все дурное, что он может совершить впоследствии, и по тому же принципу леди Райс чувствовала, что в долгу у Тулли и Сары хотя бы в такой степени, что право Сары на наследство не должно оказаться вымороченным оттого, что Брайан не хочет палец о палец ударить, или оттого, что она, Джелли, истощает его силы и интерес к его обязанностям.

Ангел говорит, что знает все, что знает леди Райс: просто она, Ангел, признает это вслух, а леди Райс — нет.

На следующий день Джелли, торопясь доказать, насколько Анджелика не права, попросила у Брайана Мосса прибавку.

— Это было бы так пошло, — сказал Брайан Мосс с напыщенностью, которая часто сопутствует финансовым беседам. — Даже грязно — повысить вам заработную плату, если учитывать наши новые отношения. Это ведь понизит вас до положения проститутки. Предположительно, вы хотите, Джелли, когда-нибудь выйти замуж, и, я уверен, подобное пятно на вашей репутации вас вряд ли устроит. Так противно жить с тайнами, коренящимися в прошлом, с бомбами замедленного действия, готовыми взорваться в любой момент. У меня самого есть одна-две таких. Секс никогда не следует менять на деньги, это бросает тень на всех, кто имеет к этому касание. Если вам угодно, я ограничу его обеденным перерывом; чтобы вопрос о сексуальных домогательствах на службе не мог встать. Вы ведь в конце-то концов на почасовой оплате. И предположительно, наши интимности доставляют вам не меньше удовольствия, чем мне, не то вы не прибегали бы к ним.

Брайан Мосс прервал Джелли, повалил Джелли на диван и задрал ее юбку. Наконец-то желание возобладало над виноватой совестью.

— Мне надоело пробавляться эрзацами, — говорит он.

Ангел читает нотацию леди Райс. Если они все вот так подчинились Брайану Моссу, почему она сторонится Рама? Она, Ангел, получала большое удовольствие от поездок на работу. Даже на заднем сиденье «вольво» в подземной автостоянке Рам был куда лучше Брайана, который, конечно, тоже неплох, но заторможен. Слишком много волнуется, что изменяет Ориоль, что постоянно запертая дверь его кабинета может привлечь нежелательное внимание, и не способен отдаться страсти по-настоящему. Только похоть, никакой любви, самозабвения. Время и уединение вполне могли бы поднять возможности ее босса на должную высоту, но где их взять?

Анджелика и Джелли замолкли; выбора у них не было; только дать полную волю и взбалмошному, и упрямому эго. Удержать ее было невозможно. Она, Ангел, завладела их органами чувств — это она двигала руками и ногами, использовала рот, скашивала глаза. Верх остался за ней. Попозже, вместо того чтобы смотреть телевизор или уснуть, они все, включая леди Райс, спустились в бар, сопровождая Ангел, и позволили ей заказать тройной джин и раза два подмигнуть итальянской паре, мужу и жене, элегантным и искушенным, которые на отдыхе, казалось, искали третьего в свою постель. У Ангел было чутье, кому подмигивать и на чьи улыбки отзываться. Отозвалась Ангел именно так, как надеялись супруги, и они заплатили ей аванс. Двести фунтов наличными.

На следующий день пришлось расплачиваться, да еще как! Леди Райс была так разъярена, несчастна и готова наложить на себя руки, что Ангел, присмиревшая, жалкая, поклялась, что никогда больше не повторит, — под угрозой, что леди Райс примет слишком большую дозу снотворного и прикончит их всех. Ангел запомнила урок. Больше никогда она не будет смешивать секс и деньги. Тут Джелли пришлось прогулять работу, чтобы оправиться от ночных эксцессов, а потому они не отправились на автостоянку с Рамом, и она чувствовала себя слишком разбитой, чтобы позвонить Брайану Моссу и предупредить, что не придет. И он подумает, что она вообще ушла от него. И не расстроится, заявила Анджелика, а Джелли, обвинив ее в грубом цинизме, вскоре умолкла — так она была измотана.

Под вечер они почувствовали себя лучше. Анджелика высказала мнение, что мир запретного секса слишком уж полон эвфемизмов, чтобы быть безопасным. Тебя могут убить, задушить или засечь до смерти, а затем избавятся от твоего трупа, и кто про это узнает? «Присоединиться к супругам в постели» звучит очень уютно, снежно-бело-простынно, зевотно и тепло, а оказалось знобяще холодным и негигиеничным, сведясь к срыванию одежды, хлыстам и наручникам, пока жена символически мстила любовницам мужа за прошедшие десять лет, с его согласия, а муж затем утвердил свое право иметь их, как, когда и каким образом ему угодно. Она заметила, что есть какое-то мазохистское наслаждение в роли жертвы, не имеющей выбора, но есть разница между тем, чтобы быть Скверной Девчонкой и Шлюхой, а под конец, если они выживали, шлюхи теряли свои золотые сердца от непрерывного соприкосновения с избытком зла и отчаяния; и они обзаводились безжалостными холодными глазами и безжалостной фальшивой улыбкой, которые пугали детей.

Она смирится с Ангел Скверной Девчонкой, но не Шлюхой. Понятия людей об этих последних чересчур романтичны.

Уна Масгрейв откликнулась на объявление в «Таймс». Точно ответ на молитву Тулли Тоффнера, точно бешеный порыв леденящего ветра, сопровождающего богов в их странствованиях, она ворвалась в нижнюю приемную «Кэттеруолл и Мосс». За столом там как раз сидела Джелли — она помогала Лойс. Лойс, вновь рожденная христианка, подала заявление об уходе — в конце недели она, говорили все в конторе, начнет работать в фирме, где меньше скандальных сплетен и интриг. Хотя Брайан Мосс и сказал Джелли: «Проблема в том, что она влюблена в меня. И ревнует к тебе. Помнишь, как-то мне почудилось, что я запер дверь кабинета, а на самом деле не запер, и она распахнула дверь?..»

На что Джелли ответила: «Ерунда, просто ей недоплачивают и заставляют перерабатывать, как и всех нас»…

Он не обиделся. Казалось, ничто не могло заставить его обидеться — как ничто не могло заставить его платить ей больше. Но в любом случае ему нравится, когда она взъедается. Чем острее ее язычок, тем приятнее заставлять его умолкнуть, тем интимнее его вкус. Они вернулись от полноценного полового акта к его эрзацам — Ориоль победила в своем отсутствии. Все знают, что это не в счет.

Но теперь перед Джелли сидела Уна Масгрейв — сидела на ее столе и смотрела на нее пристально и взвешивающе, будто прекрасно знала обо всем, что происходило за кулисами. Джелли чувствовала, что встретилась со своей судьбой, своим возмездием; что в ее душе читают, как в открытой книге. Ей, решила Джелли, было лет шестьдесят пять — одна из тех женщин, которые рождаются неукротимыми и нестерпимыми; лицо благообразно красивое благодаря косметической хирургии, волосы, поредевшие от белокурости, но глянцевитые благодаря постоянным заботам; фигура, тощая благодаря сжигателям жира; большие кокетливые глаза; высокие силиконовые груди; длинные ногти на пальцах подвижных энергичных рук в буроватых пятнах. Джелли — или Ангел? — подумала, что пятна или не пятна, а длинные, острые багряные когти — это и опасность, и вызов для избалованного члена. И Ангел — или это была Джелли? — подумала: да, но ему придется так или иначе заплатить за это. И дорого.

— Вы можете сообщить мне нечто, представляющее для меня интерес, — сказала Уна Масгрейв. — Я прочла об этом в «Таймс», так что это должно быть правдой.

И Джелли встала из-за стола, бледная, скромная, с тройной ниткой жемчуга от Фенуикса на шее, в миленьком бледно-розовом кашемировом свитере (наполовину уцененном из-за единственной спустившей петли — леди Райс вышла из своего уединения, чтобы привести его в порядок), красной плиссированной юбке, туфлях, несколько поношенных, но великолепно начищенных (ночным дежурным в «Клэрмоне»), и в плотных колготках; волосы аккуратно причесаны, цвет лица на редкость свежий (благодаря ему, клянется Брайан Мосс) и влажный ротик. Встала и проводила Уну Масгрейв в личную приемную Брайана Мосса, все время ощущая на себе взгляд Уны.

На Уне Масгрейв были сверкающие сапоги из черной кожи выше колен, коротенькая красная юбка, белый свитер и широкий пояс из лакированной кожи с пряжкой из чистого серебра, решила Джелли. Брайан Мосс вышел из своего кабинета, заморгал и пригласил ее войти. Джелли почувствовала себя оттесненной, неспособной конкурировать, и даже Ангел съежилась.

Раз в неделю администрация «Клэрмона» преподносила в подарок вазу фруктов — каждое яблоко такое совершенное и румяное, каждая груша такая симметричная, глянцевито-зеленоватая, каждая слива такая безупречная и нетронутая осами, что они составляли разительный контраст с плодами из садов Райс-Корта. Фруктовые деревья Райс-Корта были старыми, корявыми и прекрасными; плоды, которые они приносили, были по коммерческим меркам мелкими и кособокими, но удивительно душистыми и сочными, если вам удавалось найти нетронутый вредителями бочок и вы готовы были куснуть его в надежде на лучшее.

Клэрмонские плоды — а вазу вновь наполнили в этот день — были полностью лишены душистости, сплошное совершенство и облучение. Джелли поймала себя на том, что плачет: а она-то думала, что слезы — это сфера леди Райс, так нет! Ее тоже сокрушали тоскливые воспоминания. Ей так не хватало фруктовых садов, блистающих бело-розовыми цветками ранней весной; ей не хватало ежегодных тщетных попыток отогнать птиц от вишен: смотри, смотри, Эдвин! Они склевали все до единой. Не может быть! Но каждый раз — было. Ей не хватало унылых зимних веток слив в шпалерах у стены елизаветинских времен, ей не хватало огорода, укрытого каменными стенками, и старинных грядок спаржи, которые давно следовало перекопать и которые оставались неприкосновенными, и то, как чертополох маскировался под артишоки. Мысленно она все точно разносила по своим местам: шла между крыжовенными и смородиновыми кустами, зная, какая доля дюйма у нее в запасе, хмурясь на крапиву, ободряюще улыбаясь смелым оранжевым округлостям тыквы, темно-зеленым отшельникам-кабачкам. Всего этого она лишилась; все это у нее украли. Человеческую часть потерь можно было изгладить из памяти. Но эти воспоминания о садах и огороде Антея отняла у нее по-разбойничьи. Антея и Эдвин вместе лишили ее не просто будущего и настоящего, но и прошлого. Она надеялась, что розовые кусты, которые она столько лет разреживала, исцарапают, изранят, заставят истечь кровью до смерти всех, кто посмеет протянуть руку к цветку. У нее разбаливалась голова.

Ангел старалась отвлечь Джелли. Ей не нравилось, как Джелли смотрит на фруктовый ножик, принадлежность вазы с фруктами.

Джелли взяла телефонную трубку. Ангел хлопнула по рычагу. Джелли взяла фруктовый нож и принялась перепиливать свое запястье. Кожа покраснела, но она не допилилась даже до капли крови.

Ангел задрала юбку посмотреть, как поживают ее ноги. Их опушали несбритые волоски.

Она заставила их отправиться с ней за угол на Бонд-стрит в круглосуточный салон красоты и навощила ноги старомодным способом — расплавленный воск лопаточкой размазали по коже, дали ему застыть, а затем содрали. Эта процедура придавала коже особую гладкость, сохраняющуюся дольше, чем после применения более легких, менее болезненных и быстрее застывающих синтетических средств, которыми теперь пользуются чаще. Джелли почувствовала себя лучше.

Джелли отправилась на службу, обезволосив не только ноги, но и пах, и пригласила Брайана Мосса засунуть ладонь ей под юбку, ощутить и повосхищаться. Брайан Мосс уперся.

— Я не хочу, чтобы то, что существует между нами, стало слишком уж личным, — сказал он. — Вы знаете это. Я очень люблю Ориоль. Если она не интересуется сексом, то лишь потому, что совсем измучена, бедняжка. Двое маленьких детей уморят кого угодно. Мы растим их по-современному, стараясь развивать их личности, а потому они спят мало. По ночам дежурю я. Эльси мучают кошмары, у Энни схватывает животик. Я возвращаюсь в постель к Ориоль — возможно, я холоден, но я люблю, и все же даже во сне моя жена отодвигается от меня. Я словно бы вызываю у нее брезгливость. Она говорит, что мои ступни пахнут и ей не нравится текстура моей кожи. Она утверждает, будто кожа у меня липкая. Но я все равно ее люблю. Полагаю, она права в отношении меня, а я просто безнадежная никчемность.

— Пощупай мою кожу, где я ее побрила. — Вот все, что ответила его секретарша. — Тебе понравится. Гладенькая, но словно колкая под поверхностью; такая белая-белая кожа там, потому что, если подумать, свет дня редко добирается до промежности.

Но Брайан Мосс не соблазнялся — на него не действовали ни слова, ни описания, ни прямое приглашение, когда она провела его ладонью вверх, потерла его палец о выбритую кожу и попыталась засунуть его внутрь мягкой влажной теплоты расщепленности.

— Не понимаю, что на вас нашло, — сказал Брайан Мосс. — Вы никогда прежде такой не были. О Господи, это все моя вина?

И он закурил сигарету, увидев пачку в открытом ящике.

— Вот видите! — сказал он. — Вы понудили меня снова закурить. Ориоль заставила меня бросить курить, когда была беременна. Пассивное курение может причинить неисчислимый вред нерожденным младенцам.

— И тебе тоже, — сказала Ангел. — Но, думается, про это твоя жена не упомянула.

— Вы, видимо, не лучшего мнения о женах, — пугливо сказал Брайан Мосс. Ему казалось, что его секретарша ведет себя как-то странно. Надо будет избавится от нее; он позволил себе связаться с, видимо, очень неуравновешенной молодой женщиной, ему ее будет не хватать, но что поделаешь. Да и в конце-то концов она вовсе не была такой сногсшибательно привлекательной, как ему казалось. И вообще он предпочитает — во всяком случае, вне брака — ту бесстыдную прямолинейность, какую обеспечивают Уна Масгрейв и ей подобные. Награди Джелли близнецами, и она уподобится Ориоль, это бесспорно.

— Да, — сказала Ангел, — я не лучшего мнения о женах. — Она сидела на краю стола, снимая свои шнурованные сапожки, которые Джелли купила у «Маркса и Спенсера». И уронила их на пол. Сначала правый, потом левый. Не сводя глаз с Брайана Мосса. — И уж тем более о женах-кошках.

— Что такое жена-кошка? — спросил он, хотя было неизвестно, куда может завести такой разговор.

— Жена — кошка ищет свой дом и мужика, чтобы он за него заплатил, и кого-нибудь, чтобы обзавестись детьми, а получив чего хочет, шипит и выгоняет его.

Она расстегнула пуговицы свитера, расстегнула застежку бюстгальтера, извиваясь, сбросила юбку.

— Не надо! — взмолился он. — Кто-нибудь может войти.

Его секретарша подбежала к двери (ее аккуратные грудки подпрыгивали), заперла ее, вытащила ключ из скважины и выбросила его в открытое окно. Он услышал сухое позвякивание ключа от удара об асфальт двумя этажами ниже.

— Да-да, я хорошо знаю таких, как твоя жена, — сказала Ангел, расстегивая пряжку его пояса, пуговицы, дергая вниз «молнию». — И надо Бога за нее благодарить. Несчастье одного мужчины, везение любой шлюшки.

— Не делайте этого, — умолял он. — Вы нездоровы. Вы слишком переутомились. Оденьтесь. Скажите Лойс, чтобы она спустилась за ключом и выпустила нас отсюда.

— Не раньше, чем я получу свое удовольствие, — сказала Ангел. — Я ведь заслужила. А сейчас мой обеденный перерыв. И тебе придется делать, что я скажу, а не то я расскажу Ориоль о тебе и обо мне.

— О вас и обо мне рассказывать абсолютно нечего, — сказал Брайан Мосс. Я все опровергну. Шантажа я не боюсь.

— Я расскажу ей о родинке на твоей штучке, — сказала Ангел и хихикнула. — Иногда она выглядит маленькой, иногда большой. Все дело в пропорциональности.

— Я скажу, что вы случайно подсмотрели, — сказал Брайан Мосс, но, поскольку он был обнажен по талию и привалился к стене, его словам недоставало убедительности. Одну кисть его пояс притягивал к ручке ящика у него над головой; его галстук притягивал другую к соседнему ящику; его пенис вздымался медленно, но мощно.

— Что вы со мной сделали? — спросил Брайан Мосс сурово. — Я абсолютно беспомощен.

Он увидел, как изменилось выражение на лице его секретарши: буйное безумие исчезло из ее глаз. Оставив после себя растерянность и ужас.

Они вернулись! Джелли перевела дух.

— Боже Великий, — сказала леди Райс, пятясь от связанного Брайана Мосса. — Я прошу прощения! Правда. Не знаю, что на меня нашло. На самом деле я не ваша секретарша. Я клиентка Барни Ивенса, леди Райс. Хотя компетентно справляюсь с секретарскими обязанностями, так что не чувствую себя совсем уж самозванкой. И не исключено, что, по мнению некоторых, вы вполне это заслужили.

Сумасшедшая, подумал Брайан Мосс, пытаясь высвободить руки из уз и терпя неудачу. Абсолютно сумасшедшая.

Дверная ручка дергалась. Дергала ее Лойс.

— Дверь не открывается, мистер Мосс, — крикнула Лойс сквозь дверь. — Кажется, она заперта.

— Ключ лежит под окном, — отозвалась Анджелика. — Это все Ангел! Сбегай за ним!

— Нет-нет! — вскричал Брайан Мосс, но опоздал. Лойс уже убежала.

— Выпустите меня отсюда, — молил Брайан Мосс, но его секретарша занялась приготовлением кофе: достала его чашку, блюдечко, сухое молоко, пакетик подсластителя — и словно бы его не слышала.

— Пришла леди Масгрейв, — крикнула Лойс сквозь дверь. — Что мне ей сказать?

— Скажи, чтобы вошла, — откликнулась Джелли.

— Нет, нет! — вновь вскричал Брайан Мосс, стараясь высвободиться. Ну, хотя бы его пенис лежал чинно и неподвижно. — Мисс Уайт, вы уволены!

— Благодарение Богу, — ответила его секретарша тем привлекательно звучавшим голосом, который у нее последнее время появился. Брайан Мосс считал это своей заслугой. — Благодарение Богу!

Уна вошла в дверь, едва Лойе ее открыла, а Джелли вышла. Уна не без восхищения посмотрела вслед Джелли, и подошла развязать узлы Брайана Мосса.

— Не знаю, как вас благодарить, — сказал Брайан Мосс, восстанавливая свое кровообращение, приводя в порядок костюм. — Моя секретарша впала в бредовое состояние. Что-то вроде нервного криза. Может быть, мы перенесем нашу беседу на другой день?

— Ни в коем случае, — сказала Уна. Галстук Брайана Мосса все еще находился у нее в руке. Она его расправила и повязала ему на шею, затянув узел довольно-таки свирепо. Галстук был желтый с красным — и розовыми завитушками, но вовсе не способствовал эффекту, которого он добивался, — первобытного мужчины, предательски запертого в сером костюме.

— Мне кажется, так было бы лучше, — взмолился Брайан Мосс. — Крайне тягостное происшествие.

Но Уна и слушать не хотела, утверждая, что мужчины, как ей известно по опыту, лучшие свои решения принимают сразу после секса. Ей требовался энтузиазм Брайана Мосса, ей требовалось, чтобы он помог ей собрать капитал, необходимый для реконструкции Путеводной Звезды в частный отель. Она никогда ничего не хотела от своей семьи. Она по характеру не семейная женщина, но раз уж на нее свалилось это наследство, она распространит свои деловые интересы на Лондон. Брайан Мосс сказал, что сделает все, чего бы она ни захотела.

Брайан Мосс видел, как Джелли в приемной разбирает свой стол. Она хлопала дверцами, стучала ящиками, громко топала. Он попытался сосредоточиться на том, что говорила Уна Масгрейв о своей семейной истории. Выходило, что Сара Тоффнер была дочерью Уны от ее, Уны, отчима, мужа Венди Масгрейв. Сама Уна была внебрачной дочерью. Сара родилась, когда Уне было пятнадцать.

— Жертва насилия над малолетней! — сказал он. — Какой ужас.

Но сказал он что-то невпопад. Уна пренебрежительно фыркнула.

— Я была малолетней насильницей, — сказала она. — Ненавидела мать и польстилась на отчима просто назло ей. И заполучила его. И чуть заполучила, он мне надоел. Вечная моя беда. А Сара была к тому же такой невзрачной девчонкой и связала меня по рукам и ногам. Я отдала ее на сторону, едва смогла. Я же была слишком юной, чтобы справиться. Но я рада, что она выросла и обрела Тулли Тоффнера. Я не раз замечала, что люди обретают собственные эквиваленты в представителях другого пола и способны обрести полнейшее счастье.

Брайан Мосс подумал, что, наверное, можно без опасений вложить деньги в любое предприятие, которое Уна Масгрейв считает выгодным. Ни сантименты, ни надлежащие чувства не воспрепятствуют ей получить максимальную прибыль.

Брайан Мосс видел, как наклоняется Лойс, помогая Джелли разбираться с нижними ящиками. Может быть, он сумеет уговорить ее остаться его личной секретаршей. Ведь Лойс производила впечатление некрасивой только рядом с Джелли. И в любом случае некрасивые девушки более уравновешенны и менее истеричны, чем хорошенькие.

— Ничьи беды, — сказала Уна Масгрейв, — как я замечаю, никому другому не интересны. Вы даже не слушаете. Собственно говоря, возвращение Путеводной Звезды в мою жизнь — отличный пример совпаденчества, которое сопровождает мой путь по жизни. Вы случайно не читали Юнга?

— Не читал, — сказал Брайан Мосс.

— Если вы не сосредоточите свое внимание на мне вместо вашего драгоценного петушка, — сказала Уна Масгрейв, — я не заплачу вам за эту консультацию.

Брайан Мосс сосредоточился на ней.

— Дом со множеством комнат — чудесная штука, — сказала Уна. — В доме наших грез каждая комната являет тот или иной аспект нашего эго. Вы это знаете?

— Я редко грежу, — сказал Брайан Мосс. — То есть теперь. Слишком устаю. У меня двое детей, которым нет пяти.

Покинув кабинет Брайана Мосса, Уна прервала свой размашистый осапоженный шаг у стола Джелли Уайт.

— Если вам понадобится работа, — сказала она, — обратитесь ко мне. Вы того типа, который мне по вкусу.

— И что это за тип? — спросила Джелли.

— Скромный и себе на уме, — сказала Уна. — И совсем не то, чем вы кажетесь. Ну да какая женщина — то, чем кажется? На мой взгляд, вы женщина с прошлым, которое закатали в рулон, устремляясь вперед, и почти не помните, что случилось вчера днем, а уж вчера ночью — и подавно.

— Это создает проблемы, — сказала Джелли, — и все идет хуже и хуже.

— Самый темный час перед зарей, как известно. У вас помада смазалась, — сказала Уна, доставая из кармана обшитый кружевом льняной платочек и вытирая Джелли уголок рта. — А ротик хоть и маленький, но очень полезный, как я вижу.

Барни Ивенс написал леди Райс, что неизбежны новые проволочки, так как, видимо, компьютерные файлы Брайана Мосса были преднамеренно уничтожены служащей, которая сочла себя обиженной. Это промысел Божий, и его клиентке следует воспринять случившееся именно так и не иначе — а потому леди Райс должна ожидать завершения дела не ранее чем через год или через полтора, что много вероятнее. Однако, учитывая обстоятельства, сэр Эдвин согласился — естественно, без признания каких-либо обязательств со своей стороны — на то, чтобы в промежутке леди Райс выплачивались 400 фунтов каждый месяц.

Когда пришло это письмо Барни Ивенса с объявлением финансового помилования, Ангел испытала большое разочарование — она надеялась, что неумолимая необходимость понудит остальных дать согласие, чтобы она подрабатывала в Путеводной Звезде у Уны Масгрейв. А теперь они могли по-прежнему вести респектабельную жизнь в «Клэрмоне», пользоваться в магазинах кредитной карточкой и платить Раму, а 400 фунтов тратить на кино или на обед в ресторане, когда заказывать еду в номер становилось невтерпеж.

Отдых и отсутствие напряжения пошли им на пользу. Физически они чувствовали себя хорошо. Плавали в бассейне отеля; пользовались его салоном красоты. И у них было общество друг друга. Иногда им звонил Рам, если был свободен; в номер они его никогда не приглашали, но он нашел автостоянку посовременнее, не такую душную, где-то на задворках магазина «Хэрродс», а «вольво» был удобен и привычен, и затемненные стекла подразумевали ту степень запретности и риска, которая способствовала их сексуальности. Самый обыкновенный служебный лимузин, покачивающийся на рессорах. Ничего необычного.

Ангел взрослела; Анджелика избавилась от гнетущих тревог; дух леди Райс больше не метался туда-сюда в поисках своего чудовища; Джелли втянулась в работу над книгой на абсолютно неожиданную тему: «Служанка глазами художника», и они постоянно посещали картинные галереи и (как, во всяком случае, считали) расширяли свой культурный кругозор — его, как они чувствовали, им всегда немного не хватало. От Аякса — ни слова. Все было отлично, пока никто не пытался копнуть поглубже.

И вот Ангел словно бы с полной наивностью спрашивает, нельзя ли ей поехать посмотреть Райс-Корт. Зачем? Какой смысл возвращаться к прошлому? Слишком много внезапных ударов и травм было с ним связано. Лучше забыть его. Если когда-то они честолюбиво мечтали стать единой личностью, это время давно миновало. И вообще, приходило им в голову, они точно такие, как подавляющее большинство женщин, — делимые на части, но только в отличие от большинства осознали эти части. Вначале это приводило к неприятностям, однако теперь наступила гармония.

Во всяком случае, так они верили в своем безумии.

И в следующую же субботу Ангел на углу поджидала Рама, облаченная в клевые шмотки — иными словами, слои темной ткани, перемежающиеся обрывками кружев, мужские носки, тяжелые ботинки, купленные на рынке в киоске подержанных вещей. Тугой атласный жилетик под рваной кожаной курткой сжимал и приподнимал ее груди.

Сверкающий «вольво» Рама свернул на Дэвис-стрит. А вот и его клиентка прислоняется к фонарному столбу и пускает в воздух клубы дыма, точно Марлен Дитрих. Машина затормозила и остановилась на линии «стоянка запрещена».

— Это что, мода такая? — спросил он. — Или камуфляж?

— Не то и не другое, — сказала Ангел.

Он распахнул перед ней дверцу. На нем вместо шоферской формы был костюм. Прохожие таращили на них глаза.

— Мне нравятся многоликие женщины, — сказал он, когда они повернули на север. — Ни для кого другого я бы этого не сделал. По субботам я играю в футбол.

— Женщины не склонны ограничиваться одной личностью, — сказала Ангел, — даже в самые благополучные времена. А с мужчин хватает одной.

— Все твои мне нравятся, — рискнул он сказать, хотя она не поощряла такие душевные интимности. Ее интересовало только его тело. И он удовольствовался тем, что сказал, будь он на ее месте, так не поехал бы повидать экс-мужа в таком виде, а она сказала, что в этом случае очень удачно, что он не на ее месте, и они замолчали. А когда у бензоколонки Ангел пригласила его присоединиться к ней на заднем сиденье, он отказался — очень тактично. Она явно находилась в стрессовом состоянии. Он прежде нередко замечал в зеркале заднего вида, как она жестикулировала, шевелила губами, что-то бормотала, а иногда хлопала себя по запястью, хотя последнее время это случалось гораздо реже. Она говорила с ним разными голосами, отдавала противоречивые распоряжения. Он сообразил, правда, совсем недавно — а до этого такие моменты очень его пугали, — что их было четыре. Начала все Ангел, но теперь он предпочитал Анджелику — она предоставляла ему больше времени для накопления и выражения простой нежности. Хотя мгновенный энтузиазм Ангел, ее мгновенная реакция оказывались, бесспорно, очень полезными, когда времени бывало в обрез, а их уединение — сомнительным. Ему не нравилось оставлять женщину неудовлетворенной, а от того факта, что с Анджеликой так случалось часто, уйти было некуда, пусть она и клялась, что совсем не в претензии. Джелли вызывала грешное, пьянящее возбуждение, и он не спал ночами, мечтая о ней. Леди Райс требовала заверений в любви, и он ее заверял — лживо. Но ведь и она лгала. «Я люблю тебя», — твердила она мечтательно и маниакально, но, казалось ему, это стало бы правдой, только если бы он так или иначе причинил ей боль. Предлагая четвертушку своего «я», какое вы имеете право ожидать, что вам в ответ предложат «я» целиком? Его клиентка могла распоряжаться его телом — и все. Да и то, если не угрожала учудить что-нибудь. Но он тем не менее считал ее своей подружкой и другой не обзаводился. У него развился вкус к многослойности. А девочки эти часто казались до нелепости самостоятельными.

Порой он ощущал себя неведомым обитателем морских глубин, которого высокий прилив выкинул на берег. И вот он беспомощно лежит на песке. Вода отступила, оставила его. Иногда он на миг сознавал, что погружен в анабиоз и ждет возвращения в родную стихию. Но тут же говорил, что переживает кризис личности, только и всего. Выводил «вольво» из гаража, полировал, надевал шоферскую фуражку и говорил: это я, это я.

Против обыкновения Квартету Райс было как будто интересно что-то помимо его тела. Что доказывало, как полезно иногда дать им по рукам.

— Где ты живешь? — спросила печальная дамочка.

Он объяснил, что живет в плавучем домике на Темзе в Челси, а «вольво» держит в гараже на Чейн-Уок. Машину ему подарила тетка, когда его вышвырнули из Королевского музыкального колледжа за грубость. Ну и с помощью машины он зарабатывает себе на жизнь, пока прикидывает, какому занятию посвятить себя дальше.

— И давно?

— Я, собственно, не считал, — ошеломленно сказал Рам, — но выходит уже десять лет. А мне казалось, это случилось только-только.

Она сказала, что однажды и ее готовы были принять в Королевский колледж. Но кто угомонился бы, чтобы петь Генделя, когда впереди маячит контракт на запись диска, статус звезды и рок-н-ролл? Уж, конечно, не она. Во всяком случае, тогда. А на чем он играл? Да на чем угодно, сказал он, а стажировался на дирижера. Это произвело на нее впечатление.

— Если бы они выгоняли каждого за манеру поведения, у них ни единого студента не осталось бы, — сказала она сочувственно.

Он признался, что его просто отстранили от занятий на неделю, а он оскорбился, сказал, что больше туда не вернется, и не вернулся.

— Почти доехали, — сказал он, злясь на себя за свою откровенность. — Будем надеяться, вы знаете, что делаете.

Леди Райс надеялась увидеть запустение и услышать стенания, когда «вольво» повернет к дому, но не увидела и не услышала. Парк, сады, цветники, ухоженные, дремали в лучах летнего солнца, на лугах мирно паслись лошади; сама Природа вступила в заговор против нее, чтобы сказать: «Видишь, как мы все прекрасно обходимся без тебя!» Указатели, удачно размещенные и красиво покрашенные, теперь указывали, где искать Райсовские Конюшни, Псарню и Кошачий питомник, а также Аттракционы, Господский Дом, Сады эпохи Реставрации, Лабиринт, магазин «Сувениры», Гончарню, Тематический парк, Выставку и Туалеты. О да, в ее отсутствие они прогрессировали — и очень быстро.

Посетители семьями прогуливались вокруг дома; хорошо воспитанные дети доедали мороженое, прежде чем войти внутрь, и повсюду хватало мусорных урн для оберток и прочего. Над домом потрудились стекольщики: треснувшие тонкие, хрупкие стекла, которые в дни Анджелики сохранялись как раритеты — некоторым было за двести лет, — вандалы заменили юными, толстыми, небьющимися стеклами без единого изъяна. Но в остальном леди Райс не сумела найти никаких просчетов в том, что сотворили с поместьем, — то есть если вам по вкусу подобные новшества. Ей они по вкусу не были, и тем горше показался успех тех, кто ими упивался.

Леди Райс обратилась к женщине, продававшей билеты — новые изменения в штате, — и, заметив, что плата за вход удвоилась, сказала негромко, что она — друг семьи: нельзя ли ей увидеть сэра Эдвина?

Леди Райс ждала. Посетители смотрели на нее с любопытством. Леди Райс заметила, что цена чая со сливками тоже поднялась. Дубовый паркет, который она вручную натирала до глубокого блеска, был покрыт практичной полимерной пленкой, и небольшая табличка даже сообщала: «Полы в Райс-Корте обклеены компанией «Полисерв» — без сомнения, за табличкой скрывалась большая скидка. Антея, должна была она признать, экономила деньги на чем могла и тратила их на что следовало.

Из двери, обитой зеленой бязью и отделявшей жилую часть от апартаментов, открытых для осмотра, вышел не сэр Эдвин, вышла Антея. Она выглядела старше, чем помнилось леди Райс: то ли домашняя жизнь с Эдвином, вторжения миссис Макартур и роль владелицы поместья в сочетании с обязанностями казначея заметно сказались на ней за прошедший год, то ли леди Райс видела ее теперь более ясным взглядом. Лицо Антеи, казавшееся таким привлекательно-обветренным, теперь изрезала сетка тонких морщин, кожу, обтягивавшую скулы, покрывали багровые пятна — следствие, решила леди Райс, алкогольных излишеств.

И да. Антея была беременна. Чуть ниже ее талии круглилось подобие футбольного мяча, хотя держалась она так, будто этот бугор не имел к ней никакого отношения. Леди Райс, не готовая к подобному, повернулась, чтобы убежать, но Антея ухватила ее за руку выше локтя.

— Это ты, так ведь? — сказала Антея. — Что ты затеяла? Тебе тут нечего делать. Я позову охранников. Оставь Эдвина в покое, сучка. Ты ему не нужна. Почему бы тебе просто не уйти? Ты совсем спятила. Только посмотрите на нее! Да будь ты лошадью, я б тебя пристрелила, чтобы ты не мучилась.

Леди Райс увидела себя такой, какой ее должны были видеть другие. Измученное, искаженное лицо, дурацкая одежда, отсутствие внутренней сущности или четкости. Она попыталась вырваться от Антеи, но пальцы той были костлявыми и очень сильными. Антея скакала за гончими — и умела вцепляться в поводья насмерть. Изо рта Антеи ей в лицо било перегаром. Леди Райс перепугалась. И остальные тоже. Они не откликались. Ногти Антеи впивались ей в кожу.

— Охрана! — позвала Антея властно и отрывисто, будто на нее напали.

Леди Райс увидела, что к ним приближается Эдвин, — он погрузнел, выглядел больным — уже не обаятельный мужчина, а просто еще один брюзга-наследник, планомерно себя губящий.

— Эдвин, помоги мне! — вскрикнула она, но он только остановился как вкопанный и уставился на нее. А Антея словно совсем осатанела.

— Свихнутая целка, — съязвила Антея. — Свихнутая целка. Эдвин мне рассказывал, какая ты была целка. Славилась этим. Все способы, кроме нормального. Потаскуха, шлюха, дрянь! Поймай я за таким суку, так пнула бы ее в ребра. Убила бы. А он тебя жалел, дурак! Ты и твоя неперфорированная плева!

— Если уж мы должны поговорить, — сказал Эдвин, — так нельзя ли не на публике?

— Нет, нельзя! — возопила леди Райс.

— Но это же все уже позади нас, — сказал Эдвин. — Ведь так? — Он выглядел трусом, который не стоил, чтобы из-за него волноваться.

— Уберите отсюда эту взбесившуюся стерву, — прорычала Антея, но охранник стоял в стороне, не собираясь участвовать в разыгравшейся драме.

— Я настаиваю на моих правах, Эдвин, — сказала леди Райс хладнокровно. — Я настаиваю на надлежащих алиментах и на том, чтобы все было оформлено не позже чем через неделю.

— Никаких прав у нее нет, — сказала Алтея.

Леди Райс плюнула в Алтею. От ужаса Алтея попятилась.

— Она может получить все, что требует, — сказал Эдвин. — Черт, Анджелика, я так сожалею. Ну почему ты взяла и ушла, спряталась? Что с тобой случилось? Мы разобрались бы, так или иначе. Ламберт рассказал мне все.

— Сукин ты сын! — завизжала Антея на Эдвина. — Тебе только она и была нужна. Ты тянул, и тянул, и тянул с разводом. Ты и не собирался жениться на мне, с самого начала не собирался. Ты и этот говнюк Джеллико использовали меня, чтобы привести Райс-Корт в порядок. Ты никогда меня не любил. Ты даже жениться на мне не хочешь. Ты любишь сточную канаву и все, что в ней копошится. Эта женщина плюнула в меня!

Эдвин выглядел растерявшимся, сбитым с толку. Он не слушал, что выкрикивает Антея. Ему было все равно. Посетители подкрадывались поближе. Возможно, это спектакль, устроенный специально для них? Но такие выражения!

— Анджелика? — спросил Эдвин.

— Слишком поздно, — сказала Анджелика.

— Я тебе напишу, — твердо сказала Анджелика. — Обойдемся без адвокатов. Я сообщу тебе мои условия. И я хочу получить назад мои восемьсот тысяч фунтов.

— Я нажму на Джеллико, — сказал Эдвин, — хотя от меня это не зависит. Терпеть не могу говорить о деньгах. А мы не можем быть друзьями?

— Нет, — сказала Анджелика.

— Черт, мне тебя так не хватает, — сказал Эдвин. — Неужели мы не можем встречаться, хотя бы иногда?

— Нет, — сказала Анджелика.

— Это была такая ошибка, — сказал Эдвин. — Мы были счастливы вместе.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала Лавендер леди Райс. — Совсем так, как я помню тебя девочкой.

— Беда в том, мам, — сказала леди Райс, — что я себя девочкой почти не помню.

— И неудивительно, — сказала леди Уайт. — Все эти наркотики, весь этот алкоголь и весь этот секс. На твоем месте мне бы совсем не хотелось вспоминать. До того дня, когда ты вышла замуж и ответственность за тебя, естественно, легла на твоего мужа, ты была просто кошмаром для нас всех.

— Но почему ты не поговорила со мной? — спросила Джелли.

— Я не знала, что от меня это требовалось, — с недоумением сказала новая миссис Хэзерли. — И ты вроде бы была счастлива там в поместье: глядела на нас всех сверху вниз. Даже никогда меня не навещала. Стыдилась. Это все знали. А почему ты не пригласила в дом молодого человека? Того, который за рулем?

— Ни в коем случае, — сказала ее дочь величественно, на миг вернувшись к своему прежнему стилю. — Он шофер. Когда он мне понадобится, я вызову его по телефону.

— В первый и единственный раз, когда ты привезла Эдвина познакомиться со мной, — сказала Лавендер, — вы приехали в малюсенькой «эм-джи». Он был для нее слишком крупен. Глупо, и ничего больше, если хочешь знать мое мнение. Пожалуй, лучше не приглашай его. Как бы не накликать несчастье.

Вторая миссис Хэзерли сменила место жительства. Теперь она жила в доме, который первая миссис Хэзерли создавала на протяжении двадцати семи лет брака. Первая миссис Хэзерли — Одри — умерла от инсульта вскоре после того, как развелась с Джеральдом, но до того, как был произведен раздел имущества. И дом автоматически отошел в собственность Джеральда. Мэри, дочь Джеральда, все еще не замужем и гордая этим, была рада и дальше жить там, где жила всегда, пусть с другой матерью. Знакомые говорили, что, в сущности, между Одри и Лавендер разницы нет никакой, и непонятно, для чего Джеральду понадобилось затевать все это. Мэри оставила всякую мысль о противостоянии и сейчас наслаждалась кулинарными талантами бывшей миссис Уайт, как и ее привычкой гладить и аккуратно складывать предметы одежды, прежде чем убрать их в ящики комодов и шкафов, — ее мать редко так поступала. Одри подбирала грязную одежду с пола, стирала ее, сушила, но предоставляла остальным членам семьи выуживать то, что им требовалось, из бельевой корзины. Иногда в результате требуемое приходилось стирать заново.

— Живя тут, ты не испытываешь странного чувства? — спросила Джелли у матери. — Заваривая чай в чайнике Одри? Лежа в постели Одри? Ее призрак тебя не преследует?

Но, видимо, никаких странных чувств не возникало.

— Жить в доме другой женщины очень даже приятно, — сказала новая миссис Хэзерли. — Другие люди умудряются располагать выключатели именно там, где требуется, не говоря уж о штепселях. Одри себя ни в чем не ограничивала, должна я сказать. Чуть не довела беднягу Джеральда до банкротства и даже ни на секунду не задумывалась.