© Кривоногов В., Кривоногова Д., 2017

© ИК «Крылов», 2017

Рождество Христово отсчитало 990 лет. В ту теплую осень накануне счастливого праздника урожая в деревне случилось невиданное действо! Поднялась пыль на песчаной дороге, стало шумно и тревожно. Где-то далеко плакали люди, поодаль всхрапывали кони, кто-то бряцал оружием и гневно кричал.

Стройная девушка годов семнадцати, простоволосая и чернявая, с любопытством выглядывала из удивительной по своей красоте избушки. Такие дома позволяли себе ставить только мастеровитые плотники, а прижилась эта чудная изба на отшибе небольшой деревни, возле самой околицы.

Удерживая тонкими белыми ручками от порывов ветра распахнутые в разные стороны резные ставенки, девица внимательно всматривалась в поднимающиеся дымы в самом центре деревни. Русское поселение, что приютилось на самом краю Молохова лесного урочища, имело причудливое название Красатинка. Здесь, на бережке притока речки Иваты и примыкающей к низине деревенской околицы было не страшно, но посмотреть, почему кричат люди, очень хотелось.

Босоногую красавицу звали Ягодка.

Она быстро накинула неказистый платок и побежала к людям и идолам.

Многие десятилетия эти деревянные истуканы стояли в центральной части поселения и всегда были центром крестьянской жизни. Случалось, и жертвы им приносили! Но это только по великим дням и в наиважнейшие праздники. Чаще люди молили о помощи в трудный час. Сельчане видели в идолах великих судей, способных вознаградить за доброту и покарать за черствость, поэтому жертв не чурались – хрясь топором курочке или петушку по шее, вот тебе и жертва! Реже гусику доставалось, но тоже случалось. А вот людей ни разу не отдавали на заклание. Понимали: негоже это, страшно и стыдно.

Ягодка стояла слегка в отдалении, а честной люд все прибывал и прибывал. Внезапно она оказалась уже в середке, в гуще событий – сюда пришли все. Людское сборище раздраженно колыхалось и вдруг затихло.

Девушка всматривалась в деревянные, черные от сажи глаза Перуна, выражавшие грозную ярость. В былые времена эти же самые очи идола могли выражать и решимость, и даже одобрение, но сейчас в них застыла немая злоба, да и не мудрено – больше старым богам не суждено оберегать своих чад, сегодня они будут низвергнуты и уничтожены. Народной вины в поругании святынь не было, но ответ за это злодеяние по традиции будут держать, конечно же, простые люди.

Смоленский князь повелел, и дружина поскакала исполнить его приказ. Ныне этим приказом стало уничтожение высших сил. Со слепой верностью и беспристрастностью пришлые дружинники вошли в поселение, и подожгли идолища Макоши, Сварога, Велеса и что самое ужасное – самого Перуна.

«Святотатство! Кто посмел?!!»

Никому неизвестно, что творилось в сердцах этих бравых мужей, которым приходилось бороться и с собой, и со своим же народом, но и люд русский, собравшийся на ужасное зрелище, покорностью не отличался. Помимо недовольных выкриков бородачей, стенаний и плача женщин и старух, воплей неразумных детей, были и гневные нападки, отражавшиеся ратниками незамедлительно и крайне жестоко.

Афонька-пастух, вооружившись длинной палкой, кинулся на защиту святынь. Пробиться сквозь кольцо мечников ему не удалось, как и двум другим, особо страждущим мужикам. Они все получили палицей по головам и пали замертво, окропив кровавыми брызгами черную утоптанную пыль. Народ заволновался, забурлил, но больше защитников не нашлось. Лишь только слепой и полностью седой старец проклинал и проклинал всех подряд: князя, дружинников, жителей Красатинки и даже самого себя.

Меж тем намоленные истуканы горели плохо, при этом закопченные и деформированные божьи тела выглядели еще более зловеще. И тогда недовольные результатом дружинники повалили идолов в грязь. Они топтали их и рубили боевыми топорами, они крошили деревянные останки в мелкую щепку, а после они выпили смородиновой браги и отправились к следующим деревням, оставив за собой огромный шум и горе.

Ягодка не могла поверить своим глазам, казалось, что она даже не понимала, что же происходит вокруг нее. Ведь впереди ее ждало только счастье! Молодой и пригожий кузнец уже давно сводил девицу с ума, и добиться ее опрометчивой благосклонности ему, уже попробовавшему девичьей ласки, не составило особого труда. В сердце сироты вспыхнула искра настоящего чувства – любви единственной и вечной, счастливой и пылкой! Ох, какая страсть забурлила в их молодых телах! Частые ссоры заканчивались таким же порывистым и грубым лобзанием. Ягодка видела в нем своего будущего мужа, суженого, о котором рассказывали бабки и грезили во сне и наяву все девки на выданье.

Влюбленная девушка не смотрела на удаляющиеся, закованные в кольчуги сильные фигуры, она искала глазами его и только его – Желана!

Она должна сказать ему правду! Она подойдет к нему и все расскажет! У них родится ребенок, и теперь все будет хорошо. Будущий отец обрадуется дитятку, возьмет Ягодку в жены, и тогда их молодая семья будет самой красивой и ладной во всей деревне. Молодая мать поселится в просторной избе, которую построят для молодоженов всем миром. Семью Желана уважали и почитали во всей округе. Все будет хорошо!

«Желан любит меня! – твердила она себе. – Горе попранных святынь уляжется, и он обо всем узнает».

С этими мечтаниями и намерениями Ягодка проходила несколько деньков. Постепенно люди убрали все следы прихода дружинников – убиенных похоронили, площадку сровняли, но как дальше сложится их жизнь, представлялось слабо. Слухи о новом боге были непонятны, а старых богов изничтожили и затоптали. Всем было объявлено, что теперь князь будет бороться с теми, кто славит Правь[1].

Больше девушка ждать не могла, мысли о грядущем разговоре с любимым заставляли сердечко то усиленно биться, то уходить в пятки. Неопределенность всегда страшнее любого дикого зверя, а Ягодку неизвестность обступала со всех сторон.

Спрашивать односельчан, где работает в это светлое утро Желан, она постеснялась – решила разыскать сама. Быстренько пробежав по деревне, она зыркала глазками. Решилась идти за околицу на луга, на покосы. Там она и заметила родную фигуру – Желан скирдовал сено с ватагой дружков. Парень мощно работал вилами, с легкостью забрасывая на стог очередной ворох сена. Он казался девушке всесильным и мужественным.

– Хороший ты мой! – обрадовано прошептала Ягодка. Она надеялась, что отзовет парня в сторону и там, за свежей копной поговорит с ним. Случилось же все по-другому.

Решившие передохнуть парни только и ждали повода для ехидной шуточки, но девушка никогда не обращала внимания на ядовитые слова соплеменников – презрительных подначек из людских уст Ягодка наслышалась предостаточно. Для нее был важен лишь он, и только он!

Первые лучи солнца сияли в светлых волосах Желана, словно в янтаре, заставляя трепетать окрыленную душу девушки. Она любила в нем все: широкие мускулистые плечи, сильные руки, горячий нрав. В его глазах она тонула точно в глубоком чистом озере, но почему-то нынче озеро не раскрыло своих глубин – украдкой посмотрев на Ягодку, сын кузнеца отвел взгляд.

– Я хочу поговорить с тобой наедине, – выдохнула она.

– Не сейчас, уходи, – процедил он в ответ.

– Нет, сейчас! – в душу Ягодки прокрались смутные сомнения, но идти на попятную она, по своему обыкновению, не стала. – Что не так? Почему ты гонишь меня?

Кучка дружков Желана проронила еле слышные смешки, но он тут же осадил их всех тяжелым странным взглядом.

«Да что же произошло? Раньше все было иначе!»

Ей оставалось только ждать ответа, и он последовал:

– Я женюсь на Преславе, так распорядился отец. Я не буду больше с тобой…

– Но я ношу твое дитя! – в голове Ягодки пронеслась целая буря скверных мыслей, и горло уже начинала сжимать невидимая удавка.

«Как он посмел!? Они все смотрят на меня! Зачем же я при них-то? – запоздало спохватилась она. – Это неправильно».

После небольшой паузы парни не выдержали и противно заржали, а Желан удивленно округлил глаза:

– Что?! Дура, самой надо было думать, прежде чем подол задирать. Ты решила, что я на тебе женюсь? Никто бы не принял нас.

– Но ведь это же нечестно! – вскричала Ягодка.

Желан некрасиво усмехнулся, и мельком взглянув на своих дружков, процедил сквозь зубы:

– От кого дите нагуляла, дуреха? Почему ты решила, глупая баба, что это мой ребенок?

Ягодка захлебнулась от этих грязных слов. Желан был первым и единственным мужчиной в ее жизни! Он ее первая и настоящая любовь! Слезы беспомощности и унижения струились двумя прозрачными ручейками:

– Желанушка! Да всмотрись же ты в меня! Это же я – твоя Ягодка! Почему ты обернулся волком к своей милке?

Девушка пыталась поймать его взгляд, заглянуть ему в душу, но парень отвернулся и хмуро молчал.

– Я же люблю тебя! – в отчаянии вскричала она. – Иссохлась уже вся! У нас дите будет! Наше дитятко!

В порыве она кинулась ему в пояс, обхватила трясущимися руками колени и зарыдала. Но чуда не произошло!

Крепкий парень грубо оттолкнул девушку. Не ударил, конечно, но отбросил с яростью злой, безвозвратной.

Слезы обиды пробивали себе пыльные дорожки по лицу девицы, но Ягодке не было больно. Физических страданий она уже не ощущала – разум выжигали несправедливые, оскорбительные слова, которые как будто бы, выхаркнул ее любимый:

– Потаскуха! Забудь меня! И не смей ходить вокруг да около!

Небо перевернулось!

Пронзенная неслыханным унижением, она понеслась прочь. Подальше от чужих глаз. Кто-то громко заулюлюкал вослед, но Желан размахнулся и сильно ударил хохмача кулачищем в лицо. Впрочем, Ягодка ничего этого уже не видела и не слышала. Она бежала, не разбирая дороги. Размытые от слез стежки и тропки родной деревни постепенно сплетались в паутину чужих, неизведанных дорог. Бежать Ягодка вскоре устала и теперь шла, пошатываясь, цепляла подолом репей, царапала в подлеске руки и колола ступни босых ног.

Внезапно плотная крона урочища схлопнулась над головой несчастной девушки. Лучистый Ярило не заглядывал сюда никогда! Мрак сгущался, а рыдающая дева шла и шла, не разбирая дороги – туда, в чащу, в погибель, куда ведут зашоренные горем глаза. Ближе к ночи девушка внезапно ступила на мягкие мшистые камни древней дороги. Упав на колени, она принялась ощупывать невидаль тонкими пальчиками опытной травницы.

– Это дорога! – прошептала она. – Я знаю о ней! Мне рассказывала о ней мамка перед своей смертью. Это путь Чернобога[2]! Теперь ясно, почему никто у нас в этот лес не ходит – ни за хворостом, ни за грибами, ни за ягодами, ни за дичью. Боятся сволочи!

Дорожка иногда пропадала в подлеске или буреломе, но вновь появлялась, иногда неявная, заросшая, затертая. Но пытливый ум девушки вновь выискивал путь и она, ускоряя шаг, переходила то на быструю ходьбу, то на прерывистый бег. Ягодка не помнила, что увидит дальше. Но рассказы мамки она не забыла. Там впереди гнилое болото и древнее капище. Там идолище с престолом и древним заклан-камнем! Там злые люди веками молились Чернобогу – самому страшному богу всех славянских племен!

Тысячи лет ходил Чернобог по землям славян великаном – в три раза выше самой высокой сосны. Мрачным и жестоким представал он перед своими испуганными, но верными подданными. Всех в страхе держал, а иногда, смилостивившись, мог армию врага разметать, растоптать, а мог и камень-скалу вырвать из земли и зашвырнуть ее на небо. Все мог! Хоть что! Но не сейчас – люди предали Чернобога и других старых богов. Они сбросили идолов и отвернулись от великой мощи Перуна[3]! Бог смертельных чертогов недолюбливал этого чванливого выскочку, хотя иногда и называл его братом, всегда посмеиваясь и подтрунивая над ним, но теперь по воле судеб и людской прихоти они оказались в одной упряжке. И нет этим маленьким человечкам пощады за это! Он ослабел, но он отомстит!

Чернобог видел, что к его престолу идет молодая женщина, ее скрытый облик представал перед владыкой загробного мира пылающим синим костром гнева.

– Эта глупая маленькая, но злая ведьмочка поможет нам, – задумчиво проронил он. – Она сделает то, что я ей повелю.

А Ягода слепо и упорно шла вперед. Ноги заплетались, время от времени натыкаясь на корни, булыжники и спутанную пожухшую траву. Земля казалась испорченной кашей, которая выдавливалась меж пальцев босых ног Ягодки.

Она знала и понимала, зачем ей нужно идти вперед, дальше. Пусть темные воды навсегда сомкнутся над ее головой! Жуткое болото, чавкающее гнилой топью, заберет бедную девушку в свои темные холодные объятья, а вместе с ней – ее беспросветное горе и страшное унижение. Только сама смерть может принести стылое спокойствие и вечный покой в трепетную душу оскорбленной девушки. Ягодка знала, что владения жуткого Чернобога всегда принимали изгоев. Видимо теперь настал и ее черед. Желан, этот подлый предатель, оставил Ягодку на произвол судьбы. На нее повесили бы клеймо распутной девки! Но возмущало и пугало другое – всеобщее презрение соплеменников ожидало бы и ее будущего ребенка.

– Не бывать этому! – с надрывом вскричала Ягодка. – Пусть все эти мерзавцы продолжают жить в своей грязи и пыли, словно склизкие черви, а я… Я уйду навсегда!

Мысли в ее голове метались, как серые грязные тряпицы. Девушка с легкостью решилась на самое страшное – отправиться в мир иной: легкий, бестелесный и темный; заломив руки над головой от безысходности, кануть в омуте, бездонном, как и ее отчаяние.

Пройдя в самую чащу, куда не ступала нога праведного крестьянина, Ягодка, наконец, нашла подтверждение рассказов своей матери. Скрюченные деревья как будто укрывали это место от ненужных глаз. В центре небольшой возвышенности находился священный жертвенный постамент – заклан-камень. Он был почти идеальной прямоугольной формы, каждая грань была расписана затертыми символами и непонятными рунами. Ягодка не умела читать, но красота вырубленных в граните знаков, их аккуратность приковывали ее взгляд. Сверху, на гладкой наклонной поверхности отшлифованного временем камня она заметила глубокие извилистые борозды, пролегавшие по всей поверхности священного останца – когда-то давно по ним стекали теплые багряные ручейки. И лежал здесь вовсе не скот.

Взгляд обреченной устремился к другому, не менее странному и страшному предмету на опушке. Ягодка не могла вообразить, какая несметная сила могла выкорчевать широченный дуб и изогнуть его в такую причудливую форму. Казалось, что тот сам вытащил корни из земли и, извернувшись, сел на них своей кроной. В огромном стволе дерева был вырезан трон, безобразный и неровный. Спинка трона плавно перетекала в идолище с мерзейшим ликом.

Из неестественно огромного и глубокого рта будто бы вырывался истошный крик, вместо глаз красовались глубокие дыры. Щеки впали, лоб был испещрен рельефными морщинами. Не было ни бровей, ни ушей, ни волос на голове, обрубок с двумя небольшими щелями заменял нос. Ягодка не могла не смотреть на это уродливое лицо, но и долго вглядываться в него было слишком страшно. Отведя взгляд, она почувствовала, что чудовище теперь пристально за ней наблюдает. Взгляд его пустых глазниц был везде: в этих кустах, на поверхности заклан-камня, в пожухшей траве и даже средь облаков на небе. У Ягодки не было сил выкинуть страшное лицо из головы. К ее горю и отчаянию присоединилась странная тяжесть этого места. Ей казалось, что нужно поскорей избавиться от всех этих невыносимых чувств. И от всего остального! Ведь болото совсем близко, Ягодка уже видела воду за хитрым сплетением кустов и ивняка.

Когда Ягода с большим трудом преодолела живую решетку растений, перед ней простерлась широкая могильная топь. Приблизившись вплотную к темному зеркалу болота, она наконец решилась продолжить свой путь в один конец.

Она пришла.

Неспешными осторожными шагами юная самоубийца двинулась навстречу мучительной смерти. Ее ноги все глубже проваливались в чавкающую грязь, а платок упал на поверхность воды, сдутый легким ветерком. Девушка услышала какие-то шорохи за спиной, но ни смелости, ни желания оглянуться у нее уже не осталось. Она неуклюже продолжила свой путь и провалилась по пояс в гнилую жижу. Девушка взмахнула руками, пытаясь не упасть – ей почему-то казалось, что умирать надобно там, дальше, где вода чище и прозрачнее.

Шепот. Не один – тысячи мелких шепотков. Детский плач, неявные женские выкрики, торжествующий нечеловеческий хохот нарастали и смешивались в голове Ягодки. Гул призрачных голосов заглушал все настоящие звуки. Внезапно она услышала слово, взорвавшее ее напряженный слух.

– Постой! – прохрипел кто-то в ее голове.

Ягодка не смогла противиться чужеродному гласу: он сковал ее волю и тело.

«Шепот прекратился, но что же здесь творится? Отпустите меня, дайте умереть спокойно».

Грешница испуганно обернулась. И не увидела ничего. Только жертвенник и трон с идолом вдали.

Новый возглас пронзил ее слух:

– А теперь посмотри, что тебя ждет!

С трепетом Ягодка обернулась обратно и вскрикнула от ужаса. В трех метрах от нее из глубины топи поднимались покойники. Замшелый бородач с порванной одеждой и откушенной щекой, два лысых старика, одноглазый парнишка, четыре некрасивых девицы с синими губами, бабка с разодранным лицом и совсем еще маленький мальчик! Серые, разложившиеся, разбухшие от воды мертвецы, улыбались ей кривыми искаженными улыбками. Своими мутными взорами белесых глаз утопленники всматривались в живого человека. Все они принадлежали этой топи и приглашали к себе. Их плотный строй расступился, и сквозь грязные воды болота к девушке вышла она сама – мертвая Ягодка. В серо-синем опухшем лице с пустыми глазницами было очень сложно узнать чернявую красавицу, ослеплявшую своим страстным взором всех деревенских парней. Девушка с ужасом вглядывалась в жуткую утопленницу – те же черты лица, та же одежда, а на руках младенец! Мертвый, как и мать. Нерожденное дите! Ее дитятко!

– Пойдем со мной, – прохрипела покойница. – Наше место здесь…

– Нет! – Отшатнулась Ягодка.

– Ягода! Ягода! Ягода! – враз завопили усопшие. – Иди! Иди к нам!

Девушка в смятении закрыла лицо руками и в нерешительности замерла, не смея сделать даже шажок или пошевелить головой. Ноги постепенно проваливались – илистое дно болота с усердием ухватило новую жертву и отпускать слабую женщину уже не собиралось.

– Возвращайся! – возвестил прежний повелительный голос. – Иди к престолу!

Ягодка не шелохнулась, продолжая проваливаться в топь. Ей казалось, что если она будет стоять безмолвно и, замерев всем телом и душой, то наваждение и страхи минуют сами собой.

Но голос никуда не исчез:

– Дурочка, утопнешь! Выходи на берег и подойди ко мне. Я хочу поговорить с тобой.

Ягодка вздрогнула – она узнала голос родимого батюшки.

– Вернись, дочка! – голос был таким знакомым и родным, она узнала бы его из тысячи.

Но отец умер! Девушка пыталась прислушаться к доводам разума и воспоминаниям. Она растерялась.

– Быстрее, доченька! – Голос отца стал еще ласковее, нежнее и в то же время требовательнее.

– Тятька? – Девица повернулась на зов и попыталась разглядеть одинокий и размытый силуэт человека. Кто-то стоял подле заклан-камня и манил ее рукой.

– Отец? – нерешительно отозвалась Ягодка. – Это ты?

– Иди же!

Неизвестно откуда взявшаяся туманная дымка накрыла плотным одеялом уродливый дуб и отшлифованный временем священный жертвенник.

Размытые очертания отца теперь только угадывались. Клочья клубящегося тумана обтекали серую неровную тень, подобно потокам полноводной реки, огибающим древний утес на опасной стремнине.

Ягодка решилась. Ей было страшно, но в то же время нестерпимо хотелось посмотреть на отца или поговорить с его духом.

Знахарке и травнице-ведунье Ягодке казалось, что бояться не надобно, а те частые приступы ужаса, которые накатывали и накатывали, и от которых леденела ее душа, возникали на самом животном уровне.

Она попробовала выдернуть увязшую в иле правую ногу, затем левую – не получилось! Несчастная сирота горько заплакала, но продолжила бороться с трясиной. Утопленники все так же шептались и тянули к ней разложившиеся корявые руки.

– Оставьте ее! – прохрипел чей-то голос. Покойники вздрогнули и заколыхались, стеная и выкрикивая непонятные мольбы.

Ягодка почувствовала, что под ступнями ног забурлил болотный газ – он с бульканьем вырывался на поверхность – вонючий и дурманящий. Теперь топь не удерживала ноги девушки. Ей удалось быстро высвободить сначала одну ступню, а затем и вторую. Переступая мелкими шажками на более твердую поверхность дна, Ягодка постепенно смещалась к заросшему осокой пологому бережку. Настал миг, когда она полностью вырвалась на свободу и в изнеможении упала в прибрежную черную грязь. Туман по-прежнему клубился и даже усилился.

Ягодка лежала на спине и плакала. Она сплевывала попавшую в рот тину и никак не могла успокоиться. В сумбурном вихре мыслей, замешанных на образах мертвецов и неутихующем страхе, девушка оказалась на кошмарной дрожащей кромке, разделяющей Явь и пучину безумия. Подняв голову, она в оцепенении смотрела, как несчастные утопленники уходили обратно в глубину, беззвучно рыдая и отчаянно заламывая страшные руки.

Еще мгновение, и болото вновь поглотило своих вечных постояльцев. Последней исчезла голова ее страшного двойника. В разинутый в немом крике рот хлынула осенняя водица, и призрак Ягодки исчез в безобразном омуте.

– Иди к престолу! – скомандовал хриплый голос.

Измученная девушка с натугой встала и, повинуясь приказу, поковыляла к уродливому трону, на каждом шагу спотыкаясь и запинаясь.

Взгляд искал фигуру отца. Или не отца?

– Кто ты? – прошептала несчастная. – Ты не отец. Мой отец сгорел страшной смертью!

– Ха-ха-ха! – заставил ее зажмуриться презрительный хохот. – Твой отец теперь мой слуга! Он в моей власти!

– Чернобог! – с ужасом прошептала девушка. Она приблизилась к изувеченному дереву и непроизвольно упала на колени, узрев того, кого трепещущая паства называла этим жутким древним именем.

– Да. – Вальяжно развалившееся на троне существо имело людские очертания, но это был не человек. Ранее это божество могло принимать любой облик – то прикинется гигантом-великаном или крупным лесным хищником, а то и обернется всесильным княжичем. Теперь же противные людишки отвергли старых богов – отбросили, предали, забыли.

С каждым отвернувшимся от него отщепенцем Чернобог все явственнее и отчетливее ощущал слабость и приближающееся бессилие.

Мудрый Чернобог понимал, что совсем скоро его божественные и такие ненавистные братья и сестры и, конечно же, он сам – бесследно канут в людском беспамятстве. Уже сейчас он пребывал в своем древнем, первоначальном облике. Плотная сухая кожа туго обтягивала крепкие мускулистые руки и ноги, матово-черный цвет тела создавал отталкивающее впечатление, что это не совсем божественное существо, а сгоревший несчастный, почему-то не умерший от ожогов человек. Темные провалы глазниц и раскрытый беззубый рот отталкивали любой посторонний взгляд.

Еще совсем недавно Чернобог приобрел бы вид умудренного столетиями седовласого старца в красной тунике или облик молодого кучерявого мужчины с золотыми наручами и поясом. Несколько десятилетий тому назад он любил представать перед дрожащим собеседником в виде свирепого дракона или неведомого существа из демонического нижнего мира. Теперь же Чернобог устало восседал на своем жутком троне и не мог без усилий поднять даже руки. Он еще мог нагнать туману или вызвать духов из загробного мира, устроить устрашающее действо с утопленниками, но могущество постепенно иссякало – это удручало, но выход был. Чернобог понял, что может спастись, а для этого необходимо заставить простого смертного человека совершить немыслимое.

Пускай смерды теперь не молятся и не восхваляют его, рассудило божество, но эта тщедушная чернавка с задатками мощной ведьмы принесет ему настоящую жертву! Человеческую! Кипящая и струящаяся по желобкам и канавкам свежая кровь беспомощной девственницы восполнит его силы. Он выпьет с жертвенной чаши предсмертную манну мученицы и восстановит свою мощь на сорок сороков полных лун, а то и поболее!

Смолкли звуки.

Чернобог терпеливо взирал на согнувшуюся в три погибели Ягодку. Бог ждал, когда она поднимет голову и посмотрит на него. Но время утекало, как золотой песок сквозь пальцы, а чернавка по-прежнему молчала, уткнувшись лицом в грязь.

– Встань уже! – прохрипел Чернобог. – Я вижу, что ты страдаешь!

Ягодка недоверчиво и быстро взглянула на живое божество из-под черных бровей, но, испугавшись демонической внешности вопрошающего, вновь отвернулась.

– Не бойся! – Чернобог заерзал на своем троне, как карась на раскаленной сковороде. – У меня к тебе есть дело.

Он нервно выдохнул – от этой начинающей ведьмочки зависела его судьба. Владыка подземного мира все более раздражался.

– Я хочу одарить тебя!

– За что? – шепотом отозвалась Ягодка. – Я ничего тебе не сделала.

– А просто так! – наигранно хихикнул Чернобог. – Ты пришла на мое капище! Считай, что в гости ко мне пожаловала. А сейчас встань, – он устало отвалился на переплетенную корнями спинку трона и, не скрывая своих сомнений, с сожалением взирал на девушку.

Неужели он ошибся в выборе? Если она так и будет по-прежнему стоять в позе покорности, он передумает и попробует подыскать для исполнения своих замыслов кого-то более сильного и сообразительного.

Но Ягодка удивила – она резво вскочила на ноги и, скрестив руки на груди, как бы отгородилась от жестокого божества.

– Зря! – оценил он защитную позу собеседницы. – Я хочу подарить тебе Божью искру – совершенно бесплатно.

– А что это такое? – Любопытные глазки Ягодки замерцали в сгущающихся сумерках.

– Я разбужу в тебе величайшую ведьму, и внутреннее око заискрит в своем совершенстве и волшебном всесилии.

– А что ты потребуешь взамен? – спокойным тоном продолжила девушка. – Заберешь мою душу?

– Что ты! Что ты! – вскричал Чернобог и успокаивающе махнул рукой. – Зачем мне твоя душа? Ты сама сюда пришла! Ты хотела убить себя и своего еще не рожденного сына! Кто вернул тебя из мертвой топи? Я! Я это сделал! Лукавить не буду: душа твоего сына попала бы в Ирий, но ты была бы в полной моей власти, стеная и рыдая сухими слезами в огненных казематах. Но сейчас ты не нужна мне мертвая.

Ягодка всхлипнула.

– Не надо этого делать! – Чернобог поморщился, как от зубной боли. – Ты сама на все решилась, смертная! А теперь хитришь и вопрошаешь меня о судьбе твоей души. Я готов вылепить из тебя величайшую ведьму, которая когда-либо жила на этой земле.

– Ты упомянул про какое-то дело, – шепотом напомнила Ягодка.

– Правильно, упомянул! – Чернобог хохотнул, но получилось как-то коряво и не похоже на смех. – Ты станешь великой волшебницей и отомстишь своей обидчице! Ты же хочешь отомстить?

Ягодка молчала, переваривая услышанное. Владыка мертвых не торопил ее – людишки всегда бесили его своим тупоумием, но в этот раз он хотел, чтобы эта чернавка сама осмыслила его предложение.

– Но ведьмы горят в огне! – воскликнула девушка. – И потом, меня предал Желан! О какой обидчице ты говоришь?

– О красавице Преславе, невесте Желана. Это она – разлучница! Это она во всем виновата! Ну, сама посуди, если бы не появилась Преслава, сильный Желан по-прежнему любил бы только тебя! А эта выскочка все испортила. Вот кому надо мстить!

– А Желан?

– Он будет рыдать над могилой Преславы!

– Я что же, – задохнулась от страшных мыслей Ягодка. – Должна убить ее?

– А как же иначе-то? – Чернобог почесал шею. – Предлагай другие варианты. Ну, что же ты молчишь?

Ягодка в нерешительности замерла – одно дело кинуться в омут с головой и совсем другое – убить человека!

– Кстати, – кашлянул владыка мертвых. – За это будет тебе другой дар. Не простой, поистине божественный! Ты уложишь Преславу на заклан-камень, а я подарю тебе вечную жизнь!

Теперь пауза затянулась, Ягодка не могла поверить в происходящие чудеса.

– Решайся, Ягода! – возвестил Чернобог. – За всю историю этого мира тех счастливчиков, которых боги одаривали бессмертием, можно сосчитать по пальцам одной руки. Ты будешь пятая. Это великий шанс для тебя!

– А кто эти люди? – недоверчиво спросила девица.

Чернобог небрежно махнул рукой:

– Геракл, Зиусудра, Гаруда, Психея. Ты их не знаешь!

Ягодка пораженно внимала страшному богу.

– Я бы хотела убить предателя Желана!

– Я не против! – Чернобог нарочито безразлично зевнул и посмотрел на ногти правой руки. – Но только после того, как приведешь на заклание Преславу. Не забывай, это она разлучница!

– Я согласна! – внезапно заявила Ягодка. – Но только боюсь, что не справлюсь.

– Не сомневайся! У тебя все получится – минует половина луны и по всей Красатинке зазвучат дудки и жалейки. Свадьба Желана и Преславы самая первая – ты должна украсть невесту прямо из застолья!

– Да как же это?

– Ты все поймешь, когда примешь первый дар – Божью Искру! Ты получишь власть над водой и воздухом! Прозреешь!

– А как мне все это получить? – Ягода совсем не понимала, что должен сделать Чернобог и как произойдет одарение.

– Подойди ближе, смертная! – хрипло подозвал владыка. Девушка вновь замешкалась, ведь перед ней сидело безобразное могущественное существо, о чьей силе она была наслышана. Она не знала, что произойдет с ней дальше.

– Ну, не стой столбом. Это нужно тебе самой.

Ягодка двинулась вперед, ноги ее едва слушались. Наконец она остановилась в одном шаге от трона. Что он будет делать дальше?

– А теперь преклонись, мне нужно до тебя дотронуться.

Будущая ведьма молчаливо и покорно выполняла несложные приказы Чернобога, задавать какие-либо вопросы стало бессмысленно. Чернобог начал свой ритуал. Он поднял костлявую дрожащую правую руку и вонзил указательный палец Ягодке в грудь, поближе к сердцу. Полыхнула нестерпимая боль. Ягода попыталась отшатнуться, но тело уже готово было разорваться под напором мощнейшего прилива жизненных сил. Адский светоч разгорался в ней. Огненная воронка вращалась внутри тела и души. Дикий страх и колючая боль ошеломили девушку, но уже через бесконечное мгновение Ягодка явственно ощутила трепет собственной души и поразительные перемены в ней. Раньше Ягодкина душа представляла собой тонкую серую нить, готовую порваться от малейшего напряжения, но теперь она превратилась в толстый железный прут – как новая кочерга, которая еще не скоро покроется сажей.

– Я вселил в тебя Искру, теперь ты сможешь сильнее влиять на все сущее. Но Искра – ничто без Прозрения. Без понимания сути происходящего все великие силы будут тратиться впустую. Ты просто ничего не увидишь. Тебе придется потерпеть!

С этими словами Чернобог неожиданно вонзил свой длинный почерневший ноготь указательного пальца левой руки прямо промеж глаз девушки. Ягода завопила от новой внезапной боли. Но Чернобогу до ее криков и подергиваний не было никакого дела, на его морщинистом мертвом лице появилась лишь циничная ухмылка. Ягода этого не замечала: ее глаза наполнились кипящими слезами. Ноготь начал проворачиваться, образуя страшную рану. Струйки теплой липкой крови стекали по носу, губам и подбородку. Каждое мгновение этой страшной муки казалось новоявленной ведьме бесконечным. От нестерпимой боли и перенапряжения девушка начала терять сознание. Прежде чем окунуться в небытие, она услышала очень слабый, но торжествующий возглас.

– Бессмертная! Ты получила свой дар, теперь твоя очередь. Приведи мне невесту!

Ягодка резко раскрыла глаза. Потолок ее родной избушки выглядел довольно хилым. Ягода лежала на печи, накрытая мягким заштопанным покрывалом. Неужели все это было не наяву? Девица начала искать ответы, прощупывая лоб. Чернобог изувечил ее, это страдание Ягода запомнит надолго. Но, вопреки ожиданиям, ни ран, ни рубцов на лице не оказалось.

Неужели все, что произошло на древнем капище, это просто сон?

Девушка села на лежанке и почувствовала резкую головную боль. Голова пульсировала и раскалывалась, охваченное ознобом тело, горело. В таком состоянии и не поработать, и к людям не выйти. Да и зачем Ягоде теперь эти люди? До сих пор самым добрым чувством, которое они испытывали к ней, была жалость. Она осталась одна-одинешенька в своем старом темном домишке.

Отец Ягодки срубил этот милый домик с резными причелинами, с красивыми загнутыми слегами и аккуратными ставенками, ближе к околице. Папенька почему-то очень стеснялся своей черноглазой жены и ее пышных волос, которые водопадом ниспадали до пояса прелестницы – черные и волнистые. Голубоглазые и русо-рыжие соплеменники злобно зыркали на жгучую и прекрасную чернавку.

«Чужая! Она чужая!» – то шепнет кто-нибудь вслед, то в спину выкрикнет, то из-за угла зашипит желчно. Вот и срубил мастер-плотник дом за краем деревни, но не в лесу. В гуще дикого леса по лету свирепое зверье хаживало, да и осенью по чернотропу, а зимой совсем беда – заметет, завьюжит. Ни дверцу не распахнуть, ни дороженьки, ни прохожего, ни соплеменника не увидишь.

Там, в дебрях не закричит петух, не фыркнет дремлющий в стойле скот, ни запахнет коровьим навозом и отдыхающими пирогами, а вот народец сумасбродный изредка лютует.

Разбойников, бывает, ловят. Затем порубят перед хмурыми ликами деревянных истуканов и, опять восстановится тишь да гладь на две-три луны, а то и на год. Но рано или поздно какая-нибудь мразь обязательно объявится.

Поэтому не ушел папаня Ягодки в самый лес – опасно там. Выбрал местечко у околицы, поставил избу и зажил там с мамкой. Хорошо жил с женой красавицей, топором махал в деревне, поднимался сразу на любую работенку по дереву, не ленился. Вот и достаток – и хлеб, и мясо, и молочко ребенку и луковка зеленая. Нормально жили.

Да и Ягодка подросла – до опушки страшного леса с мальчишками часто бегала. С замиранием сердечка ступала на сухую листву под темными кронами, даже доходила до бурелома. Смелая – не визгливая. Стройная, да ладная росла, глазастая. Одна беда – черная, как смоль! Вся в мать! И волосы, и глаза, а затем и… душа, как оказалось – глубже омута были. Но родители наглядеться на нее не могли, жаль только, судьба слишком рано отняла у Ягодки любовь эту. С их кончиной вся жизнь начала тускнеть, как потрескавшиеся бревна сиротской избы.

Не отрываясь от своих мыслей и воспоминаний, Ягодка заметила единственную жизнь в своем стареньком домике: паук плел ажурную паутинку в уголке под самым потолком. Что-то было не так, паучишка излучал какое-то тепло, свет, которого она не видела раньше.

«Видимо это и есть Прозрение!»

Прежняя слабость отошла на второй план, Ягодка сосредоточила все свое внимание на крошечном создании в углу. А раз есть прозрение, значит, есть и сила, решила она.

Одним лишь взглядом ведьма ощупала хрупкие паучьи ножки, голову, мохнатое брюшко, этим же взглядом она ткнула в мелкое паучье сердце. Ягода воочию увидела, как лучик жизни, исходивший от бедного насекомого, резко оборвался. Паук упал на шершавые половицы и замер навсегда.

Губы Ягодки медленно растянулись в тонкой улыбке.

«Теперь очередь Преславы».

За те две недели, прошедшие после странного пробуждения, Ягода научилась многому. Она откровенно радовалась каждому открытию. Нет, она не вращала каменные глыбы в воздухе и не метала молний – это ей было не дано, но и то, что удалось распознать в круговерти новых возможностей, восхищало юную ведьму.

Какая же она была дурочка!

Всего-то простое варево – сбор из разных трав, перьев, волос и прочих мелочей мог сотворить настоящее чудо! Нужно всего лишь вложить в него свою веру и произнести заклятье. А как придумать заклинание? Да вложить в слова свои искренние пожелания.

Ягода училась очень быстро и с огромнейшей страстью. Она видела, чувствовала настоящую силу своих зелий и опытным путем достигала их совершенства. Ведунья обнаружила, что если часто шептать над зельем заветные слова, то эффект сохранялся гораздо дольше. Но если вовсе это дело забросить, зелье обратится в обычную мутную мерзость. За столь краткий срок она создала зелье сна, такое крепкое, что спящий не проснулся бы без ее желания, зелье внушения, отвода взгляда и сглаза. Самым ярким ее опытом на то молодое время стало зелье одухотворения.

Пепел (символ смерти).

Куриный желток (символ новой жизни)

Цветок амаранта (символ бессмертия)

Бабочка (символ души).

Измельчить в ступке сушеную бабочку и цветок амаранта до состояния порошка. Довести воду в котле до кипения, опустить в нее ингредиенты, указанные выше, в строгой очередности. После погружения всех ингредиентов прошептать над поверхностью зелья: «Да живити животный, от какой бы окказии он не врежден. Пусть бытует стреблим, да вдушати душа опачев плоть доиспаль веков».

Шептать зелью ежедневно. Хранить в темном прохладном месте.

Все эти «напитки» девушка изготавливала не по наитию, а с конкретными задачами. Зловещий план обрастал все новыми и новыми деталями!

Молодая ведьма уже имела опыт в приготовлении лечебных отваров и простейших снадобий. Деревенские знали об этом и иногда хаживали к околице, покупая сначала у матери, а потом и у самой Ягоды настои и прочую знахарскую снедь. Да мало ли что бывало: то дите захворает, бабешка какая раньше сроку рожать начнет, то мужика какого кабан порвет в чаще, то дурачок сам себе вилы в ногу воткнет на покосе.

И Ягодка старалась – помогала народу, ну и что там греха таить – кормилась от лечения хворей и напастей людских.

Теперь же она прозрела. Кашеварила с утра до вечера – вился, вился черный дымок над старой резной крышей избушки. Теперь деревенских она не привечала – а зачем? Они все здесь злые и тупые, особенно девки!

Ведьма ухмыльнулась своим мыслям и, помешивая заветное зелье одухотворения, зачерпнула деревянным половником готовое варево. Ягода повернулась к полкам, где у нее стояли глиняные горшки и крынки, неловко потянулась и опрокинула черпак с волшебной жидкостью на пол закопченной светлицы. Чуть ноги не ошпарила! Слава Чернобогу – все обошлось. Снаружи громыхнули ставенки – наверное, это ветер! Ведьма прислушалась, пытаясь уловить человеческие шаги, но услышала только завывания сквозной тяги в трубе печи – предвестника смены погоды. Ягодка недовольно покачала головой и продолжила работу над свежим отваром – она знала, что еще надобно нашептать пару мерзких мыслей, навеянных сквозняком. Надобно, надобно! Тогда зелье уродится забористым и мощным. Это правда!

В волнениях и экспериментах миновала ночь перед свадьбой. Ягода не сомкнула глаз. Она ругала себя за это, но сон не шел. Даже прилегла и ворочалась, но утро проклюнулось розовым востоком и рьяно заорали первые петухи. Немного полаяли собаки и снова угомонились.

Злоумышленница вышла на двор и посмотрела ввысь.

Солнце еще не виднелось на небосклоне, но было очень тепло и даже немного душно. Ягодка уже знала, что к вечеру с заката подойдут тучи и начнется затяжная дождливая осень. Еще она знала, что сегодня начнется полнолуние и это тоже радовало мстительную душу ведьмы. Сегодня! Все произойдет именно сегодня!

Ягодку подташнивало, но она разделась донага и, босая и простоволосая, пришлепала к переполненной кадке с дождевой водой. Она чувствовала, как непривычно налились ее полные груди, и затвердел живот. Дите в чреве еще не дрыгалось, но девушка уже инстинктивно понимала, что скоро станет матерью.

Молодая ведьма с головой окунулась в черном зеркале воды. Она полоскала свои волосы, омывала лицо, шею, гибкий стан, сильные бедра и ступни ног.

Красный сарафан матери лежал там – на сундуке в светлице избушки, дожидаясь, когда придет и облачится в него новая хозяйка.

Сегодня свадьба Желана и Преславы! Она готова поздравить молодых!

Гнев и жажда переполняли пульсирующую душу ведьмы. Ведь сначала была серая молчаливая обида и тупая безысходность, но сейчас…

Жуткий гнев душил и омрачал свет, а жажда…

О! Это была не простая жажда! Это была жажда крови! Подспудное, переходящее в Явь, взалкавшее желание соленной и такой горячей крови, а также страдания и смерти.

– Это он! Желан! Желан Радимович! Предатель! – нагнетала в себе ярость отверженная. – Но первой суждено умереть на заклан-камне ей, разлучнице Преславе! Это ее алая кровушка потечет ручейком по желобу Чернобога! В честь его! В его славу! Потечет! Потечет!

Ведьма захохотала. Сначала неуверенно, но с каждым следующим судорожным вздохом все громче и страшнее. Это смеялся уже не человек, хотя еще и сохранявшее людской облик существо!

Голая и гибкая она бегом вернулась в избушку.

Сегодня свадьба! Она устроит им настоящий праздник!

Ягодка надела мамино платье и расплела свою косу. Теперь она походила на настоящую невесту. Красный сарафан с белой вышивкой сидел на ней великолепно, а черные, ниспадавшие до пояса волосы, выигрышно обрамляли силуэт. Правда, лицо было какое-то не совсем свадебное. В котомке уже лежали заветные бутылочки и свадебные ленты. Прежде чем переступить порог избы, невеста залпом выпила одну из колбочек и прошептала что-то себе под нос.

– Свадьба, – шептала она. – Сегодня…

На свадьбу съехались почти все жители соседней деревни. Поэтому на улице встречалось все больше новых лиц. Такие же русые и голубоглазые – все радовались за Преславу. Девушка готовилась к свадьбе в избе Евдокии, сестры Желана. Хоромы были не очень большие, но уютные. Кованый сундук стоял на красивом самотканом половике, неподалеку на небольшом грубоватом столике лежали пяльца с неоконченной вышивкой.

На улице стучали топоры – мужики готовили столы и лавки. Волнение невесты росло и, вместе с ним в душе девушки вибрировала невнятная тревога. Преслава плакала, боясь будущего, плакали и подруженьки, наряжая невесту. Иногда в светлицу забегали толстые бабы, улыбались во весь рот, громко бестолково хлопотали и устремлялись на кухню.

Деревня бурлила! Ожидали дорогого гостя – посадника смоленского. Радим, отец Желана, выхаживал гордый – честь! Честь великая! Ни к каждому ремесленнику посадник за стол усядется! То-то!

Приближался полдень, а значит, и начало торжества!

Ягода накинула на красный сарафан заношенную сермягу и на голову с уже вплетенными лентами – невзрачный платок. Она не хотела раньше времени привлекать к себе внимание людей, да и зелье, которое она выпила, отведет чужое взор. Отвар получился хоть и противным, но не сильным. Ягода знала, что рецепт не полный, а надо-то всего – добавить капельку сока белены, и тогда она смогла бы усыпить внимание сотен людей. Ничего, ничего – она все позже исправит. Оглянулась без сожаления на отчий дом и пошла к центру деревни, туда, где уже стоял шум – гудел народ и, не переставая, гудели жалейки. Там ржали лошади и гоготали мужики – прибыли дорогие гости.

Молодую ведунью охватила нервная дрожь.

Тем временем на уродливом троне близ гнилых болот материализовался Чернобог. Согбенная фигура воззвала:

– Шурин мой! Метатель молний, откликнись, Перун! Я знаю – ты меня слышишь! Отзовись – это в наших общих интересах!

Чернобог позвал негромко, но со стороны дальнего берега гнилых болот на капище надвинулась плотная серая туча. Низкие облака цеплялись за верхушки деревьев урочища, но дождя не было. Небесный вихрь закрутил, заиграл ветрами, как будто наслаждаясь треском вековых дубов.

– Шурин? – оглушил его громогласный небесный вопль. – Ты назвал меня шурином? Ты, изгой Ария, царь теней и червей Нижнего Мира всегда насмехался надо мной, а теперь у тебя хватило наглости взывать ко мне!

– Перун, – прохрипел Чернобог. – Перун! Я помню наши с тобой дела, понимаю обстановку и все такое. Мы с тобой и твоим замечательным папенькой долго швыряли друг в друга молнии и огненную лаву, морозили пустынным холодом и прочее, но я женат на твоей сестре и, почитай, родня тебе. Вы, небожители Ария, погрязшие в гордыне и брезгливой снисходительности к низшим, чужим и убогим, совсем не хотите замечать, что весь этот мир изменился. Скоро нас всех ждет страшная участь, а вы не желаете направить свои взоры на эту беду. Ты помнишь древних богов? Даже ты забыл их! А я их помню, потому что в Нижнем Мире иногда стенают неуспокоенные души страшных предтеч-великанов. Кто-нибудь кроме меня помнит о них?

Чернобог сменил позу на своем деревянном троне и сам ответил на свой же вопрос.

– Нет! Их никто не помнит. Они исчезли! Их нет, и уже давно. Только обрывки воспоминаний об огнедышащих драконах – несправедливых и грозных.

Чернобог перевел дух, откинулся на спинку трона и устало промолвил:

– А теперь и нас забудут. Мы, подобно драконам, канем в пучину без вести и там, в беспомощном бессилии растворимся в сером ничтожестве.

Туча стронулась, полыхнув заоблачной вспышкой, и возвестила:

– Я вечен! А ты умрешь. Меня будут помнить тысячелетия, а тебя нет.

– Глупец! – перебил Перуна Чернобог. – Ты ошибаешься! Тебя забудут тоже, причем раньше меня! Так же, как и тех мерзких драконов. Чуть позже, но забудут. Ты чувствуешь охватившую всех нас слабость? Ты чувствуешь это? Совсем скоро ты, громовержец, не сможешь высечь даже искры.

Чернобог замолчал, чувствуя, что малость перегнул палку, обозвав великого бога, но Перун неожиданно мирно ответил:

– Я чувствую появление нового бога. Он невероятно силен, и он не наш. Он еще не обрел полного могущества, но сила его возрастает с каждым новым верующим, с каждым приобретенным смертным.

– Так помоги же мне!

Теперь Перун не ответил.

Чернобог кашлянул, как готовящийся к ответу нерадивый ученик перед строгим экзаменатором и продолжил:

– Слушай, я тут одно дельце затеял. В случае успеха мы будем в фаворе на сорок сороков лет, но мне нужна твоя помощь.

Что-то в туче всколыхнулось, но ответа вновь не последовало.

Чернобог смотрел в небо, откуда начали сыпаться крупные капли дождя.

– Ну, хватит! Ты там плачешь что ли?

Чернобог с раздражением повернул голову в сторону и рассерженно поджал губы.

– Мне многого не надобно. Одной, двух прицельных молний, я думаю, будет предостаточно. Или ты уже настолько ослаб, что способен запускать лишь дальние зарницы.

– Ты хочешь урагана?! – прогрохотало небо.

– Тьфу ты! – Чернобог криво усмехнулся. – Этак можно любое щекотливое дело испортить. Внезапного холодного дождичка и прицельного удара молнией в ключевую фигуру будет вполне достаточно. Хотя…

Чернобог задумчиво подпер левой рукой уродливый подбородок и замолчал. Ему пришла на ум шальная мысль, что если Ягода вдруг не справится, то можно и ураган напустить. Вот только людишки не такие уж и дураки, они спрячут детей и девушек за стены столетних теремов, и тогда Ягодке будет крайне трудно осуществить задуманное.

– Я согласен, – прогромыхало небо.

– Только невесту с женихом не трогай. – Чернобог почесал кадык и пояснил: – Преслава нужна мне, а Желана я ведьме пообещал. Так что придется постараться их не зацепить – прояви уж смекалку, великий бог!

– Договор! – громыхнуло поднебесье.

– Договор! – ответил Чернобог, довольно потер ладони и хохотнул. – Вот теперь действительно все зависит от ведьмы!

Ягодка приблизилась вплотную к торжеству. Она стояла в толпе зевак и рассматривала красный сарафан невесты с большого расстояния – конечно же, ей никто не уступит своего места за свадебными столами, где восседали в основном бородатые мужчины и редкие знатные женщины поселения. Да и не нужно ей этого. Она знала, зачем сюда пришла, и ее время еще не настало. Молодой ведьме щемило душу от радости, что ее никто не замечает.

И вдруг она увидела медведя!

Косолапого обитателя дикой чащобы вели на веревке двое потешников. Они гудели в жалейки и подергивали за толстую веревку одетое в косоворотку пьяное животное. Он покорно припрыгивал за ними и смешил простой народ нелепыми поклонами. Видимо медведя нарочно опоили медовухой.

Ягода ахнула от такого удивительного везения.

– Вот он, мой верный помощник, – прошептала она и, сомкнув уста в тонкую нитку, с презрением наблюдала, как скоморохи с намалеванными свёклой щеками унижали хозяина славянских лесов.

– Потерпи, милый, – крикнула ведьма.

Никто не обратил внимания на выкрик девушки. Смеялось и кричало много народа – праздник! Но медведь встал, как вкопанный и рыкнул в ответ. Ягода улыбнулась. Услышал! Услышал!

Сердце стучало в груди, ведунью бросило в пот, ведь она решилась на самое страшное. Но постепенно Ягода взяла себя в руки. Обратного пути не было, и она это отчетливо понимала. Она лучше умрет, чем не выполнит поручение Чернобога.

Преслава смиренно опустила глаза долу. Свадьба гуляла и шумела. Невесту смущали жаркие взгляды княжеского посадника. Эти его откровенные, бесстыжие взгляды жгли огнем. Невеста застыла как каменное изваяние, боясь пошевелить даже мизинчиком. О том, что бы попробовать пряник или попить воды, не могло быть и речи.

К тому времени Желан уже опрокинул три чарки медовухи и, от этого Преславе становилось еще страшнее.

Гости гудели, хохотали – бородатые мужики хлопали друг друга широченными ладонями по натруженным спинам. Все были пьяны и веселы. Грубо сколоченные столы ломились от угощений. Изысков не было, но дичи, рыбы, каш и хлебов хватало. Женщины тянули тоскливую песню. Получалось у них не очень красиво и вразнобой, и вдруг раздался зычный голос кузница Радима:

– Спой, Преслава! – Все песни сразу затихли, смолкла свадьба. – Спой, певунья для своего молодого мужа – моего сына!

Радим с гордостью посмотрел на Желана и, обернувшись к народу, крикнул:

– Видали? Все знают моего сына! Силен, сноровист, лучший кузнец! Все об этом знают!

Жених от таких слов приосанился, выпячивая грудь колесом, зыркнул глазами на свою невесту, мол, слыхала, о чем тятя говорит! То-то же!

Скромница Преслава молчала.

Чья-то нетвердая рука наливала пьяную пенистую медовуху в чарку шатающегося Радима. Хмельной напиток расплескался через край. Липкая жидкость попала за шиворот и спины ближайших мужиков. Те вскинулись, незлобиво закричали, дружки жениха заржали, как дикие кони.

– Тихо! – голос Радима перекрыл шум вновь заголосившей свадьбы. – Пой, Преслава! Пой!

Невеста робко покачала головой – она не хотела петь – боялась этих пьяных бородачей, а более всего – своего будущего свекра и, конечно же, Желана, своего суженного.

– Пой! – угрожающе заклокотал Радим.

И Преслава сдалась – начала, как всегда, робко и тихо, но с каждой новой строкой голос ее крепчал, и уже скоро ни одна живая душа не могла оторваться от чистого девичьего напева о ярком солнышке, о любви птахи к небу, о переживаниях красной девицы на выданье.

– Прощайте родненькие тятя и мама, прощайте милые сестры! Ухожу в чужой дом, в чужой род! – пронзительно пела она.

Гости завороженно вслушивались в заунывный тягучий плач. Все боялись вспугнуть сотканный юной невестой прекрасный и трагический образ пойманной в силки птицы. От хрустального, удивительной красоты голоса даже у суровых крестьян подкатывал к горлу ком, бабы плакали, вытирая цветастыми платками слезы, сердобольные девки подвывали.

Преслава выдохнула и с последним ее напевом на свадьбу обрушилась гробовая тишина. Все потрясенно молчали – даже подвыпивших мужчин проняло, но скоро зашевелились, заохали, завздыхали.

– Чай не на поминках! – крикнул Радим и бросил хмурый взгляд на сына.

А гордый Желан с поджатыми уголками губ в полуулыбке, в полуоскале снисходительно взирал на гостей и родичей:

– Видывали? Какую я себе в жены певунью-молодуху добыл? Сокровище!

Свадьба вновь загудела.

Радим хоть и был свекром, а не женихом, но чувствовал себя на вершине славы. Хмельной и самодовольный он стоял между двух длинных столов и откровенно радовался своему успеху: сына женил на красавице, серебришко в коше водилось, родичи признавали его главенство, и вот даже посадник приехал. Почет! Великий почет!

Кто-то сильно и настойчиво дернул его за расшитый петухами рукав праздничной рубахи. Радим нахмурился в усы и медленно повернулся к этому неучтивому к его значимой персоне человеку.

– Кто посмел? – рыкнул он.

– Ты, Радим, чего распоясался-то? Кхе-кхе. Забыл наш с тобой уговор? Посадник за твоим столом скучает, а ты бахвальством упиваешься!

Седой староста Красатинки горячо нашептывал в раскрасневшееся ухо Радима, неприятно брызгая слюной на шипящих звуках:

– Главное! Главное скажи! Не запамятовал, поди что?

Шатающийся Радим наконец-то нашел в себе силы оттолкнуть от себя назойливого слепня-старосту.

– Не забыл я!

Радим повернулся к своим сватам и крикнул:

– Налейте мне чарку! Слово молвить буду! – новоиспеченный свекр заметил вскинувшиеся в любопытстве брови молодого посадника и нарочито торжественным голосом возвестил. – Слава новому богу!

Радим не к месту икнул и в полголоса добавил:

– Как там его, бога-то этого, зовут?

Застольные гости заволновались. Сельчане поняли, что Радим хочет подмазаться к посаднику и его людям.

– Вот! – протянул он. – А старым богам смерть!

Народ возбужденно зашептался, даже последовали протестующие выкрики, но недовольных быстро приструнили.

– Богохульство! – отчетливо выкрикнул древний старец, который посиживал в сторонке на полешке. – Не гневи Перуна, сына Сварога, покровителя кузнецов!

Радим в ответ хохотнул.

– А что мне сделается-то? Были бы Перун и его папенька на самом деле – не стоять бы мне тогда на этом месте! Кузнецы испокон века отправляли им мольбы! И где же нам от Перуна Сварожича толк и талан?

Вдруг ехидная улыбка сползла с лица Радима, которого многие уважали и даже справедливо побаивались его взрывного нрава. Кузнец залпом выпил налитую чарку, перевернул вверх дном и на вытянутой руке продемонстрировал ее гостям и зевакам. Он задрал бородатый рыжий подбородок и, глядя в голубую высь, заорал:

– Смерть старым богам! Смерть Перуну и его семени!

А затем начался настоящий кошмар, который ни словами описать, ни рунами на камне высечь!

Небо треснуло! Обычное осеннее небо, пронзительно ясное и прозрачное до этого не предвещало непогоды. И вдруг небольшое еле заметное облачко возникло над пирующими. Его даже никто не увидел, но в тот же миг, когда хитрый Радим провозгласил свое проклятие, раздалось ужасающее громыхание и нестерпимо яркая, ломаная и ослепляющая молния с непереносимым грохотом ударила в новоиспеченного свекра-богохульника!

Обугленный труп, все еще поднимая загоревшуюся от жара деревянную чарку, начал понемногу заваливаться на бок, и вот уже останки Радима упали на землю.

Все закричали!

Ягода усмехнулась – она уже находилась за спиной невесты, выбрав удобную позицию для активных действий, и все сразу поняла: «Это знак! Вот оно что! Пора!»

Ведьма спохватилась, нашарила в котомке прямоугольную синюю бутылочку из мутного константинопольского стекла. Достала, открыла зубами тугую пробку. После этого начала выливать тонкой струйкой мутную жидкость в пыль земли и нашептывать заклинание «Взъярись ветер»:

– Вихрь могучий! На пособьство ми смети нявьсямо, клицовай, ваганись телами ниховыми безместными. Взвейся ветр, яви все могутство свое охлам похабым![4]

Неожиданно повеяло сквозняком, а затем все сильнее и сильнее задул северный ветер и, вот закрутился зарождающийся вихрь, еще слабый, но набирающий мощь. Толи опыта у ведьмы не хватило, толи ведических сил, но возникший посреди свадьбы вихрь так и не перерос в смерч.

Люди, и без того опешившие от внезапного смертоубийства кузнеца Радима, от ужаса близкого грома и ослепляющей вспышки молнии, так и не успели прийти в себя, как новая напасть навалилась – хлестанула пылью в глаза. Гости заваливались на спины и падали с лавок, вихрь сбрасывал наземь крынки и кувшины, смешивая пыль и песок в тугие плетки. Он хлестал по живым и развеивал пепел сгоревшего свекра. Треск воздушной воронки перекрывал любые другие звуки.

Теперь Ягода стояла за спиной Преславы и нарочито строгим голосом провозглашала заговор под названием «Медведь-слуга»:

– Соотложи, заколанный зверь, ретязисвои. Растерз местников бессердечных. Вгаждай ми во имя леса и отрады твоей. Наповай!

Последнее слово она практически выплюнула. За гулом бесновавшегося вихря ее никто не услышал. Кроме него… Медведь тоже страдал от настигнувшей его пылевой бури, но внезапно выпрямился на задних лапах и зарычал. Он совсем по-человечески шарил взглядом, оборачивался, искал источник чужой воли и… наконец-то их взгляды встретились.

Ягода улыбнулась зверю и кивнула.

Медведя грубо дернули за веревку, намотанную ему на шею. Два скомороха почувствовали изменение настроения зверя и пытались его приструнить. Они кричали на него, при этом один из них лупил его палкой по хребтине, но медведь неотрывно смотрел на хозяйку.

Ягода почувствовала власть над диким зверем, прищурилась и показала, своему слуге царапающий жест. Обычно такими движениями домашние коты точат когти, но оказалось, что косолапый все прекрасно понял. Он мгновенно развернулся к своему обидчику с палкой и резко ударил когтистой лапой. Длинные суровые когти разорвали заткнувшемуся на полуслове потешнику шею и разодрали грудную клетку. Второй скоморох выпустил от ужаса пеньковую веревку, захотел закричать или убежать, но не смог даже сдвинуться с места – закашлялся от пыли и песка. А медведь, не опускаясь на передние лапы, урча и взрыкивая от запаха свежей крови, доковылял до второго мучителя, обхватил его лапищами, повалил на землю и, укусил в лицо. Человек под весом разъяренного медведя панически дрыгал ногами, но спустя мгновение затих и распластался, приняв страшную смерть.

Медведь оторвался от своей жертвы, поднял окровавленную морду и вновь посмотрел на свою хозяйку.

Возбужденная молодая ведьма выставила вперед указующий перст правой руки на Преславу и эмоционально скомандовала строгим шепотом:

– Это она! Тащи ее в лес!

Сильный медведь повиновался – стремительно рванул к главному столу свадьбы. Пользуясь природным чутьем и перейдя на галоп, он легко обошел эпицентр вращающейся воздушной и по-прежнему оглушающей воронки.

Преслава, ничего не понимая, хлопала длинными ресницами. Удар молнии, смерч, грохот, вопли – все смешалось в ее голове. Но вдруг возникшая перед ней окровавленная морда хищного зверя положила конец волнениям невесты – она ахнула и провалилась в глубокий, но не спасительный обморок.

Под прикрытием суматохи медведь схватил обмякшую невесту и, в последний раз зыркнув на стоящую рядом ведьму, поскакал на трех лапах в сторону околицы и манящей синевы такого близкого Молохова урочища.

Ягода проводила взглядом своего хищного помощника и, заметив, как волокутся ноги Преславы по жухлой траве, ухмыльнулась:

– Теперь не гулять ей по росе розовыми пяточками…

Ведьма начала действовать – похоже, ее план все-таки двигался к успешному завершению, но надобно было продолжать – замысел все еще висел на волоске. Она быстро сбросила с себя старые лохмотья и серый платок. Стройная и прекрасная, в приталенном красном сарафане, опоясанная плетеным кожаным пояском, Ягодка осмотрела черными, как смоль глазами перевернутые вихрем столы и торжествующе уселась на место невесты.

– Теперь я буду вашей невестой! – хохотнула ведьма.

Как она мечтала об этом! Еще совсем недавно – даже не миновала одна луна, а как все изменилось. Это она, а не выскочка Преслава, должна была восседать рядом с Желаном! Мстительные чувства по-прежнему шипели в темной душе молодой ведьмы, но теперь все эти желания остались за кромкой договора с Чернобогом, там, навсегда. Она спокойно взирала на затихающий, вызванный ее колдовством вихрь. Иногда пробегали какие-то люди. Они размахивали руками и хватались за головы, хлопали себя по коленям и приседали. Паника продолжалась, но никто не смотрел в глаза поддельной невесты. Зелье действовало! Все смотрели на красный сарафан и успокаивались: невеста жива и здорова, вон, посиживает за столом, как ни в чем не бывало, даже пряник взяла.

И вдруг ситуация изменилась. Смоленский посадник, оглохший и грязный, тряся пыльной шевелюрой и грязной бородой, выполз из подстолья и зычным голосом скомандовал семи дружинникам, которые прибыли вместе с ним на свадьбу в качестве охраны:

– Верислав! Где ты, лучник? Бешеный медведь кого-то в лес потащил! Догнать и убить зверя! Быстро!

Ягода нахмурилась.

Облаченный в кольчугу крепкий дядька с сединой в бороде на бегу поклонился мнимой невесте и подскочил к своему начальнику. Осмыслив приказ и не проронив ни слова, он сразу метнулся к старому сараю, где ратники оставили своих лошадей и оружие под присмотром часового.

К удивлению Верислава, лошади стояли в испарине и шарахались от любого шороха. Накинуть седло не получилось. Опытный воин не стал тратить драгоценного времени, схватил лук и колчан. Сноровисто перемахнув через бурьян и пробежав три огорода, он заметил далекую фигуру медведя, который уронил свою добычу на тропинку возле крайней хаты Красатинки.

– Тяжелый выстрел! – посетовал лучник, отрыгнув хмельной брагой.

И тем не менее Верислав ловко извлек из колчана крепкую стрелу с каленым наконечником. Острая грань сверкнула на солнце, и скрипнувшая натянутая тетива боевого лука засвистела от напряжения. Лучник, прищурив глаз, некоторое время выцеливал бурую спину хищного зверя. Медведь удобно повернулся к ратнику левым боком, и воин решился: отпустил тетиву. Стрела свистнула и ушла точно в цель. Верислав медленно опустил древко лука, с тревогой провожая взглядом оперенную глухариными перьями стрелу. А стрела по дуге приближалась к своей жертве. Удачливый лучник видел, как летучая смерть воткнулась в бок медведя и сбила его на землю.

«Так!» – удовлетворенно промолвил воин, но смертельно раненный хищник удивил – он внезапно вскочил, взвалил девушку, одетую в красный сарафан, и поковылял к околице, до которой, как оказалось, было рукой подать. Лучник быстро достал новую стрелу, натянул тетиву, но стрелять второй раз не решился – он мог попасть в невесту!

«Это же Преслава! – выдохнул Верислав. – Это же она! Медведь схватил невесту!»

Лучник вернул стрелу в колчан и, выхватив недлинный меч из ножен побежал за медведем. Но раненый хищник, видимо, потерял много крови, потому что быстро сдал и вскоре снова выронил бесчувственную невесту, уткнулся окровавленной мордой в заросли крапивы и, дернувшись, издох. Навсегда.

Ведьма не стала ждать. Свадьба, деревня и бывшие соплеменники ее больше не интересовали. Этот, по всей видимости, опытный воин, который кинулся догонять ее косолапого слугу, мог все испортить. Конечно, где-то здесь оставался Желан, но Ягода решила поквитаться с ним позже. Главное – не упустить Преславу!

Ведунья выждала несколько мгновений и не без сожаления покинула место невесты. Она пристально смотрела на посадника, опасаясь, что он обратит на нее внимание, но все обошлось. Посадник, шатаясь и закрывая рану на голове – видимо, кожу рассекло осколком глиняной посуды, когда бушевал вихрь, – ушел, разыскивая оставшихся ратников своего отряда.

Ягода шла спокойно и опустив голову. Какая-то пробегающая баба окликнула ее, назвав Преславой, но сразу исчезла с причитаниями и воплями.

Ведьма с облегчением выдохнула и ускорила шаг. Там, позади, умолкла вихревая воронка, и теперь о ней напоминали только вопли и плач.

– Хороша свадебка! – хихикнула Ягода. – Удалась на славу!

Теперь она бежала, размахивая локтями. Ягода пожалела, что не накинула на себя старую одежду, но котомка по-прежнему болталась у бедра. Молодая ведьма, не останавливаясь, свернула на тропку, петлявшую между огородами, и задами пробежала к околице. Справа увидела родную крышу избушки, а дальше почти у самого дальнего столба околицы заметила лучника, который только-только подошел к мертвому медведю.

– Не зря, не зря поторапливалась! – выдохнула Ягода и остановилась как вкопанная. Она заметила, как ратник опасливо ткнул медведя мечом и убрал клинок в ножны, а затем подал руку дрожащей Преславе, помог ей встать и обнял трясущуюся девушку за плечи, видимо, пытаясь успокоить и утешить.

Ягоде повезло – ни лучник, ни украденная невеста пока ее не замечали. Заросли крапивы и пожелтевшего бурьяна хорошо скрывали вошедшую во вкус ведьму. Теперь она кралась за высокой травой. На открытом месте поднялась во весь рост и, ступая медленно, медленно, с опаской, вполголоса принялась нашептывать новое заклинание «Закипай вино»:

– Буритись вино во ворожбитьем чреве опийцы. Души, выворачивай плоть негово. Шпарь врением своим черменным. Жигай недруга извнутрь!

Лучник Верислав хотел что-то ласково сказать Преславе, ободрить и успокоить, но вдруг выгнулся и закашлялся. Он почувствовал, что с ним происходит что-то ужасное, но не мог понять, что именно. В животе забурлило, к горлу подкатила тошнота.

– Вино что ли плохое попалось? – прохрипел мужчина и, отстранив невесту, отвернулся. Рвотные позывы усилились, потекли слезы из глаз, поэтому возникновение перед ним еще одной девушки в красном сарафане поразило ратника. Эта, вторая невеста тянула к нему руку и плавно рисовала в воздухе круги указательным перстом, будто бы помешивала бурлящее варево.

Ужасная боль скрутила опытного воина, он сначала согнулся, а затем упал на руки и, завалившись на правый локоть, покатился по осенней траве – невыносимый жар выжигал внутренности.

И вдруг он все понял! Все, все! Эти ужасные злоключения, которые обрушились на несчастную свадьбу – дело ее рук, ее прихоти, ее воли! Это она, чернавка-ведьма, во всем виновата!

Поверженный воин попытался схватить Ягоду за ногу, но ведьма ловко отскочила и вновь решила не тратить на ратника драгоценное время. В любой момент могли появиться новые преследователи, а к столкновению с группой обозленных врагов молодая ведьма еще была не готова.

Раскинув руки, как лесная злодейка, ведьма подскочила к отшатнувшейся от нее Преславе. Девушка боролась с желанием вновь упасть в обморок, но страшная Ягодка была совсем рядом, и ее искаженное до уродливости лицо, было практически не узнаваемым.

– Молчи, сучка! – зашипела ведьма и, схватив за талию беспомощную девушку, потащила ее к близкому лесу. Преслава не сопротивлялась. Размазывая слезы по лицу, несчастная девушка шла с этой страшной ведьмой, как козленок на заклание. Иногда ужас сковывал ноги Преславы, тогда она замедляла ход, но бдительная ведьма сразу ударяла ее кулаком и тащила дальше.

Желан вытер кровь рукавом и, приподнявшись с земли, закрутил головой в поисках своей суженой. Его взгляд метался по сторонам. Красного сарафана Преславы нигде не было. Свадьба в панике металась. Гости кричали, бабы голосили, как на погребении, мужики хмуро перекликались.

Черные круги от вспышки близкой молнии все еще плыли перед глазами Желана, когда следующий пыльный вихрь швырнул в его голову кувшин с вином. Молодой жених вспомнил, как страшно сгорел его отец и, вздрогнув, покачнулся – ухватился ручищей за край массивного дубового стола, громада которого устояла перед разгулом рукотворной стихии.

– Где Преслава? – утробно прорычал он. – Где невеста моя?

Никто не ответил.

Желан заметил своих дружков: губастого Лукьяшку, лопоухого Власия и рыжего Гордейку. Несмотря на приключившиеся трагические события, троица шалопаев развлекалась тем, что, пользуясь всеобщей неразберихой, теребила двух визжащих девок.

– А ну, подь сюды! – махнул им Желан. – Хватит баловать!

Парубки с сожалением отпустили конопатых пленниц и подбежали к своему вожаку. Лукьяшка и Власий при этом глупо улыбались, а рябой Гордейка сытно отрыгнул медовухой.

И тут Желан увидел такое, что даже протер глаза. То ли двоится, то ли мерещится.

Там, за дальней избой деревни мелькнули два силуэта в красных сарафанах!

– Разом! – крикнул жених своим дружкам и рванул вперед, перепрыгивая через шевелящихся и кашляющих гостей. – Невесту украли!

Этот крик подхватили односельчане: бабы заголосили еще больше, а мужики заругались и заворочались в пыли.

– Невесту украли! – кричали вразнобой гости.

Желан и его дружки на ходу вырывали колья из ближайшего тына. Ватага любопытных мальцов устремилась за преследователями.

– Там! – кричали они. – Там!

Вооружившись, преследователи ускорили ход. Желан, с перекосившимся от злости лицом, бежал чуть быстрее своих дружков. Он летел по дорожкам и переулкам Красатинки, не сворачивая и не огибая тропки, ломился по прямой, и его ватага не успевала за своим предводителем. Гордейка вообще приотстал, но продолжал бежать за своими.

Достигнув опушки леса, Ягода встала как вкопанная. Растрепанная Преслава налетела на ведьму и, всхлипнув, остановилась. Яга сузила глаза и резко повернулась в сторону человеческого поселения.

Мелькнула родимая избушка, но справа, там, где бревна околицы завалились в увядающее октябрьское разнотравье, ведьма ощутила преследующих ее людей. Волнение вновь охватило Ягоду – среди этих мерзких сельчан был он – предатель Желан.

– Хорошо, – зашипела ведьма и, дернув за белую, как мрамор, руку плененной невесты, потянула ее в сумрак страшного леса. – Он идет за тобой!

Ягода нервно захохотала.

– Пусть! Пусть идет на свою погибель.

Желан перепрыгнул кучу брошенного хвороста и оказался совсем рядом.

– Быстрее, дрянь! – прикрикнула на пленницу ведьма и призадумалась. – Желан сильный и быстрый. И он не один. Она не сможет уйти с этой слабой девкой.

– Если упадешь – убью, – эмоционально прошептала ведьма и потащила бедную девушку в сумрак Молохова урочища.

Оказавшись у кромки леса, Желан остановился перевести дух и дождаться своих дружков. Он уперся руками в колени и тяжело дышал – все-таки выпито было не мало. Брякнув кольями, подбежали Лукьян и Власий, а худая фигура Гордейки все еще маячила на поскотине.

– Плететесь, как больные собаки! – прикрикнул на них молодой кузнец.

– Мы туточки, – добродушно отозвался широкоплечий Лукьян. – Бежим, Желан, бежим, а то Гордейку до вечерней зорьки не дождаться. Да и толку от него немного. Упустим беглянок!

– А почему два? – выдохнул Власий.

– Что два? – повернулся к нему Лукьяшка.

– Я видел два красных платья. Почему их два? Ведь невеста одна.

– Хватит лясы точить! – выпрямился Желан. – За мной!

Парубки хмуро кивнули и побежали за своим предводителем.

Древний лес встретил погоню звонкой тишиной. Где-то в чаще раздавался стук – трудолюбивый дятел долбил сухое дерево, но больше ни звука.

Тук-тук. Тук-тук-тук.

Близкий девичий крик резанул по нервам:

– Помогите!

Судя по звуку, Преслава была значительно правее, чем думал Желан.

– Туда! – Лукьян показал пальцем на еле заметную тропинку, петляющую в подлеске. Парень перехватил кол на манер копья и устремился на зов о помощи.

– Нас подожди, – откликнулся Власий, но Лукьян уже оторвался вперед.

Парень не зря считался в деревне отличным следопытом и опытным охотником, поэтому, примечая следы, заломленные беглянками веточки и замятые травинки, уже почти догнал их – красные сарафаны промелькнули за недалекой столетней сосной. Еще немного и он их настигнет.

Ведьма тоже это понимала.

Ягода залепила звонкую оплеуху своей пленнице за попытку позвать на помощь и обернулась. Убежать и спрятаться оказалось не просто – ближайший преследователь был уже рядом.

Ведьма практически волоком вытащила пленницу на небольшую лесную полянку, и грубо толкнула ее в подвернувшуюся яму. Преслава упала, и тихо заплакала. Она ударилась, ей было очень больно и страшно.

Ягода сузила глаза, поджала губы, достала из котомки тряпицу с высушенными еловыми иголками и высыпала их на ладонь. Повернувшись к сильному преследователю, ведьма дунула на желтые иглы и принялась нашептывать заклинание «Лес-спаситель»:

– Отомсти мене, дубрава могутная! Блуди ня с исхождения моего. Пожри ниховы души, взими си ворожбитей крвь в комелы дебелоплотные. Заколани, восприми молебствие во славу владыки Чернобога!

Ожидая появления первого врага, она шептала и шептала. Что-то в окружающем мире изменилось. Пожухлая трава вздрагивала, как от порыва ветра. В тот миг, когда губастый Лукьян с длинной дубиной в руках вылетел на поляну, Ягода была уже готова к «теплой встрече». Лженевеста вскинула обе руки ладонями вверх и вскричала:

– Проклитися!

Ухмыляющийся Лукьяшка внезапно запнулся и выронил свой заостренный дрын. Торжествующая улыбка не успела слететь с лица парня, как вырвавшиеся из земли стремительные побеги вознеслись в небо, пронзая тело человека сразу в нескольких местах. Плотная еловая стена с трескучим грохотом, взметнув вихрь песчаной пыли, выросла меньше чем за полмига. Елки не проткнули Лукьяна – они проросли сквозь него, быстро и неотвратимо, разорвав горло, ребра и низ живота. Колеблющиеся заостренные верхушки и зеленые ветви вознесли мертвяка на высоту самого крупного терема, там он и застыл, спиной книзу, раскидав в стороны неподвижные руки. Тонкие струйки крови вязко струились с высоты, разбрызгиваясь у самой земли.

Улыбка молодого мужчины так и застыла омерзительным оскалом на замершем, перекошенном от смертной, нестерпимой боли лице.

Ягода хохотнула и хлопнула в ладоши – получилось! Снова получилось!

Подобно ночной гарпии с раскрытыми крыльями, ведьма подскочила к Преславе, сграбастала ее и потащила, почти понесла девушку дальше – в коряжник, в чащобу, в бурелом, ухмыляясь и оборачиваясь на погоню, сверкая черными, как деготь, глазами.

Желан и Власий опоздали. Выбежав на опушку леса, они задрали головы. С расширенными от животного ужаса зрачками они молча взирали на своего растерзанного товарища. Да как же это?

Лопоухий Власий проглотил подкативший ком к горлу и зачастил:

– Ведьма! Ведьма! Это ведьма!

Желан грубо схватил его за кудрявую шевелюру и прикрикнул:

– За мной! За мной!

Влас округлил глаза, но повиновался.

Желан перешел на горячий шепот:

– Мы поймаем ее! Не бойся, мы их догоним и освободим Преславу!

Парень тряс головой, соглашаясь. Никогда прежде ему не было так страшно, а теперь вот довелось так напугаться, что в пору портки замарать. И даже бы не застыдился – тикал бы не оглядываясь до деревни, сверкая пятками. Пусть девки и бабы смеются, пусть! Лишь бы подальше от этого страшного леса и кровожадной ведьмы.

– Бегом! – кричал Желан. – Упустим! За ними!

Власий еще раз кивнул и побежал рядом с Желаном.

Они помчались, забирая левее, пытаясь обогнуть выросшую еловую стену. Желан начинал раздражаться. В самом начале преследования он подумал, что это Ягодка договорилась с Преславой, глупые девицы сбежали со свадьбы и догнать их будет не трудно. Да и после, рядом с околицей, ему показалось, что рассмотрел силуэт бывшей полюбовницы, но теперь…

Теперь он засомневался. Та Ягодка, которую он знал, не умела убивать людей деревьями! Это же нелепо. Или умела?

Желан посмотрел на своего дружка: глупый, жилистый, рукастый, но без него нельзя – оскорбленный жених чувствовал, что если останется один, то и ему будет страшновато двигаться дальше. К тому же Гордейка отстал. Желан еще раз скосил глаза на Власия и нахмурился – трусливый пастух не отступал ни на шаг. Он как будто бы прилип к нему – иногда задевал локтем.

– Вон они! – заверещал Власий.

Желан и сам заметил беглянок. Подолы ярких сарафанов вновь мелькали в густом кустарнике подлеска. Раздражение сменилось злостью.

Парни перепрыгнули небольшой ручеек и вскоре почти нагнали девушек. Но преследование усложняли возникающие тут и там большие завалы деревьев. Чуть впереди вообще ничего было не разобрать, когда-то давно буря поломала сосны в два обхвата, да так и побросала одну на другую. Где-то там и юркнули в тень две девушки.

Желан ухмыльнулся:

– Теперь никуда не денутся! Тут бегать – только ноги ломать. Найдем.

Власий с тревогой посмотрел на своего предводителя, но ничего не ответил.

А меж тем Ягода насильно усадила Преславу за огромный выкорчеванный ветром пень с мощными корнями. Она повисла на несчастной девушке, зажимая левой рукой ей рот, чтобы не пискнула ненароком. Правой рукой ведьма пошарила в котомке и достала высушенный корешок азиатской мужской мандрагоры. Корешок был небольшой и достался ведьме по наследству от усопшей матери, но позволял вызвать удивительного лесного защитника. Был один нюанс – обратно в коряги вызванное существо было уже не загнать без применения огня и совсем другой магии, которой Ягода не владела.

Выбора не оставалось. Ведьма дала себе зарок, что если удастся спастись, заготовит себе две дюжины защитных заклинаний, а то и больше. Она откусила от корешка похожего на рассерженного человечка, микроскопический кусочек, и, зажав мандрагору в кулак, принялась нашептывать заклятие «Леший, восстань»:

– Воротись, диду, для благобытия моего. Изничтожь пентюхов чужеродных! Не милуй, тей, трзи, гыби гостей напразных! Стань немедля! Убий!

Заскрипело. Где-то рядом. Но ведьме не было видно.

Желан и Власий приблизились. Парни не бежали, шли ровно, аккуратно преодолевая лесные завалы, шарили глазами. Власий даже постукивал своей увесистой дубиной по кривым, высохшим корням.

– Тут они! – радостно закричал пастух. – Вон за тем пнем.

– Преслава! Преслава, ты где? – закричал Желан, рванувшись туда, куда указывал перстом Власий. Он перепрыгнул через длинную, почему-то шевельнувшуюся ветку, зацепился штанами за невовремя подвернувшийся острый отломленный сук и проехал животом по осенней листве. Желан приподнял голову и даже раскрыл рот, что бы предостеречь Власия.

Тот похолодел. В широко раскрытых глазах лежащего кузнеца, деревенский пастух разглядел неподдельный ужас. Парень понял, что у него за спиной стоит что-то или кто-то. Он медленно повернулся в пол-оборота и истошно закричал.

Да, он стоял там. Замшелый и страшный. По прихоти матери-природы узловатые утолщения и грибные наросты создавали на древнем стволе подобие человеческого лица и одновременно звериной морды. Когтистые лапы чуть заметно поднимались. Люди сызмальства знали, что леший живет только в сказаниях слепых старух и длиннокосых дур, которые долгими зимними вечерками болтают языком за рукоделием. И вот теперь леший стоял перед ним и медленно шевелился.

Клочковатое мочало высохшей болотной тины заменяло лешему бороду. Он не имел глаз. В одном из черных провалов, где должны были размещаться глазные яблоки, сидела крупная ящерица. Она неотрывно смотрела на Власа. Откуда взялось это страшилище неизвестно. То ли коряга вдруг ожила по чьей-то жуткой прихоти, то ли диковинное существо вылезло на свет из горы близкого валежника, то ли выползло из замокших, а потом засохших на корню приболотных лесов.

Власий замер.

– Не двигайся! – успел выкрикнуть Желан, но пастух попятился и, перейдя на визг, упал на спину и в панике дрыгал ногами, пытаясь отползти.

Леший пришел в движение. Со скрипом и неожиданной быстротой он надвинулся над осипшим от смертельного страха пастухом и, схватив его за правую щиколотку, поднял над прелой листвой. Лесной защитник поднимал пойманного человека, как дрыгающегося котенка. Все выше и выше. Лицо человека поравнялось с мордочкой ящерки. Их взгляды встретились. А затем леший ухватил Власия уродливой рукой за горло и вырвал ему кадык.

Кровь хлынула из страшной раны – сильное тело молодого мужчины сразу обмякло. Леший продолжал удерживать висящий вниз головой труп, когда сзади на него накинулся Желан, обхватив супостата за твердую шею. Храбрый поступок жениха не достиг успеха. Леший заскрипел, отбросил прах Власия, как мусор, и сцапал за своей спиной Желана. Он ухватил новую жертву за шею и утробно заурчал.

Желан понял, что жить ему осталось не больше мига.

Хватка на шее усилилась, и парень захрипел, обеими руками тщетно пытаясь разжать скрюченные корни пальцев чудовища, но бессильно закатил глаза, перестав сопротивляться.

– Оставь его! – повелительный голос ведьмы громыхнул, как гром среди ясного неба.

Леший замер.

Ему все было безразлично. Без каких-либо эмоций он мощно отбросил Желана – точно так же, как до этого – тело Власия. Кузнец пролетел десяток аршинов и, вломившись в сухой валежник, ударился головой и грудью. Парень застонал и застыл в нелепой позе.

Существо древнего леса повернулось к ведьме и прошептало:

– Хозяйка.

– Неси ее по дороге Чернобога! – Ягода вытолкнула в объятия лешего свою пленницу. – Ты знаешь куда!

– Да, госпожа! – вновь прошелестело существо.

Преслава рассмотрела лешего и наконец-то упала в обморок.

Леший бережно, как уснувшего ребенка, взял на руки бесчувственную девушку и понес в глубину Молохова урочища. Изодранный красный сарафан оголил белоснежное плечо невесты, мимолетный ветерок растрепал золотистые локоны. Ведьма Ягода торжествующе огляделась и прислушалась. Вот он – изменщик. В ее власти! Желан лежал без движения в куче гнилых веток. Но кто же шумел позади, там, где беззвучно повис на ветвях пронзенный елками глупый Лукьяшка?

«Желан! – позвал кто-то. – Лукьян! Власий!»

Ведьма узнала этот голос. Еще один дружок женишка – Гордейка. Малый недалекий и трусоватый. Ягода бросила хмурый взгляд на своего бывшего возлюбленного и крадучись двинулась навстречу последнему преследователю.

Рыжий и вихрастый Гордейка застыл на краю лесной полянки. Он слушал гнетущую тишину и недоумевал: где же его друзья? На эту роковую для Лукьяна поляну он вышел значительно правее и место убийства не увидел. Здесь он был впервые в жизни и внезапно вознесшуюся еловую стену попросту не замечал. Деревья и деревья – что тут особенного.

«Желан! – еще раз крикнул парень, вновь прислушался, но угрюмый осенний лес ответил лишь шумом ветра в верхушках деревьев. Гордей кашлянул и неуверенно продолжил: – Да где же вы?»

Парень обошел поляну и уткнулся в излучину небольшой речки – здесь она заворачивала, образуя омут. Гордейка почесал затылок – водоем вроде бы не широкий, к тому же с берега на берег было перекинуто бревно.

Парень посмотрел по сторонам – взгляд упирался в плотные кустарники: и слева, и справа.

«Ладненько», – прошептал Гордей и, осторожно переступая, двинулся по деревянной переправе.

Бревно было старое, но на вид крепкое и давно заклинилось между другими упавшими деревьями на том берегу. Да и пройти-то необходимо было всего пару-тройку саженей. Он сделал первый шаг, качнулся, проверяя прочность мостика, почувствовал, что все в норме, сделал второй шаг. Внимательно смотря, куда ставить ноги, он достиг середины. Внизу текла темная октябрьская водица. Всплеснула крупная рыба – возможно, щука ретировалась, заметив над собой тень человека, или судак жировал перед зимними холодами, наедаясь до отвала мальком.

Заметив сильный всплеск на воде, Гордейка остановился. Он проводил взглядом мелькнувший у поверхности пятнистый хвост рыбины и поднял глаза. Что-то почудилось – какое-то движение на бережке. Парень пошарил глазами и вздрогнул – за вторым рядом деревьев, сразу за уродливой сгоревшей сосной кто-то стоял.

Гордей пригляделся и вздрогнул – там в пол-оборота к нему стояла страшная темная женщина с распущенными волосами. Она скосила на него глаза и неотрывно смотрела ему в лоб. Женщина шевелила губами, казалось, что ее лицо искажалось и омрачалось тенью.

А ведьма не просто шевелила губами, она колдовала со всей своей новой силы. Ягодка прихватила с собой перекаленную соль и теперь нашептывала на нее заклинание «Лед, встань»: «Мороз мощеный! Клещи есень вечинную. Затяни воду стклом, облазни холод на нашск край. Пробери ворожбита до пискал его влепких!»

С неба зарядил дождик. В эту пору такая погода не редкость, но вот уже стали пролетать белые мухи, и усилившийся ветер принес большой заряд снега. Гордейка запаниковал – идти вперед, к ведьме, не хотелось.

Он узнал ее! Это же Ягодка! Но почему она такая страшная и где ее преследователи? Что она сделала с Желаном и дружками?

Отчетливо и резко похолодало. Гордейка недоуменно крутил головой. Прямо на глазах мокрые от дождя ветви деревьев и кустов приобретали блеск и белели – покрывались коркой льда и не тающими снежинками.

Гордейка пятился, но шершавое бревно превратилось в скользкое препятствие. Парню уже некогда было думать о причинах обрушившейся стужи. Пальцы рук замерзли и не слушались. Он дышал в посиневшие ладони, пытаясь согреться, но накрывшая омут и переправу январская стужа не отпускала своей колючей хватки и продолжала усиливаться. Обледеневшее бревно превратилось в настоящую ловушку.

Гордейка оглянулся и задохнулся от ужаса: Ягодка сковала его мятущийся взгляд своей стальной волей.

Нога соскользнула и, чертыхнувшись, парень полетел вниз. У Гордейки мелькнула мысль, что падать не высоко, да и до деревни не далеко. Пусть и мокрый, но он добежит до отчего дома. Лишь бы только не видеть страшный взгляд ведьмы – в том, что ее козни, парень уже не сомневался.

Пробив спиной тонкую корку льда под коварным бревном, парень ушел с головой в вязкую от мороза воду и чуть не задохнулся в тисках студеной водицы. Легкие свело судорогой, холод обжигал затылок и глаза.

Мелкая лесная речка в этом месте оказалась глубокой – по крайней мере, до дна барахтающийся Гордей пока еще не достал. Но на этом неприятности не закончились. Течение воды замерло, и омут сковала корка льда. С каждым мгновением ледяная толща нарастала.

Гордейка наконец-то сориентировался, где верх, а где низ. Нащупав твердое песчаное дно, сильно оттолкнулся от него обеими ногами, пытаясь вынырнуть, но неожиданно ударился рыжим затылком о твердыню совершенно прозрачного, но непреодолимого препятствия. Стылыми, широко распахнутыми от жути глазами он смотрел на свет, и царапал ногтями неподатливый лед, срывая их до крови.

Злая Ягода все видела. Ее белоснежные от изморози волосы всколыхнулись. Хлопнув длинными заснеженными ресницами, она спокойно выдохнула пар изо рта:

– И с этим покончено.

Ведьма захохотала и понеслась сквозь лесные завалы, туда, в чащу, в сгущающиеся ранние сумерки поздней осени. Она ловко обходила причудливые коряги и скрюченные корни. Ягода стремилась к древнему капищу Чернобога, к заклан-камню и бессмертию.

Теперь она здесь хозяйка, она владычица, и бойся всяк заходящий в глубину Молохова урочища.

Обойдя бурелом и снова оказавшись в теплой прелой осени, ведьма остановилась, как вкопанная.

– Желан, – зло прошептала она, вспомнив о лежащем в беспамятстве парне.

Ягодка стояла в нерешительности совсем недолго. Ведь горе-жених был в ее полной власти, но впереди ее ждал ритуал жертвоприношения, и ведунья решила не возвращаться. Намного важнее выполнить договор с Чернобогом, чем упиваться убийством беспомощного человека.

«Нет, – спокойно сказала себе Ягода. – Месть нужно потомить, подержать на медленном огне и потом насладиться по крупинке, по ложечке. Желан подождет, и я подожду».

Ведьма достигла замшелых камней дороги Чернобога и перешла на быстрый шаг. Заросшая дорога петляла, как переливчатый голосок певуньи Преславы.

Ягода изредка оглядывалась, водила носом, убеждаясь, что погони больше нет, и, мерзко хихикнув, стремилась дальше к заветной цели – вечной жизни. О том, что ей придется собственноручно убить ни в чем не повинную девушку, ведьма уже и не вспоминала.

Бессмертие, могущество и власть над всем сущим! Какая тут может быть Преслава? Если потребуется, она убьет тысячу Преслав и Желанов, пусть только этого пожелает владыка – Чернобог!

Выпустив из легких последний воздух, Гордейка перестал брыкаться и беспомощно пошел на дно. Он тянул руки к свету и понимал – сейчас утонет, умрет. Навсегда.

Но случилось чудо.

По-прежнему теплая водица из верховьев речки напирала на хладные воды омута, и вдруг упругая толща сдвинулась. Внезапно появившееся течение потянуло его к вновь образовавшейся стремнине – подхватило и понесло.

Гордейка держался изо всех сил. В ушах стучала кровь надрывающегося сердца. В тот самый миг, когда парень уже готов был смириться и вдохнуть постылую воду, его вынесло на мелководье. Парень судорожно вдохнул теплого, как ему показалось, воздуха и, перевернувшись на живот, выполз на покатые камушки переката.

Здесь зимой и не пахло, но Гордея бил озноб и ослепляла накатившая боль. Он сидел на мокром песке и смотрел на свои изувеченные пальцы. Кровь стекала розовыми разводами и струйками.

– А-а-а! – наконец-то заголосил парень.

– А-а-а, – ответило чужим голосом эхо заснувшего и такого жуткого леса.

Гордейка вздрогнул, вспомнив о взгляде ведьмы, и опасливо пригнулся, озираясь по сторонам белыми, как коровье молоко, глазищами. «Бежать! Бежать! В деревню! Надобно быстро! До дому – к тятьке с мамкой!»

Парень с трудом поднялся на трясущиеся ноги, несколько раз поскользнулся, обернувшись, посмотрел на ослепительное заснеженное пятно посреди желто-красно-зеленого увядающего осеннего мира.

Над рекой поднимался туман и плотной плетью, сгущаясь и стелясь, тянулся к несостоявшемуся утопленнику.

Парень побежал. Сначала прихрамывая и неказисто подламываясь в коленях, а потом, когда согрелся, уже быстрее. Силы вернулись, и отхлынул студеный трепет. Он жив и все всем расскажет.

«Это не простая девка-травница Ягодка, – метались мысли в голове чудом спасшегося молодого человека. – Это ягая[5] ведунья».

– Огни! Почему огни? – прошептал себе под нос парень. Он и не заметил, как миновал опушку темного леса и выскочил на поскотину. Запахло дымом и деревней. Где-то близко лаяли собаки.

Рядом с околицей, далеко правее того места откуда вышел Гордей, колтыхаясь топталась хмурая толпа. Несколько угрюмых мужчин держали в руках факела.

Всадники во главе со смоленским посадником стояли чуть в стороне – лошади тревожно всхрапывали и крутились на месте, высоко приподнимая передние ноги и приседая на задних.

Общая нервозность нарастала, но и ломиться в Молохово урочище на ночь глядя никто не хотел.

Посадник гарцевал перед селянами на отличном вороном коне с богатой уздечкой и размахивал кулаком – видимо, что-то объяснял тупым крестьянам. Все понимали, что убийство ратника – дело не шуточное и посадник это просто так не оставит.

Гордейка поковылял к честному люду.

Его появление особой радости у мужиков не вызвало. Парень с трудом поведал о своих злоключениях, перепрыгивая с пятого на десятое, при этом стуча зубами и показывая всем собравшимся свои кровоточащие руки.

Посадник криво усмехнулся и строго спросил:

– Напился браги, а теперь напраслину на других наводишь?

– Я видел! Я видел! – горячился Гордей. – Там Ягодка стояла. Она волхвовала и ведовала – стужу призывала. Она желала колдовством меня извести.

Посадник облокотился на высокую переднюю луку боевого седла и задумчиво выпятил вперед губы:

– Что это мы из-за одной глупой девки тут цельную охоту снарядили?

– А вдруг она и есть убийца лучника Верислава? – высказал общие догадки седой дружинник. – Не мог он изнутри свариться в кипящем вине. Такого на свете не бывает. Это все колдовство и ведунство черной ведьмы.

– Наказать надобно, – откликнулся кто-то из всадников.

Посадник почесал бровь и молча кивнул, а затем вновь повернулся к дрожащему Гордейке и с наигранной ласковостью спросил:

– Дружок, а где остальные? Мне доложили, что вас четверо кинулось догонять похитителя невесты. Куда они подевались?

– Я не ведаю, продолжал стучать зубами Гордей. Я бежал за ними, а потом они сгинули. Там ведьма была! Ягодкой кличут, дочь плотника. Заморозила меня.

После этих слов толпа вновь всколыхнулась и зароптала. Хмурые мужики топтались на месте, но в дремучий лес не шли.

Посадник махнул головой седому ратнику и тот заорал:

– А ну, в лес! Ищите жениха, невесту и ведьму эту, будь она не ладна. Ведунью не убивать – за космы тащить ко мне. Ищите всех – живых и мертвых. Вперед!

Сжав губы в струнку, посадник кивнул.

Мужики нехотя переступили кромку, разделяющую зачарованный лес и деревенский мир с его покосами, поскотиной и околицей. Они шли, что-то громко выкрикивая, подбадривая себя и соплеменников. Огни факелов растянулись шевелящейся цепью по сгустившейся коряжистой темноте.

В таких условиях найти кого-то было практически невозможно. Посадник это прекрасно понимал. Под покрывалом из пожелтевших папоротников можно было спрятать целую армию супостатов, а в буреломе устроить целый засадный полк, и никто этого даже бы не заметил.

А мужики тем временем сбились в плотные группы и перекликались между собой. Целая череда смертей на свадьбе, россказни рыжего Гордейки и таинственная пропажа жениха и невесты взбудоражили селян, но заходить в чащобу запретного леса было страшновато. Где-то впереди рыкнул крупный зверь, и преследователи невольно остановились, прислушиваясь. Далеко-далеко дробную звонкую серию стуков выдал запоздалый дятел, а слева ухнул филин. Какая-то крупная птица, напуганная криками людей, сорвалась с высокой ветки и, захлопав сильными крыльями, улетела.

Люди замерли.

Холодок липкого страха пробежал по спинам, но они вновь двинулись – медленно и неуверенно.

Крепкие мужики по-прежнему подбадривали друг друга, но когда разрозненные группы соединились на роковой полянке – встали. Толпа вновь загудела, озираясь и ожидая всадников.

Захватившие небосвод тучи на мгновение выпустили на свободу плененную луну. Полный золотистый лик небесного круга мгновенно осветил недавно выросшую еловую стену.

– Там! – заставил всех встрепенуться чей-то задохнувшийся крик.

Мужики задрали к небу бороды и постепенно расширяющимися зрачками молча смотрели на растерзанный острыми ветками труп.

– Это же Лукьяшка…

Народ выдохнул и замолк, рассматривая останки деревенского парня, которого знали все. Смерть, которую он принял, была непонятна и необъяснима, а от чего еще более страшна.

– Да как же это? Как он туда попал? – с дрожью в голосе прохрипел кто-то. – Так же не бывает.

– Дурень, – откликнулся староста. – Не сам он туда залез, а деревья его пронзили.

После этих слов мужики попятились. Толпа пришла в движение и уже не обращала внимания на появившихся из сумрака всадников посадника.

– Ху-у-у-у-у-у!

Долгий вибрирующий крик неясыти был слышен за несколько верст. Этот крик лесной ночной птицы стал сигналом к окончательному отступлению. Натянутые до предела нервы не выдержали, и люди побежали – обратно, домой, в деревню – лишь бы вырваться из этого кошмара.

Бегать по ночному лесу трудно – можно и без глаза остаться, и руки-ноги переломать. Но мужики бежали, цепляясь одеждой за деревья, наматывая лохмотья осенней паутины на лица и время от времени падая на прелую листву.

Деревенские сбежали все. Посадник не стал кричать – пусть их. Глупые селяне – что с них взять.

Предводитель небольшого, но опытного отряда внимательно осмотрел пронзенного стволом мертвяка и поморщился.

– Похоже, этот рыжий не врал, – с досадой в голосе проговорил посадник. – Дело принимает серьезный оборот!

Он успокаивающе поглаживал шею коня и думал.

Если случилось так, что вооруженного дружинника, опытного лучника, у которого за плечами несколько боевых походов на печенегов, может убить хрупкая сельская девушка, то…

Посадник посмотрел на своих хмурых охранников.

В лесу завелась могучая черная ведьма, и все погибшие сегодня – это только начало.

Колдунья войдет во вкус и примется убивать. Она станет опытна и смекалиста. Судя по всему, ведьма обладающая такой силищей, совсем скоро сможет действовать открыто и нагло. Наступит день или ночь, когда эта нечисть сможет, не опасаясь даже сильных мужчин, заходить в любую деревню и, невзирая на сопротивление защитников, забирать очередную жертву и уносить ее в лес – безвольную и обреченную.

При этом ведьма не задумываясь убьет любого, кто встанет у нее на пути. Такое уже бывало, поэтому выход оставался только один.

Посадник еще раз окинул взглядом свою небольшую дружину и провозгласил:

– Ведьму надобно уничтожить!

Неспокойные кони храпели и пятились, как будто бы, почувствовали опасность: волка или даже косолапого хозяина леса – бурого медведя.

– Но найти ее в такой темноте мы вряд ли сможем, – продолжил посадник. – Возвращаемся в деревню, завтра поутру продолжим поиски. Может так случиться, что эта история сама собой прояснится.

Всадники, не проронив ни слова, развернули напуганных чем-то коней. Ратники натягивали удила, сдерживая пыл животных. Кони чувствовали кровь и фыркали. Дай им волю, и они сорвались бы в неуправляемый галоп и расшиблись бы о темные стволы вековых сосен и дубов, а то и сбросили бы из седел своих седоков.

Но коряги и переплетение подлеска ничто по сравнению с той бедой, которая может случиться, если вдруг лошадь на полном скаку провалится ногой в барсучью нору, коих в лесу было в избытке. Залом кости – вещь непоправимая. Тогда лошадь пришлось бы умертвить.

Но все обошлось. Впереди за деревьями замелькали факелы оставшихся мужиков. Приблизившись к опушке леса, посадник с облегчением выдохнул. Терять коней и тем более людей не хотелось.

Выйдя из чащи, всадники обнаружили старосту и двух крепких селян. Староста низко поклонился, да так и застыл.

– Веди на ночлег, – приказал ему посадник.

Там, в таинственной глубине Молохова урочища творились странные, невероятные вещи. Если бы не гибель Верислава, эта история даже позабавила бы молодого посадника. Но теперь он как представитель власти должен был во всем разобраться. Кони успокоились и шли ровным шагом к дому старосты. Посадник обернулся назад.

Удар новой молнии ошеломил. Небесный разряд ударил в корявое дерево на краю леса, которое ярко вспыхнуло и сразу погасло. То ли начинающийся дождь погасил, толи сырые ветви не захотели заниматься.

– Диво дивное, – нервно прошептал посадник. – Спозаранку, завтра, все завтра.

Деревня Красатинка еще долго гудела, но мелкий противный дождик усилился, и селение угомонилось.

А ягая ведьма бежала в сырой лесной темноте, уже не оглядываясь. Она жаждала догнать лешего и предстать победительницей перед Чернобогом. Низкие еловые ветви пытались цеплять грязным мочалом бегущую колдунью, но Ягода ловко уворачивалась и, пригибаясь до сырой землицы, быстро пробиралась через переплетения колючих стволов и веток. Вынырнувшая на миг из туч полная луна пришла на подмогу – осветила трудный путь. Блеснули отполированные временем камни древней дороги.

– Его дорога! – радостно вздохнула ведьма и, вскинув руки к тяжелым тучам, утробно проскрипела: – Слава Чернобогу!

Небо откликнулось вспышкой одинокой молнии. Ослепительная стрела Перуна ударила где-то позади – возможно, в кромку леса, осветив на миг сказочный, но такой злой мир.

Следом за небесной вспышкой на деревню и примыкающее к ней Молохово урочище обрушились непроглядная темень и вязкое безмолвие, разбавляемое шепотом начинающегося ненастья.

Древний каменный путь петлял – поворот, еще один, а за ним изгиб, низинка. Ведьма чуть не налетела на заросшую опятами спину лешего.

Неказистый и коряжистый лешак по-прежнему держал на руках Преславу. Невеста один раз пришла в себя, но, разглядев, кто ее несет, вновь окунулась в пучину беспамятства. Ленты в ее косах давно развязались, и теперь волна русых волос ниспадала до крючковатых корней – ног лешего, колыхаясь в такт тяжелым шагам лешего.

– Хозяйка! – проскрипел по слогам он. – Повинуюсь.

Ягода даже подпрыгнула от возбуждения и черной радости. Ее потряхивало от вновь охватившей ее жажды крови и мести.

А там, впереди, за деревьями открывались туманные грязные берега гнилых болот и он – черный гранит заклан-камня.

– Пришла, – прошептала Ягода и, завидев изувеченный трон Чернобога, крикнула: – Сбылось!

С робостью и почтительностью ведьма подошла к отшлифованной вечностью громаде заклан-камня, завороженно погладила ладонью его холодную поверхность и вздрогнула.

В тот же миг вспыхнули мириады призрачных болотных огоньков. Каждый из них мерцал тускло и невнятно, но все вместе они озарили окрестности и обозначили границы магического круга.

Ведьма заметила, что на заклан-камне что-то лежит.

Она протянула руки и расправила старинный плащ с капюшоном.

– Ритуальные одеяния, – взволнованно прошептала ведьма.

Она отбросила в сторону не нужную теперь котомку и торжественно облачилась в ветхую, но испещренную светящимися рунами одежду.

Ведьма накинула капюшон, соединила две половинки золотой застежки на шее в виде двух костлявых кистей рук с растопыренными пальцами. Персты сплелись между собой, и застежка защелкнулась.

На смертном одре жертвенника блеснуло какое-то мутное отражение.

Ведьма уже догадалась, что сейчас увидит.

Трепеща и не скрывая восхищения, она ухватилась за витиеватую рукоять клинка и потянула на себя.

Удивительной красоты волнистый клинок беззвучно покинул замшелые ножны. Ягода невольно залюбовалась древним лезвием.

– Скверна! – проскрипел за спиной леший. – Это Скверна! Резак уныния!

Безумные огоньки заиграли в черных как смоль глазах ведьмы. Она резко обернулась к своему лесному слуге и скомандовала:

– Клади Преславу на заклан-камень.

Ягода молча наблюдала, как неуклюже двигался лешак. Он доковылял до лобного камня и неожиданно нежно положил несчастную девушку на хладную поверхность смертельного ложа.

Бледная Преслава по-прежнему находилась без искры сознания. Красный сарафан, несколько свадебных лент и волна светло-русых волос притягивали взор Ягоды.

– Красивая, – прошептал леший.

– Уйди за кромку, раб, – рассерженно прошептала ведьма.

Леший поклонился хозяйке и, больше не проронив ни звука, послушно отступил в лесной мрак.

Ведунья со злостью проводила взглядом покорное существо и нетерпеливо обернулась к заклан-камню и лежащей ритуальной жертве.

Роковой час настал, и теперь любые помехи раздражали.

Ягода покрепче ухватила рукоять Скверны. Резко вскинув клинок над головой, черная чаровница изготовилась к единственному и в то же время последнему для жертвы удару.

Миг, еще миг – мгновение сменялось мгновением, сливаясь в долгое ожидание. Расширенными зрачками ведьма всматривалась в лицо беспомощной девушки и почему-то медлила с ударом.

Никогда еще до этого момента ей не доводилось собственноручно убивать людей. Колдовством – уже приходилось, но тогда страшное дело исполняли восставшие по ее указу силы. Теперь же надобно было убить самой, своими собственными руками – именно здесь и сейчас.

Ягода перевела взор на трон, но Чернобог до сих пор себя никак не проявил.

Ведьма желала многого, она хотела исполнить кровавый ритуал на его глазах. Мечталось, что владыка загробного мира будет рядом во время жертвоприношения, и близость божества придаст ей храбрости и решительности.

Еще ведьма боялась, что сделает что-нибудь не так и попросту все испортит какой-нибудь нелепой ошибкой. Она не знала, как проводятся такие ритуалы и что в таких случаях произносят. А может быть, владыка отлучился по своим непостижимым делам и скоро проявит свою великую сущность и божественное снисхождение.

Но время шло, а Чернобог так и не явился на кровавое свиданьице.

Ягода вновь приподняла опустившиеся руки с готовой ужалить Скверной. Ведьма нацелила острие клинка в шею невесты и, собравшись с духом, решилась.

От близкого и резкого оглушительного грохота молнии Желан медленно открыл глаза.

Темнота.

Холодные капли дождя болезненно били по лицу. Он пошарил руками вокруг – одна грязь, прелая листва, желтая хвоя и толстые склизкие корни деревьев. Желан с трудом встал. Шея и голова гудели тупой навязчивой болью.

Молодой кузнец принялся растирать затекшие руки и попробовал наклонить голову к левому плечу, а затем к правому.

– Голова на плечах, а не в кустах, – прошептал он. – И то хлеб.

И тут он все вспомнил.

– Власий! – слабо позвал он, и уже громче: – Жив ли ты?

Никто не ответил.

Изувеченное тело Власа лежало рядом, в каких-то пяти шагах, но Желан его не видел. Шатаясь, он пошел назад: сначала медленно, но сильные натруженные мышцы начали согреваться и вот он, уже вытянув перед собой руки, вполне уверенно двинулся обратно.

– Может быть, вернуться в деревню, – промолвил жених, помолчал и добавил. – Где же Преслава?

Желан сомневался, что сразу и легко найдет дорогу домой, но и стоять на месте было глупо и холодно. Нужно было двигаться и, хотя он помнил, что они с парубками углубились в лес недалеко – всего-то на шесть сотен шагов, но сориентироваться в ночном лесу ему никак не удавалось.

Несмотря на дрожь во всем теле, Желан шел и шел вперед.

Куда? Одному богу известно.

– Какому богу? – Горько ухмыльнулся парень. – Старых богов скинули, а новых не дали.

Желан вспомнил отца, и даже захотелось по-мальчишески всхлипнуть – он издал горловой звук и протер глаза кулаками.

Там, впереди кто-то или что-то шевелилось.

Желан припомнил, как страшное лесное существо убило Власия. Нужно быть осторожным.

Он не то что бы крался – в такой темноте главное не запнуться и не упасть, но пытался издавать как можно меньше звуков.

Молодой кузнец выбирал направление по наитию. Где-то рядом должна была протекать речка или ручей. Он точно помнил, что перепрыгивал с Власом журчащий перекат.

Но лесная река так и не попалась на его пути.

Желан взял левее и через какое-то время понял, что окончательно заблудился. Он с удивлением миновал заснеженную лужайку. Под ногами захрустел снег, и это испугало деревенского парня. Ему и так было зябко, а теперь будет трудно дожить до рассвета. Но… Студеная лужайка внезапно закончилась.

Желан приободрился. Внезапно он почувствовал под ногами твердую поверхность. Он опустился на корточки и ощупал гладкие камни мощеной дороги.

– Откуда здесь это? – удивленно пробормотал парень. Он слыхал, что такие дороги существуют, но никогда до этого не видывал подобного чуда. Желан распрямился и ожесточенно похлопал себя по плечам и бокам.

Хмель давно выветрился и голова прояснилась. Желан разгладил усы и огляделся, насколько это было вообще возможно. Глаза привыкли к темноте и даже проявились некоторые детали. К примеру, он сметливо заметил, что чаща расступается и идти по каменной дороге несравнимо легче и удобнее, чем по перелеску.

И снова удивление: прямо перед ним возник призрачный огонек. Бледно-зеленое свечение вздрогнуло и поплыло на уровне глаз. Желан зачарованно пошел следом. Светящееся наваждение двигалось над древней дорогой все дальше и дальше, не останавливаясь и не ускоряясь. Призрачный свет ничего, кроме камней пути, не освещал, от чего по обеим сторонам дороги усилилась мгла, но идти было легко.

Желан шел, почему-то ничего не опасаясь и даже не думая, что его могут заманить на погибель.

– Светляк, – с мимолетным недоверием в голосе прошептал себе под нос парень. – Летит…

Так они и двигались – непонятный светлячок впереди, а Желан позади.

Иногда свет останавливался, поджидая замешкавшегося человека, но, дождавшись его, продолжал движение. Скорое появление густых рваных щупалец тумана не насторожило парня – в эту пору туман не редкость. Он вышел к гнилым, гиблым болотинам, но не знал об этом – заходить так далеко в чащу Молохова урочища ему еще не доводилось. От интенсивной ходьбы парень согрелся и уже не замечал, что небесная влага принесла с собой ночной холод и даже заморозки.

Внезапно для Желана зеленый огонек ускорился и, бросив своего попутчика, быстро исчез из виду. Парень нахмурился, пошел туда, где пролетел сказочный огонек, но его и след простыл.

Пройдя три десятка шагов, он в недоумении остановился. Его взору открылось невероятное зрелище. Огромный уродливый дуб возвышался в центре круга, обрамленного сотней таких же мерцающих призрачным светом огоньков. А перед этим безобразным исполином врос в землю огромный кусок черного гранита, на котором лежала девушка.

Подсвеченное зелеными всполохами бледное лицо Преславы не выражало никаких чувств: ни тревоги, ни страха.

– Очи закрыты, – с содроганием прошептал Желан.

Теперь он заметил стоящую спиной к нему сгорбленную фигуру в какой-то отвратительной накидке.

Кто это был, он не понимал, но почему-то не мог сделать даже шага. Для этого он должен был неминуемо перешагнуть ту самую светящуюся границу круга.

– Человек ли это? – Желан всматривался в непонятный силуэт. – Кто это?

Фигура в капюшоне вскинула руки, и жених увидел ярко блеснувший клинок. Желан опешил. Ему бы надобно броситься вперед, выбить огромный нож из рук этой темной фигуры или хотя бы закричать, привлечь внимание палача, но он медлил, медлила и фигура в капюшоне.

«А ведь это моя жена там лежит! Жена!»

Мысль обожгла. Может, и не было у него к Преславе великой любви, но девушка ему нравилась своей красотой и кротостью.

«Через миг ее убьют!»

Желан рванулся вперед. Туда, в круг, к камню, к палачу, остановить, помешать, спасти! Рвануться-то рванулся, но получилось только болезненно дернуться. Кто-то сильный схватил его настоящей медвежьей хваткой. Боль полоснула огнем – он не мог даже на вершок сдвинуть тело или пошевелить плечами.

– Куды собралси? – хохотнул этот кто-то за спиной.

Желан дернулся, как от укуса собаки, и бешено завращал головой, пытаясь заглянуть назад, за спину. Не получилось.

Голос хрипло приказал:

– Смотри! Смотри вперед, смерд!

Злость, с которой были сказаны эти четыре слова, не оставили Желану ничего другого, как смотреть на зловещую фигуру с клинком, занесенным над беззащитным телом его невесты. Он перестал сопротивляться – медленно повернул голову и увидел, как обрушились вниз руки палача в страшном капюшоне.

Священное лезвие Скверны с невероятной скоростью устремилось вниз. Удерживая двумя руками длинную рукоять волнистого меча, Ягода нанесла смертельный удар. Ритуальный стилет вошел в тело несчастной жертвы легко – с шелестом и тихим хлопком. Преслава дернулась всем телом, захрипела и обмякла.

– Не-е-е-е-е-е-ет! – беспомощно завыл несостоявшийся муж бедной девушки. – Нет! – зарыдал он.

Как будто испугавшис, содеянного, черная ворожея отшатнулась назад, отступив всего лишь на один шаг. Она потянула на себя рукоять и, выдернув Скверну из тела жертвы, уронила великий клинок на землю. Кровь хлынула дрожащим фонтанчиком на заклан-камень, устремляясь вязкими ручейками по еле заметным кровотокам гранитной плиты, отшлифованной вечностью.

Ягоду трясло от возбуждения. Крик Желана наконец-то привлек ее внимание и она, оторвав жадный взгляд от своей жертвы, резко повернулась к своему бывшему возлюбленному, замерев в растерянности.

Ведьма пресытилась пролитой кровью и уже не хотела никого убивать.

– Пускай идет своей дорогой! – смущенно прошептала она. – Пусть. Пусть идет.

Чернобог сжал парня в руках, и косточки того громко хрустнули.

– Ты должна выполнить наш договор полностью, – пророкотал владыка мертвых. – Иначе ты не получишь свою награду.

Ведьма застыла, обдумывая слова Чернобога. Затем она с протяжным выдохом подняла Скверну и качнула ее в правой руке, ощущая вес страшного жала.

– Нет! – громыхнул Чернобог. – Скверна не простое орудие убийства – это священный клинок. Положи его на заклан-камень. Там его дом и его предназначение.

Чернавка с сожалением положила ритуальный стилет рядом с телом Преславы и с тревогой оглянулась на гигантскую фигуру Чернобога, который удерживал перед собой хныкающего от боли Желана.

Ведьма медленно приблизилась, скрыв лицо под капюшоном накидки, подобно послушной жрице древних богов. Она не могла смотреть в глаза своей новой жертве. Почему-то ей было стыдно и даже страшно.

Ворожея остановилась – до Желана два шага. Она прислушивалась к своим ощущениям: вот он, в ее власти. Любил ли он ее? Думал ли он о ней, как она о нем?

Нет.

Ягода внезапно поняла, что рассматривает сына кузнеца недавно обретенным внутренним зрением. Теперь Желан предстал перед ней иным – совсем не таким, каким она его себе всегда представляла. Она увидела склизкого, хитрого, молодого подонка с сальными, бегающими глазками. Этот человечишка, жаждущий плотских утех, и испортивший ни одну девку в деревне и ее окрестностях, завоевал несчастную сироту просто так, от скуки, мимоходом. Он никого и никогда не любил. Девушка это отчетливо поняла, и жалость исчезла – ее унесло, подобно сквозняку в морозное утро, сдуло, как пар над горячей похлебкой. Охладела душа, затрепетала, всматриваясь в истинный образ бывшего любовника. Перекошенный от злобы рот, липкий страх, красные глазные яблоки и неестественно алая кровь, струящаяся по разветвленным сосудам от трепещущего быстрого сердца по всей периферии дрожащего тела… Успокоившаяся ведьма мысленно потянулась, взяла в ладони прыгающее и сопротивляющееся крупное сердце молодого мужчины и, откинув капюшон, заглянула в расширенные зрачки Желана.

Любовничек открыл рот и видимо пытался что-то прошептать Ягодке, но не смог – отвел взгляд и опустил на грудь кудрявую голову.

Ведьма не стала играть со своим обидчиком, просто мысленно сжала его сердце и принялась выжимать из него кровь до самой последней капельки крови. Лицо парня побелело, и тогда Чернобог разжал руки. Мертвый Желан сложился пополам и упал на мокрую землю.

Владыка мертвых перешагнул через труп и, подойдя к заклан-камню, окунул в кровавую лужу три перста.

– Подойди.

Приказ Чернобога громыхнул, как гром среди безветрия и тишины.

Ведьма рухнула на колени, повернулась к своему повелителю и, зажмурившись, поползла к нему, Великому и Непостижимому. Ползла она долго, сдирая в кровь колени и пальцы рук.

Чернобог потерял терпение и, сделав шаг навстречу, схватил ее за подбородок, приблизил вплотную свое демоническое лицо к лицу этой ягой бабы, и выдохнул:

– На! Владей вечностью! Радуйся, дуреха, если сможешь.

После этих слов он нанес на ее чело три кровавых полосы и исчез.

Скомканные от грязи космы ведьмы отчего-то зашевелились, глаза затуманились, и ведьма упала на живот.

Призрачные огни одновременно погасли, и тогда осенняя темнота обрушилась на вечную ведьму, перемешиваясь с вязкой ночной тишиной, подобно меду с кашей на кухне рачительной хозяйки.

Дождь усилился, и Ягода поднялась на ноги.

Она покрутила головой, нащупала холодную твердыню заклан-камня, брезгливо отдернула руку, прижала к груди и попятилась.

– Пора домой, – прошептала Ягода. – Хватит.

Она встала на брусчатку дороги Чернобога и отправилась в обратный путь. Больше ее здесь ничего не держало.

– А-ха-ха-ха-ха! – смеялась ведьма. – Свершилось!

Она отомстила и при этом обрела невиданное, несусветное вознаграждение. Награда была поистине божественная – Ягода стала бессмертной.

Давно улеглись страсти, смолкло близкое болото, выглянувшая луна, посмотрела вниз на грешный мир да и сгинула в ночных тучах.

Все закончилось! Договор с Чернобогом исполнен. Каждый из них выполнил свои обязательства: и она – юная ведьма Ягода, снискавшая для себя немыслимую мощь и вечную жизнь, и он – Чернобог, страж мертвого царства, хранитель Нави, вернувший себе былой облик и прежнее могущество. С первой упавшей каплей невинной крови на холодный гранит заклан-камня вернул – сразу, но ненадолго – на сорок сороков сменяемых лун.

– Но ничего! Когда это времечко истечет, – хмуро проговорил Чернобог, спокойно взирая на удаляющуюся Ягоду, – эта дура еще вернется ко мне, приползет снова, приползет. Она будет умолять меня вернуть ее смерть. А вот это уже будет поистине настоящий дар. За него надобно будет очень постараться угодить мне – Черному Богу!

А новоявленная вечная ведьма буквально летела над пожелтевшими папоротниками, едва касаясь земли.

Ягода стремилась домой, в свою одинокую избушку. Ведьма устала и проголодалась, она чувствовала, как наливались свинцом веки – усталость накатывала волнами. Дело было сделано, и теперь Ягоде хотелось все обдумать в тишине и спокойствии.

Великая и могучая колдунья пребывала в совершенной уверенности, что ее наиглавнейшая роль в тех жутких напастях и бедах, что обрушились на головы ее бывших соплеменников, никому неизвестна. Особенно не задумываясь, она наивно решила, что очевидцев всех ее деяний не осталось – они все мертвы. Именно поэтому Ягода стремилась вернуться в деревню до туманной утренней зорьки, под прикрытием осенней мглы.

Всех покойников – преследователей и несчастную невесту поглотил лес. Опасаться нечего, решила кровавая, но все-таки юная колдунья.

Осторожно выбравшись из дебрей Молохова урочища и, быстро миновав околицу Красатинки, она с превеликим облегчением увидела черную от моросящего дождика крышу родимой хаты.

– Скоро уже, – прошептала ведьма. Ритуальные одеяния были по-прежнему на ней и она, ставшая всего лишь за одни сутки свирепым извергом, теперь тихо радовалась возвращению домой, в тепло очага. Хотелось есть, спать, просто накрыться с головой большим медвежьим тулупом отца и забыться на целые сутки.

Затворив за собой скрипнувшую дверь, Ягода криво улыбнулась, запалив лучину, схватила крынку с молоком и жадно отхлебнула. Надломив черный хлеб, она с удивлением оглянулась, как будто впервые видела свое жилище. После всего пережитого ей казалось, что светлица скукожилась и уменьшилась в размерах.

Утолив голод, Ягода добралась до лежанки.

Привычно взвалив на себя тяжеленный тулуп, колдунья мгновенно провалилась в мертвецкий сон без грез и воспоминаний.

Заснула.

С первыми петухами деревня пробудилась. Петухи кричали, как при потопе – то ли почувствовали приближающуюся беду, то ли бестолковая птица радовалась появлению на горизонте первых лучей восходящего солнца.

Толпа вновь собралась на месте привычного схода, оказалось, что некоторые еще и не сомкнули глаз. Родичи оплакивали погибших и пропавших людей, громко выкрикивая проклятия ведьме, но выходить в сырую темень никто не хотел. Крепкие мужики сгрудились в общинном доме и ждали зорьку.

В воздухе витал липкий страх. Люди боялись ведьмы по-настоящему, до мелкой дрожи в руках, но не решались перейти к делу.

Зевающий посадник явился в сопровождении охраны и старосты.

– А ну вставайте! Хватит ныть. Так и охоту на ведьму проспим!

Хмурые мужики вскидывались, хватали вилы и батоги, кто-то поджигал несколько факелов – да, пора!

Селяне топтались, ожидая приказа посадника, и он не заставил себя долго ждать.

– Она будет убивать и красть ваших детей…

Бородатые мужчины не дослушали – зарычали, как звери и кинулись к избушке Ягоды. Бежали, касаясь локтями, плечом к плечу, подбадривая друг друга. Бежать-то недалеко, но страшновато.

Ведьма распахнула глаза и, откинув тулуп, резко уселась на лежанке.

Посторонний шум разбудил ее, и этот шум нарастал. Подобравшись на цыпочках к окошку, Ягода осторожно выглянула на улицу. Увидев разъяренные лица людей, освещенные всполохами пламени факелов, ведьма отшатнулась и, задрав подбородок, прижалась спиной к стене.

«Черви! Эти черви приползли отомстить мне. – Колдунья оскалилась и прошептала: – Пускай отведают на вкус лягушачью икорочку!»

После этих слов она принялась произносить свое новое заклинание «Мерзкая жаба»: «О, големая склизкая жаба! Утрапи ворожбита моего, трзи его вожрело. До изгибели синегръвенной придави его!»

Люди обступили избушку чернавки со всех сторон. Обступили, окружили, приготовились, кидая хмурые вопросительные взгляды на посадника.

Смоленский посадник спешился, выдвинулся вперед и кашлянул. Он что-то хотел сказать, но не успел. Слова сами собой застряли в горле.

Мужики не понимали, почему он медлит, но когда все с ужасом увидели в окне злобное лицо Ягоды, что-то нашептывающей и тыкающей в каждого селянина скрюченным указательным пальцем, закричали:

– Жги! Жгите ее! Или она сейчас нас всех заморит!

Посадник, да и все остальные почувствовали, как внезапно к горлу прилип тошнотворный шевелящийся комок – стало тяжело дышать, головная боль застучала молотками в висках.

– Э… – громко захрипел один из всадников и, схватившись за горло, грузно вывалился из седла, забренчав снаряжением.

– Убейте ее! – приказал посадник, и сипло кашлянув, добавил. – Срочно!

Тут же вращающийся и гудящий факел по красивой дуге вылетел из разгоряченной толпы и, зацепившись древком за трубу, застрял на крыше избушки, выпустив ворох искр.

– Ягода! Это она во всем виновата! Мерзкая ведьма! Злая чернавка! Ягая баба! – кричала толпа, поджигая смоляную паклю. – Баба Яга!

Кто-то принес полный горшок осинового дегтя и с размаху забросил на резную кровлю. Глиняные черепки с треском разлетелись в стороны, и все горючее содержимое выплеснулось крышу. Черная маслянистая жидкость немедленно вспыхнула от ранее брошенного факела.

Широкоплечий бородатый мужик высыпал на крыльцо ворох сухой соломы и, подперев дверь палкой, радостно завопил:

– Подпалим! Подпалим Бабу Ягу!

Кто-то сунул в солому горящую паклю.

Занялось, задымило.

Внезапно улыбка с лица мужчины исчезла. Он выгнулся, и принялся до крови царапать собственный кадык, выпучив от натуги глаза.

Другие поджигатели заволновались – все услышали шепот Яги. Этот ужасный шепоток проникал прямо в мозг, он был везде. Мужики трясли головами, как лошади гривой, словно пытаясь отогнать назойливого слепня. Немногочисленные женщины за спинами мужиков протяжно и болезненно завыли, и деться от этой боли было некуда.

Тем временем крыша и стены избушки вовсю запылали.

Завеса едкого черно-серого дыма полезла плотным облаком из единственного окошка в избе и щелей между венцами.

Баба Яга попробовала выскочить наружу, но подпертая дверь отрезала путь к спасению. В дымной темноте молодая колдунья метнулась к деревянной крышке погреба, но туда, в угар прыгнуть не решилась.

Растопырив руки, она шарахалась по отчей избушке. Сбила на пол очаг, разбила несколько стеклянных пузырьков с готовыми отварами. Теперь она уже не насылала проклятий и угроз на своих бывших односельчан, она просто хотела спастись, пока разум не замутился. Упав на колени и выхаркивая из себя сгустки сажи, она вдруг подумала: а как же вечная жизнь? Неужели Чернобог ее обманул?

Ведьму корежило от боли, ее горло раздирало от дыма, но она выдохнула в пустоту: «Беги…»

Затем сознание угасло совсем, и Яга завалилась на бок. Какое-то время она еще судорожно вдыхала дым пожара, но вот наступил миг, когда черные крылья смерти накрыли ведунью, и теперь, замерев в нелепой позе, она умерла, замер и ребенок в ее чреве – неродившийся плод роковой страсти.

Люди молча стояли и смотрели, как горит изба темной кудесницы. Если бы они знали правду…

Крыша занялась неохотно, а вот входная дверь, подпертая крепкой палкой, напротив – пылала сизым пламенем. Весь дом был окутан черным дымом и, потому наблюдателям показалось, что все приземистое строение объято огнем. На самом деле изба сопротивлялась и вздрагивала, подобно корове, которую жалит в бок кровососущее насекомое.

После того как неосторожная Ягодка пролила на доски пола зелье одухотворения, избушка ожила и начала бороться за эту самую жизнь – как только могла. Она стряхивала со своего тела языки пламени, притворялась сгоревшей, скрипела и хлопала ставнями.

С неба зачастил дождик. В конце концов огонь совсем потух, и теперь закопченные бревна тихо тлели. Большого дыма уже не было – усиливающийся северный ветер унес его в сторону Молохова урочища.

Изрядно промокшая и озябшая толпа отступила. Селяне сгрудились в кучу и с ненавистью взирали на то, как просела почерневшая от копоти изба. Она чернела покосившимся окошком, из которого еще струился дымок. Казалось, что мертвая изба с ненавистью и немым укором разглядывает своих истязателей. В довершение удручающей картины с крыши обрушилась на грязную землю глиняная труба. Поднявшаяся от падения пыль моментально смешалась с грязью, и все закончилось.

– Эй, ты! Посмотри там! – голос посадника, запрыгнувшего в седло, вывел всех из оцепенения.

Широкоплечий мужик, который так резво поджигал солому возле двери избушки, теперь неожиданно робко и нехотя сделал шаг вперед. Со страхом в глазах он посмотрел на посадника.

– Ну! – посаднику вся эта история с неудавшейся свадьбой уже порядком надоела. – Что встал? Иди проверь: жива ведьма или нет?

Мужик послушно пошлепал лаптями по черной жиже. Приблизившись к залитому дождем окну, он еще раз оглянулся и, не заметил в глазах односельчан сочувствия, неуверенно схватился за край обуглившегося подоконника и заглянул внутрь.

Народ напрягся, даже лошади всадников всхрапывали, почувствовав всеобщее волнение.

– Мертвая! – крикнул мужик и опасливо отскочил от страшного дома. – Она мертвая! Сгорела!

Последовал всеобщий выдох облегчения и люди зашевелились, послышались робкие смешки и кашель.

– Добро, – подвел черту посадник, сноровисто запрыгнул на коня и, потянув поводья, скомандовал своим дружинникам. – Забираем тело Верислава и возвращаемся в Смоленск. Погуляли, твою матушку.

Напоследок посадник посмотрел на согнувшегося в поклоне старосту и сквозь зубы процедил:

– Смотри у меня!

Народ недолго глядел вслед удаляющимся всадникам – люди отправились по домам, к теплу и очагам. Кто-то нервно хихикнул и отчетливо прошептал:

– Удалась свадебка на славу.

Бородачи вытирали усы и бороды, стряхивая капли воды вперемежку со льдинками, отвечать на злую шутку не было сил – устали.

Разгоравшийся рассвет погас. Тяжелые серые тучи навалились на Красатинку. С неба повалились комья слипшихся мокрых снежинок. Снег падал на землю, таял, но вскоре пушистое одеяло заботливо укутало человеческие и лошадиные следы. Белым саваном накрыло и черную израненную избушку с мертвой хозяйкой внутри.

Какое-то время избушка еще всматривалась вдаль, пытаясь разглядеть своих мучителей и убийц своей хозяйки, но видимость ухудшилась, и скорбная домовина убитой ведьмы поползла.

Выполняя приказ хозяйки, она ползла к лесу, в чащу, подальше от жестоких людей и безумных петухов. Ведь Ягодка перед смертью приказала бежать именно ей.

Вот избушка и побежала, как смогла, по вершку, по пяди, аршин за аршином. Как будто бы на курьих ножках, поползла, потащилась, поволокла себя. С треском разбила поперечины околицы и уползла совсем.

На опушке леса ее встретил леший, стенающий по мертвой госпоже. Он лил смоляные слезы и помогал избушке протискиваться между деревьями в узких местах. Там, где прошла избушка на курьих ножках, он втыкал в заснеженную землю саженцы елок и кустов. Деревья мгновенно прорастали, маскируя путь закопченной избы.

День сменялся ночью, темная ночь перетекала в ненастный день, и теперь уже ничто не напоминало о том, что совсем недавно на окраине русского поселения под дивным названием Красатинка стояла яркая и веселая избушка. Ушла она, далеко ушла, унося с собой тело своей волшебной хозяйки, в самую чащу Молохова урочища утащила. Затерялась. Навсегда.

Там в чаще леса избушка нашла себе укромный уголок, крошечную полянку, окруженную красивыми молоденькими елочками, потопталась, как курица перед тем, как взгромоздиться на насест, осела на заваленную снегом мягкую хвою и замерла, захлопнув намертво двери и ставни.

Избушка на курьих ножках принялась ждать, а чего ждать – неизвестно.

Весна 1036 года выдалась скорой и теплой. Снег сошел уже в марте, талые воды насытили окрестные водоемы, поднялось и гнилое болото посреди Молохова урочища.

Огромный медведь с заплесневевшей чахлой шкурой проснулся в своей берлоге, которую резкая оттепель превратила в маленькое озерцо. Сначала он ворочался и кряхтел, пытаясь опростаться и выбить из себя засохшую пробку кала. Затем выбрался на свет и принялся набивать утробу свежей порослью вкусной и сочной травки.

Голод. Весенний голод не шутка – впалые бока требовали пищи. Медведь сначала шатался вокруг старой берлоги, а затем принялся обходить свои прошлогодние угодья в поисках падали – на стремительную охоту у него не было сил, а падалью полакомиться голодной весной любому косолапому за радость.

Промышляя по лесу, медведь водил кончиком носа – принюхивался.

Раньше это заброшенное человеческое жилище зверь обходил стороной, но сейчас в поисках пищи он неосторожно приблизился к ветхой избушке и, подчинившись природному любопытству, хватанул мощными когтями по бревенчатой стене.

Избушка дернулась, как от острой боли, затряслась и залепила медведю иссохшей ставенкой настоящую трескучую оплеуху, совсем не ожидавшего движения в этом безмолвном мире. Хищник опешил, присел на задние лапы, попятился и не оглядываясь побежал обратно в чащу, в свой привычный и такой понятный мир, а она… она проснулась.

Медленно-медленно: не вскинулась, не побежала, продолжала тихо лежать возле окошка на окривевшем дощатом полу своей избушки, ощущая привкус пыли и тлена во рту.

«Не может быть! Я же умерла…»

Заваленное слипшимся хламом и скомкавшейся пылью скрюченное тело даже не угадывалось. Разрозненные и спутанные мысли хаотично сплетались в клубок:

«…или нет?»

От страха, накатившего на израненную душу, девушка дернулась и попыталась сесть. Не получилось.

Другие чувства проснулись не сразу, но уже через час очнувшаяся чаровница ощутила голод и холод. Она с трудом пошевелилась и все-таки уселась, с удивлением рассматривая растопыренные пальцы рук.

Встряхнув черными космами, ведьма схватилась за старую сухую кадку и с вырвавшимся из груди сиплым выдохом поднялась.

Встав на ноги, Баба Яга шатаясь поковыляла к дверце.

Она все вспомнила! Ее хотели сжечь эти противные бородатые мужики с факелами! Страшно-то как!

Но сейчас во дворе было тихо. Яга толкнула дверь и ахнула. Там, где был тын с небольшим сараем, а дальше справа виднелись дымки деревенских домов, теперь громоздились вековые ели с широкими разлапистыми ветками, плотно облепленные каким-то мерзким мочалом.

Страх мучительной смерти отступил, и она успокоилась – уже не зыркала своими черными глазищами на дремучий лес, на его неявные шорохи и непонятные звуки.

Наконец-то она заметила себя в небольшом пыльном зеркальце.

Приблизив лицо к мутной поверхности, отшлифованной до блеска глади слюды, она медленно стерла с нее пыль и отшатнулась.

Из глубины зазеркалья на Ягу, сверкая бездонными глазищами, взирала настоящая лесная кикимора. Отросшие волосы были покрыты мхом, ветхие, выцветшие от времени клочки одежды свисали с худого тела. На фоне мертвецки бледного лица пылали неестественно алые губы.

Яга облизнулась, кинулась к пыльной полке, где среди глиняных черепков лежали кованные еще Желаном большие тяжелые ножницы. Тугие и рыжие, они не поддались чаровнице, но та заскрипела ровными белыми зубами от натуги и раскрыла их. А потом она кромсала ножницами свою отросшую гриву, одновременно успокаиваясь и возбуждаясь.

– Как же это, – бормотала себе под нос Яга. – Видать, Чернобог сдержал свою клятву.

Ведьма натаскала хворосту, затопила отцовскую печь, набрала из кадки дождевой воды. Поднимая в воздух полувековую пыль, принялась искать большой казан и нашла.

Нагрев воды, девушка сорвала с себя лохмотья, осталась нагая и прямо в избе принялась смывать с себя заскорузлую грязь. Она долго полоскала волосы в черной воде, сливая ополоски снова и снова.

Наконец-то она согрелась и отмылась от предсмертного ужаса.

Следующие несколько рассветов и закатов бледная дева вновь обживала свое забытое людьми жилище: выметала избу, разгребала хлам, собирала уцелевшие горшки, крынки и склянки.

Теперь очаг не затухал.

Древний леший, обрадованный возвращением хозяйки, принес сухих березовых дровишек и придушенного зайца, следом за ним сильный черно-бурый лис притащил в зубах крупную рыбу. Он бережно положил живое серебро на порог ожившей избушки и, взмахнув белым пятном на кончике пушистого хвоста, исчез.

Довольный леший проводил его взглядом и замер рядышком с коряжником в ожидании новых прихотей хозяйки.

В то лето Яга из дикого леса нос не показывала. Она варила новые снадобья и сочиняла другие заговоры. Она по-настоящему наслаждалась обретенными способностями и силами, вспоминала минувшее, иногда замирала и вскрикивала, но пока не решалась покинуть пределы леса. Ходила зигзагами вокруг избушки, то травинку какую куснет, то цветочек расшелушит, то неприметную семечку добудет. Но многого она не понимала, и от этого злилась, накручивая себя до зубовного скрежета.

Черты ее лица исказились, огрубели – по сути, еще молодая женщина, Яга перестала улыбаться, и предстоящие роды страшили ее до мерзлой жути.

Однажды она поняла, что с тех событий, когда горящий факел этих жестоких людей влетел в ее дом, прошла уйма лет.

– Это мой господин спас меня, – не уставала повторять ведьма. – Это он!

Заканчивалось лето, и полетела паутина, провожая последние теплые погожие деньки, заодно намекая на предстоящие роды. Брюхо уже чуть ли в подбородок не упиралось, да и сама Яга чувствовала, что на сносях давно, но когда разрешится от бремени, не знала.

Как водится у всех без исключения дур разных времен и народов, околоплодные воды отошли разом, совершенно неожиданно.

Яга пискнула и неуверенно хихикнула, но с первыми же схватками запаниковала, а затем вдруг замерла с расширенными зрачками, придерживая ладонями круглый живот.

«Мамоньки мои!» – с тревогой промолвила она и улеглась на лежанку, ожидая неизвестно чего.

Роды затягивались. Несколько часов подряд плод не хотел покидать утробу матери, в которой он уже один раз умирал, чтобы вновь возродиться спустя 45 лет. Схватки накатывали волнами, иногда ослепляя режущей болью. Тело женщины инстинктивно готовилось к родам, трансформируя и расширяя родовой проход.

Ведьма плакала и кричала. Она свалилась вниз с лежанки и то заламывала руки, то, закрыв глаза, скребла ногтями плахи пола.

Время тянулось, но теперь боль, тупая и ватная, уже не сводила с ума. Яга поползла по дубовым доскам к печи. Она не догадалась поставить ковш с водой поближе и теперь, ослабевшая, не могла дотянуться до него, чтобы испить водицы и хоть чуточку восстановить силы.

Яга протяжно выла, распугивая всех земных тварей в округе на целую версту. Она лупила себя по животу березовым поленом и мечтала только о том, чтобы эта пытка поскорее закончилась.

От неуемного гнева и боли измученной ведьмы над избушкой на курьих ножках закручивалась черная спираль тяжелых туч, громыхающая и вспыхивающая. Гнулись верхушки старинных елей, срывалось мочало с их ветвей и закручивалось, растрепываясь. Ураган поднимал в воздух ворохи прелой листвы и пожухлую траву. Жесточайший шторм разрывал на части деревья и коряги, перемалывая их в щепки и труху.

Ребенок не мог выйти из матери – наружу, в Явь, в жизнь. Яга чувствовала, что он сейчас погибнет, а вместе с ней и она сама, так по-настоящему и не научившись ни любить, ни жить, ни ненавидеть.

Слезы давно просохли грязными дорожками на бледных и впалых щеках колдуньи.

– Где же ты, Чернобог? – взмолилась Яга. – Помоги мне!

Может быть, он что-то и ответил, но ведьма этого не услышала из-за грохота великой непогоды, воздушным водоворотом вырывающей из сырой землицы коряжистые пни.

И вдруг, в одночасье, ураган затих и угомонился. Опали на захламленную землю поднятый мусор и сор – ягая баба задержала дыхание и вдруг…

Слабый писк появившегося на свет младенца поставил точку в затянувшихся мучениях Яги. Она медленно поднялась на ноги, нашла на колоде тесак, перерубила пуповину, промыла водой лицо и рот младенца, сама напилась вдоволь и, добравшись до лежанки, плюхнулась без сил на тулуп. Небрежно сунув титьку в рот ребенка и подумав о том, что вообще-то у ведьм мальцы не рождаются, забылась на долгое время.

Могучая и вечная Баба Яга родила своего первенца – мальчика!

Зачат он был по великой любви в день летнего солнцестояния, до того как прежняя Ягодка ощутила себя колдуньей-ворожеей.

Теперь же этот розовый комочек сопел у большой сочащейся молоком груди роженицы, а Яга забылась в плотном, туманном сне, не вздрагивая и не шевелясь, только и вымолвила:

– Мальчик…

На следующий день Баба Яга рассмотрела сына во всех подробностях. Она крутила его и так, и эдак, а что с ним теперь делать, не знала.

– Как же он похож на Желана, – недовольно прошептала молодая мамаша. Она хотела было придумать ребенку имя, да, поморщив лоб, вскоре забыла об этом.

Намаялась Яга со своим первенцем!

Всю осень и последующую зиму тряслась над ним – хворал младенец часто, но ведьма лечила его. Однако мешал он ей, шибко мешал.

Ближе к лету следующего года решила из леса к людям его унести и заодно узнать, что да как в Красатинке. В дорогу собиралась без сожаления. Мальчонку завернула в холстину и амулет на шею повесить не забыла.

Амулет был хоть и деревянный, да непростой, в виде закрученного трилистника – знак Тропы Чернобога! Всю зиму вырезала его из кедровой колобашки. Знала, что сию деревину пальцами шлифовать до блеска надобно, тогда магия сидеть в ней, как в доме отчем будет, долго и надежно. А когда амулет был готов, нашептала ему заклинание для защиты от напастей и болезней, ну и от сглаза людского. Это уже так – на всякий случай.

В то время леший Аука забредшего охотника заломал, так Баба Яга не сплоховала – кожаный ремешок из сумы бедолаги вырезала. Красивый такой! Промыв и высушив амулет на майском солнышке, Яга привязала его к шнурку и, надев на шею мальчика, воздала хвалу старым богам.

Засунув в рот сына тряпочку с хлебом и солью, собралась в путь-дороженьку. Хотелось, как там серость Красатинская поживает…

Шла неожиданно долго, видать, далеко избушка вглубь Молохова урочища забралась.

Выйдя туманным утром к самому краю леса, Яга встала как вкопанная. Разрослась Красатинка! Пахло скотом и печью – ведьма долго водила длинным носом, как княжеская охотничья псина.

Решилась – вышла из подлеска на поскотину, подалась к спящим людям, перебирая дворы.

Этот дом не подходит – убогий сильно, этот тоже – собаки злые, следующий темный, ощерившийся колючим палисадником, другой окружен высоким забором, а вот новый дом сверкал милыми сердцу резными петухами: синим и красным. От избы за версту шел запах пирогов, а внутри ворковал приятный голос молодой женщины.

«Тут», – решила ведьма и, взглянув на прощание на своего сына, оставила плетеную корзину с младенцем на чистом, выскобленном крыльце.

– Соколик мой! В деревне тебе будет лучше, чем в лесу, – прошептала ворожея. Быстро поцеловала сына в розовый лобик и ушла, оставив в корзинке той плашку серебра для будущей мачехи Сокола.

– Так лучше, так лучше, – повторяла она до тех пор, пока не услышала, как тот самый красивый грудной голос женщины-хозяйки вскрикнул и позвал мужа.

– Дите! В корзине дите! – кричала селянка. – Мальчик! Господь послал нам ребенка!

Баба Яга сначала вроде бы даже хихикнула в кустах, а затем неожиданно для себя всхлипнула, размазала слезы-сопли по лицу и, завернувшись с головой в серую хламиду, потопала обратно в глушь, в лес, домой, к избушке на курьих ножках, прихватив по дороге заблудшую курицу-пеструшку «для супу».

Промаялась две недели, даже попробовала выть на луну, подобно волкам сереньким, все вещи сыночка нюхала, но так и не успокоилась. Пошла к трону Чернобога, уж он-то поговорит с ней, подскажет. Попила на дорожку настойки травяной и подалась. День и ночь искала трон Чернобога, нашла с трудом, а каменный путь и вовсе только на обратном пути сыскала.

Там, у заклан-камня Баба Яга выпучила глаза – ее сакральная жертва, красавица Преслава, невинно убиенная завядшая невеста по-прежнему лежала на черном жертвеннике. Рядом с ней, на доле[6] дожидалась новой смерти жадная Скверна.

Яга бухнулась на колени и поползла униженная к дубовому трону ее бога – приползла и давай поклоны отвешивать. Молилась Чернобогу долго, истово, бестолково. Все думала, что сейчас владыка обязательно явится посмотреть на свою самую преданную жрицу. Но бог мертвых не снизошел, не явил своего жуткого облика. Яга замолкла, терпеливо ожидая Чернобога, но отшлифованный временем трон оставался пуст.

Посеревшее лицо ведьмы исказилось от злости.

«Почему он так поступает со мной?»

Яга схватила Скверну и с ее помощью с легкостью отсекла длинноволосую голову полвека назад усопшей Преславы.

«А где же наш женишок? Помню, помню, где-то рядом он сердце свое потерял».

Нашла по памяти – как тут забудешь? Прах Желана лежал неприглядной кучкой костей с желтым черепом рядом с заросшей тропой. Забрала и его.

Еще по темноте отправилась в обратный путь, царапая ветками нос и щеки. Вспомнила колдунья о своих новых чарах и включила магического светляка.

Этот призрачный, мерцающий свет до самой утренней зори освещал бредущую по волшебному лесу жуткую согбенную женщину в серых лохмотьях, которая несла в руках две истлевшие, отрубленные головы. Черный кривой кинжал с бриллиантовыми вкраплениями был запросто заткнут за простой пояс путницы.

Растрепанная и лохматая Баба Яга вернулась к избушке. Завалилась на лежанку и провалилась в сон, бросив перед этим головы несостоявшихся супругов в угол у печи, будто крупные репы с огорода.

– Завтра же на колья посажу. Пущай повисят головушки, как рыбы запеченные на рожнах, – довольно промямлила она и забылась от усталости и переживаний.

О сыне своем она больше и не вспоминала. Хотя, может быть, и вспоминала, да помалкивала.

И потянулись годы ручейком. Яга старела. Волосы ее теряли блеск и черноту, но любознательности и въедливости в магических делах ведьма не утратила. Напротив, жажда знаний кипела в ее озлобленной душе.

Вонь и дымище постоянно клубились разноцветными облаками над избушкой. Баба Яга без устали создавала рецепты новых отваров и зелий, затем терпеливо их готовила, совершенно забывая о том, что иногда нужно приготовить и еду.

Свой заповедный лес она изучила до последней травинушки.

Бывало, выйдет на крыльцо, вытрет пот на чумазом лице, охнет от красоты глухой лесной чащи и поковыряет в зубах. Снова зуб заболел – видать не хватает ей молочка да деревенского творожка.

К людям редко ходила, в основном пакостить, а вчера вот услыхала, как возле кромки Молохова урочища человеки на мечах свирепо бились – запахом кровушки шибко вкусно нос теребило. Яга даже не удержалась, слетала на своем новом изобретении – летающей ступе – к месту человечьей гибели.

Ловко загребала помелом, как будто бы веслом на лодке. А то ведь в первый полет чуть не расшиблась в березах на той стороне черной пади, страху натерпелась – ужас! Лоб рассекла, нос сломала, морду немытую поцарапала, репьев в волосах насобирала, но после наловчилась летать, как птаха болотная, быстро и низко.

А сколько сил и ворожбы в ступу эту вложено было! Цельную неделю помещала в нее мощь круговерти воздушной, грозовой, ураганной, но смогла – управилась. Еще одну неделю потратила на заговоры да нашептывания.

Теперь можно было летать! Быстро и медленно, высоко и низко, далеко и близко, а еще зигзагами, да как захочешь! Вот только искрила ступа малость, зато впотьмах так красиво и зловеще смотрелась, радовала ведьмину душу.

Прилетела Яга с кривым, теперь горбатым, все еще опухшим носом и горящими глазами к месту лесной битвы простых людишек. Быстро зыркнула туда-сюда.

Видит – печенеги! Воины поля ковыльного красатинских мужиков одолевают, в полон баб и ребятишек хотят угнать. «И Сокола мово тоже могут», – поняла ведьма.

Баба Яга ненавидела бывших односельчан, а все равно ведь свои, родные, хоть и уморить ее хотели.

«Так это когда было! – пробормотала колдунья, возражая сама себе. – А нынче вон они! От степняков отмахаться не могут».

Вынырнула Яга из сумрачной гущи, хвать за шкирку самого главного печенега, и улетела на урчащей с треском ступе в сгущающуюся темноту. Тот только кривыми ножками дрыгал, да визжал от ужаса.

Кочевники от неожиданной потери вожака даже притихли в смятении, а тут и дружина смоленская подоспела – отбили уже плененных, да связанных, а затем и кочевых развеяли, да и порубали, добили всех до одного.

А оставшихся ворогов, кто случайно спасся, тех Баба Яга втихаря повыловила. Брала все: оружие, одежду, монетки невеликие, а главное, соль. Каждый степной воин хранил соль, грязную, серую, иногда черную, но соль!

А без соли в лесу туго. Яга на своей шкуре эту надобность прочувствовала. Долго без соли, как в пустыне без воды – тяжко. А который печенег без соли оказывался, так она его запросто – хрясть пестиком по темени и все, или сердце остановит, либо легкие охолонет. Троих приструнила, а толку мало – драгоценных кристалликов всего две щепотки насобирала. У вожака печенегов даже дюжина монет из червонного золота в поясе оказались, да все не то – бесполезные деньги ведьма раздраженно швырнула в подклеть избы.

От такого расстройства Баба Яга знатному пленнику голову отрубила – его же мечом рубанула по шее, а после в сердцах кисти рук отсекла. Зато успокоилась, уселась на крыльцо избы, замерла, да так и сидела до утра, любуясь зорькой в тиши и спокойствии. Даже песню какую-то заунывную затянула, да слова забыла.

Леший Аука ночью сгреб останки степного вождя и унес за ограду, там и бросил, а вот голову в заостренном шлеме водрузил на свободный дрын. Хотелось коряжистому обитателю самолично хозяйке угодить, поэтому он и старался по хозяйству, как мог. Двор подмел, кровавые следы сухой травкой припорошил, отрубленные руки воина на елку сушить повесил – вдруг хозяйке пригодятся потом.

Еще несколько дней Баба Яга ходила по двору и его окрестностям задумчивая. Иногда довольно хмыкала, думку думала и надумала. После случая с печенегами наловчилась ведьма на широкую реку

 Славутич[7] летать, купцов грабить, да и на прочий проезжий честной люд жути нагонять.

Переполненная восторгом и злорадством, она молча неслась над сумеречной землей, над верхушками деревьев к береговой линии реки, к «древнему пути из варяг в греки». Там, на песчаной отмели разбили бивуак идущие на полярную звезду купцы.

Торговцы шли с наполненными товаром ладьями к норвигам, этим грубым, самодовольным и немытым племенам. Баба Яга их не шибко жаловала. Зачастую небольшие отряды варягов шли на своих пестрых ладьях рядом с купеческими суденышками, и чтобы добраться до ценной добычи и нужного пленника, ведьме иной раз приходилось раскидывать волшебством этих настырных и натрыжных торговых защитников.

Но Баба Яга не топила их смешные кораблики с резными драконьими мордами и цветастыми парусами. Причина была проста – красиво, и все тут. Люди-то ведь старались, мастера с обручами на лбах разукрас чинили – жалко такую красотищу уничтожать. А настоящую красу Яга понимала и ценила.

А вот самих норвигов она не жаловала. Если какой викинг вставал на ее пути, размахивая своим жутким топором, она его убивала без сожаления. Вот тогда-то и стал торговый люд побаиваться смоленских излучин Славутича – поговаривали, что места эти прокляты, мол, нехорошие, недобрые здесь берега, а все потому, что какая-то злая ведьма тут завелась и лютует.

Грабила Баба Яга купчишек, грабила. Бывало, помимо чудных харчей и бесценной соли, золотишко с каменьями прихватит, а более всего пристрастилась вечная ведьма к специям – красному жгучему перцу и корице. Ну, и шалила, конечно, в темноте безлунной и хмурой. Пленников что поменьше заставляла остолбенеть, а затем злорадно забирала в свое логово.

Страшной ведьме нужны были человеческие головы для создания первого мнимого круга – максимальной и мощной защиты.

Вот она и чудила на старых торговых путях, ничем не брезговала. Даже пару раз женщин воровала, людей невинных извела – не перечесть. Уйму сокровищ накопила, да толку никакого – оказалось, что не нужны они ей, драгоценности те.

А вот жестокости прибавилось. Баба Яга, вкусив колдовского всесилия и безграничной власти над беспомощными жертвами, стала надменной и непреклонной. При этом крайне редко, но иногда ягая баба своих пленников отпускала на все четыре стороны. И даже одаривала с утра дукатом сверкающим, мечом с драгоценной гардой, или еще как. Что уж за мужики те были – неизвестно! Видимо, знала, за что платила.

В те же годы наша колдунья повадилась амфоры с греческим вином у купчин воровать. Вот радости-то было!

Пила много и взахлеб, до ядовитой изжоги, до темноты в глазах. Сладко, вкусно, пьяно и бестолково. Иной раз валялась в бурьяне всю ночь до утра в беспамятстве. Ходила в грязных одеждах, постепенно превратившихся в затрапезные лохмотья. Шаталась пьяная, цепляясь за крупные ветви деревьев. От тоски и одиночества Баба Яга злилась еще больше и не могла найти выход нервной горячке.

Но время шло, хмель улетучивался, и колдунья все реже вглядывалась в свое нечеловеческое отражение в потрескавшемся мутном зеркале.

– Госпожа, – проскрипел верный Аука. – Отведай ключевой водицы.

Корявыми руками леший протянул к ней берестяной туесок, наполненный водой.

Яга приняла неказистый капающий сосуд, жадно глотая жидкую прохладу. Крякнув от удовольствия, ведьма вытерла рот и зловеще захрипела:

– Почему владыка не хочет меня видеть? Ну почему? Что я делаю не так? Пойду к нему.

Сказала и забыла, не уловив главного. Баба Яга была очень близка к разгадке своей судьбы, но была еще так далека от настоящей правды, раздробленной на мелкие кусочки. Собрать их воедино ей еще было не дано. Рано. Она должна была страдать.

Только после до Яги могла дотянуться нить понимания. Чернобог знал об этом и ждал, когда же это случится.

Из года в год она упорно бродила на капище Черного Владыки, молилась ему, поклонялась, пыталась вызвать, поговорить. В последние годы плелась туда пожаловаться на угасшее здоровье и малосильную старость. Ни разу за всю эту вторую ведьмину жизнь не явил он ей свою демоническую сущность. Ни на миг не проявился! Ни призраком, ни демоном, ни человеком!

Но с каждым утекающим годом тело ведьмы дряхлело и покрывалось морщинами. И вот настал тот страшный миг, когда Баба Яга поняла, что теперь она навеки немощная старуха.

С превеликим трудом и артритной болью в суставах она охала по избушке в поисках меховых карпеток для постоянно мерзнувших ног.

И неизвестно, как бы далше влачила свое существование древняя ведьма, если бы не вмешательство в ее судьбу высших сил. Хороших ли, плохих ли, да только теперь других.

Но все своим чередом.

После чудесного возвращения Яги к жизни давно уже миновало более ста пятидесяти лет, а она по-прежнему коптила небо этого несчастного мира. Из-за бельм в глазах она почти ничего не видела, длинный горбатый нос с бородавками торчал далеко вперед. Она им шевелила, как крыса, постоянно принюхиваясь. Скрюченная и согбенная, она уже не покидала мнимый круг – теперь и не летала на ступе-помощнице, да и пешим манером из избушки не выходила, хворала шибко. Попьет в темноте отвару, да спит или лежит, поскрипывая и вздыхая.

Преданный леший Аука по-прежнему иногда приносил куропаточку, огненно-рыжий лис – рыбку, а болотные мавки – лукошко морошки с клюквой.

Другое плохо – умереть бы надо, да не получалось. А умом-то уже ослабела, вот-вот совсем себя забудет, и потянутся тогда вечные годины мутного безумия – нет страшнее такой участи.

«Сыночек, мой! Соколушка! – всхлипнула в темноте древняя колдунья. – Помер давно. Девок одних нарожал, и они уже умерли. А те своих девок нарожали».

Баба Яга загремела желтой костью правой ноги – кожа слезла давно, и стерлось мясо. Ходила по избушке монстром, постукивая костяной ногой и жить не хотела. Она мечтала о смерти, но смерть Ягу не замечала.

«Отправилась бы давно на тот свет. Сейчас и косточек от меня не осталось бы, и могилка моя уже травушкой заросла бы. А то вот и правнучки мои старыми стали».

От такой мысли Яга даже выпрямилась.

«Добрая Смертушка не хочет за мной приходить, так я сама к ней приду! Нынче же».

Схватила клюку, захихикала, накинула перевязь с плетеной корзиной, закряхтела.

«Пойду, прогуляюсь, – шепнула Баба Яга. – Грибочков пособираю. Надобно супчик наваристый себе сварганить».

Ведьма даже зажмурилась от предстоящих радостных впечатлений.

– Я заставлю ее прийти ко мне…

Яга поковыляла к двери, пошатнулась на костяной ноге, но удержалась. Тихонько подалась в сторону гнилых топей, но бледненьких грибочков на тонкой кривой ножке и ярких мухоморов удалось сыскать и насобирать раньше.

Варево из поганых грибов и нескольких сушеных травок получилось густое и ароматное. Яга не стала торопиться, дала ядовитому супчику остыть, отстояться, а затем принюхалась и с видимым удовольствием выпила почти все. Она сидела и прислушивалась к внутренним ощущениям.

Долго ничего не происходило, уже и ласковое осеннее солнышко закатилось за острый оскал почерневших в сумерках елей. А затем начался бред. Два дня ведьма страдала и маялась от отравления, а потом ослабла совсем, да так, что и руки было не поднять. Уже не помня себя от кромешной боли, Баба Яга завалилась на заросший мхом пол и там какое-то время скребла дубовый тес когтями, а на третий день она умерла – в мучениях и терзаниях.

Остановилось сердце, замерли легкие, тело остыло, задеревенело – отравилась Баба Яга до смерти, померла, жаль вот только, что снова не насовсем.

Застыла душа колдуньи, замерла ведьмина избушка, закостенел во дворе леший Аука и слуги-зверушки разбежались кто куда.

Из надвинувшихся свинцовых туч к ночи пошел неожиданный снег, и даже закружила метель, а потом все успокоилось, заледенело, и полетели сорок пять годин ожидания.

В декабре 1235 года метели и поземки уже наглухо замели все Молохово урочище и примыкающие к нему замерзшие топи и болота.

Вот и избушку на курьих ножках запорошило. Все лето она, брошенная и безжизненная, простояла в кустах, по-сиротски обросла плющом и практически слилась с грудами валежника и зарослями ракитника, и только тын с черепами по-прежнему обозначал место резиденции Бабы Яги.

Зимой намело снега, какого свет отродясь не видывал. И угораздило же омытую смертью от тлена и старости ведьму проснуться после многолетнего сна именно в это студеное время.

От прилива жизненных сил колдунья резко села.

– Темно, хоть глазоньки выколи, – раздался ее красивый помолодевший голосок. – Надобно очаг разжечь и печку истопить, – выдохнула она студеным паром.

После второго пробуждения от смертного сна Яга плохо соображала.

Внезапно очаг вспыхнул колышущимися языками зеленоватого цвета.

Огонь сменил цвет, окатив сразу всю комнату алой волной, полыхнул жаром. На стенах заиграли тени – жуткие и непроницаемые.

Помолодевшая Яга удивилась – она поняла, что в избушке находится не одна, но рассмотреть призрачный силуэт непрошенного гостя почему-то не смогла. Она кашлянула и, прочистив горло, неуверенно поковыляла на затекших непослушных ногах к входной двери.

– Не торопись, Ягая, – проворковал чей-то женский голос. – Там доченька моя, Морана твою хату до самой трубы снегом завалила.

Колдунья замерла и медленно повернулась к разгорающемуся за ее спиной радужному свету.

– Глазам своим не верить? – промямлила Яга. – Али верить? Да неужели ко мне в гости сама Дева Рожаница пожаловала?

После этих слов прекрасная Лада проявилась полностью в этом утлом и унылом доме, больше похожем на склеп. Богиня стояла, как будто бы подсвеченная изнутри, благоухая бархатной розовой кожей и материнским молоком, которое капало из плодородной груди прямо на не мытый два века пол.

В былые времена случись такое, девка-чернавка бухнулась бы в ноги великой богине – невесте и жене Сварога. Тогда ничтожная Ягодка рыдала бы, размазывая слезы счастья и восторженно радуясь явлению богини красоты, любви, и прочее, прочее, прочее…

А нынче все было по иному.

– Теперича не то, что давеча, – глубокомысленно изрекла Баба Яга и, вернувшись к лежанке, невежливо уселась на ее край и спросила: – Зачем пожаловала, Дева, в тяжкий миг моего пробуждения? Мне холодно и голодно, да и на душе постыло. Началась третья жизнь, а я еще от второй не отдохнула.

От своих же собственных слов великая колдунья вздрогнула и задрала выше колен свою ветхую юбку, разыскивая уродливую желтую кость на правой ноге. Вместо нее Яга обнаружила новенькую ступню молодой девушки, но не успокоилась.

– Из меня Чернобог чудовище вылепил, ведь я умереть теперь никак не могу, – пожаловалась она. – А это тяжко. Устала я жить, а конца-края не видно.

Услада посмотрела по сторонам своими прекрасными голубыми глазами – возможно, хотела присесть куда-нибудь, да побрезговала, осталась стоять, как мраморное изваяние – одетая в сотканную из призрачных цветов тунику, опоясанную золотистым ремешком, почти нагая, чистая и прекрасная.

– Я пришла к тебе, Яга, с докукой[8]. Великие боги наперебой тебя обсуждают, говорят, ты из ума выжила, за лихие убийства взялась, мнимый круг из черепов убиенных жертв строишь, богиней смерти собралась стать. Нехорошо это. Кощунство. Морана злится на тебя, весь мир заморозила.

Молодая ведьма с мудрым взором старухи в ответ ухмыльнулась:

– Ужасная доченька твоя, черная лебедушка, не злится, она боится, что ее прогонят, хотя я и не думала становиться богиней зимы и надсмотрщицей Нави. Я не люблю холод и лед.

Лада слушала ведьму, опустив прекрасные очи долу, но вдруг встрепенулась, распахнула их и зашептала:

– Ты, права Яга, старшенькая доченька моя опасается тебя, но ты можешь стать богиней сильнее холодной Мораны. Что она тебе? У тебя обрезана нить судьбы, а нитки путей и помыслов все спутаны – ты вправе сама выбирать свою вечную дорогу.

– Да, но Черный владыка не одарил меня вечной молодостью…

Лада улыбнулась, как улыбаются матери наивным детям.

– Этот великий дар простым людям недоступен. Чернобог при всей своей несокрушимой силе и злой, но бездушной мощи, не смог бы одарить тебя вечной молодостью, даже если бы сильно захотел…

Богиня красоты и плодородия вздохнула и добавила:

– Обманул он тебя, а ты разменяла свою судьбу на его утеху. Он использует тебя, а ты принесла ему требы[9]: свою жизнь и совесть на заклан-камень, разменяв их на грехи и страдания.

– И что же мне теперь делать? – Баба Яга криво усмехнулась. – Ничего уже не изменишь. Чернобог ко мне больше не является.

– А он и не придет к тебе в ближайшие… – Богиня красоты осеклась и долгим взглядом посмотрела в мерцающие очи в сумраке Бабы Яги. – Зятюшка мой, Черный Змей, или если хочешь, Чернобог, обещал Перуну, сыну моему, что через сорок сороков полных лун он вновь снизойдет к тебе.

– Как все сложно, – раздражаясь ответила Баба Яга. – Если обещал, то где же он?

– Ягодка, – улыбнулась Лада. – Срок давно миновал, а за ним еще век, а Чернобога все нет и нет. А ты, обманутая и оскверненная, продолжаешь отбивать ему поклоны и влачиться в пыли его тени.

– Богиня, ты святотатствуешь. Чернобог велик!

– Чернобог велик, – спокойно согласилась Лада. – И он владыка Нави и пекельного царства, но сейчас он ушел в другие миры. Тебе не понять…

– Тогда зачем ты пришла, Дева?

– Я хочу помочь тебе.

– А зачем? – Яга с вызовом вскинула подбородок. – Меня, сироту с косичкой, много раз обманывали, оскорбляли, убивали даже. Я никому не нужна, а тебе вдруг понадобилась. Так отчего же ты ко мне так воспылала?

– Ты же женщина и должна терпеть боль, но твои страдания могут закончиться, если сама пожелаешь. Не в миг, не в одночасье, но могут.

– Лада, Великая Дева, верни мою смерть!

Богиня тяжело вздохнула:

– Прости, не могу…

Баба Яга молчала, сузив глаза, по капле наливаясь гневом, сжимая и разжимая кулачки.

– … но я знаю, как ее вернуть! Нужно разрушить заклан-камень, там, в древнем останце ты найдешь смерть Черного Бога. Огромное изумрудное яйцо древнего ящера-гада и есть эта смерть. Его надобно разбить. Чернобог всех обманывает, он последний из старых богов и истинное его имя Черный Змей. Если уничтожишь содержимое яйца, тогда и сама будешь свободна.

– А что в яйце том? – поинтересовалась ведьма.

– Никто не знает.

Лада хлопнула в ладоши, и в избушке стало тесно.

Двое удивительной красоты юношей, с натугой удерживая рукоять огромного молота, охнули, опустив диковинное и переливающееся огненными волнами оружие на дубовые доски пола.

– Маменька, мы справились, – прошептал младший брат.

Лада с нежностью посмотрела на сыновей и погладила обоих по головам. Повернувшись к Яге, она тихо сказала:

– Эту малую кувалду Перуна тебе Лель[10] и Полель[11] принесли – сыночки мои младшие. Она весит пять пудов, но именно этим оружием можно с заклан-камнем совладать. Только молот Перуна сможет разбить его, да вот громовержец из рук большой молот не выпускает, да и не поднять его простому смертному – он сто пудов весит, а вот малый – всего лишь пять.

От удивления Яга распахнула глазищи и запричитала:

– Радость-то какая! Пять пудов! Радость-то какая! Да я вовек этот железный молоток не подниму. Мне его даже не сдвинуть, наверное. Какой уж там заклан-камень – он далеко, а кувалдушку эту до капища еще донести следует.

– А ты и не сможешь, разве что с помощью волшебства. Да только разбить камень должен витязь-богатырь с чистой душой, вдохновленный истинной любовью.

– Трудно, – промолвила Баба Яга. – Трудно такого Яруна[12] сыскать, тем более в нашем лесу.

– Да, трудно, но я попрошу Рода найти такого, а Лелю зародить любовь в душе юноши. Пускай герой спасает свою суженную, а ты, ведающая Яга, ему поможешь. Вручишь ему Перунов молоток и Варунов[13] клубок с путеводной нитью. В светлом задоре богатырь сможет поднять божественный молот и разбить заклан-камень.

– Я тебе поверю, дева, – выдохнула Баба Яга. – Смотри, не обмани меня!

– А ты больше никогда не убивай женщин и малых деток!

– Согласная я, – выдохнула ведьма и впервые за триста лет заплакала.

– Договор, – провозгласила Лада и исчезла, а вместе с ней и Лель с братом Полелем.

Баба Яга опустила взор и, вытирая неожиданную слезу, криво усмехнулась:

– Вот шельмецы, оставили кувалду посередке хаты, теперь запинаться буду.

После этих слов Яга закрутила ураган и назло Моране разметала весь снег, которым богиня стужи и смерти весь ноябрь и почти весь декабрь заметала избушку на курьих ножках.

– Пускай сильнее злится ледяная Морана, – злорадно засмеялась самая сильная колдунья Яви.

Теперь пламя в печи горело ровно, потрескивали березовые дровишки, а за стенами вновь принялась яриться вьюга. К вечеру в дверь постучали – пришел Аука. От мороза леший двигался медленно и скрипуче, а заговорить и вовсе не смог. Еле протиснулся, напустил облака холода в хату, да так и замер.

В этот раз в берестяном туеске Аука принес крупу. Яга обрадовалась, захлопотала, застучала пестом в ступке, размалывая драгоценные зёрнышки в муку. Скоро, скоро в избушке запахнет скворчащими лепешками. Обрадованная Баба Яга металась от печи к лешему и обратно.

– Дева Рожаница, Ладушка-Усладушка подсказала мне, как смертушку вернуть, – делилась Баба Яга с лешим последними новостями. – А Лель и Полель Перунов молот принесли. Вот он, видишь?

Леший Аука тихо поскрипывал, а помолодевшая ведьма уже заваривала травки – она щебетала и радовалась новым возможностям, но еще не знала, как осуществить немыслимое.

Есть заклан-камень, есть божественная кувалда, которой можно его разбить, известно, что внутри жертвенника изумрудное древнее яйцо дракона по-прежнему хранит в себе смерть Чернобога. Да и витязь, по воле других богов, сам придет к ней, ведомый своей судьбой.

Но! Как же это?

Яга зажмурилась от страшной мысли. Отказаться от владыки – значит, отвергнуть его, а послать богатыря уничтожить изумрудное яйцо – это не просто предать Чернобога, а посягнуть на его… жизнь, само существование в этом мире!

У Бабы Яги подкосились ноги от такой ереси.

Всю зиму и весну она только и думала об этом. К лету мысль, что она убьет владыку уже не пугала – лесная чародейка постепенно свыклась с этим, решилась. Осталось одно – дождаться или заманить витязя, который исполнит зарок, но молодец все не шел.

А между тем Черный бог обиделся.

Богиня Лада и другие небожители Ария во главе со Сварогом ошибочно думали, что он зачем-то ушел в иные миры.

Это он, великий и ужасный, сам внушил им эту мысль, это он в который раз обманул их.

На самом же деле Чернобог промышлял здесь, в Яви. В позе уставшего дракона он восседал на каменном берегу монгольской реки Онона и, приняв кошмарный облик демона Эрлика Номун-хана, терпеливо и самодовольно взирал на сотни костров, раскинувшихся на пологом берегу.

Получив сакральную жертву – жизнь невинной Преславы, Чернобог воспрянул силами и окреп, стал почти таким же сильным, как прежде. Божественного могущества ощутимо прибавилось, но людишки славянские продолжали отворачиваться от него.

– Убью всех, – процедил сквозь зубы Чернобог. – Весь род выведу.

Сказал и призадумался.

Уничтожить русских, этих любимых божьих внуков непросто. Хотелось бы, да как бы в штаны от натуги не опростаться! Русские – они же совершенно противный народ, древний владыка Нави это давно заметил: мужики пашут, бабы синеглазы, изгибом стана величавы, детишки золотоволосы, но главное! Главное! Мужики бабами не управляют, а скорее даже наоборот – бабы мужиков по природному своему наитию ведут путем истинным. Да и любовь-то у них не такая, как у других народов. До чего додумались русые – любят друг дружку, и все тут: парень – девушку, жена – мужа, дети родителей почитают и так далее. Все не так!

Чернобог, будучи хозяином загробного мира несколько миллионов лет к ряду, видывал многое, но эти противные русы решили совершенно нахальным образом отвернуться от него и выбрать для своего народа нового бога.

Это не просто раздражало – Чернобог слабел и, исчезая из людской памяти, быстро приближался к своей гибели.

А как же все-таки уничтожить целый народ?

Для этого надобно натравить и науськать на него сразу несколько кочевых народов, степных варваров, злых и кровожадных.

Большая многолетняя война обескровит Русь, а при определенном стечении диких обстоятельств может навсегда уничтожить эту разрозненную зарождающуюся империю. Чернобог это видел и ощущал.

А кочевники, готовые скакать ради добычи и день, и ночь напролет, вот они. Где-то там, среди костров, людей, коней и верблюдов, готовящейся на огне конины и освежеванной баранины, сотен палаток и просто лежащих на земле рядовых всадников и лучников, возвышался белый шатер.

В нем и начался Большой Курултай.

Умер великий каган Чингисхан, и надо было поделить огромную Орду на несколько улусов. Черного Змея интересовал один из внуков почившего Чингиза – жестокий хан Батый.

Несколько дней и ночей Чернобог ждал решения больших ханов и дождался. Как он и предвидел, сыновья Чингисхана разделили владения несправедливо. Хитрому и амбициозному хану Батыю досталась Золотая Орда за Итилем, где точили ножи извечные враги монголов, половцы, и ковали мечи непокорные русские княжичи.

«Свободной землицы на всех не хватило», – хихикнул Чернобог. – Попробуем повлиять на этих неграмотных кочевников».

В кошмарном облике дракона он возник в центре белой юрты, изрядно напугав храбрых вождей, и только лучший военачальник монголов одноглазый Субэдэй-багатур схватился за меч.

Черный Змей медленно повернулся к нему, и тот, заиграв желваками, вогнал свой кривой меч обратно в ножны.

– Это Эрлик Номун-хан, – зашептали монголы, и только Батый не отводил взгляда от страшного бога. В его жилах до сих пор клокотала обида после нечестной дележки, и поэтому он ничего и никого не боялся. Батый спесиво задрал подбородок и уже собирался наговорить резких слов и упреков, а возможно и угроз своим дядькам и братьям, но явившееся чудовище выбросило вперед лапу, направило указующий перст на него, Батыя, и глухо, но явственно пророкотало:

– Молчи, глупец! Молчи! Твои подвиги еще впереди! Тебя ждет несметное богатство и великая власть!

Чернобог довольно хихикнул и продолжил стращать ханов, одновременно преследуя цель просветить этого тупого горделивого монгола и сподвигнуть его на дальний поход.

– Ты получил свой улус! Он самый лучший! Там золота больше, чем могут представить твои хитрые родственники! Там, за русской рекой, ты победишь всех воинов и сожжешь их города. Там ты уведешь в полон их баб и детей, ты заставишь крепких русичей пасти твои тучные стада!

Чернобог замолчал и вновь оглядел всех собравшихся военачальников и ханов. Смотрел долго и даже заскучал. Все мужчины отводили глаза и боялись пошевелиться. А Батый порадовал – набрав полную грудь воздуха, он вдруг выдал:

– О, великий Номун-хан, пращур деда моего Чингисхана и нас всех! Скажи мне, что делать?

И тут Батый с удивлением обнаружил, с какой завистью смотрят на него его братья и дядьки – истинные сыны Чингисхана. Они не просто с удивлением распахнули узкие щелочки глаз – они внимали каждому его слову! С каждой застывшей секундой, с каждым окоченевшим мигом они постигали тот факт, что Эрлик Номун-хан разговаривает только с ним, с Батыем, игнорируя всех остальных потомков Чингисхана, которые владели Ордой по праву.

И Батый прозрел!

Он мгновенно уловил тонкую струйку чистого воздуха в затхлом мареве душной юрты.

– Вы слышали, что сказал Великий? Вы уразумели правду?

– Собирайте силы. Идите на Запад! Завоюйте славу на все времена! – поддерживая Батыя, хрипло проворковал Черный Змей и после этих слов эффектно исчез с громким хлопком, взметнув вихрь пыли.

Кочевые ханы стояли с отвисшими челюстями, но скоро зашевелились, недоверчиво поглядывая друг на друга. Каждый думал, не почудился ли ему одному этот кошмарный демон или бог.

Зашевелились степняки, закашляли, раздались неуверенные смешки и голоса. Обстановка разрядилась, и вдруг громогласный шепот Змея Мертвых Эрлика Номун-хана вновь оглушил присутствующих:

– Батый поведет тьму на русичей! Батый!

Выполняя хитрую волю Чернобога, для похода на Русь и половцев монгольские ханы смогли с великим трудом насобирать только сорок тысяч всадников. Для этого сурового набега они даже забрали всех старших сыновей во всех семьях орды, потеряли время и двинулись на запад только в конце ноября 1235 года.

Чернобог, предвкушая великую войну и кровавую расправу над противными славянами, радовался, как дитятко неразумное, но, сосчитав по головам скачущих всадников, приуныл.

– Не хватит сил русичей победить! Ох, не хватит! Как бы русы сами монголов не порубали!

После этих слов он исчез из и проявился пятьюстами километрами южнее, близ глубокого горного разлома. Там он вызвал сынка своего, тюремщика навьего, кошмара кромешного – огромного Вия Всевидящего.

– Отец! – прогромыхал тот. – Тысяча лет и семь сотен годин миновало. Я снова здесь, под лучами Ярилы.

– Ненадолго, ненадолго, – поморщился Чернобог. – Сделаешь дело и вернешься в свой огненный дворец ледяного подземелья.

Вий медленно распрямился и стал выше своего папеньки, почитай, втрое.

Чернобог задрал голову и кашлянул.

– Забыл, что ты для местного населения исполин-демон.

– Готов мертвить, отец…

– Да, знаю, знаю. Только в этот раз твои отвисшие до пояса веки и прочая непонятная атрибутика могут напугать твоих местных помощников. Давай! Вот так! Подтягивай веки. Теперь шапку меховую на лысую голову и саблю кривую на пояс, и, пожалуй, палицу грязную туда же. Знаешь? Такую мерзкую, вонючую, в засохшей крови и почерневших мозгах. Вот! Так лучше. И, да! Разрез глаз узкий сделай, как у степняков. Вот теперь отлично!

Чернобог улыбался, задрав брови чуть ли не на лоб, и мелко кивал, удовлетворенный метаморфозами своего сыночка.

– Теперь же поторопись, Вий Змеевич! Догоняй орду, а я поспешу к Батыю. Предупрежу его, что на подмогу пустынного демона Выя Кромешника послал. Пускай монголы порадуются непобедимости своей, а заодно пусть побаиваются нашу силу, если не по-моему война пойдет.

Конница Батыя и обоз с осадными орудиями легко пересекли территорию современной Монголии, протиснулись через проходы в горах и, подобно морским волнам, выплеснулись в будущие казахские степи. К июлю монголы оказались на берегах Аральского моря и только к осени 1236 года вышли к низовьям Волги.

Путь на Русь был открыт.

Владыка мертвых не мог поверить в такую удачу, и был всегда рядом с агрессорами. Он сгонял к Батыю различные племена, увеличивая и усиливая войско монголов. После разгрома булгар к орде присоединились буртасы[14] и башкорты[15]. Подоспел к войску и демон Вий.

Теперь Чернобог потирал ладоши и довольно хрюкал себе под нос. Скоро наступит возмездие! Скоро! А год или два отсрочки для вечного божества пекельного царства не имели особого значения.

Монголы пошли на Русь! Это главное! А за спиной у них вытаптывал пыльную дорогу настоящий жестокий кромешник.

Тем временем Баба Яга сидела в своей избушке пригорюнившись. Конец осени 1237 года выдался дождливым и промозглым. Снег летал, но сразу таял. Бродить по сырой, сумеречной чаще не хотелось. Два или даже три дня она, нахохлившись, как мокрая курица на насесте, все ожидала, когда дождь угомонится.

Не выдержала! Выскочила злющая-презлющая на мокрый, заросший бурьяном двор и призвала смерч. Хотела разогнать тучи, но сделала еще хуже – атмосферная воронка набрала влаги и сил, превратилась в мощный торнадо, который вытянулся до неба и пошел к горизонту, проламывая буреломные просеки-дорожки через несчастное Молохово урочище.

Но скоро все стихло.

Огромный черный ворон тяжело соскользнул с одинокой, давно засохшей березы и, по плавной дуге преодолев испарения гнилого болота, подлетел поближе. Неуклюже взгромоздясь на столетний пожелтевший череп давно убиенного викинга, который венчал дрын почерневшего от дождя колючего плетня, ворон попытался каркнуть, но только и смог поскрипеть горлом.

Прекрасные волосы молодой ведьмы не утратили блеска, но теперь через них протянулась широкая седая прядь – отметина Чернобога.

– Жди, Чернобог! – зашипела Яга. – Жди, обманщик! Знаю, знаю, где смертушка твоя схоронена, а значит и моя!

– Ка-а-а! – утробно откликнулся на женские крики старый ворон. – Кар!

– Ой! Птичка в гости прилетела! Сейчас, сейчас, Цыпонька! Зернышко тебе дам. Жди только.

Яга ринулась в скрипнувшую избушку и заметалась у полки с крынками и засохшими вениками разнотравья.

– Где-то здесь… Где же? Где?

С причитаниями и сварливым шепотом помолодевшая телом, но старая душой колдунья нашла то, что искала – завязанную в ветхую бесцветную тряпицу горстку ржаного зерна, которая по случайности омылась зельем одухотворения в прошлые времена.

Баба Яга выскочила во двор и, вспыхнув черным солнцем развевающихся на ветру курчавых локонов, понеслась босоногая к ворону.

На вытянутой руке она протягивала зерна лесной птице, и искры безумия мерцали в ее черных бездонных глазах без зрачков.

– Ешь, ешь, Цыпонька! Клюй!

Она не замечала, что одно крыло у птицы-великана немного провисает. Она не видела, что птица голодна и испытывает жажду, а когда все-таки заметила, что ворон ранен – взъярилась. От злости и приступа внезапной желчной ненависти ко всем человекам без исключения, Яга зажмурилась, а ворон осторожно взял несколько зерен из открытой ладони. Затем еще несколько, затем еще.

Гортанно рыкнув, черная птица благодарно склонила голову.

– А теперь на-ко, небесной водицы испей, – колдунья зачерпнула из кадки дождевой воды и протянула глубокий половник величавой птице.

По капле, по живительной толике влага холодила пересохшее горло поскрипывавшего ворона.

– Бла-го-дар-ствую! Гос-по-жа! – вдруг по слогам вырвалось из птичьего клюва. Получилось низко и картаво, но ворон поблагодарил ведьму человеческим голосом. Ведьма неожиданно ласково улыбнулась.

– Ты будешь! – горячо шептала она. – Ты будешь моим слугой!

– Да, госпожа! – повторил черный ворон.

На следующий день гнилое болото накрыл плотный белесый туман, а вместе с ним в лесу появились темные силуэты – испуганные люди.

– На погорельцев не похожи, – определила Баба Яга. – А что же это они страх потеряли? По какой такой причине? Раньше людишки мой лесок стороной обходили, да и мнимый круг давно уже замкнут. Простому смертному сию грань не пересечь. Значит, что-то случилось, ежели трусливые человеки с дитями в ведьмину чащобу по своей воле подались, бросив свои очаги.

Ведьма с пониманием зацокала языком и прошептала:

– Видать, ворог лютый на Русь пожаловал. Не иначе! Коли простолюдины ко мне по своей воле явились.

Яга задрала к небу подбородок и принялась тучки сизые задумчиво разглядывать.

– Значит, мнимый круг обороны преодолим! – Яга рассержено уперла руки в боки, обиженно растянув алые до черноты губы в тонкую нитку, и даже случайно до крови прикусила клыком губу. – А почему? – и сама же ответила. – Видать в страхе и в боли пройдет человечишка сквозь препону! А любовью томимый отрок тем паче перемахнет.

– Бабушка-хозяюшка! – вразнобой запричитали испуганные селяне. – Не погуби нас горемык! Прости нас, что без спросу в твои владения заявились. Нам теперь некуда податься!

Ведьма удивленно вскинула бровь и, накинув на плечи невероятной красоты шелковый мандариновый[16] платок, вышла за тын к своим неурочным посетителям, забыв, что космата и тонкая струйка крови стекает по подбородку из уголка страшных губ. Черный ворон с провисшим крылом тем временем уселся на левом плече своей госпожи.

Люди шарахнулись от нее, как от ночного чудовища. Седой дед упал на колени перед ней и запричитал, опустив взгляд долу:

– Хозяюшка, пощади! Не по своей воле мы тебе докучаем. Из дикого поля степняки хлынули!

– Печенеги что ли? – заинтересовалась ведьма. – Али половцы балуют?

– Нет, матушка! Монголы! Дикари-кочевники с восхода навалились. Шибко много их.

Баба Яга задумчиво потерла лоб и спросила:

– Смоленск пал?

– Бог уберег! – замахал руками старик. – Но по всему княжеству охотники степняков рыщут. Толи разведывают, то ли в полон честной люд ловят.

– Так-так, – Яга закрыла глаза, прислушиваясь.

Дед рискнул поднять взор и теперь с удивлением и нескрываемой опаской разглядывал одичавшее лицо молодой ведьмы, одновременно прекрасной и жуткой. Какое-то время старец молчал, не рискуя прервать размышления лесной ягой бабы, но больные колени не выдерживали холодной сырости земли, и, кашлянув, он в конце концов шепотом сообщил:

– А вот Рязань скоро падет. Монголы там тын вокруг города строят. Видать на штурм пойдут.

Баба Яга медленно открыла сверкающие очи, и отчетливо проговаривая каждый слог, протянула:

– Вожак монголов идет не один – у него за спиной пустынный Вый. Я его почувствовала. Он голодный, взалкавший крови демон.

Простые люди прижались друг к дружке и потрясенно молчали. Дети плакали, а молодые мамки изредка цыкали на них.

– Если монгол пришел к нам кормить дива, то вас ничто не спасет, – Баба Яга некрасиво ухмыльнулась. – И Русь никто не спасет.

– А ты? Ты можешь спасти нас? А я вылечу твою птицу. У нее вывихнуто крыло, но это не залом – я смогу вправить.

Дед молча стоял на коленях и ждал ответа.

– Спасти вас? – думая о чем-то своем, переспросила Баба Яга.

– Да, нас, прогневивших бога. И других, остальных, неразумных, спаси всех, отведи от Руси ворогов бессердечных.

Великая ведьма приосанилась, зло прищурилась своим же мыслям и вдруг приказала седому просителю.

– Давай, дедушка, лечи крыло Цыпоньки, а я к бою готовиться пойду. Не так это просто Выя Пекельного обратно в Навь загнать. Если от него не избавиться, то он натворит тут бед!

Дед добродушно улыбнулся, кивая, и вдруг снова поник.

– Все равно пропасть нам с детками-ребятишками. Впереди стужа и зимник, а мы в чем были, в том и побежали к тебе в чащобу. Ох, беда нам беда! Только горюшко-горе горькое мыкать нам и осталося.

Баба Яга, уже загоревшаяся идеей сразиться с пустынным демоном кочевников, остановилась, обернулась, по-новому взглянула на горстку русичей и ответила:

– Идите за слугой моим. Леший Аука уведет вас в глубину чащи на редкую опушку. Не бойтесь его, но и не заговаривайте с ним. Там на светлой полянке с пригорком срубите одну большую избу. В ней и будете жить. Воды и дров там вдосталь, а зверушки лесные вам зайчиков и рыбу приносить станут. Кореньев и травку для отваров леший даст. Авось перезимуете как-нибудь, все живы к весне будете, коли бог даст.

Благодарные люди принялись отвешивать ведьме поклоны.

– А бог-то какой? – сгоряча спросил дед, а потом, уразумев двусмысленность своего же вопроса, втянул голову в плечи.

Баба Яга вновь резко обернулась, сверкнув молнией в ночи, но сама же призадумавшись, отвернулась, так и не ответив крестьянину.

Оказалось, что она и сама не знает.

После непрерывной пятидневной осады утомившаяся Рязань изнывала от горя и неизбежности поражения. Несмотря на героические усилия защитников крепости, атакующим войскам Батыя удалось пробить две страшные бреши в стенах обреченного города. Одну стену порушили с помощью стенобитных орудий, а вторую смог разобрать по бревнышкам демон Вый.

Стрелы его не брали, а мечи даже царапин на шкуре не оставили. Защитники Рязани и кипящую смолу на его плечи выплеснули, но победить великана не смогли.

Баба Яга несколько раз облетела на ступе сражающийся город.

Ведьма чувствовала присутствие Чернобога, его пристальное внимание к битве, но найти его не смогла. Зато огромного Вия приметила издалека. Он махал своей неподъемной трехсаженной палицей, ошеломляя и без того уставших рязанцев.

Яга устремилась к нему по плавной дуге, выхватывая туесок с черными лесными муравьями. Насекомые те были непростые, а заранее заговоренные на злое дело.

Метнув раздражающую бомбу на загривок разрушителя, летучая ведьма заложила влево, мимоходом приложив пестом по меховой шапке подвернувшегося монгола. Степной воин уже почти залез на стену, когда получил увесистый удар по темечку. От такого потрясения кочевник полетел вниз, сшибая телом и своей саблей других атакующих с длинной штурмовой лестницы. Невезучий монгол убился сам и других воинов порубал-покалечил.

А колдунья, сделав широкую петлю, по дуге вернулась к Выю. Несколько раз рядом с лицом просвистели стрелы, выпущенные с сумеречной земли ордынскими лунниками, но Баба Яга не отступилась, постепенно поворачивая к демону. Ей было ясно, что город уже не спасти, но Вый был как на ладони и пока не обращал на нее внимания.

Такого случая упускать было нельзя.

Ведьма в очередной раз оттолкнулась помелом от пустоты, чтобы ускориться и подняться повыше.

Еще издали она крикнула наговор «Поросячий хвост»: «Скрутись нутро Выя. Режь живот ледяным хвостом свиньи. Страдай о, демон!»

Он ее не услышал, но почувствовал!

Похожий на огромного монгола в стеганном хлопковом халате и лисьем тюрбане Вий, который до этого смахивал с глаз несносных муравьев и уже почти ослеп от жгучих укусов, замер и зарычал от муки. Его разрывало от режущих и колющих вспышек нестерпимой боли под ребрами и ниже.

В неистовом задоре боя Баба Яга захохотала, пролетая над пропахшим дымом, горелым мясом и кровью ристалищем.

Наконец-то Вый почувствовал чужую волшбу. Но такими фокусами, пусть и болезненными, ревностного смотрителя царства мертвых было не напугать и уж тем более не убить.

Вий попытался погубить эту противную ведьму своим леденящим взором, но муравьиная кислота продолжала разъедать глаза, и поэтому главным своим магическим оружием воспользоваться он не успел. Тогда великан принялся махать своей изуверской палицей и подпрыгивать. Ему хотелось зацепить эту мерзкую волшебницу острыми зубьями, раскромсать, изничтожить, размозжить, но летающая ведьма прямо в полете уворачивалась и даже один раз ловко пролетела между ног демона, чем довела чудовище до совершенно необузданного бешенства.

Еще долго пустынный кромешник впустую махал своей палицей и плевался. Наконец, уразумев, что совладать с летучей бестией будет сложно, Вый сменил тактику, согнулся до земли, уцепившись левой ручищей за склон, и стал ждать нового пролета неизвестной волшебницы.

Всем своим видом он показывал стремительной противнице, что страдает от боли и почти повержен, а сам тем временем изготовился к главному броску.

И удобный момент настал!

Бабе Яге выпала тяжелая задача. Ей приходилось контролировать тонкий процесс управления ступой и практически выплевывать новый наговор «Ямина страха»: «Тресни гладь. Низвергнись в темень страха, нелюдь. Вой от боли, Вый. Расколись ямина».

Чтобы правильно закончить заклинание колдунье, пришлось освободить правую руку, а для этого – бросить пест. Сначала она хотела зашвырнуть его на дно ступы, но передумала – со всего маху кинула его в голову крупного кочевника. Настоящий богатырь, молодой монгольский воин в одиночку катил тяжеленный камень к метательной машине, одновременно похваляясь своей невероятной силой. На очередном развороте Яга приметила эту колоритную фигуру и без всякого сожаления вонзила пест в лоб богатура.

Гордые за своего силача ордынцы даже не успели толком рассмотреть, что же на самом деле произошло. Возникшая откуда ни возьмись верещащая небесная фурия с развевающимися крыльями-лохмотьями и разлетающимися от ступы молниями клюнула в голову воина и с победным визгом набрала высоту, а затем улетела в сторону насыпного вала и крепостных стен. А багатур какое-то время еще постоял, но затем у него подломились ноги, и он завалился лицом вперед.

Баба Яга лихо развернулась и пошла в атаку на демона. Теперь она чинила заклинание против притаившегося возле стены кромешника и уже надломила заготовленную ранее сухую виноградную лозу для усиления эффекта. Оставалось одно – для пущей радости швырнуть эту сломанную палку под ноги пустынного дива.

А Вый тоже ждал приближения злой ведьмы, почему-то выступившей на стороне добра!

Прилетела! Демон почти без замаха мощно метнул свою колючую булаву навстречу летящей колдунье. Баба Яга уже прицельно выпустила надломленную виноградную лозу – артефакт невероятной редкости, олицетворяющий собой внезапную смерть и нелепую погибель. С последними словами заклинания «Расколись ямина» под ноги Выю упала невзрачная кривая ветка, на которую демон немедленно наступил.

Громыхнуло так, что на подмостках кровавого спектакля лошади присели на задние ноги, а сражающиеся люди от неожиданности пригнули шеи и непроизвольно прикрыли мечами и саблями головы.

Глухой гул и резкие хлопки с треском раздираемой надвое многострадальной рязанской землицы раздавались на несколько верст в округе. Земля под ногами ходила ходуном, то проваливаясь, то, наоборот, больно ударяя по пяткам живых и беспокоя мертвых.

Провал под ногами Выя расширился, и требуемая ведьмой «ямина» действительно возникла. Дна не было! Где-то далеко внизу искусственно созданного тектонического разлома тускнел красными всполохами подземный жар.

Ноги Выя Кромешника разъехались в стороны, демон заголосил, замахав в отчаянии руками. Он сорвался и полетел, полетел, полетел вниз, постоянно ударяясь о шершавые стенки и все больше раскручиваясь. Скоро он исчез из виду, проваливаясь все дальше и дальше в недра, а следом за ним в ту же дыру сорвались несколько шедших на приступ наиболее рьяных ордынцев. Их крики включили какой-то неизвестный магический механизм, и разлом захлопнулся, как будто бы его и не было никогда, на прощание выбросив в небо тонкий фонтан раскаленной пыли, которая прогорела и выпала на головы монголов траурным пеплом по погибшим защитникам крепости и их невинно убиенным родителям, женам и детям.

Бессмертный Вий Змеевич, сын Чернобога был низвергнут обратно в Навь волшбой Бабы Яги, но вечной ведьме было не до торжества победы над демоном! Брошенная Выем уродливая колючая палица достигла цели…

Жуткое оружие, вращаясь, задело рукоятью ступу и зацепило одним из торчащих острых зубов тело летуньи. Этот самый клык был сделан из окаменевшей кости какого-то древнего животного. Сломанная кромка шипа оказалась очень острой. Подобно заточенному штыку, зуб палицы пронзил левый бок Яги и, разрывая плоть, обломился, застряв в костях таза женщины.

Баба Яга охнула, успела увидеть, как сгинул Вый Кромешник и потеряла сознание.

А палица полетела вниз, к задравшим головы монголам.

Меж тем русичи продолжали погибать, и настал тот роковой миг, переломный и трагический, когда жестокие захватчики выплеснулись на улицы обреченного города, убивая и насилуя.

Разграбление несчастной Рязани началось.

Где-то на окраине еще неистово рубились последние защитники, кое-где вспыхивали и гасли стычки, но в целом исход сражения был ясен. Теперь вой стоял над посадом, где остались без защиты дети, бабы и старики. Даже заскорузлая от прежних убийств душа Бабы Яги содрогнулась бы от происходящей внизу расправы, но ведьме уже не суждено было вмешаться в избиение мирных жителей.

Баба Яга выпустила помело, и руки безвольно повисли плетьми. С трудом приоткрыв свинцовые веки, она сипло прошептала качающейся и неровно летящей ступе:

– Домой… к избушке… опять умирать…

По длинной пологой дуге ступа медленно развернулась и, оставив за бортом павшую Рязань, тихо потянулась в сторону Смоленского княжества, в угодьях которого раскинулось любимое Молохово урочище. Там, в чаще свою госпожу терпеливо ждали Аука и Цыпонька, там же поскрипывала ставенками старинная почерневшая избушка на курьих ножках.

«В этот раз и не пожила-то совсем!» – выдохнула Баба Яга, а вот вдохнуть ночного воздуха уже не смогла.

Чернобог, наблюдавший за сражением через кружащих и вездесущих ворон, не поверил птичьим глазам, когда разверзлись земные недра и с оглушающим грохотом поглотили Вия, его преданного слугу и навьего отпрыска. Владыка заскрипел зубами и выдавил: «Смотри-ка! А ведь глупая дурочка выросла в страшенную колдунью. Что-то я слабеть стал. Не пора ли ее обвести вокруг пальца еще на пятьсот лет?»

В момент, когда палица Вия вскользь ударила по воздушной наезднице, Чернобог скептически сморщился и промолвил: «Пусть поспит, а то мешает противная ведьма! Возомнила о себе невесть что. А я за это время подготовлю декорации для нового спектакля – сорок пять лет смертельного сна пролетят незаметно».

Мрачная ступа, подобно лошади с убитым всадником, несла на себе погибшую в бою ведьму по морозному, усыпанному звездами небу. Ее черные волосы развевались на встречном ветру, остекленевшими открытыми глазами она невидяще взирала вниз, на уснувший стылый лес.

Сорок пять лет миновали для кого-то быстро, а для кого-то в рабском унижении, пытках и страданиях потянули на целую, полновесную вечность. Батыя сменил Сартак, его Улагчи, а его Берке-хан, да сколько их малых и больших ханов на Русь потешиться приходило – не счесть.

А Яга впервые проснулась в гробу. Она не знала, что несколько десятков мышей выгрызали нишу для упокоения убиенной госпожи в широком дубовом бревне. Денно и нощно строили лесные да болотные твари хозяйский гроб, а леший на них покрикивал – руководил. Получилось на загляденье!

И вот теперь ожившая девица, укрытая тончайшим саваном, плавно села в домовине и сладко зевнула. Затем резко смахнула с себя пыльную ткань, потянулась от долго сна, изогнулась станом, мурлыкнула себе под нос:

– Как шибко любви-то хочется!

Скрюченный пень в углу хаты зашевелился и радостно заскрипел – Аука вновь разучился разговаривать, да и ворон подзабыл речь человеческую, но довольно курлыкнул совсем как сытый журавль.

– Аука, Цыпонька, родненькие мои! Вы меня ждали? Сколько зим прошло?

Леший зашевелился, вскинул корни, заменяющие ему руки и ничего не сказал, а умный Цыпонька смог ответить:

– Сорок пять – Баба Ягодка опять!

Внезапно колдунья вспомнила последние мгновения своей предыдущей жизни, охнула, встрепенулась, схватилась за раскуроченный Вием бок и успокоилась. Там все было нормально – гладкая, розовая, новенькая кожа, как животик у младенца, и никаких намеков на то, что здесь когда-то зияла черной пустотой страшная рваная рана, залитая кровью.

Яга довольно поцокала языком, и выбравшись из уютного гроба, пошлепала босиком в изумительное рассветное утро.

Впервые за истекшие века возрожденная колдунья призадумалась. Одна жизнь сменяет другую, а она по-прежнему не умеет ни читать, ни писать. А вот если бы умела?

О да! Бабе Яге было бы, что записать. Но как найти зерно знаний в этом дремучем лесу? Началась четвертая жизнь, и потекла тонкая струйка непрерывного времени. Надо было поторапливаться. Грамота сама в лесную избушку не придет. Учителя искать надобно, и случай подвернулся.

Наступающий день обещал быть удивительно солнечным. Небесный свет просачивался в самые потаенные закоулки чащи. В это летнее утро Яга собиралась посвятить обычным житейским радостям: подобрать пыль с укромных уголков, приготовить себе кашу, сварить лечебных снадобий, пошептать что-нибудь, может быть, и до боевых зелий руки дойдут. Но не удалось ведьме сохранить безмятежное настроение. Сегодня ей приснилась одна из старинных жертв и все утро маячила перед глазами, мерещилась. Старый грех навеял странные воспоминания.

Девушка.

Такая же чернявая, как и сама Баба Яга в ее повторяющейся юности. Но почему же она не кричала? Не хрипела, не металась, не звала на помощь. Почему? Ведь так делали многие последующие, все остальные, но не эта жертва. Она лежала на закланье, обездвиженная страхом или ядом – Яга уже не помнила, а над ней в несдержанном ожидании нависла нетерпеливая Скверна. Девица не издала ни звука. Вечная ведьма сосредоточенно целилась в её грудь.

И зачем только она заглянула жертве в глаза! В черных зеркалах расширенных зрачков этой странной девушки убийца увидела свое собственное отражение: немолодую страшную женщину с гневной безумной маской вместо лица. Она лишь палач, выполняющий грязную работу.

Для него, для владыки!

Разглядев свой образ в глубине чужих очей, Яга замерла на краткое мгновение, ужаснувшись, опустила глаза, затем посмотрела снова. Увиденное обескуражило матерую ведьму. Что же читалось на лице девицы? Жалость? Да. Жалость. «Да кого она там пожалела? – мысленно возмутилась Баба Яга. – Меня? Себя пожалела бы!».

Лесная ведунья не могла успокоиться и потому обидчиво сокрушалась, помешивая нечто серое в своем котле:

– Я властительница этого леса, стражница мира мертвых. Меня не за что жалеть!

– Не за что, – скрипуче подтвердил Цыпонька.

Ответ, конечно, емкий, но правдивый ли? В тот день эта убиенная девка унесла с собой в Навь тайну, которую теперь никому не разгадать. Но все же был один шанс раскрыть этот секрет. В руках девушки была небольшая, но увесистая котомка. В тот день, когда Баба Яга налетела на торговую ладью с полосатыми парусами и украла эту молодую женщину, сума выпала из рук пленницы и теперь должна была лежать где-то в лесу.

В тот же вечер ведьма достала с верхней полки заговоренный клубок Варуна и назвала ему конечную цель. Волшебный клубочек резво выпрыгнул из рук и с нечеловеческой скоростью помчался вдаль. Баба Яга шагнула из избы и неспешно отправилась в путь, наматывая свободный конец нити на палец. Сумка нашлась довольно скоро, она была сшита из грубо отделанной коровьей шкуры, ничего примечательного, а вот внутри обнаружилась находка поинтересней.

Книга! Настоящая рукописная книга.

Бабе Яге уже попадались такие, она бережно хранила их, хотя ряды закорючек и не внушали ей особого интереса. Книги были большой редкостью, просто выкидывать их было бы расточительно, к тому же в книгах попадались интересные картинки или красивые витиеватые узоры.

Баба Яга не ошиблась в своих ожиданиях и в этот раз. Быстро пролистав фолиант, ведьма обрадовалась – пускай картинок было и не так много, но они оказались цветными и очень изящными. Первая картинка изображала женщину с младенцем на руках, а над ними сверкала остроконечная звезда.

Раньше ведьма не нашла бы в этом ничего интересного, но сейчас ее поразило выражение лица ребенка – его взгляд пронизывал Ягу насквозь. Она никак не могла от него скрыться.

Жалость! Жалость и любовь, жалость и любовь. Вот, что читалось в глазах младенца на руках страдающей женщины.

Как странно.

А сегодня Баба Яга взяла с полки эту сохранившуюся пыльную книгу и долго всматривалась в изображение мальчика, вспоминая своего сыночка, вздыхая и вздыхая.

Она хотела полистать истлевшие листы и полюбоваться другими цветными картинками, но новый запах привлек ее внимание. В лесу появился кто-то чужой.

Яга, как опытная легавая сука, втянула ноздрями вязкий воздух еще раз, постепенно вытягивая шею и прикрывая глаза. В череде знакомых обыденных запахов возник еще один едва заметный штрих. Человек. Мужчина. Не стар, но и не молод.

– Русским духом пахнет! – воспрянула ведьма. – Услужливые аспиды, милые рабы, раскройте крылья свои ярые. Упоите присельщика незваного, приплодите егов к стопам моим.

Через пару минут из-за низких грозовых туч в небе вывалились две стремительные тени. Существа были не больше пары саженей в длину, но летели так быстро, что не сразу и разберешь, кто это.

Две длиннокрылые виверны[17]: Дива Сестрица, переливающаяся разнообразными чудными цветами, а рядом с ней Ночной Братец, который был чернее самой безлунной ночи. Он-то и ухватил мужчину, которого требовала принести Баба Яга. Черный аспид снизился, разжал свои антрацитовые когти и небрежно бросил добычу к ногам властительницы леса.

– Тише, тише, ты, проказник! – гаркнула Яга и погрозила кулаком, пронзительно свистнувшей летучей рептилии. – Стрясешь ему голову! Мне нужны живые! Какой нам прок от покойника?

Мужчина с редкой сединой на висках и в кучерявой бороде лежал на боку, и казалось, даже не дышал.

Ведьма с любопытством разглядывала его. Высокий, скорее долговязый, худой – видать, голодный, сопит – значит, живой. Нестарый, приятный на вид дядька. Очень даже приятный!

Яга заметила, что бородатый мужчина подпоясан обычной волосяной веревкой, а на нем неинтересные подвесочки из соломы. Хламида серая, заношенная, но сапоги кожаные! Да и на мизинце левой руки неприметный перстенек с камушком к ладошке, а в правой руке зажат свежий посох. Видать, недавно сломлена палочка, но уже волшебной силой заряжена! Ох, не прост сей пленник оказался.

Яга присела на старую колоду и принялась ждать, когда мужчина очнется:

– Цыпонька, потопчи его малость, взбодри! Да смотри, не клюй – осерчаю!

Ворон выполнил приказ хозяйки, но посчитал расточительным делом тратить силы на полет – поковылял на ногах, подпрыгнул, раскинув в стороны крылья, захрипел, всхрапнул и принялся топтаться на спине мужчины.

И человек очнулся, закричал, памятуя о пережитом ужасе – не каждый же день тебя из тихого, дикого леса дракон выхватывает, а теперь вот, огромная черная птица заглядывает в глаза.

Меж тем, Баба Яга быстро набрала высоту и скорость, обогнав удивленную стаю гусей. Ведьма часто отталкивалась помелом от чего-то невидимого в сыром воздухе, все более и более разгоняясь.

Ворожея неслась на попутном ветре в своей ступе к облаку пыли на горизонте. Тысячи лошадей ордынцев-грабителей превращали луга с разнотравьем в вытоптанные пыльные дороги без единой травинки.

Завидев врагов, вечная ведьма обрадовалась. Она придумала уникальное заклинание, и ей не терпелось опробовать силу боевого заговора и, если успеет до вечерки, то и еще парочку свежих заклинаний испытать.

Внизу мелькнула Смоленская крепость. Там жгли костры, разогревая смолу, готовили пики и стрелы, кое-где бегали людишки. Яга видела, как открылись западные ворота, через которые выехала цветастая кавалькада литовских рыцарей в крестах и перьях.

– Побёгли, предатели, – с пониманием дела прокомментировала Яга. Она смотрела вниз на других воинов, на русичей. Крепкие, плечистые, бородатые мужики, облаченные в кольчуги с коваными пластинами на груди и плечах. Начищенные заостренные шлемы отбрасывали солнечные зайчики, когда небесные лучики пробивались вниз.

Защитники Смоленска действовали без суеты, слаженно, готовясь к обороне, но внутренним взором Баба Яга видела их обреченность и уныние, повисшее над городом.

– Это еще что за диво? – прошептала Баба Яга.

На заостренной крыше самой высокой башни Смоленской крепости восседала огромная птица Сирин с женским страдающим лицом и пела заунывную погребальную песнь – жуткую и трагичную. Она рыдала и стенала, оплакивая защитников, но люди ее не видели. Мечники и лучники на стенах крепости недоверчиво поглядывали друг на друга, но страшной песни не слышали – они чувствовали боль будущей утраты, ведь смерть подступала все ближе и ближе к городу.

Баба Яга посмотрела дальше, обозревая рвы и подъемные мосты, и вдруг заметила ночные всполохи в небе – и это в полдень!

Ведьма прищурилась и черные стремительные тени проявились на фоне светлого неба, подобно угольям на белоснежном покрывале изморози.

– Ах, закромешные фурии! Да еще так много! Их призвали из второго круга пекла! – пораженно воскликнула ворожея и спокойно добавила: – В таком случае смоленские защитники обречены.

Баба Яга нервно хихикнула и, заложив крутой вираж, направилась в стан монголов, здесь все было ясно: Смоленск, как когда-то Рязань, падет, не пройдет и недели, а то и еще раньше.

Пролетев под самыми тучками, она прочертила небо черным росчерком.

Там, внизу ордынский безымянный принц повелел установить на бугре большой желтый шатер высокой ставки. Хан никуда не торопился, он знал, что русский город обречен и теперь никуда от него не денется.

Неграмотный, но спесивый младший хан, правнук Чингисхана, высокомерно рассудил, что его промедление нагоняет все больше и больше страха на смоленских жителей, а это доставляло ему томительное удовольствие.

Яга даже увидела его сытую, раскосую морду, со склизким от застывшего бараньего жира ртом.

– Несчастная Русь! Когда же эта орда иссякнет? Ох…

И тут ведьма заметила его!

Гигантская, мрачная, согбенная, при этом призрачная фигура, отливающая черно-коричневыми и кровавыми змеевидными всполохами, возвышалась за шатром. Черный бог сидел, по-монгольски поджав ноги, и казалось, что он не реагирует на происходящее в явном мире. И вдруг владыка Нави и Пекельного царства посмотрел на пролетающую Бабу Ягу.

Он проводил взглядом ее полет и прошептал:

– Снова ты мне спутываешь замыслы! Что ты сможешь теперь?

Ведьма услышала его, развернула ступу и полетела к стану монголов, где стали на привал сразу три или четыре тумена.

Яга скосила глаза за плечо, разыскивая фигуру Чернобога. Впервые за триста лет он соизволил заговорить с ней! Она так ждала!

– Ты обманул меня! – истошно завопила она, размазывая кулаком неожиданно навернувшиеся слезы. – Ты обрек меня на вечную старость под гнетом страха смерти и вечного одиночества! Верни мне мою смертушку, и чтоб навсегда!

Она не знала, услышал ли ее бог изнанки, но ответ обрушился короткий и ошеломляющий.

– Нет! – Уши заложило от громового голоса.

Яга зажмурилась от гнева и возмущения.

– Ах так! – Ведьма брезгливо скривила рот. – Ну что же, прячьтесь, букашки.

Кинув, казалось бы, рассеянный взгляд на приближающуюся ничем не примечательную тучку, Баба Яга начала речитативом наговаривать свое новейшее боевое заклинание «Каменный дождь»:

– Притянись тучка! Наполнись тяжестью злобной! Лей камни на сонм врагов! Треск! Треск!

Ведьма выдохнула заклинание, с каждым словом подвывая все сильнее и пронзительнее.

Быстро набравшая черноты и объема туча продолжала набухать, расти и принялась полыхать горизонтальными молниями, которые почему-то били не в землю, а в поднебесье.

А затем ведьма надсадно выпалила третий раз:

– Треск!

И небо раскололось.

– Пошли вон, ордынцы! – добавила она.

Совершенно черная, непроницаемая, переполненная неподъемным грузом туча сбросила вниз несколько сотен тонн свистящего щебня.

И монгольская армия закричала!

Иногда крики ужаса сменялись воплями предсмертной боли и резко прерывались, степняки гибли на месте, и не было им спасения. Они прятались под лошадей, но камни убивали животных, а затем спрятавшихся под ними людей.

Ужас от внезапной погибели не менее тысячи воинов и лошадей поразил все остальное ордынское войско. Последние из мелких камней еще прошибали черепа людей и животных, когда завизжали огромные небесные бомбы. Каменные глыбы размером с арбуз и более устремились вниз. Они с вибрирующим визгом выпадали из ужасной тучи и с оглушающим, низким, утробным звуком достигали земли, где с грохотом взрывались, поднимая фонтаны густой пыльной взвеси.

То тут, то там бомбы врезались в утоптанную землю, лошадей, людей, а иногда сталкивались с другими такими же камнями, лопаясь, разрывались на мириады мелких, острейших осколков-чешуек, которые разлетались в разные стороны, пробивая плетеные кольчуги и кованые доспехи, рассекая живую плоть.

К удивлению Бабы Яги монголы не побежали – угроза быть казненным за трусость пугала больше, чем даже эта каменная туча, а камни валились и валились. К тому моменту, когда туча совсем иссякла, погибших накопилось почти десять тысяч ордынских всадников, а раненых оказалось вдвое больше.

Вот теперь всем стало очевидно, что пришедшей на Русь монгольской армии сейчас не до штурма стен Смоленска.

Баба Яга уже не смеялась. Она по кругу облетала эпицентр каменного побоища, с неожиданным спокойствием разглядывая практически уничтоженное войско степняков. Осознав последствия применения боевой магии, ведьма резко выросла в своих собственных глазах и в удивленных глазах Чернобога, который сам и породил ее невероятное могущество. А осада Смоленска так и не началась – некому было штурм учинять.

Случайно выживший и совершенно потрясенный хан еще несколько дней пытался организовать отступление, опасаясь удара русичей. Тогда бы пришел конец его политической карьере, да и молодая жизнь вождя, наверное, закончилась бы. За поражение в Орде с этим строго, закатывают в кошму и ломают хребет, бескровно и уважительно.

Наконец монголы перераспределили оставшихся лошадей, привязали к ним несметное количество раненых, выставили жиденькое боевое охранение и убрались восвояси. Они ушли в родные степи, побросав даже медные кованые котлы для приготовления походного харча и прочий ценный скарб – монголы бежали, опасаясь полного разгрома.

Что и говорить, жители Смоленска не смогли поверить в нежданное и действительно божественное избавление. Но и это случилось чуть позже, а теперь Баба Яга повернула ступу в сторону Чернобога, пожелав нахально пролететь над ним, но владыки на прежнем месте почему-то не оказалось. Вместо этого на нее накинулись кромешницы-фурии.

Грязные пятна на темно-серых, местами порванных крыльях замелькали в круговерти атакующих тварей. Яга уворачивалась, закладывая немыслимые виражи. И все же фурии иногда дотягивались до нее, разрывая и разрезая длиннющими когтями одежду и оставляя глубокие царапины на дубовых досках ступы.

В ответ Баба Яга лупила их помелом и тяжелым каменным пестом, но пара десятков летучих человекоподобных демониц постепенно наловчились не попадать под удары ведьмы, и теперь все чаще и чаще добивались успеха. Кровь уже капала из разорванного предплечья и левого бока, и тогда Баба Яга поняла, что победить в схватке целую свору стремительных тварей, рожденных карать и убивать, практически невозможно. И тогда она сменила тактику и резко взмыла ввысь. Далеко оторваться от фурий не удалось, омерзительные твари заверещали, захлопали крыльями и сразу бросились в погоню, но один спасительный миг Яга отыграла – она воззвала за помощью к своим слугам, драконам.

Любимые ведьмины помощники возникли сразу. Две преданные виверны, Дива Сестрица и Ночной Братец вывалились из соседней тучи и закружили вокруг ступы. В первые мгновения воздушного боя драконы разорвали своими большими, загнутыми, как у акулы, зубами несколько подвернувшихся демониц. Остальные прыснули в стороны, но, перегруппировавшись, с дикой злостью и неукротимой яростью кинулись на новых врагов.

Баба Яга добилась главного, она наконец-то оторвалась от преследователей и, снизившись до верхушек деревьев, постепенно растворилась в перелесках и кустах. Снизу она видела, как тяжело приходится ее любимым вивернам, но постепенно фурий оставалось в бою все меньше и меньше, а затем последние демоницы внезапно пропали с глаз долой, а разгоряченные битвой драконы победно протрубили и, поднявшись выше облаков, исчезли из виду.

Сражение, а заодно и вся война закончились.

Баба Яга вспомнила о своем постояльце и поспешила домой, в Молохово урочище, а беглый волхв Двусмысл в очередной раз ударился головой о тяжелую ветвь. Что-то было не так. Ему казалось, что он убег от избушки уже верст на десять, но лес все не кончался и просвета было все не видать, и не видать.

Многочасовые блуждания истощили физические силы Двусмысла, но и моральные были уже на пределе – выхода-то не было. Он заблудился, заплутал. Волхв решил вновь сменить направление, резко повернул налево, пошел дальше и тут же ступил на малоприметную тропку. Беглый кудесник опасливо сделал шаг, второй, третий, завернул за плотно разросшийся подлесок и уперся в древний тын, украшенный черепами.

– Избушка на курьих ножках! – выдохнул он и упал на траву, глаза сами собой закрылись, и он в изнеможении уснул. Но долго поспать мужчине не удалось, с небес плюхнулась ступа с израненной Бабой Ягой.

Увидев, что ведьма вся в крови с головы до ног и едва стоит на ногах, Двусмысл бросился к ней, подхватил на руки и унес в избу. Там принялась срывать с нее разорванную в лохмотья одежду в надежде добраться до открытых кровоточащих ран.

Баба Яга попыталась смущенно улыбаться, но откинула назад голову и потеряла сознание.

– Воды! – заорал волхв. – Чистой воды и огня!

Тут же явился молчаливый Аука с кадкой небесной водицы, а Цыпонька протянул в клюве сухую бересту и кресало.

– Кровь течет! Кровь течет! – причитал кудесник. – Побелела вся!

С этого момента началась долгая борьба за жизнь и здоровье колдуньи. Не менее трех лун волхв Двусмысл выхаживал ведьму, отравленную ядом с грязных когтей кромешных фурий.

Опытный знахарь варил и варил снадобья и постные кашки, которыми поил и кормил Ягу. Она многажды пыталась открыть глаза, но пришла в себя лишь в глухозимье. Вставать сама не могла, страдала от худобы. За эти три месяца ведьма превратилась из крепкой бабешки в скрюченную старушку. Двусмысл не переставал поражаться таким переменам в облике его хозяйки.

Баба Яга пошукала за печью и достала почерневшую, звонкую и такую родную клюку, будь она не ладна, лакированную временем и руками старухи из прежних жизней.

Двигалась по избе медленно, но сама.

– Я убью его, – однажды тихо прошипела постаревшая колдунья, совсем запамятовав о том, что рядом чужак.

– Кого убьешь? – насторожился Двусмысл, который с того момента, как к Бабе Яге вернулся рассудок, не отходил от великой славянской книги. Вот и сейчас Радогост был открыт лишь на середине.

– Чернобога убью, – пояснила Яга. – Это он ордынцев на Русь водит. Видать, решил всех русичей извести.

– Я тебе сейчас пользительного отварчика заварю, – спохватился Двусмысл. – Лепешек с медком отведаешь.

– Сиди ты уже в своей книжке, – улыбнулась Яга. – Чай сама с руками еще. – А потом вздохнула и добавила: – Мне зверушки лесные докладывают, что ты от хлебосольства моего сбежать пытался. Сознавайся?

Двусмысл вскинулся и настороженно всмотрелся в искаженное гримасой боли лицо ведьмы, опасаясь обещанной расправы.

– Охолонись, ты, наставничек мой горемычный. Отпускаю я тебя за службу твою и заботу. Хоть на все дороги сразу, а свою собственную тропку сам найдешь.

– Да куда ж я сейчас в пургу и стужу подамся-то? На погибель свою лютую что-ли?

Яга усмехнулась.

– Коли до первоцвета черемухи меня грамоте обучать станешь, то награду великую от меня получишь, а если нет, так, когда пожелаешь, тогда и уйдешь.

– Спасибо, хозяйка! – смутился волхв. – А с монгольским войском-то что приключилось? Цыпонька сказывал, ушли они восвояси.

– Это я их прогнала, – просто ответила Баба Яга. – Ведь никакого покоя от них люду мирскому не стало. Пакостят и пакостят, но не это меня тревожит – Чернобог еще кровожадное войко соберет и на Русь приведет. Он шибко худое задумал, русичей всех извести решил, с дитями и бабами.

Волхв молча внимал.

– Позволь, великая, мудрость Радогоста далее изучать?

Яга кивнула и с кряхтением завалилась на лежанку, только и промолвила:

– С потерей кровушки я молодость быстро теряю, да и не тебя жду. Живи до лета, а потом уходи.

Волхв хотел что-то ответить, но услышал, как ровно сопит Яга. Уснула. Кудесник зажег фитилек толстой свечи и углубился в чтение священной книги всех славян Мира – Радогоста, а черный ворон Цыпонька защелкал клювом и сообщил:

– Красота!

– Цыть! – шикнул волхв на черную птицу. – Пущай хозяйка отдохнет ладом. Она заслужила.

С этого дня отношения Яги и Двусмысла изменились. Длинными, зимними вечерами они подолгу разговаривали обо всем на свете, вспоминая былое и мечтая о грядущем. Великая ведьма и сильный кудесник по-настоящему сдружились. Двусмысл с удивлением узнал бесконечную историю прерывистого жизненного пути вечной ведьмы.

Он был поражен и все же до конца не верил в эту историю, а ведьма, соскучившись по собеседнику, подробно и в ролях рассказывала свои истории, в основном смешные, иногда страшные. Много разговаривали о магии, но сразу выяснилось, что волшбу они понимают по-разному – поспорили и даже чуть не рассорились. Но кое-что Яга дала Двусмыслу. Нет, она не смогла дать ему божественную искру прозрения, в каком-то смысле у кудесника она была, только своя, другая, особенная. Она научила Двусмысла наговору и заговору – теперь он мог усиливать свои собственные заклинания.

В разговорах, в постижении грамоты, да и в писании слов и целых предложений, миновала зима, а за ней и весна-красавица.

Уже и скворцы давно прилетели, да и сирень отцвела, а волхв совсем перестал спать, все торопился прочесть Радогост до конца, и ясно было, что не успевал. Он боялся лишний раз привлечь к себе внимание, чтобы Баба Яга его не прогнала.

В это лето 1291 года вечная ведьма постоянно куда-то улетала на своей ступе. Волхв осознавал, что силы и магия, помещенные в эту простую крестьянскую торбу, ему не подвластны и непостижимы.

Лето в этом годе удалось буйное, то дубьё драло ветром сноровистым, то пыльной бурей глаза вышибало.

В тот раз Баба Яга улетела далеко-далеко к Жигулевской горке, багровый закат у костерка проводить, да нежный рассвет встретить, но неспроста – после полуночи Ладу все кликала, а затем Леля призвала.

Юноша небывалой красоты появился из туманных завихрений утренней зори, изящно присел к потухшему кострищу, прищурился и дунул в сырые дрова. Единственный не потухший за ночь живой уголек взметнулся вверх, вычертил по дуге яркое колечко и упал в кучку хвороста.

– Здравствуй, Ягода. Маменька занята и не придет. Дева просила тебе передать, что герой, которого ты ждешь, скоро родится.

– Как скоро? – воскликнула Баба Яга. – Это сколько же мне его тепереча ждать-то?

Бог любви улыбнулся одними уголками губ и сообщил:

– Через семьдесят лет.

– Ой, как долго-то, – расстроилась ведьма. – А пораньше нельзя ли?

– Нет. – Лель протянул раскрытые ладони к разгоревшемуся костру. – Не родился еще смертный, который молот Перуна смог бы поднять. Этот первый будет. Иваном нарекут.

– Ох, как трудно ждать-то будет, – расстроилась Яга. – Семь десятин – большой срок! Целая жизнь!

– А зачем тебе торопиться? Ты же вечная, дождешься!

Баба Яга нахмурилась и медленно проговорила:

– Только попробуй насмехаться надо мною, несчастной сиротою!

– Ну что ты! Что ты! И ты нас пойми. Собрать воедино все планеты, людей и богов крайне тяжело. Герой родится, будь уверена. Мы уже свили нити судеб его прадедов, а их много. Теперь занимаемся дедами, так и до родителей дойдем, а там и герой родится! Мы подхватим его судьбу и поведем по жизни до зарождения величайшей в мире любви. Благодаря ней он сможет совершить великие подвиги и вступить в битву со злом.

– Вам, богам, что десяток годков пролетит, что век минует – судьбины человеческие для вас, что песчинки сквозь пальцы…

– Так и тебе, великая ведьма, вечность подарена, – перебил ее Лель. – По сути, ты сама полубогиня.

– Тогда забери в Ирий, я буду жить с богами, раз я такая божественная.

Лель встал, оглянулся, как будто заторопился.

– Ну, мне пора. Жди Ивана и не горюй. Но знай, на героя надейся, а сама не плошай. Готовься к битве, вечная ворожея! Черный бог совсем из ума выжил – возжелал Русь изничтожить.

Баба Яга встала, скрестила руки на груди, взглянула на Леля своими бездонными очами и с ехидцей промолвила:

– Ну и секрет! Об этом знают все на свете.

На том и расстались – Лель с облегчением, а Баба Яга с раздражением.

Возвращаясь домой после разговора с сыном Лады, ведьма неслась по июньскому небу на кровавый закат. Этот факт ничего хорошего не сулил всем остальным обитателям засыпающего мира.

Ступа летела над верхушками деревьев ровно, плавно и без резких подергиваний, но на душе ведьмы царил мрак.

Вернулась в Молохово урочище сама не своя. Уставшая, злая, как собака. Давай черепки крушить. Ругалась последними словами, какой-то меч выхватила, принялась лавки рубить, и столу с очагом досталось, и пень-колоде.

Затем молча крушила все, что ни попадя. Волхв Двусмысл схватил священный Радогост, крепко прижимая к груди, забился за печь, к гробу и там сидел, замерев с зажмуренными от ужаса глазами.

Яга ослепла от ненависти, ее глаза закрыла пелена безумия, и она, вечная ведьма, оплакивая свое бессмертие, била и била инкрустированным мечем Василия Второго Болгаробойца по камням печи и бревнам избушки на курьих ножках.

Успокоилась через часок. Уронила меч на пол и сидела на лавке, опустив свои длинные руки. Все думки думала, да толку от этого мало было.

– Выходить-то можно? – опасливо подал голос за печью Двусмысл.

– Что уж теперь, – неожиданно спокойным голосом ответила Баба Яга. – Выходи.

Волхв выполз к очагу, стряхивая с себя копоть и паутину, посмотрел на ведьму вопросительно:

– Чего сбеленилась-то? Обманули тебя что-ли?

Яга утвердительно кивнула, опустила косматую голову, почесала затылок и заявила:

– Живи у меня, сколько хочешь. Нет теперь ни сроков, ни обязательств.

Волхв с пониманием кивнул и заявил:

– Тогда до осени поживу. Книгу до конца прочесть надо.

– Я не держу тебя, живи, сколько хочешь, а Радогост себе возьми, это мой дар тебе за грамоту. А там, в подклети три сундучка много лет пылятся с золотыми, серебряными и медными монетами. Начерпай пригоршней каких надо, а захочешь – и все забирай, мне они отродясь не нужны. Там и каменья яхонтовые есть.

Волхв Двусмысл нервно сглотнул подкативший ком и срывающимся голосом просипел:

– Благодарствую, Великая, но такие дары я принять не могу. Ежели Радогост в степи снесу, сгинет он там под дождем и снегом, а злата червоного мне и подавно не надо. Увидят – убьют сразу. А вот медяков, пожалуй, можно, да и серебришка совсем чуть-чуть, чтобы тяжесть медную не таскать.

Яга безразлично кивнула.

– Книгу забери! Я на нее печать страха наложу. Один ты сможешь видеть ее и открывать, а после твоей смерти – последователь или ученик. А от злата зря отказываешься. Для сей книги обложку кожаную закажешь в Новгороде и ларь. Школу хранителей создашь, коли она и впрямь такая бесценная. На все это деньга нужна, вот и возьми.

– Так только заикнись, что Радогост у меня, честные люди тотчас на кол посадят гузкой на острие, а ежели золотишком блеснешь, то просто зарубят.

– А ты в пещеры на Рипейский камень уходи, там и схоронись, там же и Радогост спрячешь.

Волхв хмуро кивнул – он осознал, что хранить величайшую людскую книгу ему придется всю жизнь, и при этом ревностно искать преемника – ученика, которому можно будет передать реликвию с последним вздохом. В том хаосе, который завертел Чернобог на огромном пространстве от ордынского гуляй-поля до последнего моря португальских инфантов, сохранить летопись будет невероятно трудно, если это вообще возможно.

Двусмысл размышлял долго, а затем решился идти к камню, но в конце следующей весны, не раньше.

Баба Яга так обрадовалась решению волхва, что даже кинулась его обнимать и целовать, чем изрядно напугала своего учителя.

В тот же день Аука принес задушенного кабанчика-сеголетка, мягонького и свеженького.

Распотрошили, нарубили крупными кусками, насадили на рожны, нажгли углей. Баба Яга что-то нашептывала над готовящимся мясом, измельченными травками посыпала, то одной, то другой, а под самый конец посолила совсем чуть-чуть.

Изрекла:

– Соль дороже золота! А ну-ка, Двусмысл, пошукай в сенях пудовую амфору с красным вином. Припоминаю, что где-то там я ее припрятала давным-давно.

И вино греческое сыскалось. Керамическая амфора, расписанная бегущими голыми копейщиками и черными быками, была тяжела и неподъемна. Двусмысл сливал вино в глубокий ковшик, да к столу нес.

Пировали четыре дня.

Когда заканчивалось приготовленное на углях мясо, снова разводился костерок до полного прогара и запекалась новая порция дичи. К вечеру второго дня черно-бурый лис принес в зубах несколько рябчиков. Их быстро обмазали глиной, да на те же угли водрузили. Вот тогда-то Баба Яга и поведала своему собутыльнику о давнишней встрече с богоматерью Ладой и недавнем разговоре с Лелем, и об их непонятном для ведьмы желании помочь ей.

– Что-то тут нечисто! – выдохнул волхв, с хрустом пережевывая нежные косточки рябчиков. – А ведь в Радогосте что-то было сказано. Я об этом еще зимой в самую стужу прочел.

Волхв вышел во двор, задумчиво ополоснул жирные от упитанной дичи руки в кадке с дождевой водицей, вымыл лицо, приводя опьяненный рассудок в некую ясность. Затем он нетерпеливо обтерся холщовым ручником и вернувшись в избушку на курьих ножках, с настоящим трепетом подошел к специальному постаменту, на котором возлежал распахнутый Радогост. Постамент, прослышав о великой книге, изваял Аука из древней заплетенной дубовой коряги, которая вымачивалась в болоте целую сотню лет.

Двусмысл перелистнул огромную толщу листов в самое начало и нашел то, что искал. Затем долго вчитывался, задумчиво нажимая указательным перстом на переносицу.

– Они его ненавидят, – значительно провозгласил волхв. – Только вот тысячи лет назад его звали не Чернобог и не Черный Змей, а…

Волхв закашлялся.

– А как же его тогда звали? – запинаясь, спросила хмельная Баба Яга. – Не томи уже.

Двусмысл неожиданно икнул и ответил:

– Ты даже представить себе не можешь!

– Ну! А то сам меня пугаешь, а я уже триста лет ничего не боюсь.

– Тут сказано, что его имя Черный Дракон или, по-другому, Шива!

Яга с облегчением выдохнула и даже незлобиво рассмеялась.

– Фу ты, ну ты, нагнал жути! Лучше иди еще черпак драгоценного греческого напитка нацеди.

Волхв послушно взял ковшик, но вдруг горячо зашептал.

– Ты не понимаешь! Он настоящий дракон! Точнее, последний из разумных великих драконов, тех жутких огнедышащих тварей, которые тьму лет властвовали в нашем мире, задолго до появления людей. Это очень опасный противник, он вымолил свою божественную сущность у самого Сварога, а за это тот его в преисподнюю отправил властвовать и души умерших людишек славянских встречать. Также ему поставили зарок грешников мытарить. Работка, скажу тебе, не самая легкая, но вечная.

– Так вот оно что! Чернобог русского духа не переносит.

– Тут сказано, что в незапамятные времена окрепший Черный Дракон, ну или Черный Змей, выбрался из Пекельного царства в Явь, а уже оттуда в Навь, имея желание низвергнуть самого Сварога. Битва длилась целый век! Чернобога удалось с превеликим трудом отправить восвояси лишь только после того, как папенька Сварог деточек своих позвал – Перуна и Стрибога! Вот втроем и одолели его, и то, всем повезло, что Семаргл на стороне Чернобога не выступил, а то сейчас пантеон богов совсем другой был бы.

Баба Яга отхлебнула винца и заметила:

– Значит, они втроем еле-еле управились с супостатом за сотню годочков, а меня бедную сиротинушку одну-одинёшеньку на владыку драться подталкивают! Ну и ну! Мол, иди, дурка бестолковая, ищи такого же дурочка, который кувалдушку Перумову поднимет и жив останется!

Двусмысл согласно кивнул.

– Даже если боги пообещали тебе рождение настоящего героя, и он будет способен расколоть заклан-камень, Черный Змей попросту не допустит его до капища и сам уничтожит богатыря на подходе, а то и кромешных демонов на него натравит.

– И как же тогда быть?

– Все просто. Чернобога надо отвлечь.

– А как?

– Не знаю. Возможно, великие события на равнине должны происходить, а твой будущий помощник в это время хрясь кувалдой по священному камушку, и был таков.

– Пожалуй ты прав. Думаю, Чернобог обиделся на меня за мой каменный дождик под Смоленском, – хихикнула Баба Яга, – и теперь соберет самую большую армию степняков, какой свет не видывал. Сколько лет для этого потребуется, не знаю, но этот божественный изверг теперь сгонит в кучу все степные племена, какие только сможет найти.

И волхв согласно кивнул.

В разговорах и учебе миновало лето, за ним холодная, но засушливая осень, а там и зимушка-зима навалилась вьюгами да поземками.

Яга и Двусмысл не могли наговориться. Сдружились, не разлей вода и, теперь, получая друг от друга бесценные для той поры знания, засиживались до утра, листая книги и обсуждая прочитанное, либо читая Радогост, а то и экспериментируя с ингредиентами очередного варева. Изредка получались совершенно уникальные жидкости. Например, однажды зловонный отвар взорвался, выпуская яркие лучи в разные стороны. Как только избу не спалили! У волхва даже брови обгорели, а Яга почти ослепла на два дня. Хорошо ухнуло – аж ставенки хлопнули, но обошлось. В другой раз голоса из котла раздались. Какие-то мученицы умоляли забрать их откуда-то, но затем смолкли, а дубина, которой ведьма размешивала булькающее варево, нежданно-негаданно позолотой покрылась. Правда, золото это через недельку почернело и потрескалось, искрошилось.

– Хочешь супчика курьего? – неожиданно спросила Баба Яга своего учителя. – Тут курочка к нам из деревни приблудилась, а у меня состав хороший есть! Хочешь?

Из книги «Живот»Состав варева

«Курий суп боровой от Бабы Яги»

Поймайте заблудшую в лесу деревенскую пеструю курицу и убейте ее. Отрубите голову и слейте на плаху кровь. Щипайте от перьев и пуха, и потрошите, а затем выбросьте кишки волку за тын, а сердце и печень себе оставьте для пущей наваристой силы. Бросьте тушку с потрошками в кипящий котел с двумя хорошими боровиками, покромсайте крапивушку молодую, и кислятки кинуть не забудьте, лоботрясы, а то не выйдет хитрая задумка. Корня болотного аира, молотого в ступке, для густоты щепотки две бросьте, не больше. Аир и для мужской стати шибко пользителен, да дурманит он, и волосы на лысине от него пробиваются, как будто бы само выросло. А вот уже токмо потом укропа индийского бросить в кипящий вар надобно, если, конечно, купец проходящий на реке Итиль подвернется, а ежели не подвернется, то и так сойдет. Совсем плохо, ежели соли в избушке нет, но тогда подсолоноватой водицы выпарить следует из солонца, не полениться. Варить недолго и мешать малым посохом не шибко. А главное, нагнись над супом на способьство, чай спина не отвалится, и прошепчи такие слова заветные «закипи бог курий вкусной жиркой». Язык ведь не отпадет, а лесу с небом и землей приятственно будет. Вот тады вкуснятина тебе и в рот.

В супец сей сливочек деревенских коровьих хорошо бы бросить, да где их в лесу этом постылом бабушке-кромешнице взять-то? Так и мыкаешься таежницей годинами постными без сметаны».

Супец варили вместе, вместе и ложками по мискам скребли.

Однажды волхв спросил свою ученицу:

– А откуда у тебя взялись эти зубастые служки? Ведь всем известно, что виверны больше драконы, чем летающие ящерки. Они бесценны, а у тебя их целых две!

Баба Яга подбоченилась и хитро заявила.

– Это привет из предпоследней жизни.

Волхв заинтересованно вскинул брови, ожидая продолжения истории.

– Это было лет сто тому назад. Хотя нет, пожалуй, еще раньше. Я захворала однажды, чахотка навалилась. Ковыляла по урочищу больная, да немощная. Чихаю да кашляю на весь лес. Зачем из хаты тогда вышла, уж и сама запамятовала. Помню только: возвращаюсь к избушке, хмуро так на нее смотрю и как прикрикну!

– А причем тут виверны? – робко подал голос Двусмысл, пытаясь вернуть ведьму к сути повествования.

– Да, да, – рассказчица кашлянула и продолжила. – Виверны. Я их в Нави нашла.

Баба Яга прищурилась и надолго замолчала.

– Когда я прикрикнула на избушку на курьих ножках, она шарахнулась назад, поворачиваясь к лесу передком, а я так разозлилась, что уже хотела ее облаять последними словами. Вот тут-то я и заметила, что на месте избы стоит призрачная башня. Высокая, из крупных камней сложенная, опаленная и жуткая. Вот тогда-то я и поняла, почему избушка нарочно выбрала именно это место в лесной глухомани. Здесь есть вход в мир мертвых. В саму Навь!

Баба Яга хихикнула и задумчиво почесала нос.

– Долго рассказывать. Вышагнула я в мир иной, а там везде разноцветные камни на сухом песке валяются. Я даже подумала, что это тыквы. Вот парочку и прихватила. Черный камушек был меньше перламутрового, но тяжелее. Уж я их и колотила, и лупила, все думала, что диковинки с изнанки имеют волшебную мощь.

Волхв даже заерзал на месте от нетерпения.

– Дальше-то что? Дальше!

– Я перламутровый камушек гладила, гладила, а он мерцает, мерцает, а потом шлеп – и уронила нечаянно в кипящий котел. Эх, думаю, какую красоту испортила. Глядь, а из кипятка на край моей посудины дивная зверушка выползла. Шевелится, с острым хвостиком, с длинными крылышками, мордочка зубастая! Красотка перламутровая! Я ее Дивой Сестрицей нарекла. А из черного яичка Ночной Братец вылупился. Они привязались ко мне, одинокой сиротинушке, любят меня.

Баба Яга вздохнула и вдруг встрепенулась.

– А не желаешь ли и ты, Двусмыслушка, прямо сейчас в Навь прогуляться, себя испытать, за кромку ступить?

Волхв быстро кивнул, а затем пожалел, что согласился.

– А не забоишься?

Двусмысл неопределенно пожал плечами, но отказываться не стал – ведь не каждый день вот так запросто тебе предлагают совершить вояж в царство мертвых и вернуться обратно.

– Тогда и откладывать не будем, – спокойно возвестила Баба Яга. – А ну, избушка, хватит лень лелеять, поднимайся, курица, и становись к Смородинке передком, а к лесине гузкой! Да пошевеливайся, а то я не намерена ждать до самой вечерки, пока ты послушаешься.

Избушка приподнялась, зазвенев и заскрипев утварью, и принялась поворачиваться.

Волхв схватился за скамью и вглядываясь в мутное окно, обнаружил, что на дворе наступила грозовая ночь.

– Пошли! – грозно выговорила ведьма. – Да смотри, далеко от меня не удаляйся. Пропадешь!

Скрипнула дверь, и Баба Яга вышагнула наружу, а за ней и еле живой от страха Двусмысл. Там в жаркой ночи полыхала огненная река, а через нее был перекинут раскаленный кованый мост с удивительными витиеватыми балясинами и перильцами.

– Это Калинов мост?

– Да, но мы туда не пойдем. Нас на той стороне не ждут.

В подтверждение слов Бабы Яги на том берегу что-то проснулось. Огромная неизвестная тварь зашевелилась и утробно зарычала.

Казалось, что черное хмурое небо нависало прямо над головой. Волхв непроизвольно втянул голову в плечи и сгорбился. Он покорно шел за ведьмой по странному скрипящему песку к берегам пылающей Смородины, завороженно вглядываясь в огненные всполохи.

– Нынче непогодь, – пояснила Баба Яга. – Ветры пламень раздувают. Обычно речка спокойнее, и тогда можно перейти на тот берег.

Совсем скоро жар от реки стало невозможно терпеть, и Баба Яга повернула обратно.

– Неудачный день для прогулок по Нави. Пойдем домой.

Вдруг выяснилось, что Двусмысл не может вернуться по собственной воле. Его тянуло к мосту и куда-то далее. Видимо, простым смертным, единожды попавшим в Навь, дороги назад уже не было.

Мужчина упал на обжигающий песок и пополз дальше, к реке, мосту, к собственной смерти. Баба Яга округлила глаза и, схватив Двусмысла за руку, потащила его к тяжелой двери сторожевой башни. Это было непросто – волхв цеплялся левой рукой за землю и молча сопел от натуги, но Баба Яга тянула и тянула его по малозаметной тропке к спасению.

В какой-то момент они ввалились в башню и упали на пол уже внутри избушки на курьих ножках.

– Давай, милая, крути обратно к Яви!

Избушка снова заскрипела и повернулась, впустив дневной свет через мутное окошко. Затем она замерла, и все закончилось.

Двусмысл лежал на спине, сжимая кулаки, и вдруг прошептал.

– Думал, помру сейчас.

Волхв замолк, вновь переживая свое короткое, но такое опасное путешествие в мир мертвых.

– Хозяюшка, у меня в левой руке что-то зажато, – неожиданно прошептал Двусмысл.

– Ты что-то прихватил с изнанки? – удивилась Яга. – Постой! Не разжимай пальцы!

Ведьма метнулась к печи и выхватила небольшой глиняный горшок.

– В посудину бросай, то, что в руке!

Двусмысл разжал пальцы, и в обожженный котелок посыпался черный песок.

– Песок Нави! – радостно захлопала в ладоши ведьма. – Его непременно надо пересыпать в мешок. Смотри, не просыпь! Сошьем мешочек из кожи, будешь его на шее носить. Когда смерть придет за тобой, отдашь ей песочек, откупишься. Посматривай в мешок! Если песок исчезнет, значит, смерть к тебе приходила. Сам поймешь когда. Это очень хороший и сильный оберег.

Волхв благодарно кивнул.

Они часто вспоминали пережитое путешествие за кромку, но время шло, и лето красное миновало, и осень в зиму перекинулась, замело все стежки и дорожки. В эту стылую пору вся святая Русь замерла. Платила дань ненавистной Орде, зализывала раны. Разрозненная Русь проиграла, но не подчинилась. Татаро-монголов втихаря били и били крепко, особенно часто пропадали мелкие отряды и разъезды степняков. Бывало, и обозы исчезали, на которых ордынцы увозили нечестную деньгу и невольников. А в один год так басурман по всей Ивановской налупили, что они потом сорок лет из Орды носа не казали. Тогда-то и наступила великая тишина, и вдруг на тебе – снова пришли, снова повадились.

За долгое время глухозимья раненые в кровавых стычках пошли на поправку, а которые не смогли оправиться, те тихонько отправлялись в рай к новому богу. Ни в Навь, ни в Правь они уже не попадали, и это Чернобога раздражало, поэтому он все больше и больше укреплялся в мысли, что бесполезных для него русичей надобно извести.

Весна 1292 года зашевелилась звонкими ручьями и яркими красочными мазками первых цветочков на рваной палитре лесных проталин. Волхв Двусмысл все чаще и чаще тревожно вглядывался в сизые лесные дали. Новоявленный хранитель Радогоста засобирался в путь, волнуясь и ворча по мелочам.

Баба Яга предчувствуя расставание, захандрила. Однажды в сердцах она убежала босая в бурелом и там вызвала ураган, расшибая в дребезги вековые звенящие сосны. Засыпала свежей щепой целую поляну, успокоилась и вернулась в избушку.

И час настал.

Двусмысл снарядился в дальнюю и нелегкую дорогу. Волхв закинул за спину книгу, завернутую в плетеную из лыка рогожу. Котомка имела широкие удобные лямки через плечо, поэтому нести увесистый Радогост будет не трудно.

Двусмысл поклонился в пояс блистающей слезами великой ведьме.

– Пора мне. Ухожу я на веки вечные Рипейские горы искать. Спасибо тебе за хлеб, соль и волшебную науку. Прощай, хозяюшка.

В широкой небрежно заплетенной черной косе Бабы Яги просматривалась яркая седая полоса. Ворожея торжественно извлекла из-за своего дубового гроба Зеленый посох и вручила его Двусмыслу со словами:

– Я вплела в твою могучую палку стоеросовый осиновый побег, чтобы ты смог на любого сильного ворога болезнь скорую наслать, а дороженьку преследователя запутать.

– Исполать тебе за это, хозяюшка! – поклонился Двусмысл.

Баба Яга ласково улыбнулась.

– Аука принес с мохового болота крупную голубику, но не простую, а огромную и живую, с корешком. Я заговорила ее и поместила в корешки твоего перевернутого посоха, отныне эта ягода будет защищать твое здравие.

– И за это спасибо тебе, великая! – вновь поклонился до земли ушелец.

Баба Яга искренне растрогалась, смахивая набежавшую слезу.

– Ты уж побереги себя в дороге-то, с оглядочкой хоть ходи. Нынче на Руси времена шибко тревожные. Людишек лихих, что спелой малины на медвежьей делянке.

Двусмысл выпрямился, поморщился от боли в пояснице и поинтересовался:

– А что это за веревочка неприметная посох опоясывает и земли касается?

Баба Яга сморкалась в большой расписной венецианский платок и размазывала слезы.

– Какая такая веревочка? Ах, эта. Так ведь Цыпонька посоветовал сплести путеводную нить в шнурок. Это, дружка мой, для того чтобы ты свою дороженьку впотьмах и бедах всегда сыскал.

– Спасибо, Вечная!

– Руби срубы! – громогласно провозгласил ворон.

Баба Яга на прощание махнула платком.

– Посылайся в путь и будь здоров, я не буду смотреть вослед, а Аука проводит тебя до опушки моей лесины.

Как бы ни затягивалось прощание, а пора было отправляться. Волхв хмуро кивнул и пошел искать свою стезю, а за ним леший поплелся – для почета.

Баба Яга вернулась в избушку, бросила хмурый взгляд на свой черный гроб. Прерывисто подвывая, она улеглась в домовину и промолвила:

– Ушел далече друг мой ситный, а мне теперь героя Ивашку, влюбленного дурочка ждать.

Она вздохнула и неожиданно заснула. Ворон Цыпонька потоптался, потоптался на своей жердочке и тоже закрыл веки, наслаждаясь возникшей тишиной.

Леший Аука вывел волхва из чащи, довел до крайней кривой сосны, махнул ему на прощание своей корявой ручищей и замер, как старинный сучковатый пенек – задремал.

Тем временем волхв Двусмысл пересек ковыльное поле и исчез из виду, и дальнейшая его судьба никому неизвестна.

Поговаривают, что где-то у подножия Уральского горного хребта под названием Белая Сабля затерялся вход в пещеру, где и поныне находится целый подземный город хранителей Радогоста. Вот только кто же поговаривает об этом? Кто запускает в мир сии домыслы, лишь одному коровьему богу известно. То ли правда это, то ли вранье чье-то. А вот верно то, что ежели уж есть дым, то и огонь должен быть. Об этом испокон веку все знают.

В этот момент где-то в вышине, за белым облаком пронеслись две стремительные тени. Наслаждаясь свободой полета и набегающим потоком прохладного воздуха, две виверны, летучие прислужки Бабы Яги, сорвались в вертикальное пике.

Дива Сестрица и Ночной Братец пролетели над самыми верхушками древних елей Молохова урочища и, издав совершенно невероятный пронзительный крик, взмыли вверх и растворились в собирающихся тучках.

После укусов и ран, полученных в бою с фуриями, Баба Яга начала быстро стареть. Кожа на лице покрылась паутиной морщин, да и суставы заприхватывали, сгорбилась вся, скукожилась, превратилась в согбенную старуху с клюкой.

Девять лет сиднем сидела в избушке на курьих ножках, все пыталась собственные рецепты записывать. Буковки сначала выходили корявые, но Яга быстро приноровилась и приобрела ровный, немного витиеватый почерк.

Скоро она начала записывать историю своей прерывистой жизни, вперемежку с заклинаньями и описаниями диковинных отваров. Так родилась первая самописная книга Бабы Яги «Живот».

К лету 1301 года она решила лететь к людям. У Бабы Яги закончилась писчая бумага и пергамены, награбленные у заморских купцов в былые жизни, да и скука навалилась, хоть сама себе голову отрывай.

– Пойду у соседей бумагу и соль попрошу по-хорошему или куплю на дукаты, – сказала она Цыпоньке.

– Убьют, – тотчас откликнулась птица.

Ведьма хихикнула.

– Кого убьют? Меня? А за что? Там, где я когда-то лютовала, уже внуки выросли. Сейчас ордынцы страшнее любой лесной ведьмы будут. Не помнят меня уже люди.

– Помнят, – прошелестел седой ворон.

– Ты бы лучше слетал в Красатинку, посмотрел, как там наши деревенские живут. Горит ли печь, пахнет ли хлебами, шумит ли скот? Там теперь должны жить далекие потомки сыночка моего, Соколика. Родня почитай.

– Правнуки в десятом колене, – вновь подал голос Цыпонька.

– Вот и слетай, пока я щеки и уста нарумяню, и цветастый платок из сундука выну. Да скажи Ауке, чтобы ступу мою самолетную почистил немедля.

Ворон грузно поковылял к двери и жалобно заворчал.

– Я, хозяюшка, уже десяток годков как не летаю, суставы на крыльях ломит, и перо некрепкое. Разобьюсь.

– Эх, Цыпонька, поклюй тогда зернышки, но Ауке все равно скажи, чтобы ступу натер березовым веничком, да еловым пригладил.

– Мяса хочу, с кровью, свежатины.

В ответ Баба Яга улыбнулась от уха до уха.

– Будет тебе мясо. Нынче же мякотью кабанчика полакомишься, старенькая моя птаха.

Седой ворон замер на пороге, повернул голову, моргнул шторкой птичьего века и недовольно заметил:

– Не люблю, когда ты меня так называешь. Пойду Ауку искать.

Полет к людям закончился без успеха. В Красотинке жителей не оказалось, разбежались все, от монголов попрятались. Пришлось снаряжаться дальше. Несмотря на кривые трещины в корпусе, ступа, старая боевая подруга, летела ровно, без рывков и провалов. Русские поселения сыскались, но в некоторых острогах жители страшную бабку к себе не пустили – не открыли ворота, а в последнем стрелой предупредили, что бы близко к частоколу не подходила.

«Я к ним пешком со златом, а они ко мне стрелой и злобой». Баба Яга обиделась и поковыляла в ближайший подлесок, где в крапиве летунья припрятала свою ступу.

С этого дня она занялась прежними затеями. Грабила редкие обозы и все дальше наведывалась в орду. Ограбив и убив очередного монгола, она почему-то ощущала удовлетворение, а русский люд перестала трогать, почему-то стыдно стало их мордовать.

Однажды так далеко в степи забралась, что наткнулась на татарский стан. Там в юрте томилась пленница, русская княжна, украденная удачливым ордынцем в лихом набеге. Ее насильно выдали замуж за немолодого степняка, и теперь в ненависти она рожала и рожала ему выродков. С каждым разом все мельче и мельче рождались дети, пока не превратились в черные зерна. Баба Яга нахмурилась, раздумывая, как поступить, а затем пригнала ветерок-суховей, закидала песчаной пылью главную юрту в стане. Лошади заржали, нервно переступая копытами, дергая кожей на спине. Грузный басурманин выскочил наружу, успев нахлобучить на лысину остроносый шлем в мехах. Получилось набекрень и смешно, но мужчина зашелестел кривой саблей, вынимаемой из ножен и, прикрывая рукавицей глаза от колючего песка, махнул блеснувшим лезвием перед собой в надежде зацепить неизвестную летучую ведьму, а затем сделал выпад.

Яга была рядом. Она ловко увернулась от татарского тычка острием, дико засмеялась и, закружившись вокруг ордынца, со всего маху ударила его тяжелым пестом в основание шеи, чуть ниже шлема. Он громко закричал, охнул и упал замертво. На крик выбежали низкорослые чумазые жены, которые кинулись к распластавшемуся в пыли мужу, и только одна из них, высокая и голубоглазая, гордо стояла и, широко распахнув ясные бездонные глазищи, торжествующе всматривалась в поверженного мужа-мучителя. В руках она держала кошель с черными семенами.

Баба Яга засмеялась, вынырнула на ступе из плотной завесы пыли, подхватила за талию эту непокорную женщину, и усадив ее на край ступы, унеслась ввысь.

– Кто ты, матушка? – хрустальным голоском спросила спасенная.

– Зови меня Ягой, – ответила ведьма. – Ты не должна здесь горе мыкать. Твой очаг там, на Руси.

– Да, матушка, – тихо прошептала молодая женщина, и крепко обняв Бабу Ягу за шею, прижалась к ней. Она беззвучно плакала, и слезы быстро сохли в плотном набегающем потоке воздуха.

– Пореви, пореви, девонька, – проскрипела зубами ведьма, набирая высоту. Бабе Яге было неудобно отталкиваться помелом, но ей так хотелось спасти из полона эту несчастную русскую бабу, что она терпела тесноту и неудобства. – Здесь не твой род, полетели домой, как две лебедушки – черная и белая.

С головы княжны свалилась татарская шапочка, и полыхнула волна почти белых с золотистым отливом волос. Ступа ускорялась, качаясь то вверх, то вниз, а удивительные волосы молодой красавицы перехлестывали черные космы Бабы Яги. Так и ушли в красный закат. Девушка успокоилась, еще крепче прижалась к груди ведьмы, и прошептав «спасибо, матушка», задремала.

Летели долго, а достигнув родных просторов, Баба Яга скомандовала:

– Высыпай здесь свои магические зерна! Это не твои дети. Все порастет травой, и ты забудешь о своем кошмарном пленении.

Молодая женщина послушалась, развеяла семена над полем и кошель с высоты сбросила, только и промолвила:

– Как высоко!

На этом все и закончилось. Баба Яга долетела до ближайшего русского поселения, высадила пассажирку у ворот частокола, махнула помелом на прощание и скрылась в предрассветной дымке.

Молодая женщина поклонилась в пояс своей спасительнице и постучалась в ворота русской крепости Путивль.

На месте развеянных детей в поле проросла гречиха, и люди полюбили это растение, даже стали называть его «русским хлебом», а Яга вернулась в свою избушку и историю эту крепко позабыла. Время для нее остановилось. Оно тянулось медленно-медленно, как загустевшая патока. В ожидании всегда так, но Баба Яга ждала, а обещанный богами герой все не шел и не шел.

В поисках бумаги миновали еще три года, а затем еще три. На Руси найти настоящую бумагу Бабе Яге не удалось, и тогда ведьма решилась на дальний поход. Леший Аука собрал на дорожку лукошко с лепешками, запеченным рябчиком и лесной луковкой. Яга проверила все боевые зелья, прокрутила в голове все новые наговоры, забралась в ступу, махнула на прощание плотным серым платком, который она надевала только в дальнюю дорогу, и унеслась в предзакатное небо.

Полетела ведьма к холодному морю, к крестоносцам – у них-то бумага должна быть! А как же иначе-то? Они же там просвещенные, как-никак!

В марте 1312 года, подобно мокрому снегу, она вывалилась из низких туч на головы встревоженных войной рижан – мокрая, замершая, уставшая, взъерошенная, злая и ужасная – на саму себя ворчала, а заодно и на весь остальной мир, но мир об этом пока не знал.

В те годы у рижан и так проблем хватало, война с ливонским орденом затянулась на целых пятнадцать лет, а крестоносцы то одну крепостишку оттяпают, то другую, да и своих ведьмочек в округе с избытком по лесам и чащобам баловало. С войной беда, так еще эти мерзкие колдуньи то курей украдут, то детей.

Их, конечно изредка ловили и обвиняли в совокуплении с Дьяволом, затем жгли на костре, топили в бочке, либо давили камнем. Но честные граждане, как правило, обвиняли и казнили не совсем тех, а если точнее, совсем не тех женщин.

Яга сразу в город не пошла, да и крепостные ворота были закрыты. Она эти стены запросто перемахнула бы, да только вот действовать надо было с осторожностью. Не зря же в такую даль летела, чтобы в первый же день тревогу среди рижских стражников поднять. Поэтому терпеливо дождалась утра, пристроилась в хвост пешего каравана каких-то ободранных попрошаек, да так и вошла в приоткрытые по этому случаю ворота. Для пущей пользы ведьма решила напустить в округу непроницаемого тумана. Достала из сумы веточки белены, и раскрошив в ладонях, дунула труху по ветру, тихо приговаривая волшебный наговор «Клубись, затуманься!»: «Доухати слепь обманом! Глава и пята водицей ходити! Разлитися млеком густо!»

И туман пришел с Даугавы – плотный, белый, осязаемый. Заволокло все окрестности непроницаемой мглой. В таком тумане вытяни руки перед собой, и растопыренных пальцев не увидишь.

Баба Яга проверила увесистый кошель с золотыми монетами на поясе и пошла по узким улочкам Риги.

На что она надеялась, одним богам известно. Яга думала, что здесь раздобыть чистую бумагу будет не трудно, имея за душой золотишко и твердое желание именно купить необходимое, а не разрушать это несчастный городишко, распугивая толстых, усатых стражников, не отличающихся особой бдительностью.

Она даже прошествовала до высотной башни Домского собора и неожиданно получила из-за угла сырым поленом по голове. Земля рванулась к лицу и Баба Яга потеряла сознание.

– Где я? – прошептала она через сутки. Веки с трудом раскрылись и ничего не увидев, закрылись обратно. Превозмогая боль в затылке, она призадумалась и прошептала.

– Думала, помру хоть, а теперь вон оно как. Пленили меня изверги коварным образом. Убью всех, но сначала рассмотрю тех, кто меня стреножил.

Тяжелая кованая дверь каземата громыхнула и, впустив тусклый свет в сводчатую камеру, замерла, немного скрипнув. К прикованной ведьме пожаловали посетители.

– Это она? – спросил властный голос. – Эта попрошайка действительно ведьма?

– Да, ваше преосвященство, – ответил писклявый заискивающий голосок.

– Клаус, это настоящая ведьма? Надеюсь, ты не заставишь меня вновь жечь на костре простых рижских горожанок?

– О! Что вы, ваше преосвященство! – залепетал кто-то. – Это, вне всякого сомнения, настоящая колдунья! У нее с собой было золото и сушеные травы! Она косматая, воняет дымом и жареными лягушками! И самое главное, она не понимает нашу речь!

– Да? Интересно! Те тринадцать старинных дукатов были у нее?

Слуга утробно закашлялся, выплевывая мокроту, но быстро пролепетал:

– Да, да! Это ее деньги, и они были в черном вонючем мешочке на поясе.

После этих слов воцарилась тишина.

– Подними голову, исчадие Сатаны и ее любовница! – пискляво закричал кто-то по-немецки. – Ты достойна смерти и примешь ее завтра с первыми лучами солнца. Всеочищающее пламя святого костра инквизиции заберет твои грехи. Ты предстанешь перед Господом очищенная, и даже, возможно, попадешь в рай, ибо Господь наш милосерден и всемогущ, но ты попадешь в ад и будешь пить там расплавленное олово, а черти, прислужники Сатаны зальют горящий свинец в твою воронку греха.

Яга кашлянула и промолвила:

– Ты, милок, не мог бы говорить по-человечески, по-русски, а то шибко непонятно.

– О! Иисус Христос! – воскликнул начальственный голос. – Она разговаривает на каком-то восточном дикарском диалекте!

– Это язык руссов, – ответил слуга. – У нас есть толмач.

Полный мужчина почесал свисающий подбородок и распорядился.

– Так зови его, брат Клаус, а я поднимусь в покои собора.

– Да, ваше преосвященство!

Хлопнула дверь, забренчала связка железных ключей, шаги удалились и, все стихло.

Баба Яга пошевелилась и поняла, что прикована тяжелой цепью к вмурованному в стену массивному кованому кольцу – за ноги, но пошевелить руками все равно не смогла, потому что кто-то намотал на ее тело целую бухту вонючей пеньковой веревки!

– Батюшки-матушки, – заулыбалась ведьма. – Да неужто они меня убить вознамерились?

Баба Яга посмотрела на нависшие над головой тяжелые каменные своды подземелья, призрачные в сумрачном свете, и недовольно покачала головой.

– Деньгу отобрали, по головушке больно ударили, бросили в затхлое подполье к крысам и паукам! А как же? Меня, сиротинушку, каждый норовит обидеть и ограбить.

Ведьма протяжно вздыхала и ворчала, но решила дождаться тюремщиков, а в том, что они скоро явятся, она почему-то не сомневалась.

Несмотря на тяжесть захлопнутой двери, приближающиеся шаги нескольких человек Баба Яга уловила издалека, и дверь вновь с грохотом распахнулась. Запахло горящим маслом, потрескивали факелы, люди с опаской ее рассматривали, а ведьма в ответ разглядывала вошедших.

– Спроси ее! – приказал толстый и очень важный священник. – Она тебя понимает?

– Да, ваше преосвященство, – откликнулся на германском наречии второй трусливый голос. Тощий монах поклонился епископу и вдруг спросил по-русски: – Старуха, ты разумеешь меня?

Баба Яга с готовностью кивнула – ей надоела эта неприятная игра.

– Сам ты старуха, а кто этот напыщенный индюк? – хихикнула она.

– Это, противная ведьма, не индюк, а седьмой епископ Рижский, его преосвященство Фридрих Пернштейн! – заявил толмач, воздев указательный палец в сторону потолочного свода. – Сам лично!

– Фу, какое мерзкое имечко! – брезгливо фыркнула ведьма.

– А как твое имя, любовница Сатаны, признавайся?

– Маменька с папенькой нарекли Ягодкой, людишки серые Ягодой, а боги Ягой Бабой.

Толмач успевал переводить епископу ответы ведьмы.

– Спроси ее главное! – почти выкрикнул епископ. – Где она взяла венецианские дукаты? Откуда у нее золото?

– Ответствуй, гнусная старуха, у кого ты украла золотые монеты? – от нетерпения толмач даже пнул ведьму по коленке.

Баба Яга поморщилась от боли и тихо прошептала.

– Они кричали от ужаса! Перед тем как я оторвала им головы, но это было в позапрошлой жизни.

– Кто кричал? – опешил переводчик.

– Викинги кричали, а потом они захлебнулись в собственной крови. Кровушка хлестала по кольчугам и щитам. Вот у них-то в ларце я потом и нашла эти денежки, да и не только – там и камушки самоцветные были. А их поганый драккар с полосатым парусом я после затопила в самом глубоком омуте Итиля.

Брат толмач так и застыл с открытым ртом.

– Что? Что она сказала о золоте? – епископ Пернштейн принялся дергать его за рукав. – Где она его прячет?

Толмач что-то такое рассмотрел в глазах Бабы Яги, что даже непроизвольно попятился.

Баба Яга заскучала. Эти неинтересные серые людишки хотят только одного – денег и прочих сокровищ. Ведьма поняла, что ее всенепременно будут пытать, а затем обязательно убьют страшной смертью. Она перестала отвечать на вопросы толмача и принялась незаметно нашептывать заклинание «Оковы падут».

– Съплескание от ненавидити в мир людиэ. Изгрызи вервь в прах. Пожирай жельзо сам. Оковы падут!

Епископ и другие присутствующие в каземате монахи подумали, что пойманная колдунья просто неприятно шамкает беззубым ртом. Когда же суровая корабельная веревка прямо у них на глазах истлела и осыпалась трухой на влажные камни подземелья, священнослужители почувствовали себя неуютно в этом замкнутом помещении, рядом с настоящей свирепой колдуньей. Следом звякнула спавшая цепь, изъеденная бурой ржавчиной.

Факел вывалился из рук брата Лукаса, а епископ Пернштейн вытянул перед собой крест, пытаясь отгородиться от сатанинских козней.

Баба Яга криво усмехнулась, и сверкнув темными глазами, угрожающе зарычала.

– Спасайтесь, глупцы!

Для того чтобы понять эту фразу, переводчик никому не потребовался. Монахи рванулись из камеры, падая и наступая друг на друга. Так люди убегают только от смерти, в панике, в кошмарном, запредельном страхе! Позади всех недорезанной свиньей визжал епископ Пернштейн.

А вот она шла следом, степенно и не торопясь.

Посмеиваясь, Баба Яга держала в правой руке выроненный факел.

С трудом поднявшись по узкой винтовой лестнице, верещащая и полностью деморализованная группа монахов вывалилась на монастырский двор. Они расползались в разные стороны, с тревогой поглядывая на вход в подземелье. Кто-то из монахов, кто побойчее и посмелее, подскочил к двери, захлопнул ее, двумя руками крутанул тяжелый кованый засов и, повернувшись к остальным, довольно закричал.

– Мышка в мышеловке!

Но тут двухпудовая дверь с грохотом сорвалась с петель и в облаке пыли и ярких небесных искорок пришлепнула молодого монаха, размазав его о грубую брусчатку внутреннего дворика Домского собора. Молодой монах и пикнуть не успел, кровь хлынула из горла, и он отдал свою душу богу, которому, видимо, так мало успел помолиться в своей короткой жизни.

В облаке пыли проявился черный силуэт сгорбленной вечной ведьмы.

– Я всего лишь хотела купить бумагу, – выкрикнула она.

После этих слов она повернулась и вышла через ворота собора на узкие улочки Риги. Яга решила уходить из города к своей ступе и пожалуй возвращаться к ее заждавшимся домочадцам: Цыпоньке и Ауке.

Но на этом ее злоключения не закончились.

Городские стражники гремели кирасами по всему городу Риге. Суматоха усиливалась. Откуда-то взявшиеся куры с кудахтаньем и шумным хлопаньем крыльев устроили настоящий круговорот хаоса.

Баба Яга шла по грязным извилистым улочкам к городским воротам. Набегающие на нее стражники и даже парочка подвернувшихся послов крестоносцев разлетелись, как кегли. Ведьма кликала и применяла свою волшбу и от этого все больше и больше ощущала свое могущество. Несмотря на обиду, хмурая и зловещая вечная ведьма решила, что сегодня никого больше убивать не будет, но на подходе к городским воротам, за которыми ее ждали в кустах родная ступа, пестик и помело, сгрудился крупный отряд копейщиков, ощетинившийся пиками и мечами. И тогда колдунья призадумалась, а надо ли их щадить…

Яга остановилась и недовольно прищурилась.

– Вы что удумали?

– Это настоящая ведьма! – закричал за напряженными спинами солдат человек в серой сутане, размахивая крестом и черными четками. – Схватить ее!

Стражники вздрогнули, зашевелились, но с места не стронулись.

– Именем святого Патрика я приказываю вам немедленно схватить эту любовницу Сатаны!

Охранники взволнованно и в то же время с подозрением посмотрели на вопящего в исступлении монаха. Обвиняемая католической церковью старуха никак не тянула на любовницу самого Сатаны.

– Наговор тут не поможет, – раздосадовано пробормотала Баба Яга. – Суму отобрали с деньгами и прочей галиматьей. Тогда боевым заклинанием шарахну. Свеженьким. Как-нибудь уж пробью себе путь на волюшку.

Стражники предприняли мелкие, еще робкие шажки навстречу ведьме, крепко удерживая перед собой копья и мечи. Монах нетерпеливо подталкивал их в спины.

Баба Яга протяжно выдохнула и завела круговерть боевого заклинания «Ошеломи землица»:

– Налити гневом бразду. От ненавидети ломите аж до ейной чрний глыби. Шибати!

С последними звуками ведьминого бормотания земля раскололась. Широкая, ветвистая, черная, пыльная, внезапная трещина, подобно небесной молнии, ломаная и оглушительная, она устремилась от Бабы Яги к ногам супротивников.

От неожиданности и нахлынувшего ужаса стражники попадали наземь, гремя доспехом и оружием. Монах визжал громче всех. Трещина прошла под завалом людей и рванулась дальше, к крепостной стене. Несколько человек упали в бездну пролома. По иронии судьбы, вопящий монах оказался на самом краю пропасти и посиживал там, свесив ноги, как рыбак на отвесном берегу речки. Перестав верещать, с раскрытым ртом и расширенными зрачками он взирал, как воины один за одним исчезали в темноте земных недр.

Грохот, пыль, гам, людские крики, кудахтанье кур, визг и скрежет! Выжившие люди не верили своим глазам, но на этом светопреставление не закончилось. Трещина прошла под высокой зубчатой башней, отчего та вздрогнула и немедленно рухнула, завалив целый пролет крепостной стены. Вот теперь поднялась настоящая пыль. До неба.

В поднявшейся суматохе настоящая ведьма исчезла.

Она неслась в своей любимой ступе по хмурому небу домой и ругалась на чем свет стоит. Она сердито размахивала пестиком и ворчала, ворчала.

Облака собрались в тяжелые тучи, и теперь с каждым нервным взмахом раздражение Бабы Яги сопровождалось ударом близкой молнии.

– Вы слышите меня, боги? Я, великая мученица, по вашей жалкой прихоти страсти Чернобоговы терплю, а вы заставляете меня искать ничтожное! Немедля явитесь передо мною! Принесите мне бумагу нескончаемую, иначе я отменю сделку, и тогда сами будете с черным владыкой сто лет воевать, а он вам наподдает, всем сразу!

Следующие три часа летела в молчании, только ворчала малость, и вздыхала. Тучи продолжали струиться и клубиться за летящей в вышине ступой, несколько сверкающих шаровых молний долгое время сопровождали полет вечной ведьмы, а после рассеялись и взорвались.

Небесная колесница, запряженная златокрылой четверкой белых коней с огненными гривами, вывернула из большого яркого облака. Рыжебородый возница, сверкнув надменным взглядом, поравнялся с летящей в ступе Бабой Ягой и неожиданно спокойным тоном завел с ней беседу.

– Здравствуй, Ягая! Зачем зовешь по пустякам, богов тревожишь своей докукой?

– И тебе не хворать, Даждьбог! – закричала ведьма, пытаясь перекричать набегающий поток воздуха. Затем догадалась сбавить скорость, и разговаривать сразу стало легче. – Снизошел, значит, до моих нужд? Сначала бумагу давай, только потом разговоры будем разговаривать.

– Зачем тебе бумага? Ты же неграмотная! Женщинам не нужна бумага.

Бабу Ягу эта беседа рассмешила.

– Даждьбог, ты же Сварожич! Ты великий и непостижимый, но почему-то я не хочу с тобой разговаривать. Уходи немедля! Не буду я с тобой толковать. И сообщи богородице Ладе, чтоб кого-нибудь почтительней прислала.

– А почему? – удивился Даждьбог.

Баба Яга в ответ только фыркнула.

– Не серчай, ворожея! Вижу, что умная, да грамотная шибко стала, – Даждьбог подвинулся на невероятной красоты скамье в своей двухколесной бричке и улыбнулся одними уголками губ. – Садись в мою повозку. Вмиг подброшу до избушки твоей.

Яга представила себе, сколько ей еще махать помелом до дому, поэтому кивнула, соглашаясь.

Совершив сложный маневр, Баба яга пристроила ступу на дно божественной кареты, но из ступы вылезти наотрез отказалась.

– Ты сейчас возьмешь и исчезнешь, а мне тогда лететь вниз, как птице бескрылой, без ступы моей. Курлы-курлы, полный рот земли!

– А ты к тому же осторожничать научилась! – Даждьбог ухмыльнулся, но получилось это у него божественно прекрасно. – Бери, что просила, а после о делах поговорим.

Он вынул прямо из воздуха золотистый лист бумаги и подал его ведьме.

Баба Яга с подозрением приняла из рук бога удивительно плоский, тонкий и ровный лист, к тому же благоухающий ароматом степных цветов, но возражать и ворчать не стала, не дослушав пояснений.

– Перелистнешь его, а там второй возникнет. Возжелаешь перевернуть два листа – и тут же на прежнем месте два новых появятся, а самый первый обложкой обернется…

– Мудрено как-то…

– А ежели выберешь лист и выдернешь его из общей стопки, то сможешь новую книгу начать. Только вот зачем тебе это надо?

– Книгу свою вторую захотела на бумаге божественной написать. И название уже надумала, «Рачение»!

Даждьбог снисходительно улыбнулся и заметил:

– Страсть свою необузданную в письмена вложить хочешь? Пером описать? Гляди, не возгордись!

– Да как же вы все меня не поймете-то? Я одного хочу! Всего лишь смерть свою вернуть! Это главное.

Баба Яга насупилась и с враждебным прищуром посмотрела на бога плодородия и светлого дневного великолепия.

– Непременно вернешь! Охолонись! Только подождать надобно.

– Снова ждать?! – опешила Баба Яга. – А теперь сколько годков?

– Ты зря юродствуешь, – с серьезным лицом промолвил Даждьбог. – Девам Рожаницам удалось всех прадедов будущего героя свести воедино, нонче дедов его зачинать вознамерились. А до рождения княжича Ивана осталось всего лишь пятьдесят девять годин.

Яга вновь скрипнула зубами, но промолчала.

Даждьбог, ожидавший от нее упреков, оживился.

– Пролетят лета, и не успеешь заметить. Книжки свои напишешь, поганок заваришь, покойников подразнишь, монголов пощиплешь, словом, весело и с толком проведешь время.

– Но я старая и больная! – возбужденно возразила ведьма. – Мне будет трудно ждать. А если я к тому времени ум да разум потеряю от старости и пропущу всю закваску, не придет герой, не выполнит предначертанное? Так и буду тогда дурой безмозглой, по лесам тенью шататься вечную вечность.

– Ты не утратишь искру смысла. Боги не позволят унизить тебя бессмыслием.

На этом разговор закончился.

Даждьбог высадил ведьму на хмурую лужайку рядом с избушкой на курьих ножках и тотчас исчез, а Баба Яга уставшая и опустошенная поплелась в хату, не глядя бросив на прошлогоднюю траву и помело, и пест.

Перед тем как захлопнуть дверь, она прищурившись, вскинула взор на большую темно-серую тучу на небе и, свесив нос до земли, закрыла за собой дверцу – медленно и неожиданно аккуратно.

– Чудо-пергамент! – донеслось восторженное восклицание колдуньи и все стихло.

Плотная моросящая хмарь накрыла дремучий лес и ведьмину избушку на курьих ножках, давящая ватная тишина сменилась нарастающим шорохом дождя.

Куда подевалась Баба Яга? Никто не знает. Что случилось в самом центре Молохова урочища? Неизвестно.

С тех пор миновали пятьдесят лет, а за ними еще пять, а затем два годика прошли, и еще один год гадюкой прополз, а потом еще один закрякал селезнем. Все эти годы вечную ведьму никто не видел – ни враги, ни друзья.

Заросла чащоба. Свились толстыми пучками одеревеневшие травы, опоясали тын колючками. Древний лес одряхлел, завалил округу непроходимым буреломом.

Той весной, на самый утиный перелет 1361 года в дверь избушки на курьих ножках постучали. Баба Яга считала, что простой люд ее ни за какие коврижки не найдет. Тропки лесные заросли кустами, болотные плесины от века к веку меняли место, придавая урочищу новый облик. Мнимый замкнутый круг кружил разум, туманил ум, отводил охотников от избушки.

Ан, нет! Пришел же кто-то, объявился! Как проник? Да и что ему, непрошенному гостю, надобно? Видать, гость-то непростой.

– Отворяй, Ягая Баба! Я новость принес.

Долго никто не открывал, а затем в черной, давно окаменевшей избушке что-то заскрипело, заохало, засморкалось, зашипело, заворчало. Древняя старуха в копоти и лохмотьях, опоясанная пуховой шалью, и почти слепая, толкнула дверь и принюхалась.

– Кто будит нас? Что за гонец нетерпеливый в дом поскребся в неурочный час?

– Мне говаривали, что ты великая и вечная ведьма, а ты грязная старуха, да к тому же слепая и глухая.

Баба Яга недовольно зацокала языком.

– Нонче жительницу лесную, простую, одинокую да одичалую каждый охальник похабный норовит обидеть, – проворчала колдунья. – Ты бы бабушке сперва крыночку коровьего молочка принес, да мягонького хлебушка полушку, луковку огородную с грядочки не позабыл, а потом, назвав имя свое, новость ненужную сообщил, да повежливее, а то, как обижусь, да как отправлю за кромку глашатая этакого – будешь там три века грустные песни упокойникам выть. А потом еще три, чтобы старших не забывал уважать и чествовать. Нам, старикам многого не надо – бывает и стакан водицы дороже всех сокровищ на свете.

Дородный румяный мужчина с окладистой, заплетенной мелкими косичками бородкой ошеломленно вскинул бровь. На поясе пришельца красовался цветастый кушак, а на ногах – настоящие летучие сапоги с длинными, тонкими крылышками, которые вздрагивали и пытались сделать взмах, но без повеления хозяина не решались взмыть в небо.

– Меня зовут Доброгост, я вестник богов. Несу к тебе добрую новость. Богородица Лада передает тебе приветствие и сообщает, что судьбы прадедов, дедов и отцов сплетены воедино, и сегодня на утренней ясной зорьке Иван, сын княжеский, не то умник, не то дурак родился в тиши и спокойствии. Уже недолго тебе осталось на печи в безделии валяться. Скоро долгожданный милок постучится в эту дверь. Вот увидишь, заявится помощи просить.

– И сколько же мне в этот раз боги отвесили годков в ожидание?

– А вот материнского молока попьет Ивашка, подрастет, окрепнет, влюбится невзначай и через девятнадцать лет предстанет перед тобой наш дружок ситный. Как миленький туточки будет подмоги искать в безнадеге сердечной.

Баба Яга даже разговаривать не стала, захлопнула дверь перед самым носом этого настырного и неуважительного божка, проковыляла в глубину своих покоев да завалилась на лежанку.

– Спать буду, – заявила она ворону, но сама ворочалась до самой полуночи, а вестник богов помялся малость, да, так и не дождавшись ответа, улетел восвояси. Доброгост рассердился на ведьму, поскольку считал, что добрые вести в любую пору хороши. А Баба Яга, почти ослепшая и оглохшая от старости, вдруг сверкнула в темноте ясным, вдумчивым, при этом колючим взглядом, и свидетелю прозорливому сразу стало бы ясно, что Яга ждет. Ждет долго, трудно и она давным-давно уже приготовилась к своему последнему сражению с Чернобогом. Теперь осталось малое – пережить эти последние и ненавистные девятнадцать зим – длинные и студеные, голодные и тоскливые.

– Ваня, Ванечка, Ванюша, – с кривой улыбкой прошептала ведьма. – Иван, Ивашка, дурашка. Родился-таки!

На этом гости не закончились. В полночь задремавшая было Баба Яга, почувствовала, что мнимый круг напряженно колышется и трепещет, искрясь и потрескивая. Видать, пришел кто-то и бьется лбом в заколдованную преграду, как сухой горох о стену, да защитная волшба мнимой крепи не пускает непрошенного полуночника.

Ворон Цыпонька негромко каркнул, переступил с ноги на ногу на жердочке и картавым голосом возвестил:

– Госпожа, лукавый у забора нашего куролесит. Отогнать бы, а то загривок ломит от его близости.

Баба Яга неожиданно резво встрепенулась, вспыхнуло пламя в очаге, заметалась застигнутая врасплох летучая мышь.

– Чур тебя! – недовольно отмахнулась ведьма от писклявой летуньи. – Этого мне только не хватало.

Мышь мигом упорхнула в дымоход печи, а Баба Яга привычно потерла руки и прошептала:

– Пойду теперича с новым непрошенным гостем разговоры беседовать и лясы точить. Не зря же он в нашу глухомань явился, не запылился. Видать хозяин Нави его прислал! Послушаем, послушаем, что мне темный гонец поведает…

Отворила дверь наружу, выскочила во двор косматой болотной мавкой, клюку свою гнутую прихватила.

– Ну, входи уже, нежить нелюдимая, коли пожаловала, да смотри не балуй, а то вмиг приструню.

Защитный полог на миг ослаб и, переступив невидимую черту, во двор шагнуло нечто лохматое, рогатое и хвостатое, да к тому же колченогое и бородатое. Встал сутулый див, упер ручищи в боки и проблеял отвратным голоском.

– Черный бог шибко недоволен тобой…

В ответ Баба Яга презрительно ухмыльнулась.

– И этот туда же! Ты бы, страхолюдина потусторонняя, поздоровкалась для начала, уважение бабушке лесной оказала, дар к ногам принесла, а токмо потом вопросы свои вопрошала и угрозами сыпала.

Див помолчал, помялся слегка, а затем принялся снова блеять:

– Приветствую тебя, вечная. Но тебе это не поможет! Черный бог зол! Он страшен! Он тебя покарает за твое отступничество! Ты сражаешься с ним и связалась с его врагами! Одумайся, презренная!

Баба Яга хмуро выслушала парламентера.

– И что он мне сделает? – спросила она. – Убьет что ли? Передай своему владыке, чтобы смерть мою вернул, а то она видеть меня не хочет. Тогда бы и незачем было богам ходить либо Чернобога почитать – все едино. Померла бы древней старушкой, да и померла бы – уже через пяток лет никто не вспомнил бы бедную лесную бабуську. Да вот только, я смотрю, господин твой иного желает.

– Я, старший слуга свиты Чернобога, див Похотень, заклинаю тебя подчиниться владыке, и немедля!

Кромешное создание зарычало и нетерпеливо переступило с ноги на ногу.

– Одумайся, презренная! – продолжал требовать див. – Не перечь хозяину Нави!

Существо принялось вращать своими мерзкими руками – то ли волшбу ущербную затеяло, то ли в приступе гнева решило ударить боевым заклинанием.

Баба Яга с интересом разглядывала пасы дива, но почему-то ничего не происходило. Эта заунывнаябеседа, как и предыдущая, с Доброгостом, быстро наскучила великой ведьме. Она не стала ждать, пока ее в очередной раз оскорбят и проклянут, либо заколдуют – шлепнула дива клюкой аккурат по шишке между козлиными рогами.

Демон Похотень затряс головой, как будто отгоняя назойливую муху. Голова у него заболела, наполняясь вибрирующим гулом.

– А ну, тварь косорогая, выметайся с моего двора! – приказала ведьма властным голосом. – Пока я тебя в молочного козленочка не превратила! Будешь тогда на веревочке пастись, а на Белые святки я тебя запеку целиком и съем, с рожками и копытцами.

Колченогий див выпучил свои козьи глаза, раскрыл рот и попятился, не переставая блеять. Оказалось, что он к тому же еще и косой. Бабу Ягу это рассмешило.

– Если еще раз появишься, – крикнула ему вслед ведьма, – больше церемониться не стану.

Див, не сводя взгляд с ведьмы, переступил мнимый круг и, тонко взвизгнув, вспыхнул синим пламенем. Горел недолго, а затем исчез, не оставив и следа на земле.

Баба Яга удивленно вскинула брови и усмехнулась.

– Зачем этот балаган? Чернобог своих слуг сам посылает, сам поджигает. Смешно даже.

Ведьма вернулась в избушку. В печь заглянула, пошурудила кочергой почти остывшие угли, призадумалась.

– Вот ведь повадились! – ворчала она. – То за десять годин никого, а то за одну вечерку сразу двое. И все посланники богов – стращают меня, лесную бабушку. Эх…

Яга хитро прищурилась и обратилась к Цыпоньке.

– Ты не спи там! Девятнадцать годов – срок недолгий. Будем заготовленные наговоры и заклятья силой накачивать, чтоб никаким богам-владыкам повадно не было. Чтоб падали замертво черные люди и низвергались навьи демоны. Они помехой могут стать в миг смерти Чернобожьей, а нам, Цыпа, ненадобно, чтобы кто-то смог помешать сей затее.

Ворон принялся топтаться на насесте, вздумал перемахнуть на взгорбленную спину Бабы Яги, да та отмахнулась, как от летучей мыши.

– Сиди уже там. Наговор на Ивашку будем на всякий случай готовить, а то не ровен час, юнец желторотый пожалует и кувалдушку осилить не сможет. Кто же тогда нашу оказию с заклан-камнем будет выполнять? Кто разрушит древнее хранилище смерти Чернобога?

Цыпонька заурчал, тихонько каркнул и спросил:

– И кто же, госпожа?

Ведьма засмеялась и погрозив пальцем, ответила своему старому собеседнику.

– А он же. Мы его заставим мутного наварчику отведать. Сей отвар великую силу людям дает. Если попадет к никудышным людишкам – большая беда будет, великий изверг тогда придет, а вот ежели к добрым, то защитник человеческий явится нам. Богатырь!

Закипел котел, пучки трав и сушеных грибов были небрежно брошены сморщенной рукой ведьмы.

– Это для привкуса.

Чародейка что-то добавила в кипящую похлебку, на вид высушенное и неприятное. Посмотрела по сторонам и на всякий случай плюнула туда же, прямо в лопающиеся пузыри. От мыслей своих заулыбалась во весь рот.

– Получится отвар, ой получится на загляденье! Останется яду гадюки подколодной весной сыскать, да мухомора осеннего. Перекипит – добавим зимней, застывшей насмерть болотной пиявки и летнего дождевого червя.

Баба Яга призадумалась, уперев указательный палец в подбородок, и промолвила.

– Придется шибко постараться, а еще, пожалуй, добавлю хрену для крепости и кусочек мандрагоры. Только ты не пробуй, поперхнешься, не ровен час и издохнешь тады.

Баба Яга потянулась, довольная и спать улеглась.

– А настоится варево, нашепчу, заговорю, заболтаю напиток…

Как промямлила, засыпая, так и случилось. Все годы кашеварила, да по болотам слонялась, где лягушку поймает, где зверушку какую, где корешок секретный. Так и миновали годины в ожидании и трудах колдовских. Все эти тягучие времена, до самой последней стылой зимушки утекли, да и последнее лето красное отпылило мошкарой и редкими грозами. Все миновало, все!

И грянул суровый сентябрь 1380 года!

Истекло отведенное богами время, да и книгу свою вторую Яга дописала до конца. Потерла руки древняя ведьма и устало головой покачала – говорить ничего не хотелось.

А на следующий день, самым туманным утречком над крайними елками пролетел Доброгост – быстрый вестник богов. Заметив вышедшую из избушки Бабу Ягу, он звонко выкрикнул новость.

– Жди, ягая! Завтра Ивашка твой пожалует!

Сей божественный курьер, мгновенно заприметив жуткий взгляд ведьмы, решил не спускаться вниз, задрал голову и, придерживая рукой шапку, унесся в облака.

Баба Яга всплеснула руками, запричитала, заохала. Все-таки дождалась! Смогла!

Ведьма целеустремленно метнулась в дом, скрипя суставами, принялась красоту наводить, избу веником подмела, гроб свой вечный подальше за печь затолкала, паутины целый ворох по углам и закоулкам накрутила, лик свой закопченный протерла в серебряном зеркале, чихнула на пыльные дорожки пробивающихся в темную светлицу лучей света. Старинный красный сарафан достала по такому случаю. Облачилась, уселась, управилась.

К вечеру решила драгоценным гребнем космы свои расчесать, да не смогла, так и оставила болтаться заплесневелыми веревками. Достала новый платок, свернула вдвое и закрутила на голове узлом на лбу. Кончики цветастого платка торчали вверх поросячьими ушками, а Бабе Яге и так красиво.

– Дождалась молодца долгожданного, как красная девка суженного.

Вспомнила о кувалде Перуна и вновь метнулась огромный молот тряпочкой протирать.

– Завтра ты нам понадобишься, молоток сердешный!

Затем прилегла, но до самой зорьки сон не шел, так и не сомкнула век. Баба Яга перебралась на скамью к подоконнику, все глазоньки в окошко высмотрела за длинную ночку, охала, нашептывала что-то речитативом и ворчала, протяжно вздыхая. Посуда на заблюднике вздрагивала.

Рано утром 6 сентября 1380 года Баба Яга наконец-то встала на ноги, долго о чем-то думала, затем потянулась со скрипом.

– Хватит думками себя изводить, – промолвила она. – Пора первый шаг сделать, раз на всю погибель решилась.

Ведьма вышла в неожиданно теплое осеннее утро и пробормотала.

– Важно его встретить!

Дала указ лешему, чтобы немедля расчистил путь будущего героя, да присмотрел за округой, дабы волчишка какой али медведюшко случайный нашего влюбленного героя не напугал до полусмерти.

Меж тем с полей и лесов приходили тревожные вести. Земля наполнилась страшными слухами. От тревоги этой воздух дрожал, и смерть, ожидающая большой крови, заражала все и вся необъяснимой нервозностью и затекающей в душу оторопью.

Вновь монголы идут! Много! Целая орда! Тьма тьмущая!

Еще и целой луны не миновало, как первый слушок об этом пролетел, а принес его беглый мужик. Встретил он тогда Бабу Ягу на лужайке, выскочил из-за плотного подлеска, вращая белками от ужаса и, заикаясь, обратился к ведьме.

– Бабушка-хозяюшка, пощади, не губи меня горемычного. Беда на Русь идет… Басурмане! Много их. Текут, как река.

Яга молча выслушала всхлипы, да и отпустила мужичка.

– Значит всей степью к нам пожаловали! – Яга поцокала языком и распалилась. – Хотят вновь Русь на колени поставить! Так не бывать же этому!

Крутанулась вокруг, как в молодости, вскочила в подлетевшую ступу и улетела монголов тех искать, даже о госте долгожданном забыла на миг. Хотелось ей на ордынцев посмотреть да русичей проверить. Готовы ли? Смогут ли прогнать ненавистников с родной землицы? Хватит ли силенок? Наковали ли мечей, щитов да шеломов?

Несколько раз летала она в стан приближающегося врага, но в ход войны пока не вмешивалась – почуяла силы Чернобога, прикрывающие злую армию. Конные колонны ордынцев были покрыты невидимой серой пылью ненависти и жажды наживы. Грязное волшебное полотнище, сплетенное ведьмами-рабынями темного владыки, накрывало все вражье войско до единого степняка. Люди не видели его, но чувствовали. Они были готовы идти на верную смерть, терзать и наказывать русичей.

– Рано! – прошептала она, ощутив позыв убивать проклятых ворогов. – Рано. Дай срок, и я вас всех изничтожу…

Возвращаясь к своей избушке, она все чаще и чаще волновалась и переживала, что молодой герой не придет. А вдруг, не ровен час, битва вот-вот начнется, а юный влюбленный так и не заявится к главному действу.

И он пришел!

Смущающийся розовощекий юноша пришел без фанфар и дроби боевых барабанов, и что самое дивное – пешим порядком.

– Эй, хозяева! – раздался за забором приятный юношеский голос. – Есть кто живой?

Яга заметалась по горнице, пытаясь взглянуть на себя в разбитое зеркальце.

– Иду, милок, иду, – закудахтала она и вывалилась наружу.

Румяный, высокий парень, вихрастый и златокудрый, в подпоясанном кафтанчике и красных сапожках с опаской взирал на древнюю, похожую на засохший пень старуху и молчал, ожидая ответа.

Подслеповатая Баба Яга приковыляла к молодцу и, задрав подбородок, заглянула ему в синие, как небесная высь глаза.

– Он ли это? – спросила она и, принюхавшись, сама же ответила. – Он.

Молодой парень никогда до этого мига не видавший настоящих колдуний, ведунов и кудесниц, с самого начала опешил, и, казалось даже, потерял дар речи. Но, рассудил так, что, если сразу не убили и не ограбили, то и поговорить, возможно, дадут.

– Э, доброго вам здоровьишка, бабушка, можно у вас на постое дух перевести и отдохнуть заплутавшему путнику? – неуверенно спросил он.

Баба Яга посторонилась, давая проход молодому лучнику. Боевой лук у него на спине и колчан на перевязи она сразу приметила.

– Проходи, залетный, – улыбаясь во весь рот, прошамкала ведьма. – Этот дом всегда рад гостям, хоть полуденным, а хоть бы и полуночным.

– Мне бы студеной водицы испить, а то умаялся я в вашем лесу коня своего разыскивать. Мне его папенька на дорожку выдал, а я на полянке с него соскочил, а конь шасть в кусты, как лис за мышкой – только его и видел.

Баба Яга от такой напасти даже ударила себя кулаком по больным коленям и зашипела от боли, а гость неожиданно вздрогнул.

– А как звать-величать моего посетителя бесценного?

Парень вздохнул, по-мальчишески утер рукавом нос и ответствовал.

– Иваном маменька с папенькой нарекли. По отцу Ярославович. А братовья все больше Ивашкой кличут.

– Вон оно как, – с пониманием протянула ведьма и улыбнулась. – Тогда заходи в хату, Иванушка. Хлеба разломим, парным молоком запьем, разговоры будем разговаривать, скатерть самобранку развернем, ужин великий назначим, с зажаренными гусями и лебедями в золотой посудине!

Ведьма внимательно посмотрела на смущающегося румяного парня и добавила.

– А ежели с кашами в меду и квасами с клюквой?

Вот тут проголодавшийся Иван улыбнулся, кивнул и робко прошел в избушку, поклонившись дому чуть ли не в пояс.

До самой ночи ведьма благодарного гостя разносолами потчевала, за разговорами выяснила, что да как. Оказалось, что Иванушке помощь нужна.

Захмелевший парень зарыдал.

– Еленушку, мою невестушку, ироды проклятые украли. Унесли на летучих конях с темными крыльями в чащу Молохова урочища. Поговаривают, там нечисть водится и черный человек живет. Вот он и есть Кащей Бессмертный, вот он-то и украл мою возлюбленную.

Баба Яга покивала головой, соглашаясь.

– Узнаю, узнаю, о ком ты речи держишь. Но не кручинься, я тебе помогу.

– Правда? – с ноткой надежды спросил парень. – Но ведь это невозможно. Кащей, он же бессмертный, – продолжая всхлипывать, протянул Иван. – А я еще молодой совсем, неопытный, да и меч со щитом к седлу привязаны были, а конь ускакал от меня.

– Горе ты мое луковое! – жалостливо воскликнула ведьма. – Смотрю, вояка из тебя получился особенный. Как же ты красную девку свою спасать вознамерился?

– Так меня папенька и не пускал, а маменька и вовсе в ногах валялась.

Баба Яга неожиданно расхохоталась, поняв, что деваться этому парубку некуда и он теперь в полной ее власти.

– Тогда к делу! Помогать тебе буду, но заруби себе на носу – не бесплатно.

– А у меня и нет ничего, чем бы тебе заплатить, – обреченно прошептал Ивашка.

– Есть, есть, есть, – подскочила ведьма и принялась нашептывать парню в ухо. – У тебя есть то, что нужно мне. А у меня есть то, что тебе поможет. Главное, что у тебя имеется – это настоящая любовь, только она толкает людей на великие подвиги. К слову сказать, отмщение тоже на подвиги народец бестолковый подталкивает, или зависть, но то дело другое. На настоящие поступки толкает истинная любовь, а это редкость. Такая редкость, что даже я тебя длинный век ждала.

Ивашка отодвинулся от ведьмы и пискляво заявил.

– Кащей он всесилен и тьму-тьмущую волшебных слуг да чернокнижников в своей свите держит. Пока до него доберешься, все равно убьют, а даже если и пробьешься к нему, так сам Кащей убьет.

– Во-первых, черный человек твой не Кащей, а папенька его – Чернобог, ну, и во-вторых, я доподлинно знаю, как его убить, где и чем.

Ивашка от таких слов съежился на лавке, напрягся и опасливо рассматривал черный гроб Бабы Яги.

– Ты хочешь сказать, что я смогу убить бога?! – визгливо воскликнул он.

– А как же иначе? Ежели не сражаться с извергом, тогда как Еленку твою спасать будем? Скажи? Ведь Чернобог ее просто так не отпустит.

И начались уговоры с подарками.

Сначала Баба Яга одарила Ивашку искусной работы шлемом вождя берсерков с воловьими рогами, золотой бляхой и волчьим воротом, затем долго рылась в подклети и нашла бесценный двуручный меч Атиллы. Его вручила нарочито торжественно, но предупредила, что этот великий клинок, скорее всего, в предстоящей битве не понадобится, однако для пущей важности взять с собой его стоит.

– К тому же он носит имя подходящее «Бич Божий». Может быть, это тебе тоже поможет.

Ивашка меч принял неуверенно, но поклонился с благодарностью. Он не понимал, почему его заваливают такими драгоценными диковинами.

– А это мой пояс с оберегами. Давай-ка прикинь на себя, только будь осторожен, глиняные фигурки не обломай и ложки из небесной материи с завитками не оброни. А теперь попробуй вот эту кувалду своими руками сдвинуть.

Ивашка заметил у окна невероятной красоты молот с золотыми блестящими орнаментами, но подойти и попробовать взять его в руки не решился. Слишком уж он тяжел показался парню на вид, но эти переливающиеся письмена и разводы приковывали взгляд, как догорающие во тьме угли или звезды, мерцающие сквозь пелену ночных туч. Оторвать взор было невозможно. Красота и мощь кувалды поражали.

– Это Перун для тебя приготовил свой самый маленький молоточек. В нем всего-то пять пудов. Осилишь…

Ивашка отрицательно покачал головой и пригорюнился.

– Это токмо в сказаниях так бывает… а в жизни со злодеями трудно бороться.

– Трудно, – подхватила Баба Яга. – Родимую сторонку от ворога всегда трудно защищать и девушку любимую из плена вызволять. А ты попробуй!

Иван встал, молодецки похлопал себя по бокам, подошел к молоту Перуна, ухватился правой рукой, закряхтел от натуги и сдвинул-таки в сторону тяжесть неподъемную на два вершка.

Яга заулыбалась, приобняла за плечи героя долгожданного и зашептала на ухо:

– Ты, Иванушка, думу тяжкую в голове не держи, и не кручинься. Выпей вот это варево мое. Оно силу тебе придаст, а с ней и храбрости прибавит.

Иван понюхал серое варево, скривился от противного запаха, но выпил половину глиняной крынки. На вкус оно оказалось не горьким и не кислым.

– А теперь завались на лежанку и спи глубоким сном, сил набирайся, а я соберу тебя в дорогу. Встанем рано и пойдем рядком.

– Куда, бабушка, мы пойдем? – неожиданно сонным голосом спросил Иван и зевнул.

– В бой, милок, в бой, – ответствовала шепотом колдунья. – В сраженье великое, в битву лихую. Рубиться с нечистью будешь, Черного человека изводить со света явного, да Елену прекрасную освобождать из тяжкого полона…

Иван Ярославович вздохнул всей грудью и заснул сном молодецким. Тем самым быстротечным сном, когда провалишься во тьму бездумную, сновидений всяких насмотришься, а утром проснешься с рассветом и не помнишь даже, что же там во сне было, и думаешь, что ничего и не было. Вспоминаешь только, что тревога мучила, да мимолетно матушка родненькая промелькнула. Она, родимая, о чем-то предупредить хотела, да так и не смогла уста открыть, только платок с головы сдернула, да на шею сыночку своему златокудрому повязала.

Утро встретило туманом и вязкой тишиной.

Иван открыл глаза, вскинулся, да так, что затылком в притолоку впечатался. Зашипел, потирая больное место, повернулся неловко, да и смахнул на пол какую-то хозяйскую утварь. Загремел в одинокой избушке, кашлянул от поднятой пыли, заскрипел половицей, выглянул во двор… и обомлел.

Внутри страшного частокола с насаженными на колья черепами посреди вытоптанного двора переминался с ноги на ногу невероятного размера волк! Он поджимал огромный хвост под вздрагивающий живот, и не сводя звериного, дикого, но почему-то покорного взгляда с Бабы Яги, поскрипывал зубами и даже иногда взрыкивал. От удивления Иванушка разинул рот, да так и вывалился наружу.

Сгорбившаяся ведьма с седым вороном на плече развела руками в стороны и промолвила:

– Вот тебе новый конь! Хи-хи-хи… Это Серый волк, он умный! Он вожак и верховодец всех волчат вокруг, но будет послушен и быстр, как живая молния.

– А там кто? – неожиданно икнул парень. – Там, за спиной…

Древний коряжистый кустистый пень шевельнулся и вроде бы даже улыбнулся, вот только непонятно – чем, рта-то у него не было.

– Это леший Аука – мой слуга. Он понесет молот до места битвы.

Собирались недолго. По требованию ведьмы воин омыл лицо небесной водицей из кадки, снарядился, вооружился, рогатый шлем великого вождя викингов тоже надел. А до этого пришлось связать сыромятные ремни крест-накрест, чтобы закрепить за спиной «Бич Божий». Двуручный меч таскать в руках тяжело, и к волку не привяжешь – седла нет, да и не позволит гордый волк седло со стременами на себя взгромоздить.

Огромный волчище разрешил парню забраться к себе на спину и сразу поскакал в лес.

Баба Яга, управляя ступой, почти зависла над головой будущего героя и крикнула:

– Запомни! Чтобы ни случилось, думай о Елене своей. Стрелой бей, руби мечом булатным, сражайся, но о главном не забудь – разбей молотом Перуна проклятый заклан-камень Чернобога, а если вдруг какая-нибудь диковина из камня выпадет – сапогом раздави, не думая! Мои слуги тебе помогут.

– Бабушка, да как же я без тебя воевать-то буду? – закричал в ответ Иванушка. – Я думал, ты поможешь мне!

– Помогу, дурачок, – протянула летящая колдунья. – Но сначала воинству нашему помочь надо, если Чернобог там русичей одолеет, то и нам трудно будет.

Сбросив с головы черный платок, ведьма закричала, как раненая птица и, крутанув помелом, скрылась за верхушками деревьев.

Серый волк сбавил ход, ухватил зубами развернувшийся на ветру платок Яги и передал его Ивану. Парень принял платок великой ведьмы, повязал его на шею и только тогда обернулся, выглядывая лешего, который нес божественную кувалду. Аука шел нескоро, пятипудовая тяжесть тянула к земле и норовила вырваться из корявых, потрескавшихся рук в плотное еловое покрывало, сотканное из прелых опавших иголок.

Иванушка настороженно посматривал по сторонам в поисках врагов, зыркал глазами. И вскоре стал замечать то слева за плотным коряжником, то справа за измочаленным ельником, то впереди за хаотично переплетенными стволами ракитника движения каких-то мелькающих, ломанных, подозрительных и волнующих теней.

Волк тоже занервничал и перешел на шаг, не удаляясь от лешего. Он настороженно топорщил уши и тихо рычал. Двумя пальцами правой руки Иванушка потрогал рукоять меча за спиной, но доставать длинный клинок передумал. Приготовился воспользоваться более привычным оружием и потянул из колчана тонкую стрелу с пестрым оперением.

Как оказалось, вовремя потянул. С высокой, корявой сосны, под раскидистой кроной которой оказался всадник на волке, прыгнуло нечто. Непонятное, когтистое, зубастое существо, отдаленно напоминающее не то огромную крысу, не то демоническую рысь, выскользнувшую с изнанки, обрушилось на человека.

Спас героя Серый волк – сразу на четыре сажени отпрыгнул в сторону, да еще повернулся в прыжке, чтобы удобней было из лука бить. Иванушка сноровисто и очень хладнокровно натянул тетиву лука и, дождавшись, когда падающая тварь коснется лапами еле приметной тропки, отпустил свистящую от напряжения тетиву.

Свист стрелы и хрип врага прозвучали почти одновременно. Когтистая нечисть крякнула, подобно весеннему селезню, да тут же и сдохла.

Иван спешился и достал вторую стрелу. Он с опаской приблизился к неведомому чудищу, но тварь даже не дрыгалась – первая стрела торчала из горла зверя.

– А ты молодец! – неожиданно сказал волк.

– Ты что же, по-человечески говорить умеешь? – опешил княжич.

– Могу, – выдохнул Серый. – Хозяйка давным-давно приучила.

– Серый, скажи тогда, что это за зверюга на нас напала?

– В нашем лесу таких зверей нет, – спокойно ответил огромный волк. – У него рог на губе.

– Это черный индрик, – проскрипел подоспевший леший. – Он кровь человеков лакает.

– Что-то будет дальше, – задумчиво протянул Серый волк.

– Хозяйка велела выходить на дорогу Чернобога, – проскрипел Аука.

– Веди тогда, – Иванушка с сожалением посмотрел на торчащую из тела носорогой крысы стрелу, забрался на спину волка, и спросил: – А что такое «дорога Чернобога»?

А меж тем напряжение перед самым величайшим сражением века нарастало. Предчувствие большой беды, тяжкого кровопролития и подступающего всенародного горя ощущалось скорее душой, чем телом. Все, кто понимал, что происходит, угрюмо молчали и хмурились. Суровые ратные люди и ополченцы самых разных, еще вчера враждовавших княжеств встали под пурпурные стяги московского князя Дмитрия Московского.

С боевых знамен Дмитрия Ивановича на защитников Руси также хмуро и молчаливо взирал новый бог – Спаситель. Изображался он тогда с большими глазами и обиженным лицом, да и радоваться было нечему – ненавистное иго уселось на шею и давило, давило, и давило. Все соки уже выдавил враг проклятый, но то, о чем русский люд мечтал, сегодня сбылось – огромнейшая боевая русская сила объединилась и, переправившись ночью через Дон чуть ниже печной деревушки Куликово, собиралась в племенные отряды и полки. В густом, как молоко, тумане стали на берегу речки Непрядвы, еле-еле успели от ордынцев засадный полк на берегу Дона в лесочке спрятать и затихли все, тревожно вглядываясь в горизонт.

И вот бесчисленное войско ненавистного неприятеля проявилось в туманной дымке.

Беклярбек Золотой Орды Мамай, не отличавшийся полководческой хитростью, расставил своих воинов напротив русских полков, просто и без затей поделив свое воинство на большой центральный полк и две конницы по его бокам. Быстрые всадники его тьма-тьмущего войска уже вылетали с южной стороны на поле битвы и, покружившись, возвращались обратно. Пешие генуэзские союзники татаро-монголов взволнованно бренчали железом, выдвигаясь за спину большого, развернувшегося на две версты полка степняков.

Плотный туман скрадывал задние ряды обеих армий. Казалось, что тонкий просвет между противниками разделял прошлое и будущее.

И тут в тумане вдруг поднялся женский плач. Приготовившиеся к сражению люди не могли поверить своим ушам. Тысячи жен оплакивали своих мужей! Ратники припадали к земле, прислушивались, оглядывались за спины товарищей, но женщин нигде не было. Никто не мог понять откуда раздавались эти вопли, но суровые лица воинов говорили о том, что люди поняли, какая судьба их ждет.

Гордый и спесивый хан, капризный и хитрый беклярбек Золотой Орды Мамай криво усмехнулся. Он важно поднялся на Красный холм – небольшую возвышенность, с которой было удобно созерцать битву, и вновь довольно скривился. Русичи были на месте и ждали его!

– Они твои, – прошептал за спиной хана черный демонического вида монгол, и добавил: – Русь тоже твоя. Иди и возьми ее, хан.

Мамай кивнул. В глубине своей никчемной душонки он был рад, что когда-то жуткий демон нижнего мира выбрал именно его, слабого и совсем не знатного хана. Целых десять лет это жуткое всесильное создание помогало ему продвигаться в иерархии Золотой Орды. А теперь беклярбек Мамай упивался своей властью. Оставалось одно – наказать русичей: намять им бока, указать им место, как побитой собаке, а затем ограбить и принудить собирать дань за десять лет вперед! От таких мыслей Мамай довольно скривился, но два войска еще не сошлись. Тонкая полоска донского поля по-прежнему разделяла противников. Чувствуя напряжение всадников, лошади степняков плясали под седоками. А над русскими полками стоял нестройный гул молитвы.

«Во имя отца и сына, и святаго духа!» Молитва летела над шлемами русичей, и вдруг из глубины передового полка выехал всадник в темной накидке с православными письменами. Имя его было Пересвет. Светлым, чистым взором он смотрел на врагов и молился.

С другой стороны под крики степняков появился второй всадник – Челубей. В богатой броне и с презрительной ухмылкой взглянул он на супротивника, чиркнув острием копья по земле. Дернув на себя богато украшенную уздечку и удержав горячего коня, степной всадник замер.

Взгляды противников встретились.

В этот миг над береговым лесом у реки Непрядвы появилась летящая в ступе Баба Яга. Она окинула взглядом все поле и, ухватившись за верхушку самой высокой сосны, замерла. Внутренним взором она пыталась рассмотреть самого Чернобога и его слуг.

А там, впереди, поединщики уже пустили своих коней шагом, а потом и рысью, ускоряясь и ускоряясь.

Всадники сшиблись. Копье Пересвета мгновенно стерло с лица Челубея презрительную ухмылку. Кованое острие копья пронзило ворога чуть ниже шеи, и он вылетел из седла.

Вражеское войско застыло в изумлении. А Пересвет, пронзенный Челубеем, истекая кровью и уже умирая, схватился за гриву лошади, да так и доехал верхом до русского порядка.

Ордынцы заволновались – погиб свой поединщик, а это плохая примета перед сражением. Поганый хан Мамай буквально взбесился и повелел начинать битву. Степные лучники запустили в небо темную тучу стрел, и ордынская колючая волна рванулась вперед. Сошлись с грохотом, от которого кровь застыла в жилах, а потом закипела, разгоняясь по венам.

Баба Яга закашлялась от удивления: со стороны ставки Мамая, едва касаясь невидимыми и мерзкими конечностями шлемов ордынцев, в сторону русичей устремилась хаотичная орава смертоносных, шелестящих и визжащих фурий. Их было так много, что Баба Яга даже зажмурилась. Она зримо представила, что должно было сейчас произойти с защитниками Руси. Ведьма знала, что эти демоницы напускали слабость на людей, выпивая из душ жизненные силы, превращая даже самых сильных воинов в безвольных истуканов!

Сейчас крылатые кровопийцы достигнут русичей, и ордынцы просто перережут обессиленных противников.

«Мракобесие! – воскликнула Баба Яга. – Кто запустил эту нечисть в несчастную Явь? – Ведьма сжала губы и сама себе ответила: О! Я знаю, кто это сделал! – и скрипящим голосом древней старухи с отвращением и ненавистью проскрипела: – Чернобог!»

У Бабы Яги от бессилия плетьми опустились руки – она не могла помочь русским людям, не могла в одиночку победить тысячи ужасных демонов. За Русь и ее будущее сейчас мог заступиться только кто-то действительно великий, могучий и… чудесный, подумала колдунья.

И в этот страшный и переломный момент чудо не заставило себя ждать.

Подобно волшебным вратам, в небесной выси завертелась воронка ярчайшего света, и через нее беззвучно и стремительно появилось ослепительное существо с прекрасными крыльями. Ангел небесный!

В блестящих доспехах воин летел к земле, туда, где кони и люди смешались в кровавой каше. Его рука, державшая божественный меч возмездия, поднялась, чтобы ударить по шеям вызванной из ниоткуда верещащей нечисти.

Монголы не видели этого яркого небесного воина, зато слуги Чернобога игнорировать нового противника не могли, хотя и не знали, кто это такой. К нему навстречу сразу устремился зубасто-когтистый отряд грязных демонов. Твари скакали по кричащей массе ордынцев, подобно вшам по телу больной собаки.

Острое лезвие огромного меча с ярчайшей полыхающей звездочкой на кончике клинка чертило широкие огненные дуги, разрубая за раз десяток, а то и больше врагов, но за ними следовали другие фурии и прочая мерзкая нежить. Как будто морские волны неспокойного прибоя, но черные и шипящие, одна за другой они накатывали и накатывали на этого невероятного ангела.

Магическим взором Баба Яга видела этот неравный бой. Даже ей стало ясно, что божественному крылатому герою не совладать с теми темными силами, которые собрал Чернобог. Уж слишком много мракобесных извергов выставил древний дракон против святой Руси.

Уже два часа рубились ратники и ордынцы на Куликовском поле, и степняки сильно теснили полк левой руки русичей, опасно выходя за спину большого полка.

И тут Баба Яга ощутила, что за русский люд сражается не только одинокий ангел, но и еще кто-то. Тот, кто своей истовой молитвой сотворил защитный покров на плечах русских дружинников от напастей черной мерзости и теперь непрерывно взывал и взывал к новому богу.

Подобно опытной собаке-ищейке, Баба Яга задрала горбатый нос в сторону далекого незнакомца и восхитилась. Судя по всему, этот русский подвижник уже несколько дней стоял на коленях перед священными образами в молитвенном подвиге. Именно молитвы этого схимника в крестах взывали за помощью к самому богу! К настоящему, понимающему и милосердному, и в то же время жесткому, неподкупному и потому – честному и справедливому.

Баба Яга даже пожалела, что никогда не узнает имя этого великого богомольца, она смотрела, как на головы сражающихся за Русь и веру, опустился еще один покров – платок Богоматери, но и он не мог спасти всех. Злой враг, втрое превосходящий числом, напирал и напирал.

Русские воины бились не на жизнь, а на смерть, но битва складывалась не в их пользу. Все чувствовали, что еще немного, еще малость, и все рухнет – будущая свобода от поганого ига, такая желанная и уже вроде бы достижимая, висела на волоске. Татары давили. Сильно давили.

– Тяжко, Господи! – проносилось над неистовой битвой.

И Господь наконец-то откликнулся – то ли проснулся, то ли сжалился.

Он послал на вспоможение святому архистратигу Михаилу и сражающимся земным православным все остальное небесное воинство! Все свое воинство до последнего крылатого солдата.

Неисчислимыми вспышками звезд заполыхал горизонт за спинами изможденных в бою русичей, и наконец-то хлынули в смертельную и кровавую Явь пылающие Серафимы. Вослед за ними летели сильные и быстрые Херувимы. После них в небесах появились, устремив вперед переливающиеся и смертоносные мечи, прекрасные Престолы. После тех расправили свои крылья всепобеждающие и карающие Господства. А затем… затем появились несущие саму жизнь, чудотворные и непостижимые Силы. Числом их было чуть больше сотни и, оказавшись в земном пределе, они сразу разделились между самыми значимыми русскими воинами. Защищающие всех Власти устремились за Силами, и только за ними появились обучающие во славу Господа верховные Начала.

Тогда-то Чернобог впервые вздрогнул, потому что после появления всех великих под предводительством Начала Начал в небесный простор ринулись тысячи крылатых Архангелов, хранителей веры, и Ангелов, защитников православного люда.

И не было им числа!

Вступившие в битву с демонами светлые воины Бога разлились белым молоком по черной скатерти побоища.

Баба Яга все понимала. В какой-то момент даже ее изуродованная душа всколыхнулась. Она одна увидела… Хотя нет… Святое воинство и темная нечисть тоже видели проявившиеся исполинские фигуры одноглазых жнецов, которые шли по полю битвы и собирали свою страшную жатву. Жнецы забирали души всех убиенных воинов.

Даже Яга задохнулась от ужаса. Тысячи мертвяков: русских ли, монгольских, татарских, венецианских и прочих европейских наемников уходили в темень тартара, а другие – белыми пятнами ввысь, к свету.

Демонический жрец ударял огромным батогом, и к погибшим тянулись щупальца мрака, а к тем, кто погиб за святую Русь, пробивались тонкие, но пыльные лучики истинного света!

Демонический монгол, стоящий рядом с Мамаем, с ненавистью обернулся. Не только Баба Яга заметила источник истинной молитвы. В глазах Чернобога пылал гнев. Кто противится его воле? Кто посмел противостоять ему, самому великому и ужасному! Кто умудрился своим призывом и мольбой вызвать на поле брани тысячи ангелов нового бога? Огромную небесную армию! Целое воинство! Этого просто не могло быть, чтобы один-единственный монах достучался до самых вершин Прави!

И тогда Чернобог перенесся за сотни верст от места побоища, возникнув в тиши божьей обители. Тяжелые каменные стены Свято-Троицкого монастыря застыли в предчувствии народного горя. Где-то внутри был этот человек, который мешал, который вызвал небесных защитников.

Черный владыка совсем по-людски обошел монастырские стены до тяжелых врат в храм. Непреодолимые створки были захлопнуты, но Чернобог и бровью не повел. Под напором его воли внутренние засовы пали и кованные железом ворота распахнулись. Вход в храм нового бога был открыт.

Там, в глубине церкви в свете сотен зажженных свечей, перед закопченной лампадкой и образами стоял на коленях святой старец в черной ризе – он молился и даже не оглянулся на своего незваного гостя.

– Человечишка! – оглушительно пророкотал владыка мертвых и, мимолетно поколебавшись, переступил порог храма.

К удивлению всесильного существа, каждый шаг давался ему с трудом. Затем ступни ног вспыхнули синим, почти прозрачным пламенем. Боль охватила тело святотатца, и он осознал, что дальше не может ступить ни шагу.

– Кто ты? – громогласно закричал Чернобог.

Но святой человек не ответил – он заканчивал очередную молитву.

Черного владыку охватил неистовый, свирепый гнев на этого тщедушного старца, но ничего поделать он не мог. Древнему богу пришлось ждать, когда игумен прервет свои непонятные молитвы!

– Зачем ты пришел, враг рода человеческого? – тихим спокойным голосом спросил таинственный священник.

Чернобог опешил, но спросил сам:

– Имеешь ли ты право молиться новому богу?

– А имеешь ли ты право спрашивать меня об этом?

Черный владыка молчал, спесиво задрав подбородок, и от полнейшего бессилия сжимал и разжимал хрустящие кулаки с нечеловеческой силой. Теперь огонь объял его ноги до самых колен, но и нутро Чернобога пылало от ужасной злобы.

– Никогда боги Нави и Прави не любили русичей, – промолвил он. – А теперь ты дерзнул найти тех, кто заступился за вас на поле брани! Почему новые боги идут на смерть за вас, мелких и тщедушных, быстро живущих и умирающих?

Теперь святой человек обернулся к владыке мертвых. Он с любопытством рассматривал пришельца и молчал. Чернобога раздражал этот спокойный, ясный взгляд.

– Тогда назови свое имя. Я буду ждать твоей смерти. Туда, в пучину страха и уныния, в мое царство мертвых ты придешь сам, больной или убитый, но ты придешь! Тогда мои слуги приведут твой никчемный трепещущий дух ко мне. А я назначу тебе тысячи лет огненных мучений, и ты будешь взывать к своим богам, но они не захотят тебя слушать, потому что ты будешь в моей полной власти!

– При постриге в монахи меня нарекли Сергием, – скромно ответил игумен.

– Тогда и ты, смертный, услышь мое истинное имя и содрогнись!

– Мне не нужно твое имя, – перебил черного изувера богомолец. – Я не боюсь тебя, осквернитель. Больше нам не о чем говорить.

Священник вернулся к своим молитвам, а Чернобог вспыхнул всем телом. Он попятился к выходу и даже не мог вымолвить ни слова. Чернобог чувствовал невероятную слабость, находясь в этом странном храме с луковкой на острой крыше. Больше всего раздражал скошенный деревянный, на вид очень простой крест. Но почему-то именно это святое для людишек перекрестье заставляло болезненно вспыхивать поверхность тела.

А еще эти лики, исполненные кистями и красками, смотрели на него с явной укоризной. Черный бог продолжал терять силы в этом намоленном месте. Ох, как бы он хотел уничтожить этого маленького, но такого сильного человека! Но монах был вне его власти.

Пришлось уйти восвояси. Чернобог вернулся на поле боя, жадно вглядываясь в людскую мясорубку. Он искал признаки слабины русских воинов. Пора бы им, по его мнению, дрогнуть под напором степного ига, и ментальных укусов кромешных фурий. Но войско стояло, било монгола, а фурий быстро оттеснило белоснежное, сверкающее, ослепительное воинство нового бога. Черный владыка понял, что его планы по уничтожению русского мира затрещали по швам.

Баба Яга вздрогнула, сфокусировав взгляд перед собой. Наконец-то она отвернулась от страшного и кровавого побоища и теперь решилась уходить.

Окаменевшая от старости ступа неохотно разгонялась, изредка касаясь верхушек замшелого елового леса исгоняя с них белобоких сорок.

«Нет больше мочи смотреть на эту беду, – ворчала Баба Яга себе под нос, удаляясь и удаляясь в сторону дома, в сторону родимой избушки на курьих ножках, в сторону еловой чащобы, в сторону древнего Молохова урочища, к капищу Чернобога. Где-то там сейчас сражался за свою Елену румяный и глупенький Иванушка. – Как он там, – с тихой грустью вздохнула Баба Яга. – Небось о помощи взывает…»

Ведьма заметила внизу небольшой отряд монголов, видимо, крадущихся в тыл русской рати. Хитрая ворожея заложила вираж и, оказавшись над головами трех десятков всадников, напустила на них огненную чесотку с вечной икотой, а их маленьких степных лошадок повергла в несмываемую жажду. Ей совсем чуть-чуть было жалко этих животных, но шла война, а в борьбе с ворогом все средства хороши.

Напустив на ордынцев жуткую порчу, Баба Яга развернула ступу и полетела в любимое захолустье. На миг она обернулась, чтобы взглянуть на конный отряд, и довольно кивнула, приметив, что ордынские всадники начали выпадать из седел, а лошади принялись ни с того, ни с сего вскидываться на дыбы. Ведьма усмехнулась и исчезла за кромкой леса.

Продвигаясь по Молохову урочищу на теплой и пушистой спине волка, княжич Иван призадумался. Он вспомнил, как ловко и даже почти легко убил черного индрика, при этом не особенно и рискуя. Правда, если бы не Серый волк, возможно, тварь бы Ивана уже доедала. Он решил, что надо быть осторожнее и всегда оставаться начеку, а со слугами черного человека бороться можно и нужно, раз уж оружие Яви способно убивать этих созданий.

Аука по-прежнему плелся за Иванушкой и волком. Ноша его была тяжела – леший скрипел, но упорно тащил молот Перуна.

Волк отказался идти на капище прямиком по древним камням. Могло быть так, что каждый, кто ступает на дорогу Чернобога, сразу попадает в его поле зрения. А этого Иван опасался больше всего. Ведь бабушка Яга предупредила, что в первую голову нужно добраться до заклан-камня капища и сражаться лучше там, чем далеко в лесу.

Чернобог уже знал, что кто-то движется по Молохову урочищу в сторону священного капища – на то он и бог. Но темный владыка был так занят битвой своего кромешного войска с ангелами, что даже не придал этому событию особого значения.

Двигаться через плотный подлесок и заросший бурелом было трудно, Серый волк не роптал – он грациозно обтекал коряжины и поваленные деревья, забирал ближе к болоту, в березовый сухостой, затем возвращаясь в еловые переплетения с обвисшим на ветвях мочалом. Он шел, неся на своей спине влюбленного всадника, а за ними ковылял леший, скрипя и почему-то вздыхая.

Так они преодолели половину пути к капищу Чернобога, и тут, в самой кряжистой чаще, из глубин леса напролом сквозь переплетения веток на них обрушились невообразимые чудовища.

Их было немного, но какие! Три огромных зверя, которых в первый миг можно было спутать с волками, ринулись в неистовую атаку, но пробиться через засыхающие осенние побеги и переплетенные ветви кустарников им не удавалось. Они скалились, клацая зелеными клыками, и рычали, разбивая когтистыми лапами в труху стволы сухостойных деревьев – такой шум подняли, что даже привлекли черную тучу странных ворон – больших, грузных и голосистых.

– Плохо дело, – выдохнул Серый. – Это волкодлаки. Трудно нам будет. Ой, трудно!

Сквозь заросли Иванушка выпустил стрелу в ближайшую беснующуюся тварь и скомандовал:

– Серый, скачи вон к тому пригорку, там их встретим!

Волк кинулся в сторону и в четыре прыжка достиг обвалившегося песчаного пригорка. Небольшая тропка вела на заросшую кривыми соснами горку. Леший с молотом не успевал за волком, поэтому Иван спешился и вытянул из-за спины суровый меч Атиллы. Он положил увесистый двуручный клинок к ногам, а сам приготовился метать острые стрелы. Боевой лук и звенящая тетива радовали душу парня. Дома у маменьки у него здорово получалось дырявить огородные тыквы и кочаны капусты, а тут битва! Настоящая!

Одно плохо – волкодлаки были не простыми противниками и совсем не зверями. Это были люди, обернувшиеся в монстров – первый слуга Чернобога, ужасный кудесник Маргаст со своими сыновьями, злыми волшебниками Агрой и Манью. Но это они там, в загробной Нави кудесники и волшебники, а здесь в Яви они адские звери, воющие на луну и алчущие человеческой крови!

Но если бы каждой потусторонней твари можно было бы вот так, запросто разгуливать в явном подлунном мире человеков, то житья бы людям никакого не было. Поэтому, вопреки воле светлых богов, вызвал Чернобог эту омерзительную троицу волкоподобных нелюдей сражаться против Бабы Яги и Ивашки-дурочка, ее помощника никудышного.

А Ивашка наш оказался не промах, недолго выцеливал первого волкодлака, вырвавшегося из ниоткуда и увязшего по счастливой случайности в буреломе, но выстрел запоздал. Зверь полыхнул огненным гневным взглядом, пробился на свободу, расшвыривая ветви, и схватился с Серым волком. Иван, не жалея пальцы, продолжал ждать момента, когда кромешник боком к стрелку окажется. Дождался, да и отпустил тетиву.

Стрела свистнула, уносясь к цели, в круговерть схватки, пронзила живот страшной твари и застряла в теле. Завыл младший сын Манью, чувствуя свою погибель, и попытался отползти в кусты, но подоспевший Аука нарочно уронил кувалду Перуна на голову врага. Треснул череп, и вытекла ненастоящая жизнь вместе с кровью в раздавленные лапами осенние червивые грузди – божественная кувалдушка открыла новый счет поверженных ворогов.

Два оставшихся волкодлака от потери и злобы завыли так громко и утробно, что у Ивана волосы под шапкой зашевелились. Такой вой если услышишь невзначай – на всю жизнь запомнишь, а то и поседеешь сразу.

Волк только и успел развернуться, когда два оставшихся монстра оказались над поверженным телом своего родственничка. Оборотни шевелили ноздрями, жадно втягивая запах пролитой крови, а затем одновременно бросились на волка, имея намеренье разорвать его на мелкие клочки.

Но огромный Серый волк не был невинной овечкой, в первый же миг схватки он вырвал мохнатый кусок уха Маргаста. Злоба зверей закипела сизым пламенем и закрутилась в пыльной круговерти схватки с рычанием и визгом. Серый волк принял главный бой в своей жизни с двумя могущественными противниками и уже страдал от клыков и когтей этих кромешных созданий.

Иванушка хотел вновь прицельно выстрелить со склона холма, но в клубке смертельной битвы иногда мелькала спина волка, и потому лучник медлил и не решался отпустить тетиву. Княжич от напряжения и боли в пальцах чуть не всхлипнул совсем по-мальчишечьи.

Стрелять было нельзя – если бы Иван попал в Серого волка, враги разорвали бы его главного защитника и принялись за него. А что случилось бы с ним в этом случае, он догадывался. Поэтому Иван нервно водил луком из стороны в сторону, но выстрелить не решался.

Исход боя неожиданно разрешил Аука. На удивление стремительно он подскочил к вращающемуся и рычащему клубку противников, ухватил за заднюю лапу и вытянул одного из нападающих из гущи сражения.

Своими действиями леший здорово облегчил задачу стрелку. Иван мгновенно выпустил стрелу и за ней сразу вторую. Оба заостренных жала воткнулись в бок и грудь извивающегося демонического волкодлака.

Это был Агра, старший сын Маргаста. Он еще боролся за жизнь, когда Аука с хрустом сжал его шею. И тогда Агра затих – отправился обратно в Навь, следом за своим младшим братцем.

Да и папенька не заставил себя долго ждать. Иванушка, размахивая огромным мечом, подбежал на помощь Серому, но все уже закончилось. Оказалось, что в круговерти сражения волк изловчился ухватить мертвой клыкастой хваткой горло самого могучего колдуна пекельного царства.

Верный слуга Чернобога, кудесник Маргаст захрипел и издох. Серый волк разорвал ему горло и сам откинулся навзничь в изнеможении, истекая своей и чужой кровью.

– Не серчай, Иванушка, не помощник я тебе более. Дальше пойдешь с Аукой.

Волк лежал на боку и тяжело дышал. Затем он начал отрывисто рычать, пытаясь выхаркнуть скопившуюся в горле кровь, и тогда Ивашка понял, что волк тяжело ранен и умирает. Все же битва с тремя волкодлаками не прошла для него даром.

Княжич стоял и молчал, а из глаз его текли слезы. Он стеснялся их, но ничего не мог с собой поделать.

– Скажи хозяйке, – продолжал хрипеть Серый. – Что волчишка подвел, не смог, и…

Волк дернулся и замер. И только легкий осенний ветерок шевелил длинную пушистую шерсть доброго, преданного зверя и боевого друга.

– Он ушел, – медленно проскрипел леший. – Он уже далеко от нас.

– Он умер? – немного отрешенно спросил Иван, но Аука молчал, и тогда юный княжич прошептал себе под нос: – Да. Он умер.

Аука поднял измазанную в крови Перумову кувалду и пошел дальше, больше не останавливаясь. Иванушка посмотрел по сторонам, пару раз рубанул мечом по разлапистой ели, накрыл свежесрубленными колючими ветвями тело волка и прошептал:

– Я вернусь и похороню тебя, мой друг. Если бог даст…

С унынием в сердце он поплелся за лешим, подволакивая за собой длинный и несуразный меч самого Атиллы.

Шли долго, даже рука затекла, но меч бросать нельзя было. Сражаться-то чем? «Кувалду Перуна даже леший с трудом несет, а мне и подавно не поднять будет», – размышлял Иван, поглядывая на живую человекоподобную корягу.

Больше явных врагов не попадалось, за исключением сотен толстых ворон, постоянно кружащих над урочищем и головой. Они собрались в плотную тучу и громко кричали в прозрачной вышине осеннего леса.

– За нами огляд установлен, – проскрипел леший. – Под присмотром мы.

Ивашка в другой раз даже рассмеялся бы, но сейчас, понюхав крови, княжич озабоченно зашептал:

– Откуда пригляд сей?

– Вороны, – просто скрипнул Аука. – Этих никудышных птиц владыка шибко жалует. Они смотрят.

Ивашка задрал голову и долго слушал гвалт пернатых соглядатаев, разинув рот.

– Какие-то они дурные, – сказал Иван, поправив съехавший на ухо шлем.

– Путь, вот он, – заявил Аука и первым ступил на древние камни.

Впереди забрезжил просвет в плотной растительности, и теперь каменная тропа хорошо просматривалась.

Чернобог возник внезапно.

Он стоял чуть в стороне от дороги за заросшей мхом сосенкой, внимательно рассматривая Иванушку с несуразным двуручным мечом. Что-то в облике этого парня рассмешило владыку мертвых, видимо, он посчитал, что этот изнеженный недоросль не представляет для него никакой угрозы.

Чернобог щелкнул пальцами, и мгновенно исчез, вернувшись на поле битвы. В лесу проявился нарастающий гул. Вороны продолжали крутить над лесом живое каркающее колесо, которое становилось все шире и темнее. Крики ворон нестройным хором неслись из тысяч орущих глоток. Они слились в постоянный гвалт, хоть уши затыкай, но приближающийся гул возник по другой причине.

– Беги, – прошипел Аука. Леший еще ускорился, почти побежал.

– Кто там? – закрутил головой Иван, пытаясь понять источник опасности.

– Беги, дуралей! – повторил леший. – Убьют!

И тогда княжич послушался. Зловещий гул приближался, да и вороны все громче и громче кричали над головой, пролетая все ниже и ниже. По спине парня пробежал холодок плохого предчувствия, а камни проносились под ногами, приближая их к мерзкому капищу.

Аука скрипел и разваливался на глазах, но пока еще держался. Он терял ветви и куски коры, но заветную кувалду старательно нес туда, куда повелела хозяйка. Княжич не отставал, но, несмотря на молодость, Иванушка бежать уже подустал, раскраснелся, боевой шлем варяжского царя упал с головы и укатился в траву. Возвращаться за ним княжич не стал, опасаясь потерять из виду лешего.

Спина лесного обитателя и так скрылась за очередным поворотом дороги.

Иван невольно оглянулся и прибавил ходу – там, позади что-то его догоняло – что-то большое, склизкое и омерзительное.

Иванушка не стал дожидаться этого нового врага, побежал за лешим, отводя в сторону плотные космы каких-то противных кустов – затхлый запах тины выдавал близость болота. Вот-вот откроются прибрежные линзы темной воды, и тогда проявится в Яви вечный перевернутый трон, жестокий заклан-камень, темное капище, к которому уже целую вечность ведет и ведет своих жертв в одну сторону древняя дорога Чернобога.

Оно уже близко – это страшное, пропитанное кровью место, вплотную примыкающее к черной трясине.

Иванушка налетел на остановившегося лешего.

– Дальше к трону Лютобога ты пойдешь один, – промолвил Аука. – Возьми молот Перуна, теперь он твой. А я попробую задержать царицу гадюк Ламию. Она нас уже догнала.

Леший аккуратно опустил на землю божественную кувалду, пристально посмотрел на Иванушку и сказал:

– Иди. До капища девять шагов, а я взадпятки пойду – змею встречу.

Аука повернулся и пошел навстречу усиливающемуся противному гулу.

Огромная, опасная, отливающая ночной мглой и смертью чешуйчатая царица северных змей приблизилась к перегородившему путь лешему.

– Я – Ламия! – громогласно зашипела свернувшаяся напряженными кольцами змея. Готовая рвануться вперед, готовая убить и растерзать по воле Чернобога, она смотрела непроницаемыми глазами на Ауку и почему-то медлила с атакой. Не этого противника искала она, не его должна была остановить.

– Уйди с дороги, лесной житель, – вновь оглушительно прошипела Ламия. – Ты мне не нужен.

– Это лес хозяйки, – проскрипел Аука. – Она скоро вернется, и тогда ты пожалеешь!

– О чем мне жалеть, – змея поднялась в рост человека и неожиданно рванулась в атаку. Ее голова размером с голову взрослого быка ударила в грудь лешего, после чего толстые змеиные кольца обвили тело Ауки. Пасть распахнулась. – Царица змей попыталась схватить и оторвать лешему голову, но преданный слуга Бабы Яги и верный защитник Иванушки сам ухватился бугристыми руками за извивающееся тело Ламии и изо всех сил принялся душить змею.

Оба противника давили и давили друг друга. Змея хрипела, но продолжала сжимать кольца вокруг туловища несдающегося лешего.

Противостояние затягивалось. Этот неподвижный, но напряженный бой не мог продолжаться вечно… Тело лешего громко хрустнуло и переломилось пополам, руки замерли двумя корягами. Ламия ухватила пастью голову лесного существа, вмиг оторвала ее и выплюнула, с удивлением обнаружив, что сражается с обыкновенным, старым, при этом еще и засохшим пнем.

Неведомо откуда появившийся Иванушка с диким криком подбежал к чудищу и со всего маху ударил Ламию… кувалдой Перуна!

Царица всех северных гадов дернулась. Она попыталась уклониться от страшного оружия, но рука поверженного лешего так некстати уткнулась в корень и змея не успела. Не успела увернуться.

Удар пришелся чуть ниже основания черепа, голова подломилась – и огромная змея забилась в конвульсиях. Она хаотично хлестала огромным хвостом, а княжич Иванушка с удивлением взирал на зажатую в руках удивительную рукоять пятипудовой кувалды Перуна. Инкрустация молота искрилась и переливалась. В расширенных зрачках парня отражались божественной красоты бегущие огненные дорожки.

Но Иванушка удивлялся не красоте молота, а тому обстоятельству, что он не только смог поднять эту неимоверную тяжесть, но даже смог этим сражаться.

В разбросанных вокруг ветках, нагромождениях корней и сухих коряг юный княжич не смог опознать погибшего лешего. Когда-то Аука вышел из бурелома и валежника, а вот теперь, после своей гибели, вновь растворился в лесных дебрях.

Иванушка подбросил волшебный молот, тот неожиданно легко крутанулся в воздухе и с хлопком впечатался обратно в ладонь. Парень с опаской приблизился к поверженной гигантской гадюке и прошептал:

– Какая страховитая гадина, прости господи!

Иванушка вернулся на мощеную дорогу и с сожалением в сердце об еще одном погибшем товарище пошел к своей цели. А меч Аттилы под именем «Бич Божий» так и остался бесславно валяться в зарослях поблекшего осеннего папоротника. Княжич Иван совсем позабыл о нем.

Заговор Бабы Яги сработал: только добрый и влюбленный человек в момент страшной опасности сможет поднять пятипудовый молот Перуна, пытаясь спасти друга либо свою истинную любовь. А тяжкий вес молота значения в этом случае не имел, не имеет и не будет иметь. Вот почему Иванушка, не то умный, не то дурак, совсем забыл о мече вождя гуннов – в его руках блистал молот Перуна, и не было теперь для молодого богатыря прекраснее оружия на всей земле русской.

Иванушка двинулся дальше и вдруг посмотрел под ноги, где что-то происходило. Мерцающие в тенистой мгле огоньки обозначали предел поганого капища. Тропа закончилась и теперь перед княжичем открылась таинственная и зловещая картина.

В центре черной окружности уже многие века возвышался заклан-камень.

В те, прежние, времена, давным-давно, темно-серый утоптанный песок часто принимал в себя жирную, пульсирующую и такую горячую кровь сакральных жертв. Невообразимые по своей жестокости ритуалы творились здесь. Теперь же все изменилось.

Давненько уже не ступала сюда нога человека. Доброго ли, злого ли, но человека. Да и зверь стороной гиблое место обойдет: не пробежит зайчишка, не напишет тонкую строчку следов рыскающая лиса. Затянуло каменную глыбу колючими вьюнами, многими слоями заплело ритуальный стол смерти. Да и перевернутый древний трон владыки кривая уродливая сосна оплела стелющимися стволами и застывшими на все времена ветвями толщиной в руку. Возле подножия ныне пустующего места Чернобога грудами лежали богатые рыцарские доспехи и мечи, а чуть в стороне, но тоже рядом возвышалась кучка рыжих монет и блистающих каменьев. Видимо, кто-то хотел безуспешно задобрить жестокое божество, но не преуспел в этом.

Левее же трона и россыпей сокровищ начинался бережок бездонных топей, но Иванушка ничего этого не видел. Его разум превратился в ледяную глыбу от открывшегося наяву кошмара. Иван жадно вглядывался вперед, пытаясь уразуметь, что так же нельзя! Это же не по-человечески, не по-людски! Страшно и неправильно!

На отшлифованной поверхности древнего ритуального камня возлежала его Елена – обнаженная и прекрасная. В первый миг Иванушка решил, что она уже мертва, но вдруг заметил движение головы. Она посмотрела на него огромными и влажными от слез глазами, и в ее расширенных зрачках он рассмотрел мольбу о спасении.

Не колеблясь более, Иванушка переступил призрачную границу и ступил на скрипящий под ногами серый песок. Он не мог отвести взгляд от наполненных мольбами о помощи глаз девушки невероятной, сказочной красоты, его любимой Елены.

Но рядом с заклан-камнем стояла зловещая фигура в темной накидке до пят. Этот персонаж не сулил ничего хорошего. Это был враг. Но теперь рядом с княжичем не было никого, кто смог бы ему помочь. Серый волк и леший Аука пали, вот и другой черед пришел. Его черед, Иванушки.

– Кто ты? – просипел жуткий голос под балахоном. – И как ты посмел прийти сюда!

– Я пришел за своей невестой, – с твердой уверенностью в голосе ответил Иванушка жуткому незнакомцу.

– Ты сам-то кто? – медленно приближаясь к заклан-камню и отводя молот за спину на замах, спросил Иванушка с вызовом в голосе.

– Я – Дагол, отпрыск владыки, – со значением просипел балахон. – Я здесь, чтобы выполнить волю черного бога! Я должен принести эту дщерь в жертву для силы его и всесилия. Отступись или я немедля убью тебя!

Иван сделал еще шаг, затем еще шажок. Все ближе и ближе заклан-камень. Глаза прекрасной Елены, полные слез и отчаянья уже рядом.

Но нельзя смотреть на нее, нельзя отвлекаться! Страшный, неведомый враг рядом, и что приготовил этот сиплый балахон – неизвестно!

– Зачем ты украл мою невесту? – спросил Иванушка, делая еще один шаг к врагу.

– Меня призвал Чернобог! А ты, смерд, докучаешь мне. Так узри же мой истинный облик и умри от страха!

После этих слов он резко скинул плащ, и оказалось, что перед Иваном стоит настоящий живой скелет, обтянутый сморщенной серой кожей. Его лысая и, возможно, мертвая голова вызывала брезгливость и омерзение. А вот глаза… Глаза кромешника мерцали зеленым мутным светом.

– Не смотри ему в очи! – прошептала Елена Прекрасная. – Только не смотри…

Иван выбросил вперед левую ладонь, будто бы закрываясь от яркого полуденного солнышка.

– Молчи, тень от пепла! – закричал на девушку демон Дагол.

Скелет выхватил заготовленный ритуальный стилет – волнистую кровожадную Скверну и бросился к беспомощной жертве.

Боясь опоздать, Иванушка приоткрыл глаза и ударил божественным молотом по коварному врагу. По широкой дуге великий молот устремился к ожившему мертвецу, и княжичу стало ясно, что он не достает до врага каких-то двух пядей…

Еще издали Баба Яга заприметила, что над родимой сторонкой колышется и кипит живая туча. Зрение старухи совсем никудышное стало, она подумала, что сейчас задует ветер по верхушкам деревьев и из этой жуткой тучи пойдет дождь, а то и снег, будь он неладен. Но Баба Яга решила, что для нее смерть красна при любой погоде, лишь бы она, матушка моя, пришла. Ведь смерть, она бывает такой милосердной, но и такой капризной!

Ан нет.

Это черные стаи противных падальщиков кружат и кружат свой хоровод над Молоховым урочищем.

– Так и норовят накликать беду! – вскричала раздраженная ведьма и, сильнее взмахивая помелом, помчалась к капищу, чудесным образом поймав попутный ветер. – Либо уже накликали…

Баба Яга отправила свою ступу в сторону галдящих ворон.

– Держись, Ивашка, – ворчала она себе под нос. – Держись, Ивашка, я уже рядом.

Сражение на Куликовом поле переросло в настоящее побоище. Нескончаемые крики продолжающих рубиться и вопли погибающих людей, лязг мечей и щитов, грохот «китайского дыма» и свист пролетающих и вонзающихся в человеческую плоть стрел – слились в одну нескончаемую песню смерти.

Татаро-монголы давили русичей, брали числом, и уже становилось ясно, что совсем скоро количество защитников Руси просто иссякнет. Ордынцам удалось не просто заварить кровавую кашу в тылу большого полка, но уже и полк левой руки пал и теперь резервный полк сражался не зная устали. Коварным степнякам даже удалось разгромить ставку Дмитрия Донского, но самого князя в главной ставке не оказалось. Монголы об этом не знали, поэтому их всех охватила радость приближающейся победы над настырным и несгибаемым противником.

«С нами крестная сила!» Стройный атакующий крик неизвестно откуда взявшихся новых, свежих сил русских воинов с острыми копьями, мчавшихся на огромных конях в бренчащих защитными бляхами сбруях, ошеломил ворога!

Засадный полк вырвался из леса на берегу Дона и лавой помчался на оборачивающихся с ужасом в узких глазах несостоявшихся победителей и грабителей Родины Русской.

Брошенный Иванушкой молот Перуна угодил прямо в дырявую грудную клетку скелета, последнего стража заклан-камня. Его обглоданные временем ребра хрустнули, и выпавшая из костлявой руки разочарованная Скверна, так и не долетев до обездвиженной Елены Прекрасной, некрасиво и бестолково ударилась о грань камня и отскочила в прелую листву. Одного удара волшебным молотом хватило, чтобы смять и разрушить естество демона. Скелет протянул вперед десницу и внезапно рассыпался в прах, пыль и тлен. И лишь сверкающий зеленым затухающим взором череп Дагола подкатился к ногам Иванушки.

Иван пристально взглянул на желтеющий череп и наклонился, чтобы поднять останки.

– Не тронь! – Раздалось над лесом. Баба Яга появилась мгновенно. Разгоняя в разные стороны воронье, искрящаяся ступа вывернула из-за верхушек старых деревьев и небрежно плюхнулась на серый песок капища. – Он мой!

Иванушка выпрямился и вымученно улыбнулся.

Яга закричала:

– Не время! Не время радостями упиваться! Наша рать гибнет!

Ведьма неожиданно резво подскочила к ритуальному камню. Ласково, но с мужицкой силой подняла прекрасную невесту со смертного одра и отнесла в сторонку. Подвернувшуюся под ноги затухшую голову демона Дагола Баба Яга от всей души наподдала ногой, и череп укатился в колючие заросли.

– И голова в кустах, – хихикнула себе под нос колдунья и вдруг закричала на молодого витязя: – Ивашка! Не стой истуканом, разбивай камень, а то скоро здесь будет тесно! Но сперва кафтан скидывай!

– Зачем это? – опешил княжич.

– Еленкину наготу прикрыть, бестолковый дурашка! Вот возьмешь ее под венец, тогда и разглядывай свою баскую жену, и скорее хватай молот – разбивай камень!

Иванушка послушно сбросил кафтан и метнулся к одиноко лежащему молоту Перуна. Тяжелая кувалда уже продавила серый песок до самой рукоятки.

Но злое чародейство с гибелью демона Дагола не улетучилось. Там, где рассыпался его прах, заклокотала небольшая, дурно пахнувшая лужица. Жидкая грязь пузырилась и казалась опасной.

Иван опасливо ее обошел и выдернул молот из песка.

Баба Яга тем временем накрыла кафтаном Елену Прекрасную и со вздохом и скрипом древней старухи встала на ноги.

– Бей, внучек мой, не тяни, – прошептала она. – Пора. Я должна это видеть своими собственными глазами.

Она сузила очи и замерла.

Иванушка ухватил двумя руками божественный молот, легко подошел к заклан-камню и, ощущая в душе некую торжественность, замахнулся. Он замер, удерживая всесильное оружие над головой, заметил поощрительный кивок волшебницы и ударил… в первый раз.

Молот высек искры и отскочил в неожиданную сторону, чуть не вырвав суставы в плечах доброго молодца. Иванушка вскрикнул от боли, но удержал кувалду. Он вновь замахнулся и обрушил несусветную тяжесть на зловредную глыбу. И вновь неудача.

Баба Яга недовольно скривилась.

– Наберись злости до самого горла и тогда бей.

Иванушка сжал скулы до зубовного скрежета и резко пошел на замах…

Православные ангелы и демоны Нави продолжали не менее жестокое противостояние над головами сражающихся людей. Израненный архангел Михаил продолжал возглавлять небесное воинство, однако ангелов всех рангов гибло не меньше, чем богатырей русских. В свою очередь кромешных фурий (это те, которые из античной мифологии?) уменьшилось втрое. Сакральная битва добра и зла не прекращалась, но главную свою цель ангелы достичь все-таки смогли – они не допустили расправы фурий над русским людом. Ангелы гибли, но людей защищали до самого конца. Каждая смерть ангела сопровождалась яркой вспышкой, а смерть демона темным всполохом.

С первым ударом молота по заклан-камню демонические летуньи всполошились. Со вторым ударом нечисть заволновалась и принялась панически оглядываться на своего предводителя и хозяина – Чернобога, а тот, уже не обращая внимания на Мамая и других мелких приспешников и слуг, вдруг исчез.

Иванушка размахнулся в третий раз да так громыхнул по камню божественной кувалдушкой, что древний камень для заклания ни в чем не повинных жертв с оглушительным треском раскололся. Две огромных половины отвалились в разные стороны, высвобождая из своей сердцевины омерзительное, смердящее, на вид совершенно гнилое яйцо, размером с тыкву. Оно вывалилось наружу и покатилось к бурлящей грязи.

Иванушка опешил и стоял, разинув рот, выронив молот из рук.

– Нет! – закричала нечеловеческим голосом Баба Яга и рванулась к вращающемуся и подпрыгивающему на мелких неровностях яйцу.

И она успела. Никто не знает, чтобы случилось, если бы яйцо погрузилось в грязную лужу, на поверхности которой росли и лопались большие пузыри, но допускать этого было нельзя.

Ведьма прыгнула за странным яйцом, как кошка за мышкой, и поймала. Она отбросила его в сторону, стремительно вскинулась на ноги, криво усмехнулась и после этого принялась отчаянно топтать и пинать гниющий кокон.

Баба Яга не стала ждать у обманщицы судьбы второго шанса обрести свою смерть. Она сосредоточенно топтала это большое серое яйцо, пытаясь раздавить, расплющить, втереть в песок это твердое, неподдающееся нечто. От пинков и топтаний ведьмы из гнилостного кокона на свет выпало изумрудное яйцо идеальной формы, с красивыми розовыми прожилками и желтыми пятнами на боках.

Яга отступила на шаг, не зная, что делать дальше и как справиться с этим твердым окаменелым препятствием.

– А ну, бабуся, посторонись! Подсоблю!

Иванушка вновь размахнулся молотом Перуна и припечатал по изумрудной поверхности блестящего яйца.

Скорлупа лопнула, кувалда вновь отскочила в сторону и пропала в зловонной луже. Грязь на прощание булькнула, поглотив священное оружие.

Подобно обыкновенному куриному яичку, по многочисленным трещинам Баба Яга очистила от драгоценной скорлупы невероятное яйцо. Внутри что-то зашевелилось – ведьма от неожиданности выронила его на серый песок, и в тот же миг на свет божий вылезло блеклое, невзрачное, серое, к тому же слепое существо. Оно медленно расправило маленькие крылышки, дернуло длинным чешуйчатым хвостиком с острым крючком на кончике, попыталось открыть веки и на дрожащих лапках сделало пару нетвердых шажков.

– Бабушка, это гадина какая-то, – тихо промолвил удивленный Иванушка. – Только маленькая еще…

– Знаю, Иванушка, знаю, кто это! – зловеще ответила вечная ведьма и повелела: – Растопчи его немедля!

После этих слов нежданно-негаданно обрушились напасти.

Из противной пузырящейся лужи, в которую до этого канул молот Перуна, появилась пара скользких хватающих рук. Они принялись шарить вокруг лужи, но безуспешно. Тогда появилась лысая осклизлая голова и широкие плечи. Глазные впадины только угадывались, было ясно, что человекоподобное существо ничего не видит, но теперь оно смогло повернуть торс и ухватить Бабу Ягу за подол юбки.

– Ай! – совсем по-женски вскрикнула ведьма и, завалившись на бок, принялась активно отбиваться ногами от затягивающего ее в грязь существа.

– Затопчи! – верещала Баба Яга. – Ну же! Не медли!

Иванушка колебался. Вылупившаяся из яйца зверушка выглядела безобидно, и убивать ее, как показалась юному витязю, было не обязательно и даже излишне жестоко.

Тогда Баба Яга закричала:

– Это он украл твою невесту, это его смерть в этом змееныше, это Чернобог пытается меня в грязь утащить! Он вернется и снова уведет в плен твою Елену…

Договорить она не успела.

Лицо Иванушки залилось румянцем, он быстро приблизился и с презрением и брезгливостью припечатал дракончика каблуком сапога.

Маленькое омерзительное существо только и успело пискнуть на прощание в первый и последний раз в жизни на этом белом свете. Но в другом мире – Баба Яга знала это точно – птенчик вырастет и превратится в огромного огнедышащего дракона, который десятилетиями будет искать в Нави дух Иванушки и найдет, если, конечно, княжич будет верить в старых богов, а если нет… то и нет.

С гибелью дракончика руки существа из чавкающей грязью лужи вздрогнули, оторвав широкий лоскут от нижней юбки Бабы Яги, и исчезли в бурлящей грязи.

– Вот охальник! – сердито заворчала ведьма. – Прямо из князей в грязи…

Договорить она не успела. Перед Бабой Ягой возник туманный призрак, сдуваемый сквозняком.

Яга прищурилась и удивленно спросила:

– Чернобог?

– Да, – прошелестело бестелесное существо. – Что же ты наделала…

С гибелью маленького дракончика под каблуком румяного детинушки в тот же миг улетучилась магическая подпитка орды.

Сила, удерживающая черных фурий в явном мире, исчезла, и они вспыхнули черным пламенем тьмы тьмущей и опали пеплом на плечи продолжающих сражаться людей. Сакральная битва добра и зла закончилась. В этот же самый миг монголы увидели наступающие волны свежих русских витязей, со сверкающими луковками блестящих шлемов и развивающимися знаменами с сердитым ликом нового бога!

И тогда ордынцы побежали.

Все! Все до единого метнулись врассыпную – свои дрожащие душонки спасать!

Не взирая на строгую дисциплину и страх смерти, степняки мелькали пятками, обтекая Красный холм, на котором продолжал стоять ничего не понимающий беклярбек Золотой Орды Мамай. Он продолжал смотреть на полный разгром своей непобедимой силы и не мог поверить в происходящее. Мамай обернулся в поисках поддержки степного сурового бога, который всегда стоял за его спиной и направлял его к великой власти, но темного монгола там почему-то не оказалось. Долго думать Мамаю не пришлось – пора было и ему спасать свою теперь никчемную жизнь. Впоследствии он смог в сопровождении своей личной охраны пробиться в дикое поле, а затем бежать в Крымское ханство.

Улепетывающим в панике воинам Мамая повезло меньше. Русская конница целых сорок верст преследовала их и полностью их уничтожила вместе с позорной генуэзской пехотой, иноземными наемниками и прочими искателями приключений, жаждущими в далекой Руси грабежом сколотить состояние на страданиях, горестях и смерти русских людей.

Бородатые голубоглазые мужчины в профессиональных доспехах на своих страшных конях настигали и били, настигали и били проклятого ворога. Полное уничтожение войска Золотой Орды затянулось до самой ночи, и только ангелы остались на поле битвы, заваленном убитыми и залитом кровью, оплакивая погибших защитников Руси…

– А что я наделала? – переспросила Баба Яга у призрачного Чернобога.

– Ты низвергла меня в Навь как простого смертного! – прошелестел беспомощный дух. – Тебе удалось перехитрить меня, так оставайся же теперь на моем месте. Вон он, твой трон, и моя корона огня…

– Убив тебя, я сняла с себя заклятие вечной старости!

Призрак заколыхался и не ответил, его облачко истончилось, и за миг до его исчезновения до слуха древней ведьмы уже с изнанки донеслись всего четыре еле слышимых слова:

– Ты умрешь жалкой смертью…

Баба Яга криво усмехнулась и прошептала:

– Подумаешь, напугал. Я этого уже четыреста лет жду…

Улыбаясь от уха до уха, Баба Яга повернулась к Иванушке и осеклась.

Княжич стоял рядом и удивленно смотрел на засохшую и уже потрескавшуюся до глиняной корки бывшую лужу.

– Бабушка, – тихо сказал он. – Мне показалось, что кто-то прошептал, что ты умрешь жаркой смертью. Это значит в огне?

– Вон оно как, – ведьма собрала старческие губы в точку, прикрыла левый глаз и протянула: – Мне, внучек, и на костре смерть красна, лишь бы моя, а не чужая…

Баба Яга заглянула за спину Иванушке, принялась озираться.

– А куда Аука мой запропастился? Где же он, дружок мой сердешный?

Иванушка скорбно отвел взгляд и печально возвестил:

– Бабушка, он сгинул на погибель в схватке с огромной змеей.

– Да неужто сама Ламия к нам пожаловала? – нахмурилась ведьма. – Это очень злая и свирепая кромешница, и где же она?

– Тут недалече, в пыли дорожной… мертвая… Я ее с превеликого страха кувалдушкой приплюснул, а она за миг до этого лешего нашего разорвала – убила товарища моего. И Серый волк чуть ранее пал в битве с тремя волкодлаками, он просил прощения перед своей смертью за то, что подвел тебя…

Яга горестно вздохнула и тихо сказала:

– Волка не вернуть. Это горькая правда, но у него волчат в округе как паучков за печкой. Он остался жить в своем семени, а вот о лешем не кручинься, внучек. Его же нельзя убить, он лесной дух Молохова урочища. Пока будет жить лес, будет жить и леший. Сейчас я его верну.

Баба Яга нахмурилась и неожиданно прохрипела заклинание «Леший очнись»:

– Див лесной, очнись немедля! Дух, явись в коряге пущей! Оживись!

И леший откликнулся. Он тут же выломился из плотного сплетения кустов на самом краю капища.

– Хозяйка, – проскрипел он. – Я – Аука.

Баба Яга добросердечно улыбнулась старому другу, а затем доковыляла до огромного перевернутого дуба, заплетенного толстоствольной сосной – трона Чернобога.

С душевным трепетом она взгромоздилась на неудобное сиденье и задумчиво покрутила в руках золотую корону черного владыки. Она долго колебалась, а затем зажмурилась и водрузила ее себе на голову.

Неожиданно корона соскользнула на шею ведьмы и, стиснув горло, вспыхнула ослепительным синим пламенем, и заполыхала ярко красным жаром.

– Прощайте навсегда! – успела выкрикнуть Баба Яга. Ее сгорбленная фигура, объятая огнем, затряслась и вдруг замерла на троне. К ней пришла самая настоящая смерть – страшная и жаркая…

Поздней весной 1525 года защебетали птички на разливах рек, а в глухой чаще старого леса зверье возрадовалось наступлению настоящего тепла – семейка из трех крупных кабанов и двух десятков полосатых поросят жизнерадостно проломила подлесок, хрюкая и размахивая скрюченными хвостиками. На болотах полетели на тягу бекасы и вальдшнепы, тут и селезни принялись без устали гонять уточку, завертелась жизнь, закипела.

Тут же в глуши и случилось неслыханное, невиданное и уже позабытое событие. В самой непроходимой чаще, в месте гиблом и нехорошем ожила заросшая, покосившаяся, давным-давно брошенная избушка.

Она зашевелилась, заскрипела половицей, а затем на вершок с ноготок привстала, всколыхнулась и медленно повернулась к лесу задом, а к Нави передом. Так она простояла совсем не много и уже к сумеркам вернулась, скрипя и вздрагивая, в прежнее положение. Застыла, как и прежде, без звука и шороха.

Лесные жители это событие пропустили, а человеческих гостей в этой части леса уже полвека как не бывало.

Вся в черном длинном одеянии, подобно строгой монашке, в избушку на курьих ножках с самой изнанки вошла сгорбленная дребезгунья-плакательница по имени Кручина. Она тянула длинные морщинистые руки к черному дубовому гробу, в котором под тонким саваном лежала усопшая Баба Яга.

Три дня Кручина заламывала длани и скорбно, опустив голову, причитала и вопрошала темноту:

– На кого же ты покинула Явь земную? Почто в Навь не пришла на успение? За что же ты, горемычная, Правь разгневала?

Мертвая Баба Яга спала мертвецким сном и, конечно, не слышала рыданий Кручины.

– Куда же ты подевалась, несчастная? – не унималась богиня печали. – Почему никто не знает, где ты? Какую вечность ждать тебя обратно?

И вдруг…

Тяжелый, протяжный вздох раздался под саваном.

Пыльное покрывало смерти резко откинулось в сторону, и протяжный вздох повторился.

Новая, оголенная, злая, сверкающая во тьме глазами, появилась она, снова молодая и бесконечно прекрасная Баба Яга!

– Это ты меня разбудила? – в горле чернявой девицы першило, и потому вопрос прозвучал сипло и грубо.

– Миновало годин сорок пять, – ответила Кручина. – Ты, баба, Ягодка опять.

– Я знаю, кто я, и знаю, кто ты. Ты – богиня скорби и уныния, ты пришла в мой дом, в мой склеп и кручинишься тут. Зачем пришла, отчего грусть-печаль принесла? Я должна была умереть и уже никогда не проснуться. Я уничтожила того, кто нарек на меня вечную старость, и теперь должна была просто лежать бездыханная, превращаясь в тлен, а мой прах в пыль.

Кручина покивала, как будто бы соглашаясь, но возразила:

– Тот, кто нарек на тебя вечное заклятие, низвергнут в самый нижний предел Тартара. Его больше нет. Ни в этом мире, ни в том, ни наяву, ни в Нави. Сгинул он, но ужасный бывший темный владыка повелел передать тебе его последние слова.

Юная Баба Яга уселась в своем любимом гробу, а затем выпорхнула нагишом на старинную, но гладкую дубовую лавку, свесила тонкие ножки и, грациозно потянувшись, зевнула.

– Говори уже, что он там велел…

– Черный владыка…

Очаг вспыхнул, и раздраженная Яга грубо перебила Кручину:

– Ну!

– Он сказал, что пускай теперь ты царицей будешь. Мол, пусть сама посидит сиднем на его месте, повертится ужиком на сковороде…

Яга яростно сузила тлеющие, как головешки затухающего кострища, глазки и зашипела на непрошеную гостью:

– Ты зачем ко мне пожаловала? Ересь никчемную болтать и оскорбления обидные выбалтывать? Ответствуй немедля! Почему я до сих пор жива?

– О! Царица! Некому теперь сие заклятие с тебя снять, – всхлипывая, воскликнула Кручина. – Ты теперь наша горемычная богиня, владычица пекельного царства и надсмотрщица стенающих душ грешников! Пойдем со мной! Там, на дне самого глубокого пролома темной Нави, тебя ждет мрачный замок и прекрасный уродливый трон… твой трон.

– Будь по-вашему, – вздохнула молодая Яга. – Я приду. Возвращайся, Кручина, туда, откуда пришла. На сороковой день меня встречайте.

Богиня скорби поклонилась в пояс и возвестила торжественно:

– В Нави тебя будут ждать, Царица!

После этих слов она удалилась. А ведьма отрезала густую гриву волос до самого пояса, долго приводила себя в порядок, пытаясь расчесать черную волну волос. За этим делом притомилась до боли в спине и тогда призвала прислужниц. И их на зов хозяйки откликнулось много.

Одни дочери лешего Ауки и болотной кикиморы Мары три дня вычесывали космы царицы, заплетая их в мохнатые толстые косы, а другие умащивали прекрасное тело юной ведьмы бесценными индийскими маслами и благовониями.

Лесавки-рукодельницы вышивали удивительной красоты алое платье, попутно сплетая из черной лозы и тонких золотых нитей венец с бриллиантами размером с крупный горох, а прочие варили непростую уху из принесенных крупных рыб, разламывали хлеба и черпали вино. Вечная ведьма пригубила терпкого, красного, как кровь, вина и отведала царской ушицы.

Мрачное выражение не покидало лицо ведьмы. Она размышляла, кручинилась – будь не ладна Кручина та! – смотрела бездонными глазами в свежевымытое окно избушки и вздыхала, и вздыхала, и вздыхала. Затем потребовала сшить ей новый холщевый наряд обычной селянки.

На следующий день, притомившись от назойливых прислужниц, ведьма зевнула и потянулась. Долго сидела на краю лежанки, покрытой шкурой медведя.

– Ох, девки лесные, как любви-то любовной шибко охота, – вдруг протянула молодая чаровница. – Настоящей такой любви бабьей, до дрожи в чреслах, до огня в животах.

– Как такое возможно, Царица? – прошептала одна из лесавок по имени Моха.

– А разве царицы не имеют права любить? – удивилась Яга.

– Имеют, имеют, – испуганно прошептала Моха. – Но ты же, Великая, не совсем царица, ты – богиня!

– А богиням любить не положено, что ли?

– Нет, нет, нет, нет, нет! – зашелестели испуганные прислужницы. Они потрясенно кланялись в подобострастном трепете.

– Значит, простоволосой девке из печной Красатинки можно любить, а мне, несчастной и вечной лесной дичке, не полагается?! А ну пошли отсюда! Идите чужакам косоглазым в лесу ноги заплетайте, а меня оставьте. Выметайтесь сами, не то порву на клочки!

Яга рассердилась не на шутку и прогнала всех.

На другой день она надела этот простой сарафан селянки и вышла во двор, в теплое утро. Ведьма придирчиво оглядела старый тын с черепами и подалась в чащобу лесную.

Многое изменилось в старом лесу. Одни деревья высохли и упали, а другие из подлеска до небес вымахали. Ручьи и небольшие речки изменили русла, а дремучая лесная река Ивата за минувшие десятилетия все берега порушила силищей весеннего половодья в разные годы. От такой красоты Яга даже языком от восхищения зацокала.

Вспомнила деревеньку свою, маменьку милую, родного папеньку, сыночка…

Здесь, на высоком обрывистом берегу речки Иваты она задохнулась от ужаса…

Имя!

Имя!!!

Она имя забыла, запамятовала! Сыночка своего, кровиночку позабыла никудышная мамка! И тут же спохватилась, обхватила голову руками, завыла звериным плачем! Пять веков! Пять сотен годов крутанулось, исчезло, а она все еще мыкается по белому свету.

– Сокол! Соколик! Соколушка ясный мой! – радостно и совсем незлобиво крикнула она медленным водам Иваты. – Слышите? Я не забыла! Моего сыночка звали Сокол! Это я сама его так назвала. Давно. Только умер он.

Поплакала малость, стесняясь саму себя, размазала слезы и пошла дальше.

А за рекой в просвете деревьев заиграли солнечные лучики. Там заливные луга, там по росе мужики из Красатинки на покосы дружно выходили в травяную пору, там и скот стерегли, и любовь была там. Ее любовь, Ягодкина, только вот в те, прежние, ныне несуществующие жизни. Ей даже показалось, что все, что происходило в эти века, случилось не с ней. Это все сон, туман и морока! Этого не может быть с простыми людьми, да и с царями не может. Поймите, глупенькие, так не бывает даже с вечными ведьмами.

Яга оглянулась, и оказалось, что она стоит на самом краю леса, и теперь осталось сделать всего лишь только шаг и она окажется в поле – широком и зеленом. Она навострила уши, кто-то пел красивым звонким голосом. Где-то совсем рядом.

Молодая ведьма вышла на свет и увидела его.

По неровному весеннему полю навстречу девушке-чернавке шел красивый высокий парень. Он не торопился, смотрел под ноги и спокойно направлялся к реке и, судя по всему, ее не видел. А вот она сразу приметила стать и рост парня. Широкие плечи, золотистые кудри и полное отсутствие бороды на лице заинтересовали вновь помолодевшую ведьму. Она внезапно выпорхнула перед ним и, чуть наклонив голову, улыбнулась.

– Ой! Девка! – остановился парубок и поправил котомку за спиной.

– Ты живешь в Красатинке? – игриво спросила она.

Тот утвердительно кивнул.

– Красивая какая, – протянул он и зарделся от своих же слов, как красная девица, но в ответ спросил: – Не боишься по урочищу одна шастать?

Ведьма хихикнула. Парень ей понравился и очень даже подходил для тех срамных мыслей, которые клубились в ее головке и огнем жгли молодое тело.

– Как тебя зовут, молодец? – с неожиданной хрипотцой спросила она и поджала, как лесная малина, алые губки.

– Жданом тятька с маменькой нарекли, – простовато ответил парень.

Хитрая девка так посмотрела на него, что у того даже дыханье сбилось. Молодой мужчина почувствовал некое душевное влечение и телесное переполнение. Он неотрывно и не мигая смотрел в распахнувшиеся, как бездонные омуты, глаза странной девушки с пятью косами и не мог отвести взгляд.

– А тебя, милая, как звать-величать? – не совсем уверенно вымолвил парень.

Яга отвернулась и, взяв его за руку, повела куда-то в сторону.

– Ягуша, – прошептала она и предложила: – Пойдем на реку? Ты же туда шел?

– Туда, – ответил парень, но руку не выдернул, поплелся за девушкой, как бычок на заклание.

– Ты идешь удить рыбу? – спросила она.

Он утвердительно закивал, не сводя глаз с гибкой талии девушки.

– Тятька велел окушков для ушицы надергать, пока он с пасекой управляется. Ну, вот я и подался к речке. Там у кромки урочища места хорошие – то омуток, то перекат. Здесь окушок добрый ловится, темный такой, полосатенький.

Ведьма хмыкнула, а парень неожиданно для себя принялся подробно рассказывать о том, как он наловчился ловить рыбицу для тятьки и мамки в здешних местах с помощью срезанных жестких волос с конского хвоста и тонкого костяного крючка.

Она слушала, а сама вела его до заветного бережка, а там, отведя взгляд в сторону, девушка внезапно приподнялась на носочках и чмокнула парня в лицо. Получилось нетерпеливо и не в губы, и не в щеку, скорее, в нос.

Но парень не засмеялся и не отстранил странную лесную девку. В полной уверенности, что заплутавшая девушка из окрестных деревушек ищет себе жениха, парень осмелел и ухватил ее в жарком, скомканном и порывистом поцелуе. Ждан думал, что на этом все и закончится, а если повезет, то он попробует уговорить девушку встретиться еще, завтра ли, через пару ли деньков, да лишь бы появилась и захотела его видеть.

Теперь он был готов ждать ее на этом берегу речки Иваты и искать, и ждать, и снова искать. Ночи и зорьки напролет. Ее одну, ее любимую и заветную.

Из книги «Рачение»

«Я стенала от желания звериного. Низ живота воспылал огнем! Хочу мужчину! До одури возжелала, до ночи в душе, до черноты в глазах! Мое новое молодое тело извивается от вожделения! Мне нужна мужицкая жидкость! И я заманю, обману, обольщу, зацелую, замордую! Молодой муж падет в моих объятиях. Я заполучу в своем стремлении все! Все! А потом убью его, очередного полюбовничка, в утеху на третьи дни убью. Чтоб в глаза смотрел, на голытьбу мою прекрасную…

А иначе не получится самое главное заклинание всей моей жизни.

Даже богам презрительного Ирия не подвласта эта сила…»

Ягуша крепко прижалась к Ждану всем своим стройным станом. Не отпуская губ друг друга, они завалились на подвернувшийся ворох сухой прошлогодней травы. Ягуша даже немного прокусила парню губу. Капелька крови выступила на месте раны и скользнула вниз, от этого Ждан совсем рассвирепел и теперь его уже ничто не могло остановить – молодой мужчина обезумел от страсти. Уже не думая ни о чем, он легко разорвал холщевый сарафан девушки и добрался до пылкого женского тела.

А она шептала и шептала ему в ушко:

– Здесь я, здесь я…

Ждан продолжал хватать ее натруженными крестьянскими руками, давить всем телом на лежащую на спине девушку.

В какой-то момент он дернулся, некрасиво заныл и обмяк.

Под берегом прыснули в стороны мальки не то от маленькой щучки, не то от крупного окунька, и ведьма промолвила:

– Вот она ж какая, окаянная любовная любовь, – и закатилась истерическим смехом, немного напугав парня.

Дальше ни разговор, ни новые объятия уже не склеивались.

Любовники договорились встретиться вновь на следующий день на утреннем полюбившемся неприметном бережке с плакучей ивой.

После этого они с облегчением расстались. Молодая и голая Баба Яга бежала в свой страшный лес, ловко перепрыгивая корни и сухие бревна бурелома, не особо разбирая дороги. Она наслаждалась своим юным телом, но где-то в глубине своей израненной серой души величайшая ведьма мира почувствовала себя презренной воровкой и мерзкой обманщицей по отношению к этому красивому, юному, но совершенно бестолковому парню.

Но и Ждан, совсем позабыв о просьбе отца наловить рыбки на ушицу, чувствовал, что он украл у этой чистой одинокой девушки ее будущую жизнь и счастье. Ему было стыдно. Даже тот факт, что он овладел женщиной, как положено мужчине, не радовал. Парень ощущал душевный трепет и вину перед этой неизвестной красавицей.

– Как же ее имя? – морщил лоб молодой мужчина. – Как же ее зовут? Ведь она назвала себя…

Примчавшись на небольшую пасеку отца, он долго стоял у кадки с водой, тщетно смывая со своего лица несуществующую грязь. Ему чудилось и чудилось, что его лицо, как мордочка у забравшегося в подклеть к курам лиса, в крови и пушку. А к вечеру с ветреного заката навалилось ненастье, и парень, помогая батюшке по хозяйству, с тревогой смотрел на низкие мокрые облака – о вылазке на заветный бережок пока не могло быть и речи. И потянулось ожидание. Непогодь расквасила землю и ходить далеко было опасно. Можно было промокнуть, застудиться и заболеть.

Ждан все больше и больше не находил себе места. Он работал, спал, обедал с маманей и батюшкой, присматривал за младшими братьями и сестрой, а сам все больше раздражался и дергался, пытаясь разглядеть скрытую от людских глаз дождливой пеленой дальнюю полоску Молохова урочища.

Ночью вызвездило – безвозвратно миновали семь дождливых дней, потеплело. Легкий ветерок иссушил пригорки, и Ждан, не дожидаясь розовой зорьки, рванул к дальнему изгибу реки. К ней! К ней! К ней! Он чувствовал, что пропал.

А она ждала, она была там, голая, прекрасная и простоволосая.

Кто-то сильный установил шатер около старой ивы, но парня этот факт не насторожил. Он заприметил знакомый гибкий стан еще издалека и теперь даже на миг не мог и не желал отвести в сторону свой жаждущий взгляд. За откинутым пологом шатра чадила медная лампада, а там, внутри, была она.

Подобно восточной царице девушка возлежала на кошмах и коврах невероятной красоты, но парень и этого не заметил. Одержимый страстью, измученный ожиданием, он как зачарованный смотрел на манящий силуэт и не замечал окружающих перемен. А колдунья-чаровница, прекрасно зная, что молодой мужчина увяз в ее чарах, даже бровью не повела. Ее гибкий силуэт будоражил кровь юного любовника. Она нарочито качнула грудью, а затем томно выгнулась, открывая взору парня оголенные ножки.

Легкий дурманящий дымок тонкой струйкой подавал неизвестный аромат на всю округу. Он пьянил и одновременно горячил молодую кровь. Ждан набрал полную грудь воздуха и резко выдохнул. С полным вдохом он ощутил на себе этот неизвестный дурман. Ждан отбросил тонкую прозрачную ткань полога в сторону и ворвался в шатер.

Ягуша хихикнула и, дождавшись приближения парня, дунула с открытой ладони темную пыль прямо в лицо Ждана, а он даже и не заметил этой оказии. Белки его глаз налились красным, и он неожиданно проблеял нечто нечленораздельное. В одержимости своей он тянулся к ведьме, и окружающие вещи расплывались, теряли форму и не имели для него никакого значения.

Он запутался в подушках и тканях, но все равно полз к ней, и…

…И она допустила его дрожащее от возбуждения тело к себе. И он, истомно выдохнув, почти взвизгнув, принялся наслаждаться ее жестокой нежностью, и наслаждался ею до наступления утренней зорьки и приближающейся обжигающей боли сладострастия.

Ведьма царапала до крови спину Ждана, его сильные, покрывающиеся противной рыжей щетиной плечи. Она кусала его за шею и грудь, но молодой любовник уже не был человеком. С каждым нетерпеливым движением, с каждой пролитой каплей крови, с каждой болезненной раной, нанесенной зачарованному парню Бабой Ягой, он преображался в неведомого зверя. Он почти не чувствовал боли. И в последний миг, который так ждала колдунья, он уже не закричал, а зарычал, как дикий лесной кабан.

Бесстыжая ведьма с брезгливым выражением на лице нацепила на скомканные волосы несчастного парня венок беспамятства, сплетенный из ветвей репейника, а затем окровавленными ногами оттолкнула от себя заверещавшего оборотня.

– Отпусти Чернобога! – неожиданно выдало существо, потешно пошевелив мохнатыми ушами.

Молодая Баба Яга засмеялась.

– Кто ты такой, чтобы просить за него?

– Отпусти, ты все можешь, отпусти!

Баба Яга нахмурилась и сузила веки.

– Понятно теперь, почему этот милок на меня на кромке леса вышел.

Колдунья запахнула наготу тончайшим сари и, выбросив вперед указующий перст, повелительно вымолвила:

– Назовись немедля, не то…

Ее глаза наливались гневом, указательный палец задрожал, выбрасывая небольшие зеленые искорки. Она поняла, что если этот кромешник сейчас же не ответит, то она его попросту уничтожит. И самое важное – она знает, каким образом разорвет изнутри этого вакха на сизые жилки, розовые косточки и мохнатые шкурки!

Вакх уловил темное намеренье царицы и тут же залебезил:

– Не убивай меня, матушка царица, я глупый, долгая думка мне невдомек. Звать-величать меня Бакос, сынок Выя Змеевича я. От него и пришел. В девках румяных и вине разливанном толк знаю, а о чем-то другом долго толковать не умею. Папенька мой за дедушку хлопотать к тебе меня прислал, посоветовал приласкать тебя от всех огней, чтобы ты разомлела и по-бабьи обмякла, а затем согласилась с просьбой папеньки. Я в душу к парню этому залез, когда он на костер смотрел и о тебе мечтал, а ты, великая, меня хитрее оказалась, нутро мое на свет выявила. Вот…

Вакх Бакос перевел дыхание и продолжил:

– Папенька мой сильно просит за черного бога.

Вакх закончил свою тираду и бухнулся на колени, приняв вид рабский и униженный. Он, как кот выпрашивающий сметану, слегка урчал и мурлыкал, ожидая ответа.

Ягуша долго смотрела на него, то приходя к решению убить на месте, то передумывая, восхищалась коварству темных сил, которые теперь пресмыкались перед ней.

Наконец, поразмыслив, она объявила:

– Раненько вы за спасением Чернобога пришли. Я вот уже пять веков мыкаюсь, а вы даже сорок пять лет не стерпели. Пройдет еще пять веков, вот тогда и посмотрим. А сейчас сгинь с моих глаз, слащавый Бакос, а то на срамоту греховную меня смущаешь. Ты мне более не нужен.

Она хлопнула в ладоши.

Вакх округлил глаза и заблеял, когда огромная живая коряга ворвалась под полог шатра, с легкостью великана подхватила его на загривок и унесла в дремучий лес.

Баба Яга только и успела выкрикнуть вдогонку:

– Изыди из тела парня младого, Неждан!

Все жаркое лето Ягуша простой девкой бродила по окрестным деревням. До самой осени в Навь не решалась входить. Все опасалась невесть чего. Знала, что ждут ее там, а душа наперекор – не идут туда ноги.

Вот и гуляла ведьма по округе – высматривала, вынюхивала, подглядывала черными глазищами – все подмечала. Парней высматривала, да с молодыми мужиками заговаривать пыталась. Бесстыжие и распутные мысли по-прежнему роились в ее голове.

А ведь, бывало, зайдет она в новое селенье, хоть и молодая, но с клюкой, и плетется от тына к тыну.

Однажды в жаркий день, в самом конце лета постучалась к хозяевам крайней хаты и спросила жалобным голосом:

– Дайте, степенные люди, путнице вашей прохладной водицы напиться, а то умаялась вся дорогу пятками гладить.

Вышли к ней в тот день из чистенькой да ладной избенки уже немолодые муж с женой – лица черные от горя.

– Исполать тебе, путница! – поклонились они. – Нако вот попей из крыночки парного молочка коровьего.

Ведьма насторожилась, пропуская окрестные запахи через широкие крылья носа, все разом охватила и поняла. Она приняла крынку, отпила молоко и спросила хозяев:

– Где он? Вижу, лихоманка в ваш дом пробралась. Все-то у вас рядком да ладком, а вот горе горькое склизкой гадиной за грудь ухватилось и режет. А ну, показывайте хворого, а то пора мне.

Муж с женой переглянулись и повели страшную гостью к себе в горницу. Там на лавке, на шкурах лежал под плотным лоскутным одеялом малец семи лет. Черные круги вокруг глаз сверкали тьмой, предвещая скорую смерть.

– В прошлую зиму доченька наша померла, – с горечью в голосе пояснила хозяйка. – А нынче внучек захворал шибко. На заморозки в реку упал и, мокрый, на ветру застудился насквозь. Это наш Соколик…

Ягуша задохнулась, резко повернулась к этим несчастным людям, разыскивая подвох в их лицах. Ее потусторонний взгляд блуждал по их прикрытым векам и не находил издевки. Да и откуда знать этим простым селянам, что и у нее когда-то был сынок по имени Сокол.

Люди увидели ее жуткий взор и отшатнулись, пытаясь заслонить полумертвого мальчика от ужасающей ведьмы – в том, что перед ними лесная ведунья, они не сомневались.

Ягуша все поняла и неожиданно успокоилась. Она молча отстранила в сторону мужчину и женщину. Ведьма сердито цыкнула на них и плюхнулась на колени, склонившись над тяжело дышащим ребенком.

Она приоткрыла затхлое одеяло и сразу все увидела и рассмотрела все мельчайшие подробности! Так и есть! Застудился паренек. Грудь Сокола трудно вздымалась, а затем с еще большим трудом выталкивала из себя тугой воздух, она пылала в магическом зрении ведьмы. Дуть нельзя – раздуешь полымя до самого конца, поэтому она мысленно взметнула руки вверх, а затем погрузив их в трепещущую грудь мальчика, выхватила из легких что-то мерзкое и сразу замотала в подвернувшуюся тряпицу, а сама при этом шептала и шептала заговор «Хворь стынь»:

– Лихоманка не жги живот! Стынь жар, отвергнись смрад. Хворь изыдь!

Ребенок дернулся и замер с закрытыми глазами.

– Он умер! – запричитала пожилая женщина. – Он умер!

Дед мальчика выпрямил спину, как кол в заборе, и замер, зажмурившись – он боялся заплакать от горя рядом с этой темной колдовской девкой.

Ведьма криво усмехнулась и с неожиданной нежностью погладила головку спящего мальца.

– Хороший какой, – прошептала Ягуша и поднялась на ноги.

Причитания женщины стихли.

– Он спит? – всхлипывая, спросила она.

– Да, – спокойно отвечала Баба Яга. – Он будет спать и очень долго жить.

– Спасибо тебе, великая знахарка! – зашептала женщина, размазывая по лицу слезы. – Но нам нечего тебе дать. Скромно живем.

– Крынку с молочком дайте еще разок, – улыбнулась Ягуша, с удовольствием наблюдая, как наливается здоровым румянцем лицо спящего Сокола. Она еще раз погладила мальчика и вышла во двор, а за ней и дед поплелся на непослушных от волнения ногах.

Недалеко от избы был сложен из грубых камней небольшой, уже закопченный золой очаг. Здесь в теплое время хозяева готовили похлебку.

– Запали хворост! – приказала Ягуша.

Дед с испугу пригоршню тлеющих березовых угольков из печи в доме принес. Прямо в руках нес, бегом бежал – так угодить хотел страшной спасительнице от страха и радости – вперемешку.

Дровишки в летнем очаге занялись быстро – защелкали, зашуршали. Легкий дымок сменился открытым пламенем.

Яга бросила в огонь свернутую в ком тряпицу и, подержав открытые ладони над языками пламени, промолвила:

– Хворь в ней. А когда сгорит, после и пепел тут же зарой в землю да притопчи следом. И еще! Вот тебе монета рубленная, серебряная.

Дед отрицательно замахал головой.

– Это мы перед тобой в неоплатном долгу!

Яга кивнула, но ответила немного нервно:

– Это не вам с бабкой, а Соколу на мед и молочко.

После этих слов она удалилась в задумчивости, а пару монет на полено положила.

Шла недолго.

В центре поселения раскинулись несколько огороженных усадеб с высокими домами – и печи с изразцами, и крыши с петухами, и окошки с резными ставенками.

– Будут ли и здесь добры к бедной страннице?

Молодая Баба Яга настойчиво постучала в суровые ворота и долго ожидала звука тяжелого засова.

Ворота медленно отворились.

– А ну не балуй! – прохрипел толстый, неприятного вида бородатый хозяин в богатой рубахе. – Чего тебе, глупая девка? Хочешь кнута отведать?

Колдунья криво усмехнулась, оголив в полуоскале белоснежные зубы, и ответила:

– Я путница. С дороги лесной, петляющей. Дайте, добрые люди, жажду долгую утолить.

– А ну-ка возвертайся туды, откуда пришла, – рыжебородый мужик вытер рукавом жирные губы и грязно усмехнулся: – Знамо дело – воды ей, а сама на курей и скот пялится.

Баба Яга в ответ поклонилась, а затем встала на цыпочки и действительно заглянула за спину распоясанного мужика. Потом медленно, по слогам ведьма произнесла:

– Хорошие у тебя коровы… и куры…

Она повернулась и пошла восвояси.

Слева за плетнем сгорбившаяся бабка изо всех сил пыталась перекрестить Ягушу, окропить ее святой водой и победить крестным знаменем.

Ведьма повернула голову и сказала:

– Хорошие у тебя огурцы, бабуся…

Бабе Яге совсем скучно стало. Люд не меняется, хоть сто лет минует, хоть пять сотен. Пора облачаться в новое алое платье и собираться в трудный путь до самых нижних пределов Нави.

Ягуша пошла к ближайшему лесочку, а за спиной поднимался вой. Это заголосили мужики и бабы. Коровы одна за другой заваливались на бок и тут же сдыхали, не в силах даже замычать. И куры принимались вдруг бегать по двору, хлопать крыльями, затем хромать и падать в пыль уже мертвыми, усиливая переполох.

– Коровья смерть! – заголосили люди, а за ними этот крик подхватывали другие. – Курья смерть!

И наконец истошно закричали:

– Ведьма!

Закричала и бабка – листья ее отменных огурцов прямо на глазах желтели и сворачивались, а плотные зеленые огурчики размягчались и чернели.

Крепкие мужчины вооружались, кто чем мог, и вот уже толпа двинулась вдогонку, ощетинившись кольями и вилами.

– Такое уже бывало! – вечная ведьма обозлилась и повернулась к разъяренной толпе лицом, от животного возбуждения она распахнула глаза и принялась указательными перстами обеих рук указывать неизвестно что, неизвестно кому и неизвестно зачем.

И вдруг мир потемнел. У всех ее преследователей в ушах нарастал неприятный разбойничий свист, а за ним и жуткий женский хохот. Хохот проникал прямо в голову. Боль стучала тяжелым пульсом в висках. Да и привычные тропки-дороженьки неожиданно отворачивали куда-то в сторону – обратно, к деревне, а потом и вовсе исчезали. Затем налетел ветер и задул пару зажженных второпях факелов, а после закружил пыль-песок и ударил по глазам всех тех, кто вознамерился немедленно найти и покарать злую ведьму. А там, сразу за кромкой леса, поднялся нескончаемый гвалт в тысячи птичьих глоток. Вороны! Они заслонили солнце своей армадой! Но атаковать людей не стали – эти жуткие стайные птицы гадили и гадили на головы струхнувших мужиков. Хуже всего то, что случилось далее – два симпатичных белых облачка из поднебесья провалились вниз, почти до самой земли, обернулись сизыми тучками, продолжая наливаться тьмой, быстро обменялись горизонтальными близкими молниями, при этом совершенно ослепив и оглушив преследователей. Да и какие теперь из этой трусливой разрозненной мокрой кучки преследователи?

Никакие!

Они наконец-то встали, побросав колья, отплевываясь от птичьего помета и пыли и затравлено поглядывая друг на друга. Темные мужики уже поняли, что надо бежать обратно, быстро и без оглядки, но еще стеснялись сами себя!

Когда же на их головы посыпались градины размером с голубиное яйцо и сразу за этим пошел кровавый дождь, терпение радетелей справедливости и самосуда закончилось и они побежали – назад, к деревне, подальше от этого ужаса, в тишь да гладь деревенской жизни без жестоких колдунов и свирепых ведьм, убивающих скотину одним лишь взглядом.

Ягуша улыбнулась – она не стала их преследовать и кары изуверские прекратила.

– Тьфу на вас, несчастные! – сказала она и подалась в лес.

На опушке Молохова урочища она заметила стайку ярко-желтых ловких птичек с черными головками.

– Снова жуланчики[19] прилетели, – с грустью прошептала под нос Баба Яга. – Значит, скоро студеная Морана снова вступит в свои права. Хватит медлить.

Но вернувшись в избушку на курьих ножках, завалилась на лежанку и валялась на медвежьих шкурах, полностью окунувшись в дремоту, сонливость и темные мысли. Иногда что-то записывала, вздыхала, иногда скрипела зубами в темноте… И – решилась.

Время пришло.

В один из хмурых, но не дождливых октябрьских дней, в самый полдень из избушки на курьих ножках выскользнул тонкий девичий силуэт в алом платье и черной, блистающей огромными драгоценными каменьями короне на голове.

Она медленно бродила вдоль тына с черепами, смотрела в небо, вдыхала осенний прозрачный воздух, с грустью вздыхала, сетовала на что-то, а затем медленно зашла обратно в хату, тщательно притворила дверцу, звякнув тяжелым черным засовом. Там она уперла руки в боки и неожиданным шепотом скомандовала избушке:

– А ну, изба, повернись к лесу дворцом, сюды – крыльцом, к Яви – задком, а к Нави – передком!

Избушка послушалась – стронулась, медленно двинулась, поскрипывая и вздыхая. Она, как старая замшелая курица, нахохлилась, вздрагивая и подергиваясь, повернулась на насесте и вдруг замерла.

– Вот и приехали, – усмехнулась Яга.

Ведьма вновь громыхнула засовом и, толкнув дверь, сделала первый шаг в неизвестность.

Сразу пахнуло сухим жаром каленого песка. Яга вступила на хрустящий слой Первонави и захлопнула за собой кованую дверь одиноко стоящей во тьме древней сторожевой башни.

– Я здесь! – выдохнула Баба Яга. – И где же вы, мои встречальники?

Ведьма пошла вправо, в сторону раскаленного мостика. Туда вела знакомая ей тропинка.

Калинов мост пылал, горела под ним и река Смородина.

Ягуша усмехнулась.

Здесь в Нави ее могущество удесятерилось. Она почувствовала это сразу. Теперь ей не надо было произносить заклинания вслух, хватало попросту замыслить желаемое – и прихоть колдуньи тут же осуществлялась.

Коснувшись отшлифованной временем деревянной клюкой поверхности моста, колдунья тотчас его остудила. Наверное, там, в явном мире, он даже заледенел бы и покрылся сосульками, но здесь, над огненной рекой, он попросту не успевал до конца остыть и даже принялся нагреваться.

Баба Яга, не мешкая, перешла на противоположный берег и остановилась. К ней, переваливаясь на коротких ножках, шел хранитель и местный часовой – семиглавый воин с хвостом и гребнем, злой и неподкупный Змей Горыныч.

– Мы ждали тебя, богиня! – хором пробормотали головы стражника. – И Вий ждет…

Прогрохотав эти слова, Змей Горыныч поклонился и отошел в сторону, открывая дорогу, пыхнув дымом сразу из двух голов. Яга мимолетно склонила голову и пошла дальше – она не знала, что и ответить.

Чем дальше она уходила от пылающей речки, тем темнее становилось. Теперь уже не так пахло паленым, да и жар спал, но почему-то появился смрадный запах. Она шла по брусчатке, по еще одной дороге Чернобога, и диву давалась. Камень к камню, булыжник к булыжнику. Было заметно, что этой дороге много тысяч лет, она местами поистерлась, но выглядела как новая, вчера построенная дорога – ни трещинки, ни скола.

Вдоль брусчатого пути иногда проплывали грубые чадящие лампы. Они больше давали неприятного дыма, чем света, усугубляя сумеречную, уплотняющуюся с каждым шагом тьму. А впереди Яга заметила нескончаемое поле каких-то жутких растений или даже корней, или непонятных крупных пней.

– Это умершие, богиня, – хихикнул кто-то над самым ухом.

Баба Яга резко развернулась и увидела над головой крохотного хвостатого человечка с рожками на темечке и поросячьим пятачком на мохнатой мордочке, отчаянно взмахивающего кожистыми крылышками.

– Я демон Байталь, меня послали тебя встретить.

– Упырь, что ль? А поважнее никого не нашлось?

– Богиня, мы тут все Вию Кромешнику подчиняемся, – летучий демон стрекотал крыльями на уровне лица ведьмы и смешно сопровождал свои слова жестикуляцией. – А он повелевает, как умеет, конечно. Он послал меня навстречу к тебе.

– Что же ты так долго ко мне летел? – спросила Яга.

– С самого нижнего предела лечу, вот и припоздал. Не серчай, богиня. Первый предел Нави неинтересный. Здесь никого не пытают и ни над кем не измываются. Сюда мертвяков смерть приводит, а они посиживают тут и свою очередь ждут.

– А куда им торопиться, людишкам-то умершим?

Упырь мерзко рассмеялся и с явным удовольствием ответил:

– Тонко замечено, богиня! Умершим, усопшим, убиенным. Они тут веками могут изнывать в ожидании своей очереди на второй предел, особенно невинно загубленные души страдают.

Великая ведьма шла и вглядывалась в тысячи проплывающих мимо нее покойников. Эти искаженные мертвецкой скорбью лица поворачивались к ней, и многие тянули к ней иссохшие руки в грязных лохмотьях.

Нескончаемый путь Чернобога терялся вдалеке беспросветного предела, и только чадящие огоньки факелов мерцающей гирляндой выдавали изгибы уже невидимой в сумраке дороги.

– Далече топать ножками? – остановилась Баба Яга.

– Проходов в нижние пределы много, – парящий демон то поднимался, то опускался, а затем свалился вниз, плюхнулся на брусчатку дороги, по-простецки уселся, вытянув ножки. – Мне подумалось, богиня, что ты желаешь оглядеться и ознакомиться с первым пределом.

– Ты чего расселся, как опупок на пузе? – нахмурилась ведьма. – Я иду нынче к своему престолу и задерживаться здесь не собираюсь, да и рассматривать здесь нечего.

– Здесь есть и твои жертвы… Преслава…

– Заткнись! – зашипела ведьма. – Или у тебя тотчас рот зарастет!

– Молчу, богиня…

Яга повернулась и пошла по дороге.

– Указывай путь на второй предел, а то мы до зимы не управимся.

Неожиданно демон Байталь вскочил на ножки и направился пешим порядком. Он ковылял за ведьмой и не успевал.

– Великая! – позвал упырь. – Богиня! Дозволь мне на твое плечо. Крылышки мои не для полетов, а чтобы крючками цепляться за своды черного замка Тартара. Умилостивись к своему жалкому слуге.

Яга вскинула бровь, но разрешила.

– Если когтями уколешь – съем тебя и косточек не оставлю.

Она протянула свою волшебную клюку скругленной рукоятью к маленькому демону, но тот довольно бодро взмахнул своими крыльями, уселся на левом плече Бабы Яги и быстренько сложил вдвое свои кожаные крылья.

– Спасибо, богиня! – расплылся в довольной улыбке демон Байталь. – Теперь мы сможем быстро спуститься в нижние пределы.

Баба Яга повернула голову и трижды плюнула через левое плечо, прямиком в мохнатое рыльце демона.

– За что, великая? – заныл упырь.

– За то, что солгал, – ухмыльнулась ведьма, но решила пока не сгонять с плеча это маленькое и тщедушное существо.

Байталь втянул в плечи свою тонкорогую головку и промолчал.

Впереди показалось разветвление дороги. Вправо уходил широкий путь Чернобога, а влево – извилистая, вымощенная булыжником узкая тропка.

– Нам налево, – шепнул демон прямо в ухо.

Тропа эта петляла недолго, скоро она уперлась в древний грот с черным зевом и толстой кованой решеткой невероятной красоты. На петлях висел пудовый замок, и где взять ключ от него, Ягуша не знала.

– Ключ от этого замочка висит на поясе ключника.

– На поясе Вия? – ей почему-то стало смешно, и она нервно засмеялась.

– Но тебе, великая, не нужен ключ. В твоих устах главное слово откроет любые замки.

– Жизнь? Любовь? Добро? – неуверенно спросила ведьма.

– Нет! Что ты! Это богохульство! – замахал ручками демон. – Ты знаешь это слово! Знаешь!

– Знаю! – Баба Яга зло прищурилась и крикнула: – Смерть!

Пудовый замок громыхнул и повис на одной петле. Одна из створок решетки со скрипом приоткрылась, и ведьма с демоном на плече юркнула в образовавшийся зазор, в темноту, ощутив под ногами крутые ступени уходящей вниз, закругляющейся против часовой стрелки винтовой лестницы.

В полнейшей тьме Баба Яга шла на ощупь, держась за крупные камни, вытесанные из гранитных глыб. Спустившись вниз на два десятка ступеней, Яга услышала, как захлопнулась наверху дверь и кто-то неизвестный закрыл замок.

Шла долго и с опаской – устала от этого. Затем остановилась и представила призрачный свет. Тотчас же между рогами демона пробежала искорка и загорелся небольшой призрачный огонек. Этот светляк хорошо освещал небольшое окружающее ведьму пространство и уходящую вниз винтовую лестницу, несмотря на появившиеся танцующие ломаные тени.

Теперь спускаться стало легче, и через час она достигла дна.

Здесь тоже имелась своя дверь и свой замок. Решетки не было, тяжелая дверь состояла из одной дубовой плахи толщиной в ногу человека. Дверь почернела от времени, пыли и гари. Опытная ведьма повторила заветное слово – двухпудовый замок сам открылся и дверь распахнулась.

– Пожалуйте в предел Злость! – возвестил демон Байталь и хихикнул. – Милости просим! Ужасы здесь, я бы сказал, на любителя. Если ты, великая, любишь сверчков за печкой, то тебе здесь понравится.

Порыв ветра попытался сорвать корону с бриллиантами с головы Ягуши, но она создала в своем сознании образ пустынной колючки – и в короне, сплетенной из черной лозы, мгновенно выросли шипы. Они крепко зацепились в плотной шевелюре ведьмы, не причиняя ей вреда. Теперь ветер ее не страшил.

– Кто сторожит сей предел? – спросила Яга.

– А они уже здесь. Они рядом. Обычно стражи Злости подбираются со спины, и ты не узнаешь об этом до самого последнего мига.

Яга повернулась и вздрогнула – за спиной действительно на нее взирали два огромных омерзительных существа, пошевеливая парой длинных усиков, торчащих из ротового отверстия. Этим демонам не было места в явном мире. Это были порождения Нави, и немногие люди смогли бы увидеть этих кошмарных существ в своем горячечном бреду.

– Они похожи на сороконожек с гусиной шеей и мерзкой пастью. Почему я не вижу их глаз? Мне показалось, что они смотрят на меня.

– Богиня, эти преданные тебе демоны – химеры. Их тут много, но они слепые. Да и зачем им глаза в этом пыльном и ветреном пределе? Этих двух зовут Сцилла и Харибда, а где-то недалече и третья сестрица обитает – Присцилла. Они умные и все понимают.

Баба Яга неотрывно смотрела на жуткие создания, а те застрекотали и в мгновении ока исчезли из виду. Они показались на гребне холма. Там уныло шли дрожащие души злых и самовлюбленных людей. Сцилла, Харибда и Присцилла возникли ниоткуда и до того, как разорвать на части этих несчастных людей, стрекотали перед лицом своих жертв, нагоняя на них страх и ужас, а затем откусывали голову или руку грешника.

– У них тяжкая доля, – задумчиво произнес демон на плече Бабы Яги.

– У грешников? – уточнила ведьма.

– Что ты, богиня! У химер. Ведь каждую полночь души грешников возрождаются вновь для нового извечного убийства, а бедненьким химерам приходится снова и снова разрывать грешников на части.

– Пожалуй, – кивком головы согласилась Ягуша. – Все, что на первый взгляд кажется злостью, на самом деле может оказаться тяжелой работой.

– Да, богиня! Ты мудра и непостижима в своем величии!

Яга поморщилась и ответила:

– Будешь врать – сброшу в пыль и пойдешь своими пятками бренчать по брусчатке. Лучше покажи, где спуск на третий предел!

– Колодец совсем рядом, вот он!

То, что открылось ее взору, более напоминало оборонительное сооружение или, на худой конец, основательный передовой редут, чем колодец для забора воды. Толстенные каменные стены с бойницами выше роста великана неприятно поглядывали на приближающуюся повелительницу Нави.

Здесь, в центре сооружения, виднелся широкий колодец. Яга поднялась по ступеням и посмотрела вниз. Глубина колодца поражала.

– Дна совсем не видать, – прошептала Ягуша и обвела взглядом пять горящих факелов, освещающих пространство вокруг колодца.

Ведьма не стала долго смотреть вниз, она подбежала к стене и выдернула горящий факел из кованого крепления. Не колеблясь, швырнула его в темноту колодца и ахнула. Промасленная горящая тряпица хорошо давала огонь, и поэтому пламя падающего факела было отлично видно в темноте.

Факел падал и падал, падал и падал…

– Глубоко, – задумчиво выдала Яга, всматриваясь в последнюю искорку света. Дна у колодца не было.

– Не волнуйся, богиня, мы полетим вниз с ветерком, ничем не рискуя, – демон Байталь щелкнул пальцами, и тотчас из глубины сооружения появился огромный мужиковатый демон почти трехметрового роста, с рогами и козлиной мордой. Мощными руками он быстро выдвинул из темноты похожую на виселицу балку. Большое деревянное ведро, похожее на драккар викингов, свисало на цепях и медленно раскачивалось. Красный демон крутанул исполинский барабан у самой каменной стены – цепь стравилась и драккар опустился к ногам Ягуши.

Хранитель колодца заблеял и поощрительно замотал головой.

– Отменная лохань! – хохотнула Баба Яга.

– Да, богиня, – заерзал на плече демон. – Пора вниз. Он нас опустит.

Ведьма забралась в спускаемое устройство и уселась на небольшую скамеечку. Огромный слуга со скрипом и бренчанием цепей сдвинул блок виселицы над бездонным зевом колодца и выдернул клин барабана.

– Ух…

Ведро с главнейшей пассажиркой падало в черную глубину, не касаясь стенок колодца. Летели недолго. Удерживающая цепь, натянутая до предела, поскрипывала от напряжения. В какой-то миг скорость падения уменьшилась, а потом ведро замерло, раскачиваясь и постукивая по вечным камням закругленных стен. Драккар дернулся и совсем опустился на пыльную площадку, придавив брошенный ранее факел. Потухший призрачный свет вновь вспыхнул в рожках Байталя.

В свете огонька сразу показался горизонтальный сводчатый туннель. Яга ступила на замшелые камни и пошла по единственному пути, не оглядываясь. Этот ход несколько раз повернул и вдруг вывел к выходу из горной пещеры!

Яга даже присвистнула – перед ней открылся огненный мир. Отдаленные вулканы извергались за горизонтом. Где-то очень далеко из жерла одного из них текла вязкая огненная река. Черно-серые тучи клубились над этим неприветливым миром. Жар, пыль, пепел и красный песок.

– Милости просим в предел Жестокость, – прокричал в ухо маленький демон.

– А здесь шумно, – заметила Ягуша. – И дыхание теснит.

– Да, великая! Здесь жестоких грешников наказывают. Здесь жарко и шумно. Грешники страдают от жажды и бредут к маленькому озеру в центре долины, а там им разгрызают глотки вон те милые собачки.

Баба Яга внутренне напряглась – к ней бежали сразу более десятка ужасных собак, размером определенно выше самой крупной лошади. Пахнуло серой. Пасть ближайшего пса светилась и дымилась, а с железных ржавых клыков капала вязкая грязная слюна.

Собаки сгрудились перед Ягой и принялись припадать на передние лапы, кланялись и, как молочные щенки, мило и приветливо махали жуткими зазубренными хвостами.

– У них есть имена? – спросила ведьма.

– Нет, великая. Мы называем их Псы Жестокости или Собаки Нави. Их очень много тут водится. Они веселые и общительные чудовища.

Баба Яга протянула руку, и тогда самый крупный пес растолкал всех остальных и подставил уродливую голову под пальцы богини. Яга погладила этого невероятного монстра и спросила:

– А можно я назову его Чапуша?

– Он будет очень счастлив! А почему ты выбрала это странное имя? – демон на плече зашевелился и даже замахал крылышками от радости. – Я догадался! Да! Это древнее имя предтеч?

Яга скривила губы и вдруг, улыбнувшись, пояснила:

– У него в пасти чья-то человеческая рука, и он, когда ее жует, издает потешные звуки «чап-чап». Вот я и подумала назвать его Чапушей.

– О, великая! Никто до тебя еще ни разу не давал имена Псам Жестокости. Несомненно Чапуша станет вожаком в этом пределе!

Баба Яга перестала гладить чудовищного кобеля и устало спросила:

– Где проход на следующий предел? Что-то я притомилась.

– Если мы поскачем на этом псе, то, я думаю, он с радостью пронесет нас через предел Изуверство до самого предела Пропасть.

Демон Байталь сложил обратно за спину свои крылья и продолжил:

– Там, великая, ты сможешь передохнуть. На краю бесконечной пропасти стоит зловещая твердыня! Нарочито для тебя построенная крепостца, скорее, даже дом охотника или загородная резиденция царицы мертвых. Кащей назвал ее Орлиный Уступ. Ее возводили четыре сотни лет, – проговорился маленький демон, а в следующий миг прикусил язык и замолк. Байталь молчал, ожидая вопросов по этому поводу, но ведьма не придала этому значения. Тогда он продолжил: – Она…

Баба Яга недовольно щелкнула демона по мохнатому пяточку клюкой и сказала:

– По пути расскажешь, не то мы тут от голода и жажды скрючимся, а смерти все одно нет. Так и будешь в этой угарной пустоши сухой кочерыжкой валяться. А мне на сереньком волчишке всадницей уже доводилось пятками под бока тыкать, и на этой зверушке смогу.

Демон Чапуша с радостью подломил переднюю лапу, и Яга быстро уселась на демонического пса. Теперь от него пахло кровью и опаленной шерстью.

– Прикажи ему, великая, и он понесет! Он знает куда! – подсказал маленький демон.

Так и случилось.

Ягуша похлопала пса по загривку и сказала:

– Не стряхни нас! Рысью беги в замок на краю пропасти.

– В Орлиный Уступ, в Пропасть, – тихо добавил Байталь.

И пес помчался по известным только ему тропкам третьего предела Нави. Он мчался, перепрыгивая огненные ручьи и окаменевшие потоки лавы. Почетную всадницу сопровождали многие другие псы. Они бежали клином, как птицы в небе, и рычали, извергая огонь из пасти.

Этот эскорт сопровождал Ягу до огромной одинокой скалы под названием Перст Чернобога. Туда и стремился сейчас огромный пес, унося на себе Бабу Ягу и ее маленького крылатого проводника.

У подножья скалы зияла темным зевом пещера, в которой, наверное, и дракон смог бы пролететь, не касаясь крыльями стен.

Пес ворвался в пещеру и, не сбавляя ход, выскочил в естественный зал колоссальных размеров, откуда отходило несчетное множество ходов, галерей и рукотворных сводчатых коридоров, которые в свою очередь делились, разветвлялись, кружили, зачастую заводя в тупик со смертельной ловушкой. Но пес проник в смертельный лабиринт легко и свободно, он с легкостью находил правильные повороты и даже подсвечивал себе огненными глазами в самых темных и беспросветных местах.

В какой-то момент Баба Яга закрыла глаза – у нее уже не было сил следить за сумрачной сменой декораций, мостов, галерей, залов, поворотов и обвалов.

– Чапуша!

Демонический пес встал как вкопанный и повернул голову, чтобы хорошо слышать голос своей госпожи.

– Где выход? – прошептала Ягуша.

Громадный пес залаял и снова сорвался в свою дикую скачку.

– Уже скоро, – ответил крылатый упырь Байталь. – Мы уже рядом.

И лабиринт закончился. Однако место, где оказалась волшебная всадница, никак нельзя было назвать милым и комфортным.

– Это предел Изуверство! – закричал демон на плече. – Попробуем его сразу проскочить.

Неожиданно пес жестокости ускорился. Он бежал, постоянно меняя направление движения, и Баба Яга поняла – почему.

С неба сыпались огненные шары. Они оставляли за собой дымный след. Они падали и падали – слева, справа, сзади, спереди! Ягуша непроизвольно втянула голову в плечи, ей казалось, что очередная огненная бомба летит прямо на нее.

Достигнув земной тверди, раскаленные шары взрывались, разбрасывая в разные стороны мириады сверкающих осколков.

Пес Чапуша перешел на галоп – земля под ногами горела.

– Здесь сжигают особых грешников, – пояснил Байталь. – Стяжателей, мздоимцев, процентщиков, сборщиков податей и несправедливой дани, а также голова пылает у казнокрадов и палачей. Они сгорают дотла, от зари до зари, а ночью возрождаются для новых страданий.

Теперь предыдущий предел показался колдунье смешным, несерьезным. Она засмеялась и спросила:

– А кто же тогда изуверы в пределе Изуверство?

– А вот все перечисленные грешники и есть изуверы. При жизни в Яви они изрядно нагрешили, а теперь они здесь мыкаются.

Присмотревшись, ведьма заметила, что огненные шары не просто падают с неба – они попадают в бредущие по щиколотку в жидком огне человеческие фигуры. Объятые огнем грешники пытались бежать, но тщетны были их потуги.

И вдруг огненный кошмар закончился – пес оказался в ровном гладком туннеле, который достаточно быстро вывел их в удивительный мир.

Земная твердь представала здесь двумя тонкими полосками отвесных скал, а между ними простирался невероятный провал неизвестной глубины. Между двумя уступами не менее версты, определила Яга.

– Это предел Пропасть, – спокойно объявил Байталь. – Тут мы подышим чистым воздухом и выпьем прозрачной водицы, хотя мне милее всего совсем другой напиток – парной и солоноватый.

Пес жестокости убавил прыти и теперь спокойно бежал трусцой по узкой горной тропе между пропастью и вертикальной стеной. Яга заглянула в пропасть и разглядела далеко внизу облачную дымку и с дюжину парящих орлов.

Но и в этом пределе существовали свои грешники. Они шли и ползли друг за другом по тонким извилистым дорожкам по самому краю пропасти, цепляясь за мелкие гранитные выступы. Грешники с ужасом замечали, что горные тропы становились все у́же, а выступы все более округленнее, отшлифованные тысячами прикосновений пальцев других несчастных, прошедших здесь ранее. Некоторые из грешников рыдали, но заламывать руки и стенать от безысходности они не могли, рискуя тут же сорваться вниз.

– Это воры, грабители и разбойники, – пояснил маленький демон. – Поделом им. Когда они выходили на тонкую дорожку, они должны были предполагать, чем все это может закончиться. Ведь жизнь – она такая скоротечная.

Те маленькие точки внизу постепенно выросли в гигантских орлов, которые хватали цепляющихся за гладкие скалы грешников, протыкали когтями грудь и клевали в шею, затем бросали в пропасть. Многие грешники срывались сами и долго летели до низких облаков, где исчезали из виду.

А впереди показалась крепость, сразу вся целиком, с башенками, стенами и зубцами. Она расположилась на широкой площадке, одновременно цепляясь за стену и за удобный уступ, прячась под нависающим козырьком. При этом маленькая цитадель имела амбразуры, ворота и даже подъемный мост. Имелся и балкон над пропастью без ограждения и перил. Зачем он здесь, Яга поняла позже.

Пес жестокости Чапуша добрался до открытой площадки перед закрытыми воротами замка, и Яга спешилась. Она погладила кромешное чудовище по голове, и Чапуша умчался обратно – видимо, соскучился по своим грешникам.

Баба Яга проводила его благодарным взглядом, пока он не скрылся за первым поворотом отвесной стены. Чего только в Нави не узришь, подумала она и, по-хозяйски уперев руки в боки, повернулась к закрытым крепостным воротам. От края площадки до подъемного моста всего-то пара саженей, но обрыв был бездонный и непреодолимый.

– Открывайте ворота! – потребовала ведьма. – Опускайте мост!

В одной из амбразур мелькнуло ехидное лицо. Если можно назвать ехидным улыбающуюся красную физиономию с бородкой и длинным носом.

– Жди всю оставшуюся вечность, проклятая! – раздался противный крик. – Прыгай в пропасть, если хочешь, самозванка! Никто тебя сюда не пустит!

Голос существа был противным, а удаляющийся смех Бабе Яге тоже почему-то не понравился.

– Это Архаик, – демон на плече дипломатично кашлянул и смущенно добавил: – Он малость не в себе. В наших пределах много внуков Чернобога, которые тебя, богиня, не очень жалуют. Тут уж ничего не поделаешь, придется дорогу самим пробивать.

Яга задумчиво слушала своего проводника, а сама смотрела на подъемный мост и наливалась гневом.

Противный хохот продолжался, и тогда сжатая энергия обиды выплеснулась из великой колдуньи. Она протянула вперед руки и скрюченными пальцами принялась кромсать навью крепость, как кусок податливой глины. Ей даже не пришлось выдумывать заклинания. Теперь колдовская сила из образов ведьмы мгновенно вырывалась в нереальный мир предела Пропасть. Яга мысленно отрывала от вертикальной плоской скалы куски башен, зубчатых стен и сбрасывала вниз. Демон Архаик, захваченный пригоршней несуществующего исполинского великана, заверещал и полетел в бездонную пропасть вместе с очередными кусками исковерканной твердыни.

– Люди их теперь чертиками называют, – невозмутимо прокомментировал демон Байталь падение в пропасть краснокожего, рогатого и, конечно, вопящего демона.

– Я заметила у него копытце, – прошептала успокоившаяся ведьма. – И подхвостье голодраное.

– Не беспокойся, богиня. Архаик не погибнет. Подумаешь, пролетит три предела и упадет сразу в Чистилище.

– А те три предела, которые он пролетит мимоходом, как называются?

– Обман, Убийство, Мост омерзения, – невозмутимо ответил Байталь и зевнул. – Ничего интересного. Конечно, чертику будет больно и неприятно, но поверь, богиня, все обойдется.

Яга мысленно выхватила из оставшихся обломков длинную каменную балку и уложила ее над пропастью до того места, где совсем недавно нависала над всей ближайшей округой крепость «Орлиное гнездо».

Длинная балка легла на новое место – плотно и основательно. Ягуша бесстрашно перебежала по самодельному мосту над провалом и оказалась на развалинах крепости, от которой остались единственная уцелевшая тесная комната без мебели и гладкий балкон без перил. Яга ловко добралась до этой открытой площадки, с опаской заглянула в бесконечную пустоту внизу и спросила:

– Если голозадый черт провалился, то и мы сможем спуститься сразу в предел Чистилище? А ну, зови местного стража!

Байталь не удивился приказу Яги. Он взмыл с ее плеча и свистнул так, что уши заложило у всех в округе. Баба Яга даже вздрогнула от неожиданно громкого и в то же время пронзительного звука.

И на свист демона откликнулись. Протяжный крик орлов возникал тут и там. Ягуша даже зажмурилась от удовольствия. Такой красивой ей показалось эта кутерьма. Орлы поднимались по спирали из самых глубин пропасти, сопровождая свое вознесение долгими пронзительными воплями. Они летели к ней, к богине и властительнице Нави, к самой мощной ворожее и удивительной колдунье, к прекрасной и страшной Бабе Яге! У нее даже в глазах зарябило от бесчисленного количества хлопающих крыльев.

Самый огромный орел раскрыл крылья и, высекая искры, возник на площадке.

– Это Пискун, – сообщил Байталь, опускаясь на левое плечо ведьмы. – Он главный страж Пропасти и твой слуга. Его зазубренный клюв выкован из небесного железа, а на загривке есть седло для великого ездока. Вот оно-то и может сослужить тебе службу.

– Он умеет глаголить?

– Нет, богиня! Зато он все ясно разумеет и повинуется.

Ягуша быстро оказалась в седле величавой птицы и та, оттолкнувшись от шершавой поверхности балкона без перил, вновь высекла искры когтями и взмахнула великолепными крыльями. Она взмыла в воздух и запищала – громогласно, оглушительно.

– Айда вниз, птенчик! Унеси меня в самые нижние пределы! – крикнула Баба Яга и крепко прицепилась руками к ухватам седла.

Гигантский орел сложил крылья и камнем рухнул к далеким нижним пределам, яростно пробивая облака. Иногда он недовольно посвистывал, сообщая другим летающим соседям, что он здесь, торопится и требует очистить путь. А все потому, что он везет самую главную навью хозяйку и ведьму из числа всех возможных колдовских женщин и мужчин, которым не повезло в этих трех мирах уродиться с даром волшбы.

Ветер свистел в ушах Ягуши. И рот не раззявишь, и не сказать ничего вслух от стремительно набегающего плотного воздушного потока. Вот тебе и встреча, думала ведьма, вспоминая упавшего чертика Архаика. Ни вина терпкого, ни воды студеной не поднесли, мысленно сетовала Баба Яга.

Пропасть пронзала насквозь сразу три предела, поэтому падали долго, преодолевали слой за слоем: болотный Обман, кровавый предел Убийство, склизкий Мост омерзения – наполненные страдающими грешниками. Ведьма даже притомилась.

Наконец-то орел выпустил крылья и, погасив скорость падения, закружил в сгустившейся пустоте, плавно спускаясь.

– Мы в пределе Чистилище, богиня. Прибыли с грехом пополам, – впервые после длительного спуска подал голос демон Байталь.

– А почему тут темно так? – сквасила губы Баба Яга. – Да и вонь стоит какая-то несусветная.

– Богиня, этот мерзкий аромат источают великолепные котлы в шесть охватов, наполненные кипящей смолой для приготовления грешников. Смрадный дым поднимается вверх и там он соединяется в непроницаемые тучи. Сейчас мы преодолеем эти противные облака, и ты сможешь лично лицезреть мириады костров под кипящими котлами. Но советую не дышать этим дымом, пока Пискун пробивает эти отравленные тучи.

Орел вновь сложил крылья и ускорил падение. Он проткнул облака, как острый кинжал мягкую сдобу, и громогласно заверещал.

Внезапно открывшееся зрелище поразило летучую всадницу. Там, внизу, мерцала тысячами костров безрадостная страна, раскинувшаяся от горизонта до горизонта на каменистом опаленном огнем плоскогорье. С помощью огромных валунов тысячи лет тому назад были выложены мегалитические печи, способные удерживать вес адских котлов со всем своим содержимым. Возле каждой такой печи возвышалась блестящая от пота, плечистая и рогатая фигура демона-распорядителя. Орел планировал над этими исполинскими фигурами адских поваров, которые размешивали кипящую, пузырящуюся вязкую жидкость в котлах неподъемными для простых людишек трезубцами. «Повара» сноровисто цепляли строенным острием всплывающие на поверхность пузырящейся смолы кочаны капусты и, ухватив, притапливали их на самое дно котла.

– Они что, щи там варят? – спросила Баба Яга.

Демон Байталь хихикнул.

– Богиня, если ты думаешь, что это капуста, то ты ошибаешься!

– Это головы грешников! – всплеснула руками Ягуша.

– Ага, – веселым тоном ответил демон на плече. – Это они, и нет им пощады и спасения на вечные времена. Для пущего наказания каждый грешник несет в Чистилище на своем горбу бревно для костра. Утомительно, знаете ли, каждый день-то.

– А кто хранитель Чистилища? Почему он меня не встречает?

Демон на плече заерзал и боязливо ответил:

– Здесь верховодит Фаг Пожиратель, любимый сынишка Вия Кромешника. Он в самом конце предела сидит. Только пожелай, и мы призовем его, но сейчас он может и не явиться на зов.

Байталь отвернул голову в сторону и замолчал.

Яга засмеялась.

– Значит, и этому я не люба! Придется ему свыкнуться, что теперь я здесь хозяйка.

Эти слова прогремели над всем плоскогорьем, усиливаясь и громыхая над тысячами пылающих костров. На миг демоны-распорядители перестали размешивать грешников в кипящей смоле, одновременно повернув головы в сторону этого громогласного крика, а затем продолжили свой извечный труд.

Орел тем временем хлопнул крыльями и грубо коснулся когтистыми лапами верхней площадки древнего комплекса строений с лестницами в никуда и обрушенными наполовину арками и колоннами, сложенными из крупных неотесанных камней.

– Пискун приветствует тебя, богиня, – возвестил Байталь. – Он доставил тебя до самой нижней точки Нави, которой ему дозволено достичь. Ты должна одарить его.

Яга спешилась и, ласково погладив демонического орла, сказала:

– Отныне ты будешь блистать во тьме…

Орел кивнул огромной головой и начал разбег до края террасы. Там он оттолкнулся и взмыл, раскинув крылья, и в этот самый момент каждое мрачное перышко сменило свой оттенок с черного цвета на золотой.

Огромная золотая птица величественно набирала высоту, а сотни унылых грешников задрали головы и со смертной тоской и глубоким отчаянием жадно взирали на ее полет.

Яга сопровождала взглядом орла, пока тот не исчез в смрадных тучах, а затем, уткнув руки в боки, повернулась на каблуках. В самом центре каменной пентаграммы располагалась созданная из гигантских алмазов полукруглая арка. Ягуша смотрела на то, что происходит внутри этого сооружения, и хмурила брови. Всполохи и завихрения бесконечно накручивали непонятную белесую спираль в зеве арки. После чадящих огней ночного Чистилища это вращающееся колесо даже показалось вечной ведьме красивым.

– Это впускной портал в предел Предательство, – вспорхнул с плеча упырь и проводник, маленький демон Байталь. – Дальше я не смогу тебя сопровождать, в Предательство каждый заходит в одиночку, сам. Понимаешь, великая, этот предел особенный и связан скорее с душевной пыткой, чем с физическими истязаниями, но мы встретимся на той стороне. Там уже все собрались и ждут тебя.

Яга не успела обдумать последнюю фразу своего проводника, она храбро ступила в этот вращающийся перед ней круг и растворилась в вертикальном водовороте, хотя и зажмурилась при этом.

От неожиданности и удивления демон Байталь снова плюхнулся на старые плиты, а затем по-воробьиному вспорхнул и исчез из виду на задымленных просторах Чистилища.

Оказавшись в новом для себя пределе, Баба Яга открыла глаза и… ничего не увидела. Она висела в серой пустоте, но вес своего тела ощущала, при этом чувствуя под ногами невидимую опору. Она всматривалась в свои прозрачные, эфемерные ладони, которые таяли прямо на глазах. Яга принялась оглядываться в поисках хоть каких-либо ориентиров в этом несусветном мире. Она ощущала, что находится в прозрачной пустоте, но почему-то уже не могла разглядеть ни своих ног, ни своих рук, при этом реально опасалась упасть и этот страх накатывал все больше и больше.

Серость и тишина. Это раздражало, зрение пыталось хоть за что-нибудь зацепиться, но серая мгла была равномерной, не давая грешнику обнаружить хотя бы мельчайший сгусток или облачко.

Полнейшая пустота.

Что-то еще беспокоило ведьму. Нарастающий гул сначала показался еле заметным, но вот он уже стучал молотом прямо в голове. Это сердце прогоняло густую кровь в теле Ягуши, то принимаясь учащенно биться, то немного успокаиваясь. В этом странном пределе не было никаких звуков. Яга попыталась закричать, крик получился невнятным и ватным.

На этом мучения не закончились.

Мозг ведьмы отказывался верить, что нет никаких ощущений. Он начал сам создавать зрительные образы и звуковые фантомы, копаясь в черной душе колдуньи, безжалостно извлекая из нее самые исподние страхи и мерзкие тайны.

Она закрывала глаза, сражаясь за появление хоть каких-нибудь ощущений, и тогда на нее наплывали лики кричащих людей, всех тех, кого она убила сама, и тех, кто погиб от каверзных воздействий ее темного чародейства. Тогда она открывала глаза и вновь пялилась в серую однородную мглу, и вновь начинала болеть голова. Глаза непроизвольно закрывались – и все повторялось. Ягуша по-настоящему страдала. Она уже поняла, что в этом пределе грешников-предателей не варят в кипящей смоле, не разрывают на части их тела – болезненно и страшно, не пытают огнем и грязью, не бросают в бездонную пропасть.

Находиться в этом ужасном пределе не было никакой мочи.

Душа, да и тело страдали.

Яга чувствовала, что готова крепко сжать веки, обхватить голову руками и бежать, бежать сломя голову! Как здесь можно находиться хотя бы один час… а день?! А на всю луну, а если на год?! А если вечно?!

По спине Бабы Яги просквозил холодок ужаса, и она скомандовала:

– Морок сгинь!

Все сразу исчезло: серость, мгла эта непонятная. Проявились ноги и руки, а сама она оказалась стоящей на тонком высоком мосту. Внизу, на камнях, белели россыпи желтоватых людских костей. И не только людских. Здесь попадались ребра черепа огромных размеров.

Яга посмотрела вперед и не увидела конца и края этому, похожему на акведук, мосту. И тогда она повелела:

– Дверь в Тартар явись немедля!

И дверь появилась. Две величавых створки возникли из пустоты. Прямо на глазах они покрылись изморозью и сразу потянул холодный сквозняк, которому Ягуша по-настоящему обрадовалась. Ведьма посмотрела по сторонам и приблизилась к прекрасным и одновременно страшным дверям.

Левая створка двери приоткрылась, на ней были изображены непонятные письмена и движущийся объемный барельеф в виде батальной сцены, где многоглавые драконы изрыгали огонь на каких-то непостижимых одноглавых рептилий. Заглядевшись на такую красоту, Ягуша вздрогнула, пришла в себя и с опаской проникла в последний предел Нави.

Нежданно-негаданно гостью встретил хмурый осенний лес. Низкие черные тучи проносились над самыми верхушками остроконечных деревьев-великанов с колючими ветками и листьями. Несмотря на то, что кое-где на местном небе сквозь тучи свисали скалы и, казалось бы, небесным осадкам здесь взяться неоткуда, мокрый снег все-таки сыпал, иногда сменяясь дождем.

Под порывами ветра снежные комки завихлялись и били в лицо. Смотреть вдаль было нельзя, а вечной ведьме хотелось все внимательно рассмотреть, окинуть местность взглядом, насладиться зрелищем и возможностью постичь Тартар, но снег усилился и закрыл весь этот скорбный мир бело-серой шторкой.

Ягуша высмотрела под ногами путь Чернобога и пошла по нему. Шла недолго – замерзла от ненастья, остановилась.

– Зябко, – Яга язвительно улыбнулась – и в тот же миг на ней всколыхнулась искрящимся драгоценным мехом горностаевая шуба, а затем она от чего-то недовольно отмахнулась, как от назойливого насекомого, и вьюга тотчас прекратилась, растворились в поднебесной тьме тучи, и этот темный предел вдруг высветился маленькими, но многочисленными огоньками. По воле великой ведьмы светящиеся шарики возникали то тут, то там: на кончиках длинных шипов уродливых деревьев, на камнях брусчатой дороги, на выпуклостях скал и останцев. Весь этот мир заполнился призрачным светом и преобразился. Теперь он светился неподвижным звездным водоворотом.

Яга раззявила рот, удивленная собственным же колдовством, и пошла дальше. Весь Тартар представлял собой огромную, растянувшуюся на много десятков или даже сотен верст воронку. Все имеющиеся здесь дороги спускались по широкой спирали вниз, к центру этого мира. В самом низу воронки располагался Черный замок старого хозяина, бывшая резиденция Чернобога. Там пылал огонь, но что там сейчас происходит и как все устроено, Бабе Яге еще было невдомек – все-таки далеко отсюда присматриваться к деталям.

Ведьма двинулась по дороге и поняла, что пройти весь путь по уготованной спирали не сможет и за год, а проломиться напрямик, сразу к центру Тартара, сквозь этот колючий лес не дано, наверное, никому, даже сказочным одноглазым великанам.

Тогда она позвала:

– Демон Байталь, явись немедля, паршивец! Где ты, прихвостень кривого козла и сын черной свиньи?

Маленький крылатый упырь возник в воздухе вниз головой и спящим. Видимо, он перед этим цеплялся крючками на сгибах крыльев за привычный свод в Черном дворце или в уютной темной пещере и мирно спал. И сейчас, потеряв опору, очень сильно приложился мохнатой головкой о замшелые камни дороги Чернобога.

– Ой! Богиня! – удивленно протянул он, потирая растущую на лбу шишку.

– Отныне ты будешь белый!

И тогда почти черный, темно-коричневый мех летучего демона побелел, а хвост с двойным крючком приобрел противный светло-розовый крысиный оттенок. Тонкая кожица перепончатых крылышек посерела, но на фоне этой светлой серости сразу обозначилась сеть крупных и мелких черных сосудов, ведь кровь-то у демонов испокон веков была черная!

– За что хоть наказание такое, великая? – заплакал Байталь.

– За то, что ты обманул меня во второй раз! Если это случится в третий раз, я повелю, и у тебя рот зарастет, как и было тебе обещано.

Байталь выпучил глаза и трусливо закивал.

– Богиня, меня же в таком виде лупить будут и засмеют!

– Ничего, привыкнешь! – злорадно хохотнула Баба Яга. – Сто годков так походишь, а потом все само пройдет.

Байталь зарыдал, заламывая ручки, а ведьме показалось, что он снова врет.

– А ну не паясничай! – жестко заявила Яга. – Почему ты меня здесь, в Тартаре, не встретил? Думал, что в пределе Предательство навсегда застряну и выхода не найду?

– Не гневайся, великая! – быстро шептал Байталь. – Это не я! Не я! Это все он! Он и его родственнички подстроили! Куда теперь без этого отрепья!

– Мой старинный знакомец Вий Кромешник? – уточнила Ягуша, хотя и сама уже догадалась.

Упырь мельком кивнул и, оглядываясь по сторонам, продолжил разговор.

– Понимаешь, богиня, – теперь уже спокойным тоном принялся объяснять Байталь. – Сразу после твоей триумфальной победы над Чернобогом в нашей несчастной и бедненькой Нави начал главенствовать и верховодить Вий, пусть будет проклято его имя на веки извечные и детоньки его противные. Такие, как Фаг Пожиратель, Гиена Огненная и Мразь Окаянная и прочее семя Вия Змеевича, а нам, простой нечисти, теперь совсем плохо – тяжко и никудышно. Они даже женушку Чернобога с трона выгнали – Морану. Она теперь в Яви лютует, даже весной и осенью кружит – гневается. Всю Явь человечью заморозила к чертям собачьим, а у них своей Нави нет, вот и ревут, и плачут, и скулят все время, куцехвостные.

– Кто плачет? Кто скулит? – не поняла Яга.

– Черти собачьи скулят, – печально повторил Байталь. – При папеньке-то первородном все в чести были. Даже мы – прапраправнуки Змеевы.

Яга заметила бредущих по дороге Чернобога унылых серых грешников. У всех несчастных были неправдоподобно большие, гротескно расширенные глаза и раскрытые скривленные рты. Они шелестели мимо, раскачиваясь из стороны в сторону, уходя вниз по спиральному пути, ведущему к раскрытому огненному зеву дворца, где пропадали, на секунду вспыхивая.

– Дальняя у них дорожка, – заметила Ягуша. – Так они несколько лет к навьему пламени будут идти.

– Все так, все так, – кивал Байталь. – В Тартар попадают грешники, которые не верят в богов! Атеисты, агностики и прочие материалисты с пустыми душами изгоев. Куда-то же надо их девать! Вот Тартар их и принимает, чтобы помучились от ужаса перед своим сожжением.

– А после сожжения эти грешники затем возрождаются? – спросила Яга.

– Увы, богиня, нет, – хихикнул маленький упырь. – Это их последний путь. От них даже пепла не остается. Для того, чтобы иметь право возродиться, надо было при жизни хоть в какого-нибудь захудалого божка верить, пускай даже в самого никудышного, или просто в нечистую силу.

– А почему? – шепотом спросила ведьма.

Байталь посмотрел по сторонам и также шепотом ответил:

– Сейчас я расскажу тебе страшный секрет, который хранят все храмовые жрецы и церковники всех религий!

Маленький демон заткнул себе рот ладошками и смешно смотрел испуганными глазками на свою собеседницу.

Яга засмеялась и потребовала:

– Говори уже, что там за тайна такая великая?

Байталь вздохнул и ответил:

– О, богиня! Тайна проста! Там, где есть нечистая сила, там же есть и дух святой, и наоборот. В противовес, так сказать.

– То есть ты хочешь сказать, что если верить в бога, то надобно одновременно верить и в нечистого?

– Ну да, примерно так, а ежели, скажем, веришь в какого-нибудь темного и ужасного «мумбуюмбу», то нужно со всей ответственностью допускать и предполагать, что тогда существует и его противоборствующая сторона – светлый и прекрасный «юмбамумба», например.

Яга сморщила лоб и какое-то время стояла в задумчивости.

– Замечательная тайна, которую знают все, – сказала она. – Ты, охламон, расскажи лучше, как нам огородами в Черный замок попасть? Не можем же мы по кругу по Тартару вместе с грешниками шлепать, как гуси лапчатые.

– Тот, кто может, тот прямо здесь ходит, а тот, кто не может – его удел в круговую каблуки отбивать, – глубокомысленно изрек Байталь и добавил: – Зря ты, великая, у светлых богов на поводу пошла – Чернобога низвергнула. Зачем это надо было делать? Не будет Чернобога, будет Вий, не будет Вия, будет Фаг, не будет Фага, будет Гиена. Какая разница?

– Я боролась за смерть! – крикнула ведьма. – За свою смерть! За свою собственную, между прочим!

– Что теперь поделаешь, – грустно вздохнул упырь.

Баба Яга потеряла терпение и, заметив огромный округлый валун в сто обхватов, отшлифованный ветрами и дождями, попыталась его обойти и рассмотреть. Байталь хлопал крылышками, не отставая и держась рядом.

Ведьма вытянула вперед руку и схватила скрюченными пальцами воздух. Она мысленно потянула пустоту вверх, замахнулась и запустила созданный в голове образ в сторону крепости, как обычно ребенок бросает слепленный теплыми ладошками холодный снежок.

Тьмапудовый камушек вырвался из почвы и, пролетев десяток аршинов, шаром покатился вниз, прямо к замку, пробивая в непроходимой чаще широкую просеку, с легкостью раскидывая огромные колючие деревья в разные стороны.

Несмотря на мощную преграду в виде зачарованного леса, вращающаяся скала с диким грохотом и треском ускорялась, накатывая после себя вполне приемлемую дорожку. Яга пошла по ней, перешагивая толстые корни, а демон Байталь стрекотал кожистыми крыльями, не решаясь присесть на привычное левое плечо хозяйки.

– Вот видишь! – маленький демон все-таки ловко уселся на плечо ведьмы и прошептал в ухо: – В тебе преобладает склонность к хаосу и совсем нет даже крохи созидания. Зря ты Ладе поверила. Она, конечно, величайшая дева и все ее славят, но ты омыла невинной кровью саму Скверну и не быть тебе в Прави никогда за это.

– Мне не нужна Правь.

Яга хотела что-то возразить. Пояснить, как-то оправдаться, но передумала.

– Хватит собирушки собирать и завязушки завязывать, – раздражаясь, рявкнула ведьма. – Гора укатилась за край и не видать ее уже. Долго идти…

После этих слов где-то вдали вращающийся шар, разогнавшись под уклон до невероятной скорости, достиг центра предела, затем красиво подпрыгнул на бугорке и со всей матушки припечатался по древним стенам замка. Грохнуло так, что вздрогнули даже палачи и истязатели во всех одиннадцати пределах снизу доверху, до самой Яви.

Нерушимая твердыня, созданная предтечами, которых и сам Чернобог не помнил, треснула, и камень проломил нерушимую стену, попутно обрушив боковую мрачную башню с флюгером. К удивлению обитающих в замке демонов и нечистых, запущенный Ягой камушек не застрял в обломках, а полетел дальше, сметая на своем пути разные внутренние покои крепости: кухни, пытошные, подклетья, винные погреба и арсеналы с ржавым и блестящим оружием. Страшная глыба затронула и одну из стен тронного зала. Обрушая своды и дробя в крупу строительные блоки, из которых и был построен этот жестокий замок.

Кусок скалы еще продолжал двигаться, но крутящий момент угас и ведьмин камушек все-таки замер, застыв в пыльном коридоре между покоями Вия, столовой и отхожей уборной. Пыльная взвесь взметнулась, как от взрыва, и повисла, ожидая сквозняков.

Все, кто оказался свидетелем этого уникального действа, были потрясены от этакой смеси святотатства, наглости и одновременно презрения к правящему демону…

И Вий Кромешник взревел!

Его услышали все, даже хворые в Яви и надменные в Прави! Несчастные грешники затрепетали, подобно осиновым листочкам, и беззвучно зарыдали, вытирая несуществующие сухие слезы. Повинуясь громогласному воплю Вия, из колючего уродливого леса по всему пределу Тартар в местное небо взметнулись плотные бесчисленные стаи летучих мышей и прочей летающей мерзости.

Демон Байталь проглотил вставший поперек горла комок и медленно проговорил:

– Вий обиделся…

Яга в ответ усмехнулась.

– Если я не ошибаюсь, – трусливо залепетал Байталь, – сейчас по нам будут стрелять.

– Стрелять? По нам? – удивленно вскинула брови Ягуша.

– Ну да! Стрелять, метать и так далее. Черным огнем в нас, наверное, швырнут, вековой порчей бросят, заклинаниями нехорошими приголубят. «Скотий баглагагэн», например, очень толковое заклятие. Людей в скот превращает, а потом получившуюся скотину можно даже съесть. Очень даже вкусно бывает, ежели сразу врага на мясо заколоть, – маленький демон кашлянул и продолжил: – Ты же первая пошла на штурм цитадели, тем самым объявила войну. Разве не так это все выглядит?

Баба Яга безразлично пожала плечами, сразу похолодало и по мгновенно возникшему снежному покрову к ведьме подкатили богатые резные сани с милыми сердцу колокольчиками и бубенцами. Сразу за облучком на богатой лежанке настеленные шкуры дополнялись сельским тулупом, которым можно было укрыться в пургу или вьюгу, а вот на месте лошадей в оглобли были запряжены три рогатых черта. На шее каждого крепко сидело ярмо, двое из них молчали, боязливо опустив глаза (это те, которые заменяли пристяжных лошадок), а вот коренной «конь» был особенный. Он таращил полные ненависти глаза на Ягушу и мычал. У этого черта не было рта! Он явно зарос и даже рубчика не осталось.

– Так ведь это же… это же Архаик! – воскликнул маленький демон на левом плече ведьмы. – А как…

Демон что-то для себя уразумел и теперь с невероятным уважением и совсем другими глазами посмотрел на свою хозяйку.

– Прокатимся с ветерком, – предложила демону Ягуша. – Авось не будет войнушки, а то ведь ежели меня тут обижать станут, ваш противный Тартар того и гляди еще дальше провалится. Сам посуди, упырь ты неверный, я же ведь только во вкус вошла. Чую, что и без заклинаний могу твердь под замком расколоть, и полетит ваш Тартар, только вот теперь неизвестно куда…

В доказательство своих слов она хлопнула ресницами, хотя и пальцем не повела, и слева от дороги огромный кусок лесной чащи размером не менее версты в поперечнике с шумом провалился вниз, а на его месте образовалась еще одна пропасть, только теперь действительно бездонная.

– Какой замечательный пролом, – оценил Байталь и икнул.

– А, ну-ка, лодырь царя подземного, садись на место возницы, бери в руки сыромятные вожжи и плетку, – приказала демону прекрасная и одновременно страшная Ягуша. – Хватит задок мозолить на моем плече – пройдись-ка по спинам этих лошадок, чтобы им бежалось веселее. А ежели жалеть их будешь, тогда и для тебя горькая уздечка найдется…

Уговаривать упыря не пришлось. Он спрыгнул с плеча на облучок санной кареты, жадно схватил вожжи, плетеную плетку и со свистом ужалил запряженных чертей – три раза махнул, каждому черту честь оказал, никого не позабыл, а потом еще и Архаику длинными вожжами смачно добавил.

Яга улыбнулась – сани тронулись и понеслись. Ведьма прикрыла глаза и задремала. Черти прекрасно тащили сани по возникающей спереди зимней дороге, которая постепенно таяла уже позади проехавшей спящей колдуньи.

А Вий Кромешник так и не решился ударить волшбой по приближающейся новоиспеченной хозяйке Тартара и всесильной богине Нави. Через часок-другой она прибудет в Черный дворец и, проснувшись, сама посмотрит Вию в глаза.

Черти запыхались, покрылись испариной, у «пристяжных» даже языки на бок вывалились, но сани до Черного дворца за пару часов докатили. Они последний раз качнулись и замерли. Ягуша потянулась, зевнула, окинула взглядом окрестности и приказала:

– Байталь, а ну веди меня в тронную залу!

– Сей миг, сей миг, матушка моя, – зачастил демон. Он взлетел чуть выше головы ведьмы и застрекотал крыльями, как крупная саранча.

Младших демонов и мерзких демониц, противной нечисти и пропавших извергов в крепости хватало. Баба Яга, сопровождаемая летящим упырем Байталем, степенно зашла во внутренние пространства замка и заметила, как хлопают крылья, щелкают хвосты и зубы, скоблят по гранитным плитам острые когти и наросты разбегающихся по углам вурдалаков.

Ведьма прошла через широкую и торжественную анфиладу, и ей там никто не встретился – разлетелись, расползлись, попрятались, затаились. Огромные кованые ворота, ведущие в тронный зал, наполовину разрушенные прокатившейся здесь глыбой, были приоткрыты. Пыль от разрушений к прибытию Яги уже осела, но под ее сапожками заскрипела крошка и камушки. Ведьма по-хозяйски ударила своей клюкой по грязным плитам пола и мелкие обломки, и пыль с песком невесть куда исчезли. Больше препятствий не наблюдалось.

Баба Яга выпрямилась и с гордой осанкой, степенно и даже важно вошла в обитель темных богов. А там…

В громадном, мрачном зале, размером более двух сотен аршинов, с разрушенной стеной справа никого не было, и только в самом конце, возле массивного, уродливого и одновременно прекрасного трона стояло человекоподобное чудовище с отвисшей нижней губой и прищуренными глазами. Бугристое туловище, покрытое бородавками, складками и шрамами, показалось Яге совершенно отвратительным. Существо стояло на верхней площадке постамента, на котором возвышался трон, но на сам трон не садилось, либо перед встречей с Ягой поднялось с него.

Это был он – Вий Кромешник!

Ягуша долго шла через зал, скинув с плеч царскую шубу для легкости ходьбы, приближаясь и приближаясь к самому ужасному великану Нави. К трону вели широкие ступени, построенные явно не для человеческой стопы, но Вий стоял на ее пути – не то громко хмурился, не то рычал.

Яга остановилась – маленькая, миниатюрная, крохотная, наверное, и до колена Вию маковкой не достанет. Она спокойно рассматривала это жуткое бесформенное существо и молчала.

Вий не выдержал паузы и, громыхая на весь Тартар, заговорил:

– Ты пришла! Посмела! Ничтожная осквернительница Великого Змея!

Ягуша продолжала молчать, а Вий недовольно сопел, ожидая ее ответных слов. Не дождавшись, принялся угрожать.

– Я придумал тебе пытку! Я замурую тебя в камень! Я откушу твою голову и выплюну ее в Явь, чтобы она там сгнила! Я прокляну тебя на вечные времена, и ты будешь мыкаться неприкаянная целую вечность!

Яга в ответ улыбнулась.

– Был тут один, – с ехидцей отозвалась ведьма. – Уже одаривал меня этой твоей вечностью…

Демонический великан рассвирепел.

– Кощунство! – воскликнул он. – Ты же светлая! Ты предала нас! Ты не сможешь забраться на трон моего отца, трон великого Чернобога!

– Смогу, – быстро ответила Яга. – Не подавишься моей головой от злобы?

Вий протянул руку и попытался магией смять ненавистную ведьму. Но Ягуша и сама иногда пользовалась этим изощренным колдовством, поэтому ей вновь стало смешно.

К удивлению Вия, мысленный захват упирался в такую же невидимую нерушимую стену. Хвать, хвать, хвать! Ничего не вышло. И тогда разъяренный Вий Кромешник прыгнул вперед, задумав растоптать двумя ногами, раздавить, размазать ненавистную чернявую девку! Он с грохотом обрушился на плиты, но противной ведьмы на том месте, где она, нахально подбоченившись, стояла еще миг назад, уже почему-то не оказалось. К удивлению Кромешника, она неожиданно возникла за его спиной и, злорадно улыбаясь, со всей силы воткнула в самый низ спины демона свою невзрачную кривую клюку.

Эта старушечья деревянная клюшка, отломленная от корня вывороченного ураганом дерева, совсем не напоминала боевой посох, но, подобно остро заточенному клинку, клюка с легкостью воткнулась в тело Вия, вмиг превратившись в страшное оружие.

Повинуясь воле вечной ведьмы, сухая клюка выпустила росток, затем корешок и принялась активно прорастать побегами внутри тела Вия Кромешника. Грозные побеги заполняли организм демона, прорываясь наружу и выпуская, и выпуская свежие листочки, и распускаясь милыми желтенькими цветочками на манер обычных степных лютиков. Вий пытался стряхивать с себя распускающиеся на его коже цветы, но тщетно – зачарованное растение разрывало плоть изнутри, постоянно утолщаясь и пуская новые корни. Он вопил от непереносимой боли и даже в последнем порыве попытался догнать ведьму, но внезапно ослепнув и оглохнув, устремился к центру тронной залы. Он хватал лапищами пустой воздух, но вдруг замер простой корягой. Сын Чернобога одеревенел, забугрился корнями, которые пробили каменные плиты и ушли в глубину недр в поисках воды, а сверху уже шелестела листва от дуновения случайного просквозившего ветерка. И все замерло.

Вия Кромешника не стало.

Теперь в пределе Тартар, в самом сердце Черного дворца выросло и продолжало расти волшебное дерево, оно уже достигло верхних сводов дворца, заплетая мелкими и крупными ветвями барельефы и древние орнаменты. Баба Яга и раньше с удовольствием управляла травушкой-муравушкой и дикими животинками, но здесь, в Нави, она стала поистине всесильной.

Ягуша спокойно обошла поверженного демона и направилась к трону. Путь к нему был свободен и других претендентов почему-то не наблюдалось.

Ножки сами взлетели по древним ступеням. Ягуша уселась на неудобный трон и свесила ноги, не доставая сапожками до пола. По ее же воле из постамента выдвинулась приступочка из чистейшего золота – ноги получили опору и сидеть стало удобнее.

По залу метнулась ломаная тень и светлое пятнышко. Это демон Байталь примчался с желанием первым поздравить свою хозяйку. Он завис перед лицом Ягуши и, стрекоча крыльями, принялся восхищенно вздыхать и размазывать по мохнатой морде слезы радости и умиления.

Она указала ему на выступ спинки трона, удобный для насеста. Тот быстро занял свое новое место на троне и даже глаза выпучил, и выпятил вперед тщедушную грудь от распирающей его гордости. Такого не было никогда! У богини Нави появился советник!

– О, величайшая! – в подобострастном восхищении только и смог простонать Байталь. Его белая тушка с раскрытыми бледными кожистыми крыльями была хорошо заметна на фоне черных деталей трона и всего зала.

Постепенно стали появляться другие нечистые домочадцы. Из всех щелей, дверей, окон и разломов в главный зал стали робко проникать упыри и волкодлаки, демоны и демоницы всех мастей, проклятые чернокнижники и ведьмы-прислужницы. Человекоподобные и звероподобные существа с клювами и без таковых кланялись и раболепно приседали, создавая общую кутерьму и поднимая каждым шорохом возникающий общий гвалт. Черти разных рангов робко толпились в самом начале зала, сочиняя петицию с просьбой величайшего прощения никудышного чертика Архаика. Все мракобесие Нави собралось в этом зале, сгущая темноту и мрак своим присутствием.

Внезапно вспыхнули сотни факелов и жерло тысячелетнего камина, в котором можно было за один раз приготовить не менее дюжины быков на вертелах и рожнах.

Тени от очищающего огня плясали по переполненному залу, и адская челядь тихонько и с опаской обтекала страшное разросшееся дерево, своими очертаниями отдаленно напоминающее Вия Кромешника.

– Припадаем к твоим стопам и величию твоему!

Этот шепот из отдельных глоток и ртов сливался в общую единую какофонию.

– Молчать! – внезапно крикнул Байталь на правах глашатая и доверенного носителя воли новой богини.

И тронный зал замер в звенящей тишине. Все молчали, пытаясь поймать первое слово, каждый осмысленный звук новой хозяйки Нави, а она молчала, задумчиво наматывая локон волос на пальчик.

– Черный трон в черном замке это, пожалуй, слишком, – наконец промолвила Ягуша и коснулась мизинцем гладкого подлокотника.

По хитросплетениям корней и ветвей, из которых состоял трон, пробежала яркая перламутровая волна, а затем вечный трон окрасился в алый цвет. Теперь он больше напоминал тлеющие угли или даже живой переменчивый костер, чем запутанную лесную корягу.

Вся присутствующая нечисть ахнула и отшатнулась. Этот общий выдох пролетел над залом и превратился в гул. Все сразу поняли, какой невероятной силой обладает новая хозяйка Нави, и даже те, кто презрительно считал ее самозванкой, раболепно склонились.

– Надобно бренные останки вашего папеньки попроведовать, – громогласно объявила она и встала. – А теперь оставьте меня!

Она быстро встала на ноги и терпеливо ждала, пока последний демон не покинет тронный зал. Уходя, демоны и прочая нечисть и нежить торопились выполнить приказ новой богини – суетились, толкались, гудели, а черти так и не решились попросить пощады для чертика Архаика.

Наконец все стихло. Яга скрестила руки на груди и, нервно передернув плечами, скомандовала демону Байталю:

– Веди. Я знаю, ты можешь. Веди к месту, где упокоен Чернобог. Пока своими собственными очами не узрею его могилу, не успокоюсь сама.

Маленький крылатый демон расправил крылья и спросил:

– Как ты догадалась, что он здесь?

– Эх, милок! Где же ему быть-то, как не здесь, в самом нижнем пределе Нави…

Байталь опасливо посмотрел по сторонам, как уже делал не один раз, и горячо зашептал:

– Богиня! Немногие знают, а другие ведают, да молчат…

– О чем?

– Тартар не последний предел Нави.

Байталь прикусил губу и замолк.

Баба Яга удивленно вскинула брови и повернулась лицом к своему советнику.

– Говори уже!

– Самый нижний предел называется Дно. Вот он действительно последний предел – над ним возвышается весь Тартар.

Триста лет верховодила баба Яга в пределах Нави, суды учиняла, иногда расправы, а иногда и миловала, как Еленку Глинскую – всякое случалось, но настал тот миг, когда устала она от забот владычьих, устала от мертвяков да грешников. От безбожников устала и от обманщиков в рясах и подрясниках, у которых бог на языке, а червоточина да изъян на душе, а сатана в животе.

Надоело богиней быть, захотелось спокойного, милого сердцу счастья и тишины в лесной глухомани с груздями да земляникою. Захотелось домой, в избушку на курьих ножках, к печке, к лешему, чтобы глазоньки век не видели краснозадых рогатых чертей с темными демонами, да мохнатых упырей с противной нежитью.

– Домой, хочу домой! – десять лет кряду повторяла каждое утро Яга, а решившись в миг, повелела собрать все свои пожитки и в отчий дом вернулась, в Молохово урочище. За себя не назначила никого – не оглядываясь, ушла в Явь через башню за Калиновым мостом и в избушке вновь поселилась.

За триста минувших лет ничего в дремучем лесу не изменилось. Мнимый круг с черепами по кругу по-прежнему охранял от чужого присутствия окаменевшую от пролетевших веков избушку на курьих ножках. Одно плохо – Яга снова стареть начала, да только этот факт ее больше не смущал. Что уж тут теперь поделаешь – лишь бы не в Навь.

Заструился дымок над старой крышей, заскрипел радостный Аука, снова чернобурый лис прибегал с куропаткой в зубах, снова косяки журавлей закричали с осеннего неба – все вернулось на круги своя. Яга жадно вдохнула запах прелого леса да пошла спать на лежанку. Она наконец-то вернулась.

И вновь годы ручейком потекли. Десятилетия сменяли одно за другим, в какой-то уже неважный миг и век миновал, а время текло дальше, наматывая годы на старость вечной ведьмы.

Баба Яга устала. Притомилась вся, изнемогла. Жизнь эта извечная рыбьей костью в горле поперек застряла – воткнулась там и рвет темную душу.

Почитай, сто пятьдесят годков, как из пределов Нави выскочила. Уже и древняя дубовая ступа, отшлифованная временем, валялась в кустах жгучей крапивы – заброшенная, никчемная, ненужная. Баба Яга даже позабыла о ней. Хотя нет – на Зеленые святки[20] вспомнила разок, да вот суставы разболелись – ломит, корежит. Правая нога совсем истерлась до желтой костяшки. Да и на левой ступне почернели пальцы – иссохли. Страдала Яга, шибко маялась: и от хворей старого человека, и от одиночества. Цыпонька уже как четыреста лет издох, поговорить не с кем.

К той стародавней зиме мудрый ворон был уже совсем седой до белоснежной чахлости оперения, не мог сам удерживаться на когтях – крепился еще, дрыгался, но завалился на бок.

Баба Яга подскочила, налетела, с неожиданной нежностью обняла, приподняла старую птицу, заворковала. Жесткая и омерзительная душа надломилась, и тогда великая ведьма завыла – разучилась она плакать, давненько уже все слезы повысохли.

Несколько часов величайшая колдунья не отходила от умирающего ворона, тряслась над ним, пыталась напоить по капельке, что-то нашептывала, все верила, что ее Цыпонька сейчас распахнет крылья, покряхтит, поскрипит и промолвит:

– Я, госпожа, верный.

Но в тот страшный год, в тот морозный день, в тот неурочный час он умер, бросил ее рыдающую, только и вымолвил напоследок:

– Бедненькая ты моя…

И тогда застывшая и окаменевшая Баба Яга заломила руки и завопила от горя.

Крутанулась на месте – встрепенувшиеся черные лохмотья показались крыльями смертельно опасной ночной фурии. Выбежала она на хрустящий наст, обожглась стужей, расширенными от хрустальной темноты зрачками уставилась на огромную луну с ее скорбным и, как Яге показалось, кричащим ликом.

Вопль, раздавшийся над древним Молоховым урочищем, перелетел через заснувшую подо льдом мертвую топь, отразился от заснеженной лесной кромки на том берегу, вернулся троекратным эхом, на миг разбудив лесных обитателей. Где-то рядом протяжно завыл волк – натружено и тоскливо, как будто бы мертвечину почувствовал. Ему вторили новые глотки, и вот уже две или три волчьих стаи принялись оплакивать умершего ворона.

С тех пор Баба Яга только и шипела по углам, да взрыкивала, как зверушка какая-то.

А ныне века миновали, и вот вспомнился старый друг Цыпонька! Ведьма попыталась улыбнуться думкам своим, да скривила беззубый рот, вздохнула только – сипло и слабо. Очаг потух, и она, скрючившись в три погибели, потянулась за веником каких-то сушеных трав, да так и замерла. Надолго – то ли задумалась, то ли, притомившись, задремала.

Три мнимых круга, возведенных ворожбой вокруг избушки еще в первые жизни, по-прежнему защищали ее, отводя чужой взгляд и заставляя лихой и простой люд блуждать и сворачивать с пути. Но в этот раз что-то пошло не так – над верхушками елового леса пронеслись два самолета.

Баба Яга открыла глаза и закудахтала, как наседка:

– Чтой-то? Чтой-то? Давиче шумело, а нонче летает ктой-то?

Выползла на июньскую вечерку, задрала голову. Опять рычащее перекрестье со свастикой на боку пролетело.

– Матушки-батюшки! – всплеснула руками колдунья. – Да неужто человеки летать научились?

Она взяла клюку да поковыляла в лес: ягодок собрать, травинку какую, грибок беленький. И удалилась-то недалече, и поклоны землянике устала отвешивать – слепая ведь совсем стала, но этот любимый запах почуяла сразу. Затрепетали крылья ноздрей – кровью запахло!

А ведь рядом, на болотах, крики чьи-то! А когда раздались выстрелы, поняла, что чья-то смертушка бродит недалече. Смерть и к ней приходила: постоит, погрустит да и уходит. Баба Яга и просила ее, и умоляла забрать с собой, и умащивала жертвами животных и не только… Бывало и разбойника лихого на заклание отправит, но смерть положит руку на плечо ведьмы, скорбно помолчит, заберет душу очередной жертвы, а затем отрицательно покачает головой в капюшоне и уйдет, не оборачиваясь.

Баба Яга ее многажды призывала, да все без толку. Не могла смертушка забрать ее, не получалось. Запретили ей. Давно запретили – строго-настрого.

В нелегких раздумьях Яга поковыляла восвояси, к избушке своей, почерневшей от прошедших десяти веков. Бревна ее давно превратились в камень, уже и не шевелилась милая – поскрипит иной раз да ставенкой хлопнет, жаром очага дыхнет, а то и пылью чихнет – вот и вся жизнь.

Ведьма свернула с малоприметной тропки, а вот и родной тын с черепами на тычках.

Но запах! Русским духом пахнет!

Опираясь на клюку-посох, Баба Яга медленно вошла в магический круг и застыла в изумлении, обомлела. Перед ней, прислонившись спиной к стенке избушки, на старом бревнышке сидел молодой мужчина с закрытыми глазами.

«Красивый, – подумала она. – Надо же, какой красивый!»

И тут Баба Яга заметила кровавое пятно на его рубахе.

– Кто ты, бедолага? – прохрипела она, обращаясь к непрошеному гостю.

– Здравствуйте, бабушка, – с болью в голосе откликнулся человек.

Прижимая кисти рук к окровавленному боку, он с трудом продолжил:

– Гвардии старшина Андреев, – и добавил: – Саша.

На траве, справа от сапог, чернел вороненой сталью автомат ППШ, тут же валялась забрызганная грязью мятая фуражка с красной звездочкой.

– Так ты воитель? – прошамкала беззубым ртом ведунья. – Раненый?

– Я – красноармеец, – через силу проговорил гость. – Партизанил тут недалеко, а теперь вот наша разведгруппа на большой отряд карателей наткнулась. Тяжелые потери у нас. Я даже не знаю, жив ли кто из моих друзей.

– А каратели-то те, кто такие?

– Враги, – коротко проскрипел зубами молодой мужчина. – Бабушка, я у вас хочу чистой водицы попросить и тряпицу сухую и чистую. Зацепило меня – пуля фашистская под ребра прилетела.

Баба Яга заохала, засуетилась.

«Хоть бы и раненый, но все равно гость в дом пришел в кои веки!»

– Ты, соколик, потерпи маленько – сейчас я тебя попотчую.

Баба Яга прислонила клюку к тыну и загремела глиняной утварью в избушке. Через миг она появилась перед раненным гостем в новом наряде по этому случаю.

Ярко красная юбка до пят, опоясанная кожаным ремешком, собственноручно вырезанным из спины самого Чернобога, расшитая крупным жемчугом, немного оттеняла красоту ремня. Ремень был украшен золотыми подвесками из драконьих зубов. В каждый такой зубик был помещен крупный бриллиант. В руках она держала крынку с отваром и широкий кусок какой-то рептилии.

– Нако, отпей, Сашенька. А этот лоскут к ране прижми – глядишь, и полегчает.

– Рана плохая. Умру я. Так и не дожил до победы над фашистскими нелюдями.

– Что ты! Что ты! – запричитала ведьма. – Сейчас будешь как новый рубль. Кожа царицы гадюк Ламии вынет из тебя мушкетную дробину, а живительный навар хоть и противный на вкус, дырку в боку затянет, зашрамит лепо. Потом, ратник, хоть женихайся, хоть супротивника ворожбитого бей.

– Зачем мне женихаться? У меня жена-красавица есть – Ниной зовут, и дочки маленькие имеются. Тосенька и Любушка – беленькие мои цветочки.

– А ворог-то кто? Не печенеги ли? Не хранцузы ли наполеоновые?

– Нет, матушка, не печенеги – эти враги похуже будут.

– Опять душегубы на святую Русь посягнули? – нахмурилась Баба Яга. – И где они, изверги эти?

– Да тут, рядом. На болоте увязли. Мы их хорошо пощипали, да больше их оказалось. Видать, остатки карательного батальона отступают.

Гвардии старшина заскрипел зубами. Не от боли, от ненависти к убийцам детей, женщин и стариков. И Баба Яга почувствовала это, всей своей кромешной душой поверила, поняла, что вот этот красивый, возмужавший в боях парень может, не задумываясь, отдать свою бесценную жизнь, все свое невероятное будущее счастье только за то, чтобы уничтожить этих самых карателей.

– А скажи-ка, витязь мой красный, сколько их там – супротивников-то твоих зложелательных?

– Сколько? – поморщившись, переспросил старшина. – Двадцать или тридцать – не больше. Мы их отряд точно уполовинили.

Неожиданно ведьма зло рассмеялась, а затем замолчала и медленно и зловеще спросила:

– Как ты, Сашенька, молвил, доченек твоих зовут?

– Тосенька и Любушка.

– Ты подожди меня тут, воздухом земляничным подыши, а потом еще из крыночки-то отпей. Глядишь, и полегше будет, а я скоро вернусь.

Баба Яга отвернулась к лесу. Ее тусклые старческие глаза, как будто бы, помолодели – заискрились ужасом смерти, сверкнули дальней звездой во мраке, и понеслась ведьма по Молохову урочищу, едва касаясь летнего разнотравья подвесками из клыков старой виверны.

– Где вы?! – кричала она низким грудным голосом. – Куды запропастились, служаки мои?

Справа откликнулись волки, их шелковистые шкуры переливались на закатных зарницах. Они появлялись один за другим из каждой тени с мимолетным шорохом, и вот уже серая меховая волна бежала рядом с единственным желанием преданно поймать взгляд госпожи. А по левую руку зарычали два крупных медведя и два маленьких. Они подскочили к хозяйке, взрыкивая и скалясь, чуя недоброе.

Ведьма заприметила уродливую сухостоину, надломила ее, схватила мимоходом, порадовалась – палка была похожа на растопыренную куриную лапу.

– Вот ты-то мне нынче и нужна!

Взмахнула Яга подвернувшимся лесным посохом, запрыгнула на самого большого медведя и крикнула:

– Дальше!

Собралась лесная армия, сгрудилась дикими защитниками, а во главе она, страшная и прекрасная – Великая Ведьма! Богиня лесная!

Мелькнули первые камышины, повеяло затхлой сыростью, а там и сплавина болотная зачавкала. Примолкла звериная свита, навострила уши торчком, припадая к земле и прижимая хищные оскалы к траве.

С легким шорохом пестрая армия, почуяв врага, неожиданно возникла перед двумя промокшими насквозь людьми в серой униформе.

– Это они!

Волки, как преданные собаки, смотрели в пылающие огнем, расширенные зрачки ворожеи-повелительницы, а затем кинулись на двоих мужчин, сбили с ног, зарычали, хватая врагов то за ноги, то за шею. Ярые волчата-сеголетки грызли пальцы рук.

Один из солдат негромко вскрикнул от ужаса, но уже в другую секунду уже захлебывался собственной кровью, а второй умер, не успев даже пикнуть.

Соленый вкус пролитой крови привел хвостатое воинство в состояние полного иступленного бешенства.

– Сыскать! Всех до единого сыскать! – прохрипела Баба Яга. – Рвите их, мордуйте! За Тосеньку! За Любушку!

И дикие звери рванулись вперед, расходясь веером перед целой группой новых врагов.

Резкий звук стреляющего автомата разрезал тревожную вечернюю тишину, и тогда звери завыли. В некоторых попадали пули, и волки визжали и крутились на месте, падая в неглубокие ямы и, дрыгаясь, затихали. А иные, истекая собственной кровью, продолжали тянуться к врагу, щелкая клыками.

Вот и заглохло оружие стреляющего врага. Клацнул затвор, и немец с фельдфебельскими нашивками выхватил длинный кинжал. Не переставая верещать, как недорезанная свинья, отмахивался от свалившейся на него внезапной смертельной напасти. Волки кружили вокруг, пока не решаясь напасть на него.

Другие фашисты сбились в кучу и стреляли из всех стволов в разные стороны. Поодиночке не выжить!

Баба Яга на некотором удалении шептала, потрясая и размахивая посохом и кулаком. Поднявшийся вихрь взметнул болотную взвесь, обдав ворогов плотным водяным облаком. Черная, вонючая грязь хлестала фашистов по глазам. Они кричали, но продолжали стрелять.

Гибли лесные защитники, но на место павших зверей подступали новые, и крики человечьи обрывались один за другим.

Из плотной водяной завесой к фельдфебелю с длинным ножом, который крутился на месте с совершенно безумными от стылого ужаса глазами и размахивал лезвием, внезапно подскочила матерая медведица. Не обращая внимания на заточенный клинок, она махнула лапой и вмиг остудила пыл обезумевшего врага. Своими мощными когтями она зацепила бок рыжего фрица и сбила его с ног. Немец заверещал, пополз куда-то в сторону, но медведица прыгнула вперед и вжала его тяжелыми лапами в болотную грязь, а затем раздраженно перекусила врагу шею ниже затылка. От такого зрелища немцы и оставшиеся в живых бандеровцы кинулись врассыпную. Они вязли и проваливались на колыхающейся лабзе[21]

.

Ворог побежал.

Баба Яга хищно оскалилась в слабом подобии уродливой улыбки и зашептала заклинание «Очный мрак»:

– Навались на чужое око курье бельмо, от хилиады бервей в очи ваши вноженных. Синеву прозрачную заслони. Топните во сомраке всегда сущном. Враждебник прокудливый, абье ослепни!

Ведьма надсадно выдохнула последние слова страшного наговора, и с этими звуками враги сами завыли, как волки. Страх сквозил в криках людей – ослепли они, на русской болотине ослепли, в окружении неистовых лесных зверей, которые продолжали рвать их – беспомощных и уже израненных.

Сослепу немецкий офицер рванулся со всех ног в стремлении бежать, спасаться, оказаться как можно дальше от этих заболоченных чащоб, от этой такой страшной и такой непостижимой России, которую он своим высшим, европейским, образованным умом так и не смог понять.

Он еще пытался организовать своих людей и этот бандеровский сброд, но обрушившаяся слепота его полностью деморализовала. Он пару раз споткнулся о крупные болотные кочки, а затем со всего маху прыгнул в улыбающуюся бездонным зевом мертвецкую топь гнилого болота.

Трясина довольно чавкнула, легко проглатывая командира фашистского отряда, и немедленно отрыгнула болотными газами. Но на этом добыча древнего болота не закончилась – еще трое или четверо слепцов оказались в ее власти. Они барахтались и цеплялись за головы своих подельников.

И вдруг все стихло!

Не осталось ворогов, сгинули супостаты.

Еще продолжали утробно рычать возбужденные схваткой звери. Еще поскуливали волчата-сеголетки, почуяв и разыскав убитую в бою волчицу, но и эти звуки скоро стихли.

Черная всадница похлопала по боку своего медведя, на котором восседала все сражение. Косолапый хозяин немедленно повернул окровавленную пасть и заискивающе посмотрел в глаза Бабе Яге.

– Домой, Миша, домой, – неожиданно уставшим голосом прошептала она. – Гость у меня, большой гость! Самый главный!

Медведь захлопнул пасть, склонил голову и побрел по только ему видимой в надвинувшейся темноте лесной тропке. Бережно понес неожиданно покачнувшуюся на хребтине старуху – туда, к избушке на курьих ножках, в глушь, во мрак, домой.

А еще зверь вновь почувствовал кровь. Недовольно фыркнул, но продолжил свой путь.

В кромешной тишине медведь привез свою осунувшуюся, побледневшую наездницу к тыну с черепами, недовольно рыкнул, почуяв человеческий запах, но Баба Яга успокаивающе потрепала шею огромного хозяина леса и промолвила:

– Это свои, Мишенька, свои.

Медведь покорно опустился на землю, чтобы хозяйке было удобнее и легче спешиться. Совсем по-кошачьи Мишка попробовал ласкаться, но Баба Яга незлобиво оттолкнула его тупорылую морду и прошептала:

– Иди, милок, в лес. Иди.

Опираясь на кривой посох, Яга тяжело вошла в магический круг и с удивлением подняла понурую голову. Перед ней стоял гвардии старшина Андреев и держал наперевес свой автомат. Он был готов стрелять и округлил глаза оттого, что никогда прежде ему не доводилось наблюдать косолапых такого огромного размера.

– Сашенька, – выдохнула ведьма, – а я ворогов-супротивников твоих извела всех за кромку. Только вот попали они в меня дробиной окаянной. Прямо в сердце. Остановилось оно у меня и никакое колдовство теперь не спасет – умру я. Из последних сил держусь – на одном мороке Калинова моста. Он меня питает, но долго терпеть не смогу. Веди меня в хату.

Старшина неожиданно здоровый и румяный подхватил ветхую старушку и почти внес в домик.

– Опускай на лавку, – скомандовала затухающая ведьма. – Шибче пошевеливайся, а то силушки уже не осталося…

Андреев аккуратно усадил бабусю и выпрямился, задевая головой низкую притолоку.

– А теперь бери домовину мою извечную. Она там за печью – неси ее сюды.

Воин повиновался. С серьезным усилием достав черный как смоль гроб, старшина смахнул с него облака паутины и, придерживая за локотки, провел уже почти мертвую ведьму к ее последнему пристанищу. В свете чадящей лучины он помог старой колдунье улечься – она пошевелила плечами, как будто искала самое удобное положение тела на лежанке.

– Сашенька, – еле заметно позвала ведьма. – Твои доченьки долго жить будут – не волнуйся за них. А карателей кровавых я повывела всех до одного.

Баба Яга откинула голову в гроб и закрыла глаза.

– Подожди, бабушка, не умирай! – крикнул Андреев. Он заторопился, расстегивая гимнастерку. Он боялся не успеть, опоздать.

Александр быстро отстегнул свою серебряную медаль «За отвагу» и немедля прикрепил ее на окровавленную рубаху ведьмы.

– Это вам за подвиг, бабушка. За то, что уберегли родное русское болото от скотов фашистских.

Баба Яга медленно открыла глаза, благодарно кивнула дорогому гостю, а затем часто задышала и вдруг, набрав полную грудь воздуха, уже не выдохнула – умерла. В который раз умерла. Вот только надолго ли?

Старшина какое-то время продолжал вглядываться в глубину остекленевших глаз старухи и, вдруг опомнившись, с трепетом закрыл ей веки. Соленая мужская слеза сорвалась вниз и капнула на побелевшее лицо Бабы Яги.

– Эх-хэ-хэ, – протянул Андреев, а потом еще долго сидел на березовой колоде рядом с черным гробом усопшей. Думал о войне, о жизни этой противной, о дочках своих, о жене любимой, затем вновь мысль возвращалась к этой неприметной старушке, которая, скорее всего, и есть та самая Баба Яга, о которой сказки сочиняют. Когда дотлевала лучина, он зажигал следующую, а затем еще и еще.

Ранним утром старшина забылся тревожным сном, но уже через пару часов вздрогнул и проснулся, с удивлением вспоминая, где он и как тут оказался. Взгляд зацепился за лицо покойницы, и тогда мужчина решил накрыть усопшую, но найденная тут же грязная тряпица совсем не годилась для этих целей.

Андреев увидел огромный кованый сундук и, памятуя о том, что бабушки всегда прячут в подобных хранилищах отрезы ткани, откинул тяжелую крышку. Найденный там саван удивил. Белоснежная шелковая ткань была расшита разноцветным бисером. Красные трехголовые драконы кружили вокруг какого-то страшного черного человека. Сначала старшина подумал, что на ткани вышит негр, но потом решил, что в русских сказках никогда не упоминались африканцы. Но тогда кто же был изображен на этом красивом покрывале? Кто он, этот человек с совершенно жутким выражением лица?

– Может быть, это Кащей Бессмертный? – вымолвил партизан, но мысль не успел додумать – надобно собираться в путь. Война в самом разгаре, а еще к своим надо выходить. Фриц отступал, и по лесам бродили разрозненные отряды противника.

Андреев в который уже раз ощупал свой бок, куда прилетела фашистская пуля и в очередной раз поразился: ни отверстия, ни рубчика, ни даже пятнышка не осталось.

Покинув избушку на курьих ножках, старшина изумился, рассматривая тын с черепами. Вчера он их и не заметил. Он прошел дальше и сместился-то всего на десять шагов, а, обернувшись, опешил – избушки-то не было. С озадаченным видом он попробовал вернуться, но каждый раз упирался в колючие переплетения огромных разлапистых ветвей древних елей. Лес поглотил странную избушку, и не было к ней возврата.

Старшина Андреев проверил автомат, стянул с головы мятую фуражку и замер. Постоял минутку, понурив голову, и пошел к просвету между деревьями.

Он решил, что обязательно вернется сюда после войны. Он найдет эту таинственную избушку с ее хозяйкой в черном, как темная ночь, гробу. Тогда он похоронит ее по-человечески, чтобы уставшая душа этой смелой женщины не страдала и не металась не упокоенная в этой жуткой глуши.

Он ошибался.

Через месяц, 25 июля 1944 года, гвардии старшина Андреев Александр Маркович погиб в боях за освобождение Польши. Пуля вражеского снайпера пробила его горячее честное сердце.

Историю о встрече с Бабой Ягой в дебрях смоленских лесов и о своем чудесном исцелении он так и не успел никому рассказать. Да и зачем? Нужно сражаться с фашистами – не до сказок было. А дочек своих маленьких: Тосеньку и Любушку он так никогда и не увидел.

А великая ведьма уснула мертвецким сном, укрытая волшебным саваном. Ничто не потревожило ее последующие сорок пять лет…

В сентябре 1989 года она вновь открыла глаза…

В этот раз ведьма не пыталась ощупывать себя – лежала неподвижно и только две слезы скатились по молодому лицу.

Вновь превратившись в красотку, Баба Яга тяжело вздохнула.

– За что? – сквозь зубы промолвила она. – За что мне это истязание…

Колдунья сбросила с себя пыльный саван и с трудом выползла из гроба.

Заросший бурьяном и какими-то противными кустами дворик встретил проснувшуюся хозяйку промозглым дождиком. Кругом царили тлен и запустение.

Ведьма принюхивалась к осенней опрелости и морщилась. Она стояла долго, и отросшие за сорок пять лет спутанные космы намокли и отяжелели. Но вот Яга как будто бы очнулась от невеселых раздумий и, выставив лодочкой розовые ладошки под струящиеся ручейки с крыши избушки, умылась, скривив рот, а после даже попила небесной водички.

– Чую, десять веков миновало с рождения моего несчастного, – закашлялась Баба Яга.

Громко поклацала новенькими зубами и теперь придирчиво осмотрела свою запущенную усадьбу.

Побелевшие черепа ветхозаветных жертв по-прежнему защищали ровным мнимым кругом древнюю обитель великой ведьмы. Нанизанные на заточенные колья тына человеческие головы витязей и разбойников, красавиц и даже детей смотрели смертной чернотой пустых глазниц в разные стороны.

– Ну, здравствуй, Преславушка. Здравствуй, миленькая моя.

Яга подошла к самому первому столбу из лиственницы погладила его окаменевшие бока.

Когда-то давным-давно волосы невесты Преславы красиво колыхались на ветру, да поистрепались за бесконечные годины. Ведьма обхватила скорбный тын и зарыдала. Нет ей прощенья за казнь этой ни в чем неповинной девушки.

И вдруг она отпрянула от столба.

– Спасу, – вырвалось из горла Яги. – Вытащу!

Она заметалась в поисках длинной палки или дрына.

– Нашла!

Ведьма отломила от уснувших кустиков крепкий прутик и, подбежав босоногая к тыну, попробовала спихнуть череп веткой. Куда там! Ветвь гнулась и, конечно же, не смогла сдвинуть ни на дюйм бывшую голову Преславы. Непокорный череп намертво прирос к заостренному бревну и даже не шелохнулся.

– Меч! – воодушевленно выкрикнула Баба Яга и рванулась в избушку. – Мне нужен меч!

Она принялась шарить по углам и пристенкам в поисках длинного колющего и рубящего оружия – ведь их было так много. Яга отчетливо припоминала, что когда-то свалила их за печку в одну большую кучу и еще бахвалилась, восхваляя себя. Тут были и княжеские, невероятной красоты клинки, татарские кривые сабли, французские королевские шпаги и прочий булат.

Она уселась на дубовую колоду и пригорюнилась. Выбросила же она их лет двести тому назад в порыве ярости.

– А как же Скверна? – прошептала она и медленно перевела взгляд к почему-то открытому сундуку. Расталкивая в разные стороны всякий позабытый скарб, запустила руку на самое дно огромного ларя.

Баба Яга пыхтела от натуги и нахлынувшего возбуждения.

– Есть!

Длинный сверток доставала с трепетом и затаив дыхание. Ритуальная мантия рассыпалась прямо в руках, обнажив уродливые ножны величайшего артефакта всех времен и народов.

– Скверна! – злорадно прошептала ведьма.

Баба Яга медленно потянула за страшную рукоять и черный, волнистый клинок, радостно повинуясь хозяйке, легко и без задержки выскользнул из своего заточения. Он предстал перед потрясенным взором вечной колдуньи, блистая мелкими драгоценными крупицами, но теперь во взгляде ведьмы не было намека на почтение или восхищение. Теперь в зрачках женщины полыхал огонь ненависти и нескрываемой злости.

Помолодевшая Баба Яга зашипела – ей не хватало людских слов, чтобы выразить свою злобу.

– С тебя все началось! – сквозь зубы прорычала ведьма, потрясая великим клинком.

Опомнилась – побежала к тыну и легко сбила череп Преславы.

Колдунья бросила потрясенную Скверну прямо в грязь, догнала покатившийся череп, бережно взяла в ладони и поднесла к лицу. Какое-то время она безмолвно вглядывалась в пустые глазницы, и только крылья ноздрей трепетали и вздрагивали, но больше она не вымолвила ни словечка.

Яга решила похоронить отлакированный тысячелетием череп. Отложила его в сторонку и, подхватив грязную униженную святотатством Скверну, принялась неистово рыхлить землю прямо посреди своего дворика – в самом центре магического круга.

Работала долго, время от времени отваливая пригоршнями черную землицу в сторону. Ей хотелось вырыть глубокую ямину, которая сослужила бы Преславе и другим покойникам доброй могилой успокоения. От этой мысли Яга выпрямилась с растопыренными черными от грязи пальцами и подставила чумазое лицо под моросящий дождик.

– Всех. От загробных мытарств надобно упокоить всех.

Ведьма вновь ухватила оскорбленную Скверну и принялась снимать все черепа – один за другим. Больше двух дюжин людских судеб снесла чаровница-убийца к самому краю свежей могилы.

Это ее жертвы – ее!

Они безмолвно посматривали пустыми глазницами, и она как будто бы чувствовала этот немой укор. Взгляды эти жгли каленым железом озябшие щеки и затылок женщины.

Это они – ее грех и ее ответственность перед богом. Вопрос – перед каким?

Яма, которую она подготовила, оказалась мала для целой горы человеческих останков, поэтому она вновь била и била рассерженной Скверной по сырой земле.

К потемкам управилась – отрыла глубокую братскую могилу и поместила в нее все черепа своих прежних жертв. Затем целую вечность засыпала могилу, приговаривая:

– Сама! Я должна все сделать сама!

Закончила за полночь. Уставшая и грязная, она буквально заползла в избушку и уже там, рядом со своим любимым гробом заснула, не в силах улечься удобнее. Как уткнулась носом в дубовые доски пола, так и осталась лежать, неподвижная.

Тревожное ночное ненастье миновало, как мельчайший речной песок сквозь пальцы, и к утру выглянуло красное солнышко. Хмарь отступила, и зашевелившаяся Баба Яга пробудилась, уселась, припоминая вчерашние события, и улыбнулась с ехидцей:

– А вот теперь настала его очередь!

Она пошарила по полкам и нашла замечательный винный кубок.

Ох, и не простой был тот кубок: на червонной толстой ножке, отчеканенной из золотых римских монет, инкрустированной крупными рубинами, возвышался перевернутый череп самого Чернобога.

Ведьма с торжествующим хихиканьем, не задумываясь, отломила от удерживающего его постамента и побежала во двор к обезглавленному тыну.

Там ее уже ждали!

Несколько десятков колышущихся серых теней рыдающих дев тянули к Яге призрачные уродливые руки и, беспрерывным, еле различимым шепотом вздыхая, протяжно взывали к вечной ведьме:

– Отец просит! Не надо! Не трогай его голову! Не надо на кол! Умо-ля-ем! О, великая!

Баба Яга ехидно скривила рот в тонкую ломаную линию и гневно проговорила:

– Ага! Значит убиенный Чернобог своих доченек-лихоманок ко мне прислал. А, ну, брысь, окаянные. Низвергнитесь туда, откуда пришли!

Вдруг подул ветерок, и заколыхались призрачные растрепы, завыли в голос, но постепенно смолкли, исчезая.

– Видать несладко черному богу в огненно-ледяной Нави.

В хмуром раздумии Яга медленно подошла к злополучному тыну. Используя колоду, торжественно водрузила череп Чернобога на бывший кол Преславы и захлопала в ладоши.

– Тут твое место, изверг. Исковеркал мою жизнь, так теперь послужи пугалом.

Она еще долго хлопала себя по бокам и притоптывала на месте от смеха.

И вдруг, повернувшись к избушке на курьих ножках, скомандовала:

– Просыпайся от дремы, старая курица! Готовься – за кромку пойду.

Избушка шевельнулась, а затем встрепенулась петушком от гузки до гребешка. Она захлопала ставенками от радости и, как бы приглашая войти, широко растворила дверцу.

Помолодевшая Яга с грустью посмотрела на рассветную зорьку и, подобравшись, вошла в хату. Там она прислонила кулачки к векам и потребовала:

– А ну, изба, повернись к Яви задом, к Нави передом!

Избушка как будто бы только этого и ждала. Она захлопнула ставни, дверцу, печные заслонки и, заскрипев, принялась разворачиваться, осторожно переступая, как курочка над яичком. Шажок, шажок, присела. Встала, опять топталась, поворачивая себя – заколыхалось все в избе, загремели склянки, горшки, а гроб Яги, так тот сам на бок завалился. И вот замерла избушка, пыхнув на прощание золой из потухшей печи.

Баба Яга все поняла и неожиданно прошептала:

– Ну же! Открывай! Не томи. А то, не ровен час, передумаю.

Изба послушалась и с легким скипом отворила входную дверцу.

Опустив руки долу, великая ведьма распахнула черные, как вороново крыло, глазищи и уставилась наружу.

А там…

Навь! Мир мертвых! Давно она здесь не была.

Исчез знакомый дворик, пропали вековые елки за тыном, запропастилось ясное восходящее солнышко. Впереди ее ждала потрескивающая, запекшаяся близким пожарищем тьма. Баба Яга сделала несколько шагов и оказалась за кромкой жизни, в царстве мертвых. Обернулась. На месте милой деревянной избушки на курьих ножках по-прежнему возвышалась закопченная сторожевая башня с узкими бойницами.

Яга медленно развернулась и посмотрела вперед, туда, где в мертвецком сумраке пылал раскаленным железом вечный Калинов мост. Здесь, на этом берегу, Царство мертвых еще только намечалось, а там, за мостом, простому смерду уже не вернуться. Баба Яга торопливо пошла по сухой потрескавшейся корке земли к огненной реке Смородине. Хозяйкой прошла на ту сторону, каленый мост не жег ступни. Она была не простой усопшей душой, она была богиней. Яга сама пылала от желаний и надежд. А на той стороне ее уже ждали.

Многоглавый змей в доспехах зевнул всеми семью головами.

– Здравствуй, хозяйка! – прогрохотала главная голова в шляпе с плюмажем Генриха Восьмого. – Чую, задумала ты думку никчемную.

Змей перегородил мост и достал радужный меч.

– И тебе исполать, Змей Горыныч! – Яга остановилась, уперев руки в боки. – А чего дороженьку перегородил? Не забыл, что я тут хозяйка?

– Как не забыть? Чернобог на дне мается. Трудно ему там, отпустила бы ты его.

– Нет, – отрицательно помахала головой ведьма. – Нарекаю ему тысячу лет пыток, а затем посмотрим.

– Твоя воля, но чего ты надумала? – запищала неожиданно тонким голоском шестая голова в шлеме Чингисхана, отороченном шкурой белого волка. – Куда собралась? Закон смертушки предать хочешь?

– Мертвеца вознамерилась из Нави в Явь свести? – закричала пятая голова. – Грех это! Не по канону!

– Азм есть канон, – медленно и весомо проговорила Баба Яга. – Мне решать закон для смерти, коли она сама обо мне позабыла!

Змей Горыныч молчал и нервно топтался, плавно раскачивая перед собой лезвие огромного двуручного меча.

– Он тебя не спасет, – прошипела ведьма, имея в виду меч, и закрыла глаза, представляя смерть Горыныча в самых мельчайших подробностях, но вдруг передумала. Распахнув глаза, она устало посмотрела на преданного стража Нави и сказала:

– Горыныч, пойми, мне нужна Преслава. Мне кажется, я нащупала ключ к разгадке своей судьбы. Бедная лебедушка моя, мною убиенная, уже тысячу лет в предбаннике Нави мыкается. Предел для нее не выбран, но и в Ирий на вечные времена ее не пускают. Я знаю, где она безвинно томится – тут недалече. Значит, боги меня ждут, чтобы я вывела девушку в Явь, чтобы она попробовала свою жизнь заново прожить.

Вторая слева голова, облаченная в шлем Александра Македонского, запричитала:

– Ты нашего папеньку извела, а теперь всю Навь хочешь уничтожить! Нет возврата мертвым! Ты не имеешь права покойников воскрешать!

Яга слушала, но все больше хмурилась.

– С изнанки и раньше герои возвращались, – ответствовала ведьма. – И я смогу Преславе помочь и себе несчастной тоже!

Вторая голова закашлялась дымом, но хрипло обратилась к Яге.

– Хозяйка, мы боимся…

Другие головы начали шипеть на эту голову и спорить друг с другом:

– Что ты…

– Что ты делаешь!

– Не говори ей…

– Она узнает…

– Она все равно узнает…

– Давайте скажем…

– Не будем ей говорить…

– Нет, будем…

– А если мы исчезнем?

– Говори, главарь!

Четвертая и самая старшая голова прохрипела:

– А знаешь ли ты, царица, что у каждого свой ад?

Остальные головы радостно закивали, поддерживая свою главную голову.

– Ты имеешь в виду Навь? – уточнила Баба Яга. – Ты хотел сказать «у каждого своя Навь»? Так? Правильно?

Вторая и третья головы снисходительно засмеялись, а первая и шестая даже принялись плеваться в сторону.

Главарь отрицательно затряс головой, его поддержали другие головы, и теперь Змей Горыныч стоял перед ведьмой и потешно отрицательно качал из стороны в сторону всеми семью головами, затем все дружно засмеялись и Горыныч опустил свой меч.

– Ад! Ад! Именно ад! – настойчиво возразила старшая голова. – От Нави остался совсем маленький кусочек. Все изменилось и продолжает меняться! Это все людишки виноваты! Они совсем забыли заветы Перуна и толкования Чернобога! Настанет миг, когда даже ты не сможешь разыскать свою Преславу, потому что не будет того места, где она ждала свою участь.

– И тогда, – продолжила чужую мысль Баба Яга, – я останусь старухой на веки вечные?

– Да, да, да, – зашелестели головы, многократно повторяя это слово.

– А, ну пропусти меня! – скомандовала раздраженная Яга. – Тотчас! Немедленно! Сию секунду! Иначе я убью тебя!

Змей Горыныч свой меч больше не поднимал. Он виновато посмотрел на хозяйку семью парами глаз и хором проговорил:

– Дар! Мы требуем великий дар за это!

– Обещаю, – тут же согласилась ведьма. – Какой? У меня же ничего нет, кроме старости.

– Есть, есть, есть, – зашелестели головы. – У тебя есть воля!

– Воля? – удивленно переспросила ведьма.

– Да, именно воля! Поклянись своей собственной смертью, что ежели ты умрешь навсегда, то тем самым позволишь папеньке нашему, Чернобогу, очнуться от смертного забытья.

Яга не стала задумываться над смыслом этого предложения. Она попросту ответила:

– Принимай мою клятву.

– Тогда ты вольна делать все, что тебе заблагорассудится!

Змей Горыныч поклонился и сделал шаг в сторону, освобождая дорогу великой ведьме. Баба Яга оставила его и медленно прошла дальше, почувствовав под ногами брусчатку вечной дороги.

Здесь она уже хаживала. Дорога была знакомая, проторенная, но в прошлые века, удаляясь от кромки огненной реки, Бабу Ягу встречала серая, темная пустошь, на просторе которой десятки тысяч усопших грешников в ожидании своей участи тянули к ней свои костлявые руки, пытались заглянуть своими глубокими гротескными глазами в лицо Бабы Яги.

Теперь же многое изменилось, впереди стеной зависла пыльная бесформенная туча. Яга видела, куда ведет ее дорога, но ничего поделать с ураганом почему-то не смогла. Первый предел Нави перемалывался в верхний круг ада, и Баба Яга поняла, что найти и вывести Преславу будет очень и очень непросто.

Время от времени дорога пропадала из виду, либо исчезала совсем. Ягуша крутила головой в поисках сидящих грешников и не находила никого. Прикрыв платком рот и нос, Яга в прищуре попыталась разглядеть тех редких бредущих грешников, которые попадались ей на пути.

Сколько часов или дней прошло в поисках Преславы она не знала и тогда повелела фигурке девушки светиться ярким солнечным светом, где бы она ни находилась. Ведьма крутилась на месте, страдая под шквалистыми порывами песчаных ударов по лицу, согбенной спине и ногам.

– Она, – выдохнула Ягуша, заметив яркий, но такой далекий свет. Сквозь движущуюся пыльную мглу к ней пробился лучик золотистой звезды, подобно путеводному лучу маяка в разбушевавшемся море. Яга пошла на этот блеск и поняла, что придется долго рыскать в этом стремительном хаосе.

Ведьма шла и шла на далекую звезду и тот миг, когда разыскиваемая Преслава засветилась прямо перед глазами, даже пропустила. Бабе Яге пришлось вернуться, ступая по невысоким пыльным барханам.

Преслава сидела на земле и молча плакала, или, может быть, ей так казалось, что она плачет – ее душа по-прежнему страдала от несправедливости и безысходности.

– Преслава? – ахнула ведьма и склонилась к ней, пытаясь разглядеть свою первую жертву. Яга боялась ошибиться, но знала, что это действительно она.

Покойница подняла голову и посмотрела своими огромными, как блюдца, глазами в сторону зовущего ее силуэта.

– Ты? – протяжно и даже несколько удивленно прошептала мертвая девушка.

– Узнала! – обрадовалась Баба Яга, затем схватила ее за кисть левой руки и потянула за собой. Ведьма потащила вялую девицу в сторону раскаленного моста, который в запыленных далях отсвечивал небесными зарницами.

– Это же я, Ягодка, – неожиданно для себя ответила ведьма.

– Не убивай меня, пожалуйста, – вдруг совершенно отчетливо произнесла убитая тысячу лет назад Преслава.

Баба Яга вытаращила глаза от внезапно нахлынувшего на нее ужаса и, вытащив из-за пояса свернутый в несколько раз свой последний, тончайшей работы саван, накрыла им светящуюся во мгле головку Преславы, неожиданно стянув ее шею ремешком.

Преслава не дышала, поэтому даже не заметила, что шею сдавила сыромятная полоска.

Баба Яга тянула за собой безвольную фигуру, а та, совсем не сопротивляясь, болталась из стороны в сторону, но ноги переставляла. Шли медленно, но верно.

Яга поняла, что возвращение займет много времени, но другого выхода не было. Этот предел уже не подчинялся ее волшебству, и мгновенно оказаться на берегу реки Смородины теперь не представлялось возможным. Это был ее путь и пройти его она должна была сама, выводя Преславу к башне, а значит, и в Явь.

Но ад не хотел отпускать Преславу.

Сразу за последним исчезающим на ветру следом девушки, после каждого ее неуверенного шажка все то пыльное пространство сразу за спиной рушилось во тьму, в кромешное ничто, и тогда Ягода смекнула, что останавливаться нельзя даже на мельчайший миг. Нужно идти и идти вперед, не взирая ни на что.

– Не оборачивайся! – выкрикнула ведьма и потащила Преславу с удвоенной силой.

Яга потеряла счет времени. От навалившейся усталости она уже плохо соображала, но девушку из руки так и не выпустила, доплелась-таки до того места, где ее встретил Змей Горыныч.

– Скорее, хозяйка! – еще издали кричали головы Змея, переживая за Ягу. – Быстрее!

Тьма догоняла.

Яга с трудом ворочала пересохшим языком, но ответила:

– Прежней Нави больше нет. Ты свободен.

Горыныч кивнул, бросил свой меч, а затем схватил обеих обессиленных женщин и побежал через Калинов мост и дальше, к сторожевой башне.

Тьма за ним не поспевала. Она достигла огненной реки Смородины и очень быстро поглотила ее. Исчез и великий железный мост, перекинутый через пылающую речку неизвестно кем в незапамятные времена.

– Прощай, хозяйка! – крикнул Змей Горыныч и, распахнув тяжелые двери сторожевой башни, которая стреляла огненными плевками из узких бойниц по тьме, почти затолкал обеих беглянок внутрь, и вдруг молчаливая седьмая голова в самый последний миг выкрикнула: – Мы любили тебя!

Дверь захлопнулась, и ведьма сиплым, уставшим, но быстрым шепотом прохрипела:

– Избушка! К Нави задом, к Яви передом! Быстрее…

Испуганная изба дернулась, начиная разворот, а Яга с облегчением растянулась на родимом полу возле печки, прислушиваясь к обрушавшейся на ее слух лесной тишине. Она даже подумала, не заснуть ли ей прямо здесь и сейчас, но услышала хрип и мычание.

Яга чертыхнулась, вспоминая, что там, в Нави, Преславе воздух был не нужен, а здесь в явном мире она ожила и хотела дышать. Ягода быстро повернулась к девушке и освободила шею от затянутого ремешка. Преслава вздохнула полной грудью и, разглядывая свою розовую наготу, вдруг спросила:

– Где я?

– Дома, дочка, дома, – с неожиданной лаской ответствовала Баба Яга и заплакала. Тихо и спокойно.

Слезы текли по ее лицу, и тогда вывернулась душа этой тысячелетней женщины и свернулась обратно от горькой жизни и непутевой судьбы.

– Прости меня, невестушка, – рыдая в голос, поползла к ней Ягода. – Это я во всем виновата! Я! Прости, если сможешь!

– Я прощаю тебя, – прошептала Преслава, как будто и не было ее тысячелетней пытки в первом пределе Нави.

Молодая Ягуша остолбенела, а затем вскочила и, забыв про жажду и усталость, начала рыться в своем огромном сундуке в поисках красного сарафана. И… нашла.

В самом конце бабьего лета утречко задалось теплое и солнечное. Птички, спутав осень с весной, радостно щебетали, но в воздухе полетела паутина и в самой небесной выси, готовясь к дальнему перелету на юг, ставили на крыло свой молодняк старые журавли.

Тем ясным утром, поклонившись низкой притолоке избушки на курьих ножках, навсегда затерянной посреди Молохова урочища, умытые, причесанные и нарядные девушки вышли во двор, как и прежде – Преслава в красном сарафане, а Ягодка в алом навьем платье. На завалинке их встречал необычный человек в старинной одежде. Он сидел, опираясь спиной о бревна избушки, и что-то чертил длинным прутиком на утоптанном песочке.

Яга остолбенела. Она не могла даже надеяться на это.

Высокий человек встал и, даже не взглянув на Ягодку, по-отечески приобнял за плечи Преславу. Он повел ее за мнимый ведьмин круг, но возле дрына с водруженным черепом Чернобога остановился и вымолвил:

– Я забираю Преславу…

– А я? Как же я? – закричала вослед Ягуша, но две удаляющиеся фигуры скрылись за разлапистыми ветками елей и все на этом закончилось. Вопрос вечной ведьмы повис в воздухе – ответа не последовало.

И вновь годы принялись бежать наперегонки, наматывая и наматывая быструю старость на сгорбленные плечи Яги. Последний поход в Навь вытянул из Ягуши многие магические силы, и немощь навалилась сразу и неотвратимо, и двух десятков лет не прошло, как юная Ягодка вновь превратилась в древнюю Бабу Ягу – подслеповатую и глухую.

Сухие, пожелтевшие от жизни руки крепко сжимали не менее старую, видавшую виды метлу. Она подметала избу. Влево, вправо, влево, заново.

Старухе не хотелось ничего: еда не внушала аппетита, солнце обдавало своими мучительными лучами, даже полет над верхушками елей утерял свою былую прелесть. Да и где она, ступа эта? Потерялась давно-давно, а новую смастерить уже не хотелось, да и позабыла как, да и сил уже тех не осталось.

Яга пыталась найти себе утешение во сне, самом удивительном состоянии ее долгого существования, но каждый раз она просыпалась вновь и вновь, а хотелось-то уснуть на веки вечные. Баба Яга прекрасно знала, что не сможет умереть и даже пробовать не стоило. Так и мыкалась вокруг да около избушки, особо ни в чем не нуждаясь.

И зачем она устроила уборку? В это послеполуденное, совершенно утомительное мгновение дня что-то щелкнуло в сознании древней старухи.

– Ни там, ни сям, – ни к кому конкретно не обращаясь, вымолвила старуха.

Тело начало ощущать незримое давление. Оно, ощущение, начало усиливаться с ужасающей скоростью. Ягу охватила немая и безотчетная паника. Это не усталость, это что-то другое, нечто большее. Это нечто тянуло, настаивало и давило ведунью по направлению к двери. Поддавшись своим странным ощущениям, ведьма вышла за порог.

На узкой лавке сидел человек. Старушечьим зрением немногое она смогла подметить.

Яга удивленно прищурилась и все поняла. Кровь ударила в голову.

– Это снова ты? – прошептала ведьма и, ухватившись за косяк двери, сползла на порог. – Неужели это снова ты? Я молила, чтобы ты вновь пришел ко мне, – от волнения она задохнулась и, отогнав помутнение в голове, проговорила: – И ты пришел… ко мне.

Человек посмотрел на нее и утвердительно кивнул. Его кивок был такой мимолетный, почти незаметный, но медленное движение уставших век вниз выдало величайшую мудрость их обладателя.

– Почему же ты так долго? Не мог простить меня? – продолжала вопрошать она своего самого главного гостя за всю тьму прожитых лет.

Мужчина вновь поднял взор, и Баба Яга не смогла снести его взгляд.

– Почитай, как десять веков уже на этом свете горемыкой мыкаюсь, выход ищу, о смерти молю…

Человек встал, подошел к ведьме, медленно положил свою длинную длань на темечко Бабы Яги и тихо промолвил:

– Я отпускаю тебя.

– А куда я теперь отправлюсь? К старым богам или к новым?

– Ни к тем, ни к другим. Люди создают богов, отражая в них самих себя. Истинный бог любит всех земных существ, но не похож ни на одного из своих подопечных.

– Но я всю жизнь охраняла Навь, сидела у кромки и даже три века командовала в темных пространствах! Видывала я много истины своими собственными очами, но и лжи видела много. Зло бывает честнее, чем обманчивое добро.

– Да, Навь существует и создали ее сами люди, они же и смогут о ней позабыть. Уже сейчас ее почти нет – когда-нибудь Навь исчезнет совсем в пучине безверия, сменяясь на нечто иное. Истину говорю тебе, ведает бог, что позволяет людям многое, но именно они сами создают себе чертоги для наказания и поощрения и остаются там навсегда – по собственному страху, отречению либо незнанию, что можно было иначе…

Баба Яга стояла перед этим непостижимым человеком и не знала, куда девать свои натруженные некрасивые руки.

– Ты пойдешь со мной? – неожиданно спросил высокий человек.

– Да, – очень просто ответила Яга, прерывисто вздохнула, как успокаивающийся ребенок, и добавила: – Я пойду за тобой хоть на край, хоть за край.

И они пошли по красивой ухоженной дорожке, выложенной из красного ровного кирпичика вдоль симпатичной аллеи. Эта замечательная дорога совсем не напоминала тот первый, страшный путь Чернобога. Да и откуда в Молоховом урочище ухоженные палисадники?

Яга о чем-то спрашивала высокого человека, но затем все больше сама рассказывала, что-то говорила, пыталась объяснить, поведать сокровенное…

Мужчина молчал, внимательно слушал, но ни разу не перебил, не кивнул, не произнес ни одного словечка, ни сопровождал свои мысли поощрительными жестами – он просто молча внимал всему тому, о чем говорила эта несчастная женщина.

Кирпичная дорожка сменилась летней тропкой, которая вела мимо русских березок, сквозь разнотравье к небольшому лесному озеру, подернутому утренней дымкой. Баба Яга не заметила, что ночь уже миновала, а она по-прежнему не могла наговориться, излить душу.

Высокие ровные сосны сменили березовый колок и теперь уже они плотно окружали спокойное озеро, подходя своими стволами к самой воде. На единственной песчаной отмели их ждала весельная лодочка. Мужчина помог Бабе Яге зайти по скрипнувшей доске в лодку, взялся за весла и, без всплеска оттолкнувшись от берега, потянул к середине, на глубину.

Ягуша для себя решила, что ей тут очень нравится – так красиво и спокойно вокруг. А в руках мужчины неведомым образом появилась удочка, которую он, наверное, смастерил из побегов ивняка. Он забросил крючок с наживкой в воду и стал долго ждать, глядя на неподвижный поплавок из гусиного пера.

Яга не любила рыбаков и рыбалку, но сейчас с азартом и радостью смотрела, как поплавок дернулся и затих, попутно согнав с себя стеклянную стрекозу. Она затаила дыхание в ожидании второй поклевки, и почему-то ей казалось, что это очень важный момент в ее непростой жизни, а возможно, и самый главный.

Поплавок дернулся во второй раз и поплыл в сторону, притапливаясь и ускоряясь. Мужчина несильно дернул удилищем и вытащил на свет крупную, но почему-то черную, как смоль, рыбу. Удивлению Бабы Яги не было границ – она точно знала, что рыб с такой окраской не бывает, а высокий человек тем временем отцепил крючок от хватающей ртом воздух рыбы и, бережно взяв ее в руки, показал ведьме.

Совершенно черная рыба прямо на глазах Ягуши принялась светлеть и вдруг стала светлой серебристой рыбешкой, жизнерадостно и требовательно дрыгаясь в руках рыбака. Он улыбнулся, аккуратно выпустил рыбку в воду, посмотрел на Ягоду, поймав и притянув ее взгляд и полное внимание.

Они долго и не мигая смотрели друг на друга, обоюдно разыскав в глазах напротив всю правду и покаяние. После этого Ягуша с истинным облегчением закрыла глаза и ушла…

Когда же наступит такая милосердная, такая долгожданная, милая душе и сердцу, простая и родная, великая и теперь для всех обязательная смерть?

Это неизвестно никому, но в тот самый крохотный миг, когда Баба Яга бессильно сомкнув ресницы, растворилась в плотном тумане, там, в недрах самого нижнего предела Нави, на Дне Тартара, в вязком клубке тьмы старинного склепа что-то мерзко заскрипело, вздохнуло и открыло глаза в оплаканном Кручиной саркофаге. Глаза те, бесцветные, но яркие, замерцали в полной непроглядной темноте, как две далеких затухающих звезды. Это проснулось древнее зло, враг всего славянского, русского и человеческого, божество драконов и истязателей, злой, коварный и циничный Чернобог, которого вновь необходимо победить…

Вот так вот, дорогие мои ребятушки! На этом моя история заканчивается. Вы наверняка захотите спросить меня и, скорее всего, спросите, мол, а ты-то, девонька, откуда все это знаешь?

Да как вам сказать?..

Даже и не знаю, что и ответить. Хотя…

А, да и ладно!

Помните, я рассказывала вам о написанных Бабой Ягой книгах: «Живот», «Рачение» и «Навь»? Хи – хи – хи! Ну, так вот, книжицы те – в целости и полной сохранности. Правда, смешно? А что же вы сразу попятились? Ну, куда же вы? Вам что, моя история не по нраву? Лучше вернитесь и посмотрите, какая я красивая и молодая! Даже зубы еще не черные…

Курган – Екатеринбург, 2017 г.

Правь – мир богов. В нем находится Ирий-сад.

Чернобог – владыка загробного мира в славянской мифологии, повелитель Нави и тьмы. Злой бог, приносящий несчастье.

Перун – бог грома и воинской доблести в славянской мифологии, сын Лады и Сварога.

Здесь и далее заклинания Ягоды написаны на старославянском языке в современной русской транскрипции без перевода и внесения изменений (Прим. автора).

Ягая – восточнославянское слово, первоначальное значение – злая.

Дол (также дола, от общеславянского корня дол – «яма, низина») – жёлоб, продольное углубление на клинке или камне, для стока крови.

Славутич – древнеславянское название Днепра, протекающего через Смоленскую область России.

Докука (устар. от слова «докучать») – навязчивая просьба, надоедливое дело.

Требы (церк.-слав. «требования») – священнодействия и молитвословия, совершаемые по нужде отдельных лиц. В том числе к ним относятся таинства жертвоприношения.

Лель – юный весенний бог любви и страсти.

Полель – бог брачных уз и верности.

Ярун – глухарь во время тока, не видящий и не слышащий ничего, не помнящий ни о чём, кроме подруги и ревнивых соперников, которых надо прогнать…

Варуна – бог, управляющий дорогами судеб человеческих.

Буртасы – племенное объединение, селившееся по правому берегу средней Волги. Народ покоренный монголами, ныне исчезнувший.

Башкорты – племенное объединение, современное название башкиры.

Мандариновый – китайский.

Виверна – небольшой дракон, который, согласно средневековым легендам, обитал в том числе в Европейской части России.

Полоняник – устар., то же, что пленник.

Жуланчики – просторечное название синицы в некоторых районах России.

Зелёные святки – славянский народный праздник встречи весны с летом, называемый также по главному дню – Семиком.

Лабза – топкое место.