Neal Stephenson

CRYPTONOMICON

…лучшее, на что капрал Бобби Шафто сейчас способен: он стоит на подножке грузовика, одной рукой держится за зеркало, в другой — «спрингфилд». Слоги по пальцам хрен посчитаешь. «Из нее» — два слога или три? Грузовик наконец решает не переворачиваться и грохается обратно на четыре колеса. Визг на мгновение стихает. Бобби по-прежнему слышит пение кули, но теперь к нему добавляется ружейный скрежет коробки передач — рядовой Уайли сбрасывает скорость. Неужто сдрейфил? Сзади, под брезентом, громыхают полторы тонны металлических шкафов, шифровальные книги сыплются лавиной, плещет бензин в баках электрического генератора станции «Альфа». Вот и сочиняй в наше время хайку. Электрический генератор — это сколько слогов, девять? Даже во вторую строчку не втиснешь!

— Людей давить можно? — спрашивает рядовой Уайли и жмет на клаксон раньше, чем Бобби Шафто успевает ответить. Сикх-полицейский прыгает через говновозку. Подмывает сказать: «Да хули они нам сделают, войну объявят?» — но старшему по званию положено думать головой, а не задницей, поэтому Шафто не рубит сплеча, а прежде оценивает ситуацию.

Шанхай, 16.45, пятница, 28 ноября 1941 г. Бобби Шафто и еще пяток морпехов в грузовике смотрят на Цзюцзянскую дорогу, куда только что вылетели с риском перевернуться. Справа собор, значит, они — в скольких? в двух? — кварталах от Банда, где их груз ждет канонерка Янцзыйского Речного Патруля. Одна загвоздка — в этих двух кварталах живут примерно пять миллионов китайцев.

Все они — бывалые горожане, не какая-нибудь темнота деревенская, в глаза не видевшая машин, — те бы, услышав клаксон, мигом брызнули с дороги. Некоторые, правда, отскакивают к домам, создавая впечатление, что грузовик движется быстрее, чем сорок три мили в час по спидометру.

Однако Бобби Шафто упомянул бамбуковую рощу не для красного словца, чтобы удивить своих в Окономовоке восточным колоритом. Перед грузовиком до хренища бамбука, десятки легких временных шлагбаумов преграждают дорогу к реке, потому что офицеры Азиатского флота ВМС США и 4-го полка МПФ спланировали этот маленький бросок без учета фактора пятницы. Как объяснил бы им Бобби Шафто — если б его удосужились спросить, — дорога пролегает через банковский район. Здесь вам и Гонконгский Банк, и Шанхайский, и, разумеется, Сити-банк, Чейз-Манхэттен-банк, Банк Америки, ББМЕ, Сельскохозяйственный банк Китая и еще куча занюханных провинциальных банков. Часть из них имеют контракты от недобитого китайского правительства на печатание денег. Дело, видать, не шибко прибыльное, поэтому деньги из экономии печатают на старых газетах. Можно разобрать прошлогодние новости и счет матчей в поло под яркими цифрами и картинками, превращающими куски резаной бумаги в легальное платежное средство.

Как известно каждому рикше и разносчику в Шанхае, контракт на печатание денег предполагает, что банк обеспечивает бумажки таким-то и таким-то количеством серебра; любой может войти в банк на Цзюцзянской дороге, шваркнуть на прилавок груду купюр и (при условии, что они отпечатаны этим банком) получить за них настоящее металлическое серебро.

Если бы Китай в это самое время не четвертовала Япония, правительство, вероятно, отправляло бы в банки аудиторов проверять, сколько в сейфах серебра, и все было бы чин чинарем. Однако сейчас за честностью банков следят только другие банки.

Вот как это делается: в ходе нормальных деловых операций куча бумажек проходит через окошки (скажем) Чейз-Манхэттен-банка. Их уносят в заднюю комнату и сортируют, бросая в картонные коробки (примерно два квадратных фута, ярд глубиной, с веревками по четырем углам). Все деньги (скажем) Банка Америки сваливают в одну коробку, Сити-банка — в другую. Потом, под вечер пятницы, зовут кули. У каждого кули, или у каждой пары кули, есть свой длинный бамбуковый шест; кули без шеста — все равно что морпех без начищенного штыка. Они продевают шесты в петли по углам коробки, затем подлезают каждый под свой конец шеста и поднимают коробку. Кули должны шагать в такт, не то коробка раскачается и все высыпется. Поэтому, направляясь к банку, название которого указано на купюрах, они поют и переставляют ноги в такт песне. Шест длинный, кули далеко друг от друга, петь приходится громко, и, разумеется, каждая пара на улице поет свою песню, стараясь перекричать остальных, чтобы не сбиться с шагу.

В пятницу вечером, за десять минут до закрытия, двери многих банков распахиваются и входят поющие кули, как какой-нибудь хор в сраном бродвейском мюзикле, шваркают коробки с мятыми ассигнациями и требуют деньги на бочку. Все банки сводят расчеты в конце недели. Иногда они делают это одновременно, особенно в такой день, как 28 ноября 1941 года, когда даже простому морпеху Шафто ясно, что настоящее серебро лучше груды резаных бумаг.

Вот почему, хотя нормальные пешеходы, торговцы с тачками и озверевшие полицейские-сикхи разбегаются с дороги и вжимаются в стены клубов, борделей и магазинов на Цзюцзянской дороге, Бобби Шафто и прочие морпехи по-прежнему не видят канонерки за горизонтальным лесом бамбуковых шестов. Не слышат гудков своего грузовика за пульсирующей пентатонической какофонией. Это не просто пятничная банковская лихорадка. Это последний расчет перед тем, как все восточное полушарие займется огнем. Миллионы обязательств на подтирках будут обменены или пропадут в следующие десять минут; настоящее серебро или золото перейдет из рук в руки или останется на месте. Своего рода финансовый Судный день.

— Господи, я не могу, — стонет рядовой Уайли.

— Капитан сказал ни хера не останавливаться, — напоминает Шафто. Он не советует Уайли давить кули, просто напоминает: если Уайли этого не сделает, им придется отвечать перед капитаном, который, между прочим, едет сразу за ними, в машине с вооруженными морпехами. А судя по тому, как капитан психовал по поводу станции «Альфа», ему уже хорошенько вставил не то какой-нибудь адмирал из Перл-Харбора, не то даже (барабанная дробь!) шишка из Штаба МПФ, Вашингтон, округ Колумбия.

Давайте отложим вопрос о существовании Бога до следующей книги и просто примем, что каким-то образом на этой планете возникли самовоспроизводящиеся организмы и тут же начали изничтожать друг друга, либо до отказа заполняя жизненное пространство своими грубыми копиями, либо более прямыми методами, о которых нет надобности распространяться. Большей части это не удалось, их генетическое наследие кануло в никуда; однако некоторые выжили и размножились. Примерно через три миллиарда лет этой местами занятной, местами нудной фуги жора и соития в Мердо, штат Дакота, у Бланш, супруги конгрегационалистского пастора Бэньяна Уотерхауза, родился сын Годфри Уотерхауз IV. Подобно всем живым существам на земле, Годфри был по рождению отъявленной сволочью, ибо в некоем узкотехническом смысле происходил посредством череды менее эволюционно продвинутых особей от той первой самовоспроизводящейся хреновины, которая, учитывая число и разнообразие ее потомков, может по праву считаться самой отъявленной сволочью с начала времен. Всё и вся, кто не был отъявленной сволочью, сгинули.

Из всех смертельно опасных, меметически[2] запрограммированных на убийство машин это были самые что ни на есть милые и приятные. Подобно своему тезке (Джону Бэньяну, пуританскому писателю, который большую часть жизни провел в тюрьме или в бегах), преподобный Уотерхауз не проповедовал долго на одном месте. Церковь каждые год-два перебрасывала его из одной дакотской деревни в другую. Вероятно, Годфри такая жизнь не привлекала, потому что посреди курса в Конгрегационалистском колледже Фарго он покинул лоно церкви и, к неизбывному горю своих родителей, предался мирской тщете — защитил докторскую степень по классической филологии в маленьком частном университете в Огайо. Ученые — народ такой же кочевой, что и проповедники. Годфри поехал туда, где требовался преподаватель латыни и греческого, — в Болжеровский христианский колледж, Вест-Пойнт, Виргиния. Здесь, на слиянии Маттапоная и Паманки, отвратительные миазмы огромной целлюлозно-бумажной фабрики пронизывали каждый ящик стола, каждый закуток, каждую страницу в книге. Молодая жена Годфри, урожденная Алиса Притчард, которая в детстве колесила со своим отцом-проповедником по просторам Восточной Монтаны, пахнущим шалфеем и снегом, блевала три месяца. Еще через шесть родился Лоуренс Притчард Уотерхауз.

У мальчика были странные отношения со звуками. Когда проезжал паровоз, его не раздражали гудки и звон. Однако если в дом залетал шершень и начинал с еле слышным гудением выписывать под потолком фигуры Лиссажу, Лоуренс плакал от боли в носу. А когда он видел что-нибудь страшное или чувствовал пугающий запах, то зажимал уши.

Среди звуков, которые ничуть его не раздражали, был и орган Болжеровского христианского колледжа. Сама церковь не стоила доброго слова, но орган, пожертвованный владельцем целлюлозно-бумажной фабрики, сделал бы честь собору. Это вполне устраивало органиста, считавшего, что некоторые атрибуты Бога (гнев и ревность в Ветхом Завете, величие и торжество в Новом) можно вложить в паству непосредственно через слух. Что от этого могут вылететь витражи, никого не волновало, их все равно в городе не любили, а дым от бумажной фабрики разъедал свинцовые переплеты. Однако, когда очередная престарелая дама после службы встала, пошатываясь от шума в ушах, и едко заметила пастору, что музыка чересчур драматична, органиста сменили.

Тем не менее он по-прежнему давал уроки. Учеников не допускали к органу, пока они не станут хорошо играть на пианино. Когда это объяснили Лоуренсу Притчарду Уотерхаузу, он за три недели разучил фугу Баха и записался на уроки органа. Поскольку ему было тогда пять лет, он не мог одновременно дотянуться до клавишей и до педалей, поэтому играл стоя, вернее — переходя от педали к педали.

Когда Лоуренсу было двенадцать, орган сломался. Фабрикант не предусмотрел пожертвований на ремонт, и учитель математики решил попробовать сам. Он был слаб здоровьем и нуждался в толковом помощнике. Вместе с Лоуренсом они сняли кожух. Впервые за все это время мальчик увидел, что происходит, когда он нажимает клавиши.

Для каждого регистра органа (блокфлейта, горн, пикколо) был отдельный ряд труб, от самой длинной до самой короткой. Длинные трубы воспроизводили низкие звуки, короткие — высокие. Верхушки труб располагались террасообразно. Их можно было бы очертить линией — не прямой, но восходящей кривой. Органист — учитель математики взял несколько расшатавшихся труб, карандаш, бумагу и помог Лоуренсу рассчитать, почему так получается. Когда Лоуренс это понял, ему показалось, будто учитель математики внезапно сыграл добрую часть «Фантазии и фуги соль минор» Баха на органе размером со спиральную туманность Андромеды — ту часть, где старик Иоганн Себастьян рассекает архитектуру вселенной одним неумолимо снижающимся аккордом; будто его ноги прошли через наслоения мусора и уперлись наконец в твердую землю. В частности, последние шаги объяснения напоминали падение ястреба сквозь бесчисленные слои невежества и заблуждения. Назовите это чувство завораживающим, щемящим или томительным в зависимости от вашего склада. Небеса разверзлись. Лоуренсу на миг предстали ангельские хоры, уходящие в геометрическую бесконечность.

Трубы торчали параллельными рядами из широкого плоского ящика со сжатым воздухом. Все трубы, издающие одну ноту, но принадлежащие к разным регистрам, выстраивались в ряд по оси. Все трубы одного регистра, но настроенные на разные тона, выстраивались в ряд по другой, перпендикулярной оси. Внизу находился плоский ящик со сжатым воздухом, а также механизм, подающий воздух в нужную трубу в нужное время. При нажатии клавиши или педали все трубы, способные издавать соответствующую ноту, звучали, если при этом был открыт их регистр.

Механически все это осуществлялось предельно просто, ясно и логично. Раньше Лоуренс думал, что машина по меньшей мере так же сложна, как самая сложная исполняемая на ней фуга. Теперь он понял, что просто устроенная машина способна производить бесконечно сложный результат.

Регистры редко применялись поодиночке. Они обычно громоздились один на другой, дабы использовать преимущества доступных гармоник (опять сладкая математика!). Некоторые комбинации повторялись вновь и вновь — например, множество блокфлейт, разной длины, для тихой проскомидии. Для этого встроили тяги включения регистров в произвольных комбинациях. Органист мог заранее выбрать несколько вариантов регистровки. По одному нажатию кнопки пневматика открывала несколько регистров сразу; в то же мгновение орган становился другим инструментом с совершенно новыми возможностями.

На следующее лето Лоуренса и Алису колонизировал дальний родственник по эволюционной линии — отъявленная сволочь-вирус. Лоуренс отделался тенденцией почти незаметно приволакивать ногу. Для Алисы болезнь закончилась аппаратом искусственного дыхания. Позже, из-за невозможности как следует откашливать мокроту, она заболела воспалением легких и умерла.

Отец Лоуренса Годфри честно сознался, что не в силах управиться с легшим на него бременем. Он уволился из виргинского колледжа, переехал вместе с сыном в штат Миннесота, а именно в Мурхед, и купил домик по соседству с Бэньяном и Бланш. Позже он пошел преподавать в ближайшую среднюю школу.

На этой стадии взрослые, ответственные за Лоуренса, похоже, пришли к молчаливому соглашению, что лучший (во всяком случае, самый простой) способ его воспитывать — это оставить в покое. Лоуренс ничего от них не требовал, разве что иногда задавал вопросы, на которые все равно никто ответить не мог. В шестнадцать, исчерпав возможности местной школьной системы, Лоуренс Притчард Уотерхауз сдал экзамены в Государственный Айовский колледж. Там, помимо прочего, был обязательный курс подготовки офицеров запаса ВМФ.

В Учебном корпусе офицеров запаса Айовского колледжа имелся оркестр, где с радостью узнали про музыкальные наклонности Лоуренса. Поскольку трудно вышагивать по палубе дредноута, играя на органе, ему выдали глокеншпиль и пару маленьких молоточков.

В то время, когда он не маршировал взад-вперед по пойме реки Сканк, издавая металлический звон, Лоуренс изучал механику. Учился он плохо, потому что связался с преподавателем-болгарином, Джоном Винсентом Атанасовым[3]. Тот вместе со своим аспирантом, Клиффордом Берри, строил машину, которая по идее должна была решать некие особенно нудные дифференциальные уравнения.

Больше всего Лоуренсу мешала лень. Он считал, что было бы много проще, если бы вы, как Супермен с его рентгеновским зрением, видели за внешними наслоениями внутренний математический скелет. Как только вы поняли математическую суть, вы поняли все и можете теперь манипулировать ею сколько влезет при помощи всего лишь карандаша и салфетки. Он видел эту суть в изгибе серебряных пластин глокеншпиля, в несущей арке моста, в утыканном конденсаторами барабане машины Атанасова-Берри. Собственно молотить по глокеншпилю, возводить мост или выяснять, почему не работает машина, ему было неинтересно.

Соответственно обучение шло со скрипом. Правда, время от времени он выделывал на доске фокус, от которого у преподавателей подгибались колени, а соученики смотрели ошарашенно и враждебно. Пошла молва.

Тем временем бабушка Бланш, неведомо для Лоуренса, пустила в ход свои обширные церковные связи. Ее усилия увенчались успехом: Лоуренс получил стипендию от наследника компании по производству овсяных хлопьев. Стипендия была учреждена, чтобы отправлять конгрегационалистов со Среднего Запада в лучшие университеты страны сроком на один год. Видимо, считалось, что за это время они успеют повысить интеллектуальный коэффициент на несколько решающих процентов, но не успеют погрязнуть в пороках. Так Лоуренс оказался на втором курсе Принстонского университета.

Принстон — весьма почтенное заведение и попасть туда большая честь, однако никто не потрудился объяснить этого Лоуренсу, что было и плохо, и хорошо. Он принял стипендию с умеренной благодарностью, к большой досаде овсяного магната. С другой стороны, он легко освоился в Принстоне, напоминавшем ему лучшие уголки Виргинии. В городе были чудесные органы; дело портили только домашние задания по конструированию мостов и построению шестеренок. Как всегда, они в конце концов сводились к математике, а с ней Лоуренс расправлялся легко. Порой, впрочем, происходил затык, и тогда он шел в Файн-холл, на математический факультет.

По Файн-холлу бродила довольно разношерстая публика, многие говорили с британским или европейским акцентом. Административно не все они относились к Файн-холлу, многие были из отдельного учреждения, называвшегося ИПИ — Института перспективных чего-то-там. Однако все сидели в одном здании и все разбирались в математике, так что Лоуренса это различие не волновало.

Очень немногие шарахались от Лоуренса, когда тот подходил с вопросами, остальные были готовы по крайней мере его выслушать. Например: он придумал, как решить сложную задачу формы зубца для шестеренки, которая при нормальном инженерном подходе требовала огромного количества вполне разумных, но неэстетичных приближений. Решение Лоуренса давало точный результат. Одна беда — квинтильону людей с логарифмическими линейками потребовался бы квинтильон лет, чтобы его вычислить. Лоуренс разрабатывал принципиально иной подход, который в случае успеха свел бы число людей и лет к триллиону и триллиону соответственно. К сожалению, ему не удавалось заинтересовать Файн-холл прозаическими шестеренками, пока внезапно он не познакомился с энергичным англичанином (чье имя немедленно позабыл), который сам ими занимался. Англичанин хотел построить — надо же! — механическую счетную машину, конкретно — для вычисления определенных значений римановской дзета-функции

где s — комплексное число.

Лоуренсу казалось, что дзета-функция ничем не лучше и не хуже других математических задач, пока новый знакомый не убедил его, что она жутко важная и лучшие математики мира бьются над ней уже несколько десятилетий. В результате они просидели до трех утра, разбирая Лоуренсову задачу про шестеренки. Наутро Лоуренс гордо показал решение преподавателю, который отмел его за полной непрактичностью и поставил Лоуренсу плохую отметку.

После нескольких встреч Лоуренс наконец запомнил, что англичанина зовут Ал что-то-там дальше. Поскольку Ал был страстным велосипедистом, они часто ездили кататься по окрестностям и, проезжая по Нью-Джерси, разговаривали о математике, особенно о машинах, которые избавили бы их от нудной работы.

Однако Ал думал на эту тему дольше, чем Лоуренс, и пришел к выводу, что вычислительные машины нужны не только для экономии сил. Он разрабатывал принципиально иной вычислительный механизм, который решал бы вообще любую арифметическую задачу, которую можно записать. С чисто логической точки зрения он уже придумал все что нужно для этой (пока гипотетической) машины, только еще ее не построил. Лоуренс так понял, что в Кембридже (это в Англии, откуда Ал родом) по-настоящему строить машины считают ниже своего достоинства, да и в Файн-холле тоже. Ал был страшно рад встретить человека, который думает иначе.

Однажды Ал вежливо попросил Лоуренса называть его настоящим полным именем, то есть Алан, а не Ал. Лоуренс извинился и сказал, что очень постарается запомнить.

Недели через две, когда они сидели у лесного ручья под Делавэрским ущельем, Алан сделал Лоуренсу довольно странное предложение с участием мужских штучек. Потребовались долгие методологические разъяснения, которые Алан изложил, сильно краснея и запинаясь. Он был очень тактичен и несколько раз подчеркнул, что не все на свете этим увлекаются и ему это прекрасно известно.

Лоуренс решил, что он, вероятно, как раз из тех, кто не увлекается.

На Алана произвело сильное впечатление, что Лоуренс вообще задумался. Он попросил прощения, что завел этот разговор. Они сразу вернулись к беседе о вычислительных машинах, и на их дружбе это никак не сказалось. Однако на следующую прогулку — с ночевкой в Сосновой пустоши — Алан позвал еще одного приятеля, немца Руди что-то-там-дальше.

Отношения Алана с Руди производили впечатление более близких, во всяком случае — более многогранных, чем у Алана с Лоуренсом. Лоуренс заключил, что на идею со штучками все-таки нашелся желающий.

Это заставило его задуматься. С эволюционной точки зрения какой смысл в людях, которые не хотят иметь потомства? Для этого должна быть своя, хитрая причина.

Единственное, что он смог предположить: теперь истреблять/подавлять друг друга стараются не отдельные особи, а группы людей — сообщества, и в сообществе хватает места для тех, кто не желает размножаться, лишь бы они занимались чем-то полезным.

Алан, Руди и Лоуренс ехали на юг, ища Сосновую пустошь. Поселки попадались все реже, конские загоны сменились чахлыми деревцами, которые, казалось, тянутся до самой Флориды, загораживая обзор, но не защищая от ветра. «Интересно, где Сосновая пустошь?» — раза два спрашивал Лоуренс. Он даже остановился на заправке, чтобы задать тот же вопрос. Спутники начали над ним подтрунивать.

— Где Соснофая пустошь? — вопросил Руди.

— Я бы искал пустынное с виду место, где много сосен, — задумчиво ответил Алан.

Поскольку машин не было, они ехали трое в ряд, Алан — посередине.

— Лес, каким бы его представил себе Кафка, — сказал Руди.

К этому времени Лоуренс уже сообразил, что они едут по Сосновой пустоши. Вот только кто такой Кафка?

— Математик? — предположил он.

— Какая жуткая мысль, — заметил Руди.

— Он — писатель, — сказал Алан. — Лоуренс, не обижайся, пожалуйста, но можно спросить: ты вообще различаешь чужие фамилии? Кроме родственников и ближайших друзей?

Лоуренс, по всей видимости, захлопал глазами.

— Я пытаюсь понять: это все отсюда, — Алан протянул руку и костяшками пальцев постучал Лоуренса по голове, — или ты иногда берешь какие-то идеи у других?

— В детстве я один раз видел ангелов в церкви, в Виргинии, — ответил Лоуренс, — но, думаю, они были из моей головы.

Однако позже Алан сделал новый заход. Они добрались до знаменитой сторожевой башни и увидели, что вся достопримечательность — одинокая винтовая лестница в никуда, под ней — небольшая площадка, усеянная битыми бутылками. Палатку разбили у озера, полного бурых, липнущих к телу водорослей. Оставалось только пить шнапс и говорить о математике.

Алан сказал:

— Послушай, Бертран Рассел и еще один тип по фамилии Уайтхед написали «Principia Mathematica».

— Сейчас ты меня точно подкалываешь, — сказал Уотерхауз. — Даже я знаю, что «Principia Mathematica» написал сэр Исаак Ньютон.

— Ньютон написал другую книгу, которая тоже называлась «Principia Mathematica»[4], хотя на самом деле она не про математику, а про то, что мы теперь назвали бы физикой.

— Тогда почему он назвал ее «Principia Mathematica»?

— Различие между физикой и математикой было нечетким во времена Ньютона…

— А может быть, и в наше фремя, — сказал Руди.

— …и это прямо относится к тому, о чем я собираюсь говорить, — продолжал Алан. — Я про расселовские «Основания математики», в которых они с Уайтхедом начали абсолютно с пустого места и выстроили все — всю математику — на небольшом числе основных принципов. И вот почему я тебе это говорю, Лоуренс… Эй, Лоуренс! Проснись!

— М-м-м?

— Руди, возьми палку — да, эту — и следи за Лоуренсом. Когда глаза у него начнут вот так стекленеть, тыкай его в бок.

— Мы не в английской школе, тут так нельзя.

— Я слушаю, — сказал Лоуренс.

— Из «ОМ» следует абсолютно радикальная вещь — все в математике можно выразить определенной последовательностью символов.

— Лейбниц сказал это много раньше! — возмутился Руди.

— Ну, Лейбниц предложил символы, которые мы используем в дифференциальном исчислении, но…

— Я не про это!

— И он изобрел матрицы, но…

— И не про это тоже!

— И он немного занимался двоичной системой, но…

— Это софсем другое!

— Ладно, Руди, говори, о чем ты.

— Лейбниц изобрел базовый алфавит — записал набор символов для логических выражений.

— Ну, я не знал, что в сферу интересов герра Лейбница входила формальная логика, но…

— А как же! Он хотел сделать то же, что Рассел и Уайтхед, только не для одной математики, а для всего на сфете!

— Поскольку ты, Руди, похоже, единственный на планете знаешь об этом начинании Лейбница, можем ли мы допустить, что его затея не увенчалась успехом?

— Ты можешь допускать все, что тебе угодно, Алан, — ответил Руди, — но я — математик и ничего не допускаю.

Алан оскорбленно вздохнул и наградил Руди многозначительным взглядом, который, как догадывался Уотерхауз, означал «я тебе это припомню».

— Если мне позволят продолжить, — сказал он, — я вообще-то хотел, чтобы вы согласились вот с чем: все в математике можно выразить последовательностью символов, — он взял палку, которой надо было тыкать Лоуренса, и начал писать на земле что-то вроде + = 3) √(-1) π, — и мне глубоко безразлично, будут это символы Рассела, или Лейбница, или гексаграммы И-Цзина.

— Лейбниц восхищался И-Цзином! — страстно воскликнул Руди.

— Помолчи пока про Лейбница, Руди. Мы с тобой едем в поезде, сидим в вагоне-ресторане, мило болтаем, а этот поезд со страшной силой тянут локомотивы «Бертран Рассел», «Риман», «Эйлер» и другие. А наш друг Лоуренс бежит рядом с поездом, пытаясь от нас не отстать — не обязательно потому, что мы умнее, просто он — деревенский, и у него нет билета. И я, Руди, просто высовываюсь в окошко и пытаюсь втащить его в гребаный поезд, чтобы мы втроем могли мило болтать о математике, не слушая все время, как он пыхтит и отдувается.

— Ладно, Алан.

— Если ты не будешь перебивать, я скоро закончу.

— Но есть еще локомотив по имени Лейбниц.

— Ты считаешь, что я не отдаю должного немцам? Внимание, сейчас я упомяну человека с немецкой фамилией.

— Кто же это? Фон Тьюринг? — съязвил Руди.

— Фон Тьюринг будет потом. Вообще-то я имел в виду Гёделя.

— Какой он немец! Он австрияк!

— Боюсь, это теперь одно и то же.

— Не я придумал аншлюс, и нечего на меня так смотреть. Я ненавижу Гитлера.

— Про Гёделя я слышал, — вставил Уотерхауз, чтобы охладить спор. — Но можно немножко назад?

— Конечно, Лоуренс.

— Зачем это надо? Ну то, что сделал Рассел? Что не так в математике? Я хочу сказать, два плюс два — четыре, верно?

Алан взял две бутылочные пробки и положил на землю.

— Два. Раз-два. Плюс… — Он положил рядом еще две. — Еще два. Раз-два. Равняется четырем. Раз-два-три-четыре.

— Что в этом плохого? — спросил Лоуренс.

— Однако, Лоуренс, когда ты на самом деле занимаешься математикой, абстрактно, ты ведь не считаешь пробки?

— Я вообще ничего не считаю.

Руди объявил:

— Очень современный взгляд.

— В смысле?

— Долгое время подразумевалось, — сказал Алан, — что математика — своего рода физика пробок. Что любую математическую операцию, которую ты выполняешь на бумаге, как бы ни была она сложна, можно свести — по крайней мере в теории — к перекладыванию реального счетного материала вроде пробок в реальном мире.

— Нельзя же взять две целые одну десятую пробки.

— Ладно, ладно, пусть будут пробки для целых чисел, и для таких, как две целые одна десятая — физические меры, например длина этой палки. — Алан положил палку рядом с пробками.

— Как насчет «p»? Нельзя отпилить палку длиной ровно «p» дюймов.

— «p» — из геометрии. Та же история, — вставил Руди.

— Да, считалось, что Евклидова геометрия на самом деле своего рода физика, что его прямые и все такое описывают свойства физического мира. Но… знаешь Эйнштейна?

— Я не очень запоминаю фамилии.

— Седой, с большими усами.

— А, да, — мрачно ответил Лоуренс. — Я подходил к нему с вопросом про шестеренки. Он сказал, что опаздывает на встречу.

— Он придумал общую теорию относительности — своего рода практическое приложение, но не Евклидовой, а Римановой геометрии…

— Тот же Риман, что твоя дзета-функция?

— Тот же Риман, другое направление. Не уводи нас в сторону, Лоуренс…

— Риман показал, что существует много-много геометрий, которые, не являясь Евклидовыми, в то же время внутренне непротиворечивы, — объяснил Руди.

— Ладно, давайте снова к «ОМ», — сказал Лоуренс.

— Да! Рассел и Уайтхед. Итак, когда математики начали играть со всякими корнями из минус единицы и кватернионами, это было уже не то, что можно перевести в палки и пробки. И все же они по-прежнему получали верные результаты.

— По крайней мере внутренне непротиворечивые, — уточнил Руди.

— О’кей. Значит, математика — больше, чем физика пробок.

— Так нам представляется, Лоуренс, но возникает вопрос: математика по правде или это только игра в символы? Другими словами: мы открываем Истину или просто балуемся?

— Она должна быть по правде, потому что, когда прикладываешь ее к физике, она работает! Я слышал про общую теорию относительности и знаю, что она подтверждена экспериментами.

— Большая часть математики не поддается экспериментальной проверке, — сказал Руди.

— Вся идея в том, чтобы укрепить связь с физикой, — произнес Алан.

— И при этом не баловаться.

— И для этого написаны «ОМ»?

— Рассел и Уайтхед свели все математические понятия к таким жутко простым вещам, как множества. Отсюда они перешли к целым числам и так далее.

— Но как можно свести к множествам, например, число «p»?

— Нельзя, — сказал Алан, — зато его можно выразить цепочкой цифр: три запятая один четыре один пять девять и так далее.

— То есть через целые числа, — сказал Руди.

— Нечестно! Само «p» — не целое!

— Но можно вычислить цифры «p», одну за другой, по некой формуле. И можно написать формулу вроде такой!

Алан нацарапал на земле:

— Я использовал ряд Лейбница, чтобы утешить нашего друга. Видишь, Лоуренс? Это цепочка символов.

— Цепочку символов вижу, — нехотя согласился Лоуренс.

— Можно идти дальше? Гёдель, всего несколько лет назад, сказал: «Послушайте! Вы согласны, что все в математике просто цепочка символов? Тогда вот!» И показал, что любую цепочку символов — вроде этой — можно превратить в целые числа.

— Как?

— Ничего сложного, Лоуренс, простой шифр. Произвольный. Вместо уродливой сигмы напиши число 538 и так далее.

— Очень близко к баловству.

— Нет, нет! Потому что Гёдель расставил ловушку. В формулу можно подставлять числа, да?

— Конечно. Как 2x.

— Да. Можно подставить на место х любое число, и формула его удвоит. Но если математическую формулу вроде этой для вычисления числа «p» можно закодировать числом, то ее можно подставить в другую формулу. Формулу в формулу!

— И это все?

— Нет. Потом он доказал, очень простым способом, что если формулы можно применить к формулам, то мы вправе сказать: «данное утверждение недоказуемо». Что страшно удивило Гильберта и других, ожидавших противоположного результата.

— Этого твоего Гильберта ты уже упоминал?

— Нет, Лоуренс, он появился в нашем разговоре только сейчас.

— Кто он?

— Человек, который задает трудные вопросы. У него их целый список. Гёдель ответил на один.

— А фон Тьюринг — на другой, — добавил Руди.

— Это еще кто?

— Это я, — сказал Алан. — Только Руди шутит. В Тьюринге вообще-то нет приставки «фон».

— Сегодня ночью будет. — Руди как-то странно взглянул на Алана. Будь Лоуренс повзрослее, он бы определил этот взгляд как «страстный».

— Ладно, не томи. На какой вопрос Гильберта ты ответил?

— Entscheidungsproblem[5], — сказал Руди.

— То есть?

Алан объяснил:

— Гильберт хотел знать, можно ли в принципе доказать истинность или ложность любого высказывания.

— Но Гёдель все изменил, — произнес Руди.

— Верно. После Гёделя вопрос стал звучать так: «Можно ли определить, доказуемо или нет некое — любое — конкретное высказывание?» Другими словами, есть ли механический процесс, посредством которого мы в состоянии отсеять доказуемые утверждения от недоказуемых?

— «Механический процесс», Алан, это вообще-то метафора…

— Ладно тебе, Руди. Мы с Лоуренсом не боимся механики.

— Усек, — сказал Лоуренс.

— Что значит «усек»? — спросил Алан.

— Твоя машина — не для дзета-функций, а другая, о которой мы говорили…

— Она называется Универсальная Машина Тьюринга, — сказал Руди.

— Вся эта хреновина нужна, чтобы отделять недоказуемые утверждения от доказуемых, верно?

— Вот для чего я придумал ее основную идею, — сказал Алан. — Так что на вопрос Гильберта ответ уже есть. Теперь я хочу на самом деле ее построить, чтобы обыграть Руди в шахматы.

— Ты еще не сообщил бедному Лоуренсу ответ, — напомнил Руди.

— Лоуренс сообразит, — сказал Алан. — Ему будет чем себя развлечь.

Скоро стало ясно, что Алан на самом деле хотел сказать: «Будет чем себя развлечь, пока мы займемся друг другом». Лоуренс засунул блокнот под брючный ремень, взял велосипед, отъехал ярдов на двести к сторожевой башне, поднялся по лестнице на платформу и сел спиной к заходящему солнцу, примостив на коленях блокнот, чтобы свет падал на страницу.

Сперва он не мог собраться с мыслями, потом его отвлекли сполохи на северо-востоке. Он подумал было, что это отблески заката на облаках, но свет шел явно из одного места и к тому же мерцал. Тогда Лоуренс предположил, что это молния, однако свет был недостаточно голубой и резко менялся под воздействием (надо полагать) каких-то могучих событий за горизонтом. Когда солнце скрылось за противоположным краем мира, свет на горизонте Нью-Джерси превратился в ровное сияние, того же цвета, что от фонарика, когда под одеялом смотришь на него через пальцы.

Лоуренс спустился с башни, сел на велосипед и покатил через Сосновую пустошь. Вскоре он выехал на дорогу, которая шла примерно в нужную сторону. Большую часть времени молодой человек вообще ничего не видел, даже дорогу, но часа через два отблески света легли на щебенку под колесами, и ручейки между сосен превратились в горящие трещины.

Дорога свернула не в ту сторону, и Лоуренс поехал напрямик через лес. Теперь было совсем близко, и он различал свет за редким сосняком — черные тощие стволы казались обгорелыми палками. Начался песок, сырой и плотный, а у велосипеда были толстые шины. Один раз пришлось остановиться и перебросить велосипед через колючую проволоку. За сосняком пошел совершенно ровный белый песок с кустиками аммофилы, и тут же путника ослепила низкая ровная стена огня на горизонте размером примерно с полную луну, когда та садится в море. Огонь был такой яркий, что ничего другого Лоуренс уже не видел и несколько раз въезжал в промоины. После этого он старался не смотреть прямо на огонь, тем более что глядеть по сторонам тоже было интересно. На плоской песчаной равнине высились циклопические постройки, грубые творения фараонов, а на обширных пространствах между ними — далеко разнесенные исполинские гномоны триангулированной стали, внутренние скелеты пирамид. Циферблат самых высоких солнечных часов очерчивали круговые рельсы диаметром несколько сот футов: две серебряные дуги бежали по блеклой земле, разрываясь там, где указывала время черная тень башни. Лоуренс проезжал здания поменьше; рядом с ними стояли овальные цистерны. Из клапанов наверху цистерн с шипением выходил пар, но не поднимался вверх, а стекал по стенкам и расползался по земле, кутая солончаковую траву в серебряные бушлаты. Тысяча матросов в белом стояли оцеплением вокруг длинного пламени. Один из них поднял руку и помахал Лоуренсу — остановись, мол. Лоуренс притормозил и уперся ногой в песок. Они с матросом некоторое время друг друга разглядывали, потом Лоуренс, не придумав ничего лучшего, сказал: «Я тоже из ВМФ». Матрос, видимо, принял какое-то решение. Он отсалютовал Лоуренсу и указал на маленькое строение сбоку от пламени.

На фоне зарева строение казалось глухой стеной, однако порой голубая вспышка магнезии выхватывала из темноты его окна, прямоугольные молнии, многократно отраженные в ночи. Лоуренс снова принялся крутить педали и поехал мимо строения, огибая толпу фетровых шляп, тычущих в блокноты солидными авторучками, фотографов с их огромными хромированными красавцами, ряды спящих, укрытых с головой простынями, потного человека с набриолиненными волосами, который мелом писал на черной доске немецкие фамилии. Наконец он объехал здание и почуял горячий запах масла, почувствовал жар на лице и увидел иссушенную, скорченную траву.

Ему предстал земной шар — не в живой коже континентов и океанов, а только голый скелет: взорванные меридианы стягивались к ядру оранжевого пламени. На фоне огня они казались тонкими и четкими, как чертеж, однако когда Лоуренс подъехал ближе, начала прорисовываться умная система шпангоутов и стрингеров, полая, как птичья кость. По мере удаления от полюсов они рано или поздно начинали отклоняться от курса, или гнулись, или просто ломались и висели в огне, дрожа, как сухие стебли. Идеальную геометрию нарушали также паутина тросов, сплетение электрических проводов. Лоуренс едва не наехал на разбитую бутылку и решил дальше идти пешком, чтобы поберечь шины. Он положил велосипед передним колесом на алюминиевую вазу, словно выточенную на токарном станке, — из нее свешивалось несколько обугленных роз. Трое матросов сцепили руки наподобие трона и несли человекоподобный кусок угля в чистейшем асбестовом одеянии. Их ботинки задевали разветвленную сеть канатов, тросов и проволоки, вызывая движение травы и песка в десятках ярдов впереди, справа, сбоку. Лоуренс начал очень осторожно переставлять ноги — сначала одну, потом другую, — стараясь проникнуться величием того, что видит. Из песка торчало нечто вроде ракеты, увенчанное зонтиком гнутых пропеллеров. Дюралевые стойки и трапы разлетелись на мили. На земле валялся раскрытый чемодан, и в нем, как в витрине провинциальной лавки, пара дамских туфель; рядом меню, обугленное в овал, дальше — покореженные стенные панели, как будто с неба рухнула целая комната. На одной стене была огромная карта мира, где от Берлина разбегались круги к далеким и близким городам, на другой, фотографической, знаменитый толстый немец улыбался среди цветов на фоне новехонького цеппелина.

Через некоторое время Лоуренс перестал видеть что-нибудь новое, сел на велосипед и поехал к Сосновой пустоши, но заблудился в темноте и добрался до сторожевой башни уже после рассвета. Впрочем, он ничуть не горевал, что сбился с дороги, потому что думал про машину Тьюринга. В конце концов он все-таки добрался до озера, где стояла палатка. Спокойная гладь алела в лучах рассвета, как лужа крови. Алан Матисон Тьюринг и Рудольф фон Хакльгебер спали на берегу, сложившись, как ложки, еще немного грязные после ночного купания. Пока Лоуренс разводил костерок и готовил чай, они проснулись.

— Решил задачку? — спросил Алан.

— Ты можешь превратить свою Универсальную Машину Тьюринга в любую машину, меняя регистровки.

— Что меняя?

— Прости, Алан. Я думаю о твоей УМТ как о своего рода органе.

— А.

— После этого машина может выполнять любые вычисления, какие тебе угодно, лишь бы лента была достаточно длинной. Но, черт возьми, Алан, сделать такую длинную ленту, на которой можно было бы писать и стирать, — жуткая морока. Машина Атанасова работала только до определенного размера, и тебе придется…

— Речь о другом, — мягко сказал Алан.

— Ладно, хорошо. Если у тебя есть такая машина, то каждую конкретную комбинацию регистров можно обозначить числом — цепочкой символов. А лента, которую ты в нее запускаешь, чтобы начать вычисление, — другая цепочка символов. Так что это снова Гёделево доказательство: если любую возможную комбинацию регистров и данных на ленте можно представить в виде цепочки чисел, значит, ты можешь поместить все возможные цепочки в большую таблицу, применить к ней Канторов диагональный процесс, и ответ: да, должны быть некоторые числа, которые нельзя пересчитать.

— А Entscheidungsproblem? — напомнил Руди.

— Доказать или опровергнуть формулу — после того как ты зашифровал ее числом — значит просто рассчитать это число. Значит, ответ — нет! Некоторые формулы нельзя доказать или опровергнуть механическим процессом! Выходит, не так уж плохо быть человеком!

До этих слов Алан казался довольным, потом его лицо вытянулось.

— Ну вот, теперь ты делаешь непрошеные допущения.

— Не слушай его, Лоуренс! — сказал Руди. — Сейчас он заявит, что наш мозг — машина Тьюринга.

— Спасибо, Руди, — спокойно ответил Алан. — Лоуренс, я утверждаю, что наш мозг — машина Тьюринга.

— Но ты доказал, что есть целый ряд формул, с которыми машина Тьюринга не справляется!

— И ты это доказал, Лоуренс.

— А тебе не кажется, что мы можем то, чего не может машина Тьюринга?

— Гёдель с тобой согласен, Лоуренс, — вставил Руди, — и Харди тоже.

— Приведите пример, — попросил Алан.

— Невычислимой функции, с которой человек справится, а машина Тьюринга — нет?

— Да. Только не надо сентиментальной чепухи про творчество. Уверен, Универсальная Машина Тьюринга способна демонстрировать поведение, которое мы воспримем как творческое.

— Ну, не знаю… Буду думать.

Позже, когда они ехали к Принстону, Лоуренс спросил:

— Как насчет снов?

— Вроде твоих ангелов в церкви?

— Примерно.

— Просто шум в нейронах, Лоуренс.

— А еще мне вчера ночью приснилось, что горел цеппелин[6].

Вскоре защитившись и уехав в Англию, Алан прислал Лоуренсу пару писем. В последнем он сообщал просто, что больше не сможет писать «о серьезном», и просил не принимать это на свой счет. Лоуренс сразу догадался, что сообщество, к которому принадлежит Алан, приставило его к полезному делу — скорее всего вычислять, как бы их не съели заживо соседи. Интересно, какое применение найдет Америка ему?

Он вернулся в Айовский Государственный, подумывая перевестись на математический факультет, однако делать этого не стал. Все, с кем он советовался, говорили, что математика, как и ремонт органов, — дело замечательное, но надо подумать и о хлебе насущном. Лоуренс остался на инженерном и учился все хуже и хуже, пока в середине последнего курса деканат не порекомендовал ему заняться чем-нибудь полезным, скажем, ремонтом крыш. Лоуренс вылетел из колледжа в гостеприимные объятия ВМФ.

Ему дали тест на проверку умственных способностей. Первая задача по математике была такой: порт Смит на 100 миль выше по течению, чем порт Джонс. Скорость течения — 5 миль в час. Скорость лодки — 10 миль в час. За какое время лодка доберется из порта Смита в порт Джонс? За какое время она проделает обратный путь?

Лоуренс тут же понял, что задачка с подвохом. Нужно быть полным идиотом, чтобы предположить, будто течение увеличивает и уменьшает скорость лодки на 5 миль в час. Ясно, что 5 миль в час — всего лишь средняя скорость. Течение быстрее в середине реки, медленнее — у берегов; более сложные вариации следует ожидать на излучинах реки. По сути это вопрос гидродинамики, который решается с помощью хорошо известных дифференциальных уравнений. Лоуренс нырнул в задачку и быстро (или так ему казалось) исписал вычислениями десять листов. По ходу он осознал, что одна его посылка вместе с упрощенным уравнением Навье-Стокса приводит к очень занятной семейке частных дифференциальных уравнений. Он не успел очухаться, как доказал теорему. Если это не подтверждает его умственный уровень, то что тогда подтверждает?

Тут прозвенел звонок и собрали работы. Лоуренс сумел спасти черновик. Он отнес листок в казарму, перепечатал на машинке и отправил в Принстон одному из наиболее демократичных преподавателей математики, который тут же договорился о публикации в парижском журнале.

Лоуренс получил два свежих бесплатных оттиска несколько месяцев спустя, при раздаче почты на борту линкора «Невада». На корабле был оркестр, и Лоуренсу поручили играть в нем на глокеншпиле: тест показал, что ни на что более умное он не способен.

Почта прибыла как раз вовремя — еще чуть-чуть и было бы поздно. «Невада» вместе с некоторыми другими линкорами до сих пор базировалась в Калифорнии, но как раз сейчас они выдвигались на Гавайи, в какой-то Перл-Харбор, показать япошкам, кто главнее.

Лоуренс так и не понял, чего хочет в жизни; ясно, что служить ксилофонистом на военном корабле на Гавайях в мирное время — занятие далеко не худшее. Самое трудное было иногда сидеть или маршировать на страшной жаре да порой сносить фальшивые ноты товарищей. Оставалась куча свободного времени, которое Лоуренс тратил на разработку новых теорем в области теории информации. Они с Аланом и Руди набросали общий план того, что надо доказать или опровергнуть. Он часто думал, что делают Алан и Руди в Англии и Германии, но написать им не мог, поэтому работал сам по себе. Когда он не играл на глокеншпиле и не доказывал теоремы, появлялись бары и танцы. Уотерхауз опробовал свою штучку в действии, подцепил триппер, вылечился[7], стал покупать презервативы — как и все моряки. Так трехлетние дети, потыкав в ухо карандашом, убеждаются, что это больно, и после не тычут.

Первый год пролетел для Лоуренса почти мгновенно. Нигде нет такого солнца и ленивого покоя, как на Гавайях.

— Филиппинцы — добрые, мягкие, отзывчивые люди, — говорит Ави, — и это хорошо, потому что многие из них носят под одеждой оружие.

Рэнди в Токийском аэропорту, бредет по трапу с медлительностью, которая бесит остальных пассажиров; все они провели последние полдня в алюминиевой трубе, закачанной керосином. Чемоданы на колесиках грохочут по специально сконструированному — в мелких бугорках, чтобы не скользил — полу и толкают Рэнди под колени. Рэнди держит возле уха новый мобильник. По идее он должен работать везде, кроме Соединенных Штатов. Это первый шанс его опробовать.

— Тебя отлично слышно, — говорит Ави. — Как полет?

— Нормально, — отвечает Рэнди. — На видеоэкране показывали анимированные карты.

Ави вздыхает.

— Теперь на всех авиалиниях такие.

— Между Сан-Франциско и Токио — только остров Мидуэй.

— И что?

— Он висит перед глазами час за часом. МИДУЭЙ. Я думал, рехнусь.

Рэнди заходит в посадочный сектор на Манилу и останавливается, засмотревшись на двухметровый телевизор с логотипом крупнейшей японской компании по производству бытовой электроники. На экране чудаковатый мультипликационный профессор и его очаровательный песик отмечают галочками все три пути передачи вируса СПИД.

— У меня для тебя кое-что есть, — говорит Рэнди.

— Валяй.

Рэнди смотрит на ладонь, где шариковой ручкой записана последовательность букв и цифр.

— AF 10 06 E9 99 BA 11 07 64 C1 89 E3 40 8C 72 55.

— Готово, — говорит Ави. — Это из «Ордо»?

— Да. Ключ я послал тебе мейлом из Сан-Франциско.

— Квартирный вопрос по-прежнему в стадии разрешения, — сообщает Ави, — так что я просто забронировал тебе номер в гостинице «Манила».

— Что значит «в стадии разрешения»?

— Филиппины — одна из постиспанских стран, в которых нет четкой грани между бизнесом и личными отношениями. Чтобы получить квартиру, нужно как минимум жениться на девушке из семьи, чью фамилию носит одна из главных улиц Манилы.

Рэнди занимает место в зале ожидания. Сотрудники аэропорта в невероятных фуражках вылавливают глазами филиппинцев с лишней ручной кладью, заставляют их заполнить бирки и сдать вещи. Филиппинцы закатывают глаза и с тоской смотрят в окно. Однако большая часть ожидающих — японцы, бизнесмены или туристы. Они смотрят поучительный видеоролик о том, как подвергнуться ограблению в чужой стране.

— Ух ты! — говорит Рэнди, глядя в окно. — Еще один 747-й на Манилу.

— В Азии ни одна уважающая себя компания не станет мараться обо что-нибудь меньше 747-го, — буркает Ави. — Если тебя попытаются запихнуть в 737-й или, Боже упаси, в «Эйрбас», беги, не останавливаясь, от посадочной стойки и звони мне на пейджер, чтобы я эвакуировал тебя вертолетом.

Рэнди смеется.

Ави продолжает:

— Теперь слушай. Гостиница очень старая, очень роскошная, но она у черта на куличках.

— Зачем строить роскошный отель у черта на куличках?

— Место историческое — у моря, на самом краю Интрамурос.

Рэнди хватает университетского испанского, чтобы перевести: «В стенах».

— В 1945-м японцы стерли Интрамурос с лица земли, — говорит Ави. — До основания. Все бизнес-отели и офисные здания — в новом районе Макати, гораздо ближе к аэропорту.

— А ты хочешь устроить наш офис в Интрамурос.

— Как ты угадал? — Ави слегка задет. Он гордится своей непредсказуемостью.

— Обычно я интуицией не блещу, — извиняется Рэнди, — но я тринадцать часов провел в самолете. Мои мозги были вывернуты наизнанку и повешены на просушку.

Ави начинает сыпать заготовленными оправданиями: в Интрамурос офисные площади дешевле. Ближе к министерствам. Макати, суперсовременный деловой район, изолирован от реальных Филиппин.

Рэнди пропускает все это мимо ушей.

— Ты хочешь работать в Интрамурос, потому что его стерли с лица земли, а ты одержим Холокостом, — тихо и без всякой подначки говорит наконец он.

— Да. А что? — отвечает Ави.

Рэнди смотрит в иллюминатор «Боинга-747» рейсом на Манилу, потягивает слабоалкогольный японский напиток, изготовленный из пчел (по крайней мере они нарисованы на банке), и жует что-то непонятное (стюардесса сказала: «японская еда»). Небо и океан одного цвета — синие до ломоты в зубах. Самолет летит так высоко, что сверху и снизу одинаковое бурление дождевых облаков. Облака вырастают над горячим Тихим океаном, будто внизу беспрерывно рвутся линкоры. Скорость и мощь, с которыми они набухают, пугающи. Облака причудливы и многообразны, как глубоководные организмы, и каждое, по убеждению Рэнди, не менее опасно для самолета, чем отравленный бамбуковый кол — для босоногого пешехода. Он вздрагивает, заметив на крыле красно-оранжевый круг — японскую «фрикадельку». Как будто попал в старый военный фильм.

Он включает ноутбук. Во «Входящих» скопилась уйма шифрованных сообщений от Ави. Это крохотные файлики, которые Ави в последние три дня кидал всякий раз, как у него возникала очередная мысль. Ясно, что у Ави портативное устройство, которое разговаривает с Интернетом по радио. Рэнди запускает программу, которая формально называется «Новус Ордо Секлорум», но которую все для краткости зовут просто «Ордо». Это довольно натужный каламбур, основанный на том, что задача «Ордо» как криптографической программы — составлять биты в Новом Порядке, а излишне любопытному правительству потребуются Века, чтобы их расшифровать. На экране возникает растровое изображение Великой пирамиды, на ее вершине медленно материализуется всевидящее око.

«Ордо» можно использовать двумя способами. Самое простое — расшифровать сообщения, записать на жесткий диск открытый текст и читать, когда вздумается. Проблема (если вы — параноик) в том, что любой, кто доберется до жесткого диска, сможет прочитать эти файлы. Манильские таможенники решат проверить комп на предмет детской порнографии. Или, обалдев от смены часовых поясов, Рэнди забудет ноутбук в такси. Поэтому он запускает «Ордо» в текущем режиме, когда открытый текст появляется в окне, а при закрытии окна стирается из памяти и с жесткого диска.

Тема первого сообщения от Ави: «Принцип 1».

Четвертый полк морской пехоты марширует под музыку Джона Филипа Сузы, что для каждого морпеха должно быть второй натурой. Однако четвертый полк слишком долго стоял в Шанхае (а это не чертоги Монтесумы и не пляжи Триполи[10]) — дольше, чем морпехам стоит оставаться на одном месте, и Бобби уже видел, как его сержант, некто Фрик, блюет от опиумной ломки.

Шафто идет рядом со взводом, якобы присматривая за ребятами, а на самом деле смотрит на Шанхай.

Шанхай смотрит на него и по большей части рукоплещет стоя. Конечно, есть уличные мальчишки, для которых вопрос чести — показать, что они не боятся морской пехоты. Эти корчат рожи, свистят, пускают шутихи, что тоже действует на нервы. Европейцы аплодируют. Целая шеренга русских танцовщиц из балета Дельмонте, все в пачках, посылают воздушные поцелуи. Большинство китайцев стоят с каменными лицами; как подозревает Бобби Шафто, это значит, что они до смерти перепуганы.

Хуже всего женщины с наполовину белыми детьми. Некоторые из них в истерике и, невзирая на приклады, бросаются на плотные шеренги морских пехотинцев. Однако большая часть стоит неподвижно, со светлоглазыми детьми на руках, высматривая в рядах и шеренгах виновную сторону. Все они слышали, что было в Нанкине, когда его заняли японцы, и понимают: вполне вероятно, что очень скоро от детей и от них самих останется лишь неприятное воспоминание в голове какого-то бойца американской морской пехоты.

Это действует на Шафто: он охотился на оленей в Висконсине и видел, как те ковыляют по снегу, истекая кровью. Он видел, как человек погиб во время учений на Пэррис-Айленд. Он видел груды тел в Янцзы после Инцидента на мосту Марко Поло, видел, как беженцы из Нанкина умирают от голода в шанхайских канавах. Он сам убивал людей, штурмовавших канонерку, которую его поставили защищать. И все же он не видел и не увидит ничего страшнее, чем окаменелые китаянки с белыми детьми на руках, не мигающие, даже когда рядом рвутся шутихи.

Так думает Шафто, пока не переводит взгляд на морпехов, которые смотрят в толпу и видят собственные лица, младенчески-пухлые, в грязных потеках слез. Для кого-то это шутка. Однако немало морпехов вышли сегодня из казарм здоровыми крепкими людьми и по пути к набережной лишились рассудка. Они этого не показывают, но Шафто видит: что-то сломалось.

Лучшие люди полка — в раздрае. Даже те, кто, как Шафто, не завел себе китаянок, оставляют позади многое: дома с горничными, чистильщиками обуви и кули, женщин и опиум практически задарма. Они не знают, куда их везут, но ясно, что их двадцать один доллар в месяц туда не доедет. Будут казармы, придется самим чистить себе ботинки. Они отрезаны от мира, которого больше не увидят, мира, в котором были королями. Теперь они снова морская пехота. Это по душе Шафто, которому нравится быть морпехом. Хотя многие в МПФ поседели, так и не полюбив службу.

Виновные ныряют в кубрик. Шафто остается на палубе. Канонерка отваливает от Банда и направляется к эсминцу «Августа» в фарватере.

Банд забит зеваками. На фоне пестрой толпы резко выделяется однотонная группа в военной форме. Японские солдаты пришли саркастически проститься с коллегами-янки. Шафто легко находит глазами самого высокого и плечистого. Гото Денго машет ему рукой.

Шафто снимает каску и тоже машет. Потом, под влиянием порыва — просто из куража — бросает каску в голову Гото Денго. Каска летит чуть в сторону, и Гото Денго сбивает с ног десяток товарищей, чтобы ее поймать. Судя по всему, им лестно и забавно быть сбитыми с ног Гото Денго.

Через двадцать секунд над живым космосом Банда проносится комета. Она подпрыгивает на деревянной палубе. Классный бросок. Гото Денго рукой сопровождает подачу. Это камень, обвязанный белой лентой. Шафто подбегает и наклоняется. Лента — та самая повязка в тысячу стежков (вроде бы он снимал такие с бесчувственных японцев, но ни разу не удосужился сосчитать стежки), какие самураи носят на счастье: в середине красный кружок — «фрикаделька», по сторонам что-то написано по-японски. Шафто отвязывает ленту от камня и вдруг понимает: это не камень, а граната! Однако добрый старый Гото Денго просто пошутил: чека не выдернута. Славный подарок на память.

В холле гостиницы «Манила» можно играть в футбол. Пахнет прошлогодними духами, редкими тропическими орхидеями и клопомором. Перед входом торчит металлодетектор, поскольку в отеле на пару дней остановился премьер-министр Зимбабве. В разных концах холла кучкуются рослые негры в дорогих костюмах. На глубоких мягких диванах дожидаются условленного сигнала японские туристы в бермудах, сандалиях и белых носках. Богатые маленькие филиппинцы потрясают цилиндрическими коробками картофельных чипсов, как племенные вожди — церемониальными булавами. Респектабельный старый портье обходит с пульверизатором линию обороны, разбрызгивая по плинтусу средство от насекомых. Входит Рэндалл Лоуренс Уотерхауз в сиреневой футболке, украшенной логотипом их с Ави рухнувшей хайтековской компании (одной из), свободных синих джинсах и разлапых, некогда белых кроссовках.

Едва покончив с формальностями в аэропорту, он понял, что Филиппины, как и Мексика, — страна, Где Встречают По Обувке. Он быстро проходит к регистрационной стойке, пока ослепительная девушка в темно-синих юбке и пиджачке не увидела его ноги. Двое посыльных ведут непосильный сизифов бой с его сумкой. Она размером и весом с хорошую тумбочку. «Здесь ты специальной литературы не найдешь, — сказал Ави. — Бери с собой все, что может понадобиться».

Номер Рэнди — спальня и гостиная с пятиметровыми потолками и коридор с несколькими дверями, за которыми прячется разнообразная сантехника. Все обшито каким-то тропическим деревом приятного золотистого оттенка. В северных широтах это бы смотрелось ужасно, а здесь создает ощущение уюта и прохлады. В обеих комнатах — большие окна; на рамах рядом со шпингалетами привинчены крохотные таблички с предупреждением о тропических насекомых. Окна снабжены многоуровневой системой защиты: невероятно тяжелые деревянные рольставни грохочут в пазах, как маневровый; вторые ставни (двухдюймовые перламутровые квадратики в решетке полированного дерева) катаются по собственным рельсам; дальше следуют тюль и, наконец, плотные светомаскировочные шторы — все на отдельных направляющих.

Рэнди заказывает большой кофейник, выпивает кофе и все равно засыпает на ходу, пока распаковывает вещи. Лиловые облака катятся с окрестных гор, ощутимо тяжелые, как грязевые потоки, и обращают полнеба в сплошную стену. Вертикальные разряды молний ритмично озаряют номер, словно за окном щелкают камерами папарацци. Внизу, в парке Рисаля, уличные торговцы бегут по тротуарам, спасаясь от дождя, который уже почти полтысячелетия лупит по черным стенам Интрамурос. Стены легко принять за природное образование — черные вулканические хребты торчат из травы, как зубы из десен. Видны полукруглые выступы с веером бойниц — когда-то весь сухой ров простреливался фланкирующим огнем.

Живя в Штатах, не увидишь ничего старше двух с половиной веков, и то за этим нужно ехать на восточное побережье. Аэропорты и такси повсюду одинаковы. Рэнди не чувствует, что он в другой стране, пока не увидит что-нибудь вроде Интрамурос. Он стоит и пялится, как идиот.

Лоуренс Притчард Уотерхауз и остальные музыканты стоят на палубе «Невады». Утро. Они играют американский гимн и смотрят, как звездно-полосатый флаг взлетает на мачту.

Внезапно небо наполняют сто девяносто самолетов непривычной конструкции. Одни летят низко, почти горизонтально, другие стремительно пикируют с высоты — до того стремительно, что вроде бы даже разваливаются: от них отлетают маленькие кусочки. Жуткое зрелище — учебные маневры закончились бедой. Однако самолеты успевают вывернуть со своей самоубийственной траектории. Отвалившиеся куски падают ровно и целеустремленно, а не кувыркаются, как обломки металла. Они сыплются повсюду, странным образом все больше на корабли. Это же страшно опасно! Они могут кого-нибудь зашибить! Лоуренс возмущен до глубины души.

На одном из кораблей происходит кратковременный феномен. Лоуренс поворачивается, чтобы рассмотреть. Он впервые видит настоящий взрыв и не сразу понимает, что это такое. Он может играть самые трудные партии с закрытыми глазами, а «Усеянное звездами знамя» куда легче выстукивать, чем петь.

Лоуренс все быстрее следит глазами — не за взрывом, а за двумя самолетами, летящими прямо на них, над самой водой. Каждый сбрасывает по длинному худому яйцу, потом хвостовые рули заметно поворачиваются, и самолеты, взмыв, проносятся над головой. Встающее солнце светит через стеклянные кабины. Лоуренс смотрит прямо в глаза одному из пилотов. Это какой-то азиатский джентльмен.

Невероятно реалистичные учения — надо же, выбрать этнически правильных пилотов и взрывать на кораблях пиротехнические снаряды! Молодцы! Последнее время здесь все было слишком расхлябанно.

Палуба содрогается с невероятной силой. Ощущение такое, будто спрыгнул с десятифутового уступа на сплошной бетон. Однако Лоуренс продолжает стоять на ватных ногах. Чепуха какая-то.

Оркестр уже доиграл гимн и теперь смотрит на представление. Повсюду гудят сирены — на «Неваде», на соседней «Аризоне», на берегу. Лоуренс не видит зенитного огня, не видит знакомых самолетов в воздухе. Бомбы продолжают рваться. Лоуренс подходит к борту и смотрит через несколько ярдов воды на «Аризону».

Еще один пикировщик сбрасывает снаряд, тот падает на палубу «Аризоны» и неожиданно исчезает. В палубе аккуратная дыра по форме бомбы, как в мультфильме, когда персонаж в панике прошибает стену или потолок. Пламя бьет из дыры за микросекунды до того, как вся палуба вспучивается, разламывается, превращается в сплошной шар огня и черноты. Что-то летит на Уотерхауза — он замирает, — проносится над ним, мимо, через него. В голове жуткий звук случайно задетой струны, не в лад, однако не лишенный некоторой сумбурной гармонии. Музыкальный или нет, звук оглушителен. Уотерхауз зажимает руками уши. Однако звук все равно здесь, звук повсюду, словно раскаленные спицы пронзают барабанные перепонки. Адский трезвон.

На шее Уотерхауза широкий ремень, сшитый с другим ремнем, на бедрах; ремни держат подставку, в подставку уперта нога глокеншпиля — лирообразной кирасы с пестрыми кистями на верхних углах. Странное дело — одна из кистей горит. С глокеншпилем еще что-то не так, но Лоуренс не видит, что именно, — глаза поминутно приходится вытирать от чего-то липкого. Он знает только, что глокеншпиль вобрал в себя огромное количество чистой энергии и достиг состояния, прежде за таким инструментом не замеченного: это пламенеющее, огненное, визжащее чудище, комета, архангел, древо вспыхнувшей магнезии, прижатое к его телу, упертое в его пах. Энергия передается по центральной оси, через подставку, в гениталии, что при других обстоятельствах было бы возбуждающе.

Лоуренс некоторое время бесцельно бродит по палубе. Кто-то просит его помочь открыть люк. Только тут он сознает, что по-прежнему зажимает руками уши. Правда, иногда он одной рукой норовит протереть глаза — их по-прежнему заливает. Когда он окончательно разжимает уши, звон смолкает, самолетов больше не слышно. Ему хочется спуститься в трюм, потому что все опасное падало с неба и хорошо бы отгородиться от него чем-нибудь прочным, но большинство матросов думают наоборот. Вроде бы в них попали две не то торпеды, не то не торпеды, и они пытаются поднять пары. Офицеры и старшины, черные и красные от гари и крови, наперебой гоняют Лоуренса с разными, очень спешными поручениями, которых он не понимает отчасти и потому, что уши все время зажаты руками.

Примерно через полчаса ему приходит мысль избавиться от глокеншпиля, который только мешает. Глокеншпиль казенный, Лоуренсу строго приказано его беречь. Лоуренс очень серьезно относится к таким вещам еще с тех пор, как его допустили к органу в Вест-Пойнте, Виргиния. Однако сейчас, глядя, как горит и тонет «Аризона», он впервые говорит себе: «А ну его к чертям». Вытаскивает инструмент из гнезда и в последний раз в жизни оглядывает — больше ему никогда не придется держать в руках глокеншпиль. Ясно, что беречь уже нечего — к некоторым пластинам приварились куски черного покореженного металла. Отбросив последние угрызения совести, Лоуренс швыряет глокеншпиль за борт в общем направлении «Аризоны» — стальной военной лиры, под чье бряцанье идет ко дну тысяча человек.

Как раз когда она исчезает в пятне горящего мазута, налетает вторая волна бомбардировщиков. Зенитки наконец открывают огонь и осыпают снарядами окрестные жилые дома. По улицам бегают человекоподобные факелы, за ними — люди с одеялами.

До конца дня Лоуренс Притчард Уотерхауз и остальные ВМС борются с последствиями того, что различные двумерные структуры на этом и других кораблях, поставленные, дабы препятствовать смешению различных веществ (например, воздуха и мазута), получили пробоины. Некоторые конструкции, призванные (а) оставаться горизонтальными и (б) служить опорой для тяжелых предметов, также не отвечают своей цели.

Машинистам «Невады» удается раскочегарить пару котлов, и капитан пробует вывести ее из залива. Линкор немедленно подвергается массированной атаке со стороны пикирующих бомбардировщиков, которые хотят затопить «Неваду» в фарватере и окончательно перекрыть выход из бухты. Чтобы этого не случилось, капитан сажает «Неваду» на грунт. К сожалению, у нее одно общее свойство с другими кораблями ВМФ: она плохо приспособлена к боевым действиям из неподвижного положения, поэтому ее еще два раза атакуют пикирующие бомбардировщики.

В целом очень насыщенное утро. Лоуренс, музыкант без инструмента и четких обязанностей, больше, чем следует, пялится на самолеты и взрывы. Он вернулся к своим прежним мыслям о сообществах, которые стремятся друг друга пожрать. Пока японские бомбардировщики волна за волной с каллиграфической четкостью проносятся в небе, а цвет американских ВМС практически без сопротивления горит, взрывается и тонет, Лоуренс приходит к выводу: его сообществу кое-что придется переосмыслить.

В какой-то момент Лоуренс обжигает руку. Правую, что предпочтительно — он левша. К тому же он все явственнее осознает, что кусок «Аризоны» пытался снести ему часть черепа. По меркам Перл-Харбора это пустяки, и в госпитале его держат недолго. Доктор предупреждает, что кожа на руке может стянуться и ограничить движение пальцев. Как только Лоуренс в силах терпеть боль, он начинает играть «Искусство фуги» Баха на коленке все время, когда не занят чем-то другим. Можно вообразить, как старый Иоганн Себастьян сидит на скамейке холодным лейпцигским утром, один-два регистра блокфлейт открыты, толстый мальчишка-хорист качает меха, тихо сипит, выбиваясь из щелок, воздух, старец правой рукой бесцельно скользит по главному мануалу, трогая пожелтевшую, в мелких трещинках слоновую кость и подбирая мелодию, которой еще нет. Лоуренс повторяет движения Иоганна Себастьяна, хотя рука у него в бинтах, а вместо клавишей — перевернутый лоток, и музыку приходится мурлыкать себе под нос. Иногда он так увлекается, что дергает под одеялом ногой, нажимая невидимые педали; соседи ругаются.

Через несколько дней он выходит из госпиталя, как раз вовремя, чтобы заступить на новую службу — у него и у других музыкантов с «Невады» начинается военная жизнь. Очевидно, тем, кто в ВМС ведает распределением людских ресурсов, пришлось изрядно поломать голову. В смысле уничтожения японцев музыканты абсолютно бесполезны, после седьмого декабря у них нет даже боеспособного корабля, а многие и кларнеты растеряли.

Однако им не поручат давить на гашетку. Ни одна организация не в состоянии систематически убивать японцев, не печатая в большом объеме на машинке и не подшивая листы. Логично предположить, что человек, который играет на кларнете, не сумеет напортачить больше, чем любой другой. Уотерхауза и его товарищей прикомандировывают к одному из подразделений флота, отвечающих за делопроизводство.

Оно располагается в здании, не на корабле. Многие на флоте презирают тех, кто работает в здании. Лоуренс и некоторые другие салаги поспешили перенять эту манеру. Однако увидев, что происходит на корабле, когда на нем и вокруг детонируют сотни тонн взрывчатых веществ, Лоуренс и его товарищи умерили свой гонор. В здании, так в здании. Они прибывают на место несения службы, исполненные боевого духа.

Их новый командир, похоже, огорчен, и подобные чувства испытывает, судя по всему, остальное подразделение. Они ничуть не восхищаются парнями, которые до последнего времени служили на корабле и, более того, были очень близко ко всему, что горело, рвалось и т. п., причем не по чьему-нибудь недосмотру, а потому что злые люди нарочно это устроили. Хуже того, они явно считают, что Лоуренс с товарищами не достойны своих новых хрен знает каких обязанностей.

Мрачно, почти обреченно старший офицер и его подчиненные начинают рассаживать новоприбывших. Письменных столов на всех не хватает, а ведь каждому надо отыскать хотя бы стул за конторкой и крохотным столиком. В ход идет смекалка. Видно, что эти люди делают все от них зависящее в безвыходной ситуации.

Потом говорят о секретности. Очень долго. Музыкантов проверяют на умение правильно выбрасывать мусор. Это длится так долго, без всяких объяснений, что наводит на всякие мысли. Музыканты, сникшие было от холодного приема, обсуждают между собой, в какую операцию их включили.

Наконец однажды утром музыкантов собирают в классной комнате перед чистейшей доской. Лоуренс никогда не видел доску такой чистой. За последние несколько дней он вполне проникся паранойей секретности и понимает: это неспроста. В военное время к стиранию мела нельзя относиться шаляй-валяй.

Они сидят на маленьких стульях с прибитыми столиками — для правшей. Лоуренс кладет блокнот на колени, забинтованную правую руку — на столик и начинает играть «Искусство фуги», гримасничая и даже сопя от боли.

Кто-то дергает его за плечо. Лоуренс вскакивает и видит, что он единственный в комнате сидит: на палубе офицер. Лоуренс вскакивает и видит: офицер (если это офицер) одет не по форме. То есть совсем не по форме. Он в халате и курит трубку. Халат невероятно старый, но не застиранный, как больничный или гостиничный. Его явно не стирали давным-давно, а вот носили — в хвост и в гриву. Локти протерлись, правый рукав серый и лоснится — его много раз возили по листам бумаги, плотно исписанным чертежным карандашом. Махровая ткань как будто в перхоти, но не оттого, что у офицера сыплется с головы: чешуйки слишком крупные, слишком геометрические. Это картонные прямоугольнички и кружочки, выбитые из перфокарт и лент соответственно. Трубка давно погасла, однако офицер (или не офицер) и не думает ее зажигать. Трубка нужна, чтобы кусать; он вгрызается в чубук, словно пехотинец времен Войны Севера и Юга, которому ампутируют ногу.

Другой офицер (он удосужился побриться, принять душ и надеть форму) представляет человека в халате как каперанга Шойна, но Шойн в этом не участвует; он поворачивается к доске, спиной к слушателям. Халат у него на заду протерт до неприличия. Заглядывая в блокнот, он пишет на доске следующие числа:

К тому времени как на доске появляется четвертое или пятое число, волосы у Лоуренса на загривке уже шевелятся. После третьей группы он видит, что ни одно не превышает 26 — число букв в английском алфавите. Сердце у него колотится сильнее, чем когда японские бомбы неслись по параболе к сидящей на грунте «Неваде». Он вытаскивает из кармана карандаш. Бумаги под рукой нет, и он пишет цифры от 1 до 26 на поверхности стола.

К тому времени, как человек в халате дописывает последнюю группу цифр, Уотерхауз уже вовсю считает частоты встречаемости. Человек в халате говорит: «Вам это может показаться бессмысленным набором цифр, но для офицера японских ВМС они выглядели бы совершенно иначе». Потом он нервно смеется, грустно качает головой, решительно выставляет подбородок и выдает череду сильных выражений, ни одно из которых здесь неуместно.

Уотерхауз считает просто, сколько раз каждое число написано на доске. Получается вот что:

Самое интересное, что десять из возможных символов (1, 2, 4, 5, 7, 9, 10, 13, 24 и 26) не используются. В сообщении лишь 16 различных чисел. Если считать, что каждое из этих шестнадцати заменяет одну и только одну букву алфавита, то у сообщения (Лоуренс считает в уме) 111136315345735680000 возможных значений. Забавное число: начинается с четырех единиц, закачивается четырьмя нулями. Лоуренс хмыкает, утирает нос, считает дальше.

Чаще других встречается число 18. Вероятно, оно заменяет букву Е — самую распространенную в английском алфавите. Если 18 везде заменить на Е, то…

Ему придется переписать все сообщение, заменяя 18 на Е, и, возможно, совершенно впустую, если он угадал неправильно. С другой стороны, заставляя свой мозг читать 18 как Е — операция, которая представляется ему чем-то сходной с выбором новых регистров у органа, — он мысленно увидит на доске:

где только 10103301395066880000 возможных значений. Тоже забавное число из-за всех этих нулей и единиц — ничего не значащее совпадение.

— Искусство составления шифров называется криптографией, — говорит каперанг Шойн, — а искусство их взлома — криптоанализом. — Потом вздыхает, явно раздираемый противоречивыми чувствами, побеждает их и обреченно начинает обязательный разбор слов по корням, не то греческим, не то латинским. (Лоуренс не слушает, ему все равно, он только мельком видит на доске слово CRYPTO, написанное большими печатными буквами.)

Первая последовательность «19 17 17 19» необычна. 19, как и 8, второе по частоте встречаемости число в сообщении. 17 встречается в два раза реже. Не может быть четырех гласных или четырех согласных подряд (кроме как в немецком), то есть либо 17 — гласная, 19 — согласная, либо наоборот. Поскольку 19 встречается чаще (четыре раза), она скорее может оказаться гласной, чем 17 (которая встречается только дважды). После Е самая частая гласная — А. Пусть 17 — А, тогда получаем:

Что уменьшает число вариантов до всего лишь 841941782922240000. Таким образом, поле возможных решений уже сужено на пару порядков!

Каперанг Шойн явно надорвался, рассказывая про корни. Почти мускульным усилием он заставляет себя перейти к историческому обзору КРИПТОЛОГИИ как союза криптографии и криптоанализа. Упоминает англичанина Джона Уилкинса и книгу «Криптономикон», которую тот написал много столетий назад, потом (видимо, не доверяя интеллектуальному уровню слушателей) перескакивает с Джона Уилкинса на Пола Ревира и его код «один с моря, два с суши»[13]. Даже отпускает математическую шуточку: это, мол, было одно из первых практических применений двоичной системы. Лоуренс честно гогочет и фыркает, саксофонист впереди сердито оборачивается.

Раньше Шойн говорил, что сообщение адресовано японскому флотскому офицеру — явная лажа, призванная заинтересовать музыкантов, которым до лампочки математика. В таком контексте естественно предположить, что первое слово в сообщении — ATTACK. В таком случае 17 — Т, 14 — С и 20 — К. Подставив, Лоуренс получает:

Все остальное настолько очевидно, что даже нет смысла записывать. Он вскакивает, не в силах усидеть, забывает про слабую ногу и с грохотом рушится через соседние столы.

— У вас что-то случилось, матрос? — спрашивает офицер в углу — один из тех, кто удосужился надеть форму.

— Сэр! Сообщение: «Атаковать Перл-Харбор декабря седьмого»! Сэр! — выпаливает Лоуренс и садится. Его колотит. Адреналин переполняет тело и мозг. Он мог бы задушить на месте двадцать борцов сумо.

Каперанг Шойн совершенно бесстрастен. Медленно сморгнув, он поворачивается к одному из подчиненных, который стоит у стены, сцепив руки за спиной.

— Дайте ему экземпляр «Криптономикона». И стол — поближе к кофеварке. А заодно присвойте сукину сыну очередное звание.

Насчет очередного звания оказалась не то такая военная шутка, не то очередное свидетельство умственного расстройства у каперанга Шойна. Не считая этой мелкой глупости, история Уотерхауза в следующие десять месяцев проста, как у сброшенной с пикирующего бомбардировщика бомбы. Преграды на его пути (одолеть «Криптономикон», взломать Метеорологический код ВМС Японии, взломать машинный шифр военного атташе, взломать Безымянный японский код армейского водного транспорта 3А, взломать код военного министерства Великой Восточной Азии) сдерживают его не больше, чем источенные червем деревянные палубы фрегата. Через пару месяцев он уже пишет новые главы в «Криптономикон».

О «Криптономиконе» говорят как о книге, но это не так. Это скорее все бумаги и заметки, скопившиеся в определенном углу в кабинете у каперанга Шойна за те примерно два года, что он работает на Станции Гипо[14], как называется это место. Здесь все, что каперанг Шойн знает о дешифровке, то есть практически все, что известно Соединенным Штатам. Все мог бы уничтожить в минуты любой уборщик, вздумавший навести порядок. Вот почему офицеры Станции Гипо, коллеги Шойна, ввели строжайшие меры, запрещающие что-либо мыть или убирать в том крыле здания, где работает Шойн. Другими словами, они понимают, что «Криптономикон» жутко важен, и всячески его берегут. Некоторые и впрямь сверяются с этими заметками, расшифровывая японские сообщения или даже взламывая целые криптосистемы. Однако Уотерхауз первый, кто (поначалу) указывает на ошибки в записях Шойна, потом (вскоре) собирает кипу листов в нечто более упорядоченное и (со временем) начинает добавлять свое.

Однажды Шойн ведет его вниз, потом по длинному коридору без окон к стальной двери, которую сторожат дюжие мирмидоняне, и показывает вторую шикарнейшую штуку в Перл-Харборе — комнату, набитую техникой «Электрикал Тилл корпорейшн», которая используется для подсчета частот встречаемости букв в перехваченных японских сообщениях.

Самая же роскошная машина[15] на станции «Гипо» — глубже в клоаке под зданием. Помещение, где она хранится, похоже на банковский сейф, только вдобавок начинено взрывчаткой, чтобы взлететь на воздух в случае японского вторжения.

Эту машину каперанг Шойн построил больше года назад для взлома японского шифра «Индиго». Судя по всему, к началу 1940 года каперанг Шойн был благополучным, уравновешенным молодым человеком, на которого вывалили огромные листы с цифрами, полученными станциями перехвата по всему Тихому океану (возможно, думает Уотерхауз, Альфа, Браво, Чарли и т. д.). Эти цифры — японские сообщения, зашифрованные, по косвенным признакам, с помощью машины. Однако про саму машину неизвестно ровным счетом ничего: используются ли в ней шестерни, поворотные переключатели, коммутаторная панель, их комбинация или какой-то иной механизм, до которого белые люди пока не додумались; сколько таких механизмов используется или не используется; как именно они работают. Кроме самого факта, что цифры эти, с виду совершенно случайные, переданы по радио (возможно, неправильно), у Шойна не было никаких, абсолютно никаких данных.

Тем не менее к середине 1940 года эта машина стояла в подвале на станции «Гипо». Стояла, потому что Шойн ее построил. Машина безошибочно расшифровывала каждое перехваченное японское сообщение с кодом «Индиго», а значит, являлась функциональным дубликатом японской шифровальной машины «Индиго», которую ни Шойн, ни какой другой американец не видел в глаза. Шойн построил ее, просто изучая громадные ряды по виду случайных цифр и применяя некий процесс индукции. Где-то по ходу дела он расшатал свою нервную систему и теперь примерно раз в две недели слетал с катушек.

К началу войны Шойн на инвалидности и глушит себя таблетками. Уотерхауз проводит с ним столько времени, сколько разрешают врачи, потому что убежден: все, что произошло в голове у Шойна между той минутой, когда на него вывалили груду цифр, и временем, когда он закончил строить машину, — пример невычислимой функции.

Примерно раз в месяц Уотерхаузу повышают допуск, пока он не достигает высочайшего мыслимого уровня (или так он по крайней мере думает), то есть Ультра-Мэджик. «Ультра» называют англичане сведения, полученные от взлома немецкой шифровальной машины «Энигма», «Мэджик» — американцы то, что дает им «Индиго». «Ультра-Мэджик» — переплетенная подшивка документов с чередующимися черными и красными абзацами на титульном листе. Параграф номер три гласит:

НЕ ПРЕДПРИНИМАТЬ НИКАКИХ ДЕЙСТВИЙ НА ОСНОВАНИИ ИЗЛОЖЕННОЙ ЗДЕСЬ ИНФОРМАЦИИ, НЕВЗИРАЯ НА ЛЮБЫЕ ВРЕМЕННЫЕ ВЫГОДЫ, ЕСЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ТАКОВЫХ ДЕЙСТВИЙ НЕПРИЯТЕЛЬ СМОЖЕТ УСТАНОВИТЬ НАЛИЧИЕ ИСТОЧНИКА.

Вроде бы все ясно? Лоуренс Притчард Уотерхауз не так в этом уверен.

…ЕСЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ТАКОВЫХ ДЕЙСТВИЙ НЕПРИЯТЕЛЬ СМОЖЕТ УСТАНОВИТЬ…

Примерно в это время Уотерхауз делает открытие относительно себя: ему лучше всего работается, когда не отвлекают посторонние мысли, то есть примерно день после семяизвержения. Так что в порядке исполнения долга перед Соединенными Штатами он начинает помногу бывать в борделях. Однако на жалованье ксилофониста особо не разбежишься, поэтому он ограничивается тем, что эвфемистично зовется массажем.

…В РЕЗУЛЬТАТЕ… ДЕЙСТВИЙ… УСТАНОВИТЬ…

Слова привязчивы, как триппер. Во время массажа он лежит на спине, закрыв руками лицо, и бормочет про себя. Что-то его грызет. Он знает: когда что-то вот так грызет, значит, он, вероятно, скоро напишет новую статью. Но прежде надо сделать кучу поденной умственной работы.

Его осеняет во время битвы за Мидуэй, когда они с товарищами проводят по двадцать четыре часа у машин ЕТК, расшифровывая переговоры Ямамото, сообщая Нимицу, где точно будет японский флот.

Какова вероятность, что Нимиц обнаружит флот случайно? Вот вопрос, который наверняка задаст себе Ямамото.

Все это (странное дело) — вопрос теории информации.

…ДЕЙСТВИЙ…

Что такое действие? Да что угодно. Это может быть нечто очевидное, скажем, разбомбить японский военный объект. Все согласятся, что это — действие. Однако изменить курс авианосца на пять градусов — или не изменить — тоже действие. Или выдвинуть к Мидуэю ровно такие силы, которые нужны, чтобы отбить японское нападение. Или что-то гораздо менее драматичное, скажем, отменить операцию. В определенном смысле действием может быть даже полное бездействие. Все это в какой-то мере рациональный ответ командования на ИЗЛОЖЕННУЮ ЗДЕСЬ ИНФОРМАЦИЮ, и любое из этих действий может быть замечено японцами. Насколько хорошо японцы умеют вычленять информацию из шума? Есть ли у них свои Шойны?

…СМОЖЕТ УСТАНОВИТЬ…

Что, если японцы догадаются? И при каких именно обстоятельствах они вычислят НАЛИЧИЕ ИСТОЧНИКА?

Предположим, действие не могло произойти, если бы американцы не взломали «Индиго», — тогда для японцев это четкое свидетельство его взлома. Наличие источника — машины, которую построил Шойн, — будет установлено.

Уотерхауз верит, что американцы — не идиоты. Но что, если все не так просто? Что, если действие крайне маловероятно без знания шифра? Что, если американцам слишком часто везет?

Насколько смело можно вести игру? Игральные кости со свинцом, в которых всегда выпадают шестерки, распознаются в несколько бросков. Кости, в которых шестерки выпадают на один процент чаще, чем в обычных, распознать труднее — их придется бросать много дольше.

Если японцы будут попадать в засаду, если их собственные засады будут обнаруживаться заранее, если их торговые корабли будут натыкаться на американские субмарины чаще, чем подсказывает обычная вероятность, — как быстро они это заметят?

Уотерхауз пишет докладную, теребит начальство вопросами. Потом, однажды, получает приказы.

Приказы приходят, зашифрованные группами по пять случайных с виду букв, отпечатанных на синей папиросной бумаге для совсекретных телеграмм. Сообщение зашифровано в Вашингтоне с использованием одноразового шифрблокнота — медленного и муторного, в теории, абсолютно стойкого шифра для наиболее важных сообщений. Уотерхаузу это известно, потому что он — один из двух человек в Перл-Харборе, допущенных к их расшифровке. Второй — каперанг Шойн, но он накачан транквилизаторами. Дежурный офицер открывает нужный сейф и достает сегодняшний одноразовый шифрблокнот — лист миллиметровки, покрытый пятерками чисел. Числа выбрал секретарь в Вашингтонском подвале, тасуя карточки или вытягивая фишки из шляпы. Один такой листок держит в руках Уотерхауз, с помощью другого зашифрованы приказы.

Уотерхауз берется за работу: вычитает шум из шифрограммы и получает открытый текст.

Первым делом он видит, что гриф на сообщении не «сов. секретно» и даже не «ультра», но что-то совершенно новое — «УЛЬТРА МЕГА».

Дальше предписывается, чтобы он — Лоуренс Притчард Уотерхауз, — тщательно уничтожив это сообщение, со всей возможной скоростью проследовал в Лондон. Ему будут предоставлены любые корабли, поезда, самолеты и даже подводные лодки. Оставаясь служащим ВМФ США, он получит дополнительный комплект форменной одежды — армейский — на случай, если это упростит ему задачу.

Главное — он никогда, ни при каких обстоятельствах не должен попадать в плен к неприятелю. В этом смысле война для Лоуренса Притчарда Уотерхауза внезапно заканчивается.

Сеть вентиляционных шахт, огромная, как туннель под Ла-Маншем, и разветвленная, как всемирный Интернет, пронизывает толстые стены и потолки гостиницы. По приглушенному гулу можно догадаться, что где-то в ее недрах садятся реактивные самолеты, влачат цепи несчастные узники, извиваются клубки змей, кузнецы Железного Века молотят по наковальням. Рэнди знает, что система незамкнутая и сообщается с земной атмосферой, потому что внутрь сочатся уличные запахи. Вполне может быть, что в его комнату они попадают примерно за час. После двух недель в Маниле запахи служат для Рэнди чем-то вроде будильника. Он засыпает под запах выхлопных газов: транспортные условия в Маниле требуют, чтобы корабли загружались и разгружались строго по ночам. Манила раскинулась вдоль тихой спокойной бухты, которая служит неиссякаемым источником влажности; атмосфера — густая, полупрозрачная и теплая, как парное молоко — начинает светиться с восходом солнца. Полки бойцовых петухов в самодельных клетушках на каждой крыше, балкончике, в каждом дворе просыпаются и начинают кукарекать. Люди просыпаются и начинают жечь уголь. От запаха угольного дыма просыпается Рэнди.

Рэнди Уотерхауз в сносной физической форме, не более. Доктор, как заклинание, твердит, что надо сбросить двадцать фунтов, но не вполне понятно откуда — у него нет ни пивного брюха, ни жирных складок на талии. Вероятно, злосчастные фунты распределены по всему бочкообразному туловищу. Во всяком случае, так Рэнди говорит себе каждый день, стоя перед гостиничным зеркалом размером с рекламный щит. В их с Чарлин калифорнийском доме зеркал почти не было, и он едва не забыл, как выглядит. Сейчас он видит, что зарос атавистической шерстью. Борода блестит — в ней пробивается седина.

Каждый день Рэнди уговаривает себя сбрить бороду. В тропиках желательно по максимуму оголить кожу, потому что все время потеешь.

Раз, когда у них обедали Ави с женой, Рэнди сказал: «Я — борода, Ави — костюм», объясняя суть их деловых отношений, и дальше Чарлин понесло. Недавно она закончила статью, посвященную деконструкции бород. В частности, блистательно развенчала культуру ношения бород в американском высокотехнологическом сообществе — среди друзей Рэнди. Для начала она опровергла расхожее мнение, будто носить бороду — «естественнее» и проще, чем бриться; привела статистику, собранную научно-исследовательским отделом фирмы «Жиллетт», сколько времени ежедневно проводят в ванной бородатые и бритые мужчины. Разница оказалась в пределах погрешности. У Рэнди было множество возражений по поводу того, как собиралась эта статистика, но Чарлин не захотела слушать. «Это контринтуитивно», — заявила она.

От статистики Чарлин быстро перешла к сути: съездила в Сан-Франциско и закупила на несколько сот долларов порнографии для бритвенных фетишистов. Недели две Рэнди, возвращаясь домой, неизменно заставал ее перед телевизором с миской попкорна и диктофоном, за просмотром видеофильма, в котором острое лезвие скользит по влажной, намыленной коже. Она записала несколько длинных интервью с бритвенными фетишистами, которые подробно описали чувство наготы и уязвимости, вызываемое процессом бритья, и как это эротично, особенно пощечины или шлепки по свежевыбритой поверхности. В деталях сравнила изобразительный ряд бритвенно-фетишистского порно и рекламы бритвенных принадлежностей, которую крутят по общенациональным каналам во время футбольных матчей, и доказала, что они практически идентичны. (Пиратские кассеты с рекламой лезвий и крема для бритья можно купить в тех же магазинчиках, что и соответствующую порнуху.)

Чарлин собрала статистику по национальным отличиям в отращивании бород. У американских индейцев бород нет, у азиатов практически тоже. Африканцы — особый случай, потому что ежедневное бритье вызывает у них кожное раздражение. «Возможность по своей воле отпустить пышную бороду — естественная привилегия исключительно белых мужчин», — писала она.

Когда Рэнди прочел эту фразу, в голове у него включилась сирена и замигали красные лампочки.

«Однако это утверждение основано на определенной посылке. „Естественное“ — социально сконструированный дискурс, не объективная реальность [множество ссылок]. Это вдвойне верно в случае „естественности“ бород у определенного меньшинства американских мужчин. Homo sapiens эволюционировал в климатических зонах, где волосяной покров на лице не имел приспособительного значения. Появление групп, характеризующихся значительной бородатостью мужчин, возникает как адаптивная реакция на холодный климат. Этот климат не надвигался на ареалы обитания первобытного человека „естественным“ образом, напротив, люди вторглись в географические регионы с преобладанием холодного климата. Географическая экспансия была чисто социокультурным событием, следовательно, любую физическую адаптацию следует отнести к той же категории, в том числе и развитие лицевого волосяного покрова».

Чарлин опросила несколько сотен женщин. Все ответили, что предпочитают чисто выбритых мужчин бородатым или колючим. Короче, Чарлин доказала, что бородатость — просто один из элементов синдрома, тесно связанного с расистскими и сексистскими настроениями, и укладывается в общую картину эмоциональной закрытости, от которой так часто страдают партнерши белых мужчин, особенно технически ориентированных.

«Граница между Средой и Я — социальная кон[струкция]. Западная культура предполагает резкость и отчетливость такой границы. Борода — ее символ, метод дистанцирования. Сбрить бороду (или другие волосы на теле) значит символически уничтожить эту (в значительной степени показную) границу между Собой и Другим…»

И так далее. Статья была принята рецензентами на «ура» и вскоре опубликована в крупном международном журнале. На конференции «Война как текст» Чарлин делала доклад на смежную тему: «Небритость как явление в фильмах о Второй мировой войне». Работа о бородах произвела такой фурор, что три старейших университета страны наперебой предлагали Чарлин работу.

Рэнди не хотел переезжать на Восточное побережье. Хуже того, он носил бороду, из-за чего ему было страшно неудобно появляться с Чарлин. Он предложил ей выпустить пресс-релиз с заявлением, что каждый день бреет все остальное тело. Чарлин ответила, что не смешно. На середине перелета через Тихий океан он вдруг понял, что вся ее работа — иносказательное пророчество о будущем их отношений.

Теперь он собирается сбрить бороду. А может, заодно обрить наголо голову и грудь.

Он привык подолгу гулять. С точки зрения воинствующих поборников здорового образа жизни в Сиэтле и Калифорнии, это немногим лучше, чем (скажем) сидеть перед телевизором, курить одну за другой сигареты без фильтра и есть из бочонка околопочечный жир. Однако Рэнди продолжал каждый день совершать пешие прогулки, когда его друзья записывались в фитнесс-клубы и через месяц бросали. Для него это стало предметом гордости, и он не собирался отказываться от своих правил из-за того, что живет в Маниле.

Однако, черт возьми, здесь жарко. И без волос было бы лучше.

После японской бомбежки американская база в Кавите, на берегу Манильской бухты, горит знатно. Бобби Шафто и остальной четвертый полк МПФ успевают налюбоваться пожаром, пока корабль украдкой скользит мимо. Из Манилы драпают ночью, как воры. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько оплеванным, и остальные морпехи тоже. Японцы уже высадились в Малайе и прут на Сингапур, как взбесившийся паровоз; обложили Гуам, Уэйк, Гонконг и хрен еще знает что. Всем ясно, что следующая цель — Филиппины. Казалось бы, полк морской пехоты здесь пригодится.

Однако Макартур, видать, считает, что может защитить Лусон в одиночку, стоя на стенах Интрамурос с кольтом сорок пятого калибра. Морскую пехоту сплавили. Куда — неизвестно. Многие охотнее ударили бы на Японию, чем оставаться здесь, с армией.

В ночь, когда началась война, Бобби Шафто впервые возвратил Глорию в лоно семьи.

Род Альтамира живет в Малате, милях в двух к югу от Интрамурос, недалеко от того места, где Шафто с Глорией провели свои полчаса у набережной. Город обезумел, такси поймать невозможно. Матросы, морпехи, солдаты высыпают из баров, ночных клубов, танцзалов и пачками хватают такси. Полное сумасшествие, просто какая-то субботняя ночь в Шанхае — как будто война уже здесь. В конце концов Шафто полдороги несет Глорию на себе, потому что ее туфли не предназначены для ходьбы.

Альтамира настолько многочисленны, что могли бы сами по себе составить этническую группу, но все живут в одном доме и практически в одной комнате. Раз или два Глория начинала объяснять Шафто, кто в каком родстве состоит. Так вот, у Шафто тоже много родственников — по большей части в Теннеси, — однако его фамильное древо можно уместить на тетрадном листке в мелкую клетку. Рядом с фамильным древом Альтамира оно смотрелось бы, как одинокий росток в джунглях. Филиппинские семьи, мало что большие и католические, еще и переплетены, как лианами, отношениями крестные-крестники. Только попроси, и Глория охотно, даже с жаром начнет рассказывать, кто из Альтамира кому кем приходится, и это будет только общий обзор. Мозги у Шафто, как правило, отключаются в первые же тридцать секунд.

Он вносит ее в дом, где гвалт стоит всегда, а не только накануне военного вторжения со стороны Японской империи. Тем не менее, когда Глория появляется на руках у морского пехотинца США в первый час после объявления войны, все ведут себя так, будто среди комнаты материализовался Христос с девой Марией через плечо. Повсюду пожилые женщины простираются ниц, словно пустили горчичный газ. Однако они просто возносят хвалу Господу! Глория ловко спрыгивает на высокие каблуки — слезы исследуют безупречную геометрию ее щек — и целует всех членов рода. Три часа ночи, но все дети на ногах. Шафто видит взвод мальчишек лет примерно от трех до десяти. Все они потрясают деревянными мечами и ружьями. Все таращатся на Шафто в умопомрачительной форме, и все как громом поражены; он мог бы забросить по баскетбольному мячу в рот каждому. Уголком глаза он видит пожилую женщину, состоящую с Глорией в немыслимо сложном родстве и уже со следами ее помады на щеке. Женщина движется наперехват с явным намерением облобызать. Шафто понимает, что вырвется сейчас или никогда. Не обращая внимания на женщину и по-прежнему глядя только на мальчишек, он замирает по стойке «смирно» и отдает честь. Мальчишки козыряют, вразнобой, но очень молодцевато. Бобби Шафто поворачивается на каблуках и строевым шагом выходит в дверь. Он думает, что вернется в Малате завтра, когда все немного успокоится, проведает Глорию и ее близких.

Больше он ее не увидит.

Он возвращается на корабль. Все увольнения отменены. Ему удается поговорить с дядей Джеком, который подходит на моторке, так что можно перекрикиваться. Дядя Джек — последний из манильских Шафто. Эта ветвь семьи берет начало от Нимрода Шафто, из Теннесийских Добровольцев. Какой-то филиппинский повстанец под Кигуа прострелил Нимроду правую руку. Очнувшись в манильском госпитале, старый Нимрод, или Левша, как звали его с тех пор, понял, что ему нравится мужество филиппинцев, ради убийства которых пришлось изобрести новый мощный класс револьверов (кольт 45-го калибра). Более того, ему понравились их женщины. Нимрода тут же комиссовали. Выяснилось, что на военную пенсию по инвалидности в местной экономике много что можно сделать. Он занялся экспортной торговлей на берегу реки Пасиг, нашел себе жену — наполовину испанку, родил сына (Джека) и двух дочерей. Дочери со временем уехали в Штаты, в Теннеси, где Шафто обитали с тех самых пор, как в 1700-х освободились от кабального контракта, по которому попали в Америку. Джек остался в Маниле и унаследовал отцовское дело, но так и не женился. По манильским стандартам он неплохо зарабатывал и всегда оставался чем-то средним между просоленным морским волком и надушенным денди. С мистером Паскуалем они были партнерами лет сто. Так Бобби Шафто познакомился с мистером Паскуалем и так впервые увидел Глорию.

Когда Бобби Шафто сообщает последние слухи, у дяди Джека вытягивается лицо. Никто не хочет верить, что скоро на остров нападут японцы. Его следующие слова должны быть: «Пропади все пропадом, я сваливаю отсюда, пришлю открытку из Австралии». Вместо этого он говорит: «Через пару дней загляну тебя проведать».

Бобби Шафто прикусывает язык и не говорит, что думает, а именно, что он морпех, и на корабле, и сейчас война, а в военное время морпехи на корабле редко остаются на одном месте. Он просто стоит и смотрит, как дядя Джек пыхтит прочь на моторной лодке, снова и снова поворачиваясь, чтобы помахать модной панамой. Матросы вокруг Шафто смотрят, посмеиваясь, но с некоторым восхищением. Вода кишит шлюпками: все военное оборудование, которое не вмуровано в бетон, грузят на корабли и везут на Батаан или Коррехидор, а дядя Джек в бежевом костюме и панаме стоит в полный рост и с апломбом лавирует между шлюпками. Бобби Шафто провожает его глазами, пока моторка не исчезает за изгибом реки Пасиг, и думает, что он, наверное, последний в семье видит дядю Джека живым.

Несмотря на все приготовления, отбытие застигает его врасплох. Корабль среди ночи сходит со стапелей без традиционных прощальных церемоний. Считается, что в Маниле полно японских шпионов, а для нипов милое дело — потопить полный корабль опытных морских пехотинцев.

Манила исчезает в тумане. Мысль, что он с той ночи не видел Глорию, — словно медленное сверло дантиста. Как она там? Может, все постепенно устаканится, фронты определятся и он добьется назначения в эту часть света? Старый черт Макартур будет стоять насмерть, и даже если Филиппины падут, Франклин Делано Рузвельт не оставит их надолго в руках врагов. Если повезет, месяцев через шесть Бобби Шафто будет идти маршем по Тафт-авеню Манилы, вслед за оркестром; может, с одним-двумя пустяковыми боевыми ранениями. Колонна достигнет участка улицы, где, растянувшись почти на полмили, выстроились Альтамира. На середине пути толпа расступится, Глория выбежит, вспрыгнет ему на руки и покроет его жаркими поцелуями. Он внесет ее по ступенькам в маленькую уютную церковь, где священник в белом облачении будет ждать с улыбкой на лице…

Грезы рассеиваются в грибе оранжевого пламени над американской военной базой. Она горела весь день, и сейчас просто рванула очередная цистерна с горючим. Жар чувствуется за мили. Бобби Шафто на корабле, в спасжилете на случай, если их торпедируют. В свете взрыва он оборачивается на товарищей. Все они, тоже в спасжилетах, с застывшими усталыми лицами, смотрят на пламя.

Манила в полумиле за кормой, но с тем же успехом до нее может быть тысяча миль.

Он помнит Нанкин и что устроили там японцы. Что было с женщинами.

Когда-то, давным-давно, был город, и он звался Манила. Там жила девушка. Ее имя и лицо лучше забыть. Бобби Шафто начинает забывать изо всех сил.

«УВАЖАЙ ПЕШЕХОДА» — гласят уличные знаки в Маниле. Как только Рэнди их видит, он понимает, что дело плохо.

Первые две недели жизни в Маниле его работа заключалась в ходьбе. Он ходил по городу с портативной джи-пи-эской, замерял широты и долготы. В гостиничном номере шифровал данные и по электронной почте отправлял их Ави. Они становились частью интеллектуальной собственности компании «Эпифит». Ее активами.

Теперь, сняв офисное помещение, Рэнди упрямо ходит туда пешком. Он знает: стоит один раз взять такси, и с прогулками покончено.

«УВАЖАЙ ПЕШЕХОДА» — гласят знаки, но водители, среда обитания, местные правила землепользования, сама планировка города — все обливает пешехода заслуженным презрением. Рэнди больше бы уважали, если бы он ходил в офис на ходулях и в тюбетейке с пропеллером. Каждое утро портье спрашивает, вызвать ли такси, и всякий раз едва не падает в обморок, услышав отказ. Каждое утро перед отелем таксисты, облокотясь на капот и куря, кричат ему: «Такси? Такси?» Когда он отказывается, они острят между собой на тагальском и громко хохочут.

На случай, если Рэнди еще не все понял, новенький белый с красным вертолет спускается над парком Рисаля, поворачивает раз или два на месте, как собака, выбирая лежку, и зависает недалеко от пальм прямо перед входом в гостиницу.

У Рэнди вошло в привычку идти к Интрамурос через парк Рисаля. Это не самый короткий путь. Самый короткий — через ничейную территорию, большой опасный перекресток, облепленный самодельными лачугами безработных (опасны машины, не безработные). С другой стороны, по пути через парк достаточно отбиться от легиона проституток. Впрочем, Рэнди это нетрудно. Проститутки не могут уяснить, почему богатый человек, живущий в гостинице «Манила», каждый день по собственной воле ходит пешком. Они отступились, сочтя его психом. Он перешел в разряд иррационального, того, что принимают на веру, а на Филиппинах эта категория практически безгранична.

Рэнди не мог взять в толк, откуда так воняет, пока не заметил в тротуаре большую прямоугольную дыру и, заглянув туда, не увидел стремительный поток нечистот. Тротуар просто закрывает канализацию. Доступ к ней обеспечивают бетонные плиты, в которые вмурованы стальные скобы. Сквоттеры прилаживают к скобам проволочные ручки, чтобы в любой момент поднять плиту и устроить общественную уборную. На плитах выдавлены инициалы, названия бригад или метка изготовителя; умение и проработанность деталей варьируют, но рвение неизменно на высоте.

Число ворот в Интрамурос ограничено. Рэнди каждый день рискует напороться на извозчика. Иным из них больше нечего делать, кроме как минут по пятнадцать тащиться следом, повторяя: «Сэр? Сэр? Такси?» Один так просто демонстрирует чудеса предприимчивости. Стоит его лошади поравняться с Рэнди, как она пускает струю. Моча, шипя и пенясь, бьет в мостовую. Капли попадают на штанины. Рэнди всегда ходит в длинных брюках, как бы ни было жарко.

Интрамурос — район на удивление дремотный, главным образом потому, что с войны так и лежит в руинах. Странно видеть заросшие сорняками пустыри посреди большого, густонаселенного города.

В нескольких милях южнее по направлению к аэропорту, среди красивых многоэтажных зданий раскинулся Макати: шикарные пятизведочные отели по два на квартал, чистые и прохладные с виду офисные небоскребы, современное жилье. Здесь могла бы разместиться корпорация «Эпифит». Однако Ави с его извращенным чувством недвижимости пренебрег всем этим ради того, что по телефону назвал «колоритом». «Не люблю покупать или арендовать недвижимость, когда ее цена на пике», — сказал он.

Разбираться в мотивах Ави — все равно что чистить луковицу зубочисткой. Рэнди понимает, что все не так просто. Может быть, Ави оказывает услугу или платит за услугу арендодателю. Может быть, он начитался какого-нибудь гуру по менеджменту, который советует начинающим предпринимателям глубже вживаться в культуру страны. Впрочем, Ави не из тех, кто верит в такие книжки. Последняя гипотеза Рэнди, что все связано с линиями прямой видимости — широтами и долготами.

Иногда Рэнди ходит по старой испанской стене. Над Калле Виктория, где перед войной был штаб Макартура, она шириной с четырехрядное шоссе. Влюбленные прячутся в амбразурах, закрываясь зонтиками от посторонних глаз. Слева внизу ров шириною в пару городских кварталов, по большей части сухой. Безработные понастроили в нем лачуг. Там, где еще стоит вода, они ловят крабов или натягивают самодельные сети между пурпурными и малиновыми цветами лотоса.

Справа Интрамурос. Над россыпью камней торчат несколько зданий. Старинные испанские пушки наполовину ушли в землю. На камнях обитают тропические растения и безработные. Шесты для сушки белья и телевизионные антенны заплетены лианами и самодельной проводкой. Столбы электропередачи торчат под всевозможными углами, как покосившиеся деревья в лесу, некоторые сплошь облеплены стеклянными пузырями счетчиков. Через каждые несколько ярдов куча мусора дымится без всякой видимой причины.

Возле церкви за Рэнди увязываются дети. Они жалобно причитают, пока он не раздает им песо. Тогда они расплываются в улыбке и порой весело отвечают «Спасибо» на превосходном американском английском. Манильские нищие относятся к своему ремеслу без лишней серьезности, как будто заражены социальным грибком иронии, и постоянно прячут улыбку, не веря, что заняты чем-то настолько банальным.

Они не понимают, что он работает.

Идеи всегда посещали Рэнди чаще, чем он успевал их реализовать. Первые тридцать лет жизни он разрабатывал идеи, которые казались наиболее интересными, и бросал их, как только возникали новые, еще более многообещающие.

Теперь он снова в фирме и в некотором роде обязан работать продуктивно. Хорошие идеи рождаются с прежней частотой, но надо держать себя в руках. Если идея не нужна «Эпифиту», ее следует временно забыть. Если нужна — не бросаться в нее с головой, а разобраться, не додумался ли до этого кто-нибудь другой. Может, проще купить технологию? Нельзя ли поручить работу контрактному программисту в Штатах?

Он идет медленно, отчасти потому, что иначе его хватит инфаркт. Хуже того, он может провалиться в открытый канализационный люк или задеть электропроводку сквоттеров, которая затаившейся гадюкой болтается над головой. Постоянная опасность получить смертельный удар током или утонуть в жидком дерьме заставляет его то и дело смотреть вверх, вниз и по сторонам. Никогда еще Рэнди не оказывался настолько зажат между непредсказуемыми небесами и адской бездной. Манила пропитана религией, как Индия, и вся эта религия — католическая.

В северной части Интрамурос — маленький деловой район. Он втиснут между Манильским собором и фортом Сантьяго, построенным испанцами для защиты устья реки Пасиг. То, что это деловой район, можно понять по пучкам телефонных проводов. Как во всех быстроразвивающихся азиатских странах, трудно сказать, пиратские это провода или погано протянутые официальные. Наглядно видно, чем плох чисто количественный рост: пучки местами толще, чем в человеческий обхват. Столбы кренятся под их тяжестью, особенно на поворотах, где натяжение больше.

Все здания построены самым дешевым мыслимым способом: бетон заливают на месте в деревянные опалубки на собранные вручную решетки из стальных прутьев. Дома прямоугольные, серые, совершенно безликие. Поблизости несколько зданий повыше, в двадцать — тридцать этажей, ветер и птицы гуляют в выбитых окнах. Их так и не восстановили после сильного землетрясения в восьмидесятых.

Рэнди проходит мимо ресторанчика, перед которым торчит бетонная будка. Окна и двери забраны почерневшими стальными решетками, на крыше — выхлопные трубы дизельного генератора. Надпись по трафарету гордо гласит: «У НАС ВСЕГДА СВЕТЛО». Дальше послевоенное офисное здание, четырехэтажное — к нему тянется особо толстый пук телефонных проводов. На фасаде — логотип банка. Перед зданием — парковка. Два места у въезда загорожены корявыми табличками: «Только для бронированного автомобиля» и «Только для управляющего банком». На входе двое охранников сжимают толстые деревянные рукоятки помповых ружей — огромных, карикатурных, похожих на бутафорские. Еще один охранник за пуленепробиваемым стеклом с надписью: «Просьба сдать огнестрельное оружие».

Рэнди кивает охранникам и заходит в вестибюль. Там так же жарко, как и снаружи. Рэнди проходит мимо банка, мимо ненадежных лифтов, открывает стальную дверь и оказывается на узкой винтовой лестнице. Сегодня здесь темно. Электроснабжение в здании лоскутное: несколько систем сосуществуют в одном пространстве, контролируются разными щитами, часть работает от генератора, часть нет. Соответственно, свет гаснет то в одних помещениях, то в других. Где-то на верху лестницы чирикают птички, пытаясь перекричать противоугонную сигнализацию машин на стоянке.

Корпорация «Эпифит» арендует весь верхний этаж, хотя пока здесь обретается один Рэнди. Он отпирает дверь ключом. Слава богу, кондиционер работает. Не зря они платят за отдельный генератор. Рэнди отключает сигнализацию, идет к холодильнику и вынимает две литровые бутылки с водой. Его эмпирическое правило — после прогулки пить, пока не потянет в туалет. После этого можно думать обо всем остальном.

Он так вспотел, что не может сесть и должен ходить, чтобы прохладный воздух обтекал тело. Рэнди стряхивает капельки с бороды и совершает обход, выглядывая в окна и проверяя линии прямой видимости. Вытаскивает из-под одежды баллистический «набрюшник» и оставляет болтаться на ремне, чтобы кожа под ним могла дышать. В «набрюшнике» паспорт, девственная кредитная карточка, десять хрустящих стодолларовых купюр и дискета с 4096-битным ключом.

К северу он созерцает луга и укрепления форта Сантьяго, где трудятся фаланги японских туристов, документируя свой отдых с тщательностью судебных экспертов. Дальше река Пасиг, задыхающаяся под плавучим сором. Потом растущий район Киапо, высокие жилые дома и офисные здания, расцвеченные логотипами фирм и утыканные спутниковыми тарелками.

Останавливаться по-прежнему не хочется. Рэнди обходит офис по часовой стрелке. Интрамурос опоясан кольцом зелени — бывшим рвом. По его западному краю Рэнди только что шел. Восточный край усеян громоздкими неоклассическими зданиями министерств. Управление связи и телекоммуникаций — на повороте реки Пасиг, отсюда расходятся радиусами три моста в Киапо. За высотными зданиями Киапо и соседним районом Сан-Мигуэль — чересполосица крупных учреждений: вокзал, старая тюрьма, несколько университетов и президентский дворец Малаканьян выше по течению.

С этой стороны реки на первом плане Интрамурос (церкви в окружении сонной зелени), на втором — правительственные учреждения, колледжи и университеты, а дальше, в низине, затянутый дымкой город. Дальше на юг — деловой район Макати, в его центре — площадь на пересечении шоссе, которому вторит такой же перекресток еще южнее, перед аэропортом. За Макати — изумрудный город больших, окруженных газонами домов, здесь живут послы и президенты компаний. Продолжая обход, Рэнди видит набережную и бульвар Рохаса, обсаженный высокими пальмами. Манильская бухта забита кораблями, их корпуса — как бревна в боновом ограждении. Западнее — грузовой порт, ровные ряды складов на осушенной территории, плоской и неестественной, как кусок ДСП.

За кранами едва различим гористый силуэт полуострова Батаан. Если двигаться взглядом по его гребню, вдоль тропы, которой шли в 42-м японцы, можно увидеть нашлепку за южным концом. Это, должно быть, остров Коррехидор. Рэнди видит его впервые: сегодня на удивление чистый воздух.

В расплавленном мозгу всплывают обрывки исторических сведений. Галеон из Акапулько. Сигнальный огонь на Коррехидоре.

Он звонит Ави на мобильный. Ави, где-то в мире, отвечает. Судя по звукам, он в такси, в одной из тех стран, где водители до сих пор сигналят сколько душе угодно.

— Что у тебя?

— Линии прямой видимости, — говорит Рэнди.

— Фу-ух! — выдыхает Ави, как будто ему залепили мячом в живот. — Вычислил.

Тела рейдеров морской пехоты уже не расправляются под напором крови и воздуха. Вес снаряжения вплющивает их в песок, усилившийся прибой заметает илом, кометные хвосты крови расплываются в море красными ковровыми дорожками для акул. Лишь одна из них — исполинская ящерица, но все они одинаковой обтекаемой формы: утолщенные посередине, суживающиеся к концам.

Небольшой конвой японских катеров движется проливом, таща баржи с припасами, упакованными в стальные бочки. Сейчас Шафто и его взвод должны по плану поливать их из минометов. Потом американские самолеты накрыли бы катера огнем, японцы сбросили бы бочки в море, надеясь, что их прибьет волнами к Гуадалканалу, и драпанули.

Бобби Шафто отвоевался, не в первый и вряд ли в последний раз. Он обходит взвод. Волны бьют в колени, растекаются волшебным ковром пены и растительного вещества, скользящим по песку, так что кажется, будто почва убегает из-под ног. Шафто каждую минуту беспричинно оборачивается и плюхается на задницу.

Наконец он добирается до мертвого санитара и снимает с него все, помеченное красным крестом, поворачивается спиной к японскому конвою и смотрит на береговой склон. С тем же успехом он мог бы смотреть на гору Эверест из нижнего альплагеря. Шафто решает одолевать подъем на четвереньках. Волны то и дело догоняют его сзади, сладострастно пробегают между ног и плещут в лицо. Это приятно, к тому же помогает не рухнуть ничком и не уснуть прямо здесь, в зоне прилива.

Следующие несколько дней — стопка замусоленных, выцветших черно-белых фото, тасуемых снова и снова: пляж под водой, положение тел отмечено стоячими волнами. Берег пуст. Берег снова под водой. Берег в черных буграх, как ломоть домашней булки с изюмом, какую пекла бабушка Шафто. Пузырек с морфием наполовину занесен песком. Маленькие черные люди, по большей части голые, идут по пляжу, обшаривая трупы.

Эй, погодите! Шафто снова на ногах, сжимает «спрингфилд». Джунгли не хотят его отпускать; пока он лежал, ползучие плети успели обвить ноги. Когда он встает, таща за собой побеги, словно серпантин на торжественной встрече ветерана, солнце заливает его сиропом рвотного корня. Земля устремляется навстречу. Он разворачивается в падении, видит здоровенного мужика с винтовкой и плюхается мордой в сырой песок. В голове ревет прибой; студийная аудитория ангелов, которые по собственному опыту способны оценить хорошую смерть, рукоплещет стоя.

Маленькие руки перекатывают его на спину. Один глаз напрочь залеплен песком. Шафто смотрит вторым, видит над собой верзилу с винтовкой через плечо. У верзилы рыжая борода, так что вряд ли это японец. Но кто тогда?

Он щупает, как врач, и молится, как священник. Даже на латыни. Седые волосы сострижены почти под ноль, так что просвечивает загорелая кожа. Шафто оглядывает одежду, ища форменные нашивки. Надеется увидеть «Semper Fidelis», но вместо этого читает «Societas Eruditorum» и «Ignoti et quasi occulti».

— Игноти эт… что за херня? — спрашивает он.

— Скрытые и как бы сокровенные — примерно так, — отвечает Рыжий. У него странный акцент, отчасти австралийский, отчасти немецкий. В свою очередь изучает нашивки Шафто. — Что такое рейдер МПФ? Что-то новенькое?

— Тот же морпех, только еще хлеще, — говорит Шафто. Отчасти это бравада. Однако фраза переполнена иронией, как одежда Шафто — песком, потому что в данный исторический момент морпех — не просто лихой малый. Это лихой малый у черта на рогах (Гуадалканал), без еды и оружия (по милости, это вам любой морпех скажет, генерала Макартура, язви его в душу), использующий любые подручные средства, половину времени дурной от болезней и лекарств, призванных эти болезни побеждать. И в любом из этих смыслов рейдер морской пехоты (как говорит Шафто) — тот же морпех, только хлеще.

— Ты вроде десантника, что ли? — спрашивает Шафто, перебивая бормотания Рыжего.

— Нет. Я живу в горах.

— Да? И что ты там делаешь, Рыжий?

— Наблюдаю. И говорю по рации шифром. — Снова начинает бормотать.

— С кем ты говоришь, Рыжий?

— Сейчас по-латыни или по рации шифром?

— И то, и другое, наверное.

— По рации шифром — с нашими.

— С кем с нашими?

— Долго объяснять. Если выживешь, может, познакомлю с кем-нибудь из них.

— А сейчас по латыни?

— С Богом, — говорит Рыжий. — Соборую тебя, на случай, если не выживешь.

Тут Шафто вспоминает про остальных и почему хотел встать.

— Эй! Эй! — Силится приподняться, понимает, что это невозможно, пробует извернуться. — Эти сволочи грабят трупы.

Взгляд не фокусируется. Приходится выковыривать из глаза песок.

Вообще-то все прекрасно фокусируется. То, что казалось ему стальными бочками, стальные бочки и есть. Туземцы выкапывают их из песка руками, по-собачьи, и катят в джунгли.

Шафто отключается.

Когда он приходит в сознание, на берегу ряд крестов — палок, связанных лианами, опутанных цветами. Рыжий заколачивает их прикладом. Стальных бочек на берегу нет, туземцев почти тоже. Шафто нужен морфий. Он говорит об этом Рыжему.

— Если ты считаешь, что тебе нужен морфий, просто подожди. — Рыжий бросает винтовку туземцу, подходит к Шафто и взваливает его себе на спину. Шафто кричит от боли. Над головой проносятся несколько японских истребителей — «Зеро».

— Меня зовут Енох Роот, — говорит Рыжий. — Можешь звать меня «брат».

Как-то утром Рэнди поднимается рано, долго мокнет под горячим душем, потом встает перед зеркалом и зверски сбривает бороду. Он раздумывал, не поручить ли эту работу специалисту — парикмахеру в гостиничном холле, но сейчас его лицо откроется взглядам впервые за десять лет, и Рэнди хочет первым увидеть результат. Сердце бешено стучит, отчасти от первобытного страха перед лезвием, отчасти от предвкушения. Похоже на сцену из какого-нибудь слезливого старого фильма, где пациенту наконец снимают с лица бинты и протягивают зеркало.

Первое впечатление — сильнейшее дежа-вю, как будто последних десяти лет не было и сейчас их придется переживать заново.

Потом Рэнди замечает, что его лицо изменилось с тех пор, как последний раз дышало светом и воздухом. Странно: перемены не то чтобы к худшему. Рэнди никогда не считал себя красавцем и никогда особо не убивался. Однако сочащееся кровью лицо в зеркале гораздо симпатичнее того, что десять лет назад скрыла щетина. Похоже на взрослое.

Бобби Шафто хорошо разбирается в кошмарах. Только что он, словно летчик из горящего самолета, катапультировался из старого заезженного кошмара в новехонький, экстра-класса. Кошмар, правда, какой-то недоделанный: в нем нет исполинской ящерицы.

Начинается с жара на лице. Если в одну цистерну слито столько горючего, сколько нужно пятидесятитысячетонному кораблю, чтобы идти по Тихому океану со скоростью двадцать пять узлов, и пролетающие нипские самолеты подожгли ее в несколько секунд, а ты стоишь настолько близко, что видишь торжествующие лица пилотов, то ощущаешь на лице именно такой жар.

Бобби Шафто открывает глаза, думая, что поднимает занавес сногсшибательного кошмара и сейчас начнутся «Торпедные бомбардировщики на 2.00!» (лидер проката) или «Атака с бреющего полета», семнадцатая серия.

Однако фонограмма кошмара почему-то не идет. Тихо, как в засаде. Он сидит на госпитальной койке, окруженный расстрельным взводом жарких прожекторов. Свет слепит, ничего не видно. Шафто моргает и фокусируется на струйке табачного дыма, которая растекается по воздуху, как мазут по воде тропической бухты. Пахнет соблазнительно.

Рядом с койкой сидит молодой человек. Шафто видит только несимметричный нимб там, где юпитер светит через бензиновый отлив взбитых волос. И красный уголек сигареты. Присмотревшись, Шафто различает силуэт военной формы. Не морпеховской. На погонах — лейтенантские полоски, как просвет в двери.

— Еще сигарету хотите? — спрашивает лейтенант. Голос у него хриплый, но жутко приятный.

Шафто смотрит на свою руку и видит зажатый между пальцев чинарик «Лаки страйк».

— Не вопрос, — с трудом выговаривает он. У него самого голос хриплый и замедленный, как у граммофона, когда кончается завод.

Чинарик заменяют на зажженную сигарету. Шафто подносит ее к губам. Рука в бинтах, под бинтами — раны, которые пытаются болеть. Однако что-то блокирует сигнал.

Ага, морфий. Неплохой кошмар, если в нем есть морфий.

— Готовы? — спрашивает голос. Черт возьми, Шафто где-то его слышал.

— Сэр! Не вопрос, сэр! — отвечает он.

— Вы это уже говорили.

— Сэр, если вы спрашиваете морпеха, хочет ли он еще сигарету или готов ли он, ответ один, сэр!

— Отлично. То, что надо, — говорит голос. — Мотор.

В кромешной тьме за юпитерами возникает стрекот. «Пошел мотор», — говорит другой голос.

Что-то большое снижается над Шафто. Тот вжимается в койку: эта штука больше всего похожа на зловещие яйца, какие откладывают в воздух японские пикирующие бомбардировщики. Однако она останавливается и зависает.

— Звук, — говорит другой голос.

Шафто всматривается и видит, что это не бомба, а микрофон на палке.

Лейтенант с начесом подается вперед, он стремится к свету, как замерзший путник в ночи.

Это же тип из кино. Как его… Ах да!

У Рональда Рейгана на коленях стопка карточек три на пять дюймов. Он берет новую.

— Что вы как самый молодой американский боец, отмеченный и Серебряной Звездой, и Военно-Морским Крестом, посоветуете морским пехотинцам, направляемым на Гуадалканал?

Шафто не задумывается. Воспоминание свежо, как вчерашний одиннадцатый кошмар: десять остервенелых нипов в «Желтолицые атакуют!»

— Уложить первым того, что с мечом.

— А. — Рейган поднимает нафабренные и подведенные брови, кивает начесом в сторону Шафто. — Пр-р-рекрасно! Их надо убивать первыми, потому что это офицеры?

— Нет же, твою мать! — орет Шафто. — Потому что у них мечи! На тебя когда-нибудь бежали с мечом, твою мать?!

Рейган отшатывается. Теперь он напуган, пот смывает с лица грим, хотя из окна с залива тянет прохладным ветерком.

Рейгану хочется скорее вернуться в Голливуд и закадрить старлетку. Однако надо торчать здесь, в Окланде, брать интервью у военного героя. Он перебирает карточки, откладывает штук двадцать подряд. Шафто никуда не торопится. Ему валяться на этой койке примерно до конца жизни. Он в одну затяжку вытягивает полсигареты, выпускает колечко дыма.

Во время ночного боя большие корабельные орудия выпускают кольца светящегося газа. Не толстые, как пончики, а тощие, они еще извиваются, как лассо. Тело Шафто пропитано морфием. Веки рушатся на глаза, нежа глазные яблоки, истерзанные табачным дымом и светом. Он вместе со взводом бежит навстречу приливу. Они — рейдеры морской пехоты и две недели преследуют по Гуадалканалу подразделение нипов, отстреливая их одного за другим. Им приказано выбраться в определенную точку на мысу и обстрелять из минометов «Токийский экспресс». Это достаточно безрассудная тактика, вполне в духе всей операции, которая с самого начала держалась на соплях. Рейдеры выбились из графика, потому что жалкая горстка нипов устраивала засады за каждым поваленным деревом, палила по ним всякий раз, как они огибали очередной мыс…

Что-то липкое касается лба — гример опять полез его мазать. Шафто снова в кошмаре, внутри которого развивается кошмар с ящерицей.

— Я рассказывал вам про ящерицу? — спрашивает он.

— Несколько раз. Все, еще минутку. — Рейган зажимает в пальцах новую карточку, торопясь переключиться на что-нибудь менее эмоциональное. — Что вы с товарищами делаете по вечерам, когда закончены дневные бои?

— Сгребаем убитых нипов бульдозером и поджигаем, — говорит Шафто. — Потом берем по бутылю и идем на берег смотреть, как торпедируют наших.

Рейган морщится.

— Стоп! — говорит он тихо, но властно. Стрекот умолкает.

— Ну, как я был? — спрашивает Шафто, пока ему стирают с лица «Мейбеллин» и операторы пакуют оборудование. Юпитеры выключены, в окно льется серый калифорнийский свет. Вся сцена выглядит почти реально, будто это вовсе и не кошмар.

— Отлично, — говорит Рейган, не глядя ему в глаза. — Очень поднимает дух. — Он закуривает. — Можете спать дальше.

— Ха! — говорит Шафто. — Я спал все это время. Разве нет?

Массивные британские монеты брякают в кармане, как оловянная посуда. Лоуренс Притчард Уотерхауз идет по улице. Он в форме кавторанга ВМФ США. Из этого не следует, что он капитан второго ранга или даже служит на флоте, хотя так оно и есть. А вот насчет США сомнений быть не может, потому что всякий раз, сходя с тротуара, он либо выпрыгивает из-под колес, либо замирает, со скрежетом переводя стрелки своих мыслей на другой путь и тратя уйму умственной энергии на попытку увидеть окружающее в большом зеркале. Здесь левостороннее движение.

Он знал об этом раньше. Видел фотографии. И Алан в Принстоне жаловался, что чудом до сих пор не попал под машину.

Тротуары соединяются под прямым углом, а не плавно изгибаются, как в Америке. Переход от тротуара к улице строго вертикальный. Если бы на голову Уотерхаузу поместили зеленую лампочку и наблюдали за ним сбоку во время затемнения, его траектория выглядела бы как прямоугольные импульсы на экране осциллографа — вверх, вниз, вверх, вниз. Происходи это в Америке, импульсы располагались бы равномерно, примерно по двенадцать на милю, потому что в его родном городе улицы образуют правильную решетку.

В Лондоне улицы извиваются, как им вздумается, и распределение импульсов выглядит случайным: иногда они сменяются часто, иногда редко.

Ученый, которому показали бы эти меандры, вероятно, отчаялся бы отыскать в них какую-нибудь закономерность; больше всего они походили бы на случайную последовательность, определяемую космическими лучами или распадом радиоактивного изотопа.

Другое дело, если этот ученый мыслил бы широко и оригинально.

Широты охвата можно достичь, поместив зеленую лампочку на голову каждого пешехода в Лондоне и записывая траектории в течение нескольких ночей. В результате получится толстая кипа миллиметровки с графиками, каждый из которых будет казаться совершенно случайным. Чем толще кипа, тем шире охват.

Оригинальность ума — отдельное дело. Никто не знает, в чем тут финт. Один посмотрит на кипу меандров и не увидит ничего, кроме шума. Другой ощутит странный трепет, не понятный тому, кто подобного не испытывал. Некий глубинный отдел мозга, настроенный на поиск закономерностей (или наличия закономерностей), проснется и прикажет тупой будничной части мозга смотреть на кипу миллиметровки. Сигнал слабый и не всегда осмысленный, но человек просиживает сутками, перебирая кипу бумаг, как аутист, расстилает их по полу, сортирует на кучки по некой неведомой системе, подписывает цифирки и буквы мертвых алфавитов, рисует стрелки, ищет похожие места, сопоставляет их между собой.

Однажды этот человек выйдет из кабинета с подробной картой Лондона, восстановленной по графикам прямоугольных импульсов.

Лоуренс Притчард Уотерхауз — один из таких людей.

Вот почему правительство его страны — Соединенных Штатов Америки — заставило Уотерхауза принести длиннейшую клятву секретности, исправно снабжало его обмундированием различных званий и родов войск, а теперь отправило в Лондон.

Он сходит с тротуара, рефлекторно смотрит налево. В правом ухе звон, визг мотоциклетных тормозов. Это всего лишь британский морской пехотинец на мотоцикле (Уотерхауз уже немного разбирается в знаках отличия), но за ним подкрепление — защитного цвета фургон с написанными по трафарету кодовыми номерами.

— Прошу прощения, сэр! — бодро говорит морской пехотинец и объезжает Уотерхауза, видимо, сообразив, что с задачей додавить союзника вполне справится фургон. Уотерхауз прыгает вперед, прямо под колеса несущегося с другой стороны черного такси.

Впрочем, последний отрезок пути от этой конкретной улицы до Вестминстера он преодолевает без риска для жизни, если не считать близости к хорошо организованной орде немцев, оснащенной лучшими в мире средствами массового уничтожения. Эта часть города похожа на некоторые плохо освещенные закутки Манхэттена. Вдоль узких улочек тянутся десятиэтажные здания. Иногда Уотерхауз видит в просветы между домами впечатляющие готические громады и осознает близость Величия. Как и на Манхэттене, все куда-то деловито спешат.

По военному времени каблуки у пешеходов подкованы, металлические набойки звякают на ходу. У каждого прохожего — примерно постоянная длина шага, он вызвякивает на ходу с точностью метронома. Закрепив микрофон в бровке, шпион мог бы записать какофонию звяканий, случайную на первый взгляд, как писк из счетчика Гейгера. Однако правильный человек способен извлечь сигнал из шума — вычислить соотношение мужчин и женщин, построить гистограмму длины ног…

Надо выбросить все это из головы и сосредоточиться на деле, которое пока еще скрыто мраком.

Над входом в станцию метро Сент-Джеймс-Парк сидит угловатая современная скульптура. Двадцать четыре часа в сутки она наблюдает за Бродвей-билдингс. Как все штабы разведки, которые видел Уотерхауз, здание страшно разочаровывает.

Это в конечном счете всего лишь здание — примерно десять этажей, сложенных из рыжего камня (три верхних составляет непомерно высокая мансарда), чуточка классического орнамента над окнами. Как все окна в Лондоне, они разделены клейкой лентой на восемь прямоугольных треугольников. Уотерхауз находит, что с классической архитектурой это согласуется лучше, чем, скажем, с готикой.

Он изучал физику и не верит, что от ударной волны, когда по соседству взорвутся несколько сот фунтов тринитротолуола, спасет клейкая лента. Скорее это суеверие, круги от сглаза на голландских коровниках в Пенсильвании. Может быть, вид ленты помогает людям сосредоточиться на войне.

На Уотерхауза это не действует. Он вдумчиво переходит улицу, думая о направлении движения, на случай, если из зданий за ним наблюдают. Входит, придерживает дверь стремительной девице в одежде военного покроя (которая всем своим видом показывает, что Уотерхауз ничего не добьется, просто подержав ей дверь), потом — утомленному библейскому старцу с длинными седыми усами.

Вестибюль надежно охраняется. У Лоуренса долго проверяют документы. Затем он, естественно, поднимается не на тот этаж, потому что в Англии они нумеруются по-другому. Все было бы куда смешнее, не происходи это в штабе военной разведки в разгар величайшей войны за всю историю человечества.

Нужный этаж, когда Уотерхауз наконец туда попадает, оказывается просто шикарным. Вообще в Англии шик во всем. Ничто не делается наполовину. Надо пройти милю, чтобы отыскать телефонную кабинку, зато уж выстроена она так, будто в недавнем прошлом немотивированный подрыв телефонных кабинок динамитом представлял собой реальную проблему для общества. А британский почтовый ящик, по всему, остановит немецкий танк. Ни у кого нет автомобиля, но уж если есть, так трехтонная махина ручной сборки. Идея, что можно штамповать машины на потоке, совершенно чужда здешнему сознанию: есть некий заведенный порядок, мистер Форд, которому надо следовать: ручная пайка радиаторов, выстругивание покрышек из цельного куска каучука и все прочее.

То же с официальными встречами. Уотерхауз всегда — Гость; ему еще ни разу не приходилось принимать людей у себя. Гость прибывает в незнакомое здание, сидит в приемной; миловидная, но неприступная особа женского пола предлагает кофеинсодержащий напиток, от которого положено отказаться, потом проводит его в Кабинет, где сидят Главный и Остальные. Знакомят по некоторой системе, в которой Гостю разбираться не обязательно, поскольку он функционирует в пассивном режиме и должен лишь отзываться на сигналы извне: пожимать протянутые руки, отказываться от кофеинсодержащих и (на этой стадии) алкогольных напитков, садиться, где и когда скажут. В данном случае Главный и все Остальные, кроме одного — британцы, выбор напитков слегка иной, Кабинет сложен из массивных глыб, как внутренняя гробница фараона, окна заклеены обычной неубедительной лентой. Фаза Предсказуемого Юмора короче, чем в Америке, фаза Светского Трепа — длиннее.

Уотерхауз перезабывал все их фамилии. Он всегда с ходу забывает фамилии, а даже если бы не забыл, они ничего ему не говорят, потому что перед ним не положили организационные схемы Министерства иностранных дел (которое ведает разведкой) и Военного ведомства. Все постоянно говорят «Вот и Хайс!», и когда он уже готов озираться в поисках Хайса, до него внезапно доходит, что так они произносят «Уотерхауз». Кроме того, в его мозг проникает только одна ремарка — когда кто-то из Остальных говорит о премьер-министре тоном, предполагающим короткое знакомство. А это даже не Главный. Главный гораздо старше и внушительнее. Поэтому Уотерхауз (хотя давно перестал слушать) остается под впечатлением, что по меньшей мере половина присутствующих недавно общались с Уинстоном Черчиллем.

Потом внезапно в разговоре мелькает определенное слово. Уотерхауз не слушал, но почти уверен, что в последние десять секунд кто-то сказал: «Ультра». Он моргает и выпрямляется.

Главный поднимает брови. Остальные озадачены.

— Кажется, несколько минут назад что-то говорили про кофе? — спрашивает Уотерхауз.

— Мисс Стенхоуп, кофе капитану «Вот и Хайсу», — говорит Главный в металлический селектор. Это один из полудюжины учрежденческих селекторов в Британской империи, зато цельнолитой, чугунный, весит сто фунтов и подсоединен к розетке с напряжением 420 вольт проводами толщиною в указательный палец. — И будьте так любезны принести чай.

Теперь Уотерхауз знает, как зовут секретаршу Главного. Что ж, это зацепка. Отталкиваясь от нее, он сможет путем разысканий восстановить фамилию Главного.

Судя по всему, это вернуло их в фазу Светской Болтовни. Американские боссы были бы раздосадованы, британцы же, напротив, демонстрируют явное облегчение. Мисс Стенхоуп просят принести и другие напитки.

— Вы в последнее время видели доктора Шеэна? — спрашивает Уотерхауза Главный с ноткой тревожной заботы в голосе.

— Кого? — Тут Уотерхауз понимает, что речь о каперанге Шойне, и что в Лондоне его имя произносят более правильно.

— Капитан Уотерхауз? — спрашивает Главный через несколько минут. Уотерхауз придумывает новую криптографическую систему, основанную на разном произношении слов, и довольно долго не произносит ни слова.

— Ах да! Я заскочил к нему перед отъездом. Конечно, когда он… э-э… малость не того, с ним запрещено говорить о шифрах.

— Разумеется.

— Беда в том, что, когда у тебя с человеком все общие дела насчет криптологии, трудно удержаться и не нарушить приказ.

— Да, весьма затруднительная ситуация.

— Мне кажется, он более-менее ничего. — Уотерхауз говорит не очень убежденно. В кабинете наступает приличествующая тишина.

— Когда он находился в более благоприятном состоянии, он восторженно писал о вашей работе над «Криптономиконом», — говорит один из Других, до сих пор по большей части молчавший. Уотерхауз решает, что это какая-то шишка в мире машинной криптологии.

— Мировой дядька, — говорит Уотерхауз.

Главный использует это как отправную точку.

— Поскольку вы работали с машинами доктора Шойна, то входите в список «Мэджик». Теперь, когда наши страны договорились — по крайней мере в принципе — сотрудничать в области криптологии, это автоматически включает вас в список «Ультра».

— Понятно, сэр, — говорит Уотерхауз.

— «Ультра» и «Мэджик» в значительной степени симметричны. В обоих случаях вражеская держава разработала шифр, который считает абсолютно невзламываемым. В обоих случаях союзная держава взломала шифр. В Америке доктор Шойн и его команда раскололи «Индиго» и построили машину «Мэджик». У нас команда доктора Нокса взломала «Энигму» и построила «Бомбу». Здесь светилом был доктор Тьюринг, у вас — доктор Шойн, но он, как вы выразились, малость не того. Однако он утверждал, что вы вполне на уровне Тьюринга.

— Чертовское преувеличение, — говорит Уотерхауз.

— Вы учились с доктором Тьюрингом в Принстоне, так?

— Мы были там в одно время, если вы меня понимаете. Катались на велосипедах. Нас нечего сравнивать.

— Но ведь доктор Тьюринг учился в аспирантуре, а вы были простым второкурсником.

— Конечно. И все равно он гораздо сильнее меня.

— Вы чересчур скромны, капитан Уотерхауз. Многие ли студенты публикуют статьи в международных журналах?

— Мы просто катались на велосипедах, — упрямо повторяет Уотерхауз. — Эйнштейн даже говорить со мной не захотел.

— Доктор Тьюринг всерьез занимался теорией информации, — произносит не по годам изможденный тип с длинными седыми патлами. Уотерхауз мысленно определяет его как оксфордского профессора. — Вероятно, вы обсуждали с ним эти темы.

Профессор поворачивается к остальным и говорит профессорским тоном:

— Теория информации для механического калькулятора то же, что гидродинамика — для корабельного корпуса. — Потом оборачивается к Уотерхаузу и произносит чуть менее напыщенно: — Доктор Тьюринг продолжал работать в этом направлении после того, как исчез с вашего горизонта и вступил в область Засекреченного. В особенности его интересовало, сколько именно информации можно извлечь из случайных, на первый взгляд, данных.

Внезапно все в кабинете вновь обмениваются удовлетворенными взглядами.

— По вашей реакции я заключаю, — говорит Главный, — что и вы продолжали думать в этом же направлении.

Уотерхаузу интересно, какой была его реакция. Он отрастил клыки? Напустил слюней в кофе?

— Это хорошо, — говорит Главный раньше, чем Уотерхауз успевает ответить, — потому что нам это тоже в высшей степени интересно. Понимаете, сейчас, когда мы прилагаем усилия — подчеркну, предварительные и явно недостаточные усилия скоординировать действия американской и британской разведки, мы оказываемся в нелепейшей ситуации. Мы знаем все, капитан Уотерхауз. Мы читаем личные послания Гитлера военачальникам на местах зачастую раньше самих военачальников. Очевидно, что такое знание — мощнейшее оружие. Но так же очевидно, что оно не поможет выиграть войну, если мы не будем действовать в соответствии с полученным знанием. То есть если с помощью «Ультра» мы узнали, что из Таранто в Северную Африку вышел конвой с припасами для Роммеля, это знание бесполезно, если мы не потопим конвой.

— Ясно, — говорит Уотерхауз.

— Теперь, если десять конвоев вышли и все потоплены, даже те, что двигались ночью или в тумане, немцы спросят себя, как мы их нашли. Они поймут, что мы раскрыли шифр «Энигма», сменят его, и это оружие будет для нас утрачено. Смело могу сказать, что мистера Черчилля огорчит такой поворот событий.

Главный смотрит на Остальных, те важно кивают. У капитана Уотерхауза такое впечатление, что мистер Черчилль относится к этому вопросу весьма серьезно.

— Давайте изложим суть дела в терминах теории информации, — говорит профессор. — Информация течет к нам из Германии через систему «Ультра» в Блетчли-парке. Информация поступает туда в виде случайных на первый взгляд сигналов азбуки Морзе, которые передаются по радио. Но поскольку у нас есть очень умные люди, способные отыскать смысл во внешне случайной последовательности, мы получаем чрезвычайно важную информацию. Так вот, немцы пока не взломали наши главные шифры. Однако они могут наблюдать за нашими действиями — за маршрутами наших конвоев в Северной Атлантике, за перемещениями самолетов. Если конвои всякий раз обходят стороной немецкие подводные лодки, а наши бомбардировщики летят прямиком к немецким конвоям, то немец — я говорю об очень умном немце, о немце-ученом — понимает, что действует не случайность. Этот немец может отыскать корреляцию. Он увидит, что мы знаем больше, чем должны бы. Другими словами, с какого-то момента информация начинает течь от нас к немцам.

— Мы должны знать, где этот момент, — произносит Главный. — Знать точно. Чтобы создать впечатление случайности.

— Да, — говорит Уотерхауз, — и это должна быть такая случайность, чтобы обмануть кого-нибудь вроде Рудольфа фон Хакльгебера.

— Именно его мы и имели в виду, — подхватывает профессор. — Доктора фон Хакльгебера, с прошлого года.

— Ой! — радостно восклицает Уотерхауз. — Руди защитился?

Поскольку Руди призвали назад в объятия Тысячелетнего Рейха, Уотерхауз предполагал худшее: Руди в шинели, спит в сугробе где-нибудь под Ленинградом или вроде того. Однако, выходит, фашисты, способные ценить ум (если только этот ум — не еврейский), нашли ему кабинетную работу.

Наступает неловкое молчание. Кто-то из Других, пытаясь разрядить обстановку, шутит, что, если бы Руди догадались задержать в Нью-Джерси, не потребовалось бы вводить гриф секретности «Ультра-Мега». Никто не смеется, и Уотерхауз заключает, что дело обстоит именно так.

Ему показывают схему организации специального подразделения № 2701 ВВС Британии, куда включены все двадцать четыре человека в мире, допущенные к «Ультра-Мега». Верх украшают такие люди, как Уинстон Черчилль и Франклин Делано Рузвельт. Затем идут фамилии, которые кажутся Уотерхаузу смутно знакомыми: может быть, это как раз те, с кем он сейчас разговаривает. Под ними — некий Чаттан, молодой полковник британских ВВС, отличившийся (объясняют Уотерхаузу) в Битве за Британию.

На следующем уровне списка — Лоуренс Притчард Уотерхауз и две другие фамилии: капитан ВВС Британии и капитан МПФ США. Вбок отходит пунктирная линия к Алану Матисону Тьюрингу. В целом это, похоже, самое невероятное собрание людей, когда-либо возникавшее в недрах военной организации. В самом низу схемы располагаются две колонки по шесть фамилий, расположенные под капитанами британских ВВС и американской морской пехоты соответственно. Исполнительное крыло организации: как говорит один из сидящих в кабинете, «люди в забое», или, как поясняет Уотерхаузу единственный американец, «это там, где покрышка соприкасается с шоссе».

— Вопросы есть? — спрашивает Главный.

— Число выбрал Алан?

— Вы имеете в виду доктора Тьюринга?

— Да. Это он выбрал число 2701?

Такие детали явно на несколько уровней ниже статуса людей в Бродвей-билдингс. Они удивлены и немного оскорблены, как будто Уотерхауз попросил их написать под диктовку.

— Возможно, — говорит Главный. — Почему вы спросили?

— Потому что, — отвечает Уотерхауз, — 2701 это произведение двух простых чисел, 37 и 73, которые, будучи записаны в десятичной системе, представляют собой, как вы легко можете видеть, взаимную перестановку цифр.

Все лица обращаются к ученому, который явно пристыжен.

— Это лучше исправить, потому что именно такие вещи может заметить Рудольф фон Хакльгебер. — Он встает, вынимает из кармана авторучку с золотым пером и переправляют 2701 на 2702. Уотерхауз оглядывает собравшихся и приходит к выводу, что все довольны. Очевидно, именно таких салонных фокусов от него и ждут.

В Манильской бухте нет четкой границы между водой и влажным воздухом, только голубовато-серая пелена. «Глория-IV» с полчаса осторожно маневрирует между стоящими на якоре грузовыми судами, потом набирает скорость и устремляется к середине залива. Дымка немного рассеивается, Рэнди хорошо видит по правому борту Батаан: черные горы, по большей части окутанные мглой и испещренные облачными грибами восходящих термальных потоков. Пляжей почти нет, красные склоны обрываются к воде. По мере того как катер огибает полуостров, берег становится положе, видны зеленые луга. На самом конце полуострова — два известняковых утеса, которые Рэнди помнит по кассете Ави. Однако взгляд его прикован к Коррехидору в нескольких милях от полуострова.

Америка Шафто, или Ами, как она предпочитает зваться, большую часть времени проводит вне каюты, оживленно разговаривает с филиппинцами и американцами или сидит по-турецки на палубе, перебирает карты и бумаги. Она надела ковбойскую соломенную шляпу от солнца. Рэнди не торопится подставлять себя прямым лучам: бродит по каюте, потягивает кофе, рассматривает фотографии.

Он наивно ожидал увидеть много снимков, на которых водолазы укладывают кабель. «Семпер марин сервисис» прокладывают много кабеля, и прокладывают хорошо, Рэнди наводил справки, прежде чем заключить контракт. Однако, видимо, здесь не считают, что такую работу интересно снимать. На большей части фотографий — поиск затонувших сокровищ: ныряльщики, широко улыбаясь, демонстрируют облепленные ракушками вазы, словно хоккеисты — Кубок Стэнли.

Коррехидор с этого расстояния — выступающая из воды чечевица джунглей с тянущимся в одну сторону шельфом. Рэнди видел карты и знает, что на самом деле остров имеет форму сперматозоида. То, что отсюда кажется шельфом, на самом деле — хвост, который извивается к востоку, как будто сперматозоид хочет выплыть из Манильского залива, чтобы оплодотворить Азию.

Пробегает Ами, распахивает дверь каюты.

— Идемте в рубку, — говорит она, — посмотрите.

Рэнди идет за ней.

— Кто это на большинстве фотографий? — спрашивает он.

— В шрамах, с «ежиком»?

— Да.

— Мой отец. Дуг.

— Дуглас Макартур Шафто? — спрашивает Рэнди. Он видел это имя на контракте с «Семпер марин».

— Он самый.

— Бывший «Морской лев»[20]?

— Ага. Только он не любит, когда так говорят. Уж очень заезженно.

— Почему его имя и фамилия кажутся мне знакомыми?

Ами вздыхает.

— Он получил свои пятнадцать минут славы в тысяча девятьсот семьдесят пятом.

— Не могу вспомнить.

— Комстока знаете?

— Генерального прокурора Пола Комстока? Врага криптографии?

— Я про его отца, Эрла Комстока.

— Идеолога холодной войны? Организатора войны во Вьетнаме?

— Никогда не слышала, чтобы его так называли, но да, мы говорим об одном человеке. Может быть, вы помните, что в тысяча девятьсот семьдесят пятом Эрл Комсток выпал, или был вытолкнут, из горнолыжного подъемника в Колорадо и сломал руку.

— Ах да. Вроде вспоминается.

— Отец… — Ами кивает на одну из фотографий, — был на соседнем сиденье.

— Случайно или…

— Чисто случайно. Не преднамеренно.

— Это с какой стороны посмотреть, — говорит Рэнди. — Если Эрл Комсток часто катался на лыжах, довольно велика вероятность, что рано или поздно он оказался бы в пятидесяти футах над землей рядом с ветераном-вьетнамцем.

— Без разницы. Я просто хочу сказать, что мне неохота об этом говорить.

— Я с ним познакомлюсь? — спрашивает Рэнди, глядя на фотографию.

Ами закусывает губу и смотрит на горизонт.

— В девяноста процентах случаев его присутствие на борту означает, что происходит нечто необычное. — Она открывает люк и, придерживая крышку, показывает Рэнди на высокие ступеньки.

— А остальные десять?

— Ему скучно или он поссорился с подружкой.

Рулевой «Глории» занят своим делом и не обращает на них внимания, что Рэнди воспринимает как знак профессионализма. В рубке множество самодельных столов из толстой фанеры или старых дверей, все свободное место занято электроникой: здесь есть факс, машинка поменьше, выдающая сводки погоды, три компьютера, спутниковый телефон, несколько радиотелефонов на базах для подзарядки, эхолот и другие гидроакустические приборы. Ами подводит Рэнди к большому экрану, на котором что-то вроде черно-белого фото гористой местности. «Локатор бокового обзора, — объясняет она. — Незаменимая вещь для такого рода работы. Показывает, что на дне».

Ами смотрит на одном из компьютеров текущие координаты и что-то быстро прикидывает в уме.

— Эрнесто, пять градусов вправо, пожалуйста.

— Есть, мэм, — говорит Эрнесто и поворачивает на пять градусов вправо.

— Что вы ищете?

— Бесплатное приложение, — объясняет Ами. — Маленький бонус для наших клиентов — экскурсия с показом достопримечательностей. Видите? Вот. — Она мизинцем показывает что-то, секунду назад возникшее на экране.

Рэнди нагибается и всматривается. Явно антропогенное образование: мешанина прямых углов и прямых линий.

— Похоже на груду обломков.

— Так и есть, — отвечает Ами. — Когда-то это была значительная часть филиппинского национального достояния.

— Что?!

— Во время войны, — говорит Ами, — после Перл-Харбора, но до того, как японцы заняли Манилу, правительство опустошило казну. Все золото и серебро упаковали в ящики и вывезли на Коррехидор — якобы для сохранности.

— Что значит «якобы»?

Ами пожимает плечами.

— Это Филиппины. У меня такое чувство, что определенная часть ушла на сторону. Однако много серебра оказалось здесь. — Она выпрямляется и кивает на Коррехидор за окном. — Тогда считалось, что Коррехидор неприступен.

— Когда примерно?

— В декабре сорок первого — январе сорок второго. Так или иначе, скоро стало ясно, что Коррехидор падет. В начале февраля одна подводная лодка забрала золото, вторая — людей, которых нельзя было оставлять неприятелю, вроде дешифровщиков. На серебро подлодок не хватило. Макартур оставил Филиппины в марте. Ящики с серебром выносили ночью и бросали в море.

— Вы меня подкалываете?

— Лучше утопить, чем оставить японцам, правда?

— Да, наверное.

— Японцы подняли значительную часть серебра. Они взяли в плен американских водолазов на Батаане и Коррехидоре и заставили их работать. Однако пленные ухитрялись припрятать часть серебра и передать филиппинцам, которые тайком доставляли его в Манилу. Серебра было столько, что оно совершенно подорвало японские оккупационные деньги.

— Так что мы видим сейчас?

— Остатки ящиков, развалившихся от удара о дно, — говорит Ами.

— А после войны серебро еще оставалось?

— Конечно, — легко отвечает Ами. — Большую часть сбросили сюда, и его подняли водолазы, но что-то вывалили в других местах. Одно такое место отец нашел в семидесятых.

— Обалдеть! Ерунда какая-то.

— А что?

— Не поверю, что груды серебра так и лежат тридцать лет — бери, кто хочет.

— Вы плохо знаете Филиппины, — говорит Ами.

— Я знаю, что это бедная страна. Почему бы не поднять серебро?

— Большая часть охотников за сокровищами в этой части мира ищет добычу покрупнее, — говорит Ами, — или полегче.

Рэнди не унимается.

— По-моему, груда серебра на дне бухты — достаточно крупная и легкая добыча.

— Вовсе нет. Серебро не так дорого стоит. Ваза династии Сун, если ее поднять и очистить от ракушек, стоит дороже золота. Золота! А найти ее много легче — просто прощупываешь дно эхолотом. Затонувший корабль дает на экране характерную картинку. А старый ящик, разбитый, поросший кораллами и ракушками, больше всего похож на камень.

По мере того как они приближаются к Коррехидору, Рэнди видит, что хвост у острова корявый, из него там и сям торчат нагромождения каменных глыб. От толстой оконечности острова к кончику хвоста темная зелень джунглей постепенно сменяется более светлой растительностью, затем — красновато-бурой сухой почвой. Рэнди смотрит на один из скалистых выступов, который теперь венчает рупорная антенна, повернутая на восток, к зданию корпорации «Эпифит» в Интрамурос.

— Видите пещеры сразу над водой? — говорит Ами. Она, по всей видимости, жалеет, что завела речь о сокровищах, и теперь хочет сменить тему.

Рэнди с сожалением отводит взгляд от антенны, которой частично владеет, и смотрит туда, куда указывает девушка. Известняковый бок острова, круто уходящий в воду, изъеден дырами.

— Ага.

— Их пробили американцы для береговых орудий. Японцы расширили, и там помещались лодки-камикадзе.

— Обалдеть.

Рэнди слышит низкий горловой звук и, переведя взгляд, видит, что с ними поравнялась лодка. Она узкая и длинная, как каноэ, с балансирами по обоим бортам. На короткой мачте развеваются два флага; повсюду протянуты веревки, на них весело хлопает разноцветное постиранное белье. Посредине большой дизель без кожуха отравляет атмосферу клубами черного дыма. Ближе к носу несколько филиппинцев, включая женщин и детей, перекусывают под ярко-голубым тентом. На корме двое возятся с водолазным снаряжением. Один что-то держит у рта: микрофон. Рация на «Глории» хрипит по-тагальски. Эрнесто подавляет смешок, берет микрофон, коротко отвечает. Очевидно, это что-нибудь вроде: «Потом потреплемся. У нас в рубке клиент».

— Коллеги, — сухо поясняет Ами. По всему видно, что ей хочется отделаться от Рэнди и вернуться к работе.

— Спасибо за экскурсию, — говорит Рэнди. — Один вопрос.

Ами поднимает брови, стараясь выглядеть спокойной.

— Какую часть доходов «Семпер марин» дает охота за сокровищами?

— В этом месяце? В этом году? За десять лет? За все время существования фирмы?

— Без разницы.

— Год на год не приходится, — отвечает Ами. — Мы окупили «Глорию» и еще немного заработали вазами с затонувшего корабля. Но в иные годы весь доход давала работа, как эта.

— Другими словами, скучная работа, от которой тошнит? — спрашивает Рэнди. Выпаливает, не подумав. В нормальных обстоятельствах он лучше контролирует свои слова. Однако борода сбрита, границы «я» разрушены или что-то в таком роде.

Он думает, что Ами рассмеется или хотя бы подмигнет, но она воспринимает его слова совершенно серьезно. У нее классно получается каменное лицо.

— Смотрите на это как на клепку номерных знаков.

— Значит, на самом деле вы — охотники за сокровищами, — подводит итог Рэнди. — А номерные знаки клепаете, чтобы иметь приток денежных средств.

— Зовите нас охотниками за сокровищами, если хотите. Зачем вы пошли в бизнес, Рэнди? — Она поворачивается и выходит.

Рэнди смотрит ей вслед. Эрнесто тихо чертыхается, не столько со зла, сколько от изумления. «Глория» как раз огибает хвост Коррехидора, и становится видна вся южная сторона острова. На протяжении последней полумили хвост изгибается, образуя полукруглую бухту. В середине бухты стоит белый корабль, который Рэнди поначалу принимает за океанский лайнер с жесткими, разбойничьими обводами. Потом он видит на корме название и порт приписки: «РУИ ФАЛЕЙРО — САНТА-МОНИКА, КАЛИФОРНИЯ».

Рэнди подходит к Эрнесто, и они некоторое время вместе глядят на яхту. Рэнди о ней слышал, а Эрнесто, как все на Филиппинах, давно знает. Однако увидеть ее своими глазами — совершенно другое дело. На юте, как игрушечка, стоит вертолет. На шлюпбалке кинжалом качается мощный гоночный катер, который в любую минуту можно спустить на воду. Смуглолицый мужчина в ослепительно белой форме драит медный поручень.

— Руи Фалейро был космографом Магеллана, — говорит Рэнди.

— Космографом?

— Мозгом операции. — Рэнди стучит себя по голове.

— Он приплыл сюда с Магелланом? — спрашивает Эрнесто.

Для всего остального мира Магеллан — человек, совершивший первое кругосветное плавание. Здесь каждому известно, что добрался он только до острова Мактан, где был убит филиппинцами.

— Когда Магеллан вышел в море, Фалейро остался в Севилье, — говорит Рэнди. — Он сошел с ума.

— Вы много знаете про Магеллана, да? — спрашивает Эрнесто.

— Нет, — отвечает Рэнди. — Я много знаю про Дантиста.

Уотерхауз и несколько десятков незнакомцев стоят и сидят в необыкновенно узком, вытянутом помещении, которое раскачивается из стороны в сторону. В помещении длинный ряд окон, но свет через них не идет, только звук: грохот, дребезжание и скрежет. Все погружены в себя и молчат, как в церкви перед началом службы.

Уотерхауз стоит, держась за петлевидный отросток потолка, иначе полетит спиной. Последние две минуты он внимательно разглядывал плакат с инструкцией по надеванию противогаза. У него самого, как и у всех, противогаз с собой, в брезентовой сумке через плечо. Сумка, правда, не такая, как у всех, потому что она американская и военного образца. На нее косятся.

На плакате — светлоликая модница с золотисто-каштановыми волосами, которые явно химически размягчили и заново отформовали в дорогой парикмахерской. Стоит прямо, как по струнке, подбородок выставлен, локти согнуты, ладони сложены в ритуальном жесте: пальцы в стороны, большие — вертикально вверх. На уровне лица в хитросплетении защитного цвета тесемок болтается жутковатый комок. Поднятые большие пальцы — опорная конструкция тесемочной паутины.

Уотерхауз в Лондоне уже два дня и в курсе, что будет дальше. Он узнает эту позу где и когда угодно. Красавица изготовилась, чтобы сделать энергичное движение подбородком. Если столица подвергнется газовой атаке, верхушки массивных почтовых ящиков, покрытые специальной краской, почернеют и раздастся определенный сигнал. Двадцать миллионов больших пальцев взметнутся к ядовито-зеленым, отравленным небесам. Десять миллионов противогазов повиснут в воздухе. Десять миллионов подбородков рывком вдвинутся в маску. Уотерхауз почти слышит скрип, с которым нежная кожа красавицы втискивается в тугую черную резину.

Как только подбородок всунут, все в порядке. Надо еще аккуратно распределить тесемки на золотисто-каштановом перманенте и побыстрее добраться до закрытого помещения, но самое страшное позади. У британских противогазов впереди круглая плоская нашлепка, чтобы дышать, в точности как свиной пятачок. Ни одна женщина не согласилась бы, чтобы ее застали мертвой в такой штуке, если бы их не надевали на плакатах безупречные красавицы.

Что-то мелькает в темноте за окном. Поезд едет в той части подземки, где брезжит тусклый свет, обнажая стигийские тайны метро. Все в вагоне моргают, переглядываются, вздыхают. Вокруг на мгновение вновь материализовался мир. Фрагменты стены, металлические балки, пучки кабеля небесными телами проплывают в пространстве по мере того, как поезд ползет мимо.

Уотерхауз смотрит на кабели. Они тянутся параллельно и прикреплены к стене металлическими скобами — словно побеги некоего глубинного плюща, расползаются во мраке метро, тайком от обслуживающего персонала ищут, как бы пробиться наружу, к свету.

На улице, в Надземье, можно видеть, как первые цепкие усики карабкаются по древним стенам зданий. Неопреновые лианы, будто по отвесу, взбираются по вертикальной плоскости и проникают в дыры оконных рам, особенно тяготея к учреждениям. Иногда они заключены в трубы. Иногда хозяева их закрашивают. Но у всех — общая корневая система, которая идет по туннелям и щелям подземелья, сходясь к исполинским коммутаторам в глубоких бетонных бункерах.

Поезд врывается в храм грязновато-желтого света, со стоном останавливается под сводами. Аляповатые иконы общенационального умопомешательства поблескивают в нишах и боковых приделах. Ангелоподобная женщина с противогазом — на одном конце морального континуума. На противоположном — дьяволица в узкой юбке посреди людной гостиной шпионски ухмыляется из-под накладных ресниц, ловя неосторожные слова наивных молодых офицериков.

Табличка на стене внушающим доверие официальным рубленым шрифтом утверждает, что это Юстон. Уотерхауз и большая часть остальных пассажиров выходят. Минут пятнадцать его рикошетит по станции. Он спрашивает, куда идти, путается, снова спрашивает. Наконец он в поезде на Бирмингем, который, по слухам, останавливается в месте под названием Блетчли.

Неразбериха происходит отчасти оттого, что с соседней платформы отходит другой поезд, который следует до конечной станции Блетчли без остановок. Почти все пассажиры этого поезда — девушки в одежде военного покроя.

Люди в форме британских ВВС с пистолетами-пулеметами марки СТЭН проверяют документы у дверей поезда. Уотерхауза они не впускают.

Уотерхауз смотрит на девушек через желтый светофильтр окна: те разбиваются на кучки, достают вязанье, чтобы превратить клубки шотландской шерсти в перчатки и подшлемники для матросов в Северной Атлантике, пишут письма братьям в армию и родителям домой. Автоматчики стоят у дверей, пока все они не закрываются и поезд не отходит от платформы. По мере того как он набирает скорость, ряды девушек — вяжущих, щебечущих, пишущих — сливаются в то, что, наверное, грезится солдатам и матросам по всему миру. Уотерхаузу никогда не быть среди этих солдат, на передовой, лицом к лицу с неприятелем. Он вкусил от плода запретного знания. Ему запрещается быть там, где он может попасть в плен.

Поезд выбирается из ночи в краснокирпичное сухое русло и продолжает движение на север. Примерно три часа дня: поезд в Блетчли, вероятно, везет вечернюю смену.

Уотерхауз думает, что вряд ли будет работать по четкому графику. В вещмешке, который ему собрали, весь спектр интендантских возможностей: свитера, комплекты тропической формы, армейский и флотский, черная лыжная маска, презервативы.

Поезд нехотя расстается с городом и въезжает в предместье. Уотерхауза вжимает в сиденье — видимо, рельсы идут в гору. За выемкой, которая проделана в холме, как зарубка в полене, начинается территория лугов, усеянных маленькими белыми капсулами. Уотерхауз предполагает, что это овцы.

Разумеется, их распределение наверняка не случайно — скорее всего оно отражает особенности рельефа и химический состав почв, которым определяется вкус и питательность травы. С помощью аэрофотосъемки немцы могли бы, исходя из распределения овец, составить карту химического состава британских почв.

Поля обрамляют старые плетни, каменные ограды и, особенно выше, лес. Примерно через час лес подступает вплотную к поезду, скрывая склон, идущий полого вверх от железнодорожного полотна. Шипят тормоза, поезд тихонько останавливается у полустанка. Однако запасных путей и стрелок куда больше, чем предполагает размер станции. Уотерхауз встает, крепко упирается ногами, принимает стойку борца сумо и вступает в единоборство с вещмешком. Вещмешок явно берет верх — он выталкивает Уотерхауза на платформу.

Здесь сильнее обычного пахнет углем, неподалеку что-то гремит и лязгает. Уотерхауз смотрит вперед и видит множество железнодорожных путей, на которых разворачиваются тяжелые промышленные работы. Пока поезд трогается, он стоит и смотрит, как в депо Блетчли чинят паровозы. Уотерхаузу нравятся поезда.

Однако ему не для того выдали бесплатные комплекты одежды и билет до Блетчли, поэтому Уотерхауз вновь вступает в борьбу с вещмешком и затаскивает его на мост, перекинутый через железнодорожные пути. Он смотрит вперед и видит на перроне еще девушек из женской вспомогательной службы. Утренняя смена закончилась; на сегодня они свободны от работы, которая состоит в беспрестанном перемалывании внешне произвольных букв и цифр. Не желая выглядеть смешным в их глазах, Уотерхауз наконец взваливает вещмешок на спину и, продев руки в лямки, под его напором преодолевает мост.

Девушки лишь самую малость заинтригованы появлением американского офицера. А может, они просто такие скромные. Во всяком случае, Уотерхауз заключает, что он один из немногих, но не первый. Вещмешок проталкивает его через крохотный вокзальчик, словно верзила-полицейский — скрученного в бараний рог пьянчугу через вестибюль двухзвездочной гостиницы.

Уотерхауза выбрасывает на полоску открытой местности вдоль шоссе. Прямо впереди — лес. Всякую мысль о том, что лес этот — приветливый, развеивают леденящие проблески вдоль опушки: в лучах низкого солнца видно, что вся граница леса утыкана острым металлом. Некое жерло, похожее на нору исполинского шершня, извергает наружу поток женщин-военнослужащих.

Если Уотерхауз замрет без движения, вещмешок уронит его навзничь, и он будет беспомощно трепыхаться, как перевернутый жук. Поэтому он устремляется вперед, через шоссе, на широкую тропу в лес. Теперь он в толпе девушек. По случаю окончания смены они накрасили губы. В военное время качественный материал идет на смазку для самолетных винтов; на губную помаду пускают отходы и ошметки. Чтобы скрыть ее невыразимое минерально-животное происхождение, нужна сильнейшая парфюмерная отдушка.

Это — запах войны.

Уотерхауз еще не видел Блетчли-парк, но знает главное. Он знает, что эти милые девушки, которые смену за сменой добросовестно скармливают машинам тонны непонятной галиматьи, убили больше людей, чем Наполеон.

Уотерхауз медленно, с извинениями, протискивается через встречную волну утренней смены. В какой-то момент он просто сдается, отступает на шаг в сторону, сгружает вещмешок в заросли плюща, закуривает и ждет, пока примерно сотня девушек пройдет мимо. Что-то тычет его в ногу: ветка дикой малины в острых колючках. На ней — тонюсенькая паутинка, радиально-лучистые нити поблескивают в закатном свете. Паучок в середине — невозмутимый британец, которому дела нет до неуклюжего янки с его вывертами.

Уотерхауз тянет руку и ловит в воздухе желтовато-бурый листок вяза. Он нагибается, зажимает сигарету в зубах и, двумя руками направляя лист, ведет зубчатым краем по радиальной, не клейкой, как он знает, нити. Лист, подобно смычку, заставляет паутину вибрировать. Паучок разворачивается мгновенно, как в плохо смонтированной киноленте. Уотерхауз так поражен стремительностью его движений, что даже отшатывается, потом снова проводит листом по нити. Паучок чувствует вибрацию и настороженно замирает.

Довольно скоро он возвращается в прежнее положение и больше не обращается на Уотерхауза никакого внимания.

Паучок по вибрации определяет, какое насекомое попало в сеть. Поэтому-то паутина устроена радиально, а паук сидит в центре. Нити — продолжение его нервной системы. Информация через паутину попадает к пауку и обрабатывается некоей внутренней машиной Тьюринга. Уотерхауз пробовал много разных уловок, но еще ни разу не сумел обмануть паука. Дурной знак!

Пока он занимался научными исследованиями, пересменок закончился. Уотерхауз вновь берется за вещмешок. В единоборстве они преодолевают еще ярдов сто по тропе, которая внезапно впадает в дорогу: как раз там, где ее перегораживают чугунные ворота на бестолковых обелисках красного кирпича. Часовые здесь — тоже бойцы ВВС со СТЭНами. Сейчас они изучают документы у мужчины в плащ-палатке и мотоциклетных очках: он только что подъехал на мотоцикле с контейнерами на багажнике. Контейнеры не очень полные, но закреплены основательно: в них тот самый боезапас, который девушки закладывают в пасть своих смертоносных машин.

Мотоциклисту машут: проезжай; он тут же сворачивает на узкую дорожку влево. Внимание переключается на Лоуренса Притчарда Уотерхауза, который после установленного обмена приветствиями предъявляет удостоверение и пропуск.

Ему не удается скрыть от часовых, что удостоверений — целая стопка. Их это не удивляет и не смущает — заметное отличие от всех часовых, с которыми Уотерхаузу приходилось иметь дело. Разумеется, у них нет допуска «Ультра-Мега», и сказать, что он здесь по поводу «Ультра-Мега», было бы серьезным нарушением режима. Судя по всему, они насмотрелись на людей, которые не могут назвать своей настоящей цели, и бровью не поводят, когда Уотерхауз выдает себя за сотрудника спецсвязи из четвертого или восьмого корпуса.

В восьмом корпусе расшифровывают флотские сообщения с кодом «Энигма». В четвертом анализируют расшифровки. Уотерхаузу не удалось бы долго выдавать себя за человека из четвертого корпуса, поскольку тамошним сотрудникам положено на самом деле разбираться во флотских вопросах. По всем параметрам он — сотрудник восьмого корпуса, которому положено знать одну только чистую математику.

Часовой изучает его документы, заходит в караулку и крутит телефонный диск. Уотерхауз неловко стоит, разглядывая оружие у часовых на плече. На его взгляд, это просто стальная труба с приделанным курком. Через прорезанное в трубке окошко видна сжатая пружина. Несмотря на то что к трубке в нескольких местах привинчены рукоятки, полное впечатление, что все это задумано и сделано троечником в школьной слесарной мастерской.

— Капитан Уотерхауз? Вас просят пройти в усадьбу, — говорит часовой, вернувшийся от телефона. — Идите прямо, ее нельзя не заметить.

Уотерхауз проходит футов пятьдесят и убеждается, что не заметить усадьбу действительно нельзя. Целую минуту он стоит, желая постичь замысел архитектора. Особенно изумляет количество фронтонов. Видимо, строители хотели воздвигнуть один большой дом, замаскировав его под десяток городских зданий, втиснутых в шесть акров Бекингемширских сельхозугодий.

Место очень ухоженное, однако и здесь по кирпичным стенам взбираются черные лианы. Корневая система, которую Уотерхауз видел в метро, распространилась под лесами и пастбищами и пустила вверх неопреновые побеги. Этот организм — не фототрофный, он тянется не к свету и солнцу. Он — инфотрофный. И тянется сюда по той же причине, по какой в это место съезжаются инфотрофные люди вроде Лоуренса Притчарда Уотерхауза и доктора Алана Матисона Тьюринга, поскольку в мире информации Блетчли-парк — все равно что Солнце в Солнечной системе. Армии, народы, премьер-министры, президенты и гении обращаются вокруг него, но не по стабильным планетарным орбитам, а по шальным эллипсам и гиперболам, как кометы или блуждающие астероиды.

Доктор Рудольф фон Хакльгебер не может увидеть Блетчли-парк, потому что это самый большой государственный секрет после «Ультра-Мега». Однако из своего берлинского кабинета, перебирая донесения Beobachtung Dienst[21], он может наблюдать обрывки траекторий и строить гипотезы, которые бы их объясняли. Если единственное логическое объяснение — что союзники взломали «Энигму», значит, подразделение 2702 не справилось с задачей.

Лоуренс протягивает документы и проходит между парой обшарпанных грифонов. Когда не видно фасада, усадьба очень даже ничего. Иллюзия нескольких домов позволила устроить много эркеров, что дает столь необходимый свет. Потолок в вестибюле поддерживают колонны и арки дешевого бурого мрамора, похожего на окаменелые нечистоты.

Здесь очень шумно: неумолчный звук, похожий на бурные аплодисменты, проникает через стены и двери вместе с горячим воздухом и едким запахом машинного масла. Это отличительные признаки электрических телетайпов. Судя по звукам и жару, в нижних помещениях их десятки.

Уотерхауз поднимается по обшитой деревом лестнице на этаж, который британцы зовут первым. Здесь тише и прохладнее. На этом этаже сидит большое начальство. Если в Блетчли действует обычный бюрократический распорядок, то первый визит сюда должен быть и последним. Уотерхауз находит кабинет полковника Чаттана, который (при виде фамилии на двери в памяти что-то щелкает) возглавляет списочный состав подразделения 2702.

Чаттан встает и протягивает руку. Он белобрысый, голубоглазый и, наверное, был бы сейчас розовощеким, если бы не глубокий пустынный загар. На нем парадная форма; британские офицеры шьют обмундирование на заказ, поскольку иного способа обзавестись им просто не существует. Уотерхауз не шибко разбирается в одежде, но даже он видит, что эту форму шила не мамаша по вечерам при свете камина. Нет. Чаттан где-то раскопал первоклассного портного. Однако когда он произносит фамилию «Уотерхауз», это не «Вот и Хайс», как в Бродвей-билдингс. «Р» звучит четко и раскатисто, «хаус» — протяжно и немного гнусаво. Черт его разберет, что за акцент.

Кроме Чаттана, в кабинете мужчина поменьше ростом в солдатской робе — свободной, но плотно охватывающей запястья и щиколотки. Она сшита из защитной шерстяной фланели и была бы очень жаркой, если бы не стабильная температура 13° в домах и на улице. Чаттан представляет человека в робе как лейтенанта Робсона. Он возглавляет один из взводов подразделения 2702 — воздушно-десантный. Коротко подстриженные усы щеткой, русые с проседью бакенбарды; держится бодрячком, во всяком случае, в обществе старших офицеров, и часто улыбается. Зубы у него радиально расходятся от десен, так что каждая челюсть похожа на банку из-под кофе, в которой взорвалась небольшая граната.

— Это тот, кого мы ждали, — объясняет Чаттан Робсону. — Кого нам не хватало в Алжире.

— Да! — говорит Робсон. — Добро пожаловать в подразделение 2701.

— 2702, — поправляет Уотерхауз.

Чаттан и Робсон слегка удивлены.

— 2701 не годится, потому что это произведение двух простых.

— Виноват? — говорит Робсон.

Что Уотерхаузу нравится в британцах: когда они ни черта не понимают в твоих словах, то хотя бы допускают, что дело в них самих. Робсон, судя по виду, выслужился из рядовых. Американец такого склада уже бы оскорбился и набычился.

— Каких? — спрашивает Чаттан. Это обнадеживает: он по крайней мере знает, что такое простые числа.

— 73 и 37, — говорит Уотерхауз.

На Чаттана это производит весьма глубокое впечатление.

— Да, ясно. — Он качает головой. — Надо будет хорошенько поддеть профессора по этому поводу.

Робсон так сильно склонил голову набок, что почти коснулся подсунутого под погон толстого шерстяного берета. Он сощурился и совершенно обескуражен. Американец на его месте потребовал бы немедленно объяснить ему всю теорию простых чисел, а выслушав, объявил бы ее собачьим вздором. Однако Робсон спрашивает только:

— Следует ли понимать, что мы меняем номер подразделения?

Уотерхауз нервно сглатывает. По лицу Робсона ясно, что это чертова морока для него и для подчиненных: закрашивать единицу, набивать по трафарету двойку, проводить новый номер через дебри армейской бюрократии. Куча лишней канители.

— 2702, — бросает Чаттан. В отличие от Уотерхауза он спокойно отдает трудные, непопулярные приказы.

— Хорошо. Сейчас мне придется заняться кое-какими делами, — говорит Робсон. — Очень приятно было познакомиться, капитан Уотерхауз.

— Взаимно.

Робсон снова пожимает Уотерхаузу руку и выходит.

— Тут для вас ордер в один из корпусов к югу от столовой, — говорит Чаттан. — Наш номинальный штаб — в Блетчли-парке, но мы предполагаем, что большую часть времени будем проводить в тех зонах боевых действий, где особенно активно используется «Ультра».

— Как я понимаю, вы были в Северной Африке? — говорит Уотерхауз.

— Да. — Чаттан поднимает брови, вернее, то место кожи, где они, вероятно, находятся — волоски прозрачны, словно капроновая нить. — Боюсь, все едва не закончилось совсем плохо.

— Попали в переделку?

— Я о другом, — говорит Чаттан. — Я про секрет «Ультра». Мы до сих пор не уверены, что он в целости. Однако профессор сделал кое-какие расчеты и говорит, что на этот раз, кажется, пронесло.

— Профессор — это доктор Тьюринг?

— Да. Вы знаете, что он лично вас рекомендовал?

— Когда пришли приказы, я примерно так и предположил.

— Тьюринг сейчас занят по меньшей мере на двух фронтах информационной войны, так что не может присоединиться к нашей теплой компании.

— Что произошло в Северной Африке, полковник Чаттан?

— Все еще происходит, — с улыбкой говорит Чаттан. — Наши морские пехотинцы по-прежнему в зоне боевых действий, расширяют колокол.

— Расширяют колокол?

— Ну, вы лучше моего знаете, что случайные величины чаще всего имеют колоколообразное распределение. Рост служащих, например. Подойдемте к окну, капитан Уотерхауз.

Из окна открывается вид на то, что когда-то было полого воздымающейся сельской местностью. За полоской леса Уотерхауз видит зеленые луга с редкой россыпью домиков: так, наверное, выглядел прежде сам Блетчли-парк.

Теперь он выглядит иначе. На протяжении полумили практически все пространство застроено или заасфальтировано. Сразу после усадьбы с ее затейливыми флигелями начинаются одноэтажные кирпичные строения. По сути это длинные коридоры с многочисленными поперечными нефами: +++++++, где новый + добавляется с той скоростью, с какой строители успевают класть кирпичи. (Уотерхауз походя думает, не видел ли Руди аэрофотоснимки этого места и не вывел ли из плюсиков математическую природу учреждения.) Проходы между домами извилистые, узкие, да еще и разрезаны надвое восьмифутовыми противоударными стенами, чтобы фрицам пришлось потратить как минимум по бомбе на каждый корпус.

— Вот в этом здании, — Чаттан указывает на строеньице неподалеку (жуткого вида бетонный сарай), — стоят «Бомбы» Тьюринга. Вычислительные машины, которые создал ваш друг профессор.

— Настоящие универсальные машины Тьюринга? — выпаливает Уотерхауз. Перед ним вспыхивает ослепительное видение, будто Блетчли-парк на самом деле — тайное королевство, в котором Алан сумел-таки воплотить свою великую мечту. Королевство, где правят не люди, а информация, где смиренные корпуса, составленные из плюсиков, суть вместилище Универсальных Машин, способных при надлежащей настройке выполнить любую счетную операцию.

— Нет, — говорит Чаттан с печальной, тихой улыбкой.

Уотерхауз шумно выдыхает.

— Может быть, они появятся через год-два.

— Может быть.

— Тьюринг, Уэлшман и другие построили «Бомбы» на основе разработок, сделанных польскими криптоаналитиками. Они состоят из вращающихся барабанов, которые с большой скоростью перебирают множество ключей к «Энигме». Уверен, профессор вам все объяснит. Но суть в том, что сзади у них большие штекерные панели, как на телефонном коммутаторе, и часть девушек заняты тем, что целый день вставляют штекеры в гнезда. Для этой работы требуются хорошее зрение, внимательность и рост.

— Рост?

— Вы заметите, что этим занимаются исключительно рослые девушки. Если немцы каким-то образом раздобудут данные обо всех работающих в Блетчли-парке и построят гистограммы их роста, они увидят нормальное колоколообразное распределение, характеризующее большинство служащих, с аномальным всплеском, вызванным тем, что для работы со штекерами набрали исключительно рослых девушек.

— Ясно, — говорит Уотерхауз. — И кто-нибудь вроде Руди — доктора фон Хакльгебера — заметит аномалию и задумается.

— Вот именно, — отвечает Чаттан. — А задача подразделения 2702 — группы «Ультра-Мега» — вбрасывать ложную информацию, чтобы сбить вашего друга Руди со следа. — Чаттан отворачивается от окна, идет к столу, открывает портсигар, плотно набитый свежим запасом, и ловким жестом предлагает Уотерхаузу сигарету. Тот берет, скорее за компанию. Чаттан протягивает зажженную спичку и, глядя через огонь Уотерхаузу в глаза, говорит: — Дальше давайте сами. Как бы вы скрыли от вашего друга Руди, что у нас здесь много высоких девушек?

— Предполагая, что у него уже есть личные данные?

— Да.

— Тогда поздно что-нибудь скрывать.

— Принято. Давайте допустим, что есть некий канал информации, по которому эти данные поступают отдельными порциями. Канал открыт и функционирует. Закрыть его мы не можем. Или предпочитаем не закрывать, поскольку само закрытие канала сообщит Руди нечто важное.

— Тогда так, — говорит Уотерхауз. — Мы фабрикуем личные данные и запускаем их в канал.

На стене у Чаттана в кабинете — небольшая доска. Это палимпсест[22], не очень хорошо стертый — видимо, доску запрещено мыть, чтобы не пропало что-нибудь важное. Уотерхауз, подойдя, видит наслоения выкладок, постепенно гаснущие во мраке, как луч света в глубоком космосе.

Почерк Алана. Уотерхауз почти физическим усилием заставляет себя не восстанавливать выкладки по призрачным следам на доске. Он нехотя отрывается от формул.

Уотерхауз чертит на доске оси абсцисс и ординат, потом проводит колоколообразную гауссову кривую. Справа от пика пририсовывает небольшой бугорок.

— Вот высокие девушки. Проблема в этом прогибе. — Он указывает на седловину между пиком и бугорком. Потом рисует новый пик, шире и выше, который бы их скрыл.

— Этого можно добиться, подбрасывая в канал Руди сфабрикованные данные о несуществующих девушках выше среднего роста, но ниже тех, которые обслуживают «Бомбы».

— Однако теперь вы роете себе новую яму, — говорит Чаттан. Он подался вперед на вертящемся стуле и, держа сигарету перед лицом, разглядывает Уотерхауза через неподвижное облако дыма.

Уотерхауз говорит:

— Новая кривая выглядит чуть лучше, потому что я заполнил провал, но она еще не вполне колокол. Она не выгибается по краям, как положено. Доктор фон Хакльгебер это заметит. Он поймет, что кто-то подбрасывает данные в канал. Чтобы этого избежать, я бы сфабриковал еще данные, добавив необычно большие и необычно малые величины.

— Сочинили бы исключительно низких и исключительно высоких девушек, — говорит Чаттан.

— Да. Тогда кривая изогнется по краям, как положено.

Чаттан по-прежнему смотрит на него выжидающе.

Уотерхауз говорит:

— Так добавление небольшого количества данных, которые по отдельности казались бы аномальными, создает впечатление абсолютной нормальности.

— Как я и сказал, — говорит Чаттан. — Сейчас, пока мы разговариваем, наш взвод в Северной Африке растягивает колокол. Придает ему абсолютно нормальный вид.

О’кей, рядовой первого класса Джеральд Готт из Чикаго, Иллинойс, за время своей пятнадцатилетней службы в рядах Вооруженных Сил США не хватал звания каждые день. Зато он классно вырезал отбивные. Он орудовал мясницким ножом ничуть не хуже, чем Бобби Шафто — штыком, и кто скажет, что армейский мясник, экономно разделывая тушу и досконально соблюдая все санитарные предписания, спас меньше жизней, чем стальноокий боец? Война — это не только убивать нипов, фрицев, даго. Война — это еще и убивать скот. И есть его. Джеральд Готт, боец на передовой, содержал свою морозильную камеру в хирургической чистоте; только справедливо, что в ней он и встретил свою смерть.

Бобби Шафто сочиняет в голове это маленькое надгробное слово, дрожа от субарктической стужи в бывшей французской, а ныне американской морозильной камере, которая размерами и температурой легко могла бы потягаться с Гренландией. Кроме него, в камере — бренные останки нескольких стад и одного мясника. За короткую службу Шафто перевидал немало похорон и всегда изумлялся искусству, с каким полковые капелланы возносят трогательные хвалы покойному. По слухам, когда вояки получают белобилетников, у которых на месте мозги, их учат печатать на машинке и сажают в кабинете день за днем строчить такое фуфло. Неплохая работенка.

Замершие туши длинными рядами висят на крюках. Бобби Шафто с каждым шагом все больше напрягается, готовясь к тому, что предстоит увидеть. В каком-то смысле почти лучше, когда снаряд сносит приятелю голову вместе с нераскуренной сигаретой — пока вот так собираешься с духом, недолго рехнуться.

Наконец Шафто огибает ряд и видит на полу человека в обнимку со свиной тушей, которую явно намеревался разделать за мгновение до смерти. Покойник тут уже двенадцать часов, и температура его тела — минус двадцать градусов по Цельсию.

Бобби Шафто заставляет себя взглянуть на тело и набирает полную грудь холодного, пахнущего мясом воздуха. Складывает посиневшие руки в молитвенном и в то же время согревающем жесте. «Господи! — говорит он вслух. Эха нет — туши поглощают звук. — Прости этого морпеха за то, что он собирается сделать, и уж заодно обязательно прости его командиров, которых Ты в Своей безграничной мудрости соизволил над ним поставить, и прости их начальство за всю эту затею».

Шафто собирается продолжить, но решает, что грех тут не больше, чем закалывать нипов штыком. Ладно, к делу. Он подходит к сплетенным рядовому первого класса Джеральду Готту и Свинке — Ледяной Щетинке, пытается их разделить, но безуспешно. Тогда он садится и начинает разглядывать мясника. Готт — блондин. Глаза полузакрыты. Шафто светит в них фонариком и видит голубоватый отблеск. Готт — не хилого сложения, фунтов на двести двадцать потянет, а то и на двести пятьдесят. Жизнь при армейской кухне не способствует похуданию, а также (к несчастью для Готта) поддержанию сердечно-сосудистой системы в стабильно работающем состоянии.

Когда у Готта случился сердечный приступ, одежда на нем была сухая, поэтому, слава те господи, не прилипла к телу. Шафто в несколько движений срезает ее ножом V-44 «Гун-хо», заточенным, как бритва. Однако широкое девятисполовинойдюймовое лезвие V-44 не годится для ближнего боя, а именно для подмышек и паха, а Шафто строго приказано не поцарапать тело, поэтому он вынимает семисчетвертьюдюймовый обоюдоострый рейдерский стилет, как нарочно созданный для такого рода работы (хотя цельнометаллическая рукоятка через некоторое время начинает примерзать к потной ладони Шафто).

Лейтенант Этридж маячит сразу за дверью морозильной камеры. Шафто протискивается мимо него и направляется прямиком на улицу, не обращая внимания на несущееся вслед: «Шафто? Ну как?»

Останавливается, только выйдя из тени здания. Североафриканская жара омывает тело, как ванна с морфием. Он закрывает глаза и подставляет солнцу лицо, складывает ладони лодочкой. Тепло из горсти льется в руки, просачивается к локтям.

— Ну как? — снова спрашивает Этридж.

Шафто открывает глаза и смотрит по сторонам.

Залив — голубой полумесяц с бесчисленными песчаными косами, которые вьются одна вокруг другой, словно диаграмма танцевальных шагов. Одна утыкана гнилыми пеньками древних бастионов, рядом еще дымится полузатонувший французский линкор. Повсюду с невероятной скоростью разгружаются корабли операции «Факел». Грузовые сетки взмывают над трюмами и шмякаются на пристань, как исполинские сопли. Грузчики таскают, грузовики возят, французские девушки курят американские сигареты, алжирцы предлагают сделки.

Между мясоразделочным цехом здесь, на горе, и кораблями раскинулся, насколько понимает Бобби, город Алжир. На его привередливый висконсинский взгляд город не столько выстроен, сколько разбросан по берегу приливом. Уйма площади отведена под защиту от солнца, поэтому у города наглухо задраенный вид — много красной черепицы, украшенной зеленью и арабами. Несколько современных бетонных зданий вроде мясоразделочного цеха воздвигли французы в припадке сноса трущоб. Однако тут еще сносить и сносить. Кандидат номер один — человеческий улей или муравейник слева от Шафто, касба[23] или как там ее зовут. Может, это район, может, одно огромное несуразное здание. Арабы набились туда, как студенческая кодла в телефонную будку.

Шафто оборачивается и смотрит на морозильную камеру. Здесь, на горе, она представляет собой идеальную цель для атак с воздуха, но всем глубоко насрать — что за беда, если фрицы разбомбят гору мяса?

Лейтенант Этридж — почти такой же обгоревший, как Шафто — щурится.

— Блондин, — говорит Шафто.

— Отлично.

— Голубоглазый.

— Еще лучше.

— Муравьед. Не шампиньон.

— А?

— Не обрезан, сэр!

— Замечательно! Как насчет остального?

— Одна татуировка, сэр!

Шафто забавляет растущее волнение в голосе Этриджа.

— Опишите татуировку, сержант!

— Сэр! Распространенный армейский рисунок, сэр! Сердце, а в нем женское имя!

— Какое имя, сержант? — Этридж сейчас описается от волнения.

— Сэр! Имя на татуировке — Гризельда, сэр!

Лейтенант Этридж с шумом выпускает воздух. Женщины в покрывалах оборачиваются. В касбе какие-то малохольные придурки высовываются из длинных тощих башен и начинают завывать не в лад.

Этридж, чтобы успокоиться, до белизны сжимает кулаки. Потом севшим от волнения голосом говорит:

— Меньшая удача, чем эта, решала исход сражений!

— Вы мне рассказываете?! — отвечает Шафто. — Когда я был на Гуадалканале, сэр, нас зажало в бухточке и…

— Я не желаю слушать про ящерицу, сержант!

— Сэр! Есть, сэр!

Однажды, еще в Окономовоке, Бобби Шафто пришлось вместе с братом заносить по лестнице матрас. Тогда он и научился с уважением относиться к тяжелым, но мягким предметам. Готт, упокой Господи его душу, тяжелый, как сволочь, и большая удача, что он насквозь промерз. Под средиземноморским солнцем он довольно скоро размякнет. И не только.

Все подчиненные Шафто находятся в зоне действий подразделения — в пещере, пробитой в искусственном обрыве над доками. Такие пещеры тянутся на мили. Над ними — бульвар. Однако все подходы к этой конкретной пещере замаскированы брезентом, чтобы никто, даже войска союзников, не видел, что там делают: выискивают вещи, на которых написано 2701, замазывают единицу и набивают по трафарету двойку. Первую операцию выполняют рядовые с банками зеленой краски, вторую — с черной и белой.

Шафто выбирает по человеку из каждой цветовой группы, чтобы не стопорить работу. Солнце здесь зверское, однако в пещере, куда к тому же задувает с моря, жить можно. От теплых, свежепокрашенных поверхностей сильно воняет скипидаром. На Шафто этот запах действует умиротворяюще, потому что в бою ничего не красят, и в то же время отзывается в душе легким трепетом, потому что красят часто непосредственно перед боем.

Шафто собирается ознакомить трех избранных морпехов с заданием, но тут рядовой с черной краской на руках, Даньелс, смотрит через его плечо и ухмыляется.

— Как по-вашему, сержант, что лейтенант сейчас ищет? — спрашивает он.

Шафто, рядовой Нейтан (зеленая краска) и рядовой Бранф (белая) разом оборачиваются и видят, что лейтенант Этридж отвлекся. Он снова роется в мусорных бачках.

Этридж выпрямляется и как можно укоризненнее демонстрирует стопку резных фанерок.

— Сержант! Вы можете сказать, что это такое?

— Сэр! Стандартные трафареты армейского образца, сэр!

— Сержант! Сколько букв в алфавите?

— Двадцать шесть, сэр! — четко отвечает Шафто.

Рядовые Даньелс, Нейтан и Бранф переглядываются: сержант Шафто не лыком шит!

— А сколько всего цифр?

— Десять, сэр!

— А из тридцати шести букв и цифр сколько не использовано в этих трафаретах?

— Тридцать пять, сэр! Все за исключением цифры два, которая только и нужна для выполнения приказа, сэр!

— Вы забыли вторую часть моего приказа, сэр!

— Сэр! Так точно, сэр. — Без толку отпираться. На самом деле офицеры даже любят, когда ты забываешь приказ: они чувствуют, что много умнее и толковее тебя. Ощущают свою нужность.

— Второй частью моих приказов было: принять строжайшие меры к тому, чтобы не осталось никаких следов изменения!

— Сэр! Так точно, сэр! Теперь вспомнил, сэр!

Лейтенант Этридж, который поначалу было раскипятился, теперь немного успокаивается. Подчиненные, которые знают его всего шесть часов, с одобрением отмечают про себя, что лейтенант — человек отходчивый. Теперь он говорит спокойно и дружески, как свойский учитель старших классов. На нем армейские солнцезащитные очки, которые бойцы между собой называют «Отпор насильнику». Они удерживаются на голове широкой черной резинкой. Лейтенант Этридж выглядит в них умственно отсталым.

— Если вражеский шпион залезет в этот мусорный бачок, чем шпионы нередко занимаются, что он увидит?

— Трафареты, сэр.

— Если он сосчитает буквы и цифры, то заметит ли что-нибудь необычное?

— Сэр! Все они будут чистые, за исключением цифры два, которая отсутствует либо покрыта краской, сэр!

Лейтенант Этридж несколько минут молчит, чтобы подчиненные прониклись услышанным. На самом деле никто ни хера не понял. В воздухе сгущается гроза, но тут сержант Шафто поворачивается к рядовым.

— Живо, ребята, замазать на хер все эти сраные трафареты! — рявкает он.

Морпехи бросаются на мусорные бачки, словно на японские доты. Лейтенант Этридж, по всей видимости, удовлетворен. Бобби Шафто, набравший множество очков, ведет рядовых Даньелса, Нейтана и Бранфа наверх, к холодильнику, пока лейтенант Этридж не догадался, что он скомандовал наугад.

Все они успели побывать в смертельных боях, иначе не угодили бы в такую передрягу: посреди щедрого на опасности континента (Африка) в окружении врага (армии Соединенных Штатов Америки). Тем не менее, когда они заходят в морозильник и видят рядового первого класса Готта, все замолкают.

Рядовой Бранф складывает руки, украдкой трет их одна о другую.

— Господи… — начинает он.

— Отставить, рядовой, — говорит Шафто. — Я уже.

— О’кей, сержант.

— Пилу принеси! — говорит Шафто рядовому Нейтану.

Рядовые замирают.

— Для гребаной свиньи! — поясняет Шафто. Потом поворачивается к рядовому Даньелсу, который держит неприметный сверток, и говорит: — Разворачивай!

В свертке (который выдал Этридж) оказывается черный гидрокостюм. Ничего армейского, какая-то европейская модель. Шафто разворачивает его и осматривает по частям, пока рядовые Нейтан и Бранф расчленяют Ледяную Щетинку мощными движениями пилы.

Некоторое время работают молча, но тут вмешивается новый голос. «Господи…» — начинает он. Все поднимают головы. Рядом с ними стоит человек, молитвенно сложив руки. Слова, сгущенные в сакраментальное и зримое облако, скрывают его лицо. Форму и звание не различить, потому что на плечах у него армейское одеяло. Он походил бы на пророка — хоть сейчас на верблюда и в Святую Землю, — если бы не чисто выбритый подбородок и очки «Отпор насильнику».

— Иди ты… — говорит Шафто. — Без тебя помолились.

— Однако мы молимся о рядовом Готте или о себе? — спрашивает незнакомец.

Трудный вопрос. Рядовые Нейтан и Бранф перестают пилить, наступает полная тишина. Шафто бросает гидрокостюм и выпрямляется. У человека в одеяле очень короткий седой ежик или просто изморозь осела на лысине. Льдистые глаза смотрят на Шафто через метровые стекла очков «ОтНас», словно и впрямь ожидая ответа. Шафто делает шаг вперед и замечает на незнакомце пасторский воротничок.

— Вот вы нам и объясните, преподобный, — говорит Шафто.

Тут он узнает человека в одеяле и чуть не гаркает: «Ты-то какого хрена здесь?», но что-то его удерживает. Капеллан делает движение глазами, такое быстрое, что замечает лишь Шафто, который стоит с ним практически нос к носу. Оно значит: «Заткнись, Бобби, после поговорим».

— Рядовой Готт сейчас с Богом или куда там люди отправляются после смерти, — говорит Енох «зови меня брат» Роот.

— Это еще как? Разумеется, он с Богом. Черт возьми! «Куда там люди отправляются после смерти». Какой вы, на хер, капеллан?

— Думаю, такой, какой нужен подразделению 2702, — говорит капеллан. Лейтенант Енох Роот наконец отрывает глаза от Бобби Шафто и смотрит туда, где трудятся бойцы.

— Чего, ребята, — говорит он. — Смотрю, сегодня на ужин свининка?

Рядовые нервно хихикают и снова берутся за пилу.

Как только удается освободить Готта от свиной туши, все четверо морпехов хватают его за руки — за ноги. Готта волокут в разделочный цех, временно эвакуированный, чтобы его собратья по топору не разнесли слухов.

Поспешная эвакуация разделочного цеха после того, как одного из мясников нашли на полу мертвым, сама по себе может породить слухи. Легенда, наскоро сочиненная и запущенная лейтенантом Этриджем, такова: подразделение 2702 (вопреки очевидности) на самом деле элитная санчасть, а рядового Готта подкосила новая редкая форма североафриканского пищевого отравления. Может быть, ее даже нарочно оставили французы, немного обиженные на то, что потопили их линкор. Так или иначе, весь цех (гласит легенда) придется закрыть на день и вылизать дочиста. Тело Готта перед отправкой родным кремируют, чтобы опасная зараза не поразила Чикаго — всемирную столицу скотобоен, — где ее неисчислимые последствия способны повлиять на исход войны.

Для правдоподобия на полу установлен солдатский гроб. Шафто и его бойцы, не обращая на гроб внимания, натягивают на труп сначала жуткого вида плавки, потом — отдельные части гидрокостюма.

— Эй! — говорит Этридж. — Я думал, перчатки под конец.

— Сэр, мы наденем их сначала, с вашего разрешения, сэр! — говорит Бобби Шафто. — Поскольку пальцы отмерзнут первыми, и тогда капец, сэр!

— Хорошо, но прежде наденьте вот это, — говорит Этридж и протягивает наручные часы. Шафто взвешивает их на руке и присвистывает: это швейцарский хронометр в массивном корпусе чистого урана, механизм на множество камней тикает, как сердце маленького зверька. Шафто покачивает их на браслете из ловко пригнанных металлических пластин. Такой штуковиной можно оглушить щуку.

— Шикарно, — говорит Шафто, — только время не больно точно показывают.

— Для того часового пояса, куда мы направляемся, — говорит Этридж, — точно.

Шафто, утершись, берется за работу. Тем временем лейтенанты Этридж и Роот вносят свою лепту в общее дело. Они несут куски Ледяной Щетинки на гигантские весы. Получается тридцать килограммов, хотя Шафто, привыкшему к фунтам, это ничего не говорит. Енох Роот обнаруживает похвальный аппетит к физическому труду (что молча отмечают про себя рядовые): он приволакивает и бросает на весы еще тушу. Вместе выходит семьдесят. Дальше они доводят вес до ста тридцати, таская окорока из холодильника. Енох Роот, который, похоже, накоротке с этой чудною системой мер, посчитал и, дважды проверив, установил, что вес Джеральда Готта в килограммах — сто тридцать.

Все мясо отправляется в гроб. Этридж захлопывает крышку вместе с несколькими мухами, которые пока не знают, на что себя обрекли. Роот с молотком в руках обходит гроб, заколачивая здоровенные гвозди мощными, точными ударами Плотника из Назарета. Тем временем Этридж достает из портфеля свод инструкций. Шафто стоит близко и может прочесть большие печатные буквы на зеленой обложке.

Два лейтенанта битый час выполняют инструкцию. Она не настолько сложна, однако Енох Роот все время находит синтаксические двусмысленности и начинает в них углубляться. Этридж сперва немного досадует, потом доходит до белого каления и, наконец, до крайнего прагматизма. Чтобы нейтрализовать капеллана, он изымает инструкцию и поручает Рооту по трафарету наносить на крышку фамилию «Готт» и лепить на нее красные наклейки с предупреждениями столь грозными, что от одних заголовков может хватить кондратья. Когда Роот заканчивает работу, открыть гроб имеет право только лично председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Джордж К. Маршалл, и то не раньше, чем получит разрешение главного военного врача и эвакуирует все живое в радиусе ста миль.

— Как-то капеллан смешно говорит, — замечает на определенном этапе рядовой Нейтан, ошалело слушая дебаты Роота — Этриджа.

— Ага! — восклицает рядовой Бранф, будто Нейтан проявил особую наблюдательность. — Что это за акцент?

Все взгляды обращаются к Шафто. Тот делает вид, что прислушивается, потом объявляет:

— Ну, ребята, я бы сказал, что предки Еноха Роота — голландские и, может быть, немецкие миссионеры на островах Тихого океана и что женились они на австралийках. Более того, думаю, родился он на территории, которую контролируют британцы, паспорт у него английский, его мобилизовали в начале войны, и сейчас он входит в состав АНЗАК[24].

— Ух ты! — восклицает рядовой Даньелс. — Если все это окажется правдой, плачу пять баксов.

— Идет, — отвечает Шафто.

Этридж и Роот заканчивают с гробом. Примерно в то же время морпехи натягивают на покойника последнюю деталь гидрокостюма. Ушла чертова куча талька, но в конце концов справились. Тальк — не американский; Этридж выдал им коробку какого-то европейского. Над некоторыми буквами на этикетке — две точки; Шафто знает, что это характерно для немецкого языка.

К воротам задом подъезжает грузовик. От него пахнет свежей краской (это грузовик подразделения 2702). В кузов загружают запечатанный гроб и одетого в резину мертвого мясника.

— Я останусь и проверю мусорные бачки, — говорит лейтенант Этридж. — Встретимся на взлетном поле через час.

Шафто представляет себе час в раскаленном грузовике с таким грузом.

— Обложить его льдом, сэр? — спрашивает он.

Этридж задумывается: цыкает зубом, смотрит на часы, сопит, хмыкает. Однако, когда он вновь открывает рот, ответ звучит вполне определенно:

— Нет. Для целей миссии существенно перевести его в размороженное состояние.

Рядовой первого класса Джеральд Готт и нагруженный мясом гроб занимают середину кузова. Морпехи сидят вдоль бортов, как почетный караул. Шафто смотрит через груду мертвечины на Еноха Роота, который старательно делает невозмутимый вид. Шафто понимает, что надо ждать, но утерпеть не может.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает он.

— Подразделение перебрасывается, — говорит преподобный, — ближе к линии фронта.

— Мы только что с корабля, — отвечает Шафто. — Разумеется, мы приближаемся к линии фронта. Удаляться можно было бы только вплавь.

— Пока мы на колесах, — спокойно говорит Роот, — куда все, туда и я.

— Я не про это, — говорит Шафто. — Я про то, зачем подразделению капеллан?

— Вы не вчера в армии, — говорит Роот. — В каждой части должен быть капеллан.

— Дурной знак.

— Дурной знак иметь в части капеллана? Почему?

— Значит, эти жопотрясы считают, что будет много похорон.

— Вы придерживаетесь того мнения, что священник нужен только на похоронах? Занятно.

— И на свадьбах с крестинами, — говорит Шафто. Остальные морпехи давятся смехом.

— Не смущает ли вас несколько первое задание подразделения 2702? — спрашивает Енох Роот, выразительно глядя сперва на покойного Готта, потом на Шафто.

— Смущает? Послушайте, преподобный, на Гуадалканале я делал такое, по сравнению с чем все вот это — занятие для благовоспитанных школьниц, так их за ноги.

Остальные морпехи считают, что Шафто отбрил, так отбрил, однако Роот не унимается:

— А вы знаете, зачем делали это на Гуадалканале?

— Ясное дело! Чтобы остаться в живых.

— А сейчас зачем?

— Хер его знает.

— Раздражает вас это немножко? Или вы просто тупой солдафон, которому все до лампочки?

— Да, преподобный, тут вы меня поддели, — говорит Шафто и, помолчав, добавляет: — Признаюсь, малость любопытно.

— Пригодился бы в подразделении 2702 человек, способный ответить «зачем»?

— Наверное, — нехотя соглашается Шафто. — Просто дико как-то, что у нас капеллан.

— Почему дико?

— Потому что это такое подразделение.

— Какое? — спрашивает Роот не без некоего садистского удовольствия.

— Не положено говорить, — отвечает Шафто. — Да я и не знаю.

С горы вьются исполинские серпантины и, пройдя через ряд полосатых арок, спускаются к железнодорожным путям. «Стоишь тут, на хер, как в лотке пинболла», — говорит Б. Шафто, глядя вверх, туда, откуда они только что приехали, и воображая, что может скатиться из касбы. Они едут на юг вдоль железнодорожных путей и оказываются на территории отвалов, угольных куч, дымовых труб. Шафто — бойскаут с Великих озер — узнает все словно через какую-то бесконечную межкультурную зубчатую передачу. Грузовик останавливается перед «Société Algérienne d’Éclairage et de Force»[25] — уродливым колоссом с двумя дымовыми трубами, перед которым навалена самая высокая угольная куча. Они у черта на куличках, но их явно ждут. Здесь — как и повсюду, где бы ни появилось подразделение 2702, — проявляется странный Эффект Раздувания Званий. Гроб заносят в здание АКОЭ два лейтенанта, капитан и майор под присмотром полковника! Рядовых вообще не видать; Шафто, простой сержант, с тревогой гадает, какую работу найдут ему. Одновременно сказывается Эффект Отсутствия Проволочек — там, где Шафто ожидает бумажной волокиты по меньшей мере на полчаса, выбегает офицер, машет руками, и гроб пропускают.

Араб с красной консервной банкой на голове тянет на себя стальную дверцу; оттуда вырываются языки пламени, он сбивает их черной кочергой. Офицеры направляют гроб в дверь и толкают вперед, словно досылая снаряд в ствол шестнадцатидюймового карабина. Араб с жестянкой на голове захлопывает дверцу (кисточка на жестянке бешено прыгает) и, еще не опустив щеколду, принимается завывать, как те придурки в касбе. Офицеры все очень довольны и пишут в книжечки свои имена.

После всех этих довольно странных событий грузовик отъезжает от «Société Algérienne d’Éclairage et de Force» и снова ползет по серпантину в Алжир. Подъем такой крутой, что его приходится одолевать на первой скорости. Торговцы с печками на колесах не только не отстают, но еще и успевают печь на ходу лепешки. Трехногие псы бегают и дерутся под коленвалом. Кроме того, подразделение 2702 одолевают местные в красных жестянках, которые рвутся играть на гитарах из канистр, продавцы апельсинов, заклинатели змей и голубоглазые малые в бурнусах, которые предлагают какие-то бурые комки, без обертки и этикетки. Их, как градины, можно классифицировать по аналогии с фруктами или спортивным инвентарем. Обычно они размером от вишни до бейсбольного мяча. В какой-то момент капеллан под влиянием порыва меняет плитку «Херши» на комок размером с бейсбольный мяч.

— Это что, шоколад? — спрашивает Бобби Шафто.

— Был бы шоколад, — отвечает Роот, — этот тип не стал бы менять его на «Херши».

Шафто пожимает плечами.

— Может, это говенный шоколад.

— Или говно! — выпаливает рядовой Нейтан. Всем ужасно смешно.

— Слышали про Марию-Хуанну? — спрашивает Роот.

Шафто — образцовый боец и вожак — перебарывает желание ответить: «Слышал?! Да я ее греб!»

— Это то же самое, только в концентрированном виде, — говорит Енох Роот.

— А вы-то откуда знаете, преподобный? — спрашивает рядовой Даньелс.

Преподобный ничуть не смущен.

— Я здесь насчет Бога, да? Мне положено знать религиозную сторону?

— Так точно, сэр!

— Так вот, была некогда такая мусульманская группа — гашишины, они ели эту штуку и шли убивать. И так в этом преуспели, что даже прославились, а их название в несколько измененном виде — асассины — вошло во все европейские языки в значении «убийцы».

Наступает уважительное молчание. Потом сержант Шафто говорит:

— Так хули мы ждем?

Они съедают по кусочку; Шафто как старший среди рядового и сержантского состава — больше всех. Ничего не происходит.

— Если мне и хочется кого убить, так только типа, который толкнул нам это говно, — говорит он.

Начало ноября 1942-го, и хренова туча всего происходит повсюду, одновременно. Сам Зевс бы не разобрался, даже если бы мобилизовал кариатид — сказал бы, забудьте, что мы вам говорили, просто бросайте свой груз. Под грохот рушащихся храмов он отправил бы их (вместе с теми наядами и дриадами, которых удалось наскрести) на краткосрочные курсы и, облачив в ладные бесполые формы СУАОВ — Службы управления архивами олимпийского всевидения, — засадил бы заполнять перфокарты три на пять дюймов. Пусть бы даже все кариатиды со своим хваленым терпением сутки напролет, напялив зеленые козырьки, простаивали перед машинами Холлерита и перфосчитывателями ЭТК — все равно Зевс не сумел бы охватить ситуацию. Он бы впал в ступор и не знал, кого из смертных поражать молниями и к кому из связисточек или солдатиков бить клинья.

Лоуренс Притчард Уотерхауз сам теперь олимпиец не хуже других. У Франклина Делано Рузвельта, Уинстона Черчилля и еще нескольких человек в списке «Ультра-Мега» тот же уровень допуска, но у них другие дела и заботы. Они не могут бродить по всемирной столице информационных потоков, заглядывать через плечо переводчикам и читать свежие расшифровки, когда те — щелк-щелк-щелк — выползают из ТАЙПЕКСов. Они не могут бегать от здания к зданию, собирая воедино сюжетные нити мирового повествования, пока девушки в одиннадцатом корпусе переключают провода из гнезда в гнездо, сплетая сеть, в которую послания Гитлера попадают, едва выйдя в эфир.

Вот, например, что знает Уотерхауз: битва под Эль-Аламейном выиграна, Монтгомери стремительно гонит Роммеля на запад, через Киренаику, к далекому оплоту Оси в Тунисе. Однако все не настолько в ажуре, как может показаться. Если бы Монти оценил важность информации, поступающей по каналам «Ультра», он бы действовал решительнее, окружал и брал в плен изолированные подразделения итальянцев и немцев. Однако он этого не делает, и Роммель отступает организованно, готовясь дать новое сражение, а в Блетчли-парке кроют Монти последними словами за нежелание воспользоваться бесценными, однако недолговечными сокровищами разведданных.

А сейчас в Северо-Западную Африку перебросили чертову уйму народа. Это называется операция «Факел», ее цель — зажать Роммеля между молотом (английскими войсками) и наковальней (американскими войсками). Или, если Монти не поторопится, наоборот. Операция кажется блестяще организованной, но это не так: Америка впервые наносит серьезный удар через Атлантику, поэтому на корабли загрузили абсолютно всех. Сотрудники радиоразведки, строя из себя десантников, театрально бежали к берегу по пояс в воде. Также в высадке участвовал американский контингент подразделения 2702 — аварийная команда, составленная из отборных морских пехотинцев, прошедших огонь, воду и медные трубы.

Часть из них получила свой боевой опыт на Гуадалканале — никому прежде не нужном островке в юго-западной части Тихого океана, где Японская империя и Соединенные Штаты Америки спорят — посредством оружия — за право построить военную авиабазу. Судя по первым сообщениями, японская армия за время пребывания в Восточной Азии несколько утратила форму. Оказывается, изнасиловать все женское население Нанкина или перебить штыками беззащитных филиппинских крестьян еще не значит набраться боевого опыта. Японская армия по-прежнему пытается придумать, как бы, скажем, убить сто американских морских пехотинцев, не потеряв на этом пятьсот своих.

Другое дело — японские ВМС. Они свое дело знают. У них есть Ямамото. Их торпеды действительно взрываются, попав в цель, в отличие от американских, которые, слегка поцарапав краску японских кораблей, виновато идут ко дну. Ямамото только что сделал очередную попытку уничтожить американский флот у островов Санта-Крус, потопил «Хорнет», проделал аккуратную дыру в «Энтерпрайзе». Однако он потерял треть своих самолетов. Наблюдая, как японцы несут потери, Уотерхауз гадает, сообразил ли кто-нибудь в Токио взять счеты и прикинуть кое-какие цифры.

Союзники тоже считают и напуганы до потери пульса. В Атлантике сейчас сто немецких подлодок, они ведут действия главным образом из Лорьяна и Бордо. То, что там происходит, уже не битва, а вакханалия убийства в масштабах «Лузитании»[26]. За последний месяц немцы потопили кораблей в общей сложности на миллион тонн. Попробуй осознай!.. Положим, тонна — примерно автомобиль. Уотерхауз пытается представить себе, что Америка и Канада сбросили в середину Атлантики миллион автомобилей. Бултых!

Проблема в Акуле.

Немцы зовут ее «Тритон». Это новая шифросистема, используемая исключительно на флоте. «Энигма», но не обычная, трехдисковая. Ту поляки научились взламывать два года назад, а в Блетчли-парке процесс поставили на поток. Однако меньше года назад у южного берега Исландии села на мель немецкая подводная лодка. Сотрудники Блетчли-парка хорошенько ее прочесали и нашли «Энигму» с выемками для четырех, а не для трех дисков!

Когда первого февраля заработали четырехдисковые «Энигмы», вся Атлантика почернела. С тех самых пор Алан и другие не покладая рук бились над этой задачей. Загвоздка была в том, что они не знали, как подсоединен четвертый диск.

По счастью, несколько дней назад захватили еще одну немецкую подводную лодку, в восточной части Средиземного моря. Полковник Чаттан, оказавшийся поблизости, и еще несколько сотрудников Блетчли рванули туда сломя голову. Они нашли четырехдисковую «Энигму», а это хоть не сам код, но по крайней мере ключ к его взлому.

Гитлер, видать, совершенно в себе уверен — собрался отдохнуть в Альпах. Что не помешало ему прибрать к рукам последние остатки Франции — похоже, операция «Факел» задела его за живое, и он окончательно оккупировал вишистскую Францию. Одновременно он отправил еще десять тысяч солдат и соответствующее количество припасов через Средиземное море в Тунис. Уотерхауз воображает, что сейчас можно добраться от Сицилии до Африки, просто прыгая с одного немецкого транспорта на другой.

Разумеется, будь это так, его работа была бы куда легче. Союзники топили бы суда сколько душе угодно, и ни один голубоглазый тевтон на фронте информационной войны не повел бы арийской бровью. Однако на самом деле судов мало и расположены они редко. Насколько именно мало и редко — это параметры уравнений, которые они с Аланом Матисоном Тьюрингом всю ночь пишут на доске.

Часов через десять — двенадцать этого занятия, когда наконец снова встает солнце, остается разве что сесть на велосипеды и прокатиться с ветерком.

Они въезжают на холм, и перед ними открывается лес, расцвеченный всеми цветами пламени. Полусферические кроны кленов словно вспучиваются в огне, добавляя впечатлению реализма. У Лоуренса возникает нелепое желание выпустить руль и зажать уши. Однако воздух под деревьями приятно прохладен, синее небо не пятнают столбы черного дыма, спокойствие и тишина леса самым разительным образом отличаются от того, что вспомнилось Лоуренсу.

— Кудах-тах-тах! — Алан Тьюринг изображает квохтание рассерженной курицы. Странные звуки кажутся еще чуднее из-за того, что он в противогазе, который, впрочем, почти сразу сдвигает на лоб. — Как же они любят себя слушать! — (Речь об Уинстоне Черчилле и Франклине Рузвельте.) — Да и друг друга тоже, до определенного момента. Однако голос по сравнению с печатным текстом — жутко избыточный канал информации. Если взять текст и пропустить его через «Энигму» — которая, в сущности, довольна проста, — то привычные закономерности вроде преобладания буквы «Е» практически исчезают. — Тут он снова натягивает противогаз, чтобы подчеркнуть следующее утверждение. — А вот голос можно искажать самым чудовищным образом, и он все равно будет понятен слушателю.

Тут на Алана нападает приступ чихания, да такой, что чуть не лопаются защитного цвета ремешки на затылке.

— Наше ухо привыкло отыскивать знакомые сочетания, — предполагает Лоуренс. Он без противогаза, потому что (а) немцы не проводят здесь газовую атаку, (б) в отличие от Алана он не страдает сенной лихорадкой.

— Прости. — Алан резко тормозит и спрыгивает с велосипеда. Он отрывает заднее колесо от дороги, раскручивает его свободной рукой и быстрым движением дергает цепь. Потом внимательно созерцает механизм, прерываясь только для того, чтобы несколько раз чихнуть.

В цепи у велосипеда Тьюринга дефектное звено. В заднем колесе погнута одна спица. Когда звено задевает спицу, цепь сваливается и падает на дорогу. Это происходит не при каждом обороте колеса — иначе велосипед проще было бы выкинуть. Это происходит при определенном взаимном расположении цепи и колеса.

Исходя из разумного предположения, что доктор Тьюринг находится в хорошей спортивной форме и развивает скорость примерно 25 км/час, а радиус колеса — примерно треть метра, если бы дефектное звено задевало гнутую спицу при каждом обороте колеса, то цепь сваливалась бы каждую третью долю секунды.

На самом деле цепь не сваливается, пока гнутая спица не заденет дефектное звено. Теперь допустим, что вы описываете положение заднего колеса традиционной буквой Q. Ради простоты договоримся: если колесо начинает вращаться из положения, в котором гнутая спица может задеть дефектное звено (разумеется, только если дефектное звено находится там, где его можно задеть), то Q = 0. Если в качестве единицы измерения используются градусы, то за один поворот колеса Q принимает все значения вплоть до 359, прежде чем вернуться к нулю, когда гнутая спица вновь может сбросить цепь. Теперь предположим, что положение цепи вы описываете переменной С по очень простому принципу: нумеруя все звенья цепи. Дефектному звену ставится в соответствие число 0, следующему 1 и так далее до l — 1, где l — общее число звеньев в цепи. Опять-таки ради простоты примем, что в положении, в котором дефектное звено может задеть гнутую спицу (при условии, что спица — там, где ее можно задеть), С = 0.

Чтобы вычислить, когда с велосипеда доктора Тьюринга свалится цепь, все, что нам надо знать про велосипед, — это значения Q и С. Эти два числа определяют состояние велосипеда. У велосипеда столько возможных состояний, сколько существует возможных значений (Q, С), но только в одном из этих состояний, а именно (0, 0), цепь свалится на дорогу.

Предположим, мы начинаем с этого состояния, т. е. (Q = 0, С = 0), но цепь не свалилась, потому что доктор Тьюринг (прекрасно зная состояние своего велосипеда в каждый конкретный момент времени) остановился посреди дороги и едва избежал столкновения со своим другом и коллегой Лоуренсом Притчардом Уотерхаузом, поскольку противогаз блокирует его периферическое зрение. Доктор Тьюринг немного прокрутил цепь вперед, одновременно оттягивая ее вбок, чтобы не задела за гнутую спицу. Теперь он снова садится на велосипед и начинает крутить педали. Окружность его колеса примерно два метра, значит, когда он проехал два метра по дороге, колесо совершило полный оборот и вернулось в состояние Q = 0, в котором, как мы помним, гнутая спица может задеть дефектное звено.

Что с цепью? Ее положение, определяемое как С, начинается с 0, достигает единицы, когда в фатальную позицию перемещается следующее звено, потом двойки и так далее. Цепь движется синхронно с зубцами звездочки в центре заднего колеса. У звездочки n зубцов, так что после второго полного оборота заднего колеса Q снова = 0, но С теперь = 2n. В следующий раз С = 3n и так далее. Однако не забывайте, что цепь — не бесконечная прямая линия, а замкнутая петля, имеющая всего l позиций; при С = l, она возвращается к началу цикла, и С снова принимает нулевое значение. Так что при вычислении С следует прибегнуть к арифметике остатков: то есть если в цепи сто звеньев (l =100), а общее число перемещенных звеньев — 135, то значение С не 135, а 35. Как только вы получаете число, больше или равное l, вы просто последовательно вычитаете l, пока результат не станет меньше l. Математики обозначают эту операцию mod l. Так что последовательные значения С, всякий раз как заднее колесо возвращается в положение Q = 0, равны:

C_i = n mod l, 2n mod l, 3n mod l…, in mod l

где i = (1, 2, 3… 8 ∞)

меньше или больше в зависимости от того, насколько близкое к бесконечности время Тьюринг намерен ехать на велосипеде. Через некоторое время Уотерхаузу начинает казаться, что они и впрямь едут бесконечно.

Цепь сваливается, когда велосипед достигает состояния (Q = 0, С = 0). В свете вышесказанного это происходит, когда i (которое просто означает число оборотов, совершенных задним колесом) достигает некоего гипотетического значения, при котором in mod l = 0, или, говоря по-человечески, когда некое число, кратное n (такое, как, например 2n, 3n, 395n или 109 948 368 443n), оказывается в то же время кратным l. Вообще-то это может быть любое из так называемых общих кратных, но с практической точки зрения важно только первое — наименьшее общее кратное, или НОК, поскольку именно оно будет достигнуто первым и вызовет падение цепи.

Если, скажем, у звездочки двадцать зубцов (n = 20), а в цепи сто звеньев (l = 100), то после первого поворота колеса мы имеем С = 20, после двух поворотов С = 40, потом 60, 80 и 100. Однако поскольку мы ищем остаток от деления на 100, значение надо изменить на ноль. Таким образом, после пяти оборотов колеса мы достигли состояния (Q = 0, С = 0) и цепь Тьюринга сваливается. За пять оборотов колеса он проезжает всего десять метров, поэтому при таких значениях l и n велосипед практически бесполезен. Разумеется, все это верно лишь в том случае, если Тьюринг такой дурак, чтобы начать движение из состояния спадения цепи. Если же он начинает крутить педали, когда велосипед находится в состоянии (Q = 0, С = 1), то С принимает значения 21, 41, 61, 81, 1, 21… и так до бесконечности, и цепь не свалится никогда. Однако это вырожденное состояние, где «вырожденное» для математика означает «невыносимо скучное». В теории, если Тьюринг будет всякий раз выставлять нужное состояние, прежде чем бросить велосипед на улице, никто не сможет его украсть — цепь свалится через первые же десять метров.

Если же в цепи Тьюринга сто одно звено (l = 101), то после пяти оборотов мы имеем С = 100, а после шести С = 19, тогда

С = 39, 59, 79, 99, 18, 38, 58, 78, 98, 17, 37, 57, 77, 97, 16, 36, 56,76, 96, 15, 35, 55, 75, 95, 14, 34, 54, 74, 94, 13, 33, 53, 73, 93, 12, 32, 52, 72, 92, 11, 31, 51, 71, 91, 10, 30, 50, 70, 90, 9, 29, 49, 69, 89, 8, 28, 48, 68, 88, 7, 27, 47, 67, 87, 6, 26, 46, 66, 86, 5, 25, 45, 65, 85, 4, 24, 44, 64, 84, 3, 23, 43, 63, 83, 2, 22, 42, 62, 82, 1, 21, 41, 61, 81, 0

Так что состояние (Q = 0, С = 0) не будет достигнуто и цепь не свалится, пока колесо не совершит сто один оборот. За сто один оборот велосипед Тьюринга успевает проехать по дороге пятую часть километра, что совсем не так плохо. Значит, велосипед работающий. Однако в отличие от вырожденного случая его нельзя привести в такое состояние, чтобы цепь не спадала совсем. Это легко доказать, просмотрев приведенный список значений С и убедившись, что все возможные значения — все числа от одного до ста — в нем присутствуют. Это означает, что с какого бы значения С Тьюринг ни начал крутить педали, рано или поздно он придет к фатальному С = 0 и цепь свалится.

Разница между вырожденным и невырожденным случаем заключена в свойствах использованных чисел. Комбинация (n = 20, l = 101) принципиально отличается от комбинации (n = 20, l = 100). Главная разница в том, что 20 и 101 — «взаимно простые», т. е. у них нет общих делителей. Это означает, что их наименьшее общее кратное, их НОК — большое число и равняется собственно l х n, т. е. 20 х 101 = 2020. А вот НОК ста и двадцати — всего 100. У велосипеда с l = 101 длинный период — он проходит через множество различных состояний, прежде чем вернуться к исходному, а у велосипеда с l = 100 — короткий, всего из нескольких состояний.

Предположим, что велосипед Тьюринга — шифромашина, основанная на алфавитной замене, т. е. заменяет каждую из двадцати шести букв английского алфавита какой-то другой буквой. А открытого текста может стать Т шифртекста, В — F, С — М и так дальше до Z. Сам по себе такой шифр до смешного прост, взломать его — детская забава. Однако предположим, что схема замены меняется от буквы к букве. Первая буква открытого текста шифруется с помощью одного алфавита замены, вторая — с помощью другого, третья — с помощью третьего и так далее. Это называется полиалфавитный шифр.

Предположим, что велосипед Тьюринга генерирует свой алфавит для каждого из состояний. Тогда состоянию (Q = 0, С = 0) будет соответствовать, например, такой алфавит замены:

а состоянию (Q = 180, С = 15) — такой:

Никакие две буквы не будут зашифрованы одним и тем же алфавитом замены, пока велосипед не вернется в исходное состояние (Q = 0, С = 0) и цикл не пойдет с начала. То есть это периодическая полиалфавитная система. Теперь, если период у машины короткий, она часто повторяет саму себя и в качестве шифровальной системы тоже годится исключительно для детской забавы. Чем длиннее период (чем больше взаимно простых чисел в него встроено), тем реже используется один и тот же алфавит замены и тем выше устойчивость шифра.

Трехдисковая «Энигма» — система именно такого типа (то есть периодическая полиалфавитная). Ее барабаны подобно приводу в велосипеде Тьюринга заключают в себе циклы в циклах. Ее период равен 17 576, то есть алфавит замены, которым зашифрована первая буква сообщения, не повторится до 17 577-й буквы. Однако в «Акуле» немцы добавили четвертый барабан, увеличив период до 456 976. В начале каждого сообщения диски ставятся в различные, случайным образом выбранные исходные положения. Поскольку ни в одном немецком сообщении нет 450 000 знаков, «Энигма» никогда не повторяет один и тот же алфавит замены в пределах отдельного сообщения. Вот почему немцы считают ее неуязвимой.

Над головами пролетает звено транспортных самолетов, направляясь, по всей видимости, к аэропорту в Бедфорде. Самолеты издают странно музыкальный диатонический гул, словно волынки, играющие две мелодии разом. Это напоминает Лоуренсу об еще одном феномене, связанном с велосипедным колесом и шифрмашиной «Энигма».

— Ты знаешь, почему самолеты так гудят? — спрашивает он.

— Нет, если задуматься. — Тьюринг снова сдвигает противогаз на лоб. Челюсть у него немного отвисла, глаза смотрят в разные стороны. Уотерхауз его зацепил.

— Я заметил в Перл-Харборе. У самолета — звездообразный двигатель, — говорит Лоуренс. — Соответственно, в нем должно быть нечетное число цилиндров.

— Как одно из другого следует?

— Если число будет четным, цилиндры окажутся один напротив другого, развернутые на сто восемьдесят градусов, а это не работает механически.

— Почему?

— Не помню. Не работает, и все.

Алан поднимает брови. Он явно не убежден.

— Это как-то связано с кривошипами, — защищается Уотерхауз.

— Не уверен, что соглашусь.

— Просто допусти. Считай это граничным условием, — говорит Уотерхауз. Однако Алан уже ушел в свои мысли — наверное, изобретает звездообразный двигатель с четным числом цилиндров.

— В любом случае, если посмотришь, у них у всех цилиндров нечетное число, — продолжает Лоуренс. — Поэтому шум выхлопа накладывается на гудение винта и получается двухтоновой звук.

Алан снова садится на велосипед. Некоторое время они едут молча. Собственно, они и до этого не столько разговаривали, сколько подкидывали друг другу идеи и давали время подумать. Это очень производительный способ общения; он устраняет значительную часть избыточности, на которую жаловался Алан в случае Рузвельта и Черчилля.

Уотерхауз думает о вложенных циклах. Он уже решил, что человеческое общество действует по этому самому принципу[27], и теперь пытается понять, похоже оно на велосипед Тьюринга (некоторое время работает безотказно, потом внезапно цепь сваливается, отсюда — мировая война), как «Энигма» (долго непонятно скрипит, потом вращающиеся диски выстраиваются, как в игровом автомате, и наступает всеобщее счастье, или, если предпочитаете, Апокалипсис), или просто как самолетный мотор (крутится себе и крутится, ничего особенно не происходит, кроме шума).

— Смотри, сзади! Вон там! — Алан резко тормозит. Это просто шутка, чтобы Лоуренсу пришлось сделать крутой поворот на узкой дороге.

Они прислоняют велосипеды к дереву и снимают с багажников оборудование: сухие батареи, макетные платы, палки, саперный инструмент, мотки провода.

— Я скоро в Америку, работать над проблемой шифрования голоса в лабораториях компании «Белл», — говорит Алан.

Лоуренс невесело смеется.

— Мы с тобой как те корабли у Лонгфелло, которые встретились в ночи, помигали сигнальными огнями и снова разошлись.

— Мы пассажиры на этих кораблях, — поправляет Алан. — Это не случайность. Ты здесь именно потому, что я уезжаю. До сих пор всю работу подразделения 2701 тянул я.

— Теперь это подразделение 2702, — говорит Лоуренс.

Алан расстроен.

— Заметил, значит.

— Очень неосторожно с твоей стороны, Алан.

— Наоборот! — говорит Алан. — Что подумает Руди, если заметит, что во всей армии союзников нет ни одного подразделения, номер которого был бы произведением двух простых чисел?

— Ну, это зависит от того, насколько часто такие числа встречаются и сколько других чисел не использовано, — говорит Лоуренс и начинает решать первую часть задачи. — Опять риманова дзета-функция. Везде она вылезает.

— Вот это по мне! — говорит Алан. — Разумный, деловой подход. Не то что у них.

— У кого?

— Вот здесь. — Алан останавливается и смотрит на деревья, которые, на взгляд Уотерхауза, ничем не отличаются от соседних. — Вроде они. — Он садится на упавший ствол и начинает доставать из рюкзака оборудование. Лоуренс садится рядом и тоже развязывает рюкзак. Он не знает, как работает устройство — это изобретение Алана, — и исполняет роль хирургической медсестры: по мере надобности подает инструмент и материалы. Доктор говорит без умолку, поэтому не просит подать нужную вещь, а смотрит на нее пристально и хмурится.

— У кого по-твоему? У придурков, которые используют информацию, полученную из Блетчли-парка.

— Алан!

— Не придурки, скажешь? Возьми Мидуэй! Идеальный пример.

— Ну, я был рад, когда мы выиграли сражение, — осторожно замечает Лоуренс.

— А тебе не показалось немного странным, немного удивительным, немного явным, что после всех блестящих обманных маневров Ямамото этот ваш Нимиц в точности знал, где именно его искать? В одном определенном месте всего Тихого океана?

— Ладно, — говорит Лоуренс. — Я возмутился, докладную написал. Наверное, из-за нее сюда и попал.

— Так вот, мы, англичане, ничуть не лучше.

— Да?

— Если бы ты узнал, что мы творим в Средиземном море, ты бы ужаснулся. Это скандал. Преступление.

— Что мы там творим? — спрашивает Лоуренс. — Я говорю «мы», а не «вы», потому что теперь мы союзники.

— Да, да, — нетерпеливо отвечает Алан. — Так утверждают. — Он замирает, проводит пальцем вдоль цепей схемы, рассчитывая в уме индуктивности. — Ну, мы топим конвои. Немецкие конвои. Топим направо и налево.

— Конвои для Роммеля?

— Да. Немцы грузят топливо, танки и боеприпасы в Неаполе и отправляют суда на юг. Мы их топим. Топим почти все, потому что взломали итальянский шифр С38m и знаем, когда они выходят из Неаполя. А последнее время мы топим вообще все суда с припасами, которые особенно нужны Роммелю, потому что взломали его шифр «Зяблик» и знаем, что он настойчивей всего требует.

Тьюринг щелкает на своем изобретении тумблером. Пыльный конус из черной бумаги, привязанный к плате бечевкой, противно верещит. Конус — это репродуктор, надо думать, из радиоприемника. Алан берет ручку от метлы с длинной проволочной петлей на конце (вдоль палки к плате тянется провод) и проводит ею на уровне пояса, пока петля, как лассо, не повисает перед Лоуренсом. Репродуктор вопит.

— Отлично. Реагирует на твою пряжку, — говорит Алан.

Он ставит конструкцию на сухие листья, роется в нескольких карманах и, наконец, вытаскивает листок, на котором печатными буквами написано несколько строчек. Лоуренс узнал бы листок где угодно: это дешифровальная ведомость.

— Что там у тебя, Алан?

— Я записал подробные инструкции, положил в пузырек из-под амфетамина и спрятал под мостом, — говорит Алан. — На прошлой неделе я забрал пузырек и расшифровал инструкции. — Он машет листочком в воздухе.

— Какой шифровальный системой ты пользовался?

— Моей собственной. Хочешь, попытайся взломать.

— А почему решил выкопать именно сейчас?

— Это была предосторожность на случай немецкого вторжения, — говорит Алан. — Теперь, когда вы вступили в войну, нас точно не оккупируют.

— И много ты зарыл?

— Два серебряных слитка, Лоуренс, каждый на сумму примерно сто двадцать пять фунтов. Один должен быть совсем близко.

Алан встает, вынимает из кармана компас, поворачивается лицом к северу и расправляет плечи. Потом поворачивается на несколько градусов.

— Не помню, учел ли я магнитное склонение, — бормочет он. — Точно! Ладно, все равно. Сто шагов на север. — Алан углубляется в лес. За ним идет Лоуренс, которому поручено нести металлоискатель.

Доктор Тьюринг может ехать на велосипеде и, не прерывая разговора, считать обороты педалей. Точно так же он может считать шаги и разговаривать. Впрочем, не исключено, что он просто давно сбился со счета.

— Если все, что ты говоришь, правда, — произносит Лоуренс, — то мы наверняка допрыгались. Руди должен был сообразить, что мы взломали их коды.

— Существовала неофициальная система, которую можно считать предшественницей подразделения 2701, или 2702, или как там мы его называем, — говорит Алан. — Когда мы хотим потопить конвой, то посылаем самолет-разведчик. Разумеется, наблюдение — не настоящая его цель, мы и без того знаем, где конвой. Цель — пролететь так близко, чтобы его заметили. Тогда с корабля отправляют радиограмму, что их засек самолет службы наблюдения. Когда мы после этого их топим, немцы не удивляются — во всяком случае, не настолько удивляются, чтобы понять истинное положение дел.

Алан останавливается, сверяется с компасом, поворачивает на девяносто градусов и начинает идти на запад.

— По-моему, это мертвому припарки, — говорит Лоуренс. — Насколько вероятно, что союзный разведчик, посланный наугад, случайно заметит все до одного конвои?

— Я уже подсчитал и готов поспорить на любой из моих серебряных слитков, что Руди подсчитал тоже, — отвечает Тьюринг. — Вероятность очень мала.

— Значит, я прав, — говорит Лоуренс, — и, судя по всему, мы допрыгались.

— Может быть, еще нет. Пока все на волоске. На прошлой неделе мы потопили конвой в тумане.

— В тумане?

— Туман висел весь день. Засечь конвой с воздуха было нельзя. Эти кретины все равно его потопили. У Кессельринга, ясное дело, закрались подозрения. Тогда мы сфабриковали сообщение (зашифрованное кодом, который, мы точно знаем, нацисты вскрыли) к вымышленному агенту в Неаполе, в котором благодарили за информацию о конвое. С тех самых пор гестапо прочесывает портовые районы Неаполя — ищет нашего человечка.

— Значит, пока пронесло.

— Да. — Алан резко останавливается, забирает у Лоуренса металлоискатель и начинает водить петлей по поляне. Петля постоянно задевает о ветки и гнется, так что ее приходится выпрямлять, но упорно молчит, если только Алан для проверки не подносит ее к пряжке у Лоуренса на ремне.

— Дело страшно тонкое, — задумчиво произносит Алан. — Некоторые офицеры ПСС в Северной Африке…

— ПСС?

— Подразделений спецсвязи. Они передают данные «Ультры» в полевые штабы и следят, чтобы их там уничтожили. Так вот, некоторые из них, узнав из «Ультры», что в обеденное время будет немецкий авианалет, пришли в столовую с касками. Когда авианалет произошел в указанное время, многих заинтересовало, как они догадались прихватить каски.

— Безнадега какая-то, — вздыхает Лоуренс. — Почему же немцы до сих пор не догадались?

— Нас это удивляет, потому что мы знаем все и наши каналы связи свободны от шума, — говорит Алан. — У немцев каналов связи меньше, а шума в них больше. Если мы не будем постоянно делать явные глупости, скажем, топить конвои в тумане, они никогда не получат однозначного доказательства, что мы взломали «Энигму».

— Забавно, что ты помянул «Энигму», — говорит Лоуренс, — потому что этот канал содержит огромное количество шума, из которого мы ухитряемся извлекать массу полезной информации.

— Именно поэтому я и беспокоюсь.

— Ладно, я, как могу, постараюсь одурачить Руди.

— Ты-то справишься. Я беспокоюсь из-за тех, кто выполняет операцию на местах.

— Полковник Чаттан представляет вполне надежным. — Лоуренс понимает, что успокаивать Алана бесполезно. У него просто такое настроение. Раз в два или три года Уотерхауз проявляет светский такт, и сейчас как раз такой случай: он меняет тему. — Значит, займешься секретной телефонией для Рузвельта и Черчилля?

— В теории. Сомневаюсь, что из этого выйдет что-нибудь практическое. В лабораториях «Белл» есть система, основанная на том, что форму сигнала разбивают на несколько диапазонов… — И Алан углубляется в рассказ о телефонных компаниях. Он выдает развернутый доклад о теории информации в приложении к человеческому голосу, и о том, как это влияет на телефонию. Хорошо, что у Тьюринга такая большая тема для изложения: лес большой, и он явно не помнит, где зарыл серебро.

Необремененные слитками серебра, друзья едут назад в сумерках, которые в этих северных широтах наступают на удивление рано. Они по большей части молчат: Лоуренс переваривает то, что Алан наболтал про подразделение 2702, конвои, лаборатории «Белл» и избыточность голосового сигнала. Каждые несколько минут их обгоняет мотоцикл с шифровками в багажном контейнере.

Все, что годится для переброски скота, Бобби Шафто в разное время испробовал на себе — телячьи вагоны, открытые бортовые машины, форсированные марши по пересеченной местности. Теперь военные придумали этим радостям воздушный аналог — Самолет с Тысячью Имен: «дуглас», DС-3, «старый толстяк», С-47, «номер три», «дакота», «дуг». Голые алюминиевые ребра фюзеляжа пытаются забить Бобби до смерти, но он пока отбивается. Главное, не заснуть.

Рядовых затолкали во второй самолет. В этом — лейтенанты Этридж и Роот вместе с рядовым первого класса Готтом и сержантом Бобби Шафто. Лейтенант Этридж подгреб под себя все, что было в отсеке мягкого, устроил гнездышко в передней части самолета и пристегнулся. Некоторое время он делал вид, что читает документы. Потом стал смотреть в иллюминатор. Сейчас он уснул и храпит так, что, кроме шуток, заглушает моторы.

Енох Роот забился в дальнюю, узкую часть фюзеляжа и читает две книги разом. Шафто думает, что это очень типично: книги наверняка говорят совершенно разные вещи, и капеллану нравится их стравливать — есть же любители играть в шахматы за обоих игроков сразу. Наверное, когда живешь на горе, а туземцы вокруг не знают ни одного из десятка языков, которыми ты владеешь, поневоле научишься спорить с самим собой.

В обоих бортах самолета — ряды маленьких квадратных иллюминаторов. Шафто смотрит направо и видит горы, покрытые снегом. Он в панике: неужели они сбились с пути и летят над Альпами? Однако слева по-прежнему Средиземное море. Постепенно его сменяет каменистая местность, заросшая чахлым кустарником, из которого торчат каменные столбы вроде «Башни Дьявола» в Вайоминге, потом остаются только камни и песок или песок без камней. Там и сям без всяких видимых причин песок морщится барханами. Черт возьми, они все еще в Африке!

Безобразие, почему не видно львов, жирафов и носорогов?.. Шафто идет высказать претензию пилотам. Может, удастся перекинуться с земляками в картишки. Или из переднего окна кабины видно что-нибудь такое, о чем можно будет написать домой.

Полный облом. Ничего в переднее окно не видно. Во всей вселенной есть только море, небо, песок. Каждый морпех знает, какое скучное это море. Песок и небо — немногим лучше. Впереди облачная гряда — какой-то там атмосферный фронт. И все.

Шафто успевает в общих чертах ознакомиться с планом полета, прежде чем карту убирают подальше от его глаз. Судя по всему, они летят над Тунисом. Бред какой-то. Когда Шафто интересовался последний раз, Тунис был под немцами и даже оставался их главным оплотом в Северной Африке. Судя по плану, они намерены лететь над проливом между Бизертой и Сицилией, потом на восток, к Мальте.

Припасы и подкрепления доставляют Роммелю через этот самый пролив и выгружают в Бизерте или Тунисе. Отсюда Роммель может ударить на восток, по Египту, или на запад, по Марокко. Несколько недель назад восьмая британская армия задала ему жару под Эль-Аламейном (это как раз в Египте), и с тех самых пор он отступает к Тунису. Недавно в Северной Африке высадились американцы, но пока ему здорово удается сражаться на два фронта, насколько Шафто угадывает промеж строк информационных радиосводок — уж больно они становятся бодрыми, как только речь заходит о Роммеле.

Все это означает, что под ними, в Сахаре, развернуты и готовы к бою крупные силы. Может быть, прямо сейчас идет сражение. Однако Шафто ничего такого не видит, только за редким караваном стелется пыль, словно дым вдоль бикфордова шнура.

Поэтому Шафто беседует с пилотами, пока по их взглядам не замечает, что говорит уже очень долго. Видать, эти гашишины убивали свои жертвы, забалтывая их до смерти.

На картишки рассчитывать нечего. Пилоты молчат, как в рот воды набрали. Приходится ввалиться в кабину и чуть ли не схватиться за рычаги, чтобы вытянуть из них хоть слово. Говорят они как-то странно. Только тут до Шафто доходит, что они не земляки, а друзья. Они — англичане.

Прежде чем убраться в грузовой отсек, он успевает заметить еще одно: оба пилота вооружены до зубов, как будто рассчитывают уложить человек двадцать — тридцать по пути от самолета в сортир и обратно. Шафто успел повидать таких психов, и ему это не нравится. Уж очень напоминает Гуадалканал.

Он находит место на дне грузового отсека рядом с рядовым первого класса Готтом и ложится. Крошечный револьвер на поясе мешает лежать на спине. Шафто перекладывает его в карман. Теперь главное неудобство — зачехленный рейдерский стилет, упрятанный между лопаток. Хочется лечь на бок, но с одной стороны казенный полуавтоматический кольт, которому он не доверяет, с другой — свой проверенный шестизарядник. Приходится разместить это все на полу, вместе с запасными обоймами, патронташами и разнообразными принадлежностями. Кроме того, приходится отстегнуть от левой лодыжки нож «Гун-хо», незаменимый при расчистке джунглей, вскрытии кокосовых орехов и обезглавливании нипов, а от правой — короткоствольный крупнокалиберный пистолет, который Шафто носит для равновесия. Остаются только гранаты в передних карманах, потому что на животе он лежать не собирается.

Они огибают мыс как раз вовремя, чтобы их не унесло приливом. Впереди илистое дно бухточки. С одной стороны ее ограничивает мыс, который они только что обогнули, с другой, в нескольких ярдах впереди — следующий, до тошноты похожий, с третьей — вертикальный обрыв. Даже если бы он не был покрыт непроходимыми джунглями, взобраться все равно бы не удалось из-за крутизны. Морпехи заперты в бухте до следующего отлива.

У нипского пулеметчика вдоволь времени, чтобы перестрелять их всех.

Они сразу узнают звук очереди и падают в ил. Шафто быстро оглядывается. Те, что лежат на спине или на боку, вероятно, мертвы. Те, что на животе, — вероятно, живы. Большая часть лежит на животе. Сержант явно мертв — пулеметчик первым делом целил в него.

Пулемет у нипа — или нипов — один, но патронов хоть отбавляй. Их доставляет «Токийский экспресс», который беспрепятственно курсирует проливом Слот. Пулеметчик не спеша прочесывает бухту, быстро переключая огонь на тех морпехов, которые пытаются шевельнуться.

Шафто вскакивает и бежит к обрыву.

Наконец он видит вспышки. Они показывают, куда направлено пулеметное дуло. Когда они удлиненные, то на кого-то другого. Когда становятся короче, это значит, что ствол разворачивается к Бобби Шафто…

Черт, не рассчитал. В нижней правой части живота жуткая боль. Ил заглушает крики: каска и ранец-рюкзак вдавливают его мордой в жидкую грязь.

Кажется, он теряет сознание. Но ненадолго. Пулемет по-прежнему трещит, значит, кто-то из ребят еще жив. Шафто с трудом поднимает голову, пересиливая вес каски, и видит между собой и пулеметом бревно — отполированный волнами плавник, далеко выброшенный штормом.

Можно бежать к бревну — или не бежать. Шафто решает бежать. Это всего несколько шагов. На полпути он понимает, что успеет. Приходит наконец второе дыхание — он делает стремительный рывок и падает за бревном. Десяток пуль глухо шмякаются о древесину, на Шафто сыплются мокрые волокнистые щепки. Бревно гнилое.

Плохо, что Шафто не может посмотреть вперед или назад, не приподнявшись над бревном. Других морпехов не видно, не слышно криков. Он решает взглянуть, где там пулеметчик. За растительностью почти ничего не видно, но похоже, огневая точка где-то в пещере, футах в двадцати над отмелью. Шафто не так далеко от обрыва — расстояние преодолевается в одну перебежку. Однако лезть на обрыв — верная смерть. Вряд ли пулемет можно наклонить настолько, чтобы стрелять вниз, но тебя закидают гранатами или расстреляют из винтовки, пока будешь карабкаться по камням.

Другими словами, время для винтовочного гранатомета. Шафто перекатывается на спину, вытаскивает из полотняной амуниции ребристую металлическую насадку, прилаживает ее к винтовочному стволу, пытается прикрутить… Пальцы проскальзывают на чертовой гайке. Тыловое умники! Не догадались поставить здесь гайку-барашек! Крути — не крути, без толку. Все вокруг в крови, но боли нет. Шафто трет пальцами по песку, чтобы не скользили, закручивает проклятую гайку.

Из подсумка извлекается осколочная граната Марк-II, она же «ананас», за ней — гранатометное приспособление М1 с боевым зарядом. Одно вставляется в другое, выдергивается чека, все вместе забивается в ствол винтовочного гранатомета. Наконец Шафто лезет в специально помеченный патронташ, роется в гнутых и сломанных сигаретах, находит холостой патрон, который и заряжает в «спрингфилд».

Он ползет вдоль бревна, чтобы выстрелить с неожиданного места — тогда, может быть, не срежут голову очередью. Наконец поднимает всю эту систему-ниппель, упирает приклад в песок (при стрельбе в режиме гранатомета отдача такая, что запросто сломает ключицу), направляет ее на врага, жмет на курок. Гранатное приспособление М1 с грохотом вылетает, оставляя позади целую скобяную лавку ненужных деталей, словно душа, покинувшая грешное тело. «Ананас» взмывает ввысь, без чеки и предохранителя, химический запал горит так, что вся эта штука светится изнутри. Шафто не промахнулся, граната летит в цель. Он уже готов поздравить себя, но тут граната отлетает назад, катится с обрыва и взрывает соседнее гнилое бревно. Нипы предусмотрели такую возможность и натянули противогранатную сетку.

Шафто лежит на спине в мокрой грязи, снова и снова твердит слово «бля». Все бревно содрогается, что-то похожее на мох-сфагнум сыплется на лицо. Пули постепенно вгрызаются в гнилушку. Бобби Шафто приносит молитву Всевышнему и готовится лечь грудью на амбразуру.

Одуряющий треск пулеметной очереди смолкает, слышатся крики. Голос вроде незнакомый. Шафто приподнимается на локте и понимает, что крики несутся со стороны пещеры.

Он смотрит в большие, небесно-голубые глаза Еноха Роота.

Капеллан оставил свой уютный уголок в дальней части самолета и сидит на корточках перед иллюминатором, цепляясь за что попало. Бобби Шафто, который во сне перекатился на живот, смотрит в иллюминатор противоположного борта. Он должен видеть небо, но за иллюминатором стремительно проносится бархан. На Шафто накатывает тошнота. Даже мысли нет о том, чтобы сесть.

Яркие пятна света стремглав носятся по грузовому отсеку, как шаровые молнии, но — и поначалу это совсем не очевидно — они бегают по стенам, как луч от фонарика. Шафто может проследить эти лучи, потому что воздух постепенно наполняется влажной дымкой от какой-то распыленной гидравлической жидкости. Пока он спал, какой-то кретин проделал в обшивке самолета ряд круглых дырочек. В них светит солнце, разумеется, с одной стороны, однако самолет все время мотает туда-сюда.

Шафто соображает, что с самого пробуждения лежит на потолке, потому и на животе. Когда это окончательно доходит до сознания, его выворачивает.

Яркие пятна разом исчезают. Очень нехотя Шафто решает выглянуть в иллюминатор и видит одну серость.

Похоже, он на полу. Во всяком случае, он рядом с покойником, а тот пристегнут.

Шафто лежит несколько минут, просто дышит и думает. Воздух свистит через дырки в фюзеляже, да так, что раскалывается голова.

Кто-то — какой-то псих — идет по самолету. Это не Роот — капеллан в своем уголке, изучает ссадины на лице, полученные во время воздушной гимнастики. Шафто поднимает глаза и видит, что это один из английских летчиков.

Англичанин снял шлемофон и защитные очки. У него черные волосы и зеленые глаза. Ему лет тридцать пять, старик. Лицо корявое, утилитарное — все выпуклости и отверстия имеют определенное назначение; это лицо сконструировал тот же человек, который создал винтовочный гранатомет. Простое, честное лицо, ни в коем случае не красивое. Пилот опускается на колени и светит фонариком на Джеральда Готта. Лоб озабоченно хмурится; обращение с пациентом безупречно.

Наконец летчик откидывается спиной на гофрированную обшивку фюзеляжа.

— Слава богу, — говорит он, — в него не попало.

— В кого? — спрашивает Шафто.

— В этого. — Летчик похлопывает по мертвому телу.

— А меня проверять не будешь?

— Незачем.

— А почему? Я покамест живой.

— В тебя не попало, — уверенно говорит летчик. — Если бы попало, ты бы выглядел, как лейтенант Этридж.

Впервые Шафто решает повернуться. Он привстает на локте и обнаруживает, что дно самолета в чем-то красном и липком.

Он заметил розовую дымку в грузовом отсеке и решил, что произошла утечка какой-то гидравлической жидкости. Однако гидравлическая система исправна, и на полу разлито не масло. Это та самая красная жидкость, что так часто фигурирует в его кошмарах. Она льется из уютного гнездышка, которое соорудил себе лейтенант Этридж, и лейтенант больше не храпит.

Останки лейтенанта Этриджа больше всего похожи на то, что лежало сегодня утром в разделочном цехе. Шафто не хочет сплоховать перед британским летчиком, к тому же он на удивление спокоен. Может быть, все дело в облаках — они всегда действуют на него умиротворяюще.

— Ядрена вошь, — говорит он. — Эти немецкие двадцатимиллиметровые — не фунт изюма.

— Ага, — говорит летчик. — Теперь надо, чтобы нас засек конвой, и можно доставлять груз.

Несмотря на всю загадочность фразы, в ней хоть что-то говорится о планах подразделения 2702. Шафто встает и идет вслед за летчиком. Оба деликатно переступают через мягкие потроха, которые, по всей видимости, отлетели от Этриджа.

— В смысле, союзный конвой? — спрашивает Шафто.

— Союзный? — передразнивает летчик. — Где мы, черт возьми, найдем тебе союзный конвой? Это Тунис.

— Тогда что значит — «чтобы нас засек конвой»? Чтобы мы засекли конвой, да?

— Извини, приятель, — говорит летчик. — Мне некогда.

Шафто оборачивается и видит, что лейтенант Енох Роот стоит над относительно большим куском Этриджа и роется в его портфеле. Шафто делает преувеличенно строгий вид и обличающе грозит пальцем.

— Послушай, Шафто, — кричит Роот. — Я просто исполняю приказы. Принимаю у него командование.

Он вытаскивает небольшой сверток в желтой пластиковой обертке, проверяет содержимое и вновь укоризненно смотрит на Шафто.

— Да пошутил я, — говорит Шафто. — Помнишь? Помнишь, когда я подумал, что те ребята курочат покойников? На берегу?

Роот не смеется. То ли он злится, что купился на розыгрыш, то ли не любит шуток по поводу мародерства. Роот несет сверток к другому покойнику, тому, что в гидрокостюме. Заталкивает сверток в гидрокостюм.

Потом садится возле тела и задумывается. Думает он долго. Шафто смотрит как зачарованный. Наблюдать за Енохом Роотом, когда тот думает, так же интересно, как смотреть на восточную танцовщицу, которая трясет сиськами.

Они выходят из облаков, и освещение снова меняется. Солнце садится, алое в сахарской дымке. Шафто выглядывает в иллюминатор и вздрагивает. Под ними конвой, по темной воде от каждого корабля расходятся две четкие белые волны, каждая с одного бока подсвечена садящимся солнцем.

Самолет ложится на одно крыло и описывает медленный вираж над конвоем. Слышатся далекие чпок-чпок-чпок. Черные цветы распускаются и гаснут в небе. Шафто понимает, что по ним бьют из зениток. Потом самолет снова уходит в облака и становится почти совсем темно.

Впервые после долгого перерыва Шафто смотрит на Еноха Роота. Тот снова в своем уголке, читает при карманном фонарике. На коленях у него раскрытый сверток с бумагами. Это тот самый сверток, который Роот забрал у Этриджа и затолкал Джеральду Готту в гидрокостюм. Шафто решает, что встреча с конвоем и зенитный обстрел доконали капеллана и тот вытащил сверток, чтобы его изучить.

Роот поднимает голову, их взгляды встречаются. Он не испуган и не пристыжен. В глазах — ледяное спокойствие.

Шафто несколько секунд смотрит на капеллана. Если смутится или испугается, значит, он — немецкий шпион. Однако нет — Енох Роот не работает на немцев. И на союзников тоже. Он работает на Высшую Силу.

Шафто еле заметно кивает. Взгляд Роота смягчается.

— Они все погибли, Бобби, — кричит он.

— Кто?

— Островитяне, которых ты видел на Гуадалканале.

Так вот почему Роот болезненно реагирует на шутки по поводу мародерства.

— Прости, — говорит Шафто и подсаживается ближе, чтобы не кричать. — Как это вышло?

— Когда мы принесли тебя ко мне, я передал сообщение моему связному в Брисбене, — говорит Роот. — Зашифровал его специальным кодом. Так и так, подобрал рейдера морской пехоты, который, возможно, выживет, заберите его, пожалуйста.

Шафто кивает. Он помнит, что слышал много точек и тире, но был в отключке из-за лихорадки, морфия или что там у Роота в коробке из-под сигар.

— Они ответили, — продолжает Роот, — мол, мы не можем сюда попасть, но, пожалуйста, доставь его туда-то и туда-то, там вас встретят другие рейдеры. Так, ты помнишь, мы и поступили.

— Да, — говорит Шафто.

— Пока все хорошо. Но когда я передал тебя твоим и вернулся, оказалось, что у меня побывали японцы. Перебили всех островитян, которых смогли отыскать. Сожгли дом. Сожгли все. Понаставили мин, я еле выбрался.

Шафто кивает. Он видел, что делают японцы.

— Меня вывезли в Брисбен, и я стал вонять по поводу кодов. Понимаешь, японцы взломали наш код, иначе бы они меня не нашли. Вонял я довольно долго, и наконец мне сказали: «Ты британский подданный, ты священник, ты врач, ты умеешь держать винтовку, ты знаешь азбуку Морзе, а главное, ты всех здесь заколебал, так что — вперед!» И не успел я опомниться, как оказался в Алжире, в морозильной камере.

Шафто отводит глаза и кивает. Роот понимает, что сержанту известно не больше, чем ему.

Позже Роот снова заворачивает пакет, но не убирает в портфель, а заталкивает Готту в гидрокостюм.

Потом они снова выходят из облаков, рядом с освещенным луной портом, и летят над океаном так медленно, что даже Шафто, который ни хрена не разбирается в самолетах, понимает, что сейчас заглохнут моторы. Они открывают боковую дверь «дакоты» и выбрасывают тело рядового первого класса Готта в океан. Для Окономовокского пруда это был бы грандиозный всплеск, для океана — так себе.

Через час или чуть позже тот же «дуглас» садится на посадочную полосу в разгар воздушной бомбардировки. Они вылезают из «старого толстяка» в конце полосы, рядом с другим «С-47», и бегут вслед за пилотами. По лестнице, вниз, точнее — в бомбоубежище. Теперь они ощущают, но не слышат разрывы бомб.

— Добро пожаловать на Мальту, — говорит кто-то. Шафто оглядывается и видит вокруг людей в американской и британской военной форме. Американцы знакомые — это взвод рейдеров МПФ из Алжира, они летели во второй «дакоте». Британцы незнакомые. Шафто решает, что это те самые авиадесантники, о которых говорили в Вашингтоне. Единственное, что у всех общего, — число 2702 где-нибудь на одежде.

Ави подъезжает вовремя — его дорогой, но в меру навороченный японский спортивный автомобиль тормозит на крутой дороге, разбитой трещинами в мозаику асфальтовых плит. Рэнди смотрит на него с балкона второго этажа, с высоты почти пятидесяти футов. На Ави брюки от хорошего летнего костюма, белая хлопковая рубашка, темные очки, широкополая парусиновая шляпа.

Дом одиноко вздымается над калифорнийскими лугами в нескольких километрах от Тихого океана. Прохладный ветер набегает волнами, как океанский прибой. Выйдя из машины, Ави первым делом надевает пиджак.

Он вытаскивает из небольшого багажника под капотом два здоровенных лэптопа, заходит в дом без стука (здесь он впервые, но бывал в похожих), разыскивает в одной из комнат Рэнди с Эбом и выгружает из сумок примерно на пятнадцать тысяч долларов компьютерных прибамбасов. Все это выстраивается на столе. Ави запускает оба компьютера и, пока идет загрузка, подключает их к сети, чтобы не садились батарейки. Наружная проводка в разъемном виниловом корпусе с заземленными силовыми розетками через каждые пятьдесят сантиметров зверски привинчена к каждому дюйму стен; дыры в стенах, в панелях, в первобытных оп-артовских картинках на контактной фотобумаге, в выгоревших плакатах группы «Грейтфул Дэд» и даже в дверном косяке.

Один из лэптопов подключен к портативному принтеру. Ави загружает в него несколько листов бумаги. Второй выдает на экран несколько строк, пищит и замирает. Рэнди подходит и с интересом смотрит на экран. На нем приглашение:

FILO

Рэнди знает, что это сокращенное для загрузчика, программы, которая позволяет выбрать операционную систему.

— Finux, — буркает Ави в ответ на незаданный вопрос Рэнди.

Рэнди набирает «Finux», нажимает «ввод».

— Сколько у тебя здесь операционных систем?

— Windows 95 для игрушек и на случай, если надо будет одолжить компьютер какому-нибудь «чайнику», — говорит Ави. — Windows NT — для всякой офисной ерунды. BeOS — для программирования и медийных штук. Finux — для печатания в промышленных масштабах.

— Какую сейчас?

— BeOS. Хочу показать несколько картинок. Полагаю, проектор есть?

Рэнди смотрит на Эба, который единственный из всех троих здесь живет. Эб кажется больше своего роста, возможно, из-за взрывной шевелюры — почти метровой, светлой в рыжину, густой и волнистой. Волосы постоянно сваливаются в толстые жгуты и обычной резинке их не удержать — Эб завязывает «хвост» бечевкой, если вообще завязывает. Сейчас он машинально чертит на экране маленького компьютера, такого, на котором можно рисовать световым пером. Обычно серьезные программеры такими не пользуются, но Эб (вернее, его гикнувшаяся компания) писал для этой модели софт, поэтому у него их целая куча. Кажется, что он полностью погрузился в свое занятие, тем не менее он чувствует на себе взгляд Рэнди и поднимает голову. У Эба светло-зеленые глаза и пышная рыжая борода, которую он периодически сбривает — обычно когда у него серьезный роман. Сейчас борода у Эба примерно сантиметровой длины, что подразумевает недавний разрыв и готовность к новым приключениям.

— Проектор? — спрашивает Рэнди.

Эб закрывает глаза, осуществляет доступ к памяти, снова открывает их, встает и выходит из комнаты.

Из принтера начинает выползать лист. Сверху, по центру, напечатано «СОГЛАШЕНИЕ О НЕРАЗГЛАШЕНИИ». Следом ползут другие строчки. Рэнди видел их или похожие столько раз, что глаза у него сразу стекленеют. Он отворачивается. Единственное, что изменилось, это название фирмы: «КОРПОРАЦИЯ ЭПИФИТ (2)».

— Классные очки.

— Думаешь, дикие? Погоди, увидишь, какие я надену, когда зайдет солнце. — Ави роется в сумке и вынимает устройство, похожее на очки без стекол, но с кукольными галогенными лампами над каждым глазом. От них тянется проводок к батарейке, которая крепится на поясе. Ави щелкает выключателем на батарейке, лампочки вспыхивают бело-голубым светом.

Рэнди поднимает брови.

— Это чтобы не менять часовые пояса, — объясняет Ави. — Я привык к азиатскому времени. Через два дня мне снова туда. Не хочу перестраиваться.

— Значит, шляпа и черные очки…

— …имитируют ночь. Эта штука имитирует день. Понимаешь, наш организм настраивает внутренние часы по свету. Кстати, закрой, пожалуйста, жалюзи.

Окно выходит на запад, на бухту Хаф-Мун-Бей. Ранний вечер, солнце сияет вовсю. Рэнди некоторое время любуется видом, потом опускает жалюзи.

Эб входит с проектором, как Беовульф, потрясающий отрубленной рукою чудовища. Он ставит проектор на стол и направляет на стену. Экран не нужен, потому что поверх внешней проводки развешаны белые доски, исписанные яркими маркерами. Некоторые закорючки обведены в кривые рамки с пометкой «НЕ СТИРАТЬ!» или просто «НС!» На той, что перед проектором, — список покупок, номер факса в России, пара доменных имен и несколько слов на немецком, написанных, надо думать, самим Эбом. Доктор Эберхард Фёр изучает это все и, не обнаружив пометки «НС!», стирает губкой.

В комнату, оживленно ругая какую-то отстойную компанию в Берлингейме, входят еще двое. Первый — худощавый, темноволосый, похож на героя вестерна и даже носит черную шляпу. Второй — упитанный блондин, как будто только что с собрания Ротари-клуба. Общего у них одно — серебряные браслеты на запястье.

Рэнди достает из принтера соглашения и раздает каждому по два экземпляра с заранее впечатанными именами и фамилиями: Рэнди Уотерхауз, Эберхард Фёр, Джон Кантрелл (в черной шляпе) и Том Говард (полный блондин). Когда Джон и Том тянутся за листками, свет, сочащийся сквозь жалюзи, вспыхивает на браслетах. На каждом выгравированы медицинская эмблема и какой-то текст.

— Эти выглядят иначе, — замечает Рэнди. — Опять поменяли текст?

— Да! — говорит Джон Кантрелл. — Версия 6.0 — только на прошлой неделе выпустили.

В любом другом месте такие браслеты означали бы, что у Тома и Джона что-то опасное для жизни, скажем, аллергия на антибиотики. Врач, вытащивший их из разбитого автомобиля, увидел бы браслеты и выполнил указания. Однако здесь, в Силиконовой Долине, все иначе. На одной стороне браслетов написано:

а на другой:

Это рецепт заморозки мертвого — или почти мертвого — человека. Люди, которые носят такие браслеты, верят, что так можно заморозить мозг и другие нежные ткани, не разрушая их. Через несколько десятилетий, когда развитие нанотехнологии сделает возможным бессмертие, их, если все будет хорошо, разморозят. Джон Кантрелл и Том Говард верят, что с определенной степенью вероятности будут продолжать разговор спустя миллион лет.

Наступает тишина. Все изучают соглашения, выхватывая взглядом привычные пункты. Они на круг подписали, наверное, сотню таких соглашений. Здесь это все равно что предложить гостю чашечку кофе.

Входит женщина с хозяйственными сумками, улыбается, просит извинить за опоздание. Берил Хаген похожа на добрую тетушку, ее легко представить в фартуке с яблочным пирогом в руках. За двадцать лет она была главным бухгалтером двадцати маленьких высокотехнологических компаний. Десять закрылись, все за исключением второй — не по вине Берил. Шестой была Вторая Попытка Рэнди. Одну поглотил «Майкрософт», одна стала процветающей независимой компанией. На этих двух Берил заработала достаточно, чтобы выйти на пенсию. Она консультирует и пишет книги, одновременно подыскивая что-нибудь интересное, чтобы вернуться к активной работе. Ее присутствие в комнате означает, что «Эпифит(2)» — не полное фуфло. А может, она просто не хочет обижать Ави. Рэнди обнимает Берил, отрывая ее от пола, потом протягивает два экземпляра соглашения.

Ави отсоединяет экран от большого лэптопа и кладет его на проектор, так что свет, проходя через жидкокристаллический экран, проецирует изображение на доску. Это обычный рабочий стол: пара окон и несколько ярлыков. Ави обходит всех, собирает соглашения, просматривает, возвращает каждому его экземпляр, остальные убирает в карман компьютерной сумки. Он начинает печатать на клавиатуре, в окошке бегут буквы.

— Как вы все знаете, — бормочет Ави, — корпорация «Эпифит», которую я для краткости буду называть «Эпифит(1)», это делавэрская компания, которой полтора года. Акционеры — я, Рэнди и «Спрингборд-капитал». Мы занимаемся телекоммуникационным бизнесом на Филиппинах. Если захотите, потом расскажу подробнее. В итоге нашей деятельности мы в курсе некоторых новых возможностей, которые открываются в этой части света. «Эпифит(2)» — калифорнийская компания, ей три недели. Если все пойдет по задуманному, «Эпифит(1)» вольется в нее по схеме передачи акций, которую слишком занудно сейчас объяснять.

Ави нажимает «ввод». На рабочем столе открывается новое окно. Это цветная карта, отсканированная из атласа, высокая и узкая. Большая часть — океанская синева. На верхнем краю — изрезанная береговая линия с несколькими городами: Нагасаки, Токио, Шанхай в верхнем левом углу. Филиппинский архипелаг прямо посередине. На север от него Тайвань, на юг — цепочка островов, образующих прерывистый барьер между Азией и обширным куском суши, на котором стоят такие названия, как Дарвин и Большая Песчаная пустыня.

— Вероятно, для вас это выглядит дико, — говорит Ави. — Как правило, такие презентации начинаются со схемы компьютерной сети, или с блок-диаграммы, или чего-то похожего. Обычно мы не имеем дело с картами. Мы так привыкли работать с чистыми абстракциями, что нам странно выйти в реальный мир и что-то сделать на самом деле.

Однако я люблю карты. У меня весь дом в картах. Я уверен, что знания и умения, которые мы все получили — особенно знакомство с Интернетом, — применимы здесь. — Он стучит по доске. — На большом мокром шаре, населенном миллиардами людей.

Вежливые смешки. Ави проводит рукой по трекболу, нажимает клавишу большим пальцем. Появляется новая картинка: та же карта с яркими линиями, которые тянутся через океан, петляют от города к городу, примерно повторяя береговую линию.

— Существующие глубоководные кабели. Чем толще линия, тем больше труба, — говорит Ави. — А теперь, что не так с этой картинкой?

Несколько толстых линий тянутся на восток от Токио, Гонконга и Австралии — надо полагать, к Соединенным Штатам. Через Южно-Китайское море, разделяющее Филиппины и Вьетнам, прочерчена еще одна толстая линия, но она не связана с этими двумя странами: она идет к Гонконгу и продолжается вдоль китайского побережья к Шанхаю, Корее и Токио.

— Поскольку Филиппины в центре карты, — говорит Джон Кантрелл, — думаю, ты сейчас скажешь, что почти нет толстых линий к Филиппинам.

— Почти нет толстых линий к Филиппинам! — провозглашает Ави. Он указывает на единственное исключение: линию, которая идет от Тайваня к Северному Лусону и, вдоль побережья, к Коррехидору. — За исключением одной, в которой участвует «Эпифит(1)». Но дело в другом. Вообще очень мало толстых линий, соединяющих Австралию с Азией. Куча данных путешествует из Сиднея в Токио через Калифорнию. Это незаполненная ниша для бизнеса.

Берил перебивает его.

— Ави, пока ты в это не ввязался, — говорит она скорбно и предостерегающе, — я должна сказать, что прокладка глубоководного кабеля — не такое дело, в которое можно запросто влезть.

— Берил права! — отвечает Ави. — Средства на прокладку таких кабелей есть только у «Эй-Ти энд Ти», «Кейбл энд Вайрелесс» и «Кокусаи Денсин Денва». Это сложно. Это дорого. Требует крупных НВЗ.

Аббревиатура означает «невосполнимые затраты» — средства на технико-экономическое обоснование, которые будут выброшены в унитаз, если идея не вытанцуется.

— Так о чем ты думаешь? — спрашивает Берил.

Ави щелкает по следующей карте. Она во всем повторяет предыдущую, только на ней нанесены новые линии: целая серия связок между островами. Густая сеть из коротких звеньев по всей длине Филиппинского архипелага.

— Ты хочешь подсоединить Филиппины к Сети через существующую связь с Тайванем, — вставляет Том Говард в героической попытке закоротить цепь рассуждений, которая, по всему, обещает быть очень длинной.

— На Филиппинах скоро грянет информационный бум, — говорит Ави. — Правительство не лишено недостатков, но в целом это демократия западного образца. В отличие от большинства азиатов филиппинцы используют ASCII. Почти все говорят по-английски. Давние связи с Соединенными Штатами. Рано или поздно они станут крупными игроками на рынке информации.

Вмешивается Рэнди:

— Мы уже там закрепились. Знаем обстановку в бизнесе. И у нас стабильный приток денежных средств.

Ави щелкает по новой карте.

Трудно понять, что это такое. Вроде бы карта рельефа обширной местности, на которой высокогорные участки перемежаются редкими плато. Судя по тому, что Ави показал ее посреди презентации без всякой подписи и объяснений, это — задачка на сообразительность. Все замолкают, щурятся. Никто не собирается просить подсказки. Эберхард Фёр, мастер решать головоломки, первым находит решение.

— Юго-Восточная Азия при высохшем океане, — говорит он. — Высокий хребет справа — Новая Гвинея. Холмы — вулканы Калимантана.

— Классно, да? — спрашивает Ави. — Радарная карта. По данным американских военных спутников. Практически ничего не стоит.

На этой карте Филиппины — не цепочка изолированных островов, а наиболее высокие области огромного вытянутого плато, обрамленного глубокими желобами. Чтобы попасть с Лусона на Тайвань, надо спуститься в глубокий ров, окаймленный высокими кряжами, и следовать вдоль него на север на протяжении трехсот миль. А вот к югу от Лусона, где Ави предлагает проложить сеть межостровных кабелей, все мелкое и плоское.

Ави снова щелкает. Подводные части окрашиваются прозрачной синевой, острова — зеленым. Потом он увеличивает ту часть карты, где Филиппинское плато протягивает два отростка к Калимантану, почти целиком охватывая синий ромб протяженностью триста пятьдесят миль.

— Море Сулу, — объявляет Ави. — Не имеет никакого отношения к знаковому азиату в «Стар трек».

Никто не смеется. Они здесь не для того, чтобы зубоскалить, они изучают карту. Трудно разобраться во всех этих архипелагах и морях, даже умным людям с хорошим пространственным воображением. Филиппины образуют правую верхнюю границу моря Сулу, Северный Калимантан (часть Малайзии) — нижнюю левую, архипелаг Сулу — нижнюю правую, а верхняя левая граница — исключительно длинный и тощий филиппинский остров под названием Палаван.

— Это напоминает нам, как искусственны и глупы государственные границы, — говорит Ави. — Море Сулу — бассейн посреди большого плато, на котором лежат Калимантан и Филиппины. Поэтому, подключая Филиппины, легко одновременно подключить и Калимантан, проложив короткий кабель вдоль моря Сулу. Вот так.

Ави щелкает, компьютер рисует новые цветные линии.

— Ави, зачем мы здесь? — спрашивает Эберхард.

— Очень глубокомысленный вопрос, — отвечает Ави.

— Мы знаем, как работают такие компании, — говорит Эб. — Начинаем с голой идеи. Для этого и нужно соглашение о неразглашении — чтобы защитить твою идею. Разрабатываем ее вместе — вкладываем свои мозги — и получаем за это акции. Результат нашей работы — софт. Его можно защитить копирайтом, торговой маркой, даже патентом. Это интеллектуальная собственность, она стоит определенных денег. Мы владеем ею сообща, через акции. Потом мы продаем часть акций инвестору. На эти деньги нанимаем людей, которые создают продукт, продвигают его на рынок и все такое. Так работает система, но мне начинает казаться, что ты этого не понимаешь.

— Почему ты так решил?

Эб озадаченно оглядывается.

— Что мы можем сюда внести? Где здесь то, куда мы могли бы приложить мозги и получить нечто, привлекательное для инвестора?

Все смотрят на Берил. Она согласно кивает.

Том Говард говорит:

— Слушай, Ави. Я умею разрабатывать крупные компьютерные установки. Джон написал «Ордо», он знает все о криптографии. Рэнди — спец по Интернету, Эб — по всяким заумным штучкам, Берил — по финансам. Однако, насколько мне известно, в подводном кабеле все мы — ни в зуб ногой. Как ты собираешься продавать нас инвестору?

Ави кивает.

— Все так, — соглашается он. — Нам надо быть идиотами, чтобы тянуть кабель через Филиппины. Это работа для «ФилиТел», с которым «Эпифит(1)» создал совместное предприятие.

— Даже если бы мы были идиотами, — говорит Берил, — мы бы все равно далеко не ушли, потому что никто не даст нам денег.

— По счастью, об этом можно не беспокоиться, — парирует Ави. — Всю работу за нас уже делают. — Он поворачивается к доске, вынимает красный светящийся маркер и проводит жирную черту между Лусоном и Тайванем. Его рука как будто в проказе: на нее проецируется рельеф морского дна. — КДД предвидит экономический рост на Филиппинах и уже тянет сюда кабель. — Перемещается ниже и начинает рисовать короткие связки между островами. — А «ФилиТел» при финансовой поддержке «АВКЛА» — Азиатский Венчурный Капитал, Лос-Анджелес — прокладывает кабель на Филиппинах.

— При чем здесь «Эпифит(1)»? — спрашивает Том Говард.

— В той мере, в какой они хотят использовать эту сеть для интернет-трафика, им нужны маршрутизаторы и всякие сетевые штучки, — объясняет Рэнди.

— Повторяю мой вопрос: зачем мы здесь? — спокойно, но твердо говорит Эб.

Ави некоторое время работает маркером. Он обводит островок в углу моря Сулу, в середине пролива между Калимантаном и длинным тощим Филиппинским островом под названием Палаван. Пишет печатными буквами: СУЛТАНАТ КИНАКУТА.

— Кинакута в течение какого-то времени управлялась белыми султанами. Долгая история. Потом стала немецкой колонией, — говорит Ави. — Тогда Калимантан еще звался Борнео и входил в голландскую Ост-Индию, а Палаван — как и остальные Филиппины — принадлежал сперва испанцам, потом американцам. Так что это был немецкий оплот в этих краях.

— Немцам всегда доставались самые паршивые колонии, — скорбно замечает Эб.

— После Первой мировой войны Кинакуту передали японцам вместе со множеством других островков дальше к востоку. Все эти острова вместе зовутся Мандатными, потому что Япония управляла ими по мандату Лиги Наций. Во время Второй мировой войны японцы использовали Кинакуту как плацдарм для нападения на голландскую Ост-Индию и Филиппины. Там была база ВМФ и аэродром. После войны Кинакута вновь, как до немцев, обрела независимость. Население — мусульмане и этнические китайцы по краям, анимисты — в центральной части. Власть султана сохранялась всегда, даже под немцами и японцами, которые признавали султана, но отводили ему чисто декоративную роль. На Кинакуте есть запасы нефти, но они оставались непромышленными, пока не появились новые технологии добычи, а цены не взлетели из-за арабского эмбарго. Примерно тогда же на трон взошел нынешний султан. Сейчас он очень богат — не как султан Брунея, который, кстати, приходится ему троюродным братом, — но богат.

— Султан поддерживает вашу компанию? — интересуется Берил.

— Не так, как ты думаешь, — говорит Ави.

— А как? — нетерпеливо спрашивает Том Говард.

— Вот смотрите. Кинакута входит в ООН. Это такое же независимое государство и член мирового сообщества, как Англия или Франция. Причем очень даже независимое благодаря нефти. Форма правления — монархия. Законы издает султан, однако лишь после долгого обсуждения с министрами, которые определяют политику и предлагают законопроекты. В последнее время я много общался с министром связи и телекоммуникаций, помогал ему составить новый законопроект, который касается всех телекоммуникаций, идущих через территорию Кинакуты.

— О господи! — восклицает Джон Кантрелл. Он потрясен.

— Один бесплатный пакет акций мужчине в черной шляпе! — говорит Ави. — Джон Кантрелл разгадал секретный план. Джон, не объяснишь ли, в чем суть, остальным участникам конкурса?

Джон снимает шляпу и проводит рукой по длинным волосам. Потом снова надевает шляпу, вздыхает.

— Ави предлагает создать информационный рай, — говорит он.

По комнате проносится восхищенный гул. Ави ждет, когда он уляжется, и говорит:

— Маленькая поправка. Информационный рай создает султан. Я предлагаю заработать на нем деньги.

Лоуренс Притчард Уотерхауз идет в бой, вооруженный четвертушкой листа британской писчей бумаги, на которой отпечатаны некие слова, делающие ее ПРОПУСКОМ в Блетчли-парк. Фамилию, имя и некоторые другие данные вписал фиолетовой авторучкой какой-то великосветский офицер, слова ВСЕ ОТДЕЛЫ обведены, печать на них размазана в алый поцелуй уличной девки — бездумная небрежность куда более убедительна, чем кропотливая четкость подделки.

Лоуренс огибает усадьбу и выходит на узкую дорожку между основным зданием и кирпичными гаражами (его бабушка и дедушка сказали бы — конюшнями). Самое подходящее место, чтобы выкурить сигарету. Дорожка густо обсажена деревьями. Садящееся солнце еще достаточно высоко, чтобы простреливать через мелкие дефекты в оборонительном периметре горизонта, узкие красные лучи бьют Уотерхаузу в глаза, пока он расхаживает взад-вперед по дорожке. Невидимый луч в нескольких футах над головой золотит незаметную обычно антенну — медную проволоку, протянутую от усадьбы к ближайшему кипарису. Она вспыхивает в точности как паутинка, с которой Уотерхауз развлекался в день своего приезда.

Солнце скоро сядет окончательно, оно уже село в Берлине, как и на большей части адской империи, которую Гитлер выстроил на пространстве от Кале до Волги. Время радистам браться за работу. Радиоволны, как правило, не огибают углов. Это серьезная проблема, если хочешь завоевать мир, который, как назло, круглый, поэтому твои действующие армии — за горизонтом. Однако если ты используешь короткие волны, то информация отражается от ионосферы. Это работает гораздо лучше, когда солнце не забивает атмосферу широкополосным шумом. Вот почему радисты и те, кто их подслушивает (в Британии это Служба Игрек), — существа ночные.

Как заметил сейчас Уотерхауз, усадьба снабжена антенной-другой. Однако Блетчли-парк — большой и жадный паук, чтобы прокормить его, нужна паутина размером с государство. Черные провода, взбирающиеся по стенам зданий, запах и шум телетайпов свидетельствуют, что по крайней мере часть этой паутины — из медной проволоки. Другую часть составляют более грубые материалы, такие как бетон и асфальт.

Распахиваются ворота, на дорожку круто выворачивает зеленый мотоцикл, его два цилиндра трещат так, что у Лоуренса щиплет в носу. Он пропускает мотоциклиста, потом некоторое время идет следом, пока тот не исчезает из виду. Не беда, скоро появятся новые, по мере того как нервная система Вермахта проснется и Служба Игрек начнет ловить ее сигналы.

Мотоциклист проехал в ворота между двумя старыми зданиями. Над воротами небольшой купол с флюгером и часами. Уотерхауз проходит в них и оказывается на зеленом пятачке, сохранившемся, вероятно, от тех времен, когда Блетчли-парк был бесценным бекингемширским поместьем. Слева продолжается ряд конюшен. На крыше, заляпанной птичьим пометом, несколько фронтонных окон. Все здание трепещет от голубей. Прямо напротив — хорошенький тюдоровский домик красного кирпича, единственное отрадное зрелище среди всех этих архитектурных уродов. Справа от него — одноэтажное здание, из которого поступает странная информация — горяче-маслянистый дух телетайпов, хотя стука не слышно, только высокий механический гул.

Открывается дверь конюшни, выходит человек с большой, но явно легкой коробкой. Судя по воркованью, в ней голуби. Голуби, которые живут за фронтонными окнами, не дикие, а почтовые. Носители информации, нити паутины, раскинутой Блетчли-парком.

Уотерхауз направляется к зданию, от которого пахнет машинным маслом, и заглядывает в окно. Вечереет, окна начинают светиться, выдавая информацию немецким самолетам-разведчикам, поэтому во дворе суетится сторож, закрывая тяжелые ставни.

По крайней мере взгляд Уотерхауза улавливает какую-то информацию: по другую сторону окна люди собрались у машины. По большей части они в штатском, и у них давно не было времени на расчески, бритвы и крем для обуви. Эти люди сосредоточены на работе, которая как-то связана с большой машиной. Она состоит из стальных труб, как поставленная на попа кровать. На трубы кое-где надеты металлические барабаны диаметром с тарелку и толщиною примерно в дюйм. От барабана к барабану тянется бумажная лента — метров десять, не меньше.

Один из людей поправляет резиновый приводной ремень на барабане, отступает на шаг и делает знак рукой. Другой щелкает выключателем, и барабаны разом начинают вращаться. Лента скользит через систему. Пробитые в ней дырки несут данные, которые сливаются в одну серую полосу. Лента перематывается так быстро, что как будто растворяется в сером дыму.

Нет, не как будто. Из вращающихся барабанов идет самый настоящий дым. Лента тянется через машину так быстро, что вспыхивает на глазах у Лоуренса и людей в комнате, которые спокойно наблюдают за процессом, словно она горит очень необычно и интригующе.

Если в мире есть машина, способная считывать информацию с такой скоростью, то Уотерхаузу ничего о ней не известно.

Черные ставни захлопываются. В последний миг Уотерхауз успевает заметить еще один агрегат в уголке комнаты: стальную раму с ровными рядами серых цилиндров.

В темноте через двор проносятся два мотоциклиста с выключенными фарами. Уотерхауз некоторое время трусит за ними и попадает из живописного старого дворика в мир корпусов, выстроенных за последние год-два. Они чем-то напоминают здание Пентагона, возведенное Военным Министерством по ту сторону реки от Капитолия, и олицетворяют тупую потребность в пространстве, не пропущенную через какие-либо эстетические и просто человеческие соображения.

Уотерхауз доходит до перекрестка, где, как ему показалось, свернули мотоциклисты, и упирается в стену. Под влиянием порыва он взбирается на нее и усаживается. Отсюда вид не лучше. Уотерхауз знает, что вокруг, в этих корпусах, работают тысячи людей, но не видит никого из них. Указателей тоже нет.

Он по-прежнему пытается разобраться в том, что видел через окно.

Лента бежала так быстро, что задымилась. Нет смысла так гнать ленту, если машина не может считывать информацию с той же скоростью — превращать узор дырочек в электрические импульсы.

Но зачем, если эти импульсы никуда не попадут? Человеческий мозг не в силах воспринимать цепочку букв, мелькающих с такой скоростью. Ни один известный Уотерхаузу телетайп не успеет их напечатать.

Смысл есть в одном случае: если эти люди строят машину. Механический калькулятор. Способный вбирать данные и как-то их обрабатывать. Производить какие-то вычисления — вероятно, связанные со взломом кодов.

Тут Уотерхауз вспоминает ряды одинаковых серых цилиндров в углу комнаты. С торца они похожи на какие-то боеприпасы, но уж слишком гладкие и глянцевые. Уотерхауз понимает, что они выдуты из стекла.

Это вакуумные трубки. Причем их сотни. Больше вакуумных трубок, чем Уотерхауз когда-либо видел в одном месте.

Люди в комнате строят машину Тьюринга!

Коли так, неудивительно, что они спокойно смотрели на горящую ленту. Эта полоска бумаги — технологическая ровесница пирамид — всего лишь вместилище информации. Когда она проходит через машину, информация считывается и превращается в последовательность чисто двоичных данных. Прах еси и в прах возвратишься, информация же переходит из физического плана в математический, в более высокий и чистый мир, где действуют иные законы. Законы, часть которых нащупали доктор Алан Матисон Тьюринг, доктор Джон фон Нейман, доктор Рудольф фон Хакльгебер и некоторые другие, с которыми Уотерхауз общался в Принстоне. Законы, о которых сам Уотерхауз кое-что знает.

Как только вы перевели данные в царство чистой информации, вам нужен лишь инструмент. Плотник работает с деревом и носит при себе ящик — там все, чем меряют, разрезают, сглаживают, соединяют. Математик работает с информацией, ему нужен свой инструментарий.

Эти инструменты создаются, один за другим, уже не один год. Например, компания, выпускающая кассовые аппараты и пишущие машинки — «Электрикал Тилл корпорейшн», — разработала классное устройство, чтобы сводить в таблицы большое количество данных на перфокартах. Преподаватель Уотерхауза в Айове пытался решать дифференциальные уравнения по одному, потом изобрел машину, которая решала бы их автоматически, сохраняя информацию на усаженном конденсаторами барабане и пропуская ее через определенный алгоритм. Располагая достаточным количеством времени и вакуумных трубок, можно построить машину, которая суммирует колонки цифр, другую — чтобы вести каталоги, третью — чтобы расставлять слова по алфавиту. В любом уважающем себя учреждении могли бы стоять такие: чугунные, пышущие жаром махины с эмблемами таких фирм, как ЭТК, «Сименс», «Холлерит», — каждая для своей определенной задачи. В точности как у плотника есть стусло, шиповочная пила и молоток-гвоздодер.

Тьюринг придумал нечто иное, принципиально новое.

Он сказал, что математикам в отличие от плотников нужен только один инструмент. Тьюринг понял, что можно построить метамашину, способную в разных конфигурациях решать любые мыслимые задачи в области информации. Устройство-Протей, способное превращаться в любое устройство, какое только может тебе понадобиться. Как орган, который становится новым инструментом, стоит установить новую комбинацию регистров.

Подробности пока туманны. Это не чертеж настоящей машины, скорее мысленный эксперимент, который Тьюринг поставил, чтобы разрешить абстрактную головоломку из совершенно непрактичного мира чистой логики. Уотерхаузу это прекрасно известно. Однако, сидя на противоударной стене в темном перекрестке Блетчли-парка, он не может избавиться от одной мысли: в машине Тьюринга, если бы она существовала, обязательно использовалась бы лента. Она проходила бы через машину. Несла бы информацию, нужную машине для работы.

Уотерхауз смотрит в темноту и мысленно выстраивает машину Тьюринга. В памяти всплывают другие детали. Лента, как он теперь вспомнил, шла бы через машину Тьюринга не в одном направлении, а скользила туда-сюда. И машина Тьюринга не просто читала бы ленту, она бы стирала метки и добавляла новые. Дырки в бумажной ленте явно не сотрешь. А лента в той машине за окном явно двигалась в одну сторону. Как ни горько Уотерхаузу признавать, рама с трубками, которую он сейчас видел, — не машина Тьюринга. Это что-то попроще, инструмент узкого назначения, как перфосчитыватель Холлерита или барабан Атанасова.

И все же она больше, диковиннее, страшнее, чем все, что Уотерхауз до сих пор видел.

Мимо с ревом проносится ночной поезд из Бирмингема — везет к морю патроны. Как раз когда его грохот затихает вдали, к воротам подъезжает мотоциклист. На то время, пока проверяют документы, мотор смолкает, потом тарахтенье слышится в аллее. Уотерхауз встает на стену и внимательно смотрит, как мотоциклист проносится мимо, к корпусу в паре кварталов от перекрестка. В открытую дверь бьет свет, груз переходит из рук в руки. Дверь закрывается, мотоцикл с треском несется обратно к воротам.

Уотерхауз слезает со стены и в темноте (ночь безлунная) бредет к корпусу. Останавливается перед входом, прислушивается. Потом собирается с духом и толкает деревянную дверь.

Здесь жарко, как в душегубке, окна наглухо закрыты ставнями, машинные запахи мешаются с испарениями человеческих тел. Людей много, в основном женщины за исполинскими пишущими машинками. В приоткрытую дверь Уотерхауз видит, что это помещение — шлюз для бумажных листков, примерно три на четыре дюйма, доставляемых, надо думать, мотоциклистами. У входа их сортируют и складывают в проволочные корзины, потом относят девушкам за исполинскими машинами.

Один из немногих мужчин встает и направляется к Уотерхаузу. Он примерно одних с Лоуренсом лет, чуть за двадцать. На нем форма британской армии. Он держится как распорядитель на свадьбе, который следит, чтобы даже никому не ведомых родственников из других городов встретили честь по чести. Очевидно, военный из него такой же, как из Уотерхауза. Неудивительно, что вокруг столько колючей проволоки и автоматчиков.

— Добрый вечер, сэр. Чем могу служить?

— Добрый вечер. Лоуренс Уотерхауз.

— Гарри Паккард. Рад знакомству. — Он не знает, кто такой Уотерхауз, потому что допущен к «Ультра», а не к «Ультра-Мега».

— Я тоже. Полагаю, вы захотите взглянуть на это. — Уотерхауз протягивает волшебный пропуск.

Паккард внимательно изучает листок, потом фокусируется на особо интересных частностях: подписи в углу, смазанной печати. Война превратила Гарри Паккарда в машину для считывания и обработки бумаг; он выполняет свою обязанность несуетно и спокойно. Потом просит извинить, набирает телефонный номер, с кем-то говорит — судя по выражению лица и позе, с кем-то важным. Уотерхауз не слышит слов за стуком и гудением пишущих машин, но видит удивление и даже растерянность на юношески-открытом, розовом лице Паккарда. Слушая, тот раз или два искоса глядит на Уотерхауза. Потом произносит что-то вежливо-успокоительное и вешает трубку.

— Ладно. Так что вы хотели увидеть?

— Я пытаюсь выяснить в целом, как течет информация.

— Что ж, в таком случае здесь вы в самом начале — в верховьях. Наши истоки — Служба Игрек: военные радиоперехватчики и радисты-любители, которые слушают немцев и поставляют нам это. — Паккард берет из мотоциклетного контейнера листок бумаги и протягивает Уотерхаузу.

Это бланк с прямоугольными рамками наверху. В них вписаны дата (сегодняшняя) и время (два часа назад), а также некоторые другие сведения вроде радиочастоты. Большую часть бланка занимает пустое пространство, на котором торопливыми печатными буквами накарябано:

а перед всем этим две группы по три буквы.

— Это с нашей станции в Кенте, — объясняет Паккард. — Сообщение «Зяблик».

— То есть… от Роммеля?

— Да. Перехват из Каира. «Зяблик» имеет первоочередную срочность, поэтому сообщение лежит наверху.

Паккард ведет Уотерхауза по центральному проходу, между рядами машинисток. Одна девушка только что освободилась, Паккард протягивает ей листок. Девушка кладет бумагу рядом с машинкой и начинает печатать.

Поначалу Уотерхауз решил, что все эти агрегаты воплощают британские представления о том, как надо делать электрические пишущие машинки — размером с обеденный стол, двухсотфунтовая чугунная махина с мотором десять лошадиных сил, за высокими заборами с автоматчиками. Теперь он видит, что это нечто куда более сложное. Вместо валика здесь большая шпулька, на которую намотана бумажная лента — уже, чем та, которая бежала через машину за окном, и без дырочек. Всякий раз, как девушка нажимает клавишу, копируя напечатанную на листе букву, на ленте появляется новая. Но не та, которая стояла на листке.

Буквы на ленте гласят:

EINUNDZWANZIGSTPANZERDIVISIONBERICHTETKEINEBESONDEREEREIGNISSE[28]

— Чтобы получить эти установки, вы должны взламывать код, который меняется каждый день?

Паккард улыбается.

— В полночь. Если задержитесь здесь… — он смотрит на часы, — еще на четыре часа, то увидите, как от Службы Игрек начнут поступать новые сообщения, которые на выходе из Тайпекса дадут полную белиберду, потому что фрицы меняют все свои шифры с двенадцатым ударом часов. Вроде как карета Золушки, которая превращалась в тыкву. Тогда мы анализируем новые перехваты с помощью «Бомб» и определяем новый шифр дня.

— Сколько времени это занимает?

— Если повезет, мы взламываем шифр к двум-трем утра. Чаще после обеда или вечером. Иногда не взламываем совсем.

— Глупый вопрос, но я хотел бы выяснить до конца. Эти Тайпексы, которые выполняют механическую дешифровку, — совершенно не то, что «Бомбы», которые на самом деле взламывают код?

— «Бомбы» по сравнению с Тайпексами — принципиально иной, невероятный уровень сложности, — подтверждает Паккард. — Почти что думающие машины.

— Где они стоят?

— В одиннадцатом корпусе. Но сейчас они не работают.

— Понятно, — говорит Уотерхауз. — До полуночи, пока карета не превратится в тыкву и вам не потребуется взломать завтрашние установки «Энигмы».

— Да.

Паккард подходит к маленькой деревянной дверце в одной из стен корпуса. Рядом с ней — серый офисный лоток с привинченными по краям петлями, в которые продета веревка. Другая веревка висит из закрытой дверцы. Паккард кладет новую расшифровку на груду уже скопившихся на лотке и открывает дверцу. За ней — черный туннель, ведущий из здания.

— Готово, тяни! — кричит он.

— Тяну! — через мгновение отзывается голос. Веревка натягивается, лоток исчезает в туннеле.

— Отправился в тройку, — объясняет Паккард.

— Значит, мне туда же, — говорит Уотерхауз.

Третий корпус всего в нескольких ярдах, за обязательной противоударной стеной. «ОТДЕЛ НЕМЕЦКОЙ АРМИИ» — написано на двери, в отличие от «ФЛОТА», который в четверке. Пропорция мужчин к женщинам здесь значительно выше. В военное время странно видеть в одном помещении столько здоровых, крепких мужчин. Некоторые в форме наземных или воздушных сил, некоторые в штатском, есть даже один флотский офицер.

Середину помещения занимает большой стол в форме подковы, у стены другой, прямоугольный. Все стулья заняты, все, сидящие за столами, погружены в работу. Дешифровки поступают в корпус на лотке и передаются от стула к стулу по некой сложной схеме, которую Уотерхауз может понять только в общих чертах. Кто-то объясняет ему, что «Бомбы» взломали сегодняшний код только в конце дня, и все расшифровки из шестого корпуса поступили в последние два часа.

Уотерхауз решает пока считать этот корпус математическим черным ящиком — сосредоточиться только на информации, которая поступает сюда и отсюда, не вникая во внутреннее устройство. Блетчли-парк в целом тоже своего рода черный ящик — в него поступают случайные буквы, из него — стратегические разведданные, и большинству получателей «Ультра» безразлично его внутреннее устройство. Уотерхауз здесь, чтобы выяснить, существует ли еще один вектор информации, направленный отсюда, скрытый в сигналах телетайпа и поступках союзного командования. И не указывает ли этот вектор на Рудольфа фон Хакльгебера?

Кто бы ни прокладывал воздушный маршрут на подлете к новому аэропорту султана, он явно в сговоре с Кинакутской Торговой палатой. Если вам, как Рэнди Уотерхаузу, посчастливится сидеть у иллюминатора левого борта, вид из самолета будет похож на рекламный буклет.

Густо-зеленые склоны Кинакуты встают из почти неподвижной синевы и тут же взмывают ввысь: горные вершины присыпаны снегом, хотя остров всего в семи градусах от экватора. Сразу понятно, что имел в виду Ави, когда говорил о мусульманском населении по краям и анимистах в центре. Что-то похожее на современный город можно построить только в равнинной части, которая охватывает остров непрерывной, почти плоской полосой — бежевая оправа исполинского изумруда. Она шире всего на северо-восточном краю острова, где широкая пойма главной реки переходит в аллювиальную дельту, на милю-две вдающуюся в море Сулу.

Рэнди перестает считать нефтяные вышки за десять минут до того, как в иллюминаторе показывается город Кинакута. Сверху они похожи на горящие надолбы, сброшенные в прибойную полосу, чтобы остановить морскую пехоту. Самолет снижается; теперь это скорее фабрики на сваях, увенчанные трубами, в которых сжигают попутный газ. Возникает жутковатое чувство, что пилот летит между огненными столбами, способными зажарить «Боинг-777», как голубя, на лету.

Город Кинакута куда более современный, чем все, что можно увидеть в Америке. Рэнди пытался о нем читать, но нашел совсем мало: пару заметок в энциклопедии, несколько мимолетных упоминаний в связи со Второй мировой войной, злые, хотя в целом хвалебные статьи в «Экономист». Пустив в ход изрядно подзабытые навыки межбиблиотечного абонемента, он раскопал в Библиотеке Конгресса единственную книгу, полностью посвященную Кинакуте, и заказал ксерокопию. Это воспоминания очевидца, которых столько появилось после войны, ни разу не переизданные. Читать пока было некогда, и пятисантиметровая стопка страниц мертвым грузом лежит в сумке.

Ни одна из виденных им карт не дает представления о современном городе Кинакута. Все, что было тут во время войны, снесли. Реку направили в новое русло. Гору под названием Пик Элиза срыли, а обломки сгребли бульдозерами в океан, так что получилось несколько квадратных миль суши, большую часть которых занял аэропорт. Взрывы были такими громкими, что вызвали протест со стороны правительств Филиппин и Малайзии, в сотнях миль от Кинакуты. «Гринпис» возмущался, что султан распугивает китов в центральной части Тихого океана. Рэнди ожидал увидеть на месте Кинакуты дымящуюся воронку, но ничего подобного. Остатки Пика Элиза аккуратно замостили и по приказу султана воздвигли на нем Техноград. У тамошних стеклянных небоскребов, как и у остальных в городе, — островерхие крыши. Такими были традиционные здания, которые давно снесены и пошли на строительство насыпи. Единственное архитектурное сооружение, которому на вид больше десяти лет, — дворец султана, но он по-настоящему древний. В окружении голубых стеклянных небоскребов он смотрится вмерзшей в лед красновато-бежевой мошкой.

Как только Рэнди видит дворец, все встает на свои места. Он наклоняется и с риском схлопотать замечание от стюардессы вытаскивает из-под кресла ксерокопию. На первой странице — карта Кинакуты тысяча девятьсот сорок пятого года, дворец султана — точно посередине. Рэнди начинает крутить карту, как запаниковавший водитель — баранку автомобиля. Вот река. Вот Пик Элиза, где у японцев были локаторы и подразделение радиоразведки. Вот бывшее взлетное поле японских Вспомогательных Воздушных Сил Флота. До последнего времени здесь располагался Кинакутский аэродром. Теперь это стайка желтых кранов над синей туманностью железных конструкций, освещенной изнутри белыми созвездиями сварки.

И вдруг что-то совсем из другого мира — клочок изумрудной зелени длиной в пару городских кварталов, обнесенный каменной стеной. У одного края тихий прудик (самолет летит так низко, что Рэнди может сосчитать кувшинки), крохотный синтоистский храм черного камня, бамбуковый чайный домик. Рэнди прижимается носом к стеклу и поворачивает голову, пока изумрудный пятачок не скрывается за высотным домом прямо под крылом самолета. На микросекунду он видит, как в отрытом окне кухни стройная женщина заносит над кокосовым орехом топорик.

Садику место на тысячу миль севернее, в Японии. Когда до Рэнди доходит, что это такое, волосы у него на загривке встают дыбом.

Он сел в самолет два часа назад, в Международном аэропорту Ниной Акино. Рейс задержали, у него было достаточно времени, чтобы рассмотреть попутчиков: трех белых, включая самого Рэнди, и два десятка малайцев (из Кинакуты или с Филиппин). Все остальные пассажиры — японцы. Некоторые, судя по виду, бизнесмены, но большинство — организованная тургруппа, которая прошла в посадочный зал ровно за сорок пять минут до назначенного времени отлета и выстроилась позади девушки с табличкой в руке. Пенсионеры.

Их цель — не Техноград, и не какой-то определенный островерхий небоскреб в деловой части города. Они направляются в японский садик за стеной, разбитый над братской могилой в том месте, где 23 августа 1945 года приняли смерть три с половиной тысячи японских солдат.

Уотерхауз стройными колоннами движется по тихому проулку, щурясь, читает бронзовые таблички на белых каменных домиках:

Поначалу он принимает Йглмский дворец за сельскую промтоварную лавку. Над тротуаром, как боевой таран триремы, нависает эркер, в нем выставлены: безголовый женский манекен в чем-то, связанном, по-видимому, из пряденой стали (дань аскетизму военного времени?), кучка серой грязи с воткнутой в нее лопатой и еще один манекен (относительно новый, втиснутый в самый угол) в форме британского военно-морского флота, с фанерным контуром винтовки в руках.

Неделю назад Уотерхауз нашел в книжной лавке возле Британского музея источенный червями экземпляр «Большой Йглмской Энциклопедии», с тех пор таскает его в портфеле и впитывает по странице-две, как сильнодействующее лекарство. Главенствующих тем — три, они выпирают из каждого абзаца, как Три Схры — из Внешнего Йглма. Две из них — шерсть и гуано, хотя на древнем самобытном йглмском языке они зовутся иначе. Тут имеет место та самая лингвистическая гиперспециализация, которая, как уверяют, есть у эскимосов для снега, у арабов — для песка. «Большая Йглмская Энциклопедия» никогда не использует английские слова «шерсть» и «гуано», кроме как в уничижительном смысле, для грубых подделок, экспортируемых всякими там шотландиями в наглой попытке сбить с толку наивного покупателя. Уотерхаузу пришлось прочесть энциклопедию почти от корки до корки и применить все свои дешифраторские навыки, чтобы методом сопоставления понять, о чем речь.

Теперь он столько о них знает, что поневоле любуется тем, как гордо выставлены напоказ в сердце космополитического города кучка гуано и женщина в шерстяной одежде[29]. Наряд на женщине беспросветно серый, в полном соответствии с йглмской традицией, считающей краски для шерсти порочным шотландским новшеством. Верхняя часть ансамбля — свитер, по виду — валяный. При ближайшем рассмотрении становится ясно, что он связан, как любой другой свитер. Йглмские овцы вывелись путем тысячелетнего массового вымирания в условиях сурового климата. Их шерсть славится густотой, штопорообразным волокном и полной устойчивостью к любому процессу химического распрямления. В изделиях она напоминает войлок, что энциклопедия считает главным ее достоинством, для описания которого существует целый обширный словарь.

На третью тему «Большой Йглмской Энциклопедии» намекает второй манекен в витрине.

К каменной кладке у входа прислонен старикашка в форме добровольных сил местной самообороны. Наряд включает в себя короткие штанишки и толстенные гольфы из определенной разновидности йглмской шерсти, подвязанные под коленями толстой шнуровкой с переплетением на кельтский манер. (Почти на каждой странице энциклопедия повторяет, что йглмиане — не кельты, но изобрели все лучшее, что есть в кельтской культуре.) Такие подвязки — непременный атрибут йглмианина; мужчины носят их под брюками. Обычно на их изготовление идут длинные, тонкие хвосты скрргов, наиболее многочисленных представителей местной фауны. Энциклопедия сообщает, что «С. — мелкие млекопитающие отряда грызунов, семейства мышиных, которые широко распространены на островах. Питаются по преимуществу яйцами морских птиц и способны очень быстро размножаться при наличии этой или другой пищи. Йглмиане восхищаются мужественными зверьками и берут за образец их упорство и жизнестойкость».

Уотерхауз несколько минут курит и разглядывает подвязки. Внезапно манекен шевелится. Уотерхауз думает, что он кренится от налетевшего ветра, но тут понимает, что старичок живой и вовсе не падает, а переступает с ноги на ногу.

Дедуля замечает Уотерхауза, мрачно улыбается и произносит несколько слов на своем языке, который, как уже ясно, еще менее английского приспособлен для передачи стандартным алфавитом.

— Хэлло, — говорит Уотерхауз.

Дедок произносит что-то еще более длинное и сложное. Уотерхауз (сейчас он в своей стихии; мозг извлекает смысл из случайного набора звуков, пользуясь избыточностью сигнала) понимает, что дедуля говорит на английском с сильным местным акцентом, и заданный вопрос звучит: «Из какой части Америки вы приехали?»

— Моя семья много переезжала, — говорит Уотерхауз. — Скажем, из Северной Дакоты.

— А-а, — неопределенно отвечает дедок и плечом наваливается на дверь. Через некоторое время та начинает двигаться, кованые петли зловеще скрипят, поворачиваясь в дюймовых отверстиях. Наконец дверь натыкается на некую непреодолимую преграду. Дедуля по-прежнему удерживает ее всем телом, наклонясь под сорок пять градусов к горизонту. Уотерхауз быстро заскакивает внутрь. Крохотную прихожую украшает скульптурная композиция: две нимфетки колошматят убегающую каргу. Внизу табличка: «Выносливость и Жизнестойкость прогоняют Нужду».

Операция повторяется несколько раз. Каждая следующая дверь легче, но богаче украшена. Как выясняется, первая прихожая была на самом деле четвертой с конца, и проходит немало времени, прежде чем им удается и впрямь проникнуть внутрь Йглмского дворца. К этому времени они настолько углубляются в здание, что Уотерхауз уже почти готов увидеть проезжающий мимо поезд метро. Вместо этого он оказывается в обшитой деревом комнате без окон; хрустальная люстра светит мучительно-ярко, однако ничего толком не освещает. Ноги глубоко уходят в ворсистый ковер. Дальние рубежи комнаты защищены массивным столом, за которым восседает дородная дама. Расставленные там и сям виндзорские стулья черного дерева, несмотря на свою хлипкость, кажутся опасными туземными капканами.

На стенах — масляные полотна. С первого взгляда Уотерхауз разделяет их на те, у которых высота больше длины, и остальные. Высокие картины — это портреты джентльменов, страдающих, судя по всему, тяжелым генетическим дефектом, влекущим изменения формы черепа. Широкие — пейзажи или, не менее часто, марины, все сплошь угрюмые и бесприютные. Йглмские живописцы так любят местную сине-зеленовато-серую краску[30], что накладывают ее лопатой.

Уотерхауз пробивается по зыбучему ворсу ковра к столу. Дама пожимает ему руку и собирает лицо в легкий намек на улыбку. Следует долгий обмен любезностями, из которого Уотерхауз запоминает только: «Лорд Уайдаболот скоро вас примет» и «Чаю?»

На вопрос про чай Уотерхауз отвечает «Да», поскольку ему кажется, что дама (чью фамилию он забыл) не вполне отрабатывает свой хлеб. Она с явным неудовольствием отрывается от стула и пропадает в более глубоких и узких частях здания. Дедуля уже вернулся на свой пост возле двери.

На стене за столом висит фотография короля. Уотерхауз не знал (пока полковник Чаттан осторожно ему не напомнил), что полный титул Его Величества не просто Милостью Божьей король Англии, но М.Б. король Соединенного королевства Великобритании, Северной Ирландии, острова Мэн, Гернси, Джерси, Внешнего и Внутреннего Йглма.

Рядом — фотография поменьше, человека, с которым ему сейчас предстоит встретиться. Энциклопедия, изданная несколько десятилетий назад, лишь вкратце говорит о нем и его семье, так что Уотерхаузу пришлось проделать дополнительные изыскания. Человек на фотографии связан с Виндзорами невероятно запутанным родством, описать которое можно лишь с помощью расширенного набора генеалогических терминов.

Он родился графом Генрихом-Карлом-Вильгельмом-Отто-Фридрихом фон Юберзецензихафенштадтом, но в 1914 году изменил свое имя на Найджел Сент-Джон Глумторпби, лорд Уайдаболот. На фотографии он выглядит до последнего дюйма фон Юберзецензихафенштадтом и абсолютно не затронут черепным дефектом более ранних портретов. Лорд Уайдаболот не связан родством с первоначальными герцогами Йглма, семьей Мур (англизированное название йглмского клана Мнихррг). Этот род пресекся в 1888 году в результате совершенно невероятной комбинации шистосомоза, самоубийств, ран, полученных на Крымской войне, шаровых молний, дефектных пушек, падений с лошади, неправильно законсервированных устриц и внезапных шквалов.

Чай все не приносят, лорд Уайдаболот тоже не слишком торопится разгромить фашистов, поэтому Уотерхауз обходит комнату, делая вид, что интересуется картинами. На самой большой побитые-порубленные римляне несолоно хлебавши выбираются на негостеприимный скалистый берег, а море швыряет им вслед останки разбитых кораблей. На переднем плане — римлянин, не утративший благородства, несмотря на полученную головомойку. Он устало сидит на высоком камне, держа ослабелой рукой сломанный меч, взгляд его устремлен за бурный пролив на сияющий райский остров. Остров густо покрыт высокими деревьями, цветущими лугами и зелеными пастбищами, тем не менее по Трем Схрам в нем угадывается Внешний Йглм. Склоны венчают грозные замки; на светлом, почти карибском берегу реют пестрые знамена защитников, которые (надо полагать) только что хорошенько всыпали римлянам. Уотерхауз не утруждается взглянуть на табличку, он и так знает сюжет: неудачная и, вероятно, апокрифическая попытка Юлия Цезаря распространить власть Рима на Йглмский архипелаг, самая дальняя в географическом смысле и самая опрометчивая из его затей. Сказать, что йглмцы не забыли этого эпизода — все равно что назвать немцев малость обидчивыми.

— Где Цезарь не прошел, чего искать Гитлеру?

Уотерхауз оборачивается на голос и видит невысокого роста Найджела Сент-Джона Глумторпби, лорда Уайдаболота, герцога Йглмского. Уотерхауз вприпрыжку одолевает ковер, чтобы пожать ему руку. Хотя полковник Чаттан и объяснил, как обращаться к герцогу, Уотерхауз сейчас так же не в силах вспомнить все эти светлости и милости, как и воспроизвести на память график герцогского родства. Он решает строить фразы таким образом, чтобы не обращаться по имени и не употреблять местоимений. Это будет занятная игра. Поможет убить время.

— Грандиозная картина, — говорит Уотерхауз. — Впечатляет.

— Вы найдете сами острова не менее замечательными и по той же самой причине, — уклончиво молвит герцог.

Следующий раз Уотерхауз возвращается к действительности уже у герцога в кабинете. Видимо, по дороге происходит рутинный обмен любезностями, но такие вещи не обязательно пропускать через мозг. Предлагают чай. Уотерхауз во второй или третий раз говорит «да», но чай так и не материализуется.

— Полковник Чаттан в Средиземном море, — объясняет Уотерхауз, — и меня прислали вместо него, чтобы я, не теряя времени на обсуждение технических деталей, выразил признательность за щедрое предложение разместиться в замке.

Вот! Ни одного местоимения, ни одной оплошности.

— Не стоит благодарности! — Герцог воспринимает эти слова как оскорбление своему великодушию. Он говорит неторопливым, важным распевом, как человек, который мысленно листает немецко-английский словарь. — Даже не касаясь… моего собственного… патриотического долга… это уже почти… жутко модно… отдавать бравым ребятам… свою буфетную.

— Многие знатные британские семьи внесли вклад в победу над врагом, — соглашается Уотерхауз.

— Располагайтесь… на здоровье! — говорит герцог. — Чувствуйте себя… как дома! Без всякого… стеснения! Устраивайте там… что вам надо! Замок выдержал… тысячи йглмских зим, выдержит… и вас.

— Мы надеемся очень скоро разместить там небольшое подразделение, — любезно сообщает Уотерхауз.

— Можно ли… узнать… чтобы удовлетворить мое собственное… любопытство… какого рода? — Герцог недоговаривает фразу.

Уотерхауз готов к вопросу — готов настолько, что даже делает небольшую паузу, якобы размышляя, можно ли это сказать.

— Вэ-Че-Эр-Пе.

— Простите?

— ВЧРП. Высокочастотная радиопеленгация. Метод, позволяющий засечь удаленную радиостанцию при помощи триангуляции с нескольких точек.

— Я думал… что вам известно… где расположены… все немецкие радиостанции…

— Да, за исключением движущихся.

— Движущихся?! — Герцог сильно морщит лоб, воображая исполинскую станцию — здание, башню и все прочее, — нагруженную на четыре железнодорожных платформы, как Большая Берта, и влекомую по степи украинскими бурлаками.

— Вспомните про подводные лодки, — деликатно говорит Уотерхауз.

— А! — восклицает герцог. — А! — Он откидывается в скрипучем кожаном кресле и мысленно представляет совершенно новую картину. — Они… всплывают и посылают… радиограммы, верно?

— Да.

— А вы… перехватываете и читаете?

— Если бы так! — вздыхает Уотерхауз. — Увы, немцы направили весь свой прославленный математический гений на создание абсолютно невскрываемых шифров. Мы не знаем, что они передают. Однако при помощи радиопеленгации мы можем узнать, откуда они ведут передачу и соответственно проложить курс наших конвоев.

— А.

— Так что мы предполагаем установить на крыше замка большие вращающиеся антенны и разместить там специалистов по радиопеленгации.

Герцог хмурится.

— Предусмотрена ли… надежная защита… от молний?

— Естественно.

— Вы в курсе… что уже в августе… можно ожидать… пургу?

— Сообщения Королевской Йглмской метеостанции дают вполне ясную картину.

— Вот и отлично! — восклицает герцог, расчувствовавшись. — Располагайтесь! И задайте им… перцу!

Судя по всему, союзники намерены уничтожить страны Оси, раздавив их грудой промышленных товаров. Подтверждение этому — пирс в Сиднее, на котором громоздятся ящики и стальные бочки, доставленные морем из Америки, Британии, Индии и гниющие здесь, потому что Австралия еще не придумала, как их переварить. Это не единственный пирс в Сиднейском порту, заставленный до отказа. Однако, поскольку именно он ни на что другое не годен, штабеля здесь громоздятся выше, а сами они старше, ржавее, сильнее изъедены крысами, гуще покрыты коркой морской соли и чаячьего помета.

Между штабелями идет человек, стараясь не перепачкаться в птичьем дерьме. Он в форме майора американской армии, с тяжелым портфелем в руке. Его фамилия Комсток.

В портфеле различные удостоверения личности, документы и письмо из штаба генерала Макартура в Брисбене. Все вышеперечисленное Комстоку пришлось показывать австралийским часовым. Часовые, с винтовками и в пробковых шлемах, попадаются на каждом шагу и, несмотря на дряхлые лета, производят странно внушительное впечатление. Они не понимают ни одного из знакомых майору диалектов английского языка, он не понимает их, но все они могут прочесть то, что написано в бумагах.

Садится солнце, и просыпаются крысы. Майор провел в доках весь день. Он уже насмотрелся на войну и вояк, поэтому знает, что нужное окажется на последнем пирсе, то есть как раз на этом. Если бы он начал с этого конца, оно оказалось бы на противоположном, и наоборот. Тем больше оснований быть внимательным. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом нет текущих бочек с авиационным топливом, он закуривает. Война — это ад, сигареты чуть скрашивают существование.

Сиднейский залив дивно хорош на закате, но Комсток смотрел на него весь день и больше смотреть не может. За отсутствием другого дела он открывает портфель. Там прочитанный роман в бумажной обложке. Еще там папка с пожелтевшими, ломкими осадочными слоями ископаемой летописи, разобрать которую в силах лишь археолог. Это история о том, как Генерал, оставив Коррехидор и добравшись до Австралии в апреле, заказал некое оборудование, как заявку переслали в Америку и долго футболили по бесконечным коридорам военной и штатской бюрократии; как требуемое оборудование изготовили, отгрузили, доставили на корабль; и наконец, некоторые свидетельства тому, что упомянутое судно было в Сиднее семь месяцев назад. Подтверждений, что искомое оборудование с корабля выгрузили, не обнаружилось, но корабли в портах, как правило, разгружаются, и Комсток пока исходит из допущения, что так было и в данном случае.

Докурив сигарету, майор Комсток возобновляет поиски. На некоторых бумагах в папке указаны магические цифры, которыми должны быть помечены нужные ящики; по крайней мере с таким допущением он утром взялся за поиски. Если это не так, то придется начинать сначала и проверять каждый ящик в Сиднейском порту. Для того чтобы прочесть маркировку на ящиках, надо протискиваться в узкую щель между штабелями и счищать с досок въевшуюся грязь. Майор уже перемазался не хуже морпеха на передовой.

Добравшись до конца пирса, он замечает штабель из ящиков одной давности, судя по тому, что соляная корка на них одинаково толстая. Под ними лужи дождевой воды, грубо обструганные доски сгнили. Сверху они покоробились и разошлись от солнца. Где-то на ящиках должны быть номера, но взгляд Комстока цепляет другое. Сердце у него прыгает, как у осажденного пехотинца, увидевшего звездно-полосатый флаг на ветру. Ящики помечены гордыми инициалами компании, в которой Комсток (как и большинство его товарищей по оружию в Брисбене) работал, пока их всех скопом не забрили в армейскую радиоразведку. Буквы выцвели, но он узнал бы их где угодно. Они составляют эмблему, символ, визитную карточку «ЭТК» — «Электрикал Тилл корпорейшн».

Аэропорт стилизован под составленные в ряд малайские общественные дома. Свежепокрашенный телетрап вытягивается, как исполинская минога, и присасывается неопреновым ртом к борту самолета. Пожилые японские туристы не трогаются с мест, оставляя проход бизнесменам и словно говоря: «Идите вперед, те, кого мы тут навещаем, никуда не торопятся».

Пока Рэнди идет по трапу, влага из воздуха и конденсат реактивного топлива в равных пропорциях оседают на его коже. Лицо потеет. По счастью, аэропорт, несмотря на внешнее сходство с малайскими бунгало, внутри не уступает самым современным аэропортам мира. Кондиционированный воздух шибает в голову. Рэнди ставит сумки на пол и минуту стоит, собираясь с мыслями, под исполинской картиной кисти Лероя Неймана[31], изображающей султана во время игры в конное поло. Зажатый возле иллюминатора в коротком и тряском полете, он так и не сходил в туалет, поэтому теперь направляется прямо туда и журчит с такой силой, что из писсуара доносятся тирольские переливы.

Рэнди, абсолютно счастливый, делает шаг назад и замечает человека, отступающего от соседнего писсуара. Это японский бизнесмен, летевший в одном с ним самолете. Месяца два назад Рэнди вообще не смог бы помочиться в его присутствии, а сейчас просто не заметил, что кто-то рядом есть. Для Рэнди всегда было страшной проблемой пописать при посторонних, но недавно он отыскал чудодейственное средство: не воображать себя доминирующей особью, а просто уйти в свои мысли настолько, чтобы не замечать окружающих. Если ты не можешь отлить при чужих, значит, ты чересчур озабочен тем, как занять достойное место в жизни.

— Высматривали строительный участок Министерства информации? — спрашивает бизнесмен. Ему носить темно-серый в мелкую полоску костюм так же естественно, как Рэнди — футболку с пятой конференции хакеров и шорты.

— Ой! — выпаливает Рэнди, злясь на себя. — Совсем забыл, что надо его высматривать.

Оба смеются. Японец виртуозным движением извлекает визитную карточку. Рэнди, чтобы достать свою, приходится лезть в бумажник. Они меняются карточками, как принято в Азии — двумя руками одновременно. Ави заставлял Рэнди отрабатывать этот трюк, пока у того не стало получаться почти правильно. Оба кланяются, отчего в соседних компьютеризированных писсуарах автоматически с грохотом сливается вода. Открывается дверь, входит престарелый нип во главе сребровласого полчища.

Отставной американский сержант Шон Дэниел Макги в своих военных воспоминаниях, фотокопию которых Рэнди таскает в сумке, называет японцев нипами. Это грубая расистская кличка. С другой стороны, все зовут американцев — янки. Назвать японца нипом — то же самое? Или это все равно что назвать китайца китаезой? В многочасовых переговорах, в мегабайтах электронной почты, все без исключения — Рэнди, Ави, Джон Кантрелл, Том Говард, Эберхард Фёр и Берил — время от времени сокращали «японец» до «яп» — точно так же, как они говорят «операционка» вместе «операционная система». Но, разумеется, яп — тоже отвратительная расистская кличка. Наверное, все дело в том, с каким чувством ты это произносишь. Если просто хочешь сказать короче — не кличка. А вот если в тебе клокочет расовая ненависть, чем временами грешит Шон Дэниел Макги, то все совсем иначе.

Данного конкретного японца, согласно карточке, зовут ГОТО Фурудененду («Фердинанд Гото»). Рэнди в последнее время немало бился над организационными схемами некоторых крупных японских компаний и уже знает, что новый знакомый носит загадочный титул вице-президента по особым проектам в «Гото инжиниринг». Еще Рэнди усвоил, что организационные схемы крупных японских компаний — полная туфта, и должность может не значить решительно ничего. Вероятно, куда примечательнее фамилия — та же, что у основателя фирмы.

Карточка Рэнди представляет его как Рэндалла Л. УОТЕРХАУЗА («Рэнди»), вице-президента по развитию сетевых технологий корпорации «Эпифит».

Гото с Уотерхаузом выходят из уборной и идут по пиктограммам с изображением багажа, которые тянутся через весь аэропорт, как хлебные крошки.

— У вас сейчас другое время? — бодро спрашивает Гото, следуя (как предполагает Рэнди) тексту английского учебника. У него приятная внешность и обезоруживающая улыбка. С виду ему за сорок; впрочем, японцы старятся по совершенно иному алгоритму, так что кто его знает.

— Нет, — говорит Рэнди. Как всякий программист, он отвечает на такие вопросы неудачно — коротко и правдиво. Разумеется, Гото на самом деле безразлично, какое у него время. Ави, будь он здесь, использовал бы вопрос по назначению — как начало ни к чему не обязывающей болтовни. До тридцати Рэнди страдал из-за своей неловкости, теперь ему плевать. Очень может быть, скоро он станет ею гордиться. Сейчас, ради общего дела, он решает напрячь какие-никакие светские навыки.

— Я прилетел в Манилу несколько дней назад и успел перестроиться.

— Успешно ли идут ваши дела в Маниле? — отстреливается Гото.

— Да, очень хорошо, спасибо, — врет Рэнди, который уже успел мобилизоваться. — А вы прямиком из Токио?

Улыбка на лице Гото застывает.

— Да.

Это, по сути, покровительственный ответ. Штаб-квартира «Гото инжиниринг» — в Кобе, значит, он никак не мог лететь через Токио. Тем не менее Гото ответил «да», поскольку за время короткой заминки осознал, что говорит с янки, для которого «Токио» означает «Япония» или «откуда вы там взялись».

— Простите, — говорит Рэнди. — Я хотел сказать, из Осаки.

Гото ослепительно улыбается и отвешивает легчайший поклон.

— Да! Я сегодня из Осаки.

На выдаче багажа Уотерхауз и Гото разделяются, обмениваются улыбками на паспортном контроле и вновь сталкиваются на выходе. Кинакутцы в кипенно-белых кителях с золотым шитьем и белых перчатках бросаются на пассажиров, предлагая везти в отель.

— Вы тоже остановились в «Фут Меншн»? — спрашивает Гото. Это самый большой и самый шикарный отель в Кинакуте. На самом деле Гото знает ответ заранее: завтрашние переговоры расписаны, как запуск космического челнока.

Рэнди в нерешительности. К тротуару только что подкатил самый большой «мерседес-бенц», какой он видел в жизни. Стекла автомобиля не просто запотели — по ним буквально ручьями бежит вода. Водитель в ливрее «Фут Меншн» выскакивает наружу, чтобы погрузить в автомобиль мистера Гото и его багаж. Достаточно сделать шаг, и Рэнди мигом домчат до шикарного отеля, где можно будет принять душ, завалиться голым на кровать и смотреть телевизор, потягивая французское вино по сто долларов за бутылку, сходить в бассейн, сделать массаж.

В этом-то, собственно, и проблема. Его уже и так разморило от экваториальной жары. Рано расслабляться. Он на ногах всего шесть или семь часов. Надо работать. Усилием воли он удерживает себя на месте. От натуги его прошибает такой пот, что все в радиусе нескольких метров должно бы окутаться влажной дымкой.

— Очень бы хотелось поехать с вами, но у меня еще пара дел.

Гото понимает.

— Может быть, выпьем вечером по рюмочке.

— Оставьте мне сообщение, — говорит Рэнди.

«Мерседес» трогается с ускорением в семь g, Гото машет рукой из-за тонированного стекла. Рэнди поворачивается на сто восемьдесят, заходит в «Данкин Донатс», где принимают валюты восьми государств, и насыщается. Потом снова выходит наружу и делает едва заметное движение в сторону стоянки. Таксист всем телом бросается вперед и срывает у него с плеча сумку.

— Министерство информации, — говорит Рэнди.

Только время может показать, так ли султанату Кинакута необходимо исполинское сейсмо-вулкано-цунами-термоядерноустойчивое Министерство информации с подземными этажами, наполненное компьютерами и коммутаторами. Однако султану показалось, что это круто. Он пригласил каких-то озабоченных немцев спроектировать здание, и «Гото инжиниринг», чтобы его построить. Разумеется, по части знания природных катастроф японцы кого хошь переплюнут, за исключением, возможно, некоторых народов, которых к строительству не привлечешь по причине полного вымирания. Кроме того, они, как и немцы, кое-что знают о бомбежках.

Разумеется, есть субподрядчики и немерено консультантов. Ави каким-то образом уболтал местных чиновников и отхватил для «Эпифита(2)» жирный заказ на системную интеграцию. Это значит собрать вместе то, что сделали другие, и следить за установкой компьютеров и прокладкой линий.

Дорога к строительному участку на удивление коротка. Город Кинакута не так и велик, а султан проложил достаточно восьмирядных шоссе. Такси проносится по насыпному полуострову, огибает останки пика Элиза, минует два въезда в Техноград и сворачивает на никак не отмеченную дорогу. Внезапно они оказываются в хвосте у пустых самосвалов — японских бронтозавров, с большим и гордым логотипом «ГОТО». Навстречу ползут такие же самосвалы, только полные. Таксист выруливает на правую полосу и с полмили едет мимо колонны, преодолевая подъем — у Рэнди один раз закладывает уши. Дорога проложена в ущелье. Вскоре ее стискивают головокружительные зеленые склоны, которые, как губка, пропитаны вечным туманом. Сквозь дымку иногда проблескивают яркие краски — цветы или птицы, Рэнди сказать не может. Контраст между мглистой зеленью и дорогой, разъезженной шинами размером со средний дом, ошеломляет. Невозможно понять, где ты.

Такси останавливается. Шофер повернулся и смотрит выжидательно. В первый миг Рэнди думает, что тот сбился с дороги и ждет указаний. Дальше дороги нет. Посреди мглистого леса, как по волшебству, раскинулась автостоянка. Рэнди видит современные вагончики с логотипами японских, американских, немецких фирм, десятка два легковушек и несколько автобусов. Все признаки крупного строительства налицо, плюс несколько дополнительных, скажем, над мусорным контейнером дерутся два сексуально озабоченных самца мартышки. Нет только самого котлована. Просто стена джунглей в конце дороги, такая зеленая, что кажется почти черной.

— Вас подождать? — спрашивает таксист.

Рэнди смотрит на счетчик и быстро пересчитывает местные деньги в доллары. Получается, что поездка обошлась ему в десять центов. «Да», — говорит он и вылезает из машины. Довольный таксист откидывается на спинку сиденья и закуривает.

Рэнди стоит и некоторое время смотрит на вход в пещеру, отчасти потому, что зрелище того стоит, отчасти потому, что из устья веет приятным холодом. Потом идет через стоянку к вагончику с надписью «Эпифит».

Там сидят три молодые кинакутки, которые видят его впервые, тем не менее отлично знают, кто он такой, и всячески демонстрируют свою радость. Для защиты от арктической стужи кондиционеров у них поверх белых блузок накручены длинные куски цветастой материи. Все они — воплощение деловитости и расторопности. По всей Юго-Восточной Азии Рэнди встречает девушек, которым бы возглавлять «Дженерал Моторс» или что-нибудь в таком роде. Они быстро сообщают о его прибытии по рациям и сотовым, извлекают на свет сапоги, каску, мобильник, все — с его фамилией. Через пару минут дверь вагончика открывает молодой кинакутец в каске и грязных сапогах, представляется Стивом и ведет Рэнди ко входу в пещеру. Вглубь уходит дощатый пешеходный настил, освещенный цепочкой зарешеченных фонарей.

Первые метров сто они идут по совершенно прямой штольне шириною в два самосвала и пешеходную дорожку. Рэнди ведет рукой по стене. Она грубая и пыльная, а не гладкая, как в природной пещере. Заметны свежие следы буров.

Эхо подсказывает, что впереди что-то изменится, и вскоре Стив выводит Рэнди в собственно пещеру. Она так велика, что десяток исполинских самосвалов может стоять в круг, одновременно загружаясь породой. Рэнди поднимает глаза, ища кровлю, однако видит лишь голубоватые огни, как в спортзале, метрах в десяти над головой. Дальше — мгла.

Стив отправляется кого-то искать. Рэнди остается один и пробует сориентироваться. На это требуется определенное время.

Стены частью естественные гладкие, частью — грубые. Это те места, где инженеры задумали расширить пещеру, а проходчики осуществили их замысел. Соответственно отдельные участки пола тоже гладкие и не совсем ровные. Местами его пробурили и взорвали, чтобы сровнять, местами досыпали щебенкой.

Главное помещение выглядит почти законченным. Здесь разместятся офисы Министерства информации. Две другие пещеры, глубже в горе, еще расширяют. В одной будет генераторная, в другой — системный блок.

Из бокового отверстия выходит пухлый блондин в белой каске — Том Говард, вице-президент компании «Эпифит» по системным технологиям. Он снимает каску, машет Рэнди и подзывает его рукой.

Туннель, ведущий в системное помещение, достаточно большой, чтобы по нему проехала легковая машина, хотя не такой гладкий и ровный, как главная штольня. Почти всю его ширину занимает ленточный транспортер, нагруженный влажной серой породой. По сложности и цене он так же далеко ушел от обычного транспортера, как тактический истребитель F-15 «Игл» от биплана времен Первой мировой. Рядом с ним можно говорить, но невозможно слушать, поэтому Том, Рэнди и кинакутец, назвавшийся Стивом, метров сто идут молча, пока не оказываются в следующей выемке.

Здесь мог бы разместиться небольшой одноэтажный дом. Транспортер идет через середину пещеры и пропадает в следующем отверстии — порода ползет из дальних недр горы. Разговаривать за грохотом по-прежнему невозможно. Пол залит бетоном, через каждые несколько метров торчат трубки, из которых свешиваются оранжевые провода — оптоволокно.

В стене есть еще отверстие — видимо, от этой пещеры ответвляются несколько боковых. Том ведет Рэнди туда и почти сразу предостерегающе берет за локоть: впереди пятиметровый колодец, вниз уходит деревянная лестница.

— То, что ты сейчас видел, — главная коммутаторная, — говорит Том. — Когда ее закончат, получится самый большой маршрутизатор в мире. В соседних комнатах мы разместим компьютеры и систему хранения. По сути — самый большой в мире RAID с большим-пребольшим кешем.

RAID означает избыточный массив недорогих дисков — способ надежно и дешево хранить большое количество информации. Как раз то, что нужно для информационного рая.

— Мы пока еще расширяем соседние помещения, — продолжает Том, — и кое на что там наткнулись. Думаю, тебе будет интересно. — Он поворачивается и начинает спускаться по лестнице. — Ты знаешь, что в войну у японцев здесь было бомбоубежище?

У Рэнди в кармане — отксеренная карта из книги. Он вынимает ее и подносит к лампочке. Разумеется, высоко в горах отмечен «ВХОД В БОМБОУБЕЖИЩЕ И КОМАНДНЫЙ ПУНКТ».

— И командный пункт? — спрашивает Рэнди.

— Ага. Откуда ты знаешь?

— Межбиблиотечный абонемент, — отвечает Рэнди.

— Мы не знали, пока не попали сюда и не нашли старую электропроводку. Ее пришлось убирать, чтобы проложить нашу.

Рэнди начинает спуск.

— Колодец был засыпан камнями, — говорит Том, — но мы видели, что вниз тянутся провода и, значит, внизу что-то есть.

Рэнди нервно глядит наверх.

— Засыпан камнями? Тут что, был обвал?

— Нет, — отвечает Том, — его завалили японцы. Десятки наших рабочих две недели разбирали камни вручную.

— И куда вели провода?

— К лампочкам, — говорит Том. — Обычная электропроводка — не линии связи.

— Тогда что они хотели здесь спрятать? — спрашивает Рэнди. Он уже на нижних ступенях и видит пещеру размером примерно с комнату.

— Сейчас увидишь. — Том щелкает выключателем.

Пещера примерно с гараж на одну машину. Пол ровный, гладкий. У стены — деревянный стол, стул и шкаф, все в пятидесятилетней серовато-зеленой плесени. И еще металлический ящик, покрашенный защитной краской, с японскими иероглифами на крышке.

— Я его взломал, — говорит Том. Он подходит к ящику и откидывает крышку. Внутри, до самого верха, книги.

Рэнди смотрит ошалело.

— А ты думал — золотые слитки? — смеется Том.

Рэнди садится на пол, обхватывает колени и, раскрыв рот, смотрит в ящик.

— Тебе плохо? — спрашивает Том.

— Тяжелое, тяжелое дежа-вю, — говорит Рэнди.

— От этого?

— Да, — отвечает Рэнди. — Я их уже видел.

— Где?

— У бабушки на чердаке.

Бобби Шафто и его товарищи выехали прокатиться с ветерком.

По Италии.

Италия! Охренеть можно! Что творится?

Не его ума дело. Его дело расписано во всех мелочах. Так подробно пришлось объяснять, потому что в этом во всем нет ни хрена смысла.

В доброе старое время на Гуадалканале командир говорил ему: «Шафто, уничтожь этот дот», — и дальше Шафто был сам себе хозяин. Мог идти, бежать, ползти. Мог подкрасться с ранцевым подрывным зарядом или стоять в сторонке и поливать точку из огнемета. Не важно, лишь бы достичь цели.

Цель нынешней миссии выше разумения Бобби Шафто. Его, лейтенанта Еноха Роота, трех других морпехов, включая радиста, и трех друзей из английских ВДВ будят посреди ночи и гонят в последний мальтийский док, еще не уничтоженный люфтваффе. Там ждет подлодка. Они забираются внутрь и часа так двадцать четыре режутся в карты. Идут все больше на поверхности, где подлодки развивают намного большую скорость, хотя иногда погружаются — видимо, так надо.

Когда их следующий раз выпускают на плоский верх субмарины, снова глухая ночь. Они в бухточке у каменистого, изрезанного берега — это все, что Шафто может разглядеть в лунном свете. Их ждут два грузовика. Команда открывает люки в палубе субмарины, начинается разгрузка. В первый грузовик земляки из МПФ США забрасывают мешки с мусором. Тем временем друзья из британских ВДВ вытащили из другого отсека субмарины ящики и что-то собирают во втором грузовике с помощью гаечного ключа и крепких словечек. Собранный агрегат накрывают брезентом раньше, чем Шафто успевает хорошенько его рассмотреть, но, судя по виду, это такая штука, которую предпочтительно направлять от себя.

Два чернявых усача слоняются по берегу, курят и препираются с капитаном подлодки. После разгрузки им отдают несколько ящиков. Чернявые вскрывают два ящика на пробу и, по-видимому, остаются довольны.

До сих пор Шафто не знает даже, на каком они материке. Когда он увидел берег, то решил, что в Северной Африке. Глядя на чернявых, решает, что в Турции.

Наконец встает солнце, и Шафто (лежа в кузове едущего грузовика на мешках с мусором и выглядывая из-под брезента) видит дорожные указатели и церкви. Испания или Италия. Наконец мелькает указатель «ROMA». Значит, Италия. Стрелка направлена прочь от встающего солнца, значит, они к югу или юго-востоку от Рима. Кроме того, они южнее какого-то Неаполя.

Однако Шафто не слишком часто выглядывает наружу. Это не поощряется. Водитель грузовика болтает по-местному, порой он останавливается перекинуться с кем-нибудь парой слов. Иногда разговор похож на дружеский треп. Иногда — на спор по поводу правил дорожного этикета. Иногда он более тихий. Постепенно до Шафто доходит, что водитель дает взятки на блокпостах. Это что ж такое? Два грузовика вражеских солдат, укрытых всего-навсего брезентом, преспокойно едут через воюющую страну? Страну, где у власти фашисты? Какая халатность!.. Ему хочется вскочить, отбросить брезент и сделать итальяшкам втык. Чтоб хорошенько выскребли здесь все зубной щеткой! Вконец разболтались. Нипы, что ни говори, уж если объявляют войну, то по крайней мере воюют без дураков.

Ладно, хрен с ними, с итальянцами, пусть живут. Вправлять им мозги было бы нарушением приказов, которые Шафто помнил назубок, пока мысль, что они и впрямь едут по вражеской территории, не вышибла у него из башки все остальное. И если бы эти приказы не исходили непосредственно от полковника Чаттана, Бобби им не поверил бы.

Они встанут лагерем и будут довольно долго играть в карты. Радисту тем временем скучать не придется. Эта фаза операции должна продлиться примерно неделю. В какой-то момент их постараются уничтожить немцы или, может быть, итальянцы, если вдруг раскачаются. Когда это случится, они должны будут послать радиограмму, сжечь лагерь, выехать на такое-то поле, которое сойдет за аэродром, и ждать, пока их заберут британские летчики.

Шафто поначалу не поверил ни одному слову — решил, что это такой британский юмор, подначка для начала разговора. Он вообще плохо понимает англичан, поскольку (по его личным наблюдениям) у них и у американцев несколько разное представление о юморе. Говорят, юмор еще есть у некоторых жителей Восточной Европы, но Шафто ни с кем из них не знаком, и потом им сейчас скорее всего не до смеха. Так или иначе, трудно понять, всерьез англичанин или подкалывает.

Все предположения, что это розыгрыш, рассеиваются после выдачи оружия. Для организации, чья цель — убивать, армия выдает его исключительно неохотно. А если и выдает, то полное говно. Морпехи сами выписывают себе «томми» из Америки: начальство хочет, чтобы они убивали, но не дает из чего!

Однако подразделение 2702 — совсем другая песня. Даже рядовым раздают «томпсоны». А на случай, если кто-то еще не поверил в серьезность задания, — ампулы с цианидом. Последний скепсис развеивает лекция полковника Чаттана о том, как правильно застрелиться. («Удивительно, сколько вполне толковых ребят запарывают эту внешне простую процедуру».)

Теперь до Шафто доходит, что у приказов есть невысказанное примечание: да, кстати, если какие-нибудь итальянцы, которые на самом деле заправляют в Италии, настоящие всамделишные фашисты, с которыми мы воюем, если кто-нибудь из них вас заметит и почему-либо захочет сорвать наш маленький план (понимать который вам вовсе не обязательно) — непременно убейте их. А если не получится, пожалуйста, убейте себя, поскольку вы наверняка справитесь с этим лучше фашистов. И не забудьте лосьон для загара!

Вообще-то задание Шафто скорее по душе. Уж во всяком случае, здесь не хуже, чем на Гуадалканале. Что сбивает с толку (думает он, поудобнее устраиваясь на мешках с загадочным мусором и выглядывая из-под брезента), так это полное непонимание цели.

Ребята из взвода то ли все убиты, то ли нет; Шафто вроде бы по-прежнему слышит крики, но их трудно различить за гулом прибоя и несмолкающим треском очередей. Тут до него доходит, что кто-то наверняка жив, иначе зачем бы нипам стрелять.

Он ползет к тому концу бревна, который ближе к пулемету, делает несколько глубоких вдохов, привстает и прыгает через бревно! Теперь он явственно видит устье пещеры, лисий хвост огня разрезан в мозаику противогранатной сеткой. Все на удивление тихо. Шафто оглядывается и видит неподвижные тела.

Черт! Живых на берегу нет, японцы просто расстреливают боезапас, чтобы не вытаскивать ленту. Шафто морпех, он понимает.

Дуло разворачивается — его засекли. Он как на ладони. Можно нырнуть в листву, но нипы прочешут ее огнем, и ему все равно крышка. Бобби Шафто расставляет ноги, наводит на пещеру кольт сорок пятого калибра и жмет на курок. Ствол пулемета смотрит в точности на него.

Но не стреляет.

Кольт щелкает. Магазин пуст. Все тихо, слышны только гул прибоя и крики. Шафто убирает кольт, выхватывает револьвер.

Кричат незнакомым голосом.

Имперский морской пехотинец выскакивает из пещеры, на уровне глаз Шафто. Правый зрачок Бобби, мушка и нип оказываются на одной линии. Шафто успевает дважды нажать на курок и почти наверняка попадает.

Имперский морской пехотинец запутывается в противогранатной сетке и падает Шафто под ноги.

Через мгновение из пещеры выпрыгивает второй — даже не с криком, а с каким-то бессвязным всхлипом.

Он неудачно прыгает и ломает голень — Шафто слышит хруст. Тем не менее нип бежит к морю, нелепо припадая на сломанную ногу. На Шафто он даже не смотрит. Кровь хлещет у него из шеи и плеч. Видно, как на бегу болтаются куски мяса.

Бобби прячет револьвер в кобуру. Надо бы сорвать с плеча винтовку и пристрелить нипа, но он слишком ошарашен.

Что-то красное мелькает в устье пещеры. Шафто поднимает глаза, но не может ничего разобрать в зрительном шуме джунглей.

Снова мелькает что-то красное, раздвоенное, как язык у рептилии.

Движущийся кусок живых джунглей вываливается из пещеры и чешет по склону вниз, сминая верхушки растений.

Оно на берегу. Шпарит на четырех лапах, низко к земле. На мгновение замирает и поводит языком в сторону имперского морского пехотинца, который вприскочку ковыляет через прибойную полосу ярдах в пятидесяти впереди.

Песок взметается, как дым из-под горящих шин гоночного автомобиля. Ящер покрывает расстояние до нипа в одну, две, три секунды, хватает его под колени, валит в прибой. Тащит покойника на берег. Укладывает рядом с мертвыми американцами, обходит раза два и начинает есть.

— Сержант! Приехали! — зовет рядовой Фланаган. Еще не проснувшись, Шафто отмечает, что голос у рядового Фланагана спокойный, значит, на них не напали.

Шафто открывает глаза в тот самый миг, когда с открытого кузова срывают брезент, и видит над собой голубое итальянское небо, разорванное по краям ветками деревьев.

— Бля! — говорит он.

— Чего такое, сержант?

— Я всегда так говорю, когда просыпаюсь, — отвечает Шафто.

Как раз когда Лоуренс Притчард Уотерхауз сходит с поезда, какой-то гад выплескивает ему в лицо ведро соленой воды со льдом. Мерзавцев много, водяная канонада продолжается без остановки. Тут он понимает, что никого рядом нет. Это просто неотъемлемое свойство местной атмосферы, как туман в Лондоне.

Лестница на виадук, ведущий к зданию вокзала, защищена стенами и крышей, так что получается исполинская органная труба, она резонирует в инфразвуковом диапазоне от ударов воды и ветра. Как только Уотерхауз вступает на лестницу, в лицо перестает хлестать, и он может уделить должное внимание феномену.

Влага и воздух взбиты штормом в пену, лишенную явных закономерностей. Микрофон, подвешенный в воздухе, зарегистрировал бы белый шум — полное отсутствие информации. Однако шум, ударяя в длинную трубу лестницы, вызывает физический резонанс, который ухо Лоуренса воспринимает как низкий гул. Труба извлекает закономерность из шума! Эх, сюда бы Алана!

Уотерхауз голосом подбирает интервалы к основному тону: октаву, квинту, кварту, большую терцию и так далее. Каждый из этих звуков вызывает в трубе больший или меньший резонанс. Это звукоряд медных духовых инструментов. Ему удается сносно воспроизвести сигнал горниста. Получается вполне узнаваемая побудка.

— Как мило!

Уотерхауз стремительно оборачивается. За его спиной дама втаскивает на лестницу саквояж размером с тюк сена. Она немолода и сложена, как шкаф. Несколько секунд назад, в поезде, у нее на голове был пышный городской перманент. Соленая вода сбегает по лицу и шее под плотное платье серой йглмской шерсти.

— Мэм, — говорит Уотерхауз и втаскивает саквояж на лестницу. Они оба вместе с багажом оказываются на узком крытом мосту, ведущем через пути к вокзалу. В боковых стенах — окна; Уотерхауз смотрит через струящуюся по стеклам полудюймовую толщу влаги на Атлантический океан, и ему плохеет. Океан — в нескольких метрах и явно хочет подобраться еще ближе. Возможно, это обман зрения, но кажется, что волны вздымаются вровень с мостом, хотя до земли не меньше двадцати футов. Каждая весит не меньше, чем все товарные составы Великобритании, вместе взятые. Хочется рухнуть плашмя и стравить. Лоуренс зажимает уши.

— Вы — музыкант? — спрашивает дама.

Уотерхауз оборачивается. Дама внимательно оглядывает его форму, ища знаки отличия, потом поднимает лицо и улыбается, как добрая бабушка.

В этот миг до Уотерхауза доходит, что она — немецкая шпионка. Мама родная!

— Только в мирное время, мэм, — говорит он. — Сейчас люди с хорошим слухом нужны для другого.

— А! — восклицает дама. — Так вы слушаете?

Уотерхауз улыбается.

— Пип! Пип! — говорит он, изображая радар. (Вообще-то речь о радиопеленгаторе. Как-то Алан увидел это слово с опечаткой — радиопедератор, и с тех пор, услышав его, начинает неудержимо каламбурить.)

Дама в восхищении.

— Меня зовут Харриет Йррт. — Она протягивает руку.

— Хью Хьюз.

— Очень приятно.

— Взаимно.

— Вам, вероятно, надо будет где-то остановиться. — Дама притворно краснеет. — Простите. Я лишь предположила, что вам на Внешний.

Внешний означает Внешний Йглм. Сейчас они на Внутреннем.

— Вы совершенно правы, — отвечает Уотерхауз.

Как все другие географические названия на Британских островах, сочетания Внутренний и Внешний Йглм — историческое недоразумение, восходящее корнями к какому-то древнему и, вероятно, забавному эпизоду. Внутренний Йглм по-настоящему даже не остров — он связан с материком песчаной косой, заливаемой приливом; теперь здесь дамба, по которой проложены шоссе и железнодорожные рельсы. Внешний Йглм отстоит от Внутреннего на двадцать миль.

— Мы с мужем держим небольшой пансион, — говорит миссис Йррт, — и будем очень рады, если вы у нас остановитесь.

Так Уотерхауз оказывается у Йрртов. Вместе с мистером и миссис Йррт он проводит весь вечер у единственного источника тепла — угольного тостера, вмурованного на место камина. Время от времени мистер Йррт открывает дверцу и подсыпает щепотку угля. Миссис Йррт носит еду и тянет из Уотерхауза секретные сведения. Она примечает его слегка асимметричную походку и выясняет, что он болел полиомиелитом. Он органист, а у них в гостиной есть фисгармония — она упоминает об этом.

Первый раз Уотерхауз видит Внешний Йглм в шпигат. Собственно, он даже не знает, зачем этот шпигат нужен, кроме как чтобы туда блевать. Еще до отплытия команда парома подробно проинструктировала его и полдюжины остальных пассажиров насчет блева. Суть состояла в том, что, если перегнуться через борт, вас наверняка смоет волной; лучше встать на четвереньки и целить в шпигат. Однако чаще он видит в отверстие не воду, а какую-нибудь далекую точку на горизонте, или чаек в небе, или отчетливый трезубый силуэт Внешнего Йглма.

Зубья, называемые Схры, это базальтовые останцы. Поскольку идет Вторая мировая война, а Внешний Йглм ближе всего к Битве за Атлантику, сейчас они усеяны антеннами и белыми пунктами радиосвязи. Есть и четвертая Схра, поменьше, ее легко принять за обычный холм. Она высится над единственным портом Внешнего Йглма (он же единственное поселение на острове, если не считать военно-морскую базу в противоположном конце). Четвертую Схру венчает замок, номинально принадлежащий Найджелу Сент-Джону Глумторнби-Уайдаболоту — новая штаб-квартира подразделения 2702.

Весь город можно обойти за пять минут. Разъяренный петух гоняет по главной улице заморенную овцу. На Схрах лежит снег, здесь же это просто серое крошево, неотличимое от мостовой, пока в него не наступишь и не упадешь копчиком. Энциклопедия все пишет с большой буквы: Город, Замок, Гостиница, Паб, Пристань. Уотерхауз посещает Сортир, дабы избавиться от последствий качки, и выходит на Улицу. Подъезжает Автомобиль, он же Такси. Уотерхауз садится и по пути мимо Парка замечает Памятник (древние йглмиане колошматят окаянных викингов). Перехватив его взгляд, Водитель сворачивает в Парк, дабы показать скульптуру во всей красе.

Это одна из тех многофигурных композиций, которые несут в себе целый рассказ, и занимает соответствующую площадь. Пьедестал вырублен из местного базальта и покрыт с одной стороны письменами, в которых Уотерхауз по картинкам в энциклопедии узнает йглмские руны. На непросвещенный взгляд они выглядят бессмысленной последовательностью рубленных Х-ов, I, L, прямых и перевернутых V, дефисов и звездочек. Однако это неиссякаемый источник гордости для…

— Мы не покорились римлянам с их Юлием Цезарем, — говорит таксист, — и алфавит их не приняли.

«Большая Йглмская Энциклопедия» посвятила рунам пространную статью. Автор берет настолько воинственный тон, что читать почти физически больно. «Вопреки измышлениям английских исследователей, обычай йглмиан избегать на письме плавных линий и закруглений не только не свидетельствует о дикости, но придает начертанию особую строгую красоту. Это исключительно функциональный способ письма для местности, где после уничтожения англичанами лесов подавляющая часть образованного грамотного сословия страдает хроническим обморожением».

Чтобы получше рассмотреть композицию, Уотерхауз опускает мутное стекло. Холодный ветер в лицо окончательно прогоняет морскую болезнь; у него даже мелькает мысль, как бы войти в контакт со Шлюхой.

Тут он, увы, соображает, что Шлюха, если у нее есть хоть капля мозгов, — на противоположной стороне острова, там, где военно-морская база.

— А это кто сбоку? — спрашивает Уотерхауз, указывая на угловую часть композиции, где жалкая, растоптанная личность в железном ошейнике с обрывком цепи трусливо взирает на лихую сечу, учиненную дюжими йглмскими молодцами. Уотерхауз знает ответ, но соблазн спросить слишком велик.

— Кха! — Таксист как будто откашливает мокроту. — Думаю, он с Внутреннего Йглма.

— Конечно.

Беседа разбередила в таксисте мстительную злость, которую можно остудить только быстрой ездой. К замку ведет обледенелый серпантин с десятком смертельно опасных поворотов. Уотерхауз рад, что не идет пешком, но от стремительных виражей на скользкой дороге его снова укачивает.

— Кха! — говорит таксист после десятиминутного молчания (к этому времени три четверти подъема уже позади). — Они римлян чуть не поклонами встречали. Перед викингами стелились. Не удивлюсь, если сейчас там немцы!

— Кстати, — перебивает Уотерхауз. — Остановитесь, пожалуйста. Дальше я пойду пешком.

Таксист обескуражен, но сдается, когда Уотерхауз объясняет, что в противном случае придется долго чистить салон, и даже завозит вещмешок на Схру и оставляет на вершине.

Подразделение 2702 в лице Лоуренса Притчарда Уотерхауза, ВМФ США прибывает в замок пятнадцатью минутами позже. По дороге он успевает еще раз повторить свою легенду, чтобы войти в образ. Чаттан предупредил, что в замке будут слуги, которые все видят и обо всем судачат. Проще всего было бы отослать их на материк, но это значит обидеть герцога, благородно предоставившего замок вместе с прислугой. «Вам придется, — сказал Чаттан, — выработать модус вивенди». Уотерхауз посмотрел в словаре, что это означает «образ жизни», и согласился.

Замок — груда обломков размером с Пентагон. С подветренной стороны имеются крыша, электропроводка и прочее украшательство вроде дверей и окон. В этой части замка (других Уотерхауз пока осмотреть не успел) можно забыть, что ты на Внешнем Йглме, и воображать себя в более зеленых и благодатных краях вроде Горной Шотландии.

На следующий день он вместе с дворецким, Гхнксом, делает вылазку в прочие части здания и, к своей радости, обнаруживает, что попасть туда можно не иначе как через двор: все внутренние переходы замурованы, чтобы остановить сезонную миграцию скрггов, юрких длиннохвостых зверьков, которые считаются символом острова. Сегментация, при всех своих неудобствах, хороша с точки зрения секретности.

И Уотерхауз, и Гхнкс облачены в дубовые одежды из натуральной йглмской шерсти, у дворецкого при себе гальванический люцифер. Это нечто весьма древнее. Когда Уотерхауз вынимает флотский фонарик, Гхнкс (ему самому лет сто) только снисходительно улыбается. Тихим голосом, словно заглаживая серьезное нарушение этикета, он объясняет, что гальванический люцифер несравненно лучше, поэтому дальнейший разговор о фонарике только доставит всем лишнее смущение. Он ведет Уотерхауза в особую каморку сразу за кладовкой, расположенной через одно помещение за комнатой, которая непосредственно примыкает к буфетной. Каморка предназначена исключительно для гальванического люцифера и всего, что к нему прилагается. Сердце устройства составляет дутая сферическая колба объемом примерно с галлонную кружку. Гхнкс, у которого то ли гипотермия, то ли болезнь Паркинсона на ранней стадии, прилаживает к шару стеклянную воронку. Снимает с полки оплетенную бутыль. На бутыли надпись: «ЦАРСКАЯ ВОДКА», внутри плещется ярко-оранжевая жидкость. Гхнкс вынимает притертую стеклянную пробку, обнимает бутыль, наклоняет ее вперед, и оранжевая жидкость через воронку булькает в сферическую колбу. Попадая на стол, она прожигает в нем новые дыры вдобавок к тысячам старых. От них поднимается что-то очень похожее на дым и страшно едкое. У Лоуренса начинает першить в легких.

Гхнкс выстругивает электрод из цельного куска графита. В колбу с царской водкой опущены аноды, катоды и прочее, все это на зажимах из чистого золота. От колбы тянутся толстые провода в асбестовой обмотке ручного плетения. Они уходят в рабочую часть гальванического люцифера — медную миску, закрытую линзой Френеля, как на маяке. Выстругав электрод нужных размера и формы, Гхнкс заталкивает его в боковое отверстие миски и небрежно щелкает франкенштейновским рубильником. Искра вспыхивает на контактах, как шутиха.

В первый миг Уотерхауз думает, что стена рухнула и прямо на них светит солнце. Однако Гхнкс просто включил гальванический люцифер и теперь поворачивает бронзовый винт, так что скоро свет становится в десять раз ярче. Пристыженный Уотерхауз прячет фонарик в пижонский чехол на поясе и первым выходит из комнаты. Гхнкс идет следом. Уотерхауз чувствует на затылке жар гальванического люцифера. «Старушка будет светить часа два», — важно сообщает Гхнкс.

Им и впрямь удается выработать модус вивенди: Уотерхауз ногой открывает старую дверь, Гхнкс из соседнего помещения обводит комнату лучом света, как огнеметом, отчего скрргы десятками и сотнями с писком пускаются наутек. Уотерхауз осторожно забирается внутрь, обычно перелезая через обломки крыши или верхнего этажа, и быстро осматривается, прикидывая, сколько нужно сил, чтобы приспособить это помещение для более эволюционно развитых организмов.

Ползамка в разное время сгорело при пожарах, учиненных берберийскими пиратами, молниями, Наполеоном и курением в постели. Берберийские пираты потрудились основательнее других (возможно, просто хотели согреться), а может, в этой части замка у стихий было больше времени довершить начатое огнем. Так или иначе, Уотерхауз находит место, где не очень много придется разгребать и где с помощью брезента и досок можно быстро выгородить нужную площадь. Это помещение в прямо противоположной стороне от жилой части замка, то есть открыто зимним штормам, зато скрыто от любопытных взглядов прислуги. Уотерхауз измеряет его шагами, потом возвращается к себе, оставив Гхнкса разбирать гальванический люцифер.

Он составляет план будущих работ, пустив в ход дотоле невостребованные инженерные навыки. Затем пишется заявка на материалы, которая, естественно, включает в себя множество цифр: 100 8' 2×4 и так далее. Уотерхауз переписывает все это словами: сто восьми футовых два на четыре. Это можно понять превратно, поэтому он формулирует иначе: СТО ДОСОК ДВА НА ЧЕТЫРЕ ДЮЙМА ДЛИНОЙ ВОСЕМЬ ФУТОВ.

Потом вынимает листок, похожий на бухгалтерскую ведомость, разделенный вертикальными линиями на графы по пять колонок. В эти колонки переписывает сообщение:

[32]

и так далее. Он использует только каждую третью строку.

С самого отъезда из Блетчли-парка Уотерхауз носит при себе несколько листков папиросной бумаги; ложась спать, прячет под подушку. Сейчас он вынимает их и берет один. Если не считать серийного номера наверху, там только аккуратно отпечатанные на машинке буквы

ATHOP COGNQ DLTUI CAPRH MULEP

и так далее до самого низа.

Листок этот отпечатала в Блетчли-парке миссис Тенни, пожилая супруга викария. У миссис Тенни странная работа. Она берет два листа папиросной бумаги, закладывает между ними копирку и вставляет в печатную машинку. Перед нею устройство, как в лототроне: прозрачная сфера с двадцатью пятью шарами, на каждом — буква (весь алфавит за исключением J — она в шифровках заменяется на I). Прокрутив сферу предписанное число раз, миссис Тенни закрывает глаза и наугад вынимает шар. Прочитывает букву, печатает ее, кладет шар на место, закрывает крышку и повторяет процедуру. Время от времени в комнату заходят серьезные люди, обмениваются с миссис Тенни любезностями и забирают готовые листки. Дальше их переправляют таким, как Уотерхауз, а также людям в куда более опасных обстоятельствах по всему миру. Это зовется одноразовый шифрблокнот.

Уотерхауз переписывает буквы из одноразового блокнота в пустые строки под своим сообщением:

Теперь свободной остается только каждая третья строчка.

Наконец он возвращается в начало ведомости и начинает рассматривать буквы по две. Первая буква сообщения — T. Первая буква одноразового шифрблокнота, сразу под ней — А.

А — первая буква алфавита. Для Уотерхауза, который шифрует уже черт-те сколько, она — синоним цифры 1. Точно так же T для него равняется 19. Складывая 1 и 19, получаем 20, то есть букву U. Поэтому в первой колонке под С Уотерхауз пишет U.

Следующая вертикальная пара W и T, или 22 и 19. При обычном арифметическом сложении они дали бы 41, но это число слишком велико и не имеет буквенного соответствия. Однако Уотерхауз давно не считает, как обычные люди. Он натренировался мыслить арифметикой остатков, точнее — целочисленным делением на 25 (число букв английского алфавита без J). Это значит, что все делится на 25 и берется только остаток. 41 разделить на 25 будет 1 и 16 в остатке. Отбрасываем единицу, 16 превращается в букву Q. Ее Уотерхауз и пишет во второй колонке. В третьей колонке О и H дают 14 + 8 = 22, то есть W. В четвертой B и О, это 2 + 14 = 16, то есть Q. В пятой Y и P; 24 + 15 = 39. 39 разделить на 25 равно 1 и 14 в остатке. Или, как думает об этом Уотерхауз, 39 сравнимо с 14 по модулю 25. Буква для 14 — O. В итоге первая шифргруппа выглядит так:

[33]

Сложив случайную последовательно ATHOP с осмысленной последовательностью TWOBY, Уотерхауз получил недешифрируемую абракадабру. Закодировав так все сообщение, он берет новый листок и переписывает на него только шифртекст: UQWQO и так далее.

Герцог предоставил в его распоряжение литой телефонный аппарат. Уотерхауз снимает трубку, звонит барышне, просит соединить его с военно-морской базой и буква за буквой диктует шифртекст радисту. Тот записывает и говорит, что сообщение будет отправлено немедленно.

Очень скоро полковник Чаттан в Блетчли-парке получит сообщение, начинающееся с UQWQO. У Чаттана хранится второй экземпляр одноразового шифрблокнота, отпечатанного миссис Тенни. Он перепишет шифртекст в ведомость, пропуская по две строки, а ниже — буквы из одноразового шифрблокнота:

Уотерхауз складывал, он будет вычитать. U минус А это 20 — 1 = 19, то есть T. Q минус T — это 16–19 = — 3, то есть 22 — буква W. И так далее. Расшифровав все сообщение, он примется за дело, и, рано или поздно, сто досок два на четыре появятся на Пристани.

Бизнес-план корпорации «Эпифит» не толст и не тонок, а примерно в дюйм толщиной. Внутренние страницы Ави распечатал на портативном принтере: четко, глянцево, с большим интервалом. Шероховатую бумагу для обложки изготовили из рисовой шелухи, бамбуковых очесов, дикорастущей конопли и чистейшей ледниковой воды седые умельцы в заоблачном пещерном храме на острове, куда могут добраться лишь экстремал-альпинисты с Западного побережья, натренированные дышать разреженным горным воздухом. Импрессионистскую карту Южно-Китайского моря нанесли на нее воссозданные по молекулам каллиграфы династии Мин, обмакивая кисточки из гривы единорога в тушь, которую слепые монахи-затворники вручную растирают из сажи, полученной при сжигании частиц Истинного Креста.

Само содержание бизнес-плана подчинено логической структуре, взятой прямиком из «Оснований математики». Предприниматели рангом пониже покупают программы для составления бизнес-планов — пакеты стереотипных текстов с пустыми графами. Ави и Берил составили столько бизнес-планов, что могут строчить их с чистого листа. Бизнес-планы Ави выглядят примерно так:

ЗАДАЧА: В [название компании], по нашему глубочайшему убеждению, [делать то-то и то-то, что мы собрались делать] и увеличивать прибыль акционеров — не просто взаимодополняющие виды деятельности; они неразрывно связаны.

ЦЕЛЬ: Увеличить прибыль акционеров [делая то-то и то-то].

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ (отпечатано на отдельном листке, красным по желтому): Чтобы приблизиться к этому документу, вы должны быть умны, как Иоганн Карл Фридрих Гаусс, ловки, как слепой чистильщик сапог из Калькутты, непреклонны, как генерал Уильям Текумси Шерман, богаты, как английская королева, непрошибаемы, как фанаты «Ред Сокс», и способны в случае надобности принять командование средней подлодкой с ядерными ракетами. В противном случае уничтожьте его как высокорадиоактивные отходы и обратитесь к квалифицированному хирургу с просьбой ампутировать вам обе руки по локоть и удалить оба глаза. Это предупреждение необходимо, потому что однажды, лет сто назад, одна маленькая старушка из Кентукки вложила сто долларов в компанию по производству сухофруктов, которая обанкротилась и вернула ей только девяносто девять. С тех пор мы у правительства под колпаком. Если вы пренебрегли вышесказанным, читайте дальше на свой страх и риск — вы точно останетесь без единого цента и до конца жизни будете отбиваться от термитов в лепрозории на берегу Миссисипи.

Все еще читаете? Отлично. Теперь, когда мы отпугнули слабаков, давайте перейдем к делу.

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Мы соберем [столько-то денег], потом [сделаем то-то и то-то] и увеличим прибыль акционеров. Хотите подробности? Читайте дальше.

ВСТУПЛЕНИЕ: [Этот тренд], о котором знает каждая собака, и [тот тренд], такой невероятно заумный, что вы сейчас, вероятно, впервые о нем прочли, вместе с [во-о-он теми трендами], которые на первый взгляд кажутся совершенно несвязанными, привели нас к (защищенному коммерческой тайной, патентом, авторским правом и торговой маркой) прозрению, что мы можем увеличить прибыль акционеров [делая то-то и то-то]. Нам потребуется $ [крупная сумма] и [довольно скоро] мы превратим ее в $ [еще более крупная сумма], если только не [рак на горе свистнет].

ДЕТАЛИ:

Стадия 1: Приняв обеты трезвости и безбрачия, сменив все наше материальное достояние на холщовое рубище, мы (см. прилагающиеся резюме) переедем в скромный комплекс из поломанных картонных коробок в центральной части пустыни Гоби, где земля настолько дешевая, что нам еще станут приплачивать, и прибыль акционеров начнет расти еще до начала настоящей работы. На дневном рационе, состоящем из горсти сырого риса и чашки воды, мы начнем [делать то-то и то-то].

Стадии 2, 3, 4… n — 1: Мы будем [делать то-то и то-то], неизменно увеличивая в процессе прибыль акционеров, если только [Земля не столкнется с метеоритом диаметром в тысячу миль, в каковом случае некоторые допущения придется пересмотреть: см. табл. 397–413].

Стадия n: Еще не высохнут чернила на наших нобелевских дипломах, как мы конфискуем имущество конкурентов и тех идиотов, которые вложились в их жалкие фирмы. Самих конкурентов мы продадим в рабство. Вся прибыль поступит акционерам, которые вряд ли это заметят, потому что, как явствует из табл. 265, компания к тому времени будет круче Британской империи эпохи расцвета.

ТАБЛИЦЫ: [Множество листов, заполненных убористыми цифирками и снабженные для наглядности графиками, которые все экспоненциально взлетают до небес, если не считать некоторых псевдослучайных колебаний, введенных для большего правдоподобия.]

РЕЗЮМЕ: Посмотрите «Великолепную семерку», там есть все, что необходимо о нас знать. По-хорошему вы должны сами приползти на коленях и со слезами выпрашивать привилегию платить нам зарплату.

Сио — гиблая трясина. Те, кто уже отдал жизнь за Императора, вытесняют тех, кто еще только собирается. Каждый день из-за солнца вылетают странные двухвостые американские самолеты, убивают солдат шквальным огнем, одуряющими разрывами бомб. Поэтому они спят в открытых могилах и выползают лишь ночью. Однако в окопах гнилая вода кишит всякой враждебной живностью, а с заходом солнца зуб на зуб не попадает из-за холодных дождей. Все в двадцатой дивизии знают, что не выберутся живыми с Новой Гвинеи. Вопрос, что лучше: сдаться австралийцам на пытки и смерть? Взорвать себя гранатой? Сидеть здесь, где днем убивают бомбы, ночью — малярия, дизентерия, озерная лихорадка, холод и истощение? Или идти двести миль через горы и реки в Маданг, что самоубийственно даже в мирное время, при наличии еды и лекарств?..

Приказ именно таков. В Сио прилетел генерал Адати — первый свой самолет за несколько недель, — приземлился на изрытом колеями септическом поле, которое зовется тут летным, и приказал уходить через горы. Полк за полком хоронит мертвецов, собирает остатки оборудования и скудные припасы, дожидается темноты и движется к горам. Путь можно найти по запаху — дизентерийной вони и смраду трупов, которые передовые полки оставляют за собой, как хлебные крошки.

Командование остается до последнего, и с ним связисты: без мощного радиопередатчика и шифровального оборудования генерал — не генерал, дивизия — не дивизия. Наконец и они сворачиваются и начинают разбирать передатчик на возможно более мелкие части. Дивизионный передатчик — огромный, мощный, такой, чтобы пробивал до ионосферы. В нем есть генератор, трансформаторы и другие железки, которые невозможно сделать более легкими. Связистам свои бы скелеты перетащить через горы и вздувшиеся реки, так они поволокут на горбу разобранный передатчик, канистры с горючим, трансформаторы…

Еще есть огромный жестяной чемодан с кодовыми книгами. Даже сухие, они непомерно тяжелы, а сейчас еще и намокли. Тащить на себе — немыслимо. Инструкция требует сжечь.

Связистам двадцатой дивизии не до шуток, даже черный солдатский юмор им сейчас чужд. Если их еще может что-нибудь рассмешить, так это идея жечь намокшие книги в болоте под проливным дождем. Если бы полить авиационным топливом… но столько топлива просто нет. К тому же на столб дыма слетелись бы Р-38, как комары на человеческое тепло.

Жечь и не надо. На Новой Гвинее все само гниет и разлагается со свистом; долговечны лишь камни и осы. Связисты отрывают от книг обложки, чтобы потом предъявить начальству, остальное заталкивают в чемодан и закапывают на берегу особенно зловредной реки.

Идея не очень удачная. Однако они долго пробыли под бомбежкой. Даже если тебя не задевает осколками, ударная волна — это каменная стена, мчащаяся со скоростью семьсот миль в час. В отличие от настоящей каменной стены она проходит сквозь тело, как вспышка света сквозь стеклянную статуэтку. По пути она перестраивает все в организме вплоть до митохондрий, нарушает каждый процесс в каждой клетке и, кроме прочего, те связи в мозгу, которые отвечают за отсчет времени и жизненный опыт. Несколько взрывов, и сознание превращается в бессмысленный клубок оборванных нитей. Связисты уже в меньшей степени люди, чем когда уходили на фронт. От них нельзя ждать рассудительности. Они закидывают чемодан грязью не для того, чтобы надежно его спрятать, а скорее ритуально, из уважения к странной информации в книгах.

Взвалив на плечи железяки и рис, солдаты бредут к горам. Тропу, протоптанную товарищами, на глазах затягивают джунгли. Версты — тела, смрадные поля сражений между ошалевшими полчищами неизвестных науке микробов, насекомых, зверей и птиц.

Мачту пеленгатора устанавливают раньше, чем над новой штаб-квартирой подразделения 2702 успевают настелить крышку, антенну закрепляют раньше, чем подводят к ней электричество. Уотерхауз старательно делает вид, что его это тревожит. Он дает рабочим понять: грандиозные танковые бои в африканской пустыне — конечно, модно и романтично, однако главное сражение войны (забывая, как всегда, про Восточный фронт) — это Битва за Атлантику. Чтобы выиграть Битву за Атлантику, надо топить немецкие подлодки; чтобы топить, их надо прежде найти, и хорошо бы не старым испытанным способом, когда наш конвой входит в их гущу и взлетает на воздух. Короче, братцы, антенна должна заработать как можно скорее.

Уотерхауз — не актер, но когда вторая пурга за неделю сносит антенну и он всю ночь ее чинит при свете гальванического люцифера, нужного эффекта, похоже, удается достичь. Прислуга замка всю ночь носит ему горячий чай с бренди, а строители, увидев утром залатанную антенну, громко кричат «ура!» Они настолько уверены, что спасают наших ребят в Северной Атлантике, что, узнав правду, скорее всего разорвали бы его в клочки.

Легенда про пеленгатор до смешного правдоподобна. Настолько, что, работай Уотерхауз на немцев, у него бы закрались подозрения. Антенна узконаправленной модели. Она ловит сильный сигнал, когда развернута к передатчику, слабый — во всех остальных случаях. Оператор дожидается, пока подводная лодка выйдет на связь с другими, и крутит антенну, добиваясь наиболее сильного сигнала: направление антенны дает пеленг. Два-три пеленга, взятых с разных станций, позволяют методом триангуляции определить координаты подлодки.

Чтобы создать видимость, станция должна работать двадцать четыре часа в сутки, и это чуть не доканывает Уотерхауза в первые недели 1943 года. Остальные бойцы подразделения 2702 не прибывают в срок, и спектакль целиком ложится на его плечи.

Все в радиусе десяти миль — то есть практически все гражданское население Йглма, или, другими словами, весь йглмский народ — видят, как на мачте появилась антенна. Они не дураки; по крайней мере некоторые понимают: если антенна не крутится, то хрен от нее толку. Если она не крутится, значит, не работает. А в таком случае что, скажите на милость, творится в замке?

Значит, Уотерхауз должен крутить антенну. Он живет в часовне: спит (если вообще спит) в гамаке, натянутом на опасной высоте от пола (скрргы, как выяснилось, исключительно хорошо прыгают).

Если он будет спать днем, городские зеваки увидят, что антенна не поворачивается. Это плохо. Однако если он будет спать ночью, когда немцы отражают радиосигналы от ионосферы, связывая подлодки в Северной Атлантике с базами в Бордо и Лорьяне, по-настоящему серьезный наблюдатель (скажем, страдающий бессонницей слуга или немецкий шпион, притаившийся с биноклем в скалах) заподозрит, что неподвижная антенна — всего лишь ширма. Поэтому Уотерхауз спит пару часов на рассвете и пару на закате, а это не на пользу здоровью. Когда же он просыпается, ему совершенно нечего делать, кроме как просиживать за пультом восемь — двенадцать часов кряду, смотреть, как клубится морозный пар изо рта, вертеть антенну и вслушиваться — в тишину!

Он честно признает, что это свинство: жалеть себя, когда другие гибнут на фронте.

Ладно, так чем же заняться, чтобы не сойти с ума? Свои действия он знает назубок: направить антенну примерно к западу и поворачивать туда-сюда по убывающей дуге, якобы ловя подводную лодку, потом на время оставить так и несколько раз присесть для согрева. Он сменил флотскую форму на одеяние из теплой йглмской шерсти. Время от времени, через совершенно непредсказуемые промежутки, врывается кто-нибудь из слуг с кружкой бульона или чая или просто узнать, как дела, и сообщить, как им все тут гордятся. Раз в день он пишет стопку галиматьи — якобы результаты — и отсылает на военно-морскую базу.

Остальное время Уотерхауз думает о бабах и о математике. Одно мешает другому. Особенно после того, как пятидесятилетнюю многопудовую повариху Бланш прихватывает не то водянка, не то подагра, не то какая-то еще шекспировская хворь и на ее место берут молоденькую, хорошенькую Маргарет.

От Маргарет голова окончательно идет кругом. Когда совсем невмоготу, он направляется в уборную (куда слуги не могут ворваться в неподходящий момент) и берет дело в свои руки. Однако Уотерхауз еще на Гавайях узнал, что самому — не то, что по-настоящему. Эффект слишком скоротечный.

Пока эффект еще сказывается, он успевает всерьез вгрызться в математику. Алан передал ему кое-какие свои заметки по избыточности и энтропии в связи с шифрацией голоса, которой занимается в Нью-Йорке. Уотерхауз прочитывает их и доказывает несколько симпатичных лемм, которые, увы, нельзя отослать Алану, не пренебрегая здравым смыслом и режимом секретности. Покончив с этим, берется за теоретическую криптологию. Поработав в Блетчли-парке, он понял, как мало пока разработана эта наука.

Немецкие подлодки слишком много болтают между собой, и командование немецкого флота отлично об этом знает. Спецотделы давно требовали усилить секретность и своего добились: немцы взяли на вооружение четырехдисковую «Энигму», чем на год посадили весь Блетчли-парк в лужу…

Чтобы принести Уотерхаузу еду, Маргарет должна идти через двор. Щеки ее успевают раскраснеться от мороза, пар изо рта окутывает лицо шелковой вуалеткой…

Лоуренс, прекрати! Тема сегодняшней лекции — четырехдисковая «Энигма», которую немцы зовут «Тритон», а союзники — «Акула». Используется со 2 февраля прошлого (1942) года, и только 30 октября, когда нашли севшую на мель немецкую подводную лодку U-559, в Блетчли-парке появились данные, необходимые, чтобы взломать код. Две недели назад, 13 декабря, Блетчли-парк наконец расколол «Акулу», и внутренние переговоры немцев вновь стали для союзников открытой книгой.

Первым делом выяснилось, что немцы взломали коды торгового флота и весь год знали, где точно искать конвои.

Все это Лоуренсу Притчарду Уотерхаузу передали несколько дней назад в сообщении, зашифрованном с помощью одноразового блокнота. Передали, потому что возник вопрос из области теории информации, то есть по его части: как скоро можно заменить взломанные коды, не показав немцам, что мы раскололи «Акулу»?

Уотерхаузу не надо долго ломать голову, чтобы понять: игра крайне рискованная. Единственный выход: сфальсифицировать некий инцидент, объяснивший бы немцам, почему мы внезапно разуверились в своих кодах. Он пишет записку Чаттану и начинает шифровать ее с помощью одноразового блокнота.

— У вас ничего не случилось?

Уотерхауз вскакивает и стремительно поворачивается. Сердце бешено стучит.

Это Маргарет. Она стоит, окутанная вуалью собственного дыхания, поверх платья и фартучка — серое шерстяное пальто, на руках, которые держат поднос с чаем и булочками, — серые вязаные варежки. Шерстью не закрыты только лицо и щиколотки. Щиколотки точеные; Маргарет не считает зазорным носить высокие каблуки. Лицо никогда не видело прямых солнечных лучей и вызывает в памяти взбитые девонширские сливки, посыпанные розовыми лепестками.

— Ой, позвольте я возьму! — выпаливает Уотерхауз и бросается вперед с неловкостью, рожденной страстью и переохлаждением. Забирая у Маргарет поднос, он нечаянно сдергивает одну варежку, и та падает на пол. «Простите!» — восклицает Уотерхауз и тут понимает, что никогда прежде не видел ее рук. На пальцах, которые он так неосторожно подставил холоду, — красный лак. Маргарет подносит руку ко рту, согревая ее дыханием. Огромные зеленые глаза смотрят спокойно и выжидательно.

— Простите?

— У вас ничего не случилось?

— Нет. А что?

— Антенна, — говорит Маргарет. — Уже час не крутится.

Уотерхауз едва не падает от растерянности.

Маргарет по-прежнему дышит на ладонь. Уотерхауз видит только зеленые глаза, которые теперь смотрят искоса, с шаловливым прищуром. Маргарет бросает взгляд на гамак.

— Спали на работе, да?

Первый порыв Уотерхауза — оправдаться, сказать правду, что он думал про баб и шифры, поэтому забыл про антенну. Однако Маргарет предложила более удачное объяснение.

— Виноват, — признается он. — Вчера засиделся допоздна.

— Чай вас взбодрит, — обещает Маргарет. Она снова смотрит на гамак и надевает варежку. — Как оно?

— Что оно?

— Спать в гамаке. Удобно?

— Очень удобно.

— А можно мне попробовать?

— М-м. Туда трудно взобраться — очень высоко.

— Ну вы ведь взобрались? — напоминает она с укоризной. Уотерхауз заливается краской.

Маргарет подходит к гамаку и сбрасывает туфли. Уотерхаузу больно смотреть, как она стоит босыми ногами на каменном полу, не согревавшемся с тех пор, как берберийские корсары последний раз устроили здесь пожар. Ногти на ногах у нее тоже покрашены красным лаком.

— Мне ничуть не трудно, — говорит Маргарет. — Я — фермерская дочка. Подсадите!

Контроль над ситуацией окончательно потерян. Язык окостенел. Уотерхауз подходит, наклоняется, подставляет ладони. Маргарет встает на них, запрыгивает в гамак и с хихиканьем исчезает под ворохом теплых одеял. Гамак качается посреди часовни, как кадило, распространяя слабый аромат лаванды. Качается раз, другой. Пятый, десятый, двадцатый. Маргарет молчит и не шевелится. Уотерхауз стоит, как вмурованный. Впервые за несколько недель он не знает, что сейчас будет, и совершенно от этого теряется.

— Сказка, — мечтательно произносит Маргарет, потом из-под краешка серого одеяла наконец выглядывает ее личико. — Ой! — вскрикивает она и падает обратно на спину. От резкого движения гамак ведет в сторону.

— Что случилось? — упавшим голосом спрашивает Уотерхауз.

— Я боюсь высоты! — восклицает она. — Простите, Лоуренс, я должна была вас предупредить. Ничего, если я буду называть вас Лоуренс? — По голосу ясно, что отказ смертельно ее обидит. А разве может Уотерхауз обидеть миленькую, босоногую, беспомощную девушку, которая к тому же страшно напугана высотой?

— Конечно. Обязательно, — говорит он, однако прекрасно понимает, что мяч по-прежнему на его стороне поля. — Не могу ли я вам как-то помочь?

— Я была бы очень признательна, — отвечает Маргарет.

— Ну если бы вы слезли мне на плечи или что-нибудь в таком роде… — предлагает Уотерхауз.

— Нет, все равно боюсь.

Остается одно.

— Вы не поймете меня превратно, если я залезу наверх, чтобы помочь?

— Это было бы так благородно с вашей стороны! — восклицает она.

— В таком случае…

— Но я настаиваю, что бы вы прежде исполнили свой долг!

— Простите?

— Лоуренс, — говорит Маргарет, — когда я вылезу из этого гамака, я пойду на кухню мыть пол, который и без того, спасибо, совершенно чист. У вас, с другой стороны, важная работа, которая может спасти жизни сотням моряков! А вы уже и так, нехороший мальчик, заснули на работе. Я не разрешаю вам лезть наверх, пока не исправитесь.

— Что ж, — говорит Уотерхауз, — вы не оставляете мне выбора. Долг зовет.

Он расправляет плечи, поворачивается на каблуках и строевым шагом идет к столу. Скрргы уже доели почти все булочки, но он наливает себе чаю и продолжает шифровать письмо Чаттану: ТОЛЬКО ГРУБЫЙ СИЛОВОЙ ПОДХОД ПОМЕСТИТЕ КОДОВЫЕ КНИГИ НА КОРАБЛЬ ОТПРАВЬТЕ ЕГО С МУРМАНСКИМ КОНВОЕМ ДОЖДИТЕСЬ ТУМАНА И ВРЕЖЬТЕСЬ В НОРВЕГИЮ.

Шифровка с помощью одноразового блокнота — дело не быстрое. Делить на двадцать пять с остатком Уотерхауз может во сне, но не когда у него сперма из глаз брызжет.

— Лоуренс? Чем ты занят? — спрашивает Маргарет из гамака, который наверняка с каждой секундой становится все теплее и уютнее.

Уотерхауз украдкой поглядывает на ее сброшенные туфли.

— Готовлю донесение, — отвечает он. — Что проку от наблюдений, если их не отсылать?

— Верно, — задумчиво тянет Маргарет.

Сейчас самое время затопить железную печурку. Уотерхауз кладет немного драгоценного угля, ведомость и только что использованный листок из одноразового шифрблокнота.

— Сейчас станет тепло.

— Замечательно, — отзывается Маргарет. — Я вся дрожу.

Лоуренс воспринимает это как сигнал к началу спасательной операции. Через пятнадцать секунд он в гамаке с Маргарет. Оба ничуть не удивлены, что там очень тесно. Некоторое время они барахтаются, наконец Маргарет оказывается сверху, одна ее нога между ног Лоуренса.

Она потрясена, обнаружив, что у него стоит, и пристыжена, что сразу не догадалась о его муках.

— Бедненький!.. Конечно! Какая же я нечуткая! Тебе наверняка здесь так одиноко! — Она целует его в щеку, что хорошо, поскольку он совершенно ошеломлен и не в силах пошевелиться.

— Мы, гражданские, должны всемерно помогать нашим защитникам, — объявляет Маргарет и тянется рукой, чтобы расстегнуть ему ширинку.

Потом она набрасывает на голову серое шерстяное одеяло и ныряет в новую позицию. Лоуренс Притчард Уотерхауз ошеломлен тем, что происходит дальше. Он из-под полуприкрытых век смотрит в потолок часовни и благодарит Бога, пославшего ему явную немецкую шпионку и ангела милосердия в одной очаровательной упаковке.

Когда все позади, он открывает глаза и глубоко вдыхает холодный атлантический воздух. Все вокруг выглядит необыкновенно четким. Очевидно, с помощью Маргарет его производительность на криптологическом фронте достигнет невиданных высот — если только он убедит ее приходить снова.

На ипподроме «Аскот» в Брисбене давно уже не скачут лошади. На поле — мельтешение хаки, трава вытоптана солдатскими ногами. Сортиры перемежаются с палатками полевых кухонь. Три смены в день проходят по беговой дорожке мимо притихших пустых конюшен. На поле, где разминались лошади, как грибы выросли два десятка сборных бараков из гофрированного железа. Январь, жара, люди за радиоприемниками, пишущими машинками или стопками перфоркарт сидят без рубашек.

Давно позади то время, когда на длинной веранде дома на Генри-стрит жеманились мамзели, а джентльмены, возвращаясь со скачек, сквозь белые перила смотрели на их прелести, проверяли бумажники, забывали о приличиях, поворачивались на каблуках и взбирались по широкой лестнице. Теперь тут живут офицеры и чокнутые математики: на первом этаже все больше австралийцы, на втором — все больше американцы и несколько счастливчиков-британцев, которых вывезли из Сингапура, чтобы генерал Ямасита, Тигр Малайи и покоритель этого города, не взял их в плен и не расколол на предмет секретной информации.

Сегодня в бывшем борделе царит суета: гараж, где собрались все с допуском «Ультра», гудит от вентиляторов и только что не светится от жара человеческих тел. В гараже лежит ржавый жестяной чемодан, заляпанный речным илом, под которым почти не разобрать японских иероглифов. Успей японский шпион заметить чемодан по пути из порта в гараж борделя, он бы узнал имущество радиоподразделения двадцатой дивизии, затерянной сейчас в джунглях Новой Гвинеи.

Новоприбывшим, перекрикивая вентиляторы, сообщают, что чемодан нашел австралийский сапер. Отряд прочесывал брошенный лагерь двадцатой дивизии на предмет мин, и на берегу реки металлодетектор взбесился.

Кодовые книги уложены аккуратными рядами, как золотые слитки. Они мокрые, плесневелые, без обложек, но по меркам военного времени в отличном состоянии. Голые по пояс потные мужчины вынимают их одну за другой, как нянечки в роддоме — новорожденных младенцев, и несут за столы, где отрезают размокшие корешки и вешают страницы на протянутых бельевых веревках. В горячем потоке воздуха от вентиляторов бумага начинает отдавать влагу, распространяя ново-гвинейскую вонь, так что в полумиле по ветру прохожие морщат нос. Шкафчики, все еще пахнущие французскими духами, пудрой, лаком для волос и спермой, перерываются в поисках бечевки, новые и новые шнуры протягиваются поверх и поперек старых, но места для мокрых листов по-прежнему не хватает. Каждый лист представляет собой таблицу: в одной ячейке катакана, хирагана или иероглифы, в другой — арабские цифры и ромадзи. Целые страницы перекрестных ссылок — мечта криптографа, мука для обычного человека.

Приходит фотограф в сопровождении помощников, нагруженных километрами пленки. Он знает, что каждую страницу нужно сфотографировать как можно качественнее. В первое мгновение малярийный дух чуть не сбивает его с ног, потом он обводит взглядом гараж и видит уходящие в бесконечность ряды страниц. Они белеют и сворачиваются, высыхая, таблицы проступают рельефно, как перекрестия бомбовых прицелов, визирные нити перископов, наводящихся сквозь облака и туман на японские транспортные суда, наполненные топливом с Северного Борнео и перегретым паром.

— Сэр! Не скажете ли, куда мы направляемся, сэр?

Лейтенант Монкберг тяжело, судорожно вздыхает, его грудная клетка ходит, как жестяной барак под ураганным ветром. Он не очень спортивно отжимается, вынимая голову из унитаза или толчка, как это называют здесь, на полуразвалившейся грузовой лоханке. Лейтенант отрывает кусок туалетной бумаги, которую в Европе явно делают из наждака, и вытирает рот, прежде чем поднять глаза к люку. В люке, держась за край, стоит сержант Роберт Шафто.

Шафто должен держаться крепко, потому что вес снаряжения на спине равен весу его тела. Все выдано старательно упакованным.

Можно было оставить как есть, но это не по-бойскаутски. Бобби Шафто распаковал все, разложил на палубе, осмотрел и перепаковал по новой.

Это дало ему кое-какую информацию. Конкретно Шафто узнал, что бойцам подразделения 2702 предстоит провести ближайшие три недели в таком месте, где главной задачей будет не околеть от холода. А в промежутке укокошить довольно много вооруженных гадов. Скорее всего фрицев.

— В Н-н-норвегию. — Лейтенант Монкберг выглядит так жалко, что Шафто думает, не предложить ли ему немного м-м-морфия. От этой мысли накатывает легкая тошнота, зато отступает куда более сильная тошнота от качки. Тут он вспоминает, что лейтенант Монкберг — офицер, чей долг посылать Шафто на смерть, и пусть лучше засунет палец себе в задницу.

— Сэр! Какое у нас задание в Норвегии, сэр?

Монкберг раскатисто рыгает.

— Врезаться и бежать, — говорит он.

— Сэр! Врезаться куда, сэр?

— В Норвегию.

— Сэр! Бежать куда, сэр?

— В Швецию.

Шафто нравится эта мысль. Опасный путь через кишащие немецкими подлодками воды, столкновение с Норвегией, отчаянный рывок через оккупированные фашистами снега — не великая плата за то, чтобы окунуться в самый большой и чистый кладезь настоящего шведского ебова.

— Шафто! Очнись.

— Сэр! Есть, сэр!

— Вы заметили, как мы одеты?

Лейтенант хочет сказать, что все они в гражданке или форме моряков торгового флота. Личные жетоны у них забрали.

— Сэр! Так точно, сэр!

— Нельзя, чтобы фрицы или даже наши узнали, кто мы на самом деле.

— Сэр! Так точно, сэр!

— Вы, возможно, спрашиваете себя: если мы должны выглядеть, как гражданские, на черта мы таскаем с собой пистолеты-пулеметы Томпсона, гранаты, взрывчатку и все такое.

— Сэр! Это был бы мой следующий вопрос, сэр!

— На этот счет у нас разработана легенда. Идемте со мной.

В Монкберге внезапно просыпается рвение. Он встает с коленей и ведет Шафто по переходам и трапам в трюм.

— Вам известно, что это за корабли?

Шафто смотрит непонимающе.

— Другие корабли, вокруг нас. Мы в центре конвоя.

— Сэр! Так точно, сэр! — не очень уверенно отвечает Шафто. Их доставили на эту дырявую галошу несколько часов назад, с тех пор никто из бойцов на палубе не был. Кроме того, в темноте и тумане все равно ничего не видать.

— Мурманского конвоя, — продолжает Монкберг. — Все эти корабли везут Советскому Союзу оружие и припасы. Понятно?

Они в грузовом трюме. Монкберг включает свет. Вокруг ящики. Много ящиков.

— В каждом — оружие, в том числе пистолеты-пулеметы, гранаты, взрывчатка и все такое. Понял, куда я клоню?

— Никак нет, сэр! Не понимаю, куда вы клоните!

Монкберг подходит близко. До неприятного близко. Говорит заговорщицки:

— Смотри, мы — команда торгового корабля, идущего в Мурманск. Опускается туман. Мы случайно отбиваемся от конвоя. И бац! — врезаемся в долбаную Норвегию. Мы на территории, занятой фашистами. Нам надо прорваться в Швецию! Секундочку, говорим мы себе, ведь между нами и шведской границей — чертова туча немцев. Стоит вооружиться до зубов. А кто может вооружиться до зубов, если не команда торгового корабля, набитого оружием и боеприпасами? Мы бежим в трюм, торопливо вскрываем несколько ящиков и вооружаемся.

Шафто смотрит по сторонам. Ни один из ящиков не вскрыт.

— Потом, — говорит Монкберг, — мы оставляем корабль и пробиваемся в Швецию.

Наступает долгая тишина. Наконец Шафто выдавливает из себя:

— Сэр! Так точно, сэр!

— Так давай взламывай!

— Сэр! Есть, сэр!

Шафто начинает проникаться духом разрушения. Чем взламывать ящики? Лома поблизости не видать. Он выходит из трюма в коридор. Монкберг дышит в спину и подгоняет:

— Ты в спешке! Фрицы близко! Тебе надо вооружиться! Думай о жене и детях в Глазго, Лаббоке или откуда ты там!

— Окономовок, штат Висконсин! — возмущается Шафто.

— Нет, нет, не по-настоящему! По легенде, в которой ты моряк торгового флота, греби его вперегреб!.. Смотри, Шафто! Смотри! Спасение близко!

Шафто оборачивается. Монкберг указывает на шкаф с надписью «ПО».

Шафто распахивает дверцу и видит, помимо прочего, здоровенный топор, с каким пожарные бегают по горящим домам.

Через тридцать секунд он снова в трюме, рубит сплеча ящик, наполненный патронами сорок пятого калибра.

— Живей! Не смотри, куда рубишь! — орет Монкберг. — Некогда церемониться! Ты в панике!

Он вырывает топор, размахивается что есть мочи, попадает мимо ящика. Шафто отскакивает на безопасное расстояние. Монкбергу удается со второго захода учесть пеленг, расстояние и войти в контакт с ящиком. Летят щепки.

— Вот так! — Монкберг через плечо оглядывается на Шафто. — Чтоб был разгром! Хаос! — По-прежнему глядя на Шафто, он заносит топор и одновременно переступает на кренящейся палубе, промахивается и разрубает себе лодыжку.

— Твою мать, — медленно, без всякого выражения говорит Монкберг, зачарованно разглядывая ногу.

Шафто подходит взглянуть, чего там такого интересного.

Часть левой икры аккуратно надрублена. Шафто светит фонариком, видит кровеносные сосуды и жилы, торчащие по обе стороны мясной раны, как половинки взорванных мостов и трубопробоводов по двум берегам ущелья.

— Сэр! Вы ранены, сэр! — говорит Шафто. — Разрешите позвать лейтенанта Роота.

— Нет! Оставайся здесь и работай! — приказывает Монкберг. — Роота я сам найду. — Он двумя руками сдавливает ногу над раной, кровь хлещет на палубу. — Шикарно, — задумчиво говорит Монкберг. — Добавляет правдоподобия. — Ему приходится раза три повторить приказ, прежде чем Шафто нехотя возвращается к ящикам. Монкберг, прыгая на здоровой ноге, несколько раз обходит трюм, заливая все кровью, потом отправляется искать Роота. Последние его слова: — Помни! Все должно быть вверх дном!

Однако эпизод с раной подействовал на Шафто сильнее любых понуканий. Вид крови пробудил воспоминания о Гуадалканале и более недавних приключениях. Последняя доза морфия уже почти не действует, ощущения те еще. Кроме того, его по-настоящему укачало, и Шафто пытается прогнать тошноту тяжелой работой.

Короче, он крушит топором, как берсерк, плохо соображая, что происходит.

Лучше бы подразделение 2702 оставалось на берегу — предпочтительно на теплом берегу, где они провели две солнечные недели, в Италии.

Поначалу пришлось изрядно поработать, говно из бочки переливать и все такое. Зато остальное время (исключая последние часы) было просто как увольнение на берег, только без баб. Каждый день по очереди ходили в секретку, смотрели на Неаполитанский залив в бинокли и подзорные трубы. Каждую ночь капрал Бенджамин выстукивал морзянкой белиберду.

Однажды ночью он получил радиограмму и некоторое время ее расшифровывал. Потом сообщил Шафто новость:

— Немцы знают, что мы здесь.

— То есть как знают?

— Знают, что мы уже полгода наблюдаем отсюда за Неаполитанским заливом.

— Да мы тут меньше двух недель.

— Завтра они начнут прочесывать округу.

— Так сваливаем отсюда на хер, — сказал Бобби Шафто.

— Полковник Чаттан приказал ждать, — объявил Бенджамин, — пока не узнаем точно, что немцы знают.

— Но я знаю, что немцы знают, — удивился Шафто. — Ты сам мне сейчас сказал.

— Нет, нет, нет, — возразил Бенджамин, — пока не узнаем, что немцы знают, как если бы нам не было известно из радиограммы полковника Чаттана.

— Издеваешься?

— Приказы. — В качестве доказательства Бенджамин продемонстрировал расшифрованную радиограмму.

Как только село солнце, в небе послышался рев самолетов-разведчиков. Шафто был готов и позаботился, чтобы подчиненные тоже были готовы. Друзей он отправил разведать узкие места на пути отступления, а сам лег на спину и стал смотреть на самолеты.

Знает ли он, что немцы знают?

С самого утра два британских друга ходили за ним как приклеенные. Шафто наконец взглянул в их сторону и кивнул. Те живенько побежали в амбар. Через мгновение оттуда донесся лязг гаечных ключей.

Блядские самолеты заполнили все небо — довольно убедительная косвенная улика, что немцы знают. Поскольку Шафто ясно видел эти самолеты, он мог бы утверждать: знают. Однако Чаттан приказал не трогаться с места, «пока вас определенно не заметят», и понимай, как хочешь.

Один из самолетов проносился все ближе. Он летел совсем низко над землей, прочесывая за вираж узкую полоску. Когда самолет приближался, Шафто хотелось заорать. Бред какой-то. Хотелось пустить ракету и покончить с этим раз и навсегда.

Наконец, ближе к вечеру, Шафто, лежа на спине в тени оливы, смог пересчитать заклепки на брюхе немецкого самолета: «хеншеля» Hs-126[35], с одним стреловидным крылом над фюзеляжем (чтобы не закрывать нижний обзор) и огромным растопыренным шасси.

Один фриц сидел под стеклянным колпаком и вел самолет, другой, в очках, свесился из открытой кабины и поводил пулеметом на турели. Он только что не заглянул Шафто в глаза, потом похлопал пилота по спине и указал вниз.

«Хеншель» заложил крутой вираж и снова пронесся над их позицией.

— Готово. — Шафто встал и пошел к покосившемуся амбару. — Все! — крикнул он. — Исполняйте!

Друзья в кузове грузовика, под брезентом, орудовали гаечными ключами. Шафто взглянул в их сторону и увидел блестящие детали «виккерса», разложенные на куске чистой белой материи. Где, черт возьми, они раздобыли чистую белую материю? Наверное, берегли для сегодняшнего дня. И какого хрена они раньше не привели «виккерс» в порядок? Потому что им приказано собирать пулемет в спешке, в последнюю минуту.

Капрал Бенджамин замялся, одна рука на ключе.

— Сержант, вы уверены, что они о нас знают?

Все глаза устремились на Шафто. В последнее время он заработал репутацию человека, от которого можно ждать всякого.

Шафто повернулся на каблуках и прошел несколько ярдов до середины поляны. Слышно было, как бойцы подразделения 2702 пихаются в дверях, чтобы не пропустить зрелище.

«Хеншель» вернулся на новый заход и летел теперь так близко к земле, что можно было бы кинуть камень в фонарь кабины.

Шафто снял с плеча «томми», передернул затвор, упер приклад в плечо и дал очередь.

Некоторые ворчат, что у «томми», мол, недостаточная убойная сила, но Шафто явственно видел, как от мотора отлетела какая-то фигня. «Хеншель» почти сразу потерял управление. Он накренился, крыло встало вертикально, качнулся, перевернулся брюхом вверх, потерял и без того малую высоту и шмякнулся на оливы в какой-нибудь сотне ярдов от амбара, но не занялся огнем в ту же секунду — обидно, честное слово.

Среди бойцов наступила полная тишина. Слышались только точки и тире — капрал Бенджамин, получив ответ на вопрос, отправлял краткое сообщение. На этот раз морзянка была понятна: МЫ ОБНАРУЖЕНЫ ТЧК ИСПОЛНЯЕМ ПЛАН ТОР.

В качестве своего первого вклада в план «Тор» грузовик выехал из амбара и встал под деревьями. Бойцы залезли в кузов. Закончив, капрал Бенджамин бросил рацию и забрался следом.

В качестве своего первого задания по плану «Тор» Шафто несколько раз прошел по амбару взад-вперед, примерно по той же схеме, что самолет-разведчик. В руке он нес перевернутую канистру с керосином.

Вылив две трети керосина, он поставил канистру посреди амбара. Вырвал чеку, бросил гранату в керосин и выбежал наружу. Грузовик уже трогался. Ребята подхватили Шафто за руки и втащили в кузов. Он устроился сзади и с удовлетворением увидел, как амбар охватило вполне приличное пламя.

— О’кей, — объявил Шафто. — Нам предстоит убить несколько часов.

Все в грузовике, за исключением десантников, которые по-прежнему возились с «виккерсом», переглянулись, словно спрашивая: «Я не ослышался?»

— Э-э… сержант, — спросил наконец один. — Не объясните нам, в каком смысле убить время?

— Самолет прилетит не сразу. Приказ.

— Чего-то стряслось или?..

— Нет. Все отлично. Приказ.

Больше ребята допытываться не стали, хотя продолжали переглядываться. Наконец заговорил лейтенант Енох Роот:

— Вы, наверное, спрашиваете себя, почему нельзя было убить несколько часов сначала, а только потом засветиться и рвануть прямо к самолету.

— Ага! — Земляки и друзья дружно закивали.

— Хороший вопрос, — заметил Енох Роот таким тоном, будто знает ответ, и каждому в грузовике захотелось двинуть ему по шее.

Фрицы успели оцепить местность. Когда подразделение 2702 подъехало к первому перекрестку, фрицы уже лежали мертвехонькие, осталось только притормозить, чтобы рейдеры морской пехоты выбрались из засады и прыгнули в кузов.

Фрицы на втором перекрестке вообще не знали, зачем они здесь. Шафто, несмотря на множество лингвистических и культурных барьеров, понял: у вермахта свои накладки, кто-то кому-то чего-то не так передал. Подразделение 2702 открыло огонь из-под брезента и уложило фрицев на месте или разогнало по кустам.

С фрицами на следующем перекрестке этот номер не прошел: они перегородили дорогу грузовиками и легковушками, а сами засели сзади, выставив вперед дула. Дула, правда, автоматные. К этому времени «виккерс» был собран, откалиброван, настроен, осмотрен и заряжен. Сдернули брезент. Рядовой Микульский, угрюмый стокилограммовый английский поляк, открыл огонь из «виккерса» одновременно с фрицами.

В старших классах Бобби Шафто попал на профподготовку и большую часть времени провел в школьных мастерских. Само собой, ему иногда приходилось распиливать большие куски металла или дерева на меньшие. В мастерской были для этого разные пилы, похуже и получше. То, что заколеблешься кромсать ножовкой, можно разрезать электропилой. Опять-таки от определенных материалов маленькие электропилы нагреваются или их заедает и надо брать пилу побольше. Однако, даже орудуя самой большой электропилой, Бобби Шафто всегда чувствовал, что инструмент работает с натугой. Пила замедлялась, коснувшись материала, вибрировала, нагревалась, а если слишком сильно давить, могла и застрять. И вот однажды летом Шафто попал на лесопилку, где была пилорама. Вместе со сменными лезвиями, запчастями, ремонтным оборудованием и сводом инструкций она занимала целое помещение. Короче, настоящая инфраструктура — Шафто и не знал, что такое бывает. Сама пилорама была размером с автомобиль. Возьмизубые шестерни, крутившие лезвие, выглядели так, будто их сняли с паровоза. Чтобы изготовить полотно, надо было отмотать примерно полмили гибкой стальной ленты и соединить концы. Когда ты включал рубильник, земля начинала мелко дрожать, словно от приближающегося товарняка, а дальше лезвие медленно и неудержимо набирало скорость, зубья исчезали, превращались в поток адской энергии, натянутой между столом и механизмом. Про несчастные случаи с пилорамой рассказывали шепотом. И самое замечательное: пилорама не только разрезала что угодно быстро и хладнокровно, но и словно не ощущала этого. Она не чувствовала, что человек пропускает через нее бревна. Никогда не застревала, не перегревалась.

После школы Шафто обнаружил, что у огнестрельного оружия много общего с пилами. Винтовки и автоматы стреляют, однако дают отдачу, нагреваются, пачкаются, заклинивают. Другими словами, стрелять они могут, однако с определенной натугой, которая их рано или поздно доканывает. «Виккерс» в кузове отличался от остального стрелкового оружия, как пилорама от остальных пил. «Виккерс» охлаждался водой. У него был радиатор — инфраструктура, как у пилорамы — и целая команда обслуги. Как только эту махину запускали, она могла стрелять сутками без передышки, только подавай ленты. После того как рядовой Микульский открыл огонь из «виккерса», несколько бойцов подразделения 2702, не желая отставать, принялись постреливать по немцам из «томми», но выходило до того жалко, что они перебрались в канаву, закурили и стали смотреть, как «виккерс» методично убирает с дороги заграждение. Сперва Микульский тщательно поливал немецкие машины, поводя «виккерсом» вправо-влево, как огнетушителем. Потом сосредоточился на определенных частях заграждения, за которыми могли укрываться люди, и разнес машины так, что стала видна другая сторона. Он срезал несколько придорожных деревьев, за которыми, возможно, прятались фрицы, затем выкосил примерно пол-акра травы.

К этому времени стало видно, что несколько фрицев отбежали за пригорок справа от дороги и постреливают оттуда, поэтому Микульский направил ствол круто вверх и дал очередь в небо. Пули, как минометные снаряды, посыпались по другую сторону пригорка. Ему не сразу удалось подобрать нужный угол, но потом он методично удобрил пулями все поле, как человек, поливающий свой газон. Один из друзей даже прикинул на коленке, как долго Микульскому придется стрелять, чтобы достичь нужной плотности — скажем, пуля на квадратный фут. Когда вся территория оказалась засеяна свинцом, Микульский вновь переключился на грузовики, добиваясь, чтобы оставшиеся куски можно было при желании убрать с дороги руками.

Когда он наконец прекратил обстрел, у Шафто было такое чувство, будто надо сделать запись в судовом журнале, как при благополучном возвращении в порт. Минуя заграждение, они ненадолго притормозили поглядеть. Хрупкий металл немецких моторов разбился вдребезги и, как в разрезе, виднелись блестящие поршни и коленвалы, истекающие бензином и маслом.

Они проехали по обломкам и скоро оказались в малонаселенном районе, идеальном для воздушных обстрелов. Первые два самолета Микульский и его «виккерс» разнесли на куски. Вторая пара уничтожила грузовик, пулемет и рядового Микульского за один заход. Больше никто не пострадал: все сидели в канаве, наблюдая, как Микульский играет в вышибалы с двумя «мессершмиттами» и в конечном счете проигрывает.

К этому времени стемнело. Дальше подразделение двинулось пешком, неся останки Микульского на носилках. Напоролись на немецкий патруль, в перестрелке двоих друзей ранило, одного пришлось нести. Наконец добрались до пшеничного поля, отметили фальшфейерами посадочную полосу для «дугласа», который аккуратно сел, забрал всех и без приключений долетел до Мальты.

Здесь их впервые познакомили с лейтенантом Монкбергом.

Едва доложившись, они погрузились на очередную подводную лодку, которая взяла курс в места неизвестные или по крайней мере неназванные. Однако, обнаружив в своих вещмешках пудовые шерстяные свитера, ребята примерно сообразили, куда направляются. Несколько дней клаустрофобии спустя они на грузовозе.

Судно — такая развалюха, что они называют его не иначе как «говновоз» и развлекаются, подставляя слово «говно» в различные флотские выражения: «Будешь говняшки драить!» или «Уж не сговнились ли мы с курса?» и так далее.

Сейчас, в говнотрюме, Бобби Шафто вдохновенно изображает разгром. Раскидывает винтовки и «томпсоны» по палубе. Вскрывает коробки с патронами сорок пятого калибра и разбрасывает вокруг. Находит лыжи — им ведь понадобятся лыжи, верно? Ставит несколько мин, просто чтобы попугать фрицев, которые будут осматривать говновоз. Вскрывает несколько ящиков с гранатами. У них недостаточно раскуроченный вид, поэтому Шафто вытаскивает часть гранат, выносит наверх и швыряет за борт. Заодно бросает несколько лыж: глядишь, прибьет к берегу в довершение хаоса, на радость лейтенанту Монкбергу.

Шафто идет по палубе с охапкой лыж, и тут что-то возникает в тумане. Шафто, само собой, пригибается. Его так часто обстреливали с воздуха, что пригибается он резко, роняет лыжи на палубу и чуть не падает вместе с ними. Тем не менее он все же удерживает равновесие и вглядывается в туман. Что-то прямо впереди, выше мостика и (в отличие от «зеро» и «мессеров») не пикирует стремительно, а просто висит на месте. Как облако в небе. Как будто туман сгустился в комок наподобие маминого картофельного пюре. Комок постепенно светлеет, края проступают все отчетливее, Шафто различает что-то зеленое.

Эй, минуточку! Он смотрит на зеленый склон с заснеженным полем посередине.

— Ложись! — орет он и бросается на палубу.

Он надеется на мягкое соприкосновение с земной корой, как на моторке: подходишь к пляжу, в последнюю минуту глушишь мотор, вытаскиваешь его из воды и плавно въезжаешь на песчаную подушку.

Как бы не так! Говновоз куда быстроходнее обычной рыбачьей моторки и не въезжает на песок, а с размаху впечатывается в гранитную скалу. Слышится классный грохот, нос задирается кверху, и Шафто со страшной скоростью скользит на животе по обледеневшей палубе.

Он боится, что соскользнет в море, но успевает дотянуться до якорной цепи, которая вполне эффективно гасит его скорость. Под палубой примерно десять тысяч больших и мелких предметов тоже находят себя различные стопоры.

Наступает короткая и почти мирная интерлюдия чуть ли не полной тишины. Затем слышатся возмущенные крики исключительно малочисленной команды: «ОСТАВИТЬ ГОВНОСУДНО! ОСТАВИТЬ ГОВНОСУДНО!»

Бойцы подразделения 2702 бегут к шлюпкам. Шафто знает, что они справятся без него, поэтому идет в рубку искать прибабахнутых, с которыми не соскучишься: лейтенантов Роота и Монкберга, а также капрала Бенджамина.

Первым ему на глаза попадается обмякший капитан, который наливает себе виски. В лице ни кровинки. Бедолагу сдернули с привычного рейса и велели вмазаться в скалу. Он до сих пор не очухался.

— Здорово у вас это получилось, сэр. Поздравляю, — говорит Шафто, не зная, что сказать, и поворачивается на голоса из сигнальной рубки.

Действующие лица: капрал Бенджамин с Книгой, похож на пастора, укоряющего нерадивых прихожан видом Библии, которую те не раскрывали давным-давно; лейтенант Монкберг, возлежит на стуле, раненая нога покоится на столе; лейтенант Роот латает ее.

— Мой долг… — начинает капрал Бенджамин.

Монкберг рявкает:

— Твой долг, капрал, исполнить мой приказ!

При столкновении все медицинские припасы лейтенанта Роота разлетелись по палубе. Шафто начинает собирать их и расставлять, особенно зорко высматривая закатившиеся пузырьки.

Бенджамина трясет от ярости. Он наугад открывает Книгу и поднимает ее над головой. Там строка за строкой, страница за страницей случайных букв.

— Это, — возглашает Бенджамин, — КОДЫ союзного ТОРГОВОГО ФЛОТА! Экземпляр ЭТОЙ КНИГИ находится на КАЖДОМ СУДНЕ КАЖДОГО КОНВОЯ в Северной Атлантике! С ее помощью корабли ПЕРЕДАЮТ СВОИ КООРДИНАТЫ! Вы ПОНИМАЕТЕ, что БУДЕТ, если ЭТА КНИГА попадет в руки к НЕМЦАМ?!

— У меня приказ, — говорит лейтенант Монкберг.

Они продолжают в том же духе примерно минуту, пока Шафто ползает по полу в поисках рассыпанных медикаментов. Наконец он видит, что искал: пузырек закатился под шкаф, чудом не разбившись.

— Сержант Шафто! — Вопреки обыкновению у лейтенанта Роота почти командирский голос. Шафто машинально вытягивается по стойке «смирно».

— Сэр!

— У лейтенанта Монкберга скоро кончится наркоз, поэтому отыщите и принесите мне пузырек с морфием.

— Есть, сэр! — Шафто — морпех, а значит, исполняет приказ, даже когда тело требует не подчиниться. Тем не менее пальцы сводит так, что Рооту приходится силой вырывать пузырек.

Бенджамин и Монкберг схлестнулись насмерть и не замечают этой маленькой сценки.

— Лейтенант Роот! — Голос Бенджамина дрожит от волнения.

— Да, капрал, — рассеянно отвечает Роот.

— У меня есть основания полагать, что лейтенант Монкберг — немецкий шпион. Следует немедленно отстранить его от командования и арестовать!

— Сука! — орет Монкберг. Неудивительно: Бенджамин только что обвинил его в измене, за которую грозит расстрел. Однако нога в крепких руках Роота, не рыпнешься.

Роот абсолютно невозмутим. Кажется, ему даже по душе столь чудовищное обвинение. Гораздо интереснее поговорить на серьезную тему, чем придумывать, куда бы еще приставить слово «говно».

— Ты у меня под трибунал пойдешь, падла! — вопит Монкберг.

— Капрал Бенджамин, какие у вас основания для подозрений? — убаюкивающим голосом вопрошает Енох Роот.

— Лейтенант не позволяет мне исполнить долг и уничтожить кодовые книги! — Бенджамин совершенно вне себя.

— У меня четкий и определенный приказ полковника Чаттана! — апеллирует к Рооту Монкберг. Шафто изумлен. Монкберг явно считает Роота компетентным судьей. А может, он напуган и ищет союзника. Офицеры всегда стоят друг за дружку против нижних чинов.

— У вас есть письменный экземпляр приказа, с которым я мог бы ознакомиться? — спрашивает Роот.

— Не думаю, что нам стоит вести этот разговор здесь и сейчас. — Тон у Монкберга по-прежнему просительный.

— Как, по-вашему, быть? — Роот протягивает шелковую нить через обесчувствленную плоть Монкберга. — Мы на мели. Скоро здесь будут немцы. Мы либо оставляем книги, либо уничтожаем. Решать надо сейчас.

Монкберг оседает на стуле.

— Вы можете показать письменные приказы? — спрашивает Роот.

— Нет. Они были отданы устно, — отвечает Монкберг.

— И в них определенно упоминались кодовые книги?

— Да. — Монкберг словно дает показания в суде.

— И в приказах говорилось, что книги должны попасть к немцам?

— Да.

Тишина. Роот завязывает один шов и начинает новый. Потом говорит:

— Скептик вроде капрала Бенджамина предположил бы, что насчет кодовых книг вы все выдумали.

— Если я подменил приказы, меня можно расстрелять, — говорит Монкберг.

— При условии, что вы и кто-нибудь из свидетелей доберетесь до дружественной территории и сличите заметки с полковником Чаттаном, — спокойно замечает лейтенант Роот.

— Чего за херня? — По трапу вбегает один из десантников. — Мы, бля, давно в шлюпках! — Лицо, красное от холода и волнения, ошалело ворочается по сторонам.

— Отвали, — говорит Шафто.

Десантник замирает.

— Ладно, сержант.

— Иди вниз и скажи ребятам, чтобы заткнули хлебало.

— Сейчас, сержант! — Десантник исчезает.

— Как подтвердят обеспокоенные бойцы в шлюпках, — продолжает Енох Роот, — вероятность того, что вы и какие-то свидетели доберетесь до дружественной территории, убывает с каждой минутой. Тот факт, что вы нанесли себе рану, существенно осложняет наше спасение. Либо нас захватят в плен, либо вы предложите вас бросить, и таким образом тоже попадете к немцам. В обоих случаях, допуская, что вы — немецкий шпион, вы избежите трибунала.

Монкберг не верит своим ушам.

— Но это произошло случайно, лейтенант Роот! Я разрубил себе ногу блядским топором! Вы же не думаете, что я нарочно?

— Очень трудно определить, — скорбно отвечает Роот.

— Самое безопасное — просто уничтожить кодовые книги, — встревает Бенджамин. — Согласно инструкции. За это под трибунал не отдают.

— Но это погубит все задание! — визжит Монкберг.

Роот на мгновение задумывается.

— Кто-нибудь погиб, — спрашивает он, — оттого что враг завладел нашими тайными шифрами и прочел наши сообщения?

— Ясное дело, — отвечает Шафто.

— Кто-нибудь из наших погиб, — продолжает Роот, — оттого что враг не завладел нашими секретными шифрами?

Вопрос на засыпку. Капрал Бенджамин первый приходит к решению, но даже ему нужно время подумать.

— Конечно, нет! — выпаливает он.

— Сержант Шафто? У вас есть свое мнение? — Роот пригвождает Шафто серьезным и трезвым взглядом.

Шафто говорит:

— В этих делах с шифрами хрен разберешься.

Очередь Монкберга.

— Я… наверное… наверное, могу придумать гипотетическую ситуацию, в которой кто-то погибнет.

— А вы, лейтенант Роот? — спрашивает Шафто.

Роот долго молчит, только работает иголками. Проходит несколько минут. Может быть, меньше. Все нервничают из-за немцев.

— Лейтенант Монкберг пытается убедить нас, что для сохранения жизни союзных солдат мы должны сегодня оставить немцам шифровальные книги союзного торгового флота. — При звуке голоса лейтенанта Роота все вздрагивают. — На самом деле в подобном случае мы должны использовать своего рода калькуляцию смерти, поэтому настоящий вопрос: спасет ли это больше жизней, чем погубит?

— Дальше без меня, падре, — говорит Шафто. — Математику я не осилил.

— Тогда давайте начнем с известного: передача шифров приведет к гибели людей, поскольку немцы смогут выследить и потопить наши конвои. Верно?

— Верно! — подхватывает капрал Бенджамин. Похоже, Роот склоняется на его сторону.

— Это будет верным, — продолжает Роот, — пока союзники не сменят шифры, что, надо думать, произойдет очень скоро. Итак, в минусе у нас несколько конвоев, потопленных за короткий отрезок времени. Что в плюсе? — Роот, не отрывая взгляда от раны, задумчиво поднимает брови. — Каким образом передача шифров может спасти человеческие жизни? Ну, это умонепостижимо.

— Чего-чего? — переспрашивает Шафто.

— Предположим, например, что из Нью-Йорка выходит секретный конвой с тысячами солдат и новым оружием, которое переломит ход войны и спасет тысячи людей. Предположим, он использует новую систему шифров, и немцы не узнают о нем, даже заполучив кодовые книги. Немцы сосредоточат усилия на известных конвоях, потопят, может быть, несколько сотен моряков. Тем временем тайный конвой проскочит незаметно, доставит бесценный груз и тысячи людей будут спасены.

Снова долгое молчание. Слышно, как остальные бойцы подразделения 2702 перекрикиваются в шлюпках, вероятно, ведут свой собственный спор: если бросить на хер офицеров, можно ли будет это расценить как мятеж.

— Я выдвинул лишь гипотезу, — говорит Роот, — однако видно, что уравнение смерти может, хотя бы теоретически, дать положительный ответ. Более того, подумав, я прихожу к выводу, что отрицательной стороны может не быть совсем.

— То есть как?! — восклицает капрал Бенджамин. — Разумеется, есть отрицательная сторона.

— Вы исходите из того, что немцы не знают наши коды. — Роот направляет окровавленный указательный палец на том белиберды у Бенджамина в руках. — Однако они топят наши конвои направо и налево. Очень может быть, что коды давно взломаны. В таком случае, если они попадут к немцам, никакого вреда не будет.

— Но это противоречит вашей теории о секретном конвое! — говорит Бенджамин.

— Секретный конвой был Gedankenexperiment[36], — объясняет Роот.

Капрал Бенджамин закатывает глаза; похоже, он и впрямь знает, что такое Gedankenexperiment.

— Если код действительно взломан, зачем рисковать нашими жизнями, чтобы ПЕРЕДАТЬ ЕГО НЕМЦАМ?

Роот задумывается.

— Не знаю.

— Так что вы думаете, лейтенант Роот? — спрашивает Бобби Шафто несколько томительных минут спустя.

— Думаю, несмотря на мой Gedankenexperiment, объяснение капрала Бенджамина, что лейтенант Монкберг — немецкий шпион, более правдоподобно.

Бенджамин облегченно вздыхает. Монкберг, оцепенев от ужаса, таращится на Роота.

— Однако неправдоподобное случается сплошь и рядом, — продолжает Роот.

— Ой, бога ради! — орет Бенджамин и хлопает ладонью по Книге.

— Лейтенант Роот? — говорит Шафто.

— Да, сержант Шафто?

— Лейтенант Монкберг поранился случайно. Я видел.

Роот заинтересованно смотрит Шафто в глаза.

— Точно?

— Да, сэр. Все произошло совершенно случайно.

Роот разрывает упаковку стерильного бинта и начинает обматывать Монкбергу ногу; кровь проступает быстрее, чем он успевает накрутить следующий слой, однако постепенно Роот все же берет верх и повязка остается чистой.

— Кажется, пора принимать ответственное решение, — объявляет Роот. — Мы оставим кодовые книги на корабле, как сказал лейтенант Монкберг.

— Но если он — немецкий агент… — начинает Бенджамин.

— Тогда ему капец, как только мы доберемся до своих, — отвечает Роот.

— Однако вы сами сказали, что у нас мало шансов туда добраться.

— Мне не следовало так говорить, — винится Енох Роот. — Это были глупые и необдуманные слова. Не отвечающие истинному духу подразделения 2702. Убежден, что мы доберемся до Швеции и доставим туда лейтенанта Монкберга.

— Вот это по-нашему! — одобряет Монкберг.

— В любом случае, если лейтенант Монкберг начнет саботировать, или предложит, чтобы его бросили, или каким-то иным образом увеличит риск нашего пленения, мы сможем с уверенностью сказать, что он — немецкий агент.

Монкберк окончательно опупевает.

— Так сваливаем отсюда к чертовой матери! — кричит он и встает, шатаясь от потери крови.

— Погодите! — говорит сержант Шафто.

— Что еще, Шафто? — Монкберг снова чувствует себя командиром.

— Как мы узнаем, что он увеличивает риск нашего пленения?

— В каком смысле, сержант Шафто? — спрашивает Роот.

— Может, это будет не очевидно, — объясняет Шафто. — Может, в лесу немецкая засада и лейтенант Монкберг выведет нас прямо на нее.

— Молодчина, сержант! — радуется капрал Бенджамин.

— Лейтенант Монкберг, — объявляет Енох Роот, — как исполняющий обязанности судового врача, отстраняю вас от командования по медицинским показаниям.

— Каким показаниям?! — в панике вопит Монкберг.

— Вы потеряли много крови, а та кровь, что у вас осталась, отравлена морфием, — объясняет Енох Роот. — Командование переходит к следующему по старшинству, он и будет решать, куда нам двигаться.

— Кроме вас, других офицеров нет! — говорит Шафто. — Только капитан, но он не может быть капитаном без корабля.

— Сержант Шафто! — гаркает Роот, настолько реалистично изображая морпеха, что Шафто и Бенджамин замирают по стойке «смирно».

— Сэр! Есть, сэр! — отвечает Шафто.

— Это первый и последний приказ, который я отдам, так что слушай внимательно! — объявляет Роот.

— Сэр! Есть, сэр!

— Сержант Шафто! Доставь меня и остальное подразделение в Швецию!

— Сэр! Есть, сэр! — орет Шафто и строевым шагом выходит из каюты, оттеснив лейтенанта Монкберга плечом. Два лейтенанта и капрал выходят следом, оставив в рубке кодовые книги.

Поваландавшись полчаса в шлюпках, подразделение 2702 высаживается в Норвегии. Нижняя граница снегов проходит на высоте пятидесяти футов над уровнем моря; по счастью, Бобби Шафто умеет стоять на лыжах. Друзья-десантники тоже; им даже удается соорудить что-то вроде волокуши для лейтенанта Монкберга. Через несколько часов они уже в лесах и движутся на восток. С самой высадки им не встретилось ни одного человека, ни немца, ни норвежца. Сыплет снег, заметая их следы. Лейтенант Монкберг ведет себя хорошо — не требует, чтобы его бросили, не пускает ракеты. Шафто думает, что дорога в Швецию будет наиболее легким заданием подразделения 2702. Самое трудное, как всегда, понять, на кой ляд это все нужно.

Карты Юго-Восточной Азии закрывают все стены и даже окно, придавая номеру Ави сходство с подземным бункером. Это первое за два месяца общее собрание акционеров корпорации «Эпифит». Ави Халаби, Рэнди Уотерхауз, Том Говард, Эберхард Фёр, Джон Кантрелл и Берил Хаген набились в номер. Кто-то роется в мини-баре, доставая закуску и выпивку. Кто-то сидит на кровати. Эберхард скрестил босые ноги на полу и примостил ноутбук на табуретку. Ави сложил руки на груди, прикрыл глаза и прислонился спиной к дверцам домашнего развлекательного центра из красного дерева исчезающих пород. На нем ослепительно белая рубашка, отглаженная и накрахмаленная до хруста. Пятнадцать минут назад он был в майке, которую перед тем не снимал сорок восемь часов.

Рэнди думает, что Ави заснул в неортодоксальной стоячей позе. Однако…

— Взгляните на карту, — вдруг тихо говорит Ави. Открывает глаза и поводит ими в сторону карты, не утруждаясь повернуть голову. — Сингапур, южная оконечность Тайваня и самая северная точка Австралии образуют треугольник.

— Ави, — серьезно произносит Эберхард, — любые три точки образуют треугольник.

Обычно от Эберхарда не ждут, что он разрядит атмосферу юмором, но сейчас по рядам акционеров пробегает легкий смешок. Ави улыбается; не потому, что ему смешно, просто шутка свидетельствует о высоком моральном духе.

— Что в центре треугольника?

Все снова смотрят на карту. Правильный ответ: «Точка посредине моря Сулу», но ясно, что Ави имеет в виду другое.

— Мы, — отвечает Рэнди.

— Верно, — подхватывает Ави. — Кинакута — идеальный электронный перекресток. Самое место для большого маршрутизатора.

— Без рекламы, пожалуйста, — просит Рэнди.

Ави невозмутимо продолжает:

— На самом деле так даже лучше.

— Как? — резко спрашивает Эб.

— Мне стало известно, что появились другие кабельные люди. Группа из Сингапура, а также консорциум из Австралии и Новой Зеландии. Иными словами: мы были единственными поставщиками услуг связи для Крипты. Теперь, как я понимаю, мы одни из трех.

Том Говард победно улыбается; он работает в Крипте и, вероятно, догадался раньше других. Рэнди и Кантрелл переглядываются.

Эб резко выпрямляется.

— Как давно вам об этом известно?

Рэнди видит досаду на лице Берил. Она не любит, когда в ней сомневаются.

— Вы не обидитесь, если мы с Эбом на секундочку выйдем? — Рэнди поднимается.

Доктор Эберхард Фёр недоуменно вздрагивает и тоже встает.

— Куда мы?

— Ноутбук оставь, — говорит Рэнди и ведет его в холл. — Дальше не пойдем.

— В чем дело?

— Так. — Рэнди тихонько, чтобы не захлопнулась, прикрывает дверь. — Люди вроде Ави и Берил, которые давно в бизнесе, предпочитают говорить с глазу на глаз — как сейчас мы. И, как правило, ничего не записывают.

— Объясни.

— Ну, это теория информации. При самом худшем раскладе, если дойдет до суда…

— До какого суда? Ты о чем?

Эб родился в маленьком городке на границе с Данией. Отец преподавал в университете математику, мать — английский. Появись он в родном городе со своими патлами, народ бы шарахался. Тем не менее Эб, подобно большинству соотечественников, по-прежнему свято верит, что все надо делать честно, открыто и логично.

— Не пугайся, — говорит Рэнди, — ничего такого не ожидается. Однако сейчас в Америке судятся все, кому не лень, и очень многие деловые начинания заканчиваются исками. В таком случае любой документ могут изъять. Вот почему Ави и Берил не записывают ничего, что плохо прозвучит в суде. Более того, от каждого могут потребовать свидетельства под присягой. Поэтому разговор с глазу на глаз предпочтительнее.

— Без свидетелей? Ясно.

— Я знал, что ты поймешь.

— Все равно они должны были нам потихоньку сказать.

— Ави и Берил молчали, потому что хотели все сперва проработать между собой. Другими словами, они оберегали нас, а не обманывали. Теперь они официально сообщают нам новости.

Подозрения Эберхарда рассеялись. Сейчас он злится, а это хуже. Как многие технари, он может полезть на рожон, если заподозрит других в отсутствии логики. Рэнди поднимает ладони, как будто сдаваясь.

— Допускаю, все это кажется бредом, — говорит он.

Эб упрямо смотрит в пустоту.

— Ты согласен, что в мире много иррациональных людей и бредовых ситуаций?

— Ja-a-a, — осторожно тянет Эб.

— Чтобы мы с тобой программировали и получали за это деньги, кто-то должен нас нанять, верно?

Эб задумывается.

— Да.

— Это предполагает, на определенном уровне, общение с работодателями, временами неприятное. А также с юристами, рекламщиками, маркетологами. Если это попытаемся делать мы с тобой, то скоро чокнемся. Верно?

— Скорее всего да.

— Поэтому хорошо, что есть такие люди, как Ави и Берил, потому что они — наш интерфейс. — В голове у Рэнди возникает образ времен холодной войны. Он выставляет вперед руки с растопыренными пальцами. — Как бокс, в котором работали с плутонием, такой, с перчатками. Ясно?

Эб кивает. Обнадеживающий знак.

— И все равно это совсем не то, что компьютерная программа. Ави и Берил могут только фильтровать и смягчать иррациональную природу внешнего мира, поэтому иногда они должны делать вещи, которые кажутся диковатыми.

Взгляд у Эба становится все более и более отрешенным.

— Интересно было бы подойти к этому как задаче из области теории информации, — замечает он. — Каким образом информация может перемещаться между узлами внутренней сети, — (Рэнди понимает, что Эб имеет в виду «между людьми в маленькой корпорации»), — но не существовать для внешнего мира?

— В каком смысле «не существовать»?

— Как может суд изъять документ, который, с его точки зрения, никогда не существовал?

— В смысле, что надо все шифровать?

Эб слегка раздосадован его тупостью.

— Это мы уже делаем. Однако все равно можно доказать, что документ определенного размера был отправлен в такое-то время, по такому-то адресу.

— Анализ трафика.

— А если заглушить его? Почему бы не заполнить жесткий диск случайными байтами, чтобы отдельные файлы стали неразличимы? Они затеряются, как полосатый тигр в зарослях тростника. Или можно постоянно обмениваться случайным шумом.

— Дороговато будет.

Эберхард отмахивается.

— Канал дешев.

— Боюсь, это пока девичьи мечты, — говорит Рэнди. — Хотя в будущем, возможно, так и будет.

— Вся наша дальнейшая жизнь — в будущем, так что программу нужно разработать прямо сейчас.

— Ладно, — говорит Рэнди. — Может, продолжим этот разговор в другой раз?

— Конечно.

Они возвращаются в комнату. Том, на правах кинакутского старожила, рассказывает:

— Пятифутовые с желтовато-бурыми пятнами на бирюзовом фоне безопасны и прекрасно подходят для домашнего содержания. Шестифутовые с буровато-желтыми пятнами на изумрудном фоне смертельно ядовиты: умираешь через десять минут после укуса, если раньше не покончишь с собой от невыносимых мучений.

Все это, чтобы показать Рэнди и Эбу: в их отсутствие дела не обсуждали.

— Ладно, — говорит Ави. — Суть в том, что Крипта будет потенциально куда больше, чем мы предполагали, и это хорошая новость. Однако остается один момент.

Ави знаком с Рэнди сто лет и знает, что тот не обидится.

Все глаза устремляются на Рэнди, и Берил подхватывает разговор. Она назначила себя заботиться о чужих чувствах, потому что все другие участники корпорации бестактные и черствые. Берил говорит трагически:

— Работа, которую Рэнди делает на Филиппинах, и делает замечательно, теперь не имеет для нас решающего значения.

— Ну и ладно, — говорит Рэнди. — По крайней мере я хоть загорел впервые за десять лет.

Все страшно рады, что Рэнди не надулся. Том сразу берет быка за рога:

— Можем ли мы порвать с Дантистом? Раз и навсегда?

Ритм разговора внезапно сбивается, как в дискотеке, когда вырубают электричество.

— Трудно сказать, — говорит наконец Ави. — Мы смотрели контракты, но они составлены адвокатами Дантиста.

— Кто-то из его партнеров — адвокат? — спрашивает Кантрелл.

Ави нетерпеливо пожимает плечами.

— Его партнеры. Инвесторы. Друзья, соседи, партнеры по гольфу. Его сантехник и тот, наверное, адвокат.

— Проблема в том, что он прославился своим сутяжничеством, — говорит Рэнди.

— Есть и другая проблема, — вставляет Берил. — Если мы все-таки придумаем, как расстаться с «АВКЛА», мы потеряем живые деньги. Отрицательные последствия будут куда хуже, чем предполагалось вначале.

— Какие последствия? — спрашивает Том. Он всегда копает до самой сути.

— Придется искать деньги на текущие расходы, — говорит Ави. — Разбавлять наши акции.

— Насколько? — спрашивает Джон.

— До утраты контрольного пакета.

Магическая фраза порождает эпидемию вздохов, стонов и ерзанья у руководящих сотрудников корпорации «Эпифит», которые сообща владеют более чем пятьюдесятью процентами акций. Все взгляды устремляются на Рэнди.

Наконец он встает и предупреждающе вскидывает руки.

— Ладно, — произносит Рэнди. — Что мы имеем? В бизнес-плане без конца говорится, что филиппинская сеть выгодна сама по себе — что она может выделиться в независимое предприятие и все равно приносить доход. Насколько мне известно, это по-прежнему так?

Ави задумывается, прежде чем выдать тщательно взвешенные слова:

— Истинность этого утверждения осталась прежней.

Иронические аплодисменты. Молодец, Ави! Что бы мы без него делали?

— Ладно, — говорит Рэнди. — Значит, продолжаем работать с Дантистом. Пусть его проект для нас несущественен, зато есть надежда наскрести деньги и не продавать акции. Мы сохраним контроль над компанией. С другой стороны, если мы разорвем контракт с «АВКЛА», партнеры Дантиста затаскают нас по судам — они ничем не рискуют и ничего не теряют. Мы увязнем в тяжбах. Придется лететь в Лос-Анджелес и давать показания. Мы потратим уйму денег на адвокатов.

— И можем даже проиграть, — добавляет Ави.

Все смеются.

— Значит, надо и дальше работать с Дантистом, — заключает Рэнди, — хоть нам это и в лом.

Все молчат.

Не то чтобы они не соглашались с Рэнди — наоборот. Просто Рэнди занимается Филиппинами, ему расхлебывать последствия сегодняшнего решения. Лучше, чтобы он вызвался сам, а не по принуждению. Это он и делает сейчас, прилюдно и театрально. Остальные актеры: Ави, Берил, Том, Джон и Эб. Публика: миноритарные акционеры корпорации «Эпифит», Дантист, будущие судьи. Спектакль канет в неизвестность, если кто-нибудь не вчинит им иск, и участникам сегодняшнего совещания не придется свидетельствовать под присягой.

Джон решает копнуть немного глубже.

— «АВКЛА» финансирует Филиппины на свой риск, да?

— Да, — авторитетно заявляет Ави, обращаясь непосредственно к гипотетическому судье. — Раньше компании, которые прокладывали кабель, заранее продавали мощности, чтобы собрать капитал. «АВКЛА» кладет кабель на свои средства. По окончании работ они будут единственными владельцами и мощности продадут тому, кто предложит больше.

— Деньги не «АВКЛА», у них столько нет, — говорит Берил. — «НОХГИ» отстегнула им толстую пачку долларов.

— Кто отстегнул? — спрашивает Эб.

— «Ниигата Оверсиз Холдинг Груп, инкорпорейтед», — хором отвечают три голоса.

Эб смотрит озадаченно.

— «НОХГИ» проложила кабель от Таиланда к Лусону, — поясняет Рэнди.

— Я, собственно, к чему, — продолжает Кантрелл. — Если Дантист тянет кабель на свой страх и риск, всякая задержка со сроками чревата для него серьезным убытком. Мы должны выполнить свои обязательства.

Джон говорит гипотетическому судье на процессе «Дантист против корпорации „Эпифит“»:

— «Мы точно следовали условиям нашего соглашения с „АВКЛА“».

Но это совсем не так хорошо прозвучит на другом гипотетическом процессе — «Спрингборд Груп» против корпорации «Эпифит». Поэтому Ави спешит добавить:

— Мы тщательно проработали вопрос и убедились, что на данном этапе наши обязательства по отношению к Дантисту и собственным акционерам полностью совпадают. Выполняя одни, мы одновременно выполняем другие.

Берил закатывает глаза и облегченно вздыхает.

— Значит, продолжаем работать на Филиппинах, — говорит Рэнди.

Ави спрашивает официально, как будто Рэнди держит руку на бесплатной гостиничной Библии:

— Рэнди, ты действительно в силах полностью выполнить наши обязательства по контракту с Дантистом?

— Это следует обсудить отдельно, — произносит Рэнди.

— До завтра потерпит? — спрашивает Ави.

— Конечно. Пока не горит.

— Простите, я в туалет, — говорит Ави.

Этим сигналом они неоднократно пользовались в прошлом. Ави встает и выходит. Через мгновение Рэнди говорит: — «Я тоже» и выходит следом.

Он с изумлением видит, что Ави и впрямь писает. Под влиянием момента Рэнди расстегивает ширинку и пристраивается рядом. Только в середине процесса до него доходит, какая это победа.

— В чем дело? — спрашивает Рэнди.

— Сегодня утром я менял в холле деньги, — говорит Ави. — И угадай, кто собственной персоной вошел в отель. Прямо из аэропорта.

— Черт, — говорит Рэнди.

— Сам Дантист.

— Не на яхте?

— Яхта идет следом.

— С ним еще кто-нибудь?

— Нет, но могут подтянуться.

— Зачем он здесь?

— Должно быть, прослышал.

— Черт. Меньше всего я хотел бы завтра на него налететь.

— А что?

— Ничего особенного.

— Ничего такого, что потом смогут объявить твоим недосмотром?

— Думаю, нет, — говорит Рэнди. — Просто на Филиппинах все довольно хитро, и надо это обсудить.

— Ладно, — кивает Ави. — Если завтра столкнетесь, ради бога, ни слова о делах. Ограничься погодой.

— Усек, — отвечает Рэнди и застегивает ширинку. Однако на самом деле он думает: какого черта я столько просиживал штаны в университете, если могу вот так?

Это напоминает ему еще об одном деле.

— Ах да. Я получил чудной е-мейл.

Ави немедленно спрашивает:

— От Энди?

— Как ты догадался?

— Ты сказал «чудной». А что, е-мейл правда от него?

— Не знаю. Может, нет. Не в этом смысле «чудной».

— Ты ответил?

— Не я. Dwarf@siblings.net.

— Погоди. Siblings.net — это система, которую ты администрировал?

— Да. У меня там некоторые привилегии. Я открыл себе почтовый ящик с именем dwarf — гном. Доказать, что это я, невозможно. Отправил этому типу анонимный е-мейл примерно в таком духе: пока не доказано обратное, я буду думать, что вы — мой старый враг.

— Или новый.

Юный Лоуренс Притчард Уотерхауз в гостях у бабушки с дедушкой пашет поле. Лемех плуга выворачивает чернозем и выкладывает в две гряды, неровные вблизи, но математически стройные и прямые, как граммофонные дорожки, если смотреть издали. Из одной гряды торчит каменная лодочка. Юный Уотерхауз наклоняется и берет ее. Это кремнёвый наконечник индейского копья.

U-553 — черное стальное копье, торчащее милях в десяти к северу от Йглма. Серые валы вздымают ее и бросают вниз, но в целом она остается на месте, поскольку сидит на подводной скале, которую местные называют Риф Цезаря, или Горе Викинга, или Смерть Голландца.

В прерии наконечники могут прятаться в любом природном субстрате: почве, речном иле, в сердцевине дерева. У Лоуренса талант их находить. Как получается, что он идет по полю, усеянному камнями от последнего оледенения, и находит наконечники стрел? Как человеческий глаз различает крошечный искусственный предмет во взвихренном хаосе природы, иголку информации в стоге шума? Наверное, это внезапная искра на контакте умов. Наконечник — человеческое, отделенное от человека: органика разложилась, камень остался. Кристалл воли. Мозг выхватывает не форму, а смертоносную целесообразность. Вот почему юный Уотерхауз находил наконечники. Вот почему летчики обнаружили сегодня U-553. Вот почему радисты Beobachtung Dienst научились понимать якобы искаженную речь Черчилля и Франклина Делано Рузвельта по телефону. Однако в криптографии такой номер не проходит. Это большая помеха для всех, кроме американцев и британцев, которые разработали математические методы поиска наконечников в щебне.

Риф Цезаря разворотил днище носового отсека U-553, сама лодка осталась торчать над водой. Она едва не проскочила по инерции, но застряла посередине, словно исполинские качели. Носовая часть почти целиком заполнена водой. Лодка без команды, значит — ничейная. «Чур моя!» — сказал Британский Военно-Морской флот. Рядом дежурят эсминцы, чтобы ее не торпедировала какая-нибудь другая немецкая подлодка.

Уотерхауза спешно выдернули из замка. Сейчас свинцовой завесой спустились сумерки, а волчья стая охотится по ночам. Он в рубке маленького сторожевого корабля, у которого даже в слабую качку гидродинамика как у пустой бочки из-под бензина. Внизу Уотерхауз блевал бы без передышки, поэтому стоит наверху, расставив ноги, согнув колени и двумя руками держась за фальшборт. Лодка надвигается. На боевой рубке — число 553 и белый медведь с пивным бокалом в лапе.

— Занятно, — говорит Уотерхауз полковнику Чаттану. — Пять-пять-три — произведение двух простых чисел: семь и семьдесят девять.

Чаттан выдавливает одобрительную улыбку, но видно, что это простая вежливость.

Остальное подразделение наконец-то прибыло. Бойцы успешно завершили задание в Норвегии и направлялись на Йглм, когда сообщили о севшей на риф U-553. Встреча с Уотерхаузом произошла прямо на корабле — ребята не успели даже присесть, не то что распаковать вещи. Уотерхауз несколько раз сказал, что им понравится на Йглме, и не знает, о чем говорить дальше. У команды сторожевого корабля нет допуска «Ультра-Мега», а все, о чем могли бы говорить Чаттан с Уотерхаузом, подпадает под этот гриф. Поэтому он и суесловит о простых числах.

Лейтенанта морской пехоты и большую часть рядовых оставили обустраиваться на Йглме. С Уотерхаузом на подводную лодку отправляются полковник Чаттан и сержант по имени Роберт Шафто.

Шафто — жилистый, с бугристыми мышцами, светлые волосы сострижены почти под ноль, отчего большие голубые глаза кажутся еще больше. У него крупный нос, крупный кадык, крупные рытвины от прыщей и несколько шрамов возле глазниц. Крупные черты в сочетании с ладным телосложением по-настоящему впечатляют; на него трудно не оглядываться. По-видимому, это человек сильных чувств, но еще более сильной самодисциплины. Когда кто-то говорит, Шафто, не мигая, смотрит ему в глаза. Когда все молчат, он смотрит на горизонт и думает. Когда он думает, то беспрестанно перебирает пальцами. У всех остальных пальцы при деле, за что-нибудь цепляются, но Шафто просто стоит на палубе, словно в очереди в киношку. Они с Уотерхаузом, в отличие от Чаттана, в теплой одежде, которую позаимствовали на сторожевике.

Всем присутствующим уже известно, что немецкий капитан, последним покидая подлодку, захватил «Энигму» с собой. С британских самолетов, все еще круживших в небе, видели, как он опасно наклонился со спасательного плотика и швырнул диски в огромную, с гору, волну. Сама машинка тоже отправилась за борт.

Немцы знают, что поднять ее невозможно. Они не знают другого: никто и не будет ее искать, поскольку в месте, под названием Блетчли-парк, уже знают про четырехдисковую «Энигму» все, что требуется. Британцы тут только для видимости, на случай, если кто-нибудь наблюдает.

Уотерхауз не ищет «Энигму». Он ищет кремнёвые наконечники.

Сторожевой корабль сперва приближается к подлодке с наветренной стороны, потом капитан, подумав, огибает корпус субмарины и заходит с подветренной. Так, соображает Уотерхауз, ветер будет гнать их от рифа. Снизу подлодка выглядит толстощекой. Часть, которой положено при всплытии быть над водой, серая и узкая, как нож. Часть, которой положено быть под водой, широкая и черная. Смелые британские моряки уже высадились на лодку и подняли над боевой рубкой английский военно-морской флаг. Вероятно, они подошли на вельботе с малой осадкой. Он болтается рядом, привязанный паутиной тросов; закрепленные на бортах автомобильные покрышки не дают ему биться о субмарину.

— Здесь мы определенно в неевклидовом пространстве, — шутит Уотерхауз. Чаттан подается вперед и прикладывает ладонь к уху. Уотерхауз продолжает: — Более того, оно зависит от времени и должно рассматриваться не в трех, а четырех измерениях.

— Простите?

Еще чуть-чуть, и они сами наскочат на риф. Моряки запускают ракету, которая натягивает между кораблями веревку, потом некоторое время наводят переправу. Уотерхауз боится, что его заставят по ней идти. Вернее, не столько боится, сколько досадует: он думал, что до конца войны уже не будет подвергаться опасности. Чтобы скоротать время, смотрит на подлодку и моряков: те выстроились в цепочку и по рукам передают бумаги и книги в боевую рубку, а оттуда в вельбот. Боевая рубка, утыканная орудийными дулами, антеннами и перископами, похожа на замысловатого паука.

Уотерхауза и Шафто действительно отправляют на U-553 в какой-то вроде тележке, скользящей по натянутому тросу. Матросы надели на них спасжилеты: теперь, если их сразу не разобьет о камень, они не захлебнутся, а только умрут от переохлаждения.

Когда Уотерхауз на середине переправы, под ним проходит подошва волны. Он глядит в разверстую бездну и видит Риф Цезаря в темно-синем меху ракушек. Можно спуститься и встать там. На мгновение. Потом тысячи тонн ледяной воды рушатся в пустоту, вздымаются и наподдают ему под зад.

Он глядит на U-553, которая зловеще нависает сверху. Первое впечатление, что это скорее дуршлаг, чем боевой корабль. На корпусе, словно татуировка, ряды удлиненных прорезей, закрученные, как линии обтекания. Металл выглядит на удивление хлипким. Потом Уотерхауз заглядывает в прорези — свет проходит насквозь, от других прорезей, в палубе — и различает изогнутый силуэт прочного корпуса, куда более мощного, чем наружный. У лодки два бронзовых трехлопастных винта, примерно ярд в поперечнике, покореженных от столкновения бог знает с чем. Сейчас они в воздухе, и Уотерхауз, глядя на них, испытывает то же нелепое смущение, что в Перл-Харборе при виде оголенных гениталий у мертвецов. Горизонтальные и вертикальные рули торчат из корпуса ниже винтов, а у верхней части кормы видны две грубые металлических плиты, наподобие люков. Уотерхауз соображает, что из них-то и выходят торпеды.

Последние двадцать футов он пролетает на страшной скорости. Восемь рук ловят его за разные части тела и переносят в относительную безопасность: на палубу подлодки, сразу за боевой рубкой, под зенитным орудием. На корме торчит Т-образная стойка, от ее концов к ограждению рубки туго натянуты леера, чтобы держаться.

По примеру флотского офицера, который, судя по всему, назначен его опекать, Уотерхауз лезет вверх — то есть в сторону кормы, — держась за один леер, как за перила, спускается в люк на корме и оказывается внутри. Через мгновение за ним сбегает Шафто.

Хуже места Уотерхауз не видел в жизни. Подобно сторожевому кораблю, с которого они только что сошли, подводная лодка плавно приподнимается на волне, но потом, в отличие от корабля, с грохотом рушится на скалу, чуть не опрокидывая тебя навзничь. Ощущение, что ты в мусорном баке, по которому лупят кувалдой. U-553 до половины заполнена густой кашей из дешевого вина, дизтоплива, электролита и нечистот. Поскольку лодка наклонена, месиво глубже всего в носовой части, но при каждом ударе о скалу цунами прокатывается к корме. По счастью, Уотерхауза уже не мутит: он в том трансцендентном состоянии, когда его мозг больше обычного разлучен с телом.

Офицер ждет, пока гул уляжется, и неожиданно тихо спрашивает:

— Что именно вы хотели бы осмотреть, сэр?

Уотерхауз по-прежнему пытается сориентироваться, водя фонариком. Общая картина не складывается, в кружке света возникают только отдельные трубы и провода. Наконец он решает не двигаться и быстро-быстро чертит фонариком. Проступает картина: они в узком лазе, явно спроектированном инженерами для инженеров, чтобы обеспечить доступ к нескольким милям труб и проводов, втиснутых в узкий пережим.

— Нас интересуют бумаги капитана, — говорит Уотерхауз. Лодка снова уходит в пустоту; он прислоняется к чему-то скользкому, зажимает руками уши, закрывает глаза, рот и выдыхает через нос, чтобы жижа не попала внутрь. Опирается он на что-то холодное, твердое и круглое. Уотерхауз светит фонариком и видит, что оно медное. Чирканье лучом выхватывает из мрака какой-то медный космический корабль, зажатый под (если он не ошибается) койкой. Уотерхауз едва не выставляет себя круглым идиотом, спросив, что это такое, но тут узнает торпеду.

В следующую тихую интерлюдию он спрашивает:

— Есть здесь что-нибудь вроде личной каюты, где…

— В носовой части, — отвечает офицер. Нельзя сказать, чтобы это звучало обнадеживающе.

— Бля! — говорит сержант Бобби Шафто.

Это его первое слово примерно за полчаса. Он плещет вперед, и британский офицер вынужден спешить следом. Палуба снова уходит из-под ног, они останавливаются и разворачиваются, чтобы волна фекалий ударила не в лицо, а в спину.

Начинается спуск. Каждый шаг — неравный бой со здравым смыслом и осторожностью, а шагов надо сделать много. То, что Уотерхауз счел пережимом, продолжается, не расширяясь — видимо, до самого носа. Наконец они находят предлог остановиться: каюту или угол каюты футов четыре на шесть. Здесь койка, откидной столик и шкафчик из настоящего дерева. Вместе с фотографиями семьи и друзей это создает почти домашнее впечатление, которое, впрочем, начисто портит портрет Адольфа Гитлера на стене. Уотерхауз возмущен такой безвкусицей, потом вспоминает, что они на немецкой подводной лодке. Паводок нечистот под косым углом разрезает каюту примерно пополам. Наверху плавают бумаги и другой бюрократический детрит. Готический шрифт вызывает у Лоуренса смутную ассоциацию с Руди.

— Соберите все, — говорит Уотерхауз, но Шафто и офицер уже сгребают мокрое папье-маше и засовывают в парусиновый мешок.

Капитанская койка в кормовой или верхней части каюты. Шафто откидывает ее, заглядывает под матрас и подушку, ничего не находит.

Откидной столик в наиболее затопленном конце. Уотерхауз бредет к нему, стараясь не оступиться. Нащупывает ногой ящик, как слепой, шарит руками в жидких помоях. Ему удается вытащить несколько коробочек и передать Шафто. Тот вытряхивает содержимое в мешок. Скоро становится ясно, что в столе больше ничего нет.

Лодка взлетает и рушится вниз. Жижа прокатывается вперед, на мгновение обнажая что-то в углу каюты, видимо, закрепленное у носовой переборки. Уотерхауз делает шаг вперед.

— Это сейф! — Он поворачивает диск. Тяжелый. Хороший сейф. Немецкий. Шафто и британский офицер переглядываются.

В люке появляется британский матрос.

— Сэр! — докладывает он. — Поблизости замечена еще одна немецкая подлодка.

— Мне пригодился бы стетоскоп, — задумчиво произносит Уотерхауз. — Здесь есть лазарет?

— Только аптечка, — отвечает британский офицер. — Где-нибудь плавает.

— Сэр! Есть, сэр! — Шафто исчезает. Через минуту он возвращается, держа над головой немецкий стетоскоп. Бросок. Уотерхауз ловит стетоскоп в воздухе, вставляет в уши и под жижей прикладывает мембрану к сейфу.

Ему это не совсем в новинку. Из мальчиков, которые помешаны на замках, нередко вырастают мужчины, помешанные на криптографии. Бакалейщик в Мурхеде, Миннесота, разрешил маленькому Уотерхаузу играть с сейфом. К изумлению бакалейщика, Лоуренс подобрал комбинацию и сделал об этом школьный доклад.

Этот сейф куда лучше, чем у бакалейщика. Поскольку Уотерхауз все равно не видит диска, он закрывает глаза.

Словно в полусне, он слышит крики, как будто происходит что-то ужасно важное. Может быть, кончилась война. Тут у него вырывают головку стетоскопа. Уотерхауз открывает глаза и видит, что сержант Шафто поднес мембрану ко рту, как микрофон. Шафто спокойно смотрит ему в лицо и говорит в стетоскоп:

— Сэр, торпеды в воде, сэр.

После этого разворачивается и выходит, оставив Уотерхауза одного.

Уотерхауз успевает подняться по трапу к боевой рубке и уже видит диск серовато-черного неба, когда вся лодка вздрагивает. Прокатывается гул. Волна нечистот выбрасывает его наверх, на палубу субмарины, товарищи подхватывают и заботливо удерживают от падения в океан.

Движение U-553 на волнах изменилось. Она подпрыгивает гораздо сильнее, как будто хочет соскочить с рифа.

Уотерхаузу требуется примерно минута, чтобы сориентироваться. Кажется, он поранился. Определенно какая-та ерунда с левой рукой, на которую он приземлился.

Пробегает мощный луч: свет прожектора со сторожевого корабля. Матросы матерятся. Уотерхауз приподнимается на здоровом локте и заглядывает в корпус подводной лодки, следуя за лучом прожектора. Лодка распорота под ватерлинией, рваные края дыры торчат внутрь. Вонючая жижа вытекает в Атлантический океан.

— Бля! — Сержант Шафто срывает со спины маленький, но увесистый заплечный мешок, растягивает завязки. Британские матросы светят ему фонариком.

Уотерхауз, в полубреду, с трудом верит своим глазам: Шафто вытащил связку аккуратных буровато-желтых цилиндриков толщиной в палец и длиной дюймов по шесть. Еще он вынул всякую мелочевку, в том числе моток жесткого красного шнура.

— Черт, — говорит британский офицер. — Взрывать будет.

Он задумывается только на мгновение; лодка снова приподнимается на волне и скребет днищем по рифу — возможно, сползает.

— Оставить судно!

Почти все перебираются в вельбот, Уотерхауза отправляют назад на тележке. Примерно на середине пути к сторожевому кораблю он скорее ощущает, чем слышит взрыв.

Остаток пути он практически ничего не видит, и даже на сторожевике перед глазами по-прежнему плывет. Некто по имени Енох Роот хочет непременно осмотреть его руку и голову, для чего надо спуститься вниз. До сих пор Уотерхауз понятия не имел, что повредил голову, и это неудивительно: голова — то место, которым соображают; если она повреждена, как это сообразить?

— Вас наградят по меньшей мере «Пурпурным сердцем», — говорит Енох Роот небрежно, как будто плевать хотел на ордена, но допускает, что для Уотерхауза это большое дело. — И, вероятно, очередную награду получит сержант Шафто, мать его за ногу.

Шафто по-прежнему видит это слово, стоит закрыть глаза. Лучше бы он сосредоточился на деле: как ловчее заложить взрывчатку под кницы, соединяющие сейф с субмариной.

«MORPHIUM» напечатано на желтой этикетке. Этикетка наклеена на стеклянный пузырек. Стекло темно-малиновое, как все вокруг, когда тебя ослепят мощным лучом света.

Харви, матрос, вызвавшийся на подмогу, все время светит ему фонариком в глаза. Это неизбежно. Шафто неудобно заклинен под сейфом, пытается приладить капсюли скользкими, онемевшими от холода пальцами. Это вообще было бы невозможно, не попади в лодку торпеда: до тех пор сейф был полностью покрыт жидким дерьмом. Теперь оно слилось.

Харви никуда не заклинен, его швыряет при каждом пароксизме лодки, которая бьется, как выброшенная на берег акула, и со всей дури пытается соскочить с рифа. Луч фонарика постоянно чиркает Шафто по глазам, он моргает и видит бесчисленные малиновые пузырьки с надписью МОРФИУМ.

— Черт! — орет он.

— Что-то не так, сержант? — спрашивает Харви.

Харви не понимает. Он думает, что Шафто чертыхается из-за какой загвоздки со взрывчаткой. Со взрывчаткой загвоздки нет. Загвоздка с Шафто.

Он был прямо там. Уотерхауз отправил его за стетоскопом, и Шафто бегал по субмарине, пока не нашел деревянный ящичек. Открыл его, увидел кучу медикаментов. Порылся, ища то, что нужно Уотерхаузу. Пузырек лежал на самом виду, прямо перед глазами. Шафто касался его рукой. Видел этикетку в луче фонарика.

МОРФИУМ.

Однако не схватил. Будь там написано МОРФИЙ, схватил бы в ту же секунду, но там было МОРФИУМ. Только через полминуты до него дошло, что лодка, бля, немецкая, слова наверняка другие, и на девяносто девять процентов МОРФИУМ — тот же МОРФИЙ. Когда до него дошло, он уперся ногами в палубу и протяжно застонал. За грохотом волн никто не услышал. Потом двинулся дальше и отдал Уотерхаузу стетоскоп. Выполнил свой долг, потому что он — морской пехотинец.

Взрывом отрывать сейф от переборки — не его долг. Просто идея, возникшая в голове. Его учили взрывать; почему бы не пустить знания в ход? Шафто взрывает сейф не потому, что он — морской пехотинец, а потому, что он — Бобби Шафто. И еще потому, что это хороший повод вернуться за морфием.

Подлодка дергается, Харви летит на палубу. Шафто ждет, пока лодка замрет на месте, цепляется за что-то руками и выползает из-под сейфа. Сейчас главная опора на ноги, но нельзя сказать, что он стоит. В таком месте максимум везения — ухватиться за что-нибудь прежде, чем грохнешься задом. Харви не успел, Шафто пока держится.

— Поджигаю! — кричит Шафто. Харви вскакивает. Шафто помогает ему тычком в спину. Харви сворачивает налево и бежит вверх, к боевой рубке. Шафто поворачивает налево и бежит вниз. К носу. К сундуку Дэви Джонса, как моряки зовут смерть. К ящику с морфием.

Куда он запропастился? Прошлый раз плавал в жиже. Может быть — жуткая мысль, — выпал в пробоину от торпеды?.. Шафто минует несколько переборок. Наклон все круче; под конец он спускается спиной вперед, как по приставной лестнице, цепляясь за трубы, провода и цепи, на которых висят койки. До чего ж эта лодка длинная.

Странный способ убивать. Шафто не уверен, что одобряет подводные лодки. Он закалывал китайских бандитов штыком. Одного ударил прикладом по голове, кажется, насмерть. На Гуадалканале убивал нипов из разных видов огнестрельного оружия, сбрасывал на них камни, разводил костры у входа в пещеру, в которой они укрылись, подкрадывался в джунглях и перерезал глотку, обстреливал их позиции из миномета; одного сбросил с обрыва в море. Разумеется, он давно знал, что убивать врагов в схватке один на один вроде как не модно. Не то чтобы он много об этом думал. «Виккерс» в Италии заставил немного задуматься. Теперь он в самой знаменитой машине для убийства, и что видит? Клапаны. Вернее, штурвалы, чтобы эти клапаны открывать и закрывать. Целые переборки заняты железными колесами, от двух дюймов до больше фута в диаметре, сидящими густо, как ракушки на скале. Они выкрашены черной и красной краской, отполированы до блеска человеческими ладонями. А где не штурвалы, там рубильники, огромные, как в кинокартинах про Франкенштейна. Есть большой поворотный переключатель, наполовину зеленый, наполовину красный. И совсем нет окон. Только перископ, в который вдвоем уже не заглянешь. Значит, для этих ребят война — сидеть задраенными в герметической бочке с дерьмом и штурвалами, включать рубильники по команде и, может быть, иногда узнавать от офицера, что сейчас они опять убили кучу народа.

Вот он, ящичек, — на койке. Шафто хватает его и открывает. Все внутри перемешалось, малиновых пузырьков много, он пугается, что придется читать все жуткие немецкие этикетки, но через секунду находит МОРФИУМ, хватает, прячет в карман.

Уже на пути к боевой рубке его бросает на палубу очередным ударом волны. Шафто долго катится кубарем в глубь лодки, прежде чем успевает за что-то схватиться. Все черно: он потерял фонарик.

Шафто близок к панике. Вообще-то он не паникер, просто весь как на иголках, потому что действие морфия кончается. Мощная голубая вспышка наполовину слепит глаза, раньше, чем он успевает зажмуриться. Внизу что-то шипит. Бобби двигает левой рукой, ее что-то держит: петля от фонарика, которую он, оказывается, сообразил натянуть на запястье. Свет скребет по стальной решетке, на которой Шафто распростерт, как мученик на жаровне. Новая голубая вспышка, расчерченная в черную клетку, опять шипение. Пахнет электричеством. Шафто несколько раз ударяет фонариком по решетке и тот, поморгав, зажигается вновь.

Решетка сделана из прутьев примерно в палец толщиной, идущих где-то через два дюйма. Шафто лежит на ней и смотрит в трюм, который, будь лодка в нормальном положении, находился бы внизу. В трюме все вверх дном: тщательно упакованный в ящики и составленный в штабеля груз раздербанен в окрошку из битого стекла, щепок, провианта, взрывчатки и стратегических руд. Все разбавлено водой и ходит волнами при каждом скачке мертвой подводной лодки. Идеальный серебряный шарик падает через решетку, блестит в свете фонарика и разбивается о дно трюма. Потом второй. Шафто смотрит вверх: на него катится град серебристых шариков. Разбились ртутные столбы, которыми измеряли давление.

Снова ослепительная голубая вспышка: могучий электрический разряд. Шафто снова смотрит через решетку и видит, что в трюме полно огромных металлических тумб, из которых торчат гигантские клеммы. Время от времени мокрый мусор замыкает контакты и трюм озаряет дуга; тумбы — это аккумуляторы, которые позволяют лодке двигаться под водой.

Пока сержант Роберт Шафто лежит мордой на холодной решетке и глубоко дышит, набираясь решимости для рывка, лодку швыряет так, что он чудом не улетает вниз, в затопленный нос. Месиво в аккумуляторном трюме волной прокатывается вниз, набирая по пути скорость, и с пугающей силой ударяет в переборку; слышно, как вылетают заклепки. Сейчас в луче фонарика виден весь трюм, до самого дна. Шафто видит расколотые ящики, маленькие, как для чего-то очень тяжелого. В щели между разошедшимися досками видны желтые бруски, когда-то уложенные аккуратно, а теперь рассыпанные. Именно так Шафто представлял себе золотые слитки. Одна неувязочка: их слишком много. Не может быть столько золотых слитков. Это как в детстве в Висконсине, когда он перевернул гнилушку и увидел тысячи муравьиных яиц, семя будущего в черной почве.

На миг возникает искушение. Такие деньжищи — не сосчитать. Если только добраться до этих слитков…

Видимо, взрывается тротил, потому что Шафто на мгновение глохнет. Все, пора сваливать. Он забывает про золото; морфий — неплохая добыча для одного дня. Пробирается по решетке в коридор. Из капитанской каюты валит дым. Переборки выгнуло взрывной волной.

Сейф оторвался! А трос, который они к нему привязали, цел. Видимо, за него тянут сверху, потому что трос натянут, как сволочь. Сейф зацепился за какую-то корявую преграду. Приходится его освобождать. Сейф дергается, ползет вперед, натыкается на что-то еще. Шафто идет за ним по коридору, по трапу боевой рубки и, наконец, вылезает из люка. В лицо летят ветер и крики «ура!»

Меньше чем через пять минут подлодка рушится в море. Шафто представляет себе, как она кубарем катится с рифа в подводный каньон, рассыпая золотые слитки и шарики ртути, как волшебный порошок в черной воде. Шафто снова на сторожевом корабле, все хлопают его по спине и поздравляют. Хочется одного: отыскать укромное место и открыть малиновый пузырек.

Рэнди выглядит положительным и собранным: что значит костюм!

Всем уши прожужжали, что компьютерщики не любят наряжаться. Ави выяснил, что хорошая одежда может быть очень комфортной — скажем, брюки от костюма куда удобнее джинсов. Кроме того, он достаточно терся среди компьютерщиков, чтобы понять: раздражает не столько костюм, сколько необходимость одеваться. То есть не просто напяливать брюки с пиджаком, но и выбирать их, вовремя отдавать в чистку, следить за модой — задача непосильная для людей, которые надевают костюм раз в пять лет.

Значит, так: у Ави в одном из компьютеров есть таблица с обхватом груди, длиной шагового шва и прочими мерками каждого из сотрудников. За пару недель до ответственного мероприятия он просто отправляет это все факсом портному в Шанхай. Костюм прибывает курьерской почтой ровно за двадцать четыре часа до срока и по пневматической трубе отправляется в гостиничную прачечную. Сегодня утром, когда Рэнди выходил из душа, постучал коридорный и внес отглаженный костюм с рубашкой и галстуком. Рэнди это все надел (десятый ксерокс с плохой схемы полувиндзорского узла прилагался). Костюм сидит как влитой. Теперь Рэнди ждет в холле, смотрит, как убывают цифры на электронном табло лифта, и украдкой разглядывает себя в большом зеркале. Рэнди в костюме — это такая хохма, которой должно хватить по крайней мере до конца ленча.

Он размышляет об утренней электронной почте.

Уотерхаузу приходится оберегать сейф: Шафто рвется взорвать его толом, а Чаттан намерен отправить в Лондон, экспертам из Бродвей-билдингс. Уотерхауз хочет еще раз испробовать силы, просто из интереса.

Чаттан прав. У подразделения 2702 есть четкая и определенная задача. Взлом сейфов с немецких подводных лодок в нее не входит. Кстати, лазить на брошенные подводные лодки за сейфами и шифровками — тоже не их задача. Просто рядом не было больше никого с допуском «Ультра-Мега», а U-553 сидела так ненадежно, что Блетчли-парк не успевал прислать специалистов.

Желание Уотерхауза вскрыть сейф никак не связано с задачей подразделения 2702, его собственными обязанностями или даже стремлением скорей разгромить фашистов. Просто Лоуренс Притчард Уотерхауз не может иначе. Это императив, его, как приказы, не обсуждают. На тележке, мчащейся по натянутому тросу, под ветром и дождем, с развороченными рукою и головой, не зная, доберется до корабля или рухнет в бездну, он еще помнил нервными окончаниями пальцев бесконечно малое дрожание диска под жидким месивом. Пока Енох Роот штопал его на борту сторожевика, Уотерхауз мысленно прикидывал, как может быть устроен сейфовый замок. А когда остальные бойцы подразделения 2702 без задних ног повалились на койки, в гамаки и спальные мешки на полу домовой церкви Йглмского замка, Уотерхауз, в бинтах и с рукой на перевязи, отправился по коридорам благоустроенной части замка в поисках бритвенных лезвий и куска графита.

Бритвы он находит в мусорном ведре, графит крадет из каморки, в которой Гхнкс держит гальванический люцифер. Все это, вместе с бруском канифоли и паяльной лампой, относит в домовую церковь. Рядовой и сержантский состав разместился, как пристало морякам, в нефе, что по-гречески означает «корабль». Офицеры — в трансепте. Чаттан занял весь южный придел, Уотерхауз, Роот, лейтенанты британских ВДВ и МПФ США подвесили койки в северном. Малая толика немереных запасов брезента отделяет алтарь, Святую Святых, где когда-то пребывали Тело и Кровь Христовы. Теперь там стоит «халликрафтерс» модели S-27, пятнадцатиламповый супергетеродиновый приемник со сверхсовременными лампами-желудями, который ловит УКВ в диапазоне от 27 до 143 Мгц и принимает АМ, FM и радарное излучение. Еще у него есть измеритель уровня сигнала, который был бы полезен, занимайся они и впрямь высокочастотной радиопеленгацией.

За брезентом горит свет, на стуле перед алтарем храпит морской пехотинец. Уотерхауз будит его и отправляет спать. Морпех пристыжен: он должен был бодрствовать и убедительно крутить антенну.

Сам радиоприемник практически не используется; его включают, когда входит посторонний. Все деревянные финтифлюшки с алтаря (если когда-то и были) уничтожены огнем, сгнили или растащены острозубыми скрггами на строительство гнезд. Остался прямоугольный базальтовый монолит, совершенно ровный, если не считать следов тёски. Идеальная подставка для сегодняшнего эксперимента.

Уотерхауз, с ущербом для поясницы, водружает сейф на алтарь. Сейф цилиндрический, как отрезок орудийного ствола. Уотерхауз ставит его на попа: круглая дверца с круглым диском смотрит в потолок, словно незрячий глаз; радиальные риски — точь-в-точь радужка.

За диском — механизм, который приводит Уотерхауза в бешенство. Каким-то образом вращая диск, он должен добиться такого положения, в котором дверца откроется. Вот, собственно, и все. То, что дверца до сих пор не открыта, — личное оскорбление. Чем крохотный — меньше кубического фута — объем внутри сейфа отличен от пространства, в котором Уотерхауз перемещается без помех? Что там, черт возьми, такое?

Канифоль похожа на плохой янтарь, пузырчатый, но все равно красивый. Уотерхауз зажигает горелку и проводит пламенем по краю бруска. Канифоль размягчается, плавится, капает на крышку сейфа, рядом с диском, образуя лужицу размером примерно с серебряный доллар.

Уотерхауз быстро погружает в нее лезвия опасным краем вверх, параллельно, на расстоянии чуть меньше дюйма, и придерживает их, пока холодный металл не выпьет тепло и канифоль снова не затвердеет. Он подложил зубочистки, чтобы тупые края не касались металла и не получился контакт.

Он припаивает к лезвиям проволочки и тянет их через алтарь к рации. Берет кусок графита, кладет на лезвия, как перемычку.

После этого снимает с приемника заднюю панель и начинает ковыряться внутри. Поменять надо не так и много: он хочет сделать устройство, которое преобразует электрические импульсы в звук и направляет в наушники, что, собственно, и делает приемник. Однако источник сигнала уже не передатчик на немецкой подлодке, а ток, идущий по проводу в левое лезвие, по графитовой перемычке, в правое лезвие и обратно по другой проволочке.

Чтобы все это заработало, требуется определенное время. Всякий раз, упираясь в очередной тупик, Уотерхауз начинает звереть. Тогда он встает и крутит антенну, якобы ища немецкую подлодку. Тем временем его осеняет, и он возвращается к работе.

Примерно на рассвете он слышит визг в наушниках — бакелитовых чашечках, соединенных приспособлением, похожим на примитивный хирургический инструмент. К приемнику от них тянутся перекрученные черная и красная проволочки. Уотерхауз убавляет громкость и надевает наушники.

Он кладет палец на сейф и слышит неприятный гул в ушах, проводит по холодному металлу и слышит скрежет. Любая вибрация заставляет дрожать графитовую перемычку, замыкая и размыкая цепь, модулируя ток. Лезвия и графит — это микрофон, и микрофон работает даже слишком хорошо.

Уотерхауз снимает руку с сейфа и некоторое время вслушивается. Слышно шебуршание скрргов, растаскивающих провиант подразделения. Слышно, как бьют волны о берег, как подпрыгивают на Дороге лысые шины Такси. У Такси не отрегулирован развал. Слышно, как Маргарет — шырк-шырк-шырк — трет пол на кухне, и у спящих морпехов екает сердце; как трутся льдины у берегов Исландии и крутятся винты приближающегося конвоя. Лоуренс Притчард Уотерхауз подключен к Вселенной с полнотой, какую бессилен обеспечить даже Блетчли-парк.

В центре этой Вселенной — сейф с подводной лодки U-553, ее ось проходит через центр диска. Уотерхауз снова кладет на него руку, предварительно убавив громкость, чтобы не лопнули барабанные перепонки. Диск поворачивается с усилием, но плавно, как на воздушном демпфере. Однако остается трение. Его не ощущают замерзшие пальцы Уотерхауза, но в наушниках оно грохочет горным обвалом.

Когда замок щелкает, звук такой, будто Уотерхауз поднимает щеколду на главных вратах ада. Несколько раз приходится начинать по новой: он не знает, сколько чисел в комбинации и в какую сторону крутить сначала. Однако опытным путем начинает вырисовываться закономерность, и постепенно он приходит к следующей комбинации: 23 вправо — 37 влево — 7 вправо — 31 влево — 13 вправо.

Слышится смачный лязг, и Уотерхауз нутром чует, что можно снимать наушники. Он поворачивает колесико рядом с диском. При этом убираются радиальные собачки, запирающие дверцу. Он тянет ее вверх, осторожно, чтобы не порезаться о лезвия, и смотрит внутрь.

Разочарование, которое он при этом испытывает, никак не связано с содержимым сейфа. Это разочарование от того, что задача решена и он вернулся к базовому состоянию тоски и легкого раздражения, в котором живет, когда не взламывает замки или шифры.

Уотерхауз засовывает руку в сейф и нащупывает металлический брусок размером с булочку для хот-дога. Это для него не новость: они трясли сейф, словно дети — коробку с рождественским подарком, слышали, как что-то со звоном перекатывается, и гадали, чего бы там могло быть.

Брусок холодный и так сильно забирает тепло, что держать его почти больно. Уотерхауз трясет рукой, чтобы восстановить циркуляцию, вытаскивает брусок и бросает его на алтарь. Тот дважды подпрыгивает, звеня — самый музыкальный звук, который стены часовни слышали за много столетий, — и остается латунно блестеть в свете электрических лампочек (в часовню уже провели свет). Яркие отблески бьют в глаза Уотерхаузу, который много недель живет на сером и ненастном Йглме, ходит и спит в хаки и черном. Он зачарован красотой и яркостью бруска на грубом черном базальте еще до того, как мозг опознает в нем золотой слиток.

Из слитка получается мировое пресс-папье — весьма кстати, потому что в часовне сквозняк, а содержимое сейфа — листки папиросной бумаги, разлетающиеся от малейшего дуновения. Листки расчерчены бледными горизонтальными и вертикальными линиями, ячейки заполнены от руки печатными буквами, расположенными в группах по пять.

— Ба, что вы нашли! — говорит тихий голос.

Уотерхауз поднимает голову и смотрит в пугающе спокойные глаза Еноха Роота.

— Да. Шифровки, — отвечает Уотерхауз. — Не «Энигма».

— Я про другое, — говорит Роот. — Про корень всего зла. — Он пытается взять брусок, но пальцы соскальзывают. Тогда он берется покрепче и отрывает слиток от алтаря. Что-то цепляет его взгляд; он поворачивается к лампочке и сосредоточенно хмурится, как гранильщик алмазов.

— Здесь иероглифы, — говорит Роот.

— Простите?

— Китайские или японские. Нет, китайские — клеймо шанхайского банка. И цифры — проба и серийный номер. — Для миссионера он неожиданно подкован в таких вопросах.

До этой секунды слиток ничего для Уотерхауза не значил — просто образчик химического элемента вроде свинцового грузила или банки с ртутью. Однако мысль, что он может нести информацию, занятна. Просто необходимо встать и поглядеть. Роот прав: на слитке клеймо с маленькими восточными значками. Крохотные грани иероглифов вспыхивают под лампочкой — искры, проскакивающие через пространство между двумя странами Оси.

Роот кладет слиток на алтарь, быстро идет к столу, где лежит всякая канцелярия, берет лист папиросной бумаги и карандаш. Возвращается к алтарю, кладет тонюсенький лист на слиток и возит по нему боковой стороной грифеля, так что бумага чернеет везде, кроме тех мест, где вдавлены иероглифы или цифры. Через несколько секунд у него в руках идеальная копия клейма. Он складывает листок и убирает в карман, а карандаш возвращает на стол.

Уотерхауз давно вернулся к изучению шифровок из сейфа. Все они составлены одним почерком. Из месива в каюте они с Шафто выловили целую кипу разных бумаг, и капитанский почерк Уотерхауз знает; эти листки писал кто-то другой.

Ясно, что зашифрованы они не с помощью «Энигмы». Шифровки «Энигмы» начинаются с двух групп по три буквы в каждой, указывающей, как ставить диски. Ни на одном из листков таких букв нет, значит, использована какая-то другая система. Как у любого современного государства, у Германии уйма шифров, для одних используются книги, для других — машины. В Блетчли-парке взломали большую часть и тех, и других.

Однако поупражняться всегда приятно. Теперь, когда прибыло все подразделение 2702, на свидания с Маргарет рассчитывать не приходится. Шифры на листках — идеальная головоломка, чтобы заполнить зияющую пустоту, оставшуюся после вскрытия сейфа. Уотерхауз тоже заимствует несколько листков бумаги и час или два кропотливо копирует шифры, по два, по три раза проверяя каждую шифргруппу, чтобы не ошибиться.

С одной стороны, это ужасно муторно. С другой — шанс на самом нижнем уровне проштудировать шифртекст. Умение увидеть закономерность в хаосе бесполезно, если прежде не погрузиться в хаос. Если закономерности есть, он их сейчас не увидит. Но, может быть, если цифры пройдут перед глазами и через руку с карандашом, подсознание включится в работу и выдаст подсказку — или само решение — недель этак через несколько, когда он будет бриться или крутить антенну.

Краем сознания он воспринимает, что Чаттан и остальные проснулись. Рядовых и сержантов в Святая Святых не пускают, но лейтенанты столпились вокруг и пялятся на слиток.

— Взламываете шифр? — Чаттан вразвалку подходит к столу. Он держит кружку с кофе двумя руками, чтобы согреть ладони.

— Снимаю копию, — говорит Уотерхауз и, поскольку тоже не чужд некоторой хитрецы, добавляет: — На случай, если оригиналы погибнут при перевозке.

— Очень предусмотрительно, — кивает Чаттан. — Кстати, вы, часом, не припрятали где-нибудь второй слиток?

Уотерхауз давно общается с военными и не ловится на подначку.

— Характер звуков, возникавших при покачивании сейфа, явно указывал на наличие внутри только одного металлического предмета, сэр.

Чаттан, хохотнув, прикладывается к кружке.

— Интересно, удастся ли вам взломать шифр, капитан Уотерхауз. Готов держать пари, что да.

— Спасибо за доверие, но пари явно проигрышное, сэр, — говорит Уотерхауз. — Скорее всего в Блетчли-парке его уже раскололи.

— Почему вы так думаете? — рассеянно спрашивает Чаттан.

Вопрос из уст человека с допуском «Ультра-Мега» настолько глупый, что Уотерхауз теряется.

— Сэр, в Блетчли-парке взломали практически все немецкие военные и правительственные коды.

Чаттан притворно корчит разочарованную гримасу.

— Фи, Уотерхауз, как ненаучно! Вы делаете допущения.

Уотерхауз прокручивает разговор назад, пытаясь понять смысл упрека.

— Вы предполагаете, что шифр может быть не немецкий? Или что он не военный и не правительственный?

— Я лишь предостерегаю вас от допущений, — говорит Чаттан.

Уотерхауз все еще обдумывает услышанное, когда к ним подходит лейтенант Робсон, командир взвода английских десантников.

— Сэр, — говорит он. — Надо бы сообщить в Лондон комбинацию.

— Комбинацию? — тупо переспрашивает Уотерхауз. Вне контекста слово практически ничего ему не говорит.

— Да, сэр, — четко отвечает Робсон. — К сейфу.

— А. — Уотерхауз смутно раздражен вопросом. Чего ради записывать комбинацию, если все нужное для взлома под рукой? Куда лучше иметь алгоритм вскрытия сейфов, чем одно частное решение. — Не помню. Забыл.

— Забыли? — переспрашивает Чаттан. Он делает это ради Робсона, который, похоже, со всей силы прикусил язык. — Может, вы ее записали, прежде чем забыть?

— Нет, — говорит Уотерхауз, — хотя помню, что она состояла исключительно из простых чисел.

— Это сужает круг поиска, — бодро замечает Чаттан. Однако Робсон, похоже, не удовлетворен.

— И состояла из пяти чисел, что занятно, поскольку…

— Пятерка — тоже простое число, — ловит на лету Чаттан. Уотерхаузу приятно, что его командир демонстрирует признаки дорогого и качественного образования.

— Хорошо, — цедит сквозь зубы Робсон. — Так и доложу в Лондон.

Великий визирь Кинакуты ведет их в приемную своего шефа, султана, и оставляет на несколько минут в конце длинного конференц-стола, для изготовления которого истребили несколько видов редких тропических деревьев. Основатели корпорации «Эпифит» наперегонки торопятся сострить по поводу размеров султанского офиса. Новый дворец, куда их привели, выстроен буквой «П» и с трех сторон охватывает экзотический сад вместе с древним и величественным старым дворцом. В конференц-зале десятиметровый потолок; стены, выходящие в сад, целиком стеклянные. Впечатление такое, будто смотришь сквозь стенки террариума на макет древнего восточного дворца. Рэнди не большой знаток архитектуры, и ему решительно не хватает слов. Он мог бы сказать только, что это гибрид Тадж-Махала и храмов Ангкора.

Чтобы попасть сюда, они долго едут по пальмовой аллее, идут через сводчатый мраморный вестибюль, затем их проверяют металлоискателем, усаживают, поят чаем и просят разуться. Слуга в тюрбане поливает им руки теплой розовой водой из узорчатого кувшина, потом они еще с полмили тащатся по мрамору и восточным коврам. Как только за визирской задницей захлопывается дверь, Ави говорит:

— Чую мухлеж.

— Мухлеж? — ехидничает Рэнди. — По-твоему, это декорации? Думаешь, этот стол из ДСП?

— Все настоящее, — кисло признается Ави. — Просто когда тебя так обхаживают, значит, хотят ошеломить.

— Я ошеломлен, — говорит Рэнди. — Признаю. Ошеломлен.

— В переводе на обычный язык это значит «я сделаю какую-нибудь глупость», — говорит Ави.

— А разве мы будем что-нибудь делать? Это ведь не такие переговоры, на которых что-нибудь делают?

— Если ты о подписании контрактов и передаче денег, то ничего такого не будет. Однако произойдет многое.

Дверь снова открывается, великий визирь вводит группу японцев. Ави понижает голос:

— Просто помните, что вечером мы снова будем в отеле, а султан останется здесь, и сама встреча превратится в воспоминание. То, что у султана большой сад, решительно ничего не меняет.

Рэнди начинает злиться: все это настолько очевидно, что напоминать — просто оскорбительно. Однако отчасти он злится из-за того, что Ави видит его насквозь. Ави постоянно советует ему не быть романтиком. Однако если б не романтика, его бы здесь не было.

Отсюда вопрос: зачем здесь сам Ави? Может, из-за собственных, тщательно скрываемых романтических обольщений? Может, потому он и видит Рэнди насквозь? И предостерегает не коллег, а самого себя?

Вообще-то новоприбывшие не японцы, а китайцы — вероятно, с Тайваня. Великий визирь ведет их к назначенным местам. Стол такой огромный, что со своего конца они могли бы вести с эпифитовцами перестрелку, а вот разговаривать — только с помощью рупора. Несколько минут они делают вид, будто сад и старый дворец им хоть в малой степени интересны. Затем компактный, крепко сбитый дядечка лет пятидесяти резко поворачивается к эпифитовцам и быстро идет, таща за собой свиту. Это похоже на компьютерную модель, в которой черная дыра проходит через галактику, увлекая по пути звезды. Лицо знакомое: оно не раз мелькало в деловых журналах, но не настолько часто, чтобы Рэнди запомнил фамилию.

Не будь Рэнди компьютерщиком, ему бы пришлось выступить вперед и через силу разводить церемониальную волынку. По счастью, все это автоматически достается Ави. Он делает шаг навстречу тайваньцу, они обмениваются рукопожатиями и визитными карточками. Однако китаец смотрит сквозь Ави на других членов корпорации «Эпифит». Рэнди его явно не устраивает.

— Который тут Джон Кантрелл? — спрашивает он, остановив взгляд на Эберхарде Фёре.

Джон облокотился на подоконник — возможно, пытается определить, каким параметрическим уравнением отписывается изгиб лепестков восьмифутовой плотоядной лианы. Он оборачивается.

— Джон Кантрелл, — говорит Эб.

— Гарвард Ли. Вы не получили мои электронные письма?

Гарвард Ли! Теперь Рэнди вспомнил. Основатель «Гарвард Ли Компьютер Компани», среднего размера тайваньской фирмы по производству домашних компьютеров.

Джон ухмыляется.

— Я получил примерно двадцать электронных писем от неведомого лица, назвавшегося Гарвардом Ли.

— Это был я! Не понимаю, почему вы зовете меня неведомым лицом? — Гарвард Ли исключительно резок, но не видно, чтобы он обиделся по-настоящему. Вот кому явно не приходится бороться с романтизмом перед деловой встречей.

— Терпеть не могу электронную почту, — говорит Джон.

Гарвард Ли некоторое время смотрит ему в глаза.

— В каком смысле?

— Идея хороша. Исполнение дурно. Люди не соблюдают элементарных предосторожностей. Когда приходит письмо якобы от Гарварда Ли, они думают, что оно и впрямь от Гарварда Ли. Однако это письмо — всего лишь последовательность намагниченных секторов на вращающемся диске. Кто угодно может его подделать.

— А! Вы пользуетесь алгоритмом электронной цифровой подписи.

Джон задумывается.

— Я не отвечаю на электронные письма, не подписанные цифровым образом. Алгоритм ЭЦП — один из методов. Хороший, но не обязательно лучший.

Примерно на середине Гарвард Ли начинает согласно кивать.

— Какие-то структурные недочеты? Или вас смущает пятьсотдвенадцатибитная длина ключа? Устроил бы вас тысячадвадцатьчетырехбитный ключ?

Примерно на пятом предложении разговор между Ли и Кантреллом уносится за горизонт его криптографических познаний, и Рэнди отключается. Ли — маньяк криптографии! Он лично все это изучил — не просто велел подчиненным сделать выписки из соответствующих книг, а сам разобрал уравнение за уравнением.

Том Говард ухмыляется до ушей. Эберхард оживлен. Берил прячет улыбку. Рэнди отчаянно пытается сообразить, что тут смешного. Ави замечает его растерянность и, повернувшись спиной к тайваньцу, трет большим пальцем об указательный — деньги.

Ну да, конечно!

В начале девяностых Гарвард Ли выпустил несколько миллионов компьютеров и установил на них «Windows», «Word», «Excel», но как-то запамятовал выписать чек корпорации «Майкрософт». Примерно через год «Майкрософт» прищучил его в суде и выиграл огромную компенсацию. Гарвард Ли объявил себя банкротом — на счету, дескать, полный голяк. С тех самых пор «Майкрософт» пытается доказать, что у него где-то в загашнике припрятана пара миллиардов.

Ясное дело, Гарвард Ли напряженно думает, куда бы вложить деньги, чтобы до них не добрались ребятки из «Майкрософт». Есть старые испытанные методы: счет в швейцарском банке, подставные фирмы, крупные строительные инвестиции в самый глухой уголок Китая, золотые слитки в сейфе. Такие номера прошли бы со средним правительством, но «Майкрософт» в десять раз хитрее, в сто раз агрессивнее среднего правительства и не связан никакими определенными правилами.

Гарварду Ли нужны электронные деньги. Не та фигня, на которую ты, не светя электронную карточку, покупаешь в Сети футболки. Ему нужна железобетонная система, основанная на мощной криптографии, базирующаяся в офшорном информационном раю, и нужна позарез. Вот почему он бомбардирует Джона электронными письмами.

Том Говард подходит к Рэнди.

— Интересно, это просто Гарвард Ли или он думает, что открыл новый рынок?

— Возможно, и то, и другое, — предполагает Рэнди. — Вероятно, он знает еще людей, которые не отказались бы от приватного банка.

— Ракеты.

— Да. — (Китай постреливает по Тайваню баллистическими ракетами, как громила на Диком Западе, целящий под ноги положительному герою, чтобы тот поплясал.) — На Тайване случались банковские обвалы.

— В определенном смысле, — говорит Том, — эти ребята много ученее нас, потому что у них никогда не было надежной валюты.

Они с Рэнди глядят на Джона: он сложил руки на груди и вещает о пси-функции Эйлера; Гарвард Ли энергично кивает, а его придворные программеры лихорадочно записывают. Ави стоит в сторонке и смотрит на сад, словно у него в голове возможные следствия расцветают, идут в рост и сплетаются, как буйство тропической флоры.

Другие делегации вслед за великим визирем вливаются в помещение и столбят участки конференц-стола. Входят Дантист и его Норны, Фурии, Ассистентки или кто там они такие. Есть еще группа белых, говорящих с австралийским акцентом, все остальные — азиаты. Одни беседуют между собой, другие, выставив подбородки, смотрят на Кантрелла и Ли. Рэнди, в свою очередь, изучает их. Присутствуют две категории азиатов: в хороших и плохих костюмах. У плохо одетых азиатов короткие седые стрижки, желтая от никотина кожа и внешность киллеров. Они в плохих костюмах не потому, что не могут позволить себе хороших, им просто начхать. Эти из Китая. У азиатов в хороших костюмах ухоженные прически, парижские очки, чистая кожа, приклеенная улыбка. Они в основном из Японии.

— Давайте прямо сейчас обменяемся ключами, чтобы писать друг другу по электронной почте, — говорит Ли и делает знак помощнику. Тот подбегает к столу и открывает ноутбук. «Что-то что-то Ордо», — говорит Ли на кантонском. Помощник крутит трекбол и щелкает.

Кантрелл бесстрастно смотрит на стол. Садится на корточки, заглядывает под столешницу. Ощупывает край руками.

Рэнди нагибается и тоже заглядывает вниз. Конференц-стол — высокотехнологичный, пронизанный проводами, чтобы гости могли подключать ноутбуки прямо к нему, а не тянуть кабели через всю комнату и не драться из-за розеток. Значит, вся столешница нашпигована проводкой. Кабелей, соединяющих ее с внешним миром, не видно — наверное, они уходят через полые ножки в пустотелый пол. Джон ухмыляется, поворачивается к Ли, качает головой.

— В иных обстоятельствах я бы сказал «да», — отвечает он. — Однако при вашем уровне потребности в безопасности это неподходящее место для обмена ключами.

— Я не собирался пользоваться телефоном, — говорит Ли. — Можно обменяться ключами на дискетах.

Джон стучит по дереву.

— Не важно. Попросите кого-нибудь из ваших сотрудников прочесть про ван-эйковский перехват. Ван Эйк, Вим ван Эйк, человек, который первый это продемонстривал, — повторяет он программеру, который записывает. Потом, чувствуя, что Ли нужно краткое резюме, добавляет: — Есть способ прочесть внутреннее состояние компьютера, ловя побочное электромагнитное излучение модулей.

— А-а-а… — Ли выразительно переглядывается с помощниками, как будто получил ответ к давно мучившей их загадке.

Кто-то кричит в дальнем конце помещения — не в том, откуда входили гости, а в противоположном. Это человек, одетый примерно как визирь, хотя и не так пышно. В какой-то момент он переходит на английский — на тот диалект этого языка, которым пользуются бортпроводницы иностранных авиалиний, так часто повторяющие «пристегните ремни», что все сливается в один насморочный всхрюк.

Начинают входить низкорослые кинакутцы в хороших костюмах. Они садятся в торце стола, достаточно широком, чтобы вместить композицию Тайной Вечери. На месте Христа — особенно большое кресло. Наймите бритого финского дизайнера в очках без оправы, дипломированного специалиста по семиотике и архитектуре, выдайте ему чек на неограниченную сумму, поручите сконструировать трон и получите такое. Сзади отдельный стол для мелкой сошки. Фон составляет произведение искусства весом в несколько тонн: каменный фриз, ампутированный от каких-то развалин глубоко в джунглях.

Гости машинально дрейфуют к своим местам и остаются стоять. Великий визирь обводит их взглядом. В помещение проскальзывает маленький человечек и останавливается, словно не замечая собравшихся. У него прилизанные волосы, впечатление полноты минимизировано уловками парижских кутюрье. Он опускается в большое кресло. Рэнди в ужасе от такого нарушения этикета, пока не соображает: это и есть султан.

Все садятся. Рэнди придвигает кресло и плюхается. Кожаная обивка ловит зад, как бейсбольная перчатка — мяч. Первый порыв — включить ноутбук, однако в такой обстановке нейлоновая сумка и пластмассовый корпус кажутся дешевым ширпотребом. И вообще, что за студенческая привычка все записывать! Ави сказал, что ничего не произойдет, все будет сказано между строк. К тому же нельзя забывать о ван-эйковском перехвате. Кантрелл скорее всего просто накручивал Гарварда Ли, но Рэнди немного напуган. Он вынимает стопку миллиметровки — инженерский ответ блокноту — и одноразовую шариковую ручку с тонким кончиком.

У султана оксфордский английский, отдающий красным перцем и чесноком. Он говорит примерно пятнадцать минут.

В комнате несколько десятков живых тел, каждое — большой мешок с потрохами и жидкостями под таким напором, что проткни — брызнет на несколько метров. Каждое выстроено на арматуре из двухсот шести костей, соединенных исключительно ненадежными суставами, которые обычно скрипят, хрустят и щелкают. Вся конструкция обтянута мясом, раздута пульсирующими воздушными мешками, пронизана гордиевой канализацией, в которой булькают кислота и сжатый газ, насыщенные ферментами и растворителями. Их вырабатывают вонючие куски генетически запрограммированного мяса, расположенные по всей длине гибких шлангов. Куски пищи конвульсивно проталкиваются по склизкому лабиринту, разлагаясь на газ, жидкость и твердое вещество, которые надо регулярно выводить наружу, иначе человек отравится и умрет. Сферические, наполненные гелем емкости поворачиваются в слизистых шарнирах. Бесчисленные фаланги ресничек отбиваются от посторонних частиц, закукливая их в клей, чтобы потом выбросить. В каждом теле мышца гонит нескончаемый, циркулирующий поток сжатой жижи. И, несмотря на все это, пока султан говорит, тела не издают ни одного звука. Такое можно объяснить лишь властью мозга над телом и, в свою очередь, властью культурного воспитания над мозгом.

Хозяин старается вести себя по-султански: очертить горизонты и наметить направления, не увязая в управленческой трясине. Главная мысль (по крайней мере как представляется вначале): Кинакута всегда была перекрестком, местом встречи культур. Коренное малайское население. Фут и его династия Белых Султанов. Филиппинцы со своими испанскими, американскими, японскими правителями. Мусульмане на западе. Англосаксы на юге. Различные южно-азиатские культуры на востоке. Китайцы, по своему обыкновению, везде. Японцы, когда им приходила такая охота. И (хотите считайте, хотите нет) неолитические племена в глубине острова.

Поэтому современным кинакутцам более чем естественно проложить толстые оптоволоконные кабели во все стороны, включиться во все национальные телекоммуникационные сети, до которых смогут дотянуться, и стать своего рода цифровым базаром.

Гости серьезно кивают. Какая глубина прозрения! Как мудро султан соединяет древнюю традицию и современные технологии!

Однако это всего лишь поверхностная аналогия, продолжает султан.

Гости кивают еще энергичнее: разумеется, все, только что сказанное, полная мура. Некоторые строчат в блокнотах, чтобы не упустить мысль.

В конечном счете, говорит султан, географическое положение уже не имеет значения в сетевом мире. Киберпространство не знает границ.

Все усиленно кивают, кроме, с одной стороны, Джона Кантрелла, с другой — седых китайцев.

Однако это просто щенячьи кибервосторги. Что за бред! Разумеется, географическое положение и границы очень важны! Тут комната погружается в полумрак — невидимый механизм, встроенный в стекло, перекрывает льющийся в окна свет: жидкокристаллические жалюзи или что-то в таком роде. Из пазов, хитро замаскированных в потолке, выдвигаются экраны. Это спасает позвонки некоторых гостей, которые грозят переломиться от усиленных кивков. Черт возьми, важна география или нет? Где же окончательный вывод? Это не оксфордский дискуссионный клуб! К делу!

Султан вываливает на них графику: карта мира в одной из тех политкорректных проекций, в которых Америка и Европа кажутся обледенелым рифом в арктических широтах. На карту наложена сеть прямых линий, соединяющих крупные города. По мере того как султан говорит, они сгущаются, почти скрывая и сушу, и океан.

Так, говорит султан, обычно представляют себе Интернет: децентрализованная сеть, соединяющая любые две точки, без пережимов или, если хотите, узких мест.

Ан нет! Появляется новая графика: та же карта с иным рисунком линий. Теперь мы имеем сеть в пределах страны, иногда — континента. Однако между странами и особенно между континентами линий раз, два и обчелся. Ничего общего с сетью.

Рэнди смотрит на Кантрелла. Тот легонько кивает.

— Многие интернетчики убеждены, что Интернет надежен, потому что линии связи протянулись по всей планете. На самом деле, как видно на схеме, почти весь межконтинентальный трафик идет через небольшое число «бутылочных горлышек». Обычно их контролирует и отслеживает местное правительство. Очевидно, что всякое интернет-начинание, для которого нужна свобода от правительственного вмешательства, изначально обречено по причине фундаментальных структурных изъянов.

…свобода от правительственного вмешательства…

Рэнди не верит своим ушам. Будь султан нечесаным хакером и говори он в компании криптоаналитиков, это звучало бы нормально. Однако султан сам — правительство, а его слушатели — типичный истеблишмент.

Вроде этих стриженных под машинку китайцев! Они кто такие, черт возьми? Только не надо уверять, будто они не правительство Китая в том или ином смысле.

— Пережимы — лишь одна из структурных преград на пути создания свободного, суверенного киберпространства, не зависящего от географии, — заливается султан.

Суверенного?

— Другое препятствие — чересполосица законов и даже законодательных систем в области невмешательства в частную жизнь, свободы слова и телекоммуникаций.

Новая карта. Каждая страна раскрашена и заштрихована по немыслимо сложному принципу. Легенда внизу мало что объясняет. Виски сразу сжимает острая боль. В этом, разумеется, весь смысл карты.

— Каждая законодательная система сложилась из поправок, вносимых на протяжении столетий судебной и законодательной властью, — продолжает султан. — При всем уважении, они мало отвечают современным требованиям конфиденциальности.

Снова становится светло, в окна проглядывает солнце, экраны бесшумно втягиваются в потолок, и гости с некоторым изумлением обнаруживают, что султан стоит. Он подходит к большой и (разумеется) богато украшенной доске для го, на которой в сложном порядке расставлены черные и белые камешки.

— Быть может, приведу для сравнения го — хотя с тем же успехом подошли бы шахматы. В силу особенностей нашей истории мы, кинакутцы, одинаково хорошо владеем и той, и другой игрой. Вначале расстановка фигур проста и понятна. Однако игра развивается. Игроки, каждый в свой черед, принимают маленькие решения, каждое из которых понятно даже новичку. Однако в результате этих ходов расположение фигур меняется так, что лишь сильнейшие умы — или мощнейшие компьютеры — способны его постичь. — Говоря это, султан задумчиво смотрит на доску. Поднимает голову, поочередно заглядывает в глаза каждому из собравшихся. — Аналогия ясна. Законодательство в области свободы слова, телекоммуникаций и криптографии — результат череды простых, рациональных решений. Тем не менее сегодня они настолько сложны, что никто не способен понять их даже в пределах одной страны, не говоря уже обо всем мире.

Султан замолкает и в задумчивости подходит к доске. Гости давно перестали кивать или записывать. Никто больше не разводит видимость, все слушают, гадая, что будет дальше.

Однако султан молчит. Он кладет руку на доску и резким движением смахивает камешки. Они сыплются на ковер, скачут по паркету, гремят по столу.

По крайней мере пятнадцать секунд длится тишина. Султан замер как изваяние. Внезапно его лицо проясняется.

— Время начать с начала, — говорит он. — Это очень трудно в большой стране, где законы сочиняют законодатели и толкуют суды, где за ними тянется хвост исторических прецедентов. Однако здесь — султанат Кинакута. Я — султан и говорю, что закон здесь будет предельно прост: полная свобода информации. Я отказываюсь от всякой административной власти над информационными потоками внутри страны и через ее границы. Ни при каких обстоятельствах правительство не будет совать нос в информационные потоки или использовать свою власть для ограничения этих потоков. Таков новый закон Кинакуты. Приглашаю вас, господа, им воспользоваться. Спасибо.

Султан поворачивается и под аплодисменты выходит из зала. Вот вам, ребята, основные правила. Можете начинать игру.

В день, когда Гото Денго проигрывает войну, над морем Бисмарка висит жаркая хмарь. Американские бомбардировщики снижаются и идут на бреющем полете. Гото Денго на верхней палубе: их вывели размяться и подышать. От свежего воздуха, не пахнущего сортиром и блевотой, накатывает эйфория. Очевидно, то же и с остальными, потому что самолеты летят довольно долго, прежде чем на кораблях начинают гудеть сирены.

Воины Императора должны быть в эйфории постоянно — таков их несгибаемый дух. Гото Денго стыдно, что у него она возникает только на свежем воздухе. Другие не сомневаются или по крайней мере не показывают своих сомнений. Когда он сбился с пути? Может, в Шанхае, где набрался чуждых идей? Или это было у него изначально — старинное семейное проклятие?

Транспорты очень тихоходны, обычные жестянки с воздухом. Орудия на всех самые жалкие. На эсминцах сопровождения звучит боевая тревога. Гото Денго стоит у фальшборта и смотрит, как команда эсминца занимает боевые посты. Орудийные жерла извергают синее пламя и черный дым, звук пальбы слышен с большой задержкой.

У американских бомбардировщиков явно что-то не в порядке. Может, заблудились в тумане, или топливо на исходе, или их сверху атакуют «зеро». Так или иначе, ясно, что их цель — не конвой: американские самолеты бомбят с большой высоты. Бомбы всегда летят мимо, потому что у американцев плохие прицелы и необученные экипажи. Нет, самолеты в небе — обычное совпадение, которых столько случается на войне; конвой со вчерашнего дня шел под сплошной облачностью.

Солдаты вокруг Гото Денго победно кричат. Какая удача, что сбившиеся с пути американские самолеты угодили прямо под зенитки их эсминцев сопровождения! Доброе предзнаменование для поселка Кулу: половина тамошних юношей на палубе и может полюбоваться зрелищем. Они вместе росли, вместе ходили в школу, в двадцать лет вместе прошли военную подготовку, вместе призвались в армию. Сейчас они вместе направляются на Новую Гвинею. Несколько минут назад их всех вместе вывели на палубу. Все вместе они увидят, как американские самолеты рассыплются фейерверком огня.

Гото Денго, в свои двадцать шесть, один из стариков. Его перевели из Шанхая воспитывать молодежь. Он обводит взглядом знакомые с детства лица: упоенные счастьем, цветущие, словно сакура, в сером мире облаков, океана, крашеной стали.

Новая радость озаряет лица односельчан. Гото Денго поворачивается. Один из бомбардировщиков решил для уменьшения веса отбомбиться прямо в океан. Ребята из Кулу улюлюкают. Американский самолет, сбросив полтонны бесполезной взрывчатки и сам себя выхолостив, взмывает вверх, годный теперь исключительно в качестве мишени. Парни из Кулу глумятся над летчиком. Японец на его месте хотя бы протаранил эсминец!

Гото Денго почему-то смотрит не на самолет, а на бомбу. Она не валится из самолетного брюха, а описывает плавную дугу над волнами, словно воздушная торпеда. Он затаивает дыхание, боясь, что она так и не рухнет в океан, а будет скользить по воздуху прямо к эсминцу. Однако вновь военная удача улыбается войскам Императора: бомба проигрывает борьбу с земным тяготением и зарывается в волны. Гото Денго отводит взгляд.

Однако какой-то фантом мельтешит на краю зрения. Гото Денго вновь поворачивает голову. Брызги пены от упавшей бомбы еще расходятся по воде, но дальше стремительно несется черная точка: может быть, вторая бомба с того же самолета. На этот раз Гото Денго смотрит внимательнее. Кажется, что бомба не падает, а взлетает: видимо, обман зрения. Нет, неправда: она медленно теряет высоту, уходит в воду и тоже оставляет за собой два хвоста брызг.

И тут бомба вновь взмывает над водой. Гото Денго, инженер по образованию, умоляет законы физики совладать с этой штуковиной, чтобы она пошла ко дну, как положено большой металлической чушке. Она и впрямь снижается — лищь для того, чтобы взмыть снова.

Она скачет, как плоские камешки, которые ребята из Кулу пускали на поверхности деревенского пруда. Гото зачарованно наблюдает ее прыжки. Снова военная фортуна представила ему возможность увидеть редчайший спектакль, затеянный, очевидно, исключительно ему на потеху. Он тянет удовольствие, как сигарету, случайно обнаруженную в кармане. Скок. Скок. Скок.

Прямо в бок эсминцу. Орудийная башня взлетает в воздух, кувыркаясь в полете. Достигнув апогея, она замирает и полностью скрывается в гейзере пламени из машинного отделения.

Парни из Кулу по-прежнему поют, отказываясь верить своим глазам. Что-то вспыхивает на краю зрения. Гото Денго успевает повернуться и увидеть, как взрыв в погребе боеприпасов переламывает другой эсминец пополам, словно сухой сук. Крохотные черные точки скок-скок-скокают теперь по всему океану, словно блохи по мятым простыням в шанхайском борделе.

Пение обрывается. Все смотрят молча.

Американцы в разгар войны выдумали совершенно новый способ бомбометания и применили его без сучка без задоринки. Мысль Гото Денго спотыкается, как пьяный в кренящемся вагоне. Американцы поняли, что не правы, признали ошибку и выдвинули новую идею. Ее приняли и одобрили по всей цепочке командования. Теперь с ее помощью убивают противника.

Ни один воин с мало-мальским понятием о чести не может быть таким изворотливым. Таким гибким. Какая потеря лица для офицеров, которые учили подчиненных метать бомбы с большой высоты! Что с ними сталось? Наверное, покончили с собой или брошены в тюрьму.

Американские морские пехотинцы в Шанхае тоже были не настоящие воины. Все время приспосабливались. Как Шафто. Шафто подрался с японскими солдатами на улице и проиграл, а проиграв, решил, что позаимствует новую тактику — у Гото Денго. «Американцы — не воины, — говорят все. — Торгаши, но не воины».

Под палубами солдаты по-прежнему поют и кричат. Они понятия не имеют, что происходит на самом деле. Гото Денго на мгновение отводит взгляд от рвущихся и тонущих эсминцев и берет курс на ящик со спасательными жилетами.

Самолеты улетели. Он обводит глазами конвой и не видит ни одного боеспособного эсминца.

— Надеть спасжилеты! — кричит Гото Денго. Похоже, никто не слышит. Он идет к ящику. — Эй! Надеть спасжилеты! — На случай, если остальные оглохли, он вытаскивает жилет и поднимает над головой.

Все отлично слышат. На него смотрят так, будто он сделал что-то ужасное — ужаснее всего, что они видели в последние пять минут. Какие такие спасательные жилеты? Зачем?

— На всякий случай! — кричит он. — Чтобы сразиться за Императора в другой раз! — Последняя фраза звучит довольно фальшиво.

Парень, с которым они в детстве жили через два дома, подходит, вырывает у Гото Денго спасательный жилет и бросает в океан. Презрительно меряет Гото Денго взглядом, поворачивается, идет прочь.

Другие кричат и указывают пальцами: летит вторая волна самолетов. Гото Денго идет к поручню, чтобы встать рядом с товарищами, но от него отшатываются. Американские самолеты атакуют без помех и уносятся прочь, оставив скачущие бомбы.

Гото Денго смотрит, как бомба несется к нему, и видит намалеванную на ней надпись: «Получай, Тодзио!»

— Сюда! — кричит он, поворачивается спиной к бомбе и снова идет к ящику со спасательными жилетами. На этот раз несколько человек идут следом. Тех, кто не идет — примерно пять процентов населения поселка Кулу, — катапультирует в море взрывом бомбы. Деревянная палуба выгибается горбом. Одному из кульчан двухметровой щепкой пропарывает живот. Гото Денго и примерно десять солдат на четвереньках добираются до ящика и хватают спасательные жилеты. Он бы не сделал этого, если бы еще раньше в душе не проиграл войну. Воин должен стоять до погибели. Солдаты ползут к ящикам только потому, что он так приказал.

Пока они надевают пояса и добираются до фальшборта, успевают взорваться еще две бомбы. Большинство солдат под палубой наверняка погибли. Фальшборт резко уходит вверх: Гото Денго подтягивается и забрасывает на него ногу. Борт стоит почти горизонтально. Корабль переворачивается! Еще четверо успели ухватиться, остальные катятся вниз и пропадают в дымной пучине. Гото Денго запрещает себе думать о том, что видят глаза, пытается действовать чутьем. Он стоит на боку корабля и, глядя в сторону кормы, видит крутящийся вхолостую винт. Поворачивается, бежит вверх. Остальные четверо сзади. Американский самолет проносится на бреющем полете. Гото не понимает, что их обстреливают, пока очередь не разрезает одного солдата пополам и не разносит другому колено, так что полноги повисает на нескольких хрящах. Гото Денго забрасывает раненого на плечо и поворачивается, чтобы снова бежать вверх, но бежать уже некуда.

Он и еще двое стоят на стальной выпуклости метрах в полутора от воды. Гото Денго оборачивается раз, другой, ища, куда бежать, но вокруг только вода. Она сердито булькает и пенится — из развороченного корпуса выбиваются воздух и дым. Гото Денго смотрит на стальной пузырь под ногами и видит, что тот пока совершенно сух. Потом море Бисмарка со всех сторон приливает к его ногам и начинает подниматься. Через мгновение стальная плита, секунду назад так основательно давившая на подошвы, рушится вниз. Под весом раненого Гото проваливается в океан. Ноздри вместо воздуха хватают мазут. Он выбирается из-под раненого и с криком выныривает на поверхность. Нос и пазухи в черепе полны мазутом. Он успел наглотаться, и тело судорожно выталкивает мазут через все дырки — чихая, отхаркивая из легких. Гото проводит рукой по лицу: оно в мазуте. Глаза открывать нельзя. Он трет лицо рукавом, но гимнастерка тоже насквозь в мазуте.

Надо нырнуть и оттереть лицо, чтобы снова видеть, но пропитанная мазутом одежда удерживает на плаву. Легкие наконец очистились, он ловит ртом воздух, пахнущий мазутом. Однако летучие компоненты дизтоплива уже попали в кровь и, как огонь, разбегаются по жилам. Ощущение, что по коже головы ведут раскаленным шпателем. Другие вопят; Гото Денго понимает, что тоже вопит. Китайские рабочие в Шанхае для кайфа нюхали бензин и вопили вот так же.

Рядом отчаянно кричат. Гото Денго слышит приближающийся треск, будто рвут на бинты простыню. Жар ударяет в лицо раскаленной сковородой. Он ныряет и уходит на глубину. При этом одна нога на мгновение оказывается над водой и ее пришпаривает между ботинком и краем штанины.

Он плывет вслепую в океане дизельного топлива. Внезапно температура и вязкость окружающей жидкости меняются. Спасательный жилет тянет вверх: видимо, он в воде. Гото делает еще несколько гребков и начинает тереть глаза. Судя по давлению на уши, глубина небольшая, может быть, метра два от поверхности. Наконец решается открыть глаза. Руки освещены призрачным мерцающим светом и кажутся ярко-зелеными: наверху проглянуло солнце. Гото Денго переворачивается на спину и смотрит прямо вверх. Над ним озеро бушующего огня.

Он через голову срывает спасательный жилет, тот стремительно вырывается вверх и вспыхивает, как комета. Пропитанная мазутом одежда неумолимо тянет вверх, Гото срывает гимнастерку и отпускает ее к поверхности. Ботинки тянут вниз, штаны вверх, чем достигается определенное равновесие.

Эй, это незрелый рынок!

Настоящее осмысление еще не началось — Рэнди по-прежнему сидит в конференц-зале, а мероприятие только набирает разгон.

Естественно, первые клиенты не станут постоянными.

Теперь выступает Том Говард, объясняет свою работу. Рэнди нечем заняться, и он воображает вечерний спор в «Ядре и картечи».

Это как Дикий Запад, сперва несколько необузданный, но потом все устаканится и будет как в Калифорнии.

Почти все делегации прихватили с собой крутых парней — инженеров и специалистов по безопасности. Им обещано вознаграждение, если они найдут изъяны у Тома в системе. Время от времени эти ребята встают и дают залп.

Через десять лет вдовы и мальчишки-газетчики будут иметь счет в киберпространстве.

«Великолепный» — не то слово, которое обычно применимо к Тому Говарду: он сильный, угрюмый, без всякого светского лоска и нимало этого не стыдится. По большей части он отмалчивается с видом скучающего сфинкса, и легко забываешь, какие у него золотые мозги.

Однако в эти конкретные полчаса жизни Тому Говарду важно быть великолепным. Он фехтует с Семью Самураями — самыми головастыми высокооктановыми учеными и самыми бдительными спецами по безопасности, каких только произвела Азия. Один за другим они бросаются в бой, а он срубает им головы и укладывает на стол, словно пушечные ядра. Несколько раз Том вынужден остановиться и задуматься секунд на шестьдесят, прежде чем нанести следующий удар. Раз просит Эберхарда Фёра что-то просчитать на компьютере. Иногда ему приходится прибегнуть к криптографической экспертизе Джона Кантрелла или взглянуть на Рэнди — кивнет тот или мотнет головой. Однако постепенно он вырубает их всех.

На протяжении схватки Берил вымученно улыбается. Ави просто держится за подлокотники; костяшки его пальцев сперва голубые, потом белые, потом розовые и приобретают здоровый оттенок в последние десять секунд, когда ясно, что самураи бегут без оглядки. Рэнди хочется выпустить обойму в потолок и что есть мочи заорать: «Йо-хо!»

Вместо этого он слушает — на тот случай, если Том забурится в дебри плезиохронного протокола, откуда только Рэнди сможет его вытащить. Заодно можно рассматривать остальных гостей. Однако мероприятие длится часа два, и все лица уже до боли знакомы.

Том вытирает саблю о штанину и гулко шлепается большим задом в кожаное кресло. Вбегают служители с чаем, кофе, пакетиками сахара/сливок. Доктор Прагасу встает и представляет Джона Кантрелла.

Батюшки-светы, что деется? Покуда вся повестка дня крутится вокруг корпорации «Эпифит».

Доктор Прагасу, закорешившись с калифорнийскими компьютерщиками, сватает их своим знакомым богатеем, вот что.

С деловой точки зрения, о большем и мечтать нечего. Однако Рэнди немного смущает одностороннее движение информации. К концу встречи шайка сомнительных личностей будет знать о корпорации «Эпифит» все, а эпифитовцы по-прежнему будут пребывать в неведении. Без сомнения, именно такова их цель.

Рэнди решает взглянуть на Дантиста. Доктор Хьюберт Кеплер сидит с той же стороны стола, прочесть выражение его лица невозможно. Ясно, что Кантрелла он не слушает. Дантист прикрыл рукой рот и уставился в одну точку. Его валькирии лихорадочно обмениваются записочками, словно двоечницы на контрольной.

Кеплер удивлен не меньше Рэнди, а он явно не из тех, кто любит сюрпризы.

Каким образом Рэнди может увеличить прибыль акционеров прямо сейчас? Интриги — не его специальность, этим пусть занимает Ави. Рэнди открывает ноутбук и начинает программировать.

Программировать — слишком громкое слово. У каждого эпифитовца в ноутбуке есть крохотная видеокамера для удаленных конференций. На этом настоял Ави. Камера практически невидима: просто отверстие миллиметра два в диаметре над дисплеем. Линзы у нее нет. Это камера в самом древнем смысле слова — камера обскура. В одной стенке — дырочка, в другой — кремниевая сетчатка.

У Рэнди есть исходники программ для телеконференций. Канал связи используется достаточно разумно. Программа смотрит на идущий через дырочку поток фреймов (отдельных кадриков) и замечает, что, хотя общее количество информации в них достаточно велико, различие между соседними фреймами минимально. Иное дело, будь фрейм 1 — говорящая голова, фрейм 2, через долю секунды — открытка с Гавайев, фрейм 3 — схема электрической цепи, а фрейм 4 — увеличенный стрекозиный глаз. Однако на самом деле каждый фрейм — говорящая голова одного и того же человека. Меняется только ее поворот и выражение, и то самую малость. Программа, экономя бесценную полосу, вычитает каждый следующий фрейм из предыдущего (поскольку для компьютера изображение — просто большое число) и пересылает только остаток.

Значит, в программе куча встроенных возможностей для сравнения изображений. Рэнди не надо все это сочинять. Ему просто надо ознакомиться с существующими программами, узнать, какая из них что делает. На это уходит примерно пятнадцать минут щелканья трекболом.

Потом он пишет программку под названием «Фоторобот», которая каждые несколько секунд получает изображение от камеры, сравнивает его с предыдущим и, если разница достаточно велика, сохраняет в файл. Зашифрованный файл со случайным, бессмысленным именем. «Фоторобот» не открывает окон, не выдает собственных сообщений; узнать, что оно крутится, можно только, набрав команду UNIX’а:

ps

и нажав «ввод». Тогда система выдаст длинный список текущих процессов, и где-то в списке будет «Фоторобот».

На случай, если кто-нибудь до этого додумается, Рэнди дает программе ложное имя: VirusScanner. Запускает программу, потом проверяет ее директорию и убеждается, что там только что сохранился графический файл: один фоторобот Рэнди. Пока он сидит почти неподвижно, больше снимков не сохранится: узор света, представляющий лицо Рэнди на дальней стенке камеры обскуры, практически не меняется.

В мире высоких технологий ни одна деловая встреча не может обойтись без компьютерной демонстрации.

Кантрелл и Фёр разработали прототип программы электронных расчетов, просто чтобы показать пользовательский интерфейс и встроенную защиту.

— Через год, вместо того чтобы идти в банк и говорить с человеком, вы просто запустите эту программу из любого места в мире, — заявляет Кантрелл, — и свяжетесь с Криптой. — Он краснеет, представив, как это слово через переводчиков вползает в уши гостей. — Так мы называем систему, которую создает Том Говард.

Ави на ногах, готовый устранить кризис.

— Ми фу, — говорит он, обращаясь непосредственно к китайцам, — более удачный перевод.

У китайцев явно падает с души камень, двое даже улыбаются, слыша пекинский диалект из уст Ави. Тот поднимает лист бумаги с китайскими иероглифами[37]:

Мучительно сознавая, что чудом остался цел, Кантрелл хрипло продолжает:

— Мы подумали, что вы захотите увидеть программу в действии. Сейчас я покажу ее на экране, а в перерыве можете подойти и попробовать самостоятельно.

Рэнди запускает программу. Его компьютер подключен к видеоразъему под столом, так что султанские спецы смогут проецировать то, что видит Рэнди, на небольшой экран в дальнем конце зала. На дисплее — демоверсия программы электронных расчетов, однако программа «Фоторобот» по-прежнему работает в фоновом режиме. Рэнди придвигает ноутбук Джону (на жестком диске сейчас должен появиться портрет Джона Кантрелла).

— Я могу написать лучшую из возможных криптографических программ, но грош ей цена без надежной системы верификации пользователя. — К Джону отчасти вернулась обычная самоуверенность. — Как компьютер узнает, что вы — это вы? Пароль легко угадать, украсть или подделать. Компьютер должен знать о вас что-то уникальное, как отпечаток пальца. Обычно ему предлагается взглянуть на какую-то часть вашего тела — например, сосуды сетчатки вашего глаза, или услышать отчетливый звук вашего голоса и сравнить с данными, записанными в памяти. Такого рода технология зовется биометрией. В корпорации «Эпифит» работает один из лучших в мире специалистов по биометрии. Доктор Эберхард Фёр создал систему распознавания почерка, которая считается непревзойденной. — Джон некоторое время продолжает панегирик. У Эба и остальных скучающий взгляд — все читали его резюме. — Сейчас мы покажем вам распознавание голоса, но программа представляет собой заменяемый модуль, так что можно перейти на другую систему по выбору пользователя, скажем, считывание геометрии руки.

Джон показывает, как работает программа. В отличие от большинства демоверсий она и впрямь работает, а не зависает. Он даже пытается обмануть ее, записав и прокрутив свой голос на приличном портативном магнитофоне. Однако программу не проведешь. Это впечатляет китайцев. До сих пор они выглядели как содержимое контейнера за музеем восковых фигур после выставки, посвященной Культурной революции.

Не все такие маловеры. Гарвард Ли — целиком на стороне Джона Кантрелла, а филиппинский тяжеловес, похоже, спит и видит, как бы вложить свои деньги в Крипту.

Перерыв! Двери распахиваются. За ними обеденный зал с буфетной стойкой у дальней стены — оттуда тянет запахами карри, кайенского перца, чеснока и бергамота. Дантист садится за один стол с эпифитовцами, но почти не разговаривает, а сидит с постной миной, смотрит, жует и думает. Когда Ави спрашивает о его впечатлениях, Кеплер спокойно отвечает: «Встреча была информативная».

Три грации эпилептически дергаются. Очевидно, в словаре Дантиста «информативная» — исключительно бранное слово. Оно означает, что Кеплер узнал на встрече нечто такое, чего не знал, когда туда направлялся. В его системе ценностей это непростительное упущение разведки.

Мучительная тишина. Потом Кеплер говорит:

— Однако не лишенная интереса.

Белозубые ассистентки испускают глубокий вздох. Значит, Кеплер досадует, что его держали в неведении, но одновременно почуял новые деловые возможности. Интересно, что хуже: подозрительность Дантиста или его алчность? Скоро выяснится. Рэнди, с его дурацкой откровенностью, едва не ляпает: «Для нас встреча тоже была информативной», но сдерживается, заметив, что Ави этого не сказал. Прибыли акционеров такие слова не увеличат. Лучше не показывать карты, пусть Кеплер гадает, знали они наперед или нет.

Рэнди выбрал место так, чтобы видеть в открытую дверь конференц-зал и свой ноутбук. Один за другим члены других делегаций заходят в зал и запускают демоверсию: записывают свой голос и смотрят, как он распознается. Некоторые особо продвинутые набирают команды на клавиатуре, может быть, даже ps. Хотя у Рэнди все настроено так, что сильно не напортишь, ему больно видеть, как чужие люди тычут пальцами в его клавиатуру.

Это ощущение грызет Рэнди всю вторую половину встречи, посвященную связи Кинакуты с остальным миром. Ему бы слушать, потому что разговор касается, в частности, филиппинского проекта. Но он не слушает, а изводится из-за клавиатуры, заляпанной чужими пальцами, потом из-за того, что это его так сильно задело, а значит — бизнесмен из него никудышный. Клавиатура, строго говоря, не его, а корпорации «Эпифит». Если для увеличения прибыли акционеров надо, чтобы сомнительные азиаты рылись в его файлах, он должен это только приветствовать.

Собрание расходится. Эпифитовцы и японцы обедают вместе, Рэнди устал и рассеян.

Примерно в девять вечера он прощается и уходит в номер, мысленно сочиняя ответ root@eruditorum.org, в том духе, что, мол, потребность велика, и лучше эту нишу займем мы, чем полная и откровенная сволочь. Однако не успевает компьютер загрузиться, как появляется Дантист в белом махровом халате, распространяя запах водки и гостиничного мыла. Он вторгается в ванную Рэнди (нет, акционеров), наливает себе стакан воды. Стоит у окна (оно оплачено акционерами, как и все в номере) и с минуту хмуро взирает на японское кладбище.

— Вы осознаете, кто эти люди? — спрашивает он наконец. Биометрический анализ выявил бы в его голосе недоверие, недоумение и, может быть, немного издевки.

А может, он просто пытается взять Рэнди на пушку. Может, он и есть root@eruditorum.org.

— Да, — врет Рэнди.

После встречи Рэнди рассказал про «Фоторобот». Ави похвалил его за изобретательность, распечатал снимки на своем принтере и «Федеральным экспрессом» отправил сыщику в Гонконг.

Кеплер поворачивается и скептически оглядывает Рэнди.

— То ли я, ребята, чего-то про вас не знаю, — говорит он, — то ли вы решили прыгнуть значительно выше головы.

Будь это первая бизнес-попытка Рэнди, он бы сейчас наложил в штаны. Будь это вторая попытка — немедленно уволился бы и завтра утром улетел в Калифорнию. Однако это уже третья, и он кое-как сохраняет видимость спокойствия. Свет сзади, так что Кеплер, возможно, не очень хорошо видит его лицо. Рэнди выпивает глоток воды и, набрав в грудь воздуха, спрашивает:

— Каковы перспективы наших отношений в свете сегодняшней встречи?

— Речь не о дешевых услугах связи для Филиппин — если такая цель впрямь когда-нибудь ставилась, — мрачно говорит Кеплер. — Поток данных через Филиппины теперь приобретает совершенно иное значение. Возможности огромные. С другой стороны, у нас серьезные конкуренты: австралийцы и сингапурцы. По силам ли нам конкурировать с ними, Рэнди?

Вопрос прямой и простой, самого опасного свойства.

— Мы бы не стали рисковать деньгами акционеров, если б считали иначе.

— Предсказуемый ответ, — фыркает Кеплер. — Мы поговорим по-настоящему, Рэнди, или пригласим пиарщиков и обменяемся пресс-релизами?

В своих прежних бизнес-попытках Рэнди бы на этом месте окочурился. Сейчас он говорит:

— Я не готов обсуждать это.

— Рано или поздно придется, — цедит Дантист. Зубы мудрости придется когда-нибудь удалить.

— Естественно.

— А пока подумайте вот о чем, — говорит Кеплер, поворачиваясь к двери. — Что мы можем предложить в плане телекоммуникационных услуг, чтобы обскакать австралийцев и сингапурцев? Потому что по ценам мы с ними конкурировать не можем.

Это третья бизнес-попытка Рэнди, и он не выпаливает: избыточность.

— Мы, разумеется, будем над этим работать, — говорит он.

— Звучит, как отповедь. — Кеплер, ссутулившись, выходит в коридор и, обернувшись, добавляет: — Встретимся завтра в Крипте. — Подмигивает. — Или в Склепе. Или в Роге Изобилия, как там это по-китайски.

Ошарашив Рэнди столь неожиданным человеческим проявлением, он идет прочь.

Тодзио и его свора армейских дебилов фактически сказали ему: «Расчистил бы ты Тихий океан, а то нам нужен безопасный коридор шириной где-нибудь так десять тысяч миль, чтобы осуществить наш планчик по захвату Южной Америки, Аляски и всей Северной Америки к западу от Скалистых гор. Просьба исполнить как можно скорее. А мы пока окончательно разделаемся с Китаем».

К этому времени они уже управляли страной. Убили всех, кто мешал, втерлись в доверие к Императору — попробуй только скажи, что планчик — дерьмо, что американцы по-настоящему разозлятся и сотрут их с лица земли. Адмирал Исороку Ямамото, честный слуга Императора, пораскинул умишком, составил план, отправил пару суденышек через половину земного шара и стер Перл-Харбор с лица земли. Подгадал точно к объявлению войны. Сказать по правде, сработал очень даже неплохо.

Позже в кабинет вполз один из адъютантов — с тем отвратительным раболепным видом, который напускают на себя подчиненные, когда собираются по-настоящему испортить тебе настроение, — и сообщил, что из-за неразберихи в вашингтонском посольстве эти остолопы передали декларацию об объявлении войны, когда американский флот уже шел ко дну.

Армейским придуркам хоть бы хны — промашка вышла, пустяки, с кем не бывает. Исороку Ямамото давно отчаялся объяснить им, что американцы жутко обидчивые. Этого не понять японцам, которые научаются глотать обиды раньше, чем глотать твердую пищу. Даже если объяснить Тодзио и его тупоголовым кретинам, что американцы разозлились, те только посмеются. Ну и что америкашки нам сделают? Запустят в физиономию тортом? Ха, ха, ха! Передайте саке и позовите еще гейшу!

В бытность свою в Америке Исороку Ямамото играл с янки в покер, дымя, как паровоз, чтобы заглушить запах их мерзкого лосьона для бритья. Разумеется, янки чудовищно грубы и неотесанны, не надо быть тонким наблюдателем, чтобы это заметить. Они бессовестно обчищали Ямамото за карточным столом, однако адмирал извлек для себя кое-какие полезные сведения: понял, что эти веснушчатые увальни бывают исключительно хитры. Ладно бы грубые и тупые — этих несложно понять.

Однако сочетание грубости и ума — невыносимо; вот почему рыжие гориллы отвратительны вдвойне. Ямамото по-прежнему пытается внушить свою мысль партнерам по большому японскому плану завоевать весь земной шар от Карачи до Денвера. Многие моряки повидали мир и сами во всем убедились, но армейские лишь резали китайцев и насиловали их женщин. Они думают, америкашки такие же, только более рослые и вонючие. Разуйте глаза, убеждает их Ямамото, Земля не просто большой Нанкин. Будь его воля, он бы издал приказ: каждый армейский офицер на время перестает резать первобытных дикарей в джунглях и отправляется в Тихий океан обменяться парочкой залпов с американским оперативным соединением. Тогда, может быть, они бы поняли, во что вляпались.

Вот о чем думает Ямамото вскоре после рассвета в Рабауле, протискиваясь вместе с ножнами в узкую дверцу бомбардировщика «Мицубиси G4M». Янки зовут самолеты этого типа «Бетти». Удивительная пошлость! Они и свои самолеты называют женскими именами, рисуют голых баб на священных орудиях войны! Будь у американцев самурайские мечи, они, наверное, покрывали бы их лаком для ногтей.

Поскольку самолет — бомбардировщик, оба пилота втиснуты в кабину над основной трубой фюзеляжа. Нос самолета — тупой купол металлических конструкций, идущих как параллели и меридианы, трапецоиды между ними закрыты прочным стеклом. Самолет развернут к востоку, стеклянный нос пылает неестественно яркими химическими отблесками зари. У японцев ничего не бывает случайно; надо думать, самолет повернут к Восходящему Солнцу для поднятия боевого духа. Адмирал забирается в кабину и пристегивается в таком месте, чтобы удобно было смотреть через стекло, как взлетает его «Бетти» и вторая, адмирала Угаки.

С одной стороны — бухта Симпсона, одна из лучших якорных стоянок в Тихом океане, асимметричное U в обрамлении четкой решетки улиц, среди которой, как бельмо в глазу, английский крикетный овал. С другой стороны, за хребтом — море Бисмарка. Где-то там покоятся несколько тысяч японских солдат, засоленных в покореженных корпусах транспортных кораблей. Еще несколько тысяч спаслись на спасательных плотах, но все их оружие и припасы пошли ко дну, так что теперь это только лишние рты.

И так уже почти год, с самого Мидуэя, когда американцы не клюнули на обманные маневры Ямамото, указывающие в сторону Аляски, а — на тебе! — отправили все оставшиеся авианосцы наперерез его флоту. Черт. Черт. Черт. Черт. Черт. Черт. Черт. Ямамото грызет ноготь на большом пальце, прямо через перчатку.

Теперь эти вонючие мужланы топят все до одного транспорты, которые армия шлет в Новую Гвинею. Дьявол! Их самолеты-разведчики повсюду — всегда появляются в нужное время и — ату! — над императорскими конвоями смыкаются кровавые клещи «конфедератов».

Два самолета летят на юго-восток, над оконечностью Новой Ирландии, к Соломонову морю. Впереди разбросаны Соломоновы острова — мохнатые нефритовые кочки посреди океана, в шести тысячах пятистах футах внизу. Две кочки поменьше, одна побольше. Место их следующей посадки — Бугенвиль.

Необходимо совершать инспекционные облеты, поднимать боевой дух на передовой. У Ямамото есть дела поважнее, поэтому он старается уложить в один день как можно больше неизбежных мероприятий. На прошлой неделе он оставил свою флотскую цитадель на острове Трук и вылетел в Рабаул, чтобы на месте руководить боевой операцией: волной массированных авианалетов на американские базы от Новой Гвинеи до Гуадалканала.

Воздушные налеты вроде бы успешны. Уцелевшие пилоты докладывают о большом количестве потопленных кораблей, о целых американских эскадрильях, уничтоженных прямо на взлетной полосе. Ямамото заранее знает, что все эти донесения на поверку окажутся непомерным бахвальством. Большая часть самолетов не возвращается — американцы вместе со своими не менее гнусными родичами, австралийцами, хорошо подготовились к налетам. Однако и в армии, и на флоте полно честолюбцев, которые из кожи вон лезут, чтобы преподнести Императору хорошие новости, пусть даже и не совсем правдивые. В итоге Ямамото недавно получил поздравительную телеграмму от самого государя. Его долг — облететь на «Бетти» расположение войск, помахать в воздухе священной телеграммой, передать бойцам благословение Императора.

Ноги болят адски. У Ямамото, как у всех остальных в радиусе тысячи миль, тропическая болезнь — в данном случае бери-бери. Это бич японцев и особенно моряков, потому что они едят слишком много очищенного риса, слишком мало рыбы и овощей. Нервные волокна изъедены молочной кислотой, поэтому руки дрожат. Слабое сердце недостаточно сильно гонит кровь, и ноги отекают. Ему надо несколько раз в день менять обувь, но здесь слишком тесно — мешает не только фонарь кабины, но и меч.

Они приближаются к воздушной базе Императорских военно-морских сил на острове Бугенвиль точно по расписанию, в 9.35. Сверху проносится тень; Ямамото, подняв глаза, видит в опасной близости самолет сопровождения. Кто этот кретин? Тут перед глазами возникает зеленый остров и синий океан: «Бетти» входит в крутое пике. Другой самолет проносится с ревом, заглушающим моторы «Бетти», и хотя это лишь стремительный росчерк, мозг фиксирует странный двухвостый силуэт: П-38 «Лайтнинг». Насколько адмиралу Ямамото известно, на вооружении японских ВВС таких нет.

По рации доносится голос адмирала Угаки из второй «Бетти», летящей у них в хвосте: он приказывает летчику Ямамото держать строй. Впереди только волны, бьющиеся о берег Бугенвиля, да стремительно приближающаяся зеленая стена леса. Ямамото моряк, а не летчик, но даже он знает: если во время боя не видишь перед собой самолетов, значит, плохи твои дела. Алые вспышки прочерчивают небо и уходят в туманные джунгли, «Бетти» начинает сильно дрожать. Периферическое зрение наполняется желтым светом: горит мотор. Пилот держит курс прямо на джунгли: то ли самолет потерял управление, то ли летчик уже убит, то ли его гонит атавистический инстинкт — скрыться, скрыться среди деревьев!

Они на горизонтальном полете входят в джунгли и на удивление долго летят, прежде чем во что-нибудь врезаться. Потом самолет с размаху ударяет в ствол красного дерева, как раненая ласточка — в бейсбольную биту, и Ямамото ясно — это конец. Фонарь вокруг адмирала разваливается, меридианы и параллели ломаются и гнутся, но это уже не самое страшное, потому что весь самолет объят пламенем. Кресло выпадает из разбитого купола и летит в пространство. Ямамото стискивает меч, чтобы не выронить священный клинок, не опозорить себя в последние мгновения жизни. Одежда и волосы в огне: он метеором летит через джунгли, сжимая меч своих предков.

Внезапно он кое-что понимает. Американцы совершили невозможное, взломали их коды. Это объясняет Мидуэй, объясняет море Бисмарка, Холландию, все. Это объясняет, почему адмирал Ямамото, вместо того чтобы пить зеленый чай и упражняться в каллиграфии под сенью прохладного сада, летит через джунгли со скоростью сто миль в час, преследуемый тоннами горящего металлолома. Надо сообщить, чтобы сменили коды!.. Вот о чем он думает, прежде чем врезаться головой в стофутовый ствол Octomelis sumatrana.

Когда Лоуренс Притчард Уотерхауз впервые за несколько месяцев вступает на священный берег Альбиона, он с изумлением видит повсюду слабые намеки на весну. Местные жители выставили вдоль набережной вазоны с какой-то докембрийской декоративной капустой. Зрелище не греет душу, однако придает местности мрачно-друидический вид. Впечатление, что видишь отголоски некой культурной традиции, из которой вдумчивый антрополог способен вывести существование настоящих деревьев и лугов значительно дальше к югу. Здесь их заменяют лишайники, которые, поддавшись общему духу, оделись в лиловато-серое и зеленовато-серое многоцветье.

Они со старым приятелем-вещмешком тузят друг друга до самого вокзала и занимают место в «кукушке» на Манчестер. Часа два она разводит пары, и у Лоуренса есть время подумать.

Он работает над задачей из области теории информации, возникшей недавно[38] в результате желания американского и английского флотов усеять атлантическое дно разбомбленными и торпедированными «коровами». Это толстые немецкие подводные лодки, наполненные топливом, провиантом и боеприпасами. Они болтаются в Атлантике, редко выходят на радиосвязь и служат плавучими базами снабжения, чтобы боевым подлодкам не возвращаться в порт для заправки и пополнения припасов. То, что их усиленно топят, хорошо для конвоев, но наверняка насторожит таких, как Рудольф фон Хакльгебер.

Обыкновенно, исключительно для проформы, союзники посылают самолет-разведчик, который якобы случайно обнаруживает «корову». Однако немцы, если отбросить их политическую слепоту, ребята башковитые и когда-нибудь уловку разгадают. Если мы и дальше хотим топить их «коров», нам нужно более убедительное оправдание.

Уотерхауз сочинял оправдания весь конец зимы — начало весны и порядком притомился. Чтобы сочинять их грамотно, нужен математик, хотя задача не вполне математическая. Слава богу, ему хватило ума переписать шифровки из сейфа. Только на них он и держится.

В каком-то смысле это пустая трата времени: оригиналы давно переправлены в Блетчли-парк, где их наверняка расшифровали в первые же часы. Уотерхауз делает это не столько для победы над врагом, сколько чтобы не разучиться думать. И, может быть, добавить несколько страниц к новому изданию «Криптономикона». Добравшись до Блетчли, он поспрашивает и выяснит, что же было в этих шифровках.

Обычно он не опускается до жульничества, но листки с U-553 совершенно поставили его в тупик. Они зашифрованы не с помощью «Энигмы», однако расколоть их по крайней мере так же трудно. Обычно начинают с того, что по определенным признакам устанавливают, например, что это шифр перестановки или замены, дальше, скажем, что это апериодический шифр перестановки, в которой ключевые элементы постоянной длины используются для шифровки переменных по длине групп открытого текста, или наоборот. Как только ты классифицировал алгоритм, ты понимаешь, как взламывать код.

Уотерхауз не добрался даже до этой стадии. Он сильно подозревает, что сообщения закодированы с помощью одноразового шифрблокнота. Если так, их не прочтут даже в Блетчли-парке, разве что добудут экземпляр шифрблокнота. Он почти надеется услышать, что так оно и есть, и больше не биться головой в каменную стену.

В определенном смысле такой результат означал бы больше вопросов, чем ответов. Немцы считают «Тритон» — четырехдисковую «Энигму» — абсолютно надежной шифровальной машиной. Если так, зачем капитану U-553 понадобился отдельный шифр для каких-то сообщений?

Паровоз начинает тарахтеть, как Палата Лордов. Обитатели Внутреннего Йглма выходят из вокзала и занимают места. По вагону идет старикан, продает вчерашние газеты, курево, леденцы. Уотерхауз покупает всего понемногу. Поезд трогается. Взгляд Уотерхауза падает на аршинный заголовок во вчерашней газете: «В ТИХОМ ОКЕАНЕ СБИТ САМОЛЕТ ЯМАМОТО. АРХИТЕКТОР ПЕРЛ-ХАРБОРА ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ПОГИБ».

— Допрыгались, — бормочет Уотерхауз и, прежде чем читать дальше, распечатывает пачку сигарет. Такое дело надо основательно перекурить.

Дантист ушел, дверь заперта, телефон выдернут из розетки. Рэндалл Лоуренс Уотерхауз лежит голый на крахмальной простыне поверх непомерно большой кровати. Голова подперта подушкой, чтобы между раздвинутых ступней видеть телевизор: идет выпуск всемирных новостей Би-би-си. Десятидолларовое пиво из мини-бара под рукой. В Америке шесть утра, и, чем смотреть профессиональный баскетбол, он переключился на новости. Выпуск почти целиком посвящен Южной Азии. Материал о тайфуне, который вот-вот обрушится на Гонконг, сменяется длинным и трезвым отчетом о нашествии саранчи на индо-пакистанской границе. Король Таиланда потребовал, чтобы несколько наиболее коррумпированных чиновников буквально простерлись перед ним ниц. Азиатские новости всегда граничат с фантастикой, но все это на полном серьезе, без всяких тебе кивков и подмигиваний. Теперь рассказывают о заболевании нервной системы в Новой Гвинее, которое передается при употреблении в пищу мозга других людей. Заурядная каннибальская история. Неудивительно, что столько американцев, приехавших сюда по делу, исчезают навсегда — это все равно что войти на страницы «Классических комиксов».

В дверь стучат. Рэнди встает, надевает бархатный гостиничный халат. Смотрит в глазок, почти ожидая увидеть пигмея с трубочкой отравленных стрел, хотя не отказался бы от соблазнительной восточной куртизанки. Однако это всего лишь Кантрелл. Рэнди открывает дверь. Кантрелл заранее выставил ладони жестом: «Все, уже заткнулся».

— Не беспокойся, — предупреждает он. — О делах говорить не буду.

— В таком случае я не разобью эту бутылку о твою голову, — говорит Рэнди. Вероятно, оба чувствуют одно и то же: сегодня слишком много всего произошло, и единственный способ осмыслить события — не говорить о них. Мозг проделывает большую часть работы в то время, когда его хозяин думает о чем-то другом. Поэтому иногда нужно нарочно сочинять посторонние темы для разговора.

— Идем ко мне в номер, — говорит Кантрелл. — У меня Пекка.

— Финн, которого взорвали?

— Он самый.

— А чего он здесь?

— А чего ему здесь не быть? С тех пор как его взорвали, он ведет технокочевой образ жизни.

— Это просто совпадение или…

— Нет, — говорит Кантрелл. — Он помогает мне выиграть пари.

— Какое?

— Несколько недель назад я рассказал Тому Говарду про ван-эйковский перехват. Том ответил, что это сильно смахивает на брехню. Поспорил на десять акций корпорации «Эпифит», что я не смогу это сделать за пределами лаборатории.

— Пекка в таких вещах сечет?

Вместо того чтобы просто сказать «да», Кантрелл делает серьезное лицо и сообщает:

— Пекка пишет об этом главу в «Криптономикон». Он считает, что есть лишь один способ обороняться: осваивать технологии, которые могут использовать против нас.

Звучит как призыв к оружию. Отступать стыдно, и Рэнди влезает в брюки, которые так и стоят гармошкой, где он их сбросил, вернувшись от султана. От султана! По телевизору идет репортаж о пиратах в Южно-Китайском море, которые отправляют команду захваченного корабля прогуляться за борт.

— Весь континент, блин, один сплошной Диснейленд без мер безопасности, — замечает Рэнди. — Это только мне кажется сюрреалистическим?

Кантрелл ухмыляется.

— Если мы начнем про сюрреализм, то закончим сегодняшней встречей.

— Верно подмечено, — говорит Рэнди. — Пошли.

Прежде чем Пекка стал известен в Силиконовой Долине как «финн, которого взорвали», он назывался «чувак с виолончелью», потому что питал к своей виолончели почти аутистскую привязанность, таскал ее повсюду и все время старался запихать в верхнюю багажную сетку. Без всякой связи, его специальностью было радио, и занимался он аналоговыми штучками.

Когда пакетная радиосвязь стала серьезной альтернативой посылке данных по проводам, Пекка переехал в Менло-парк и основал фирму, оборудование для которой закупил на компьютерной барахолке. Так Пекка обзавелся девятнадцатидюймовым MultySinc монитором с высоким разрешением, как раз под свои молодые глаза (ему было тогда двадцать четыре). Монитор он подключил к почти новому пентиуму, до отказа набитому оперативной памятью.

Еще он установил Finux, бесплатную операционку на базе UNIX’а, созданную финнами почти исключительно для того, чтобы показать всем «какие мы крутые», и распространяемую через сеть. Разумеется, Finux удивительно мощный и гибкий; в частности, позволяет контролировать цепь видеосигнала до энной степени, выбирать много разных частот развертки и полос пропускания видеоплаты, если вы таким увлекаетесь. Пекка увлекался и, как многие другие финуксоиды, настроил комп так, чтобы тот показывал уйму крохотных пикселей (помещается много информации, но утомительно для глаз) или меньшее число более крупных пикселей, а также разные промежуточные разрешения. Всякий раз, как он менял разрешение, экран на секунду гас и раздавался щелчок — пьезокристаллы переходили на другой диапазон частот.

Как-то в три часа ночи Пекка переключил режим. Экран погас, щелкнул и взорвался ему в лицо. Передняя часть кинескопа была, естественно, из толстого стекла — ее осколки вошли Пекке в лицо, тело, торс. Тот самый люминофор, который светился под бегущим электронным лучом, передавая информацию глазам Пекки, теперь впился в его тело. Один осколок уничтожил глаз и остановился, не дойдя до мозга самую малость. Другой перерезал связки, третий просвистел рядом с головой и выкусил аккуратный треугольник из левого уха.

Другими словами, Пекка стал первой жертвой Дигибомбера. Он едва не умер от потери крови, и его друзья-евтропийцы несколько дней толклись у больничной койки с баллонами фреона, готовые немедленно приступить к делу, если он умрет. Однако Пекка не умер и вызвал новую шумиху тем, что оказался не застрахован. Местные газеты долго заламывали руки по поводу того, как бедный наивный мальчик из страны бесплатной медицины не нашел в себе духа потратиться на медицинскую страховку. В итоге несколько хайтечных магнатов скинулись на оплату медицинских счетов и компьютерный голосовой аппарат, как у Стивена Хокинга.

И вот теперь Пекка сидит у Кантрелла в номере. Виолончель стоит в углу, в районе кобылки еще видна канифолевая пыль. К стене изолентой приклеены проволочные петли и загогулины. Они тянутся к каким-то явно самопальным платам, те, в свою очередь, подключены к ноутбуку.

«Здравствуй Рэнди поздравляю с успехом», — говорит компьютерно сгенерированный голос, как только за Кантреллом и Рэнди закрывается дверь. Это маленькое приветствие Пекка, очевидно, набрал заранее. Все вполне в порядке вещей, удивляет другое: Пекка думает, что корпорация «Эпифит» уже добилась каких-то успехов.

— Как продвигается? — спрашивает Кантрелл.

Пекка печатает ответ. Потом подносит одну руку к изуродованному уху, а другой жмет на кнопку голосового генератора: «Он в душе. (И впрямь слышно, как в стене шумят трубы.) Его компьютер излучает».

— Ой, — удивляется Рэнди. — Том Говард — в соседней комнате?

— Через стенку от нас, — кивает Кантрелл. — Я нарочно так попросил, чтобы выиграть пари. Его номер — зеркальное отражение моего, так что компьютер всего в нескольких дюймах, сразу за стеной. Идеальные условия для ван-эйковского перехвата.

— Пекка, ты прямо сейчас получаешь сигналы с его компьютера? — спрашивает Рэнди.

Пекка кивает, печатает, жмет кнопку: «Настраиваю. Калибрую». Вводное устройство голосового генератора — MIDI-клавиатура под одну руку, пристегнутая к бедру. Пекка вслепую пробегает по нему пальцами, через несколько мгновений слышится голос: «Нужен Кантрелл».

— Извини. — Кантрелл садится рядом с Пеккой. Рэнди некоторое время смотрит им через плечо. Он примерно понимает, что они делают.

Если положить лист белой бумаги на старый могильный камень и провести карандашом черту, вы получите одну горизонтальную линию, где-то темнее, где-то светлее, однако ничего особенного не означающую. Если провести вплотную вторую черту, и так раз за разом, начнет проступать рисунок. Технарь назвал бы этот процесс разверткой или сканированием. В обычном мониторе — электронно-лучевой трубке — электронный луч действительно пробегает по стеклу от шестидесяти до восьмидесяти раз за секунду. В дисплее ноутбука, как у Рэнди, ничего по-настоящему не бегает, отдельные пиксели включаются и выключаются напрямую. Однако процесс развертки все равно имеет место: при этом считывается и отображается на дисплее определенная область компьютерной памяти, называемая экранным буфером. Содержимое экранного буфера должно передаваться на дисплей шестьдесят — восемьдесят раз за секунду, иначе (1) экран будет мерцать, (2) изображение — дергаться.

Компьютер, общаясь с вами, не управляет экраном непосредственно, а манипулирует с битами экранного буфера, зная, что другие подсистемы передадут информацию на реальный дисплей. Шестьдесят — восемьдесят раз за секунду система говорит себе: «Блин, пора обновлять экран», лезет в начало буфера — а это, не забывайте, просто часть памяти — и считывает первые несколько байтов, определяющих, какого цвета будет пиксель в верхнем левом углу экрана. Информация отправляется тем, кто, собственно, обновляет экран, будь то электронный луч или что-то такое в ноутбуке. Потом считываются следующие несколько байтов, обычно для пикселя справа от первого, и так до правого края экрана. Проводится первая черта натирки с могильного камня.

Теперь, когда достигнут правый край экрана, в этом направлении пикселей больше нет. Значит, следующие несколько байтов отвечают за крайний левый пиксель второй строки. В электронно-лучевой трубке возникает небольшая заминка: луч на правом краю экрана, а его просят нарисовать пиксель на левом краю. Он должен переместиться обратно. Это занимает время — небольшое, но дольше, чем на переход между соседними пикселями. Называется — время обратного хода по строке. Так продолжается, пока не будет достигнут последний пиксель в нижнем правом углу и натирка с могильного камня не будет завершена. Однако теперь пора начинать по новой; электронный луч (если он есть) должен скользнуть по диагонали к верхнему левому пикселю. Тут тоже налицо заминка, которая называется временем обратного хода по кадру.

Все это происходит от того, что реальный электронный луч по-настоящему движется в электронно-лучевой трубке. Для дисплея как в ноутбуке, который Том Говард поставил через стенку от Пекки, такие ограничения вроде бы сняты. Однако тайминг сигнала у такого дисплея все равно взят у электронно-лучевой трубки. (Просто потому, что старая технология всем, кому надо, понятна и нормально работает, под нее сделаны и протестированы все программные и электронные технологии, а лучшее враг хорошего, особенно если прибыль у тебя настолько мала, что различить ее можно только с помощью методов квантовой механики, и любые помехи в совместимости подкосят компанию на корню.)

В ноутбуке Тома каждая секунда разделена на семьдесят пять абсолютно одинаковых интервалов, в каждый из которых полностью укладывается натирка с могильного камня плюс время обратного хода по кадру. Как понял Рэнди из разговора Пекки с Кантреллом, они уже установили по идущему через стенку сигналу, что Том настроил дисплей на разрешение 768 строк и 1024 пикселя в строке. Для каждого пикселя из буфера считываются и передаются по проводу на экран четыре байта. (Том выставил максимальное цветовое разрешение. Это значит, что нужно по байту на яркость каждого из основных цветов — красного, зеленого и синего. Один байт лишний, но его все равно оставляют, потому что компьютеры любят степени двойки, а мощность и быстродействие у них сейчас такие, что лишний байт решительно ничего не меняет.) Каждый байт — восемь двоичных разрядов или битов, значит, 1024 раза за строку из экранного буфера считываются 4×8 = 32 бита.

Неведомо для Тома, его компьютер стоит рядом с антенной. Проволока, которую Пекка прилепил к стене, читает электромагнитные волны, постоянно испускаемые компьютером.

Томов ноутбук продавался как компьютер, а не как радиопередатчик, и может удивить, с какой стати он что-то испускает. Дело в том, что компьютеры — двоичные существа. Всякое общение чипа с чипом, подсистемы с подсистемой внутри машины — все, что движется по проволочкам, заключенным в плоские ленты, и тонюсеньким металлическим линиям на платах — состоит из переходов от нуля к единице и обратно. Биты получаются, когда вы меняете напряжение на проволочке туда-обратно, от нуля до пяти вольт. В учебниках эти скачки рисуются идеальными прямоугольными импульсами: у вас есть идеально ровная линия при V = 0, представляющая двоичный ноль, потом она прыгает вверх под идеально прямым углом, достигает V = 5, снова поворачивает ровно на девяносто градусов и остается на пяти вольтах, пока не приходит время снова скакнуть на ноль, и так далее.

Это платоновский идеал того, как работает цепь. Однако инженеры вынуждены строить реальные цепи в мрачном аналоговом мире. Куски металла и кремния не способны к платоническому поведению, описанному в книгах. Напряжение и впрямь перескакивает с нуля до пяти вольт, но если проследить за ним на осциллографе, вы увидите, что это не вполне прямоугольный импульс. Вашим глазам предстанет что-то примерно такое:

Затухающие колебания называются звон: переход между двоичным цифрами ударяет по цепи, как било по колоколу. Напряжение прыгает, потом еще некоторое время колеблется возле нового значения. Когда в проводнике вот так колеблется напряжение, значит, в пространство разбегаются радиоволны.

Соответственно каждая проволочка в работающем компьютере — маленький радиопередатчик. Сигналы, которые она посылает, полностью определяются тем, что происходит в машине. Поскольку проволочек не счесть, а происходит много чего разного, разобрать все радиопередачи со стороны практически невозможно. Большая часть того, что творится в машине, абсолютно неинтересна с точки зрения шпионажа. Однако есть некая последовательность сигналов, которая (1) вполне предсказуема, (2) являет собой именно то, что Пекка хочет увидеть. Это поток битов, считываемых с экранного буфера и отправляемый по проводу экранному железу. В случайном шуме из компьютера время обратного хода по строке и по кадру — как бой тамтама в густонаселенных джунглях. Теперь, когда Пекка настроится на этот ритм, он сможет ловить излучение кабеля, соединяющего экранный буфер с видеооборудованием, и переводить его обратно в последовательность нулей и единиц, которую можно вывести на собственный монитор. Тогда он увидит то же, что Том Говард, с помощью шпионского метода, называемого ван-эйковский перехват.

Все эти общие принципы Рэнди известны. Когда доходит до подробностей, оказывается, что Пекка и Кантрелл выше его на три головы. Через несколько минут ему становится скучно. Он садится Кантреллу на кровать (больше сесть некуда) и обнаруживает на столике наладонник — включенный, загрузившийся и соединенный с миром телефонным кабелем. Рэнди слышал о таких игрушках. Считается, что это первые сетевые компьютеры, поэтому при включении сразу загружается сетевой браузер. Сетевой браузер — интерфейс этой машинки.

— Можно залезть? — спрашивает Рэнди, и Кантрелл, не обернувшись, отвечает: «Да».

Рэнди заходит на один из больших поисковых сайтов (что занимает примерно минуту, потому что машинка должна сначала войти в сеть) и делает запрос по ключевым словам ((Энди OR Эндрю) Лоуб) AND «коллективный разум». Как всегда, выбрасываются десятки тысяч документов. Однако Рэнди без труда находит существенные.

ПОЧЕМУ ОНСО 9Е03 ЯВЛЯЕТСЯ ВИДНЫМ ЧЛЕНОМ КАЛИФОРНИЙСКОЙ АССОЦИАЦИИ АДВОКАТОВ

ОНСО 11А4 испытывает двоякие чувства по поводу того, что ОНСО 9Е03 (в той мере, в какой он/она воспринимается атомизированным обществом в качестве индивидуального организма) является адвокатом. Без сомнения, противоречивые чувства ОНСО 11А4 вполне нормальны и объяснимы. Часть ОНСО 11А4 ненавидит юристов и юридическую систему в целом, как симптомы последней стадии смертельной болезни атомизированного общества. Другая часть понимает, что болезнь может содействовать оздоровлению мемофонда, убивая старый организм, неспособный к распространению своего мемотипа. Не следует обольщаться: юридическая система в ее современной форме является наихудшей системой решения общественных споров. Она вопиюще дорого обходится и в денежном выражении, и как бессмысленная трата способностей со стороны тех, кто избрал ее в качестве рода деятельности. Однако часть ОНСО 11А4 считает, что целей ОНСО 11А4 можно достичь, обратив наиболее одиозные особенности юридической системы против прогнившего атомизированного общества и таким образом ускорив его крах.

Рэнди щелкает по ОНСО 9Е03 и получает:

ОНСО 9Е03 это ОНСО, которое ОНСО 11А4 определяет произвольным битовым обозначением, в числовом выражении составляющим 9Е03 (в шестнадцатеричном представлении). Щелкните здесь, чтобы узнать больше о системе битовых обозначений, используемой ОНСО 11А4 для замены устаревшей номенклатурной системы «естественных языков». Щелкните здесь, чтобы обозначение ОНСО 9Е03 автоматически заменялось традиционным (фамилия, имя) при вашем перемещении по сайту.

Щелк.

С этого момента выражение ОНСО 9Е03 будет заменяться выражением Эндрю Лоуб. Предупреждаем: мы считаем такую номенклатуру фундаментально ошибочной и не рекомендуем ее использовать, но предоставляем в качестве услуги для тех, кто посещает наш сайт впервые и не привык мыслить в терминах ОНСО.

Щелк.

Вы щелкнули по Эндрю Лоуб — обозначение, которое атомизированное общество присвоило мемому ОНСО 9Е03…

Щелк.

…мемом — это набор мемов, определяющих физическую реальность ОНСО на углеродной основе. Мемы делятся на две большие категории: генетические и семантические. Генетические мемы это просто гены (ДНК), которые распространяются путем обычной биологической репродукции. Семантические мемы — это идеи (идеологии, религии, мода и т. п.), распространяемые путем общения.

Щелк.

Генетическая часть мемома Эндрю Лоуб на 99 % идентична последовательности, установленной Проектом Генома Человека. Это не следует понимать как поддержку концепции разделения на виды (согласно которой континуум жизненных форм на углеродной основе может или должен произвольно подразделяться на парадигматические виды) вообще и теории о том, что существует вид под названием Гомо сапиенс, в частности.

Семантическая часть мемома Эндрю Лоуб по-прежнему неизбежно заражена многими примитивным вирусоподобными мемами, но они планомерно вытесняются новыми семантическими мемами, изначально генерируемыми в ходе рациональных процессов.

Щелк.

ОНСО означает относительно независимую субобщность. Термин может применяться по отношению к любой сущности, которая, с одной стороны, якобы четко ограничена от остального мира (как, впрочем, и клетки в теле), но, в более общем смысле, неразрывно связана с более крупной общностью (как клетки в теле). Например, биологические сущности, традиционно называемые «людьми», на самом деле всего лишь относительно независимые субобщности социального организма.

В диссертации, написанной под именем Эндрю Лоуб, который теперь обозначается как ОНСО 9Е03, указывается, что даже в умеренных климатических зонах ОНСО 0577, изобилующих водой и пищей, жизнь организмов, обозначавшихся в прежних мемосистемах как Гомо сапиенс, по большей части состояла из попыток съесть другие ОНСО. Такая узкая направленность препятствовала бы образованию высокоорганизованных мемосистем (а именно цивилизаций в традиционном понимании). ОНСО этого типа могут функционировать на более или менее высоком уровне лишь в меру своей принадлежности к более крупному обществу, наиболее логичной эволюционной формой которого является коллективный разум.

Щелк.

Коллективный разум — это социальный организм, объединяющий ОНСО, способные вырабатывать семантические мемы («думать»). Это могут быть ОНСО на углеродной или кремниевой основе, которые, вливаясь в коллективный разум, отбрасывают независимую личность (та в любом случае иллюзорна). Для удобства составляющим коллективного разума присваиваются битовые обозначения.

Щелк.

Битовое обозначение — случайная последовательность битов, используемая для однозначной идентификации ОНСО. Например, организму, традиционно обозначаемому как Земля (Терра, Гея), присвоено обозначение ОНСО 0577. Данный сайт поддерживается ОНСО 11А4, который является коллективным разумом. ОНСО 11А4 присваивает битовые обозначения с помощью генератора псевдослучайных чисел. Это отличается от практики, которую применяет самозваный «коллективный разум», именующий себя «Ист-бэйский проект коллективного разума», но обозначаемый (в системе, принятой ОНСО 11А4) как ОНСО Е772. Этот «коллективный разум» возник в результате раскола «коллективного разума один» (обозначаемого в системе ОНСО 11А4 как ОНСО 4032) на несколько меньших «коллективных разумов» («Ист-бэйский проект коллективного разума», «Сан-францисский коллективный разум», «Коллективный разум один-А», «Реформированный сан-францисский коллективный разум» и «Всемирный коллективный разум») в результате неразрешимых противоречий между различными семантическими мемами. Один из этих семантических мемов предполагает, что обозначения должны присваиваться по порядку, например, «коллективный разум один» должен обозначаться ОНСО 0001 и так далее. Другие считают, что числа должны располагаться в порядке значимости, чтобы, например, ОНСО, традиционно называемое «планета Земля», обозначалось ОНСО 0001. Другие семантические мемы согласны с этим утверждением, но настаивают, что нумерация должна начинаться не с 0001, а с 0000. И среди сторонников 0001, и среди сторонников 0000 имеются разногласия по поводу того, какому ОНСО присваивать первый номер: одни считают, что первым и наиболее важным ОНСО является Земля, другие — что более крупные единицы (Солнечная система, Вселенная, Бог) являются в некотором роде более всеохватывающими и универсальными.

У машинки есть интерфейс для электронной почты. Рэнди набирает:

Кому: root@eruditorum.org

От: dwarf@siblings.net

Тема: Re (2): Зачем?

Посмотрел сайт. Готов допустить, что Вы — не ОНСО 9Е03. Подозреваю, что Вы — Дантист, стремящийся к свободному обмену мнениями. Анонимная, электронно подписанная корреспонденция — единственный безопасный способ такого обмена.

Если хотите убедить меня, что Вы — не Дантист, объясните Ваш интерес к строительству Крипты.

Искренне Ваш

— НАЧАЛО МАССИВА ЭЛЕКТРОННОЙ ЦИФРОВОЙ ПОДПИСИ ОРДО —

(и т. д.)

— КОНЕЦ МАССИВА ЭЛЕКТРОННОЙ ЦИФРОВОЙ ПОДПИСИ ОРДО —

— Идут биты, — говорит Кантрелл. — У тебя там что-нибудь важное?

— Ничего такого, что было бы жаль бросить.

Рэнди откладывает наладонник. Подходит, встает рядом с Пеккой. На экране у того несколько окон, самое большое и верхнее — изображение другого компьютерного дисплея. Это рабочий стол с окошками и значками. Причем рабочий стол Windows NT, что примечательно и (для Рэнди) неожиданно, поскольку у Пекки запущен Finux, а не Windows NT.

По рабочему столу Windows NT бегает курсор, вызывает меню, нажимает кнопки. Однако рука Пекки не движется. Курсор замирает на значке Microsoft Word, который меняет цвет и разворачивается на все большое окно.

Данная версия Microsoft Word зарегистрирована на ТОМАСА ГОВАРДА.

— Получилось! — говорит Рэнди.

— Мы видим то же, что Том, — говорит Пекка.

Открывается окно нового документа, в нем начинают выскакивать слова.

Пометка для себя: вот пусть «Письма в Пентхауз» опубликуют это!

Полагаю, что выпускники и выпускницы высших учебных заведений не такие уж выдающиеся любовники. Мы слишком много об этом думаем. Все должно быть вербализовано. Человек, считающий, что ебля — это сексуальный дискурс, просто не может быть хорош в постели.

У меня прикол по поводу чулок. Они должны быть гладко-черные, желательно со швом сзади. В тринадцать я спер в магазине черные колготки, просто чтобы их трогать. Когда я шел домой с колготками в рюкзачке, сердце у меня бешено колотилось, но волнение от кражи померкло в сравнении с тем, что я испытал, распечатав упаковку и прижав нейлон к пухлым подростковым щекам. Я даже попытался надеть их, на мои-то волосатые ноги, но абсолютно ничего не почувствовал. Я не хотел их носить. Я хотел, чтобы они были на ком-то другом. В тот день я мастурбировал четыре раза.

Меня это страшно волновало. Я был умненький мальчик. Считается, что умные мальчики — рационалисты. Поэтому в колледже я придумал рациональное объяснение. У нас в колледже девушки в чулках не ходили, но иногда я бывал в городе, видел, как хорошо одетые сотрудницы фирм идут в черных чулках, и научно изучал их ноги. Я приметил, что, когда чулок растягивается на более широкой части ноги, скажем, на икроножной мышце, он светлеет, как воздушный шарик, когда его надуваешь. Соответственно в более узких местах, например на щиколотке, он темнее. От этого икра кажется полнее, щиколотка — тоньше. Ноги в целом выглядят более здоровыми, намекая, что между ними можно найти ДНК более высокого класса.

Q.E.D. Мой прикол насчет чулок — высокоразумная адаптация. Я просто доказал, какой я умный, насколько рациональны даже самые иррациональные части моего мозга. Секс надо мной не властен, мне нечего бояться.

Это были глубоко школьные рассуждения, но в наши дни большинство образованных людей рассуждают, как школьники, до тридцати и позже, так что я надолго на этом застрял. У моей жены Вирджинии, вероятно, были такие же рациональные оправдания ее собственных сексуальных потребностей, о которых я узнал значительно позже. Неудивительно, что наша добрачная половая жизнь была очень так себе. Ни она, ни я в этом, разумеется, не признавались. Иначе я должен был бы признать, что все это — из-за нежелания Вирджинии носить черные чулки, а я слишком хотел быть чутким и современным. Я любил Вирджинию за ее ум. Каким надо быть нечутким извращенцем, чтобы отвергать ее за нежелание натягивать на ноги полупрозрачные нейлоновые трубки? Мне, пухлому школяру, крупно повезло такую заполучить.

На шестом году нашего брака я присутствовал на конференции «Комдекс» в качестве президента небольшой высокотехнологической компании. К тому времени я уже был не такой пухлый и не такой школяр. Я познакомился с девушкой из отдела маркетинга крупной сети по распространению программного обеспечения. Она носила гладкие черные чулки. Кончилось тем, что мы трахнулись у меня в номере. Это было что-то необыкновенное. Домой я вернулся обескураженный и пристыженный. После этого наша с Вирджинией жизнь совсем разладилась. За два года мы трахнулись раз десять, не больше.

У Вирджинии умерла бабушка и мы поехали на похороны. Вирджинии пришлось надеть платье, а значит, побрить ноги и натянуть чулки, что с нашей женитьбы случалось всего несколько раз. Я едва не упал, когда ее увидел, и всю заупокойную службу мучился сильнейшей зудящей эрекцией, только и думая, куда бы Вирджинию затащить.

Бабуля жила одна в большом старом доме на холме, пока за пару месяцев до смерти не сломала шейку бедра и не оказалась в больнице. Все ее дети, внуки и правнуки съехались на похороны, так что в доме собралась уйма народу. Дом был красивый и хорошо обставленный. Правда, в последние годы бабулька стала страшной барахольщицей и распихивала повсюду кучи газет, писем и тому подобного. В конце концов мы вывезли несколько грузовиков мусора.

Во всем остальном бабка была очень организованная и оставила весьма подробное завещание. Мебель, посуда, ковры и безделушки — все это она четко расписала между родней. Добра было много, но и потомков — целая куча, так что каждому досталось всего ничего. Вирджинии бабка отписала черный комод орехового дерева с зеркалом, стоящий в нежилой спальне. Мы пошли его смотреть, и там-то я ее трахнул. Я стоял в спущенных штанах, а она сидела на комоде, и ее обтянутые черными чулками пятки вжимались мне в зад. Это было потрясающе. Хорошо, что родственники внизу ели, пили и разговаривали, не то бы они услышали, как она стонет и вопит.

Я наконец рассказал ей про чулки. Мне сразу полегчало. К тому времени я кое-что прочел про то, как развивается мозг, и смирился со своим приколом. Получалось, что в определенном возрасте, где-то между двумя и пятью годами, мозг просто застывает. Та часть, которая отвечает за секс, формируется в это время, и дальше ты живешь с ней до конца жизни. Все голубые, с которыми я говорил, утверждают, что осознали себя голубыми, или по крайней мере отличными от других, задолго до того, как начали думать о сексе, и все они согласны, что гомосексуалиста не сделаешь натуралом, и наоборот.

В этом возрасте часть мозга, отвечающая за секс, часто закорачивается на другие, никак не связанные отделы. Тогда-то и возникает ориентация на сексуальное подавление или подчинение, а у многих появляются очень специфические приколы — скажем, по поводу резины, перьев или обуви. Некоторые бедолаги западают на маленьких детей, и тогда пиши пропало — их можно только кастрировать или запереть до конца жизни. Никакое лечение тут не поможет.

То есть, если хорошенько взвесить, мне достался далеко не худший прикол. Все это я изложил Вирджинии по дороге домой и сам удивился, как спокойно она выслушала. Мне, идиоту, было невдомек, что она размышляет, как это относится к ней самой.

Когда мы вернулись, она честно пошла и купила несколько пар чулок, даже попыталась их носить, но это оказалось не так просто. Чулки предполагают определенный стиль жизни. Они выглядят глупо с джинсами и кроссовками. К чулкам нужны платье или юбка, и не просто джинсовая, а более красивая и парадная. Кроме того, нужны туфли, которых у Вирджинии не было. В чулках неудобно ездить на работу на велосипеде. Более того, чулки нельзя было носить у нас дома. Пока мы учились в аспирантуре, денег не хватало, и мебель мы покупали подержанную, а кое-что я сам соорудил из досок. Вся эта мебель оказалась в скрытых заусеницах, которые мы не замечали, пока ходили в джинсах, но чулки о них рвались в первые пятнадцать минут. Аналогично, у нашего недостроенного дома и развалюшной машины оказалась куча острых углов, цепляющих чулки. С другой стороны, когда мы летали в Лондон на юбилей свадьбы, ездили в черных такси, останавливались в хороших гостиницах, ели в дорогих ресторанах, мы целую неделю вращались в мире, идеально приспособленном для чулок. Это показывало, как сильно должна измениться наша жизнь, чтобы Вирджиния начала так одеваться.

Короче, в припадке добрых намерений куча денег была потрачена на чулки. Какое-то количество раз мы трахнулись очень даже неплохо, хотя, похоже, удовольствие было больше с моей стороны. Вирджиния ни разу не испытала того звериного экстаза, что на бабулькиных похоронах. Чулки скоро изорвались, новые купить у Вирджинии все как-то не получалось, и через год мы вернулись к тому, с чего начали.

Однако наша жизнь понемногу менялась. Я продал кое-какие акции, мы купили новый дом на холме. Наняли грузчиков перевезти нашу обшарпанную мебель, которая в новом доме смотрелась еще плачевнее. Вирджиния сменила работу и теперь должна была ездить туда на машине. Я счел, что наша развалюха недостаточно безопасна, и купил ей маленький «лексус» с кожаными сиденьями и шерстяным ковриком, без всяких углов и зацепок. Скоро пошли дети, я продал старый пикап и купил минивэн.

Тем не менее меня жаба душила покупать новую мебель, пока не начались проблемы со спиной и я не понял, что все дело в продавленном матрасе, на котором мы спим. Поскольку речь шла о моей спине, я и отправился за покупкой.

Вообще-то мне легче прижечь себе язык сигаретой, чем идти что-нибудь покупать. Я представил, как буду обходить все большие мебельные салоны, сравнивая кровати, и мне захотелось умереть. Я хотел прийти в одно место, купить и покончить с этим раз и навсегда. Однако я не хотел дерьмовую кровать, на которую через год будет тошно смотреть, или дешевый матрас, который через пять лет промнется и боли в спине начнутся по новой.

Поэтому я направился прямиком в местную галерею «Гомера Болструда». Я слышал, как говорят о тамошней мебели, особенно женщины — у них сразу становятся такие приглушенные, религиозные голоса. Фабрика, где все это делают, вроде бы в Новой Англии, в том же здании, что и триста лет назад, а стружкой от Гомера Болструда, по слухам, разводили костры под ведьмами. «Гомер Болструд» — вот ответ на вопрос, который я задавал себе с самых похорон: откуда берется вся эта роскошная бабулькина мебель? В каждой семье молодые люди ездят к бабуле на День благодарения и другие нудные семейные торжества, а сами гадают, какой буфет смогут забрать, когда старушка откинет копыта. Некоторые не в силах дотерпеть и отправляются в антикварные магазины.

Однако если запас старинной мебели ограничен, то откуда возьмутся будущие бабули? Я представил, как полстолетия спустя наши с Вирджинией потомки передерутся из-за одного черного комода орехового дерева, а всю остальную нашу мебель свезут прямиком на свалку. Поскольку население растет, а запас старинной мебели не увеличивается, такие ситуации неизбежны. Должен быть источник новой бабулькиной мебели, иначе все будущие американцы обречены сидеть в виниловых креслах, из которых сыплется на пол пенопластовая крупа.

Ответ: «Гомер Болструд». Цена высока. Каждый стол и стул от «Гомера Болструда» должен бы по-хорошему продаваться в коробочке с бархатной подкладкой, как драгоценность. Поэтому я отправился в «Гомер Болструд», ворвался в дверь и налетел на секретаршу. В кроссовках и джинсах я сразу почувствовал себя оборванцем. Видимо, на ее глазах в эту дверь входило много разбогатевших компьютерщиков, потому что она не бухнулась в обморок, а спокойно пригласила пожилую женщину и сказала, что это будет мой личный консультант. Звали ее Маргарет. «Где кровати?» — спросил я. Маргарет поджала губы и объяснила, что это не такое место, где кровати в одном большом зале выставлены рядами, как свиные ноги в мясной лавке. Галерея «Гомера Болструда» состоит из шикарно обставленных комнат, в том числе спален, где, кроме всего прочего, есть кровати. Маргарет повела меня их смотреть. По пути из комнаты в комнату я не преминул заметить, что на Маргарет черные чулки с идеально прямым швом.

Мне стало неловко от эротического чувства к Маргарет, и некоторое время я перебарывал желание ляпнуть: «Просто продайте мне самую большую и дорогую кровать, какая у вас есть». Маргарет показала кровати различных стилей. Названия ничего мне не говорили. Одни выглядели современными, другие — под старину. Я указал на очень большую, высокую кровать бабулькиного типа и сказал: «Беру».

Три месяца пришлось ждать, пока ее изготавливали вручную умельцы, работающие по тем же ставкам, что психоаналитики. Потом кровать привезли. Собирали ее рабочие в белых комбинезонах, как в цехе по производству микропроцессоров. Вирджиния вернулась домой с работы. Она была в джинсовой юбке, толстых носках и панталетах. Дети еще не пришли из школы. Мы трахнулись на новой кровати. Надеюсь, я был на должном уровне. Мне не удалось удержать эрекцию и пришлось доводить дело до конца, просунув голову между ее шершавыми бедрами. Хотя уши у меня были зажаты ее ляжками, я все равно слышал, как Вирджиния вопит и стонет. Под конец она забилась в таких судорогах, что чуть не свернула мне шею. Ее оргазм длился полных две или три минуты. Тогда я впервые понял, что Вирджиния может кончить только по соседству с (желательно на) драгоценным предметом мебели, ей лично принадлежащим.

Окно с изображением рабочего стола исчезает. Пекка щелчком отправил его в небытие.

— Больше не выдержу, — говорит электронно-бесстрастный голос.

— Предсказываю любовь втроем между Томом, его женой и Маргарет на кровати в мебельном магазине, страниц так через сто, — задумчиво произносит Кантрелл.

— Интересно, это Том? Или какой-то его вымышленный персонаж? — говорит Пекка.

— Означает ли это, что ты выиграл пари? — спрашивает Рэнди.

— Только если придумаю, как получить выигрыш, — отвечает Кантрелл.

Над морем Бисмарка сгустились бурые миазмы, пахнущие мазутом и барбекю. Американские торпедные катера вырываются из смрадного тумана, едва касаясь воды корпусом, прочерчивают море изогнутыми шрамами белой пены и выстраиваются для атаки на последние транспорты, покрытые, как замшелая скала, бурым ковром солдат. Торпеды летят, словно стрелы из арбалета, выпущенные сжатым воздухом из труб под корабельными палубами. Они шлепаются в воду, выбирают удобную глубину, где море всегда спокойное, и, таща за собой хвост пузырей, несутся к транспортам. Гото Денго отворачивается и слышит, но не видит взрыв. Почти никто в японской армии не умеет плавать.

Потом самолеты возвращаются и обстреливают их с воздуха. Те, кто умеет нырять и догадывается это сделать, неуязвимы. Других довольно быстро не остается. Самолеты улетают. Гото Денго стаскивает спасжилет с трупа. До вечера еще много часов, а Гото уже обгорел на солнце, как никогда в жизни. Заимствует вдобавок гимнастерку, повязывает ее на голову, как бурнус.

Те, кто еще жив и умеет плавать, стараются сбиться в кучу. Прихотливые течения между Новой Гвинеей и Новой Британией тянут их в разные стороны. Некоторые медленно дрейфуют прочь, пытаясь докричаться до товарищей. В конце концов Гото Денго оказывается на краю тающего архипелага из, может быть, сотни пловцов. Многие цепляются за спасательные круги или доски. Волны гораздо выше головы, так что видно не очень далеко.

Перед закатом марево ненадолго рассеивается. Гото Денго видит солнце и впервые с начала дня понимает, где восток, а где запад. А самое замечательное: он видит над южным горизонтом горы, покрытые голубовато-белым льдом.

— Я поплыву к Новой Гвинее! — кричит он и начинает грести. Нечего и пытаться обсудить это с другими. Те, кто решает за ним последовать — в общей сложности, может быть, несколько десятков пловцов, — тоже принимаются работать руками и ногами. Море, как на удачу, удивительно тихое.

Гото Денго медленно, спокойно плывет на боку. Большинство пловцов барахтаются по-собачьи. Продвигаются ли они, сказать нельзя. Когда начинают зажигаться звезды, Гото переворачивается на спину и находит Полярную. Пока плывешь от нее, физически невозможно промахнуться мимо Новой Гвинеи.

Темнеет. Слабо светят звезды и месяц. Пловцы перекликаются, стараясь держаться вместе. Некоторых уносит течением: их слышно, но не видно. Остальные ничем не могут помочь, только слушают затихающие крики.

Акулы появляются около полуночи. Первая жертва — солдат, раскроивший себе лоб о край люка, когда выбирался с тонущего корабля. За ним с самого утра тянется розовая дорожка крови, она-то и вывела акул на пловцов.

Сперва акулы не знают, с кем имеют дело, поэтому постепенно выматывают его, откусывая по кусочку. Поняв, что добыча легкая, они приходят в боевое исступление, тем более фантастическое, что сами акулы скрыты черной водой. Крик обрывается на середине, человек исчезает рывком. Иногда над поверхностью взлетают нога или голова. У воды, захлестывающей в рот, появляется привкус железа.

Атака длится несколько часов. По-видимому, шум и запах привлекли несколько конкурирующих стай, потому что временами наступает затишье, затем — новая бойня. Гото Денго утыкается лицом в оторванный акулий хвост и впивается в него зубами. Акулы едят их — почему не ответить тем же. В токийских ресторанах за сасими из акулы берут кучу денег. Шкура на хвосте жесткая, но с оторванного края висят клочья мяса. Гото Денго вгрызается в него и уплетает за обе щеки.

У его отца была фетровая шляпа на бежевой шелковой подкладке и трубка, табак для которой приходилось выписывать из Америки. Отец уходил в горы, садился на камень, потуже натягивал шляпу, чтобы ветер не холодил лысину, раскуривал трубку и долго сидел так, просто глядя на мир.

— Что ты делаешь? — спрашивал маленький Денго.

— Созерцаю, — отвечал отец.

— Сколько ж можно смотреть на одно и то же?

— Бесконечно. Вот глянь. — Отец указывал чубуком. Из мундштука разматывался тонкий белый дымок, словно нить из шелковичного кокона. — Та полоса темной породы — рудоносная. Из нее можно добывать медь, может быть, попутно — свинец и цинк. Можно построить фуникулер вон до того плоского места, потом пройти наклонную штольню параллельно простиранию залежи… — Денго включался и придумывал, где будут жить горняки, где построить школу, а где разбить площадку для игр. Под конец разговора в долине вырастал воображаемый поселок.

В ту ночь у Гото Денго много времени для созерцания. Он заметил, что на оторванные части тела акулы практически не нападают. Тех, кто плывет быстрее, хватают первыми. Поэтому при появлении акул он неподвижно замирает на спине и не шевелит и мускулом, даже когда зазубренный край чьего-то ребра тычет его в лицо.

Наступает рассвет, через сто или двести часов после заката. Гото Денго никогда не бодрствовал целую ночь и потрясен, что такое огромное солнце ушло с одного края планеты и вышло с другой. Он — вирус, зародыш, живущий на поверхности неизмеримо огромных, стремительно движущихся тел. И, удивительное дело, он по-прежнему не один: еще трое пережили ночь и акул. Они подплывают ближе и поворачивают к снежным пикам Новой Гвинеи, нежно-розовым в свете зари.

— Они ничуть не приблизились, — говорит один.

— Они в глубине острова, — объясняет Гото Денго. — Мы плывем не к горам, а к берегу — гораздо ближе. Давайте приналяжем, пока не умерли от жажды. — Он начинает грести на боку.

Один из выживших — судя по выговору, уроженец Окинавы — отлично плавает. Они с Гото Денго легко оторвались бы от двух других, однако весь день держатся с ними вместе.

Один из тех, кто плывет медленно, перед этим неделю страдал поносом и, вероятно, уже был обезвожен. Когда солнце зависает прямо над ними, как огнемет, он начинает биться в судорогах, нахлебывается воды и идет ко дну.

Второй медленный пловец — из Токио. Он в гораздо лучшей физической форме, просто не умеет плавать. «Самое время научиться», — говорит Гото Денго. Примерно час они с окинавцем учат его грести на спине и на боку, потом возобновляют движение к югу.

Ближе к закату Гото Денго замечает, что окинавец большими глотками пьет морскую воду. Смотреть больно, главным образом оттого, что безумно хочется сделать то же самое. «Нет! Тебе будет плохо!» — говорит он. Голос слабый. Набрать в грудь воздуха, преодолевая безжалостное давление воды — труд непосильный. Каждая мышца ноет.

К тому времени, когда Гото Денго доплывает до окинавца, того уже рвет. С помощью токийца Гото засовывает пальцы ему в глотку и помогает вытошнить остальное.

Парень совсем ослабел, он лежит на спине и бредит. Впрочем, посреди ночи, когда Гото Денго наконец решает его бросить, окинавец внезапно приходит в себя и спрашивает: «Где Полярная?»

— Сегодня облака, — говорит Гото Денго. — Но в них белое пятно — может быть, луна.

Ориентируясь по светлому пятну, они прикидывают, где может быть Новая Гвинея, и плывут дальше. Руки и ноги — как мешки с глиной; все трое галлюцинируют.

Вроде бы встает солнце. Они в паровой туманности, которая несется через отдаленные части галактики, излучая золотисто-розовый свет.

— Пахнет гнилью, — говорит один (Гото Денго не может разобрать который).

— Гангрена? — предполагает другой.

Гото Денго принюхивается, тратя на это половину оставшихся сил.

— Не мясо, — говорит он. — Растения.

Никто больше не может плыть, а если б и мог, то не знал бы куда — туман светится равномерно. В любом случае это ничего бы не изменило — течение гонит их, куда хочет.

Гото Денго некоторое время спит, а может быть — нет. Нога задевает о какой-то выступ. Слава богу. Акулы появились, чтобы их прикончить.

Волны становятся агрессивнее. Нога снова обо что-то задевает. Обожженная кожа вопит. Оно твердое и колючее.

Что-то торчит из воды прямо впереди, какие-то белые бугры. Верхушки кораллов.

Волна разбивается, подхватывает их и тащит через кораллы, обдирая половину кожи. Гото Денго ломает палец и считает, что ему еще повезло. Следующая волна, снимая оставшуюся кожу, выбрасывает его в лагуну. Что-то выталкивает ноги вверх, а поскольку все тело — обмякший мешок с дерьмом, то голова зарывается в воду и лицо втыкается в колкий коралловый песок. Руки и ноги забыли обычные движения, умеют только грести, и проходит некоторое время, прежде чем Гото, упершись в дно, поднимает голову над водой, потом на карачках ползет к берегу. Запах гниющей растительности повсюду, как будто провиант для целой дивизии оставили на неделю под солнцем.

Он находит песок, не залитый водой, поворачивается и садится. Окинавец чуть позади, тоже ползет на карачках. Токиец сумел встать и бредет к берегу, шатаясь под ударами волн. Он смеется.

Окинавец падает на песок рядом с Гото Денго и даже не пытается сесть.

Волна сбивает токийского паренька с ног. Тот со смехом валится в прибой, успевая выставить руку.

Смех резко обрывается. Токиец вскакивает. Что-то болтается у него на руке: извивающаяся змея. Он встряхивает ее, как плеть, змея отлетает в воду.

Испуганный, отрезвленный, токиец проходит последние пять-шесть шагов и падает ничком. Когда Гото Денго дотягивается до него рукой, он уже мертвее мертвого.

Трудно сказать, как долго Гото Денго собирается с силами. Может быть, он заснул сидя. Парнишка из Окинавы по-прежнему лежит и бредит. Гото Денго с усилием встает и, шатаясь, идет на поиски пресной воды.

Это не настоящий берег, просто береговой вал метров десять в длину и, может быть, три в ширину, поросший сверху какой-то высокой травой. Дальше начинается стоячая лагуна, стиснутая сплошным переплетением жизни, таким плотным, что пройти там невозможно. Поэтому, невзирая на то, что случилось с токийцем, Гото Денго бредет по лагуне, надеясь выйти к ручью.

Он идет примерно час, но лагуна вновь выводит его к морю. Он сдается и пьет воду, по которой шел, в надежде, что она будет чуть более пресной. Его долго тошнит, но потом, как ни странно, становится чуть легче. Идет в заросли, ориентируясь по шуму прибоя сзади, и примерно через час находит речушку с настоящей пресной водой. Напившись, чувствует в себе силы вернуться за товарищем и, если надо, нести его к ручью на себе.

Гото Денго возвращается на берег. Окинавца нет, но вокруг понатоптано следов. Песок сухой, следы невнятные. Наверное, это патруль! Товарищи узнали о нападении на конвой и прочесывают берег в поисках уцелевших. Где-то близко в джунглях должен быть бивуак!

Гото Денго идет по следам. Примерно через милю тропа пересекает мокрый глинистый пятачок, на котором следы отпечатались отчетливо. Все они оставлены босыми ступнями с огромными растопыренными пальцами. Следы людей, никогда не носивших обуви.

Следующие метров сто он продвигается осторожнее. Слышны голоса. В армии их научили, как проникать в джунгли, как бесшумно проползать ночью через вражеские ряды. Разумеется, на тренировках в Японии его не жрали заживо москиты и муравьи, но Гото Денго уже почти все равно. За час кропотливого труда он выбирается на открытое место, откуда видна поляна, по которой вьется заболоченный ручеек. Над зловонной жижей высятся на сваях несколько домов, крытых охапками пальмовых листьев.

Прежде чем искать товарища, Гото Денго должен найти еду. Посреди поляны булькает на костре котел с белой кашей, но рядом — жилистые женщины в одних косматых юбочках, едва прикрывающих срам.

Из некоторых длинных домов тоже поднимается дым. Однако, чтобы попасть туда, надо карабкаться по тяжелой наклонной лестнице и ползком протискиваться в узкий лаз. Ребенок с палкой, встав там, сможет не впустить чужака. Перед некоторыми лазами висят тряпичные узлы (ткани у них, выходит, все-таки есть), наполненные чем-то круглым — кокосовыми орехами или другими припасами, подвешенными для защиты от муравьев.

Человек семьдесят собрались посреди поляны вокруг чего-то интересного. Они движутся, и Гото Денго временами различает за телами кого-то, возможно, японца: он сидит под пальмой, руки связаны за спиной. Лицо в крови, и он не шевелится. Собравшиеся в основном мужчины, почти все — с копьями. На них тоже юбочки из чего-то волокнистого, иногда выкрашенные в зеленый или красный цвет и еле-еле прикрывающие половые органы. У тех, кто постарше и покрупнее, на руках повязаны тряпичные полоски, у некоторых лица раскрашены светлой глиной, а в носовые перегородки просунуты различные предметы, иногда довольно крупные.

Все внимание приковано к окровавленному человеку, и Гото Денго решает, что сейчас единственный случай украсть еду. Он выбирает хижину подальше от поляны, влезает по лестнице и тянется к узлу над входом. Однако ткань старая, источенная болотной сыростью, а может — мириадами мух, которые жужжат вокруг; пальцы проходят прямо через нее. Большой кусок мешка отрывается, и содержимое валится к ногам Гото Денго: что-то темное и волосатое, как кокосовые орехи, но более сложной формы. Инстинктивное чувство — что-то не так! — возникает раньше, чем мозг узнает в них человеческие черепа. Их штук пять, обтянутых иссохшей кожей. Некоторые темные, с курчавыми черными волосами, как у туземцев, другие выглядят определенно японскими.

Какое-то время спустя к Гото Денго возвращается способность мыслить. Он не знает, сколько простоял тут, на виду у всей деревни, пялясь на черепа. Однако все по-прежнему заняты раненым под пальмой.

Со своего места Гото Денго видит, что это и впрямь окинавец. Руки его связаны по другую сторону ствола. Перед ним стоит мальчик лет, может быть, двенадцати, с копьем. Мальчик тычет наконечником в грудь раненому. Тот просыпается и начинает метаться. Мальчик в страхе отпрыгивает. Тогда мужчина постарше, в уборе из раковин каури, встает рядом с мальчиком, показывает, как держать копье, и направляет удар. Вдвоем они втыкают острие в сердце пленнику.

Гото Денго падает с лестницы.

Мужчины приходят в крайнее возбуждение и, подхватив мальчика на плечи, с прыжками и криками несут его по поляне, воинственно потрясая копьями. За ними бегут все, кроме самых маленьких детей. Гото Денго, в ушибах, но без переломов от падения на мягкую землю, отползает в джунгли и прячется. Женщины бегут к окинавцу с горшками и ножами и принимаются разделывать его с подозрительной сноровкой повара в суси-баре, пластающего тунца.

Одна занята исключительно головой. Внезапно она высоко подпрыгивает и пускается в пляс, размахивая чем-то блестящим. «Улаб! Улаб! Улаб!» — самозабвенно кричит она. Женщины и дети сбегаются посмотреть. Наконец она останавливается и протягивает руку в луч света, пробивающийся сквозь листву. На ладони — золотой зуб.

— Улаб! — повторяют женщины и дети. Один ребенок пытается выхватить зуб, женщина шлепает его по попке. Потом подбегает рослый мужчина с копьем, и женщина вручает трофей ему.

Теперь несколько мужчин собираются поглазеть на добычу.

Женщины возвращаются к окинавцу, и вскоре части его тела уже варятся в горшках на костре.

Люди, которые верят, что чего-то добились словами, говорят иначе, чем те, для кого разговоры — напрасная трата времени. Всем, что Шафто умеет — чинить машину, свежевать оленя, играть в регби, разговаривать с женщинами, убивать нипов, — он обязан людям второго типа. Для них чего-то добиваться словами — все равно что стучать отверткой по гвоздю. Иногда, когда такой человек слушает собственную речь, у него на лице проступает бессильное отчаяние. Люди первого типа — те, для кого речь орудие труда, уверенные и говорливые, — не обязательно умнее или даже образованнее. Шафто потребовалось определенное время, чтобы это понять.

Так или иначе, все было четко и ясно, пока Бобби Шафто не встретил двух офицеров из подразделения 2702 — Еноха Роота и Лоуренса Притчарда Уотерхауза. Трудно объяснить, что его в них смущает. За недели, проведенные на Йглме, Бобби не раз слышал их разговоры и заподозрил, что есть третья категория людей, настолько редкая, что раньше он с ней не сталкивался.

Офицерам не положено запанибрата общаться с нижними чинами, так что Шафто нелегко продолжать изыскания. Впрочем, иногда обстоятельства перемешивают все звания. Отличный пример — тринидадский трамповый пароходик. Если кто не знает, трамп — это корабль, который доставляет грузы куда придется, а не курсирует между определенными портами.

Где они его раздобыли? — гадает Шафто. Неужто у правительства США стоит где-то в доке пяток тринидадских трамповых пароходиков, просто на всякий пожарный?

Вряд ли. Пароходик явно совсем недавно сменил хозяина. Это кладезь пожелтевшей, истрепанной, мультиэтнической порнографии, частью самой заурядной, частью настолько экзотической, что Шафто поначалу принимает ее за медицинскую литературу. В рубке и некоторых каютах валяются кипы исписанных бумаг. Шафто видит их краем глаза, потому что эти места — вотчина офицеров. Гальюны по-прежнему усеяны черными и курчавыми лобковыми волосами предшественников, провиантский склад набит экзотической карибской едой, которая стремительно портится. В трюме тюки чего-то бурого и жесткого — Шафто предполагает, что это исходный материал для спасательных жилетов.

Всем плевать, потому что бойцы подразделения 2702 последнее время мерзли на Дальнем Севере, а сейчас разгуливают по пояс голые. Короткий перелет, и они на Азорских островах. Здесь их без всяких проволочек, в кромешной ночи, отправили с летного поля на пароход в накрытом брезентом кузове. Однако даже просто теплый воздух, проникающий под брезент, был словно экзотический массаж в тропическом борделе. Как только порт скрылся из виду, их стали выпускать на палубу позагорать.

Для Бобби это случай поболтать с Енохом Роотом — отчасти, просто чтобы поточить лясы, отчасти — в надежде все-таки разобраться с этой третьей категорией людей. Нельзя сказать, что ему сопутствует успех.

— Мне не нравится слово «морфинист», поскольку оно несет в себе определенные коннотации, — говорит Роот, когда они однажды загорают на палубе. — Немцы, чем лепить ярлык, назвали бы тебя Morphiumsüchtig. Глагол suchen означает «искать». Süchtig можно вольно перевести как «искучий» или, еще более вольно, как «ищущий». Я предпочитаю «искучий», поскольку оно передает твою склонность искать морфий.

— Ни хрена не понял, — говорит Шафто.

— Ну, предположим, у тебя стул с подломленной ножкой. Значит, он падучий. Стул падучий всегда, даже если не падает в данный момент. Точно так же «искучий» означает, что ты склонен искать морфий, даже если в данную минуту его не ищешь. Однако я предпочитаю и то, и другое слову «морфинист», поскольку это определения, изменяющие Бобби Шафто, а не существительное, его уничтожающее.

— И к чему это все? — спрашивает Шафто. Он ждет, что Роот отдаст какое-нибудь распоряжение: все говоруны обычно этим заканчивают. Однако никаких распоряжений не следует: капеллану просто охота поговорить про слова.

Шафто практически не общался с Уотерхаузом, но заметил: люди, поговорив с ним, идут прочь, тряся головой — не отрицательно, а судорожно, как собака, которой слепень залетел в среднее ухо. Уотерхауз никогда не отдает прямых распоряжений, поэтому людям второго типа непонятно, как им себя вести. Однако, похоже, людям первой категории не легче. Эти обычно говорят, словно читают по бумажке и отмечают каждый пункт галочкой. Уотерхауз, в отличие от них, хочет не изложить готовые мысли, а по ходу дела наткнуться на что-нибудь интересненькое. И все время как будто ждет, что ты немедленно включишься в процесс. Никто не включается, кроме Еноха Роота.

После нескольких дней в море капитан (кавторанг Иден, тот самый бедолага, которому пришлось таранить Норвегию) выходит из каюты нетвердым шагом, хватаясь за что ни попадя. Заплетающимся языком он объявляет, что по приказу командования на палубе отныне можно появляться только в черных лыжных масках, черных перчатках и черных манишках под остальной одеждой. Все это немедленно выдают. Шафто доводит капитана до белого каления, трижды переспрашивая, точно ли тот понял приказы. Одна из причин, по которой Шафто так уважают рядовые — он умеет задавать подобные вопросы, формально не преступая воинского этикета. Капитан, надо отдать ему должное, не спускает на Шафто собак, а ведет его в каюту и показывает инструкцию в зеленом переплете:

Приказ любопытный, даже по меркам подразделения 2702. Смущает и то, что капитан Иден пьян вдребезги, вернее, как он пьян — словно солдат времен войны Севера и Юга, которому полковой лекарь собрался отпилить ногу.

Шафто раздает манишки, перчатки и лыжные маски, приказывает бойцам, чтобы те заткнули хлебало и еще раз отработали шлюпочные учения, а сам находит Роота в импровизированном лазарете. Он чувствует, что пришло время для такого разговора, в котором пытаешься набрести на что-нибудь интересненькое, а если хочешь до чего-нибудь допереть, значит, тебе к Рооту.

— Знаю, вы думаете, я за морфием, — начинает Шафто, — но я просто поговорить.

— Н-да? — отвечает Роот. — Мне надеть капелланскую шляпу?

— Я, бля, протестант. Могу сам поговорить с Богом, когда приспичит.

Роот ошарашен такой внезапной вспышкой враждебности.

— Хорошо, о чем вы хотите поговорить, сержант?

— О нашем задании.

— Я ничего о нем не знаю.

— Ладно, тогда попробуем вычислить.

— Мне казалось, что твое дело — исполнять приказы, — говорит Роот.

— Я исполню.

— Не сомневаюсь.

— А пока у меня до хрена свободного времени, чего бы не разобраться? Капитан велел носить всю эту херню на палубе, где нас могут увидеть. Но какая собака нас здесь увидит?

— Самолет-разведчик?

— Нет здесь у немцев самолетов-разведчиков.

— Другой корабль? — риторически спрашивает Роот, проникаясь духом разговора.

— Мы увидим его в то же самое время и сто раз успеем переодеться.

— Значит, капитана волнуют подводные лодки.

— В яблочко, — говорит Шафто. — С подводной лодки нас можно увидеть в перископ, а мы ничего не заметим.

Однако в тот день им не удается дальше продвинуться в вопросе: зачем командованию надо, чтобы они выглядели неграми в глазах капитана немецкой подводной лодки.

К стоянке перед строительным участком Министерства информации продолжают подъезжать микроавтобусы, такси и лимузины. Эпифитовцев встречают, улыбаясь и кланяясь, юные японские девы с касками «Гото инжиниринг» в руках и на голове. Времени примерно восемь утра, здесь в горах еще не мучительно жарко, хотя и влажно. Все толкутся у входа в пещеру, держа каски в руках — никому не хочется первому надевать свою, чтобы не выглядеть идиотом. Японские сотрудники помоложе самозабвенно фотографируются с касками в руках. Доктор Мохаммед Прагасу переходит от одной группы к другой, рассеянно крутя на пальце вполне-таки настоящую потертую каску.

— Кто-нибудь просто спросил Прага, что за херня тут происходит? — интересуется Эб. Он редко ругается по-английски, а когда ругается, это звучит смешно.

Из всех эпифитовцев не улыбается только Кантрелл. Со вчерашнего дня он мрачен и погружен в себя. («Одно дело написать диссертацию про математические методы в криптографии, — сказал он по пути сюда на вопрос о том, что его тревожит, — а совсем другое — рисковать деньгами других людей на миллиарды долларов».

— Нам нужна новая категория, — заметил Рэнди. — Деньги других, нехороших людей.

— Кстати, — начал Том, но Ави оборвал его, выразительно глянув в затылок водителю.)

Его будит адъютант полковника Чаттана. Первое, что Уотерхауз замечает, проснувшись: адъютант дышит часто и ровно, как Алан после пробежки.

— Полковник Чаттан просит как можно скорее прибыть в усадьбу.

Уотерхауза разместили в пяти минутах ходьбы от усадьбы Блетчли-парка. Быстрым шагом, на ходу застегивая рубашку, он преодолевает это расстояние за четыре. В двадцати шагах от цели его чуть не переезжает вереница «роллс-ройсов», скользящих в ночи тихо и бесшумно, как немецкие подводные лодки. Один автомобиль проносится так близко, что Уотерхауза обдает жаром двигателя; выхлопные газы забираются под штанину и конденсируются на коже.

Из «роллс-ройсов» вылезают министерские старперы и заходят в усадьбу. В библиотеке они подобострастно собираются вокруг телефона, который часто звонит, а когда снимают трубку, издает отрывистый металлический шум, который можно слышать по всей комнате, но нельзя разобрать. Уотерхауз прикидывает, что «роллс-ройсы» должны были мчаться из Лондона со скоростью примерно девяносто миль в час.

Прилизанные молодые люди в военной форме тащат из других комнат столы и протискивают их в библиотеку, сдирая краску с дверных косяков. Уотерхауз садится на произвольный стул за произвольным столом. Другой адъютант ввозит на тележке проволочные корзины. Папки в корзинах еще дымятся от стремительности, с какой их выдернули из бесконечных архивов Блетчли-парка. Будь это обычное заседание, документы бы заранее размножили на мимеографе и раздали каждому в отдельности. Однако все делается в слепой панике. Уотерхауз инстинктивно чувствует, что должен воспользоваться своим ранним приходом, если хочет хоть что-нибудь узнать. Он вытаскивает из тележки нижнюю папку, сочтя, что самое нужное снимали с полок в первую очередь. На папке написано: «U-691».

Первые страницы — просто формуляр, занесенные в таблицу данные подводной лодки. Половина граф пусты. Остальные заполнены разным почерком в разное время, со множеством подчисток, исправлений и добавлений на полях.

Дальше журнал, куда в хронологическом порядке занесено все, что известно про U-691. Первая запись — спуск на воду в Вильгельмсхафене 19 сентября 1940 года, далее список уничтоженных ею судов. Несколько месяцев назад внесена непонятная запись: «ОБОРУДОВАНА ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫМ УСТРОЙСТВОМ (ШНОРХЕЛЬ?)». После этого U-691 словно с цепи сорвалась: топила корабли в Чезапикском заливе, Маракайбо, на подходах к Панамскому каналу и еще в нескольких местах, которые Уотерхауз до сих пор знал лишь как зимние курорты для богатых людей.

Заходят и садятся еще двое: полковник Чаттан и молодой человек в помятом смокинге. По комнате тут же разносится слух, что это ударник из симфонического оркестра. Он явно старался стереть с лица губную помаду, но за левым ухом еще осталось. Таковы издержки военного времени.

Вбегает еще один адъютант с расшифровками «УЛЬТРА». Эти выглядят поинтереснее; Уотерхауз откладывает папку и принимается перебирать листки.

Каждый начинается с указания станции перехвата, времени, частоты и прочих мелких подробностей. Вся кипа сводится к разговору между двумя радиопередатчиками, растянувшемуся на несколько последних недель.

Один находится в берлинском районе под названием Шарлоттенбург, на крыше отеля в Штайнпляце, где временно расположилось командование подводного флота, недавно переведенное из Парижа. Большая часть радиограмм подписана гроссадмиралом Карлом Деницем. Уотерхауз знает, что Дениц недавно назначен Верховным главнокомандующим всего немецкого флота, но сохранил за собой звание главнокомандующего подводным флотом. У Деница слабость к подводным лодкам и тем, кто на них плавает.

Другие радиограммы переданы с той самой U-691. Они подписаны командиром, капитан-лейтенантом Гюнтером Бишофом.

Бишоф: Потопил очередное торговое судно. Эти их чертовы радары повсюду.

Дениц: Сообщение получено. Молодец.

Бишоф: Потопил еще танкер. Эти гады каким-то образом точно знают, где я. Слава богу, что есть шнорхель.

Дениц: Сообщение получено. Как всегда, выше всяких похвал.

Бишоф: Потопил торговое судно. Меня дожидались самолеты. Сбил один: он рухнул на нас и сжег троих моих матросов. Вы уверены, что «Энигма» и впрямь надежна?

Дениц: Молодцом, Бишоф! Вам еще медаль! Не волнуйтесь из-за «Энигмы», она — блеск.

Бишоф: Атаковал конвой, потопил три торговых судна, танкер и эсминец.

Дениц: Превосходно! Вам еще медаль!

Бишоф: Просто ради азарта вернулся и уничтожил то, что оставалось от конвоя. Тут появился эсминец и три дня бросал на нас глубинные бомбы. Мы полумертвые, сидим в собственном дерьме, как крысы, которые провалились в нужник и медленно тонут. Мозги гниют от вдыхания нашей собственной двуокиси углерода.

Дениц: Вы — герой рейха! Самому фюреру сообщили о Ваших блестящих успехах! Не будете ли так добры направиться на юг и потопить конвой на таких-то координатах? P.S. Пожалуйста, сократите длину радиограмм.

Бишоф: Вообще-то я не отказался бы от отпуска, но разумеется, о чем речь.

Бишоф (неделю спустя): Потопил Вам половину конвоя. Пришлось всплыть и обстрелять чертов эсминец из палубного орудия. Они не ожидали от нас такого самоубийственного маневра, в результате мы разнесли их на куски. Пора в отпуск.

Дениц: Вы теперь официально величайший командир-подводник всех времен. Возвращайтесь в Лорьян для заслуженного отдыха.

Бишоф: Вообще-то я собирался отдохнуть в Карибском море. В Лорьяне в это время года холодно и сыро.

Дениц: От Вас нет сообщений уже два дня. Пожалуйста, выйдите на связь.

Бишоф: Нашел прелестную укромную бухточку с белым песчаным пляжем. Предпочитаю не сообщать координаты, поскольку больше не верю в «Энигму». Рыбалка отличная. Загораю. Чувствую себя немного лучше. Команда весьма признательна.

Дениц: Гюнтер, я многое готов Вам спустить, но даже Верховный главнокомандующий должен отвечать за своих подчиненных. Пожалуйста, бросьте дурить и возвращайтесь.

U-691: Оберлейтенант-цур-зее Карл Бек, зам. командира U-691. С прискорбием сообщаю, что капитан-лейтенант Бишоф нездоров. Испрашиваю приказы. P.S. Он не знает, что я посылаю эту радиограмму.

Дениц: Примите командование. Возвращайтесь, но не в Лорьян, а в Вильгельмсхафен. Позаботьтесь о Гюнтере.

Бек: Капитан-лейтенант Бишоф отказывается сдавать командование.

Дениц: Введите ему снотворное и доставьте сюда, его не накажут.

Бек: Спасибо от меня и от команды. Мы на ходу, но горючего мало.

Дениц: Рандеву с U-414 [ «корова»] на таких-то координатах.

В комнату заходят еще люди: дряхлый раввин, доктор Алан Матисон Тьюринг, крупный мужчина в твидовом пиджаке, которого Уотерхауз смутно помнит как оксфордского дона, и несколько человек из флотской разведки, вечно околачивающихся в четвертом корпусе. Чаттан призывает собрание к порядку и представляет одного из молодых людей. Тот встает и докладывает ситуацию:

— U-691, подводная лодка класса IXD/42 под номинальным командованием капитан-лейтенанта Гюнтера Бишофа, и.о. командира оберлейтенант-цур-зее Карл Бек, в 20.00 по Гринвичу послала радиограмму командованию подводного флота. В радиограмме сообщается, что через три часа после уничтожения тринидадского торгового корабля U-691 торпедировала и потопила британскую субмарину, которая забирала потерпевших. Бек взял в плен двух наших людей: сержанта МПФ Роберта Шафто, американца, и лейтенанта Еноха Роота, из АНЗАК.

— Как много эти люди знают? — спрашивает дон. Видно, что он изо всех сил пытается протрезветь.

Чаттан отвечает:

— Если Роот и Шафто расскажут все, что знают, немцы смогут сделать вывод, что мы прилагаем значительные усилия к сокрытию исключительно ценного источника разведданных.

— О дьявол, — бормочет дон.

Торопливо входит исключительно тощий и долговязый блондин в штатском — редактор отдела кроссвордов в одной из лондонских газет, а ныне — сотрудник Блетчли-парка. Теперь в комнате присутствуют больше половины людей из списка «Ультра-Мега».

Молодой аналитик продолжает:

— В 21.00 Вильгельмсхафен ответил радиограммой, в которой приказывалось немедленно допросить пленных. В 1.50 Бек сообщил, что, по его мнению, пленные принадлежат к некоему особому подразделению флотской разведки.

Пока он говорит, сидящим раздают только что отпечатанные машинописные экземпляры свежих расшифровок. Редактор отдела кроссвордов изучает листки, сильно наморщив лоб.

— Простите, может быть, об этом говорили до моего прихода, — произносит он, — но откуда вообще в этой истории взялось тринидадское торговое судно?

Чаттан взглядом затыкает Уотерхаузу рот и отвечает:

— Не скажу. — (Все смеются, как будто он только что удачно сострил на светском рауте.) — Однако адмирал Дениц, читая радиограммы, вероятно, тоже пребывает в недоумении. Мы бы предпочли, чтобы в этом состоянии он и остался.

— Дано: Первое, он знает, что потоплено торговое судно, — подает голос Тьюринг и загибает палец. — Второе: он знает, что несколько часов спустя там же оказалась британская субмарина, и она тоже потоплена. Три: он знает, что из воды вытащили двух наших людей и что они, вероятно, относятся к разведке. На мой взгляд, это довольно широкая категория. Однако из этих двух кратких сообщений он не сможет вывести, с какого из кораблей — торгового или подлодки — наши люди.

— Ну, это очевидно, разве нет? — говорит Кроссворд. — Они с подлодки.

Чаттан отвечает чеширской улыбкой.

— Ой! — восклицает Кроссворд. У всех глаза лезут на лоб.

— По мере того как Бек шлет новые радиограммы, увеличивается вероятность того, что Дениц узнает что-то для нас нежелательное, — говорит Чаттан. — Вероятность станет практически стопроцентной, когда U-691 доберется до Вильгельмсхафена.

— Поправка! — кричит раввин. Все вздрагивают. Наступает долгая тишина, пока старик медленно привстает, держась за стол трясущимися руками. — Существенно не то, шлет ли Бек радиограммы! Существенно, верит ли им Дениц!

— Замечательно! Очень умно! — говорит Тьюринг.

— Совершенно верно! Спасибо за уточнение, герр Кан, — произносит Чаттан.

— Простите, — вмешивается дон, — но с какой стати он им не поверит?

Опять наступает долгая тишина. Дон заработал решающее очко и вернул всех к мрачной реальности. Раввин начинает что-то жалобно бормотать, однако его прерывает громовой голос со стороны двери:

— ФУНКШПИЛЬ!

Все глаза устремляются на человека, который стоит в дверях. Это крепкий мужчина лет пятидесяти, совершенно седой, в толстенных очках, которые увеличивают глаза; по темно-синему пиджаку метет вьюга перхоти.

— Доброе утро, Элмер! — произносит Чаттан с натужной веселостью психиатра, входящего в палату буйнопомешанных.

Элмер делает шаг вперед и поворачивается к собравшимся.

— ФУНКШПИЛЬ! — громогласно повторяет он.

Уотерхауз гадает, глухой Элмер, пьяный или то и другое вместе. Элмер поворачивается ко всем спиной и некоторое время пялится в шкаф, затем с изумленным видом оборачивается к собравшимся.

— Я думал, тут будет доска, — говорит он с техасским акцентом. — Что за аудитория без доски?

По комнате пробегает легкий смешок: все пытаются понять, Элмер так шутит или абсолютно не в себе.

— Это называется «радиоигры», — объясняет рабби Кан.

— Спасибо, сэр! — быстро и обиженно отвечает Элмер. — Радиоигры. Немцы ведут их с начала войны. Теперь наш черед.

Несколько минут назад Уотерхауз с тоской думал, какое здесь все британское, чужое, и мечтал, чтобы появился хотя бы один американец. Теперь, когда это желание исполнилось, ему хочется уползти на четвереньках.

— Как играют в эти игры, мистер… э-э… — начинает Кроссворд.

— Зовите меня Элмер! — грохочет Элмер. Все шарахаются.

— Элмер! — говорит Уотерхауз. — Перестаньте, пожалуйста, кричать.

Элмер поворачивается в его сторону и дважды моргает.

— Игра проста, — начинает он обычным человеческим голосом, но тут же снова приходит в волнение и продолжает по нарастающей: — Достаточно радиопередатчика и пары музыкантов с хорошими руками и хорошим слухом! — Он уже орет. Машет рукой в угол, куда запихнули девушку-альбиноса в наушниках и музыканта с помадой на левом ухе. — Объясните про почерк, мистер Шейлс.

Ударник встает.

— У каждого радиста есть определенная манера выстукивания — мы зовем ее почерком. Опытные сотрудники радиоперехвата различают немецких радистов по почерку — мы можем, например, сказать, когда кого-то из них переводят в другое подразделение. — Он кивает на девушку-альбиноса. — Мисс Лорд перехватывала многие радиограммы с U-691 и знает почерк их радиста. Более того, у нас есть записи последних сообщений с U-691, сделанные при помощи проволочного самописца, и мы их внимательно изучили. — Ударник собирается с духом и заканчивает: — Мы убеждены, что я могу подделать почерк U-691.

Вступает Тьюринг:

— А поскольку мы взломали «Энигму», мы можем составить какое угодно сообщение и зашифровать его так, как это сделала бы U-691.

— Превосходно! Превосходно! — восклицает один из министерских чиновников.

— U-691 будет по-прежнему слать свои сообщения, — напоминает Чаттан. — Мы бессильны этому помешать, разве что сумеем ее потопить, к чему сейчас прилагаются все усилия. Однако мы можем существенно замутить воду. Рабби?

Раввин снова начинает подниматься. Все замирают, ожидая, что он упадет, но ничего такого не происходит.

— Я составил сообщение на немецком флотском жаргоне. В переводе на английский там говорится примерно: «Допрос пленных продвигается медленно испрашиваю разрешения применить пытки», потом несколько Х в ряд и слова: «ОСТОРОЖНО ЗАСАДА U-691 ЗАХВАЧЕНА БРИТАНСКИМИ ДЕСАНТНИКАМИ».

Все ахают.

— А что, талмудисты обычно изучают современный немецкий сленг? — спрашивает оксфордский дон.

— Мистер Кан полтора года анализировал расшифровки в четвертом корпусе, — говорит Чаттан, — и назубок знает все их словечки. Мы зашифровали сообщение мистера Кана сегодняшним ключом «Энигмы», и мистер Шейлс имел время с ним попрактиковаться.

Мисс Лорд встает, как девочка, отвечающая урок в викторианской школе.

— Могу подтвердить, что исполнение мистера Шейлса неотличимо от манеры U-691.

Все глаза устремляются на Чаттана. Тот смотрит на старперов из Бродвей-билдингс. Они по-прежнему на телефоне: излагают происходящее кому-то, кого явно боятся до судорог.

— Разве у фрицев нет пеленгаторов? — спрашивает дон, словно выискивая огрехи в студенческой работе.

— Их пеленгаторная сеть куда хуже нашей, — отвечает один из молодых аналитиков. — Маловероятно, что они станут триангулировать сигнал, как предполагается, с их собственной подлодки, а поэтому вряд ли поймут, что передача ведется не из Атлантики, а из Бекингемшира.

— Тем не менее мы предусмотрели такую возможность, — добавляет Чаттан, — и условились с несколькими нашими кораблями, а также рядом самолетов и наземных формирований, что они наполнят эфир переговорами. К началу ложной трансляции с U-691 немецкие пеленгаторные станции будут захлебываться от работы.

— Отлично, — бормочет дон.

Все сидят в церковном молчании, пока старший из министерских чиновников беседует с Кем-то на другом конце провода. Повесив трубку, он торжественно изрекает:

— Приказано исполнять.

Чаттан кивает молодым людям, те бросаются к телефонам и начинают спокойным, клиническим голосом диктовать счет крикетных матчей. Чаттан смотрит на часы.

— Потребуется несколько минут, чтобы создать дымовую завесу в эфире. Мисс Лорд, сообщите, когда уровень разговоров достигнет желаемой интенсивности.

Мисс Лорд делает реверанс и садится за рацию.

— РАДИОИГРА! — орет Элмер так, что остальные подпрыгивают. — Мы уже послали насколько других сообщений, якобы с британских кораблей. Зашифровали их кодом, который фрицы взломали пару недель назад. Радиограммы касаются операции — выдуманной операции, — в ходе которой наши десантники якобы захватили немецкую подводную лодку.

Из телефона снова слышится отрывистый лязг. Джентльмен, которому выпало несчастье снять трубку, переводит услышанное на более вежливый английский:

— Что, если исполнение мистера Шейлса не обманет радиста в Шарлоттенбурге? Что, если они не расшифруют ложных сообщений мистера Элмера?

Чаттан подходит к карте, приколотой на кульман в конце комнаты. На карте часть Атлантического океана, ограниченная с востока Испанией и Францией.

— Последний раз U-691 была замечена здесь. — Он указывает на булавку, воткнутую в нижнем левом углу карты. — Ей приказано вместе с пленными вернуться в Вильгельмсхафен. Она двинется так, — показывает красную нить, натянутую в направлении на север-северо-восток, — если не захочет идти Дуврским проливом[43].

— Тут как раз находится еще одна «корова», — продолжает Чаттан, показывая следующую булавку. — Одна из наших субмарин сможет добраться туда в двадцать четыре часа. Она подойдет на перископной глубине и выпустит торпеды. Велика вероятность, что «корова» будет уничтожена немедленно. Если она успеет передать радиограмму, то сообщит лишь, что ее атаковала подводная лодка. Уничтожив «корову», мы вновь обратимся к мистеру Шейлсу и попросим его отправить сообщение якобы с «коровы», где будет сказано, что на них напала U-691.

— Превосходно! — восклицает кто-то.

— К восходу, — заключает Чаттан, — на место придет цвет наших противолодочных сил. Легкий авианосец с несколькими противолодочными самолетами будет днем и ночью прочесывать океан, используя радар, визуальное наблюдение, ВЧРП и систему прожекторов «Ли Лайт». Вероятнее всего, U-691 удастся обнаружить и потопить на дальних подступах к континенту. Однако, если она все же прорвется через заграждение, немецкий флот с не меньшим рвением постарается ее уничтожить. Тем временем адмирал Дениц будет крайне недоверчиво воспринимать всю поступающую с нее информацию.

— Значит, — говорит Уотерхауз, — суть плана, вкратце, подорвать доверие ко всем сообщениям с U-691, а затем уничтожить ее и всех, кто на ней, пока они не добрались до Германии.

— Да, — отвечает Чаттан. — Первая задача упрощается тем, что с лодки уже сообщали о душевном расстройстве у капитана.

— Значит, похоже, наши ребята, Шафто и Роот, погибнут, — тихо произносит Уотерхауз.

Наступает долгое, ледяное молчание, как будто Уотерхауз за великосветским чаем издал непристойный звук.

Чаттан отвечает четким, надменным тоном, не скрывая досаду:

— Есть вероятность, что U-691, вступив в бой с нашими силами, будет вынуждена всплыть и сдаться.

Уотерхауз рассматривает стол. Лицо у него горит, в груди жарко.

Мисс Лорд встает и что-то говорит. Несколько важных голов оборачиваются к мистеру Шейлсу, тот пересаживается за стол в дальнем конце комнаты. Он крутит рацию, кладет на стол зашифрованное сообщение и набирает в грудь воздуха, как перед большим сольным концертом. Наконец кладет руку на ключ и начинает выстукивать, раскачиваясь из стороны в сторону и склоняя голову то на один, то на другой бок. Мисс Лорд слушает, сосредоточенно закрыв глаза.

Мистер Шейлс перестает стучать.

— Готово, — тихо говорит он и смотрит на мисс Лорд. Та улыбается.

Собравшиеся вежливо хлопают, как будто прослушали клавесинный концерт.

Лоуренс Притчард Уотерхауз не хлопает. Он только что услышал смертный приговор Еноху Рооту и Бобби Шафто.

Кому: root@eruditorum.org

От: dwarf@siblings.net

Тема: Re (8): Зачем?

Позвольте подвести итог тому, что мне известно: Вы утверждаете, что спрашивать «зачем?» — часть Вашей профессии; Вы не ученый; Вы работаете в разведке. Мне трудно сложить целостную картину.

— НАЧАЛО МАССИВА ЭЛЕКТРОННОЙ ЦИФРОВОЙ ПОДПИСИ ОРДО —

(и т. д.)

— КОНЕЦ МАССИВА ЭЛЕКТРОННОЙ ЦИФРОВОЙ ПОДПИСИ ОРДО —

Его затолкали в узкий промежуток между легким и прочным корпусами немецкой подводной лодки; ледяная вода бьет, как из брандспойта, тело колотит малярийная дрожь: кости трещат, суставы леденеют, мышцы сводит. Он зажат двумя неровными стальными поверхностями, изогнутыми так, как человек изогнуться не может; любое движение вызывает резкую боль. Кожа начинает обрастать ракушками — они вроде вшей, только крупнее и глубже вгрызаются. Кое-как удается глотнуть воздуха, ровно столько, чтобы не задохнуться и по-настоящему осознать, до чего все хреново. Шафто слишком долго дышал соленой морской водой: в горле саднит, в легких завелся планктон и жрет их изнутри. Он молотит по прочному корпусу, звука нет. Оттуда веет теплом и жаром, хочется внутрь, согреться. Наконец, по какой-то логике сна, удается отыскать люк. Течение подхватывает Шафто, выносит во влажный космос, подводная лодка с шипением уплывает. Нет ни низа, ни верха. Что-то бьет его по голове. Несколько черных цилиндров неумолимо движутся в воде, оставляя параллельные кометные следы пузырей. Глубинные бомбы.

Шафто просыпается и понимает, что его тело требует морфия. В первые мгновения он уверен, что снова в Окленде. Над койкой стоит лейтенант Рейган, готовится продолжить интервью.

— Добрый вечер, сержант Шафто, — говорит Рейган, почему-то с сильным немецким акцентом. Ну и шутники же эти актеры! Шафто чувствует запах мяса и другие, менее приятные запахи. Что-то тяжелое, но не совсем твердое, ударяет его по лицу. Отходит. Ударяет снова.

Гото Денго бежит по болоту, спасаясь от каннибалов, которые только что сварили его товарища. Он взбирается по лианам и прячется в нескольких метрах от земли. Люди с копьями прочесывают лес, но его не находят.

Он отключается. Когда приходит в себя, уже темно, на соседней ветке шевелится какая-то зверюшка. Жрать хочется так, что Гото нашаривает ее вслепую. Зверюшка размером с домашнего кота, однако с длинными кожистыми лапами: какая-то большая летучая мышь. Пока Гото ее душит, она успевает несколько раз укусить его за руки. Он съедает ее сырой.

На следующий день уходит по болоту, старясь оказаться как можно дальше от людоедов. Около полудня натыкается на ручей — тот же самый, что в первый день. По большей части вода просто сочится из Новой Гвинеи через болота, но это настоящая речка с холодной, чистой водой, такая, что ее едва можно перепрыгнуть.

Через несколько часов он выходит к другой деревушке, похожей на первую, только почти в два раза меньше. Число сушеных черепов здесь значительно меньше; может быть, эти охотники за головами не такие свирепые. Посреди деревни тоже горит костер и варится что-то белое; котелок — тонкостенный китайский казан, — наверное, выменян у торговцев. Дикари не знают, что рядом бродит голодный японский солдат, поэтому довольно беспечны. В сумерках, когда тучей налетают москиты, они уходят в свои хижины. Гото Денго выбегает на середину деревни, хватает казан и убегает. Он не разрешает себе прикоснуться к еде, пока не забирается достаточно далеко и не влезает на дерево, но тут уж нажирается до отвала. Еда — резиновый студень, судя по вкусу — из чистого крахмала. Тем не менее он дочиста вылизывает казан. Тут в голову приходит мысль.

На следующий день, когда солнце пузырем выпрыгивает из моря, Гото Денго на коленях стоит в речке, нагребает в казан песок и трясет его, завороженный круговертью грязи и пены, в которой быстро образуется блестящая серединка.

На следующий день с утра пораньше Денго стоит посреди деревни, крича: «Улаб! Улаб! Улаб!», как называли золото первые дикари.

Туземцы выбираются через узкие двери хижин. Сперва они недоумевают, потом видят его лицо и казан. Ярость вспыхивает на их физиономиях, как выглянувшее из-за туч солнце. Мужчина стремительно выбегает на поляну, выставив вперед копье. Гото Денго отпрыгивает назад и, выставив казан, как щит, укрывается за кокосовой пальмой. «Улаб! Улаб!» — снова кричит он. Воин замедляет бег. Гото Денго поднимает кулак, поводит им, ища луч света, и разжимает. Из кулака тонкой струйкой сыплются блестящие чешуйки, вспыхивают на солнце, пропадают в тени, шуршат на листьях.

Желаемый эффект достигнут. Мужчина с копьем останавливается. У него за спиной кто-то что-то говорит про «патах».

Гото Денго опускает казан и высыпает в него всю пригоршню золота. Дикари смотрят как зачарованные. Вновь и вновь звучит слово «патах». Гото Денго делает шаг на поляну, держа казан перед собой, как приношение, показывая, что сам — гол и обессилен. Наконец он падает на колени, низко склоняет голову и ставит казан на землю к ногам воина. В этой позе он и остается — пусть видят, что могут убить его, если хотят.

В смысле, если хотят перекрыть источник золота.

Вопрос требует обсуждения. Ему стягивают локти за спиной какой-то лианой, на шею набрасывают удавку и привязывают ее к дереву. Все деревенские детишки стоят вокруг и таращатся. У них малиновая кожа и жесткие курчавые волосы. Над головами вьются мухи.

Казанок уносят в хижину, украшенную самым большим количеством сушеных голов. Туда же уходят все мужчины. Слышится возбужденная перепалка.

Разрисованная глиной женщина с отвислыми грудями приносит Гото Денго полскорлупы кокосового молока и завернутых в листья белых, с палец размером, личинок. Ее кожа сплошь в шрамах от стригущего лишая, на шее украшение — бечевка с человеческим пальцем. Личинки извиваются, когда их кусаешь.

Дети бросают Гото Денго и бегут смотреть, как над океаном летят два американских П-38. Гото Денго это зрелище не увлекает; он садится на пятки и начинает изучать собрание членистоногих, которые настроены попить его кровь, погрызть его мясо, выесть ему глаза из глазниц или отложить под кожу свои яйца. Сидеть на пятках удобнее, потому что каждые пять секунд приходится тереть лицом о колено, чтобы выгнать насекомых из глаз и носа. С дерева пикирует птица, грузно опускается ему на голову, что-то выклевывает из волос и улетает. Кровавая струя хлещет из прямой кишки и собирается жаркой лужицей под ногами. Многоногие существа сползаются к ее краю и начинают пир. Гото Денго перебирается чуть в сторону и получает короткую передышку.

Мужчины в хижине находят какое-то общее решение. Напряжение спадает, слышится даже смех. Гото Денго гадает, что у этих друзей считается смешным.

Мужик, который хотел проткнуть его копьем, идет через поляну, дергает за веревку и ставит Гото Денго на ноги.

— Патах, — говорит он.

Гото Денго глядит на небо. Поздновато, но нет никакой надежды объяснить дикарям, что надо просто подождать до завтра. Он ковыляет через поляну к костру и кивает на котелок, полный похлебки из мозгов.

— Казан, — говорит он.

Не срабатывает. Они думают, что он хочет сменять золото на казан.

Часов восемнадцать непонимания и тщетных попыток объясниться. Гото Денго едва не умирает; он на последнем издыхании. Теперь, когда не нужно никуда бежать, усталость последних дней наваливается с полной силой. Наконец, в середине следующего дня, ему удается показать свое колдовство. Руки развязывают, он садится на корточки в соседнем ручье и на глазах у скептических отцов деревни (которые по-прежнему крепко держат доморощенную удавку) начинает мыть золото. Через несколько минут из прибрежного песка удается вызвать несколько золотин. Основная идея ясна.

Они хотят научиться сами, что предсказуемо. Гото Денго показывает, как это делается, но (в чем он сам когда-то давно убедился) занятие из тех, которые только кажутся простыми.

Назад в деревню. На этот раз его прямо-таки устраивают на ночлег — завязывают в длинный, узкий, плетеный из травы мешок. Местная хитрость, чтобы во сне тебе не сожрали заживо насекомые. Тут его настигает малярия: волны жара и холода накатывают, как приливный сулой.

Время до поры начисто исчезает. Позже Гото Денго осознает, что он здесь уже порядочно: сломанный указательный палец стал твердым и кривым, кожа, содранная о кораллы, превратилась в ровное поле тонких параллельных шрамов, как на поперечном древесном спиле. Кожа покрыта глиной, пахнет кокосовым маслом и дымом, которым из хижин выкуривают насекомых. Жизнь проста: когда малярия треплет его на грани смерти, он сидит перед поваленной пальмой и часами бездумно щиплет древесину, превращая ее в груду волокнистой трухи, из которого женщины варят клейстер. Когда становится лучше, он тащится к реке и моет золото. За это туземцы, как могут, не позволяют Новой Гвинее его убить. Он настолько слаб, что с ним даже не отправляют провожатого.

Идиллический рай — если бы не малярия, насекомые, постоянный понос и, как следствие, геморрой; если бы люди не были грязные, вонючие, не ели друг друга и не украшали свои дома человеческими головами. Когда Гото Денго способен ворочать мозгами, он думает, что в деревне есть мальчик лет двенадцати. Он помнит такого же мальчика, который в ходе инициации пронзил копьем сердце его товарища. Интересно, кого используют для инициации в этой деревне?

Иногда старейшины принимаются стучать в полое бревно, а потом слушают, как в других деревнях колотят в другие полые бревна. В один прекрасный день перестук длится особенно долго, и дикари явно довольны услышанным. На следующий день появляются гости: четверо мужчин и ребенок, говорящие на совершенно ином языке. Золото у них «габитиса». Ребенку, которого они привели, лет шесть, и он явно умственно отсталый. Происходит торг. Часть золота, которое Гото Денго намыл в ручье, уходит в обмен на отсталого ребенка. Четверо мужчин исчезают в джунглях вместе с «габитисой». Через несколько часов отсталого ребенка привязывают к дереву, двенадцатилетний мальчик пронзает его копьем и становится мужчиной. Его с плясками носят по деревне, потом кладут на землю. Старики, усевшись сверху, наносят ему на кожу длинные порезы и втирают туда грязь, чтобы после заживления получились декоративные рубцы.

Гото Денго только таращит глаза в немом изумлении. Всякий раз, как он пытается загадывать больше чем на пятнадцать минут, малярия валит его на две недели, выматывая силы и мозг, так что приходится все начинать сначала. Тем не менее ему удается намыть в ручье граммов триста золота. Время от времени деревню посещают относительно светлокожие торговцы на лодках с балансирами, говорящие на совсем другом языке. Они наведываются все чаще, старейшины начинают выменивать золото на плоды бетельной пальмы, которые жуют, потому что от этого становится хорошо, и — время от времени — на бутылку рома.

Однажды Гото Денго возвращается от ручья, неся в казанке чайную ложку золота, и слышит голоса, говорящие со знакомыми переливами.

Все деревенские мужчины, человек двадцать, стоят у кокосовых пальм, руки их связаны за стволами. Некоторые мертвы, их внутренности вывалились на землю и уже черны от мух. На тех, что еще живы, отрабатывают штыковые удары десятка два тощих, озверелых японских солдат. Женщины должны бы стоять рядом и визжать, но их не видно. Наверное, они в хижинах.

Из дома, широко улыбаясь, выходит человек в лейтенантской форме. Он тряпкой вытирает кровь с члена и едва не падает, споткнувшись о мертвого ребенка.

Гото Денго роняет казан и поднимает руки.

— Я тоже японец! — кричит он, хотя в этот миг ему больше всего хочется сказать: «Я не японец».

Солдаты вздрагивают, некоторые пытаются направить винтовки в его сторону. Однако японская винтовка — жуткая штука, длиной почти со среднего солдата и такая тяжелая, что ее здоровому-то пойди поворочай. По счастью, солдаты истощены голодом, малярией и кровавым поносом; мозг у них работает быстрее, чем руки. Раньше, чем кто-нибудь успевает пальнуть в Гото Денго, лейтенант орет: «Не стрелять!»

Долгий допрос в одной из хижин. У лейтенанта много вопросов, и каждый задается неоднократно. Повторяя вопрос в пятый или тринадцатый раз, лейтенант делает великодушное лицо, как будто дает Гото Денго шанс отказаться от прежней лжи. Гото Денго старается не слушать крики закалываемых мужчин и насилуемых женщин, а сосредоточиться на том, чтобы при каждом повторе отвечать на вопрос в одних и тех же словах.

— Ты сдался этим дикарям?

— Я был измотан и безоружен.

— Какие меры ты предпринимал, чтобы бежать?

— Я набирался сил и учился, как выжить в джунглях — что можно есть.

— В течение шести месяцев?

— Простите, господин? — Этого вопроса он раньше не слышал.

— Твой конвой потопили шесть месяцев назад.

— Не может быть.

Лейтенант делает шаг вперед и бьет его по лицу. Гото Денго не чувствует боли, но съеживается, чтобы не унизить офицера.

— Твой конвой вез подкрепление нашей дивизии! — орет лейтенант. — Ты смеешь сомневаться в моих словах?

— Смиренно прошу прощения, господин!

— Из-за того, что вы не подоспели вовремя, нам пришлось совершить ретроградный маневр[45]! Мы идем на соединение с нашими силами в Веваке!

— Так вы — авангард дивизии? — Гото Денго видел десятка два человек, от силы пару взводов.

— Мы — дивизия, — говорит офицер без всякого выражения. — Значит, еще раз: ты сдался этим дикарям?

Кому: root@eruditorum.org

От: randy@epiphyte.com

Тема: ответ

То, что Вы — мелкорозничный философ, у которого случайно оказались дружки в разведке, слишком большое совпадение, и мне трудно в него поверить.

Поэтому я не отвечу Вам зачем.

Однако на случай, если Вы беспокоитесь, позвольте заверить, что у нас есть свои резоны для строительства Крипты. И не только ради денег — хотя это и принесет много пользы нашим акционерам. Или Вы думаете, мы просто кучка компьютерщиков, которые случайно наткнулись на такую идейку и ничего не понимают? Это не так.

P.S. Что значит «ковыряюсь в современных криптосистемах»? Пришлите пример.

Армия Соединенных Штатов Америки (считает Уотерхауз) — это, во-первых, несметное количество писарей и делопроизводителей, во-вторых, мощнейший механизм по переброске большого тоннажа из одной части мира в другую, и в самую последнюю очередь — боевая организация. Предыдущие две недели его как раз перебрасывали. Сперва шикарным лайнером, таким быстроходным, что ему якобы не страшны немецкие подводные лодки. (Проверить нельзя: как известно Уотерхаузу и еще нескольким людям, Дениц объявил поражение в Битве за Атлантику и смахнул подводные лодки с карты до тех пор, пока не построит новые, на ракетном топливе. Им вообще не надо будет всплывать.) Так Уотерхауз оказался в Нью-Йорке. Дальше поездами добрался до Среднего Запада; здесь провел неделю с родными и в десятитысячный раз заверил их, что в силу своих специфических знаний никогда не примет участия в настоящих боевых действиях.

Снова поезда до Лос-Анджелеса и ожидание серии явно смертельных перелетов через полпланеты до Брисбена. Он один из примерно полумиллиона парней и девушек в форме, отпускников, слоняющихся по городу в поисках досуга.

Говорят, что Лос-Анджелес — мировая столица развлечений и с досугом проблем не будет. И впрямь, пройдя квартал, натыкаешься на пяток проституток и минуешь такое же количество пивных, киношек и бильярдных. За четыре дня Уотерхауз успевает перепробовать все и с огорчением обнаруживает, что его ничто больше не занимает. Даже шлюхи!

Может быть, поэтому он бредет вдоль обрыва к северу от пристани Санта-Моника. Внизу — пустынный пляж, единственное место в Лос-Анджелесе, с которого никто не получает гонораров и комиссионных. Берег манит, но не зазывает. Растения, стоящие дозором над Тихим океаном, как будто с другой планеты. Нет, ни на какой мыслимой планете таких быть не может. Они слишком геометрически правильны. Это схематические диаграммы растений, составленные сверхсовременным дизайнером, который силен в геометрии, но никогда не был в лесу, не видел настоящих цветов и деревьев. Они и растут не из природного органического субстрата, а торчат из стерильной охристой пыли, которая здесь считается почвой. И это только начало — дальше будет еще диковиннее. От Бобби Шафто Уотерхауз слышал, что по ту сторону Тихого океана все невероятно чужое.

Солнце клонится к закату, порт слева сверкает огнями, как разноцветная галактика; яркие костюмы балаганных зазывал видны за милю, словно сигнальные ракеты. Однако Уотерхауз не спешит слиться с бездумной толпой матросов, солдат, морских пехотинцев, различимых только по цвету формы.

Последний раз, когда он был в Калифорнии, до Перл-Харбора, он ничем не отличался от этих ребят — только чуток толковее, на «ты» с математикой и музыкой. Теперь он знает войну, как им никогда не узнать. Он носит ту же форму, но это маскировка. С его точки зрения война, как ее понимают эти ребята, — выдумка почище голливудской картины.

Говорят, что Макартур и Паттон — решительные военачальники; мир замирает в ожидании их очередного прорыва. Уотерхаузу известно, что Паттон и Макартур в первую очередь вдумчивые потребители «Ультра-Меджик». Они узнают из расшифровок, где враг сосредоточил основные силы, потом обходят его с фланга и ударяют в слабое место. И ничего больше.

Все говорят, что Монтгомери хитер и упорен. Уотерхауз презирает Монти; Монти идиот, не читает сводок «Ультра», чем губит своих людей и отдаляет победу.

Говорят, что Ямамото погиб по счастливому стечению обстоятельств. Якобы какие-то П-38 дуриком засекли и сбили безымянные японские самолеты. Уотерхауз знает, что смертный приговор Ямамото выполз из печатающего устройства производства «Электрикал Тилл корпорейшн» на гавайской криптоаналитической фабрике и адмирал пал жертвой запланированного политического убийства.

Даже его представления о географии изменились. Дома они с бабушкой и дедом крутили глобус, прослеживая его будущий маршрут по Тихому океану от одного забытого богом вулкана к другому затерянному атоллу. Уотерхауз знает, что до войны у всех этих островков было лишь одно экономическое назначение: обрабатывать информацию. Точки и тире, путешествуя по глубоководному кабелю, затихают через несколько тысяч миль, как рябь на воде. Европейские государства колонизировали островки примерно тогда же, когда начали прокладывать глубоководные кабели, и построили на них станции, чтобы эти точки и тире принимать, усиливать и отправлять к следующему архипелагу.

Часть кабелей уходит на глубину недалеко от этого самого места. Скоро Уотерхауз отправится маршрутом точек и тире за горизонт, на край света.

Он находит пологий спуск и, вручив себя силе тяготения, спускается к морю. Под мглистым небом вода тиха и бесцветна, горизонт едва различим.

Тонкий сухой песок зыбится под ногами, образуя круглые, доходящие до щиколоток волны. Приходится снять ботинки. Песок набился в носки; Уотерхауз снимает их тоже и засовывает в карман. Он идет к воде, неся в каждой руке по ботинку. Другие гуляющие связали ботинки шнурками и повесили на брючный ремень, чтобы не занимать руки. Однако Уотерхауза коробит такая асимметрия, поэтому он несет ботинки, словно намерен пойти на руках, головой в воде.

Низкое солнце косо озаряет рябь на песке, гребень каждой дюнки рассекает вдоль острый, как нож, терминатор. Гребни флиртуют и спариваются. Уотерхауз подозревает, что их узор несет в себе глубокий и тайный смысл, но усталый мозг бастует разгадывать загадки. Отдельные участки истоптаны чайками.

В приливной полосе песок гладко вылизан волнами. Вдоль воды вьются детские следы, расходясь, как цветы гардении от тонкого стебля. Песок кажется геометрической плоскостью, затем накатывает волна, и мелкие неровности проступают в завихрении струй, бегущих назад в море. Те, в свою очередь, меняют рисунок песка. Океан — машина Тьюринга, песок — лента; вода читает знаки на песке, иногда стирает их, иногда пишет новые завихрения, которые сами возникли как отклик на эти знаки. Бредя в прибойной полосе, Уотерхауз оставляет в мокром песке кратеры, и волны их читают. Со временем океан сотрет следы, но в процессе изменится его состояние, узор волн. Эти возмущения достигнут другой стороны Тихого океана; с помощью некоего сверхсекретного устройства из бамбука и лепестков хризантем японские наблюдатели узнают, что Уотерхауз здесь шел. В свою очередь, вода, плещущая у его ног, несет сведения о конструкции винтов и численном составе японского флота, просто ему не хватает ума прочесть. Хаос волн, наполненный зашифрованной информацией, глумится над разумом.

Война на суше для Уотерхауза окончена. Теперь он ушел, ушел в море. С самого приезда в Лос-Анджелес это первый случай на него, на море то бишь, взглянуть. Какое-то оно чересчур огромное. Прежде, в Перл-Харборе, оно было ничем, пустотой; теперь представляется активным участником и вектором информации.

Вести на нем войну — это же можно рехнуться. Каково это, быть Генералом? Годами жить среди вулканов и диковинных растений, забыть дубы, пшеничные поля, снег и футбол? Сражаться в джунглях с кровожадными японцами, выжигать их из пещер, теснить с утесов в море? Быть восточным деспотом — властелином над миллионами квадратных миль, сотнями миллионов людей? Единственная твоя связь с реальными миром — тонкая медная жилка, протянутая по океанскому дну, слабое блеянье точек и тире в ночи? Что при этом происходит в твоей душе?

Когда австралиец из «томми» распылил их сержанта на молекулы, Гото Денго и его товарищи остались без карты, а без карты в джунглях Новой Гвинеи очень, очень плохо.

В другом месте можно было идти вниз до самого океана и дальше вдоль берега, пока не наткнешься на своих. Однако здесь берегом идти еще труднее, чем джунглями, поскольку все побережье — цепочка малярийных болот, кишащих охотниками за головами.

Они находят японский аванпост просто по звукам взрывов. В отличие от Гото Денго у пятой воздушной армии США с картами все в порядке.

Непрестанный грохот бомбежки в каком-то смысле даже успокаивает. После встречи с австралийцами у Гото Денго закрались опасения, которые он не решается высказать вслух: как бы, дойдя до места, не застать там врагов. Тот, кто смеет такое помыслить, недостоин быть воином императора.

Так или иначе, рев бомбардировщиков, гул взрывов и вспышки на горизонте ясно показывают, где японцы. Один из товарищей Гото Денго — деревенский парнишка с Кюсю. Энтузиазм заменяет ему еду, воду, сон, лекарства. Всю дорогу через джунгли парнишка ободряет товарищей, вслух мечтая о том, как они услышат зенитки и увидят горящие американские самолеты.

Этот день так и не наступает. Однако они приближаются к аванпосту. Его можно найти с закрытыми глазами по дизентерийному и трупному смраду. Как раз когда вонь становится невыносимой, парнишка с Кюсю вдруг странно хрюкает. Гото Денго оборачивается и видит у него во лбу аккуратную овальную дырочку. Парнишка в корчах падает на землю.

— Мы — японцы! — кричит Гото Денго.

— Трахаешься ты точно не как примерная школьница. — В голосе Шафто сквозит священный ужас.

В углу горит дровяная печка, хотя сейчас только сентябрь. Шафто в Швеции уже шесть месяцев.

Джульета худощава и темноволоса. Она протягивает длинную руку, шарит на ночном столике в поиске сигарет.

— Можешь достать мой утиральник? — Шафто смотрит на аккуратно сложенный казенный носовой платок рядом с сигаретами. У него самого рука короче — не дотянуться.

— Зачем? — Джульета, как все финны, говорит на идеальном английском.

Шафто вздыхает и зарывается лицом в ее черные волосы. Ботнический залив шипит и пенится внизу, как плохо настроенный приемник, ловящий странную информацию.

Джульета всегда задает сложные вопросы.

— Просто не хочу оставлять бардак, когда выдвинусь отсюда, мэм, — говорит он.

Возле уха щелкает зажигалка — раз, другой, третий. Джульета затягивается, ее грудь вздымается, приподнимая Шафто.

— Не торопись, — мурлычет она голосом, вязким от концентрированной смолы. — Куда ты собрался — искупаться? Вторгнуться в Россию?

Где-то по другую сторону залива — Финляндия. Там русские и немцы.

— Слушай, как только ты сказала «искупаться», он съежился, — говорит Шафто. — Значит, скоро выскользнет. Без вариантов.

— И что тогда? — спрашивает Джульета.

— Мы будем лежать на мокром.

— Ну и что? Это естественно. Люди лежат на мокром, сколько существуют кровати.

— К черту. — Шафто совершает героический рывок к носовому платку. Джульета впивается ногтями в одно из чувствительных мест, обнаруженных при детальной картографической съемке его тела. Шафто извивается, но тщетно — все финны очень сильные. Он выскальзывает. Поздно! Дотягивается до стола, роняя на пол бумажник, скатывается с Джульеты и накидывает платок на согнутый шест — единственный флаг капитуляции, которым Шафто когда-либо взмахнет.

Потом некоторое время просто лежит, слушая прибой и треск дров в печке. Джульета отодвигается от него, сворачивается калачиком, избегая мокрого места (хотя оно естественно), и курит (хотя это и неестественно).

От нее пахнет кофе. Шафто нравится тереться лицом об ее кожу.

— Погода не очень плохая. Дядя Отто вернется до ночи. — Джульета лениво смотрит на карту Скандинавии. Швеция висит как вялый, обрезанный фаллос. Из-под нее мошонкой выпирает Финляндия. Восточная граница — с Россией — давно утратила всякую связь с реальностью. Иллюзорный рубеж яростно исчиркан карандашными пометками, фиксирующими попытки Сталина кастрировать Скандинавию. Пометки скрупулезно делает дядя Джульеты. Как все финны, он опытный лыжник, первоклассный стрелок и неукротимый воин.

И все равно они себя презирают. Наверное, потому (размышляет Шафто), что отдали оборону страны на откуп немцам. Финны — мастера убивать русских по старинке, индивидуально, в розницу. Когда образовался дефицит финнов, пришлось звать немцев, специалистов по оптовому уничтожению русских.

Джульета фыркает над этим примитивным объяснением: финны в миллион раз сложнее, чем доступно восприятию Бобби Шафто. Не будь войны, нашлось бы бесконечное множество причин для постоянной тоски. Нечего и пытаться объяснить их все. Единственный способ донести до Бобби Шафто хоть чуточку финской души — утрахать его до потери сознания раз в две-три недели.

Он слишком долго здесь лежит. Скоро остаток спермы в канале застынет, как эпоксидка. Опасность толкает к действиям. Шафто скатывается с кровати и, ежась от холода, бежит по доскам к половику, инстинктивно держась ближе к печке.

Джульета перекатывается на спину и оценивающе смотрит на Шафто.

— Будь мужчиной, — говорит она. — Свари мне кофе.

Шафто хватает чугунный котелок, который при случае мог бы заменить якорь, набрасывает на плечи одеяло и выбегает наружу. На краю набережной останавливается, зная, что о разбитый пирс можно искалечить босые ноги, и ссыт на берег. Желтая дуга окутана паром и пахнет кофе. Шафто щурится на залив: буксир тянет вдоль берега связанные в плот бревна, видна парочка парусов, но дяди Отто пока нет.

За домиком колонка, куда подведена вода из горного родника. Шафто наполняет котелок, хватает несколько полешек и бежит в дом, маневрируя между штабелями кофейных пачек в фольге и ящиками с патронами для автоматического пистолета «суоми». Ставит котелок на огонь, подбрасывает дровишек.

— Ты жжешь слишком много дров, — замечает Джульета. — Дядя не одобрит.

— Еще нарублю, — говорит Шафто. — Единственное, чего в этой поганой стране много, так это дров.

— Если дядя Отто рассердится, будешь рубить дрова целыми днями.

— Значит, спать с его племянницей — на здоровье, а сжечь пару чурок, чтобы сварить ей кофе, — черный грех.

— Черный, — говорит Джульета. — Кофе — черный.

Вся Финляндия (надо слышать, как это говорит дядя Отто) погружена во мрак экзистенциальной тоски и суицидальной депрессии. Обычные противоядия — самобичевание березовыми вениками, черный юмор, недельные запои — исчерпаны. Единственное, что еще может спасти Финляндию, это кофе. Увы, близорукое правительство взвинтило налоги и пошлины выше крыши. Деньги якобы нужны, чтобы убивать русских и обустраивать переселенцев: сотням финнов приходится сниматься с насиженных мест всякий раз, как Сталин в пьяном угаре или Гитлер в припадке психоза атакуют карту красным карандашом. В итоге кофе — дефицит. По словам Отто, Финляндия — страна сомнамбул, жизнь теплится лишь в тех районах, куда кофе доставляют контрабандисты. Вообще-то финнам везение неведомо, тем не менее им посчастливилось жить по другую сторону залива от нейтральной, относительно процветающей страны, знаменитой своим кофе.

Все это объясняет существование небольшой финской колонии в Норрсбруке. Недостает только пары крепких рук, чтобы грузить кофе в лодку и выгружать что там дядя Отто за него выручит. Требуется: один мускулистый дебил, который бы согласился получать мимо кассы любым натуральным продуктом.

Сержант Бобби Шафто, МПФ США, насыпает кофе в мельницу и начинает крутить ручку. В кофейнике постепенно собирается черный налет. Шафто научился готовить кофе по-шведски, осаждая гущу яйцом.

Рубить дрова, трахать Джульету, молоть кофе, трахать Джульету, ссать с набережной, трахать Джульету, разгружать кеч дяди Отто. Вот и все дела Бобби Шафто за последние полгода. В Швеции он нашел спокойный, зеленовато-серый глаз кровавой мировой бури.

Джульета Кивистик — главная загадка. У них не роман, а череда романов. В начале каждого они не разговаривают, даже не знакомы. Шафто просто бродяга, подрабатывающий у ее дяди. В конце каждого они в постели, трахаются. В промежутке — неделя-три тактических маневров, фальстартов, обоюдоострого флирта.

В остальном все романы совершенно разные, полностью новые отношения между двумя абсолютно другими людьми. Это безумие. Может быть, потому что Джульета психованная, почище Бобби Шафто. Но решительно ничто не мешает Шафто сходить с ума — здесь и сейчас.

Он доводит кофе до кипения, разбивает туда яйцо, наливает Джульете кружку. Это обычная вежливость: их роман только что кончился, а новый еще не начался.

Она сидит на кровати, снова курит и, чисто по-женски, разбирает его бумажник, чего Шафто не делал с тех пор как… ну, с тех пор как десять лет назад, в Окономовоке, изготовил его на уроке труда. Джульета вытащила содержимое и читает, как книжку. Почти все испорчено морской водой. Однако Джульета внимательно изучает фотографию Глории.

— Отдай! — говорит Шафто и вырывает снимок.

Будь у них любовь, Джульета, наверное, устроила бы игру в «ну-ка отними», они бы подурачились и, может быть, трахнулись еще раз. Однако они чужие, и она без звука отдает бумажник.

— У тебя есть девушка? Где? В Мексике?

— В Маниле, — отвечает Шафто. — Если она жива.

Джульета безразлично кивает. Она не ревнует к Глории, не тревожится, что с ней там, под японцами. Что бы ни творилось на Филиппинах, в Финляндии все равно хуже. И вообще, какое ей дело до прошлых романтических увлечений дядиного грузчика, молодого как-его-там.

Шафто натягивает трусы, шерстяные штаны, рубаху и свитер.

— Иду в город, — говорит он. — Скажи Отто, что вернусь разгрузить лодку.

Джульета молчит.

В качестве последней любезности Шафто останавливается у дверей, шарит за штабелем, находит автоматический пистолет «суоми»[47] и проверяет: чист, заряжен, готов к употреблению, как и час назад. Кладет пистолет, оборачивается, последний раз встречается глазами с Джульетой. Потом выходит и закрывает дверь. Слышно шлепанье босых ног и удовлетворенный лязг задвигаемых щеколд.

Он надевает высокие резиновые сапоги и бредет вдоль берега на юг. Сапоги Джульетиного дяди велики ему на пару размеров. Чувствуешь себя мальчишкой, шлепающим по лужам в Висконсине. Вот так и должен жить парень его лет: честно вкалывать на простой работе. Целовать девчонок. Ходить в город за сигаретами и, может быть, кружкой пива. Какая дикость: летать на тяжело вооруженных самолетах и сотнями убивать из сверхсовременного оружия озверелых иноземных захватчиков.

Каждые несколько сот метров он останавливается взглянуть на стальные бочки и другие отходы военного производства, выброшенные на берег волнами, полузанесенные песком, с загадочными надписями на русском, финском, немецком. Они напоминают ему стальные бочки на Гуадалканале.

Во время войны многое выбрасывают за борт — и не только то, что пакуют в бочки и ящики. Часто, например, от человека требуют добровольно отдать жизнь за других. Судьба может назначить тебе эту роль в любую минуту, без предупреждения. Ты идешь в бой, который тщательно спланировали бывалые офицеры морской пехоты, выпускники Аннаполиса. План прост, логичен, безотказен, основан на тонне разведданных. Через десять секунд после первого выстрела вокруг полный дурдом, люди мечутся как угорелые. План, казавшийся идеальным минуту назад, теперь представляется трогательно-наивным, как запись в детском дневнике. Ребята гибнут. Иногда — потому что на них падает бомба, но, на удивление часто, потому что таков приказ.

То же самое с U-691. Затея с тринидадским трампом до определенного момента была, вероятно, гениальным планом (Уотерхауза, подозревает Шафто). Потом все рассыпалось к чертям, и какой-то английский или американский командир приказал, чтобы Шафто и Роота вместе со всей командой U-691 пустили в расход.

Он должен был погибнуть на Гуадалканале вместе с ребятами, но не погиб. Все между этим и U-691 — просто дополнительная жизнь, подарок от фирмы. Он получил шанс побывать дома и увидеть родных, вроде как Христос после Воскресения.

Теперь Бобби Шафто точно мертв. Вот почему он идет по берегу так медленно и с таким братским участием изучает прибрежный хлам — он, Бобби Шафто, тоже труп, выброшенный волнами на берег Швеции.

Он думает об этом, когда замечает Небесное Видение.

Небо здесь — свежеоцинкованное ведро, опрокинутое над миром для защиты от докучного солнца; если кто-то чиркает спичкой за полмили, она вспыхивает, как сверхновая. По этим меркам Небесное Видение — целая сбившаяся с орбиты галактика. Ее почти можно принять за самолет, но нет положенного утробного гула. Эта штука издает пронзительный визг и тащит за собой длинный хвост пламени. Кроме того, для самолета она движется слишком быстро. Видение несется со стороны Ботнического залива и пересекает линию побережья милях в двух от домика дяди Отто, постепенно теряя высоту и замедляясь. По мере того как оно замедляет движение, пламя разгорается и ползет вперед по черному корпусу, похожему на свечной нагар.

Видение исчезает за деревьями. В этих краях все рано или поздно за ними исчезает. Над кронами вздувается огненный шар. Бобби Шафто говорит: тысяча один, тысяча два, тысяча три, тысяча четыре, тысяча пять, тысяча шесть, тысяча семь и замолкает, услышав взрыв. Потом поворачивается и быстрым шагом идет к Норрсбруку.

Рэнди сам хочет погрузиться на дно и осмотреть подлодку. Дуг Шафто не против, только просит составить план погружения и учесть, что глубина сто пятьдесят четыре метра. Рэнди кивает, как будто это само собой разумеется.

То ли дело водить машину — сел и поехал. Некоторые знакомые Рэнди водят самолеты. В свое время он поразился, узнав, что нельзя просто взять самолет (даже маленький) и взлететь. Прежде надо составить план полета. Нужен целый чемодан книг, таблиц, калькуляторов, а вдобавок доступ к метеосводкам, которых так запросто не получишь, чтобы составить хотя бы плохой, неправильный план, по которому наверняка угробишься. Когда Рэнди свыкся с этой идеей, он нехотя согласился, что она не лишена смысла.

Теперь Дуг Шафто говорит, что нужен план погружения, хотя всего-то делов: нацепить на спину пару баллонов и проплыть сто сорок пятьдесят четыре метра (прямо вниз, учтите) и обратно. Поэтому Рэнди берет несколько книжек с полки «Глории-IV» и пытается хотя бы в общих чертах выяснить, о чем речь. Рэнди в жизни не нырял с аквалангом, однако видел, как это делают в фильмах Жак-Ива Кусто. Там все происходило достаточно просто.

Первые же две книжки содержат столько подробностей, что оторопь, которую он испытал, узнав про лётные планы, возвращается с новой силой.

Перед тем как открыть первую книжку, Рэнди достал цанговый карандаш и листок миллиметровки, чтобы делать выписки; полчаса спустя он все еще силится разобраться в таблицах и ни одной пометки не сделал. Таблицы доходят только до глубины сто тридцать и предполагают, что аквалангист будет там пять — десять минут. Однако Ами и все увеличивающаяся команда полиэтнических ныряльщиков Дуга проводят на этой глубине значительно больше времени и даже поднимают с лодки разные артефакты. Например, алюминиевый чемоданчик. Дуг Шафто надеется найти в нем какие-нибудь намеки на то, кто был в лодке и как она оказалась по другую сторону планеты.

Рэнди пугается, что все интересное с лодки поднимут раньше, чем он сделает хотя бы одну выписку. Ныряльщики прибывают по одному, по два в день, на моторках и прао с Палавана. Белокурые пляжные мальчики, курящие французы, азиаты, не расстающиеся с «тетрисами», отставные военные моряки, простые работяги. У каждого из них есть план погружения. Чем Рэнди хуже?

Он решает составить план для глубины сто тридцать, что довольно близко к ста сорока пяти. Проработав примерно час (достаточно, чтобы вообразить самые разные специфические подробности), он случайно обнаруживает, что таблица приводит глубины не в метрах, а в футах. То есть все эти ребята погружаются на глубину в три раза большую, чем максимум, указанный в любой из таблиц.

Рэнди закрывает книги и некоторое время ошалело на них смотрит. Все это красивые новые книжки с цветными фотографиями на обложке. Задним числом он понимает, что взял их по программистской привычке: в мире компьютеров любая книга, выпущенная больше двух месяцев назад, годится разве что для ностальгических воспоминаний. Дальше выясняется, что все эти книги подарены и подписаны авторами — две Дугу, одна Ами. Дарственная надпись Ами явно сделана человеком, который безнадежно в нее влюблен.

Рэнди заключает, что все эти книжки написаны для пьяных туристов. Более того, издатели наняли команду адвокатов прочесть их от слова до слова, дабы избежать судебной ответственности. В итоге книги содержат примерно один процент того, что авторам известно, остальные девяносто девять выброшены стараниями адвокатов.

Хорошо, значит, аквалангисты владеют неким оккультным знанием. Это объясняет их общее сходство с компьютерщиками, хотя и очень спортивными.

Сам Дуг не погружается к лодке и корчит удивленную, почти презрительную мину на вопрос Рэнди, не собирается ли он нырять. Вместо этого Дуг изучает материалы, поднятые с лодки молодыми ныряльщиками. Они начали цифровую съемку внутри отсеков. Дуг распечатывает снимки на лазерном принтере и вешает их в своем личном салоне на «Глории-IV».

Рэнди сортирует книжки: откладывает в сторону все с цветными фотографиями, все, изданное за последние двадцать лет или с рекламой на задней странице обложки, содержащей такие слова, как «захватывающе», «великолепно», «для начинающих» и, хуже всего, «популярно написано». Он ищет старые, толстые книги в потертых переплетах, что-нибудь вроде «Водолазного дела», желательно с сердитыми пометками Дуга Шафто на полях.

Лоуренс Притчард Уотерхауз смотрит сквозь пыльное, крест-накрест заклеенное окошко на деловую часть Брисбена. Жизнь не бурлит. Такси ползет по улице и сворачивает к гостинице «Канберра», где живет в основном средний офицерский состав. Такси дымит и воняет — оно работает на угле. Из-за окна доносится строевой шаг — не «бум-бум-бум» солдатских ботинок, а «тук-тук-тук» приличных туфель. Такие туфли носят приличные женщины — местные доброволки. Уотерхауз инстинктивно приникает к стеклу. Зря. Можно прогнать колонну смазливых девиц в такой форме по всем каютам и переходам боевого корабля, и никто не засвистит, не отпустит сальность, не попытается ущипнуть за попку.

Из проулка на главную улицу выворачивает грузовичок и стреляет выхлопом, пытаясь прибавить скорость. Нехорошо. В Брисбене по-прежнему боятся воздушных налетов и не любят громких внезапных звуков. Впечатление, что на грузовичок напала амеба: в кузове прорезиненный полотняный баллон с природным газом.

Уотерхауз на третьем этаже коммерческого строения, такого невзрачного, что, кроме четырехэтажности, отметить в нем нечего. На первом этаже — табачная лавочка. Остальные пустовали, пока Генерал, потирая ушибленную задницу, не перебрался в Брисбен с Коррехидора и не превратил город в столицу Юго-Западного тихоокеанского театра военных действий. Многие брисбенцы бежали на юг в страхе перед японцами, так что, надо думать, до появления Генерала здесь наблюдался переизбыток офисного пространства.

Уотерхауз давно успел ознакомиться с Брисбеном и окрестностями. Он здесь четыре недели и до сих пор без дела. В Британии его не успевали перебрасывать с места на место. Любое полученное задание приходилось исполнять лихорадочно, пока не пришел очередной совсекретный приказ мчаться любым доступным транспортом для выполнения следующей миссии.

Теперь доставили сюда. ВМФ перебросил через Тихий океан, с одной островной базы на другую на летающих лодках и транспортных самолетах. Уотерхауз в один день пересек экватор и линию смены дат. Однако на границе между Тихоокеанским ТВД Нимица и Юго-Западным — Генерала он словно впечатался в каменную стену. Еле-еле удалось упросить, чтобы его взяли на транспортные корабли сначала в Новую Зеландию, потом во Фримантл. Это был почти неописуемый кошмар: корабли — набитые людьми и прожариваемые солнцем стальные печки; наверх не выпускают, чтобы не засекли японские субмарины. Даже по ночам не удавалось глотнуть воздуха — все отверстия закрывали светомаскировкой. Впрочем, грех жаловаться: другие так добирались от самого восточного побережья Соединенных Штатов.

Главное, что он, согласно приказу, добрался до Брисбена и прибыл с докладом к нужному офицеру, который велел ждать дальнейших приказов. Это Уотерхауз и делал сегодня утром, когда пришло указание явиться в данное помещение над табачной лавочкой — комнату, где множество солдат заполняют на машинке бланки и подшивают их к делу. По опыту общения с военными Уотерхауз знает: дурной знак, что тебе назначили встречу в таком месте.

Наконец его впускают к майору, который занят одновременно еще несколькими разговорами и большим количеством важных бумаг. Отлично: Уотерхаузу не надо быть криптоаналитиком, чтобы понять смысл сообщения — он здесь никому не нужен.

— Маршалл отправил вас сюда, потому что думает, будто Генерал наплевательски относится к «Ультра».

Уотерхауза перекашивает: слово «Ультра» звучит в кабинете, куда беспрерывно заходят солдаты и женщины-доброволки. Почти как если бы майор хотел сказать: да, Генерал наплевательски относится к «Ультра», и отвалите, пожалуйста.

— Маршалл боится, что нипы пронюхают и сменят коды. Это все из-за Черчилля. — Майор говорит о генерале Джордже К. Маршалле и сэре Уинстоне Черчилле как о запасных игроках сельской бейсбольной команды. Он делает паузу, чтобы закурить. — «Ультра» — любимая игрушка Черчилля. Винни обожает свою ультрочку. Думает, мы, идиоты, выдадим его тайну. — Майор глубоко затягивается, откидывается на стуле и старательно выпускает два дымовых кольца. Это явная и намеренная инсинуация. — Поэтому все время теребит Маршалла, чтобы тот усилил безопасность, и Маршалл время от времени бросает ему кость, просто чтобы поддержать союзнические отношения. — Впервые майор смотрит Уотерхаузу в глаза. — Вам случилось стать последней костью. Вот и все.

Наступает долгая тишина, как будто Уотерхауз должен что-то ответить. Он прочищает горло. Никого еще не отдали под трибунал за следование приказам.

— В моих приказах сказано…

— Засуньте их себе в задницу, капитан Уотерхауз.

Снова долгая тишина. Майор смотрит в окно, словно собираясь с мыслями. Наконец говорит:

— Запомните. Мы — не идиоты. Генерал — не идиот. Генерал ценит «Ультра» не меньше, чем сэр Уинстон Черчилль. Генерал использует «Ультра» не меньше любого другого командующего.

— От «Ультра» не будет проку, если японцы о ней узнают.

— Как вы понимаете, у Генерала нет времени, чтобы лично вас принять. Ни у кого из штаба тоже. Поэтому у вас не будет возможности объяснить, как надо сохранять секрет «Ультра». — Майор пару раз смотрит на лист бумаги перед собой. Дальше он и впрямь говорит так, будто читает заранее составленное заявление. — С тех пор, как вы здесь появились, о вас несколько раз докладывали Генералу. В те короткие промежутки времени, когда Генерал не был занят более спешными делами, он весьма выразительно охарактеризовал вас, ваше задание и тех умников, которые вас сюда направили.

— Не сомневаюсь, — говорит Уотерхауз.

— Генерал убежден, что человек, не знакомый с уникальными особенностями Юго-Восточного тихоокеанского театра военных действий, не может судить о его стратегии, — говорит майор. — Генерал уверен, что нипы никогда не узнают про «Ультра». Почему? Потому что они не в состоянии понять, что с ними происходит. Генерал считает, что мог бы завтра прийти на радиостанцию, объявить в эфир, что мы взломали все японские коды, читаем все их сообщения — и ничего бы не произошло. Генерал высказался в том смысле, что японцы никогда не поймут, как мы их поимели, потому что когда тебя так поимели, значит, ты полнейший мудак и полнейшим мудаком выглядишь.

— Ясно, — говорит Уотерхауз.

— Но Генерал высказал это все гораздо длиннее и без единого нецензурного слова, потому что так Генерал выражается.

— Спасибо, что дали краткую выжимку.

— Знаете про белые повязки, которые нипы цепляют себе на голову? С фрикаделькой и нипскими буковками?

— Видел на фотографии.

— Я видел их в жизни, на нипских пилотах, которые с пятидесяти футов обстреливали из пулемета меня и моих людей, — говорит майор.

— Ах да! Я тоже. В Перл-Харборе, — вспоминает Уотерхауз.

Похоже, это его самая большая бестактность за сегодняшний день. Майору требуется секунда, чтобы вернуть самообладание.

— Повязка называется хатимаки.

— Ясно.

— Представьте себе, Уотерхауз. Император принимает у себя генеральный штаб. Главные генералы и адмиралы Японии в полной парадной форме входят и почтительно кланяются. У каждого на лбу — новехонькая повязка-хатимаки. На хатимаки написано: «Я — дерьмо собачье», «Я по собственной дури сгубил двести тысяч наших солдат», «Я на блюдечке преподнес Нимицу планы Мидуэя».

Майор делает паузу и звонит по телефону, чтобы Уотерхауз сполна насладился предложенной картинкой. Потом вешает трубку и закуривает новую сигарету.

— Примерно этим было бы для нипов признать на данном этапе войны, что у нас есть «Ультра».

Новые дымовые колечки. Уотерхаузу нечего сказать. Поэтому майор продолжает:

— Поймите, мы прошли водораздел. Мы выиграли Мидуэй. Выиграли Северную Африку. Сталинград. Битву за Атлантику. За водоразделом все иначе. Реки текут в другую сторону. Сама сила тяжести работает на нас. Мы это понимаем. Маршалл, Черчилль и иже с ними думают по старинке. Они привыкли обороняться. Генерал — нет. Строго между нами, в обороне Генерал слаб, что и показал на Филиппинах. Генерал — завоеватель.

— Хорошо, — говорит Уотерхауз. — Чем вы мне предлагаете заняться, коли я уже в Брисбене?

— Велик соблазн посоветовать, чтобы вы нашли других специалистов по безопасности «Ультра», которых нам присылали до вас. Как раз хватит, чтобы составить партию в бридж.

— Я не люблю бридж, — вежливо отвечает Уотерхауз.

— Вроде бы предполагается, что вы опытный дешифровщик, верно?

— Верно.

— Вот и шли бы в Центральное бюро. У нипов мильон разных кодов, и еще не все взломаны.

— Это не моя миссия.

— На свою миссию можете сто раз плюнуть и растереть, — говорит майор. — Я позабочусь, чтобы Маршалл считал, будто вы выполняете свою миссию, иначе он с нас не слезет. Так что перед начальством вы будете чисты.

— Спасибо.

— Считайте свою миссию исполненной. Поздравляю.

— Спасибо.

— Моя миссия — бить долбаных нипов, и она еще не исполнена, поэтому у меня масса других дел, — выразительно говорит майор.

— Так мне можно откланяться? — спрашивает Уотерхауз.

Когда Бобби Шафто было восемь, он гостил у бабки с дедом в Теннесси. Как-то вечером мальчик от нечего делать стал читать письмо, которое старушка забыла на столе. Бабка строго его отчитала и пожаловалась деду. Тот понял намек и всыпал Бобби по первое число. Это и ряд подобных детских происшествий плюс несколько лет в Корпусе морской пехоты научили его вежливости.

Шафто не читает чужих писем. Это неприлично.

И вдруг… Обстановка: обитый деревом номер над кабачком в Норрсбруке, Швеция. Заведение моряцкого типа — сюда ходят местные рыбаки. Значит, вполне подходит для друга и собутыльника Шафто — капитан-лейтенанта Гюнтера Бишофа, кригсмарине Третьего Рейха (в отставке).

Бишоф получает кучу писем и разбрасывает их по всему номеру. Часть писем от родных из Германии. Они присылают деньги. Поэтому Бишофу в отличие от Бобби не придется работать, даже если война затянется и он застрянет в Швеции лет на десять.

Часть писем, по словам Бишофа, от команды U-691. После того как Бишоф доставил их всех в Норрсбрук, его заместитель, оберлейтенант-цюр-зее Карл Бек, сторговался с кригсмарине, что экипаж может вернуться в Германию и никому ничего не будет. Вся команда за исключением Бишофа погрузилась на борт U-691 и взяла курс на Киль. Буквально через несколько дней посыпались письма. Все до единого человека описывали торжественную встречу: Дениц лично приехал их встречать, целовал, обнимал, осыпал медалями и прочими памятными знаками. Все только и твердили, как здорово бы дорогому Гюнтеру вернуться домой.

Дорогой Гюнтер словно к месту прирос: сидит в своей комнатенке уже почти два месяца. Мир состоит из ручки, чернил, бумаги, свечей, тминной водки, умиротворяющего прибоя за окном. По его словам, каждый удар волны о берег напоминает: он над уровнем моря, там, где людям и положено жить. Мысленно Бишоф все время в студеной Атлантике, на глубине сто футов, запертый, как крыса в канализационной трубе, дрожащей от взрывов глубинных бомб. Он прожил так сто лет и каждую секунду мечтал о поверхности. Десять тысяч раз он давал себе клятву, что, вернувшись в мир света и воздуха, будет наслаждаться каждым вздохом, радоваться каждому мгновению.

Примерно этим он и занят в Норрсбруке. У него с собой личный дневник, который он и заполняет, страницу за страницей, тем, что не успел записать вовремя. После войны это станет книгой воспоминаний, одной из миллиона других, которые наводнят библиотеки от Новосибирска до Ньюфаундленда и от Вашингтона до Джакарты.

К концу первых недель число писем резко пошло на убыль, хотя несколько членов экипажа продолжали писать. Шафто видел эти письма, разбросанные по комнате, — как правило, на клочках плохой серой бумаги.

Рассеянный серебристый свет из окна падает на письменный стол Бишофа, освещая нечто, похожее на прямоугольную лужицу густых сливок. Это какой-то официальный фрицевский бланк, сверху у него хищная птица со свастикой в когтях. Письмо не напечатано, а написано от руки. Когда Гюнтер ставит на него мокрый стакан, чернила расплываются.

Тут Бишоф выходит по нужде. Шафто не может оторвать взгляд от письма. Он знает, что это неприлично, но Вторая мировая война частенько заставляла его пренебрегать этикетом, да и дедушки с ремнем вроде бы не видать — полнейшая безнаказанность. Все переменится года так через два, если немцы и японцы проиграют войну. Но тогда придется отвечать за куда более серьезные проступки, и одно чужое письмо вполне может проскочить незамеченным.

Оно пришло в конверте. Первая строка адреса очень длинная. Там значится «Гюнтер БИШОФ» после целой цепочки званий и титулов, потом еще несколько букв. Обратный адрес Бишоф порвал, когда разрезал конверт, но видно, что это где-то в Берлине.

Само письмо — неразбериха немецкой скорописи. Имя внизу страницы — крупными буквами, в одно слово. Шафто некоторое время пытается его разобрать. Кто бы это мог быть? Надо думать, какая-то большая шишка вроде генерала.

Когда Шафто соображает, что письмо подписано Деницем, у него мурашки бегут по коже. Дениц — жутко важная птица, Шафто раз видел его в киножурнале — он поздравлял подводников, вернувшихся из похода.

С какой стати он пишет любовные послания Бишофу? Для Шафто немецкий — что японский: черт ногу сломит. Но он видит цифры. Дениц пишет цифрами. Может быть, это тонны потопленных кораблей или потери на Восточном фронте. Или деньги.

— Да! — Бишоф вернулся неслышно. На подводной лодке, когда она движется бесшумно, научаешься ходить тихо. — Я придумал гипотезу насчет золота.

— Какого золота? — Шафто, конечно, знает какого, однако его застукали на месте преступления, и он инстинктивно пытается разыгрывать дурачка.

— Которое ты видел в аккумуляторной U-553, — говорит Бишоф. — Понимаешь, друг мой, многие бы сочли, что ты просто кокнутый.

— Правильно — «чокнутый».

— Они сказали бы, что, во-первых, U-553 затонула много раньше того, как ты ее якобы видел, а во-вторых, такая подлодка не может возить золото. Но я тебе верю.

— И что?

Бишоф смотрит на письмо Деница, слегка зеленея, как от морской болезни.

— Прежде я должен рассказать тебе о вермахте одну вещь, за которую мне стыдно.

— Какую? Что ваши захватили Польшу и Францию?

— Нет.

— Что вторглись в Россию и Норвегию?

— Нет, не то.

— Что бомбили Англию и…

— Нет, нет, нет. — Бишоф — само терпение. — Нечто такое, чего ты не знаешь.

— Ну?

— Похоже, пока я в Атлантике выполнял свой долг, фюрер создал программу дополнительного материального стимулирования.

— Это как?

— Получается, что для некоторых высокопоставленных офицеров мало долга и верности. Они не будут с полным рвением исполнять приказ, если не получат… особое вознаграждение.

— Вроде медалей?

Бишоф нервно улыбается.

— Некоторые генералы на Восточном фронте получили поместья в России. Очень, очень большие поместья.

— Угу.

— Но не каждого можно подкупить землей. Некоторые предпочитают более крепкое поощрение.

— Спирт?

— Не в таком смысле крепкое. Я имею в виду то, что можно носить с собой и что примут в любом борделе планеты.

— Золото, — тихо говорит Шафто.

— Золото сойдет. — Бишоф уже давно не смотрит Шафто в лицо. Взгляд устремлен в окно, зеленые глаза, кажется, немного увлажнились. — После Сталинграда на Восточном фронте все не совсем гладко. Скажем так: документы на право владения украинской землей, составленные в Берлине и по-немецки, заметно утратили привлекательность.

— Генералов уже трудно подкупить поместьем в России, — переводит Шафто. — Гитлеру нужно золото.

— Да. А у японцев золота много — не забудь, что они разграбили Китай. И не только Китай. Но многого другого у них нет. Им нужен вольфрам. Ртуть. Уран.

— Что такое уран?

— Кто его знает? Японцам он нужен, мы его поставляем. Мы даем им технологии — чертежи новых турбин. Шифровальные машины «Энигма». — Тут Бишоф замолкает и долго мрачно смеется. Потом, взяв себя в руки, продолжает: — Все это мы везем им на подводных лодках.

— А японцы платят золотом.

— Да. Это теневая экономика, скрытая в океане, торговля небольшими партиями очень дорого товара. Тебе удалось в нее краем глаза заглянуть.

— Ты знал, что это происходит, но не знал про U-553, — говорит Шафто.

— Ах, Бобби, в Третьем Рейхе происходит много такого, чего не знает простой капитан-подводник. Ты воевал, сам понимаешь.

— Да. — Шафто вспоминает странности подразделения 2702. Смотрит на письмо. — Почему Дениц сообщает тебе это сейчас?

— Ничего он мне не сообщает, — обиженно говорит Бишоф. — Я просто додумался. Дениц делает мне предложение.

— Я полагал, что ты в завязке.

Бишоф недолго молчит.

— Я завязал с тем, чтобы убивать людей. Однако позавчера я на маленьком шлюпе обогнул мыс.

— И что?

— Значит, похоже, я не завязал выходить в море на кораблях. — Бишоф вздыхает. — Беда в том, что все по-настоящему интересные корабли принадлежат крупным державам.

Бишоф явно нервничает, и Шафто решает сменить тему.

— Кстати об интересных вещах… — Он рассказывает о Небесном Видении, которое видел по пути сюда.

Бишоф приходит в восторг. Страсть к приключениям, которую он держал заспиртованной и засоленной с самого прибытия в Норрсбрук, проснулась опять.

— Ты уверен, что это был какой-то летательный аппарат?

— Эта штука завывала, и от нее отваливалась всякая дрянь. Но я никогда не видел метеорит, так что точно не знаю.

— Далеко идти?

— Она разбилась в семи километрах от места, где я стоял. Отсюда в десяти.

— Десять километров — пустяки для бойскаута и гитлерюгендовца.

— Ты не был в Гитлерюгенде.

Бишоф секунду размышляет.

— Гитлер… как неприятно. Я думал, если не обращать внимания, он сам уйдет. Может, если бы я вступил в Гитлерюгенд, мне дали бы надводный корабль.

— И тебя бы уже не было в живых.

— Верно! — Бишоф сразу веселеет. — И все равно десять километров — пустяки. Пошли.

— Уже темно.

— Пойдем на огонь.

— Он погаснет.

— Пойдем по обломкам, как Ганс и Гретель.

— У Ганса и Гретель ни хрена не вышло. Ты хоть сказку-то читал?

— Не будь таким пораженцем, Бобби, — говорит Бишоф, влезая в рыбацкий свитер. — Обычно ты не такой. Что тебя угнетает?

Глория.

Сейчас октябрь, дни короткие. Шафто и Бишоф вязнут в еще не открытом сезонном аффективном расстройстве и не спускают друг с друга глаз, как два брата среди зыбучих песков.

— А? Was ist los[48], приятель?

— Наверное, просто некуда себя деть.

— Тебе нужно приключение. Пошли!

— Мне нужно приключение, как Гитлеру — его поганые усики, — ворчит Бобби Шафто, тем не менее встает и вслед за Бишофом идет к двери.

Приговоренный моется в душе, бреется, надевает костюм (кроме пиджака) и обнаруживает, что поторопился. Он включает телевизор, берет из холодильника пиво для унятия мандража и открывает стенной шкаф, чтобы достать все для последней трапезы. В квартире только один стенной шкаф; когда дверца открыта, кажется, что он, а-ля «Бочонок амонтильядо», заложен очень большими красными кирпичами. На каждом изображен убеленный сединами, но еще бодрый, хоть и с налетом легкой грусти, военный моряк. Несколько недель назад Ави в попытке поднять Рэнди настроение прислал их целый контейнер. Надо полагать, остальные коробки дожидаются в Манильском доке, в окружении автоматчиков и крысоловок размером с хороший словарь; в каждую для приманки положен один золотистый хрустик.

Рэнди вынимает кирпич. В штабеле образуется дыра, но за ней — еще одна коробка с точно таким же военным моряком. Они словно маршируют из шкафа бравой шеренгой. «Полностью сбалансированный завтрак», — говорит Рэнди. Потом хлопает дверцей и размеренной, нарочито спокойной походкой идет в комнату. Здесь он обычно ест, как правило — лицом к тридцатишестидюймовому телевизору. Ставит на стол пиво, пустую тарелку, кладет рядом столовую ложку — такую большую, что в большинстве европейских культур ее сочли бы половником, а в большинстве азиатских — сельскохозяйственным инструментом. Извлекает стопку бумажных салфеток — не бурых, из вторсырья, которые не намокают, даже если их окунуть в воду, но антиэкологичных, ослепительно белых, мягких и жутко гигроскопичных. Идет на кухню, открывает холодильник, лезет в самую глубь и находит нераспечатанную упаковку стерилизованного молока. Вообще-то стерилизованное молоко не обязательно хранить в холодильнике, однако технология требует, чтобы температура молока приближалась к точке замерзания. У дальней стенки холодильника — вентиляционная решетка, куда дует холодный воздух непосредственно от фреонового змеевика. Рэнди всегда ставит молоко прямо перед решеткой. Не слишком близко — иначе пакеты перекроют ток воздуха, — но и не слишком далеко. Холодный воздух видно по облачкам сгустившегося пара, надо просто посидеть перед открытым холодильником и внимательно изучить характеристики потока, как делают инженеры, когда испытывают автомобиль в аэродинамической трубе. В идеале пакеты со всех сторон обтекает равномерный поток — так достигается наилучший теплообмен через многослойную упаковку. Молоко должно быть таким холодным, чтобы пакет при нажатии твердел от кристалликов льда, вызванных из небытия движением жидкости.

Сегодня молоко почти, но не совсем такое холодное. Рэнди несет его в комнату, держа полотенцем, чтобы холод не обжигал руки. Ставит кассету, садится. Все готово.

Это одна из серии видеокассет, отснятых в пустом баскетбольном зале с кленовым паркетом и неумолимо ревущей вентиляцией. На кассете юноша и девушка — оба гибкие, привлекательные, одетые как в рекламе ледового шоу — выполняют простейшие танцевальные па под аккомпанемент хрипящего репродуктора на линии штрафного броска. До боли понятно, что снимает третий сообщник, обремененный любительской видеокамерой и расстройством вестибулярного аппарата, которым хотел бы поделиться со зрителями. Танцоры с упорством аутистов повторяют элементарные движения. Оператор каждый раз начинает с общего плана, потом целит им под ноги и, как бандит, куражась над жертвой, требует плясать, плясать, плясать. В какой-то момент у юноши на поясе звонит пейджер, и сцену приходится сократить. Ничего удивительного: это один из самых популярных танцевальных инструкторов в Маниле. У его партнерши тоже не было бы отбоя от учеников, если бы больше мужчин в городе желали обучаться бальным танцам. А так она еле-еле зарабатывает десятую часть тех денег, которые получает партнер, давая уроки нескольким придуркам и неуклюжим подкаблучникам вроде Рэнди Уотерхауза.

Рэнди зажимает коробку коленями заклеенной стороной от себя и, работая двумя руками одновременно, ведет пальцами под клапаном, стараясь не совершать резких движений и сильнее давить там, где упаковочная машина оставила больше клея. Несколько долгих, напряженных мгновений ничего не происходит; невежественный или невнимательный наблюдатель решил бы, что Рэнди не продвинулся ни на йоту. Наконец клапан отходит по всей длине. Рэнди не выносит мятые или, что еще хуже, рваные крышки. Нижний клапан держится всего на нескольких каплях клея. Рэнди отлепляет его и видит пухлый, лучезарный пакет. Утопленная в потолке галогенная лампа сквозь дымчатую пленку озаряет золото — везде отблески золота. Рэнди поворачивает коробку на девяносто градусов, чтобы длинная ось указывала на телевизор, зажимает между коленями, берется за пакет и аккуратно раздвигает края. Термошов поддается с тихим урчанием. Теперь, когда матовый барьер устранен, отдельные подушечки «Капитанских кранчей» вырисовываются в галогенном свете с неестественной четкостью. Нёбо у Рэнди пульсирует от предвкушения.

Инструкторы в телевизоре закончили показывать основные па. Мучительно видеть, как они выполняют обязательную программу: они должны сознательно забыть все, что знают о профессиональных фигурах, и танцевать, как после инсульта или тяжелой черепно-мозговой травмы, при которой утрачены не только мелкая моторика, но и все панели в модуле эстетического распознавания. Другими словами, они должны танцевать, как Рэнди Уотерхауз.

Золотистые подушечки «Капитанских кранчей» сыплются в тарелку со звоном, будто переламываются пополам тонкие стеклянные палочки. Крошечные осколки разлетаются по белой фарфоровой поверхности. Есть готовые завтраки — танец, требующий компромиссов. Большая миска размокших в молоке хлопьев — признак новичка. В идеале абсолютно сухие подушечки и криогенное молоко должны находиться в контакте как можно меньше, а реакция между ними — происходить только во рту. Рэнди составил мысленные чертежи специальной ложки, у которой вдоль ручки проходила бы трубка с маленьким насосом для молока: набираешь сухих подушечек, жмешь большим пальцем на кнопку, и молоко поступает в ложку, как раз когда ты заносишь ее в рот. Другой хороший, хоть и не идеальный способ — класть в тарелку совсем немного хрустиков и съедать их быстро, пока они не расползлись в склизкое месиво, на что, в случае «Капитанских кранчей», уходит примерно тридцать секунд.

На этом месте кассеты Рэнди всегда гадает, не поставил ли пиво на кнопку ускоренной перемотки или что-нибудь вроде того, потому что танцоры переходят от пародии на Рэнди прямиком к профессиональному исполнению. Конечно, они выполняют номинально те же движения, что и раньше, но убей его бог, если он может узнать их в творческом варианте. Нет никакого внятного перехода. Это всегда бесило и бесит его в обучении бальным танцам. Любой дебил способен разучить основные движения. На это требуется примерно полчаса. Инструкторы ждут, что по истечении этих тридцати минут с тобой произойдет чудесное превращение, какое случается только в бродвейских мюзиклах, и ты начнешь порхать, как на крыльях. Наверное, примерно так чувствуют себя люди, которым не дается математика: учитель пишет на доске несколько простых уравнений и через десять минут выводит из них скорость света в вакууме.

Рэнди одной рукой наливает молоко, а другой сжимает ложку, чтобы не пропустить ни одно золотое мгновение, когда молоко и «Капитанские кранчи» уже вместе, но еще сохранили в чистоте свою стихийную сущность: два платоновских идеала, разделенных границей в молекулу толщиной. Там, где струйка молока касается ложки, нержавейка запотевает. Рэнди, разумеется, берет цельное молоко, иначе зачем было бы огород городить. Обезжиренное неотличимо от воды, кроме того, он считает, что жир в цельном молоке как своего рода буфер замедляет процесс размокания. Огромная ложка отправляется в рот раньше, чем молоко успевает ровно растечься по тарелке. Несколько капель попадают на эспаньолку (Рэнди отпустил ее в попытке найти компромисс между бородатостью и ранимостью). Он ставит пакет с молоком, хватает салфетку и, не втирая капельки в бороду, аккуратно снимает их с волосков. Тем временем все его внимание сосредоточено на ротовой полости, которую он, разумеется, не видит, но может вообразить в трех измерениях, как на компьютерной 3-D модели. Здесь новичок утратил бы терпение и принялся жевать. Несколько подушечек раздавились бы между зубами, однако затем челюсти, смыкаясь, прижали бы неразмолотые хрустики к нёбу. Броня из острых как бритва кристаллов декстрозы причинила бы значительный сопутствующий ущерб, превратив остаток трапезы в мучительный марш смерти и вызвав онемение ротовой полости по меньшей мере на три дня.

По счастью, Рэнди выработал совершенно умопомрачительную стратегию поедания «Капитанских кранчей», основанную на взаимонейтрализации их самых опасных свойств. Подушечки формой смутно напоминают пиратские сундучки. С хлопьями эта стратегия не сработала бы. С другой стороны, выпускать «Капитанские кранчи» в виде хлопьев — самоубийственная глупость; они бы таяли в молоке, как снежинки в кипящем масле. Нет, проектировщики готовых завтраков из «Дженерал Миллз» стремились найти форму, которая минимизировала бы площадь поверхности. В качестве компромисса между сферой, которую диктует Евклидова геометрия, и формой пиратского сундучка, за которую, вероятно, ратовал отдел эстетики готовых завтраков, они пришли к поперечно-полосатым подушечкам. Для целей Рэнди важно, что отдельные составляющие «Капитанских кранчей», в очень грубом приближении, имеют форму коренных зубов. Стратегия заключается в том, чтобы «Капитанские кранчи» сами себя жевали, размалывая подушечки друг о друга внутри ротовой полости, словно камни в галтовочном барабане. Здесь, как в профессиональных бальных танцах, словесное описание (или видеокассета) может дать лишь общее представление — дальше тело должно учиться само.

К тому времени как съедено удовлетворительное количество «Капитанских кранчей» (примерно треть семисотпятидесятиграммовой коробки), а пиво допито, Рэнди приходит к выводу, что вся история с танцами — просто розыгрыш. Ами и Дуг Шафто встретят его в вестибюле ехидными улыбками и поведут убалтывать в бар.

Рэнди надевает пиджак и галстук. Годятся любые предлоги, чтобы оттянуть время, поэтому он проверяет почту.

В Брисбене все труднее и труднее найти квартиру — это стремительно растущий город шпионов, австралийский Блетчли-парк. Есть Центральное бюро, разместившееся на ипподроме «Аскот», и совершенно другое учреждение в противоположной части города — Разведывательное бюро союзных войск. Сотрудники ЦБ — в основном хилые математики, люди из РБСВ напоминают Уотерхаузу бойцов подразделения 2702 — крепкие, загорелые и немногословные.

В полумиле от ипподрома «Аскот» он видит как раз такого малого. Парень с пятисотфунтовым вещмешком упругой походкой выходит из пряничного домика, с веранды машет полотенцем уютная старушка в переднике. Все как в кино: не верится, что в нескольких часах лёта отсюда люди чернеют, как фотобумага в проявителе, оттого что анаэробные бактерии превращают их тело в зловонный газ.

Уотерхауз не тратит времени на подсчеты: какова вероятность, что бездомный криптограф окажется в нужном месте в ту самую секунду, когда освободилась комната. Дешифровщики терпеливо дожидаются удачного случая и ловят его на лету. Как только бравый парень скрывается за поворотом, он стучит к хозяйке. Миссис Мактиг говорит (насколько Уотерхауз может разобрать ее австралийский выговор), что ей нравится его вид. В голосе звучит неподдельное изумление. Явно самое невероятное не то, что он пришел точно к освободившейся комнате — это бы еще можно себе представить, — но что его вид приглянулся хозяйке. Так Лоуренс Притчард Уотерхауз присоединяется к избранной группе молодых людей (общим числом четыре), чей вид миссис Мактиг нравится. Они спят по двое, в комнатах, где отпрыски миссис Мактиг выросли из самых умных и красивых детей, каких видел свет, во взрослых, лучше которых только английский король, Генерал и лорд Маунтбаттен.

Сосед Уотерхауза по комнате пока отсутствует. По его вещам Уотерхауз заключает, что сейчас он гребет в черном каяке из Австралии на базу японского ВМФ в Йокосуке, где проникнет на борт линкора, голыми руками бесшумно уничтожит команду, ласточкой нырнет в залив, отобьется от пары акул, сядет в каяк и махнет назад в Брисбен глотнуть пивка.

На следующее утро, за завтраком, он знакомится с постояльцами из соседней комнаты. Это рыжеволосый британский флотский офицер, по всем признакам — сотрудник Центрального бюро, и некий Хейлс, чью национальность определить невозможно, поскольку он в штатском и молчит по причине тяжелого похмелья.

Уотерхауз выполнил свою миссию (как ее понимают в штабе у Генерала), нашел жилье и теперь отирается у ипподрома «Аскот» и близлежащего борделя в поисках занятия. Вообще-то он предпочел бы сидеть дома и заниматься новым проектом — высокоскоростной машиной Тьюринга. Однако его долг — работать на победу. Кроме того, сосед, вернувшись с задания и увидев, что офицер сидит дома и рисует электросхемы, наверняка отлупит Уотерхауза так, что миссис Мактиг перестанет нравиться его вид.

Центральное бюро, мягко выражаясь, не то место, куда можно прийти со стороны, оглядеться, представиться и получить работу. Сама попытка войти туда сопряжена с риском для жизни. По счастью, у него допуск «Ультра-Мега», самый высокий в мире.

Одна незадача: гриф настолько секретен, что само его существование — военная тайна, которую нельзя открывать, пока не найдешь кого-нибудь с допуском «Ультра-Мега». Таких во всем Брисбене двенадцать человек. Восемь составляют верхушку командования, трое работают в Центральном бюро, двенадцатый — Уотерхауз.

Он чувствует, что нервный центр расположен в старом борделе. Его охраняют дряхлые австралийские добровольцы с мушкетонами. Им в отличие от миссис Мактиг не нравится его вид. С другой стороны, они привыкли, что всякие умники из далеких краев приходят с длинными нудными рассказами о том, как военные перепутали приказы, посадили их не на тот корабль, не уберегли от тропических болезней, выкинули пожитки за борт, бросили их на произвол судьбы. Они не стреляют в Уотерхауза, но и внутрь его не пускают.

Два дня он торчит у входа и всем надоедает, пока случайно не сталкивается с Абрахамом Синковым. Синков — ведущий американский криптоаналитик; он помогал Шойну взламывать «Индиго». Они не то чтобы друзья, но мозги у них устроены одинаково. В силу этого они члены одной семьи, насчитывающей всего несколько сот рассеянных по всему миру представителей. Это в некотором смысле тоже допуск, и получить его труднее, чем «Ультра-Мега». Синков выписывает Уотерхаузу новые бумаги с допуском высоким, но не настолько, чтобы его нельзя было показывать.

Уотерхауза ведут на экскурсию. Голые по пояс мужчины сидят в жестяных бараках, горячих от раскаленных докрасна радиоламп. Они ловят в эфире японские сообщения и передают легиону молодых австралиек. Те набивают перехваты на перфокарты ЭТК.

Часть офицерского корпуса составляет отдел «Электрикал Тилл корпорейшн», в полном составе переведенный сюда из Америки. Как-то в начале 1942 года они переложили нафталином рубашки и синие костюмы, надели военную форму и взошли на корабль до Брисбена. Ими командует подполковник Комсток, и он полностью автоматизировал процесс. Плотные стопки перфокарт загружают в машины, расшифровки вылетают из печатающих устройств и отправляются в соседний корпус нисеям — американцам японского происхождения и белым, знающим японский язык.

Меньше всего здесь нужен Уотерхауз. Он начинает понимать, что сказал майор. Водораздел пройден. Шифры взломаны.

Это заставляет вспомнить Тьюринга. С самого возвращения из Нью-Йорка Алан дистанцировался от Блетчли-парка. Он переехал в радиоцентр Хэнслоп в Северном Бекингемшире — значительно более военизированное учреждение, состоящее из бетона, антенн и проводов.

Тогда Уотерхауз недоумевал, почему Алан расстался с Блетчли. Теперь понятно, что тот испытал, когда процесс расшифровки поставили на поток. Вероятно, он чувствовал, что битва выиграна, а с ней и война. Для таких, как Генерал, впереди — череда блестящих побед, но для Алана и теперь для Уотерхауза — нудные будни. Увлекательно открывать электроны и находить формулы, описывающие их движение; скучно применять эти принципы для создания электрических консервных ножей. Все дальнейшее — консервные ножи.

Синков отводит Уотерхаузу стол в борделе и начинает отправлять ему сообщения, которые не смогло расшифровать Центральное бюро. Несколько десятков японских кодов еще не взломаны. Может быть, расколов пару-тройку и научив машины ЭТК их читать, Уотерхауз сократит войну на день или спасет одну жизнь. Это благородное дело, за которое он берется с энтузиазмом, но по сути оно мало отличает его от армейского мясника, который спасает жизни, соблюдая в чистоте разделочные ножи, или инспектора шлюпок на флоте.

Уотерхауз разгадывает японские коды один за другим. Как-то даже летит в Новую Гвинею, где флотские водолазы достали кодовые книги с затонувшей японской подлодки. Две недели живет в джунглях, пытаясь не умереть, потом возвращается в Брисбен и принимается за нужную, но скучную работу с этими книгами. В один прекрасный день то, что работа скучна, отходит на задний план.

В этот день он возвращается вечером с работы, поднимается в свою комнату и видит, что на верхней койке храпит здоровенный мужик. По комнате разбросаны одежда и снаряжение, от которых идет густой серный запах.

Сосед спит двое суток, на третьи спускается к завтраку, обводит комнату желтыми от хины глазами и представляется Смитом. У него странно знакомый акцент, однако слова разобрать трудно, потому что зубы беспрерывно стучат. Он садится и негнущейся, в свежих ссадинах рукой кладет на колени полотняную салфетку. Миссис Мактиг так хлопочет вокруг него, что остальным мужчинам хочется ее треснуть. Она наливает Смиту чая с большим количеством сахара и молока. Он выпивает несколько глотков, просит прощения и выходит в сортир, где коротко и вежливо блюет. Потом возвращается, съедает яйцо всмятку из рюмочки костяного фарфора, зеленеет, откидывается на стуле и десять минут сидит с закрытыми глазами.

Когда Уотерхауз вечером возвращается с работы, он ненароком забредает в гостиную, где миссис Мактиг потчует чаем юную леди.

Гостью зовут Мэри Смит; она кузина его соседа, который лежит наверху, дрожа и обливаясь потом.

Когда их знакомят, Мэри встает, что вообще-то не обязательно, но она не салонная барышня, а девушка из австралийской провинции. Мэри миниатюрна и одета в военную форму.

Это единственная женщина, которую Уотерхауз видел в жизни. И вообще единственный человек во Вселенной; когда она встает, чтобы пожать ему руку, периферическое зрение отключается, как будто его затянуло в трубу. Черный занавес сходится перед серебристым задником, сокращая космос до вертикального луча, колонны света, небесного софита, направленного на Нее.

Миссис Мактиг, зная свою партитуру, приглашает Уотерхауза сесть.

Мэри маленькая, светлокожая, рыженькая и очень стеснительная. Когда она смущается, то отводит глаза и сглатывает; на шее выступает жилка. Это подчеркивает разом беззащитность самой Мэри и белизну ее кожи — не мертвенную бледность, а белизну совершенно иного рода. Уотерхауз не понял бы этого до поездки в Новую Гвинею, где все либо мертвое и разлагающееся, либо яркое и опасное, либо скрытое и незаметное. Теперь он знает, что такая нежная прозрачность слишком уязвима в мире яростно конкурирующих хищников. Она не могла бы просуществовать миг (не говоря уже о годах), если бы не заключенная внутри жизненная сила. Здесь, в южной части Тихого океана, где силы разрушения так сильны, это повергает в трепет. Кожа гладкая, как вода в озере, — свидетельство бьющей через край животной энергии. Лоуренсу хочется прикоснуться к ней языком. Изгиб шеи, от ключицы до мочки уха, создан специально, чтобы зарыться в него лицом.

Мэри ловит на себе его взгляд и снова сглатывает. Жилка напрягается, на мгновение растягивая живую кожу, и тут же прячется, оставляя незамутненную гладь. С тем же успехом можно было огреть его камнем по башке и завязать ему член морским узлом. Наверняка это просчитанный ход. Однако очевидно, что она еще ни с кем другим такого не проделывала, не то бы у нее на белом безымянном пальчике сияло золотое кольцо.

Уотерхауз начинает раздражать Мэри Смит. Она подносит чашечку к губам и поворачивается, так что свет падает под другим углом. Последние остатки его благоразумия рушатся в прах.

Наверху слышен грохот; видимо, ее кузен пришел в сознание.

— Простите, — говорит Мэри и выходит, оставив на память о себе лишь чашечку костяного фарфора.

Доктор Рудольф фон Хакльгебер немногим старше сержанта Бобби Шафто, но, даже раздавленный горем, держится с определенной степенностью, которой люди в окружении Шафто если и достигают, то годам к сорока. Его очки — круглые окуляры без оправы, словно вынутые из снайперского прицела. За ними целая палитра ярких цветов — белесые ресницы, голубые глаза, красные жилки, веки черные и опухшие от слез. Тем не менее он чисто выбрит. Свет, проникая в крохотное окошко церковного подвала, подчеркивает крупные поры, ранние морщины, старые дуэльные шрамы. Он пытался прилизать волосы, но они не слушаются и все время падают на лоб. Поверх белой рубашки на нем очень длинное теплое пальто — в подвале холодно. Шафто несколько дней назад возвращался с ним в Норрсбрук и заметил, что долговязый фон Хакльгебер — вполне сносный спортсмен. Понятно, что грубые игры вроде регби исключаются. Фриц или альпинист, или фехтовальщик, или лыжник.

То, что фон Хакльгебер — педераст, удивило, но не смутило Шафто. Некоторые морпехи в Шанхае держали дома куда больше китайских мальчиков, чем нужно для чистки обуви, а Шанхай — не самое диковинное и далекое место, куда их закидывало между войнами. Беспокоиться о морали можно в личное время, но если все время думать, чем другие занимаются в спальном мешке, запросто прохлопаешь момент, когда пора стрелять по нипам из огнемета.

Анжело, пилота, похоронили две недели назад, и только сейчас Рудольф фон Хакльгебер хоть немного оправился. Он снял домик за городом, однако сегодня пришел для встречи с Роотом, Шафто и Бишофом сюда, отчасти из страха перед немецкими шпионами, которые якобы наблюдают за его домом. Шафто принес бутылку финского шнапса, Бишоф — буханку хлеба, Роот открыл банку рыбных консервов. Фон Хакльгебер принес информацию. Все принесли сигареты.

Шафто курит много, пытаясь отбить запах плесени. Запах напоминает о том времени, когда он сидел тут взаперти с Енохом Роотом, избавляясь от тяги к морфию. Как-то раз пастор спустился и попросил его не кричать, потому что наверху пытаются провести венчание. Шафто и не знал, что кричит.

Рудольф фон Хакльгебер в некоторых отношениях говорит по-английски лучше, чем Шафто. Своим выговором он неприятно напоминает Бобби учителя по черчению, мистера Йегера.

— Перед войной я работал под началом Деница в Beobachtung Dienst кригсмарине. Мы взломали часть самых секретных кодов британского адмиралтейства еще до начала боевых действий. Мне принадлежит определенный прорыв в этой области, включая использование механических счетных устройств. Когда с началом войны произошла значительная реорганизация, из-за меня передрались несколько больших начальников. В конечном счете я попал в Referat[50] IVa группы IV, «Аналитический криптоанализ», которая входила в Hauptgruppe[51] B, «Криптоанализ», находившуюся в непосредственном подчинении у генерал-майора Эриха Феллгибеля, шефа Wehrmachtnachrichtungenverbindungen[52].

Шафто оглядывается на остальных. Никто не смеется, даже не улыбается. Не расслышали, наверное.

— Еще раз можно? — просит Шафто, словно убеждая робкого приятеля повторить у барной стойки классную шутку.

— Wehrmachtnachrichtungenverbindungen, — произносит фон Хакльгебер очень медленно, словно разучивая с ребенком стишок. Он смотрит на Шафто, несколько раз моргает и говорит, просветлев: — Наверное, надо объяснить, как устроена иерархия немецкой военной разведки.

Начинается КРАТКАЯ ОЗНАКОМИТЕЛЬНАЯ ЭКСКУРСИЯ В АД С ГЕРРОМ ДОКТОРОМ ПРОФЕССОРОМ ФОН ХАКЛЬГЕБЕРОМ.

Шафто слышит только первую пару фраз. Примерно когда фон Хакльгебер вырывает листок из блокнота и начинает рисовать схему Тысячелетнего Рейха, с Der Führer’ом во главе, глаза у Шафто стекленеют, тело обмякает, уши глохнут, а сам он стремительно несется вверх по глотке кошмара, словно не принятый желудком наркомана полупереваренный хот-дог. Ничего подобного с ним прежде не случалось, но он точно знает, что именно такой должна быть экскурсия в ад: никакой поездки на прогулочном пароходе по живописному Стиксу, никакого спуска банальной туристической тропой в пещеру Плутона, никаких остановок по дороге, чтобы купить лицензию на ловлю рыбы в Озере Огня.

Шафто не умер (хотя должен был умереть), значит, это не ад. Но очень похоже. Что-то вроде декораций из толя и брезента, примерно как в тренировочном лагере, где их обучали приемам уличного боя. На Шафто накатывает головокружительная тошнота, и он знает, что остальные ощущения будут только хуже. «Морфий отнимает у тела способность испытывать удовольствие, — гремит голос Еноха Роота, его назойливого Вергилия, который для этого конкретного кошмара принял обличье известного комика. — Может пройти некоторое время, прежде чем ты почувствуешь себя физически здоровым».

Организационное древо данного кошмара начинается, как у фон Хакльгебера, с Der Führer’а, но дальше причудливо ветвится. Есть целый азиатский отдел, возглавляемый Генералом и включающий, помимо прочего, Hauptgruppe исполинских плотоядных ящериц, Referat китаянок с голубоглазыми детьми на руках и несколько Abteilung’ов[53] пьяных японцев с мечами. В центре их владений расположен город Манила, где на картине, которую Шафто определил бы как босховскую (если бы в старших классах ходил на уроки рисования, а не тискал девчонок за школой), тяжелобеременную Глорию Альтамира принуждают сосать сифилитичной японской солдатне.

Из ниоткуда возникает голос мистера Йегера, учителя по черчению и самого большого зануды, какого Шафто мог вообразить до сего дня: «Организационная структура, которую я описал, полностью изменилась с началом боевых действий. Некоторые отделы перешли в другое подчинение и были переименованы…» Шафто слышит треск вырываемого блокнотного листа и видит, как мистер Йегер рвет чертеж крепежной скобы для ножки стола, над которым Шафто трудился неделю. Все реорганизуется. Генерал Макартур по-прежнему высоко на дереве, выгуливает свору исполинских ящериц на стальных поводках, но теперь у него в подчинении ухмыляющиеся арабы с комьями гашиша в руках, замороженные мясники, мертвые и обреченные лейтенанты и долбаный мудрила Лоуренс Притчард Уотерхауз в черном одеянии с капюшоном, во главе целого легиона радиоразведчиков, тоже в черных балахонах, с разнообразными антеннами на головах, бредущих сквозь снеговерть долларов на старых китайских газетах. Глаза у них сигналят морзянкой.

— Что они говорят? — спрашивает Бобби.

— Перестань вопить, пожалуйста, — просит Енох Роот. — Хоть ненадолго.

Бобби лежит на койке в тростниковой хижине на Гуадалканале. Дикие шведы в набедренных повязках бегают вокруг и собирают еду. То и дело в проливе Слот рвутся суда; шрапнель из рыбы падает сверху и повисает на ветвях вместе с оторванными человеческими руками и частями черепа. Шведы не обращают внимание на человеческие куски, собирают рыбу и в стальных бочках готовят из нее лютефиск[54].

У Еноха Роота на коленях старая сигарная коробка. Крышка прилегает неплотно, из-под нее бьет золотистый свет.

Шафто уже не в тростниковой хижине, а в черном холодном фаллосе, который тычется под поверхностью кошмара — подлодке Бишофа. Вокруг рвутся глубинные бомбы, лодку заливают нечистоты. Что-то бьет его по голове — не окорок, а человеческая нога. По всему кораблю протянуты трубы, в которых звучат голоса: английские, немецкие, арабские, японские и шанхайские, но все они сливаются, как шум воды в канализации. Тут совсем рядом рвется глубинная бомба, одна труба лопается, из рваной дыры слышится немецкий голос:

— Вышесказанное можно считать довольно грубой схемой организационной структуры рейха и, в частности, военного ведомства. Ответственность за криптоанализ и криптографию распределена между большим количеством Amts и Dienst[55], прикрепленных к различным ответвлениям этой структуры. Они постоянно реорганизуются и перестраиваются, тем не менее я смог представить вам довольно точную и подробную картину…

Шафто, прикованный к койке золотыми цепями, чувствует, что один из маленьких спрятанных револьверов упирается ему в копчик, и думает, очень ли дурно будет пустить себе пулю в лоб. Он лихорадочно хлопает по лопнувшей трубе и ухитряется притопить ее в нечистоты; в поднимающихся пузырях, как на картинках в комиксах, заключены слова фон Хакльгебера. Когда пузыри лопаются, из них вырывается крик.

Роот сидит на противоположной койке, на коленях у него коробка из-под сигар. Он вскидывает пальцы знаком V — «победа», и тычет Шафто в глаза. «Я ничего не могу поделать с твоей неспособностью испытывать физический комфорт — это определяется биохимией тела, — говорит он. — Что ставит занятные теологические вопросы. И напоминает нам: все мирские удовольствия суть иллюзии, проецируемые телом на душу».

Лопается еще много переговорных труб, почти из каждой несутся крики. Роот вынужден наклониться к Бобби Шафто и орать ему в ухо. Тот улучает момент и хватает коробку из-под сигар. Там то, что ему нужно. Не морфий. Лучше. Морфий против содержимого сигарной коробки — все равно что шанхайская шлюшка против Глории.

Коробка открывается: из нее бьет ослепительный свет. Шафто прячет лицо в руках. Сырокопченые части человеческих тел падают с потолка ему на колени, извиваются, тянутся друг к другу, собираются в живые тела. Микульский возвращается к жизни, палит из «виккерса» в обшивку подлодки и вырезает дыру. Вместо черной воды из нее льет золотистый свет.

— И какое место вы занимали в этой системе? — спрашивает Роот. Шафто чуть не подпрыгивает, услышав чей-то еще, не фон Хакльгебера, голос. Учитывая, что произошло, когда кто-то (Шафто) последний раз задал ему вопрос, поступок героический и весьма рискованный. Фон Хакльгебер снова движется вниз по инстанциям, начиная с Гитлера.

Шафто все равно: он на спасательном плоту вместе с воскресшими товарищами по Гуадалканалу и подразделению 2702. Они плывут через тихую бухточку, освещенную огромным юпитером. За юпитером стоит человек, он говорит с немецким акцентом:

— Моими непосредственными начальниками были Вильгельм Феннер из Санкт-Петербурга, возглавлявший весь германский криптоанализ с 1922 года, и его главный заместитель, профессор Новопашенный.

Шафто эти имена ничего не говорят, однако Роот спрашивает:

— Русский?

Шафто по-настоящему вернулся в реальный мир. Он выпрямляется. Тело застыло, как от долгой неподвижности. Он думает извиниться за свое поведение, но никто на него особенно не смотрит, и Бобби решает не посвящать их в то, как провел последние несколько минут.

— Профессор Новопашенный — астроном, бежавший из России после революции, знакомый Феннера по Санкт-Петербургу. Под их началом я получил широкие полномочия по исследованию теоретических пределов безопасности. Мною был использован чисто математический аппарат, а также механические счетные устройства собственного изобретения. Я изучал не только коды противника, но и наши собственные, выискивая в них слабые места.

— И что вы нашли? — спрашивает Бишоф.

— Нашел слабые места повсюду, — говорит фон Хакльгебер. — Большая часть шифров создана дилетантами, не знакомыми с математической подоплекой. Жалкие потуги.

— В том числе «Энигма»? — спрашивает Бишоф.

— Не вспоминайте при мне это позорище! Я отмел ее почти сразу.

— Что значит «отмел»? — спрашивает Роот.

— Доказал, что она никуда не годится, — говорит фон Хакльгебер.

— Тем не менее весь вермахт по-прежнему ею пользуется, — замечает Бишоф.

Фон Хакльгебер пожимает плечами и смотрит на горящий кончик сигареты.

— Думаете, они выбросят машинки только потому, что один математик написал докладную? — Он снова останавливается взглядом на сигарете, потом подносит ее к губам, со вкусом затягивается, задерживает дым в легких и, наконец, выпускает его через голосовые связки, одновременно заставляя их вибрировать от следующих звуков: — Я знал, что на противника работают люди, которые придут к тем же выводам, что я. Тьюринг. Фон Нейман. Уотерхауз. Кое-кто из поляков. Я начал искать свидетельства, что они взломали «Энигму» или по крайней мере нащупали ее слабые места и пытаются взломать. Я статистически проанализировал атаки на подводные лодки и конвои. Я нашел некоторые аномалии, некоторые невероятные события, но не столько, чтобы установить закономерность. Часть аномалий впоследствии объяснилась наличием шпионских наблюдательных пунктов и тому подобным.

Отсюда я не вывел ничего. Разумеется, если им хватило ума взломать «Энигму», им хватит ума любой ценой скрыть этот факт. Впрочем, была одна аномалия, которую они не могли скрыть. Я о человеческой аномалии.

— Человеческой? — переспрашивает Роот. Фразочка про аномалии вполне в его духе — сразу цепляет собеседника.

— Я прекрасно знал, что всего несколько человек в мире способны взломать «Энигму» и скрыть этот факт. Узнавая из данных разведки, где эти люди и чем они заняты, я мог делать определенные выводы. — Фон Хакльгебер гасит окурок, выпрямляется и выпивает полрюмки шнапса, набирая разгон. — Это была задача для обычной разведки, не для радиоперехвата. Ею занимается другой отдел… — Он снова углубляется в структуру немецкой бюрократии. Шафто в ужасе вскакивает и выбегает в нужник. Когда он возвращается, фон Хакльгебер только подходит к сути. — Все сводилось к тому, чтобы просеять большое количество исходных данных — долгая и скучная работа.

Шафто ежится, пытаясь представить, какой должна быть работа, чтобы показаться долгой и скучной этому фрукту.

— Некоторое время спустя, — продолжает фон Хакльгебер, — я узнал через наших агентов на Британских островах, что человек, похожий по описанию на Лоуренса Притчарда Уотерхауза, разместился в замке на Внешнем Йглме. Я сумел устроить, чтобы некая молодая особа взяла его под самое близкое наблюдение. Уотерхауз был очень осторожен, и впрямую мы ничего не узнали. Более того, вполне вероятно, что он распознал в молодой особе нашу разведчицу и удвоил бдительность. Однако нам стало известно, что он пользуется одноразовыми шифрблокнотами. Он по телефону читал зашифрованные сообщения радисту на ближайшей военно-морской базе, откуда их телеграфировали в Бекингемшир. В ответ поступали сообщения, также зашифрованные с помощью одноразовых шифрблокнотов. Изучив материалы многочисленных станций радиоперехвата, мы набрали стопку радиограмм, посланных этим загадочным подразделением в период с начала 1942 года и до настоящего дня. Любопытно было отметить, что подразделение действует в самых разных местах: Мальта, Александрия, Марокко, Норвегия и на различных кораблях в море. Очень необычно. Я крайне заинтересовался этим подразделением и решил взломать их специальный шифр.

— Разве такое возможно? — спрашивает Бишоф. — Шифрблокнот взломать нельзя, разве что украсть копию.

— В теории верно, — говорит фон Хакльгебер. — На практике же верно, только если буквы в шифрблокноте выбраны абсолютно случайно. Однако, как я выяснил, это не соблюдалось для шифрблокнотов подразделения 2702, в котором служат Уотерхауз, Тьюринг и эти два джентльмена.

— Но как вы это выяснили? — спрашивает Бишоф.

— Мне помогло несколько обстоятельств. Во-первых, полнота — большое количество сообщений. Во-вторых, постоянство — все одноразовые шифрблокноты генерировались одним способом и обнаруживали общие закономерности. Я сделал некоторые предположения, которые впоследствии оправдались. И у меня были счетные устройства для облегчения работы.

— Какие предположения?

— Я взял за основу гипотезу, что шифрблокноты генерирует человек, бросая кости или тасуя колоду карт, и начал исследовать психологический фактор. Англоязычный человек привык к определенному частотному распределению букв. Он ожидает увидеть много e, t, s, мало z, q и x. Когда он использует якобы случайный алгоритм выбора букв, его подсознательно раздражают z и x, а e и t, наоборот, успокаивают. Со временем это может повлиять на частотное распределение.

— Но, герр доктор фон Хакльгебер, мне трудно поверить, что такой человек будет писать собственные буквы вместо тех, что вышли на картах или игральных костях.

— Это маловероятно. Однако предположим, что алгоритм дает человеку небольшую свободу выбора. — Фон Хакльгебер снова закуривает, подливает себе шнапса. — Я поставил эксперимент. Пригласил двадцать добровольцев — пожилых женщин, желавших потрудиться на благо рейха. Я посадил их составлять одноразовые шифрблокноты по алгоритму, при котором они вытаскивали из коробки листки бумаги. Потом я статистически обработал результаты на своем счетном устройстве. Они вовсе не были случайными.

Роот говорит:

— Одноразовые шифрблокноты подразделения 2702 составляла миссис Тени, жена викария. Она доставала шары с буквами из лототрона. Считалось, что она закрывает глаза, прежде чем вытянуть шар. Однако предположим, что она даст себе послабление и перестанет закрывать глаза.

— Или, — говорит фон Хакльгебер, — предположим, что она смотрит на лототрон, видит, как лежат шары, и только потом закрывает глаза. Она подсознательно тянется к E мимо Z. Или, если какая-то буква только что вышла, она постарается не взять ее снова. Даже если шаров не видно, она научится различать их на ощупь. Шары деревянные и отличаются весом, шероховатостью, рисунком древесных волокон.

Бишоф не готов это принять.

— Все равно они почти случайны!

— Почти — недостаточно! — отрезает фон Хакльгебер. — Я был убежден, что одноразовые шифрблокноты имеют стандартное частотное распределение букв. И я подозревал, что в этих сообщениях должны содержаться слова Уотерхауз, Тьюринг, Энигма, Йглм, Мальта. Запустив свои счетные устройства, я смог взломать некоторые шифрблокноты. Уотерхауз жег свои шифрблокноты после первого же использования, но другие бойцы подразделения беспечно пользовались одним шифрблокнотом по нескольку раз. Я прочел много сообщений. Мне стало ясно, что цель подразделения 2702 — скрыть от вермахта, что «Энигма» взломана.

Шафто знает, что такое «Энигма», потому что Бишоф только о ней и твердит. Слова фон Хакльгебера внезапно объясняют все, что связано с подразделением 2702.

— Значит, тайна раскрыта, — говорит Роот. — Полагаю, вы посвятили вышестоящих в свое открытие?

— Я абсолютно ни во что их не посвящал, — криво улыбается фон Хакльгебер, — потому что к тому времени я давно попал в силки рейхсмаршала Германа Геринга. Я сделался его пешкой, его рабом и перестал испытывать верноподданнические чувства по отношению к рейху.

Целых девяносто минут после взлета из Международного аэропорта Ниной Акино Рэнди Уотерхауз сидит совершенно неподвижно. Рука лежит на широком подлокотнике бизнес-класса, как ампутированная, в кулаке зажата банка с пивом. Он не поворачивает голову, не поводит глазами, чтобы взглянуть в иллюминатор на Северный Лусон. Там внизу ничего, кроме джунглей, с которыми в наше время связаны две коннотации. Одна — Тарзан/Стенли и Ливингстон/конрадовский «Ужас! Ужас!»/«среди туземцев волнения»/«А где-то там в засаде ребята из Вьетконга» и тому подобное. Вторая — более современная и продвинутая, в духе Жак-Ива Кусто — бесценный кладезь вымирающих видов, легкие планеты и все такое. Для Рэнди обе теперь не работают; вот почему, несмотря на оцепенение, он вздрагивает всякий раз, как кто-нибудь из пассажиров, глядя в иллюминатор, произносит слово «джунгли». Для него это просто хренова туча деревьев, одни бесконечные деревья на сотни миль вокруг. Теперь он понимает, почему местным жителям так хочется пропахать эту местность на самом большом общедоступном бульдозере. (В первые полтора часа полета у него работают лишь две мышцы: лицевые мускулы, растягивающие губы в ироническую улыбку при мысли о том, как бы это понравилось Чарлин. Уж больно красиво — Рэнди подался в бизнес и тут же встал на одну доску с губителями тропических лесов.) Рэнди хочет уничтожить все тропические леса, начисто. Можно бульдозером, хотя взорвать термоядерную бомбу на подходящей высоте — тоже решение. Надо как-то рационализировать свои желания. Рэнди этим займется, как только решит проблему нехватки кислорода в планетарном масштабе.

К тому времени, как он вспоминает про пиво, банка успевает согреться, а рука — задубеть от холода. Кстати, и все тело впало в какую-то метаболическую спячку, а мозг работает на значительно сниженных оборотах. Такое бывает за день до того, как свалишься с гриппом — очередным Новогодним Наступлением вирусной братии, которое на неделю-две вырубает тебя из мира вполне живых. Как будто три четверти энергетических и пищевых ресурсов твоего организма брошены на конвейерную сборку квинтильона вирусов. В аэропорту Рэнди стоял к окошку обменника сразу за китайцем, который, уже получая деньги, чихнул с такой термоядерной силой, что ударная волна прогнула пуленепробиваемое стекло, а отражение самого китайца, Рэнди и вестибюля МАНА заметно исказилось. Возможно, вирусы отразились от стекла, как свет, и окутали Рэнди. Так что, может быть, в этом году он и есть персональный вектор очередного азиатского гриппа, который каждый год захлестывает Америку сразу за появлением соответствующей вакцины. А может быть, это лихорадка Эбола.

Вообще-то он чувствует себя отлично. Не считая того, что митохондрии объявили забастовку или отказала щитовидная железа (может, ее тайно извлекли подпольные торговцы органами? Надо будет при случае посмотреть в зеркало, нет ли свежих шрамов), он не чувствует никаких симптомов вирусного заболевания.

Это своего рода реакция на стресс. Первый случай расслабиться за несколько недель. Все это время он ни разу не сидел с пивом в баре, не закидывал ноги на стол, не валился трупом перед телевизором. Теперь тело сообщает, что пора бы вернуть должок. Он не спит; его вовсе не клонит в сон. Вообще-то спал он как раз хорошо. И все же тело отказывается шевелиться час, второй, а мозг если и работает, то крутится вхолостую.

Однако есть одно дело, которым можно заняться прямо сейчас. Ноутбуки для того и созданы, чтобы солидные бизнесмены не филонили весь полет. Ноутбук стоит на полу, совсем близко. Рэнди может до него дотянуться. Но для этого надо выйти из ступора. Ощущение такое, будто влага сконденсировалась на коже и застыла в хитиновый панцирь, который сломается от первого же движения. Примерно так должен чувствовать себя компьютер в энергосберегающем режиме.

Внезапно Рэнди замечает рядом стюардессу: она тычет ему под нос меню и что-то говорит. Он вздрагивает, проливает пиво, хватает меню и, пока снова не провалился в анабиоз, дотягивается до ноутбука. Соседнее кресло свободно; Рэнди может поставить обед туда, пока займется компьютером.

Другие пассажиры смотрят Си-эн-эн — прямую трансляцию из Атланты, свеженькую, не законсервированную на кассете. Согласно различным псевдотехническим буклетам, запихнутым в кармашек на спинке кресла (которых никто, кроме Рэнди, никогда не читал), самолет снабжен какой-то антенной и, пока они летят над Тихим океаном, держит связь со спутником. Более того, антенна не только принимает, но и передает, то есть можно отправить электронную почту. Рэнди довольно долго изучает инструкции, находит расценки, как будто его колышет, сколько это стоит, потом заталкивает разъем в задницу ноутбуку. Включает комп, проверяет почту. Трафик небольшой; эпифитовцы знают, что он где-то в дороге.

Тем не менее приходят три сообщения от Киа, единственной наемной сотрудницы «Эпифита». Киа — администратор компании; она сидит в абстрактном кабинете посреди огромного здания «Спрингборд-капитал» в Санта-Монике. Есть неписаное общефедеральное правило, по которому молодые высокотехнологические компании не приглашают на административные должности представительных пятидесятилетних дам. В отличие от больших устоявшихся фирм им положено брать географически колоритных двадцатилетних девушек с именами, звучащими как новые марки автомобилей. Поскольку большинство компьютерщиков — белые мужчины, у таких компаний большой напряг с половым и расовым многообразием. Одно спасение — административный штат. В том месте федеральной анкеты, где Рэнди просто отметил галочкой пункт «БЕЛЫЙ», Киа должна была бы приложить генеалогическое древо на нескольких листах, чтобы в десятом или двенадцатом поколении добраться до предков, чью этническую принадлежность можно хоть как-то определить, да и то это оказалось бы что-то немыслимо экзотическое, скажем, не шведы, а лопари, не китайцы, а хакка, не испанцы, а баски. Вместо этого, устраиваясь в «Эпифит», она просто выбрала пункт «ДРУГОЕ» и вписала «трансэтнич.». Вообще Киа — «транс-» почти во всех человеческих категориях, а там, где не «транс-», там «пост-».

Так или иначе, Киа ежедневно сворачивает горы (негласный общественный договор с такими людьми предполагает работу за четверых). Сейчас она по электронной почте известила Рэнди, что приняла четыре межконтинентальных телефонных звонка от Америки Шафто, которая интересуется местом его пребывания, планами, состоянием ума и чистотой духа. Киа ответила Америке, что Рэнди летит в Калифорнию, и то ли у нее проскочило, то ли Ами сама вычислила, что цель поездки — «ЛИЧНАЯ». Где-то внутри Рэнди разбивается стекло над кнопкой аварийной сигнализации. Беда. Это небесная кара за девяносто минут безделья. Он включает текстовый редактор и отстукивает Ами записку, что должен уладить кое-какие бумажные дела, чтобы окончательно распутать мертвые, мертвые, мертвые отношения с Чарлин (которые с самого начала были такой тухлой затеей, что он до сих пор в ужасе просыпается по ночам, сомневаясь в своем рассудке и пригодности к жизни), и только ради этого летит в Калифорнию. Записку он отправил на манильский факс «Семпер марин» и на «Глорию-IV» — вдруг Ами в море.

Дальнейшее поведение Рэнди, видимо, подтверждает, что он псих со справкой. Он встает и медленно идет между креслами, якобы в сортир, а на самом деле изучает других пассажиров и особенно багаж, высматривая что-нибудь похожее на антенну для ван-эйковского перехвата. Это полный бред, потому что антенну можно с успехом спрятать в любой сумке. Более того, соглядатай, подсаженный в самолет, чтобы считывать информацию с его компьютера, не сидел бы с большой антенной в руках, уткнувшись носом в осциллограф. Однако, совершая подобные символические действия (как и проверяя расценки на спутниковую передачу данных), он чувствует себя ответственным и не совсем безмозглым.

Вернувшись на свое место, Рэнди запускает OrdoEmacs, абсолютно параноидальную программу, написанную Джоном Кантреллом. Emacs в своем нормальном виде — обычный текстовый процессор для компьютерщика, то есть без навороченных возможностей форматирования, но удобный в работе с текстовыми документами. Нормальный криптографически одержимый компьютерщик создавал бы файлы в Emacs’е и шифровал в Ordo. Однако если вы забудете их зашифровать, или ваш ноутбук похитят раньше, чем вы их зашифруете, или самолет упадет и ваш компьютер соберут по молекуле и передадут федеральным властям, файлы можно будет прочесть. Можно даже отыскать призрачные следы старых битов в перезаписанных секторах жесткого диска.

OrdoEmacs работает, как обычный Emacs, только шифрует до записи на диск. Ни в какой момент времени OrdoEmacs не пишет на диск открытым текстом — тот существует лишь в виде пикселей на экране и мимолетной оперативной памяти, которая исчезнет с выключением тока. Более того, программа снабжена скринсейвером, который при помощи встроенной в ноутбук камеры следит, сидите ли вы перед экраном. Разумеется, программа не узнает вас в лицо, но может определить, есть ли перед камерой человекоподобное очертание; когда человекоподобное очертание исчезает хотя бы на долю секунды, включается скринсейвер. Экран гаснет, машина замирает и не оживает, пока вы не введете пароль или не верифицируете себя биометрически через распознавание голоса.

Рэнди открывает шаблон для внутренних меморандумов «Эпифита» и принимается излагать некие факты, которые наверняка заинтересуют и подстегнут к работе Ави, Берил, Джона, Тома и Эба.

Джульета удалилась куда-то далеко за Северный Полярный круг. Бобби преследует ее, как измученный траппер, бредя по сексуальной тундре в изношенных снегоступах и героически прыгая со льдины на льдину. Однако она остается далекой и недостижимой, как Полярная звезда. С Енохом Роотом она и то чаще видится, чем с Бобби, а Енох связан обетом безбрачия или как там это зовется. Или нет?

Несколько раз, когда Бобби Шафто все же удавалось вызвать у Джульеты улыбку, она начинала задавать трудные вопросы. Ты спал с Глорией, Бобби? Пользовались ли вы презервативом? Могла ли она забеременеть? Исключаешь ли ты полностью возможность, что у тебя ребенок на Филиппинах? Сколько ему или ей было бы сейчас? Ну-ка, прикинем: ты трахнул ее в день Перл-Харбора, значит, ребенок мог родиться в сентябре сорок второго. Тогда твоему ребенку сейчас четырнадцать, пятнадцать месяцев — может, лапочка как раз учится ходить!

Шафто всегда становится не по себе, когда железные бабы вроде Джульеты начинают умиляться и сюсюкать. Поначалу он думал, что она его так отшивает. Дочь контрабандиста, партизанка, интеллектуалка и атеистка — да что ей до какой-то манильской девушки? Окстись, мать! Война кругом!

Потом он находит более правдоподобное объяснение: Джульета беременна.

День начинается с рева корабельной сирены в Норрсбрукском порту. Городок — россыпь аккуратных белых домиков на скале, которая круто обрывается в Ботнический залив, образуя южный берег обрамленного пристанями фьорда. Полгородка выбежало на улицы и в тревожном свете розовато-желтой зари увидело, что девственность фьорда нарушил неумолимый стальной фаллос. И не просто, а со спирохетами: несколько десятков людей в черной форме выстроились наверху аккуратно, как леерные стойки. Когда отзвуки сирены затихают в каменных стенах фьорда, становится слышно, что спирохеты поют: горланят разухабистую немецкую песню, которую Шафто последний раз слышал в Бискайском заливе во время атаки на конвой.

Еще два человека в Норрсбруке должны узнать мотивчик. Шафто идет к Еноху Рооту в церковный подвал, но никого не застает; постель и лампа простыли. Может, местное отделение Societas Eruditorum проводит заседание на рассвете, а может, Енох нашел постель потеплее. Но старый верный Гюнтер Бишоф на месте: высунулся в окошко своей мансарды, смотрит в цейсовский бинокль на незнакомый корабль.

Шведы с минуту стоят, скрестив руки на груди и разглядывая непонятное явление природы, потом разом решают, что ничего не видели. Они поворачиваются спиной к гавани, возвращаются по домам, начинают варить кофе. Нейтралитет — состояние не менее странное, чем война, и точно так же требует неприятных уступок. В отличие от большинства европейцев шведы могут не беспокоиться, что немцы захватят их город и потопят рыбачий флот. С другой стороны, немецкое судно нарушило их суверенитет, и, по-хорошему, надо хвататься за вилы и кремневые ружья. С третьей стороны, корабль, вполне вероятно, сделан из шведской стали.

Шафто не сразу узнает подводную лодку, уж очень форма нехарактерная. Обычная подлодка выглядит как надводный корабль, только длиннее и уже. У него есть V-образный корпус и плоская палуба, утыканная орудиями, а на ней — боевая рубка, из которой торчит всякая ерунда: зенитки, антенны, стойки, страховочные тросы, орудийные щиты. Фрицы бы туда часы с кукушкой поставили, если бы нашлось место. Когда обычная подлодка рассекает воду, из дизелей валит густой черный дым.

Эта похожа на торпеду длиной с футбольное поле. Вместо боевой рубки — неприметный обтекаемый горб. Ни орудий, ни антенн, ни часов с кукушкой — все гладкое, как окатыш. Нет ни шума от дизелей, ни дыма — только немного пара. Похоже, у этой хреновины вообще нет дизелей. Она только ровно гудит, как «мессершмитт» Анжело.

Шафто ловит Бишофа на выходе из гостиницы — тот тащит вещмешок размером с убитого моржа. Бишоф задыхается от натуги, а может быть, от волнения.

— Это она, — хрипит он таким тоном, будто разговаривает сам с собой. Однако судя по тому, что слова английские, обращается он к Бобби. — Ракета.

— Ракета?

— Работает на ракетном топливе, восьмидесятипятипроцентной перекиси водорода. Не надо перезаряжать verdammt[58] аккумуляторы. Двадцать восемь узлов — под водой! Красотуля моя! — Он сюсюкает, как Джульета.

— Помочь что-нибудь отнести?

— Рундук… наверху.

Шафто взбегает по узкой лестнице и видит комнату Бишофа совершенно пустой. На столе, придавленная стопкой золотых монет, благодарственная записка хозяевам. Посреди комнаты, как детский гробик, стоит черный рундук. Из открытого окна доносятся ликующие возгласы.

Бишоф с вещмешком идет по пирсу. Подводники на ракете его заметили и спускают шлюпку. Она мчит к пирсу, как гоночная лодка.

Шафто взваливает рундук на плечо и трусит по лестнице. Сразу вспоминаются погрузки на корабль, из которых и должна состоять жизнь морского пехотинца. Шафто, давно не выходившего в море, на миг охватывает знакомое чувство. Это то, да не то: настоящее волнение сборов куда сильнее.

Следы Бишофа на тонком снегу ведут вдоль мощеной улочки на пирс. Трое в черном вылезают из шлюпки, поднимаются по ступеням на пирс и козыряют Бишофу; с двумя он обнимается. В розовом свете зари Шафто узнает подводников из старой команды Гюнтера. Третий выше, старше, худее, мрачнее, лучше одет и плотнее увешан орденами. Короче, больше похож на фашиста.

Шафто не верит себе. Только что он помогал старому другу Гюнтеру — пацифистски настроенному отставнику, пописывающему мемуары. А выходит, что он пособничает врагу. Что бы о нем подумали другие морпехи?

Ах да. Чуть не забыл. На самом деле он участвует в заговоре, который они с Бишофом, Руди фон Хакльгебером и Енохом Роотом составили в подвале под церковью. Бобби резко останавливается и шваркает рундук посреди пирса. Фашист, услышав грохот, поднимает голубые глаза на Шафто. Тот готов ответить презрительным взглядом.

Бишоф это замечает. Он поворачивается к Шафто и что-то весело кричит по-шведски. Шафто хватает ума отвести взгляд от мрачного немца и с улыбкой кивнуть Бишофу. На хрена такой заговор, если из-за него и подраться нельзя?

Еще два подводника поднялись по ступеням, чтобы забрать вещи Бишофа. Один идет по пирсу за рундуком. Они с Шафто узнают друг друга одновременно. Черт! Парень удивлен, увидев здесь Шафто, но не то чтобы огорчен. Тут ему приходит в голову какая-то мысль; он застывает и в ужасе косит глазом на высокого фашиста. Гадство! Шафто поворачивается спиной, как будто собрался назад в город.

— Енс! Енс! — орет Бишоф и добавляет что-то по-шведски. Шафто продолжает идти. Бишоф бежит вдогонку и с последним: «ЕНС!» обнимает его за плечи. Потом шепотом, по-английски: — У тебя есть адрес моей семьи. Если не встретимся в Маниле, постараемся связаться после войны.

Он начинает колотить Шафто по спине, вынимает из кармана бумажные деньги, сует ему в руку.

— Кой хрен, конечно, мы там встретимся, — говорит Шафто. — А эта херня зачем?

— Я даю на чай милому шведскому пареньку, который помог мне нести багаж, — говорит Бишоф.

Шафто цыкает зубом и кривится. Конспирация ему не по душе. В голову приходят несколько вопросов, среди них: «Чем эта большая торпеда на ракетном топливе безопаснее твоей прежней лодки?», но говорит он:

— Ладно, счастливо.

— Удачи тебе, друг мой. А это — чтобы не забывал заглядывать на почту. — Бишоф щиплет приятеля за плечо так, чтобы синяк остался дня на три, поворачивается и идет к соленой воде.

Шафто идет к снегу и деревьям, завидуя. Когда через пятнадцать минут он оглядывается на гавань, лодки уже нет. Внезапно город становится таким же холодным, пустынным, затерянным на краю света, как и на самом деле.

Письма он получает до востребования на Норрсбрукской почте. Когда два часа спустя она открывается, Шафто уже ждет на пороге, дыша паром, что твой двигатель на ракетном топливе. Он забирает письмо от родных из Висконсина и большой конверт, отправленный вчера из Норрсбрука, без обратного адреса, но подписанный рукой Гюнтера Бишофа.

В конверте — бумаги касательно новой подводной лодки, в том числе несколько писем, подписанных Самим Главным. Шафто успел немножко набраться немецких слов, но все равно почти ничего не понимает. Много цифр и каких-то явно технических описаний.

Вот они — бесценные разведданные. Шафто старательно убирает бумаги, запихивает конверт в штаны и направляется к жилищу Кивистиков.

Идти долго, холодно, сыро. Есть время обдумать свое положение. Он застрял на нейтральной территории, за полмира от того места, где хочет быть. Разлучен с Корпусом. Вляпался в непонятный заговор.

По большому счету он уже несколько месяцев в самоволке. Однако, если явиться в американское посольство в Стокгольме с этими документами, его простят. Значит, в конверте — билет на родину. А «родина» — очень, очень большая; она, в частности, включает Гавайи, откуда до Манилы ближе, чем от Норрсбрука, Швеция.

Отто только что вернулся из Финляндии, его суденышко покачивается у дощатого причала. Шафто знает: оно до сих нагружено тем, что там сейчас финны дают за кофе и пули. Сам Отто сидит в доме, с красными от недосыпа глазами, и, ясно дело, глушит кофе в беспросветной тоске.

— Где Джульета? — спрашивает Шафто. Он уже боится, не вернулась ли она в Финляндию.

Каждый раз Отто возвращается с другой стороны Ботнического залива все более мрачным. Сегодня он мрачнее обычного.

— Видел это чудище? — говорит он, качая головой. Только закоренелый финн способен вложить в голос столько изумления, отвращения и тоски. — Немцы сраные!

— Я думал, они защищают вас от русских.

Отто долго, раскатисто хохочет.

— Zdrastuytchye, tovarishch! — говорит он наконец.

— Чего-чего?

— Это значит «здравствуйте, товарищ» по-русски, — объясняет Отто. — Тренируюсь.

— Лучше бы ты учил Клятву на верность Соединенным Штатам Америки, — говорит Шафто. — Думаю, покончив с немцами, мы засучим рукава и отбросим иванов обратно в Сибирь.

Отто снова смеется. В наивности, даже такой чрезмерной, есть что-то трогательное.

— Я закопал немецкую воздушную турбину в Финляндии, — говорит он. — Продам русским или американцам, кто первым туда доберется.

— Где Джульета? — спрашивает Шафто. Кстати о наивности.

— В городе, — отвечает Отто. — Делает покупки.

— Значит, у вас появились деньги?

Отто зеленеет. Завтра день выплаты.

Тогда Шафто сядет на автобус до Стокгольма.

Шафто усаживается напротив Отто. Они некоторое время пьют кофе и говорят о погоде, контрабанде, сравнительных достоинствах различных видов автоматического вооружения. На самом деле речь о том, получит ли Шафто деньги, и если да, то сколько.

Наконец Отто осторожно обещает расплатиться, если Джульета не потратит все на «покупки» и если Шафто разгрузит кеч.

Так что Бобби Шафто до конца дня таскает из трюма на причал, а оттуда в дом советские минометы, ржавые банки с икрой, кирпичи черного китайского чая, произведения саамского народного искусства, пару икон, ящик настоянного на сосновых иголках финского шнапса, круги несъедобной колбасы и тюки со шкурками.

Тем временем Отто уходит в город. Темнеет, его все нет. Шафто укладывается в доме на боковую, четыре часа ворочается, минут десять дремлет и просыпается от стука в дверь.

Он подходит к двери на четвереньках, вытаскивает из тайника «суоми», отползает в дальний конец дома и бесшумно выскальзывает через люк в полу. Камни обледенели, но босые ступни не скользят, так что он легко может обойти с тыла и посмотреть, кто там ломится.

Это Енох Роот, пропадавший всю последнюю неделю.

— Привет! — говорит Шафто.

— Бобби! — Роот оборачивается на голос. — Так ты уже знаешь?

— О чем?

— Что мы в опасности.

— Не-а, — отвечает Шафто. — Просто я всегда так открываю дверь.

Они заходят в дом. Роот отказывается включать свет и все время смотрит в окно, как будто кого-то ждет. От него слегка пахнет Джульетиными духами — Отто привез их из Финляндии двадцативедерную бочку.

Шафто почему-то не удивлен. Он начинает варить кофе.

— Возникла очень сложная ситуация, — говорит Роот.

— Вижу.

Роот изумлен. Он оторопело смотрит на Шафто, глаза его тупо блестят в лунном свете. Будь ты хоть семи пядей во лбу, когда замешана женщина, становишься дурак дураком.

— И ты тащился в такую даль, чтобы рассказать, что спишь с Джульетой?

— Нет, нет, нет, нет! — Роот на мгновение замирает, морщит лоб. — То есть да. Я собирался тебе сказать. Но это только первая часть гораздо более запутанного дела. — Он встает, прячет руки в карманы и снова проходит по избушке, выглядывая в окна. — У тебя есть еще такие финские автоматы?

— В ящике слева, — говорит Шафто. — А что? Будем стреляться?

— Может быть. Нет, не мы с тобой! Могут нагрянуть гости.

— Легавые?

— Хуже.

— Финны?

(У Отто есть конкуренты.)

— Хуже.

— Так кто тогда? — Шафто не может вообразить никого хуже.

— Немцы. Немцы.

— Ой, бля! — возмущенно орет Шафто. — Как ты можешь говорить, будто они хуже финнов?

Роот обескуражен.

— Если ты хочешь сказать, что один отдельно взятый финн хуже одного немца, я с тобой соглашусь. Однако у немцев есть малоприятное свойство: они обычно связаны с миллионами других немцев.

— Согласен, — говорит Шафто.

Роот откидывает крышку ящика, вытаскивает пистолет, проверяет патронник, направляет дуло на луну, смотрит в него, как в подзорную трубу.

— Так или иначе, немцы собрались тебя убить.

— За что?

— За то, что ты слишком много знаешь.

— В смысле, про Гюнтера и его новую подлодку?

— Да.

— А ты-то откуда узнал? Это как-то связано с тем, что ты спишь с Джульетой? — продолжает Шафто. Он не столько зол, сколько утомлен. Вся эта Швеция сидит у него в печенках. Ему надо на Филиппины. Все, что не приближает к Филиппинам, — досадная помеха.

— Да. — Роот тяжело вздыхает. — Джульета очень хорошо к тебе относится, но когда она увидела фотографию твоей девушки…

— Да чихала она и на тебя, и на меня. Просто хочет иметь все плюсы того, что она финка, и никаких минусов.

— А какие минусы?

— Необходимость жить в Финляндии, — говорит Шафто. — Ей надо выскочить за кого-нибудь с хорошим паспортом. За американца или британца. Не давала же она Гюнтеру.

Роот смущается.

— Ладно, может, и давала, — вздыхает Шафто. — Черт!

Роот вытащил из другого ящика сменный магазин и сообразил, как вставить его в «суоми».

— Ты, наверное, знаешь, что у немцев есть негласная договоренность со шведами.

— Что значит «негласная»?

— Давай просто скажем, что у них есть договоренность.

— Шведы нейтральны, но позволяют фрицам у себя хозяйничать.

— Да. Отто приходится в каждом рейсе иметь дело с немцами, и в Финляндии, и в Швеции, и с их кораблями в море.

— Можешь мне не рассказывать, что долбаные фрицы повсюду.

— Ну так вот, если коротко, немцы нажали на Отто, чтобы он тебя выдал.

— И он что?

— Выдал. Но…

— Отлично. Продолжай, я слушаю. — Шафто начинает подниматься по лестнице на чердак.

— Но потом он об этом пожалел. Думаю, можно сказать, что он раскаялся.

— Слышу настоящего священника, — бормочет Шафто. Он уже на чердаке, на четвереньках ползет по балкам. Останавливается, щелкает зажигалкой. Большую часть света поглощает зеленый деревянный ящик. На грубых крашеных досках — написанные по трафарету русские буквы.

Снизу доносится голос Роота:

— Он пришел туда, где… м-м… были мы с Джульетой.

И ясно чем занимались.

— Дай ломик, — кричит Шафто. — В ящике с инструментами, под столом.

Через мгновение в люк, как голова кобры из корзины, высовывается лом. Шафто берет его и начинает курочить ящик.

— Отто разрывается на части. Он должен был это сделать, потому что иначе немцы прикрыли бы его лавочку. Но он тебя уважает. Поэтому пришел к нам и рассказал все Джульете. Она поняла.

— Поняла?!

— И в то же время ужаснулась.

— Жутко трогательно.

— Ну, тут Кивистики открыли шнапс и начали обсуждать ситуацию. По-фински.

— Ясно, — говорит Шафто. Дай финнам мрачную моральную дилемму и бутыль шнапса — и можешь забыть о них на сорок восемь часов. — Спасибо, что не побоялся прийти.

— Джульета поймет.

— Я не об этом.

— Думаю, Отто мне тоже ничего не сделает.

— Нет, я о…

— А! — восклицает Роот. — Нет, я должен был рано или поздно рассказать тебе про Джульету.

— Да нет же, черт! Я про немцев!

— А. Ну, я почти про них не думал, пока уже почти сюда не дошел. Это не столько храбрость, сколько недальновидность.

У Шафто с дальновидностью все в порядке.

— Держи. — Он спускает в люк тяжелую стальную трубу длиной в несколько футов и толщиной в жестянку из-под кофе. — Тяжелый, — добавляет он, когда Роот приседает под весом трубы.

— Это что?

— Советский стодвадцатимиллиметровый миномет.

— А. — Роот в молчании опускает трубу на стол. Когда он продолжает, голос у него звучит иначе: — Не знал, что у Отто такие есть.

— Радиус поражения — шестьдесят футов. — Шафто вытаскивает из ящика снаряды и начинает складывать их рядом с люком. — А может, метров, не помню.

Снаряды похожи на толстые мячи для регби с хвостовыми плавниками.

— Футы, метры… разница существенная, — говорит Роот.

— Мы должны вернуться в Норрсбрук и позаботиться о Джульете.

— В каком смысле? — с опаской спрашивает Роот.

— Жениться на ней.

— Что?!

— Кто-то из нас должен на ней жениться, и поскорее. Не знаю, как тебе, а мне она нравится. Не дело, чтобы она до конца жизни сосала русским под дулом автомата, — говорит Шафто. — Кроме того, она может быть беременна от кого-то из нас. От тебя, от меня или от Гюнтера.

— Мы, заговорщики, обязаны заботиться о нашем потомстве, — кивает Роот. — Давай учредим для них трастовый фонд в Лондоне.

— Денег хватит, — соглашается Шафто. — Но я не могу на ней жениться, потому что меня ждет Глория.

— Руди не годится, — говорит Роот.

— Потому что он пидор?

— Нет, они запросто женятся на женщинах, — разъясняет Роот. — Он не годится, потому что он немец, а что она будет делать с немецким паспортом?

— Да, это не выход, — соглашается Шафто.

— Остаюсь я, — говорит Роот. — Я на ней женюсь, и у нее будет британский паспорт, самый лучший в мире.

— М-м… А как насчет твоих монашеских обетов, или как это называется?

— Я должен хранить целомудрие…

— Однако не хранишь… — напоминает Шафто.

— Божье прощение безгранично, — парирует Роот. — Как я сказал, мне следует хранить целомудрие, но это не значит, что я не могу жениться. Главное, не вступать в телесную близость.

— Тогда брак недействителен!

— О том, что мы не вступим в телесную близость, будем знать только я и Джульета.

— И Бог.

— Бог не выписывает паспортов.

— А церковь? Тебя вышибут.

— Может, я заслужил.

— Давай разберемся, — говорит Шафто. — Когда ты спал с Джульетой, ты говорил, что не спишь, и мог оставаться священником. Теперь ты намерен жениться на ней и не спать, а уверять, будто спишь.

— Ты хочешь сказать, что мои отношения с Церковью очень сложны. Я это знаю, Бобби.

— Тогда пошли, — говорит Шафто.

Они вытаскивают миномет и ящик с минами на берег, где можно укрыться за каменной подпорной стенкой высотой добрых пять футов. Однако за шумом прибоя ничего не слышно, поэтому Роот прячется за деревьями у дороги, оставив Шафто возиться с советским минометом.

Возиться особенно нечего. Неграмотный обмороженный на обе руки колхозник соберет эту штуковину за десять минут. За пятнадцать, если всю прошлую ночь отмечал успешное выполнение пятилетнего плана бутылью табуретовки.

Шафто смотрит инструкции. Не важно, что они напечатаны в России, все равно расчет на неграмотного. Нарисованы несколько парабол, которые опираются одним концом на миномет, другим — на взрывающихся немцев. Поручите советскому инженеру сконструировать туфли, и получите что-то вроде коробок для обуви; поручите ему сделать из чего убивать немцев, и он превратится в Томаса, его мать, Эдисона. Шафто оглядывает местность, выбирает, куда стрелять, потом идет и промеряет расстояние шагами, считая шаг за метр.

Он возвращается, поправляет наклон ствола, и тут через стену, чуть не сбивая его с ног, прыгает кто-то большой. Енох Роот запыхался.

— Немцы, — говорит он. — Приближаются по дороге.

— Откуда ты знаешь, что это немцы? Может, Отто.

— Моторы по звуку похожи на дизельные. Немцы любят дизели.

— Сколько моторов?

— Кажется, два.

Как в аптеке! Из леса выползают два больших черных «мерседеса», словно две дурацкие мысли из затуманенных мозгов зеленого лейтенантика. Фары выключены. Машины останавливаются и замирают, потом дверцы открываются и наружу высыпают немцы. Некоторые в черных кожаных пальто. Некоторые с теми зашибенными автоматами, которые составляют фирменный знак немецкой пехоты, на зависть англичанам и янки, которые вынуждены обходиться первобытными охотничьими винтовками.

Впрочем, сейчас это не важно. Фашисты здесь. Работа Бобби Шафто и, в меньшей степени, Еноха Роота — их уничтожить. И не просто работа, а моральный долг, потому что они — живое воплощение сатаны, публично афиширующее свою гнусность. Это тот мир и та ситуация, к которым Бобби Шафто, как и многие другие люди, отлично приспособлен. Он берет мину из коробки, вставляет ее в дуло советского миномета и зажимает уши.

Миномет кашляет, как литавра. Немцы поворачиваются на звук. Монокль офицера вспыхивает в лунном свете. Всего из машин вышли восемь немцев. Из них трое — опытные бойцы, через микросекунду они уже на животе. Офицеры продолжают стоять, как и двое в штатском, которые тут же принимаются палить из автоматов. Шафто если и поражен, то исключительно их глупостью. Пули пролетают у них с Енохом над головой и не успевают упасть в Ботнический залив, как взрывается минометная мина.

Шафто выглядывает из-за стены. Как он примерно и ожидал, стоявших оторвало от земли и размазало по «мерседесам» шквалом осколков. Но двое — старые бойцы — ползут по-пластунски к избушке Отто, надеясь укрыться за толстыми бревенчатыми стенами. Третий палит из автомата, хотя их с Енохом не видит.

За пригорком ползущих немцев не видно. Шафто наудачу выпускает еще две мины. Слышно, как рывком открывается дверь.

Поскольку в доме всего одна комната, сейчас очень кстати пришлись бы гранаты. Однако у Шафто их нет, к тому же он не хочет разнести к чертовой бабушке весь дом.

— Займись вон тем фрицем, — говорит он Рооту и направляется вдоль берега, прижимаясь к стене на случай, если немцы смотрят из окон.

Когда он почти на месте, немцы выбивают стекла и начинают палить по Рооту. Шафто вползает под дом, открывает люк и вылезает посреди комнаты. Немцы стоят к нему спиной. Он дает очередь из «суоми», а когда немцы перестают двигаться, вытаскивает трупы в люк и бросает на берегу, чтобы в доме не натекло кровищи. Их унесет следующим приливом и, если повезет, выбросит на берег фатерлянда недельки так через две.

Теперь все тихо, как и должно быть в уединенной избушке у моря. Впрочем, это ничего не значит. Шафто аккуратно отходит к лесу и из-за деревьев обозревает зону боевых действий. Оставшийся немец все еще ползет по-пластунски, пытаясь разобраться, что происходит. Шафто его убивает. Потом спускается к берегу и находит Еноха Роота на песке, в крови. Пуля попала точно под ключицу; крови много, она течет у Еноха из раны и горлом при выдохе.

— Я чувствую, что умираю, — говорит он.

— Отлично, — отвечает Шафто. — Значит, ты скорее всего не умрешь.

Один из «мерседесов» в рабочем состоянии, хотя осколки проделали в нем несколько дыр и одна шина спущена. Шафто находит домкрат, снимает колесо с другого «мерседеса», втаскивает Роота внутрь и укладывает на заднее сиденье. Жмет в Норрсбрук. «Мерседес» — классный автомобиль, хочется ехать на нем через Финляндию, Россию, Сибирь, Китай — может быть, перехватить в Шанхае порцию суси, — через Сиам и Малайю, оттуда на джонке «морских цыган» до Манилы, найти Глорию и…

Эротические мечтания прерывает Енох Роот. Булькая кровью, он просит:

— Езжай в церковь.

— Знаешь, падре, сейчас не время наставлять меня на путь истинный. Расслабься.

— Нет, едем сейчас. Отвези меня.

— Чтобы ты мог примириться с Богом? Ну уж нет, преподобный, ты не умрешь. Я отвезу тебя к доктору. В церковь успеешь в другой раз.

Роот впадает в беспамятство, что-то бормочет про сигары.

Шафто не обращает внимания на его бред, гонит машину, въезжает в Норрсбрук, будит врача. Потом находит Отто с Джульетой и ведет их в больничку. Потом идет в церковь и будит священника.

Когда он возвращается в больничку, Рудольф фон Хакльгебер спорит с врачом. Руди (по-видимому, от имени Роота, который почти не может говорить) требует, чтобы их с Джульетой повенчали прямо сейчас, на случай, если Енох умрет на операционном столе. Шафто потрясен тяжелым состоянием пациента, однако, памятуя недавний разговор, встает на сторону Руди: сначала венчание, потом операция.

Отто извлекает кольцо с бриллиантом буквально из задницы: он носит ценные вещи в полированной металлической трубочке, засунутой в прямую кишку. Шафто, в роли шафера, неуверенно берет кольцо, еще теплое после Отто. Роот слишком слаб, чтобы надеть кольцо на палец Джульете, и Руди направляет его руки. В роли подружки выступает медсестра. Джульета и Енох сочетаются священными узами брака. Роот произносит предписанные слова по одному, часто останавливаясь, чтобы откашлять кровь в стальную кювету. У Шафто сдавливает горло, он шмыгает носом.

Доктор дает Рооту эфир, вскрывает ему грудную клетку, начинает исправлять неполадки. Военно-полевая хирургия — не его специальность. Он делает несколько ошибок и вообще много суетится. Начинается кровотечение из крупной артерии; Шафто и доктор должны выйти на улицу и просить шведов сдать кровь. Руди нигде не видно. Шафто подозревает, что он смылся. Однако внезапно он появляется с древней кубинской коробкой из-под сигар, сплошь исписанной испанскими словами.

Когда Енох Роот умирает, с ним рядом только Рудольф фон Хакльгебер, Бобби Шафто и врач-швед.

Доктор смотрит на часы и выходит из комнаты.

Руди закрывает Еноху глаза и, держа руку на лице покойного падре, смотрит на Шафто.

— Иди, — говорит он, — и проследи, чтобы доктор заполнил свидетельство о смерти.

На войне часто бывает, что друг умирает, а ты должен возвращаться в бой, а нюни оставить на потом.

— Хорошо, — говорит Шафто и выходит из комнаты.

Доктор сидит в своем кабинетике, увешанном немецкими дипломами. В левом углу болтается скелет. В правом стоит навытяжку Бобби Шафто. Они со скелетом берут азимут на доктора, пока тот вписывает дату и время смерти Еноха Роота.

Доктор заканчивает писать, откидывается на стуле и трет глаза.

— Можно угостить вас чашечкой кофе? — спрашивает Бобби Шафто.

— Спасибо, — отвечает доктор.

Молодая и ее отец осоловело прикорнули в приемном покое. Шафто предлагает их тоже угостить кофе. Оставив Руди в одиночестве бдеть над телом мертвого друга и товарища по заговору, они выходят на главную улицу Норрсбрука. Шведы потихоньку просыпаются и тоже выходят из домов. Они выглядят в точности как американцы со Среднего Запада — для Шафто всякий раз неожиданность, что они не говорят по-английски.

Доктор идет в ратушу оставить свидетельство о смерти. Отто и Джульета заходят в кафе. Шафто остается на улице и смотрит назад. Через минуту-две Руди выглядывает в дверь докторского дома, осматривается по сторонам. Исчезает на мгновение, потом появляется вместе с другим человеком. Тот с головой укутан одеялом. Они садятся в «мерседес», человек в одеяле ложится на заднее сиденье, Руди садится за руль и едет к своему дому.

Шафто идет пить кофе с финнами.

— Сегодня я сяду в этот чертов «мерседес» и буду гнать в Стокгольм, как из пекла, — говорит Шафто. Финны этого не оценят, но «пекло» он ввернул сознательно. Вдруг до него доходит, почему он с самого Гуадалканала считал себя мертвым. — Ладно. Желаю приятной морской прогулки.

— Какой прогулки? — невинно переспрашивает Отто.

— Я выдал вас немцам, как вы меня, — врет Шафто.

— Сволочь! — орет Джульета.

Шафто обрывает ее:

— Ты получила, что хотела, и даже больше. Британский паспорт… — он выглядывает в окно и видит выходящего из ратуши доктора, — …и вдовью пенсию на Еноха Роота. Потом, может, будут еще деньги. Что до тебя, Отто, твоя лавочка накрылась. Советую драть когти.

— Куда? Ты бы хоть на карту взглянул.

Отто настолько ошеломлен, что даже не злится, но за этим, надо полагать, дело не станет.

— Пошевели извилиной, — говорит Шафто. — Придумай, как провести свое корыто в Англию.

Что ни говори про Отто, трудные задачи ему по душе.

— Я могу пройти Гёта-каналом из Стокгольма в Гётеборг — там немцев нет, — а это уже почти Норвегия. Но в Норвегии-то немцы! Даже если я пройду Скагеррак, как прикажешь пересекать Северное море? Зимой? Во время войны?

— Если это тебя утешит, из Англии ты пойдешь в Манилу.

— Куда?

— Англия сразу показалась близкой?

— Я тебе что, богатый яхтсмен, чтобы путешествовать вокруг света для своего удовольствия?

— Ты — нет, а Руди фон Хакльгебер — да. У него есть деньги и связи. Ему обещали шикарную яхту, по сравнению с которой твой кеч — просто задрипанная шлюпка, — говорит Шафто. — Короче, Отто, кончай скулить, достань из задницы еще брильянтов и двигай. Это лучше, чем угодить в гестапо. — Шафто встает и дружески ударяет Отто по плечу, что тому вовсе не нравится. — До встречи в Маниле.

Входит доктор. Бобби Шафто кладет на стол деньги. Смотрит Джульете в глаза.

— Ну, мне пора, — говорит он. — Глория ждет.

Джульета кивает. Так что по крайней мере в глазах одной финской девушки Шафто не такое уж говно. Он нагибается, смачно целует ее, кивает изумленному доктору и выходит.

Уотерхауз прогрызался сквозь экзотические японские шифрсистемы со скоростью примерно одна в неделю, но после встречи с Мэри Смит в гостиной миссис Мактиг его производительность упала практически до нуля. Точнее, стала отрицательной, потому что иногда он смотрит в утреннюю газету и вместо открытого текста видит белиберду, из которой невозможно извлечь никакой осмысленной информации.

Несмотря на их разногласия — машина ли Тьюринга человеческий мозг? — надо признать, что Алан без труда написал бы последовательность команд, моделирующих умственную деятельность Лоуренса Притчарда Уотерхауза.

Уотерхауз стремится к счастью. Он достигает счастья, взламывая японские шифры или играя на органе. Однако с органами напряженка, и сейчас уровень его счастья целиком зависит от взлома шифров.

Он не может взламывать шифры (т. е. не способен достичь счастья), кроме как в ясном уме. Обозначим ясность ума как C_m, которая нормируется так, чтобы всегда выполнялось соотношение:

где C_m = 0 — полное помрачение рассудка, а C_m = 1 — божественная ясность, недостижимое состояние безграничного разума. Если число сообщений, расшифрованных Уотерхаузом за конкретный день, обозначить как N_decrypts’, то зависимость C_m от этой величины будет выглядеть примерно так:

Ясность ума (C_m) зависит от множества переменных. Главную из них, сексуальный голод, можно обозначить как σ, по очевидной анатомической аналогии, которую Уотерхауз на данной стадии своего эмоционального развития находит забавной.

Сексуальный голод начинается с нуля при t = t₀ (сразу после эякуляции) и растет как линейная функция времени

σ ∞ (t — t₀)

Единственный способ снова свести его к нулю — организовать новое семяизвержение.

Существует пороговое значения σ_c, такое, что при σ > σ_c, Уотерхауз не способен ни на чем сосредоточиться, или, приблизительно,

То есть, как только σ превышает пороговое значение σ_c, Уотерхауз начисто утрачивает способность взламывать японские шифры. Это означает, что он не может достичь счастья (если, как сейчас, поблизости нет органа).

Обычно σ превышает σ_c через два-три дня после семяизвержения:

Значит, для поддержания душевного здоровья Уотерхаузу необходимо кончать каждые два-три дня. Пока это удается, σ демонстрирует классическое пилообразное поведение, в идеале с пиками около σ_c [см. стр. 544, наверху], закрашенные серым участки отмечают периоды, когда он абсолютно ничего не может сделать для победы над японским милитаризмом.

Вот и вся теоретическая основа. В Перл-Харборе он обнаружил некоторую закономерность, которой поначалу не придал никакого значения. А именно, что семяизвержение в борделе (т. е. осуществленное с участием настоящей человеческой женщины) снижает уровень σ куда значительнее, чем то, которого Уотерхауз достигает, работая руками. Другими словами, уровень сексуального возбуждения после оргазма не всегда равен нулю, как постулировала изложенная выше наивная теория, но соответствует некой величине, зависящей от того, кончил он самостоятельно или с посторонней помощью: σ = σ_self после мастурбации, но σ = σ_other после публичного дома, причем σ_self > σ_other. Это неравенство во многом определило успехи Уотерхауза во взломе японских шифров на станции Гипо, где доступность большого количества публичных домов позволяла ему дольше держаться между оргазмами.

Май 1942: Прелюдия к Мидуэю

Обратите внимание на двенадцатидневный период [см. рис.] 19–20 мая 1942 года с единственным перебоем в производительности. Можно утверждать, что в эти без малого две недели Уотерхауз единолично выиграл битву за Мидуэй.

Если бы он задумался об этом тогда, то обеспокоился, потому что из σ_self > σ_other вытекают неприятные следствия, тем более что значение этих величин по отношению к s&_c непостоянно. Если бы не это неравенство, Уотерхауз мог бы функционировать как вполне самодостаточная и независимая единица. Однако σ_self > σ_other подразумевает, что ясность его ума и, следовательно, его счастье зависят от других людей. Вот подлость!

Наверное, он потому и старался об этом не думать, что уходил от сложностей. Через неделю после встречи с Мэри Смит он понимает, что думать все-таки придется.

Появление Мэри Смит загадочным образом сдвинуло всю систему уравнений. Теперь, когда он кончает, ясность ума не повышается скачкообразно, как ей положено. Он продолжает думать о Мэри. И как прикажете работать на победу?

Он отправляется на поиски борделя в надежде, что старая добрая σ_other его выручит. Здесь есть определенное затруднение. В Перл-Харборе все было просто и ясно. Однако пансион миссис Мактиг расположен в добропорядочном районе; если здесь и есть бордели, это, во всяком случае, стараются скрыть. Так что Уотерхауз спешит в центр, что не просто в городе, где двигатели внутреннего сгорания работают на угле. Более того, миссис Мактиг за ним приглядывает. Она знает его привычки. Если он вернется с работы на четыре часа позже обычного или выйдет вечером, это придется объяснять. И объяснять убедительно, потому что миссис Мактиг взяла Мэри под свое дряблое крыло и способна нашептать ей всякие гадости. Хуже того, объясняться надо будет на людях, за столом, в присутствии кузена Мэри (которого, как выяснилось, зовут Род).

Но, черт возьми, Дулитл бомбил Токио, неужели Уотерхауз не сможет пробраться в бордель?! На подготовку уходит неделя (в течение которой он абсолютно не способен выполнять полезную работу из-за непомерно возросшего уровня σ). В итоге все трудности преодолены.

Становится полегче, но только на уровне сдерживания σ. До недавнего времени больше ничего не требовалось бы. Однако теперь (как осознает Уотерхауз путем долгих раздумий в часы, когда должен был бы взламывать шифры) в системе уравнений, определяющих его поведение, появилась новая переменная; надо будет написать Алану, чтобы тот добавил команды в Уотерхауз-моделирующую машину Тьюринга. Эта новая переменная — F_MSp, или фактор присутствия Мэри Смит.

В простой вселенной F_MSp был бы ортогонален σ, то есть эти две переменные абсолютно не зависели бы одна от другой. Уотерхауз кончал бы по графику, сдерживая уровень σ. Одновременно он старался бы чаще общаться с Мэри Смит, сохраняя F_MSp на возможно более высоком уровне.

Увы! Вселенная не проста. F_MSp и σ мало что не ортогональны, они переплетаются, как инверсионные следы самолетов в ближнем бою. Старая система сдерживания σ больше не работает, а платонические отношения не улучшают F_MSp, а ухудшают. Его жизнь, до сих пор подчинявшаяся более или менее линейным зависимостям, превратилась в дифференциальное уравнение.

Он осознал это после визита в публичный дом. На флоте сходить к девочкам — все равно что поссать в шпигат во время шторма; в худшем случае можно сказать, что при других обстоятельствах это было бы невоспитанно. Так что Уотерхауз ходил к девочкам много лет и ничуть не смущался.

Однако во время первого после знакомства с Мэри похода в публичный дом и после он себе отвратителен. Он видит себя не своими глазами, но глазами Мэри, и Рода, и миссис Мактиг, и других приличных богобоязненных людей, на которых прежде чихать хотел.

Похоже, вторжение F_MSp в уравнение его счастья — только острие клина, и следом в жизнь Лоуренса Притчарда Уотерхауза ворвется еще больше неконтролируемых факторов, прежде всего необходимость общаться с нормальными людьми. Жуткое дело, но он понимает, что готов пойти на танцы.

Танцы устраивает Австралийское добровольческое общество — подробностей Уотерхауз не знает и знать не хочет. Миссис Мактиг, очевидно, считает, что за плату, которую взимает с жильцов, обязана не только кормить-поить их, но и женить, поэтому настойчиво уговаривает ходить на танцы и приглашать девушек. Наконец Род, чтобы отвязаться, говорит, что придет с большой компанией, в которой будет и его кузина Мэри. Род под два с половиной метра, его несложно будет найти в толпе. Если повезет, миниатюрная Мэри окажется где-то рядом.

Так что Уотерхауз идет на танцы, лихорадочно подыскивая слова, с которыми обратится к Мэри. В голову приходят несколько вариантов.

«Знаете ли вы, что японская промышленность способна выпускать лишь сорок бульдозеров в год?» Тогда следующая фраза: «Неудивительно, что на земляных работах они вынуждены использовать рабов».

Или: «В силу конструктивных ограничений, накладываемых конфигурацией антенны, у японских флотских радарных систем есть сзади слепое пятно — к ним желательно приближаться точно с кормы».

Или: «Шифры, которыми пользуются низовые подразделения японской армии, на самом деле труднее взломать, чем шифры командования. Ну разве не забавно?»

Или: «Так вы родом из деревни… вы делаете домашние заготовки? Вам, наверное, интересно будет узнать, что близкие родственники бактерий, из-за которых вздуваются консервы, вызывают газовую гангрену».

Или: «Японские линкоры начали самопроизвольно взрываться, потому что высокоэксплозивные материалы в погребе боеприпасов становятся химически неустойчивы».

Или: «Доктор Алан Тьюринг из Кембриджа утверждает, что душа — это выдумка, и все, определяющее нас как людей, можно свести к ряду механических операций».

И так далее в том же духе. Пока он не нашел ничего такого, чтобы гарантированно сразило бы Мэри наповал. Более того, у него нет ни малейшего представления, как себя вести. У него всегда так было с женщинами, вот почему он ни разу не завел девушки.

Но сегодня все иначе. Это жест отчаяния.

Что сказать про танцы? Большое помещение. Мужчины в форме и по большей части выглядят незаслуженно хорошо. Много лучше, чем Уотерхауз. Женщины в платьях и с прическами. Губная помада, жемчуг, биг-бэнд, белые перчатки, мордобой, кто-то исподтишка целуется, кто-то украдкой блюет. Уотерхауз опаздывает — снова проблема транспортировки. Весь бензин ушел на то, чтобы большие бомбардировщики осыпали японцев взрывчатыми веществами. Перевезти комок плоти по фамилии Уотерхауз через Брисбен, чтобы он попытался лишить невинности девушку, — последняя задача в списке. Ему приходится долго идти в жестких кожаных ботинках, которые по пути несколько утрачивают свой блеск. К концу дороги он окончательно убежден, что они годятся единственно для остановки артериального кровотечения из ран, ими же причиненных.

Ближе к концу вечера он замечает Рода. После нескольких танцев (поскольку у того нет отбоя от партнерш) Род наконец направляется в угол, где все друг друга знают, все веселятся и вообще прекрасно обходятся без Уотерхауза.

Наконец он различает шею Мэри Смит, которая сквозь тридцать ярдов густого табачного дыма выглядит такой же невыразимо желанной, что и в гостиной миссис Мактиг. Уотерхауз берет курс на нее, как морской пехотинец — на японский дот, перед которым и сложит голову. Интересно, награждают посмертно геройски павших на танцах?

Он все еще в нескольких шагах, бредет, как в угаре, к белой колонне шеи, когда внезапно музыка стихает и до слуха доносятся голоса Мэри и ее друзей. Они весело болтают, но не по-английски.

Наконец Уотерхауз разбирает выговор. Более того, он разгадывает загадку писем, приходивших в пансион миссис Мактиг и адресованных кому-то по фамилии сСмндд.

Все ясно! Мэри и Род — йглмиане! И фамилия их не Смит — просто звучит похоже на Смит. Их фамилия — сСмндд. Род вырос в Манчестере — вероятно, в каком-то йглмском гетто, — а Мэри происходит из той ветки семьи, которую пару поколений назад выслали в Большую Песчаную Пустыню за нелады с законом (надо думать, мятеж).

Вот пусть Тьюринг такое объяснит! Поскольку это доказывает, что есть Бог и, более того, что Он — личный друг и помощник Лоуренса Притчарда Уотерхауза. Вопрос первой фразы решен идеально, как теорема. Q.E.D., крошка. Уотерхауз уверенно шагает вперед, жертвуя хищным ботинкам еще квадратный сантиметр кожи. Как удается восстановить много позже, при этом он встает между Мэри и парнем, с которым та пришла на танцы, и, может быть, толкает того под локоть, так что парень проливает пиво. Все смолкают. Уотерхауз открывает рот и произносит:

— Гкснн бхлдх сйрд м!

— Эй, приятель! — говорит парень, с которым Мэри пришла на танцы.

Уотерхауз поворачивается на голос. Дурацкая ухмылка на его лице представляет собой вполне подходящую мишень, и парень безошибочно попадает в нее кулаком. У Лоуренса мгновенно немеет нижняя часть головы, рот наполняется теплой, питательной на вкус жидкостью. Бетонный пол взлетает, крутясь, как подброшенная монета, и отскакивает от его виска. Все четыре конечности Уотерхауза прижаты к полу весом его торса.

Какое-то оживление происходит в далекой плоскости человеческих голов, на высоте пяти-шести футов от пола, где обычно и протекает нормальное общение. Парня, который стоял с Мэри, оттаскивает в сторону кто-то сильный — под таким углом трудно различать лица, но вполне вероятно, что это Род. Он кричит на йглмском. Вообще все кричат на йглмском, даже те, кто говорит по-английски, потому что у Лоуренса травматическое расстройство центров распознавания речи. Лучше оставить все эти изыски на потом и заняться более насущным филогенезом: например, замечательно было бы снова стать позвоночным. После этого, возможно, удастся в отдаленной перспективе перейти к прямохождению.

Тощий йглмско-австралийский парень в форме военного летчика подходит и тянет его за правый передний плавник, рывком втаскивая Уотерхауза по эволюционной лестнице — не для того чтобы помочь, но чтобы получше разглядеть лицо. Летчик кричит (потому что музыка заиграла снова):

— Где ты научился так говорить?

Уотерхауз не знает, с чего начать: упаси Бог снова обидеть этих людей. Однако слов и не требуется. Летчик кривится от омерзения, как будто у Лоуренса из глотки лезет двухметровый солитер.

— На Внешнем Йглме? — спрашивает он.

Уотерхауз кивает. Изумленные и потрясенные лица застывают каменными масками. Ну конечно! Они с Внутреннего Йглма! Жителей этого острова постоянно притесняют; у них и музыка самая лучшая, и люди самые интересные, однако их постоянно шлют на Барбадос рубить сахарный тростник, или в Тасманию гонять овец, или… ну, скажем, в юго-восточную часть Тихого океана, бегать по джунглям от обвешанных взрывчаткой голодных камикадзе.

Летчик выдавливает улыбку и легонько хлопает Уотерхауза по плечу. Кто-то из присутствующих должен взять на себя неприятную дипломатическую работу и сгладить инцидент. Летчик, с истинным внутренне-йглмским тактом, взял это на себя.

— У нас, — бодро объясняет он, — так говорить невежливо.

— Да? — недоумевает Уотерхауз. — А что я такого сказал?

— Ты сказал, что был на мельнице, чтобы заявить протест по поводу лопнувшего во вторник мешка, и по тону, которым разговаривал мельник, смог заключить, что незамужняя двоюродная бабушка Мэри, пользовавшаяся в юности довольно сомнительной репутацией, подцепила грибок на ногтях.

Долгое молчание. Потом все начинают говорить разом. Наконец сквозь какофонию прорывается женский голос:

— Нет! Нет!

Уотерхауз смотрит в ту сторону: это Мэри.

— Я так поняла, что он вошел в пивную, где хотел предложить себя в качестве крысоморильщика, и что у собаки моей соседки — водобоязнь.

— Он был в исповедальне… священник… грудная жаба… — кричит кто-то из-за ее спины.

Потом все снова говорят разом:

— Пристань… молочная сестра Мэри… проказа… жаловался на шумное сборище!

Сильная рука обнимает Уотерхауза за плечи и разворачивает от спорящих. Обернуться и посмотреть, кто его держит, Лоуренс не может, потому что позвонки снова сместились. Надо думать, это Род благородно взял под свое крыло недотепу-янки. Род вынимает из кармана носовой платок, прикладывает Уотерхаузу к лицу и убирает руку. Платок остается висеть на губе, которая формой сейчас напоминает аэростат заграждения.

Этим доброта Рода не ограничивается. Он приносит Уотерхаузу выпить и находит ему стул.

— Слыхал про навахо? — спрашивает Род.

— А?

— Ваша морская пехота использует в качестве радистов индейцев навахо — они говорят по рации на своем языке и нипы ни хера не понимают.

— А. Да, — говорит Уотерхауз.

— Уинни Черчиллю глянулась эта идейка. Решил, что вооруженным силам Его Величества тоже такое нужно. Навахо у нас нет. Но…

— У вас есть йглмцы, — понимает Уотерхауз.

— Действуют две программы, — говорит Род. — На флоте используют внешних йглмцев. В армии и ВВС — внутренних.

— И как?

— Более или менее. Йглмский язык очень емкий. Ничего общего с английским или кельтским. Ближайшие родственные языки — йнд, на котором говорит одно племя мадагаскарских пигмеев, и алеутский. Но ведь чем емче, тем лучше, верно?

— Несомненно, — соглашается Уотерхауз. — Меньше избыточность, труднее взломать шифр.

— Проблема в том, что язык этот если не совсем мертвый, то уж точно лежит на смертном одре. Понятно?

Уотерхауз кивает.

— Поэтому каждый слышит немного по-своему. Как сейчас. Они услышали твой внешнейглмский акцент и заподозрили оскорбление. Я-то отлично все понял: во вторник ты был на мясном рынке и слышал, будто Мэри быстро идет на поправку и вскоре совсем станет на ноги.

— Я хотел сказать, что она прекрасно выглядит! — возмущается Уотерхауз.

— А! — говорит Род. — Тогда тебе надо было сказать: «Гкснн бхлдх сйрд м!»

— Но я это и сказал!

— Ты спутал среднегортанный с переднегортанным, — разъясняет Род.

— Только честно, — просит Уотерхауз, — можно ли их различить по трескучей рации?

— Нет, — признается Род. — По рации мы говорим только самое основное: «Двигай туда и захвати этот дот, не то я тебе яйца оторву», и все такое.

Вскоре оркестр заканчивает играть. Народ расходится.

— Послушай, — просит Уотерхауз. — Может, передашь Мэри, что я на самом деле хотел сказать?

— Не нужно, — убежденно говорит Род. — Мэри прекрасно разбирается в людях. Мы, йглмцы, очень сильны в невербальном общении.

Уотерхауз с трудом сдерживает ответ «Немудрено», за который, вероятно, снова схлопотал бы по морде. Род пожимает ему руку и уходит. Уотерхауз, блокированный ботинками, ковыляет вслед.

Гото Денго шесть недель лежит на тростниковой койке. Белую москитную сетку над ним колышет ветерок из окна. Во время тайфуна сестры закрывают окно перламутровыми ставнями, но обычно оно распахнуто и днем, и ночью. За окном — склон, превращенный трудами поколений в исполинскую лестницу. Когда встает солнце, рисовые всходы на террасах флюоресцируют; зеленый свет заливает комнату, как отблески пламени. Скрюченные людишки в яркой одежде пересаживают рисовые ростки и возятся с оросительной системой. Стены в палате белые, оштукатуренные, трещинки ветвятся на них, как кровеносные сосуды в глазу. Единственное украшение — резное деревянное распятие, выполненное в маниакальных подробностях. Глазные яблоки у Христа — гладкие, без зрачка и радужки, как у римских статуй. Он кособоко обвис на кресте, руки раскинуты, связки, вероятно, порваны, ноги, перебитые древком римского копья, не в силах поддерживать тело. Каждая ладонь пробита корявым ржавым гвоздем; на ноги хватило одного. Через некоторое время Гото Денго замечает, что скульптор расположил все три гвоздя в вершинах идеального правильного треугольника. Они с Иисусом много часов и дней, не отрываясь, пялятся друг на друга сквозь белый марлевый полог; когда ветер колышет ткань, кажется, что Иисус корчится. Над распятием укреплен развернутый свиток, на нем надпись: «I.N.R.I.». Гото Денго мучительно пытается разгадать аббревиатуру, но в голову лезет какая-то ерунда.

Занавеска расходится. Над койкой стоит идеальная девушка в строгом черно-белом одеянии, осиянная зеленым светом рисовых всходов. Она снимает с Гото Денго больничный халат и начинает тереть его губкой. Гото Денго указывает на распятие и задает вопрос. Может быть, девушка немного знает японский. Если она и слышит, то не подает виду. Наверное, глухая, или дурочка, или то и другое вместе — христиане обожают убогих. Сосредоточив взгляд на его теле, она трет нежно, но неумолимо, один квадратный сантиметр за другим. Сознание по-прежнему временами шутит с ним шутки; когда Гото Денго смотрит на собственный голый торс, все на мгновение переворачивается: ему чудится, будто он смотрит на пригвожденного Христа. Ребра выпирают, кожа — сплошные рубцы и болячки. Он явно больше ни на что не годен; почему его не отправили в Японию? Почему просто не убили? «Вы говорите по-английски?» — спрашивает Гото Денго. Большие карие глаза стремительно расширяются. Девушка несравненно хороша — красивее всех, кого он видел в своей жизни. Наверное, Гото ей омерзителен — препарат под микроскопом в прозекторской. Наверное, выйдя из палаты, она будет долго мыться, а потом постарается каким-нибудь занятием изгнать воспоминание о его теле из своего чистого, целомудренного ума.

Он проваливается в забытье и видит себя глазами москита, лезущего сквозь марлю: искалеченное, распластанное на деревяшке тело, словно прихлопнутый комар. Узнать в нем японца можно лишь по белой полоске ткани на лбу, но вместо оранжевого солнца на ней надпись: «I.N.R.I.».

Рядом с кроватью сидит мужчина в черной рясе, перебирает красные коралловые четки с маленьким распятием. У него большая голова и выпуклый лоб, как у тех странных людей, которые копошатся на рисовых полях, однако высокие залысины и каштановые с проседью волосы — явно европейские, и внимательные глаза — тоже.

— Iesus Nasarenus Rex Iudaeorum, — говорит он. — Это латынь. Иисус Назорей Царь Иудейский.

— Иудейский? Я думал, Иисус был христианин, — говорит Гото Денго.

Человек в черной рясе смотрит на него, не отвечая. Гото Денго делает новый заход:

— Я не знал, что евреи говорят на латыни.

Однажды в комнату ввозят кресло-каталку; Гото Денго таращится в тупом изумлении. Он слыхал про такие: на них за высокими стенами, вдали от посторонних глаз, возят из комнаты в комнату постыдно неполноценных людей. И вдруг хрупкие девушки хватают его и сажают в кресло! Они что-то говорят про свежий воздух; в следующий миг Гото Денго выкатывают из палаты и везут по коридору! Его привязали, чтобы не вывалился; он смущенно ерзает, пытаясь спрятать лицо. Девушки выкатывают кресло на большую веранду с видом на гору. От листьев поднимается пар, кричат птицы. На стене за спиной — огромная картина: привязанный к столбу голый I.N.R.I. исполосован сотнями параллельных кровавых следов. Рядом центурион с бичом. Глаза у центуриона странно японские.

На веранде еще три японца в инвалидных креслах. Один невнятно разговаривает сам с собой и все время теребит болячку на руке, так что кровь капает на подстеленное полотенце. У другого обгорели руки и лицо, он смотрит на мир через единственную дырку в черном коллоидном рубце. Третьего накрепко прибинтовали к креслу, потому что он все время бьется, как рыба на песке, и бессвязно вскрикивает.

Гото Денго смотрит на перила веранды, прикидывая, хватит ли сил подъехать к ним и перекинуться через парапет. Почему ему не дали умереть с честью?

Команда подводной лодки обходилась с ним и другими эвакуированными непонятно: почтительно и в то же время гадливо.

Когда он стал изгоем? Явно задолго до эвакуации с Новой Гвинеи. Лейтенант, спасший его от охотников за головами, обходился с ним как с предателем. Но он и раньше был не таким, как все. Почему его не съели акулы? Может, его мясо пахло иначе? Он должен был погибнуть вместе с товарищами в море Бисмарка. Его спасло отчасти везение, отчасти умение плавать.

Почему он умеет плавать? Отчасти потому, что отец учил его не верить в демонов.

Он громко смеется. Другие японцы оборачиваются.

Его учили не верить в демонов, теперь он сам — демон.

В следующий приход чернорясый громко смеется над Гото Денго.

— Я не пытаюсь вас обратить, — уверяет он. — Пожалуйста, не говорите об этом старшим. Заниматься прозелитизмом строго запрещено, и нас жестоко накажут.

— Вы пытаетесь обратить меня не словами, а тем, что держите здесь, — говорит Гото Денго. Ему не хватает английского.

Чернорясого зовут отец Фердинанд. Он иезуит или что-то вроде того; владение английским дает ему неограниченную свободу маневра.

— Каким образом мы обращаем вас в свою веру, всего лишь приняв сюда? — Потом, чтобы окончательно выбить у Гото Денго землю из-под ног, повторяет то же самое на более или менее сносном японском.

— Не знаю. Живопись. Скульптура.

— Если вам не нравится наша живопись, закройте глаза и думайте об императоре.

— Я не могу все время держать глаза закрытыми.

Отец Фердинанд фальшиво смеется.

— Почему? Большинство ваших соотечественников успешно живет с закрытыми глазами от колыбели до могилы.

— Почему бы вам не повесить что-нибудь повеселее? Это больница или морг?

— La Pasyon очень важна здесь, — говорит отец Фердинанд.

— La Pasyon?

— Страдания Христа. Они очень понятны филиппинскому народу. Особенно сейчас.

У Гото Денго есть еще одна жалоба, но, чтобы ее высказать, приходится одолжить у отца Фердинанда японо-английский словарь и поработать несколько дней.

— Правильно ли я понял? — говорит отец Фердинанд. — Вы считаете, что, окружив заботой и милосердием, мы тем самым исподволь пытаемся обратить вас в католичество?

— Вы извращаете мои слова, — говорит Гото Денго.

— Я их выправляю, — парирует отец Фердинанд.

— Вы пытаетесь сделать меня одним из вас.

— Одним из нас? В каком смысле?

— Презренной личностью.

— Зачем нам это?

— Потому что у вас жалкая религия. Религия побежденных. Если вы сделаете меня жалкой личностью, мне захочется принять вашу религию.

— Обходясь с вами достойно, мы пытаемся сделать вас жалкой личностью?

— В Японии с больным не обходились бы так хорошо.

— Можете не объяснять, — говорит отец Фердинанд. — Вы в стране, где многих женщин изнасиловали японские военные.

Пора менять тему.

— Ignoti et quasi occulti — Societas Eruditorum, — говорит Гото Денго, читая надпись на медальоне, который висит у отца Фердинанда на груди. — Опять латынь? Что это значит?

— Это организация, к которой я принадлежу. Она межконфессиональная.

— Что это значит?

— Любой может в нее вступить. Даже вы, когда поправитесь.

— Я поправлюсь, — говорит Гото Денго. — Никто не будет знать, что я болел.

— Кроме нас. Ах да, понял! Никто из японцев не узнает. Да, правда.

— Но другие не поправятся.

— Тоже правда. Из всех здешних пациентов у вас самый лучший прогноз.

— Вы взяли больных японцев на свое попечение…

— Да. Этого более или менее требует наша религия.

— Теперь они жалкие личности. Вы хотите, чтобы они приняли вашу жалкую религию.

— Только в той мере, насколько им это на благо, — говорит отец Фердинанд. — Не потому, что они побегут и построят нам новый собор.

На следующий день Гото Денго выписывают. Он не чувствует себя здоровым, однако готов на все, лишь бы выбраться из этой колеи — день за днем играть в гляделки с Царем Иудейским.

Он думает, что его нагрузят вещмешком и отправят на автобусную остановку — добирайся, как знаешь. Тем не менее за ним приезжает автомобиль. Мало того, автомобиль подруливает к лётному полю, где Гото Денго сажают на маленький самолет. Он впервые летит по воздуху: волнение живительнее, чем полтора месяца в больнице. Самолет пролетает между двумя зелеными горами и (судя по солнцу) берет курс на юг. Только сейчас Гото Денго понимает, где был: в центре острова Лусон, к северу от Манилы.

Через полчаса они над столицей; внизу река Пасиг, потом залив, сплошь забитый транспортными судами. Подступы к морю охраняет пикет кокосовых пальм. Когда смотришь сверху, кажется, что ветки корчатся на ветру, словно насаженные на шип исполинские тарантулы. Гото Денго заглядывает пилоту через плечо и видит к югу от города две пересекающиеся под острым углом взлетно-посадочные полосы. Самолет начинает «козлить» от порывов ветра. Он подпрыгивает на полосе, словно передутый футбольный мяч, проносится мимо большей части ангаров и тормозит у отдельно стоящей караулки. Рядом дожидается человек на мотоцикле с коляской. Гото Денго жестами велят идти к мотоциклу; никто с ним не разговаривает. На нем армейская форма без знаков отличия.

На сиденье лежат мотоциклетные очки; Гото Денго надевает их, чтобы защитить глаза от насекомых. Немного страшно, потому что у него нет ни удостоверения, ни приказов. Однако с авиабазы их выпускают без всякой проверки документов.

Мотоциклист — молодой филиппинец — все время широко улыбается, не боясь, что насекомые застрянут в больших белых зубах. Он явно убежден, что у него лучшая работа в мире; может быть, так и есть. Он сворачивает на южную дорогу, которая, наверное, считается в здешних краях крупной магистралью, и начинает лавировать в потоке транспорта. В основном это повозки, запряженные индийскими буйволами — огромными, с внушительными серповидными рогами. Автомобилей мало, изредка попадаются армейские грузовики.

Первые часа два дорога идет прямо, через плоскую сырую местность, где прежде выращивали рис. Гото Денго замечает слева водное пространство, но не знает, часть это океана или большое озеро.

— Лагуна-де-Бай, — говорит мотоциклист, проследив его взгляд. — Очень красиво.

Потом они сворачивают от лагуны на дорогу, что поднимается к плантациям сахарного тростника. Внезапно Гото Денго замечает вулкан: черный от растительности конус окутан туманом, словно москитной сеткой. Воздух такой плотный, что невозможно оценить размер и расстояние — то ли это шлаковый конус у самой дороги, то ли огромный стратовулкан в пятидесяти милях дальше.

Бананы, кокосовые пальмы, масличные и финиковые пальмы, поначалу редкие, преображают местность в своего рода влажную саванну. Мотоциклист заходит в придорожную лавчонку купить бензин. Гото Денго вытаскивает растрясенное тело из коляски и садится за столик под зонтиком. Достает из кармана чистый носовой платок, который нашел там сегодня утром, вытирает со лба пыль и капельки пота, потом заказывает питье. Ему приносят стакан ледяной воды, миску неочищенного местного сахара и тарелку лаймов-каламанси размером с фасолину. Он выжимает лаймы в воду, размешивает сахар и жадно пьет.

Мотоциклист подсаживается за столик и убалтывает хозяина на стакан бесплатной воды. С его лица не сходит проказливая улыбка, как будто у них с Гото Денго какой-то общий секрет. Он подносит к плечу воображаемое ружье.

— Ты солдат?

Гото Денго задумывается.

— Нет. Я недостоин зваться солдатом.

Мотоциклист изумляется.

— Не солдат? Я думал, ты солдат. А кто ты?

Гото Денго хочет ответить, что он поэт. Но и это для него слишком высокое звание.

— Я — горняк, — говорит он наконец. — Копаю землю.

— А-а-а… — тянет мотоциклист, как будто понял. — Хочешь?

Он вынимает из кармана две сигареты.

Уловка настолько изящная, что Гото Денго смеется.

— Эй! — говорит он хозяину. — Сигареты!

Водитель ухмыляется и прячет свои сигареты назад в карман.

Хозяин подходит и протягивает Гото Денго пачку «Лаки Страйк» и коробок спичек.

— Сколько? — Гото Денго вынимает конверт с деньгами, которые утром нашел у себя в кармане. Вытаскивает купюры: на каждой по-английски написано «ЯПОНСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО» и достоинство в песо. Посредине изображение обелиска, памятнику Хосе П. Рисалю перед гостиницей «Манила».

Хозяин морщится.

— Серебро есть?

— Серебро? Металл?

— Да, — говорит мотоциклист.

— Тут им расплачиваются?

Водитель кивает.

— А это не годится? — Гото Денго протягивает новенькие, хрустящие банкноты.

Хозяин берет конверт, отсчитывает несколько самых крупных купюр, сует их в карман и уходит.

Гото Денго срывает наклейку, постукивает пачкой по столу и распечатывает ее. Кроме сигарет, в ней карточка. Видна только верхняя часть: карандашный профиль мужчины в офицерской фуражке. Гото Денго медленно вытягивает карточку и видит сначала орла на фуражке, потом лётные очки, огромную трубку, лацкан с четырьмя звездами и, наконец, надпись печатными буквами «Я ВЕРНУСЬ».

Мотоциклист старательно разыгрывает беспечность. Гото Денго показывает ему карточку и поднимает брови.

— Глупости, — говорит мотоциклист. — Япония очень сильная. Японцы будут здесь всегда. Макартур умеет только продавать сигареты.

В спичечном коробке лежит такой же портрет Макартура, с теми же словами на обороте.

Покурив, они едут дальше. Теперь уже повсюду — слепленные черные конусы вулканов, дорога ныряет то вверх, то вниз. Деревья подступают ближе и ближе, и вот они уже едут через своего рода культурные джунгли: ананасы внизу, кусты кофе и какао посередине, бананы и кокосовые пальмы наверху. Одна деревушка сменяется другой — покосившиеся лачуги жмутся к приземистой и крепкой, на случай землетрясения, большой белой церкви. У обочин свалены в кучу кокосовые орехи; они рассыпаются на дорогу, их приходится объезжать. Наконец мотоцикл сворачивает с основной дороги на проселочную, вьющуюся среди деревьев. Колеи разъезжены шинами грузовиков, слишком широких для проселка; земля усыпана недавно сбитыми ветками.

Им попадается брошенная деревня. Двери болтаются на петлях, по лачугам шастают бродячие псы. Над грудой зеленых кокосовых орехов роятся черные мухи.

Еще через милю культурный лес сменяется диким. Дорогу преграждает КПП. Водитель больше не улыбается.

Гото Денго называет часовому свою фамилию. Он не знает цели приезда, поэтому ничего больше сказать не может. Наверное, здесь концлагерь, куда его заключат. Присмотревшись, он видит натянутую между деревьями колючую проволоку и второе ограждение внутри первого. Видно, где вырыты бункеры и устроены доты; можно определить сектора обстрела. С верхушек самых высоких деревьев свешиваются веревки, чтобы снайперы могли при необходимости привязать себя к веткам. Все по науке, но на войне такого совершенства не бывает, только в учебке.

Постепенно до него доходит, что цель укреплений — не удержать людей внутри, а не допустить их снаружи.

Происходит телефонный разговор, барьер поднимают и машут: проезжайте. Примерно через милю они видят расчищенный кусок джунглей; на платформах из свежесрубленных стволов поставлены палатки. В тени дожидается лейтенант.

— Здравствуйте, лейтенант Гото. Я — лейтенант Мори.

— Вы недавно прибыли в Южную Сырьевую Зону, лейтенант Мори?

— Да. Как вы догадались?

— Вы стоите под кокосовой пальмой.

Лейтенант Мори поднимает голову и видит прямо над собой несколько коричневых волосатых ядер.

— Ах, вот как! — Он отходит от дерева. — Вы разговаривали с мотоциклистом по пути сюда?

— Мы перекинулись парой слов.

— О чем вы говорили?

— Сигареты. Серебро.

— Серебро? — Лейтенант очень заинтересован, и Гото Денго вынужден повторить весь разговор.

— Вы говорили ему, что были горняком?

— Да, что-то в таком роде.

Лейтенант Мори отступает на шаг и кивает стоящему в сторонке рядовому. Тот отрывает приклад от земли, берет ружье наперевес и поворачивается к мотоциклисту. За шесть шагов он успевает набрать разгон и с гортанным криком вонзает штык в тощий живот филиппинца. Тот отрывается от земли и, ахнув, падает навзничь. Солдат, расставив ноги, встает над ним и еще несколько раз с влажным скрипом вгоняет штык в грудь.

Наконец тот застывает неподвижно, кровь хлещет из него во все стороны.

— Ваша неосторожность не будет поставлена вам в вину, — бодро говорит лейтенант Мори, — поскольку вы не знали, в чем состоит ваше новое задание.

— Простите?

— Горное дело. Вы будете заниматься горным делом, Гото-сан. — Лейтенант замирает по стойке «смирно» и низко кланяется. — Позвольте мне первым вас поздравить. У вас очень важное задание.

Гото Денго возвращает поклон, не зная точно, как низко надо кланяться.

— Так я не… — Он судорожно ищет слова. Пария? Изгой? Приговоренный к смерти? — Я не жалкая личность?

— Вы здесь очень уважаемая личность, Гото-сан. Прошу следовать за мной. — Лейтенант Мори указывает на одну из палаток.

Идя прочь, Гото Денго слышит, как молодой мотоциклист бормочет какие-то слова.

— Что он сказал? — спрашивает лейтенант Мори.

— Он сказал: «Отче, в руки твои предаю дух мой». Это религиозное, — объясняет Гото Денго.

Такое впечатление, что половина персонала в Международном аэропорту Сан-Франциско — филиппинцы, что, безусловно, смягчает шок от возвращения в Америку. Таможенники — стопроцентные англосаксы, — как всегда, выбирают Рэнди для тщательного досмотра. Люди, путешествующие в одиночку и налегке, вызывают у американских представителей власти сильнейшую идиосинкразию. Они вовсе не считают тебя наркокурьером, просто ты подпадаешь под тип наиболее кретинически-оптимистичного наркокурьера и прямо-таки требуешь тебя обыскать. Досадуя, что ты их на это толкнул, они решают преподать наглядный урок: следующий раз, приятель, лети с женой и четырьмя детьми или с четырьмя огромными саквояжами на колесиках. И вообще думай головой! Не важно, что Рэнди прилетел из страны, где таблички «СМЕРТЬ НАРКОТОРГОВЦАМ» натыканы по всему аэропорту, как здесь «ОСТОРОЖНО, МОКРЫЙ ПОЛ».

Самый кафкианский момент — когда таможенница спрашивает его о роде занятий, и надо придумать ответ, не похожий на судорожную ложь наркоторговца, чей живот распирают начиненные героином презервативы. «Я работаю на частного телекоммуникационного провайдера» по идее звучит достаточно невинно. «А, вроде телефонной компании?» — недоверчиво переспрашивает таможенница. «Телефонный рынок не настолько для нас доступен, — говорит Рэнди, — поэтому мы поставляем другие коммуникационные услуги. По большей части информацию». «И для этого требуются частые разъезды?» — спрашивает таможенница, листая последние, сплошь в пестрых штампах, странички его паспорта. Она выразительно смотрит на старшего таможенника. Тот подходит и встает рядом. Рэнди не по себе, в точности как начинающему наркокурьеру; он перебарывает желание вытереть потные ладони о штаны, после чего его бы наверняка прогнали через магнитный туннель контрольного компьютерного устройства, накормили тройной дозой слабительного и заставили три часа тужиться над горшком для вещдоков.

— Да, — говорит Рэнди.

Старший таможенник (настолько между прочим и ненавязчиво, что Рэнди с трудом подавляет хриплый смешок) начинает листать кошмарный журнал по телекоммуникации, который Рэнди сунул в сумку перед вылетом из Манилы. Слово ИНТЕРНЕТ встречается на обложке как минимум пять раз. Рэнди смотрит прямо в глаза таможеннице и говорит: «Интернет». На ее лице проступает абсолютно фальшивое понимание. Она стреляет глазами в шефа. Тот, не отрываясь от статьи про высокоскоростные маршрутизаторы нового поколения, оттопыривает нижнюю губу и важно кивает. Как любой американец девяностых, он знает, что знакомство с подобными вещами — такой же непременный атрибут мужчины, каким было для его отца умение заменить колесо. «Я слышала, это страшно интересно», — говорит таможенница совершенно иным тоном и начинает складывать вещи Рэнди в одну кучку, чтобы он мог убрать их назад в сумку. Все замечательно. Рэнди снова добропорядочный американский гражданин, которого власти ритуально постращали. У него острое желание махнуть в ближайший оружейный магазин и оставить там примерно десять тысяч долларов. Не то чтобы он хотел кого-нибудь убить, просто от общения с официальными лицами его трясет. Наверное, он чересчур много времени провел с Томом Говардом, коллекционером оружия и стрелком-любителем. Сперва агрессия по отношению к тропическим лесам, теперь желание приобрести автомат. Куда он катится?

Высокая бледная фигура Ави маячит за бархатной веревкой, вокруг охваченные неистовством филиппинки потрясают гладиолусами, как боевым копьями. Ави засунул руки в карманы метущего по полу пальто; голова повернута в сторону Рэнди, но взгляд застыл на точке где-то посередине между ними, брови сосредоточенно сведены. Так же хмурилась бабушка Рэнди, распутывая моток бечевки из ящика со всякой всячиной. У Ави такое выражение бывает, когда он делает нечто похожее с новым клубком информации. Наверное, прочел про золото. Рэнди упустил возможность классного розыгрыша: надо было положить в сумку пару свинцовых брусков и дать ее Ави — вот бы тот офигел. Поздно. В тот миг, когда Рэнди подходит, Ави трогается с места. Несформулированный протокол предписывает, когда они должны жать друг другу руки, когда обниматься, а когда вести себя так, будто расстались пять минут назад. Недавний обмен электронной почтой, вероятно, знаменовал собой виртуальную встречу, отменив потребность в рукопожатиях и объятиях.

— Ты был прав насчет сочных диалогов, — первые слова Ави. — Ты слишком много времени провел с Шафто и смотришь на вещи его глазами. Неправда, будто тебе что-то хотели этим сказать. Вернее, хотели, но не то, что думает Шафто.

— А какое твое объяснение?

— Как тебе нравится мысль учредить новую валюту? — спрашивает Ави.

Рэнди часто ловил в аэропортах обрывки деловых разговоров: как прошла большая презентация, кто вероятный кандидат на вакантную руководящую должность и все такое. Он гордится, что они с Ави говорят о более возвышенных или по крайней мере более неординарных материях. Они идут через здание аэропорта. Из ресторанчика пахнет имбирем и соевым соусом; Рэнди на мгновение теряет ориентировку — в каком он полушарии?

— Хм, я как-то не очень задумался, — говорит он. — Это что, наш следующий этап? Учреждаем новую валюту?

— Ну, очевидно, кто-то должен учредить валюту, которая не будет полным говном.

— Это что, юмор? — спрашивает Рэнди.

— Ты газеты читаешь? — Ави хватает его за локоть и тащит к газетной стойке. Шапки некоторых газет посвящены валютному кризису в Юго-Восточной Азии.

— Я знаю, что валютные колебания имеют для «Эпифита» большое значение, — говорит Рэнди, — но это такая нудятина, что выть хочется.

— Это не нудятина для нее. — Ави хватает три разные газеты, напечатавшие одну и ту же фотографию, присланную телеграфным агентством: хорошенькая тайка в километровой очереди к банку держит одну-единственную американскую долларовую бумажку.

— Знаю, это серьезно для части наших клиентов, — говорит Рэнди, — просто не думал об этом как о деловой возможности.

— А ты подумай. — Ави вынимает несколько таких же, как у тайки, долларовых бумажек, расплачивается за газеты и поворачивается к выходу. Они попадают в туннель, ведущий к многоэтажной автомобильной парковке.

— Султан считает…

— Ты часто болтаешь с султаном?

— Больше с Прагасу. Дашь мне закончить? Мы решили основать Крипту, верно?

— Верно.

— Что такое Крипта? Ты помнишь, как первоначально формулировалось ее назначение?

— Надежное, анонимное, нерегулируемое хранилище данных. Информационный рай.

— Ага. Свалка битов. И мы предполагали для нее различные применения.

— Слушай, ведь правда! — Рэнди вспоминает долгие ночи за кухонным столом или в гостиничном номере, когда они писали версии бизнес-плана, теперь древние и забытые, как собственноручные подлинники Евангелий.

— В том числе электронные банковские услуги. Черт, мы даже предвидели, что это будет одна из главных функций. Но когда бизнес-план впервые входит в соприкосновение с настоящим рынком — с реальным миром, — все разом проясняется. Ты можешь предвидеть пять потенциальных рынков для своего продукта, но стоит открыть дверь, как одна возможность вырывается вперед, и в интересах дела надо бросить ради нее остальные.

— И так получилось с электронными банковскими услугами, — говорит Рэнди.

— Да. Во время встречи у султана, — кивает Ави. — До нее мы думали… ты отлично знаешь, что мы думали. И вдруг оказались за одним столом с кучей чуваков, живо заинтересованных в электронных банковских услугах. Первая подсказка. Потом вот! — Он потрясает газетой с фотографией тайки. — Значит, теперь мы в этом бизнесе.

— Мы — банкиры. — Чтобы поверить, Рэнди должен несколько раз повторить это вслух, как «Мы приложим все силы, чтобы воплотить в жизнь решения XXIII съезда КПСС». Мы — банкиры. Мы — банкиры.

— Банки выпускали собственную валюту. Можешь посмотреть старые банкноты в журнале Смитсоновского института. «Первый Национальный Банк Южного Жопосрауна выдаст подателю сего десять свиных ляжек» и все в таком духе. С этим пришлось завязать, потому что коммерция вышла за пределы одной деревни, и нужно стало, чтобы ты мог поехать со своими деньгами на Запад или куда еще.

— Но мы онлайн, значит, весь мир — большая деревня, — говорит Рэнди.

— Ага. Значит, нам надо чем-то обеспечить свою валюту. Можно золотом.

— Золотом? Ты шутишь? Это не слишком архаично?

— Было архаично, пока все необеспеченные валюты Юго-Восточной Азии не рухнули к чертям собачьим.

— Ави, если честно, я несколько озадачен. Ты вроде бы подводишь к тому, что моя поездка в джунгли была не простым совпадением. Но как мы можем обеспечить золотом свою валюту?

Ави пожимает плечами, как будто даже не задумывался о таких мелочах.

— Это просто вопрос сделки.

— Ну ты даешь!

— Люди, которые якобы что-то хотели тебе сказать, на самом деле заинтересованы в совместном бизнесе. Поездка в джунгли была проверкой их кредитоспособности.

Они идут к парковке через туннель, забитый целым кланом жителей Юго-Восточной Азии в причудливых головных повязках. Возможно, это весь сохранившийся генофонд некой малочисленной горской народности. Их скарб в огромных коробках, завязанных розовой синтетической лентой, покачивается на багажных тележках.

— Проверка кредитоспособности… — Рэнди злится, когда настолько не поспевает за Ави, что вынужден повторять его фразы.

— Ты помнишь, как вы с Чарлин покупали дом и представитель банка-кредитора приезжал на него взглянуть?

— Я купил его за наличные.

— Хорошо, но, как правило, прежде чем банк выдаст ипотечную закладную, их человечек приезжает осмотреться на месте. Не очень тщательно, просто убедиться, что дом и впрямь стоит там, где должен быть по документам, и все такое.

— И ради этого я ездил в джунгли?

— Да. Некоторые потенциальные, ну, скажем, участники проекта доводят до нашего сведения, что владеют золотом.

— Я не совсем понимаю, что в данном случае означает слово «владеть».

— Я тоже, — сознается Ави. — И ломаю себе голову.

Вот, значит, почему он хмурился в аэропорту.

— Я думал, они просто хотят его продать, — говорит Рэнди.

— Зачем?

— Чтобы обналичить. Купить недвижимость. Или пять тысяч пар обуви. Или что еще.

Ави разочарованно морщится.

— Ой, Рэнди, по отношению к Маркосам это все полная фигня. Золото, которое тебе показали, — мелочь на карманные расходы по сравнению с тем, что добыл Маркос. Люди, отправившие тебя в джунгли, — шестерки его шестерок.

— Ладно. Считай, что пролучил сигнал SOS, — говорит Рэнди. — Мы с тобой вроде бы обмениваемся словами, но я понимаю все меньше и меньше.

Ави открывает рот, чтобы ответить, однако тут срабатывает сигнализация автомобиля тотемистов. Не зная, как умилостивить машину, они толпятся вокруг и улыбаются. Ави и Рэнди прибавляют шаг и проходят мимо.

Ави резко тормозит и расправляет плечи, как будто его одернули.

— Кстати о непонимании… Тебе надо связаться с этой девушкой, Ами Шафто.

— Она что, тебе звонила?

— В ходе двадцатиминутного телефонного разговора они с Киа слились в полном экстазе, — говорит Ави.

— Охотно верю.

— Они не просто познакомились. Такое впечатление, что они знали друг друга в прошлой жизни и теперь вновь обрели после долгой разлуки.

— Ага. И что?

— Теперь Киа считает своим священным долгом выступать объединенным фронтом с Америкой Шафто.

— Все сходится, — кивает Рэнди.

— В качестве эмоционального адвоката и защитника Ами Киа довела до моего сведения, что мы, корпорация «Эпифит», должны отнестись к Ами со всем вниманием и заботой.

— И чего Ами хочет?

— Вот это я и спросил, — говорит Ави, — и тут же пожалел о своем вопросе. То, что мы… что ты должен Ами, настолько очевидно, что сама просьба высказать это словами… просто…

— Груба. Нечутка.

— Жестока. Топорна.

— Совершенно прозрачная детская попытка…

— Уйти от ответственности за содеянную подлость.

— Полагаю, Киа закатила глаза. Губы ее скривились.

— Она набрала в грудь воздуха, как будто хотела вправить мне мозги, но потом передумала.

— Не потому, что ты ее начальник. А потому, что ты все равно не поймешь.

— Просто это одна из тех несправедливостей, с которыми вынуждена мириться каждая взрослая женщина…

— Знающая суровую жизнь. Ага, — говорит Рэнди. — Ладно, скажи Киа, что ответчику передали претензии ее клиентки…

— Тебе их передали?

— Хорошо. Мне очень основательно намекнули, что у ее клиентки есть претензии, и дали понять, что ход за мной.

— И мы можем рассчитывать на временную приостановку боевых действий на то время, пока ты готовишь ответ?

— Да.

— Спасибо, Рэнди.

«Рейнджровер» Ави припаркован в самом дальнем конце последнего этажа парковки. Примерно двадцать пять пустых парковочных мест создают вокруг него буферную зону безопасности. Когда Рэнди и Ави примерно на середине оборонительного рубежа, фары начинают мигать, и слышно, как набирает мощность система сигнализации.

— «Рейнджровер» засек нас доплеровским радиолокатором, — торопливо объясняет Ави.

«Рейнджровер» вещает голосом Гудвина великого и ужасного, возвышенным по уровню децибел до гласа из неопалимой купины:

— Вас заметил Цербер! Пожалуйста, измените курс!

— Не могу поверить, что ты купил такую штуку, — говорит Рэнди.

— Вы нарушили оборонительный рубеж Цербера! Отойдите назад! Отойдите назад! — продолжает «рейнджровер». — Вооруженная опергруппа приведена в боевую готовность!

— Это единственная криптографически надежная система звуковой сигнализации, — говорит Ави, как будто этим все сказано. Он вынимает брелок для ключей, размером, формой и числом кнопок похожий на пульт к телевизору, вводит длинную цепочку цифр и обрывает голос на середине фразы о том, что их записывают на цифровую видеокамеру, работающую в близинфракрасном диапазоне.

— Обычно он так себя не ведет, — говорит Ави. — Я поставил его на максимальную бдительность.

— Чего ты боишься? Что кто-то угонит твою машину и страховая компания купит тебе новую?

— Да пусть бы крали. Хуже, если в автомобиль подложат бомбу или, еще хуже, поставят «жучка» и будут слушать все мои разговоры.

Ави везет Рэнди вдоль Разлома Сан-Андреас к себе домой, где Рэнди перед отлетом за границу оставляет машину. Жена Ави, Дебора, у гинеколога на плановом осмотре по беременности, дети либо в школе, либо гуляют с тандемом двужильных еврейских нянь. Чтобы работать няней у Ави, нужно иметь душу советского десантника-афганца в теле цветущей восемнадцатилетней девушки. Дом полностью отдан детям. Столовая превращена в казарму для нянь с грубо сколоченными деревянными нарами, гостиная заставлена кроватками и пеленальными столами, а в каждом квадратном сантиметре дешевого ворсистого ковра застряли двадцать — тридцать блесток конфетти, извлечь которые при всем желании можно только по одной, путем индивидуальной микрохирургической операции.

Ави потчует Рэнди сандвичем из индюшачьей колбасы с кетчупом. Звонить в Манилу и заглаживать свою неведомую вину рано — там еще ночь. Внизу, в подвальном кабинете Ави, факс шуршит и чирикает, как птица в кофейной банке. На столе разложена ламинированная цэрэушная карта Сьерра-Леоне, едва различимая под слоем грязных тарелок, газет, раскрасок и черновых бизнес-планов корпорации «Эпифит(2)». На карте в разных местах приклеены бумажки для заметок, на каждой чертежным почерком Ави выведены рапидографом широта и долгота с внушительным количеством значащих цифр и уточнениями, что там произошло, например: «5 женщин, 2 мужчин, 4 детей, зарублены мачете» и номер в базе данных Ави.

По дороге сюда Рэнди периодически отключался, несвоевременный дневной свет резал глаза, но после сандвича его метаболизм начинает приноравливаться к новому режиму. Этим надо пользоваться.

— Ну, я поехал, — говорит он, вставая.

— Какие у тебя планы?

— Сперва на юг. — Рэнди суеверно не желает произносить название места, где прежде жил. — Надеюсь, на день, не больше. Потом меня развезет от смены часовых поясов, и я на полсуток завалюсь где-нибудь перед телевизором. Потом поеду на север, в Палус.

Ави поднимает брови.

— Домой?

— Ага.

— Слушай, пока не забыл: раз уж будешь там, не поищешь мне информацию об Уитменах?

— Ты о миссионерах?

— Да. Они приехали в Палус обращать кайюсов, великолепных наездников. Намерения были самые лучшие, но они нечаянно заразили индейцев корью. Все племя вымерло.

— Это тоже входит в твой пунктик? Неумышленный геноцид?

— Аномальные случаи особенно важны, поскольку помогают очертить границы.

— Ладно, поищу.

— Можно спросить, зачем ты туда едешь? — говорит Ави. — Семейный визит?

— Бабушка переезжает в дом престарелых. Дети слетелись, чтобы поделить мебель и все такое. Противно, хотя никто не виноват, и сделать это надо.

— Ты будешь участвовать?

— Постараюсь в меру сил уклониться, потому что будет склока. Родственники на много лет перестанут разговаривать друг с другом из-за того, что кому-то не достался мамин алтарь от Гомера Болструда.

— Что за бзик у англосаксов насчет мебели? Можешь объяснить?

— Я еду туда, потому что на фашистской лодке, затонувшей у острова Палаван, была записка со словами: «УОТЕРХАУЗ — ЛАВАНДОВАЯ РОЗА».

Ави озадачен, и Рэнди это приятно. Он идет к машине и едет на юг, вдоль побережья, длинной и красивой дорогой.

Боль и опухлость челюсти на неделю приглушают либидо Лоуренса Притчарда Уотерхауза. Потом на первый план выходят боль и вздутие в паху, и он начинает вспоминать танцы, гадая, продвинулись ли их отношения с Мэри сСмндд.

Как-то в воскресенье он внезапно просыпается в четыре утра, мокрый от груди до колен. Слава богу, Род по-прежнему крепко спит, так что скорее всего не слышал, если Уотерхауз во сне стонал или выкрикивал имена. Уотерхауз начинает неслышно приводить себя в порядок, не смея даже думать, как объяснит состояние простынь Тем, Кто Будет Их Стирать. «Все было совершенно невинно, миссис Мактиг. Мне приснилось, что я спустился в гостиную в пижаме, а там сидела Мэри в форме, пила чай и посмотрела мне в глаза, а дальше я уже не мог сдержаться и ааааААААХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! А потом я проснулся и увидел, что произошло».

Миссис Мактиг (как и другие пожилые дамы по всему миру) стирают простыни исключительно потому, что такую роль отвело им Тайное Общество по Контролю за Семяизвержением, которое, как запоздало осознает Уотерхауз, скрыто управляет планетой. Без сомнения, у нее в подвале есть амбарная книга, куда заносится частота и объем поллюций у всех четырех постояльцев. Данные направляют в своего рода Блетчли-парк (замаскированный, как подозревает Уотерхауз, под большой женский монастырь в штате Нью-Йорк), где цифры со всего мира набивают на перфораторах, распечатки складывают на тележки и везут верховным жрицам Общества. На жрицах туго накрахмаленные белые одеяния с вышитой эмблемой ТОКС: член, зажатый в каток для белья. Они замечают, что у Гитлера с этим пока никак, и спорят, успокоится он немного, если дать ему такую возможность, или окончательно взбесится. Пройдут месяцы, прежде чем имя Лоуренса Притчарда Уотерхауза окажется первым в списке, и еще месяцы, прежде чем в Брисбен отправят приказы — более того, эти приказы могут определить ему еще год ожидания, в течение которых Мэри сСмндд с чайной чашкой будет посещать его сны.

Миссис Мактиг и другие члены ТОКС (такие, как Мэри сСмндд и практически все другие юные девушки) осуждают легкомысленных девиц, проституток и бордели не из религиозных соображений, а потому лишь, что там мужчины могут кончать без всякого учета и контроля. Проститутки — предательницы, коллаборационистки.

Все эти мысли приходят Уотерхаузу, пока он лежит в сырой постели с четырех до шести утра, обдумывая свое положение в мире с той кристальной ясностью, какая бывает, когда хорошенько выспишься, а потом выпустишь скопившуюся за несколько недель сперму. Он достиг распутья.

Вчера вечером перед приходом Рода он почистил ботинки и объявил, что утром встанет пораньше, чтобы пойти в церковь. Уотерхауз знает, на что себя обрек: он провел немало воскресений на Йглме, ежась и краснея под взглядами местных жителей, возмущенных, что он крутит антенну в день, когда человеку предписано воздерживаться от трудов. Они шли в угрюмые тысячелетние церкви черного камня на трехчасовую воскресную службу. Черт, Уотерхауз несколько месяцев жил в йглмской домовой церкви. Тамошнее уныние пронизало его до костей.

Идти в церковь с Родом — значит поддаться ТОКС, стать их пешкой. Альтернатива — публичный дом.

Хотя Уотерхауз вырос среди людей церковных, он (как должно быть очевидно к этому моменту) никогда не понимал их отношения к вопросам пола. Ну что они все зациклились на одном, когда есть убийства, войны, нищета и болезни!

Теперь его наконец осенило: церкви — просто ответвления ТОКС. Когда они мечут громы и молнии по поводу распутства, они добиваются, чтобы молодежь следовала программе ТОКС.

Что дают усилия ТОКС? Уотерхауз смотрит в потолок, постепенно проступающий из мрака по мере того, как солнце всходит на западе, или на севере, или где там оно всходит в Южном полушарии. Он быстренько перебирает государства и приходит к выводу: ТОКС правит всем миром, хорошими странами и плохими. Все успешные и уважаемые люди — пешки ТОКС или настолько запуганы, что притворяются пешками. Не члены ТОКС живут на задворках общества, как проститутки, или загнаны в глубокое подполье и вынуждены тратить на конспирацию немыслимое количество времени и сил. Если ты смиришься и вступишь в общество, тебе обеспечены карьера, семья, дети, деньги, дом, тушеное мясо на обед, чистое белье и уважение всех других членов ТОКС. Расплачиваться придется хроническим сексуальным неудовлетворением, облегчить которое может, по собственному усмотрению, только одна особа, избранная на эту роль ТОКС, — твоя жена. С другой стороны, если ты отринешь ТОКС и все дела его, у тебя по определению не может быть семьи, а твои карьерные возможности ограничены профессиями сутенера, гангстера и матроса.

Черт, это тайное общество даже не такое вредное. Они строят университеты и церкви, учат детей, устанавливают качели в парках. Иногда, правда, затевают войну и убивают десять — двадцать миллионов человек, но это капля в море по сравнению, скажем, с гриппом, против которого ТОКС борется, заставляя всех мыть руки и закрывать рот ладонью, когда кашляешь.

Звенит будильник. Род скатывается с постели как по сигналу боевой тревоги. Уотерхауз еще несколько минут смотрит в потолок, внутренне трепеща. Однако он знает, что пойдет, и нечего терять время. Он пойдет в церковь не потому, что отринул сатану и все дела его, но потому, что хочет трахнуть Мэри. Его невольно передергивает, когда он произносит (про себя) эти чудовищные слова. Пока он ходит в церковь, в его желании трахнуть Мэри нет ничего предосудительного. Он может сказать ей об этом желании, только в более обтекаемой форме. А если он прыгнет через некие (золотые) обручи, то сможет на самом деле трахать Мэри, и это будет совершенно приемлемо и морально — никто не назовет его подонком или развратником.

Уотерхауз скатывается с постели, так что Род вздрагивает (он десантник и потому вообще слегка дерганый), и говорит:

— Я буду трахать твою кузину, пока кровать под нами не рассыплется в груду щепок!

На самом деле он говорит: «Я пойду с тобой в церковь». Однако Уотерхауз — криптограф и употребил здесь свой, только что изобретенный код. Крайне опасно, если код взломают; впрочем, это исключено, потому что единственный экземпляр хранится у Лоуренса в голове. Тьюринг все равно мог бы его взломать, но Тьюринг в Англии, к тому же он на стороне Уотерхауза и не выдаст.

Через несколько минут Уотерхауз и сСмндд спускаются вниз и направляются в «церковь», что на тайном языке Уотерхауза означает «штаб кампании 1944 года по траханью Мэри».

Они выходят в холодное утро. Слышно, как миссис Мактиг торопливо врывается в комнату, чтобы убрать постели и осмотреть белье. Уотерхауз улыбается, радуясь, что вышел сухим из воды. Неопровержимые улики, найденные на его постельном белье, полностью нейтрализованы тем фактом, что он встал рано и пошел в церковь.

Он ожидал попасть на молитвенное собрание в подвале бакалейной лавки, однако выясняется, что Внутренних йглмцев выселяли в Австралию гуртами. Многие осели в Брисбене — и соорудили в центре Объединенную Духовную Церковь из бежевого песчаника. Она выглядела бы внушительной и даже подавляющей, если бы через улицу от нее не стояла Всеобщая Духовная Церковь в два раза большего размера, из гладко отесанного известняка. По темным от времени ступеням Всеобщей Духовной Церкви поднимаются Внешние йглмцы в черном и сером либо во флотской форме. Они изредка оборачиваются, чтобы осуждающе взглянуть на Внутренних йглмцев, которые одеты по сезону (в Австралии сейчас лето) или в военную форму. Уотерхауз догадывается, что злит их на самом деле: звуки органа, льющиеся из Объединенной Духовной Церкви всякий раз, как открывается красная узорчатая дверь. Хор репетирует, орган играет, но Уотерхауз за квартал чувствует: с инструментом что-то не так.

Вид женщин в светлых платьях и ярких шляпках отчасти рассеивает опасения. Не похоже, что здесь совершают человеческие жертвоприношения. Уотерхауз старается легко взлететь по ступеням, как будто на самом деле идет в церковь с охотой. Ах да, он ведь и впрямь хочет здесь быть, потому что это единственный способ трахнуть Мэри.

Прихожане говорят по-йглмски и ласково приветствуют Рода — его здесь, по всей видимости, уважают. Уотерхауз не в силах разобрать ни слова; утешает, что большинство йглмцев, вероятно, понимает не больше. Он идет по проходу между скамьями и смотрит в алтарь: хор поет замечательно, Мэри исполняет альтовую партию, упражняя свои дыхательные пути, мило обрамленные белой атласной пелериной, как на остальных хористках. Старый орган распростер над ними темные деревянные крылья, словно чучело орла, просидевшее пятьдесят лет на сыром чердаке. Он астматически хрипит, чихает и нестройно гудит при использовании некоторых регистров. Так бывает, когда какой-то клапан заел и не закрывается. Называется — гудящая труба.

Несмотря на чудовищный орган, хор великолепен и подходит к волнующей шестиголосной кульминации, пока Уотерхауз бредет по проходу, гадая, очень ли видно, что у него стоит. Солнце бьет в круглое витражное окно над органными трубами и пригвождает нечестивца своим разноцветным лучом. Или это такое ощущение, потому что ему вдруг все ясно.

Уотерхауз починит церковный орган. Это непременно пойдет на пользу его собственному органу, инструменту из одной трубы, так же сильно нуждающемуся в заботе.

Оказывается, Внутренние йглмцы, как всякий веками притесняемый народ, создали великую музыку. Более того, они и впрямь с удовольствием ходят в церковь. У священника есть чувство юмора. Церковь настолько сносная, насколько это вообще возможно для церкви. Уотерхауз почти об этом не думает, потому что все время пялится: сперва на Мэри, потом на орган (пытаясь сообразить, как он устроен), потом снова на Мэри.

Он до глубины души возмущен, когда после службы сильные мира сего не дают ему, совершенному чужаку и янки в придачу, сорвать с органа панели и залезть в механизм. Священник хорошо разбирается в людях, на взгляд Уотерхауза — слишком хорошо. Органист (и, следовательно, высшая инстанция во всех органических вопросах), по-видимому, попал в Австралию с самой первой партией каторжников, после того как его осудили в Олд Бейли за привычку слишком громко говорить, налетать на мебель, не завязывать шнурки и ходить с перхотью в количестве настолько превышающем неписаные стандарты общества, что это оскорбляет честь короны и государства.

Следует крайне напряженная беседа в одном из классов воскресной школы, рядом с кабинетом священника. Преподобный доктор Джон Мнхр — полнотелый краснолицый дядька — явно предпочел бы глушить эль, но терпит, потому что это на благо его бессмертной душе.

Встреча по сути представляет собой речь органиста, мистера Дркха, о коварстве японцев, о том, что изобретение хорошо темперированного клавира было крайне неудачной идеей, и что вся написанная с тех пор музыка — дурной компромисс, и что на Генерала надо молиться; о нумерологической значимости длин различных органных труб, и как излишнее либидо американских военных можно контролировать с помощью определенных пищевых добавок, и насколько дивный и обворожительный строй традиционной йглмской музыки несовместим с хорошо темперированным клавиром, и как злокозненные немецкие родственники короля пытаются захватить страну и сдать ее Гитлеру и, главное, что Иоганн Себастьян Бах был плохой музыкант, отвратительный композитор, дурной человек, распутник и проводник международного заговора, базирующегося в Германии, каковой заговор последние несколько сотен лет постепенно захватывает мир, используя хорошо темперированный клавир как своего рода несущую частоту, чтобы транслировать вредные идеи (идущие от баварских иллюминатов) непосредственно в мозг слушающих музыку, особенно музыку Баха. И кстати, что лучшее средство против этого заговора — играть и слушать традиционную йглмскую музыку, которая (на случай, если мистер Дргх недостаточно ясно объяснил вначале), абсолютно несовместима с хорошо темперированным клавиром по своему завораживающему, дивному и нумерологически совершенному звукоряду.

— Ваши мысли о нумерологии очень интересны, — громко говорит Уотерхауз, останавливая мистера Дркха на риторическом скаку. — Я сам учился с докторами Тьюрингом и фон Нейманом в Институте Перспективных Исследований в Принстоне.

Отец Джон просыпается, у мистера Дркха лицо такое, будто ему в копчик всадили обойму пятидесятого калибра. Очевидно мистер Дркх привык быть самым умным в любом обществе, но ему предстоит пасть в прах.

Вообще-то Уотерхауз не силен в импровизации, однако он устал, зол и неудовлетворен сексуально, и это война, вашу мать, и временами человек просто должен сказать себе «надо». Он поднимается на возвышение, хватает обойму мела и начинает, как из зенитки, строчить уравнения на доске. Берет за отправную точку хорошо темперированный клавир, углубляется в самые дебри теории чисел, резко возвращается к йглмскому звукоряду, просто чтобы слушатели не заснули, и вновь уносится в теорию чисел. По ходу он натыкается на любопытный материал, о котором, кажется, никто еще не писал, на минуту отрывается от чистого запудривания мозгов, чтобы исследовать эту мысль, и доказывает нечто, вполне пригодное для публикации в научном журнале, если он когда-нибудь найдет время напечатать статью на машинке и отослать. Что ни говори, после оргазма котелок у него варит очень даже неплохо. Короче, надо расправиться со всей этой тягомотиной, чтобы поскорей трахнуть Мэри.

Наконец он оборачивается, первый раз с тех пор, как начал писать. Отец Джон и мистер Дркх сидят совершенно ошалевшие.

— Давайте я просто покажу! — кричит Уотерхауз и, не оглядываясь, выбегает из комнаты. В церкви он шагает к консоли, сдувает с клавишей перхоть, включает главный рубильник. Где-то за ширмой начинает урчать электромотор, инструмент стонет и жалуется. Пустяки, это можно будет заглушить. Он осматривает регистры, уже зная, что у этого органа есть, потому что слушал и раскладывал на составляющие. Начинает дергать за ручки.

Сейчас Уотерхауз покажет, что Бах может звучать хорошо даже на органе мистера Дркха, надо только подобрать тональность. Как раз когда отец Джон и мистер Дркх на полпути к алтарю, Уотерхауз вскакивает на старого конька, токкату и фугу ре минор, с листа транспонируя ее на полтона вниз, потому что (согласно очень элегантным выкладкам, пришедшим ему в голову, пока он бежал по проходу между скамьями) именно так ее стоит исполнять на этом искалеченном инструменте.

Транспонировать поначалу трудно, и Уотерхауз хватает несколько фальшивых нот, но постепенно приходит легкость, и переход от токкаты к фуге он играет на огромном подъеме. Сгустки пыли и залпы мышиных экскрементов летят из труб, когда Уотерхауз включает целые ряды, не используемые десятилетиями. Среди них много тяжелых язычковых регистров; Уотерхауз чувствует, как пневматика напрягается, чтобы обеспечить беспрецедентную потребность в мощности. Пыль, выдутая из забитых труб, висит в воздухе, и свет витража наполняет хоры лучистым сиянием. Уотерхауз несколько раз промахивается по педалям, сбрасывает кошмарные ботинки и начинает ходить по ножной клавиатуре, как в Виргинии, босиком. Траектория басовой партии прочерчивается на педалях полосками крови из лопнувших волдырей. У органа чудовищные тридцатидвухфутовые язычковые трубы на педальном регистре, установленные, вероятно, нарочно, чтобы позлить Внешних йглмцев через улицу; когда они звучат, дрожит земля. Никто из прихожан их отродясь не слышал, но Уотерхауз использует вовсю, взрывая могучие аккорды, как залпы из больших орудий линкора «Айова».

Всю службу и потом, пока шла проповедь, он думал не как трахнуть Мэри, а как починить орган. Он вспоминал инструмент в Вирджинии, как регистры обеспечивают доступ воздуха к разным рядам труб и как клавиши заставляют звучать все открытые регистры. Сейчас орган целиком у него в голове. Когда он, грохоча, подходит к следующей цифре, крышка его черепа приподнимается и внутрь изливается рассеянный красный свет. Внезапно весь механизм предстает как в разрезе и тут же преображается в немного другую машину: электрический орган с рядами вакуумных трубок и реле. Теперь у него есть ответ на вопрос Тьюринга, как закопать двоичные данные в думающую машину, чтобы их потом можно было отрыть.

Уотерхауз знает, как сделать электрическую память. Надо сейчас же написать Алану!

— Простите! — говорит он и выбегает из церкви, по пути задевая плечом миниатюрную девушку, которая завороженно слушала его игру. Только через несколько кварталов он осознает две вещи: что идет по улице босиком, и что девушка — Мэри сСмндд. Надо будет когда-нибудь вернуться, забрать ботинки и, может быть, ее трахнуть. Но все по порядку!

Рэнди открывает глаза. Ему снилось, что он едет на машине по Южно-Тихоокеанскому шоссе и тут что-то случается с управлением. Машину занесло сперва влево к вертикальному обрыву, потом вправо к отвесной пропасти над бьющими о скалы волнами. Огромные глыбы преспокойно катились через шоссе. Машина не слушалась; остановить ее можно было, только открыв глаза.

Он лежит в спальном мешке на кленовом паркете. Пол не горизонтален, поэтому ему и приснился этот кошмар. Конфликт между зрением и вестибулярным аппаратом вызывает спазм. Рэнди вздрагивает и обеими руками хватается за паркет.

Америка Шафто, в джинсах и босая, сидит в квадрате голубого света из окна. Во рту у нее заколки, она смотрится в равнобедренно-треугольный осколок зеркала; острые как бритва края вжимаются, но не впиваются в розовые подушечки пальцев. В оконной раме повисла паутина свинцовых тросов, в которой кое-где еще застряли кусочки стекла. Рэнди приподнимает голову, смотрит вниз, в угол, и видит заметенные в кучу осколки. Он перекатывается на бок и смотрит через дверь и коридор в бывший кабинет Чарлин. Там на широком матрасе спят Роберт и Марк Аврелий Шафто, рядом на полу аккуратно разложены помповое ружье, карабин, два больших электрических фонаря, Библия и учебник по матанализу.

Кошмарное ощущение паники, необходимости куда-то мчаться и что-то делать отпускает. Лежать в разрушенном доме, слышать, как Ами с легким электростатическим треском ведет щеткой по волосам, — никогда ему не было так спокойно.

— Готов ехать? — спрашивает Ами.

В кабинете один из младших Шафто бесшумно садится на матрасе. Второй открывает глаза, приподнимает голову, смотрит на ружья, фонари, Библию и успокоенно откидывается назад.

— Я развела во дворе костер и вскипятила воду, — говорит Ами. — Решила, что камином пользоваться небезопасно.

Все спали одетые, так что теперь надо только завязать шнурки и пописать в окно. Шафто ходят по дому быстрее, чем Рэнди, но не потому, что у них лучше развито чувство равновесия, просто они никогда не видели этот дом стоящим прямо и ровно. Рэнди прожил здесь много лет; его мозг думает, будто знает, куда идти. Вчера, засыпая, он больше всего боялся, что вскочит среди ночи и решит спросонок пойти на первый этаж. В доме была очень красивая винтовая лестница, но она провалилась в подвал. Вчера они подогнали к фасаду мебельный фургон, направили фары в окна (осколки стекла, висящие под разными углами, весело засверкали), залезли в подвал, отыскали раздвижную алюминиевую стремянку и по ней вскарабкались на второй этаж. Стремянку они втянули за собой, как подъемный мост; теперь, если мародеры и забрались бы на первый этаж, младшие Шафто легко расстреляли бы их в бывший лестничный проем. (Вчера в темноте такой сценарий не производил впечатление дикого, но сегодня кажется Рэнди абсолютно ковбойской фантазией.)

Из балясин веранды Ами сложила во дворе вполне симпатичный костерок. Несколькими мощными ударами каблука она выправила мятую кастрюлю и поставила вариться овсянку. Ребята закидывают все потенциально полезное в фургон и проверяют масло в своей машине.

Все вещи Чарлин в Нью-Хейвене. Если совсем точно, в доме Г.Е.Б. Кивистика. Он щедро предложил ей свое гостеприимство на время поисков жилья; Рэнди готов поспорить, что никуда Чарлин не съедет. Вещи Рэнди в Маниле или у Ави в подвале, а спорное имущество — на хранении.

Вчера Рэнди всю вторую половину дня объезжал старых друзей, проверяя, не пострадал ли кто. Ами проявила вуайеристский интерес к его прошлой жизни и составила Рэнди компанию, что, с социальной точки зрения, невероятно осложнило дело. Так или иначе, сюда они добрались уже в темноте, и сейчас Рэнди впервые может при свете дня оценить размер бедствия. Он снова и снова обходит дом. Все разрушено настолько основательно, что это уже почти смешно. Рэнди одолжил у Марка Аврелия Шафто фотоаппарат и теперь щелкает дом с разных точек, пытаясь определить, что здесь может стоит хоть каких-нибудь денег.

Каменный фундамент на три фута возвышается над землей. Деревянные стены были возведены на нем, однако почти не закреплены (обычная практика в прежние времена; улетая в Манилу, Рэнди как раз думал, что это надо поправить до очередного землетрясения). Когда вчера в 2.16 дня земля начала колебаться, фундамент заходил вместе с ней, но дом хотел остаться на прежнем месте. В итоге фундамент выехал из-под дома, и один угол просел до земли. Рэнди мог бы прикинуть кинетическую энергию, набранную домом в падении, и перевести в тротиловый эквивалент или размах чугунной бабы; впрочем, задачка сугубо умозрительная — результат и так налицо. Достаточно сказать, что удар о землю сильно подействовал на здание. Вертикальные брусья сложились, как карточный домик. Каждая оконная или дверная рама превратилась в параллелограмм, так что все стекла разбились, а витражи разлетелись вдребезги. Лестница провалилась в подвал. Дымовая труба, которую давно надо было подправить, рассыпалась кирпичами по всему двору. Трубы покорежились, соответственно система отопления (дом обогревался батареями) канула в Лету. С обрешетки крыши обрушилась штукатурка, тонны доисторической шпаклевки и конского волоса вывалились из стен и потолка и смешались с водой из лопнувших труб; серое месиво стекло в нижние углы комнат. Ручной работы итальянская плитка, которую Чарлин выбрала для ванной, раскололась на 75 %. Гранитные столешницы на кухне превратились в рифтовую тектоническую систему.

— Только под снос, сэр, — говорит Робин Шафто. Он всю жизнь прожил в Теннесси, в трейлерах и бревенчатых домиках, но тут все ясно даже и ему.

— Вам ничего не нужно достать из подвала, сэр? — спрашивает Марк Аврелий Шафто.

Рэнди смеется.

— Там есть шкаф с документами… Погоди! — Он хватает Марка за плечо, пока тот не бросился в дом и не прыгнул, на манер Тарзана, в лестничный пролет. — Я собирался их забрать, потому что там счета на каждый цент, вложенный мной в дом. Когда я его купил, это была развалюха. Вроде как сейчас. Может, чуть лучше.

— Бумаги нужны вам для развода?

Рэнди прочищает горло. Он пять раз объяснил, что они с Чарлин не были женаты, и это не развод. Однако мысль, что можно жить нерасписанными, настолько не укладывается в голове у теннессийских Шафто, что они по-прежнему говорят «ваша бывшая супруга» и «развод».

Заметив колебания Рэнди, Робин спрашивает:

— Или для страховки?

Рэнди неожиданно весело хохочет.

— Дом ведь был застрахован, сэр?

— В этих краях практически невозможно оформить страховку от землетрясения, — говорит Рэнди.

До Шафто впервые доходит, что вчера в 2.16 дня Рэнди обеднел примерно на триста тысяч долларов. Они потихоньку отходят, оставив его в одиночестве документировать ущерб.

Подходит Ами.

— Овсянка готова.

— Отлично.

Она стоит перед ним, скрестив руки на груди. Город неестественно тих; электричества нет, машин на улицах совсем мало.

— Прости, что вчера я сшибла тебя на обочину.

Рэнди оглядывает свою «акуру»: вмятину на левом заднем крыле, куда Ами вчера въехала ему бампером, и помятый правый передний бампер, которым он врезался в припаркованный «форд-фиеста».

— Забудь.

— Тебе не хватает еще и расходов на ремонт. Я заплачу.

— Серьезно. Не бери в голову.

— Ну…

— Ами, я прекрасно знаю, что тебе сто раз плевать на мою дурацкую машину, и когда ты притворяешься, это видно.

— Ты прав. Все равно извини, что я неправильно оценила ситуацию.

— Я сам виноват, — говорит Рэнди. — Надо было объяснить тебе, зачем я сюда еду. Но на черта ты взяла грузовой фургон?

— В аэропорту Сан-Франциско все нормальные машины оказались разобраны — какая-то большая конференция в Москон-центре. Вот я и проявила смекалку[59].

— Как ты добралась сюда так быстро? Мне казалось, я вылетел из Манилы последним рейсом.

— Я приехала в аэропорт на несколько минут позже тебя. На твой рейс билетов не было. Я села на ближайший самолет до Токио. Кажется, он взлетел раньше твоего.

— Нас задержали с вылетом.

— В Токио я села на первый же самолет в Сан-Франциско. Прилетела на пару часов позже тебя и очень удивилась, что мы въехали в город одновременно.

— Я заглянул к другу. И ехал живописной дорогой. — Рэнди на минуту закрывает глаза, вспоминая катящиеся глыбы и дрожащее под колесами шоссе.

— Когда я увидела твою машину, то решила, что мне вроде как Бог помогает, — говорит Ами. — Или тебе.

— Бог помогает? С чего ты взяла?

— Ну, прежде всего должна сказать, я рванула сюда не потому, что сильно беспокоилась, но от ярости и желания все на свете тебе к чертовой бабушке оторвать.

— Я догадался.

— Я даже не уверена, что у нас с тобой что-нибудь может быть. Просто ты старательно демонстрировал свой ко мне интерес, а это предполагает определенные обязательства. — Ами заводится и начинает расхаживать по двору. Младшие Шафто, уплетая горячую овсянку, внимательно смотрят, готовые скрутить двоюродную сестрицу, если она будет представлять угрозу для общества. — Совершенно… неприемлемо с твоей стороны после всех этих телодвижений вскочить на самолет и улететь к своей калифорнийской подруге, не явившись прежде ко мне и не пройдя через некоторые, пусть даже и неприятные, формальности. Правильно?

— Правильно.

— Так что ты можешь представить себе, как это выглядело.

— Наверное. Допуская, что ты абсолютно мне не доверяешь.

— Ладно, извини, но я хочу сказать, что в самолете мне пришло в голову: может, ты не так и виноват, а это Чарлин тебя захомутала.

— В каком смысле «захомутала»?

— Не знаю, может, вас что-то связывает.

— Не думаю, — вздыхает Рэнди.

— Ладно, я решила, что ты в полушаге от чудовищной ошибки. Когда я садилась на самолет, мне просто хотелось догнать тебя и… — Она набирает в грудь воздуха и мысленно считает до десяти. — Но когда я вышла в Сан-Франциско, меня вдобавок бесила мысль, что ты вернешься к женщине, которая тебе не подходит, и потом всю жизнь будешь расхлебывать. Я думала, уже поздно что-нибудь исправить. И вот, я въезжаю в город, огибаю угол и вижу прямо впереди твою «акуру». Ты говорил по сотовому.

— Я оставлял сообщение на твоем автоответчике в Маниле. Объяснял, что прилетел сюда забрать кой-какие документы, но несколько минут назад произошло землетрясение, и поэтому я могу немного задержаться.

— Мне некогда было проверять бесполезные сообщения, оставленные на моем автоответчике, когда поезд уже давным-давно ушел, — говорит Ами. — Пришлось действовать, исходя из неполного знания ситуации, потому что никто не удосужился меня просветить.

— И?

— Я решила, что надо действовать хладнокровно.

— И потому скинула меня на обочину?

Ами немного раздосадована его тупостью. Она говорит нарочито терпеливым голосом, как воспитательница в садике Монтессори, помогающая ребенку собрать пирамидку.

— Ну, Рэнди, подумай сам. Я видела, куда ты едешь.

— Я торопился узнать, полностью я разорен или только обанкротился.

— Но я, не обладая полным знанием ситуации, решила, что ты мчишься в объятия бедной крошки Чарлин. Другими словами, что эмоциональный шок от землетрясения может толкнуть тебя на что-то непоправимое.

Рэнди стискивает зубы и глубоко вдыхает через нос.

— Что по сравнению с этим какая-то железяка? Знаю, многие мужики отошли бы в сторонку и дали небезразличному им человеку спокойно поломать себе жизнь, чтобы все и дальше разъезжали пусть несчастные, зато в блестящих автомобилях.

Рэнди может только закатить глаза.

— Ладно, — говорит он. — Прости, что наорал на тебя, когда вылез из машины.

— Чего тут такого? Конечно, ты разозлился, что водитель фургона скинул тебя с дороги.

— Я не сообразил, что это ты. Не узнал тебя в этой обстановке. Мне в голову не приходило, что ты проделаешь эту штуку с самолетами.

Ами разбирает неуместный озорной смех. Рэнди озадачен и слегка раздражен. Ами смотрит на него оценивающе.

— Держу пари, ты никогда не орал на Чарлин.

— Да.

— Правда-правда? Все эти годы?

— Когда у нас были разногласия, мы разрешали их спокойно.

— Ну и скучный же у вас, наверное, был… — Она обрывает фразу.

— Что скучное?

— Не важно.

— Слушай, я считаю, что при нормальных отношениях любые разногласия можно уладить по-человечески, — назидательно говорит Рэнди.

— А таранить машину — не по-человечески.

— Против этого метода возникают определенные возражения.

— И вы с Чарлин цивилизованно улаживали свои разногласия. Не повышая голоса. Не бросаясь обидными словами.

— Не тараня автомобилей.

— Ага. И все было хорошо?

Рэнди вздыхает.

— Как насчет ее статьи по поводу бород? — спрашивает Ами.

— Откуда ты знаешь?

— Нашла в Интернете. Это пример того, как вы улаживали свои разногласия? Поливая друг друга грязью в научных изданиях?

— Я хочу овсянки.

— Так что не извиняйся, что наорал на меня.

— Самое время позавтракать.

— И вообще за то, что ты живой человек, у которого есть чувства.

— Есть пора!

— Потому что речь об этом. В том-то вся и соль, мальчик мой. — Жестом, унаследованным от отца, она хлопает его между лопаток. — М-м-м, как же вкусно пахнет овсянка!

— Это место называется Бандок, — безапелляционно сообщает капитан Нода. — Мы тщательно его выбрали.

Кроме него в палатке только Гото Денго и лейтенант Мори, но капитан говорит так, будто обращается к выстроенному на плацу батальону.

Гото Денго давно на Филиппинах и знает, что бандок на местном наречии означает любую гористую местность, однако капитан Нода явно не из тех, кто любит поправки со стороны подчиненных. Если капитан Нода сказал «Бандок», значит, это место будет зваться «Бандок» отныне и вовеки веков.

Капитан — не такая уж важная птица, зато Нода держится генералом. Видимо, большой человек. Лицо не загорелое — похоже, что зиму он провел в Токио. Ботинки еще не гниют на ногах.

На столе — тяжелый кожаный портфель. Капитан открывает его и достает сложенный кусок белой материи. Два лейтенанта подбегают и помогают развернуть ткань. Гото Денго ошеломлен тем, какая она на ощупь. Никогда ему не приходилось касаться такой тончайшей простыни иначе как пальцами. Вдоль кромки надпись — «ГОСТИНИЦА МАНИЛА».

На простыне набросан план. Темно-синие чернильные линии, расплывающиеся там, где задержалась авторучка, идут поверх более тонких карандашных. Кто-то жутко важный (вероятно, последний, спавший на этой простыне) жирно почеркал все черным стеклографом и добавил заметки, похожие на нерасчесанные пряди длинных женских волос. Какой-то старательный инженер, возможно, сам капитан Нода, тонкой кисточкой добавил к ним примечания.

Начальственным стеклографом наверху написано: «УЧАСТОК БАНДОК».

Лейтенанты Мори и Гото закрепляют простыню на стенке палатки маленькими ржавыми шплинтами, которые рядовой с торжествующим видом принес в битой фарфоровой чашке. Капитан Нода, покуривая, спокойно за ними наблюдает.

— Аккуратнее, — шутит он. — На этой простыне спал генерал Макартур.

Лейтенант Мори почтительно хихикает. Гото Денго, стоя на цыпочках, держит верхний край простыни и разглядывает бледные карандашные линии, составляющие нижний слой чертежа. Он видит кресты и, столько времени проведя на Филиппинах, поначалу решает, что это церкви. В одном месте три креста поставлены рядом: ему представляется Голгофа.

Рядом отмечена яма. Он думает: Голгофа. Лобное место.

Безумец! Надо исправлять свои мысли. Лейтенант Мори с легким «чпок» вгоняет шплинты в ткань. Гото Денго отступает на шаг, держась спиной к капитану, закрывает глаза и заставляет себя сосредоточиться. Он японец. Он в Южной Сырьевой Зоне Великой Японии. Кресты — высоты. Яма — часть горных работ, в которых ему отведена важная роль.

Линии, проведенные синей авторучкой, — реки. Пять из них сбегают с трехглавой вершины Бандока. Две, текущие на юг, сливаются в одну. Третья примерно ей параллельна. Однако человек с черным стеклографом перечеркнул поток с такой силой, что на ткани еще осталась черная восковая стружка. Выше черты к реке авторучкой пририсован раздув. Очевидно, ее хотят перегородить плотиной и сделать пруд, озеро или искусственное море; трудно оценить масштаб. Надпись рядом: «ОЗЕРА ЯМАМОТО».

Вглядевшись, он видит, что реку, образованную слиянием двух притоков, тоже перегородят, но гораздо южнее. Она подписана «РЕКА ТОДЗИО», но «ОЗЕРО ТОДЗИО» нет. Видимо, за счет плотины намечено углубить реку, не превращая ее в озеро. Гото Денго делает вывод, что у реки Тодзио крутые высокие берега.

Примерно то же по всей простыне. Черный стеклограф желает иметь целый оборонительный периметр. Черный стеклограф хочет, чтобы попасть туда можно было лишь по одной дороге. Черный стеклограф наметил две жилые зоны: большую и маленькую. Детали разрабатывали люди помельче, с более аккуратным почерком.

— Бараки для рабочих, — объясняет капитан Нода, указывая тросточкой на большую жилую зону. — Казармы, — продолжает он, указывая на малую.

Приблизив лицо к простыне, Гото Денго видит, что зона для рабочих будет обнесена неправильным многоугольником колючей проволоки. Точнее, двумя многоугольниками, вложенными один в другой и разделенными пустым пространством. Вершины многоугольника помечены названиями орудий: «Намбу», «Намбу», полевой миномет 89-й модели.

Гото Денго наклоняется еще ближе и всматривается. Озеро Ямамото и участок горных работ взяты в квадрат, аккуратно заштрихованный кисточкой капитана Ноды и подписанный «спецзона».

Он отскакивает, когда капитан Нода просовывает тросточку между его носом и простыней и несколько раз хлопает по спецзоне. По ткани бежит концентрическая рябь, как взрывная волна от динамита.

— Это будет ваш участок, лейтенант Гото. — Указка перемещается вниз и хлопает ниже по течению реки Тодзио, по будущим баракам и казармам. — Это — лейтенанта Мори. — Капитан широким движением обводит весь оборонительный периметр и ведущую к ним дорогу. — Я отвечаю за весь район работ и подчиняюсь непосредственно Маниле. Очень короткая цепочка соподчинения для такой большой области. Первостепенная задача — строжайшая секретность. Первый и самый главный приказ вам — соблюдать полную секретность любой ценой.

Лейтенанты Мори и Гото отвечают «Хай!» и кланяются.

Адресуясь к Мори, капитан Нода говорит:

— В жилой зоне расположится концлагерь для особых заключенных. О его существовании скорее всего станет известно снаружи: местные увидят курсирующие взад-вперед грузовики и сделают выводы.

Повернувшись к Гото Денго, он продолжает:

— Однако о существовании спецзоны не будет знать никто. Работы предстоит вести под покровом джунглей, которые здесь необычайно густы. С вражеских самолетов-разведчиков ничего видно не будет.

Лейтенант Мори шарахается, как будто ему в глаз с размаху ударил большой жук. Мысль о вражеских самолетах над Лусоном для него — абсолютная дикость. Макартур далеко.

Гото Денго, с другой стороны, был на Новой Гвинее и знает, чем кончается для японских подразделений противостояние Макартуру в джунглях юго-восточной части Тихого океана. Он знает, что Макартур продвигается вперед. Знает это и капитан Нода. Что важнее, это знают и те в Токио, кто отправил его сюда.

Все знают, что мы проигрываем войну.

Все начальство.

— Лейтенант Гото, вам запрещается обсуждать с лейтенантом Мори детали вашей работы, за исключением вспомогательных — строительства дороги, графика выхода рабочих и тому подобное. — Нода обращается к обоим, подразумевая, что, если Гото разболтается, Мори должен его одернуть. — Лейтенант Мори, вы свободны.

Лейтенант Мори снова говорит «Хай!» и выходит.

Лейтенант Гото кланяется.

— Капитан Нода, позвольте сказать, что для меня большая честь участвовать в строительстве укреплений.

Стоическое выражение на миг сходит с лица капитана Ноды. Он отворачивается от Гото Денго и несколько раз проходит по палатке, потом снова оборачивается к нему.

— Это не укрепления.

Гото Денго чуть не подпрыгивает. Потом думает: золотодобывающая шахта! Наверное, в долине открыли огромное золотое месторождение. Или алмазы?

— Не думайте, что будете строить укрепление, — торжественно говорит Нода.

— Рудник? — предполагает Гото Денго. Однако голос у него неуверенный. Он уже понял: безумие вкладывать столько сил в добычу золота или алмазов на нынешнем этапе войны. Японии нужны сталь, каучук и нефть, а не побрякушки.

Может быть, новое сверхмощное оружие? Сердце готово разорваться у него в груди.

Взгляд капитана мрачен, как дуло американского автомата.

— Это долговременное хранилище для важных военных припасов, — говорит капитан Нода наконец.

Дальше он объясняет в общих чертах, как предстоит строить хранилище. В прочной вулканической породе надо пройти серию пересекающихся штолен и шахт. Масштаб поразительно мал в сравнении с предполагаемыми усилиями. Много там не наскладируешь. Боеприпасов одному полку примерно на неделю, при условии, что тяжелые орудия будут использоваться мало, а провиант подвезут. Зато припасы эти будут невероятно хорошо защищены.

В ту ночь Гото Денго спит в гамаке, натянутом между двумя деревьями, под москитной сеткой. Джунгли издают фантастический шум.

Наброски капитана Ноды что-то ему напомнили; Гото Денго пытается сообразить что. Уже в полусне он вспоминает египетскую пирамиду, которую отец показывал ему в книжке; там была нарисована гробница фараона в разрезе.

В голову приходит жуткая мысль: он будет строить гробницу для императора. Когда Макартур вступит в Японию, Хирохито совершит обряд сеппуку. Его тело самолетом доставят в Бандок и погребут в шахте, которую строит Гото Денго. Ему чудится, что его заживо погребают в темноте, серое лицо императора растворяется во мраке, на раствор кладут последний кирпич.

Он сидит в кромешной тьме, зная, что Хирохито рядом, и не смеет пошевельнуться.

Он — маленький мальчик в заброшенной горной выработке, голый и мокрый от ледяной воды. Фонарик погас. В последних мерцающих отблесках он, кажется, видел лицо демона. Теперь слышно только, как вода бежит в зумпф. Можно остаться здесь и умереть, а можно снова нырнуть в воду и выплыть.

Когда он просыпается, идет дождь. Солнце выбралось из-за горизонта, но его не видно. Гото Денго спрыгивает с гамака и голым идет под теплым дождем мыться. Впереди ждут дела.

Подполковник Эрл Комсток, представляющий «Электрикал Тилл корпорейшн» и армию США (в указанной последовательности), готовится к очередному докладу своего подчиненного Лоуренса Притчарда Уотерхауза, как летчик-испытатель — к полету в стратосферу с ракетным двигателем под задницей. Он ложится рано, встает поздно, отдает адъютанту распоряжение, чтобы (а) было много горячего кофе и (б) Уотерхаузу его не давали. Ставит два магнитофона, на случай, если один сломается, и приглашает трех опытных, технически подкованных стенографов. У него есть двое подчиненных — доки в математике (в мирном прошлом тоже сотрудники ЭТК). Комсток произносит перед ними небольшую зажигательную речь.

— От вас не требуется понимать, что этот Уотерхауз несет. Я буду чесать за ним во все лопатки. Ваше дело — хватать его за ноги и держать изо всех сил, чтобы я по крайней мере видел его спину. — Комсток горд своей аналогией, но оба доки только хлопают глазами. Он раздраженно объясняет разницу между буквальным и фигуральным.

До прихода Уотерхауза еще двадцать минут. Точно по графику входит адъютант с таблетками амфетамина на подносе. Комсток, лично подавая пример, берет две. «Где моя вытиральная команда?» — вопрошает он (мощный стимулятор постепенно начинает действовать). Входят двое рядовых с губками и мокрыми тряпками для вытирания доски, а с ними трое фотографов. Они устанавливают напротив доски два фотоаппарата на штативах, ставят несколько вспышек и кладут рядом основательный запас пленки.

Комсток смотрит на часы. Они на пять минут отстают от графика. Смотрит в окно. Джип уже вернулся, значит, Уотерхауз где-то в здании.

— Где мои ловцы? — спрашивает он.

Через пару минут входит сержант Грейвс.

— Сэр, мы, согласно вашим указаниям, поехали в церковь и нашли его и… хм… — Он покашливает в ладонь.

— Что «и»?

— И не его одного, сэр, — говорит сержант Грейвс, понижая голос. — Сейчас он в уборной, приводит себя в порядок, если вы понимаете, о чем я. — Он подмигивает.

— А-а-а, — тянет Эрл Комсток. Новость ему явно по душе.

— Ведь невозможно как следует прочистить ржавые трубы своего органа без маленькой симпатичной помощницы, — продолжает Грейвс.

Комсток сдвигает брови.

— Сержант Грейвс, мне крайне важно знать, доведено ли дело до конца?

Грейвс морщится, как будто обижен таким недоверием.

— Разумеется, сэр. Нам бы в голову не пришло мешать столь важному делу. Потому мы и задержались, прошу прощения.

— Отлично. — Комсток встает и с размаху хлопает Грейвса по плечу. — Вот почему я даю подчиненным широчайшую свободу действий. Мне давно представлялось, что Уотерхаузу пора немного расслабиться. Он чересчур сосредоточен на работе. Иногда я честно не мог определить, говорит он что-то абсолютно гениальное или просто невразумительное. И я считаю, что вы внесли решающий, сержант Грейвс, решающий вклад в сегодняшнее мероприятие, благоразумно дождавшись, пока Уотерхауз завершит свое дело. — Комсток осознает, что учащенно дышит, сердце у него колотится. Может, переборщил с амфетамином?

Через десять минут Уотерхауз вплывает в комнату на гуттаперчевых ногах, как будто нечаянно оставил скелет в постели. Он с трудом добирается до стула и рушится на него, как мешок с потрохами, так что от плетеного сиденья отлетает несколько полосок. Отрывисто дышит через рот и часто моргает отяжелевшими веками.

— Похоже, сегодня небоевой вылет, ребята? — весело объявляет Комсток. Все, кроме Уотерхауза, фыркают. Уотерхауз в здании примерно четверть часа, еще примерно столько же Грейвс вез его из церкви, значит, все произошло по меньшей мере полчаса назад. Однако только поглядите на этого молодца! Впечатление, будто прошло всего несколько секунд.

— Налейте бедолаге чашечку кофе! — приказывает Комсток.

Кофе наливают. Замечательно быть военным: отдаешь приказ, и все делается. Уотерхауз не прикасается к чашке, но по крайней мере теперь ему есть на чем сфокусировать взгляд. Его глаза под набрякшими веками некоторое время блуждают, подобно зенитке, берущей на прицел овода, и наконец останавливаются на белой кофейной чашке. Уотерхауз довольно долго прочищает горло, как будто намерен заговорить. Все затихают и молчат примерно тридцать секунд. Наконец Уотерхауз бормочет что-то вроде «Кох».

Стенографы разом записывают.

— Простите? — переспрашивает Комсток.

Первый математический дока говорит:

— Возможно, он о Конхоиде Никомеда. Я как-то наткнулся на нее в учебнике по высшей математике.

— Мне показалось, он сказал «коэффициент чего-то», — заявляет второй дока.

— Кофе, — говорит Уотерхауз и тяжело вздыхает.

— Уотерхауз, — обращается к нему Комсток. — Сколько пальцев я держу перед вашими глазами?

До Уотерхауза, кажется, доходит, что в помещении есть и другие люди. Он закрывает рот и начинает дышать носом. Пытается двинуть рукой, обнаруживает, что сидит на ней, и немного сдвигается, высвобождая ладонь — рука, соскользнув со стула, повисает плетью. Уотерхауз полностью открывает глаза и просветлевшим взором обозревает кофейную чашку. Зевает, потягивается, пукает.

— Японская криптосистема, которую мы называем «Лазурь», — то же, что немецкая криптосистема, идущая у нас под названием «Рыба-еж», — объявляет он. — Обе как-то связаны с другой, более новой криптосистемой, которую я окрестил «Аретуза». Все имеют какое-то отношение к золоту. Возможно, к золотодобывающим горным работам. На Филиппинах.

Бабах! Стенографы строчат. Фотограф включает вспышку, хотя снимать еще нечего — просто сдали нервы. Комсток стеклянными глазами смотрит на магнитофоны, убеждается, что катушки крутятся. Он несколько напуган тем, как Уотерхауз взял с места в карьер. Однако одна из обязанностей командира — спрятать страх и постоянно излучать уверенность.

Комсток с улыбкой произносит:

— Вы говорите без тени сомнения! Интересно, сможете ли вы заразить меня своей убежденностью?

Уотерхауз, хмурясь, смотрит на кофейную чашку.

— Ну, это все математика. Если математика работает, надо себе верить. В этом весь ее смысл.

— Значит, у вас есть математическое обоснование для вашего утверждения?

— Утверждений, — поправляет Уотерхауз. — Утверждение номер один: «Лазурь» и «Рыба-еж» — два разных названия одной криптосистемы. Утверждение номер два: «Лазурь/Рыба-еж» — двоюродная сестра «Аретузы». Три: все эти криптосистемы связаны с золотом. Четыре: горные работы. Пять: Филиппины.

— Может быть, вы по ходу будете набрасывать на доске? — хрипло произносит Комсток.

— Охотно. — Уотерхауз встает к доске, замирает на пару секунд, стремительно поворачивается, хватает чашку и выпивает ее одним глотком раньше, чем Комсток или кто-нибудь из адъютантов успевают это предотвратить. Тактическая ошибка! Уотерхауз набрасывает утверждения. Фотограф щелкает. Рядовые мнут мокрые тряпки и нервно поглядывают на Комстока.

— И у вас есть математические… э… доказательства каждого из этих утверждений? — спрашивает Комсток. Он не силен в математике, зато силен в ведении заседаний, а то, что Уотерхауз сейчас написал, смахивает на повестку дня. Комстоку спокойнее, когда есть повестка. Без нее он словно морпех, бегущий по джунглям без карты и без оружия.

— Ну, сэр, можно взглянуть и так, — говорит Уотерхауз, немного подумавши. — Но гораздо элегантнее считать их все следствиями одной теоремы.

— Вы хотите сказать, что взломали «Лазурь»? Если так, мои поздравления! — восклицает Комсток.

— Нет. Она по-прежнему не взломана. Хотя я могу извлекать из нее информацию.

Это момент, когда рычаг уплывает из рук Комстока, но он по-прежнему может бестолково молотить руками по панели управления.

— Ладно, тогда хоть разберите их по одному, хорошо?

— Возьмем для примера утверждение четыре, что «Лазурь/Рыба-еж» как-то связаны с горными работами. — Уотерхауз набрасывает карту Южно-Тихоокеанского ТВД, от Бирмы и Соломоновых островов и от Японии до Новой Зеландии. На это уходит примерно шестьдесят секунд. Комсток вынимает из планшета типографски отпечатанную карту и просто для смеха сравнивает с версией Уотерхауза. В общих чертах они совпадают.

У входа в Манильский залив Уотерхауз пишет букву «А» и обводит ее кружком.

— Здесь одна из станций, передающих сообщения шифром «Лазурь».

— Вы знаете это из данных радиопеленгации?

— Да.

— Она на Коррехидоре?

— На одном из островов возле Коррехидора.

Уотерхауз рисует еще кружок с буквой «А» в самой Маниле, потом по кружку в Токио, Рабауле, Пинанге и один в Индийском океане.

— Это что? — спрашивает Комсток.

— Из этой точки мы перехватили сообщение шифром «Лазурь» с немецкой подводной лодки.

— Откуда вы знаете, что это была именно немецкая подводная лодка?

— Узнал почерк радиста, — говорит Уотерхауз. — Значит, вот так расположены передатчики, не считая тех в Европе, которые передают сообщения шифром «Рыба-еж» и, следовательно, согласно утверждению один принадлежат к той же сети. Теперь пусть определенного числа из Токио ушло сообщение шифром «Лазурь». Мы не знаем, что там говорится, потому что еще не взломали «Лазурь». Знаем только, что сообщение отправлено вот сюда. — Он рисует линии, расходящиеся от Токио к Маниле, Рабаулу и Пинангу. — В каждом из этих городов есть крупная военная база. Соответственно из каждого идет поток сообщений японским базам в этом в регионе. — Он рисует линии покороче, соединяющие Манилу с различными точками на Филиппинах, а Рабаул — с Новой Гвинеей и Соломоновыми островами.

— Поправка, Уотерхауз, — говорит Комсток. — Новая Гвинея теперь наша.

— Но я возвращаюсь назад во времени! — восклицает Уотерхауз. — В 43-й, когда японские военные базы были по всему северному побережью Новой Гвинеи и на Соломоновых островах! Итак, скажем, в короткий промежуток времени после сообщения шифром «Лазурь» из Токио станции Рабаула, Манилы и других баз в этом регионе отправляют определенное количество радиограмм. Некоторые — шифрами, которые мы уже взломали. Разумно предположить, что часть из них — отклик на приказы, содержащиеся в сообщениях шифром «Лазурь».

— Но эти базы слали тысячи сообщений в день, — возражает Комсток. — Как можно вычленить отклик на неизвестные приказы?

— Задача чисто статистическая, — говорит Уотерхауз. — Предположим, сообщения шифром «Лазурь» ушли из Токио в Рабаул 15 октября 1943 г. Я беру сообщения, посланные из Рабаула 14 октября, и каждое индексирую всеми возможными способами: место назначения, длина и, если мы смогли их расшифровать, тема. Касается оно передислокации войск? Доставки припасов? Изменений в тактике? Потом я беру все сообщения, отправленные из Рабаула 16 октября — в день, после прихода сообщения, — и подвергаю точно такому же статистическому анализу.

Уотерхауз отходит от доски и поворачивается к слепящим вспышкам.

— Понимаете, все дело в информационных потоках. Информация течет из Токио в Рабаул. Мы не знаем, в чем она состоит, однако она каким-то образом повлияет на дальнейшее поведение Рабаула. Информация необратимо изменила Рабаул; сравнивая его наблюденное поведение до и после этого события, мы можем делать выводы.

— Какие? — с опаской спрашивает Комсток.

Уотерхауз пожимает плечами.

— Различия очень невелики. Почти неотличимы от шума. За время войны из Токио ушло тридцать одно сообщение шифром «Лазурь», и у меня было соответствующее количество материала. Но когда я собрал все данные вместе, то увидел определенные закономерности. И самая четкая — что в день после прихода сообщения шифром «Лазурь», скажем, в Рабаул, оттуда с большей степенью вероятности пойдут радиограммы касательно горных инженеров. У них будут последствия, которые можно проследить до того самого места, где петля замкнется.

— Какая петля?

— Ладно. Давайте начнем сверху. Сообщение шифром «Лазурь» уходит из Токио в Рабаул. — Уотерхауз рисует на доске толстую линию между двумя городами. — На следующий день Рабаул отправляет сообщение другим шифром — уже взломанным — вот сюда, подводной лодке, базирующейся на Молуккских островах. В радиограмме говорится, что подводная лодка должна забрать с пикета на Северном побережье Новой Гвинеи четырех пассажиров. Фамилии указаны. Смотрим по нашим архивам: это три авиамеханика и один горный инженер. Через несколько дней подводная лодка сообщает из моря Бисмарка, что забрала их всех. Еще через несколько дней наш разведчик в Маниле сообщает, что эта подводная лодка заходила в порт. В тот же день из Манилы в Токио уходит очередное сообщение шифром «Лазурь», — заключает Уотерхауз, рисуя последнюю сторону многоугольника, — и петля замыкается.

— Но это может быть череда случайных, несвязанных событий, — говорит первый математический дока раньше, чем то же самое успевает вставить Комсток. — Нипы отчаянно нуждаются в авиамеханиках. В таких сообщениях нет ничего необычного.

— Зато есть нечто необычное в закономерности, — говорит Уотерхауз. — Если через несколько месяцев подводную лодку таким же образом отправляют забрать из Рабаула несколько горных инженеров и геодезистов, а по ее прибытии в Манилу оттуда в Токио уходит еще одно сообщение шифром «Лазурь», это уже выглядит подозрительно.

— Не знаю. — Комсток мотает головой. — Не уверен, что в штабе Генерала этому поверят. Слишком похоже на тыканье вслепую.

— Поправка, сэр. Это было тыканье вслепую. Но я потыкался, потыкался и кое-что нашел! — Уотерхауз стремглав вылетает из комнаты и мчится по коридору к своей лаборатории. Она занимает полкрыла. Хорошо, что Австралия такая большая, потому что если Уотерхауза не сдерживать, он захватит ее всю. Через пятнадцать минут он возвращается и грохает на стол футовую стопку перфокарт. — Все здесь.

Комсток в жизни не стрелял из винтовки, однако устройства для набивки и считывания перфокарт знает, как морпех — свой «спрингфилд». Он не впечатлен.

— Уотерхауз, в этой стопке примерно столько же информации, сколько в письме солдата его мамочке. Вы пытаетесь сказать мне…

— Нет, это только итог. Результат статистического анализа.

— Так какого дьявола вы набили его на перфоркарты? Почему не отпечатали на машинке, как все?

— Я его не набивал, — говорит Уотерхауз. — Набила машина.

— Набила машина… — очень медленно повторяет Комсток.

— Да. Когда закончила анализ. — Уотерхауз внезапно разражается блеющим смехом. — Вы же не подумали, что это сырые входные данные?

— Ну…

— Входные данные занимают несколько комнат. Я проанализировал почти все сообщения, перехваченные нами за время войны. Помните, несколько недель назад я потребовал грузовики? Они возили перфокарты в архив и обратно.

— Господи! — говорит Комсток. Еще бы он не помнил грузовики: постоянное урчание моторов под окнами, выхлопные газы, мелкие ДТП. В коридорах снуют туда-сюда рядовые с коробками на тележках. Наезжают людям на ноги. Пугают секретарш.

И шум. Шум, шум от треклятой машины Уотерхауза. Цветочные горшки падают со шкафов. В кофейных чашках — стоячие волны.

— Секундочку, — говорит один из сотрудников ЭТК тоном человека, внезапно понявшего, что ему впаривают лабуду. — Я видел грузовики. Видел перфокарты. Вы пытаетесь нас уверить, что проанализировали все и каждую расшифровку?

Уотерхауз немного подбирается.

— Ну, это единственный способ решить задачу.

Теперь математический дока готов пришлепнуть его на месте.

— Согласен, что единственный способ статистически подтвердить это… — он машет в сторону мандалы пересекающихся многоугольников на доске, — …проанализировать, перфокарта за перфокартой, несколько грузовиков старых расшифровок. Тут сомнений нет. У нас другое возражение.

— Какое же?

Дока сердито смеется.

— Меня просто смущает тот неприятный факт, что в мире нет машины, способной так быстро проанализировать столько данных.

— Слышали шум? — спрашивает Уотерхауз.

— Шум слышали все, — вставляет Комсток. — И что?

— Ой. — Уотерхауз закатывает глаза, дивясь собственной глупости. — Все правильно. Простите. С этого надо было начать.

— С чего с этого? — спрашивает Комсток.

— Доктор Тьюринг из Кембриджского университета указал, что бу-бу-бу блям-блям-блям хо дядя янга ланга бинки джинки ой да, — говорит Уотерхауз или что-то в таком роде. Он переводит дыхание и роковым движением устремляется к доске. — Можно я это сотру?

Рядовой с губкой кидается к доске. Стенограф глотает таблетку амфетамина. Математики из ЭТК вгрызаются в карандаши, как собака в куриную косточку. Лампы вспыхивают. Уотерхауз хватает новый мелок и прижимает его к безупречно чистой доске. Острие с треском ломается, меловая пыль оседает на пол длинным параболическим облачком. Уотерхауз наклоняет голову, как священник перед началом службы, и набирает в грудь воздуха.

Через пять часов действие амфетамина заканчивается. Комсток ничком распростерт на столе посреди полной комнаты выжатых, измочаленных людей. Уотерхауз и рядовые с ног до головы в меловой пыли, похожи на привидения. Стенографы окружены грудой исписанных блокнотов. Они часто прерывают работу, чтобы помахать занемевшими пальцами. Магнитофоны бесполезно крутятся, одна катушка полна, другая пуста. Только фотограф еще держится и включает вспышку всякий раз, как Уотерхауз заканчивает исписывать доску.

Комсток понимает, что Уотерхауз выжидательно на него смотрит.

— Понятно, сэр? — спрашивает он.

Комсток украдкой заглядывает в блокнот, надеясь отыскать там подсказку. Видит четыре допущения Уотерхауза, которые записал в первые пять минут, и больше ничего, только слова «ЗАРЫВАТЬ» и «ВЫКАПЫВАТЬ», окруженные частоколом машинальных чиркушек.

Комстоку необходимо хоть что-нибудь сказать.

— Эта… э… м-м… процедура зарывания, которая… м-м… э-э…

— И есть самое главное! — радостно отвечает Уотерхауз. — Понимаете, машины ЭТК хороши как устройства ввода-вывода. С логическими элементами все достаточно ясно. Нужен был способ дать машине память, чтобы она могла, в терминологии Тьюринга, быстро зарывать данные и так же быстро их выкапывать. Это я и сделал. Устройство электрическое, но его основные принципы знакомы любому органному мастеру.

— Можно мне… э-э… на него взглянуть? — спрашивает Комсток.

— Конечно! Оно у меня в лаборатории.

Однако не все так просто. Прежде надо сходить в туалет, затем перенести в лабораторию фотоаппараты и вспышки. Когда все наконец входят, Уотерхауз стоит возле исполинской конструкции из труб, опутанных бесконечными проводами.

— Это оно? — спрашивает Комсток.

По всему помещению катаются горошины ртути, как шарики от подшипников. Они давятся под ногами и разлетаются в стороны.

— Оно.

— Как вы его назвали?

— КОЗУ, — говорит Уотерхауз. — Контактное оперативное запоминающее устройство. Я собирался нарисовать на нем козу, ну такую, с рогами, только не успел. Да и художник из меня никакой.

Каждая труба имеет длину примерно два фута и диаметр около четырех дюймов. Их, должно быть, несколько сот — Комсток пытается вспомнить, сколько было в заявке, которую он подписал несколько месяцев назад. Уотерхауз заказал чертову уйму труб — хватило бы подвести водопровод и канализацию к целой военной базе.

Трубы смонтированы горизонтальными рядами, словно в уложенном на бок органе. В каждую вставлен маленький бумажный репродуктор от старого приемника.

— Репродуктор издает сигнал — ноту, которая резонирует в трубе, создавая стоячую волну, — говорит Уотерхауз. — Значит, в одних частях трубы давление низкое, в других — высокое. — Он пятится вдоль машины, рубя воздух руками. — Эти сифонные трубки наполнены ртутью. — Он указывает на несколько U-образных трубок, закрепленных по длине большой трубы.

— Я и сам вижу, — говорит Комсток. — Не могли бы вы отойти подальше? — просит он, заглядывая через плечо фотографа в видоискатель. — Вы мне загораживаете… так лучше… еще… еще, — потому что по-прежнему видит тень Уотерхауза. — Отлично!

Фотограф нажимает на спуск. Лампа вспыхивает.

— Высокое давление выталкивает ртуть, низкое — всасывает. Я поместил в каждую сифонную трубку электрические контакты — просто две проволочки на некотором расстоянии одна от другой. Если проволочки разделены воздухом (потому что высокое давление выдавило ртуть), ток не идет. Но если они погружены в ртуть (потому что ее засосало низким давлением), ток идет, поскольку ртуть — проводник! Таким образом сифонные трубки производят набор двоичных цифр, повторяющий рисунок стоячей волны: график гармоник той музыкальной ноты, которую издает репродуктор. Мы передаем этот вектор на колебательный контур, создающий звук в репродукторе, так что вектор битов самовозобновляется бесконечно, если только машина не решит записать новую последовательность.

— Так, значит, устройства ЭТК действительно контролируют эту штуковину? — спрашивает Комсток.

— В этом вся суть! Вот здесь логические платы зарывают и выкапывают данные! — говорит Уотерхауз. — Сейчас покажу!

И прежде чем Комсток успевает крикнуть «Не надо!», Уотерхауз кивает капралу в дальнем конце комнаты. На капрале наушники, какие обычно выдают артиллерийским расчетам самых больших орудий. Капрал послушно дергает рубильник. Уотерхауз зажимает уши и расплывается в улыбке, неэстетично, на взгляд Комстока, показывая зубы.

И тут время останавливается или что-то в таком духе, потому что все трубы разом начинают играть вариации одного и того же низкого ре.

Единственное, что может Комсток, это не рухнуть на колени; разумеется, он тоже зажал уши, но звук идет не через них, а пронизывает все тело, как рентгеновские лучи. Раскаленные звуковые клещи тянут его внутренности, капельки пота летят с лысины, яйца скачут, как мексиканские бобы. Столбики ртути в сифонных трубках поднимаются и опускаются, замыкая и размыкая контакты, причем явно упорядоченно: это не бессистемный турбулентный плеск, а некая осмысленная последовательность дискретных движений, управляемая программой.

Комсток вытащил бы пистолет и застрелил Уотерхауза, но для этого надо оторвать руку от уха. Наконец машина умолкает.

— Она только что рассчитала первые сто чисел Фибоначчи, — говорит Уотерхауз.

— Насколько я понял, это запоминающее устройство — лишь та часть машины, в которой вы зарываете и выкапываете данные, — говорит Комсток, пытаясь совладать с высокими обертонами собственного голоса и говорить так, будто сталкивается с подобными вещами на каждом шагу. — Если бы надо было дать название всему агрегату, что бы вы предложили?

— М-м, — говорит Уотерхауз. — Ну, главное его назначение — совершать математические действия, как и у вычислителя.

Косток фыркает.

— Вычислитель — это человек.

— Ну… эта машина использует двоичные числа. Наверное, можно назвать ее «цифровой вычислитель».

Комсток печатными буквами записывает в блокноте: «ЦИФРОВОЙ ВЫЧИСЛИТЕЛЬ».

— Это войдет в ваш доклад? — весело спрашивает Уотерхауз.

Комсток едва не выпаливает: «Доклад?! Это и есть мой доклад!» Тут у него в голове всплывает смутное воспоминание. Что-то насчет «Лазури». Какие-то золотые рудники.

— Ах да, — бормочет он. Ах да, идет война. Он задумывается. — Нет, вряд ли это будет даже примечанием.

Он выразительно смотрит на своих отборных математиков, которые пялятся на КОЗУ, словно провинциальные иудейские стригали, впервые узревшие Ковчег Завета.

— Наверное, мы просто сохраним эти фотографии для архива. Вы же знаете, как серьезно вояки относятся к архивам.

Уотерхауз снова разражается своим мерзким смехом.

— Вы хотите еще что-нибудь добавить, пока мы здесь? — спрашивает Комсток, чтобы хоть как-то заткнуть ему глотку.

— Работа натолкнула меня на некоторые новые мысли по поводу теории информации. Возможно, они вас заинтересуют…

— Пришлите мне в письменной форме.

— И еще. Не знаю, насколько уместно об этом здесь говорить…

— Что там у вас?

— Ну… кажется, я женюсь!

Рэнди потерял все, что имел, но приобрел компанию. Ами решила, что вполне может поехать с ним на север, раз уж оказалась по эту сторону океана. Он безумно рад. Робин и М.А. сочли себя приглашенными; то, что в других семьях потребовало бы долгих согласований, у Шафто решается как будто само собой.

Значит, придется ехать тысячу миль до Уитмена, штат Вашингтон: младшим Шафто явно не по карману бросить машину на стоянке, войти в аэропорт и потребовать билет на ближайший самолет до Спокана. Марк Аврелий на втором курсе, учится по программе подготовки резервистов — армия оплачивает ему образование с условием, что он параллельно освоит военную специальность. Робин в каком-то военном училище. Но даже будь у ребят деньги, природная бережливость не допустила бы подобных безумных трат. По крайней мере так Рэнди думает первые два дня. Мысль напрашивается сама собой, потому что младшие Шафто постоянно твердят об экономии. Например, они героически попытались осилить бадью овсянки, которую сварила Ами, однако на середине все-таки сломались и старательно выложили остатки в герметический полиэтиленовый пакет, сетуя, что пакеты стоят денег, и не уцелела ли у Рэнди в подвале какая-нибудь старая банка из-под варенья.

В дороге у Рэнди предостаточно времени, чтобы избавиться от этого заблуждения (а именно, что ребята не полетели самолетом из-за стесненных обстоятельств) и выяснить истинную причину. Они возвращают фургон в прокат возле аэропорта Сан-Франциско и едут дальше на двух машинах. На каждой остановке происходит ротация пассажиров, принципов которой Рэнди не понимает, но в результате всякий раз оказывается либо с Робином, либо с Марком Аврелием. Оба слишком хорошо воспитаны, чтобы запросто чесать языком, слишком вежливы, чтобы думать, будто Рэнди интересны их мысли, и, вероятно, не настолько ему доверяют, чтобы откровенничать. Прежде должна установиться определенная близость. Сдвиг в отношениях происходит только на второй день поездки, после ночевки в зоне отдыха федеральной автострады номер пять возле Реддинга. (Оба младших Шафто торжественно и по отдельности сообщили Рэнди, что сеть гостиниц, известная как «Мотель-6», — одна сплошная обдираловка, что если номера когда-то и стоили по шесть долларов, то теперь это не так, и скольких юных невинных путников завлекли обманные вывески на развязках больших магистралей. Оба старались говорить с умным и знающим видом, но при этом так краснели и отводили глаза, что у Рэнди возникло сильное подозрение: речь идет о собственном горьком опыте.) Само собой, что Ами, как существо нежное, должна спать в машине одна, то есть Рэнди надо втиснуться в «импалу» вместе с Робином и Марком Аврелием. Ему, как гостю, отвели лучшую постель в доме — откидное пассажирское сиденье, М.А. свернулся на заднем, а Робин, самый младший, устраивается на водительском месте. Примерно через тридцать секунд после того, как свет гасят и Шафто заканчивают молиться вслух, Рэнди ощущает себя еще более чужим и одиноким, чем в джипни среди джунглей Северного Лусона. Всю ночь «импала» сотрясается от грохота проносящихся фур. Когда Рэнди снова открывает глаза, уже утро. Робин рядом с машиной отжимается на одной руке.

— Когда мы доедем, — задыхаясь, произносит он, покончив с зарядкой, — не могли бы вы показать мне это видео по Интернету, о котором рассказывали? — Вопрос звучит абсолютно по-мальчишески. В следующий миг Робин смущается и добавляет: — Если это не слишком дорого.

— Это бесплатно. Покажу, — говорит Рэнди. — Давайте позавтракаем.

Разумеется, «Макдоналдс» и тому подобные заведения дерут за, скажем, тарелку картошки фри значительно больше, чем стоит то же количество сырой картошки в супермаркете (если вы убеждены, что деньги валяются под ногами) или на рынке в каком-нибудь часе езды от основной дороги (если вы хоть сколько-нибудь цените трудовой цент). Поэтому они едут в соседний городок (в больших городах вроде Реддинга цены просто грабительские), находят бакалейную лавку (в супермаркетах цены… и так далее и тому подобное) и приобретают завтрак в максимально непереработанном виде (сильно уцененные залежавшиеся бананы, которые уже не продают гроздьями, а сметают с пола в бумажные пакеты, овсяные хлопья в длинном пакете без коробки и пакет порошкового молока). Все это поедается списанными армейскими ложками из списанных армейских котелков, которые Шафто с восхитительным хладнокровием извлекают из багажника «импалы» — зловещей бездны, где Рэнди различает цепи для шин, мятые коробки с патронами и, если глаза его не обманывают, пару самурайских мечей.

Делается все без тени пафоса — не похоже, что ребята испытывают Рэнди на прочность. Кроме того, это не те тяготы, которые сближают по-настоящему. Вот если бы у «импалы» в пустыне лопнула тяга и пришлось бы воровать запчасти со свалки, охраняемой бешеными псами и до зубов вооруженными цыганами, это бы их сблизило. Так думает Рэнди. И допускает ошубку. На второй день Шафто (по крайней мере мужская часть семьи) слегка ему приоткрываются.

Как можно заключить из многочасовых разговоров, если ты Шафто, молод и не калека, чувствуешь локоть родственника и ведешь собственную машину, то променять ее на другое средство передвижения — не просто безумное расточительство, но и несмываемый позор. Вот почему они едут, а не летят в Уитмен, штат Вашингтон. Но зачем (набирается смелости спросить кто-то из ребят) ехать двумя машинами? В «импале» хватит места для всех четверых. Похоже, ребята лишь из своей чудовищной вежливости не сказали раньше, что не понимают, чего ради тащить в Уитмен изрядно побитую машину, когда вполне можно разместиться в одной.

— После Уитмена нам в разные стороны, — напоминает Рэнди, — с двумя машинами будет проще.

— Ехать не так далеко, Рэндалл, — говорит Робин, вдавливая в пол педаль газа. Коробка едва не разлетается на куски, включаясь в режим форсированного снижения передачи, и «импала», лихо накренившись, обходит бензовоз. Рэнди уговорил ребят перейти с «мистер Уотерхауз» и «сэр» на обращение по имени, но «Рэнди» для них слишком фамильярно, и они зовут его «Рэндалл». (Попытку в качестве компромисса обращаться к нему «Рэндалл Лоуренс» Рэндалл пресек в зародыше.) — Мы с М.А. охотно подбросим вас до аэропорта в Сан-Франциско или где еще вы решите оставить машину.

— А где еще мне ее оставить? — спрашивает Рэнди, не въезжая в последнюю фразу.

— Ну, наверно, если хорошенько поискать, можно найти место, где она бесплатно постоит несколько дней. Если, разумеется, вы не решите ее продать, — ободряюще добавляет Робин. — Думаю, за вашу машину можно выручить неплохие деньги, хоть она и нуждается в ремонте.

Только тут до Рэнди доходит, что Шафто считают его абсолютно нищим, сирым и убогим. Он вспоминает, что по приезде они выкинули целый пакет макдоналдсовских оберток. Вся вакханалия бережливости придумана, чтобы избавить его от непомерных трат.

Робин и М.А. наблюдают за ним, говорят о нем, думают. Они кое в чем ошиблись, сделали кой-какие ложные выводы, но все равно оказались куда тоньше, чем Рэнди считал вначале. Он начинает прокручивать в голове разговоры последних дней, пытаясь понять, что еще интересного происходит у ребят в голове. М.А. до невозможности правильный: такие обычно хорошо учатся и легко встраиваются в любую иерархическую организацию. Робин менее предсказуем; у него задатки то ли неудачника, то ли успешного бизнесмена, то ли человека, которого будет швырять между двумя этими крайностями. Рэнди задним числом вспоминает, что вывалил на Робина кучу информации про Интернет, электронные деньги, цифровую валюту и новую глобальную экономику: он в таком эмоциональном раздрае, что способен часами вещать без умолку. Робин все ловит на лету.

Для Рэнди это просто бесполезный выброс энергии. До сих пор он даже не задумывался, что способен повлиять на жизнь Робина Шафто. Рэндалл Лоуренс Уотерхауз терпеть не может «Стар трек» и шарахается от его поклонников, но все равно видел весь долбаный сериал. Сейчас он чувствует себя ученым Федерации, который ненароком научил первобытных дикарей с заштатной планетки собирать лазерную пушку из подручного материала.

У Рэнди по-прежнему есть деньги. Он ума не может приложить, как, не совершив чудовищной бестактности, сказать это ребятам, и на следующей заправке просит Ами выступить в роли посредника. Ему не вполне ясна система ротации, но, кажется, сейчас его черед ехать с Ами. Впрочем, чтобы объяснить кому-нибудь из братьев про деньги, Ами должна ехать с ним, поскольку объяснять придется исподволь, что займет время, и еще сколько-то времени потребуется, чтобы намек достиг цели. Так или иначе, часа через три, на очередной заправке, само собой получается, что дальше М.А. должен ехать в «импале» с Робином (который уже все знает и только что, широко улыбаясь, ущипнул Рэнди за плечо). Значит, скоро М.А. тоже будет в курсе. Последних словесных маневров М.А. Рэнди не понимал вовсе, пока не допер, что тот в завуалированной форме предлагает не стесняться и брать его туалетную бумагу, чтобы не тратиться на свою. Короче, Ами и Рэнди садятся в «акуру» и едут на север к Орегону, стараясь не отстать от ревущей, со снятым глушителем, «импалы».

— Приятно побыть с тобой, — говорит Рэнди. Спина еще немного ноет от удара, которым Ами вчера утром сопроводила свои слова касательно чувств. Поэтому он решает впредь выражать те аспекты чувств, которые наименее чреваты серьезными неприятностями.

— Я думала, у нас будет больше времени потрепаться, — говорит Ами. — Но я не видела ребят лет сто, а ты и вовсе впервые с ними пересекся.

— Лет сто? Правда?

— Ага.

— А точнее?

— Ну, Робина я последний раз видела, когда он пошел в детский сад. М.А. позже — ему было лет восемь — десять.

— Объясни еще раз, кем они тебе приходятся?

— Робин — мой троюродный брат. И я могу объяснить, в каком мы родстве с М.А., но ты начнешь ерзать и тяжело вздыхать задолго до середины рассказа.

— Короче, седьмая вода на киселе, а виделись вы раз или два в детстве.

Ами пожимает плечами.

— Ну да.

— И с какой радости они сюда примчались?

Ами делает непонимающее лицо.

— Я хочу сказать, — говорит Рэнди, — когда они выскочили из своей колымаги, у меня создалось впечатление, что главная их цель — проследить, чтобы нежная лилия семейства Шафто была окружена должными приличиями, уважением, почитанием и т. п.

— Н-да? Мне так не показалось.

— Правда?

— Правда. Рэнди, моя семья очень дружная. То, что мы редко видимся, не отменяет родственных обязательств.

— Ну, здесь ты подразумеваешь сравнение с моей семьей, от которой я не особенно без ума. Может, мы еще о ней поговорим. Что касается родственных обязательств… уверен, одно из них — сохранять твою гипотетическую девственность.

— Кто сказал, что она гипотетическая?

— Гипотетическую для них, потому что они не видели тебя с детства.

— Мне кажется, ты непомерно раздуваешь надуманный сексуальный аспект, — говорит Ами. — Я понимаю, что мужики все такие, и ничуть не обижаюсь.

— Ами, Ами. Ты пыталась просчитать это математически?

— Что просчитать?

— Включая поездку через манильские пробки, регистрацию в МАНА и таможню в Сан-Франциско, перелет занял у меня восемнадцать часов. У тебя — двадцать. Еще четыре, чтобы добраться до моего дома. Через восемь часов после нашего приезда среди ночи появляются Робин и Марк Аврелий. Допустим, что семейный телеграф Шафто функционирует со скоростью света. Значит, ребята, играя возле дома в баскетбол, получили «молнию», что их родственницу обидел молодой человек, ровно в тот миг, когда ты спрыгнула с «Глории» на пристань и стала ловить такси.

— Я послала е-мейл с «Глории», — говорит Ами.

— Кому?

— В лист рассылки Шафто.

— Господи! — Рэнди хлопает себя по лбу. — И что ты там написала?

— Не помню, — отвечает Ами. — Что отправляюсь в Калифорнию. Может быть, я мельком упомянула про молодого человека, с которым собираюсь поговорить. Я была немного не в себе и не помню, что написала.

— Думаю, что-нибудь вроде: «Я лечу в Калифорнию, где больной СПИДом Рэндалл Лоуренс Уотерхауз изнасилует меня куда можно и куда нельзя прямо у трапа самолета».

— Ничего подобного.

— Значит, кто-то прочел это между строк. Короче, мама или тетя Эмма или кто еще выходит из дома, отряхивая с фартука муку… это я сочиняю.

— Заметно.

— И говорит: «Мальчики, ваша тринадцатиюродная сестра по внучатой тетке покойной прапрапрабабушки прислала е-мейл с корабля дяди Дуга в Южно-Китайском море и сообщила, что поругалась с молодым человеком и ей, вероятно, не помешала бы помощь. В Калифорнии. Не заглянете к ней туда?», а ребята откладывают мяч и отвечают: «Есть, мэм! Город и адрес?» На это она говорит: «Пока просто выезжайте на федеральную автостраду номер сорок и не забывайте поддерживать среднюю скорость от ста до ста двадцати процентов максимально разрешенной, позвоните мне откуда-нибудь, и я сообщу вам уточненные координаты цели». Они берут под козырек и через пять минут с ускорением пять g выезжают задом из гаража, а еще через тридцать часов они перед моим домом, светят мощными фонариками мне в глаза и задают много придирчивых вопросов. Ты представляешь, как быстро для этого надо было ехать?

— Понятия не имею.

— Так вот, согласно дорожному атласу у ребят из машины, это ровно две тысячи сто миль.

— И что?

— Значит, они полтора суток ехали со средней скоростью семьдесят миль в час.

— Сутки с четвертью, — поправляет Ами.

— Ты представляешь, насколько это трудно?

— Жмешь на газ и держишься своей полосы. Что тут трудного?

— Я не говорю, что это сложная интеллектуальная задача. Я про то, что готовность, например, писать в стаканчики из «Макдоналдса», чтобы не останавливать машину, предполагает некоторую спешку. Даже горячность. А поскольку я мужик и был когда-то в возрасте Марка Аврелия и Робина, я могу сказать, что не много вещей способны так подхлестнуть парня. Одна из них — мысль, что чужой мужчина обижает дорогую тебе девушку.

— Ну и что, если они даже так думали? — говорит Ами. — Теперь они считают тебя нормальным.

— Да неужели?

— Серьезно. То, что ты лишился дома и средств, очеловечило тебя в их глазах. Тому, кто попал в беду, можно многое извинить.

— Я должен за что-то извиняться?

— Передо мной — нет.

— Если учесть, что прежде они считали меня насильником, это безусловное утешение.

Короткое затишье в разговоре. Потом Ами подает голос:

— Так расскажи мне про свою семью, Рэнди.

— Через пару дней ты узнаешь про мою семью гораздо больше, чем бы мне хотелось. И я тоже. Так что давай поговорим о чем-нибудь другом.

— О’кей. Давай о делах.

— Ладно. Ты первая.

— На следующей неделе к нам приезжает немецкий телепродюсер. Будет смотреть подлодку. Может, снимет документальный фильм. У нас уже побывало несколько немецких газетчиков.

— Серьезно?

— В Германии это сенсация.

— Почему?

— Потому что никто не знает, как она там оказалась. Теперь твоя очередь.

— Мы запускаем свою собственную валюту. — Говоря это, Рэнди разглашает корпоративную тайну. Но его заводит, когда он вот так раскрывается перед Ами, делает себя уязвимым.

— А как? Разве для этого не надо быть правительством?

— Нет. Надо быть банком. Откуда, по-твоему, слово «банкноты»? — Рэнди прекрасно сознает, что безумие — выбалтывать женщине деловые секреты, просто чтобы накрутить себя сексуально. Однако сейчас это совершенно в порядке вещей, и ему плевать.

— Ладно, но ведь все равно это делают правительственные банки, разве нет?

— Просто потому, что люди склонны доверять правительственным банкам. Сейчас у Южно-Азиатских банков проблемы с доверием. В итоге падает курс.

— И как это делается?

— Берешь кучу золота. Выпускаешь сертификаты с надписью: «По этому сертификату можно получить столько-то золота». Вот и все.

— А чем плохи доллары, иены и все такое?

— Сертификаты — банкноты — отпечатаны на бумаге. Мы выпустим электронные банкноты.

— Вообще без бумаги?

— Вообще без бумаги.

— И тратить их можно будет только в Сети?

— Верно.

— А если я хочу купить гроздь бананов?

— Найди продавца бананов в Сети.

— С тем же успехом это можно сделать на бумажные деньги.

— Бумажные деньги отслеживаются. Они недолговечны. У них масса других недостатков. Электронные банкноты — быстрые и анонимные.

— Как выглядят электронные банкноты, Рэнди?

— Как все цифровое — цепочка битов.

— И значит, их легко подделать?

— Нет, если есть хорошая криптографическая защита, — говорит Рэнди. — У нас она есть.

— Как вы ее раздобыли?

— Общаясь с маньяками.

— С какими?

— С маньяками, которые считают, что хорошая криптозащита — вопрос почти апокалиптической важности.

— Почему они так думают?

— Они читают про людей вроде Ямамото, которые погибли из-за плохой криптографии, и проецируют это на будущее.

— Ты с ними согласен? — спрашивает Ами. Возможно, это такой вопрос, который повернет их отношения в ту или иную сторону.

— В два часа ночи, лежа без сна — согласен, — говорит Рэнди. — При свете дня мне это кажется паранойей. — Он косится на Ами; она по-прежнему смотрит на него, ведь он не ответил. Надо выбирать. — Думаю, это такое дело, где лучше перебдеть. Хорошая криптозащита не помешает, а может и помочь.

— И заодно принесет тебе кучу денег, — напоминает Ами.

Рэнди смеется.

— Сейчас речь даже не о том, чтобы заработать бабки. Просто не хочется оказаться по уши в дерьме.

Ами загадочно улыбается.

— В чем дело? — спрашивает Рэнди.

— Ты сказал это почти как Шафто, — говорит Ами.

Следующие полчаса Рэнди молча ведет машину. Кажется, он угадал: это и впрямь поворотный момент в их отношениях. Дальше все можно только испортить. Поэтому он молчит и смотрит на дорогу.

Два месяца он спит на пляже в Новой Каледонии, под москитной сеткой, видит во сне места значительно худшие, оттачивает свою роль.

В Стокгольме сотрудник британского посольства отвел его в некое кафе. Джентльмен, с которым они там встретились, усадил в машину. Машина привезла к озеру, где, чисто случайно, оказалась летающая лодка с включенным мотором и выключенными огнями. ВВС спецназначения доставили в Лондон. Военно-морская разведка перебросила в округ Колумбия и, основательно покопавшись в его мозгах, вернула морской пехоте с большим штампом на документах, что он не может участвовать в боевых действиях, потому что Слишком Много Знает и не должен попадать в плен. Морская пехота решила, что в тыловые крысы он не годится — Слишком Мало Знает, — и предложила на выбор: билет домой в одну сторону или высшее образование. Он выбрал билет, а потом наплел зеленому офицерику, будто семья переехала и теперь его дом в Сан-Франциско.

Можно практически перебраться через сан-францисский залив, прыгая с одного военного корабля на другой. По всему порту — военно-морские склады, тюрьмы и госпитали. Все их охраняют братки Шафто. Его наколки скрыты под гражданской одеждой, бобрик отрос, но любой морпех за милю узнавал в нем нуждающегося брата, готов был открыть любые ворота, нарушить любые инструкции, возможно — отдать за него жизнь. Шафто, не успев даже надраться, оказался на корабле, идущем к Гавайям. В Перл-Харборе ему потребовалось четыре дня, чтобы попасть на корабль до Кваджалейна. Там Шафто встретили как героя. Неделю братки его поили, кормили и снабжали куревом, не позволяя потратить и цента, и наконец отправили самолетом за тысячу миль в Нумеа, Новая Каледония.

Братки охотно отправились бы с ним, но тут было другое дело — место, куда его отправляли, располагалось до опасного близко к Юго-западно-тихоокеанскому ТВД, вотчине Генерала. Даже сейчас, спустя два года после того, как Макартур бросил их на Гуадалканал плохо вооруженными, практически без поддержки, морпехи по-прежнему половину своего времени обсуждали его пороки. Он тайно владел половиной Интрамурос. Он сказочно обогатился за счет испанского золота, которое его отец откопал в бытность свою губернатором Филиппин. Кесон, глава филиппинского правительства в изгнании, тайно назначил его послевоенным диктатором архипелага. Генерал метит в президенты и будет нарочно проигрывать сражения, чтобы подгадить Рузвельту, а всех собак повесит на морскую пехоту. А если это не выгорит, он вернется в Штаты и устроит военный переворот, который героически подавит морская пехота. Semper Fidelis!

Так или иначе, братки переправили его в Новую Каледонию. Нумеа — аккуратный французский городок с широкими улицами и жестяными крышами, обрамленный исполинскими отвалами хромовых и никелевых разработок. Треть населения — французы (везде портреты де Голля), треть — американцы, треть — каннибалы. Говорят, за последние двадцать семь лет они не съели ни одного белого. Поэтому Бобби, ночуя на пляже, чувствует себя почти так же безопасно, как в Швеции.

Однако в Нумеа он натолкнулся на преграду непроходимее кирпичной стены: воображаемую границу межу Тихоокеанским ТВД (площадкой Нимица) и Юго-западно-тихоокеанским. Брисбен, штаб-квартира Генерала, совсем близко (по меркам Тихого океана). Если он туда доберется и произнесет свою реплику, все будет в ажуре.

Первую пару недель Бобби, как дурак, верит, что все устроится. Следующий месяц подавлен и не верит, что сможет отсюда выбраться. Наконец приходит в себя и начинает проявлять смекалку. На корабль не попасть, зато самолеты летают в неимоверном количестве. Похоже, Генерал любит самолеты. Шафто начинает выслеживать летчиков. Военной полиции он не нравится; в сержантский клуб не пробиться никакими силами.

Однако сержантский клуб предлагает довольно ограниченный набор развлечений. Те, кто ищет более сильных радостей, должны покинуть оборонительный периметр, охраняемый военной полицией, и вступить в гражданский сектор экономики. А когда хорошо оплачиваемые, скучающие без женщин американские летчики соприкасаются с полуфранцузской, полуканнибальской культурой, гражданский сектор экономики получается ого-го какой. Шафто набивает карманы пачками сигарет (морпехи в Кваджалейне снабдили его куревом до конца жизни) и занимает наблюдательный пост недалеко от ворот авиабазы. Летчики выходят по двое, по трое. Шафто выбирает сержантов, идет за ними в бордели и бары, садится на линии прямой видимости, начинает курить одну за одной. Скоро к нему подходят и стреляют сигаретку. Завязывается разговор.

Как только система отработана, он мигом узнает массу всего про пятую эскадрилью, заводит кучу знакомых. Через несколько недель приваливает счастье. Безлунной ночью в 1.00 Шафто перелезает через ограду лётного поля, по-пластунски преодолевает милю вдоль посадочной полосы и в последнюю минуту успевает на рандеву с экипажем «Пьяной Тутси» — «Либерейтора Б-24», летящего в Брисбен. Не успевает Шафто моргнуть глазом, как его запихивают в стеклянную сферу на хвосте самолета, рядом с турельным пулеметом. Надо думать, ее назначение — сбивать «зеро», которые обычно атакуют сзади; экипаж «Пьяной Тутси» явно полагает, что вероятность встретить «зеро» в этих краях не больше, чем над средним течением Миссури.

Шафто велели одеться потеплее, но ничего теплого у него нет. Едва «Пьяная Тутси» отрывается от полосы, он осознает свою ошибку: температура падает, как пятисотфунтовая бомба. Он не может выбраться из стеклянного фонаря, а если и мог бы, наверняка угодил бы под арест: его взяли на борт контрабандой, втайне от пилотов. Что ж, придется добавить переохлаждение к обширному списку уже изведанных мук. Через пару часов он проваливается не то в сон, не то в забытье.

Его будит розовый свет, идущий со всех сторон разом. Самолет снижается, температура растет, тело оттаяло и пришло в чувство. Через несколько минут руки вновь обретают подвижность. Он тянется в розовую мглу и протирает окошко в запотевшем стекле. Вынимает носовой платок, вытирает весь фонарь и смотрит в самый зев тихоокеанской зари.

Черные пятна и полосы облаков расплываются в небе, словно чернила кальмара по воде тропической бухты. Какое-то время кажется, что он снова под водой с Бишофом.

Весь океан исполосован шрамами, прямо как сам Бобби. Из шрамов, как старые осколки, торчат зазубренные края коралловых рифов. Теплеет. Его снова начинает бить дрожь.

Кто-то вывалил в Тихий океан груду коричневой пыли. На ее краю — город. Брисбен. Стремительно мчится посадочная полоса, и Шафто кажется, что сейчас она снимет ему задницу, как самый большой в мире ленточно-шлифовальный станок. Самолет останавливается. Пахнет горючкой.

Пилот обнаруживает его, приходит в ярость и хочет вызвать военную полицию. «Я к Генералу», — посиневшими губами выговаривает Шафто. Пилоту хочется его треснуть. Однако после того как прозвучали эти слова, разъяренные офицеры отступают на шаг и перестают драть глотку. Шафто решает, что таков стиль самого Генерала.

Сутки он отходит в ночлежке, потом встает, бреется, выпивает чашку кофе и идет на поиски начальства.

К его величайшему огорчению, Генерал перенес свою ставку в Холландию, на Новую Гвинею. Однако его жена, сын и часть штаба по-прежнему в отеле «Леннонс». Шафто отправляется туда и некоторое время наблюдает за подъезжающими машинами: чтобы попасть к отелю, они должны свернуть на определенном углу. Шафто встает там и ждет. Сквозь окна машин он видит погоны, считает звезды.

Заметив две звезды, он говорит себе: «пора», пробегает квартал и оказывается возле отеля, как раз когда водитель распахивает генералу дверцу.

— Простите, генерал, Бобби Шафто прибыл для прохождения службы, сэр! — выпаливает он, козыряя так браво, как еще никто за всю историю войн.

— И кто же ты такой будешь, Бобби Шафто? — спрашивает генерал, почти что не моргнув глазом. Ба, да он говорит, как Бишоф! У этого типа немецкий акцент!

— Я убил больше нипов, чем сейсмическая активность. Умею прыгать с парашютом. Немного говорю по-японски. Способен выжить в джунглях. Знаю Манилу как свои пять пальцев. У меня там жена и ребенок. И мне вроде как нечем себя занять. Сэр!

В Лондоне, в Вашингтоне, ему бы не дали подойти к генералу так близко — застрелили бы или быстренько взяли под локотки.

Но это ЮЗТТВД, и на следующий день Шафто в армейском х/б без знаков отличия летит в «Б-17» курсом на Холландию.

Новая Гвинея — редкая мерзопакость: гангренозный дракон с заснеженным хребтом, при одном взгляде на него Шафто начинает трясти от переохлаждения и начинающейся малярии. Все это теперь принадлежит Генералу. Ясно, что такую страну мог завоевать только звезданутый. Лучше месяц в Сталинграде, чем сутки здесь.

Холландия — на северном берегу острова, обращенном, естественно, к Филиппинам. Все морпехство знает, что здесь Генерал отгрохал себе дворец. Самые наивные верят, будто это просто вдвое увеличенная копия Тадж-Махала, воздвигнутая невольниками-морпехами, но ушлые старики знают, что это куда более крупный дворцовый комплекс, выстроенный из материалов, украденных с госпитальных судов, со множеством увеселительных беседок и сексодромов для генеральских азиатских наложниц. Все это хозяйство венчается куполом, с высоты которого генерал наблюдает, чем заняты нипы в его обширных филиппинских владениях.

В иллюминатор «Б-17» Шафто ничего такого не видит. Есть красивый большой дом над морем — надо думать, сторожевой пост на границе генеральских владений. Затем усадьба исчезает из виду, и «Б-17» подпрыгивает на посадочной полосе. В самолет вползают тропические миазмы. Это как нюхнуть дрожжей прямо из бродильного чана. У Шафто схватывает живот. Конечно, многие морпехи считают, что армейские брюки лучше всего выглядят обосранными, но ему лучше выкинуть такие мысли из головы.

Все пассажиры (полковники и выше) двигаются так, словно боятся запариться, хотя и так уже давно взмокли. Шафто хочется поторопить их пинком в жирные задницы — ему надо скорее в Манилу.

Потолковав с водителем, он пристраивается на задний бампер начальственного джипа. Лётное поле окружено зенитками. Судя по всему, его недавно бомбили и обстреливали с бреющего полета. Есть явные признаки вроде воронок, но Шафто куда больше может определить по людям: выражение, с которым они поглядывают вверх, точно говорит ему об уровне опасности.

Неудивительно, думает он, вспоминая большой белый дом на горе. Да его и при луне небось видно! Из Токио можно разглядеть! Просто напрашивается, чтобы его обстреляли с бреющего полета.

Пока джип на первой передаче ползет в гору, до Шафто доходит: дом поставлен для отвода глаз. Настоящий командный пост — в туннелях под джунглями; там-то и надо искать азиатских наложниц и все прочее.

Дорога в гору занимает вечность. Шафто спрыгивает и вскоре обгоняет пыхтящий джип и другой, впереди. Скоро он уже один, идет через джунгли. Колеи наверняка выведут его к тщательно закамуфлированному входу в подземный штаб.

За время прогулки он успевает выкурить пару сигарет и сполна насладиться неразбавленным кошмаром новогвинейских джунглей, в сравнении с которым Гуадалканал, до сих пор казавшийся ему худшим местом на земле, — просто росистый лужок с бабочками и кроликами. Приятно сознавать, что нипы и армия США два года здесь друг друга мутузили. Жалко только, что австралийцев в это дело втянули.

Колея выводит его прямо к белой мишени для японских летчиков. Видно, что дому постарались придать максимально жилой вид. Мебель, все такое. Стены исчерчены следами от пуль. Даже манекен на балконе поставили: в розовом шелковом халате, авиационных очках и с трубкой во рту. Манекен смотрит в бинокль на залив. Уж на что Шафто не склонен хвалить армию, но при виде такой остроумной шутки его разбирает смех. Классный образчик военного юмора. Вряд ли это сойдет им с рук. У дома двое фотокорреспондентов, снимают.

Шафто встает посреди автомобильной стоянки перед самым домом и показывает манекену кукиш. Эй, засранец, это тебе от морпехов с Кваджалейна!.. Черт, прямо на душе легче.

Манекен поворачивается и наводит бинокль на Бобби Шафто. Тот застывает, как под взглядом василиска. Внизу начинает завывать сирена.

Бинокль отрывается от авиационных очков. Из трубки выплывает облачко дыма. Генерал саркастически берет под козырек. Шафто, очнувшись, убирает кукиш, но продолжает стоять как пень.

Генерал поднимает руку и вынимает изо рта трубку.

— Маганданг габи.

— Вы хотели сказать «маганданг умага», — говорит Шафто. — «Габи» означает ночь, а «умага» — утро.

Уже можно разобрать гул самолетных моторов. Фотографы решают не искушать судьбу и прячутся в дом.

— Если между Манилой и Лингаеном свернуть вправо на Тарлакской развилке и ехать через плантацию сахарного тростника, какая будет первая деревня в сторону Урданете?

— Сложный вопрос, — говорит Шафто. — К северу от Тарлака нет плантаций сахарного тростника, только рисовые поля.

— М-м, отлично, — ворчливо отвечает Генерал.

Зенитки поднимают фантастический грохот: впечатление, что весь северный берег Новой Гвинеи кувалдами вколачивают в океан. Генерал не обращает внимания. Если бы он притворялся, будто не обращает внимания, он хотя бы взглянул на летящие «зеро», чтобы бросить притворство, когда станет слишком опасно. Но он не смотрит. Шафто тоже заставляет себя не смотреть. Генерал задает ему длинный вопрос на испанском. У него звучный, очень красивый голос, как будто он в Нью-Йоркской или Голливудской студии, наговаривает новостной ролик о собственном величии.

— Если вы хотите узнать, hablo ли я Español, — говорит Шафто, — то ответ — un poquito[60].

Генерал раздраженно прикладывает ладонь к уху. Ничего не слышно, потому что два «зеро» мчатся к ним на скорости триста с лишним миль в час, уничтожая тонны биомассы плотной полосой 12,7-миллиметровых пуль. Генерал пристально смотрит на Шафто, пока пули дорожкой ложатся на стоянку, забрызгивая тому грязью штанины. Уткнувшись в дом, дорожка вертикально взбирается по стене, отбивает кусок перил в футе от генеральской руки, разносит часть мебели в доме, взбирается на крышу и пропадает.

Теперь, когда самолеты пролетели, Шафто может взглянуть на них без риска показаться Генералу пугливой барышней. «Фрикадельки» на крыльях становятся шире и ярче; самолеты круто — круче, чем американские, — заходят на новый вираж.

— Я сказал… — начинает Генерал, но тут воздух наполняется странным свистом и ревом. Одно из окон вылетает. Из дома доносится глухой удар и звон бьющейся посуды. Генерал впервые снисходит до того, чтобы уделить внимание идущему вокруг бою.

— Разогрей мой джип, Шафто, — говорит он. — Мне надо разобраться с зенитчиками.

Он поворачивается, и Шафто видит спину розового шелкового халата. Там вышита исполинская ящерица в позе геральдического льва.

Генерал резко оборачивается.

— Это ты кричал, Шафто?

— Никак нет, сэр!

— Я отчетливо слышал твой крик. — Макартур снова поворачивается спиной (теперь Шафто видит, что ящерица — на самом деле какой-то китайский дракон) и уходит в дом, раздраженно бурча себе под нос.

Шафто идет к джипу и заводит мотор.

Генерал выходит из дома с неразорвавшимся зенитным снарядом в руках и направляется к машине. Розовый шелковый халат пузырится на ветру.

«Зеро» возвращаются и снова обстреливают стоянку с бреющего полета. Шафто кажется, что его внутренности размягчились и готовы выплеснуться наружу. Он закрывает глаза, стискивает зубы и сжимает задний проход. Генерал усаживается на место рядом с водительским.

— Вниз, — говорит он. — На звук зениток.

Не успев толком отъехать, они натыкаются на два джипа, в которых ехало начальство.

Машины пусты, дверцы распахнуты, моторы работают. Генерал протягивает руку и жмет на клаксон.

Из джунглей, словно некое экзотическое туземное племя, вылезают полковники и бригадные генералы, сжимая амулеты-портфели. Они отдают честь. Генерал, словно не замечая, тычет в них чубуком трубки.

— Уберите машины с дороги, — напевно приказывает он. — Это — дорога. Стоянка — там.

«Зеро» возвращаются на третий заход.

Теперь Шафто понимает то, что Генерал, вероятно, видел с самого начала: летчики далеко не асы. Война идет давно, всех асов давно сбили. Соответственно они прокладывают траекторию не в точности над дорогой: дорожка пуль срезает ее наискось. Тем не менее пуля попадает в мотор одного из джипов; оттуда бьют масло и пар.

— Ну же, столкните его с дороги! — кричит Генерал. Шафто машинально начинает вылезать из джипа, но Генерал тянет его обратно со словами: — Сиди! Ты ведешь машину!

Размахивая трубкой, как дирижерской палочкой, Генерал заставляет офицеров выйти на дорогу, и они начинают толкать к обочине подбитый джип. Шафто неосторожно вдыхает через нос и чувствует сильный запах дрисни — кто-то из офицеров наложил в штаны. Шафто озабочен, как бы с ним не приключилось того же самого; хорошо, что он не вышел толкать машину, а то бы небось тоже обделался. «Зеро» пытаются сделать очередной заход, но в небе уже появилась помеха — американские истребители.

Шафто проезжает в просвет между деревом и оставшимся джипом и дает по газам. Генерал некоторое время в задумчивости напевает себе под нос, потом спрашивает:

— Как зовут твою жену?

— Горе.

— Что?!

— Я хотел сказать, Глория.

— А. Хорошо. Хорошее филиппинское имя. Филиппинки — самые красивые женщины в мире, не правда ли?

Бывалый путешественник Бобби Шафто хмурит брови и начинает систематически перебирать воспоминания. Потом соображает, что Генерала, вероятно, не интересует его просвещенное мнение.

Ну конечно, у Макартура жена — американка, тут надо не оплошать.

— Думаю, женщина, которую любишь, всегда самая красивая, сэр, — говорит наконец Шафто.

Легкая досада пробегает по лицу Генерала.

— Конечно, но…

— Но ежели оно вам до лампочки, то филиппинки самые красивые, сэр!

Генерал кивает.

— Теперь твой сын. Его как зовут?

Шафто сглатывает комок и лихорадочно соображает. Он не знает, есть ли у него ребенок — это было придумано для вящей убедительности, — но даже если есть, это с той же вероятностью может быть девочка. Однако если это сын, Шафто уже знает, как его должны звать.

— Его зовут… ну, сэр, его зовут… уж не взыщите… но его зовут Дуглас.

Генерал довольно ухмыляется и смеется, для выразительности похлопывая по неразорвавшемуся снаряду. Шафто втягивает голову в плечи.

Когда они доезжают до лётного поля, наверху идет полноценный воздушный бой. Место как вымерло — все, кроме них, прячутся за мешками с песком. Генерал заставляет Шафто несколько раз проехать взад и вперед по полю, останавливаясь у каждого орудийного окопа, чтобы заглянуть внутрь.

— Вот он, голубчик! — говорит наконец Генерал, указывая тросточкой на зенитную установку в противоположном конце полосы. — Только что высунулся, болтает в телефон.

Шафто гонит по полосе. Горящий «зеро» примерно на половине скорости звука рушится в нескольких сотнях метров впереди и разлетается ревущим облаком запчастей, которые подпрыгивают и катятся в общем направлении джипа. Шафто тормозит. Генерал на него орет.

Понимая, что от невидимой опасности не увернуться, Шафто разворачивает машину навстречу шторму. Бобби такое уже видал и знает, что первым будет блок двигателя, докрасна раскаленный могильник первоклассной мицубисиевской стали. А вот и он: один из коллекторов выхлопной системы болтается, как сломанное крыло, и при каждом скачке вырывает из поля куски дерна. Шафто круто поворачивает баранку. Находит глазами фюзеляж: ага, уже воткнулся в землю. Теперь крылья: они разлетелись на большие куски, которые постепенно замедляются, но шины оторвались от шасси и огненными колесами мчатся навстречу джипу. Шафто лавирует между ними, проносится над лужицей горящего масла, еще раз поворачивает и гонит дальше.

При взрыве «зеро» все снова попрятались за мешки с песком. Генерал вылезает из джипа и, держа снаряд над головой, заглядывает за бруствер.

— Эй, капитан, — говорит он безупречным дикторским голосом. — Это прибыло к моему обеденному столу без обратного адреса, но я полагаю, что от вашего расчета.

Капитан вытягивается во фрунт и над бруствером появляется его голова в шлемофоне.

— Соблаговолите получить обратно и проследите, чтобы его обезвредили. — Генерал бросает снаряд, как дыню, капитан еле успевает его поймать.

— Продолжайте, — говорит Генерал, — и в следующий раз постарайтесь доказать мне, что умеете сбивать нипов.

Он пренебрежительно машет в сторону горящего «зеро» и снова садится в джип.

— Назад в горы, Шафто!

— Есть, сэр.

— Знаю, ты морпех и поэтому меня ненавидишь.

Офицеры любят, когда ты притворяешься искренним.

— Так точно, сэр, я вас ненавижу, сэр, но не думаю, что это помешает нам вместе бить нипов, сэр!

— Согласен. Однако в задании, которое я тебе поручу, бить нипов — не главное.

Шафто слегка ошарашен.

— Сэр, со всем уважением, думаю, бить нипов — это то, что у меня получается.

— Не сомневаюсь. Ценное умение для морпеха. Потому что на этой войне морпех — первоклассный боец под началом у адмиралов, ничего не смыслящих в наземной войне и полагающих, будто лучший способ овладеть островом — бросить своих людей на оборонительные сооружения нипов.

Генерал делает паузу, словно давая Шафто возможность ответить. Тот молчит. Братки на Кваджалейне рассказывали о боях за тихоокеанские атоллы — все было так, как говорит Генерал.

— Поэтому морпехи хорошо умеют бить нипов, и не сомневаюсь, что тут ты большой спец. Однако сейчас, Шафто, ты в армии. У нас в армии есть некоторые поразительные новшества вроде стратегии и тактики, которые не мешало бы взять на вооружение некоторым адмиралам. А твое дело, Шафто, будет не столько бить нипов, сколько думать головой.

— Знаю, генерал, вы наверняка считаете меня тупым воякой, но я думаю, что у меня неплохая голова на плечах.

— Вот и постарайся сохранить ее на плечах! — Генерал от души хлопает Шафто по спине. — Сейчас мы пытаемся создать благоприятную тактическую обстановку, а дальше для уничтожения нипов есть много действенных средств — воздушные бомбардировки, голод и тому подобное. Тебе не обязательно лично перерезать глотку каждому встреченному нипу, хотя наверняка ты отлично подготовлен к такой задаче.

— Спасибо, генерал, сэр.

— У нас есть миллионы филиппинских партизан, сотни тысяч солдат для такой, по сути, банальной задачи, как превращение живых нипов в мертвых или, на худой конец, пленных нипов. Чтобы координировать их действия, нужна разведка. Вот одна из твоих задач. Но поскольку страна и так кишит моими лазутчиками, это будет твоя вторая задача.

— А первая, сэр?

— Филиппинцам нужно руководство. Нужна координация. И главное — боевой дух.

— Боевой дух, сэр?

— У филиппинцев много причин для уныния. Им там под нипами не сладко. И хотя я здесь, на Новой Гвинее, день и ночь готовлю трамплин для своего возвращения, филиппинцы этого не знают, и многие, вероятно, думают, будто я о них позабыл. Пора известить их, что я возвращаюсь. Я вернусь, и скоро.

Шафто ухмыляется, полагая, что здесь Генерал слегка посмеивается над собой — да, немножко иронизирует. Хотя нет, тот, кажется, абсолютно серьезен.

— Останови! — кричит он.

Шафто останавливает джип на вершине серпантина, откуда открывается вид на Филиппинское море. Генерал протягивает руку ладонью вверх, как шекспировский актер перед фотокамерой.

— Отправляйся туда, Бобби Шафто! — говорит Генерал. — Отправляйся туда и скажи, что я возвращаюсь.

Шафто помнит роль и знает свою реплику.

— Сэр! Есть, сэр!

С точки зрения якобы привилегированных белых технократов вроде Рэнди Уотерхауза и его предков по мужской линии, Палус — одна большая природная лаборатория нелинейной аэродинамики и теории хаоса. Жизни здесь немного, поэтому наблюдателю не слишком мешают деревья, цветы, фауна и линейно-рациональные творения человеческих рук. Влажные, теплые тихоокеанские ветра утыкаются в Каскадные горы и, просыпавшись снегом на радость сиэтлским горнолыжникам, сворачивают на север к Ванкуверу или на юг к Портленду. Соответственно поставки воздуха в Палус осуществляются с Юкона или из Британской Колумбии. Он (предполагает Рэнди) течет над плоским, как блин, вулканическим пенепленом центрального штата Вашингтон более или менее сплошным ламинарным потоком и, попадая в холмистый Палус, растекается на систему рек, речушек и ручейков, расходящихся у голых возвышенностей и сливающихся в сухих ложбинах. Однако ему никогда не восстановиться в прежнем качестве. Холмы вносят в систему энтропию. Она, как пригоршня пятаков в квашне с тестом, может сколько угодно перемешиваться туда-сюда, но никуда не денется. Энтропия проявляет себя в завихрениях, резких порывах и эфемерных смерчах. Все они прекрасно видны, потому что летом воздух наполнен пылью и дымом, а зимой метет поземка.

Песчаные смерчи (зимой — снежные) такое же обычное явление в Уитмене, как крысы — в средневековом Гуаньчжоу. Маленький Рэнди по дороге в школу провожал песчаные смерчи. Попадались крошечные — такие, что их почти можно было взять в руку, — а бывали и миниатюрные торнадо пятьдесят — сто футов высотой: они возникали над холмами или магазинами, словно библейские пророки, пропущенные через малобюджетную кинотехнологию и тоскливый буквализм режиссера послевоенных эпических картин. По крайней мере люди, приехавшие в Палус впервые, пугались до судорог.

Когда Рэнди становилось скучно в школе, он наблюдал в окно, как смерчи гоняются друг за другом по пустой игровой площадке. Иногда смерч размером с легковушку пробегал по футбольному полю между качелями и с размаху врезался в лазалку — травмоопасную, выкованную средневековыми кузнецами и вмурованную в бетон, настоящее орудие дарвиновского естественного отбора, рассчитанное на выживание сильнейших. Окутав лазалку, смерч словно замирал. Он полностью терял форму и превращался в клуб пыли, которая начинала медленно оседать, как и положено веществу тяжелее воздуха. Однако вскоре возникал по другую сторону лазалки и мчался дальше. А иногда два смерча поменьше разбегались в противоположные стороны.

По дороге из школы и в школу Рэнди подолгу гонялся за смерчами и ставил над ними импровизированные эксперименты. Раз он даже выбежал на проезжую часть, пытаясь забраться в самую середину небольшого, с тележку, смерча, и ощутимо получил в бок радиатором сигналящего «бьюика». Он знал, что смерчи и хрупкие, и упорные. Можно наступить на смерчик, но он увернется или закружит вокруг твоей ноги и убежит прочь. А иногда попытаешься поймать его руками, а он исчезнет, но — глянь! — другой такой же стремительно улепетывает футах в двадцати дальше. Позже, когда Рэнди начал учить физику, его брала оторопь от того, что вещество спонтанно организуется в невероятные, тем не менее безусловно самоподдерживающиеся, достаточно устойчивые системы.

Для смерчей не было места в законах физики, по крайней мере в том их застывшем варианте, который преподносят студентам. В преподавании физики есть неписаный сговор: толковый, но затурканный, а потому косный преподаватель общается с аудиторией, состоящей наполовину из инженеров, наполовину из физиков. Инженерам предстоит строить мосты, чтобы те не падали, и самолеты, чтобы те не пикировали в землю на скорости шестьсот миль в час; у них, по определению, потеют ладони и перекашиваются лица, когда лектор заходит не в ту степь и начинает вещать об абсолютно диких явлениях. Физики гордятся тем, что они умнее и морально чище инженеров, и по определению не желают слышать ни о чем непонятном. Сговор ведет к тому, что лектор объясняет (примерно в таком роде): пыль тяжелее воздуха, поэтому падает, пока не достигнет земли. Это все, что вам надо знать про пыль. Инженеры довольны: они любят, чтобы учебный материал был мертв и распят, как бабочка под стеклом. Физики довольны: они любят думать, будто все понимают. Никто не задает трудных вопросов. А за окнами песчаные смерчи по-прежнему резвятся в студенческом городке.

Сейчас Рэнди снова в Уитмене, впервые за много лет видит, как смерчи (снежные, поскольку стоит зима) лавируют по пустым рождественским улицам, и склонен смотреть на вещи несколько шире: эти смерчи, эти завихрения — следствие холмов и долин, расположенных, вероятно, за мили и мили отсюда. По сути, Рэнди, помотавшийся по миру, мыслит куда гибче и смотрит с точки зрения ветра, а не с фиксированной точки зрения мальчика, редко покидавшего город. С точки зрения ветра он (ветер) неподвижен, а холмы и долины — движущиеся предметы, которые возникают на горизонте, стремительно приближаются, меняют его и уносятся прочь, предоставляя ветру самостоятельно расхлебывать последствия. Часть последствий — песчаные или снежные смерчи. Будь на пути больше препятствий — крупный город с высокими домами или лес с ветвями и листьями, на этом история бы закончилась: ветер полностью выдохся бы, сник и перестал существовать как единое целое, а его аэродинамическая активность свелась бы к неразличимым завихрениям вокруг сосновых иголок или автомобильных антенн.

В данном случае речь об автомобильной стоянке перед Уотерхауз-хаузом. Обычно она полна машин и потому губительна для ветра. С подветренной стороны автомобильной стоянки никогда не увидишь смерча — туда в генерализованном виде просачивается лишь мертвый и одряхлевший ветер. Однако сейчас рождественские каникулы, и на стоянке размером с артиллерийское стрельбище всего три машины. Асфальт серый, как выключенный монитор. Взвесь из льдинок растекается свободно, словно радужная пленка бензина на теплой воде. Единственное препятствие — ледяные саркофаги брошенных автомобилей, стоящих на пустой парковке, наверное, недели две — остальные разъехались на рождественские каникулы. Каждая машина становится первопричиной системы спутных струй и стоячих завихрений. Ветер здесь — искристый абразив, дерущий лицо, выкалывающий глаза фактор в ткани пространства-времени, населенного огромными дугами платинового огня вкруг низкого зимнего солнца. В нем постоянно висят кристаллики замерзшей воды. Осколки льда — меньше снежинок, видимо, отдельные их лучики, сорванные ветром с канадских сугробов, уже не опускаются, пока не попадут в карман мертвого воздуха: центр смерча или неподвижный слой спутной струи от брошенного на стоянке автомобиля.

Над всем этим высится Уотерхауз-хауз: корпус студенческого общежития, которому ни один ученый из тех, чьи имена присваивают студенческим корпусам, не пожелал бы дать свое имя. Сквозь огромный, не по климату, витраж бьет неприятный, как из зацветшего аквариума, зеленый свет. Уборщики возят взад-вперед неповоротливые моющие машины, таща за собой километровые бухты оранжевого силового кабеля, извлекая следы сблеванного пива и маргариновых жиров из серого ковра, который уже во времена Рэнди скорее символически обозначал ковер как отвлеченное понятие. Сейчас, въезжая в главные ворота мимо гробового камня с надписью «Уотерхауз-хауз», Рэнди поневоле смотрит вперед, через ветровое стекло и передние окна дома, прямо на большой портрет своего деда, Лоуренса Притчарда Уотерхауза — одного из примерно десяти людей, по больше части уже покойных, претендующих на липовое, в сущности, звание «изобретатель ЭВМ». Портрет накрепко привинчен к стене и покрыт сантиметровой плексигласовой плитой, которую приходится менять каждые несколько лет, по мере того как она мутнеет от постоянного протирания и мелкого хулиганства. Сквозь эту тусклую катаракту Лоуренс Притчард Уотерхауз в полном докторском облачении предстает мрачным и величавым. Он стоит одной ногой на какой-то приступке, опираясь правым локтем на поднятое колено, а левой рукой подобрал мантию и подбоченился. Поза должна означать динамичную устремленность в будущее, но Рэнди, в пять лет присутствовавший на открытии портрета, почувствовал в нем недоуменное «какого дьявола вы тут собрались?».

Кроме трех мертвых машин в корке пропыленного льда, на пустой стоянке имеет место быть старинная мебель (в количестве примерно двадцати предметов) и ряд других ценностей вроде серебряного чайного сервиза и ветхого дорожного сундука. Подъезжая вместе с дядей Редом и тетей Ниной, Рэнди видит, что младшие Шафто выполнили работу, за которую получают минимальную почасовую ставку плюс двадцать пять процентов, а именно перетащили мебель оттуда, куда поставили ее дядя Джеф и тетя Энн, обратно в Начало Координат.

Из родственного благорасположения и мужской солидарности дядя Ред сел на пассажирское сиденье «акуры», к явному огорчению тети Нины, которую незаслуженно сослали на заднее. Она ерзает вправо-влево, пытаясь в зеркале заднего вида встретиться глазами сперва с Рэнди, потом с дядей Редом. Всю дорогу от гостиницы (минут десять) Рэнди вынужден был следить за дорогой в наружное зеркало, поскольку во внутреннем видел лишь расширенные зрачки тети Нины, двумя стволами нацеленные ему в горло. За шумом печки на заднем сиденье не слышно, что говорят спереди, так что к зрительной изоляции добавляется еще слуховая; учитывая, что тетя Нина третьи сутки на взводе, ситуация потенциально взрывоопасна.

Рэнди едет прямиком к Началу Координат. Пересечение осей Х и Y отмечено прутиком, создающим собственную полимодальную систему воздушных завихрений и струй.

— Послушай, — говорит дядя Ред. — Мы все хотим одного: честно разделить наследство твоей матери — если можно говорить «наследство» об имуществе человека, который не умер, а просто переехал в дом престарелых — между ее пятью отпрысками. Верно?

Вопрос обращен не к Рэнди, но тот все равно кивает, стараясь продемонстрировать полное единство взглядов. Он уже двое суток беспрерывно сжимает зубы — челюстные мышцы превратились в источник жгучей пульсирующей боли.

— Думаю, ты согласишься, что единственная наша цель — разделить все поровну, — настаивает дядя Ред. — Верно?

После тягостно долгой паузы тетя Нина кивает. Она очередной раз сдвигается вбок, Рэнди ловит в зеркале заднего вида ее мучительно-неуверенный взгляд, как будто сама концепция ровной дележки — какой-то иезуитский подвох.

— И вот тут начинается самое интересное, — продолжает дядя Ред (он декан математического факультета в колледже города Мекомба, штат Иллинойс). — Что значит «поровну»? Вот это мы с твоими братьями, и мужьями твоих сестер, и Рэнди обсуждали вчера за полночь. Если бы мы делили пачку денег, все было бы просто, поскольку на купюрах напечатан определенный номинал и все они взаимозаменяемы — невозможно прикипеть душой к определенной долларовой бумажке.

— Вот почему нужно вызвать объективного оценщика…

— Нина, дорогая, с оценщиком никто не согласится, — возражает дядя Ред. — Хуже того, оценщик совершенно упустит из виду эмоциональную сторону, а она явно имеет здесь большой вес, судя по тому… э-э… темпераментному обсуждению — если допустимо назвать обсуждением ту… э-э… кошачью свару, которую вы с сестрами учинили вчера вечером.

Рэнди еле заметно кивает. Он останавливает машину рядом с мебелью, вновь составленной у Начала Координат. На краю стоянки, примерно там, где ось Y (означающая здесь субъективную эмоциональную ценность) упирается в кирпичную стену, стоит запотевшая изнутри «импала».

— Вопрос сводится к математическому: как разделить неоднородное множество n предметов между m людьми (в данном случае супружескими парами), то есть как разбить множество S на m подмножеств (S₁, S₂, … S_m) таким образом, чтобы ценность их была максимально сближена?

— Мне кажется, это не сложно… — слабым голосом вступает тетя Нина (она преподает йглмскую филологию).

— На самом деле жутко сложно, — высказывается Рэнди. — Поставленная цель близка к задаче об укладке рюкзака, которая настолько трудноразрешима, что на ней строят криптографические системы.

— И это еще не принимая в расчет, что каждая пара по-своему оценит каждый из n предметов! — кричит дядя Ред. Рэнди уже выключил машину, и стекла быстро запотевают. Дядя снимает варежку и начинает рисовать на запотевшем ветровом стекле, как на доске. — Для каждого из m людей (или пар) существует n-элементный вектор оценки V, где V₁ — оценка, которую данная пара присвоила элементу номер один (в некой произвольной нумерации), V₂ — оценка, присвоенная элементу номер два и так далее до энного элемента. Из m векторов составляется матрица оценки. Мы вправе ввести условие, чтобы каждый вектор имел фиксированное значение; т. е. установить некую гипотетическую ценность всей совокупности добра и принять, что:

где t — постоянная.

— Но мы можем не сойтись в общей оценке! — храбро говорит тетя Нина.

— Это математически несущественно, — бормочет Рэнди.

— Налицо произвольный масштабный коэффициент! — припечатывает дядя Ред. — Вот почему я в конце концов согласился с твоим братом Томом, что надо по примеру релятивистских физиков принять t = 1. Правда, в результате придется иметь дело с дробными величинами, что может вызвать затруднение у части дам (разумеется, я не имею в виду никого из присутствующих), но по крайней мере так яснее виден произвольный характер масштабного коэффициента, что позволит избежать дальнейших недоразумений.

(Дядя Том работает в Лаборатории реактивного движения НАСА, отслеживает траектории астероидов.)

— Это консоль от Гомера Болструда! — Тетя Нина протерла глазок в запотевшем стекле и теперь возит рукавом по стеклу, как будто пытается протереть в нем аварийный выход. — Стоит и мокнет под снегом, как будто так и надо!

— Вообще-то это не снег, а просто поземка, — говорит дядя Ред. — Абсолютно сухая. Если ты выйдешь и посмотришь на консоль или как там это называется, то увидишь, что снег на ней не тает, потому что она с самого отъезда твоей мамы в дом престарелых стояла в контейнере и успела принять равновесную температуру значительно ниже нуля по Цельсию.

Рэнди складывает руки на животе, откидывается на подголовник и закрывает глаза. Шея застыла, как пластилин при минусовой температуре, мышцы ноют.

— Консоль стояла у меня в спальне с моего рождения и до тех пор, как я уехала учиться, — говорит тетя Нина. — По любым мало-мальски пристойным стандартам справедливости она — моя.

— Что подводит нас к прорыву, который мы с Рэнди, Томом и Джефом совершили вчера около двух ночи, а именно экономическая ценность каждого предмета при всех сложностях задачи об укладке рюкзака — лишь одно измерение вопроса, который разбудил в вас такую бурю чувств. Второе измерение — и здесь я об измерении в буквальном евклидовски-геометрическом смысле — эмоциональная оценка предмета. То есть, в теории, мы можем так разделить множество предметов, чтобы каждому досталась равная доля, и все равно ты, милая, останешься глубоко недовольна, потому что не получишь консоль, которая, хоть и стоит много меньше, чем, скажем, рояль, гораздо дороже твоему сердцу.

— Не могу ручаться, что я не полезу в драку за свое законное право на эту консоль, — с ледяным спокойствием отвечает тетя Нина.

— Но тебе не придется лезть в драку, милая, поскольку все для того и затеяно, чтобы ты могла высказать свои пожелания!

— Отлично. Что надо делать? — говорит тетя Нина, выскакивая из машины. Рэнди и дядя Ред торопливо собирают шапки, перчатки и варежки, после чего вылезают следом за ней. Тетя Нина уже стоит над консолью, глядя, как снежная пыль метет по темному блестящему лаку, образуя крохотные мандельбротовские эпиэпиэпизавихрения в турбулентных струях от ее тела.

— Как Джеф и Энн до нас и как остальные после нас, мы расставим предметы на парковке, как на координатной плоскости (x, y). Ось х идет так. — Дядя Ред поворачивается к Уотерхауз-хаузу и раскидывает руки крестом. — Ось y — так. — Он, топчась, поворачивается на девяносто градусов, так что теперь его правая рука указывает на «импалу». — Субъективная финансовая ценность откладывается по оси x. Чем дальше в ту сторону, тем более дорогой ты считаешь данную вещь. Ты можешь даже присвоить чему-нибудь отрицательное значение x — например, вот тому стулу, если думаешь, что перебивать его встанет дороже, чем он на самом деле стоит. По оси y откладывается субъективная эмоциональная ценность. Теперь, когда мы знаем, что эта консоль исключительно дорога твоему сердцу, думаю, ее можно переставить к «импале».

— Может ли что-нибудь иметь отрицательную эмоциональную ценность? — горько и, возможно, риторически спрашивает тетя Нина.

— Если вещь настолько ужасна, что начисто отравит тебе радость от консоли, то да, — говорит дядя Ред.

Рэнди взваливает консоль на плечо и шагает в положительном направлении y. Можно кликнуть Шафто, которые здесь для того, чтобы таскать мебель, но Рэнди должен показать, что и он — какой-никакой мужчина, поэтому таскает больше, чем, вероятно, необходимо. У Начала Координат продолжается разговор между Редом и Ниной.

— У меня вопрос, — говорит Нина. — Что помешает ей просто поставить все в самый дальний конец оси y — объявить, что все чрезвычайно дорого ей эмоционально?

Она в данном случае — тетя Рэчел, жена дяди Тома. Рэчел — мультиэтническая уроженка Восточного побережья и начисто лишена врожденной уотерхаузовской робости. В семье ее всегда считали воплощением ненасытной алчности. Самое страшное будет, если Рэчел каким-то образом приберет к рукам все — рояль, серебро, фарфор, обеденный гарнитур от Гомера Болструда. Потому и нужны сложные ритуалы и математически обоснованная система дележки.

— Вот где вступают τ_e и τ_$, — успокаивает ее дядя Ред.

— Наши оценки, как эмоциональные, так и финансовые, будут пронормированы так, чтобы их сумма оставалась постоянной. Если кто-то перетащит все в самый дальний угол, результат будет тот же, как если бы он вообще не выразил никаких предпочтений.

Рэнди подходит к запотевшей «импале». Дверца распахивается, хрустя застарелой ледяной коркой. Робин Шафто вылезает, дует на ладони и принимает стойку «вольно», показывая, что готов выполнить любой приказ на данной декартовой координатной плоскости. Рэнди смотрит поверх «импалы» и стены на мерзлый газон и холл Уотерхауз-хауза, где Ами Шафто, закинув ноги на журнальный столик, читает исключительно грустную книжку про кайюсов, которую Рэнди купил для Ави. Она смотрит на него, улыбается и, как думает Рэнди, с трудом перебарывает желание покрутить пальцем у виска.

— Отлично, Рэнди! — кричит дядя Ред от Начала Координат. — Теперь добавим ей абсциссы!

Он хочет сказать, что консоль не лишена и некоторой финансовой ценности. Рэнди поворачивает направо и шагает по квадранту (+x, +y), считая желтые линии.

— Примерно четыре парковочных места! Довольно!

Рэнди ставит консоль, вытаскивает из кармана блокнот миллиметровки, отрывает верхний листок, содержащий разброс (x, y) по версии дяди Джефа и тети Энн, и отмечает координаты консоли. В Палусе звуки разносятся далеко, и он слышит, как у Начала Координат тетя Нина спрашивает дядю Реда:

— Сколько τ_e мы потратили сейчас на консоль?

— Если оставить здесь все на y = 0, то сто процентов, — говорит дядя Ред. — В противном случае это будет зависеть от того, как мы распределим остальное по оси y.

Ответ, разумеется, верный, хоть и совершенно бесполезный.

Если эти дни в Уитмене не оттолкнут Ами от Рэнди, то уже ничто не оттолкнет, поэтому он даже рад, что она это видит, несмотря на сосущую боль под ложечкой. Рэнди не склонен откровенничать о своей семье, поскольку считает, что говорить, собственно, не о чем: маленький городок, хорошее образование, стыд и самоуважение примерно в равных долях и в основном по делу. Ничего сногсшибательного в плане жутких психопатологий, инцеста, тяжелых неизгладимых переживаний или сатанинских сборищ на заднем дворе. Поэтому обычно, когда люди рассказывают про свои семьи, Рэнди слушает и помалкивает. Его семейные истории настолько приземленные, что вроде как стыдно их рассказывать, особенно после того, как услышал что-то чудовищное, не лезущее ни в какие ворота.

Однако, стоя здесь и глядя на смерчи, Рэнди начинает сомневаться, что все так просто. В утверждениях некоторых людей, что «Сегодня я: курю/толстею/подличаю/впадаю в депрессию, потому что: моя мама умерла от рака/дядя ковырял мне пальцем в попке/отец бил меня ремнем для правки бритв» ему чудится излишний детерминизм, ленивая готовность смириться перед голой телеологией. Если людям очень хочется верить, будто они все понимают или хотя бы в принципе способны такое понять (потому что это приглушает их страх перед непредсказуемым миром, или позволяет им гордиться своим умом, или то и другое вместе), то получается среда, в которой убогие, упрощенческие, убаюкивающие, благовидные взгляды циркулируют, словно тачки с обесцененными купюрами на рынках Джакарты.

Но если автомобиль, брошенный на стоянке неведомым студентом, порождает самовозобновляющиеся смерчики размером с наперсток в нескольких сотнях ярдов по ветру, то, может быть, на мир следует смотреть с чуть большей опаской и быть готовым принять истинную и полную головоломность Вселенной, ограниченность наших человеческих сил. А уж от этого шага недалеко и до другого: сказать, что детство, лишенное исполинских психологических встрясок, жизнь, затронутая лишь слабыми и даже забытыми влияниями, могут привести, далеко по ветру, к небезынтересным последствиям. Рэнди надеется, хотя и очень сомневается, что Ами, сидя в зеленом водорослевом свете и читая про неумышленное истребление кайюсов, думает, как он.

Рэнди возвращается к тете в Начало Координат. Дядя Ред объяснил ей, несколько снисходительно, как важно правильно распределить вещи по экономической ценности, за что был отправлен в долгую одинокую прогулку по оси +x с серебряным сервизом в руках.

— Почему нельзя было сделать все это дома на бумаге? — спрашивает тетя Нина.

— Мы подумали, что, физически двигая вещи, лучше прочувствуем процесс, — говорит Рэнди. — А потом полезно было осмотреть их буквально в холодном свете дня.

(Альтернатива: десять — двенадцать взвинченных родственников толкутся в набитом под завязку контейнере, из-за сервантов слепя друг друга фонариками.)

— Мы выскажем свои предпочтения, и что потом? Вы сядете и все просчитаете на бумаге?

— Нет, потребуется слишком большой объем вычислений. Вероятно, придется применить метод цифрового дарвинизма — ясно, что строго математически решить не удастся. Вчера отец послал е-мейл знакомому в Женеве, который занимался сходными задачами. Если повезет, скачаем подходящую программу и запустим ее на Тере.

— Терре?

— Тера. Как в «терафлопс».

— Все равно не поняла. Если ты говоришь «как», то изволь называть понятное мне слово.

— Один из десяти самых быстрых компьютеров мира. Видишь красное кирпичное здание справа от оси минус игрек? — Рэнди указывает вниз по склону. — Сразу за новым физкультурным корпусом.

— Это где антенны?

— Да. Его построила компания из Сиэтла.

— Он, наверное, страшно дорогой.

— Отец выцыганил.

— Да! — бодро подтверждает дядя Ред, вернувшись из положительной области x. — Вот кто потрясающе умеет находить спонсоров.

— Странно, что я до сих пор не замечала в нем особого дара убеждать, — молвит тетя Нина, с заинтригованным видом направляясь к большим картонным коробкам.

— Нет, — говорит Рэнди. — Просто он заходит в конференц-зал и начинает клянчить, пока всем не становится так за него неловко, что они соглашаются подписать чек.

— Ты сам это видел? — скептически спрашивает тетя Нина, берясь за коробку с надписью: «СОДЕРЖИМОЕ ВЕРХНЕГО БЕЛЬЕВОГО ШКАФА».

— Нет, но рассказы слышал. Научный мир тесен.

— Он сумел сколотить неплохой капитал на трудах своего отца, — говорит дядя Ред. — «Если бы мой отец запатентовал хотя бы одно из своих компьютерных изобретений, Палусский колледж был бы больше Гарварда» и все такое.

Тетя Нина уже открыла коробку. Почти всю ее занимает одно йглмское одеяло, шерстяное, в серовато-бурую и буровато-серую клетку. Оно толщиною примерно в дюйм; когда внуки съезжались к бабушке на каникулы, одеяло доставалось опоздавшему в качестве «штрафного». От запаха нафталина и плесени тетя Нина кривится, как скривилась до нее тетя Энн. Лет в девять Рэнди довелось спать под этим одеялом: он проснулся в два часа ночи от бронхоспазма, перегрева и смутного ощущения, что во сне его хоронили заживо. Тетя Нина захлопывает коробку и смотрит в сторону «импалы». Робин Шафто уже бежит к ней. Он неплохо сечет в математике и легко схватил общий принцип, поэтому знает, что коробку надо нести далеко в область (-x, — y).

— Наверное, меня просто беспокоит, что мои предпочтения будет оценивать суперкомпьютер, — говорит тетя Нина. — Я постаралась ясно выразить, что хочу. Но поймет ли меня машина? — Она останавливается у коробки «ФАРФОР», словно нарочно мучая Рэнди, которому очень хочется заглянуть внутрь, но страшно навлечь на себя подозрения. Он — рефери и поклялся быть объективным. — Про фарфор забудь. Чересчур старомодный.

Дядя Ред уходит за одну из машин — вероятно, до ветра. Тетя Нина говорит:

— А ты, Рэнди? У тебя как у старшего сына старшего сына могут быть свои пожелания.

— Без сомнения, мои родители, когда придет их время, передадут мне часть бабушкиного и дедушкиного наследства, — отвечает Рэнди.

— Очень дипломатично. Молодец, — кивает тетя Нина. — Но ты единственный из внуков помнишь деда и, вероятно, хотел бы что-нибудь получить на память.

— Ну, может, останется какая-нибудь ерунда, на которую никто не польстится, — говорит Рэнди. Потом как полный кретин — как организм, в который методами генной инженерии заложена непроходимая тупость, — смотрит на сундук и тут же отводит взгляд, чем окончательно выдает себя с потрохами. Видимо, его практически безволосое лицо — открытая книга. И зачем только он сбрил бороду! Крупная льдинка с почти различимым стуком ударяет его в роговицу правого глаза. Он слепнет от удара и термального шока. Когда звон в голове проходит, Рэнди открывает глаза и видит, что тетя Нина по быстро суживающейся орбите обходит злополучный сундук.

— Хм? Что там? — Она берется за одну ручку и обнаруживает, что сундук практически неподъемный.

— Японские кодовые книги времен войны. Стопки перфокарт.

— Марк!

— Да, мэм! — говорит Марк Аврелий Шафто, возвращаясь из отрицательного квадранта.

— Какой угол между осями плюс икс и плюс игрек? — спрашивает тетя Нина. — Я бы спросила у рефери, но начинаю сомневаться в его объективности.

Марк Аврелий смотрит на Рэнди и решает воспринять это как дружескую семейную подначку.

— В градусах или в радианах, мэм?

— Ни в том, ни в другом. Просто покажите его мне. Взвалите этот сундук на свою крепкую молодую спину и шагайте точно между осями плюс икс и плюс игрек, пока я не велю остановиться.

— Да, мэм. — Марк Аврелий поднимает сундук и начинает идти, поглядывая вправо и влево, убеждаясь, что идет точно по биссектрисе. Робин стоит в сторонке, с любопытством наблюдая за происходящим.

Дядя Ред, вернувшись из-за машины, в ужасе смотрит на Марка Аврелия.

— Нина! Солнышко! Этот сундук не стоит расходов на перевозку! Зачем он тебе, скажи на милость?

— Чтоб наверняка получить желаемое, — говорит Нина.

Кое-что из того, что желает Рэнди, он получает два часа спустя, когда его мать, проверяя состояние посуды, распечатывает коробку «ФАРФОР». Рэнди и его отец стоят у сундука. Родители уже заканчивают оценку; антикварная мебель разбросана по всей стоянке, словно после одного из тех удивительных торнадо, которые поднимают вещи в воздух и целехонькими переносят на много миль. Рэнди лихорадочно соображает, как, не нарушая клятву объективности, раздуть ценность сундука. Шансы, что он достанется кому-нибудь, кроме тети Нины, практически нулевые, поскольку она (к ужасу дяди Реда) оставила у Начала Координат все, кроме сундука и вожделенной консоли. Если отец хотя бы сдвинет его с места — чего никто, кроме Нины, пока не сделал — и Тера завтра присудит сундук ему, Рэнди сможет убедительно доказать, что это не просто компьютерная ошибка. Однако отец во всем слушает маму и не хочет слышать ни про какой сундук.

Мама зубами стягивает перчатку и синими руками вынимает слой за слоем мятых газет. «Ах, судок для подливки!» — восклицает она, вытаскивая нечто, похожее больше всего на тяжелый крейсер. Рэнди согласен с тетей Ниной, рисунок исключительно старомодный; впрочем, это тавтология, ведь он видел такой сервиз только у бабушки, которая была старомодной, сколько он ее помнит. Рэнди, руки в карманах, идет к матери, не подавая виду, что заинтересован. Не перегибает ли он палку с конспирацией? Этот судок он лицезрел раз двадцать в жизни, на семейных сборищах, и сейчас в душе поднимается пыльная буря давно улегшихся чувств. Рэнди протягивает руки в перчатках, мать вкладывает в них судок. Притворяясь, будто любуется формой, Рэнди переворачивает его и читает надпись на донышке. «РОЙЯЛ АЛЬБЕРТ — ЛАВАНДОВАЯ РОЗА».

Мгновение он обливается потом под отвесным тропическим солнцем, силясь удержать равновесие на лодке, пахнущей неопреновыми шлангами и ластами. Потом вновь переносится в Палус и начинает думать, как сжулить с компьютерной программой, чтобы тетя Нина получила желаемое и отдала Рэнди его законное.

Лейтенант Ниномия прибывает в Бандок через две недели после Гото Денго вместе с несколькими побитыми и поцарапанными деревянными ящичками. «Кто вы по специальности?» — спрашивает Гото Денго. Лейтенант Ниномия вместо ответа открывает ящик и показывает теодолит в чистой промасленной тряпице. В другом ящичке — такой же безупречный секстан. Гото Денго в изумлении таращится на блестящий инструмент. Однако еще удивительнее, что ему прислали геодезиста всего через двенадцать дней после запроса. Ниномия смотрит на ошарашенную физиономию нового коллеги и широко улыбается. У него практически не осталось передних зубов, кроме одного, золотого.

Прежде чем начинать горные работы, всю эту местность предстоит перевести в область познанного: составить детальные карты, определить водосборные бассейны, взять пробы грунта. Две недели Гото Денго ходил с трубкой и кувалдой, отбирая столбики грязи. Он определил породы речного ложа, оценил сток рек Ямамото и Тодзио, сосчитал и каталогизировал деревья. Прошел по джунглям и расставил флажки вдоль будущего периметра спецзоны. Все это время он волновался, что придется самому снимать местность с помощью примитивных подручных средств. И тут появляется лейтенант Ниномия со своими ящичками.

Три лейтенанта — Гото, Мори и Ниномия — три дня снимают плоскую, слабообнаженную местность по берегам реки Тодзио. Начало 1944 года выдалось сухим, и Мори не хочет ставить лагерь на участке, который превратится в болото после первого же сильного дождя. Удобство заключенных его не волнует, но надо, чтобы их хотя бы не смыло. Кроме того, необходимо знать рельеф, чтобы наметить зоны перекрестного обстрела на случай бунта или попытки массового бегства. Они отправляют немногочисленных рядовых за бамбуковыми колышками и намечают расположение дорог, казарм, бараков, колючей проволоки, вышек и нескольких тщательно продуманных орудийных гнезд, из которых охрана в случае чего сможет накрыть шрапнелью любой произвольный участок лагеря.

Потом лейтенант Гото ведет лейтенанта Ниномия в джунгли, вверх по крутой долине реки Тодзио. Лейтенант Мори в соответствии с приказом капитана Ноды остается внизу. Оно и к лучшему, потому что у лейтенанта Мори своей работы по горло. Лейтенанту Ниномия капитан выдал специальное разрешение посещать спецзону.

— Для проекта особенно важно знать высоты, — говорит Гото Денго геодезисту по пути наверх. Они несут на себе инструменты и питьевую воду, однако Ниномия взбирается по крутому ущелью с той же легкостью, что и сам Гото Денго. — Начнем с того, что определим уровень будущего озера Ямамото, потом двинемся дальше вниз.

— Мне приказано также установить точные широту и долготу, — говорит Ниномия.

Гото Денго улыбается.

— Сложно — здесь ниоткуда не видно солнца.

— Как насчет этих трех пиков?

Гото Денго оборачивается — не шутит ли Ниномия. Однако геодезист с энтузиазмом глядит вверх.

— Ваше рвение — пример для нас всех, — говорит Гото Денго.

— Это место — рай в сравнении с Рабаулом.

— Вас оттуда прислали?

— Да.

— Как вам удалось вырваться? Ведь он полностью отрезан, разве не так?

— Да, — коротко отвечает Ниномия. Потом внезапно севшим голосом добавляет: — Меня вывезли на подводной лодке.

Гото Денго некоторое время молчит.

Ниномия продумал в голове всю систему, и на следующей неделе, закончив предварительную съемку спецзоны, они приступают к определению координат. С утра пораньше рядовому поручают, взяв зеркало, часы и фляжку, забраться на высокое дерево, не примечательное ничем, кроме того, что по соседству недавно вбили колышек с надписью «МАГИСТРАЛЬНАЯ ШТОЛЬНЯ».

Лейтенанты Ниномия и Гото взбираются на гору, что занимает примерно восемь часов. Подъем неимоверно утомителен; лейтенант Ниномия никак не ожидал, что Гото вызовется идти с ним.

— Хочу посмотреть на местность с вершины Голгофы, — объясняет Гото Денго. — Только после этого я смогу выполнить свою работу, как должно.

По пути наверх они сравнивают впечатления от Новой Гвинеи и Новой Британии. По словам геодезиста, во всей Новой Британии только и есть хорошего, что Рабаул, бывший британский порт с крикетным овалом и другими благами цивилизации. Теперь это ключевая позиция японцев в Юго-Восточной Азии.

— Вот где была работа, — говорит Ниномия и начинает рассказывать об укреплениях, которые строят в ожидании Макартура. У него картографическая любовь к деталям; одну конкретную систему бункеров и дотов он расписывает битый час, вплоть до последней мины-ловушки и мусорного отвала.

Подъем становится все труднее, но оба наперебой стараются приуменьшить тяготы пути. Гото Денго рассказывает, как переваливал через снежный хребет на Новой Гвинее.

— Мы в Новой Британии все время взбирались на вулканы, — беспечно говорит Ниномия.

— Зачем?

— За серой.

— Это еще для чего?

— Чтобы делать порох.

Оба надолго замолкают.

Гото Денго пытается найти выход из словесного тупика.

— Худо придется Макартуру, когда он попытается взять Рабаул!

Ниномия некоторое время идет молча, пытаясь совладать с чувствами, потом не выдерживает.

— Вы — идиот, — тихо говорит он. — Разве вам непонятно? Макартур не будет штурмовать Рабаул. В этом нет надобности.

— Но Рабаул — краеугольный камень всего театра военных действий!

— Это «камень» из мягкой, сладкой древесины в мире термитов, — резко говорит Ниномия. — Макартуру достаточно не трогать нас еще год, все сами перемрут от тифа и голода.

Джунгли редеют. Растения цепляются за рыхлый вулканический склон; здесь выживают только самые мелкие. Гото Денго приходит в голову написать стихи о том, как маленькие упорные японцы возьмут верх над грузными американцами, но он давно не сочинял стихов и слова не складываются.

Когда-нибудь растения превратят шлак и пепел в почву, но до этого еще далеко. Сейчас, когда Гото Денго видит наконец дальше, чем на несколько ярдов, он может представить себе общий план местности. Цифры, которые они собрали за последнюю неделю, начинают складываться в понимание того, как это все устроено.

Голгофа — старый вулканический конус. Сначала была трещина, из которой тысячелетиями выбрасывались пепел и шлак. Каждый обломок летел как из миномета, по параболе, зависящей от его размера и направления ветра. Они ложились по широкому кольцу вокруг трещины. По мере роста кольцо естественным образом превратилось в пологий усеченный конус с жерлом посередине.

Ветры здесь дуют преимущественно с юго-юго-востока, и больше всего вулканического материала отложилось на северо-северо-западном краю конуса. Эта его сторона по-прежнему самая высокая. Но жерло уснуло эпохи назад или само себя погребло, и вся постройка значительно размылась. Южный край конуса превратился в цепочку низких холмов, разрезанных истоками реки Ямамото и ручьями, образующими при слиянии реку Тодзио. Впадина на месте бывшего жерла заросла гнусными джунглями и так насыщена хлорофиллом, что сверху кажется черной. Над джунглями летают птицы, похожие отсюда на разноцветные звезды.

Северный край по-прежнему вздымается над чашей джунглей на добрых пятьсот метров, однако эрозия разрезала некогда плавную дугу на три отдельные вершины — три красные шлаковые горы, наполовину скрытые зеленой щетиной растительности. Не сговариваясь, Гото Денго и Ниномия направляются к средней, самой высокой. Наверх выбираются к половине третьего и тут же об этом жалеют: почти отвесное солнце палит нещадно. Впрочем, на вершине ветрено, и, обмотав головы импровизированными бурнусами, оба решают, что тут не так плохо. Гото Денго ставит треногу и теодолит, Ниномия секстаном замеряет высоту солнца. У него неплохой немецкий хронометр, который он поставил сегодня утром по сигналам времени из Манилы, и это позволяет определить широту. Он считает, примостив листок бумаги на коленке, потом вслух проверяет расчет. Гото Денго записывает цифры в блокнот — на случай, если бумажка потеряется.

Точно в три часа рядовой на дереве начинает сигналить зеркалом; яркий зайчик вспыхивает на темном одинаковом ковре джунглей. Ниномия наводит теодолит на зеркало и записывает еще несколько цифр. Сопоставив их с картами, аэрофотоснимками и тому подобным, он сможет определить широту и долготу устья магистральной штольни.

— Не знаю, насколько точно получится, — озабоченно говорит Ниномия по пути вниз. — Я уверен в координатах вершины… как вы ее назвали? Горгона?

— Вроде того.

— Что-то из мифологии?

— Да.

— Не могу с достаточной точностью привязать к ней устье штольни. Нужны более серьезные методы.

Гото Денго хочет заметить, что и так сойдет, все равно это место бросят и забудут, но решает промолчать.

Съемка местности занимает еще недели две. Определяют, где будет урез озера Ямамото, и вычисляют его объем. Озеро получится небольшое — меньше ста метров в поперечнике, — зато глубокое, и воды в него войдет много. Просчитывают угол наклона штольни, которая соединит дно озера с основными туннелями, намечают колышками дороги и рельсы, чтобы увозить выработанную породу и завозить на хранение бесценные военные материалы. По два, по три раза все перепроверяют, убеждаясь, что ничего не будет видно с воздуха.

Тем временем внизу лейтенант Мори и его немногочисленные рядовые вбивают столбы и огораживают колючей проволокой небольшой участок для примерно сотни заключенных, которых привозят на двух битком набитых грузовиках. Как только их выгоняют на работу, лагерь начинает стремительно расширяться: в несколько дней вырастают бараки и появляются два ряда колючки. В припасах недостатка нет. Динамит везут грузовиками, как будто он не нужен в таких местах, как Рабаул, и аккуратно сгружают под наблюдением Гото Денго. Заключенные перетаскивают взрывчатку в специально построенный сарай. Гото Денго впервые оказывается рядом с ними и поражен, что все рабочие — китайцы. Судя по диалекту, они не из Кантона и не с Формозы, а из Северного Китая. Такую речь Гото Денго часто слышал в Шанхае.

Все больше непонятного с этим Бандоком.

Он знает, что филиппинцы крайне недовольны включением в Зону Совместного Процветания Великой Восточной Азии. Они хорошо вооружены, и Макартур их науськивает. Многие тысячи повстанцев взяты в плен. В полудне езды от Бандока более чем достаточно пленных филиппинцев, чтобы наполнить лагерь лейтенанта Мори и выполнить проект лейтенанта Гото. Однако высокое начальство решило везти сюда сотни китайцев из самого Шанхая.

В такие времена Гото начинает сомневаться в собственном рассудке. Хочется обсудить эти странности с лейтенантом Ниномия. Однако геодезист, его друг и задушевный собеседник, не показывается с тех самых пор, как закончил съемку. Однажды Гото Денго проходит мимо его палатки и видит ее пустой. Капитан Нода объясняет, что геодезиста срочно перебросили на другой важный участок.

Примерно через месяц, в разгар строительства дороги через спецзону, несколько землекопов под началом у Гото Денго поднимают взволнованный крик. Он понимает их речь.

Они нашли непогребенные человеческие останки. Джунгли успели поработать над телом, так что сохранились практически одни кости, но по запаху и полчищам муравьев ясно, что человек умер сравнительно недавно. Гото Денго вырывает у рабочего лопату, подцепляет ком грязи и несет к реке, роняя гроздья муравьев. Осторожно опускает в воду. Грязь бурым шлейфом расплывается по течению и вскоре проступает череп: лоб, еще не совсем пустые глазницы, носовая щель с остатками хряща и, наконец, челюсть с единственным золотым зубом посередине. Течение поворачивает череп, как будто лейтенант Ниномия смущенно прячет лицо, и Гото Денго видит аккуратную дырочку в основании затылочной кости.

Он поднимает глаза. Человек десять китайцев стоят рядом и бесстрастно наблюдают.

— Не говорите об этом больше никому из японцев, — обращается к ним Гото Денго. У них глаза лезут на лоб и отвисают челюсти, когда он произносит это на чистейшем диалекте шанхайских проституток.

Один из китайцев практически лыс. На вид ему за сорок, но заключенные стареют быстро, так что точно не скажешь. В отличие от остальных он не испуган и оценивающе разглядывает Гото Денго.

— Ты, — говорит Гото Денго. — Возьми еще двоих и за мной. Захватите лопаты.

Он ведет их в джунгли, туда, где земляные работы не планируются, и показывает, где вырыть могилу лейтенанту Ниномия. Лысый китаец — толковый организатор и сам работает за троих. Вырыв яму, он беспрекословно и даже не поморщившись переносит в нее останки лейтенанта Ниномия. Если он участвовал в Инциденте на мосту Марко Поло и выжил в концлагере, то, вероятно, видал много худшее.

Гото Денго тем временем отвлекает капитана Ноду — ведет его смотреть, как продвигается строительство дамбы на реке Ямамото. Нода торопится заполнить озеро, пока летчики Макартура не изучили эту местность с воздуха, иначе их может насторожить внезапное появление озера среди джунглей.

Место, которое предполагается заполнить водой, — природная каменная котловина, скрытая в джунглях, посередине протекает река Ямамото. На берегу заключенные уже бурят шпуры под динамитные шашки.

— Отсюда будем бить наклонную штольню, — говорит Гото Денго капитану Ноде, — вон туда. — Он поворачивается спиной к реке и указывает в джунгли. — Прямо под Голгофу.

Голгофа. Череп. Лобное место.

— Гарготу? — переспрашивает капитан Нода.

— Это тагальское слово, — с умным видом говорит Гото Денго. — Означает «укромная долина».

— Укромная долина! Отлично! Мне нравится! Гаргота! — говорит капитан Нода. — Ваша работа продвигается замечательно, лейтенант Гото.

— Я всего лишь стараюсь следовать высоким стандартам, которые задал лейтенант Ниномия.

— Он был прекрасный работник, — спокойно говорит Нода.

— Может, закончив здесь, я смогу отправиться туда же, где сейчас он.

Нода улыбается.

— Ваша работа только началась. Однако я с уверенностью могу обещать, что, закончив ее, вы последуете за своим другом.

Вдова и пятеро детей Лоуренса Притчарда Уотерхауза убеждены, что папа воевал, но дальше мнения расходятся. У каждого из них в голове свое военное кино пятидесятых или документальный киножурнал, с совершенно разными событиями. Нет согласия даже по вопросу, служил он в армии или на флоте, хотя это, на взгляд Рэнди, немаловажный сюжетный момент. Воевал он в Европе или в Азии? Каждый говорит свое. Бабушка выросла на овцеводческой ферме в австралийской глубинке. Можно предположить, что на каком-то этапе жизни она была достаточно приземленной особой — из тех женщин, которые не только помнят, где служил их покойный муж, но и могут, достав с чердака винтовку, собрать ее с закрытыми глазами. Однако, похоже, бабушка провела примерно сорок пять процентов своего времени в церкви (где не только присутствовала на службах, но и посещала школу и вела практически всю светскую жизнь) либо по пути туда и оттуда. Более того, ее родители явно не хотели, чтобы она прозябала на ферме, лазая рукой в овечьи влагалища и прикладывая сырое мясо к синякам, наставленным мужем-деревенщиной. Они готовы были смириться, что сельская карьера предназначена кому-то из их сыновей (с детства ушибленных на голову или впавших в хронический алкоголизм). Однако главным предназначением младших сСмндд было восстановить утраченную славу предков, которые во времена Шекспира якобы были видными торговцами шерстью, жили в лучшем районе Лондона и писали свою фамилию «Смит», пока эпидемия овечьей почесухи, происки завистливых Внешних Йглмцев и нежелание сограждан носить трехпудовые, кишащие власоедами вонючие свитера не привели их к честной, а затем и не очень честной бедности, и в итоге — к насильственной высылке в Австралию.

Короче, мама родила, вырастила и выпестовала бабушку для того, чтобы та носила перчатки и чулки в большом городе. Эксперимент удался до такой степени, что ни в какой момент взрослой жизни Мэри сСмндд визит английской королевы не застал бы ее врасплох, настолько все вокруг дышало чистотой и благопристойностью. Дежурной шуткой сыновей было, что мама может войти в любой байкерский клуб мира, и от одного ее присутствия драки прекратятся, локти будут убраны с барной стойки, спины распрямятся, а нецензурные слова застрянут в гортани. Байкеры полезут друг другу на спины, чтобы принять у нее пальто, придвинуть стул, обращаться к ней «мэм». Хотя в реальности эта сценка ни разу не происходила, в семье она была знаменита, как выступление «Битлз» в шоу Эда Салливана или самурайские выкрутасы Белуши-старшего в «Субботнем концерте». Видеокассета с ней стояла на их мысленной полке рядом с воображаемыми фильмами о военных похождениях родителя. Суть была в том, что умение вести дом, которым восхищала (или пугала) бабушка, не менее тщательная забота о своей внешности, способность ежегодно аккуратным почерком писать несколько сотен рождественских открыток и так далее и тому подобное занимали в ее голове столько же места, сколько, скажем, математика в мозгу физика-теоретика.

В вопросах же практических бабушка была совершенно беспомощна, надо полагать, изначально. Пока она еще могла водить, то разъезжала по Уитмену в «линкольн-континентале» 1965 года, последнем автомобиле, который ее муж незадолго до своей безвременной кончины приобрел у местной фирмы «Патерсон линкольн-меркьюри». Машина весила примерно две с половиной тонны, а движущихся частей имела больше, чем полная силосная башня швейцарских часов. Всякий раз, приезжая в гости, кто-нибудь из отпрысков мужского пола прокрадывался в гараж, чтобы вытащить измерительный щуп и убедиться, что двигатель непостижимым образом полон чистого, янтарного машинного масла. Как выяснилось, ее покойный муж призвал к своему смертному одру всех здравствующих мужчин рода Патерсон, начиная с прадеда и кончая правнуками, и заключил с ними своего рода пакт: если давление в «линкольне» упадет ниже указанного или техобслуживание еще в чем-нибудь подкачает, они мало что попадут в ад — черти, как в «Фаусте» Марло, утащат их прямиком с толчка или с заседания совета директоров. Он знал, что для его жены шина — в лучшем случае нечто такое, что мужчина должен, выпрыгнув из машины, героически поменять под восхищенным взором из-за стекла. Материальный мир существовал исключительно для того, чтобы окружающим мужчинам было чем занять руки, причем, учтите, не ради практической пользы, но чтобы бабушка могла вознаградить их своей улыбкой или повергнуть в прах смутным намеком на недовольство. Система работала замечательно, пока рядом и впрямь были мужчины, то есть до смерти мужа. С тех самых пор партизанский отряд механиков неотступно следил за бабушкой и время от времени угонял «линкольн» с церковной стоянки во время воскресной службы, чтобы тайком поменять в гараже масло. То, что автомобиль четверть века проездил без ремонта — даже бензин заливать ни разу не пришлось, — лишний раз убеждало бабушку в том, какими забавными глупостями утруждают себя мужчины.

В любом случае бабушка, чья практичность на склоне лет только убавилась (если такое возможно), была не та женщина, к которой стоит обращаться за информацией о послужном списке покойного мужа. Защита отечества относилась у нее к той же категории, что и замена лопнувших шин, — грязное дело, которое положено знать мужчинам. Причем не только мужчинам прошедших дней, суперменам ее поколения: Рэнди тоже полагалось это уметь. Если бы завтра Япония и Германия вновь объявили войну Америке, Рэнди следовало бы на следующий же день сесть за пульт управления сверхзвукового истребителя. И Рэнди скорее врезался бы штопором в землю на скорости 2 Маха, чем разочаровал бабушку.

По счастью для Рэнди, который в последнее время живо интересовался дедом, родные откопали старый чемодан: некогда щегольской ротангово-кожаный сувенир «Ревущих двадцатых» с истертыми гостиничными наклейками, запечатлевшими миграцию Лоуренса Притчарда Уотерхауза со Среднего Запада в Принстон и обратно. Чемодан набит маленькими черно-белыми фотографиями. Отец Рэнди вываливает содержимое на стол для пинг-понга, который стоит посреди комнаты отдыха в доме для престарелых, хотя мысли здешних обитателей так же далеки от пинг-понга, как, скажем, от пирсинга сосков. Фотографии разложены на несколько стопок; Рэнди, его отец, дяди и тети перебирают их по очереди. По большей части это снимки уотерхаузовских детей, и все очень веселятся, пока не натыкаются на собственные фотографии в школьном или младенческом возрасте. Затем груда снимков начинается казаться чересчур большой. Очевидно, Лоуренс Притчард Уотерхауз был заядлым фотографом-любителем; теперь за это приходится расплачиваться его детям.

У Рэнди другие мотивы, поэтому он задерживается дольше всех и в одиночестве перебирает стопки. 99 % — фотографии уотерхаузовской малышни примерно пятидесятых годов. Но есть и более старые. Рэнди находит снимок деда под пальмами, в кителе и белой фуражке. Через три часа он натыкается на фотографию очень юного дедушки, почти что тонкошеего подростка в пиджаке с отцовского плеча. Дедушка стоит перед готическим зданием вместе с двумя другими юнцами: улыбающимся брюнетом, чьи черты кажутся Рэнди смутно знакомыми, и мужественно-красивым блондином в очках без оправы. Все трое с велосипедами: дедушка стоит, оседлав свой, двое других, вероятно, сочли это чересчур легкомысленным и держат велосипеды за руль. Еще через час он находит деда снова на фоне пальм, в армейской форме.

На следующий день Рэнди сидит рядом с бабушкой, только что завершившей часовой ритуал подъема с постели.

— Бабушка, я нашел две старые фотографии. — Он кладет фотографии на стол и дает ей время переключиться. Бабушка нелегко перепрыгивает с темы на тему, да и старческие глаза фокусируются не сразу.

— Да, на обеих Лоуренс во время войны. — Бабушка всегда умела говорить очевидные вещи абсолютно вежливым тоном, но так, что собеседнику тут же становилось стыдно за свою назойливость. Она явно устала опознавать фотографии — утомительное занятие с очевидным подтекстом «ты скоро умрешь, а нам любопытно — кто эта женщина рядом с „бьюиком“?».

— Бабушка, — бодро говорит Рэнди, надеясь разбудить ее интерес, — вот на этой фотографии он во флотской форме. А на этой — в армейской.

Бабушка Уотерхауз поднимает брови и смотрит на него с тем же искусственным интересом, как если бы приехала сюда по делу, и некий мужчина, с которым их только что познакомили, принялся бы объяснять ей, как поменять шину.

— Это… э-э… несколько необычно, — говорит Рэнди, — чтобы человек на одной войне успел побывать и на флоте, и в армии. Обычно бывает или то, или другое.

— У Лоуренса была и армейская, и флотская форма, — говорит бабушка таким тоном, словно сообщает, что у него были и толстая, и тонкая кишка. — Он надевал их сообразно обстоятельствам.

— Разумеется, — говорит Рэнди.