С конца 4-го тысячелетия до н. э. в истории человечества начался новый этап — появились первые цивилизации, резко отличавшиеся от первобытных обществ. Важнейшей характерной чертой новой ступени развития стало создание государств, которые в 4-м–2-м тысячелетиях до н. э. возникли на обширной территории от Средиземного моря до Тихого океана.

История этих государств с конца 4-го тысячелетия до н. э. приблизительно до середины 1-го тысячелетия н. э. называется историей Древнего мира, и она условно делится на три этапа:

• конец 4-го тысячелетия до н. э. — конец 2-го тысячелетия до н. э. (эпоха ранней Древности);

• конец 2-го тысячелетия до н. э. — конец 1-го тысячелетия до н. э. (эпоха расцвета древних государств);

• первая половина 1-го тысячелетия н. э. (эпоха поздней Древности).

Соответственно, в истории древних государств выделяются два основных варианта развития — древневосточный и античный (Греция, Рим), каждый из которых имеет свою специфику.

К древневосточным государствам относятся Египет, Ассирия, Вавилон, Месопотамия, Персия, Индия и Китай, и каждое из них настолько интересно, что достойно отдельной книги. Общим для них было то, что все государства Древнего Востока возникли на тех территориях, которые представляли собой долины великих рек: Нила, Тигра и Ефрата, Инда и Ганга, Хуанхэ и Янцзы.

И, конечно же, эти государства воевали друг с другом. Почему? Да потому, что как только появились государства, они тут же начали проводить свою политику, а политика, как говорил Отто фон Бисмарк, это «искусство приспособляться к обстоятельствам и извлекать пользу из всего, даже из того, что претит». Ну, а война — это, как известно, продолжение той же политики, только другими средствами.

Типичный пример: могучий Вавилон существовал до 12 октября 539 года до н. э. Эта дата известна, ибо именно в тот день его заняли персидские войска, и наступил конец истории Древней Месопотамии как политически самостоятельной территории.

Завоевал Вавилон Кир II, прозванный Великим. Его победы разрушали одно за другим царства Западной Азии, и правил этот основатель державы Ахеменидов в 559–530 годах до н. э. Он был персом, и он создал царство, совершенно не похожее ни на египетское, ни на ассирийско-вавилонское.

Древнегреческий историк Геродот говорил о персах так: «Главная доблесть персов — мужество, а после военной доблести наибольшей заслугой у них считается иметь как можно больше сыновей».

Кир Великий был сыном Камбиза I, а сыном Кира Великого был Камбиз II, и ему тоже пришлось следовать по пути завоеваний, а его главным подвигом стало покорение Египта, которого Кир Великий весьма благоразумно избегал. И потерпели поражение египтяне, как ни удивительно, из-за своего преклонения перед котами и кошками. Войска персидского царя Камбиза II и войска фараона Псамметиха III встретились в 525 году до н. э. у пограничного города Пелузия. Но персы не умели штурмовать укрепленные города и были вынуждены остановиться у стен Пелузия, с древнейших времен защищавшего подступы к Египту и называвшегося «ключом Египта и для выхода и для входа». Однако персидский царь прекрасно знал о господствовавшем у противника культе котов и кошек, которых в Египте почитали божествами.

Вот ведь странные были люди! Впрочем, и сейчас можно найти таких, кто просто молится на своих домашних пушистиков. Наверняка, у любого среди родственников или соседей имеется такая вот дамочка, которую совершенно не напрягает тот факт, что, с точки зрения кошки, самое уютное место в доме — это место, на котором в данный момент сидит хозяин. И попробуй что-нибудь сказать про их обнаглевшего любимца…

А вот у древних египтян за причинение вреда котам и кошкам вообще полагалась смертная казнь, и повелел царь Камбиз II каждому идущему впереди солдату нести кота или кошку, так чтобы они были хорошо видны. Когда армия персов двинулась вперед, защищенная такими «живыми щитам», фараон Псамметих III не осмелился приказать открыть стрельбу, и египтяне, не имея возможности использовать свои меткие копья и стрелы, вынуждены были сдаться без боя.

Согласимся, не зря персы говорили, что надо изготовить состав из свойств лисицы и тигра, чтобы получить настоящий персидский характер.

Впрочем, коварный Камбиз вскоре поплатился за свое вероломство. Весной 522 года до н. э. в Египет из Азии стали доходить тревожные слухи о появлении на персидском престоле некоего самозванца. Камбиз спешно двинулся в Персию для подавления восстания, но по пути он погиб при весьма загадочных и подозрительных обстоятельствах.

Во всяком случае, Геродот утверждает, что Камбиз «умер, умертвив себя».

Сам себя?

С чего бы это вдруг?

Он якобы в ярости вскочил на коня, но при этом «отпал наконечник ножен его меча, и обнаженный меч рассек ему бедро», а через двадцать дней Камбиз умер.

Не буду утруждать неокрепшие детские умы разными сложными терминами, типа «крито-микенский период» или «эпоха эллинизма», а расскажу лучше про Троянскую войну, которая, по мнению древних греков, была одним из самых значительных событий в их истории. Античные историки считали, что она произошла примерно на рубеже XIII–XII веков до н. э.

О походе греков-ахейцев против города Трои рассказывали многочисленные греческие сказания. Самой же авторитетной для эллинов (то есть для древних греков) была эпическая поэма «Илиада», приписываемая великому греческому поэту Гомеру, жившему в VIII веке до н. э. В ней рассказывается об одном из эпизодов заключительного, десятого года осады Трои.

И вот как повествует «Илиада» о поединке Ахилла (храбрейшего из героев, предпринявших под предводительством Агамемнона поход против Трои) с Гектором (храбрейшим вождем троянского войска, сыном царя Приама).

Ахилл поссорился с главным вождем греков Агамемноном и объявил, что он со своим войском больше не будет участвовать в войне. Предавшись гневу, он удалился в свой лагерь, и тогда троянцы начали одолевать греков. Они даже ворвались за стену, окружавшую греческий лагерь, и подожгли один корабль. А потом Патрокл, друг Ахилла, пал от руки Гектора, самого доблестного из троянцев.

Смерть друга возбудила в Ахилле жажду мести. Он помирился с Агамемноном и начал жестоко бить врагов (в «Илиаде» от руки Ахилла погибло 23 троянца). И тогда Гектор, убивший, согласно все той же «Илиаде», 28 греков, решил вступить с ним в поединок.

Супруга его Андромаха вышла навстречу мужу, когда тот шел из города на последний бой. За ней шла кормилица и несла на руках маленького сына Астианакса. Предчувствуя беду, Андромаха со слезами умоляла Гектора не выходить из Трои и защищаться в ее стенах, но герой посчитал постыдным уклоняться от опасности. Он нагнулся, чтобы поцеловать сына, но мальчик с криком прижался к кормилице: его испугала косматая грива, развевавшаяся на медном шлеме Гектора. Герой улыбнулся, снял свой блестящий шлем, взял сына на руки и поцеловал его. Потом он простился с женой. Он сказал ей, чтобы она шла домой и занималась пряжей.

А в это время Зевес, с высокого неба взиравший на битву, поднял весы и положил на них два жребия — один Гектора, другой Ахилла. Жребий Гектора опустился вниз, и тогда его покровитель, бог Аполлон, удалился от него, а богиня Афина начала помогать своему любимцу Ахиллу.

Ахилл первый бросил свое тяжелое копье. Гектор быстро припал на одно колено, и копье пролетело мимо. Богиня Афина подхватила его и снова подала Ахиллу. Гектор пустил свое копье и попал в середину щита Ахилла, но не пробил его (щит был выкован самим богом Гефестом)…

Прервусь на минуту и замечу: если боги создали людей, то они точно сделали это по своему подобию. Эти греческие боги имели те же недостатки, что и обычные смертные: они везде лезли, были завистливыми, тщеславными, хитрыми и даже коварными, постоянно ссорились друг с другом и делали людям разные пакости.

…Гектор с мечом бросился на противника, но тот опередил его и ударил копьем в горло — именно в то место, которое не было закрыто медным доспехом. Гектор упал. Умирая, он умолял Ахилла не предавать его тело поруганию. Но жестокий Ахилл снял с него доспехи, привязал труп за ноги к своей колеснице и погнал в греческий стан.

С высоты стен троянцы увидели гибель своего героя, и по всему городу понеслись крики ужаса. Когда настала ночь, старец Приам, последний правитель Трои, отправился в ставку Ахилла и упросил отдать ему тело любимого сына. Согласно некоторым авторам, тело Гектора было выкуплено за равный вес золота. Возвратившись, Приам сжег тело сына на костре, и все троянцы долго оплакивали его.

Вслед за этим «Илиада» прекращается. А окончание рассказов о Троянской войне мы узнаем уже из других поэм (преимущественно, из «Энеиды», которую написал римский поэт Виргилий). Только после десятилетней осады грекам удалось взять Трою хитростью. Произошло это примерно в 1260 году до н. э. Но это уже совсем другая история…

Во времена правления царя Саула у иудеев шла война с филистимлянами (так назывался древний народ, населявший, начиная с XII века до н. э., приморскую часть нынешнего Израиля). Когда войска встали друг против друга, из стана филистимян выступил великан по имени Голиаф, и он крикнул иудеям:

— Зачем нам всем сражаться? Пусть кто-нибудь из вас выйдет против меня, и если он убьет меня, филистимляне будут вашими рабами, если же я одолею и убью его, то вы будете нашими рабами.

Легко ему было так говорить, ведь Голиаф был необычайно сильным воином огромного роста. Считается, что его рост составлял 2,77 м. Он был облачен в чешуйчатую броню массой под 60 кг. и медные наколенники, на голове у него был медный шлем, а в руках — медный щит. Из оружия Голиаф имел меч и тяжелое копье, один только наконечник которого был весом почти в 7 кг.

Сорок дней похвалялся этот великан своей мощью и смеялся над иудеями. Царь Саул обещал большую награду тому, кто победит Голиафа, но никто из его людей не решался выступить против такого гиганта.

В это время в иудейский лагерь пришел Давид, младший сын Иессея из Вифлеема. Он прибыл, чтобы навестить своих старших братьев и передать им еду от отца. Услышав слова Голиафа, Давид вызвался сразиться с этим великаном, и попросил царя, чтобы он разрешил ему.

Но Саул сказал:

— Ты еще молод, а он силен и с малолетства привык к войне.

На это Давид ответил:

— Когда я пас овец у своего отца, случалось, что приходил лев или медведь и уносил овцу из стада. Я догонял его и вырывал из пасти овцу, а если он бросался на меня, то я умерщвлял его. Если Господь прежде спасал меня от льва и медведя, то спасет и теперь от этого филистимлянина.

Саул лишь махнул рукой:

— Иди, и да будет Господь с тобою.

У Давида вообще не было доспехов, а единственным его оружием была праща, приспособленная для бросания камней. Саул велел одеть его в медную броню и дать в руки меч, но Давид был непривычен к ношению оружия, а посему отказался. Он лишь положил пять камней в свою пастушескую сумку и выступил против Голиафа.

Великан с презрением взглянул на Давида, потому что он был совсем еще мальчик, и с насмешкой сказал:

— Разве я собака, что ты с камнями идешь на меня? Давид ответил:

— Ты идешь против меня с мечом, копьем и щитом, а я иду против тебя во имя Саваофа, бога солдат израильских, которых ты поносил. Господь поможет мне, и вся земля узнает, что не мечом и копьем спасает Господь.

Голиаф стал приближаться, и всем, кто наблюдал за происходящим, казалось, что результат поединка предрешен. Но не всегда исход боя определяет одна физическая сила (это, кстати, справедливо и в отношении тех, кого обижают в школе или во дворе). Давид отважно бросился навстречу врагу, вложил камень в пращу и пустил его в великана. Камень попал ему прямо в лоб. Голиаф упал на землю. Давид подбежал к Голиафу, вытащил у него меч и его же собственным оружием отсек ему голову.

Увидев это, филистимляне, объятые ужасом, бросились бежать, а иудеи гнали их до самых городов и многих убили.

Царь Саул сделал Давида военачальником, а потом выдал за него замуж свою младшую дочь Мелхолу.

А через какое-то время Саул стал завидовать славе Давида и задумал его убить. Давид бежал в пустыню и скрывался от Саула до самой его смерти.

Саул умер примерно в 1005 году до н. э. После этого старейшины Израиля избрали Давида царем. Он захватил Иерусалим и перенес туда столицу своего государства. У Давида родилось много детей, среди которых был и легендарный Соломон, будущий третий иудейский царь.

Уже на протяжении многих лет, даже столетий, со страниц научных трудов не сходит определение «загадочные этруски». Но самым удивительным является то, что, в отличие от других народов Древнего мира, этруски никогда не погружались в так называемую «тьму забвения». Великий Рим многое взял от их культуры и передал ее наследие европейской цивилизации.

Если кто-то думает, что Этрурия — это древняя страна, которую населяли древние этруски, то он очень глубоко заблуждается. Под Этрурией обычно подразумевают западную часть современной территории Италии, граничившую на севере с Лигурией и землей Венетов, на востоке — с Умбрией по реке Тибр, на юге — с Лацием; западную же ее границу составляло названное по имени жителей страны — тирренов — Тирренское или Тусское море.

В древнейший период истории Апеннинского полуострова, когда этруски господствовали на суше и на море, в пределы Этрурии входили также земли на севере до Альп и на юге до Кампании включительно.

Но государства такого, как ни странно, никогда не существовало. Древние авторы (Дионисий Галикарнасский, Тит Ливий и др.) говорят об этрусках, как об индивидуальностях, но также упоминают и некую этрусскую нацию, объединяющую двенадцать народов, двенадцать независимых городов.

Относительно границ у этрусков интересное мнение высказывает историк Жан-Рене Жанно:

«Не так просто нарисовать границы Этрурии, но еще труднее показать границы городов, это можно сделать лишь с определенными допущениями. Но города не упускали случая установить их, и некоторые из многочисленных пограничных столбов дошли до наших дней. У этрусков термин граница обозначался словом «tular», при этом этим же словом обозначались и границы частных земельных владений».

Но почему же тогда трудно определить границы? Ведь найдены же межевые столбы, их обозначавшие. Более того, в Этрурии эти столбы были священными, и нимфа Вегоя (она научила этрусков искусству прорицания) грозила «страшнейшими болезнями и самыми ужасными ранами» всем тем, кто обойдет их, «чтобы расширить свои земли за счет чужих земель». Это свидетельствует о том, до какой степени эта тема была серьезна.

Что же касается независимости этрусских городов, то политической организацией этрусков были союзы автономных (самостоятельных) городов. В III веке до н. э. таких городов в Этрурии было двенадцать. Они назывались так: Церы, Тарквинии, Вульчи, Руселлы, Ветулония, Популония, Вейи, Вольсинии, Кьюзи (или Клузий), Кортона, Ареццо (или Арреций) и Вольтерра.

У этрусков города тогда назывались полисами, и они входили друг с другом в союзы. С другой стороны, из римских источников мы знаем, что в V и IV веках до н. э. отдельные города отказывались помогать друг другу и часто воевали «на свой страх и риск».

Так мало! У нас сейчас только в Сочи ежедневно столько человек отдыхает.

А число жителей наиболее крупных городов (Вейи, Церы или Тарквинии) не должно было превышать 30000 человек. Сейчас столько людей живет в каком-нибудь Малоярославце или Дедовске.

Эти цифры, достаточно скромные по сравнению с общей площадью Этрурии, показывают, что могущество этрусков в меньшей степени было связано с их численностью и в большей — с их уровнем цивилизации.

Итак, в течение всей истории у этрусков не было единого государства. В период своей независимости Этрурия, согласно античной традиции, являлась конфедерацией двенадцати самостоятельных городов-государств. Развитие этих двенадцати городов шло не одновременно, и некоторые из них имели совершенно различные, а порой и противоположные судьбы. Более того, даже точного списка этрусского двенадцатиградья нет.

В случае выбывания одного из членов федерации (например, вследствие военного разгрома) в состав объединения принималось другое государство. Так, после падения города Вейи, разрушенного Римом в 396 году до н. э., на их место в федерацию была принята Популония, остававшаяся до этого, несмотря на свое экономическое значение крупного портового города и важного центра металлургии, в составе государства Вольтерры.

Каждую весну в главном общеэтрусском святилище бога Вольтумны в городе Вольсинии собирались главы двенадцати этрусских городов-государств. К этим собраниям были приурочены общенародные игры и ярмарки. Собравшиеся обсуждали вопросы общей политики, совершали жертвоприношения и выбирали главу союза, символ их культурных и религиозных связей, который, по всей видимости, не имел реальной власти.

А вот каждый из городов управлялся так называемым «лукумоном», избиравшимся местной аристократией, однако неизвестно, кому принадлежала власть в конфедерации.

И принадлежала ли она кому-то вообще?

У этрусков того времени, несомненно, существовали царская власть и совет старейшин. Но имеющиеся в наличии первоисточники отражают эту сторону жизни этрусков крайне слабо. Термин, обозначавший на этрусском языке «царь», вообще неизвестен. Термин же «лукумон», использовавшийся римскими авторами, означал, скорее всего, всех лиц высокого общественного положения. Более того, в ходе развития общественного строя в Этрурии он явно изменял свое значение. В древнейшие времена он мог означать, например, «старейшину рода».

На мой взгляд, скорее всего, избранный в святилище бога Вольтумны «царь этрусков» исполнял в основном верховные жреческие обязанности. Мог он быть и верховным судьей. Не исключено также, что он мог выполнять обязанности и главы союзного ополчения, если таковое собиралось. Например, считается, что знаменитый полководец Ларс Порсенна, пытавшийся восстановить власть в Риме изгнанного оттуда этрусского царя Тарквиния Гордого, выступал не просто как царь города-государства Кьюзи (или Клузия), а в качестве главы объединенной армии конфедерации этрусских городов. Однако решение о сборе такого ополчения мог принять лишь совет представителей всех городов, собиравшийся в Вольсиниях. Да и сами решения таких совещаний носили характер рекомендаций — некоторые города-государства могли не участвовать в общих делах.

Вот такая у этрусков была демократия. Которая, как говорил Уинстон Черчилль, есть «наихудшая форма правления, если не считать всех остальных».

Короче говоря, каждый этрусский город имел собственную армию, но совместно они действовали очень редко, и это было их главным слабым местом. Этим-то и воспользовались коварные римляне, но об этом — чуть ниже.

Рим давно креп и рос, однако главным городом региона Лаций он долгое время не был. Главным городом оставалась основанная примерно в 1152 году до н. э. Альба-Лонга — легендарная родина братьев Ромула и Рема, считающихся основателями Рима.

Соответственно, между Альбой и Римом назревала борьба за первенство.

Конфликт произошел во времена правления Тулла Гостилия, третьего царя Рима, правившего с 673 по 641 гг. до н. э. Точнее, сначала произошел какой-то мелкий инцидент между римскими и альбанскими пастухами, а потом воинственно настроенный Гай Клуилий решил идти войной на соседний город.

Войска Рима и Альба-Лонги с неохотой приняли приказ о военных действиях, так как многие семьи породнились между собой и прежде жили мирно. Долго стояли войска на поле боя, не решаясь, напасть друг на друга. В лагере альбанцев умер их царь Гай Клуилий, и они избрали диктатора Меттия Фуфетия. Через некоторое время Меттий Фуфетий выехал на коне вперед и обратился к римлянам с такой речью:

— Наши племена — братья, и все же мы сошлись воевать. Пусть так. Но не забудьте, римляне, что у нас с вами есть третий враг, общий и опасный. Рядом с Лацием лежит Этрурия, рядом с латинами живут этруски. Они мечтают напасть на нас и только и ждут, чтобы мы обессилели в междоусобной борьбе. Зачем проливать много крови? Выставим бойцов для поединка: чья сторона победит, та и будет властвовать над Лацием.

В результате, правители приняли решение выставить на бой по три воина с каждой стороны. И выбор воинов пал на братьев Горациев со стороны римского войска и братьев Куриациев от Альба-Лонги.

По одной из версий, Горации и Куриации были двоюродными братьями. Их матери якобы были сестрами из Альба-Лонги. Известно также, что сестра Горациев собиралась замуж за одного из братьев Куриациев. При этом Горации были братьями-близнецами, а Куриации были равны им по возрасту и силе. В мирное время они дружили между собой, и уже шли приготовления к свадьбе.

Наступил день сражения, и братья вышли на поляну, где в полной тишине долго бились, не уступая друг другу. Однако первыми не устояли братья Горации, и двое из них пали один за другим. Остался один из Горациев и трое раненных Куриациев. Альбанцы, предвкушая победу, радостно закричали.

И действительно, что мог сделать один боец против трех, пусть раненых, но все еще грозных противников?

Но тут выживший римлянин совершил неожиданный для того времени поступок: он бросился бежать. Град насмешек посыпался из рядов альбанского войска, римляне же не знали, печалиться им о поражении в поединке или проклинать своего представителя за трусость…

И никто тогда не догадывался, что это была военная хитрость!

А тем временем Куриации побежали за Горацием, тем самым разделившись, чем он и воспользовался. Один из Куриациев почти настиг его, и вдруг Гораций резко повернулся и обрушился на преследователя. Застигнутый врасплох альбанец пал. Потом аналогичным образом Гораций убил второго противника, а когда подбежал третий, он вонзил ему меч в горло со словами:

— Двоих я принес в жертву теням моих братьев, гибель третьего дает римлянам власть над альбанцами!

Горации победили, и Альба-Лонга была вынуждена подчиниться Риму.

Ликуя возвращались римляне домой. Впереди шел Гораций-победитель, неся доспехи павших альбанцев Куриациев. В толпе встречающих была и сестра Горация, которая узнала в захваченных доспехах плащ своего жениха, ею самою сшитый. Когда Гораций увидел слезы сестры, он не стерпел ее плача по врагу и вонзил ей в грудь свой меч. При этом он крикнул:

— Умри, если жених тебе дороже братьев, если враг тебе дороже Отечества!

Увидевший это народ был в ужасе. Горация схватили, отвели к царю, хотели казнить. Его спасло только заступничество старика-отца. Он вышел вперед и сказал:

— Неужели, граждане, вы будете спокойно смотреть на казнь того, кто только что вступил в город победителем? Моя дочь была убита по праву, и сын поступил, как должно: любовь к Отечеству поставил выше родственной любви. Кто еще способен на это? Только что у меня было четверо детей, троих я уже лишился, не лишайте меня четвертого!

Римляне были тронуты мольбами старика, и победитель Куриациев был оставлен в живых.

Рим с каждым годом становился все более и более могущественным. И вот, в 280 году до н. э., два последних крупных этрусских города — Вульчи и Вольсинии — подписали мирный договор с римлянами на весьма тяжелых для себя условиях.

А в 273 году до н. э. Вульчи вообще были аннексированы (то есть насильственно присоединены) Римом. Город потерял свою независимость, а на его землях римляне основали свою колонию.

В результате, почти вся территория современной Италии попала под власть Рима. Независимым от него оставался практически только богатый этрусский город Вольсинии. Чтобы отстоять свою самостоятельность, вольсинийцы решились на крайнее средство — они вооружили своих бесправных бедняков и даже рабов.

Кончилась эта затея плохо — бывшие угнетенные обратили полученное оружие против знати и захватили власть в городе. И тогда вольсинийская верхушка пошла на сговор с теми, против кого все это и затевалось, то есть с римлянами.

Нетрудно догадаться, что это был опрометчивый шаг, приведший к гибели города: в 265 году до н. э. римляне овладели Вольсиниями, и все жители города были изгнаны из своих жилищ и насильно переселены в окрестности озера Больсена, где вскоре возник новый город.

И вот получилось так, что практически весь Апеннинский полуостров до Паданской долины оказался подчинен Риму. И Этрурия полностью покорилась Риму. Покорилась окончательно и бесповоротно.

То есть, по сути, все без исключения этрусские города перешли на положение вассалов Римской империи. И получилось так, что все, чему этруски в свое время научили римлян, обратилось против самих же учителей. Вдоль побережья Этрурии римляне построили стратегические дороги, которые нарушили хрупкое экологическое равновесие, достигнутое большими усилиями и мастерством этрусков. Дороги эти перегородили всю дренажную систему, и до того момента плодородные земли начали заболачиваться. Пагубные последствия не заставили себя долго ждать: в Этрурии начали вспыхивать эпидемии малярии, выкосившие значительную часть населения.

Быстрее всего «загнулись» города Южной Этрурии, расположенные рядом с Римом. Но более северные города типа Кьюзи, Перуджи и Вольтерры и под властью римских орлов еще какое-то время сохраняли остатки своего былого могущества. Но постепенно и они утратили последние капли своей автономии.

В 196 году до н. э. в Этрурии имело место восстание рабов, но оно было жестоко подавлено римлянами.

А потом, примерно в 90 году до н. э., Рим даровал этрускам права римского гражданства. Этрурия была разделена на шесть трибов (округов). Начиная с этой даты, внутренняя история Этрурии полностью смешалась с историей Рима.

А вскоре Юлий Цезарь, произнеся свою знаменитую фразу: «Жребий брошен», переправился через Рубикон и занял Рим. Хоть он и был убит Юнием Брутом, идея создания державы с твердой властью одного человека уже витала в воздухе. Оставалось ждать совсем немного: в 30 году до н. э. Октавиан, будучи единственным хозяином Рима, получил титул императора. Началась новая история Рима и новая история человечества.

Правда, следует отметить, что еще долгое время Этрурия представляла собой для римлян некую культурную модель и образец утонченной цивилизации, вызывавшей у них уважение и восхищение: среди римской знати еще долго ценилось родство с этруской аристократией, а получить этруское образование считалось очень престижным.

До 510 года до н. э. римская городская община находилась под управлением царей, которых предание насчитывает семь: Ромул (легендарный основатель города), Нума Помпилий, Тулл Гостилий, Анк Марций, Тарквиний Древний, Сервий Туллий и Тарквиний Гордый.

Потом Рим стал республикой, в которой решающую роль играл сенат и два консула, избиравшиеся на год.

Потом (с 27 года до н. э.) Рим из республики был превращен в монархию (империю).

Потом (в 395 году н. э.) произошел раздел Римской империи на две части — на Восток и Запад. Затем еще сто лет Западная Римская империя просуществовала самостоятельно. За это время Рим дважды был разграблен варварами, но империя еще как-то держалась.

Об этом написано столько разнообразной литературы, что кажется невозможным добавить что-то новое. Вот я и не буду даже пытаться делать это. Скажу лишь, что в 476 году Западной Римской империи не стало. Это произошло, когда один из германских наемников, Одоакр, надел на себя корону, свергнув последнего из императоров, Флавия Ромула Августа, прозванного Ромулом Августулом.

Школьник, знай, 476 год — это очень важная дата.

Почему?

Да потому, что крушение Западной Римской империи в конце V века принято считать началом Средневековья.

Эпоха Средневековья представляет собой очень неоднозначное явление. Начну с того, что в исторической науке существуют многочисленные точки зрения на само понятие «средние века». Этот термин впервые был введен итальянским гуманистом Флавио Бьондо. Он это сделал в 1453 году, а до него же доминирующим термином для обозначения периода со времени падения Западной Римской империи являлось введенное Франческо Петраркой понятие «темные века» (им сейчас обозначают более узкий отрезок времени — VI–VIII века.

Средневековье условно делится на три основных периода: Раннее Средневековье (конец V века — середина XI века), Классическое Средневековье (середина XI века — конец XIV века) и Позднее Средневековье (XV–XVII века).

Средние века — это период все мирной истории, главным содержанием которого является формирование, расцвет и упадок феодального строя.

Кто-то считает, что верхней границей средних веков является то время, когда в Англии произошла буржуазная революция.

В период Раннего Средневековья шло становление феодальных отношений. Значительно расширилась территория, на которой проходило образование западноевропейской цивилизации, причем если основу античной цивилизации составляли Древняя Греция и Рим, то средневековая цивилизация охватывала уже практически всю Европу.

В Раннее Средневековье наблюдалось развитие франкского государства. Имело место усиление германского племени франков и завоевание ими Северной Галлии (486 год).

Первым королем франков был Хлодвиг, происходивший из рода легендарного франкского вождя Меровея. Поэтому первая династия франкских королей называется династией Меровингов.

Хлодвиг отметился тем, что, устранив своих политических соперников, принял крещение по официальному обряду католической церкви.

Как говорят современные французы, потомки тех самых франков, «в каждом деле ищите женщину». Вот и Хлодвиг, наверняка, мог сказать так, ведь он женился на дочери короля бургундов Клотильде, а она была христианкой и именно она начала приобщать к христианству своего вероломного и жестокого мужа.

Клотильда родилась примерно в 475 году, когда после крушения Римской империи варварские народы (бургунды, вестготы, франки и аламаны) соперничали между собой, чтобы разделить Галлию.

Родившаяся в Лионе, Клотильда принадлежала к Бургундской династии. Она была одной из внучек короля Гондовея. Воспитанная в католической вере матерью, известной своей набожностью, она получила серьезное по тем временам образование, живя в бывшей столице Галлии, в месте, где соединялось все то, что в христианстве считалось самым выдающимся и самым глубоким образом отмеченным римской цивилизацией.

Клотильда могла бы прожить обычную жизнь высокопоставленной девушки, выйдя замуж за человека аналогичного происхождение и создав обычный христианский семейный очаг. Это было бы возможно в любой другой семье, но не в ее окружении, где с отцовской стороны постоянно царил дух ожесточенных ссор, мести, неслыханной жадности и даже кровавых преступлений.

В 472 году, то есть за три года до ее рождения, Бургундское королевство, простиравшееся от Лангра до Дюранса, от Юрских гор до Альп, было разделено, как того требовал обычай, между сыновьями умершего короля Гондовея. Старший сын, Гондебольд, пребывая в бешенстве от того, что не получил более обширных территорий, обосновался в Дижоне. Годегизил правил в Женеве. Отцу же Клотильды, Хильперику, достался район Лиона.

Едва раздел закончился, зависть и насилие воцарились между братьями. Такие тогда были времена. Впрочем, братья ссорятся между собой и сейчас, но тогда… Это было что-то… И все стало для братьев дозволено лишь бы сократить долю, доставшуюся другому. И кончилось все это тем, что в 491 году Гондебольд убил своего брата Годегизила и взялся за Хильперика. Он приехал к брату, когда тот занимался семейной трапезой. Все произошло мгновенно: меткий удар топора, и голова бедного правителя Лиона упала на холодный пол. Более того, воспользовавшись замешательством, двое воинов Гондебольда схватили охваченную ужасом жену Хильперика и бросили ее в Рону. Напоследок варвары решили позабавиться убийством сыновей несчастного: без малейших сомнений их бросили в глубокую шахту, накинув им на шеи веревки, к которым были привязаны тяжелые камни.

Что касается Клотильды и ее сестры Хроны, менее опасных, потому что они были женщинами, то Гондебольд заставил их уйти в монастырь.

Вот таким страшным и грубым образом Клотильда, которой было в то время шестнадцать лет, с пылом обратилась к Богу, но навеки осталась отмеченной жаждой мести. И уж она тогда точно не думала, что самая сладкая месть — это прощение. Или забвение, ибо оно хоронит врага в прахе его ничтожества. Нет! Христианка по матери, Клотильда унаследовала от отца жажду власти и желание адекватно ответить. Как говорится, око за око…

Весной 492 года, пять всадников неслись, пришпоривая своих коней, вдоль берега Роны. Они быстро пересекли Бургундию и оказались во Франкском государстве и вскоре явились в королевский замок короля Хлодвига в Суассоне.

Хлодвиг тотчас принял их, ибо новость, которую они принесли, была для него крайне важной.

— Мы нашли для тебя самую прекрасную женщину в мире, — торжественно объявил один из всадников.

Глаза Хлодвига загорелись, и он широко улыбнулся.

Ему было уже двадцать пять лет, и он безуспешно искал себе супругу, которая была бы одновременно и красивой, и происходила бы из благородной семьи. Дело это было непростым, и Хлодвиг уже начал думать, что два этих качества вообще не сочетаются.

В данный момент, как нетрудно догадаться, речь шла о Клотильде.

Хлодвиг поблагодарил гонцов и тотчас позвал своего друга Орельена, слывшего большим интриганом. Ему было поручено добиться согласия Клотильды, а также решить все связанные с предстоящим браком организационные вопросы.

Орельен, не мешкая, уехал. И он порешал все наилучшим образом, то есть он не только добился положительного ответа Клотильды, но и согласовал все с Гондеболдом, который не осмелился рассердить Великого Хлодвига отказом.

И вот Клотильда оказалась в Суассоне, и Хлодвиг, увидев ее, был восхищен. Вскоре они поженились. Королевская пара обосновалась сначала в Суассоне, а затем, после новых завоеваний франкской армии, в Париже, который стал столицей королевства, начиная с 508 года.

Кажется, Чехов в шутку утверждал, что «ехать с женой в Париж — это все равно, что ехать в Тулу со своим самоваром». Но тогда до его рождения оставалось еще более тринадцати столетий, а посему Хлодвиг и Клотильда стали жить счастливо.

При этом юная королева, решив спасти душу мужа, начала обращать его в христианскую веру.

Ну, что значит «начала обращать»? Она просто стала объяснять язычнику Хлодвигу ошибочность его религии, а король, опьяненный любовью, легко позволял себя убедить, хотя немного побаивался принять решение о крещении, ведь измена вере его отцов могла подвергнуть его власть опасности. В самом деле, франки видели в королях потомков своих богов. Только боги и их отпрыски имели право вершить судьбы народов. Принять же какое-то там христианство — это означало предать своих предков, разрушить генеалогическую цепочку, по сути, отречься от престола. Поверьте, тогда реально требовалось большое мужество для принятия веры Христовой.

Тем временем Клотильда родила первого ребенка. Это был сын, которого назвали Ингомир. И королева добилась у своего мужа разрешения крестить их первенца. Клотильда позаботилась, чтобы церковь была украшена дорогими коврами. Она считала, что пышность церемонии должна поразить и растрогать мужа. И точно — Хлодвиг был в восторге.

Но увы! Через несколько дней после крещения маленький Ингомир заболел и умер. Все старания бедной королевы оказались напрасны.

— Если бы этот ребенок был предназначен моим богам, — воскликнул в порыве гнева король, — он бы выжил! Но он не смог жить, потому что был крещен во имя вашего Бога.

Хоть Клотильда и была убита горем, она нашла в себе силы ответить супругу:

— Я благодарю великого Сотворителя мира, что он не счел меня недостойной послать в царство небесное вскормленного моей грудью ребенка. Я знаю, что дети, которых Бог забирает себе еще в младенческом возрасте, воспитываются под его Всевышним взором.

Хлодвиг был явно озадачен. Никогда раньше он о подобном даже не задумывался. И эта спокойная покорность судьбе преисполнила его таким восхищением, что он еще больше влюбился в прекрасную Клотильду и поспешил ей это доказать.

Вскоре на свет появился их второй сын, которого назвали Клодомиром. Рождение ребенка так обрадовало Хлодвига, что Клотильда тотчас воспользовалась этим и уговорила мужа дать еще раз согласие на крещение. Король снова поддался на нежные уговоры милой супруги, и обряд состоялся, превзойдя по своей пышности крещение первенца.

Но на следующий же день (бывают же такие совпадения!) заболел и Клодомир. Хлодвиг был взбешен:

— С ним не могло не произойти того же, что произошло и с его братом, крещенным во имя вашего Христа! Ему тоже предназначено умереть!

Бедная Клотильда с трудом владела собой. Она бросилась в церковь и, закрывшись там, в течение двух дней так усердно молилась, что вымолила выздоровление ребенка. И, надо сказать, это было сделано вовремя! Хлодвиг уж было решил никогда больше не иметь дела с такой опасной для здоровья верой.

Мягкостью и примером своего добродетельного поведения Клотильда оказывала все большее влияние на Хлодвига, который, несмотря на исцеление сына, все еще продолжал быть воинствующим язычником.

Став королем в 15 лет, он почти всю жизнь воевал. Практически ничего другого он и не умел делать. Беря город за городом, франки всегда грабили церкви. Согласно хроникам Григория Турского (его «История франков» в десяти книгах, доведенная до 591 года, является главным источником информации по истории Франкского государства), известна, например, такая история. При разграблении одного храма франки захватили очень ценную чашу, и епископ ходатайствовал перед Хлодвигом о возвращении ее в церковь. Дележ добычи происходил в Суассоне, и Хлодвиг попросил воинов прибавить эту чашу к его доле. Все согласились, кроме одного франка, который заявил:

— Ты не получишь ничего сверх того, что тебе достанется по жребию.

Сказав это, воин ударил по спорной добыче секирой.

Хлодвигу оставалось лишь передать посланцу епископа обломки священной чаши. Он умел владеть собой и понимал формальную правоту смельчака, но и забыть подобный вызов он не мог. Через год на военном смотре король подошел к этому воину и, упрекнув его в дурном содержании оружия, бросил его секиру на землю, а когда тот нагнулся, чтобы поднять ее, Хлодвиг своей секирой рассек ему голову. При этом он сказал:

— Да постигнет тебя тот же жребий, что и чашу, разбитую тобой!

Этим жестоким убийством король-язычник навел на своих воинов сильный страх. И совершенно неудивительно, что такой человек долго оставался глух к призывам своей супруги.

Хлодвиг каждый раз отвечал ей:

— Не меня надо убеждать, а людей вокруг меня.

У него же были совсем другие заботы: всегда неугомонные германские племена без конца угрожали перейти Рейн и обосноваться в Галлии. Однажды утром стало известно, что племена аламанов, этих дерзких грабителей, захватили Эльзасскую равнину. Чтобы не позволить им продвинуться в глубь территории, Хлодвиг во главе франкского войска бросился им наперерез и остановил продвижение. Согласно преданию, во время этого сражения Хлодвиг, почувствовав, что превосходство в битве переходит к врагу, начал усиленно молиться своим богам, языческим идолам, однако те не пришли к нему на помощь. Тогда Хлодвиг в горячем порыве воззвал к Богу Клотильды:

— О, Боже Клотильды, умоляю тебя, даруй мне победу! И ты будешь моим Богом! Я поверю в тебя и крещусь во имя твое!

Воодушевленные франкские воины удвоили свой пыл, и то, что уже казалось невозможным, свершилось: внезапно аламаны, объятые страхом, бежали, даруя Хлодвигу и его солдатам лавры победителей.

Конечно, современные историки отвергают эту легенду и решающую роль в обращении Хлодвига в христианство отводят не его победе над аламанами, а любви франкского короля к Клотильде.

Действительно, Клотильда для этого употребила весь свой ум, всю свою ловкость. Для христианства это было очень важно! Получить присоединение к христианству победителя аламанов при Тольбиаке — означало для церкви расширение ее власти на все варварские королевства. Для Хлодвига это тоже было важно: этот храбрый воин все же понял действительную значимость поддержки, которую могла ему принести церковь, столь же мощная, как и он в своей политике завоеваний.

В любом случае, Хлодвиг крестился у Святого Ремигия, епископа Реймса, в Рождество 496 года.

Перед обрядом Ремигий начал наставлять короля в законе христианском. Хлодвиг, выслушав епископа, сказал:

— Охотно я тебя слушал, святейший отец, но меня смущает вот что: мои подчиненные не потерпят того, чтобы я оставил их богов. Однако я пойду и буду говорить с ними.

Когда же король обратился к своим воинам, они воскликнули:

— О, король, мы отрекаемся от смертных богов и будем служить Вечному Богу, которого проповедует Ремигий!

В результате, вместе с Хлодвигом в Реймсе крестились сестра короля и три тысячи его воинов. Это был весьма ловкий прием, ибо франки, принимая веру короля, оставались, как и прежде, подчиненными ему.

Это обращение в новую веру в угоду любимой женщине имело очень большое политическое значение. В то время, как другие короли варваров, готов и бургундов оставались арианами, Хлодвиг, принявший новую веру, был признан миллионами галло-римских католиков, населявших Галлию, своим предводителем.

Этот титул позволил ему заручиться поддержкой епископов, чье влияние было тогда огромным, и завоевать у вестготов значительную территорию от Луары до Пиренеев. А позже титул «Короля католиков» позволил его сыновьям овладеть Бургундией, а его народу — стать христианской нацией с многообещающим будущим.

Это ли не чудо, которым он был обязан Клотильде!

Своей резиденцией Хлодвиг сделал Париж. Он укрепил королевскую власть и превратил ее в наследственную. При нем была записана «Салическая правда» или «Салический закон» (Lex Salica), то есть была сделана запись обычного права салических франков. Запись эта была сделана на вульгарной латыни с вкраплениями франкских слов и выражений по личному распоряжению короля Хлодвига (при его преемниках она дополнялась и перерабатывалась). «Салический закон» делился на титулы (главы) и содержал перечень преступлений и соответствующих им наказаний (налагавшихся главным образом в виде штрафов).

Защищая отдельные виды индивидуально-семейной собственности (наказания за кражу скота, рабов, хлеба, сена и т. д.), «Салический закон» фиксировал процесс зарождения индивидуально-семейной собственности на землю (разрешение наследовать пахотные участки потомкам мужского пола). Вместе с тем, он содержал указания на дифференциацию франкского общества, на существование, наряду со свободными, полусвободных литов, которые занимали промежуточное положение между свободными общинниками и рабами, а с другой стороны — знати (приближенных короля).

Как видим, победа Клотильды на этом «фронте» была полной. Но она еще более укрепила ее, родив Хлодвигу еще двух сыновей, Хильдебера и Клотара, а затем дочь, Клотильду, предназначенных к королевской судьбе. Очень бдительная, она не прекращала заботиться о закреплении присутствия церкви в королевстве. Это при ее участии на горе Лютеция был воздвигнут современный Пантеон, великолепная базилика, вся из мрамора и мозаики, посвященная святым апостолам.

Однако, несмотря на свою внешнюю набожность, Клотильда оставалась представительницей Бургундской расы, традиционно озабоченной кровной местью. Она не забыла про убийство своих родителей и братьев и задумала воспользоваться империей, которая у нее была при Хлодвиге, чтобы подтолкнуть ее к войне против проклятого убийцы Гондобольда.

В 500 году под влиянием Клотильды Хлодвиг отправился в поход против бургундцев и разбил при реке Уш, недалеко от Дижона, их армию во главе с Гондобольдом, который принужден был платить Хлодвигу дань. Но у мужа Клотильды не было реальной потребности развивать военные действия с ним: в 507 году он победил готов в Вуйе возле Пуатье, затем занялся обширными районами между Луарой и Пиринеями. Чуть менее славным образом к 509 году он установил власть над франкскими племенами, убив короля Кельна и его наследника.

Его жизнь завоевателя оборвалась в 511 году в Париже, новой столице, где он умер. 27 ноября того же года Клотильда, которой едва исполнилось 36 лет, перенесла останки своего мужа в крипту базилики Святых Апостолов, строительство которой близилось к завершению. И, как и подобало вдове, она возвратилась к набожности и милосердию, не опускаясь до ярких празднеств, характерных для двора Меровингов.

Она удалилась в Тур, в Базилику Святого Мартина, которому она также поклонялась, где и провела остаток своих дней в делах, приятных Богу. Распоряжаясь огромным состоянием, она распространила свои благодеяния на большое количество церквей и монастырей. Григорий Турский писал по этому поводу: «В это время на нее смотрели не как на королеву, но как на посланницу Божию. Она не позволила себе соблазниться ни могуществом королевства своих сыновей, ни богатством, ни честолюбием века, но она стяжала благодать своим смирением». Она раздавала свое имущество так, что к смерти у нее, как говорят, было нечего распределять.

Но у Клотильды была очень хорошая память. Не желая забывать трагедии своей юности, она не прекратила подталкивать своих сыновей к войне против Сигизмунда, преемника Гондебольда.

— Сделайте так, чтобы я не раскаивалась в том, что вскормила вас. Отомстите за убийство моего отца и матери, — повторяла им она, будучи в этом момент больше бургундкой, чем будущей святой.

Эта карающая беспощадность стоила ей жизни старшего сына Клодомира, погибшего в бою с Сигизмундом в 524 году. Но на этом ее семейные трагедии не закончились. Два других ее сына, Хильдебер и Клотар, решили объединиться в разделе королевства их умершего отца. А для этого, не стоило ли избавиться от потенциальных соперников? И вот однажды, когда Клотильда была в Париже, они ей прислали сообщение: «Пришли нам детей нашего брата Клодомира, чтобы мы возвели их на трон».

Честолюбие победило недоверие?

Но могла ли она представить своих собственных сыновей, способных на какое-либо недоброе намерение?

Она отправила троих своих внуков, сказав им:

— Я не буду верить в смерть своего сына, если увижу вас на его месте в королевстве.

Но трагическая игра вновь началась. Посланец возвратился, но на этот раз с посланием совсем другого рода.

— Твои сыновья желают знать твою волю относительно этих трех детей. Либо они постригутся, либо будут убиты.

При этом он показал королеве ножницы и шпагу.

Постригутся в монахи?

Но это значило бы конец их амбициям на получение королевской власти, так как длинные волосы тогда были символом Меровингов!

Постригшиеся сыновья Клодомира должны были бы затаиться в каком-либо монастыре!

Взяла ли Клотильда время на то, чтобы подумать?

Или ее гордость королевы мгновенно победила остальные человеческие чувства?

В любом случае, она ответила, что, если они не будут править, она предпочла бы видеть их мертвыми, чем остриженными! Вот решение, открывающее истинные горизонты личности Святой Клотильды! И тогда произошел последний акт этой трагедии власти: двое из детей были убиты рукой их дяди Клотара.

Что касается последнего, Клодоальда, то он бежал, никто не знает, каким образом. Он станет монахом и будет даже канонизирован под именем Святого Клода.

Примерно в то же время Клотильда потеряла и свою дочь, которая была выдана замуж за жестокого и вспыльчивого короля вестготов Амальрика.

И вновь облаченная в траур королева направилась к своей новой очень красивой базилике для того, чтобы захоронить там тела своих внуков, рядом с Хлодвигом и Святой Женевьевой, столь популярной у парижан, что позже эта церковь получит ее имя.

Но, фактически убив маленьких наследников Клодомира, два брата стали врагами из-за нового раздела королевства.

Клотильда вмешалась, взывая их к разуму, молилась за них своему дорогому Святому Мартину. Ей даже показалось, что она преуспела в этом последнем семейном деле, так как оба убийцы заключили перемирие, чтобы вместе продолжать завоевательные войны с разделом после каждой победы.

Для Клотильды ее временная миссия была, наконец, выполнена. Теперь она уже окончательно удалилась в Тур в тень базилики, посвященной Святому Мартину, оставив любой блеск, питаясь одним хлебом и овощами, умножая приношения и распределяя милости всем несчастным людям, попавшим в нищету в результате войн и грабежей, устроенных ее сыновьями.

В очень пожилом для той эпохи возрасте (в 70 лет) она умерла в Туре 3 июня 545 года. Клотар и Хильдебер перенесли ее тело в Париж, чтобы захоронить его в базилике горы Лютеция рядом с мужем Хлодвигом и внуками, принесенными в жертву безумству власти.

Ее набожная репутация и главным образом ее роль в обращении короля франков в христианскую веру подтолкнули папство к канонизации этой женщины с такой сложной судьбой, но и с таким характерным для той эпохи сочетанием насилия и милосердия.

Заслуги Хлодвига перед церковью также были велики, ведь он был крестителем своей страны. Это дало право историку Анник Пелегри написать о нем так: «Церковь ему обязана многим, Франция ему обязана всем!»

Но он не был канонизирован, и виной тому был характер короля, прагматичного до цинизма. Крещение не было связано для него с нравственным переворотом, подобным тому, какой испытал, например, Владимир Киевский, который стал до того бояться греха, что даже остерегался казнить преступников. Хлодвиг видел в принятии христианства, прежде всего, практическую пользу и, уже став христианином, безо всяких угрызений совести осуществил свои планы расправы над всеми королями-родичами. Он и сам не скрывал этого. Собрав однажды своих приближенных, он как-то воскликнул:

— Горе мне, я остался один, как странник среди чужой земли, и не имею родственников, которые могли бы мне помочь в случае несчастья!

По словам Григория Турского, «это не значило, что он был опечален их смертью, а говорил так по хитрости, рассчитывая узнать, не остался ли еще кто-нибудь в живых, чтобы умертвить всех до последнего».

Святая Клотильда, напротив, стала образцом вдовы и христианской властительницы, она была прославлена, как защитница христианства и основательница французской монархии. И действительно, можно без преувеличения утверждать, что, именно благодаря обворожительной и нежной улыбке Клотильды, у франков появилось единое государство. Этот союз, в котором мужская сила подчинилась женской красоте и кротости, стал в дальнейшем колыбелью современной Франции.

В 732 году Карл Мартель положил конец мусульманской экспансии на территории нынешней Франции и тем самым фактически спас всю Западную Европу. Кстати, с тех пор прошло почти тринадцать веков, но проблемы остались, и они с каждым годом все усугубляются…

Карл был сыном Пипина Геристальского, майордома (высшего сановника) Австразии, Нейстрии, а потом и всего Франкского государства.

После смерти Пипина в 714 году, его первая жена Плектруда захватила власть в свои руки и бросила Карла (а его матерью была Альпаида, побочная жена Пипина) в тюрьму. Франки, недовольные правлением женщины, восстали против Плектруды и, в конце концов, она была вынуждена бежать.

Со своей стороны, 25-летний Карл в августе 715 года совершил побег из тюрьмы, собрал армию добровольцев и напал на нового майордома Нейстрии Рагенфреда…

Короче говоря, страшные были времена, темные, но очень скоро Карл, одержав ряд блестящих побед, стал одним из самых высокопоставленных сановников Франкского государства, которое тогда состояло из трех больших частей: Нейстрии, Австразии и Бургундии.

Но в историю Карл вошел не по этой причине. Получив прозвище «Мартель», он прославился, прежде всего, своими победами над завоевателями-арабами.

А началось все весной 732 года, когда вали (губернатор занятого мусульманами Пиренейского полуострова) Абд ар-Рахман вторгся в южные территории нынешней Франции. План его состоял в том, чтобы обрушиться на Гасконию и Аквитанию. Он хотел опустошить эти территории, отомстить за смерть своего предшественника Аль-Самх ибн Малика и подчинить там всех учению пророка и власти его наместника.

Кстати, упомянутый Аль-Самх ибн Малик, правитель аль-Андалуса (так тогда называлась мусульманская территория Пиренейского полуострова), в 721 году уже предпринимал попытку такого вторжения. Он осадил Тулузу, но потерпел поражение и был убит, а остатки его войска укрылись в Нарбонне.

Теперь Абд ар-Рахман собрал все мусульманские войска, находившиеся на территории нынешней Испании. По разным оценкам, с ним шло от 65000 до 70000 человек, а это по тем временам была поистине огромная армия.

Вскоре Абд ар-Рахман осадил Бордо. Герцог Аквитании Эд Великий (тогда враг Карла) решился на битву и проиграл ее. За этим последовало разграбление города и осквернение христианских святынь.

Затем, оставив за собой Гаронну и взяв направление на север, сарацины достигли реки Дордонь, переправились через нее и продолжили грабежи.

В отчаянии Эд бросился к Карлу, решив признать зависимость от него, но умоляя спасти свои земли. Между тем арабы уже распространились по всей Аквитании и дошли до гористой Оверни. Мало того, их легкие отряды уже переправлялись через Луару и рыскали по землям Нейстрии.

Особенно их привлекал Тур, славный своей богатой базиликой и мощами Святого Мартина. По дороге к Туру арабы подошли к Пуатье, не смогли взять город, но разграбили и сожгли его предместья.

Естественно, Карл не мог оставаться равнодушным к опасности, которая грозила уже его собственным владениям. При этом он вовсе не горел желанием выступать на стороне враждебной ему Аквитании и согласился на это лишь после того, как Эд подписал договор, в котором признал свое безоговорочное подчинение франкам.

В результате, Карл собрал большое войско, в состав которого вошли, кроме франков, и другие племена: алеманы, баварцы, саксы и др.

Этот храбрый и искусный полководец понимал, что нужно положить конец нападениям арабов и остановить их успехи в Европе, где до этого между отдельными правителями царили такие раздоры, что нельзя было и думать о том, чтобы предпринять что-то общими силами.

Минута была самая решительная. Фактически, на равнинах Пуатье должна была решиться судьба всей Европы.

Шесть дней оба войска стояли неподвижно друг против друга, не решаясь вступить в битву.

Наконец, 10 октября 732 года Абд ар-Рахман, став во главе своей конницы, подал сигнал к атаке.

Бой был ужасный, и в его начале войска сарацин имели двойной перевес в численности. Однако до четвертого часа пополудни массы арабской конницы так и не смогли прорвать ряды франков, неподвижно стоявших на месте.

С приближением вечера один отряд франкской кавалерии проник в неприятельский лагерь, зайдя сарацинам в тыл. Заметив это, мусульманская конница бросилась защищать лагерь — точнее, добычу, которая была там сложена. На основном же участке боевых действий между мусульманами произошло замешательство. Франки воспользовались этим, двинулись вперед и победили.

Карл в этом сражении дрался в самой гуще своих солдат, и он получил за это прозвище «Мартель» — от «martel de fer» (мартель де фер), боевой топор, своего любимого оружия, представлявшего собой насаженный на рукоять молот с тупой одной стороной и с острым наконечником на другой.

Вали Абд ар-Рахман пал в этой кровавой битве. А на следующий день, на рассвете, франки вновь построились для битвы, но вскоре поняли, что сарацины ночью оставили свой лагерь, бросив все награбленное богатство. Этим они признали свое полное поражение.

Итак, Европа была спасена. И достойный сын ее, Карл Мартель, дал тому, что теперь называется Францией, невиданную силу и славу. Более того, без этого человека, которого многие историки называют орудием Провидения, возможно, вся Европа пала бы под натиском неверных.

Карл Мартель под Пуатье отразил угрозу христианству. Его победа рассеяла суеверный страх, который внушали арабские завоеватели европейским народам. Много лет спустя писатель Фаддей Булгарин, описывая его подвиги, совершенно справедливо назвал его «героем Запада».

На следующий год Карл Мартель подчинил себе Бургундию, и его единодушно признали фактическим правителем всей Галлии.

Через три года сарацины совершили новое вторжение со стороны Септимании. Они легко овладели Арлем, отворившим им ворота, и Авиньоном, захваченным врасплох.

В 737 году Карл Мартель вновь вынужден был явиться в Южную Францию, где он одержал несколько побед, отбил Авиньон, но не смог захватить Нарбонн (главную базу сарацин). Впрочем, хоть сам город покорить и не удалось, но подошедшую ему на помощь мусульманскую армию Карл после тяжелейшего сражения все же разбил.

Когда в 737 году умер законный король франков Теодорих IV, Карл Мартель не назначил ему преемника и стал править сам, не беря себе, впрочем, королевского титула. «Вице-король» или «почти король», именно так называл его папа Григорий III, когда в 739 году умолял его выступить с армией против лангобардов, угрожавших Святой Церкви. Но Карл тогда ответил отказом.

Он управлял тем, что теперь называется Францией, мудро, крепко и справедливо, увеличивая славу, приобретенную им на полях сражений, и покровительствуя распространению христианства среди племен язычников. Не беря не принадлежавшей ему по закону короны в то время, когда он мог легко получить ее, он явил себя истинно великим человеком.

В 739–741 гг. Карл Мартель овладел Провансом. Но уже в то время он чувствовал в себе начало болезни, которая и свела его в могилу, так что покорение этой территории стало его последним завоеванием.

Карл Мартель умер 22 октября 741 года и был похоронен в Париже, в церкви аббатства Сен-Дени.

От законной супруги Ротруды у него было два сына. Согласно завещанию, старший из них, Карломан, получил Австразию, Швабию и Тюрингию, а младший, Пипин Кроткий, — большую часть Нейстрии, Бургундию и Прованс. Плюс контроль над Аквитанией.

Карл Мартель укрепил военную мощь Франкского королевства. Однако он стоял только на пороге истинного величия государства франков. А наивысшего могущества достиг его внук Карл I Великий (старший сын Пипина Кроткого), ставший императором Священной Римской империи.

Напомню, первый король франков Хлодвиг происходил из рода легендарного вождя Меровея, а посему первая династия франкских королей называлась династией Меровингов. А вот Карл Великий, король франков, ставший, по сути, императором Запада и умерший в 814 году, оказался человеком, по имени которого королевская династия получила такое название — Каролинги.

Карл Великий завоевал Лангобардское королевство, оттеснил мавров (арабов-мусульман) от Пиренеев на юг до реки Эбро, подчинил себе Баварию, разгромил саксов и кочевников-аваров, обратил варваров в христианство. Можно с уверенностью сказать, что государство Карла создавалось политикой войны и укреплялось политикой мира.

При его внуках империя Карла распалась на три королевства, которые стали прообразами нынешней Франции, Германии и Италии.

Классическое Средневековье (середина XI века — конец XIV века) отличалось тем, что завершился процесс формирования феодальных отношений, и все структуры феодального общества достигли наиболее полного расцвета.

Были созданы централизованные государства с централизованным управлением. Крупные феодалы стали зависеть от короля, но при этом начали возникать первые парламенты, ограничивавшие власть короля. Раньше всего такой парламент (Кортесы) появился в Испании. Точнее, не в Испании, ибо такой страны тогда еще не было, а в Кастилии — в 1137 году. В 1265 году парламент сформировался в Англии.

Безусловно, вначале парламенты были ограничены в своих решениях, но зато важнейшим вопросом, который рассматривали парламентарии, быстро стали налоги.

Парламенты оказались не единственным политическим новшеством классического Средневековья. Еще одной важной новой составляющей общественной жизни стали политические партии, которые сразу же начали жестко противостоять друг другу.

Ну и, конечно, начались крестовые походы, то есть серия религиозных военных походов рыцарей из Западной Европы против мусульман.

Термин «крестовый поход» у большинства людей ассоциируется со средневековыми экспедициями армий западноевропейских рыцарей на Восток с целью «освобождения Гроба Господня от неверных». На первый взгляд, все просто: с одной стороны — христиане, с другой — мусульмане. Но это очень упрощенная схема тогдашнего религиозного противостояния.

На самом деле, ситуация была далеко не столь однозначной.

Впервые призвал к крестовым походам против неверных с целью освобождения Святой Земли (так христиане называли Палестину) римский папа Урбэн II. Произошло это в 1095 году. На призыв охотно откликнулись десятки тысяч европейцев, взявшихся за оружие кто по религиозным соображениям, кто ради получения богатой добычи, а кто и просто «за компанию» с предыдущими.

Всего крестовых походов, предпринятых в период с 1095 по 1270 гг., было восемь. Основными вехами первых крестовых походов стали взятие и разграбление крестоносцами Иерусалима в 1099 году (по данным летописных источников, в городе за два дня были зверски вырезаны около 40 тысяч мусульман), а также создание на Ближнем Востоке нескольких государств и рыцарских орденов, призванных их защищать.

Конец успехам крестоносцев был положен в 1187 году, когда Иерусалим был отбит войсками Салахад-Дина (Саладина), объявившего «джихад» (священную войну) завоевателям и установившего контроль практически над всей Святой Землей. Об этом человеке я расскажу ниже, а пока же замечу, что события на Святой Земле не принесли большой славы крестоносцам. Они хотя и заняли Иерусалим во время шестого крестового похода в 1229 году, но уже через пятнадцать лет вновь его потеряли. Седьмой и восьмой походы вообще были провальными. Окончательно военные действия европейцев на Ближнем Востоке прекратились после того, как мусульмане в 1291 году взяли Акру — последний оплот крестоносцев на Святой Земле.

Как видим, закрепиться в восточных странах европейцам так и не удалось. Крестовые походы не достигли официально поставленных целей и, начатые при всеобщем воодушевлении, завершились полным провалом и разочарованием.

То, что крестоносцы своими действиями вызывали чувство ненависти у мусульман, вполне естественно: с ними они шли воевать, каждый считал свое дело правым, и это было их вполне естественной реакцией. Но то, что «воины Христовы» ухитрились восстановить против себя и местных христиан, испокон веков проживавших на Востоке, на первый взгляд, кажется удивительным.

Уже во время первого крестового похода, идя через Балканы, крестоносцы начали грабить византийские (христианские) поселения. В результате, во многих местах между византийцами и вооруженными ордами с Запада стали разыгрываться настоящие сражения. После такого поворота событий добравшимся до Константинополя трудно было стать желанными гостями византийского императора Алексея I Комнена. Франков (так византийцы именовали пришедших с Запада крестоносцев), показавших себя бесцеремонными невеждами, временно поселили вне городской черты, накормили, чем попало, и спешно перевезли через Босфор в Малую Азию.

Но это еще были, как говорится, цветочки, ягодки ожидались впереди — во время четвертого крестового похода. На сей раз крестоносцы задумали отправиться на Святую Землю морским путем. Для этого они решили нанять корабли у Венеции, но ее правитель Великий дож Дандоло потребовал за перевозку войск огромные деньги, которых у крестоносцев не оказалось. Тогда Дандоло предложил им «отработать» эту сумму огнем и мечом, нанеся удар по Константинополю, с которым венецианцы давно и безуспешно вели ожесточенную борьбу за первенство в морской торговле с восточными странами.

«Борцы против неверных» не заставили себя долго уговаривать. 13 апреля 1204 года они взяли штурмом Константинополь и грабили его в течение трех дней, уничтожая величайшие культурные ценности и древнейшие христианские реликвии.

Вскоре на месте Византийской была создана Латинская империя, на трон которой был посажен граф Бодуэн Фландрский. Венецианцы же завладели константинопольской гаванью и добились торговой монополии в пределах Латинской империи и на островах Эгейского моря. Тем самым, при помощи крестоносцев-наемников они надолго решили все свои проблемы. Сами же крестоносцы так устали от грабежей своих собратьев по религии, что забыли о своих первоначальных целях и решили вообще не ходить в Палестину.

На первый взгляд, такой поворот событий удивителен и вызывает чувство содрогания. Ничего себе, «борьба с неверными»… Но, на самом деле, все это лишь подтверждает тезис о том, что начавшиеся в XI веке крестовые походы были типичными военно-идеологическими мероприятиями, обеспечивавшими борьбу за власть внутри прежде единой христианской религии.

Как известно, окончательный раскол христианства на католический Запад во главе с римскими папами и православный Восток во главе с константинопольскими патриархами был оформлен именно к XI веку. При этом в Византийской империи и во всех подчиненных ей провинциях христианство существовало в качестве официальной государственной религии. Более того, к началу XII века Византия оставалась самой мощной во всех отношениях империей той эпохи.

Самоуверенные византийцы считали западных христиан варварами (и оснований для этого у них было более чем достаточно), не замечали различных течений в исламской религии, не разделяли арабов и турок. При этом большинство восточных христиан рассматривалось Константинополем в качестве еретиков, на которых столица, начиная с IV века, оказывала тяжелое и порой кровавое давление.

Этому-то расцвету надменной Византии Запад и ответил волной крестовых походов, реальная цель которых состояла не в объявленной войне с неверными, а в перехвате власти у более удачливого конкурента.

А что же пресловутая идея «освобождения Гроба Господня»? Она была выдвинута Римом для идеологического обоснования военного вторжения на Восток. При этом, объявляя войну «неверным», Запад фактически провозглашал таковыми своих восточных собратьев по вере.

Причины раскола христианства, помимо обострявшихся культурных и языковых различий между Востоком и Западом, состояли в соперничестве двух столиц, восточной и западной, и, соответственно, двух церквей, олицетворяемых этими столицами. Не последнюю роль сыграли также и непонятные для непосвященных различия в богослужебной практике, а также споры по поводу формулировок символов веры.

Но захват Константинополя в 1204 году и создание Латинской империи стали лишь временным триумфом Запада. Византия возродилась в 1261 году, однако она так и не смогла до конца оправиться от тяжелейшего удара, нанесенного ей крестоносцами. Ничто уже не могло предотвратить окончательного падения Константинополя в середине XV века, после которого турки-османы, захватив Балканы, надолго заняли свое место на европейской политической сцене.

Папа Урбэн II в 1095 году в числе прочего призвал крестоносцев «освободить христиан Востока». Но христиане Востока, привыкшие жить в условиях мусульманского владычества, не просили о подобной помощи.

На мусульманском Востоке существовало несколько направлений христианской религии: мелкиты (сторонники греческой православной церкви), монофиситы (ассирийская православная церковь), марониты, несторианцы и т. д. Мелкиты имели три патриархии — Антиохийскую, Иерусалимскую и Александрийскую; монофиситы концентрировались в районе Дамаска и Антиохии, в Палестине, а также в Верхней Месопотамии; марониты — в горах Ливана. Христианами (монофиситами) были копты, жившие в Египте, а главное — армяне, расселившиеся по всей Малой Азии и основавшие свое царство на средиземноморском побережье.

Различные течения христианства на Востоке имели одну общую черту: все они не признавали главенства Римского папы, а также (за исключением мелкитов) находились в оппозиции к греческой православной церкви.

Все представители христианской религии с точки зрения мусульманских законов имели статус «дхимма» (dhimma), то есть пользовались защитой мусульман, имели свободу вероисповедания и свободу собраний, могли спокойно заниматься хозяйством и торговлей. При этом они должны были уважать мусульманские законы и мусульман (например, они не имели права строить дома выше, чем дома соседей-мусульман), а также платить определенную подать.

Многие западные историки сходятся на том, что до начала крестовых походов мусульмане на Ближнем Востоке проявляли в отношении христиан достойную уважения терпимость. Более того, даже после завоевания Малой Азии агрессивными турками-сельджуками множество греков и армян сохранили свою веру и свой язык. По отношению к своим христианским подданным сельджукские султаны проявили известную терпимость, соблюдая нормы «дхимма».

На территории Египта до конца Х века также проводилась политика веротерпимости в отношении местных христиан, которая была нарушена лишь фатимидским халифом Аль-Хакимом, начавшим преследования по религиозному принципу.

Относительно взаимоотношений мусульман и христиан в Египте в конце XI — начале XII веков можно привести такой факт: в 1073 году гражданская и военная власть в Египте на шестьдесят с лишним лет перешла к династии визирей армянского происхождения. Их соотечественники-христиане тут же стали стекаться под их знамена, составив, в частности, один из самых боеспособных отрядов египетской армии.

До начала Первого крестового похода христианские сообщества численно превосходили мусульманские во многих деревнях Палестины и Сирии, в Антиохии, в долине Евфрата, а также в Верхнем Египте. Конечно же, все они (за исключением армян) были в значительной степени арабизированы. Мелкиты, например, даже использовали арабский в качестве литургического языка. При этом мусульмане уважали христиан за их профессиональные знания (множество врачей, например, были христианами), вместе с ними отмечали христианские праздники, посещали христианские монастыри. Известно, например, что один из султанов посещал христианский монастырь Непорочной Девы на севере Дамаска для лечения зрения.

Самое парадоксальное состоит в том, что взаимодействие между христианской и мусульманской традициями на Ближнем Востоке не прерывалось даже в период наибольшего противостояния, то есть во времена крестовых походов. В арабских источниках всегда строго разделялись местные христиане, которых называли «насрани» (nasrani), и христиане, пришедшие с Запада, которых называли «ифранж» (ifranj), то есть франками, и против которых был объявлен «джихад» (священная война).

Приход крестоносцев способствовал серьезному перевороту в политической и религиозной ситуации на Ближнем Востоке. С созданием латинских государств, пришедшие с Запада установили свою власть над местными христианами, в основном мелкитами, в равной степени, как и над мусульманами. После взятия Антиохии и Иерусалима мелкитские патриархи были смещены и заменены европейскими прелатами (так называли лиц, занимающих высокие должности в структурах Римской католической церкви), многие святые места были разграблены. Это, естественно, вызвало недовольство и восстановило мелкитов против крестоносцев. Провалились у крестоносцев и попытки установления союза с армянами в Силисии и Северной Сирии.

Причинами этого стали и огромная пропасть в уровне развития между восточными христианами и крестоносцами, и различия интересов, и высокая степень встроенности восточных христиан в восточную культуру. Кроме того, местным христианам очень не понравился главный тезис их агрессивных «братьев» с Запада, которые заявились учить «правильной» религии тех, кто исповедовал христианство еще тогда, когда предки этих самих крестоносцев были обыкновенными язычниками.

Как результат — ни один христианин и не подумал эмигрировать из мусульманской страны в Латинское государство, и это при том, что оно было христианским и находилось совсем рядом. Из всех восточных христиан лишь ливанские марониты к 1181 году бесповоротно встали под начало римской церкви.

Самый парадоксальный факт состоит в том, что крестовые походы не только не способствовали усилению христианства, напротив — они привели лишь к ослаблению его позиций во всем рассматриваемом регионе.

Прежде всего, приход крестоносцев коренным образом изменил отношение мусульман к христианам, причем сделал это самым бесповоротным образом. Тот же Саладин, например, приказал местным христианам снять кресты с церквей, заставил их носить отличающие желтые повязки, запретил им садиться на лошадей и мулов и т. д. Многие церкви были переоборудованы в мечети. После разорения городов крестоносцами мусульманские судьи (кади) заставляли местных христиан возмещать убытки и восстанавливать постройки.

В результате, к XIII веку христианские сообщества на Востоке пришли в полный упадок: они потеряли вес в обществе и уже никогда больше не имели такого значения, как раньше. Древнеассирийский летописец Баребраус с ностальгией констатировал, что в Х веке его народ «удивительно процветал, а теперь он пал в состояние нищеты».

Вывод тут однозначен: способствовали этому крестовые походы. И это не единственный парадокс военных экспедиций, которые были призваны освободить христиан Востока.

Совершенно очевидно, что люди, принимавшие обет крестоносца, имели разные побудительные мотивы: одни стремились разбогатеть, других влекла жажда приключений, третьи были движимы исключительно религиозными соображениями. Благодаря красивым легендам, крестовые походы до сих пор окружены романтическим ореолом рыцарского духа и отваги, однако все эти рассказы о великих рыцарях-крестоносцах изобилуют противоречиями и преувеличениями. В действительности, это были рыцари без страха, но отнюдь не без упрека.

И самое нелепое состоит в том, что, несмотря на проявленные крестоносцами доблесть и геройство, а также на посулы римских пап и уверенность в правоте своего дела, христианам так и не удалось освободить Святую Землю. В реальности, крестовые походы привели лишь к тому, что мусульмане стали ее бесспорными властителями.

Рассматривая крестовые походы в стратегическом смысле, нетрудно убедиться, что преимущество, как в составе войск, так и в способах ведения войны, было по большей части на стороне сарацин.

Подобно всем восточным народам, сарацины искали успеха своего оружия в хитрости и превосходстве в численности. На пространных равнинах Сирии и Палестины они утомляли храбрых, но неповоротливых рыцарей малой войной и упорной обороной многочисленных крепостей. В битвах они беспокоили европейцев частными нападениями наездников и действием метательного оружия, а потом бросали вперед большие массы войск, поддерживая сражение до изнеможения противника и истребляя его ударами резервов. В случае неудачи, сарацинские армии мгновенно рассеивались и скрывались от преследования, спасаясь быстротой своих легких коней и прекрасным знанием местности, а потом они снова нападали, когда утомленный победитель располагался на отдых.

Совершенно противоположными были действия крестоносцев. Главная сила их армии в Азии состояла, как и в Европе, в тяжелой, покрытой железом коннице, которая не могла следовать за быстрыми движениями проворных и неутомимых сарацин. Тяжелая кавалерия нередко погибала и без битвы — от зноя и недостатка корма. В сражениях крестоносцы действовали сомкнутым строем, имея впереди рыцарей, за ними стрелков, а потом пехоту. Обычно рыцари врезались в ряды неприятеля и одолевали его в рукопашной схватке, а пехота потом довершала поражение. В действиях оборонительных европейцы окружали себя вагенбургами и противопоставляли неприятелю непреодолимый отпор, прерывавшийся только отважными вылазками рыцарей. Осадное искусство находилось тогда на самом низком уровне, из-за чего осады продолжались нередко по несколько месяцев и даже лет.

По происхождению Салах ад-Дин Юсуф Ибн Айюб, родившийся в 1138 году в Текрите (современный Ирак) и более известный как Саладин, был армянским курдом. Его отец служил военачальником в армии турецкого эмира Зенги, а затем стал придворным у сына Зенги Нур ад-Дина и правителем Дамаска. Таким образом, Саладин получил образование в одном из крупнейших центров исламской науки и смог воспринять лучшие традиции мусульманской культуры.

Нур ад-Дину завоевание Египта, угрожавшего его державе с юга, было необходимо, как воздух, и в 1164 году он отправил туда войско во главе с опытным полководцем Ширку. Саладин находился в этом войске в качестве младшего офицера.

Умело маневрируя, Ширку покорил Египет и стал его наместником, оставаясь при этом в подчинении у Нур ад-Дина. В мае 1169 года Ширку умер, и его место занял Саладин.

В 1174 году скончался Нур ад-Дин, и его бывшие вассалы тут же начали конфликтовать между собой. Не воспользоваться таким стечением обстоятельств было бы неразумно, и Саладин двинул свои войска на север. Вскоре он вступил в Дамаск и захватил три четверти территории Сирии. Своими военными успехами Саладин был обязан, в первую очередь, своей хорошо обученной регулярной армии, состоявшей из турецких рабов мамелюков. В частности, его мобильные отряды конных лучников представляли собой удивительную по тем временам ударную силу.

Завершив покорение Сирии, Саладин начал военные действия против расположившихся на ближневосточных территориях христиан-крестоносцев. Особенно беспокоил Саладина принц Антиохии Рено Шатийонский, который зимой 1182 года предпринял поход на Медину, грабя и уничтожая все на своем пути. Этот поход вызвал возмущение всех мусульман и спровоцировал ответные действия со стороны Саладина. Армия Рено Шатийонского была разбита, но ее предводителю чудом удалось спастись.

В 1185 году Саладин и крестоносцы заключили мир, согласно которому Саладин остался владыкой Египта и Сирии, а крестоносцы продолжили удерживать восточное побережье Средиземного моря, включая Иерусалим, Тир, Бейрут, Триполи, Антиохию и многие другие города. Но этот мир оказался недолгим. Не прошло и двух лет, как все тот же Рено Шатийонский разорвал его, атаковав несколько арабских караванов, шедших из Мекки. Смотреть на это сквозь пальцы было нельзя. Саладин собрал двенадцатитысячную армию и двинулся на франков (так мусульмане называли пришельцев из Западной Европы). При этом он объявил им джихад, что в переводе означает «священная война против неверных».

В июне 1187 года армия Саладина перешла Иордан и осадила крепость Тиверию. Глава Иерусалимского королевства Ги де Лузиньян со своими рыцарями решительно двинулся на Саладина.

Сокрушительное поражение крестоносцам было нанесено в битве возле Хаттина. Многие крестоносцы были убиты или захвачены в плен, в том числе были пленены сам король и личный враг Саладина Рено Шатийонский, который был им незамедлительно обезглавлен. Иерусалимского короля Ги де Лузиньяна Саладин отпустил, взяв с него обещание, что тот не будет больше воевать против него.

После триумфа при Хаттине Саладин захватил Тиверию, Акру, Аскалон и еще несколько городов. На очереди был Тир, но туда очень вовремя прибыл морем Конрад де Монферрат с отрядом крестоносцев, обеспечив таким образом городу надежную защиту. Натиск Саладина, не имевшего сильного флота, был отбит.

20 сентября 1187 года Саладин осадил Иерусалим, и через двенадцать дней вступил в Священный город, который почти сто лет уже пребывал в руках крестоносцев. К удивлению многих благородный Саладин не стал мстить христианам за ужасное побоище, устроенное ими в далеком 1099 году во время первого крестового похода, когда за два дня в Иерусалиме было вырезано несколько десятков тысяч мусульман. Саладнин провел ритуал очищения города, проявив поразительное для идеолога джихада великодушие к пленным христианам. Конечно же, не одна голова полетела с плеч, но это касалось только тех, кто был замечен в особых злодеяниях. Простых же горожан Саладин отпустил на все четыре стороны при условии, что они внесут за себя соответствующий выкуп: десять динар за мужчину, пять динар за женщину, два динара за ребенка. При этом за тех, у кого действительно не было денег, Саладин заплатил сам (так было освобождено почти десять тысяч бедняков), те же, кому выкупиться не удалось, были отправлены в Египет на строительство крепостей. Таким образом, вся Палестина оказалась под властью Саладина. В руках христиан остался только Тир, а Триполи и Антиохия были изолированы.

В июне 1189 года оставшаяся армия крестоносцев во главе с Ги де Лузиньяном, нарушившим данное слово, и Конрадом де Монферратом напала на Акру.

8 июня 1191 года под Акру прибыл английский король Ричард I, более известный как Ричард Львиное Сердце, и все крестоносцы молчаливо признали его лидерство.

Королю Ричарду удалось отогнать армию Саладина, шедшую на выручку осажденным, после чего 12 июля гарнизон Акры капитулировал. Ричард Львиное Сердце закрепил свой успех маршем по побережью на Аскалон и победой, одержанной 14 сентября при Арсуфе. В этом сражении войска Саладина понесли большие потери, и после этого он уже не вступал с Ричардом в бои в открытом поле.

Всю зиму 1191–1192 гг. Ричард постоянно преследовал Саладина, который, отступая, применял тактику выжженной земли, то есть уничтожал посевы и отравлял колодцы. Нехватка питьевой воды и фуража губительна для армии, и король Ричард вскоре понял, что, преследуя Саладина, он рискует погубить свое войско. В таких условиях ни о каком штурме Иерусалима не могло быть и речи. Начались долгие переговоры о мире, и они показали, кто оказался настоящим хозяином положения.

Мирный договор, заключенный 2 сентября, стал триумфом Саладина. От Иерусалимского королевства остались только небольшая береговая линия и свободный путь на Иерусалим, по которому христианские паломники без проблем могли добираться до Святых мест. Король Ричард вернулся в Европу, а Саладин — в Дамаск, где он и скончался после непродолжительной болезни 4 марта 1193 года.

Саладин был удивительно смелым и хладнокровным человеком. Не раз он бросался на численного превосходящего противника и опрокидывал его, не раз лично ходил в разведку, рискуя быть захваченным в плен и прекрасно понимая, что его при этом ждет. В бою он, как молния, летал с левого фланга на правый в сопровождении лишь одного слуги, личным примером вдохновляя своих воинов.

Саладин прославился как среди мусульман, так и среди христиан как истинный рыцарь. Будучи типичным мусульманином, решительным и суровым по отношению к неверным, он, однако, проявлял милосердие к христианам, с которыми непосредственно имел дело, всегда оценивая степень виновности или невиновности каждого конкретного человека. Провозгласив джихад и став его последовательным идеологом, Саладин при этом проявлял великодушие по отношению к такому достойному противнику, как Ричард Львиное Сердце, а также по отношению к пленным, не запятнавшим себя кровавыми преступлениями.

Саладин вошел в историю как выдающийся стратег, однако он признавал превосходство короля Ричарда в тактике боевых построений. Кроме того, его войско состояло в основном из рабов и блестяще показывало себя, лишь ведомое им лично. «Мое войско ни на что не годно, — признавался Саладин, — если я не поведу его за собой и не буду каждый миг присматривать за ним».

Доминирующей характеристикой Саладина было благородство. Его любимыми словами считались слова Пророка: «Когда благородный человек оступается, Бог протягивает ему руку».

Саладин был необыкновенно добр, он любил детей и был истинно великодушен по отношению к женщинам и всем слабым. Несмотря на его безграничную власть и возможности, когда Саладин умер, в его личной сокровищнице было найдено лишь сорок семь серебряных драхм и всего один золотой слиток. Оказалось, что он все отдавал людям, все пускал на нужды своего государства.

Источник успехов Саладина заключался в силе его личности. Он один смог объединить исламские страны для борьбы с завоевателями-крестоносцами. После же его смерти империя распалась, как карточный домик, будучи поделенной между его родственниками, ни один из которых не мог сравниться с ним по силе духа и увлеченности священной целью.

В истории Востока Саладин остался великим политиком и полководцем, остановившим вторжение крестоносцев с Запада, объединившим силы ислама и воплотившим в своей личности все высшие идеалы этой религии. Даже само его имя Салах ад-Дин является в этом отношении символическим, ибо переводится как «Достоинство Веры».

Крестовые походы не были войнами в том смысле, какой это слово имеет обыкновенно. Скорее, это были походы охотников, уверенных в том, что посещение Святой Земли, особенно нахождение в Иерусалиме и в тех местах, где бывал Иисус Христос, является чем-то спасительным, составляющим заслугу, ибо по тогдашнему убеждению некоторые грехи не могли быть очищены иначе, как только такого рода странствием.

По сути, крестовые походы дали результаты только отрицательные. Они ослабили уважение и влияние папского престола. Даже, можно сказать, они почти уничтожили это, тогда как по первоначальному назначению должны были их возвысить и утвердить.

А вот самой настоящей войной, самым продолжительным военным конфликтом Средневековья, стала так называемая Столетняя война.

Для того чтобы понять это, прежде всего необходимо разобраться с вопросом о том, что такое Столетняя война.

Начну с того, что так называемая Столетняя война длилась не сто лет, а сто шестнадцать. Просто, «стошестнадцатилетняя» — звучит не так красиво.

Считается, что Столетняя война между Англией и Францией длилась с 1337 года по 1453 год. Собственно, это была даже не война, а серия войн, которые то разгорались, то утихали, то вновь разгорались с новой силой.

Началась эта война с тривиального династического конфликта: король Англии Эдуард III из рода Плантагенетов, внук по материнской линии короля Франции Филиппа IV Красивого, выдвинул свои претензии на французский престол, оспаривая законность правления короля Франции Филиппа VI, племянника Филиппа IV Красивого по мужской линии.

Сложновато? Ну, если проще, внук поспорил с племянником.

Таким образом, Столетняя война — это самая обыкновенная семейная ссора, и обе стороны, участвовавшие в ней, были французские.

Конфликт между родственниками Эдуардом и Филиппом осложнялся взаимными претензиями на Гиенн, герцогство на юго-западе Франции, подвассальное французской короне, но принадлежавшее английским королям.

Начало войны, формально объявленной 1 ноября 1337 года, ознаменовалось взаимными ударами, нанесенными с моря. В частности, англичане захватили остров Кадзан у фламандских берегов, что и стало первой их победой, одержанной над французами в растянувшейся на сто с лишним лет кровопролитной войне.

В августе 1338 года король Эдуард III высадился во Фландрии, а в июле следующего года напал на приграничные районы Франции. Король Филипп VI, несмотря на наличие у него сильной армии, уклонился от решительной битвы.

В 1340 году у побережья близ города Слюйс французский флот был полностью уничтожен англо-фламандским флотом. В этом бою король Филипп VI потерял не только все свои корабли, но и примерно тридцать тысяч человек. С этого времени англичане стали безраздельно господствовать на море, что, собственно, и неудивительно: во всех франко-британских войнах их флот оказывался сильнее французского.

Все попытки прийти к какому-нибудь мирному соглашению оказались безрезультатными, и летом 1346 года король Эдуард III высадился в Нормандии. 26 августа в сражении при Креси на границе Фландрии и Пикардии он нанес сокрушительное поражение французам.

Сражение при Креси! Как его только потом ни называли: и одной из важнейших вех в истории Столетней войны, и важнейшим этапом вообще в истории военного искусства…

Английское войско насчитывало около двадцати тысяч человек, в том числе четыре тысячи рыцарей, около одиннадцати тысяч лучников и приблизительно пять тысяч пехотинцев, вооруженных копьями. Французское войско было более многочисленным: двенадцать тысяч рыцарей, около шести тысяч арбалетчиков (в основном наемников-генуэзцев) и около двадцати тысяч пехотинцев ополчения, собранного французскими городами.

Отмечу, что термин «рыцари» здесь употребляется в широком смысле, обозначая тяжеловооруженную конницу. Конечно же, это не вполне справедливо, ибо настоящий рыцарь — это не род войск, а титул, обозначающий принадлежность к строго определенному военно-социальному институту. Проще говоря, рыцари — это не воины, покрытые латами, а такие мужчины, которых хлебом не корми, а дай совершить какой-нибудь подвиг. Например, ради женщины. Не даром же синонимами слова «рыцарь» являются слова «джентльмен», «кавалер» и им подобные.

Эдуард III расположил свое войско вдоль дороги к Креси, по которой двигалась французская армия. Английские лучники построились в пять шеренг. Тактической новинкой короля Эдуарда стало размещение части спешенных рыцарей в рядах лучников, что должно было показать, что дворяне готовы разделить все опасности с простолюдинами, и что английское войско представляет собой общенациональную армию.

Французские рыцари (ничего себе джентльмены!) повели себя иначе: вступив в бой, они смяли и потоптали собственную пехоту, считая, что она только мешается под ногами. Туча стрел английских лучников обрушилась на них, и атака захлебнулась: множество рыцарей было покалечено, а лошадей — убито.

Об английских лучниках стоит сказать особо. Они производили залпы очень массировано, как сейчас говорят, «по площадям» (так, то есть бесприцельно, английский лучник был способен произвести десять-двенадцать выстрелов в минуту, прицельно — примерно шесть выстрелов в минуту). Это очень походило на огонь «Катюш» времен Второй мировой войны.

Несколько раз французы нападали на позиции англичан, но каждый раз были отбиты. Под королем Филиппом VI была убита лошадь, и он приказал отступать.

После этого англичане осадили портовый город Кале и взяли его в июне 1347 года. Все это заставило короля Филиппа VI любой ценой искать мира, который и был заключен в сентябре 1347 года.

В августе 1350 года король Филипп VI умер, и место на престоле занял его тридцатилетний сын Жан II Добрый.

Через пять лет перемирие между Францией и Англией закончилось, и английский правитель герцогства Гиенн Эдуард Черный Принц (сын Эдуарда III) совершил опустошительный набег на Лангедок, дойдя до самых Пиренеев. 19 сентября 1356 года в битве у Пуатье англичане вновь наголову разбили превосходящие силы французов.

Пуатье — это примерно то же самое, что и Креси — и важнейшая веха, и этап в истории военного искусства и т. д.

Короче, у англичан было около семи тысяч человек, в основном лучников и копейщиков. Это войско было разделено на три части: правым флангом командовал граф Солсбери, двоюродный брат Генриха V, левым — Ричард де Бошан, граф Уорвик (француз, между прочим), чуть позади располагался отряд самого Черного Принца.

Французская армия насчитывала до двадцати тысяч человек, в основном тяжелых и легких кавалеристов. Они были выстроены четырьмя отрядами один за другим: первый отряд — под командованием маршалов де Клермона и д’Одрегема, второй — под командованием девятнадцатилетнего сына короля Карла, третий — под командованием герцога Орлеанского, четвертый — под командой самого короля.

Французские конники атаковали англичан. Маршал Жан де Клермон нанес удар по позициям графа Солсбери, надеясь пробить в них брешь, но был встречен градом стрел, и убит одним из первых. Его людям так и не удалось вклиниться во вражеские позиции. Маршала Арну д’Одрегема, атаковавшего позиции графа Уорвика, ждал аналогичный конец. Спешенные рыцари дофина Карла направились вверх по обильно поросшему виноградом пологому склону и также были встречены ураганом английских стрел. Несмотря на тяжелые потери, французы приблизились к линии обороны, и завязалась длительная, ожесточенная рукопашная. Французам едва не удалось прорваться, но англичане сумели сохранить свои позиции. В конце концов при непрерывной поддержке огнем фланговых лучников английским тяжелым всадникам удалось отогнать атакующих.

Обе стороны понесли тяжелые потери, и, видя, как пострадало войско дофина, командовавший третьим отрядом герцог Орлеанский, брат короля, смалодушничал (а может быть, проявил предусмотрительность, все зависит от точки зрения анализирующего этот поступок) и увел свой отряд с поля боя.

Зато в атаку пошел четвертый отряд, возглавляемый лично Жаном II Добрым. Черный Принц контратаковал его с фланга, и завязался страшный рукопашный бой. Израсходовав все стрелы, английские лучники присоединились к ставшему всеобщим побоищу. Этого французы не выдержали и обратились в бегство. Доблестный король Жан II Добрый, по старинным рыцарским традициям сражавшийся в первых рядах своих воинов, был взят в плен. Попал в плен и его младший сын Филипп.

Французы в сражении при Пуатье потеряли убитыми около трех тысяч человек, и примерно столько же попало в плен. Потери англичан неизвестны, но составили, вероятно, около тысячи убитыми и примерно столько же ранеными.

Это поражение для французов оказалось еще более сокрушительным, чем поражение десятилетней давности при Креси. В результате перевезенный в Англию король Жан вынужден был заключить с королем Эдуардом очень тяжелый для Франции мирный договор, по которому англичане получили в свое владение Нормандию, Перигор, Лимузен, Пуату, Анжу, Мэн, Турень и Сентонж, а их владения в герцогстве Гиенн увеличились вчетверо.

За деньгами для своего выкупа (а англичане потребовали за это три миллиона золотых экю) король Жан II Добрый возвратился во Францию, оставив в заложниках своего сына герцога Анжуйского, но тот, нарушив данное слово, бежал.

Возмущенный этим король Жан, которому еще не удалось собрать нужную сумму, добровольно вернулся в Англию, чтобы заменить сына. Вот ведь благородный человек! Английский король был поражен такой честностью своего противника и окружил его самым искренним вниманием. Тем не менее весной 1364 года король Жан тяжело заболел и умер. Ему было сорок четыре года.

Его место на французском троне занял его двадцатишестилетний сын Карл V Мудрый, на плечах которого после пленения отца при Пуатье уже и так лежали все государственные заботы.

Став королем, Карл V начал готовиться к новой войне с Англией. Разрыв отношений, который рано или поздно должен был произойти, случился в 1368 году, а военные действия возобновились в 1369 году.

Провозглашенный в 1370 году коннетаблем (то есть верховным главнокомандующим) Франции Бертран дю Геклен реформировал армию на основе наемничества, усилил роль пехоты, обновил тактику и добился значительных успехов. Ему удалось разбить англичан у Понваллена. После этого французы отбили у англичан свои южные провинции и Пуату, а в 1372 году были взяты Ля-Рошель, Монконтур и еще несколько городов.

В 1373 году власть короля Карла признала Бретань, а годом позже — Гасконь.

К 1375 году в руках англичан остались только «ворота Франции» Кале, а также Байонна и Бордо.

К сожалению, благоразумный и удачливый король Карл V Мудрый умер в 1380 году в возрасте всего сорока трех лет (в том же году, кстати, умер и коннетабль Бертран дю Геклен), а его место на троне занял его сын — двенадцатилетний Карл VI Безумный.

Когда в 1392 году стало ясно, что Карл VI совершенно лишился рассудка, во Франции началась борьба за регентство, вылившаяся в гражданскую войну между Арманьяками и Бургиньонами.

Тем временем в Англии 21 июня 1377 года умер король Эдуард III, не перенеся смерти своего любимого сына Эдуарда Черного Принца. Некоторые странные историки называют его «стариком Эдуардом», хотя ему было всего пятьдесят пять лет.

Освободившийся трон наследовал внук Эдуарда III и сын Эдуарда Черного Принца двенадцатилетний Ричард II, но ввиду его малолетства страной фактически правил его дядя Джон, герцог Ланкастерский.

Когда Ричарду исполнилось двадцать два года, он заявил, что имеет полное право править страной без опекунов, и начал с того, что приказал бросить в тюрьму своего дядю, герцога Глостера. Нетрудно догадаться, что вскоре несчастный был найден в своей тюремной камере мертвым. Потом из страны был изгнан двоюродный брат Ричарда Генрих Болинброк, сын герцога Ланкастерского, а через три месяца умер и сам старый герцог, и Ричард, не долго думая, конфисковал все его владения.

Изгнанный из страны Генрих оказался человеком решительным, и летом 1399 года он высадился в Англии и с группой верных ему людей двинулся на Лондон. Вскоре под его знамена собралось более тридцати тысяч человек.

Через некоторое время Ричард II был арестован и заключен в тюрьму Тауэр. 29 сентября 1399 года он отрекся от престола, а в начале следующего года… Совершенно верно, был найден в своей тюремной камере мертвым.

Сменивший его на троне Генрих, ставший королем Генрихом IV, правил в Англии до конца своих дней, то есть до 20 марта 1413 года.

Его сын, Генрих V Плантагенет, едва приняв власть в стране, тут же стал готовиться к походу на Францию, с которой уже много лет сохранялось перемирие. Во Франции в это время продолжал «править» Карл VI Безумный, и, как метко выразился историк Анри Гийемен, «Генрих нашел, что с такой Францией, возглавляемой сумасшедшим королем, было бы крайне глупо пребывать в апатии»…

Прервусь на минуту. Вы еще не запутались во всех этих именах, номерах и прозвищах? Если честно, тут любой нормальный человек запутается. Только профессиональные историки не путаются. Точнее, умело делают вид, что не путаются. Еще точнее — умело делали вид… А все потому, что их долгое время просто никто не мог проверить. А катастрофа для них случилась совсем недавно, на определенном уровне развития информационной революции, когда миллионы образованных людей смогли не только почитать все то, что историки выдавали за какие-то особо научные «архивные данные», но и сравнить их сочинения с первоисточниками. И вот тут обнаружилось, что король-то голый! Что историки все друг у друга переписывают, постоянно путаясь в датах, а также в тех же именах и порядковых номерах. Типичный пример: один известный историк, доктор исторических наук (не буду называть его фамилию), недавно назвал свою книгу так: «От Рюрика до Ивана III Грозного». При этом известно, что Иван III был Великим, и это свое прозвище он получил за присоединение Ярославля, Новгорода, Твери, Вятки и ряда других городов. А также за то, что при нем было свергнуто монголо-татарское иго и развернулось масштабное строительство в Москве. А вот Грозным прозвали Ивана IV — за его опричнину, за войны, за присоединение Сибири и массовые казни.

Но это я так, к слову, просто чтобы немного разрядить обстановочку. Продолжаю…

…В 1414 году Генрих V Плантагенет во главе шести тысяч рыцарей и двадцати четырех тысяч пеших воинов (в основном, лучников) высадился в Нормандии и осадил город Арфлёр. В конце сентября город был взят и превращен в мощный опорный пункт для набегов на другие территории Франции.

Хотя французы оказывали лишь слабое сопротивление, у англичан вскоре нашелся более опасный враг: больше половины их войска унесла в мир иной инфекционная дизентерия. Когда болезнь стала грозить полным уничтожением армии, король Генрих решил отступить к Кале, но французы преградили ему путь.

И 25 октября 1415 года состоялась знаменитая битва при Азинкуре, в которой англичанам, несмотря на численное меньшинство, удалось нанести французам тяжелейшее поражение.

На рассвете английская армия заняла позицию в теснине, образованной густыми лесами, растущими по обеим сторонам главной дороги, ведущей к Кале. Земля была свежевспаханной и размокшей после недавних ливней. Англичане, а их, по данным сохранившейся платежной ведомости Генриха V, было около полутора тысяч рыцарей и шести тысяч лучников, построились тремя отрядами — точно так же, как почти семьдесят лет назад выстроил свою армию король Эдуард III в сражении при Креси.

Французская армия тоже была поделена на три отряда: два из них состояли в основном из пехотинцев, в том числе и из спешенных рыцарей, а третий — из конных воинов.

В сохранившемся подлиннике приказа маршала Бусико, второго лица во французской армии после коннетабля Шарля д’Альбрэ, вполне конкретно названа численность армии — двадцать две тысячи человек. Маршал писал приказ не для историков, поэтому этой цифре вполне можно доверять.

Три часа обе армии стояли друг против друга на расстоянии чуть больше полутора километров. Шарль д’Альбрэ надеялся на то, что англичане нападут первыми. Англичане же хотели, чтобы первыми напали французы.

Раздраженный долгим стоянием, король Генрих V решил спровоцировать французскую атаку и приказал своим войскам осторожно выдвинуться вперед примерно на три четверти километра. Осуществив этот маневр, англичане восстановили прежний строй. После этого солдаты быстро вколотили в землю остро заточенные колья, соорудив тем самым предназначенный для защиты от кавалерийской атаки частокол.

Это английское выдвижение подхлестнуло рвущихся в бой французских баронов, и коннетабль д’Альбрэ, уступив их требованиям, вынужден был отдал команду наступать. Первый отряд спешившихся рыцарей, закованных в тяжелые доспехи, неуклюже двинулся вперед, а с флангов мимо них понеслись отряды кавалерии.

Печальный для французов опыт Креси и Пуатье повторился с точностью до мелочей. Большая часть всадников и их лошадей пала под английскими стрелами, а уцелевшие, смешав ряды, бросились отступать.

Когда первый французский отряд, ведомый самим Шарлем д’Альбрэ, кое-как доковылял до позиций англичан, кавалерийская атака уже была полностью отбита. Французские рыцари к этому времени буквально валились с ног от усталости: сказывался как неподьемный вес стальных доспехов, так и размокшая перепаханная земля под ногами. Да что там — земля, это была мокрая глина, а что такое идти пешком по прилипающей к подошвам мокрой глине знает любой житель сельской местности или городских новостроек.

Валились французы и от мощного огня английских лучников. Когда оставшиеся в живых французы подошли совсем близко, англичане взялись за мечи и топоры и, оставив позиции за частоколами, ударили «железным людям» в тыл и во фланг. Буквально за несколько минут от первого французского отряда не осталось ни человека. Кто не успел сдаться, тот был убит или изувечен.

После этого без всякой координации с предшественниками в атаку по непролазной грязи пошел второй французский отряд. Итоги этой атаки оказались почти такими же плачевными. Сумевшие спастись бегством присоединились к кавалерии третьего отряда и стали готовиться к решающему наступлению.

Третье французское наступление оказалось еще менее энергичным, чем предыдущие, и англичане легко его отбили. Кульминацией этой завершающей стадии сражения стала контратака нескольких сотен английских конников, возглавленная лично Генрихом V. Остатки французской армии были окончательно рассеяны.

Французские потери составили порядка десяти тысяч человек. Погибли коннетабль Шарль д’Альбрэ, герцог Ангулемский и множество других известных бойцов, цвет французского рыцарства, почти все высшие должностные лица королевства, а герцог Карл Орлеанский и несколько маршалов были захвачены в плен. По меткому сравнению историка Олега Соколова, «все эти потери представляли собой примерно то же, как если бы в 1996 году в трагическом штурме Грозного пали не только молодые солдаты и офицеры, а вместе с ними в первых горящих танках погибли бы несколько министров, десятки губернаторов, сотни депутатов, а прочих чиновников высшего ранга — без счета».

После разгрома французов при Азинкуре Генрих V захватил всю Нормандию и приступил к планомерному покорению Франции. В начале 1419 года после семимесячной осады он взял Руан.

Глава Бургиньонов Жан Бесстрашный сначала перешел на сторону англичан, но затем начал вести переговоры с наследником французского престола дофином Карлом, будущим королем Карлом VII. Но 10 сентября 1419 года он был убит на мосту в Монтро приверженцами дофина. Как выразился один историк, «при неясных обстоятельствах»…

Прервусь еще раз. А чего тут неясного? Обычные для тех времен обстоятельства… Это было обычное коварное преступление, обычный тщательно спланированный заговор. Просто сторонники дофина Карла убили Жана Бесстрашного. Они убедили его войти за ограду, стоявшую на его стороне моста, всего с десятью сопровождающими лицами. И они заранее подготовились к тому, чтобы без ущерба для себя расправиться с теми, кто пришел на переговоры и попал в ловушку.

Кто же был главой этого заговора? Нет сомнений, что дофин Карл, будущий Карл VII. Плюс, конечно же, его ближайшие советники.

Мотивы для убийства? Главный мотив — убийцы хотели вывести Францию из тупика, в котором она оказалась. Плюс заговорщики боялись (и, замечу, не без оснований), что если Жан перейдет на сторону дофина, он легко возьмет его под свой контроль. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

Впрочем, я продолжаю…

…Сын Жана Бесстрашного Филипп Добрый, стремясь отомстить за убийство отца, в декабре 1419 года заключил в Аррасе союз с англичанами, признал право короля Генриха на французскую корону и объявил войну дофину Карлу. Королева Изабелла Баварская присоединилась к этому договору.

Прошло полтора года и 21 мая 1421 года в городе Труа был подписан скандальный по своей сути договор между Англией и Францией, согласно которому Генрих V, к тому времени успевший в мае 1420 года жениться на дочери Карла VI Безумного Екатерине, объявлялся регентом и наследником французского престола, а дофин Карл, который, как выяснилось, был рожден королевой Изабеллой Баварской вовсе не от своего мужа, был лишен прав называться дофином. Возмущенный Карл, конечно же, не признал этот договор, заключенный его полоумным «папашей» и одобренный отказавшейся от него матерью. В ответ на это Генрих демонстративно и торжественно вступил в Париж.

В августе 1422 года король Генрих V внезапно занемог и умер. Ему было неполных тридцать пять лет. Через два месяца у французов умер король Карл VI Безумный. Ему было пятьдесят три года, из которых последние тридцать лет он едва мог управлять страной (лучше бы он этого вообще не делал).

После этого королем объединенных Англии и Франции стал Генрих VI, сын Екатерины Французской, а следовательно — законный внук короля Карла VI. Париж присягнул этому «англо-французскому» ребенку, а отодвинутый на второй план дофин Карл обосновался на юге страны. Конечно же, он тоже провозгласил себя королем Франции, но для большей части французов эта коронация ничего не значила. Настоящие коронации испокон веков делались только в Реймсе, а этот город находился под контролем англичан и их союзников бургундцев. В подчинении же Карла остались города Шинон, Пуатье, Бурж и Риом, районы по левому берегу Луары, Пуату, Турень и Лангедок. Франция окончательно разделилась на две части: королем южной части был Карл из рода Валуа, а королем северной части — его племянник Генрих из рода Плантагенетов. Дорогу англичанам на юг преграждал лишь Орлеан.

Удивительно, но вот уже почти шесть столетий не утихают споры вокруг национальной героини Франции. Дело в том, что в ее судьбе все далеко не так однозначно, как написано в сотнях похожих друг на друга, как две капли воды, официальных (канонических) биографий.

Прежде всего, оспаривается происхождение Жанны д’Арк. Многие французские историки (не буду называть их фамилии, чтобы не перегружать лишний раз текст) уверены, что Жак д’Арк и его жена Изабелла Роме были не настоящими родителями Жанны, а приемными. И что по рождению Дева Франции принадлежала к королевской династии, то есть была незаконнорожденной дочерью королевы-распутницы Изабо Баварской, жены короля Карла VI Безумного. А отцом Орлеанской девы был герцог Людовик Орлеанский, младший брат короля. Приверженцы этой теории именуются батардистами (от слова bastard — внебрачное дитя).

Другие уважаемые историки (тоже обойдусь без фамилий, но поверьте, что их не одна и не две) утверждают, что Жанну не могли сжечь на костре в городе Руане. Приверженцев этой теории называют сюрвивистами (от слова survivre — выжить, уцелеть).

Доводы и тех, и других выглядят очень даже убедительно.

На чем же основываются батардисты?

Естественно — на массе смущающих их фактов. А эти факты действительно весьма странны и с трудом поддаются логическому объяснению.

Ну, в самом деле, если девушка родилась в какой-то далекой лотарингской деревне, то как она могла добиться аудиенции у дофина Карла?

Но, допустим, каким-то чудом добилась. А с чего бы это вдруг простую крестьянку поставили во главе армии?

В окружении Карла что — все дружно сошли с ума?

И как она, до этого лишь пасшая коз у себя в деревне, могла одержать ряд побед и короновать Карла, то есть сделать его королем Карлом VII?

Начну с того, что д’Арки из Домреми, в семье которых воспитывалась Жанна, не были простыми землепашцами. Этот вопрос очень серьезно изучил французский исследователь, член французской Академии истории Робер Амбелен, и его выводы таковы: воспитавшая Жанну семья принадлежала к обедневшему дворянскому роду. Многие представители семейства д’Арк находились на королевской службе еще до появления Жанны на свет. И в их числе, между прочим, была королевская кормилица, которую звали… Жанна д’Арк. Она была вдовой Николя д’Арка, родного брата Жака д’Арка. А тот, между прочим, был в Домреми не крестьянином, а, говоря современным языком, сборщиком налогов и начальником местной полиции.

Сейчас практически доподлинно известно, что 10 ноября 1407 года Изабо Баварская родила в своем частном особняке Барбетт в Париже ребенка, который, согласно хроникам, якобы умер вскоре после рождения. Отмечу, что событие это представляло большую проблему для королевы. Большинство историков сходится в том, что ребенок этот никак не мог быть ребенком от короля Карла VI, страдавшего безумием, фактически не управлявшего страной и не общавшегося близко со своей женой много лет.

Согласно канонической версии, Жанна д’Арк родилась в Домреми предположительно 6 января 1412 года. Но это, как говорится, «далеко не факт»: ряд историков сходится на том, что случилось это именно в 1407 году.

Воспитание «крестьянки» Жанны было весьма разносторонним: она умела читать и писать (этим, кстати, в то время могла похвастаться далеко не каждая принцесса). Старый рыцарь Жак д’Арк многому научил своих сыновей Жакмена, Жана и Пьера, училась вместе с ними и Жанна. Доподлинно известно, что она умела владеть копьем и отлично держалась в седле.

Теперь несколько слов о языке Жанны. Если бы она была обыкновенной пастушкой из Домреми, то должна была говорить не по-французски, а на лотарингском диалекте. Но она говорила на чистейшем французском. В связи с этим — вопрос: Жанна не говорила на языке своей местности, так как же она сумела выучить французский язык, который практиковался при дворе короля?

В самом деле, это очень странно, даже удивительно… Если, конечно, не принимать в расчет ее настоящее происхождение.

13 мая 1428 года Жанна вдруг прибыла в Вокулёр и сразу же обратилась к сеньору де Бодрикуру. При этом она якобы «узнала его среди свиты, хотя никогда до этого его не видела». Впрочем, это странное обстоятельство не удивляет сторонников канонической версии истории Жанны д’Арк.

Да и что тут удивительного?

Подумаешь, в окружной центр впервые в жизни приехала какая-то девочка-крестьянка из Домреми, ее согласился принять сам комендант крепости, и она сразу же узнала его в толпе вооруженных и хорошо одетых мужчин. И в просьбе девочки-крестьянки тоже не было ничего удивительного. Она попросила благородного капитана де Бодрикура дать ей провожатых: это и понятно, ведь ей нужно было срочно ехать во Францию (так жители окраинных провинций называли центральную часть страны), чтобы предстать перед дофином Карлом. Там она якобы должна была получить войска, с помощью которых она собиралась снять осаду Орлеана, чтобы затем короновать дофина и выгнать из Франции всех англичан. Еще бы, ведь такова была воля Господа. Этого объяснения для капитана де Бодрикура, конечно же, оказалось достаточно, и он тут же снарядил экспедицию в Шинон, где в то время находился дофин Карл.

Неужели не смешно читать подобную ерунду?

В то, что деревенской девчонке послышались какие-то божественные голоса, еще можно поверить. Мало ли на свете чудаков, слышащих и видящих что-то такое, чего не слышат и не видят нормальные люди. Галлюцинации — это вообще вещь вполне обыкновенная. В той или иной степени их испытывал или может испытать каждый. Можно даже искусственно привести себя в это состояние. Стоит, например, долго и пристально смотреть на какой-то предмет, и он начинает принимать фантастические формы. Но вот чтобы подобных «доводов» оказалось достаточно, чтобы быть принятой сеньором де Бодрикуром?! Это уже почти невероятно. У знатных рыцарей, скорее всего, были дела и поважней, чем галлюцинации каких-то пастушек из соседних деревень. Но даже если он и нашел возможность принять девчонку, то для того, чтобы поверить в тот факт, что она смогла убедить его снарядить экспедицию в Шинон для встречи с наследником престола, нужно уж очень сильно напрячь свою фантазию.

Конечно же, это все легенда, если не сказать более жестко.

И вот Жанна прибыла в Шинон. Судя по ее поведению в королевском дворце, версия о ее крестьянском происхождении в очередной раз не выдерживает никакой критики.

Почему?

Да потому, что Жанна оказалась знакома с правилами этикета и весьма непростыми обычаями двора. Плюс она разбиралась в политике и была обучена географии.

Вот лишь одно из свидетельств ее первого появления во дворце. В хронике Жана Шартье, историографа Карла VII, сказано: «Жанна предстала перед королем, поклонилась и, как подобает в присутствии короля, сделала реверансы, как будто она была воспитана при дворе».

Деревенская пастушка по всем правилам делает реверансы?

Ну, не смешно ли?

И странно, что сторонники традиционной версии истории о Жанне д’Арк не придают подобным фактам никакого значения.

Продолжать перечень явных нестыковок можно до бесконечности. С чего бы это вдруг дофин Карл доверил простой пастушке командование армией? Почему его прославленные маршалы вдруг дружно подчинились какой-то девчонке? И так далее…

Теперь — о казни Жанны д’Арк. Согласно канонической версии, героиня была схвачена и сожжена на костре 30 мая 1431 года в Руане. Однако почти сразу поползли слухи, что в тот день погибла вовсе не Жанна.

Кто же была та безымянная страдалица?

Это так и останется тайной. Но о том, что вместо Жанны на костер взошла другая женщина, говорят многие факты. Современников тогда больше всего поразила удивительная поспешность: жертву послали на костер, пренебрегая строгими правилами, принятыми на процессах инквизиции, не испрашивая решения светского суда. Это было серьезным нарушением, ведь церковь сама ни когда не выносила смертных приговоров.

Местные жители, присутствующие на казни, не могли разглядеть девушку: мощное оцепление из 800 солдат не подпускало их к эшафоту, а окна ближайших домов власти Руана приказали наглухо закрыть деревянными ставнями. Но даже если бы солдат было и не так много, зрители все равно не смогли бы разглядеть ее лицо — оно было закрыто капюшоном. Хотя обычно осужденные шли на костер с открытыми лицами.

Как видим, на всем этом печальном «мероприятии» лежала печать таинственности и какой-то странной невнятности: процедуры были проведены с явными нарушениями, лица казненной никто не видел, и все происходило с чрезвычайной поспешностью. А когда через 25 лет после казни началась реабилитация Жанны, вдруг выяснилось, что никто из представителей судебной власти вообще не выносил Орлеанской Деве никакого приговора. К тому же ни один из участников суда не смог с точностью рассказать о том, как проходили процесс и казнь: одни сообщили, что ничего не видели, другие — что ничего не помнят, а третьи — что покинули Руан задолго до казни. И даже сама дата казни оказалась не вполне точной: современники и историки называли не только 30 мая, но и 14 июня, и 6 июля, а иногда и февраль 1432 года…

Вывод из всего этого можно сделать только один: в Руане была казнена не Жанна, а подставное лицо. И этого не должны были заметить не только многочисленные зрители, но и те, кто казнь осуществлял.

Сюрвивисты предполагают, что за несколько часов до исполнения приговора Жанна, содержавшаяся в замке Буврёй, была тайно вывезена оттуда через подземный ход. «Внутри главной башни замка Буврёй, — пишет историк Робер Амбелен, — которая по-прежнему существует и известна под названием башни Жанны д’Арк, открывается колодец. Он сообщался с подземным ходом, который вел в башню, развалины которой еще можно обнаружить в здании, расположенном на улице Жанны д’Арк, в доме № 102».

Но возможно ли было осуществить побег из замка Буврёй без чьего-либо содействия?

Разумеется, нет. Но ведь и не все главные действующие лица этой истории были заинтересованы в гибели Жанны.

Мог ли, например, французский король Карл VII бросить в беде свою благодетельницу и, по версии батардистов, родную сестру. Ведь Жанна дала ему все: земли, доходы, славу победителя «британского льва» в Столетней войне. Благодаря ей, он стал «королем Франции Божьей милостью» и объединил разделенное на два враждующих лагеря королевство. Безусловно, ему хотелось удалить ее с политической сцены и проучить за своенравие.

Но позволить сжечь на костре?!

Маловероятно.

Робер Амбелен уверен: Карл VII пытался помочь попавшей в плен Жанне. Историк обнаружил документы, из которых видно, что делались попытки отбить Жанну вооруженным путем, но они потерпели неудачу. Оставалось только одно: помочь ей бежать. Но при этом для простых французов Жанна, чья популярность после по беды под Орлеаном достигла невиданных масштабов, должна была исчезнуть навсегда.

В казни Жанны не был заинтересован и граф Уорвик, английский наместник Руана. Его зять, знаменитый полководец Джон Тэлбот, был в это время пленником французского короля, а Карл VII грозил жестокой местью, если Жанна погибнет. Поэтому вполне понятны забота графа Уорвика о здоровье плененной Жанны (известно, что он при слал ей двух своих докторов) и его заступничество за нее перед охран никами, когда она подверглась их нападкам. Кстати, вскоре после «казни» Жанны Джон Тэлбот был освобожден из плена, причем, вопреки обычаям, никакого официального выкупа за его освобождение выплачено не было. Так что есть основания предположить, что спасение Жанны — результат тайной сделки двух королей. Ведь если Жанна была единоутробной сестрой Карла VII, как утверждают батардисты, то тогда малолетний английский король Генрих VI (сын Екатерины Французской) был ее племянником. Мог ли он в этом случае уж очень настаивать на сожжении своей тетушки?

Относительно позиции англичан интересен следующий факт: 13 мая 1431 года в Руане граф Уорвик устроил пышный пир. На нем присутствовал некто Пьер де Монтон, посланец герцога Амадея Савойского. Чтобы стало понятно, насколько важно было присутствие в Руане этого господина, поясним: Амадей Савойский был мужем Марии Бургундской, родной сестры Анны Бургундской, которая, в свою очередь, была женой герцога Бэдфорда, регента-опекуна при малолетнем короле Генрихе VI. Стало быть, Амадей Савойский был деверем герцога Бэдфорда.

Робер Амбелен уточняет: «Если Жанна была дочерью Людовика Орлеанского и Изабо Баварской, то она являлась кузиной Анны Бэдфордской. Тем самым через брачные связи она стала кузиной Амадея Савойского».

Весьма сложная конструкция, но она указывает на то, что этот пир в Руане был своего рода семейным советом, на котором решалась судьба одной из знатных родственниц. Имя Пьера де Монтона также многое разъяснит нам в дальнейшей судьбе Жанны.

После тайного похищения Жанну доставили в удаленный савойский замок Монроттье. Этот замок был выбран не случайно, ведь он принадлежал… Пьеру де Монтону. Тому самому, что присутствовал на пиру у графа Уорвика. Ему, как нетрудно догадаться, и было поручено тайное похищение Жанны из Руана, доставка ее в Монроттье и организация надежной охраны. Что касается расположенного среди отвесных скал замка, то, по словам Робера Амбелена, «тот, кому было поручено охранять особенно ценного заключенного, лучшей тюрьмы и выдумать не мог».

О том, что конкретно делала Жанна после своего освобождения и до 1436 года, практически ничего не известно. Одно очевидно: пять лет она не имела никаких связей с внешним миром, ведь занявшему трон Карлу VII нужно было время, чтобы его подданные успели подзабыть о своей героине.

Лишь в 1436 году Жанна объявилась в Арлоне, небольшом городке на границе современной Бельгии с Люксембургом, и этот факт зафиксирован во многих источниках. Здесь она была принята герцогиней Елизаветой Люксембургской, очень богатой и влиятельной дамой, которая никогда не стала бы встречаться с девушкой, благородное про исхождение которой вызывало сомнение.

Потом Жанна некоторое время общалась с графом Ульрихом Варнембургским. В частности, она ездила вместе с ним в Кёльн.

Интересные сведения о новом появлении Жанны можно найти в старинной «Хронике настоятеля монастыря Сен-Тибо-де-Мец», где указывается: «В 1436 году господин Филиппен Марку был старшим городским советником города Меца. В этом же году числа двадцатого мая Жанна-Дева, которая была во Франции, прибыла в Ля-Гранж-оз-Орм, недалеко от Сен-Прива. Она туда приехала, чтобы переговорить с несколькими знатными горожанами Меца. И в этот же день туда прибыли два брата Девы, один из которых, мессир Пьер, был рыцарем, а другой, Жан Малыш, — оруженосцем. Они думали, что она была сожжена, но когда увидели ее, то узнали, и она тоже их узнала».

Известно, что ее признали и сир Николя Лув, который подарил ей боевого коня и пару шпор, а также сеньор Обер Буле и сир Николь Груан, подаривший ей меч. Николя Лув — один из самых уважаемых жите лей Меца. Он был рыцарем Карла VII и принимал участие в его коронации в Реймсе. Вряд ли такой человек принял бы участие в мистификации, признав Жанной-Девой самозванку. Ошибаться он тоже не мог, в рыцарский сан он был возведен именно благодаря ее ходатайству.

Обер Буле и Николь Груан тоже достойные люди. Первый из них — глава Совета старшин в Меце, второй — губернатор. Зачем им участвовать в мошенничестве, из-за которого они могли бы получить только крупные неприятности?

Ответ очевиден: мошенничества не было.

А 7 ноября 1436 года Жанна вышла замуж за рыцаря Робера дез Армуаз и после пышной свадьбы стала именоваться Жанной дез Армуаз. Впоследствии были найдены брачный контракт и дарственный акт, согласно которому Робер дез Армуаз передавал часть владений своей жене Жанне, которая в тексте была неоднократно названа «Девой Франции». На этих документах стоят подписи друзей Робера дез Армуаз, в свое время хорошо знавших Жанну д’Арк.

В Орлеане Жанна вновь появилась в июле 1439 года, то есть через 8 лет после своей «казни». Госпожу дез Армуаз встретила восторженная толпа горожан, среди которых было немало людей, отлично помнивших свою героиню еще со времен знаменитой осады города. Исторические хроники не оставляют сомнений в том, что орлеанцы безоговорочно приняли Жанну дез Армуаз за Орлеанскую Деву. Более того, в счетной книге прямо указывается, что 1 августа 1439 года Жанне была подарена крупная сумма денег с формулировкой «за благо, оказанное ею городу во время осады».

В Орлеане новость о появлении Жанны произвела эффект разорвавшейся бомбы.

А вот историк Жерар Пем нашел в списке городских расходов отметку об уплате двум лицам за содержание и лечение Изабеллы Роме с 7 июля по 31 августа 1439 года. Там же имеется запись об уплате пенсии, установленной городом Изабелле Роме за сентябрь, октябрь и ноябрь 1439 года. Это свидетельствует о том, что женщина, с рождения воспитывавшая Жанну, находилась в Орлеане в то время, когда там торжественно принимали Жанну дез Армуаз. Трудно представить причины, по которым ей потребовалось бы участвовать в обмане, если бы таковой имел место.

И еще — после визита госпожи дез Армуаз в Орлеан, то есть с августа 1439 года, город прекратил ежегодные обедни за упокой души той, которую считали сожженной на костре в Руане.

Окрыленная орлеанским триумфом, в 1440 году Жанна отправилась в Париж. Это, видимо, была попытка полной общенациональной «реставрации» героини Жанны д’Арк. Цель поездки очевидна: Жанна мечтала занять причитающееся ей законное место подле брата-короля.

Но вот нужна ли была такая «реставрация» самому Карлу VII?

С его точки зрения, Жанна давно выполнила свою миссию, и ее появление в Париже для него было нежелательным. Парижский парламент, а в то время это было только судебное учреждение, получив указание короля, предпринял меры, чтобы не допустить восторженного приема Жанны, как это было в Орлеане. По пути в столицу ее задержали и под охраной доставили в парламент. И одного разговора «с пристрастием» оказалось до статочно, чтобы Жанна поняла: идея триумфального въезда в Париж была явно не самой удачной. Как того и потребовал парламент, Жанна объявила себя самозванкой.

А что ей еще оставалось делать?

Соответственно, после признания «самозванства» ее… Нет не наказали, а освободили и спокойно отправили домой.

После этого имя Жанны почти не встречается в документах той эпохи. Сюрвивисты говорят, что «она вернулась к частной жизни». А некоторые даже называют точную дату ее смерти — 4 мая 1449 года.

В 1456 году Жанна д’Арк была реабилитирована, а в 1920 году — причислена римско-католической церковью к лику святых.

Но кем бы ни была эта девушка — крестьянкой или отпрыском королевского рода, еретичкой или святой, — единственным непреложным фактом, на мой взгляд, является только одно: она вписала великолепную страницу в историю Франции.

Собственно, мы уже давно перешли от Классического к Позднему Средневековью. И, давайте, теперь посмотрим, что примерно в это время происходило в Испании. Точнее — на территории, которая потом станет Испанией.

Как писал американский поэт Генри Лонгфелло, «в Испании, от страха онемелой, царили Фердинанд и Изабелла».

Изабелла родилась 22 апреля 1451 года в укрепленном замке Мадригал-де-лас-Альтас-Торрес, возле Авилы. Она была инфантой, то есть дочерью короля Хуана II Кастильского и его второй жены Изабеллы.

Ее отец Хуан II, уже старый, имел от первого брака взрослого сына двадцати шести лет, который остался в истории со злополучным прозвищем Энрике Бессильного. Ее мать, Изабелла Португальская, хотя и очень молодая, имела более стойкий характер, чем ее муж. После того, как она сумела обеспечить потомственность, родив в 1453 году второго ребенка, на этот раз сына, она смогла заставить осудить и обезглавить в июне того же года Дона Альваро де Луна, опасного фаворита короля, подозревавшегося в отравлении его первой жены. Подобные картины насилия и непрочности королевской власти не могли не поразить юную инфанту, не внушить ей бессознательное стремление к жесткости и репрессиям.

Дальнейшее развитие событий не оставило Изабелле времени для полноценного детства и юности, о которых она могла мечтать: 20 июля 1454 года умер ее отец. Энрике, его первый сын, тут же взошел на трон, став популярным, благодаря всеобщей амнистии и возобновлению войны против мавров, которые, впрочем, занимали тогда лишь район Гранады, да и то достаточно миролюбиво.

Положение детей, происходящих от второго брака умершего короля, было затруднительным и даже опасным для Энрике. Дело в том, что некоторые дворяне и гранды церкви, всегда готовые бунтовать против существующей власти, могли воспользоваться этими детьми, в частности, мальчиком, которого звали Альфонс, чтобы отстранить нового правителя от трона.

Из-за этого вдова Хуана II Изабелла Португальская и ее маленькая семья были сосланы в замок форта Аревало без всякой надежды выйти оттуда хоть когда-нибудь.

Итак, свое детство Изабелла провела в почти монашеском уединении в Аревало, в горной Кастилии, вместе с матерью и младшим братом Альфонсом. Вдовствующая королева посвятила себя общественной деятельности, призрению бедных и больных. Однако время от времени мать Изабеллы погружалась в черную меланхолию, которая в конце концов полностью овладела ею. Поскольку маленькую Изабеллу не рассматривали в качестве наследницы престола, воспитание не сопровождалось целенаправленным королевским образованием. Жизнь протекала в спокойной, насыщенной религиозностью атмосфере. Инфанту обучали чтению, письму и хорошим манерам. Вышивка, которую она лучше всего освоила, стала для нее впоследствии любимым отдыхом от изнурительных государственных дел. В ее образовании была масса пробелов, так что многое ей пришлось впоследствии наверстывать самой, компенсируя бедность учебной программы книгами из библиотеки покойного отца.

С другой стороны, маленькая инфанта, ведя в этой ссылке жизнь действительно суровую, сделалась поистине железной женщиной. Физические упражнения не были ей запрещены. Со своим молодым братом она вдоволь набегалась по гористым пространствам Месета, и она приобрела там крепость здоровья и неутомимую стойкость, что не было характерно для дочерей короля, обычно более привычных к шелесту платьев и светским разговорам. Это детство посреди пустынного района Авилы также развило у Изабеллы глубокую религиозность, усиленную молитвами, ежедневными мессами и исповедником, строго наказывавшим ее за малейшую провинность. Позже, став королевой, она не склонялась ни перед кем и ни перед чем, разве что перед своим Богом.

Иногда приходили новости от Кастильского двора, и они возрождали некоторые надежды: король Энрике, похоже, женился в возрасте двенадцати лет на Бланке Наваррской, но не имел потомства.

После аннулирования этого стерильного союза он в 1455 году выбрал себе другую жену, но опять не сумел получить наследника. В 1462 году, наконец, при дворе Кастилии появился ребенок. Но очень быстро заговорили, что девочка, которую назвали Хуанной, не была дочерью короля. Ее прозвали Белтранеха, по имени фаворита Энрике, которого все считали любовником королевы. Перед лицом реакции грандов королевства Энрике струсил и счел за лучшее призвать ко двору Изабеллу и Альфонса.

Зачем?

Да он просто боялся, что их смогут использовать против него.

Для Изабеллы это был моральный шок: внезапно вырванная из своего монашеского существования в Аревало, она оказалась погружена в обстановку коррупции и интриг, где священники, которых она считала чуть ли не святыми, вовсе не были последними в погоне за роскошью и сладострастием. Все, что было ей дано строгим образованием, бунтовало против этого мира адюльтера и разного рода грехов.

Уставшие от уверток Энрике, гранды собрались 5 июля 1465 года в Авиле. И при поддержке архиепископа Толедского Каррилло они предались мятежной церемонии: они бросили к подножию трона манекен, изображающий короля, и стали выкрикивать самые страшные из оскорблений. В результате король Энрике Бессильный был низложен, а маленький брат Изабеллы Альфонс (ему было двенадцать лет) был провозглашен королем при звуке труб и под верноподданнические клятвы. «Кастилия! Кастилия! Для короля Альфонса!»

Страна распалась на две части. Южные области с городами Бургосом, Толедо, Кордовой и Севильей поддержали Альфонса, а северные остались верны Энрике.

Какой урок для Изабеллы!

И это новый король? Марионетка, которой управляли гранды и священнослужители!

А Кастилия? Отдана в руки интриганов и честолюбцев!

Чтобы нейтрализовать возмущенную Изабеллу, ее решили выдать замуж за Дона Гирона, старого развратника, хотя и священника. Узнав об этом ужасном проекте, Изабелла почувствовала себя в ловушке: два дня и две ночи она ревностно молилась. Ее подруга детства, Беатрикс де Бодабилла, даже дала ей кинжал, чтобы убить подлого претендента. Но судьба — или рука, враждебная этому замыслу — заставила ненавистного жениха умереть недалеко от города, где должна была состояться церемония; таинственная боль в горле свела его в могилу за три дня.

Скоро имела место новая смерть, также очень странная. 4 июля 1468 года маленький Альфонс внезапно умер. Произошло это при непонятных обстоятельствах: он съел форель, провалился в глубокую кому, не приходил в себя и ни на что не реагировал, а его почерневшие губы свидетельствовали об отравлении. Эта явно неслучайная смерть навсегда удалила этого претендента от Кастильского трона.

Могла ли шестнадцатилетняя Изабелла надеяться сама стать королевой Кастилии?

Вряд ли.

И она поспешила удалиться от двора, уехала в Авилу, где закрылась в монастыре Санта Ана. Там она молилась, заставив всех врагов, окружавших ее, забыть о своем существовании. Но главным образом, она анализировала новую ситуацию, выгодную и опасную одновременно.

Со своей стороны, ее сводный брат Энрике оказался в такой же большой опасности. Он рисковал быть отстраненным от власти кланом, возглавляемым архиепископом Каррилло. И он решился на официальную встречу с Изабеллой.

Она имела место в сентябре 1468 года. На этой встрече Энрике признал молодую инфанту своей наследницей и, что очень важно, отказался от того, чтобы навязывать ей жениха. Она обосновалась в своем новом положении с солидной пенсией, двором, владея несколькими городами. Но она прекрасно понимала всю непрочность своего положения, молодая и одинокая в этом мире непрерывных интриг. Ей была нужна поддержка, то есть муж, и закрепление ее прав, то есть дети.

После договора с Энрике Изабелла, которая стала наиболее вероятной наследницей престола Кастилии, превратилась в богатейшую наследницу в Европе, и разные принцы дружно принялись добиваться ее руки.

Сам Энрике планировал выдать свою еще не повзрослевшую сестру за престарелого португальского короля Альфонса V. Однако брак этот так и не состоялся. Другой, нежелательный для самой Изабеллы брачный проект сорвался в 1466 году из-за скоропостижной смерти жениха, дона Педро Хирон Пачеко, гроссмейстера ордена Калатравы. После этого английский король Эдуард IV предлагал в качестве возможного супруга Изабеллы своего брата. Не остался в стороне и французский король, тут же предложивший в качестве кандидата своего брата, герцога Беррийского.

Короче говоря, претендентов хватало по всей Европе. Им всем, однако, был предпочтен арагонский принц Фердинанд.

С самого юного возраста в характере Изабеллы отмечали упорство, основательность и богобоязненность, но в то же время самонадеянность. Во внешности ее особо выделялись зеленовато-голубые глаза, характерные для представителей рода Трастамара. Нежный цвет лица и золотистые волосы заставляли забыть о невысоком росте и не особенно изящном телосложении. Вероятно, в ее облике было врожденное благородство и достоинство, что и привлекало к ней.

Биографы Изабеллы полагают, что решающей причиной ее самонадеянности было гипертрофированное представление о своей будущей миссии. Принцесса хотела избежать политической опеки какого-либо старого и опытного супруга, а в Фердинанде она увидела мужа, не способного оспорить ее право на самостоятельное правление. Изабелла просто мечтала стать самодержавной королевой Кастилии.

Фердинанд был на год моложе Изабеллы. Он был сыном короля Хуана II Арагонского и его жены Хуаны Энрикес. У него были все необходимые качества, чтобы понравиться честолюбивой будущей королеве: в тот момент он был лишь королем Сицилии, это был ничего не значащий титул, который не мог соперничать с тем, что обещали Изабелле. Еще один важный момент, его поддерживал архиепископ Толедский Каррилло, который единственный поддержал Изабеллу в ее изгнании.

Фердинанд был худым юношей, полным энергии и задора. У него было очень красивое смуглое лицо, карие глаза и черные волосы. Его довольно экзотическая внешность, по-видимому, почти магнетически притягивала к себе, в первую очередь, женский пол. Уже в отрочестве Фердинанд прослыл ловеласом. По слухам, у него было два незаконнорожденных чада. Но это не остановило Изабеллу: поглощенный своими страстями, он имел бы меньше времени для игр с властью.

Свита жениха прибыла в Кастилию, переодевшись безобидными купцами. Эта удивительная поездка за невестой не обошлась без опасных приключений. Так, перед воротами Ортес Бургоде-Осма путешественников засыпали градом камней, приняв их за бродяг. Наконец, 14 октября 1469 года Фердинанд благополучно добрался до Вальядолида. Там, в доме Хуана де Виверо, жених и невеста впервые встретились в присутствии архиепископа Толедского. Разумеется, это было не романтическое свидание, а деловая встреча. Еще через пять дней архиепископ совершил обряд венчания, без королевской пышности, в тесном кругу.

До свадьбы, 7 января 1469 года, Фердинанд подписал договор, по которому давал обязательство во всем тесно сотрудничать с Изабеллой, совместно с ней принимать все решения, подписывать все указы вместе с королевой и признавать законной носительницей короны только Изабеллу. Таким образом, Фердинаду Арагонскому отводилась в Кастилии роль принца-консорта.

Помимо всего прочего, он обязался никогда не оставлять Кастилию, не вывозить за пределы этого королевства свою жену и детей и продолжать священную войну против мавров. И все это без всяких претензий на наследование.

Отмечу, что бракосочетание состоялось тайно без согласия папы и действующего короля Энрике.

Что касается Рима, то, поскольку Изабелла и Фердинанд доводились друг другу кузиной и кузеном, заключение брака требовало особого папского разрешения. Но папа Павел II не рискнул его дать, так что посланник короля Хуана Арагонского вернулся ни с чем, так и не уладив дела. Однако инициаторы брака (его устроителями можно считать Хуана Арагонского, отца жениха, и архиепископа Каррилло), на который возлагались такие большие надежды и в отношении которого строились великие планы, этим совершенно не смутились. Не долго думая, они сфабриковали необходимый документ в расчете получить папскую печать задним числом. Так оно, впрочем, и произошло 1 декабря 1471 года, в папство Сикста IV.

Сводный брат Изабеллы Энрике, почувствовав себя осмеянным, снова поставил под вопрос ее качество наследницы, стараясь при этом усилить значимость своей дочери, маленькой Хуанны Белтранехи, подыскивая ей мужа.

Чтобы избежать королевского преследования, Изабелла вынуждена была скитаться. При этом в октябре 1470 года она родила своего первого ребенка, Изабеллу, и смогла, наконец, получить папское разрешение на брак.

Эта жизнь без денег, без очага и крыши над головой могла бы длиться еще очень долго, но 12 декабря 1474 года, испытывая ужасные боли, король Энрике испустил последний вздох. Его смерть была столь быстрой, что снова заговорили об отравлении.

Изабелла жила тогда в Сеговии. На следующий день, одетая в горностаи, сверкая бриллиантами, с распущенными по плечам длинными светлыми волосами, она выехала верхом на лошади перед восхищенной толпой. Затем она поднялась на быстро сколоченную трибуну, надела корону и произнесла клятву соблюдать законы.

Собравшийся городской совет Сеговии тут же провозгласил ее новой королевой. Толпа ликовала, а Изабелла произнесла первую в своей жизни тронную речь, которая завершалась формулой:

«Изабелла, королева Кастилии, и Фердинанд, ее законный супруг».

Затем она послала гонцов с этой новостью и угрозами, предназначенными для противников. Одновременно с этим, она подумала и о том, чтобы предупредить обо всем своего мужа, находившегося в Сарагосе.

Такая стремительность ошеломила не только часть кастильской аристократии, но и самого Фердинанда. Под предлогом того, что женщина не может сидеть на троне, он провозгласил себе королем Кастилии, как самый близкий родственник умершего короля. 2 января 1475 года Фердинанд въехал в Сеговию, где Изабелла устроила ему праздничный прием. В последующие дни между супругами и их сторонниками вспыхнул острый спор о правах королевы и ее супруга. Считая себя обделенным, Фердинанд стал угрожать отъездом. После этого последовала бурная сцена, из которой Изабелла вышла победительницей.

Чтобы закрепить договоренность, кардинал Мендоса и архиепископ Каррилло составили так называемый «Сеговийский договор» от 15 января 1475 года. По нему Фердинанду был гарантирован королевский титул, однако Изабелла была объявлена королевой и «владелицей» государства, и за ней было закреплено исключительное право наследования. Кроме того, за Изабеллой была признана верховная военная власть, регентство и руководство гражданской администрацией. В отсутствие Фердинанда ей предстояло самолично определять правовую и внутреннюю политику. Впрочем, внешнюю политику Изабелла передала в ведение своего супруга и сделала это без сожалений, так как в те времена, по арагонской традиции, эта политика концентрировалась главным образом вокруг Южной Италии. И хотя, благодаря таким компромиссным решениям, Фердинанду удалось избежать унизительного положения принца-консорта, все же Изабелла осталась единоличной владычицей Кастилии.

Этот договор был нужен Изабелле, чтобы противостоять многочисленным опасностям. Дело в том, что в 1474 году умер король Энрике, а архиепископ Каррилло вдруг присоединился к официальной наследнице, малышке Хуанне, которую Альфонс V Португальский решил взять замуж для того, чтобы захватить титул короля Кастилии. Он располагал большой армией, которая тут же перешла границу. Положение стало отчаянным. Однако, хотя Изабелла и была вновь беременной, она поскакала от одного города к другому, чтобы вербовать солдат (так она потеряла этого ребенка). Фердинанд сделал то же самое. Они расплавили ценности, собранные в церквях и монастырях, чтобы раздобыть необходимые суммы для сбора настоящей армии.

Столкновение имело место 1 марта 1476 года: наша пара одержала победу над захватчиками, кровавую победу, при которой десять тысяч человек остались на поле боя. Альфонс V вернулся в Португалию со своей четырнадцатилетней женой; а архиепископ Каррилло бессовестно вновь переметнулся к победителям.

На этот раз Изабелла и Фердинанд окончательно и бесповоротно стали хозяевами Кастилии.

С этих пор королевская чета изъявила желание во всех государственных делах выступать как одна персона. Отсюда в народе появилась следующая присказка: «Изабелла и Фердинанд равноценны и равнозначны». Это изречение стало их символом, а еще больше подчеркивать мысль о единстве и неделимости должна была гербовая символика: пучок стрел, цепь, ярмо и гордиев узел.

Этот политическо-супружеский союз был лишь усилен рождением в 1478 году второго ребенка, сына Хуана.

Теперь супругам оставалось осуществить одно важное дело: сократить могущество грандов. Для этого Изабелла атаковала на нескольких фронтах, и начала она с военно-религиозных орденов, которые были настоящими маленькими государствами с сильными замками и своими органами правосудия. Внезапно, или поддержанная папой, она дошла до того, что назначила своего мужа начальником всех орденов, рассеянных по ее стране.

Жадность Фердинанда, впрочем, нашла там добрую пищу, и эта операция обогатила королевскую казну.

Теперь надо было заняться дворянством, заговоры и аппетиты которого чинили препятствия инициативам коронованных супругов. Но вместо того, чтобы напрямую атаковать могущество этих грандов, Изабелла поручила управление королевством тем, кого называли «летрадос», то есть имевшим университетские дипломы. Чаще всего это были юристы, люди компетентные, ведущие жизнь без роскоши и преданные своей властительнице, которая давала им шанс для карьеры и успеха. Она также сделала обращение к «идальго», принадлежавшим к сельскому мелкопоместному дворянству и не имевшим больших состояний. Она отобрала у грандов королевства ряд несомненных привилегий: закрыла их монетные дворы, сократила пенсии и королевские дотации. Затем, чтобы совсем их нейтрализовать, она начала развивать жизнь блестящего двора, создавая почетные рабочие места, которые закабалили дворян и позволяли держать их под присмотром (такую политику, кстати, применил Людовик XIV двумя веками позже).

В то же время, она реорганизовала учреждения страны, еще погруженные в феодальные привычки. Нужно было многое сделать: она созвала Кортесов в Толедо, чтобы пересмотреть все старые законы. Вначале было сделано необходимое преобразование финансовой системы: более пятидесяти различных валют циркулировало по королевству, что создавало препятствия торговле и экономическому росту. Такая же проблема была с мерами и весами. С новыми постановлениями все было упрощено и регламентировано. Реформа распространилась и на таможенные тарифы, и на налоги с продаж. Что касается учреждений, был осуществлен проект их очистки от старых винтиков, загрязненных рутиной и коррупцией.

Это наведение порядка позволило Изабелле и Фердинанду сохранить целостность страны под своим бдительным взглядом. Но все-таки они не воспользовались этим, чтобы расширить реформы в экономической области, даже напротив: вместо того, чтобы установить систему, благоприятствующую распределению сельскохозяйственных богатств, она усилила привилегии группировкам крупных владельцев поголовья овец. Сделано это было за счет мелких крестьян, у которых поля были разорены переходами многочисленных животных. Но не заключалась ли их цель в том, чтобы укротить или примирить грандов без всякой мысли о бедных?

Для укрепления порядка в стране Изабелла создала специальную полицию, поддерживаемую каждым городом или деревней. Она хотела очистить страну от проявлений нищеты, то есть от разбойников, от которых шли все насильственные действия. И она быстро добилась этого, но какой ценой! За малейшую кражу отрубали руку или казнили. И трупы оставались висеть на деревьях для назидания другим. Королева не упускала случая председательствовать на процессах то здесь, то там.

В это время королева Изабелла говорила, что для нее приятнее всего четыре вещи: воин на поле битвы, епископ в соборе, красивая дама в постели и вор на виселице.

Но все это она делала уже одна, так как Фердинанд в это время находился в Арагоне, где в 1479 году скончался его отец, и нужно было позаботиться о получении трона.

В том же 1479 году Фердинанд стал королем, а Изабелла — королевой Арагона. С этого момента обе короны объединились в двойную монархию. Тем не менее, оба королевства продолжали сохранять автономию: их институты власти, а также другие социальные и экономические структуры были полностью раздельными. В Кастилии и Арагоне даже говорили на разных языках.

Сам по себе брак между Изабеллой и Фердинандом не был рождением национального государства Испании, но все же именно с этих пор большая часть Иберийского полуострова стала объединена в двойную монархию с двумя равноправными правителями.

Их называли Католической королевской четой, и в их политике принято различать следующие периоды: первый (1475–1483) — кастильская война за престол и годы консолидации монархии; второй (1481–1492) — завоевание Гранады; третий (1494–1516) — решение неаполитанского вопроса и присоединение Наварры.

Вначале на внешнюю политику Изабеллы и Фердинанда оказывали сильное влияние арагонские интересы. И на первых порах она, эта политика, концентрировалась вокруг Средиземного моря и Южной Италии. Дело в том, что Арагону с 1302 года принадлежала Сицилия, а с 1324 года — Сардиния. Соответственно, брак Изабеллы и Фердинанда сделал их королевой и королем Сицилии. А в 1442 году дядя Фердинанда, Альфонс Арагонский, стал королем Неаполя.

Потом настало время окончательно и бесповоротно избавить испанскую землю от мавров, которые на много веков обосновались на юге страны в районе Гранады. Там был образован эмират, в котором жило примерно 3 миллиона человек.

Изабелла и Фердинанд задались целью полностью покорить Гранаду. Мобилизовав по тем временам огромное войско в 10000 рыцарей и 16000 пехотинцев, они, начиная с 1481 года, предприняли несколько военных походов на эмират. А последний удар был нанесен в 1491 году. С весны город Гранада был плотно осажден, и, в конце концов, был вынужден капитулировать. 6 января 1492 года Изабелла и ее муж победителями вошли в Гранаду, в этот последний бастион мусульманской религии на испанской земле.

А еще одним великим событием во время правления королевы Изабеллы, конечно же, стало открытие Нового Света, которое произошло в том же судьбоносном 1492 году.

Когда некий генуэзец Христофор Колумб предложил Изабелле возможность установить христианство на неизвестных землях, ученым того времени это показалось абсурдом. Поплыть на запад, за границы Атлантического океана? Чтобы присоединить Индию и обратить в христианство всех несчастных язычников, которые там жили? Да это же полная утопия. Да плюс еще после многих лет военных действий королевская казна была пуста.

Ну, и что с того!

Изабелла была готова вложить все свои драгоценности, чтобы компенсировать расходы на экспедицию. И в августе 1492 года состоялось отплытие трех каравелл: они назывались «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья».

Легендарное открытие неизвестного до той поры континента началось.

Лишь весной 1493 года Изабелла получила известие, что Колумб возвращается с кортежем туземцев, украшенных перьями, диковинными животными, разноцветными экзотическими птицами… А главное — с золотом, огромным количеством золота!

Вслед за этим Изабелла отправила Колумба в новое плавание — на этот раз с 17 кораблями и полутора тысячами солдат на борту.

Потом была третья экспедиция, потом — четвертая. А результат этого хорошо известен: до сих пор вся Северная, Центральная и Южная Америка (за исключением США, Канады и Бразилии) говорит на испанском языке.

А еще в самом начале своего правления Изабелла и Фердинанд образовали испанскую Инквизицию. Это был церковный трибунал, соединявший власть судей, присяжных, прокуроров и следователей. Он пользовался дурной славой из-за жестокости наказаний и массы беззаконий, творившихся во время процессов. Подозреваемые имели мало или не имели вообще возможности опровергнуть выдвинутое против них обвинение. Им не зачитывали показания и не сообщали имена обвинителей. Тех, кто отказывался признать себя виновным, часто подвергали ужасным пыткам до тех пор, пока несчастные не сознавались.

По самым скромным оценкам, около 2000 человек были сожжены на кострах за первые двадцать лет испанской Инквизиции, и намного большее число людей понесли менее страшные наказания.

Инквизицию возглавлял сверхфанатичный монах Томас де Торквемада, который был личным исповедником Изабеллы. Хотя Инквизиция подчинялась папе, на самом деле ею управляли испанские монархи. Частично она использовалась с целью установить господствующую религию, частично — чтобы раздробить оппозицию.

По сути, Изабелла и Фердинанд смогли использовать Инквизицию, как оружие против дерзких дворян, и таким образом установить централизованную и абсолютную монархию. Также они использовали ее для осуществления контроля над испанским духовенством.

В 1500 году Изабелле исполнилось 49 лет, и она стала думать, кому можно будет доверить груз управления королевством после ее смерти. Конечно, королева не испытывала нехватки в наследниках, так как между двумя войнами она родила еще троих детей (за свою жизнь она родила сына и четырех дочерей).

Но неистовые проклятия еретиков, казалось, поворачивались против нее. Ее старшая дочь Изабелла, вышедшая в 1490 году замуж за Альфонса Португальского, стала вдовой и без наследников. Наследник мужского пола Хуан, рано женившийся в 1497 году, умер в 20 лет, также не оставив наследников. Это был ужасный шок для Изабеллы: она потеряла нежно любимого сына, а также важнейший элемент для сохранения своей жестко построенной империи. Что касается дочери Изабеллы, то она снова вышла замуж и умерла, без сомнения, от чахотки, родив на свет 3 августа 1498 года сына, Мигеля, который, в свою очередь, умер на следующий год.

Кто же будет наследником?

Конечно, была ее другая дочь Хуанна, которую выдали замуж за Филиппа, сына австрийского императора из рода Габсбургов. Но эта молодая женщина подавала признаки неуравновешенности, сходя с ума от страсти и ревности по отношению к своему молодому мужу. Но при этом она была очень плодовита, так как родила шесть детей, среди которых и будущего Карла Пятого, настоящего преемника бабушки Изабеллы.

Нагромождение тревог и личных драм привело к подрыву жизненных сил королевы Изабеллы. Она, конечно, продолжала управлять делами, но закрывшись в своем дворце в Медина-дель-Кампа, больная, истощенная горячкой.

12 октября 1504 года, чувствуя близкий конец, она составила завещание, в котором поручила трон, «как королева-хозяйка», Хуанне и ее мужу. К этому она добавила много советов по безопасности, не забыв уточнить, что в случае неспособности или смерти, регентство возвратится к ее мужу Фердинанду, и так до совершеннолетия своего внука Карлоса.

Она умерла 26 ноября 1504 года в возрасте 53 лет после тридцати лет правления. Согласно ее пожеланиям, она была похоронена в Гранаде 18 декабря с большой торжественностью и проявлениями скорби.

По закону престол должен был перейти ее дочери Хуанне. Но из-за умственного расстройства она не могла править самостоятельно, и Фердинанд был объявлен регентом дочери до совершеннолетия ее сына Карла. Но не все кастильцы были довольны таким положением дел. Вельможи не хотели, чтобы ими управлял арагонец; неприятны были и личные качества короля, его скупость, мелочность и коварство. Кастильцы обратились за поддержкой к мужу Хуанны Филиппу, эрцгерцогу Австрийскому, который жил тогда во Фландрии. Фердинанд не хотел уступать зятю Кастилию и, чтобы расстроить его союз с французским королем, женился в 1506 году на племяннице Людовика XII Жермене де Фоа. При этом было достигнуто соглашение о королевстве Неаполитанском — права на него передавались Жермене и ее детям.

Ввиду этого Филипп вынужден был отказаться от войны с тестем. В апреле 1506 года он приехал с женой в Кастилию и был восторженно встречен тамошними вельможами. Фердинанд увидел, что бороться сейчас с Филиппом опасно. В июне он отказался от регентства в пользу зятя, но был убежден, что теряет власть ненадолго. И действительно, в сентябре того же года Филипп умер от лихорадки.

После этого Хуанна окончательно сошла с ума. Кастильцам ничего не оставалось, как снова признать регентство Фердинанда. В 1507 году он приехал в Кастилию, и с тех пор его власть здесь не подвергалась сомнению. Он правил очень осторожно, тщательно соблюдая законные формы, не мстил никому из своих врагов и таким образом упрочил соединение двух королевств. Эти и последующие годы были вершиной могущества Фердинанда. Он так преуспел в коварстве и интригах, что сумел перехитрить всех своих внешних врагов.

Фердинанд умер 23 января 1516 года, завещав оба королевства и все испанские владения в Старом и Новом свете дочери Хуанне и ее потомкам (то есть фактически внуку Карлу).

Подобно своей жене Изабелле Фердинанд был выдающемся государем, хотя совсем в другом роде. Он сильно уступал ей благородством натуры, был вероломен, хитер и скуп, но он хорошо понимал и твердо отстаивал интересы Испании.

Много раз испанские католики обращались потом в Ватикан с просьбами о канонизации королевы Изабеллы, отмечая, что она была ревнительницей католической веры, что при ней было создано Испанское государство, покончено с арабским владычеством на Пиренейском полуострове и открыта Америка.

В последний раз, в частности, такое обращение поступило папе Иоанну-Павлу II в мае 2003 года во время визита последнего в Испанию. Однако Ватикан не спешил и не спешит с решением этого вопроса, ведь у идеи сделать Изабеллу святой имеется больше противников, чем сторонников, причем среди людей разных вероисповеданий. По мнению противников такой акции, королева Изабелла была крайне нетерпимой изуверкой. Именно она создала Инквизицию, лично способствовала ее усилению, а также изгнала из Испании евреев и мусульман, многие из которых погибли во время этого исхода.

Что же касается внука Изабеллы и Фердинанда, то Карл унаследовал величайшую империю в истории Европы. В 1519 году его также выбрали императором Священной Римской империи.

Карл V (он же Карлос) был богатейшим и самый могучим правителем своего времени: территориями, которыми он номинально или фактически управлял, были Испания, Германия, Голландия, Бельгия, Австрия, Швейцария, большая часть Италии, части Франции, Чехии, Польши и Венгрии плюс еще огромная часть земель Западного полушария.

Карл V Габсбург и его сын Филипп были страстными католиками, которые во время своих долгих правлений использовали богатства Нового Света, чтобы финансировать войны против протестантских государств на севере Европы. Таким образом породнение династий, организованное Фердинандом и Изабеллой, влияло на историю Европы почти в течение века после смерти этих монархов.

Ну, а теперь мы перенесемся в старую-добрую Англию.

Хотя — нет. В старую — это я согласен. А еще в чопорную, пуританскую, любящую всех поучать… Но вот в добрую? Не такой уж доброй она была, и вы сейчас в этом убедитесь.

Историки до сих пор спорят о точной дате рождения Анны Болейн. Разные источники указывают года от 1501 до 1507, однако 1507 год встречается чаще всего, и его-то я и буду считать отправной точкой ее трагической истории.

Отцом Анны был вельможа короля Генриха VIII, сэр Томас Болейн, граф Уилтширский и Ормондский, человек не слишком знатный, но сумевший сделать стремительную карьеру при дворе. Мать Анны, леди Елизавета Болейн (урожденная Ховард), дочь Томаса Ховарда, герцога Норфолкского, напротив, происходила из очень старинного рода.

Фамилия Анны также имеет несколько вариантов написания: в различных источниках ее называют и Болен, и Булен (в основном это делают итальянцы и французы), но правильнее всего именовать ее все же Болейн, так, по крайней мере, она сама писала свою фамилию, и я не могу не признавать этого в полной мере исторического факта.

Анна родилась в особняке Бликлинг-Холл в графстве Норфолк. Здесь же у Болейнов родились еще двое детей: дочь Мария в 1503 году и сын Джордж в 1505 году. Сэр Томас неоднократно ездил во Францию по поручениям своего короля: он использовался как дипломат, а потом стал там послом Англии. Поговаривали, что его жена, на которой он в свое время так удачно женился, приглянулась 17-летнему Генриху VIII (тогда еще принцу Уэльскому), и что он не только не препятствовал, но даже способствовал этому первому знакомству юноши с настоящим женским телом, доказав тем самым будущему королю свою безграничную преданность и заложив прочный фундамент своих будущих успехов. Во всяком случае, при коронации Генриха VIII он уже был оруженосцем короля, кавалером очень почетного ордена Бани.

Плюс Томас Болейн был возведен в графское достоинство. Разбогатев, сэр Томас через некоторое время купил в соседнем графстве Кент красивый замок Хевер с прудом под самыми окнами. А после того, как Анна Болейн стала фавориткой короля, сэр Томас получил от Генриха VIII еще несколько земельных и должностных пожалований (среди последних можно выделить должность казначея двора и лорда-хранителя печати).

А вот Анна получила обычное для того времени и ее положения домашнее образование. Образование это можно даже считать прекрасным (насколько это представлялось возможным в Англии XVI-го столетия), но этого для честолюбивого отца было недостаточно — его навязчивой идеей стала придворная карьера дочери и ее выгодный брак. Впрочем, относилось это и к ее старшей сестре Марии.

Образование девушек было решено продолжить в Париже. В 1514 году маленькую Анну и ее сестру отправили во Францию в составе свиты принцессы Марии Тюдор, сестры короля Генриха VIII: Мария должна была выйти замуж за французского короля Людовика XII.

В том же 1514 году Мария стала женой Людовика XII, но не прошло и трех месяцев, как тот умер, и овдовевшая Мария возвратилась в Англию. Несмотря на это, Анна Болейн еще несколько лет жила во Франции — при дворе нового короля Франциска I. Она находилась в свите его жены Клотильды (дочери покойного короля Людовика XII), которая полюбила ее за живость характера и миловидность…

Прервусь на минуту и отмечу, что практически все историки сходятся на том, что красавицей Анна никогда не была, однако она была изящно и дорого одета, неподражаемо танцевала и была не в пример многим ее сверстницам умна, что очень нравилось королеве Клотильде. Среди немногих, кто называет Анну красавицей, можно отметить американского писателя Майкла Фарквара, который называет ее «прекрасной леди с лебединой шеей». Но это — просто так, небольшое уточнение.

…Итак, несколько лет своей юности Анна Болейн провела во Франции, при в высшей степени куртуазном дворе, где она не только постигала всевозможные науки и искусства, но и совершенствовалась в тонкостях великосветского флирта.

После смерти Клотильды Французской в 1524 году, Анна перешла фрейлиной к сестре короля герцогине Алансонской.

А в 1525 году отношения Франции и Англии совсем испортились, и Анна вернулась домой. Впрочем, некоторые утверждают, что непосредственным поводом к отзыву девушки из Парижа послужило желание отца выдать ее замуж за лорда Пирса Батлера, сына графа Ормонда.

Приехав из «галантной» Франции, Анна стала фрейлиной королевы Екатерины, супруги короля Генриха VIII. Своим веселым нравом и артистической натурой она сумела выдвинуться и здесь, сразу же сделавшись самой популярной молодой леди при английском дворе.

Кстати, ее брак с лордом Батлером не состоялся. Этому называют разные причины, среди которых выделю стойкое нежелание самой девушки выходить замуж без любви.

К этому же периоду относится ее роман с лордом Генри Перси, сыном герцога Нортумберлендского, однако надеждам юной пары не суждено было сбыться, ибо Анну заметил сам король Генрих VIII.

Королю Генриху VIII в то время было около 35 лет. Он был из рода Тюдоров и правил в стране уже 16 лет. И все эти годы его женой была Екатерина, дочь короля Испании Фердинанда V. Сказать, что это был брак по большой любви, невозможно. Дело в том, что Генрих был младшим сыном короля Генриха VII. Его старший брат, принц Артур, был человеком хилым и болезненным, но именно он в ноябре 1501 года вступил в брак с арагонской принцессой Екатериной.

Конечно же, исполнять супружеские обязанности он не мог. Прикованный к постели, он постоянно кашлял, мучился от лихорадки и, наконец, скончался в апреле 1502 года. Его юная вдова осталась в Лондоне, а между английским и испанским дворами была достигнута договоренность о том, что она выйдет замуж за младшего брата Артура, когда тому исполниться пятнадцать. Папа Юлий II даже вынужден был дать на этот повторный брак специальное разрешение, ибо в Библии было сказано: «Если кто возьмет жену брата своего, это гнусно; он открыл наготу брата своего, и бездетны будут они».

В результате, бедняга Генрих обвенчался с Екатериной. При этом он имел цветущее здоровье, был отлично сложен, считался прекрасным наездником и первоклассным стрелком из лука. К тому же, в отличие от своего меланхоличного и болезненного отца, он был весел и подвижен. С первых дней его царствования беспрестанно устраивались при дворе балы, маскарады и турниры. Ученые и реформаторы любили Генриха за то, что у него, по-видимому, был свободный и просвещенный ум; он говорил по-латыни, по-французски, по-испански и по-итальянски, хорошо играл на лютне.

Пожалуй, в начале своего царствования он был почти идеальным молодым монархом. «Природа сделала для него все, что могла», — писал о нем один из его современников. Высокорослый, пропорционально сложенный, голубоглазый, белокурый красавец, с гармоничными чертами лица, с точеными икрами, которыми он явно гордился, неутомимый наездник, загонявший до десяти лошадей на охоте с собаками, неизменный победитель придворных турниров, стрелявший из лука лучше своих лучников, пластичный в движениях, с величественной осанкой, это был действительно король Божьей милостью, ибо проще было перечислить то, чего он не мог и не умел, чем то, что он умел и мог.

Однако, как и у многих других государей той эпохи, несомненные достоинства соединялись у Генриха VIII с пороками и деспотизмом. Король был очень высокого мнения о своих талантах и способностях. Он воображал, что знает все, начиная от богословия и кончая военными науками. Но, несмотря на это, он не любил заниматься делами, постоянно перепоручая их своим любимцам. И первым его фаворитом был Томас Уолси, сделавшийся из королевских капелланов (армейских священников) кардиналом и канцлером.

Семейные дела у Генриха VIII явно не заладились. С одной стороны, как писал Эразм Роттердамский, его брак был по-настоящему «гармоничным». С другой стороны, королева Екатерина за годы своего замужества была несколько раз беременна, но сумела родить в 1516 году только одну здоровую девочку, нареченную Марией. Надеявшийся увидеть мальчика Генрих тогда сказал:

— Если первой родилась дочь, то Господь сделает так, что следующий ребенок будет мальчиком.

Но Господь не услышал этих его слов. Прожив много лет в браке, король так и не имел наследника. Екатерина поняла, что уже никогда не подарит Генриху сына, который мог бы продолжить династию Тюдоров, и постепенно между супругами возникло охлаждение.

К моменту приезда Анны Болейн в Лондон Генрих VIII уже давно перестал разделять с женой супружеское ложе. Екатерина только и делала, что молилась; между тем король, бывший на шесть лет младше, по-прежнему был полон сил, здоровья и имел к этому времени несколько любовниц и внебрачных детей. Справедливость, однако, требует отметить, что хотя обаянию Генриха трудно было противостоять, он не был тем, кого принято называть пылким мужчиной. Скорее, он относился к плотской любви, как к занятиям спортом: это было полезно, и этим должно было заниматься с регулярностью.

Что он и делал. Но к моменту приезда Анны Болейн в Лондон у него уже успело накопиться немало претензий не только к королеве Екатерине, но и к фавориткам — Бетси Блаунт и Марии Кэри (той самой родной сестре Анны, вышедшей к тому времени за придворного Уильяма Кэри).

Мария Болейн была много проще и слабее духом, чем ее младшая сестра, но в такой же мере и женственнее. Она с одиннадцати лет воспитывалась при самом блестящем и развращенном дворе Европы и стала, по циничному признанию короля Франциска I, его «рабочей лошадкой», заслужив прозвище «сквернословки» (или, если угодно, «похабницы»).

Определяющей чертой ее натуры была чувственность и нередко сопряженные с нею мягкость, снисходительность, терпимость, размытость нравственных критериев… «В ее характере было мало железа», — замечает один из историков, сравнивающий ее с плющом, который легко опутывает стену и так же легко может быть оторван от нее. Доброжелательная и отзывчивая, она была женщиной, которая не умеет сказать «нет». «Любовь победила рассудок», — она вся в этой фразе из ее письма государственному секретарю Кромвелю, которое было написано, когда она забеременела, будучи около двух лет вдовой. Но это будет потом. А пока же в глаза бросалось одно поразительное обстоятельство: несмотря на свой пылкий темперамент и весьма легкое поведение при французском дворе, Мария Болейн не имела ни одной беременности, и это при отсутствии в то время каких-либо препятствующих этому средств!

Она была замечена Генрихом VIII еще во время его визита во Францию. Ей тогда было 17 лет, она была в самом расцвете своей юной красоты, к которой примешивался чисто французский лоск и множество слухов о ее легкодоступности.

Король, по всей видимости, не упустил своего шанса, так что Мария вернулась в Англию вместе с королевской свитой и уже 4 февраля 1520 года была фиктивно выдана замуж за приближенного короля, главного управляющего дворца Ньюхолл в графстве Эссекс, сэра Уильяма Кэри.

Связь Марии Болейн с королем продолжалась до того рокового дня, когда ее вернувшаяся из Парижа сестра Анна, впервые представленная ко двору, склонилась в изящном поклоне перед Генрихом VIII.

Говорят, что Марию, несмотря на ее явное нежелание, заставила уступить и стать любовницей короля честолюбивая родня. И расчет этот оправдался: вскоре она уже была настоящей некоронованной королевой. Очень быстро пролетели положенные девять месяцев, и Мария родила королю сына.

Но Генрих никогда не отличался постоянством, и, пока Мария была беременна, его королевский выбор уже пал на ее младшую сестру Анну. И вновь семья принудила Марию поступиться своими чувствами ради семейных планов. Она должна была уступить место у трона той, кто еще больше понравился Его Величеству.

Но не один Генрих VIII с первого взгляда влюбился в прибывшую из Франции Анну. Пал, пораженный ее чарами, и молодой лорд Генри Перси, сын графа Нортумберлендского, еще в 1516 году предназначенный отцом к браку с дочерью графа Шрусбери. И надо сказать, что любовь его не стала безответной.

Однако грациозная и остроумная Анна так понравилась королю, что он поспешил расстроить ее возможный союз с лордом Перси. А так как молодые люди упорствовали в своем желании быть вместе, сэра Генри поспешно женили на Мэрион Тэлбот, дочери графа Шрусбери, а Анну отправили в отдаленное поместье Хивер. При этом короля не остановила даже явная холодность его избранницы (в ту пору Анну не интересовал ставший грузным король, ее сердце принадлежало красавцу Генри). Он по-королевски решительно разрушил все ее романтические грезы и приказал взять ее под строжайший надзор. После этого Анна регулярно подвергалась осаде со стороны Генриха, и честолюбивая девушка, в конце концов, решила, что раз уж ее все равно лишили счастья, то путь уж наградой ей будет место рядом с королем…

Отмечу, что шансов остаться с любимым Генри у нее не было никаких: после предостережения от увлечения «глупой девчонкой», сделанного первым министром кардиналом Уолси, тот был назначен главным смотрителем границы с Шотландией, где и провел долгих 14 лет, и откуда ему не разрешили вернуться в Лондон даже на похороны отца.

Когда Генрих VIII понял, что ему больше не нравится Мария Болейн, он стал думать, как раз и навсегда порвать эту порядком наскучившую ему связь и ни в коем случае не признавать сына от нее. Для короля, уже женившегося на жене своего покойного старшего брата (что не одобрялось Библией), кровосмесительство было «больным местом». Именно поэтому он предпринял усилия для того, чтобы не делать церковной записи о рождении ребенка и утверждать потом, что таковое имело место уже значительно позже разрыва отношений с Марией. Вот почему историки до сих пор ставят после года рождения Генри Тюдора (Кэри, по фиктивному отцу) знак вопроса. Возможно, он родился в 1524 году, возможно, в 1525 году, а возможно и раньше.

В любом случае, тот факт, что в течение шести лет (после рождения сына и до смерти Уильяма Кэри) у Марии не было других детей, с точностью подтверждает фиктивность этого брака и отцовство короля.

Судьба Марии Болейн печальна: ее (якобы за дурное поведение) отстранили от двора и отправили домой, в замок Хевер в Кенте. Там она и жила с ребенком на руках и при фиктивном муже, лелея надежду на возвращение непостоянного монарха и целиком посвятив себя воспитанию и образованию сына, который, как она надеялась, однажды (волей обстоятельств или под давлением раскаяния) вполне мог быть признан и стать законным королем Англии Генрихом IX…

Анна Болейн ничем не напоминала старшую сестру, ибо, если Мария была пухленькой и приземистой, то Анна на ее фоне казалась почти худощавой. Мария обладала светлой кожей, золотисто-карими глазами и каштановыми волосами. У Анны же был желтоватый цвет лица, ее прямые волосы оттенка вороньего крыла спускались ниже пояса, глаза напоминали полированный блестящий оникс. Мария Болейн была хорошенькой, а лицо ее младшей сестры отличалось некоторой резкостью черт. Марию Болейн любили за ее почти детское добродушие, Анну же многие считали заносчивой.

Понятно, что ухаживания короля Анна сначала принимала без всякого восторга. Ей претила судьба фаворитки, тем более что практически на ее глазах и глазах всего двора разворачивалась драма ее «более сговорчивой» старшей сестры. Анна с удовольствием составляла компанию образованному и талантливому королю, но уступать ему, как женщина, вовсе не собиралась.

Генрих же, разочарованный в жене Екатерине Арагонской и двух любовницах, был явно обольщен этой маской стыдливости и невинности, которая придавала Анне вид женщины добродетельной.

Только вид?

Не совсем так. Просто Анна была воспитана при французском дворе и понимала, что без холодного разума — она ничто. Нравственность английского двора того времени достаточно известна исследователям, и я не буду входить в ее подробности, но при этом невозможно не отметить, что из всех придворных едва ли могла найтись другая, у которой бы лучше, чем у Анны Болейн, пошли в прок уроки кокетства и свободы нравов. Эта дама удивляла своей самоуверенностью и наглостью даже самых отчаянных блудниц того времени, и молва о ее «подвигах» немало обогатила устную хронику того времени.

На самом деле, все обстояло так: по прибытии в Англию Анна поступила в штат королевы Екатерины и мгновенно преобразилась из прежней девушки «легкого поведения» в примерную скромницу. И результат не заставил себя долго ждать. Стыдливо потупленные глазки, румянец, появлявшийся на щеках при мужском взгляде или неосторожном слове, тихий, мелодичный голос совершенно очаровали Генриха VIII, и он не замедлил с объяснением, находясь в полной уверенности, что Анна не будет с ним упрямее своей матери и старшей сестры.

Генрих написал ей целую гору страстных писем, и практически в каждом из них следовало настойчивое: «Уверяю тебя, отныне и впредь мое сердце и мое тело принадлежат лишь тебе одной». Когда Генриху стало ясно, что развод с женой неизбежен, его письма к Анне стали заканчиваться еще более пылкими пассажами. «Я страстно хочу поскорей оказаться в объятиях моей милой возлюбленной и утонуть в ее пышных прелестях».

К совершенному удивлению и пущему обольщению короля, Анна отвечала ему суровым отказом, весьма основательными укорами и стереотипными нравоучениями, которых, замечу, истинно невинная девушка и читать никогда не станет.

Короче говоря, Анна Болейн начала плести интриги, давая королю понять, что просто любовницей его она никогда не будет. Да! Именно так!! И если уж она ему и уступит, то только в качестве законной жены!!!

Обезумевший от любви и недоступности Анны, Генрих VIII был согласен на все. Для него она была настолько хороша, что ей казалась впору роль не только любовницы, но и супруги короля, несмотря на все препятствия, стоявшие на этом пути.

Следует признать, что кроме парижского шарма, грациозности движений (ее никто не принимал за англичанку) и царственной осанки, Анна Болейн имела недюжинный ум и непомерное тщеславие, сочетавшиеся с резкостью в речах и неразборчивостью в средствах. А самое главное, в ней сидел такой непреклонный дух и железная воля, что перед ними пасовал даже такой человек, как Генрих VIII. Он жаловался приближенным, что она иногда кричит на него, чего никогда не позволяла себе Екатерина Арагонская.

Иными словами, по внешности — грозный лев, Генрих VIII оказался подкаблучником у более сильной духом Анны. Ослепленный король не сумел отличить поддельную добродетель от настоящей. Некоторые фразы Анны Болейн (например: «Я ваша верноподданная, государь, но не более…» или «Любить я могу только мужа…») вскружили королю голову окончательно, и он, тогда помышлявший уже о расторжении своего брака, решился приступить к осуществлению этого замысла.

Если препятствия в лице сэра Генри Перси и Марии Болейн устранили быстро, то разрушить королевский брак, освященный церковью, оказалось гораздо сложнее.

«Не позорьте моего ребенка!» — писала королева Генриху VIII, который заявил, что развод необходим ему, чтобы избавиться от совершенного греха: женитьбы на вдове брата. Эта гордая испанка заявила, что ни за что на свете не позволит посадить на свое место какую-то выскочку Болейн.

Получив такой ответ, ошеломленный упрямством всегда послушной жены Генрих начал действовать — он был уверен, что Римский папа не откажется расторгнуть его бездетный и «небогоугодный» брак.

В это время (в начале мая 1527 года) Анна Болейн вместе с королем уже принимала французских послов, а кардиналу Томасу Уолси было поручено «уладить личное дело короля» в Ватикане.

Привыкшая к светской жизни, Анна отличалась непринужденностью и большим искусством управлять кавалерами. Она очаровала Генриха, этого одутловатого колосса, который испытывал уже негативные последствия возраста.

Вместо того чтобы удовлетворять капризы короля, как это делали ее предшественницы, у Анны хватило ума держать его на расстоянии.

Так прошло несколько лет. Поддерживаемая в этом своей семьей, Анна не оставила попыток отдалить Герниха от Екатерины, но, видя, что дело не сдвигается с мертвой точки, она все же дошла до того, что осенью 1532 года стала его любовницей.

Генрих был уверен, что его супруга согласится на развод, однако, он жестоко ошибся — для испанской принцессы это было бы высшей степенью унижения. К тому же, племянник Екатерины — юный король Испании Карл V, правивший с 1516 года, не собирался спокойно принимать оскорбления, наносимые семье. Реакция на все это Генриха VIII была однозначной: чем упорнее Екатерина настаивала на том, что она — истинная жена короля, тем больше бесился Генрих.

Целых два года Генрих VIII готовил необходимые документы для развода с законной супругой. Первый шаг к активной части процесса развода сделал кардинал Томас Уолси: он предложил королеве самой удалиться в монастырь, так как ее брак и сожительство с мужем якобы были противозаконными. Королева раз за разом отвечала резким отказом, а Ватикан все медлил с решительным ответом.

21 июня 1529 года произошло первое заседание суда над королевой. На нем ложные свидетели в числе 37 человек (почти все родные или знакомые Анны Болейн) обвинили Екатерину в нарушении супружеской верности, а духовные лица упомянули о кровосмешении, так как она, будучи вдовой одного брата, вышла за другого.

Безвинно опозоренная, униженная, но еще не сдавшаяся Екатерина в ответ заявила, что она все годы супружества была верна Генриху VIII, и это он может подтвердить лично, а брак их был разрешен Римским папой потому, что она не разделяла ложа со старшим братом короля, и была «непорочной девственницей», со спокойной совестью пошедшей с Генрихом VIII к святому алтарю. Также королева заявила, что отвечать согласием на предложение уйти в монастырь она не может до тех пор, пока не получит внятного ответа от родных из Испании и от Его Святейшества из Ватикана. На этом заседание было временно прервано.

Большинство судей понимали, что данный судебный процесс противен как гражданским законам, так и заповедям Господа. Даже любимец короля, его друг и фаворит кардинал Уолси, когда Генрих обмолвился ему о своем намерении жениться на Анне Болейн, упав на колени, заклинал его не унижать так страшно королевское достоинство и взять себе в супруги сестру французского короля или Ренату, дочь покойного Людовика XII. Но этот протест лишь еще больше разозлил Генриха VIII и привел в бешенство Анну Болейн.

Тем временем, обстановка в Европе накалилась, а Ватикан не спешил с расторжением брака английского короля. Папский посол кардинал Лоренцо Кампеджо, прибывший на суд над Екатериной из Рима по требованию Климента VII, был очень строг и всячески препятствовал вынесению этого решения. Мотивы Римского папы были просты.

Племянник Екатерины король Карл V совсем недавно завоевал Рим, и теперь Папа находился под его покровительством, а кто станет добровольно навлекать на себя гнев своего благодетеля…

Дело кончилось тем, что Генрих VIII решил более не ждать папской милости и… порвал с Римом. Желая избавиться от королевы, Генрих готов был уже отравить ее. Но тут ему на помощь пришел хитроумный архиепископ Крамнер. Он предложил королю взять церковную власть в свои руки. А что? Ведь он же помазанник Божий.

И Генрих ради прихоти или похоти (называйте это, как хотите) пошел на раскол церкви — он решился на то, чтобы поменять религию, и объявил себя и свое государство независимыми от воли Римского папы. А после этого он сам объявил свой прежний брак незаконным, а дочь Марию — незаконнорожденной и лишенной каких-либо королевских привилегий.

23 мая 1533 года было вынесено решение суда о разводе. Этого оказалось достаточно, чтобы отослать бывшую жену и дочь с глаз долой. Однако народ так любил королеву Екатерину, что в ответ на это улицы Лондона наводнили листовки, поносящие Анну Болейн.

Анна Болейн с яростью фурии потребовала от короля изгнания кардинала Уолси со всех его высоких должностей. Мы уже знаем, что она была не так покладиста и терпелива, как отвергнутая королем испанка: Анна была требовательна, честолюбива и сумела восстановить против себя очень многих.

Король, выполняя ее прихоти, изгонял и казнил всех противников супруги: так или иначе, но жертвами репрессий стали даже верные сторонники Генриха — кардинал Уолси, епископ Фишер и лорд-канцлер Томас Мор. Причем если первый министр и правая рука короля Уолси успел умереть в преддверии Тауэра и казни, то с Томасом Мором, одним из величайших людей в истории Англии, ситуация сложилась кошмарная: он был признан виновным в государственной измене, брошен в Тауэр, а затем обезглавлен.

Подходя к плахе, он сказал, что «умирает как добрый слуга короля, но в первую очередь — Бога».

— Ты виновата в смерти этого человека! — в сердцах бросил Анне уважавший Томаса Мора король, получив известие, что палач сделал свое дело.

Однако Анна Болейн не сделала из этого надлежащих выводов и стала вести себя еще более вызывающе: она устраивала блестящие праздники (часто в отсутствие короля), заказывала себе самые дорогие украшения и всячески старалась заглушить нарастающий страх перед будущим. Совместная жизнь для Генриха и Анны стала полна ревности и семейных скандалов. Известно, например, что после очередной стычки с Екатериной король прибежал в покои Анны, но та, вместо того, чтобы поддержать его, злобно закричала:

— Разве я не говорила тебе, что, сколько ты ни спорь с королевой, она все равно одержит верх над тобой!

После этого она принялась плакать и причитать, что слишком долго ждет, хотя за это время вполне могла бы заключить выгодный брак, что юность ее пропадает, а годы уходят.

К январю 1533 года Анна обрадовала короля долгожданной вестью — она была беременна, а в конце этого месяца, соблюдая строжайшую тайну, они с королем обвенчались. Затем счастливый король пожаловал Анне Болейн титул маркизы де Пемброк.

После этого Анна попала в объятия славы, и астрологи, врачи и прелаты, преисполненные угодничеством, начали без устали сообщать о предстоящем рождении ребенка мужского пола. Заранее даже было выбрано имя — Эдуард; и будущая мать, носительница столь драгоценного бремени, была окружена тысячами забот.

А 7 сентября 1533 года, в воскресенье, Анна без проблем родила здорового ребенка, нормального, но к глубокому огорчению всех… женского пола.

По меркам того времени это была трагедия!

Ребенку быстро нашли имя Елизавета, имя матери короля. Это была будущая великая королева Елизавета I Английская, но в тот момент ничто не предвещало блестящей будущности новорожденной. Генрих был ужасно разочарован.

Впрочем, разочарован — это не то слово. Король был буквально убит этой новостью. Сын-то у него имелся, но внебрачный, и теперь ему был просто необходим законный наследник, поскольку королевы в то время в Англии были не в обычае. И тут такой провал, крушение всех надежд…

Генрих VIII никогда не отличался постоянством, и его капризная чувственность уже начала пресыщаться Анной Болейн. Рождение девочки ставило в этой истории точку. Равнодушие к Анне, еще более усилившееся, когда вместо сына, которого он страстно желал, она родила ему дочь, скоро перешло в охлаждение и даже отвращение.

А тем временем несломленная королева Екатерина Арагонская умерла в изгнании в полной нищете. Перед смертью она написала Генриху письмо следующего содержания:

«Мой возлюбленный господин, мой король и муж!

Приближается час моей смерти… У меня нет выбора, но я уповаю на тебя. Я обращаюсь к тебе и твоему здравомыслию, которое для тебя должно быть важней любого слова или чужой плоти. На какие бы еще несчастья ты не обрек меня, сам ты все так же остаешься несчастлив… Я прощаю тебя за все и молю Господа, чтобы и он тебя простил».

К этому можно лишь добавить, что, узнав о смерти Екатерины, Генрих VIII не особо расстроился. Хотя он и оделся в знак траура во все желтое, были устроены двенадцатидневные увеселения. И это по случаю смерти женщины, бывшей ему более двадцати лет преданной женой…

Так закончилась жизнь королевы Екатерины Арагонской, а ее печальная судьба навеки переплелась с судьбой провинциальной придворной блудницы Анны Болейн.

На двенадцатый день этих циничных празднеств состоялся придворный турнир, на котором Генрих VIII, всегда бравший первые призы, был выбит из седла, и на него, уже лежавшего на земле, упала вставшая на дыбы закованная в тяжелые доспехи лошадь. Король два часа пролежал без сознания. Некоторое время даже опасались, выживет ли он. Через некоторое время он все же пришел в себя, но это был уже совсем другой человек.

Тяжелый ушиб головного мозга никогда не проходит бесследно, и в первую очередь утрачиваются самые хрупкие, высшие способности, в результате чего изменяется (иногда довольно резко) личность. После этого происшествия Генрих VIII стал, как было замечено, менее энергичным и смелым, но более жестоким. Он никогда больше не участвовал в турнирах и перестал охотиться с собаками, предпочитая по-мясницки убивать из безопасной засады выгнанную на него дичь. Оставил он занятия поэзией и музыкой, начал страдать головными болями и резко набирать вес.

Но, самое главное, внезапно (как бы очнувшись) он разлюбил Анну Болейн…

После похорон Екатерины Арагонской у Анны случился выкидыш, и многие усмотрели в этом перст Судьбы. Явившийся к ее постели король необычно сурово заявил, что теперь он ясно видит, что Бог не хочет дать им сына, и, хотя она объяснила свой выкидыш волнением из-за несчастного случая на турнире, он вышел из комнаты, зловеще пообещав поговорить с ней позже…

В тот же день он шептал тем, кому доверял, что она завлекла его в брак колдовством, а посему брак этот недействителен, и теперь он может взять себе другую жену.

С Анной после этого король мало разговаривал и на масленицу уехал развлекаться, оставив ее во дворце Гринвича одну. Пораженная переменой в ранее абсолютно послушном короле и еще не оправившаяся от выкидыша, Анна допускала к себе только старшую сестру Марию, еще недавно удаленную ею от двора якобы за позорную для вдовы беременность.

Итак, надежды на рождение сына не оправдались. Родившаяся Елизавета была, возможно, дитем любви, и, без всякого сомнения, дитем политических амбиций, но… женского пола. А это все переворачивало с ног на голову. Ее отец Генрих VIII не был уже молодым человеком: ему было 42 года, из которых почти четверть века он сидел на троне. Что касается Анны Болейн, то ей было всего 26 лет.

Теперь Генрих VIII вдруг увлекся молоденькой, черноглазой, жизнерадостной фрейлиной Джейн Сеймур, а Анну стал обвинять во всех смертных грехах. Очевидно, что постоянно болевшая после последней неудачной беременности жена уже не была нужна королю.

Помимо разочарования от отсутствия наследников мужского пола, на что он очень серьезно надеялся, Генрих VIII вынужден был противостоять враждебности Римского папы, который угрожал ему и требовал немедленно разойтись с Анной Болейн, которую в Ватикане квалифицировали, как сожительницу. Да и в своей собственной стране Генрих тоже чувствовал, как растет его непопулярность; карикатуры и памфлеты преследовали его и его последнюю избранницу, которую народ называл «королевской девкой».

Король попытался ответить на это все насилием, головы летели одна за другой, но ситуация не менялась. Более того, Римский папа не замедлил отреагировать на его поведение: он отлучил Генриха VIII от церкви. Но мятежный король сам встал во главе церкви Англии, начал проводить Реформацию — и никакой Папа теперь ему был не указ.

Так уж сложилось, что Генрих VIII искренне считал себя центром Вселенной, именно поэтому его не мучили угрызения совести, ибо все, что делал он — шло, по его мнению, на благо государству, человечеству и ему, Генриху. Любая прихоть короля должна была выполняться любыми средствами, даже самыми безумными.

Со своей стороны, Анна Болейн, добившись своего и став женой короля, не учла темперамента Генриха. Прелесть новизны очень скоро исчезла, королевская страсть была удовлетворена, наследник никак не хотел появляться на свет, и она осталась один на один с ненавистью подданных, холодностью мужа и бесконечными дворцовыми интригами. До поры до времени, она не обращала на это внимания.

— Ну и пусть, — говорила она, — к сожалению, слишком много ворчунов развелось.

Эта фраза долгое время была ее девизом.

Прошло еще немного времени, и король Генрих, уже имевший опыт по расторжению неугодных ему браков, окончательно решил избавиться и от Анны. Однако с ней следовало поступить иначе, нежели с Екатериной, ее нужно было обвинить ни много, ни мало — в государственной измене, а точнее — в супружеской измене королю. План Генриха VIII был предельно прост: он хотел совершенно «законно» объявить, что Анна нарушила «обязательство» родить ему сына. В этом явно сыграла роль рука Божья, следовательно, он, Генрих, женился на Анне по наущению дьявола, она никогда не была его законной женой, и он волен поэтому вступить в новый брак.

Для этого лорду-канцлеру Томасу Одли и первому министру Томасу Кромвелю, пришедшему на смену кардиналу Уолси, он дал указание собрать компрометирующие жену сведения и судить ее, например, за колдовство и за привороты, затуманившие рассудок короля. Генрих VIII так и говорил, что Анна «околдовала его, приворожила, а затем соблазнила», буквально заставив жениться. Многочисленные враги Анны, по многим свидетельствам, «подхватили тему порочной ведьмы и довели ее до абсурдного конца».

29 апреля 1536 года Кромвель получил донесение, что рано утром молодой и красивый придворный музыкант и танцор Марк Смитон выходил из спальни Анны Болейн… Можно было начинать действовать.

На майском турнире в Гринвиче Генрих VIII был уже зрителем и видел, как Анна уронила платок, который подобрал победитель — один из самых доверенных его приближенных Генри Норрис. Тот поднял уроненный Анной платок и подал его ей с выражениями страстной любви. Заметив это, король в бешенстве покинул состязания, пообещав схваченному Норрису сохранить жизнь, если он сознается в преступной связи. В тот же день были брошены в Тауэр еще двое придворных, а также музыкант Смитон и брат Анны Джордж, обвиненный в кровосмесительстве.

2 мая 1536 года после разговора с королем (их видели в окне) Анна также была переправлена в Тауэр. Там, поняв, что ее бросят в темницу, она упала на колени и расплакалась, а потом начала истерически смеяться. Она ничего не понимала: как мог ее Генрих, которым она столько лет правила, как он — Англией, так внезапно и страшно перемениться?

Единственное правдоподобное (хотя и не без натяжки) объяснение, которое пришло ей в голову, и о котором она сказала тюремщику, было таким: «Я думаю, король испытывает меня…»

Потом она время от времени молилась и к вечеру пришла в себя настолько, что даже в обычной для нее саркастичной манере шутила по поводу того, что ее легко будет потом дразнить «Анной-безголовой», и при этом смеялась, но уже не истеричным смехом.

Помимо Анны, было схвачено и брошено за решетку множество обвиняемых в «преступной связи» с ней. Генрих VIII сгоряча утверждал даже, что в этом подозреваются более ста человек. Французский посол Шапюи по этому поводу не без изумления сообщал своему королю:

«Король громко говорит, что более ста человек имели с ней преступную связь. Никогда никакой государь или вообще никакой муж не выставлял так повсеместно своих рогов и не носил их со столь легким сердцем».

Впрочем, в последнюю минуту Генрих опомнился: часть посаженных за решетку была выпущена из Тауэра, и обвинение было выдвинуто только против первоначально арестованных лиц. 12 мая 1536 года их судили. Из них только музыкант Марк Смитон признал свою вину. К чести Генри Норриса, он не воспользовался перспективой обещанного помилования за клевету на Анну. Все были приговорены к так называемой «квалифицированной» казни: повешению, снятию с виселицы, сожжению внутренностей, четвертованию и лишь после этого — обезглавливанию. Впрочем, всем дворянам король заменил «квалифицированную» казнь обезглавливанием, а музыканту Смитону — повешением. Отец Анны был среди пэров, судивших «заговорщиков» и признавших их виновными, а значит, и свою собственную дочь.

Отсутствие каких-либо реальных доказательств вины было настолько очевидным, что король отдал приказание судить Анну и ее брата не судом всех пэров, а специально отобранной комиссией. Это были сплошь представители враждебной Анне Болейн партии при дворе. В эту комиссию, кстати сказать, входил и ее первый возлюбленный лорд Перси (когда ввели Анну, ему стало плохо, и он вышел из зала).

Подсудимые держались твердо, особенно Джордж Болейн. Несмотря на это, помимо «преступлений», перечисленных в обвинительном акте, им было поставлено в вину то, что они издевались над Генрихом и поднимали на смех его приказания (по-видимому, речь шла о критике Анной и ее братом баллад и трагедий, сочиненных королем).

Короче говоря, исход процесса был предрешен. Анна не сделала никаких признаний, но была приговорена, как ведьма, к сожжению или обезглавливанию (на выбор короля).

В обвинительном акте утверждалось, что существовал заговор с целью лишить короля жизни. Анне инкриминировалась преступная связь с придворными Норрисом, Брертоном, Вестоном, музыкантом Смитоном и, наконец, ее братом Джорджем Болейном, графом Рочфордом. В обвинительном заключении говорилось, что изменники вступили в сообщество с целью убийства Генриха, и что Анна обещала некоторым из подсудимых выйти за них замуж после смерти короля. Пятерым «заговорщикам», кроме того, вменялись в вину принятие подарков от Анны и даже ревность друг к другу, а также то, что они частично достигли своих злодейских замыслов, направленных против монарха. В обвинительном акте говорилось:

«Король, узнав обо всех этих преступлениях, бесчестиях и изменах, был так опечален, что это вредно подействовало на его здоровье».

Очень деликатным был вопрос о «хронологии»: к какому времени отнести воображаемые измены Анны Болейн?

В зависимости от этого решался вопрос о законности ее дочери Елизаветы, имевший столь большое значение для престолонаследия. Генрих VIII, в конце концов, сообразил, что неприлично обвинять жену в неверности уже во время медового месяца, что его единственная наследница Елизавета будет в таком случае признана дочерью одного из обвиняемых — Норриса (поскольку брак с Екатериной был аннулирован, их дочь Мария не считалась законной дочерью короля). Поэтому судье пришлось серьезно поработать над датами, чтобы не бросить тень на законность рождения Елизаветы и отнести мнимые измены ко времени, когда Анна родила мертвого ребенка.

Судьи не погнушались даже обвинить Анну в кровосмешении с собственным братом (под этим, видимо, подразумевалось то, что он присел однажды на постель своей сестры).

Генрих был неумолим, и процесс против «заговорщиков» повели с такой поспешностью и с такими нарушениями самых обыкновенных судебных формальностей, что Анна даже ни разу не видела своих обвинителей. Ей удалось добиться от бывшего супруга лишь одной «милости»: костер ей был заменен эшафотом.

Джордж Болейн сложил голову на плахе через два дня после суда. Зрителей собралось почти 2000 человек.

19 мая 1536 года взошла на эшафот и Анна, до последней минуты пребывая в безумной надежде на то, что Генрих лишь испытывает ее. Меч палача положил этой надежде конец…

Накануне она спрашивала, не будет ли ей больно. Она еще добавила, что палачу будет не так трудно управиться со своей работой, ведь у нее такая тонкая шея. Говоря так, она точно знала, что обо всем этом тут же передадут королю.

В своей предсмертной речи Анна сказала лишь, что теперь нет смысла касаться причин ее смерти. Она крикнула:

— Люди, я просто подчиняюсь закону, который осудил меня! Я прощаю судей и прошу Господа позаботиться о моей душе!

После этого она совершенно спокойно добавила:

— Я не обвиняю никого. Когда я умру, помните, что я чтила нашего доброго короля, который был очень добр и милостив ко мне. Вы будете счастливы, если Господь даст ему долгую жизнь, так как он одарен многими хорошими качествами: страхом перед Богом, любовью к своему народу и другими добродетелями, о которых я не буду упоминать.

Казнь Анны была отмечена одним новшеством. Во Франции было распространено обезглавливание мечом, и Генрих VIII решил также внедрить меч взамен обычной секиры, а первый опыт — провести… на собственной жене. Правда, не оказалось достаточно компетентного эксперта — пришлось выписывать нужного человека из Кале. Палач был доставлен вовремя и оказался знающим свое дело специалистом.

Короче, эксперимент прошел успешно.

Генрих VIII любил поступать по закону, но понимал он законы весьма специфически: их необходимо было быстро приноравливать к желаниям короля. Доктор богословия и архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер, выполняя приказ Генриха о разводе с Анной Болейн, формально совершил акт государственной измены.

Почему?

Да потому, что, согласно действовавшему акту о престолонаследии 1534 года, государственной изменой считалось всякое «предубеждение, оклеветание, попытки нарушить или унизить» брак Генриха с Анной. Немало католиков лишилось головы за попытку «умалить» любым способом этот брак, ныне объявленный Кранмером недействительным. В новый акт о престолонаследии 1536 года была включена специальная статья, предусматривавшая, что те, кто из лучших мотивов недавно указали на недействительность брака Генриха с Анной, невиновны в государственной измене. Однако тут же была сделана оговорка, что аннулирование брака с Анной не снимает вины с любого, кто ранее считал тот брак не имеющим законной силы. Вместе с тем было объявлено государственной изменой ставить под сомнение оба развода Генриха — и с Екатериной Арагонской, и с Анной Болейн.

Ничего не понятно?

Не страшно.

Главное, что теперь во всем был полный порядок. Но это еще не все. За Анной отправится на эшафот и сам Кранмер (после восстановления католицизма, уже при Марии Тюдор, он был обвинен в государственной измене и сожжен на костре, как еретик).

Когда раздался пушечный выстрел, извещающий, что голова Анны Болейн скатилась на доски эшафота, нетерпеливо ожидавший казни король весело закричал:

— Дело сделано! Спускайте собак, будем веселиться!

Брак короля с Джейн Сеймур был заключен в тот же день.

А потом у него были еще три жены, и пятая из них, Екатерина Ховард, оказалась двоюродной сестрой Анны Болейн, и она тоже кончила жизнь на плахе по обвинению в супружеской неверности.

Ирония судьбы здесь состоит в том, что через 22 года после того, как Анна Болейн поднялась на эшафот, на престол Англии взошла и на протяжении 45 лет твердой рукой правила ее дочь, одна из самых величественных правительниц, Елизавета I Английская, чье огромное историческое значение для судьбы Англии и Европы известно всем, кто хоть немного интересуется историей.

Если с началом Средневековья все более или менее понятно (им, напомню, считается крушение Западной Римской империи 4 сентября 476 года), то относительно конца Средневековья у историков нет единого мнения. Тут имеется множество вариантов: предлагалось считать таковым падение Константинополя (1453 год), открытие Америки (1492 год), начало Реформации (1517 год), начало английской революции (1640 год), конец Тридцатилетней войны и т. д. А, например, сторонники так называемого «долгого Средневековья» вообще считают окончанием Средневековья, повлекшим за собой серьезные изменения во всех слоях европейского общества, Великую французскую революцию конца XVIII века.

Новое время (или новая история) — это период в истории человечества, находящийся между Средневековьем и Новейшим временем. Это ясно. Но вот само понятие «Новое время» хоть и утвердилось в научном обиходе, но смысл его во многом остается условным.

Почему?

Да потому, что не все народы вступили в этот период одновременно. Несомненным тут является лишь одно: в данный отрезок времени происходило возникновение новой цивилизации, новой системы отношений, «европейского чуда»… Шло распространение европейской цивилизации в другие регионы мира.

Что же происходило в Европе в Новое время?

Это была эпоха «великого прорыва». Именно в этот период были заложены основы капиталистического производства, значительно повысился уровень производительных сил, изменились формы организации производства. Благодаря внедрению технических нововведений, возросла производительность труда и ускорились темпы экономического развития.

До этого Запад был относительно замкнутым регионом, но произошедшие в XV–XVII веках Великие географические открытия раздвинули границы западного мира и расширили кругозор европейцев.

XVI–XVII века были ознаменованы первой научной революцией, заложившей основы современного знания в области естественных и точных наук, в сфере гуманитарной и политической мысли, философских воззрений. В период Реформации (так называют идеологическое движение, принявшее форму борьбы против католической церкви) не только столкнулись в смертельной схватке религиозные взгляды, но и зародилась система гражданских прав и свобод.

В Англии восстановила католицизм и жестоко преследовала сторонников Реформации старшая дочь Генриха VIII королева Мария I Тюдор, более известная как Мария Кровавая или Мария Католичка.

Кстати, этой королеве не поставили ни одного памятника на родине, а день ее смерти (и одновременно день восшествия на престол ее сводной сестры Елизаветы I Великой) отмечали как национальный праздник.

Такой вот это был исторический антигерой…

Елизавета Тюдор появилась на свет 7 сентября 1533 года. Ее отец Генрих VIII Английский не был уже молодым человеком: ему было 42 года, из которых 24 года он сидел на троне. Что касается ее матери, Анны Болейн, то ей было всего 26 лет. К этому времени у Генриха VIII накопилось немало претензий к своей первой жене, Екатерине Арагонской, на которой он был женат с 1509 года. И, прежде всего, проблема заключалась в том, что Екатерина так и не дала Англии наследника мужского пола — единственным ребенком королевской четы была дочь Мария.

Мария Тюдор родилась 18 февраля 1516 года, а примерно через 9 лет супружеские отношения Генриха и Екатерины фактически прекратились. Жену заменила Анна Болейн, но и она родила королю девочку. А раз так, то шаткость положения династии Тюдоров заставила Генриха всерьез задуматься о сыне-наследнике.

Итак, получается, что когда Елизавету зачали, ее отец еще был мужем Екатерины Арагонской, дочери короля Фердинанда II Арагонского и Изабеллы Кастильской. Конечно, уже много лет Генрих искал способ порвать свои супружеские отношения с этой женщиной, которую он больше не любил, и чья властность слишком сильно давила на его собственное честолюбие. Но, будучи во главе английского королевства, он не мог так просто избавиться от представительницы одного из наиболее могущественных королевских семейств Европы.

Помимо разочарования от отсутствия наследников мужского пола, Генрих VIII еще вынужден был противостоять враждебности папы, который угрожал ему отлучением от церкви, если тот немедленно не разойдется с Анной Болейн, которую папа квалифицировал, как сожительницу.

И тут все закончилось весьма серьезно: папа, в конечном итоге, отлучил Генриха от церкви. А тот в ответ взял и поменял религию. Им было решено, что с этого момента власть папы на Англию не распространяется. Генрих объявил самого себя главой церкви, а специальная комиссия, состоявшая из подобострастных дворян, заявила, что Екатерина и Генрих никогда не были официально женаты, а исходя из этого, их дочь Мария считается незаконнорожденной!

А потом трагические события последовали одно за другим: 7 января 1536 года Екатерина Арагонская, добровольно отрекшаяся от престола и сосланная, умерла самым неожиданным и подозрительным образом; а несколькими месяцами позже, в мае, Анна Болейн, попав в немилость и будучи замененной молодой и честолюбивой Джейн Сеймур, была обвинена в адюльтере. Развитие этой истории стало быстрым: пять молодых людей, заподозренных в том, что они — любовники новой королевы, были схвачены и казнены; а мать маленькой Елизаветы, взятая под стражу, была предана суду 15 мая и лишилась головы 19-го!

Ну, а кровавый вдовец Генрих VIII уже 30 мая женился на Джейн Сеймур. На следующий год, 15 октября, у него родился долгожданный сын Эдуард, а 24 ноября умерла его молодая мама. В результате, Генрих за менее чем два года потерял трех жен, но реализовал свое самое сокровенное желание: получил наследника мужского пола.

Елизавета во всем том преступном беспорядке не стала трактоваться, как незаконнорожденная, но… оказалась всего лишь на третьей позиции после Эдуарда и Марии с точки зрения прав на наследование трона. Дело в том, что Генрих VIII упорядочил в своем завещании наследование престола, передав его сыну Эдуарду; в случае, если тот умрет, не оставив наследников — Марии; а уж затем с теми же оговорками — Елизавете.

После недолгого затишья события вновь начали разворачиваться со страшной скоростью. Генрих VIII умер в январе 1547 года. Эдуард VI, сводный брат Марии и Елизаветы (ребенок в возрасте девяти лет, но уже страдающий туберкулезом), был коронован, но и он умер пятью годами позже.

Затем имело место неожиданное девятидневное царствование Джейн Грей, одной из племянниц Генриха VIII, и, наконец, последовала победа, опиравшаяся на армию пылких католиков, дочери Екатерины Арагонской Марии Тюдор. Она была торжественно коронована 30 сентября 1553 года.

После этого для 20-летней Елизаветы начался период постоянных опасностей. Она была протестанткой, а ее сводная сестра слыла ярой католичкой и стала показывать ей свою враждебность. Ее можно было понять: Елизавета уже достигла возраста, позволявшего ей править, и была способна объединить вокруг себя всех протестантов. Поэтому ее надлежало нейтрализовать (например, выдав замуж) или даже уничтожить, как в свое время и ее мать.

Самое тяжелое испытание Елизавете Тюдор пришлось преодолеть, когда в стране, в результате чрезвычайно непопулярной политики Марии, вспыхнуло восстание, возглавленное дворянином из Кента Томасом Уайеттом. Он был схвачен и казнен. А еще были казнены «самозванка» Джейн Грей, ее муж Гилфорд Дадли и его отец Джон Дадли, герцог Нортумберленд.

Все проблемы были устранены, но в ходе следствия выяснилось, что мятежники, возможно, имели контакты с Елизаветой. Расследование еще не закончилось, а епископ Винчестерский Гардинер (канцлер королевства) потребовал от Марии казнить Елизавету, «ибо эта протестантка опасна и исполнена духа неповиновения» и всегда будет знаменем для всех мятежных антикатолических сил.

Елизавету привезли в Лондон и бросили за решетку, и можно только догадываться, что чувствовала она, когда ворота Тауэра захлопнулись за ней.

Считается, что Мария Тюдор преследовала Елизавету, во-первых, за то, что та «была восемнадцатью годами ее моложе и в тысячу раз красивее»; во-вторых, за различие вероисповеданий; в-третьих, за те обиды и страдания, которые по милости Анны Болейн перенесла Екатерина Арагонская. В любом случае, Елизавета в марте 1554 года была заключена в Тауэр и подвергнута суду. С необыкновенным умом и тактом она оправдалась, и ее, в конечном итоге, освободили. После этого Мария Тюдор предложила Елизавете выйти замуж за герцога Савойского, но та, понимая, что это замужество есть ни что иное, как замаскированное изгнание, отказалась от этого предложения. Этим она пуще прежнего восстановила против себя Марию, и та удалила ее в затерянный тогда в лесах замок Вудсток. Фактически, это был домашний арест.

Но тут, к счастью для Елизаветы, летом 1554 года Мария вышла замуж за Филиппа, сына Карла V Габсбурга. Он был на 11 лет моложе. По брачному договору, Филипп не имел права вмешиваться в управление государством, но дети, рожденные от этого брака, становились наследниками английского престола. Англичане невзлюбили мужа своей королевы, и хотя Мария Тюдор пыталась провести через Парламент решение о том, чтобы считать Филиппа королем Англии, и ей в этом отказали.

Испанский король был напыщен и высокомерен, а свита, прибывшая с ним, вела себя вызывающе. В результате, на улицах стали происходить кровавые стычки между англичанами и испанцами. А усугублялось все это тем, что супруги равно считали единственною целью своей жизни поддерживать господство Римской церкви. При этом Филипп прикинулся заступником некоторых осужденных протестантов и даже стал ходатаем в пользу принцессы Елизаветы, но этот трюк не удался.

Мария Тюдор была очень нехороша собой, и она явно не могла загладить этот недостаток своей пылкой любовью к мужу, любовью, как говорили, «отвратительной и докучливой». Не помогало и сходство с ним в жажде крови своих подданных. Мария даже внушает невольное сострадание: несмотря на свою тиранию, ханжество и кровожадность, она все же была женщина, и все, что было в ней человечного, сосредоточивалось на любви к мужу. Она запрещала молиться за упокой души своего отца, ненавидела сводную сестру и народ, жгла епископов, купалась в крови еретиков, но для Филиппа была покорной и преданной женой.

Вот что пишет о ней историк XIX века Джон Лотроп Мотли:

«Маленького роста, худая, болезненная, близорукая до крайности (хотя в глазах ее горел дикий огонь), с лицом, изборожденным не столько годами, сколько заботами и дурными страстями, с грубым мужским голосом, от резких звуков которого дрожали ее придворные, королева имела женственные вкусы, искусно владела иголкой, любила вышивать, бегло, хорошо и с чувством играла на лютне; свободно и красноречиво говорила на нескольких языках, в том числе по латыни; была еще более женственна по своей организации, болезненности, истеричности; проливала потоки слез, оплакивая холодность Филиппа, его явную неверность и частые отлучки из Англии. Такова была эта женщина, которая внушает сострадание и заставляет на минуту забывать, что имя ее — Мария Тюдор».

А вот еще несколько слов о ней:

«Подданные ее были доведены до отчаяния не только религиозными гонениями, но и невыносимыми налогами, которыми она обременяла их, чтобы удовлетворять требованиям мужа; но Мария, не колеблясь, шла на встречу народному негодованию, лишь бы заслужить улыбку супруга. Наконец, королева испытала минуту полного счастья; хроническая болезнь ее приняла такой вид, что супруги могли выразить в письме к кардиналу Поулу уже не надежду, а уверенность в рождении сына, впрочем благоразумно умалчивая о дне этого события. Ложное известие было разослано всюду и в Нидерландах дало повод ликовать и веселиться, потому что нидерландский народ был готов повеселиться и попраздновать при всяком удобном случае… Но несбыточность царственных надежд стала очевидна, и Филипп покинул Англию, куда приезжал потом только за деньгами, войском и за объявлением войны своим врагам».

Вот такой противоречивой была властолюбивая, скрытная, вкрадчивая и умная Мария Тюдор, которая, в конечном итоге, обратилась в полоумную, до глупости откровенную и до бесстыдства страстную женщину. Воспитанная «в школе несчастья, с сердцем окаменелым, закаленным в слезах», она была рабой католической церкви, мечтала вернуть свою страну в лоно Ватикана, враждовала со своими приверженцами, посвящала в свои козни своих явных врагов, буквально тряслась от злости при виде коронованной Джейн Грей, бросалась на графа Арундела и только что не кусала его. Многие тогда говорили, что таким женщинам настоящее место в железных клетках.

Она находилась у власти всего пять лет, но совершенно недаром вошла в историю как Мария Кровавая (Bloody Mary). Уже с февраля 1555 года в Англии пылали костры, и всего было сожжено около 300 человек (среди них ярые протестанты, иерархи церкви Томас Кранмер, Хью Латимер и другие). Было приказано не щадить даже тех, кто, оказавшись перед костром, соглашался принять католичество. Но зато Марии теперь стало не до сводной сестры Елизаветы.

Мария Тюдор, королева Английская, скончалась в ноябре 1558 года (говорят, что от рака), и на престол все же вступила ее сестра Елизавета. Но действительно ли она была законной наследницей престола?

После скоропостижной смерти Эдуарда на престол взошла Мария, но она умерла бездетной. По идее, теперь наступила очередь Елизаветы (так утверждали юристы английской короны, ибо епископ скрепил брак Генриха VIII и ее матери Анны Болейн, а Римский папа все же признал его). Но юристы французской короны категорически возражали, ибо Генрих VIII сам впоследствии объявил свой брак с Анной Болейн недействительным, а Елизавету — незаконнорожденной.

Если это так, то права на престол получала правнучка короля Генриха VII Мария Стюарт, королева Шотландская. Но это, как говорится, уже совсем другая история.

Протестантка Елизавета Тюдор (повторю — дочь Генриха VIII и Анны Болейн) была коронована 15 января 1559 года, после смерти Марии Кровавой. Муж последней, испанский король Филипп II из династии Габсбургов, организовал несколько заговоров против Елизаветы, надеясь усилить испанское влияние в Англии, но — без особого успеха.

С 1585 года испанцам пришлось бросить свои основные силы на подавление восстания в Нидерландах. Однако англичане оказали мятежникам поддержку как людьми, так и деньгами. В 1585 и 1586 гг. из Англии выдворялись испанские послы. В это же время английские корабли начали грабить на море испанские суда, перевозившие золото из Америки. Особенно в этом деле отличились корсары Фрэнсис Дрейк, Джон Хоукинс и Мартин Фробишер.

На самом деле, этот огромный флот начал готовиться еще в 1585 году, когда пошла англо-испанская война, вызванная тем, что король Испании Филипп II вдруг стал претендовать на английским престол. Точнее, не вдруг. Во-первых, он был женат на Марии Тюдор, дочери и наследнице короля Генриха VIII. Во-вторых, он никак не мог справиться с мятежниками в подвластных ему тогда Нидерландах, а их поддерживала Англия. Плюс выдворения испанских послов. Плюс английские корабли принялись грабить испанские суда.

А еще Филипп был сыном знаменитого Карла Пятого, и его толкала против Англии гордыня. Он желал не просто защитить свои экономические интересы, но и взять на себя защиту католической религии: ведь Елизавета Тюдор (сводная сестра Марии) помогала шотландским протестантам, вступила в союз с голландскими протестантами, а после Варфоломеевской ночи великодушно предлагала убежище в своем государстве протестантам французским. Как говорил Филипп, ему нужно было «умилостивить Бога и возвратить в лоно церкви множество печальных душ, угнетенных еретиками, врагами католической религии, которые поработили их».

Короче говоря, с Англией и с протестантами надо было кончать. И вот, в июле 1588 года, Филипп II собрал мощный флот, состоявший примерно из 150 кораблей, и двинулся через Ла-Манш к берегам Нидерландов.

По сути, «Непобедимая армада», составленная из огромных кораблей-крепостей, набитых солдатами и самым цветом испанской кавалерии, представляла собой настоящий крестовый поход.

Одно вооружение Армады стоило Филиппу II более 36 миллионов пиастров (по другим данным, более 60 миллионов). Вся Армада состояла из 130 кораблей, на которых находились примерно 20000 солдат, от 8000 до 8500 матросов, 2088 невольников-гребцов, около 1200 офицеров-дворян и врачей, а также 2430 пушек (по некоторым данным, 2680 пушек). С Армадой шел даже сам Великий инквизитор и 150 доминиканских монахов. Сверх того при флоте имелось два десятка мелких военных кораблей и почтовых гребных судов. Различного продовольствия было заготовлено на шесть месяцев. Плюс в трюмы загрузили 14000 бочек вина (а что? что это за война без спиртного!), 500000 зарядов пороха и 124000 ядер.

«Непобедимая армада» снялась с якоря 28 мая, и через три дня она уже была в открытом море. Но затем на флот налетела буря, и почти все корабли, за исключением четырех, были повреждены до такой степени, что не могли продолжать движение. В результате, они зашли в испанский порт Ла-Корунья. Там целый месяц прошел в починке судов, и обеспокоенный валом болезней среди моряков герцог де Медина-Сидония написал королю, что уже сомневается в успехе всего предприятия. Но Филипп II настоял на том, чтобы он твердо придерживался выработанного плана.

В конечном итоге, «Непобедимая армада» встретилась с английским флотом не раньше 30 июля 1588 года. Он поджидал ее у юго-западного побережья Англии.

А тем временем Елизавета Тюдор сменила свои роскошные наряды на железные латы и шлем и поскакала во главе своей армии. Повсюду формировалось ополчение, и к июню тысячи новых и уже вымуштрованных пехотинцев собрались в Тилбёри. Плюс, по приказу королевы, флот был значительно увеличен, а войско разделено на две части, из которых одна, под начальством Роберта Дадли, графа Лестера, была рассредоточена по берегу для того, чтобы воспрепятствовать высадке испанцев, а другая охраняла столицу государства.

Первое столкновение с английскими кораблями произошло днем 31 июля на меридиане Плимута.

«Непобедимая армада», шедшая огромным полукругом, встретилась там с английским флотом, состоявшим из 80 кораблей под начальством сэра Чарльза Ховарда. Но лорд-адмирал и его помощники Фрэнсис Дрейк, Джон Хоукинс, Генри Сеймур и Мартин Фробишер, не считая себя настолько сильными, чтобы вступить с неприятельским флотом в открытую битву, решили пока лишь беспокоить его, постоянно осыпая ядрами на ходу.

За Плимутом последовали стычки при Портленде (2 августа) и острове Уайт (4 августа). Занятая испанцами оборонительная позиция до поры до времени оправдывала себя: англичанам с помощью своих дальнобойных орудий так и не удалось потопить ни одного испанского корабля. Лишь один сильно поврежденный корабль выбился из строя и 1 августа был захвачен Фрэнсисом Дрейком. Аналогичным образом испанцы покинули обездвиженный «Сан-Сальвадор», и к вечеру 2 августа его захватила эскадра Джона Хоукинса.

Отмечу, что после сражения у острова Уайт были произведены в рыцари лучшие капитаны английского флота, в том числе Хоукинс и Фробишер, и они решили, что настало время нарушить боевой порядок врага и приблизиться к нему.

Это им удалось только 7 августа при Кале, где испанский флот встал на якорь. В это время герцог Пармский, союзник испанцев, сообщил герцогу де Медина-Сидония, что не сможет сесть на приготовленные для него суда, если испанцы не явятся в Дуврский пролив и не будут прикрывать его от нападения англичан.

Герцог де Медина-Сидония направил Армаду навстречу герцогу Пармскому и его войскам. И вот тут-то он и вынужден был вступить в решающую борьбу с английским флотом. Но для начала лорд-адмирал Чарльз Ховард пустил в дело восемь брандеров — подожженных судов, наполненных серой, смолой и порохом. Это было ужасающее зрелище, и оно вызвало панику в рядах испанских кораблей: они стали поспешно сниматься с якорей, сталкиваясь между собой, а некоторые из них достались врагам или получили сильные повреждения. Затем мощный ветер и сильное течение понесли уцелевшие корабли на север.

На другой день (8 августа) Ховард и Дрейк, пользуясь замешательством противника, напали на него со всеми своими силами близ Гравелина — укрепленного форта на границе Испанских Нидерландов и Франции.

Битва продолжалась до поздней ночи. Англичане с близкого расстояния обстреливали плавучие крепости Филиппа II, слишком тяжелые для быстрых маневров. В результате, «Непобедимая армада» нарушила свой знаменитый строй. Испанцы дрались мужественно, но это им не помогло. По крайней мере, 15 их кораблей было захвачено, еще примерно столько же было уничтожено и получило серьезные повреждения.

В это время Елизавета Тюдор произнесла перед народом в Тилбёри вдохновенную речь, которая потом вошла в школьные учебники и была воспроизведена в десятках исторических фильмов:

«Мой возлюбленный народ! Я сейчас среди вас, как вы видите, не для отдыха и развлечений, но полная решимости, в разгар сражения, жить и умереть среди вас; положить за моего Бога и мое королевство, и мой народ, мою честь и мою кровь. Я знаю, у меня есть тело, и это тело слабой и беспомощной женщины, но я сама возьму в руки оружие, я сама стану вашим генералом. Мы вскоре одержим славную победу над врагами моего Бога, моего королевства и моего народа».

А в заключение она пообещала простить солдатам все долги, и это заявление, естественно, вызвало бурю восторгов.

Что же касается морского сражения, то в нем англичане тоже потеряли 8 своих подожженных кораблей, плюс у них практически кончились боеприпасы, так что о какой-то решительной победе над «Непобедимой армадой» не могло быть и речи. Однако испанцы не знали о проблемах противника и не решились атаковать вновь, тем более что и их собственный запас пороха и ядер подходил к концу. И герцог де Медина-Сидония решил, что с имеющимися у него силами установить контроль над проливом невозможно, а посему он приказал возвращаться назад.

Но через Ла-Манш сделать это было невозможно.

Почему?

Да потому что тут смешалось все: и чрезмерная осторожность главнокомандующего, и направление ветров, и незнание безопасных фарватеров… Поэтому было решено вести все еще мощный флот в Испанию не прямой дорогой, а объездным путем — вокруг Шотландии. К несчастью, при приближении Армады к Оркнейским островам разразилась еще одна страшная буря, и она окончательно рассеяла ее. А потом буря повторилась близ берегов Ирландии.

Таким образом, основной урон «Непобедимой армаде» нанесли не англичане, а морские бури. Из всего флота лишь 60 кораблей кое-как достигли в сентябре 1588 года испанского Сантандера, а все берега Шотландии, Ирландии и близлежащих островов были покрыты обломками испанских кораблей. Потери в людях оценивались так: от 1/3 до 3/4 численности экипажей. Тысячи человек утонули, многие скончались от ран и болезней по пути домой. Не было ни одной значительной семьи в Испании, которая не оплакивала бы потери близкого человека.

Это испанское поражение спасло английские берега от опасности вторжения, но пока не дало Англии доминирования на море. Все это произойдет значительно позже.

Со своей стороны, Филипп II, получив известие о судьбе Армады, высокомерно заявил: «Благодарю Бога, что он даровал мне столько средств, что и столь великую потерю я могу перенести без большого труда. Ветвь отрублена, но дерево живет и цветет, и оно в состоянии дать новые ветви». Он успокоил себя тем, что его флот был послан против людей, а не против бурь и непогод. Затем он попытался создать новую Армаду, но все оказалось напрасно.

Однако и попытка англичан организовать «симметричный ответ» тоже завершилась поражением в 1589 году, а еще через два года испанцы нанесли англичанам несколько ударов в Атлантическом океане. Они извлекли урок из событий 1588 года и отказались от тяжелых неповоротливых кораблей в пользу более легких и оснащенных дальнобойными орудиями.

Тем не менее, события в Ла-Манше стали для Англии первым серьезным шагом на пути к статусу «владычицы морей», ибо внушавшая ужас испанская Армада, как выяснилось, оказалась «непобедимой» только по названию.

Не буду рассказывать про колониальную систему зарождающего капитализма, про буржуазные революции в Нидерландах и в Англии. Об этом много всего написано, и кому интересно, может почитать сам.

Перейду сразу к абсолютзму.

Абсолютизм был в европейских континентальных государствах в XVII и XVIII веках господствующей формой правления и идеологией, чему благоприятствовали служители церкви, приписывавшие верховной власти божественное происхождение. Своего апогея абсолютизм достиг при французском короле Людовике XIV, который любил говорить так: «Государство — это я».

Но до него был король Людовик XIII, а при нем в буквальном смысле «взошла звезда» кардинала де Ришелье, хорошо всем известному, благодаря множеству исторических романов и фильмов.

О Ришелье и хотелось бы рассказать поподробнее, ибо его литературный и киношный образ совершенно не соответствует тому, что было на самом деле.

Арману-Жану дю Плесси, более известному под именем Ришелье, было 22 года, когда король Генрих IV даровал ему скромное Люсонское епископство. Когда же, в 1610 году, после смерти этого короля, начался период бурного регентства (новый король был еще маленьким и не мог править сам), Ришелье явился ко двору и принял сторону оставшейся вдовой королевы-матери. Чтобы сделаться известным, он тогда произносил проповеди. Став депутатом от духовенства в Генеральных Штатах 1614 года, он был оратором своего сословия и от его имени обращался к королю с речью. Получив место при королеве-матери Марии Медичи, он через два года был назначен государственным секретарем (фактически — министром) по военным и иностранным делам.

Эти пять месяцев его министерства почти забыты историей. Это и понятно, ведь Ришелье был тогда просто деловым человеком, а не правителем Франции. Всей полнотой власти пользовался тогда маршал д’Анкр (он же — итальянец Кончино Кончини). Этот хитрющий человек был фаворитом регентши, но 24 апреля 1617 года его убили люди взрослеющего на глазах Людовика XIII, и после этого Ришелье последовал за Марией Медичи в изгнание.

В это время он написал теологическую книгу, направленную против протестантов. Королева-мать пригласила его к себе тогда, как посредника между собой и сыном.

А вот Ришелье своим благородством опять приобрел милость двора, а в 1621 году смерть герцога де Люиня (влиятельного фаворита молодого Людовика XIII) открыла обширное поле деятельности его честолюбию. Два года он хлопотал о получении сана кардинала, и когда в 1624 году опять вошел в Совет, то, благодаря кардинальству, он уже стал в нем председательствовать. Это председательство постепенно дало ему перевес в решении дел, который он вскоре сумел превратить в единоличное управление.

Но прежде, чем Ришелье достиг этой власти, было весьма любопытно видеть, как действовал он еще в достаточно скромном положении, когда ни Европа, ни Франция не знали его имени. Кстати, современные историки говорят о нем — тогдашнем — как бы мимоходом, как о второстепенном лице, да и сам он, едва ли себя до конца понимая, с трудом воздвигал здание своей будущей политической славы. Его публичная и частная переписка в эти шестнадцать лет чрезвычайно любопытна. И совершенно не нужно искать в этих письмах тайну души, предназначенной к управлению судьбой огромного государства…

Прервусь на какое-то время и замечу: вот французы очень гордятся своей историей. Как говорится, имеют право. Но беспристрастный наблюдатель фактов при знакомстве с этой историей находит печальные результаты. Франция считает себя одной из первостепенных держав по мощи и просвещению. Народ ее даже называет себя великой нацией. Но история всякой великой нации должна представлять постепенное усовершенствование и стремление к определенной цели, постоянно и счастливо двигаться к ней и служить выражением какой-нибудь великой идеи человечества. История представляет нам примеры подобных целей. Мудрое управление, преобладание посредством политики, успехи наук и искусства — все эти идеи могут осуществиться постепенно, поочередно или все вместе в обширном и образованном государстве.

Но не иметь ни одной из этих идей невозможно. Однако величие каждой государственной истории тогда достигает своего апогея, когда государство доходит до осуществления сразу нескольких из этих идей.

Какое же было историческое предназначение Франции?

Какой цели следовала она?

Чего достигла, чтобы служить образцом для подражания для других народов?

Могу сказать смело — ничего!

События ли или сама нация в этом виноваты — не буду разбирать, но только сам этот факт неоспорим. Как историки ни стараются приписать тогдашней Франции роль, якобы предназначенную свыше, сложно сказать, какая же именно была эта роль?

Вот, например, много говорят о величии монархии Людовика XIV, но она начала угасать еще до его кончины. Или принято хвастаться блистательными победами Франции во времена Наполеона Бонапарта, когда французские знамена развевались во всей Европе. О Наполеоне я подробно расскажу ниже. А пока же задам вопрос — а что осталось Франции от его побед? Она вышла из них меньше, слабее и беднее, нежели была при королях.

А что же Ришелье?

До его появления трудно представить себе политическую историю Франции. Король Карл VI был известен только своим сумасшествием, и Франция была завоевана. Соперники-честолюбцы раздирали ее изменами. Все разделились на партии, у которых не было ни законов, ни отечества, но потом вдруг явилось почти мистическое существо — Жанна д’Арк. Якобы она спасла Францию. И что? Она тут же была ею же малодушно отдана в жертву врагам, которых ее казнь (если, конечно, она была) покрыла вечным позором.

Карл VII приготовил царствование Людовика XI. Последний был более любим народом, нежели феодальными вассалами. Он хотел везде навести порядок и этим упрочить свою власть свою. И ему удалось на развалинах феодализма основать абсолютную монархию. И что? Он всю жизнь боялся смерти и окружил себя астрологами, но это ему не помогло.

При преемниках его пробудились первые искры духа завоеваний. Явилось рыцарство, более блистательное, нежели серьезное, родилась жажда к славе, не руководимая рассудком, и храбрость, не имевшая настоящей цели. И что? Король Карл VIII умер в 1498 году: входя в слишком низкую дверь и ударившись головой о косяк, он получил сотрясение мозга, после чего впал в кому и скончался через девять часов.

Великодушный Людовик XII умер в 1515 году, как тогда шутили, «от попыток получить наследника». При этом он так и не оставил сыновей, и его преемником стал двоюродный племянник и зять — Франциск, граф Ангулемский.

Потом правил Генрих II, но он был больше озабочен отношениями со своей фавориткой Дианой де Пуатье, да и погиб он нелепо, на рыцарском турнире: он вступил в бой с графом Монтгомери, копье графа сломалось, и его осколки вонзились в лоб короля и попали в глаз. Результат: король умер через несколько дней, несмотря на помощь, оказанную ему лучшими врачами того времени.

Карл IX отметился исключительно многочисленными религиозными войнами и отвратительной Варфоломеевской ночью — печально знаменитым массовым истреблением гугенотов.

Генрих III был последним королем из династии Валуа, и он был убит в 1589 году религиозным фанатиком Клеманом.

Наконец, явился Генрих IV Бурбон, и при нем все было забыто: чужеземные вторжения, междоусобица, анархия, злодейства, грабежи… Он был воинственнее всех рыцарских королей, глубокомысленнее в политике всех хитрецов и вместе с тем — честнейший и благороднейший из политиков. Верховная власть была в руках этого короля символом порядка, закона и спокойствия. И что? Он тоже был убит в 1610 году религиозным фанатиком Равайяком.

После этого судьба Франции оказалась в руках его сына — малолетнего Людовика XIII, образ которого все в основном представляют себе по роману Александра Дюма «Три мушкетера», где этот король предстает второстепенным полу карикатурным персонажем, марионеткой в руках всемогущего кардинала де Ришелье.

…На самом деле, первые годы регентства Марии Медичи составили темную эпоху во французской истории: все делалось как-то случайно, по характерам и личным страстям главных действующих лиц.

Ришелье был в это время простым дворянином, но не зависел ни от кого из феодальной знати. Семейство его служило при дворе покойного короля, сделавшего Ришелье епископом. Но скромное епископство не удовлетворяло этого деятельного честолюбца. Ему хотелось «разруливать» большие государственные дела. Впрочем, ничто не доказывает, что он к этому готовился. Сначала честолюбие его не простиралось, по-видимому, выше звания члена Государственного Совета, но после своего ораторства и при благорасположении регентши, он уже начал расширять масштабы своих надежд. Он как-то сразу понял, в чем состоит польза государства, и принялся действовать.

А ситуация, прямо скажу, была не из простых. Внутренние смуты в государстве, являющиеся результатом честолюбия иноземки Марии Медичи (она была родом из Флоренции) и ее ссоры с царственным сыном, тяготили Францию и обременяли народ. Все мечтали о мире, и Ришелье чрезвычайно хитро сумел воспользоваться этими обстоятельствами, став примирителем между королем и его матерью, за что приобрел полное ее доверие и милость.

С другой стороны, для того, чтобы привести в исполнение свою идею о государе и государстве, Ришелье нужно было овладеть и умом Людовика XIII. А он был человеком без душевной силы, без постоянных привязанностей, и очень тяготился своим министром.

Что же привязало его к нему?

Во-первых, ленивая природа молодого короля, который приходил в ужас при одной только мысли о том, что надо взвалить на себя всю тяжесть государственных проблем, которые так удачно решались в руках Ришелье. Плюс короля тесно привязывала к министру врожденная недоверчивость, усиленная обстоятельствами и самим кардиналом. Людовик видел врага в своей собственной матери. Он боялся своей жены Анны, дочери испанского короля, как принцессы из враждебного Габсбургского дома. Он боялся своего брата Гастона, который спал и видел, как бы завладеть престолом при бездетном короле…

Короче, врагу такого не пожелаешь. А Ришелье взялся спасти Людовика от необходимости думать и от врагов, прикрыв его собою, и молодой человек потянулся к нему. Хотя, подчеркну это, он не любил его.

Что же касается Ришелье, то его связывала с Людовиком XIII общность врагов. Он шел вперед, не рассуждая, стремился к высшей власти, как магнитная стрелка к полюсу. Но в своем первом министерском звании он был лишь просто деятельным чиновником, отлично исполняющим порученное ему дело, но без лишнего усердия. Его узнали, и он сам узнал себя, только сделавшись первым министром.

Скажу так: в управлении Ришелье политическая составляющая стоит выше составляющей внутренней администрации. Уже почти в течение столетия могущество Австрии было опасным для Франции и для Европы. В Испании, в Германии, в Бельгии ее политика угрожала независимости прочих держав. Общий план к сопротивлению этому был начертан Генрихом IV, который уже готов был идти на Рейн, когда смерть настигла этого незаурядного человека. Советник короля Пьер Жаннен знал этот план и сообщил его Ришелье, и тот изложил его на первых страницах своих записок. Можно было доверчиво следовать этому плану. Ришелье писал, что уже два с половиною века должно было так действовать с условием сохранения союза или нейтралитета Англии, уважения независимости партий в Нидерландах и отказа от всякого увеличения владений в Италии. Следуя этой системе, Франция могла бы увеличить свое влияние на соседние державы, не восстанавливая против себя всей Европы. В этом виде политика Ришелье была выше политики эпохи Людовика XIV, а посему заслуживает внимания.

Ришелье обладал характером, необходимым для того, чтобы пробиться в люди и взять власть в свои руки. Он имел силу и твердость ума и воли, необходимые для того, чтобы удержать власть. Препятствий Ришелье не знал: одни он обходил, другие ломал. Его терпеть не могли, но ему повиновались все, начиная с молодого короля. Всем жертвовать для государства — таким было его правило.

Впрочем, и он то брался за слишком много дел одновременно, то вдруг опасался вдаваться в предприятия слишком смело, не соразмеряя средств с целью. Иногда он даже не следовал до конца своим же намерениям. Например, он удивил тогда Европу, собрав 150000 солдат, но составил из них слишком много отдельных армий, а потому везде был довольно слаб. Он не умел жертвовать второстепенными вопросами ради главных. Он долго был несчастлив в выборе своих генералов, а потом — слишком упорен в своей доверчивости к тем, кто обнаруживал к нему преданность.

Но, кто бы что ни говорил, он делал все возможное. Как представитель Франции, Ришелье на поле битвы и в рабочем кабинете заслужил благодарность своего отечества.

Но нельзя слишком увлекаться похвалами тому, что он сокрушил остатки феодализма. Идея его, конечно, была верна. Ослабление феодальных вассалов было необходимым условием для усиления государства, но его грозные действия требовали большего правосудия. Стараясь устранить неудобства, он истреблял врагов, а не заменял. В частности, первым встретившимся ему сопротивлением было протестантство. Оно имело свое отдельное управление, своих генералов и свои крепости. Это было опасное соперничество, и Ришелье долго колебался: напасть на него или нет.

И он напал на гугенотов. И он отнял у протестантов вредную для государственного единства самостоятельность. Находившийся в их власти приморский город Ла-Рошель имел вид независимой республики, которая сотрудничала с Англией, получала оттуда помощь и поднимала оружие против своего правительства. В 1627 году англичане подошли к французским берегам для оказания помощи протестантам, и тогда Ришелье взял с собой короля и осадил Ла-Рошель. И в октябре 1628 года Ла-Рошель сдалась. А вскоре протестанты перестали существовать во Франции как государство в государстве.

Впрочем, Ришелье не удалось до конца истребить феодализм. Едва он сошел в могилу, как феодальное дворянство восстало и прибегло к прежним средствам сопротивления. Регентство Анны Австрийской встретило те же преграды, что и регентство Марии Медичи. И только гибкость и терпение кардинала Мазарини, который был равен Ришелье в международной политике, спасло страну, и он оставил после себя Францию более спокойной, нежели его неумолимый предшественник.

Но Мазарини не увлекает воображение, он не владычествует на исторической сцене. Недостаток личной важности и итальянская фамильярность оставили его на втором плане, тогда как по справедливости он должен был бы стоять наравне с Ришелье.

Но это вовсе не уменьшает уважения к качествам, характеру, уму и заслугам Ришелье. Безусловно, он был основателем национального единства Франции.

Со дня смерти Ришелье прошло почти четыре столетия, но его имя не забыто.

Именем Ришелье названы города, улицы, площади и станции метро. Повсюду стоят его статуи, существуют десятки портретов великого кардинала, его изображение присутствовало на 1000-франковых и 10-франковых банкнотах. О Ришелье сняты десятки фильмов. В литературе имя Ришелье увековечено в произведениях Вольтера, Александра Дюма, Альфреда де Виньи, Виктора Гюго, Оноре де Бальзака и многих других. Ему посвящены сотни исторических книг и научных статей.

Вот, например, как пишет о нем Александр Дюма в своих «Трех мушкетерах»:

«У камина стоял человек среднего роста, гордый, надменный, с широким лбом и пронзительным взглядом. Худощавое лицо его еще больше удлиняла остроконечная бородка, над которой закручивались усы. Этому человеку было едва ли более тридцати шести — тридцати семи лет, но в волосах и бородке уже мелькала седина. Хотя при нем не было шпаги, все же он походил на военного, а легкая пыль на его сапогах указывала, что он в этот день ездил верхом.

Человек этот был Арман-Жан дю Плесси, кардинал де Ришелье, не такой, каким принято у нас изображать его, то есть не сгорбленный старец, страдающий от тяжкой болезни, расслабленный, с угасшим голосом, погруженный в глубокое кресло, словно в преждевременную могилу, живущий только силой своего ума и поддерживающий борьбу с Европой одним напряжением мысли, а такой, каким он в действительности был в те годы: ловкий и любезный кавалер, уже и тогда слабый телом, но поддерживаемый неукротимой силой духа, сделавшего из него одного из самых замечательных людей своего времени».

А вот рассуждение о кардинале и его времени, сделанное Альфредом де Виньи:

«Хотя Ришелье и был центром монархии, он правил лишь именем Людовика XIII и как бы окруженный ореолом этого имени, которое он возвеличил. Имея неограниченную власть над своим господином, он все же страшился его; и этот страх успокаивал народ, ибо король служил незыблемой преградой честолюбивым замыслам министра. Но как поступит этот надменный министр после смерти монарха? Существует ли предел для того, кто ни перед чем не останавливался? Он так привык к скипетру, что, пожалуй, и впредь будет владеть им и подписывать своим именем законы, которые самовластно издаст. Эти опасения волновали все умы. Народ напрасно искал среди дворянства тех колоссов, к защите которых он привык прибегать во время политических бурь, — он видел лишь их свежие могилы; парламенты безмолвствовали, и чувствовалось, — ничто не воспрепятствует чудовищному росту этой самозваной власти. Никто не поверил притворной болезни министра, никого не трогала его мнимая агония, слишком часто обманывавшая всеобщие надежды, и то, что Ришелье удалился от дел, не мешало чувствовать повсюду тяжелую десницу кровавого выскочки».

Понятно, что это все — лишь литературные образы, и нельзя изучать историю по художественным произведениям. К сожалению, это очень часто делается, ибо на чтение серьезных книг по истории ни у кого теперь нет времени. Поэтому, чтобы закончить с этой темой, приведу слова испанца Артуро Перес-Реверте из его романа «Клуб Дюма, или Тень Ришелье». Они адресованы к Александру Дюма, но справедливы и для всех прочих «великих рассказчиков»:

«Как и все великие рассказчики, Дюма был вралем… Стоило ему услышать какую-нибудь явно выдуманную историю, как он начинал выдавать небылицу за истинный факт… Возьмем кардинала Ришелье — он был величайшим человеком своего времени, но его облик, пройдя через ловкие руки Дюма, исказился до неузнаваемости, и нам предстала порочная личность с довольно гнусной и подлой физиономией…

Насилуя Историю, Александр Дюма давал жизнь действительно очаровательным детишкам… Никому не известного гасконца из плоти и крови, чье имя История позабыла, гениальный писатель сумел превратить в героя великой легенды…

Для Дюма, во всяком случае, в первой части цикла романов о мушкетерах, Ришелье становится тем героем, без которого не обходится ни одно романтическое или приключенческое сочинение: это пребывающий в тени могущественный враг, воплощение Зла. Для истории Франции Ришелье — великий человек, а вот в романах о мушкетерах автор реабилитировал его лишь двадцать лет спустя. Таким образом, хитрец Дюма будто бы покаялся и пошел на мировую с реальностью, хотя роман от этого не сделался менее интересным. Дюма же отыскал другого негодяя — Мазарини. Справедливость восстановлена, в уста д’Артаньяна и его товарищей вложены хвалы в адрес покойного, слова о величии былого врага. Но Дюма руководствовался отнюдь не нормами морали. Он всего лишь придумал подходящую форму раскаяния… А вспомните первую книгу цикла, где кардинал замышляет избавиться от герцога Бекингема, погубить Анну Австрийскую или дает карт-бланш миледи… Там Ришелье — воплощенное злодейство».

На самом деле, кардинал де Ришелье был выдающимся государственным деятелем. И его часто сравнивают с императором Наполеоном I. Но, на мой взгляд, Ришелье стоял гораздо выше Наполеона. Да, он тоже был деспот, но деспотизм Ришелье принял более благородные черты. Ему не удалось до конца подавить могущество надменной французской аристократии, но он существенно обрезал их привилегии.

Однако главное заключается в другом: Ришелье никогда не позволял своим личным интересам и интересам своего сословия заслонить высшие интересы Отечества. Звучит высокопарно, но он был великим патриотом и великим реформатором. Он искренне говорил: «У меня никогда не было других врагов, кроме врагов государства». Он был одним из умнейших и образованнейших людей своего времени, а посему очень обидно, что у того же Дюма он изображен неким злобным интриганом, которого к тому же все постоянно дурачат.

Это, кстати, еще один характерный пример того, что в истории властвует не факт, а интерпретатор факта. Это еще один типичный пример того, что, чем талантливее интерпретатор, тем порой даже хуже.

Что бы ни писал Дюма, Ришелье оставил Францию в состоянии роста величия и процветания. Отдельные куски страны были собраны его гением в единое централизованное государство. Франция стала владычицей Эльзаса, Лотарингии, перевалов в Альпах и Руссильона. При нем французы утвердились в Гвиане и в Вест-Индии, вернули себе Канаду, завели колонии в Африке. Флот Франции стали уважать, а ее армиями начали, наконец, командовать способные генералы. Промышленность, торговля, искусство — все заметно прогрессировало. А потом пришел к власти Людовик XIV, и он не просто унаследовал достижения Ришелье, он еще больше расширил это наследство.

14 июля — главный государственный праздник Франции. Президент в этот день принимает парад, французы поют и танцуют на улицах и площадях. Пресса пестрит статьями о далеком 14 июля 1789 года.

Кто не знает, тогда свершилась Великая французская революция, и первым символическим актом этой революции было взятие Бастилии и освобождение заключенных в ней людей. Ну, а Бастилия — это, конечно же, зловещий оплот монархии, оплот всего старого порядка, который, собственно, и уничтожила революция, сделавшая Францию республикой.

Так, во всяком случае, написано во всех учебниках и в множестве книг. А как все обстояло на самом деле?

Так называемый «штурм» Бастилии 14 июля 1789 года стал началом Великой французской революции. Почему так называемый? Да потому что никакого штурма, по сути, и не было.

Да и никакой «зловещей тюрьмы» в Бастилии тоже не было.

В действительности это было довольно роскошное заведение: во всех «камерах» имелись окна, мебель, печки или камины для обогрева. Немногочисленным заключенным разрешалось читать книги, играть на различных музыкальных инструментах, рисовать и даже ненадолго покидать «застенки». Питание было очень хорошим, и его всегда хватало…

Как известно, Бастилия пала 14 июля 1789 года, а накануне, в одиннадцать часов утра, революционеры (или заговорщики, кому как больше нравится) собрались в церкви Сент-Антуан. В тот же день вооруженной толпой были разграблены Арсенал, Дом Инвалидов и городская Ратуша.

На следующий день революционный комитет послал своих представителей к Бастилии с предложением открыть ворота и сдаться.

Ироничный Франсуа-Рене де Шатобриан описывает события у Бастилии следующим образом:

«Это наступление на крепость, обороняемую несколькими инвалидами да боязливым комендантом, происходило на моих глазах: если бы ворота не отперли, народ никогда не ворвался бы в нее».

Вообще-то Бастилия — это крепость, которую построили в 1382 году. Она должна была служить укреплением на подступах к Парижу (сейчас же это почти центр города).

Вскоре Бастилия стала выполнять функции тюрьмы, но, как это ни покажется странным, она представляла собой не мрачное место заточения, а довольно роскошные апартаменты (пусть и за высокой стеной) для всевозможного жулья из числа дворян, а также иного рода нарушителей закона с голубой и не очень кровью — вроде пресловутого маркиза де Сада. Они коротали в Бастилии время в окружении собственных слуг, а порой и имели право на время покидать «казематы».

То есть если Бастилия и была тюрьмой, то это была тюрьма привилегированная, рассчитанная на 42 персоны. Однако вплоть до вступления на трон Людовика XIV в ней редко сидело больше одного-двух узников одновременно: в основном это были мятежные принцы крови, герцоги или графы. Им выделяли просторные верхние комнаты (правда, с железными решетками на окнах), которые они могли обставлять мебелью по своему вкусу. В соседних помещениях (уже без решеток) жили их лакеи и прочая прислуга.

При Людовике XIV и Людовике XV Бастилия стала более «демократичной», но осталась тюрьмой для представителей благородного сословия. Простолюдины попадали туда крайне редко.

Заключенные получали довольствие в соответствии со своим званием и положением. В частности, на содержание принца выделялось 50 ливров (предков франка) в день, маршала — 36 ливров, советника парламента — 15 ливров, судьи и священника — 10 ливров, адвоката и прокурора — 5 ливров, буржуа — 4 ливра, лакея или ремесленника — 3 ливра. Чтобы было понятно, много это или мало, напомним, что д’Артаньян, например, продал свою клячу при въезде в Париж за 9 ливров. При этом более или менее нормальная лошадь стоила 800 ливров, а хорошая лошадь — 1000 ливров и выше.

Пища для заключенных делилась на два разряда: для высших сословий (из расчета от 10 ливров в день и более) и для низших сословий (менее 10 ливров). Например, обед первого разряда состоял в обычные дни из супа, вареной говядины или жаркого и десерта, а в постные — из супа, рыбы и десерта. К обеду ежедневно полагалось вполне приличное вино. Обеды второго разряда состояли из такого же количества блюд, но они были приготовлены из менее дорогих и качественных продуктов. В праздничные дни предусматривалось дополнительное блюдо: цыпленок или жареный голубь.

С восхождением на престол Людовика XVI Бастилия потеряла статус государственной тюрьмы и превратилась в обычную, с той лишь разницей, что заключенных в ней содержали в сравнительно лучших условиях. В Бастилии окончательно отменили пытки и запретили сажать узников в карцер.

11 сентября 1775 года министр королевского двора Гийом де Мальзерб (будущий адвокат в суде над Людовиком XVI) писал коменданту крепости шевалье де Ружмону: «Никогда не следует отказывать заключенным в чтении и письме. Из-за строго содержания злоупотребление, которое они могли бы совершить при этих занятиях, не вызывает опасений, а лишение занятия в одиночестве может вскружить голову многим. Не следует также отказывать тем, кто пожелал бы заняться чем-то иным, надо лишь следить, чтобы в их руки не попадали такие инструменты, которые могут способствовать бегству. Если кто-либо пожелает написать семье и друзьям, то это надо разрешать, но письма прочитывать… Равным образом следует разрешать заключенным получать ответы и доставлять им таковые при предварительном прочтении. Во всем этом полагаюсь на ваши осмотрительность и гуманность».

Что касается «свирепой охраны», то ее практически не было. Гарнизон Бастилии состоял из 82 солдат-ветеранов (инвалидов) при 13 пушках, к которым 7 июля добавились 32 швейцарских гренадера из полка барона де Салис-Самада под командованием лейтенанта Луи де Флюэ.

Удивительно, но такое достаточно человечное отношение в этом «исправительном учреждении» почему-то не помешало французам люто ненавидеть Бастилию. А вот две другие тюрьмы, Бисетр и Шарантон, где умирали с голоду и тонули в грязи настоящие политзаключенные и уголовники, никто в 1789 году и пальцем не тронул.

Связано это с тем, что революционные агитаторы (масоны) умышленно распаляли страсти, утверждая, что подвалы Бастилии полны громадных крыс и ядовитых змей, что там годами томятся закованные в цепи «политические», что там есть камеры для пыток и т. д. и т. п.

Разумеется, все это было вымыслом.

Один из очевидцев потом вспоминал, что в ночь на 14 июля «целые полчища оборванцев, вооруженных ружьями, вилами и кольями, заставляли открывать им двери домов, давать им пить, есть, деньги и оружие». Практически все городские заставы были захвачены ими и сожжены.

Потом, в течение двух суток Париж был разграблен, хотя несколько разбойничьих шаек удалось обезоружить и кое-кого даже повесили. Когда король Людовик XVI узнал о происходившем, он спросил у герцога де Ларошфуко:

— Это бунт?

— Нет, сир, — ответил ему герцог, — это революция.

Что касается рядовых парижан, то они повели себя весьма легкомысленно, и на призыв Камилла Демулена идти на Бастилию откликнулось всего примерно 800 человек.

Как уже говорилось, 49-летнему коменданту Бастилии Бернару-Рене Журдану, маркизу де Лонэ, предложили открыть ворота и сдаться.

После отрицательного ответа коменданта народ двинулся вперед. Мятежники легко проникли на первый наружный двор, а потом двое молодых людей, Даванн и Дассен, перебрались по крыше парфюмерной лавки на крепостную стену, примыкавшую к гауптвахте, и спрыгнули во внутренний (комендантский) двор Бастилии. Обен Боннемер и Луи Турне, отставные солдаты, последовали за ними. Вчетвером они перерубили топорами цепи подъемного моста, и он рухнул вниз с такой силой, что подпрыгнул от земли чуть ли ни на два метра. Так появились первые жертвы: один из горожан, толпившихся у ворот, был раздавлен, еще несколько человек — покалечены. После этого народ с криками ринулся через комендантский двор ко второму подъемному мосту, непосредственно ведшему в крепость.

Маркиз де Лонэ, отлично понимая, что ему нечего рассчитывать на помощь из Версаля, решил взорвать крепость. Но в то самое время, когда он с зажженным фитилем в руках хотел спуститься в пороховой погреб, два унтер-офицера, Бекар и Ферран, бросились на него и, отняв фитиль, заставили созвать военный совет. Дело в том, что гарнизону с высоты стен показалось, что на них идет весь миллионный Париж. И инвалиды, с самого начала выражавшие недовольство комендантом, заставили маркиза де Лонэ согласиться на капитуляцию. Затем был поднят белый флаг, и, несколько минут спустя, по опущенному подъемному мосту толпа восставших проникла во внутренний двор крепости, грабя по пути конюшни, каретные сараи и кухни, относившиеся к крепостному хозяйству. Чтобы остановить этот грабеж, солдаты дали по мародерам один (и единственный) выстрел из пушки.

Но, по сути, Бастилия сдалась без боя. Это — исторический факт, не подлежащий сомнению.

«Бастилия была взята не приступом, — свидетельствует пехотный офицер Жакоб Эли, — она сдалась еще до атаки. Она сдалась, заручившись моим обещанием от имени народа, что никому из сдавшихся не будет причинено никакого зла».

Он же потом отмечал, что осаждавших было всего 800–900 человек, но площадь перед Бастилией и все прилегающие улицы были заполнены любопытными, которые сбежались смотреть на интересное зрелище.

Канцлер Этьенн-Дени Пакье, бывший в 1789 году советником парламента, потом написал в своих «Мемуарах»: «То, что называют «боем», не было чем-то серьезным: сопротивления практически не было никакого… На самом деле, это «сражение» ни на миг не испугало многочисленных зрителей, собравшихся, чтобы посмотреть на результат… Среди них находилось много весьма элегантных дам, и они, чтобы было удобнее смотреть, оставили свои кареты на большом расстоянии. Я был с мадемуазель Конта из «Комеди-Франсэз», и мы оставались до самой развязки, а потом я проводил ее до экипажа».

Развязка наступила в пять часов вечера. До этого времени число жертв составило около десятка человек, что выглядело вполне «нормально» по меркам тогдашнего неспокойного времени. Командир гвардейской роты, первой вошедшей на территорию Бастилии, собрался принять капитуляцию, но был смят толпой, которая рвалась разграбить все, что попадалось под руку, и казнить всех, кто встречался на пути. Солдатам не удалось сдержать напор мародеров, и многие «защитники» Бастилии были убиты.

Над комендантом Бастилии восставшие учинили зверскую расправу. Аббат Лефевр, очевидец этой расправы, потом свидетельствовал, что маркиз де Лонэ «защищался, как лев». Желая избавиться от мучений, он ударил одного из нападавших и крикнул:

— Пусть меня убьют!

Эти его слова прозвучали как последний приказ, и его подняли на штыки, вопя: «Это чудовище предало нас! Нация требует его головы!» Но его не убили сразу, а поволокли в Ратушу. Дальнейшие события описывает историк Томас Карлейль: «Его ведут сквозь крики и проклятия, сквозь толчки и давку и, наконец, сквозь удары!.. Несчастный де Лонэ! Он никогда не войдет в Ратушу, будет внесена только его окровавленная коса, поднятая в окровавленной руке, ее внесут как символ победы. Истекающее кровью тело лежит на ступенях, а голову носят по улицам, насаженную на пику. Омерзительное зрелище!»

Таким образом, ненавистная Бастилия пала под ударами «восставшего народа», взорам которого представилось удивительное зрелище…

Какое же?

Всего семь находившихся там заключенных…

Кто же это были?

Четверо из них (Жан Бешад, Бернар Лярош, Жан Лякорреж и Жан-Антуан Пюжад) были мошенниками и сидели за подделку финансовых документов.

Граф де Сулаж был помещен под арест в 1782 году — за «устроенный дебош» и «чудовищное поведение» (по-видимому, речь шла об инцесте) по требованию своей же семьи, которая неплохо платила за то, чтобы иметь гарантию того, что распутник просидит в Бастилии, как можно дольше.

А еще двое — Огюст-Клод Тавернье и некий Уайт (он же граф де Мальвилль, он же Джеймс-Фрэнсис Уайт, ирландский дворянин, ставший офицером французской армии) — были психически больными, причем первый из них утверждал, что лично убил короля Людовика XV, а второй — принимал себя за Цезаря и говорил на латыни. Место им было явно не в Бастилии, а в клинике Шарантон.

В некоторых источниках утверждается, что был освобожден и знаменитый маркиз де Сад, но это полная ерунда — он был еще в июне переведен в упомянутый Шарантон, а посему 14 июля не мог быть освобожден народом в качестве «жертвы королевского произвола».

Как видим, ни один из этих людей не тянул на титул «жертв режима».

Революционеры были страшно расстроены таким незначительным количеством и таким качественным составом узников, а посему тут же придумали еще одного — некоего графа де Лоржа, якобы несчастного, который томился в королевских застенках 32 года, а в Бастилии якобы сидел в сырой камере без света, полуголый, с длинной бородой и в цепях…

И чтобы уж совсем закрыть этот вопрос, отмечу, что все эти «освобожденные восставшим народом» узники так и не получили свободы: четверых мошенников вскоре вновь посадили, а остальных троих просто перевели в более подходящее для них место — в лечебницу Шарантон.

Все остальные камеры Бастилии пустовали. Впрочем, парижская чернь вовсе и не собиралась никого освобождать. Восставшие хотели поживиться неплохими продовольственными запасами крепости, что они успешно и сделали. На семерых заключенных же они вообще набрели совершенно случайно.

Тем не менее, революционный комитет поспешил уведомить Национальное собрание об этом «подвиге народа».

При этом «штурм» прошел почти незаметно: из почти миллиона парижан всего лишь около тысячи принимали в нем хоть какое-то участие. Никто из них практически ничем не рисковал: король дал распоряжение войскам ни в коем случае не стрелять в народ и не проливать кровь. А вот то, что происходило после «великой победы», весьма красочно описывает Шатобриан:

«Покорители Бастилии, счастливые пьяницы, кабацкие герои, разъезжали в фиакрах; проститутки и санкюлоты, дорвавшиеся до власти, составляли их свиту, а прохожие с боязливым почтением снимали шляпы перед этими триумфаторами, иные из которых падали с ног от усталости, не в силах снести свалившийся на них почет».

Забавно, но «взятие» Бастилии было предсказано за три года до этого известным авантюристом и алхимиком Алессандро Калиостро, основателем «египетского» масонства, побывавшим и в России и высланным оттуда как лицо, симпатизировавшее вольным каменщикам. В 1786 году он написал свое «Письмо к французскому народу», где, между прочим, говорилось: «Скоро будут созваны ваши Генеральные штаты, а Бастилия превратится в место для гуляний».

Так оно, собственно, и случилось. Рядом с Бастилией были открыты временные кафе, и у их владельцев не было отбоя от посетителей. Кареты сновали взад-вперед у подножия башен, а нарядные щеголи и барышни, смешавшись с полуголыми рабочими, под восторженные крики толпы «героически» сбрасывали со стен камни, поднимая столбы пыли.

В любом случае, день взятия Бастилии (14 июля) был отпразднован как «торжество свободы и патриотизма». Теперь мы знаем, что он ознаменовал собой начало новой революционной эпохи, напрямую связанной с террором, направленным против своего же народа. Но как только ни писали об этом в свое время. Вот, например, слова академика Е. В. Тарле: «Осада и взятие Бастилии — одно из грандиознейших событий в истории человечества. Оно имело огромное значение в глазах не только современников, но и последующих поколений. Взятие Бастилии сделалось символом всякого достигнутого революционным путем политического освобождения, самое слово «Бастилия» стало нарицательным».

Но на самом деле, Бастилия не была «местом заточения политических преступников, которых бросали туда без суда и следствия» (Троцкий), «твердыней абсолютизма» (Манфред) и «основным оплотом врага» (Тарле). Ее не осаждали и не брали штурмом, она сама открыла ворота народу.

Так что же до сих пор ежегодно в этот день салютами и военными парадами отмечают французы?

День взятия Бастилии?

Но ее никто не брал…

День обретения свободы и отмены эксплуатации?

Но никакого равенства и братства как не было, так и нет, да, наверное, и быть не может…

Строго говоря, французам следовало бы 14 июля отмечать не день взятия Бастилии, а праздник ее передачи народу Парижа. Но в этом нет ничего героического (не считать же подвигом зверское убийство маркиза де Лонэ и некоторых из его ветеранов), и подобные события плохо пригодны для общенациональных празднований.

Не будучи политиком и историком, Александр Дюма в своем романе «Анж Питу» сформулировал все просто великолепно: «Бастилия была не просто государственная тюрьма, она была символ тирании. Свобода начинается с уничтожения символа, революция довершает остальное».

За уничтожение символа заплатили своими жизнями несколько десятков человек (например, из числа швейцарцев было убито два десятка человек). Жертв революционного террора было, по оценкам, около пятидесяти тысяч (только на гильотине в Париже погибло 18613 человек). А вот в ходе гражданских войн, вызванных Великой французской революцией, погибло уже от 600 до 800 тысяч человек.

Так вот довершилось остальное…

Но легенда о штурме Бастилии была нужна — революции всегда питаются такими легендами. И потом, как это обычно и бывает, нашлись те, кто сумел доказать, что участвовал в свержении «символа тирании». В результате, 863 парижанина назвали «почетными участниками штурма» или просто «людьми Бастилии», и они потом много лет получали государственный пенсион «за особые заслуги перед Революцией».

А что же Бастилия?

Уже 15 июля 1789 года мэрия Парижа, приняв предложение Дантона, создала комиссию по разрушению крепости. Работы возглавил некий предприимчивый гражданин, которого звали Пьер-Франсуа Паллуа. Это он «подогнал» рабочих, это он стал производить миниатюрные модели Бастилии и продавать их (таких моделей наштамповали сотни экземпляров), это он додумался продавать и обломки крепости с надписью: «Подтверждаю, что это камень Бастилии. Паллуа-патриот». Отмечу, что этого «патриота» самого посадили в декабре 1793 года за растрату, но он и там сумел выкрутиться и прожил 80 лет, пережив и Революцию, и Директорию, и Консульство, и Империю, и Реставрацию.

Когда стены Бастилии снесли более чем наполовину, на ее руинах устроили народные гулянья и вывесили табличку: «Здесь танцуют, и все будет хорошо!» Окончательно крепость разрушили 21 мая 1791 года, а камни ее стен и башен были проданы с аукциона почти за миллион франков.

После революции события во Франции разворачивались стремительно: казнь короля и королевы, революционный террор, войны с объединившейся против французов Европой…

Все это завершилось тем, что вожди революции постепенно перебили друг друга, а к власти в разоренной стране пришел человек, которого принято называть и «героем, стремившимся облагодетельствовать человечество», и «гением войны», и «величайшим полководцем всех времен и народов».

Понятно, что речь идет о Наполеоне Бонапарте.

Некто Бернадотт (это человек, кстати, очень скоро предаст Наполеона и даже будет воевать против него) в разговорах с соратниками восторженно заявлял: «Наполеон — самый великий человек из всех когда-либо живших на земле людей, человек, более великий, чем Ганнибал, чем Цезарь и даже чем Моисей».

Вот даже как!

Не скрою, я и сам когда-то был очарован этой личностью и написал про Наполеона несколько книг. Но что удивительно, я занимаюсь им и его эпохой вот уже почти полвека, однако так и не могу ответить на простейшие, казалось бы, вопросы.

Кто он?

Величайший гений или удачливый самозванец?

Посланец Бога на Земле или корсиканский людоед?

Пророк или шарлатан?

Ответов на эти и многие другие вопросы столько же, сколько и людей, пытающихся на них ответить. Единственное, что является бесспорным — это то, что Наполеон был и есть фигура неоднозначная и противоречивая. Великая фигура! Великая именно своей неоднозначностью и противоречивостью.

Это реально так: самой большой загадкой наполеоновской эпохи является сам Наполеон.

Хвалебных гимнов ему написано великое множество, но есть и мнения совершенно противоположные, так сказать — альтернативные. Их меньше, и они не столь растиражированы. Но от этого они не становятся менее важными и достойными внимания. Ведь черная краска может испортить портрет, а может и придать ему особый блеск и пикантность. А иногда без черной краски и не обойтись, особенно если пишется портрет злодея, промышляющего по самым темным закоулкам.

Чтобы было понятно, приведу мнения трех очевидцев, трех человек, прекрасно знавших Наполеона. Одно из этих мнений представляет собой отрывки из опубликованных в 1857 году в Париже «Мемуаров» наполеоновского маршала Мармона, другое является частью приложения к опубликованным в 1823 году в Париже «Мемуарам» генерала Дюмурье, третье — выдержками из знаменитых «Замогильных записок» Шатобриана, законченных им в 1846 году и опубликованных после его смерти в 1848 году.

«Наполеон носил в себе зародыш катастрофы. Сам его характер явно и неотвратимо вел его к поражению. После стольких больших неудач он уже не мог больше существовать в своих собственных глазах без той высоты, с которой он упал. И даже возвращение на вершину могущества не могло бы его удовлетворить. Его качества, ставшие причинами его возвышения, его отвага, его вкус к великим шансам, его привычка рисковать для достижения результатов, его амбиции — все это должно было привести его к поражению. Его расчетливость и осторожность, его предусмотрительность и железная воля уступили место небрежности, беспечности, вялости, неуверенности и бесконечной нерешительности.

С точки зрения физической и моральной в нем сочетались два человека.

Первый был худым, непритязательным, необыкновенно активным, равнодушным к лишениям, презирающим благополучие и материальные блага, предусмотрительным, осторожным, умеющим отдаваться на волю судьбы, решительным и упорным в своих намерениях, знающим людей и их нравы, что играло огромную роль на войне, добрым, справедливым, способным к настоящим чувствам и благородным к врагам.

Второй был толстым и тяжелым, чувственным и настолько занятым своими удовольствиями, что считал их важнейшим делом. Он был беспечным и боящимся усталости, пресыщенным всем, не верящим ни во что, если это не совпадало с его страстями, интересами и капризами, ни в грош не считавшимся с интересами человечества, презиравшим на войне элементарные правила осторожности, во всем полагающимся на свою удачу, на то, что он назвал своей звездой.

Его разум оставался тем же, самым великим, глубоким и продуктивным из тех, что я когда-либо видел, но ему не хватало больше ни воли, ни решительности, ни мобильности, и это походило на слабость.

Наполеон, которого я описал первым, блистал до Тильзита. Это был апогей его величия и эпоха его самого расцвета. Второй же — стал дополнением его душевных терзаний, последовавших сразу за его женитьбой на Марии-Луизе.

Я много говорил о Наполеоне и думаю, что мне удалось описать его таким, каким я его видел, но все же считаю полезным добавить к уже сказанному вышеизложенный анализ до того, как я окончательно перестану произносить его великое имя».

«Если судить Буонапарте по его успехам, то это великий человек. Но если отбросить от его успехов все то, чем он обязан фортуне, то это лишь удачливый авантюрист, вся военная и политическая деятельность которого дезорганизована, эксцентрична и безрассудна, комбинации которого ошибочны и неосмотрительны и должны были с самого начала привести к самым роковым результатам…

Буонапарте поднимался, от преступления к преступлению, от ошибки к ошибке, к самой вершине славы и могущества. Его дерзости удавалось все, ибо Европа созрела для революции, которой он манипулировал. И не нашлось достаточно сильного правительства, чтобы остановить его коварство, равно как не нашлось умелого генерала, чтобы противостоять его оружию. Все европейские державы сами предоставили камни, из которых построен пьедестал этого колосса. Его карьера была блестящей, но легкой.

Если бы он смог остановиться после Амьенского мира; если бы он не водрузил на свою пылкую голову железную корону; если бы он убрал со своего дерзкого чела имперскую диадему, окрашенную кровью герцога Энгиенского; если бы он помиловал Пишегрю и Жоржа Кадудаля; если бы, душимый самой низкой ревностью, он оставил купаться в наслаждениях Моро, он дал бы Франции возможность славного отдыха, купленного блестящими победами. А если бы, занявшись мирными искусствами, он смог бы исправить бедствия кровавой революции, уничтожив ее ужасные следы; если бы он занялся восстановлением торговли, сельского хозяйства, нравов и религии; если бы он дополнил всю эту благотворительность жертвой своими неумеренными амбициями, возведя законного наследника на укрепленный, очищенный от злоупотреблений старого правительства и грязи анархии трон, тогда Буонапарте был бы величайшим человеком прошедшей, настоящей и будущей истории и был бы предоставлен восхищению веков.

Его характер был очень вспыльчивым, его душа — очень горделивой, его желания — очень низкими, чтобы подниматься к славе по пути героизма. Это необычный человек, но не великий; это не знаменитый человек, а лишь широко известный.

Буонапарте, получив либеральное образование благодаря милосердию короля Франции, будучи поставленным во главе армий невиданной революцией, поднятый до трона своих благодетелей, своих создателей ослепленной и охваченной психозом нацией, не только имел неосмотрительность сесть на него, но и дополнил все это жестокой и бесполезной подлостью, пролив кровь члена августейшей фамилии, и, найдя затем свой удел слишком жалким в этом дележе человеческого величия, он стал стремиться к универсальной монархии.

Чуждый Франции и человечеству, бедствие Вселенной, палач нации, покоренной ему террором и глупостью, он с радостью пожертвовал целым поколением французов ради своих кровожадных амбиций. Что останется Франции после того, как эта кровавая комета прекратит испепелять мир? Источник постоянных войн, всеобщая деморализация и правительство в Алжире. Что ему самому останется от всех этих триумфов, от всех этих преступлений? Всепожирающие угрызения совести, если он останется на троне, публичное проклятие, если он с него падет.

Общественное мнение, эта глупая царица мира, судит только по успехам. Нужно постараться соединить его с разумом и показать фальшивое величие этого идола. Антигон говорил, что нет героев в глазах слуги. Здравый смысл — это тот же слуга для людей с положением, он их раздевает и видит обнаженными со всеми их недостатками.

Буонапарте — это дитя фортуны, и самый главный его талант состоит в том, что он смог всех в этом убедить. Вместо того, чтобы приуменьшить его величие до его действительного масштаба, все всё приписывали его высочайшему гению; отсюда и проистекает уверенность в его непобедимости и в бессмысленности всякого сопротивления.

Его политика тороплива, ошибочна, бестактна; его правление — самоуправно, несправедливо, жестоко. Он не разбирался ни в законах, ни в финансах, ни в коммерции. Он умел только безумно тратить, разорять, уничтожать.

Остается его военный талант. Но этот талант, такой восхваляемый и такой счастливый до 1807 года, тоже может быть оспорен. Ни одна из его побед не была плодом военного искусства; он должен был проиграть все свои сражения, если бы вражеские генералы могли воспользоваться его безрассудствами. Его экспедиция в Египет, его война в Сан-Доминго и действия его эскадр являются лишь цепью ошибочных прожектов или неправильных поступков. Одни англичане до 1807 года смогли дать ему несколько трепок.

Он всю свою жизнь был больше счастливчиком, чем талантливым человеком; никогда не испытывая неудач, имея запуганных, неумелых или ограниченных в своих действиях его абсурдными планами и приказами генералов, он никогда не подчинялся правилам военного искусства, никогда не считался с такими военными обстоятельствами, как особенности местности и погодные условия; злоупотребляя храбростью своих прекрасных войск, он ни в грош не ставил факт сокращения населения Франции, которую он истощал своими победами и уничтожал своими поражениями; амбиции его и его гнусной семьи смогут быть удовлетворены, лишь когда его исступление опустошит всю Европу, приведет ее к нищете и зальет кровью, прежде всего, несчастных французов».

«Бонапарт был поэтом действия, великим военным гением, человеком неутомимого ума, опытным и здравомыслящим администратором, трудолюбивым и мудрым законодателем. Вот отчего он пленяет воображение поэтов и покоряет умы людей положительных. Однако ни один государственный муж не вправе счесть его безупречным политиком. Это суждение, вырвавшееся у многих его поклонников, и станет, по-видимому, окончательным приговором Наполеону в грядущих веках; оно поможет объяснить противоречие между чудесными деяниями императора и их ничтожными результатами. На Святой Елене он сам строго осудил себя за два предприятия: войну в Испании и войну в России; ему стоило бы покаяться и в других прегрешениях. Самые горячие его поклонники не станут, пожалуй, утверждать, что у него не было причин для раскаяния.

Вспомним:

Убив герцога Энгиенского, Бонапарт проявил не только отвратительную жестокость, но и крайнюю неосторожность: он навеки запятнал себя. Что бы ни говорили легкомысленные апологисты, смерть эта, как мы видели, стала той искрой, из которой разгорелось впоследствии пламя вражды между Александром и Наполеоном, а равно между Пруссией и Францией.

В Испании Наполеон действовал решительно неверно: полуостров принадлежал ему, что сулило немалую выгоду; однако император превратил Испанию в плац для обучения английских солдат и ускорил собственную гибель, разжегши народное восстание.

Пленение Папы и присоединение Папской области к Франции были просто-напросто капризом тирана, отнявшим у императора славу спасителя религии.

Бонапарт не удовольствовался женитьбой на принцессе императорского рода, хотя на этом ему следовало остановиться: Россия и Англия молили его о мире.

Он не возвратил независимость Польше, хотя возрождение этого государства могло спасти Европу.

Он напал на Россию, несмотря на возражения своих полководцев и советников.

Поддавшись безумному порыву, он двинул войска через русскую границу и миновал Смоленск; было совершенно очевидно, что дальше идти не следует, что нужно окончить первую северную кампанию здесь и дождаться второй, которая (он сам это чувствовал) предаст царскую империю в его власть.

Он не сумел ни рассчитать время, ни предузнать действие климата, в отличие от русских, которые умели и считать и предузнавать.

Наполеон получил в наследство старинную французскую монархию такой, какой сделали ее столетия и непрерывная цепь великих людей, такой, какой она стала благодаря величию Людовика XIV и дипломатии Людовика XV, такой, какой сделала ее республика, расширившая ее пределы. Он воссел на этом великолепном пьедестале, простер руки, покорил народы и собрал их вокруг себя; однако он лишился Европы с такою же быстротою, с какой завладел ею; он дважды отдал Париж союзникам, несмотря на все чудеса своего военного гения. Весь мир лежал у его ног, и что из этого вышло? — император лишился свободы, семья его очутилась в игзнании, Франция утратила все его завоевания и часть своих исконных земель.

Все эти факты принадлежат истории, и никто не вправе их опровергнуть. В чем причина ошибок, так скоро приведших к роковой развязке? В несовершенстве Бонапарта как политика.

Союзников своих он привязывал лишь тем, что уступал им территории, границы которых вскоре изменял; во всех его действиях сквозило желание забрать назад только что дарованное. На завоеванных землях, за исключением Италии, он не проводил никаких реформ. Поэтическое здание его побед, лишенное основания и парящее в воздухе одною лишь силою его гения, рухнуло, когда гений оставил его.

Бонапарта желали представить существом безупречным, образцом чувствительности, деликатности, нравственности и справедливости, писателем, равным Цезарю и Фукидиду, оратором и историком, не уступающим Демосфену и Тациту. Меж тем речи, произнесенные Наполеоном, содержат в себе очень мало пророческого. Бонапарту было далеко до Цезаря; он не блистал ученостью, образование получил посредственное; наполовину чужестранец, он не имел понятия об основных правилах нашего языка.

Что же до многочисленных томов, опубликованных под названием «Записки с острова Святой Елены», «Наполеон в изгнании» и проч., и проч., и проч., то в книгах этих, написанных со слов Бонапарта или даже под его диктовку, Наполеона волновал лишь он сам: он восхваляет себя, оправдывает свое прошлое, прибегает к избитым истинам, ставит читателя перед свершившимся фактом, вкладывает себе в уста речи, пришедшие много позже. Он диктовал историю такой, какой хотел бы ее видеть; он был подобен автору, сочиняющему критику на собственное творение. Следовательно, нет ничего более бессмысленного, чем восхищаться этими разномастными собраниями, столь мало похожими на «Записки» Цезаря.

При жизни Наполеона особенную ненависть навлекла на него страсть принижать все и вся. Ему нравилось попирать достоинство тех, над кем он одержал победу; в особенности же стремился он смешать с грязью и побольнее ранить тех, кто осмеливался оказать ему сопротивление. Надменность его равнялась его удачливости; он полагал, что чем сильнее унизит других, тем выше поднимется сам. Ревнуя к успехам своих генералов, он бранил их за свои собственные ошибки, ибо себя считал непогрешимым. Хулитель чужих достоинств, он сурово упрекал помощников за каждый неверный шаг.

История императора, искаженная лживыми преданиями, сделается еще более лживой по вине состояния, в каком пребывало общество при Империи. Когда власть захватил Бонапарт, когда его прислужники надолго заткнули рот мысли, и французы перестали слышать что-либо, кроме голоса деспота, восхваляющего самого себя и не позволяющего говорить ни о чем другом, истина покинула нас.

Так называемые подлинные документы той эпохи недостоверны; в то время ничто, ни книги, ни газеты, не публиковались без разрешения властителя. Попробуйте написать историю на основании подобных документов!

Жизнь Бонапарта — бесспорная истина, которую взялась описывать ложь. Мало было лгать, лаская его слух, следовало радовать и его взор: на одной гравюре Бонапарт обнажает голову перед ранеными австрийцами, на другой останавливается, чтобы расспросить какого-то служивого, на третьей посещает чумной барак в Яффе, куда на самом деле даже не заглядывал, на четвертой в пургу одолевает на резвом скакуне перевал Сен-Бернар, где на самом деле стояла в ту пору прекраснейшая в мире погода.

Император вмешивался во все; ум его не знал отдыха; мысли его находились, можно сказать, в постоянном возбуждении. Бурная его натура не позволяла ему действовать естественно и последовательно; он двигался вперед рывками, скачками, он набрасывался на мир и сотрясал его.

Он приучил общество к безвольному подчинению и развратил его нравственность; по его вине люди так исподличались, что невозможно сказать, когда в сердцах вновь проснутся великодушные порывы.

Ныне Бонапарт уже не реальное лицо, но персонаж легенды, плод поэтических выдумок, солдатских преданий и народных сказок. Бонапарт — плоть от плоти абсолютной власти; он правил нами деспотически — ныне столь же деспотически повелевает нами память о нем. Деспотическая власть памяти даже сильнее: когда Наполеон был на троне, ему иной раз случалось потерпеть поражение, нынче же все покорно склоняют голову под ярмо мертвеца».

Наполеон любил говорить: «Самое важное — следовать своей цели: средства ничего не значат». Ну, что же? Молодец! А еще говорят, что цель оправдывает средства. Наполеон, безусловно, яркой страницей вошел в Историю. Его имя до сих пор известно всем. Он стал настоящим всемирным брендом — таким же, как «Кока-кола» или «Мерседес». Это значит, что цели своей он добился.

А вот какими средствами он этого добился?

Расскажу лишь одну историю, а вот кому это покажется интересным, тот может прочитать мою книгу «Антинаполеон» — там аналогичных историй очень много.

В ноябре 1796 года армия, руководимая молодым генералом Бонапартом (он тогда и подумать не мог, что через восемь лет станет императором), завязла в боях с австрийцами на северо-востоке Италии. Обе стороны несли большие потери, но отступать было нельзя, иначе можно было бы потерять плоды предыдущих побед.

4-го числа, совершенно некстати, французский генерал Вобуа был оттеснен к Риволи, а 12-го потерпела неудачу и дивизия генерала Массены, поспешно отошедшая к Вероне.

В этот момент Наполеон принял решение предпринять рискованный маневр и обойти австрийцев с юга, переправившись через реку Адидже возле Ронко. Наиважнейшим пунктом в этом замысле стал так называемый Аркольский мост через реку Альпоне, преодоление которого позволило бы зайти противнику в тыл.

Первая атака моста, произведенная 15 ноября, оказалась неудачной. Войска дивизии генерала Ожеро были отброшены, но и контратака австрийцев быстро захлебнулась. В результате, сложилась чрезвычайно опасная патовая ситуация: французские и австрийские войска стояли друг против друга, разделенные бурными водами Альпоне.

В этой критической обстановке Наполеону необходимо было чудо. И вот тут-то он якобы и решился на то, чтобы встать во главе охваченных нерешительностью войск и своим личным примером увлечь их за собой.

То, что произошло потом, в настоящее время широко известно, как подвиг, совершенный Наполеоном на Аркольском мосту 15 ноября 1796 года.

Подвиг этот достаточно широко освещен в исторической литературе, причем, чем позднее повествования, тем живописнее и романтичнее они. Приведу лишь некоторые из них.

Вот что написал об этом в своей «Истории императора Наполеона» Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш:

«В сражении под Арколем случилось, что Наполеон, заметив минутное замешательство своих гренадеров под страшным огнем неприятельских батарей, расположенных на высотах, соскочил с лошади, схватил знамя, кинулся на Аркольский мост, где лежали груды убитых, и вскричал: «Воины, разве вы уже не те храбрецы, что дрались при Лоди? Вперед, за мной!» Так же поступил и Ожеро. Эти примеры мужества повлияли на исход сражения».

Примерно ту же версию излагает и историк А. З. Манфред:

«В ставшей легендарной битве на Аркольском мосту он не побоялся поставить на карту и судьбу армии, и собственную жизнь. Бросившись под градом пуль со знаменем вперед на Аркольском мосту, он остался жив лишь благодаря тому, что его прикрыл своим телом Мюирон: он принял на себя смертельные удары, предназначенные Бонапарту».

Совсем немного отличается от вышеизложенных версия писателя Д. С. Мережковского:

«После нескольких тщетных атак, заваливших мост трупами, люди отказываются идти на верную смерть. Тогда Бонапарт хватает знамя и кидается вперед, сначала один, а потом все — за ним. Генерал Ланн, дважды накануне раненный, защищает его телом своим от огня и от третей раны падает к ногам его без чувств; защищает полковник Мюирон, и убит на его груди, так что кровь брызнула ему в лицо. Еще минута, и Бонапарт был бы тоже убит, но падает с моста в болото, откуда только чудом спасают его гренадеры. Мост не был взят. Значит, подвиг Бонапарта бесполезен? Нет, полезен в высшей степени: он поднял дух солдат на высоту небывалую; вождь перелил свою отвагу в них, как переливают воду из сосуда в сосуд; зажег их сердца о свое, как зажигают свечу о свечу».

Подобные бравурные описания, почти поэмы, можно было бы продолжать и продолжать, но все они похожи друг на друга, как две капли воды. Однако зададимся вопросом, откуда взялась информация о том, что Наполеон схватил знамя и увлек за собой своих солдат на Аркольский мост?

Заглянем в воспоминания самого Наполеона об Итальянской кампании, весьма предусмотрительно написанные им «от третьего лица».

Император французов пишет сам о себе:

«Но когда Арколе устоял против ряда атак, Наполеон решил лично произвести последнее усилие: он схватил знамя, бросился на мост и водрузил его там. Колонна, которой он командовал, прошла уже половину моста; фланкирующий огонь и прибытие новой дивизии к противнику обрекли и эту атаку на неудачу. Гренадеры головных рядов, покинутые задними, заколебались. Однако, увлеченные беглецами, они не хотели бросить своего генерала; они взяли его за руки, за платье и поволокли за собой среди трупов, умирающих и порохового дыма. Он был сброшен в болото и погрузился в него до пояса. Вокруг него сновали солдаты противника.

Солдаты увидели, что их генерал в опасности. Раздался крик: «Солдаты, вперед, на выручку генерала!» Эти храбрецы тотчас же повернули беглым шагом на противника, отбросили его за мост, и Наполеон был спасен.

Этот день был днем воинской самоотверженности. Ланн, лечившийся от говернольских ран и еще больной, примчался к бою из Милана. Став между неприятелем и Наполеоном, он прикрыл его своим телом, получил три ранения, но ни на минуту не хотел отойти. Мюирон, адъютант главнокомандующего, был убит, прикрывая телом своего генерала. Героическая и трогательная смерть! Бельяр и Виньоль были ранены среди солдат, которых они увлекли в атаку. Храбрый генерал Робер, закаленный в боях солдат, был убит».

Так вот, оказывается, откуда идет информация о том, что Наполеон «схватил знамя, бросился на мост и водрузил его там»…

Но Наполеон не только сам «создавал историю», он еще и заботился о ее увековечении в произведениях искусства. В частности, в 1797 году заказал художнику Антуану Гро, ученику знаменитого Давида, картину о своем подвиге на Аркольском мосту. Картина эта размером 1,30 х 0,94 м была выполнена, она выставлена в настоящее время в Версальском музее, а ее эскиз — в музее Лувра.

На эту же тему в последующие времена была сделана масса других картин и гравюр, и все они служат одной только цели — увековечению Великого Подвига Великого Наполеона.

Но оставим пока «достоверную информацию» Наполеона о себе любимом и обратимся к более серьезным исследованиям Аркольского сражения, сделанным зарубежными историками.

У более обстоятельных исследователей Итальянской кампании Бонапарта восторгов по поводу его поведения у Аркольского моста уже значительно меньше.

В частности, Дэвид Чандлер в своей знаменитой книге «Военные кампании Наполеона» пишет:

«В один из моментов отчаявшийся Бонапарт схватил трехцветное знамя и повел солдат Ожеро в новую атаку на Аркольский мост, но в критический момент, когда успех еще не был предопределен, неизвестный французский офицер обхватил своего главнокомандующего, восклицая: «Генерал, вас убьют, а без вас мы погибнем; вы не пойдете дальше, вам не место там!» В этой суматохе Бонапарт упал в воду и был спасен своими преданными адъютантами, вытащившими в безопасное место своего мокрого главнокомандующего под угрозой штыков австрийской контратаки».

У известного историка Абеля Гюго, брата знаменитого автора «Отверженных» и «Собора Парижской Богоматери», мы находим следующее подробное описание событий этого дня:

«Тогда он помчался вместе со штабом к месту боя и встал во главе колонны: «Гренадеры, — закричал он, — разве вы не те храбрецы, что отличились при Лоди?» Присутствие главнокомандующего вернуло храбрость солдатам и вдохнуло в них энтузиазм. Бонапарт решил воспользоваться этим, спрыгнул с лошади и, схватив знамя, бросился к мосту с криком: «Следуйте за своим генералом!» Колонна всколыхнулась, но, встреченная ужасным огнем, снова остановилась. Ланн, несмотря на две своих раны, захотел последовать за Бонапартом; он пал, сраженный пулей в третий раз; генерал Виньоль был ранен. Полковник Мюирон, адъютант главнокомандующего, был убит, прикрывая его своим телом. Все удары достигали цели: в сомкнутой людской массе ядра и пули пробивали огромные бреши. Солдаты, после минутного замешательства, стали отступать как раз в том момент, когда последнее усилие могло бы принести победу. Главнокомандующий вскочил на лошадь; новый залп опрокинул всех, кто его окружал и кому он был обязан тем, что его самого не убили. Его лошадь, испугавшись, упала в болото и увлекла за собой своего седока, и получилось так, что австрийцы, преследовавшие отступавших французов, оказались на расстоянии пятидесяти шагов. Но генерал-адъютант Бельяр, заметив, что главнокомандующему угрожает гибель, собрал полсотни гренадер и атаковал с криком: «Спасем нашего генерала!» Хорваты были отброшены за их укрепления».

Крайне важными в установлении истины представляются «Мемуары» Огюста-Фредерика де Мармона, непосредственного участника Аркольского сражения, в то время полковника и адъютанта Наполеона Бонапарта.

Разберемся сначала с «подвигом» генерала Ожеро, отмеченным Полем-Мари-Лоран де л’Ардешем и некоторыми другими историками. Об этом Мармон пишет следующее:

«Дивизия Ожеро, остановленная в своем движении, начала отступать. Ожеро, желая подбодрить свои войска, схватил знамя и пробежал несколько шагов по плотине, но за ним никто не последовал. Вот такова история этого знамени, о котором столько говорили, что он, якобы, перешел с ним через Аркольский мост и опрокинул противника: на самом деле все свелось к простой безрезультатной демонстрации. Вот так пишется история!»

Действительно, именно так, к сожалению, пишется история. А ведь по итогам своих же собственных отчетов о сражении (Наполеон, понятное дело, ничего подобного писать и не думал) Ожеро получил памятное Аркольское знамя, которое после его смерти было передано его вдовой в музей артиллерии, где оно до сих пор хранится в одном из залов.

Относительно действий генерала Бонапарта у Мармона мы читаем:

«Генерал Бонапарт, узнав об этом поражении, прибыл в дивизию со своим штабом для того, чтобы попытаться возобновить попытки Ожеро. Для поднятия боевого духа солдат он сам встал во главе колонны: он схватил знамя, и на этот раз колонна двинулась за ним.

Подойдя к мосту на расстояние двухсот шагов, мы, может быть, и преодолели бы его, невзирая на убийственный огонь противника, но тут один пехотный офицер, обхватив руками главнокомандующего, закричал: «Мой генерал, вас же убьют, и тогда мы пропали. Я не пущу вас дальше, это место не ваше».

Как видим, Мармон четко указывает на то, что Бонапарт находился от пресловутого моста на расстоянии около двухсот метров. Так что и речи не может идти о том, будто главнокомандующий «схватил знамя, бросился на мост и водрузил его там». Во всяком случае, эта версия самого Наполеона находится в полном противоречии с версией Мармона, находившегося рядом.

Далее Мармон пишет:

«Я находился впереди генерала Бонапарта, а справа от меня шел один из моих друзей, тоже адъютант главнокомандующего, прекрасный офицер, недавно прибывший в армию. Его имя было Мюирон, и это имя впоследствии было дано фрегату, на котором Бонапарт возвращался из Египта. Я обернулся, чтобы посмотреть, идут ли за мной. Увидев Бонапарта в руках офицера, о котором я говорил выше, я подумал, что генерал ранен: в один момент вокруг него образовалась толпа.

Когда голова колонны располагается так близко от противника и не движется вперед, она должна отходить: совершенно необходимо, чтобы она находилась в движении для избежания поражения огнем противника. Здесь же беспорядок был таков, что генерал Бонапарт упал с плотины в заполненный водой канал, в узкий канал, прорытый давным-давно для добычи земли для строительства плотины. Луи Бонапарт и я бросились к главнокомандующему, попавшему в опасное положение; адъютант генерала Доммартена, которого звали Фор де Жьер, отдал ему свою лошадь, и главнокомандующий вернулся в Ронко, где смог обсушиться и сменить одежду».

Не правда ли, очень любопытное свидетельство!

Получается, что Наполеон не только не показал со знаменем в руках примера мужества, повлиявшего на исход сражения, но и создал (пусть, невольно) в узком дефиле беспорядок, приведший к дополнительным жертвам. Атака в очередной раз захлебнулась, а насквозь промокшего главнокомандующего поспешно увезли в тыл.

Относительно всего этого Мармон делает следующий вывод:

«Вот история знамени, которое на многих гравюрах изображено в руках Бонапарта, пересекающего Аркольский мост. Эта атака, простое дерзкое предприятие, также ни к чему не привела. Единственный раз во время Итальянской кампании я видел генерала Бонапарта, попавшего в реальную и большую опасность для своей жизни».

Полковнику Мюирону Мармон посвящает всего одну фразу, утверждая что «Мюирон пропал без вести в этой суматохе; возможно, он был сражен пулей и упал в воды Альпона».

Здесь Мармона трудно упрекнуть в предвзятости. Жан-Батист Мюирон был его другом детства, так что умышленно принижать его заслуги у Мармона не было никакого резона. Скорее всего, Мюирон, действительно, пропал без вести в возникшей сутолоке. Он был честным и храбрым офицером, он погиб от австрийской пули и, по мнению Мармона, совершенно не нуждался в каких-либо вымышленных легендах.

Как видим, с самого начала своей военной карьеры Наполеон начал заниматься тем, что приукрашивал отчеты о своих победах, очень часто приписывая себе то, чего не было вообще, либо то, что совершали совершенно другие люди.

А вот что рассказывают в своих «Мемуарах» другие участники событий у Аркольского моста.

Генерал Франсуа Роге вспоминает:

«Батальону был отдан приказ атаковать Арколе… Мы двинулись вперед, ведомые генералом Гарданном; и мы встретили Бонапарта на разветвлении дороги, ведущей к мосту. Солдаты приветствовали его криками: «Да здравствует республика!» «Солдаты 32-й полубригады, я рад вас видеть!» — ответил главнокомандующий. Батальон атаковал дамбу. Но там мы наткнулись на отряд хорватов. Для них это оказалось неожиданным, и часть из них побросала оружие, а остальные побежали к Арколе. Проход был недостаточно широк, и многие попадали в болото или в Альпоне. Сильная колонна венгерских гренадеров с двумя орудиями стояла на мосту напротив нас, и она внесла неуверенность в наше продвижение… В это время Массена поддержал нас с другими двумя батальонами. И тогда генерал Гарданн один выбежал на дамбу. Со шпагой в руке, он высоко поднял свою шляпу, закричал: «Вперед!» и тут же упал тяжело раненный».

Кому-то это может показаться странным, но в рассказе генерала нет ни слова о геройском поведении Наполеона.

Сам Андре Массена позднее написал:

«Адъютант Мюирон был убит, генерал Вердье и генерал-адъютанты Виньоль и Бельяр были ранены. Беспорядок достиг наивысшей степени. Солдаты, толкая друг друга, старались укрыться от вражеского огня, но плотина была недостаточно широкая, чтобы дать дорогу беглецам, и многие из них попадали в болото, находившееся по обе стороны, увлекая за собой Бонапарта, которого закрывали своими телами его брат Луи и адъютанты Жюно и Мармон. Вынужденный прокладывать себе дорогу через густую и глубокую топь, главнокомандующий, которому за несколько мгновений до этого подали коня, опрокинулся вместе с ним. Луи сумел схватить его за руку, но вес тела его брата увлек и его, и тогда Мармон и два младших офицера, оказавшиеся поблизости, пришли на помощь и вытащили главнокомандующего из трясины, которая уже готова была его поглотить».

У адъютанта Наполеона Юзефа Сулковского читаем:

«Австрийцы изо всех сил защищали Арколе, и этот пункт стал неприступным. Ожеро предпринял тщетную попытку овладеть им в одиннадцать часов; в полдень Бонапарт осуществил вторую попытку, но это тоже не имело успеха… Генерал Бонапарт был сброшен бежавшими назад в ров, и если бы австрийцы знали о том беспорядке, в котором находилась французская армия, они взяли бы много пленных. В одиннадцать часов вечера обойденное с тыла Арколе было взято, но ничего большего не последовало: выгода от этого была незначительна».

Как видим, все очевидцы говорят примерно одно и то же, и подвергать сомнению все эти свидетельства вряд ли имеет смысл.

Теме «подвига» Наполеона на Аркольском мосту посвящена отдельная глава в книге современного историка Пьера Микеля, носящей недвусмысленное название «Измышления Истории». Пьер Микель пишет:

«Видя, что его солдатам не удается захватить мост, Бонапарт решил лично возглавить операцию. Он схватил знамя первого батальона гренадеров Парижа и бросился на деревянный настил моста. Там он водрузил древко и закричал — во всяком случае, так гласит легенда — «Вы что, не солдаты Лоди!» Но к великому сожалению ему пришлось признать, что это были совсем не солдаты Лоди. За ним не последовал никто, и командующий оказался мишенью стоявших перед ним стрелков противника. Засвистели пули. Наполеон Бонапарт вынужден был поспешно отступить. Несколько человек бросились ему навстречу. Ускорив бег, он спотыкнулся и упал в воду. Не очень лестное положение для главнокомандующего».

Далее Пьер Микель рассказывает еще об одном случае, произошедшем в то же самое время на Аркольском мосту, когда 18-летний барабанщик Андре Этьенн из 99-й полубригады действительно увлек за собой растерявшихся и начавших отступать французских солдат.

Сопоставляя эти две истории, Пьер Микель делает вывод:

«Эти два эпизода на Аркольском мосту не прошли даром для Наполеона. Используя небольшую ложь, он сумел приукрасить их. Продюсеры и режиссеры признали бы в будущем императоре своего. Не сумев, вопреки желанию, стать творцом своего века, Наполеон стал романистом, художником своей собственной исключительной авантюры. Возжелав перенести на холст — экран той эпохи — пример, иллюстрирующий его зарождающуюся славу, Бонапарт поручил молодому художнику Антуану Гро создать произведение. По мнению молодого двадцатишестилетнего генерала, только такой же молодой художник — а Гр о было двадцать лет — мог при помощи своей кисти передать то, что генерал испытывал во время этой кампании. Ему не пришлось долго искать творца. Гро сам был ему вскоре представлен в Милане Жозефиной, повстречавшей его во время своего путешествия в Италию. Бонапарт проникся симпатией к молодому человеку, искусство которого ему понравилось. Как и обычно, Бонапарт направил свои пожелания Гро, которому оставалось лишь провести несколько сеансов позирования, позволившие ему наиболее достоверно представить модель в наиболее естественном состоянии, которое одновременно было бы и наиболее символическим и наиболее убедительным. Таким образом, в наше подсознание пришла картина героя в униформе республиканского генерала, орлиным взором взирающего на идущих за ним солдат (которых, однако, не видно), с развевающимися на ветру волосами, затянутого великолепным трехцветным поясом и размахивающего знаменем, открывающим ему дорогу в будущее. Затем Аркольский мост был многократно воспроизведен другими великими художниками того времени. Так, например, Шарль Верне написал картину «Сражение на Аркольском мосту», которая смогла совместить несколько различных версий: не только Бонапарта с простреленным трехцветным знаменем в руках, ведущего за собой войска, но и юного барабанщика, увлекающего своего командира в бой. Эта картина затем воспроизводилась в десятках экземпляров на гравюрах, на фарфоре и т. д. Славная судьба для эпизода, не являвшегося таковым. Но победа может возвысить все, особенно мелкие правдивые факты, за которыми можно скрыть морщины большого обмана».

Как известно, картина Гр о намного пережила своего автора и того, кто на ней изображен. Именно по ней миллионы людей до сих пор судят о «героизме» Наполеона на Аркольском мосту, забывая, что картина — это не фотография, и совершенно не задаваясь вопросом, а было ли все это на самом деле.

Вывод Пьера Микеля однозначен: Наполеон умышленно создавал свою легенду, и создание это «происходило ценой таких вот приближений и подобного рода маленьких натяжек».

Не будем же забывать об этом, читая бесконечные восхищенные отзывы о «беспримерном наполеоновском военном гении».

Многие считают Наполеона Бонапарта величайшим полководцем всех времен и народов, однако этот человек не раз терпел поражения, а дважды вообще бежал, бросая свои армии на произвол судьбы. Одним из таких, по сути, позорных побегов был его спешный отъезд в 1799 году из Египта, второй раз он бросил свою разбитую армию уже в России, в 1812 году.

Любому другому «герою» за подобные «подвиги» светил бы трибунал. Но только не Наполеону. И, что удивительно, всегда находились те, кто готов был оправдать его и за это. Вот, например, слова писателя Д. С. Мережковского:

«Что такое генерал, покидающий армию, бегущий с поля сражения? Дезертир. Но надо было сделать выбор: изменить армии или Франции. Он шел, куда звала его судьба».

Вот, оказывается, как!

Наполеон не бежал, он шел туда, куда звала его судьба…

Интересно, а что думали по этому поводу брошенные им солдаты и офицеры?

Свидетельств тут не так много, ибо подавляющее большинство брошенных погибли: кто-то в бою, кто-то от болезни…

Но вот, например, оставшийся в Египте генерал Клебер успел публично обвинить Бонапарта в трусости, а 14 июня 1800 года он пал под ударами кинжала одного мусульманского фанатика.

Сказать, что новость об отъезде главнокомандующего сильно изумила и опечалила тогда войска, это значит — ничего не сказать. Сперва в это просто отказывались верить, но вскоре всякое сомнение исчезло. Историк Адольф Тьер пишет об этом так:

«Известие о его отплытии было громовым ударом. О нем говорили в самых оскорбительных выражениях. Стали говорить, что видно он постиг безрассудство своего предприятия и невозможность успеха, потому что бежал, предоставляя другим выполнить то, что ему самому казалось уже не выполнимым. Но спастись одному и оставить за морями тех, кого он подверг опасности, жестоко, даже низко с его стороны».

Но было ли Наполеону хоть какое-то дело до всего этого?

Вспомним его слова про цель и про средства, которые ничего не значат.

Да, добился он в жизни многого. Но в 1812 году его разбили. Потерпел он ряд поражений и в 1813 году, а уже весной 1814 года «величайший полководец всех времен и народов» был вынужден сдаться на милость победителей.

Его сослали на остров Эльба. Но вскоре он попытался вернуться, и вот чем все это для него закончилось.

21 января 1815 года в заваленной снегом Вене была организована торжественная церемония в память о «невинно убиенных» Людовике XVI и Марии-Антуанетте. Этот пышный траурный спектакль происходил в самом большом соборе города. Организаторы постарались на славу, не пожалев денег…

Все было очень величественно и трагично. В центре собора был воздвигнут огромный катафалк, по углам которого возвышались четыре статуи: скорбящая Франция, плачущая Европа, Религия с завещанием Людовика XVI в руках и Надежда, поднявшая глаза к небу. На церемонии присутствовал весь цвет общества с австрийским и русским императорами во главе. Все, в том числе и женщины, были в черной одежде, без привычной позолоты и блеска. Единственным представителем Бурбонов был принц Леопольд Сицилийский. Хор, состоявший из 250 человек, исполнял произведения Сигизмунда Нойкомма, ученика Гайдна и одного из лучших органистов своего времени. Дирижировал оркестром знаменитый Антонио Сальери, и исполнялся специально написанный им для данного события реквием.

В своих «Мемуарах» бывший наполеоновский министр иностранных дел Талейран потом написал: «Я должен отметить, что австрийские император и императрица оказали мне большую поддержку при устройстве прекрасной религиозной церемонии, совершенной в Вене 21 января 1815 года, на которой присутствовали все монархи и все выдающиеся лица, находившиеся тогда в столице Австрийской империи».

Вечером после церемонии Талейран организовал во дворце князя фон Кауница прием. Там он сделал сам себе комплимент:

— Церемония получилась возвышенной, поучительной, величественной…

Как видим, скромности этому человеку было не занимать. Но он пошел еще дальше, добавив в конце своей речи:

— Какой урок для королей, для всех людей! Да, господа, эта церемония — великий урок!

Право же, тот, кто не знал бурной биографии Талейрана, после таких слов вполне мог подумать, что он был верным слугой и хранителем памяти казненных Людовика XVI и Марии-Антуанетты.

Конец января и начало февраля не принесли ничего нового. Конфронтация между участниками Венского конгресса стала настолько очевидной, что, благодаря ей, была выстроена целая система компромиссных соглашений по территориальному переустройству континента.

Члены конгресса полностью погрузились в рутину совещаний и развлечений, и тут вдруг грянул гром… В Вену пришла страшная весть: Наполеон бежал с острова Эльба.

Генерал А. И. Михайловский-Данилевский свидетельствует:

«Два дня прошли в догадках о том, где Наполеон выйдет на берег; одни полагали, что он отправится в Америку, другие — что он пристанет в Неаполе; но большая часть, основываясь на неудовольствиях, произведенных слабым правлением Бурбонов, думали, что он высадит войска свои во Франции».

Так и произошло: 1 марта 1815 года Наполеон высадился на юге Франции, в бухте Жуан.

5 марта монархи, находившиеся в Вене, обнародовали манифест, в котором Наполеон был объявлен вне закона, а 13 марта представители России, Австрии, Пруссии и Англии обязались «до тех пор не слагать оружия, пока не лишат его возможности возмущать на будущее время спокойствие Европы».

Узнав о неожиданном возвращении императора, бывшие маршалы Наполеона повели себя по-разному. Кто-то без рассуждений бросился к нему на помощь, кто-то затаился, ожидая, куда все это выведет. А, например, маршал Лефевр открыто выступил с заявлением о том, что это возвращение гибельно для страны. При этом он якобы даже сказал:

— Он не успокоится, пока нас не перебьют всех до последнего!

Маршал Мюрат, король Неаполитанский, женатый на сестре Наполеона Каролине, узнав о том, что император бежал с острова Эльба и высадился во Франции, тут же написал ему пламенное письмо: «С невыразимой радостью узнал я об отплытии Вашего Величества к берегам империи. Мне хотелось бы получить некоторые инструкции относительно сочетания моих передвижений в Италии с вашими во Франции. Невозможно, чтобы я не получил их тотчас же».

Из этого можно заключить, что Наполеон, принимая решение высадиться во Франции, не давал своему родственнику никаких указаний. Более того, в этом письме Мюрат сообщал императору, что собирается к концу месяца выйти к реке По. Он утверждал, что сможет доказать, как он всегда был предан Наполеону, что сделает все возможное и невозможное, чтобы оправдаться в глазах всей Европы, заслужив справедливое мнение о себе.

Бедный Мюрат! От него этого никто не требовал!

Ему нужно было лишь спокойно сидеть и ждать указаний, но пылкий гасконец ничего не умел делать спокойно. После высадки Наполеона во Франции им вдруг овладела идея объединения всей Италии под императорскими знаменами. В результате, не дождавшись никаких инструкций, уже 18 марта он объявил Австрии войну.

Сделал он это, несмотря на решительные протесты Каролины, которая открыто заявила мужу, что тот сошел с ума. Выйдя из себя, она в гневе закричала:

— Разве не достаточно для простого крестьянина занимать самый прекрасный из тронов Италии? Так нет, ему вздумалось завладеть всем полуостровом!

Узнав об инициативах Мюрата, Наполеон тоже был взбешен.

Объявил войну Австрии! Идиот!! Что же он наделал!!!

Теперь надежды Наполеона убедить всех, что его возвращение с Эльбы есть личное дело Франции и одной только Франции, и что это не коснется общего мира, установившегося в Европе, были разбиты.

Нет, определенно, Мюрат — законченный идиот!

А «законченный идиот» в это время, будучи искренне уверен, что этим он помогает своему императору, собрал 40000 солдат и двинул их в наступление.

Наполеон вызвал к себе генерала Белльяра.

— Меня очень беспокоит, что Мюрат начал боевые действия первым. Я не хочу войны.

— Боюсь, сир, — ответил Белльяр, — что теперь избежать ее будет затруднительно.

Таких слов, как «затруднительно» для Наполеона не существовало, и он приказал Белльяру срочно мчаться в Италию, дабы остановить обезумевшего в своих инициативах Мюрата.

В Неаполе в это время Каролина продолжала убеждать своего мужа прекратить пороть горячку.

— Как ты не понимаешь, — говорила она, — что после того, как мой брат оказался на свободе, наш с тобой трон находится под угрозой. Особенно если ты не утихомиришься, как, собственно, сам Наполеон тебе и рекомендовал, и не займешь позицию нейтралитета.

— Поговорим о чем-нибудь другом, дорогая! — только и отвечал ей Мюрат, не отрываясь от разложенных перед ним карт Италии с нарисованными на них красными и синими стрелками. Так всегда делал император, когда разрабатывал свои гениальные операции.

Каролину совсем не прельщала перспектива быть изгнанной из Неаполя возрожденным из пепла императором всех французов. Не хотелось ей и быть изгнанной из Неаполя австрийцами в случае, если ее совершенно спятивший законный супруг не прекратит своего нелепого наступления.

Импульсивные выходки Мюрата, его война против их новых австрийских друзей — все это непременно обернется катастрофой. Но даже если победит Наполеон, Мюрату вряд ли удастся избежать наказания за свое предательство, совершенное в 1813 году. Получается, и так — плохо, и иначе — не лучше.

По словам историка Рональда Делдерфилда, стратегические таланты Мюрата «походили на таланты возбужденного барабанщика». Что у него была за армия? Солдаты Мюрата в основном были зелеными новобранцами. Ну, собрал он их сорок тысяч, а дальше-то что? Не воевать же с этим воинством против всей Европы…

Позже на острове Святой Елены Наполеон скажет:

«Мюрат думал, что неаполитанцы — это солдаты… Это грязные канальи… Это было безумием — пытаться разбить Австрию и захватить Итальянское королевство».

Но если в голову гасконца приходила какая-то мысль, выбить ее оттуда не представлялось никакой возможности. Не встретив почти никакого сопротивления, Мюрат занял Рим и расположил свою ставку в Анконе. Затем он разделил свою и без того хилую армию на две части: одна осталась в Вечном городе, а другая во главе с самим королем — двинулась на север.

В первых числах марта Мюрат с частью своей армии уже был в Римини, небольшом городке на побережье Адриатического моря. Там, встреченный как триумфатор, он выпустил свою знаменитую прокламацию:

«Итальянцы!

Пришел час, когда великие предначертания судьбы должны стать явью. Провидение вновь призывает вас к свободе. От Альп до Сицилийского пролива разносится единый крик: «Независимость Италии!»

По какому праву иностранцы смеют лишать вас этой независимости, составляющей первое право и первое благо любого народа?

Нет! Нет! Пусть любое чужеземное господство сгинет с итальянской земли! Некогда вы были хозяевами мира и искупили эту опасную славу двадцатью веками угнетения. Пусть отныне и впредь вы прославитесь тем, что над вами нет чужих повелителей. Все народы должны находиться в границах, предписанных им природой: моря, неприступные горы — вот ваши естественные границы…

Итальянцы, объединяйтесь! Пусть ваша смелость станет залогом вашей независимости. Я зову всех храбрецов прийти и сражаться рядом со мной».

Диктуя этот странный текст, Мюрат, видимо, совсем забыл, что сам он для итальянцев как раз и был тем самым иностранцем, который «лишил их независимости». Но какая разница, ведь он уже мнил себя королем всей Италии!

Достигнув высшей степени экзальтации, он говорил:

— Мне плевать на то, что делает император! Я не знаю, вошел он в Париж или нет. В любом случае, Италия поднимается, она даст мне армию в сто пятьдесят тысяч человек, с которой мне никто не будет страшен.

Повернув на северо-запад, Мюрат 1 апреля занял Болонью, а через три дня — Модену. Несмотря на то, что прием в Модене был уже не таким восторженным, как в Римини, беспрепятственное продвижение буквально опьянило маршала: его войска уже практически вышли к берегам реки По.

Но на самом деле, все обстояло совсем не так блестяще, как казалось Мюрату. Оправившись от первоначального изумления, австрийцы собрались с силами и перешли в контратаку в направлении Болоньи, угрожая обойти неаполитанцев с тыла. Прикрывать фронт протяженностью почти в 50 километров с теми силами, которыми располагал Мюрат, было просто нереально. Кроме того, среди его солдат, уставших от бесконечных марш-бросков, участились случаи дезертирства.

На Болонью двинулся авангард австрийской армии под командованием генерала Адама фон Нейпперга (11000 человек), войска же фельдмаршала Винцента Бианки (12000 человек) пошли на Флоренцию. Оказавшись перед угрозой окружения Мюрат начал отступать. Он наивно предложил австрийцам перемирие, но ему дали понять, что ни о каком перемирии не может быть и речи.

Совсем иначе повел себя другой знаменитый наполеоновский маршал Ней. Он спокойно жил в своем загородном имении и прибыл в Париж с намерением уладить кое-какие личные дела. О высадке Наполеона он вообще ничего не знал.

Первым, кого он встретил, оказался его нотариус Анри Батарди. Как обычно, Ней поприветствовал его и спросил:

— Что нового?

— Чрезвычайные новости, господин маршал! — возбужденно закричал Батарди.

— Что за новости? — удивился Ней.

— Он высадился и двигается к Парижу!

— Кто высадился?

— Император! Он идет на Париж! Это — гражданская война!

— Скверное дело, — озабоченно сказал Ней. — Он должен быть остановлен.

Час спустя он уже был у тогдашнего военного министра маршала Сульта, чтобы получить от него инструкции. Сульт приказал ему срочно отправляться в Безансон, чтобы оказать сопротивление мятежникам, но «Храбрейший из храбрых» потребовал личной аудиенции у короля. И он ее добился!

Людовик XVIII сказал маршалу:

— Мы больше всего желаем, чтобы Франция не была ввергнута в гражданскую войну. Просим вас, используйте всю вашу популярность среди солдат для предотвращения кровопролития.

— Вы правы, сир, — щелкнул каблуками Ней. — Я немедленно выезжаю в Безансон и надеюсь, что скоро доставлю Наполеона сюда в железной клетке.

Когда рыжеволосый маршал ушел, король лишь пожал плечами:

— Какая железная клетка? Мы не просили его об этом…

Многие историки задаются вопросом, был ли искренен в тот момент маршал Ней? Без сомнения, был. В частности, в первых числах марта он сказал генералу Бурмону:

— Если мы встретимся с ним, он будет уничтожен.

К несчастью для самого Нея, подобное боевое настроение владело им недолго. Прибыв к месту назначения в Безансоне, он тотчас же справился о положении дел в Гренобле и Лионе. Гренобль к тому времени уже открыл свои ворота Наполеону. Отметим, что в Безансоне у Нея войск практически не было, и он тут же написал об этом графу д’Артуа (будущему королю Карлу Х), находившемуся в Лионе.

А потом Наполеон вошел в Лион, и Ней предложил графу д’Артуа встретиться в Роане, чтобы совместно действовать «на благо короля». Его страшно нервировала нерешительность сторонников Бурбонов. Наполеон же уже успел собрать 14-тысячную армию, а сам он мог противопоставить ему не более 6000 солдат. Да и в их преданности королю приходилось сомневаться. Ней просил срочно прислать ему артиллерию, но она все не подходила. Зато отовсюду приходили известия о переходе войск на сторону вернувшегося императора. Ней писал маршалу Сюше:

«Мы накануне грандиозной революции. Только искоренив зло в зародыше, мы можем еще надеяться избежать ее».

Да, правительство пыталось предпринять какие-то шаги, чтобы остановить «узурпатора», однако кроме призывов и массы противоречащих друг другу распоряжений у него ничего не получалось.

13 марта Ней получил известие, что авангард Наполеона занял Макон. Ней был взбешен и уже готов был послать все к…

А в ночь с 13-го на 14-е марта к нему прибыли люди от Наполеона с предложением присоединиться к императору, чтобы не разжигать пожар гражданской войны.

В коротком письме от Наполеона говорилось:

«Я не сомневаюсь в том, что при получении известий о моем прибытии в Лион вы уже заставили свои войска перейти под трехцветный флаг. Присоединяйтесь ко мне в Шалоне. Я приму вас так же, как принял на следующий день после битвы под Москвой».

Кроме того, посланники Наполеона сообщили маршалу, что король уже бежал из Парижа. После этого Ней почувствовал себя в полной растерянности. Он уже не знал, чему и кому верить, и перед ним остро встал вопрос: остаться верным присяге королю или отречься от короля и примкнуть к Наполеону?

В конце концов, Ней все же принял решение. Это было, пожалуй, самое главное решение в его жизни…

Когда Людовику XVIII доложили об измене маршала Нея, он с негодованием воскликнул:

— Презренный! У него, стало быть, нет больше чести!

А вот Наполеон, без единого выстрела вошедший 20 марта 1815 года в Париж, не выразил особой благосклонности Нею за то, что тот привел свои войска к нему. Он говорил:

— Общественное мнение было возбуждено против маршала Нея. Его поведение никем не одобрялось.

При встрече Ней долго извинялся перед Наполеоном за свое поведение.

— Не нужно извинений, — перебил его император, — я никогда не сомневался в ваших истинных чувствах!

Но, на самом деле, он в них сомневался. Теперь начал сомневаться. Тем не менее, когда армия Наполеона двинулась из Парижа на северо-восток, он вызвал «Храбрейшего из храбрых» к себе, поручив ему командование 1-м и 2-м армейскими корпусами.

Маршал Лефевр, когда Наполеон вступил в Париж, прибыл во дворец Тюильри, чтобы поздравить императора с победой. Впрочем, на этом все и закончилось. Весь период «Ста дней» герцог Данцигский занимал «особую позицию», предоставив событиям право идти своим чередом.

Маршал Даву, так и не принявший реставрацию Бурбонов, которых он рассматривал как чужаков, навязанных Франции европейскими державами, был человеком основательным и не бросался в водовороты заговоров и авантюр. Через несколько часов после торжественного въезда Наполеона в Париж он тоже прибыл туда. Он явился к Наполеону, как всегда спокойный и бесстрашный, и тот горячо обнял этого холодного, никогда ни с кем не дружившего, но при этом совершенно неподкупного человека.

Их встреча произошла 20 марта 1815 года в Тюильри. В этот день они впервые увидели друг друга с того момента, когда Наполеон бросил остатки своей армии при отступлении из России.

Наполеон заявил:

— Нам предстоит сделать очень многое, и я, как никогда, нуждаюсь в сильном помощнике.

Так Даву стал военным министром. На этом посту князь Экмюльский проявил присущие ему выдающиеся организаторские способности. При этом к нему тут же стали приезжать из провинций разные люди с обращениями, чтобы он уговорил Наполеона ввести в стране террор, направленный против тех, кто поспешил предать императора. Однако Даву, который всегда был против расправы и суда по законам толпы, отказался это сделать.

Удивительно, но «Железный маршал» так и не сумел убедить Наполеона предоставить ему хоть какую-то должность в действующей армии. Император ограничился тем, что сказал:

— Я не могу оставить Париж никому другому. На это Даву возразил:

— Сир, если вы станете победителем, Париж — и так ваш. Если же вы будете побеждены, то ни я, ни кто-либо другой не смогут ничего сделать для вашей пользы.

Но Наполеон жестко стоял на своем, и это, как потом выяснилось, была его большая ошибка. В самом деле, если бы он предоставил Даву место начальника штаба, неутомимая работоспособность того и умение управлять войсками оказались бы весьма кстати. И все могло бы сложиться совершенно по-другому. Но Судьба все устроила иначе: император оказался глух к просьбам, пожалуй, самого надежного и самого эффективного из своих маршалов.

Итак, Наполеон вошел в Париж, а 25 марта Россия, Австрия, Пруссия и Великобритания подписали соглашение о совместных боевых действиях для защиты решений Венского конгресса. Позднее к соглашению присоединились Бавария, Вюртемберг, Португалия, Ганновер, Сардиния и ряд государств.

Талейран в своих «Мемуарах» рассказывает:

«Когда дела были таким образом закончены и король, а следовательно, и Франция были приняты в союз, заключенный против Наполеона и его приверженцев, я покинул Вену, в которой ничто меня более не удерживало, и отправился в Гент». Почему в Гент? Да потому, что туда предусмотрительно бежал из Парижа король Людовик XVIII.

Далее события стали разворачиваться с калейдоскопической быстротой. И 18 июня 1815 года произошло сражение при Ватерлоо. Впрочем, это уже совсем другая история.

Меня могут упрекнуть, что это я все о Франции да о Франции.

Ну, нравится мне эта страна и ее наполненная событиями история. Но упрек принимаю, а посему — теперь о Соединенных Штатах.

Хотя…

Я все равно уверен, что США — это страна без истории, основанная не героями и воинами, а изгоями и мелкими лавочниками.

Как видим, не я один так считаю. Что же касается американцев, то отсутствие исторической традиции компенсируется у них гипертрофированным восприятием собственных, зачастую весьма незначительных (по европейским меркам) исторических событий.

Но американцы убивали и самих себя. Пример тому — Гражданская война 1861–1865 гг. Это, если кто не знает, была такая война между федеральным правительством, опиравшимся на северные штаты страны, и одиннадцатью южными штатами, объявившими о выходе из федерации из-за несогласия с планами президента Авраама Линкольна по отмене рабства.

Тогда южные штаты образовали независимое государство — Конфедерацию штатов. И кончилось все это для них плохо: в апреле 1865 года пала столица южан Ричмонд, и главнокомандующий армии конфедератов генерал Ли капитулировал в Апотомаксе.

Кстати, плохо все кончилось и для Линкольна: 14 апреля 1865 года этот президент был смертельно ранен и на следующий день скончался.

Что же там произошло?

Шестнадцатый президент США был убит, и какое-то время считалось, что в этой трагедии ничего неясного нет: убийца был назван, найден и уничтожен. Все остальные участники заговора были преданы суду и примерно наказаны. Только вот потом пошли разговоры о том, что все не так просто, как кажется, что в деле этом слишком много «странностей» и «нестыковок». И чем больше времени проходило, тем больше вопросов возникало…

А произошло (согласно официальной версии) следующее. В пятницу, 14 апреля 1865 года, президент Линкольн, завершив свой обычный рабочий день в Белом доме, предложил генералу Гранту и его жене сопровождать его и миссис Линкольн в театр. Линкольнам очень хотелось посмотреть комедию «Мой американский кузен», которую в тот вечер давали в Театре Форда, старейшем театре в центре Вашингтона. Грант отказался, сославшись на какие-то важные дела, и при этом он даже и не подозревал, что этот отказ спасет ему жизнь.

Линкольн всегда говорил, что «избирательный бюллетень сильнее пули». Но он ошибался, ибо в тот вечер на него было совершено покушение, и он был смертельно ранен в театральной ложе сторонником южан актером Джоном Уилксом Бутом.

Официальное объяснение убийства таково: Бут ненавидел Линкольна за его политику, которая, по мнению этого ярого экстремиста-южанина, привела к Гражданской войне, закончившейся победой северян. Решив убить президента, Бут сколотил специальную группу, в которую вошли Дэвид Хэролд, Джон Сарратт, Льюис Пауэлл, Сэм Арнольд, Майкл О’Лафлин, Эдмунд Спенглер, Джордж Этцеродт и еще несколько человек.

Посовещавшись, заговорщики пришли к выводу, что наиболее эффектным будет публичное убийство президента, совмещенное с устранением еще и вице-президента Эндрю Джонсона, а также госсекретаря Уильяма Сьюарда. Предстоящее посещение Линкольном театра давало Буту идеальную возможность привести намеченное в исполнение. Льюис Пауэлл и Дэвид Хэролд в это время должны были убить Сьюарда, который недавно пострадал при аварии экипажа и с проломленной нижней челюстью и сломанной рукой лежал у себя на вилле в постели. А Джордж Этцеродт должен был «заняться» вице-президентом.

Президентская чета в сопровождении друзей — майора Генри Рэтбона и его невесты Клары Харрис — прибыла в театр после 20:00. Спектакль уже начался, но актеры были вынуждены остановить игру, так как публика в зале встала, и оркестр заиграл приветственный гимн. А в 21:30 Бут, одетый во все черное, подъехал к театру верхом на лошади. У него при себе был нож, два кольта в карманах и взведенный револьвер в руке. А предварительно он посетил Театр Форда и тщательно осмотрел правительственную ложу. Он проковырял дырку в двери (замок в ней не действовал) и отогнул деревянную планку для того, чтобы задвинуть ее в ручку второй двери, ведущей в коридор.

Удивительно, но президентский охранник Джон Паркер «вдруг» оставил свой пост у входа в ложу и отправился в соседний бар. Мы сразу ставим слово «вдруг» в кавычки, так как выглядит это совершенно невероятно, как будто речь шла не об охране президента страны. Воспользовавшись этим, Бут вошел в ложу и выстрелил Линкольну в голову. Считается, что он хорошо знал пьесу, а посему дождался самой смешной сцены комедии, когда в зрительном зале обычно раздавался громкий хохот, и он заглушил звук выстрела.

Генри Рэтбон вскочил, пытаясь задержать убийцу. Но тот выхватил нож и, ранив майора, спрыгнул из ложи на сцену. Но при этом он запутался в занавесе и сломал себе ногу выше колена. Но даже это не помешало Буту беспрепятственно выбраться из театра.

Тяжело раненного президента (пуля вошла ему в голову за левым ухом, пробила мозг и застряла в районе правого глаза) осторожно перенесли в один из близлежащих домов. Но прибывший доктор сделать ничего уже не смог. На следующее утро, в 7:22, Авраам Линкольн скончался.

А тем временем Льюис Пауэлл пробрался в дом госсекретаря Сьюарда и нанес ему удар ножом, однако рана оказалась не смертельной. А вот Джордж Этцеродт, который должен был убить вице-президента, слишком много «выпил для храбрости», а потом решил вообще никуда не ходить.

Убийство президента вызвало панику в американской столице. Вице-президент Эндрю Джонсон (второе после президента лицо в государстве) самоустранился от руководства действиями властей. Следующий по рангу — госсекретарь Уильям Сьюард лежал раненный. И фактическим главой исполнительной власти в эти часы и дни оказался военный министр Эдвин Стэнтон.

Тем не менее, к 18 апреля уже были арестованы многие заговорщики, в частности, Мэри Сарратт (мать Джона Сарратта), Майкл О’Лафлин, Сэм Арнольд, Льюис Пауэлл и Джордж Этцеродт.

А что же Бут?

За несколько миль от театра он встретился с Хэролдом, и сообщники направились в штат Мэриленд, надеясь найти там убежище у своих единомышленников-южан. Знакомый врач перевязал Буту сломанную ногу, и преступники продолжили путь.

26 апреля 1865 года полковник Лафайетт Бэйкер и его люди настигли беглецов на табачной ферме в штате Вирджиния. Солдаты лейтенанта Эдварда Догерти окружили амбар, где засели заговорщики, и после длительных и бесплодных переговоров о добровольной сдаче подожгли его. Хэролд был вынужден капитулировать, а Бут застрелился.

Точнее, он попытался выйти из огня и дыма, и в этот момент был смертельно ранен в шею сержантом Бостоном Корбеттом.

А вот последние слова Бута: «Передайте моей матери, что я умер, сражаясь за свою страну».

Как это обычно и бывает, вскоре после убийства Линкольна стали появляться всевозможные версии, касающиеся мотивов и тайных резонов этого преступления. В самом деле, уж слишком много «случайностей» и «нестыковок» было замечено в версии официальной. Конечно, проще всего было признать, что преступление было совершено группой фанатиков, которые действовали на свой страх и риск и по собственной инициативе. Но…

Прежде всего, странное впечатление производит тот факт, что Буту удалось спокойно войти в правительственную ложу и произвести роковой выстрел. И тут выяснилось, что охранник Джон Паркер, который оставил свой пост, имел дурную репутацию, и его не раз наказывали за неповиновение и за пьянство при исполнении служебных обязанностей. А потом «вдруг» оказалось, что 14 апреля президент, собираясь вечером в театр, попросил военного министра Стэнтона назначить ему телохранителем одного из своих адъютантов, майора Эккарта, человека очень надежного и решительного. Но Стэнтон отклонил эту просьбу: якобы в этот вечер Эккарт срочно потребовался в другом месте. Но Стэнтон солгал: в тот вечер Эккарт был совершенно свободен от службы, но вместо него перед дверью ложи был поставлен пьяница Паркер.

Второй странный момент: как Буту со сломанной ногой удалось уйти из города?

Согласно первым приказам, отданным все тем же Стэнтоном, все пути, ведущие из города, следовало перекрыть. Вокзалы были под контролем полиции, река Потомак патрулировалась военными кораблями, шесть дорог, шедших из Вашингтона, были перекрыты военными. Но, как ни удивительно, две лазейки беглецам Стэнтон все же оставил. Обе вели в Мэриленд. Причем одна дорога туда шла по длинному деревянному мосту. Мост этот всегда охранялся, а в девять вечера его перекрывали. В 22:45 на мост въехал убийца президента. Сержант Кобб остановил его и поинтересовался его именем и целью поездки. Бут назвал свое настоящее имя и сказал, что хочет добраться до дома. И сержант «вдруг» велел его пропустить. Кстати, точно также пропустили и Дэвида Хэролда.

Третий странный момент: тело Бута, застреленного при задержании, доставили в Вашингтон и предъявили нескольким лицам, знавшим его. В их числе был доктор, когда-то удаливший опухоль на шее Бута. След операции служил дополнительным доказательством. Доктор, вроде бы, опознал Бута, но выразил крайнее удивление сильными трупными изменениями, произошедшими за столь непродолжительное время. Плюс труп почему-то не предъявили старшему брату Бута — Эдвину. Уже тогда поползли слухи, что убитый при задержании — вовсе не Бут, и что подмена была произведена с целью получить обещанную награду и вывести из неудобной ситуации правительство, которое не смогло поймать настоящего убийцу президента.

А есть еще и четвертая «странность», и пятая, и шестая…

Да и сам мотив убийства Линкольна также выглядит не вполне логично. Принято считать, что Бут решил отомстить Линкольну за победу над южанами. Да, война подошла к концу, и Север победил. Однако две части страны по-прежнему ненавидели друг друга, и многие северяне мечтали о том, как они теперь разделаются с непокорными южанами. Но именно президент Линкольн, считавший, что ненависть нужно погасить, умолял своих подчиненных не относиться к южным штатам, как к завоеванной стране. Он говорил: «По окончании войны не нужно никаких преследований, никаких кровавых дел!»

И именно 14 апреля 1865 года на заседании кабинета он говорил о примирении, и получается, что в тот же день его застрелил «фанатичный южанин». То есть он убил человека, который лучше, чем кто-либо другой, мог отстаивать и отстаивал права Юга!

Но при этом не все люди в окружении Линкольна разделяли эту позицию. Например, все тот же военный министр Эдвин Стэнтон считал, что нужно оккупировать Юг и провести там жесткую политику возмездия.

Кстати, тут имеется политическая конструкция и посложнее.

Некоторые утверждают, что Бут якобы вообще был агентом контрразведки северян.

На каком основании?

Логика рассуждений такова. В архивах США было обнаружено письмо командующего армией генерала Гранта президенту Линкольну, в котором имелись такие слова: «Я не могу более продолжать это безумное уничтожение людей и материальных средств… Я много раз видел в глазах смельчаков с юга решимость стоять до конца. Стоят ли все эти бесчисленные жертвы того, чтобы заставить южан вернуться в Союз против их желания?» Судя по всему, донесения Гранта произвели впечатление на Линкольна, и в феврале 1865 года он провел тайное совещание, на котором было решено обратиться к президенту Конфедерации южных штатов Джефферсону Финису Дэвису с официальным признанием их независимости. Но в апреле войска южан под командованием генерала Роберта Эдварда Ли капитулировали, однако это якобы не изменило мнения Линкольна. И перед федеральным правительством замаячила реальная перспектива новой войны с южанами, которая могла затянуться на долгие годы.

Решение тайного совещания не было тайной для вице-президента Эндрю Джонсона. Знал он и о том, что очень скоро документ о признании суверенитета тринадцати южных штатов поступит на подпись к президенту. Джонсон понимал, что это повлечет за собой развал США на два враждебных друг другу государства. И тогда все жертвы многолетней кровавой гражданской войны, которую, вроде бы, только что выиграли, будут напрасными. Допустить это было никак нельзя, и «агент Бут» получил право на выстрел…

Таким образом, в Вашингтоне начал действовать настоящий заговор против Линкольна, и его движущей силой стал Эдвин Стэнтон, который после покушения на президента стал фактическим правителем страны. Он тут же приехал к месту преступления, а затем выполнял функции начальника полиции и верховного судьи, отдавая распоряжения о поиске заговорщиков.

Именно Стэнтон объявил, что каждого, кто поможет сбежавшим Буту и Хэролду, ждет смертная казнь. Именно он назначил за голову первого награду в 100000 долларов, а за второго — в 25000 долларов.

И вот еще что интересно. Беглецов нашли в 125 километрах к югу от Вашингтона. Когда Бута и Хэролда окружили в амбаре, был отдан приказ обязательно взять их живыми. Но, тем не менее, главный участник заговора был убит именно в тот момент, когда он явно собирался сдаться. А потом выяснилось, что при нем нашли дневник, и его передали в военное министерство.

Это удивительно, но во время суда над заговорщиками дневник Бута вообще не фигурировал, хотя он, несомненно, был важнейшей уликой. О нем даже не вспомнили!

А через несколько лет уже ставший бригадным генералом Лафайетт Бэйкер заявил, что отдал дневник Бута своему начальнику Стэнтону, а когда он получил его назад, в нем не хватало некоторых страниц. Стэнтон тогда возмущенно ответил, что этих страниц не было уже тогда, когда Бэйкер передавал ему дневник. Но что удивительно, всего было вырвано 18 страниц — и все из той части дневника, в которой описывались события дней, предшествовавших покушению на Линкольна.

Оставшиеся в живых участники заговора были преданы суду, который признал их соучастниками убийства и приговорил к смертной казни. Казнены были четверо: Дэвид Хэролд, Льюис Пауэлл, Джордж Атцеродт и Мэри Сарратт (их повесили 7 июля). Отметим, что Мэри Сарратт стала первой женщиной, казненной по приговору федерального суда.

Сэм Арнольд, хоть и не принимал участия в покушении, был приговорен к пожизненным каторжным работам, так же как Майкл О’Лафлин и врач, лечивший сломанную ногу Бута. Эдмунд Спенглер получил шесть лет за содействие убийце в осуществлении его замысла. Кстати, О’Лафлин так и умер в тюрьме.

Лишь Джон Сарратт сумел бежать в Канаду, и некоторые историки считают, что «нельзя ни в малейшей степени сомневаться в том, что Стэнтон умышленно позволил ему уйти». Удивительно, но за границей его никто не искал, а затем он был оправдан. Восемь присяжных проголосовали за его невиновность, а четыре — за виновность. Плюс срок исковой давности прошел, и его отпустили под залог в 25000 долларов.

А потом вообще стало твориться что-то невероятное. Например, сержант Бостон Корбетт, зачем-то застреливший Бута, не понес за это никакой ответственности. Кстати, когда его спросили, почему он нарушил приказ и выстрелил, Корбетт ответил так: «Провидение направило меня». А потом он стал говорить, что действовал в целях самообороны: «Бут убил бы меня, если бы я не сделал первый выстрел, так что я думаю, что поступил правильно». Как бы то ни было, в 1887 году его взяли на работу в законодательное собрание штата Канзас, где он в один «прекрасный» день устроил стрельбу, и его поместили в психиатрическую больницу.

Майор Генри Рэтбон, не сумевший остановить убийцу в театре, потом женился на Кларе Харрис, тоже присутствовавшей в ложе. После этого они переехали в Германию. А в 1883 году Рэтбон после неудачной попытки убить своих детей забил насмерть жену, а затем попытался покончить с собой. Остаток жизни он тоже провел в сумасшедшем доме.

В генерала Лафайетта Бэйкера, рассказавшего о существовании дневника Бута, несколько раз стреляли и пытались похитить. 3 июля 1868 года он «вдруг» умер в возрасте всего 41 года, и его похоронили быстро и в закрытом гробу. А после эксгумации выяснилось, что его отравили с помощью мышьяка.

Полицейский Джон Паркер в 1868 году был уволен и куда-то пропал.

Что же касается Эдвина Стэнтона, то он умер 24 декабря 1869 года по неустановленной причине. Ему было всего 55 лет, и некоторые историки считают, что бывший министр покончил с собой.

Не правда ли, что-то уж больно много трагедий, произошедших с таким большим количеством людей, которые знали об убийстве Линкольна больше, чем следовало.

Конечно, никто сейчас не сможет доказать, что убийство Линкольна было задумано Эдвином Стэнтоном — ближайшим единомышленником президента во время гражданской войны. Любая из перечисленных выше «странностей» вполне может трактоваться как стечение обстоятельств, но все вместе они производят весьма загадочное впечатление. А это лишний раз подтверждает тот факт, что реальная подоплека и обстоятельства убийства Авраама Линкольна так и остаются нерасследованными.

Кстати, один британский историк иронически назвал всю эту историю «трагедией в стиле кантри», намекая на низкий профессионализм и провинциальность американских спецслужб начала второй половины XIX века. Однако, может быть, именно за этой «провинциальностью» и кроется желание утаить правду об убийстве Линкольна. Так что совсем не исключено, что Джон Уилкс Бут и стоявшие за ним высокопоставленные лица на самом деле боролись за правое дело и спасли свою родину от уготовленного ей распада.

А теперь давайте снова вернемся в Европу, ибо во второй половине XIX века там происходили весьма интересные события. И еще — там образовалось очень сильное государство, которое еще в начале века было лишь сотней независимых княжеств и десятками имперских городов.

Речь идет о Германии.

Попытка преодоления политической раздробленности была предпринята там в ходе буржуазной революции 1848–1849 гг., однако она закончилась неудачей.

Вопрос объединения страны вновь стал очень актуальным в 1850–1860 гг., а в 1862 году король Пруссии Вильгельм I назначил министром-президентом Пруссии Отто фон Бисмарка. И этот человек возглавил объединение Германии по «малогерманскому пути», то есть во главе с Пруссией и без участия Австрии.

Затем, в 1866 году, пруссаки победили в австро-прусской войне, которая завершилась разгромом австрийской армии. Мелкие государства, находившиеся в союзе с Австрией (Нассау, Ганновер, Гессен, Франкфурт), были присоединены к Пруссии.

А 18 января 1871 года было провозглашено образование Германской империи во главе с прусским королем Вильгельмом I.

Но до этого происходило вот что.

В октябре 1840 года 32-летний Луи-Наполеон Бонапарт был брошен в тюрьму крепости Гам.

Кто это такой?

Это племянник Наполеона I, то есть сын его брата Луи, который был женат на дочери первой жены все того же Наполеона I. Кстати, именно в октябре 1840 года время прах великого дяди Луи-Наполеона, умершего в ссылке на острове Святой Елены, подняли на борт фрегата «La Belle Poule» для перевозки во Францию. Для племянника же это был плен и пожизненное заключение, надеяться ему было не на что, и уж точно никто и предположить не мог, что всего через несколько лет он станет президентом своей страны, а потом — императором.

Должен сказать, что Луи-Наполеон Бонапарт, родившийся в 1808 году, никогда не умел чего-то спокойно ждать. Оказавшись в изгнании после падения своего знаменитого дяди, он сразу же начал мечтать о возвращении на родину. Сначала (в 1836 году) он, считая себя законным наследником французского престола, попытался поднять вооруженный мятеж в Страсбурге. Попытка эта закончилась для него плачевно.

Когда мать Луи-Наполеона (дочь не менее знаменитой Жозефины де Богарне) узнала о произошедшем в Страсбурге, она была возмущена. Реакция братьев Бонапартов была соответствующей: Жозеф публично отрекся от него, Луи (отец) прекратил ему выплату пособия, а Жером заявил, что Луи-Наполеон — и не Бонапарт вовсе, а незаконнорожденный ребенок.

Что же касается тогдашнего короля Франции Луи-Филиппа, против которого был направлен мятеж, то он оказался настолько великодушным, что помиловал своего политического противника и отправил его на французском корабле в Америку.

Однако уже в июне 1837 года Луи-Наполеон выехал из Нью-Йорка, и вынудила его это сделать болезнь матери. Гортензия Бонапарт (урожденная де Богарне) умерла 5 октября 1837 года в Тургау (Швейцария). Ей было тогда всего 54 года. После смерти матери Луи-Наполеон поселился в Швейцарии, где он некоторое время в совершенном уединении предавался вполне безобидным литературным занятиям. Потом он переселился в Англию.

А непосредственно во время торжеств, связанных с перезахоронением праха Наполеона I в парижском Доме Инвалидов, Луи-Наполеон предпринял еще одну попытку государственного переворота. Просто он почему-то решил, что наступил благоприятный момент для возвращения Франции прежнего победоносного величия. Он рассчитал все следующим образом: прах Наполеона вернулся во Францию, а раз так — Франция примет наследника славных традиций с распростертыми объятиями.

Вновь задуманное «возвращение с острова Эльба» было предпринято в новых мундирах 42-го пехотного полка, подделанных специально для этого в Бирмингеме. Но на этот раз принц зафрахтовал пароход «Город Эдинбург», тайно вернулся во Францию и попытался взбунтовать гарнизон города Булонь.

Итак, 5 августа 1840 года, в шесть утра, принц с 60 приверженцами, среди которых находился генерал Монтолон, долгое время живший с Наполеоном I на острове Святой Елены, высадился в Вимерё, что в четырех километрах от Булони. Сам Луи-Наполеон имел при себе 500000 франков банкнотами и золотом, а многие из его единомышленников несли на шее жестяные коробочки, наполненные золотыми монетами. Чтобы произвести еще больший эффект, «наследник» захватил с собой живого прирученного орла, который, будучи выпущенным в определенный момент, должен был парить над его головой.

Естественно, весь этот спектакль завершился для Луи-Наполеона плачевно. Настоящие солдаты 42-го полка схватили его и его сообщников, и на этот раз заговорщики были преданы суду Палаты пэров. В результате, неугомонный принц был приговорен к пожизненному тюремному заключению, и его отправили в крепость Гам, что в Пикардии, на самой границе с Бельгией.

Луи-Наполеона проводили в заключение под насмешки едва ли не всей Европы. Впрочем, во Франции все обстояло несколько иначе: там «гамский пленник» приобрел огромную популярность и даже стал персонажем народного фольклора.

И вот 7 октября 1840 года 32-летний Луи-Наполеон оказался в крепости Гам. Это было пожизненное заключение, гарнизон крепости насчитывал 400 человек, включая 60 постоянно стоявших на своих постах часовых, и надеяться было не на что.

Вместе с Луи-Наполеоном в крепости Гам были заключены генерал Шарль де Монтолон и доктор Анри Конно. Шарль Телен, камердинер принца, добровольно поселился в крепости — просто из привязанности к своему господину.

Помимо 60 человек, составлявших ежедневный караул, распределенный внутри и вне крепости, у двери тюрьмы находилось три охранника, из которых два постоянно были на часах. Впрочем, пребывание Луи-Наполеона в крепости было облегчено всевозможными средствами. Хоть правительство и наделало тогда множество ошибок, никак нельзя было сказать, что оно жестоко обращалось со своими врагами. Во все время своего заключения принц мог свободно принимать многочисленных посетителей (к нему являлись главные начальники республиканских партий и его друзья), плюс он получил позволение общаться со своим верным доктором Конно.

В Гаме Луи-Наполеон обратился к литературным занятиям. Первое сочинение, вышедшее из-под его пера в крепости, называлось «Исторические отрывки». Эта книга имела большой успех и дала много сочувствия к автору.

Хоть принца и содержали хорошо (ему жилось относительно комфортно, и питание было сносным), но он, разумеется, рвался на свободу. Король предлагал ему полную свободу, если он откажется от всех своих притязаний, но Луи-Наполеон не захотел продать ни за какую свободу то, что считал своим неотъемлемым правом, то есть обладание французским престолом.

Между тем годы проходили, и Луи-Наполеон уже начал терять надежду на освобождение, тем более, что в 1844 году Луи-Филипп даровал прощение многим государственным преступникам, но принца это не коснулось. Кстати, в числе попавших под этот милостивый манифест был доктор Конно, но он добровольно остался в крепости, получив право, подобно Телену, выходить за крепостные ворота. Положение же Бонапарта с часу на час становилось все невыносимее. Не видя ничего утешительного для себя в будущем, он предался отчаянию.

Одному из своих друзей он писал:

«Я задыхаюсь. Годы проходят в безвыходном однообразии, и только в себе самом нахожу я силы сопротивляться этой удушливой атмосфере, меня окружающей. Однако же надежда на лучшее будущее меня не оставляет, и я думаю еще вас увидеть, лично отблагодарить за вашу дружбу и засвидетельствовать мою глубокую к вам признательность».

Удивительно, но «гамский пленник» даже получил разрешение завести себе любовницу, и у него от нее появились на свет два мальчика.

Тем не менее, заключение угнетало Луи-Наполеона, и он принял решение, характерное для любого уважающего себя заговорщика — бежать. Благоприятный случай представился, несмотря на то, что бдительный надзор за принцем не ослаблялся ни на минуту. В мае месяце 1846 года была назначена переделка лестницы в здании, занимаемом знаменитым узником.

Работа началась, и рабочие ежедневно по нескольку раз входили в крепость и выходили обратно без всяких препятствий со стороны часовых. Накануне дня побега, Шарль Телен, камердинер Луи-Наполеона, попросил позволения у коменданта отлучиться на следующий день за крепостные ворота. Ему разрешили, не увидев в этом ничего предосудительного.

Час бегства был назначен на 25 мая, на семь часов утра.

С рассветом заговорщики уже были на ногах, а вся крепость еще была погружена в глубокий сон. Луи-Наполеон переоделся в платье простого рабочего (в блузу и деревянные башмаки), сбрил усы и подвязал длинные черные волосы, так что узнать его стало довольно трудно.

В назначенный для бегства час принц с трубкой в зубах и с доской, скрывавшей его лицо, на плече сошел с лестницы и благополучно миновал двери. Внизу он встретился лицом к лицу с охранником, но к счастью успел закрыться доской и таким образом дошел до двора. Проходя мимо караула, он нечаянно уронил свою трубку, но, нисколько не смутившись, наклонился и поднял ее. Все это время Шарль Телен не упускал ни одного случая, чтобы, по возможности, отвлекать от мнимого рабочего внимание часовых.

Солдаты на посту у ворот казались удивлены его одеждой, в особенности барабанщик, который несколько раз взглянул на принца, однако караульные часовые отперли ворота, и он очутился вне крепости.

Верный Телен немедленно настиг его, сел с ним в заранее приготовленный экипаж и вскоре благополучно достиг Сен-Кентена. Через город Луи-Наполеон пробрался пешком, сняв блузу, а дальше они сели в приготовленный Теленом почтовый экипаж и доехали до Валансьенна, где беглец разместился в вагоне железной дороги, имея с собой бельгийский паспорт, который, впрочем, у него никто нигде и не спросил.

В четыре часа пополудни поезд железной дороги умчал бывшего узника крепости Гам в Брюссель. Оттуда он вскоре отправился в Остенде, где, сев на пароход, отплыл обратно в Англию…

А потом прошло два года. Скандал постепенно утих, а во Франции свергли Луи-Филиппа, и 12 ноября 1848 года была принята конституция, согласно которой во главе государства должен был встать президент, которого предстояло избрать.

И его избрали, и им стал… Луи-Наполеон Бонапарт, набравший аж 74 % голосов.

Ну, а потом, 2 декабря 1851 года (в годовщину коронации Наполеона I и великого сражения при Аустерлице) он… совершил государственный переворот. И ровно через год после этого французы добровольно избрали его императором под именем Наполеон III.

Казалось бы, цель жизни достигнута. Живи себе и радуйся!

Но не таков был человек, таким удивительным образом ставший Наполеоном III.

Для Наполеона III все закончилось очень печально после того, как он дал втянуть себя во франко-прусскую войну 1870–1871 гг. Эта война была спровоцирована прусским политиком Отто фон Бисмарком, и она закончилась поражением и крахом Франции.

Что же это была за война?

Наполеон III всеми силами стремился не допустить объединения Германии и сохранить европейскую гегемонию своей страны. Со своей стороны, Отто фон Бисмарк и король Вильгельм I надеялись в результате войны объединить Германию и подорвать могущество Франции.

Но, так уж получилось, что Наполеон III первым объявил войну Пруссии. Произошло это 17 июля 1870 года. А уже в начале августа прусские и союзные им войска других германских государств вторглись в пределы Франции и окружили основные силы противника в городах Мец и Седан.

А 2 сентября 1870 года пруссаки заставили капитулировать седанскую группировку французских войск, при которой находился Наполеон III.

В тот день Наполеон III был в отчаянии. Он ездил верхом вдоль линии фронта в надежде, что его кто-нибудь подстрелит. Но тщетно.

Он даже специально останавливался в ожидании желанного конца.

Эмиль Золя в романе «Разгром» описывает это так:

«Пули свистели, как ветер во время равноденствия; снаряд разорвался и осыпал императора пылью. Император все ждал. У коня взъерошилась грива; он весь содрогался, бессознательно отступая перед смертью, которая ежесекундно проносилась, отказываясь и от коня, и от всадника. Наконец, после бесконечного ожидания император покорился року, понял, что еще не здесь решится его участь, и спокойно вернулся, словно хотел только узнать точное расположение немецких батарей.

— Ваше Величество! Какая отвага!.. Ради бога, не подвергайте себя опасности!

Но движением руки он приказал штабу следовать за ним».

Фортификационные укрепления Седана были хорошо приспособлены для отражения атак пехоты, но пруссакам удалось подвести свою артиллерию достаточно близко, чтобы начать обстрел, который оказался так силен, что вызвал новую волну паники во французских рядах.

Первые же залпы оказались чрезвычайно удачны: они произвели пожар в крепости и, полчаса спустя, над Седаном был поднят белый флаг, а вслед за тем был выслан парламентер, объявивший, что Наполеон III желает вступить в переговоры.

Как свидетельствует в своих письмах французский генерал Вимпфен, переговоры эти были открыты без его согласия. На самом деле, им при одном только слове «перемирие» овладевало бешенство. Он даже написал императору: «Ваше Величество! Станьте во главе ваших войск. Они будут считать честью пробить вам путь сквозь неприятельские ряды!»

Генерал все еще надеялся спасти хотя бы часть армии, и, когда император стал настаивать на необходимости переговоров, он попросил об увольнении его со службы, чтобы не быть поставленным в необходимость подписывать капитуляцию, но Наполеон отклонил эту его просьбу.

В любом случае, переговоры о сдаче были начаты по приказанию Наполеона III.

Около семи часов вечера генерал Рейль, адъютант императора, верхом на вороном коне и в сопровождении гусара с белым флагом, повез письмо Наполеона прусскому королю. Оно было коротким:

«Августейший брат мой! Так как мне не удалось умереть среди моих войск, мне остается только вручить Вашему Величеству мою шпагу. Остаюсь Вашего Величества преданным братом. Наполеон».

После прочтения письма, прежде чем дать письменный ответ, Вильгельм I долго совещался. Положение было затруднительное, потому что император к тому времени уже не был главнокомандующим над войсками и, следовательно, не мог входить ни в какие соглашения. Личное же пленение Наполеона не имело никакой цены, даже скорее усложняло дело, потому что можно было предвидеть, что после падения императора во Франции наступит неопределенное состояние, что после императора не будет никакого достаточно сильного правительства, с которым можно было бы заключить мир и получить гарантию исполнения его условий.

Короче, в прусском лагере господствовало довольно сильное раздражение, потому что в переговорах прошло несколько часов, наступил вечер, и сражение приходилось отложить до следующего дня. Высказывалось даже подозрение, что Наполеон специально разыграл эту комедию, чтобы выиграть время для своей армии. Но в действительности это было не так.

В действительности Наполеон захотел увидеться с прусским королем, сел в коляску и с полдюжиной адъютантов поехал по широкой дороге, обсаженной высокими тополями. Но на дороге он встретил Бисмарка, спешившего ему навстречу. Единственной целью Бисмарка было отвлечь императора, помешать ему увидеться с королем, пока капитуляция не будет подписана. Король находился еще в Вендрессе, в 14 километрах от Доншери! И куда было деться? Наполеон III решил остановиться в домишке ткача Фурнезу на краю дороги…

Там он сел на плетеный стул, бледный, утомленный, задумчивый. Его адъютанты сидели просто на земле, на небольшом косогоре (домик стоял несколько выше дороги, и чтобы к нему пройти, нужно было подняться вверх по тропинке). По дороге в это время тянулся длинный обоз, сопровождаемый солдатами.

Эмиль Золя в своем романе «Разгром» так описывает состояние Наполеона III:

«Император прождал здесь немало часов, сначала в обществе Бисмарка, который улыбался, слушая его речи о великодушии, потом один со своей безысходной тоской, прижимаясь землисто-бледным лицом к оконным стеклам, все еще глядя на французскую землю и на прекрасный Маас, протекавший по широким плодородным полям».

Бисмарк имел с Наполеоном длинный разговор, в течение которого император безостановочно курил папиросы. Потом явился Хельмут фон Мольтке и другие офицеры. С императором и его свитой обходились с большим вниманием. Но сам король не приехал, и Наполеон, прождав его несколько часов, отправился со своей свитой и в сопровождении прусских кирасир в замок Бельвю, находившийся между Доншери и Седаном.

А тем временем Вильгельм I написал Наполеону следующий ответ:

«Мой брат, принимаю вашу шпагу и прошу вас назначить уполномоченных для переговоров о капитуляции вашего войска».

Затем в Бельвю прибыл прусский король.

Продолжительный разговор их происходил без свидетелей, даже наследный принц оставался в соседней комнате. На Наполеона так глубоко подействовала эта встреча, что при прощании он утирал навернувшиеся на глазах слезы. Вильгельм I также был сильно взволнован.

На следующий день в сопровождении прусского конвоя император уехал в замок Вильгельмсгее, что близ Касселя, который назначили для его местопребывания.

Ряд историков считает, что Наполеон сдался в плен без достаточных на то оснований. Ничто не заставляло его оставаться в Седане в момент вступления туда французских войск. Он мог бы или пробраться в какой-нибудь из городов северных департаментов, или же удалиться в Бельгию. И объясняют, почему он этого не сделал, например, враждебным настроением французских войск, которое могло помешать его своевременному отъезду. Но это все — из разряда догадок и предположений, а в реальной истории все произошло так, как произошло, и ничего тут уже не изменишь.

Ранним утром, 2 сентября (21 августа) 1870 года, начались переговоры между генералами Мольтке и Вимпфеном о капитуляции. Последний не хотел сдаваться, но ему дали время на размышление до двух часов пополудни, по истечении которого пообещали снова начать «неприязненные действия».

Капитуляция была заключена очень быстро.

На основании этой капитуляции, стали военнопленными 82000 французских солдат и офицеров. Плюс прусская армия захватила 558 пушек (из которых 139 крепостных), 66000 винтовок, более тысячи повозок и 6000 годных еще лошадей.

По оценке Хельмута фон Мольтке, победа «стоила германской армии убитыми и ранеными 460 офицеров и 8500 солдат». Потери французов «были гораздо больше — около 17 тысяч человек, что объясняется полным использованием германской артиллерии».

3 сентября 1870 года над Парижем грянул гром: все надежды были разбиты, и уже с вечера на бульварах раздавались крики: «Долой Империю!» На продолжавшемся недолго мрачном ночном заседании Жюль Фавр огласил предложение о низложении императора, которого требовал народ.

На следующий день, 4 сентября, рухнул целый мир. Вторая Империя, построенная Наполеоном III, пала от своих же пороков и ошибок.

С приближением германских войск к Парижу, прусское правительство сочло возможным высказаться откровенно, чего именно оно желает достичь этой войной.

Отто фон Бисмарк обвинил Францию в том, что она сама начала войну, и он поставил конечной целью низведение Франции на уровень второстепенной державы, чтобы она уже не могла быть опасной для объединения Германии и вообще для спокойствия Европы. Средством же к тому, по мнению прусского правительства, должно было служить уменьшение территории Франции отнятием у нее двух провинций — Эльзаса и Лотарингии, а также передачей во власть Германии крепостей Страсбурга и Меца.

Министр иностранных дел Жюль Фавр пожелал иметь личное свидание с Бисмарком, чтобы переговорить с ним о тех условиях, на которых можно было бы приступить к примирению. Переговоры эти, проведенные 7 и 8 сентября в прусской главной квартире, не имели однако никакого успеха.

Жюль Фавр после этого заявил:

«Негодующий Париж скорее согласился бы похоронить себя под развалинами столицы, чем подписать столь дерзкие притязания, и он не даст на них никакого иного ответа, кроме борьбы не на жизнь, а на смерть. Франция принимает эту борьбу и возлагает надежды на всех сынов своих».

Но это были лишь слова. 26 февраля 1871 года в Версале был подписан предварительный мирный договор. 1 марта германские войска вошли в Париж и заняли часть города, а окончательный мирный договор, положивший конец войне, был подписан 10 мая во Франкфурте-на-Майне. И Франция потеряла Эльзас и Лотарингию, а также обязалась выплатить контрибуцию в размере 5 миллиардов франков.

После заключения столь позорного для Франции мира бывший император, находившийся пленником в Пруссии, был освобожден, но последние годы жизни он вынужден был провести с семьей в роскошном имении около городка Чизльгерст, в английском графстве Кент, в 15 километрах от Лондона.

К этому времени он и его династия навсегда перестали царствовать во Франции.

Находясь в Чизльгерсте, Луи-Наполеон опубликовал протест против постановления о своем низвержении. Там же, в начале января 1873 года, ему была сделана хирургическая операция на почках, но болезнь зашла слишком далеко, и утром 9 января 1873 года (в 10 часов 45 минут) низложенный император скончался.

Итак, в войне с Францией Пруссия одержала полную победу. Франция потеряла богатые углем и железом Эльзас и Лотарингию, а также уплатила огромную денежную контрибуцию.

В том же 1871 году была провозглашена Германская империя — Германский Рейх (Deutsches Reich), что переводится как «Германская империя» или «Германское государство».

Императором (кайзером) стал Вильгельм I Гогенцоллерн. А Отто фон Бисмарк стал первым канцлером. Точнее — рейхсканцлером или главой правительства.

Кстати, эта Германская империя продержалась до 1918 года и прекратила свое существование в результате так называемой «ноябрьской революции», после которой монархия была свергнута, и Вильгельм, первый правитель объединенной Германии, был вынужден бежать в Нидерланды.

Но до этого Германия успела поучаствовать в Первой мировой войне, которая продолжалась более четырех лет. В ней участвовали 33 страны из 59, обладавших в то время государственным суверенитетом. Население воюющих стран составляло свыше 1,5 миллиардов человек, то есть около 87 % тогдашних жителей Земли. Под ружье было поставлено в общей сложности 73,5 миллиона человек. Более 10 миллионов было убито и 20 миллионов ранено. Жертвы среди мирного населения, пострадавшего от эпидемий, голода, холода и других бедствий военного времени, также исчислялись десятками миллионов.

Утром 28 июня 1914 года эрцгерцог Франц-Фердинанд вместе с сопровождавшими его лицами отправился на поезде из Илиджи в Сараево. На станции в Сараево его встретил губернатор Оскар Потиорек. Эрцгерцога ожидали шесть автомобилей. По ошибке трое местных офицеров полиции оказались в первой машине с главным офицером службы безопасности эрцгерцога, тогда как другие офицеры службы безопасности остались позади. Во втором автомобиле находились мэр и глава полиции Сараева. Третьим в кортеже был открытый автомобиль со сложенным верхом компании «Gräf & Stif» модели 28/32 PS. В этом автомобиле оказались Франц-Фердинанд со своей женой герцогиней Софией, Потиорек, а также владелец автомобиля подполковник Франц фон Харрах.

В соответствии с программой, первым мероприятием был осмотр казарм. В 10:00 эрцгерцог со свитой покинул казармы и отправился в ратушу по набережной Аппель.

Вскоре кортеж достиг первого террориста — Мухамеда Мехмедбашича, сына мусульманина из Герцеговины. Данило Илич, православный серб и лидер сараевской ячейки «Черной руки» (тайной националистической организации, имевшей целью объединение различных южнославянских народов в одно государство), поставил его перед кафе «Мостар» и вооружил гранатой, но Мехмедбашич провалил атаку.

Почему?

Да потому, что он и его товарищи не были профессиональными диверсантами. Поэтому, кстати, ситуация 28 июня сразу стала развиваться совершенно не так, как планировалось. Например, Илич расположил серба Васо Чубриловича рядом с Мехмедбашичем, вооружив его пистолетом и гранатой, но тот также оконфузился.

Далее по маршруту эрцгерцога, на противоположной стороне улицы рядом с рекой Илич расположил Неделько Чабриновича, вооруженного гранатой.

В 10:25 автомобиль Франца-Фердинанда поравнялся с Чабриновичем, и тот метнул гранату, но она отскочила от откидного верха машины (в тот момент сложенного) на дорогу. Граната взорвалась при приближении следующей машины, оставив в месте взрыва большую воронку и ранив несколько человек в толпе, а также офицеров свиты эрцгерцога. Кроме того, легкое ранение получила герцогиня София, но сам Франц-Фердинанд не пострадал.

Чабринович тут же проглотил пилюлю с ядом и прыгнул в реку. Но самоубийство не удалось: яд вызвал лишь рвоту (вероятно, доза оказалась слишком маленькой, или же вместо цианистого калия в пилюле оказалось что-то другое), а река оказалась неглубокой из-за знойного лета. Полицейские вытащили Чабриновича из реки. После этого толпа жестоко избила его, и лишь потом его взяли под стражу.

Эрцгерцог приказал остановить автомобиль и приказал, чтобы раненым оказали первую помощь. В это время толпа зевак заслонила машину от других заговорщиков. Кортеж спешно двинулся к Ратуше. Цветко Попович, Гаврило Принцип и Трифко Грабеж (ничего себе фамилия была у человека!) не смогли выполнить задуманное из-за того, что кортеж промчался мимо них на большой скорости.

Покушение, вроде бы, провалилось.

По прибытии в Ратушу Франц-Фердинанд потерял самообладание. Мэр Сараево Фехим Чурчич, еще не знавший о случившемся, обратился к эрцгерцогу с приветственной речью, но тот резко оборвал его:

— Господин мэр, я прибыл в Сараево с дружественным визитом, а в меня кто-то бросил бомбу. Это возмутительно!

Затем герцогиня София что-то прошептала мужу на ухо, и после паузы Франц-Фердинанд примирительно сказал мэру:

— Теперь вы можете говорить.

Мэр произнес речь, а Франц-Фердинанд вынужден был ждать, когда ему доставят его речь, находившуюся в подорванном автомобиле. Потом к подготовленному заранее тексту он добавил несколько замечаний по поводу событий того дня, в которых поблагодарил народ Сараево за его отношение к произошедшему.

Местные представители власти и свита эрцгерцога с волнением обсуждали, что делать дальше. Барон Андреас фон Морси предложил покинуть Сараево. В ответ губернатор Оскар Потиорек спросил:

— Вы думаете, что Сараево кишит убийцами?

Франц-Фердинанд и София отказались от дальнейшей программы и решили навестить раненых в госпитале. Подполковник Франц фон Харрах занял место на левой подножке автомобиля эрцгерцога.

В 10:45 Эрцгерцог с супругой вновь оказались в своем автомобиле. Чтобы попасть в госпиталь, минуя центр города, Потиорек решил направить кортеж вдоль набережной Аппель. Однако, водитель, чех Леопольд Лойка, повернул направо — на улицу Франца-Иосифа. Причиной его действий послужило то, что помощник Потиорека Эрих фон Меррицци в это время был в больнице, и никто не передал новые распоряжения Лойке.

Узнав, что первая попытка убийства провалилась, Гаврило Принцип решил совершить нападение на обратном пути эрцгерцога и сменил свое местоположение.

Этот человек родился в 1894 году, и был он сыном крепостного с бедного запада Боснии. В 13-летнем возрасте он отправился получать образование в столицу — в Сараево. Гаврило учился хорошо, отличаясь трудолюбием и прилежанием, однако он не только учил уроки, но и задумывался над тем, как освободить родную Боснию от оккупантов. После четырех лет учебы он отправился в соседнюю Сербию, и там, в 1912 году, стал членом революционной организации «Млада Босна». А эта молодежная организация находилась под влиянием тайного общества сербских националистов, известного под названием «Черная рука». Кстати, обе эти организации рассматривали террор как один из наиболее эффективных методов достижения своих целей, и объектами их террористических атак становились крупные австро-венгерские чиновники и политические деятели.

И вот, в январе 1914 года, руководители «Млады Босны» выбрали в качестве мишени наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Франца-Фердинанда. По их мнению, этот символический акт должен был подтолкнуть остальных боснийцев к борьбе за свободу.

Итак, Гаврило Принцип решил сменить свое местоположение, и он занял позицию перед продовольственным магазином «Деликатесы Морица Шиллера» неподалеку от Латинского моста. А в это время машина, в которой находился эрцгерцог с супругой, буквально застряла в толпе людей. Как раз в двух шагах от места, где стоял Гаврило Принцип. Пока водитель пытался развернуть машину, тот выхватил револьвер и произвел два выстрела с расстояния около полутора метров.

Первая пуля ранила эрцгерцога в шею, вторая попала герцогине Софии в живот.

Естественно, Гаврило Принцип был тут же схвачен. Потом на суде он заявил, что не собирался убивать Софию, а вторая пуля на самом деле предназначалась губернатору Потиореку.

Отмечу, что обе жертвы покушения скончались по пути в резиденцию губернатора, где им должны были оказать медицинскую помощь. Как сообщил потом Франц фон Харрах, последними словами эрцгерцога были: «Софи, Софи! Не умирай! Живи для наших детей!»

А вот убийцу нельзя было казнить — он был слишком молод. До его 20-летия оставалось еще две недели, а по законам Австро-Венгрии смертный приговор можно было выносить только преступникам старше 20 лет. В результате, Гаврило Принципа приговорили к 20 годам одиночного заключения. Он был заключен в тюрьму Терезинштадт, где и провел последние годы своей жизни. Молодой террорист страдал туберкулезом, и в условиях заключения его заболевание обострилось. Плюс ранение правой руки, полученное Гаврило в момент ареста, привело к гангрене и ампутации. Он умер в тюремной больнице 28 апреля 1918 года, около полугода не дожив до окончания страшной войны, формальным виновником начала которой он стал.

Именно так, ибо покушение в Сараево было воспринято разными кругами в Европе по-разному. В частности, австрийские и германские правители решили использовать убийство наследника австрийского престола как «casus belli», то есть как повод к войне. Во всяком случае, уже 5 июля 1914 года Германия пообещала поддержку Австро-Венгрии в случае конфликта с Сербией. А 23 июля Австро-Венгрия, заявив, что Сербия стоит за убийством Франца-Фердинанда, объявила ей ультиматум, в котором потребовала произвести чистки госаппарата и армии от офицеров и чиновников, уличенных в антиавстрийской пропаганде, арестовать подозреваемых в содействии терроризму, а также разрешить полиции Австро-Венгрии проводить на сербской территории следствия и наказания виновных в антиавстрийских деяниях. В тот же день Сербия начала мобилизацию, а 26 июля то же самое сделала и Австро-Венгрия.

28 июля Австро-Венгрия объявила Сербии войну, австро-венгерская тяжелая артиллерия начала обстрел Белграда, а регулярные войска Австро-Венгрии пересекли сербскую границу. В ответ Россия заявила, что не допустит оккупации Сербии. Во французской армии были прекращены отпуска.

29 июля Николай II отправил Вильгельму II телеграмму с предложением «передать австро-сербский вопрос на Гаагскую конференцию» (в международный третейский суд в Гааге). Вильгельм II не ответил на эту телеграмму.

29 июля в германской армии были отменены отпуска.

30 июля началась частичная мобилизация во Франции.

31 июля в Российской империи была объявлена всеобщая мобилизация.

В тот же день в Германии было объявлено «положение, угрожающее войной». Германия предъявила России ультиматум: прекратить призыв в армию, или Германия объявит войну России. Франция, Австро-Венгрия и Германия объявили о всеобщей мобилизации. Германия начала стягивать войска к бельгийской и французской границам.

При этом утром 1 августа министр иностранных дел Англии Эдуард Грей пообещал немецкому послу в Лондоне, что в случае войны между Германией и Россией Англия останется нейтральной, при условии, если Франция не будет атакована. Тремя днями ранее, когда кайзер 28 июля обещал Англии не захватывать французские территории в случае ее нейтралитета, Грей 30 июля отверг это «позорное предложение» в Палате общин.

1 августа Германия объявила войну России, в тот же день немцы вторглись в Люксембург. 2 августа германские войска окончательно оккупировали Люксембург, и Бельгии был выдвинут ультиматум о пропуске германских армий к границе с Францией. На размышления давалось всего двенадцать часов.

3 августа Германия объявила войну Франции, обвинив ее в «организованных нападениях и воздушных бомбардировках Германии» и «в нарушении бельгийского нейтралитета».

3 августа Бельгия ответила отказом на ультиматум Германии.

4 августа германские войска вторглись в Бельгию. Король Бельгии Альберт обратился за помощью к странам-гарантам бельгийского нейтралитета. Лондон направил в Берлин ультиматум: прекратить вторжение в Бельгию, или Англия объявит войну Германии. По истечении срока ультиматума Великобритания объявила войну Германии и направила войска на помощь Франции.

6 августа Австро-Венгрия объявила войну России.

Описывать ход Первой мировой войны нет смысла (это делалось многократно), но и совсем не рассказать о ней тоже нельзя. Как уже говорилось, во время этой «Великой войны», длившейся с 28 июля 1914 года по 11 ноября 1918 года, было убито более десяти миллионов и ранено около двадцати миллионов человек.

А еще примерно восемь миллионов человек стали военнопленными. И среди этих военнопленных попадались весьма колоритные личности.

То, что будет рассказано ниже, лишний раз подтверждает, что история — это настоящий бестселлер. Она постоянно выдает нам ситуации, словно специально подобранные для серии «Нарочно не придумаешь». Ну, в самом деле, порой кажется, что такого просто не могло быть, что это — плод чьей-то фантазии…

Будущий президент Франции Шарль де Голль появился на свет в 1890 году в Лилле, в семье обедневшего дворянина, преподававшего французский язык и литературу в парижском коллеже иезуитов. В этой семье было пять детей, и все они воспитывались в духе патриотизма и католицизма.

А в 1893 году на другом конце Европы, в имении Александровское Дорогобужского уезда Смоленской губернии, родился другой мальчик — Миша Тухачевский. Отец этого будущего маршала Советского Союза тоже был обедневшим дворянином, а семья оказалась еще более многодетной (четыре сына и пять дочерей).

Шарль де Голль рано перебрался в Париж, а Миша Тухачевский — в Москву. И оба они с детства мечтали о военной карьере. В результате, де Голль в 1909 году поступил в Сен-Сирское военное училище близ Версаля, основанное Наполеоном Бонапартом, Тухачевский же прямо из гимназии в 1911 году перешел в 1-й Московский кадетский корпус, а в 1912–1914 гг. учился в Александровском военном училище.

Де Голль отличался независимым характером и выдающимися способностями. Он был очень высоким (1,90 м) и в прямом смысле этого слова смотрел на окружающих свысока. У Тухачевского характер тоже был не сахар, а способности — весьма незаурядными. Плюс он прекрасно владел французским языком.

После окончания военного училища в 1912 году де Голль в звании младшего лейтенанта отправился в Аррас, где служил два года в пехотных войсках. Тухачевский же летом 1914 года был произведен в подпоручики и начал службу в 7-й роте Лейб-гвардии Семеновского полка. Выпуск у него был произведен на три недели раньше нормального срока из-за объявления мобилизации, ибо началась Первая мировая война.

Естественно, офицеры Франции и России ушли на фронт. И вот Тухачевский со своим полком в августе 1914 года оказался на передовой, в районе Варшавы. Молодого подпоручика назначили младшим офицером 7-й роты 2-го батальона. А ротой у него командовал опытный капитан Веселаго, добровольцем участвовавший еще в русско-японской войне. Вскоре полк перебросили в район Люблина — против австро-венгерских войск. 2 сентября 1914 года рота Веселаго с боем форсировала реку Сан, а потом благополучно вернулась на свой берег, захватив несколько пленных. За это командир роты получил орден Святого Георгия 4-й степени, а Тухачевский — орден Святого Владимира 4-й степени. Потом последовали другие бои с австрийцами и пришедшими им на помощь немцами.

Воевал Тухачевский храбро и весьма умело. Не обходили его и награды: за полгода боевой службы он был награжден еще пятью орденами — Святой Анны 2-й, 3-й и 4-й степеней (последний с надписью «За храбрость»), плюс Святого Станислава 2-й и 3-й степеней. Мало кто из русских офицеров мог похвастаться таким количеством отличий к 22 годам: судя по архивным материалам, ордена Тухачевский получал в среднем раз в три недели! Но он мечтал заслужить Георгиевский крест. 5 ноября 1914 года Тухачевский был ранен и отправлен в госпиталь в Москву.

Со своей стороны, де Голль тоже в первые дни войны оказался на передовой. И он тоже храбро сражался, а 15 августа 1914 года получил в Нормандии ранение в ногу. Затем он лечился в Лионе. В январе 1915 года де Голль вернулся в строй. И вновь пулевое ранение: 10 марта в сражении на реке Сомме — теперь в левую руку. Лейтенант долго лечился и вернулся в свой 33-й пехотный полк в ноябре уже в чине капитана. А в марте 1916 года он оказался в деревушке Дуомон, в самом центре разворачивающегося Верденского сражения. Позднее, в июле 1919 года, он получит за мужество под Дуомоном орден Почетного Легиона.

К этому времени Тухачевский уже находился в немецком плену, и получилось это так. Оправившись после ранения, он вновь вернулся на фронт, но его окружили и взяли во время боя под Ломжей (на территории Польши) 19 февраля 1915 года.

Непросто было под Дуомоном и де Голлю. Утром 2 марта 1916 года там начался массированный обстрел немецкой тяжелой артиллерии. Затем пустили газ, и началась рукопашная схватка. Батальон де Голля был почти полностью уничтожен. Сам он получил удар штыком в бедро и потерял сознание. Его сочли мертвым. А через два месяца в приказе по армии отметили: «Капитан де Голль, зарекомендовавший себя духовно и морально в самой высокой степени, при страшной бомбардировке немцев, которая почти выкосила его солдат, поднял оставшихся в живых на яростную атаку, посчитав такое решение единственным достойным воинской чести. Он пал в бою при непосредственном соприкосновении с противником».

Де Голль был ранен в левую ногу, взят в плен, и его тоже объявили погибшим.

Итак, два молодых офицера, независимо друг от друга, попали в немецкий плен. И того и другого перевозили из лагеря в лагерь. Например, Тухачевский потом, когда вернулся в Россию, так описал свои скитания. Сначала его привезли в Штральзунд, в лагерь Денгольм. Оттуда он бежал, но неудачно. Потом — крепость Кюстрин, лагеря Губен, Бесков, Галле, Бад-Штуер. Из последнего Тухачевский опять бежал, его вновь поймали и определили в Бекстен-Миструп. Снова неудачный побег и возвращение в Бад-Штуер. И вот, наконец, в сентябре 1916 года, его под конвоем привезли в Баварию. Там он оказался в печально знаменитом интернациональном лагере в форте № 9 крепости Ингольштадт, куда свозили со всей Германии самых неисправимых беглецов. Там были русские, французы, англичане, итальянцы…

Де Голль прошел почти такой же путь. Только названия городов были иные. Сначала его отправили в вестфальский Оснабрюк, потом в городок Нейссе в Восточной Германии. Оттуда его повезли в город Щучин в оккупированной немцами Западной Белоруссии. Потом, в октябре 1916 года, определили в баварский Ингольштадт. И тоже в форт № 9.

Там-то и произошла первая встреча будущих знаменитых военных и политических деятелей. По словам самого де Голля, он «долго жил в одной комнате с Тухачевским».

Из разных источников известно, что в форте № 9 оказались еще два будущих генерала Франции — Жорж Катру и Луи де Мезейрак. Был там и будущий журналист Реми Рур. Этот последний в 1928 году выпустил в Париже книгу «Le chef de l’armée rouge Mikail Toukatchevski» (Командир Красной Армии Михаил Тухачевский). Вышла она под псевдонимом Пьер Фервак. В своей книге он так описал молодого Тухачевского: «Это был юноша угловатый, худой, но очень элегантный даже в своей разорванной военной форме. Бледным лицом, латинскими чертами лица, черными приглаженными волосами он так напоминал Бонапарта периода Итальянской кампании».

Отметим, что Реми Рур много беседовал с Тухачевским, чувствуя к нему глубокую симпатию. Они часто спорили. Француз свидетельствовал позднее: «Спорили о христианстве и Боге, искусстве и литературе, о Бетховене, о России и «русской душе», о русской интеллигенции. Молодой русский офицер оказался заядлым спорщиком». Французы даже переделали в шутку его фамилию на Тушатусского: от «touche-а-tous», что переводится с французского как «касается всех», что должно было подчеркнуть обширную эрудицию Тухачевского.

Тухачевский говорил Реми Руру: «Чувство меры, являющееся для Запада обязательным качеством, у нас в России — крупнейший недостаток. Нам нужны отчаянная богатырская сила, восточная хитрость и варварское дыхание Петра Великого. Поэтому к нам больше всего подходит одеяние диктатуры. Латинская и греческая культура — это не для нас! Я считаю Ренессанс наравне с христианством одним из несчастий человечества… Гармонию и меру — вот что нужно уничтожить прежде всего!»

В своей книге Реми Рур ничего не сказал о де Голле, хотя перечислил ряд других фамилий, например того же Луи де Мезейрака. Скорее всего, автор не посчитал нужным писать о де Голле, потому что он в 1928 году не был еще известной личностью. А вот в 1964 году, в интервью биографу де Голля Жану Лакутюру, он нарисовал следующий портрет президента в плену: «Очень часто он сидел один и без устали читал немецкие газеты. Он делал свои заметки и упрямо пытался найти в бюллетенях о победах неприятеля хоть какие-нибудь едва приметные черточки его поражений. Он кропотливо изучал характеры военных и гражданских представителей Германии, прощупывая их слабые места».

Де Голля в Ингольштадте чаще всего называли «Коннетабль» (как в Сен-Сирском училище), а Тухачевского — просто Миша или «Тука». Что было делать пленным? Русские, например, играли в шахматы, французы — в бридж. А Тухачевский купил себе скрипку и все время что-то на ней наигрывал.

Конечно, многие пленники мечтали о побеге. В их число входил и де Голль. Он первым предпринял попытку побега из Ингольштадта, но его очень быстро поймали. Тухачевский, конечно, тоже мечтал покинуть крепость. Помогал он в этом и другим. Например, однажды, весной 1917 года, он ответил на перекличке за летчика Луи де Мезейрака, и тот смог удачно бежать. А в августе 1917 года Тухачевский и сам вырвался из форта № 9. Он сбежал во время прогулки и вскоре перешел швейцарско-германскую границу.

В результате, уже в середине октября 1917 года Тухачевский оказался в Петрограде, а затем отправился домой для поправления здоровья. Там его и застала Октябрьская революция, положившая начало его сумасшедшей военной карьере. В марте 1918 года Тухачевский вступил в Красную армию и РКП(б). С июня 1918 года он уже командовал армией. С мая 1928 года Тухачевский был командующим войсками Ленинградского военного округа. С июня 1931 года — заместителем наркома по военным и морским делам и председателем Реввоенсовета СССР. В ноябре 1935 года (в 42 года) ему было присвоено высшее воинское звание — маршал Советского Союза. В 1936 году он — первый заместитель наркома обороны СССР товарища Ворошилова. А в июне 1937 года… его расстреляли как германского шпиона и участника троцкистского заговора в РККА.

Что касается Шарля де Голля, то он долго мотался по немецкой земле. После неудачного побега из Ингольштадта его перевезли в Розенберг. Оттуда он опять два раза пытался бежать, но его каждый раз ловили и отправляли в военную тюрьму в Пассау. Потом — вновь Ингольштадт, затем — Вюрцбург, еще две неудачные попытки побега. Наконец, де Голль оказался в Магдебурге, и там 11 ноября 1918 года он узнал, что подписано долгожданное перемирие.

После плена капитан де Голль долгое время пребывал в подавленном настроении. Тем не менее он твердо решил продолжить службу в армии. В начале 1919 года он прошел переподготовку в одной из военных школ Франции, а в апреле отправился в Польшу, где была организована военная миссия, в которой французские офицеры служили инструкторами польской армии. Там, кстати, он и узнал о своем награждении орденом Почетного Легиона.

Лишь в 1927 году де Голль получил чин майора. Похоже, его независимый характер и принципиальность очень мешали его восхождению по служебной лестнице.

Чин подполковника он получил только в декабре 1933 года, а полковника — 25 декабря 1937 года, когда «Красного маршала» Тухачевского уже не было в живых. Кстати, в 1920 году де Голль участвовал в советско-польской войне, за что был награжден польским орденом «Виртути милитари». В мае 1940 года де Голль был произведен в бригадные генералы.

А потом Шарля де Голля узнал весь мир. Сначала он встал во главе «Свободной Франции» — организации, оказывавшей сопротивление фашистским оккупантам, а с августа 1944 года он возглавил Временное правительство Франции. Потом он был и министром обороны, и премьер-министром, а в 1959 году французы избрали его президетном своей страны.

Вот так удивительно и совершенно по-разному сложились судьбы двух пленных, волей Судьбы оказавшихся в 1916 году заключенными форта № 9 баварской крепости Ингольштадт.

«Великая война» длилась четыре с половиной года, велась она на огромной территории, и всего пленных в ней было восемь миллионов человек! И две личности такого масштаба из разных стран оказались в одной камере!!

Чудеса да и только!!!

И кто после этого будет отрицать тот факт, что реальная история порой выглядит куда невероятнее любого придуманного приключенческого романа, боевика или триллера.

После Первой мировой войны началось Новейшее время. Так называется период в истории человечества с 1918 года по настоящее время. Термин этот был введен в обиход немецким философом Гегелем, а в нашей исторической науке всегда было принято считать началом новейшей истории 1917 год, когда произошла Октябрьская революция, поскольку это было самым значимым событием для страны.

Правда, некоторые историки утверждают, что Новейшее время (или новейшая история) началось с начала XX века, и это лишний раз подтверждает, что любая периодизация в истории является в значительной степени условной.

Как бы то ни было, была еще и Вторая мировая война, начавшаяся 1 сентября 1939 года и длившаяся до 2 сентября 1945 года. Это был крупнейший вооруженный конфликт в истории человечества.

А между двумя мировыми войнами был межвоенный период или Интербеллум — Interbellum (от латинских слов «inter» — «между» и «bellum» — «война»). И многие историки считают этот период первым этапом Новейшего времени.

После Второй мировой войны началась так называемая «холодная война», то есть мировая конфронтация между двумя военно-политическими блоками во главе с СССР и США, не дошедшая впрочем до открытого военного столкновения.

Фронт «холодной войны» пролегал в том числе и в области космической гонки — напряженного соперничества между СССР и США в области освоения космоса.

Термин этот получил свое название по аналогии с гонкой вооружений. При этом космическая гонка стала важной частью культурного, технологического и идеологического противостояния между лидерами двух блоков.

Вот лишь некоторые вехи космического противостояния:

• 4 октября 1957 года — запуск Советским Союзом первого искусственного спутника Земли;

• 19 августа 1960 года — полет Белки и Стрелки на корабле «Спутник-5» (полет длился чуть более суток, и за это время собаки успели облететь планету 17 раз);

• 12 апреля 1961 года — первый полет человека в космос (Юрий Гагарин);

• 16 июня 1963 года — первый полет в космос женщины-космонавта (Валентина Терешкова);

• 18 марта 1965 года — первый в истории выход человека в открытый космос (Алексей Леонов);

• 30 октября 1967 года — первая стыковка двух беспилотных космических аппаратов «Космос-186» и «Космос-188» (СССР);

• 21 июля 1969 года — первая высадка человека на Луну (Нил Армстронг) в рамках лунной экспедиции корабля «Аполлон-11» (США);

• 12 апреля 1981 года — полет первого многоразового транспортного космического корабля «Колумбия» (США);

• 20 февраля 1986 года — вывод на орбиту базового модуля орбитальной станции «Мир».

И что характерно, в космической гонке принимали участие не только СССР и США. Другие страны тоже пытались что-то сделать, и порой это принимало достаточно комичные формы.

Это я опять о своей любимой Франции. Куда же без нее…

Еще в начале прошлого века основоположник космонавтики К. Э. Циолковский обращал внимание на небольшие размеры и вес, умеренность в корме и воде и, конечно, на легендарную живучесть котов. В свой работе «Живые существа в космосе» он писал: «Важное значение имеет мозг животного. Однако излишнее развитие мозга ведет к пессимизму, который убивает светлые надежды, устрашает и служит причиной нервных расстройств, болезни и ранней смерти». После этого он отмечал, что для изучения межпланетного пространства привлекательно использование котов, ибо они — животные веселые и к пессимизму не склонные.

И кот полетел в космос.

Точнее, дело было так. 18 октября 1963 года Франция запустила в околоземное пространство ракету с пушистым астронавтом на борту.

В подготовке к этому полету принимал участие черно-белый кот Феликс. Он прошел интенсивную подготовку и был утвержден специальной комиссией. Однако незадолго до запуска Феликс ухитрился сбежать с космодрома, не пожелав быть для людей «подопытным кроликом».

А деньги-то уже были потрачены приличные. И к полету уже все было готово. И нужно было срочно что-то делать.

И тогда находчивые французы заменили Феликса полосатой кошкой Фелисетт. Одни говорят, что она тоже проходила подготовку, другие — что ее просто подобрали в окрестностях космодрома. В любом случае, кошке вживили в голову электроды, по которым должна была идти ценная для ученых запись информации с коры головного мозга животного.

Запуск ракеты «Véronique AGI-47» был произведен с исследовательского полигона Хаммагир в пустыне Сахара. Полет продолжался всего четверть часа, а состояние невесомости продолжалось ровно 302 секунды. При этом ракета достигла высоты в 155 километров, а потом капсула с Фелисетт отделилась и на парашюте спустилась на землю. Эксперимент прошел удачно, и кошку извлекли из капсулы живой и невредимой.

К сожалению, о ее жизни после знаменательного полета ничего не известно. По некоторым свидетельствам, Фелисетт больше с людьми дел вести не пожелала, а посему сбежала точно так же, как и Феликс.

Зато незапланированная замена «экипажа» породила путаницу, которая потом давала о себе знать много-много лет. В одних источниках до сих пор говорится, что в космосе побывал Феликс. Мордочка «кота-астронавта» появилась на почтовых марках и открытках, но и тут не обошлось без неточностей. Так, например, в одних местах была изображена полосатая Фелисетт, хотя подпись гласила, что это кот Феликс, который на самом деле был черно-белым. В других местах изображали черно-белого кота, но при этом писали, что это Фелисетт.

Тем не менее, полет был успешно осуществлен, но потом в дело вмешалась политика, и полигон в Хаммагире был закрыт. Космическая деятельность Франции была перенесена на новый космодром во Французской Гвиане. К сожалению, это перебазирование сопровождалось закрытием многих национальных проектов в области космической биологии, в том числе и «кошачьих» проектов.

А может быть, тут все дело в независимом характере котов и кошек, которым нельзя просто взять и приказать, как это люди делают друг с другом или, скажем, с теми же собаками…

Франция и в Новейшее время пыталась находиться в числе мировых лидеров. Для начала французы вдруг стали победителями во Второй мировой войне.

Да-да, именно так!

И это при том, что Франция объявила войну Германии 3 сентября 1939 года, однако активных боевых действий вести не стала. Более того, уже 7 июня 1940 года правительство обратилось к Германии с просьбой о перемирии, а 22 июня французы и вовсе капитулировали. В результате, страна была разделена на оккупационную зону немецких войск и марионеточное государство, управляемое так называемым «режимом Виши».

Почти миллион французских солдат и офицеров тогда сдались в плен, а Париж очень быстро стал культурным центром оккупированной Европы. Пока другие воевали, Франция жила себе, как ни в чем не бывало, а немецкой пропаганде легко удалось убедить подавляющее большинство французов в том, что капитуляция — это не позор, а дорога в «светлое будущее» обновленного мира.

Вот у нас везде говорят о знаменитой французской эскадрилье «Нормандия-Неман», сражавшейся во время Второй мировой войны на стороне СССР на советско-германском фронте. Личный состав этой эскадрильи, кстати, состоял из 72 французских добровольцев (14 летчиков и 58 авиамехаников). Но при этом как-то забывается, что в той же войне на том же фронте, но уже на стороне Германии воевали, как минимум, две части под французским флагом и с французским командным составом.

Это был Французский добровольческий легион, который с осени 1941 года принимал участие в боевых действиях на московском направлении. Легион понес большие потери в основном от обморожений и болезней, и его отвели в тыл. Затем его использовали для борьбы с партизанами в Белоруссии. А в феврале 1945 года была сформирована 33-я гренадерская дивизия войск СС «Шарлемань» — из ранее существовавшей одноименной французской бригады войск СС, воевавшей против СССР. Эта дивизия тоже воевала на Восточном фронте, а один батальон этой дивизии (300 человек) уже в Берлине вместе с дивизией «Нордланд» защищал район Рейхстага и бункер Гитлера.

Можно смело утверждать, что в этих двух французских частях воевало не 72 человека. Гораздо больше! Чтобы было понятно, число только военнопленных французов в СССР в 1945 году превышало 23000 человек.

Тем не менее, при капитуляции Германии в 1945 году Франция удивительным образом оказалась в числе тех, кто подписал ее со стороны победителей: рядом с подписью великого маршала Г. К. Жукова там можно увидеть и подпись французского генерала Жана де Латр де Тассиньи.

Это вообще выглядит как фарс. В момент составления протокола генерал де Латр вдруг заметил, что три знамени прикреплены к стене в глубине зала: советское красное знамя, британский флаг и американское звездно-полосатое полотнище. Но французского флага не было! Про него просто забыли!!! Стали искать триколор. Не нашли. И тогда русские спешно изготовили флаг из красной ткани, заимствованной от фашистского знамени, из белого куска простыни и из куска синего комбинезона какого-то механика. Увы, синий, белый и красный цвет были пришиты не вертикально, как положено, а горизонтально, так что получился… великолепный голландский флаг.

Короче, пришлось все срочно переделывать.

И еще. Когда фельдмаршал Кейтель, подписывавший капитуляцию от имени Германии, увидел французский флаг, он не смог сдержать удивления: «Как! Мы еще и Франции войну проиграли?»

Во всяком случае, именно так написано во многих «источниках». На самом деле, фраза немца дословно звучала так: «Aх! И французы здесь. Только этого не хватало!» Тем не менее, и этот вариант достаточно красноречив.

Но, в довершении ко всему, Франции выделили зону оккупации в Германии и дали место постоянного члена Совета Безопасности ООН. Словно она и в самом деле была победительницей в войне… А в нем Франция, вместе с Россией, США, Китаем и Великобританией, получила право вето (то есть право отвергать проект любой резолюции ООН вне зависимости от уровня поддержки, которой он пользуется).

Вот такие крутые повороты Истории, очень человеческой и лишенной справедливости… Она, понятное дело, неподкупна, но трактуется по-разному…

К сожалению, своим членством Франция теперь активно пользуется, готовя резолюции, призванные, например, запретить российской авиации полеты в Сирии. Постоянный представитель России при ООН В. И. Чуркин назвал это «одной из самых странных мизансцен в истории Совета Безопасности ООН». А еще он подчеркнул: «За все годы сирийского кризиса делегация Франции в Совете Безопасности ООН не предложила ничего конструктивного. Ее редкие инициативы явно рассчитывались на пропагандистский эффект и были обречены на провал».

История с котом Феликсом, безусловно, потешна, но Франция все же стала космической державой, хоть она никогда и не осуществляла самостоятельных пилотируемых полетов (все французские космонавты, а их сейчас уже десять человек, летали на наших или американских космических кораблях).

Первым космонавтом Франции стал Жан-Лу Кретьен, который совершил свой первый космический полет в июне 1982 года на советском космическом корабле «Союз Т-6». Кретьен стал еще и первым космонавтом из Западной Европы. Дублером Кретьена был Патрик Бодри, который потом стал вторым французским космонавтом (он совершил космический полет в июне 1985 года на американском шаттле «Дискавери»).

А вот самый длительный космический полет для космонавтов не из России совершил француз Жан-Пьер Эньере, который в феврале-августе 1999 года повел почти 189 суток на космической станции «Мир».

Ну и, конечно, не стоит забывать, что Франция стала четвертой страной, испытавшей ядерную бомбу. Произошло это 13 февраля 1960 года на полигоне в Алжире.

В настоящее время Франция имеет порядка 400 термоядерных боеголовок, не считая тактического ядерного оружия. Это ставит ее на довольно высокое место в мире по мощи ядерного оружия. Для сравнения: по состоянию на 1 сентября 2016 года, в составе стратегических ядерных сил США находилось 1367 ядерных боезарядов на 681 развернутых стратегических носителях (баллистических ракетах, подводных лодках и тяжелых бомбардировщиках), у России — соответственно 1796 и 508.

В 2015 году исполнилось 45 лет со дня смерти Шарля де Голля — безусловно, самой большой политической фигуры в истории Франции XX века. Его масштаб — это факт, который ни у кого не вызывает сомнений. Однако при всем этом отношение к нему у французов совершенно неоднозначное. И уходил он с политической сцены весьма своеобразно.

Кто не знает, Шарль де Голль был избран президентом Франции 21 декабря 1958 года. Соответственно, его семилетний президентский срок истекал в конце 1965 года. Президенту Пятой республики тогда было 75 лет, и, согласно конституции, должны были состояться новые выборы. Вопрос должна была решить расширенная коллегия выборщиков, но де Голль, собиравшийся баллотироваться на второй срок, настаивал на всенародном избрании главы государства. Соответствующие поправки были приняты на референдуме 28 октября 1962 года, ради которого президенту пришлось воспользоваться своими полномочиями и распустить Национальную ассамблею (нижнюю палату парламента).

Однако победы в первом туре, на которую так рассчитывал де Голль, не получилось. Он набрал 44,6 % голосов, то есть за него проголосовало почти 11 миллионов французов. А второе место занял, получив 31,7 % голосов, Франсуа Миттеран, который выступал с последовательной критикой режима личной власти президента и конституции 1958 года. В 1965 году он основал Федерацию демократических и социалистических левых сил (ФДСЛС). Позднее, в 1971 году, он возглавит Социалистическую партию, а в 1981 году все же станет президентом страны. Но пока его время еще не наступило.

Во втором туре, 19 декабря 1965 года, Шарль де Голль все же взял верх над Миттераном (54,2 % против 44,8 %), но эти выборы стали для него первым тревожным сигналом.

Почему?

Да потому, что большинство голосов, отданных за него, принадлежали французам в возрасте старше шестидесяти, но при этом лишь 18 % молодых от 20 до 34 лет показали, что разделяют идеи генерала.

Прежде всего, многим во Франции не нравилась колониальная политика де Голля и то, что он допустил самоопределение Алжира. Там вспыхнуло восстание, потом — полномасштабная война за независимость. Подавить ее французское правительство оказалось не в состоянии, что вызвало массу упреков в его адрес. Ведь Алжир был не просто французской колонией. Север страны был практически европеизирован, и основные гражданские и военные должности там занимали выходцы из Европы. И де Голль в свое время пообещал им: «Алжир останется французским навсегда».

Пообещал, но не получилось. Не помогли ни войсковые соединения, ни спецназ, ни парашютисты из Индокитая…

В марте 1962 года Алжир получил независимость. В ответ на это последовали мятежи французской армии и ультраколониалистов, террористическая Вооруженная секретная организация (ОАС) совершила несколько покушений на де Голля.

Плюс очень непопулярна была правительственная монополия на телевидении и радио (свободными оставались только печатные СМИ).

Да, в первые годы президентства де Голля экономика Франции показала бурный рост. Франк наконец-то стал твердой валютой. Однако непомерно высокая роль государства в экономике привела страну к новому кризису в 1967 году.

А что такое кризис? Это и рост влияния монополий, и аграрная реформа, выразившаяся в ликвидации большого числа крестьянских хозяйств, и безработица, и низкий уровень заработной платы, и недостаточная социальная защищенность, и гонка вооружений, которая привела к тому, что уровень жизни в стране стал еще ниже.

Между прочим, очень многие были не в восторге от антиамериканской политики де Голля, от участия Франции в гонке вооружений.

А что, по сути, сделал де Голль?

Он начал отправлять в США наличные доллары тоннами по морю и по воздуху, требуя от американцев их конвертации в золото. Но ведь он имел на это полное право. Ведь, согласно системе валютных расчетов, которая была создана на международной конференции в американском Бреттон-Вудсе, все страны договорились, что свои валюты они будут конвертировать в доллары, а доллар, в свою очередь, должен быть обеспечен золотом. При помощи этого нехитрого трюка США прибрали к рукам валютную систему всего мира, а де Голль лишь довел золотой запас Франции до 4200 тонн. При этом доллары он считал «зелеными фантиками» и решил устроить американцам «экономический Аустерлиц».

В результате, 4 февраля 1965 года он заявил, что нужно отказаться от использования доллара в международных расчетах и вести международный обмен на основе золотого стандарта. Более того, он потребовал, чтобы США обменяли ему 1,5 миллиарда долларов на золото. И США вынуждены были обменять ему свои деньги по курсу 35 долларов за унцию.

Золотой запас США понес тогда очень серьезные потери.

Плюс пример де Голля оказался заразительным: вслед за Францией менять свои доллары на золото потянулись и другие страны. Теперь Штатам это грозило полным крахом, и Вашингтон, признав себя неспособным выполнять требования Бреттон-Вудса, в 1971 году отменил золотое обеспечение своего доллара.

Американцы были в бешенстве. Они считали политику де Голля чудачеством выжившего из ума старика, но они не догадывались, какую еще «свинью» подложит им французский президент. А де Голль в январе 1963 года взял и отказался создавать «многосторонние ядерные силы» под командованием Пентагона. А до этого, в 1959 году, он взял и вывел Средиземноморский флот Франции из-под командования НАТО. А потом отказал американцам в размещении атомных бомб и строительстве пусковых установок, возвратил под собственное командование войска ПВО. А в феврале 1966 года он объявил, что Франция полностью выходит из военной организации НАТО, и потребовал удаления с французской земли натовских баз, штабов и всего прочего, не находящегося под французским контролем.

Плюс де Голль начал активно развивать собственную атомную программу, и в феврале 1960 года Франция провела свое первое ядерное испытание на полигоне в Алжире (с 1963 года эти испытания были перенесены на атолл Муруроа во Французской Полинезии).

Плюс де Голль начал резко критиковать действия США во Вьетнаме, в мае 1965 года отозвал французских представителей из СЕАТО (South-East Asia Treaty Organization — Организация договора о Юго-Восточной Азии, в которую входили США, Англия, Франция, Австралия, Новая Зеландия, Пакистан, Таиланд и Филиппины).

А в 1968 году 78-летний де Голль заявил: «Мы отвергаем как тоталитарный коммунизм, так и старый эгоистичный капитализм. Мы будем искать третий путь, предполагающий не классовую борьбу, а классовый мир. Мы должны стремиться к ассоциации труда и капитала».

То есть, по сути, он сказал, обращаясь к буржуазии: делиться надо, господа, и в этом будет гарантия нашей общей безопасности.

Конечно же, это многим не понравилось.

В довершение ко всему, все большее раздражение у французов постепенно начала вызывать личность самого де Голля — он начал казаться многим, особенно молодежи, слишком авторитарным, неадекватным и несовременным политиком. Да и политические партии в большинстве своем мечтали о возвращении к парламентской системе, в которой они чувствовали себя хозяевами положения, как это было в Третьей и Четвертой республиках.

В конечном итоге, к падению администрации Шарля де Голля привели майские события во Франции 1968 года. Это были массовые студенческие волнения, а студентов во Франции насчитывалось более 600 тысяч человек.

Все началось 2 мая 1968 года в Латинском квартале — парижском районе, где находились многие факультеты Сорбонны и студенческие общежития. Там вспыхнул настоящий студенческий мятеж. Учащиеся требовали открыть факультет социологии в парижском пригороде Нантер, закрытый после беспорядков, вызванных устаревшими методами образования, и ряда бытовых конфликтов с администрацией. Начались поджоги автомобилей. Вокруг Сорбонны стали возводиться баррикады. В ответ была вызвана полиция, в борьбе с которой несколько сотен студентов получили ранения. А потом к требованиям мятежников прибавилось освобождение их арестованных товарищей и полный отвод полиции. Правительство не решилось эти требования удовлетворить, и профсоюзы объявили суточную забастовку.

Когда де Голлю сообщили о беспорядках, он сначала не придал этому должного значения и ответил: «Ребячество. Это всего лишь несколько студентов, испугавшихся экзаменов». Но потом позиция генерала стала очень жесткой: с мятежниками никаких переговоров быть не может.

В результате, 13 мая профсоюзы вывели людей на мощную демонстрацию, прошедшую по всему Парижу. Над колоннами манифестантов развевались лозунги: «Де Голля — в архив!», «Пора уходить, Шарль!» Гошисты добавил к ним свои: «Вся власть студентам!», «Запрещено запрещать!», «Да здравствует мировая революция!»

Обезумевшие студенты заполнили Сорбонну. Забастовка не только не прекратилась, но и переросла в бессрочную. По всей стране уже бастовало 10 миллионов человек. Экономика была парализована. И все уже забыли о студентах, с которых все началось. Рабочие требовали 40-часовой рабочей недели и повышения минимальной зарплаты до 1000 франков.

24 мая де Голль выступил по телевидению. Он говорил о том, что «страна находится на грани гражданской войны», и что президенту должны быть предоставлены самые широкие полномочия для «обновления» (renouveau), причем смысл этого понятия не конкретизировался. Уверенности в себе у генерала не было. Более того, наверное, впервые в жизни он выглядел растерянным.

По сути, это был начатый студентами настоящий социально-политический кризис, и он серьезно подорвал авторитет Шарля де Голля. 29 мая 1968 года премьер-министр Жорж Помпиду провел экстренное заседание своего кабинета. На заседании ожидался де Голль, однако он не приехал, и потрясенному премьеру доложили, что президент, забрав из Елисейского дворца архивы, убыл в свой дом в Коломбэ, что в 300 километрах от Парижа. А вечером министры узнали, что вертолет с генералом в Коломбэ так и не приземлился. На самом деле, он тайно отправился в Баден-Баден, где стояли французские войска, а потом почти немедленно вернулся в Париж. Об абсурдности сложившейся ситуации говорит хотя бы то, что Помпиду был вынужден искать своего шефа при помощи сил ПВО.

30 мая де Голль зачитал очередное радиовыступление. Он заявил, что не покинет свой пост, что он распускает Национальное собрание и назначает досрочные выборы. Надо сказать, что генералу всегда нужен был кризис, чтобы явить миру все, на что он способен. Вот и теперь он использовал шанс твердой рукой положить конец «мятежу». А выборы в парламент рассматривались им просто: это была постановка на голосование доверия французов к нему лично.

И, надо признать, выборы 23–30 июня 1968 года принесли голлистам абсолютное большинство в парламенте — 73,8 % мест. Это означало, что подавляющее большинство французов выразило доверие своему генералу.

Но судьба де Голля уже была предрешена. Недолгая «передышка» не принесла никаких плодов, кроме замены Жоржа Помпиду на Мориса Кув де Мюрвилля и провозглашения планов реорганизации Сената (верхней палаты парламента, практически всегда оппозиционной де Голлю и имевшей право приостанавливать и даже блокировать отдельные проекты главы государства) в экономический и социальный орган, представляющий интересы предпринимателей и профсоюзов.

В феврале 1969 года де Голль вынес эту реформу на референдум, заранее объявив, что в случае проигрыша уйдет. Но люди отвергли инициативы генерала: 53,2 % французов отклонили предложенный им законопроект. К 28 апреля поражение стало явным, и в тот же день де Голль по собственной воле покинул пост президента. При этом он грустно пошутил: «Меня ранили в мае 1968 года, а теперь прикончили». После этого он по телефону передал Кув де Мюрвиллю следующий документ: «Я прекращаю исполнение обязанностей президента Республики. Это решение вступает в силу сегодня в полдень».

Выйдя в отставку, Шарль де Голль впервые за много лет получил время, которое он мог посвятить только себе и своей семье. Он вместе с женой отправился в Ирландию, затем отдыхал в Испании, работал в своем скромном доме в Коломбэ над мемуарами (он их так и не окончил — они доходят лишь до 1962 года) и критиковал новые власти за то, что они «покончили» с величием Франции. Никакой пенсии, охраны или льгот для себя он не просил.

9 ноября 1970 года, в семь часов вечера, Шарль де Голль скоропостижно скончался, не дожив несколько дней до своего восьмидесятилетия. Он умер в Коломбэ, ставшем для него своего рода наполеоновской Эльбой. Умер он от разрыва аорты, причем смерть застала его раскладывающим пасьянс, и карты весьма символично так и остались лежать в беспорядке…

На похоронах 12 ноября (на маленьком местном кладбище, рядом с дочерью Анной, умершей в 1948 году) присутствовали, согласно составленному еще в 1952 году завещанию генерала, только его ближайшие родственники и товарищи по Сопротивлению.

Не было никаких публичных церемоний. Однако в траурных мероприятиях в день похорон в Париже приняло участие свыше 800 тысяч человек. Выразить свои соболезнования прилетели представители 85 стран мира.

Так тихо и быстро ушел великий Шарль де Голль, которому удалось пережить две мировых войны и множество покушений.

Когда в 1969 году он отошел от власти, многие французы были этому рады, потому что у них создалось ощущение, что он слишком уж долго руководит страной. Это и в самом деле плохо, когда один и тот же человек остается у власти очень долго…

Однако прошли годы, и обиды на генерала забылись. Ничто не может лучше охарактеризовать деятельность политика, чем его действия. О генерале и президенте Шарле де Голле лучше всего говорят его собственные слова: «Сила — это средство мысли, инструмент действия, условие движения. Эта акушерка необходима, чтобы добиться хотя бы одного дня прогресса. Сила — это щит мудрецов, оплот тронов, таран революций. Порядок и свобода, в свою очередь, обязаны ей своим существованием. Сила — это колыбель городов, скипетр империй, могильщик пришедшего в упадок. Она дает законы народам и определяет их судьбу».

По сути, уход от власти Шарля де Голля был желанием меньшинства (данные опроса общественного мнения в апреле 1968 года показывали, что генералом как президентом республики был доволен 61 % опрошенных), но это было меньшинство активное.

Да, события «красного мая» 1968 года выявили слабые места политики президента. Но у кого их нет… И сейчас французы начали смотреть на де Голля все более и более положительно. Они словно забыли со временем свои мелкие обиды, и в их восприятии остался великий политик.

Великий? Да, именно так. Ведь кто возглавлял Францию после де Голля?

В июне 1969 года президентом был избран Жорж Помпиду. Неплохой был президент: любитель искусств, простой в обращении, ироничный и снисходительный к слабостям других… Валери Жискар д’Эстен был аристократом и технократом… Но его сверг социалист Франсуа Миттеран, который постоянно врал и поддерживал военные перевороты в бывших французских колониях… Потом был Жак Ширак, которого в конце 2011 года осудили за злоупотребления служебным положением в бытность мэром Парижа и растрату государственных средств… Самовлюбленный Николя Саркози разрушал социальное обеспечение и народное образование, доверяясь Америке и думая, что приедет «добрый дядя» и все решит… Ну, а Франсуа Олланд вообще умудрился стать самым непопулярным президентом за всю историю Пятой республики…

По сравнению с Шарлем де Голлем, все они слишком мелкие фигуры. А на де Голля и в самом деле имеет смысл смотреть, как на самого большого политика Франции XX века.

Такие люди всегда очень противоречивы, и их портреты не пишутся одной краской. Типичный пример — Наполеон Бонапарт. Вот и о заслугах де Голля, ровно как и о его недостатках, можно говорить бесконечно.

Будучи талантливым теоретиком военного дела, он не участвовал ни в одном исторически важном сражении, однако смог привести Францию к победе в великой войне, в которой ей было гарантировано поражение.

Ничего не понимая в экономике, он два раза удачно выводил страну из кризиса, в первую очередь, за счет своей генеральской способности четко организовывать работу вверенных ему структур.

Этого человека, дважды добровольно уходившего в отставку, уважали и боялись союзники, полагая, что он представляет собой нового диктатора гитлеровского или сталинского типа. При этом де Голль оставил потомкам одну из самых стабильных европейских политических систем, называемую Пятой республикой, по конституции которой страна живет и поныне.

О де Голле, как и о Наполеоне, написаны сотни книг. И отношение к нему просто не может быть однозначным: его заносчивость, самонадеянность, авторитарность создавали ему порой недобрую славу.

Да, он был заносчивым. И вот что он сам писал об этом в 30-е годы: «Человека действия нельзя представить себе без изрядной доли эгоизма, надменности, жестокости и хитрости, но все это ему прощается, и он даже как-то больше возвышается, если пользуется этими качествами для совершения великих дел».

Да, он отличался закрытостью, мало кого посвящая в свои планы и совершая порой необъяснимые, на первый взгляд, поступки. Но об этом он говорил так: «Истинный вождь держит других на расстоянии, так как нет власти без престижа, и нет престижа без дистанции».

Его заслуги перед отечеством неоспоримы. Он всегда стремился быть первым. Он приходил к власти в самый сложный момент, не боясь брать на себя всю полноту ответственности, он сохранил престиж Франции в тяжелейшие времена, он выпустил новый франк и сделал его твердой валютой…

Франклин Делано Рузвельт называл его «капризной невестой» и с раздражением предлагал Черчиллю отправить де Голля «губернатором на Мадагаскар». Уинстон Черчилль разделял неприязнь Рузвельта к «высокомерному французу», называя его «скрытым фашистом», «вздорной личностью, возомнившей себя спасителем Франции», «Жанной д’Арк с усами» и «капризной невестой». Сослуживцы и подчиненные называли его «полковником Мотором». А сам он без лишней скромности констатировал: «У Франции бывали тяжелые времена, но всегда приходило спасение, ибо у Франции были Жанна д’Арк, Людовик XIV, Клемансо и Шарль де Голль».