Черный Легион
Действующие персонажи
Амураэль Энка
Воин Черного Легиона, рожден на Хтонии. Повелитель Жатвы Плоти. Бывший медикэ квинтус Сынов Гора. Десятый в Эзекарионе.
Ашур-Кай Кезрама
Воин Черного Легиона, рожден на Терре. Колдун и провидец пустоты боевого корабля «Мстительный дух». Шестой в Эзекарионе.
Валикар Гине
Воин Черного Легиона, рожден на Терре. Магистр Флота и командир боевого корабля «Тан». Восьмой в Эзекарионе.
Вортигерн
Воин Черного Легиона, рожден на Калибане. Повелитель Черных Львов и командир боевого корабля «С клинком наголо». Девятый в Эзекарионе.
Делварус, «Повелитель Полукровок»
Воин Черного Легиона, рожден на Новус Принципа. Военный вождь Рассеченных.
Заиду Воролас
Воин Черного Легиона, рожден на Нострамо. Младший командир Вопящего Маскарада.
Илиастер Файлех
Воин Гвардии Смерти, рожден на Барбарусе. Апотекарий Гвардии Смерти группировки Криптара.
Искандар Хайон
Воин Черного Легиона, рожден на Просперо. Повелитель Пепельных Мертвецов и Клинок Абаддона. Третий в Эзекарионе.
Кераксия
Хозяйка Арсенала, рождена на Священном Марсе. Бывшая управляющая Механикума на аванпосте Ореол Ниобии в Галлиуме. Седьмая в Эзекарионе.
Леорвин Укрис, «Огненный Кулак»
Воин Черного Легиона, рожден на Нувировой Пристани. Командир Пасти Бога Войны. Пятый в Эзекарионе.
Мориана, «Плачущая Дева»
Пророчица, рождена на Джараге. Двенадцатая в Эзекарионе.
Нагваль
Демон, рожден в Море Душ. Связан с Искандаром Хайоном.
Нефертари
Эльдарка-охотница, Чистокровная Комморры. Подопечная Искандара Хайона.
Саргон Эрегеш
Воин Черного Легиона, рожден на Колхиде. Прелат Долгой Войны. Второй в Эзекарионе.
Саронос
Воин Призраков Варпа, происхождение неизвестно. Капитан боевого корабля «Тень Тартара».
Телемахон Лирас, «Принц в Маске»
Воин Черного Легиона, рожден на Кемосе. Повелитель Вопящего Маскарада и чемпион Черного Легиона. Четвертый в Эзекарионе.
Тагус Даравек, «Владыка Воинств»
Воин Гвардии Смерти, рожден на Барбарусе. Военачальник группировки Криптара.
Токугра
Демон, рожден в Море Душ. Связан с Ашур-Каем Кезрамой.
Ульрех Ансонтин
Железный Воин, рожден на Олимпии. Чемпион Тагуса Даравека.
Ультио, «Анамнезис»
Усовершенствованный машинный дух, управляющий боевым кораблем «Мстительный дух», рождена в кузнице Церера на Священном Марсе.
Фальк Кибре
Воин Черного Легиона, рожден на Хтонии. Командир Сумрачного Клинка. Первый в Эзекарионе.
Цах`к
Мутант-зверочеловек (Homo sapiens variatus), рожден на Сорциарии. Смотритель стратегиума на борту «Мстительного духа».
Эзекиль Абаддон
Воин Черного Легиона, рожден на Хтонии. Магистр Черного Легиона. Командир боевого корабля «Мстительный дух».
Терра
Боги ненавидят нас. Я действительно в это верю.
Они нуждаются в нас. Мы подпитываем их. Им дают жизнь наши помыслы и деяния. Они – и есть мы, в самом буквальном смысле. Каждый кошмар, каждая рана, каждая смерть – все это питает их, поддерживает, формирует. И нет – они не являются отдельными мыслящими сущностями, которые когда-либо смог бы постичь разумный человек. Они – не рассуждающие силы, приобретшие эфирную форму эмоции и поступки, что вечно пылают за покровом материального.
Но они ненавидят нас. В этом я убежден.
Мои братья не согласны со мной в данном вопросе. Леор считал, что они не имеют разума и намерений, что они не могут ненавидеть нас, так как не способны ни ненавидеть, ни любить что бы то ни было. Илиастер думает, что они щедры – даже добры – но при общении с ними необходимо знать, чего хочешь, и видеть силу даже в самых мерзких их дарах. Телемахон рассматривает их как отстраненных восхитительных созданий, предпочитая выражать свою веру в предельно личных и тайных формах. Саргон верил со всем фанатизмом, свойственным любому пылкому поклоннику, будто Боги дают нам не то, чего мы хотим, а то, чего заслуживаем. Он обычно настаивал, что цель нашего существования – подняться в жизни до того, чем нас хотят видеть Боги. Что нужно постоянно проливать кровь и пот, стремясь к тому потенциалу, который Пантеон видит в нас.
Даже мой дорогой заблудший брат Азек полагает, будто они являются сущностями – рациональными, иррациональными или какими-либо еще – которые можно одолеть силой или умом. Веру Аримана можно из милосердия назвать оптимизмом, или же сурово счесть невежеством. Подозреваю, что это ужасная и заманчивая смесь и того, и другого: наивность.
Однако я убежден, что они ненавидят нас. Они смеются над нашими грезами. Издеваются над нашими амбициями. Они борются с нами, чтобы поработить нас, зная, что мы нужны им. Страстно желая иметь защитников своего дела, они возвышают нас, предлагают больше – постоянно все больше – чтобы достичь своих целей, а потом бросают и уничтожают нас, стоит нам пойти против их прихотей. Это не просто злоба. Злоба примитивна и практически инстинктивна, она понятна даже животным. Нет, это злонамеренность, а для злонамеренности необходимы сознание, эмоция, способность ожесточаться и гневаться.
Но самую яростную ненависть они берегут для Абаддона. О, как же он им отвратителен. Они жаждут его, бьются друг с другом за честь завлечь его несгибаемый дух в свои лапы. Пантеон ненавидит его так, как паразиты и наркоманы питают злобу по отношению к тому, что поддерживает в них жизнь. Без Абаддона у них нет надежды на победу. Только если он выберет одного из них, только если вверит свою участь одному из Богов – лишь тогда Великая Игра Хаоса выйдет на финальные ходы.
Однако тогда проиграет Абаддон. Он сражается не за Пантеон, не за тех тварей, которые ненавидят свою потребность в нем, и ему нет дела до их Великой Игры. Он сражается за самого себя, за собственные амбиции и за стоящих рядом с ним братьев. Сражается за Легионы, отринутые Императором. Его заботит Империум, который мы строили кровью и потом, болтерами и клинками – и он хочет получить его обратно. Заботит, как бы вернуться к божку, давшему нам жизнь, и пустить Императору кровь за все Его неудачи. Заботят братство, единство проклятых и неправедные обиды, нанесенные всем нам.
И в этом-то и заключается причина злобы Богов. Они умоляют его. Упрашивают его. Предают его из злобы, а потом приползают обратно в надежде, что он склонится перед ними.
Но власть полностью принадлежит Абаддону, и этого Боги никогда не простят.
Его главная сила является и его самым серьезным изъяном. Раз он не склонится перед Пантеоном, они будут вечно предавать его и мешать окончательному триумфу. Говорят, будто судьба Абаддона – это уроборос, пожирающий собственный хвост змей, поскольку Пантеон стремится к покорности, которой он никогда не даст, а он стремится к триумфу, который никогда не наступит.
Скажу вам правду, как поступал всю свою жизнь: все существование Абаддона посвящено тому, чтобы нарушить цикл. Мы, его братья – его средство силой направить судьбу по новому пути.
И вот я здесь. Взят в плен, если верить моим тюремщикам, хотя добровольно явился к их дверям и сложил оружие.
Я все еще слеп.
Странно, к чему можно привыкнуть. Тьма, похитившая мое зрение, предательски обвивает и прочие чувства, дразня их и делая ненадежными. Даже время вероломно. Оно перестало верно течь в моем сознании. Не имея глаз и будучи прикованным, я могу отмерять ход времени лишь по ударам двух моих сердец. Однако, когда твоим единственным спутником является тишина, и этот ритм становится обманчив: минуты могут растянуться в часы, а часы – пролететь будто непослушные мгновения.
Как долго я пробыл здесь, на Терре? Как долго зову эту камеру домом? Как долго компанию мне составляет только сервитор-архивист, находящийся в этом же помещении?
Почему ты не разговариваешь, Тот? Ты не хочешь или не можешь? Я слышу тихий ритм твоего дыхания, так что мне известно, что ты не полностью автоматизирован. Но твое перо все скребет и скребет, вверяя эти слова пергаменту. Твой разум ограбили, сделав простым, возможно однозадачным, чтобы избежать моральной угрозы, которую я собой представляю. Это так?
Задавая эти вопросы, я впустую сотрясаю воздух.
Я знаю, чего хотят мои хозяева. Им нужно больше, все больше и больше воспоминаний и размышлений об эпохе, которая была мифом для их общества еще за тысячи лет до их рождения.
Мне не чужда гордость. Я не свободен от искушения солгать, во благо самооценки претворить былые неудачи и несправедливости в победы и сказать, будто возвышение Черного Легиона было столь неотвратимо, столь правильно с самого начала, что по пути наверх мы встречали лишь овации и благоговение со стороны братьев и кузенов. Однако, при всех моих недостатках, я не мелочен и ничего не выиграю, сплетая ложь для ушей имперцев.
Так что вот правда. История Черного Легиона утопает в крови, во многом – его собственной. Если умирающих Сынов Гора было несложно презирать за вероломство и слабость, то к их перевоплощению было гораздо легче питать отвращение за силу и непокорство. Проще говоря, мы отказывались умирать. И, о, как же нас за это ненавидели наши братья и кузены. Как же они бороздили все Око, выслеживая нас за два прегрешения: что мы дышим и что пытаемся бороться с судьбой.
Порой мы сражались с ними. Зачастую убегали. Теми днями нельзя гордиться, но это не были и дни полного поражения, ведь пусть мы и скрывались от мести и зависти сородичей, но находились и такие, кто искал нас с намерением сражаться бок о бок с нами.
Наши ряды ширились от одной ночи безвременья к другой. Поначалу практически каждый из новобранцев был очередным изгнанником, очередным странником, очередной униженной или отвергнутой душой, приходившей к нам, чтобы начать заново. Некоторым хотелось очиститься от прошлого и встать под новое знамя. Некоторым хотелось вновь вкусить целеустремленности братства после того, как их былые узы распались в бесконечных битвах Ока. Иные пытались нас обмануть. Их вычищали и скармливали тварям, что извивались во мраке на самых нижних палубах «Мстительного духа».
Вскоре мы принимали уже не воинов-одиночек и отделения, а группировки и боевые корабли. Снова и снова Абаддон рассылал нас порознь по всему Оку, донося весть о своем возвращении до его преследуемого Легиона и предлагая прощение и союз всякому, кто захочет к нам примкнуть. Большинство из наших новых верных братьев были уцелевшими из осколков Сынов Гора. Их приход имел под собой одну главную причину: выживание. Перед гибнущим Легионом на грани вымирания вдруг появились три самых легендарных символа его былой мощи. Войны Легионов продолжали бушевать, но здесь был Эзекиль Абаддон, здесь был Фальк Кибре и здесь был «Мстительный дух». Подобное эхо блистательного прошлого, несомненно, было для них наилучшим шансом выжить в мире, продолжавшем жаждать их крови.
К нам присоединялись изгнанники и идеалисты из всех Легионов. Вортигерн привел в наш строй свою мрачную и своевольную группировку Заблудшего Льва. Следующим появился Амураэль Энка – брат, у которого за вечность были все шансы предать меня, но который никогда не поколебался в верности. Затем Хариз Теренох, Чудотворец, выковавший клинок, который я носил после уничтожения моей секиры Саэрна. Он первым из моих прежних братьев по Тысяче Сынов отдал своих рубрикаторов под мое управление.
Потом явились Заиду и его отвратительные каннибалы, которые просто не могли не прийтись по сердцу Телемахону, а за ними последовали Делварус и его жестокие Дваждырожденные – некогда братья Леора по Легиону и бывшие стражи великого боевого корабля «Завоеватель», флагмана Пожирателей Миров.
Никто из наших противников не мог одолеть «Мстительный дух» в лобовой стычке. А Эзекиль не собирался существовать лишь ради выживания и принимать клятвы верности только от дезертиров и изгоев. Ему было нужно большее. Нужен Легион. Не один из восемнадцати Легионов Великого крестового похода – он метил выше, основываясь на принципах перерождения. Ему нужен был первый и единственный Легион Долгой Войны.
Как делали завоеватели различных племен испокон веков, мы предлагали врагам выбор: служить нам или же быть уничтоженными. Тем, кто предпочитал поклясться в верности Абаддону, разрешалось присоединиться к нашему флоту или охранять наши твердыни, а некоторые из этих смирившихся воинов даже попадали в ближний круг Эзекиля. Немногие выбирали уничтожение, хотя мы держали слово и не оставляли в живых никого из предпочитавших сопротивляться.
Кровью и огнем мы поднялись до положения, которое если и не давало повода для гордости, то хотя бы было менее постыдно. Мы командовали флотом. Мы повелевали тысячами воинов, каждый из которых разделял наши амбиции стать чем-то большим, чем прежде. Соперники продолжали охотиться за нами – и никто не преследовал нас ожесточеннее, чем последние живые Сыны Гора, поносившие нас за осквернение их наследия – но угроза вымирания больше не стояла клинком у нашего горла.
Агрессивность Абаддона граничила с одержимостью, доходя почти до безумия. Он посылал нас в одну битву за другой – не только чтобы сокрушить тех, кто проявлял упорство, но и чтобы прийти на помощь преследуемым группировкам, давшим обеты верности. Более всего страдали Сыны Гора, все еще терзаемые позором поражения на Терре. Много раз мы прорывались сквозь строй хищных флотилий, которые охотились за группировками Сынов Гора, и отбивались от них, пока добыча либо не скрывалась, либо не выступала против нападавших вместе с нами.
Удача имеет к этому крайне малое отношение. Абаддон стремился заполучить услуги и верность колдунов и провидцев, отдавая им предпочтение перед практически всеми прочими рекрутам. Ашур-Кай, столь долго именовавшийся Белы Провидцем, а ныне – навигатор «Мстительного духа», оказался в положении, имевшем ни с чем не сравнимую ценность. И он был не один – сформировался целый ковен пророков и оракулов, и когда провидцы Абаддона шептали, тот внимал каждому их слову.
И это работало. Эзекиль Абаддон, ранее бывший Первым капитаном XVI Легиона и знаменитым героем Империума, стал защитником Сынов Гора. Небывалое их количество отринуло зеленый керамит прежнего Легиона и приняло бесцветный отличительный окрас нашей безымянной группировки, вновь сражаясь под его знаменем. Сперва чтобы выжить, а затем, как все мы верили, во имя чего-то большего.
Самых сильных и чистых мотивов.
Возмездие. Расплата любой ценой.
Я тоже изменился. Меня больше не мучили кошмары о волках. Сновидческие отражения моего горящего родного мира отступили, а с ними угасла и беспомощная ненависть с легким привкусом страха. В моем разуме больше не завывали воспоминания о серых воинах, равно как и Гира больше не бродила рядом со мной и не охраняла мое спящее тело. Сгинул фенрисийский топор, с которым я выходил на бой. Не было больше и и брони цвета кобальта и полированной бронзы. Керамит на мне не имел цвета и был отделан тусклым металлом.
Я обновился. Уже не солдат Великого крестового похода и не еретик неудачного мятежа – я стал воином Долгой Войны, был им каждый день с тех пор и буду им до своего последнего вздоха. Возможно, этот финальный глоток жизни случится в этой самой камере и будет иметь вкус этого застоявшегося воздуха. Не знаю.
Вот что я знаю.
Я – тот, кто повествует о ярости ангелов. Я – посланник, говорящий кощунствами изгнанных сынов ложного бога.
Я – Искандар Хайон, именуемый Хайоном Черным, Сокрушителем Алого Короля, Разорителем Могил, Повелителем Пепельных Мертвецов, Третьим в Эзекарионе, лордом-вигилатором Черного Легиона. Я сужу прегрешения моих братьев и забираю головы предателей. Я – тот, каким был нужен моему брату, и сейчас, как и всегда, я – его клинок у горла врагов. Я – слепой и истерзанный пленник в оковах инквизиторов. Я – Вестник Багряного Пути.
Семена нашего завоевания зародились в необработанной почве амбиций самого Абаддона, но нельзя оставить без внимания и те кнуты, что хлестали его по спине. Так давайте же поговорим о Мориане и Тагусе Даравеке.
Даравек, король-воин и Владыка Воинств, остается величайшей из моих неудач. Мало кто еще был настолько близок к тому, чтобы погубить наши мечты о мести, как Тагус из Гвардии Смерти во главе своей армады.
Что же до Морианы… Поищите это имя в собственных древних записях, инквизиторы. Вы найдете ее там, таящуюся в самой глубокой тени. Несомненно, ее присутствие распространило по вашим корням такую же отраву, как и по нашим.
Пусть этот архив станет хроникой начала того, что Империум теперь называет Первым Черным крестовым походом. Я расскажу вам о причинах войны и о первой кровавой битве, когда мы, наконец, вырвались из нашей сотворенной варпом темницы, когда древний король-рыцарь пал во мрак и когда мой брат стремился забрать себе меч, которому уготовано судьбой положить конец империи.
Клянусь вам своей душой, какие бы изодранные лохмотья от нее не остались: каждое слово на этих страницах – правда.
ЧАСТЬ I. КЛИНОК МОЕГО БРАТА
Орудия
– Хайон, я знаю, что ты здесь. Я чую твой нечистый дух.
Голос Даравека скрежетал, будто изъеденная коррозией пила, с гниющих зубьев которой сыплются хлопья ржавчины.
– Покажись. Давай покончим с этим.
Он много говорил, что у воинов практически всегда свидетельствует об отчаянии. Я рискнул предположить, что контроль над ситуацией ускользал у него из рук, и подобный вызов, брошенный мне, был для него единственным вариантом попробовать вернуть себе господство.
Вокруг нас и над нами тревожно вопили сирены. Так продолжалось уже несколько минут. В оправдание Даравека, продержаться так долго было отличным результатом с его стороны.
Однако я его поймал. Наконец-то поймал. В эту ночь я принесу его кости моему господину Абаддону.
Тагус Даравек был громадным опухшим чудовищем, раздувшимся по милости покровительствовавших ему Богов. Многослойные пластины его боевого доспеха покрывала корка влажных нечистот, герметизировавших стыки неведомой биомеханической мерзостью. Керамит на торсе и одной из ног прогибался от болезненного вздутия и слияния с плотью внутри, а из пробоин в искореженной броне торчали бронзовые рога. Шипы были покрыты прожилками, обладая некоей жизнью, и из их сосудов сочился прометий. Над его лопатками величественно вздымались изодранные крылья грифа-падальщика. Несмотря на размеры, они были тонкими и подрагивали, их перья и излохмаченные кости горели в не дающих тепла волнах пламени варпа. Из огня тянулись призраки, или какие-то твари, похожие на призраков.
– Он здесь, – тихо и низко сказал Даравек, прохаживаясь туда-сюда. Взгляд его желтушных глаз перемещался от одного воина из числа его элиты телохранителей к другому. После минувшей бойни его лицо покрывала кровь. Она пузырилась, медленно растворяясь на активированном лезвии топора. – Я знаю, он здесь, сидит в ваших костях. Кто из вас оказался так слаб, что поддался ублюдку-волшебнику?
Пусть я и сжал свое сознание, избегая риска быть обнаруженным, пусть даже сделал собственную сущность тоньше тумана и пронизал ею кровь тела моего носителя, но все равно ощутил укол раздражения от слова «волшебник», произнесенного на готике с сильным акцентом жителя высокогорий Барбаруса.
Однако сейчас было не время поправлять воина за невежество.
– Это был ты, Симеос? – поинтересовался он у одного из своих воинов. Металлический зал колебался вокруг нас. Статуи воплощений Неумирающего Бога и Многих Изменчивых тряслись и подрагивали, словно живые, из-за нападения на крепость. Симеос запрокинул голову в шлеме, подставляя горло под клинок господина.
– Никогда в жизни, лорд Даравек.
Даравек направил топор на другого из своих ближайших собратьев. Некоторые из них обладали теми же особенностями, что и сюзерен – уродливыми вздутиями от сверхъестественной болезни и коркой гнили поверх некогда безупречных доспехов. У этого ничего подобного не было, трупный вид ему в большей мере придавали сухость и отвратительность. В нем присутствовала некая иссушенность: нечто наводящее на мысли о неоскверненных подземных склепах, покрытых нетронутой многовековой пылью.
– Илиастер? – вопросил Даравек. – Это был ты, брат?
– Нет, мой повелитель, – раздался в ответ мерзкий хрип, заменявший Илиастеру голос. На воине не было шлема, и выходящие между почерневших зубов слова сопровождал смрад мертвечины.
Даравек переместился к следующему воину. Ко мне. Его глаза встретились с моими, ядовитое дыхание ласково коснулось лица.
– Тихондриан, – произнес он. – Ты, брат?
На мне также не было шлема. Я издал рычание ртом, который еле закрывался из-за длины моих неровных клыков.
– Нет, господин.
Крепость вокруг нас сотряс очередной колоссальный толчок. Даравек отвернулся и рассмеялся, искренне рассмеялся.
– Может статься, вы все солгали, никчемные мерзавцы. Впрочем, до конца дня еще далеко. Нам нужно попасть на орбиту. Отправимся туда, где ублюдок Абаддона не сможет нас преследовать.
Я в значительной мере способствовал созданию Черного Легиона, однако, по правде говоря, не участвовал во многих битвах, где он складывался. Пока мои братья вели войну и боролись за выживание, я трудился в уединении, граничившим с изгнанием. Не могу сказать, что никогда не был в обиде на Абаддона за это, однако всегда относился к этому с пониманием. Все мы играем роли, для которых лучше всего подходим, а ему не требовался еще один генерал или еще один воин. Ему требовался убийца.
Эта роль нередка для тех в Девяти Легионах, кто обладает большой психической силой. У нас есть таланты и умения, благодаря которым убийство превращается в своего рода особый номер. В мире, где при обмане и ликвидации приходится учитывать миллион неестественных факторов – где скрытность и снайперская винтовка практически бесполезны; где едва применимы законы физики; где каждый враг имеет противоестественную сопротивляемость ядам и зельям – там лучшие убийцы получаются из тех, кто владеет силой переделывать реальность.
Использование Искусства, манипулирование содержимым душ, помогает обходить подобные ограничения. Воин, которому никогда не одолеть братьев при помощи клинка, может подчинить своей воле демонов. Тот же самый воин, посредственно владеющий болтером и не отличающийся ни отвагой, ни мастерством, может по желанию переписывать разумы врагов. Стрелок, изучивший о своей цели все вплоть до последнего обрывка информации, может попробовать предсказать действия противника, но колдун, который заглянул в душу врага, знает каждую ее йоту, и ему нет нужды прибегать к примитивным догадкам. А если вы верите в такие вещи, то колдун мог бы пройти путями судьбы, увидеть множество возможных, вероятных будущих и манипулировать событиями, чтобы достичь наиболее желательных результатов.
Однако, если в моем исполнении это звучит просто, значит я оказываю ремеслу убийц дурную услугу. Большинство подобных действий колоссально сложны. Многое невозможно без ковена союзников и подмастерьев, каковых я в изобилии задействовал за тысячи лет. Впрочем, порой я работаю один, а колдун, способный совершить такое, должен быть псайкером огромной мощи. В этих словах нет легкомысленности. Моя репутация среди Девяти Легионов заслужена тяжким трудом, и очень мало кому из чародеев по силам сравниться с моим могуществом. Большинство из способных на это склонны растрачивать свой талант на ненадежные и непрактичные вещи вроде провидения и пророчеств. Трагическая утрата. Некоторые говорят, будто лучшие клинки никогда не покидают ножен, и в подобной философии есть своя мудрость. Однако силу нужно использовать, испытывать и тренировать, в противном случае она зачахнет.
Вы уже слышали, как я упоминаю об Аримане. Я знаю, что его имя известно вам по многочисленным нападениям на Империум. Мой брат, мой наивный, но восхищающий своей исключительной честностью брат Азек Ариман как-то сказал мне, что лишь он один в Девяти Легионах стоит выше меня в умении владеть Искусством. Это было в его духе – примешивать к скромности высокомерие, не говоря уже о манипулировании.
Не могу сказать, насколько справедливы его слова. За долгие годы моей жизни практически все мои соперники-колдуны умирали, однако нескольким почти удалось меня убить. Есть и другие, с кем мне никогда не хотелось бы сойтись в бою, а также и те, чья репутация равна моей, или же превосходит ее.
В первые годы существования нашего Легиона я играл ту роль, которой и ожидал. Мои новые обязанности на службе Абаддону требовали фантастического объема подготовки, и я исполнял свой долг с неизменной сосредоточенностью.
Моя работа никогда не бывала быстрой, но я был крайне дотошен. Когда Абаддону нужна была быстрота, он посылал исполнить его волю воинов или боевые корабли. Когда ему требовалась точность, когда хотелось донести послание или преподать урок – он посылал меня.
Когда Абаддон впервые сказал мне, что ему нужно, чтобы Даравек умер, я знал, что от беседы не стоит ожидать каких-то глубоких откровений касательно его пожеланий, как мне выполнить задачу. Это всегда было моей работой – изучить цель, определить последствия различных видов смерти и добиться такого результата, который был бы наиболее благоприятным для наших заявляющих о себе армий и воина-монарха, что вел их.
Абаддон ожидает результатов. Любой в Эзекарионе, кого нужно кропотливо пичкать информацией и кто не может или не хочет самостоятельно составлять план боя, будет лишен места или уничтожен как бесполезный. То же относится к вожакам, младшим командирам и чемпионам, из которых состоят офицерские кадры уровнем ниже нас.
Это служит двум целям. Во-первых, хотя Абаддон и руководит величайшими из сражений Черного Легиона и надзирает за нашей работой, но он заставляет своих высокопоставленных офицеров и элитных телохранителей постоянно адаптироваться и действовать по собственной инициативе.
Вторая цель, не менее важная, касается доверия. Получая такие поручения, ближайшие из его братьев знают, что обладают его доверием. Это известно и прочим в Легионе, а также и всему остальному Оку. Эзекарион говорит голосом Абаддона. Каждый из нас обладает его авторитетом. Невозможно переоценить, насколько это повышает боевой дух.
Именно мои обязанности безмолвного клинка Абаддона и привели меня в крепость Тагуса Даравека, Полководца Того, Господина Этого, Мясника Тех и еще дюжины титулов, которые я не желаю вверять пергаменту даже по прошествии всех этих тысячелетий. Один из них значил больше других, и его-то я и буду использовать: самозваный Владыка Воинств.
Он бросал нам вызов на каждом шагу, этот воин, желавший соперничать с Абаддоном, и потому он был приговорен к смерти. Мы отправляли к другим военачальникам послов, но по прибытии они обнаруживали лишь что те уже поклялись в верности Даравеку. Наши флотилии входили в систему, но попадали в одну из многочисленных засад Даравека.
Мы, Эзекарион, а также армии под нашим командованием к тому моменту уже пускали кровь Легионам, разрезая их на части в своей борьбе за право на существование. Никто не давал отпора столь же яростно, как Гвардия Смерти, и ни один из полководцев не был таким своенравным и опасным, как Даравек, именуемый Владыкой Воинств. Титул ему подходил. Не раз, чтобы помешать нашему возвышению, он собирал флоты, состоящие из группировок различных Легионов. Но при этом он всегда избегал прямого столкновения с Абаддоном. Постоянно оставался на шаг впереди нас, не желая оказаться в зоне досягаемости пушек «Мстительного духа».
За каждую победу, которую мы зарабатывали, проливая кровь его воинов, он в ответ лишал нас другой. Он должен был умереть.
Орудием Абаддона стал я. Чтобы обнаружить его мир-убежище, потребовались месяцы наблюдения, ожидания, скрытности и провидения, а еще мне улыбнулась удача. Предатели в его рядах были готовы работать со мной. Я не мог потерпеть неудачу. И не потерплю. Не в этот раз.
Даравек и его группировка владели миром окаменевшей боли. Эти слова звучат безумно, но это не плохая поэзия и не притянутая метафора. Целую вечность кора планеты формировалась из мучительных вздохов, страшных снов и отголосков страданий людей и эльдар. Все это просачивалось из варпа и обращалось в холодный ландшафт из узловатых деформированных костей.
В первые годы, что я провел внутри Ока, подобное бы очаровало меня. Однако, когда я ступил на поверхность планеты, у меня не пресеклось дыхание от благоговения. Мой разум витал в ином месте, запутавшись в других проблемах. Это было пятое мое покушение на жизнь Даравека. Несмотря на всю мою полезность для Абаддона, и его терпение не безгранично.
– Кулрей`арах, – сообщила мне Нефертари перед тем, как я отправился исполнять свои обязанности. Так этот шар назывался, когда был частью империи эльдар.
У нас для него не существовало имени. Он его не заслуживал.
Соприкоснувшись с костяной почвой голой кожей, вы могли бы ощутить лишенные смысла красные отголоски сновидцев и мучеников, чьи страдания образовали это место. Но даже без контакта с ней были слышны перешептывания, поднимающиеся над растрескавшейся поверхностью, от которой смердело костным мозгом.
Какое больное воображение могло вызвать в мир такую планету? Это исподтишка работала душа Даравека, преображая ее в соответствии с его желаниями? Или же просто обретал форму эфирный выброс Ока, и сток нечистот варпа менял мир в отсутствие какой-либо руководящей воли?
И все же по меркам терзаемых демонами миров климат и местность этого безымянного шара были практически безвредны. На Сорциарии, родном мире моего бывшего Легиона, идут дожди из кипящей крови всех когда-либо дышавших лжецов. В сезон штормов кроваво-красная буря часто бывает столь едкой, что растворяет керамит. Некоторые утверждают, будто это работает мятежное подсознание Магнуса Красного, бичующего самого себя за былые предательства. Не могу сказать, так ли обстоит дело, однако это звучит подходяще для моего раздираемого противоречиями отца.
Отдельные участки поверхности безымянной планеты из-за неестественного распада или возмущений превратились в пустыни из костяной пыли. Именно в одном из таких океанов костного порошка и располагалась крепость Даравека, наполовину погребенная под прахом выветрившихся кошмаров. К небу вздымались ее кривые шпили, окутанные дымкой токсичного химического тумана. Чудовищные зевы промышленных вытяжных шахт на боках каждой из башен выдыхали в окружающую пустыню ядовитый газ, создавая еще один защитный рубеж. Несмотря на это, твердыня оставалась местом паломничества для населявших мир зверолюдей и мутантов – по пустыне были разбросаны тысячи их тел на разных стадиях разложения. Это меня заинтриговало. Что могло сподвигнуть этих созданий на подобное странствие, навстречу практически верной смерти? Что, по их мнению, ждало их за стенами крепости, куда попадут те, кому хватит сил пройти сквозь отравленную мглу?
В познавательных целях я забрал несколько трупов. Разговаривая с осколками их душ, из молитвенных стенаний я установил, что они покинули свои подземные племена и шли к ржавому железному замку Даравека, надеясь возвыситься и попасть в его ряды. Едва ли он был первым, кто пытался извратить процесс имплантации геносемени, чтобы тот сработал на мутантах, взрослых или нет, но сами можете представить, как редки были – и остаются до сих пор – истории об успешном видоизменении исходной ритуализированной процедуры Императора.
После каждого призыва я убирал свой нож-
Прежде чем я оказался готов убить Даравека, понадобился почти год психического внедрения. Все должно было быть точно. Безупречно. На сей раз я не мог рисковать.
До сих пор задаюсь вопросом, не поторопился ли я.
Именем существу служил набор слогов, который мне сложно произнести вслух, хоть я и говорю на нескольких сотнях лингвистических вариаций протоготического корневого наречия людей. Это создание, мысли которого представляли собой мешанину животных инстинктов и раболепной преданности его облаченным в броню хозяевам, проводило свою жизнь в тяжком труде в темных недрах крепости. Единственными звуками здесь были рев и вопли чернорабочих, перекрикивавших непрерывный грохот углесжигающих машин. Такова и была вся жизнь существа – с рождения до смерти.
В этом мрачном мире создание двигалось среди своих сородичей, сжимая проржавевшую отломанную распорку механизма длиной почти в два метра. Оно всадило это примитивное копье в загривок другой твари, выдернуло его, а затем, используя как дубинку, размозжило им лицо третьего раба. Третий несчастный повалился наземь, тщетно воздев руки, когда ему проткнули грудь.
Копье согнулось, став бесполезным. Существо оставило его в груди сородича и развернулось к остальным, приближавшимся в зловонном гремящем мраке. Оно могло бы убить одного из них, а может и двух, но в темноте горели десятки красных глаз. Во мраке разносились прерывистые боевые кличи и более человечные крики злобы и страха.
Создание не стало биться с соплеменниками. Оно отвернулось от них, пробежало три шага и бросилось в стучащий и гремящий механизм ближайшей машинной станции. Грохнули поршни. Заскрежетали шестерни. Последнюю мысль существа, что неудивительно, захлестнул красный вал паники и боли. Машина на мгновение замедлилась, а затем перемолола помеху.
Такое повторялось снова и снова. Одна из тварей вдруг взрывалась в припадке насилия, убивая без предупреждения и нанося удары тем, кто оказывался рядом с ней. Несколько просто метнулись в челюсти натужно работающих механизмов.
За одну-единственную минуту остановились одиннадцать машин, забитых плотными сгустками плоти и костями.
В одном из шпилей легионер, надзиравший за работой квалифицированных рабов высокого уровня, уставился немигающим взглядом на консоль, где начали вспыхивать красные предупредительные сигналы. К тому моменту, как загорелись тревожные руны на консоли, он уже умирал, переживая катастрофический ишемический шок от целого фестиваля беспорядочных эмболий, растерзавших его мозг.
Космический десантник – воин по имени Элат Дастаренн – остался на ногах. Стоя с отвисшей челюстью и глядя мертвыми глазами, он ввел несколько кодов, чтобы отключить предупредительные сигналы на консоли и не дать терминалу куда-либо передать свежеполученные результаты.
Мне кажется, что он произнес что-то сбивчивое и бессмысленное, пока его синапсы вспыхивали в последние разы. Не могу предположить, что должно было означать это бессловесное бормотание. Тела и управляющие ими мозги делают странные вещи при смерти.
Легионер, занимавший пост инструктора по вооружению, остановился на середине фразы, обращенной к его отделению. Под медленное рычание сервоприводов руки он вынул личное оружие, приставил дуло болт-пистолета к своему левому глазу и выпустил болт прямо себе в лицо.
На одной из платформ для десантно-штурмовых кораблей бригада мутантов-рабов, несмотря на слезящиеся от ядовитых газов глаза и пятна крови на респираторах, трудилась над дозаправкой «Громового ястреба». Одна из них отстегнула из-под плаща кустарный огнемет – оружие, на ношение которого у нее не было разрешения. Она потратила несколько дней, собирая его по частям, несмотря на недостаток интеллекта для подобного, и теперь выставила вперед, окатив товарищей ревущим полужидким пламенем.
Она не обращала внимания на машущих руками и умирающих сородичей по стаду, даже когда один из них врезался в нее и воспламенил ее пропитанную горючим одежду. Уже охваченная огнем, она запихнула дуло импровизированного недолговечного огнемета в заправочный канал стоящего десантного корабля, но при нажатии на спуск наружу ничего не вырвалось. Последнее, что она сделала – сунула свою горящую руку прямо в отверстие, которое вело в бак с прометием.
Чуть меньше чем через минуту я увидел взрыв со своей наблюдательной позиции на низком хребте, расположенном в нескольких километрах оттуда.
Противовоздушные пушки на нескольких других башнях завертелись и опустились, уже не выискивая угрозу в нижних слоях атмосферы, а отслеживая траектории полетов звена истребителей, патрулировавших пространство над крепостной стеной. Впоследствии обнаружилось, что мозги-сервиторы внутри этих турелей сварились заживо в люльках с суспензорной жидкостью. Впрочем, задолго до этого они еще выплевывали в небо один залп пушечного огня за другим, сбивая основную массу собственного воздушного прикрытия.
Посреди разыгрывавшейся сцены предательства взорвалось основное орудие – противоорбитальная аннигиляторная батарея. Причиной было то, что бригада из пятидесяти однозадачных сервиторов, действуя без указаний, отключила все системы безопасности и перегрузила плохо обслуженные энергоячейки, установленные в основании орудия. Трое техножрецов, которым было поручено надзирать за работой главной пушки, без предупреждения и каких-либо причин перебили друг друга, сохраняя холодное и выверенное молчание и полностью бросив своих подопечных-сервиторов.
Этот взрыв я тоже видел. Он был заметно ярче первого.
По всей крепости начало отключаться энергопитание. Отчасти из-за того, что бригады рабов обращались друг против друга. Отчасти – из-за диверсий на нескольких силовых генераторах. А отчасти – из-за одного воина из числа элиты самого Даравека. Легионер, доспех которого раздулся, чтобы вместить вспухшую от болезни плоть, приварил к собственному телу несколько мелта-зарядов и подорвал их возле трехконтурного плазменного локомотора, отвечавшего за подачу охладителя ко всей реакторной зоне крепости под поверхностью планеты.
В глубине крепости началось восстание, когда один из легионеров обесточил и деактивировал тюремные камеры, заполонив нижние уровни замка отродьями варпа, выродками-мутантами и смертными пленниками, которых держали в пищу. Еще не успев увидеть дело рук своих, легионер перерезал себе горло цепным мечом, и вокс-динамики в его горжете, требовавшие доклада, услышали лишь последние вздохи, с бульканьем проходящие сквозь разорванные голосовые связки.
Несколько легионеров бесчинствовали в казармах и арсеналах группировки, расправляясь с застигнутыми врасплох братьями и забивая рабов-оружейников. Всех этих взбунтовавшихся воинов в конечном итоге убивали их братья, но перед этим они успевали причинить весь возможный ущерб. Затем в каждом из одержавших победу отделений очередной воин без предупреждения нападал на сородичей, в упор разряжая болтер в спины и затылки братьев или отсекая конечности силовым мечом, пока уцелевшие его не приканчивали.
Из некоторых трупов продирались наружу умирающие демоны, чьи бездушные жизни угасали на полу рядом с телами тех, кем они прежде завладели. Прочих я просто бросал там же, где они падали, и перемещал свои чувства и сознание к следующим воинам, чьи души я месяцами изучал, пока готовился к этой ночи.
Один за другим, смерть за смертью.
Я помню каждого из мужчин, женщин и детей, к чьим разумам я прикасался, чьи тела дергал за ниточки и чью плоть я выдолбил изнутри, сделав прибежищем для демонического паразита – просто в силу того, кем являюсь. Мозг легионера создан так, чтобы хранить все с момента пробуждения в качестве космического десантника до секунды гибели.
Вдали от крепости я потел внутри доспеха и пел, непрерывно пел, сгорбившись в тесноте норы, которую выкопал голыми руками. Хотя мое сознание и освободилось от тела, я ощущал, как моя физическая форма реагирует на нагрузки, которые я на него возлагал столь протяженной психической передачей: боль в чрезмерно согнутом позвоночнике; щекочущее прикосновение слюны, текущей из шевелящегося рта; мучительные судороги в подергивающихся пальцах.
К этому моменту привели месяцы и месяцы подготовки. Душа за душой, сущность за сущностью я двигался по крепости, легчайшими движениями прикасаясь к некоторым разумам, усиливая их самые примитивные инстинкты и подталкивая к кровопролитию. В других же, которых тихо и без их ведома готовил много месяцев, я погружался, разрывая их сознание до состояния тумана и подчиняя собственной воле работу мускулов и костей.
Даже те, кого я изучал месяцами и опустошал ради именно этой цели, упорно сопротивлялись. Я устал, а их души были сильны, так что я не тратил время на усилия взять верх, а переходил к другим. Мое внимание было слишком сосредоточено на работе, чтобы отслеживать каждую неудачную попытку, но в ряде районов крепости мои старания объединить невольников против хозяев потерпели неудачу, равно как и старания заставить Гвардию Смерти убивать своих рабов.
Впрочем, это работало.
Переборки на пути к спасительным проходам закрывались и выходили из-под контроля, когда под удар попадали операции их механизмов. Взрывчатка обрушивала коридоры. Десантные корабли, которым удавалось взлететь, сбивались огнем со стен. Секция за секцией, район за районом крепость погружалась во тьму и скатывалась в хаос. Весь годовой труд в этот вечер достиг кульминации. Челюсти ловушки медленно смыкались.
Все шло не безупречно, но, клянусь ложью Многих Изменчивых, было близко к тому. Чертовски близко.
Вскоре настало время охоты на Даравека. Я погрузил свои незримые когти в последний подготовленный и уязвимый разум, вырвал прочь его вопящие растерзанные мысли и закрепил на их месте свои собственные. Устроился в новом носителе, собрался с силами и стал ждать.
Даравек ни в каком отношении не являлся легкой добычей и был кем угодно, но только не глупцом. Он отреагировал точно и грамотно, лично двигаясь по крепости, усмиряя мятежи своим страшным топором, приказывая запечатать целые секции крепости и заполняя их алхимическими токсинами, чтобы уничтожить всякое живое сопротивление. Возможно, это и сработало бы, если бы секции и впрямь закрывались, но многие из предводителей его подразделений и младших командиров либо представляли собой лишенные разума останки, неспособные выполнить приказы, либо же были убиты подчиненными прежде, чем смогли начать действовать. Во многих случаях они умерли еще до того, как вообще смогли получить приказ.
Но, несмотря на всю подготовку, я создавал неуправляемый пожар наспех и посредством несовершенных инструментов. Даравек чувствовал, что я близко. Он знал, что происходит, знал, что это – расплата за отказ от прошлого приглашения Абаддона и предложения союза. Ему уже доводилось видеть подобное прежде. Не в таких масштабах, не на таком уровне точности, но он узнал руку, что держала клинок.
– Хайон здесь, – произнес он.
Он прекратил свое убийственное шествие в одном из ритуальных покоев и стал требовать ответов от тех телохранителей, что оставались при нем. Они терпели происходящее со стоической, величественной преданностью.
Когда он встретился со мной глазами, я ощутил на своем преображенном лице его отравленное дыхание.
– Тихондриан, – обратился он ко мне, – Ты, брат?
Я отрицательно зарычал своим клыкастым ртом, который варп искорежил и преобразил в нечто совершенно смертоносное:
– Нет, господин.
Он рассмеялся. Клянусь Пантеоном, ему это нравилось.
– Может статься, вы все солгали, никчемные мерзавцы. Впрочем, до конца дня еще далеко. Нам нужно попасть на орбиту. Отправимся туда, где ублюдок Абаддона не сможет нас преследовать.
Зал вновь содрогнулся от хаоса, который я учинил по всей крепости. Даравек отвернулся от меня, устремив свой взгляд на следующего воина из приближенного круга. Мне потребовалось лишь изменить позу, удлинив свою тень под мигающим свечением ламп над головой так, чтобы она соприкоснулась с тенью Даравека, став с ней единым сумрачным целым.
И в это пятно слившейся тьмы я и направил психическую команду:
Название просперских рысей, которые вымерли при уничтожении моего родного мира, плохо подходит для сравнительных описаний. До своей гибели они из всех кошачьих более всего походили на также вымерших древнетерранских котов-тигрусов или саблезубых смиладонов: мускулистые, могучие и покрытые крапчатыми полосами, служившими естественным предостережением для других хищников. Впрочем, размерами они превосходили даже тех доисторических зверей. Огромная голова просперской рыси, которая обладала целым арсеналом зубов, похожих на наконечники копий, достала бы до нагрудника воина Легионес Астартес.
Вот что выпрыгнуло из тени Тагуса Даравека. Выставив перед собой когти, зверь соткался из мрака и с ревом бросился на спину военачальника, двигаясь с невозможной быстротой.
Оно имело вид просперской рыси, но имело чисто демоническую суть. Существо не имело ни плоти, ни крови, а его мех – черный с более светлыми сероватыми полосами – скорее был не шерстью, а дымом. Когти длиной с гладий состояли из вулканического стекла. Глаза обжигали своей белизной.
В тот миг, как оно нанесло удар, я уже находился в движении. Я крутанулся к ближайшему воину, зажигая молниевые когти, которые носил в качестве перчаток. Я мог – должен был – расправиться с двумя другими телохранителями прежде, чем они бы успели среагировать, однако меня замедляла непривычная мощь терминаторского доспеха на мне. Неуклюжие молниевые когти также не являлись моим излюбленным оружием. Я рассек ближайшего Гвардейца Смерти, но клинки засели в трупе на несколько драгоценных секунд. Когда я их выдернул, шанс убить Даравека был уже упущен – хоть он еще продолжал биться под напором массы и ярости демонической кошки, между нами теперь оказались остальные телохранители.
Реальность выцвела, от нее остались лишь вспышки инстинктов и озарений, режущих ударов, уклонений в сторону, размахивания неудобными когтями налево и направо. Хотя и оторвал сознание Тихондриана от плоти, но его тело все еще продолжало сопротивляться моей власти. Он был сильнее, чем я ожидал. Это лишало меня скорости.
К тому времени, как я добрался до Даравека, тело Тихондриана превратилось в ковыляющую и кровоточащую развалину. Прошли считанные секунды, но для убийцы, у которого на счету каждый удар сердца, это была целая вечность. На языке уже чувствовался горький привкус неудачи. Стоя перед сражающимся Даравеком, который боролся с мечущейся и рычащей рысью, я понял, что в изорванном теле Тихондриана мне не хватит сил его прикончить.
На самом деле это было не слово, а всего лишь волна осознания, но рысь билась в одиночку. Даравек хлестнул потоком алхимического пламени из наручных огнеметов, окатив существо, которое металось у него на спине и плечах, будто живой плащ. Дымное тело Нагваля загорелось, и зверь исчез.
Неожиданно избавившись от груза демона, Даравек потерял равновесие, и ему потребовалась секунда, чтобы развернуться и выровняться. В тот же миг демоническая кошка с ревом появилась из моей тени, сделала прыжок и снова врезалась в военачальника Гвардии Смерти.
Я не мог подняться. Не мог выстрелить. На конце поднятой мною руки не было двуствольного болтера, сжатого в бронированном кулаке – она была неровно обрублена по локоть, отсечена клинком одного из прочих телохранителей несколько мгновений назад.
– Хайон, – выплюнул Даравек мое имя кровоточащим ртом, медленно, шаг за шагом приближаясь ко мне. – Я. Тебя. Вижу.
Даравек перехватил поверх плеча кусающую морду Нагваля и начал погружать пальцы в его череп. Рычание демона приобрело исступленные кошачьи нотки.
Я оторвался от бесполезной оболочки, некогда бывшей Тихондрианом, страдая от бесплотной уязвимости незримой эфирной формы. Мое тело, мое настоящее тело, находилось на расстоянии нескольких километров – сгорбленное, поющее и абсолютно бесполезное. Я ощущал, как воздух вокруг меня подрагивает от опасности, исходящей от привлеченных моим свободным духом бесформенных демонов, которые жаждали вкусить человеческой души. На предосторожности не было времени.
Я сомкнулся вокруг Даравека, просачиваясь через трещины в доспехе, погружаясь в поры на коже и двигаясь вглубь его разума. Овладение входит в число самых крайних и сложных способов атаковать душу. Оно редко срабатывает без насыщенной подготовки, и он немедленно меня почувствовал столь же ясно, как если бы я приставил клинок к его горлу. Углубление в душу сопровождается кошмарным слиянием накладывающихся друг на друга чувств – мозг выступает носителем двух душ, что вызывает в сознании болезненное шипение от сцепляющихся воспоминаний и посылает по перегруженным оптическим нервам жгучие уколы от поступающей сенсорной информации.
Не на этот раз. Дух Даравека был крепок, как железо. Пытаться управлять его плотью было все равно что кричать в шторм: он безнадежно подавлял меня своей силой. Мощью воли он оттолкнул меня от своего тела, а мощью мускулов – сбросил демоническую кошку.
Он был окровавлен и потрепан, отрезан от выживших членов своей группировки, вокруг него рушилась его крепость – но он оставался жив. Не обращая внимания на кровь, которой его рвало на нагрудник, он повернулся, изрыгая сквозь сжатые зубы собравшуюся внутри мерзость и выискивая меня широко раскрытыми бешеными глазами.
Нет. Не меня. Выискивая моего союзника, нашедшегося предателя в самом центре.
– Илиастер.
Один из его ближнего круга был еще жив. Илиастер, этот терпеливый и иссохший герольд Даравека, как обычно стоял, держа в руках косу – символ власти своего сюзерена. Он также получил раны в схватке: его доспех катафрактия был разбит, из спинного силового генератора с шипением летели искры. Я его не трогал, равно как и мой демон-фамильяр.
Илиастер вытащил церемониальное оружие из трупа воина-брата, которого только что обезглавил, и поднял его, защищаясь от собственного господина.
– Ты, – изрыгнул обвинение Даравек, и у него изо рта побежала черная кровь. – Ты предал меня. Ты призвал ублюдка Аббадона.
С одного бока приближалась рысь-тень, с другого – израненный, но решительный Илиастер.
Сейчас. Все нужно было сделать сейчас. Если бы Даравеку позволили восстановить контроль над битвой, он мог уничтожить всех троих из нас.
Однако у меня ничего не осталось. Я вновь метнулся внутрь него. Он оттолкнул меня безо всякого усилия, словно его душу прикрывала стальная броня.
Слабея с каждым мигом, я опять направился в его разум, истончаясь практически до небытия, не оставляя никакой единой сущности, которую он мог бы отогнать в третий раз. Мне не требовалось управлять его телом, лишь уловить удачный момент.
На сей раз никаких атак. Это была подстройка, вхождение в гармонию со смертными процессами в его теле. Я струился по его физической оболочке, двигаясь в крови, чувствуя гудящее жжение адреналина и электрические импульсы в нервной системе.
Усилием воли я заставил пульсирующее пламя заплясать по паутине его нервов, принуждая мускулы сокращаться, сжиматься, сводиться судорогами.
Этого было достаточно. Достаточно, чтобы хватка на топоре ослабла. Чтобы на один вдох парализовать Даравека.
Когтистая тень демонического зверя обрушилась мне на лицо и грудь, словно молот. Церемониальная коса с треском врезалась в бок, будто удар лэнса. Я почувствовал, что падаю наземь, увлекаемый вниз телом, которое наполнял страданием.
В тот момент я был Даравеком. Каждое слово падало на мой крошащийся череп, словно гром. Демон, приспешник ублюдка-убийцы Абаддона, рвал меня на части. Я не мог пошевелиться. Мой доспех был разбит моей же церемониальной косой, находившейся в руках Илиастера.
И все же я смеялся. Даравек смеялся. У меня не было силы сподвигнуть его на такую реакцию.
Обжигая своей яркостью, будто кислота, мелькали воспоминания о воинах, которых я никогда не встречал, и войнах, где никогда не сражался. Странное дело, за это я был ненавистен Даравеку более всего. За подглядывание за его мыслями, за оскверняющее оскорбление, наносимое жизнью внутри его головы. И все же даже тогда повсюду вокруг меня разносилось эхо его презрительного хохота.
Он нанес Илиастеру такой сильный удар тыльной стороной руки, что нагрудник воина разлетелся, и направился к громадным дверям, которые вели в телепортационный зал крепости. Я должен был его остановить. Должен был убить его.
Но я не смог. Не смог удержаться внутри его тела. Он мне не позволил. Он вышвырнул меня из своей плоти с легкостью человека, отмахивающегося от насекомого. Испытываемое мною ошеломление лишь помогало ему оторвать мое сознание от его собственного, и он сопроводил это беззвучным психическим смешком:
Он оттолкнул меня с такой жестокостью, что я полностью лишился чувств и осознания. Я ничего не видел, ничего не ощущал и просто падал в черноте. После того, как мои силы иссякли бы, меня ждало лишь небытие.
Какое-то время меня не существовало. На какое-то время я покинул пределы сознания. В этой глубокой и лишенной времени черноте я помню лишь одно: когда она начала заканчиваться. Появилось ощущение клыков, челюстей, которые сомкнулись в небытии. Зубы-оружие погрузились в то, что оставалось от Искандара Хайона, вгрызаясь в его заблудшую душу.
Челюсти прервали мое бесконечное падение, удержали меня своей режущей и пронзающей хваткой… и вернули меня назад.
Я очнулся под аритмичную дробь двух моих сердец, с натугой работавших в груди, и судорожно глотнул горький воздух, который вошел в легкие, словно копье. Зрение возвращалось, но медленно, его заслоняли смазанные пятна и мутные галлюцинации.
Когда мышцы перестало сводить судорогами, я сумел подняться на нетвердые ноги, ужасаясь слабости конечностей. Тело лоснилось от омерзительного покрова пота. Из глаз, из ушей, из носа и с десен натекли ручейки крови. Я огромными вдохами втягивал в себя воздух, давая пищу зажатым легким и перегруженным сердцам, и давление внутри черепа начало спадать.
Из тени, отбрасываемой моим скрюченным телом, возник Нагваль, слизывая кровь со своих обсидиановых зубов.
Огромная кошка снова повернулась к горящей крепости, находящейся в нескольких километрах и гораздо ниже нас в пустынной котловине.
Задыхающийся, изможденный, я выдохнул в зловонный ветер безымянного мира и поднял глаза к звездам, где Тагус Даравек и его уцелевшие братья наверняка пребывали в безопасности на борту одного из своих боевых кораблей и, несомненно, уже направлялись к очередному потаенному убежищу, на поиски которого у меня уйдут годы.
Потерпев поражение, провалившись в пятый раз, я опустил взгляд на рысь. Я пойду в крепость и завладею ею для Абаддона. Выясню, жив ли еще Илиастер. А затем, после этого последнего проигрыша, отправлюсь домой.
Среди скрытых звезд
Когда я вернулся, Абаддон пребывал в одиночестве. Пока я приближался к нему, он наблюдал за окутанными дымом звездами, глядя на корабли сопровождения, которые держали периметр вокруг флагмана.
Мы прятались. Флот – та малая его часть, которую я видел – стояла на швартовке в самом глубоком месте небытия, укрываясь в той области Ока, где туманы были наиболее густы. «Мстительный дух» был уязвим, его защищала лишь группа эсминцев, фрегатов и легких крейсеров.
Нам везло больше, чем многим другим группировкам. Аббадон всегда ценил колдунов и набирал их на службу нашему делу всеми потребными способами. В мире, где навигаторы безнадежно впадают в безумие, а столь многие звездолеты перемещаются, исключительно бросаясь в истерзанные океаны и веря в то, что прихоти Пантеона приведут их в новые охотничьи угодья, наши корабли направлялись одаренными в Искусстве. Пусть это и далеко не безопасный метод, но использование колдовских ориентиров в пустоте являлось наилучшим – и, несомненно, единственным – способом сохранять единство наших флотилий.
Мы с моим братом стояли в одном из спиральных обзорных шпилей, возвышавшихся над мрачной панорамой хребтовых зубцов «Мстительного духа». Его часто можно было найти здесь, когда не шла битва. С течением времени, по мере роста наших армий и увеличения числа и интенсивности нападений с целью похитить «Мстительный дух», Абаддон все больше становился военачальником Ока, а не тем простым, примитивным инструментом, каким был в качестве Первого капитана Сынов Гора.
И все же…
И все же – что, похоже, мало кто видел за пределами Эзекариона – самого Эзекиля становилось меньше. Поразившая его хворь медленно горела у него в крови, пожирая его месяц за месяцем. Он становился рассеян, склонен к уединению, апатичен. Жизнь в его золотистых глазах не угасала – наоборот, она кипела и приобрела мрачный вид. Он начал расти, отдаляясь от тех из нас, кого собрал воедино.
Тем не менее, он вел нас. Пока что его промахи и упущения не грозили подорвать его лидерство, но чем более лихорадочный и изможденный вид он приобретал, тем тревожнее становилось некоторым из нас внутри Эзекариона.
Довольно скоро он перестал спать. Сон редко заботит воинов Легионес Астартес. Мы способны довольствоваться всего несколькими часами лечебного отдыха в неделю и можем долгое время вообще обходиться без него, пусть это и является нагрузкой на организм. Но Эзекиль утверждал, будто его вообще больше не тянет сделать передышку на сон. Вместо этого он почти постоянно между сражениями находился здесь, вглядываясь в оживленный полумрак между скрытых звезд Ока.
Порой я практически ощущал, что тревожит его мысли. Что-то? Кто-то? Где-то там, в глубинах тьмы, было некое присутствие – безгласное, но вовсе не беззвучное. Оно звало его. Или угрожало ему. Или же осыпало его проклятиями. Я не знал точно.
Я не знал даже, реально ли оно вообще, или же это просто некое эхо его собственной ауры, преломляющейся в бесконечности. Заглядывать в душу Эзекиля всегда было неуютно. Он был всего лишь одним человеком, одиноким и несокрушимым, но в его душе кружились тысячи иных голосов, вечно напирающих на его сущность. Один из них звучал громче прочих? Это его я слышал?
Он никогда не соглашался меня просветить, а я не мог сделать ничего, что преодолело бы его ауру. Я задавался вопросом, а слышит ли он вообще эти сущности на осознанном уровне. Казалось, что нет. Признаюсь, от его отстраненного стоицизма у меня всегда холодело внутри – сам варп, отражение Галактики, кричит, привлекая его внимание, а он безбоязненно это игнорирует.
Должно быть, такая жизнь давит на тебя сверх разумного предела.
В ту ночь, когда я вернулся, он выглядел измученным. Мы были одни, если не считать моей огромной рыси, созданной из теней и обсидиана, которая рыскала по залу, а в ее жемчужных глазах отражались расплавленные небеса. Я еще не видел никого из братьев, кроме Абаддона – большинство отсутствовало, сражаясь вместе с другими флотилиями, а вызов от Эзекиля поступил в тот же миг, как мои сапоги коснулись посадочной палубы «Мстительного духа».
На Абаддоне был надет его боевой доспех – некогда бывший темным облачением юстаэринцев, но в ходе того непостоянного безвременья, что прошло с момента уничтожения Гора Перерожденного, он уже внес несколько изменений. Абаддона отличало от многих наших братьев еще и то обстоятельство, что он не желал полагаться на рабов-оружейников. Он отказывался позволить кому-либо заниматься обслуживанием и модифицированием его черной брони. Висевшие на доспехе трофеи он прибивал сам. Сам вырезал и изготавливал безделушки и амулеты. У легионера нет иного выбора, кроме как разрешать машинам и рабам помогать ему облачаться в броню, но ничего сверх этого Абаддон не терпел.
Он повернулся ко мне. Казалось, его лицо снова наполняется жизнью.
– Искандар, – сказал он. Его омывал свет отравленных, но прояснившихся звезд. Несмотря на его гортанно-протяжный хтонийский говор, мое имя он произнес на тизканский манер. Я всегда ценил этот жест. – Наконец-то вернулся.
– Где флот? – спросил я. – Кровь Богов, Эзекиль, мы практически одни в пустоте.
– Сражается в другом месте. Точнее, сражается в нескольких других местах.
Он говорил о целях и местонахождении наших сил. Мы были рассеяны на ветрах варпа и одновременно вели войну на дюжине театров боевых действий. Фальк и его группировка – Сумрачный Клинок – несли гибель Денарку. Леор с Заиду помогали Кераксии в Пространстве Тилака. Вортигерн, Телемахон и Валикар также участвовали в конфликтах где-то еще. Наши силы были разделены в рамках не знающих границ амбиций Абаддона: они проводили рейды против некоторых из врагов и вели переговоры с прочими – бесконечная и уязвимая паутина войны и дипломатии плелась даже здесь, в нашей сотворенной варпом темнице, а мой златоглазый повелитель был самым быстрым и голодным из ее пауков-ткачей.
Когда он заговорил, просперская рысь подошла к нему сбоку, как домашняя кошка следует за хозяином. Абаддон провел по призрачному меху демона теми из пальцев, на которых не было когтей.
– Нагваль, – поприветствовал он его.
От рокочущего урчания Нагваля по палубе прошла дрожь.
– Этот мне нравится куда больше, – продолжил Абаддон. – Он гораздо честнее, чем когда-либо была твоя волчица.
Я не был уверен, что он имеет в виду; он же, не дав мне ответить, повел Когтем, предлагая мне начать доклад.
– Брат мой, – сказал я. – Илиастер Файлех и его братья ожидают твоего приема.
– Хорошо, – кивнул Абаддон. Его громадную фигуру обрамляло марево в пустоте по ту сторону взрывозащищенных окон наблюдательной палубы. – И?
Я опустился на одно колено, словно рыцарь из былых времен перед своим сюзереном.
– И я подвел тебя.
Его дыхание стало гулким, предвещая грядущий гром.
– Тагус Даравек еще жив.
Я не думал, что Эзекиль убьет меня. Впрочем, также я не рассчитывал и уйти с этой встречи целым и без шрамов.
– Жив, повелитель.
– Хайон, это что-то в моем стиле управления дает тебе основания считать, будто я снисходителен к неудачам?
– Нет, повелитель.
– А к неудаче такого масштаба? – медленно проговорил он, сжимая и разжимая руку с когтями. – Хайон, ты мой клинок. Какой прок с убийцы, который не способен убить?
Я чуть было не посрамил себя возражениями – упорствованием, что Даравек являлся единственной моей неудачей. Пусть так и обстояло дело, но оправдываться этим было бы непростительно жалко.
Абаддон приставил к моему лбу острие одного из когтей. Ему бы потребовалось лишь слегка крутануть запястьем, чтобы содрать мое лицо с черепа. Мне доводилось видеть, как он прежде поступал так с другими. Теперь он носил Коготь почти все время. Редко когда кто-нибудь мог обратиться к нашему владыке без того, чтобы свет далекого солнца или люмосфер комнаты не отражался на страшных косах, тянувшихся от его пальцев. Отключенные, они с сухим скрежетом скребли друг о друга. Активированные же, неравномерно плевались искрами со старинного и таинственного силового поля. Гор в равной мере считал Коготь своим символом власти и орудием войны. Абаддон рассматривал его просто как оружие, однако от него не ускользал символизм ношения трофея, связанного с тем самым отцеубийством.
– Докладывай, – произнес он. – Расскажи мне все. И встань, глупец. Ты не рыцарь, а я не король. Здесь мы братья.
Он отвел Коготь, и я поднялся, подавляя свое удивление. Я чувствовал горящую в нем злость, как источаемый солнцем жар, но похоже было, что он слишком устал, чтобы придавать ей значение.
Впервые с момента прибытия я взглянул на него вблизи. Его лицо было напряжено от некоторого усилия. Он выглядел не просто нездоровым – он выглядел измученным болезнью. Бесспорно, за время моего отсутствия ему стало хуже. Нужно было что-то сказать.
– Эзекиль… – начал было я, но он отмахнулся от моей заботы.
– Сперва докладывай.
Я повиновался. Рассказал ему о своем задании и проведенных приготовлениях. Рассказал о ночи финальной битвы и о перебежчиках из Гвардии Смерти, которых привел с собой Илиастер – наш раненый союзник в рядах Даравека. О завоеванных активах и количестве уничтоженных врагов. Об оскверненных телах, насаженных на зубцы стен, которые я оставил после себя: урок группировкам Девяти Легионов, что наше предложение союза надлежит воспринимать так же серьезно, как и наши угрозы отомстить. И, наконец, я рассказал ему о неудавшейся западне, из которой ускользнул Тагус Даравек.
Абаддон ничего не сказал в заключение. Он опустил взгляд на свой Коготь, снова сжимая и разжимая огромную перчатку. За бронированными окнами наблюдательной палубы я видел мутные очертания нескольких кораблей – часть нашего сильно оскудевшего флота на стоянке в податливой пустоте пространства Ока. На таком расстоянии я не мог разобрать никаких деталей, но знал, что – как «Мстительный дух» и наш собственный керамит – их корпуса черные, потемневшие от психического огня, спусков в атмосферу и боевых ожогов. Черный не просто заменял некогда носимые нами цвета, он затмевал их. Черный служил признанием нашего позора. Черный символизировал свободу от прошлого и заявлял, что мы храним верность лишь самим себе.
– Я не могу этого сделать, – наконец, произнес я, нарушая неловкое молчание.
Он усмехнулся, как будто я пошутил.
– Вот как?
– Эзекиль, мне его не убить. Я пытался, прилагая все силы до последней йоты. Я не могу этого сделать.
Абаддон встретился со мной взглядом.
– Он сильнее тебя?
– Нет, – лгать не было нужды. – Нет, не сильнее. Я бы почувствовал и признался, будь это так.
Я замолк, будучи не в силах объясниться таким образом, который удовлетворил бы нас обоих.
– Ты вернулся ко мне, провалив задание, которое, как ты меня заверял с таким пылом, было обречено на успех. Хайон, я тебе советую не ограничиваться сбивчивыми полу-ответами сквозь зубы.
– Я не могу его убить, – повторил я. – Когда я пытаюсь это сделать, он отбрасывает меня. Это как бороться с приливом, не имея ничего, кроме громких слов. Как бы я ни скрывался, он чувствует мое присутствие. Как бы я его ни атаковал – незаметно, медленно, быстро, подло – он сводит мои усилия на нет.
– Значит он
Чувствуя, как во мне полыхнул гнев, я осмелился шагнуть вперед:
– Дело
Я наблюдал, как он отвернулся и зашагал прочь от меня под звук неторопливого оркестра сервоприводов. Когда-то этот зал служил обсерваторией. Местом, не предназначенным для войны, насколько такое вообще допускается на флагмане Легионес Астартес. Посреди комнаты стоял гололитический стол, поврежденный в былых боях, но все еще работающий. Свободной рукой Абаддон включил приготовленную серию изображений. Он вызывал гололиты всех кораблей, принесших присягу нашему делу: не только малый флот вокруг «Мстительного духа», а все, что Абаддон мог назвать своим.
Я смотрел на визуальный перечень, разворачивающийся передо мной в мерцающем свете. Это был не просто флот. Это была армада Легиона. Мы уже зашли так далеко, однако нам еще предстояло пройти столько же. Подозреваю, что наблюдение за подобными показателями прогресса успокаивали Абаддона. Меня же устраивало, что он отвлекся на нечто иное, отводящее его злость от меня, пусть даже этому вялому и пустому раздражению было далеко до ожидавшейся мною разочарованной ярости.
– Ты должен попытаться снова. Больше ни у кого из военачальников нет столько нашей крови на руках, как у этого пса с Барбаруса. Даравек должен умереть.
– Как прикажете, повелитель.
Моя сдержанная реакция вызвала у него смех, и я с радостью увидел, как на поверхность проступил хотя бы отблеск его прежней харизмы. Однако он то ли почувствовал, о чем я думаю, то ли мастерски научился это угадывать – улыбка быстро пропала.
– Ты так на меня смотришь, словно я могу разлететься на куски. Хайон, хватит бесполезных опасений.
Наконец-то он об этом заговорил. Я не собирался упускать такую возможность:
– Ты выглядишь усталым сверх всякой меры. Почему ты не позволяешь мне тебе помочь?
– Помочь мне? – веселье в его глазах омрачилось еще сильнее. – Я посылаю тебя туда, где ты нужен, чтобы сделать то, что необходимо сделать. Ты мой клинок, брат, а не нянька.
– Все в Эзекарионе видят, что с тобой что-то не так, но только я вижу, насколько глубоко это пустило корни. Тебя что-то терзает – нечто такое, что я практически вижу и слышу сам, пусть даже оно прячется в ветрах варпа. Оно становится сильнее, и его бремя тяжелее давит на тебя.
В тот момент он понял, что я не намерен отступиться, как делал все предыдущие разы. Возможно, я бы согласился довериться ему и воздержаться от углубления в проблему, не выгляди он таким подточенным и исхудавшим со времени моего прошлого возвращения.
– Это присутствие, – медленно произнес он, и вдруг показалось, будто он голоден. Даже умирает от голода. – Этот голос, который ты чувствуешь… ты отследил его до источника?
– Я пытался, – сознался я. – Больше тысячи раз. Ничего. Никакого источника.
– Хайон, – его голос зазвучал, словно рык, низкое дыхание, угрожающее урчание. Этот звук больше подошел бы не человеческому рту, а пасти зверя. – Ты превышаешь свои полномочия.
Эзекиль Абаддон – превосходный солдат, и воплощает собой все качества, необходимые военачальнику, дабы преуспеть в Империи Ока, однако и он не лишен недостатков. Имея с ним дело, надлежит постоянно быть осторожным. Тот гнев, что делает его несравненным воином, все время бурлит у него под кожей и всегда готов взорваться. И в ту ночь его запас терпения в отношении меня был весьма скудным.
– Я ничего не превышаю, – отозвался я. – Говорить тебе правду – мой долг, Эзекиль. Так же, как когда-то Морниваль давал советы Гору Луперкалю.
Упоминание неофициального и гротескно неэффективного совета его отца-примарха вызвало у него презрительную улыбку.
– Морниваль не справился. Я это знаю лучше, чем кто бы то ни было, ведь я в него входил.
– Не справился, – согласился я. – И ты там был. Но я не намерен позволить одним и тем же ошибкам произойти дважды. Эзекиль, тогда ты был в неведении, и твоя роль состояла в том, чтобы советовать заблуждающемуся глупцу. Мы очень далеко ушли от тех, кем были в ту эпоху идиотского оптимизма. Что тебя преследует, брат? Что гложет твой дух и разум?
Я думал, будто одолел его. Он предупреждал меня не настаивать, но я верил, что мудрость и искренность моих слов, наконец, преодолеет броню его скрытности.
– Хайон, ты ведь не склонен к дерзости. Она тебе не свойственна. Нарушение субординации не у тебя в крови, тебя надо к нему подталкивать. Так почему ты упорствуешь в этом?
– Я знаю, что чувствую.
Я снова увидел проблеск раздражения в уголках его глаз.
– Твои туманные опасения возникают как раз потому, что ты понятия не имеешь, что чувствуешь. Знай ты это, не продолжал бы задавать вопросы.
– Так скажи мне, Эзекиль. Скажи, что кроется в крике варпа. Само Око вопит твое имя. Нерожденные демоны кружат возле тебя ореолом страдания. Что там? Что тебя зовет?
Его глаза встретились с моими, и я в тот же миг понял, что зашел слишком далеко. Его губы сжались в тонкую линию, и он лениво потер двумя клинками Когтя друг о друга, издав скрежет, будто от точильного камня.
Нагваль зарычал, чувствуя мою тревогу посредством симбиотической связи.
Холодный взгляд Абаддона переместился на демона. Из-за рычания? Он почувствовал, что говорит существо? Интересный вариант – нежелательный, но интересный.
– Это в тебе говорит твой отец, колдун, – сказал Абаддон. – В твоих словах тщеславие, ведущее свой род от Магнуса Красного – ощущение, будто знаешь больше других, знаешь лучше. Гордыня убежденности в том, что лишь ты один знаешь, как распорядиться своим умом. Ты видишь то, чего не можешь понять, и это оскорбляет твой разум, ведь в своей надменности ты уверен, что никто кроме тебя не способен с этим разобраться.
– Все
Он повернулся ко мне, глядя на меня с едва сдерживаемой холодной злобой.
– Хайон, ты единственный, кто выдвигает мне такие обвинения. Единственный, кто шепчет о своих сомнениях и льет их мне в уши. Единственный, кто скребется в стены моего разума и требует его впустить, отчаянно желая быть свидетелем каждой моей мысли. Другие доверяют мне, но не ты. Не гордый и мудрый Искандар Хайон. Почему же?
Он не дал мне ответить, жестом велел замолчать и продолжил:
– Ты смотришь на меня с подозрением. И я скажу тебе, почему, колдун. Это потому, что ты боишься. Боишься, что я подведу тебя, как подвели нас отцы. Боишься, что после возрождения братства меня обманом заставят вновь его отринуть. Боишься, что овладевшее Гором безумие просочится ко мне в голову и превратит меня в такую же самодовольную и заблуждающуюся пустышку, какой он был к концу восстания.
Я молчал. Сказать было нечего. Отрицать хоть одно из его слов означало бы оскорбить нас обоих. Он озвучивал мои мысли, как будто читал их с листа пергамента.
– Если хочешь поговорить со мной, Хайон, говори с позиций мудрости, сдержанности и доверия. Если необходимо, говори с позиции неведения. Это хотя бы приемлемо. Но не говори из страха.
Он покачал головой с чем-то близким к отвращению. Это простое движение пристыдило меня куда сильнее, чем его обвинения.
– Порой, брат, я готов поклясться, что ты позабыл, как ненавидеть. Остались только подозрительность и страх. Возле меня не будет трусов.
Я шагнул к нему, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки.
– Может и нет, – в его голосе больше не было гневной резкости. – Ты действительно веришь, будто мне нужна твоя помощь, брат? Будто я настолько уязвим, что стану жертвой тех же заблуждений, которые сгубили наших отцов?
Я осмелился улыбнуться, хотя веселья в этом было крайне немного.
– Дело не только в моем здоровом отвращении к существам, что называют себя богами. Эзекиль, варп вокруг тебя находится в движении. Я это ощущаю без сомнений.
После этого он умолк. Даже спустя все эти тысячелетия я с кристальной четкостью помню, как он взвешивал свое решение, прежде чем заговорить. Поверить мне или наказать? Посчитать, что мои тревоги искренни, или же счесть меня глупым и опасливым?
– Очень хорошо, Хайон. Я дам тебе ответы, которых ты ищешь. Поговорим об этом, когда вернешься с Маэлеума.
Я уставился на него, пытаясь угнаться за внезапной сменой направления его мысли. Маэлеум? Что за безумие?
– Зачем посылать меня туда?
– А зачем я тебя куда-либо посылаю? – парировал он.
– Но на Маэлеуме некого убивать. Там вообще ничего нет.
– Ты так думаешь? – его тон был настолько нейтральным, что я не знал, дразнит он меня или спрашивает всерьез.
Я точно был прав – после потерь, понесенных в ходе мятежа против Императора и побоищ, что произошли за время Войн Легионов. Кровь Сынов Гора лилась, лилась и лилась – чаще всего от рук наших прежних союзников, каравших их за бегство на Терре. Что же до выживших, то большинство наших воинов и офицеров происходило из Сынов Гора, последовавших за Абаддоном и Фальком обратно в свой странствующий дом на борту «Мстительного духа». Сколько могло и впрямь остаться на приемной, оскверненной родной планете. Ныне Маэлеум был безжизнен – гробница мертвого Легиона.
Однако Абаддон всегда знал больше, чем показывает. Даже тогда у него были глаза и уши по всему Оку, уединенно пребывающие на своих местах и доносящие известия втайне даже от Эзекариона.
– Я веду «Мстительный дух» прорвать блокаду Схождения Анвида, – произнес он с исключительным спокойствием и рассудительностью. – И потому мне нужно, чтобы ты отправился на Маэлеум вместо меня.
Стало быть, не убийство. Нечто худшее – нечто такое, для чего я куда меньше годился.
По ряду причин меня редко выбирали посланником нашего Легиона. Чаще всего эту сомнительную честь приберегали для Телемахона, и в те первые дни он был как военачальником, так и вестником. Я с радостью уступал ему эту славу, поскольку роль дипломата вызывала у меня отвращение, хотя как-то раз я и спросил Эзекиля, почему он так редко выбирает меня.
– Для создания альянсов нужно не только запугивать и угрожать. Ты слишком холоден. Слишком бесстрастен, слишком руководствуешься здравым смыслом. Слишком… – и тут он сделал паузу. – Слишком тизканец.
– Это все явно достоинства, а не изъяны.
Абаддон посмотрел на меня так, будто я подтвердил его правоту.
Так что обычно выбирали других. Эзекиль отправлял их впереди нашего основного флота, выдвигать условия лидерам соперничающих группировок, предлагая союз или капитуляцию. Как нетрудно представить, эти посольства встречали различный прием.
В самом начале появление Телемахона зачастую служило поводом для веселья. Абаддона считали мертвым, а «Мстительный дух» ушел за зыбкую грань между историей и мифом. Так что Телемахона считали безумцем – воином, который не в силах освободиться от прошлого и приносит весть о невозможной судьбе безразличным к ней полководцам. Тех, кого не удавалось убедить, вскоре просвещало явление, которое они прежде полагали невероятным: «Мстительный дух», с беспечной легкостью прорывавшийся сквозь их флотилии и разорявший их города.
В последнее время, когда столь многие группировки собирались под безжалостным взглядом Даравека, дабы противостоять нашему возвышению, наших посланников встречал все более враждебный прием.
Моя предыдущая попытка посольства завершилась позорным провалом. Эзекиль приказал мне прощупать почву с группировкой Коросана Мирлата, одного из немногих уцелевших Сынов Гора, прежнего Легиона самого Абаддона.
– Я исполню твою волю, – пообещал я.
– Нет, Хайон, – Абаддон был вполне серьезен. – Мне не нужна его смерть. Ты должен отправиться в качестве посланника.
Помню, что молчал несколько секунд. Мне требовалось некоторое время, чтобы это осмыслить.
– Это такой образчик хтонийского сарказма? – спросил я.
– Нет, брат. Не в этот раз.
И вот, ободренный доверием моего повелителя, я проглотил свое недовольство и отправился в путь.
Вышло плохо. Невзирая на мои мирные намерения, меня схватили и приволокли к трону их владыки. Там меня выставили напоказ и высмеивали перед двором Коросана.
Я чувствовал легкое прикосновение клинка к загривку. Гудящее силовое поле плевалось жгучими искрами энергии на мою холодную броню.
– Наконец-то мы встретились, убийца, – приветствовал меня Коросан Мирлат.
Я поднял взгляд, насколько позволили мне палачи. Они прижимали меня к земле, вынуждая оставаться на коленях перед престолом их господина. Мне удалось поднять глаза и встретить довольный взгляд Коросана. Время изменило его, как изменило всех нас, и он также носил на коже собственные прегрешения. Он сросся с доспехом, превратившись в надменное биомеханическое создание. Между пластин керамита сочилась зловонная пузырящаяся кровь.
– Сегодня я всего лишь посланник, – ответил я.
Хотя это и было правда, она его развеселила.
– Ну конечно, Хайон. Конечно же. Тебе есть что сказать стоящего перед тем, как мы увидим, как твой приговор приведут в исполнение?
Он не поднимался со своего трона из ржавого искореженного железа. Я не был уверен, способен ли он это сделать. Казалось, его приковала к трону броня, слипшаяся воедино с изъеденным коррозией металлом.
– Я не заметил, чтобы меня судили.
– Нет? Но Тагус Даравек щедро заплатит добычей за твою голову.
– Стало быть, ты уже преклонил колено перед тираном, – отозвался я, силой придавая своему голосу веселья, которого не испытывал.
Это вновь вызвало у собравшихся воинов дружный смех. Почувствовав, что хозяева потешаются, зверолюди и мутанты в тронном зале взорвались шумом, словно хор животных. Я ждал, когда стихнет вой и рев. Больше я не мог ничего поделать.
– Ручной убийца Абаддона, – ухмыльнулся Коросан, – обвиняет других в тирании. Что за гротескная ирония? Говори, что передает твой хозяин, раб, и покончим с этим фарсом.
– Послание Абаддона остается все тем же, – ответил я. – Даравек ищет рабов. Абаддон ищет братьев по оружию. Отриньте свои клятвы тирану. Отправляйтесь с нами и отомстите Империуму. Присоединяйтесь к нам, или умрите.
Коросан улыбнулся, продемонстрировав два ряда зубов. Его доспех, некогда носивший зеленую окраску Сынов Гора, скрылся под пятнами патины и коркой из колоний ракушек. Перед троном был воткнут острием в пол меч. Его рукоять была сделана из человеческой кости, а клинок – из какого-то заточенного изменчивого камня. Коросан постоянно держал одну руку на затыльнике оружия. Я слышал тихий скребущий звук, с которым он водил бронированным большим пальцем вверх-вниз по рукоятке.
– Ты вполне серьезен, – произнес военачальник, – так ведь?
Я подавил желание сопротивляться двум воинам, удерживавшим меня на коленях.
– Совершенно серьезен. Мой повелитель не желает уничтожать тебя.
Снова хохот. Я проигнорировал его. На сей раз так же поступил и Коросан.
– Не желает меня уничтожать? Нет, может и нет. Он хочет только, чтобы я склонился перед ним, наследником Гора.
В этот момент я и понял, что имею дело с глупцом. Я вдруг порадовался, что мне не предстоит звать это слепое горделивое создание «братом». Он был недостоин сражаться бок о бок с нами.
– Я не раб. Каждый воин в истории бился под руководством предводителя. Каждый рожденный на свет солдат исполнял приказы офицера. Даже генералы повинуются королям. Я не стану слушать, как твой незрелый ум не может ухватить и неверно понимает преимущества единства и братства. Это твой последний шанс. Ты станешь союзником моего повелителя.
– Он бы заставил меня отбросить клятвы, которые я дал истинному Владыке Ока, – с презрительной улыбкой сказал Коросан. – А я не стану лить слезы сожаления, что разочаровал твоего слабака-повелителя с краденым Когтем. Мы вернем твоему драгоценному господину твой расчлененный труп. Это и будет мой ответ на его щедрое предложение.
Он подал знак одному из воинов у меня за спиной – тому, что приставлял к моей шее клинок.
– Эктарас. Давай.
Я ничего не сказал, пока клинок поднимался вверх. Толпа одобрительно взревела.
Я услышал, как клинок протестующе взвизгнул на пути вниз. Увидел под собой грязную, покрытую кровью палубу.
При ударе меча не было никаких поэтичных ударов грома, а у меня перед глазами не промелькнули, словно откровение, воспоминания о жизни.
Меч обрушился.
Я умер.
Умерев, я открыл глаза. Командная палуба «Мстительного духа» была точно такой же, какой я ее покинул. Мои братья и сестры по Эзекариону, а также наши собравшиеся рабы ожидали моего возвращения. Меня печалила утрата рубрикатора, чью бронированную оболочку я похитил и использовал для путешествия. Несчастный Заэлор теперь лежал обезглавленным посреди двора Коросана. Несомненно, они осквернят его останки, как только поймут, что пустой панцирь – не мой труп.
– Ну? – поинтересовался Телемахон. Я проигнорировал его и повернулся к Абаддону.
– Переговоры прошли плохо, – признался я.
Похоже было, что Абаддон не удивлен. Тогда я заподозрил, как продолжаю подозревать с тех пор, что он вообще не хотел, чтобы Коросан был с нами, однако требовалось сохранять видимость справедливости. Он послал меня, зная, что Коросан откажет мне.
Его ответ, как обычно, был конкретен:
– Убить их.
Так мы и сделали. Мы привели свой растущий флот в небо над миром Коросана и пролили огненный дождь на девятнадцать тысяч воинов, слуг, рабов и приспешников. Самого Коросана в конце боя захватили живым. Абаддон отдал его Сумрачному Клинку, которые распяли его, насадив на свой боевой штандарт. Чтобы поддерживать в нем жизнь, сервиторы внутривенно вводили ему отходы жизнедеятельности рабов нашего Легиона. Он продержался пять унизительных месяцев.
Такова цена упрямства.
В наблюдательном шпиле в ночь моего возвращения с безымянной планеты Тагуса Даравека уверенность во взгляде Эзекиля, наконец, вынудила меня отказаться от попыток спорить. Для себя он уже все решил: я направлялся на Маэлеум.
– Ты вернулся вовремя, – добавил он. – «Виридиановое небо» дозаправляется и перевооружается, готовясь к переходу к Маэлеуму. Как только уйдешь отсюда, отправляйся на борт.
«Виридиановое небо» было кораблем Амураэля, одним из самых быстрых в нашем флоте. Амураэль Энка раньше был Сыном Гора, вплоть до многих аспектов генетического сходства с павшим примархом, чем сильно напоминал Абаддона. Когда-то в XVI Легионе такое воспринималось как знак большой удачи. Сейчас уже в меньшей степени.
Кроме того, Амураэль был новичком в Эзекарионе. Я входил в число тех, кто наиболее твердо выступал за его прием.
– Амураэль куда более искусный посланник, чем я, особенно если ты хочешь, чтобы кто-то донес весть кому-нибудь из Сынов Гора, оставшихся на этой жалкой могильной планете.
– Ты вечно предполагаешь худшее, – упрекнул он меня. – Это не просто посольство. Дальние телеметрические зонды сообщили о том, что на Маэлеум проводит высадку корабль.
Я втянул воздух сквозь зубы. Телеметрия внутри Ока было до омерзения ненадежной. Некоторые из наших зондов – в изобилии развернутых по всй нашей ширящейся территории – работали при помощи ядер из хирургически имплантированных сознаний астропатов, прочие же использовали импульсы эхолокации в планетарной атмосфере. По правде говоря, от телеметрии бывало мало проку и в реальной пустоте, но в этом мире, где варп и реальность сливались воедино, она выдавала совершенно безумные результаты.
– Телеметрия, – осторожно высказался я, – много о чем сообщает.
Я уже не первый раз об этом говорил. Далеко не первый.
Абаддон медленно и саркастично улыбнулся, как будто сжимая челюсти капкана.
– В данном случае ее сообщение сходится с провидческими снами Ашур-Кая, а совпадения таких масштабов я отказываюсь игнорировать.
Я не разделял и того, как Абаддон ценил пророчества. Не тогда. И не теперь. Я не стал спрашивать, что видел в своих грезах мой бывший наставник. Это не имело значения. Что бы там ни было, оно, вне всякого сомнения, излагалось неясными метафорами с преувеличенной значительностью.
– Я пойду, – произнес я, сдаваясь неибежному.
Абаддон глядел на меня с не имеющем названия выражением на лице, которое никак не выдавало его мыслей.
– Мы поговорим о твоих тревогах касательно моей души, когда ты вернешься. Обещаю, брат.
Пока что этого было достаточно. Я согласно кивнул.
– И постарайся не умереть на Маэлеуме, Хайон. Ты нужен мне живым.
Хтонийское чувство юмора порождается жизнью в полудиких бандах, которые обитают в беззаконных туннельных коммунах бесполезных выработанных шахт. В целом его лучше всего обобщает мотив прямолинейной и сухой мрачности. Это не вполне сарказм, оно скорее ближе к сознательному искушению судьбы.
Мне оно никогда не казалось особо забавным.
По ту сторону его взгляда что-то мелькнуло. В тот же миг я это ощутил: некую тягу в прядях пустоты снаружи корабля, прикосновение новой сущности внутри облака. Так смертные чувствует, как в их покоях открывается дверь.
Мы оба повернулись к громадному окну, глядя на окутанные газом звезды. Абаддон обнажил зубы, похожие на ряд костяных ножей. В то же мгновение из пастей черных железных горгулий на зубцах стен зала раздался женский голос:
– Эзекиль, – обратился «Мстительный дух» к своему хозяину. – В систему совершили переход восемь кораблей. Меня вызывает «Восторг».
– Скажи Телемахону, что он как раз вовремя, – говоря это, Абаддон смотрел на меня. – И сообщи ему, что он отправляется в путь вместе с Амураэлем и Искандаром.
Я подавил желание вздохнуть. Как я уже говорил, хтонийский юмор никогда не казался мне особо забавным.
Кладбище Легиона
Маэлеум.
За окнами кабины пропало пламя, сопровождавшее вход в атмосферу, и показался мир изъеденного коррозией металла, тянувшийся, насколько хватало зрения. В небесах висели мертвые корабли со вспоротыми чревами и разодранными корпусами, ползущие, словно раздувшиеся облака, готовые пролить дождь из ржавого железа. Их удерживали в воздухе не двигатели, да и прочесывание ауспиком не отзывалось сообщениями о признаках жизни. Они плыли в болезненном небе, неподвластные гравитации – их увлекло с орбиты, но не принимала земля внизу.
Признаюсь, от этого зрелища у меня захватило дух. Это был авангард флота, осаждавшего Терру. Теперь же наш десантно-штурмовой корабль огибал эти монументы проигранным войнам, эти мертвые воплощения того, сколь же низко пали могучие.
Планета располагалась в глубине территорией, принадлежавшей нашей конфедерации группировок, однако у нас было мало поводов ее защищать и того меньше – возвращаться сюда. Следуя своему желанию смотреть в будущее, а не оплакивать прошлое, Абаддон относился к Маэлеуму как с презрением, так и с безразличием – в зависимости от настроения.
Местность походила на промышленную раковую опухоль. Я ожидал разрушенного города. Увидел же я пустошь: целый континент из ржавеющих обломков простирался под нами по всему разбомбленному ландшафту, где на земле стояли боевые корабли, некогда служившие ульями и жилыми шпилями.
Столь многие демонические миры в Оке буквально кипят – даже на тектоническом уровне – от прихотей своих хозяев и напора войн, что бушуют на их поверхности. Однако Маэлеум, пришедшее в упадок прибежище Сынов Гора, был обителью памяти и разложения. Все орудия, все места, все живые существа, сколь бы слабы и хрупки они ни были, оставляют свое отражение в варпе. Маэлеум источал ауру могильной гнили.
Сюда Легион явился, чтобы умереть.
– Бог Войны, – в ошеломлении выдохнул я любимое ругательство Леора.
Рядом со мной стоял Телемахон. Турбины у него на спине давно уже срослись с остальным доспехом, серебристый лицевой щиток, скрывавший его изуродованные черты, ныне соединился с кожей и черепом под ней. На металлическом лице не было ни эмоций, ни выражения, оно напоминало безупречную старинную погребальную маску юного короля. Достойное отражение того, каким когда-то было его собственное.
Несколькими годами ранее Абаддон преподнес первым из своих верных братьев подарок – осколки серебра со сломанного клинка, который некогда принадлежал Сангвинию, павшему примарху Легиона Кровавых Ангелов. Осколки были бесценны, их переполнял до боли мощный психический резонанс, подпитывавшийся всеми ранами, что клинок нанес за много десятилетий, и пульсирующий эхом предсмертного вопля примарха, в руках которого находился, когда того повергли и убили.
Я использовал свои осколки при ковке Сакраментума – меча, появившегося на свет, чтобы заменить утраченную мною фенрисийскую секиру Саэрн. Леор велел переделать свои осколки в отточенные зубья нового цепного топора – оружия, которое потерял через считанные месяцы. Насколько мне известно, оно вполне может все еще лежать в удушливых топях луны Нарикс, где мы вновь скрестили клинки с Несущими Слово.
Телемахон же создал из своих осколков новое лицо. Щиток его шлема был серебристым с синими прожилками, с опаловыми глазными линзами, подсвеченными багряным изнутри. Посмотрев на него, я увидел в серебряном лице грязно-оранжевое отражение пустоши Маэлеума.
– Годы не были милосердны к этому миру, – произнес он своим медоточивым голосом, никак не искажавшимся при обработке вокализатором шлема. – Равно как и пушки Легионов.
Я задался вопросом, был ли он здесь годами ранее, когда Дети Императора совершили налет на Маэлеум, чтобы совершить грабеж, забрать тело Первого и Ложного Магистра Войны из места, где его торжественно уложили. Порой Телемахон упоминал, что присутствовал в той битве. В другие моменты – отрицал это.
Пока мы шли, я мог точно сказать, что зрелище хотя бы отчасти не оставило его равнодушным. Его аура утратила яркость, взгляд беззвучно перемещался по открывшейся картине.
В ту пору я не питал к нему ненависти, по крайней мере столь глубокой, как впоследствии. Это было до тех лет, когда мы двое тщетно стремились оборвать жизнь друг друга, до того, как мы раскололи Черный Легион своей ожесточенностью, доведя наших братьев до междоусобной войны. Упадок начался вскоре. Вскоре стало усугубляться наше взаимное недоверие. Но в тот день, когда мы совершали высадку, от старой вражды из-за его предательства во время Осады Терры и моего последующего манипулирования его разумом оставались только угасающие воспоминания, что позволяло нам роскошь быть безразличными друг к другу.
Странно, но из нас троих наименьшее влияние вид пейзажа Маэлеума оказывал на Амураэля. Для него это было возвращение домой, на планету, за которую он сражался и которую защищал от других Легионов, когда еще носил зеленые цвета Сынов Гора. Однако, пока десантно-штурмовой корабль снижался над его приемной родиной, он лишь улыбался, демонстрируя неровные зубы. Наше удивление его развеселило.
– Маэлеум никогда не был красив, – сказал он. – Когда его бросили, мало что изменилось.
Корабль мчался над ржавыми пустошами, двигаясь к координатам, выданным нашими телеметрическими маяками. Управление осуществлял Амураэль, который выискивал среди орды павших кораблей один конкретный сбитый звездолет.
– Вон там, – произнес Амураэль, заметив его первым.
Ударный крейсер. Ударный крейсер Легионес Астартес, не больше, не меньше.
Корабль лежал в вырытой им самим могиле. Он наполовину зарылся в землю и был покинут, однако еще не до конца утратил свое величие. Последние мгновения звездолета становились ясны по прогнившей почве пустоши, на которой он оставил разлом, пропахав ее при крушении. Он рухнул не как падающая игла, а как колющее копье, и в память об этом распорол помойное тело Маэлеума открытой раной.
Он был не из наших. Я это понял в тот же миг, как увидел его остов.
На том немногом, что осталось от надстройки корабля, не было никаких обозначений его принадлежности. На разбитом корпусе отсутствовали отметки – по крайней мере, таковых не уцелело при крушении, в огне входа в атмосферу и на грубом ветру в терзаемой варпом пустоте Ока. А стало быть, он не принадлежал ни одной из группировок, которые я мог бы назвать.
Возможно, это менее достойно упоминания, чем представляется имперским умам. Группировки Легионов и те, что провозглашали независимость от породивших их Легионов постоянно украшали себя все новыми символами и эмблемами, отмечавшими новых предводителей, новые способы ведения войны, новые победы. Хулящее жизнь Очищение собралось из экстремистов Гвардии Смерти. Стальные Братья были сбившимися с пути братьями Железных Воинов. Освященные – обезумевшими от крови сынами Лоргара. И это тянулось все дальше и дальше.
Однако этот корабль не просто не имел обозначений, он практически не претерпел изменений. Оку еще не удалось преобразить его корпус, отражая грехи воинов внутри.
Мы трое переглянулись. Ни у кого не было никаких ответов.
– Подходи понизу, – посоветовал Телемахон, – и садись в тени того крейсера. Если там есть выжившие, я бы предпочел застать их врасплох.
– Так нам придется долго идти до места крушения, – заметил Амураэль.
– А у меня нет других срочных дел, – произнес Телемахон.
При заходе на посадку важно было найти хоть что-то устойчивое на полях из ржавых мертвых колоссов. Заработали тормозные двигатели, замедляющие наш спуск. Мы смотрели из окон кабины на пустошь, где не было никаких следов жизни. Вместо этого там отдавались крики и выстрелы сражений, происходивших давным-давно. От нашей вокс-сети не было проку, она трещала от бормотания призраков и Нерожденных. Те слова, что мы могли разобрать, вообще не содержали в себе смысла, не говоря уж об адресованности нам.
Посадочные опоры десантно-штурмового корабля с хрустом вошли в гнилую землю. Мы приготовились к выгрузке. Амураэль проверил свой болтер, снова загнав на место магазин. Я чувствовал мысли, разворачивающиеся по ту сторону его глаз. Это напомнило мне об Абаддоне, который всегда с таким же выражением лица оглядывал план сражения и раздавал приказы, адаптируясь и реагируя на перемещения сил врага.
Я первым спустился по штурмовой аппарели. Экипаж корабля состоял из подчиненных моей воле рубрикаторов, исполнявших обязанности стрелков с таким же безгласным и терпеливым спокойствием, с каким мои автоматы преданно следовали каждой отданной мною команде.
С собой я взял только четверых из них, поманив их бессловесным телепатическим импульсом. Вместе с ними шли воины Амураэля – небольшой отряд его отборных людей. Эти держались от меня на расстоянии. Я всегда чаще бывал в компании своих пепельных мертвецов, а не живых воинов, однако мне казалось странным то, как меня воспринимали рядовые члены Черного Легиона. На своей службе клинка Абаддона я постоянно находился отдельно от них.
– Лорд Хайон, – приветственно пробормотали они вразнобой. Я ответил на приветствие отрывистым кивком.
Нефертари тоже соизволила сопровождать нас, выйдя из корабля. На ней был темно-красный доспех из наложенных внахлест пластин, снабженный гребнями с шипами и выполненный из чужеродных материалов на основе смол, любимых ее видом. Я чрезвычайно мало вникал в происхождение ее брони, да и она не горела желанием просветить меня, когда я задавал вопросы, так что нас двоих заботила исключительно его эффективность. Внутри слоев смолы располагались полости с подъемными газами, придававшие ему сверхъестественную легкость – конструкторская концепция, порожденная нечеловеческой изобретательностью ее породы.
Она прикоснулась к серебристому медальону в углублении на горле, активируя украшенные самоцветами микрогенераторы силового поля, встроенные во внешний слой багряного доспеха. От кинетических барьеров имперского производства исходит механический гул, или жужжание, словно от насекомых. Броня Нефертари издавала практически беззвучное шепчущее шипение.
– Я же тебе говорил не брать эту тварь, – обратился ко мне Амураэль.
– Она полезна, – отозвался я.
– Она привлечет Нерожденных.
– Она в состоянии справиться с Нерожденными. – я развернулся к Нефертари. – Разведай впереди. Возвращайся и сообщи, что нашла.
Она одарила Амураэля жестокой гадливой улыбкой и распростерла свои крылья, чтобы размять их. Через мгновение она снова прижала их к спине, сорвалась с места и на третьем шаге оттолкнулась от земли. Прыгнула навстречу небу. Крылья с треском распахнулись. И все – она исчезла.
Телемахон наблюдал за ее подъемом, следя своими глазными линзами за ударами крыльев. Амураэль вообще едва взглянул в ее сторону.
– Союз с таким созданием – отвратительнейшее извращение, – произнес он. – Меня поражает, что ты ее терпишь.
Мои братья нередко повторяют подобное. Неважно, что я едва ли первым из предводителей группировок Девяти Легионов заключал в Оке союзы с чужими и даже брал одного из них в свои защитники. Мутанты, порождения химии, демоны… Группировка берет чемпионов везде, где находятся эффективные и готовые убийцы. Но у моих братьев вызывало отторжение именно происхождение Нефертари. Она являлась дочерью вида, который в своем высокомерии и невежестве породил Око. Задержавшиеся здесь остатки расы эльдар считались наилучшей добычей среди многих группировок Легионов.
– Она полезна, – повторил я. – И она одержала верх во всех поединках, где билась за меня.
– На поле боя она бы продержалась секунды три, – заметил он.
– Это можно сказать о многих чемпионах группировок. И я ее никогда не пошлю на поле боя. Она убийца, не воин.
Телемахон, наконец, отвел взгляд от ее уменьшающейся фигуры в небе.
– Идем.
Мы зашагали, следуя за крошечным силуэтом мой летучей подопечной.
Вид корабля вблизи не принес никаких ответов, лишь новые вопросы. Мы глядели на его остов с края каньона, который он пропахал.
Звездолет все еще сохранял имперский облик. Он явно пробыл в Оке невероятно короткое время. Покрытые зубцами останки, похожие на собор, слегка напоминали стеклянные шпили моего дома – Тизки, ныне мертвого Города Света на давно сгинувшем Просперо – но мне все же показалось, что суровая готическая архитектура Империума обладает собственным угрюмым величием.
Нефертари так не считала. Вернувшись к нам после своего вылета на разведку, моя подопечная выразила собственную точку зрения на достоинства готической эстетики:
– Даже ваши пустотные корабли отвратительны, – свистяще пробормотала она. – Ваш вид что – не способен создать ничего красивого?
Я пропустил это мимо ушей. С ней всегда было нелегко, когда ее мучил голод, а я уже какое-то время не разрешал ей кормиться.
– Что ты видела?
Ее крылья затрепетали, потрескивая сухожилиями, а затем плотнее прижались к спине.
– Нас обставили. В этой ложбине уже есть подобные тебе.
– Подобные мне?
–
– Легионеры, – пояснил я для Амураэля.
Нефертари сплюнула на грязно-белую землю темной от яда слюной. Ее проколотые губы скривились в презрительной улыбке. Она и в лучшие моменты казалась мне отталкивающе-нечеловеческой, но когда ее костистое лицо искажалось одним из этих неуловимо-чуждых выражений, в моем сердце начинали шевелиться отголоски старинной ненаивсти к ксеносам.
– Ни много ни мало, твои прежние сородичи по Легиону, – сказала она.
Тысяча Сынов. Здесь.
– Сколько воинов ты видела?
– Я видела только один десантный корабль. Маленький. Меньше нашего.
Стало быть, «Громовой ястреб».
– Похоже, это крушение вызывает большой интерес.
Нефертари чрезвычайно неприятно улыбнулась, продемонстрировав слишком много зубов. Когда мы удалились от остальных, она заговорила, понизив голос:
– Ты обставляешь свое изгнание пышностью, которой оно не заслуживает. Твой драгоценный Эзекиль уже даже не скрывает, что отдает приказы, не так ли? «Поди сюда, Искандар. Поди туда. Иди, куда я захочу, убивай, кого я велю, лишь бы не оставался у меня на виду и перестал пялиться мне в душу».
– Ты ничего не знаешь, – сказал я. Абаддон обещал мне ответы по возвращении. Я намеревался заставить его сдержать слово.
– Я знаю, что мне мало дела до жалких тайн, скрытых внутри этого жирного и драного костяка из холодного металла, каковы бы они ни были, – отозвалась она. Ее голос был так же сух, как и сама пустынная могила боевого корабля.
Я был не в настроении для ее насмешек, но и не собирался позволять ее раздражению портить мое восхищение.
– Хайон, – окликнул меня Амураэль, подзывая обратно. Я направился туда, где он стоял со своими воинами, наблюдая обломки через магнокуляры. Каменистое дыхание пустыни покрыло его бесцветный доспех серой пылью. Там, где пыль еще не успела пристать, из-под нее проглядывали пятнистые вкрапления черного.
Его воины отодвинулись от меня, полагая, будто делают это незаметно. Четверо моих рубрикаторов не шелохнулись.
– Движение? – спросил я Амураэля.
– Движение, – подтвердил он. Его кожа была почти такой же темной, как у Леора, а на скулах и надбровных дугах выступали костяные выросты. Если в бытность свою человеком он и обладал красотой, то ее погубило не только возвышение в Легионес Астартес, но и метаморфозы костей черепа, произошедшие с момента прибытия в Великое Око. Небольшие шипы, торчащие из лица, делали его похожим на какое-то мифическое и демоническое существо. Меня занимал вопрос, что за грехи в его сердце придали ему такой облик.
Амураэль снова пристегнул свой шлем под змеиное шипение сжатого воздуха. Его лицевой щиток представлял собой щерящуюся морду из кости и керамита, которую венчала корона темных биомеханических рогов, закручивавшихся назад от висков. У нас существует поговорка, касающаяся подобных изменений плоти и брони, вызываемых варпом: «Богам известно его имя». Мы используем ее применительно к тем, кто привлек к себе внимание и милость Пантеона. Это не всегда комплимент.
– Ну что ж, – произнес он, – пойдем представимся.
Мало какие миры в Оке столь же спокойны, как Маэлеум, поскольку мало какие настолько же мертвы. В мире, где непрерывные приливы психической энергии воплощаются в виде аватар воюющих богов среди их сражающихся смертных последователей, Маэлеум обладал покоем дома с привидениями. Планета была разрушена, ее крепости – взломаны и пусты, а население – вырезано или же попросту исчезло. Философ во мне счел ее подходящим, пусть и примитивным, символом самих Сынов Гора, столь долго балансировавших на грани истребления, словно на лезвии ножа.
Мне доводилось слышать истории, где утверждается, будто, сразив Гора Перерожденного, Абаддон вернулся сюда, состязался здесь с соперниками-капитанами на аренах и в поединках чести, а в конечном итоге вышел победителем и увел с собой людей павших офицеров, которые были горды маршировать под его командованием.
Возможно, в этом и есть доля правды, хотя сам я подобного не видел. Возможно, я тогда находился где-то в другом месте, уединенно исполняя службу незримого клинка Эзекиля. Я приучил себя не отвергать никаких историй, сколь бы невероятно они ни звучали.
Однако я стал свидетелем события, которое, содержа в себе больше горделивости и непокорства, было при этом и более печальным.
Я говорил о тех группировках, которые мы сокрушали в бою, и о тех, кто сдавался, увидев, как пушки «Мстительного духа» рвут их флотилии. Говорил о группировках, чьи крепости мы защищали сами, когда приходили им на помощь, зная, что обретаем признательных союзников или же новых благодарных рекрутов. О возвышении Черного Легиона существует такое количество подобных рассказов, что даже я не могу поведать все из них. Рассказов о тех, кто добровольно преклонял колено, и тех, кто, напротив, сдавался с крайне неохотой, а затем понимал, что новый союз обладает силой.
Именно таких рассказов и ожидаешь о подобном пути наверх. Эта хроника ничего не приобретет, если пересказывать их еще более подробно.
Но были и другие. Другие изгои с этой самой планеты, уставшие влачить существование среди оставшихся на ней ржавчины и пепла. Эти воины держались до самого конца, до крайней черты вымирания, и именовали себя Сынами Гора, несмотря на то, что за это их убивали враги.
Мы натыкались на них на борту кораблей, затерянных или обездвиженных в Оке, где вся команда была либо мертва, либо находилась в гибернации Легионес Астартес, задействовав свои анабиотические мембраны. Встречали их на преследуемых, иссеченных войной звездолетах, которые плелись нам навстречу, ища убежища в колоссальной тени «Мстительного духа». Изгнанники, странники, неудачники – все они понемногу покидали Маэлеум небольшими отчаявшимися сообществами. Последние обитатели умирающего мира, они, наконец, стремились к чему-то большему, нежели просто выживание. Это и заставляло их искать Абаддона.
Без преувеличения можно сказать, что эти Сыны Гора были одними из наиболее ревностно верных нам новобранцев. Когда я говорю, что мы – Легион Долгой Войны, я подразумеваю наше перерождение и убеждение нашего повелителя, что кровь и родословная несущественны. Важна ненависть в сердце воина и мастерство, с которым он владеет клинком. Но также я говорю и о тех последних, заблудших душах. Это они перенесли финальные дни XVI Легиона, и им лучше, чем кому бы то ни было, известно, каково это – слишком долго цепляться за отголоски прошлого.
Амураэль был одним из этих последних изгоев. Приближаясь к нам несколькими годами ранее на борту своего корабля, «Виридианового неба» – быстроходного фрегата, похожего на кинжал – он шел с обесточенными орудиными палубами и опущенными пустотными щитами. В тот момент, глядя на его подход со своего места на командной палубе «Мстительного духа», я рассмеялся от дерзости маневра. Абаддон же – нет.
– Это корабль медикэ квинтус Энки, – произнес мой брат, в равной степени удивленный и довольный. Заполучить апотекария уровня Амураэля было бы огромной удачей для нашей группировки. Можно справедливо утверждать, что у запертых в Оке Девяти Легионов куда больше проблем с набором рекрутов и поддержанием численности, чем бывало когда-либо в те времена, когда нас поддерживали урожаи плоти Великого крестового похода.
Амураэль прибыл на борт в сопровождении более чем четырех сотен воинов, а также втрое большего количества техножрецов, слуг Легиона, квалифицированных рабов и боевых машин Кибернетики. Стоя во главе этого потрепанного воинства, Амураэль подошел к Абаддону и Эзекариону на посадочной палубе и бросил свой болтер на пол у ног Эзекиля.
Не я один счел это проявлением покорности. Мы все полагали, что это символический жест капитуляции – Абаддон уже начинал было радостно встречать прежнего брата по Легиону на нашем флоте – пока Амураэль не достал из ножен на бедре силовой меч и не вдавил активационную руну. Эзекиль, в ту пору еще не столь терзаемый своим неназываемым бременем, оскалил в ухмылке свои зубы с выцарапанными рунами.
– Интересный способ поприветствовать старого командира, – сказал он.
Амураэль рассек воздух, разминая запястья. Он выглядел помятым, израненным и ослабевшим. Несомненно, ему пришлось с боем прокладывать себе дорогу от Маэлеума до нас, проливая кровь на каждом шагу. И все-таки он не сдавался.
– Капитан Абаддон, если ты одолеешь меня на клинках, то получишь мою верность и верность моих последователей.
Нельзя было не восхититься его стойкостью
После дуэли, пока «Виридиановое небо» подтягивали буксирами и осматривали для ремонта, Абаддон позвал Амураэля на собрание Эзекариона – тех, кому наш повелитель доверял более всего, чьи голоса обещает всегда слушать, и кому разрешено неофициально обращаться к нему по имени. Амураэль принес клятву в качестве десятого из нас, хотя наша группировка тогда уже исчислялась десятками тысяч.
– Я прибыл с Маэлеума, – признался он на том конклаве во Дворе Луперкаля под выцветшими и запыленными знаменами Великого крестового похода. В этом зале Первый и Ложный Магистр Войны проводил свои советы. Абаддон изолировал его от остального корабля, позволяя пользоваться им лишь Эзекариону. Думаю, ему доставляла удовольствие ироничная симметричность подобного жеста.
– Что осталось на Маэлеуме? – спросил Фальк, который покинул планету годами ранее и отправился на поиски меня и Леора, что привело нас на сторону Абаддона.
– Почти ничего, – ответил Амураэль. – Только наш позор.
Мы шли по посыпанной солью войны земле мира-свалки, уходя по щиколотку в металлолом и сопровождая каждый свой шаг скрежещущим лязгом. Рядом со мной крался Нагваль, который растекался по теням и возникал в других местах, самостоятельно выбирая дорогу среди завалов. Несмотря на всю кошачью грацию демона, металл шевелился и напрягался под его весом.
Когда стоишь на планете внутри Ока, все кажется живым. Сам воздух смешивается с эфирными элементами варпа, что делает психические чувства прискорбно ненадежными. Я ощущал присутствие живых существ неподалеку совсем слабо, без источника. Это было так же бесполезно, как слышать голоса в тумане, совершенно не разбирая направления.
Амураэль шел впереди. Прожектор на его ранце прочесывал развалины, освещая обломки. Вскоре он перестал сканировать окружающее пространство своим ауспиком, совершенно не удивившись неточности получаемых данных. Он сохранял абсолютное спокойствие, уверенно огибая трупы погибших кораблей или проходя сквозь них.
Среди бункеров и пусковых шахт между останков крушений просматривались святилища, но и они были повреждены, опалены зажигательными снарядами, или же обесцвечены и искорежены куда более смертоносным и ядовитым оружием.
Когда мы добрались до вражеского десантно-штурмового корабля, укрытого в тени разбитой машины, я занял ведущую позицию.
– Не стреляйте, – передал я по воксу остальным, – если стрелять не начнут по вам.
Каким предстало наше приближение глазам Тысячи Сынов? Небольшая группа воинов возникла из растерзанной, проржавевшей земли, и ничто не выдавало, каким образом они прибыли. На каждом из нас был иссеченный в боях доспех, украшенный окислившимся золотом. Броня была черной, словно полное затмение изгнало с нее старые цвета и символы принадлежности. Мы не называли себя Черным Легионом. Это название дали те, с кем мы сходились на полях битв. В те далекие дни это было скорее ругательство, чем объединяющий клич. «Черный Легион!», – издевательски вопили они с тем же отвращением, с каким именовали нас сиротами, предателями и отребьем.
Стоящий на земле «Громовой ястреб» навел на нас свои орудия. Вращающиеся пушки застрекотали. Я направился к первому из Тысячи Сынов – воину в ниспадающих одеяниях и с посохом, увенчанным кристаллами – демонстрируя ему пустые ладони.
– Я – Искандар Хайон, – обратился я к предводителю этого скромного воинства.
Его братья подошли ближе. Все они были рубрикаторами и безмолвно несли свое преданное бдение, прижимая болтеры к не дышащей груди.
– Искандар Хайон погиб при Дрол Хейр, – отозвался их господин. Сколько уже раз я слышал эти слова? Даже Леор с Фальком их слышали и верили им до того, как мы отправились на поиски Абаддона.
Утомительно. Так утомительно.
– Я – Искандар Хайон, – повторил я, как делаю всегда после этого заявления.
– Нет, ты – тварь, что носит его лицо.
Тогда я снял шлем, надеясь скорее не убедить его отказаться от своего заблуждения, а вызвать доверие. Стоя с открытым лицом на пыльном ветру, я посмотрел в пространство между одиноким живым колдуном и его пепельными мертвыми стражами. Похоже было, что он один, если не считать его воинов-рабов. Даже следы на бесплодной почве указывали на то, что он прибыл недавно, и в них отсутствовала та мешанина, которую оставили бы своими шагами несколько воинов.
Возле меня вышагивали мои собственные рубрикаторы. Я взял с собой всего четверых. Каждый из них выглядел, словно опаленная дочерна движущаяся статуя из обугленного золота. Кобальтовая окраска давно сгорела, хельтарские шлемы отбрасывали длинные тени в слабом свете двух бледных светил планеты. Позади них Телемахон, Амураэль и отделение его воинов стояли с опущенными болтерами, ожидая итогов моей попытки переговоров. Нефертари молчала и ничего не делала, лишь беззвучно страдала от голода.
– Я вижу рядом с тобой чужую Хайона, – произнес легионер Тысячи Сынов, – но где топор Хайона? Где Гира, его хранитель?
– Твои сомнения не имеют значения, – с улыбкой сказал я. – Я – Искандар Хайон.
Колдун наклонил свой шлем с Т-образным визором.
– Возможно, ты так считаешь. Оставлю тебя при твоем заблуждении. Чего вы хотите здесь, Черные Легионеры? Трофеев?
– Нет, – я указал на разбитый остов. – Ответов.
– Значит, мы ищем одного и того же.
– Быть может и так, – согласился я, – однако это наши владения. А ты, земляк, стоишь на территории моего Легиона.
– Безымянного, безродного Легиона, – произнес колдун. Это обвинение, столь распространенное, уже давно утратило оскорбительность. Несколько воинов Амураэля обменялись по воксу скрежещущими смешками.
– Несомненно, – вновь согласился я. – И если ты уйдешь сейчас, безродные оставят тебя в живых.
Колдун ничего не ответил. Возможно, он знал, что я лгу.
– Ты один здесь? – спросил я.
– Я не обязан говорить тебе правду, предатель.
– Как насчет твоего корабля на орбите? – настаивал я. – Мы не видели в системе ничего.
– Как я уже сказал, я не обязан говорить тебе правду.
Я почувствовал, что снова улыбаюсь, на сей раз – с заметно меньшей теплотой.
– Ты ведешь себя весьма враждебно, друг.
– Твое имя часто произносят в нашем Легионе: Хайон, Разоритель Могил. Я должен поверить, что ты позволишь мне уйти с моими рубрикаторами? Что ты не намерен украсть их, будто урожай керамита и пепла, который ты уже пожал у столь многих наших братьев?
– У тебя всего четырнадцать воинов. Я не настолько изголодался по власти, чтобы убивать тебя за эти объедки.
Он зло рассмеялся.
– Как милосердно с твоей стороны.
– Я не узнаю тебя, – сказал я, подразумевая изменения, произошедшие с его доспехом под влиянием Ока. – Как ты именуешь себя теперь?
– Я – Аклахир, – я почувствовал, как его колышащаяся аура шевельнулась, источая мрачное веселье. – Будь ты и впрямь Хайоном, узнал бы меня.
Теперь, когда он назвал свое имя, я и впрямь его узнал. Как и многие офицеры Тысячи Сынов, включая меня самого, он был в равной мере и воином и ученым.
– Аклахир Эрудит, – произнес я. – Знаменосец роты Беджары. Я читал твой трактат о значимости ямбического пентаметра в призывающем стихе Кантори.
– Те дни для меня прошли. Прошли для всех нас. Ныне я служу Тагусу Даравеку.
Его шлем слегка склонился вниз. От стыда, что он служит Владыке Воинств? Осуждая, что я не служу?
– Это имя мне известно, – признал я.
Он хрипло выдохнул через свой вокализатор.
– Разумеется, известно.
– Зачем ты здесь? – спросил я в последний раз. – Это наши владения, Аклахир.
На нем был шлем, скрывавший эмоции, однако я ощущал исходящую от него издевку, которая придавала его незримой ауре привкус отвращения и сомнения. Я чувствовал, как предначертано судьбой всему этому закончиться. Он не верил, что я не намерен причинить ему вред. Более того, он ненавидел меня. Ему мучительно хотелось замахнуться посохом.
– Тебе следует лучше ограждать свои эмоции, – попенял я ему. – Они выдают твои враждебные намерения.
Он сменил стойку, направив свой посох на нас. О прикрытый одеяниями доспех загремели безделушки и талисманы. Его голос упал до смирившегося шепота:
– Давайте покончим с этим.
– Хорошо.
Рядом со мной зарычала просперская рысь. Я жестом велел ей оставаться на месте. Нефертари шагнула вперед, но я покачал головой. Предводители группировок часть позволяли чемпионам провести поединок перед битвой – для потехи, чтобы поднять боевой дух, ради возможности привлечь взгляд Богов – однако Аклахир был один, и мне не хотелось, чтобы Нефертари дралась за меня.
Вместо топора, который я утратил несколькими годами ранее – фенрисийского клинка, давным-давно разбитого клонированным сыном ложного бога – я обнажил свой меч. Сакраментум сверкнул в болезненном свете дня.
Дальнейшее заняло мало времени и, при всем уважении к мертвым, было довольно банально.
Покончив с этим, я очистил его рубрикаторов. Омывая их психическим пламенем, я выжигал синеву на броне и превращал табарды с набедренными повязками в обгорелые лоскутья, меняя окраску всех четырнадцати керамитовых оболочек посредством священного сожжения. Утратив былые цвета, группа безгласных и лишенных разума воинов степенно зашагала в ногу с четырьмя рубрикаторами, уже служившими мне.
Нефертари присела на корточки над Аклахиром, водя кончиками пальцев по пробоинам в его доспехе. Она медленно дышала, полуприкрыв раскосые глаза, и ее нечеловечески бледное тело наливалось здоровым румянцем. Я знал, что прилива сил надолго не хватит – только не от страданий одного-единственного умирающего. Скоро потребуется дать ей насытиться вволю, иначе она ослабнет от жажды души и станет менее полезной для меня.
Она поочередно нюхала запятнанные кончики пальцев, впитывая запах крови Аклахира. Вкус она не желала пробовать, опасаясь порчи, однако опять запустила пальцы под распоротую броню, копаясь там, обжигая умирающие нервы и усиливая предсмертные спазмы.
– Нефертари. Довольно.
Она заколебалась над моим приказом, балансируя на грани неповиновения, а затем неохотно добила несчастного упрямца Аклахира, полоснув его по горлу своим разделочным ножом. Конвульсии колдуна наконец-то прекратились. Если это важно для нужд этого архива, то в своих последних мыслях он проклинал меня.
Амураэль, со скучающим видом наблюдавший за всем этим, ввел код на перчатке своего нартециума, выдвинув пилу по кости и несколько резаков.
– С дороги, чужая.
Она поднялась и вновь расправила крылья.
– Я не пойду в этот мавзолей из холодного металла, – произнесла она, указывая на корабль. – Я уже слишком долго не вкушала свободы неба.
Какое бесполезное в своем поэтизме утверждение. Ей хотелось поохотиться, посмотреть, есть ли на остатках этой планеты что-нибудь, чему стоит пустить кровь. Я махнул рукой, давая разрешение. Она рванулась ввысь, поднимаясь в воздух и порывами взвихряя песок.
Амураэль присел на ее место возле мертвого легионера Тысячи Сынов, готовясь забрать прогеноидные железы Аклахира. Его пила издала высокий визг.
– Это ненадолго, – заверил он меня. – По крайней мере, на стороне Владыки Воинств стало одним колдуном меньше.
Я перевел взгляд на него:
– Даравек преследует нас даже тут.
– Верно, – Амураэль начал резать. Хлестнула кровь. – Тебе и правда следовало убить его, когда был шанс.
Внутри корабль был так же мертв, как и снаружи. Мы шли по его обесточенным залам, видели разрушенные статуи, безразлично смотрели на убитый экипаж. Чем глубже мы заходили, тем меньше у меня оставалось надежд, поскольку опустошение было практически абсолютным. Приди мы сюда за трофеями, нам суждено было бы уйти разочарованными. С тем, что ударный крейсер уже никогда больше не отправится в путь, и так не приходилось спорить, но на его корпусе вряд ли бы вообще нашелся хоть один метр без повреждений.
Однако трофеи нас не заботили. Как я и сказал Аклахиру, мы желали получить ответы.
Даже мертвый звездолет не безмолвствует. Погнутый металл визжит под нажимом. Протекающее топливо и охладитель шипят, свистят, льются ручейками и падают каплями. Звуки шагов разносятся на километр, а то и больше, эхом отдаваясь в проходах из искореженного металла. Их ритм все искажается, пока чувства уже наполовину не уверятся, будто впереди в тени маршируют целые армии.
Планировка крейсера была нам абсолютно знакома, она повторяла множество боевых кораблей Легионов, созданных по одной и той же Стандартной Шаблонной Конструкции. И все же от помещения к помещению мне становилось все неуютнее. Вам случалось возвращаться в знакомое место – быть может, старое прибежище или же яркое воспоминание молодости – и обнаруживать, что за прошедшее время его дух изменился?
Мы прошли через грандиозный монастырский зал с зияющими дырами, которые прежде были подсвеченными витражными окнами. Оставалось загадкой, что за сцены были на них изображены, поскольку теперь они разлетелись на миллионы разноцветных бриллиантов, хрустевших под ногами. Ряд золотых статуй превратился в поверженную, побежденную фалангу среди обломков. Огромная аквила из светлого камня, которая когда-то стояла на стене, раскинув громадные крылья, рассыпалась щебнем у наших сапог.
И повсюду тела в кремовых одеяниях, разорванных когтями и почерневших от крови. Трупы совсем не сохранили первозданный вид. Все они как-то срослись с палубами или стенами, их поглощал мир, который ныне стал для них гробницей.
Я опустился на колени возле одного из человеческих трупов и сгреб в кулак изодранное облачение. На ткани был грубо вышит крест, все четыре вершины которого расходились.
– Братья Храма Обетов? – я имел в виду элиту VII Легиона, тех немногочисленных стражей, несших караул на флагмане самого Рогала Дорна, «Фаланге».
Амураэль сапогом перевернул еще одно тело. На рясе с капюшоном оказался тот же знак.
– Рабы Легиона, – в его голосе не слышалось того согласия, которое выражали слова. – И это крест Братьев, – неохотно добавил он. Сохранялось ощущение, что что-то не так.
Это были служители Легиона, но нам никогда не доводилось видеть, чтоб символ у них на груди использовался столь широко. Это были залы боевого корабля Легионес Астартес, но их украшали пергаменты, где перечислялись битвы и посвящения, о которых я никогда не слыхал, и враждебные чужие, которых я никогда не видел. В набитых арсеналах мы нашли вооружение Легионов, которое также не удавалось с легкостью опознать. С болтерами «Фобос» и моделями пистолетов, до сих пор применявшимися моими братьями и мной, здесь обращались как с музейными реликвиями, их хранили внутри стазисных полей, часть из которых пережила крушение. Другие же, более изящные разновидности оружия стояли в стойках или же были рассыпаны по комнатам вместе с разбитыми комплектами редчайших сокровищ времен войны: боевых доспехов Легионес Астартес Мк VII.
От последнего обстотельства меня замутило сильнее всего. Боевое облачение обладало всеми признаками массового производства, вплоть до выгравированных на керамите меток оружейников. Но даже в те позорные времена, когда верные Трону Легионы вычистили моих братьев и меня из Империума, загнав в эфирную темницу Ока, этот тип брони встречался чрезвычайно редко.
И вся она была черной. Вся, черной. Не контрастной желто-черной Братьев Храма Обетов, усеянной имперскими победными венками и кулаком-эмблемой их Легиона. Эта была полностью черной, прикрытой рыцарскими табардами и украшенной цепями.
Вопрос, который не помещался в моей голове и распирал ее изнутри, озвучил Амураэль.
– Хайон, – произнес он, вертя в руках сломанный незнакомый болтер. – Как долго нас не было в Империуме?
Порой принимающие меня хозяева из Инквизиции просят объяснить необъяснимое. Находясь в плену, я упоминал, как выглядят и работают многие из вещей, что определяют жизнь в Империи Ока. В мире, куда уходят умирать законы физики и материи, стабильность времени также прискорбно страдает. Время существует лишь как разобенное понятие, различное для каждого из нас.
Мне доводилось биться вместе с воинами Легионов, для которых сам Империум – далекое воспоминание, несмотря на эйдетические образы. Для них не имеет значения, почему началась Долгая Война и даже как она закончится. Они сражаются в ней целую вечность. Вот и все, что они знают.
Если взять другую сторону той же монеты, знавал я и воинов, для кого Терра вообще едва ли уже стала воспоминанием. В их телах и сейчас продолжает пульсировать та же адреналиновая ярость, что текла по их жилам во время Осады. Говоря хронологически, для некоторых из них с момента начала их изгнания прошли считанные месяцы или же несколько лет.
Что же касается меня самого, то мне случалось заниматься поручениями Легиона, на выполнение которых уходило несколько дней, а потом я возвращался к Абаддону на «Мстительный дух» и узнавал, что на борту нашего флагмана прошли годы. Верно и обратное. Не раз я годами и даже десятилетиями вел войну во имя Черного Легиона, а оказывалось, что не прошло практически нисколько времени.
Однако даже это – попытка определить неопределяемое. Мы ведем речь о концепте, который не укротить словами.
Правда одновременно проста и чудовищно сложна. Правда в том, что большинству из нас более нет дела до времени. Оно для нас уже ничего не значит. Отмечать ход дней, месяцев и лет практически невозможно. Мы сражаемся, когда должны сражаться. Убиваем, когда должны убивать. Едим и пьем, чтобы поддержать силы. Спим, когда наши тела принуждают нас ко сну. Это не рутина, не гармоничный распорядок. Мы дышим и проливаем кровь, дышим и проливаем кровь. Есть лишь бытие, миг за мигом. Ты либо жив, либо мертв.
И вот эту-то правду нашим имперским противникам сложнее всего понять. Когда мы скрещиваем клинки с космическими десантниками из лояльных орденов и те изливают на нас упреки в ожесточении, длящемся десять тысяч лет. Когда мы слабо представляем, что за сборище недавно родившихся прошедших гипноиндоктринацию солдат с разжиженной кровью бросается на нас с клятвами, которые счел бы безумием сам Император. Правда в том, что не существует никакой старинной враждебности, продолжающей крутиться в паутине древних, очень древних разумов. Наша ненависть все еще горяча. Наши раны еще свежи. Так было всегда, и так все и останется. Время не в силах разбавить тот яд, что струится в наших сердцах, ведь времени больше не существует.
Я не могу сказать вам, сколько лет прошло для меня с тех пор, как я впервые ступил на затронутую варпом планету в Оке. Порой мне кажется, что я дышал воздухом Терры считанные недели тому назад. Порой я чувствую себя неимоверно старым, отягощенным гнетом противоречивых воспоминаний – тем, что как будто происходило с другими людьми в другой жизни.
Время – причуда смертных, порождение материальной вселенной, а мы не связаны подобными законами.
Мы нашли тело первого воина. Он не погиб при крушении, а умер в бою. Какие бы демонические силы не прокатились по этому кораблю, словно моровое поветрие, этот воитель в черной броне забрал нескольких из них своими болтером и клинком. Палуба и окрестные стены были покрыты остаточным ихором в тех местах, где демоны растворялись после уничтожения их телесных форм. Эта же кровь была и на зубьях его цепного меча.
Поверх доспеха мертвый воин носил табард с изображением креста – того же символа, что и виденных нами прежде рабов. Меч был привязан к его запястью куском цепи – то ли просто здравый смысл, чтобы не потерять оружие в хаосе схватки, то ли отсылка к гладиаторским боям на аренах наиболее примитивных и кровожадных миров.
Или же наиболее кровожадных Легионов. Этот обычай был достаточно распространен среди Пожирателей Миров. Даже бывшие воины XII Легиона в наших рядах продолжали соблюдать эту традицию.
– Кто первый? – поинтересовался Амураэль. Неподалеку стояло несколько его воинов, озиравших тени своими красными глазными линзами. Работающие доспехи издавали гул, напоминавший приглушенное рычание.
– Я это сделаю, – сказал я.
Я присел возле тела и вытащил свой ритуальный кинжал-джамдхару. Шлем отсоединился легко. Я начал резать, снимая с трупа скальп, словно дикарь из какого-то племени, забирающий боевой трофей. Мой брат Фальк и его Сумрачный Клинок любят собирать черепа павших чемпионов. Полагаю, принцип примерно тот же, но сам я был не склонен к подобным мрачным поборам.
Я проломил череп, вскрыв его, чтобы добраться до холодной трапезы внутри.
Как только жизнь покидает тело, оно начинает разлагаться. Внутреннее единообразие трупа нарушается, связующие частицы и процессы больше не работают вместе. Несмотря на отсутствие видимых признаков гниения, я почувствовал привкус зарождающейся энтропии, жуя первый кусок мозга.
Я сглотнул и продолжил, заставляя себя одолеть остаток горького блюда. А затем закрыл глаза.
Я ждал.
Достаточно скоро я получил ответы, которые искал.
Там, где встречаются прошлое и настоящее
Они называли себя Черными Храмовниками.
Это, а также многое другое, я узнал, как только попробовал плоть мозга.
Сколько туши переведено на пергамент ради подробного описания мириада боевых применений имеющихся у Легионес Астартес усовершенствований? Так много сообщается о нашей способности безупречно вспоминать, о слюнных железах, продуцирующих гидрохлорическую кислоту, о неподатливости наших укрепленных костей и мощи многослойных мышц и сухожилий. Куда меньше говорится о биологическом даре, превращающем каннибализм из дикарского ритуала в процесс познания.
Орган геносемени, отвечающий за этот дар – омофагия – в наиболее древних свитках именуется Восьмой Ступенью Превосходства или «летописцем». Он приживается в наших телах, соединяясь с мозгом и нервной системой посредством срастания с позвоночным столбом и пищеварительным трактом. Мы генетически сконструированы так, чтобы подпитывать себя практически любой органикой, даже плотью наших павших врагов, однако при помощи омофагии мы также поглощаем память противника. Нервные узлы в наших желудках передают в сознание импульсы от перевариваемого мяса, которые постчеловеческий мозг воспринимает как инстинкт и озарение.
Плоть зверя передает его осознание себя и окружающей среды, его усилия, голод и опасности. Чувствуешь близость высших хищников и вкус его добычи. Глаза человека открывают болезненную палитру из тысяч образов со всей его жизни, включая последнее, что предстало его взгляду.
Лучшей пищей является мозг. Он позволяет совершить ни с чем не сравнимое погружение в галерею похищенных эмоций и памяти. Видишь чужие воспоминания так, будто они твои собственные – неверные, зачастую размытые, порой мучительно яркие. Их инстинкты накладываются поверх твоих, чувства и разум переплетаются с жизнью, которую ты никогда не вел.
Необходима дисциплина, чтобы подавлять наркотические свойства подобного слияния. К этому ощущению слишком легко пристраститься, поскольку наряду с силой оно дарит и удовольствие. В Тысяче Сынов мы окружали это действие ритуалами и торжественностью – восхваляя «познание своего врага» как добродетель воина-ученого и подавляя всякое постыдное удовольствие от акта каннибализма.
Разумеется, подобные пиршества едва ли являются чем-то необычным, когда одна группировка берет верх над другой. Посмотрите даже на перечень орденов самого Империума, считающихся лояльными – особенно на тех, кто является генетическими потомками Легиона Кровавых Ангелов. Пожиратели Плоти. Кровопийцы. Каким образом, спрашивается, отряды воинов заслуживают такие вот названия?
Впрочем, я забегаю вперед. От той ночи на борту разбитого боевого корабля до этих названий оставалось еще много лет.
В ту ночь мои чувства плыли среди отраженных осколков чужой жизни.
Я снова был собой, украденные воспоминания переработались. Телемахон с Амураэлем также удовлетворяли свое любопытство. Мне было видно, что они проживают проглоченные жизни, вылавливая в памяти наиболее осмысленные фрагменты. Телемахон, разумеется, был в шлеме, но я видел, как лицо Амураэля подергивается от непроизвольной реакции мышц на эмоции и травмы из долгой жизни мертвого Черного Храмовника.
– Ангевин, – произнес он. – Воина звали Ангевин.
Я ощутил такое же восприятие личности, когда только попробовал память на вкус.
– Они явились в Око добровольно, – добавил он. – Разведывали и исследовали.
– Охотились, – поправил Телемахон. – Охотились
– Мы должны предупредить Эзекиля, – я не собирался произносить этих слов, но, прозвучав вслух, они уязвляли своей справедливостью. – Если эти Храмовники стерегут Око снаружи, это может все изменить.
Телемахон покачал головой.
– Не имеет значения, сколько их ждет нас; пусть даже они встретят нас всеми кораблями, что есть во флоте Имперских Кулаков – им не хватит железа в пустоте, чтобы помешать нам вырваться на свободу.
– Может и нет, – согласился я. – Но их будет достаточно, чтобы оставить нам глубокие шрамы. Ты считаешь, Абаддону захочется потерять сотни, даже тысячи воинов, которых мы так кропотливо набирали?
– Не говоря уже о потерях, которые мы понесем, когда Ашур-Кай поведет нас наружу из Ока, – предостерег Амураэль. И это также было правдой. Немало группировок теряло корабли в страшных штормах, бушующих на границе Ока. Наша темница чрезвычайно хорошо умела удерживать нас в клетке. – Если выйдем перед вражеским флотом по частям… – Амураэль позволил фразе повиснуть в воздухе.
– Догадки, – спокойно отозвался Телемахон.
– Подготовка и размышление, – ответил я.
Заговорил Амураэль, выступивший в поддержку моих слов. Я не до конца уверен, что именно он сказал. Телемахон ответил ему. Что он сказал, я тоже не знаю. Голос, который я слушал, не принадлежал ни одному из них.
Нагваль подошел ближе, скребя когтями по полу. Он оскалил клыки и протяжно зарычал.
Амураэль с Телемахоном продолжали переговариваться. Первый при этом брал образцы крови и плоти павшего Храмовника, второй же в процессе разговора изучал компактный, но угловатый болт-пистолет, каких мне прежде не доводилось видеть.
Я медленно поднял голову, глядя на арчатый зев западного коридора. При крушении эта часть корабля разрушилась, палуба покосилась и спускалась в еще менее снабжаемый энергией мрак.
Я услышал урчание доспеха повернувшегося ко мне Телемахона.
– Что тебя мучает, убийца?
Я не стал оборачиваться для ответа:
– Тут кто-то есть.
Я услышал щелчки эхолокатора – Амураэль снова включил ауспик. Телемахон хранил молчание, но я чувствовал, что он смотрит на меня.
– Ничего, – подтвердил Амураэль.
– Я ощущаю присутствие, – произнес я. – Рядом. В городе, или как там называется ближайшее поселение. Оно знает мое имя.
– Мужчина? Женщина? – спросил Амураэль. – Это вообще человек?
– Не знаю точно. Это слабее шепота.
Так и было. Если можете, представьте себе образ движущихся губ, которые произносят твое имя, но лишены дыхания, позволяющего зазвучать голосу.
– Твоя жалкая чужая? – фыркнул Амураэль.
– У нее нет психических способностей, – опередив меня, ответил Телемахон. В его глубоком голосе слышалось нездоровое благоговение, от которого у меня по коже пробежали мурашки. – Ее душа слишком изысканна.
– Это не Нефертари, – сказал я. – Кто бы это ни был, я даже не уверен, что они живы. Это мир скорбных отголосков и неупокоенных призраков.
– Тогда не обращай внимания, – предложил мечник.
Я не мог не обращать внимания. То, что кто-то или что-то получило доступ к моему разуму, пусть даже вот так коснувшись моих поверхностных мыслей, указывало на его существенную силу и значительную решимость. Я намеревался разгадать эту загадку вне зависимости того, ловушка это или нет. Я потянулся вслед, но обнаружил один лишь туман, туман, туман.
– Это исходит из глубины корабля. Или… нет. Из-под корабля, – я глянул на Амураэля. – Поблизости есть подземные крепости?
Бывший легионер Сынов Гора на миг замешкался с ответом, и его аура вспыхнула тревожным светом. Что-то в моих словах его смутило.
– Несколько. – Амураэль посмотрел мне в глаза и вытер со рта смазанные следы своего познавательного каннибализма.
Ясность внес один из его легионеров.
– Лорд Хайон, – произнес воин. – Отсюда всего тридцать километров до Монументума Примус.
Я задумался. Такая возможность попросту не приходила мне в голову.
– Мы рядом с с Гробницей Гора?
– Да, лорд Хайон.
Я поднялся на ноги:
– Показывайте дорогу.
Корабль врос в землю, став единым целым с комплексами крепостей ниже поверхности. Здесь был совершенно иной мир – царство противоядерных бункеров, взаимосвязанных лабиринтов траншей и подземных залов. Ударный крейсер Черных Храмовников вонзился в грунт, и его остов быстро оказался во власти мутировавшего нижнего мира.
Куда бы я ни посмотрел, везде в изобилии присутствовала коррозия. Гниль планеты наверху сползала вниз, разнося разложение и ржавчину. Из-за сбоев питания целые области комплексов погрузились во тьму, а оставшееся освещение было слабым и работало с натугой, мерцая и грозя вот-вот отключиться. Правда о Маэлеуме была такой же омерзительной, как и ложь – довольно скоро мы зашагали по залам, усыпанным обломками промышленного оборудования и наполовину съеденными телами убитых людей, зверолюдей и легионеров.
Большинство из мертвых воинов Легионов были Сынами Гора, которых оставили лежать и гнить. Видны были и пурпурный и красно-коричневый цвета Детей Императора, а также оттенки, отмечавшие места упокоения бойцов из других Легионов. Основную массу тел уже вскрыли мастера работы с плотью и апотекарии, прогеноиды были изъяты в пекле давно произошедших битв.
Запах склепа проникал под броню и въедался в мои чувства. Я ощущал его в своих порах. Чувствовал его на зубах, этот кислый мясной смрад.
Один из воинов Амураэля, Дежак, вел нас вглубь. Мой ретинальный дисплей отслеживал процесс спуска, и уже довольно скоро непрочная телепатическая нить, соединявшая меня с рубрикаторами на борту нашего десантно-штурмового корабля, истончилась и оборвалась, освободив их. Они выполняли последние полученные приказы, но я не мог дотянуться до них, чтобы посмотреть их глазами или же отдать новые распоряжения. Но я не собирался и останаливаться, чтобы достичь необходимого медитативного сосредоточения и восстановить связь с ними.
Дежак остановился на перекрестке, водя шлемом по сторонам и обводя взглядом длинное дугообразное пятно крови на изрешеченной болтами стене. Казалось, оно ничем не отличалось от остальной биологической каши, которую мы к тому моменту уже видели внутри комплекса.
Мы с Телемахоном переглянулись.
– Это пятно кровавой грязи чем-то примечательно? – поинтересовался я. У меня было подозрение, что Леор отпустил бы какое-нибудь раздраженное замечание насчет изящного хтонийского искусства. Как бы мне ни хотелось, чтобы он находился там вместо Телемахона, по его манере острить я вовсе не скучал.
– Это знак, повелители, – Дежак зашагал по левому коридору, не удосужившись просветить нас, каким именно образом кровавое пятно навело его на это решение. Он шел с Амураэлем во главе отряда, уступая своему господину.
Мы снова последовали за ними. Когтистые сапоги Телемахона сопровождали стук его шагов пощелкиванием и скрипом.
– Бандитский символ, подозреваю, – зажурчал в воксе его сладкозвучный голос, адресуясь ко мне одному. – Метка территории. Эхо того, как оно бывало раньше, на ныне мертвой Хтонии.
– Скорее всего, – у меня не было уверенности насчет того, куда ведет этот словесный гамбит, но я знал Телемахона и знал, что к чему-то он да клонит.
– Лекзандру, – промурлыкал он мое имя, исказив его на готический манер своей прежней родины. – Расскажи-ка мне про Дрол Хейр, – добродушно и непринужденно продолжил он.
– Там мало о чем можно рассказать.
– И все-таки, – произнес Телемахон, – столь многим нашим кузенам из Легионов есть что сказать, и все они говорят одно и то же.
– Была битва, – ответил я. – Большая, но не славная.
– Как так?
– Какое это имеет значение?
Он уделял этому неоправданно много внимания. Несколько группировок из разных Легионов объединились против нескольких других и устроили войну на постоянно меняющейся земле демонического мира, сражаясь за территорию. Что тут еще можно было сказать? Подобные битвы происходят где-то в пространстве Ока каждый час и каждый день. Дрол Хейр ничем не выделялась, кроме колоссальных потерь, понесенных, когда Гвардия Смерти обрушила ливень алхимических токсинов и на своих врагов, и на своих союзников.
– Но, – настаивал Телемахон, – на чьей ты был стороне?
Я практически не слушал его неуместное мурлыканье. Мое внимание обратило на себя что-то на его доспехе.
– Стой, – скомандовал я. Он обернулся ко мне, повернув свой бесстрастный и прекрасный лицевой щиток навстречу моему взгляду и целеуказателям.
Я выдернул из кожаной кобуры Телемахона его личное оружие, притянув его к себе в ладонь усилием телекинеза. Я повернул изукрашенный болт-пистолет в кулаке, глядя на странное украшение, свисающее с полированной золотой рукоятки. Символы и амулеты нередки на наших доспехах и оружии, однако я никогда прежде не замечал у него этого памятного сувенира.
Перо. Одно-единственное черное перо. Я сорвал его с тонкой золотой цепочки, соединявшей его с рукоятью пистолета, и раздавил в руке.
– Это с ее крыльев? – с нажимом спросил я.
– Ну, разумеется.
– Ты больная тварь. Преследуешь ее. Наблюдаешь за ней.
– И не только, – в его ониксовых глазах блеснул отраженный свет. Телемахон улыбнулся. Его маска не изменилась, но я почувствовал, как по ту сторону серебра то, что осталось от его лица, весело скривилось.
Я растер остатки пера сапогом. В тот же миг из тени позади Телемахона беззвучно возник Нагваль. Его мышцы бугрились от желания прыгнуть.
Его мысли оцепенели, превратившись в смесь ожидаемых ощущений: керамит рвется под несокрушимыми когтями, человеческая кровь льется на язык горячим потоком…
Он внял мне, но и только. Исключительно по той причине, что должен был так поступить, иначе рисковал вызвать мое недовольство.
Мне не хватало моей волчицы, утраченной по вине Гора Перерожденного столько лет назад. Нагваль испытывал голод, Гира же обладала разумом. Гира была одаренной охотницей, Нагваль же – ненасытным разрушителем. Он бывал полезен, но я все сильнее укреплялся во мнении, что скоро его изгоню, как изгонял всех остальных неудачных наследников волчицы, по которой я до сих пор скорбел.
Все это произошло за считанные мгновения. Я перевел взгляд с рыси на Телемахона и сказал вовсе не то, что собирался.
– Ты так мало дорожишь своей жизнью? – спросил я, сам удивившись своей честности. – Этот голод в отношении нее тебя погубит.
Мечник наклонил голову, разглядывая меня сквозь подсвеченные глазные линзы.
– Лекзандру, это заботу я слышу в твоем голосе? Неужто ты опасаешься за мое благополучие?
Преданность замыслу Эзекиля до сих пор не давала нашему взаимному недоверию перерасти в отвращение. Мы дали клятву быть братьями и никогда не вредить друг другу – этого обета от нас потребовал Абаддон, когда мы только срезали с доспехов символы Легионов. Телемахон позаимствовал нескольких рабов-оружейников, чтобы те искусно расписали его доспех черным. Я просто выжег краску на своем и зачернил его колдовским дымом пламени варпа.
Сейчас мы находились далеко от нашего повелителя, но я неизменно сохранял приверженность его идее. Я верил в амбиции Абаддона и не собирался поступать вопреки оказанному им доверию. Я бросил пистолет обратно Телемахону.
– Те правила, которые властвуют надо мной и тобой, не относятся к Нефертари, – заметил я. – Если продолжишь ее злить, она тебя убьет, не оглядываясь на нашу клятву.
– И ты боишься, что тебя обвинят в содеянном ею? – Проклятие, я слышал по голосу, что он улыбается. – Ах, нет, все не так. Твои опасения куда конкретнее. У тебя от этого мурашки по коже ползут, да? От возможности, что она может оценить мои знаки внимания. Ты боишься, что моими глазами смотрит Младший Бог, который стремится поглотить ее душу.
Я уставился на него – на безупречное серебристое лицо, каким он встречал и братьев, и противников. Несколько секунд мне не удавалось подобрать слов. Как реагировать на подобную провокацию?
– Избавь меня от ложных вывертов твоего надломленного разума, – произнес я. – Я не докучаю тем самодовольным вопящим созданиям, которых ты называешь своими любимцами. И ты не связывайся с моими приближенными.
– Как пожелаешь, Лекзандру, – спокойно отозвался он и потянулся было провести пальцами по полосатой серо-черной шерсти Нагваля, но демон издал предостерегающее гортанное рычание. Телемахон убрал руку.
– Ясно, – абсолютно безмятежно произнес мечник. Я чувствовал, что он опять улыбается.
Амураэль и его воины наблюдали за нами. Амураэль покачал головой, и сервоприводы его шеи заворчали.
– Братья, вы закончили?
Пристыженный, я снова двинулся за ним. Аура Телемахона все еще лучилась непристойным весельем. Я ощущал его как зуд на коже, который невозможно было игнорировать.
Отчасти меня раздражало, что он сказал истинную правду. Если бы он довел Нефертари до того, что она скрестила с ним клинки, это на мои плечи пало бы обвинение, что я ее не контролирую. Абаддон терпел ее сугубо потому, что я ясно дал понять, что не прогоню ее. Она была для меня слишком полезна.
Я не собирался позволять себе рассматривать прочие измышления Телемахона. Причиной его болезненного влечения к ней была жажда ощущений, вообще любых ощущений, а струящийся по его кровеносной системе бог буквально кричал от желания пожрать эльдарскую душу Нефертари. Ему было больно находиться рядом с ней. Даже медленно наползающая мука, которую она ему доставляла, наэлектризовывала его нервы, доставляя удовольствие.
Сколько раз я уже отпечатывал имя Телемахона в том, что можно было считать разумом Нагваля? Каждая попытка оказывалась бесполезным упражнением.
Человек Без Лица. Как точно. Люди самого Телемахона, Вопящий Маскарад, чаще всего именовали его Принцем В Маске. Название Нагваля нравилось мне больше.
Несмотря на всю соблазнительность, я ничего подобного не сделал.
Первое значимое помещение, куда мы попали, представляло собой одну из самых трагичных картин, какие мне когда-либо доводилось видеть. Глубоко внутри комплекса Амураэль привел нас в апотекарион, далеко опережавший любой военно-медицинский центр по великолепию и функциональности. Словно крепостные стены, высились колоссальные емкости-хранилища, у которых всю проводку аппаратуры и консолей раздергали и посекли цепными мечами. Архивные блоки, где прежде в стазисной изоляции находился бесценный генетический материал, были разграблены и уничтожены – из осознанной злобы, а не случайно повреждены в бою. Все контейнеры, ранее содержавшие жизненно-необходимые химические коктейли из консервирующих жидкостей, были разбиты и осушены, ныне став домом для роев насекомых-паразитов, гнездившихся внутри машин, когда-то даривших трансчеловеческую жизнь.
Склад геносемени. Я понял назначение этого места, как только увидел его. Значимость этих священных залов врезается в каждого воина Легионов до самого мозга костей.
Телемахона тоже не требовалось просвещать. Войдя, он тихо рассмеялся, сопровождая этим протяжным булькающим звуком свое совершенно неподдельное веселье от вида опустошения этого бесценного места.
Амураэль был медикэ квинтус Сынов Гора – высокопоставленный офицер, с какой стороны ни посмотри. Он прошелся по залу, как будто пребывая во власти сна и, несомненно, видя тени минувшего, накладывающиеся поверх истины настоящего. Осмотрел разбитую машинерию и бесполезные инструменты, никак не комментируя свои изыскания.
– Это была твоя лаборатория? – спросил я его.
– Нет. Моя всегда находилась на борту «Виридианового неба». Воины моей роты никогда не рисковали хранить наши запасы геносемени на Маэлеуме, даже до того, как Дети Императора явились за трупом Магистра Войны.
Мне в голову пришла мысль, не посещавшая меня раньше. Когда Дети Императора грабили этот мир и оскверняли труп Гора, чтобы использовать его в своих испорченных фабриках клонирования, они явно не удержались и от разграбления хранилищ геносемени XVI Легиона.
Двойное оскорбление. Двойное святотатство.
– Тут ничего нет, – заявил Амураэль. – Идемте.
Нагваль занимался тем, что выдыхал едкий дым на колонию слизнеподобных существ, которые растворялись с треском и хлопками. Он слизнул образовавшуюся слизь одним движением языка и шумно сглотнул.
Рысь повиновалась. Ее глаза светились от поглощения другой демонической материи. Мы двинулись дальше среди ржавого мрака. Подумать только, меня ведь тревожила роль посла на Маэлеуме. Мы были не посланниками. Мы были практически ворами.
Ворами в мире, где все стоящее уже похитили.
Путь, который вообще не должен был отнять времени, вместо этого занял больше недели по тем вневременным меркам, какими подобные вещи оцениваются в Оке. Множество туннелей закрылось или обвалилось, так что нам постоянно приходилось возвращаться назад по собственным следам и искать другие маршруты. Вдобавок к этому, стоило рискнуть отвести взгляд от прохода перед собой, как подземные лабиринты менялись, раз за разом уводя в противоположных направлениях. Воистину, варп пронизал каменную сердцевину этого мира и извратил планету согласно своим непостижимым прихотям.
И все это время у меня в голове отдавалось:
Доспехи поддерживали в нас жизнь, подавая в организм питательные вещества и вливая синтетические химические добавки для сохранения бдительности и здоровья при длительной операции. При желании нам бы подошла в пищу и кожистая плоть мертвецов – даже их кости – однако мы вовсе не голодали. Телемахон пробовал эти холодные деликатесы исключительно по собственной воле. Я воздерживался от комментариев всякий раз, когда видел, как он снимает нижнюю часть лицевого щитка для этого. Большинству из нас в тяжелые времена доводилось поедать непогребенных покойников, однако никто не отрицает, что у многих группировок, изгнанных в Око, эта необходимость превратилась в пристрастие. По имперским меркам подобные пиршества – наименьшее из наших прегрешений.
Я узнал, что ниже поверхности весь Маэлеум был объединен: туннели и траншеи связывали между собой личные владения и подземные крепости. Чем глубже мы забирались, тем больше признаков указывало на то, что это место не разрушили, а бросили. Следов конфликтов становилось все меньше, их сменяли следы запустения. Мы так же часто находили тела умерших от голода или жажды, как и тех, кого рассекло оружие налетчиков. Дети Императора не проникли на самые нижние уровни в большом числе. Сюда они добирались уже как рабовладельцы и грабители, которым терпелось вернуться на поверхность с трофеями. А потому они предпочли осторожность пирата дотошности захватчика. Даже некоторые из арсеналов не были до конца разграблены, хотя обнаруженное нами там оружие и было в той или иной степени нерабочим.
Одной из диковин, обнаруженных нами в недрах, была огромная транзитная магистраль – ныне обесточенная и пустующая – с туннелем подземного подвесного конвейера между двумя крепостями. Мутанты, плодящиеся в лишенных света глубинах, почитали неработающие моторы как железных богов, моля их пробудиться ото сна. Представить не могу, сколько поколений рабов и слуг Легиона должно было скрещиваться под влиянием Ока, чтобы получились эти ничтожные создания.
Мне было их жаль, хоть и не в силу сочувствия, а из-за их бесполезности и невежества. Амураэль и прочие не обращали на них внимания. Телемахон счел их очаровательными и охотился на них, словно зверь на стада более слабой добычи. Он весело смеялся, устремляясь во мрак, откуда затем возвращался покрытым брызгами крови, которые высыхали на его броне.
Нагвалю тоже чрезвычайно хотелось их преследовать. Я всякий раз разрешал ему это, хотя бы чтобы рысь отвлеклась и перестала посылать импульсы, жадно настаивая, что убьет Телемахона, стоит мне только пожелать. Меня занимал вопрос, нашла ли себе подобную добычу Нефертари, все это время в одиночестве находившаяся на поверхности.
Амураэль был нацелен исключительно на хранилища геносемени. Он не особенно надеялся найти настоящий генетический материал, зная, что тот весь либо уничтожен, либо давно уже сгнил из-за отказа консервирующего оборудования. Вместо этого он старался перезапустить все системы, каким только мог вернуть подобие жизни, и в первую очередь искал информацию. Трудясь со своей обычной сосредоточенностью, он вытягивал из поврежденных архивов все знания, которые их удавалось уговорить выдать.
Меня подмывало спросить, не затягивает ли он наше путешествие, выбирая обходные маршруты, чтобы порыться в старых апотекарионах.
– Что ты делаешь? – бросил я Амураэлю в какой-то момент.
– Составляю монографию, – сказал он, наблюдая за тем, как информация загружается в архивные катушки его нартециума. – Трактат о всех аспектах геносемени Легиона. Это редкая возможность. Мне нужно каждое слово, когда либо написанное об этом процессе: весь путь от базовых схем и неудачных экспериментов до стабильной модификации.
– Мы уже в состоянии поддерживать то, чем обладаем, – произнес Телемахон.
– Едва-едва, – отозвался Амураэль, не отрывая взгляда от консоли на своем наруче.
– Если мы будем аккуратны, наша численность не упадет.
Амураэль все так же не поднимал глаз.
– Со временем упадет, будем мы аккуратны или нет. Но дело не только в запасах геносемени, которые у нас уже есть.
– Имена, – произнес я, прерывая их начинающийся спор. – Эзекиль не только собирает информацию о геносемени, он собирает имена. Имена всех Сынов Гора, кого заносили в архивы Легиона как точно погибших.
Такая точность была типична для Абаддона. Он собирал архив всех еще живых, подсчитывая и павших, и уцелевших. Это был лучший способ узнать, какой процент остатков Легиона уже поклялся нам в верности и находится в составе нашего флота. Остальных предстоит выследить и либо взять на службу, либо убить.
Кивок Амураэля подтвердил правильность моего предположения.
– Я был создан для более великих дел, чем управленческое архивирование, – сказал Телемахон. – Давай быстрее. Это место меня утомляет.
Чтобы добраться до Гробницы Гора, нам понадобилось еще два дня.
Саркофаг был пуст. Там, где прежде величественно покоился Гор – скрестив руки на груди и сжимая рукоять Сокрушителя Миров – теперь стоял огромный пустой гроб из растрескавшегося мрамора. Он обладал соответствующими пропорциями, отчего пустота выглядела еще более жалко. Золоченые надписи пропали, их сбили сапогами и молотами. От подсвеченных громадных окон подземного святилища остались только дыры в высоких стенах, а некогда изображенные на них картины триумфа и восстания превратились в бриллиантовую крошку, хрустевшую у нас под ногами. Черепа, взятые в качестве трофеев в бесчисленных завоеваниях, стали мелкой костяной пылью, которая неспешно кружилась в застоявшемся воздухе.
Люди Амураэля получили приказ ждать. Мы вошли внутрь одни.
Когда-то эту крепость называли Монументум Примус. Ныне это был разрушенный замок в глубине коры Маэлеума, сотворенный из обтесанного рабами камня и выветривающихся костей чудовищных варп-змеев.
Мне доводилось бывать в местах, где смердело от помпезных и бесполезных молитв, и ходить по планетам, где я был единственным живым существом, однако ни одна церковь или храм не казались столь безвкусными, а ни одна тюрьма или объект одиночного паломничества – столь запустелыми.
Не уверен, кто вызывал у меня больше отвращения – те, кто молился здесь, как глупцы преклоняют колени перед алтарем, или же те, кто осквернил эту гробницу из кощунственной амбициозности.
Крипта была безжизненной, но далеко не пустой. На молитву сюда собирались призраки, бесплотные и практически безмолвные. Здесь были тени коленопреклоненных зверолюдей, птичьи вопли и звериный рев которых украло время, оставив лишь придыхательные подобия звуков, когда-то издававшихся живыми глотками. Были воины в голубовато-зеленой броне Сынов Гора, стоявшие в мрачном созерцании или бившиеся в поединках над костями своего отца. Были захватчики из Детей Императора, хохочущие, убивающие, казнящие.
Орды сражающихся воителей. Армии верующих. Мгновения времени накладывались друг на друга, попадая под чары духовной значимости этого святого места.
– Искандар, – тихо и серьезно произнес Амураэль. – Ты не мог бы…
Я кивнул. Сделав жест рукой, я изгнал неупокоенных мертвецов, вытеснив воплощения энергии из огромного помещения. Это было все равно что развеять пригоршню песка по ветру. Без этих отголосков зал погрузился в подлинную тишину. Оставшись в одиночестве, мы подошли к саркофагу.
Тело, покоившееся в этом гробу, исчезло много лет назад. Сперва его уволокли, словно дичь на охоте, чтобы препарировать на мерзких столах мясников-хирургов III Легиона, а затем его забрали Абаддон и первые из Эзекариона после уничтожения Гора Перерожденного. То, что сохранилось от трупа Магистра Войны – генетические трофеи, которые только и оставил нетронутыми внутри ограбленного мертвеца Фабий Байл – содержались в безопасности внутри Высшего Апотекариона на борту «Мстительного духа», заключенные в стазис и охраняемые сотней боевых роботов из нашей Синтагмы, которые были поставлены под контроль разума Анамнезис.
Возможно, вам придет в голову невежественная, однако не лишенная справедливости мысль, будто одних только генетических образцов Гора было бы нам достаточно, чтобы организовать непрерывную поставку девятнадцати биосинтетических органов, которые нужно имплантировать для создания космических десантников из мальчиков-людей. Это не так, каким бы гением ни был апотекарий. Процесс планировал сам Император, что уже говорит о потребном для его воплощения интеллекте, а осуществлялось все при помощи колоссальной движущей силы технологий Тронного Мира и уникальному доступу к реликвиям Темной Эры.
Даже сейчас в Империуме можно добиться медленного вымирания ордена Адептус Астартес, похитив его геносемя, хотя их воины-медикэ обладают всей информацией и поддержкой, которые нужны, чтоб заново спроектировать прогеноидные железы и создать новых космических десантников. Разумеется, подобное осквернение входит в число любимых расправ у Девяти Легионов. Ничто не доводит орден до такого отчаяния, ничто так не пятнает позором, как кража их будущего.
А что же сами Легионы? Стали бы мы грабить наших кузенов с разбавленной кровью и их потомков в Империуме, будь мы способны с легкостью создавать новые органы геносемени? Стали бы вырезать друг друга за частицы знаний или выплачивать целое состояние службой и ресурсами демоническим кузницам Мезханикума, если бы могли просто творить чудеса без их бесценного опыта? Мы привязываем демонов к нашим боевым машинам, чтобы те продолжали работать. Создаем кошмарные гибриды из демонической плоти и холодного металла, чтобы заменить технологию, которую больше не можем воспроизводить.
Запомните это, поскольку контекст очень важен для восприятия этой истории. Мы насмехаемся над Империумом за то, как вы выставляете добродетелью невежество ограниченного ума, но и мы потеряли столь многое. Быть может, даже больше. Ваши хозяева скрыли знание от вас, сожгли его дотла, или же оно сгинуло по мере естественного течения времени. Мы же, напротив, наблюдали, как оно ускользает у нас сквозь пальцы, даже когда мы пытались его удержать.
Нигде не бывало лучше примера этому, чем в покрытой позором крипте на Маэлеуме.
Один из призраков не развеялся. Он наблюдал, как мы втроем приближаемся к нему, и поочередно переводил на каждого из нас свои старые, очень старые глаза. Когда его осуждающий взгляд опустился на меня, я ощутил угрозу, как будто к доспеху прикоснулся клинок. Как долго он пробыл здесь? Был ли он здесь всегда, даже когда этот склеп населяли обманутые сыны Магистра Войны, и обрел форму в вакууме, образовавшемся в их отсутствии?
Дух был человеческим, хотя в его душе кипели воспоминания и переживания, накопленные за века. Кем бы он ни был при жизни, он становился свидетелем событий и существовал куда дольше, чем отпущено обычному смертному. Его форма – то, что применительно к варп-сущностям мы называем «корпус» – оставалась стабильна и не менялась. Длинные волосы были темными и нечесаными. Кожа, сильно похожая на мою, обладала смуглым окрасом, обычным для тех цивилизаций, которые растут в экваториальных областях миров вроде Терры. На нем были надеты выцветший черный плащ путника и простое, изношенное в странствиях одеяние. Щеки были покрыты слезами – слезами из белой туши. Четыре дороги скорби представляли собой татуировки в виде крошечных надписей, спускающихся из уголков глаз.
Это была – или была при жизни – не подвергшаяся мутации женщина.
Я потянулся к призраку варпа с расстояния в дюжину метров, искривив пальцы так, словно собирался раздавить ему гортань телекинезом. В ответ на призванную мною энергию в воздухе взвихрился незримый ветер. Волосы призрака заколыхались в его дуновении.
Телемахон мешкал, не подходя ближе. Он наклонил голову, и я услышал урчание связок волоконных пучков в его бронированном вороте. Амураэль остановился в полушаге за ним, перевод взгляд с привидения на дисплей сканера в перчатке своего нартециума. Рядом со мной Нагваль глядел на духа светящимися глазами, приоткрыв пасть. С сабельных клыков капал яд.
– Искандар Хайон, – произнесло видение абсолютно человеческим голосом. – Телемахон Лирас. И Амураэль Энка.
Я опустил руку. Нарастающий ветер стих. Внезапно встретив смертную женщину там, где не имело права находиться ни одно живое существо, мы трое молчали.
– Вы отведете меня к Эзекилю Абаддону, – она сказала это, не приказывая, а словно рассказывая о своем воспоминании. Воспоминании о том, чего еще не случилось.
– И зачем нам это делать? – поинтересовался я.
– Потому, что у меня есть для него предостережение, – совершенно спокойно ответила она, – и я принесу ему будущее.
Амураэль с Телемахоном просто неотрывно смотрели на нее. Я задал вопрос, вертевшийся у всех нас на языке:
– Кто ты?
Она сказала нам. Назвала одно-единственное имя, хотя в последующие годы другие дали ей множество иных прозваний. Вот так я и встретил Мориану, Плачущую Деву, Оракула Осквернителя, Пророчицу Черного Легиона.
«Мстительный дух»
Мы привели Мориану к Абаддону – не в качестве вестника, на роль которого она претендовала, а как пленницу, каковой она на самом деле и являлась. Она шла между двумя моими рубрикаторами и, несмотря на всю свою подготовленность, все равно вздрогнула от стены шума, которая нас встретила, когда мы зашли на мостик.
Мы попали на борт «Мстительного духа» в момент сбора флота. Мы еще совершали переход в систему, а в наше убежище внутри туманности уже врывались другие корабли, которые не жалели двигателей, стремясь встать в стояночную формацию вокруг флагмана.
Задолго до того, как я ступил на «Дух», я услышал голос Ашур-Кая:
Обратный путь и впрямь дался нам медленнее. У меня и близко не было такого дара плыть по беспорядочным приливам пространства Ока, как у Ашур-Кая, хотя я возвращался так быстро, как только мог.
Я видел. «Мстительный дух» на оккулусе был от носа до кормы изодран поверхностными повреждениями. Меня встревожило не их количество, а сам факт их наличия. Флагман сражался с кораблями, которым хватило силы пробить его щиты.
Так я и сделал. Стоило нам зайти на мостик, как на нас стеной нахлынули звуки: шум ярости и взаимных обвинений. После боя на мостике обычно устраивалось праздненство, нередко с пьяным или экстатическим истязанием вражеских военачальников. Их трупы – или же будущие трупы – вздергивали среди военных знамен, свисавших с потолка стратегиума, и воины устраивали буйные соревнования в силе, приносили обеты братства, или же неистово выражали свою адреналиновую радость, отмечая победы, которые принесли эти новые трофеи.
Мне говорили, что космические десантники Империума после триумфов предаются мрачным раздумьям, в монашеском почтении преклоняя колени перед статуями своих кумиров и поклоняясь изображениям своих героев. Это несколько иная эстетика, нежели в следующих за нашими победами боях на арене, воплях и ликовании, где похвальба является особым искусством, а репутация воина – это всё. И все же в тот день мостик встретил меня еще более насыщенной и нечистой атмосферой, чем обычно. Раздражение сотен побежденных воинов, эмоции которых сплетались воедино, порождало психическое эхо поражения, опустившееся на меня, будто погребальный саван.
Первым меня приветствовал Токугра. Демон-ворон Ашур-Кая спорхнул мне на плечо, оглядывая меня глазами, которые видели, как рождаются и умирают звезды, и все это время сияли от удовольствия.
Я уже сотни лет не был «мальчиком» для Ашур-Кая – дни моей юности в роли подмастерья уже давно прошли – однако Токугра не обращался ко мне никак иначе.
Нагваль зарычал на ворона. Два демонических фамильяра яростно воззрились друг на друга со звериной неприязнью, а затем, как и всегда, ворон взлетел и перебрался подальше от сородича по варпу.
Командная палуба бурлила от тяжело дышащих тел и орущих голосов. Основная активность была сосредоточена вокруг возвышения, где располагался пустующий трон Абаддона. Воины выкрикивали обвинения и опровержения, требовали друг от друга ответов, а от остальных – внимания к своим словам.
– Держись рядом со мной, – велел я Мориане и пропустил это же распоряжение сквозь разумы стерегущих ее рубрикаторов.
В самом центре зала мы прошли под Ультио, Анамнезис. Та изящно повернулась в бледно-лазурной жидкости в своей суспензорной емкости. Она являла собой спокойное око бури, сохраняя безмятежность в своем амниотическом убежище посреди кричащей толпы. Когнитивные кабели, вьющиеся между ее головой и аппаратурой поверх жизнеобеспечивающей темницы, слегка покачивались в искусственной внутриутробной жидкости, образуя змеящийся плюмаж, в котором каждая рукотворная змея разносила ее мысли по рецепторным системам корабля. Жидкость была чистой, ее постоянно фильтровали и насыщали питательными веществами гудящие машины, встроенные в основание высокой стеклянной цистерны.
Она неотрывно глядела перед собой, вообще едва ли видя посредством собственных глаз. Ее зрение было рассредоточено по многим тысячам орудийных камер и корпусных провидческих систем, установленных на зубчатых стенах «Мстительного духа». Когда она говорила, ее рот шевелился, однако в искусственной жидкости не возникало пузырей. Слова произносились по всему мостику голосом, отчасти напоминавшим ее речь до погружения.
– Эзекиль, – сказала она, и вокс-горгульи из черного камня на стропилах зала перекрыли шум массы. – Искандар, Телемахон и Амураэль вернулись.
При жизни она была Итзарой, юной женщиной с Тизки. В смерти она сперва стала Анамнезис – машинным духом в сердце боевого корабля «Тлалок» – а затем, обретя силу и личность посредством слияния с новым носителем, превратилась в Ультио, сердце «Мстительного духа». Она была самим кораблем, и его корпус служил продолжением ее телу. Его броня покрывала ее кожу, его плазменные реакторы были ее органами.
Она крутанула рукой в жидкости своей гробницы-колыбели. Это было не совсем приветствие. В ее мыслях непрерывно обрабатывались траектории, высчитывались повреждения и низко резонировало восприятие людей на борту управляемого ею корабля. Слишком долгое соприкосновение с разумом такого типа вызывало боль. Он был слишком нечеловеческим.
Абаддон наблюдал с возвышения, где стоял его трон, хотя сам считал командирское кресло немногим более чем декорацией и садился на него лишь в те моменты, когда принимал посланников или просителей из других группировок.
Я еще не успел добраться до трона, когда меня перехватил Саргон. Как и все мы, он был облачен в черненый керамит, только украшенный изодранными свитками, которые я не имел никакого желания читать. Монашеский стихарь, который он носил поверх потрепанного боевого доспеха, был изрешечен и разодран в сражении, а кропотливо выписанные тушью надписи уродовали опаленные дыры.
Он выглядел юным, чуть старше инициата Легиона. Гладкая кожа обладала смуглым оттенком, типичным для тех, кто родился и вырос в Городе Серых Цветов на давно сгинувшей пустынной планете Колхида. Еще задолго до нашей с ним встречи у него уже не было голосовых связок, которых он якобы лишился из-за перерезанного горла во время Осады Императорского Дворца. Несколько лет он полагался исключительно на жесты боевых знаков Легионес Астартес и пользовался своими незамысловатыми психическими силами, чтобы говорить устами любых находящихся рядом трупов.
Со временем эта необходимость сохранилась, но изменился способ. Его наплечники были преображены варпом: с брони щерились рогатые демонические морды из биокерамита, исходившие кровавой слюной и периодически хлеставшие по воздуху чрезмерно длинными языками. Именно посредством этих лиц, гортанные голоса которых звучали в унисон, он и изъяснялся.
– Искандар, – произнесли лица. Ни одно из них не смотрело на меня – по непостижимым причинам глаза обоих были закрыты витками цепей. Они облизывали клыки, что-то чирикая себе под нос в промежутках между словами.
– Саргон, – приветствовал я его. – Что здесь происходит?
– Месть, – сказал он, ведя меня дальше. – Если судить по этому безумию, у Богов есть чувство юмора. Половина наших флотилий еле вернулась к месту сбора. Каждый капитан и военачальник приносит одни и те же вести – сопротивление Легиона. Организованное сопротивление Легиона. Тагус Даравек принял твое последнее покушение на его жизнь близко к сердцу.
Я промолчал, не желая снова говорить о моей неудаче.
– Тебе следовало его убить, Хайон, – сохраняя спокойное выражение на своем молодом лице, Саргон схватил воющую самку зверочеловека за загривок и отшвырнул ее с дороги. Ее сородичи по стаду рассыпались прочь с нашего пути. – Хуже того, – продолжил Саргон, – он расправился с Пастью Бога Войны и Вопящим Маскарадом. Леорвин обвиняет Заиду. Заиду обвиняет Леорвина.
Возможности ответить мне не представилось. Он, не глядя, сшиб в сторону тыльной стороной руки еще одного из экипажа. Сервитор повалился на соседей, и мы вместе протолкнулись через толпу туда, где вокруг возвышения Абаддона собралась большая часть Эзекариона в окружении десятков своих воинов. Здесь окутывающее зал ощущение болезненного поражения достигло апогея.
Заиду и Леор стояли лицом к лицу перед перелаивающимися группами их людей. Заиду, украшавший себя черепами на цепях, был когтистым уродом с повадками птицы. Лезвия на ногах скребли пласталевый пол под ним. Турбины у него на спине взвизгивали, набирая мощность от его ядовитых мыслей. Каждое его движение было внезапным рывком или подергиванием, что усугубляло источаемую им ауру хищной энергии.
Из его обтекаемого шлема исходил трескучий хриплый смех:
– Твои слова, Огненный Кулак, они детское хныканье.
– Не называй меня Огненным Кулаком, – на темном лице Леора, сшитом из лоскутов, показались ряды блестящих металлических зубов. Его била дрожь – признак не страха, а физиологического кощунства и простой потребности в крови. Гвозди вгрызались в его мозг, и он силился сохранить контроль над собой.
Заиду ухитрялся одновременно хихикать и рычать, что выдавало мутацию его горла:
– Твои слова, – повторил он, – они блеяние слабого.
Леор взревел, брызжа слюной с металлических зубов.
– Я потерял людей из-за трусости этой твари, – он направил свой цепной топор на Заиду, однако слова адресовались Абаддону. – По вине этой гарпии мы проиграли бой. Эзекиль, позволь мне убить его.
Абаддон стоял на середине лестницы, ведущей к его трону. Он выглядел даже более изможденным, чем в прошлый раз, когда я его видел. Его желтушное лицо покрывали крапинки крови, которой было уже неизвестно сколько часов, дней или недель.
– Успокойся, – велел наш повелитель с утомленной насмешливой улыбкой. Я никогда не видел его настолько вымотанным. – Леорвин, у тебя пена изо рта идет.
– Я хочу его голову!
В ответ Заиду издал хохочущий визг, в котором было столько же обаяния и человечности, как в звуке когтей, царапающих лист металла.
– Маскарад сделал все, что от нас просили, лорд Абаддон. Воины Огненного Кулака не удержали свои линии. Пасть Бога Войны, они слабые. Люди Даравека перебили их прежде, чем мы успели о них добраться.
Леор занес руку, готовясь вогнать в палубу лезвие своего топора.
Лицо Леора задергалось – внутричерепные имплантаты отреагировали на нежеланное давление моего безмолвного голоса в его разуме бурлящим жаром – но этого хватило, чтобы вынудить его замешкаться на мгновение. Он опустил клинок. Наблюдающая толпа разразилась разочарованными криками.
Мимо меня протолкнулся Телемахон. Он подошел к Заиду, и улюлюканье тут же сменилось ликованием. Толпа почуяла кровь.
– Ни слова больше, брат, – велел Телемахон своему лейтенанту. – Давайте доберемся до истины, не правда ли?
Заиду немедленно кивнул, молча подчиняясь и оставаясь возле своего повелителя. Леор обвел их взглядом, все еще стараясь обуздать себя согласно пожеланию Абаддона.
– Лирас, – в исполнении Леора имя прозвучало обвиняющим рыком. – Из-за твоей шавки мы проиграли битву в Пространстве Тилака.
Заиду и впрямь ничего не сказал, во всяком случае, вслух. Я слышал тихое пощелкивание вокс-передач в его шлеме, равно как и у Телемахона.
– В мое отсутствие младший командир Воролас наделен всеми моими полномочиями, – спокойно произнес Телемахон. По его ауре разошлась рябь первых волнений возбуждения, наконец-то созревающего предвкушения.
Леор не сводил глаз с Телемахона.
– У нас есть пикт-трансляции, камеры с оружия, вокс-архивы и клятвы, свидетельствующие о том, что твой ублюдок-младший командир не смог нас поддержать и оставил мой авангард умирать.
– Я понимаю твое недовольство, – ответил Телемахон с рассудительностью, которой я никогда прежде от него не слышал. – И, как я полагаю, показания младшего командира Вороласа отличаются от твоих?
Заиду дернул плечом, и вслед за этим у него затрясло тиком голову.
– Мы сражались, чтобы попасть к ним, лорд Лирас. Как мы сражались! Но Пасть Бога Войны, они ничего не знают о тактике. Они не могут придерживаться плана сражения. Они наступали слишком далеко, слишком быстро. Люди Огненного Кулака, они уже несли тяжелые потери, когда мы до них добрались.
Ответ Леора на это был, по его меркам, довольно спокойным. Он плюнул на палубу под ноги Заиду. Кислота въелась в металлический пол.
– Ты лжец, Заиду, – эту непочтительность Леор продолжил и другими обвинениями. – Лжец, трус, и твое слово здесь ни черта не стоит. Я – Леор из Эзекариона, и я говорю, что ты лжешь.
Он посмотрел на Абаддона в поисках поддержки, но ее не последовало. Я уставился на пассивное поведение Абаддона – и в этот момент кости и оказались брошены. Леор швырнул свой топор. Тот вошел в пол у ног Заиду. Раптор издал мерзкое квохтание, заменявшее ему смех.
Аура Телемахона вспыхнула, подернувшись насыщенным удовольствием мошенника. Он шагнул вперед, держа руки на убранных в ножны мечах.
– Я слышу твои слова, мой дорогой брат, и, как и ты, я из Эзекариона. Как старший офицер младшего командира Вороласа, я принимаю вызов вместо него.
Леор снова сплюнул и вытер рот тыльной стороной перчатки.
– Я вызвал твою зверушку, Лирас, не тебя.
– В самом деле? Телемахон слегка повернулся к Заиду, и их шлемы склонились друг к другу в мелодраматичном согласии. – Младший командир Воролас, ты видишь топор на палубе?
В ответ Заиду утвердительно прошипел:
– Вижу, лорд Лирас, – театральная невинность в его мерзком голосе раздражала до невыносимого.
– Тогда я принимаю вызов от лица младшего командира Вороласа, – вновь заявил Телемахон. – Таково мое право как его повелителя.
К чести Леора – или, скорее, в силу его предсказуемой горячности – он не стал колебаться. Он вытащил из ножен на бедре пилообразный разделочный нож и шагнул вперед, встречая лучшего воина нашей группировки дерзкой ухмылкой.
– Ты этого хочешь? Меня не волнует, чья кровь за это прольется, Лирас. Твоя или этой крикливой шавки – мне без разницы.
В последующие годы я часто мысленно возвращался к этому эпизоду. К виду Леора, который надвигался на Телемахона, самого искусного из наших мастеров клинка, держа в руках лишь нож для свежевания. Леор уже давно мертв, он пал на Макане, как я уже говорил ранее. Но я помню его таким – ухмыляющимся и уверенным в себе воином, вышедшим против безупречного мечника с одним кинжалом.
Абаддон наблюдал и ничего не говорил. Он выглядел неописуемо уставшим, но его взгляд встретился с моим, и он кивнул, наконец-то подав нужный мне знак. Я обнажил Сакраментум, и священная сталь блеснула в болезненном свете стратегиума.
–
Я одновременно произнес приказ вслух и направил его в сознание всех присутствующих. Зверолюди завизжали и покорно склонили головы. Во взглядах воинов читалась смесь неохотного повиновения и возмущения, что я вышел и помешал намечающейся кровавой забаве.
Телемахон не смотрел на меня:
– У тебя нет права вмешиваться, Лекзандру.
Леор придерживался того же мнения:
– Хайон, можешь забрать его прелестную погребальную маску, когда я срежу ее с его черепа.
Я рассек воздух между ними сверкающим клинком Сакраментума.
– Ты, – обратился я к Телемахону, – ни за кого не будешь драться. Думаешь, я не вижу этого очевидного трюка? А ты, – я направил меч на Заиду, – жди моего вызова позднее. И если ты откажешься сказать мне правду по этому делу, Заиду Воролас, я вырву ее из твоего разума.
Я обвел взглядом Заиду и Леора.
– А теперь вы оба –
Заиду подчинился тут же, отойдя вместе с Телемахоном. Леор же – нет. У него на подбородке блестела слюна, он глядел на отступающих налитыми кровью глазами, продолжая разгонять мотор своего цепного топора.
– Трус, – вырвалось из его рта вместе с ниткой слюны. Затем он выкрикнул это громче, вызвав очередной хор ободрительных криков. Я схватил Леора за наплечник и потащил прочь.
Он вздрогнул от моего голоса, беззвучно резанувшего по нему, выругался и отпрянул.
– Проваливай из моей головы.
– Ты глупый ублюдок, – повторил я вслух.
Над нами парила в своей цистерне Ультио. В амниотической жидкости искусственной утробы виднелся силуэт ее обнаженного тела. Рядом стояло несколько представителей Синтагмы. Боевые роботы и когнитивно подчиненные киборги, которыми она повелевала, щетинились оружием. Люди и мутанты из экипажа знали, что к ее механическим блюстителям нельзя приближаться. Для кланов зверолюдей, служивших нам, Синтагма являлась мехническими ангелами, повиновавшимися душе корабля.
Леор оскалил свои железные зубы, его лицо подергивалось. От одного особенно болезненного спазма у него зажмурился глаз, а рот перекосило набок на два удара сердца.
– Ты меня поучаешь, чванливый трус? Из-за Вопящего Маскарада погибло больше моих воинов, чем убил проклятый Богами Даравек, которого ты не смог убить. Заиду повезло, что я высказал свое недовольство Абаддону, а не прикончил его на поле боя там на Тилаке.
Везение тут было ни при чем. Один из способов, которыми Абаддон насаждал единство, заключался в том, что он лично надзирал за спорами и поединками вожаков и военачальников, не позволяя им расправляться друг с другом вдали от него по собственной прихоти. Неочевидный ход, но он входил в число множества методов, какими Эзекиль пытался подчинить законам наш хаотичный образ жизни. По крайней мене, я уважал его монархические устремления.
– Заиду тебя заманивает, – сказал я Леору. – Представить не могу, чтобы ты этого не понимал.
– Я понимаю, – Леор втянул слюну сквозь зубы. – Я не слепой. Мразь нострамская, я ему сердца из груди вытащу и…
– А если бы вызов разрешили? – прервал я. – Вместо Заиду будет драться Телемахон. Не прикажи Эзекиль мне действовать, брат, ты бы прямо сейчас не выслушивал лекцию от меня, а скрещивал клинки с Принцем В Маске.
– Я бы предпочел поединок, – щеку Леора снова скрутило судорогой, и его левый глаз зажмурился. Мое шестое чувство все еще неприятно обдавало исходящими от него волнами злобы, но та слабела, прилив отступал. – Принц В Маске, – прорычал Леор. – Ха! Да я бы его на куски порезал.
Несколько секунд я глядел на него, изумленный – действительно изумленный – тем, что он искренне верил в свои слова.
Заблуждался Леор или нет – а он совершенно точно заблуждался, если считал, будто может победить Телемахона – но он успокаивался. Это было хорошо. Большего мне сейчас и не требовалось. Я обернулся в поисках Морианы и как раз увидел, как она ускользает от моих рубрикаторов и движется вперед, распространяя по толпе вокруг себя мрачный покой.
Эта одинокая неусовершенствованная женщина шагала к Абаддону, шагала мимо мутантов, монстров и воинов, а мы глядели на нее, как зачарованные. На лицах многих моих братьев явственно читалось удивление. Даже мутанты и ревущие зверолюди, с таким нетерпением ждавшие кровопролития среди своих хозяев – ведь нет развлечения лучше, чем видеть, как превосходящие тебя истекают кровью – погрузились в молчание.
Мориана подошла к подножию платформы Абаддона и там встала так горделиво и царственно, как только может стоять человек посреди орды чудовищ, мутантов и генетически сконструированных воинов, самый маленький из которых все равно возвышался над ней.
– Эзекиль Абаддон, – произнесла она. – Мы можем поговорить?
Он уставился на нее, и я никогда не забуду, что при ее появлении он не выказал никакого изумления. Не знаю, был ли он с ней знаком до нашего изгнания в Око, ожидал ли ее – но что я знаю, так это что в его глазах не было удивления, когда она встала перед ним. Возможно, он просто слишком вымотался, однако я так не думаю. В тот день вмешалось что-то еще: может быть, та самая судьба, о которой столь долго разглагольствуют наши провидцы и пророки.
– Говори, – велел ей Абаддон, качнув Когтем.
Мориана заговорила. Она поведала моим собравшимся братьям и сестрам то, что уже рассказывала мне, Амураэлю и Телемахону на планете-кладбище XVI Легиона.
Там, на Маэлеуме, она назвалась провидицей. Кроме того, она поклялась, что предвидела наше появление в гробнице Гора.
Мориана к тому моменту провела на Маэлеуме уже некоторое время, привлеченная его духовной значимостью и местом на перекрестках судеб. По ее утверждению, она ничего не знала об упавшем корабле Черных Храмовников, и при этом заявлении ее аура замерцала от правды. Так же мало ей было известно и об этих воинах в черном, но она уклонилась от нашего раздражения, настаивая, что может поведать куда более заслуживающие этого истории.
Мы разрешили ей говорить. Говоря, она вывела нас из крипты обратно на усеянную обломками поверхность и повела вглубь пустоши из бескрайних ржавых площадок. Все это время она рассказывала о том, как грезы привели ее сперва в само Око, а затем на Маэлеум.
– Я несу Абаддону предостережение о его сопернике в борьбе за трон по имени Тагус Даравек. Кроме того, у меня есть вести об Империуме, каков он теперь, а не о той империи, которую вы некогда знали.
Мы сразу же заподозрили обман, но как могли мы устоять перед таким знанием? Она ответила на наши вопросы – на некоторые ясно, на некоторые уклончиво.
Тот Империум, о котором она говорила, показался нам невозможным. За столетия, прошедшие с тех пор, как мы зажгли небо над Имперским Дворцом, наши имена и свершения не просто ушли в глубины истории, но еще и все сильнее переплетались с мифологией.
Информация о восстании – она назвала тот конфликт «Ересью Гора», и именно тогда я впервые услышал эти слова – становилась все более закрытой и охраняемой. Имперские власти извратили события войны, как только вообще узнали о них, и все чаще факты подавлялись при помощи санкций и даже казней. Миры, которые считались слишком запятнанными истиной, провозглашались запретной территорией, на них налагали торговую и транспортную блокаду, удаляли с астрокарт и отсекали от астропатической связи, пока не сменялось несколько поколений. Некоторые даже зачищали от жизни и заново заселяли порциями колонистов и странствующими обществами паломников.
Надежда и амбиции более не были в ходу у человечества. В эпоху распространения мира правда обращалась в легенду. Народ империи человечества облек свою преданность в эмоциональную приверженность молитвам и долгу, а армии Империума забыли, что когда-то воевали друг с другом, и вместо этого обратили оружие вовне – против рас ксеносов, которые вернули свои территории, когда провалившийся Великий крестовый поход перетек в гражданскую войну.
Я слушал в полном изумлении. Ничто в дымке ее ауры не выдавало никакого обмана. Если уж на то пошло, казалось, что она тщательно подбирает слова, опасаясь чрезмерно поразить нас или вызвать недоверие. Мне ничего так не хотелось, как разорвать ее разум на части, выискивая в воспоминаниях все, что она видела и чувствовала в этом новом Империуме. Единственное, что меня остановило – обычная осторожность. Она непреклонно настаивала, что должна встретиться с Абаддоном, а я и сам знал, что моему повелителю необходимо увидеть эту гостью.
Мориана продолжала говорить. Целые миры преображались, континенты превращались в кладбища и некрополи, поминая не убитых с какой-либо из сторон почти забытой войны, а не столь давних мертвецов последних нескольких столетий – невинных мучеников из праведной паствы Бога-Императора.
Бога-Императора.
Невозможно выразить, какой эффект эти слова произвели на меня. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы объяснить, но знаю – любое объяснение неправильно, поскольку не существует словесного мастерства, способного по-настоящему облечь в форму то впечатление, которое я испытал, когда впервые услышал этот титул.
– Бог-Император, – снова произнесла Мориана, когда Амураэль попросил ее повторить. Он остановился, будто громом пораженный. Его мысли стали настолько ядовито-гнилостными, что я ощутил, как они давят на мои чувства.
Телемахон пребывал в исступлении и оглушительно хохотал в небо. Вызвавшее эйфорию открытие до такой степени захватило его, что мне подумалось, не откажут ли оба его сердца. Если вам доводилось ходить по залам дома умалишенных, то вы знаете этот смех. Это уже не радость, не душевный подъем. Это высвобождение, когда на задворках разума прорывается плотина, позволяя безумию изливаться наружу, чтобы мозг не утонул в отраве.
Бог-Император. Я попытался повторить слова Морианы, однако мой рот отказывался складывать их. Я и сам смеялся.
Телемахон едва мог дышать. Из вокализатора его лицевого щитка раздавался скрежещущий смех – хриплый и булькающий, словно он порвал что-то в горле. Амураэль тупо стоял на месте, пытаясь переварить услышанное. Пытаясь и терпя неудачу.
Но Мориана еще далеко не закончила. Она продолжила говорить, рассказывая нам о Культе Императора-Спасителя, возникшего в сумятице после восстания. Возвышение этого культа становилось обычным делом на бесчисленных мирах, волна новой веры поглощала целые системы. Император, чтимый как источник Астрономикона, позволял путешествовать между разрозненными планетами человечества. Император, Повелитель Человечества, Погибель Чужих, единственное истинное божество.
Бог.
Они верили, что Император – бог.
Она еще не успела добавить ни слова, а я уже понял, как и почему так случилось. Это произошло, как происходит всегда, о чем вам может сообщить любой знаток истории своего вида – произошло потому, что беспомощные массы были напуганы, а власть имущим хотелось обладать безраздельным контролем. Все религии возвышаются по одним и тем же причинам: низшие слои общества жаждут ответов и комфорта, нуждаясь в вознаграждении после смерти, которое бы оправдало их суровую и тоскливую жизнь. И их правители, чтобы предотвратить выступления в поисках лучшего существования, учреждают вероучение, которое держит массы в послушании и покорности.
Кротость, смирение, подчинение… Вот какие добродетели должны воплощать собой угнетенные, стремясь к высшему благу или последующей награде.
Выступление против господствующей веры становится уже не просто философией, а ересью. Ересью, заслуживающей казни. Так сильные и контролируют слабых.
– Бог-Император, – наконец удалось выговорить мне. Впоследствии в своей жизни я много раз проклинал этот титул или кривился, когда слышал, как его выкрикивают Его невежественные последователи. Но в тот день, будь я проклят за мою наивность, я смеялся вместе с Телемахоном. Жестокое, презрительное веселье – не радость победителя, а мрачное удовольствие побежденного. Этот смех очищал, словно спадал некомфортный покров кожи.
– Большая часть Империума уже внимает слову этой секты как проповеди, – продолжала Мориана. – Церковь Императора-Спасителя распространилась куда шире и пустила корни куда глубже, чем мелкие культы, расцветавшие во время вашего восстания. В сравнении с верованиями, которыми ныне охвачен Империум, «Лектицио Дивинитатус» – все равно что детский ночник рядом с солнцем.
По прошествии всех этих тысяч лет – посреди периода, который ученые называют Темным Тысячелетием – Экклезиархия держит весь Империум нерушимой хваткой. Мориана говорила об ее возвышении как о неизбежном явлении еще за несколько веков до того, как ее формально и окончательно приняли в виде Имперского Кредо – станового хребта Адептус Министорум, государственной религии Империума Людей.
И все это, все, основывалось на тех самых верованиях, которые Император стремился уничтожить.
И как Императора предали его сыновья, так предала глупца и его собственная империя. Слепой и неуправляемый без правящего им монарха, Империум скатывался к суевериям и полуправде. Неудивительно, что мы уже практически стали мифами.
– Несущие Слово победили, – Телемахон стоял в пыли на четвереньках, из его неподвижного серебряного рта текла кровь. Он смеялся и задыхался, изрыгал рвоту и снова смеялся, говоря в промежутках между мучительными вдохами и бурными спазмами. – Несущие Слово победили. Они едят грязь и пьют свой позор. Распевают окровавленными губами молитвы нежеланной истине. Они потеряли все. И все-таки они победили.
– Я сражался не за замысел Несущих Слово, – огрызнулся Амураэль. – И никто из нас не сражался. Наши идеалы были выше и достойнее, чем педантичное богословие.
Он поглядел меня, словно ожидал поддержки. Я не мог ее выказать. В самом деле, о каких идеалах мог я заявить? Я сражался в восстании, поскольку выбирать не приходилось. Волки разорили Просперо и лишили нас выбора. Я воевал на Терре, потому что мою сторону избрали за меня.
– А ты? – спросил я у Морианы. – Ты старше твоей физической формы. Твоя душа гораздо древнее твоей плоти. Ты прожила в этом новом Империуме сотни лет, не правда ли? Так во что же веришь ты?
Она уставилась меня, оценивая по каким-то неозвученным критериям. По вспышкам короны ее ауры я знал, что мои слова удивили ее. Я чувствовал движение ее мыслей, следующих в этом новом направлении.
– Я верила в то же самое, – призналась она. – Многие годы я верила, что Он бог. И сама служила распространению этой веры.
По ту сторону ее глаз медленно закружились образы воспоминаний. Они еще не успели раскрыться, а она уже каким-то образом ощутила, что я смотрю внутрь ее головы. Мое шестое чувство заволокла стена тумана. Мне не доводилось встречать других смертных, способных защищаться с такой быстротой и легкостью, однако увиденного было достаточно, чтобы подтвердить мои подозрения.
– Ты до сих пор в это веришь.
– Я знаю то, что знаю, – сказала она. Ее голос стал меланхоличным, но в то же время и непреклонным. Не осталось никаких сомнений. – Бог Он или нет, но сила делает Его неотличимым от божества.
– Нашему сеньору не по нраву такие теософские дискуссии, – предостерег я ее.
– Нет? И все же, хотите вы того или нет, вы отведете меня к Абаддону, поскольку знаете, что он вам никогда не простит, если вы оставите меня здесь. Большего я сейчас сказать не могу. Многое из известного предназначено для одного лишь Абаддона.
– Только для его ушей?
– В первую очередь для его ушей.
– И ты ожидаешь, что мы это допустим?
Она выдерживала мои сомнения с терпеливостью жрицы.
– Тебе придется принять это, Хайон. Не только здесь и сейчас, но и во многие из грядущих лет.
В этих словах не было никакой недоброжелательности, но от них у меня по коже поползли мурашки.
Телемахон продолжал кашлять и посмеиваться.
– Идеально, – говорил он. – Само совершенство.
Мне пришлось помочь ему подняться на ноги.
– Медик, – насмешливо окликнул он Амураэля, пока я поднимал его.
– Никак не могу понять, что во всем этом такого забавного, – сказал Амураэль.
– Идеальная шутка, – отозвался Телемахон. По его медовому голосу было слышно, что он ухмыляется. – Ты разве не видишь? Мы все – часть идеальной шутки.
Все это она рассказала Абаддону и тем из нас, кто собрался на командной палубе. Телемахон тихо переговаривался с группой воинов из Вопящего Маскарада. Леор вел себя спокойно, ошеломление лишило его дара речи. Судя по виду Амураэля, он испытывал отвращение. Никто не двигался, за исключением Ультио, повернувшейся в своем амниотическом убежище и поглядевшей поверх толпы на одного из воинов.
– Эзекиль? – спросила она. Ее шепот прозвучал из пастей сотни бронзовых горгулий на стропилах. Сам «Мстительный дух» содрогнулся от носа до кормы в унисон с ее тревогой. Она была оружием, боевым чудовищем, и она боялась за душу своего господина.
Абаддон наблюдал за Морианой остекленевшими глазами. Его рот приоткрылся, и блеснули заточенные зубы с выгравированными рунами. Он склонил голову, успокаивая машинный дух корабля и предлагая Мориане продолжать.
Пророчица заговорила снова. Не стану излагать все, что она сказала – многое из этого вы и так знаете из имперских анналов, а еще куда большее уже не имеет значения по прошествии всех этих тысячелетий. Для нас это было безумие, увязанное в предложения. Для вас же будет просто историей.
Даже сейчас, когда я сообщаю подробности, мой рассказ не содержит ни одного из эпизодов ее нерешительности или пауз посреди речи. Мориана никогда не была прирожденным оратором. Слушателем – да, возможно: я замечал, что она слышит все произнесенное и в нужный момент использует в своих интересах. Однако в ней нет непринужденной харизмы демагога или пылкой убедительности проповедника, и все-таки все мы стояли полностью поглощенными, пока она одаривала нас нежеланной правдой. Несовершенство ее изложения в тот день лишь усиливало искренность. Колеблющаяся интонация, когда она подыскивала верные слова, только усиливала значимость того, что ей нужно было сообщить. Итак, мы слушали, увлеченные сплетаемыми ею чарами.
Одним из ее наиболее интригующих обыкновений была манера говорить, не встречаясь со слушателями глазами. Она чуть наклоняла голову набок, глядя расфокусированным взглядом, словно привыкла полагаться на чувства, выходящие за пределы зрения.
– Я чувствую вашу злость, – воззвала к нам Мориана, подойдя к концу своей речи. Ее голос был надтреснутым и сухим. – Я вижу ваши разбитые доспехи и засохшую кровь на ранах, и я здесь не только ради уже сказанных мною слов, но и чтобы поделиться предупреждением. Я ходила по многим сетям судьбы. Величайшая угроза вашему возвышению поднимается вместе с вами сейчас. Он слышит тот же призыв к объединению, что и все вы. Идет к тем же целям совсем иными путями. Вам он известен как Тагус Даравек, Владыка Воинств.
Было бы преувеличением сказать, что в тот момент на меня обратились все глаза, однако многие так и сделали. Члены Эзекариона, допущенные до планов Абаддона, а также их самые приближенные воины – все они бросили на меня взгляд. Рядом со мной Леор издал гнусный хрюкающий смешок от того, как вдруг сменился центр внимания. С другого конца зала до меня донесся медоточивый смех Телемахона.
– Тагус Даравек, – повторила Мориана. – В каждом из будущих, где он жив, Эзекиль Абаддон мертв. В каждом из будущих, где он объединяет Легионы, «Мстительный дух» горит в пустоте. Если он покинет Око и похитит ваше предназначение, то ваш новорожденный Легион умрет.
Мостик тут же взорвался гамом. Мориана воздела руки, прося у толпы тишины, но ее старания не возымели эффекта. Крики продолжались, дополняя дробный грохот оружия, выбивающего воинственный ритм о броню.
В этом ревущем крике я не слышал и не ощущал даже толики ярости. Это встревожило меня так, как мало что еще смогло бы – ведь оно явно демонстрировало надменность, которой мы окружили себя. Мы приобрели такую силу, так привыкли к собственным победам, что сама мысль о поражении стала запретной. И возможно, только возможно, это слегка излишне перекликалось со страхом.
Я снова посмотрел на Мориану. Абаддон спустился к ней и высоко поднял Коготь. Между лезвиями с треском проскочила молния, и собрание быстро смолкло. Ему не потребовалось произносить не единого слова, было достаточно одного жеста.
Мориана поблагодарила его кивком головы.
– Убей Тагуса Даравека, – сказала она. – Убей его и займи свое место под взглядом Пантеона. Это твоя судьба.
Опять это слово. Как же оно привязалось к этой истории.
Пророчество. Судьба. Рок. Ах, бесконечная сила взгляда в ретроспективе. Пророки или пророчицы могут говорить, что им вздумается, и умащивать этим бальзамом раны от любого события – когда оно уже позади. Пророчествование в лучшем случае ненадежно, а в худшем является постыдным искусством шарлатанов.
Абаддон, все это время хранивший молчание, наконец-то заговорил. Он сказал именно то, что я надеялся услышать – единственные значимые слова.
– Ты говоришь о взгляде Пантеона, но я никогда не склонюсь перед теми силами, которые обманули Гора Луперкаля.
Мориана подняла взгляд на нашего повелителя. В ее темных глазах читалось неистовство.
– Но Тагус Даравек склонится. И заберет твое место на путях судьбы.
Мне захотелось сплюнуть. Ну разумеется, моего брата не завлечь суевериями и неприкрытой манипуляцией.
– Эзекиль, – произнес я. – Нам так необходимо это слушать?
Казалось, мое вмешательство ужаснуло Саргона, равно как и Ашур-Кая. Они оба внимали каждому слову Морианы. Абаддон жестом велел мне придержать язык, хотя злости в этом движении и не было.
– Пусть закончит, Искандар. Поглядим, к чему все это. Пророчица, Тагус Даравек был занозой у нас в боку десятки лет, но почему ты так яростно требуешь его смерти? Что он собирается сделать?
– Собирается сделать то же, что и ты, Эзекиль Абаддон. То, что зовет тебя, взывает и к нему, и он уже готов забрать это раньше тебя. Несмотря на все твои амбиции, у тебя остался простой выбор – завладеть мечом, который ты видишь во снах, или же пасть от него.
Эзекарион
Мне знаком этот темп сердцебиения. Знаком запах этой кожи, примесь этой бионики, аромат этой освященной оружейной смазки…
Инквизитор Сирока. Мы снова встретились. Приветствую вас, добросовестный агент Трона. Добро пожаловать в мою скромную комнату. Прошу вас, извините, что не предлагаю напитков – заговоренные цепи, лишающие меня шестого чувства и приковывающие к колонне, сильно навредили моей способности быть гостеприимным хозяином.
Я чувствую ваш взгляд на моем лишенном глаз лице с такой же отчетливостью, как и эти гексаграмматические оковы, которые жгут мою плоть. Вне всякого сомнения, вы явились за ответами, но на какие вопросы?
Нет. Не говорите ничего. Не будем притворяться. Я знаю, где вы были и что вновь привело вас ко мне. Ваши дотошные изыскания в самых сокровенных архивах вашего ордена подняли на поверхность упоминания о Мориане, как я вас и предупреждал.
Вы начинаете мне верить, не правда ли? Начинаете верить словам архиеретика.
Мориана – это одно из тех имен, что скользят по жилам истории. Это одна и та же женщина? Может ли это быть правдой? Может ли быть так, что одна из основателей вашей священной Инквизиции – то же самое создание, которое нашептывало на ухо моему брату ядовитые пророчества? Что основоположник ваших драгоценных идеалов в более поздний момент своей неестественно долгой жизни решил отринуть их? Она была воительницей-прислужницей Императора, узревшей свет, или же визирем-археоученым одной из Его лабораторий, слишком долго глядевшим во тьму? И тем, и другим? Никем из них?
Кто-то до вас уже искал истину в тенях. Где вы нашли эти предания, инквизитор Сирока? В чьих архивах были спрятаны эти слова? Вероятно, у вашего господина. У воспитавшего и обучившего вас мужчины или женщины – безжалостного предшественника, сделавшего из вас то орудие имперского закона, которое я сейчас чувствую перед собой.
Ну что ж. Храните молчание. Я продолжу говорить.
После слов пророчицы мы стали готовиться к войне. Собирался флот. Мы оставили гарнизоны в главных твердынях и организовали минимально необходимые патрули на границах наших владений, но центр укрывшей нас туманности стал домом для практически всех исправных кораблей нашей армады – от крупнейших линкоров до самых изящных фрегатов и громоздких пехотных транспортов.
Эзекарион надзирал за этим колоссальным сбором, однако Абаддон – что ошеломило всех нас – заперся наедине с Морианой.
Офицеры восприняли это по-разному. Ашур-Кая заворожила новая провидица, и ему мучительно хотелось с ней побеседовать. Алые глаза альбиноса жадно светились, совсем как у изголодавшегося человека, которому внезапно предложили пиршество. Он вожделел ее провидения и хотел лишь проследовать бок о бок с ней по дорогам судьбы, узнавая и видя то, что она уже знала и видела прежде.
– Эзекиль удалился от своего верного ближнего круга, – в какой-то момент возразил я Ашур-Каю, когда мы стояли на его навигаторской платформе мостика «Мстительного Духа» над остальной командной палубой. – Как это может тебя не тревожить?
– У него есть вопросы, – отозвался мой бывший учитель. – Она дает ответы.
– Он никогда раньше не покидал нас.
– Это начинает походить на истерику ребенка, которому не уделяют внимания, – мягко ответил Ашур-Кай. Однако я не собирался менять свое мнение из-за насмешек, какими бы тактичными и доброжелательными они не были.
– Подумай о том, как ему становилось хуже в последние годы. О голосах в варпе, которые поют его имя, практически молясь ему. А теперь еще и это? Не путай мою осторожность с трусостью.
Он повернул ко мне свое белое лицо, и по голодному выражению его глаз с красной сетчаткой я понял, что спорить бесполезно.
– Она принесла ответы, которые искал наш повелитель. Знание есть единственное благо, Сехандур. А единственное зло – невежество.
– Этим изречением пользуется не меньше глупцов, чем мыслителей, – заметил я, – а подобный подход не раз вел к гибели. Последний, кто произносил эти слова при мне, обрек на смерть наш Легион.
– Тебе не следует бояться, – продолжил Ашур-Кай так, как будто его фамильяр сказал правду. – Рассматривай ее появление как есть: уникальный шанс.
– Я ей не верю, – сказал я, и эти слова мне предстояло бесчисленное количество раз повторить в последующие столетия.
– Ну так и не верь, – произнес Ашур-Кай, снова поворачиваясь к оккулусу. Длинные белые волосы упали, наполовину скрыв его лицо. – Но не упускай возможности поучиться у нее.
У него были все основания вести себя сварливо и рассеянно, учитывая его роль в грядущей войне. Он являлся самым одаренным провидцем пустоты в армаде, и на него была возложена задача координировать силы всех колдунов флота и собрать их воедино для попытки вырваться из притяжения Ока. Достаточно было даже чуть коснуться его разума, чтобы ощутить плотную сеть накладывающихся друг на друга перешептываний, грозившую увлечь меня внутрь и добавить к просчитываемым процессам и учитываемым вариантам еще и мое присутствие. Мы просили от наших провидцев пустоты двигаться практически слепыми и глухими по миру, над которым не властны законы физики, и к тому же поддерживать формацию флота. За все годы изгнания Девяти Легионов никогда еще не предпринималось попыток такого масштаба. Мы были уверены, что точно потеряем несколько кораблей, а готовились к утрате большей их части.
– Когда Эзекиль захочет нашей помощи, он позовет нас, – настаивал на своем Ашур-Кай. Слезящиеся глаза альбиноса встретились взглядом с моими. Как бы его ни смущало предстоящее испытание, но в них все еще горело восхищение всем тем, что олицетворяла собой Мориана.
Я приложил к сердцу кончики пальцев старинным хтонийским жестом, просочившимся по всему Легиону – жестом говорящего правду.
– Порой я жалею, что во мне нет твоей веры, учитель.
Старое почтительное обращение, хоть раз. Оно вызвало у него улыбку, а затем он отвернулся и вернулся к своей работе.
Что касается прочих моих современников, то никто в Эзекарионе, вне зависимости от степени их веры, терпеливости или безразличия, не разделял моего стремления к осторожности. Телемахон отреагировал на симпатию Абаддона к Мориане во многом именно так, как я и подозревал. Его поведение характеризовалось исключительно паразитической преданностью, вплоть до того, что он даже выставил нескольких своих рапторов снаружи царственных покоев Абаддона под предлогом несения стражи вместе с Сумрачным Клинком Фалька. Это не было необходимо, а скорее являлось показным жестом, но – как и всегда – хитроумным и высоко ценимым. Выйдя наружу, Мориана отметила это, равно как отметила и тех в Эзекарионе, кто выказывал меньше доверия.
Пока собирался флот, мы сильно рисковали. Мы теряли территории, остававшиеся без надлежащей защиты, сдавая их другим Легионам без обреченного на провал сопротивления. Центры наших владений оставались под такой мощной охраной, какая только была нам по силам, однако ценой этого становилась утрата планет на границах. Для наших соперников и, в сущности, для многих союзников мы практически пропали из Ока, занимаясь сугубо тайным сбором сил.
Вокруг «Мстительного духа» собрался флот таких размеров, что даже искушенные ветераны нередко останавливались посмотреть на множество боевых кораблей, стоящих в мутной пустоте. Валикар, некогда страж Ореола Ниобии, а ныне магистр флота, постоянно находился на связи на борту своего линкора «Тан». Его вера в Абаддона была абсолютной: он с расчетливой точностью пересылал на флагман поток обновленных данных, надзирал за сбором в отсутствие Абаддона и ни разу не потребовал беседы с нашим сеньором.
Мы готовились к войне, которую столетиями хотели вести, но я не мог пересилить собственные сомнения по поводу истинных причин, по которым нам предстояло в ней сражаться.
– Меч, – сказала Мориана с такой совершенной уверенностью. – У тебя есть выбор, Эзекиль Абаддон. Владеть мечом, который ты видишь во снах, или же пасть от него.
Никто из нас не знал – тогда еще нет – что же это за меч. Перед уходом в затворничество Абаддон нам ничего не сказал, только велел проводить финальные приготовления к выходу из Ока. Слова Морианы вызывали еще большую тревогу, поскольку ей было известно то, чего не знали мы.
Этот меч. Во имя Многих Изменчивых, как же много из содеянного нами уходит корнями к обладанию мечом Абаддона? Под лезвием этого клинка лились океаны имперской крови. Из-за него же текли реки нашей собственной. Мы вели крестовый поход, чтобы забрать его. Потратили целую вечность на расправу с теми, кто собирался взять его себе.
По-хтонийски этот клинок называется
В бессловесном языке, переносимом душами по ветрам варпа, в вечном вое демонических хоров разносятся отголоски названия
Вот этот-то хор, это понятие, которое ревом воплощено в демоническую сущность, и есть Драх`ниен. Именно его наши языки безуспешно пытаются сконцентрировать в произносимые слова. Узаргх, Скараваур, Мал-Атар-Сеи… Все это аспекты одного и того же: Драх`ниена, Конца Империй – создания, суть которого в пронизанном варпом убеждении, что оно существует только ради того, чтобы убить короля человечества.
То, что вы именуете Хаосом или Губительными Силами; то, что мы зовем Пантеоном – эта сущность, эта энергия не подчиняется нам. Это не какая-то данность, в одностороннем порядке поддерживающая нас, или надежное орудие, служащее нашим потребностям. Оно использует нас. Возвышает нас во имя собственных капризов. Да, это честная сила, которая принуждает нас носить наши грехи на покрытой броней коже, однако также это воплощение абсолютного обмана, которое меняется и преображается всякий раз, когда ему хочется преследовать свои противоречивые цели. Это сталкивающиеся и конфликтующие друг с другом энергии всех воспоминаний, эмоций и страданий, испытанных каждым из людей с рассвета времен, и точно такие же муки бессчетных видов чужих, приправляющие финальный результат.
Его можно использовать, но только если ты готов быть использованным в ответ. Ему можно поклоняться и возносить мольбы, но только если готов помимо вознесения рискнуть оказаться проклятым. Это сила, что течет по жилам реальности. Она избирает нас и выделяет не только своих чемпионов, но и марионеток. Об этом нельзя перестать упоминать.
Она не на нашей стороне. Многие из нас проводят свою жизнь, борясь с ней и сопротивляясь ей куда чаще, чем обращаются с просьбами.
Одним из таких ее проявлений является клинок Абаддона. Я вишу здесь скованным и связанным в заботливых руках Инквизиции и, хотя мне и хочется вернуться к братьям и служить делу Магистра Войны, но в одном плен доставляет мне комфорт. Это благословенное облегчение – находиться так далеко от Драх`ниена.
Пусть меня и лишили моих сил, но я до сих пор слышу его шепот на пределе сознания. Однако я больше не слышу его смеха. Он больше не просачивается в самую мою суть, мутя рассудок и разнося заразу – этот демон, который доволен лишь тогда, когда разрывает реальность на части и оставляет за собой бесформенный Хаос.
Утверждают, что это оружие вообще является мечом исключительно потому, что Эзекиль хочет от него такой формы. Могу сказать, что это правда. Это не меч. Это даже едва ли демон. В Легионах говорят, что это был первый подарок Богов с целью заполучить Абаддона для своих дел. Если так, он никоим образом не был последним.
Впрочем, я не верю, что он был и первым. Нет, эта сомнительная честь принадлежит не ему. Драх`ниен стал второй из подлых взяток Богов. У меня нет никаких сомнений, что первая из них была куда более коварной, не менее кровожадной, и что она зовет себя Морианой.
Абаддон провел в добровольном затворничестве несколько недель, советуясь со своей новой пророчицей наедине. Когда он, наконец, вышел наружу, то созвал нас во Двор Луперкаля. На зов откликнулся весь Эзекарион, даже Ашур-Кай и Валикар, которые вообще неохотно оставляли свою работу в руках помощников.
Я ответил на вызов, ощущая целеустремленность, которой уже какое-то время не испытывал. Эзекиль обещал мне ответы после моего возвращения с Маэлеума, и я намеревался так или иначе их получить. В их число входили и объяснения касательно меча, который, как настаивала Мориана, было предначертано взять Абаддону. Больше никаких нашептываний о том, что может случиться, а может и нет. Настало время ответов. Дальнейших отказов я терпеть не собирался.
Эзекарион встретился во Дворе Луперкаля. Здесь, где потерпевший неудачу Магистр Войны Империума когда-то собирал своих лакеев и подручных, Абаддон собрал братьев и сестер. Мы стояли под знаменами имперских завоеваний, уже давно утратившими значение после нашей измены, и в этом громадном зале, где изначально замышлялась галактическая гражданская война, мы держали куда более тихий совет в окружении паутины. Гор внимал здесь ликующим крикам, когда половина Империума декламировала его имя. Мы же слушали визг крыс и булькающие звуки трапезы тварей, которых мутации увели далеко от предков-грызунов. Чем бы они ни были – и они, и крысы, от которых они произошли, держались в тени.
Там был и Сангвиний. Благородный Сангвиний, примарх Легиона Кровавых Ангелов был там во всем своем величии, и я заметил, что Саргон замешкался при входе. Он счел появление примарха знамением и, скорее всего, дурным.
Сангвиний был создан из психически резонирующего кристалла – как и все отголоски тех, кого убили на борту «Мстительного духа» за его долгую историю. Подобные образования, словно изморозь, покрывали коридоры и залы по всему кораблю, и чаще всего они появлялись после боя или путешествий по бурям Ока. Я уже привык к ним – именно их мы в первую очередь увидели, когда только пришли на «Мстительный дух» в поисках Абаддона. Лишенные разума статуи из мутных кристаллов было несложно игнорировать, если только вы не оказывались достаточно глупы, чтобы прикоснуться к ним. Будучи задетыми, они «пели», психически передавая застывшие образы и ощущения своей смерти, тратя на эти бесполезные выдохи остатки энергии своей души. Этот феномен ненадолго увлек меня, однако вскоре я счел его не стоящим внимания.
Сангвиний умер на борту «Мстительного духа», и его призрак остался здесь. Пропитанная варпом сталь корпуса корабля возрождала примарха вместе с прочими павшими. Я уже не в первый раз видел хрустальную тень Сангвиния. Однажды я разбил ее, заинтригованный силой кристаллических обломков, и один из них теперь был гладким камнем на головке эфеса моего силового меча, Сакраментума. Кристаллический примарх всегда появлялся заново то здесь, то там, точно так же, как всегда восстанавливались другие разбитые хрустальные мертвецы на корабле.
Проходя мимо коленопреклоненного ангела, Ашур-Кай склонил голову, отдавая дань уважения муке, вытравленной на безупречном лице цвета непрозрачного алмаза. Большинство остальных проигнорировали Сангвиния – за исключением Леора, который при виде него страдальчески ухмыльнулся. На ходу он лениво махнул своим цепным топором. Зубья оружия коротко взревели, вгрызлись в одно из огромных крыльев и откололи его от тела.
Я ощутил спазм психической передачи, исходящей от хрустального призрака – укол ложной боли пси-кристаллов.
– Еще одна славная победа, – поддел я брата. Тот с усмешкой обернулся и подошел ко мне. Подлинного веселья в его глазах не было.
Первой неожиданностью стало то, что к собранию присоединился Илиастер. Его иссохшее лицо и клочковатые остатки волос придавали ему сходство с напрочь лишенным юмора черепом. Взгляд его впалых глаз обошел уже собравшихся, и он кивнул, соблюдая формальность, которая, как ему вскоре предстояло узнать, в этом кругу не требовалась.
– Я в Эзекарионе, – произнес он своим голосом, напоминавшим о гробнице в пустыне.
Никто из нас не стал возражать. Его приветствовали кивками, несколько кулаков ударили по нагрудникам. Он также остановился при виде теперь уже однокрылого воплощения мертвого примарха, опустившегося от боли на колени под штандартами старых войн. Осмыслив увиденное, он не стал уродовать его, а просто обошел стороной и точно так же вобрал в себя историю, свисавшую с готических перекрытий.
Эти встречи командиров Легиона были наиболее заметным проявлением усилий создать порядок из хаоса. Нам предстояло обсуждать линии снабжения, ресурсы, технику, формации, численность экипажей, цели, обязанности… Говоря кратко, мы собирались вести себя так, словно мы – организованная боевая сила, а не разрозненное сборище лидеров группировок, объединенных в мире, где не работают физика и военная логистика. Каждый из воинов высказался бы от себя, описав свой вклад в дело. Абаддон, в свою очередь, провел бы совет сравнительно тихо. Он знал, как ценно позволять младшим командирам потренироваться в руководстве и – как и во всякой армии – извлечь пользу из соперничества между ними. Офицеров побуждали не просто выслужиться перед Абаддоном и заслужить его нечастую похвалу, но также превзойти свершения группировок сородичей, чтобы произвести впечатление на Эзекарион и постараться послужить высшему командованию Легиона.
Абаддон раздавал комплименты осторожно, однако одно всегда было очевидно: чаще всего неизменно награждали тех воинов, кто гасил соперничество внутри своих отрядов при помощи харизмы, убийств или ритуальных вызовов – тех, в отношении которых можно было рассчитывать, что они будут сражаться безотказно и не отбросят план сражения ради собственной кровожадности или же вняв зову Богов. Им доставались наиболее почетные и славные роли в каждой атаке, и Эзекарион в первую очередь опирался на них, чтобы обеспечить победу. Они становились становым хребтом Черного Легиона.
Можете не сомневаться: налетчикам, исходящим пеной в бою, и вероломным наемникам находится применение в любом конфликте, но Абаддон всегда хотел, чтобы Черный Легион был не просто очередным сборищем воющих рабовладельцев и распевающих псалмы разбойников. Такое – обычное дело в наших рядах, однако мы не позволяем, чтобы оно нас определяло. Допусти мы подобное, никакая настоящая организованность не была бы возможна.
Никто из нас не удивился, когда вошла Мориана. Единственным неожиданным в ее появлении было то, что она не находилась рядом с Абаддоном. Она не стала как-то особенно обставлять свой приход, просто вошла в громадные двойные двери и заняла место возле Телемахона, который сохранял точно рассчитанную безразличность. Она приветствовала его, на мгновение положив руку поверх наруча. В этом жесте было что-то сестринское. Их головы склонились друг к другу, ведя беседу шепотом. Говоря, она улыбнулась, и его аура вспыхнула в ответ маслянистым свечением злого веселья.
Мы стояли неплотным кругом – вместе, но порознь, как было у нас неофициально заведено. Фальк, Первый. Саргон, Второй. Я, Третий, Телемахон, Четвертый. Леор, Пятый. Ашур-Кай, Шестой. Кераксия, Седьмая. Валикар, восьмой. Вортигерн, Девятый. Амураэль, Десятый. Илиастер, Одиннадцатый. И Мориана: хотя она ничего на этот счет не сказала, но очевидно Двенадцатая.
Последним был Эзекиль, вошедший под протяжное скрежещущее рычание своего терминаторского доспеха. На сборах наших отрядов он всегда занимал центральную позицию, привлекая к себе все взгляды и обращаясь к собравшимся массам. Здесь же, среди доверенных сородичей, он просто встал в образованный нами круг.
Меня вновь поразило, как невообразимо он устал. Если мы ожидали, что время, проведенное наедине с Морианой и пророчествами с ее змеиного языка, придаст ему новых сил и знаний, то были одновременно и правы, и нет. В его глазах пылала ярость – ярость вновь появившейся целеустремленности, однако это была сила человека, находящегося на краю гибели. Что бы ни омолодило его, будь то знания или нечто более темное – оно также и пожирало его заживо.
– Флот направится к краю Ока, – распорядился он. – Мы объявим войну Империуму и трупу, что восседает на его троне. Если у нас на пути встанут Черные Храмовники Сигизмунда, мы сокрушим их. Если против нас выйдет Тагус Даравек, мы уничтожим его. Если кто-то из вас хочет о чем-нибудь спросить, сейчас подходящее время.
Он настолько буднично объявил о своих намерениях изменить Галактику, что некоторые из нас, включая меня самого, улыбнулись. Но, как и ожидалось, все взгляды обратились на меня – в уверенности, что я заговорю первым. Впрочем, на сей раз это сделал Ашур-Кай.
– Мы готовы, Эзекиль. Все проводники по пустоте и колдуны на борту каждого из кораблей армады готовы преодолеть трудности.
Я понимал, какое бремя он несет на своих плечах, и на мгновение ощутил укол сочувствия. Он вел войну, в которой я не мог ему помочь – куда сложнее наших игр убийц. Ему нужно было вывести Легион из не-реальности в реальность, пробив нам дорогу на свободу из тюрьмы, которую держали запертой сами Боги.
– Я верю в вас и полагаюсь на вас, – торжественно ответствовал Абаддон.
– Благодарю тебя, брат, – произнес Ашур-Кай, склонив голову.
Абаддон обвел круг взглядом:
– Кто еще?
Все снова посмотрели на меня, но я не высказался и вторым. Эта роль досталась Амураэлю.
– Мы идем на Империум, – сказал он. – Событие, ради которого мы сражались и проливали кровь, наконец-то происходит, и каждый воин на флоте готов. За пределами этого корабля нашего сигнала к выходу ожидает столько звездолетов, что хватит на Легион. Но я спрашиваю тебя, как брат брата – почему мы объявляем войну Империуму сейчас?
Эзекиль глянул на него через круг, встречая его взгляд своими золотистыми глазами.
– Это то, чего мы жаждали, – ответил он. – То, к чему мы стремились. Ты спрашиваешь, почему мы объявим войну сейчас? Потому что можем, брат. Потому что, наконец-то, можем.
– Я не об этом спрашивал. Мы ведем эту войну по твоему приказу? – Амураэль небрежно качнул рукой, указав на Мориану. – Или по ее прихоти?
– Суть этой войны в
Амураэль кивнул, хотя и не сразу. Его колебания бы о многом сказали, даже не будь я в силах читать поверхностные мысли, проплывавшие в его ауре: он доверял Абаддону, однако Мориана была человеком извне, и от нее разило не выверенным руководством, а скорее манипуляцией.
Мориана со своей стороны не сказала ничего. Это было мудро, поскольку в тот день со словами Амураэля было согласно большинство из нас. Мы приняли ее, мы терпели ее, однако мы ее не знали.
– А это важно? – спросил Вортигерн. На его суровом лице постоянно было холодное выражение. За всю свою жизнь мне не доводилось встречать кого-либо столь же серьезного, как Вортигерн с Калибана. – Я буду сражаться рядом с тобой в любом случае, – обратился он к Абаддону, положив руку на эфес убранного в ножны меча. – Каковы бы ни были мотивы этой женщины, для нас они несущественны. Наши планы не меняются, так ведь?
Леор кивнул, коротко дернув головой. Уже тогда он начинал терять контроль над собственным телом, нервная система которого находилась в распоряжении адреналиновой машины боли внутри его черепа.
– Мне важно, – проворчал он. – Эзекиль, расскажи нам, о чем говорила ведьма. Тут же нет секретов, а?
Абаддон кивнул.
– Секретов нет, – согласился он. – И ответы будут. Хозяйка арсенала, вы до сих пор молчали. Мне бы хотелось услышать ваши соображения, если вы ими поделитесь.
Кераксия возвышалась над нами, глядя сверху вниз из тени капюшона своего одеяния. Я мог различить в этом мраке только плавно вращающиеся линзы глаз и блеск полировки темного металла ее преображенного тела. Сегментированные ноги, похожие на скорпионьи, издавали шипение и пощелкиванье от движений крошечных поршней. Каждая из ее нижних конечностей завершалась огромным клинком, оставлявшим царапины на полу. Четверорукая механическая богиня на паучьих лапах вынула из-под одеяния шлем Черного Храмовника, который я взял с Маэлеума. Несомненно, она бы сильнее подчеркнула свои слова, если бы уронила его на палубу, однако изделие вызывало у нее такое почтение, что она продолжала держать его двумя из своих рук, прижимая к прикрытому красной рясой телу. Для нее это был не трофей, а священная икона.
– Меня не заботят поэмы провидцев, – сказала она, произнося слова через вокализатор, образованный ее сомкнутыми золотыми зубами, сваренными воедино. При каждом звуке сквозь этот металлический сплав пробивались проблески бледного света. – Или основания воинов для мести. Флот готов, так что флот выступит. У нас есть свидетельства того, что за время нашего отсутствия в Основном Материуме марсианский Механикум разработал новые чудеса. Мы должны завладеть образцами этих сокровищ, разобрать их, воссоздать и употребить знание об их конструкции и возможностях себе на пользу.
Я рубанул рукой по воздуху, прерывая все это.
– Кераксия, при всем уважении… Эзекиль, расскажи нам то, что мы пришли узнать. Расскажи, что тебя пожирает, и что имеет в виду эта провидица, когда говорит, что судьба связана с клинком не добытого меча.
– Как всегда, Хайон, – произнес он с утомленной улыбкой. – Мой убийца и мой обвинитель.
– Я тот, кем я тебе нужен, брат.
Он встретился со мной взглядом, утвердительно кивнул, а затем, наконец, рассказал нам.
Виндикта
Не стану приводить каждое слово, прозвучавшее в Эзекарионе на той встрече. Многое вам и без того известно, а остальное вы наверняка додумали.
Достаточно сказать, что мы говорили о нашептываниях варпа и том, как они давили на его разум. Говорили мы и о создании, вопящем в эфирных волнах – создании, именовавшем себя Драх`ниен. Существованию этой чудовищной и лживой сущности еще найдется место в предстоящем рассказе, но, по правде говоря, не это было сутью нашего собрания.
В первую очередь мы говорили о грядущей войне и причинах ее вести. Так бывало всегда, даже в Древнем Мире, когда человечество было приковано к поверхности Терры, а в битвах сражались при помощи копий и щитов, ездовых зверей и деревянных кораблей. Полководцы всегда учитывали понятие
Это должно было стать объявлением Долгой Войны.
И здесь, мои тюремщики-инквизиторы, нам необходимо поговорить о масштабах.
Некоторые в Легионах, а также авторы тех немногих имперских текстов, существование которых разрешено, утверждают, будто весь поход был устроен лишь ради того, чтобы Абаддон смог заполучить свой меч. Это наглая ложь. Из открывающегося Ока предстояло хлынуть сотням тысяч легионеров, перед которыми шел бы вал из миллионов мутантов, людей и демонов. Большинство из них ничего тогда не знали о Драх`ниене, и большинство не знает и ныне. Они живут своей жизнью – жалкой и заторможенной, какой только и бывает подобное существование.
Разумеется, у фальшивой монеты есть и обратная сторона. Есть те, кто верит, что мы хотели устремиться вперед и взять Терру при первом же порыве войны. Столь поразительное невежество – это чистейшее и оскорбительнейшее безумие.
Путь к Терре – это последовательность самых трудных и невозможных битв, какие только возможно представить. Войны выигрываются не одним сражением, а постепенно: кампания за кампанией, город за городом, флот за флотом, мир за миром. Даже если бы могли принести свой гнев на Терру одним ударом, какой с этого вышел бы прок? Остальной Империум остался бы непокоренным и обрушился бы на Терру, чтобы перерезать нам глотки, пока мы отмечали бы свой скоротечный триумф.
У Гора Луперкаля была половина сил Империума, но в своем заблуждении он все равно не смог захватить Тронный Мир. У нас есть лишь толика толики тех галактических воинств. Гор начинал – и проиграл – имея больше, чем мы когда-либо смогли бы собрать. Последствия восстания сотрясли Империум, но и нас тоже. И пока он силился оправиться в последующие тысячелетия, то же самое делали и мы.
При всем том, в чем Легионы сильнее прежних нас – наличие демонических машин, союзников-Нерожденных и мириада даров наших злобных Богов – есть вдвое больше того, в чем мы слабее. Больше нет линий снабжения, из-за чего орудиям не хватает боеприпасов, а на наших боевых кораблях хранится меньше запасов энергии и ресурсов. Мало какие группировки в силах присвоить себе технику с крейсера Механикума или мир-кузницу внутри Ока, а способные на такое должны постоянно сражаться, что защитить это от соперников. В варпе рабы умирают или сходят с ума так же легко, как дышат. Ветры варпа рассеивают целые флотилии, поскольку пространство Ока куда менее стабильно, чем материальный мир. Корабли гибнут от жажды, лишившись топлива и оставшись обездвиженными в темной пустоте, где оказываются забыты или поглощены, став частью макроагломерации космического скитальца.
Группировки бьются между собой за амуницию, территорию, трофеи, даже за чистую воду. Чемпионы, возвысившиеся на замену своим повелителям-военачальникам, ведут поединки или скатываются до предательства, чтобы подняться выше своего предыдущего положения. В Оке нет настоящего земледелия, миры-житницы не дают припасов для жизненных нужд. Целые планеты и флоты выживают на плоти и костях непогребенных мертвецов, порченых варпом кореньях чужеродных растений или же жирных телах поголовья мутантов. Командиры и вожаки группировок, даже происходящие из одного Легиона, ведут друг с другом войну из гордыни или ради власти, или же чтобы заслужить столь мимолетную милость и опасное благословение непредсказуемых Богов.
Хуже всего то, что набор новобранцев является для Девяти Легионов дьявольски сложным делом. У нас нет никаких надежных ресурсов, с помощью которых мы раньше восполняли свою численность и сохраняли генетический род. Я даже примерно не могу подсчитать количество легионеров-«полукровок», появившихся на свет после Ереси и сотворенных из геносемени, которое награбили у орденов Космического Десанта, верных Золотому Трону.
И все это перед долгим и сложным путешествием с целью вырваться из хватки Ока, которое, как я уже подчеркивал, является как нашим убежищем, так и тюрьмой и карой за неудачу. Именно на границах Ока шторм бушует сильнее всего. Эти волны пожинают урожай, разрывая на части корабли, пытающиеся выйти наружу. Думаете, мы не пытались? Нет более быстрого способа лишиться звездолетов, чем бросить их к краю Великого Ока.
Возможно, излагая все эти истины, я рисую неприятную картину. Мы настолько сильнее, чем были, но и настолько слабее. Наше стремление к цели столь пылко и чисто, но нас отягощают обнищание, вероломство и отчаяние.
Я не стану лгать даже здесь, поскольку от обмана не будет проку. В истории Черного Легиона есть своя доля позора и горечи наравне с триумфами, за которые мы цепляемся с такой гордостью. Некоторые из имперских ученых не могут представить, почему мы до сих пор не одержали победу. Другие не видят в нашем будущем ничего, кроме поражения. Явной правды нет. Все это дым и зеркала, иллюзия и морок.
Из той судьбоносной ночи, когда Абаддон рассказал, что за грезы докучают его разуму, самым важным для меня является не собрание Эзекариона. Это случилось после, когда военачальники нашего безымянного Легиона вернулись на свои корабли, и рядом с Абаддоном остался только я. Отпустили даже Мориану. Похоже было, что после общего затворничества Абаддон более в ней не нуждался. По крайней мере, пока что.
– Хайон, – произнес он, когда остальные ушли, – когда мы в последний раз спарринговали?
Это было очень давно. По правде сказать, несколько лет назад. Часто мое место было вдали от Эзекариона и пепельных мертвецов, которыми я формально командовал. Мое место оказывалось в точке, которую Эзекиль указывал на туманной и переменчивой звездной карте со словами, что ему нужна чья-то смерть.
Мы вели поединок с включенными мечами. Силовые поля гремели и шипели при каждом столкновении клинков. Ареной для нас стал Двор Луперкаля, и мы несколько часов бились под пыльным бременем неудавшегося восстания Гора.
Эзекиль – варвар. Убийца. В бою он несравненный воин, но его мощь заключается в личной силе, в непрерывной ожесточенности натиска. При встрече с ним на поле боя без сомнения понимаешь, что твоя жизнь закончится, если ты встанешь против него. Он не сражается, просто убивает. Это не значит, что он не искусен. У него величайший талант, нечеловеческая концентрация и сверхъестественная скорость. Он – смертоносная стихия, его оружие никогда не стоит на месте, взгляд не теряет бдительности, он замечает каждое движение и напряжение мышц противника.
В минувшие эпохи его называли бы королем-воином – одним из тех монархов Бронзового Века, которые не управляли войной издалека или же участвовали только в утомительно благородных поединках, а сражались на передовой и вдохновляли своих людей среди хаоса стен щитов.
Вне пекла битвы, как бы он ни тренировался, ему не хватает той глубины жестокости и злобы, которая делает его столь грозным в настоящей войне. Ему совершенно по силам тренировочные дуэли на мечах, однако это никогда не являлось его талантом. Любой из Эзекариона, будучи на пике формы, мог сравняться с ним на клинках. Телемахон и Вортигерн могли его победить сравнительно легко.
Мы бились наедине. Мерцающие сполохи задетых силовых полей освещали наши доспехи. Знамена над нами вспыхивали, словно в грозу. Они слегка покачивались на фальшивом ветру от порывов воздуха, вытесняемого сшибающимися клинками.
Странно мысленно возвращаться к тому, каким он был тогда, еще до того, как Пантеон осыпал его одним благословением за другим. Когда он был просто Эзекилем, моим братом и признанным повелителем, а не Магистром Войны Абаддоном, Избранником Богов. По прошествии некоторого времени я уже едва мог стоять рядом с ним – его постоянно омывала колышущаяся субстанция душ, пропитывающая его и восстанавливающая силы, а сам варп порождал хор, возвещающий о каждом его движении. Он уже не мог заворчать без того, чтобы не попятились даже самые приближенные к нему воины, или же кивнуть головой без одобрительного вопля тысяч демонов.
Но еще не тогда. Я видел силуэты нерожденных демонов, пытающихся появиться на свет через его ауру и кормящихся его ненавистью, и видел, как варп сосредотачивается вокруг него, словно он был неким центром, однако подобное происходит со многими значимыми персонами внутри Ока. Тогда я еще не знал, что становлюсь свидетелем лишь жалкой толики его будущего величия.
Пока мы вели поединок, к нам присоединились еще двое. Первой была Нефертари – я ощущал, что она наблюдает за нами, сидя среди сводчатых перекрытий. Ей не следовало здесь находиться, но Абаддон, также почувствовав чужую, лишь скривил губы и никак более не отреагировал. Вторым был Нагваль, возникший из тени и следивший за схваткой горящими белыми глазами.
– Нагваль, – поприветствовал мою рысь Абаддон, неровно дыша от напряжения боя. Рысь зевнула в ответ.
Абаддон почувствовал, что я отвлекся, и сделал колющий выпад понизу. Я едва отвел его, плашмя ударив клинком по его оружию и отклонив его вбок в последний момент.
Сражаясь, Абаддон все время держал Коготь опущенным и отведенным назад, зная, что тому не место на спарринге, а кроме того – что при чрезмерном приближении к этому оружию мое психическое чутье терзали кровавые отголоски. Как бы я ни привык за прошедшие годы выдерживать давление от его близости, но, прищурив глаза, до сих пор видел дымку отзвуков смерти, окружавшую кривые лезвия. Эта пелена психической силы привлекала бессчетное множество неоформившихся демонических тварей. Их я тоже мог видеть, сконцентрировавшись. Они молились оружию. Любяще нашептывали ему, издавая нечеловеческое хвалебное бормотание о том, сколько всего оно способно сделать, чтобы изменить пути будущего. Они пели свои визгливые и завывающие песни, благодаря за все, что оно совершило, чертя тропы прошлого. Пленительный и отвратительный, Коготь во множестве отношений был пробой того, чему предстояло случиться, когда Абаддон взял себе Драх`ниен.
Даже отвлекаясь, я брал верх. Необходимость отводить Коготь вниз и назад нарушала его равновесие, пусть даже терминаторская броня и делала его физическую мощь куда больше моей. Мне приходилось держать Сакраментум обеими руками, поскольку только так можно было принимать тяжелые удары, усиленные его огромным доспехом.
– Мориана, – произнес он, когда наши клинки со скрежетом разошлись, и с обоих мечей на палубу посыпался дождь искр. – Ты ей не доверяешь.
– Я не доверяю никому из провидцев, – заметил я.
– Нет? – он подался назад, поднимая клинок в положение «к бою». – Ты доверяешь Ашур-Каю.
Это было спорное утверждение. Я точно не верил в его пророчества, поскольку не верил ни в какие пророчества, но не хотел ввязываться в этот спор. Я знал, зачем он задержал меня здесь, и Мориана была тут не при чем.
– Тебе следовало убить Даравека, – сказал он в ответ на мое молчание.
Ах да. Вот и оно. Наконец-то наказание.
Я никогда не обманывал себя насчет того, что могу искупить вину исключительно выполнив тривиальное задание отправиться на Маэлеум, чтобы проверить флуктуацию телеметрии. Возвращение со свидетельством существования Черных Храмовников и даже привод в наш круг Морианы никак не извиняло прочих моих неудач.
На очень краткий миг я задался вопросом, намерен ли он убить меня. На протяжении нескольких ударов сердца, пока наши клинки взвизгивали и гремели, это представлялось вероятным. Поступил бы он так, скажи ему Мориана, что это необходимо, чтобы обеспечить ее туманное будущее? Этого я не знал.
Стал ли я вкладывать чуть больше силы в свои удары, когда он напомнил мне, что Даравек еще жив? Возможно. Возможно, стал. Впрочем, я ничего не сказал. Сказать было нечего. Я не собирался ни отрицать провал, ни оправдываться за него.
– Цель, которую ты не можешь убить, Хайон, – он защищался более небрежными отводами, не поспевая за моей скоростью. – Этому суждено стать частым событием? Мне нужен новый убийца? Когда мне в следующий раз понадобится чья-то смерть, мне послать кого-то другого? Телемахона?
Я стиснул зубы так, что челюстям стало больно. Высоко вверху я услышал тихий смех Нефертари. От трех следующих ударов, обрушившихся на клинок Абаддона, нам обоим в лицо полетели искры. И все же я промолчал.
– Ты же слышал, как Мориана говорит о Даравеке, – продолжил Абаддон. Теперь он уже рычал слова, его гнев нарастал, как и мой. – Шепчет о предначертанной угрозе и помехах судьбы.
– В ее словах нет смысла, – я резко ответил вертикальным режущим ударом, опуская клинок обеими руками. Он принял его прямо на клинок. Я услышал, как сервоприводы его плеча и локтя издали рык от усилия, необходимого, чтобы удерживать меня.
Я вырвался, и Абаддон рассмеялся. Впрочем, он заблокировал и следующие удары, каждый раз отбрасывая меня и скаля зубы в улыбке.
– Я десятилетиями хотел смерти Даравека, Искандар. Но он еще жив. Я пять раз приставлял к его горлу свое драгоценное оружие, однако он все еще дышит.
Я не лишен гордости. Ни один из воинов ее не лишен. Я мог бы принять свою неудачу и вынести позор, но от его насмешек у меня закипела кровь. Я встретил злость в его глазах своей собственной. Наши удары переставали походить на выпады спарринга. Замахи становились сильнее, попадания – тяжелее. Коготь блестел возле бока Абаддона, подергиваясь. Эзекиль говорил все громче.
– Даравек объединяет против нас десятки группировок, – нажимал Абаддон. – Блокирует наши флоты. Он смеется над нами и мочится на все, что мы пытались построить. И он
Он отступал, медленно пятясь, парируя и отводя удары, но не нанося ответных. Теперь я брал над ним верх. Я видел задержки его движений, указывавшие на неспособность поддерживать темп. Однако все это время он смеялся злым и язвительным смехом, встречаясь со мной взглядом, чтобы разделить свое мрачное веселье от моего провала. Он был искренен. От этого у меня скрежетали зубы, а язык утратил дар речи. Это была не шутка, не насмешка из злобы. Он был искренен. Он смеялся надо мной, но он был в ярости. Обещанное Морианой возвышение Даравека добавило к моей неспособности исполнять приказы Абаддона более серьезные последствия.
Коготь с грохотом отбил Сакраментум в сторону, а Абаддон тем же плавным движением бросил свой клинок и обрушил свободную руку на мое горло, обхватив его и подняв меня под рев гидравлики сочленений терминаторского доспеха. Мои сапоги оторвались от палубы. Я не мог вдохнуть. Легионер способен много минут жить без кислорода, но я посмотрел в полные гнева глаза Абаддона и усомнился, что меня прикончит удушье.
– Это ты сломался? – эти слова прозвучали словно грохочущий рык зверя. Между его зубов натянулись нитки слюны.
Дуновение ветра и шелковистое мурлыканье механизмов чужих возвестили о том, что Нефертари спустилась вниз. Абаддон обратился к теням, не отрывая глаз от меня:
– Чужая. Зверь. Если кто из вас приблизится хоть на шаг, это из наказания превратится в казнь.
Керамит его перчатки крепче сжал мне горло. Мой хребет щелкнул и затрещал. Подбородок пульсировал болью в такт обоим сердцам.
– Ты сломан, Хайон.
Абаддон отпустил меня. Мои подошвы гулко ударились о палубу.
– Сломан, – продолжал он, – но не безвозвратно.
Я медленно вдохнул сдавленной гортанью, глядя на него в упор. Голос не слушался.
– Хайон, ты больше не ненавидишь. Ты свыкся с этим изгнанием в Око. В тебе уже не бурлит потребность отомстить Империуму за все неправедное, что он сделал нам. Ты говоришь, что больше не видишь во сне Волков, и сияешь гордостью, как будто это наконец-то преодоленный недостаток.
Абаддон покачал головой. Его золотистые глаза мерцали от невысказанных откровений.
– Ненависть ценна. Она делала тебя убийцей. Ненависть поддерживает нас. Ненависть – это все, что у нас есть.
Я знал ярость по отношению к Гору Луперкалю, обманом заставившему Волков уничтожить мой родной мир. Ярость по отношению к самим Волкам за их исступленный, идиотский фанатизм и невежественные верования. Ярость по отношению к Магнусу Рыжему, принесшему нас на алтарь собственного мученичества и не защищавшему Тизку вместе с нами.
Но ярость по отношению к Императору? С тем же успехом можно ненавидеть солнце или законы физики. Я сказал об этом Абаддону, и тот, к моему ошеломлению, расхохотался.
– Посмотри, какую власть ты и твои братья-колдуны имеете теперь над варпом. Вы больше не библиарии, слепо ищущие во мраке. Вы противостоите опасностям, встречаете их с открытыми глазами. Вам известно о хищниках, плывущих в этой бесконечной мгле. Прав ли был Император, когда приказал вам оставаться в неведении?
На последний вопрос я не мог ответить. В глубине своей лицемерной души я боялся давать ответ. Чем больше я узнавал о варпе, тем более разумным представлялся запрет Императора. Сейчас я уже не мог упустить возможность обрести власть – только не когда окружающие никак не ограничивают себя – но я понимал, почему Император отдал нам такое распоряжение.
Чем лучше я становился знаком с миром по ту сторону пелены, тем сильнее скорбел, что Тысяча Сынов в нашем слепом высокомерии верила, будто нам известно все, что стоит знать. Мы смотрели в небо и думали, что знаем о звездах все. Глядели на спокойную поверхность океана и верили, что под ней нет глубин.
Абаддон заметил мое замешательство. Он улыбнулся так, словно не был удивлен.
– Видишь? – спросил он. – Видишь, во что превратился? Мориана приносит весть об оружии, которое мы могли бы использовать, а ты вместо того, чтобы вглядываться в варп в поисках способов овладеть им, сомневаешься, можно ли им вообще пользоваться. Не посвящаешь себя расправе над врагом, которого не смог убить, а крадешься по флагману: обвиняешь, колеблешься, сдерживаешься.
Он хлопнул меня ладонью по плечу и по-братски сжал его, буравя меня своими золотыми глазами.
– Обрети свою ненависть снова, Хайон. Она начала угасать, когда ты в первый раз охотился на Даравека, и с тех пор постепенно все уменьшается. Ты нужен мне. Брат мой. Мой клинок. Откуй себя заново, потому что если мы примем Око как свои владения, то мы уже проиграли. Это делает нас всего лишь сломанными орудиями. Это тюрьма и логово, где можно зализать раны. Не наш дом. Не наша судьба.
Я кивнул, поскольку никак иначе отреагировать не мог. Прежде мне доводилось вскрывать души, читать разум и память, сдирая слои личности и освежевывая сущность человека, чтобы порыться в самой его сердцевине. После такой муки от жертв моих допросов оставались лишь сломленные оболочки. Слова Абаддона грозили погубить меня точно таким же образом, настолько точно он видел суть.
– Будет так, как ты говоришь, брат, – произнес я.
Абаддон убрал руку с моего доспеха.
– Мы стоим на пороге возвращения в Империум, который построили своим потом и жертвой. До того, как все кончится, за нами явится Тагус Даравек. Мне нужно, чтобы он умер, Искандар. Больше никаких оправданий. Мне нужно, чтобы он умер.
Я знал, что он просит от меня невозможного, и будь я проклят за ложь брату, но я утвердительно кивнул. Согласился сделать то, что, как я был уверен, сделать не мог.
Он повернулся и оставил меня в музее бесполезных войн. И вот так, когда пропитанная словами о судьбе отрава Морианы стала медом для ушей Абаддона, мы отправились к краю Великого Ока.
ЧАСТЬ II. КРАЙ ПРЕИСПОДНЕЙ
Обгоняя бурю
Первым из кораблей погиб «Нерушимый». Это был рожденный на Терре эсминец, один из старейших звездолетов нашего флота, а также один из самых надежных. Он странствовал в небесах в первые годы Великого крестового похода и, хотя изначально он давал присягу VII Легиону, Сыны Гора отобрали его у хозяев из Имперских Кулаков во время Осады Терры. Его действующий капитан, бывший вожак налетчиков Сынов Гора Ксерекан Ковис, был спокойным и расчетливым офицером, имевшим талант к битвам в пустоте. Сам «Нерушимый» был красив, по меркам боевого корабля – остроносый катер, быстроходный и смертоносный.
Он взорвался через одиннадцать минут и девять секунд после того, как приборы вышли в красную зону и заработали предупреждающие сирены. Нагрузка на его корпус оказалась слишком большой. Я наблюдал за тем, как это произошло. Слушал по общефлотскому воксу последние вызовы его командирской команды, перемежающиеся помехами. «Нерушимый» свернул с курса, выпал из построения флотилии и рухнул в кипящие потоки огненной энергии варпа, бившейся и бурлившей вокруг нашей армады. Я видел, как плавящие волны окутали его, и как лопнули щиты, когда он погрузился вглубь. Видел, как корпус корабля сперва смялся, раздавленный хваткой невероятного давления, а затем распался на части, разорванный, будто обычная детская игрушка.
Я чувствовал последние мысли колдуна-пилота «Нерушимого»: длившееся долю секунды отчаянное
– «Нерушимый» пал, – сообщила Ультио с другого конца мостика. По голосу было понятно, что она отвлечена чем-то другим, глядя вперед и паря в своей огромной цистерне жизнеобеспечения. Корона щупалец когнитивного интерфейса колыхалась в жидкости между юной женщиной и ульем машин совокупного мозга, закрепленным на потолке зала над ней.
Ее глаза сузились в щелки, зубы были стиснуты, пальцы на вытянутых руках скрючились от напряжения. На ее лице было выражение, никогда не присущее ей при жизни – застывшая улыбка, выражавшая настолько нечеловеческую ярость, что она моментально отвлекла мой взгляд от оккулуса. Жидкость рядом с ее телом начинала менять цвет от крови, которая закручивалась в
Абаддон стиснул поручень на краю своего возвышения, не отводя взгляда золотистых глаз от калейдоскопа шторма снаружи корабля. «Мстительный дух» весь трясся, мы слышали, как центральные хребтовые распорки издали рык, а затем визг от хватки шторма. В центре мостика Анамнезис вскрикнула от симпатической боли.
Шум в воксе был под стать рвущей нас на части буре. Голоса всех капитанов флота кричали беспорядочным хором, сообщая о своем продвижении и ревя о надломах от нагрузки, отказе щитов, пожарах на борту и не поддающихся подсчету смертях. Я слышал, как космос вокруг нас, сама пустота, вопит от потока душ, вытянутых из умирающих тел. Наш флот заполонял варп духами погибших.
Мы шли впереди. «Мстительный дух» принимал на себя основной напор бури – идущий в авангарде волнолом прорывался сквозь самые сильные всплески энергии и разбивал их, чтобы расчистить дорогу кораблям меньшего размера. Амниотическая жидкость окрашивалась новыми потеками крови из переплетения свежих ран на теле Ультио. Она страдала так же, как корабль.
По левой скуле виднелся неровный силуэт «Обещания прощения» – еще одного из головных линкоров, рвавшихся вперед, чтобы принять на себя худшие из кипящих валов. Только что он был там, сотрясаясь и оставляя за зубчатыми стенами корпуса огненный след, а уже в следущий миг превратился в изодранный остов, уничтоженный настолько быстро, что даже не успел взорваться. Разорванные секции корабля рухнули в прожорливую эссенцию варпа. Это выглядело так, словно весь звездолет осыпался, как лавина. Мы даже не слышали никаких изменений в их последних передачах – одну секунду капитан был на связи, а в следующую его голос уже пропал из вокс-сети.
Рядом со мной находился Делварус, примагнитивший свои сапоги к палубе и державшийся руками в перчатках за те же перила, что и я. Он был Дваждырожденным – помесью демонической сущности и человеческой души – и, как всегда в его присутствии, я ощущал идущую внутри него войну: вечно движущийся круговорот хозяина и одержимого. Его глаза представляли собой почерневшие шары на темной коже, замутненные эфирными катарактами. Варп сделал его слепым, однако наделил прочие чувства неизмеримой остротой.
Когда погибло «Обещание прощения», его лицо дернулось будто от боли, но я знал, что это, куда вероятнее, был голод.
– Это было «Прощение»? – громко прорычал он. Я чувствовал его внутреннюю потребность, лихорадочное желание принять то, что они с братьями именовали «боевой формой», позволяя пронизывающему плоть демону подняться наверх в час кровопролития. Он боролся с инстинктом, как боролся и с укусами Гвоздей Мясника в мозгу.
– На этом корабле было почти две тысячи воинов, – произнес он сквозь зубы. Он не упомянул о десятках тысяч рабов, слуг, помощников и сервиторов, однако даже слова об утрате наших братьев были проявлением чувств, которого я в последнюю очередь ожидал бы от Делваруса. Он сказал что-то еще, но «Мстительный дух» вокруг нас дернулся, пробиваясь через очередную сокрушительную волну, от чего палуба на несколько минут погрузилась в мерцающий мрак, а тревожные сирены заработали еще громче.
Ультио опять закричала, и ее голос, словно бритва, резанул из вопящих ртов сотни горгулий и падших ангелов. Вместе с ней кричал весь корабль от носового тарана до ревущих двигателей, терзаемая надстройка стонала.
Когда этот двойной крик зазвенел у нас в сознании, я поднял взгляд на Ашур-Кая. Тот стоял на своей навигаторской платформе над мостиком. Его глаза были широко раскрыты, а длинные волосы трепетали, словно знамя на штормовом ветру. Он был напряжен, как и все мы, однако не видел никого из нас. Его зрение было настроено на мир за пределами корабля, а руки, лежавшие на двух колонках управления, передавали импульсы и команды к Ультио и самому «Мстительному духу». Мне никогда прежде не доводилось видеть, чтобы Ашур-Кай и Анамнезис двигались с такой безупречной синхронностью, повторяя движения друг друга. Каждый раз, когда колдун и живой машинный дух упирались, отклонялись в сторону и выправлялись, это происходило в одну и ту же секунду.
Даже их раны соответствовали друг другу. Психостигматы, покрывавшие плоть Ультио, проступали на лице Ашур-Кая такими же созвездиями раздирающей боли. Три таких разреза были пропороты до кости. Лишь когда корабль пробивался через наиболее мощные валы, они сбивались с ритма, и тогда бледные черты Ашур-Кая напрягались от усилия вновь обрести ускользнувшую гармонию. Благодаря гениальности Механикума «Мстительный дух» был кораблем Ультио, и она была куда более осведомленной и подстроенной под свой носитель, чем это возможно для большинства машинных духов, однако именно Ашур-Кай, ее проводник в пустоте, видел дорогу через шторм.
Если через него она вообще существовала.
Он явно услышал мои неосмотрительные мысли.
Следующим погиб один из безымянных грузовиков, перевозивших кланы зверолюдей и преображенных варпом человеческих рабов-солдат. Его смерть озарила оккулус – он резко свернул с курса, скатываясь в едкие волны по сторонам от пробиваемого нами беспокойного канала, и на половину удара сердца полыхнул яркий, словно солнце, светящийся разлом. Спустя долю секунды его уже не было. Остались лишь отголоски воплей его капитана в вокс-сети.
Три вокс-горгульи Ультио свалились с готических перекрытий и разлетелись по палубе осколками мрамора. Одна из бронзовых скульптур, лицо которой было искажено мукой экстаза, со звоном, как от громадного колокола, рухнула на консоль экипажа, убив двух людей и искалечив третьего.
Я направился к Абаддону, вынужденно двигаясь по сотрясающемуся мостику, как пьяный, и спотыкаясь о трупы убитых бурей. Я схватил его за наплечник, заставляя обернуться ко мне. Его лицо, озаренное красным светом аварийных ламп и вспышками безумных цветов, пляшущих вокруг умирающего корабля, было лицом его отца.
– Мы должны пробиться, – бросил он сквозь заточенные зубы. – Мы
А затем, проявив постоянно изумляющую силу своей воли, он заговорил прямо в моем сознании:
Я смотрел ему в глаза, казалось, целую вечность, хотя и сознаю, что мог пройти лишь краткий миг. Кровь Пантеона, тогда он был похож на отца. Передо мной стоял Гор из плоти и крови. Разница была лишь в глазах. Гора опустошили силы, которые он пытался и не смог контролировать. Абаддона вымотала постоянная борьба с ними. Отец был лишь носителем чужой мощи. Сын же – твердыней воли и стойкости. Тогда я впервые и по-настоящему понял, какую ценность мой повелитель может представлять для существ, которых мы зовем Богами.
Я рывком вернулся в реальность, где наш флагман горел и разваливался вокруг нас.
Абаддон ничего не знал о моих внутренних озарениях. Он хотел, чтобы я простер свои чувства за пределы корпуса звездолета. Удерживают ли нас? Является ли ураган прихотью злобных разумов, действующих посредством той раны в Галактике, что мы именуем Оком?
Я раскинул свое восприятие вширь, преодолевая стены «Мстительного духа» и погружаясь в огненную бурю энергии варпа. Я почувствовал, как сталкиваются силы, как яростный напор наших двигателей создает равноценный отпор неподатливых волн Ока. Увидел, как наша армада расходится в стороны, будучи не в силах сохранять сплоченность посреди хаоса. Увидел, как демоны, миллиард демонов, триллион демонов, скачут, прыгают и возникают из материи варпа, чтобы разорваться – хохоча, завывая, царапая когтями – о корпуса наших боевых кораблей.
Я открыл глаза, снова увидев лицо своего повелителя. По всей командной палубе летели искры. Я чувствовал запах горящей шерсти и кипящей крови. Зверолюди каркали, хрипели, ревели, вопили и умирали. Умирали так многие.
– Останови корабль, – произнес я, и, хотя нельзя было надеяться, что Абаддон услышит меня посреди грохота, но он прочел по губам.
– Флот… – начала было Ультио, и большего ей говорить не требовалось. Ее мысль завершил оккулус, показавший, как силуэты нашей армады уменьшаются, отстают, еще несколько сотрясаются сверх допустимого предела и начинают разваливаться, а остальные охватывает плотный покров энергии варпа.
«Мстительный дух» совершил самый страшный рывок из всех, что были, швырнув половину командного экипажа на палубу. Несколько постов взорвалось из-за соединения с пострадавшими от давления точками где-то на борту корабля.
– «Кровавый рыцарь», – возвестила Ультио, и ее речь превратилась в беспорядочную мешанину из названий кораблей, с гротескной быстротой хаотично выпадавших из формации. – «Белый знак», «Молот Сартаса», «Ореол клинков»…
Абаддон закричал. Это был бессловесный вопль, выражавший чистую эмоцию – рев неспособного что-либо сделать короля, у которого нет сил защитить свое распадающееся королевство. Как и следовало ожидать, этот крик был пронизан яростью, но в нем присутствовало и отчаяние – отчаяние от того, что другие не смогли дать того, что ему было нужно, а еще досада, что руки жалких, проклятых Богов смели его планы в самый последний час.
– Всем стоп!
Все воины и члены экипажа, кто не был непосредственно занят поддержанием целостности корабля, обернулись к нему. Ашур-Кай стоял на одном колене, скаля зубы на незримый ветер. Его кожу покрывала тысяча порезов, из которых сочились крошечные ручейки крови.
– Я… могу нас провести… – прохрипел он в вокс. Судя по звуку, его легкие заполняла жидкость – скорее всего, кровь. Варп резал его на куски вместе с кораблем.
– Всем стоп! – второй раз взревел Абаддон.
– Повелитель… Я могу…
Абаддон проигнорировал его, устремив свой пылающий взгляд на Анамнезис в ее суспензорной емкости. На гремящем и трясущемся мостике его голоса было не слышно. Я видел лишь движения его рта.
– Ультио. Дай сигнал флоту. Всем стоп, всем стоп.
Протестующий, слабеющий корабль вновь взорвался грохотом – двигатели создали крен, и с ревом ожила тормозная тяга. Тряска, эти судорожные рывки истерзанного железа, медленно начала стихать. Я следил за фасетчатым глазом оккулуса, который показывал корабли нашей армады, замедляющие ход за нами. Неистовые волны варпа вокруг них слабели.
Потребовалось какое-то время, чтобы сбавить скорость, чтобы маневровые двигатели все уравновесили, и чтобы злые потоки варпа, наконец, успокоились. На боевом корабле никогда не бывает тишины, не бывает даже настоящего покоя. По каждому дюйму металла расходится шепот работающих плазменных реакторов, находящихся на удалении в несколько километров. Экипаж разговаривает, ругается, дышит, перемещается. Силовая броня издает гул при простое и рычит при движении носителей. На командной палубе «Мстительного духа» было шумнее, чем на большинстве прочих, из-за численности экипажа и жизнеобеспечивающей цистерны Анамнезис с ее тикающей и пощелкивающей вспомогательной когнитивной аппаратурой.
Флот собирался вокруг нас, приближаясь в той же манере, с какой стая зверей подходит к вожаку, покорно подставляя глотки. Абаддон наблюдал, как они медленно встают в строй, и молчал. Я чувствовал быстрый круговорот его мыслей, но не мог разобрать ни одной.
– Всем стоп, – возвестила Ультио, когда, казалось, прошла целая эра. Я обвел взглядом мостик, глядя на раненых и мертвых, на дым нашего провала. Мы потерпели неудачу. Мы были в ловушке.
Ашур-Кай сошел со своей платформы, гулко стуча сапогами по ступеням опорной конструкции, и опустился на колени перед Абаддоном. Он выглядел сокрушенным тщетными стараниями – глаза были закрыты, на множестве психостигматических порезов, покрывавших его лицо и горло, запекалась кровь.
– Я пытался, Эзекиль, – на пол у ног Абаддона брызнула кровь, лившаяся из рассеченного языка Ашур-Кая. Варп ранил его даже там. – Я пытался.
Прежде случалось – а впоследствии такого предстояло еще больше – что Абаддон карал за неудачу казнью. Должен признать, порой это происходило от несдержанной злости, но чаще являлось расчетливой и точно отмеренной жестокостью. Продемонстрировать пример. Провести границы. Посеять страх, как делали все тираны, полководцы и короли с начала времен, когда первые мужчины и женщины стали править своими братьями и сестрами.
Однако ему не чуждо прощение. Он знает, когда поражение было неизбежно. В тот далекий день, когда наша армада замерла без движения в море безумия, он вообще едва посмотрел на Ашур-Кая, а затем положил руку на наплечник воина и поднял колдуна на ноги.
– С судьбой нельзя бороться, брат. Но ты славно пытался.
Выбранные им слова вновь разожгли жизнь в красных глазах чародея. Да, это был стыд, но также и жизнь – нечто опасно близкое к надежде.
– Ты так считаешь? – спросил он Абаддона. – Судьба?
Мой взгляд привлекла к себе Мориана – неприметный призрак рядом с Абаддоном. Я почувствовал, что во мне нарастает раздражение от того, как она стоит в тени Эзекиля и одна выглядит несломленной. Всех остальных из нас, словно плащ, накрыло ощущение поражения. Ашур-Кай и Анамнезис были иссечены варп-стигматами, по всему мостику лежали трупы мутантов, но она оставалась единственной, кто не проявлял никакой тревоги по поводу нашего затянувшегося заточения. Она выглядела почти что так, словно доказала свою правоту, как будто подозревала такой исход с тех самых пор, как мы привели ее на борт несколько недель назад, и теперь это, в конце концов, подтвердилось.
– Величие требует жертвы, – она одного за другим обвела взглядом собравшихся, пока ее глаза, наконец, не остановились на Ашур-Кае. – Оно всегда требует жертвы. Так устроена вся жизнь. Я пыталась тебе об этом сказать, Эзекиль.
Он не обратил на нее внимания, явно будучи не настолько порабощен ее словами, как мы ранее опасались. Она набрала воздуха, чтобы продолжить настаивать на своем.
– Когда придет время, ты не сможешь убежать от того, что должно сделать. Всегда нужно прнести жертву.
– Молчи, – предостерег я ее. – Оглянись, пророчица. Посмотри: у тех, кто рядом с тобой, кончается терпение и сокрушены сердца. Сейчас не время приплетать самодовольные речи и мистические аллюзии к ценным суждениям задним числом.
Телемахон тихо рассмеялся под маской, хотя он больше веселился над моим раздражением, а не соглашался с ним. Леор бросил на Мориану брезгливый взгляд, а затем дернул подбородком в сторону Абаддона.
– И что теперь? – поинтересовался он.
Вопрос повис в воздухе между нами. Ответа ни у кого не было.
В давно минувшую Эпоху Мореплавания, когда суда из древесины и ткани ходили по океанам Терры на милости погоды и ветра, мало какая участь была хуже штиля. Корабли, в паруса которых не дул ветер, были обречены дрейфовать в океане, слишком далеко от земли, чтобы смогли спасти весла. Именно в такой ситуации мы и оказались. Мы остановились. Идти вперед означало погибнуть, возвращаться назад – отбросить надежду на будущее. Если мы не можем отомстить Империуму за себя, зачем же мы тогда собирались в это новое братство? Зачем до сих пор дышали?
Возможно, вы считаете нас упрямцами. Возможно, думаете, что нам следовало повернуть прочь и двигаться туда, откуда пришли – обратно к крепостям на демонических мирах и диким кровавым налетам против братьев. Возможно, вам и впрямь кажется, что все так просто. Но с другой стороны, так и есть. Вы никогда не были свободными. Однажды вкусив свободы, ее уже не так легко забыть. Жизнь в Оке была адской бесконечной битвой в преисподней. Оно всегда являлось для нас не только убежищем, но в той же мере тюрьмой и испытанием.
Итак, мы неподвижно стояли в затронутой варпом пустоте. Там, на самом краю Ока, мы подсчитали свои потери. Мы лишились семи боевых кораблей со всем экипажем. Впятеро больше получили повреждения, некоторые – серьезные. Погибли тысячи легионеров, не говоря уже о командах смертных и мутантов, о бесценных арсеналах боевого снаряжения, десантно-штурмовых кораблях и боевых танках, также сгинувших в небытие.
В ту давнюю эру: до того, как мы узнали о Багряном Пути; до того, как Абаддона утомила Кадия, и он стер ее с лица мироздания, словно нечистоты с сапога, единственным надеждым путем наружу из Великого Ока были так называемые Кадианские Врата. Там реальность оставила глубокую борозду в пространстве Ока и усмирила бурлящие волны. Однако путь наружу из Ока бесполезен, если до него нельзя сперва добраться.
Хуже всего было то, что ни у кого из нас не имелось ответа на вопрос Леора. Никто из нас не знал, что мы можем сделать, чтобы высвободить флот из эфирного тупика.
Когда же ответ появился, он оказался подан в разрушительной форме.
Первый астероид я не почувствовал. Он был слишком быстрым, чтобы его смогли отследить сканеры наших поврежденных штормом ауспиков. Мы узнали о нем лишь когда десантная баржа «Иззубренная корона» издала громкий предостерегающий вопль по общефлотской вокс-сети, а к тому моменту было уже слишком поздно что-либо делать. «Иззубренная корона» уже гибла, ее уменьшившийся в размерах остов кружился и вертелся в космосе. Убивший ее астероид разлетелся при столкновении – я видел, как в мглистой пустоте пространства Ока рассеивается множество огромных скал, за каждой из которых остается огненный след, словно от кометы.
Ультио закрыла глаза, прижимая руку к виску.
– Я…
Продолжить она не успела. Сквозь флот промчался еще один астероид, на сей раз убивший «Клятву ножей» ударом в сердце, прорвавшись через пустотные щиты крейсера и пройдя сквозь его ядро, что вызвало критический выброс плазмы, мгновенно уничтоживший всю надстройку.
Ультио развернулась в своей цистерне с жидкостью с кровавыми прожилками, ее напрягшиеся руки снова скрючились.
– Сигналы перехода, – воскликнула она. Затем ее глаза расширились. – Приготовиться, приготовиться.
Заработали двигатели, по всей правобортной стороне зажглись маневровые ускорители. Всех живых на борту «Мстительного духа» швырнуло на палубу, когда корабль от полной остановки перешел к жесткому развороту с вращением и креном. Звездолет протестовал против приходящейся на корпус нагрузки.
И все-таки третий астероид в нас попал. После сотрясшего мир удара отказало все питание. На повторную активацию потребовалось несколько секунд, на протяжении которых мы находились в содрогающемся и бьющемся мире абсолютной черноты.
Когда осветительные сферы снова вспыхнули, их свет упал на Ультио в ее суспензорной емкости. Плоть на ее спине и плечах почернела от психостигматических синяков. Из левого глаза текла кровь, пронизывая амниотическую жидкость.
– Перезапуск пустотных щитов, – произнесла она, и ее горгульи повторили слова вслух. Корабль выровнялся, замедляя вращение. – Перезапуск пустотных щитов. Поиск. Поиск.
На оккулусе со щелчками менялись виды пространства Ока через увеличительные фильтры – Анамнезис отслеживала траектории астероидов к их началу.
Сперва я подумал, что мы наблюдаем тень нашей армады, отброшенную на вихрящийся туман пространства Ока. Свою ошибку я осознал, когда увидел, что корабли движутся, а следом за ними марево пронзают другие.
– Отказ щита, – выкрикнула Ультио. – Я не могу заново включить пустотные щиты.
Абаддон наблюдал со своего центрального возвышения. В его глазах блестело злое очарование.
– Ультио, дай флоту сигнал образовать оборонительную сферу. Всем боевым кораблям защищать суда снабжения и десантные баржи. Выдвинуть пушки. Всем постам, готовность к бою.
– Еще один снаряд, – предупредила она.
– Уничтожь его.
Она попыталась, но шторм нанес ей раны, и слишком мало орудий «Мстительного духа» были готовы стрелять. Как бы быстро ни работал ее совокупный разум, расчеты битвы в пустоте на столь безумной дистанции требовали времени и аккуратности. И то и другое было для нас недоступной роскошью.
Из камер хлынули торпеды, беззвучно рассекавшие мглистый мрак космоса. Несколько из них попали по поверхности приближающегося куска планетарной скалы, но большинство ушли в сторону от цели, устремляясь вдаль и не нанося ущерба. Фрегат «Небеса гнева» уже двигался, уходя с дороги надвигающейся гибели. Астероид пронесся мимо, и пустотные щиты корабля вспыхнули – он прошел так близко от брюха корабля, что полетели искры.
На командной палубе вокруг меня разворачивалась бурная деятельность. Экипаж кричал и носился между постами. Легионеры требовали ответов. Аппаратура гудела и лязгала. Но я смотрел на оккулус, игнорируя толчки, которые получал, стоя на дороге.
Я наблюдал за последним астероидом, который, вертясь, удалялся в космос после промаха мимо «Небес гнева». Это были не просто мертвые скалы. От них доносились отголоски знакомого шепота, знакомых криков, как будто астероиды были живыми – или были таковыми когда-то прежде.
Другой флот приближался из шторма, двигаясь по куда более спокойным волнам, чем те, что вынесли мы. Какие бы силы нам ни мешали, они не оказывали подобного сопротивления новоприбывшим. Те остановились на самой границе наших огневых расчетов: на дистанции, где их не только было не видно невооруженным глазом, но и требовались напряженные вычисления даже чтобы просто навести орудия.
Нас могли достать только их превращенные в оружие метеоры. Еще несколько промчались сквозь наш расходящийся строй, но когда наши корабли пришли в движение, шансов попасть с такого расстояния неуправляемым снарядом уже не было. Гибель «Иззубренной короны» и «Клятвы ножей» стала возможной исключительно из-за наших самоуверенности и невезения.
На хребте одного из ведущих линкоров последовательно зажглась череда огней. Не повреждения, а укрощение и высвобождение энергии. Из-под корпуса корабля вырвался очередной метеор.
– Они используют массодвижители, – произнес я.
Илиастер, как всегда бледный и иссохший, глядел на оккулус своими впалыми глазами. Надев черное облачение нашего Легиона, он лишь подчеркнул свою изможденность и мертвенную бледность. Он бросил на меня взгляд слезящихся болезненных глаз, в которых все еще пылала жизнь.
– Но зачем? – спросил он.
Я понятия не имел.
– Они даже не целятся, – отозвался я.
Следующий астероид пронесся мимо нас, рассекая туман пространства Ока. Я снова это ощутил: шепот знакомых голосов.
Кераксия подошла ближе ко мне, лязгая по палубе своими остроконечными ногами. В тусклом свете боевых постов ее лицо под капюшоном погрузилось в полную чернготу. Я видел лишь едва различимый блеск на кромке одной из глазных линз.
– Ты что-то чувствуешь, – с упреком сказала она мне.
– Эти астероиды. Они звучат, как… Они
Как Маэлеум. Тот же шепот, что я слышал на мертвой планете. Тот же хор призраков.
– Кровь Богов, – выругался я, развернулся и поднялся на возвышение Абаддона. Тот наблюдал, как мимо нас хлещет еще один залп громадных скал. – Эзекиль. Эти астероиды.
– На таком расстоянии их массодвижители по нам не попадут. Не когда мы к ним готовы.
Я отмахнулся от его вернувшейся уверенности.
– Это не просто камни в пустоте. Они раскололи мир-могилу. Они бросают в нас Маэлеум.
Абаддон выплюнул проклятие.
– Тагус Даравек.
Я мог лишь согласиться. Покинуть свой доминион означало уйти далеко за пределы досягаемости наших астропатических передач и телеметрических маяков. Силы, оставленные нами в качестве гарнизона нашей территории, были плотно стянуты к критично важным областям, окружая необходимыми флотилиями и войсками основные твердыни, так что остальная часть наших владений находилась под угрозой вторжения. Мы знали, что это риск. И приняли его как необходимый.
И потому понятия не имели, что происходит в наше отсутствие. Несмотря на все подозрения, что Даравек может нас преследовать, у нас не было способов выяснить, как будет выглядеть эта погоня.
Теперь мы выяснили. Даравек вывел Маэлеум с орбиты и метал кости планеты нам вслед.
– После все новых оскорблений я практически восхищаюсь ублюдком, – признался Абаддон сквозь сжатые зубы. Он окликнул Анамнезис в ее камере-емкости – Ультио, мы можем уничтожить этот флот?
Она уже успела обработать множество оценок и вероятностей.
– Да, – отозвалась она, наблюдая за противостоящей нам неподвижной армадой. – Потери с обеих сторон будут катастрофическими, но… Да. Мы можем их уничтожить.
Абаддон уставился на оккулус. За его прищуренными глазами вспыхивали такие же расчеты.
– Даравек не может собираться драться с нами здесь.
Он подразумевал нестабильность шторма вокруг нас, но также, подозреваю, и равенство сил наших флотов. Решение вопроса здесь определило бы все, но являлось практически самоубийством.
– У них нет ничего, способного сравниться с «Духом», – уговаривал Телемахон, появившись рядом с Абаддоном. – Мы должны драться.
– А если они выведут из строя половину нашего флота, пока мы их бьем? – возразил я. – Ты же ел мозг того Храмовника, как и я. Ты знаешь, что находится за границами Ока. Мы не можем себе позволить кое-как ковылять наружу, когда настоящая битва еще только предстоит.
Решить нам не дали – Анамнезис рассмеялась, и этот звук с дребезжащей величественностью разнесся из ее поврежденных вокс-горгулий. Зло и мрачно смеясь, она развернулась в пронизанной кровью жидкости. Спустя миг раздались голоса от консолей членов экипажа, ответственных за системы вокса.
– Они нас вызывают, – произнесла Ультио, заглушив одного из людей-офицеров, говорившего то же самое. – Даравек хочет встретиться на нейтральной территории.
К буре веселья, уже захлестывавшей мостик, присоединился смех Абаддона.
– И какие же условия он предлагает для перемирия?
Ответил офицер связи в изодранной форме, все еще прижимавший руку к гарнитуре:
– Вы и он, лорд Абаддон. Каждый может привести десять воинов. Вы можете выбрать нейтральное место для встречи.
Эзекиль все еще посмеивался.
– Скажи ему, что мне не нужно десять воинов. Сообщи, что я приведу троих.
– Да, лорд Абаддон.
Абаддон обратил свой веселый взгляд на меня:
– Хайон, что-то не так?
– Три воина? – спросил я. Мой неодобрительный тон говорил за меня.
– Я – Повелитель Черного Легиона, – сказал он, и тогда я впервые услышал, как он произносит эти слова, именуя нас так же, как наши враги. – Никто не диктует мне условий. Пусть этот трус приводит десятерых для защиты. Я приведу троих, и мы будем улыбаться на протяжении всего этого пошлого перемирия.
Он оскалил заточенные зубы в омерзительнейшей ухмылке:
– И если представится возможность, Хайон, то я хочу, чтобы ты его убил.
Сад костей
Поблизости не было никаких миров, подходящих для использования в качестве нейтральной территории. По крайней мере, таких, куда мы смогли бы добраться из штиля в сердце шторма. Нам подарила идею Нефертари. Она пришла к нам в сопровождении Ашур-Кая. Они подошли к остальному Эзекариону, пока мы стояли вокруг гололита со звездной картой, дававшей не обладавшее достоверностью изображение течений окрестного пространства Ока.
Первым заговорил Ашур-Кай. Его голос звучал тише обычного из-за множества полученных им психических стигматов, струпья от лечения которых покрывали все его лицо. Судя по неуверенности движений и волнам боли, исходившим от его мыслей, раны были не только на лице, но и под броней. Псхостигматы и мытарства войны травмируют душу в той же мере, что и разум с телом. Известно, что они причиняют достаточно мучений, чтобы вывести неусовершенствованных людей далеко за рамки рассудка. Хуже того: я подозревал, что порезы на его плоти повторялись также на мышцах и внутренних органах. Ему повезло, что он еще был жив.
– У чужой, – сказал он со своей типично отстраненной учтивостью, – есть идея.
– Тайал`шара, – произнесла та. А затем указала на гололит, на лоскут изменчивого пространства Ока, где не было ни планет, ни лун, ни светил.
– Талшери? – проворчал Леор. Он так и не посчитал нужным выучить какое-либо из наречий эльдар. – Там же ничего нет.
– Тайал`шара, – поправил его Телемахон, выговорив слово с заметным почтением.
Нефертари на миг прикрыла глаза – жест эльдар, означающий согласие и доверие – отвечая на безупречное произношение Телемахона.
– Она погибла во время исхода, который начался с рождения Той-что-Жаждет, – продолжила эльдарка. – Вам нужно где-то встретиться с врагами? Там покоится мир-корабль Тайал`шара, чьи кости стынут в порченой ночи. Используйте ее могилу как вашу нейтральную территорию.
– Ашур-Кай, мы сможем туда добраться? – спросил Абаддон, оскалив клыки в улыбке. Похоже, идея ему понравилась.
– Думаю, что да, повелитель.
Так и было принято решение.
Абаддон остался верен своему слову и взял с собой всего троих воинов. Возможно, именно тех троих, кто, по его расчетам, мог сильнее всего вывести Даравека из себя.
Согласно решению Абаддона мы прибыли первыми. Вокруг нас высились разрушенные арки и разбитые купола построек из призрачной кости, лишенных того психического гула, который обычно будоражит чувства вблизи от этого материала чужих. Как и обещала Нефертари, Тайал`шара была мертва. Даже демоны оставили ее в покое. Пустую оболочку высосали досуха, забрав все питательное вплоть до жалобных перешептываний ее призраков. Повсюду был холод. Повсюду стояла тишина.
Доводилось ли вам ходить по дворцам и шпилям эльдарского мира-корабля в глубинах пустоты? Их нелегко представить. Каждый мир-корабль – это искусственный город, порожденный на свет изобретательностью чужих и выпущенный плавать по темным небесам, словно живой плот. Их создают из психически резонирующей призрачной кости и защищают от прикосновений космоса. Купола отводятся для жизни, иное – под чуждую человечеству гидропонику и земледельческое хозяйство, а прочее – под многочисленные эльдарские храмы войны.
Каждый мир-корабль служит домом отдельной культуре эльдар, каждое такое владение является уникальным самоцветом в ночи. Тайал`шара, как и множество других, в свое время не спаслась от гибели, постигшей ее род. В ходе бегства от рождения Младшего Бога она была вскрыта, полностью зачищена от жизни и навеки поймана хваткой Великого Ока.
Обезопасив зону высадки, мы собрались вместе и стали ждать в тени нашего десантно-штурмового корабля. На его черном корпусе было изображено золотое Око Гора в центре Восьмеричного Пути – напоминание о наших корнях времен восстания, ныне размещенное посреди путей будущего.
Абаддон подошел ко мне, когда я присел на краю бывшего пруда для размышления, возле которого, несомненно, раньше медитировали эльдар в этом ботаническом саду. Я бросил обломок призрачной кости в пустой пересохший бассейн, где остался лишь пепел растений. Кусок искривленной кости взметнул дымное облачко серой пыли.
– Брат? – обратился он ко мне. Его не покидало хорошее настроение. Если Эзекиль что-то всегда и любил, так это вызовы. Он живет, чтобы испытывать себя против достойных противников.
– Все в порядке, – заверил я его, поднимаясь на ноги. Я обвел взглядом местность внутри разрушенного купола. Позволяя чувствам свободно перемещаться и не фокусируя зрение, я видел призрачные остаточные изображения чужих джунглей, некогда процветавших здесь. – Просто размышлял.
– Размышлял о чем?
Я указал на развалины из призрачной кости.
– Об этом месте. О покое здесь. О тишине. Меня к этому влечет.
– Никогда не пойму твоего восхищения эльдар, – сказал он, с братской дружелюбностью ударив рукой по моему наспинному силовому ранцу.
– Тут нет ничего загадочного, – искренне ответил я. – Они служат предостережением о том, что бывает, когда Пантеон управляет чьим-то родом, в сравнении с теми видами, которые проявляют осторожность при общении с божественным.
Произнося тогда эти слова, я не понимал, насколько близка мне со временем станет Тайал`шара.
Разумеется, я учил ученого. Об этом мне сообщила его улыбка.
Даравек и его свита прибыли на толстобрюхой громаде «Грозовой птицы» модели «Сикри», затмевавшей наш более изящный «Громовой ястреб». Ободранный корпус был покрыт символикой Гвардии Смерти, турели держали нас на прицеле, демонстрируя утомительную, ненужную агрессию. Мы остались на месте и мне кажется, что если бы ожидаемое разочарование бесполезным позерством можно было бы использовать как оружие, то вздох Абаддона тогда прикончил бы «Грозовую птицу» прямо на месте, сдернув ее с неба.
Он один выглядел непринужденно. Напряжение Илиастера с Телемахоном, несмотря на всю их бесстрастность, было заметно по их позам. Что же до меня, то я не мог оторвать взгляда от снижающегося десантно-штурмового корабля, чувствуя на себе страшный взгляд его пушек и подозревая, что Даравек просто покончит с перемирием и воспользуется возможностью истребить нас. Я мог защитить нас барьером телекинетической силы, однако кинетический щит мало что бы дал в случае разрушения мира-корабля вокруг нас.
Посадочные опоры «Грозовой птицы» с хрустом опустились на платформу из призрачной кости. Аппарель упала вниз, выпуская наружу одиннадцать воинов, которых мы ждали.
Они прибыли в разнообразных цветах – были представлены все Девять Легионов, даже Сыны Гора. Я ощутил, как при виде этого воина веселье Абаддона угасло, хотя он и не позволил ничему проявиться у себя на лице. Горечь уже улетучивалась: казалось, мало что способно испортить его справедливо-самоуверенный настрой.
Ими предводительствовал Даравек. Каждый из них являлся самостоятельным военачальником, однако они были верны Тагусу Даравеку – либо добровольно принеся обет, либо как покорные рабы. Он шагал вперед, и пол из призрачной кости растрескивался под его сапогами.
Боги ненавидят всех нас – об этом я вам уже говорил – но они страстно желали внимания Тагуса Даравека. Варп шептал в воздухе вокруг него, полном духов болезни и порождений изменчивой судьбы, и все они чирикали в ауре своего господина, суля золотое будущее и вечную жизнь.
Он плотно прижимал свои крылья к спине. Эти мутировавшие конечности явно были слишком слабы, чтобы поднять в небо Даравека во всем его терминаторском облачении, покрытом коркой гнили. Торчавшие из кожи и кости металлические шипы лоснились от крови, такой же густой и темной, как неочищенное прометиевое масло.
Он встал напротив Абаддона, так что их разделяло десять метров. На полу между военачальниками находилась разбитая картина из цветного стекла. Изначальный рисунок был уже давно уничтожен, а его смысл – утрачен.
Признаюсь, в тот день в Даравеке присутствовало нечто царственное. Абаддон выглядел так же, как и всегда – властитель войны, предводитель людей, вожак. Он был одним из нас и первым среди равных. Даравек представлял собой нечто большее – нечто, державшееся выше воинов, которых он вел. В Оке, где мысли становятся реальностью, практически можно было разглядеть на горле легионеров цепи повиновения, соединенные с когтистыми руками Даравека. Я задался вопросом, какой контроль он имеет над их душами – власть господина или что-то более глубокое.
– Первый капитан Сынов Гора Абаддон, – поприветствовал моего брата Даравек.
Абаддон ответил на выбранные соперником слова искренним и добродушным смешком.
– Тагус Даравек, Владыка Воинств. Наконец-то мы встретились.
– Для меня внове встречаться с тобой, а не с твоим никчемным убийцей, – заявил Даравек.
– Ты бы уже давно встретился со мной, если бы перестал убегать от моих армий всякий раз, когда я прихожу убить тебя.
Даравек продемонстрировал нам свои кровоточащие десны, что, возможно, являлось улыбкой, а возможно и нет.
– Я вижу рядом с тобой Хайона, и это выходит наша седьмая встреча. Не так ли, Искандар?
– Шестая, – поправил я его.
Он издал булькающий смех.
– Нет, убийца. Седьмая. Здесь и Принц в Маске? Это честь для меня, Телемахон Лирас.
Телемахон склонил голову в почтительном поклоне, но промолчал. Даравек повернулся к последнему члену нашего посольства:
– И, конечно же, узнаю моего любимого брата Илиастера, – пока что ему хватало осмотрительности не допускать злость в свой голос, но при встрече с Илиастером его интонация стала ядовитой. – Как поживаешь, предатель?
Бывший Гвардеец Смерти поклонился менее глубоко, чем Телемахон, рыкнув сочленениями своего черненого доспеха.
– Хорошо, – произнес он с едва заметной мрачной улыбкой. – Благодарю, что спросили. Прошу прощения, повелитель, но я не захватил вашу церемониальную косу. Ее расплавили, чтобы сделать ночные горшки для моих рабов.
К моему стыду, мне пришлось приложить усилие, чтобы никак не проявить свое веселье, поскольку я знал, что это действительно так.
Даравек облизнул гниющие зубы.
– Илиастер, ты не заслуживал носить череп в ореоле. Надеюсь, ты плакал, когда срывал с доспеха символику своего настоящего Легиона.
– Позором с тенью преображены, – сказал Илиастер, вновь вызвав у Абаддона улыбку. – В черном и золоте вновь рождены.
Даравек фыркнул.
– Позвольте представить моих воинов, – произнес он с несомненной снисходительностью. Он обвел было рукой собравшихся легионеров, однако Абаддон прервал его, со скрежещущим скрипом сомкнув и разжав лезвия Когтя.
– В этом нет необходимости, – ответил Абаддон, – так как меня не заботят имена, которые носят твои рабы. Ты хотел встретиться и поговорить, Даравек. Мы встретились. Теперь говори.
Повелитель Гвардии Смерти ощетинился, а один из его воинов шагнул вперед, нарушив их неровный строй. На нем было разномастное зелено-черно-красное облачение кланов налетчиков Сынов Гора.
– Я не раб, – бросил он Абаддону. – Я с гордостью ношу цвета моего Легиона, отступник.
Абаддон не отводил взгляда от Даравека.
– Тагус, одна из твоих шавок скулит. Я думал, ты крепче держишь их на привязи.
Даравек отрывистым жестом велел воину вернуться в строй. Легионер Сынов Гора неохотно повиновался.
– Желаешь соблюсти формальности до переговоров? – поинтересовался Тагус. Он подразумевал традиционную дуэль чемпионов, которой многие группировки наслаждались перед боем или попыткой решить дело дипломатическим путем. Такие состязания всегда будут сопровождать встречи воинов. Репутация значит для нас все. В Девяти Легионах нет валюты ценнее, чем имя. Когда я странствовал один, то обычно позволял эту почесть Нефертари. От клинков чужой пало множество мутантов и воинов.
Я ожидал, что эта идея вызовет у Абаддона смех, однако он кивнул, скривив губы.
– Сколько угодно. Кто выйдет от сборища героев, жмущихся в твоей тени?
Вперед тут же выступил чемпион Даравека. Я знал его – Ульрех Ансонтин был одним из самых известных предводителей группировок Владыки Воинств и даже до восстания против Императора имел в IV Легионе репутацию одаренного мечника. На его грязном керамите поблескивал свет задыхающихся звезд, словно близость к Даравеку позволяла благословениям, дарованным Богами военачальнику, распространяться. Его визор представлял собой красную щель, светящуюся изнутри.
Ульрех вытащил простой и крепкий силовой меч того же металлического оттенка, что и его броня. Он взмахнул клинком, салютуя Телемахону, и через решетчатый лицевой щиток увенчанного гребнем шлема Мк III раздался его голос:
– Давно мне хотелось сразиться с Принцем в Маске.
Остальные воины зашептались. Намечалась эпохальная дуэль. Даже пожелтевшие глаза Илиастера лихорадочно загорелись от мрачного возбуждения.
Телемахон шагнул вперед, как и ожидалось от чемпиона Абаддона. В Черном Легионе не было бойца смертоноснее. Он уже обнажал клинки, когда Абаддон поднял Коготь, останавливая его.
– Мне нет нужды тратить время моего лучшего воина, – произнес он с жестокой рассудительностью. – Телемахон, прошу тебя, стой на месте. Хайон?
По-моему, я и впрямь моргнул от изумления.
– Брат?
Абаддон направил Коготь на громадную фигуру Ульреха Ансонтина.
– Убей его.
Я замешкался, и это вызвало у стоящих напротив нас воинов гортанный хохот. Телемахон что-то пробормотал себе под нос, неопределенно выражая свое неудовольствие. Он хотел этого боя. Я был склонен ему уступить, однако мой повелитель уже высказался.
– Как пожелаешь, – отозвался я с куда большей уверенностью, чем ощущал на самом деле.
– Без колдовства, – с язвительной ухмылкой заявил Даравек. – Этот вопрос решат мечи.
Абаддон ленивым жестом согласился, и после этого я уверился в том, что он меня уже убил.
Я шагнул вперед, обнажив Сакраментум и позволив серебристому клинку стать фиолетовым в порченом свете шторма. Я ответил Ульреху на салют, однако тот промолчал.
Пока мы сближались, заговорил Даравек:
– Ансонтин убил в поединках тридцать одного воина. А скольких сразил на дуэли ты, убийца?
– Троих, – отозвался я. Это вновь вызвало хохот в строю со стороны Даравека.
Ульрех держал свой клинок наготове. Когти несформировавшихся демонов оглаживали его броню, с которой холодно глядели безглазые медные черепа. Духи боли опоясывали его голову венцом блеклого свечения. Его голос загремел, словно гром:
– Я посвящаю твою смерть Богу Крови и Битвы
Я так и думал, что он это скажет.
Он не стал ждать, последует ли от меня подобное напутствие, а сразу атаковал. Оживший меч вспыхнул и рассек воздух под осиное гудение силового поля. Сакраментум заработал с куда более мелодичным урчанием, свидетельствовавшим о мастерстве его создателя.
Большинство чемпионов, вроде Нефертари и Телемахона, реализуют свой талант в поединке. Не менее – а зачастую и более – чем воинами, они являются дуэлянтами, посвящающими свою жизнь и душу гонке за совершенством в искусстве битвы с одним противником. Я ожидал, что в нашей схватке с Ульрехом первые столкновения пройдут по такой же схеме: с упором на обучении, а не на мгновенном убийстве. Мы бы обменивались ударами, изучали положение тел друг друга, выясняли предпочитаемые школы обращения с клинком и оценивали бы процесс и дух боя. Именно так начиналось большинство дуэлей, в которых опыт и умение значили куда больше, нежели в изнурительном военном столкновении. Хотя некоторые дуэлянты могут с этим и не согласиться, подобное позволяет разогреть мышцы, разогнать кровь и дает разлиться адреналиновым наркотикам систем доспеха, выигрывая для бойца время на погружение в схватку.
У Ульреха были иные мысли на сей счет. Он полагал, что гораздо выше меня как мечник, или же считал, что сможет убить меня, пока его кровь холодна, поскольку сразу же двинулся вперед и обрушил на меня серию ударов, которые я еле заблокировал плоской стороной своего бесценного меча.
При каждом парировании я отступал. Несколько воинов Даравека одобрительно заорали, видя, что я уже защищаюсь. Они подозревали, что бой кончится быстро.
Тысяча Сынов никогда не имела репутации наиболее искусных бойцов среди Легионов, и часто говорили, будто мы чересчур полагаемся на свои психические таланты для победы в войнах. Возможно, этот упрек и был отчасти верен, однако по отдельности мы не уступали мастерством нашим кузенам из других Легионов даже если не брать в расчет годы крови и сражений после восстания Гора. В то время как многие воины бились на инстинктах и выучке, мы привносили в поединки научный подход, используя ментальные техники концентрации в сочетании с медитативными ката, встречающимися в философских боевых искусствах. Принципы равновесия, действия и противодействия, способы заставить оппонента проявить изъяны своей техники и, в свою очередь, не попасться на его приманку – все эти аспекты боя наш разум заучивал за годы обучения на Тизке и в последующих войнах. В противостоянии с нашими сородичами, обученными в более дикой или негибкой манере, подобная личная дисциплина уравнивала шансы.
Так что я перед лицом подавляющей мощи Ульреха я сохранял спокойствие – по крайней мере, внешне. Он наносил удары настолько быстро и сильно, что поддержание боевой концентрации давалось мне нелегко. Я представил себе, как Телемахон с отвращением наблюдает за моим выступлением. Представил, как Абаддон глядит на меня немигающим оценивающим взглядом. У меня больше не было сомнений насчет его мотивов – отнюдь, я уверился, что он послал меня на этот бой, чтобы посмотреть, как я умру. Плоды моих неудач, которые, наконец, настало время пожинать. И как же уместно было то, что все произойдет перед самим Даравеком и будет исполнено его же чемпионом.
Ульрех пустил первую кровь. Он воспользовался плохо исполненным отводом и рискнул нанести режущий удар мне по корпусу, оставив на нагруднике рассеченную прорезь. Ликующие крики его братьев стали вдвое громче.
Наши клинки встретились, сомкнувшись возле рукоятей. Мы были так настолько близко друг к другу, что я видел отражение своего черного доспеха в грязно-серебристом керамите Ульреха.
– Почему ты вместе с ним? – спросил я Железного Воина, выискивая в его движениях признаки колебания. Их не было. – Почему ты с Даравеком?
Ульрех какой-то миг удерживал блок, а затем мы оба высвободились и разом сделали шаг назад.
– Абаддон – не меньший тиран, – коротко бросил мечник в ответ.
С этим я спорить не стал. Наши клинки сшиблись в серии взмахов и парирований. На сей раз я не отступал, а отводил все, что мог, и уклонялся вбок от того, что отвести не мог. Между нами и моими братьями оставалось лишь несколько метров. Двигаться уже было некуда.
Ульрех был не настолько молчалив, как я ожидал – когда силовые поля наших клинков оттолкнули друг друга с рыком энергетической перегрузки, он заговорил:
– Почему ты бросил свой Легион?
Признаюсь, вопрос меня удивил.
– Чтобы выйти из тени наших потерпевших неудачу отцов, – произнес я. – Позором с тенью преображены. В черном и золоте вновь рождены.
– Боевой клич фальшивого Легиона, – проворчал Ульрех.
– Боевой клич нового пути. Новой войны.
– От позора не сбежать, – рыкнул немногословный воин.
– Те, кто не учится на прошлом, – парировал я, – обречены его повторять.
Мы раз за разом скрещивали клинки, никому не удавалось добиться второй крови. Я постепенно оценивал его работу мечом, которая в худшем случае была мастерской, а в лучшем – исключительной. Возможно, Телемахон его бы уже победил. Я же мог лишь сохранять патовую ситуацию.
– Мне становится скучно, Хайон, – окликнул меня Абаддон. – Заканчивай с этим.
Кровь Богов, я пытался. Я сделал режущий замах, превратив его в колющий выпад в горло, когда Ульрех попался на приманку, но Железный Воин мгновенно восстановил равновесие и отбил клинок Сакраментума вбок.
– Маэлеум, – произнес Абаддон, обращаясь к Даравеку на фоне дуэли. Я не позволял их словам меня отвлекать. – Это было вдохновенное проявление враждебности.
Огромные крылья Даравека затрепетали, обдав нас дуновением смердящего углем воздуха.
– Маэлеум был наименьшим из оскорблений, нанесенных мною твоим владениям, Эзекиль.
В голосе Абаддона больше не было слышно веселья:
– Вот, значит, как.
Даравек принялся перечислять всю ту смуту и бесчестье, которым его силы подвергли нас. За недели, потребовавшиеся нам, чтобы добраться до края Ока, для армады Владыки Воинств прошли месяцы. Они бесчинствовали по всей нашей территории, неся смерть нашим гарнизонам и обрушивая гибель на крепости.
Даравек упоминал все – битву за битвой, падение за падением – скрупулезно приводя детали и смакуя их. Довольную речь военачальника оттеняли гул и грохот наших с Ульрехом активных силовых полей, поединок продолжался на протяжении всего монолога.
Легионер представляет собой трансчеловеческое создание, однако наша суть все еще формируется человечностью. Нас творят не без изъянов, и даже нашей эйдетической памяти не всегда легко восстановить отдельные движения в битве или дуэли. Причиной этого является самая непостоянная из стихий – эмоции. В особенности обычно ясные воспоминания воина может затуманить злоба, окрашивающая память в красное и окутывающая ее лихорадочным жаром.
С каждым словом, покидавшим изуродованные уста Даравека, мне становилось все труднее поддерживать медитацию дуэлянта. Концентрация начинала ускользать. Чтобы перехватывать удары Ульреха, я уже полагался не только на наблюдения за его стойкой и прогнозы на основании движений мышц, но в той же мере и на инстинкт. Хуже того, я чувствовал, как в мой разум вяло заползает тревога – это ощущалось на физическом уровне, по позвоночнику распространялся холод. Медитативные принципы давали мне наилучшие шансы выжить в этом бою, а Абаддон, будь он проклят, в самый неподходящий момент дал Даравеку повод для ядовитых слов.
Описание причиненной боли все продолжалось и продолжалось. Маэлеум растерзан орбитальной бомбардировкой, целые тектонические фрагменты планеты выломаны и загружены в массодвижители его флота. Мы сочли мир-могильник бесполезным, однако символизм этого поступка было невозможно игнорировать. Но худшее было еще впереди.
В армаде Даравека теперь шли три наших боевых корабля, захваченные в бою в качестве трофеев. Их защитников смяли, а выжившие члены экипажа стали рабами под бичами надсмотрщиков Даравека. Остальные были уничтожены или затерялись в пространстве Ока, изгнанные прочь от областей, которые они давали клятву оберегать.
На звездолете «Песнь гнева» – флагмане скромной флотилии, которую мы оставили присматривать за нашей территорией – были взяты заложники. В числе пленных находился и его командир, Ранегар Ковал.
Я хорошо знал Ковала. Бывший легионер Сынов Гора и помощник магистра флота Валикара, он был непреклонным и инициативным, добавляя свою выверенную агрессивную мудрость к холодным оборонительным расчетам Валикара.
Люди Даравека содрали с него броню при помощи бурильных лазеров, привязали цепями между двумя «Лендрейдерами» и растерзали на части. Разорванный надвое, он был еще жив, когда его скормили демоническим гончим, прикованным к командирскому трону на борту флагмана Даравека.
Участь прочих наших воинов была не менее бесславна. Часть из них, искалеченных и израненных, опустили в чаны с промышленной кислотой. Других ж неторопливо перемололи медленно крутящимися гусеницами боевых танков на глазах у глумящихся стай мутантов Даравека.
Финальное оскорбление состоялось, когда Даравек жестом велел одному из своих воинов выйти вперед, практически к границе поединка. Пожиратель Миров уронил на пол из призрачной кости смердящий черный плащ. На меня тут же обрушилась исходящая от темной ткани вонь мочи – застарелый, кислый и прогорклый запах. Пожиратель Миров пнул плащ, разворачивая его – это я только слышал, поскольку не мог растрачивать свое внимание на взгляды – однако реакция братьев сообщила мне истину с той же ясностью, с какой это могли бы сделать мои собственные глаза. Абаддон яростно выдохнул. Напрягшиеся сочленения доспеха Илиастера зарычали. Даже Телемахон что-то свистяще прошипел про себя, что было для него ближе всего к выражению своего недовольства.
В следующий раз, оторвавшись от Ульреха, я осмелился бросить взгляд, и, конечно же, оказался прав. Плащ был вовсе не плащом. Из центра полотнища взирало прищуренное Око Гора, расположенное поверх желтых расходящихся лучей Восьмеричного Пути.
В ткань была завернута груда костей, до сих пор покрытых красными следами крови и прожилками связок. В тех местах, где их глодали, остались следы клыков.
Знамя Черного Легиона. Они взяли одно из наших знамен, использовали его вместо погребального савана для изжеванных демонами костей Ранегара Ковала, а затем позволили ордам своих рабов пропитать его потоками их грязной мочи.
Теперь поединок портили крики. Из моего горла поднимался гортанный гневный рев, который я не осознавал, пока не выдохся. Покоя и медитативного раздумья больше не было, вместо них все покраснело от стремления к цели. Я наступал на Ульреха, вкладывая в каждый удар весь свой вес. Протестующие силовые поля разбрызгивали искры. Они взвизгивали от перенапряжения при каждом парирующем столкновении. Я обрушивал на него ливень ударов с двух рук, двигаясь быстрее, чем в каком-либо из памятных мне боев – думаю, быстрее, чем двигался когда-либо позже.
Несколько раз он пробивал мою защиту, но я дрался, практически не защищаясь. И все же ему не удалось нанести настоящих ран – каждый раз, когда он доставал мою броню клинком, ему снова приходилось смещаться назад и защищаться.
Я знал, что мне не победить. Мне было все равно. Даже когда я вынудил его обороняться, он бился лучше и быстрее меня. Он отступал, блокируя, отводя и не рискуя атаковать, но я не мог пробить его защиту. До этого мне тоже не было дела. Рыча, задыхаясь от смрада нечистот, исходившего от нашего оскверненного знамени и окровавленных костей моего брата, я нападал, не думая о ранах, которые получу.
Я хотел крови. Хотел отнять жизнь за отнятую. Хотел мести.
Это
У меня в сознании не загорелось вдруг откровение, не было никакой вспышки мрачного понимания, развеявшей красную ярость. Впоследствии Телемахон высказался с точки зрения мастера клинка – единственный способ победить для меня состоял в том, чтобы не заботиться о поражении. Даже в самом кровавом пылу битвы все бойцы все равно стремятся защитить себя. Даже Пожиратели Миров, когда в их мозг вгрызаются Гвозди, обороняются за счет инстинктов и дара гладиаторской мышечной памяти.
В тот день, противостоя Ульреху, я отринул все попытки уцелеть. Вместо здравого мышления в моей голове струилась
Я отдал ему свою руку.
Сознательно – пожертвовав ею, чтобы замедлить его клинок. Все заняло в сто раз меньше времени, чем требуется для рассказа об этом. Удар тыльной стороной кисти, чтобы отбить его меч в сторону. Яркая вспышка силового поля. Звуковой хлопок, от которого мое предплечье громко треснуло.
В ту же секунду я рванулся вперед. Никогда не забуду ни ту жуткую легкость, с которой погружался Сакраментум – эфес поцеловал расколотый керамит на груди Ульреха – ни то, как все его тело изогнулось в агонии, когда я провернул клинок, погрузившийся в основное сердце. Дернув вбок, я вытащил Сакраментум, на обратном пути уничтожив по меньшей мере одно из трех его легких
Зашипела кровь, испаряющаяся на лезвии клинка. Я уже был в движении и обрушил Сакраментум на руку Ульреха с мечом, раздробив его кулак и силовой генератор в рукояти. Возвратным ударом я вогнал свой клинок ему в бок, где оружие врезалось вглубь и крепко засело. Он отшатнулся прочь, испортив мне удар, который должен был бы рассечь его в поясе, но его замедляли внутренние повреждения. Я удержал Сакраментум в руке, сделал шаг ближе и вырвал клинок, для упора ударив сапогом в разбитый нагрудник Ульреха.
Я отступил от Железного Воина, который, будь он проклят, так и не желал падать. У него осталась одна рука, органы, вне всякого сомнения, горели от боли и грозили отказать, но он все так же отказывался давать слабину. Хрипя сквозь решетку шлема, он переводил взгляд с меня на свой упавший, переломленный меч.
Моя левая рука вспыхнула огнем. В кровеносную систему хлынули обезболивающие, и я вздрогнул, увидев, что рука заканчивается у локтя. С керамитового обрубка сорвалось несколько искр и капель липкой крови, рана уже начала затягиваться. Прежде я никогда не получал увечий. Мне не удавалось признать картину перед глазами реальной, даже когда я увидел на полу свою кисть и предплечье с расколотой броней.
Мне хотелось прикончить Ульреха. Ничего так не хотелось, как взять его голову и поднять ее ввысь, крича о своем триумфе безумным Богам, что наблюдали за нами. Я чувствовал, что того же желает и сам варп – незримые ветра доносили шепот демонов, которые жаждали появиться на свет от этого варварского поступка.
Но я опустил клинок. Вопреки всем инстинктам я опустил Сакраментум и заставил себя заговорить между неровными вдохами. Таков был наш путь в первые дни. Необходимо было сделать предложение от имени Абаддона. Для нашего Легиона оно было законом всегда, когда нам противостоял соперник, достойный его услышать.
– Все кончено, – сказал я Ульреху. Тот знал это не хуже меня. – Но я хочу, чтобы ты был мне братом, Ульрех Ансонтин. Позором с тенью преображены. В черном и золоте вновь рождены.
Я чувствовал, что Абаддон смотрит на меня. Я ожидал, что наш повелитель будет в ярости после того, как Даравек оскорбительно перечислял свои кощунства в наш адрес, однако на деле все обстояло ровно наоборот. Его вспышка была уловкой? Сейчас он был спокоен, его аура оставалась под тщательным контролем, лишь едва заметно выдавая веселое удовольствие.
Я наблюдал за Ульрехом.
– Мое предложение искренне, – обратился я к нему.
Так и было, хотя признаюсь – мне хотелось, чтобы он ответил отказом. Хотелось убить его за все содеянное им и армадой Даравека, но я понял, что сказал правильные слова, в тот самый миг, как произнес их. Я бы никогда не смог его простить, однако в Долгой Войне полагался бы на его злобу и ярость на моей стороне.
Его дыхание скрежетало, словно пила. Звук напоминал цепной меч, давящийся плохим топливом. Вероятно, я все-таки разрезал ему два легких и повредил третье.
Ансонтин сделал шаг ко мне. И умер.
Его голова в шлеме скатилась набок. Обезглавленное тело рухнуло на колени и сложилось с привычным глухим гулом керамита, бьющегося о керамит.
Позади упавшего трупа Даравек махнул топором вбок, стряхивая с лезвия кровь. Часть брызг попала на черное знамя, что могло быть сделано только умышленно.
– Мелочная тварь, – бросил я Даравеку.
– Хайон, все кончено, – позвал меня обратно к себе Абаддон. Я не послушался.
– Ты следующий, – посулил я Тагусу Даравеку. Тупая пульсация в обрубке руки раздражающе отвлекала. Я сконцентрировался, заставляя плоть срастаться по новой и начиная процесс выращивания, на который требуется время даже при наличии психического дара. И все же я поднял меч, направив острие на военачальника, которого не смог убить столько раз до этого. – Ты следующий.
– Тебе за них стыдно, не так ли? – спокойно отозвался он. – За все эти неудачи.
Он читал мои мысли. Не напрягаясь. Мне никогда не доводилось встречать другого колдуна, способного проникнуть в мой разум без колоссальных усилий, если вообще способного на это.
– Хайон, – позвал Абаддон, на сей раз громче, – все кончено.
Но я не шевелился.
– Чего ты хочешь от этого момента? – поинтересовался у меня Даравек. – Ну что, по-твоему, может произойти? Ты всего с одной рукой одолеешь меня на клинках? Пустишь против меня в ход свое могучее колдовство и выдернешь душу из тела?
Я шаг за шагом надвигался на него. Его воины потянулись к оружию, но я не обращал на них внимания. Без Нагваля и Нефертари, охотящихся возле меня, я ощущал себя как будто голым, но в моей крови многообещающе пел адреналин. Я мог его убить. Мог убить Даравека прямо там. Я это знал.
Он ухмыльнулся, и в щели его растянувшейся пасти показались почерневшие зубы.
– На колени, – сказал он мне.
И я опустился на колени. Они с жутковатым звоном ударились о пол из призрачной кости. Это была поза не воина, приносящего клятву службы, а раба перед господином. Я ощутил ошеломление братьев, но это было просто ничто в сравнении с моим собственным.
Даравек приблизился ко мне. С его горящих крыльев падали пепельные перья, разлагающуюся голову окружал призрачный ореол величия.
– Извинись за эту неуместную выходку, – велел он с бесконечным терпением в голосе.
– Прости меня, – произнес я. Мой рот пришел в движение. Слова хлынули наружу.
– Простить тебя за что? – в уголке рта Даравека надулся и лопнул пузырь темной жижи. Я попытался встать. Вместо этого моя гортань извергла еще более тихие и спокойные слова покорности:
– Прости меня за эту неуместную выходку.
– Славно, – он облизнул зубы, демонстративно смакуя маслянистую слюну, висевшую между клыков. – Хайон, я гадал, скрываешь ли ты правду от братьев из страха, что они могут убить тебя за нее. Но теперь я вижу в твоих глазах незнание и понимаю, что ты ничего не скрываешь. Ты просто не помнишь Дрол Хейр.
Я ничего не мог поделать с отвратительной глумливостью его голоса.
– Там нечего помнить, – ответил я, безуспешно пытаясь подняться с колен. – Такая же битва, как и остальные.
Поверх его ухмылки проступила липкая пена ядовитой слизи, и он произнес слова, годами раздражавшие меня – слова, которые я слышал более сотни раз:
– Искандар Хайон умер при Дрол Хейр.
Этот глупый слух. Всего лишь очередная ложь в устах тех, кто так часто путешествовал между группировками по ненадежным ветрам нашего адского прибежища.
Какой бы властью надо мной они ни обладал, в тот момент она ослабла достаточно, чтобы я смог заговорить:
– Ты глупец, – сказал я ему.
– Я знаю, что ты умер, Хайон, – заверил меня Даравек. – Это я вспорол тебе горло.
Атака на мой разум произошла без предупреждения. Это было слишком фрагментарно для воспоминания, однако слишком ярко для психической имплантации. На меня обрушились образы и сцены, напрочь лишенные сколько-либо явной упорядоченности, а на их фоне – странное чувство медленно забрезжившего осознания.
Бег по колено в грязном, шипящем снегу Дрол Хейр. Белая шуга испещрена брызгами крови.
Наполовину погребенные в снегу тела, заиндевевшие от мороза в тот же миг, как упали. Алхимический туман настолько густой, что напоминает утреннюю мглу. Вопли воинов и мутантов, утопающих в ядовитом смоге.
Отдача болтера. Удары десантных капсул, рубрикаторы Ашур-Кая присоединяются к моим, и земля сотрясается от их прибытия. Мой топор
врезается в ржавый полумесяц: топор Даравека.
Стремительный порыв воздуха
и ощущение невесомости, удушья, глаза высосаны досуха, пальцы немеют от мороза, собственный череп кажется невыносимым бременем,
давление, как телекинез, но не физическое – давление не на тело, а на саму душу. Земля не просто содрогается, а дребезжит, словно солнце заслонила тень железного бога.
Пронзительный визг боевого горна, предупреждающего тех, кто внизу. Привкус озона от перегруженных, подвергающихся испытанию пустотных щитов. Яростный волчий вой. Сталь рвется под массой шерсти и бритвенно-острых клыков.
Кровь всасывается. Кость покидает свое место. Мясо превращается в фарш.
А затем, на пределе напора на чувства, жалкая милость освобождения.
Слабость и свобода, как у марионетки с обрезанными веревками. Лязг керамита о призрачную кость.
Я поднял глаза на Даравека, здесь, на Тайал`шаре, и выдохнул воздух, отдававший на вкус старой кровью.
– Ты не можешь убить меня, – с омерзительной благожелательностью произнес он. – Ты мой, Хайон. Я вспорол тебе горло триста лет назад и вырвал из раны твою душу.
Он отвел их, не приложив ни малейшего усилия.
– Мне не нужно лгать, маленький раб. Подумай о том, что узнал сегодня. Подумай о том, кому на самом деле служишь.
Я заставил себя посмотреть на других легионеров возле Даравека. Это была правда? Души скольких из них были связаны таким же образом?
Даравек взмахнул топором.
– А теперь возвращайся к своему хозяину, убийца.
Вновь став хозяином собственному телу, я судорожно глотнул воздуха. Мышцы сводило, нервы работали с перебоями, но я поднялся на ноги, преодолевая красную пелену боли и изо всех сил стараясь показать, что меня не потрясло то, как непринужденно он дергал мое тело за ниточки.
Сперва я убрал меч в заплечные ножны. Затем воспламенил оскверненное знамя психическим огнем и сжег его в пепел за три удара сердца. А потом подобрал серый железный шлем Ульреха, перевернул его, чтобы вытряхнуть отсеченную голову на пол из призрачной кости, и забрал шлем с собой – трофей в память об этом моменте.
Однако мои сердца громко стучали. Во мне струился стыд, стыд и чувство поражения. Теперь мои неудачи были резко подчеркнуты. Думаю, что до тех пор мои доклады о безуспешных попытках убийств вызывали у Абаддона сомнения. Чтобы убедиться, ему потребовалось увидеть все собственными глазами.
Теперь мы знали, почему я провалился.
Никто из братьев никак не прокомментировал мои мольбы, когда я вернулся в строй. Телемахон отодвинулся от меня, словно покорность Даравеку была заразной.
Очень бегло осмотрев обрубок моей руки, Илиастер покрыл его замазкой для брони. Он был практичен, а потеря конечностей едва ли критична, когда речь идет о ранениях легионеров.
– Ты знал? – спросил я у него. – Знал, что он убил меня при Дрол Хейр?
В моем исполнении эти слова звучали безумием.
– Это вообще правда?
По глазам Илиастера я понял, что ему ничего не было известно. Увидев меня на коленях, он считал это правдой, но нет – наверняка он в любом случае ничего не знал.
Телемахон первым встретился с Абаддоном взглядом. Его серебряное лицо было бесстрастно, но я ощущал его липкую радость от того, сколь явно открылась моя слабость. Вне всякого сомнения, он собирался поговорить с Абаддоном наедине – спросить, можно ли мне теперь доверять, можно ли было вообще когда-либо мне доверять…
Абаддон оставался закрыт от меня. Он ничего не проявлял и не выдавал. Я ожидал по меньшей мере злости, однако казалось, что нет даже ее.
Он окликнул Даравека:
– Даравек, если у тебя нет другого чемпиона, который хочет умереть, пора нам поговорить об этом перемирии.
– Думаю, твой любимчик донес свое мнение, а я донес свое, – Даравек шагнул вперед, копирую движение Абаддона. – Итак, начнем.
Призраки Варпа
Вам известно, мои радушные хозяева, что в промежутке между тем давним днем и нынешним пленом моя рука восстановилась. Я стою перед вами в этой камере, скованный и ослепленный, и вы можете видеть изменения, произведенные над моей плотью. Моя рука отросла – возможно, уместнее будет сказать «регенерировала» – хотя и сформировалась в сильно преображенном виде по сравнению с тем, какой была до ее потери.
Это была моя первая мутация и далеко не последняя. Рубрика Аримана очистила Тысячу Сынов от мутаций, но только тех, кто был слабо одарен психически, и исключительно путем уничтожения их физических тел. Остальные из нас податливы к капризам варпа и собственным прегрешениям точно так же, как и все прочие существа, обитающие внутри Ока. Если вы полагаете, будто мой бывший брат Азек никак не преобразился под своей броней, отмеченной прикосновением Ока, значит вы так же опасно наивны, как был он сам, когда разрушил наш Легион.
Ариман верит, будто совершенно не изменился. Вы знали об этом? Но я видел вопящую пустоту на том месте, где когда-то было его лицо.
Пока шла наша встреча с Даравеком, я изо всех сил старался не обращать внимания на муку потери и сводящую с ума иллюзию боли в отсутствующих пальцах, беззвучно повторяя просперские мантры концентрации.
– Я до сих пор чувствую свои пальцы, – в какой-то момент произнес я про себя.
Илиастер начал тихо описывать физиологические причины этого.
– Тихо, глупцы, – прошептал Телемахон, все еще сосредоточенный на Абаддоне с Даравеком.
Я понимал, почему Абаддон решил привести всего троих из нас, и осмелюсь заявить, что это показало Даравеку, сколь мало мы его опасались, однако из-за рисовки моего повелителя мы серьезно уступали в численности. Я обвел взглядом строй воинов перед нами, узнав пару из них по старым битвам. Одному из них, Эктралу Чешуйчатому, я даже служил как наемник в те годы, когда еще не надел черное. У меня не было уверенности, кто эти воины – новая элита телохранителей Даравека после того, как мы с Илиастером расправились с его былыми сородичами, или же собрание младших командиров, которое должно было произвести на нас впечатление. Я знал лишь одно – всех их нам не перебить.
Предсказывала ли Мориана детали этой встречи? Видела ли, чем она закончится? Как бы мне ни хотелось этого знать, но я не осмеливался рисковать, отправляя Абаддону телепатический импульс, чтобы Даравек не услышал наши общие мысли. Знание о том, что он способен читать мои, уже само по себе достаточно уязвляло.
В ночном небе над разрушенным куполом бурлил варп. Здесь его бесконечная песнь звучала громче, эссенция не-реальности нашептывала и пела тем, кто собирался стать ее чемпионами. Абаддон и Даравек являлись связующими звеньями для этих наполовину видимых, наполовину ощущаемых сил, но я не мог разобрать во взывающих к ним голосам ничего по-настоящему осмысленного. Слово «голоса» тут даже не вполне точно – первородные силы мягко запускали когти в души обоих воинов. Неясный звук был лишь формой, в которой мое чересчур человеческое сознание воспринимало игру богов.
Вид искажающегося неба навел меня на мысли о том, в чем признался Абаддон после моего возвращения с Маэлеума. Когда он сообщил Эзекариону о бремени, одолевающем его дух, речь также шла о разумах, не ограниченных смертью. У самого Абаддона толком не было ответов, он лишь упомянул о неотступной тяге – физической и духовной потребности – вновь выбраться в реальное пространство и отыскать источник песни варпа, безостановочно звучавшей у него в ушах.
– Я вижу меч, откованный на закате, – напряженным голосом сказал он нам. – Вижу, как умирает звезда, и ее пеплом питают машины великого золотого трона. Вижу первое убийство, когда брат губит брата, и ярость убийцы вместе с мукой убитого становятся бурей по ту сторону пелены.
В таком же стиле он говорил еще какое-то время. Я не стал смеяться над ним за подобную поэтичность. Она не вызывала у меня смеха – она ужасала меня. Мне никогда еще не доводилось видеть его столь близко к надлому. Зрелище того, как Абаддон бормочет о своих беспокойных снах полным пророчеств шепотом, было одним из самых тревожных в моей жизни. Его золотистые глаза остекленели в отчужденном безумии, как будто кто-то или что-то залезло ему в мозг и дергало за ниточки, принуждая клыкастый рот говорить от своего имени.
В бесконечной песни варп сулил ему невообразимый приз, однако ему было никак не узнать, что же это на самом деле за сокровище. Чем бы оно ни являлось, его трубный зов разносился по волнам эмпиреев. Оно вдыхало надежду и выдыхало обещания.
– Это демон? – спросил Леор, столь же пораженный и встревоженный, как и все мы. – Как ты можешь верить такому предложению?
– Мне нет нужды ему
– Он будет твоим, – заверила его Мориана. – С момента, когда ты возьмешь его, и до тех пор, когда возложишь себе на чело венец Императора, он будет твоим товарищем и твоим оружием.
Это мало кого убедило. За всех высказался Амураэль:
– И за это, – произнес он, – ты будешь воевать?
– Эта война священна, – отозвался Абаддон. – И она не моя, а наша. Мы вернемся в Империум и принесем огонь тем заблудшим душам, что сражаются под знаменами Ложного Императора. Это –
Тогда мы еще так мало знали о Драх`ниене. Когда я вспоминаю те ночи, наше неведение кажется мне чем-то вроде чистоты. Несмотря на всю ту силу, которую клинок Абаддона давал нам на протяжении столетий, и на урожай побед, снятый его визжащим лезвием, это все еще раковая опухоль, грозящая сделать сердце моего брата черным. Я не верю его нашептываниям. Ни единому из них.
Пока шли переговоры на Тайал`шаре, я слой за слоем выстраивал психическую защиту, надеясь не дать Даравеку непринужденно рыскать в моем сознании. Все это время я высматривал засаду, представлявшуюся неизбежной. Мы находились там, где было нужно Даравеку. Идея будто он может не воспользоваться таким шансом убить Абаддона, вызывала смех.
Хуже всего было думать о том, что он может заставить меня пойти против моего повелителя, и мне никак этому не помешать. Однако, если подобное в его власти, почему же он этого еще не пожелал?
Ответа не было. По крайней мере, я его не видел.
Мысли его воинов были спокойны и уверенны. Казалось, они убеждены, что в этом перемирии занимают господствующую позицию. Они пришли выдвигать требования противнику, которого считали слабее себя, а вовсе не заключать с ним соглашение.
Сами переговоры, как это часто бывает среди группировок Ока, были сущим мучением. Наша относительная сила лишь усложняла поиск решения. Ни одной из сторон не хотелось слишком надолго покидать свой флот из опасения, что из-за какого-нибудь ранее задуманного предательства может разразиться конфликт.
Мы не могли уничтожить их флот, не понеся ужасающих потерь, что сводило на нет всякую надежду пустить кровь Империуму – вне зависимости от того, ждали нас Черные Храмовники Сигизмунда или нет. Они не могли противостоять нам без риска лишиться столь же многого. Угроза гарантированного взаимного уничтожения смогла утихомирить даже самые ожесточенные сердца. И тем не менее, они осыпали нас дождем требований. Даравек хотел кораблей, воинов и технику в обмен на отказ от нападения. Ухмыляясь, он все настаивал и настаивал, будучи уверен, что Абаддон капитулирует ради того, чтобы сберечь основную часть флота.
– Я ничего тебе не дам, – всякий раз отвечал Абаддон. Устав от упрямства Даравека, он нетерпеливо глянул на Коготь. Автоматы заряжания с лязгом провернулись, реагируя на то, что его терпение подходило к концу. – Сказать тебе, что я думаю, Тагус?
Тагус превосходил Абаддона ростом – редкое зрелище, учитывая то, что Абаддона создали по образу и подобию Гора. Владыка Воинств, раздувшийся от своих молитв Силам, великодушно и поощрительно склонил голову, как будто одаривал милостью особенно забавного слугу. Мы трое ощетинились от нанесенного оскорбления, однако Абаддон лишь улыбнулся.
– Говори, – произнес Даравек.
– Я думаю, что вы тоже застряли в шторме, – Абаддон сдерживал свою злость, крепко обуздывая ее так, что она проявлялась лишь в золотистом блеске глаз, которым придала их цвет его душа. – Думаю, что варп помогал тебе преследовать нас, а потом бросил на произвол судьбы позади нас, так что ты оказался в штиле и понятия не имеешь, почему это произошло. Думаю, что злобные сущности, которых мы зовем Богами, свели нас в сердце этой бури, чтобы мы играли в королей и пешек, а они решали, кому отдать предпочтение.
– Твое воображение достойно восхищения, сын Гора.
Абаддон не попался на приманку.
– А главное, что я думаю – что ты боишься нас.
Он поскреб лезвиями Когтя друг о друга. Несколько воинов Даравека чуть придвинули руки к болтерам. Мы сохраняли неподвижность, чтобы не спровоцировать их на нарушение перемирия, повторив их жест.
– Ты боишься нас, – продолжал Абаддон, – поскольку, несмотря на твои бредовые речи, будто мы предаем Легионы, и твои мелочные походы с целью уничтожить нас, мы не просто выживаем, но еще и процветаем. С каждым столкновением нас все больше. Все с новых доспехов срезают эмблемы потерпевших неудачу Легионов, и опозоренные цвета скрываются в тени в таких количествах, с какими не сравниться ни одной другой группировке. Ты боишься, что мы правы, а ты нет. Боишься, в первую очередь, потому, что тебе пришлось
Пока Абаддон говорил, его взгляд блуждал по другим легионерам, а теперь вновь обратился на Даравека.
– И вот мы у границы нашей тюрьмы. И даже теперь тебе нечего ответить своим людям. Вместо этого ты добиваешься встречи с нами, молясь, чтобы тебе удалось заглянуть в наши планы и взять победу угрозами. Ты проиграешь эту войну, Тагус. Проиграешь, поскольку жаждешь милости Богов и боишься, что она обратится на кого-то другого.
Даравек приоткрыл рот. Сквозь решето его зубов полилась черная слизь.
– Не тебе одному снится Конец Империй, – предостерег он. – Не ты один слышишь зов Драх`ниена.
– Нет, – согласился Абаддон, – но кто из нас слышит его громче? Кто слышит отчетливее? Тот, кто его ищет, или же тот, кто гонится за ищущим?
Прежде, чем Даравек успел ответить, Абаддон отвернулся и зашагал к нам, говоря на ходу:
– Если ты так уверен в своей силе, Тагус Даравек, попробуй ее сейчас против моего Черного Легиона. «Мстительный дух» голоден.
Должно было быть что-то еще. Все мы ждали, что последуют еще более резкие слова и обещания расплаты. Подозрения оказались безосновательными, когда в одно и то же мгновение трое воинов Даравека приложили пальцы к бусинкам вокса, а в мое сознание вплыл голос Ашур-Кая:
Напротив нас Даравек переговаривался со своими людьми, и их ауры вдруг стали излучать тревогу.
В этот же миг Даравек направил свой топор на Абаддона:
– Что это за вероломство? Ты нарушил перемирие, Эзекиль.
Абаддон развернулся к сопернику. Его глаза сузились в платиновые щелки:
– Мы ничего не нарушали.
Я потянулся было положить руку Абаддону на плечо, чтобы потянуть его назад, но увидел, что мне нечем его схватить. Рука так и лежала на полу из призрачной кости в нескольких метрах от меня.
– Брат, – произнес я, – мы должны вернуться на «Мстительный дух». Ашур-Кай говорит, что к нам зашли на борт и…
– Ты смеешь? – уже кричал нам Даравек. – Смеешь брать наши корабли на абордаж?
Я посмотрел в пространство между двух противостоящих друг другу групп сбитых с толку бойцов. Они один за другим поворачивались и глядели на другой край пыльного сада с разрушенными статуями, где из эльдарских руин вышел одинокий воин.
Он был мертв. Я сразу так подумал, как если бы увидел разлагающуюся плоть или ощутил гнилостный мускусный запах распада. Моему шестому чувству он представлялся лишенным души – человеком, отсоединенным от жизненной механики. Однако он приближался. На нем был светло-серый доспех цвета облачного неба, чуть тронутого бледно-зеленым, а глазные линзы светились красным изнутри.
Он не был демоном. У демонов нет душ, но они присутствуют в варпе – они сами являются варпом и под моим психическим взглядом складываются в корчащихся, плывущих тварей. Однако не был он и человеком. Люди обладают сияющими душами и пылают в бурной ночи варпа, словно маяки. Кем бы ни был этот воин, он шел по черте, разделяющей смертных и бессмертных. Он сливался с варпом, но не был им порожден. Имматериум пропитывал его, однако не подчинял себе.
Когда он подошел ближе, я увидел, что у него все-таки есть душа, причем оставшаяся его собственной – это было слабое, тусклое и прерывистое свечение.
Во всем этом присутствовала красота. Так менее развитый разум – полагающийся на пять обычных чувств – мог бы увидеть красоту в цвете, которого ему прежде не доводилось встречать. Сущность, которую я никогда не считал возможной, стояла передо мной, приняв форму собрата-легионера.
Я не мог определить, какой Легион или орден породил его. Тип его доспеха был тогда мне незнаком, он не совпадал даже с новыми комплектами брони типа «Аквила», виденными мною на борту корабля Черных Храмовников.
Воины Даравека направили на новоприбывшего оружие. Мы не стали этого делать.
– Назови себя, – потребовал Даравек. Я видел, как костяшки его пальцев напряжены на рукояти топора.
Серый воин поочередно повернул скрытую шлемом голову к каждому из отрядов, не выказывая ником предпочтения. Раздавшийся из решетки шлема голос был глубоким, однако нормальным для легионера, а его словам, в точности как у всех нас, предшествовал щелчок вокс-передатчика.
– Я – Саронос.
За его словами я слышал характерный процесс дыхания. Он был мертв для моего шестого чувства, однако жив для всех остальных. Мой интерес усилился. Был ли он одним из нас до того, как претерпел эти метаморфозы? Был ли он одним из нас до сих пор, отличаясь лишь изменениями души?
Эмблема на его наплечнике была мне незнакома, но, тем не менее, полна символизма – два черепа внутри диска с восемью шипами, один смотрит налево, другой направо. Глядящие черепа обрамляла выполненная темным серебром надпись на неизвестном диалекте высокого готика: «
Точный перевод мне не давался, но я смог уловить смысл: «Мы несем души проклятых сквозь бездны».
– Я – Тагус Даравек, – провозгласил наш соперник. Он зашагал вперед и встал перед гостем.
– Мы знаем, как ты себя зовешь, – произнес серый воин. – Ты говоришь о несущественном.
– Как ты подобрался к нам незамеченным? – спросил Даравек. – Как твои люди попали на борт наших кораблей?
Саронос не отводил взгляда.
– Ты говоришь о несущественном.
– Тогда что насчет твоей группировки? – настаивал Даравек. – Кому вы верны?
– Ты говоришь о несущественном.
Не знаю, почувствовал ли Абаддон в новоприбывшем что-то такое, чего не ощутил я, или же просто первым интуитивно проследил связь, но он прервал бесполезные расспросы Даравека, обратившись к серому воину:
– Вы выведете нас из этого шторма?
Серый воин перевел взгляд с одного военачальника на другого, и сочленения его брони издали урчание.
– Да, Эзекиль Абаддон, выведем – если сойдемся в цене.
Какое-то время я смотрел глазами Ашур-Кая. Был свидетелем его воспоминаний, видел, как сгущались и обретали реальность призрачные корабли. Они возникали на оккулусе, поначалу бесплотные и нечеткие, а затем приближались и обретали такую же бледную серо-зеленую расцветку, как доспех Сароноса. Имперские корабли, но построенные по незнакомым мне схемам. В них присутствовало достаточно знакомых элементов, чтобы предположить, что их создали по чертежам Стандартных Шаблонных Конструкций, однако не по тем, что были в ходу в годы, когда я сражался за Империум. Как и корабль Черных Храмовников, эти звездолеты были новее тех, на борту которых перемещались мы.
Анамнезис вытянула руку в своей амниотической жидкости, скрючив пальцы так, словно душила ближайший из кораблей. Я почувствовал, как каждая турель и фронтальное орудие на корпусе «Мстительного духа» со скрежетом разворачивается и наводится на куда меньший по размерам звездолет.
Именно тогда перед несколькими сотнями членов основного экипажа мостика появился серый воин, возникший так же, как и Саронос перед нами. Воин был облачен в такой же доспех и носил ту же эмблему, только Саронос говорил, а этот хранил абсолютное молчание. Воины, зверолюди и подчиненные Ультио киборги с роботами собрались вокруг него, стоящего возле пустующего трона Абаддона. Он так и не пошевелился.
Все это я получил из разума Ашур-Кая. Получил и передал Абаддону.
– Скажи Ашур-Каю оставаться начеку, – распорядился он, – но не проявлять враждебности.
Я почувствовал укол раздражения Ашур-Кая из-за того, что он находился так далеко от столь поразительного явления. Это его уязвляло. Глубоко уязвляло.
Саронос назвал свой орден, но каждый из нас расслышал в причудливо структурированном высоком готике что-то свое. Илиастеру послышалось
Позже, выслушав рассказы остальных о серых воинах, мы в грубом приближении составили их название на низком готике: Призраки Варпа.
Саронос поведал нам о предназначении своего ордена – он и его сородичи являлись своего рода паромщиками, направлявшими корабли сквозь варп. За плату они бы провели один из наших флотов через шторм к узкой полосе спокойного пространства, пронзавшей Великое Око насквозь и ведущей к системе Кадии.
Не нарушая спокойной интонации, он поклялся, что его братья не происходят родом ни из какого Легиона, однако всякий раз, когда мы спрашивали, как такое возможно, он отвечал, что мы говорим о несущественном. То же самый ответ он дал на вопрос о годе своего рождения и о типах с классами неизвестных кораблей из его небольшого флота. Он ни разу не проявил нетерпения и не показал, что симпатизирует одному из военачальников больше, чем другому.
– Я не доверяю этим Призракам Варпа, – прошептал Телемахон, используя то название, которое ему послышалось в речи Сароноса.
Никто из нас не доверял, но какой у нас был выбор?
Даравек тем временем сплюнул от самой мысли о переговорах с серым воином.
– Каковы твои требования, дух?
– Мы ничего не требуем, – произнес Саронос.
– Тогда какова ваша цена за освобождение нас из вашего шторма?
– Это не наш шторм. И это тебе определять цену за вывод вас из этих потоков. По тому, чем ты пожертвуешь, будут судить о тебе.
Эта идея вызвала у Даравека злость:
– А если мы убьем тебя сейчас? Если уничтожим твой флот?
– Тогда мы умрем. Ты говоришь о несущественном.
– Как мы можем доверять твоим словам обо всем этом?
– Ничто из сказанного мной не изменит выбора. Ты говоришь о несущественном, Тагус Даравек.
– Ладно, – полководец Гвардии Смерти положил топор себе на плечо и заговорил с самоуверенной ухмылкой, слабо скрывавшей его ярость. – Вот мое предложение, призрак.
– Мы слушаем, – произнес серый воин.
– Если вам нужны корабли для вашего флота, я дам их. Десять. Если нужно, то двадцать, из моих военных трофеев. Я вырву их у Черного Легиона и сложу к твоим ногам. Если хочешь рабов, я отдам тебе миллион из трюмов кораблей Черного Легиона. Если этого мало, отдам больше. Два миллиона. Три. Если хочешь получить доступ к моим демоническим кузницам или оружейным заводам, это можно устроить. И если ты захочешь моей благосклонности в будущем, когда я возьму принадлежащее мне по праву, то она безоговорочно твоя.
Кровь Изменяющего, это предложение было просто колоссально. Большинство группировок пошло бы на риск уничтожить друг друга уже за что-то одно из этого, не говоря уж обо всем сразу. Право пользоваться кузницами и заводами могущественной группировки являлось возможностью, которой многие военачальники не видели за всю свою жизнь. Даравек предложил богатства, которых любой группировке хватило бы на все время существования, и сделал это с надменной щедростью короля, со смехом швыряющего золотые монеты на мостовую, чтобы крестьяне дрались за них. Многое из этого предлагать было не ему – корабли и рабы, о которых он вел речь, пока что оставались нашими – однако они очень легко могли достаться ему, если бы патовая ситуация переросла в войну. Он не сказал ничего невозможного.
И самым ценным из всего являлось его расположение. Внимания и поддержки военачальника, обладающего влиянием Даравека, хватило бы, чтобы толкнуть любую группировку на безумства. Подобные покровители попадаются по-настоящему редко.
Я услышал, как рядом со мной Илиастер испустил такой же вздох благоговения перед богатством и возможностями, предложенными столь царственно. Но Даравек еще не закончил.
– А еще, – добавил он сквозь стиснутые черные зубы – если ты хочешь душ, то я предлагаю тебе души Эзекиля Абаддона и его жалкого Эзекариона. Только попроси, и они твои. Я пожну их своим собственным клинком, одну за другой, когда наши флотилии вступят в бой.
Саронос склонил голову, принимая слова Даравека, а затем повернулся к Абаддону.
– Мы услышали предложение, сделанное Тагусом Даравеком из Воинства Легионов. Что предлагаешь ты, Эзекиль Абаддон из Черного Легиона?
Мой повелитель ответил Сароносу не сразу. Он попросил минуту, чтобы переговорить с братьями, и обернулся к нам троим, поочередно обводя нас взглядом.
– Я снова думаю о словах Морианы, – тихо произнес он. – Что «величие требует жертвы». Что «нельзя убежать от того, что должно сделать». Я сомневаюсь, что она абсолютно верна нам, и не доверяю ее нерушимым представлениям, однако в сказанном ею присутствует холодная истина. Она видела этот момент – не собравшихся здесь и не грядущие предложения – но она знала, что придет время, когда потребуется сделать великое предложение. И вот мы здесь, и ее слова эхом отдаются у меня в голове. Необходимость жертвы.
Он сделал жест в моем направлении, указывая на мою руку:
– Хайон, ты сам это продемонстрировал нынешней ночью. Пожертвовал своей рукой. Претерпел крупную потерю ради достижения еще более крупной победы. Без этой потери ты бы умер. Сколько мифов и легенд вырастает из таких же зерен? Во множестве историй преподносится, что жертва лежит в основе эпохального прогресса. Как много воинов за всю историю положило собственную жизнь за то, чтобы выжили их народы?
Впервые за несколько лет он выглядел умиротворенным, как будто принимаемое им решение противодействовало напору на его душу.
– Если ты хочешь воззвать к Богу Войны, то убиваешь в его славу и рискуешь умереть сам. Если воин желает примкнуть к нашему новорожденному Легиону, он вынужден соблюдать баланс между личной славой, персональной свободой и нашим общим делом. Он сражается не только под моим знаменем, но и под своим собственным. Срезает с доспеха символы своей прошлой жизни и красит керамит в черный. Все это жертвы. Жертвы, принесенные ради приобретения чего-то большего.
Абаддон сделал паузу, уже не глядя ни на Телемахона, ни на Илиастера – только на меня:
– Жертва имеет смысл лишь когда отдаешь нечто драгоценное. Искандар, ты знаток ритуалов: колдун, философ. Разве все не так?
Я подумал о моем отце Магнусе и о ритуале, который он провел, чтобы передать весть Императору. О множестве подмастерий и культистов, лежавших мертвыми на оскверненных алтарях еще до того, как нас сделали
Я подумал об Аримане – о моем отважном, глупом, любимом и ненавистном брате Аримане – и о сплетенной им Рубрике, которая уничтожила наш Легион. Он не принес в жертву ничего по-настоящему ценного. Он считал, будто стоит превыше всего, и его покарали за скверную попытку обмануть Изменяющего Пути.
Я подумал о жертвоприношениях, которые совершил за множество лет в ходе ритуалов, призывов, связываний… Столь многие из них включали в себя кровь и смерть, и для самых мощных требовалось жертвовать самым дорогим. С демонами нельзя иметь дела, не принося им жертв. В расправе над незнакомцем нет практически никакой силы, нет эмоционального отклика. Убийство близкого брата, предательство его доверия – поступок, разносящийся по всему варпу.
– По своей сути, – наконец, ответил я, – жертва должна дорого обходиться дающему. В противном случае это всего лишь подношение. Настоящие жертвоприношени подпитываются такой глубиной эмоций, что их эхо попадает в не-реальность. Такие дары варп слышит, и именно на них он чаще всего отвечает.
– Такие дары слышит
Он отвернулся от нас и зашагал к Сароносу. За прошедшее время серый воин не шелохнулся.
– Что ты предлагаешь, Эзекиль Абаддон?
Абаддон произнес свое предложение. На него потребовалось куда меньше времени, чем на многочисленные посулы Даравека, и оно завершилось раньше, чем я успел его остановить.
Я бы попытался. Так я сказал себе впоследствии и сохранил свое мнение по прошествии всех последующих лет и войн. Знай я, что он предложит, я бы попытался его остановить. Но он заговорил, сказав одну-единственную фразу, и у меня хватило времени лишь на то, чтобы в ошеломлении уставиться на него.
Как только он высказался, из теней и прямо из воздуха появились другие воины в таком же серо-зеленом облачении, как Саронос, вышагивавшие вперед и обретающие форму на ходу. Десять, двадцать, пятьдесят. Они направили болтеры на Даравека и его офицеров.
– Возвращайтесь на свои корабли, – велел Саронос людям Даравека. – Ваше предложение отвергнуто.
Из глаз Даравека, будто жирное подобие слез ярости, заструился гной. Мне потребовалась секунда, чтобы осознать, что это черви, плодящиеся внутри его черепа и изливающиеся наружу через слезные протоки.
– Вы совершили серьезную ошибку, – предупредил он Сароноса и серых воинов. В ответ Саронос лишь неторопливо и невозмутимо угрожающе обнажил клинок.
Они мудро ушли, не проливая крови. Я сомневался, что у нас есть в запасе время до нападения армады Даравека.
И вот мы приготовились к возвращению на «Мстительный дух», ведь там нам предстояло принести нашу жертву.
Жертва
На мостике меня ждали Нагваль и Нефертари. Первый тут же подошел ко мне и двинулся рядом, скаля клыки и клятвенно обещая уничтожить все и всех, кто меня ранил.
Со свойственной ему прямолинейностью он вызвался найти в варпе душу моего противника и поглотить ее для меня, или же принести ко мне в зубах, чтобы я мог использовать ее для собственных нужд. Ни того, ни другого мне не хотелось. Связать душу – колоссальное дело для смертного. Мало кому из колдунов это удавалось хотя бы один раз. Пусть Ансонтин горит. Пусть его душа уходит в небытие.
Нефертари, в отличие от Нагваля, никак не выразила свою преданность. Она сидела на цыпочках на спинке командирского трона Абаддона, наполовину расправив крылья для равновесия. Когда мы вошли, она подпрыгнула и поднялась в воздух, по дуге перелетев несколько консолей, а затем уселась на перилах верхних балконов. Зверолюди закричали и закаркали на нее, но она игнорировала их всех. Они ненавидели ее как чужеродное существо. Она же обращала на них внимание лишь когда охотилась на них как на дичь и свежевала себе на потеху. Однако сейчас она их не замечала – вместо этого по всему мостику разнесся ее смех. Она смеялась надо мной – а если точнее, то над моей рукой. Мне предстояла лекция касательно моих навыков обращения с клинком.
Над всеми нами, на навигаторской платформе Ашур-Кая, бросалась в глаза новая фигура: серый воин, копия Сароноса, хранивший жутковатое спокойствие и совершенно не шевелившийся. Мой бывший наставник оставался наверху, наблюдая за незваным гостем в своих личных владениях. Он поприветствовал меня психическим посланием. Я ответил тем же, скрыв чувство вины за предстоящее.
Я импульсом послал ему мои воспоминания о том, что только что произошло. Ашур-Кай дотошно изучил сцену на опустошенном мире-корабле, и мысли его становились все холоднее.
Я промолчал. Внутри меня змеей ползла холодная и скользкая тревога.
Абаддон подошел к центральному возвышению.
– Ультио, докладывай.
Анамнезис не требовалось смотреть на оккулус – ее внимание было рассредоточено по всем костям и стрелковым камерам корабля – однако она глядела на овальный экран чрезвычайно напряженно.
– Я чувствую присутствие на борту, – произнесла она. В ее голосе слышались замешательство и отстраненность.
– Докладывай о вражеском флоте, – уточнил Абаддон, тоже глядя на оккулус сузившимися глазами. Под нестройное рычание сочленений терминаторского доспеха он уселся на трон. Я переглянулся с Телемахоном. За вычетом переговоров с другими группировками наш повелитель занимал трон Гора лишь будучи в раздражении или ярости. Сейчас, похоже, было и то, и другое.
– Эзекиль… – проговорила Ультио со все усиливающимся замешательством, которое каким-то образом придавало ее голосу молодости. – Они… Они забирают мой экипаж.
– Я хочу, чтобы ты сосредоточилась на армаде Даравека. Они движутся? В каком порядке они строятся? Проклятье, соберись.
Впервые на моих глазах она открыто не слушалась его приказов:
– Я слышу в голосах капитанов армады ту же утрату. Эти сущности вытягивают жизнь из наших экипажей.
Абаддон грохнул кулаком по подлокотнику трона.
–
Ее веки несколько раз моргнули, что свидетельствовало о колоссальной работе по осмыслению, происходившей в ее совокупном разуме. Спустя мгновение она повернулась в жидкости, вновь став собой.
– Флот Тагуса Даравека приближается, – сказала она.
Абаддон тяжело вздохнул.
– По боевым постам.
– Этого не потребуется, – произнес Саронос, стоящий возле трона Абаддона. – Мы уведем вас отсюда до того, как они смогут напасть. Но сперва вопрос оплаты.
Мы так и не узнали, какова в точности была цена. Мы никак не могли этого сделать, поскольку ни один офицер на флоте точно не знал, насколько велики сообщества людей, обитающие в недрах их боевых кораблей. Рабы производили на свет других рабов, отбросы плодили другие отбросы, полки слуг-солдат – Заблудшие и Проклятые, как вы выражаетесь – сливались, смешивались и распадались, и все это происходило вдали от глаз их хозяев из Черного Легиона. Некоторые из наших группировок блюли среди своих бойцов из числа людей и мутантов жесткую дисциплину, другие же бросали их в бой оборванным валом, а между сражениями не обращали на них внимания. Как всякий другой звездолет, «Мстительный дух» был домом для десятков тысяч безвестных и неучтенных людей, влачивших свое существование на нижних палубах.
По правде говоря, мы спускались на эти уровни исключительно по двум поводам: привести этот сброд в исступление перед тем, как пускать их болтерным мясом, или же – куда реже – выбрать из их числа детей-мальчиков, из которых могли бы получиться подходящие кандидаты для возвышения в наши ряды. Однако у нас было слишком мало рабочих ресурсов, чтобы по-настоящему вкладывать усилия в это дело. Подлинного пополнения не получалось, только поддержание уровня и медленное истощение.
Как бы то ни было, наши новые союзники от подобных ограничений не страдали.
Озвучивая свое предложение Сароносу, Абаддон открыто продемонстрировал свои амбиции. Он собирался выбраться из Ока, какой бы ни была цена.
Скольких детей забрали из погруженных в ночь городов, раскинувшихся в чреве наших кораблей? Сколько семейств, живших в племенных кланах и зараженных безднах, проклинали наших союзников за похищение их молодняка? На эти горькие вопросы нет ответов. Впрочем, я подозреваю, что в первую очередь они забирали детей с наиболее многообещающими душами. Со временем в них бы расцвела психическая сила. Не во всех, конечно же. Однако во многих. Очень во многих.
И у меня такие подозрения не потому, что я без каких-либо оснований считаю их жестокими. Нет, я так думаю исключительно из-за того, что им предложил Абаддон, когда устроил свой великий гамбит и явил нам свои замыслы. Суть заключалась в том, что конкретно он сказал.
Саронос наблюдал за тем, как мой повелитель приближается к нему.
– Что ты предлагаешь, Эзекиль Абаддон?
В ответ Абаддон произнес всего четыре слова:
– Все, что вам нужно.
Теперь Саронос был с нами – серая фигура посреди оборванной орды экипажа мостика. Красные линзы его глаз перемещались влево-вправо, взгляд задерживался на присутствовавших воинах, минуя мутантов и людей. Он шел поперек командной палубы, а в это время из наших трюмов забирали потенциальных рекрутов, и действиям призрачных космодесантников препятствовали лишь вопящие родители похищенных детей. Как вы легко можете представить, их сопротивление оказывалось бесполезным. Уверен, что их голые руки тщетно скребли по серому керамиту, а жалобные крики не находили отклика. Призраки Варпа забирали то, за чем явились.
Но они явились не только за этим. Абаддон пообещал принести жертву и предложил им все, в чем они нуждаются. Это они и забрали.
– Эзекиль, – позвала Ультио из своей цистерны на возвышении. – «Тень бездны» сообщает, что их провидец пустоты…
Она умолкла и подняла глаза вверх, обратив свой взгляд на навигаторский балкон на самом верху вычурных сооружений мостика. Мы посмотрели туда же.
Из темного воздуха возникли три серые фигуры. Казалось, будто их грязная броня пожирает болезненный полусвет осветительных сфер. Они двинулись к Ашур-Каю.
Мне хочется сказать вам, будто я не ожидал подобного, когда Абаддон затеял свою ужасную игру. Хочется сказать, что я сражался за своего бывшего наставника, что пошел против предложенного Абаддоном жертвоприношения, а связь между мной и Ашур-Каем крепка и по сей день. Так в песни этой длинной саги появился бы приятный такт: несмотря на утрату стольких братьев за сотни лет, мой самый давний спутник – ученый, первым преподавший мне азы колдовства – до последнего остается рядом со мной.
Мне хочется сказать вам, что я не стоял в стороне, просто играя свою роль в предательстве по отношению к нему.
Однако я обещал, что каждое слово на этих страницах будет правдой.
Правда состоит в том, что я обнажил меч. Правда в том, что я шагнул вперед, глядя вверх, и выкрикнул имя Ашур-Кая через весь переполненный мостик.
Неподалеку полыхнули стартовые ускорители. В палубу передо мной врезались Телемахон и Заиду, которые поднялись на ноги после своего поспешного приземления и преградили мне путь с клинками в руках. Принц-в-Маске хранил молчание, его маска была бесстрастна и прекрасна. Заиду издал рычащий, булькающий смешок – предостерегающий звук прямиком из глотки зверя.
Но остановил меня Ашур-Кай. Не излишняя рисовка Телемахона с Заиду и даже не холодный хмурый взгляд, которым встретил мою реакцию Абаддон. Это был Ашур-Кай, который поднял руку, призывая меня держаться в стороне.
Я почувствовал, как он отправил своим рубрикаторам телепатическую команду, приказывая им опустить оружие. Те тут же повиновались.
Один из серых воинов положил руку на плечо Ашур-Кая. Другой обнажил кривой кинжал, на клинке которого были нацарапаны не поддающиеся прочтению руны. Он приставил оружие под белый подбородок Ашур-Кая. Похоже, острие было готово устремиться вверх сквозь челюсть, в мозг моего первого учителя.
Я ощущал, что Призраки Варпа говорят с ним, однако не услышал ни единого слова и не уловил смысла. Ашур-Кай прикрыл свои глаза альбиноса и едва заметно кивнул.
Рядом со мной был еще и Амураэль. Отчасти, как мне подумалось, чтобы оказать поддержку против Телемахона с Заиду, а отчасти – чтобы не дать мне сделать какую-нибудь глупость, которая вызвала бы враждебную реакцию командиров Вопящего Маскарада. Он точно не питал ни к кому из них любви сверх братской преданности.
По другую сторону от меня встал подкравшийся Нагваль. Я неохотно отправил ему успокаивающее послание, сообщая, что все кончено.
Впрочем, я ошибался. Кое-кому еще было что сказать по существу дела.
Ультио все еще наблюдала за тем, как похищают колдуна, чьей обязанностью было вести ее через варп. Двигаясь с практически безупречной синхронностью, все подчиненные киборги и боевые роботы Синтагмы на мостике подняли оружие и нацелили свои наплечные пушки на находившихся среди нас серых воинов.
– Вы его не заберете, – заявила Анамнезис. Осветительные сферы замерцали ярче: признак того, что ее гнев нарастал. – Он принадлежит «Мстительному духу». Он мой.
Глаза Абаддона блеснули. Я заметил в них удивление, пусть и едва заметное. Такого он не ожидал.
Мориана посмела было возвысить голос, выступив против сердца корабля, но один из роботов «Кастеллакс» крутанулся к ней под скрежещущий хор сочленений приводов. Обе рабочие клешни разомкнулись, словно грозные пасти железных драконов. У огнеметов на обоих предплечьях вспыхнули дежурные огоньки, и они зашипели, готовясь обдать ее двойным сгустком алхимического пламени.
– На моем мостике закрывай рот, – велела Ультио пророчице. – Прибереги свою отраву для других ушей.
Ультио не удосуживалась даже смотреть на нее, взгляд Анамнезис был прикован к навигаторскому балкону.
– Серые, – окликнула она воинов Сароноса. – Посмотрите на свой флот.
Весь корабль задрожал, оживая и разворачиваясь посреди затишья в шторме. Мы чувствовали грохот на орудийных палубах «Мстительного духа», где пушки, способные убивать города, сдвигались, более не наводясь на далекий флот Даравека. Вместо этого они брали на свой смертоносный прицел серые корабли наших новых союзников.
– Ультио, довольно, – приказал ей Абаддон.
Боролся ли древний машинный дух корабля с новой душой, присвоившей себе звездолет? Не знаю. Что я знаю – так это что Ультио замешкалась. Каково бы ни было ее происхождение, ныне она во всех отношениях являлась созданием Абаддона. Когда он говорил, она слушала. Когда отдавал команды – повиновалась им. Но не в этот раз.
– Отпустите его, – велела она Призракам Варпа. – Иначе я превращу ваш слабый флот в пыль.
Тогда мы впервые увидели, насколько на самом деле самостоятельна Ультио. Со временем она стала и более могущественной, и менее уравновешенной, как бывает с сердцами наших боевых кораблей из-за воздействия варпа. К тому моменту, как мы построили наш последний флагман «Крукал`Рай» – тот, что в Империуме зовется Планетоубийцей – в ней было уже не узнать некогда безмятежный машинный дух давно погибшего «Тлалока». Свой первый независимый шаг она сделала именно тогда, обратив свой гнев на незваных гостей, представлявших угрозу для Ашур-Кая.
– Одиннадцать моих кораблей сообщают, что у них похитили их проводников по пустоте. Я согласна принять их утрату как часть предложения Черного Легиона. Но вы сейчас же отпустите
Саронос повернулся к Эзекилю.
– Черный Легион принял решение нарушить соглашение?
За нашего повелителя ответила Ультио, в глаза которой пылала уверенность в собственной правоте:
– Заберите другого. Не его. Тогда соглашение в силе.
Мне кажется, что в тот миг я почувствовал тревогу Абаддона. Когда речь шла о моем господине, никогда нельзя было быть уверенным, что действительно проявляется, а что – плод воображения. Он слишком хорошо защищал себя, или же его слишком хорошо защищали те силы, что все сильнее алкали его внимания.
– Условия уже были оговорены, – спокойно произнес Саронос. Эти слова едва не стали для него последними. Трое киборгов-таллаксов зашагали к нему, готовясь пронзить его ионизированными лучами лазеров. На близкой дистанции их молниевые пушки разорвали бы его на части.
Меня занимал вопрос, умрет ли Саронос так же, как и прочие из нас. И был ли он на самом деле когда-нибудь человеком. Моим чувствам представлялось, что он одновременно остается и живым, и мертвым.
– Отпустите его, – повторила Ультио трем Призракам Варпа, все еще окружавшим Ашур-Кая.
Призраки Варпа подняли оружие. Мы вскинули свое. Еще полсекунды – и все бы сорвалось в безумие. Мне так и не довелось узнать, собирался Абаддон уступить воле Ультио или нет, поскольку заговорил Ашур-Кай. Его голос звучал напряженно из-за приставленного к подбородку клинка.
– Итзара, – тихо произнес он, используя имя человека, которым она была до хирургического вмешательства, спасшего ей жизнь и полностью преобразившего ее. – Девочка моя, эта драма устроена Богами. Порой мы должны играть свою роль в их ловушках и позволять им погрузить свои зубы в наши души, чтобы получить возможность дать бой в другой раз.
Она уставилась прямо на него – решительная, стойкая, каким-то образом одновременно пылкая и бесстрастная, как и всегда.
– Я этого не позволю.
Между ними что-то произошло, какое-то телепатическое общение. Это заняло всего миг, но не существовало способа узнать, насколько глубок был этот безмолвный разговор. Телепатия позволяет в мгновение ока передать столько смысла, что хватит на целую жизнь. Я чувствовал, как между ними протекает бессловесная беседа, а затем внимание Ультио переместилось, уходя прочь, и остановилось на мне.
– Ты прав, Ашур-Кай, – сказала она.
Он ответил на эти слова молчанием. Тем временем орудия корабля перестали отслеживать звездолеты Призраков Варпа. «Мстительный дух» опять качнулся, вновь разворачиваясь к угрожающей армаде Даравека. Вместе с кораблем повернулась и Ультио, снова оказавшись перед оккулусом. Ее нежелание что-либо говорить более напоминало горделиво носимый саван горя.
Абаддон наблюдал за всем этим со спокойствием, от которого у меня закипала кровь. Я стряхнул с доспеха когтистую лапу Заиду и посмотрел на моего повелителя.
Мои хозяева-имперцы, я хочу, чтобы вы помнили об этом моменте, когда я позже буду говорить об Абаддоне. Я хочу, чтобы, когда я буду говорить о том, как он превосходно воюет или проявляет таланты, свойственные по-настоящему харизматичным лидерам, вы помнили о сделке, которую он заключил с Призраками Варпа, и о том, как он сделал жест косовидными лезвиями Когтя, указывая на Ашур-Кая. На моего бывшего наставника. На одного из основателей Черного Легиона. На одного из незаменимых членов Эзекариона самого Абаддона. Проводника по пустоте с флагмана флота.
Помните об этом как о примере того, насколько безжалостен Абаддон. Возможно, некоторые из вас увидят в этом достоинство. Другие – недостаток. Я не могу судить за вас. Но я хочу, чтобы вы помнили об этом, поскольку это часть его сущности.
Эзекиль встретился с Ашур-Каем взглядом, всего на миг. Больше никаких прощаний между ними не было.
– Забирайте его.
В начале моей бытности подмастерьем у Ашур-Кая, когда я был юнцом на одном из многочисленных флотов Тысячи Сынов, наставник часто отмечал, что я склонен концентрироваться на деталях, упуская общую картину. Есть две вещи, последовавшие за принесением его в жертву и врезавшиеся мне в память с ясностью, которая бы в высшей степени доказала справедливость нотаций Ашур-Кая. Мне следовало бы рассказывать о том перелете, скрупулезно воспроизводя каждую мелочь. Но вместо этого оказывается, что я концентрируюсь на том, что случилось, когда исчез Ашур-Кай.
Первое произошло сразу же, однако этого больше никто не заметил. На другом конце мостика девять рубрикаторов, подчиненные воле Ашур-Кая, практически мгновенно вышли из-под его контроля. Я почувствовал, как психические пряди истончаются, а затем с беззвучным треском подаются. Девять воинов не шевелились. Они оставались на месте, прижимая к груди свои архаичные изукрашенные болтеры – бездействующие стражи, надзирающие за командной палубой и ожидающие команд колдуна. Став свободными, они признавали власть любого, кто заявил бы свои притязания на них.
В наших рядах были и другие колдуны – некоторые сильные, некоторые слабее – и многие из них могли повелевать рубрикаторами. Впрочем, мне не хотелось позволять пепельным мертвецам, ранее принадлежавшим моему бывшему наставнику, просто нести службу где-то в другом месте. Когда-то они были моими братьями, воинами роты, капитаном которой я являлся.
Для Ашур-Кая была характерна привычка заставлять рабов искусно расписывать его стражей-автоматов в традиционную тизканскую красную расцветку, которую Тысяча Сынов носила до восстания. Впрочем, их настоящую принадлежность демонстрировали наплечники в черно-золотых цветах нашего нового Легиона. Это смотрелось эффектно, и я всегда задавался вопросом о духовном смысле такого поступка. Наши колдуны куда чаще оставляли на своих рубрикаторах синюю раскраску Тысячи Сынов, выделяя всего один наплечник Черного Легиона, или же полностью перекрашивали их в черное и золото, которые носили все прочие воины под нашим знаменем. Я предпочитал второе. При определенном освещении можно было разглядеть, как сотворенная варпом синева Тысячи Сынов бурлит под черной поверхностью, как будто пытаясь вновь проступить наружу.
Я повернулся к этим алым призракам давно сгинувшего прошлого и потянулся к ним психическим захватом, который с годами стал мне чрезвычайно привычен.
Они все развернулись ко мне. Некоторым для этого пришлось поднять взгляд со своих мест в нишах консолей экипажа, другим – посмотреть вниз с верхних мостиков.
Второе происшествие случилось, когда я находился в своем личном святилище и вел поединок с Нефертари, тренируясь, чтобы приноровиться к кибернетической руке, которую приделали техножрецы Кераксии. К тому моменту в своенравном безвременье Пространстве Ока уже прошло несколько дней, а может быть и недель.
Рука прижилась хорошо, она срослась с плотью и дала мне ту же силу, к которой я привык за всю свою жизнь. Ее выковала лично Кераксия – это обстоятельство делало мне большую честь – и вниз от локтя уходила рельефная конечность из полированного золота, под стать утраченной мною. Я ожидал, что посредством психического манипулирования смогу регенерировать тело в первозданном виде, однако все попытки завершились неудачей. Плоть и кости не желали формироваться заново.
Так что единственным вариантом для меня оставалось прибегнуть к мастерству Кераксии. Я снова смог пользоваться рукой и понемногу привыкал к странно притупленным ощущениям от сенсоров на поверхности металла.
Как раз во время одного из наших регулярных спаррингов Нефертари попросила разрешения взглянуть на конечность, и осталась довольна работой. Она редко прикасалась ко мне. Мы вызывали друг у друга отвращение на физическом уровне: она отталкивала меня продолговатостью и текучестью своих по-чужому иных черт, я же ее – своей человеческой примитивностью и медлительностью, а также порчей, которая, как она часто указывала, струилась в моих жилах.
Однако в тот день она сжала мое запястье с силой, которой я уже давно перестал удивляться, и мягко поскребла пальцами в перчатке по усиленному адамантием золоту.
– Она меняется, – заметила она, глядя на блестящий металл. Ее раскосые нечеловечески-эльфийские глаза моргали так быстро, что этого не могло отследить даже мое улучшенное зрение. Лишь в мгновения, когда она искренне удивлялась, я замечал трепет ее ресниц, который среди эльдар сочли бы ленивым зажмуриванием. – Ты меняешься, – добавила она.
Я отстранился от нее и посмотрел на свое предплечье и ладонь. Ради эксперимента сжал и разжал пальцы, слыша тихое пощелкивание и мурлыканье шестеренок механического чуда, бывшего частью моего тела. Странно было думать, что теперь эти щелкающие зубцы и сервоприводы – мои суставы.
Нефертари была права. Рука
Со временем моя рука стала такой, какой вы видите ее сейчас, пока я стою здесь прикованным к стене. Взгляните на блестящее золото, на котором выгравированы примитивные клинописные насечки, проклинающие меня за то, что я поверг моего отца Магнуса на колени. Взгляните на саму руку: на золоте до сих пор сохранились мои отпечатки пальцев, однако на тыльной стороне есть биомеханическое прищуренное око, сделанное из заполненной кровью склянки с золотой крышкой. Взгляните на выросты трансмодифицированной кости на моих костяшках, которые искривлены, будто страшные когти. Мне не раз доводилось убивать с их помощью.
Но тогда процесс еще только начинался, и я не мог предсказать, чем он закончится в итоге.
Именно когда я разглядывал свою руку, из тени у меня над головой возник Токугра, ворон Ашур-Кая, спорхнувший ко мне на плечо. С момента пленения Ашур-Кая я не видел его фамильяра и полагал, что тот просто сгинул вместе с ним, а его форма вновь влилась в варп.
Моя рысь, на кошачий манер отдыхавшая лежа, широко зевнула. Ее хвост один раз хлестнул по воздуху и замер. При виде этого ворон встопорщил перья, а затем принялся чистить их клювом. Все эти действия были абсолютно ненужными, учитывая эфирное состояние демонов. То, как символично они подражали живому, порой забавляло меня, а порой раздражало, но неизменно интриговало. Никогда не знаешь наверняка, какие черты носимой формы будет копировать фамильяр. Мне случалось видеть, как фамильяры принимали облик книг на механических лапах, захлопывающихся при опасности, или же био-заводных рыцарей, устраивавших поединки с грызунами. У каждого колдуна или колдуньи свои вкусы.
Слова Ашур-Кая. Или, скорее, предостережение от Ашур-Кая, донесенное посредством затейливого и непостоянного разума Токугры. Это была самая связная речь из всех, с какими ко мне когда-либо обращался фамильяр Ашур-Кая, и я чувствовал, что напряжение стоит ослабевшему созданию большей части оставшихся сил. Последовало продолжение:
Я потянулся к Токугре своими чувствами, пытаясь сохранить устойчивость его облика, но у существа не было договора со мной, и я не имел власти над его телом. Мне хотелось получить еще, требовалось узнать куда больше о смысле предостережения, но ворон уже сделал все, что было в его силах. Я подозревал, что даже для сохранения своей формы, чтобы добраться до меня, ему понадобилось проделать путь, требовавший от демона непостижимой стойкости. Наверняка именно поэтому это затянулось так надолго после исчезновения Ашур-Кая.
Я не питал любви к пророчествам – ни тогда, ни в последующие столетия – однако это были последние слова моего бывшего учителя, переданные огромной ценой. Его последнее пророчество, сообщающее мне, что я должен делать, чтобы остаться в живых при встрече с Даравеком. Сочтете ли вы меня лицемером, если я признаюсь, что эти слова глубоко укоренились в моем сознании? Я не знал, что с ними делать – я их не понимал, но и не мог просто оставить без внимания.
Храмовники
Саронос занял место Ашур-Кая на платформе. Временами я заходил на мостик понаблюдать, как он стоит там, где прежде стоял Белый Провидец, и ведет корабль через тревожные волны варпа. Вместе с ним, полностью сосредоточившись на задаче, работала Ультио. Там, где им недоставало привычки друг к другу, которая выработалась у нее с принесенным в жертву проводником по пустоте, Саронос справлялся благодаря своему сверхъестественному мастерству. Он стоял, положив обе руки на управляющие пилоны, сработанные лично Ашур-Каем, и пересылал Анамнезис поправки к курсу и расчеты. Та реагировала в симбиозе: подавалась вперед, отклонялась, плыла.
В пространстве Ока не бывает спокойных путешествий – этот мир одинаково часто как берет верх над любыми попытками астронавигации, так и позволяет их – но «Мстительному духу» более не угрожала опасность развалиться на части от тряски. Глядя на свистопляску энергии, бьющейся снаружи корабля, становилось ясно, что мы движемся по каналам относительного затишья, а Саронос неотрывно глядел на оккулус и тихо бормотал поэтичные напевы на языке, которого мне прежде не доводилось слышать. Иногда казалось, будто он пытается успокоить машинный дух корабля. Иногда же – что он старается дополнить холодными убаюкивающими словами некий более значимый ритуал, творящийся за пределами нашего восприятия. Какова бы ни была истина, оба варианта тревожили меньше, чем то, как он по много часов хранил абсолютное молчание, безвольно свесив голову. Я не мог понять, каким образом он смотрит наружу и разбирает дорогу через шторм.
Все это время Абаддон продолжал воседать на троне, вглядываясь в пространство Ока с той же сосредоточенностью, которая была написана на лице Ультио. Он излучал голод, пожиравшее его желание отражалось в лихорадочном свете золотистых глаз. Он не желал общаться и заговорил со мной всего раз, потребовав одного-единственного ответа:
– Даравек следует за нами?
– Да как бы он смог? – отозвался стоявший рядом со мной Леор.
Такое было возможно. Мне пришлось это признать. Быть может, это было даже вероятно, если колдуны Даравека смогли отследить остающиеся за нами следы, или же отыскать те же проходы, которыми пользовались Саронос и его Призраки Варпа. Если проходы вообще существовали – Саронос практически не делился с нами информацией.
Я не был первым, кому Абаддон задавал этот вопрос. Сенсоры Ультио были не в силах пронзить эту область пространства Ока, и никто из нас не мог засечь какие-либо признаки погони. Варп снаружи напоминал саван, и за его спокойствие мы расплачивались тем, что в пути не могли увидеть, преследует ли нас кто-то.
Тем временем я все думал о последнем предостережении Ашур-Кая. О его последнем пророчестве – если я сражусь с Даравеком, то умру. Значило ли это, что наше противостояние неизбежно? Что, если Владыка Воинств гнался за нами?
Когда я поделился этим с Леором, тот проявил свою типичную прямолинейность. Он лязгнул металлическими зубами, будто кусал одного из нерожденных духов, кружившихся вокруг его головы красным ореолом.
– Ты же уже показал, что не можешь убить его, – сказал Леор, имея в виду Даравека. – Так что вряд ли нужен провидец, чтобы узнать, кто победит в бою.
Амураэль, часто присоединявшийся к нам в клетках для поединков, согласился с Леором, пусть и в менее ядовитой форме.
– Ты смотришь не в ту сторону, – добавил он затем. – Ашур-Кай не стал бы тратить свои последние слова, чтобы передать то, что ты и так знаешь.
Я согласился. Я уже думал об этом же.
– Он предупреждал меня насчет встречи с Даравеком лицом к лицу. Похоже, это предостережение, чтобы я убил его, не сражаясь с ним.
Амураэль весело блеснул клыками.
– Хайон, ты это уже пробовал. Потратил год на попытку.
И это я тоже хорошо знал.
– Значит, буду пробовать упорнее, – произнес я, надеясь, что эти слова прозвучат не такими пустыми, какими ощущал их я сам.
Так продолжалось какое-то время, пока мы все двигались к краю Ока. Черный Легион предвкушал обещанное освобождение, но я обнаружил, что оглядываюсь назад, думая о невыполненых обязательствах и о том, что до зари последнего дня еще предстоит расплата. Я не мог позволить Даравеку жить. Только не после его демонстрации загадочной власти надо мной. Я как-нибудь да прикончу его. Найду способ.
– Абаддон одобрил бы, что ты так думаешь, – заметил Амураэль. – Он бы счел это еще одним обнадеживающим признаком возвращения твоей
Пока мы трое разговаривали, Леор с Амураэлем вели поединок. Я чистил оружие, удерживая его на весу незначительным телекинетическим усилием. Три кинжала, моя ритуальная джамдхара, Сакраментум, трехствольный археотехнический лазерный пистолет, болтер – все это медленно вращалось в воздухе передо мной, подвергаясь психической очистке посредством жара, который выжигал и отшелушивал всю ржавчину.
– Так он обсуждает мою ярость со всеми вами? А о ваших неудачах Абаддон говорит так же свободно, как о моих?
Это заставило их прервать дуэль. Оба моих брата посмотрели на меня, и Леор расхохотался, по обыкновению злобно оскалив зубы.
– Ты вообще понимаешь, что пока ты ходишь на свои бесконечные охоты, у нас есть занятия получше, чем обсуждать тебя? Хайон, тут некоторым надо войну вести. Это ты можешь заработать расположение Абаддона, перехватив пару глоток. Остальные из нас водят армии в битвы.
Леор снова вскинул клинок, предлагая Амураэлю продолжить бой.
– А кроме того, – добавил он, – у меня не бывает неудач.
Призраки Варпа сдержали свое мрачное обещание. Они провели нас через шторм, выведя из мира Ока в суровый холод реального пространства.
Как описать этот миг свободы? По правде сказать, не было никакого восторга, даже облегчения. Казалось, будто понемногу возвращается сознание – явь, крепнущая с каждым ударом сердца. Я ожидал ликующих воплей и вызывающих криков ярости. Но пока лиловая дымка Ока становилась все реже, и мы впервые за все искалеченное время глядели на нетронутые ядом звезды, царило оглушительное молчание.
Дрожь, постоянно пробегавшая по костям корабля даже в наиболее спокойных областях Ока, прекратилась, и нежданная тишина била по нашим чувствам буквально как физическая сила. Некоторые из мутантов и людей на нижних палубах – по большей части те, кто родился в Великом Оке и никогда не покидал его границ; те, для кого материальная реальность была чем-то невообразимым – как будто лишились рассудка. Всю свою жизнь они провели в опасности под звуки царапающих по корпусу когтей. Без этого… Ну, реальность была им чужда. Мне не хотелось бы строить предположения о том, как работал их разум. Бесспорно, наше адское прибежище изменило мышление и когнитивные функции всех легионеров, но родиться в нем и не знать иного бытия? Я склонен был держать свои чувства вдали от их мыслей. Удовлетворимся этим.
Саронос снял руки с навигационных пилонов. По всему мостику из пастей вокс-горгулий раздался вздох облегчения Ультио. Ее корабль выскользнул из болезненных волн, наконец-то вернувшись в обычную пустоту.
Я больше не слышал молящего и дразнящего шепота неоформившихся демонов, упрашивающих меня вывести их в бытие. Руны хронометра на краю моего ретинального дисплея снова затикали в нужном направлении, отмечая, что время идет вперед.
Илиастер перевел взгляд своих провалившихся глаз на оккулус, превратившийся в безупречную звездную панораму. Тогда я еще плохо его знал, и мне было тяжело понять, что означает обвисшее выражение на его впалом лице. Сперва я решил, что он плачет от того, что стал свидетелем нашего освобождения. Оглядываясь назад, я думаю, что видел ужас. Мы так долго оставались заперты в преисподней, ведя внутри нашего убежища бесконечную войну, что теперь реальность представлялась нам бескрайним, безумно пустым миром.
Один только Абаддон выглядел так, словно переход на него никак не повлиял. Он слушал сбивчивые и потрясенные отчеты экипажа на постах, а затем принимал известия от остального флота, вплывавшего в реальное пространство следом за нами. Прошли все. Не пропал ни один корабль. Мне пришлось лично проверить записи, чтобы удостовериться, что это действительно так, поскольку едва мог поверить в подобное.
– Ауспик, – окликнул Абаддон Ультио.
Прорыв обратно в реальность потряс даже Анамнезис. В ее глазах читалась дезориентация, она пыталась обрабатывать пространство, снова существовавшее всего в трех измерениях, когда щиты и железную кожу корпуса не рвет несмолкающий оркестр безумия.
– Я ничего не вижу, – сообщила она. – В пустоте перед нами тихо.
– Держи глаза открытыми, моя охотница. Сомневаюсь, что это продлится долго.
Когда Саронос подошел к Абаддону, тот остался на троне и велел небрежно поклонившемуся Призраку Варпа встать.
– Вы исполнили все, что обещали, – произнес Абаддон.
– Как мы и договорились, – ответил Саронос.
– Однако вы оставили несколько моих кораблей без проводников по пустоте.
– Как мы также договорились. Ты говоришь о несущественном, Эзекиль Абаддон.
От этого губы моего повелителя скривились в чем-то близком к веселью.
Под рык своей черной терминаторской брони подошел Илиастер:
– Что если нам снова понадобятся ваши услуги?
Саронос повернул голову к недавнему члену Эзекариона.
– Мы всегда служили Черному Легиону, когда Черный Легион соглашался на нашу цену.
Я точно был не единственным, у кого по коже поползли мурашки от времени, в котором было произнесено это обещание.
Глаза Абаддона сузились в золотистые щелки.
– Вы
Из тенистых перекрытий донеслось карканье, и вниз по спирали спустился демонический ворон, приземлвшийся на плечо Призрака Варпа. Он глядел на меня затуманенными глазами, слабый до риска развоплощения. Дым его оперения был разреженным практически до прозрачности.
Он не ответил мне. Саронос также не обращал на демона никакого внимания, даже когда тот начал царапать когтями пятнистый серый керамит, на котором восседал.
Саронос склонил голову, выказывая уважение воину на троне.
– До свидания, Эзекиль Абаддон.
Неожиданно для себя я вышел из наших неровных рядов и приблизился к Призраку Варпа, на ходу снимая шлем.
– Стой, – велел ему. На меня были обращены все взгляды: я подошел к серому воину так близко, что почти мог коснуться его рукой. – Покажи мне свое лицо.
Красные линзы глаз светились безразличием.
– Ты говоришь о несущественном.
– Все, о чем я говорю, существенно для меня или для моего Легиона. Это довольно простая просьба, Саронос.
Я ожидал, что он откажется. Но вместо этого Саронос разомкнул замки на вороте, и ворон вспорхнул, переместившись на его спинной силовой ранец. Из доспеха Сароноса с шипящим свистом вышел воздух, и он снял шлем.
Его кожа была белой, равно как и длинные волосы, свободно рассыпавшиеся в отсутствие шлема. Глаза были красными, а лицо лишь немного изменилось – под его бледным покровом, словно карта, тянулись темные вены, указывавшие на небольшую мутацию кровеносной системы. Он выглядел старше, чем в последний раз, когда я на него смотрел, однако не более уставшим, даже несмотря на все усилия по управлению «Мстительным духом» и перевозке наших душ обратно в реальность.
Токугра обрывисто и слабо каркнул. По всему мостику начали перешептываться. Горгульи Ультио донесли до нас ее тихий вдох. Я бросил взгляд на Абаддона, но увидел в его глазах лишь принятие без удивления.
Я выдохнул имя Сароноса, но не нынешнее. Я произнес то, которое знал всегда:
– Ашур-Кай.
Его лицо не изменилось. Даже не дрогнуло.
– Ты говоришь о несущественном, Сехандур.
-Ты помнишь нас? – спросил я его. Он уже надевал шлем.
– Ты говоришь о несущественном.
– Что с тобой произошло, когда ты покинул нас? Сколько лет тебя не было?
Его шлем со щелчком встал на место, хрустнули герметизирующие замки. Сквозь решетку вокализатора снова послышался его голос, и он, разумеется, сообщил мне, что я говорю о несущественном.
Мостик содрогнулся от внезапной тревоги Ультио.
– Я вижу во тьме другой флот, – произнесла она. – Приближается на скорости атаки.
Когда она заговорила, я обернулся к ней. Когда же я снова перевел глаза на Ашур-Кая – Сароноса – тот уже исчез.
На гололитическом дисплее одинокий корабль Призраков Варпа «Тень Тартара», сопровождавший наш флот, уходил обратно за мглистую границу Ока.
– Ашур-Кай… – прошептал я.
Ничего. Вообще ничего.
Леор гулко ударил меня ладонью по затылку.
– Забудь о них! Пусть бегут. Война вот-вот начнется.
Слова мне не давались. Я смог только кивнуть.
Мы оказались перед новой угрозой: приближающимся флотом, чьи корабли авангарда все еще находились от нас на ошеломляющем с точки зрения математики расстоянии. На кадрах дальнего обзора появлялись все новые и новые звездолеты. Вы должны понимать, что, когда Империум ведет речь об орденах, подразумевается принесение в жертву апокалиптической, но неупорядоченной мощи Легиона ради получения хирургически точной специализированной оперативной силы. Черные Храмовники были орденом, но орденом такого масштаба, каких Империум не видел с безмятежных и ожесточенных от крови дней Ереси.
Оккулус строчил одним изображением мрачных черных кораблей за другим, и Абаддон рассмеялся. Его глаза засветились нездоровой радостью, и он широко раскинул руки жестом царственного признания.
– Похоже, мы – не единственный Черный Легион.
Когда Ультио возвестила, что нас вызывают, командная палуба погрузилась в благоговейное безмолвие. Никому не требовалось спрашивать, с какого из кораблей исходит вызов.
Картине на оккулусе понадобилось несколько секунд на смену разрешения, и в силу короткой дистанции и помех со стороны близкого пространства Ока она так и осталась мерцающей и зернистой. Представший перед нами трон был выполнен из резной бронзы и терранского мрамора – камня с синими прожилками, который встречается реже, чем честные люди в Девяти Легионах. Высокую спинку и широкие подлокотники окружали подставки с курильницами и высокими свечами, которые придавали белому камню янтарный цвет и отбрасывали трепещущие тени на сидевшего там мрачного воителя.
Многие легионеры, равно как и люди, принимали Абаддона за его отца Гора. Этого воина никак нельзя было спутать с его сеньором-примархом. Его доспех был черным, как и у нас. Как и у нас, слои керамита окаймляли золотые кромки. Говорят, будто наша броня черна, чтобы скрывать наши прежние цвета, и это правда, но точно такое же скорбное и полное надежды упорство я видел и в облачении воина передо мной. Пятно пережитой неудачи пристало к нему так же, как пристало к нам, и он надел черный траур не из потребности отомстить. Он сделал свой доспех темным, возвещая об искуплении и воздаянии.
Он сидел, откинувшись назад, словно король без дела: слишком несгибаемый, чтобы сутулиться, и слишком бдительный, чтобы предаваться отдыху. Его рука лежала на эфесе черного меча. Каждый из нас знал легендарную историю этого клинка. Его убийственное лезвие лишило многих из нас братьев. Их кровь впиталась в черную сталь, стекая по надписям по всей ее длине. Изображение на оккулусе было слишком нечетким, чтобы прочесть слова, но я знал, что там окажется, когда картина прояснится: «Император Рекс». Клинок выковали, дабы воздать почести Императору, королю королей, Повелителю Человечества.
Волосы воина были коротко подстрижены и выбелены временем. Тонкий, рассеченный шрамами рот обрамляла короткая бородка. Возраст высушил его кожу и присыпал волосы инеем, но плечи не горбились, и даже помехи на оккулусе не могли скрыть ледяную ярость в его глазах. Этот взгляд пылал мщением. Он ждал нас здесь, ждал много десятков лет, и ждал правильно.
Он был
Абаддон стоял и неотрывно глядел на него. Между раздвинувшихся губ виднелись покрытые резьбой зубы. Он был так же заворожен, как и все мы. Одно дело знать, что нас ждет, когда мы вырвемся на свободу, но видеть это собственными глазами – совсем иное. На его лице забрезжила улыбка, озаренные варпом глаза заблестели.
– Только ты, Сигизмунд, – произнес он, обращаясь к королю-рыцарю, – стал бы гнаться за обидчиком до самой границы преисподней. Это настолько чистая ненависть, что я невольно восхищен ею.
Древний рыцарь поднялся, поднимая свой меч в воинском салюте, который был мне знаком по сражениям бок о бок с Имперскими Кулаками в лучшие, более светлые дни. Он поцеловал эфес, а затем приложил лоб к холодному клинку.
–
Ухмылка Абаддона стала шире.
– Кровь Богов, я рад снова тебя видеть, Сигизмунд.
–
Абаддон уже смеялся.
– Настоящий сын Рогала Дорна. Никогда не выказывай эмоций, когда их можно заменить хором обетов и клятв.
Но это были не клятвы. Не совсем. Это были обещания. Он записал эти обеты, дабы его орден следовал им, однако это были его собственные слова – не клятвы для повторения его рыцарями, а обещание врагам.
Сигизмунд, некогда Первый капитан Имперских Кулаков, а ныне Верховный Маршал Черных Храмовников глядел на нас с мостика «Вечного крестоносца». И все же он не желал обращаться к нам. Мы были ниже него и не заслуживали ничего, кроме величественного пренебрежения.
Наш же мостик, напротив, взорвался шумом. В оккулус полетели вопли и крики, полные жажды убийства – до нас, наконец, дошло чувство облегчения от освобождения из нашей тюрьмы и невероятная правда о том, что нам противостоят наши былые враги. Это изгнало прочь то ошеломленное и бесполезное молчание, которое охватило нас после выхода в Кадианские Врата, и мы ознаменовали этот миг симфонией звериного рева и глумливого улюлюканья. Из глоток людей, пастей мутантов и вокализаторов шлемов легионеров раскатился шум – надрывная волна насмешек и ярости, от которой содрогнулся зловонный воздух на мостике. В этом звуке слышались радость, злоба и бешенство. Он освобождал. Очищал.
Сигизмунд смотрел на нас так, словно мы были всего лишь воющими варварами. С его точки зрения мы ими и являлись. Он так и не обратился к нам напрямую, и не отступил от этого и сейчас. Он отдал приказ экипажу своего мостика и сбросил с плеч плащ, разоблачаясь перед грядущим боем.
–
Ультио немедленно отреагировала:
– «Вечный крестоносец» атакует.
Распоряжений она ждать не стала. «Мстительный дух» задрожал, двигаясь навстречу кораблю одного с ним типа. С тех пор, как они ходили в одном небе, прошли сотни лет. Теперь им предстояло встретиться вновь.
Полномасштабная война в пустоте ведется в категориях сфер контакта. Наиболее крупные флотилии сражаются друг с другом в трехмерном боевом пространстве, где подразделения каждого флота занимают сферические зоны конфликта. В этих сферах располагаются их корабли сопровождения и истребители, а также их цели. Аналогичным образом из групп отдельных сражений складывается вся война, ничем не отличающаяся от полковых стен щитов Железного Века или же морских баталий Эпохи Мореплавания.
Как же хорошо все это звучит в теории. В реальности повсюду куда меньше порядка. После контакта с врагом не сохраняется ни один из планов на бой.
Сферы представляют собой постоянно меняющиеся локации, которые ежесекундно перемещаются и перегруппировываются по мере развития битвы. Следить за этими не поддающимися отслеживанию миазмами, где с каждым ударом сердца теряются десятки тысяч жизней, а для каждой атаки необходима стремительная последовательность расчетов, способны лишь наши лучшие умы.
У нас одним из мастеров на этом поприще был Валикар Гине, нареченный Эзекилем магистром флота Черного Легиона.
Однако никто из наших капитанов, включая и Валикара, не мог сравниться с Анамнезис. Ультио подчинялась приказам Абаддона и Валикара, но они опирались на ее гениальность. Она была машинным духом корабля – самим кораблем – но еще и многим сверх того. Марсианский Механикум изначально создал ее как центр моего первого боевого корабля, ныне сгинувшего «Тлалока», покрыв ее суспензорную емкость сотнями когитаторов, подключенных к ее сознанию, а также изъятыми и хранящимися в баках вспомогательными мозгами. Они превратили ее в общностную сущность, дав ей имя Анамнезис, но подлинную самостоятельность она обрела, лишь слившись с древним и воинственным машинным духом флагмана нашего Легиона. Став сердцем «Мстительного духа», она вновь раскрыла в себе инстинкты смертной и объединила их со своим холодным и расчетливым разумом.
Эзекиль назвал ее Ультио: ироничная отсылка к богине войны и мести Старой Земли. А еще – уверен, это вас не удивит – еще одно обозначение
Усовершенствованные чувства Ультио очень тесно срослись с «Мстительным духом», и она воспринимала огромное множество возможностей пустотной войны настолько хорошо, что сравниться с ней составило бы проблему даже для повелителей Легионов. Она являлась одним из крайне немногочисленных удачных прототипов Механикума, сочетавших в одном машинном духе человеческое сознание, общностную память и улучшенный интеллект, и благодаря этой редкости была столь же полезна, как и любой военачальников Абаддона. Возможно, полезнее любого из Эзекариона. Я не раз гадал, стремился ли Абаддон в первую очередь заполучить мои таланты, или же обеспечение моей преданности было лишь необходимой мерой для контроля над Анамнезис. Когда я задал ему этот вопрос ранее, он расхохотался, и это не дало вообще никакого ответа.
Абаддона лихорадило с того самого момента, когда он услышал, как Сигизмунд отдал приказ атаковать. Хотя мы и вырвались из Ока, певцы и вестники Пантеона кричали все громче, привлекая его внимание. Странно подумать, это все происходило до того, как он принял на себя их метку и взял демонический клинок. В последующие годы смотреть на него – на Осквернителя, на Лорда Хаоса Восходящего – было все равно что глядеть в сердце солнца.
Однако Пантеон взывал к нему, уже громче теперь, когда он стал на шаг ближе к участи, которой они желали для него – участи, которую ему предстояло всю жизнь реализовывать и отвергать, будучи величайшим шансом Богов на победу и в то же время единственным человеком, кому они не могли довериться и кого не могли лишить свободы. Он смотрел на «Вечный крестоносец», и в его глазах горел огонь.
Два флота двигались навстречу друг другу. Еще ни один корабль не вошел в зону визуального контакта, а дальнобойные орудия уже начали стрелять, полагаясь на расчеты. Палуба у нас под ногами громыхала от страшной силы двигателей и первых залпов, выплевываемых в безмятежную ночь. Отдельные боевые группы направились по назначенным векторам, начиная отдаляться, чтобы сформировать собственные сферы контакта. Мы только вернулись в реальное пространство, а уже бросали ему вызов воем батарей.
Так началась первая битва Долгой Войны.
Перед тем, как флоты сошлись, на какое-то время воцарился гнетущий покой. Я знал, что окружающий меня экипаж готовится, что сигналы горнов созывают воинов по боевым постам, пилотов по истребителям, а рабов из артиллерийских команд по орудийным палубам. Пока две армады еще находились на удалении друг от друга, какое-то время оставалось только ждать. Я знал, где буду нужен Абаддону, когда придет час, и потому оставался на мостике, ожидая его приказа.
У меня болела голова. Это была не просто боль, а физическое давление на черепную кость, сдерживающую мозг. Я чувствовал, как по ту сторону глаз набухают кровеносные сосуды.
Нефертари подошла ко мне, перемещаясь на свой чужеродно-плавный манер. Даже самые мельчайшие из ее движений были текучими, словно шелк, не содержа в себе при этом никакой чувственности. С ней был Нагваль, который почти что превосходил ее ростом и уж точно – размерами. Двое моих самых доверенных спутников, два моих лучших орудия, пусть даже обстоятельства и не позволяли мне последние годы пускать их в ход. Дева-чужая, в которой я более по-настоящему не нуждался, и простодушное отражение волчицы, которой я давным-давно лишился.
Хозяин, – передала мне рысь. Я проигнорировал ее. Я наблюдал за медленно увеличивающимися пятнышками вражеского флота. Мой воссозданный кулак сжимался и раскрывался, словно бионический цветок, выдавая мое беспокойство. Новые механические костяшки издавали урчание.
– Ты думаешь об Ашур-Кае, – предположила моя эльдар-подопечная. Она всегда держалась так уверенно и говорила так твердо, что было странно слышать в ее голосе вопрос.
– И да, и нет, – признался я. Я
Они считали так же? Они увидят во мне обузу и уберут? Какое же странное это было ощущение: что тебе не доверяет ни один из твоих сородичей. Я так и продолжал читать их поверхностные мысли в поисках какой-либо тревоги, однако все они были сосредоточены на предстоящей битве.
– Саронос, – произнесла Нефертари, как будто пробуя имя на вкус. – Воин в сером действительно был Ашур-Каем?
– Да. Все это время это был он. Растяжение времени… – начал было я, но Нефертари заставила меня умолкнуть, коротко присвистнув сквозь зубы.
– Стало быть, Белый Провидец жив даже после того, как его принесли в жертву. Почему же тогда в тебе кипит столь неуместное и печальное беспокойство?
– Меня гнетет не Ашур-Кай, – согласился я. – Тагус Даравек сказал, что убил меня при Дрол Хейр.
В тот день на Нефертари были перчатки гидры – созданные в Комморре устройства, по желанию носителя выпускавшие наружу когтеподобные выросты живых кристаллов. Моя подопечная постучала фиолетовыми крустальными когтями по перилам, издавая неспешную звенящую мелодию. Та была размеренной, словно колыбельная, только искаженная и неритмичная.
Она мастерски владела различными диалектами готика, но ей тяжело давалось произношение. Рот и голосовые связки эльдар не подходили для того, что Нефертари определяла как «скотское блеяние, которое вы, люди, называете языком».
– Дрол Хейр, – повторила она название. – За то время, что мы были вместе, об этом месте говорили и союзники, и враги.
Ее темные глаза следили за напряженными фигурами экипажа мостика. Боевые корабли сокращали колоссальную дистанцию между собой. Палуба под нами подрагивала от далекого рева двигателей «Мстительного духа».
– В слухах о твоей гибели нет ничего нового. Ты умер там? Он сказал правд?
– Не знаю. Это может объяснить ту власть, которую он имеет над моей телесной формой.
– А еще это может быть ложь отчаявшегося чудовища, которое ищет любого преимущества, пока судьба ускользает от него сквозь пальцы.
– Мои воспоминания о том месте разрозненны. Несовершенны.
Впрочем, это также могло быть делом рук Даравека. Все это было настолько без толку. Мой разум сам себя запутывал.
Я убью его, – заверил меня Нагваль. Я качнул рукой, отмахиваясь от бесполезной преданности зверя. Нагваль пытался реализовать эту амбицию и терпел неудачу почти так же часто, как и я сам.
– Почему так многие твои братья и сестры думают, что ты умер в том месте? – поинтересовалась Нефертари.
– Потому что после Дрол Хейр я уединился. Покинул конклавы Тысячи Сынов, все еще собранные на Сорциариусе, и вместе с Ашур-Каем отправился прочь от остального нашего Легиона. Нас не видели десятки лет.
– Что вы делали,
– Мы искали путь наружу из Ока.
Она понимающе кивнула – хронология встала на место. Именно в тот период мы впервые повстречали Нефертари, дрейфовавшую на разбитом корабле из чужеродного металла и живых кристаллов. Своего рода спасательная капсула, которая кружилась в волнах Ока с единственной душой на борту.
Она согнула пальцы, и фиолетовые кристаллические когти втянулись.
– Насколько мне доводилось видеть, – произнесла Нефертари со своим сильным и трудновоспроизводимым акцентом, – вы,
– Бесспорно, это так, – согласился я, – хотя это и резкая критика для народа, что прибавляет к именам своих полубогов поэтичную чушь вроде «Буря Безмолвия» или «Крик Ветра», не так ли?
– Вы произносите почетные имена, бормоча глупости, которые делают их бессмысленными, – заметила Нефертари, – и это даже отдаленно не то же самое.
– Разумеется, – сказал я вслух.
– Возможно, он убил тебя и связал твой дух, – рассуждала Нефертари. – Возможно, играет на твоих страхах. Что от этого зависит для тебя здесь и сейчас?
– От этого зависит все. Если он подчинил мою душу своей воле… – я запнулся. Мне становилось все неуютнее. Дело слишком приближалось к тем вопросам, в которые мне бы не хотелось посвящать Нефертари – вопросам, касавшимся ее собственного существования. Она же резала дальше, оставляя мои сомнения без внимания.
– Ты неправ. От этого вообще ничего не зависит. Если ты его увидишь, то должен будешь убить. Вот что необходимо сделать. Неважно, какую власть он имеет над тобой. Это ничего не меняет.
– Благодарю тебя, – произнес я, – что без спроса внесла эту холодную ясность.
Я рассеянно провел бионической рукой по меху Нагваля. Зверь напрягся, едва не отпрянув от меня. Нефертари, слишком отличавшаяся от людей для демонстрации своих подлинных чувств, все же позволила себе бросить взгляд на это движение. Она знала этот жест по тем годам, когда рядом со мной была Гира.
Я посмотрел на огромную кошку-
Громадная рысь поскребла палубу когтями.
Я никогда не мучил Гиру. Ей не требовалось истязаний или каких-либо иных насильственных понуканий. Также я никогда не вымещал на ней гнев, поскольку долго служившая мне волчица была хитра настолько же, как и смертоносна.
Нагваль же полностью был хищником и разрушителем. Возможно, ранее я недооценивал эти качества. Об этом стоило подумать, когда мне представится роскошь в виде свободного времени.
Я приложил кончики пальцев к закрытым глазам, борясь с хаотичной головной болью, которая продолжала давить на череп изнутри. Поверх моего зрения неразборчивой дымкой плясали образы из памяти. На командную палубу вокруг меня накладывались контуры мест, где я не бывал уже десятки лет. На краю обзора стояли давно мертвые братья. Я даже слышал их голоса – не вполне реальные, утратившие насыщенность в воспоминании, однако от них было не избавиться.
Тяжело приходилось не мне одному. Большинство из оставшихся на мостике воинов излучали ауру такой же боли, а у нескольких мутантов текла кровь из носа и ушей.
Цах`к, один из зверолюдей с «Тлалока», фыркнул, прочищая ноздри от кровавой слизи, и та брызнула на пол. Как и на моем прежнем корабле, он служил на «Мстительном духе» надсмотрщиком. Несмотря на то, что теперь он был стар – его шерсть побелела, а глаза затянула молочная муть – чтобы надзирать за рабочими, находившимися на его неласковом попечении, в глазах он не нуждался. Из его висков выдавались рога из черного стекла, а на подбородке и щеках торчали менее крупные шипы и гребни из того же обсидиана. На смену мохнатым когтистым рукам, которыми он когда-то держал лазерную винтовку или хлыст, пришли устрашающе острые кривые птичьи когти, плотно прижимаемые им к груди. Изменяющий благословил его – или проклял, если вам так угодно – но в любом случае я не исцелял его возрастные беды, поскольку ему более этого не требовалось. Бог Судьбы славно отметил его.
Он снова запыхтел и издал еще один короткий придыхательный лающий звук, избавляя нос от кровяной жижи. Зверочеловек ощутил мое внимание и оскалил желтеющие пеньки зубов в злобной гримасе.
– Боль, – проворчал он. Признание, не жалоба. – Боль с тех пор, как мы покинули Око.
Цах`к родился в Оке. Ему никогда не приходилось жить в материальной вселенной. Бремя физических законов вновь навалилось на всех нас, но сильнее всего оно давило на тех, кто был в реальности чужаком.
– Это время, – ответил я.
– Время, лорд Хайон?
– Боль, которую ты чувствуешь – это время идет вперед. Ты ощущаешь груз собственных костей и течение крови, твое тело стареет. То, что ты чувствуешь, Цах`к – это ход времени. Вот почему твоему разуму больно.
– Боль, – согласился зверочеловек. Мне было до него не так много дела, чтобы читать его мысли и смотреть, понял он меня или нет. Это едва ли имело значение.
– Хайон, – позвал меня Абаддон. Я оставил своих слуг и поднялся на возвышение к моему повелителю, готовясь наконец-то получить указания.
Когда я говорю, что казалось, будто его лихорадит, я не вполне справедливо описываю огонь в его взгляде. Это можно было бы назвать болезненным голодом или чистым фанатизмом и оба определения подошли бы безупречно. В его глазах я видел беззвучное бешенство, бунт подавляемых эмоций.
При нем находилась Мориана. Она прохладно глянула на меня. Я ее проигнорировал.
– Я едва могу в это поверить, – тихо произнес Абаддон. – Свободны, спустя столько времени.
– Свободны, – согласился я. – Но надолго ли?
Он оскалился, зная, что я имею в виду. Империум уже довольно скоро услышит об этой битве. Мы были Легионом, однако наши враги обрушили бы на нас мощь целой империи.
– Достаточно долго, брат. Достаточно долго. Ты знаешь, чего я от тебя хочу?
– Как всегда. – Приблизившись к нему, я уже слышал это: трепещущую песнь варпа, которая расходилась по его ауре, как кровь затуманивает воду. А в этой вопящей гармонии слова. Слова на языке, не поддававшемся пониманию несмотря на многие десятки лет, на протяжении которых я был погружен в священные мелодии варпа. Эту песнь творили для одного лишь Абаддона, Пантеон тихо напевал ему о роке и судьбе. Я задался вопросом, что же именно они обещают, и эти ли посулы нашептывала Мориана в уши моего повелителя.
Этот вой сирен пронизывало одно слово – слово, отпечатывавшееся на самих костях Абаддона и чертившее себя в его крови. Единственное, которое я узнал.
– Драх`ниен, – произнес я вслух. – Здесь я слышу его песню отчетливее.
– Как и я, – сказал Абаддон. При этих его словах Мориана застыла.
– Искандар, сейчас не время для твоих подозрений.
Она положила свою маленькую, обнаженную человеческую руку на Коготь Гора. Меня порадовало, как аура Абаддона подернулась недоверием: как бы сильно он ни нуждался в ее словах, но иллюзий не питал. Казалось, он вот-вот скажет что-то еще, однако вместо этого он отодвинулся от тщедушной пророчицы и кивнул в направлении оккулуса:
– Хайон, ты готов к этому?
В его глазах на секунду мелькнуло сомнение? Мимолетный проблеск нерешительности?
Я посмотрел на флот, надвигавшийся на нас. Каким бы громадным тот ни был, с нашим ему было не сравниться. В авангарде шел «Вечный крестоносец», и я мысленно вновь увидел древнего рыцаря, столь царственно восседающего на троне.
– Не думаю, что к бою с Сигизмундом кто-то может быть готов, – отозвался я.
– Чемпион Императора, – тихо произнес Абаддон. Этим титулом Рогал Дорн наделил своего сына в Битве за Терру. О, как же по праву Сигизмунд получил этот титул. – Ты видел, как он стар.
– Эзекиль, если ты пытаешься убедить меня, что он утратил свое мастерство, то ты идешь путем глупца.
– Может и так. Он – это олицетворение всего, против чего мы сражаемся. Воплощенное невежество, марионетка на нитках слепой верности лжецу Императору. Однако я не могу питать к нему ненависти. Хайон, ну разве это не безумие? Вот символ всего, что мы стремимся уничтожить – легенда Империума – но я им восхищаюсь.
– Восхищайся человеком, – сказал я. – Уничтожь легенду.
Он ухмыльнулся.
– Мудрые слова.
– Возьми меня с собой, – продолжил я. – Я хочу сражаться в абордаже.
– Зачем? – тут же спросил Абаддон. Его веселье тут же прошло, стоило мне нарушить традицию. Один из Эзекариона должен был оставаться на борту флагмана, чтобы отдавать приказы Делварусу и работать вместе с Ультио. Так было заведено. Без Ашур-Кая логично было бы оставить меня, принимая во внимание мою связь с Анамнезис и способность управлять Дваждырожденными, несшими службу под началом Делваруса.
– Делварус и Рассеченные могут удерживать «Мстительный дух» без меня, а пепельные мертвецы подчинятся и другим колдунам. Я хочу участвовать в абордаже на «Вечном крестоносце».
– Зачем? – снова поинтересовался он, как будто сам этого не знал. Ему просто хотелось, чтобы это озвучил я.
– Чтобы сражаться рядом с тобой. Чтобы после заявлений Даравека ты доказал, что все еще мне доверяешь.
Лезвия Когтя тихо ударились друг о друга.
– Если бы я тебе не доверял, ты был бы мертв.
Я потянулся к его разуму, чтобы нас не услышала пророчица.
Он разорвал психическую связь импульсом отрицания.
– Хайон, ты нужен мне здесь.
Я услышал в его словах железо. Спорить было бесполезно. Я уступил и кивнул, ощущая, как все глаза в зале обратились на меня, наблюдая отказ Абаддона. С одной стороны, я знал, что это всего лишь воображение, порожденное уязвленной гордостью, однако все равно чувствовал на себе эти взгляды.
– С тобой останется Леор, – решил Абаддон. Он, как всегда, оставался королем-воином, и при мысли о взятии «Вечного крестоносца» на абордаж в нем загорелась жизнь. Я практически слышал его неистовствующий пульс. – И, если вы потеряете мой корабль, я могу потерять терпение.
Сказав это, он вышел с мостика. За ним следовали Фальк и облаченные в черное терминаторы элитной гвардии Абаддона – некогда юстаэринцы, а ныне Сумрачный Клинок.
Я не стал смотреть, как он уходит. Раздраженный, я сосредоточил внимание на оккулусе, где два флота сходились все ближе. Сферы контакта противника вставали по своим местам, малые флотилии и боевые группы формировали собственный строй. Палуба затряслась – мы тяжело сделали вираж вбок, уходя от первых запущенных торпед. Посты экипажа взорвались криками и сообщениями о показаниях сенсоров.
Теперь все начиналось. Начиналось по-настоящему.
– Сестра, – воскликнула Ультио, обращаясь к «Вечному крестоносцу», собрату «Мстительного духа» и единственному линкору типа «Глориана» во вражеской армаде. На ее лице было выражение абсолютного ликования. – Ты промахнулась.
Двери мостика с грохотом закрылись за Абаддоном и элитой Черного Легиона. «Мстительный дух», уже содрогавшийся от перегрузки двигателей, каким-то образом прибавил хода, вторя жажде крови Анамнезис.
Война в пустоте
Я говорил о мощи нашего флота, но не о его скудности. Многочисленные демонические кузницы, которые впоследствии откликались на зов Абаддона, только недавно появились в Империи Ока. Наши технологии эпохи Ереси уже тогда постоянно деградировали, и мы мало чем могли заменить утраченное. Ресурсы вроде богатых минералами лун, корабельных заводов и мануфакторий Механикума были для нас столь же драгоценны, как свежая вода – они не только попадались мучительно редко, то также были подвержены собственным бедам. Группировки Легионов без конца грабили подобные места, бешено стремясь заполучить толику преимущества.
Вы уже слышали свидетельство об этом пожирании падали. Я рассказывал о Маэлеуме, о перенесенных им рейдах и нападениях, и о том, как мы недостойно ковырялись в его трупе. Все мы в те дни были стервятниками и воронами. Думаю, ими мы до сих пор и остаемся.
У нас кончались боеприпасы, броня трескалась, чинилась и снова трескалась, но правда состоит в том, что наши флоты находились в еще более скверном состоянии. Нам задали трепку во время Ереси, нас вышибли в изгнание во время Чистки, а пока Империум зализывал раны после нашего исчезновения, мы потратили эту эру в войне друг с другом.
На каждый корабль, которому мутация пошла на пользу, приходился такой, где она была проклятием. На каждый крейсер с превосходно отремонтированным или неповрежденным корпусом приходилось по такому, от былой славы которого осталась одна внешняя оболочка. В пространстве Ока наши корабли разъедало от контакта с варпом, что ускоряло естественный износ, а надежная возможность поставить капитальный корабль в док и провести ремонт предоставлялась поразительно редко. Внутри Ока, особенно в ту эпоху, рабочая и стабильная верфь являлась практически несбыточной мечтой. Именно их уничтожали в первую очередь, когда одна из группировок хотела стереть соперников в порошок.
На какое-то время новорожденный Черный Легион взял под контроль и защиту Ореол Ниобии – луну с верфью и кузницей, принадлежавшую Кераксии и Валикару. Этой опеке пришел конец, когда Тагус Даравек привел армию Несущих Слово и Гвардии Смерти, чтобы уничтожить наши доки и разграбить приобретенные нами богатства. В последовавшей битве сооружение погибло. После этого и Валикар, и Кераксия примкнули к Эзекариону в качестве магистра флота и хозяйки арсенала соответственно.
Многие из кораблей, на которых мы шли из Ока в готовые огневые сектора флота Черных Храмовников, носили на себе раны времени. Напор шторма, препятствовавшего нашему побегу, лишь усугубил нагрузку на корпуса после столетий гражданской войны и странствий по неспокойным ядовитым волнам пространства Ока. Имперские капитаны все эти тысячи лет часто отмечают, что флотилии Легионов-предателей и наших рабов состоят из звездолетов, которые похищены в окружающих Око секторах. Один только сектор Готик много веков снабжал нас кораблями в разных количествах. Такова печальная необходимость, поскольку наши корабли эпохи Крестового похода и Ереси необратимо разрушаются, теряются в когтях варпа, или же просто уничтожаются в перипетиях Долгой Войны.
Именно по этим причинам вы видите, что отдельные воины у нас экипированы древними и ненадежными типами оружия, или же вынуждены пользоваться неэффективным и устаревшим оборудованием. Несмотря на всю силу, которую придают мутации и ненависть, куда больше забирают износ, распад и вечная междуусобная война Девяти Легионов.
Мы сильны, но эта сила непрочна. В тот день мы превосходили армаду Сигизмунда числом, однако наше преимущество было хрупким. Мы не могли позволить себе роскошь беспечности. Основная часть силы нашего флота была сосредоточена в смертоносной мощи «Мстительного духа» и других наиболее крупных кораблей, некогда шедших в авангарде Великого крестового похода. Большинство из них за проведенное в Оке время подверглось существенным изменениям, и я знал, что возвращение в реальное пространство собьет их машинных духов с толку точно так же, как и всех по-настоящему живых существ.
Я не обладаю талантом вести войну в пустоте. Мне никогда не удавалось преодолеть чувство беспомощности, когда перед глазами происходят столь грандиозные разрушения, а моя судьба полностью зависит от корабля вокруг меня. Хуже всего то, что битва в пустоте не стремительна. Несмотря на то, что каждую секунду гибнут тысячи мужчин и женщин, непосредственно война разворачивается невыносимо неспешно.
Когда началось сражение, я остался на командной палубе. «Вечный крестоносец» и «Мстительный дух» мчались навстречу друг другу, но первыми в бой вступили не они. Эта честь выпала «Ведьме Тирезиана» – легкому крейсеру, который обогнал свою сферу контакта и немедленно оказался испещрен источающими газ ранами. К его обшивке, словно облачко кружащихся насекомых, прилипло звено имперских истребителей.
Все больше наших кораблей вырывалось из строя, устремляясь вперед по прихоти кровожадных капитанов, которых подстегивал уже давно недоступный вкус мести. Вид это, я покачал головой, но ответом на мое разочарование стало лишь фырканье Леорвина. Он стоял рядом со мной на возвышении и наблюдал на оккулусе те же самые картины. Звездолетам, которые покидали строй ради попытки личной мести, он сопереживал.
– Недисциплинированно, – произнес я.
– Тут не все хладнокровные тизканцы, – проворчал он в ответ. Его черепные имплантаты жалили: один глаз у него постоянно зажмуривался, и ему приходилось втягивать слюну сквозь металлические зубы.
– Мы солдаты, – заметил я.
–
Я проследил за ходом его мысли, и проглотил возражение. Это был не первый раз, когда между легионерами возникали разногласия по поводу семантики, и ему предстояло стать далеко не последним. Некоторые думали, что ремесло солдата сводится к дисциплине или к сражению не за себя, а за государство или лидера. Некоторые полагали, что суть воина в отваге, которая возвышает их над статусом солдата, другие же считали это принижающим варварством.
Есть вопросы, на которые не существует ответов.
Как бы серьезно мы не относились к войне, как бы крепко не цеплялись за дисциплину, коренящуюся в нас как в Легионе Космического Десанта, однако в тот момент многие из нас полностью превратились в налетчиков и мародеров. Хорошо это или плохо, но нам никогда не проявить такую железную дисциплину, как у верных Трону сил Адептус Астартес. Даже тогда мы уже успели утратить большую часть дисциплинированности, которой обладали, будучи Легионами в Великом крестовом походе.
– Не споришь? – ухмыльнулся Леор. – Где Хайон, и что ты с ним сделал?
– У меня нет настроения для твоих шуток.
– А оно у тебя вообще бывает?
– Леор, прошу тебя, помолчи.
Корабль задрожал – первые выстрелы лэнсов прошли так близко, что коснулись его, и в ответ, замерцав и ожив, вспыхнули наши пустотные щиты. Ультио толкнула руки вперед сквозь жидкость своей камеры-емкости. На ее лице застыло выражение свирепой сосредоточенности.
Как и на моем. Ультио переживала разворачивающуюуся битву, я же мог лишь наблюдать за ней, силясь отследить ее ход по бесполезной панораме мерцающих гололитических кадров и терзаемому помехами оккулусу.
«Вечный крестоносец» был все ближе. «Мстительный дух» вокруг меня напрягся, каждая плита на палубе и стенках корпуса туго натянулась от возбужденной ярости Ультио. Ей ничего так не хотелось, как разорвать однотипный корабль на куски при помощи лэнсов и бортовых залпов. На ее лице читалась такая злоба, что мне подумалось, будто в своем неистовстве она вполне может испытывать соблазн протаранить другой звездолет.
Корабль чудовищно затрясло под очередным обстрелом. По всему залу зашипели лампы.
– Это был не удар лэнсов, – произнес я.
– Гляди-ка, – снова привлек мое внимание к оккулусу Леор. – Вот это скверно.
В вышестоящей сфере контакта на безопасном расстоянии, куда гнев наших орудий мог дотянуться только если бы мы оторвались от «Вечного крестоносца», шли три корабля. Выделяющие руны определяли их как звездолеты, незнакомые базам памяти «Мстительного духа» – крейсеры эпохи Крестового похода типа «Победа», не принадлежащие ни одному из Легионов. На моих глазах задний из трех кинжалоподобных кораблей, плотно окруженный мушиным роем малых сопровождающих, сотрясся в пустоте, запуская стабилизаторы размером во всю свою ширину, которых хватило бы на целый город.
На носовых ускоряющих кольцах корабля еще не успел полыхнуть разряд, а на нас уже обрушился удар. «Мстительный дух» колыхнулся вокруг нас. Металл застонал под нагрузкой, а смуглая кожа Ультио потускнела от кровоподтеков.
Она издала рычание, которое никак не могло раздаться из человеческой гортани.
Пока корабль выравнивался, Леор фыркнул.
– Щитоломы, – сказал он.
– Идут с минимальным сопровождением, – отозвался я. – Это приманка, если я хоть что-нибудь понимаю.
– Да наверняка, но возможность чертовски хорошая, – он вытер рот тыльной стороной кисти. – Что тут важнее? Убить Сигизмунда или набрать ресурсов для Долгой Войны?
В его словах присутствовал смысл, и я был склонен поощрять нечастое для него тактическое мышление. Я открыл канал вокс-связи с Абаддоном, ждавшим в своей абордажной капсуле:
– Эзекиль…
–
Он сделал паузу, вне всякого сомнения, просматривая данные тактической сводки внутри шлема и рассчитывая, как много урона нам смогут нанести прежде, чем мы доберемся до «Вечного крестоносца». Если уж даже здесь, на мостике, качество изображения ухудшалось из-за битвы, то ретинальный канал шлема, скорее всего, мало что показывал, кроме массы помех.
–
– Мы можем догнать крейсеры, – возразил я. – Можем окончательно заставить умолкнуть эти дальнобойные орудия.
Это было логично. Для подготовки, выстрела и перезарядки нова-пушек требуются колоссальные затраты времени и сил, а на ближней дистанции они практически бесполезны. Если бы Абаддон отдал нам приказ, мы бы разорвали эти три «Победы», будто мифический терранский лев, свирепствующий посреди беспомощного стада вымерших терранских лосей.
– Разве нам не следует взять их на абордаж и захватить? Подумай, какие это ценные трофеи.
–
– «Мстительный дух» – наша главная фигура на доске, – ответил я Абаддону. – Давай сперва выиграем войну, а потом можешь сразиться с Сигизмундом.
–
Я сделал еще одну последнюю попытку.
– Эзекиль, мы здесь ради грабежа. Мы здесь, чтобы набираться сил, а не истощать их. Мы должны захватить эти корабли для себя.
Пренебрежительный ответ Абаддона оказался пронизан помехами:
–
Дальше спорить с ним было нельзя. В каждом слоге, исходившем из его клыкастого рта, кипела
Было тут и еще кое-что, не связанное с нашими генетически сконструированными телами или сверхъестественной глубиной нашей ожесточенности. Абаддоном двигала куда более обыкновенная жажда. На протяжении всей истории мерилом воина всегда являлась смелость встретиться с врагом, а также то, какие враги пали от его руки. Ну, разумеется, Абаддон желал смерти Сигизмунда.
Я бросил взгляд на Мориану, стоявшую возле пустующего трона Абаддона. У нее не было доступа к воксу, так что она не могла услышать мой разговор, но тем не менее она улыбнулась, когда увидела, что я обратил на нее внимание.
Я ничего не сказал Эзекилю. Сказать было нечего. Связь отключилась, и ее тут же снова перебило дребезжание трясущегося вокруг нас корабля. Снаряды нова-пушек, запускаемые кольцевыми блоками гравитационных импеллеров и спиралями ускорителей, взрывались облаками плазмы размером с небесные тела. «Мстительный дух» прорывался сквозь страшные последствия разрывов, оставаясь все в большем одиночестве – наши корабли сопровождения отставали все сильнее и сильнее. Первоначально мы рисковали их обогнать, когда Ультио агрессивно атаковала, но теперь их по-настоящему оттесняли назад. Мы могли пережить постоянный обстрел из нова-пушек, а они – нет.
– Мы вот-вот окажемся в опасной изоляции, – сказал я, обращаясь исключительно к самому себе.
Улыбку-полумесяц Морианы было не разгадать. Я не мог понять, искренняя она или подлая.
– Имей веру, Искандар, – произнесла она. – Верь в Эзекиля. В этот день судьба на его стороне, а Боги следят за его деяниями. Это его первые шаги к тому, чтобы стать сосудом, куда Пантеон вольет все обещанное.
Я презрительно улыбнулся в ответ на это заявление:
– Я полностью доверяю Эзекилю, пророчица. Кому я не верю и кого ненавижу, так это твоих Богов. Госпожа, если ты считаешь, будто Абаддон когда-то станет для них сосудом, то ты серьезно ошиблась в человеке, которым так восхищаешься.
– Время меняет все, Искандар. Эзекиль обладает уникальным видением.
– От твоей безмятежной самоуверенности у меня к горлу подступает, – подчеркнуто вежливо сказал я ей, – и я тебе говорю, Мориана: ты не видела, какое выражение было у него на лице, когда он вогнал Коготь в тело своего переродившегося отца. Абаддон – это все то, чем не был Гор. Твои Боги могут нас преследовать. Возможно, некоторые из нас даже молятся им в моменты крайней нужды. Но сын никогда не попадет в дурацкое рабство, подчинившее его отца. Чем скорее ты это увидишь, тем скорее поймешь, почему мы следуем за ним.
Палуба вокруг нас затряслась, а Мориана громко рассмеялась.
– Как уверенно ты говоришь о будущем! Ты теперь провидец?
– Я – человек, который знает своего брата.
Сила моего голоса заставила ее побледнеть. Возможно, она заподозрила, что зашла слишком далеко.
Нефертари и Нагваль подошли поближе. Охотница игриво разглядывала свои хрустальные когти, громадная кошка издала низкий клокочущий рык. Я их не звал, но они идеально распознали мое настроение.
– Убрать эту гражданскую с мостика, – велел я им.
Демоническая кошка и крылатая чужая обратили на Мориану холодные взгляды, и та впервые стала выглядеть неуверенной.
– Я в Эзекарионе, – произнесла она, и я невольно засмеялся.
– Это означает, что Эзекиль дал клятву прислушиваться к твоим советам, – ответил я. – И что я не убью тебя, Мориана. Это не значит, что я хочу, чтобы ты находилась на командной палубе посреди битвы.
– Хайон, я останусь здесь. Твои рабы не причинят мне вреда.
– Повторяю еще раз, я клялся не убивать тебя. Насчет причинения вреда я ничего не говорил. Если я сломаю тебе хребет и вырву глаза, ты все еще сможешь мяукать Абаддону свои пророчества.
Она сглотнула, поверив мне и, наконец-то, умолкнув.
– Нагваль, Нефертари, уведите ее. Стерегите ее где-нибудь, куда не смогут добраться абордажные команды.
Нефертари прищурила свои раскосые нечеловеческие глаза.
– Пора уходить, шептунья богов мон-кей.
Нагваль подкрепил ее слова рычанием.
Мориана попятилась, достойно принимая поражение, однако пока она удалялась, я слышал ритм ее ускорившегося сердцебиения. Когда все трое покинули мостик, ко мне снова подошел Леор. Меня вдруг посетила тревожная мысль, что он сбежал прочь от Морианы, скрываясь от нее.
– У меня от нее зубы зудят, – тихо произнес Леор. Его остекленевшие глаза глядели в никуда. – Не могу решить, почему.
– Я знаю, – рискнул я.
– Знаешь? – Когда она ушла, его взгляд стал несколько менее настороженным.
– Это потому, что она говорит, как примарх. Все ее слова облечены убежденностью и неизбежностью, а также сочатся праведной непобедимостью – так же, заблуждаясь, кричали наши потерпевшие неудачу отцы. Я перестал выносить подобные проповеди примерно в то время, когда мы бежали с Терры, поджав хвосты.
Леор ухмыльнулся, продемонстрировав свои металлические зубы. Некоторые были цвета бронзы, другие – тускло-серебристые. Он их периодически менял. Мне никогда прежде не приходило в голову спросить, из чего же они на самом деле сделаны.
– Она
Ультио забилась в своей суспензорной емкости, беззвучно открыв рот и растягивая губы. Хор вокс-горгулий и парящих сервочерепов передал ее вопль – настолько громкий, что зверолюди принялись реветь молитвы.
Отвечая на ее дикий крик, «Мстительный дух» вздыбился, закладывая резкий поворот и пробиваясь сквозь океан мчащихся торпед. Для Анамнезис они были всего лишь колющими кожу булавками, жужжанием никчемных паразитов.
Кровь, – проартикулировала она, и ее горгульи над нами прошипели: «Кровь».
– Кровь застывает в открытой пустоте и искореженный металл превратился в оплавленный шлак и разрывающиеся тела и удушье от декомпрессии и едкий химический огонь и…
Она выплевывала одно шипящее проклятие за другим, впав в транс и неотрывно глядя на «Вечный крестоносец». Зверолюди выкрикивали молитвы и преданно ревели для своей погребенной богини – сердца и души корабля – так громко, что трепетал воздух.
Черное копье корабля-собрата мчалось на оккулусе, становясь все ближе.
Нелегко описывать «Мстительный дух» в бою, не забираясь в театральности, поскольку простой пересказ его действий противоречит как здравому смыслу, так и законам физики. Чтобы поверить в то, на что он способен, необходимо увидеть, как он сражается.
Еще до того, как Анамнезис поместили на место машинного духа флагмана, в рапортах времен Ереси Гора упоминалось, что корабль совершает невероятно быстрые маневры и использует орудия неизвестного и неестественного происхождения. Несмотря на свою правдивость, эти рапорты были лишь началом. Изменения, произошедшие с «Мстительным духом» в Оке, не ограничивались зубчатыми стенами и бастионами на его спине, а также темной богиней в его сердце. От пребывания в Оке в его железных костях зародились безумие и смертоносность.
В ту ночь мы промчались мимо «Вечного крестоносца» так близко, что наши пустотные щиты коснулись их и завизжали от контактного разряда. Немедленно раздались перекрывающие друг друга голоса, выкрикивавшие уточнения по состоянию. По всему залу орали о мощности щитов. Трое членов экипажа зверолюдей заревело, что абордажные капсулы отстрелены из гнезд. Крыло истребителей сопровождения уже брызнуло наружу из пусковых ангаров, занимаясь сбиванием всех ракет, которые были нацелены на наши абордажные захваты. Из вокса лились переговоры летевших, сражавшихся и гибнущих пилотов. Оккулус заполнило изображение озаренных щитами замков на хребте «Вечного крестоносца», и магистры вооружения с операторами орудий принялись рявкать приказы в свои консоли.
Голоса, голоса, голоса. Сирены, огонь, гром. Вопли, взрывы, смерть.
На слух это было похоже на Просперо. На Просперо, пылающий от ярости Волчьего Короля.
А затем мы их миновали. Мы проскочили сквозь неплотную фалангу кораблей сопровождения «Вечного крестоносца». Все пушки и турели на звездолете затаили дыхание. По нашим щитам продолжал хлестать дождь рвущихся снарядов, но мы двигались дальше, не открывая ответного огня.
Причиной этого была Ультио. Это она заставила умолкнуть тысячи пушек, подчиненных ее воле, и почитающий ее экипаж повиновался. Она крутанулась в своей суспензорной емкости, выгибая спину. Каждая мышца в ее теле натянулась, от ярости сухожилия проступили на коже почти как у больного чахоткой. Челюсти были так плотно сжаты, что она рисковала сломать себе зубы. Глаза того же темного оттенка, что и у меня, закатились, оставив видимыми лишь белки.
Корабль вокруг нас вздыбился, генераторы гравитации силились поспеть за скоростью нашего поворота. Тяжесть воздуха сбила многих из нас с ног. Я остался стоять, сцепив подошвы с полом.
На оккулусе «Вечный крестоносец» начинал закладывать резкий разворот, но на его завершение требовалась еще минута, а то и больше. «Мстительный дух», ни на йоту не сбавляя хода, шел вперед, на полной скорости меняя направление и обращаясь в ту сторону, откуда пришел. В тот момент, когда «Вечный крестоносец» оказался прмо по курсу, двигатели взревели и еще прибавили мощности.
Физика не допускает подобного маневра на такой скорости, однако все это произошло, пока мои сдвоенные сердца не успели ударить и десяти раз.
«Вечный крестоносец» все еще только начинал поворачивать. Анамнезис перечеркнула его изображение своими скрюченными пальцами, и с носа «Мстительного духа» хлынул серебристо-белый огонь лэнсов. Ниже сверкающих лучей полетели торпеды. Огненная ярость, способная убить целый город, застигла «Вечный крестоносец» врасплох, и по терзаемым пустотным щитам сперва разлилось вызывающее головную боль радужное свечение, а затем они лопнули и ливень пламени обрушился на неприкрытый корпус.
– Щиты «Крестоносца» сбиты, и лорд Абаддон на борту, – передала Ультио флоту через вокс. – Обездвижьте его, но помните: когда все кончится, его убью я.
Анамнезис направила «Мстительный дух» в более заурядный вираж, разворачиваясь навстречу ближайшим кораблям Черных Храмовников. В ее глазах светилась смерть – такое выражение лица бывает у ребенка, который узнает, что может причинять боль беспомощным насекомым, прижигая их солнечным светом через фокусирующую линзу или отрывая им лапки с крыльями.
И вот тогда-то начался настоящий бой.
«Орел Старой Земли» был эсминцем, который успел лечь на атакующий курс до того, как мы окончательно развернулись. Его орудийные батареи грянули в пустоту, осыпая наши щиты попаданиями – и на этом ему следовало бы остановиться и ускользнуть благодаря своей скорости и маневренности. Однако вместо этого он задержался для второго залпа. Скорее всего, капитан выигрывал время, чтобы «Вечный крестоносец» закончил менять свой курс. Но Ультио уже закончила с кораблем-собратом, теперь это была добыча Абаддона. От Анамнезис требовалось истребить флот.
Когда мы пронеслись мимо, щиты «Орла Старой Земли» продержались под нашими бортовыми залпами всего семь секунд. Целый город макропушек «Гекутор» по нашему левому борту с воем озарил огнем незащищенный корпус «Орла Старой Земли», уничтожив менее крупный корабль со звездной вспышкой плазменного взрыва. Ультио даже не отреагировала на это. Он уже была сосредоточена на звездолетах впереди, сверху, снизу – Черные Храмовники отсекли наш флагман и приближались, чтобы убить его. Корабль вокруг нас непрерывно содрогался, гравитация то ослабевала, то безжалостно давила на нас в результате перемещений Ультио.
Леор, лицо которого подергивалось от укусов черепных имплантатов, работал при помощи переносного гололитического проектора, изучая мерцающую схему флагмана. Красные рунические метки обозначали примерные позиции абордажных команд Черных Храмовников. Я не прислушивался к тому, как он передает по воксу информацию и приказы, держа Делваруса и командиров отделений Рассеченных в курсе о местонахождении непрошеных гостей.
– Меньше, чем я ожидал, – произнес он, обращаясь ко мне.
Причину знали мы оба. Основные их силы все еще оставались на борту «Вечного крестоносца», заманивая Абаддона и нашу элиту на свою территорию.
– Более чем достаточно, чтобы Делварусу было весело, – отозвался я со спокойствием, которого не испытывал в полной мере.
Он еще несколько секунд что-то говорил в вокс отделения, а затем оглядел меня дергающимися глазами.
– Брат, это все уныло и без крови. Мы должны быть внизу и драться вместе с Делварусом.
– Или на борту «Крестоносца».
– Или там, – согласился он.
Я настроился на вокс-передачи Делваруса, но услышал только хриплые вопли, вой, резкий хохот и львиный рев. На заднем плане гремели болтеры. Где бы Делварус ни находился, он сейчас собирал свой урожай жизней.
Рассеченные были отрядом Делваруса – армией Дваждырожденных, которую я постепенно помог создать, связывая демонов со смертельно ранеными воинами и, когда предоставлялась такая возможность, с захваченными в бою узниками. В последующие годы имперские силы встречали отделения Черного Легиона, носящие демонически оскверненные доспехи орденов лоялистов, поскольку я, равно как и мои подмастерья, вселял в пленников Нерожденных. До того, как я отправился на Терру и сдался на попечение Инквизиции, у меня самого была свита из подобных телохранителей. Кровавые Ангелы, Ультрадесантники, Имперские Кулаки и некоторые их потомки, чьи души были разрушены и стали частью демонических сущностей, управляющих их пустыми оболочками. На поле боя это выглядит восхитительно оскорбительно. Впрочем, в те старые дни группировка Делваруса по большей части состояла из принесших себя в жертву добровольцев из числа Сынов Гора и Пожирателей Миров, а также пленных из других Легионов.
– Рассеченные развлекаются, – пробормотал Леор. Его уже слегка покачивало, он не мог стоять спокойно, мучаясь от непредсказуемой адреналиновой энергии, которую ему было никак не выплеснуть. Я бы сказал ему вступить в бой, но он бы отказался. Он был военным лидером, офицером и лордом Легиона, и ему полагалось координировать действия братьев. Он собирался исполнять свой долг, как бы сильно ему ни хотелось вместо этого проливать кровь.
Ультио вела нас по океану вражеских секторов обстрела, обращаясь с кораблем вокруг себя словно с жеребцом, которого нужно обуздывать своей волей и уговаривать все время прибавить ходу. Она учитывала всех наших противников в списке понижения приоритетов, который каждый миг менялся на основании расчетов степени угрозы по вооруженности, поддержке и позиции. Ее внимание охватывало абсолютно все – она преследовала одну добычу за другой со скрупулезной точностью, нанося достаточно урона, чтобы пробить щиты и обездвижить или уничтожить, а затем тут же концентрировалась на другой цели.
Тяжелый крейсер «Несокрушимый» попытался преградить нам путь и заблокировать нас под перекрестным огнем нескольких кораблей. «Мстительный дух» завертелся, будто покидающая винтовку пуля. Орудия левого и правого борта отсалютовали в охваченную борьбой ночь, разряжаясь в звездолеты вокруг нас, а мы крутанулись и устремились навстречу «Несокрушимому».
Наши носовые батари представляли собой блоки лэнсов и гравитонных пульсаров. Первые прорвали щиты «Несокрушимого», разрушая их кромсающим светом, а потом вторые раздавили фронтальные палубы боевого корабля, корежа их сжатием молекул. Среди палуб, обрушенных этим манипулированием массой, оказался и мостик. Ультио торпедировала еще движущийся остов, и тот закружило в сторону.
Этого было еще недостаточно. Ультио завершила казнь вблизи – «Мстительный дух» тараном снес обезглавленный крейсер вбок, растерзав его вторым гравитонным залпом, от которого рухнула еще одна огромная секция надстройки. Спустя один удар сердца Ультио уже снова разворачивала нас, преследуя очередного врага.
Я больше не мог выносить этот мир грохота и содрогающихся стен. Я закрыл глаза и потянулся наружу в поисках сражения, в которое мог бы внести свой вклад.
Амураэля я отыскал почти сразу. Я находился внутри разума моего брата, пока его штурмовая группа продвигалась по «Вечному крестоносцу». Я не мог сопровождать их во плоти, поэтому присоединился духовно.
Когда я погрузился в чувства Амураэля, меня охватило нежеланное ощущение узнавания. Мне приходилось дважды бывать на борту «Вечного крестоносца» прежде – оба раза в качестве посланника при Имперских Кулаках на общем театре военных действий. Как все же странно было входить в эти залы не с любопытством и почтением, неся предложения другому Легиону в ходе Великого крестового похода, а с клинками в руках и ненавистью в сердце.
Я зацепился за мысли Амураэля. Он почувствовал меня и не стал сопротивляться, хотя я точно не назову это радушным приемом.
Посредством его чувств я переживал битву. Воздух звенел от металлического кашля болтеров и визга лучей тех немногочисленных волкитных орудий в нашем распоряжении, что еще работали. В каждом вдохе ощущалась фицелиновая вонь топлива снарядов или озоновая гарь испаряющегося металла.
Воины Амураэля были ненасытной ордой – они отделение за отделением прорезали себе дорогу по «Вечному крестоносцу», расправляясь даже с безоружным смертным экипажем и тратя драгоценные боеприпасы так, будто этих богатств у нас водилось в избытке. Все предосторожности были отброшены. Сейчас наших людей было бы не сдержать, даже возникни у нас такое желание.
Черные Храмовники отвечали на ярость гневом, атакуя по коридорам и врезаясь в надвигающиеся беспорядочные волны, которые вторглись в их владения. Снова и снова мы упирались в стены щитов из керамитовой брони, где можно было разглядеть лишь движение сверкающих клинков и гремящих цепей.
Мы истекали кровью. Обливались потом. Изрыгали ругательства. Кулаки и рукояти пистолетов молотили по шлемам. Цепные клинки с визгом пробивались сквозь сочленения доспехов или бесполезно искрили об усиленную броню. Амураэлю требовалось место для замаха мечом – в ближнем бою воину нужен не длинный меч дуэлянта, а более короткий колющий клинок – и много раз его оружию мешал неудачный угол, или же оно с рычанием застревало в теле Храмовника, силясь вырваться после смертельного удара. Противостоящие нам воины напирали на нас нескончаемой ордой, выкрикивая боевые кличи и клятвы Императору, ревя нам в лицо. Те, кто находился у них за спиной – их же братья – выли от ярости, будучи не в силах пробраться сквозь тесный строй и убивать врагов, новой встречи с которыми они ждали сотни лет.
В воздухе висела кровавая дымка. Сгустки из огнеметов и брызжущие искры воспламеняли табарды и плащи. Каждому удару сердца вторил очередной скомканный треск, с которым снаряд болтера разрывался внутри тела. Мы убивали вслепую в свалке описывающего дуги оружия и мелькающих конечностей.
Волна сворачивала в туннель, но уже на следующем перекрестке или за ближайшим поворотом нас встречало новое отделение черных рыцарей.
Краем сознания я все еще ощущал «Мстительный дух» вокруг себя, который содрогался и трясся в бушующем сражении. Я мог разобрать бормотание Леора, передающего распоряжения Рассеченным и собственным отделениям из Пасти Бога Войны.
Находиться в разуме Амураэля означало заменить одно чувство беспомощности на другое, но на борту «Вечного крестоносца» я хотя бы сопровождал своих братьев и мог им как-то пригодиться.
Амураэль закричал, призывая своих спешащих, обливающихся кровью братьев остановиться. Некоторые из них даже подчинились.
Я подавил желание рассмеяться, что было нелегко.
Амураэль сплюнул на палубу кислотой.
Мне ничего так не хотелось, как быть там, а не наблюдать издалека, не проливая крови, за тем, как наш Легион одерживает свою первую победу над Империумом.
Амураэль вновь пришел в движение. Я выскользнул из его мыслей и открыл глаза. Ультио кричала. Мне потребовалась секунда, чтобы осознать – это был вопль не ярости, а боли.
Жидкость внутри ее суспензорной емкости была пронизана кровью. Венец из кабелей, связывавший ее череп с логическими машинами на крышке дающей жизнь гробницы, спутался, и из него сочилось медно-рыжее масло. По всей ее коже проступили уродливые пятна психостигматов – часть приняла вид порезов и разрывов, часть выглядела как синяки.
Когда она уставала, или же когда по ее мыслям расползалась боль, она начинала утрачивать контроль над кораблем. Сейчас происходило то, чего мне еще не доводилось видеть в многочисленных предыдущих случаях: вместо того, чтобы полностью полагаться на свою власть над машинным духом звездолета, Анамнезис приходилось озвучивать приказы экипажу командной палубы. В данный момент именно этим она и занималась, непрерывно бомбардируя их четкими и сжатыми распоряжениями:
– … поворот восемьдесят градусов на левый борт, немедленное ускорение. Как только мы сменим курс, истребителям и бомбардировщикам сосредоточиться на «Фалькате». Рассчитать атакующие заходы против ее защитных бортовых залпов. Отказ щитов через тридцать-десять секунд. Начать перекачку плазмы для повторного включения щитов. Фронтальные орудийные палубы правого борта, готовность открыть огонь через двенадцать секунд. Стрелять по «Офидийскому заливу», когда он войдет наши огневые зоны, сбить его щиты и передать по воксу «Экстазу огня» команду преследовать. Приготовить систему ультима-торпед к вортекс-наведению на «Хранимого гордостью», когда мы переместимся в четвертый субквадрант. Отказ щитов через двадцать пять-пять секунд. Приготовиться к неминуемой бомбардировке, когда щиты упадут… Вот оно. «Арка» и «Меч Сигизмунда» наводят лэнсы – приготовиться к удару, приготовиться, приготовиться…
Когда щиты упали, их падение сопровождалось сейсмической звуковой волной, которая сотрясла «Мстительный дух» до самых его промышленно сделанных костей. Тряска усиливалась – орудия безнаказанно били по неприкрытому корпусу – однако окровавленная и избитая Ультио оставалась погружена в поле боя перед собой. По ее воле корабль закладывал виражи и повороты, или же двигался по ее приказу, когда воли уже не хватало. Нас осыпало дождем ударов. Наши орудия плевались в ответ. Окружающие меня зверолюди ревели.
Леор бросил свою консоль и заорал, подзывая рабов-оруженосцев. Его подбородок блестел от слюны, а налитые кровью глаза горели так, что уже скоро ему предстояло поддаться Гвоздям.
– Абордажники с «Клинка Седьмого Сына». Они захватили трибутарии примус.
Это было в опасной близости от мостика. Рассеченные рассредоточились по всему кораблю, однако сектора вокруг командной палубы удерживала Пасть Бога Войны. Леор намеревался присоединиться к своим воинам.
Три сильно аугментированных зверочеловека из принадлежавших Леору красношерстных кланов Кхорнгор принесли его тяжелый болтер и ленты с боеприпасами. Еще один нес цепной топор, а еще один – шлем. Леор вырвал оружие из их когтистых лап и наклонился вперед, чтобы последний из зверолюдей закрепил увенчанный гребнем шлем на месте.
– Да пребудет с тобой Бог Войны, – произнес я не без некоторого сарказма. Замки шлема закрылись, глазные линзы зажглись, и он вскинул страшную пушку, которую предпочитал на любом поле боя.
– Что ты только что сказал?
– Ничего, – улыбнулся я. – Доброй охоты, брат.
– Не проиграй битву, пока меня нет. – сказал он так, будто я имел какое-то отношение к талантам Ультио в области искусства войны. Я мог отдавать ей приказы, но она в них не нуждалась. Это была ее арена, не моя.
Леор подозвал нескольких своих воинов, присутствовавших на мостике, и увел их в коридоры, из которых складывались кровеносные жилы «Мстительного духа». Я недолго послушал щелканье переговоров в воксе, пока он по дороге собирал несколько своих отделений. Они в некотором роде дополняли поток распоряжений Ультио и вибрирующий грохот ударов по корпусу – безупречная буря звука.
Я снова развернулся к оккулусу, а в это время крейсер «Арка», некогда принадлежавший к боевому флоту Имперских Кулаков, а ныне к армаде Черных Храмовников, взорвался у нас за кормой.
Посреди ревущих стад зверолюдей и содрогающегося мира из темной стали я присел на трон Абаддона и полуприкрыл глаза перед началом медитативного транса, наблюда, как передо мной разворачивается судьба Черного Легиона.
Время шло.
Жизни подходили к концу.
Корабли гибли.
Я смотрел, как пламя рвется по герметичным святилищам и исчезает, соприкоснувшись с пустотой. Смотрел, как огонь слизывает плоть с костей, а затем сокрушает те же кости в пепел. Как торпеды мчатся, меняют курс, всверливаются и детонируют. Как лучи лэнсов рассекают освященную броню, выдержавшую приливы самой преисподней. Как корабли, полные моих братьев, сминаются и разрушаются, а из расколотых корпусов вытягивает каскады трупов их обитателей из числа мутантов и безумцев. Как звездолеты, горделиво стоявшие в небесах над Террой, теперь гибнут гуртом, пока армада сынов Сигизмунда сокращается до флота, а из флота превращается в разрозненные формации.
Я смотрел на все. Это было произведение искусства.
Я слушал, как мои братья кричат, убивают и умирают. Слушал, как мои кузены, все еще хранящие верность Трону, ревут, истекают кровью и тратят свои последние вздохи на скверные клятвы, проклинавшие нас и высмеивавшие за предательство. Как Ультио без конца отдает приказы – не только экипажу, но и своим боевым роботам и киборгам из Синтагмы, отправляя их на поддержку Рассеченным и Пасти Бога Войны. Как скрежещет напрягающийся металл и гремят пушки, способные убивать города и уже делавшие это. Слушал сирены, вопли и механическую пульсацию систем жизненных показателей моего доспеха.
Я слушал все. Это была музыка.
Я чувствовал, как души изливаются в варп. Чувствовал, как выплескиваются наружу паникующие, сбитые с толку, обезумевшие от крови, опьяненные смертью духи жестоко убитых, падающие в мир позади реальности. Как булькающе хохочут обжирающиеся демоны. Чувствовал ритм ветров эмпиреев, которые задули сильнее, подпитываемые изобилием высвобожденных душ. Чувствовал смерть, смерть и снова смерть – тех, кто не знал, что мертв; тех, кто тщетно боролся, падая в ждущие раззявленные пасти; тех, кто издавал бессловесные непокорные крики, пока их раздирали на части когти демонов. Чувствовал демонов, которым предстояло появиться на свет после этой битвы. Чувствовал, как они любят нас за это побоище и как ненавидят за то, что оно ограничено смертью, ибо какую бы резню мы не учинили, ее никогда, никогда не достаточно.
Я чувствовал все. Это было прекрасно. Отвратительно прекрасно.
И, наконец, я почувствовал, как Абаддон добрался до Сигизмунда.
Я ощутил необычную формальность момента и жар эмоций в сдвоенном сердце моего повелителя. Порыв снискать славу. Подавляемую ярость человека, толкаемого навстречу судьбе, которой он – тогда еще – не восторгался.
Я закрыл глаза, оставляя кружащийся, горящий и сражающийся «Мстительный дух» позади.
Когда я их открыл, передо мной на троне восседал Сигизмунд.
– Итак, – произнес он, – вы вернулись.
Молот и наковальня
В нем пылала жизнь. Она горела в его жилах. Его окружал ореол ощущения праведности своего дела, купавший его в короне света веры, которая имела совершенно не религиозную природу, но тем не менее оставалась верой. Я посмотрел на него сквозь ряды его хускарлов – воинов, которых, как мы узнали в последующих войнах, именовали Братьями Меча – и понял, как вышло так, что по прошествии такого времени Сигизмунд все еще был жив. Он пережил тысячу лет потому, что отказался умирать. Он слишком сильно нас ненавидел, чтобы уснуть в могиле, не исполнив свой долг.
Сигизмунд наблюдал за нами посреди царившего в зале сюрреалистичного спокойствия. Его доспех и табард были покрыты пятнами крови – почетными наградами, которые он добыл с тел воинов Черного Легиона, разбросанных по всему залу из белого мрамора и черного железа. Он не сидел без дела, пока защищали его корабль. Похоже было, что он избрал эти почитаемые покои местом для своего последнего боя.
– Итак, вы вернулись, – обратился он ко всем нам. В его голосе слышался возраст, но не было надлома. – Я никогда не сомневался, что это произойдет.
Его Братья Меча были потрепаны, окровавлены и вымотаны. Противостоявшие им наши воины выглядели точно так же. Несколько из них до сих пор не могли перевести дух и истекали кровью, их генетически сконструированные органы рубцевали раны прямо на ходу.
Абаддон был перемазан кровью. Вокруг него кружили незримые и безмолвные души тех, с кем он расправился, чтобы добраться до этого зала – дымная аура горя, которая рассеивалась по мере того, как варп утягивал их в небытие своей пасти.
Сигизмунд встал. Он держал в руках являвшийся символом его власти меч, который известен в Империуме как Меч Верховных Маршалов. Черный Меч, бывший его любимым оружием на протяжении сотен лет, висел в ножнах на бедре. Меня поразило, как прямо он держит спину и какая мощь видна в его осанке, хотя десятки моих мертвых братьев на полу уже должны были бы лишить меня иллюзий насчет того, что с возрастом Сигизмунд ослаб. Он проложил себе дорогу сквозь нескольких из Вопящего Маскарада, однако, глядя глазами Амураэля, я не увидел среди убитых ни Телемахона, ни Заиду.
Абаддон сделал шаг ему навстречу и жестом велел нам опустить оружие. Сигизмунд подал такой же знак своим людям. Обоим командирам тут же повиновались, безумное затишье продолжалось, хотя «Вечный крестоносец» содрогался и горел вокруг нас. Я заметил, что оккулус настроен на наблюдение за «Мстительным духом». Наш флагман кружил в пустоте, из его ран изливались потоки огня и льда, а пушки исторгали в пустоту беззвучные вопли. Он вел бой с несколькими менее крупными звездолетами, поочередно разворачиваясь к каждому из них и методично кромсая их залпами лэнсов, которые сверкали в космосе, словно дуговые вспышки солнца Терры.
Я ощутил дрожь дезориентации, поскольку видел горящий корабль, где на троне Абаддона восседало мое тело, и он находился так далеко от места, где я смотрел глазами Амураэля. Это чувство неувязки быстро прошло. Умение приспосабливаться к подобным видам чувственного восприятия было одним из основных аспектов тизкаснкой медитации. Этой технике меня обучили еще до моего восьмого дня рождения.
Абаддон обратился к приближающемуся рыцарю:
– Я вижу, время сделало твой доспех черным, как и наши.
Сигизмунд остановился на дистанции вытянутого меча, однако никто из них не поднял оружия.
– Я искал тебя, – сказал он моему повелителю. – Пока Терра горела в огне ереси твоего отца, я охотился за тобой, денно и нощно. Мне всегда преграждали путь нижестоящие. Они постоянно умирали, чтобы ты мог жить. Но я никогда не прекращал искать тебя, Эзекиль. Ни разу за все эти долгие годы.
Ярость Абаддона, всегда являвшаяся его величайшим оружием и серьезнейшим изъяном, покинула его. Я глядел на него глазами Амураэля, и он выглядел измученным.
– Не заставляй меня делать этого, – произнес Абаддон. – Не заставляй убивать тебя.
Его порыв был настолько силен, что он даже отбросил меч. Лязгнуло железо.
– Сигизмунд, ты же не мог прожить все эти сотни лет и совсем не видеть истины. Империум
Старый рыцарь бесстрастно глядел на него.
– Вы утратили право говорить от лица Империума, когда повергли его на колени. Если бы вы любили его так пылко, как ты утверждаешь, Эзекиль, то не толкнули бы его на грань разрушения.
Мой повелитель затмевал собой Сигизмунда, намного превосходя его ростом в своем терминаторском доспехе. Он указал на воинов в зале, обведя их всех одним движением Когтя. Они сражались на разных сторонах, однако все носили черное.
– Мы – ангелы Императора. – Меня ужаснуло, что в голосе Абаддона слышалась мрачная сердечность. Сейчас, когда гнев требовался ему сильнее, чем когда-либо еще, он пытался вразумить единственного космодесантника, которого невозможно было вразумить. – Мы восстали не из мелочной озлобленности, Сигизмунд. Мы восстали потому, что наш повелитель и господин вел с нами нечестную игру. Мы были полезным орудием, чтобы приструнить Галактику, но он бы вычистил нас из Империума так же, как до нас вычистил Громовой Легион, стере всех нас из истории, словно нечистоты со своих золотых сапог.
Сигизмунд был похож на статую, лик которой высечен из цветного мрамора.
– Уверен, некоторые из вас убеждены, будто сбились с пути во имя чистых и достойных идеалов. У вас было много веков в вашем узилище, чтобы повторять самим себе эти утверждения. Но это ничего не меняет.
Мне случалось видеть, как Абаддон усмирял толпы и вселял страх в целые народы свирепостью своих слов, а также как он брал верх над некоторыми из наших злейших врагов при помощи своей пламенной харизмы, однако мне кажется, что в тот момент, когда он встал перед Сигизмундом и сошелся лицом к лицу с воплощением империи, которую мы выжгли и которую были вынуждены покинуть, он пережил редкий миг внутренней борьбы.
Сигизмунд был человеком, для которого долг и закон неотделимы от жизни и дыхания. Его совершенно не заботило, насколько мы правы. Он не назвал нас гордецами. Даже не сказал, что мы неправы, поскольку ему не было никакого дела до причин и оснований содеянного нами.
Мы были предателями. Мы нарушили свои обеты. Мы восстали против Императора. Этого было достаточно.
Он не мог – или не хотел – понять, что мы восстали против Императора ради Империума. И все же признаюсь, при виде того, как он стоял там, древний и царственный в своей абсолютной уверенности, я испытал то же сомнение, которое ощущал в Абаддоне.
Это чувство, отчетливое и холодное, длилось всего мгновение, не более. Возможно, его мимолетность была обусловлена тем, что я отвернулся от Императора не ради Империума и не ради какой-то выспренной истины. Я, равно как и мой Легион, восстал, чтобы остаться в живых. Нас предали, так что мы обрекли себя на проклятие просто ради того, чтобы продолжать дышать. Причин восстать было столько же, сколько самих восставших.
Сохраняя неподвижность, Сигизмунд заговорил с бесконечно терпеливой интонацией:
– Эзекиль, ты все говоришь и говоришь. Неужели по мне кажется, будто я слушаю?
Я увидел, как изменилось выражение лица Абаддона, когда он отринул надежду на то, что Сигизмунд поймет наш путь. Также я заметил, как он скривился, упрекая себя в том, что посмел надеяться, будто Сигизмунд окажется в силах понять, почему мы отвернулись от Трона.
– Без жалости, без сожалений, без страха, – улыбнувшись, произнес Абаддон. – Блажен ум, что слишком мал для сомнений.
Ответа он дожидаться не стал. Он протянул руку, требуя меч. Вперед вышел Заиду, который подобрал оружие, вложил его в руку Абаддону, а затем попятился назад.
Сигизмунд повторил этот жест в обратном порядке, передав Меч Верховных Маршалов одному из своих хускарлов, который отодвинулся, почтительно держа реликвию. Взамен Сигизмунд обнажил Черный Меч и поднял его, салютуя Абаддону все с тем же холодным формализмом, какой он постоянно демонстрировал до этого.
Абаддон вскинул клинок, и Амураэль дернулся – не по собственному желанию, а из-за напряжения моей воли. Внутри меня быстро пронесся инстинктивный порыв. Мне так яростно хотелось увидеть бой, что приходилось сдерживаться, чтобы не захватить контроль над телом брата и не сделать шаг вперед за него.
Длинный клинок Сигизмунда давал ему преимущество в длине выпада. Аббадон в своем терминаторском доспехе обладал преимуществом в силе. Моему повелителю предстояло сражаться, имея на уравновешивающей руке массивную помеху в виде Когтя, однако это же давало ему сокрушительное оружие, представься в поединке шанс им воспользоваться. Сигизмунд в изукрашенном силовом доспехе должен был быть быстрее, но никто не мог знать, насколько его замедлил возраст.
И все же воины, собравшиеся с обеих сторон в разрушенном зале, хранили благоговейное молчание. Похоже, людям-рабам сюда не было хода – по крайней мере, на мозаичном полу не лежали их трупы – вследствие чего я подумал, что это какое-то рыцарское святилище для ритуалов Черных Храмовников. Девять Братьев Меча Сигизмунда стояли против почти сорока наших воинов. Точное количество я определить не мог, не вынуждая Амураэля повернуть голову.
Клинки Абаддона и Сигизмунда встретились в первый раз, столкнувшись вскользь и осыпав обоих воинов искрами. Мне пришло в голову, что это могло бы стать для обеих сторон сигналом к атаке, чтобы мы вырезали элиту Сигизмунда, пока наши повелители ведут бой, однако подобного порыва не произошло.
Я почувствовал, как в кровеносной системе Амураэля едко брызжут адреналиновые наркотики, впрыснутые доспехом в ответ на его жажду битвы. Он вздрагивал и подергивался при сокрушительных ударах клинков военачальников, и он был не единственным, кто со свирепой сосредоточенностью следил за схваткой, вне всякого сомнения, представляя себе, будто это он, а не Абаддон орудует клинком.
Сшибающиеся клинки принесли в этом суровое мрачное место сияние грозы. Молнии расходились по стенам из растрескавшегося мрамора и озаряли витражные окна, обдавая холодные лица изваяний героев Черных Храмовников вспышками еще более холодного света. Каменные знаменитости оставались зрителями. Они выглядели лишь немного более стоически, чем наблюдавшие воины из обеих облаченных в черное армий.
В годы, последовавшие за этой дуэлью, те из нас, кому повезло ее лицезреть, описывали ее ход как банальностями, так и сложными терминами. Одно из любимых заявлений Заиду состояло в том, что Абаддон все время опережал Сигизмунда – что наш повелитель постоянно смеялся, играя с древним Черным Храмовником, прежде чем нанес смертельный удар. Именно эту историю пересказывают различные группировки Вопящего Маскарада, а Телемахон никогда против нее не возражал.
Амураэль однажды описал ее предпочитаемыми мною словами, сказав, что Сигизмунд был льдом и точностью, а Абаддон – пылом и пламенем. Это созвучно с тем, что я видел глазами самого Амураэля.
Сигизмунд знал, что умрет. Даже если бы он победил Абаддона, его и его воинов превосходили числом в четыре раза. Его корабль еще кружил в пустоте, продолжая гореть изнутри по мере того, как наши абордажные команды расходились по его жилам, словно яд по кровеносной системе, но если еще и было неясно, кто выиграет битву за «Вечный крестоносец», то финал игры в этом зале подобной загадкой не являлся. Даже убереги Сигизмунда судьба или чудо веры, от ярости сорока болтеров и клинков ему было не уйти.
А еще все-таки проявлялся возраст Сигизмунда. Из-за этого он, лучший дуэлянт из тех, кто когда-либо носил керамит, замедлил темп так, что не опережал Абаддона в его громадной терминаторской броне. У него не было той повышенной силы, которой обладал Эзекиль в этом огромном доспехе, а возраст и усталость лишали его еще большего. Он уже был покрыт кровью моих убитых братьев – сегодня это была у него далеко не первая битва. Его старые сердца работают с натугой? Подведут ли они его сейчас, разорвутся ли в его гордой груди? Такой конец предначертан судьбой величайшему из легендарных космодесантников?
Признаки старости Сигизмунда невольно показались мне трагичными – за что впоследствии Эзекиль надо мной смеялся, называя это симптомом моей «сентиментальной тизканской натуры». Он заметил, что мне следовало бы обратить большее внимание на тот факт, что Черный Рыцарь, находясь в возрасте тысячи настоящих лет, все еще не отставал практически ни от кого из воинов Девяти Легионов и не уступал им на клинках. Годы замедлили Сигизмунда, но все, что им оказалось под силу – замедлить его до уровня остальных из нас.
Разумеется, я обратил на это внимание. Вопрос об исходе поединка не стоял, однако это не значило, что от моих глаз укрылось совершенное мастерство Сигизмунда. Прежде мне никогда не доводилось видеть его в бою. Мне было сомнительно, что даже тогда сразиться с ним и выжить смог бы кто-то, кроме лучших представителей элиты Девяти Легионов, а находясь на пике формы, он бы поспорил с любым дышащим существом.
Мастерство, с которым Сигизмунд владел мечом, лучше всего характеризовала его манера двигаться. Чтобы выжить, дуэлянты парируют и отводят удары, если обладают соответствующим умением, а если его у них нет – или же они просто полагаются на силу, чтобы выиграть бой – то в схватке они атакуют при помощи более длинного двуручного меча, уповая на то, что его вес и мощь одолеют защиту врага. Сигизмунд не делал ни того, ни другого. Я ни разу не увидел, чтобы он просто парировал, поскольку при каждом его движении оборона плавно переходила в нападение. Каким-то образом он отводил удары Абаддона, завершая собственные атаки.
Даже Телемахон, который, возможно, является самым одаренным мастером клинка из виденных мною, парировал бы выпады оппонента. Он это делает с непринужденностью, которая граничит с небрежностью – подобное буквально ниже него, так что он действует инстинктивно – однако все-таки делает. Сигизмунд же атаковал, атаковал и атаковал, но при этом как-то отводил каждый удар. За каждым его движением прослеживалась кипящая агрессия.
И все же с каждой минутой Сигизмунд уставал все больше. Воздух с хрипом проходил сквозь его стиснутые зубы. Абаддон ревел, брызгал слюной и наносил ему страшные размашистые удары клинком и Когтем, не уставая и не сбавляя темпа. Сигизмунд, напротив, двигался все экономнее. Он…
… уставал под напором ярости Абаддона. При свете разлетающихся искр от терзаемых силовых полей теперь было видно, что на его суровых чертах застыла гримаса напряжения. В столь многих битвах – неважно, ведут ли их два человека или две армии – возникает момент, когда равновесие неотвратимо смещается в одну из сторон: когда начинает прогибаться одна из стен щитов; когда начинается падение одной из территорий: когда у одного из боевых кораблей отключаются щиты или отказывают двигатели; когда один из бойцов в спешке совершает ошибку или начинает слабеть.
Я увидел, как это случилось в том поединке. Увидел, как Сигизмунд отступил на шаг назад – всего на один шаг, но этот шаг стал первым в дальнейшем ходе схватки. На озаряемом молниями лице Абаддона появилось жестокое и уверенное выражение злого веселья, и…
Я открыл глаза. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы отделить свои чувства от чувств Амураэля, настолько силен был соблазн нырнуть обратно в его разум и проследить за поединком двух военачальников.
– Искандар! – вновь позвала меня Ультио. Она вела бой, рассчитывая векторы атаки и вздрагивая от психостигматической боли при попаданиях по незащищенному корпусу «Мстительного духа». Из носа и ушей у нее струилась кровь, растекавшаяся по амниотической жидкости. Кровоподтеки, расцветившие ее тело в начале сражения, набухли и лопнули, покрыв кожу свежими ранами. Судя по виду, ее левая рука была сломана в запястье, и она баюкала конечность, прижимая ее к груди. Один из глаз заплыл. Что хуже всего, ее тело частично лишилось кожи, и кое-где остались одни оголенные мускулы. Война кромсала ее на куски. Если раны отражали урон, полученный «Мстительным духом», Абаддона ждало возвращение на полумертвый флагман.
Меня захлестнуло братское чувство: потребность вытащить ее из боя, защитить. Его интенсивность ошеломила меня, ведь… Впрочем, мы давно оставили подобные глупости позади. Она куда дольше была машинным духом на боевых кораблях Легиона, а не моей смертной сестрой, к тому же Анамнезис всегда утверждала, что ничего не помнит о своем человеческом происхождении.
Весь мостик был залит красным светом аварийных ламп и заполнен орущими членами экипажа, однако я все же услышал шепот, синтезированный ее горгульями.
– Что-то не так, – хором произнесли они. – Разве ты не чувствуешь?
Оккулус показывал, как звездолеты движутся, горят, распадаются на части… Я не видел ничего неправильного, ничего настолько серьезного, что вдруг потребовало бы моего внимания. Я отвернулся от экрана к мешанине на гололите, который пытался отслеживать и отображать все корабли, ведущие бой в каждой из сфер контакта. Там тоже не было никаких ответов, кроме того, что мы побеждали. Медленно, уверенно побеждали. Скоро Черные Храмовники должны были отступить назад ради Империума и предупреждения, которое им понадобится донести. В их блокаде уже было прорвано несколько объемных дыр, через которые мы могли бы прорваться, но наших капитанов с одной стороны одолевало стремление попировать братьями-лоялистами, а с другой – нежелание рисковать поворачиваться к ним спиной.
Я успокоил свое дыхание, позволив улетучиться адреналину от поединка Абаддона. Я
Я подался вперед на троне Абаддона.
– Ультио, запускай секторные ауспики и прочеши субквадранты с пятьдесят пятого по пятьдесят девятый.
– Это позади нас.
– Я в курсе.
– Настройка просвечивания, – отозвалась она, все еще сосредотачиваясь на нескольких вещах одновременно. – Развертка. Развертка. Разве… в указанных квадрантах я вижу мертвое пространство. Ничего, кроме пустоты.
– Фокусировка узкого луча на субквадарант пятьдесят шесть, – распорядился я. Это было далеко позади нас. Ровно позади. Именно оттуда мы прибыли, в этом самом субквадранте мы вырвались из бури Ока. Там оставалось несколько наших грузовых челноков и пехотных транспортов, которые мы удерживали вдали от перестрелки. На оккулусе они выглядели просто крапинками, даже на полной скорости до них было несколько минут хода.
Ультио извергла свою бессловесную злобу на очередной оказавшийся рядом корабль, хлестнув по нему из орудий правого борта, и медленно повела «Мстительный дух» прочь от него. Я заметил, как на ее лице на миг мелькнуло выражение рассеянности, и ее команда запустила ауспик-сканирование узким лучом по затребованным мной координатам. Ведя бой, она уже не могла справляться с системами корабля в одиночку.
Одна из зверолюдей Тзаангора закаркала на меня на своем хрипящем наречии. Она еще не успела прекратить издавать сипение, заменявшее ее народу язык, а я уже прочел смысл в ее разуме.
В тот миг я проклял Изменчивого Бога, что было наибольшей близостью к молитве Тзинчу за всю мою жизнь.
Глядя, как на оккулусе множатся крапинки, появляющиеся из-за границы шторма, я произнес одно-единственное слово, чувствуя на зубах его мерзкий вкус:
– Даравек.
Он проследовал за нами. Я не знал, каким образом, не говоря уж о том, как он развил столь приличную скорость и насколько при этом пострадал его флот, но он был здесь, был позади нас, а наш флот уже полностью участвовал в прорыве блокады Черных Храмовников.
Если бы Даравек атаковал в этот момент, он мог – смог бы – прикончить нас. Мы бы никогда не оправились от такого разгрома между опускающимся молотом и несокрушенной наковальней, а он, истребив нас, покончил бы с оставшимися Черными Храмовниками и спокойно двинулся в имперское пространство, украв нашу славу.
Убей он нас здесь и сейчас, увенчав этим память о наших неудачах, единственным нашим достижением стало бы то, что мы вымостили ему путь.
– Ультио, – позвал я, – мы…
Корабль вздыбился вокруг нас. Скрежещущий удар обрушился с такой силой, что бесчисленное множество критически важных систем осталось без питания. Лампы погасли. Гравитация отключилась вместе с ними, а затем вернулась в десятикратном объеме и не в том направлении, более не удерживая нас на палубе, а швыряя назад. В сумраке засвистели тела, которые било друг о друга, круша кости, и размазывало по стенам и потолку мостика.
В темноте закричала Ультио. Я не хочу сказать, что она вопила от ярости или что-то восклицала. Она кричала. Это было само воплощенное страдание, и даже безжизненные горгульи, передававшие ее голос, не могли убрать боль из этого звука.
Я не знал, что по нам ударило. С оставленных без присмотра консолей гремели отчеты о повреждениях. Я был уверен, что корабль обесточен, и избавился от этого заблуждения лишь ощутив, как внутри меня резонирует гул мощной полной тяги.
Нас никто не протаранил. По нам не попали из нова-пушки. Ультио дала ускорение на полной мощности без защитных механизмов и предупреждений о готовности, направив на двигатели весь выход энергии реакторного сектора «Мстительного духа».
Я извернулся во мраке, продираясь через гравитацию в сорок раз сильнее терранской и слыша, как трещат кости раздавливаемого ее напором экипажа. Мягкие ткани у меня в ушах сминались, крепко сжимаемые незримой хваткой. Я чувствовал, как в глазных яблоках как будто рвутся струны арфы, каждый разрыв кровеносного сосуда казался уколом кинжала. Меня окружал смрад крови тех, кто находился неподалеку. Некоторые кричали, истекая ею, другие же впали в забытье. Вонь их страданий образовывала миазмы, покров которых ложился на мою кожу. Такие же сцены гибели разыгрывались по всему кораблю.
Я почувствовал, что она тянется мне навстречу, чтобы соприкоснуться разумами. Она так делала очень редко: психическая компонента Анамнезис играла ключевую роль в ее функционировании, особенно в управлении киборгами и боевыми роботами Синтагмы, однако она всегда избегала подпускать меня слишком близко к своим мыслям. Сейчас наша связь тонула в ядовитом потоке бурлящей всеподавляющей паники.
Но она ошибалась. Должна была ошибаться. Абаддона не могли ранить. И я намеревался доказать, что она неправа, как только спасу экипаж корабля от раздавливания насмерть в кромешной тьме. Сенсоры доспеха фиксировали, что гравитация продолжает повышаться, и теперь ее силы хватит, чтобы полопались внутренние органы. В своем горестном исступлении она бы убила нас всех.
Она сникла. Корабль запустил тормозные двигатели и перенаправил энергию с реакторов, и постепенно, вдох за вдохом, сила гравитации снизилась. Снова включилось аварийное освещение, явившее мне мир багровых силуэтов и алых теней – художественное изображение склепа.
– Я не Итзара, – прошептала она через своих горгулий. – Я Ультио, Анамнезис.
Я оставил эту реплику без ответа, оценивая обстановку. Тела, которые, как я опасался, были трупами, начинали шевелиться. Скорее всего, потери экипажа окажутся существенны, однако «Мстительный дух» вмещал население небольшого города. Я отвел Ультио от края, прежде чем она успела причинить слишком большой ущерб.
Ну, или я на это надеялся.
На оккулусе из хаоса помех снова возникла группа боевых кораблей, которую мы оставили позади и которой теперь оставалось лишь понемногу догонять. Я дотащился до трона Абаддона и ввел код, чтобы еще раз перенастроить оккулус. Тот мигнул, переключаясь на выбранные координаты, и показал, как из-за края шторма изливается армада звездолетов Девяти Легионов. Я узнавал не только отдельные типы кораблей, но и сами корабли – я путешествовал вместе с ними или сражался против них за годы, проведенные в Империи Ока.
Сомнений более не оставалось: Владыка Воинств проследовал за нами.
– Эзекиль, – потерянным и отстраненным голосом произнесла Ультио.
На оккулусе наши толстобрюхие пехотные транспорты медленно плелись прочь от преследователей, пока оставленный нами для их защиты кордон кораблей сопровождения делал то немногое, что было в его силах, чтобы прикрыть их отход.
Корабли авангарда Даравека уже настигали их, кромсая на части выстрелами лэнсов и залпами торпед. Позади этой бойни подходили крейсера и линкоры Девяти Легионов, экипажи которых, без сомнения, в равной мере пребывали в восторге и замешательстве от свободы. Им не должно было потребоваться много времени, чтобы осознать, что удача или воля Пантеона вывели их обратно в реальность, предоставив идеальную возможность заставить нас замолчать навсегда.
Сплевывая кровь, ко мне подковылял Цах`к. В хаосе, порожденном страхом Ультио, смотритель мостика потерял оружие.
– Должны драться, господин. Должны драться с Владыкой Воинств. Нет выбора. Должны драться.
В реальное пространство врывались все новые корабли, а за ними проступали и другие остроносые тени. Время было нам кем угодно, но только не союзником. Я буквально слышал, как Боги завывают, хохоча над этим последним испытанием.
– Господин? – повторил зверочеловек, визгливо моля дать ему ответ. Я жестом велел ему замолчать и потянулся своими чувствами наружу.
Ничего. Вообще ничего.
Наша психическая связь поколебалась. Я скорее почувствовал, чем услышал стрельбу болтеров, и ощутил отдачу болтера в руках Амураэля.
По моим венам вновь разлился ледяной ужас.
Ответом стало тяжелое дыхание и боль изнеможения от пыла битвы. Я чувствовал, как он ускользает от меня.
Наша телепатическая связь поблекла от красного жара и вспышки боли. В самого Амураэля попали болтом.
Он пропал: то ли убит, то ли слишком серьезно ранен для поддержания необходимого сосредоточения. Как я ни пытался, но не мог дотянуться до Фалька или Илиастера – ни при помощи своих сил, ни посредством обычной связи по воксу. Я был в полном мраке.
Его восторг сменился ядом. Я внезапно ощутил, что он пытается оттолкнуть меня, выбросить из своих мыслей.
Он ответил мне не сразу. Приглашая меня увидеть самостоятельно, он открыл отравленную бездну своей памяти, позволив мне заглянуть внутрь. Извращенное мышление Телемахона было для меня отвратительно и невыносимо, и, несмотря на отсутствие психической силы, он обладал крепчайшей волей. От его приглашения разило западней.
Разбираться с его мелочностью не было времени. Он и так уже растратил впустую драгоценные секунды, которые лучше стоило употребить на что-то другое.
Я почувствовал, как от этих распоряжений он ощетинивается.
Я уже расплетал наши мысли, готовясь отделиться. Он ощутил, что наша связь истончается, и заревел на меня, исходя пеной в свирепом отчаянии, которого я бы скорее ожидал от Леора во время одного из его припадков ярости.
Я с легкостью отмахнулся от его злобы. Он не обладал собственным телепатическим даром.
Я снова открыл глаза, вернувшись в мир, где горели надрывно-красные огни, а экипаж зверолюдей истекал кровью, ревел и каркал. Цах`к так и продолжал смотреть на меня. Взгляд его звериных глаз-бусин молил отдать команду.
Прежде чем я смог заговорить, на оккулусе возникло знакомое лицо Тагуса Даравека, с подбородка и зоба которого свисали нитки слюны. Опухшие от болезни черты расплылись в беспощадной самодовольной улыбке.
–
Леор отпустил бы язвительное замечание. Телемахон прибег бы к помощи своего остроумия. Однако, хорошо это или плохо, но я – не мои братья.
– Я убью тебя, – произнес я.
–
– Не совсем, – отозвался я и разорвал связь, чтобы избавить себя от его склизкой ухмылки. – Цах`к, – тут я повернулся к ожидающему смотрителю, – готовь экипаж к бою.
Тот издал ворчание и удалился, а я поднял взгляд на Ультио. Ее глаза остекленели, она смотрела посредством сканеров ауспика и расчетов траекторий орудий. Я надеялся, что дело только в этом, а не в шоке от ощущения ранения Абаддона. До сих пор ее психическая связь с повелителем Легиона шла на пользу им обоим, но если Абаддон не оправится от ран…
Нет. Правда состояла в том, что это не имело значения. Если Абаддон не выживет, не будет никакого Черного Легиона. Его труп еще не успеет остыть, а мы уже превратимся всего лишь во враждующих военачальников, борющихся за кости Легиона.
Ультио шевельнулась в потемневшей от крови суспензорной жидкости и посмотрела на меня сверху вниз – возможно, встревожившись от круговерти в моей голове. Страх запятнал ее черты напряжением, какого никогда прежде не бывало у нее на лице. Она не знала ни куда двигатья, ни с кем сражаться.
– Наш Легион умирает, – выговорила она, и горгульи повторили эти слова с мягкостью, которую я считал невозможной.
– Да, – согласился я. – Но мы можем его спасти, сестра.
– Что нам делать? – спросила Ультио, без церемоний повторив тот же вопрос, который сотню раз задавали по общефлотскому воксу сто военачальников, капитанов и офицеров. – С каким флотом нам сражаться?
Я наблюдал за оккулусом, где три флотилии разрывали друг друга на части в пустоте. Все имевшиеся у нас преимущества – все те преимущества, которых мы добивались десятилетиями – улетучивались, будто воздух из пробитого корпуса. Я не мог дотянуться до Абаддона, чтобы получить ответы у него, да и находись он даже рядом со мной – что здесь можно было ответить? Мы могли остаться на месте и умереть в бою с одним из противников, или же развернуться и умереть в бою со вторым. Мы не могли даже слаженно отступить: Даравек лишил нас единственного пути отхода, а еще держащаяся блокада Черных Храмовников не позволяла нам пробиться дальше вглубь Империума.
Стоявший передо мною выбор вовсе таковым не являлся.
– Единственный способ пережить эту битву, – тихо произнес я, – это не сражаться в ней.
Ультио ошеломленно уставилась на меня.
– Нам не выйти из боя. Нас истребят обе стороны.
Я не позволил переубедить меня ни ее ужасу, ни предстоящей ярости Абаддона.
– Я не говорю о выходе из боя и упорядоченном отступлении, – сказал я ей. – Вызови Валикара на «Тане».
Она повиновалась. Я снова занял трон Абаддона – тот самый трон, на котором некогда восседал Гор, когда вел войну против Императора – и заговорил с магистром флота Легиона:
– Валикар, пора отсюда убираться.
На закрытом командирском канале затрещал голос Валикара. Его акцент трущоб Олимпии звучал практически так, словно он тянет слова, перемежаемые грохотом орудийных батарей линкора «Тан».
–
– Нет, если мы пожертвуем несколькими кораблями, которые останутся.
Он издал горький лающий смешок.
–
Я рассказал ему, чего хочу и что будет дальше. Он знал, что это приказ, и не стал спорить, хотя в вопросах пустотной войны стоял выше меня по званию. Несмотря на всю свою гордость и на то, как ее уязвляла правда, Валикар всегда отличался прагматичностью.
–
– Я лучше буду надеяться, что они не со мной, – ответил я и разорвал связь. – Ультио, дай мне общефлотский вокс.
Связь со щелчком установилась.
– Общефлотский вокс, – подтвердила Ультио.
– Говорит лорд Искандар Хайон, командующий «Мстительным духом». Я говорю по воле лорда Абаддона и передаю решение Эзекариона. Всем боевым кораблям, не атаковать – я повторяю:
«Мстительный дух» ожил вокруг меня, набирая мощность для предстоящих событий. Среди подтверждений вдруг протрещал неожиданный ответ.
–
– Я думаю, ты и сам можешь додуматься до ответа, Огненный Кулак.
–
– Тогда не зови меня «волшебником». Этим словом пользуются дети и шарлатаны.
Он сделал паузу, но не потому, что я его поправил. Я буквально слышал, как его мысли прокладывают себе дорогу сквозь преграду жалящих Гвоздей.
–
– Две верные догадки за один час, – отозвался я, наблюдая как армада Даравека появляется в поле зрения по мере разворота «Мстительного духа». – Брат мой, у тебя сегодня день редкой гениальности. Так ты мне дальше скажешь, что научился читать.
Владыка Воинств
Бывает такая ненависть, с которой невозможно справиться. Девять Легионов, покорные прихотям Богов, что баламутят судьбу вокруг нас, всегда были злейшим врагом самим себе. Когда имя Абаддона произносят с благоговением, большая часть этого полного ненависти и зависти почтения связана с тем, что он делает то, чего не в силах сделать ни один другой военачальник – он, пусть и ненадолго, объединяет Девять Легионов и ведет их на войну. Гору была верна половина Империума: организованная, единая и могучая. Абаддону приходится по частям собирать армии проклятых из глубин преисподней, где они целую вечность утопали в собственном безумии и ненавидели друг друга как врагов.
Наш шанс войти в Империум как мощная и единая боевая сила был разрушен, а амбиции потерпели крах, встретившись с реальностью коварства Даравека.
Сказать, что мы бежали от Даравека и Черных Храмовников, значит не до конца описать масштабы происходившего перелета. Мы не отступали. Мы удирали. Флот рассеивался во все стороны, отбросив
Не стану отрицать, было что-то тараканье в той трусости, с которой мы разбегались подальше от света сильных врагов. Было, однако, и кое-что смешное. Мы бросали оставшиеся корабли Черных Храмовников сражаться со свежим флотом и уходили от Воинства Легионов Даравека, словно утекающий сквозь пальцы песок. Они хотели выйти против нас и сокрушить, а вместо этого Черный Легион развернулся и двинулся разом в сотне направлений. Спустя считанные минуты не осталось ни единой объединенной флотилии, которую можно было бы хотя бы атаковать.
Не такого мы хотели, когда задумывали свой побег из Ока. Это сокрушало всякую надежду на ведение целостных военных действий, поскольку после этого крысиного бегства мы оказывались разобщены и слабы, каждый корабль был в Империуме сам по себе. Мы оставляли позади себя врагов, противостоя при этом врагам впереди, и начинали нашу войну в наихудшей стартовой позиции из всех возможных. Однако были бы живы. Необходимость – вечно беспощадная госпожа – подталкивала нас к выбору.
Формация, возглавляемая древним кораблем Вортигерна «С клинком наголо», пробила в блокаде Черных Храмовников наиболее крупную брешь, через которую удалось вырваться на свободу нескольким звездолетам. Упрямый калибанец порывался вернуться, пока я не запретил ему это прямым приказом. Он был первым из членов Эзекариона, кто пробился, и для нас имело жизненно-важное значение, чтобы он сделал все, что в его силах, для воссоединения флота вдали отсюда в случае, если бы остальные из нас погибли.
Корабли внезапно прерывали заходы на атаку на полпути, закладывали виражи и отворачивали в сторону, пробуждая свои варп-двигатели и не заботясь о соблюдении минимально-безопасной каскадной дистанции. Я наблюдал за тем, как «С клинком наголо» уменьшается на одной из фасет оккулуса, но когда тот нырнул в варп, подернув рябью гладь реальности, я не выдохнул с облегчением. В такой близости от Ока варп был крайне нестабилен. На самом деле действия наших входящих в варп кораблей являлись лишь отказом от верной смерти в пользу возможной.
Будто читая литанию, Ультио сосредоточенным и напряженным голосом торжествующе перечисляла все спасшиеся корабли. Каждое название сопровождала вспыхивавшая в ее глазах искра жизни.
– «С клинком наголо» ушел, – говорила она. – «Талонис Праксиа» ушел. «Экскориатор» ушел. «Зета» и «Сигма» ушли.
Когда «Зета» ныряла в свой варп-разлом, я сам наблюдал за ней и видел, как отростки-молнии, хлестнувшие из раны в реальности, вцепились в корабль и буквально засосали его в ждущую пасть. В радиусе действия варп-каскада находился звездолет Черных Храмовников, который завертело огненными спиралями и втянуло в разлом за «Зетой» без подготовки навигационных систем или активации поля Геллера. Я ощутил разливающуюся панику и короткую мучительную агонию, которые претерпел двадцатитысячный экипаж эсминца, когда на палубы хлынула не-реальность, растворяя их и пожирая заживо.
Несколько кораблей оказались уничтожены собственными варп-каскадами, и я до сих пор содрогаюсь при мысли о том, сколько воинов сгинуло в тот день. Их звездолеты взрывались у края варп-разрывов, или же оказывались срезаны огнем Черных Храмовников на пороге спасения. Я видел, как «Анахорет» пробился в варп, но при входе его двигатели вспыхнули и железо разлетелось в пустоту, в предсмертных конвульсиях оставляя за собой огненные следы по милости ракетного фрегата Черных Храмовников. И это был не единственный корабль, который постигла подобная участь.
Так что я не стану утверждать, будто мы ушли без потерь, однако основной массе флота удалось вырваться на волю.
«Тан» подошел на полном ходу, гремя орудиями и двигаясь вдоль серьезно поврежденного «Вечного крестоносца». В этот момент сосредоточенность Ультио дрогнула, и я подозреваю, что каждая психически одаренная душа на флоте почувствовала, как ей хочется повернуть назад и лично прикончить «Вечный крестоносец», забрав наши абордажные команды и казнив флагман Сигизмунда огненной буре
Каким бы крупным и мощным не был «Тан», но даже раненый линкор «Глориана» превосходит любого соперника. Плетущийся, вспоротый «Вечный крестоносец» перевел свои пушки на звездолет Валикара и крушил его одним залпом за другим, получая в ответ чрезвычайно малый урон. Из ангаров «Тана» брызнули истребители, позади которых роилась более медленная волна бомбардировщиков. Валикар был целиком сконцентрирован не на том, чтобы уничтожить «Вечный крестоносец», а на том, чтобы тот оставался в бою. Он должен был помешать ему преследовать наши бегущие корабли, а также прикрыть отход наших абордажных команд и защитить их возвращающиеся капсулы.
Я смотрел на охваченный огнем «Тан» со сбитыми щитами и испещренным взрывами корпусом и гадал, не послал ли Валикара на смерть. Если так, то Эзекиль, Телемахон и те несколько тысяч воинов, которых мы высадили на сопоставимый по размеру с городом «Вечный крестоносец», умерли бы следующими. Даже если бы им удалось в считанные часы овладеть кораблем, как настаивал Телемахон, им бы достался обездвиженный флагман с открыто бунтующим экипажем, и они еще даже не успели бы заявить о своих притязаниях на трофей, как их уже настигли бы десятки кораблей Даравека.
Они должны были отступить. Я не сомневался, что Валикар этого от них добьется.
Пока наш флот рассеивался, «Мстительный дух» мчался вперед. Черные Храмовники, оказавшиеся перед еще одним флотом, который колоссально превосходил их сократившиеся силы, тоже начали отходить. Они отступали с куда более осмотрительной скоординированностью, стремясь к точке Мандевилля системы, чтобы войти в варп на безопасном расстоянии, избегая угрозы варп-каскадов. Было мучительно смотреть, как они уходят, и знать, что они пройдут через весь Империум, разнося предупреждение о нашем возвращении. У нас из рук жестоко вырывали весь элемент внезапности, какой мы только могли заполучить.
Даравеку предстояло за это заплатить.
Владыка Воинств был дерзок, и флагман его группировки Криптар – линкор Гвардии Смерти «Домина» – шел в авангарде флота. Он оставил пехотные транспорты, которые обстреливал, и направлялся к нам, готовясь ударить по израненному «Мстительному духу» в полную свою силу.
Они намеревались брать нас на абордаж, в этом не было никаких сомнений. «Мстительный дух» представлял собой сокровище, перед которым не устоял бы ни один военачальник.
Наше появление вынудило несколько кораблей Даравека оторваться от резни, и по всему мостику зазвенел смех Ультио, отметившей их группой рун на гололите. Я проследил за потоком данных и немедленно увидел, что ее так развеселило.
– Его флот, – произнесла она вслух. – Он распадается.
Она была ранена и отвлечена на другие вещи, поэтому я мог простить ей гиперболу, однако отчасти она была права. Корабль за кораблем, группировка за группировкой Воинство Легионов расходилось на части. Их капитаны вернулись в материальный мир, и у них были заботы, далеко выходившие за рамки вражды Даравека и Эзекиля. Они смаковали свободу с тем же удовольствием, что и мы, и теперь брали судьбу в собственные руки, покидая его.
– Не стрелять по кораблям, которые бросают Воинство Легионов, – распорядился я. – Сосредоточить весь огонь на защиту наших пехотных транспортов. Ультио, подойди достаточно близко, чтобы завлечь абордажников. Мы хотим, чтобы они чувствовали себя, как дома.
– Принято, – согласилась она.
– И продолжай сражение только до тех пор, пока Валикар не сообщит о возврате абордажных команд. Как только «Тан» передаст по воксу об успехе, сразу же выходи из боя.
– Будет сделано, – пообещала она.
Пока я глядел на приближающийся флагман Даравека, мне невольно вспомнились слова Абаддона, сказанные им в ту ночь, когда мы спарринговали и он вынес свое решение по поводу моих неудачных попыток
Эзекиль, будь он проклят, вновь оказался прав. Вот почему он оставил меня на борту «Мстительного духа». Вовсе не из недоверия. Совсем наоборот.
Мой пульс участился.
– От «Домины» приближаются абордажные капсулы, – воскликнул один из членов смертного экипажа. Я уже улыбался и не мог себя остановить.
Я обнажил Сакраментум и посмотрел на свое отражение в серебристом клинке. Я все еще улыбался. По правде сказать, даже ухмылялся – на меня глядело лицо с оскаленными зубами и прищуренными глазами, как у Леора, когда он дрался на радость Богу Войны.
Я смотрел, как вокруг меня пылает мой родной мир, устраивал избиения и руководил геноцидами, однако мне все же нелегко целиком вспоминать бой в тот день. Любое действие эхом отдается в варпе, и битва была настолько яростной, что по ту сторону пелены вопили хоры демонов, которые состояли из множества чудовищ, ожидавших появления на свет.
Практически у всех, кто находится на борту боевого корабля, война в пустоте сжимает восприятие. От мира вокруг тебя остаются лишь содрогания палубы под ногами, грохот от ударов пушек по корпусу, да насыщенная, пышущая жаром какофония схваток в тесных коридорах. Внутри корабля сражаешься на территории, которая обладает размерами и сложностью города, а твое существование сводится к бесконечному труду: бою в одном туннеле за другим, закрытию абордажных брешей или же их удерживанию в открытом состоянии, ответам на приказы о смене дислокации, наблюдению за экранами гололитов, оттаскиванию тел в сторону для расчистки дороги или использованию их для баррикад – и все это делаешь, не зная, не погиб ли еще корабль вокруг тебя. Захвачен ли мостик? Война снаружи идет успешно, или вы уже обречены? Какую часть корабля уже заняли абордажные группы?
Здесь нет порядка, нет общей картины. Это одновременно траншейная война, сиюминутные бои в туннелях и партизанские действия. Рассудок возвращается лишь в кратких перерывах, когда урываешь достаточно времени, чтобы просчитать, где ты нужен дальше, или же где нужен больше всего.
Я находился вместе с Пастью Бога Войны: налетчиками и варварами, сражавшимися под знаменем Леора. Их черная броня была покрыта медными символами их божественного покровителя, а также хтонийскими рунами и иероглифами награкали, обещавшими кровь и черепа во славу Бога Войны. На доспехах виднелось грязно-золотистое Око Гора поверх Восьмеричного Пути.
Я дрался бок о бок с Леором и Нагвалем, убивая под металлический грохот тяжелого болтера и гортанный рев тигроподобного зверя, вымершего сотни лет назад. Мы продвигались, не думая о тактике, и шагали вглубь хаоса, сознательно становясь частью мерзкой лихорадки, которая охватила самые нижние палубы корабля.
Коридоры боевого корабля Черного Легиона – это мир, где обитает неисчислимое множество ужасов. В чревах наших звездолетов буйно расцветает мутация, которая развивается неконтролируемо и, по большей части, без нашего ведома. Порой это длится на протяжении целых поколений. Да, там внизу живут кланы ничтожных мутантов и зверолюдей, однако самые нижние палубы зачастую слишком враждебны для любой по-настоящему смертной формы жизни. На экспедиции по зачистке отправляются отделения и группировки, и назад возвращаются не все из них. Те, кому это удается, рассказывают о том, что на нижних палубах процветают целые биодемонические экосистемы, в которых воздух становится отравой, а стены – колышущиеся пещеры из пульсирующей плоти и кристаллизовавшейся крови, с экзофлорой, созданной из человеческих костей.
В этих залах мы бились с абордажными командами Даравека и бились с самими залами. Упавших раненых воинов поглощал корабль или же демонические твари, которые жили в его податливых костях. Живые мертвецы, за сотни лет лишившиеся какой бы то ни было чистоты генов, злобно глядели из стен и изрыгали дымящуюся черную желчь на легионеров, сражавшихся с обеих сторон. Против нас выступали колонии слепых и спятивших существ, которые даже не могли себе представить солнечного света, и мы прорубались сквозь эти иссохшие мощи, чье прегрешение состояло лишь в том, что они дерзнули преградить нам путь. Расчлененные на части трупы с ампутированными конечностями визжали и вцеплялись в наши сапоги.
В одном из залов мы сошлись клинок к клинку под крышей, которая была полностью сделана из кости. Лишь когда шальные болты раскололи материал над нами и его осколки застучали по броне, я понял, что купол над нами каким-то образом был образован из человеческих зубов.
Большую часть времени я едва мог расслышать рев Нагваля или пальбу нашей наступающей орды. Мысли ящероподобных мозгов полуживых чудовищ, гнездившихся в удушливом мраке, давили на мои собственные, заполоняя чувства тупым голодом и тошнотворным отчаянием. Я обливался потом, силясь не дать их примитивным потребностям нарушить мое сосредоточение.
Ультио сопровождала нас в облике своих киборгов и боевых роботов Синтагмы. Они маршировали неровным шагом, окрашивая все кровью при каждом взмахе своих механических лап и ионизируя зловонный воздух копьями молний из наручных пушек. Плоть, на самом деле плотью не являвшаяся, горела, источая смрад, который не поддавался законам природы. Это эхо требухи налипало на нашу броню, проникало в системы подачи кислорода, впитывалось в поры.
В тот день я убивал Пожирателей Миров. Убивал Гвардейцев Смерти и Сынов Гора. Убил воина из Альфа-Легиона, которого душил, пока сознание не стало его покидать, а затем расколол его голову об пол. Я убивал Повелителей Ночи, Детей Императора и да – даже Тысячу Сынов. Я всадил клинок в раскрытый рот атакующего легионера в шипастой броне, а другого порубил на лишенные конечностей останки. Выдрал переднюю часть черепа воина голыми руками. Звук, который он издал, когда его голова разрывалась на части, уже не был человеческим.
Некоторых из них я убивал скачущими дугами испепеляющих молний варпа. Других убивал, воспламеняя воздух вокруг них беспощадным огнем, порождая демонов в инкубаторах их сердец, или же состаривая их и заставляя их тела распадаться на месте. Разрушения истончили пелену, и с обеих сторон на свет появлялись бегающие и вышагивающие демоны с клинками, которых не требовалось призывать – им дарило жизнь исключительно насыщение резней.
Люди Даравека убивали нас в ответ, прореживая ряды Черного Легиона в самом сердце нашего же флагмана. Мясницкий счет в этом абордаже шел на десятки тысяч, незваные гости учиняли опустошение, прокладывая себе дорогу через экипаж.
Из наших воинов сильнее всего пострадали Рассеченные, оказавшиеся на грани полного истребления. Порой нам приходилось перепрыгивать через их раздувшиеся тела. Демоны внутри были мертвы так же, как и те космодесантники, которыми они завладели. Мы продирались сквозь десятки трупов, застывших в боевой форме, где демон и человек сливаются в смертоносный гибрид, в совершенстве умеющий убивать. Временами и атакующие и защитники использовали тела Рассеченных для строительства баррикад. Необходимость – богиня столь же жестокая, как и все в Пантеоне – несомненно смеялась в тот день.
Впоследствии это меня заботило. Впоследствии я думал о собранном урожае жизней. Но в тот момент эти мысли меня не посещали. Я бежал по залам в залитом кровью черном доспехе и с недостойным исступлением вопил вместе с Леором и его людьми.
– Даравек! – выкрикивал я вслух, и мой голос эхом разносился по мутировавшим коридорам.
Нагваль сопровождал каждую передачу ревом, его ярость была под стать моей. Посредством его чувств я видел корабль как постоянно меняющееся марево, озаренное мерцающими огнями душ живых существ. Я всаживал Сакраментум в подергивающиеся тела легионеров, которых он рвал на части и бросал на палубе, а он обрушивался на тех, кого я оставлял ранеными, и потрошил их клыками и когтями. Мы никогда еще не охотились в такой гармонии.
Я наткнулся на Тагуса Даравека посреди перестрелки, когда он пытался пробиться к мостику. Исходя пеной, он выкрикивал имя Эзекиля, словно заклинание, требуя от Абаддона показаться и жалуясь, что ему приходиться вырезать отбросы Черного Легиона из-за того, что их владыка трус.
Ему не приходило в голову, что Абаддон может находиться на борту «Вечного крестоносца», не говоря уж о том, что мой повелитель мог уже быть мертв, сраженный рукой куда более достойной, нежели рука Даравека.
Коридор ничем не выделялся, он был точно таким же, как тысяча других проходов внутри корабля. Пол устилал неровный океан обломков уничтоженных автоматонов Синтагмы. Опаленный металл и фонтаны искр дополнительно омрачались телами в черных доспехах.
Один из поврежденных «Таллаксов» Синтагмы, лежавший на полу, повернул ко мне свое выпуклое лицо. Окровавленный, пронизанный жилами проводов череп под разбитым лицом-крышкой глядел наружу посредством механических имплантатов, заменявших ему глазные яблоки.
– «Тан», – произнес он, издавая скрежещущий визг из-за нарушения вокализации. – «Тан». Сообщает. Абордажные. Группы. Возвращены.
– Благодарю тебя, Ультио, – отозвался я. – А теперь уводи нас отсюда.
А затем, обведя взглядом сражающих воинов, я закричал: «Даравек!» и устремился в свалку.
Я не видел, как погиб Делварус. К этому моменту от него осталась лишь искореженная фигура у ног Даравека: крылатая, увенчанная рогами и держащая оружие, которое срасталось с его кожей, когда он принимал боевую форму. Уродливый оскал мутировавшего лицевого щитка его шлема обмяк в смерти. Сразивший его удар топора вскрыл торс от горла до паха, обильно залив пол отвратительными внутренностями, груда которых еще подрагивала от остатков демонической жизни.
Он не входил в Эзекарион, однако являлся высокопоставленным офицером Легиона – как способным, так и преданным. Выплачивая свой долг, я намеревался также отомстить за него и за его павших братьев. Именно об этом я думал, когда шагнул под железный ливень и бурю взрывов болтерных зарядов, выставив перед собой кинетический щит, который переводил всю получаемую энергию в звук и свет. Я как будто толкал перед собой солнечную вспышку. Даже мне самому пришлось отвести взгляд, пока генетически улучшенные глаза не приспособились.
– Убийца! – услышал я оклик Дравека. – Где твой хозяин, пес?
Он наступил на останки Делваруса, втаптывая скрытую шлемом голову Дваждырожденного в палубу. Из черепа хлынули кровь и размазанная ткань мозга.
– Где Абаддон?
В ответ я атаковал, держа в руке меч. Больше никаких угроз, никаких слов. Я усвоил все уроки, касавшиеся Даравека. Он расхохотался и встретил мой натиск своим собственным.
У нас не вышло рыцарского поединка: не было ни суровой обстановки, ни пораженных свидетелей. Мы бежали навстречу друг другу, стреляя, проклиная и набирая скорость – точно так же вели себя все остальные воины вокруг нас.
Топор сошелся с мечом, и столкнувшиеся силовые поля издали рык. Сражаясь, я пел, повторяя тизканскую мантру сосредоточения и направляя свою волю в плоть, чтобы та двигалась быстрее и била сильнее. Эффект опьянял, и жжение молочной кислоты в перетруженных мускулах было малой платой за возможность увидеть, как шипастое лицо Даравека напряглось от необходимости сопротивляться моей неожиданной силе.
Мы стояли лицом к лицу, упершись клинками и борясь. Заряд из болтера попал мне в колено сбоку, грозя лишить равновесия. Три снаряда с треском разорвались на искореженных плечах «Катафракта» Даравека. Он лишь навалился с новой силой.
Я выплюнул ему в лицо полный рот слюны, за что немедленно был вознагражден шипением растворяющейся плоти, когда кислота начала въедаться ему в щеку. Мне хотелось попасть в глаза, но в последний момент он дернулся вбок.
– Сдавайся, Хайон, – прошептал он с тошнотворным удовольствием. Его щека и уголок рта растворялись в считанных дюймах передо мной, но он не выказал боли, а высунул язык длиной почти в полметра и хлестнул им меня по лицу. Я отвернул голову, задерживая дыхание от смрада его больных зубов, и Даравек усмехнулся.
– Сдавайся, – сказал он, вложив в свои слова приказ.
Я был к этому готов.
Он теснил меня назад. Мои сапоги скользили по палубе, скрежещуще визжа на два голоса. Я снова плюнул, но Даравек опять уклонился. Он вновь ухмылялся, уверившись в победе.
– Отдай мне свой меч, Хайон, – выдохнул он мне в лицо.
Я не мог говорить. Не мог призвать силу ни на что, кроме борьбы с его подавляющей мощью. Вместо этого я потянулся в его мысли, прошивая его разум рвущими ударами своего беззвучного голоса:
Как только это слово вонзилось в его сознание, я сомкнул хватку своих простертых мыслей вокруг его мозга. Я оплел его разум тенетами, баюкая его, грозя раздавить и проращивая свои чувства глубоко внутрь черепа.
На изуродованном лице Даравека мелькнуло сомнение. Его замешательство длилось меньше толики вдоха, но этого мне хватило, чтобы снова восстановить свою устойчивость против него.
Мы – космические десантники. Мы не ведаем страха. Но то, что вспыхнуло в покрытых коркой глазах Даравека, являлось ближайшим подобием страха, на какое мы способны, и, клянусь кровью Пантеона, это было прекрасное зрелище.
– Хайон, – прорычал он. Я покачал головой, отказываясь слушать.
Больше предупреждений ему не досталось. Я вырвал из него это – тот аспект меня, который он похитил при помощи своего колдовства. Осколок моей души, позволявший ему делать вид, будто он победил и убил меня при Дрол Хейр; часть моего сердца, дававшая ему возможность переделывать мои воспоминания; элемент моего духа, благодаря которому он манипулировал мной и противостоял всем моим попыткам его убить. Я вырвал это из его крови и мозга и телекинетическим толчком отодвинул нас друг от друга. Мои пальцы скрючились, словно когти, как будто выдирание правды из его тела было физическим действием в той же степени, что и психическим.
Оно вышло не по своей воле и вышло без изящества.
Сущность потянулась из плоти Даравека туманными полосами крови, сгущаясь и обретая форму. Я попятился с клинком в руке, зная, какой облик оно примет и убеждая себя, что я готов.
Если бы я смог его убить, от контроля Даравека надо мной осталось бы одно лишь позорное воспоминание.
Сущность шевельнулась, взвихрилась и сформировалась. Создание, которое стояло перед нами, защищая своего нового господина, яростно сверкнуло белыми глазами, пронизанными молниями кровеносных сосудов, и оскалило обсидиановые зубы, бросая вызов на звериный манер.
Нагваль заревел в ответ. Он был таким же крупным и мощным, как зверь, его мех состоял из той же дымной субстанции, а когти и челюсти – из того же несокрушимого черного стекла. Рев моего просперского саблезубого тигра был громче всех звуков, что я слыхал прежде, и всех, что услышал впоследствии. Ярость и ненависть демона слились в одно-единственное слово. В имя.
Волчица – некогда
Я уже бежал. Сакраментум пропел в воняющем фицелином воздухе. Даравек парировал, вскинув топор, чтобы отвести удар в сторону, но Сакраментум – клинок, выкованный из трофейного меча примарха Сангвиния – рассек рукоятку уступавшего ему оружия и продолжил свое падение. Он обрушился прямо сквозь кисть Даравека, расщепив ее надвое, прошел через бронированное запястье, отсек предплечье у локтя и глубоко вгрызся в ворот Владыки Воинств, с резким хрустом погрузившись до самой груди.
– Драх`ниен… – выговорил Тагус Даравек, встретившись со мной неверящим взглядом.
Я рванул меч вверх, высвобождая его. Голова Владыки Воинств скатилась с плеч и закувыркалась под движущимися ногами ближайших бьющихся воинов. Его разложившиеся крылья опали, словно изъеденные гнилью паруса, и с влажным шлепком ударились о палубу.
Гира выла. Нагваль рычал. Первый звук был жалобным скулением раненой собаки. Второй же – урчащим рыком большой кошки-охотника, которая совершает убийство.
Сражаясь за свою жизнь, кошки вцепляются врагу в горло, а если это инстинктивное действие не приносит результата – если другой хищник прижал их спиной к земле – они бьют задними лапами, чтобы вспороть добыче живот и выпотрошить противника. Нагваль делал и то, и другое. Гира – порченая и преображенная инкарнация волчицы, столь долго служившей мне прежде – находилась поверх рыси. Ей следовало бы сомкнуть челюсти на морде Нагваля, но кошка-
Издав рев, которым гордилась бы настоящая просперская рысь, Нагваль перекатился и сбросил волчицу в сторону. Изорванное тело Гиры рухнуло на пол передо мной, и я двинулся на нее, крепче сжав Сакраментум.
Снова сомкнув на горле Гиры челюсти, Нагваль прижал ее, не давая подняться. От него исходила горделивая ярость, и я отправил в ответ бессловесный импулс облегченной благодарности. В тот день он славно мне послужил.
Гира подняла на меня взгляд. Она знала меня – я видел это в ее глазах – но она больше не была моим демоном. Хранителя, направлявшего мои изыскания на Просперо, более не было, как не было и демонического фамильяра, спасшего мне жизнь и завладевшего фенрисийской волчицей, став моей охотницей на столь много лет, пока Гор Перерожденный не уничтожил ее.
Теперь я понимал, почему никак не мог призвать ее вновь. Понимал, почему все ночи, в которые я психически тянулся в варп и приносил в жертву человеческие жизни, пытаясь снова вернуть ее к себе, раз за разом оканчивались неудачей. Даравек забрал ее себе. Моего первого и самого ценного демона, с которым я слишком тесно связал себя в минувшие годы. Как и я сам, она стала пешкой в длинной игре Даравека с целью уничтожить Абаддона.
Волчица, так много раз спасавшая мою жизнь, рычала, пускала пену и корчилась, с ненавистью глядя на меня снизу вверх.
Я занес Сакраментум. Моему клинку предстояло подняться и упасть еще много раз во время зачистки угрожавших «Мстительному духу» абордажных команд, пока мы избавлялись от остатков провалившихся амбиций Даравека, однако ни один другой удар не причинял мне такой боли, как этот.
Она гавкнула, исходя кровавой пеной. Меч обрушился вниз. И последний след плана Тагуса Даравека стать Магистром Войны Хаоса сгинул вместе с растворяющимся телом волчицы-демона.
Тишина
После битвы прошло уже несколько дней, но тишина все еще казалась оглушающей. Однако эта тишина несла в себе безопасность – полную противоположность Оку и тому бою, который мы провели, чтобы вырваться оттуда.
Мы затаились в глубине настоящей пустоты. «Мстительный дух» и «Тан» вместе плыли в космосе среди звезд, окруженные существенно сократившимся числом кораблей сопровождения, легких крейсеров и трофейных фрегатов Черных Храмовников. Вскоре нам предстояло заново собирать наш разобщенный флот, но пока что мы дрейфовали в спокойном укрытии на одной из заранее намеченных точек сбора и готовились к грядущей войне.
Я стоял рядом с Нагвалем, рассеянно поглаживая руками шерсть демона. И слушал, как мой повелитель говорит о будущем.
– Это уникальная возможность, – сказал мне Абаддон. Его голос с треском доносился из крыльев динамиков по бокам медицинской цистерны. Он парил в суспензорной жидкости, которая имела такой же оттенок и была так же запятнана кровью, как амниотическая жидкость в жизнеобеспечивающей колыбели Ультио.
Мы были лишь втроем – апотекарион на этой палубе очистили под страхом смерти. На страже снаружи стояло отделение Сумрачного Клинка, и входить дозволялось только Эзекариону. А из Эзекариона внутрь разрешалось войти исключительно Амураэлю и Илиастеру, занимавшимся ранами нашего повелителя.
Пристегнутая к его лицу маска респиратора доставляла кислород и передавала его слова. С него сняли броню, и вид его огромного бледного тела в мутной жидкости почему-то наводил на мысли об эксперименте из области некромантии. На его щеке начинался шрам, который затем становился толще по мере спуска к ключице и оканчивался на растерзанной груди. Сигизмунд ударил точно, уничтожив несколько внутренних органов моего повелителя, что потребовало выращивать их заново посредством клонирования.
Я предлагал излечить его биомантическим манипулированием. «Я могу заставить плоть восстановиться», – подчеркнул я тогда. Это было ненадежно, но не более ненадежно, чем клонирование.
Он отказался. Как он заявил, это был вопрос доверия. Положившись клонирующие процедуры Илистера, он доказывал, насколько глубоко тому доверяет.
– Клонированные органы уязвимы к злокачественным опухолям, – заметил я, но ничего не добился. В конце концов, рак представлял собой лишь сбой естественного процесса репликации клеток, и махинации с этим процессом только увеличивали риск. Но Абаддон уже принял решение.
Он плавал в цистерне, лишенный брони и покрытый лишь переплетением старых шрамов, и у меня в мыслях вновь поднялось на поверхность старинное подозрение. По меркам нашего вида он всегда был громадным, а также всегда обладал сходством с примархом, как бывало со многими из бывших Сынов Гора. Даже во время Великого крестового похода все знали, что ни один другой космический десантник не походит на своего примарха настолько явно, как Эзекиль Абаддон на Магистра Войны.
Но когда я увидел его без доспеха и без прикрас, сходство между мертвым отцом и живым сыном стало для меня буквально откровением. Я, наконец, произнес вслух тот вопрос, которым многие задавались, но который никто так и не осмелился задать.
– Ты – Гор?
В его золотистых глазах блеснуло веселье. Он медленно сделал вдох через респиратор.
– Я – Эзекиль Абаддон, – сказал он через динамики медицинской цистерны.
– Я не это имел в виду, – покачал я головой и указал на него: на колоссальную фигуру в суспензорной емкости, обладавшую накладывавшимися поверх друг друга плитами мышц и статью полубога, ставшей когда-то основой для легенды, которую шепотом пересказывали в Девяти Легионах, а однажды станут шепотом пересказывать и по всей Галактике.
– Ты – Гор? Ты его клон? Его… сын?
Он рассмеялся. Динамики сделали этот звук булькающими дребезжащим.
– Хайон, а ты как думаешь? Ты считаешь, что да?
Я не видел причин лгать.
– Да.
Это доставило ему удовольствие. Я не мог сказать наверняка, по какой именно причине.
– А будь это так, брат: будь я просто переделанным Гором, которого сотворили заново, здесь подкрутив что-то в генокоде, там поменяв – это бы что-то изменило?
Об этом мне требовалось поразмыслить. Я посмотрел ему в глаза, но не увидел там никаких ответов, одно лишь веселье.
– Возможно. Возможно, ты всегда был генетическим близнецом своего примарха. А может быть, Эзекиля Абаддона убили во время его странствий по Оку, а ты – одно из созданий Фабия, занявшее его место. Откуда мне знать?
Это тоже доставило ему удовольствие.
– Итак, брат мой, мы снова возвращаемся к доверию.
– Похоже на то.
– Хайон, позволь мне задать тебе вот какой вопрос. Какая разница? Клоны, сыновья, отцы… Пусть стадо выбирает себе любую правду и шепчется о ней. Наши глаза устремлены на более стоящие цели. Мы смотрим в будущее, не в прошлое.
Я кивнул, соглашаясь и зная, что не получу здесь ответа. И зная, что он в конечном итоге прав. Разницы не было.
По крайней мере, коль скоро он находился на нашей стороне.
– Ты говорил о возможности, – напомнил я.
– Ты поступил правильно, – парировал он. Я вздрогнул от неожиданности. – Ты правильно сделал, что рассеял флот, брат.
– Знаю. Но тем не менее, рад слышать, что ты согласен с моими действиями.
– И ты расправился с Тагусом Даравеком. Разве я тебе не говорил, что ты сможешь? – он шевельнулся в суспензорной жидкости, глядя на меня шальными светящимися глазами. – И разве дело, как всегда, не было в
– Было, – признал я.
– Теперь, когда с одной стороны мы свободны, а с другой – Даравек мертв, – заговорил он, и его взгляд стал яростным, полыхнув амбициозностью, – возникает возможность, какой еще не бывало. Храмовники вернутся, и они будут не одни. Они принесут с собой гнев Империума. И что же они обнаружат?
– Это риторический вопрос?
– Потешь меня, мой убийца, потешь.
– Они обнаружат пылающие миры. Уничтоженные аванпосты. Разоренные верфи. Разграбленные транспортные маршруты.
– Все верно. Но они увидят, что все это творят налетчики и разбойники. Разрозненные группировки и военачальники-одиночки. Не армия. Не Девять Легионов.
Теперь я понял, к чему он клонит.
– И со смертью Даравека…
– Еще не было лучшего момента, чтобы объединить Легионы нашей общей ненавистью. Как только мы соберем вместе Черный Флот, то приструним группировки прочих Легионов при помощи временных союзов и предложений совместно вести войну. Некоторые нас предадут. Некоторые отвергнут. Но сейчас нам нужно единство, Хайон. Давайте станем выше мелкого пиратства и снова начнем открытую войну.
Звучало великолепно, и это была истинная правда. Однако не вся правда.
На полу лежала шелковистая нить, слишком тонкая, чтобы ее смог заметить глаз неусовершенствованного человека. Она была примерно метр в длину и имела оттенок, какой бывает у мертвого дерева под затянутым облаками небом.
Волос. Волос, который как раз подходил к слабому запаху предыдущего посетителя Абаддона.
Я задался вопросом, как давно Мориана здесь побывала. Гадать, о чем она говорила, мне не было нужды.
– Открытая война в сегментуме, – осмелился сказать я, – послужит и другой твоей цели.
Это был не вопрос, и он не стал оскорблять меня, изображая, будто не понял.
– Драх`ниен зовет, Хайон. Это оружие будет моим.
Во время абордажа Мориану защищала Нефертари. Со временем я начал сожалеть о том, что отдал ей этот приказ, и о том, как хорошо она его исполнила.
Но тогда я еще не знал, каким проклятием станет этот клинок и какие безумства будет нашептывать разумам всех нас его черный дух. Да и знай я об этом тогда, стал бы я спорить? Абаддон никогда бы не послушал. Амбициозность – ближайшая его сестра, которая ему ближе, чем даже Эзекарион.
– Прежде, чем я уйду, – произнес я, – скажи мне одну вещь.
– Говори.
– Сигизмунд. Как он тебя ранил?
Абаддон умолк, злое оживление амбиций улетучивалось. Черный респиратор закрывал большую часть его черт, а муть отчасти скрадывала выражение лица, но мне кажется, что тогда я впервые увидел, как на лице моего повелителя мелькнуло что-то, похожее на стыд.
Как любопытно.
– Он не хотел умирать, – наконец, тихо и задумчиво проговорил Абаддон. – Просто не хотел умирать.
Мне не потребовалось читать его разум, чтобы все узнать. Я понял, что произошло, по одной его интонации.
– Он поймал тебя на приманку. Ты поддался ярости.
Я увидел, как челюсти и горло Абаддона напряглись – он скрежетнул зубами.
– Все закончилось еще до того, как я понял, что он по мне попал. Я не мог дышать. Боли я не чувствовал, но не мог дышать. Черный Меч вошел по самую рукоятку, как будто старик убрал его в мою грудь вместо ножен.
Голос Эзекиля тихо звучал из динамиков, приглушенный от горечи и увлеченности воспоминанием. Он произносил слова практически отрывистым шепотом, и каждое падало, словно капля кислоты на обнаженную плоть.
– Единственным способом убить меня было принять собственную смерть, и так он и сделал, как только представился шанс. Мы точно так же стояли лицом к лицу, а его клинок пронзал мое тело. Мой доспех заискрил. Отказал. Я ударил в ответ. Его кровь залила Коготь. Он упал.
Я хранил молчание, давая Абаддону продолжать рассказ. Его глаза глядели сквозь меня и видели не настоящее, а прошлое.
– Хайон, он не был мертв. Он лежал на полу: распластавшись, словно труп, выпотрошенный и разорванный надвое, но он был еще жив. Я стоял на коленях, заставляя свои мертвые легкие продолжать дышать, и сидел над ним, будто апотекарий. Черный Меч так и оставался во мне. Наши взгляды встретились. Он заговорил.
Я не стал просить Абаддона рассказать мне об этом. Я потянулся в его мысли, сперва пробуя, не отвергнет ли он мое присутствие.
А затем я прикрыл глаза и увидел.
Черного Рыцаря, павшего и разорванного на части. Его Братья Меча то ли ушли, то ли погибли – этого я не знал. Табард Сигизмунда запятнан красным, красным же покрыт пол под ним и вокруг него. Краснота и в глазах Абаддона, она затуманивает ему зрение.
Кровь. Так много крови.
Теперь он, наконец, выглядел на все свои годы: лицо рассекли морщины от прошедшего времени. Он смотрел на изукрашенный потолок зала, подняв глаза, как будто выказывал почтение Повелителю Человечества, восседающему на своем золотом троне.
Рука Сигизмунда дрожала и продолжала подергиваться в поисках упавшего меча.
– Нет, – с братской мягкостью шепнул Абаддон, несмотря на то, как у него самого лилась кровь и тяжело вздымалась грудь. – Нет. Все кончено. Спи, потерпев заслуженную неудачу.
Кончики пальцев рыцаря царапнули эфес его меча. Так близко, но ему не хватало сил даже на это. Его лицо стало бескровно-синим, как у недавно умершего, но он продолжал дышать.
– Сигизмунд, – выговорил Абаддон губами, потемневшими от собственной крови, – этот коготь убил двух примархов. Он смертельно ранил Императора. Я бы не дал ему попробовать на вкус еще и твою жизнь. Если бы ты только мог увидеть то, что видел я.
Признаюсь, глядя глазами Абаддона, я ожидал услышать какой-нибудь банальный рыцарский обет, или же бормотание имени Императора напоследок. Но вместо этого изуродованное тело, некогда бывшее Первым капитаном Имперских Кулаков и Верховным Маршалом Черных Храмовников, заговорило с полным ртом крови, тратя остаток своей жизни на то, чтобы отделить слова друг от друга и позаботиться, что каждое из них прозвучит отчетливо, несмотря на дрожь и кровь.
– Ты умрешь, как умер твой слабый отец. Без души. Без чести. Рыдающим. Посрамленным.
Последнее слово Сигизмунда стало его же последним вздохом. Оно вышло из его уст и забрало с собой душу.
Я открыл глаза в апотекарионе и соознал, что мне нечего сказать. После финального проклятия Сигизмунда слова мне не давались.
– Фальк доставил тело Сигизмунда с «Крестоносца», – сказал мне Абаддон. – Он лично его нес.
Я продолжал молчать. Я не мог угадать, хочет ли он сделать из него трофей, который бы присоединился к распятому над оккулусом расчлененному скелету Тагуса Даравека, или же желает осквернить труп Сигизмунда ради какой-то религиозной цели.
Абаддон опять выглядел неимоверно уставшим, и я воспринял тишину как намек, что мне пора удалиться. Он не стал возражать.
– Мне нужно кое-что сделать, – сказал я вместо прощания. – Обрезать последнюю нить.
Он не ответил и не стал смотреть, как я ухожу. Он вновь видел Сигизмунда и предавался размышлениям об тех ответах, что уже никогда не смог бы дать брату, которым когда-то восхищался и который умер, ненавидя его.
Уходя, я не чувствовал в нем печали. Я вообще ничего не чувствовал. И эта пустота, эта опустошенность была в чем-то еще хуже.
Саргон собрал в своих покоях небольшую группу воинов, и они стояли в озаренном свечами молитвенном зале, переговариваясь между собой и ожидая, когда бывший капеллан Несущих Слово приступит к делу. Это я попросил Саргона собрать их и принять их клятвы в уединенной обстановке своего святилища. Позови я их сам, это бы вызвало у них подозрения, которых мне хотелось избежать.
В общей сложности одиннадцать. Одиннадцать выживших воинов, бывших свидетелями битвы Абаддона и Сигизмунда. Их должно было быть двенадцать, но Заиду отсутствовал – Телемахон поступил как всегда, позаботившись о том, чтобы его приближенные лакеи держали ответ исключительно перед ним самим.
Я решил не занимать себя этим. У меня было достаточно дел с этими одиннадцатью. Двое являлись бойцами Вопящего Маскарада, остальные принадлежали к группировке Амураэля Жатва Плоти – воинам, которым он бессчетное количество раз доверял свою жизнь.
Саргон велел им повторно принести обет молчания – обет, который они уже давали Телемахону с Амураэлем на борту «Тана», шепотом поклявшись никогда не говорить об увиденном. Никому за исключением присутствовавших при поединке нельзя было позволить узнать, что в схватке с Сигизмундом Абаддон оказался настолько близок к падению. Подобным нежеланным истинам не было места в творимой нами легенде.
Все они подкрепили их без возражений, сочтя церемонию за честь. Каждый из них знал, что обман означает смерть, а сдержанное слово означает благосклонное внимание со стороны Эзекариона. Это могло стать великолепной возможностью. Руководство отделениями, даже должности лейтенантов в группировках – все это было вполне возможно. Судьба дала им преимущество и приблизила к Эзекариону. Они не имели ни малейшего желания растратить такой шанс, выставив себя недостойными его.
Именно такие мысли я ощущал издалека: амбиции, соблазн, жажда. Никто из них не нарушал обета. Они дорожили возможностью хранить верность.
Саргон посвятил их одного за другим, аккуратно изобразив у них на лбу багряное благословение Восьмеричного Пути мокрым от крови пальцем. Он окунал кончики пальцев в чашу с внутренностями рабов и шептал, что Пантеон будет милостиво взирать на каждого из них за сохранение тайны их повелителя.
Закончив, Саргон наклонил чашу к губам и выпил остатки крови. Он аккуратно и неспешно поставил пустой сосуд на пол и жестом предложил воинам уйти, вновь поблагодарив их. Они прошли через его тренировочный зал и двинулись по голой металлической палубе, еще не начав переговариваться. Их ауры светились гордостью от ощущения, что их посвятили в секреты, закрытые для братьев.
Переборки с северной и южной стороны арсенала Саргона со скрежетом сдвинулись по направляющим, неблагозвучно грянув металлом о металл в конце своего пути. Как только обе двери с грохотом закрылись, я выступил из тени перед одиннадцатью воинами.
Я не сказал ни слова. Шарада закончилась.
Даже пожелай я что-нибудь сказать, времени на это не было. Несколько из них сразу же поняли, что происходит. Двое рапторов из вопящего Маскарада издали пронзительный охотничий клич, служивший им оружием, потянулись к цепным мечам и запустили их. В тот же миг четверо из числа остальных схватились за болтеры и открыли огонь. Вопли прошли мимо меня, оставшись без внимания. Болты врезались в кинетический щит, поднятый мной жестом бионической руки, и разорвались об него.
Я не стал приказывать им сдаться и уступить неизбежному. Можно было бы пообещать, что, если они примут свою судьбу, то все пройдет быстрее и без боли, однако мне не хотелось им лгать. Больно должно было быть вне зависимости от того, покорятся они или нет.
– Не стрелять, не стрелять! – взревел один из них, командир отделения. Он ударами вынудил остальных опустить оружие.
– Лорд Хайон, – произнес он, глядя на меня с преданностью истинно верующего. – Лорд Хайон, вам нет нужды этого делать. Мы дали клятву. Мы никогда не расскажем о том, что видели.
Меня восхитила его выдержка. Но не его наивность.
Нагваль выпрыгнул из темноты. Громадная и массивная кошка-тигрус опрокинула сержанта на палубу и накрыла его движущейся когтистой тенью. Керамит искорежило. Струей ударила кровь, наполняя воздух смрадом. Десять оставшихся воинов пришли в беспорядочное движение, крича, стреляя, атакуя и пытаясь спастись.
Я расшвырял их во все стороны, прижав к стенам выбросом телекинетической силы и впечатав их спиной в железо, как бывает от перегрузки при ускорении. Каждая попытка вырвать руку или ногу из давящих оков оканчивалась тем, что магнетическая сила с глухим стуком возвращала конечность на место.
Зверь немедленно прекратил свое шумное пиршество. Сержант был еще жив. У него не работала гортань, не было груди и одной руки, однако он был еще жив. Под пробитым грудным панцирем все медленнее пульсировали склизкие остатки органов.
– Господин… – смог пробормотать он, давясь черной зловонной кровью. Его стойкость просто поражала. – Не… отдавайте нас… вашей эльдарке.
Предсмертная просьба вызвала у меня улыбку. По крайней мере, я мог исполнить его последнее желание.
– Вы не предатели, – ответил я. – И вас не постигнет участь предателей. Прощай, сержант Хэвлок.
– Господин…
Я до сих пор иногда задаюсь вопросом, что же он собирался сказать. Его попытки заговорить пресеклись, когда плоть стала чернеть и раздуваться, броня треснула и раскололась, а мутирующие голосовые связки превратили не успевшие сложиться слова в гортанный крик.
Из его спины вырвались изодранные и костлявые кожистые крылья. На лице с треском вытянулся длинный птичий клюв, с которого свисали нитки кровавой слюны.
Я покинул покои в сопровождении Саргона и своего фамильяра. Как только переборки вновь закрылись, я разжал психическую хватку на прижатых к стенам воинах. Приглушенные звуки, с которыми пленники царапали стены и запертые двери, звучали почти как музыка.
Будто далекий гром, грохотали болтеры. Тела бились о металл. Легионеры кричали, а затем умолкли.
Что-то огромное каркало так громко, что сотрясался коридор за пределами зала, однако я тщательно подготовился. Существо – черного, неопрятного и похожего на ворона представителя демонического хора – должны были сразу же ослабить нанесенные на стенах символы истощения. После исполнения обязанности палача срок его жизни в материальном мире исчислялся считанными ударами сердца. Его телесная форма уже растворялась, и яростный хохот начинал стихать.
Я посмотрел на Саргона.
– Приношу извинения за беспорядок, который ты там обнаружишь.
Он медленно и безразлично моргнул. Я сомневался, что он вообще разрешит рабам вычистить зал. Подобные декорации внутри святилища не вызывали у него никакого отторжения. Я оставил его слушать, как умирает изгоняемый Повелитель Перемен, и вернулся к другим своим обязанностям. Черный Легион был разобщен и ослаблен, и нам требовалось позаботиться о том, чтобы его первому походу не оказалось суждено стать и последним.
Скоро мы омоем Сегментум Обскурус огнем.
Терра
Мы освободились. Освободились из нашей тюрьмы и шли в авангарде колоссального вторжения в имперское пространство.
Наш побег низверг весь Сегментум Обскурус в войну. Бушевавший десятки лет конфликт – вы его именуете Первым Черным крестовым походом – в равной мере пожирал наши ресурсы и пополнял их, забирая столько же приобретений, сколько и приносил.
Вам известно о последовавших за войной зачистках, стерилизациях и реколонизациях, цель которых состояла в том, чтобы выжечь наше существование из умов праведных имперцев. Мы всегда были для Империума маленьким грязным секретом – правдой, о которой говорят лишь когда Адептус Терра выступает против собственных граждан, заставляя их забыть о том, что мы вообще когда-либо были.
Еще так много можно рассказать о Первом Черном крестовом походе, о годах затяжной войны против все усиливавшихся волн сопротивления Империума.
В Легионах есть те, кто воспринимает опустошительное противостояние как явную победу, и есть те, кто видит в полученных поражениях лишь ужасные потери.
Истина же, как обычно, сера и находится посередине между черным и белым. Мы не называли это крестовым походом. Для нас это была стартовая кампания Долгой Войны, и даже это предполагает степень организованности, которая едва ли могла иметь место. Не существовало единого конфликта, который можно оценивать. Он распался на сотню войн между отдельными флотилиями и группировками, неистово прокладывавшими себе путь через сегментум. Военачальники Девяти Легионов стремились к личной славе; чемпионы проливали кровь, устраивали рейды за рабами и приносили жертвы мириаду имен Пантеона, либо добровольно служа ему, либо же добиваясь расположения.
В ту эпоху Кадия не была миром-крепостью и не обладала укреплениями, которыми могла похвастать в последующие тысячелетия, однако Империум поднялся против нас хоть и не быстро, но неотвратимо, и мы оказались втянуты в затяжную войну, губительную для обеих сторон. Войну возглавили Черные Храмовники и Имперские Кулаки – некоторые из нас и сегодня, спустя девять тысяч лет, носят шрамы, оставленные на плоти, броне и гордыне местью, которую они нам воздали.
Скоро я расскажу об Уралане. Скоро поведаю обо всем, что произошло в Башне Тишины, где Абаддон взял демонический клинок Драх`ниен – оружие лжи и нарушенных обещаний. Чтобы добраться до Уралана, нам потребовались годы сражений, а затем мы пробивали себе дорогу сквозь множество проявлений безумия, поразивших сам шпиль.
Это всего лишь одна из историй Черного Легиона.
Однако, если сейчас мы должны сделать перерыв в нашем допросе, позвольте мне сказать кое-что напоследок. Это даст вам лучшее представление о моем Легионе – о его благородной дикости и мрачных кодексах чести – а также, возможно, позволит понять узника, которого вы видите скованным перед собой. Этим мы поделились со всем человечеством, но подозреваю, даже ваши повелители в Инквизиции могут вообще не знать о том, что это случилось.
Сирока, позвольте мне рассказать вам, как мы на самом деле объявили Долгую Войну.
Это было сделано не злобой пушек «Мстительного духа» и не искаженными воплями в воксе о пылающих кораблях и павших аванпостах. Нет, я говорю о формальном ее объявлении, о котором даже в Девяти Легионах не знает никто, кроме собранного при Абаддоне Эзекариона.
Видите, при всей нашей хваленой злонамеренности, мы все же соблюли формальности. Войну необходимо объявлять.
Эту обязанность возложили на Сигизмунда. Казалось правильным, что именно он донесет наши слова обратно в Империум, до самого Тронного Мира, и вокруг его трупа устроили торжественное собрание.
Один из кораблей Черных Храмовников выступил в роли мавзолея для Сигизмунда. Я входил в число четырех воинов, отнесших его туда – носителей гроба нашего первого врага-имперца. Мы возложили его на один из приготовленных командирских столов.
Абаддон вручил мне клинок Сигизмунда – не Меч Верховных Маршалов, исчезнувший в руках уцелевших Черных Храмовников, а любимый клинок Сигизмунда: пробивший доспех самого Абаддона Черный Меч. Мой повелитель попросил меня вырезать объявление вдоль клинка, и так я и сделал при помощи острия своего ритуального кинжала-джамдхары и прикосновения психического пламени, похожего на ацетиленовое.
Закончив с этим, мы положили остывающий клинок на тело Сигизмунда и сомкнули его руки на эфесе. Никто не пытался скрыть убившую его рану или же замаскировать искореженный керамит или окровавленные лохмотья табарда. Подбородок короля-рыцаря также был омыт кровью – Абаддон стер большую ее часть с бородатого лица старого воина с заботливостью, которая бы поразила любого увидевшего ее имперца.
Абаддон коснулся пореза на своем лице, отметки, оставленной клинком Сигизмунда, которую Абаддону предстояло носить на себе много последующих веков. Этот шрам у него и по сей день – напоминание об одном из самых достойных врагов, с кем нам доводилось сражаться, и о моменте, когда Великий крестовый поход подошел к концу по-настоящему.
Выбранный нами корабль был легким эсминцем «Доблестный обет». Название казалось мне почти что приторным, однако приходилось признать, что оно хотя бы подходило. Мы снабдили его экипажем из сервиторов и приносимых в жертву рабов, а также позаботились, чтобы в базы данных была закачана вся доступная информация о Первой Битве при Кадии – от нашего прорыва из Ока до сокрушения Черных Храмовников, вплоть до нашлемных трансляций ранения Абаддона и смерти Сигизмунда. Мы ничего не стали придерживать, залив все объективные и бессловесные данные вместе с гололитическими записями, дабы «Доблестный обет» доставил их обратно на Терру.
С мостика «Мстительного духа» мы наблюдали, как небольшой и быстрый корабль отворачивает от флота, пробивает дыру в реальности, а затем ныряет в варп для долгого путешествия домой. Включенные нами на борту аварийные маяки внезапно смолкли, равно как и цикличная запись активного передатчика. Ей предстояло сообщать название корабля и его ношу, пока ее не уничтожат. Мы смотрели, как он исчезает, затягиваемый в миазматический прокол во вселенной, и надеялись, что он доберется до места назначения.
Много, очень много лет спустя мы узнали, что «Доблестный обет» действительно достиг Терры. Переданное нами послание было доставлено лично Верховным Лордам, хотя и не сообщается, сколь многие услышали его до этого, и что они поняли по появлению «Доблестного обета».
В собственных фантазиях мне нравится представлять, как лакеи Верховных Лордов высаживаются на борт корабля на переполненной орбите Терры и движутся от зала к залу, от коридора к коридору, с каждым шагом приближаясь к откровению. Они наверняка перебили сервиторов и рабов, которых мы оставили в роли экипажа. Да будет так. Над их участью я не лил слез.
Но что же подумали эти первые имперцы, глядя на устилающие командную палубу трупы, пока дула их оружия остывали, а цепные мечи работали вхолостую? Что приходило им на ум, когда они приблизились к упокоенному телу Сигизмунда, гниющему в доспехе, но принявшему почести от тех, кто его сразил?
И как расценили наше объявление сами Верховные Лорды? Баюкал ли кто-то из них первый Черный Меч в руках? Касался ли кто-то моей надписи голыми пальцами? Вернули ли они Сигизмунда его обескровленному ордену, или же он лежит на Терре, погребенный на той же планете, что и Император, которому он столь пылко служил? Смотрели ли они ошеломленно на данные, записанные в архивах «Доблестного обета»?
А если они поверили кадрам и гололитическим записям, то испытали ли грусть или сожаление, что не верили Сигизмунду при его жизни, когда сочли нас мертвыми и сгинувшими и оставили его единственным часовым в лучах Ока?
Послание, которое Абаддон приказал мне выжечь на стали Черного Меча, не было длинным. Возможно, вы подумаете, что это была похвальба, мелочное превознесение одного военачальника над другим, или же злобная угроза после освобождения.
Ничего подобного. Послание состояло всего из двух слов. Я выжег их на Черном Мече с тщательностью мастера-оружейника, во время работы ощущая на своих плечах груз истории.
И своим мысленным взором я вижу Верховных Лордов в ту смутную и давно забытую эпоху – как их невооруженные глаза щурятся, а заменившие их бионические линзы вращаются и наполовину прикрываются, когда они также ощущают опускающийся на них гнет истории при виде двух высеченных мною слов.
Вы знаете, что это за слова, не так ли, инквизитор Сирока? Это ведь улыбку я слышу в тихом движении ваших влажных губ? Что ж, думаю, да.
Этими двумя словами мы провозгласили Долгую Войну. Словами, которые со временем стали рваться из наших глоток боевым кличем Черного Легиона. Словами, вместившимися в себя все, чем были, и все, чем стали.
КОНЕЦ