Мой перелет через линию фронта состоялся спустя неделю после отправки гостей из будущего.

Полет проходил без осложнений. Впервые за последние три недели у меня появилось время поразмыслить о том, что связано с Феноменом.

Отчего-то вспомнилась прочитанная в ноутбуке книга Эйдельмана «Первый декабрист». На примере судеб майора Раевского, генерала Сабанеева и многолетней борьбы между ними автор показал то «больное», что преследовало Россию и преследует ее по сей день.

А давайте, товарищ Карбышев, разберемся, могла ли история развиваться после октября семнадцатого иначе? Могла-то могла, но, как известно, история не терпит сослагательного наклонения. Кстати, и этот тезис теперь, по появлении Феномена, под вопросом. М-да, задал ты нам думу. А наш Соджет в таких случаях любит рифмовать: «Смешались в кучу танки, люди, и залпы башенных орудий слились в протяжный вой».

Но все же, могла ли?

А ведь это как посмотреть. Если посмотреть в целом, то пути кроме скорейшей индустриализации не существовало. Россия, прежняя Россия, не могла достаточно подготовиться к сегодняшней битве с Германией.

Рассуждения части потомков о миролюбии Германии критики не выдерживают. Причины германской военной экспансии лежат и в интересах Великобритании, и в оскорблении Германского духа Версальским договором. Кроме того, надо учитывать перенаселенность Германии, дефицит сырья и многое, что скрыто в ее истории. Как и в истории Советской России, практически все впитавшей в себя от той России, в которой я родился. Самым убедительным примером непрерывности культуры является феномен товарища Сталина. Царя свергли, монархию развенчали, почти законодательно запретили чинопочитание, но вакантное место в народном сознании занял полный сил и энергии товарищ Сталин.

Позже потомки предложили формулу «культ личности». Правильно предложили, но сдается мне, что в момент рождения данной формулы мало кто задумался о глубинной причине этого явления.

Однако не живи в народе, в его традициях монархическая культура, разве мог Сталин быть таким, каким он есть? Вопрос мне представляется риторическим, и связь времен, вопреки утверждениям Шекспира, не прерывается.

Что касается вопроса — могла ли буржуазная Россия, родившаяся в феврале семнадцатого, совершить такой рывок? Россия не столь яростная, не столь безжалостная? Мне кажется очевидным ответ: «Нет!» На такой рывок у нее просто не хватило бы сил и средств.

Опять же, доказательством служит информация из будущего. Работ, убедительно обосновывающих реальность быстрейшего развития буржуазной России, не существует, но есть множество высказываний, оперирующих темпами развития России только 1913 года. А что это, как не доказательство отсутствия подобных перспектив?

Но вернемся к вопросу, могла ли Советская Россия мягче решить задачу индустриализации?

А вот по этому вопросу, товарищ Карбышев, вы и соглашаетесь, и, скажем мягко, несколько расходитесь во взглядах с нашим Верховным, т. е. с генеральной линией партии. Вот так, просто расходитесь.

Для скорейшей индустриализации миллионы вчерашних крестьян пришлось направить на заводы, одновременно их, сегодняшних рабочих, надо было кормить.

В этом есть явное противоречие — требовалось одновременно уменьшить в нашей северной стране сельское население и обеспечить хлебом возросшее городское. Но самое главное — сделать это не просто быстро, но стремительно быстро.

А не в этом ли кроются корни теории товарища Троцкого о казарменном социализме? Той теории, что позже воплощал товарищ Сталин, совершая свое «чудо»? Увы, чудес не бывает, отсюда… даже вспоминать не хочется, что отсюда следует.

По существу, мы занимали у будущего, у своих собственных потомков, не отдавали им, но у них брали. А если где займешь, то отдавать все едино придется.

Ну а в чем вы, товарищ Карбышев, расходитесь во взглядах с генеральной линией партии?

Собственно, с линией вы не расходитесь. Вы не соглашаетесь с тем, что была необходимость в жестокости. Вы, уважаемый, категорически не соглашаетесь с устранением Сталиным противников, и тем более соратников, не разделяющих его взгляды на формы развития социализма, в физическом их устранении. Еще вы не согласны с необходимостью организации рабства, что фактически имело место быть. Рабства в самой передовой стране мира.

Вообще, в этой нашей истории кроется что-то очень болезненное и ненормальное. И ненормальное это впоследствии разрушило и страну, и коммунистическую идею.

Отсюда следует очередной парадокс — самый последовательный сторонник коммунизма сам же его уничтожил.

Между тем справедливости ради надо остановиться на трактовке событий моего времени потомками.

В будущем неким таинственным образом изменились разительно оценки. В уме обывателя из будущего лагеря ассоциируются с исключительной жестокостью и нелепой иррациональностью.

В тех лагерях сидят миллионы заключенных, которые охраняются многочисленными откормленными охранниками. Задача этих охранников заключается в скорейшем и жестоком лишении жизни этих самых зэков, т. е. жителей страны.

Информации о том, какую роль сыграли в развитии советской экономики эти, мягко говоря, негуманные методы, у обывателя нет. Такое впечатление, что кто-то намеренно и старательно скрывает экономическую подоплеку данного явления нашей истории.

К примеру, не введена в широкий оборот информация, что при строительстве Беломорско-Балтийского канала осужденные были организованы таким образом, что и работы, и руководство работами, и проектирование, и даже охрана заключенных выполнялись собственными силами «лагерников», а кадровых чекистов было лишь 37 человек!

Но ведь совершенно очевидно, что решалась чисто экономическая задача — строительство канала, строительство с минимальными затратами ресурсов и только трудом заключенных. При этом на практике проверялась одна из моделей казарменного социализма, самого по себе призванного решать экономическую задачу.

А вот еще один пример.

Нелепым образом трактуются результаты посещения наших лагерей того периода представителями самой гуманной части западной интеллигенции. А ведь та международная комиссия не усмотрела признаков жестокости.

Однако обывателем будущего выводы этой комиссии трактуются предельно примитивно: «Сталин комиссию обманул».

Как же, как же. Так таких умных и обманешь? Обмануть можно только вас, глупых.

Мои размышления были прерваны заходом самолета на посадку. После приземления встретивший меня старший лейтенант НКВД сообщил, что ему приказано обеспечить «отдых и питание товарища генерала» и «отправку в Москву ближайшим рейсом».

Они назвали это Дачей. Вот так, без конкретики. Высокие сосны, деревянные домики с резными ставнями и крылечками с плетеными креслами и столиками. Недалеко протекала речка. Чистый воздух, солнце и комары — и ведь даже не представишь, что где-то в нескольких сотнях километров война.

Только у нас была своя, тихая, информационная война. С людьми, со всей страной. С прошлым. С мягкими полуулыбками и требовательным недоверчивым взглядом — врите, ребята, да не завирайтесь! А мы говорили… разное.

Обходительное, уважительное отношение. Ненавязчивое, но и без фамильярности. А главное — методичный и очень подробный допрос, начиная от «расскажите о своем детстве» до «последних моментов перед переносом». Наверное, так и нужно было, чтобы нам поверили.

На первой же встрече я терпеливо и доходчиво объяснила разницу между историей и историографией — наукой, изучающей, как пишут историю. А также тем, откуда возникают исторические версии и интерпретации. В плане «что и когда происходило», а также «кто из командующих был на месте или нет» — я много не наговорила. Уж больно плохо я изучала Вторую мировую, хоть и сдала в свое время ее на «отлично». Меня всегда привлекали другие периоды. Не раз и не два я послала «горячий привет» тем умникам, которые засунули меня в самое нелюбимое время. Вот если бы в Средние века… Мечты, однако, у вас, девушка… А тут все просто.

Большая польза от меня оказалась в сравнительной характеристике местной и «нашей» диверсионной подготовке. Я знала! Я верила, что где-то внутри меня спит преподавательский талант. Даже сдуру хотела идти учителем истории в школу. Вовремя посмотрела на «контингент» и подавила мысль в зародыше.

Работали с нами восемь человек. Два врача — серьезные дядьки без грамма юмора, и шесть «штатских». Угу! Таких же, как я Елена Прекрасная. Выправку никуда не деть, да и подход к информации, методы ведения допроса — все это указывало на серьезные звезды на погонах. Вернее, ромбы в петлицах. Приезжали еще какие-то люди. Уединялись в домиках с Доком или Змеем, которому прописали полупостельный режим. Пару раз приезжал Старинов.

Я переносила это легче всех, потому что рядом присутствовал Ярошенко — это давало хоть какую-то отдушину в разложенном поминутно расписании.

И вдруг все кончилось. Утром мы проснулись сами, без утренней побудки, сами спустились в столовую и с удивлением обнаружили там только дежурный наряд и повариху. Это давало повод задуматься и насторожиться.

Отдохнули и хватит. В середине дня за нами приехали.

Результат «дойки» характеризовался двумя словами — тысяча мелочей. Из нас вытянули море информации: от устройства подгузников до блочной архитектуры для радио и электронной аппаратуры включительно. Часть предложенных нами решений могла быть реализована сразу, часть — спустя некоторое время. Кроме того, большое значение имела информация о тупиковых путях развития техники и возможных трудностях на пути реализации перспективных. В том, что касалось техники, все обстояло более или менее в порядке. Не в порядке — со всем остальным.

Море информации образца начала двадцать первого века, в сочетании с невозможностью проверки значительной ее части и пропагандой различных идей, привело к тому, к чему и должно было привести — пять человек излагали пять разных историй. Живо вспоминался десяток дат возможного нападения немцев, с которым наши аналитики не справились. Здесь получалось примерно то же самое: «дятел Жуков» имел довольно мало общего с «генералом Жуковым». И так по всем деятелям, от Жукова, через Мехлиса к Хрущеву. То же самое и с описанием событий — все сходились на том, что данное событие имело место быть, но вот почему произошло так, а не иначе… Были бы на форуме — подрались бы. Хотя, может, я просто драматизирую? Не знаю.

Поэтому излагал исключительно факты, оговаривая в тех местах, в которых не имел возможности избежать анализа причин и следствий, что это мое личное мнение.

Примерно так же я отвечал тогда, когда «беседа» подползла к вопросу о развале СССР. Единственное, в чем я уверен, — распад вызван внутренними причинами, это да. Но вот причины этих причин… Здесь я — пас. Тут только мое личное мнение о том, что после Хрущева все действия Советского Союза сводились к парированию угроз, без попыток развиваться по какому-либо пути. Остальное: застой в экономике, посадка на нефтяную иглу и так далее, стало уже следствием.

Впрочем, никто от нас не ожидал большего, прекрасно понимая, что рецептов по спасению СССР мы на-гора не выдадим. Но мне-то от этого не легче.

На даче мы провели два месяца. И за эти два месяца я, кажется, произнес больше слов, чем за всю предыдущую жизнь. Расспрашивали обо всем. Биографию пробежали по-быстрому, за пару дней, а потом… Вопросов у «товарищей в штатском» оказалось не много, а очень много. Причем приходилось вспоминать все в малейших подробностях.

Надо полагать, не обошлось и без гипноза. Во всяком случае, когда мне дали прочитать стенограммы этих бесед, то я нашел там вещи, которых сам по себе не вспомнил бы гарантированно. Взять те же формулы органической химии, которые после экзаменов благополучно забыл. Сил после «допросов» не оставалось совершенно. В самом начале отдыха нас неделю мучили коллеги-эскулапы, но это так, не серьезно. Все-таки уровень «той» медицины и этой просто несравним. Уж не знаю, как НКВД залегендировал нас здесь, но некоторые мои мысли, высказанные в беседах с докторами, спровоцировали среди них целые дебаты. Так что, можно сказать, что целую неделю я развлекался как мог, если не считать той крови, которую с нас накачали за это время. Другим медицинская неделя принесла куда как больше неудобств. Так уж устроено большинство людей, что общение с врачами стараются свести к минимуму. А мне — так в самый раз. Единственное, что вызвало мой протест, — это слишком вольное и бесконтрольное использование рентгена. «Чудаки в белых халатах» задумали просветить нас по косточкам. Пришлось высказать им все, что я об этом думаю. Не знаю, чем бы все закончилось, если бы не наш бессменный куратор. Конфликт вроде погасили, хотя на следующий день я попал на самый настоящий консилиум профессоров и академиков. Было жутко тяжело отвечать на все их вопросы. Как ни крути, но я практик, и к тому же не врач, а фельдшер. Тонкие объяснения что и как меня интересовали в объеме, достаточном для диагностики и лечения, а лезть в высшие материи я оставлял другим. Но, видимо, их таки проняло, потому что в конце дня один из них, прощаясь, заявил:

— Приятно было пообщаться, коллега…

В общем, в тот же вечер на стол к куратору легло мое прошение — после окончания отпуска заняться работой по профилю — на передовой, хоть рядовым, но в строю. Перспектива найти себя в каком-то медицинском НИИ меня не прельщала совершенно.

Так же весело проверяющим пришлось и с другими областями знаний. Нас там было пять человек, у каждого свой взгляд на вещи и свой запас знаний истории. Так что на каждое событие мы давали несколько точек зрения… Только в отношении Хрущева, кажется, мы друг другу не противоречили…

Но все когда-нибудь кончается, подошли к концу и эти три месяца. Ярошенко раздал нам паспорта, несколько печатных листов с легендой каждому, посоветовав зазубрить ее как таблицу умножения, порадовал нас известием, что наши прошения удовлетворены, прибавив при этом, что баталии за каждого «попаданца» шли серьезные. И последним, на сладкое, сообщил, что всех нас вызывают в Москву.

Вылет в Москву состоялся ближе к вечеру, а на взлетном поле, как я и ожидал, — меня встретили. Три сотрудника НКВД.

Старший из них — моложавый, среднего роста капитан, с ним рядом — сухопарый, флегматичного вида старший лейтенант и коренастый, лет сорока, старшина.

В вечернем полумраке мне показалось, что капитан как-то неестественно напряжен, как если бы получил на мой счет очень непривычные инструкции. Что это, игра воображения или реальность? Трудно сказать. В момент таких потрясений может произойти все, что угодно, а на отсутствие реакции системы на Феномен рассчитывать не следует. Свое оружие я молча протянул старшине.

На заднем сиденье автомобиля, стиснутый сопровождающими, я продолжал обдумывать ситуацию.

Как вы думаете, товарищ Карбышев, товарищ Сталин после появления Феномена не заметит очевидного? Наивно думать, что он глуп.

И не следует забывать: всегда существует барьер, за которым наступает черед истины, такой истины, что может раздавить целый мир, а не только отдельного человека. Или вы ошибаетесь, и такого барьера не существует? А вот это вряд ли, товарищ Карбышев.

Во-первых, следует учесть: о проявлении Феномена знают очень многие.

Во-вторых, все последствия давно просчитаны. Анализировать стали сразу по появлении самой первой информации. Последние же сведения многих просто повергли в шок.

Но шок всегда проходит. И на место шока приходит трезвый расчет.

И что может подсказать холодный ум?

А он может предложить все, что угодно. Очень рациональное «все, что угодно».

А давайте, товарищ Карбышев, сделаем анализ возможных реакций.

Первая реакция. Ничего не менять.

Эта мысль, безусловно, рассматривается. Но если ничего не менять, то ничего не изменится и все пойдет по сценарию, так печально окончившемуся в мире наших гостей.

А основанием для подобного вывода является информация из будущего. Реализованный в наше время способ взаимоотношений между жителями страны привел к ее краху. В условиях мира страна исчезла, и никто не защитил ни государство, ни систему взаимоотношений. Это свершившийся факт.

Следовательно, «ничего не менять» автоматически приведет к аналогичному результату. Различия проявятся лишь в сроках и, возможно, в формах.

Таким образом, вчерашние заблуждения преобразуются в нечто позорное, чему трудно даже подобрать наименование.

Кстати, при такой реакции надо немедленно уничтожить всех участников событий, т. к. информации свойственно распространяться.

А Феномен? Феномен, демонстрирующий свои возможности тем, как он остановил наступательный порыв вермахта. Демонстрирующий потрясающую неуязвимость гостей из будущего?

И что, все это только ради поддержки идей казарменного социализма?

Если это так, то я римская папа, как говаривала Ника. Ну и юморок у наших потомков.

Вторая реакция. Сегодняшнее руководство уходит в отставку.

Уходит, имея целью предоставить последователям право вершить судьбу и государства, и собственно ушедших на покой.

Такого в истории не наблюдалось. Да и нынешнее военное время к этому не располагает.

Третья реакция. Принципиальный отказ от идеи коммунизма.

Не верю. Люди никогда не отказываются от своих представлений, что есть добро и что есть зло. Не отказываются, как бы при этом ни заблуждались.

Четвертая реакция. Пересмотр политики, внутренней и внешней.

А вот это реальнее.

Торможение наступательного порыва вермахта в сумме с научно-техническими и историческими знаниями наших гостей позволяют смягчить внутриполитический курс. Да и намек Феномена на это обстоятельство очевиден.

Учет знаний исторического и технического развития мира в сумме со знаниями технических новшеств позволяет прогнозировать значительное снижение опасности военного воздействия на СССР примерно на сорок-пятьдесят лет.

Опять же будущая Бомба.

Ее, конечно, можно сбросить на Берлин.

Но зачем? Сбросить, чтобы на века породить ненависть? Такое есть признак очень большой недальновидности. Следовательно, Бомба станет только оружием сдерживания.

Таким образом, за эти полвека можно будет принципиально поднять экономику и культуру, сделав нашу страну привлекательным примером для подражания. Тогда о разрушении государства можно забыть.

А если рассмотреть частности, стоящие на этом пути?

Тут все очень и очень не просто, и последствий не миновать.

Представим себе, из мест заключения возвращаются многие и многие тысячи, большинство из которых подлежит незамедлительной реабилитации. Но это значит, что они не виновны. А кто тогда виновен? Если безвинно осудили одного, то это судебная ошибка, а если многие тысячи? Вот то-то и оно, что это уже не ошибка, это совсем не ошибка.

И кто все это организовал? А такой вопрос зададут, и, скорее всего, очень жестко.

Сиюминутная отставка руководства невозможна по причине ведения войны, следовательно, хоть и не ко времени, но заниматься подготовкой смены станут незамедлительно.

Победа в войне на какое-то время замедлит реакцию на довоенные события, но под будущее мина заложена чудовищная!

Следовательно, будут приниматься меры по обеспечению будущего внутреннего мира. Что это будет? Новый НЭП или тот вариант, который в мире будущего реализовал коммунистический Китай?

А может, нечто принципиально иное? Но принципиально иного вроде бы не просматривается. Следовательно, ожидать следует некоторого целесообразного соотношения между общественным и частным.

А ведь наше руководство попало в патовую ситуацию. При реализации любой реакции ответ, так или иначе, держать придется. И они это знают.

Не хотел бы я оказаться на месте тех, кому сегодня предстоит решать эту задачу.

И кто бы мне подсказал, как войти в будущее с настоящим миром в стране? М-да, задачка.

Во двор здания на Лубянке въехали уже за полночь. Пока оформлялись документы, я безучастно наблюдал за этой малоприятной бюрократической процедурой.

Вопреки ожиданиям, меня тут же отконвоировали на третий этаж.

Сидя на прикрепленной к полу табуретке, я наблюдал, как старший майор НКВД что-то записывает. Наблюдая за лицом усталого и не слишком молодого человека, я продолжал размышлять.

Любопытно, а какие на мой счет получены инструкции? И что происходит? Сработал некий государственный механизм, следующий ведомственным инструкциям? Или это проявление чего-то целенаправленного? Ладно, все скоро разъяснится.

Отложив ручку, майор с минуту меня разглядывал, после чего представился.

— Старший майор госбезопасности Чижов Алексей Владимирович. Мне поручено провести дознание по факту вашего пребывания на временно оккупированной территории СССР.

Я также, рассматривая майора, отметил: а ведь лицо у майора не глупое. Любопытно, а в каком качестве я здесь нахожусь? А может, стоит проверить степень осведомленности майора, заодно выявить проявление реакции на Феномен?

— Алексей Владимирович, я не могу вам дать таких сведений, — неожиданно ответил я.

На мгновенье в глазах Чижова мелькнуло изумление.

— Гражданин подследственный, здесь принято только отвечать на заданные вопросы.

Так, так. Значит, я подследственный? Или это была случайная оговорка, вызванная моей нелепой фразой? А ведь вряд ли, скорее всего, намеренная неточность.

— Ваши фамилия, имя и отчество?

— Алексей Владимирович, но какое имя-отчество может быть у того, кого нет? — выпалил я скороговоркой.

Вот тут Чижов действительно изумился, но, к сожалению, не отреагировал непроизвольным вопросом.

— Товарищ генерал-лейтенант, вы отдаете отчет в том, что говорите? — спросил Чижов с нажимом.

— Товарищ старший майор, я более всего отдаю себе отчет в том, что лиц в генеральской форме не допрашивают, тем более выполнявших за линией фронта указания товарища Сталина.

Чижов явно выходил из себя, но молчал. И какой вывод из этого молчания вы должны сделать, товарищ Карбышев? А ведь это провокация, но кем она организована, на каком уровне? И главное, с какой целью? Последнего, скорее всего, мне никогда не узнать.

— Алексей Владимирович, я полагаю, поручение вы выполнили. А теперь прошу отдать приказ доставить меня домой.

Скулы майора свело судорогой. Несколько секунд сверля меня взглядом, майор напряженно думал, после чего молча выписал пропуск на выход, и давешний капитан сопроводил меня до автомобиля.

Через полчаса, в окно той же «эмки», я тщетно пытался разглядеть затемненную столицу.

Увы, но привезли меня не домой, а к неприметному трехэтажному особнячку на улице Горького.

Когда мы вошли в здание, я понял, что это гостиница для военнослужащих. Дежурный молча протянул капитану ключи, и тот, проводив меня до номера, сообщил, что можно отдыхать, но отлучаться не следует, так как вскоре меня вызовет Верховный Главнокомандующий. После чего, козырнув, пошел по коридору к лестнице. Мелькнула мысль: странное поведение для представителей наших доблестных органов. И какой можно сделать вывод? А ведь мы наблюдаем реакцию на Феномен.

После долгого пути, гремящих моторов и нервотрепки в ушах стоял гул, и я, наслаждаясь тишиной, на грани между сном и явью запоздало подумал: «А могло быть и хуже».

Вызов к Сталину состоялся вечером следующего дня.

По дороге я анализировал поведение старшего майора НКВД Чижова. Сейчас, спустя почти сутки, стало очевидно, что каких-либо конкретных указаний на мой счет он не получал. Скорее всего, ему приказали проверить мою реакцию, возможно, слегка вывести из равновесия, без каких-либо уточнений. Только этим можно объяснить столь быстрое разрешение от моего пребывания на Лубянке. Видимо, майор решил, что задание выполнено неукоснительно точно. Да, майор, не самую чистую ты выполняешь работу, а глаза у тебя были, как у побитой собаки, или мне так только показалось? Может, причина в усталости? Впрочем, никто тебя майор насильно на эту работу не тянул, в этом деле, брат, каждый сам выбирает свой путь.

А почему не предположить, что инициатором этого странного происшествия стал сам товарищ Сталин? Что может говорить против этого? Да ничего, собственно, кроме, может быть, положения Верховного. Ну а что говорит за то, что инициатором был именно он? А вот тут-то как раз — теплее. Майору явно запретили как-либо воздействовать на меня, не исключено, что даже словесно воздействовать. И ведь только в этом случае мой демарш мог удовлетворить товарища старшего майора.

Если бы инициатором проверки являлся некий руководитель отдела, то указания, а равно и линия поведения следователя оказались бы много жестче, знаем мы ретивость таких начальничков. А если инициатор — товарищ Берия? И в этом случае, вернее всего, реакция стала бы намного жестче. Вряд ли железный нарком смог удержаться от некоторого «обычного» для «Госужаса» уровня давления, да и нетипично для опричника высшего ранга вмешиваться не в свое дело. В таких делах он и подумать не посмеет, не согласовав любой шаг с Хозяином.

А не наводит ли вас, товарищ Карбышев, на грустные размышления тот факт, что многие руководящие посты в Советской России занимают граждане с нерусскими фамилиями?

Особенно теперь, после ознакомления с национальными чертами грузинского характера. Да, да, теми самыми чертами, что в мире наших гостей проявили себя с очень неприятной, даже страшненькой стороны?

А вы не думаете, что, носи высшее должностное лицо государства русскую фамилию, наше государство стало бы милосерднее?

С другой стороны, а вы, товарищ Карбышев, кто вы по национальности? Но при этом вы не согласны со многими действиями Сталина. Так при чем тогда национальность?

М-да. Опять задачка из разряда не имеющих однозначного решения.

Когда за мной затворилась дверь кабинета Сталина, я доложил:

— Товарищ Верховный Главнокомандующий, генерал-лейтенант Карбышев по вашему приказанию прибыл.

Сталин секунд десять разглядывал меня, после чего, указав трубкой на стул, сказал:

— Присаживайтесь, товарищ Карбышев. Мне доложили, что вы не вполне правильно себя вели в отношении, — Сталин на мгновение замялся, — наших товарищей из будущего.

Мне показалось, что товарищами называть гостей из будущего ему не хотелось. Да, умеет задавать вопросы Иосиф Виссарионович.

— Товарищ Сталин, в своих действиях я исходил из условия проявления Феномена, не относящегося к нашему миру.

— Ви называете это фэномен? А окажись они в лапах фашистов, что могло произойти, ви представляете? Или интересы страны вас не беспокоили, товарищ генерал-лейтенант?

Что в этом? Игра или взвинченность до крайности уставшего человека? Скорее всего, и то и другое, оттого и прорезавшийся грузинский акцент.

— Товарищ Верховный Главнокомандующий, вас интересует то, чем я руководствовался, или нечто иное? — выговорив это, я внутренне похолодел. А собственно, о чем еще можно и следует говорить?

— А вы не на философском диспуте, товарищ Карбышев, и вас не на дискуссию вызвали. Нам надо выслушать ответ по существу заданного вопроса.

По тому, как это было сказано, я понял, что Сталин сумел преодолеть свой эмоциональный взрыв.

— Товарищ Сталин, столкнувшись с появлением данного явления и убедившись в его полной реальности, я оказался перед фактом невероятной везучести наших гостей из будущего, так я их называю. Эта везучесть проявилась во множестве фактов. Прежде всего, наши гости из будущего натолкнулись на разрозненные группы красноармейцев, оказавшиеся в фашистском тылу. Тут я отмечаю первую ненормальность: никто из красноармейцев не воспринял их как противников, ни даже как просто нечто опасное. Подчеркну — никто из примерно двухсот красноармейцев и младших командиров не насторожился.

— А может, так сложились обстоятельства, товарищ Карбышев, что попались люди недалекие, не наблюдательные? — перебил меня Сталин.

— Я проверял это, товарищ Сталин, практически все опрошенные бойцы отмечали необычность наших гостей. Некоторые из опрошенных строили предположения об их эмигрантском происхождении, но это никого не насторожило. Это первое, что бросается в глаза. В то же самое время их внешний вид, лексика и формы речи, наконец, мимика и выражения лиц — все указывает на русских и, одновременно, инородцев.

— А можно подробнее, товарищ Карбышев, на какие детали вы обратили внимание? — задал уточняющий вопрос Верховный.

— Я очень хорошо помню свое первое впечатление: передо мной русские, но не наши. Первоначальную мысль об эмигрантах я практически сразу отмел, мы говорим иначе.

— Товарищ Карбышев, а вы разве эмигрант или вам приходится вести беседы с эмигрантами? — В глазах Иосифа Виссарионовича мелькнуло что-то хищное.

— Извините, товарищ Сталин, оговорился. Я имел в виду, что их речь — безусловно, русская, но совершенно иная, не похожая на речь моих бывших сослуживцев, с кем я не встречался более двадцати лет. Они иначе ставят ударения, а многие слова произносят в соответствии с написанием. Например, они не произносят «кофЭ» или «музЭй», но «кофЕ» и «музЕй». И примеров таких — множество. Их присказки повергают в недоумение, а порой поражают своей нелепостью. Например, «забей» применяется в значении «не обращай внимания». Я был свидетелем, когда один из наших гостей, отчитывая красноармейца, высказался: «Конь педальный, чтоб ты срать ходил колючей проволокой». Все это произносится так, как если это обиходная речь.

После этой части моего рассказа Сталин откинулся на спинку и, слегка улыбнувшись, спросил:

— Ну, карашо, а вторая необычность?

— Вторая необычность — это отсутствие ожидаемой реакции противника. В начальный период, еще до моего появления в отряде, многое можно было объяснить головокружением противника от успехов и нестандартными поступками наших гостей. Например, после уничтожения Гудериана они, вопреки обычной логике окруженных, совершают моторизованный бросок в сто пятьдесят километров к Брестской крепости. В этот период их действия отличаются исключительной дерзостью. Сводной колонной, составленной из отбитой у противника бронетехники и наших танков, совершают несколько успешных операций. Уничтожают два крупнейших штурмовых орудия гитлеровцев, без которых осада Брестской крепости значительно затянулась. В итоге — после освобождения временного концлагеря с нашими пленными — в сводном отряде насчитывается почти тысяча бойцов, но нам без единого столкновения удается трехдневный переход из района дислокации. На мой взгляд, должной реакции противника не последовало, а иного предположить трудно. Дальнейшие операции отряда проводились, хотя и с соблюдением всей возможной предосторожности, но достаточно активно. Весь мой опыт подсказывает — мы не должны были уйти из-под Бреста без потерь, тем более уйти незамеченными. Позже нас если не уничтожили бы, то блокировали в районе базирования отряда, без вариантов. Но о нас словно забыли.

— А если вы ошибаетесь, товарищ Карбышев?

— Если я ошибаюсь, товарищ Сталин, то чем объяснить единственного раненого среди наших гостей из будущего и поразительное бездействие противника?

— А как, товарищ Карбышев, в эту везучесть вписывается гибель одного из ваших гостей?

— Я это могу обосновать только характером защитных функций Феномена. Если опасности носят характер, свойственный нашему миру, то защита обеспечивается, во всех остальных случаях они полностью свободны.

— Вы хотите сказать, что самоубийство они совершить могут, но наш мир убить их не в состоянии?

— Не совсем так, действие Феномена не ограничивает свободу наших гостей, но значительно ослабляет целенаправленную опасность со стороны нашего мира. Пример, ранение товарища Ивановой лишь подтверждает данные мои выводы. Если за основу взять условие, что ранение Ивановой чистая случайность, то объяснить, что раненую гитлеровцы не обнаружили, можно только влиянием Феномена. Педантичность и выучка германцев не дает оснований для иного толкования.

— А защищает ли Феномен окружающих? — спросил меня Сталин.

— Из анализа множества фактов могу предположить, что незначительное влияние имеется, но лишь для целей защиты наших гостей. Наши бойцы гибли, но тот же случай, когда после ранения Ники Алексеевны три бойца остались живы и доставили ее в отряд, свидетельствует о влиянии Феномена.

— Товарищ Карбышев, а что последует, если предположить, что ваш фэномен имеет цели сугубо противоположные, чем те, в существовании которых вы нас стремитесь убедить? — спросил Иосиф Виссарионович.

— Товарищ Сталин, я лишь показываю логику моих выводов. Что касается целей Феномена иного рода, то мне кажется очевидным: остановку вермахта по линии Смоленск — Орша трудно толковать иначе чем оказание нам помощи.

— Неубедительно, товарищ Карбышев. Фашисты выдохлись и были остановлены нашими войсками. Мы же, подтянув резервы, организовали прочную оборону и собираемся его опрокинуть. Что вы на это скажете?

— Товарищ Сталин, противник действительно был вынужден провести перегруппировку сил, для этого ему потребовалась неделя. Мы же, подтягивая под огнем авиации противника резервы, потеряли много техники. Наши боевые порядки строились не для обороны, а для нанесения слабо подготовленного контрудара. В результате противник рассчитывал, перемолов наши дивизии, прорвать фронт и выйти к Москве. Мы удара не нанесли, но и противник проявил более чем странное промедление, не обрушившись на наш фронт.

— Товарищ Карбышев, вы это все прочитали в тех самых аппаратах, что привезли ваши подопечные, и считаете — этой информации можно доверять?

— Товарищ Сталин, когда читаешь, что произойдет в течение ближайших дней и недель, какие дивизии будут выдвигаться, в каких местах они будут разворачиваться, какие части окажутся обескровлены ударами авиации противника, и все это позже подтверждается вплоть до мелких подробностей, такую информацию трудно ставить под сомнение.

— Мы читали ваши выводы, о них — позже. Нас сейчас интересует, замечали ли вы на себе какое-либо влияние вашего феномена, и не в этом ли причина ваших странных поступков в отношении товарищей из будущего.

— Никаких воздействий на себе я не ощущал и не замечал. Если подобное и было, то я все воспринимал как свои собственные помыслы. В то же самое время я пытался проверить себя с позиции логики, выводы я вам уже сообщил. Есть еще одно обстоятельство — данные лица не являются жителями нашего мира. Следовательно, на них не распространяются наши законы. Интернировать их нам некуда. Следовательно, я мог лишь просить наших гостей из будущего оказать всю возможную пользу нашей стране, что они и сделали, но что-либо им приказывать я не имел права.

— Да, товарищ Карбышев, заставили вы нас понервничать, и представители НКВД, высланные к вам, хороши. С ними еще будет отдельный разговор. А что вы можете сказать о природе этого явления?

— Я не ученый, товарищ Сталин. Теоретически можно предполагать, что это некий природный Феномен или некоторая рукотворная деятельность. Но многие факты, что я письменно излагал, свидетельствуют об очень странном подборе лиц, отправленных в наш мир. Одно мне очевидно: нам дали некоторый намек и предоставили возможность его реализовать.

— Товарищ Карбышев, вы дольше всех общались с этими товарищами. А не может ли так случиться, что они не являются нашими потомками? Вы иногда произносите — «наш мир», но если есть наш мир, значит, может быть не наш мир и их история является именно их историей, а не нашей. Ученые предлагают и такое объяснение.

— Я много об этом думал, но ни к каким выводам не пришел, если это и другой мир, то он очень похож на наш.

— А не хотелось бы вам, товарищ Карбышев, чтобы никто не вмешивался в наш мир?

— Товарищ Сталин, мне не стыдно перед потомками.

Сталин, о чем-то сосредоточенно размышляя, несколько секунд трамбовал табак в трубке.

По дороге в Москву я отчетливо осознал, что наличие Феномена сказывается на нашей истории. Какие будут изменения и к чему все приведет, можно только предполагать, но одно очевидно — наши гости из будущего окажутся в достаточной мере свободными в выборе своих поступков. Любопытно, а где сейчас наши гости? Не забыть бы расспросить их о впечатлениях от Москвы сорок первого.

— …На совещании в «Вольфшанце» фюрер рвал и метал — итоги первых месяцев кампании в России удручающие. Несмотря на то что армии прикрытия русских, по сути, разгромлены у границы, большевики оперативно задействовали войска второго эшелона и резервы. Мало того, что командующий Третьей танковой группой Гот намертво завяз под Смоленском — генерал-полковник Клейст остался без горючего — и его «ролики» встали у Умани, неся потери под фланговыми ударами маршала Буденного. Он вовремя отвел свои армии на юго-восток, избежав окружения. Что известно про Плоешти, Вальтер?

— Там все очень плохо — похоже, русские собрали всю дальнюю авиацию, какую смогли. Бомбят ночью или под утро — быстро нанесли удар и ушли над морем… Из подбитых машин их пилоты прыгают над своими кораблями, участвующими в поддержке рейдов. Несмотря на все наши усилия — нефтепромыслы горят, ни тонны топлива не поступает в войска.

Один раз устроили набег на Констанцу, выведя ударную группу из линкора, крейсеров, лидеров, эсминцев и тральщиков — на рассвете провели обстрел, для корректировки артогня использовали гидросамолеты… Более того, некоторые суда тащили на буксирах баржи с зенитным вооружением. Так что наших летунов ожидал неприятный сюрприз. Самолеты противника проскочили практически незамеченными в поднявшейся суматохе и нанесли массированный удар. Порт сильно поврежден, у румын потоплены несколько кораблей, нанесены серьезные потери авиаполку флота. У русских есть повреждения в кораблях, но насколько серьезные, мы пока не знаем — все суда ушли своим ходом.

В общем, Эрих, — нефтепромыслов не существует, пожар до сих пор не удается погасить.

— По сути дела, русские быстро учатся — и операция «Огненный Шторм», как ее обозвали наши мудрецы из Цоссена, — яркий тому пример.

— Надеюсь, в ОКВ смогут найти резервы и топливо.

Выглянув рано утром из окна дома, в котором мы жили в «Нерезиновке», я увидел под окнами большой легковой автомобиль иностранного производства. По круглым отверстиям в боковинах капота я понял, что передо мной какой-то из «Бьюиков». Эта очень характерная дизайнерская особенность хорошо запомнилась мне по историческим статьям в автомобильных журналах еще в старой жизни. И тут в голове, обгоняя друг друга, понеслись мысли:

«Бьюик» входит в ДжиЭм. В 39–41 годах у тех финансовые проблемы в связи с падением спроса на большие машины, типа второй виток кризиса, но мелкий. Денег надо сейчас и много. А в районе Бостона собирались построить завод двухтактных дизелей. Оборудование почти все заготовлено, но денег на строительство и монтаж нет. В нашей истории завод начали оснащать только в январе, получив военный заказ, напрямую, правда, с заводом не связанный. Почти полгода все лежало в упаковках на складе. А если оборудование, пока висящее балластом, перекупить? А для сговорчивости попробовать надавить на переговорщиков компроматом. Правда, оный нужно еще найти».

Думая так, я помчался сам искать кого-нибудь из дознавателей. С меня взяли показания, забрали наброски по устройству мотора и на этом же «Бьюике» отправили результаты на стол к Берии. Шестеренки закрутились, и примерно через десять дней согласие на покупку завода целиком было достигнуто, а через полтора месяца первые вагоны пришли в Сталинград, где к этому времени почти закончили строительство корпусов нового предприятия. Здания возводились в бешеном темпе, методом непрерывного литья стен. Железнодорожники Сталинградской ветки работали с большим перенапряжением, едва успевая подвозить цемент и щебень. На черновых работах использовались заключенные Голубинской и Латошинской колоний, которым за перевыполнение плана шло снижение срока. Новый завод строился на пустыре между «Баррикадами» и СТЗ. К этому моменту я уже практически жил на СТЗ, работая с конструкторами и технологами, часто ездил на «Баррикады». В один из визитов наркома Малышева он сообщил, что завод был куплен дешево относительно его рыночной стоимости, правда, в «довесок» американцы смогли навязать десяток самых навороченных «Кадиллаков», пять больших паровозов и десять танков за полную стоимость. СССР платил золотом. Если по паровозам никаких претензий не было, то, увидев танки, которые доставили в Кубинку, Док, бывший там в это время, долго и непечатно рассказывал об особенностях американского танкостроения вообще и трехэтажной конструкции в частности. С «кэдди» вышло еще интересней — несмотря на охи и вздохи о том, что они не нужны, наркомы после совещания чуть ли не бегом направились их приписывать к своим хозяйствам.

…Упрощенные деревянные кабины для грузовиков и тягачей были уже давно разработаны, только внедрение состоялось почти на полгода раньше нашего варианта истории. На тягачах СТЗ появилась открывающаяся заслонка на капоте между моторным отсеком и кабиной — зимой будет чуть теплее. После внедрения нескольких технологических улучшений, как моих, так и ранее предложенных работниками завода, выпуск тягачей на СТЗ вырос на целый трактор в сутки, правда, перед этим конвейер простоял одну смену. Еще мне с Доком удалось убедить танкостроителей приступить немедленно к внедрению пятиступенчатой КПП на Т-34 и «восьмиступки» на КВ, воздухофильтров типа «Циклон». БТРы были признаны желательными, но пока недостижимыми из-за дефицита автомобильных агрегатов. Тем не менее на базе полноприводного варианта «ЗИС-6» сделали «гробик» по мотивам БТР-152, который гоняли на полигоне круглосуточно. А потом нас собрали вместе и повезли в Москву.

А с ноября сорок первого на все моторы «ГАЗ» и «ЗИС» стали устанавливать масляные фильтры моей конструкции. И если на «ЗИСах» он считался дополнительным, то на «газонах» — единственным. Конечно, авторство я присвоил, нагло слизав конструкцию современных мне фильтров для коробок-автоматов, подогнанную под реалии сороковых. Тем не менее это работало. На дизелях типа В-2 также появились фильтры, а на ведущих звездах и ленивцах танка КВ — дополнительные обода, «забивающие» пальцы траков. Авторами большинства усовершенствований стали не мы, но наше слово оказалось очень важным в процессе отбора нововведений для внедрения.

А еще в Кубинке, при испытаниях Т-34 с новой сталинградской башней, я был удивлен присутствием в хранилище «Горыныча» и ЗСУ на базе Т-26. Причем при каждом из них оказалась папка с документальным анализом.

Сколько я пробыл без сознания — не знаю, но когда очнулся и приоткрыл глаза, вокруг было темно. Прислушался — слышу, говорят. По-русски.

— Где я? — Мне казалось, что я говорю громко, но на самом деле это был очень тихий шепот.

— О, танкер очнулся, — услышал я.

Говоривший подошел ближе и сел рядом.

— Ты не волнуйся, жить будешь, хоть и зацепило тебя…

— Где я? — повторил я вопрос.

— В деревне… — Говоривший замялся, но продолжил: — В плену. Тебя немцы привезли и к нам бросили. Ты уже три дня как без сознания. А мы неделю тут загораем. Нас тут с тобой уже пятнадцать человек будет, — предупредил он мой следующий вопрос.

— А остальные?

— Одного тебя привезли, — понял говоривший, — ты отдыхай, сил набирайся.

А у меня перед глазами встали ребята, с которыми я в разведку шел. Один за другим.

Еще три дня мы сидели взаперти. Единственным развлечением была кормежка — два раза в день. Правда, назвать это едой… Скорее помои, но что давали, то мы и ели… Заодно познакомился с соседями — еще двое оказались танкистами, а остальные — пехота. Все рядовые.

На четвертый день нас всех выгнали во двор. Там стоял какой-то гауптман и рядом с ним пара в гражданском. Один из них — с камерой…

Я отвел взгляд от гражданских и огляделся вокруг — нас построили в шеренгу и через переводчика сказали, чтоб мы надели офицерские петлицы (самый младший из нас по званию благодаря этому подлогу стал капитаном), и начали снимать для кинохроники. После чего нас отвели обратно в «тюрьму». Через несколько часов туда бросили еще троих. Один из них — с артиллерийскими петлицами и тремя кубами… Это меня удивило, до того тут все были рядовыми.

— Вы откуда, товарищи? — спросил я новеньких.

— Четырнадцатый гаубичный, — ответил один из них.

Из ответа на вопрос, как они попали в плен, я узнал, что их чуть не поймали еще в начале июля под Витебском. Там они успели уйти из окружения, хоть и потеряли половину орудий. А вот второй раз им не повезло, и когда их послали заткнуть очередную брешь в обороне, они снова попали в окружение, и уйти не получилось. Познакомились.

— В общем, Олег, надо думать, как быть… — обратился ко мне старлей вечером того же дня, поскольку среди «старичков» командовал я.

— Да что тут, Яша, думать-то? — удивился я. — Валить отсюда надо, но как — пока не знаю.

Еще через пару дней «сидения» нас всех погнали на улицу. У нас под боком на ночлег танковая колонна примостилась. И нас отправили бочки с горючкой тягать, чтоб технику заправить для продолжения похода на следующий день. Как только мы сгрузили горючку и помогли немцам заправить машины, нас погнали назад в сарай.

— Ну что? — начал я. — Этой ночью драпать надо.

— Почему? Что изменится, если мы не этой ночью, а позже уйти попробуем? Мы ж не готовы еще… — посыпалось со всех сторон.

— Да потому что я танкист, а с танком уйти проще, чем без оружия и на своих двоих, — ответил я.

Тогда вперед вышел один из бойцов и показал нам монтировку. На вопрос, где он ее взял, боец ответил, что в кузове валялась, а поскольку он и так в ногу ранен, на то, что он хромал и не мог согнуть ногу в колене (так как он в штанине монтировку припрятал, затолкав ее под бинт, чтоб не выпала), немцы внимания не обратили. Дождавшись, пока все, кроме часовых, уснут (ориентировались по шуму и разговорам), мы начали потихоньку делать «запасный выход» из сарая. Выбравшись наружу, сразу двинулись к стоянке техники. Одинокого часового сумели снять без шума и, погрузившись в «троечку» и 251-й броневик, рванули в сторону лесной дороги, которую наметили еще днем.

Пока немцы среагировали на звук моторов, пока разобрались в произошедшем и попытались организовать погоню, мы успели уйти далеко и оторваться от возможного преследования. Углубившись в лес и замаскировав технику, мы решили осмотреться, отправившись четырьмя группами в разные стороны. Через полчаса я с удивлением понял, что меня занесло на ту самую поляну, с которой все началось.

Когда все группы вернулись, я сказал, что знаю, куда нам надо двигаться, поскольку узнал то место, где мы находимся.

— Но перед этим давайте познакомимся по новой — с именем и фамилией, а не только по именам, как раньше, — сказал я и представился: — Медведь Олег Евгеньевич. Капитан.

После чего свои фамилии и имена назвали и остальные бойцы. Последним назвался старлей:

— Старший лейтенант Яков Иосифович… — Тут Яша слегка замялся, но продолжил: — Джугашвили.

Я от услышанного чуть не споткнулся о свою челюсть. Остальные бойцы тоже были потрясены. Даже те двое артиллеристов, которых привезли вместе с Яшей, выглядели офигевшими. Как я потом узнал, они оказались из недавнего пополнения и не успели узнать, кто же такой этот лейтенант, тем самым избавившись от соблазна сдать его немцам, осложнив нам побег до невозможности.

Передохнув до следующего вечера, мы двинулись на нашу первую базу.

Там все оставалось по-прежнему. Так же стояли врытые в землю танки, превращенные в доты. Оставленное топливо и оружие нашлось там, где его и положили. В капонире сиротливо стояло шасси от «Евы». Вот только людей на базе уже не было. Народ, вооружившись и переодевшись в целую форму (некоторый ее запас тоже оставили при перебазировании), отправился спать. Я же, взяв с собой бутылку водки и два стакана, пошел к Олегычу. Открыв бутылку, налил по сто грамм в оба стакана. Один поставил на надгробье со словами «Это тебе. Прости, что больше ничем помочь не могу». А второй взял в руки.

— Ну, Олегыч, — сказал я, — пусть тут земля тебе будет пухом. И будь счастлив там, где ты теперь.

А через недельку, отдохнув и придя в себя, мы решили переместиться на базу «номер два», поскольку для активных действий нас явно недоставало. Выдвигаться же раньше мы не решились — можно было легко влипнуть, ибо нас искали. Над лесом кружили вражеские самолеты-разведчики.

Перед самым прибытием на вторую базу я вспомнил разговор с бойцами, состоявшийся на третий день после того, как мы бежали от немцев.

— Ну, что? — спросил один из бойцов, которого звали Сергей Пронин. — Может, немца пощипаем?

— Нет, — ответил я.

— Почему? — удивился Сергей.

— Видишь ли, — начал я, видя, что слушают все, хоть говорит только один, — танкист тут я один, а немцы знают, что мы у них взяли. Значит, будут искать нас с усилением в виде танков и ПТО. А мне в башню некого посадить — вы с ней обращаться не умеете… — Но видя, что не все согласны, продолжил: — Воевать я начал в июне… Как раз на том месте, где сказал, что знаю, где мы… Сначала нас было семь, потом стало больше. Мы отбили у немцев генерала Карбышева. Нашли этот склад. Укрепления тоже мы тут делали. Вначале мы были как герои. Били немца, где могли. Я даже в Польшу попал в одном из рейдов… Потом… Потом один из нас — тех семи, что были вначале, погиб… Погибли многие из тех, кто присоединился потом. И мы ушли на другую базу, на которую мы пойдем, когда немцы прекратят поиски. А там… Там я попал в плен… А это учит осмотрительности. Много ли пользы мы принесем, убив полицая и погибнув, когда нас найдут? Подумайте об этом. Кроме того, с нами сын товарища Сталина. Подумайте, что скажут враги, если он пропадет без вести? А уж если его возьмут в плен и узнают, кто он…

— Да мы понимаем, — сказал Сергей, — но и просто так сидеть…

— А просто так мы посидим только до перехода на другое место. Там должны быть наши, и там вы получите возможность бить врага дальше.

И вот теперь, когда нам оставалось пройти всего около десяти километров, я чувствовал, что возвращаюсь домой. Еще пара часов, и мы встретили первый из наших дозоров. К счастью, меня узнали и пропустили на базу. Потом я увидел свою родную «тридцатьчетверку» и экипаж…

Потом — Аня, повисшая у меня на шее, и долгий разговор с особистами. Вначале они думали, что я переметнулся к врагу, все ж мое немецкое гражданство давало повод, но потом — поверили. Конечно, в немалой степени этому способствовало то, что со мной был Яков Джугашвили. После разговора меня хотели поскорее отправить на Большую землю, но я сумел уговорить чекистов и Старинова, чтобы мне позволили еще некоторое время побыть в тылу, ибо я тут мог принести немало пользы. А вот Якова увезли следующей же ночью и благополучно доставили до места назначения, о чем нам сообщили по радио. Когда для сына Сталина только запрашивали самолет, в Москву сообщили о моем возвращении… и передали пароль к моему ноуту. Правда, потребовалась настоятельная просьба чекистов, и они же пообещали, что пароль будет набирать кто-нибудь из наших попаданцев, так что мой компьютер не пострадает, и я еще смогу им попользоваться… Когда доберусь до Москвы.

Ну а после того как Яша улетел… Нет, я был бы рад сказать, что начались у меня обычные боевые будни, но, увы, дела обстояли не так. Диверсионные группы ходили на задания регулярно, а вот мой экипаж плотно застрял на базе. И, как это ни странно, не потому, что мне запретили рейды устраивать, а потому, что я их устроить не мог. И вышло так потому, что большая часть людей и вся броня, кроме моего танка, ушла на прорыв. А что может сделать единичная машина? Вот именно — ничего. Лезть куда-либо без прикрытия — глупо. Сожгут. А прикрытия нет — диверсантов как пехоту не используешь — у них своих дел много. Вот и оставалось нам сидеть на базе и прикидывать, что б мы могли сделать немцам плохого, учитывая наличные силы…

После недели нервного ничегонеделанья я стал готовить из пришедших со мной пехотинцев экипаж для трофейной «троечки». При этом я прикидывал варианты прорыва через линию фронта, к своим. Этим прикидкам способствовало то, что одна из диверсионных групп пригнала на базу две цистерны с горючкой. А небольшая бронегруппа в составе двух танков и одного броневика с парой бензовозов могла и проскочить — благо почти вся техника трофейная…

Еще через некоторое время «трешка» обзавелась более или менее нормальным мехводом, и мы начали отрабатывать взаимодействие техники с пехотой и друг с другом.

То, что происходило после возвращения в лагерь, я не помню. Заболел. Сильно. До новой базы людей кое-как довел, и все, свалился. Последствия контузии, наверное. Так что момент, когда мою бессознательную тушку грузили в самолет, я тоже пропустил. Очнулся в больнице, на Большой земле, примерно через неделю после прилета. Тэнгу все это время был рядом, прямо в палате. Выгнать его так и не смогли, не пустить обратно в палату — тоже. Пришлось заменить дверь, которую он разобрал. Плюнули и отстали. Тем более что пришедший проведать меня Ярошенко настоятельно отсоветовал применять к собачке силовые методы воздействия.

На следующий день, после того как я очнулся, ко мне пришли двое из НКВД, капитан и сержант. Капитан должен был вести беседу, а сержант — оператор магнитофона. Они принесли и мой мобильник со сделанным уже здесь зарядным устройством. Капитана звали Николай Николаевич Васильев, сержанта мне не представили.

Довольно быстро мы перешли на «ты», и разговор из допроса плавно перетек в беседу.

— Сегодня я хотел бы прояснить два вопроса. Первый — товарищ Таубин, за которого вы, и не только вы, просили, выпущен из тюрьмы и проходит курс лечения. Второй — один из ваших товарищей сказал, что о поликарповских истребителях говорить нет смысла. Они не нужны. Однако истребитель И-180 воюет, и неплохо воюет.

— Как?! — удивился я. — Он же не производился серийно.

— У нас, еще до войны, — сказал Николай, — выпущено более тысячи этих самолетов.

— Значит, все-таки разные миры.

— Да. И, значит, мы сможем избежать ваших ошибок.

— А И-185, он чем плох?

— Да ничем, просто требует больше алюминия, чем его основной конкурент, Ла-5.

— Да, о Ла-5 нам уже говорили, — задумчиво протянул капитан, — А какой из них лучше?

— Трудно сказать, Ла-5 дешевле, И-185 эффективнее.

— Да, схема и список конструкционных изменений для И-186, которые были в этом устройстве, — Николай кивнул на телефон, — показали товарищу Поликарпову, он очень благодарен. Давайте сделаем так. Я оставлю вам бумагу и карандаш, а вы напишете краткую справку по серийным и экспериментальным самолетам и по областям их применения. Договорились?

Я кивнул.

— Вот и отлично. — Николай встал и пошел к двери, и уже из коридора сказал: — Да, у тебя отличная собака. Завидую.

Все это время отличная собака полежала рядом с кроватью. Тихо и спокойно. Напрыгивать и мусолиться он стал потом, когда мы остались одни.

Через некоторое время сержант вернулся, положил передо мной папку с ТТХ выпускаемых и перспективных советских самолетов и скромно уселся в углу. Пришлось начать работать. Бегло пролистав документы, я убедился, что большинство данных не отличается от известных мне.

В Акте государственных испытаний отмечалось:

— Лаврентий Павлович, вопросы, связанные с авиацией, в моей группе будет курировать товарищ Змей. Вот его предварительные рекомендации, — Ярошенко протянул Берии тонкую папку.

— Хорошо, Алексей Владимирович. Значит, Змей стал «воздушным Змеем». Многое по их рекомендациям уже сделано. А то, что есть конкретный человек, курирующий это направление, — очень хорошо. Пусть работает.

Сидя у себя в кабинете, майор госбезопасности Михаил Викторович Старчук прокручивал заново события нынешнего дня, не задавшегося с самого утра. Сначала жена прожужжала все уши о том, что супруге (где она слово-то такое услыхала) такого важного начальника (любит она подчеркнуть, что ее муж занимает очень серьезную должность, и сколько ей ни говорил держать рот на замке, не понимает, что доболтается, заберут из-за ее длинного языка, одно слово — дура) негоже так скромно одеваться. Меха ей подавай, а то, что за эти меха можно на лесоповал попасть, это она даже слышать не желает. Потом позвонили с работы, просили срочно приехать.

«Хотел утром пойти, спецпаек получить, ладно — схожу завтра, папиросы кончаются, а купить негде. Ох, эта война, будь она неладна».

Как оказалось, вызывал его сам товарищ Берия. Старчук Лаврентия Павловича знал достаточно давно, еще до того, как тот стал наркомом, поэтому отношения складывались нормально, да и сам Михаил Викторович был не дурак, лишний раз старался не давать поводов для критики. Работу свою делал хорошо, иногда даже слишком. Но, как говорил товарищ Ежов: «Ты, Старчук, как собака, если вцепишься, не оторвешь». Сегодня Берия был явно не в форме, что-то его сильно беспокоило. Хотя нарком и старался держаться подчеркнуто по-деловому, майор госбезопасности чувствовал внутреннюю напряженность начальника.

— Товарищ Старчук, вы у нас один из лучших следователей. Если мне не изменяет память, еще в Гражданскую, вместе с товарищем Менжинским начинали.

— Так точно.

— Поэтому решили вас подключить к этому делу. Дело, как вы, товарищ Старчук, понимаете, не простое, иначе бы вас к нему не привлекали. Предупреждаю сразу, все материалы дела являются сверхсекретными, отчитываться будете лично мне и только мне. Я не буду вам объяснять, что это значит. Все дела, которые ведете сейчас, передайте товарищу Арцимовичу. Исаак Соломонович уже в курсе. Теперь будете заниматься только этим вопросом.

«Ох, не нравится мне, когда Лаврентий Палыч так говорит. Нутром чую — хлебну я говна с этим делом. Такое же чувство было, когда Ежова снимали, думал, все, скоро придут. Но обошлось, а скольких посадили, а кого-то и совсем… Да, что-то сердце щемит. Правильно врач говорил, курю много. А если не курить, так совсем с ума сойдешь».

— Михаил Викторович, вы о чем задумались?

— Это я так, чуть отвлекся.

— Сейчас отвлекаться некогда, война на дворе. Павлов вон отвлекся… Пока он соображал, немцы Минск взяли.

«Шуточки у него, эта история с Павловым (и не только с ним) до сих пор многим спать спокойно не дает. Сами все прохлопали, а командующего Западным фронтом козлом отпущения сделали. Хотя он тоже хорош! Какой он, на хрен, генерал, полком командовать и то бы не доверил».

— Вот в этой папке предварительные материалы. Ознакомитесь и приступайте, не тяните. Как говорил Владимир Ильич: «Дело архиважное!» Кстати, забыл предупредить, к арестованному никаких мер физического воздействия не применять. Нам не признание, нам — правда нужна. Все, идите, завтра в девять — ко мне с докладом. И отчет напишите по специальной форме для Него.

При этом лицо наркома стало очень серьезным. Видно, боится Сталина. Оно и правильно, Хозяина должны бояться.

— Все, свободны, идите, работайте.

«Что-то странное творится, ох, не нравится мне все это. Не иначе опять какие-то игры затеваются. Ладно, это не нашего ума дело. Пойду к себе».

Кабинет, ставший почти родным за годы работы. Что же тут такое, сверхсекретное. Так, так интересно, интересно. Ладно, посмотрим, что он нам сам расскажет. Надо звонить в конвойную службу, пусть приводят, пообщаемся.

— Здорово, Семеныч, из сто второй приведи ко мне. Да, «А-Вэ-тридцать два-семнадцать», ну, не знаю, на час, может, на два, а там как пойдет. Ты же знаешь, это дело такое.

Старчук прикурил папиросу и стал ждать, когда приведут арестованного. Сколько их прошло через его кабинет за эти годы. Кто их считал. И все говорили, что не виновны, их оклеветали, а сами показания писали на друзей и знакомых, причем большинство добровольно, даже особо и бить-то не приходилось, хотя некоторые оказались упертыми. Его на расстрел ведут, а он кричит: «Я не виновен, партия во всем разберется, да у меня друг в ЦК, он вам устроит». Даже и не знал, что этот друг сам его фамилию в расстрельный список вписал. И так тоже бывало.

Мысленный монолог прервал громкий стук в дверь.

— Вводите.

Как-то соседка зашла, дверь была открыта. Она постучала для приличия, а я возьми, да и ляпни по привычке: «Вводите». Соседка чуть сознание не потеряла, теперь больше не заходит.

Вошел молодой высокий парень, рост почти под два метра, худой. Темные волосы, серые глаза.

— Значит, ты будешь Медведь Олег Евгеньевич.

— Да.

— Да, гражданин старший следователь. Привыкай к порядку. Одичали там в лесах совсем.

— Мы в лесах фашистов били, а вот что вы тут делаете? Морды в тылу отъедаете, пока там ребята гибнут?

— Ты меня тылом не попрекай. Я в Гражданскую повоевал, на три войны хватит. Знаешь, что нельзя применять к тебе специальные меры, вот и рот открываешь, все вы такие смелые. Ладно, посмотрим, как ты запоешь через недельку. Фамилия, имя, отчество?

— Там написано!

— Там много чего написано, ты настоящую говори, пока по-хорошему спрашиваю.

— Я уже все рассказал, а для особо тупых все написал, можно перечитать, если с первого раза не дошло.

— Значит, сознаваться не хочешь.

— А в чем мне сознаваться? В том, что фашистов громил, или в том, что кровь за Родину проливал?

— За Родину, говоришь, а что же ты, гад такой, в Германию уехал, Родина разонравилась?

— Если бы ты, гражданин старший следователь, видел, что либерасты и дерьмократы со страной сделали, ты бы сам бегом убежал из такой страны. В Германии хоть порядок есть, там тебя полицейский не остановит просто так и не обвинит в том, что ты за ночь с братом «Капитал» написал.

— Во, уже и полицию немецкую хвалишь. Ладно, не хочешь сам рассказывать, я расскажу. Завербовали тебя немцы или сам, сдуру, в Германию жить уехал — это нас не касается. Про твои дела в лесу я наслышан и то, что ты в немецкой форме ходил, и что оружие немецкое хвалил, и танки, мол, у них лучше, и бронетранспортеры есть, и связь хорошая, а русские, мол, кругом дураки. Правильно их немцы бьют, раз они воевать не умеют. Дураков поубивают, а умные останутся. Уж не знаю, решил ты сразу к немцам перейти или потом, но факты, как говорится, вещь упрямая. Против фактов не попрешь. Как говорит учение Ленина-Сталина: «Задача Наркомата внутренних дел выявлять любого врага, как бы изощренно этот враг ни маскировался. Это приказ партии, а приказы не обсуждаются, а выполняются».

— Ага, вот из-за таких упертых баранов на фронте людей без патронов на танки и бросали.

— Ты тут про фронт не рассказывай. Ишь, сидит, зубы заговаривает. Значит, едем дальше, на немецкий склад ГСМ зачем полез? Это же риск неоправданный, ведь и так было понятно — склад вам не по зубам. Молчишь! А я тебе скажу зачем! Ты понимал, что вас всех в Москву вывезут, и тогда все. Никаких немцев ты больше не увидишь. А когда там у себя были, наверно, нравилось в Германии. Чистота, порядок — орднунг, одним словом. Понял ты, что, если к немцам со своими знаниями убежишь, победить нам будет намного труднее. А немцы уж тебя отблагодарят по-царски. Замок подарят какой-нибудь, у них этого добра навалом, прислуги штат. Продал Родину за банку варенья и ящик печенья, гнида империалистическая. Я таких, как ты, собственными руками душил. А зачем тебе такой хитрый пароль на этом вашем, как его, нутбуке. Такой хитрый, никто открыть не может, а если попробует, то там все сразу ломается, и не отремонтируешь никак. Какие такие секреты у тебя от друзей, агентурные сведения, явки, пароли. Думаешь, ты самый хитрый? Ничего, наши спецы и не такие сейфы открывали. Так вот, на склад ГСМ ты поехал, чтобы немцам рассказать о себе, о том, что у тебя есть ценная информация, и договориться о месте встречи. Двое, которые с тобой были, они же немецкий не знают. Зачем ты их потащил с собой? Вдруг бы кто-нибудь их спросил, сколько время, например, или закурить. И все, повязали бы вас, и не выручил бы никто. Так что якобы с целью разведки на склад было ехать бессмысленно и опасно. А вот с врагом договориться самое оно, свои не видят и никто не помешает. Да и сопровождающих взял таких, которые язык не знают, а то вдруг услышат, о чем ты с немцами договариваешься. Потом ты на базу вернулся, наверное, какие-то документы важные решил взять или приборы секретные, чтоб уж наверняка поверили. Да, знаю я твои эти, как вы говорите, отмазки. Мол, и девушка у меня на базе была, я ее в экипаж танка взял. Девушка — просто ширма, чтобы никто не догадался. Хотя ты ведь писал, она из тех гражданских, которых вы освободили. Странные совпадения. Если бы она тебе нравилась, с собой забрал бы, не бросил. Наверно, она связник и в лагере специально оставлена поддерживать связь с теми, которые тобой завербованы. Скорее всего, из бывших военнопленных. Если человек в плен сдался — он уже предатель. А к вам всякой шушеры много прибилось. Ладно, молчишь, молчи, молчи, я сам все расскажу. Кстати, эту Аню твою надо будет допросить посерьезней. Она ж не ты, к ней специальные меры применять можно.

— Ты, сука гэбэшная, если хоть пальцем своим сраным Аню тронешь, я тебя зубами на куски разорву, тебя и всю семью твою гребаную.

«Видно, сильно я его за живое зацепил, когда про немцев разговор шел, он спокойный был, а как девки коснулось, аж позеленел. Хотя, надо с ним аккуратнее, этот и вправду разорвет зубами. Опять сердце схватило, старый стал я для этой работы, но отсюда просто так не уходят. Надо держаться, иначе никак».

— Ну, видишь, сам все скажешь или у Ани спросим.

— Пошел ты на хер! Там люди гибнут, а я вместо того, чтобы воевать, сижу и слушаю твой бред. Гражданин старший следователь, ты, случаем, не обкурился с утра?

— Я с восьми лет курю, но это к делу не относится. Значит, взял ты все то, что хотел передать врагу, сел в танк и поехал к месту встречи. Ладно, сам сволочь, на хрена ребят-то за собой потащил, которые в танке сгорели. Ты их застрелил, вместе с немцами сымитировал бой, и все, концы в воду. Нет, даже не так, ты взял с собой своих агентов, показать: вот, мол, какой я молодец, сам пришел, артефактов целый мешок принес, да еще и людей привел. А в танк вы пленных засунули и сожгли их там. Трупы-то все равно не опознаешь. Так все было на самом деле. Сколько, ты говоришь, в плену был?

— Почти две недели.

— Как раз хватило времени все подробно рассказать и разработать план твоей дальнейшей работы у нас в тылу. И все хитро придумали, прямо как дети. «Сын» там якобы случайно оказался, и немцы, эти, как вы там, у себя-то, говорите, а, вспомнил, — лохи. Слово-то какое-то выдумали специальное, затейники, мать вашу. Ага, не знают они, кто это у них в сарае живет. Там, сам знаешь что, у твоих новых хозяев на каждого нашего генерала досье больше, чем все собрание сочинений Ленина. Они знают, в каких носках сегодня Берия ходит, а ты говоришь, его и не узнали.

— Что же у вас так хреново контрразведка работает, делом бы занялись лучше, а то сказки мне рассказываешь.

— Это не твоего ума дело, чем мне заниматься. Что партия прикажет, то и буду делать. Сейчас она приказала с тобой разобраться, я и разбираюсь. На работы, бензин грузить, вас случайно направили и монтажку пропавшую не заметили. Кругом одни прям эти — лохи. Не солдаты, а детский сад на прогулке. Из сарая вы как вылезли?

— Подкоп сделали.

— А раньше не копалось, земля была шибко мерзлая или только в эту ночь догадались немцы лопату вам выдать. Часовой, который вас охранял, он спать пошел или помогал копать с другой стороны. Ха… Танки, конечно же, не охранялись и все как один были открыты, прям подходи и выбирай какой больше нравится.

— Часовой был, я его снял.

— Девок снимай, съемщик тоже мне. Раненый, после контузии, в плену кормежка никакая, целый день работал, подкоп ночью копал. А потом взял и снял немца, как ни в чем не бывало. Вот это солдат, вот это герой. Эх, если бы у нас все такие были бы, война бы уже закончилась в Берлине.

— Закончилась бы она, допустим, не в Берлине, а в Нью-Йорке или в Лондоне. Не так быстро, конечно, как хотелось бы, но уж точно быстрее бы чем сейчас.

— Ты там понаписал, война закончится в сорок пятом, но потом у нас в стране будет все плохо. Это тебе немцы дали задание пораженческие настроения распространять или сам догадался? Погоня шла за вами и не успела. Эко вы быстро на танке ночью по лесу ездить научились. А у немцев, как назло, связь пропала, предупредить не могли никого, патрули и засады с вашего пути разбежались. А знаешь ли ты о том, что немцы на ушах стояли все это время? Из-за вас и сорок второй стрелковой. А куда делось дежурное подразделение немцев, которое сразу должно было за вами погнаться? В туалет все пошли, понос у них? Нет! Они в воздух постреляли для вида, пошумели и доложили об успешно проведенной операции. Думали, тут у нас дураки сидят. Нет, дураки у нас сидят на Колыме. Наверно, уже представил, как тебе сам товарищ Сталин орден вручает и благодарит за спасенье сына. А ты его в этот момент раз, и ножом по горлу. Такое задание у тебя было, да? Не хочешь сознаваться, не надо. Сами все раскопаем. Не ты первый, не ты последний. Иди, посиди, подумай и расскажи, как на самом деле все было. Тебе же легче будет. Будешь себя хорошо вести, может, и свиданку организую с твоей Аней. И нечего на меня так зыркать, как Ленин на буржуазию.

Арестованный ничего не ответил, только усмехнулся и уставился в стенку за спиной майора Старчука. С таким дело не сваришь. Говори — не говори, а как горохом об стену.

Старчук нажал неприметную кнопку, открылась дверь, и вошел сержант.

— Вызывали товарищ майор?

— Да, уводи арестованного.

Привычным движением вытряхнул папиросу из пачки. Прикурил и задумался. Так он сидел несколько секунд, пока горящая спичка не обожгла пальцы. Твою мать, надо писать отчет, а что писать — непонятно. Признался бы сразу, что немецкий шпион, все было бы намного проще. Не признается, однако, выбивать показания нельзя, правду им надо. А где ее взять-то, правду ту, если привыкли говорить и писать не правду, а то, что партия прикажет. Ладно, будем думать, авось что-нибудь да получится.

…После того как за Старчуком закрылась дверь, Берия взял трубку телефона внутренней связи, привычного диска для набора номера не было, телефон предназначался только для разговора с секретарем.

— Сергей, пригласи ко мне завтра к восьми тридцати майора госбезопасности Ярошенко, и пусть он подготовит подробный отчет по делу Соджета.

— Будет сделано, товарищ народный комиссар! — бодро отрапортовал секретарь.

«Попробовал бы ты не сделать, — мрачно подумал хозяин кабинета, кладя трубку. — Я тут три года порядок навожу. Сейчас уже нормально работают, а поначалу вообще ужас был. Так, что у нас дальше по плану на сегодня…»

В своей работе нарком придерживался четкого планирования, систематизации и порядка и требовал от подчиненных того же. Не терпел в работе бардака и разгильдяйства. В наркомате даже ходили слухи, что аресты и расстрелы происходят исходя из утвержденного наверху плана. Якобы даже были случаи, когда кого-то арестовывали просто для выполнения показателей, а расстрел заменяли тюрьмой, потому что норма по расстрелу уже выполнена. Скорее всего, такое происходило вследствие косности самой системы и недалекости, а иногда — и откровенной тупости отдельных руководителей среднего и нижнего звена. Надо отдать должное Берии, как бы его ни называли за глаза, при нем количество арестов и расстрелов резко сократилось. Из органов выгоняли, а иногда и сажали самых ретивых последователей Ежова и Ягоды. С его приходом многие сотрудники вздохнули с облегчением — теперь можно было не бояться партийных функционеров, которые ничего не понимали, но активно вмешивались в работу всех отделов наркомата.

На следующий день, ровно в восемь тридцать, в кабинете у главы наркомата зазвонил телефон, тот самый — без диска. Берия неспешно потер виски, зевнул, потянулся. Ужасно хотелось спать, двое суток без сна — это не очень приятно. Снял трубку.

— Товарищ народный комиссар, к вам Ярошенко с докладом, — сказала трубка голосом усталого секретаря. Он тоже не спал две ночи.

— Пусть заходит, кстати, я к одиннадцати в Кремль поеду, распорядись насчет машины, и пока меня не будет, до четырех часов можешь отдохнуть. Ты мне в работоспособном состоянии нужен.

Открылась дверь, и в помещение вошел майор госбезопасности, в руке он держал черную папку.

— Здравия желаю, товарищ народный комиссар.

— И вам не болеть, товарищ Ярошенко, проходите, присаживайтесь, — указал на ближайший стул хозяин кабинета.

В общении с сотрудниками Лаврентий Павлович иногда отходил от официальных уставных штампов. Для него важнее было содержание беседы, а не форма подачи и соблюдение различных протоколов и правил.

«Политесами пусть Молотов занимается, он у нас дипломат, вот пусть протоколы и соблюдает. Нам некогда, нам работать надо, писать эти самые протоколы».

Точно неизвестно, говорил ли это Берия на самом деле или нет, но людская молва приписывает эти слова ему. К подчиненным он всегда обращался на «вы», по званию или по фамилии. К тем, кого знал лично — по имени и отчеству. Это означало, что человек так же может обращаться к нему. «Ты» — говорил только либо своему непосредственному окружению: секретарь, водитель, охрана, либо когда был очень зол на кого-то. Такое обращение считалось очень дурным знаком, предвещавшим увольнение виновного с занимаемой должности, а при самом плохом раскладе даже возможный арест.

— Алексей Владимирович, вы, надеюсь, понимаете всю сложность ситуации, которая сложилась вокруг этих самых «гостей из будущего»?

— Так точно, товарищ Берия, — очень серьезно ответил майор.

— И что вы думаете по этому поводу? Особенно меня интересует объект Соджет.

Майор ГБ открыл свою папку и достал оттуда лист бумаги.

— Вот мой отчет по данному объекту, — положил лист на стол. Одно из правил работы наркомата, введенное в тридцать восьмом новым наркомом, гласило: «Отчет для предварительного ознакомления должен занимать не более одной страницы машинописного текста. Суть вопроса должна быть изложена кратко и по существу». Эта нехитрая инструкция позволила сэкономить массу бумаги и времени.

— Спасибо, отчет я посмотрю, меня интересует ваше личное мнение, — сказал Берия, наклонившись слегка вперед; было видно, что данная тема его очень интересует.

— Как вы знаете, я провел некоторое время в отряде генерала Карбышева за линией фронта и имел возможность достаточно хорошо ознакомиться с действиями и поведением объекта. Исходя из этого, могу сделать некоторые выводы о характере данного человека. Судя по его рассказам о жизни «там» и его поведению здесь, у меня есть четкое мнение, что он имеет опыт боевых действий, причем не только в рамках регулярных армейских подразделений, но и в рамках отдельных самостоятельных небольших механизированных групп. Хорошо разбирается в технике, причем не только в военной, но и в электротехнике, в радиотехнике, судя по всему, и в том, что они называют электроникой и компьютерами. В рамках боевых действий проявил себя хорошо. Смел до безрассудства, инициативен, умело пользуется тактическими преимуществами своей группы. Свободно говорит на немецком, чем неоднократно пользовался. Среди подчиненных пользуется заслуженным авторитетом. В бою ориентируется быстро, использует нестандартные тактические приемы. Физически развит хорошо, подготовлен превосходно, способен даже без оружия убить противника. Хорошо показал себя как инструктор во время подготовки экипажей для танков и бронемашин. Может занимать должности от командира танкового взвода до командира батальона либо должность командира отдельной механизированной группы. Но опять-таки численностью не более батальона. На должность командира полка непригоден. Слишком горяч, не выдержан, не всегда отдает отчет в своем поведении и поступках. Людей делит на три основные категории: наши, нейтральные, враги. В общении с друзьями открыт, в общении с нейтральными людьми — замкнут, ограничивает себя в выражении эмоций. Дружеские отношения поддерживает только со своей группой «гостей из будущего», из наших в основном общается с членами экипажа своего танка. Очень переживал гибель объект «Олегович». К противнику может быть очень жесток, в частности, очень характерен эпизод с хорватами, но жестокость мотивирована зверствами хорватов по отношению к мирному населению. Повышенное чувство справедливости. Склонен к максимализму. На компромиссы практически не идет. Приказы выполняет неохотно, всегда продумывает свои действия, и если с приказом не согласен, выполнять отказывается. Кстати, генерал Карбышев группой «гостей из будущего» практически не командовал. Они согласовывали с ним операции, но действовали самостоятельно. Смерти не боится. Его лично запугать или подкупить практически невозможно, слишком принципиален. В крайнем случае, если ситуация будет безвыходной, рекомендую физическое устранение, но для остальных «гостей из будущего» смерть объекта должна выглядеть как «геройски погиб при выполнении особо важного задания и своей смертью спас десятки других жизней». Потом желательно будет наградить посмертно, присвоить звание Героя Советского Союза и назвать что-нибудь его именем. Может работать «за идею», если видит в этом смысл. Что касается личной жизни — о ней «там» ничего не известно. Здесь у него есть девушка, зовут Аня. Была освобождена объектом из немецкого плена. Сейчас устанавливаем наличие ее родственников на территории СССР. «Соджет» к ней очень привязан. Это практически единственный рычаг влияния на него, хотя действовать необходимо скрытно и очень аккуратно. На данном этапе завербовать Аню практически нереально, но если грамотно подготовить программу воздействия, думаю, возможно это сделать в будущем. Главное — она не должна ни о чем догадываться. Основную идею стоит преподносить как некий дополнительный фактор заботы о безопасности объекта. Он склонен игнорировать вопросы своей безопасности, а для любящей женщины они являются приоритетными. Я считаю, что, если мы сможем грамотно использовать потенциал объекта, результаты для страны будут очень хорошие. Считаю также необходимым увеличить число наших агентов, внедренных в окружение «гостей из будущего», и активнее проводить вербовку наших людей, с которыми они общаются постоянно. Анкетные данные указаны в отчете, — закончил свою речь Ярошенко.

— Вы хорошо поработали, Алексей Владимирович. — Было видно, что Берия доволен деятельностью своего подчиненного. — Скажите, а как вы думаете, не мог ли «Соджет» перейти на сторону врага?

— На сто процентов я не могу исключать такую возможность, но исходя из моего опыта общения с ним и общения со всей их группой, думаю, это маловероятно.

— Почему вы так решили? — Майор понял, что именно ради ответа на этот вопрос его сегодня и вызывали.

— Если бы объект хотел перейти на сторону немцев, он бы мог это осуществить сразу при появлении. Если же он принял такое решение позже, то либо инсценировал бы свою гибель, а сделать такое ему вполне по силам, либо похитил все их приборы для хранения и обработки информации — и к немцам, сдаваться. Затевать какие-то игры с инсценировкой плена, освобождением «сына» и побегом просто нет смысла. Но самое главное — не тот у него характер, чтобы становиться предателем. Такой подорвет себя последней гранатой, а на врага работать не будет.

— Вы в этом уверены, вопрос очень важный? — серьезно спросил Лаврентий Павлович, глядя в глаза майору.

— Я бы с ним в разведку пошел, — так же серьезно ответил Ярошенко.

— Последний вопрос: как вы думаете, а к немцам не могли попасть подобные группы?

— Может, они и были, но, скорее всего, погибли. Там такое тогда творилось. Если бы что-то проскочило, все пошло бы по-другому. Сами посудите — Гитлер во всякую чертовщину верит, а тут посланцы из будущего ему рассказывают, что тысячелетний рейх через четыре года кончится. Какие его действия, с условием, конечно, того, что немцы им поверят? Оценив ситуацию, они сразу начнут договариваться о перемирии. Повторять судьбу Наполеона фюрер не захочет. А раз немцы тупо лезут, несмотря на потери, вывод — нет у них информации о событиях будущего. Если же к ним и попали какие-то технические средства или приборы, не беда. Сами разобраться не смогут, а подсказать некому. Спишут на секретные разработки русских и положат в склад. И на этом все.

— Я с вами согласен в этом вопросе, товарищ Ярошенко.

Хозяин кабинета встал, стало понятно, что разговор окончен, расправил китель и торжественно произнес:

— От лица Коммунистической партии Советского Союза, Народного комиссариата внутренних дел, Народного комиссариата государственной безопасности объявляю вам благодарность.

— Служу трудовому народу! — отчеканил майор.

— Алексей Владимирович, можете идти, продолжайте курировать этих, как вы их назвали, «гостей из будущего», отчеты как обычно, а если что-то серьезное, звоните в любое время, даже ночью. До свидания.

— До свидания, товарищ народный комиссар, — сказал Ярошенко и вышел из кабинета.

Нарком сел, откинулся на спинку кресла. Прикрыл глаза и по привычке начал анализировать разговор с майором. «Да, наплачемся мы еще с этими ребятами, ох наплачемся. Со слов майора выходило, что Соджет никак не мог стать немецким агентом. Если только немцы весь этот цирк сами не устроили, а почему, собственно, немцы, могли и англичане, от них всегда можно нож в спину ожидать. Нет, не могли. При нынешнем уровне технологий сделать такие приборы невозможно. А если бы и были у какой-нибудь страны такие технологии, то мир выглядел бы совершенно иначе».

— Сделай чаю покрепче, и как только придет Старчук, пусть заходит сразу, без доклада. — Дав указания секретарю, Берия принялся за чтение отчета майора.

От мыслей его отвлек стук в дверь.

— Разрешите?

— Входите, входите, Михаил Викторович.

Настенные часы показывали ровно 9.00. Порядок в ведомстве «кровавого наркома» был практически идеальный. По крайней мере, в здании на Лубянке.

— Здравия желаю, товарищ народный комиссар! — сказал майор, приложив руку к фуражке.

— Здравствуйте, чем порадуете? — устало спросил хозяин кабинета. — Присаживайтесь, в ногах правды нет.

— Вот отчет, один экземпляр вам, один туда. А радовать особо нечем. Соджет этот ни в чем сознаваться не хочет. Знает, что ему ничего не сделаем, поэтому ведет себя довольно уверенно и нагло. Я в отчете все указал, как положено.

— А сами-то вы что думаете по этому поводу.

— А что тут думать, не виноват он ни в чем. Борзый, конечно, слегка, как уркаган блатной, но не предатель. Я всякую шваль чую, у меня на нее нюх. Конечно, если нужно, чтобы он признался, — признается. У меня и не такие признавались. Но если по правде говорить, он на немцев работать не будет. Точнее, может быть, и мог бы, но тогда уже воевал бы где-нибудь в рядах СС. Он не жулик — он воин, хотя в чем-то и бестолковый, но твердый. Нельзя, конечно, исключать, что этот парень гениальный актер, только немцам смысла нет весь этот огород городить. Затрат много, а толку с гулькин х… извините, нос. Не логично. Да, и к тому же, когда я про его девку разговор завел, он аж затрясся. Не бросил бы ее, если бы к немцам перейти собрался, с собой бы забрал. Немцы, опять же, не дураки, чтобы человека с такими знаниями обратно отправлять. У них он был бы один, немцы бы с него пылинки сдували. Играл бы в Берлине с фюрером в шашки и рассказывал, почему они в сорок пятом так обосрались.

— Значит, думаете, Михаил Викторович, не агент это немецкий, значит, он нормальный парень? — переспросил задумчиво Берия.

— Точно не знаю, я же не господь бог, но мое мнение — не агент, а то, что он нормальный парень — этого сказать не могу.

— А что он еще вам рассказывал?

— Да, можно сказать, ничего, товарищ народный комиссар, — со вздохом добавил Старчук.

— Значит, ничего? — уточнил нарком.

— Толком ничего, ругался и выделывался, — немного обиженно подтвердил майор, и про себя добавил: «Эх, кабы моя воля, этот умник у меня на подоконнике танцевал и по потолку бы бегать научился».

— Значит, говоришь, не признается. Ну, раз не признается — придется отпускать. На нет — и суда нет. Тем более на свободе от него пользы стране намного больше будет.

Майор уже понял, какое решение принял Берия. И сейчас радовался, что не слишком сильно давил на Соджета при допросе. «Сами выпускают, сами пусть потом и разбираются, баба с возу — кобыле легче», — подумал Старчук.

— Так что, Михаил Викторович, оформляйте документы и закрывайте дело. Можете быть свободны.

Майор госбезопасности встал, отдал честь, рявкнул:

— Есть! Разрешите выполнять?

— Идите.

Когда за Старчуком закрылась дверь, хозяин кабинета поднял трубку телефона:

— Сергей, распорядись, пусть ко мне приведут этого Соджета. Хочу с ним лично побеседовать.

Минут через двадцать на столе у наркома зазвонил телефон.

— Лаврентий Павлович, он в приемной.

— Пусть заходит.

Открылась дверь, в кабинет вошел молодой человек в форме танкиста. В принципе, ничего экстраординарного в этом не было. Ну, казалось бы, в кабинет начальника вошел подчиненный — обычный рядовой случай. Сколько таких входят каждый день к начальству в такой огромной стране, как Советский Союз? Тысячи, десятки тысяч, может быть, сотни тысяч. Стоит ли обращать на эту ситуацию внимание? Вообще-то нет. Но в данном конкретном случае имеет место не просто встреча двух людей, а встреча представителей двух разных эпох, культур, способов мышления… слишком много различий, чтобы их все перечислять. Встреча эта интересна еще и тем, что она способна изменить не только судьбу двух этих людей, но и судьбу целой страны, а может быть — всего мира. Также равновероятно то, что ничего не изменится — один продолжит заниматься своими делами, а другой пропадет навеки, как пропадали раньше люди, знавшие слишком много. Разговор не стал неожиданным для обоих его участников, но будь на то их воля — он происходил бы в иной обстановке и в другое время.

Они смотрели друг на друга всего лишь несколько секунд, а в голове у каждого за это короткое время пронеслось много мыслей. Конечно, пока ученые не могут читать мысли, но можно взять на себя смелость предположить, о чем думали два этих непростых человека в те бесконечные, и в то же время — короткие, секунды.

«Так вот ты какой, «северный олень»… знаменитый Лаврентий Павлович Берия, или, как мы его называли на форуме, ЛПБ. Сидит за столом. Слева — традиционная лампа с зеленым абажуром, портрет Сталина на стене. Спартанская обстановка в кабинете. Т-образный стол, стулья, сейф, кое-что по мелочи. Ни тебе плазмы во всю стену, ни аквариумов с пираньями, ни золотых пресс-папье. Зато столько власти, сколько ни одному министру в мое время не снилось. Измельчали министры, измельчали. Наверное, зря наркоматы переименовали. Стали министрами — перестали работать. А сам он такой же, как и на фотографиях, только более усталый. Тот же френч, то же пенсне. И не скажешь, что это одна из самых влиятельных фигур в стране. Похож на бухгалтера из какого-нибудь сельпо. Хотя внешность бывает очень обманчива, тот же Гиммлер, судя по фото, был похож на сельского учителя, даже неплохо играл на скрипке, а сколько людей угробил, подумать страшно. Ладно, посмотрим, за каким чертом меня здесь мурыжат. Терять мне все равно нечего. Жалко, конечно, Аню, если ко мне привяжутся, ей тоже достанется. Да и с ребятами расставаться неохота. Мутная вся эта история, ох, мутная. Не такой же ЛПБ идиот, чтобы поверить в то, что я немецкий агент. Не, тут что-то нечисто. Вот и посмотрим что. Я им живой нужен, живой и здоровый. Только зачем все эти пляски с бубнами? Или здесь так модно, сначала мордой об стол, а потом за ухом почесать. Хрен вам, товарищи дорогие. Во всю морду. Вы что думаете, Лаврентий Палыч, я вам сапоги лизать буду или носки стирать за то, что вы меня от дурака Старчука забрали? А за пивом вам не сбегать, за баварским? А вот тут вы все и промахнулись. Ладно, давай, гражданин начальник, шей дело».

Соджет уверенно сделал два шага вперед и остановился. При этом он продолжал смотреть на Берию так, как выпускник смотрит на директора школы. То есть власть-то у тебя есть, только мне на это уже как-то по фигу.

Хозяин кабинета рассматривал гостя с любопытством. Для него Олег был чем-то непонятным, в какой-то степени пугающим и, самое главное, пока неуправляемым фактором. Его одолевали другие чувства. И если у Соджета это было в основном любопытство, то Лаврентий Павлович сейчас решал массу задач, взвешивал все за и против. Короче, вел себя как хороший шахматист перед важным ходом в финальной партии. Только вот эмоции никак не хотели уходить. Это немного раздражало наркома, но его ум, привыкший за годы к обработке больших объемов информации, был занят привычной деятельностью.

«Значит, это и есть товарищ Соджет. Вживую он гораздо интереснее, чем на фото. Да, с виду и не скажешь, что этот молодой человек поставил на уши всю группу армий Центр, спас из плена сына самого Сталина, сбил самолет Гейдриха, да Гудериана тоже кто-то из них прихлопнул. Вот такие у нас потомки, героические. Это с одной стороны. А с другой: страну просрали, армию развалили, сельское хозяйство — хуже, чем после Гражданской, на страну плюет какая-то вшивая Прибалтика, а они только утираются. Пару дивизий туда ввести, и будут бояться даже вздохнуть. Чем они там думают-то, задницей, наверно. Мы сейчас строим, воюем, ночами не спим, народ голодает, а они все на американские бумажки променяют. Ведь когда революция была, думали, прогоним буржуев и заживем. Не зажили. Гражданская, потом бандиты всякие, внутренние враги, индустриализация, пятилетки, стахановцы. Эх, столько труда, сколько пота и крови, и все прахом. Вот кого сажать надо было! Такие враги народа, как Горбачев и Ельцин, страшнее Гитлера и Троцкого, вместе взятых. Не было меня там, ох, не было. А эти, тоже герои… здесь они молодцы, немцев хорошо били, а там-то что молчали? Иванова, снайперша эта, рассказывала, как американцы своего президента грохнули, а наши-то — что же не смогли, получается, ума не хватило. Хотя, одного бы убрали, другой пришел. Там все переродились. Значит, где-то мы ошиблись, где-то в партии гниль завелась. Чистим, чистим эти конюшни авгиевы, а навоза все больше и больше. Хрущев, тоже гнида. Меня к стенке поставил, Сталина из мавзолея выкинул. Хорош, хорош Никитка. Поедешь ты у меня в Воркуту, кукурузу свою сажать. Брежнев, тоже молодец, развел заповедник дармоедов. Эх, такую страну… не прощу сволочам. Хотя тут, как в том анекдоте, всю систему менять надо, но это после победы будем думать. Как бы только ему эту идею подсунуть. А то ведь можно и шею себе свернуть. Думать надо. И делать, только очень аккуратно. Да, занесли черти этих «гостей из будущего» на наши головы. Раньше делали свое дело, и голова не болела, а теперь, как ни крутись, везде ж… Ладно, посмотрим, что ты за гусь такой — товарищ Соджет. И какая от тебя польза может быть, кроме как немцев гонять и всяких дураков из плена спасать.

— Здравствуйте, Олег Евгеньевич, проходите, присаживайтесь. — В голосе хозяина кабинета чувствовались усталость и раздражение.

— Здравствуйте, Лаврентий Палыч, — ответил гость.

— Что это вы на меня, товарищ Соджет, смотрите, как Ленин на буржуазию? Как будто я вас чем-то обидел.

— Так общение с вашими подопечными энтузиазма не прибавляет.

— Подопечные у меня тоже разные, и, к сожалению, дураков среди них хватает. Да и скрытые враги нет-нет да проявляются. Вы на меня волком-то не смотрите, нам с вами еще работать и работать. Товарищ Сталин поручил мне курировать вашу группу. А чтобы впредь не было всяких недоразумений, расскажу вам одну прелюбопытнейшую историю. Вчера, воспользовавшись тем, что меня не было в Москве, группа товарищей решила провернуть одно интересное дело. Как мне потом доложили, за вами приехал лейтенант госбезопасности и сказал, что вас вызывают в наше ведомство для уточнения деталей освобождения из плена Якова Джугашвили. Так?

— Да, так оно и было. — Соджет нутром чуял, что-то во всем этом нечисто.

— Привезли на Лубянку, предложили при входе сдать личное оружие, кстати, это правило действует для всех посторонних. Далее проводили в отдельный кабинет, даже обедом покормили, и попросили подробнее расписать случай с побегом из плена. Так?

— Так все и было.

— Затем привели к Старчуку, и он начал вас обвинять в измене Родине. Верно?

— Да. — Олег не знал, что будет дальше, но пока разговор ему определенно не нравился.

— И вы подумали, что «кровавая гэбня» в очередной раз решила замучить в своих застенках невинного человека. Можете не отвечать. Я и так знаю, о чем вы думаете. Все эмоции на лице написаны. А вот что было на самом деле. Кто-то, сейчас выясняем кто, имеет слишком длинный язык, который мы обязательно подрежем, рассказал, кто вы такой и откуда взялись на самом деле. А самое главное, какие события будут происходить в дальнейшем. И пока меня не было, эти люди попытались до вас добраться. Есть информация, что это Хрущев, Маленков и Жуков, возможно, еще кто-то. Ваша информация ставит на них жирный крест. Поэтому им крайне выгодно дискредитировать вас, Олег Евгеньевич, объявив немецким агентом. Вот они и воспользовались тем, что меня здесь вчера не было. Старчук действовал по их указанию, и мы его за это накажем.

— Да я эту суку собственноручно задушу! — прорычал Соджет.

— Ну, душить его не стоит, а вот разберемся мы с ним обязательно, — примиряющим тоном заявил Берия. — Душить надо тех, кто ему приказ дал. Он лишь исполнитель, да и то его задача была добиться не признания, а формально обставить дело и передать военным. Их группа ждала в холле. Они хотели вас забрать. И если бы это случилось, я не уверен, что мы бы могли вам помочь. Убили бы при попытке оказать сопротивление при аресте. Прямо у нас в здании бы и застрелили. У них такой приказ был. И это были люди Жукова. Так что, Олег Евгеньевич, подумайте хорошо, кто вам друг, а кто — враг. Хорошо, что мне сразу позвонили, а то бы все, крышка. К счастью, мои люди вовремя вмешались. Это вас, молодой человек, и спасло. Вот такие невеселые истории иногда случаются, — тяжело вздохнул нарком. — Та версия о том, что вы — немецкий агент, шита белыми нитками и не выдерживает никакой критики. Воевали вы геройски, впрочем, как и вся ваша группа. Карбышев вас очень хвалил, говорил: «Олег Евгеньевич, человек очень мужественный, хороший командир, очень грамотно и неординарно использует тактические приемы, разработал и провел целый ряд блестящих операций». Так же Дмитрий Михайлович ходатайствовал о награждении вас государственными наградами. Товарищ Сталин просил сказать спасибо за Якова. Но история о том, что сын самого Сталина был в плену, не подлежит разглашению. Это, я думаю, и так понятно. Теперь о главном. Как вы понимаете, таких ценных для нашей страны людей, как ваша группа, мы на передовую не пустим. Так что, как вы, товарищ Соджет, собираетесь служить Родине? Выбрали поприще для работы или нет еще? — спросил Берия, но даже ребенку было бы ясно, что вопрос очень непрост.

Этот вопрос вызвал у Олега целый шквал мыслей и соображений. «Ох, шкурой чую, непростой разговор получается, что-то задумал ЛПБ насчет меня, иначе бы не обхаживал, как девицу на дискотеке. История эта странная с вызовом на Лубянку, хотели бы грохнуть, грохнули бы по дороге. Свидетелей нет, трупа нет, а нету тела — нету дела. Зачем сюда везти, клоунаду с допросом устраивать. Или все не так просто, как он говорит, или я чего-то не догоняю. Хотя тут свои порядки, свои приколы. Например, использование снайперов для ликвидации важных деятелей здесь пока не особо практикуют, и про теракты — в современном понимании — не слышали. Может, и был смысл Хрущеву и компании комедию ломать, кто их знает. Но, похоже, я, как и все наши, попал в серьезный переплет. Хуже нет, чем влипнуть в паутину чужих интриг, а где власть, там всегда интриги. И куш на кону немаленький. Наверно, уже думают наследство ИВС делить. Не рановато ли? Ладно, посмотрим, что дальше будет. По крайней мере, арестовывать меня не собираются. Возможно, и весь этот спектакль только для того, чтобы попробовать меня на понт взять. Послушаем дальше, мне спешить некуда. А насчет того, что дальше делать, поглядим. На передовую, конечно, теперь не пустят. Придется подготовкой спецов для мехгрупп заниматься, техникой, тактикой и прочей мутью».

— Я, товарищ Берия, хотел бы бить фашистов на фронте. Думаю, максимальную пользу могу принести, действуя в составе отдельной механизированной группы на передовой и в непосредственном тылу противника.

— То, что вы на фронт рветесь, — это хорошо. Только пока от вас и в тылу пользы немало будет. То, что вы написали об этих группах — очень ценный материал. Вот мы вам и поручим принимать активное участие в формировании первой такой группы. Будете заниматься подбором техники, обучать командиров, отрабатывать тактические приемы. В дальнейшем, если опыт ее применения окажется успешным, будем формировать другие подобные соединения. Теперь о главном. Как указывали вы и ваши товарищи, на данном этапе войны Красная Армия обладает низкой боеспособностью. Что, по вашему мнению, является причиной такой ситуации?

— Товарищ Берия, я человек прямой и говорю все как есть. Поэтому мое мнение может многим не понравиться, в том числе и вам.

— Не бойтесь, Олег Евгеньевич, лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Говорите, как думаете.

— Проблемы Красной Армии вызваны, прежде всего, крайне низкой подготовкой командного состава, начиная от уровня командира взвода и заканчивая уровнем командующих армиями и фронтами. Плохое руководство — вот основная причина всех проблем не только армии, но и страны в целом.

Неожиданно спокойствие наркома дало трещину.

— Да как ты смеешь такое говорить, ты что думаешь, один ты умный, а остальные все дураки? — взорвался Берия. Накопившееся за последние дни напряжение вырвалось наружу.

— Вы просили правду, я сказал правду, — спокойно ответил собеседник. Было в этом спокойном ответе что-то такое, что заставило всесильного наркома успокоиться и сесть обратно в кресло.

— А ты не боишься так со мной разговаривать? — уже спокойнее спросил Берия.

— Я свое, Лаврентий Палыч, еще на той войне отбоялся. — Соджета охватило чувство отрешенности и равнодушия ко всему происходящему. Может быть, это чувство и прочитал грозный глава НКВД во взгляде своего собеседника. И оно окончательно потушило вспыхнувший пожар недовольства. Хозяин кабинета поднял трубку телефона и приказал секретарю: «Принеси нам чаю». Берии необходима была пауза, чтобы окончательно успокоиться. Чаепитие подходило для этого как нельзя лучше. Буквально через полминуты секретарь внес поднос со всем необходимым, видимо, кипяток здесь есть всегда. Держат на такой случай какой-нибудь дежурный чайник под парами. Чай пили молча. Хотя в голове у каждого мыслей было много.

«Хороши здесь порядки, — думал Соджет, — сначала говори правду, а потом, «как ты смеешь». Вот из-за этого и оказались сейчас в дерьме по самые уши. Перед войной тоже собирались «единым ударом, малой кровью, на чужой территории», а на деле вышло — как попало, миллионы убитых и пленных, и к границе когда еще выйдем, неизвестно».

У Лаврентия Павловича мысли были не лучше.

«Правду захотел, правду получил. Этот ведь мало того что не боится, так еще и говорит так, что наши скорее язык проглотят, чем такое скажут. И прав ведь, самое плохое, что прав. Начало войны профукали, воевать не умеем, сколько всего на складах немцам оставили — подумать страшно. Командовать некому, генералов прорва — все бестолочи и карьеристы. Есть, конечно, умные люди, но их мало, очень мало. Ладно, обижаться не на кого, сами виноваты, сами исправлять будем».

— Товарищ Соджет, кстати, во всех официальных документах члены вашей группы будут проходить под своими фамилиями. В специальных документах, где будет отражена информация о вашем настоящем происхождении, будут упоминаться, по старой большевистской традиции, ваши, как вы там говорили — ники. Так вот, товарищ Соджет, у меня к вам будет следующее предложение — как вы правильно заметили, в Красной Армии остро стоит проблема командного состава. Нет, людей у нас хватает. У нас не хватает опытных командиров, знающих и, главное, умеющих грамотно использовать тактические приемы современной войны. Нами создан специальный отдел, занимающийся изучением опыта действия вашей группы в тылу противника и той информации, которую сообщили ваши товарищи. Вам же, Олег Евгеньевич, я предлагаю поработать в этом отделе, с одной стороны — в качестве эксперта, имеющего реальный боевой опыт, а с другой стороны — в качестве представителя Ставки на фронтах, чтобы вы на месте могли проверить, как вводятся необходимые новшества, что и почему идет не так, что или кого нужно поменять.

— Товарищ Берия, это достаточно серьезное предложение. Сейчас я не готов на него ответить. — Честно говоря, Олег ожидал чего-то необычного, но то, что он сейчас услышал, заставило его очень сильно призадуматься.

— Я понимаю. Даже более того, это именно предложение, а не приказ. Я могу, конечно, направить вас в этот отдел в приказном порядке, но это не даст тех результатов, которые могли бы быть достигнуты при вашем осознанном решении. Насколько мне известно, эти нововведения помогут значительно снизить потери и ускорить победу над врагом.

— Разрешите вопрос, товарищ народный комиссар? — Соджет решил подробнее выяснить ситуацию. Так как, с одной стороны, предложение было достаточно интересным, а с другой — работать, скорее всего, придется непосредственно под началом ЛПБ, а это здорово напрягало.

— Да, задавайте. — Лаврентий Павлович окончательно успокоился и настроился на деловой лад.

— Прежде чем ответить на ваше предложение, мне хотелось бы узнать, почему именно меня, а не кого-то другого из нашей группы, планируют назначить на эту должность?

— Все просто. Для этой работы нужен человек, обладающий боевым опытом обычного солдата, командирским опытом, неординарным мышлением, а самое главное, этот человек не должен бояться авторитета руководителя любого, даже самого высокого уровня. Например, представитель Ставки на фронте может снять с должности комдива, но он не может объективно оценить просчеты этого комдива, а главное — не может дать четкие указания, как и что нужно делать. Особенно в вопросах тактики. Толковый командир батальона знает, что надо делать, но он никогда не сможет подавить свой страх перед командиром дивизии или корпуса. Да и знаний на уровне действия комдива или комкора у него нет. Я уже говорил с товарищем Сталиным о привлечении человека из вашей группы к этой работе. Он эту идею одобрил. Теперь дело за утверждением конкретной кандидатуры. — Вопреки своей привычке общаться с собеседником сидя в кресле, хозяин кабинета встал и начал прохаживаться по комнате, допивая остывший чай.

— То есть если я откажусь, то будет назначен кто-то другой из нашей группы? — уточнил Олег.

— Да, но ваша кандидатура мне кажется наиболее подходящей. Вас нельзя подкупить, запугать, разве только обмануть или убить. Но обмануть вас, с вашим опытом, не сможет ни один командир, а убить не посмеют. Да и охрану приставим серьезную. Будете наводить порядок на самых ответственных участках фронта.

— В чем конкретно будут заключаться мои обязанности? — Прежде чем принять какое-либо решение, Соджет хотел получить максимум информации.

«У Конюшевского было что-то похожее, но Лисов там как-то не особо зверствовал в отношении нерадивых начальников, а зря. — Эта мысль заставила задуматься Олега. — Действительно, командование частенько такое творит, что их самих к стенке ставить надо. А по голове им дать некому. Кто-то определенно должен делать эту неблагодарную работу».

От размышлений его отвлек голос Берии.

— Полномочий у вас будет достаточно, чтобы снять с должности любого, вплоть до командира корпуса, но такие вопросы вы должны согласовывать непосредственно со мной. О командармах и выше докладывать незамедлительно. Основная задача — это наведение порядка и искоренение головотяпства и дурости отдельных командиров, даже самого высокого ранга. Также на вас будет возложен контроль за введением новшеств в войсках, как в вопросах использования новых технических средств, так и в вопросах тактики непосредственно на поле боя. Вторая часть вашей деятельности будет заключаться в экспертной оценке новых положений уставов, рекомендаций и наставлений, разработанных нашим спецотделом. Например, уже сейчас благодаря информации вашей группы советская авиация успешно бомбит нефтяные промыслы в Румынии, что серьезно скажется на снабжении немецкой армии. Также в тылу противника действуют как партизанские отряды, сформированные в основном из местного населения, так и специальные разведывательно-диверсионные группы. Вовсю идет операция «рельсовая война». Серьезно повышена эффективность разведки, как фронтового уровня, так и низового. Созданы штурмовые группы. Отрабатывается тесное взаимодействие пехотных подразделений, авиации и артиллерии. Одни словом, сделано много, а предстоит сделать еще больше.

По ходу разговора нарком снова сел в кресло, а закончив свою речь, достал из сейфа толстую папку и протянул ее Олегу.

— Почитайте пока вот эти материалы. Здесь отчеты по нововведениям, которые уже применяются, и новые проекты. Время вам на это до завтрашнего утра. Сейчас можете быть свободны, вас отвезут к вашим товарищам. Завтра отдадите эти документы майору Ярошенко и скажите ему о своем решении. На сегодня пока все. — Берия явственно дал понять, что разговор завершен. Соджет встал, взял папку со стола, вытянулся по стойке «смирно».

— До свиданья, товарищ народный комиссар, — сказал он спокойным твердым голосом.

— До свиданья, товарищ Соджет, — ответил Берия.

Из-под пенсне на Олега смотрели глаза усталого человека, которому выпало руководить самой могущественной организацией в самом могущественном государстве.

К своим мы таки прорвались. Хотя скорее это был не прорыв, а «прополз», ибо в бои мы старались не встревать. Пару раз погромили небольшие колонны с топливом. Снесли несколько постов, в основном у мостов, и не более того. На что-то серьезное сил было маловато. По той же причине шли не по главной дороге, а ныкаясь как только можно и выбирая самые хреновые из мостов, только б технику удержали. А у своих… Если б не «наши» энкавэдэшники, написавшие бумагу, обязавшую тех, к кому мы выйдем, отправить нас (мой экипаж) к остальным, засунули бы нас в задницу с гарантией процентов так девяносто девять. А так, прочитал местный энкавэдэшник бумагу, почесал репу и загнал нас в поезд до Москвы и отослал туда радиограмму с сообщением, когда мы там будем. Что характерно, после осмотра танка (все ж он очень отличался от базовой версии наличием командирской башенки, линолеумной внутренней обивкой, бронекорпусом и прочими мелкими, но важными доделками) его отправили с нами. Правда, не в саму Москву, а под нее, но обещали, что после того, как со мной в Первопрестольной закончат, я смогу получить его обратно.

Почитав выданные документы, я решил-таки согласиться с предложенной должностью. И в немалой степени этому способствовало то, что многие нововведения претворялись в жизнь с огромным скрипом из-за противодействия стада консерваторов в больших чинах. Потому на следующий день, зайдя к Ярошенко и отдав ему папку, я сказал, что согласен заняться этим делом.

— …Так, по этому вопросу все. Что там у нас дальше, Алексей Владимирович?

Ярошенко глянул в свои бумаги:

— Объект «Соджет», товарищ нарком.

— И что же товарищ Соджет ответил? — Глаза у наркома блестели, как у шахматиста, сделавшего верный и очень важный ход, это было видно даже через пенсне.

— Согласился, товарищ народный комиссар.

— Я так и думал. — Сказано это было так, как будто ответ на этот вопрос Берия давно уже знал. — Хорошо, прикрепите его к отделу, который формирует Гавриленко. Пусть теперь он за этого парня отвечает. Но наш контроль не снимать.

— Понял, сделаю, — ответил майор НКВД и что-то написал на листе бумаги, лежащем перед ним на столе…

— Сергей, я сейчас в Кремль, буду часа через три. Позвони Судоплатову, пусть он зайдет, когда я приеду, — дал указания Берия своему секретарю, выходя из кабинета.

…Поздним ноябрьским вечером в одном из многочисленных кремлевских кабинетов собралась на очередное заседание группа людей. В кабинете стоял т-образной формы стол, на одной стене висели различные карты, скрытые в данный момент шторами, а вдоль другой стояли шкафы с книгами. Этот кабинет, не имеющий ни одного окна, предназначался для совещаний Государственного Комитета Обороны. Ведомство Канариса пошло бы на любые жертвы и ухищрения, только бы получить доступ к информации, обсуждаемой в этом помещении. Во главе стола сидел пожилой человек в военном френче. Суровое лицо, усы, волосы, зачесанные назад, и тяжелый пронзительный взгляд. Это был не кто иной, как Иосиф Виссарионович Сталин. В руках он держал свою любимую трубку. Также на заседании присутствовали другие члены ГКО: Молотов, Берия, Ворошилов, Маленков. Кроме них был еще начальник Генерального штаба РККА, Маршал Советского Союза Шапошников.

— Товарищи, — открыл заседание Сталин, — на повестке дня следующий вопрос. Какова должна быть позиция Советского Союза относительно действий Японии на Дальнем Востоке? Товарищ Молотов, осветите международную ситуацию.

— В данный момент сложилась следующая ситуация. Соединенные Штаты Америки после объявления торгового эмбарго Японии всячески препятствуют поступлению в эту страну сырья, нефти и продовольствия. Это ставит под угрозу развитие японской экономики прежними темпами, особенно остро может сказаться нехватка нефти. Американцы, со своей стороны, наращивают дипломатическое и военное давление на страны Тихоокеанского региона. Так что налицо — явный зарождающийся конфликт между Японией и США за контроль над данным регионом. В прессе как той, так и другой стороны все чаще отмечаются резкие высказывания и непосредственно призывы к началу военных действий. Франция, после оккупации ее территории, потеряла контроль над своими колониями в Юго-Восточной Азии. Великобритания также не имеет возможности в полной мере продолжать политику, проводимую ею до войны. Англичане, в свою очередь, активно помогают американцам закрепиться в данном регионе. Предоставляют им морские базы, аэродромы, свою уже налаженную инфраструктуру. Военную серьезную помощь они оказать не могут, — закончил вводную речь нарком иностранных дел.

— Товарищ Берия, а что говорит разведка? — обратился Сталин к наркому внутренних дел.

— По данным разведки, товарищ Сталин, японцы не планируют нападение на СССР. Южное направление для них важнее. Сейчас они активно разрабатывают план нападения на флот американцев. Хотя на границе обстановка напряженная, но крупных сосредоточений техники и живой силы не отмечено.

— Борис Михайлович, — обратился Сталин к Шапошникову, начальника Генштаба он очень уважал и обычно называл по имени-отчеству, — каково ваше мнение?

— Япония не будет повторять ошибки Германии и ввязываться в войну на два фронта. Нападение Квантунской армии на Советский Союз маловероятно. Мы вынуждены снять часть войск с Дальнего Востока, и, несмотря на секретность мероприятий, я не питаю иллюзий насчет того, что японцы об этом не знают. Но нападать сейчас они не рискнут. Если бы успехи немцев оказались более значительны и немецкая армия вышла бы на линию Архангельск — Астрахань, тогда да. В данный момент СССР не представляет для них прямой угрозы, а США таковой являются. У японцев очень сильный флот и хорошая авиация, но крайне слабые устаревшие танки и артиллерия. Их армия — армия войны на море, а не на суше. Поэтому на месте японского командования я бы в первую очередь внезапным ударом уничтожил флот противника, в частности авианосцы, а затем нанес удар по их основным базам с моря и с воздуха. Только лишив американцев возможности контролировать море, можно переходить к наземной фазе операции. — В отличие от других присутствующих, Шапошников всегда говорил стоя. Садился он только после окончания доклада и ответов на вопросы.

— Хорошо, — резюмировал Иосиф Виссарионович. — Японцы собираются напасть на США, и мы, обладая дополнительной информацией, можем им помочь. Вот только стоит ли это делать?

— Помогать врагу нельзя, а Япония наш враг, — жестко выразил свое мнение Ворошилов.

Маленков, как старый царедворец, был более аккуратен в своем высказывании:

— Нужно взвесить все плюсы и минусы и только тогда принять решение. Что нужно нам: первое — чтобы Япония не напала на СССР, второе — чтобы японцы увязли в конфликте с американцами. А от США нам нужно продолжение поставок по ленд-лизу. Не приведет ли разгром американского флота к уменьшению или вообще к прекращению поставок? Этот вопрос надо тщательно проработать.

— Товарищ Молотов, а вы что скажете?

— Мы формально не находимся с Японией в состоянии войны, и фактически ни нам, ни им война не нужна. Я думаю, с ними можно будет договориться. С американцами сложнее, но они понимают, из-за ситуации на германском фронте, мы вынуждены договариваться с японцами о ненападении. К тому же поставки по ленд-лизу обеспечивают заказами американскую экономику, а это основной аргумент для продолжения сотрудничества с нами.

— А что скажет товарищ Берия? — Сталин вновь посмотрел на наркома внутренних дел.

— Со своей стороны мы задействуем каналы для оказания давления на нужных людей, благо располагаем необходимыми для этого информацией и возможностями, — твердо заверил Берия. Он уже начал выстраивать в голове необходимую схему.

— Борис Михайлович, что думаете? — спросил Председатель ГКО у Шапошникова. Тот встал.

— Товарищ Сталин, мое мнение таково — передавая Японии необходимую информацию, мы в значительной степени помогаем им на начальном этапе одержать верх над США, но учитывая состояние экономики и промышленного потенциала этих стран, можно сделать вывод — Япония, как и Германия, не выдержит долгосрочную войну. Однако для американцев такая война тоже окажется очень сложной. Хотя в конечном счете они или победят, или заключат перемирие, что более вероятно, на выгодных условиях. Японцам надо помочь, но при этом — обезопасить наш Дальний Восток. Апрельского Пакта о нейтралитете недостаточно. Что же касаемо американцев, то еще пару лет поставки осуществлять они будут, а потом мы сами разовьем новые технологии и сможем продавать им танки, САУ, артиллерию.

— Хорошо. Товарищ Молотов, подготовьте необходимые документы для японцев и для американцев. Товарищ Берия, вы и так знаете, что делать. По этому вопросу все.

Когда нарком вернулся от Сталина, его уже ждал в приемной заместитель начальника первого отдела Народного комиссариата внутренних дел Павел Анатольевич Судоплатов.

— Здравия желаю, товарищ народный комиссар. — Судоплатов приветствовал непосредственного начальника.

— Здравствуйте, Павел Анатольевич. Проходите ко мне. Сделай нам чаю. — Последнее уже было обращено к секретарю.

Берия сел в свое кресло во главе стола и, указав подчиненному на ближайший стул, предложил:

— Садитесь, разговор у нас будет долгий.

Как всегда, очень оперативно был внесен поднос с чаем. После того как приступили к чаепитию, Лаврентий Павлович продолжил:

— Хотелось бы услышать ваше мнение, Павел Анатольевич, по одному вопросу. — По тону можно было понять, что сам хозяин кабинета пока находится в некоторой нерешительности относительно складывающейся ситуации. — Задача стоит следующая — необходимо передать руководству Японии некоторую сверхсекретную информацию о действиях США, причем сделать это так, чтобы японцы поверили. Информация достоверная, но сама по себе она настолько специфична, что факт ее появления у нас и факт передачи японцам может вызвать серьезный резонанс. Причем ни американцы, ни англичане, ни немцы не должны ничего узнать.

— Лаврентий Павлович, это не совсем моя епархия. Диверсии, уничтожение ключевых фигур, силовые акции — это мое, а здесь, как мне кажется, нужно привлечь специалистов из НКИДа, особенно тех, кто знает специфику работы с японцами.

— Это мы уже сделали, Молотов работает в этом направлении. А про себя не скромничайте, вы один из наших лучших сотрудников, так что не стесняйтесь, предлагайте варианты.

— Разрешите, я возьму бумагу и чернила, когда записываю, работать привычнее.

— Берите. — Нарком указал рукой на письменные принадлежности, лежащие на столе.

Судоплатов взял ручку, несколько листов бумаги и начал высказывать свои соображения, сразу же их конспектируя.

— Первое — документы можно передать по официальным каналам спецкурьером или диппочтой. Это можно сделать в Москве, в Японии, в третьих странах. Достоинство этого способа: японцы будут убеждены, что информация получена по официальным каналам, значит, ситуация контролируется на самом верху и все очень серьезно. Недостатки: получение официальной информации из практически враждебного государства сам по себе факт очень настораживающий. Могут, и так, скорее всего, и произойдет, принять за провокацию или какую-то игру с нашей стороны.

Второй минус — очень велика вероятность, что об этом узнают разведки других стран. По крайней мере, факт передачи информации скрыть не удастся. В этом случае они приложат максимум усилий, чтобы узнать о содержании письма. Второй путь подразумевает неофициальные каналы. Причем здесь есть возможность действовать как втемную для японцев, то есть они не будут знать, что данные сведения пришли из Москвы, так и выходя напрямую на нужных нам людей. Для работы втемную необходимо задействовать нашу агентуру в США и обеспечить получение японцами этих данных якобы из закрытых американских источников. Желательно, чтобы этих источников оказалось несколько. Тогда шанс того, что Япония поверит нашей информации, очень велик. Хотя, конечно, проверять все равно будут, и самым тщательным образом. Передача материалов в частном порядке не гарантирует того, что они вообще куда-то попадут. Человек может испугаться провокации с нашей стороны и просто уничтожить документы, не доложив при этом своему руководству. В данном случае надо или воспользоваться отработанными каналами, гарантирующими получение информации нужными людьми, и только ими, или выходить на ключевых сотрудников правительства и военных, которые могут оценить сполна такой подарок и воспользоваться им по назначению. Но при общении с такими людьми нужно показать, что наш человек представляет официальную позицию Советского правительства, просто предварительные переговоры и передача информации происходит по неофициальным каналам для того, чтобы не привлекать лишнее внимание зарубежных спецслужб и ненужных людей в самой Японии. Но и этот способ имеет свои недостатки. Мне представляется, что самым оптимальным в данном случае может быть использование нескольких путей сразу. Например, организовать сначала получение сведений японскими агентами, работающими в США и Англии, а затем уже, когда они начнут проверять эту информацию, выйти на нужных людей и передать им все, что необходимо. Сделать это следует в частном порядке, но убедив ту сторону, что инициатива идет из Кремля и контроль осуществляется на самом верху. Тогда мы лишь подтвердим то, что они и так узнали, но достоверность переданных сведений той стороной будет оценена очень высоко. Необходимо и подключение каких-то дополнительных косвенных рычагов влияния на ситуацию. — Судоплатов все сказанное записывал на бумаге, причем делал это не абы как, а сокращал и изменял слова таким образом, что непосвященный человек в этой писанине ни за что бы не разобрался. Сказывалась многолетняя практика работы в самом закрытом учреждении страны. Тем более записи он делал для себя, а не для отчета, а лист все равно никогда не покинет пределы приемной этого кабинета. После окончания беседы он сдаст его секретарю наркома. А затем, как и другие секретные, но уже ненужные бумаги, этот безмолвный свидетель важных государственных тайн будет уничтожен. Лаврентия Павловича захватил ход мыслей заместителя начальника первого (разведывательного) управления НКВД СССР. Он склонился над столом, внимательно слушая и делая какие-то одному ему известные выводы. То, что говорил Судоплатов, не было новостью для Берии. Все эти варианты, и не только эти, он многократно прокручивал в голове.

На мгновение показалось, что усталое лицо наркома просветлело. В какой-то момент он понял, как провести эту непростую операцию и получить столь необходимый результат. Его глаза горели живым всепоглощающим огнем, он снова чувствовал себя тем увлеченным и энергичным молодым человеком, который в восемнадцать лет вступил в партию большевиков и организовал в Бакинском строительном училище ячейку РСДРП.

— Спасибо, Павел Анатольевич, вы натолкнули меня на очень интересную мысль. Пока можете быть свободны, но до вечера никуда не отлучайтесь. Возможно, я вас еще вызову.

— Товарищ генеральный комиссар, я буду у себя в кабинете, если и куда отойду, обязательно предупрежу дежурного, — ответил Судоплатов, вставая.

— Да, да, если вы понадобитесь, Сергей вам позвонит. — Берии определенно не терпелось остаться одному в кабинете. Давненько Судоплатов не видел своего руководителя в таком настроении. Обычно он был скуп на эмоции, задумчив, внимателен и сдержан. Исключения составляли скупые похвалы или серьезные разносы особо нерадивых сотрудников. Правда, после таких разносов те уже обычно переставали быть сотрудниками НКВД или НКГБ. Закрывая за собой дверь, Павел Анатольевич услышал возбужденный голос шефа.

— Да, Иосиф Виссарионович, есть способ решения вопроса по нашему последнему разговору. Сейчас подумаю над ним еще раз сам и отдам специалистам, пусть пропишут схему реализации.

Через несколько дней врачи признали меня полностью здоровым, то есть трудоспособным.

Пару дней я отсыпался, гулял с Тэнгу, просто отдыхал. Потом приехал капитан, нет, уже майор, Васильев.

— Ваши идеи и информация сочтены там, наверху, крайне полезными. Завтра вас повезут в Москву. А вот в этом документе перечень того, что удалось сделать на основе полученной от вас информации.

Я вцепился в папку и начал читать.

Так: И-185 пошли в серию, первые двенадцать машин прошли войсковые испытания под Ленинградом, отзывы пилотов и техников превосходные, вторую партию пошлют на юг, отлично. Таубин вновь работает — хорошо. Таиров с подачи испытателей и немножечко моей поставил М-82 на свой самолет. Результат великолепный: масса 4750/6900 кг, скорость 560/ 640 (6000) км/ч. Скороподъемность, как и потолок, практически не изменились, дальность немного уменьшилась. Су-6 все-таки запустили в производство в двухместном варианте и с М-71. Он что, рабочий? Пишут, что — да. И-180 переделывают под М-82. С И-180 — инициатива инженеров завода. Посмотрим, что получится. Выпуск Ил-2 полностью прекращать пока не стали, сделали двухместный вариант, будут смотреть, что получится с Су-6. Первые Ту-2Р выпущены опытной партией, испытания будут проходить под Ростовом — великолепно.

Поселились мы в гостинице, окна которой выходят на Кремль. До приема оставались еще целые сутки. В первую очередь к нам пригнали парикмахеров и портных и стали приводить внешность в соответствие с предполагаемым уровнем встречи. Бритье и стрижка, длившиеся несколько часов, очень напрягали. А потом нам выдали по комплекту новенькой формы гэбэшного образца, однако с девственно пустыми петлицами. Также были вручены таблички с правильными названиями воинских званий всех видов. При попытке выучить это я заблудился между сержантом НКВД и воентехником второго ранга окончательно. В процессе расселения Ярошенко, получивший к этому времени второй ромб в петлицы, исчез куда-то. Я отпросился посмотреть город на часок. К моему удивлению, отпустили, дав в сопровождение целого сержанта ГБ. Только никуда я не попал, так как при выходе из здания встретил старых знакомых.

У ступеней при входе остановился легковой «ЗИС», и из него выбрались сначала озабоченный чем-то Ярошенко, а потом и Соджет со своей Аней. Пока мы с Олегом здоровались, к Ярошенко подскочил штатский из «эмки», подъехавшей с другой стороны, и что-то обстоятельно доложил ему.

— Все участвовавшие в прорыве первой группы, ваши спутники, — указал комиссар третьего ранга на Олега, — и некоторые товарищи, вывезенные самолетами, будут сведены в отдельную бригаду особого назначения. Вы же пока присоединитесь к остальным «попаданцам». Вот же, нахватался таких слов, теперь не могу говорить нормально. А вы куда собрались? — Это уже мне.

— В город…

— Чтоб и здесь что-нибудь прихомячить? Вас лично даже к лотку с мороженым в декабре, если он на колесах, ближе километра подпускать нельзя! Думаете, не знаю про ваши художества на Тракторном заводе в Сталинграде? Да еще и с нарушением формы? Назад! Послезавтра погуляете.

— Ты чего учудил там? — заинтригованно спросил Олег.

— Да так, мелочи. В заводском гараже среди хлама откопал СТЗ-35, помнишь, такой прототипчик, и притащил к КБ своим ходом, хотя народ был уверен, что мотор в нем убит насмерть. Потом бешеный трактор собрал из сверхпланового. Там с моей подачи моторные цеха организовывают. С пиндосовским оборудованием. Вот я один из моторов, что прибыли как образец, на СТЗ-5 и поставил, правда, нос пришлось слегка удлинить. Родного мотора все равно не хватало. А потом этот трактор стал при заводе вместо дежурного «ЗИСа». Дороги-то в Сталинграде отсутствуют как явление.

— А теперь, товарищ Букварь, расскажите, куда вы с полигона отлучались и на чем, — влез в разговор Ярошенко, когда мы уже поднимались в лифте, — и чем это все закончилось.

— Да ничего там не было такого. С разрешения начальника полигона поехали с мамлеем НКВД, помнишь, к нам прилетал, я еще его на мост в группу брал, в деревню Латошинка, где кухня походная застряла. А там на почту заскочить решил. А там зэки беглые, типа грабить собрались. Там недалеко зона. Ну, в общем три трупа среди них, один раненый почтарь, четверых взяли. Они ж не ждали, что их брать на танке приедут. А у нас два «ТТ» на троих. И танк без БК. Но прокатило.

— На почту, — просипел Олег, — на танке… Ой, не могу… Ты б еще на 35-м туда приперся… Или на СМК, например. Кстати, — осенило его, — а как там с ним вообще-то? Есть еще он?

— Так я на 35-м и приехал, правда, на СТ. А «Горыныч» и пара «саблезубых» в Кубинке сейчас, и еще что-то из нашего.

Услышав сие заявление, Олег просто повис на мне кулем. Ибо со смеху чуть не упал — так скрутило…

— А кое-что — это что? — спросил он, успокоившись.

— Две самоходные зенитки, разные. «Саблезубых» там — «белка» и «тигр». «Бешеная трибуна», ну и тот супертрактор с СТЗ, — опять влез Ярошенко, — и бригада ваша будет базироваться там теперь.

В общем, пока мы поднимались, Олег умудрился у Ярошенко выбить СУ-14, СУ-14-1, СМК и Т-100 с Т-100-Y для нашей будущей бригады.

— Товарищ комиссар третьего ранга, а почему нарушение формы одежды? — спросил я, выходя из лифта.

— Комиссар госбезопасности, — буркнул Ярошенко, — ты рядового гэбэшника в жизни видел? В командирской форме? Я — пока только тебя. То-то было бы радости патрулю диверсанта поймать! Убить не убили бы, но бока намять — запросто. У капитана Сергиенко, что тебя отпустил, неплохое чувство юмора. Он, наверное, уже все соседние участки милиции и комендатуры обзвонил. Предупредил.

«Москва. Как много в этом звуке…» Ага, много… звуков. А толку? Кто бы что ни говорил, а по своей воле я в Москву ни за какие коврижки не поехала бы. Не люблю я ее. Сто раз была, и каждый раз в какие-то неприятности попадала. Вот и теперь тоже. Нас хочет видеть САМ. А я хочу его видеть? У мужиков глаза горят, верят, что можно все изменить, все сделать, переделать, а у меня мурашки по коже…

С утра принесли форму. Мне, как и ожидалось, юбку. Фасон еще дурацкий — бочонок, а что ожидать? Моду, что ли, им перекроить? Тоже шитье, но заклепочное. А тут — увеличить только вытачки, изменить немного крой и вот уже — совсем другое дело… Но это потом, когда руки дойдут после войны.

Стою перед зеркалом, как идиотка: туфли — страх божий, юбка — я уже повозмущалась… И вообще, вот возьму психану и никуда не пойду! Ни в какой Кремль!

Вышли в холл. И тут навстречу — Соджет! Ах ты, падла! Это из-за тебя нас самолетами! В общем, в коленку я его все-таки стукнула, пока меня свои же не оттянули… Ничего, я тебя еще достану! Вот только юбку сниму… хотя было желание снять ее прямо здесь, в холле… или разорвать к чертовой матери!

Не знаю, кто чего ждал от встречи в верхах, а я туда ехала как на эшафот.

Олег вернулся. Без шума и пыли, просто в один прекрасный день наш куратор приволок этого… орла. Ника его чуть не убила. И правильно сделала, в смысле, что не убила. Дальше все было как положено — встреча старых приятелей. Ну а что тут скажешь? Действительно, старые приятели.

Крепкое рукопожатие. Молча. Здравствуй, Олег. Нет, не так! Здорово! Здорово, и спасибо, что дошел живым…

А потом был Кремль. То, что мы видели в своей допопаданческой жизни по телевизору, не шло ни в какое сравнение с реальностью. Чтобы описать красоту и богатство того, что предстало перед нами внутри, у меня просто не хватало слов. Нас провели в Георгиевский зал. Там уже собралась изрядная толпа народа. Что характерно, гражданских из них — человек двадцать, а военных около сотни. Стульев и тому подобных излишеств не было. Только вдоль стены стоял ряд столов с красными коробочками. Видимо, мы прибыли одними из последних. Совсем тихо к нам подошел Карбышев. Открылась дверь, противоположная той, через которую мы вошли в зал. И тут у меня, что называется, сердце ушло в пятки. Ровным шагом в зал прошел человек, которого мы знали по кадрам хроники и художественным фильмам. Все присутствовавшие моментально затихли. Следом за Иосифом Виссарионовичем, словно тень, проскользнул круглолицый человек в пенсне. Присутствовавшие в зале, попадая под взгляд круглолицего, ощутимо съеживались. Следом вошли еще несколько человек, но их я достоверно не узнал, хотя все лица были знакомы. Всесоюзный староста присутствовал в зале и ранее, просто я со своего места его не заметил. Руководство страны остановилось около первого из столов и что-то тихо обсуждало.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 ноября 1941 года, генерал-лейтенанту Карбышеву Дмитрию Ивановичу за заслуги по созданию укреплений, успешные боевые действия в приграничной полосе, прорыв мотомеханизированной группы из окружения, успешные контратакующие действия в районе Смоленска, личную отвагу и мужество, обеспечение учебно-боевой подготовки во вверенном соединении присваивается очередное звание генерал-полковник. Генерал-полковнику Карбышеву по итогам перечисленной деятельности, присваивается звание Героя Советского Союза, с награждением орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда», а также орденом Боевого Красного Знамени за прорыв группы, и орденом Боевого Красного Знамени за действия при обороне Смоленска.

Наш генерал вышел строгим строевым шагом. Калинин вручил ему ордена в коробочках, пожал руку, а Звезду лично приколол на китель.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 ноября 1941 года майору Шестакову Льву Львовичу за девятнадцать лично сбитых самолетов противника, успешные действия по обеспечению безопасности воздушного моста, успешное руководство истребительным авиаполком особого назначения, высококлассное воспитание подчиненных и обеспечение боевой подготовки присвоить звание подполковника. Подполковнику Шестакову Льву Львовичу присвоить звание Героя Советского Союза, с награждением орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда».

Ангел-хранитель с голубыми петлицами вышел явно прихрамывая. История повторилась — орден в коробочке, Звезду на грудь, рукопожатие. Новоявленный подполковник только собрался возвратиться в ряды зрителей, как круглолицый в пенсне взял слово.

— А что это вы, товарищ Шестаков, вводите в заблуждение верховное командование? Потери занижаете?

Толпа напряглась. Лаврентий Павлович достал из кармана бумагу и начал читать.

— По донесению командира разведывательно-диверсионного отряда, около шести часов утра одиннадцатого сентября, в районе западнее Смоленска зафиксировано падение пяти самолетов типа «Мессершмитт-109» и одного ЛаГГ-3. По журналу боевых действий ВВС фронта, в это время и в этом месте могли находиться только майор Шестаков и младший лейтенант Аленикин. О гибели Аленикина вы доложили. О бое тоже, а о его результатах, видимо, забыли? Кстати, лейтенант Аленикин выжил и сейчас в госпитале. Значит, судя по вашему рапорту, стрелки ТБ сбили один самолет, а вы там просто так рядом болтались? — Берия уже не скрывал улыбки. — Кстати, один из сбитых — известный немецкий летчик. Ему приписывают много сбитых наших самолетов.

— Что же мы будем делать с таким человеком, который вводит в заблуждение командование? — вдруг негромко сказал сам Сталин. — Я так думаю, поставим его во главе авиабригады специального назначение под ваш контроль. Чтоб обманывать неповадно было. А за этого крестоносца отдельно накажем.

Все облегченно заулыбались. А награждение пошло дальше своим чередом.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 ноября 1941 года полковник Преображенский Евгений Николаевич награждается орденом Ленина за организацию бомбардировочных налетов на нефтепромыслы в районе Плоешти, повлекших прекращение активной нефтедобычи в регионе, орденом Боевого Красного Знамени за двадцать три лично совершенных вылета на бомбардировку нефтепромыслов и уничтожение аэродрома ПВО противника.

Получать награду вышел парень чуть за тридцать, в форме морского летчика. На его груди уже блестела Золотая Звезда Героя. Другие награды я толком разглядеть со своего места не мог, но их количество внушало уважение. Вдруг слово опять взял Берия.

— Скажите присутствующим, товарищ Преображенский, вы, видимо, сильно не любите малоразмерные суда? Объясните, как случилось, что во время одного из ваших вылетов на рекогносцировку в доблестном флоте Румынии пропал паровой катер с единственным действующим адмиралом? По данным разведки, выжившие румынские матросы докладывали о большом советском самолете со стеклянным носом, который утопил их корыто одними пулеметами? Вы знаете, как это называется? По-моему, воздушное хулиганство. Мы это запомним на будущее.

Да уж, чувство юмора здесь своеобразное, подумал я.

А потом пошло награждение и остальных прямо или косвенно участвовавших и у нас в группе, и в Смоленском сражении, и в налетах на Плоешти. Попаданцев пока не вызывали. И вдруг, словно гром среди ясного неба:

— Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 ноября 1941 года гражданину Медведь Олегу Евгеньевичу в связи с поступлением на действительную военную службу в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии присваивается звание военного инженера второго ранга. Военинженеру второго ранга Медведь Олегу Евгеньевичу присваивается звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда», за успешную контрартиллерийскую деятельность в приграничной полосе. Военинженер второго ранга Медведь также награждается орденом Боевого Красного Знамени, за успешные разведывательно-диверсионные действия, орденом Красной Звезды за прорыв малой моторизированной группы, орденом Красной Звезды за противодействие авиации противника, званием Почетный железнодорожник СССР.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 ноября 1941 года гражданину Бондаренко Александру Александровичу в связи с поступлением на действительную военную службу в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии присваивается звание военного инженера третьего ранга. Военинженеру третьего ранга Бондаренко Александру Александровичу присваивается звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда», за успешные действия в составе моторизированной группы в тылу противника, а также уничтожение аэродромов противника. Военинженер третьего ранга Бондаренко также награждается орденом Красного Знамени за уничтожение командующего второй танковой группой вермахта, орденом Боевого Красного Знамени за уничтожение Кобринского железнодорожного узла вместе с танковым батальоном противника, медалью «За боевые заслуги», за участие в воздушном бою с превосходящими силами противника, званием Почетный железнодорожник СССР.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 ноября 1941 года гражданке Ивановой Нике Алексеевне в связи с поступлением на действительную военную службу в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии присваивается звание старший политрук. Старшему политруку Ивановой Нике Алексеевне присваивается звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда» за беспримерный героизм при организации уничтожения вражеского командного состава, высокие результаты подготовки спецподразделений, идеологическое воспитание подчиненных.

Наша Ника только хлопала глазами и беззвучно открывала рот. Выйти к всесоюзному старосте ей едва заметным толчком помог Ярошенко. Стоя рядом, мы услышали его ехидный шепот:

— Допрыгалась.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 ноября 1941 года гражданину Сергееву Степану Алексеевичу в связи с поступлением на действительную военную службу в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии присваивается звание капитана. Капитану Сергееву Степану Алексеевичу присваивается звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда» за успешные действия в составе моторизированной группы в тылу противника, организацию боевой деятельности по переходу группы по тылам противника, личный героизм и отвагу. За организацию уничтожения карательного батальона и батальона связи с подразделениями охраны и обеспечения капитан Сергеев Степан Алексеевич, награждается орденом Красной Звезды.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 ноября 1941 года гражданину Кокорину Сергею Юрьевичу в связи с поступлением на действительную военную службу в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии присваивается звание капитана. Капитану Кокорину Сергею Юрьевичу присваивается звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда» за успешные действия в составе моторизированной группы в тылу противника, разведывательно-диверсионную деятельность, личный героизм и отвагу. За успешный поиск базы моторизированной группы и координационного партизанского центра капитан Кокорин Сергей Юрьевич, награждается орденом Красной Звезды.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 ноября 1941 года гражданину Перельману Олегу Владимировичу в связи с поступлением на действительную военную службу в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии присваивается звание военного инженера третьего ранга. Военному инженеру третьего ранга Перельману Олегу Владимировичу присваивается звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда», за успешные действия в составе моторизированной группы в тылу противника, освобождение советских военнопленных из фашистского лагеря. Военный инженер третьего ранга Перельман Олег Владимирович награждается орденом Красной Звезды за обеспечение прорыва через границу механизированного отряда, выполнявшего рейд по сопредельной территории, медалью «За боевые заслуги», за неоценимую помощь в медицинском направлении в составе механизированной группы.

— Допрыгалась!

Ага, долеталась-догулялась-дотрынделась. Ласковые они, мужики мои. Стоят за спиной и тащатся, как кот по стекловате. Узнаю, кто сказал такое в спину, — убью на фиг!

За такими мыслями сразу и не поняла, что мне дали… Звезду, еще одну, а эту за что? Еще обозвали так — политрук! Это типа нашего замполита? Что я им плохого сделала?

На банкете было все чинно… слишком чинно. Правда, в сугубо мужской компании моя женская… хм-м, фигура выделялась уж не знаю чем, что все пытались познакомиться и сказать парочку бестолковых комплиментов. Отличался от всех только Берия, который показался мне «человеком сам в себе». И еще он ждал… Рано или поздно, но познакомиться с ним придется — это понимали мы оба… поэтому не спешили.

Пить я много не рискнула, хотя был повод, но в такой «доверительной» компании лишние сто граммов могут оказаться ох какими лишними!

В номерах — продолжили! Но не так браво, как хотелось. По кабакам нас не пустили трезвые и гордые подчиненные Ярошенко. А когда я попыталась все-таки добиться объяснений, мой милый Алексей Владимирович попросил:

— Не надо, я прошу вас, Ника Алексеевна…

— Что не надо? — зацепилась я.

— Ну, этого не надо…

— Так! Товарищ Ярошенко, я вас не понимаю. Пошли, объяснишь мне наедине, что значит «этого». А то я на редкость сегодня тупа и неликвидна. Пошли!

А ты, значит, краснеть умеешь, дорогой мой красавчик! Что, тяжело объяснять пьяной женщине, почему ей нельзя выпить еще… Особенно если есть выпивке альтернатива…

Услышав, что на меня навесить решили, я охренел. Не, я, конечно, понимаю и что немцам гадостей наделал, и что Родине нужны герои, но, что из меня новогоднюю елку сделают, не ждал. Одно радовало — не меня одного так обвешали. Даже мысль мелькнула, что еще пару раз так же наградят, и можно без бронежилета обходиться — медали защитят не хуже. В момент, когда сначала меня, а потом и Саню железнодорожниками обозвали, да еще и почетными, я еле сдержался, чтоб не заржать как конь, и только засипел слегка, но, судя по тому, что Мындро мне украдкой кулак показал, это таки услышали. По крайней мере, некоторые из присутствующих. Потом, когда всех наградили, был банкет. Ну, пока все сидели и выпивали, я тоже не рыпался. А вот когда народ по кучкам расползся, я пошел искать кого-нибудь, с кем можно поговорить о технике, точнее, о ее усовершенствовании и запуске в серию новых образцов бронежилетов, разгрузок, «лохматок» для снайперов и прочих полезных мелочах.

К нам подошел сам нарком Малышев и осторожно предложил хорошо закусывать. На недоуменный взгляд Соджета и Степана он пояснил:

— После прибытия первых вагонов с оборудованием для строящегося моторного завода на СТЗ из Штатов обком партии Сталинградской области организовал совместный банкет для руководства области, города и причастных заводов. Туда же попали некоторые конструкторы. В общем, Сергеев с Баррикад, Сапожников с СТЗ и ваш Бондаренко сидели рядом. Конечно, ничем хорошим это не могло кончиться. В общем, поскольку СТЗ перегружен, результаты их совместного распивания слабых алкогольных напитков пришлось осваивать в Ленинграде, на базе Т-100. Микулинское КБ, посмотрев на «Горыныча», сделало вариант, который обозвали ТАМ-34, его туда и воткнули. В общем, в Кубинку к завтрашнему вечеру должны доехать два варианта САУ-203. Кто из вас принимать будет? Госиспытаний еще не было. Войсковых тоже. Вот и совместите.

Когда нарком отошел, Олег набросился на меня с вопросами про эти САУ.

— Как выглядит? Броня? Пушка? Мотор?

— Подробностей не знаю, но в задумке на базе СМК или Т-100. Лоб — наклонный глухой. Люк мехвода с перископами в крыше. Поднимающееся сиденье, чтоб на марше можно было башкой наружу торчать. За люком уже отличия. Два варианта рубки. Потом МТО. Задумывали пока с М-17, а вышло, оказывается, вон как. Пушка в обеих — моя любимая.

— Б-4? — закашлялся Степан.

— Конечно! Досылатель, механизированый лоток, еще мелочовка — не знаю, что пошло, что нет.

— А рубка какая? — не отставал Олег.

— Одна полностью закрытая. Лоб — семьдесят пять, борт и корма — пятьдесят, крыша — тридцать. Другая — полуоткрытая, без крыши. Лоб — полсотни, борт и корма — тридцать, зато угол возвышения нормальный. Подробности пока не знаю…

Мое высматривание кого-нибудь из инженеров-разработчиков брони принесло некоторые плоды — я на Астрова наткнулся. Вот уж не ожидал… все-таки шасси для «Шилки» он разработал. Не сам, конечно, и несколько попозже, но… В общем, я утерпеть не смог — благо он один стоял и можно было с ним поговорить попробовать.

— Здравствуйте Николай Александрович, — поздоровался я.

— Здравствуйте. — Астров слегка замялся. — Я, конечно, знаю, кто вы. Все-таки имена награжденных слышал, но откуда вы меня знаете-то?

— Ну, как же? Как я могу не знать того, кто машину сделал, которой я управлял…

— Это какую же? — поинтересовался он.

— Э… — слегка замялся я, а потом плюнул: все равно если с ним работать, то он все узнает. — Вы ее не всю создали, а только шасси. Точнее — еще не создали, но, надеюсь, создадите…

В общем, после получасового разговора мне удалось убедить конструктора, что я не псих и что ему б не помешало встретиться со мной еще раз, когда у меня чертежи с собой будут. Ибо хоть идеи «Шилки» и Т-55 он и понял, как и то, что мне не нравилось в имеющихся танках, типа курсача и люка мехвода в лобовой броне, но без чертежей я не мог объяснить, что именно я прошу сделать и как оно должно выглядеть. А вот имея чертежи под носом, Астров пообещал постараться придумать, как это можно сделать в ближайшем будущем. Хотя и я, и он понимали, что многое придется убрать, упростить или переделать, ибо тот же радар в саму зенитку в обозримом будущем фиг затолкаешь. Договорившись, что, как смогу, я приеду в Горький, мы расстались, довольные разговором.

Воспользовавшись образовавшейся паузой, я решил рассмотреть внимательнее Преображенского и, найдя взглядом, направился к нему. Евгений Николаевич беседовал о чем-то с человеком в гражданском костюме. Часть разговора долетела и до моих ушей.

— В распоряжении института есть рекордный самолет «Родина», я думаю, он подойдет для задуманного вами дела, — говорил гражданский. — Поставим туда новые высотные модификации «Микулина» с наддувом, в первый отсек — М-11 с компрессором, как на «семерках», кислород нового образца, отопление. Я думаю, до тринадцати подниметесь с пятисоткой.

— Маловато…

— А больше пока не можем… Гермокостюмы экспериментальные, еще проверить надо. Да и не уверен я в моторах…

— Но хоть пятьсот-то точно потянет? — спросил летчик.

— Надеюсь, но обещать не могу.

— Ниже идти — не долетим, меньше тянуть — смысла нет.

— Постараемся. Разрешите, я покину вас.

Собеседники разошлись, а пообщаться с Преображенским у меня не получилось — к нему подошел человек в форме НКВД и шепнул что-то. Евгений Николаевич очень быстро покинул зал.

Москва, Кремль… Еще несколько месяцев назад прыгал бы от радости, наверное. Ну, еще бы… А сейчас — скорее недоумение, — за что? За угробленную рейдовую группу? За собрание слухов из будущего? Неясно… И хрен с ним. Наградили и наградили, делу не во вред.

Потом был банкет. Ребята треплются по делу и не очень. И правильно, почему бы и не расслабиться? Фронт-то стабилизировался там, где у нас он был в конце сентября, и даже чуть дальше — Смоленск немцы взять не смогли. И Киев тоже. Но вот что странно — наши долбят Румынию без передыха, там, говорят, сплошной ад, а попыток немцев выбить нас с «непотопляемого авианосца Крым» пока не предпринималось. Почему? Все настолько хреново у немцев? Сомнительно. Убоялись распутицы? Три ха-ха. В реальной истории они в этот период действовали весьма активно, а тут — тишина. Ох, не к добру все это. Что-то будет впереди.

На следующий день после кремлевских событий троим из нас, имевших наибольшее отношение к танкам, Ярошенко передал приказ явиться в Наркомат танковой промышленности. Московское управление НКВД предоставило для поездки один из «Кадиллаков», которые занесло в СССР не без нашего участия. Кроме водителя и охранника на переднем сиденье с нами всегда был один сопровождающий. Водитель ехал по оживленным улицам. Мы с интересом рассматривали окружающий нас город. Но вот машина свернула на неширокую улицу, даже скорее проезд между домами. Скорость снизилась почти до пешеходной. Вдруг один из штабелей ящиков, стоявший вдоль глухой стены здания, с грохотом повалился и перекрыл нам дорогу. Тут же раздались одиночные выстрелы, разбившие лобовое стекло. Водитель и охранник на передних сиденьях сникли. Мы буквально вывалились из машины и спрятались за ней. Сопровождающий достал «наган».

— Это все, что у нас есть? — удивился я.

— Еще у водителя был. И у охранника ППД.

— Прикрывай! — крикнул я и, не дожидаясь его реакции, бросился к передней двери «Кадиллака». Открылась она легко. Схватив с коленей мертвого охранника автомат, я откатился за ближайшие ящики. По стене рядом почти одновременно щелкнули две пули. Наш энкавэдэшник тоже начал стрелять. С той стороны ящиков кто-то тонко вскрикнул. Теперь отвечал только один пистолет. Я осторожно выглянул: из-за угла ниши в стене выглядывал кусок рукава пальто. Я прицелился. На месте рукава появился стрелок и выпустил несколько пуль в сторону «Кадиллака». Эти выстрелы стали последними в его жизни. С пятнадцати метров нельзя промахнуться даже из ППД. Разобравшись, что здесь больше никого нет, мы осмотрели место происшествия. Двое наших, сидевших в машине, были мертвы. Один из нападавших тоже. А второй еще подавал признаки жизни. Мы погрузили всех в задний салон, я сел за руль, а энкавэдэшник — рядом, показывать дорогу; и рванули прямиком на Лубянку. Автомобиль, конечно, оказался легче «эмки» в управлении, но жутко неповоротливым. Правда, на прямых участках ускорялся очень ощутимо, но тормоза вызывали ужас, как и крены в поворотах. Хотя, это дело привычки, но «Мерседес», который мы на базе в тылу немцев подарили Нике, мне нравился намного больше. Через разбитую лобовуху очень сильно продувало морозным ветром.

— Никогда у меня не будет американской легковой машины! Ни за что не куплю! А если подарят — продам на фиг!

— Ты чего кипятишься? — спросил Соджет.

— Да на этой штуковине только по прямой ездить, и неторопливо! Тормоза, как у грузового «ЗИСа», в моторе дури, как у «Гиганта», а радиус поворота, как у «Ямато»! И кренится, как самолет на поворотах. Ну да ладно, не до этого сейчас. Как думаете, кто нас положить хотел?

— Немцы? Наглы? Амеры? Свои?

— Ну, на горячую голову следующие мысли. Немцы — вряд ли. Во-первых, это означает глубоко внедренного на самый верх шпиона. Во-вторых, я думаю, подготовились бы лучше. По англам и амерам то же самое, плюс риск недовольства по поводу союзников. Хотя на наглов все же есть подозрение — может, хотели кусочек ленд-лиза побольше урвать.

Через полчаса мы были на месте и сидели в кабинете наркомата, а в коридоре громогласно рычал срочно прибывший по телефонному звонку Старчук:

— Олени непарнокопытные! Какого черта вы до сих пор молчали! Кактусы перекрестноопыляемые! Что значит, только узнали? Вы понимаете, что ставили под удар моральное состояние группы? Немедленно доложить Ярошенко! И машину подготовить на аэродром! Нет, две, чтоб охраны больше было! Наркому я сам доложу! Бегом, лейтенант!

Открылась дверь, и в кабинет вошел сам «злой» следователь:

— Добрый день, товарищи командиры. Значит, так, есть две новости — хорошая и плохая. Плохая — стрелявший в вас помер, не приходя в сознание. А хорошая ждет вас на аэродроме. Работа в наркомате на сегодня отменяется, — сказал он уже спокойным голосом.

— Летим куда-то? — поинтересовался я.

— Нет, встречаем. Нескольких человек из мехгруппы, считавшихся пропавшими и погибшими. Старинов и компания зачищали следы после прорыва Соджета и нашли кое-кого. Потом поедете в гостиницу. А летать — на вас у немцев истребителей не хватит.

— А кто там?

— Вот и опознаете, чтоб не было подлога и засланных агентов. И протоколы опознания подпишете, если все нормально.

Ехали мы в этот раз под усиленной охраной.

Кряхтя и скрипя всеми частями, на стоянку зарулил ТБ-1. Тут же открылась дверь в борту, и оттуда начали появляться лица, которых мы считали погибшими. Сначала Освальд, один из снайперов Ники, затем один из погранцов, ходивших с Доком смотреть на деревню с хорватами и узлом связи, потом еще четверо бойцов, которых мы знали в лицо, но, к сожалению, не помнили имен. А потом те, кого уж совсем не ожидали увидеть, — Александра и Екатерина Ивановы! Девчонок мы забрали в легковушку, идущую следом за автобусом с бойцами в Кубинку. По дороге девочки только отогревались и почти ничего не рассказали о себе.

Про то, что похмелье бывает разным, я, конечно, знал. Но чтоб таким… На следующий день после банкета мы вместе с Мындро и несколькими командирами, переведенными в формируемую ТРБ (тяжелую рейдовую бригаду), обсуждали штат этой самой бригады. Забавно, правда: сугубо штатский человек в компании кадровых военных. Впрочем, форумчанин Степан перестал существовать довольно давно, а капитан Сергеев чужеродным здесь не смотрится. По крайней мере, он так думает.

…Сначала с улицы донесся шум множества моторов. Выглянув в окно, я увидел, что возле здания гостиницы стоит несколько грузовиков, из которых выскакивают солдаты в форме войск НКВД. И что подъезжает еще несколько машин. Ни фига не понятно, но настораживает. Немцы что — десант высадили? Угу, парашютно-танковую дивизию люфтваффе на Красную площадь. Потом из коридора донесся топот, будто бежало стадо бешеных сороконожек-переростков, и в кабинете появился капитан-энкавэдэшник в окружении своих подчиненных.

— Капитан Сергеев? — А сам будто не догадывается. Его же нам показывали, а нас — ему. И оговаривали специально: случись что — только вот этот человек (плюс еще несколько) может вас об этом известить.

— Так точно.

— Капитан НКВД Свиридов. — Предъявляет удостоверение. — Вам придется проехать с нами. — И, видимо, вспомнив инструкции, добавил: — Час назад группой неизвестных была обстреляна машина с военинженером Медведем и сопровождающими его лицами. Убит водитель и один из охранников.

О как. Быстро одеться и выскочить на улицу. Подробности можно узнать и в машине, по дороге в Кубинку. Скудные, надо сказать, подробности. Ценного в них только то, что из наших никто не пострадал, и то, что они поехали на аэродром — встречать и опознавать неожиданно объявившихся выживших.

Машину с нашими я встречал у КПП. Саня, Док, Олег и…

Что за дурацкий воротничок у гимнастерки? Дышать же невозможно! А может, воротничок ни при чем, и дело в другом? Екатерина Иванова, Катерина, Катя вместе с сестренкой стояла у машины.

Я отпросился на недельку в «отпуск». Захотелось в родной город съездить. Не в тот, где до переноса жил, туда тяжко пока что попасть, а в тот, где родился. То есть в Харьков. Заодно Ане хотел родной город показать. Ехали мы с ней на поезде. Особых приключений по дороге не случилось. Ну не считать же таковыми то, что я какому-то мешочнику или урке по морде надавал, когда он бузить начал на тему, что ему места мало досталось и все (Аня и еще одна женщина) должны срочно убраться, чтоб ему его освободить. Что с ним стало в результате, я не знаю, но после пары ударов в торец и полета из вагона на ходу поезда, думаю, культуры в нем могло и прибавиться. Пропорционально убавлению здоровья. По приезде в Харьков я с не меньшим, чем у Ани, любопытством смотрел по сторонам — город очень сильно отличался от привычного мне. Узнав у первого же патруля, где комендатура, мы пошли туда. Благо при помощи «бумаг» и сопровождающего, выданных мне Ярошенко, машину у них я получить мог.

А потом мы с Аней поехали туда, где я жил. Доехали до конца города, а моего родного района нет. Совсем. Вышел я из машины и на поля смотрю.

— Что случилось? — спросила Аня.

— Вот где-то там, — я протянул руку вперед, — я жил до этого…

После чего сел на землю, обхватив голову руками. А в голове вертелось: «Это ж теперь навсегда, а все мои друзья остались там». Раньше как-то за беготней мне не до этого было, а вот увидев, что даже дома, где я родился, нет и в проекте, меня догнало осознание случившегося.

Однако долго грустить мне не дало знание того, что есть еще куча дел. Да и Аня, поняв, как мне хреново, поддерживала и успокаивала меня, как только могла.

Но для начала мы все-таки пошли в какую-то забегаловку. Захотелось водки хряпнуть. Но тут возникла проблемка — в первой, я в ней шинель снял — жарко было, — деньги брать отказались при виде моего иконостаса. Да и Аня со своей «отвагой» добавила. Поэтому пришлось искать другую — не люблю пить на халяву — и в ней сидеть не раздеваясь, во избежание повтора.

Потом нас понесло на ХПЗ (будущий «Малышева»), где долго пришлось воевать с вахтером — не хотел пускать. Но в конце концов мы таки прорвались на территорию. Правда, после того как вахтер связался с директором, а тот с Ярошенко.

В общем, попав таки на завод, мы с Аней отправились к директору — Москареву Юрию Евгеньевичу. Вначале он отнесся к моим идеям с подозрением, но потом — я-то не с голыми руками приехал, а готовился, потому некоторые наметки и чертежи у меня с собой были — позвал главного конструктора, коим оказался Морозов Александр Александрович. Тот самый, что Т-54 и 64 создал. И мы засели, уже втроем, за обсуждение. Результатом же наших дебатов, где я упирал на необходимость убрать курсовой пулемет и люк с лобовой брони, добавить командирскую башенку и зенитный пулемет, стало то, что и Морозов и Москарев пообещали мне постараться воплотить мою задумку в броне. После чего мы тепло попрощались, и я с Аней пошел на проходную.

Кубинка, Штаб ОМБрОН.

— Прошу садиться, товарищи командиры, — начал совещание генерал-майор Мындро. — Сегодня нам предстоит определиться с составом и оснащением бригады в соответствии с предоставленными возможностями. Перед нами поставлена задача: являясь самостоятельным соединением в резерве командующего фронтом не допустить прорыва немецких войск вдоль побережья Азовского моря. Удар возможен в течение второй половины декабря — первой недели января. То есть до начала этого периода у нас две недели. А бригады еще нет. Слушаю ваши доклады и соображения.

— Заместитель командира бригады по технической части, военинженер второго ранга Акатов, — представился высокий седой мужчина со следами ожогов на руках. — В составе бригады числятся на данный момент: танк «Генерал Ли» — восемь штук. Танк Т-35 типа «Горыныч» — один. Танк СМК — один. Танк Т-100 — один. Танк Т-28 — два, переоборудованных, кроме двигателя, аналогично «Горынычу». Танк Т-34 ХПЗ довоенного образца — два, один модернизированный во время пребывания в мехгруппе генерала Карбышева, второй стандарт. Танк Т-34М СТЗ (тот, что без люка в лобовой броне и с расширенной башней) — четыре. Т-34М1 (то же самое, но без курсового пулемета) — один. Танк БТ-5М1 — три.

— Это что еще за зверь? — высказал общее удивление Мындро.

— БТ-5 с башней, аналогичной БТ-7А, демонтированным рулевым приводом на передние катки и снятым колесным приводом, подвеска передней пары катков торсионная. В небольшом количестве их изготавливают мастерские в Кубинке. Из эвакуированных с поля боя поврежденных машин. Разрешите продолжать?

— Конечно!

— Бронеавтомобиль БА-10 — три, все модернизированы до уровня БА-10 мехгруппы. БА-11 — один. Тот самый, из мехгруппы. «Остин-Путиловец-Мерседес» — один. Немецкая техника остается на хранении в Испытательном Центре. Остальная отечественная была передана в танковые части в районе выхода мехгруппы, — упредил наши вопросы зампотех. — Теперь по артиллерии. САУ-203 «Штурм» — одна, САУ-203-100 — одна. Без орудия. Ожидаем на днях качающуюся часть из Сталинграда. СУ-14-1 — одна, СУ-14-Бр-2 — одна, С-100У — одна. Тягач СТЗ-5В — три. СТЗ-7В — один. «Ворошиловец» — четыре. Гаубица М-30 — шесть штук. Пушка УСВ — четыре. Грузовик «ЗИС-5» — десять штук. «ЗИС-6» — два. «ЗИС-32» — два, причем с разными передними мостами. Грузовик «ГАЗ-ММ» — восемь. У меня пока все! Постоянных экипажей нет. Ах да, полевая кухня — три штуки. Вот теперь все!

— Так, начальника артиллерии у нас тоже нет. Как, впрочем, и зампотыла. Старшина, доложите.

— Старшина Якименко, — с сильным украинским акцентом представился пожилой солдат, до этого сидевший в углу комнаты. — На складе вещевого довольствия находятся триста шестьдесят два комплекта формы рядового и сорок один — командного состава. На складе ГСМ — триста литров моторного масла, десять — нигрола, пятьсот тридцать — дизтоплива, сто — Б-78, двадцать литров — автомобильного бензина второго сорта. На продуктовом складе шесть мешков гречки, один — сахара.

— Это все?

— Так точно, товарищ генерал-майор! Что принял по описи, то и есть! Личный состав прикомандирован к полигону и питается за его счет.

— Что у нас с личным составом? — изрядно упавшим голосом поинтересовался Мындро.

— Младший политрук Сухов, — представился вставший. — Девяносто три человека личного состава, не считая прибывших с вами сегодня. Из них командиров и политработников — трое. Коммунистов двадцать один, комсомольцев тридцать три.

— Медслужба? Тыл?

— Один фельдшер, вольнонаемная, один повар… тоже. — Сухов постарался слиться со стеной позади себя.

В дверь раздался стук, и простуженный голос спросил:

— Разрешите?

— Войдите, — тихо ответил пребывающий в состоянии заторможенности от такого состава Мындро.

В двери вошли два казака. Один — довольно молодой капитан, другой — уже старый старшина. Капитан доложил:

— Товарищ генерал-майор, сводный кавалерийский эскадрон прибыл в распоряжение командира Отдельной Механизированной Бригады Особого Назначения. Исполняющий обязанности командира эскадрона капитан Недорубов.

— Сколько у вас человек, капитан? Лошади? И кто с вами?

— Сорок один человек со мной. Все при лошадях, двенадцать запасных. Имущества и оружия нет — было приказано сдать перед переводом. Со мной заместитель — старшина Недорубов, полный Георгиевский кавалер за империалистическую…

— В бою все были?

— Так точно…

— Еще кто-нибудь? — Наш генерал-майор слегка отошел.

— Так точно! — вскочил Сухов. — Из ВВС должны прислать авианаводчика! Только кто это и что делать будет, никто не сказал.

— Это наш персональный ВНОС будет… — пояснил неосведомленным Мындро.

Мы только кивнули, поняв, что и в этом наши рассказы оказались полезны.

Буквально тут же в кабинет вошла девушка в форме старшего лейтенанта.

— Товарищ генерал-майор, старший лейтенант Зеленко прибыла для прохождения дальнейшей службы! — И протянула какой-то лист.

— Цирк! — прокомментировал Мындро. — И я здесь главный клоун. Вас-то как сюда занесло?

— После госпиталя… Отстранили от полетов… Временно.

— Как попали туда? — спросил Михаил Иванович, начиная читать бумагу.

— Двенадцатого сентября авария…

— Ага, с «мессером»! Предварительно постреляв по нескольким другим и дав экипажу выпрыгнуть! Екатерина Ивановна, вы немного скромничаете. На Су-2 драться против нескольких истребителей и сбить одного, даже тараном, это не просто так! Насколько я понимаю, вам очень повезло.

— В нашей истории она не смогла выпрыгнуть после тарана, — шепнул я сидящему рядом Доку. — Единственная девушка, совершившая воздушный таран.

В это время в дверь вновь постучали, и вошел Соджет с непонятного вида мужиком в гражданской одежде.

— Что цирк? — переспросил я, услышав последнюю фразу, но не зная контекста. Ибо только ее разобрал, приближаясь к двери в комнату, где шло совещание.

После чего меня, как опоздавшего, стали вводить в курс дела. Я ж не виноват, что меня сначала отпускают, а потом внезапно посыльных самолетом шлют, чтоб я срочно назад бег.

— Ну, что, — сказал я, услышав, что мы имеем, — людей у нас больше, но вот толку… Хотя пусть их командир сам скажет.

— Командир ополченческой роты Петренко, — доложил вошедший со мной мужик. — Прибыли в ваше распоряжение!

— Еще и ополчение?! — Мындро был в шоке. — Что у вас из оружия и сколько людей?

— Двести человек. Вооружены кто чем. — Петренко замялся.

— Да уж, — влез я, — кто чем — самое то, там не то что Ли-Энфилды или Томпсоны, там, по-моему, еще и кремневые мушкеты найти можно, если поискать. И вооружена примерно половина…

— Ну, это… что выдали, то и есть, — оправдывался Петренко. — И так большинство со своим оружием пришло, а то выдали одну винтовку на пятерых, а так хоть одна единица вооружения на двоих…

Мир черно-бел. Мир, разделенный на своих и чужих. Биполярный. Военный. Есть еще, правда, свои в стане врага и враги среди своих. Но это только оттенки белого и черного. И вера. Не в бога, а в себя: «Мы победим!» и никаких пораженческих мыслей. И такая же черно-серо-зеленая одежда… Все скомпоновано в рамки военной необходимости. Даже люди говорят сухо, только по существу… и вот тогда понимаешь, насколько ты чужд этому миру. Вот уже две недели я преподаю в Центре подготовки диверсионных групп. Ученики у меня слишком разные — и воевавшие, и только что призванные. Вот только думают они уж очень одинаково. Надо с этим что-то делать.

Я попросила привезти мне мячики. Простые мячики. Детские. Прочитав удивление в глазах своих кураторов, улыбнулась: «Мне надо! Возражения есть?» Возражений, по крайней мере вслух, не было. Но мячики тоже нашлись не скоро. Забыли о мячиках. Не до них. Потом, конечно, привезли из какой-то футбольной спортивной секции, а может, и не одной.

В глазах моих ученичков, увидевших сетку с мячами, хорошо читались незатейливые мысли. Одинаковые и очень нелицеприятные.

— Ну, что, мальчики, — привыкли уже к моему обращению, а ведь сначала дергались, — сегодня мы будем играть в мяч.

Молчат. Для своего личного удобства я ввела номера. А то вечно забываю фамилии-имена-отчества. А так посмотрел на пришитую справа на груди тряпочку с номером, и все. Да и не хочу по именам — память такая штука, что будет помнить всегда… и думать о них.

— Разбились на пары! У каждой — мяч. Теперь я даю вам полчаса, чтобы вы поиграли, — радостное перешептывание, — а через полчаса вы представите мне новую игру. И если это будет футбол, волейбол или баскетбол — десять кругов вокруг казарм. Так что думайте и поражайте меня своими находками.

Вот тут они и поняли, что играть придется всерьез. Разошлись по поляне. Тут один ко мне подходит — четвертый номер.

— Товарищ Иванова, а я ни во что, кроме футбола, играть не умею. И в футбол, правда, очень плохо.

— Номер «четвертый», вы думаете, меня это должно волновать? Включайте мозги и изобретайте. А то я подумаю, что вам надо поменять местами голову и мяч — польза будет одинаковая.

— Извините… Разрешите выполнять?

— Разрешаю.

Ярошенко подошел неслышно сзади. Это, правда, он думал, что не слышно — солнышко-то сзади, а тень спереди. Вот и смотришь, как появляется рядом с тобой чья-то тень, а потом уже и тело.

— Что вы задумали в этот раз, Ника Алексеевна?

— Эх, все вам скажи да покажи. Сами додумаетесь? Вот у каждой пары мяч — они играют. Ничего сложного…

— И все-таки… не думаю, что вы просто разрешили им поиграть. Ника Алексеевна, ну мне-то вы должны сказать!

— Заставляю думать.

— Как это?

— Есть знакомый предмет — мяч. Есть с детства знакомые игры с этим мечом. Есть команда — создать новую игру. Интересно, кто из них выйдет за рамки общепринятого сознания первый? Если бы я им дала нечто, что не так знакомо с детства, — они бы легко справились, но тут в дело вступает шаблонность, которую выбить просто так очень сложно. А нам надо нестандартные решения со стандартными предметами.

— Это тренировка на ваш «креатив»? Я правильно понял?

— А я и не скрывала… Хотите попробовать сами? У нас, кажется, еще два лишних мяча остались.

— Вы что, Ника Алексеевна, думаете, мне нечем заняться, чем в мячики играть?

— То есть вы боитесь оказаться глупее, чем эти пацаны?

— Ну, Ника Алексеевна! Умеете вы уговаривать! Ладно, где ваш мяч? Ващенко, со мной!

— Товарищ Ярошенко! У вас двадцать пять минут!

— Вы же всем полчаса дали! Почему мне меньше?

— А вы — умнее! — рассмеялась я.

На столе зазвонил телефон. Михаил Иванович поднял трубку, выслушал и сказал туда:

— Хорошо! Через полчаса будут люди! — И, положив трубку и повернувшись к нам, продолжил: — Кто-нибудь может объяснить, что значит «Приехали «барбосы» Астрова?» Это звонили со станции.

— Это, наверное, АСУ-57, обработанная напильником, — подал голос я. — Писал я про подобное в рапорте, но это самому смотреть надо…

— Вот и возьмите три грузовика, десять человек на разгрузку и шесть мехводов — заберите машины и ЗИП к ним… А потом расскажете! Разойдись, займитесь устройством вновь прибывших, сбор всем командирам и политработникам через три часа.

После того как я притащил со станции «барбосов», действительно оказавшихся слегка упрощенными АСУ-57, мы вновь собрались в кабинете генерал-майора. Степан выложил большой лист со своим (почти один в один содранный со штата бригады с аналогичными задачами из нашего времени) проектом штатной структуры бригады:

Все внимательно начали изучать структуру, альтернативы которой никто не предложил. Первым высказался Недорубов-старший:

— Самоходки противотанковые надо ротой держать отдельно, чтоб в любой момент двинулись куда надо.

— Учтем, — сделал заметку на листе бумаги Михаил Иванович. — Все наличные танки и недотанки пока сводятся в танковый батальон. Кроме батареи «барбосов» — они отдельно, в непосредственном подчинении командира бригады. Командир батареи получит в довесок Т-37А, который нам вернули.

— В представленной структуре не вижу поста ВНОС, — заметил зампотех, — да и оборудования для него еще нет.

— Поправляем, — снова записал что-то Мындро. — Взводы РЭБ и ВНОС. Так, и артиллерийская батарея, не гаубичники, а с пушками… Пожалуй, даже дивизион.

— Данная структура является довоенным проектом, — решил немного пояснить ситуацию Степан, — более того, эскизным проектом на будущее, поэтому при ее разработке принимался за основу ряд опытных образцов вооружения и боевой техники. Так, в частности, отказ от противотанкового дивизиона связан с тем, что предполагалось резкое усиление противотанковых средств пехоты. Однако война помешала внедрению данных образцов вооружения. Поэтому предлагаю ввести самоходный противотанковый дивизион в штат бригады.

Далее, для вооружения зенитного дивизиона предполагались зенитные самоходные установки на танковом шасси. К сожалению, на данный момент серийных зенитных самоходок не существует. Поэтому предлагаю, используя техническую базу полигона, создать сколько можно данных установок с использованием 37-мм орудий 61-К и шасси поврежденных танков.

— Принимается по зениткам, — командир бригады записал еще что-то, — а вот с противотанковыми вряд ли получится. Скорее будет проще в артиллерийский взвод каждой роты поставить две сорокапятки и три «максима». Поскольку опыт переоборудования есть, капитан Сергеев и военинженер второго ранга Акатов, составьте список шасси и орудий для создания ЗСУ. Мастерские полигона в вашем распоряжении.

— Далее, — продолжил Степан, — для вооружения зенитных взводов батальонов предполагались самоходки с 23-мм пушками. Данные машины также отсутствуют. Поэтому предлагаю заменить либо установками, аналогичными дивизионным, либо установками с пулеметами ДШК.

— В зенитный взвод должны входить три-четыре самоходки, — высказался я, — а если возможно, то и пять.

— Хм, а не перетяжелим? — усомнился Степан. — Много техники так же плохо, как и мало.

— Четыре, — согласился я.

— Жмот и хохол! — прокомментировал Соджет.

— Когда хохол родился, кое-кто заплакал… — ответил на подколку я.

— По ДШК — не дадут нам это! Они все на катера во флот пошли, — заметил Мындро. — А тридцатисемимиллиметровые, наверное, получится.

— Не дадут и ладно, — отозвался Степан. — Меньше типов боеприпасов возить. Тридцать шесть зенитных стволов — в два раза больше, чем в дивизии сейчас, неплохо. По шасси — идеально подойдет Т-34, но, учитывая потребность в танках, — возможна установка на шасси БТ. В идеале — с демонтажем механизма колесного хода.

— Ну, вот и возьмите за базу БТ-5М1 из мастерских, они вроде уже освоили это. Башен с КТ все равно у них пока нет, а шасси потихоньку заготавливают. Что насчет зенитного дивизиона? Буксируемые?

— В идеале лучше самоходные, — ответил Степан, — но их — только после комплектования взводов.

— С шасси подходящими будут проблемы. Я так понимаю, дивизион будет прикрывать не персонально батальоны, а всю бригаду. На данный момент предложил бы две батареи буксируемых тридцатисемимиллиметровых, одну восьмидесятипятимиллиметровую, естественно, обе — полного состава, с ПУАЗО и остальным хламом. В состав каждой батареи, кроме того, ввести по два счетверенных «максима», для защиты от пехоты и штурмовиков вблизи, — высказался Недорубов-младший.

— Разрешите? — подала голос Зеленко. — Пулеметы винтовочного калибра хороши только от дурного немца, который вздумает похулиганить. Надо что-то помощнее. Поверьте, я сама занималась штурмовкой колонн.

— Тогда, наверное, так — батареи шестиорудийные, одна — восьмидесятипятимиллиметровая, две — тридцати, все буксируемые, на механической тяге. В каждую все-таки добавим два счетверенных «максима», — записал Мындро. — Что до пулеметов — вы совершенно правы, но пока их нечем заменить.

— И еще — автомашины, — вставил Степан, — и самолеты, транспортные.

— Зачем? — удивленно спросил Недорубов-старший.

— Видите ли, поставить нас в оборону, конечно, можно, не опозоримся. Использовать для фланговых ударов — тоже. В обоих этих случаях действовать будем неплохо, а если повезет, то и хорошо. Но — только как бригада. От нас же ждут немного другого. Действия механизированной группы генерал-лейтенанта Карбышева создали ряд серьезных затруднений группе армий «Центр». Нам, думаю, следует действовать аналогично, но нормальное снабжение в тылу противника возможно только по воздуху. Поэтому, если не удастся получить в наше распоряжение достаточное количество самолетов, будем действовать как хорошая механизированная бригада. Тогда можно будет увеличить количество вооружения.

— Предлагаю в состав каждого батальона ввести минометную батарею «саней», — проговорил я, — на редкость полезная штука.

— А не многовато 120-мм на уровне батальона?

— В самый раз! Пока, наверное, буксируемые, но по мере поступления шасси — самоходные…

— Минометы — это очень хорошо, — влез Соджет, — но не стоит и о гранатометах забывать. Я понимаю, что АГС-17 нам не потянуть, а вот тот же АГС-1, назовем его так, конструкции Таубина, вполне себе вещь по нынешним временам. Так что его выпуск стоило б наладить, а изобретателя вернуть на работу, может, еще чего придумает…

— Пишите рапорт с описанием, что именно вы имеете в виду. Он будет передан на Лубянку, а там видно будет. Но даже если будет по-вашему, раньше лета первые серийные ждать не стоит… А остальное принимается! — снова записал Мындро. — Восемь единиц в батарее. А в минвзводы в стрелковых ротах «подносы» по три штуки.

— Угу… Рапорт… Я такой рапорт напишу, что мало не покажется… А уж если и тут Таубина расстреляли в октябре сорок первого, то… Некоторым гражданам придется сесть очень надолго! Так что? Писать рапорт? Или сначала узнаем, что с изобретателем, и один из минометных заводов на производство гранатометов пустим? Однако я изменю свое мнение, если миномет сможет стрелять, нет даже не очередями, что может гранатомет, а хотя бы по настильной и навесной траекториям! — распалился Соджет.

— Пишите! Насколько сможете, подробно, но без домыслов. А кто и куда сядет или ляжет, будут разбираться люди, которым это положено делать. А узнать, что с конструктором… Пишите рапорт, чтобы дать ход делу.

— Так! — взбеленился Олег. — Я рапорт напишу. А когда из-за того, что кто-то яйца чесал вместо того, чтоб дело делать, у нас лишние потери будут, то я кому-то эти яйца и отстрелю! Причем сам. Лично. А потери будут — это я гарантирую! Я хотел бы посмотреть, как минометом мину в амбразуру дота или дзота будут загонять. А немцы, если им дать время, любят закапываться по полной. И время у них будет. Да даже без дотов, те же городские бои. Мину в подвальное окно не загнать, а гранатомет может и туда влупить!

После чего он направился к дверям с намерением покинуть комнату, где шло совещание.

— Назад! Сейчас и здесь вы ничего не решите! И ничего не исправите. А сорвать работу и задержать боеготовность бригады можете! Займите свое место. Этот вопрос не в моей и не в вашей власти. Пишите все! Все ваши мысли изучаются на высшем уровне, к вам прислушиваются, а вы вместо дела пытаетесь здесь истерики устраивать, как девочка перед первым абортом!

— Если перед абортом, значит, уже не девочка, — прокомментировал я тихо. Сидевшие рядом Док и Зеленко прыснули в кулаки.

— Пока мы тут будем сидеть и говорить, будет поздно что-то делать! Если уже не поздно! А что до власти… Да, не в моей. Но если я лично свой рапорт отдам тому же Берии, думаю, что меня к нему пропустят. Так что он явно заинтересуется, что же я такого хочу, да еще и так срочно. И все будет намного быстрее, чем если мой запрос по всем инстанциям пропустят! А тут… Создание бригады, конечно, важно, но я не единственный танкист в группе. А вот если опять Таубина просрем, то следующий гранатомет черт-те когда получим. Тут дело не в истерике, а в том, что я знаю, что именно он может и чем все может кончиться, если не предпринять никаких действий. А гарантии того, что этот момент в записях моих разговоров с НКВД не пропустили, у меня нет.

— И не будет, — тихо сказал Мындро. — Еще раз говорю, все ваши рапорты идут через Лаврентия Павловича лично. Два раза в день он звонит сюда, и я лично все зачитываю, а вечером отправляю уже в письменном виде. Вернемся к делу… Теперь по арт-пульвзводам… Как уже говорили — две сорокапятки и, пожалуй, три «максима», которые в перспективе заменим на «крупняки». Так, по стрелковке: освоен ППС и винтовка на базе СВТ, аналог того, что сделал оружейник в отряде Карбышева. Только их пока мало. Особенно винтовок. Так что на СВТ-41 особо не рассчитывайте в ближайшие два-три месяца.

— Тогда, пользуясь нашим опытом, предлагаю формировать отделение вокруг пулемета и ПТР, — предложил я.

— Подробнее?

— Да, конечно! Во взводе три отделения плюс снайпер и санинструктор, ну и командир с замом. Командиру и заму — ППСы. Когда они вступают в бой, уже слишком близко, а на дальней дистанции они должны в первую очередь руководить, а не стрелять, зато вблизи, когда почти все пропало, огневая производительность взвода резко вырастет за счет ППСов.

— Дальше?

— Отделение — один ДП с двумя номерами расчетов. ПТРС — также два человека. Одна СВТ у старшего стрелка, ППС у комвзвода, четыре стрелка с «мосинками». В процессе насыщения, постепенно и равномерно, перевооружаем всех с «мосинок» на СВТ.

Потом мы еще долго обсуждали конкретные модели различного военного имущества. Разошлись уже за полночь, а в Москву поехал готовый проект. На следующий день утром его утвердили и приказали по возможности быстро встречать пополнение.

Расследование попытки покушения шло своим чередом. Нервным, следует признать, и неторопливым. Таким оно было потому, что предположения, кто мог организовать подобное, могло поднять волосы дыбом даже у ящерицы. Судите сами: уровень секретности — высочайший, охрана — соответствующая (во время «дойки» нас охраняли так, что для организации успешного покушения та самая парашютно-танковая дивизия потребовалась бы). После награждения охрану уменьшили, и, как выяснилось, зря. А если бы эти орлы не стреляли, а попытались похитить ребят? Вот то-то же. Но кому это выгодно?

Если это свои — то кто? Хрущ? Но его первым проверили — не мог, ибо не знал. Кто-то еще? Возможно, но пока некому. Те, кто имел возможность, — не знали. Те, кто знал, — не имели возможности. Другой вариант — «самодельная», в смысле сопредельная разведка. Реальный вариант, но тогда получается, что покушавшиеся знали, в кого стреляют. А это означает «крота» на таком уровне, что представлять не хочется. Медленно, но верно расследование заходило в тупик.

Выбраться из него помог случай. Ну, не совсем, конечно. Просто в рамках установления личности стрелков их фото показывали всем, кто обратится с заявлением о пропаже родственников в день покушения. Вариант бесперспективный и нереальный. Так и представляется — приходит организатор покушения и говорит: «Здрасьте, тут у меня братец семиюродный пропал», а ему в ответ: «А когда?», «А вот тогда-то», а ему: «Может, он убил кого?» «Точно, он там ваших попаданцев валить собирался, я ему еще ствол подогнал, с возвратом, а он не вернулся. Вы его, часом, не видели?» Но именно он и выстрелил.

«…на предъявленных фотографиях гражданка Кушакова А. А. уверенно опознала своего мужа, Кушакова В. М., 1915 г.р., пропавшего 26.11.41. По второй фотографии гр. Кушакова уверенно опознала двоюродного брата мужа, Мышкина С. Ю., 1916 г. р., лейтенанта РККА, пропавшего без вести в ходе Смоленской оборонительной операции.

Согласно показаниям гр. Кушаковой, родители мужа погибли во время Гражданской войны, воспитывался он сестрой матери, гр. Мышкиной О. Ф., вместе с ее родным сыном. После женитьбы он взял фамилию Кушаковой».

«…гр. Мышкина О. Ф, 1895 г.р., проживает по адресу… Соседями характеризуется как скрытная. Работает преподавателем в музыкальной школе № 13 по классу фортепьяно. С места работы характеризуется положительно. Неоднократно поступавшие от соседей (гр. Груздев А. Н., гр-ка Груздева Л. И.) сигналы об антисоветской деятельности подтверждения не получили».

Брать лихую бабулю отправились на двух машинах. Из-за меня в основном. Собственно, вторая машина — охрана моей драгоценной тушки. Глупость невероятная, понимаю — словить пулю от полусумасшедшей старухи (хотя какая она на фиг старуха — и пятидесяти ей нет), но я тут уже не властен над собой. Правда-правда.

Дверь комнаты в коммуналке только что не настежь. Стоит посреди комнаты.

«Я знала, что вы придете».

— Вы очень проницательны, мадам. Ну-ну, мадам, к чему такие глупости? Я, конечно, далеко не Ника, но пистолетик придется отдать.

— Быдло!!! Генерал Краснов вас, большевиков, на фонарях развешает. Хамье! Немцы вот-вот Москву возьмут…

— Ну, разумеется, мадам. Если немцы Москву возьмут, то так и будет.

Сегодня я писала служебку. Такую, как привыкла у себя.

— Что это? — Ярошенко прочитал и удивленно поднял брови.

— Докладная.

— Я вижу… но не понимаю. Что ты хочешь? Ты и так переставила с ног на голову всех, кто с тобой общается. У людей, как вы говорите: «Крышу рвет».

— Тогда объясни, почему Освальду запретили преподавать «Стрелковую подготовку»? Что за бред — не имеет педагогического стажа? Я знаю, что он на теории — дуб дубом, но показать — это он может.

— Сержант — преподаватель Центра?

— Тебе что, звания важны? Так дайте ему младшего лейтенанта! У человека — опыт! А его как новичка мордой истыкали…

— Полковник Смилка совсем другого мнения, но, кажется, у вас не только по этому поводу расхождение?

— Он сноб. Я просто закрыла дверь, когда он начал тыкать мне моим полом. У него, кажется, спермотоксикоз.

— Чего?

— Недотраханье!

— Ну, Ника Алексеевна!

— Ладно, извини. Срываюсь я в последнее время! Наверное, не хватает общения. Клинит… Хочешь — можешь дать ход докладной, хочешь — можешь порвать к чертовой матери! Но терпеть старческий идиотизм я не намерена. Все к чертям! Пацаны лягут на первом же задании, и это будет вина этих козлов!

— Я понимаю, что ваши попаданцы сейчас занимаются другими вопросами и общение с ними свелось к нулю, но вы же сами должны это осознавать лучше всех…

— То, что мы чужие вам, вашему времени, вашим партийным идеям? Закончится война, и мы станем тут не просто чужими, а вообще лишними. Подрывать идеологические устои — это чревато… правда? Но мы-то ладно! Нас-то всего семеро — никто не заметит таких потерь. Они в миллионном списке погибших будут незаметны, а в чем виноваты эти пацаны? В том, что их не научили должным образом уходить из засад? В том, что они не умеют стрелять из немецких автоматов, когда в своих кончились патроны? В чем?

— Вы так переживаете за них? Больше, чем за себя.

— А… — я махнула рукой, — материнский инстинкт. Здоровая родительская паранойя. Давай я лучше на фронт пойду? Вернее, за линию фронта. С этими пацанами…

Ярошенко смотрел на меня долго. Я даже начала переживать — может, сказанула что-то не то…

— Ваша просьба об участии в боевых действиях, Ника Алексеевна, удовлетворена…

— Вот и хорошо! — обрадовалась я и вскочила… чтобы оказаться в объятиях Алексея.

Листы докладной разлетелись по полу.

— Не пущу! — прохрипел он и сжал меня крепче. — Не пущу!

— Ты чего? Товарищ Ярошенко?!

— Леша… для тебя я просто Леша. Никушка. Я люблю тебя! Пожалуйста… Не пущу!

Я замерла. Вот и приплыли! Что же мне делать? Как любить? Как?

Закрыла глаза и опустила голову на плечо… Руки сами собой опустились, будто обессилели. Я ведь чужая… другая… я не могу… Я люблю… и боюсь любить.

— Леша… прости.

Он вскинул голову. В глазах такое отчаяние, что захотелось умереть прямо сейчас.

— Это значит — нет?

— Это значит, что я не знаю… Давай не спешить!

Он задохнулся, но произнес спокойно:

— Хорошо… только пообещай мне, что на фронт не будешь рваться!

Я усмехнулась:

— Мне и здесь дел много… пока что. Я еще хочу подводных диверсантов сделать… и князю Боргезе морду набить!

После совещания начался… да, да, правильно — обычный ад, который называется созданием чего-то нового с нуля. Причем сделать это новое надо было вчера. Прибывали люди, техника, «полуфабрикаты» для постройки наших самоделок. И так далее, и тому подобное. Все это надо было разместить, проверить, обучить. На этом фоне работа над самодельной ЗСУ-37-1 на шасси БТ оказалась самой простой: опыт есть. Раз собрали в лесу, на довольно скудной технической базе, то, имея базу полигона, сделаем тем более. И сделали ведь. Агрегат получился так себе. Не «Шилка», конечно. Но что-то, способное открыть огонь спустя секунды после остановки, получилось.

Сегодня радостный день. Двадцать первое ноября. Наконец-то горячо любимый товарищ Берия удостоил меня чести предстать перед его светлым образом. Вот блин! Ярошенко хмуро осмотрел меня, молча протянул оставленную на кровати юбку.

— Оденьте все-таки вместо брюк, Ника Алексеевна.

Я поджала губы, но бодаться взглядами с энкавэдэшником бесполезно, поэтому я, недовольно хмыкнув, ушла обратно в комнату — переодеваться.

В Москву мы ехали под усиленной охраной. Целый грузовик солдат. Однако шухер нападение на Букваря вызвало нехилый.

Коридоры Лубянки. Ну, коридоры как коридоры. Чего их все боятся? Дорожек ковровых нет — паркет, но добротный, не скрипит. Двери как двери. Проблем-то…

Навстречу нам идут двое невысоких людей. Один кажется знакомым, явно его портрет где-то в литературе встречался, а второй — солдатик молоденький. Разминулись в широких коридорах, даже не пришлось к стенкам прижиматься.

— Кто это? — спрашиваю Ярошенко. Больно мордочка знакомая…

— Хрущев. Никита Сергеевич…

Вот блин, и не узнала, однако…

— Курсанин, останетесь здесь!

Повернулась так резко, что чуть не сбила своего сопровождающего. Невысокий, светлый… мальчишка еще…

— Дмитрий… Николаевич… — и сердце бухнуло как кувалдой… стало жарко, и коридор начал куда-то уплывать…

— Ника Алексеевна! Ника! Что с вами?!

Чувствую, что меня куда-то тащат, я вцепилась в чью-то гимнастерку.

— Воды! Быстро!

Я пытаюсь найти глаза Ярошенко.

— Леша… Курсанин… Дмитрий Курсанин…

Диван почему-то жесткий. Внутри меня будто кто-то скручивает в рог, мне холодно и жарко одновременно. Почему-то очень важно сказать, что нельзя Курсанину находиться рядом с Хрущевым. Нельзя, и все… Почему же…

«А как раз в канун Лениного дня рождения, — я сижу за семейным столом и слушаю, открыв рот, — рядом с Хрущевым взорвался снаряд. Вот у меня два осколка в спине с тех самых пор и остались. Закрыл я тогда его…»

В канун Лениного… Старший брат — Леонид Николаевич, погиб в начале августа под Киевом… погиб… родился… когда же он родился? Почему мне сейчас это так важно…

Человек в очках расплывается. Пытаюсь и ему сказать, но горло пересохло. Мне так холодно, что я сворачиваюсь на диване в клубочек и умоляюще смотрю в его глаза…

— Вызовите «Скорую»! И сержанта Курсанина тоже в изолятор!

Да, правильно. Почему-то мне это кажется самым правильным решением… День рождения Лени… 23 ноября…

Потолок белый… Однозначно! И стены тоже белые. Ага, я в больнице! Прекрасные дедуктивные способности у тебя, Никушка! Хочется даже рассмеяться!

— Как вы себя чувствуете?

Поворачиваю голову. Сиделка. Немолодая женщина.

— Нормально… кажется.

— Поставьте градусник.

— Ага. Спасибо.

— Держите его, крепко. А я пойду врача позову. Хорошо?

— Конечно, идите, — соглашаюсь я. Врач — это хорошо, по крайней мере, узнаю, что со мной.

Но вместо врача первый врывается мой ненаглядный Ярошенко. Живет он здесь, что ли?

— Как вы?

Если каждый будет приходить с этим вопросом, возьму и напишу плакат над головой: «Самочувствие в норме! Не сдохла!»

— Что со мной?

Алексей, видно с перепугу, темнить не пытается:

— У вас резко поднялась температура. Почти до 41. Два дня держалась. Какая сейчас?

Вынимаю градусник.

— 36,6.

— Вот и хорошо!

— Я бредила?

Он улыбается:

— Нет, только кричали, что кровать жесткая. Пришлось во всей больнице искать мягкую кровать. Самым мягким оказался диван главврача. Вот вас сюда и перенесли. И вы сразу уснули…

— Однако, прикол… — удивилась я. В детстве мама мне как-то рассказывала, что когда я сильно болела, я прыгала по диванам и искала мягкое место, а потом подгребала под себя подушки и засыпала. Но чтобы сейчас… видно, сильно меня скрутило!

— А что он?

Ярошенко понял сразу.

— У него тоже, как ни странно, поднялась температура. Небольшая, правда. До тридцати восьми. Врачи пока решили подержать его в изоляторе. Да и товарищ Берия лично курирует этот вопрос.

— Какой вопрос?

— О том, все ли попаданцы так реагируют на своих родственников. И не опасно ли это для обеих сторон.

— Э, погодите! Может, это только у меня такая реакция. Или просто перенервничала. Психанула сдуру — вот и получила!

— Не беспокойтесь! Будем просто осторожнее. А пока вам бы отдохнуть. И врачи вон тоже говорят, что у вас общая усталость… Поспите.

Я хотела возразить, но глаза слипались по-настоящему. Спать, спать… Последняя здравая мысль — «интересно, а Хрущев уже уснул… вечным сном?»

Сегодня Берия был в обычном костюме, а не в привычной в последнее время военной форме. В приемную он вошел один. Охрана, как обычно, осталась в соседней комнате. Вряд ли что-то может угрожать Народному комиссару внутренних дел в стенах его родного ведомства. Тем более что после того случая с убийством Кирова в Смольном охрана важных государственных объектов стала осуществляться гораздо серьезнее.

— Лаврентий Павлович, — секретарь встал из-за стола и протянул наркому тонкую серую папку, — это материалы по Ивановой Нике Алексеевне. Ее Ярошенко доставит минут через десять.

— Хорошо, как приведут, сразу ко мне. — С этими словами он скрылся в своем кабинете.

Сев в любимое кресло, Лаврентий Павлович открыл папку и принялся за чтение личного дела. «Хорошо, хорошо. Кто бы мог подумать, женщина, а такая подготовка, что любому мужику завидно станет. Да и Ярошенко о ней исключительно высокого мнения, а это дорогого стоит. Старинов в своих отчетах хвалил, Карбышев ходатайство о награждении подписал, хотя он на всех сразу подписывал. И немудрено, они его из плена вытащили. Ладно, посмотрим, как ты вживую выглядишь, товарищ Иванова». С этой мыслью он отложил папку в сторону и принялся за документы, которые достал из сейфа.

Дверь приемной распахнулась, и в дверном проеме показался сержант госбезопасности.

— Товарищ капитан! — Было видно, что он очень взволнован.

— Что случилось, нападение? — Секретарь наркома Сергей моментально вытащил из-под стола ППД и направил его на дверь.

— Нет, женщине плохо. Мне старший майор Ярошенко приказал это вам передать.

— Как она? — уже спокойнее переспросил капитан, убирая пистолет-пулемет обратно под стол.

— Пока непонятно. Ей стало плохо, сейчас уже, наверное, врач подошел, — переводя дыхание, выговорил сержант.

— Хорошо, передай товарищу старшему майору, пусть он сразу перезвонит сюда.

— Есть! — отдал честь сержант и исчез за закрывающейся дверью.

Секретарь поднял трубку телефона и через секунду услышал гудки вызова.

— Слушаю, — произнес Берия.

— Лаврентий Павлович, Ивановой плохо стало. Там сейчас Ярошенко этим делом занимается. Как только что-то прояснится, я вам сразу же доложу.

— Хорошо. — Нарком повесил трубку.

«Вот такие они, эти женщины. Только подумаешь об уровне боевой подготовки, а она хлоп в обморок, прямо как институтка какая-то. Правильно Иосиф Виссарионович говорил: «Нечего бабам на войне делать, их дело детей рожать, а не под пулями ползать». Ладно, вернемся к ней позже», — подумал нарком, убирая серую папку в верхний ящик тумбочки.

Минут через пятнадцать в кабинете опять зазвонил телефон внутренней связи. Нарком снял трубку и сказал свое привычно лаконичное: «Слушаю».

— Лаврентий Павлович, старший майор Ярошенко с докладом о состоянии Ивановой. Впускать?

— Не надо, я сам хочу на нее взглянуть.

Убрав документы в сейф и заперев его, он вышел в приемную. Там уже стоял Ярошенко. На нем, как это принято говорить, «не было лица». Хотя при появлении непосредственного начальника старший майор госбезопасности стал по стойке «смирно». Было видно, что он сильно взволнован этим происшествием.

— Что там у вас случилось?

— Политрук Иванова почувствовала себя плохо. Врач ее уже осмотрел. Сказал, что угрозы для жизни нет, но рекомендовал поместить ее на несколько дней в стационар. Сейчас она находится в кабинете дежурного врача, — отчитался Ярошенко. Опытный психолог мог бы заметить в речи и поведении старшего майора не только профессиональный интерес к состоянию здоровья подопечной, но и сильные личные переживания и эмоции, которые испытывает один человек по отношению к другому, близкому и дорогому для него человеку. Но Лаврентий Павлович был сейчас слишком занят своими мыслями, чтобы заметить такие нюансы в поведении подчиненного.

— Пойдемте, по дороге все расскажете.

Выйдя в коридор, старший майор продолжил:

— Мы шли по коридору, навстречу нам шел Хрущев и сопровождающий его молодой парень в звании сержанта. Ника Алексеевна, похоже, его узнала и тут же «поплыла».

— Кого, Хрущева? — Берия был уже в курсе того, какую роль сыграет в его дальнейшей судьбе Никита Сергеевич, и поэтому относился к нему с настороженостью.

— В том-то все и дело, что нет. Она узнала этого сержанта. Мне показалось с ее слов, что он ей приходится каким-то родственником. Возможно, поэтому и была такая реакция.

— Ох, уж эти мне гости, то заживает как на собаке, то в обмороки падают при встрече с родственниками. — В словах наркома чувствовалась досада и любопытство.

— Вот здесь она, товарищ Берия, — указал Ярошенко на лежащую на диване молодую женщину в военной форме. Около нее хлопотал врач.

— Как она? — спросил Берия у врача.

— Здравствуйте, товарищ Народный комиссар, ничего страшного, легкий обморок. Наверное, сказалось физическое и нервное перенапряжение.

В другом углу кабинета сидел на кушетке молодой человек в военной форме. Вид у него был, мягко говоря, неважный.

— Кто это?

— Это сержант Курсанин, тот самый родственник, — уточнил Ярошенко.

Лаврентий Павлович подошел поближе к Нике, и в этот момент она начала терять сознание.

— Вызовите «Скорую»! И сержанта Курсанина тоже в изолятор! — Отдав распоряжение врачу, он повернулся к старшему майору. — Алексей Владимирович, возьмите лечение Ивановой под свой контроль. Надо разобраться, все ли они так на родственников реагируют или это особенность только женского организма.

…Там, где можно построить замки, иногда хватает одной хижины. И вообще, все сложное — это упрощенное донельзя обыденное. Вот и в этот раз. Наше совместное заболевание объяснялось на удивление просто. Я с самого июня держала себя в ежовых рукавицах — ни дня отдыха, ни секунды расслабления. Жила, можно сказать, на износ. Все боялась не успеть, не доделать, не вспомнить. Спала по четыре-пять часов в сутки, а тут еще разговор с Берией — накрутила себя дальше некуда. В общем, увидела деда — и шок. Организм просто не выдержал очередного «сюрприза» и пошел в разнос…

А дед — так еще банальнее. Он уже второй день ходил с гриппом, правда, боялся показать, что ему плохо, вот и решил «переходить» болезнь. А тут, как его насильно в госпиталь засунули, это и обнаружили. Ничего, вылечили. А за «героизм» в нахождении больного в пенатах Лубянки еще и вставили — чтобы другим неповадно было от врачей прятаться.

Правда, вот кому в результате не повезло от этого дурацкого стечения обстоятельств, так это Никите Сергеевичу. Поймал он все-таки свои два осколка, что в моем времени дед носил. Вот так… Просто стечение обстоятельств — как просто…

После вчерашнего голова болела довольно сильно. Примчавшийся посыльный был встречен четкими наставлениями о его дальнейшем маршруте. Солдат даже не подал виду, вероятно, я такой был не первый у него за сегодня. Собравшись, я пришел в штаб бригады. Там, кроме генерал-майора Мындро и старшины Якименко, никого не было.

— О! Болезный явился! Ну, присядь, газетки свежие посмотри пока. Сейчас машина придет, поедешь на вокзал, группы пополнения встречать, — как-то необычно поприветствовал меня Михаил Иванович.

Присесть-то я присел, но газеты не просматривал уже давно. Да и не было особого желания. Опубликованные сводки мы слышали по радио еще вчера, а большая часть остальных статей выглядела жуткой тягомотиной. Повертев в руках «Правду» и «Красную звезду», я положил их на стол и спросил разрешения идти за машиной.

— Присядьте, капитан Бондаренко! И почитайте пока. Водитель сам придет доложить о готовности. Лейтенант Сухов сегодня сделает стенгазету, там будет подробнее. Вот так-то, товарищи офицеры. — Я чувствовал, что что-то не так, но пока не мог понять, что именно. Вдруг в голове пронеслось — «товарищи офицеры» — стоп, вот оно! Раскрыв «Красную звезду», я прочел приказ о введении единых званий в РККА по командному образцу. Введении звания «рядовой» вместо «красноармеец» и некоторых других. Возродилось понятие «офицер». Высказывалось пожелание, чтобы советский офицер взял все самое лучшее от красного командира и русского офицера.

— О-го-го! — высказался я. — Это ж ого!

Других слов не было.

— То-то! Вот и машина. Поезжайте на вокзал, сегодня будет несколько групп — их надо сюда переправить. А чтоб вам веселее было, с вами поедет первый вошедший в кабинет, кроме Якименко и зампотеха.

Первой в кабинет вошла, чуть прихрамывая, Зеленко, за нею кто-то из посыльных с письмами.

— Красноармеец! Майора Медведя ко мне! Ему телефонограмма, — скомандовал Мындро, глянув на почту.

— Старший лейтенант, — строго сказал генерал, обращаясь к Зеленко, — отправляйтесь с капитаном, он вас введет в курс дела по дороге. Один экземпляр газеты можете взять. Да и по поводу телефона — это и вас касается. 23-го погрузка в эшелоны и на юг. С тем, что будет на тот момент. Всем спасибо от Ярошенко, и он сказал, что «Пламя» будет. Успели. Подробности товарищу Медведю пакетом после обеда. Сегодня вечером в клубе будет новый фильм. Премьера общесоюзная, хотя некоторые его уже видели.

По дороге, в тесной «эмке», я рассказал Екатерине Ивановне о приказе и даже зачитал его. Это несколько озадачило девушку, для которой слово «офицер» с детства значило — «враг». Хотя сопроводительная статья была написана грамотно и захватывающе и несколько снимала напряжение, но все равно я замечал, что летчица явно стеснялась этого слова.

Нас встретил лично начальник станции с вестью о том, что первая группа уже прибыла — тридцать шесть свежеиспеченных младших лейтенантов, только что из Подольского пехотного училища. Ускоренный выпуск. В нашей истории они легли под Москвой, так и не получив командирского звания. Обмундированы хорошо: ватники, полушубки, добротные валенки. Все с вещмешками. Одно плохо — идти придется пешком более семи километров. Тут же был организован пункт сбора самостоятельно прибывающих с предписаниями. Сделали объявление по громкой связи. Подошли еще несколько бойцов после госпиталей. У большинства из них теплая одежда была ограничена только шинелью. Прибыл проходящий поезд из Москвы. В нем приехали еще люди. Почти двести новобранцев под командованием сержанта госбезопасности (этим звания не меняли), десять младлеев танкистов, тоже только после училища. Полсотни бойцов и командиров, уже бывавших в боях, постепенно собирались в отведенном нам зале.

— На сегодня людей организованными группами больше не будет, — проговорил подошедший начальник станции. — Остальных разместим в этом зале. Завтра с утра прибывайте за новыми отрядами.

— Спасибо, товарищ! Извините, так и не спросил вашего имени-отчества.

— Степан Осипович. Почту заберете? Два мешка — один на полигон, один вам.

Расписавшись за корреспонденцию, я отправился готовить людей к маршу. Мороз на улице набирал силу. На градуснике было уже минус двадцать пять. Построив хорошо обмундированных в единую колонну без разделения по званиям и родам, я отправил их пешком по дороге, а сам побежал на пункт связи, решать вопрос с оставшимися. В шинельке при такой погоде далеко не утопаешь… Бедолаг набралось сорок два человека.

Войдя на телефонный узел при вокзале, я потребовал связь с полигоном, а уже от тех — непосредственно с «Цирком», как теперь шифровали в эфире нашу бригаду.

— Оперативного давай! Это Букварь. Срочно! Или главного клоуна!

— Главный клоун на территории. Это Степан.

— У меня сорок карандашей и два фломастера без зимней упаковки. Подними Хохла, пусть передаст шкурки прямо сюда машиной. Большую связку письменных принадлежностей уже выслал.

— Принял, жди. «Старый» с «малым» встретят связку по дороге.

Пока ждали машину с теплыми вещами, Зеленко где-то нашла свежую газету «Правда», за сегодняшнее число. Посмотрев передовицу, я присел от удивления. История окончательно пошла вразнос. Заголовок статьи гласил: «Союз Советских Социалистических Республик и Японская империя подписали договор о неприкосновенности взаимных границ…» Далее в статье шла речь о том, что наши государства надеются на мирное сосуществование и о перспективах сотрудничества в культурной области и торговле. Еще в самом конце было предложение о том, что Япония в виде жеста доброй воли передает СССР учебное судно «Суво». И что судно буксирами уже привели во Владивосток.

Вернувшись вечером в бригаду, я поставил всех на уши этим сообщением. О том, что такое это «Суво», решили уточнить через Ярошенко, позвонив ему. Единственный вариант, который пришел в голову нашей компании, был просто фантастичен, но это оказался именно он.

Сообщение Сани было довольно интересным и, если честно, не очень понятным. Вернее, не так: понятно, что обе стороны обеспечивают свои границы перед переброской главных сил против другого врага, но зачем договор-то? В нашей реальности хватило и предвоенного, заключенного после договора с Германией. Хотя очень может быть, что мы просто чего-то не знаем.

Также оставалось неясным, как отреагируют наши «злейшие друзья» с того берега океана. Обнародование договора в канун нападения японцев — это что-то. А ведь сразу после удара по Перл-Харбору американцы могут начать требовать вступления СССР в войну с Японией. Причем с неопределенным результатом: с одной стороны — ленд-лиз нужен, с другой — в куда более тяжелых условиях и большей потребности в поставках «у нас» уломать товарища Сталина на немедленное вступление в войну не удалось, хотя пытались. Если, конечно, это не очередная байка из нашего мира.

Ну и корабль — отдельная песня. Как нам сообщил Ярошенко, «учебное судно «Суво» было ничем иным, как броненосцем «Победа», захваченным во время русско-японской войны. Как древний «самотоп» ухитрился не «булькнуть» при переходе — только его строителям известно. И только богу известно, что с ним делать. На металл — жалко, все ж история, хотя и не очень приятная. Делать корабль-музей? Ну-ну, во время войны деньги девать некуда, видимо. Оставить до конца войны — потонет. И остается неясным, что с ним делать потом. Типично японская гадость, с поклонами и вежливыми улыбками.

А вечером нам показали фильм… Без комментариев.

А вечером в клубе при полигоне крутили кино. Вернее было бы сказать КИНО! «Новым фильмом о героях Гражданской» оказался «Белое солнце пустыни», переснятый на пленку с ноутов. Качество было, откровенно говоря, паршивым, по нашим меркам, да и цвета явно не хватало, но основная масса зрителей пребывала в восторге. После окончания просмотра на сцену перед экраном вышел сам Мындро и объявил:

— Сегодня в нашу бригаду пришли первые письма из дома. Одно — мне, от жены. Второе — старшине Якименко, от дочери. А вот третье… от Суховой Е.М.

Зал просто упал. Наш Сухов пролепетал:

— Это сестра. Ее зовут Елена Михайловна. — По стоявшим рядом прокатилась новая волна смеха.

— Ну, что ж, лейтенант, придется вам оправдывать снятый фильм, чтоб писать домой не стыдно было! Завтра с капитанами Бондаренко и Сергеевым едете на вокзал, — сказал ему Михаил Иванович и, спускаясь со сцены, тихо добавил: — А главный клоун в этом цирке все-таки я!

Утром седьмого декабря я, Степан и Сухов стояли перед Мындро и получали очередное задание.

— Сегодня на станции встретите еще три группы пополнения, плюс одиночек. Одна группа — водители и механики-водители из запасного полка — остается с вами ждать технику. Остальные по прибытии двух других групп под командованием лейтенанта Сухова следуют сюда.

— Есть! — ответили мы разом.

— Разрешите уточнить, какую технику встречаем?

— Не знаю пока. Выполняйте приказ. Выход техники со станции в семнадцать ноль-ноль, все, что встретите. Выход личного состава в тринадцать ноль-ноль, чтоб могли засветло дойти. Возьмите «Ворошиловец» с большими санями, нам сегодня Б-4 должны доставить для открытой САУ. Идите.

По прибытии на станцию на импровизированном сборном пункте мы обнаружили десять самостоятельно прибывших солдат и офицеров и группу из семи мехводов и одиннадцати шоферов из учебного полка. Из одиночек я также отобрал лейтенанта-танкиста и рядового, уже успевшего поездить в начале войны на полуторке. Затем мы получили обещанную гаубицу. Загрузка ее в сани прошла без проблем благодаря крану на станции. А потом пришел черед разгружать эшелон из Мытищ. В нем прибыли еще восемь «барбосов». Только мы закончили формирование колонны, как подошел еще один поезд. На платформах красовались грузовики «ЗИС-36». Это был продукт скрещивания полноприводного двухосника «ЗИС-32» и «ЗИС-6». Счастье привалило в количестве двадцати штук. Здесь же пришли четыре полуторки и машина связи на базе «барбоса», без пушки, зато с авиационной радиостанцией и мощным усилителем. А затем обнаружился сюрприз, о котором знал только генерал-майор, — группа из восьми связисток и вторая, из четырнадцати санинструкторов, тоже женского пола. Лейтенант пребывал в почти первозданном ужасе и всячески пытался быть незаметным. Тогда мы и поняли настоящий смысл фразы про клоуна из уст командира бригады. Отсмеявшись и с горем пополам построив пополнение, отправили их, во главе с Суховым, пешком в бригаду, благо одеты они были тепло, и посоветовав при каждом удобном случае делать перекличку. А сами стали прикидывать, как с имеющимися водителями довести технику. Семь мехводов и лейтенант-танкист взялись за рычаги «барбосов», Степан сел в кабину с водителем «Ворошиловца» исполнять обязанности начальника колонны. Затем пошли «ЗИСы», сцепленные по два полупогруженным методом. За ними — полуторки в таком же виде. Замыкал колонну я на машине для авианаводчиков.

На станции было очень весело, но дома… Дома еще веселее: по прибытии в Кубинку меня уже ждали «главный клоун», куратор и приказ — «…капитана Сергеева С. А. откомандировать в распоряжение вышестоящего командования». В приватной беседе Ярошенко пояснил — принято решение о создании группы из офицеров ПВО, зенитчиков и технических специалистов. Цель группы — выработка новой концепции противовоздушной обороны и ее реализация. Не слабо, не так ли? Руководителем группы назначен полковник Логинов, а я — консультант из будущего с широкими полномочиями. И с внятным объяснением дальнейших перспектив. Нет, не «кровавая гебня», а «принцип личной ответственности», о как. Состав группы утвержден, но у меня — право вводить нужного человека. Или выводить ненужного, как получится. Одна беда — из тех людей, которые работают в этой теме сейчас (те, кто вспоминался) — все при деле и срывать их не стоит.

Работа пошла. Часть действий, таких, как изготовление в войсках и на танкоремонтных заводах ЗСУ на шасси легких танков, — выполнялась легко и давала результат весьма быстро, так же, как и ряд других мер. Но далеко не все работы могли этим похвастаться. Они не являлись приоритетными, но выполнять их было необходимо. Но, видимо, не все это понимали…

— Товарищ Степан, как у вас продвигаются дела с разработкой новой концепции ПВО? — В спокойном голосе Ярошенко чувствовалось некоторое напряжение. Видимо, его по этому вопросу вызывали на ковер и вставили по «первое число».

— Товарищ старший майор госбезопасности. — В ответ Степан показал на серую канцелярскую папку, лежащую на столе. — По опыту нашей группы и опыту всей этой войны в нашей истории я дал несколько конкретных рекомендаций, что нужно сделать в первую очередь. Во-первых — имеющиеся легкие танки переделать в ЗСУ. Мы это делали практически в полевых условиях. Вся документация по этому вопросу у вас есть. В своем основном качестве ни Т-26, ни БТ — неэффективны. А без прикрытия от авиации противника войска и техника несут большие потери, особенно на маршах. Во-вторых — форсировать разработку и закупку средств радиолокационного обнаружения немецких самолетов. Организовать дополнительные посты оповещения и обеспечить их средствами радиосвязи. Причем на постах должны дежурить люди, которые могут точно определить тип и количество самолетов противника. В-третьих — создать истребительные полки, если таковых еще нет, которые бы оперативно могли перехватывать немецкие самолеты. Причем действовать они должны большими группами. Но по авиации — это отдельная тема. В-четвертых — активизировать разведку и выявление аэродромов в тылу противника. По выявленным целям наносить ночные бомбовые удары ТБ-3, желательно с использованием напалма. Вообще, лучшее ПВО — наши танки на их аэродромах. Что же касается стационарных зениток, то необходимо сделать щиты для защиты зенитчиков от пуль и осколков. И, конечно же, форсировать работы по доведению и совершенствованию зенитных автоматов. Тот отчет, который вы мне принесли, я уже прочитал. Но мне кажется, он недостаточно полный, так что попрошу вас предоставить более подробную информацию по следующим вопросам… — С этими словами Ярошенко были вручены два листа, исписанные мелким почерком.

— Товарищ капитан, — к Степану обратился его непосредственный начальник полковник Логинов, — я ознакомился с вашим предложением о создании единого фронтового штаба сил ПВО. Очень интересное предложение. Сводить всю информацию по фронту о действиях вражеской авиации в единый информационный центр. И схема ваша о взаимодействии постов дальнего наблюдения, авиации и зенитчиков мне нравится. Ваша система раннего оповещения летчиков и зенитчиков очень хороша. Но для реализации всего этого на практике потребуется много работы.

— Так точно, товарищ полковник. Сейчас как раз разрабатываем систему связи и реагирования на различные ситуации. Обязательно все должно быть учтено и прописано. Только тогда система заработает как часы.

— Если за две недели все сделаете, буду ходатайствовать о вашем награждении.

Две недели… нормально. С учетом того, что дело это не совсем новое: предложенная структура (по крайней мере, сильно похожая) уже создавалась — штаб ПВО Москвы. Да и в Ленинграде такая была, так что по штатам вопросов не было. Проблемы были с оснащением — та же ситуация, что и со многим в Союзе сейчас, — есть что делать (те же радары РУС-2 — очень неплохая техника по нынешним временам), но не на чем. Разумеется, производство расширим, насколько возможно во время войны (в нашей истории, несмотря на тяжелейшее положение, смогли выпустить больше трех тысяч локаторов различного назначения), но это время. Также большой вопрос с поставками оборудования — наши таки подложили хорошую свинью янки (насколько я понял, авианосцев на Тихом океане у них больше нет). Положительно сказаться это не может, факт. Ну да ладно — на один «Информационный центр противовоздушной обороны Юго-Западного направления» хватит и радаров, и средств связи. А там посмотрим. В самом хреновом случае будем маневрировать этим центром, как немцы авиацией.

В ноябре получила приветик от Букваря. Ничего себе приветик! Двадцать пять салабонов, с просьбой сделать из них снайперов за двадцать дней. Ему в бригаду надо, а ты думай, гадай, что с ними делать!

Построила. Вроде бы и не все желторотики, как показалось вначале.

— Кто имеет опыт боевых действий?

— Я! Старшина Климович.

— Красноармеец Гладков.

— Красноармеец Скрипник.

— Красноармеец Бабушкин.

— Красноармеец Чиборин.

— Красноармеец Субботин.

— Красноармеец Калашников.

Так всего семь человек. Для начала — неплохо.

— Вопрос номер два. Кто умеет стрелять из ружья? Охотничьего.

— Я! Красноармеец Смоленков. У меня отец — охотник.

— Хорошо. Уже восемь. Остальные? Кто что может?

Оказалось — все. Лафа закончилась. Остальные реально держат винтовку первый раз в жизни.

— Начнем мы с вами, товарищи красноармейцы, с простого. Это самозарядная винтовка Токарева. Калибр — семь шестьдесят два. СВТ-40. Длина ствола шестьдесят два с половиной сантиметра. Магазин на десять патронов — при выстрелах счет обязательный! Если я спрошу на любом этапе, сколько у вас патронов осталось в магазине, и вы не сможете правильно ответить, — будете бедные! Прицельная дальность полтора километра — но на полтора, конечно, вы стрелять не будете, но все, что в пределах полукилометра, — ваше. К винтовке идет прицел системы ПУ — это вам подарок, так что беречь как зеницу ока! По личной просьбе вашего начальства — не у всех СВТ такой есть.

Особенности винтовки — она очень нежна. Как женщина! — Солдатики сдержанно заржали. Небольшая шутка для разрядки. — Ее надо беречь и тщательно за ней ухаживать, соблюдать режим чистки и смазки — иначе она вам в самый ответственный момент откажет. Второй подарок — это набор смазочных материалов. Если кто не понял, в чем ему повезло, объясняю по буквам — смазочные материалы на вес золота! Это стратегическое сырье! Это ваша жизнь и жизни ваших товарищей! А теперь проза — если снайпера убили, вы должны в первую очередь забрать оптику и смазку. Поняли?

Вот теперь до них дошло. Некоторые судорожно сглотнули и побледнели.

— У вас ускоренный курс подготовки — двадцать дней. Первые два дня — устройство винтовки, сборка-разборка. Третий-четвертый день — теория боя. Остальные — практика. Все понятно?

— Да!

— Отлично! Старшина Чупин, раздать винтовки. Старшина Чупин вам покажет сборку-разборку. Если не запомнили характеристики оружия — у него можно спрашивать. К концу дня я приду с проверкой. Все! Работать! И… рядовой Калашников!

— Я!

— Подойдите…

Отошли в сторонку.

— Имя-отчество?

— Михаил Трофимович.

— Точно Трофимович. Не Тимофеевич?

— Нет. Трофимович.

— Ладно. Стать в строй.

Вот, блин, Букварик приколется — Калашников М.Т., а не Тимофеевич!

Начало ноября. Очередное внеочередное заседание ГКО.

Начальник Генерального штаба Борис Михайлович Шапошников стоял около большой карты СССР, висящей на стене, и объяснял членам ГКО план стратегической операции «Южный парк»:

— На данный момент складывается следующая ситуация: немецкие войска практически на всем протяжении фронта приостановили попытки проведения наступательных операций. Исключением являются лишь действия группы армий «Юг», которая, по данным разведки, имеет задачу первым ударом на Мариуполь взломать южный фланг Южного фронта, а затем, повернув на север, создать опасность окружения Запорожья и Днепропетровска. Вторым ударом севернее Днепропетровска немцы планируют завершить окружение данного района и получить возможность беспрепятственного выхода на Кавказ и удара в направлении на Воронеж, имеющего целью окружение нашей Харьковской группировки и, как следствие, окончательное окружение войск Южного фронта и выход в тыл войскам Юго-Западного фронта.

— Очередной блицкриг, — прокомментировал ситуацию Ворошилов.

— Именно, — подчеркнул Шапошников, — но в данном случае планы немецкого командования нам стали известны заранее, поэтому мы имели возможность к ним подготовиться и адекватно отреагировать. Немцы, стянув все резервы группы армий «Юг», нанесли удар по войскам Южного фронта. В результате город Одесса со стороны суши оказался полностью заблокирован румынскими войсками и немецкими частями второго эшелона. Снабжение Одессы осуществляется по морю. Одесский укрепрайон в данный момент для противника является неприступным. К сожалению, город Николаев противнику захватить все-таки удалось, и немцы получили возможность увеличить снабжение своих войск по морю. Укрепрайон, созданный командующим крымской группировкой генералом Карбышевым, является для противника непреодолимым, вследствие чего немецкое командование отказалось от штурма Перекопа и разместило на перекопском направлении румынские войска, задачей которых является удержание участка фронта и недопущение удара нашей крымской группировки во фланг наступающим немецким частям. Из-за крайне неблагоприятных погодных условий и недостатка ресурсов немцы отказались от операции по высадке десанта на Крымский полуостров. На участке Киевского фронта обстановка стабильная. Немцы так и не смогли за конец лета и начало осени взломать киевский укрепрайон, а сделать это сейчас им не позволяет отсутствие необходимых ресурсов и сильные морозы, к которым немецкая армия оказалась не готова. Положение на Киевском фронте стабильное и опасений не вызывает. Теперь перейдем к операции «Южный парк». Цель операции — уничтожение основных сил немецкой группы «Юг» и выход к первой декаде марта на линию Одесса — Киев. Для этого планируется провести ряд мероприятий, а именно: первое — остановить продвижение немцев перед Мелитополем, второе — этой группировке нанести удар во фланг силами частей Южного фронта, с последующим окружением и уничтожением этой группы немецких войск. В дальнейшем войска Южного фронта продвигаются в направлении Перекопа, где соединяются с войсками нашей крымской группировки, и это соединение наносит удар по направлению на Николаев. В дальнейшем возможно направление удара на Одессу или на Кировоград. Войска Киевского фронта наносят удар на юг в направлении на Кировоград. Еще один удар наносят войска Юго-Западного фронта в направлении на Кривой Рог — Кировоград. При необходимости группировку Юго-Западного фронта можно задействовать для помощи войскам Южного фронта.

Седьмого декабря японцы не напали на Перл-Харбор… Так же как восьмого и девятого. Зато десятого новость все-таки пришла. Да и в каком виде! Японская шестерка под прикрытием пары линкоров все-таки нанесла визит в Жемчужную бухту. Причем результаты были гораздо лучше, чем в нашем прошлом, — японцы сделали по два вылета. Несколько бомб все же попали в региональный склад ГСМ американского флота. Фотографии, видимо, сделанные японцами, на первой полосе «Правды» впечатляли, несмотря на отвратительное качество как съемки, так и печати в газете. На глаз, в бухте не осталось на плаву ни одного корабля больше пяти тысяч тонн водоизмещением. Мелочь просто трудно поддавалась подсчету. А на обратном пути японцы столкнулись буквально нос к носу с парой авианосцев, отвозивших самолеты на Мидуэй. Подробностей и фотографий в газете не было, но в статье говорилось о том, что «Кага», «Энтерпрайз» и «Лексингтон» на дне, тяжело поврежден «Саратога», а «Дзуйкаку» застрял в доках Йокогамы не менее чем на полгода. Остатки сопровождения американских авианосцев были потоплены оказавшимися в японской эскадре двумя линкорами. Эти же корабли собирали выпрыгнувших летчиков и взяли «Саратогу» практически на абордаж, и теперь он ремонтировался рядом с «Дзуйкаку».

Подробности об этом мы узнали от приехавшего к нам вечером шестнадцатого Ярошенко. Он же прояснил ситуацию с «Победой» — японцы вернули ее за слив информации по Перл-Харбору и своим шифрам в руках у американцев и с надеждой на дальнейшее сотрудничество. Корабль было решено до окончания войны посадить на грунт в бухте Владивостока, а затем перегнать в Ленинград и поставить как музей.

Восемнадцатого числа меня вызвали в штаб. Оказывается, приехал Астров по поводу своих «барбосов».

— Здравствуйте, товарищ Бондаренко.

— Здравия желаю.

— Благодаря вашим наброскам мы создали самоходку. Только вот выпуск пока организовать сложно. Дело в моторах. Этот четырехцилиндровый огрызок от «ГАЗ-11» пока выпускаться в хоть сколько-либо значащих количествах не может, а с «ГАЗ-ММ» получается совсем не то. Да и с выпуском пятидесятисемимиллиметровых пушек тоже не все гладко…

— Машина получилась хорошая! А насчет трудностей… А если расширить корпус под «ГАЗ-11»? Мне кажется, миллиметров двести должно хватить. И пушку в семьдесят шесть мэмэ? Например, грабинскую?

— Я уже обдумал этот вариант. Машина потяжелеет килограмм на триста, чуть-чуть раздвинем в длину катки, то есть увеличим площадь гусеницы. Лишь бы коробка передач выдержала, — размышлял вслух конструктор.

— Должна выдержать, ведь масса вырастет не сильно, а момент и мощность позволят реже переключаться, — предположил я.

— Ждем от вас отчета по уже созданным машинам. Примерно через месяц ждите новый вариант. Еще готовим гаубицу на несколько увеличенном шасси. На первом варианте пока стоит спарка «ГАЗ-11», а вообще, хотелось бы получить туда сталинградский дизель с шестью цилиндрами. Одну машину обещаю вам вместе с новыми малышками.

— Спасибо, Николай Александрович! Очень на вас надеемся. А какая гаубица?

— М-30, шасси шестикатковое.

Мы тепло попрощались, а у меня в голове уже сложилась картинка: в корпус СУ-76М нашей истории поставлена М-30 и ЯМЗ-206. Получающаяся зверюга радовала душу.

А двадцатого пришел приказ грузиться в эшелоны. Путь предстоял неблизкий — в Мелитополь. На замечания Мындро, что у нас толком бригады еще нет, ответа не последовало. Выгрузившись утром двадцать пятого на станции под Ростовом, мы получили триста человек пополнения, большей частью из уже бывавших в боях, двадцать Т-34М1 с СТЗ и три Т-34М из Харькова. Тут же из реммастерских прибыли пять «ЗИС-5», только что прошедших «капиталку». Бригада росла, но до полного штата, предусмотренного нами, было еще очень далеко. Новости с фронта не особо радовали. Сухопутной связи с Крымом уже не было, правда, немцы застряли на Перекопе и уже четыре дня безуспешно пытались пройти первую линию обороны. На материке наши части медленно, с боями отступали под ударами двух танковых групп. Прорывов у врага не получалось, но и наши остановить продвижение немцев не могли.

Воздух морозный, обжигающий. Легкие непривычно свободно дышат. Непривычно потому, что в своем будущем я бегать не любила, вернее, не то чтобы не любила, а просто не могла. Одна треть легких была атрофирована и очень болезненно отзывалась на пробежки. Профессиональная болезнь пловцов. Конечно, никакая одышка не мешала мне, когда надо, пробежаться или спарринговать, но было все-таки больновато. А теперь — спасибо переносу, я дышу. И бегу. И в этом заключается мое небольшое счастье.

С недавнего времени я включила в свой распорядок дня усиленные тренировки. Чувство, которое я всегда называла «что-то обязательно случится», с некоторых пор усилилось многократно. С чем оно связано — я так и не определила. В общем, все складывается удачно — и смена руководства Центра — полковника Смилка поменяли на полковника Дендрука Виктора Селивановича, который тут же рьяно взялся за работу. В результате чего Центр увеличился почти в пять раз. И по преподавательскому составу, и по количеству «студентов». Нашлись и образцы немецкой техники и вооружения, нашлись свободные помещения для тренировок и размещения персонала — видно, до этого мужику не давали возможности развернуться, а тут, получив должность начальника Центра, понеслась душа в рай! Энтузиазм чистой воды, но масштабы — впечатляли. Личные отношения тоже вроде бы у нас с ним складываются нормально. Он просто не замечает, что я женщина. А меня это даже очень устраивает.

Ярошенко, вернее теперь просто Леша, мотается между Москвой — Ростовом-на-Дону — и черт знает где еще. Так что видеть моего будущего жениха мне представляется весьма затруднительно. Лишь бы жив был, а все остальное приложится… когда-нибудь… после войны.

Меня разбудили затемно. Я глянула на свои электронные часы и обалдела — три тридцать утра. Часики — это то, что я вопреки увещеваниям Ярошенко и здравому смыслу оставила. Во-первых — это далеко не женские часики, которых пруд пруди в каждом ларьке, черный плоский квадрат циферблата с белыми электронными цифрами в три ряда, водонепроницаемый корпус, непробиваемое стекло, браслет металлический с чернением — что еще девушке для счастья надо? А самое главное — батарейка еще будет работать лет пятнадцать! Стоимость часов была соответствующая, но могу же я позволить себе маленькие радости?!

Машина ждала у входа.

— Куда едем?

— В Саратовскую зону строгого режима.

— Э-э… зачем?

— Вот читайте!

На колени упала тонюсенькая папочка. Вы никогда не пробовали читать в машине, которая едет ночью по ухабам?

— Мы до Саратова на машине добираться будем?

— Нет, конечно, Ника Алексеевна. На поезде.

— Вот в поезде и почитаю. А пока я посплю, если вы не против?

Привалилась к окну. Шапку под голову. Типа, сплю. То, что за мной приехал не Ярошенко, уже наводило на весьма стремные мысли. Взяли меня затемно — все как в лучших детективных романах, везут на зону… но то, что меня везут не для того, чтобы оставить, — это тоже ясно. Зачем же? И «Дело» это опять же. Два листика — один анкета, второй исписан до половины. Странно это, очень странно…

…Холодно. При минус тридцати не спасают даже шерстяные носки и теплый свитер, который я надеваю под тулуп. Несмотря на то что печку пытались топить, холод пробирал насквозь, не оставляя даже шанса согреться в насквозь промерзшем вагоне.

Тонкие листы бумаги… пальцы долго не хотели отделять их один от другого. Березин Иван Данилович. Год рождения 1896 — это ему сорок один плюс четыре, получается полных сорок пять лет. Много? Мало? Кто он, этот Березин… осужденный за сопротивление властям. На втором листочке тоже мало понятного. Чего он сопротивлялся, и что мне с этого…

— Ващенко.

— Да, товарищ политрук.

— Ты… на словах можешь объяснить, чтоб до меня дошло, а то я в этих закорючках потерялась совсем.

— Тут история такая… товарищ политрук, можно сказать — странная. Сын у этого Березина девятнадцати лет. Влюбилась в него девчонка, а он ей… вроде бы не ответил взаимностью — она обиделась и написала на него донос. Взяли его. Но не в этом дело — в том, что с девушкой и парнем разобрались быстро… это понятно. Любовь, обида… дело молодое… дурное. Но пару суток держали, конечно, пока разбирательство шло, а как освободили — за ним отец и пришел. Этот самый Березин И.Д. А пока документы оформляли, увидел кто-то его из стариков, а Березины эти отдельно жили, на глаза людям не часто показывались — ну и сказал, что, мол, помню тебя, как ты белым служил. А Березин — тоже на язык остер оказался. Слово за слово… местный оказался отцом милиционера — началась драка. Вот этот Березин и отправил в госпиталь аж восьмерых. В том числе и пятерых энкавэдэшников, что на драку выбежали. Вот так… Посадили его… и сына заодно. А тут как разнарядка пошла, что тех, кто боем необычным владеет, надо на учет ставить, — так про Березина и вспомнили.

— А я тут при чем?

— Так бой его от самбо сильно отличается… вот и решили, чтобы вы посмотрели… мало ли что… может, и не стоит он ничего.

— Если в одиночку восьмерых разметал — значит, стоит. Ладно, посмотрим… А пока можешь чаю принести?

— Конечно, товарищ политрук!

Зона производила удручающее впечатление. Бараки, колючая проволока, ветер, пробирающий насквозь, снег почти по щиколотку. Бело-черно-серые люди и такой же мир.

Я не общалась с начальником лагеря — все взял на себя лейтенант Ващенко. А что мне с ними говорить? Я и так не люблю общаться, а тут еще и надо кого-то из себя строить… я — человек маленький… пусть чекист сам разбирается, кому и куда надо, а я просто постою рядом…

Наконец приветствия и объяснения закончились… вроде бы. Идем смотреть на нашу зверушку. Вышли во внутренний двор.

— Товарищ политрук, — Ващенко показал на мужика, стоящего между двух вертухаев, — вот он.

— Ну и? — Мужик… так себе. Средний рост, не красавец, обритый наголо, в ватнике. Стоит, насупленно на нас смотрит. А мы на него.

Смотрю, выходят пятеро солдат. Морды откормленные, не идут, а плывут… лебляди белые. Видно, не впервой им осужденных ломать. Стали вокруг Березина, разминаются, подшучивают. Тот повел головой, развел руки, выдохнул и… сразу потек в стойку. Нижняя стойка, мягкая, удобная. И я поняла, что будет дальше…

— Стоять! — Вот дура дурой! Знаю же, что не стоит этого делать — это идиотизм чистой воды, а лезу все равно…

— Уберите своих костоломов! Они ему не ровня… Не вмешиваться, что бы ни случилось, — приказала, — или убью, на хрен! Он мой!

Ващенко что-то за моей спиной сказал. Ответили. Мне было это уже не важно. Я шагнула вперед и поймала взгляд. Шапку — прочь, тулуп — на фиг, только мешать будет. Две ступеньки под ногами будто перелетела. В глазах Березина удивление и непонимание, но… это временно, дорогой мой, временно…

Ты — воин. Я — воин. И между нами — никого нет. И возле нас — тоже. Нет людей, нет званий, нет холода.

Стала напротив. Скопировала стойку. Улыбнулась.

— Победишь меня — свободен… и сын твой — тоже!

Увидела, как загорелись глаза Березина. Но он не стал бездумно бросаться вперед, а только присел еще больше и… Маваши-гири я поймала на предплечье… дальше все мысли, если они еще вообще были, вылетели из головы. В бою нельзя думать о чем-то, кроме самого боя.

В голове вспыхнуло. Покатилась и, поймав ступнями землю, замерла. Во рту было солоно. Достал, однако. Молодец! Люблю тебя! Примерка кончилась — пора бы переходить от закуси к основному блюду. Крутнулась волчком и пошла в атаку.

Березин брал опытом и силой. У меня оставались техника и новизна. Я вставляла приемы из рукопашки, кунг-фу, айкидо. Он бился чисто, без переходов, его техника напоминала чем-то киокушинкай, но была более динамична и подвижна.

Отлетев друг от друга в очередной раз, мы замерли. Можно сказать — взяли тайм-аут. Я тяжело дышала — хороши у Ивана кулаки, тело болит, но и радуется. Давно уже я не давала мышцам возможности так поработать. Давно… почти с того, другого мира.

Стоим, пытаемся отдышаться. У него есть за что драться — я дала ему надежду. А я… зачем это делаю? Просто — нужен мне он. Этот Березин. Нужен! И не просто как один из… Он должен стать моим замом, моей правой рукой, он должен научить других и сделать это не из-под палки, а добровольно, по своей воле. Он должен не просто меня слушаться, а научиться меня… УВАЖАТЬ! И это уважение я сейчас в него вбиваю. Потому что, если он не захочет — никто его не заставит. Это моя просьба — он это понимает. И отвечает на нее полным своим согласием.

Это будет последний раунд. У нас нет больше сил. Снег под ногами красный. Представляю, во что превратилось мое личико — тут даже тонна косметики не поможет. У Березина кровь течет из носа — достала прямым, но он не утирается.

«Хаджиме!»

Удар в живот опрокидывает меня. Гашу его кувырком назад и тут же обратно вперед. Пятка приходится в грудь Ивану — он хрипит и падает на колено. Я пытаюсь выйти в стойку и вдруг вижу перед своим лицом кулак. «Все! — проносится в голове. — Приплыла, девочка!» Но кулак не двигается дальше, так и застыв напротив глаз. Мои напряженные пальцы кинжальным острием дрожат возле его кадыка.

Кулак медленно, будто нехотя, разжимается. Ладонь — открытая ладонь. Я улыбаюсь краем рта и вижу, как появляется усмешка в прищуренных глазах Березина.

— Сына моего тоже возьмешь? — Голос хриплый, но приятный.

— Если он такой же…

— Сам учил!

Вот она, родительская гордость… Опираюсь о его ладонь — по-другому просто упаду. Тело не хочет слушаться и пытается отозваться болью на каждое движение. Встала.

— Ващенко… — Не голос, а карканье какое-то. — Ващенко!

— Товарищ политрук!

— Помыть, переодеть обоих. Документы… сам разберись. А мне — воды и полежать. Я тебе что — супермен?

В глазах Ващенко и остальных откровенно читалось, что да, супермен… супермен-ша! Да пошли они все! Такого мастера чуть не сгноили! Козлы!!!

После разговора с Берией я вертелся как белка в колесе — гонял мехводов в нашей бригаде, чтоб не как попало ездили, а смогли танк и до Берлина довести, не запоров двигун по глупости. Мотался на заводы, проверяя, как идут дела с модернизацией производимой бронетехники и подготовкой к производству новых ее образцов. Особенно часто меня заносило на ХПЗ — все ж родной завод в родимом городе. Несколько раз выезжал в танковые корпуса с лекциями на тему, как не стоит воевать. А то у них то танки шли в атаку без пехоты, которая где-то отстала, то — наоборот. Артиллерию упорно пытались размазать по всей линии фронта, и понятное дело, что пара несчастных сорокопяток танковую роту немцев остановить не в состоянии. Зенитки постоянно отставали, что тоже не способствовало уменьшению потерь. Одному комдиву в результате даже начистил морду, когда на мое заявление о том, что посылать танковый батальон днем и без зенитного прикрытия самоубийство, он в ответ начал на меня бочку катить, но не стал доводить дело до Берии — ибо комдив и так проникся серьезностью момента по самое «не балуй». Этому пониманию немало поспособствовал ствол под носом с обещанием, если что, пристрелить его на месте. Но к счастью, большая часть командиров поняла-таки выгоду наших предложений, и наставлять на путь истинный пришлось только некоторых особо дурных товарищей. Однако и они проникались важностью перемен без применения тяжелой артиллерии в виде ЛПБ.

В результате, когда Саня воевал, я оказался вообще в районе Ленинграда и в бой, естественно, не попал. В это время я под Ленинградом осматривал позиции наших солдат, проверяя, как претворяют в жизнь новые уложения устава. Увиденное мне понравилось, и я с чувством выполненного долга собрался назад. Однако только я отдалился от передовой метров так на шестьсот, как был остановлен криками и гулом разрывов.

— Что случилось? — спросил я пробегавшего мимо бойца.

— Немцы в атаку пошли! — на бегу крикнул тот.

В результате, вместо того чтоб бежать на поезд, я бежал к окопу. И единственное, о чем жалел, так это об отсутствующем у меня сейчас танке. Заняв позицию в паре метров от пулеметной точки, я, пригнувшись, стал ждать конца артналета.

После артподготовки, длившейся около получаса, немцы пошли в атаку. Наступали они грамотно. За линию брони не вылезали, но и от нее, несмотря на довольно сильный огонь нашей пехоты, не отставали. Несчастная батарея сорокапяток, естественно, не смогла остановить атаку трех десятков танков, и мы довольно быстро остались без ПТО, хотя несколько танков они подбить успели.

Пулемет, стрелявший рядом, вдруг замолчал. Я рванулся туда — расчет был мертв, но пулемет уцелел, и я стал стрелять из него. Немецкая пехота все-таки не выдержала, и метрах в двухстах от наших окопов залегла, но танки продолжали атаку. Вскоре они приблизились на расстояние, когда можно было попробовать достать их гранатами. Это стоило им еще несколько машин. А я на всю жизнь запомнил, как один боец бросился к немецкой «четверке» с бутылкой зажигательной смеси. Однако не успел добежать, и в бутылку попала пуля. Мгновенно солдата объяло пламя, но горящая фигура не упала, а метнулась к танку. Как боец, испытывая дикую боль, сумел залезть на танк и лечь на решетку двигателя, я не знаю, но горючая смесь с его тела все-таки попала на движок, и танк тоже вспыхнул.

Не выдержав массивного забрасывания гранатами, танки все-таки отошли. Пехота тоже. Осматривая поле боя, мои глаза периодически выхватывали наших бойцов, лежавших за линией окопов. Это были те, кто пытался остановить танки гранатами, но или не успели их бросить, или погибли после броска.

И уже отправившись назад в бригаду, я думал о том, что я после увиденного из шкуры выпрыгну, но эрпэгэшками пехоту обеспечу. Хоть какими-нибудь. Ибо даже если они будут всего на полсотни метров бить, но из окопа — потери будут намного меньше и, самое главное, бутылки с «жидкостью КС» уйдут в прошлое.

Вернувшись из-под Ленинграда, я, естественно, сразу же развил бурную деятельность в плане требований по разработке противотанкового гранатомета. Каково же было мое удивление, когда я от Ярошенко узнал, что работы в этом направлении уже идут — правда, пока еще до производства не добрались, но шансы, что первая партия будет через месяц-другой в войсках, были очень высоки. Причем разработка шла по двум направлениям: и по аналогу РПГ-18 (тот, что одноразовый) и по РПГ-7 (многоразовый). Следующей новостью стало то, что вовремя выпущенный Таубин уже наладил производство АГСов. Причем, опираясь на данные из наших ноутов, сумел соорудить нечто типа АГС-17. Благо и станок и ленточное питание к своему гранатомету он приделал.

— Слушай, Саня! А почему самоходки «барбосами» обозвали? — спросил молодой Недорубов.

— Ну, я знаю, что у немцев в разработке «кошки»: Тигр, Пантера, ну и Пума для полноты коллекции, Слон и Носорог, да и еще всякое зверье… Су-152 так и будет «зверобоем», а АСУшка — «барбосом» — не загрызет, так хоть погонять может, пока не подойдут «большие парни с большими х…», ну, с пушками в общем.

— А почему Зеленко от тебя бегает?

— Не заметил ничего особенного. Замужем она. Я по чужим огородам принципиально не лазаю.

— У тебя вообще эмоции бывают? Такое впечатление, что нет.

— Бывают. Только снаружи это не всегда видно.

— А страх?

— За себя — нет. Кончился на дороге между Шатоем и Итум-Кале в апреле 2001-го. С тех пор и везет в ситуациях, где есть опасность для жизни. Лучше послушай, что в газете пишут:

«Из состава Юго-Западного фронта выделена группа войск под командованием генерал-полковника Карбышева, дислоцированная на Крымском полуострове. Новое соединение получило наименование Крымского фронта. Части и соединения фронта форсировали строительство укреплений. В связи с участившимися случаями бандитизма в тылу Крымского фронта, силами НКВД при поддержке подразделений действующей армии начата контртеррористическая операция на полуострове», — зачитал я.

— Где они слов таких набрались? — удивился Соджет.

— Да я в разговоре называл Карбышеву, в качестве ругательства. Когда про Чечню рассказывал. Видимо, он и ввел понятие, а за ним и другие повторили.

Работать приходилось сутками. Сформировать новые подразделения, связать в общую сеть имеющиеся, разместить прибывающий личный состав, проверить технику, организовать разведку и т. д., и т. п., продолжить по вкусу. А еще — приучать военных к мысли, что колонна идет только с зенитным прикрытием. И максимально увеличить выпуск ЗСУ-37-1. Пока получалось — находились и люди, и техника. Даже радары выделили — те самые «руски» на машинах. Сформировали и ударную группу из бомбардировщиков и истребителей — будем охотиться на аэродромы немчиков. В итоге получилось нечто, напоминающее ПВО Москвы. Эффективность, конечно, пониже (ну нет у нас такого количества локаторов, средств связи и многого другого), но вполне способны выполнять задачи по координированию имеющихся сил.

Немцы, видимо, решили нас убедить в этом, когда они нанесли удар двумя пополненными танковыми группами при активной поддержке с воздуха. Вернее, она сильно старалась быть активной, но получалось не особенно. В воздухе заварилась каша с неясным результатом. Ибо немцы оказались не готовы к столь скоординированным действиям наземных и воздушных сил, а у нас вылезла уйма недоработок и недоделок в сочетании с головотяпством. Когда-нибудь кто-то из продвинутых историков назовет это, наверное, «воздушным Верденом», и отчасти будет прав, но только отчасти. Почему? Потому, что нашим бомберам и штурмовикам дышалось над немцами заметно легче, чем их «лаптежникам» над нами. Как итог — наземным войскам стало легче отражать удары немцев.

— …Группа пикировщиков, около тридцати машин, курс… скорость… Группа истребителей, двенадцать машин, курс, скорость…

— Группа Покрышкина направлена на перехват. Резервная группа подойдет через восемь минут.

Вот так выглядит бой на командном пункте противовоздушной обороны. Только что шесть машин брошены на перехват почти четырех десятков немцев. Остальные просто не успевают — слишком велико напряжение в воздухе и слишком тяжелы потери. Сил уже не хватает.

— Связаны боем с истребителями противника, прорваться к бомбардировщикам не удается!

Черт, хреново.

— На перехват бомбардировщиков вылетела эскадрилья по наведению поста ВНОС мехбригады особого назначения! — Опаньки, а ведь это наши. Плюшкины, блин. Так, взять на заметку — настучать по башке дежурному в центре за то, что до сих пор не доложил о прибытии свежих сил, и скоординироваться с ними.

— Пост «двести четырнадцать-бис» докладывает — в районе боя истребителей отмечено падение четырех самолетов и посадка на парашюте одного человека. Выслана разведка.

— Пост ВНОС бригады докладывает о падении шестнадцати самолетов. Выслана разведка.

— Группа старшего лейтенанта Баранова докладывает о потере одного самолета в районе воздушного боя и вынужденной посадке второго в районе деревни…

Ну, вот и все, еще один маленький (или не очень, как посмотреть) бой закончен. И дежурному настучать не получится, ибо реабилитировался.

— В районе боя истребителей обнаружен летчик — лейтенант Шеин и обломки трех самолетов противника.

Да-а, вот так воюет Покрышкин — шесть против двенадцати, и сбить троих, потеряв один самолет. Это уметь надо!

Стоп-стоп-стоп, уметь да, но… Но почему только ему?

— Связь с центром. Дежурный? Здесь Сергеев, аналитика услышать можно? Здравствуйте, Василь Василич, сколько потребуется времени для подготовки аналитической записки по тактике эскадрильи Покрышкина? Сколько?! Добро.

Так, для разговора с куратором моего слова уже мало, документы нужны. Да и с ними — не факт, что получится. Но если выгорит — то удачные тактические приемы будут все же распространяться быстрее, чем в нашей реальности. Там-то, если я не ошибаюсь, каждый до них сам доходил, а здесь попробуем помочь. И не только в авиации это нужно.

— «Барбосы» под командованием капитана Бондаренко встречают танковую колонну на дороге Херсон — Мелитополь, заставляют врага остановиться и собраться в толпу, разворачиваясь в атаку. Затем по сигналу ВНОС удар наносят штурмовики, и довершает дело сводный танковый батальон. В идеале прорыв надо не просто блокировать, а уничтожить, благо враг не смог провести его массированно.

— Лишь бы летчики успели вовремя…

— Батальон ударит с севера и чуть в тыл врагу, вот здесь, — показал Мындро на карте.

— Почему подставляем самоходки практически в одиночку? — спросил зампотех.

— Потому что с их скоростью есть шансы оказаться на удобном месте раньше немцев. У другой техники этого шанса нет, поэтому и выигрываем время.

— Товарищ генерал-майор, четырнадцать «барбосов», и все? Или что-то еще будет? — уточнил я.

— Пост ВНОС и два десятка бойцов разведроты посадите на броню, пусть лыжи возьмут на всякий случай. По данным авиаразведки, у немцев введены в прорыв около полусотни танков и самоходных установок, полтора десятка грузовиков с пехотой и около десятка мотоциклов.

— Песец котенку, хотя мы еще поцарапаемся.

— Вы обязаны не только остановить врага, но и выжить…

— И заставить врага героически гибнуть за свою Родину… — продолжил я.

— Ну, примерно так, — улыбнулся Мындро.

— Есть! Разрешите выполнять?

— Идите! И… — Немного замявшись: — С Богом!

Когда мои коробочки, поднимая снежную пыль, устремились навстречу неизвестности, группа офицеров бригады еще что-то обсуждала.

Прибыв на место, мы успели замаскироваться в небольшом садоводческом питомнике за выложенной из камней невысокой оградой.

— Успели, товарищ капитан? — задал вопрос заряжающий моей машины.

— Кажется, да. Лишь бы теперь немец не заблудился.

Еще минут через десять из-за пригорка показалась колонна. Первыми шли шесть «троек» и «четверка». За ними еще что-то неразличимое в снежном вихре, поднятом первыми танками. Зеленко скрылась в своей радиоточке и принялась вызывать авиацию. Я подал команду:

— Как пройдут одиночный куст после изгиба дороги, огонь по порядку слева направо по две машины на танк противника. Двое левофланговых — первый, два следующих — второй и так далее. После поражения первой цели, выбор самостоятельно, огонь по способности.

Мне досталась «четверка». Тщательно ведя прицел за корпусом врага, я ждал, когда лидер дойдет до куста. Стоило первой «тройке» пройти невидимую границу, как раздался слитный залп нашей «собачьей своры». Первые семь танков были обезврежены. Меня очень удивило, что никто не промахнулся. Дальше мы открыли беглый огонь, а противник постарался как можно быстрее скрыться за холмом. В поле нашего зрения осталось восемь подбитых «троек», две «четверки», один ЛТ-38 и два грузовика. Мы сменили позиции, отойдя метров на пятьсот вдоль ограды параллельно дороге. Минут через двадцать показались три девятки немецких самолетов. Из облаков вывалились двенадцать наших истребителей. Теперь силуэты «лаггов» я уже ни с чем не мог спутать. Машина Кати стояла совсем близко, и я прислушался к звукам в эфире, не отрываясь от наблюдения за холмом.

— Катюша, мы тут немного намусорим?

— Да пожалуйста, — ответила Зеленко, — мы подметем. Одуванчики собирать?

— Если вас это не затруднит.

Больше, кроме сочных матюгов, ничего разобрать я не смог. С неба начали падать самолеты. Причем так резво, что напрашивалось сравнение с компьютерными играми. Все упавшие, которых удалось рассмотреть, имели характерно изогнутые крылья и «штаны». На боевой курс ни один из пикировщиков так и не вышел. Сколько их улетело и сколько наших — разобрать не удалось, но шестнадцать столбов дыма были видны явно. Разведчики, разделившись на четыре группы, ушли собирать «одуванчики».

Вновь послышался гул с неба. По рации спросили:

— Катенька, вы нас не заждались?

— Опаздываете, мальчики, — ответила Зеленко.

— Постараемся искупить качеством работы.

— Мальчики, даю красную ракету. За пригорком на зюйд-вест-вест от меня цель.

— Принято. Ракету вижу. Работаем.

Девятка Су-2 устремилась к холму. Четыре «лагга» крутились заметно в стороне. Что происходило на обратном склоне, мы не видели, но, судя по звукам и количеству дыма, поработали штурмовики неплохо. Когда они нас покинули, немцы даже не предприняли попыток атаки. Вернулись разведчики с подарками.

— Тринадцат-один! До двух не доползли — там немцы крутились уже, — доложил старшина, командир группы.

— Наш жив?

— Да. Катерина Ивановна уже на чай к себе затащила.

— Немцев сколько насобирали?

— Один гауптман, три обера, два просто лейтенанта, фельдфебель. Рядовых в плен не брали — отстреливали на месте. Еще одного обера пристрелили — ранен был серьезно.

— Благодарю за службу, старшина.

— Служу трудовому народу.

Я перебежал к машине Зеленко. Летчик, стоявший рядом с броней, отставил кружку и представился:

— Лейтенант Говоров.

— Капитан Бондаренко, — ответил я. — Жив-здоров?

— Да, только «рояль» сломали.

— Какой рояль? — опешил я.

— Да мы так «лагг» называем иногда. За то, что лаком покрыт.

— Тебя одного высадили?

— Да, не повезло. А вернее, сам виноват…

— Товарищ капитан, тут представитель с тбилисского завода. Командующий приказал к вам направить, — доложил дневальный.

— Разрешите, Степан Алексеевич? — В комнату вошел человек невысокого роста в гражданском костюме.

— Проходите. Так, а что у нас с тбилисским заводом?

— Мы привезли для войсковых испытаний две пары истребителей на базе ЛаГГ-3. Одна — с 37-мм пушкой и двумя ШКАСами, другая — с моторами воздушного охлаждения и двумя ШВАКами на капоте, и двумя УБ в крыльях. Все — с кабинами нового типа. Командующий воздушной армией сказал, что вы определите, в какую часть их передать на испытания. С каждой парой будут наши технические специалисты.

— Что за кабины?

— Каплевидные фонари, с большой площадью стекла и тонким переплетом. Фюзеляжи с заниженным гагротом, для лучшей обзорности. Бронеспинка и бронезаголовник, естественно. Новая ручка управления и РУД. Винт с плавно изменяемым шагом с автоприводом от РУД.

— РУД?

— Рычаг управления двигателем, или сектор газа, — пояснил кто-то из присутствовавших рядом летчиков.

— Ясно. Пара с тридцатисемимиллиметровыми пушками пойдет к подполковнику Шестакову, а вот вторая… Понимаете, у нас не так много частей вооружено самолетами с моторами воздушного охлаждения. И полк, вооруженный И-16, вам явно не подходит, так ведь? Но тогда остается только прикомандировать к группе Су-2 и, — предупреждая возражения, — я понимаю разницу между штурмовиком и истребителем, но поймите, просто больше некуда. Жаль, очень жаль. Машины интересные. Но пока им придется полетать в непосредственном прикрытии штурмовиков.

Вот уже почти полчаса, прошедшие после воздушного боя, мы ждали атаки. За холмом продолжали изредка хлопать взрывы. Немцы не показывались. Это настораживало. Из-за лесополосы по дороге со стороны тыла, километрах в пяти от наших позиций, началось какое-то движение. Ветер донес характерный рык с подсвистыванием. Я знаю только три машины, чьи двигатели так звучат. Две из них спешили на помощь нашей «собачьей своре». Первой шла САУ-203-«Штурм», за нею в бинокль я различил «Горыныча», за ними ехал еще кто-то большой и страшный, неразличимый в снежной пыли.

Фашистам очень не повезло: они пошли в атаку именно в этот момент. Пролетающий невысоко над головой восьмидюймовый снаряд издает своеобразный звук, от которого хочется зарыться метров на десять в землю, свернуться калачиком и затихнуть. А уж какой эффект дает приземление этого снаряда, описанию цензурной лексикой не поддается. Это был лаки-шот! Прямое попадание в «четверку». Шедший метрах в тридцати слева от нее ЛТ-38 перевернуло на крышу, а «тройке» справа сорвало башню, которая, отлетев в сторону, проломила боковину БТР-251.

— Мужики! Мы так совсем без добычи останемся! Выбор цели самостоятельно! Огонь! — заорал я.

Дальше весь бой слился в череду выстрелов и поиска цели. Когда тяжелый отряд из «Штурма», «Горыныча» и чуть отставших СМК и Т-100 поравнялся с нами, на этой стороне холма живых немцев уже не было. А вот за ним все еще слышались редкие выстрелы.

Из люка «Штурма» показалась голова Мындро.

— Зверь машина! — прокомментировал он. — Только по ушам бьет сильно! Как у вас дела?

— Один «барбос» разбит. У второго — попадание в двигатель. Пока может использоваться как неподвижная пушка. Остальные в порядке. Пост ВНОС в норме. По личному составу необходимо уточнять, — доложил я, оглядев позиции. — Снарядов почти нет, товарищ генерал-майор.

— Ясно. Оставляешь по четыре снаряда на ствол. Остальное в две машины, которые вместе с постом ВНОС идут за мной. Летчик остается с тобой. Ждете тыловую колонну здесь. Снаряжаетесь, передаете поврежденные машины и догоняете нас по этой дороге.

— Есть!

Перекидать остаток снарядов в две машины — дело пяти минут. Колонна ушла, а мы остались ждать наши тылы.

…Прошел уже час после отъезда тяжелых танков, а тыловой колонны все еще не было. Мы переместились за холм, где встретились с экипажем сильно поврежденного Т-34М. Еще один такой же сгорел полностью. В ожидании подхода снабженцев мы облазили немецкую технику, которой здесь оказалось очень много. Правда, большая часть годилась только в переплавку. Однако нам удалось найти исправный «Блитц» и пару мотоциклов с колясками. Коллекция пленных пополнилась тремя офицерами и десятком солдат. Раненых врагов, не способных самостоятельно передвигаться, добили на месте.

Покачав крыльями, над нами прошел «лагг», еще три встали в круг на большой высоте. Мы тем временем собрали несколько исправных немецких пулеметов с боекомплектом и распределили по одному-два по «барбосам», чтобы отпугивать дурных летающих немцев. Может, реальной пользы и немного, но хоть спокойно целиться не дадим, если штурмовать прилетят. А с востока послышался шум моторов. К нам шли пять бипланов. Первый, Р-5 приземлился с ходу, остальные сделали по кругу над нами, выбирая место. Пятый самолет садился очень долго, им оказался Р-зет, обладавший лучшими летными, но худшими посадочными характеристиками по сравнению с остальными. Привезли снаряды и немного бензина.

Дозаправившись и пополнив БК, мы на максимальной скорости устремились догонять основные силы, а экипажи подбитых машин и пленные остались ждать задерживающуюся колонну.

— Товарищ капитан, к вам посыльный из штаба авиации Черноморского флота!

— Пусть заходит! — Интересно, а ему что здесь понадобилось?

— Товарищ капитан! Экипаж испытателей с машиной Ил-4Ж из КБ Ильюшина прибыл в распоряжение авиации флота. Командующий приказал поставить вас в известность и передать копию отчета испытания машины в ПВО Москвы.

— Вольно. Можете быть свободны. Так, что там в отчете?

Ну, понятно, без неожиданностей. Будет гонять катера на Черном море или ловить немецкие машины ночью. А что, интересная идея — ночью волком в овечьей шкуре, вместе с бомберами, днем, с другим экипажем — гонять катера. Только моторы менять придется чаще. А как истребитель… Медлителен он для истребителя, даже ночного. Другой нужен. А другой — это Змей. Авиация его епархия. А он будет тащить Та-3. Хороший самолет, ничего не скажу, но сколько мы с ним провозимся?! И радара нет. А ставить — куда его характеристики уплывут? Два перехватчика, дневной и ночной? На фиг! Хотя Змей утверждает, что при более мощных моторах характеристики еще выше будут, но это время. А еще есть Пе-3, но ему тоже нужны новые моторы. Правда, радар там стоит и в производство его запустить будет проще. Но и с Пе-3 не все ясно: его скорости хватает — для перехвата В-24 не напрягаясь, В-17 уже с трудом, а В-29 перехватить ему будет очень сложно. Тоже не дело. Значит, дорабатывать надо оба. А там — кто победит, тот и прав.

К утру следующего дня вся бригада собралась в поселке в трех километрах от линии фронта. Меня вновь вызвал Мындро. Зайдя в дом, где расположился штаб, я увидел еще несколько командиров высокого ранга, некоторых — даже со звездочками в петлицах.

— Проходите, капитан, присаживайтесь. Сейчас вас введут в курс дела, — официальным тоном произнес Михаил Иванович.

— На нашем участке фронта наступление немцев остановилось. Надолго ли это — неизвестно. Соседнюю армию продолжают давить с прежней силой. У нас, после ликвидации прорыва, в которой приняла участие ваша бригада, пока тишина, — вступил в разговор незнакомый полковник. — До линии обороны нашего Крымского фронта от нашего переднего края около двухсот километров. Там бои идут практически безостановочно. Командование фронта приняло решение организовать удар в тыл группе, атакующей перешеек. Общий план наступления доведен до вашего командования. Вам предстоит вести передовой бронеотряд. Обеспечить ваш отряд постоянной поддержкой с воздуха обещал лично командующий авиацией фронта. Силы отряда определите с генерал-майором Мындро, персонально. Учтите, за вами в прорыв пойдет вся бригада, ну и еще другие части и соединения.

— Значит, так! В твоей группе будет техника, способная пройти это расстояние без дозаправки, — перешел к делу Мындро, когда полковник покинул комнату. — Все исправные «барбосы», ВНОС, БА-10 и 11, «Остин», БТ-5М1, четыре ЗСУ. Прорыв тебе обеспечивает бригада, дальше идете на максималке к Перекопу. Остальная бригада идет следом, правда, с отставанием. Начало прорыва — пять утра послезавтра. До темноты вы должны добраться до наших в Крыму.

— Там же почти сто пятьдесят километров немцев натыкано! — заметил я.

— Вот поэтому идешь ты! Только у тебя получается проходить сквозь них так, как получается… Везучий и не дурак…

— Есть. Пехоты бы?

— Возьмешь на броню сколько сможешь… К БТ санки зацепишь на 4 человека с пулеметом… Зампотех организует… Иди, готовь группу…

Перспектива вырисовывалась невеселая. Ну, прорвать-то линию мы наверняка сможем с таким количеством артиллерии, как здесь натыкано, размышлял я, проходя мимо очередной батареи гаубиц, занимавших позиции, но дальше-то как идти?

…Мы уже час стояли на исходной, когда над головой с воем начали пролетать РСы «катюш». Судя по ширине и плотности огня, стреляло не меньше дивизиона. Звук пролетающей смерти был похож на рев зверя и плач ребенка одновременно. Сердце уходило в пятки. О том, что будет, если гвардейцы ошибутся с дальностью, глядя на немецкие позиции, думать не хотелось. Какофония продолжалась минуты три-четыре. Затем в дело вступила ствольная артиллерия. Работали, кажется, все стволы, от сорокапяток до восьмидюймовочек бригады. Через пять минут воцарилась тишина. Я ждал сигнала к атаке, но его все не было. Ровно в пять утра «катюши» повторили концерт, примерно в середине которого и была пущена красная тройная ракета, означавшая начало нашей фазы боя. С падением последних РСов мы преодолели линию окопов стрелковой дивизии, с позиций которой начинали прорыв. Теперь впереди оставались только немцы на протяжении почти двухсот километров.

Сопротивление на месте, где были позиции немцев, практически отсутствовало — несколько одиночных выстрелов. Главной проблемой стали воронки, слишком уж часто их наставили парни гвардии майора Флерова.

— И учтите, обеспечение прорыва особой бригады сейчас для вас является первостепенной задачей. — Полковник из штаба фронта смотрит очень значительно. — А то тут собрались раздолбаи и ничего не понимают, ага. Не беспокойтесь, товарищ полковник, сделаем в лучшем виде.

— Локаторный пост докладывает — группа самолетов, не менее двадцати машин, курс… скорость…

— Группа истребителей идет на перехват.

— Курс… групповая цель…

Зашевелились. Сейчас бригада для них — главная цель… И огромный «живец». Кроме мясорубки, немцев там ничего не ждет. Бли-и-иже-е-е, летите бли-и-иже-е, бандерлоги.

Ох, зря я так. Недооценивать противника можно только тогда, когда он лежит в уютном гробике.

— Курс… скорость, большая группа самолетов! — Оператор локатора почти кричал. И было от чего: «мессеры», или что там еще, были обнаружены слишком близко к бригаде. Видимо, подошли на малой высоте. Никто не успеет. Никто…

— «Шпион», слева много «злых», повторяю, много «злых»! — Это все. Больше мы пока ничего сделать не можем. Только предупредить прикрытие о направлении атаки.

— Понял вас! — Уф, это радует.

Бой стремительно перемещается в направлении бригады. Немцев много, но сейчас к месту боя стягиваются все свободные машины. Эти сейчас самые опасные, остальные — рассеяны и отходят в разных направлениях. А там, над передовым отрядом бригады сейчас эффектный воздушный бой, прямо над головами пехоты и танкистов. Бой, за который летуны получат заслуженные ордена, а мы — заслуженных люлей. Ибо в идеале над войсками не должно быть никаких самолетов, кроме своих бомберов и штурмовиков. Противник перехватывается на подходе к цели.

— Су-2, возвращающиеся с вылета на поддержку авангарда бригады, вступили в бой с восемнадцатью Ю-87 в районе линии фронта…

— Истребитель из группы Преображенского просит навести его на подходящую цель, навожу на бой между бомберами, он недалеко от них! — посыпались доклады от операторов.

— Связь с «клумбой» Преображенского мне! — Интересно, что там за безбашенный товарищ, который в драку лезет в одиночку? Тот самый Ил? И откуда он там взялся? Своих бы не покрошил, батарея летучая.

— Главный «цветовод» в отъезде, будет через двадцать минут! — ответили с аэродрома.

— «Клумба» Ракова докладывает, вернулись все.

— Кто водил группу?

— Пстыго! Просил Покрышкина близко не подпускать…

Юмористы, блин. Ладно, нормально все. А вот с подлянкой немцев надо решать, второй раз можно и не отбиться.

В пятидесяти километрах за линией фронта мы встретили первое сопротивление. Вероятно, такое положение дел было связано с ранним утром. Моя колонна выскочила на пригорок, за которым находился небольшой поселок. На улице явно просматривались несколько «штугов», более десятка грузовиков, несколько зениток. Дав залп по первым попавшимся в прицелы мишеням, мы откатились на обратную сторону холма. Через десять минут на цель вышли двенадцать Су-2, вызванных Зеленко. Высоко в небе закрутилась карусель воздушного боя — истребители прикрытия не давали немцам пройти к штурмовикам. С разных направлений показались новые группы самолетов. Не дожидаясь завершения работы «сушек», мы вновь перемахнули холм и стали помогать штурмовикам обрабатывать цели в поселке. С неба, почти прямо на нас, посыпались какие-то обломки. На малой высоте в сторону уходила пара ЛаГГов.

На земле уже все практически затихло, а в небе бой становился все более массовым. Не дожидаясь окончания, моя группа объехала поселок и пошла дальше, оставив прочесывание и добивание основному составу бригады.

— Барбос запрашивает «корову» с «овчарками».

Саня опять изловил кого-то, похоже. Ну, не для себя же он транспортник обязательно с прикрытием требует. Кстати, полетит что-то маленькое, в расчетной точке встречи сесть негде. И людей для сопровождения пленных посадить надо. Но это уж без меня сделают. Посмотрим, кого он там опять поймал. Живым, надеюсь. Или… спросим?

— Барбос, здесь Зонтик. «Корова» вышла. Кого ты там выловил?

— Здесь Барбос. Один черный с молниями и листочком в петличке. Другой с золотым шнурком на погонах и красной подкладкой шинели. Есть пенсне. Разговаривать не хочет. На вид далеко за полтинник. «Корову» дай маленькую, здесь дорожки почти нет!

— Здесь Зонтик. Про «корову» — в курсе. Жди.

— Зонтик, здесь Барбос. Серый в пенсне представился Паша-Леня-Ева фон Момент! Подумай хорошо об «овчарках». Черный Йося Марлен-актриса, нуждается в перевязке. К серому в комплекте старлей.

Ну, орел. Истребитель вражеского комсостава, блин.

Отъехав километров десять от поселка, на который мы навели штурмовиков, догнали застрявший в сугробе легковой «Мерседес». Других дорог, пригодных для движения, не встречалось, значит, немцы бежали именно от нас. Заметив колонну, три человека бросились бежать по полю от машины. Самый быстрый вдруг остановился, вскинул пистолет и начал по нас стрелять. Снайпер Калашников, ехавший на броне моего «барбоса», тщательно прицелившись, выстрелил. В отличие от «вальтера», СВТ с оптикой на ста метрах представляет опасность для здоровья. Немец в эсэсовской форме упал, схватившись за ляжку. Оставшиеся двое даже не пытались применить оружие. Заметив у одного из них золотое шитье на погонах, я, не разбираясь особо, приказал Зеленко вызвать транспортник с большим прикрытием. С собой взяли всех троих, да и еще какой-то портфель из машины, и двинулись дальше. Транспортник должен был бы нас догнать.

Главной проблемой стало найти подходящую площадку. Перемахнув через очередной пригорок, мы наткнулись на радующую глаз картину — четыре «Гиганта» тащили «ахт-ахты», за ними два «Блица»-фургона с каким-то встроенным оборудованием, затем шесть «Айнсхайтдизелей» с ящиками в кузовах. Развернуть орудия мы немцам не дали — перестреляли почти всех, сопротивления было мало — сказалась неготовность противника увидеть русских в шестидесяти километрах от фронта. Только несколько человек успели пострелять из карабинов. Рядом с остановленной колонной оказалась подходящая площадка. Здесь мы и решили дождаться самолет.

Стояли недолго. Минут через двадцать уже грузили в Як-6 трех пленных из «Мерседеса» и двух офицеров из колонны. Отправив подарки, я решил оставить с трофеями оба БТ вместе с десантом на броне и в санях. И зенитки лакомый кусок, и гусеницы на БТ — уже вызывали опасения потерять их.

Укоротившийся отряд двинулся дальше.

Ну, орел, ну… Слов нет, одни эмоции. Ну, про артиста-эсэсовца я, положим, понял. Хотя то, что Саня выловил Дитриха, уже причина, чтобы охренеть. Но когда доложили, что за «Момент» он отловил… Я начинаю думать, что бедняге Адику застрелиться не удастся. Окочурится он после известия о потере очередного командующего танковой группой. Клейст — это даже не Дитрих, это… Слов нет, повторюсь.

Хотя радости, конечно, до фига, но и обязанности никто не снимает. Хотя… Ладно, пока порядок. С поставленной задачей справляемся. Пока.

Еще почти сорок километров проскочили на большой скорости. Уже скоро одиннадцать часов утра, а немцы толком еще не пошевелились нас ловить. Или пошевелились, и за очередной горкой нас ждет засада, типа той, которую мы устроили для их группы четыре дня назад?

— Колонна, стой! Перекур, осмотреть машины и привести в порядок. Сержант! Двоих на лыжах на гребень холма — посмотреть, что за ним. Двоих к роще слева. Калашников! Будь рядом со мной! Чувствую, тебе сегодня еще цели будут.

Разведчики побежали по намеченным маршрутам. Хорошая вещь лыжи, если умеешь на них ходить. Я не умел. У нас и снега-то толком последние лет пятнадцать не было. Добежав до вершины, пара залегла, и почти сразу один из них бросился обратно. Докладывать он начал, еще подбегая.

— Засада! Шесть пушек, пулеметчики, немного пехоты. Сколько точно — не сосчитать, за каменными россыпями сидят. Два танка за каменными брустверами, примерно пятьсот метров за ними — четыре зенитки, как мы захватили перед этим, и две скорострельные рядом с ними.

— М-мать! Вовремя остановились, как пятой точкой почуял. Катюша, дай Зонтика, я сам поговорю. Про зенитки сказать надо точно.

— Здесь Зонтик.

— Здесь Барбос. Нахожусь в квадрате… Передо мной артиллерийская засада. Есть зенитки. Видел четыре больших, и с ними — две быстрых. Меня не видят. Прошу помощи. Обойти не могу. Слева Сиваш, справа перелесок. При подлете дам ракеты низко вдоль земли. Цвет и количество скажу лидеру группы.

— Понял тебя, жди друзей.

Высоко в небе появился одиночный двухмоторный самолет. С той стороны холма начали бить зенитки.

— Але! Барбос? Здесь старший Шмель! Ракету не надо, мне старший «мак» все рассказал, он вас видит. Пригните головы, я привел немножко «ромашек».

— Принял. Там четыре «восемь-восемь», стоят близко, и два «эрликона» в прикрытии. Это точно, может, правда, еще что не заметили.

— Добро! Поработаем! — ответил уже другой голос, наверное, старшего группы штурмовиков.

Над головой с ревом пронеслась пара «лаггов», за ними, заметно медленнее шесть «сухих», за ними пара чего-то непонятного, первая мысль была — Ла-7, но я ее отбросил, вроде рановато.

Штурмовики отработали РС-ами и бомбами и ушли. Первая пара «лаггов», правда, судя лишь по звуку, била из пушек, но совсем чуть-чуть. Небо очистилось так же быстро, как и перед этим оказалось занятым. Второй разведчик вернулся с вершины:

— Товарищ капитан, зениток и пушек больше нет. Пехоту тоже проредили.

— По машинам! — Как раз вернулась ни с чем разведка с фланга. — Вперед, огонь с ходу! В плен брать только офицеров. Солдат добивать на месте.

Преодолев гребень холма, мы увидели, что штурмовики сделали за нас всю работу — покореженные ПТО и зенитки явно не подлежали ремонту. Один танк опознать не удалось — количество катков не видно, а от бронекорпуса осталось слишком мало, у второго — «четверки» с коротким стволом, башня лежала на моторном отсеке. Постреляв из пулеметов по проявлявшей признаки жизни пехоте, мы рванули дальше, особо не заморачиваясь с поиском уцелевших.

Теперь каждый пригорок или поворот с ограниченной видимостью мы проходили только с предварительной разведкой. Правда, пока это были холостые остановки. Так, от горки к горке, прошли еще сорок километров.

— Командир, «рама»! — вдруг закричал Калашников, сидевший на броне моего «барбоса».

— Где? — оторвался я от бинокля, в который только что далеко впереди увидел перекресток с полосатой будкой-постом.

— Вот! Справа! Низко над лесом! — показал Калашников на самолет, явно заходивший на посадку.

— Стоп колонна! Катюша, координаты Зонтику, предупредить. Колонна — к лесу, убираемся с дороги. Разведка — посмотреть поближе, куда он сел.

Лыжники вернулись через полчаса, старший стал докладывать:

— Ширина лесополосы около трехсот метров. За нею, от нас на запад около километра, аэродром. Самолетов много. Около полусотни двухмоторных с угловатыми стеклянными носами, отдельно стоят три «рамы». Зениток много, заметил две позиции больших, по две штуки, и несколько маленьких, навскидку — больше десяти. Народу — толпы. Грузовики, заправщики. Охраны тоже много, и пешком патрули, и верхами.

— Добро. Катюша, дай Зонтика.

— Зонтик, Зонтик, Барбосу на прием!

— На приеме Зонтик для Барбоса.

— По координатам нарыл «клумбу» с полусотней восемьдесят восьмых бомберов, также сидят три «рамы». Много зениток и обслуги. Сам лезть не могу. Передал Бригаде, обещали сами заняться с вашей помощью.

— …Наблюдаю заход на посадку самолета-разведчика противника. Координаты… — Так, очень интересно. По нашим данным, там нет аэродромов. Но не просто же так он там садится.

— Карту! — Так, еще интереснее. — Запросите у Барбоса, имеет ли он возможность уточнить информацию по данному аэродрому.

И только после сообщения о бомберах сообразил: «рама»! Эти сейчас начнут к взлету готовиться. И разбомбят, на фиг, всю бригаду! Собираюсь отдать соответствующую команду… И осознаю, что не требуется! Система работает сама — такая бяка, как бомберы, вблизи охраняемого объекта нуждается в соответствующей реакции. Истребители уже на взлете. Пикировщики тоже. И будут они там до того, как немцы взлетят.

Передав разведданные, мы двинулись к перекрестку с будкой. А с другой стороны, навстречу своей гибели, шли три наливника. Мой выстрел с ходу попал в цель, как только машины врага поравнялись с регулировщиками в будке, только я недооценил пробивную способность снаряда. Пройдя навылет первый бензовоз, он привел к взрыву второго. Через несколько секунд первый все-таки тоже вспыхнул. Объехав их, мы заметили, что третий пока цел, благо он отстал от них в момент взрыва метров на пятьдесят. Подъехали. Вытащили из кабины немца, пребывавшего в каком-то ступоре. Один из стрелков с БА-10, умевший немного водить свою машину, прыгнул за руль бензовоза, и мы буквально помчались прежним курсом. Остановились, только проехав еще десять километров. Дозаправились, подожгли бензовоз с остатком топлива и двинулись дальше прежним способом, аккуратно заглядывая за пригорки и повороты. За время дозаправки, с горем пополам, допросили водителя. Оказывается, прямо впереди нас маленькая железнодорожная станция, с которой они и везли горючее. А от нее мы уже пойдем вдоль рельсов как раз в Крым.

Бомбардировщик Ю-88, легко разбежавшись, оторвался от полосы родного аэродрома… И стремительно рухнул обратно, прошитый пушечными снарядами упавших с высоты самолетов. Пара остроносых машин ушла в высоту столь же быстро, как и появилась, запоздалые очереди зениток вреда им явно не причинили. Ну, что ж, русские уже показали, что здесь они действуют достаточно умело, поэтому командир немцев отреагировал спокойно. Если бы русские действительно умели воевать, то прилетели бы бомбардировщики, а не истребители, с которыми сейчас расправятся вызванные «стодевятые».

Когда «эксперты» доложили, что ведут бой с самолетами красных, немцы уже потушили сбитую машину и убрали ее с полосы. Снова «Юнкерс» начал разбег, на этот раз неожиданностей не было. Если не считать таковой два высоченных столба земли, перемешанных с пламенем и обрывками дюраля, поднятых среди плотно стоящих бомберов восьмидюймовыми снарядами. Дополнялось это частыми разрывами снарядов танковых пушек на позициях зениток.

Тяжелые зенитки, знаменитые «ахт-ахт» могли бы сильно проредить танки Отдельной бригады особого назначения, если бы их расчеты не наблюдали за воздухом, ожидая атаки именно оттуда. А так… На перенацеливание орудий было потрачено драгоценное время. Снаряды смахнули башню и десант с одного танка, проломили лобовой лист второго, но на этом их успехи закончились. Взлетевший Ю-88 попытался атаковать, но в его сторону потянулись трассы зенитных автоматов, и экипаж здраво решил оказаться от атаки. Потеряв два танка разбитыми и один поврежденным, бригада продолжила движение.

Пауль Шнитке сидел за массивным дубовым столом и изучал карту боевых действий, попутно делая пометки в блокноте. В эти минуты сторонний наблюдатель с легкостью дал бы ему лет пятьдесят, а не реальные тридцать девять. А все эта проклятая Россия! Полковник тяжело положил кулаки на стол и прикрыл глаза. Почему никто не вспомнил предостережения политиков и военных XIX века, зачем нужна была эта война. Лето уже минуло давно, а победой и не пахнет.

Раздался осторожный стук в дверь.

— Войдите, — сказал командир разведки, вновь склоняясь к изрядно надоевшим картам. Подчиненные не должны видеть его эмоций. Не дождутся.

— Хайль Гитлер!

— Хайль. Садитесь, Краух.

Вошедший офицер-связист покорно сел напротив полковника и стал ждать.

— Итак, Эрих. Чем вы меня «порадуете» на этот раз? Может, русские готовят грандиозное контрнаступление на нашем фронте? — излишне бодрым голосом поинтересовался Шнитке, жестом пресекая попытки официального доклада.

— Некоторая активность в эфире действительно присутствует, но она не достигла критической массы. По имеющимся сведениям радиоперехватов, в полосе армии сосредоточена механизированная группа неустановленной численности. Наш прорыв, осуществленный силами дивизии, был пресечен именно этим подразделением. Наши потери вам уже известны, а вот урон, нанесенный нами русским, не выяснен. Моей группе через доступные средства не удалось установить и дальнейших намерений противника.

Шнитке встал, Краух также вскочил со своего места.

— Это все очень странно, дорогой Эрих. Я не верю, что русские вдруг научились воевать. Но это так, черт подери. И ведь на всем фронте они держатся только за счет фанатизма, а у нас унтерменши начали применять передовую тактику. Линейные части докладывают о появлении на фронте техники неопознанных типов. С этим нужно разобраться. Вот здесь мне и потребуется ваше содействие. Раз коммунисты взяли в руки радиопередатчик, то должны об этом горько пожалеть.

Шнитке хищно улыбнулся, вновь пройдясь по кабинету.

— Слушайте и запоминайте. Русская моторизованная группа, по утверждениям полковника Хюбшнера, понесла серьезные потери и в ближайшие дни будет неспособна к проведению активных операций. Ваша задача…

— Герр оберст! Докладывает лейтенант Клозе… — В помещение влетел молодой вислоухий офицер явно баварского розлива.

— Почему вы врываетесь в кабинет старшего по званию?! Или уставы не для вас писаны? Кру…

— Виноват, виноват, герр… — Лейтенант совсем потерялся и, казалось, забыл, зачем пришел.

— Молчать! Не сметь перебивать! Кру-гом! Марш отсюда и доложитесь как положено. — Раздражение оберста все-таки нашло выход.

— Но русские танки…

— Что-о-о! Молчать, я сказал! — Офицера как ветром сдуло.

Стук в дверь.

— Войдите.

— Хайль Гитлер!

— Хайль.

— Герр оберст, разрешите доложить?!

— Докладывайте.

— Из штаба корпуса поступило сообщение о прорыве фронта армии на прибрежном участке танками противника. Глубина прорыва уже превысила двадцать километров и стремительно растет.

— Что? И вы молчали! Там же Клейст… — Последняя фраза была сказана в крайней растерянности.

Про расстояние до станции немецкий водитель слегка приврал — раза в полтора. Да и станцией это назвать было трудно: две колеи вместо одной, две стрелки с семафорами, небольшое деревянное здание с часами и залом ожидания, три кирпичных здания складов, водозаправочная башня. Кому понадобилось строить это посреди степи, где до ближайшего населенного пункта десять километров, причем вдоль самой железки, так и осталось загадкой. На путях сильно дымил паровоз с десятком теплушек и одной платформой с зениткой в конце состава. «Барбосы» по моему сигналу начали, не сбавляя скорости, разворачиваться во фронт для атаки. Бронеавтомобили, заняв позиции вокруг мобильного поста ВНОС, замерли вне зоны досягаемости возможных орудий противника. Первыми открыли огонь мы. Я четко видел несколько попаданий в вагоны, однако там ничего не взрывалось и не загоралось. Вдруг дым стал раздваиваться, и из-за грузового вагона показались характерные черты бронепоезда.

— Ах, ты ж етишкин котелок! — вырвалось у меня. — Валим отсюда!

Однако сигнал к отходу увидели не все, четыре «барбоса» продолжили атаку. Моя самоходка остановилась, и я начал тщательно выцеливать рубку бронепаровоза. В этот момент немецкий снаряд попал в один из «барбосов». Вспышка, всполох пламени, какой-то непонятный дым. Дальше пожара почему-то не последовало, правда, и из машины никто не показался. Оптика на наших установках стояла неплохая, поэтому в рубку я попал. Кто-то из наших попал в башню одной из бронеплощадок. Поезд вдруг стал набирать скорость, уходя в сторону Крыма.

Фейерверк получился красивый, да и полкорпуса вагона разворотило. Однако разгону всего состава это никак не помешало. Бронепоезд убегал в сторону Крымского фронта, а догнать или остановить его было нечем. Когда у меня промелькнула такая мысль, тут же пришло в голову, что экипажу Т-70 не вполне нормально жаловаться на удирающую от него «Пантеру». Здесь ситуация была аналогичной.

Теперь со стороны станции работало несколько пулеметов и одиночные пехотинцы. На зачистку хватило пятнадцати минут. Живых офицеров не осталось, а солдат брать в плен я запретил — нам было негде их держать. Жалости к добиваемым, надеявшимся на жизнь, поднимая руки, не чувствовал. Вся жалость к солдатам этой армии кончилась в трех белорусских деревнях.

Паровоз решили для начала использовать в своих целях. Найденными здесь же тросами обвязали стрелку в дальнем от Крыма конце станции и вырвали ее с корнем. Затем, выведя локомотив за пределы станции на юг, сделали то же самое со второй и заминировали как разрушенные участки, так и сам паровоз. За это время пришли самолеты с боеприпасами. Пополнив запасы снарядов, мы, соблюдая прежние меры предосторожности, вышли дальше. Тут с нами на связь вышел кто-то неизвестный.

— …Барбос запрашивает боеприпасы. Высланы в запрашиваемом количестве под прикрытием истребителей.

— Доклад с транспортников — атакованы истребителями противника. Потеряна одна машина, эскорт ведет бой. К месту боя направлена часть группы Шестакова.

Так, а это не есть гут. Но по-другому не получается — Саня сейчас довольно далеко от линии фронта, и, соответственно, обнаруживаются, гады, хуже. Поэтому и потери больше.

Оставшиеся транспортники дошли без приключений, сели спокойно, для Р-5/Р-Z места хватало. Это все. Дальше им если чего возить и будут — так только из Крыма, до которого уже рукой подать.

А с немцами нехорошо получилось — когда они уже уходили, сбив еще и истребитель, на них напали «лагги»-охотники, нагло воспользовавшиеся преимуществом первого удара и неповрежденностью самолетов, завалив двоих с первого же захода. Все же тридцать семь миллиметров на самолете — страшная штука.

— Барбос, это Яхта, как принимаешь мою работу?

— Нормально принимаю, — ответил я в рацию и крепко задумался, кто бы это мог быть…

— Будешь подходить ближе тридцати кэмэ к ниточке — дай цель.

— Принял тебя, Яхта. Зонтик, Зонтик, Барбосу на прием.

— На приеме Зонтик для Барбоса.

— Вышла на связь Яхта… Это кто?

— Яхта — Главный Партизан.

— Крейсер «Ворошилов»? Ну, ни х… себе! — Других слов у меня не нашлось, ну теперь жить становилось все веселее. С севера показалась большая группа Ю-87. Около сорока. Вопреки ожиданиям, прошли мимо — в сторону Крыма. Зеленко сообщила о них Зонтику.

— Принято. Данные переданы в ПВО Крыма.

— Крыша, Крыша, ответь Яхте.

— На приеме Крыша для Яхты.

— Вижу четыре корыта. Прошу помощи в задержании. Мой сосед не успеет всех выловить.

— Принято. Подняли грядку «дяди Жени».

— Крыша, здесь Света.

— На приеме Крыша для Светы.

— Пошел за корытами, даю место…

— Принято, жди овощи с грядки «дяди Жени».

От станции вдоль путей прошли еще километров двадцать, когда за очередным холмом оказалась большая группа немецких танков и артиллерии. Стояли они кучно и с большим зенитным прикрытием. Подойдя к машине Зеленко, я решил попробовать навести на них крейсер.

— Яхта, Яхта, уперся в забор. Прошу помощи, квадрат…

— Барбос, здесь Яхта, свалите назад кило на три… у нас рассеивание большое…

Не следовать совету моряков даже мысли не было… То, что творилось там минут через пять, я бы никому не советовал испытать на собственной шкуре. На звук «Ворошилов» сделал не меньше сотни залпов. Основной проблемой для нашего дальнейшего движения стал образовавшийся лунный ландшафт.

— Барбос, это Яхта, как принимаешь мою работу?

— Нормально принимаю. — Несказанное удивление командира авангарда особой мехбригады заставило досадливо поморщиться радиста крейсера «Ворошилов». Взаимодействие, мать его, армии и флота во всей красе — корабль должен помочь танкистам, но, видимо, командование сухопутчиков решило им сюрприз сделать и не сообщило об этом. Добро частоту знаем, а то б врезали по своим, как пить дать врезали бы.

Впрочем, эти — еще не худшие, по крайней мере, не вызывают огонь в сотне метров от себя.

Русский крейсер с итальянскими корнями (в основу корпуса положен теоретический чертеж итальянского легкого крейсера «Евгений Савойский») выплевывает снаряды в сторону немцев. Каждые десять секунд. Шесть залпов в минуту. За двадцать минут налета — сто двадцать залпов, почти три с половиной сотни девяностовосьмикилограммовых снарядов.

До линий обороны мы добрались километров через десять. Картина не радовала — ряды траншей, пушки в окопах, пулеметные точки, зенитки. Очень много и очень часто. Вдали виднелись небольшие клочья проволочных заграждений и позиции наших. Бронепоезд куда-то пропал. То и дело вспыхивали перестрелки. Высоко в небе изредка можно было разглядеть самолеты.

Оценив ситуацию, я вышел на связь:

— Странник, Странник, я Барбос. Вышел к ниточке.

— Принял тебя Барбос, нам еще не меньше полтинника пилить. Вкопайся и жди.

— Принято.

— Барбос, здесь Яхта.

— На приеме, — ответил я.

— Можем чуть-чуть накидать гостинцев. Подскажи куда.

— Принято. Чуть позже дам больше. Сейчас сижу тихо.

— Принято. Ждем.

Бригада догнала нас уже в сумерках. До ее подхода мы успели уничтожить несколько мелких групп румын, направлявшихся в тыл. Со стороны Крыма началась артподготовка. Мы по рации корректировали редкий огонь «Яхты», такой позывной во время этой операции носил крейсер «Ворошилов», по наиболее крупным целям. Бригада развернулась широким фронтом и пошла в атаку. Ошеломленные румыны редко оказывали сопротивление. Большинство предпочло сдаться, потому что в скудном свете ракет и САБов наша численность казалась сильно преувеличенной.

После соединения с войсками Крымского фронта наша часть была выведена из боевого соприкосновения с противником. Мы получили приказ сдать серийную технику и артиллерию частям Крымского фронта, а экспериментальную и музейную — на склад флота. Личный состав поездом отправили в Феодосию, оттуда на корабле в Новороссийск, а затем опять поездом назад в Кубинку. Отдельных офицеров, в том числе меня, по приказу Наркомата обороны прикомандировали в личное распоряжение Карбышева.

— Хотелось бы отметить следующее: несмотря на все принимаемые меры, нам так и не удается обратить ситуацию в свою пользу. Более того, наметилась тенденция к ухудшению стратегической обстановки.

— Что же касается действий русских — то налицо твердое, квалифицированное управление войсками, так отличающееся от первого полугодия боевых действий. Уже нет стремления бросать поспешно бронетехнику на затыкание прорывов и во встречные бои. Большевики стараются по мере возможности использовать авиацию для прикрытия передвижения живой силы и техники, больше внимания уделяется маневрированию наличными силами при угрозе прорыва и окружения. Пехота ходит в атаки лишь при поддержке артиллерии и танков или броневиков.

— Насколько я понял, стремление маршалов и генералов Сталина затянуть войну до удобного для них момента практически реализуется. Что конкретно мы можем сделать для решения проблемы?

— Первоочередная задача — осеннее-зимняя кампания на Восточном фронте. Предлагаю следующее: необходимо перебросить войска с наиболее спокойных участков Европы, как можно скорее устранить перебои с поставками горюче-смазочных материалов, улучшить снабжение. Что касается резервов — планируется из наиболее подходящих по возрасту военнообязанных сформировать и обучить второочередные дивизии. Для комплектации также можно использовать иностранных добровольцев. Стало известно о судьбе Африки — фюрер имел весьма острый и продолжительный разговор с дуче. Достигнуто соглашение — итало-немецкие объединенные войска под командованием Роммеля продолжат действия. Нам и итальянцам жизненно важно удержать нефть и месторождения. Возможно, Алжир будет нам дружественен — там не забыли «Катапульту» — во всяком случае, наш МИД ведет переговоры с правительством Виши. Итальянскому флоту и нашим парашютистам предстоит захватить Мальту — иначе англичане будут по-прежнему контролировать Средиземное море.

— Если бы Франко предоставил нам свои дороги и порты…

— Каудильо претендует на Марокко и Тунис, фюрер склоняется к мысли отдать их ему при условии предоставления передвижения наших войск и создания экспедиционного корпуса.

— Но эти страны также в сфере интересов Италии и Франции…

— По всей видимости, будет организовано нечто вроде союза — совместное управление Северной Африкой, у каждого свои доли.

— Вы хотите сказать — будет финансовый консорциум?

— А почему бы и нет? Вполне устраивающее все заинтересованные стороны предложение.

Тем более что силами одной державы удержать эти территории практически невозможно. Не стоит забывать о бриттах, которые гадят везде, где можно. Если же туда влезут и янки, которым мало Южной Америки, — придется весьма тяжело.

— Пока США завязли на Тихом, но в любом случае, без напряжения сил вполне могут послать свои войска на помощь англичанам. По нашим данным — среди вояк Рузвельта царит убеждение, что необходимо проверить в деле свою армию.

— У Токио сильный флот и миллионная армия в Китае…

— Но мало ресурсов, и их система подготовки кадров не идеальна. Вряд ли японцы смогут долго продержаться. Если бы они напали на Советы…

— Генерал-фельдмаршал фон Лееб так и застрял на рубеже Задорожье — Луга — Кингисепп, и, несмотря на все усилия, так и не смог продвинуться дальше. Маршал Ворошилов хорошо усвоил уроки лета и начала осени — пока у него получается не допускать ошибок. Войска понесли серьезные потери в личном составе и технике. Действия морской пехоты «Иванов» пагубно отражаются на моральном духе наших солдат и офицеров — они опасаются попасть под атаку «Черной смерти», как их успели прозвать. Ночные бомбардировщики русских периодически бомбят тылы частей, штурмующих Лугу — что создает весьма напряженную обстановку. 1-й воздушный флот генерал-полковника Келлера втянут в бои с авиацией противника.

— Русские создали сеть опорных пунктов и рубежей обороны, что облегчает их действия. Минно-артиллерйские позиции затрудняют маневр 4-й танковой группы генерал-полковника Хепнера по нанесению ударов на удобных для нас направлениях. Их саперы обкладывают доты и дзоты бракованными бронеплитами с заводов. Стены же укреплений делают из смеси глины, щебня, песка и какого-то клея, что превращает весь этот хлам в монолит. Полковая и батальонная артиллерия бессильна против них, а за нашей тяжелой они охотятся не жалея сил.

— А что же Кригсмарине?

— Адмирал Редер официально заявил — ничего, кроме легких сил, задействовать не получится — все остальные корабли участвуют в борьбе против Англии. Они еще выставили минные позиции, уверяя, что флот русских никуда не денется — нам-то от этого не легче…

— На Юге генерал-фельдмаршал фон Рунштедт с тяжелыми боями пробил оборону Юго-Западного фронта русских за Уманью, рассчитывая на успех — но, увы, противник оказался умнее и хитрее нас. Он вовремя отвел войска из-под удара, организовал своими арьергардами прикрытие отступающих на запасные рубежи частей. Попытки передовых «роликов» генерала фон Клейста навязать бои отходящим подразделениям русских парировались фланговыми ударами кавалеристов и «Микки-Маусов». Нам удалось выйти на линию Каховка — Кировоград — Кременчуг — Кривой Рог — Богустов ценой больших потерь, и в ряде мест вынужденно перейти к обороне. К сожалению, Киев нам взять не удалось…

— Одесса взята в кольцо, но осажденным весьма большую поддержку оказывает Черноморский флот — осуществляет все перевозки и прикрытие города с моря. Вдобавок «Иваны» притащили откуда-то эскортный авианосец и силами его авиагруппы блокируют попытки люфтваффе нанести удар по портовым сооружениям в момент прибытия конвоя.

— Крым нам пока не по зубам — все силы задействованы на фронте, а у русских на Перекопе воздвигнут мощнейший укрепрайон. Мы смогли только перекрыть перешеек в самом узком месте. В тылу группы армии «Юг» мы вынуждены пресечь движение малыми колоннами и небольшими группами — русские казаки используют тактику «налетел, ударил, убежал» — зачастую до фронта добираются лишь жалкие остатки. Теперь передвижение осуществляется только в составе сводных колонн и с прикрытием мотопехоты и бронетехники. Из-за этого мы вынуждены изымать соединения из группы армии «Центр», чтобы хоть как-то компенсировать задействованные в тылу.

— Но это не самое страшное — резервов ориентировочно до февраля-марта будущего года не ожидается…

— Не может быть!

— Увы, господа, — из-за ошибок в планировании мы рассчитываем только на 30–40 тысяч подготовленных резервистов. Фюрер был в бешенстве, узнав про этот прискорбный случай. Начальник управления подготовки и снабжения войск снят с должности и арестован.

— Ну а дивизии, размещенные в Европе?

— Из них уже выкачали по 40 % личного состава и 20 % техники на затыкание дыр в дивизиях Восточного фронта. По сути дела — это кадрированные части, и использовать их до весны-лета будущего года не удастся…

После визита в Кремль настало время ехать в Ленинград. Туда, на войсковые испытания ушла вторая партия И-185. И отзывы о ней оказались… ну, мягко говоря, неприятными. Причем полк летал на И-180. Выяснять, что, как и почему, ехали представители конструкторского бюро Поликарпова и Шевцова, ну и я вместе с ними. Погода в этот день была нелетной, так что летчиков и техников, для разговора, удалось собрать довольно легко.

Во время разговора выяснилось — претензии у пилотов в основном к мотору.

— Если мотор работает нормально, машина — зверь, — говорил один летчик. — «Хейнкеля-113» рвет как Тузик грелку.

— Такой вот Тузик, — показал он на Тэнгу пальцем.

Основные претензии к двигателю были:

1) выбрасывание масла из суфлеров мотора;

2) разрыв дюритов и петрофлекосов откачивающей маслосистемы мотора перед фетровым фильтром;

3) неудовлетворительная работа карбюратора по высотам, особенно на 2-й скорости нагнетателя;

4) задиры поршней;

5) низкое качество изготовления свечей зажигания.

Летчики радовались возросшей огневой мощи самолета и высокой точности стрельбы, техники — удобству обслуживания двигателя.

В общем, поездка оказалась нужной, полезной и интересной.

Вечером, после ужина, был концерт самодеятельности, и как-то так получилось, что в руки мне сунули гитару. Играть на ней я не умею, да и пою паршиво. Но тут, то ли я выпил много, то ли еще что-то, как-то само получилось. Просто я увидел как наяву Маруськины пальцы на грифе гитары и начал повторять за ней.

По-моему, ребятам понравилось.

А на следующее утро я поехал смотреть на самоходки.

А напряжение в воздухе спадало. Немцы еще сильны, кто спорит. И полеты над их территорией не являются прогулкой, но попытки ударов по нашим войскам стали… вялыми. Самое, пожалуй, точное слово. Никакого сравнения с тем, что было в начале. Сил вести воздушное наступление у них уже нет. Это хорошо. Значит, мы бросим на чашу весов кое-что.

Эти машины и этих летчиков мы держали как последний шанс. Если наземный или воздушный фронт рухнет, то… Но они не рухнули. Несмотря на потери, смерти, ошибки — они выдержали. Эх, ребята-ребята, какие же вы молодцы! Нет, это не о себе и даже не о своих знакомых. Это — о пехотинцах, летчиках, танкистах, артиллеристах и многих других. Молодцы. А мы теперь выбьем у немцев все, что у них пока летает. Силы благо есть, и где немцы сидят, мы тоже знаем.

Держись, немчура! К началу наступления наших войск в небе без звезд только птицы летать и будут. Ну, и, конечно, танки, бревна, автомашины, люди… во время артподготовки. Мы уж постараемся.

А дальше… Система налажена и работает. Хорошо работает, ибо просчеты выловили; того, чего не хватало, — добавили. «Вумный» отчет написан и отправлен по адресу, теперь дело за внедрением положительного опыта, но это — уже другая задача. Нам можно уезжать, но пока приказа нет, поэтому занимаемся прямыми обязанностями. Первая задача — повышение эффективности противовоздушной обороны за счет организационных мер — в первом приближении решена. Будут еще проблемы, но уже гораздо меньшие. Теперь вторая — создание новых технических средств в рамках повышения эффективности… чего? Правильно — системы противовоздушной обороны. Здесь две подзадачи — ближняя и дальняя. Дальняя — это ракеты. Стационарный комплекс, способный обстреливать несколько целей, и его автомобильный вариант, поначалу, скорее всего, умеющий стрелять только по одной. Возможно, прибавится и железнодорожный вариант, но не знаю. В любом случае это все будет нескоро, но начать стоит сейчас. Пусть конструкторы шишки набивают и опыта набираются. Многого просить не будем, но и своего упускать не собираемся.

Ближняя — это в первую очередь модернизация имеющейся техники, форсирование работ по созданию новой. Это первая очередь. Вторая — создание дистанционного привода для зениток, новых зениток: счетверенных двадцатитрехмиллиметровых самоходок и пятидесятисемимиллиметровых прицепных автоматов. Первые, наверное, к лету, если не раньше, пойдут в серию. Со вторыми — проблема: их только начали разрабатывать, но это не страшно. Еще стоит подумать о налаживании выпуска зенитных стомиллиметровок (да и стотридцатки не помешают), создании станций орудийной наводки и радиовзрывателей.

Вот за такими оптимистично-рутинными мыслями меня и придавило. В смысле психики. Вот отстреляет успешно комплекс и что? И все? Почетный пенсионер в тридцать (в самом «пиковом» случае!) лет? Хотя… Может, и нет. Надо узнать, как там дела с полупроводниками у нас. Но это после.

Сегодня странный день. Тревожный и радостный. С утра в Центр приехал Глеб Евгеньевич Котельников — отец-изобретатель и создатель парашюта РК-3. Познакомиться с ним для меня великая честь, но и страшная ответственность. Некоторое время назад я предложила конструкцию нового парашюта — «крыла». По памяти нарисовав и рассчитав «на глаз» размеры и оснастку. Первый пошитый по моим чертежам парашют даже не надулся как следует. Почему? Этот вопрос мы сегодня с Глебом Евгеньевичем и должны решить. Что мешает развернуться в небе новым «крыльям»? Может, дело в ткани? Если бы я еще помнила, из какой ткани у нас его шили! Помню только, что первые появились в Америке в 70-х годах. Но ткань на ощупь другая… может, дело в пропитке? Блин! Ну почему я не физик! Как говорится — одна голова хорошо, а две — лучше. Будем думать вдвоем, может, что-то и придумаем.

Сначала мои рассказы про широкое применение парашютно-десантных войск восприняли в штыки. Но я напрягла извилины и вспомнила, что в сентябре под Одессой должна была такая тактика уже использоваться. Фамилию командира, придумавшего использовать парашютный десант, я напрочь забыла, но вот его помню, что он писал докладную. Порылись, сделали запрос в окруженную Одессу, и через месяц передо мной лежала бумага:

Как раз то, что нужно. Особенно меня порадовал пятый пункт. Я над этим думала, но не знала, как преподнести, а тут почти все готовое. Знать бы, почему оно не было реализовано. Конечно, парашютно-десантные операции будут проводиться и без моего участия, но поздновато… надо подтолкнуть, поспешить. Историю нельзя кардинально менять, но можно помочь ей не упустить шанс.

Войска Дяди Васи получат нового организатора — бригадного комиссара Степаненко Михаила Гавриловича. Вот он стоит по правую мою руку и улыбается. Сказать ему или нет, что вчера, 21 ноября 1941 года, он должен был погибнуть в Севастополе? Нет, наверное, говорить все-таки не буду. Карбышев и Мындро через это прошли, но тогда это было необходимо для привлечения их на свою сторону. А сейчас это уже другая война, другой мир, и в этом мире даже невооруженным глазом видны отличия. Мы сами создаем будущее. И надеюсь, оно будет лучше, чем то, из которого пришли мы.

Обычный декабрьский морозный день. Холодное зимнее солнце, окутанное легкой дымкой облаков. Елки, укрытые пушистыми белыми шапками. Снежок весело скрипит под ногами. Красота, зимняя сказка средней полосы России. Если бы не одно «но», и это «но» — война. Самая страшная война за всю историю человечества. И сейчас, на фоне этой зимней красоты, два десятка мужчин, вместо того чтобы выбирать новогодние подарки своим женам и детям, учились маскироваться на открытом снежном поле. Они не играли в прятки, только учились. Играть в прятки они будут в бою. А кто не спрятался, того найдет смерть. Сегодня водит она. Молодая красивая женщина, вместо того чтобы учить роль Снегурочки, учила людей быть убийцами. Лучшими убийцами на этой проклятой войне — фронтовыми снайперами. Учила и знала, что кто-то из этих ребят обречен сделать только один выстрел. Второй ему не даст сделать немецкий снайпер. Учила жестко, не жалея их и себя. Учила для того, чтобы был второй, третий, сотый выстрел. Учила для того, чтобы они вернулись домой к своим женам, детям, матерям. Эту женщину в Центре уважали все. И курсанты, и начальство, и инструктора. Хотя поначалу не все шло так гладко, как хотелось бы. Начальство, которое было здесь, в штыки приняло политрука Иванову. Мало того что женщина, так она еще лезла менять устоявшиеся порядки. Старшему майору госбезопасности Ярошенко начальник Центра прямо сказал: «Или я, или она». Теперь у Центра новый начальник. Большинство инструкторов, оценив уровень подготовки товарища Ивановой, сразу приняли ее в свои ряды и даже не считали зазорным поучиться у нее. А те, кто считал ниже своего достоинства работать вместе с какой-то молодой выскочкой, а были и такие, уехали вслед за старым начальником на фронт. С курсантами было проще — самые языкатые почему-то становились спарринг-партнерами, остальные быстро научились воспринимать всерьез слова политрука. А рассказы фронтовиков об уровне подготовки немецких снайперов охлаждали даже самые горячие головы. Также Ника Алексеевна занималась подготовкой диверсантов, командиров армейских разведгрупп. Но сейчас она натаскивала снайперов для бригады Мындро. Той самой бригады, в которой должны были воевать ее друзья.

— Товарищ политрук, вас старший майор госбезопасности вызывает, — раздался за спиной голос молодого солдата. Определенно для этого паренька старший майор госбезопасности — царь и бог, круче него только товарищ Сталин. А для нее грозный старший майор Ярошенко всего лишь Леша. Человек, ставший ей самым близким в этом таком чужом и таком родном мире.

Ника, хоть и носила военную форму, к соблюдению требований устава относилась формально, понимая, что устав для армии, не армия для устава. Она не требовала от курсантов и солдат, охранявших Центр, чтобы те отдавали ей при встрече честь. Ей даже было забавно думать, что какой-то шутник придумал обозвать воинское приветствие отданием чести.

С этим была связана одна веселая история. Как-то дня через два после приезда сюда она столкнулась в дверях с бойцом, несшим коробку с каким-то хламом, и, как всякий нормальный человек, уступила дорогу и придержала дверь. Боец, видимо не увидевший из-за большой коробки ее знаков различия и звезды на рукаве, сказал: «Спасибо». И пошел дальше. Все бы ничего, но эту сцену видел один капитан. Его просто заклинило оттого, что боец так повел себя по отношению к ПОЛИТРУКУ. Он остановил бедного солдата и начал читать ему мораль, мол, надо было пропустить товарища политрука и отдать честь. Благо Ника уже была знакома с этим капитаном, поэтому вступилась за парня, а когда он ушел, описала, что в ее понятии означает фраза «отдать честь». К счастью, у капитана с чувством юмора было все в порядке, поэтому, отсмеявшись, они с политруком разошлись по своим делам.

Ярошенко ждал ее в кабинете замначальника Центра.

— Товарищ старший майор государственной безопасности, политрук Иванова по вашему приказанию прибыла, — четко по уставу отрапортовала вошедшая женщина.

— Здравья желаю, Ника Алексеевна, — ответил Ярошенко. Официальный тон и никаких эмоций — что поделаешь, служба есть служба.

— Товарищ майор, — обратился он к заместителю начальника Центра, — нам необходимо переговорить с товарищем Ивановой с глазу на глаз. Информация секретная, поэтому не могу огласить ее при посторонних.

Такой «прозрачный» намек майор понял сразу. Встал, надел шинель и со словами: «Пойду, проверю учебный процесс» скрылся за дверью.

— Эх, Леша! — Ника тут же обняла «грозного гэбэшника».

Он прижал женщину к себе.

— Привет, любимая… Ника Алексеевна. — И чего в его голосе было больше — шутки или нежности, — не различить. И того и другого поровну.

— Опять тебя черти по всему Союзу носят. — Женщина — это прежде всего женщина, даже если и на ней военная форма. И нет для женщины большего счастья, чем то, когда рядом находится любимый человек. — А сюда — так, по ошибке забрел?

— На самом деле ехал к тебе. Ну, разве что попутно, кое-что по работе решить. Как тут тебя, не обижают? — перешел на веселый тон Алексей.

— Да пытались, — подыгрывала ему Ника, — правда, после того как двоих «Скорая» увезла, а начальство в момент поменялось, меня здесь все резко полюбили. Платонически…

— Ну вот, дожился! А я тебе же самое главное не сказал. Завтра сюда товарищ Берия приедет. Прошлый раз с тобой побеседовать ему не удалось, вот решил теперь. Да и посмотреть, что тут у вас поменялось после смены начальника, тоже интересно.

— Так ты приехал шефу встречу обеспечивать, — усмехнулась Ника. — Типа ты впереди паровоза… Ну-ну…

— О том, что Лаврентий Павлович завтра приедет, знает только начальник Центра, вот теперь и ты тоже. Информация секретная, так что сама понимаешь. — Голос Ярошенко изменился. Он снова превратился в старшего майора госбезопасности.

— Нет, пойду всей стране разбалтывать: завтра Великий День — к нам едет «Великий и Ужасный»!

— Дошутишься ты, товарищ политрук!

— Ага, а Гагарин — долетался!

Кто такой Гагарин и почему он долетался, Ярошенко опять не узнал — их разговор был прерван стуком в дверь.

— Товарищ старший майор госбезопасности, вас к телефону. Из Москвы звонят. — Голос дежурного положил конец их идиллии.

— Ладно, иди, — пересилила себя Ника. Ей очень не хотелось именно сейчас отпускать этого человека. — Береги себя, Леша… если сможешь.

На душе вдруг стало грустно и одиноко. «Нельзя тебе было влюбляться, — в сотый раз упрекнула она себя, — нельзя… но очень хочется… а значит — люблю!»

На следующий день у нас была запланирована встреча с Берией. Правда, об этом в Центре пока никто не знал, а зачем? Меньше знаешь — крепче спишь.

Центр спал, когда утреннюю тишину разметал шум въезжающих машин. Я выглянула в окно. Машины остановились за углом, возле главного входа, но снежная завируха, поднятая с утра с белой своей постели, никак не хотела успокаиваться. От этой белой пелены стало тревожно и грустно. Вот так и рвется покров привычной уже круговерти. Что там, за этой метелицей… люди… или бездушные машины, ориентированные на победу любой ценой.

Для меня, женщины в сугубо мужском мире, этот разговор даст возможность определиться или, наоборот, расставит точки над «і».

О личности Берии я задумывалась мало. Писали в бульварной прессе, что он был и «лучшим менеджером двадцатого века», и «кровавым палачом», и «верным семьянином и хорошим отцом» — все это журналистские штампы. А для меня-историка было важно только одно — что ты хочешь построить, уважаемый Лаврентий Павлович? Что же тебе не дали доделать? И стоит ли оно того, чтобы будущее стало другим — лучшим?

Кабинет начальника Центра был шириной метра три с половиной и метров пять в длину. Привычный т-образный стол с письменными принадлежностями и стандартной настольной лампой с зеленым стеклянным абажуром, черный телефон… Стулья, стоявшие по бокам от стола, шкаф с книгами и рабочей документацией, сейф и обязательный портрет Сталина, висящий на стене, дополняли скромное убранство рабочего кабинета начальника Центра полковника Дендрука. Одним словом, обычный кабинет обычного советского начальника того времени. Когда я вошла, Берия сидел во главе стола, и солнечные лучи, пробивавшиеся из окна за спиной наркома сквозь тонкие желтые шторы, вырисовывали на столе причудливый силуэт его тени. Казалось, что это не тень, а это он сам вытянулся вперед, чтобы лучше разглядеть загадочную гостью из будущего, которую любящая иногда пошутить судьба занесла в этот мир и в это время. Справа от Лаврентия Павловича сидел мужчина лет тридцати пяти-сорока. Лицо его показалось мне знакомым, но вот где его видела раньше, вспомнить я так и не смогла. Хотя услужливая память упорно твердила о какой-то фотографии в книге, прочитанной еще там, в другой жизни.

Раз я уже застряла в этом времени, то надо вживаться. Хотя бы отбросить свои «демократические маразмы» и стать если уж не «своей», то, по крайней мере, «не чужой». Там, в лесу, еще находясь в каком-то адреналиновом цейтноте, можно было и генерал-лейтенанту сказать: «Здрасьте!», а вот прошло почти полгода, и, кажется, что та бесшабашная снайперша так и осталась в белорусских лесах, а на ее место пришла циничная, жесткая и подозрительная стерва. Хотя, как сказать — пришла, просто поменялись маски, и эта более вписалась в окружающую среду. Поэтому, едва войдя в комнату, я доложила четко по-военному:

— Здравия желаю, товарищ Народный комиссар. Политрук Иванова прибыла по вашему приказанию.

— Здравствуйте, Ника Алексеевна, — поприветствовал Берия меня коротким кивком головы. — Проходите, садитесь.

Я села на предложенный стул, сложила руки и приготовилась слушать и отвечать. Странно, но, увидев Народного комиссара внутренних дел СССР, я поняла, что говорить нам с ним не о чем. Этого человека мало будут интересовать мои умозаключения, рассуждения на тему: «Что было и что будет…» Этот человек умел сам делать собственные выводы и не нуждался в рефлексирующих дамочках и интеллигентах. Ему нужны знания. А их у нас еще на «собеседованиях» выжали так, что, похоже, облегчили головы на пару килограммов.

Как историку, мне бы было интересно написать о нем. Но не сейчас. Потом… когда-нибудь. И по возможности — честно.

«В конечном счете это Берия приехал со мной поговорить, вот пусть и спрашивает, а я посмотрю, додумаю». — Наконец правильная мысль успокоила мои расшалившиеся нервишки.

— Ника Алексеевна, — начал разговор Лаврентий Павлович, — представляю вам вашего непосредственного начальника, — он указал рукой на сидящего напротив мужчину, — начальник второго управления НКВД Судоплатов Павел Анатольевич.

Несмотря на то что я ожидала что-то подобное, это имя заставило меня уважительно склонить голову. И тут же поднять и посмотреть в упор на Берию.

Судоплатов отреагировал лишь легкой улыбкой, а Берия, усмехнувшись, добавил:

— Понимаю, для вас он живая легенда, но ничего, у вас еще будет время поговорить. Я сегодня уезжаю, а вот Павел Анатольевич остается еще на несколько дней. Так что наговоритесь.

Кто такой Судоплатов, я знала хорошо, поэтому сразу прониклась симпатией к этому человеку. Да и в его взгляде чувствовалось, что он прекрасно осведомлен о том, что я из себя пытаюсь представить. Короче, два профессионала и два хороших человека — мы поняли друг друга с одного взгляда.

— Ника Алексеевна, ответьте мне на один вопрос. — Берия, видно, находился в хорошем расположении духа, и взгляд его пронзительных глаз не был холоден и беспристрастен, как я ожидала. Лаврентий Павлович смотрел на меня с любопытством и интересом. Такой интерес бывает у детей, когда они впервые видят какие-то новые грани в, казалось бы, хорошо знакомом предмете или событии. — Там, в вашем мире, все женщины такие же хорошие бойцы, как и вы, или вы являетесь исключением из правил?

Вопрос, конечно же, был с подтекстом, ибо не тот человек был нарком Берия, чтобы не ознакомиться с личным делом «товарища Ивановой». «Интересно, зачем этот вопрос. Проверяет? Вряд ли. Что-то я какая-то мнительная. Не надо искать черную кошку в темной комнате». Мысли бегали в салочки и ловили за хвост одна другую. Хотелось и честно сказать, и в то же время — приколоться. Ну что ж, на глупый вопрос — получите глупый ответ.

— Нет, Лаврентий Павлович, просто мужчины стали слабее. Свято место пусто не бывает.

— Вот и я думаю, — произнес нарком, — если в том мире женщины дерутся и стреляют лучше, чем мужчины, то такой мир гроша ломаного не стоит.

Берия задавал различные вопросы, но все они к делу не имели никакого отношения. У меня складывалось впечатление, что нарком уже давно составил обо мне свое мнение и сейчас просто удовлетворяет свое любопытство относительно устоев и традиций того общества, которое было в моей жизни и не было, да и, наверное, никогда не будет в его жизни.

— Скажите, пожалуйста, а вот если бы у вас прямо сейчас появилась возможность вернуться в свой мир, свое время, вы бы вернулись? — Нарком задал еще один «милый вопросик» в стиле тех, на которые лучше не отвечать.

— Вернулась бы, Лаврентий Павлович, — твердо ответила я.

— И бросили бы нашу страну в самый ответственный момент? — продолжал провоцировать Берия.

Шестым чувством, спинным мозгом, женской интуицией, чем угодно это можно назвать, но я знала, что сейчас надо говорить правду, и только правду:

— Для победы своей страны я сделала немало. Вся информация, которой я обладала, уже записана и обработана, а наличие или отсутствие одного инструктора не такой уж важный фактор для Советского Союза в этой войне. А там у меня — ребенок.

— Да, дети — это наше все, — согласился мой собеседник. Что бы там про него ни говорили, но свою семью Лаврентий Павлович любил. После этого высказывания в комнате воцарилось томительное молчанье. Я думала о своей дочке. Нарком молчал. Судоплатов, как младший по званию, не проявлял инициативу в разговоре, пока его не спросят, а я вдруг ощутила, что никто ни в каком мире не сможет заменить мне маленький теплый комочек, уткнувшийся в плечо и доверчиво спрашивающий: «Мама, а ты меня никогда не бросишь? Ты меня всегда защитишь? Правда?» И от одного этого воспоминания стало сразу больно и одиноко.

Ситуацию спас какой-то подчиненный Берии. Он постучался в дверь и после одобрительного «Войдите» — доложил:

— Товарищ Народный комиссар, все готово.

Что там готово, я не знала, но была благодарна этому энкавэдэшнику за то, что он очень вовремя появился.

— Пойдемте, Павел Анатольевич, нехорошо заставлять людей ждать, — сказал Лаврентий Павлович, вставая. — А вам, Ника Алексеевна, до свиданья. Увидимся теперь, наверное, не скоро.

Я, собрав волю в кулак, встала.

— До свиданья, Лаврентий Павлович, разрешите идти.

— Идите, но надолго не пропадайте. Вам еще с товарищем Судоплатовым сегодня предстоит разговор.

Колонна грузовиков подъехала к воротам лагеря № 2794/17. Об их приезде местное начальство было уже предупреждено, поэтому, как только остановилась первая машина, к ней подошел молодой лейтенант. Дождавшись, когда из кабины вылезет старший машины, он подошел строевым шагом и представился:

— Начальник дежурной смены лейтенант госбезопасности Петров.

— Майор Медведь, — ответил приехавший. Он был одет в белый полушубок, на голове — белая шапка, на ремне портупеи — кобура с пистолетом. Одним словом, обычный командир Красной Армии, только уж больно молод для майора. Но серьезное лицо и жесткий цепкий взгляд говорили о том, что это звание товарищ майор получил, явно не отсиживая задницу на теплом месте где-нибудь при штабе.

— Веди, Петров, меня к своему начальству, — распорядился Соджет.

— Разрешите посмотреть ваши документы? — гнул свою линию лейтенант. По-своему он был прав. Мало ли что ты майор, хоть генерал-майор, а документы предъявить обязан. Да и машины, на кузовах которых были установлены каркасные конструкции, покрытые брезентом, вызывали недоверие своим непривычным видом. Откуда же ему было знать, что это было сделано по приказу этого молодого майора, чтобы хоть как-то защитить людей от студеного зимнего ветра.

— Пожалуйста. — Олег расстегнул планшет и показал необходимые бумаги.

Лейтенант внимательно их изучил, даже, наверно, слишком внимательно, на взгляд приехавшего майора. Но это его работа, так что пусть смотрит. «Наверное, недавно получил нагоняй от начальства, вот и пытается казаться слишком правильным», — отметил про себя Соджет.

— Все в порядке, товарищ майор, можете проезжать. Я вам сейчас сопровождающего дам, а то тут у нас заблудитесь по первой. — Повернувшись к воротам, он крикнул часовому, мерзшему перед КПП: — Ибрагимов, открывай и крикни там Наливайко, пусть он дорогу покажет!

Ворота нехотя открылись, начальник дежурной смены отошел в сторону и, отдавая честь старшему по званию, отчеканил:

— Можете продолжать движение.

«Вот уставник хренов, откуда таких правильных только берут», — подумал Олег, залезая в кабину полуторки. Когда его машина проезжала ворота, на подножку со стороны шофера прыгнул солдат и начал что-то объяснять водителю. Неверное, это и был тот самый Наливайко, который должен показать, куда ехать. А ехать пришлось всего ничего, но без провожатого заблудиться в этой мешанине строений, колючки, заборов и дорог было очень просто. Остановились они перед двухэтажным деревянным зданием. По тому, что это было единственное двухэтажное в округе, а на длинном шесте над ним висел красный флаг, можно было сделать однозначный вывод — это администрация лагпункта. Их уже встречали, видимо, Петров позвонил и доложил о приезде гостей, да и местное начальство получило списки людей заранее. Нужно время для того, чтобы всех найти, собрать в одном месте, подготовить все необходимые документы и сделать тысячу других незаметных, но очень важных мелочей. Встречал приехавших сам начальник. Он стоял чуть впереди, а за ним находились еще несколько человек, видимо, его замы и помы. Не успела первая машина остановиться, а начлаг уже семенил к ней на своих коротких ножках. Соджет успел вылезти из машины раньше, чем до нее добрался встречающий. Почему-то этот тип ему не понравился сразу. Может, все дело в том, что он был маленького роста, толстоват, на красном круглом лице был расположен маленький рот, маленький нос, а маленькие поросячьи глазки все время заискивающе бегали из стороны в сторону. «Кого-то он мне напоминает, а кого — хоть убей, не помню», — вертелась в голове у Олега надоедливая мысль. Одет этот человек был в белый овчинный тулуп, ладно подогнанный по фигуре, на голове красовалась каракулевая папаха, на ногах — унты, руки же были спрятаны в огромные меховые рукавицы. Для начальника приезд гостя из Москвы не сулил ничего хорошего. Нет, проверки, конечно же, случались и раньше, но, во-первых, все они были плановыми, и о них извещали заранее, а во-вторых, проверяющие сами были заинтересованы в том, чтобы все оказалось в порядке, ну хотя бы для вида. Естественно, несколько нарушений для проформы всегда находили, без этого никак, но в целом все понимали, что, как и зачем надо делать, чтобы все было, как говорят урки, в ажуре. С этим гостем начлаг тоже планировал особо не мудрить. Усадить за стол, напоить, отдать по списку зэков и отправить, как говорится, с глаз долой, из сердца вон. «Принесли же черти на мою голову этого майора, что ему в Москве не сидится. Ладно, бог не выдаст, свинья не съест. Сегодня вечером, в крайнем случае завтра утром, он отсюда уберется» — такие неспокойные мысли были сейчас у него в голове. Буквально в двух шагах от гостя он стянул рукавицу с правой руки и представился:

— Начальник лагпункта № 2794/17 майор госбезопасности Черниченков, — и, уже протягивая руку для рукопожатия, добавил: — Александр Георгиевич.

Соджет тоже представился согласно уставу:

— Инспектор специальной группы при Народном Комиссариате Государственной Безопасности, майор Медведь, — и, уже отвечая на рукопожатие оппонента, назвал имя и отчество: — Олег Евгеньевич.

Пальцы у Черниченкова были короткими и толстыми, как сардельки, а из-за того, что он держал руки в меховых рукавицах, еще и потными. После рукопожатия ощущение неприятия у Олега к этому человеку стало еще сильнее. А высокий визгливый голос окончательно довершил ситуацию. И тут же возникла давно забытая картинка из детства. Мультфильм «Тайна третьей планеты». Весельчак У. Именно этого незадачливого злодея напоминал начлаг.

— Ну, вот и славненько, пойдемте ко мне в кабинет, нечего тут на морозе стоять, — указал начлагеря рукой на здание администрации.

— Одну минуту, — остановил его гостеприимный порыв Соджет. — Селиванов! — крикнул он кому-то в сторону второй машины.

— Я! — отозвался молодой старлей. Одет тот был так же, как и его начальник. Такой же белый полушубок, такие же войлочные сапоги, только вместо пистолета — ППД. Так же были вооружены и остальные бойцы, прибывшие с майором.

— Ребят и шоферов расположить в тепле, накормить. Машины вон там поставите, слева от администрации, — короткий кивок головы в сторону здания. — Одного нашего на охрану, смена через каждые полчаса. Выполняй.

— Есть! — ответил подчиненный.

— Это хорошо, что вы о своих бойцах заботитесь, — начал льстить начальник лагеря. — Немченко, слышал, что товарищ майор сказал? Помоги старшему лейтенанту и насчет обеда распорядись.

Тон, которым этот человек разговаривал с подчиненными, резко отличался от того услужливого елея, с которым он обращался к приехавшему из Москвы гостю. Все это больше и больше выводило из себя Олега, и у него возникло желание вдарить эту свинью по его красной противной роже. Несдержанность была одним из его главных недостатков. И прекрасно зная об этом, Соджет держал себя в ежовых рукавицах. «Ладно, заберу людей, буду уезжать, разобью морду этой гниде», — сделал он себе мысленную пометку.

— Представляете, Олег Евгеньевич, этот Немченко воевал еще на Халхин-Голе, даже награжден был. Капитана получил. А пострадал из-за фамилии. Немченко же фамилия, вот его кто-то из сослуживцев немецким последышем и обозвал. А этот весь принципиальный, в драку полез. Вот теперь к нам перевели, подальше от начальства. Мучаюсь с ним. Это не так, то не сяк. Мол, почему блатные не работают, ага, заставишь их работать. А по мне, норму делаем, план выполняем, в лагере порядок — что еще надо? — сокрушался о проблемах своей нелегкой службы Черниченков. Так за монологом они дошли до здания администрации и поднялись на второй этаж в кабинет начлага.

— Располагайтесь! А я пока насчет чая распоряжусь и чего-нибудь покрепче, чтобы с мороза согреться, — хитро улыбнулся хозяин кабинета — Эй, Амбарцумян, давай неси все сюда!

Через минуту дверь открылась, и вошел пожилой армянин в белом халате и поварском колпаке.

— Представляете, Олег Евгеньевич, как мне повезло такого мастера получить. Он шеф-поваром в Ереване работал. Был какой-то банкет, и на нем какой-то важный товарищ чуть не подавился. Еле откачали. Так вот и дали Амбарцумяну десять лет за вредительство. Теперь вот нас кормит. А готовит — сказка. Вы такого повара даже в Москве не найдете.

Повар держал большой поднос, на котором стояла бутылка коньяка, лежали шампуры с шашлыком и еще много всего вкусного.

— Поставь и пока свободен! — властно распорядился местный князек.

— Неплохо вы тут живете, — мрачно заявил Соджет. Ему было противно не то что пить вместе с этим человеком, а даже находиться с ним в одной комнате.

— Стараемся, подсобное хозяйство держим, мяско, молочко парное, яички, все свое. Теплицу бы еще сделать, чтобы огурчики, помидорчики были круглый год, но где же столько стекла набрать. Только на парник хватило. Два политбарака без стекла стоят. Нечего вставлять. На этот год лимит исчерпали, а на следующий можно только в марте подписать. Вот и получается, на складе стекло есть, а брать нельзя. Не положено, а то бы уже тепличку сделали, — жаловался на трудную жизнь без огурчиков и помидорчиков Александр Георгиевич. — Ну, ничего, зато какая у нас баня. Вот сейчас отобедаем, и можно будет попариться сходить. Вы как насчет баньки, Олег Евгеньевич? — поинтересовался хлебосольный хозяин.

А Соджет тем временем закипал все сильнее. И в голове рождались нехорошие мысли: «Я тебя, сука, твои же яички сожрать заставлю, и молоком парным запивать будешь. Люди с голоду дохнут, а у него молочко парное, блядь, два барака без стекол замерзают, а он помидорчиков захотел?! Баньку ему! Я тебе такую баньку устрою, до смерти запаришься». Олега начинало трясти, и зверь, дремавший в нем до поры до времени, начал поднимать голову и просить крови.

— Ух! — громко выдохнул майор Медведь. — Так! Некогда мне с вами чаи гонять! Нужен отдельный кабинет, пусть все, кто в списке значится, приходят по одному. Хочу с каждым лично поговорить.

Такой поворот дела несколько озадачил начальника лагпункта: «Если человек отказывается от угощения, это плохой признак. Надо этого майора из Москвы быстренько отправить. Передать зэков, и чем быстрее, тем лучше». Это все в мыслях. А вслух было сказано совсем другое:

— Я понял вас, товарищ майор. Служба есть служба. Проходите в соседнюю комнату. Это кабинет моего зама — капитана Немченко. Вы пока располагайтесь, а я распоряжения нужные дам.

Во время несостоявшегося обеда Соджет не успел снять полушубок, только расстегнул его. Поэтому Звезду Героя и остальные награды Черниченков еще не видел. Первым Олега увидел во всей красе Немченко. Как боевой командир, он по достоинству оценил «иконостас» приезжего майора. Да и сам майор понравился заместителю начальника лагпункта. И это было взаимно. Капитан тоже произвел на Соджета хорошее впечатление, Красную Звезду кому попало не дадут, да и причитания местного начальника по поводу принципиальности зама сыграли свою положительную роль.

— Олег Евгеньевич, — представился Соджет, сразу переходя на неофициальный тон.

— Кирилл Федорович, — ответил вошедший.

— Как тут дела обстоят, Кирилл Федорович? — спросил Олег.

— Хреново, если честно, — поддержал доверительный тон Кирилл Федорович.

— Ну, это я уже понял. Чуть не прибил эту гниду. — Кивок головой в сторону соседней комнаты объяснил лучше всяких слов, кто имелся в виду. — А вы не боитесь со мной так откровенничать?

— Нет, — устало выдохнул капитан. — Смерти я не боюсь — повидал уже, а покрывать сволочей с детства не приучен.

— Написали бы рапорт наверх о том, что здесь твориться.

— Писал. На имя Берии, а через два дня Черниченков мне этот рапорт в нос сунул и сказал, что ему приказали разобраться. А он списал все на мою контузию. Мол, человек Немченко хороший, коммунист и все такое, но с головой у него немного того. Короче, собака брешет, а караван идет, — подвел он итог своей речи.

— Ладно, с людьми разберусь, посмотрю, кто тут куда караваны водит. — Судя по тону, которым Олег это сказал, кому-то после этих просмотров очень поплохеет, вплоть до летального исхода.

— Майор, — Немченко перешел на «ты», — я слышал, ты для танковой бригады людей набираешь.

— Ну, не только для танковой, а вообще специалисты толковые нужны: инженеры, механики, электрики и так далее. И, конечно же, те, кто воевать может, а главное, умеет. А что?

— Да видишь ли в чем дело, — нерешительно начал капитан, — ты берешь политических, а уголовников не берешь.

— На кой черт мне урки нужны. С ними мороки вагон, а толку ноль. — Соджет пытался понять, куда клонит собеседник.

— Есть у меня среди осужденных по уголовным статьям люди толковые, попавшие по дурости или по пьянке. Вот, например этот, — капитан достал из тумбочки тонкую папку с личным делом, — Свиридов Егор Тимофеевич, 1907 года рождения. Осужден за кражу. Пять лет срок. А на самом деле было так. Призвали мужика в Белоруссию в марте, учить мехводов на БТ. Он работал замначальника МТС, вот и дали сержанта и вперед, учи обалдуев. Война началась, он на БТ воевал, даже два раза горел. Потом на тридцатьчетверке тоже мехводом. А как дали старшину, стал командиром танка. Потрепали их очень сильно. Вот остатки его батальона, а там осталось человек шестьдесят от силы, отправили на переформирование. Командиров отдельно, а солдат в вагон погрузили и повезли. Загнали на станцию эшелон, их вагон отцепили и в тупик поставили. И, как обычно, харчей дали на два дня, а они там четверо суток торчат. Толком никто ничего не знает, начальства нет, начальник станции их послал. Короче, обычный бардак. Не мне тебе рассказывать, сам все знаешь. Егор, как старшина, за главного. Потыкался, помыкался — толку нет. Вот и решил продсклад грабануть. Ночь не поспал, зато ребят накормил. И как часовой его не заметил, ума не приложу. А кто-то из его придурков банку консервов у местной тетки на махорку поменял. Короче, пришла милиция, его забрали и к нам. Еще повезло. Были бы комендантские, расстреляли бы сразу. А начальник милиции его пожалел. Оформил явку с повинной, чтобы по минимуму дали. Ты не думай. Я тоже не сразу ему поверил. Здесь знаешь какие артисты сидят, таких сказок наплетут, только уши развесь. Я специально запрос на него делал. Все так и было. И воевал он хорошо. Командир части даже рапорт писал, чтобы его на фронт забрать, да и сам он рвется воевать, а эта гнида не пускает. Кто, мол, работать будет. Такие люди нам здесь, мол, нужны. А этот Свиридов, будто двухжильный, у нас не каждый норму сделать может, а он полторы и каждый день. Вот его Черниченков и не отпускает на фронт. За блатных, мол, кто-то работать должен.

— И много у тебя таких уголовников, с боевым опытом?

— Много не много, но десятка два наберется, — ответил Немченко.

— Вот и оформляй всех, всех заберу, — подвел итог Олег. — Сейчас давай прикажи вводить заключенных. Хотя бы парой слов с каждым перекинуться.

— Ладно, майор, не буду мешать, — поднялся со стула замначлага.

— Сиди, сиди, ты-то их знаешь. Может, подскажешь что толковое по ходу дела.

Есть после вида того шашлыка Соджету расхотелось напрочь, а вот попить чаю за эти шесть часов собеседований пару раз удалось. Он переговорил со всеми теми, кого он планировал забрать, и также с теми, кого ему рекомендовал Немченко. По ходу разговора капитан давал толковые советы относительно того или иного человека. Чем изрядно облегчил работу Олегу. Один бы он потратил времени раза в два больше.

— Спасибо тебе, Кирилл. Без тебя бы промудохался дня два. Слушай, а тебе, наверное, достанется за помощь мне? — Майор озаботился судьбой этого хорошего человека.

— Это вряд ли. Ты чего думаешь, Черниченков здесь не показывается, ждет, когда ты уедешь. Потом, конечно, проорется, напьется и успокоится, — спокойно ответил тот.

— Как я понял, тут с блатными у вас проблемы большие? — Олег начал новую тему.

— Да как сказать. Если говорить об уголовниках — то там, как ты понимаешь, своя иерархия, еще жестче, чем в армии. Есть воры в законе. Они не работают никогда. Дальше идут блатные — эти тоже если и работают, то на очень не пыльных и хороших должностях. Например, помощником начальника продсклада. Есть и среди них бригадиры и учетчики. Потом — всякие деятели средней руки: воры, грабители, медвежатники, а уж за ними форточники, карманники, жулье мелкое, да и просто шпана уличная. Все они, конечно же, стараются пристроиться получше, но вообще-то работают, и работают нормально. Политические, конечно же, живут хуже. У них почти нет силы. Если и попадаются явные лидеры — их либо воры к себе приближают, либо убивают по-тихому. Вот такие невеселые дела тут у нас. Была бы моя воля — я бы всех воров в законе и блатарей к стенке поставил.

— Кирилл, а где тут у вас самые борзые воры обитают. Хочу посмотреть на эту погань. — У Соджета появилась очень интересная идея, и он решил ее реализовать незамедлительно — преподать кое-кому пару уроков хороших манер.

Он вышел в коридор, заглянул в кабинет начлага, но там никого не было. Спустился на первый этаж и окликнул дежурного по администрации, сержанта, читающего газету:

— Эй, найди мне Черниченкова, скажи, что я приказал, пусть побыстрее поднимется в свой кабинет!

Ему было неприятно видеть этого откормленного и вполне довольного жизнью сержанта, читающего в тепле газету, когда в стране миллионы людей голодали и работали по двенадцать часов в холодных цехах заводов.

— Бегом, сука!. Минута времени. Время пошло. Не успеешь, пристрелю на х…

Дежурный вылетел из здания быстрее, чем снаряд из пушки. Видимо, он понял, такой — пристрелит.

Через несколько минут в открывшуюся дверь своего кабинета осторожно протиснулся начальник лагпункта.

— Вызывали, товарищ майор? — робко переспросил он. По злобному виду Олега было понятно, что грядет буря. И зря Черниченков надеялся, что потеря двадцати человек, которых забрал с собой этот ненормальный, самая большая проблема. Проблемы начинались только теперь. Даже выпитый спирт не давал обычного ощущения важности и вседозволенности.

— Нет, блядь, прикалываюсь, сижу. Сколько у тебя в лагере уголовников не работает? — Неудержимое бешенство охватывало Олега. Зверь просил крови.

— Все работают, — прошептал, теперь уже, скорее всего бывший, начальник лагеря. Но, вовремя спохватившись, добавил: — Кроме тех, кто в санчасти лежит. Больные.

— Не п…и, б…ь, больные! Я тебя сейчас самого больным сделаю! Чтобы через пять минут все блатные и воры в законе стояли перед администрацией. Бегом, блядь!

Черниченков исчез за дверью, и в коридоре послышался его визгливый голос. Соджет специально засек время. В пять минут, конечно же, никто не уложился, но минут через десять в дверном проеме показалась красная морда начальника лагпункта:

— Товарищ майор госбезопасности, ваше приказание выполнено!

За это время Олег успел попить чаю, надеть полушубок и даже немного успокоиться.

На площадке перед зданием администрации стояло человек сорок. Они пытались изображать какое-то подобие организованного строя. Именно подобие, так как стоявшие вид имели крайне самоуверенный, если не сказать наглый. Они курили, переговаривались и вообще стояли с таким видом, как будто бы их оторвали от очень важных дел ради прихоти какого-то мудака.

Соджет спустился с крыльца администрации и направился к уркам. За ним следом из здания вышли несколько его бойцов, сам Черниченков, человек пять-семь вохровцев. Последним было интересно посмотреть на этот спектакль. Как-никак развлечение в их серой и однообразной жизни.

Когда до блатарей осталось метров шесть-семь, один из них, видимо, или самый главный, или самый наглый, обратился к Олегу:

— Чего звал, начальник, опять агитировать будешь?

Но агитировать их никто не собирался.

— Так, граждане уголовники, запомните этот день на всю свою оставшуюся короткую жизнь. С сегодняшнего дня у вас один выбор: или вы работаете как все, или всех вас и всю такую мразь, как вы, мы будем расстреливать.

— Э, начальник, не гони волну. У меня чирик капает, и пусть капает. А будет вышка, тогда и подкатывай, — раздался голос из толпы.

— Это кто там такой умный раззявил свою помойку? — спокойно парировал Соджет. Ярость куда-то ушла. Осталась злость. Холодная и жесткая злость. И ничего более.

— Это ты здесь такой смелый, пока вохра за спиной с автоматами стоит. А зайди к нам в барак, покалякать за жизнь. Мы тебя быстро из Васьки в Машку перекрестим, — ответил зэк, стоявший ближе всего. За спиной у него дружный раздался гогот.

Олег не спеша расстегнул портупею и бросил ее рядом с собой на снег. Отметив боковым зрением, что его ребята рассредоточились, перекрывая возможные сектора стрельбы, и при этом как бы невзначай передернули затворы своих ППД. Где-то сбоку появился Немченко, держа руку на кобуре с пистолетом.

— Что здесь происходит? — завопил своим визгливым голосом начлаг. — Я протестую, у вас нет права устанавливать здесь свои порядки!

Видимо, выпитый спирт все-таки оказал свое пагубное влияние на этого вообще-то трусливого человека.

— Ебло завали! — рявкнул на него Соджет. Такой рык мог остановить даже носорога, а уж трусоватого по своей природе Черниченкова и подавно.

— О, гляньте, братва, а начальничек-то раздевается. Бес, наверное, ему твоя идея так по душе пришлась, что он решил прямо тут перекреститься, — раздался голос из толпы, а громкий смех почти заглушил последние слова говорившего.

— Значит, ты Бес? — Олег обратился к стоявшему ближе всего к нему зэку. Тот был крепкого телосложения, невысокого роста. Одет в новую тужурку, из-под которой торчал белый шарф, а на ногах у него были войлочные сапоги. Причем такие сапоги зимой были за счастье для любого командира на фронте. А здесь, в лагере, их носил вор в законе. Значит, кто-то на фронте отмораживал себе ноги в кирзачах. Валенок на всех не хватало. Но зацепило не это. Зацепил девственно-белый шарф. В этот миг Соджет приговорил Беса.

— Ага, сейчас полушубок сниму, — он уже был расстегнут, и осталось его только скинуть, — и суну тебе по самые гланды, или сначала зубы выбить? Чтобы сосать не мешали.

Такого Бесу не говорил никто и никогда. Такого Бес не мог простить никому и никогда. Но он не был дураком и понимал, что что-то тут не так. Слишком нагло вел себя этот молодой майор. Да и награды говорили о том, что этот парень не прост. Очень не прост. Бес всегда полагался на свое чутье, и сейчас оно говорило: «Готовься умереть». Но это и так было ясно. Он убьет этого сопляка, убьет по-любому. Задета его воровская честь, а честь дороже жизни. Но зачем этому клоуну весь этот цирк? Или он настолько уверен в себе, что не боится, или он настолько смел и глуп, что не понимает, как серьезно попал. Задумал, наверное, повыделываться, чтобы рассказывать потом своей бабе о том, как один разогнал толпу зэков с заточками. Хотелось бы верить во второе. Бес повидал всяких людей, но этот был какой-то особенный. Ненормальный, не наш! И эта мысль, как назойливая муха, не давала вору возможности сосредоточиться. Резким, отработанным за годы движением, он вытащил финку из-за голенища сапога и пошел на противника. Медленно приближаясь и пытаясь понять, что же в нем не так.

— Бес, покажи, какая кровянка у красноперого! — раздался возглас кого-то из урок.

— Немедленно прекратите, я приказываю! — снова завизжал начальник лагпункта. Он вытащил наган и, видимо, хотел стрелять, в воздух, но в этот момент кто-то из бойцов приложил его прикладом. Да так хорошо, что сам Черниченков рухнул на снег, папаха полетела в одну сторону, а наган в другую. Вор на крик начлага даже не обернулся, а Соджет только боковым зрением отметил слаженные и профессиональные действия своих бойцов. Вохра вообще предпочла не вмешиваться от греха подальше. Тем более что Немченко стоял как ни в чем не бывало. Он, опытный фронтовик, сразу отметил очень высокий уровень подготовки ребят Олега, расслабился и спокойно ждал окончания этого «марлезонского балета». Соджет стоял спокойный, как удав. Расслабленная поза змеи перед броском. По тому, как легко и непринужденно заточка летала из правой руки в левую и обратно, он сделал вывод об очень высоком уровне подготовки противника. Пожалуй, сцепись он с этим уркой на ножах, еще неизвестно, кто бы победил. Но сейчас у него есть серьезное преимущество — он чувствовал Беса, а Бес его нет. Поэтому и был обречен. Схватка длилась всего мгновенье. Никто толком не понял, что произошло. Бес, почти подошедший к Олегу вплотную, вдруг сделал резкий выпад в его сторону справа и тут же попытался ударить заточкой, которая оказалась в левой руке. Но противник, вместо того чтобы стандартным приемом поставить блок против руки с ножом, просто отошел, даже не отошел, а каким-то непостижимым образом очень быстро переместился в сторону, совершив при этом короткий удар по кадыку вора. Тот замер, захрипел и упал. Несколько секунд стояла гробовая тишина.

— Еще есть желающие усомниться в моих словах? — Олег почти успокоился. Зверь получил свою жертву. Толпа зеэков ответила угрюмой тишиной. Сейчас на их глазах произошло нечто, что никак не укладывалось в их мировоззрении. Они ожидали, что или этот сопляк поорет и все разойдутся, или если он застрелит Беса, то может начаться бунт. Но произошло нечто странное и страшное. Молодой парень голыми руками убил одного из самых авторитетных и опасных людей уголовного мира. Убил просто так, в назидание другим. И огонь, горящий в его глазах, говорил им о том, что этот человек еще придет и за их жизнями тоже.

— Ну, раз больше желающих нет, тогда закругляемся. Капитан Немченко! — крикнул Соджет демонстративно громко.

Замначлага тут же подошел и отрапортовал:

— Товарищ майор госбезопасности, заместитель начальника лагерного пункта капитан Немченко по вашему приказанию прибыл.

— Товарищ капитан, слушайте приказ. — Весь этот спектакль с приказами был рассчитан на урок и вохровцев, пока те и другие были под впечатлением от увиденного. — Этих врагов трудового народа в карцер. Всех. Завтра тех, кто согласится работать, поставить на самые тяжелые участки. Тех, кто работать откажется, расстрелять к чертовой матери. Сейчас, когда весь наш народ под руководством коммунистической партии и товарища Сталина ведет тяжелую и кровопролитную войну с фашистами, мы не можем себе позволить такую роскошь, как просто так кормить этих дармоедов. Как говорил Владимир Ильич Ленин: «Кто не работает, тот не ест». Бывшего начальника данного лагерного пункта майора Черниченкова я арестовываю и забираю с собой. Информация обо всем происходящем в этом лагпункте мною будет доложена лично Народному комиссару внутренних дел товарищу Берии. С этого момента вы назначаетесь исполняющим обязанности начальника данного лагерного пункта. Подготовьте необходимые документы и приказы. Я их подпишу. Можете выполнять.

— Разрешите идти? — отчеканил Немченко.

— Идите, — разрешил Олег и, повернувшись к своему заму, добавил: — Селиванов, этого связать и в машину. И остальным тоже прикажи грузиться. Ехать пора, засиделись мы тут.

— Товарищ майор, все готово, можно выезжать, — доложил Селиванов.

— Хорошо, прикажи завести машины, пусть прогревают. Сейчас зайду к Немченко, и идем, — ответил Соджет.

В задании администрации, казалось, все вымерли. Дежурный сидел ни жив ни мертв. В коридоре тишина. Только в кабинете бывшего заместителя начальника лагпункта капитана Немченко было шумно. Когда туда вошел Соджет, все разом смолкли и встали, как того требовал устав.

— Товарищ капитан, — обратился он к теперь уже и.о. начальника лагеря, — можно вас?

Все, находившиеся в помещении, вышли, дав возможность начальству обсудить их вопросы.

— Да, заварил ты кашу, Олег. — Капитан был явно озадачен таким развитием событий.

— Ничего, Кирилл Федорович, пусть спасибо скажут, что я их всех тут не положил. Да и вашего начальника в придачу. Люди на фронте под танки ложатся, а эти сволочи тут устроили себе дом отдыха. Будь моя воля, я бы их всех своими руками бы передушил. — Соджет до сих пор не мог окончательно успокоиться.

— Короче, если будут капать, а капать будут обязательно, я буду за тебя до последнего. Удачи тебе, майор, она тебе очень понадобится.

— Спасибо, — коротко ответил Олег и вышел, так и не попрощавшись. За одно страшное мгновенье на него вдруг обрушились все события этого дня. Навалились усталость, апатия и какая-то равнодушная злоба на этих зэков, на этот лагерь, на эту войну и на весь этот проклятый окружающий мир. При выезде на КПП документы у них проверял какой-то новый старлей, дотошный Петров, наверное, уже сменился. Этот пробежал глазами сопроводительные бумаги, пересчитал машины и, убедившись, что все верно, махнул рукой часовому. Ворота открылись, и машины повезли бывших зэков в новую жизнь.

Карцер, в котором сидели блатные, представлял собой низкий бревенчатый сарай с узкими зарешеченными окошками, расположенными под самым потолком. По периметру он был огорожен колючей проволокой, и единственная дверь этого сооружения освещалась одиноким фонарем. В эту ночь в третью смену на пост по охране карцера заступил рядовой НКВД Степан Ковалевич. В армию из родного белорусского полесья его призвали в мае, как раз накануне войны. И угораздило же попасть Степана в войска НКВД. Сначала он, конечно, очень этим гордился, о чем и написал в первом же письме матери. Но потом, когда началась война, их часть перебросили сюда для усиления охраны окрестных лагерей, поводов для гордости сразу поубавилось. Все воюют, а он в тылу охраняет зэков. Даже письма домой писать стыдно. Да и не напишешь. Сейчас там немцы.

Один старый политзэк как-то ему сказал: «Дурак ты, парень. Не знаешь, что такое война, вот и рвешься туда. Я вот и империалистическую прошел, и Гражданскую, и скажу тебе так — попади ты на фронт, может быть, тебя уже и в живых бы не было. А тут хоть спокойно, хоть не стреляют».

Степан на него не обиделся — враг народа, что с него взять. Вот и агитирует. Контра недобитая.

— Эй, вохра, ну-ка, подь сюды! — раздался из темноты чей-то голос.

Рядовой Ковалевич вскинул винтовку и громко крикнул, пытаясь прогнать свой страх:

— А ну кто там, выходи, не то стрельну!

— Я тебе щас стрельну, так стрельну промеж глаз, что потом придет твоей мамке казенный треугольник! — сказал прежний голос. А из темноты вышел уголовник лет сорока. Степан уже научился отличать уголовников от политических по повадкам и внешнему виду. Этот тип был явно не из простых у€рок. В принципе, часовому запрещено разговаривать на посту. Но начкар предупреждал о том, что стрелять можно только в крайнем случае. Лишние проблемы никому не нужны. Правда, сегодня, говорят, арестовали начальника лагеря, убили воровского авторитета, а всю верхушку блатных посадили в карцер и даже чуть ли не собрались расстрелять. Поэтому всех на разводе инструктировали больше часа и призвали быть особенно бдительными.

— Открой калитку, мне с братвой перетереть надо, — потребовал зэк.

— Не положено. Вообще отойди от ограждения, а то стрелять буду! — подвел итог часовой.

— Да што ты, Кабан, с ним возишься, щас я заряжу разок этому фраеру в бубен, и дело к стороне! — раздался голос за спиной у Степана. Видимо, пока его отвлекал один уголовник, второй перелез через колючку с другой стороны периметра. Ковалевич стал разворачиваться на голос и в этот момент почувствовал острую боль. Удар заточки пришелся точно в печень. Закричать не было сил, и, уже падая на снег, он выполнил свой последний долг, из последних сил нажал на курок. Начальник караула всегда говорил: «Досылайте патрон перед заступлением на пост, если придется стрелять, потом времени не будет».

Уже умирая на девственно-белом снегу, рядовой НКВД Степан Ковалевич вдруг вспомнил добрые руки матери, вкус парного молока, запах теплого хлеба, блеск росы на траве, гнездо аиста на старом тополе, звонкий лай Шарика, озорные глаза Галинки. И понял, что больше этого не будет никогда. Нет, не потому, что он умирает на этом белом снегу холодной зимней ночью так далеко от фронта, а потому, что есть СС, а в СС есть зондеркоманды, а у зондеркоманд есть приказ уничтожать всех мирных жителей, заподозренных в связях с партизанами. А еще у зондеркоманд было два ведра бензина и свободное время, чтобы посмотреть, как догорает старый деревенский клуб.

— Товарищ старшина! — вбежал в караулку часовой. — Выстрел, там, в районе третьего поста.

— Твою мать! — отреагировал начкар. — Жопой чуял, что добром все это не кончится! Сварадзе, звони дежурному! Караул в ружье, тревога! Первый пост на охране караулки, остальные за мной короткими перебежками!

Старшина уже не первый год служил в НКВД и понимал, что события, произошедшие сегодня в лагере, обязательно будут иметь свое продолжение. Слишком уж распустились урки при прежнем начлаге, чтобы просто так дать расстрелять всю верхушку местного блатного мира. Напрасно дежурный по лагерю отклонил его предложение поставить усиленный караул возле карцера.

— Да что ты там возишься, Горелый, от лопаты руки огрубели, забыл, как замки вскрывать? — подначивал Кабан подельника.

— Не гони, не запряг! Готово, заходь. Да и не барин, мог бы и как я, через ограду сигануть, — ворчал в ответ второй зэк.

— Окунь, дуй к нашим, скажи, пусть на стреме будут. Если что, поднимай всех! — Это указание Кабан дал молодому парню, появившемуся из темноты, подобно тени. — Ну вот какого лешего ты вертухая этого замочил. Так бы еще туда-сюда, а теперь все, теперь мокруха на нас, не отвертимся.

— Жмура прикопаем, Щеколда сделает. Он мне должен, проигрался намедни. Нету тела, нету дела. Хе-хе! — Горелый понимал, что сморозил глупость с убийством часового. Кто же мог знать, что этот не в меру ретивый солдат будет держать палец на спусковом крючке. Увидев, что винтовка разворачивается в его сторону, он инстинктивно вытащил заточку из рукава и нанес один верный удар. Как всегда, в печень.

— Готово. Давай жмура пока сюда, а то простудится на морозе. И винтарь не забудь. Постой на стреме, я во внутрях пошарюсь. — Довольный собой Горелый начал давать указания напарнику.

Кабан затащил труп часового в коридор карцера, винтовку приставил к стене, а сам стал смотреть по сторонам. Уж очень ему не нравилось, что этот вертухай успел выстрелить: «Если кто-то слышал этот выстрел, то живыми нам отсюда уже, скорее всего, не уйти. А значит, идея податься в бега растаяла, как дым последней папиросы. После того как этот московский кент уделал Беса, и, кстати, лихо уделал, а братву подвели под вышку, стало ясно — надо делать ноги. Причем очень шустро. Задумка была проста, как табуретка. Они с Горелым всех вытаскивают, Цыган поднимает бузу, и под это дело делаются ноги. Просто и красиво».

Его мысли прервал окрик с улицы:

— А ну, сволота, выходи по одному с поднятыми руками!

— Эй, вохра, не дергайся, у нас ваше чучело. Рыпнешься, я ему бритовкой по горлышку проведу! — Матерый уголовник понял, что это конец. И теперь пер буром, как на трех шестерках без шахи. — Не веришь, вот его шапчонка! — Он кинул шапку убитого бойца в открытую дверь. — Да и ружьишко его у меня, так что охолони своих шавок дергаться попусту.

Старшина понял, что урки сняли часового и, скорее всего, держат как заложника. Он приказал своим бойцам занять оборону вокруг периметра поста, но вовнутрь за ограду пока не заходил. Один человек был отправлен на доклад к дежурному.

А тем временем в лагпункте начинался бунт.

В эту ночь капитан Немченко не пошел спать в свою комнату в общежитие. Остался в здании администрации. Было у него нехорошее предчувствие, но предчувствие, как говориться, к делу не подошьешь.

— Товарищ капитан, товарищ капитан! — будил его дежурный по лагпункту.

— Что случилось? — Еще до конца не проснувшись, Немченко на автомате натягивал сапоги.

— Нападение на третий пост, и уголовники начали бузу, — вводил его в курс происходящего старлей. — В управление я уже доложил, общую тревогу объявил, жду ваших указаний.

— Всем бойцам и командирам выдать оружие. Приказ стрелять на поражение. Пойдем в дежурку, скажу им пару ласковых по громкой связи. — Договаривал капитан уже в коридоре.

— Внимание, граждане заключенные, к вам обращается исполняющий обязанности начальника лагерного пункта капитан Немченко! — разносился над лагерем голос, усиленный репродукторами. — Предлагаю вам прекратить ваши бессмысленные действия, разойтись по своим баракам, в противном случае открываем огонь на поражение. Повторяю, если через пять минут вы не прекратите бузить и не разойдетесь по своим баракам, открываем огонь на поражение.

— Глянь, Хорек, кум-то хозяином стал. Хвост распустил, как павлин заправский, — прокомментировал услышанное молодой карманник.

— Ничего, мы ему этот хвост подрежем, вместе с головой. А то она у него больно умная, аж шапка падает, — ответил его приятель.

— Товарищ капитан! — Дежурный посмотрел на Немченко, как на тяжело больного. — Вы понимаете, что без согласования с управлением такой приказ отдавать нельзя.

— Понимаю, Журавлев, понимаю, только вот ответь мне, сколько сейчас времени? Правильно, полпервого ночи. Пока дежурный по управлению позвонит начальнику, пока тот приедет, пока сообразит. А то еще и примется звонить наверх, с ними согласовывать, у меня урки тут такого натворят, мама не горюй. И расстреляют нас с тобой потом, старший лейтенант Журавлев, за бездействие, — объяснял дежурному логику своих поступков новый начлаг.

В помещение дежурки вошел гориллоподобный боец с ДП:

— Товарищ капитан, разрешите доложить? Тревожная группа вооружена и готова к выполнению боевого задания. Командир тревожной группы старшина Карапетян.

— Отлично, старшина. Выходим, все инструкции по дороге. — Капитан повернулся к старлею. — Журавлев, всех остальных, кто будет подходить, собирай в здании администрации. Один взвод первым делом отправь в помощь на охрану складов. Остальных согласно боевому расчету. В здание администрации никого из зэков не пускать, ни под каким видом. Появятся близко — мордой в снег. Не выполняют, стреляй на хрен.

— …Несмотря на частичный успех в Северной Африке, перспектив у итало-германских войск никаких. Даже блестяще проведенная операция по окружению Тобрука, предпринятая Роммелем, — весьма сомнительна в стратегическом плане. В любом случае потерь было намного больше — если бы не князь Боргезе. Его ребята хорошо поработали в Александрии, в Фамагусте и Хайфе. Пока бритты устраняли последствия диверсий — мы и итальянцы нанесли удар. Судя по всему, от их первоначальной апатии и бездействия не осталось и следа — они хорошо сражались. По некоторым данным — Уго Кавальеро, ставший начальником генштаба, немало поспособствовал этому. Также дуче назначил уже официально Энцо Гальбати вместо Этторе Бастико командующим войсками в Африке, а CSIR командует Убальдо Содду, вместо пропавшего без вести Джованни Мессе.

— Итальянцы как порох — быстро вспыхивают и быстро же тухнут. Вспомните герцога Аосту — первоначальный успех, потом контрудар англичан, оборона и поражение в Керенском сражении. Хотя остальные силы сдались быстро — герцог держался до последнего, но капитулировал из-за нехватки воды. И вы полагаете, что на этот раз ситуация изменилась? Не тешьте себя напрасными мечтаниями, коллега…

— Я слышал, в «Свободной Франции» разброд?

— Да, де Голль настаивает на борьбе против нас, ему возражают — «…чем же англичане лучше немцев? Немцы воевали в открытом бою, бритты нанесли удар в спину. Ничего для улучшения нашего положения они не сделали — наоборот, потихоньку прибирают к своим рукам наш флот, наши земли в Африке…» — это из письма адмирала Дарлана соотечественникам.

— Похоже, нам не придется воевать с французами в Алжире, Сирии и Ливане.

— Боюсь, что все это нереально — у де Голля хорошая поддержка среди местных, и англичане ведут свою игру, науськивая аборигенов против наших войск.

— Далее фюрер выразил обеспокоенность сложившимся положением с топливом в рейхе — если дело так пойдет и дальше, нам будет нечем заправлять машины в фатерлянде, что тут говорить о технике на Восточном фронте. При таком раскладе генерал Роммель обречен — да, он взял много трофеев, но надолго ли их хватит? Бритты железной хваткой держат Средиземное море, а итальянский флот застрял в базах, и ничем, кроме эпизодических вылазок, не отличился. Транспорты для Африканского корпуса регулярно топятся «Ройял Нейви». Если бы итальянцы вместо Греции взяли Мальту…

— Сладок сон мечты, коллега. Нам надо думать, как выкрутиться из положения на Востоке — иначе выкрутят уже нас. Вы готовы к подобному?

— Недавно был опубликован некролог в «Фелькишер беобахтер» — скончался в госпитале обергрупеннфюрер Эйке. Если так дело пойдет и дальше — рейхсфюрер Гиммлер останется без соратников. А вызвавший особое недовольство фюрера своими действиями гауляйтер Кох заменен на Карла Ханке. Ходят упорные слухи о создании единого экономического управления ОКХ, ОКМ и СС — кто-то подложил некоторые финансовые документы в папку с докладами для фюрера — на место начальника пророчат Освальда Поля.

— На Сицилии объявлено военное положение — Энцо Рози и Артуро Боччини по приказу дуче чистят остров. Бенито Муссолини, похоже, решил засучить рукава и навести порядок в стране. Гвидо Буффарини-Гуиди стал министром внутренних дел и начал разгребать авгиевы конюшни. Артуро Риккарди и Антонио Скуэро отправлены в отставку. Также проведена реорганизация правительства. В отношении лиц, уволенных или арестованных после тридцать восьмого года, действует амнистия.

— Каудильо в неудобном положении, — засмеялся кто-то, — столько пинать дуче в своих речах и оказаться перед фактом. Более того, наиболее радикально настроенные офицеры армии и флота, видя успехи Италии, начинают все громче требовать от Франко сделать решительный шаг.

— Он уже отправил в Россию «Синюю дивизию» из самых радикальных…

— Ему придется создавать еще одну — дабы успокоить общество, иначе рискует оказаться в роли Ларго Кабальеро.

Вернувшись из поездки по лагерям, я опять начал работать с танками.

Через неделю меня послали на железнодорожную станцию принимать партию новых экспериментальных танков с Харьковского завода. Их прислали всего десять штук для проверки в боевых условиях. И вот когда я их узрел… В общем, я был в ауте. На платформах стояли Т-55 (их, правда, по году выпуска Т-42 обозвали, но суть от названия не изменилась) со стомиллиметровым орудием в башне. Командирская башенка тоже была не забыта, люк мехвода убрался на крышу бронекорпуса, курсовой пулемет пропал. На башне, кроме спаренного с орудием пулемета, стоял и зенитный крупняк с сектором обстрела в 360 градусов. Кроме того, на башне стояли по пять дымовых гранатометов с каждой ее стороны — скопировали-таки то, что в свое время Олегыч наваял в немецком тылу. Бронезащитой новый танк, конечно, уступал разрабатываемым тяжелым, но был намного защищенней, чем Т-34.

Мы стали гонять полученные танки. Ну, что тут сказать. После недели на полигоне из десяти машин у меня остались только три. Остальные с Доком и перечнем дефектов поехали на доработку. На трех машинах «умерли» двигатели. Причем, как говорится, «с концами». На первой мотору пришла хана через три минуты после запуска. На двух других — «погибли» коробки передач. Еще на одной после семи выстрелов заклинило затвор у орудия. Но больше всего меня потряс танк с бортовым номером «шесть». У него на третьем выстреле сдвинуло с погона башню. Кроме этого обнаружилась еще куча мелких недоделок, которые были не так критичны.

— 22 декабря 1941 года, выполняя задачу по прикрытию конвоя PQ-5, следующего в Мурманск, поисковая группа капитана первого ранга Рыбатченко, в составе эсминцев «Куйбышев» (флагман), «Урицкий» и СКР «Буря», обнаружила в квадрате 45–63, в ста двадцати морских милях от мыса Нордкап, оставленный экипажем линкор «Дюк оф Йорк». С помощью обнаруженного СКР «Буря» спасательного буксира «Л’акорт» сил «Свободной Франции» под командованием лейтенанта Анри Турве, подняв на линкоре флаг ВМС СССР и оговорив по «морскому праву» долю, причитающуюся экипажам кораблей, начали буксировку линкора в Молотовск.

Согласно докладу адмирала флота Его Величества Брюса Фрезера, 22 декабря после атаки линкор «Дюк оф Йорк» оставлен командой и затонул в районе мыса Нордкап. Вчера об этом объявило Берлинское радио.

Два часа назад караван встречен силами ОВР военно-морской базы Молотовск.

— Товарищ Кузнецов, как это может быть, англичане бросили линкор, как вообще это возможно?

— Так точно, товарищ Сталин, они бросили, а мы подобрали, в точности как с эсминцем «Хантер» в Барселоне в тридцать седьмом.

— И что вы планируете делать с этим линкором?

— Вернуть за вознаграждение, товарищ Сталин. Ремонт и использование нам не потянуть, да и обидятся англичане.

— Почему не потянем?

— Ремонтировать негде, запчастей и боеприпасов нет, даже металла подходящего для ремонта нет. А в качестве страховки нам должны около пяти миллионов фунтов плюс расходы на буксировку. Международное морское право, дело выверенное годами, не отвертятся.

— Хорошо, а французам сколько?

— Как договорились, изначально четверть, прошу разрешения использовать полученные деньги для нужд ВМФ.

— Хорошо. Действуйте!

— Здравствуйте, мисс, могу ли я видеть кого-нибудь из старших партнеров вашей адвокатской конторы?

— Как прикажете доложить?

— Военно-морской атташе посольства СССР в Лондоне, капитан третьего ранга Николай Розанов, дело связанно с морской страховкой.

— Присаживайтесь, коммандер, я доложу.

— Здравствуйте, коммандер, моя фамилия Морриган, и я в этой скромной обители занимаюсь морской страховкой.

— Здравствуйте, мистер Морриган, в ваших предках не было богини войны?

— Нет, но я рад встретить человека, знающего наши легенды. Что привело вас к нам?

— Правительство СССР хотело бы заключить с вами отдельный договор на предоставление юридических услуг по морской страховке.

— Нет проблем, вы, наверное, уже знакомы с нашими условиями? Вот договор.

— Да, вот мои бумаги на подписание договора…

…Ну что ж, вот вы и наш клиент. Теперь давайте о деле. Какие у вас проблемы?

— Проблемы у флота Его Величества. Правительство СССР хотело бы получить страховые выплаты за потерянный линкор «Дюк оф Йорк». Он спасен нашими кораблями и отбуксирован в Архангельск. Помимо страховки мы хотели бы по стандартной формуле «нет спасения — нет вознаграждения» получить компенсацию за спасательную операцию…

«Домой, домой, пора домой». На самом интересном месте нас перебрасывают обратно. Нас — это спецгруппу из Москвы, по-другому не скажешь. А жаль, тут такие дела готовятся… Сталинград не Сталинград, но что-то близкое — Смоленск. Но — уже без нас. А наш путь лежит в Москву, а там — по городам и весям, ибо КБ и заводы, работающие по нашей тематике, разбросаны по всей стране. То, что будет после войны, — после войны и будет, а пока — работаем.

У нас не соскучишься. Получив с ноутбуков трехтомник Роскилла, Наркомат ВМФ начал кипеть и булькать. Что-то там затевалось. В начале октября флот срочно затребовал четыре комплекта РУС-2К сверх плана. Зачем они были нужны флоту при наличии ленд-лизовских РЛС, совершенно непонятно. Однако адмирал Кузнецов стоял насмерть. Дайте комплекты к десятому октября — и точка. Жалобы на недостаток мощностей ленинградских заводов его совершенно не беспокоили. Девятого октября комплекты отгрузили флоту. И они как испарились.

А десятого ноября на аэродроме в Жуковском появились четыре контейнера, которые морские пехотинцы охраняли с большим рвением, чем люди Власика охраняют «ближнюю дачу». Самолеты со складными крыльями — ни на какие другие не похожие. Даже на стоящие рядом американские «кошаки». Вообще, на флоте творится что-то непонятное — отчего-то там сильно озаботились авианосцами вообще и палубной авиацией в частности. Как итог — колоссальный шухер. И ведь логичный, не подкопаешься.

В рамках этого шухера зацепили и нас: флоту нужен был сорокапятимиллиметровый автомат, корабельный вариант 61-К его не устраивал. Такие пушки испытывались до войны, были приняты на вооружение, но впоследствии от них отказались, если я правильно помню, по причине низкой надежности. Здесь же, по настоянию флота, работы были возобновлены. По результатам расследования установили, что причиной задержек был материал гильз сорокапятимиллиметровых выстрелов. После анализа количества этих выстрелов на складах было принято решение о переходе на новый материал. Выпуск боеприпасов просел, но был в значительной мере скомпенсирован за счет запасов флота. Параллельно велась доводка автомата. Впоследствии в серию пошли и автомат, и новая сорокапятка с удлиненным стволом и дульным тормозом.

Потом более плотно занялись наконец-то зенитными автоматами. Здесь было не очень, так скажем. В серии находились тридцатисемимиллиметровые пушки 61-К. В принципе, не самые плохие, но имеющие уйму недостатков и не удовлетворяющие не только флот, но и армию. Трогать их пока не стоит, пусть остаются в серии, для отработки производства, попутно упрощая и удешевляя его. А вот сравнительно мало выпускаемый двадцатипятимиллиметровый автомат 72-К позволял немного похулиганить. Хулиганство сводилось к доработке пушки ВЯ-23 и созданию ее зенитного варианта с удлиненным стволом. Работа шла нелегко, да и не бывает все просто, но приз в конце пути ожидал весьма впечатляющий — не только нормальная авиапушка, на фоне которой ШВАК смотрелась… не очень, но и максимально с ней унифицированный зенитный автомат с ленточным питанием и высокой скорострельностью. Проблема, как и в случае с сорокапятками, была не столько в орудии, сколько в боеприпасах — требовалось поднимать качество изготовления. Возни с этим оказалось как бы не больше, чем с новой счетверенной установкой. Но, так или иначе, в январе «счетверенка» успешно отстрелялась на полигоне. А еще через два месяца четыре переживших испытания образца ЗСУ-23-4 на шасси Т-34 (два полуоткрытых, два закрытых) отправились в распоряжение нашего Медведя. До своей тезки им было как до Китая ползком, но некоторые навороты оттуда (например, схема стрельбы) таки использовались.

— Вам не кажется, господа, что повторяется ситуация в Восточной Пруссии?

— Август четырнадцатого, коллега?

— Именно, мы в состоянии нанести еще немало ударов по русским, несмотря на временные перебои в снабжении. Но стратегически война уже проиграна. Можно отсрочить дату неизбежного проигрыша, но насколько и какой ценой — вопрос весьма сложный.

— Пока мы воюем с Советами — Англия и Америка втихомолку решают свои проблемы — во всяком случае, Иран и Ирак нам точно не грозят, — невесело хохотнул один подполковник.

— И заметьте, большинство солдат и офицеров в действующей армии втихомолку задумываются о дальнейших перспективах. Во всяком случае, военная цензура отмечает повышенный негативный фон в письмах с фронта. Что же касается «древесных лягушек» — от их методов, применяемых к русским военнопленным, крайне негативное впечатление. Я опасаюсь того, как бы эти методы ожесточившиеся солдаты и офицеры противника не стали использовать ко всем нам.

— Недавно поступило известие, господа, — от ранения в голову скончался «Папа». Прямо какая-то повальная смертность.

— Потери всех родов войск намного превысили предполагаемые. Некрологи, печатаемые в газетах, скоро вытеснят собой все другие материалы. К лету следующего года нам придется снимать дивизии из Европы, чтобы хоть как-то восполнить убыль личного состава.

— Из всех более-менее приличных офицеров на Восточном фронте остался лишь «Зепп».

— «Приличный» — это не то слово, скорее «толковый».

— Действия «черных» на оккупированных территориях играют против всех нас — у местного населения все более враждебное отношение.

— В тылу все большее значение имеют карточки и светомаскировка. «Томми» все активнее применяют тяжелую ночную авиацию, несмотря на противодействие люфтваффе.

— План действий в черновом варианте готов — дело лишь за участниками. Большая часть пока колеблется. Боюсь, как бы дело не закончилось Сенатской площадью. Как у русских.

— Не будьте столь оптимистичны — в любом случае, кроме обговоренного, нам всем грозит Гревская площадь.

Утром второго января меня вызвали в особый отдел фронта. Народу на месте почти не было, и дежурный провел сразу в кабинет начальника. За столом сидел абсолютно седой, несмотря на достаточно молодой возраст, майор ГБ.

— Здравия желаю, товарищ майор госбезопасности. Капитан Бондаренко прибыл по вашему вызову.

— Присаживайтесь. Глушко Сергей Константинович, — представился он.

— Разрешите узнать цель вызова?

— Ваш опыт. У меня есть сведения, что вы уже участвовали в борьбе с бандитами… Там и тогда…

— Так точно.

— Оставьте официоз. Мы с вами в одной большой лодке. Я думаю, о проблеме с татарским населением здесь вы наслышаны.

— Там читал что-то, здесь только слухи…

— Ну, большая часть бродящих слухов — правда. Желаете поучаствовать?

— Нет.

— Спасибо за честность, я тоже не хочу, но приходится. Приказываю выступить с ротой сержанта госбезопасности Слесарева. Задача ему поставлена. Вас и представителя обкома введут в курс по дороге.

— Есть, разрешите выполнять? — поспешил отделаться от дальнейших предложений я.

— Идите. Слесарева найдете через дежурного.

Поиск сержанта, который будет руководить операцией, занял немного времени. Он был возле грузовиков, где ставил задачу водителям.

— Доброго утра, товарищ сержант!

— Кому доброе, а кому, может быть, и последнее, — буркнул он, не оборачиваясь.

— Ну и настроение у вас…

— Извините, товарищ капитан! — наконец повернулся он. — Так и живем. Вы, наверное, член «тройки» будете?

— Наверное. Куда едем-то? И что делать?

— Селение одно тут. Татары. Есть информация о рабах.

— Ого!

— Сейчас дождемся из обкома товарища и поедем.

К приезду представителя обкома сводная рота была в сборе. Основу ее составляли выздоравливающие из госпиталей, было также несколько солдат в форме НКВД и даже несколько ополченцев. Всего сто двадцать человек, в основном с винтовками, но также я заметил пару ППД и три пулемета. От руководства области прибыла женщина лет сорока, своим видом напоминавшая плакатных красных комиссаров времен Гражданской, в сопровождении двадцати кавалеристов на лошадях. Такой состав сводного отряда был в диковинку даже мне.

Колонна из пяти «ЗиСов» и двадцати верховых добралась до нужного места к полудню. Поселение, насчитывавшее два десятка мазанок с пристройками, окружили постами и кавалерийскими патрулями. Человек двадцать вошли внутрь кольца. Нас уже встречали трое старейшин.

— Что угодно красным командирам? — начал самый великовозрастный из них.

— У нас есть сведения о противозаконных действиях ваших односельчан, — заговорила «комиссар». Однако старик полностью ее проигнорировал.

— Чем наш скромный поселок привлек внимание красного командования?

— Мы прибыли для проверки… — продолжила было женщина, но на нее даже не взглянули.

— Значит, так, дед! — взял разговор на себя я. — Всех людей выводи на окраину, а бойцы пока осмотрят дома. Если найдем что-нибудь интересное — пеняй на себя. Если признаешься сразу — последствия будут меньше. Если пострадают наши или какие еще бойцы Красной Армии — поселка не будет… Совсем.

— Зачем так говорить, командир? Все у нас хорошо. Может, не надо людей на улицу? Холодно ведь.

— Выводи! А то я сам костерок разведу! — пресек пререкания сержант.

Люди вышли. Одеты они были довольно тепло. Голодными не выглядели. Мужчин было очень мало. Группа из десятка бойцов во главе с сержантом приступила к досмотру подворий. Искали тщательно, заглядывая в каждый уголок. Я стоял и курил в стороне от основного народа. Старейшина подошел ко мне и тихо проговорил:

— Командир, ну все у нас нормально. Тихо здесь. Никто никого не обижает. Давай разойдемся по-доброму? Я тебе девку отдам. От беженцев отбилась, мы и приютили. А сейчас думаю, не накликать бы беды. Всякое рассказать могут…

— Ну, дед, а почему ты думаешь, что я тебе поверю? Что еще интересного скажешь?

— Деньги есть… Много. До войны передовики мы были, премии получали, — подмигнул он.

— Уже интересно. Теперь, что хочешь?

— Хватит искать, все равно ничего у нас нет…

— Ну, я пока думаю… Про девку расскажи? Только не то, что уже сказал, а правду, тогда есть шансы, что я замерзну минут через пять, заберу ваше пожертвование в фонд помощи фронту, только расписку мне писать не на чем, соберу бойцов и уеду…

— Ай, какой хороший командир.

— Какие дома надо не заметить? И что с девкой? С деньгами?

— Вот те три, — показал он, — деньги сейчас принесу. Девка непорченая, жена спрашивала. У нас никто не трогал. Я сам присмотрел. Документы ее нужны?

— Давай.

Дед сходил в один из не осмотренных еще домов и принес оттуда вещмешок. Заглянув в него, я убедился, что там были действительно деньги. Также он протянул мне аттестат об окончании семилетки — единственный документ девушки.

— Веди саму девку сюда. Хотя нет, вон в тот проверенный дом. До тех, на которые ты показал, я успею еще остановить солдат. — И мы потихоньку двинулись к указанному мной строению.

— Ой, командир, а подчиненные что скажут?

— Молчать будут, если в окопы не хотят. А если не будут, то под расстрел за трусость и клевету…

— Страшный ты человек, командир.

— Стараюсь. Слушай, дед, советские скоро Крым оставят. Придут немцы. А мне надоело в холоде и сырости бегать. Видишь с нами бабу? Она шпионов-коммунистов много знает. Я бы ее потерял по дороге… Есть кому отвезти, только срочно?

— Нету.

— Ну да ладно. Еще в других местах поспрашиваю…

Еще минут через пять старейшина вывел из толпы девушку, лицо которой было тщательно спрятано за шалью, и проводил в дом с глиняным полом и маленькими окнами, где я уже ждал его. Многозначительно кивнув, он оставил нас наедине.

— Ну что, девочка-красавица, распутывай свой платочек. Не прячься, тут тепло. Знакомиться будем.

— Пожалуйста, не надо! — прошептала она.

— Что не надо? Сколько тебе лет? Как зовут?

— Оля, шестнадцать. Я вас очень прошу, не надо…

— Еще слово не в тему — ремня дам! Как здесь оказалась? Что здесь происходит на самом деле?

— Не надо ремня… — Слезы покатились из глаз. — И это не надо, пожалуйста…

— Значит, так, если ты не ответишь сейчас быстро и четко на все вопросы… то я что-нибудь нехорошее придумаю.

— Я отстала от поезда. В Джанкое. Я сама из Николаева. Работала на заводе. И училась. С войной поехали в эвакуацию через Севастопольский порт. На станции, пока ходила за водой, подбежали эти, зажали рот и уволокли куда-то. Связали, тряпьем сверху завалили и сюда привезли. По дороге руками везде трогали… Мне очень стыдно… — разревелась она.

— Ладно, с этим ясно. Дальше давай.

— Когда приехали, меня больше не трогали, но держали хуже собаки…

— Еще кто-нибудь тут есть? — не дал договорить я.

— Нет, сейчас уже нету. А раньше они откуда-то двух раненых матросов привозили. В сарае держали. Но я точно ничего не знаю…

— Понятно. Где их держали?

— Через четыре дома, — ответила она, а я подумал, что это здание я как раз не должен был заметить.

— Хорошо, если вдруг вспомнишь что-то еще — сразу говори мне, ну или любому солдату, чтоб позвал меня. А теперь прекрати плакать, утри слезы и иди к грузовикам с гордым видом. Бояться тебе уже некого. Садись в любой и жди.

Я вышел из дома и направился с тремя бойцами к указанному девушкой строению. Дед недоуменно посмотрел мне вслед. Войдя внутрь, мы стали осматривать помещение, но ничего не нашли. Озадаченный, я стоял на крыльце, когда один из бойцов, осматривавший пристройки, доложил, что в сарае тоже ничего нет, кроме пары крупных свиней. Мы уже покинули было дворик, как меня словно облило холодной водой. «Свинина! Татары — мусульмане. Зачем им свиньи? Разводят и продают? Тогда почему только две? Непорядок, надо срочно осмотреть загон…» — размышлял я, а руки уже потянулись к кобуре с ТТ.

— Выгнать свиней, осмотреть их загон. Все необычное — на улицу! — скомандовал солдатам, а потом обратился к жителям: — Кто хозяин дома?

— Я! — отозвался довольно молодой татарин.

— Где матросы?

— Какие матросы? Здесь нет никого…

— Сейчас тебе будет весело, — проговорил я, приставляя пистолет к его голове.

— Нет здесь матросов!

— Где они? — продолжал настаивать я.

— Не было никого.

— Ты уверен? — Я переместил пистолет от его головы к промежности. — Или лучше повесить? Аллах не пустит в рай душу висельника, правда? Она же не через рот выйдет… Проклята будет, правда?

— Командир, тут кости! Обглоданные! Кажется, человеческие! Ну, нет у коров и свиней таких костей! — закричал солдат из сарая.

— Вот и все. Допрыгались, козлы. Сейчас будем веселиться. Сержант! Дели толпу! Мужской пол, старше десяти лет — отдельно, остальных отдельно. Баб и компанию построить и маршем на Феодосию, как и приказано, а козлов карать будем!

— Товарищ капитан, нельзя их здесь… Под суд попадем… — тихо проговорил Слесарев.

— Думаешь… — ответил я. — А мы их убивать специально не будем. Просто не дойдут. Замерзнут по дороге… Они же неодетые выбежали, в одном исподнем…

— Понял! — улыбнулся сержант. — Обидно, правда? Столько лесорубов пропадет! И как они одеться не догадались?

— Обидно… — согласился я.

В процессе дальнейшего обыска были найдены останки шестерых человек, в том числе одного ребенка. Несколько единиц оружия, документы двух матросов и железнодорожника. Хоронить погибших мы решили в Севастополе. Из второй колонны, которую мы заставили сдать теплые вещи в грузовики, до Феодосии не дошел никто, а первую сдали коменданту сортировочного пункта.

Больше на операции я не выезжал, но каждый день участвовал в подведении итогов. И оформлении судебных решений, принятых «тройками», подобными той, в заседании которой я участвовал. Правда, заседания в столь очевидных случаях происходили на ходу и представляли собой просто оформление документов…По окончании операции начальник особого отдела лично повез в наркомат папку с документами о результатах. В одном с ним самолете покинул Крым и я.

Обычный зимний день на Украине. Вернее, еще даже не день — утро. Морозное зимнее утро. Мерзнут в летних шинелях немцы-дозорные, усердно вглядываясь в серую муть. Но таких меньшинство: остальные занимаются кто чем, благо есть возможность. А что ж не заниматься? Да, нас мало, но большевиков-то еще меньше. Раньше весны пакостей от них ждать не приходится. Ну, что ж, блажен, кто верует.

…За ревом тысячесильных моторов Пе-2 не слышно почти ничего вокруг, трехлопастные винты рубят воздух, поднимающий с земли не успевший смерзнуться снег. Вот над полосой прошла пара «яков». Ракета упругим шариком с длинным дымным хвостом ушла вверх. Скрипнув тормозами, покатилась вперед головная «пешка». Полное радиомолчание. Приказ короток: «Умираем молча, до момента атаки»…

Тяжело нагруженные машины неторопливо разбегаются и уходят в небо, выстраиваясь в круг, ожидая, пока поднимутся все. Двадцать семь машин, полк — это не шутка. Их цель — симпатичный немецкий аэродром, на свою беду перекрывающий один из основных маршрутов подхода ударных машин советских ВВС. Зря он так разместился, ой зря. Теперь ему придется поработать мишенью для ударной группы фронта. И не только ему. Жаль, маловато самолетов и полноценный конвейер, какой они нам двадцать второго устроили, организовать не удастся, но это и не нужно — нет у них столько самолетов.

…Часовой мешком осел на землю. Снайпер мысленно усмехнулся — сделано чисто, товарищ Иванова может быть довольна учеником. Бесшумные тени стремительно скользят в предутреннем сумраке. Там, впереди — цель, «объект атаки». Какой? А вы, простите, с какой целью интересуетесь?

…Длинные стволы корпусных пушек медленно ползут вверх. Сила! Большие пушки производят впечатление даже тогда, когда молчат. Точно так же сейчас задирают стволы к небесам и морские пушки из тяжелых бригад Резерва Главного Командования, установленные на железнодорожных платформах, и дивизионные гаубицы. А у минометов ствол по жизни почти вертикально. Сотня стволов на километр фронта. Много это или мало? Ну, это с какой стороны посмотреть…

…Напряженная тишина над окопами. Там сейчас тесно, как в трамвае в час пик. Тысячи солдат: молодые и старые, свежепризванные и прошедшие ад летних боев, словом, разные.

…Земля вздрогнула. В этот миг морозное утро седьмого января одна тысяча девятьсот сорок второго года перестало быть просто утром. Теперь оно либо начало «победоносного наступления Красной Армии», либо «неудачной Крымско-Одесской наступательной операции». Тысячи снарядов, выброшенные в небо сгоревшим порохом, рухнули туда, где, ежась от холода и проклиная собственное невезение, сидел в окопе рядовой Ганс. Тебя сюда никто не звал, рядовой Ганс, но, так уж и быть, оставайся. Навечно.

Стальной шторм, бушующий над окопами, разламывает блиндажи, дробит мерзлую землю в мелкую крошку, ломает тело и душу. Еще бы, впервые солдаты Третьего рейха оказались под ударом равного противника.

Впрочем, не все так красиво, и до полного равенства еще ой как далеко. РККА только училась быть «непобедимой и легендарной». Учились пехотинцы, учились летчики, учились танкисты, учились артиллеристы. Несмотря на предпринятые усилия, полностью выполнить свою задачу не смогли ни артиллерия, ни авиация. И пехотинцы, пока еще не приученные давить уцелевших пулеметчиков самостоятельно, часто несли тяжелые потери. Будь это другая, оставленная реальность, год, скажем, сорок третий, и наступление бы захлебнулось. Но здесь мелкие и не очень огрехи не имели принципиального значения — измотанный вермахт остановить удар не мог. В течение суток оборона была прорвана, и в эту дыру устремились конно-механизированные группы и танковые корпуса. Остановить их оказалось некому.

С утра седьмого числа ездили к морякам — решить текущие вопросы и провентилировать тему с заводом гидроакустики. Суть в чем — деятели из Кригсмарине влепили в британский линкор «Дюк оф Йорк» («Герцог Йоркский», если по-русски) торпеду, а деятели из Королевского Флота решили — линкором больше, линкором меньше и свалили оттуда. «Герцог» тонуть отказался и спустя некоторое время был обнаружен североморцами и злодейски утащен ими к себе в логово. Возвращать кораблик бесплатно они отказались, затребовав с наглов внушительную сумму, причитающуюся за спасение. Британцы, помявшись, денежки выложили. Правда, достались они не СССР, а фирме Маркони, в обмен на лицензию по выпуску гидролокаторов, «асдиками» они вроде зовутся, и оборудование завода по их выпуску. Деталей сделки мы не знали, да и не горели желанием выяснять, но завод, представляющий по сути своей предприятие по выпуску радиодеталей, нас интересовал сильно. Их не хватает нам, не хватает радистам. Американское оборудование идет, но его недостаточно, так что с моряками поговорить нужно — вдруг есть что-нибудь нам полезное. И обязательно стрясти с них документацию — увязывать отечественные, американские и английские комплектующие — та еще работа. А делать ее придется: с международными стандартами, если я не ошибаюсь, сейчас вообще туго, а в этой области — тем более.

Разговор получился — по крайней мере, документацию обещали прислать. Ну, и на том спасибо. Народ отправился обедать, я же, из-за привычки есть два раза в день, без обеда, возился с документами. Сводка Совинформбюро работать не мешает, если там нет ничего важного. Однако сегодня…

«Сегодня войска Юго-Западного и Южного фронтов прорвали оборону противника и с боями продвигаются в направлении Одессы». Однако! Когда я прибежал в столовку, туда уже кто-то приволок карту. Да-а-а, если наши не сильно соврали, то губа не дура — в котел попадает фактически вся группа армий «Юг». Вот только силенок-то хватит? Очень хочется, чтобы хватило, очень.

…Стылый ветер в украинских степях с трудом пробивает полушубки и теплые ватники, которые носят русские. Зато щегольские мундиры и шинели фельдграу он пролетает насквозь, особо и не задерживаясь — и злорадно свистит, завиваясь небольшими вихрями. Как-то незаметно почти европейская осень сменилась на русскую зиму — с ее морозами, метелями, и беспощадно-злым степным ветром и таким обманчиво-ласковым летом. Так мягко звучат українською мовою месяцы: листопад, грудень, сiчень — и так жестоко они отнеслись к цивилизаторам из Европы, пришедшим в очередной раз просвещать огнем и мечом…

…Под тяжелыми ударами Красной Армии, огрызаясь, германские войска отходили на запад. Штабам передовых соединений еще как-то удавалось держать бразды управления в своих руках — вовремя реагировать на опасные вклинения ударных «роликов» генерала Романенко, парировать неумолимое продвижение русских пехотных частей, уже научившихся обходить опорные пункты, обкладывая их заслонами. Но вторые эшелоны и тылы — как организованная сила они на какое-то время перестали быть. Конно-механизированные группы генерала Городовикова рубили всех и вся, сея панику и смерть. Если бы у командующего ГА «Юг» фельдмаршала фон Рунштедта имелось хоть немного времени — ситуация не была бы такой катастрофической. А времени отчаянно не хватало — как большевикам в июне…

…Вот побелевший от инея артиллерист, примерзший к панораме Pak 40, — ему повезло подбить из этой новейшей, только месяц назад полученной из фатерлянда пушки два русских танка. Очередной снаряд заброшен в казенник ловким заряжающим, и наводчик лихорадочно крутил штурвальчики, ловя в марку прицела еще один танк… Но шустрый броневик, выскочив из снежной круговерти совсем близко, одной очередью перечеркнул жизни расчета…

…Вот ошметки тыловой колонны, растрепанной налетом кавалеристов. Остановившиеся из-за мелких поломок грузовики и тягачи стали легкой жертвой — охранение проспало выдвижение конницы и умерло бесполезно под штыками разведки. Поставленные на прямую наводку легкие пушки подожгли машины, немногочисленные танки и броневики, а карабины и пулеметы довершили дело. Оставив догорать технику, замерзать уцелевших солдат и офицеров, казаки растаяли в сумерках…

…Самое страшное зрелище для пилота люфтваффе — опытного, крепкого профессионала-«эксперта», воюющего еще с испанских времен, — русские танки на трудолюбиво укатанном покрытии аэродрома. Вспахивающие его широкими гусеницами, с невыносимым для утонченного слуха лязгом, воняющие резким выхлопом солярки… и с каким-то непостижимым, исступленным восторгом яростно вминающие стремительные «фридрихи» и «эмили» в мерзлый ковыль. Чадит посреди поля ринувшийся было на взлет Bf 109 майора Лоренца, штабной «шторх», набравший высоту, сбит одним из русских «ильюшиных», звеном проутюживших зенитки, которые оказали сопротивление танкам. Оставшихся в живых пилотов и техников сгоняют в чудом уцелевший ангар русские мотострелки…

…Зеркальное отражение лета сорок первого: батарея тяжелых гаубиц sFH 18, перехваченных Т-34 в процессе сворачивания, — раздавленные тягачи и прислуга. Застывшие на откате опаленные стволы орудий, стрелявших прямой наводкой фугасными, развороченное взрывами поле, на котором осталось лениво чадить несколько невезучих танков. Пробитые осколками щиты и вспаханные орудийные дворики — заносимые снегом, мягким покрывалом скрывающим мертвых артиллеристов. Сколько раз видели эти надменные парни разметанные позиции русской артиллерии — они радовались успеху «панцеров», собирали трофеи, фотографировались рядом с орудиями противника. «Да воздастся каждому по делам его»…

Наступление на юге развивалось стремительно: сводки захлебывались информацией об очередных успехах наших войск, освобожденных городах, трофеях. Точно так же, наверное, летом увлеченно трещал доктор Геббельс, ибо боевая пропаганда одинакова во все времена и под любым флагом. Ну, да и ладно, работа у них такая.

Немцы драпают, другого слова не подберешь. Но даже при разбитых тылах, без топлива и теплой одежды они, нехорошие люди, драпают в относительном порядке — разорвать их на отдельные, не связанные между собой группы не получается. А это очень хреново: выскочить они не успеют, факт, но если засядут в окружении плотной группой — замучаемся уничтожать.

…Удар наших из Одессы десятого числа привел к ох… ну, в общем, к очень сильному удивлению с моей стороны. Не операция — практическое пособие для начинающих авантюристов. Переформированный двадцать восьмой танковый корпус высадил первый эшелон, который совместно с гарнизоном прорвал оборону румын. А второй эшелон вступал в бой, можно сказать, прямо с кораблей. И ведь выгорело! Немцы, похоже, удивлялись еще больше. Они удивлялись настолько, что сдержать удар даже не пытались, да и нечем им было это делать.

…Почти невидимая в солнечном свете ракета уходит к небесам, и цепочка людей поднимается в атаку. Впереди несколько сот метров чистого пространства, которые надо преодолеть, а за ними — окраина небольшого хутора, где засели немцы. В цепях пехоты уверенно ползут легкие Т-26, выполняя свое предназначение — поддерживать эту самую пехоту. Время от времени то один, то другой танк на несколько секунд замирает, выплевывает снаряд в сторону, где ему показалось шевеление. Хутор молчит. Триста метров. Тишина. Цепи переходят на бег, танки увеличивают скорость и… Свинцовая стена врезается в наступающих! Несколько пулеметов, умело, можно сказать любовно, расставленных и замаскированных, косят, другого слова просто не подберешь, русских солдат. Танки увеличивают скорость, стремясь, как можно быстрее, сблизиться, ворваться на хутор, уничтожить пулеметчиков, но в крайний слева влипают разом несколько трассеров — на таком расстоянии даже экранированный лоб не спасет от бронебойных жал — взрыв превращает танк в груду железа. Еще один просто замирает на месте, из верхнего люка выбирается фигурка, ловко соскальзывает с брони и исчезает из вида. Самый удачливый подбирается к самым домам и… подпрыгивает, подорвавшись на мине, заброшенной кем-то из немцев прямо под гусеницу, а пулеметы продолжают свою работу. Их много, десятки, сотни… Беспорядочной толпой пехотинцы отходят, уцелевшие танки пятятся, прикрывая их. Атака отбита. Уничтожено три танка.

Только к вечеру, под угрозой охвата с фланга немецкая рота отходит, бросив две противотанковые пушки, для тягачей которых не было горючего. Потери советских войск — двадцать один убитый, пятьдесят семь раненых, два танка потеряны безвозвратно.

…Гауптман Петер Бергер криво улыбнулся, вспомнив Южную Францию, куда ему повезло попасть в ходе кампании на Западе. Недавно прочитанная им заметка из какой-то газеты, где русское Причерноморье сравнивали как раз с оной, — походила на утонченное издевательство. Там просто неоткуда было взяться подобным морозам и ветрам — в его ротах потери только замерзшими и обмороженными дошли до двадцати нижних чинов и унтер-офицеров. Единственный оставшийся в живых из офицеров, прошедших с ним всю кампанию в Европе и России, — командир второй роты, обер-лейтенант Хорст, был тяжело ранен сегодня при отражении атаки русских у деревни. Остальные же — с таким трудом выцарапанные из недавнего пополнения, еще зеленые лейтенанты. Пока ситуацию с отсутствием опытных кадров удавалось решать в основном за счет «нянек» — старших унтер-офицеров, стоявших за спинами новоиспеченных комрот и комвзводов.

«Прав был покойный майор Бреннеке, храни Господь его душу… — устало думал комбат, пытаясь закурить, окоченевшими пальцами сжимая зажигалку и папиросу, — нам, по сути дела, этим летом помешали реализовать свой козырь. Сейчас «Иваны» оправились от поражений и дают нам «прикурить»…» — усмехнулся каламбуру Петер. С трудом раскурив отсыревшую папиросу, он жадно затянулся ароматным табаком, приятно обволакивающим измученный мозг.

…Остатки 100-й легкопехотной дивизии вермахта, сформировав арьергард из наиболее боеспособных соединений, отходили вместе с другими частями. Громкое название «стальной заслон» присвоили сборной солянке — растрепанным пехотному и инженерному батальонам, егерской роте и батарее ПТО. По пути к ним прибились румынские кавалеристы из 3-го кавкорпуса, которых чуть не перебили, приняв их за русских «козакофф» — лишь острое зрение унтер-офицера Шульца помогло избежать ошибки. Командир эскадрона, сублокотенант Аурел Оничану оказался опытен, умен и хитер — Бергер, обсудив «статус кво», больше не сомневался в нем. Выслав дозоры из своих людей чуть дальше основных дозоров, комэск Оничану держался чуть поодаль от КШМ Петера с группой своих кавалеристов…

…И еще этот приказ из штаба, будь он неладен! «…всеми мерами содействовать удержанию противника у населенных пунктов…» Саперы майора Фалька сделали все возможное, чтобы превратить селение в опорный пункт — и благодаря им, а также опыту Хорста удалось задержать «Иванов» на несколько часов. Правда, пушки все же пришлось бросить — нехватка топлива уже ощутимо чувствовалась в вермахте. Более того, кое-где отходящие части испытывали недостаток продовольствия, боеприпасов и медикаментов — из-за той каши, в какую превратились армейские тылы, служба снабжения не справлялась со своими обязанностями. Что уж говорить о том бардаке, в который превратилась линия фронта…

…Недавний инцидент в одном из сел, где солдаты одной из дивизий начали отбирать излишки провианта, фуража и теплых вещей у местных, перерос в настоящий бой. До этого настороженно-нейтрально относившиеся к германским войскам крестьяне взялись за припрятанное оружие, когда при попытке помешать изъятию излишков был застрелен вместе с сыновьями староста. Лишь вмешательство фельджандармерии и усиленного батальона местной полиции помогло армейцам справиться с обнаглевшими туземцами…

…Столб снарядного разрыва встал над деревней. Второй, третий… Между ними взлетели непохожие на них, кустистые, разрывы. Работают минометчики — самые маложивущие среди артиллеристов. После противотанкистов. Но сейчас, словно опровергая это утверждение, полноценная минрота стрелкового батальона засыпает немцев немецкими же минами. Ну а что вы хотите — СССР — страна бедная, даже стратегическое наступление боеприпасами обеспечить не может. Но честная — немецкие солдатики свое добро бросили, надо его им вернуть.

Под прикрытием огневого налета пехота подтягивается как можно ближе, вот взлетела ракета, и стрельба, как обрубленная, прекращается. Короткий рывок, и… справа ожил пулемет, бьет короткими очередями, прижимая к земле стрелков, но снова часто хлопают минометы, после третьего разрыва немцы замолкают. А вот еще один МГ пытается стрелять прямо с деревенской улицы. Ну, кто так делает? Не выпустив и десятка пуль, первый номер безжизненно утыкается головой в укатанный снег. Второй убит еще раньше. Бой за деревню моментально превращается в некультурную зачистку. А все потому, что русские боятся честного боя и по своей азиатской привычке подло ударили в спину. Вместо того чтобы, как им и положено, атаковать в стиле людской волны, на пулеметы в рост.

…Две колонны — зеркальное отражение одной войны и друг друга. Расстрелянная реактивными снарядами, прошитая очередями пушек и политая фосфором «до полной готовности» колонна немецких машин, солдат и повозок. У «птенцов Геринга» нет ни топлива, ни сил, ни желания прикрывать свои войска.

…Разбитые автомашины, сгоревшая головная и перевернутая бомбовым взрывом замыкающая зенитки. Тела солдат в шинелях и шапках-ушанках, разбросанное оружие, суетящиеся ремонтники и похоронная команда. Медиков не видно, значит, живых уже нет. Они сделали все как учили, просто две зенитные «мелкашки» далеко не всегда хорошая защита от девятки «лаптежников». А части ПВО, как и многое другое, затерялись неизвестно где в общем хаосе наступления.

— …Прекратить огонь! — Заряжающий закидывает последнюю мину в ствол — не пропадать же добру. В ответ на одинокий разрыв ясно слышится подробный рассказ об особенностях интимной жизни минометчиков, их родственников и знакомых. Извращенной, следует признать.

— Вы кто такие?

— Маршал Буденный, Юго-Западный.

— А мы генерал Петров, одесская маневренная группа…

Дошли.

Входя в кабинет, я и подумать не могла, кого там увижу. Но человек, сидевший за столом, вскочил и радостно бросился мне навстречу.

— Ника Алексеевна! Товарищ Иванова! Как я рад вас видеть!

— Литовцев?! — пораженно отозвалась я и подняла челюсть с пола. — И что бы это значило?

— Начальник отдела диверсионной работы при Центральном Штабе Партизанского Движения капитан госбезопасности Литовцев! — браво отрекомендовался мой давний «недруг». По счастливой морде капитана и не скажешь, что в свое время он из кожи лез, чтобы доставить мне побольше неприятностей. «Любовь» в партизанской Белоруссии у нас была взаимная. Я, тогда еще спесивая «попаданка», и «всезнайка» майор-пограничник. Ох, мы тогда и ругались! А потом меня вывезли с остальными «попаданцами» в Москву, а он остался. Больше полугода — ни слуху ни духу — и вот тебе! Объявился! Живой и даже при чине!

— Я про вас наслышан! Не знаю, простите ли вы меня, — Литовцев попытался изобразить смущение, — я ведь тогда и подумать не мог… что женщина… но вы! Простите дурака, а?

— А вы что, надеетесь, что я все еще на вас злюсь? Вот только, извините, имени вашего не помню, товарищ капитан.

— Это ваша маленькая месть, да?

— Ну, не маленькая… — Я тоже улыбнулась, показывая, что старый конфликт замят, измят и выброшен на свалку.

— Сергей Викторович я. Чаю? Или чего-нибудь покрепче?

— Двойной мартини с содой и не размешивать, — пришел на ум рецепт Джеймса Бонда. — Шутка! — поспешно сказала я, наблюдая, как у Литовцева сначала морщится, а потом распрямляется складочка между бровей.

— А вы по-прежнему непонятно шутите! — покачал он головой. — И никак не отвыкнете…

— Не хочу. Это, может, единственная радость, оставшаяся мне с моей прошлой жизни. Ну, показывайте хозяйство!

Литовцев сразу подтянулся. Хоть и выше по званию, но понимает, что тут не в званиях дело. И даже не в опыте — у него он больше. А в том непонятном налете загадочности, окружающей нас с первых дней войны. В том, что мы по-другому видим и думаем. А еще — в том, что мы знаем, как делать не надо. Знать бы еще — как надо! Но это был бы вообще белый рояль в кустах!

На столе карта. Не стандартная. Нарисованная от руки. На ней нет топографических обозначений, нет городов, сел, нет шоссейных дорог — только линии железнодорожных путей. Очень смахивает на паутинку. А Литовцев, получается, паук. Похож! Только говорить я ему это не буду.

— Это мой аналитик Вознюк предложил. Я его в госпитале встретил. Парню ноги оторвало миной. Мы тогда разговорились, он про мины свои, я про диверсии, а он возьми и скажи: «… нет единого плана диверсий. Каждый партизанский отряд на своем участке подрывы делает — это хорошо, но немцы пускают паровозы в обход или чинят, а потом партиями прогоняют за раз несколько составов. И получается ущерб минимальный. А вот если бы видеть, кто да что подорвал, а потом если бы спланировать так, чтобы немцам больший урон нанести…» Я подумал и тоже загорелся этой идеей. Немцы ремонтировали дороги параллельно, замечая только крупные акции, а остальные проходили почти незамеченными. Прав был Вознюк — планирование нужно! Я тогда покумекал и прямо из госпиталя докладную написал. Теперь вот — я здесь. Этим и занимаюсь. Планирую все диверсионные акции на железнодорожных путях. А карту тоже Вознюк придумал. Взял и нарисовал. Кстати, он тоже здесь — в соседнем кабинете. Я его и безногого взял, главное, что голова у человека работает!

— М-да, вот это вы прикололись! А ведь не было такого.

— Не было! — согласился Литовцев. Правда, думали мы о разном. Я о том, что в Отечественную войну диверсии на отдельно взятых железных дорогах никто не планировал. Шло, как правило, в комплексе, или отдельными заданиями, а вот чтобы в масштабе страны, да еще и в тесной связи и авиацией… Молодец Вознюк — респект парню!

А ниточки-дороги сходятся и разбегаются. Смотришь на них, как на вены, кровеносные сосуды. Вот большие — артерии, еще больше — аорта. Где порвать, где надорвать, где тромб лучше сделать — все на ладони. Остается только чувствовать напор да уметь предвидеть.

— Ты бы еще наладил контакт с разведкой фронтов о подаче тебе сведений.

— Плохо вы обо мне думаете, товарищ старший политрук! Разве без этого можно? У меня оперативная работа тоже налажена!

— Вот блин! Все продумал, все схватил! Чего от меня ждешь? Похвалы! Хвалю! Реально — молодец! Даже я до такого бы не додумалась! Ну, давай теперь, наливай, что у тебя там припрятано — за новое дело!

Литовцев прямо растекся от похвалы, как мед на солнце. Хоть раньше и шипели знатно мы друг на друга, а все равно — уважение и мастерство не пропьешь. Ждал он моего слова… и дождался.

— Старинов тоже здесь? — спросила я. Мне очень хотелось увидеть именно его.

— Нет. К сожалению. Вчера уехал.

— Жаль. Разминулись. Ну, дай бог, еще свидимся.

— И вы себя берегите, Ника Алексеевна!

Беречь, это как? Беречь — это уйти в тыл, спрятаться подальше от этой войны или вернуться в свое тихое, удобное, но бесполезное время. Жить на радость маме и не думать о других матерях, теряющих своих детей каждый день. Нет, я так не могу. Не в этом мире. Не в этой судьбе.

— Здравствуй, Руди, — прокашлялся хрипловатый баритон, — как Магда? Как твои пираты?

— Все замечательно, Отто, — откликнулся бодрый тенор, — Магда председательствует в комитете помощи госпиталю, организовала также Клуб самодеятельности, и теперь наши девушки по праздникам разыгрывают сценки из пьес перед ранеными. Главврач весьма доволен — выздоравливают быстрее и без осложнений. Говорит, что сила искусства и хороший уход творят чудеса.

— Скорее, вид юных прелестниц действует весьма бодряще, — хохотнул хриплый, но смех быстро перешел в надсадный кашель.

— Ты так и не долечился как следует, мой друг, и это заставляет меня беспокоиться, — встревожился тенор.

— Ничего, вот приеду на недельку к вам, тогда и полечусь на чудодейственных водах, — откашлялся баритон, — не стоит тебе так волноваться, ты не забыл, кстати, рекомендации нашего милейшего эскулапа Августа? «Покой, только покой и спокойствие!» — передразнил кого-то тоненьким голоском хриплый.

— Забудешь такое, — проворчал бодрячок, — дражайшая супруга ежевечерне поит насквозь горькими микстурой и таблетками, дети, невиданное дело, ходят на цыпочках, а теща грозится проредить последний локон на голове тестя, когда он дернет русской водки и начинает с жутким акцентом петь русские песни.

— Ух-ха-ха, — жизнерадостно заржал хриплый, — жаль, что мне сидеть в этих болотах еще две недели. Иначе немедленно бы приехал, дабы увидеть все это своими глазами. А что могло случиться, что твои пираты вдруг стали такими послушными?

— В их районной организации создали бригаду помощи от бомбежек, причем туда попадают только самые дисциплинированные и успешно учащиеся — представь себе. Вот и мои туда записались — а раз попали в бригаду, то пришлось соответствовать. Дежурят ночами, по графику на крышах, осуществляют проверки бомбоубежищ и квартир в квартале.

Бомбили пока мало, в основном порт и завод горючего. Самое интересное, что летают русские тяжелые бомбардировщики — как я узнал от приятеля в люфтваффе. Говорят, Геринг лично прибыл на место бомбежки и прямо у воронок устроил разнос генералу Каммхуберу. Его зычный ор слышали даже на кораблях… Немало ущерба и беспокойства причиняют англичане — те летают с регулярностью, в основном на Рур, но результаты их налетов, мягко говоря, малоэффективны против предприятий — в основном достается жилым кварталам.

— Весело вы живете, — озабоченно заметил баритон, — я не хочу пугать, но лучше бы вы перебрались куда-нибудь на Запад, в местечко поспокойнее.

— Да что тут может грозить, Отто, как нам вещает доктор Геббельс: «…войска успешно отражают натиск орд большевиков, незначительный успех господина Сталина обернется очередной нашей победой…»; я полагаю, несмотря на всю риторику, — ситуация на Юге тяжелая, но стабильная.

— Кхм, как тебе сказать, Руди, — замялся баритон, — впрочем, один ли хрен, но ситуация на Юге — говно! Наши мудрецы просрали и ушами прохлопали сосредоточение ударной группировки противника. Я тебе вот что скажу — все эти байки насчет «неполноценности славян» можно смело спускать в унитаз. Пока мы перли вперед по Украине, ослепленные успехом на границе, русские оправились от поражения, насытили армию новейшим оружием и подготовленными солдатами. Устроили нам классические Канны.

— Что, так все серьезно, Отто?

— Более чем, Руди! Потери в войсках ужасающие, зачастую не от противника, а от лютых морозов и ветра — количество обмороженных и замерзших превышает все предположения. Две трети тяжелого вооружения и техники брошено или потеряно в боях. В окружение попала армейская группа — более ста тысяч человек. В одной из частей расстреляли интенданта — в посылках вместо теплых вещей обнаружили форму для Африканского корпуса.

— М-да, и это, я так полагаю, не все?

— Ты, как всегда, прав, — невесело усмехнулся хриплый, — по всем прогнозам, переформировка частей и соединений займет не один месяц. Даже если начать мобилизацию во вспомогательные части местных аборигенов и военнопленных, как предлагают некоторые умники, все равно раньше лета-осени ситуация останется напряженной. И вдобавок, по имеющимся сведениям, русские что-то затевают на Севере, но вот где и что — несмотря на все наши усилия, выяснить не удалось. У большевиков качественно изменилась вся система связи, усилен контроль в тылу, подготовка войск к наступлению тщательно замаскирована.

— Чем дальше, тем труднее, — вздохнул тенор, — ты слышал, в целях поднятия духа в госпиталях награждают раненных в России медалью «За мужество на Востоке»?

— «Медаль за мороженое сало» — как ее успели обозвать на фронте, говорят, скоро будут выдавать листья к ней — капустные или брюквенные, как горько шутят в окопах…

— Боюсь, скоро за такие слова начнут карать, — тяжело вздохнул бодрячок, — недавно был опубликован Указ по усилению мер борьбы с врагами рейха. Прямым текстом говорится о наказании за «высказывания, порочащие нацию или ее представителей…».

— Фьиють, — присвистнул баритон, — серьезно все. Я думал, это шутка — оказалось правда. Там, случайно, нет параграфа о «Невосторженном образе мыслей»?

— Пока еще нет, но кто знает, что завтра придумают. Так что мне передать моим домашним и… фройляйн Лизхен?

— Ты просто невозможен, — засмеялся баритон, — все продолжаешь сватать мне свою прелестную кузину?

— Мне показалось, что ты к ней в прошлый раз был весьма неравнодушен.

— Почему бы не поухаживать за красивой девушкой, тем более что и она не прочь была пофлиртовать?

— По-моему, ты мне говорил совсем другое на веранде, когда остались одни, — хохотнул бодрячок, — кстати, Лизхен просила передать привет.

— Спасибо, вы великодушны, мой друг… И больше ничего?

— Вот оно, слова не мальчика, но мужа! «Остальное только при личной встрече…» — как соизволила сообщить любезно фройляйн. Так когда нам тебя ждать?

— Точно не скажу, но в первых числах марта постараюсь быть у вас…

С десятого числа народ ходит как пьяный. Ну, еще бы, такое делается… Удар из Одессы на Николаев оказался «соломинкой», ломающей спину верблюда. Если раньше нашим приходилось постоянно отбиваться от лезущих во фланг немцев, то теперь эти самые немцы больше занимались бегом на длинные дистанции.

Но, несмотря на все это, только десятого февраля войска Южного и Юго-Западного фронтов соединились западнее Кировограда и двинулись дальше на запад, на Умань, отодвигая внешний фронт окружения. Там они соединились с одесской группой. На этом ликующее наступление закончилось. Тоненькая синяя линия остановила тоненькую красную, сил идти вперед больше просто не было. Многие немцы успели выскочить, но в котле оказались не меньше ста тысяч человек. Начинался второй этап операции.

А вот с ним сразу не заладилось: немцы сумели справиться с неразберихой и организовали оборону. Несколько румынских и немецких частей, оказавшихся в отдельных малых котлах, довольно быстро либо капитулировали, либо были уничтожены. Но большая часть войск, в составе не успевшей удрать части первой танковой группы и разрозненных немецких и румынских частей, засела плотно. Полностью прервать снабжение по воздуху нам не удалось, что скорейшему уничтожению явно не способствовало. Добивали их уже весной, во время распутицы.

После разговора с Берией я, наконец, добрался до бригады. Работа там кипела вовсю. Прибыл личный состав по полному штату. Правда, в основном пополнение было только что призванное, ну и немного из служивших в не воевавших еще частях. Фронтовики остались только прошедшие «Крымский бросок», как в газетах назвали наш прорыв. На юге творилось что-то грандиозное, а мы оставались в стороне.

Своего подразделения у меня в бригаде не оказалось — было решено не восстанавливать отдельную батарею САУ ПТО. Техники тоже пока не было, обучение проводилось на двух Т-34 старого образца, уезженных до состояния металлолома, который каким-то чудом еще передвигается. Пушечный дивизион тренировался на одинокой УСВ, а гаубичный аж на двух М-30. Тягач СТЗ-5В тоже был в единственном экземпляре, зато ЗиС-36 насчитывалось восемь штук. Сорокапяток, которые мы планировали на ротный уровень, набралось три, минометов по одному. Мындро по телефону матом уже не ругался, он им разговаривал. Зампотех сам лазил в вечно хандрящие моторы учебных пособий. Служба обеспечения питанием и обмундированием, что удивительно, работала исправно.

В начале февраля в бригаду начала поступать техника. Причем в количестве, полностью соответствующем нашим запросам. Т-34М2 производства СТЗ пошли в танковый батальон, по сравнению с Т-34М1 с ХПЗ для мотострелковых батальонов, у них была лобовая броня на пять миллиметров толще, мелкозвенчатая гусеница с новой звездочкой от будущего Т-42, удлиненная примерно на полметра пушка с дульным тормозом. В гаубичный дивизион поступили М-30 на две батареи с тягачами СТЗ-5ДВ и обещанные Астровым СГ-122, которые полностью оправдали мои ожидания — бронекорпус СУ-76М моей истории, сталинградский шестицилиндровый дизель, качающаяся часть М-30. Заинтересовавшись новым тягачом, я обнаружил СТЗ-5 с деревянной кабиной (о чем впредь говорила буква «В» на всей технике) и дизельным мотором с четырьмя цилиндрами. Мой моторный завод-«крестник», видимо, вышел на высокий темп выпуска. В пушечный дивизион пришли ЗиС-3, причем в комплекте с грузовиками «ЗиС-32». Самоходные зенитки по-прежнему на базе капитально модернизированного шасси БТ, буксируемые в комплекте с тягачами СТЗ-7ДВ (этим зверем оказалась шестицилиндровая слегка удлиненная «пятерка», по полметра на капот и кузов). Отсутствие БТР нам скомпенсировали грузовиками «ЗиС-36» для танкового батальона и «ЗиС-6» для тылов и мотострелков. Для роты управления Мындро все-таки добился трех САУ-203-«Штурм». Остальное вооружение поступало также в запрошенном в декабре количестве.

Пятого февраля все занятия с личным составом и техникой были отменены. Из Москвы приехали представители Ставки и Генштаба. Бригада встречала их на плацу перед стоянками боевой техники. Вынесли стол, накрытый красной скатертью, почти полностью заставленный коробочками с орденами и медалями. Началось награждение за прорыв в Крым. Тут же некоторым присваивались очередные воинские звания. Моя очередь выходить к столу настала в самом конце. Конечно, до кремлевской церемонии было далеко, но и уровень, скажем так, был несколько другой. Мне присвоили звание майора, наградили орденом Боевого Красного Знамени за прорыв в Крым и Трудового Красного Знамени, с формулировкой «за вклад в повышение обороноспособности страны», а на ухо шепнули — за моторный завод и маслофильтры.

По окончании церемонии объявили, что десятого мы выезжаем в Ленинград в полном составе.

Весь день мы ходили по Кировскому заводу, где собирали машины для экспериментального дивизиона САУ. Две САУ-203 и шесть САУ-152 со старыми морскими пушками Канэ, шесть САУ-152 с орудием Бр-2. Су-122 и Су-130 уже были отправлены на фронт, на Лужский рубеж. Туда мы должны были отправиться на следующий день. На мой взгляд, с самоходками все было в порядке, так я и сказал конструкторам, сделавшим эти машины в рекордно короткий срок, за месяц. Ну а если учесть, что шасси, например, можно найти на Кировском заводе, Ленинградском механическом, 185-м заводе им. Кирова, заводе подъемно-транспортного оборудования, заводе им. Егорова. Расположены эти заводы в разных концах города. Шестидюймовки можно взять только в Кронштадте, восьмидюймовки — только на Ржевском полигоне. В общем, работа по совмещению всего этого превращается в подвиг.

Заночевать мы должны были в гостинице, куда и поехали вечером. Мы — это я, Тэнгу и мой сопровождающий майор Васильев.

Мы уже шли по коридору к своему номеру, когда нас догнал высокий мужчина, судя по одежде — иностранец. Тэнгу и Николай насторожились так похоже, что меня чуть на «хи-хи» не пробило. Подбежавший мужчина что-то быстро проговорил по-английски и растерянно огляделся по сторонам. К нам уже спешила девушка-переводчица.

Уточнив что-то у подопечного, она произнесла:

— Мистер Адамс спрашивает, какой породы эта собака?

Тэнгу, сообразив, что никого рвать не надо, успокоился и даже махнул хвостом.

— Среднеазиатская овчарка, — привычно ответил я.

Девушка, повернувшись к Адамсу, произнесла что-то вроде «Мидл Азия шиип дог».

Я утвердительно кивнул.

Глаза у мистера Адамса полезли на лоб, и он севшим голосом что-то произнес.

— Мистер Адамс спрашивает, — растерянно перевела девушка, — если это средняя азиатская овчарка, то как выглядит большая азиатская овчарка?

Я молча показал ладонью метр с лишком от пола. Говорить я не мог. Хотелось даже не смеяться, ржать. Я впервые оказался на месте героя анекдота.

— Только эту породу мы сейчас восстанавливаем, — недрогнувшим голосом добавил Николай.

Кое-как распрощавшись с Адамсом и его переводчицей, мы ввалились в номер и, наконец, отсмеялись. Эту байку про американскую таможню я майору уже рассказывал.

На следующий день мы отправились на фронт, на тот его участок, где воевали новые самоходки. По дороге заехали в истребительный полк N-ской авиадивизии. Первая эскадрилья этого полка летала на И-180 с довоенных времен, две другие — перевооружали только сейчас. Причиной было неприятие И-180 какой-то шишкой из штаба округа. Объективных причин у него не нашлось, поэтому его действия квалифицировались как саботаж, со всеми вытекающими последствиями.

Самолет пилотам нравился, особенно по сравнению с И-16 резко возросшая точность стрельбы, хороший обзор, особенно на последних моделях, простота пилотирования, самолет осваивался легко, даже молодыми летчиками. Конечно, ему не хватало скорости, летчики жаловались, что He-113 от них уходит на прямой. Просили поставить на И-180 двигатель помощнее.

Конечно, пятьсот восемьдесят километров в час — это маловато по нынешним временам.

Я сказал ребятам, что Поликарпов сделал новый самолет и сейчас его уже испытывают здесь, под Ленинградом, возможно, и к ним направят.

Я не люблю поезда. В своем мире по возможности старался путешествовать на автобусе или автомобиле, а тут такого не получалось. Каждая поездка по железной дороге представляла собой большое мучение. Не в последнюю очередь я связывал это с воспоминаниями о событиях, благодаря которым получил звание почетного железнодорожника. Случайно узнав о том, что группа Преображенского будет также перебрасываться под Ленинград, я напросился с ними.

Евгений Николаевич, с которым мы познакомились в Крыму, похвастался новыми машинами. Старые они оставили сменившей их авиадивизии в качестве запасных, а на аэродроме Кубинки получали новые «илы». Кроме двух полностью укомплектованных полков, в его распоряжении оказалась тройка Ил-4Ж. На одном из них я и полетел в качестве бортстрелка. Пилотировал мой самолет майор Пусеп, переведенный из дивизии Водопьянова. Полет прошел абсолютно мирно, чему все были рады, и в то же время — удивлены. А бригада добиралась по железной дороге почти неделю.

В ожидании приезда бригады я гостил у Преображенского. Однажды он пригласил меня пройтись по летному полю. Евгений был уже в общих чертах в курсе, кто я и откуда, поэтому вопросов по этой теме не задавал. Зато предложил провести никем пока не санкционированную операцию над Германией. От девяти до восемнадцати самолетов летали туда каждую ночь, а он решил провести обособленный удар. Естественно, строевые самолеты никто бы на это использовать не разрешил, но словно старый картежник, Преображенский достал из рукава козырь — переделку ДБ-2, обсуждение которой я случайно слышал в Кремле. Самолет служил испытательным стендом для новых моторов и высотных скафандров. Для удобства испытаний штурманская кабина была капитально перепланирована. От меня требовалось малое — выпросить разрешение на взлет одного дополнительного самолета по еще не определенному маршруту.

Я написал рапорт на имя командующего воздушной армией с просьбой выделить мне самолет на трое суток для подготовки деятельности бригады. Рапорт удовлетворили весьма своеобразно — вылеты разрешили, но запретили использовать штатную технику и экипажи. Озадаченный таким ответом, я вернулся к Преображенскому, но тот воспринял весть радостно, так как по штату ему лично самолет с экипажем уже не полагался, и в боевом расписании он сам задействован не был, а ДБ числился вообще за ЦАГИ. Штурмана и стрелков нашли тоже быстро — за два дня до этого на соседнем аэродроме сел сильно поврежденный ТБ-3, большая часть экипажа которого погибла или попала в госпиталь, а штурман и два стрелка бродили без особого занятия. В то, как Евгений утрясал расход горючего и моторесурса, где нашел необходимые карты и остальную организационно-авиационную суету, я не вникал, здраво рассудив, что лишнего знать иногда не стоит. Мне отвели место в штурманской кабине, как наиболее просторной.

Куда еще звонил Евгений Николаевич, кого еще «за бороду дергал», не знаю, но вечером взлетели минут за двадцать до основной группы. Благодаря спецкостюмам, без особых проблем поднялись на двенадцать километров. Лишнее движение сделать было тяжело. Все-таки костюмы слишком стесняли движение. Мне, как пассажиру, дела вообще не нашлось, поэтому время тянулось невообразимо долго. Но вот Сергей, так звали нашего штурмана, махнул мне рукой. Я подполз к нему и увидел далеко внизу редкие из-за войны огни города. Достав блокнот и простой карандаш, Сергей написал «ЕН сказал, чтоб ты целился. Высоту, ветер и скорость на прицеле я выставил». И показал на окуляр и кнопку сброса. Я знал, что бомба у нас одна, пятисотка-фугаска, поэтому промахнуться мимо города было бы обидно. Основная группа должна была работать по Штеттину, а здесь моря не наблюдалось. Подумав, что творится какая-то чертовщина, я попытался рассмотреть хоть что-нибудь. Это было проблематично — смотрел в такой прицел я впервые, да еще и ночью. Но вот в перекрестии показались какие-то цилиндры. Я нажал сброс. Самолет слегка подбросило вверх. Обратно возвращались так же спокойно. Только над побережьем нас попыталась перехватить пара двухмоторных самолетов, но им не хватило высотности. Вернулись без повреждений. Стрелки успели заметить, что на земле произошел крупный взрыв, прежде чем мы влетели в облако.

На земле Преображенский с Сергеем убежали куда-то в штаб, не дожидаясь меня. Стрелков я не знал даже по именам, поэтому вступать в их оживленный разговор, который уже переключился на обсуждение женщин, не стал. С аэродрома меня вызвали в Смольный еще до обеда, поэтому подробности остались неизвестны мне. Обиднее всего, что в тот раз я даже не узнал, куда именно мы летали.

Отдельный испытательный дивизион самоходных пушек разместился на невысокой гряде холмов, метрах в двухстах позади передовой линии наших окопов. Машины стояли в капонирах в ожидании возможной атаки противника. Их было десять — восемь Су-122 и две Су-130. Вот возле одной из них я и завис. Самоходка была сделана как предсерийный экземпляр, с новым бронекорпусом с дифференцированным бронированием и по силуэту напоминала «Меркаву», только вместо башни — рубка. Пять человек экипажа размещены удобно, почти комфортно, по крайней мере, по сравнению с тридцатьчетверкой. Сержант Володя, наводчик, показал мне свое рабочее место, объяснил, как целиться и стрелять. Собственно, выстрелить, конечно, не получилось, но я и без этого был доволен. Тэнгу в машину не полез, побрезговал. Зря, там было чисто.

Как стрелять из этой пушки, я понял достаточно скоро, пригодились уроки Дока.

Вот уехать мы не успели, начался артобстрел. Причем очень сильный. Перепуганный Тэнгу первым влетел в блиндаж и забился в угол. Я влетел за ним, направленный метким… хм, толчком Николая. За нами вбежали еще люди, в блиндаже сразу стало тесно. Больше всего я боялся, что малыш выскочит наружу и погибнет, я сгреб его в охапку и начал говорить ему, какой он хороший, как я его люблю, что надо сидеть здесь, со мной, и никуда не убегать. Тэнгу не пытался удрать, только жался ко мне и нервно мусолился.

Обстрел кончился, и мы выскочили наружу. Вся местность была в воронках, окопы большей частью разрушены, стоявшая поодаль самоходка разбита прямым попаданием тяжелого снаряда.

— Танки! — крикнул кто-то. Я оглянулся и увидел, что по равнине к нашим позициям ползут немецкие танки.

— Быстро уезжаем! — крикнул Николай, и тут немцы возобновили обстрел.

Первый же снаряд разорвался неподалеку от нас. Меня не задело, Тэнгу тоже, а вот Николай упал сразу, лицо его было залито кровью, в левом плече торчал здоровенный осколок, срикошетивший от борта самоходки.

Медсестричка, разительно напоминающая толкиеновскую эльфийку, выскочила как из-под земли и занялась моим товарищем. Я огляделся в поисках то ли укрытия, то ли занятия и обнаружил, что ни Володя-наводчик, ни командир Су-130 до машины добежать не успели. Их убило тем же снарядом, осколками которого ранило Николая. Через кормовой люк я влетел в самоходку и полез в кресло наводчика, поскольку никто из заряжающих его занять явно не торопился. Тэнгу в этот раз не привередничал, проскочил в машину следом за мной. Со своего места поднялся мехвод, с веселым матерком нахлобучил мне на голову шлемофон, о котором я, естественно, не подумал, подключил его к переговорному устройству и быстро скользнул обратно.

Один из заряжающих показал на орудие и сказал:

— Бронебойный!

— Понял! — ответил я и приник к прицелу. Вражеские танки были отчетливо видны. Бывшие французские В-1, Сомуа, трофейные КВ и КВ-2, и было их много, просто до хрена.

На броне, рядом с местом наводчика оказалась прикреплена таблица поправок к прицелу; сверившись с ней, я навел орудие на головной В-1 и выстрелил. Вот насчет попасть… Нет, в танк я попал, но не в тот, в который целился, а в другой, двигавшийся метрах в тридцати позади моей цели. Ну, тоже неплохо. Вторым снарядом я тоже попал. В землю, по ней промахнуться было трудно. Третий снаряд я воткнул туда же, куда и второй, а вот с четвертым мне повезло. Снаряд пропахал борозду в борту одного танка, на фиг своротил ему катки и разорвал гусеницу и, изменив траекторию, воткнулся в борт другого, идущего сзади и сбоку.

— Неплохо… — прошептал я.

— Капитан! — раздался в ТПУ голос мехвода. — Приказано заняться вторыми «Климами», их никто, кроме нас, достать не может.

— Принято! — ответил я. — Передай, большие французы — огнеметные.

— Понял, передам.

Впереди, где-то в километре от нас, на небольшом возвышении стояли пять немецких КВ-2 и методично расстреливали наши орудия ПТО.

Первый снаряд лег неплохо прямо перед крайним правым танком, хотя прямого попадания не было, огонь вести он прекратил. Остальные перенесли свое внимание на нас.

Стрелять по неподвижной цели легко, еще пять снарядов, и КВ-2 замолчали.

Два из них горели, остальные стояли неподвижно, но больше не стреляли.

По нам так и не попали, даже близких разрывов не было.

А вот потом началось веселье. Вражеских танков слишком много, подошли они близко и начали нас доставать. Пробить нашу броню они не могли, но на нервы действовали. Песня всплыла в памяти сама собой, целиться и стрелять стало гораздо легче.

Выстрел, и В-1 идущий прямо на пулеметный дзот, раскидывает гусеницами.

Еще выстрел, и КВ застывает грудой изломанного металла.

Заряжающие работают великолепно, мне практически не приходится ждать перезарядки.

Уцелевшие танки пятятся, похоже, атака сорвана.

— Танки справа! — кричит мехвод, в его голосе неприкрытый ужас.

Я развернул перископ вправо, действительно — ужас. Три В-1 прорвались через нашу оборону, оставив за собой выжженную полосу земли, и сейчас выходят по лощине прямо к расположению медсанбата. А на горке, где стоят подбитые КВ-2, немцы разворачивают несколько тяжелых орудий. Пушки-то мы подавим, не проблема, но тогда эти три урода сожгут раненых.

— Что делать будем, капитан? — спрашивает мехвод.

— Сдать назад и развернуться вправо! — командую я. И уже заряжающим: — Бронебойный!

— Есть, командир! — с облегчением говорит водитель и выполняет приказ.

Танки в прицеле, стреляю раз, другой, два танка горят. Третий подбивают пехотинцы.

Но тут и нас достали, машина вздрагивает от сильнейшего удара, из жалюзи моторного отделения выплескивается пламя.

— Хана движку! Уходим! — кричит мехвод. Заряжающие споро распахивают задний люк, выбрасывают из машины нас с Тэнгу, потом выпрыгивают сами и бросаются помогать механику тушить пожар.

— Вниз! — кричит нам из окопа какой-то пехотинец, мы едва успеваем спрыгнуть к нему, когда нас захлестывает волна атакующей немецкой пехоты.

Я успеваю только выхватить пистолет, как вокруг уже закипает рукопашная. Мне повезло, первых дорвавшихся до окопов немцев встретили бойцы окопавшегося здесь стрелкового батальона, дав мне возможность приготовить оружие и оглядеться по сторонам. Я стрелял во всех, кто был рядом. Одетых в неприятельскую форму, разумеется. Вокруг палевой молнией метался Тэнгу, он не кусался, он просто по-волчьи полосовал немцев клыками, удерживая вокруг меня пустое пространство. Малыш не рычал, он молча и сосредоточенно делал свою работу. «Да, — подумал я, — на бои его теперь не выставишь, забракуют». К тому моменту как у меня закончились патроны в обойме, я успел углядеть оброненный кем-то штык от СВТ и прыгнул к нему. За изломом траншеи мне открылась интересная картина — здоровенный немец занес винтовку, казавшуюся в его руках игрушечной, над медсестрой, прикрывавшей собой раненого бойца. В голове у меня промелькнула совершенно неуместная в данный момент фраза «Воткнули арнорский клинок… туда, куда попали». И со сдавленным хихиканьем я воткнул штык в немца, куда смог дотянуться, не вставая с земли. Штык застрял где-то в недрах тушки, а мне на спину свалился кто-то и, сосредоточенно сопя, начал откручивать голову. Правда, продолжалось это недолго, я принял на спину дополнительный вес, лязгнули зубы, хрустнули кости, и тяжесть исчезла. Тэнгу буквально сорвал немца с меня, предварительно перекусив ему шею. Я подхватил оброненную здоровяком винтовку (ему она была уже неинтересна) и вогнал штык в живот немца, который дрожащими руками пытался вставить магазин в МП-40, глядя при этом на Тэнгу с неизбывным ужасом. Я забрал автомат, вставил магазин, но выстрелить не успел. С громовым ревом «Полундра!» вершину холма затопили ребята в черных бушлатах. Живых немцев рядом как-то сразу не оказалось.

— Вы знаете, товарищ… Бондаренко, — круглолицый, с небольшой щеточкой усов и гладко прилизанными волосами, человек в полувоенном костюме нервно побарабанил пальцами по столу, — к сожалению, я не могу пойти вам навстречу.

Он помолчал, задумавшись, слегка покивал в такт каким-то своим мыслям. Букварю в этот момент он показался чрезвычайно похожим на китайского болванчика. Хмыкнув, Саня привлек к себе неприязненный взгляд со стороны всесильного хозяина Ленинграда и области.

— Впрочем, я могу от себя выделить машину с хорошим шофером, чтобы вы сами, лично, смогли разобраться в данном вопросе. Встречи с ответственными товарищами помогут вам в этом. — Он широко улыбнулся, но вот его прищуренные глаза на мгновение сверкнули острой злобой и ненавистью.

«Больно ты прыток, мальчик», — думал Жданов, глядя из-за тяжелой портьеры на заснеженную площадь перед бывшим Институтом благородных девиц. Дергаясь и завывая насилуемым сцеплением и мотором, старая «эмка» пыталась преодолеть краткий путь до ворот. Уже готовая было к списанию, почти догола «раздетая», машина была в спешном порядке подшаманена местным умельцем Никодимычем. Из персонала водителей выдернули Оксану Лебеденко, ученицу одного из «старожилов», и, застращав до невозможности, усадили за руль.

«Думаешь, если у престола наградили и САМ обласкал — все будет в шоколаде? А вот тебе шиш! Товарищ Жданов и не таких пережил. Ничего, попрыгаешь немного в нашей песочнице. А там найдем способ избавиться от тебя. Благо настраивать особо никого и не придется — сам таких дров наломаешь, что ой-ой-ой. Ну и мы поможем, осторожненько так».

Многострадальная «эмка», наконец, выползла за ворота… Отпустив портьеру, Андрей Алексеевич вернулся за стол и протянул руку к трубке телефона…

В Смольном Жданов прикомандировал ко мне «эмку» с водителем-девушкой, чтобы ездить по городу. Возможно, это была месть всей нашей группе с его стороны, потому что такого неумелого водителя я не видел даже здесь. Да и машина готова развалиться на любой кочке. Не знаю, чем уж здешнее руководство так обозлили Змей с Соджетом, посетившие Ленинград ранее, но отдувался я.

Я очень пожалел, что поехал рядом с водителем. Она узнала о себе много нового из-за своего стиля вождения. За путь от Смольного до Кировского завода заглохли мы одиннадцать раз, масло доливали один раз, наезжали задними колесами на бордюры в поворотах более десяти раз, один раз чуть не промахнулись мимо моста. Думаю, при езде на заднем сиденье мне было бы гораздо спокойнее. Белобрысое существо, в шинели размеров на пять больше чем нужно, уже вовсю хлюпало носом, и не ревело только потому, что руки были заняты титанической борьбой с баранкой. Девочка часто забывала о существовании коробки передач, я даже боялся ей напоминать.

Наконец мы добрались до проходных. Сквозняки в машине гуляли жуткие. Моя водительница уже с трудом разговаривала — казалось, что ее бьет судорога. Я вышел из машины и направился к входу в здание проходных, когда заметил, что она планирует так и сидеть в машине.

— Ты чего не вылезаешь? Иди хоть на вахте погреешься, — вернувшись, спросил я.

— Нельзя мне, товарищ командир. Я машину сторожить буду.

— Да много ли пользы с такого сторожа? — Я хотел добавить еще что-нибудь, но тут она не выдержала и все-таки заревела.

— Вы… я… тут… — между всхлипами пыталась говорить она.

— Так, Оксана, как тебя по батюшке?

— Александровна я…

— Значит, так! Вам, Оксана Александровна, я приказываю немедленно выйти из машины и идти греться на проходные завода! Я ясно выражаюсь?

— Да… — снова между всхлипами ответила она.

— И еще, перестань реветь, как маленькая девочка, а не то поймаю и… больно сделаю! — Вот эту шутку она совсем не поняла, и теперь рев остановить было уже невозможно. Молча взяв за рукав, я затащил ее в здание проходных, показал документы и допуск и попросил посадить девчонку около батареи парового отопления. Меня заверили, что все исполнят, и дали провожатого до заводоуправления…

Опустив трубку телефона на рычаги, директор Кировского завода товарищ Зальцман Исаак Моисеевич задумчиво потер пальцами подбородок. Звонок Жданова был как нельзя вовремя — на площадке готовой продукции машин пока не было, все танки находились в цехах на различных стадиях изготовления. Значит, «выскочке», по мнению Андрей Алексаныча и его собственному, можно было показать сам рабочий процесс, предъявить военпреда с его бумажками. Организовать обращение пары-тройки «работяг» с заковыристыми вопросами, просьбами… Словом — организуем «потемкинские деревни».

«Самое главное, чтобы он в цехах особо нос не совал — иначе, если действительно специалист — быстро поймет, что к чему», — думал Исаак Моисеевич…

Директор завода встречал на улице у крыльца. Тут же пригласил в кабинет. Предложил чай, печенье. От угощения я отказался, попросив сразу устроить экскурсию по заводу в сопровождении военпреда. Больше всего меня интересовало произ-водство танков и возможность перехода с КВ на нечто ИС-3-подобное. Ждать полковника пришлось минут десять. За это время я хорошо рассмотрел пространство перед проходными внутри завода. Меня озадачило количество бродящего без видимой причины туда-сюда народа и отсутствие готовых танков в поле зрения. Как же это было непохоже на СТЗ! Там народ если и ходил между цехов, то очень редко и очень быстро. Постоянно было видно движение готовой продукции, грузовиков и поездов. Все были заняты делом. Даже порой казалось, что в Сталинграде трудятся роботы, а не люди. Но это утверждение опровергалось тем, что все пытались сделать танк или тягач хоть чуть-чуть лучше. Разные рацпредложения сыпались в КБ одно за другим. Конечно, не все из них могли пойти на пользу, но КБ тщательно обрабатывало каждое. Примерно то же самое творилось и в Харькове. СТЗ и ХПЗ активно обменивались информацией и новинками, а здесь было какое-то сонное царство.

Военпредом оказался тучный неопределенного возраста полковник с инженерными эмблемами. Тут же с нами увязался парторг — двухметровый сорокалетний дядька в полувоенном одеянии.

Первым посещенным цехом оказался сборочный. Когда мы вошли, на ближнюю к нам площадку краном поставили КВ-1. Тут же шесть человек полезли внутрь. На участке закипела работа, но что-то резало глаз. Может, лужа, растекавшаяся под траками танка, а может, то, что на других сборочных участках редко было видно более трех человек.

— Собрать народ? Хотите поговорить с рабочими? — полез с вопросами парторг.

— Нет! Вы что, собираетесь это в рабочее время устраивать? — недоуменно спросил я.

— Что вы? — замялся партиец. — Скоро обеденный перерыв. Тогда и можно будет поговорить.

— Сколько длится перерыв? Где столовая?

— Сорок минут. Пять минут пешком, — выдал «военную тайну» военпред.

— Значит, у людей на обед останется полчаса, а я так подозреваю, там очередь. Хорошо, если поесть успеют… Непорядок. А вы хотите еще и время обеда отнять. Или продлить обед за счет работы? Перекуры существуют?

— Да, десять минут каждые два часа. Ну и у каждой бригады минут двадцать после окончания работы над машиной, перед следующей. — Парторг уже не понимал, чего именно я хочу.

— Когда следующий перекур?

— Через полчаса. Давайте пока на сварочный участок пройдем? — потянул меня за рукав парторг. — Это в соседнем цеху.

— Э… не-ет, — усмехнулся я. — Так дело совсем не пойдет. Я здесь подожду, ну и пока пройдусь, посмотрю, что к чему.

Предложение парторгу почему-то не понравилось, а вот военпред, наоборот, просветлел и как-то подтянулся. Я отошел на соседний сборочный пост, где двое рабочих закрепляли ограничительный диск, «забивающий» пальцы траков на ходу на их законное место. Стараясь не отвлекать народ, осмотрел танк снаружи, а когда рабочие освободились — спросил разрешения влезть внутрь, чем очень их удивил. Пожав плечами, разрешили. Залез, осмотрелся. Вроде все по-старому, за два месяца ничего не изменилось. Странно, в Харькове и Сталинграде машины улучшаются при первой возможности. Тут в люк протиснулся еще кто-то. Человек, явно привычный лазить по танкам, но в то же время для простого вояки слишком аккуратно выбирающий, на что наступить.

— Кто там? — спросил я с интонацией галчонка из Простоквашино, понимая, правда, что здесь это не оценят.

— Слесарь Печкин, Игорь Олегович.

От такого я даже привстал в кресле мехвода.

— Как вам наш танк?

— Недостатков пока очень много. А конкретно этот — еще не танк, — ответил я.

— Извините?

— Пока военпред не примет — это продукция, а не танк.

— Да он и не примет… — вдруг осекся слесарь.

— Не понял?

— Товарищ командир, возьмите меня на фронт! Меня не отпускают, а я немцев бить хочу!

— С этим потом разберемся. Почему не примет?

— Да вот… — И тут его прорвало. — Движок масло кидает, обороты не дает. Башня при повороте влево примерно на шестидесяти градусах закусывает через раз. Если военпреда обком не заставит — не примет, честный мужик. А этот, который третий с вами, будет опять орать и партсобрание до поздней ночи устраивать по поводу невыполнения плана. Он и так всех задрал своими собраниями.

— А мне говорить не боишься?

— А чего бояться? Даже если расскажете кому — может, бронь снимут да на фронт пошлют.

— А та машина — у ворот?

— Которую краном притащили?

— Да.

— У нее КПП при движении по складу развалилась… На улице стояла, ждала. А тут только что затащили в цех. Минут десять до вашего прихода на тросах крана висела.

— А еще такие есть?

— В цеху нет, а на территории еще где-то три штуки спрятали. И одну двойку с четырьмя сломанными торсионами.

Выбравшись из танка, я подошел к сопровождающим. Предложил им пройти в курилку, чтобы не мешать в цеху. Краем глаза успел заметить, что шестерка сборщиков от первого танка разошлась по другим участкам. Курилкой оказалась застекленная деревянная веранда, совмещавшая в себе еще и роль тамбура при выходе на другой стороне цеха.

Когда мы остались втроем, я сразу начал задавать вопросы.

— Сколько танков сегодня уже принято?

— Ни одного, — тихо ответил военпред.

— Мы вечером итоги подведем, — нашелся парторг.

— Я могу рассчитывать вечером на эти две машины?

— Да.

— Хрена там! Не пущу, пока я военпред!

— Всеволод Георгиевич! Что вы такое говорите! — взбеленился парторг. — Вы хотите сорвать план?

— Эти изделия и еще несколько — небоеспособны! И протолкнуть их в части я вам не дам!

— Вы специально тут комедию разыгрываете перед товарищем из Москвы? Из личных побуждений? На меня и на товарища Зальцмана клеветать хотите?

— Это не танки!

— А что же? Вы в своем уме?

— Пока это куча запчастей! Вернее, две кучи! И еще четыре где-то по территории разогнаны или скорее растянуты!

— Клевета! Товарищ майор, арестуйте его!

— Да пошел бы ты! Слышь, майор, эти машины надо переделывать.

— Вы давно на заводе, полковник? — вступил я в разговор.

— Неделю.

— Сколько забраковали?

— Семь! Из них три все-таки доделали. А тот, в который ты лазил, еще не предъявляли.

— Вы сговаривайтесь, а я — в особый отдел! Там на вас найдут управу! — выбегая, прокричал парторг.

— Сука! — прокомментировал военпред.

— Слушай, — посчитал в голове я, — один лишний на территории… получается.

— Двойка. Давно стоит, с мая. Торсионы лопнули. Четыре передних — точно. Подозреваю, один из третьей пары, но проверить не получается — ни людей, ни времени.

— А поменять?

— В конце смены все толковые уже уставшие страшно, а этот деятель каждый день всякие собрания устраивает. Хорошо цехов много — больше двух в день не успевает обработать. В среднем раз, иногда два, на цех за неделю приходится. Вместо лишних двух-трех часов отдыха.

— Не боишься рассказывать, Всеволод Георгиевич?

— Дальше фронта не пошлют, меньше танка не дадут. Одно плохо — найдется согласный на замену — брака в войска больше пойдет…

В курилку начали входить рабочие. Народ молча смотрел на нас.

— Хреново работаете, товарищи… Брака до морковкиной матери… — сплюнул я.

— Но мы стараемся! — неуверенно сказал кто-то.

— Я бы даже спросил: не на немцев ли работаете? Почему в Харькове и Сталинграде каждый день новый танк хоть чуть-чуть, но лучше вчерашнего? А на тягаче вон даже отопление кабины смастерили!

— Мы тут говорили о производстве, но если это не касается количества, никто даже слушать не пытается. Говорят «нарушение технологии». Зато, если есть возможность отчитаться о перевыполнении плана, — тут же внедряют, даже не проверив, — высказался Печкин. — Товарищ майор, возьмите меня добровольцем!

— Вот товарищ Печкин собирается на фронт, а с ним наверняка еще кто-то… А теперь давайте посмотрим. Как танкист или пехотинец, вы, товарищ Печкин, равноценны любому другому, ну пусть почти равноценны. А вот придет на ваше место тетя Глаша из беженцев и на место Васи со сборки КПП, и на место Коли с моторного производства, и что будет? Выпуск танков вообще ляжет? А вы на фронте с голым пузом и гранатой на двоих, в составе танкового батальона из трех Т-26 во встречный танковый бой пойдете? И толку? Вы сейчас здесь нужнее! И здесь вы больше немцев убиваете, чем если бы в окопе сидели или в прицел танка смотрели! Вы меня понимаете? Любой побег на фронт с вашего завода — это хуже дезертирства! Вы лучше думайте, как танк лучше сделать, хоть чуть-чуть. К вам будут прислушиваться, это я гарантирую!

— Хотелось бы, товарищ майор.

— Давайте так, — вступил в разговор военпред, — все предложения ко мне, я постараюсь их донести до КБ и технологов, а Александр Александрович сделает так, что нас будут слушать, и все наработки просчитают, и если они на пользу — будем внедрять!

Народ загомонил, соглашаясь, и стал расходиться. Всеволод Георгиевич пригласил меня в свой кабинет, где мы подробно составили доклад о положении на заводе. Напечатали его в трех экземплярах, один отправили в Смольный, другой на аэродром группы Преображенского, третий на имя наркома Малышева. С Преображенским договорились заранее, что он при первой возможности будет переправлять мою корреспонденцию в Москву, где ее встретит лично Старчук.

После составления доклада к директору я не пошел, а сразу направился на проходные. Оксана как раз прогревала двигатель «эмки». Дальше мы поехали на завод «Большевик», мне более известный как № 184. Настроение моего водителя улучшилось. За руль я не полез, предоставив ей полную свободу действий. Правда, предложил не торопиться. Видимо, волнение она все-таки поборола, и ошибок она делала гораздо меньше.

— Оксана, а ты как попала за руль этого лимузина?

— Вы уж скажете… Мама в Смольном работает. В гардеробе. Она и попросила принять в гараж. Я же только летом школу закончила, никуда поступить не успела, а тут и работа, и паек чуть больше.

— Понятно. Давно самостоятельно ездишь?

— Второй раз. До этого только с инструктором. А что, совсем плохо?

— Для второго раза даже хорошо… Тем более на этом чуде техники. Тебя ко мне на сколько прикомандировали?

— Не знаю, пока нужна буду… Вернее, пока машина нужна… — покраснела она.

— А вот с этого места поподробнее… Мне жилье определили, или как?

— Куда скажете, туда и поедем. Вообще у меня бумага есть, по ней комнату в любой гостинице предоставят. Только сразу скажу — холодно там. С отоплением совсем плохо.

— Я вообще холод не люблю. Что там за отопление?

— Где-то типа каминов, где-то полуживое паровое.

— А еще какие варианты есть? — поинтересовался я. — А то печку самому топить неинтересно.

— Ну, можно к нам… — вновь покраснела она.

— Не понял?

— Мама на работе почти безвылазно. Я вам в ее комнате постелю.

— А ты не боишься?

— Вас? Боюсь! До дрожи… только не знаю, почему это говорю.

— А отец где?

— Не знаю, он политрук. Прямо перед войной на Ханко поехал. С тех пор никаких вестей.

— Извини…

— Знаю, о чем вы могли сейчас подумать! Я не такая. Правда.

— Я ни о чем не подумал. Не приписывай мне лишнего. Ты одна у родителей?

— Нет, брат есть младший. Тринадцать лет. Мы приехали. Завод «Большевик».

— Мы продолжим. Охрану не стесняйся — заходи греться, не мерзни в машине, — сказал я и направился к проходным.

А вот руководство этого завода никто о моем визите не предупредил. До встречи с директором прошло почти сорок минут. Завод мучился с производством Т-50. В войсках этот танк мне не встречался, поэтому я с интересом облазил его. Впечатление он произвел двоякое: с одной стороны — не намного лучше «Саблезубых», пожалуй, принципиально лучше только мотором. А с другой — этакая «сушеная» тридцатьчетверка… Люк мехвода с лобовой брони убрали еще в ноябре, оставив щель с «ресничками», как на люке ранних Т-34, смотровые лючки в скулах корпуса заменили призмами с такими же «ресничками». В общем, танк совершенствовался и дешевел одновременно. Но объемы выпуска были очень невелики в первую очередь из-за малого количества двигателей. Правда, моторные цеха пополнялись оборудованием, но для монтажа не хватало рук и кранов. На мой вопрос почему — было отвечено, что Кировский завод имеет приоритет. Еще меня проводили на экспериментальный участок, где штучно собирали плод моего больного воображения — САУ-203 «Штурм».

После визита на танковые заводы я вернулся на аэродром в хозяйство Преображенского. Оксане на ночь отвели комнату в кубрике телефонисток, а мне Евгений предложил слетать с майором Пусэпом на сольное выступление в Пиллау. Основная группа должна была вылететь на Кенигсберг после нас. Не в последнюю очередь нашей задачей было отвлечение групп немецких перехватчиков. И внимание на нас сконцентрируется, и топливо дежурные группы пожгут — почти пустыми будут к подлету наших, и, может, в сторону уведем. Вылетели на ДБ-2. До места дошли спокойно. Даже зенитки обстреливали нас как-то лениво. В этот раз штурмана не было, я занимал кабину один.

Вскоре в прицеле неясно стали различаться какие-то суда. Я нажал кнопку сброса. Самолет привычно дернулся вверх. В наушниках раздался голос стрелка.

— Товарищи офицеры, у нас гости. Со стороны материка четыре двойных. От Кенига поднимаются одномоторные. Какие и сколько — точно не вижу.

— Принято, — ответил Пусэп. — От Риги еще шесть двойных. Кажется, нас зажали. Саныч, смотри на рижских. От других есть шанс оторваться.

— Принято. Командир, может, газу? И попробуем разойтись с рижскими на встречных? Может, нос не задерут точно? — подал идею я.

— Исполняю.

Самолет еще чуть-чуть набрал высоту, и на получившемся ракурсе, я заметил форму крыльев рижских, соответствующую «пешкам».

— Командир, с Риги идет наша группа разграждения! Это явно «петляковы»!

— Добро! Сейчас попробуем связаться. Значит, скоро будут наши основной группой.

— Двойные перестали набирать высоту, идут на наших.

— Принято, что могли, мы сделали. Кажется, получилось, как задумано. Идем домой.

Преследовать нас даже не пытались. После посадки мы с Энделем Карловичем доложили Преображенскому результаты вылета и отправились по блиндажам на отдых.

— Товарищ командир, вызывали? — спросил летчик, вошедший в большой штабной блиндаж.

— Да, капитан, к тебе тут из «Красной звезды» корреспондент приехал. — Комполка кивнул в сторону сидящей на стуле молодой девушки в военной форме. Она заметно замерзла, пока добралась до их аэродрома, и теперь пила чай из большой железной кружки, держа ее двумя руками. Хорошее освещение позволяло рассмотреть ее красивое лицо и тонкие пальцы, держащие горячую кружку. Одета она была в командирский полушубок, а ее белая шапка с красной звездой лежала на столе. Но необычным было не это, а светло-серые волосы. Такой цвет не мог быть естественным. «Наверное, покрасила, — подумал летчик, — но цвет выбрала какой-то странный, лучше бы — каштановый. Но это женщины, кто поймет, что у них на уме».

Девушка встала и протянула руку для рукопожатия.

— Военкор Немоляева Надежда.

— Командир эскадрильи капитан Покрышкин, — представился вошедший летчик и добавил: — Александр Иванович.

— Капитан, проводи товарища военкора в столовую и накорми с дороги, заодно и поговорите, — дал приказ комполка.

— Есть! — ответил Покрышкин. И уже обращаясь к военкору, добавил: — Давайте я ваш портфель понесу.

Столовая располагалась метрах в ста от штаба, так что дошли быстро, даже не успев озябнуть на холодном зимнем ветру. Придя в столовую, летчик помог девушке снять полушубок и, усадив ее за стол, взял на себя роль гостеприимного хозяина. Принес ей тарелку горячих щей, хлеба и чаю. От каши она отказалась. Но, несмотря на протесты, Покрышкин принес ей добавку первого со словами: «Кушайте, кушайте. Горячая пища всегда нужна, а особенно на войне, тем более зимой. Сначала поешьте, а потом все вопросы. И пока чай не допьете, отвечать не буду».

— Александр Иванович, мне поручили написать о вас статью для «Красной звезды», так что попрошу вас уделить мне час времени.

— Да хоть два часа, погода нелетная, так что спешить мне некуда, я весь ваш. — Молодому человеку, а ему нет еще и тридцати, было приятно находиться в компании такой красивой девушки. Особенно если эта девушка корреспондент такой газеты, да еще и статью про него писать будет.

— Вы один из лучших летчиков-истребителей в нашей авиации… — начала официальную часть военкор Немоляева, при этом она достала из портфеля карандаш и несколько листов бумаги, которые положила на стол, и приготовилась записывать вопросы и ответы.

— Ну, это вряд ли, есть много других летчиков, которые воюют гораздо лучше. — Лесть, конечно, приятная штука, но человеком Покрышкин был скромным и поэтому даже слегка оробел от такого начала.

— Летчиков хороших у нас много, это правда, — согласилась девушка, — но не все летчики предлагают и разрабатывают новую модель воздушного боя. Новые тактические приемы. А вы не испугались авторитета бывшего командира вашего полка.

— Да тут не только моя заслуга. Я сам до чего-то додумывался, с ребятами обсуждал, а в начале декабря вызвали в штаб фронта, все внимательно выслушали, а потом дали почитать материалы по тактическим приемам воздушного боя. Там и мои идеи прописаны, и многое из того, что я только предполагал, а что-то и такое, о чем я даже и не думал. Получается, кто-то наверху и без меня сообразил, что старые приемы уже не работают. Так что моей заслуги в этом нет.

— Вам предлагали перейти на другую должность, готовить летчиков, разрабатывать новые методики, а вы отказались? — В глазах Надежды читался не только профессиональный интерес журналиста к интересной теме, но и чисто человеческий интерес к этому необычному летчику. Прошедшему годовой курс подготовки за семнадцать дней и сдавшему все экзамены на «отлично».

— Как говорил Чкалов, настоящий летчик как птица, он без неба не может. Да и пользы от меня тут больше, чем от моего сидения в кабинете. — Говорил он так, как будто отними у него завтра небо, и послезавтра он умрет.

— Настоящий моряк не может без моря, а настоящий летчик не может без неба.

Девушка записала его слова и продолжила задавать вопросы:

— А какой истребитель, по-вашему, лучший?

Александр Иванович улыбнулся, услышав этот вопрос:

— Да как вам сказать, у каждого истребителя своя задача, под которую он создается и для решения которой используется. Например, МиГ хорош как высотный перехватчик, а в собачьей свалке от него проку мало. Это уже задача «яков» и «лаггов». Но у них вооружение слабовато, пулеметы калибра 7,62, они называются ШКАС, лучше менять на УБС. Но вам, наверно, это неинтересно?

— Нет, ну что вы, наоборот интересно, продолжайте, пожалуйста. Я ведь тоже хотела быть летчиком, но не прошла по здоровью. Я специально сюда напросилась, чтобы с летчиками пообщаться. Хотела даже уговорить вашего командира полка, чтобы он разрешил слетать на боевой вылет, но он категорически отказал. Правда обещал, если погода будет, прокатить на У-2, но У-2 — это же так… швейная машинка, а не самолет, — грустно поведала она о разговоре с местным начальством.

— Ну, тут он прав. Во-первых, истребитель машина одноместная, и второго человека туда не посадишь, во-вторых, рисковать вашей жизнью он не имеет права, и, в-третьих, даже в двухместном самолете в бою второй человек без дела не сидит. Это в АДД хорошо. Поднялись повыше, прошли над облаками, отбомбились, и домой. А у нас так в бою головой накрутишься, что к вечеру шея как деревянная. А про У-2 вы зря так думаете. Для ночных вылетов он очень хорошо подходит. Подкрадывается тихо, летит низко. Прилетели, гранатами всех закидали, и домой отсыпаться. На них женщины летают. Их даже немцы прозвали «Ночные ведьмы». Говорят, что даже за каждый сбитый ночью У-2 немцы получают награду и отпуск.

— А вам лично, Александр Иванович, какой самолет больше нравится? — не унималась Надежда.

— Раньше летал и на «миге», и на «яке», но недавно получил новый И-185. Отличная машина. Правда, чтобы на нем летать, нужен большой опыт, но в умелых руках он чудеса творит. Умеет Поликарпов машины делать, не зря Чкалов его хвалил.

Беседа плавно перетекла в разговор ни о чем двух молодых людей. Говорили о музыке, кино, литературе. Но почему-то разговор никогда не переходил на то, что было до войны. Едва Покрышкин попытался заговорить о довоенной жизни, Надя впадала в некий ступор, и разговор срочно приходилось переводить на другую тему.

— Ой, заболтали вы меня, Александр Иванович, а я и забыла про основную тему статьи, — встрепенулась девушка. — На вас рапорт написан на представление к званию Героя Советского Союза.

Летчик об этом слышал, но относился к этому спокойно. Звезда Героя — это замечательно, но думать о том, что будет когда-то, если каждый день можешь погибнуть, он уже отвык давно.

— Да не совершал я особых подвигов, чтобы меня награждали. Воюю, как и все, не хуже, не лучше. Я не герой, просто хороший летчик.

— Не скромничайте, — улыбнулась капитану Надежда, — у вас за последние семь дней боев — девять сбитых немецких самолетов. А вы говорите, не герой.

Лицо Покрышкина вдруг посерьезнело. Он закусил губу и сжал кулаки. Военкор поняла, что сказала что-то не то, но она хотела его поздравить, а получилось наоборот.

— Вы, Александр Иванович, меня извините, я не знала, что это тема вам неприятна, — оправдывалась она, искренне не понимая, что сказала или сделала не так, — вы, наверное, в этих боях друзей потеряли, а тут я со своей статьей влезла. Простите меня, дуру глупую. — Она говорила, и ее голос начал предательски дрожать.

Покрышкин резко выдохнул, словно снимая с себя оцепенение.

— Нет, Надя, вы не виноваты. Просто вспомнил кое-что.

Он расстегнул нагрудный карман гимнастерки и положил на стол фотографию. На фото, сделанном с низколетящего самолета, была изображена сгоревшая грузовая машина, стоявшая на зимней дороге в степи, а вокруг машины лежали какие-то странные не то свертки, не то тряпичные куклы. Чтобы лучше рассмотреть фотографию, девушка взяла ее в руки и поднесла к лицу.

— Это дети, убитые дети… — Голос капитана дрожал от нетерпения и ярости. — Представляешь, — он перешел на «ты», но даже этого не заметил, — он расстрелял машину с детьми, не с бойцами, а с детьми. Я на дежурном У-2 фотокорреспондента в город отвозил. Лечу вдоль дороги, смотрю, машина сгорела, а он мне, мол, опустись пониже, сфотографирую. А там вот что. Я самолет прямо на дороге посадил, как не разбил, сам не знаю. Подбежали, а они все мертвые, только шофер чуть живой, ему ноги очередью перебило. Они детей сирот везли из детдома на праздник на елку. Укутали потеплее, чтобы в кузове не продуло, а самых мелких в кабину посадили. Они там и сгорели. Короче, немец их увидел и начал охоту. — Голос одного из лучших советских асов душили слезы. — Видел же, сука, что дети едут. Вот скажи мне, как так можно. Я с первого дня на войне и до сих пор не пойму, каким же зверем надо быть, чтобы по детям из крупнокалиберных пулеметов стрелять. Знаешь, что бывает с человеком, если в него очередь попадет? В лучшем случае сразу мгновенная смерть, а так руки, ноги отрывает на хрен. А он по детям стрелял, которые от машины разбегались.

Его голос стал каким-то пустым и безжизненным.

— Шофер потом в госпитале рассказал, что как увидел самолет, сразу по тормозам. И крикнул сопровождающей: «Ты ребятишек подавай, а я их принимать буду». Человек десять снять успели, пока немец очередью женщину не срезал и детишек, что рядом с ней были. А тут еще бак загорелся, видно, трассер попал. Короче, очнулся мужик, ноги перебиты, машина догорает. Ребятне, что постарше сказал: «Идите вдоль дороги», и сознание потерял. Кто-то ушел, кто-то остался. До деревни дошел один шестилетний парнишка. Один спасся из двадцати шести человек. А на следующий день утром мы их нашли. Дети, которые спаслись из огня, ночью замерзли. Мне врач в госпитале сказал, что и шофер долго не протянет. Он или без сознания лежит, или бредит и кричит: «Там дети плачут, детей спасайте, они же сгорят все». Вот теперь как вижу немецкий самолет, все кажется, что это он в нем сидит. От тарана только и удерживает то, что надо этих гадов всех уничтожить. Вот, Надя, теперь ты понимаешь, почему я за семь дней девять самолетов сбил.

— Понимаю. Ты мне можешь данные того фотокора дать? Я напишу про этих детей, а фотографии у него возьму.

— Это лучше в штабе узнать, сейчас сходим, я нашего замполита спрошу. У него должны быть.

До штабного блиндажа они шли молча.

— Товарищ военкор, а я уже вас искать собрался! — окликнул их замполит полка. — Думаю, куда это Покрышкин такую красавицу увел. Очень хорошо, что я вас нашел. У нас минут через пятнадцать машина пойдет в город. На ней вы и поедете.

Замполит полка был мировой мужик. Общался со всеми просто и лишний раз не дергал людей по партийной части. В прошлом сам летчик, был списан на землю после ранения. Он понимал, что лишние полчаса сна полезнее для летчика, чем десять партсобраний.

— Товарищ майор, — обратился к нему капитан, — помнишь, к нам фотокор приезжал, ну тот самый.

— Помню. — С лица майора сразу исчезла улыбка. А он сам в один миг из доброго дядьки превратился в жесткого волевого человека.

— Товарищу военкору нужны его контакты, чтобы взять фотографии.

— Фотографии у меня есть, перед отъездом зайдите ко мне, подберем несколько штук, — и тут же вернулся в роль доброго замполита. — А ты, Покрышкин, не отвлекай девушку своей болтовней, ей скоро ехать.

Уже провожая военкора до машины, летчик спросил:

— Надя, а можно задать один вопрос?

— Можно, — спокойно ответила та.

— А зачем ты волосы в такой цвет красишь, тебе он совсем не идет.

Девушка будто налетела на невидимую стену. Остановилась, посмотрела ему в глаза и сказала:

— Дело в том, что я их не крашу, и до победы красить не буду. Это не краска — это седина.

— Как седина, тебе сколько лет? — растерялся капитан.

— Двадцать один, — ответила она. Ответила нехотя, как будто через силу. — Пойдем, а то вон уже машина ждет.

— Это что же такое случилось, что ты в двадцать лет поседела?

— Война случилась, — ответила девушка.

Они шли по белому снегу, а на душе у каждого лежал черный пепел. Пепел сожженных городов и деревень, пепел сожженных танков и самолетов, пепел сожженных детей и взрослых, пепел сожженных жизней и выжженных человеческих душ.

— Я до войны в Белоруссии жила. Папа мой был командиром полка. 108-го пехотного полка. Когда война началась, его по тревоге вызвали ночью, он утром забежал к нам, сказал мне и маме: «Похоже, немцы провокацию на границе устроили, но ничего, мы им быстро дадим на орехи. Японцы на Халхин-Голе свое получили, и эти получат. Ждите меня, девчонки, через неделю. А ты, Надежда, испеки мой любимый пирог». Я, дура, пирог и вправду печь собралась. Городок у нас маленький был, никто не знал, что произошло на самом деле. Почти весь полк ушел, а через неделю пришли немцы. Пришли рано утром. Часов в пять. Даже боя не было, разоружили охрану, загнали всех военных в казарму, только окна досками забили, наверное, чтобы не убежали. А в обед к ним пришел учитель немецкого языка со списками: кто коммунист, кто военный, все же всех знали. Вот он, гад, и расстарался. Немцы собрали всех после обеда и давай сортировать кого куда. Коммунистов в одну сторону, военнопленных в другую, местных жителей в отдельную кучу. Мужчин отдельно, женщин с детьми отдельно, евреев отдельно. Проклятый немецкий порядок. А эта сволочь мало того что переводил, так еще и показывал, если кого-то забыл в список внести: «Вот, мол, коммунист стоит, я его записать забыл». Короче, местных переписали и отпустили по домам, а нас, как были по группам разделены, так по группам и загоняли в разные здания и строения. Дня три все было спокойно. Воду давали, даже еду какую-то. Мы думали, обойдется. Придут наши, всех освободят. А наши не пришли, пришли эсэсовцы. Я в окно видела, выгнали они евреев из барака, отобрали человек двадцать, а остальных в машины погрузили и повезли куда-то. А этих поставили около стены, вывели наших пленных солдат и говорят: «Кто из вас хочет присоединиться к великой миссии немецкого народа — очистке земли от евреев. Шаг вперед». Все стоят. Тогда спросили по-другому: «Все вы будете отправлены в лагерь, и скорее всего вас там расстреляют. Те, кто хочет жить — шаг вперед». Из строя вышло человек тридцать, а всего их больше сотни было. К вышедшим подошел офицер и сказал на хорошем русском: «Сейчас мы вам дадим оружие, и вы будете стрелять в это еврейское отродье. Кто откажется, будет расстрелян вместе с ними. Все понятно?» «Понятно», — ответил один из толпы. «Гут», — кивнул немец и, указав на этого человека и еще нескольких, махнул им рукой. Они вышли, офицер дал какую-то команду, и немецкие солдаты стали раздавать этой группе наши винтовки, трехлинейки со штыками. Знаешь, у меня этот ужас как сейчас перед глазами стоит… — Надя, рассказывала как-то отстраненно, как будто это было не с ней, а с кем-то еще. Видимо, мозг человека, включая эту отстраненность, таким образом защищал себя от невыносимой душевной боли. — Представляешь, а один боец, совсем молоденький парнишка, отказался стрелять. Ему винтовку суют в руки, а он не берет. Тогда подошел офицер, выстрелил ему из пистолета прямо в лицо и сказал: «Великому рейху не нужны трусы. Кто хочет показать свою смелость и доказать полезность для великой Германии?» Вышел один боец, я его узнала, он на гармошке в клубе играл. Его Сергей звали. Веселый такой парень был. Я его вальс танцевать учила. Выходит и говорит: «Разрешите мне, господин офицер. Комуняки моего отца расстреляли как врага народа, только за то, что он в Гражданскую за белых воевал. У нашей семьи с ними давние счеты. Пока начнем с евреев, а там и до краснопузых доберемся». Дальше я уже смотреть не могла, только слышала выстрелы, а потом немец сказал по-русски: «Пойдите и добейте штыками тех, кто еще жив. Патроны еще пригодятся». Дальше начался ад. Днем во дворе расстрел, каждый день, ровно в восемь утра. Будь они прокляты со своей немецкой педантичностью. И расстреливали по пять человек. В основном коммунистов. А стреляли наши бывшие солдаты. И так каждый день. А вечером приходили немцы и забирали нескольких женщин якобы для какой-то работы, то полы мыть, то для работы на полях, то в столовую. Никто из них не возвращался, а нам говорили, что все работают за городом и их там хорошо кормят и скоро отпустят. Мол, немцы не воюют с женщинами и детьми, а Красная Армия уже разбита и немцы вот-вот возьмут Москву. Мы еще завидовали тем, кто якобы попал в столовую. Там хоть поедят нормально. Однажды забрали меня и еще четверых девчат, сказали, что в госпиталь повезут, за пленными нашими бойцами ухаживать будем. Мы обрадовались, глупые. Привезли в соседнее село, завели в здание школы, мы думали, там госпиталь, а там казарма немецкая. Сначала не поняли ничего, а когда немцы стали на Полинке одежду рвать, я догадалась, зачем нас привезли, ударила одного немца между ног и бежать. Да, куда там, стукнули меня чем-то, наверно прикладом, я сознание и потеряла, к счастью. Так бы не выжила, с ума сошла бы, наверное. Сколько это продолжалось, не знаю. Очнулась, оттого, что меня водой холодной облили. Открываю глаза — бойцы наши, красноармейцы. Обрадовалась, говорю: «Наконец-то вы родненькие пришли». А один, ухмыляясь, отвечает: «Какие мы тебе, сучка красная, родненькие. Твоя родня на воротах висит, а те, что еще не висят, усатому зад лижут. Но ничего, недолго им осталось землю топтать и воздух портить. Кто первый эту будет?» И понимаю, что лучше бы я умерла, хоть не мучилась бы. Тут подошел один парень, посмотрел на меня: «Да это же, — говорит, — Надька, нашего комполка дочка. Ребята, не надо ее, и так девке от немцев досталось будь здоров». Уж не знаю, что там было, но меня никто не трогал. Я так и лежала на полу одна в комнате. Потом пришли немцы, что говорили, я уже ничего не понимала. Как будто умерла уже, но все еще вижу и слышу. Взяли меня за руки, потащили куда-то, а мне уже все равно. Бросили в яму, потом еще кого-то сверху на меня, тут я сознание потеряла и очнулась только на кровати. Смотрю, потолок беленый, хата какая-то. Повернула голову, старушка стоит у стола. Увидала меня, заохала, что-то говорит. А я не понимаю ее, вроде слова знакомые, а не понимаю. Только потом дошло, что она на белорусском говорила. Я его, в принципе, понимаю, но тогда даже имя свое не помнила. Выхаживала меня старушка больше месяца, отварами всякими поила, кормила с ложечки, возилась как с дитем малым. Потом, когда я выздоравливать начала, рассказала, что принес меня еле живую местный полицай и сказал: «Выходишь девку, все для тебя сделаю». Он потом приходил пару раз, продукты приносил. Оказалось, это он меня тогда узнал и спас, служил при штабе в нашем полку. Вот и заприметил красавицу — дочку командира. А заговорить было боязно. Кто он и кто я. А тут война, немцы. Его приятель и подбил к немцам пойти. Сначала еще раздумывал, а когда сам расстрелял человека — все, обратной дороги нет. А тогда, в казарме, он меня выкупил. Весь табак отдал, чтобы не трогали. И специально яму закапывать вызвался, чтобы спасти. А так бы присыпали землей еще живую — и все, и с концами. Старушка эта мне из дома запретила выходить строго-настрого, мол, увидят, донесут. Арестуют всех зараз. Я когда себя в зеркало увидела в первый раз — испугалась. Седая стала, как бабка старая, а потом поклялась не красить волосы, пока немцев не победим. Вот так и хожу с тех пор. В начале сентября меня к партизанам переправили. Этот полицай как-то на них вышел и помогал, чем мог. Наверное, сильно его совесть мучила за то, что предателем стал. А там с первым самолетом отправили за линию фронта, как-никак дочь командира полка. Отец мой погиб, их полк почти весь полег. Мать пропала. Известно лишь было, что ее увезли куда-то. Но я ее уже похоронила. Братьев и сестер нет. Приехала в Москву, там друг отца помог устроиться военкором в газету. Просилась на фронт, бить гадов. Хоть кем-нибудь, хоть медсестрой. Но он мне сказал, что там от тебя пользы до первого боя, а хороший военкор для врага опаснее танковой дивизии. Теперь я это сама поняла.

Они стояли возле машины: один из лучших асов Сталина и военкор «Красной звезды», поседевшая в двадцать лет. Держали друг друга за руки и не хотели расставаться. Если бы не эта проклятая война, ей не надо было бы сегодня уезжать, ему не надо было бы завтра лететь, рискуя уже не вернуться никогда. Если бы не эта проклятая война — они бы никогда не расстались, если бы не эта проклятая война — они бы никогда не встретились. Стояли, смотрели друг другу в глаза и видели только друг друга. «Би-и-ип» — раздался сигнал машины. В этой тишине он резанул острой бритвой по их израненным сердцам, которые только-только начали оттаивать, почувствовав душевное тепло другого, такого же искалеченного этой войной, и поэтому такого близкого, родного и понимающего человека.

— Девушка, ну поехали же! — ругался шофер. — Вам любовь, а мне надо успеть до темноты обернуться.

— Еду, еду! Не кричите! — И уже садясь в машину, добавила: — Какая же я глупая, я же тебе свой адрес не оставила. — Быстро достала из портфеля листок бумаги и, написав на нем карандашом несколько строк, протянула его капитану. — Саш, вот мой домашний адрес и телефон, но дома я редко бываю, а вот адрес и телефон редакции. Ты пиши лучше на адрес редакции. Там мне передадут. Только пиши обязательно.

Уже закрывая дверь машины, которая увозила от него его Надежду, Покрышкин сказал девушке:

— И ты тоже пиши!

Машина тронулась, а гроза люфтваффе, как простой мальчишка, смотрел ей вслед с грустью и тоской. И впервые за последнюю неделю он не чувствовал в себе слепой и безысходной ярости, а только холодную жесткую решимость бить врага до последней капли крови. Только сейчас он понял весь глубокий смысл этого заезженного казенного штампа. Проводив машину, он взглянул на часы: «Ого, время как летит. Полетов сегодня не будет, значит, будут теоретические занятия. Расскажу ребятам кое-что полезное и нужное».

Когда закрывшаяся дверь полуторки отделила Надю от этого летчика, вдруг, за какой-то час ставшего самым дорогим на свете человеком, она услышала, даже скорее не услышала, а почувствовала его просьбу писать ему письма. И, уже уезжая с аэродрома в промерзшей машине, она сказала себе: «Я обязательно буду писать тебе, Саша. И обязательно напишу в газете статью о тебе. О тебе и о детях».

Ну, вот я и дома. Да, да, дома: в расположении бывшей первой механизированной бригады особого назначения, в Кубинке. Забавно: за несколько месяцев где только ни жил, а домом воспринимаю только бригаду, остальное — рабочее место. И у меня есть целых двое суток — поглядев на мою изрядно отощавшую тушку и оценив заморенный вид, начальство попыталось отправить в недельный отпуск. Естественно, я отказался, ибо условия работы у меня не сравнимы ни с солдатами в окопах, ни с рабочими у станков, а ни тем, ни другим отпуск не полагается. Тогда мне вручили командировочное предписание в Кубинку, с формулировкой «провести инспекцию ОМСБРОН в срок не менее двух суток». А поскольку инспектировать там нечего, ибо там и так все в ажуре, то можно считать это приказом бездельничать. Ну, почти бездельничать.

Домик, где находятся наши с Саней квартиры, дверь…

— Кто там?

— Я… — Блин, что с голосом?

— Дядя Степан? Вы? — В дверях появляется удивленно-радостное лицо Аськи.

И тут же исчезает, ибо Сашка убегает, стремясь оповестить об этой новости весь невеликий домик.

И вот мы сидим на кухне и пьем чай. Мы — это сестры, я и Валентина Михайловна — женщина, присматривающая за квартирой и за девочками. Просто пьем чай военного времени, но сейчас просто нет ничего вкуснее, ибо дома. Дома…

По неизвестным мне причинам, поезд на Пермь шел через Челябинск и Златоуст. Когда мы стояли на станции, я увидел вокзал. Родной вокзал родного города. И не узнал его, да и не мог узнать, ибо старого здания я не застал, а новое построено где-то в семидесятые. Я смотрел на этот вокзал и с трудом сдерживался, чтобы не завыть. Человек из ниоткуда, никто и звать никак, и даже город, в котором родился и прожил всю жизнь, и тот — другой. Потом паровоз потянул состав, побежали назад станционные постройки, а я все смотрел и смотрел. Пока не углядел нечто до боли родное. «Лисий хвост» — тот самый дым, из-за которого я здесь очутился и благодаря которому электросталеплавильный цех номер один получил почетное прозвище «крематорий». Цех стоял на месте, там, где его поставили в тридцать четвертом году. А вон прокатка, электростанция — завод стоял на месте, исправно дымя и выдавая сталь. Интересно, что сейчас там варят?

Завод скрылся за очередным поворотом, потом замелькали дополнительные рельсы, в противоположном окне мелькнул деревянный домик «ст. Уржумка». Знакомо — эту станцию построили для разгрузки оборудования, прибывающего на строящийся машиностроительный завод еще в тридцать восьмом. Завод достроили, а станция осталась. И странно, ничего ведь не изменилось вокруг, но с каждым пройденным километром, с каждым ударом колес на стыках рельсов отступала накатившая тоска. Даже интересно стало, а в этой реальности Машзавод что делать будет? А Метзавод? Интересно. А еще интересней, чем наша эпопея закончится. Впрочем, это зависит только от нас.

Видимо, задумался я куда сильнее, чем мне показалось. По крайней мере, тишину за столом я заметил последним. Один-единственный вопрос:

— Куда?

Долгий взгляд, глаза в глаза. Врать? Бесполезно и очень обидно. Договорились ведь.

— Вместе с бригадой, зенитки испытывать. Новые.

— Их же уже испытали, сутками гоняли здесь. — В голосе — надежда, в которую, кажется, не верит никто.

— Верно. Но на этих машинах людям в бой идти. А значит, их в бою проверить и нужно. В старину мастер вставал под мостом, который он выстроил, чтобы доказать, что строение не обрушится. Здесь — то же самое: создатель установки должен в первый бой вести ее самостоятельно. По крайней мере, иначе я не могу.

— …Товарищ подполковник, командир опытного зенитно-самоходного взвода капитан Сергеев прибыл в ваше распоряжение.

Сталин прохаживался по кабинету, попыхивая любимой трубкой, а члены ГКО сидели за столом и смотрели на Хозяина, готовые ловить его каждое слово.

— Товарищи, операция «Южный парк» развивается успешно. Даже, что греха таить, лучше, чем мы ожидали. Немцы на юге выдохлись, и наше наступление позволит снять напряжение на этом участке фронта. Но вот по данным разведки, германская армия готовит наступление на севере. Товарищ Шапошников, введите в курс дела всех присутствующих.

Начальник Генштаба встал, подошел к карте, висящей на стене, взял указку и начал рассказывать о сложившейся ситуации на фронте.

— На данный момент на юге наблюдается следующая картина. Нам удалось остановить наступление немцев под Мелитополем, прорвать фронт и успешно деблокировать крымскую группировку. Войска Киевского, Юго-Западного и Южного фронтов продолжают успешное наступление. Наступление одесской группировки также развивается успешно. По итогам операции группе армий «Юг» будет нанесен очень серьезный ущерб, особенно в танках и артиллерии. По проверенным данным, у немцев нет резервов, чтобы воспрепятствовать нашему наступлению. Так что задача по выходу на линию Одесса — Умань — Киев будет выполнена.

— А зачем нам останавливаться? Пока немец не очухался, его надо бить! — Ворошилов всегда отличался некоторой горячностью. — Мы можем, пользуясь ситуацией, выйти на границу и выгнать немца вообще с нашей территории.

Но его несколько осадил Сталин:

— Клим, не спеши. Мы не можем пока это сделать. Нет у нас на это пока сил. Вылезем, а немцы нам с севера и юга во фланги ударят, и все. Продолжайте Борис Михайлович. — Это он уже сказал Шапошникову.

— Так вот, на юге все развивается исходя из нашего плана. Теперь хочу обратить ваше внимание на север. — Он указал указкой в район Ленинграда. — По данным нашей разведки, германское командование планирует провести в конце весны — начале лета крупную операцию на северо-западном направлении. Предварительная цель операции — захват Ленинграда, Архангельска и дальнейший поворот на юг с целью окружения Москвы. Это будет основной удар. Вспомогательный удар будет нанесен на Смоленск, с целью связать войска нашего Центрального фронта. Также в рамках наступления немецкой армии на Ленинград финские войска должны будут нанести удар с севера. У нас есть несколько возможных вариантов действий в данной ситуации. Вариант первый — усиление Ленинградского фронта. Создание дополнительных линий обороны и направление туда резервов. Далее — изматывание наступающего противника и возможная контратака. Но у этого варианта есть несколько недостатков. Пассивная позиция, которая у нас была в период начала войны, показала свою полную несостоятельность. В современной войне как никогда актуален лозунг: «Лучшая защита — это нападение». Чему мы сейчас и являемся свидетелями на южном участке фронта. Провести крупномасштабное наступление против немцев на Ленинградском фронте мы не можем. На это просто нет сил. Но пассивно ждать немецкого и финского наступления мы тоже не можем. Поэтому рассматривается другой вариант развития ситуации. Задача — перехватить стратегическую инициативу у противника. Каким образом это сделать? Необходимо провести серьезную операцию там, где от нас этого не ждут. Причем эта операция должна иметь целью не только осложнение или срыв немецкого наступления на участке Ленинградского фронта, но и принести результат помимо всего прочего. Так вот, нами была разработана операция под кодовым названием «Северный поток». Задачи операции: первое — отвлечь немецкие и финские войска от активных действий по захвату Ленинграда, второе — свести к минимуму действия Финляндии в войне. К сожалению, пока о выходе Финляндии из войны говорить не приходится. А вот нанести по ней серьезный удар мы можем.

Неугомонный Ворошилов и тут вставил свои пять копеек:

— Как бы опять не застрять в их болотах. А то один раз уже было дело. Пока мы будем ковырять эту проклятую линию Маннергейма, немцы могут по Ленинграду ударить.

Для Ворошилова тема финской войны была особенно болезненна. Он после нее лишился должности наркома.

— Я понимаю ваши сомнения, Клим Ефремович, — спокойно парировал выпад Шапошников, — мы сделали выводы из ошибок Зимней войны. Теперь не будет наступления на укрепрайон по всему фронту. Наступления на участке севернее Ленинграда вообще практически не будет. Прорыв фронта в узком месте и быстрый бросок для захвата Виипури. Сам город защищен очень слабо, поэтому здесь сложностей не будет. Прорыв будет осуществлять бригада генерала Мындро. Она как никакое другое соединение подходит для этого. Обычная стрелковая дивизия, даже при поддержке танкового полка, не сможет решить эту задачу в такие короткие сроки. Завязнут в наступлении, и у немцев с финнами будет время отреагировать и подтянуть ресурсы. Использовать более крупные соединения тоже нет возможности. Разведка противника, а ее не надо недооценивать, внимательно отслеживает ситуацию на этом участке фронта. Поэтому прорыв нужно будет осуществлять относительно малыми силами, а затем вводить уже дополнительные соединения. Задача, как я уже сказал, — захват и удержание города Виипури. Город в наших руках — это прекрасный плацдарм для развития наступления на Финляндию. И немцы, и прежде всего — финны, это понимают. Они сделают все для того, чтобы уничтожить этот плацдарм. Задача наших войск — отвлечение на себя основных сил финнов и немецких подразделений, расположенных в Финляндии.

— Но этого будет явно недостаточно, чтобы немцы отказались от своего замысла, — с сомнением в голосе сказал Молотов. — Финнов мы, может быть, отвлечем, да и то — ненадолго. А вот немцы будут спокойно проламывать нашу оборону. Им проблемы Виипури неактуальны. Какой-то несерьезный отвлекающий удар получается. Не сможет он серьезно повлиять на ситуацию на северо-западе.

Шапошников, как военный до мозга костей, не терпел, когда в военные вопросы лезли гражданские. Но как человек воспитанный, не стал об этом говорить Молотову. Сталину виднее, кого назначать членом ГКО, а кого нет.

— Этот удар и не является основным. Как я уже сказал, задача этого удара — заставить финнов стянуть войска и резервы для уничтожения нашей группировки. Основной удар будет нанесен не ранее середины мая по рудникам Петсамо. Для Финляндии потеря Петсамо будет серьезным ударом. Так же это будет ощутимо для немецкой промышленности. Нашей же промышленности дополнительный источник никеля будет крайне полезен. Пока СССР находится с Финляндией в состоянии войны, рудники и все, что там добывается, являются собственностью Советского Союза. Если финны захотят это получить назад, им надо либо проводить крупномасштабную военную операцию, на что у них нет сил, либо привлекать к этой операции значительные силы вермахта. Что, в свою очередь, ставит под угрозу не только успех немецкого наступления на Ленинград, но и сам факт такого наступления.

Шапошников прервал свою речь, и этим сразу воспользовался Сталин:

— Товарищ Молотов, а что вы думаете по поводу переговоров с финнами о выходе их из войны?

— Финны войны с нами не хотят. Но после определенных событий руководство страны относится к Советскому Союзу скорее враждебно, чем нейтрально. К тому же там сильно влияние Германии. А немцы пообещали финнам расширение их территории за счет присоединения к Финляндии территории СССР. Чтобы они задумались о выходе из войны, их нужно взять за мягкое место и дернуть посильнее. Рудники Петсамо вполне могут оказаться таким местом. Конечно, сразу они из войны не выйдут, но вот о прекращении активных действий могут задуматься. Можно будет пообещать после окончания войны им эти рудники вернуть, если они согласятся подписать соглашение о прекращении огня и выпрут со своей территории немецкие войска.

— Возвращать или не возвращать никелевые рудники финнам, это мы еще посмотрим, — подытожил разговор Сталин. — Теперь перейдем к следующему вопросу.

После того как я закончил с танками и добрался до расположения бригады, меня ждала очередная партия техники.

Представлена она была четверкой ЗУшек. Пара была очень похожа на «Шилки», хотя до нее им было еще долго расти. Вторая пара от них отличалась отсутствием части крыши. Все ЗУ были на шасси Т-34, что меня очень радовало. Ибо шасси было уже испытано, и значит, проблем с ходовой быть не должно.

Еще одной новинкой оказался мутант, которого назвали ТОС-1. Хотя до «Буратино» сей монстр не дотягивал даже внешне.

А выглядел он просто — на шасси от КВ поставили направляющие, как на «катюшах», причем направляющие были рассчитаны на сорок восемь снарядов. Основное же отличие было в том, что в качестве начинки для них использовался напалм. Что и подвигло конструкторов назвать это чудо техники тяжелой огнеметной системой.

Несмотря на мои опасения, что КВшное шасси может не выдержать долгого марша, все было в порядке. Ибо данную машину собирали «прямыми» руками, и неполадок не нашлось.

«Ну, что ж, — подумалось мне, — хрени всякой насовали. Теперь ее в бою б проверить. Потом указать, что надо доделать, и можно в серию после доводки».

Чудовище движется медленно, свирепо рычит, отрыгивая черный дым. Неторопливо наползает на человека. Тот пятится, совершая манящие движения руками. Чудовище, лязгая траками, выползает на разгрузочную платформу, потом — на землю и, рыкнув напоследок, успокаивается, замирает, добродушно урча почти сорока литрами рабочего объема.

…Пути начальства неисповедимы — за несколько часов перед отправлением на мою шею, невесть откуда, свалилось две спарки на шасси СГ-122. Те же «вязы» (ВЯ-23-Зенитная), только не по четыре, а по два. Эти установки также курировала наша группа, но они считались не доведенными. А тут на тебе. В принципе, машинки унифицированы с четырехстволками, так что особых проблем быть не должно, но неприятно. Да и шасси новое.

К счастью, это была единственная неожиданность. По дороге ничего не потеряли, прибыли вовремя, разместились прилично — что еще надо? Ну а если учесть, что ехали мы в компании с Олегом — так просто замечательно.

Оставшиеся четыре дня до приезда бригады у меня заняли визиты на другие ленинградские заводы. Отчеты я отправлял по каждому из них. Где-то недостатки были мелкими, а где-то ситуация могла считаться катастрофической. К концу недели, злой и невыспавшийся, я предстал перед Мындро. Он только что прибыл из штаба фронта и собрал командный состав бригады на совещание.

— Товарищи офицеры! — начал он. — Перед нами поставлена очередная задача, которая для кого-то другого может оказаться самоубийством.

— Одной больше, одной меньше… — прокомментировал молодой Недорубов.

— Ну, я так же думаю… А теперь — конкретно. Командование решило провести несколько тактических ударов на Лужском рубеже, с целью обеспечить более удобные условия обороны и по возможности выбить у немцев артиллерийские части и подразделения. Наша задача состоит в парировании возможного удара со стороны Финляндии после начала операции. А при его отсутствии — обеспечение его невозможности. Такую формулировку придумал не я. С одной стороны, у нас развязаны руки, с другой — помощи от других частей ждать не стоит.

— А финикам есть чем… ударить? — Подбор последнего слова Недорубову-старшему дался с трудом. Явно он хотел сказать что-то более короткое и емкое.

— По данным разведки — особо нечем. Вкопались и ждут чего-то. Я предлагаю нанести удар всей бригадой вдоль берега Финского залива в направлении Выборга. Объясняю выбор местности — пока еще стоят морозы, местность вполне проходима. Да и в будущем, заболоченность в прибрежной полосе заметно ниже. Поддержки с воды мы не дождемся — слишком лед толстый, правда, снабжение по нему тоже невозможно — трещины и полыньи все же слишком часты и велики.

— Какой ширины планируется прорыв линии фронта? — спросил кто-то из комбатов.

— Порядка пятисот метров. В зоне прорыва закрепится отдельный батальон НКВД при поддержке морской артбатареи. Эти подразделения — все, что может выделить Ленинград для нас.

— А далее? Там же через сорок километров Основная линия дотов.

— Вот ее прорыв и есть главная задача на первом этапе. При подходе к линии в авангард выходит рота управления. Головная машина — я, вторая — майор Бондаренко, третья — старший лейтенант Сухов. Бетонобойных восьмидюймовых снарядов нам подкинут дополнительно.

— Да уж, нам, наверное, проще будет, чем позапрошлой зимой. Тогда против дотов приходилось обычные шести— и восьмидюймовки на прямую наводку вытягивать. — Говорившего прикомандированного артиллерийского майора я знал только в лицо.

— Это еще не все. В этот раз особо на поддержку с воздуха рассчитывать не стоит — штурмовая эскадрилья НКВД оснащена И-15.

Еще вот что. В составе нашей бригады теперь существует испытательная рота. В ней и будут проходить пробы новые образцы, — продолжил Мындро, — это чтобы не нарушать структуру основных батальонов и батарей…

— Товарищ генерал-майор, а что у нас с авианаводчиками? Катюша-то в свой полк вернулась.

— Теперь машина ВНОС будет в каждом батальоне и дивизионе, плюс одна в роте управления.

— Вот и командир испытательной роты прибыл, — прокомментировал Мындро, — проходите, присаживайтесь. Подробности позже. Значит, так, всю экспериментальную технику сводим под командованием подполковника Медведя в одно подразделение, три новых танка, Су-130 капитана Кокорина, новые зенитные установки под общим командованием капитана Сергеева, ну, и в довесок, ТОС-1 и два Т-50, которые будут прикрывать именно эту машину. Еще вопросы и пожелания? — закончил Мындро.

— Товарищ генерал, разрешите вопрос? — сказал Соджет.

— Ну, что там у тебя, подполковник?

— Может, стоит к ТОСу в довесок дать КВ, на всякий случай. Он его собой, если что, прикроет, да и вытащить сможет в случае повреждения или поломки. И самое главное — ТОС не танк, так что в первой линии ему делать нечего! Пусть издали работает. Практически на пределе дальности. И обязательно его зенитками прикрыть, а то если в него попадут, то мало не покажется.

— Принято. Продолжаем. Хочу представить вам младшего лейтенанта госбезопасности Титова — командира эскадрильи штурмовиков.

Из-за стола встал парень в форме НКВД с тремя кубиками в петлицах. О его принадлежности к авиации не говорило ничего. Слегка хриплым голосом он начал:

— На вооружении эскадрильи находятся восемь И-15, ожидаем прибытия большого количества дополнительной техники. Все самолеты довольно сильно изношены. Летчики — осужденные за преступления, лишенные воинских званий и наград, выразившие желание искупить вину перед Родиной. Сейчас в наличии одиннадцать пилотов. Имена и заслуги перед осуждением — в данный момент засекречены. После выполнения трех успешных боевых вылетов судимость будет снята.

— А где гарантия того, что они не перелетят к врагу?

— Семьи таких предателей будут уничтожены. Да и зная их, я думаю, даже упоминание об этом излишне. В большинстве я уверен и без этих мер.

Мы стоим в коридоре, треплемся ни о чем. Мы — это «великолепная четверка и собака». Подпол, майор и два капитана. Ну, и Тэнгу единственный штатский. Четверо военных, четверо друзей-приятелей, четверо современников.

— Мальчики! Долго вы тут торчать будете?

— Товарищ Иванова, во-первых, подкрадываться со спины невежливо, во-вторых, Тэнгу за вами наблюдает довольно давно, в-третьих — нет. Уже уходим.

То, что Ника никого не прибила в ходе этой беседы, можно считать весьма большим достижением и проявлением нашей удачливости.

Сидели долго, пили мало, больше говорили. А назавтра Отдельная Мотострелковая Бригада Особого назначения двигалась к линии фронта. Тут недалеко — она проходит по старой границе, фактически — в пригородах Ленинграда. А там — как повезет. И, сидя на башне «недошилки», я верю, что все у нас получится и на этот раз. Очень, по крайней мере, хочется.

Наконец-то! Будто из клетки вырвалась… еду. Колеса вагона дробно перестукивают на стыках рельс, и мне милее этой музыки нет ничего. Понимаю, что еду на передовую, но не могу сдержать радости — Центр стал для меня в последнее время болотом. Не в том смысле, что вонял, а в том, что затягивал. Принять группы, научить, выпустить… и все сначала. Но чего-то не хватало.

С начала операции на юге я вслушивалась в сводки, не переставая думать о том, где сейчас мои попаданцы. Там, в центре событий или растерялись на просторах Советского Союза. И тут — «в составе снайперской группы для поддержки механизированной группы генерала Мындро…» и стук колес. Я улыбаюсь и прижимаю к себе «Бур», подаренный мне в последний день Олеговичем. Вот и тебе нашлась работа, милый…

Шагов не слышно — это я гарантирую, но чуткие уши Тэнгу разворачиваются в мою сторону, и я едва сдерживаю улыбку на тридцать два зуба. Четыре сыночка и… собака на роль дочки явно не подходит, значит, это я — «лапочка-дочка».

— Мальчики, долго вы тут торчать будете?

Как только целовать не полезла — не знаю. Сдержалась. На нас смотрели. А черт! Как же я вас рада видеть, мужики!

Совещание закончилось. Из кабинета выходили офицеры, обсуждая на ходу поставленные задачи.

— Разрешите? — Бондаренко заглянул в открытую дверь. В руке он держал папку с надписью «Личное дело».

— Входи, майор. — Мындро отошел от висящей на стене карты и сел за стол.

— Присаживайся, — кивнул он на стул. — Слушаю.

— Товарищ генерал-майор. В свете предстоящей операции нам потребуются люди, знакомые с перешейком.

— Судя по твоему довольному виду, уже нашел кого-то.

— На «Кировском», я встретил несколько танкистов, приехавших получать новые машины. Они уже несколько дней там практически живут. Танков пока нет. Последнюю партию отправили под Лугу. Поговорил с ними. Один старший лейтенант, из запасного полка, оказывается, уже воевал в «финскую». Причем ему хорошо знаком весь участок до Выборга в полосе нашего будущего наступления. Вот его личное дело.

Майор протянул Мындро папку. Генерал хмыкнул:

— А «Личное дело» где взял?

— Попросил. На время. — Букварь скромно потупился.

— Попросил… говоришь! А за твои «просьбы» мне отдуваться?

Генерал раскрыл дело и бегло ознакомился с содержимым.

— Хм. Уволен из армии в сороковом… «Братание» с солдатами противника. Понижен в звании. Лишен всех наград.

— Товарищ генерал-майор. Это его рота в августе перекрыла дороги к Красногвардейску и за день практически уничтожила полк восьмой немецкой танковой дивизии.

— Полк, говоришь…

Мындро встал из-за стола и подошел к карте.

— Под Красногвардейском. Да… что-то такое слышал. Туда вроде даже кинооператора направляли. Заснять разбитую технику. Уж больно невероятным звучало сообщение о потерях немцев.

Обернувшись к Бондаренко, спросил:

— А его экипаж?

— Все, кроме радиста, в запасном полку. Радист в госпитале. Ранение средней тяжести. Месяца через два выпишут.

— Значит, полк, говоришь… Хорошо. Решим вопрос с переводом.

— Разрешите идти?

Мындро кивнул и снова повернулся к карте.

Генерал-майор Мындро задумчиво смотрел на фронтовую карту, лежащую на столе перед ним, и думал о том, как решить поставленную командованием задачу. Его терзали нехорошие мысли. «Кто-то наверху определенно не понимает, что вся эта операция — авантюра чистой воды. Использовать механизированную бригаду для прорыва обороны еще куда ни шло, хотя не самый умный ход, но марш по лесам, в которых финнов, как блох на собаке, — чистое самоубийство. Да и у Виипури нас уже будут ждать. А уж тем более непонятно, что бригаде там делать. Наша работа громить тылы немцев, а не таскаться по лесам и болотам. Идиоты, мля». Поток его мыслей прервал стук в дверь.

— Да.

Из-за приоткрытой двери показалась голова майора Бондаренко:

— Разрешите, товарищ генерал?

— Заходи, — кивнул Мындро подчиненному.

— Товарищ генерал, — майор подошел к столу и протянул командиру лист бумаги, — мы тут с капитаном Ивановой кое-что придумали и изложили свои соображения по поводу предстоящей операции.

За его спиной неслышно выросла еще одна фигура.

Ника смотрела на комбрига своими честными глазами, и в этих честных глазах плясали веселые озорные чертики. Глядя на нее, сразу можно было понять, кто является инициатором этой затеи.

— Давай, гляну, — Мындро взял лист, пробежал глазами по строчкам, и на его лице стала проявляться улыбка. — А что, это может и сработать. Вот только надо будет комфронта потрясти хорошенько. Ладно, давайте посмотрим, где в вашем плане слабые места. — Все трое склонились над картой, Ника и Букварь внимательно следили за кончиком карандаша, которым комбриг делал на карте пометки.

— Так, оборону финнов мы будем прорывать здесь, — он ткнул в синюю полосу, обозначающую линию финской обороны, — значит, вы предлагаете после нашего прорыва ввести в образованный коридор пехотный полк, расположенный на этом участке. Причем с танками и артиллерией. Что ж, расчет на то, что финны купятся на эту уловку и попытаются всеми силами заткнуть прорыв, может и сработать. Только вот, если они накинутся серьезно, от полка останутся рожки да ножки.

— Так, товарищ генерал, они там должны день продержаться. Сразу после нашего прорыва займут позиции финнов, а следующей ночью спокойно отойдут, — добавила Ника свои пять копеек.

— Ага, отойдут они или то, что от них останется. Но другого пути отвлечь финнов от бригады, думаю, нет. Потому как, стоит только им заткнуть место прорыва, возьмутся они за нас серьезно. А так мы почти сутки можем выиграть, до того, как за нас возьмутся основательно. Ладно, едем дальше.

— Товарищ генерал, я вот что подумал, — осторожно начал Букварь, — раз там дорога одна, значит, сами финны ею активно пользуются. Им-то самим как-то на передовую все возить надо. Мосты, сама дорога, места для стоянок техники должны содержаться в порядке. Мосты и другие ключевые точки обязательно должны быть прикрыты если уж не бетонными дотами, то хотя бы пулеметными дзотами. Еще, если дорогой пользуются, то мин там нет точно. Если только перед нами успеют заложить. А вот фугасы могут на всякий случай лежать. К тому же где-то рядом с дорогой должны быть склады для снабжения передовой. Не через лес же они все тащат. Тащат по дорогам, а дорог там немного. А что по этому поводу говорит разведка?

— Да ничего толком не говорит, — махнул рукой комбриг, — с самолета ничего не видно, все замаскировано, а так — разведчики ходили, но толку немного. Танков у финнов там нет, они все или на передовой, или севернее. В лесу в основном пехота, доты, дзоты, зенитки. Так, Иванова, а что ты тут насчет батальона осназа придумала? Расскажи-ка поподробнее.

— Товарищ генерал, есть стандартная тактика контрпартизанских действий. Небольшие группы разведчиков или осназа, у нас он назывался спецназ, выявляют возможные засады противника, доты, огневые точки, места скопления и базирования и наводят на эти цели авиацию или артиллерию, но в нашем случае придется ограничиться штурмовиками или бомберами. Смотрите, идет наша колонна, финны знают, что дорога одна, и мы с нее никуда не денемся. Каковы их действия? Закладка фугасов, завалы и засеки, засады и прочие радости. Я на месте финнов растрепала бы колонну, не напрягаясь, — Ника увлеклась, поэтому не особо забивала себе голову соблюдением субординации. — Идет колонна, происходит подрыв управляемых фугасов в нескольких местах, из укрытий бьют снайпера, из леса минометы, для полноты ощущений подключаются тяжелые гаубицы, и чуть позже — немецкие бомберы. Два-три таких налета, а потом еще засада с ударом пехоты с флангов. По ночам обязательно беспокоящие обстрелы. Они нужны для того, чтобы люди не могли нормально отдыхать. Две-три бессонные ночи, и все… Солдат уже нормально воевать не может. Сначала они постарались бы выбить технику, а потом из засад уничтожали бы пехоту. Основное преимущество финнов — знание местности, возможность действовать на заранее подготовленных позициях, одним словом, навязывание нам своей тактики войны. Для них оптимально воевать партизанскими методами. Но на каждую хитрую задницу есть свой член с винтом.

Мындро, конечно же, уже привык к тому, что эти ребята ведут себя не как все нормальные люди, но услышать такое от женщины ему было неловко. Он удивленно посмотрел на Нику, а та сделала вид, что все нормально, и продолжила говорить:

— Что мы им можем противопоставить? Впереди, по флангам движения бригады, идут осназовцы на лыжах. Их задача — предотвращать нападения и уничтожать засады. Именно предотвращать. Это очень важно. Пусть берут «языков», выясняют места закладок фугасов, места расположения огневых точек, засад, возможных артиллерийских и минометных позиций, места расположения зениток, складов и прочего. В случае чего, связь с колонной по рации, и мы уже вызываем авиационную поддержку. Так же разведгруппа должна двигаться впереди колонны по дороге примерно километрах в пятнадцати от основных сил. Их задача — опять-таки — предотвращение засад и разведка. Возможно, и даже желательно, использование для этого трофейной формы и трофейной техники.

— Этакий «Бранденбург» по-фински. Да, идея хорошая. В Белоруссии использование немецкой техники нам здорово помогло. — Комбриг все сильнее загорался идеей подчиненных.

— Именно, проводя таким образом предварительную зачистку местности, мы обеспечим бригаде максимально быстрое продвижение и минимальные потери. Чем быстрее мы выйдем к Выборгу, тем легче его нам будет взять. Также передовые отряды должны захватывать мосты, переправы, обеспечивать предварительную охрану мест стоянок, флангов на пути бригады. Короче, работы для батальона осназа будет выше крыши. Наша разведрота и мои ребята просто физически везде не успеют.

— Убедила, буду просить у командования помощи, а то нас там в этом лесу и в самом деле похоронят. Бондаренко, а ты что сидишь такой довольный, как на именинах, рассказывай, что придумал.

— Так товарищ генерал, тут придумывать нечего. Просто вспомнил кое-что из прошлой жизни, с ребятами посоветовался. Тут вот что получается. Мы можем пройти через лес максимально быстро, если будем использовать нестандартный подход. На совещании говорили о том, что до Выборга нам нужно дойти дней за семь, восемь. А я вот думаю, мы дойдем суток за трое максимум.

— Это как же ты дойдешь, — усмехнулся генерал, — на ковре-самолете долетишь?

— Нет, все гораздо банальнее. Что нас может задержать в пути: неполадки техники, нападение финнов, время, которое тратится на остановки и отдых, время, потраченное на обезвреживание фугасов и мин, на расчистку завалов и засек. С нападениями и засадами все ясно. А вот по технической части необходимо предпринять перед выходом ряд мер. Проверить всю технику, провести ТО, короче, наш зампотех в курсе. Я с ним уже переговорил. Далее — отобрать сменных водителей и мехводов. Колонна должна двигаться круглые сутки. Остановки каждые два часа. Десять минут отдых, попить горячего чая, он должен быть в термосах, оправиться, водители и мехводы меняются местами. Часть бойцов будет ехать в кузовах, часть на прицепных санях. На санях могут отдохнуть и подремать. Опять-таки, надо подумать о защите людей от мороза. Каждые шесть часов остановка на полчаса. Она нужна для обслуживания техники, дозаправки, принятия горячей пищи. Впереди идет мобильная группа, она поддерживает связь с разведкой. В ней пара танков, один с тралом, второй с бульдозерным ножом, ЗСУ, пехота, саперы. Их задача — расчистка дороги, уничтожение огневых точек, установка вешек, организация мест для стоянки, сбор дров для костров, охрана мест стоянки, пока не подошли основные силы, захват и ремонт мостов, наведение переправ, уничтожение завалов и засек, организация преодоления труднопроходимых мест. Например, взорвали «финики» мост и… обычно как бывает, встает колонна, и саперы наводят переправу. А тут они должны это сделать заранее, до подхода основных сил. Тогда колонна пройдет без задержек. Два-три часа — выигрыш времени. Короче, задача мобильных групп — обеспечение нормального графика движения бригады. Скорость движения колонны может быть не более пятнадцати, максимум двадцать километров в час. В реальной обстановке может быть в среднем десять-пятнадцать километров. Потому к месту стоянки нужно заранее подтягивать полевые кухни, топливозаправщики, машины технического обслуживания, санитарные машины. По возможности, серьезный ремонт техники лучше в лесу не делать, это может задержать всю колонну, поэтому неисправную технику придется тащить на буксире до Выборга. Товарищ генерал, нам время важнее. Нельзя дать финнам опомниться и подготовить город к обороне. Могли бы дойти и за двое суток, но думаю, как разведка ни старайся, все равно нападения будут, да и по закону подлости обязательно что-нибудь сломается в самый неподходящий момент. Так что, думаю, трое суток — это реальный срок при хорошей организации.

— Молодец, Бондаренко. Вы с капитаном Ивановой опишите это все подробно. Завтра с утра будем думать, как воплотить ваши наполеоновские планы в жизнь. Если все пройдет нормально, наш опыт можно будет применять в других частях Красной Армии.

Мы стояли на исходной, когда между моей САУшкой и аналогичной машиной Мындро вдруг остановился КВ-2 с пушкой, «украшенной» дульным тормозом. Из командирского люка показалась знакомая голова, но где именно я видел этого человека, я, к сожалению, не вспомнил.

— Где машина Михал Иваныча? — спросил танкист. Я показал. Как раз из своего люка показался Мындро; его удивлению не было границ.

— Вы? Как вы здесь оказались? Товарищ Сталин знает?

— Товарищ генерал-майор, танк КВ-2бис с экипажем прибыл в ваше распоряжение на время операции. Командир танка генерал армии Мехлис! И попробуй только от меня отделаться!

— Товарищ генерал армии, кто командует операцией?

— Ты охренел, генерал-майор? Я тебе внятно сказал, что танк с экипажем прибыл в твое распоряжение! Я — командир танка, и все!

Дальнейшего разговора генералов я не слышал, благоразумно спустившись в люк. Началась артподготовка. Буквально два десятка залпов, затем по радио Михаил Иванович скомандовал начало атаки. При прорыве линии фронта особого сопротивления финны не оказали, правда, и в плен сдаваться не спешили. Просто огневое превосходство бригады было подавляющим. С удивлением увидел на левом фланге прорыва результат работы ТОСа — по-моему, там точно все зачищено, и парням из батальона НКВД надо будет просто занять опустевшие окопы.

Перед боем мои ребята, как и я, надели запасные комплекты формы. Чтоб в случае чего не сверкать в прицелах противника нарукавными нашивками. Ибо они как бы кричали врагу — я командир, в меня стреляй.

В прорыв мои машины пошли второй волной, так как рисковать опытными образцами никто не хотел. Поэтому единственным, кто прошел боевое крещение, стал «Буратино», поучаствовавший в артподготовке. И, что характерно, там, куда он отстрелялся, сопротивления наступающим никто не оказал. Ну да, это было неудивительно — в том море огня, что он соорудил, уцелевших не оказалось. От огня не спасали никакие укрытия — напалм просто затекал туда сквозь щели в перекрытиях и двери с амбразурами.

Дождавшись перезарядки ТОСа, моя рота двинулась в прорыв следом за основными силами бригады.

И снова ждать. Ненавижу. К командирским машинам подполз КВ, из люка высунулся человек, о чем-то говорят, отсюда не слышно. Да, Степушка, отвык ты от ожидания и от предбоевого мандража. Ну, ничего, это пройдет.

Жиденькая артподготовка оптимизма не внушает. Ладно, ты где другую-то видал? Хотя море огня там, куда ударил «Недобуратина», впечатляет. Зенитку качнуло — танки и самоходки рванулись вперед. Мы тоже, но с отставанием в несколько сот метров — все же зенитка не танк, встречу с противотанкистами может и не пережить.

А вот и они — левее взметывается снег, — там явно что-то небольшое, «пачка» или «бофорс»… И очень храбрые ребята. Для того чтобы лупить из этой мелочи по КВ, смелость нужна нешуточная. Трассы с полуоткрытой зенитки настигают артиллеристов гораздо раньше, чем на месте пушки встает разрыв танкового снаряда. Все, больше пушек нет. Короткая схватка в окопах продвижения бригады задержать не может.

Колонна русских казалась бесконечной, она все шла и шла, новые танки, не такие, как в рассказах ветеранов Зимней войны, а куда более пугающие, хищные. К тому же среди колонны попадались и странные самоходки, шедшие с задранными вверх стволами.

«Наверно, зенитки, — подумал Микке, — едут, как у себя дома!»

И еще настораживало огромное количество автомобилей с пехотой, в ту же Talvisota русские перегоняли свою пехоту пешком.

Лязг танков и урчание моторов грузовиков нарушили тихое на этом фоне падение деревьев, заранее подпиленных, и дальнейший подрыв фугаса в середине отсеченной части колонны оказался полной неожиданностью для русских.

«Сигнал», — Микке задержал дыхание и плавно потянул спуск. Прозвучавший выстрел был не замечен красными в том кошмаре, что начался в колонне. Водитель грузовика, которого приметил Микке, безвольно упал на баранку. По грузовику ударил пулемет, кроша деревянные борта, брезент и людей, пытающихся выскочить из кузова… Второй пулемет ударил по саперам побежавшим разбирать завал на дороге. К дуэту пулеметов присоединились хлопки легкого миномета, внося еще больше хаоса в колонну большевиков. Микке же перевел прицел на танкиста, неосторожно высунувшегося из русского танка. Танкист пытался перекричать какофонию в переговорное устройство, когда пуля прошла через его правое легкое. Захлебываясь кровью, он плавно оседал в люк танка.

Внезапно на Микке накатила слабость, тепло стало вытекать из тела. А потом пришла темнота…

— …Снайпер. Второй выстрел с той же позиции.

— Вижу хорошо.

Выстрел. Смена позиций.

— В следующий раз бери на первом, а то он еще подкурить попросит.

— Да ладно тебе. Тоже мне засада. Как у себя дома.

— Они как раз у себя дома.

— Не придирайся к словам. Давай вперед. А то еще одну засаду профукаем, и будет тебе «подкурка» от товарища капитана.

Последние слова он прохрипел, оседая. Красное пятно медленно расплывалось на его спине.

…Ахти видел, как дернулся Микке, и вспышку снайпера русских. В мгновенно переведенный прицел он заметил пару ползущих солдат, а тело действовало само.

Выстрел.

«И сразу же уходить».

«Не разлеживаться и не рассматривать падающего русского».

На второй позиции Ахти не стал задерживаться; после оглушительного выстрела, донесшегося с дороги, и замолчавшего пулемета он понял, что засада провалилась.

В точке сбора он надел лыжи и быстро побежал…

…По пулеметам ударили самоходки, и вокруг стрелков взлетели частые фонтанчики разрывов тридцатисемимиллиметровых снарядов, но зенитное тявканье утонуло в грохоте выстрела восьмидюймовой гаубицы и разрыве снаряда.

— Саныч, пулемет слева!

— Стоп, механик, осколочный, поворот влево.

— Готово.

— Готов, осколочный.

— … рот! Мля, вроде метрах в десяти попали…

— Командир, для восьми дюймов двадцать влево — двадцать вправо по пехоте абсолютно непринципиально…

— Впереди завал! Бревна, камни. Слева, кажись…

— Вижу, газу, осколочный!

— Готов осколочный.

— Дорожку!

— Дорожка!

— … душу! Вашу… Колеса полетели…

— Саныч, ползавала сдуло! Только несколько бревен осталось!

— Там пачка, наверное, была!

— Фиг с ней! Топчи бревна! Колесники должны пройти!

— Твою… Под тралом противотанковая сработала! Наверное, с допзакладкой! Левое звено трала на х…

— Стоп машина, пропускаем Сухова, у него трал целый!

Кажись, все.

— Товарищ капитан, — генерал Мындро рвал и метал, — почему вы прохлопали засаду?!

— Товарищ генерал-майор, — спокойно ответила Ника, и ее спокойствию мог позавидовать сам Сфинкс. — Эта часть операции — сфера ответственности вашей разведроты. Мы занимаемся сейчас другой задачей. Но мои ребята сняли четверых снайперов из пяти. Что же касается необходимых действий, то я уже подавала вам рапорт по этому поводу.

Мындро смотрел на колонну техники и продолжал злиться. Злился прежде всего на самого себя. Ведь Иванова предлагала сформировать специальные группы лыжников, одетых в финскую форму и снабженных финским оружием, как раз для выявления и уничтожения секретов противника, но тогда было не до этого. А вот теперь уже стало поздно. Но лучше поздно, чем никогда. В принципе, потери были достаточно маленькие. Но колонна встала, а это значит потерю темпа. За это время финны устроят нам гадость чуть дальше по дороге.

— Так! — Он прервал паузу. — Ты, Иванова, формируй свое финское подразделение, форму и оружие возьмешь у трофейщиков. Насчет местных проводников сама знаешь, не буду тебя учить. Ты, Бондаренко, собери всех комбатов, командиров рот и взводов и объясни им еще раз, что делать в случае нападения. Говорили им, занятия проводили, а они все равно пока опомнились, пока сообразили…

— Товарищ генерал, — попытался его успокоить Букварь, — это они по первому разу так. С непривычки растерялись.

— Да, бл…ь, по первому, а вот если еще и по второму, и по третьему будет, — он повернулся к Нике, — то ты, Иванова, и командир разведки у меня пешком впереди колонны пойдете. Все, вопросы есть? Нет. Тогда все свободны.

Ника уже отошла от Мындро, но ее чуткий слух уловил ворчание комбрига:

— Бл…ь, попались, как дети малые. Я-то, дурак, размечтался, думал — проскочим по-быстрому. Проскочили, твою мать.

Я привычно вдохнула полной грудью морозный воздух и посмотрела в небо. Ну не материться же при всех. Мындро прав. Прохлопали засаду, а ведь и недалеко отошли. И Шурика жалко. Вроде же не новичок, а так лажануться. Ладно, о мертвых или хорошо или вообще заткнуться и постараться, чтобы это был первый и последний…

А разведка должна шуршать быстрее. Пойти, что ли, с ними опять поругаться? Так ведь не удержусь, как раньше. Нагну серьезно, не по-детски. Разведка у нас своенравная, мужики все как на подбор — с гонором. Нет, надо сначала успокоиться. Эх, Шурик, Шурик… тяжело терять людей. Отвыкла.

— …Здесь они собраться должны были… видишь шесть пар лыж и лыжный след?

— Блин! Один ушел.

— Да уж, будет нам веселье… товарищу Ивановой в первую очередь.

— А все-таки эти финны хороши… грамотная засада. Да и снайпера — тоже.

— Эй, чего ты вражин нахваливаешь?

— Да потому, зелень ты неученая, что врагов надо уважать и изучать. Вот какие ты выводы сделаешь из этой засады?

— Ну, надо быстрее этих гадов давить!

— Дурак ты! Они в своих лесах каждый пенек знают, а мы тут — только дороги. Смотреть надо лучше, головой крутить быстрее. Знаешь, как летчики головой вертят? Как пропеллером. И мы должны так же. Теперь у нас война своя будет — снайперская. Я этого гада, что Шурика подстрелил, из-под земли достану!

— А как ты его узнаешь?

— А я и узнавать не буду. Буду стрелять во всех, а Шурик там с Богом разберутся.

— Какой Бог? Нет, Вова, если ты уже о Боге вспомнил, не к добру это… Всякие буржуазные привычки искоренять надо!

— Ты мне лекцию не читай! А про Бога вспомнил, так все мы под ним ходим… даже если не верим.

— Странный ты все-таки, Палыч. Ей-богу, странный…

Головной батальон попал в засаду. Грамотную, следует признать, хотя мы им сильно помогли — пытались проскочить лихим наскоком, забыв, что противнику наши планы сильно не нравятся, и получили… Парней жалко… Ладно, это потом… А пока, можно считать, дешево отделались — в Зимнюю войну такая засада могла сильно пощипать дивизию, а то и остановить ее продвижение. Хотя нет — такая не могла, тогда у финнов больше времени было на организацию, чем сейчас. Плюс — они немного перемудрили: стрелять из миномета в лесу явно не стоило. Торопились они, похоже. И мы поторопимся.

Огрызаясь, колонна шла вперед. Стреляли уже на первое шевеление в кустах. Замеченный чуть в стороне от дороги хутор, на котором показалось, что была засада, снесли метров с восьмисот, просто по бревнышку раскидали гаубичники-самоходчики. Зенитчики тут же свалили финский «фоккер», разведка приволокла пилота. Я затащил его на броню и привязал на моторном отсеке к поручню между сидящими десантниками. Сухов снес еще одну баррикаду на дороге. После двух штурмов и двух первых Т-34 колесная техника проходила по перемолотым бревнам вполне спокойно. Если кто-то начинал буксовать, идущие позади аккуратно подталкивали его бампером.

Время от времени в зарослях раздавались негромкие взрывы. Иногда перед этим, рядом с дорогой падали одна-две минометные мины, но чаще и такого не было. Все-таки слишком немцы разрекламировали миномет как диверсионное оружие. Вещь это хорошая, но в лесу из него стрелять явно не стоит…

Есть такое понятие — «круговорот воды в природе». У нас получалось почти так, но не совсем. Круговорот снайперов в природе. М-да, где-то так. При том, что, наконец, наладилось взаимодействие с разведкой, финны по-прежнему пытались устраивать засады и обстрелы. Особенно мне понравились скрытые доты и дзоты на краю озер, развернутые в сторону от воды. Может, это было бы не плохо, но не зимой. Лед оказался крепкий, а маскхалаты даже в дневное время заметить было сложно, что уж говорить о вечернем и ночном. Да и какой уж тут день? Длинная, почти полярная, ночь. Светло пяток часов, а дальше — время спать. Некоторым долго. Навечно.

Очертание одного озера показалось мне смутно знакомым. Когда-то в далеком девяносто восьмом я тут, похоже, отдыхала. А места, где я была хоть раз, я никогда не забываю. Вот такая топографическая память. Если бы я еще так лица помнила, а то забываю через десять минут и потом хожу, извиняюсь и знакомлюсь снова.

— Ребята, если сейчас здесь в двух метрах от берега под водой камень…

Подо льдом камень. Мать!

А вот теперь, господа финны, будем играть почти на равных.

— Карту. Вот здесь и здесь доты. Здесь перешеек заминирован — кажется, будет воронка нехилая. Потом… Ага, так, кажется, здесь должен быть еще один дот или… дайте боги памяти. Правильно.

Линиями и точками ложились воспоминания на бумагу. Я здесь лазила, я здесь писала на бетонных стенах и даже ночевала внутри. Линия Маннергейма как место для очередной ролевушки. Кажется, что помню до самого последнего камешка, деревца, а вот название выпало из головы напрочь.

— М-да, а вот на этом камне барана резали…

— Что вы сказали, товарищ капитан?

— А? Ничего. Разобрали цели и поехали. И головой вертеть, как пропеллером. Еще одного снайпера профукаете — сама бошки поотшибаю!

Марш медленно, но верно превращается в одну большую перестрелку. Высовываться нет никакого желания — пулю можно получить влет. Единственный пока сбитый самолет — финский «фоккер» — сбит «шестьдесят первыми». Правда, нам это ничего не давало — через пару часов появился следующий, и летает, зараза, высоко — с самоходов не достать, а разворачивать средние зенитки нет времени. Потому — жужжит и круги нарезает. Что он там, правда, разглядел, с высоты-то, неясно, но на нервы действует. И хрен с ним — летает и пусть летает.

Если внутренний голос орет тебе прямо в ухо: «Падай!» — то лучше всего так и сделать. Над головой разлетаются щепки из вековой сосны. Что ж они за люди такие? Ни поспать, ни поссать нельзя… Выцеливаться с голой жопой на морозе — весело, аж дальше некуда!

— Товарищ капитан? С вами все в порядке?

— Не подходить!

Во-первых — снайпер засек только меня, моих ребят еще не видит. Они дальше за камнями спрятались. А во-вторых — я тебе подойду! Стыдно до смешного. Нашел момент финн, чтобы устроить дуэль. Почти по киплинговской эпитафии. «Эстет», бля!

Натянуть штаны лежа на снегу — это еще та забава. Снег забился в самые укромные места. «Финн — ты козел! Козел ты — финн!» С этой, спасающей от матов вслух, присказочкой я пытаюсь отползти от сосны. Перекат. В утрамбованном снегу тут же появляется дырочка. Звук выстрела в тишине леса разноситься далеко. Хорошо, я теперь тебе за мои страдания, за необлегченную душу, за родину и за Сталина… нет, финн, ты явно доигрался!

Из-за корней видно цевье. Остальное скрыто за деревом. Можно, конечно, выстрелить сначала в винтовку, а потом взять живым. Но тут я уже пошла на принцип — живым финн от меня точно не уйдет! Будем выжидать, когда начнет менять место. Снег тает. И самое противное, что тает он внутри штанов. Ощущения — закачаешься. От злости готова вскочить и порвать финна голыми руками, но… злость в данный момент помеха страшная. Пытаюсь расслабиться и успокоиться. Ага, хрен получается! Все-таки снайпер — человек без чувств. Что внешних, что внутренних. Помню, на стрельбах вылетевшая гильза попала инструктору на шею, а он даже не дернулся, поразил десятку. Правда, потом встал и высказал нам все, что думает о тех, кто стреляет рядом… Потом. Значит, и финну я потом выскажу все, что я думаю о мужчинах, так подлавливающих бедных женщин.

Голова начинает болеть. Боль привычная, но неприятная. Когда смотришь двумя глазами сразу, мозг как бы раздваивается. Один глаз смотрит через восьмикратный прицел, а другой — просто. Картинки не совпадают. Вот мозг и отказывается их складывать в единую цепь. Но иначе в процессе поиска нельзя. Прицел дает слишком маленький круг обзора, а если оторваться от прицела — можно потерять линию.

Изменение снежного покрова происходит на грани подсознательного восприятия, а не зрения. Финн двигается медленно, сливаясь с окружающим снегом. На корни деревьев наползает белизна. В прицел ясно различимы уже рука и плечо. Нет, рановато еще. Чтобы меня увидеть, ты должен повернуться… и финн поворачивается.

Я вижу увеличенный окуляр прицела. Больше ждать не хочется. А раз не хочется… Выстрел. Пуля проходит через прицел. Десятка.

Разом схлынули и злость, и ярость, и бешенство. Адреналин смыл все… в последнее мгновение я увидела его бледно-голубые глаза. Не верящие, детские и совсем не смешливые…

Впереди вновь оказался взорванный мост. Ну, что ж, так даже проще — сразу будем срывать склон к берегу. Пехота с машин спешилась, началась зачистка окружающего леса. Патронов не жалели. Саперы потащили к обрыву ящики с взрывчаткой. Среди них я заметил трофейные — взятые из снятых по дороге фугасов. Километрах в трех, справа от колонны, «чайки» нашли какую-то добычу и принялись штурмовать. Над колонной куда-то вперед прошла девятка Су-6. На берегу прогремела цепочка взрывов. Первым на лед спустился Т-34М2 с тралом, за ним, по очереди, мы с Суховым. Когда мой «Штурм» вылез на лед, головной Т-34 уже вскарабкался на берег и остановился в ожидании остальных. Зачистка прекратилась. Колонна возобновила движение.

— …дь, опять встали.

— Сомов, прекратить разговоры и люки не открывать.

— Так точно, товарищ младший лейтенант!

— Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться?

— Сомов, что же ты такой говорливый, разрешаю.

— Товарищ младший лейтенант, почему стоим?

— Финны опять мост подорвали, сейчас перестраиваться будем для переправы.

— Да что ж ты… так, я этих засранцев заставлю на руках тащить нас.

— Сомов, вы давно в наряде были? Я же сказал — прекратить разговоры.

…Здесь на предельной для самолета высоте, казалось, что медленно плывешь по небу. Пара сопровождающих шла несколько ниже. Экипаж Вольфганга Леманна получил приказ провести наблюдение за продвижением кампфгруппы русских, неожиданно свалившейся на финнов. И сейчас они всеми силами старались затормозить ее продвижение по прибрежному шоссе.

— Вольфганг, я вижу их, переезжают через реку.

— Отлично Карл, Свен передавай координаты.

— Квадрат… ориентиры…

— Свен, передавай поправки… недолет.

— Есть вилка, теперь вдоль дороги, квадрат… ориентиры…

— Карл, у нас еще пара минут — и уходим.

— Все, уходим, Свен…

— Передаю…

— Сомов, не спать!! Стоп!

— Да стою уже, стою.

— Сдавай назад и с дороги!

Огневой налет закончился так же неожиданно, как начался, и стали слышны далекие из-за брони хлопки ЗУшек, пытающихся достать наводчика. От переправы почти ничего не осталось. В открытый люк потянуло гарью, соляром и кровью, стоны и крики немногочисленных раненых разрывали наступившую тишину. Но все внимание младшего лейтенанта Василия Шустова было приковано к догорающему танку командира роты. В перископ он видел, как разорвавшийся снаряд оторвал башню и отбросил танк. Останки грузовика и то, что осталось от людей, ехавших в нем. Смерть прошла рядом с молодым лейтенантом и слегка дохнула на него, показала, что теперь она всегда будет у него за плечом.

Сильно захотелось курить…

Слегка покачиваясь, самоходные зенитки, движутся в составе бригадной колонны.

— Группа самолетов, курс, скорость… — Голос оператора «РУСки» профессионально спокоен.

Та-ак, у нас гости. До рези в глазах всматриваемся в пространство, черт, насколько полезная штука радар, оказывается.

Вот они! Тоненькие черточки стремительно приближаются, увеличиваясь в размерах и приобретая знакомые, хищные очертания. Тах, тах, тах, тах, тах, тах — в небе вспухают облачка разрывов тридцатисемимиллиметровых снарядов. Ближе, ближе, еще ближе… огонь.

В тявканье «шестьдесят первых» зениток влезает злобное рычание «вязов». Четыре ствола каждой из самоходок выплевывают по две тысячи снарядов ежеминутно. Бьют парами — полуоткрытая-закрытая, причем первая — своеобразный лидер, из-за лучшего обзора. Короткие пристрелочные очереди почти моментом переходят в захлебывающиеся непрерывные. Вот восемь огненных струй сошлись на головной машине, и та мгновенно рассыпается на куски. Второй тянет в сторону, отчаянно пытаясь сбить пламя, охватившее левое крыло. От самолета отделяются две черные точки, которые у самой земли украшаются куполами парашютов. Третий, получив почти четырехсантиметровый снаряд, превращается в огненный шар. Все, кажись, отбились.

Вторую атаку встречаем еще дружнее. Один самолет сразу сбит «шестьдесят первыми», второй вываливается из строя и уходит, оставляя стремительно расширяющуюся полосу дыма. Но немцев много, и они лезут вперед настойчиво, выбрасывая в нашу сторону смертельные «лучи» трассеров. И снова рев счетверенок и спарок. Очередь врезается точно в нос «немца», сносит мотор, остекление кабины. Сбитый «Юнкерс» косо рушится вниз.

…На фоне толстых трасс «вязов» очереди танковых пулеметов кажутся тоненькими и не страшными. Но это только кажется. Почти вышедший на боевой курс «лаптежник», пылающей кометой втыкается в землю неподалеку от нас.

Последняя атака перед дотами выглядит бледно — едва завидев частую стену разрывов, самолеты отворачивают.

Во время очередного привала, организованного в первую очередь для предотвращения растягивания и разрывов колонны, моему «Штурму» восстановили минный трал. Снайперы Ники привели сбитого советского летчика-истребителя. Все-таки бои над бригадой были серьезные, даже гвардейские авиаполки несли ощутимые потери, правда, финских самолетов упало раза в три больше… Все же уровень техники и пилотов давал о себе знать. «Чайки» практически над хвостом колонны, втроем завалили пытавшегося атаковать их «Бульдога». Финн выпрыгнул с парашютом почти под гусеницы машины Соджета. Разведчики Недорубова-старого притащили батальонный миномет, захваченный у финнов — те не успели ни разу выстрелить. В плен взяли только унтера — командира расчета.

Как там Ника выражается? «Лес — место за-гадочное». Ага, вот именно, по крайней мере — конкретно этот. Сейчас наша бригада собирала на себя все финские части, какие можно было перебросить в течение суток-двух, и эти части всеми силами стремились оставить нас здесь. Понравились мы им, видимо. И потому обстрелы сменялись засадами, засады — обстрелами, и так почти непрерывно. Про такую «мелочь», как взорванные мосты, я вообще молчу. Самое пикантное в этой ситуации, что шансы погибнуть в этих лесах у нас были весьма немалые, но три обстоятельства не давали нам этого проделать. Во-первых — мы представляли, что нас ждет, и потому, насколько возможно, подготовились к сюрпризам. Тралы сильно облегчают жизнь, а грамотно организованное охранение и разведка превращают большую часть засад в смертников. Во-вторых — воздух. Летуны, несмотря на ряд огрехов, работали отлично, также избавляя нас от крупных неприятностей. Ну и третье — летать финны все же не умеют. На переброску подкреплений требовалось время, да и прибывали они по частям. Для действительно крупной бяки пока у них не было сил… Или они ее готовят там, куда мы еще не дошли, не знаю. Впрочем, было и еще одно…

Поставленной нам генерал-майором Мындро задачей были разведка и прикрытие правого фланга основной группы прорыва. Слева плескались волны залива, а на пути моего следования по картам выходила куча озер. Кое-как прикинув с местными возможные дороги, мы на двух БТР-42 и грузовике свернули направо, в леса.

Лес тут почти без подлеска. Высокие корабельные сосны и валуны, некоторые из которых могли бы сойти за небольшие горы. Этих валунов стоило опасаться — хороший снайпер, обустроив себе лежбище среди таких вот подарков ледникового периода, способен неплохо проредить наши ряды. Дорог как таковых тут не было. Тропки, тропиночки, иногда наезженные повозками колеи, заканчивающиеся внезапно и так же внезапно, буквально из-под ног, начинающиеся.

Ехали не быстро. В основном полагаясь не на скорость, а на внимание. Чужие леса не располагали к увеселительной прогулке.

Впереди неожиданно вынырнул наш разведчик на лыжах. Весь в белом, почти неразличим на фоне снега. Махнул рукой. БТРы встали, не заглушая моторов.

— Что?

— Аэродром.

— Да ты что?

— Правее на два часа, километрах в трех между двух озер. Хорошо замаскирован, если бы машина не выехала — не заметили бы.

— Так, давайте ближе, насколько возможно. И разведайте там получше… Секреты сняли?

— Снимаем, товарищ капитан.

Аэродром — это плохо. А если с него начнут еще и взлетать самолеты — наши получат северного лиса, прямо не отходя далеко от кассы.

Озеро метров триста, за ним почти ровная поляна, на которой стоят два капонира и самолеты. Много самолетов.

— Самолетов около десятка, с голубыми свастиками. «Буффало», И-15, «чайки», «фоккеры»…

Это лейтенант под руку дышит и смотрит в свой бинокль.

— Еще пять «мессеров» с немецкой…

Да, это не просто полярный лис — это очень толстый полярный лис!

Будто из-под земли вырастает разведка.

— Докладывайте!

— К аэродрому только две дороги. От нас и с той стороны озера. Взлетная полоса упирается в озеро. Если будут взлетать, пройдут прямо над головой. Там, дальше, есть открытое пространство — пляжик маленький, аэродром как на ладони.

— Прикрытие?

— Не разглядеть… или спрятано.

— Плохо, очень плохо.

— Что вы думаете, товарищ капитан? — Лейтенант еще молод, но боевой.

— А у нас есть выбор? Нельзя дать им взлететь…

Лейтенант кивнул. Нас двадцать семь — последняя партия, и я с лейтенантом. А сколько немцев на аэродроме? Еще обслуживающий персонал, еще охранение… Мать моя женщина! Что ж мы собрались делать? Смотрю на мужиков и понимаю — сделают! Даже не обсуждается… самолетам нельзя дать взлететь. Кому жить, кому умирать — не мы решаем… это война.

— На пляже останутся Первый, Восьмой, Двенадцатый и… Седьмой, — по-прежнему по номерам. Удобнее, да и ребята уже привыкли, — дальность метров восемьсот — предельная, но к самолетам никто не должен подойти. И на взлете, если что, бронебойными. Это к тебе, Седьмой. Дальше. Охрану на перешейке снимаем в ножи — Третий и Девятый с этого края. Одиннадцатый и Восемнадцатый — с дальнего. БТРы прикроют отходы. К дальнему перешейку идет группа лейтенанта. Минирование на Пятнадцатом, Шестнадцатом и Двадцать шестом — не подведите. Прикрытие отхода и БТРов — Второй, Четвертый, Шестой, Четырнадцатый, Двадцать третий и Двадцать пятый. Все остальные — по обстоятельствам. Сами себе «и начальник и падишах» — как учились. Операцию начинаем через полчаса, в двенадцать сорок пять. Я на вас надеюсь, ребята. Все. Вперед!

Ровно в назначенное время — первый выстрел со стороны пляжа. Немцы всполошились. Поздно! Мы уже здесь! Ага, вот и прорезались огневые точки: пара зениток — трехдюймовых «Лендера», тридцатисемимиллиметровый «Бофорс», счетверенные пулеметы — четыре огневые точки… сидели, выжидали до последнего. Мои диверсанты растворились в белой круговерти. Выстрелы, крики… Сама стреляю и, кажется, кричу. Внезапность сыграла на руку, но немцы быстро приходят в себя и огрызаются. Все в какой-то дикой пляске — огонь, взрывы, стрельба…

Внезапный огромный взрыв, а за ним столб пламени.

— Писец котенку! Топливные баки…

— Сама знаю!

— Самолеты?

— Хрен взлетят!

— Отход!

Вроде бы все подорвали, а что не подорвали — расстреляли к чертям собачьим.

Отошли, заминировав оба перешейка. Хотя есть опасения, что могут пройти по льду. Отходим, оставляя на тропах и дорогах «гостинцы». Но пока погони не видно. «Гостинцы» лежат тихо — никто на них еще не подорвался.

— Раненые, убитые?

— Шестнадцатый контужен, у троих легкие ранения, двое тяжелораненые — Пятому в бедро пуля вошла, а Двадцать седьмому — в грудь. Боюсь, до госпиталя не довезем… Убитых нет.

Лейтенант замялся.

— Что-то еще?

— Тринадцатый… его нет.

Вот и не верь теперь в плохие числа.

— Как нет? А кто был с ним в паре? Прикрытие?

— Пятый был. Ребята видели, как Тринадцатый его тащил, отстреливаясь — там немцев много было, а потом Пятого нашли, того — нет.

— Блин! Блин!

Что же делать? А если в плен попал?

Снова колонна остановилась — саперы что-то нашли под снежным заносом на трассе. Не прошло и пяти минут, как в лесу ударили очереди ППС. Все-таки его звук не спутаешь ни с «Лахти», ни с МП. И вот опять разведка волочет трофеи — два карабина и пулемет, — что-то жиденькая засада оказалась. Снова трогаемся. За время стоянки грузовики с вешками поменялись местами — опустевший из головы колонны переместился в середину — задним особо уже показывать дорогу не надо — след, наверное, не забьется до следующей зимы. Насторожило, что немцы продолжают пытаться повесить над нами раму — МиГи ее обычно отгоняют, но три штуки уже валяются на земле. С той высоты, где она еще может спастись, — ничего не видно, а любопытные или слишком смелые уже либо едут связанными в грузовиках, либо, в большинстве своем, — ждут участи корма для волков и кабанчиков, смотря остекленевшими глазами в небо из груд обломков. Моя коллекция пассажиров на внешней подвеске пополнилась финским унтером-сапером — его группа не успела уйти от закладки, в результате единственный выживший из полутора десятков, он греет свой зад на моторной решетке «Штурма».

С боями продвигаемся вперед. Впереди — бывший шведский, русский, финский и снова русский город. Выборг — город древний с нехилым количеством архитектурных памятников: Старый город, Старый замок… Смертельная для нас ловушка. Сами судите — огромное количество старинных зданий с толстыми стенами, плюс нагромождение оборонительных сооружений различных эпох, плюс узенькие улочки (не везде, правда), плюс гарнизон, готовый стоять насмерть, плюс мы, никогда города не бравшие. Весело.

…Город возникает почти сразу. Сначала — Батарейная гора (наверняка мощный опорный пункт, ибо господствует над городом). Потом, как только расступаются закрывающие обзор деревья, — весь. «Город-сказка, город-мечта», ага, цель нашего рейда, Выборг.

— Вилле, ты понимаешь, что бешеная русская колонна завтра будет в Виипури?

— Конечно, понимаю, господин полковник.

— И ты понимаешь, что со всеми резервами, которые сюда возможно стянуть даже только теоретически, против нее мы выстоим максимум сутки?

— Да, господин полковник.

— Тогда слушай мой приказ, сынок! Немедленно берешь свой «фордик», переодеваешься в гражданское и едешь к дяде Карлу вот с этим письмом…

— Но отец…

— Молчи, я для тебя сейчас только полковник Пирвонен, комендант Виипури, и никто больше. Это приказ! Исполняйте, лейтенант. И упаси вас бог от встречи с русскими.

Старший лейтенант, приподняв крышку люка, внимательно наблюдал за лесом. Его Т-34М2 медленно двигался за группой саперов. Два мощных фугаса, заложенных финнами, могли оставить от многотонной машины лишь воспоминания. Потомкам. У кого они есть.

Саперы извлекли опасную находку, погрузили взрывчатку в полуторку и продолжили движение. Он знал, как выглядит подорванный фугасом танк. Даже хоронить никого не придется.

В особую бригаду генерала Мындро экипаж старшего лейтенанта попал из 1-й танковой дивизии Баранова. Девятнадцатого августа сорок первого его рота, действуя в составе дивизии, уничтожила сорок три немецких танка из 10-го танкового полка 8-й танковой дивизии вермахта. Из них двадцать два танка и одно противотанковое орудие экипаж под его командованием уничтожил, находясь в засаде у совхоза Войсковицы. В сентябре сорок первого дивизия понесла большие потери. Впоследствии она была расформирована, а личный состав поступил на формирование 123-й танковой бригады. Роту под командованием старшего лейтенанта, вернее, то, что от нее осталось после упорных боев, перевели под Лугу для поддержки пехоты. При попытке переправить на плацдарм последние два танка рота осталась без машин. Немцы артиллерийским огнем разбили оба понтона, и техника оказалась на дне. «Безлошадных» танкистов отправили в запасной полк, а через некоторое время в особую бригаду. Только уже без радиста. Паша Кисельков получил ранение на переправе и был отправлен в армейский госпиталь.

И вот снова до боли знакомые места. Причем до боли в буквальном смысле. В 1932 году по комсомольскому набору его призвали в ряды Красной Армии. Он был буквально влюблен в технику, любые тонкости и секреты танка давались ему легко. С отличием окончил в 1936 году Орловское бронетанковое училище имени М.В. Фрунзе.

И как полагалось отличнику, он имел право выбрать место службы. С выбором проблем не возникло. Ему всегда нравился Ленинград.

В тридцать девятом он первым в 20-й тяжелой танковой бригаде вывел свою роту к линии Маннергейма. И первый раз горел. Рота оказалась на острие главного удара, попав под шквальный огонь финнов.

Чуть позже, у Вуоксы, он снова вырвался с ротой вперед и снова горел. В сороковом его танк горел третий раз уже под Выборгом. За участие в боях на Карельском перешейке он был представлен к званию Героя Советского Союза, и ему присвоили внеочередное звание капитана.

В ночь с 12 на 13 марта 1940 года, когда солдаты обеих армий узнали, что между СССР и Финляндией подписан мирный договор, началось всеобщее ликование. В финских частях об этом узнали почти сразу, и солдаты противника устремились через линию фронта для «братания». «Русские пролетарии» бросились брататься с «финским пролетариатом». Не всем командирам и политработникам удалось удержать своих бойцов от этого шага.

К несчастью, «братание» очень дорого обошлось капитану. Его обвинили во всех смертных грехах. Понизили в звании, лишили всех наград и уволили из армии.

И вот спустя два года он снова здесь. На перешейке. Только уже не в качестве командира роты, а просто командиром танка.

За деревьями мелькнула тень. Старший лейтенант быстро захлопнул люк и, падая на сиденье, отдал команду:

— Внимание! Противник справа! Коля — стоп!

Механик-водитель Никифоров среагировал моментально. Танк остановился как вкопанный.

— Дистанция тридцать. Ориентир… упавшая сосна.

Башня тридцатьчетверки уже разворачивалась в поисках цели.

— Осколочным!

— Есть!

— Огонь!

Ухнула танковая пушка. И лес тут же наполнился выстрелами и взрывами. Уже вся колонна открыла огонь, по всему, что шевелилось. Саперы, осматривающие дорогу перед танком, моментально залегли. Затем начали энергично переползать в поисках укрытий. Несколько бойцов спрятались за танком и открыли огонь по противнику. На дороге остались лежать два неподвижных тела.

Сориентировались саперы вовремя. Вздыбилась земля в том месте, где несколько секунд назад шли бойцы. Мощный взрыв поднял мерзлый грунт. Комья земли застучали по броне. По колонне ударил пулемет, и полетели ручные гранаты. Буквально через несколько секунд пулемет замолчал, уничтоженный выстрелом из танковой пушки.

— Еще осколочный!

Обращаясь к наводчику, старший лейтенант предупредил…

— Андрей! Возьми с упреждением. В просвет между деревьями. Они сейчас будут отходить. И окажутся на линии выстрела.

— Есть, командир!

С потерей внезапности финны не стали упорствовать, взорвали фугас и начали отходить. Действовали сыны Суоми быстро и без суеты. Одна группа вела огонь по русской колонне, вторая перебежками отходила, залегала и, открывая огонь, прикрывала отход первой группы. Третья группа несла раненых и убитых.

Несколько финских солдат попытались отойти за небольшой холм.

— Огонь!

Когда после разрыва осела пыль, уже никто никуда не бежал. Пехота преследовала по лесу отступающего противника. Саперы, закинув на плечи винтовки, убрав убитых, продолжили осмотр дороги. Обнаружив еще одну закладку на обочине, начали разминирование. Почему не взорвался заряд, они поняли сразу. Снаряд головного танка с первого выстрела уничтожил двух финских солдат, готовых включить «адскую машинку».

Старший лейтенант, откинув люк, выглянул наружу. В глубине леса раздавались редкие удаляющиеся выстрелы. Пара бойцов провела мимо танка пленного.

К машине подбежал красноармеец.

— Товарищ старший лейтенант! Товарищ Колобанов! Командир спрашивает, почему на связь не выходите. Приказ двигаться дальше.

Колобанов оглянулся. Антенна танка была срезана осколком под самое основание.

— Антенну сбило. Сейчас починим.

Боец умчался обратно.

— Приготовиться к движению!

Колонна снова продолжила путь. До Выборга оставалось еще около двадцати километров.

— Товарищ капитан! — окликнул командира разведроты боец в маскхалате. — Мы тут пленного нашли!

— Твою мать, Силантьев, пленных не находят, пленных захватывают! — охладил его пыл командир роты. — Ну, и ведите его к остальным. Что ты ко мне приперся. Или это важный чин какой-нибудь?

— Нет, говорит, сержант, артиллерист бывший.

— Это он тебе сам сказал? Когда это ты по-фински понимать научился? — Определенно ротный был недоволен тем, что его дергают из-за какого-то пленного. — Их уже как собак нерезаных, а сколько еще будет. И что теперь, из-за каждого ты будешь ко мне бегать?

— Да дело в том, что он не финн, он наш, русский! — уточнил боец.

— Контра, что ли, недобитая? Тогда ведите его к особисту, пусть он разбирается. Это по его части. — Ротного определенно раздражало поведение младшего сержанта.

— Товарищ капитан, это наш пленный. Он летом в плен к финнам попал. А вот сейчас убежал, а мы его заметили и привели сюда.

— Ох, Силантьев, горе ты мое луковое, — махнул рукой командир разведчиков, — а вдруг это шпион? А вы его привели в часть. Вот он сейчас убьет комбрига и убежит. А ты потом из-за него под трибунал пойдешь.

— Так какой он, на хрен, шпион, товарищ капитан. Еле на ногах держится. Он мой земляк, тоже из-под Курска. Там говор приметный. Так что шпионом он быть не может. А к особисту его вести сразу боязно. Тот прикажет расстрелять, на хрен. Скажет, мол, раз в плен сдался, значит, или трус, или предатель. А мне его жалко, земляк все-таки.

— Ладно, раз земляк, тогда пойдем, посмотрим, что это за зверь такой. — Капитан уже сменил гнев на милость. В принципе, Силантьев поступил правильно, сначала проинформировав своего командира. Конечно, он должен был доставить пленного в особый отдел, но туда всегда успеется. Пусть сначала командир роты посмотрит, а там уж видно будет, что да как.

Несколько разведчиков сидели около небольшого костерка. Кто-то курил самокрутку, кто-то ел кашу, кто-то просто грелся у огня. Все взоры бойцов были устремлены на человека, который пил большими глотками чай из армейского котелка. Выглядел он странно и страшно. Худой, даже скорее изможденный, нестриженый и небритый, грязный, одетый в какие-то лохмотья. На ногах у него вместо обуви были какие-то грязные тряпки. При приближении ротного разведчики начали вставать, но командир остановил их порыв взмахом руки, и они уселись на свои места. Только человек, пивший чай, вскочил со своего места и представился:

— Командир орудия N-ского артполка, сержант Жигарев.

— Ну, командир, а где же твой расчет и твое орудие? — спросил капитан.

— Товарищ командир, весь расчет погиб, выполняя боевое задание. Орудие было уничтожено прямым попаданием снаряда, — ответил бывший пленный.

— Садись, в ногах правды нет. Рассказывай, как дело было. Только правду рассказывай. Не дай бог, соврешь, я тебя сам пристрелю.

— Да мне нечего врать, — сказал, садясь на место, Жигарев, — как война началась, финны через границу полезли. Нашей батарее дали приказ прикрывать отход основных сил полка, с нами еще рота пехоты была. Финны, когда пошли в атаку, мы их отбили. День продержались, а потом они гаубицы притащили и накрыли нас. Мою пушку первым же снарядом накрыло. И пушку, и ребят всех. Финны наступали, мы стреляли, пока патроны были, потом в штыковую пошли. Я толком и не помню, что было. По голове кто-то ударил, я и отключился. А очнулся уже в лагере. Нас там поначалу много было, больше тысячи. Кормили плохо, почти ничего не давали. Много народу от ран умерло. Потом приехал какой-то начальник ихний, наверное, важный очень, они забегали все. А он нам сказал, по-русски говорил, что ему стыдно за такое поведение финской армии по отношению к русским солдатам. После этого кормить стали лучше, раненых расположили в отдельном сарае, доктор к ним стал приходить. Нас в город на работы начали водить, разгрузить, загрузить, копать, строить, даже лес валить приходилось. Вот на лесоповале я и сбежал. Думал, к своим выбраться. Пошел на юг. Неделю в лесах бродил, оголодал, вышел к каким-то строениям, думал, наши, а это финны оказались. Связали меня и отвезли на лошади в ближайшую часть. Там побили, в лагерь привезли, опять побили. А потом комендант сказал, что за каждый побег будут теперь по десять человек расстреливать. Больше никто не решался бежать. В начале еще ничего было. А вот как морозы начались, тяжко стало. В бараке холодно, кормежка плохая, одежды теплой нету. Кто что нашел, тот то и надел. Болели многие, умирали почти каждый день. После ихнего рождества нас человек пятьдесят отобрали, самых здоровых, и отправили окопы копать, позиции для пушек. Короче, оборону вокруг города налаживать. Кормить стали получше, но все равно мы еле ноги таскали. Я пока тут был, по-фински понимать немного научился. Вот вчера слышу, они говорят, будто русские прорвались к городу. Думаю, бежать надо, а то все одно пропаду здесь. Как сердцем чуял. Я ребятам сказал, кто со мной, мол, давайте. А никто не пошел. Зима, замерзнем в лесу, а здесь хоть кормят. Ага, накормили, всем хватило. Я бы и сам бежать не решился, но уж больно серьезно финны перепугались, значит, думаю, наши точно где-то рядом. Я по темноте ползком, ползком и в сторону. Смотрю, а охрана наших ребят построила вдоль окопа и постреляла из винтовок. А офицер финский потом из пистолета достреливал. Светит, гад, фонариком и стреляет. Я ползком, ползком и вперед. А утром ваши ребята, — он кивнул в сторону разведчиков, — меня подобрали.

Капитан не спеша раскурил папиросу и, посмотрев прямо в глаза Жигареву, сказал:

— Как-то у тебя все гладко получается. И в плен ты попал, когда без сознания был, и из лагеря бежать пытался, и тут убежал прямо перед расстрелом. Врешь ведь, падла, по глазам вижу, что врешь. Правду говори, пока по-хорошему спрашиваю.

Бывший пленный сник на глазах.

— В плен сам сдался. Патроны кончились, стрелять нечем, нас осталось человек пятнадцать. Тут финны предложили сдаться. Я еще думал, а Мишка Ващенко сказал: «Отвоевались мы, патронов нет, гранат нет, снарядов нет. Они в атаку пойдут, и все, крышка нам. Зачем просто так пропадать. Давайте пока сдадимся, а там посмотрим. Наши скоро подойдут, освободят». Поднял руки и пошел. Все за ним и я, как все. Знал бы, что все так будет, подождал бы, пока финны к нашим окопам подойдут, да штыком их. Хоть одного бы да убил. Не люди они, а сволочи. А про побег — правда. Бежал, думал, наши близко где-то. А мне потом эти сказали, что их войска до Ленинграда дошли и его уже почти взяли. Неужто и вправду они до Ленинграда дошли? Не верю я в это. Я бы и потом убежал, да жалко ребят, которых бы из-за моего побега расстреляли.

— А вчера, что ж, уже не жалко было? Их, может быть, и расстреляли из-за тебя? — спросил его один из разведчиков.

— Вчера не жалко было. Я им предлагал, а они не пошли. Умерли они уже. Сломались. Знаете, вроде человек и живой, ходит, говорит, а на самом деле уже мертвый, нет в нем жизни. Вот так и там. Многие говорили: «Быстрей бы уж помереть, отмучиться». Вот и отмучились.

— А что ж ты теперь делать думаешь? — спросил его ротный.

— А что делать. Думал, выйду к своим, воевать буду. А вот получается, не нужен я здесь. Лишний я получается… — И столько в этих словах было отрешенности, что даже бойцам разведроты стало как-то не по себе от услышанного. — Дайте мне пару противотанковых гранат, пойду, подорву дот какой-нибудь. Не было от меня пользы при жизни, пусть будет хоть после смерти.

— Как же ты пройдешь, тут у финнов такая оборона, мышь не прошмыгнет?

— Мышь, может, и не прошмыгнет, а я пройду! — уверенно заявил бывший артиллерист. — Мы тут два месяца окопы копали, укрепления строили. Я тут и проходы в минных полях знаю, да и полей этих почти и нет. Они тут и не минировали ничего. А вот сектора обстрела дотов и дзотов знаю. Я ж артиллерист как-никак. Да и образование семь классов. В город тоже нас часто гоняли. Знаю, где там что находится. Так что проберусь незаметно, за это не беспокойтесь.

— Слушай, Жигарев, — судя по тому, как капитан растягивал слова, он что-то придумал, — а ты на карте можешь показать расположение финских огневых точек?

— Могу, что там не показать?! С картой нас учили обращаться. Артиллерия — это не пехота какая-нибудь. Тут головой думать надо.

— А разведку и саперов сможешь незаметно провести? — Ротный уже загорелся этой идеей.

— Обещать не могу, но попробовать можно. Как стемнеет, можно пойти. Только лучше не из леса, а со стороны моря. Отсюда вас уже ждут, а вот там у них с обороной полный швах. Только тяжелые батареи. Пулеметов почти нет. Может, конечно, сейчас что-то и поставили, но только на случай атаки. А вот по берегу моря незаметно просочиться маленькой группой можно будет запросто.

— Ладно, Жигарев, идем в штаб, посмотрим, какая от тебя польза может быть. Если в плену с врагом не сотрудничал и поможешь взять город, возьму тебя к себе в разведроту.

После этих слов капитана по изможденному лицу бывшего артиллериста потекли слезы. Он понял, что снова нужен Родине.

…Если кто-нибудь спросит о том, что я чувствовал во время этого похода, я отвечу: усталость. Страшную усталость. Короткий сон, или у костра, или в боевом отделении машины, снова за рычаги, машинальное запихивание в себя еды на привале, не ощущая ни вкуса, ни ее запаха… Устали все… Шатающиеся от усталости саперы, с утра до ночи ищущие фугасы, чинящие мосты, наводящие переправы… Осунувшиеся, с залегшими глубокими черными тенями под глазами лица командиров, которым приходилось отдыхать еще меньше, чем нам. Постоянное ожидание нападения финнов, молча возникавших, как белые призраки, из леса и яростно атаковавших в отчаянных попытках задержать нас… Задремавший и свалившийся на ходу под гусеницы сзади идущего танка боец… Так и не запомнил его фамилии… Помню того финского пулеметчика, обстрелявшего нас на привале… совсем молодой парнишка оказался, совсем пацан еще и пулемет старый, французский «Гочкис»… А потом был Выборг, где стрелял каждый камень, каждый куст… Отчаянно бились финны и немцы и пощады не просили… Много наших там погибло, погорело… И все-таки мы сделали это! Взяли этот чертов Выборг!

Танк старшего лейтенанта Колобанова первым ворвался на южную окраину Выборга.

Противоминный трал сказал свое последнее «уф-ф» на очередной мине и просто разлетелся вдребезги. Танк на мгновение замер и снова рванул вперед. В машине было невозможно дышать от порохового дыма. Глаза слезились. Вытяжной вентилятор заклинило еще полчаса назад, когда Колобанов вывел танк во фланг батареи финских противотанковых орудий. Одно орудие раздавили с ходу. Расчет даже не успел отскочить. Настолько внезапным оказалось появление на их позиции русского танка.

Второе орудие уничтожил точным выстрелом наводчик Усов. А вот до третьей пушки они дотянуться не успевали. Помешала огромная воронка на пути машины. Финские артиллеристы смогли быстро развернуть орудие и выстрелить. Бронебойный ударил в башню танка. Броню снаряд не пробил, но вытяжной вентилятор приказал долго жить. Сделать второй выстрел финнам Усов уже не позволил, положив осколочный точно между станинами орудия.

Теперь, чтобы окончательно не задохнуться, пришлось приоткрыть башенные люки. При этом рискуя получить внутрь танка ручную гранату с верхних этажей зданий. Обжигая руки даже в перчатках, заряжающий Роденков выбрасывал стреляные гильзы наружу. При таком интенсивном ведении огня экипажем тридцатьчетверка уже напоминала переваливающийся по воронкам дымящий паровоз.

— Коля, — обратился старший лейтенант к механику-водителю, — возьми левее и поставь машину за тот двухэтажный дом без крыши. Пехота отстала. Надо подождать.

— Понял, командир.

Танк переехал орудийный окоп, вдавив гусеницами в землю остатки финской пушки. Проскочил на максимальной скорости открытое пространство и, развернувшись, ловко притерся к стене дома.

Финны методично обстреливали участок. Несколько снарядов ударило в дом. Толстые стены здания устояли, и через минут пять огонь стих. Видимо, орудий крупного калибра здесь не было, а попусту тратить снаряды они не пожелали.

— Андрей, возьми автомат, надо осмотреться. Механик, открой нижний люк.

— Уже, командир.

— Молодец!

Старший лейтенант с наводчиком вылезли из танка. Кивком головы отправив Усова на противоположную сторону дома, Колобанов осторожно выглянул из-за угла. Несколько пуль, выбивая кирпичную крошку, ударили по стене.

— Угу. Враг не дремлет… Не нравится мне этот пейзаж. Не хватает плаката «Добро пожаловать».

Через триста метров от дома, за которым укрылся танк, уходящая под уклон улица была с одной стороны зажата скальным выступом, с другой — длинным зданием с толстыми стенами. Представляя собой идеальную ловушку для людей и техники. Если штурмовая группа сунется в этот «колодец», несколько мощных фугасов обрушат стены здания, похоронив под обломками всех атакующих. И создадут непроходимый завал.

Подойдя к наводчику, он спросил:

— У тебя как?

— Если выдвигаться к вокзалу, то, скорее всего, лучше пройти здесь.

Усов рукой указал на поворачивающую влево дорогу, изрытую воронками. На проезжей части и вдоль обочины лежали тела людей, убитые лошади, два внешне целых орудия и несколько горящих автомашин.

— Если, конечно, там мин не накидали.

— Думаю, еще не успели. Мы очень быстро вошли в город. И эту колонну, похоже, наши недавно накрыли.

Старший лейтенант протер воспаленные, слезящиеся глаза и внимательно осмотрел в бинокль будущий маршрут.

— Коля, — позвал он наводчика. — Видишь, там площадка над дорогой, примерно в двух сотнях метров от нас. У развалин.

Усов посмотрел, куда показал командир, и кивнул.

Финны на руках выкатили восьмидесятивосьмимиллиметровое зенитное орудие и резво обустраивали огневую позицию.

До взвода солдат, пригибаясь, короткими перебежками, занимали оборону, прячась за деревьями и в полуразрушенном здании.

— А вот еще одна пушка, — разглядывая финские позиции, заметил Колобанов.

— Где?

— Чуть дальше. За зениткой.

Старший лейтенант протянул бинокль наводчику.

— Пак-38, — прокомментировал Усов, рассматривая ствол орудия с характерным дульным тормозом.

Из люка высунулся Роденков:

— Командир! Первый вызывает!

Колобанов ловко вскарабкался на броню и нырнул в танк.

— Тополь-два на связи!

— Где находитесь? — раздался в наушниках голос майора Бондаренко.

— Квадрат двенадцать-тридцать два, укрылся за зданием на перекрестке. Оторвался от пехоты. Обнаружил позиции двух орудий и примерно взвод пехоты. Перекрыли дорогу в сторону станции. Хорошо бы их сковырнуть артиллерией.

— Оставайся на позиции и дожидайся пехоту. Направляю к тебе корректировщика. Поможем с артиллерией.

— Вас понял! Жду!

Бой в городе — это, я вам доложу, нечто. Когда непонятно, где свои, а где чужие, когда пуля может прилететь из ниоткуда, когда с верхних этажей падает что-нибудь горящее или взрывающееся… В общем, весело.

…Машины ползут медленно, прикрытые пехотой, и не подходят близко к непроверенным зданиям. Или же — наоборот — с десантом на броне рывком проскакивают до ближайшего перекрестка. И там замирают, пока пехота чистит близлежащие дома.

Этот дом, добротный, каменный, контролирует выходы на несколько улиц. Сколько там засело «фиников», я не знаю, но огрызаются сильно. Мы близко не подходим, поливая фасад от чердака до фундамента из восьми стволов разом. Прикрываясь огнем, мотострелки подбираются вплотную к стенам, начинается рукопашная. Уф, еще одним домиком меньше. Сколько их там еще?

… «А, сцука… — Пулемет откуда-то сбоку-сверху. — И черт его поймет, откуда бьет? А вылезать нет совершенно никакого желания. Ага, и не надо, вот он. Лови бесплатный звездюль, нехороший человек. Следующий!»

…Чуть правее и дальше нас встает стена огня. И опадает, оставив после себя гигантский костер. Напалмовые ракеты в городе — страшная штука. Штурмовать после них нечего.

А в начале улицы горит наша ЗУшка. Финские пулеметы наглухо блокировали улицы, не давая высунуться. Ребята лихо выскочили, расстреляли «фиников» на верхних этажах и… И не заметили своих финских коллег. С нескольких сотен метров бронебойный снаряд не оставил бывшей бэтэшке ни единого шанса. Вечная вам память, ребята. Расчет орудия пережил их не больше чем на полминуты — его расстреляли прорвавшиеся пехотинцы.

«Слева! Лови плюшечку, скотина. Справа…»

Движемся вперед медленно, отбивая дом за домом. Финны отходят, огрызаясь огнем. И снова, как тогда, в лесу, чувствуется безнадежность. Нет, они не надеются победить, не надеются отстоять город — они стремятся подороже продать свою жизнь. Хрен им!

Корректировщик что-то бубнил в рацию. Вторая шестерка Су-6 снова заходила на позиции финнов. Обрабатывали основательно. Колобанов с радостью смотрел, как самолеты ровняли с землей оборону противника. Вот бы такую поддержку в сорок первом! А ведь тогда было наоборот. Немецкая авиация гонялась чуть ли не за каждым танком его роты, безнаказанно бомбя и расстреливая машины на маршах.

Сколько хороших ребят погибло, так и не вступив в бой. А наших истребителей практически не было.

При последнем заходе наших самолетов на позициях финнов что-то сверкнуло и громко взорвалось. Причем так, что даже танк вздрогнул, и у всех зазвенело в ушах. К небу поднялся огромный столб пыли и пепла. На танкистов и подошедшую наконец-то и залегшую пехоту посыпался мусор и какие-то обломки.

— Ну, ни хрена себе!

— Твою бога, душу… Что это было!

— Чего ты орешь?! И так в голове гудит!

— А сам-то, что орешь?

— Все! Хана Гитлеру!

Бойцы штурмовой группы, поднимаясь с земли и отряхиваясь, комментировали произошедший фейерверк.

— Да какой еще Гитлер! Мы сейчас с финнами воюем!

— Один хрен — фашисты! Видел у них на касках свастику!

— Похоже, у «фиников» склад боеприпасов рванул!

— Ну, дык! Я аж чуть не оглох!

— Кузьма! А Кузьма! Ты чего в норку-то забился? Это не нас бомбили!

Солдаты рассмеялись. Кузьма, цепляясь винтовкой за куски битого кирпича, задом пытался выбраться из дыры под стеной дома. Но, зацепившись ремнем за кусок арматуры, застрял.

— Так! Ну, хватит ржать! Кони вы мои вороные!

Командир штурмовой группы лейтенант Аношкин, обговорив с Колобановым вопросы взаимодействия и поддержки, маршрут движения, вернулся к бойцам.

— Да вытащите его! Барцев, Лащенко!

Бойцы освободили барахтающегося Кузьму и поставили его на ноги.

— Товарищ лейтенант! Может, его здесь оставим?

— Тылы прикрывать!

— Он тут обживется пока! Натаскает в норку желудей, орехов!

— Ну, все! Отставить смех! Слушай боевую задачу…

Новая машина еще больше приблизилась к идеалу, то есть к тому тяжелому танку, который когда-нибудь создадут на ЛКЗ. Новая пушка с клиновым затвором и полуавтоматическим заряжанием, новый двигатель, на этот раз дизель, много всяких мелких улучшений. Скорострельность у нас была такая же, как у корабельных орудий, семь-восемь выстрелов в минуту. Было в машине еще одно нововведение — специальный лежак для Тэнгу.

В бой мы пошли в составе роты экспериментальных машин под командованием Соджета.

Т-54, ах пардон, Т-42 меня особо не впечатлили, только порадовали, а вот «Буратинк»…

Я ходил вокруг этого чуда техники и тихо радовался, что у немцев такого нет и, скорее всего, не будет.

В бой нас не пускали, держали в резерве, так что пострелять удалось только по дотам.

Да и то основную работу сделали восьмидюймовки. Но вот во время танковой контратаки нам удалось оттянуться по полной программе. Дистанция около полукилометра, и самый тяжелый танк противника — трофейный КВ, его я и снес первым выстрелом. В остальные машины главное было попасть, даже не столько попасть — хотя бы задеть. Из «троек» и «четверок» немцы начинали выпрыгивать уже после касательных ударов или близких разрывов. Вот только траки с лобовой брони нам снесли.

К железнодорожному вокзалу дополнительно усиленная еще двумя танками, самоходной зенитной установкой и двумя взводами мотострелков штурмовая колонна пробивалась до полудня.

В ходе боя в районе моста на Папулу финнам удалось поджечь зенитку, ведущую огонь по верхним этажам зданий и прикрывающую продвижение штурмовых подразделений. А на подходе к привокзальной площади выстрел из противотанковой пушки сбил гусеницу на одном из Т-50. Ответным огнем орудие противника уничтожили, но пришлось задержаться. Прикрыв корпусом тридцатьчетверки поврежденную машину, танк Колобанова вел огонь вдоль улицы, подавляя огневые точки в домах по левой стороне дороги, давая время на ремонт танкистам поврежденной машины. Второй Т-50 поддержал бросок бойцов вдоль улицы. Прикрываясь броней танка и с ходу ведя огонь по окнам, второй взвод вышел к перекрестку.

— Коля, бронебойный! — подал команду заряжающему старший лейтенант. Лязгнул затвор орудия, принимая снаряд.

— Дистанция полторы сотни!

В перископе тридцатьчетверки был виден выползший с примыкающей к вокзалу улицы экранированный КВ-1 со свастикой на башне. Коротко хлопнула пушка Т-50. Снаряд с визгом рикошетировал от башенной брони КВ, не причинив вреда. Танк не спеша повернул и, переваливаясь по поваленным деревянным опорам линии электропередачи, двинулся навстречу штурмовой группе, ведя огонь из курсового пулемета. За машиной короткими перебежками, стреляя на ходу, следовали финские солдаты.

— Андрей! Бей в «ленивец»! Надо его развернуть!

— Понял!

— Огонь!

Не дожидаясь команды, Роденков загнал в орудие следующий снаряд.

Первый снаряд сорвал правую гусеницу КВ. В этот момент танк выстрелил. По инерции машину развернуло, открывая более тонкую бортовую броню. И снаряд, высекая искры, только скользнул по броне «пятидесятки». Мотострелки залегли, отсекая от танка автоматно-пулеметным огнем финскую пехоту.

— Огонь! — Вылетела стреляная гильза, освобождая место следующему заряду.

Бронебойный вошел точно в моторное отделение. Следом Усов вогнал еще один снаряд.

Финский танк остановился, но не горел.

— Огонь!

После третьего снаряда по его броне потекли языки пламени, постепенно охватывая двигатель и башню. Люки танка оставались закрытыми. Похоже, танкисты были контужены или ранены и не могли покинуть горящую машину.

— Осколочный!

Выстрел.

— Еще осколочный!

Снаряды танковых орудий и огонь второго взвода довольно быстро рассеяли и уничтожили пехоту, следовавшую за финским танком, освобождая дальнейший путь.

Площадь у вокзала была затянута дымом от горящих зданий. Изрыта воронками от бомб и снарядов, завалена обломками гранита и кусками кирпичей. Чадил лежащий на боку разбитый трамвай. С краю площади уже вовсю полыхал финский КВ. С неба сыпался пепел и куски сажи. У зенитных орудий, обложенных мешками с песком, лежали мертвые финские артиллеристы. Из окна второго этажа полуразрушенного здания вокзала длинными очередями бил станковый пулемет. Его поддерживали частые винтовочные выстрелы. Т-50 круто развернулся на месте и сделал несколько выстрелов по окнам вокзала. Из-за брони его дружно поддержали огнем бойцы взвода. Танковыми снарядами разворотило оконный проем. Пулемет замолчал. Постепенно стихли винтовочные выстрелы. Оказавшись под плотным огнем, финны отошли в глубь вокзала. Первый взвод, пройдя по железнодорожным путям, атаковал здание и, ворвавшись внутрь и выбив остатки сил противника, закрепился на занятых позициях.

Мотострелки, закидав гранатами первый этаж углового дома у площади, ворвались в здание и в ходе короткого, но жестокого боя овладели верхними этажами. Сказывалось насыщение подразделений автоматическим оружием. Плотность огня по сравнению с залпами обычных «мосинок» возрастала многократно. Огневой контакт в какой-то момент перешел в ожесточенную рукопашную. Крики на финском и русский мат слились в один многоголосый рев. Из окна четвертого этажа, прямо под гусеницы Т-50, выпали два солдата. Русский и финн упали на брусчатку, продолжая сжимать друг друга в смертельных объятиях. На чердаке дома напоследок рванула ручная граната. Прозвучала короткая очередь, и стрельба стихла. Были слышны только стоны раненых и крики командиров отделений, собирающих по этажам оставшийся в живых личный состав. Теперь штурмовая группа контролировала господствующее на привокзальной площади здание. Любые перемещения финнов в районе вокзала и вдоль набережной быстро и жестко пресекались плотным огнем, не позволяя им перегруппироваться.

Перепрыгивая через каменные завалы и дыры в лестничных пролетах, кашляя от еще не осевшей кирпичной пыли и дыма, Колобанов с командирами танков поднялся на третий этаж захваченного дома, где Аношкин разместил свой временный штаб. Усталый лейтенант инструктировал командиров отделений. Как старых, так и вновь назначенных вместо погибших или раненых. С ходу включившись в разговор, офицеры определили участки обороны, сектора обстрела на случай возможной контратаки финнов. Обсудили вопросы дальнейшего взаимодействия, разведки, связи и условных сигналов.

— Приказано в тринадцать тридцать продолжить наступление. Продвигаться будем вдоль набережной, в сторону Северного вала, охватывая с правого фланга рыночную площадь. С последующим выходом к Выборгскому замку.

Части второго батальона уже захватили центр города. Только что закончился бой у библиотеки Аалто. Последующая задача батальона, двигаясь параллельно с нами, выйти через Южный вал к Замковому острову.

— На данный момент в танках осталось по пять-шесть снарядов. Я связался с командованием. Машина с боеприпасами будет примерно через двадцать минут. Заодно подкинут патронов, гранаты и медикаменты.

— Это радует. У моих бойцов практически ничего не осталось. Даже пришлось использовать трофейное оружие.

Аношкин кивнул на стоящий на подоконнике «Гочкис».

— Раритет, однако! Большие потери в группе? — спросил Колобанов у лейтенанта.

Аношкин прикурил папиросу и устало откинулся на спинку старинного кресла.

— Тринадцать убитых. Девятнадцать раненых. Из них восемь тяжелые…

Колобанов сочувствующе хлопнул лейтенанта по плечу.

— Как доставят боеприпасы, готовимся к выходу. Ну, давай, лейтенант.

— До встречи!

К исходу следующего дня был штурмом взят Замковый остров и Аннинские укрепления.

А еще через семь часов Выборг был полностью в руках особой бригады генерала Мындро.

Выборг зачищали методично, дом за домом. Зачистка «по-выборжски» — это когда к гарнизону очередного дота или солдатам в доме сначала обращаются в мегафон, предлагая сдаться. Потом, если трезвомыслящих не нашлось, дом обрабатывает артиллерия и танковые пушки. Причем с таким запасом, что хватило бы на два раза. Затем входит пехота, которая уже не берет пленных. Если бы…

В какой-то момент нам во фланг вышел немецкий танковый батальон. Так случилось, что первыми на его пути оказались экспериментальные танки Соджета с усилением, до этого оставленные в тылу. С ними еще был Змей на своей «стотридцатке». Да и я практически сразу же получил приказ немедленно выдвигаться туда. Разгром финского пехотного полка с приданными ему батареями ПТО на берегу залива заканчивали уже без меня.

К моменту моего вступления в танковый бой у немцев осталось не более половины техники. Большая часть которой вышла из боя и сгрудилась за небольшим пригорком. Танкисты их достать уже не могли, а вот мне некоторые из немецких танков были видны. Три фугасных снаряда, особо не целясь — ведь с пятисот метров промахнуться трудно. Сколько танков и другого железа попало под раздачу, для меня осталось загадкой, но выжившие танкисты предпочли убраться подальше, даже бросив одну исправную «четверку» и одну «двойку».

Основные силы бригады стали окапываться по окраинам Выборга. Это заняло довольно много времени, потому что бульдозерного оборудования для самоокапывания нашлось всего пять комплектов для Т-34. Эти пять танков и работали за всех. Пехоте повезло гораздо меньше, но, с другой стороны, она могла и просто прятаться в развалинах. Полностью развернулась артиллерия.

Тягачи занялись стаскиванием поврежденной техники на рыночную площадь. Тут же недалеко началось оборудование «взлетки» для летунов-штрафников. Из всего этого я сделал вывод, что мы встали надолго. Наши САУ-203, КВ Мехлиса, зенитки Степана, САУ-130 Змея и оставшиеся танки Соджета вывели с первой линии и собрали возле одного из немногих уцелевших зданий. Пройдя внутрь, я попал в зал, где Мехлис и Мындро разговаривали с пленным финским полковником. Буквально следом за мной подтянулись и остальные попаданцы, участвовавшие в этой операции, кроме Ники, которая умчалась со своими подопечными в направлении Виролахти.

Когда на нас выскочили немецкие танки, все, что я успел сделать, — это отдать приказ об атаке. Это был мой единственный приказ за время боя. Больше не понадобилось.

Первыми навстречу врагу выдвинулись Т-42, за ними двинулись остальные танки моей роты.

Сам боя я толком не запомнил. Так, отдельные картинки… Немецкий Т-3, напоровшийся на стомиллиметровый снаряд, прошедший его насквозь. Горящий Т-50, который неудачно выскочил вперед и попал под раздачу. Один из Т-42 с разорванной гусеницей и согнутым орудием, ведущий огонь из пулеметов. Т-2, мелькнувший у меня в прицеле и буквально разорванный выстрелом из танкового орудия. Да так, что снаряд, пройдя сквозь этого уродца, влип в лобовую броню Т-4, идущего следом. И взорвался, пробив ее. Башня от «тридцатьчетверки», пролетевшая в паре метров от моего танка. Три последовательных удара в броню моего «сорок второго». Крик заряжающего о том, что осталось всего два снаряда…

Помощь пришла вовремя. Добивали немцев уже без меня. Мой Т-42, расстреляв все снаряды, вышел из боя. Практически одновременно из боя вышел и второй Т-42, у которого тоже закончился боекомплект.

Постепенно, остальные уцелевшие машины моей роты выходили из боя. Все пять… Еще три танка можно было починить.

Узнав все это, я осмотрел свою машину… Ну что тут сказать… Насчитал семь попаданий. К счастью, броню пробить немцам не удалось. А вот немецкие машины наше орудие пробивало всегда. Главное было попасть. Причем легкие танки пробивались вообще насквозь, если в них попадала «болванка».

Посмотрел я на то, как мой танк испятнали, переглянулся с Ваней и Стасом, обнял Аню. Потом достал из танка фляжку с водкой.

— Ну, ребята, — сказал я, — будем жить! За нашу «коробочку», что не выдала и сберегла. Пусть до Берлина нас хранит!

После чего хорошенько приложился к содержимому. Потом фляга пошла по кругу. И если Стас выпил немного, ему еще танк вести было надо, то Иван тоже неплохо приложился. И даже Аня, несмотря на свою нелюбовь к крепкому, немного выпила.

После чего мы, забравшись в машину, двинулись в расположение рембата. Остальные уцелевшие ехали за нами, а поврежденную троицу тянули на буксире.

Второй раз соваться на аэродром рискованно. Но, как говорится, «снаряд дважды в одну воронку не попадает». Поверим, что немцы тоже так думают. Внутрь со мной пойдут не все. В группе есть снайпера, а есть те, кто более с пистолетами да в рукопашной спец — тренировались все, но, видно, у кого к чему душа больше лежит. Прикрытие должен обеспечить лейтенант, и в случае, если к противнику подойдет подкрепление, отвлечь на себя и продержаться как можно дольше.

В последний раз проверили снаряжение. С СВТ под землю не пойдешь — сдали на хранение. При себе автоматы, у восьмерых по две кобуры с ТТ, ножи. Запасные диски и гранаты в разгрузках. Маскхалаты снимем перед самым входом — в темных переходах белые пятна будут сильно выделяться. Так что останемся в черных комбезах, специально разработанных мной и пошитых в Центре. Вроде бы все взяли. Главное — не забыть Удачу. Без нее нечего и пытаться лезть под землю.

Ночь уже спустилась. Звезды, как брошенная в небо крупа — миллиардами светлячков над головой. Тишина такая, что за версту слышно дыхание, или это мне так кажется. По льду ползти холодно и рискованно. Но другого пути у нас нет. Догорающие остатки капониров и самолетов слабо подсвечивают поляну. На этот раз у нас другая задача — мы будем тихи, как мышки. И пока кошки спят…

Бункер и вправду оказался с краю. С первого раза и не заметишь. Со второго, впрочем, — тоже. Легкое копошение по сторонам — значит, охранение не спало. Ну, ничего, теперь уснуло — вечным сном. Дверь закрыта. Как же она отрывается? Не верится, что тут должен быть электронный ключ — до него еще три десятка лет. Но вот рычажная система или электрическая цепь должны присутствовать.

— Разрешите? — Водограй пошел с нами. Хотела сначала приказать эвакуировать, но он настоял, что, кроме него, никто не сможет показать бункер — согласилась. Скрепя сердце.

— Давай…

— Кажется — здесь.

Одно из поленьев поворачивается, и дверь внезапно вздрагивает и начинает медленно уходить в сторону. Ну, с Богом!

Слабые огоньки лампочек. Коридоры-коридоры-коридоры. Мне кажется, что мы бежим бесконечно долго… и громко. Разбегаемся по этим коридорам. Пока тихо.

И вдруг впереди вскрик. Можно больше не скрываться — теперь дело в скорости.

— Вперед!

Коридор осветился вспышками выстрелов. Солдаты врываются в комнаты. Стреляют. Дальше. Нервы на пределе — любой шорох, звук отдается в голове как набат. Я стреляю на опережение, пока успеваю… пока. Но немцев много… Как же их много! Бояться нельзя. Бояться уже поздно — остается только верить в удачу и стрелять.

— Тут оружейная комната!

— Перекрыть доступ! Занять оборону. Держитесь! Мы дальше…

Сзади дробный стук очередей. Впереди дверь. Выбиваем и влетаем в большое помещение — немцы уже вскочили с кроватей и стоят перед нами. А в пистолетах, как назло, кончились патроны. Мои тоже не стреляют. Слышу, как падают обоймы на пол, а следом и автоматы. Свои пистолеты в кобуры. Немцы улыбаются — их больше. Нас шестеро. Мы тоже улыбаемся. Только улыбки у нас разные…

Ах, какое небо! Воздух легкий, и кажется, взмахни руками — и взлетишь к звездам. Хочется выть, хочется плакать и хочется смеяться. Нет, я не схожу с ума, просто сижу, привалившись спиной к поленнице, и смотрю на небо. На землю смотреть не хочется. У нас не было выбора — но это не оправдание… это следствие. Но все же мы справились…

Четыре эсэсовских офицера, злобно озираясь, сидят в сторонке. Бункер зачищен. Потеря почти половины отряда — страшная цена. Но мы платили сполна, не торгуясь. Из бункера мы вышли впятером. А вошло четырнадцать. Немцы дрались хорошо — надо отдать им должное — не отступали. Некуда им было отступать. Но цеплялись за каждый поворот намертво. Страшно было бы представить, если бы ребята не удержали оружейную комнату. Правда, оттуда не вышел никто. Последний подорвал себя — бункер чуть не обвалился. Выбирались на ощупь. Тащили упиравшихся немцев, а своих не могли подобрать…

Ждем. Долгая зимняя ночь. Утром за нами приедут. Но это будет утром. Ждем рассвет, как прощения. Лейтенант раскатал немецкую подмогу на двух грузовиках. Массированная снайперская засада — это же надо было такое придумать. Нашел место — и перекрыл дорогу наглухо… использовав взорванные машины как освещение. Помогли карельские камни — не только финнам за ними прятаться.

Сквозь усталость слышу звуки моторов. Поднимаю голову:

— Кто?

— Наши, — улыбается лейтенант. — Наши, наши.

Киваю. Это хорошо, что «наши». Нет, это очень хорошо. Просто замечательно!

Никогда еще не бывала в городе, который только что взяли. Вокруг вонь сгоревшей техники и домов. Они уже отгорели, но смрад еще не выветрился. Пока ехали до штаба, вся извелась — глаза будто живут сами по себе — столько вероятных снайперских позиций, что моя паранойя не просто кричит, а завывает от страха. Любой город можно превратить в страшный рубеж обороны. Как же они его взяли? Я бы в город не полезла — однозначно.

Мои попаданцы все живы. Я им пытаюсь улыбнуться. Степан меня подхватывает.

— Давай-ка, иди спать, Никушка.

— Ага, — соглашаюсь я. Вторые сутки на ногах.

— Ранена?

— Ерунда, уже перевязали.

Он укладывает меня. Накрывает шинелью.

— Спи.

— Степа, — зову я, — прими моих. Они тоже…

— Уже сделано. Не волнуйся. И пленных тоже… определили.

Я послушно закрываю глаза. Тело безвольно и покорно. Это спад — это нормально. Для меня. У меня все получается циклично — сначала пик, когда я не чувствую ни боли, ни усталости — могу хоть горы свернуть. А потом наступает спад… низ амплитуды. Вот тогда мне надо либо выплакаться, либо выспаться. Плакать не могу, и сознание само погружается в спасительный сон.

Из самоходки я вывалился как мешок… гм, с картошкой. Вымотался капитально. Ниче не скажу, отвык я от таких рейдов. А за эти дни наездились и настрелялись по самое не балуйся. Стою, прислонившись к какой-то стене, наслаждаюсь сравнительной тишиной и покоем. Вспомнился марш…

…Стрельба. Частая, злая, обреченная. До одури вглядываемся в ночную тьму, пытаясь разобрать, что происходит. Из леса доносятся треск ППС, лязг «дегтяря», заливистый лай «суоми», хлопки винтовок. Охотники или ловушка? В прошлый раз разведчики купились на отступление отвлекающей группы, и нам пришлось поддерживать охранение огнем. Как на грех, та группа была многочисленной, и нам пришлось туго. А сейчас? Но нет, стрельба постепенно смолкает, спустя некоторое время появляются разведчики с трофеями. Страшно хочется спать, но по какому-то наитию подхожу ближе, чтобы посмотреть, что они притащили. Диковинный пулемет: не наш, не немецкий, не финский, но очень знакомый…

Сна ни в одном глазу, стою, прислонившись к броне, и глотаю ночной воздух. «Гочкис». Пулемет Гочкиса. Точно такой же Олегыч поставил в мастерской, там, в лесу. Смотрю перед собой невидящим взглядом. Сергей Олегович, первый и пока последний погибший из наших современников. И постоянное нервное напряжение последнего времени. Как итог — слезы. Те самые, скупые, которых не стыдно и которые не остановить. Олегыч…

— …Не спи, замерзнешь. — Крепкий удар по плечу возвращает в реальность.

Хмм, действительно, простоял я так долго, минут пять. Хватит — отправляюсь вместе с экипажами осматривать машины: технике сегодня тоже досталось. Несмотря на бодрящий холодок, над ними колеблется марево горячего воздуха. Над стволами, выпустившими за сегодня чертову уйму снарядов, над бронежалюзи моторов, таскавших нас по дорогам и городу. Наглядное доказательство того, насколько было жарко.

Результат обнадеживает: и оружие, и шасси перенесли проверку боем достойно. Неполадок не было, проблем в ближайшее время не предвидится. Эффективность — впечатляет, причем у двухстволок тоже. Хорошие машинки мы сделали. В серии бы еще они себя так же показали, ну да это в наших силах.

Возясь с машинами, не перестаю думать — а на фига? Город взяли, причем с небольшими потерями. Перевели уйму боеприпасов и… Все. Сидим в городе, ни назад, ни вперед, как тот охотник. Дальше, черт меня дери, что? Или…

Додумать эту, несомненно, гениальную мысль не дает возвращение Ники. Легко раненная, уставшая, но живая. И слава богу. Спи Ника, все в порядке, все сделаем, и даже больше.

Добравшись до рембата, мы, сдав технику механикам для ремонта и ТО, все, кроме часовых, повалились спать. Все ж бой нас всех здорово вымотал.

Когда я проснулся, то услышал какой-то шум на дворе. Выглянул и прихватил кусок разговора.

— Ну не могу я вашу «тридцатьчетверку» починить. Ей двигатель разбило, а запасного нет! — оправдывался механик.

— Но как же так? Были ж раньше! — удивился командир танка.

— Дык раньше были, но уже нет. Закончились. Их было всего три у нас, и два из них еще в дороге использовали, чтоб технику на ходу держать, не бросая. А последний — другой машине достался.

— Так, — влез я в спор, чтоб его прекратить, — идем-ка на месте посмотрим.

Осмотр танка показал, что механик прав и сделать с машиной ничего не выйдет. Двигатель надо менять однозначно. Да еще, как оказалось, орудие тоже повреждено. В результате я приказал с машины снять все, что могло пригодиться, а сам танк подорвать, утянув его в поле. Подрыв шел в два этапа, как отработка способа уничтожения Т-42, буде его придется бросать. И выглядело это так — вначале в дуло засунули небольшой подрывной заряд, который полностью уничтожил орудие, а потом в танк загрузили фугас, который превратил Т-34 в груду покореженного металлолома.

— Но вы не волнуйтесь, товарищ лейтенант, — попробовал утешить грустно наблюдавшего за подрывом своей машины механик, — без танка вы не останетесь. Если, конечно, захотите его взять… Он вон там стоит. Уже починили даже.

Мы заинтересованно пошли туда, где должен был стоять указанный танк…

— Вот это да! Эт какая заготовка под буратину сюда этот гроб приперла?! — выдал я в полном охренении.

Летеха выглядел не лучше, разглядывая стоящий перед ним французский Char В-1bis. Однако, поматюкавшись, все-таки мы пришли к выводу, что лучше хоть такой танк, чем никакого, и, позвав экипаж, стали осваиваться в новой машине. Я же пошел к Ане с намерением рассказать ей о том монстре, на который мы Т-34 сменяли…

По дороге я узнал, что ремонт Т-42 закончен и танк уже снова в строю. Потом, рассказав таки Ане о новом танке роты, я стал думать, как этот гроб на гусеницах можно наиболее оптимально использовать.

— Лейтенант, откуда вы в таком виде? Что произошло? Почему нет связи с гарнизоном Виипури?

— Ваше высокопревосходительство, вот пакет от полковника Пирвонена! Он командует обороной города. Когда я покинул город, русской колонне оставалось около десяти километров пути. Резервов больше нет, город почти беззащитен!

— Не поддавайтесь панике, лейтенант! Наши союзники непременно помогут нам! Там в десяти километрах от города стоит немецкая часть.

— Ваше превосходительство! — Голос лейтенанта сорвался. — После того что я сегодня сам увидел, я не могу считать немцев не то что союзниками, но даже нейтралами! Они убили наших мирных жителей!

— Что вы несете, лейтенант? Вилле, с тобой все в порядке?

— Ничего не в порядке! После того что я видел сегодня, немцы мне враги, как и русские!

— Успокойтесь, лейтенант! Расскажите все по порядку!

— Дядя, они всех убили! Всю колонну! Сначала с самолетов, а потом пришли эти! В маскхалатах, и дорезали всех! Там не осталось никого живых! Ты понимаешь, никого из почти трехсот мирных! Там были женщины и дети! Они всех убили!

— Кто? Русские?

— Немцы! Да, господин фельдмаршал! Ваши любимые немцы!

— Ты уверен, Вилле? Как это случилось? Почему? Немцы?

— Сначала на колонну беженцев налетели «штуки». Отбомбились и проштурмовали. Я был позади колонны, еще не догнал.

— Ты уверен, что это были немцы?

— У русских нет монопланов с неубирающимся шасси и крылом в виде крыла чайки наоборот. Русские не бросают на колонну бомбы с фосфором!

— Дальше! — упавшим голосом сказал Маннергейм. — Продолжайте, лейтенант Пирвонен.

— Потом, примерно через полчаса к пытающимся разгрести ту кашу, что получилась на дороге, подошли около пятидесяти человек в маскхалатах и начали планомерно уничтожать выживших. Мне кажется, не ушел никто! Я к тому времени почти догнал колонну. Только чудом остановился за утесом и решил посмотреть. Они всех убили! Даже детей!

— Ты уверен, что и это были немцы?

— Да, дядя! Я немного говорю по-русски и по-немецки… Это точно немцы. Они ругались между собой, а еще больше ругали летчиков, что те бьют не кого надо, а кого легче. Они заметали следы ошибки своих летчиков!

— О, боже! За что все это? Вилле, ты знаешь, что с моей дочерью?

— Господин фельдмаршал, ваша дочь должна была ехать в автобусе в этой колонне, вместе с остальными работниками банка.

— Ты видел?

— Автобус сгорел до остова…

На ночевку я разместил свой экипаж в одном из немногих сохранившихся домов. Нам досталась большая комната на втором этаже. Рядом разместились разведчики и смена артиллеристов. До Круглой башни, где организовал штаб Мындро, надо было пройти около двухсот метров. В доме кроме стариков-хозяев оказалась симпатичная девушка, испуганно глядевшая на нас и явно ожидавшая гадостей. Можно сказать, что ее ожидания не оправдались — солдаты просто повалились спать — усталость перехода давала о себе знать. Бодрствовать остались только дежурные. Наутро хозяин дома, вполне сносно говоривший по-русски, поинтересовался, надолго ли мы пришли. Я ответил, что в город — навсегда, а из его дома выселимся при первой же возможности. Дед покачал головой и сказал по-русски, что так и подозревал. К моему удивлению, оказалось, что девушка тоже неплохо говорит по-нашему. После нескольких фраз, убедившись, что за свою честь пока можно не беспокоиться, она, наконец, назвала свое имя.

— Минна.

— Александр. Скажите, Минна, а чем вы занимаетесь?

— Сижу с вами, жду смерти.

— Есть за что?

— Наверное — да. Это вам решать.

— Что же вы такого натворили? Стреляли в русских солдат? Покажите плечи, пожалуйста.

— Не стреляла. Даже не вредила никоим образом. Смотрите. Мне продолжить с одеждой?

— Как хотите…

— Тогда, разрешите, я все же приведу платье в порядок.

— Да, конечно. А что вы ждали?

— Честно? Насилия и смерти.

— Боюсь, я вас разочарую… Давайте вернемся к причине, по которой мы должны вас убить? — Девушка стала выглядеть еще испуганней.

— Я просто работала в банке…

— Почему же мы должны лишить вас жизни?

— Вы точно это сделаете… Только, прошу вас, не насилуйте… Умоляю…

— Да ладно тебе, документы есть? — Она вдруг испугалась гораздо сильнее, чем раньше, и протянула какой-то пропуск. От прочитанного я аж присел.

Блин, везет же Сане на непростых пленных. Хотя, какой это на фиг пленный? Так, изрядно напуганная девчонка.

— Кейо! О боже, ты жив? Ты вырвался!

— Нет, Карл, меня просто отпустили. Меня, водителя и твою дочь.

— Она жива! — Словно тысячекилограммовый груз свалился с плеч старого фельдмаршала. — Я верил. Я ждал.

— Да, Карл. Она просто в последний момент вышла из автобуса. Не захотела бросать родителей твоей жены… Мы видели то, что осталось от автобуса… и от всей колонны. Карл, это не русские!

— Ты уверен?

— Да! Я сам видел, что «штуки» работали по тому району. Я еще удивился, что русский авангард прошел мимо города. А он на самом деле не прошел.

— Мы не удержали Виипури…

— Да, не удержали. К моменту подхода русской особой бригады у меня в городе осталось три батальона береговой стражи, один «щюцкора» и рота, шедшая на фронт. Ну и несколько зениток. Остальное этот идиот раздергал на бесполезные засады.

— Дальше…

— Русская бригада генерала Мындро, по-моему, все эти засады не заметила — как комаров побила и дошла до города. Про потери авиации и «Вяйнемяйнен» говорить, или ты лучше меня знаешь?

— Знаю… Что было в городе?

— Было страшно, Карл. Русские действовали небольшими группами, с автоматическим оружием. Окружают дом или опорный пункт. Предлагают сдаться. Если гарнизон отказывается — с небольшого расстояния обрабатывают артиллерией, а потом зачищают. Пленных после отказа не берут вообще. Несколько солдат поднимали руки, но их просто пристрелили.

— О, боже! Ты сказал «зачищают»…

— Да, это их новый термин… Поверь, эта бригада запросто могла дойти хоть до Турку… И «зачистить» все по пути. Это не мы их остановили, и уж тем более не эти скоты из Германии.

— Немцы пришли тебе на помощь?

— Нет! Город почти уже был взят, когда они зашевелились. Танковый батальон начал двигаться не к городу, а к своему секретному объекту вот здесь, — полковник ткнул в карту. — Русский осназ капитана Ивановой начал штурм объекта. Немцы помчались выручать и напоролись на бронеарьергард под командованием подполковника Медведя… Около роты. И немецкого батальона просто не стало… Совсем… Карл, это был немецкий батальон на свежих танках, полностью укомплектованный. Против русской роты, только что перенесшей тяжелый марш.

— Ты откуда все знаешь?

— Мындро просветил. Да и я сам видел многих из перечисленных. Понимаешь, это та самая бригада, что летом остановила немцев под Смоленском. Не в лоб, а просто пройдясь по тылам. А перед Новым годом — сделала коридор вдоль Черного моря. Да, и еще… они коллекционируют фуражки вражеских генералов! Гудериан, Клейст, Дитрих… У тебя есть серьезные шансы пополнить коллекцию…

— Кейо, прекрати истерику!

— Это не истерика, Карл. Я видел их близко, с некоторыми даже разговаривал — это не Красная Армия позапрошлой зимы… Это что-то совсем другое. Ты понимаешь, что представляет собой бригада, если сам Мехлис не считает зазорным воевать в ней простым командиром танка?

— Кто? Кем?

— Лев Захарович Мехлис! Слышал о таком? Командир танка! Ну, я, конечно, думаю, что он там еще для чего-то… А помнишь, у русских командующими ВВС были Рычагов и Смушкевич? Они здесь же воюют простыми летчиками. Карл, может, это наш шанс? Выйти из войны с минимальными потерями? Дальше будет только страшнее…

— Мне надо все обдумать… Я посылал разведку на дорогу к Виролахти. Разгром колонны подтвержден. Следствие ведется. Вечером будут результаты экспертиз. Давай подождем.

— Карл, а ты не боишься, что в обед они получат приказ идти на Хельсинки? Ты понимаешь, они сняли все указатели с надписью «Виипури» и поставили «Выборг». А майор Бондаренко при мне посоветовал маляру заготовить трафареты «Гельсингфорс» и «Гангут».

Одновременно с прибытием по льду первых подразделений стрелковой дивизии из леса начали выходить группы осназа НКВД и армейской разведки, шедшие параллельно или несколько впереди бригады, просочившиеся в прорыв и выброшенные десантом в тыл финнам. Их оказалось гораздо больше, чем я предполагал. Во многом благодаря деятельности этих подразделений на дальних подступах бригада потеряла за время прорыва менее десятой части своего состава. Группы после непродолжительного отдыха отправлялись на Большую землю по льду или воздухом.

…Уже четвертый день мы занимались укреплением позиций в Выборге. На расчищенной площадке приземлялись самолеты, привозившие грузы и забиравшие раненых. Штурмовики, сделав по два-три вылета в первый и второй день, сидели без дела. Из Кронштадта несколько раз приходили отряды аэросаней с грузом. Машины по льду не пускали. Финские войска после отъезда полковника нас не атаковали. Иногда наши передовые посты замечали разведгруппы финнов, не приближавшиеся к нашей обороне. Ситуация «повисла». Часть нашей и трофейной техники нам удалось отремонтировать, экипажи пополнились за счет выживших. Офицеров СС из захваченного Никой бункера отправили транспортным самолетом в тот же день. Тишина на фронте вещь поганая — кто-то из противников обязательно готовит оппоненту большую гадость. Причем, насколько я понимаю, готовим ее явно не мы. Разведчики притащили пилота «лаптежника», сбитого зенитками в день штурма Выборга. Почему его удалось поймать только сейчас — непонятно, но командир группы сказал, что пленение произошло в видимости от разведгруппы финнов, и они попыток выручить немца не предприняли, хотя явно наблюдали за процессом. Я собирался, было, присутствовать на допросе, но Недорубов-старший сказал, что всех пленных офицеров Мындро приказал тащить к нему. Пока летчика приводили в порядок, а после пары ударов по морде — ему это требовалось, я прошел в зал, где обычно проводились все совещания штаба бригады. Подходя к двери, я услышал тихий разговор. Голоса Мехлиса и Мындро были спокойными и серьезными.

— Михаил, ты понимаешь, что тебя просто подставили? Вернее, твою бригаду.

— Понимаю. Только не понимаю, кто.

— Тут дело такое, понять нужно, кого подставили. Тебя? Попаданцев? Всю бригаду? Цель кто?

— А вы?

— Я? Я приехал в последний момент, и сразу к тебе. Предсказать это просто нереально было.

— То, что поддержки фронта не будет, понятно было сразу. Только вот зачем у нас приказ нарисовался держать Выборг? Да и вся операция какая-то бессмысленная. Из пушки по воробьям на заднем дворе, когда в главную дверь ломятся разбойники с оружием.

— Вот это меня и смутило. Поэтому я здесь. Только вот не сдвинулось следствие. Ничего нового пока не узнал.

— Может, с попаданцами поговорить? Они думают совсем другим местом, и это не то место, на котором сидят. Может, просто мы чего-то не видим?

— Надо обдумать. Собери их через часик-полтора. А пока летчика поспрошаем. А есть что от Пирвонена?

— Пока ничего. Но, как видите, огонь финны не ведут. Разведка по позициям не лазает. А доехал ли куда надо — неизвестно.

Михаил Дмитриевич сносно говорил по-немецки, поэтому допрашивать летчика стал сам. Нам он переводил свои вопросы и ответы немца. Сухов стенографировал. Мехлис безучастно сидел в сторонке. На допросе собралось около десятка любопытствующих.

— Имя, звание, должность?

— Командир бомбардировочного штаффеля особого назначения гауптман Ганс-Ульрих Рудель, кавалер ордена Рыцарского креста с мечами.

— Еще одни мемуары накрылись, — прокомментировал Степан.

— На чем летали? — продолжил Мындро.

— А вы что, не видели, во что стреляли?

— Я глаза закрываю, когда целюсь, — пробурчал Степан. Немец шутку не оценил.

— Отвечайте на вопросы, гауптман. Мы азиаты, и можем заставить вас ответить, только ущерб здоровью будет большой. А так у вас есть шансы спокойно дожить до старости.

— Я думаю, мне недолго быть в плену…

— Мы тоже так думаем… Год-полтора при хорошем поведении. Потом будете жить в мирной Германии, заниматься мирным трудом.

— Я думаю, вермахт освободит меня раньше, и я снова буду летать.

— Ваше право. Продолжим?

— «Юнкерс», модель 87, модификация Г-1. Пока несерийная, но скоро мы будем истреблять русские танки по десятку за вылет.

— Вы оптимист, гауптман. Как случилось, что такой знаменитый пилот оказался в такой дыре, да еще и на экспериментальной машине? С какого аэродрома летали?

— Хельсинки. Приказы командования не обсуждаются.

— Много таких самолетов в вашей эскадрилье?

— Было три. Остальные — обычные «Доры».

— А теперь?

— Два сбиты. Но вряд ли это повлияет на перспективы выпуска. Т-34 в крышу и в борт на полигоне пушки нового «Юнкерса» пробивают, а тяжелых танков у вас слишком мало. Генерал, сложите оружие, и у вас будет шанс выжить в войне. Вермахт и люфтваффе непобедимы.

Непобедимы, ага. Кто ж тебя на землю-то приземлил, штрудель ты наш. Оптимист, блин. Одно обидно — опять танкисты, скорее всего, отличились. Ибо, если не сильно про него врали у нас, то имел привычку этот Ганс лезть вперед до победного. А такого орла срезали уже танкисты. Но что-то ты больно борзый, юноша. Какую-то бяку нам, похоже, таки готовят. Опять же, Г-1. Это вроде который с пушками. Тот еще агрегат. Нет, летать оно летало; стрелять — стреляло. И даже попадало, и иногда в цель. Но впечатления не произвело, да и появилось позднее. А тут? Танкистам, скорее всего, особо боятся нечего — не страшнее обычной «Штуки», а вот зенитчикам может и поплохеть. Или нет?

Ладно, черт с ним, с этим штучным пилотом, сейчас-то что делать? Сидим, но не курим, а как черти носимся. При захвате города нам досталось какое-то количество трофеев, в том числе и зенитки. Старье, конечно, но вполне боеспособное. Сейчас дружною толпою организовываем систему зенитного огня, причем сразу оговаривается, что предусматривается возможность стрельбы по наземным целям. О как. Да еще должна подтянуться стрелковая дивизия. Зачем? Или мы собираемся держать город до победного конца? Но тогда кто-то нас со свету решил сжить: я молчу про немцев, их здесь сильно много быть не может, но финны… Им, считающим, неведомо с какого перепуга, что русские захватили исконно финский город Виипури (гы-гы-гы, вот шведам-то обидно), эта операция страшно не понравится. А значит, товарищи, которые от немчуры только цветом свастики и отличаются, вместе с «большим братом» скоро начнут нас бить. И, может быть, даже ногами.

Впрочем — уже начали. Финны таки перерезали «пуповину» прорыва, и та дивизия, которая должна была нас усилить, застряла на полдороге. Мы проскочили, а им досталось. Выбраться они из леса выбрались и даже вроде боеспособными, но изрядно потрепанными. Теперь они, усиленные бригадой морской пехоты, прибывают по льду вместе с топливом и боеприпасами для нас.

Высоко в небе над Выборгом закипел бой. В поле моего зрения попал десяток самолетов. Какие именно это были машины, чьи и сколько, точно разглядеть не удавалось. Единственное — все они были одномоторными монопланами с убранными шасси. Бой продолжался около пяти минут, когда со стороны Ленинграда подошли еще двенадцать «яков». Теперь уже было видно, как четыре из семи оставшихся к тому времени самолетов на полном газу уходили на северо-запад. На посадку зашел Як-6, которого и прикрывала подошедшая дюжина наших истребителей. Три разведгруппы, по числу столбов дыма от сбитых самолетов, умчались «собирать одуванчики». Я заметил только два купола парашютов. Оба приземлились совсем рядом с городом. Третий самолет упал на лед залива.

Через минут двадцать стали известны результаты — два «мессера» и один И-180. Наш пилот разбился в самолете. Один из немцев, с Железным крестом на груди, застрелился, когда увидел подбегающих красноармейцев. Второй немец даже не пытался убежать или сопротивляться, только лепетал что-то о Женевской конвенции и о детях. Посмотрев его летную книжку, выяснили, что на фронте он совсем недавно, сбитых еще нет, а это его восьмой вылет. Пленного доставили в штаб Мындро, но тот отложил допрос. Гораздо больше внимания наш командир и Мехлис уделили гражданскому, что прилетел на транспортном «яке». Сидели в зале втроем они около часа. Затем гражданский улетел, правда, попутно прихватив с собой несколько пленных немецких офицеров.

Вроде что-то проясняется: разведчики начали летать пачками. Не «рамы», что-то другое. Обычно ходят на хорошей высоте. Нет, достать мы их, в принципе, можем, но выдавать количество наших средних зениток мне не хочется. И наши штатные, и трофейные пушки замаскированы. Плюс оборудовали ложные позиции и тоже замаскировали. Естественно, с поправкой на задачи: ложная позиция должна выглядеть как замаскированная пушка на позиции, настоящая — как что угодно, но не орудие. Так что высотники летают безнаказанно, опасаясь только истребителей. Авось поверят, что, кроме автоматов, у нас ничего нет.

Кстати, эти «автоматчики» и свалили слегка приборзевшего летуна, решившего пройти на малой высоте. Самолетик сгорел, даже сувениров не осталось, а вот пилот в рубашке родился — приземлился очень удачно, синяками отделался. Он, летун оказался финном, сообщил, что их перебросили из-под Хельсинки для «уничтожения азиатов, посягнувших на территорию Суоми». Блин, это что, тоже Геббельс писал? Очень похоже, по-моему. Также рассказал, что ходят упорные слухи, что русские решили-таки оккупировать «красавицу» и что финская армия и финский народ им, то есть нам, этого сделать не даст. Интересно получается: почти элитная бригада, которая уходила в рейд перед глобальным ударом на юге, появляется на севере. Прорывает фронт, отбивает плацдарм и останавливается. Зачем? Правильно, дождаться подкреплений и продолжить наступление. И вот ведь, что интересно, сил у нас — бригада с неполной дивизией, а наши ведут себя так, будто всю Скандинавию завоевать собрались. Все ниче, но предстоящая драка со всей финской армией оптимизма не внушает… Отставить! Не внушает ему, паньмаш… Летом собирался весь вермахт победить, с восемью сотнями людей, между прочим, а тут и народу больше, и противник послабей, а нервничаешь, как не знаю… Стареешь, наверное.

…Мой «Штурм», громко лязгая гусеницами и подсвистывая двигателем, медленно ехал в конце колонны техники бригады. Оглянувшись, я заметил одинокую фигуру девушки в шинели возле «эмки». Она стояла и смотрела нам вслед, время от времени вытирая слезы. Расстояние все увеличивалось, и скоро отдельные движения стали неразличимы. Только за поворотом я перестал смотреть в ее сторону. На душе было тяжко.

«Увижу ли я еще когда-нибудь эти голубые глаза? Услышу ли ее голос? Не знаю. Впереди ждет слишком много событий. Слишком много боев еще нужно пройти. И всегда и везде победа должна быть со мной. Я не обещал Оксане, что буду с ней. Я даже не говорил с ней о любви, и уж тем более у нас ничего такого не было. Только поцеловал в губы на прощание. И она оставила мне адрес. Я напишу. Я обязательно напишу, а когда война закончится, я заберу ее с собой», — крутились мысли в моей голове, а самоходка ползла в сторону фронта…

— … Майор Бондаренко! Вас генерал армии вызывает в Круглую башню! — оторвал меня от мыслей об Оксане голос лейтенанта, приехавшего с Мехлисом. — У входа легковушка стоит для вас с Суховым.

— Ясно. А что от меня надо, не знаешь? — Я вразвалочку подошел к самоходке и стал приводить в порядок форму.

Глаза лейтенанта стали неестественно огромными. Он, видимо, привык, что на подобные известия реагируют по-другому. Когда я обошел здание, Сухов уже сидел на месте водителя автомобильчика неизвестной породы. Путь к Круглой башне занял около десяти минут. Правда, из-за гололеда тормозили уже бампером в крыльцо, но машина еще проявляла признаки жизни. Мы вошли внутрь здания. Было натоплено. За столом сидели Мехлис, комэск Титов и неизвестный мне морской офицер. Напротив, у стены, стояли три человека в красноармейской форме без знаков отличия. За спиной сидящих, тоже вдоль стены, стояли Мындро и оба Недорубовых, к ним мы и присоединились. Лев Захарович, посмотрев на количество собравшихся, встал и начал читать с листа.

— В связи с искуплением вины перед трудовым народом Союза Советских Социалистических Республик, чрезвычайная комиссия Народного Комиссариата Государственного Контроля в присутствии и при поддержке представителей Рабоче-Крестьянской Красной Армии и Флота, по ходатайству непосредственного командования, постановила: с осужденных Рычагова Павла Васильевича, Смушкевича Якова Владимировича, Локтионова Александра Дмитриевича судимость снять. В связи со снятием судимости исполняющий обязанности Военного комиссара города Виипури, генерал армии Мехлис Лев Захарович призывает названных граждан в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В связи с наличием квалификации пилотов, подтвержденной деятельностью во время искупления вины, красноармейцам Рычагову и Смушкевичу присваивается звание сержант, красноармейцу Локтионову — младший сержант. Вопрос о восстановлении прежних званий и возвращении наград, заработанных до ареста, откладывается до заседания комиссии вне зоны непосредственного соприкосновения с противником. Вылеты названным пилотам запрещены до особого распоряжения. Председатель комиссии генерал армии Мехлис. Прошу представителей частей и подразделений зафиксировать подписями ознакомление с решением комиссии.

Мы подошли и расписались, где указано.

— Товарищ генерал, а почему им полеты запрещены? — спросил Титов.

— Дайте другим искупить вину, а то они всех финнов с неба спустят… И так уже по два сбитых у сержантов и один у младшего. А они у вас вроде штурмовики… — улыбнулся нарком госконтроля.

Лихорадка подготовки к встрече финнов несколько спала, и потому я вместо беготни и разборок с техникой и подчиненными имею возможность немного побездельничать.

Над городом — предгрозовая тишина, скоро грянет, а пока… Пока я, в ожидании очередной ледовой колонны, сижу, устроившись поудобней, и думаю «ни о чем». Почему-то вспомнилась работа: и та, что была ТАМ, у нас, и та, что кипит здесь. И чем больше времени мы здесь находимся, тем больше я понимаю, НАСКОЛЬКО изменились люди за последние шестьдесят лет. И, увы, не в лучшую сторону. А заодно приходит понимание, что единственное, чем мы можем помочь нашей стране, так это приложить максимум усилий для уменьшения потерь. Тех, что невосполнимые — человеческие…

Автор — Мария Ганжа.

Воспроизведена дословно.

Автор Мария Ганжа.

Автор песни Олег Медведев