— Кардинал умер — да здравствует Кардинал!

Кахал Санпедро и двое других парней в моем кабинете громко аплодируют, когда Джико Карл произносит этот тост. Все трое глупо скалятся — любят меня до смерти. Я улыбаюсь вежливо и слегка чокаюсь с Джико хрустальным бокалом. По своей природе я не любитель шампанского, но когда дело того требует…

— Десять лет, Капак. — Джико ласково улыбается и нервно облизывает губы. Я делаю вид, что не замечаю предательского жеста. — А ведь как будто все было только вчера!

Вот тоска. Я знаю — они пришли, чтобы убить меня. Хорошо бы им перестать тратить мое время на болтовню и приступить к делу.

— А помнишь ту ночь… — начинает Кахал, и я перестаю слушать.

У Кахала есть способность даже самый хороший анекдот делать невероятно скучным. Его истории лучше вообще не слушать, если имеется такая возможность, и пока я Кардинал, властитель города, я могу игнорировать каждого, кого так неплохо ублажаю.

Кардинал умер — да здравствует Кардинал! За последние десять лет я слышал это множество раз, иногда от тех, кто действительно так думал, но чаще от болванов вроде этих молодчиков, уверенных, что могут сместить меня.

Десять лет. Долгий срок по всем меркам, но Джико — некогда преданный мне Джико Карл, человек, которого я выбрал на смену Франку Вельду в качестве начальника войска, прав. Действительно, как будто все было только вчера. Я могу вспомнить каждую черточку перекошенного лица Фердинанда Дорака, когда он стоял на краю крыши Дворца. Взволнованный, испуганный и окончательно помешанный.

— Желаю тебе долгой жизни, Капак Райми! — торжественно прокричал он.

Затем с криком «Прощайте!» он прыгнул вниз, и бразды правления перешли ко мне. С того момента я стараюсь быть лояльным к ним.

Я убил множество людей с тех пор, как ко мне перешла власть, однако явно недостаточно. Править такой растленной и продажной выгребной ямой, как этот город, почти невозможно. Во всяком случае, для обычного человека. Вам потребуется несколько жизней, чтобы утвердить свой авторитет на этих улицах и сделать их своими. К счастью, у меня имеются эти жизни и много чего кроме них. И я, в конце концов, преодолею сопротивление всех моих врагов, если даже околею от этих попыток.

Кахал и Джико несут всякий вздор, лакают шампанское, разжигают в себе кураж, чтобы убить меня. Они были отличными слугами первого Кардинала. Когда Кардиналом стал я, они поклялись мне в преданности и несколько лет были верны своей клятве. Но теперь их преданность пошатнулась. Как и многие, они решили, что из меня получился плохой вождь. Они видят проблемы, с которыми я столкнулся, бремя, которое легло на город, угрозу со стороны конкурирующих банд и думают, что пришло время сместить меня и возвести на трон нового диктатора.

Чтобы хоть на время дистанцироваться от кучки наемных убийц, я направляюсь к балкону, размышляя о том, почему же всё так разладилось. Первые несколько лет я правил вполне благополучно. Смело смотрел в лицо оппозиции. Покушения случались часто, но этого следовало ожидать. Все устаканилось, когда Кардинал раскрыл свои планы сделать меня своим преемником. Казалось, что худшее уже позади. Я начал планировать следующий этап, экспансию за пределы города. Вот тогда все и стало разваливаться.

Я разглядываю десятки кукол, свисающих со стен. Жуткие Аюмарканы Дорака. Он мог создавать людей. Обладал властью проникать в потусторонний мир, возвращать мертвых к жизни и давать им новую душу. Группа слепых инкских священников — виллаков — создала эти куклы и помогла Дораку в его экспериментах по воскрешению мертвых. Звучит невероятно, но Аюмарканы были настоящими. Я это знаю, поскольку сам являюсь одним из них.

Я делаю шаг из помещения. Балкон — относительно новая пристройка. Я сохранил это место почти таким же, каким его оставил Дорак — бедно украшенный длинный стол, роскошное кожаное кресло для меня, простые пластиковые стулья для гостей, — однако заменил пуленепробиваемое стекло. Когда Кардинал создавал меня, он сделал меня бессмертным. Я могу быть убит, но потом всегда возрождаюсь. Как человек, лишенный страха смерти, я не нуждаюсь в том, чтобы изолировать себя от остального мира, как мой предшественник. Я люблю выходить на этот балкон и обозревать сверху мой город. Обычно этот вид успокаивает меня, но не сегодня вечером.

Для чего я борюсь? Отчего на улицах беспорядки? Почему возобновились убийства? Ведь те дни должны быть уже позади. Я не ослаб. Остался верным своему курсу, как того требует моя природа. Я продолжаю следовать планам Кардинала, но если надо — импровизирую, проявляю инициативу. Я щедр к тем, кто меня поддерживает, беспощаден к врагам, справедлив ко всем. Меня должны уважать, мне должны подчиняться, как Фердинанду Дораку. Но этого не происходит.

Большая часть вины лежит на виллаках. Слепые священники помогли создать меня с намерением использовать, но я — сын Кардинала, а не их, и они чувствуют себя оскорбленными. Они хотели, чтобы я сосредоточился на создании великого города и совершенно отгородился от внешнего мира. Но я не могу. Я должен обладать миром во всем его великолепии. Не больше и не меньше.

Священники стали опасными врагами. Их власть соперничает с моей, возможно, даже превосходит ее. Они подрывают мой авторитет, восстанавливая против меня народ и банды. С самого начала это были непростые отношения, но недавно они совершенно испортились. Они обычно посылали эмиссаров, чтобы советоваться со мной и советовать мне, но уже восемнадцать месяцев от них нет ни звука. Не было никаких конкретных причин для этого. Они просто потеряли терпение и теперь делают все, что в их власти, чтобы раскачать лодку.

— А как бы ты поступил? — бормочу я духу Фердинанда Дорака. — Стал бы договариваться? Наводить мосты, унижаться, уступать их прихотям?

Внутренним слухом я улавливаю его хихиканье, и тучи над горизонтом как будто вытягиваются в презрительную усмешку. Я сдвигаю брови.

«Дурацкое предположение. Тебе надо было травить их и уничтожать, как крыс, и если ты все потерял — да будет так».

Вот каким он был. Неудачи его не огорчали, и угроза поражения никогда не останавливала. Меня эта хрень также не огорчает, но я столкнулся с другой дилеммой. У Кардинала имелась только одна жизнь для того, чтобы принимать решения, но мне-то отведена вечность. В конце концов я одержу победу — просто потому, что переживу всех остальных, и это делает меня осторожным. Я могу позволить себе уступить своим врагам, зная, что имею все время в мире, чтобы отвоевать свои позиции.

Если бы я был смертен, то внезапно обрушился бы на виллаков и обострил конфронтацию. Все или ничего. Но я бессмертен. Могу ждать. Если бы я форсировал ход событий, это привело бы к кровопролитию. Город мог бы сгореть. Я стараюсь обходиться без такого драматизма, если возможно. Не тороплюсь. Терплю ренегатство и предательство. Постепенно и властно ставлю все под контроль.

Джико Карл делает пару шагов и становится рядом со мной. Кахал неслышно подбирается сзади, на его лице — растерянность. Это не его идея. Джико его убедил. Джико может быть очень убедительным. Это одна из причин, по которым я поднял его так высоко, поставил во главе войска. Плохо, что у него нет веры в меня. Он очень скоро раскается в собственном предательстве, но это слабое утешение. Придется искать ему замену. Головная боль, без которой я мог бы обойтись.

— Капак, — вздыхает Джико, кладя руку мне на плечо, — ты хороший парень, так не было задумано. Но, как говорится, хорошенького понемножку.

— Ты глуп, Джико. — Я с улыбкой наблюдаю, как остальные выходят на балкон, демонстрируя свою силу. — Думаешь, можно все решить, передав власть виллакам?

— Они к этому не имеют отношения, — бормочет он.

— Так, значит, ты действуешь в одиночку? — усмехаюсь я. — Выходит, парень, ты еще глупее, чем я думал. С поддержкой священников ты мог бы продержаться полгода или даже год. Один не протянешь и месяца.

— Поглядим, — огрызается Джико и кивает Кахалу.

Низко нагнувшись, тот наваливается сзади и толкает меня через ограждение. Джико хватает меня за ноги, когда я перевешиваюсь через край, и пихает изо всех сил, чтобы ускорить падение. Лица обоих искажены счастливым ужасом.

Падение с пятнадцатого этажа. Достаточно времени, чтобы насладиться пейзажем. Я лечу к земле свободно и раскованно, зная, что она не станет держать меня. Улыбаюсь, ощущая стремительный напор воздуха.

— Им придется придумать что-нибудь похлеще, — фыркаю я, ударяюсь о землю и испускаю дух среди мощного фонтана раздробленных костей и разодранной плоти.

Самая эксклюзивная в городе частная лечебница Сольверт расположена в тихом углу Садов Кончиты, парка, созданного во времена Фердинанда Дорака. Жена Дорака, Кончита, однажды попросила его сделать к ее дню рождения что-нибудь красивое и необычное. В ответ он и создал этот парк. Когда дело касалось Кончиты, он становился сентиментальным старым простофилей.

Кардинал оставил трастовый фонд, чтобы платить за содержание парка, и я тоже принимаю в этом участие, делая собственный ежегодный взнос, возмещающий недостачи, отдавая дань памяти Кончиты Кубекик, которая была моим близким другом.

Томас высаживает меня у входа в Сольверт. Меня узнают сразу же, как только я вхожу, и все служащие стараются выглядеть занятыми — никому не охота связываться с таким отъявленным гангстером, как я. Наконец я ловлю медсестру и прошу провести меня к Форду Тассо. Она нервно сглатывает и несется впереди, показывая путь. Я сам могу его найти, но им не нравится, когда посетители ходят без присмотра. Форд не единственный бывший гангстер в их списках.

Форд сидит в кресле-каталке под густым деревом, наслаждаясь весенним утром. Даже со спины он производит сильное впечатление — как всегда, широк в плечах и похож на скалу. Я серьезно полагался на Форда, когда вступил в должность. Я бы до сих пор зависел от него, если бы инсульт не прервал его активность.

Я жестом отпускаю медсестру и кашляю, чтобы обозначить свое присутствие.

— Нет нужды устраивать припадок коклюша, — хрипит Форд, — у меня с ушами все в порядке, как и раньше. Я слышал, как ты подходишь.

— Привет, старый друг. — Я наклоняюсь, чтобы пожать его левую руку. Его гранитные черты не смягчило время. Если уж на то пошло, с неподвижным с одной стороны лицом он выглядит еще суровее, чем всегда. Удар сильнее поразил правую часть, парализовав лицо и руку и почти выведя из строя ногу. Когда это необходимо, он может передвигаться самостоятельно, но ходит медленно и неуверенно, тяжело волоча правую ногу.

— Вы, должно быть, сильно в дерьме, если пришли сюда, — хрипит он.

Я криво улыбаюсь. Мы оба знаем, что я не стал бы тратить время на дружеский визит.

— Сильнее некуда.

Он поворачивается, чтобы взглянуть на меня, и ждет. Со времени удара прошло четыре года. Шесть месяцев он не мог говорить. Постепенно научился произносить звуки, хотя сначала его произношение было таким плохим, что даже сиделка, проводившая с ним двадцать четыре часа в сутки, не могла понять его. После неисчислимых часов тренировок и лечения он сам выучился говорить заново. Речь его медленна, но гораздо более разборчива, чем бывает в подобных случаях. В первый год доктора думали, что он не выживет. Я считал иначе. Смерть должна побороться с Фордом Тассо полных двенадцать раундов, прежде чем выбьет его с ринга.

— Как жизнь? — спрашиваю я.

— Неплохо. Все еще на секс-терапии. Пару дней назад у меня была эрекция целых две минуты. Пока лучший результат.

— По-прежнему отказываешься от виагры? — усмехаюсь я.

— Не верю я в это дурацкое шаманство. Да и нет необходимости.

— Почему ты огорчаешься насчет своей сексуальной силы? — спрашиваю я. — Не похоже, что ты собираешься предпринимать здесь какие-то действия.

— Люблю быть готовым ко всему. — Он сопит, потом смотрит на меня левым глазом (второй глаз не видит, но он отказывается носить повязку). — Ладно, хватит о ерунде. Что стряслось?

— Ты слышал про Джико?

— Он и Кахал убили вас и захватили власть. Но это продлилось недолго.

— Им это никогда не удастся, но речь о другом. Джико и Кахал были двумя лучшими моими помощниками. Я думал, что могу положиться на них.

— Может, их сгубила алчность, — делает предположение Форд, скребя серую кожу своего правого запястья. В правой стороне тела у него плохая циркуляция крови, и он должен постоянно работать мускулами.

— Нет, — бормочу я, — ими руководил страх. Они думали, что я вышел из-под контроля. Стал слабым звеном. Если мои ближайшие помощники не верят в меня…

Форд медленно кивает.

— Я слышал, что в городе неспокойно. Расскажите мне подробнее.

Я сообщаю ему обо всем, что произошло со времени моего последнего посещения два года назад. Город накануне волнений. Старые банды раздроблены, формируются новые, постоянно происходят стычки. Я старался установить порядок, но они просто не обращают внимания. Я — наиболее могущественная сила в городе, но мне не повинуются так, как повиновались Дораку. Люди боятся меня, но не уважают.

Форд молча слушает. Когда я замолкаю, он обдумывает ситуацию, потом спрашивает:

— А виллаки?

— Ведут себя тихо. Я уверен, что они стоят за многими беспорядками, но делают это хитро, не раскрывая карт.

Форд усмехается:

— Еще много лет назад я говорил Кардиналу, что их надо уничтожить, но он всегда благоговел перед ними.

— Дело не только в священниках. Мне противостоят и другие, люди, которые никогда не посмели бы пойти против Дорака. Один из них — Эжен Даверн.

— Парень, который стоит во главе ККК? — удивленно спрашивает Форд.

Клуб «Крутые Кошечки» всегда был сборищем фашистов, но во времена Форда нам не приходилось о них беспокоиться. Всего лишь богатые белые парни, которые много болтали. Абсолютно безобидные.

— Эжен продвигается вверх по лестнице. В последние годы он занимался объединением господствующих банд. Теперь они называют себя клуксерами. — Я усмехаюсь при виде гримасы, которую скорчил Тассо. — Действительно дурацкое название. Но они опасны. Отказались от капюшонов и горящих крестов. Постоянно расширяются. Даверн никогда не спрашивал моего благословения или одобрения. Он — независимый менеджер, а остальные лишь выполняют его указания.

— Так ликвидируйте его! — рявкает Форд. — Предрассветная облава, море трупов, голова Даверна на блюде… это несложно.

— Мы так уже не действуем, — вздыхаю я, — корпорация переходит на лояльные методы. Устранение Даверна отбросит нас назад лет на десять или даже на пятнадцать.

— А может, дело и требует обратного движения.

— Я понимаю. Но… — Я не знаю, как ему объяснить. Кровопролитие меня не останавливает, но я хочу победить с помощью интриг и коварства, а не за счет грубой силы. Игра должна оставаться интересной, раз придется развлекаться ею целую вечность. Страшнее всего для меня будет, если я проснусь однажды утром, впереди еще уйма времени — а делать уже нечего.

Форд читает мои мысли и невесело хмыкает:

— Вы должны смотреть на вещи трезво, Капак. Избавьтесь от своих врагов. Убейте тех, кто вам мешает. Будьте беспощадны. Это старый, но испытанный способ.

— Мудрый совет.

— Который вы проигнорируете… — Мы улыбаемся друг другу. Он понимает меня лучше, чем кто-либо, за исключением моего создателя. — Зачем приходить к старому хрычу вроде меня, если не собираешься слушать то, что тебе говорят?

Я пожимаю плечами:

— Я надеялся, что ты скажешь что-нибудь более конструктивное. Думал, что тихая и уединенная жизнь повернула твои мозги в сторону свежих мыслей.

— Нельзя научить старую собаку новым трюкам, — фыркает он, — кончайте валять дурака, Капак. Зачем вы сюда явились?

Как я и думал, он видит меня насквозь. Пришло время раскрыть карты.

— Я боюсь, Форд. — Пауза. — Я вижу призраков.

Тяжело опустившись в свое кресло на пятнадцатом этаже Дворца, я вглядываюсь в лицо куклы, которую снял со стены, когда вернулся из последней схватки со смертью. Это кукла Адриана. Кардинал пользовался ею, чтобы вернуть его к жизни. Я прижимаю ухо к груди куклы, чтобы услышать биение сердца, но оно отсутствует. Ни у одной из десятков кукол не бьется сердце. Я проверял каждую снова и снова. Это все, что я делал последние несколько дней.

Дверь открывается, и внутрь проскальзывает Джерри. Он смотрит на кукол, разбросанных на полу и на моем столе, потом осторожно приближается:

— Мистер Райми? — Я не отвечаю. — Сэр? — Нет ответа. — Капак!

— В чем дело? — Я со вздохом опускаю куклу.

— С вами все в порядке?

Я хмыкаю:

— Лучше не бывает. Чего ты хочешь?

Он расчищает себе дорогу среди кукол и наклоняется надо мной:

— Перестаньте! Вы ведете себя как психопат, а для нас сейчас это конец.

Его прямота застигает меня врасплох. Джерри знает, что я ценю его советы, но он никогда еще не говорил со мной так резко. Это риск. Я могу и наказать за столь дерзкое поведение.

— В чем дело? — спрашиваю я, впервые после возвращения к жизни отключаясь от мыслей об Адриане, автомобильной аварии и остальных Аюмарканах.

— Мы находимся на грани полного краха, — резко произносит он. — Вы хоть знаете, что здесь происходило?

Я качаю головой.

— Эжен Даверн вторгся на территорию Хьюго и присвоил себе больше двух ее третей.

Клан Хьюго — одна из самых больших банд в городе, которая мне предана. Они контролируют львиную долю северо-запада — большой, пока еще плохо развитый район, но, безусловно, значительный источник дохода в будущем. Потеря его и переход под власть такого неуправляемого воротилы, как Даверн, — это серьезный удар, и он выводит меня из оцепенения.

— Он рехнулся? — рявкаю я. — Он что, действительно может поверить, что мы позволим ему заграбастать северо-запад?

Джерри пожимает плечами:

— Вероятно, уже поверил.

— Ладно, — рычу я, — слишком долго он действовал мне на нервы. Если ему кажется, что я и дальше намерен терпеть его выходки, он сильно меня недооценивает. Собери гвардейцев, и пусть они…

— Привет, Капак.

Голос доносится с балкона. Мы с Джерри оборачиваемся. Рука Джерри скользит к кобуре, и он вытаскивает револьвер.

— Нет. — Я накрываю ладонью его руку.

— Но… — начинает он.

— Все нормально.

Я делаю шаг вперед и вижу девушку на балконе. С виду ей лет тринадцать — четырнадцать. Длинные, сияющие светлые волосы. Очаровательное, невинное личико; одежда, от шеи закрывающая фигуру. Но внешность может быть обманчива. Я знаю, что эта женщина старше меня и что она жертва жестокой, очень редкой болезни.

— Привет, Кончита, — говорю я.

Кончита Кубекик, бывшая жена Фердинанда Дорака, была моим закадычным другом. Увидеть ее снова, после всех этих лет… я чувствую себя почти человеком.

— Давно не виделись, большой мальчик! — Она широко улыбается. — Как жизнь?

Я останавливаюсь у балконной двери. Кончита стоит, облокотившись на перила, играет волосами и улыбками. Что-то здесь не то. У нее в глазах какой-то мерцающий свет, которого я никогда не видел раньше. Но, без сомнения, это она.

— Почему ты здесь, Кончита? — спрашиваю я.

— По двум причинам. Чтобы передать послание: тебя хочет видеть Ферди — и чтобы полетать. Как это просто — расправить крылья и прыгнуть.

Я хмурю брови, не совсем понимая, о чем она говорит. Потом вспоминаю Адриана («Хочу быть Джеймсом Дином»), и мои глаза широко раскрываются.

— Нет! — кричу я и бросаюсь к ней, чтобы прижать к себе и защитить: я обещал Кардиналу, что буду присматривать за его женой, если она выживет.

Но я опоздал. Она со смехом ускользает от меня, перекидывает ноги через перила и прыгает. Издав дикий тирольский йодль, она камнем падает вниз с пятнадцатого этажа, как это проделал я совсем недавно.

Я не бегу к перилам, а тяжело опускаюсь на стул и закрываю глаза руками.

— Капак, — Джерри нагибается ко мне, — кто она такая? Вы ее зна…

— Спустись и принеси мне ее тело, — прерываю я его.

— Но как насчет Даверна и меня?

— Иди. И принеси. Мне. Ее тело.

Мой тон не предполагает возражений. Джерри знает, что в таком настроении, как сейчас, я могу запросто приказать убить его.

— Есть, сэр! — отрывисто отвечает он, оставляет меня на балконе и спускается, чтобы подобрать останки.

Несколько минут в одиночестве послушав шумы города, я тащусь снова к своему креслу и тихим, безжизненным куклам.

Тела внизу не оказалось. На земле было пусто. Я не поверил Джерри. Тщательно проверил сам. Обошел вокруг здания — ничего. Это означает, что она или исчезла в воздухе, или кто-то мгновенно убрал останки после падения, или она действительно научилась летать.

Наконец я прекратил поиски и поднялся в свой кабинет. Сказал Мэгс, чтобы меня никто не беспокоил, даже Джерри и Франк. Сидел на полу в окружении марионеток и предавался безумию. Но оно отказалось меня принимать, и после многих часов, проведенных в оцепенении, я повторно прокрутил свой короткий разговор с Кончитой и вспомнил, что она сказала перед тем, как броситься вниз. «Ферди хочет тебя видеть».

«Ферди» — так Кончита ласкательно звала Кардинала. Не знаю точно, что она имела в виду — Дорак был смертен, так что я не могу вообразить себе никакого способа для его возвращения, — но когда я снова прокручиваю в памяти ее слова, то начинаю предполагать, что понимаю их. Оставив свою крепость из кукол и воспоминаний, я заказываю лимузин — Томас все еще не работает, выздоравливает после удара по голове, полученного от Адриана, перед тем как тот занял его место, — и велю шоферу везти меня в Холодильник.

Холодильник — еще одна из нелепых забав Кардинала. Огромный морг для тысяч мертвецов, приют для тех, кто умер у него на службе или сражаясь с ним. Мертвые лежат в холодильных контейнерах, защищенные от разрушительного действия времени, в ожидании Судного дня. Я тоже внес свой вклад, добавив сюда добрую толику трупов, но никогда раньше не посещал его.

Холодильник скрыт внутри остова старого здания. Вход через двери с компьютерной кодировкой. Внутри ряды металлических контейнеров — пять вверх, двадцать в ширину. Ряды тянутся так далеко, словно уходят в бесконечность, постепенно поднимаясь к высокому потолку.

Мое появление вызывает сильнейшее возбуждение. Персонал толпится на верхних площадках в стремлении бросить на меня взгляд. Ах да, я ведь единственный оставшийся представитель королевской власти в этом городе, и моим подданным нечасто — за исключением тех, кто работает во Дворце, — выпадает случай поглазеть на меня.

Войдя, я останавливаюсь в ожидании сопровождающего. В этой роли является главный патологоанатом, Алекс Сайнс. Мы встречались и раньше по разным поводам, причем пару раз во Дворце. Он редкий зануда, но лучший специалист в своем деле.

— Капак, — он лучезарно улыбается, как будто мы закадычные друзья, — вы последний, кого я ожидал здесь увидеть. Приехали проинспектировать нас или…

— Я хочу увидеть гроб Кардинала, — прерываю я.

Это несколько отрезвляет его.

— Кого? А, вы имеете в виду другого Кардинала, мистера Дорака?

— Именно.

Он неуверенно улыбается:

— Довольно поздно для визита. Могу я спросить…

— Просто проведите меня к нему. Немедленно. Прежде чем я заменю вас тем, кто умеет выполнять распоряжения сразу же после того, как их получает.

Сайнс мрачнеет, но у него достаточно мозгов, чтобы промолчать. Он ведет меня по лабиринту гробов. Я молча следую за ним, не обращая внимания на шепот за спиной.

Пройдя глубоко внутрь Холодильника, мы останавливаемся около склепа. Маленькое, восьмиугольное металлическое сооружение, единственное стоящее отдельно. Все остальные гробы стоят вместе. Кардинал после смерти, как и при жизни, проживает один. Вход в склеп закрыт компьютеризированной дверью.

— Я — единственный, кто знает код, — сообщает Сайнс, колдуя над дверью. — Стены напичканы самой современной сигнализацией. Кардинал заранее убедился, что его тело будет недоступно для грабителей могил.

— А что случится, когда вы умрете? — спрашиваю я.

— Я храню код на файле в секретном месте. Мой преемник сможет его найти.

После серии громких щелчков дверь распахивается, и я отступаю назад. Внутри сияет свет.

— Он включается автоматически, когда открывается дверь, — объясняет Сайнс в ответ на мой вопросительный взгляд.

Я захожу внутрь. Гроб Кардинала размещен на пышно украшенной мраморной плите в центре помещения. Он часто говорил, что ему все равно, что станет с его телом после смерти, однако оставленные им подробные инструкции, что надо сделать с его останками, доказывали противоположное.

— Выйдите и заприте за собой дверь, — говорю я Сайнсу.

Он хмурится:

— В комнате нет вентиляции. Через несколько часов воздух кончится.

— Все нормально. Я дам сигнал, когда захочу выйти.

— Но здесь нет кнопки, которую можно нажать. Никто не услышит вас, если вы даже станете колотить в дверь или в стены — слишком плотная изоляция.

Я на минуту задумываюсь.

— Тогда возвращайтесь через час. Если я захочу остаться дольше, я дам знать.

— Вы — начальник, — бормочет Сайнс, нехотя нажимает пару кнопок и тревожно смотрит, как закрывается дверь, оставляя меня наедине с Кардиналом.

— И тогда их стало двое, — тихо говорю я и поворачиваюсь, чтобы осмотреть гроб.

Полная тишина.

Я обхожу гроб. Длинный. Широкий. Черный. Имя Фердинанда Дорака выгравировано на серебряной табличке, даты рождения и смерти и короткая эпитафия «Никто не сказал мне, что настанут дни, подобные этим». Меня одолевает приступ смеха. Приятно видеть, что старый бастард до самого конца сохранил чувство юмора. Я пропустил похороны Кардинала. У меня были другие поводы для беспокойства, например как управлять городом, готовым взорваться после смерти своего прежнего правителя.

— Где ты теперь? — Я дотрагиваюсь до гроба. Он теплый, сделан из твердого пластика, но мягче, чем я ожидал. — Катаешься в преисподней у черта на заднице? Подрываешь основы царствия небесного? Или просто гниешь здесь?

Не знаю, верю ли я в жизнь после смерти. Я являюсь доказательством, что мертвых можно вернуть обратно. Но что случается с миллиардами душ, которых виллаки не перехватили по пути на тот свет? Священники могущественны, но я не могу представить, как они отбирают власть над душами у Бога или дьявола. Возможно, они властвуют только над мертвыми, потому что мертвым больше некуда деться.

Покачав головой, я осматриваю крышку гроба. Ее удерживают шурупы, которые легко отвернуть. Подавляя дрожь, я отворачиваю их все, тихо поднимаю крышку гроба и кладу ее рядом. Я ожидаю увидеть что угодно: живого, усмехающегося Фердинанда Дорака, одного из виллаков, даже пустой гроб, — однако все, что является моему взору, это самый обычный труп с серой кожей.

Волосы Кардинала спутаны, ногти — длинные и неровные, пальцы скрючены, но в остальном он такой же, каким я его помню. Руки скрещены на груди в обычной манере мертвых. Я проверяю мизинец на его левой руке. Обычно он отгибался в сторону от остальных, когда Кардинал создавал нового Аюмаркана. Теперь он прямой. Не знаю, кто ныне возвращает мертвых к жизни, только не этот ветхий мертвец.

Из любопытства я дотрагиваюсь двумя пальцами до левой щеки Кардинала. Слышится легкий хруст крошащейся кости. Я быстро отдергиваю руку, чтобы что-нибудь не сломать.

Кардинал находился в довольно жалком состоянии, когда его соскребли с тротуара у подножия Дворца: падение с пятнадцатого этажа — это слишком даже для самого крепкого сукиного сына. Сотрудники похоронного бюро провели невероятную работу, чтобы собрать его тело воедино для транслировавшихся по телевизору похорон, но оно все держится на честном слове. Один удар в челюсть, и его голова рассыплется.

Я усмехаюсь при мысли об осквернении останков — часть меня ненавидит Кардинала, за то, что он создал меня и приговорил к вечной жизни, — но я не стану этого делать. Он только повиновался своей природе, как я повинуюсь своей. Настоящие мои враги — это виллаки, хитрые негодяи, которые манипулируют нами.

Я кладу крышку гроба на место. При этом чувствую себя довольно глупо. Зачем было тащиться сюда? Послание Кончиты, вероятно, имело какой-то другой смысл. Это пустая трата времени. Мертвые не могут видеть. Как только Сайнс выпустит меня, я вернусь во Дворец и соберусь с мыслями. Должно быть, это…

Звук, похожий на стон, мгновенно прерывает мои мысли. Я бросаюсь к двери, но она по-прежнему заперта. Звук идет не снаружи, а отсюда, изнутри. Прислонясь к стене, я стою, пристально глядя на гроб. Я ожидаю, что крышка со скрипом откроется, как в фильмах ужасов, и труп Кардинала, шатаясь, выйдет из гроба. Но этого не происходит. Вместо этого гроб начинает соскальзывать с мраморной плиты. Сначала я думаю, что это колдовские чары, но потом замечаю тонкий металлический выступ сзади и понимаю, что это технология в действии, а не что-то сверхъестественное.

Гроб останавливается. Я делаю несколько шагов вперед и вижу, что мраморная плита пустотелая. Внутри имеются ступени. Пока я смотрю в темноту, обдумывая увиденное, снизу появляется голова — кто-то поднимается вверх. Мое горло сжимается, я начинаю шарить по телу в поисках оружия. Но я перестал носить пистолеты и ножи много лет назад — они не нужны, когда ты бессмертен.

Борясь с желанием броситься к двери и начать колотить в нее, я остаюсь на месте, с ужасом ожидая, что будет дальше. Глядя на фигуру, поднимающуюся по ступенькам, я первым делом понимаю, что это женщина, высокая, с темной кожей и длинными черными волосами. Потом до меня доходит, что она обнажена.

Когда все это вместе вторгается в мое сознание, его пронзает еще более невероятная догадка.

— Ама? — хрипло говорю я.

Ее голова поднимается вверх, взгляд устремляется на меня, но она молчит.

— Ама, — умоляюще повторяю я и, шатаясь, делаю шаг вперед.

Ама Ситува была любовью всей моей жизни, женщиной, которую Кардинал создал для меня. Мы могли быть вместе много лет, но я принес ее в жертву. Часть цены я заплатил, согласившись на эту демоническую сделку.

Ама подносит палец к губам и произносит «шшш». Я стою как вкопанный и смотрю на нее. Мне хочется плакать, но я забыл, как это делать. Она протягивает мне руку ладонью вверх. В страхе я отрицательно трясу головой. Она складывает пальцы лодочкой и жестом зовет меня, ободряюще улыбаясь. Я дрожу, боясь того, что может случиться, если я возьму ее руку, и в ужасе оттого, что будет, если я этого не сделаю. Наконец дотрагиваюсь пальцами до ее руки. Она сжимает их, потом поворачивается и начинает спускаться по ступенькам. Я колеблюсь, стоя наверху — внизу совсем темно и ничего не видно, — но она снова сжимает мою руку и кивает, как бы говоря, что никакой опасности нет. Я знаю, что мне не следует идти за ней. Это безумие — отдавать свою жизнь в руки обнаженного привидения, но я ничего не могу с собой поделать. Разум покинул меня. Духи прошлого предъявили на меня права.

Держась за Аму, я следую за ней по лестнице в неизведанное, лишь смутно сознавая, что гроб, скользя, встал обратно на свое место над моей головой, погрузив нас в полную и всеохватывающую темноту.

Мой отец был демон. Он убил тысячи людей, порочных и праведных, невинных и виновных — для него это не имело значения. Паукар Вами был высок, черен, как сердце дьявола, с бритой головой, невероятными зелеными глазами и цветными татуировками в виде змей, спускающихся по щекам и встречающихся под нижней губой. Он убивал людей из удовольствия и ради наживы. Он жил лишь с одной целью — уничтожать. Десять лет назад он был стерт с лица земли, и его уникальная порочность ушла вместе с ним.

В перерывах между убийствами Вами произвел на свет целую кучу детей. Я был его первенцем. Последние десять лет я провел в попытках возродить извращенное наследие своего отца. Я стал его живой тенью. Тенью убийцы, смертью для всех, кто вставал у меня на пути.

Меня зовут Эл Джири.

Зовите меня Паукар Вами.

Просыпаюсь я поздно. Эпизод с насильницей расслабил меня, и я сплю сном праведника (почти).

Пару раз я просыпаюсь ненадолго, не открывая глаз, но засыпаю снова, улыбаясь в полумраке душной комнаты и наслаждаясь теплом и комфортом.

Встав после полудня, приступаю к первому комплексу дневных упражнений. Упоры присев. Я дохожу до двухсот тридцати шести, когда раздается стук в дверь.

Посетителей я не жду, а нежданные гости здесь редки. Религиозные миссионеры не рискуют забираться так далеко на восток — они давно махнули на нас рукой, и больше не осталось глупцов, которые некогда пытались устроить здесь сбор средств на благотворительные нужды. Соседи не имеют привычки заходить ко мне — им неинтересны мои дела, так же как и мне — их, а квартплату надо платить только через два месяца.

Встав, я бреду к двери. У меня нет цепочки или щеколды, так что я обращаюсь к посетителю через тонкое деревянное полотно закрытой двери:

— Кто там?

— Джерри Фальстаф.

Отперев дверь, я открываю ее и жестом приглашаю его войти. Прошло три года, нет, больше, с тех пор, как он последний раз навещал меня. Я чувствую, как внутри шевелится любопытство.

Джерри идет прямо к единственному стулу в моей маленькой гостиной и садится на него.

— Декор все тот же, — бросает он, скептически оглядывая комнату.

— Я никогда не замечал у себя таланта дизайнера интерьеров.

Закрыв дверь, я занимаю позицию напротив него, держа руки по швам, как стоял, когда был одним из его сослуживцев в Гвардии. С тех пор Джерри продвинулся далеко, дальше, чем кто-то из нас мог вообразить. Новый Кардинал к нему благоволит. Теперь Джерри на равных общается с сильными мира сего, хотя по его виду этого не скажешь. Он остался тем же самым Джерри Фальстафом, которого я помню, правда, слегка располнел, одежда чуть широка, на губах — легкая усмешка. Да, еще виски немного поседели.

— Хорошо выглядишь, Эл.

— Держу форму.

— И кое-что еще. — Джерри многозначительно кашляет, и я понимаю намек.

— Тебе принести что-нибудь выпить?

— Я думал, ты никогда об этом не спрашиваешь. Пива не найдется?

Я приношу пару банок из холодильника, каждому по одной. Десять лет назад я был трезвенником, избегая любых видов алкоголя, в твердой уверенности, что один промах станет началом моего падения. Теперь я благосклонно отношусь к дружеской выпивке (хотя сам этим редко занимаюсь). У меня есть более сильные демоны, с которыми надо бороться.

— Ты занят? — спрашивает Джерри, опорожнив банку на треть и рыгая.

— Да.

— Недавно обстановка стала напряженной. Я слышал, ты стараешься нормализовать положение дел в этой части города.

— Делаю, что могу.

— Не думал, что общественный надзор — это твоя забота.

— Беспорядки никому не нужны. Как дела с клуксерами?

Джерри делает гримасу:

— Мы их немного потеснили. Они организовали себе кое-какую поддержку, но мы показали им, что не готовы терпеть их объединение и приход к власти. Перемирие далось непросто, но несколько недель оно должно продержаться.

— А потом?

— Кто знает? — Он невесело улыбается. — Вообще-то, я пришел к тебе именно по этому делу. — Он делает паузу, давая мне возможность задать вопрос, но я молчу. Я не могу понять, чего он хочет. — Ведь мы хорошо относились к тебе, не так ли?

— Мы?

— Мы с Франком и Фордом, пока он не ушел в отставку. Как правило, мы боремся с членами «комитета бдительности». Мы имели много возможностей принять против тебя крутые меры, особенно после того, как ты прикончил стольких наших ценных товарищей.

Я медленно киваю:

— Не могу с этим спорить.

— Но мы не стали мешать и предоставили тебе свободу действий.

— Это верно.

Джерри делает глоток из банки:

— Знаешь, что Капак пропал?

— Да, ходят такие слухи.

— Он уехал в Холодильник в позапрошлую субботу. Попросил, чтобы его провели в склеп Дорака. Когда патологоанатом, впустивший его туда, вернулся, в склепе никого не было. Он исчез. Мы нашли ход под гробом Дорака, ступени, ведущие вниз, в лабиринт туннелей. Он, вероятно, спустился туда, или кто-то его похитил. Мы пытались пойти по его следу, но лабиринт бесконечен, полон западней и тупиков. С тех пор его не видели.

— Трагедия, — сухо говорю я.

А сам думаю, что подземные туннели плюс Аюмарканы плюс загадочное исчезновение равняются виллакам.

— Она и случится, если мы не вернем его назад, — серьезно говорит Джерри. — У него есть недоброжелатели, но Капак — наш Кардинал, единственный, кто в состоянии объединить это отхожее место под названием «город». Он… — Джерри качает головой, — но не мне об этом говорить. Ты узнаешь все позже. Я хочу, чтобы ты пошел со мной, Эл.

— Куда?

— Во Дворец.

— Зачем?

— Форд вернулся. Он взял власть в свои руки.

— Форд Тассо? — тупо спрашиваю я. — Я думал, что его парализовало после удара.

— Он частично парализован, но может передвигаться. Это непросто и с каждым днем становится все труднее, но сейчас он — единственный человек, который может всех объединить. Имя Форда все еще имеет вес. Шок от его появления заставил наших врагов взять паузу, чтобы подумать. Он даже отбросил назад клуксеров — как только Даверн понял, что будет мериться силами с Фордом Тассо, он поджал хвост. Это не продлится долго — он слишком заманчивая цель, старый и больной, но у нас появилась возможность выиграть время.

Тассо, занявший кресло Кардинала, — это то, чего я никогда не ожидал увидеть. Я предполагал, что он просто тихо отправится на тот свет и это станет концом легенды Форда Тассо. Похоже, что он не удосужился прочесть мой сценарий.

— Я рад, что он вернулся, — говорю я откровенно, — приятно услышать, что старый мерзавец все еще готов к бою. Но какое все это имеет отношение ко мне?

— Он хочет тебя видеть, — говорит Джерри.

— Зачем?

— Мне кажется, ему нужна твоя помощь. Похоже, он думает, что ты можешь знать, где находится Капак или как его найти.

— Я этого не знаю.

Джерри пожимает плечами:

— Я так и полагал. Но…

— Никаких «но». Я понятия не имею, куда исчез ваш Кардинал. И у меня нет желания быть втянутым в это дело. Скажи об этом Тассо.

— Эл, — Джерри усмехается, — не думаю, что ты забыл, как делаются дела. Мне велели привести тебя, а не передать весточку.

Мои глаза сужаются.

— А если я не пойду?

Джерри вздыхает:

— Я не так глуп, чтобы применять к тебе силу. Но однажды я ради тебя кое-что сделал. Рискнул собственной шкурой. Помнишь?

Это случилось десять лет назад, когда все вокруг меня летело в тартарары. Джерри помог мне сложить вместе часть пазла Билла Кейси. В отличие от многих участников той игры, ни Билл, ни виллаки не могли им манипулировать. Он оказался втянут туда только потому, что хотел помочь мне.

— О-кей, — говорю я, — у меня есть время, чтобы одеться?

— Конечно. — Джерри лучезарно улыбается и возвращается к своему пиву. — Может, хочешь пристегнуть парик и закрасить своих змеек? Я не испытываю к тебе никаких враждебных чувств по поводу методов, которыми ты пользуешься, но кое-кто во Дворце не столь снисходителен. Если они увидят Паукара Вами, то могут начать стрелять.

Кисло улыбнувшись, я иду готовиться к встрече с временным заместителем Кардинала.

Я уже давно не играл в детектива. Десять лет назад в отеле «Скайлайт» была убита женщина, и Кардинал по наущению виллаков дал мне поручение найти ее убийцу. Это был первый и единственный случай в моей практике. Его оказалось достаточно. Во время расследования я узнал и пережил больше, чем любой детектив. Настоящее крещение огнем. Я поклялся, что никогда больше не соглашусь на подобные пытки.

Но вот, пожалуйста, я в центре еще одной тайны, перед лицом тех же опасностей, что и тогда. Но на этот раз я хотя бы заранее знаю обо всех трудностях, и мне уже не так много есть что терять. Предыдущее расследование отняло у меня друзей, возлюбленных, весь мой образ жизни. И я не сомневаюсь — если за этим стоят виллаки, они найдут какой-нибудь новый способ вонзить нож мне в спину.

Я провожу во Дворце большую часть вторника, опрашивая тех, кто ближе всего стоял к Капаку Райми, чтобы понять, какой это был человек. Тассо рассказал мне, что Райми видел лица из прошлого — Аюмарканов. Он верил, что духи прошлого были опять воскрешены. Тассо показывает мне фото Паукара Вами, реального, не меня в его обличье, но я не допускаю этой мысли.

— Это фото могло быть сделано в любое время, — фыркаю я.

— Но Капак видел его несколько недель назад. Это кадры с камеры наблюдения, а они не лгут.

— Еще как лгут! — говорю я. — Вероятно, виллаки наняли двойника, чтобы встревожить Капака, а потом для правдоподобия вставили в камеру старое изображение Вами.

— Не знаю, — говорит Тассо, — Капак в это поверил.

— Тем хуже для него, — бормочу я.

Незадолго до того, как Райми отправился к Холодильнику, в его кабинете появилась какая-то женщина и, по словам Джерри Фальстафа, довела его до невменяемого состояния. Райми знал эту женщину. Они о чем-то говорили, но, когда он приблизился к ней, она прыгнула вниз с балкона. Джерри было поручено убрать все, что от нее осталось. Но когда он с помощниками спустился вниз, то не нашел ни следа от изувеченного тела.

— Это могло быть спланировано? — спрашиваю я.

— Безусловно нет, — говорит Джерри.

— Тогда что же случилось? Она исчезла в воздухе? Отрастила крылья и улетела?

Джерри кисло улыбается:

— Более вероятно, что из окна была протянута сеть, чтобы ее поймать. Но я никогда не обладал богатым воображением. Может, это действительно были крылья.

Хладнокровие Джерри ободряет. Приятно думать, что не все во Дворце подчинились силам черной магии и вуду, что некоторые могут рассуждать логически. Когда я задаю ему вопрос насчет бессмертия Райми, он придерживается того же мнения, что Форд Тассо и Франк.

— Парень возвращается из мертвых — это факт. Каждый раз, когда его убивают, он через несколько дней приезжает на поезде из местечка под названием Сонас. Он материализуется в поезде, и у нас имелись там свои люди, наблюдавшие за ним, но они ни разу не смогли поймать сам процесс материализации. Это происходит, когда его никто не видит.

— Ты сам-то понимаешь, как дико это звучит?

— Конечно. Раньше я искал логические объяснения — клоны, двойники, близнецы, — но против фактов не попрешь. Капак Райми возвращается из мертвых. Ты просто учишься это принимать, раз находишься с ним рядом.

Спорить бесполезно. Тассо, Франка и Джерри невозможно сдвинуть с их абсурдной точки зрения, так что я и не пытаюсь это сделать. Вместо этого я собираю относящиеся к делу факты: кто были его друзья (у него их не имелось), где он любил околачиваться (кроме походов в гимнастический зал с бассейном, он работал без перерыва) и имел ли он какие-нибудь вредные привычки (он был абсолютно чист, без сучка и задоринки). Я возвращаюсь домой не раньше полуночи. Несколько часов провожу, делая записи и анализируя, потом заваливаюсь спать, ворочаясь с боку на бок и мучаясь мыслями о змеях, мертвецах, слепых священниках, богах Солнца и бывшем копе с девятью пальцами, который жив и находится в городе.

Ама Ситува. Аюмаркан. Пропала без вести десять лет назад.

Возвращается (как?) и оказывается убитой в «Скайлайте» (почему?) в номере 812. Не слишком густо. Никаких намеков, кто она такая и как жила. Может быть, имелась некая причина и она была убита вместо кого-то другого, кого я знал? И действительно ли эта женщина Ама Ситува? Я все еще не могу поверить в эту байку про воскрешение, хотя сомневаться все труднее. Она, скорее всего, лишь очень похожа на ту женщину, которую я помню. Искусный отвлекающий маневр.

В этом случае Сайнс сможет помочь. Он возьмет отпечатки пальцев, слепки зубов и анализ ДНК. Сравнит их с данными. Я уверен, что нет файлов по Аме Ситуве — виллаки провели скрупулезную работу по удалению всех следов Аюмарканов, но если это другая женщина, мы могли бы ее опознать.

Сидя у окна в своей маленькой гостиной и обдумывая различные вероятности и неожиданные повороты, я постепенно начинаю дремать. Мне снится номер 812 в гостинице «Скайлайт» и три убитые женщины — Никола Хорниак, Эллен Фрейзер и (пока не доказано другое) Ама Ситува. В своих снах я присутствую при убийствах, которые смешиваются в одну кошмарную сцену нескончаемой казни. Я стою в ногах кровати, к которой привязана Никола. Я слышу вопли Эллен. Она зовет меня по имени, и я вскакиваю, чтобы поспешить на помощь, но не могу пошевелиться. Огромная женщина — Валери Томас, одна из пешек виллаков, — отталкивает меня в сторону и смеется. Слепой священник обхватывает меня рукой и держит, пока Присцилла Вердю вырезает символ на спине Амы Ситувы — ее нож неправдоподобно огромен, а кровь неестественно красная. Она застывает лужей на полу, и я вижу отраженные в ней лица — Капак Райми, Леонора Шанкар, мое собственное. Нет, не мое… моего отца. Реальный Паукар Вами улыбается мне и бормочет: «Пора платить долги, Эл, мой мальчик».

Когда я пытаюсь придумать ответ, лицо Вами взрывается гейзером крови, которая забрызгивает стены и потолок. Кровь заливает и меня. Она горячая. Я кричу. И вот я уже лежу на кровати, а какой-то виллак кромсает мою спину на куски. Невыносимая боль. Он что-то напевает. Я пронзительно кричу. Никола, Эллен и Ама Ситува стоят полукругом передо мной, обнаженные, и занимаются любовью и смеются над моим несчастьем. Кромсание моей спины длится вечность.

— Плоть Снов, — поет священник, и женщины подпевают ему.

Я затыкаю уши пальцами (почему-то не думая о том, что могу дать отпор своим мучителям), но звуки впиваются в залитую кровью плоть и кости. Пронзительные, высокие, доводящие до безумия. Я открываю рот, чтобы завопить. Хлещет кровь. И постоянный трезвон женских голосов… трезвон…

Мои глаза внезапно открываются, но шум не прекращается и наяву. Преодолевая сумасшедшее сердцебиение, я оглядываюсь в поисках священников, потом понимаю, что это звонит мой телефон. Судорожно вздохнув, я изгоняю из головы последние признаки кошмара и вытаскиваю телефон из кармана.

— Алло? — говорю я и смотрю на время. 4:19.

— Джири? Это доктор Сайнс.

Я сажусь:

— Что случилось?

— Ваш труп — женщина в номере «Скайлайта»…

— Что с ней?

— Она исчезла.

Несколько мгновений мне кажется, что я все еще сплю, но это впечатление скоро проходит.

— Где вы? — спрашиваю я.

— В Холодильнике.

— Я сейчас буду.

Когда я ныряю в свои ботинки, мне кажется, что я слышу, как кто-то шепчет: «Плоть Снов». Но это лишь остаток ночного кошмара…

— Как, черт возьми, она могла исчезнуть? — ору я, распахивая дверь кабинета Сайнса и отшвыривая стул со своего пути.

Я здесь уже десять минут, и моя ярость усиливается с каждой секундой. Доктор сидит за столом с бесстрастным выражением лица и ждет, когда пройдет мой гнев. Если он меня боится, то хорошо это скрывает.

— Расскажите мне еще раз, что произошло, — рычу я, наклоняясь над столом и вглядываясь в его лицо в поисках малейших следов лжи.

— Я уже три раза говорил вам. — Он прямо смотрит мне в глаза.

— Так расскажите в четвертый!

— Думаете, это поможет?

— Начинайте рассказывать, или я вышвырну вас в это чертово окно!

Сайнс усмехается:

— Перестаньте сотрясать воздух. Вам это не идет.

— Думаете, это шутка? — реву я. — Вы думаете, что это чертова…

— Сядьте. Перестаньте орать. Дышите глубже. Вытяните руки и ждите, пока они перестанут дрожать. После этого я расскажу вам снова — в последний раз, — говорит он твердо.

Мне хочется вырвать ему глаза, но это не выход, так что я беру стул, сажусь на него и глубоко дышу. Наконец зубы перестают стучать, и завеса гнева отступает.

— Извините, сорвался.

Сайнс кивает:

— Уже лучше. — Он начинает краткий повтор истории: — Я осуществлял надзор за первоначальным исследованием трупа в «Скайлайте», как вы меня и попросили. Убедился, что были сняты отпечатки пальцев и что ничего не было нарушено.

— Вы снимали отпечатки пальцев с тела?

— Да, но только для того, чтобы найти явные следы ее убийцы. Их там не было. Я оставил более тщательное исследование на потом, когда вернусь в Холодильник. После того как я сделал все, что мог в «Скайлайте», тело перенесли на каталку, отвезли вниз и положили в катафалк.

— Почему в катафалк? — прерываю я. — Почему не в машину «скорой помощи»?

Он посылает мне ироническую улыбку:

— Машины «скорой помощи» предназначены для больниц, где они перевозят живых. А это морг. Не вести же ее было в реанимацию.

— Хорошо, — резко прерываю я. — Я только спросил.

— Как я говорил, — продолжает он, высокомерным жестом откидывая волосы назад, — мы перенесли тело в катафалк. Я находился при нем все время. Мы задвинули внутрь каталку, прикрепили ее ремнями и заперли двери. Водитель и я сели впереди, и мы поехали. Доехали быстро. Открыли двери, выкатили каталку, но тела там не было. — Он кашляет. — Не знаю как, но оно исчезло по дороге.

— Ни с того ни с сего? — фыркаю я.

Он раздраженно смотрит на меня:

— Я понимаю, как дико это звучит, но оно не могло выпасть или быть похищенным. Мы всю дорогу находились рядом. Вы можете осмотреть катафалк, но, уверяю вас, там нет фальшивых панелей или дырок в полу.

— Тела не растворяются в воздухе, — холодно замечаю я.

— Согласен, — вздыхает он, — но, как любил говорить Шерлок Холмс, когда все другие возможности исключены, то, что остается, как бы оно ни было невероятно, и есть реальная хрень.

— Не думаю, что он говорил именно так, — улыбаюсь я.

— Возможно. — Сайнс встает и направляется к двери. — Давайте подойдем к катафалку и посмотрим. Ведь вы мне не поверите, пока не убедитесь собственными глазами. Кто знает, может, найдете что-нибудь, что я просмотрел. Честно говоря, — бормочет он с несвойственной ему скромностью, — я бы хотел этого.

Оставив позади окраины, поезд выезжает из города. Я безучастно смотрю из окна на проносящиеся мимо незасеянные поля, потом отворачиваюсь от окна и провожу остаток пути, уставившись на собственные колени. Вероятно, я стал агорафобом[2] за столько лет, проведенных в плену городских стен. Последний раз я выезжал из города пять лет назад, когда на свою голову взялся сопровождать пару искателей приключений. По дороге они сбили четырехлетнего парнишку. Я вырубил эту парочку, поехал в ближайшую деревню, вернулся обратно с молотком и гвоздями и распял их. Своеобразное времяпрепровождение в сельской местности в стиле Паукара Вами.

Я еду на встречу с Лео Кейси, младшим братом Билла. Я понятия не имел, что у Билла есть брат. Он производил впечатление единственного ребенка в семье. Но у него, оказалось, еще имелись сестра Джейн, которая умерла, а также мать и отец.

Прошлой ночью я заперся на семнадцатом этаже Дворца вместе с папкой Билла Кейси. Не разрешал себе открыть ее до тех пор, пока руки не перестали дрожать. Но когда стал просматривать бумаги, то понял, что это вовсе не такая золотоносная жила, как я надеялся. Там не имелось сведений о теперешнем местонахождении Билла или о том, уцелел ли он при взрыве десять лет назад. Разочарование могло быть сокрушительным, но, как Паукар Вами, я нечувствителен к большинству эмоций. Понадобилось несколько минут, чтобы войти в нужное состояние, и когда я этого добился, то смог хладнокровно дать оценку документам, которые там имелись.

Бумаги не обновлялись десятилетиями. Они касались взаимоотношений Билла с Паукаром Вами и заполняли некоторые пробелы в информации, над которыми я долго размышлял раньше, проливая свет на то, что связывало Билла с моим отцом. Если детали правильны, то Билл Кейси, будучи подростком, пересекся с Вами случайно, когда тот похищал девушку. Билл попытался убить его, но промахнулся. Вместо того чтобы мстить, Вами заинтересовался подростком и придумал оригинальный способ мучения. Он послал Биллу фото людей, которых намеревался убить, и сказал ему, что тот может спасти их, исполнив некие циничные и опасные задания, такие как переломать пальцы слепому виолончелисту, подсыпать толченое стекло в еду ребенку и запугать умственно неполноценного парня.

Порочность задач просто зашкаливала. Билл исполнил несколько совершенно ужасных и отвратительных дел — Вами даже заставил его изнасиловать девочку — в своем отчаянном желании спасти жизни. Он пытался обратиться в полицию, но коп, к которому он отправился, некий Стюарт Джордан, полицейский комиссар, был пешкой Кардинала. Когда до него дошли эти сведения, он сделал все, чтобы обращения Билла были оставлены без внимания. Вами являлся важной шестеренкой в механизме Дорака, и он пожертвовал бы тысячью таких, как Билл Кейси, чтобы защитить своего главного киллера.

В документах не говорилось, чем все закончилось. Последняя страница была вырвана, а наверху текста осталась одна непонятная строчка, как будто бы не связанная с предыдущим изложением: «Маргарет Кроу теперь находится в безопасности в своей семье». После этого пропущено несколько лет и возобновляется информация с новости, что Билл поступил в полицию. Остаток документов сообщает о его начавшейся карьере. Думаю, что продолжение находится в другой папке, но ее следов мне найти не удается.

Я забил Маргарет Кроу в поисковик вместе с датами и нашел сенсационную медийную историю о девятилетием ребенке, которого похитили, связали и несколько дней держали в темноте, а потом освободили, не причинив ему вреда. Я не знаю, какую это может иметь связь с Биллом и испытанием, которому он подвергся от рук Паукара Вами, но собираюсь найти человека, который может это объяснить.

Судя по имевшимся кратким сведениям о Лео Кейси, он вел весьма неблагополучную жизнь. Несколько раз его арестовывали за магазинные кражи, стрельбу и нарушение порядка в нетрезвом виде. Он отсидел два года за торговлю наркотиками и вышел по условно-досрочному освобождению. После этого стычек с законом он не имел, поскольку был помещен в реабилитационную клинику Св. Августина в местечке под названием Кэрлап в ста сорока милях от города.

До среды не было прямого поезда до Кэрлапа — мне не особенно хотелось ехать туда на машине, — но в понедельник, в 11:14 был поезд до Шеффертона, расположенного всего в 22 милях от Кэрлапа. Я заказал билет по Интернету, отправился домой, чтобы выспаться и взять сумку с необходимыми вещами, и вот я в поезде, мчусь на север в необычную для себя экскурсию по сельской местности.

Поезд прибывает в Шеффертон вовремя. Я высаживаюсь и изучаю местность — маленький городок, сонный, выглядит заброшенным. Я чувствую головокружение и тошноту — не хватает выхлопных газов, копоти и пыли большого города, — но постепенно подавляю чувство дискомфорта, сосредоточившись на своей миссии.

Беру такси от Шеффертона до Кэрлапа. Шофер интересуется моей работой, тем, где я живу, но я говорю мало, издаю различные междометия в ответ на его вопросы и сижу, засунув под себя руки, чтобы ненароком не начать скрести голову под париком, которая безумно чешется от жары.

Шофер не знает больницу Св. Августина, он останавливается в Кэрлапе, чтобы узнать дорогу. Доехав до больницы, я прошу его подождать, хотя понятия не имею, как долго там пробуду.

— Оставайтесь сколько угодно, — улыбается шофер, — я самый терпеливый человек в мире, когда работает счетчик.

Больница Св. Августина похожа на школу. Белые стены, голубая шиферная крыша, окна, словно из сказки, деревянная ограда, аккуратно подстриженные деревья, посаженные на достаточном расстоянии от здания, чтобы ничего не случилось, если, не дай бог, какое-нибудь из них упадет. Здесь есть даже площадка для игр, частично видимая с центральной дорожки, с качелями и желобами для спуска.

Когда я вхожу, негромко звякает колокольчик. За конторкой в приемной стоит женщина в мешковатой футболке и шортах и приветливо улыбается:

— Помочь вам, сэр?

Войдя внутрь, я замечаю ярко окрашенные стены и прикрепленные к ним детские рисунки.

— Привет, я Нейл Блэр. Мне бы хотелось перекинуться несколькими словами с одним вашим пациентом.

— Здесь мы зовем их «гости», — поправляет меня женщина.

— Значит, я хотел бы увидеться с «гостем». — Я посылаю ей свою самую приветливую улыбку.

— Вы — родственник? — спрашивает она, но прежде, чем я успеваю ответить, протягивает мне руку: — Меня зовут Нора.

— Рад видеть вас, Нора, — отвечаю я, пожимая ее руку. — Нет, человек, которого я хочу увидеть, брат моего близкого друга. Я потерял контакт со своим другом и надеюсь, что Лео поможет мне…

— Лео Кейси? — живо прерывает она.

— Да. — Я готов к жесткому отпору, но на лице Норы нет и следа подозрительности.

— Надо же! У Лео так давно не было посетителей. Он будет в восторге. Вы давно знаете друг друга?

— На самом деле мы никогда не встречались. — Всегда надо стараться не отдаляться от правды, если собираешься врать. — Я даже не знаю, говорил ли брат ему про меня. Но я был здесь поблизости — я баскетбольный менеджер — и вспомнил, что когда-то Билл говорил, что Лео живет здесь, и я подумал…

— Баскетбол! — восхищенно произносит Нора. — Я невероятная болельщица. Нашли кого-нибудь знаменитого?

— Нет. — Я печально хмыкаю. — Я поставляю игроков в небольшие команды и университеты.

— Я знаю парня, которого вы обязательно должны посмотреть, — говорит она, роясь в ящике в поисках ручки и бумаги. — Немного староват — ему двадцать три, — но просто великолепен. Он давно мог бы стать профессионалом, если бы не травма.

— Я посмотрю его, — лгу я, беря у нее листок бумаги и щурясь на имя с притворным интересом, — а как насчет Лео? Могу я повидаться с ним или для этого нужно записаться на прием или договориться с доктором?

— Нет, слава богу! — смеется она. — Многие наши гости остаются у нас добровольно. Посетители к ним приходят по их желанию. К тому же Лео — уборщик.

— А я думал, он находится здесь на лечении.

— Так оно и было, но он любит чем-нибудь заниматься и очень исполнителен. Он начал помогать нам через несколько месяцев после поступления. И у него это так хорошо получалось, что вскоре мы стали платить ему зарплату.

Нора была весьма откровенной, так что я решил побеседовать с ней еще немного.

— А от чего его лечат?

— Этого, к сожалению, я не могу вам сказать.

— Извините, не стоило спрашивать.

— Все в порядке. — Она морщит губы. — Я могу сказать только, что мы специализируемся в области депрессии. Мы не берем людей с серьезными проблемами, однако лечим тех, кто почувствовал себя потерянным в этом мире и впал в депрессию. Мы стараемся, чтобы они ощутили себя частью семьи.

— А Лео когда-нибудь говорил про свою настоящую семью?

— Да, — нерешительно произносит она, — но мне, вероятно, не стоит говорить на эту тему.

— Понимаю.

Молодая женщина с беспокойным взглядом проходит через приемную и отрывисто машет Норе. Я замечаю золотые кольца и ожерелье с небольшими бриллиантами.

— А пребывание здесь дорого стоит?

— О, да. — Нора издает сдавленный смешок. — Бывают, конечно, исключения, но, в общем и целом, в нашу больницу вы не попадете, если не имеете кучу денег.

— За Лео платит Билл, не так ли? — Я бросаю этот пробный камень, ожидая ответа, что она не может обсуждать этот вопрос.

— Нет, — к моему удивлению, говорит она. — Я не знаю, кто оплачивал его лечение, когда он прибыл сюда, но теперь он находится на самообеспечении — платит из тех денег, которые здесь зарабатывает. Это особый случай — он находится здесь так долго и работает так хорошо, что мы делаем ему большую скидку.

— А Билл когда-нибудь навещал Лео? — спрашиваю я небрежно.

— Нет. — Она хмурится. — Вообще-то Лео мне сказал, что его брат умер. Разве он не погиб во время несчастного случая несколько лет назад?

— Это был их дядя, — не моргнув глазом, вру я, — у него такое же имя. Что-то там неожиданно взорвалось.

— Да, припоминаю. Это было в… — Она потирает лоб. — Проклятая память! Вы хотите, чтобы я позвала Лео?

— Да, если вам нетрудно.

Нора нажимает кнопку, потом встает, отлепляя от потного тела складки прилипшей футболки. Она вспотела, хотя в приемной стоит кондиционер. Меня тоже прошиб пот, но это от перспективы узнать что-нибудь про Билла Кейси.

— Весь наш персонал носит электронные браслеты, — говорит она, показывая свое левое запястье. — Они вибрируют, если их включить. Гораздо удобнее, чем передавать по радио.

Когда наконец показывается Лео — через десять минут после первого вызова и после двух походов мальчика, которого за ним посылала добрая Нора, — я застигнут врасплох. Он ненамного старше меня, но выглядит на все восемьдесят. Изнуренная, трясущаяся развалина, седой, лысый, с серой, морщинистой кожей, сгорбленный и заторможенный.

— Прошу прощения, что так долго задержался, — извиняется он, — я был с Жаклин. Она рассказывала о своем сыне. Я ведь не мог уйти, не дослушав?

— Конечно нет. — Нора указывает на меня: — Лео, это Нейл Блэр, друг вашего брата.

— Билла? — спрашивает Лео, с сомнением глядя на меня.

— Я дружил с Биллом много лет назад, — говорю я, протягивая ему руку, которую он пожимает, и, понижая голос, чтобы Нора не услышала, добавляю: — Я долго жил за границей и узнал о его смерти только несколько месяцев назад. Я надеялся, что смогу поговорить о нем с вами, если это возможно.

— Конечно, — говорит Лео, — я люблю поговорить. Хотите, пойдем в сад и посидим на воздухе? Сегодня прекрасный день, просто стыдно торчать в помещении.

— Я сам подумал то же самое. — Я поворачиваюсь к Норе: — Спасибо за помощь.

— Не стоит благодарности. Я загляну к вам попрощаться перед вашим уходом.

Я прохожу за Лео в сад. Он огибает площадку для игр и подходит к скамейке в тени дерева.

— Для кого предназначены эти качели и детские горки? — спрашиваю я, когда мы садимся.

— Для гостей, — говорит он. — Миссис Кейе — она руководит Св. Августином — очень верит в силу игры. Она считает, что необходимо вернуться в счастливые дни детства, если страдания взрослой жизни оказались слишком тяжелы. — Он печально улыбается. — Я много времени провел на этих качелях, когда впервые попал сюда. Но с горок спускался нечасто. Никогда не любил детские горки. — Следует пауза. Лео изучающе смотрит на меня. В его глазах нет подозрительности, только любопытство. — Не припоминаю, чтобы Билл упоминал ваше имя.

— Вы были близки с вашим братом? — наношу я контрудар.

— Да. Мы не так часто виделись, как хотелось бы: работа удерживала Билла в городе, а я всегда предпочитал открытые пространства. Вообще-то, — он кашляет, — у меня фобия к городу. Не к городам вообще, только к этому. Но мы поддерживали связь. Билл прекрасно писал письма. Каждую неделю посылал мне пару писем и дюжину посланий по Интернету. Я ужасно скучаю по нему.

Горе Лео неподдельно. Я подозреваю, что он ничего не знает о возможном возвращении брата из мертвых, но все равно гну свою линию. У меня нет сочувствия ко всему, что касается Билла Кейси.

— Хотелось бы поговорить с вами начистоту, Лео, — мягко говорю я, не уверенный, какой путь лучше избрать, и решив действовать в зависимости от обстоятельств. — Причина, по которой вы не помните моего имени, очень проста — оно вымышленное. Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал о моем посещении этого места.

— Что вы говорите? — Кожа на его лбу собирается в морщины. — Я заинтригован.

— Мое настоящее имя — Эл Джири.

Я внимательно наблюдаю, как он воспринимает эту новость.

Лео начинает теребить морщинистую кожу на подбородке.

— Это имя я точно припоминаю. Вы были одним из лучших друзей Билла. Он много писал о вас. Относился к вам почти как к своему сыну. — Он сдавленно смеется. — Билл был таким — если он привязывался к кому-нибудь, то полностью отдавался своему чувству.

— Да. — Я выдавливаю из себя смешок и вспоминаю смертельно бледные лица Николы Хорниак и Эллен и то, как Билл спокойно и хладнокровно разрушил мою жизнь.

— Не понимаю, — говорит Лео, — зачем эта маскировка?

— Билл вам когда-нибудь рассказывал, чем я зарабатывал на жизнь? — спрашиваю я.

— Не думаю. Но у меня не самая лучшая память.

— Я частный детектив.

— Правда? Как интересно. Это так же здорово, как показывают в кино и по телевизору?

— Нет. Длинные, утомительные часы слежки, причем вас никогда не соблазняет какая-нибудь прелестная famme fatale.

Это неправда. Совсем недавно меня надула одна шикарная сука. Но я, пожалуй, не стану об этом распространяться.

— Вы сейчас на работе? — спрашивает Лео.

— В некотором роде, — медленно отвечаю я, — но об этом не следует распространяться. — Я прочищаю горло и наклоняюсь к нему: — До меня дошли слухи, что Билл жив.

Лео смотрит на меня:

— Жив? Нет, Билл умер от взрыва. Полицейские рассказали мне страшные вещи — якобы он убивал людей и потом покончил с собой. Я никогда им не верил — он не мог убивать, особенно после того, что случилось с Джейн, — но я знаю, что он умер. Они нашли его тело. Вернее, то, что от него осталось. Он был разорван на куски и сгорел. Он…

Слезы появляются в усталых старых глазах Лео Кейси и стекают вниз по морщинистым щекам. Если это притворство, то он просто превосходный актер, еще лучше, чем его брат, который играл роль моего друга и в то же время замышлял лишить меня всего, что было мне дорого, и стравить с собственным отцом.

— Он не может быть жив, — хрипит Лео, — он бы пришел повидать меня. Он бы написал.

— Успокойтесь. — Я беру его руки в свои и начинаю их массировать. У него пальцы, как у скелета, — длинные, тонкие, костлявые. — Это только слухи, но я должен был их проверить.

— Кто говорит такие вещи? — Видно, что гнев заслонил его горе. — Кто распространяет лживые слухи о моем брате?

— Один мешок дерьма. Вы его не знаете. Это опустившийся человек, но, как я сказал, мне надо было проверить, чтобы убедиться. Теперь я могу вернуться и разобраться с ним.

— Не понимаю, — стонет Лео. Его гнев исчезает так же быстро, как и появился. — Зачем кто-то придумывает такие вещи?

— У Билла были враги. Они хотят обвинить его в чужих смертях. Я хочу разоблачить этих лжецов, чтобы они перестали оскорблять память Билла.

— Ублюдки! — Лео плюется, но тут же раскаивается в своих словах.

Мне не нравится играть с этим несчастным. Я бы чувствовал себя лучше, если бы он не был столь доверчив, но я зашел уже слишком далеко, чтобы отступать. Я уверен, что он не знает, где находится Билл, но он упомянул об их сестре, и я хочу выяснить, что он имел в виду, сказав: «Он не мог быть убийцей, особенно после того, что случилось с Джейн».

— Билл не рассказывал почти ничего о своем прошлом, — говорю я, когда Лео прикладывает к глазам большой носовой платок, — только упоминал вас и Джейн. Она ведь была вашей сестрой, не так ли?

— Да. — Лео горестно вздыхает. — Меня не удивляет, что он об этом не рассказывал. Никто из нас не любил вспоминать эти ужасные дни. Наша мать — Царство ей Небесное — заставила нас поклясться, что мы никогда не будем говорить об этом в ее присутствии.

— Не могли бы вы рассказать мне, что произошло? — осторожно говорю я, а самого трясет от любопытства.

Лицо Лео темнеет.

— Не хотелось бы.

Я стараюсь скрыть гримасу злобного разочарования:

— Понимаю.

— Мои лечащие врачи попросили рассказать об этом, когда я только прибыл сюда, — говорит он, — но когда они увидели, какую это доставляет мне боль, то научили меня, как вести себя, не сталкиваясь с болезненными воспоминаниями лицом к лицу. В них и заключена основная часть моих проблем, поскольку они слишком сильно отягощали мою память. Эти воспоминания до сих пор преследуют меня, но гораздо меньше, чем раньше.

Я киваю, потом прочищаю горло, ненавидя себя за то, что разбередил его старые раны. Но я должен знать.

— Я был с Биллом в самом конце.

Лео изумленно смотрит на меня. Потом его лицо светлеет.

— Ну конечно! Господи, как я мог быть таким глупым! Эл Джири. Вы были с Биллом, когда…

Его глаза снова становятся пустыми.

— Он испытывал такую страшную боль, — тихо говорю я. — Смерть стала для него освобождением.

— Вы… — у него перехватывает дыхание, — у вас имеются какие-нибудь объяснения, почему он это сделал? Полицейские сказали, что он убивал людей, а потом взорвал себя, но я не… я никогда не верил…

Я могу убить его, сказав правду. Часть меня хочет этого — нанести Биллу такую же рану, какую он нанес мне, — но я приехал сюда, чтобы получить сведения, а не причинить вред.

— Полицейские ошиблись, — тихо говорю я, ощущая горечь лжи на своих губах. — Билл выслеживал убийцу. Он нашел его и убил. А один из приятелей убийцы оклеветал Билла. Я пытался рассказать копам, как все было на самом деле, но меня никто не захотел слушать.

— Я знал! — выкрикивает Лео, заливаясь слезами, но теперь это слезы облегчения. — Я знал, что они мне не все сказали. Билл не был злодеем. И он не покончил с собой.

— Конечно нет, — соглашаюсь я с усталой улыбкой, потом хмурюсь и говорю: — Последняя, о ком он упоминал, была Джейн. Он очень жалел, что все так произошло, и говорил, что надеется увидеть ее в ином мире. Я пытался спросить его о ней, но было уже поздно. Он… — Я замолкаю и искоса наблюдаю за Лео, надеясь, что он проглотит наживку.

На его лице выражается мучительная борьба, потом черты проясняются.

— В то лето постоянно происходили беспорядки, — начинает он тихим голосом, имея в виду год, когда в городе несколько месяцев не затихали волнения на расовой почве. — Жертв было больше сотни, а многие районы — в основном на востоке — сожжены дотла: тогда стояла такая же жара, как сейчас. Джейн было девять. Она любила солнце. Не могла дождаться каникул, чтобы каждый день бегать купаться. Внезапно она пропала, и ее нигде не могли найти. Она была похищена.

Я незаметно улыбаюсь, чувствуя, как кусочки пазла начинают складываться в рисунок, но быстро прогоняю улыбку, чтобы ее не заметил Лео.

— Продолжайте, — говорю я ободряющим тоном.

— В то же время пропала еще одна девочка — Маргарет Кроу. Она вернулась обратно несколько дней спустя, трясущаяся и испуганная, но живая. Джейн не вернулась.

Лео останавливается, его глаза полны боли. Я жду, когда он продолжит, но он молчит, и я не могу сдержать возбуждения.

— И?

— Ничего, — говорит он шепотом. — Она никогда не вернулась. Полиция долго продолжала поиски. Мы тоже искали ее — мой отчим нанял частных детективов, — но о ней больше никто никогда не слышал. Долгое время мы думали — надеялись, — что она жива, но через год после того, как она пропала, мы получили по почте послание…

Выражение лица его столь ужасно, что я уже почти не хочу, чтобы он продолжал. Я собираюсь попросить его остановиться, но он опережает меня:

— Там были ее волосы. Перевязанные ее любимой лентой. И еще была записка. «Сегодня волосы, завтра покойница. Ха-ха-ха».

Ну конечно, никаких сомнений. Узнаю извращенное чувство юмора своего папаши. Теперь я понимаю, почему Билла под конец так переполняла ненависть. На пике своих издевательств над Биллом Вами, должно быть, похитил девочек. Он, возможно, велел Биллу убить Маргарет Кроу в обмен на свободу его сестры Джейн. Билл не смог этого сделать, и Вами освободил малышку Кроу и убил Джейн Кейси.

Эта тайна постепенно разъедала меня в течение десяти лет. Я вряд ли когда-нибудь смогу понять, почему Билл выбрал такую извращенную форму мести — натравить меня на Вами в надежде, что я убью его, — но теперь я знаю, что лежит за этим. Каким-то странным образом рассказ об этой трагедии приносит мне облегчение. Где-то на задворках сознания у меня имелось подозрение, что Билл солгал, когда сказал, что разрушил мою жизнь, чтобы сквитаться с Вами. Я думал, что он — воплощенное зло и просто забавлялся со мной для собственной потехи. Теперь я, по крайней мере, знаю, что причины для мести у него имелись, и я пострадал совсем не потому, что какой-то безжалостный псих искал острых ощущений.

— Семья распалась, — глухим голосом произносит Лео, — волосы подтверждали факт ее смерти. Пол, мой отчим, через несколько дней свалился с инсультом. Он прожил еще три года, парализованный и лишенный возможности говорить. Его приходилось кормить с ложечки. Моя мать винила себя в смерти дочери и занялась самобичеванием, физически увеча себя с помощью ножа и пламени. Пришлось отправить ее в психбольницу. Через несколько месяцев, незадолго до смерти Пола, она покончила с собой. Во многих отношениях это стало облегчением.

— А Билл? Как он это воспринял?

— Не знаю, — говорит Лео. — Билл эмоционально отстранился от остальных задолго до того, как мы получили доказательства смерти Джейн. Он не участвовал в ее поисках. Никогда не выражал надежды, что она жива, и в одиночестве переживал свое горе.

Потому что он знал Паукара Вами. Знал, что надежды нет. Я могу сделать такой вывод, встав на точку зрения Билла. Он мог бы спасти жизнь Джейн, но гуманность остановила его руку. Он не смог убить Маргарет Кроу, и его сестра умерла вместо нее. Какая страшная тяжесть. Неудивительно, что он бросился с головой в омут мести — это, наверное, был единственный способ не сойти с ума и продолжить существование в качестве обычного человеческого существа. Без жажды мести он просто бы погиб.

(Часть меня старается провести сравнение между положением Билла и моим собственным, но я подавляю это стремление.)

— Билл когда-нибудь говорил о некоем Паукаре Вами? — спрашиваю я, понимая бессмысленность этого вопроса. Лео не торчал бы здесь так безропотно, если бы знал имя убийцы своей сестры.

— Говорил, — отвечает Лео, повергая меня в замешательство. — Как странно, что вы знаете об этом. Он часто произносил это имя во сне, а однажды я застал его царапающим его на стене в нашем гараже. Он делал это с помощью ногтей. Его пальцы были стерты и кровоточили, но он упорно продолжал свое занятие, даже когда я попытался оттащить его от стены.

— Это было во времена вашего детства?

— Да.

На мгновение я замираю в растерянности — почему Лео не забыл об этом Аюмаркане? Внезапно меня осеняет догадка. Таинственный зеленый туман, посланный священниками, стер память лишь у обитателей города. На тех, кто жил за его чертой, туман не повлиял.

— Вы когда-нибудь спрашивали Билла о Вами? — говорю я.

— Однажды. Он сказал, что Паукар Вами — дьявол и что если он когда-нибудь услышит от меня это имя, то отрежет мне язык. — Он смотрит на меня. Его глаза покраснели и налились слезами. — А вы знаете, кто такой этот Паукар Вами?

— Киллер. Думаю, именно он убил вашу сестру.

Лео слабо кивает:

— Я догадался. Это он — тот человек, которого убил Билл?

— Да, — лгу я, произнося, возможно, самые гуманные слова.

— Я рад, — искренне говорит Лео. — Этот киллер заслужил смерть.

Я массирую сзади свою шею и издаю стон усталости и удовлетворения.

— Надеюсь, я разбудил не слишком много неприятных воспоминаний?

— Нет. — Лео улыбается. — Я рад вашему посещению. Я почувствовал себя лучше, узнав правду. Как будто вы вернули мне Билла, после того как другие люди пытались отобрать его у меня с помощью лжи.

Я смотрю в глаза Лео и вижу в них умиротворенность, которой не было, когда я приехал сюда. Его жизнь никогда больше не будет счастливой, это невозможно после тех страданий, которые он перенес, но она больше не будет такой мрачной. Часть меня завидует ему, но радость сильнее.

— Мне надо уезжать, — говорю я, вставая и потягиваясь. Потом вспоминаю историю, которую сочинил для него, и быстро довожу все до логического завершения: — Эти ублюдки больше не будут рассказывать свой бред про Билла. Я положу этому конец.

— Не беспокойтесь об этом, — говорит Лео, — пусть врут, что хотят. Теперь, когда я знаю правду, мне все равно. — Он прислоняется к деревцу и вздыхает. — Ничего, если я не пойду вас провожать? Я лучше посижу здесь, отдыхая и думая о Билле.

— Конечно. Рад был познакомиться с вами, Лео.

— Я тоже, Эл, — бормочет он, закрывает глаза и прислоняется к дереву.

Несколько секунд я смотрю на несчастного старика и думаю о Билле, Паукаре Вами и темных тайнах прошлого. Потом, обогнув центральное здание — сейчас я не в состоянии беседовать с Норой, — разыскиваю своего шофера и велю ему как можно быстрее отвезти меня на станцию. Мне не терпится вернуться в свою убогую, тесную, но такую уютную городскую квартирку.

Какое облегчение вернуться домой! Вчера вечером, сойдя с поезда, я отправился пешком, хотя это должно было занять уйму времени. Я чувствовал себя как в раю, впитывая шум и тяжелые запахи большого города, наслаждаясь ощущением городской мостовой под ногами, толчеей толпы, выливающейся на улицу из кино, скоплением людей на площадях, гирляндами огней, группами массивных зданий, закрывающих небо и рождающих ощущение, как будто ты находишься под куполом огромного собора. Страсти вообще опасны, а страсть к большому городу — особенно к этому, обладающему такой грязной душой, — просто порочна. Но я ничего не могу с собой поделать. Последние десять лет я посвятил мраку и безумию, и в глазах мира я просто чудовище. И мне нужно место, где можно спрятаться от осуждающих глаз, — мое логово.

Когда я вернулся в него, было уже поздно, я устал, поэтому, оставшись дома, занялся составлением отчета о своей встрече с Лео. Я перечитал его несколько раз, прежде чем отложить в сторону, надеясь, что он вызовет какие-нибудь новые мысли. Потом я сжег его. В моей квартире дважды совершали кражу со взломом и могли запросто залезть еще, поскольку район этот не самый безопасный. А мне бы не хотелось, чтобы столь секретный документ попал в чужие руки.

Если следовать методам Билла, мне надо похитить Лео и пустить слух, что он находится у меня и я не освобожу его до тех пор, пока Билл не покажет свое личико. Но я не могу рисковать, раздражая Форда Тассо. Если он узнает, что я разыскиваю Билла, а не Кардинала, то может обрушить на меня весь гнев Дворца.

Поэтому, отложив в сторону тайну Билла и Паукара Вами, я возвращаюсь к головоломке Капака Райми. Я провожу вторник в поисках друзей Амы Ситувы. Большинство из них отыскать нетрудно. Я связываюсь с ними по телефону и спрашиваю о ней, представляясь страховым агентом, который хочет ее найти, чтобы выплатить страховую премию. Но лишь одна из них — Шелли Одон может вспомнить временную дочь Кафрана Рида.

— Мы с Амой были неразлучными подругами. Обожали устраивать дикие ночи в городе. — Она хихикает, предаваясь нахлынувшим воспоминаниям.

Шелли живет за границей с мужчиной, за которого вышла замуж восемь лет назад. Она покинула город незадолго до смерти Фердинанда Дорака. Ее не было здесь, когда на город спускался туман, промывающий мозги. Вот почему она помнит Аму.

— Вы слышали о ней после отъезда за границу?

— Нет. Я несколько раз звонила в ресторан, но она, вероятно, сильно поссорилась с отцом, потому что он даже отрицал, что у него есть дочь. Вы можете дать мне знать, когда найдете ее? Мне хотелось бы узнать, что с ней случилось.

Не везет мне и в любимых ресторанах Ситува, а также в барах, салонах красоты, магазинах и спортивных клубах. Я обхожу их все в среду и четверг, в обличье Эла Джири, снова притворяясь страховым агентом.

Я делаю передышку в своих поисках в четверг вечером, чтобы посетить книжный аукцион. Самая большая ярмарка за шесть или семь лет, много редких первых изданий. Я сную в толпе возбужденных профессионалов в своей одежде охранника, изучаю лица немолодых мужчин в поисках Билла. Я ухожу за час до закрытия, пораженный безумными торгами и невероятно взвинченными ценами на романы.

Позже, в обличье Паукара Вами, я посещаю пару баров и клубов, в которых побывал раньше, и убеждаю менеджеров передать мне копии дисков с камер наблюдения, чтобы посмотреть, не появлялась ли Ама там и не попала ли в объектив. Почти что пальцем в небо, но попытка не пытка. Я просмотрю также колонки светской хроники в газетах и журналах, изучу фото. Я могу сделать это во Дворце — у них есть файлы всей городской периодики. Это не самое большое удовольствие, и я сомневаюсь, найду ли я там что-нибудь, но все это является частью рутинной работы детектива.

Воскресенье — традиционный день отдыха, но не для меня. Я провожу его так, как провел вчерашний день, рыская по улицам, расспрашивая информаторов в твердом намерении выяснить, что это за Змеи такие.

Никто ничего не знает. Кого бы я ни спрашивал, меня встречают недоуменные взгляды и пожимания плечами. Есть несколько банд со змеиной тематикой — Ядовитый зуб, Змеиный поцелуй, Змеевик, но просто Змей нет.

Еще есть одна подпольная банда под названием «Крысы». Небольшая группа, девять или десять членов, с навязчивой идеей апокалипсиса. Они скрывались в туннелях четырнадцать лет в ожидании атомного нападения. Питаются городскими отходами. Любимое блюдо — жареные крысы, отсюда — название; очень редко поднимаются на улицы — лишь гонимые наводнением или в поисках одежды и лекарств.

Я знаю этих Крыс — они пару раз помогали мне, когда я преследовал добычу, спустившись в туннели, — но они точно не могут быть Змеями, о которых говорил Даверн. Крысы так же мало интересуются миром наверху, как живущие наверху интересуются ими. Но размышления о них наводят меня на одну мысль. Зная туннели, как никто другой, они могут вывести меня на след пропавшего Кардинала иди помочь мне в его поисках.

Вечером в воскресенье я отправляюсь на поиски Крыс, но не нахожу их. Они любят менять места, имея временные пристанища повсюду в туннелях под городом, так что придется потратить время, чтобы их найти. Я оставляю весточки в четырех местах их бывших стоянок, прося их связаться со мной, потом возвращаюсь на улицы, чтобы расспросить припозднившихся гуляк насчет слухов о Змеях.

Вернувшись домой, я тщательно моюсь под душем: зловоние в туннелях омерзительное, — потом заползаю в постель и лежу, уставившись в потолок, пока не засыпаю.

Несколько минут я лежу с открытыми глазами, не осознавая этого. Темнота такая, что я принимаю ее за темноту моих видений. Со стоном я сажусь и начинаю растирать распухшую шею. Я сам душил людей до потери сознания, но в первый раз оказался в роли удушаемого. Глотать больно, но я заставляю себя сделать это несколько раз, и боль уменьшается, давая возможность дышать, испытывая минимальный дискомфорт. Эх, чего бы я сейчас не отдал за стакан воды!

Встав на ноги, я медленно поворачиваюсь, расставив руки, и стараюсь нащупать что-нибудь пальцами, но вокруг пустота. Нагнувшись, начинаю ощупывать пол, чтобы понять, где я нахожусь. Твердая земля, влажно, пахнет мускусом. Я тыкаю руками в стороны, вокруг — пустое пространство. Я ощупываю себя в поисках пояса с ножами, но он исчез. И трость тоже.

Я снова сажусь и позволяю своим мыслям вернуться назад к моей встрече с прошлым в статуе Манко Капака. Стараюсь убедить себя, что то, что я видел, не было — не могло быть — реальностью. Просто некое мысленное подобие событий. Другого логического ответа у меня нет.

А что насчет двойника Амы Ситувы? И других, которых Капак Райми, по его словам, видел за неделю до своего исчезновения? Найти человека, который выглядит полным двойником другого, очень трудно. Найти множество двойников для группы людей… Я даже не собираюсь вычислять шансы. Происходит нечто, чего я не могу объяснить, и самое лучшее в данной ситуации — не вмешиваться в ход событий. Но надо выделить самое важное. Здесь наверняка имеется выход, и я, во что бы то ни стало, должен его найти.

Поднявшись, я принюхиваюсь, не обнаружится ли какой-нибудь запах из внешнего мира. Может, есть тяга?

— Эй! — хрипло каркаю я, гримасничая от резкой боли в горле. — Эй! — с трудом повторяю, едва владея голосом.

Меня как будто рвет толченым стеклом. Не обращая внимания на боль, я слушаю эхо. Оно очень тихое, идет слева. Вглядываясь в ту сторону, кричу снова, теперь уже нечто без слов, и эхо слышится яснее. Ничего подобного не происходит, когда я ору в других направлениях, поэтому, протянув руки вперед, я направляюсь влево. Про себя считаю шаги, чтобы не ошибиться, если придется возвращаться. Пять… восемь… четырнадцать…

На тридцать четвертом шаге моя рука касается кирпичной стены, влажной от конденсата. Я ощупываю ее пальцами, потом ощупываю землю, чтобы узнать, нет ли здесь луж. Нахожу несколько, погружаю палец в воду и пробую ее на вкус. Вода немного горчит, но в остальном вполне сносная. Я встаю на четвереньки и пью из самой большой лужи, наконец-то утоляя жажду.

Напившись, встаю, вытираю губы, наудачу выбираю направление и иду, прикасаясь к стене кончиками пальцев в поисках бреши или щели. И не думаю ни о чем, кроме этой стены, безжалостно выбросив из головы остальные мысли.

Я понятия не имею, какой сейчас день и сколько времени — мои часы кто-то снял с запястья, сотовый телефон тоже исчез. Вместо того чтобы огорчаться по этому поводу или раздумывать, куда же меня забросили, я опять считаю шаги, сузив свой мир до стены, темноты и звука шагов.

Насчитав сорок семь шагов, натыкаюсь на другую стену. Здесь дорога прерывается. Повернув на девяносто градусов, продолжаю идти вперед и считать.

Через сто семнадцать шагов рука внезапно нащупывает пустоту. Я поворачиваюсь и делаю два шага вперед. Протягиваю в сторону правую руку и натыкаюсь на стену. Левой рукой тянусь в противоположную сторону… еще немного… стена. Передо мной проход.

Стоя посередине, я могу коснуться обеих стен. Стараясь держаться в центре, начинаю двигаться вперед, ощупывая стены в поисках бокового ответвления. Через шестьсот пятьдесят девять шагов снова нащупываю пустоту. Исследуя пространство, убеждаюсь, что добрался до перекрестка, от которого расходятся четыре дороги. По очереди исследую каждый туннель, внимательно прислушиваюсь, всматриваюсь во мрак в поисках малейшего проблеска света. Но вокруг полная темнота. И никаких звуков, кроме капанья воды. Потом, когда я исследую туннели по второму разу, внезапно слабый шум — возможно, человеческий крик, а может, просто крысиный писк — доходит до моего слуха из одного туннеля. Осторожно начинаю двигаться в ту сторону. Этот туннель такой же ширины, как и предыдущий. Я продвигаюсь так же, как и раньше, раскинув руки в стороны. Внезапно опора под ногами заканчивается, и я падаю. Подавляя вопль, цепляюсь ногтями за кирпичную стену. Потом ноги натыкаются на землю, и я перевожу дух. Это было короткое падение. Наклонившись, дотрагиваюсь до пола. Это бетон. Протягиваю руки перед собой и натыкаюсь на воздух, а подо мной, скорее всего, бетонная ступень, похоже, первая ступень лестницы, идущей вниз. Я нащупываю ногой следующую ступеньку и делаю шаг глубже под землю в поисках источника этого иллюзорного звука.

— Но ты же мертв.

Обращенные к живому человеку, эти слова звучат смехотворно. Я сижу на краю кровати напротив своего отца, умершего десять лет назад.

— Нет, — говорит он, задумчиво вертя в руках детскую голову, — я был мертв и скоро снова умру, я это знаю, но в настоящее время я жив. — Он издает сдавленный смешок. — И возможно, это один из моих лучших дней.

— Где ты был? — спрашиваю я.

— В основном я был покойником. А последнее время нахожусь здесь, обучая моих мальчиков и девочек, как стать хорошими маленькими киллерами.

— Вербовал Змей?

— Некоторое количество, но большинство было доставлено священниками. Я — номинальный лидер, наемный убийца, который возвращается из могилы. Время от времени священники жестоко убивают меня на площади перед всеми Змеями, а потом снова воскрешают. Это производит сильнейшее впечатление на моих учеников. Кроме того, я произношу страстные речи и участвую в обучении. Время от времени сопровождаю какую-нибудь фалангу в набеге на верхний мир и снова упиваюсь дивными объятиями смерти.

— Ты убил людей Даверна и Тассо?

— Кое-кого из них. Об остальных позаботились Змеи.

Значит, Даверн был прав. Паукар Вами действительно убивал его людей. Просто это был не тот Вами, которого он подозревал.

— Этого я не понимаю. Ты же был Аюмарканом. Ты должен был умереть вместе с Кардиналом. Черт возьми, так оно и было! Каким образом ты вернулся обратно?

— Я не вернулся, — отвечает он, и глаза его темнеют, — меня вернули. — Он отбрасывает в сторону детскую голову, встает и потягивается.

Точно такой, каким я его помню. Не постарел ни на день. Он должен быть уже стариком, но время не легло тяжким бременем на его плечи. Он выглядит моложе, чем я.

— Здесь темнота. — Он дотрагивается пальцем до головы. — Память очень ослабла. Я знаю, что ты мой сын, мой первенец, но не могу вспомнить твою мать или то, как ты рос. Я смутно припоминаю, что десять лет назад мы работали вместе, но, хоть убей, не помню, почему пересеклись наши дороги и какую общую цель мы преследовали.

— Не помнишь Билла Кейси? — тихо спрашиваю я.

Он хмурится:

— Во сне иногда мне приходит это имя, не знаю почему. Кто он такой?

— Офицер полиции.

— Мой враг? Человек, которого я убил или который пытался убить меня?

Я молча качаю головой. Мне хочется думать, что он играет со мной, но по его глазам я вижу, что это не так. Он действительно не знает.

— Мы вернемся к Биллу, — бормочу я, стараясь успокоиться. От столь сюрреалистической встречи нетрудно и рехнуться. Но я должен оставаться в твердом уме и не торопить события. — Расскажи мне о себе… за последние десять лет… что произошло?

— Это долгая история.

— У нас есть время.

— Да. Больше, чем ты можешь представить. По крайней мере, у меня. — Он поглаживает змею на щеке точно так же, как я поглаживаю свою с тех пор, как сделал тату. — Десять лет назад я умер. Свои последние минуты я помню отчетливо. Ты был вместе со мной во Дворце. Я хотел остановить Кардинала, который намеревался покончить с собой, поскольку знал, что его жизнь связана с моей. Он создал меня. Мне было предопределено умереть вместе с ним. Я попытался остановить его, когда он собрался прыгнуть вниз, но не смог. Он прыгнул. Меня окутал зеленый туман. Мир стал меркнуть, потом наступила пустота. Я умер.

В его глазах гнев и замешательство.

— Это ты похитил Райми? — Я понимаю, что забегаю вперед, но мне безумно хочется узнать это.

Киллер качает головой:

— Здесь священники чисты — я не должен был причинять вред новому Кардиналу. Если бы я ослушался, наказанием стала бы смерть.

— Я думал, что ты можешь возрождаться после смерти.

— Как я уже сказал, я могу возродиться, но только с помощью виллаков. Если они решат не воскрешать, меня постигнет реальная смерть, без всяких камбэков. Я не боюсь конца — всегда считал смерть любовницей, а не врагом, — но не спешу попадать в ее объятия.

— Расскажи мне о процессе воскрешения. Как они вернули тебя? Это больно? Что ты помнишь о прошлом?

В его глазах я вижу холод.

— Прошло семь или восемь лет с того времени, когда меня оживили в первый раз. Я ничего не помню о предшествовавших месяцах, ведь смерть — это небытие. Я очнулся в темноте. В тот момент я ничего не мог вспомнить о своей предыдущей жизни. Я кричал, как новорожденный, инстинктивно понимая, что меня могло бы и не быть. В мой мир вошел свет. Я увидел людей в белых одеждах, с белыми глазами. Они ощупывали мое лицо своими пальцами. Я был связан, но вырывался изо всех сил и смог освободиться. Я убил трех из них. Когда я преследовал четвертого, мое зрение заволокло зеленым туманом, и я вернулся в небытие.

Через несколько месяцев они снова вернули меня. На этот раз память у меня сохранилась. Кроме того, я был более крепко закован. Через переводчика один священник сказал, что они освободят меня, но, если я не буду подчиняться их приказам, они снова меня уничтожат.

Я дал им слово, что буду вести себя хорошо. Священник и его компаньоны взяли меня на ознакомительное посещение в эти туннели. Они сказали, что собирают армию и бойцы этой армии станут моими подчиненными. Виллаки хотели, чтобы я стал их номинальным лидером. Священник сулил несметное богатство и невероятные возможности, если я соглашусь. Будучи рассудительным человеком, я дал ему высказаться до конца. Когда он закончил, я задушил его и кое-кого из присутствующих, взял одного заложника и пошел искать путь наверх. Но через несколько минут зеленая мгла снова окутала меня. Я мог только вопить от боли, когда мое тело расползалось на части и пустота забирала меня к себе.

Вами замолкает. Его левая рука крепко сжата. Костяшки пальцев побелели от напряжения.

— Существование — тюрьма, так думают священники. — Он усмехается. — Я живу по их правилам, подчиняюсь их прихотям. Можешь представить, как это унизительно?

— Просто сердце кровью обливается, — усмехаюсь я, думая о всех невинных душах, которые он загубил, и не нахожу в себе ни капли жалости.

Он пристально смотрит на меня, его губы приподнимаются, обнажая оскал зубов.

— Вероятно, ты считаешь это подходящим концом для твоего старого доброго папочки.

— Вообще-то — да.

Он скалит зубы в усмешке.

— Рано радуешься, это не конец, это только начало. Я вернулся в третий раз, твердо усвоив, что нельзя воевать против священников. Я делал то, что они приказывают, говорил с их наемниками, обещая им город. Я позволил им убить себя перед молодыми мужчинами и женщинами, чтобы зажечь благоговейный страх в их сердцах.

Надолго меня не оставляли в живых. Бывали долгие месяцы, когда они не нуждались во мне. В это время я оставался гнить в чистилище. Я боялся таких периодов, боялся, что они не вернут меня назад, но спорить не имело смысла. Поэтому я смирился со своей судьбой и стал ждать лучших времен. И теперь они уже почти настали.

Он пересекает комнату и, присев рядом, стискивает мое колено. В тусклом свете его зеленые глаза злобно сверкают.

— Они обещали мне свободу! Еще несколько месяцев, и я смогу бродить по миру, как делал раньше. Я снова стану смертным — больше не будет воскрешений из мертвых, и я смогу свободно жить и убивать в оставшийся мне срок.

— Ты веришь виллакам?

— Разумеется нет, — раздраженно бросает он, — но в данном случае они сдержат свое слово. Они поклялись на крови, а это для них священно. Если все пойдет хорошо и ты будешь делать то, что тебе говорят, то я…

— Минуточку, — останавливаю я его. — Какое я имею к этому отношение? У меня нет ни малейшего желания снова видеть тебя на улицах города. К чертовой матери семейные узы! Лично мне ты милее мертвый, чем живой, но без разбора отбирающий чужие жизни.

— Эл, мальчик мой, — он издает театральный стон, — зачем ты говоришь эти ужасные вещи? Разве не знаешь, как я люблю тебя? Ты разбиваешь мое сердце.

— Чушь собачья, — хмыкаю я. — Лучше скажи, что надо делать, чтобы помочь тебе выйти на свободу?

Глаза Вами сужаются.

— Я не помню, чтобы ты раньше вел себя так неуважительно.

— Десять лет назад я нуждался в тебе, но никогда не испытывал к тебе ничего, кроме отвращения. Ты это отлично знал, да и сейчас, я уверен, прекрасно помнишь. Так что перестань играть в свои игры и выкладывай все начистоту.

— Очень хорошо, — хмыкает Вами, — виллаки хотят, чтобы ты…

Входная дверь открывается, и входит виллак, прижимая к груди кривой кинжал. Внутри меня поднимается волна ненависти, и я бросаюсь к нему, чтобы вырвать нож и выпустить ему кишки. Мой отец с силой отталкивает меня, потом качает головой:

— Сядь, Эл, мой мальчик, или я отдеру тебя ремнем.

— Можешь пресмыкаться перед этими ублюдками, — ору я, — но я не стану этого делать. Дай мне уйти, или я…

— Я уже душил тебя сегодня, — говорит он спокойно, — если надо будет, задушу до конца.

Тихая угроза в его голосе заставляет меня остановиться. Последние десять лет я никого не боялся. Но, очутившись лицом к лицу с человеком, которого так долго копировал, я получаю напоминание, что он гораздо более жесток и неумолим. Я неплохо его изображал, но сейчас все происходит в реальности. Он гораздо более бессердечен, чем я смогу когда-либо стать. Противоречить ему глупо. Снова опускаясь на кровать, я молча наблюдаю за тем, как мой отец разговаривает со священником, и не вмешиваюсь.

— Добро пожаловать, о, мудрое и слепое, как крот, святейшество, — приветствует Вами своего посетителя. В его насмешливом голосе чувствуется напряженность. Смерть действительно ужасная штука, и ее угроза заставляет голос Паукара Вами дрожать. Виллак ничего не говорит, он молча протягивает нож. Киллер послушно берет его. — Кого вы повелите мне убить, о, не следящий за модой господин? — Священник слабо улыбается и указывает на грудь киллера. Губы Вами сжимаются. — Нет!

Виллак что-то резко произносит на своем непонятном языке и снова указывает на грудь Вами. Наемный убийца делает гримасу и смотрит на меня.

— Видишь, что мне приходится терпеть? — вздыхает он, потом приставляет острие кинжала к точке под сердцем и вонзает его по самую рукоятку. Искривленный клинок идет вверх по мере погружения. Вами хрипит от боли, падает на пол, бьется в конвульсиях и… умирает.

Когда грудь моего отца опускается и свет уходит из его глаз, виллак делает шаг вперед и ногой поворачивает голову трупа набок, чтобы глаза его смотрели в сторону.

— Этот человек может быть страшным раздражителем, — произносит он на чистом английском, — но он знает, как достойно убить себя.

Слова священника поражают меня больше, чем самоубийство отца.

— Вы можете говорить? — глупо удивляюсь я.

— Мы всегда могли говорить, — отвечает он. — Просто никогда не затрудняли себя изучением вашего языка — ваша речь режет нам ухо. Но времена меняются, и мы на многое стали смотреть по-другому с тех пор, как ушел последний ватана. Большинство из нас все еще остается верным языку наших отцов, но некоторые научились говорить на вашем языке.

Онемев, я смотрю на виллака, а труп моего отца дергается и превращается в зеленый туман, как произошло с Амой Ситувой в статуе Манко Капака. Через несколько мгновений он становится облаком сверкающих частиц, которое медленно растворяется в воздухе.

— Паукар Вами возвращается в небытие. — В смехе священника слышатся нотки жестокости. — Он безумно боится пустоты потустороннего мира, но на этот раз его пребывание там будет коротким. Скоро мы его вернем назад.

— Как? — спрашиваю я.

Виллак потирает нос:

— Это секрет. Идем. — Он распахивает дверь. — Ты должен кое с кем встретиться.

Я делаю несколько шагов вслед за ним, потом смотрю на то место, где только что испарился Вами, и останавливаюсь:

— Почему вы заставили его убить себя?

— Скучаешь? — лукаво спрашивает священник.

— Просто хочется знать.

Виллак пожимает плечами:

— Отчасти, чтобы доказать, что мы имеем власть над смертью. Ты это знал и раньше, но знать и верить — это разные вещи. Вами думает, что мы говорим только по-инкски. Если бы он был более осведомленным, то мог бы под пытками постараться получить информацию от кого-нибудь из нас.

— Боитесь, что он может причинить вам вред?

— Нет, он может причинить нам беспокойство. — Виллак нетерпеливо топает ногой, пустые белые глаза спокойны, как всегда. — Идем. Время уходит. Дети ждут.

Я не понимаю, что он имеет в виду, но противоречить нет смысла. Подавив желание задать еще несколько вопросов, я следую за слепым священником по коридору, уставленному черепами, закрыв одну клеточку пазла и приготовившись к другим многочисленным тайнам.

Чередой длинных, извилистых туннелей виллак выводит меня обратно к большой пещере с огромным камнем инти ватана. Многие туннели освещены — на благо Змей, как я полагаю, — и я пользуюсь возможностью изучить лишенное черт лицо виллака, очень бледную кожу, светло-каштановые волосы и нежные руки.

— Как вас зовут? — спрашиваю я.

— У меня нет имени, — отвечает он, — я слуга Инти, а ему не нужны имена. Он узнает своих сынов по горящему огню их душ.

— Инти? Ах да, бог Солнца.

Он останавливается, и его пустые глаза сужаются.

— Ты не веришь?

— В моем возрасте вряд ли можно найти кого-то, кто в это верит.

Священник улыбается:

— Если наша власть не дана богом, как ты объяснишь, что мы можем возвращать мертвых к жизни?

Он снова пускается в путь. Я в молчании иду сзади, не зная, что ответить.

Подойдя ближе к пещере, я слышу звуки множества голосов, шепот и шарканье ног. Я замедляю ход.

— Входи, — подбадривает меня священник, — здесь нет ничего страшного. Мы не причиним тебе вреда.

— Не в этом дело. — Я киваю в направлении голосов, поскольку опять забываю, что он не видит, и говорю: — Это похоже на Змей.

— Так оно и есть.

— Я думал, что мы идем на встречу с Капаком Райми, — бросаю я пробный камень.

К моему удивлению, он отвечает откровенно:

— Еще нет. Ты не готов. Когда это случится, мы отведем тебя к нему.

— Он здесь?

— Да. А теперь пойдем. Дети волнуются. Не стоит заставлять их ждать.

Оставив вопрос о Райми открытым, я иду вслед за священником ко входу в огромную пещеру, где останавливаюсь в тени и обозреваю открывшуюся передо мной сцену. В пещере полно народа. Я вижу сотни молодых мужчин и женщин, принадлежащих к Змеям. Должно быть, здесь находятся все семь триумвиратов. Мужчин раз в пятнадцать больше, чем женщин, чернокожих больше, чем белых. Все бриты наголо, татуированы и одеты в джинсы и майки, за исключением Кобр, на которых сверху еще кожаные куртки.

Змеи построены в шеренги соответственно рангу позади огромного камня инти ватана, на котором возвышается одинокий виллак с опущенной головой. У его ног находятся три ковша. Войско стоит в боевой готовности, но по стойке «вольно». Многие тихо разговаривают. Кобры патрулируют ряды, делая замечания тем, кто нарушает порядок, но не пресекают тихого шепота и легкого движения.

— Чего они ждут? — спрашиваю я.

— Своего вождя, — отвечает священник. — Они его боготворят, но он появляется редко, предпочитая действовать через нас. Им сказали, что сегодня он обратится к ним.

— Они ждут Вами?

— Да.

— Вы можете так быстро воскресить его?

— Нет. Мама Оккло работает быстро, но не настолько.

— Какая еще мама? — Я останавливаюсь, глаза мои расширяются от догадки. — Вы хотите, чтобы я вышел к ним?

Священник улыбается:

— А ты неглуп, Плоть Снов. Да, мы хотим, чтобы ты сыграл роль своего отца здесь так же, как делал это наверху.

— Нет! — резко бросаю я. — Этого не будет!

Не знаю, почему я реагирую так яростно. Я всегда настроен сказать «нет» на любые предложения виллаков, но дело не только в этом. Я чувствую ловушку.

— Они будут разочарованы, если их вождь не покажет себя, — говорит священник.

— Вообще-то мне плевать.

— Это надо сделать. Змеи важны для нас только из-за тебя. Если ты не проявишь к ним интереса, мы обойдемся без них. Это неизбежно повлечет за собой их ликвидацию. Мы подмешаем какой-нибудь смертельный быстродействующий яд в их пищу.

— Вы собираетесь убить собственных солдат?

— Но они не наши. Они солдаты Паукара Вами.

— Вы бы и со своими поступили так же, — с отвращением бросаю я. — Умертвили бы их за обеденным столом и оставили гнить.

— Мы делаем то, что обязаны, — напыщенно произносит священник.

Я пожимаю плечами:

— Так убейте их. Что я потеряю от этого?

— Друзей, — вкрадчиво говорит священник, — и много братьев и сестер.

— Какие, к черту, братья и сестры? Только потому, что их кожа такого же цвета, как моя… — я делаю гримасу, — или вы выражаетесь фигурально?

— У сорока из них течет твоя кровь. Мы получили целый урожай незаконнорожденных детей Паукара Вами, но они не знают, что он их отец. Они были завербованы на общих основаниях, и мы обращаемся с ними так же, как с остальными.

Я отступаю назад и начинаю всматриваться в юные лица Змей. Со своими выбритыми головами и татуировками на щеках они все могут быть его детьми, даже более бледные представители — Вами выбирал белых женщин так же часто, как и черных.

— Что заставляет вас думать, что мне небезразличны мои сводные братья и сестры, которых я никогда не видел? — угрюмо спрашиваю я.

— Узы крови обычно очень трудно игнорировать.

— Вы не убьете их, — с сомнением говорю я. — Если я не стану участвовать в ваших планах, вам придется обратиться к какому-нибудь другому сыну Вами. Зачем убивать тех, кто вам нужен?

— Но они нам не нужны, — возражает он, — мы уже выбрали кандидатов на случай, если ты нас подведешь. Этих нескольких мы сохраним. Все остальные не представляют для нас ценности.

Я делаю глубокий вдох, про себя проклиная виллаков и их умение поймать человека на крючок. Сначала они используют Райми и Билла, чтобы завлечь меня сюда. Теперь хотят представить меня сорока моим ближайшим родственникам и говорят, что они будут уничтожены, как насекомые-вредители, если я не подчинюсь. Я ненавижу этих белоглазых псов, но не могу не восхищаться их хитростью и коварством.

— Чего вы хотите? — вздыхаю я, словно они заставили меня раскрыть карты.

На самом деле это не так. При всем моем нежелании стать причиной смерти этих ребят я принесу их в жертву, если священники станут требовать от меня слишком много. Но я совсем не хочу, чтобы они это знали. Не сейчас.

— Мы хотим, чтобы ты занял наше место на инти ватана и помог нам править этим городом. Но к этой установке ты должен прийти добровольно. А сейчас мы хотели бы только, чтобы ты показался перед Змеями в качестве их вождя.

— Мне просто надо изобразить из себя Вами, а потом я могу уйти?

— Да.

— Когда я это сделаю, вы мне скажете, где находится Капак Райми?

— Нет.

Все это мне совсем не по душе — я чувствую, как уже готовы захлопнуться дверцы ловушки, но решаю подыграть им, чтобы потянуть время и узнать как можно больше о Змеях и планах священников.

Стараясь не делать из этого представления, я стаскиваю парик и стираю грим с лица носовым платком. Обычно я использую увлажняющие кожу лосьоны, но здесь довольствуюсь собственной слюной. Пока я изо всех сил тру себя носовым платком, появляется второй виллак и подает мне майку, кожаный пиджак и джинсы. Я надеваю их на себя, после чего первый священник лезет в карман и вынимает зеленые контактные линзы.

— Вы все предусмотрели, не так ли? — язвлю я.

— Мы старались.

Я без всякой радости вставляю линзы, и перевоплощение закончено.

Третий виллак ожидает меня в пещере с микрофоном.

— Мне это не понадобится. — Я отвожу его руку.

— Он нужен не для усиления, а для маскировки, — говорит англоговорящий священник. — Твой отец всегда говорит с ними именно так. Микрофон немного искажает звук. Без этого острое ухо может уловить различия в ваших голосах. Это нужно нам для того, чтобы…

— …прикрыть свои задницы, — заканчиваю я за него.

Он натянуто улыбается. Потом, прикрепив микрофон к моей майке, наклоняется к моему левому уху.

— А это для чего? — хмурюсь я.

— Это ресивер, по инструкции. Мы будем подсказывать тебе, что надо сказать.

Я позволяю ему вставить эту штуковину себе в ухо. Как только она оказывается на месте, оттуда слышится голос:

— Проверка, раз, два, три, проверка.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Один из наших братьев, — отвечает первый виллак. — Ну как, работает?

— Да.

— Тогда ступай. Слова придут к тебе, когда будет нужно.

— Что мне надо делать? — нервно спрашиваю я. — Я никогда не любил произносить речи на публике.

— Иди к инти ватана, устрой смотр своим войскам — короче, будь Паукаром Вами.

Священники удаляются. Невидимый, я стою один в тени. Рядом есть выход. Можно рвануть на свободу. Но куда мне бежать? Ведь все ответы здесь.

Собравшись с силами, я направляюсь к большому круглому камню. Меня тут же замечают. Раздаются восторженные возгласы, громкий стук каблуков. Я иду медленно, бросая короткие взгляды налево и направо, обращенные на молодых солдат. Каждый из Змей салютует мне, когда я прохожу мимо. Кобры, отвлекшись от своих обязанностей, опускаются на одно колено и прикладывают ладони к полу, одновременно преклоняя головы. Я ищу глазами Кобру из второго триумвирата, который вел меня к комнате моего отца, но сверху все они выглядят одинаково.

Когда я достигаю платформы, стоящий на ней виллак поднимает голову и подходит к краю, чтобы поприветствовать меня.

— Раскинь руки в стороны, — шепчет голос мне в ухо. Теперь это голос священника, который вел меня к пещере. — Позволь ему соединить свои пальцы с твоими и поцеловать скрещение змеиных голов на твоем подбородке.

Расставив руки в стороны, как мне велели, я останавливаюсь на платформе, наклоняюсь вперед, и слепой священник касается моих рук своими пальцами. Бормоча что-то неразборчивое, он прикладывает губы к моему подбородку и целует головы вытатуированных змей. Раздается тихий шипящий звук, и, опустив глаза, я вижу его язык — он раздвоен.

Мне хочется отстраниться от него, но Паукар Вами никогда не отступает, и я держусь. Потом священник открывает рот, чтобы спеть, и я вижу, что язык у него снова стал нормальным. Может, у меня просто начались галлюцинации? Виллак продолжает свое монотонное пение. Я стою неподвижно, раскинув руки в стороны и ожидая дальнейших инструкций. Наконец он замолкает и подходит к трем ковшам, которые переносит к краю платформы.

— Повернись лицом к Змеям, — слышу я голос, — и повторяй за мной.

Я поворачиваюсь и повторяю слова виллака. Если бы я делал это как Эл Джири, я уверен, что спотыкался бы и запинался. Но в качестве Паукара Вами я бесстрашен и красноречив, просто прирожденный оратор.

— Наше время почти пришло. Многие годы мы существовали анонимно. Этому скоро суждено измениться. Городские воротилы знают о нас и встревожены. Скоро все будут дрожать при звуках нашего имени.

Мои слова отдаются эхом в стенах пещеры и нетерпеливо поглощаются слушателями. Многие из юношей и девушек улыбаются. Некоторые толкают локтем соседей и перемигиваются.

— Но мы должны еще немного потерпеть, — предостерегаю я, — наши враги скалятся друг на друга, как собаки, но нам нужно подождать, пока они займутся разборками, иначе они почувствуют исходящую от нас угрозу и объединятся.

— Повернись к виллаку, стоящему на инти ватана, — шепчет голос.

Я делаю, что он говорит, потом продолжаю:

— Перед выступлением вы пройдете крещение кровью. Вы выдержали многое, но впереди еще достаточно испытаний. Пусть это станет напоминанием о жертвах, которые вы принесли, и обещанием грядущей радости.

Ковши наполнены кровью. Это может быть кровь животных, но я почему-то уверен, что это не так.

— Вегетарианцам лучше покинуть помещение, — бормочу я, и вокруг раздаются злобные смешки.

— Это кровь побежденных, — говорит голос, и я послушно повторяю за ним, — кровь слабых и нищих духом. Чтобы очистить этот город, вы должны сначала прочувствовать его загрязненность. Удерживайте кровь в себе, когда будете пить ее. Тем, кто извергнет ее из своих желудков, здесь нет места, и они будут изгнаны.

Три виллака строевым шагом проходят от боковой части пещеры, напевая в такт ходьбе. Они принимают ковши из рук своего собрата на платформе, потом проходят по рядам, предлагая питье каждому из Змей по очереди и не двигаясь дальше, пока солдат не выпьет густую красную жидкость. Во время этой процедуры я продолжаю говорить:

— Сделайте глоток, не больше и не меньше. Те, кто не может выпить за свой город, нам не нужны, но не нужны и те, кто выпьет слишком много. Приветствуются только воины, проявившие умеренность и выдержку.

Я жду дальнейших инструкций, но их нет, поэтому я стою и смотрю, как Змеи с красными от крови губами и бесстрастными лицами заканчивают кровавый ритуал. Никто не отказывается, никого не рвет. Может быть, они уже проходили эту процедуру раньше. Я готов принять предложение, если оно последует, но мне ковша не подносят.

Когда кровь выпита последним из Змей, ковши возвращаются на платформу и виллак складывает их в кучу позади трона.

Мне дается указание общаться с воинами, делать комментарии и задавать вопросы.

— Но ничего не говорить про нас, — предупреждают меня.

Я брожу по рядам надменно, как настоящий Паукар Вами, и вглядываюсь в лица солдат, стараясь найти родственников. Они стоят по трое в ряд, между фалангами — промежуток, между триумвиратами — расстояние вдвое больше. Позади одиннадцать солдат стоят отдельно — новобранцы, ядро восьмого триумвирата.

Мне на ум приходит сержант, учивший меня, когда я только поступил в Гвардию. Я останавливаюсь в конце одной из фаланг и хлопаю по плечу дюжего тинейджера. Он вопросительно поворачивает голову, и я наношу ему удар в челюсть, отправляя в нокдаун.

— Я что, разрешил вам глазеть по сторонам? — ору я.

— Нет, сэр, — отвечает он с покрасневшим лицом, едва улыбаясь сквозь боль. Это большая честь — быть выделенным своим вождем, даже с помощью наказания.

— Встань!

Он встает. Среднего роста, крепко сбитый, широкое, открытое лицо. Не очень осмысленный взгляд.

— Как тебя зовут, парень?

— Леонард, сэр, первая фаланга, шестой триумвират.

— Давно у нас, Леонард?

— Три года два месяца и шесть дней, сэр.

— Какая хорошая память.

— Я отмечаю в календаре.

Я наклоняюсь к нему:

— Сегодня вечером возьми этот календарь, порви его и сожги.

Он растерян:

— Но… сэр… он принадлежит…

Я бью его по затылку:

— Я не просил обсуждать это. Я приказал.

— Да, сэр! — выкрикивает он.

Я отхожу от него и обращаюсь к остальным:

— Это касается вас всех. Сосредоточьтесь на настоящем. Пользуйтесь им. Дышите им. Соответствуйте ему. Прервите связь с миром времени. Если вы этого не сделаете, значит, вы принадлежите тому миру и не принадлежите мне.

По их сияющим лицам я вижу, что произвел впечатление, и чувствую, как гордость поднимается в груди. Я быстро подавляю это смехотворное чувство. Ведь это пешки виллаков, следовательно, мои потенциальные враги. Скорее бы закончить это представление и…

Я быстро следую мимо одиннадцати новобранцев, стоящих сзади. Один из них привлекает мое внимание. Я подхожу ближе, чтобы убедиться, что не ошибся, а он встревоженно делает шаг назад.

— Дрейк? Какого черта ты здесь делаешь? — спрашиваю я, а сын Фло таращит на меня глаза, потрясенный, что к нему обратился сам легендарный Паукар Вами. — Отвечай!

— Я… я Змея… сэр.

— Как давно ты здесь?

— Пару недель. Раз в несколько дней я тайком убегаю домой, но…

— Твоя мать знает об этом?

— Нет, конечно.

Он собирается с силами и прямо смотрит мне в глаза.

Я хочу спросить его, что он думает о том, как прореагирует Фло, если узнает, но потом вспоминаю, кого я должен изображать. Я делаю шаг в сторону от Дрейка:

— Скажи мне, почему ты здесь, парень? Что привело тебя в это печально известное логово воров… в эту пользующуюся дурной репутацией выгребную яму?

Разлается общий радостный смех. Но Дрейк крайне серьезен:

— Я хочу защитить свою мать, сэр.

— Каким образом?

— Хочу научиться сражаться. Город накануне волнений, но нет никого, кто бы защитил нас, кто бы поднялся против войска проклятых клуксеров.

— Проклятые клуксеры, — как эхо, повторяют некоторые Змеи.

Я останавливаю шум поднятием руки.

— Продолжай, — киваю я Дрейку, — говори так, чтобы все могли слышать. Как будто ты хочешь, чтобы слышал не только я, но и эта толпа.

— Змеи будут защищать своих родственников и друзей, — серьезно говорит Дрейк. — Мы разобьем гвардейцев, клуксеров и всех, кто угрожает тем, кого мы любим. Мы будем контролировать банды. Мы вернем в город мир и порядок и вышвырнем всех, кто сунется к нам!

Он выкрикивает последние слова, и они сопровождаются одобрительным гулом. Я жду, когда он смолкнет, и резко спрашиваю:

— А потом?

Дрейк растерян:

— Сэр?

— Что ты сделаешь потом, когда улицы станут твоими? Вернешься к своей матери? Или снова скроешься под землей?

— Заканчивай, — шипит виллак мне в ухо.

Я игнорирую его:

— Скажи мне, что ты будешь делать дальше?

— Я не знаю, сэр.

— Кто скажет этому мальчику? — во весь голос кричу я. — Кто знает? Кто думал об этом?

— Джири! — чуть не визжит виллак мне в ухо. — Если ты не прекратишь прямо сейчас…

Молодая женщина поднимает дрожащую ладонь.

— Да? — спрашиваю я ее, не обращая внимания на священника.

— Будем все контролировать, сэр, — говорит она уверенно.

— Вы завоюете улицы, а потом станете их хозяевами?

— Да.

— А как к этому отнесутся ваши родные и друзья? Что думаете?

Она хмурит брови.

— Горожане могут поддержать нас в борьбе против гвардейцев и клуксеров, — говорю я. — Но что случится, когда они захотят вернуться к нормальной жизни?..

Англоговорящий виллак врывается в пещеру.

— Сапа Инка! — кричит он. — Вы должны пойти со мной. У нас трудности. Вы нужны в другом месте.

— Я говорю с моими войсками, — рычу я, — и не люблю, когда меня прерывают!

— Клуксеры напали на один из наших постов. Вы должны идти!

При упоминании о клуксерах среди Змей поднимается злобное бормотание, и я понимаю, что виллак меня переиграл. Если я не пойду с ним, это будет означать, что я больше люблю произносить речи перед лицом своих сподвижников, чем защищать их от врагов.

— Ладно, — бормочу я раздраженно, а потом в последний раз обращаюсь к Змеям: — Подумайте о том, что я сказал. Подчинение естественно, когда вы служите мне, но острый ум всегда важен. Мои последователи должны уметь рассуждать, а не только слепо повиноваться.

Повернувшись к ним спиной, я иду за священником, который поспешно направляется к выходу, находящемуся в боковой стене пещеры. Я не оборачиваюсь назад, чтобы посмотреть на Змей — Паукар Вами никогда не смотрит назад.

Оказавшись за пределами видимости молодых солдат, виллак вздыхает с облегчением.

— Что такое «Сапа Инка»? — спрашиваю я.

— Так мы обращаемся к Паукару Вами. Это имя мы использовали очень давно, обращаясь к нашим военачальникам. — Его губы морщатся в презрительной усмешке. — Ты говорил глупо. Я предупреждал тебя не перечить нам.

— Вы сказали, чтобы я вел себя как Паукар Вами, — возражаю я.

— Да, исполнение было превосходное, — соглашается священник, потом добавляет язвительно: — До определенного момента. Но побуждение их задаваться вопросами об отдаленных целях было просто подстрекательством. Они же солдаты, и, когда им говорят — прыгайте, они должны прыгать, а не размышлять.

— В этом и есть разница между мной и вами. Я считаю, что они имеют право знать, во что их впутывают и что может из этого выйти.

— Когда Змеи станут твоими, — хмыкает священник, — можешь обращаться с ними, как пожелаешь. Но до тех пор я бы попросил уважать…

— Что значит «когда Змеи станут моими»?

— Змей вербовали для службы Паукару Вами, — говорит священник. — Он выступает в качестве номинального вождя, символа, который может их объединить. Не думаешь же ты, что мы можем отдать власть в руки киллера-психопата.

— Послушайте, — говорю я резко, — если вы надеетесь, что я возглавлю вашу армию, то вы…

Виллак подносит к губам небольшую трубку, сильно дует в нее и посылает мне в лицо облако розовой пыли. Я кашляю и задыхаюсь, пылинки наполняют мои легкие, и голова становится невероятно легкой. Ноги подкашиваются, а стены куда-то исчезают.

— Ублюдок! — кричу я, но вместо крика получается шепот.

Я пытаюсь ударить священника, но мой кулак как будто из ваты. Мне кажется, что я перестаю существовать, куда-то плыву… потом все чувства пропадают.

Время действия — среда, в районе полуночи, место действия — моя квартира. Ама на кухне готовит сэндвичи. Я говорил ей, что сам могу их сделать, но ноги все еще слабы, и она настояла на том, чтобы я отдохнул.

Был понедельник, когда я неожиданно встретил своего отца в статуе Манко Капака. Когда я спросил, который час, он ответил мне, что уже полдень. Но это был полдень среды, а не понедельника. Меня вырубили больше чем на сутки.

Во время нашего подъема мы с Амой говорили мало. Выбрались на поверхность за мусорной свалкой, где нас ждали мой мотоцикл и ее скутер. Я спросил Аму, как они сюда попали, но она не знала. Она даже не совсем понимала, как нашла дорогу наверх, — утверждала, что ее вел просто инстинкт.

Она выскальзывает из кухни, держа поднос с сэндвичами в одной руке и пакет с выпечкой — в другой.

— Они черствые, — говорит она, — но, если их размочить, будет очень даже неплохо.

— Тут недалеко круглосуточный магазин. Я могу…

— Не стоит беспокоиться. Все в порядке.

Я пью кофе, который она приготовила, и жую сэндвичи. Ама откусывает маленький кусочек печенья и не притрагивается к кофе. Ее темные глаза смотрят серьезно.

— Помнишь статую? — спрашиваю я осторожно.

Она кивает:

— Священники привели меня туда, чтобы завлечь тебя, а потом заставили принести себя в жертву. Я не контролировала свое поведение. Иногда после того, как они возвращают меня обратно, я становлюсь зомби, и они могут… — Она внезапно умолкает и хмурится. — Понимаешь, о чем я говорю?

— Да. Я там встретил моего… в общем, Паукара Вами. — Нет смысла говорить ей, что он мой отец, если она этого не знает. — Он рассказал, как виллаки возвращают его с того света и заставляют выполнять их приказы.

— Для нормального уха все это звучит дико. — Она улыбается. — Первые несколько раз со мной случались истерики. Теперь я притворяюсь такой же, как все, и, когда они заставляют меня умереть, я поступаю так, словно ничего особенного не происходит, словно я просто засыпаю.

— Сколько раз… — Я вздрагиваю. Голова раскалывается от боли.

— Тебе надо отдохнуть, — говорит Ама, — мы все расскажем друг другу утром.

— Но лучше…

— Утром, — твердо повторяет она.

— Да, мадам сиделка. — Я улыбаюсь, потом встаю и ковыляю к постели, поддерживаемый Амой. Сажусь на край и делаю глубокий вдох, зажмурив глаза от боли.

— Кто эта пара на фото? — спрашивает Ама, показывая на снимок Билла и юной Присциллы Бертье, который висит над моей кроватью.

— Старые друзья, — бормочу я, не открывая глаз.

Наступает пауза, во время которой она осматривает комнату.

— На твоем письменном столе лежит какой-то палец.

— Я знаю.

Ама снимает с меня ботинки и помогает снять футболку. Ее дыхание прерывается, когда она видит шрамы у меня на груди и спине — большая часть из них получена во время взрыва десять лет назад, — но ничего не спрашивает. Ее пальцы начинают расстегивать пуговицы на моих джинсах, когда я останавливаю ее:

— Я не ношу трусов.

— Сомневаюсь, что у тебя имеется что-нибудь, чего я не видела раньше, — говорит она, но поворачивается спиной, когда я с трудом стаскиваю с себя джинсы и ныряю под одеяло.

— У меня нет спального мешка, — говорю я, — так что тебе придется обойтись кушеткой. Но, если хочешь, я…

— Нет, тебе надо хорошенько выспаться. — Она собирается уходить, потом останавливается и смотрит на меня: — Там, в статуе, я была голая?

— Похоже на то, — бормочу я.

Она улыбается:

— О, скромный мистер Джири!

— Ты была голая.

— Ну что ж, у меня тоже нет от тебя секретов. — Ее улыбка тает. — Ты понятия не имеешь, какая там изоляция. Когда я жива, они держат меня запертой в комнате. Я безумно боюсь одиночества. Не хочу спать одна сегодня ночью. — Я вскидываю бровь. — Я не это имею в виду! Просто мне надо, чтобы кто-то был рядом. Я давно мечтаю, чтобы имелся кто-нибудь, к кому можно прижаться в темноте.

— Понятно, — тихо говорю я, — у меня та же проблема.

Я откидываю край одеяла. Она быстро сбрасывает одежду, выключает свет и скользит под одеяло рядом со мной. Несколько минут мы лежим, глядя друг на друга. Потом она обвивает рукой мою шею, а я обнимаю ее. Мы засыпаем, слившись в единое целое.

Когда я просыпаюсь, Амы нет в постели, но складки простынь все еще сохраняют формы ее тела. С трудом выбравшись из кровати, стараясь не обращать внимания на головную боль, я ковыляю по комнатам. Ее нигде нет. Я стою в гостиной, тяжело дыша, и пытаюсь понять, исчезла ли она в облаке зеленого тумана, была ли похищена, а может…

Входная дверь открывается, и входит Ама, одетая в ту же футболку и бежевые брюки, что и вчера, держа в руках коричневый пакет из круглосуточного магазина, расположенного поблизости. Она смотрит на меня, стоящего голым посреди комнаты, потом начинает смеяться:

— Не надо было так скромничать, когда ты раздевался вчера — тебе есть чем похвастаться.

Мои руки непроизвольно ныряют вниз, чтобы скрыть наготу, после чего я, ковыляя, устремляюсь в спальню и натягиваю джинсы, а затем тащусь за ней в кухню.

— Я купила молоко, свежую выпечку, мясную нарезку, хлеб и вот это.

Она протягивает мне пакетик с аспирином.

— Спасибо. — Я бросаю в стакан с водой пару таблеток и даю им раствориться.

— Как голова?

— Пока болит. И горло тоже, хотя уже меньше, чем вчера.

— Кровоподтеки и ушибы очень живописные. Повезло, что ты остался жив.

— Это было не везение. Он прекрасно знал, что делает. — Я кашляю. — У нас не было возможности обменяться нашими историями. Понятия не имею, что именно ты обо мне знаешь, и…

— Ты — Эл Джири. Твой отец — Паукар Вами. Ты иногда его изображаешь.

— Это виллаки тебе сказали?

— Нет. Это я и так знала. Есть много вещей, которые я знаю, но не могу объяснить откуда. Думаю, священники перед оживлением программируют меня. — Она продолжает распаковывать продукты, потом поворачивается ко мне: — Извини, если своим исчезновением заставила тебя беспокоиться. Я хотела тебя разбудить, но ты казался таким… умершим для мира.

— В следующий раз просто оставь записку.

— Слушаюсь, босс. — Она отправляется в ванную и щелкает выключателем. — Я хотела принять душ раньше, но горячей воды совсем не было.

Я смотрю на часы:

— Котлом с горячей водой пользуются все жильцы дома. Большинство принимает душ до работы, так что после полдевятого котел обычно уже пуст. Сейчас уже должно быть все в норме, но не стоит долго плескаться, не больше пяти-шести минут.

— Этого хватит. Ты тоже будешь мыться?

Я нюхаю свои подмышки:

— Хотелось бы.

— Хочешь вместе со мной?

— Ох, не искушай. — Я кривлюсь от головной боли.

Я захожу в душ после нее, до отказа включаю горячую воду и смываю с себя зловоние туннелей. Через минуту вода становится холодной. Я дрожу, но продолжаю стоять под душем. Потом выключаю его, досуха вытираюсь полотенцем и надеваю чистые джинсы и футболку. В таком виде я выхожу в кухню, где Ама готовит завтрак.

— Могу я тебя кое о чем спросить? — осведомляюсь я, стоя в дверях.

— Давай!

— Почему ты решила, что можешь доверять мне?

Ама намазывает маслом кусок хлеба:

— Ты убиваешь только преступников. Ты не такой злодей, как твой отец. Это я знаю наверняка. Я также знаю, что ты не заводишь любовницу из опасения, что виллаки используют ее, чтобы причинить тебе страдания. Поэтому я не сомневалась, что ты не станешь тащить меня в койку.

— А разве ты сама не пыталась это сделать?

Она смеется:

— Не принимай это так близко к сердцу. У меня нет выбора. Я была создана любить другого.

— Капака Райми?

— Да. — Она берет еще один кусок хлеба. — Нам надо о многом поговорить, но на это нужно время. Давай сначала позавтракаем.

Я часами сидел в своем убежище и писал отчет обо всем, что со мной произошло, — о том, как встретил Аму Ситуву в крематории, последовал за ней до статуи Манко Капака, о моем отце и обо всем, что случилось в подземных лабиринтах. Это отлично помогает сконцентрироваться. Когда события хранятся лишь в голове, многое можно упустить, а когда записываешь, то всплывают даже мелкие забытые детали.

Но в этот раз все было иначе. Хотя я обдумывал и анализировал записанное до четырех утра, я не увидел ничего, что могло бы привести меня к Капаку Райми, никаких ниточек, за которые можно было бы ухватиться. Я знаю, что виллаки похитили его. Знаю, что он находится в подземных туннелях. Но как определить его точное местонахождение? Я мог бы, конечно, спуститься вниз и наудачу продолжить поиски, но это может занять годы — или вечность, если священники переводят его с места на место. Должен иметься более надежный способ.

И опять мне приходит в голову мысль использовать Крыс. Эта подземная банда может знать, где его надо искать. Я разыщу их и попрошу о содействии. Это будет первый шаг.

Я просматриваю свои записи еще раз, прежде чем уничтожить их (из предосторожности, опасаясь воров, которые с удовольствием готовы захапать подобную горячую информацию). На этот раз я задерживаюсь на словах «Сапа Инка». Почему священники так уверены, что я соглашусь возглавить Змей? Они ведь знают, что власть меня не интересует. Раньше они предлагали мне контрольную долю в городе, но я категорически отказался. Почему они решили, что я соглашусь на этот раз?

Меня будит телефонный звонок. Ворча, я беру трубку и узнаю голос Амы Ситувы.

— Я пыталась дозвониться тебе прошлой ночью, но твой телефон был выключен. Я очень волновалась. Я бы пошла тебя искать, но повсюду — полицейские.

— Со мной все в порядке. — Я зеваю и тру глаза.

— Где ты был?

— На улицах. Подавлял беспорядки.

— Скорее всего, эти волнения начали Змеи.

— Так оно и есть.

— Я боюсь, Эл. Если они могут делать такие вещи…

Я подхожу к раковине и открываю кран. Протягиваю руку за стаканом, потом вспоминаю о том, что вода отравлена, и выключаю ее.

— Ты слышала что-нибудь про воду? — спрашиваю я.

— Я слышала, как один репортер сказал, что можно пить воду из-под крана рано утром, хотя чиновники из мэрии предупредили, что пить ее нельзя вообще. — Она замолкает, потом спрашивает: — Что, всё действительно так скверно, как пишут в газетах и кричат по радио?

— Да. — Я меняю тему: — Как тебе живется у Кафрана?

— Замечательно. Мы превосходно ладим. Я не забыла навыков работы официанткой. Вчера работала весь вечер и успевала улизнуть, чтобы позвонить тебе.

— Не надо обо мне беспокоиться. Я в состоянии позаботиться о себе сам.

— Ничего не могу с собой поделать. Может, зайти к тебе?

Я отговариваю Аму от подобной мысли и обещаю поддерживать с ней связь. Когда она наконец отпускает меня, я снова ложусь в постель и немедленно погружаюсь в сон.

Дженнифер не возражает, когда я прошу разрешения сопровождать гарпий домой, чтобы встретиться с мистером Кларком. Я сказал ей, что, похоже, знаком с ним и хочу обменяться парой слов. Откуда ей знать реальные мотивы моего интереса? Она запихивает кровожадных дам в свое маленькое авто, я сажусь на свой байк и сопровождаю ее через весь город до самых окраин. Она едет медленно, чтобы я не потерял их из виду.

В голове — полное отсутствие всяких мыслей. Только не волноваться. Вполне возможно, что библиофил Билл Кларк не имеет ничего общего с библиофилом Биллом Кейси. Но в глубине души я уверен, что чутье меня не обмануло. После всех этих лет сдвинутая по фазе людоедка навела меня на след. Если бы меня не трясло так сильно от перспективы этой встречи, я бы завыл, как дикий зверь, от абсурдности ситуации.

После долгой утомительной поездки — мне кажется, что машина в одно прекрасное мгновение развалится или взорвется, унеся с собой секрет местопребывания Билла, — мы останавливаемся около жалкого домишки, расположенного посредине пустыря, заваленного промышленными отходами. Я изумленно смотрю на заколоченные окна, крышу под рифленым железом, покосившуюся дверь, которая явно не дружит с дверной рамой. Почему Билл выбрал себе в качестве убежища такую дыру?

— Внутри совсем не так уж плохо, — говорит Дженнифер. Она выпускает гарпий из машины, и они семенят к дому. — Здесь зимой холодно, но сухо. И сюда никто не заходит — это главное.

— А мистер Кларк сейчас дома? — спрашиваю я, и мои пальцы застывают на ручке ножа, прикрепленного к поясу.

— Должен быть. Он нечасто выходит на улицу. Старый одинокий человек. Вы первый, кто пришел к нему за все эти годы, что он живет здесь.

— И последний, — бормочу я про себя, чтобы Дженнифер не услышала. — Не могли бы вы оказать мне услугу и погулять с вашими подопечными до вечера? Мне бы хотелось побыть с Уильямом наедине. Нам надо о многом поговорить.

— Наверное, смогу, — говорит она нерешительно. — Мне не хотелось бы нарушать их распорядок дня, но, думаю, один раз можно.

— Огромное спасибо.

Не знаю, что она станет делать, когда по возвращении домой найдет мозги своего друга разбрызганными по стенам, но мне, честно говоря, все равно. Мне нравится Дженнифер, но уничтожение Билла Кейси имеет приоритет над всем остальным.

Я жду, пока она сгоняет гарпий в машину и уезжает, потом толкаю скрипучую дверь и вхожу внутрь. В одной руке у меня экземпляр «Сердца тьмы», в другой — нож. В доме тускло горит лампочка и пахнет кровью и потом. Я исследую комнаты на первом этаже, бесшумно проскальзывая из одной в другую. Дверные рамы не имеют дверей. В самой большой комнате стоят три кровати, сдвинутые друг к другу. Еще одна комната завалена простынями, подушками, полотенцами и тому подобным барахлом. Во всех имеются перегруженные книгами полки.

— Дженнифер? — раздается дребезжащий голос сверху.

При звуках этого голоса, который я узнаю сразу, пальцы застывают на рукоятке ножа. Остановившись у подножия лестницы, я жду, пока он спустится вниз. Мое сердце готово выскочить из груди. Я стараюсь успокоиться. Надо быть таким же спокойным, каким был Билл, когда десять лет назад встретил меня и взял на себя ответственность за поступок, разрушивший мне жизнь.

— Дженнифер? — спрашивает он снова. Долгая пауза, потом шаги, медленные шаги вниз по скрипящим ступенькам. — У меня нет ничего ценного, я не вооружен. Берите что хотите, я даже могу… — Он умолкает, достигнув подножия лестницы, и старается рассмотреть меня сквозь полумрак. — Кто здесь? — шепчет он.

Я делаю шаг вперед. Он видит меня и отступает, глаза его расширяются, он прижимает ладонь к сморщенному рту. Он сильно похудел с тех пор, как мы виделись в последний раз, и сгорбился от времени. Нечесаные волосы стали седыми. Он выглядит больным.

— Здравствуй, Билл, — говорю я и делаю еще несколько шагов, пока он, отступая, не прижимается к стене. Я стискиваю его запястья. — Помнишь меня?

— Змеи! — хрипло выкрикивает он, и в глазах его появляется влага, когда он с ужасом смотрит на мои татуировки. — Пожалуйста… не надо… только не змеи… пожалуйста…

— Забудь о змеях, — говорю я, — забудь о лысой голове. Забудь о… — Я снимаю зеленые контактные линзы. — О глазах. Посмотри на меня внимательно. Узнаешь?

Старик постепенно перестает дрожать. Его слезы высыхают.

— Конечно, — вздыхает он. — Все эти десять лет я ждал тебя. Как поживаешь, Эл?

Я отступаю, возмущенный его дружеским тоном:

— Не называй меня Эл, ты, мешок дерьма! Может, ты не помнишь, что сделал со мной?

Его улыбка гаснет.

— Все было не так. Прости, я забыл, что я твой враг и ты пришел убить меня. В моем возрасте сильно ухудшается память. Ты прав, мне некого винить, кроме себя. Можешь разделаться со мной прямо сейчас, если хочешь. — Закрыв глаза, он протягивает руки вперед крест-накрест, как бы вверяя себя мне.

Нож трясется у меня в руке от дикого желания немедленно пролить его кровь. Но еще слишком рано. Я должен выслушать то, что он скажет в свою защиту. Я должен заставить его говорить, заставить кричать от боли.

— Похоже, ты не удивлен моему приходу, — хмыкаю я, опуская нож.

— Все эти десять лет я ждал, — повторяет он, — я знал, что рано или поздно ты найдешь меня. Я никогда не боялся смерти, потому что чувствовал — она не придет, пока мы с тобой во всем не разберемся. Если бы ты не появился, я прожил бы еще сто лет, ожидая тебя.

— Открой глаза, — рычу я, — я хочу, чтобы ты смотрел на меня, когда будешь умирать.

— Как пожелаешь.

Его веки поднимаются, и глаза останавливаются на пальце, который висит у меня на шее. Его левая рука дергается. Он внимательно разглядывает мои татуировки, бритый череп и мрачнеет:

— Я слышал про этот костюм. Не могу сказать, что я в восторге. Он не идет тебе, Эл. Зачем ты устроил маскарад и назвался этим ужасным именем?

— Ты знаешь, кто такой Паукар Вами?

— Он был киллером. Никогда не мог разобраться, был ли он реальным человеком или призраком. Почему ты решил стать его подобием?

У меня перехватывает дыхание. Он не помнит! Я всегда боялся этого — того, что он забудет причину, по которой разрушил мою жизнь. Я подготовился к этой возможности, но она все равно вызывает шок. Мне хочется схватить его за шею и вытрясти правду, но это было бы пустой тратой времени. Люди, которые не помнят Аюмарканов, вряд ли вообще в состоянии что-то вспомнить. Но есть другие пути добиться желаемого. Только надо быть хитрым.

— Что там наверху? — спрашиваю я.

— Мои апартаменты. Леди размещаются внизу. Я не разрешаю никому подниматься наверх — даже Дженнифер, когда я болен и не могу встать с постели. — Он застенчиво улыбается. — Но тебе я разрешу, Эл.

— Показывай дорогу. — Я начинаю подниматься по ступенькам вслед за Биллом, прижав нож к боку и готовый немедленно прикончить его, если он сделает хоть один неверный шаг.

Поднявшись наверх, я останавливаюсь и смотрю на стены, кричаще разрисованные изображениями змей всех видов, цветов и длины. Некоторые тщательно прорисованы, другие напоминают детские загогулины.

— Мои чешуйчатые друзья. — Билл сдавленно хмыкает и подходит к стене, чтобы погладить кольца длинного боа конкристора.

— Это ты их нарисовал? — спрашиваю я.

— Да, так я провожу время. Я бы сошел с ума, если бы не имел хобби. Я белил стены три или четыре раза. Сначала у меня получались какие-то каракули. Вероятно, это нездоровое увлечение — я беру образы из своих ночных кошмаров, — но оно дает мне ощущение занятости. И помогает не сойти с ума. — Он смеется, увидев мое выражение лица. — Знаю, о чем ты думаешь: тот, кто рисует змей дни напролет, не может не быть ненормальным. Это, конечно, так. Но имеются разные грани безумия. Я, например, всего лишь кричу и буйствую, иногда занимаюсь членовредительством. Этот вид сумасшествия распространен повсеместно.

Он направляется к двери в конце коридора. Я иду за ним, выведенный из себя видом змей. Внезапно я замедляю шаги. То, что Билл безумен (в этом я не сомневаюсь, он не похож на того, кто ломает комедию) совсем не означает, что он глуп. Он вполне может приготовить ловушку. Но я не замечаю ничего подозрительного. Я вижу полупустую комнату с толстым матрасом на кровати, стул в одном углу и полки до самого потолка, уставленные книгами.

— Добро пожаловать в мой дом, — говорит Билл, опускаясь на край кровати и указывая на стул.

Я остаюсь стоять.

— В доме есть провода? — спрашиваю я.

— Конечно. Мы находимся в стороне от проторенных путей, но давно провели сюда электричество. Не думаешь же ты… — Он тяжело вздыхает. — А-а-а, ты имеешь в виду провода для взрывчатки… — Билл качает головой. — В погребе у меня есть старые принадлежности — бомбы и провода, но я больше этим не увлекаюсь. Энтузиазм давно пропал. Я и читаю уже очень мало, только дамам. Никогда не мог заставить себя избавиться от книг.

— Кстати о книгах…

Я протягиваю ему роман Конрада. Он берет книгу, изучает обложку и печально улыбается:

— Готов побиться об заклад, что ты отобрал ее у Рэтти. Она больше всех любит, когда я читаю вслух. Я никогда не читал им эту книгу — их жизнь и так достаточно безрадостна, — но держу ее внизу вместе с большей частью моей коллекции. Рэтти, вероятно, украла ее, когда меня не было дома.

— Тебе надо было взорвать эти книги вместе со всем домом, — говорю я. — Одна из них навела меня на мысль, что ты жив.

— Дорогостоящая слабость, — соглашается он, кладя книгу, потом тихо спрашивает: — Хочешь убить меня прямо сейчас, Эл?

— Всему свое время. Сначала я хочу поговорить. Есть вещи, о которых ты должен мне рассказать. О прошлом, о твоей жизни, о змеях.

— Не спрашивай меня о них, — вдруг раздражается он, — я все равно не буду говорить.

— Думаю, что ты ошибаешься. — Я улыбаюсь и провожу кончиком ножа по осыпающейся стене.

Билл смеется:

— Я слишком стар и безумен, чтобы бояться угроз. Чем ты можешь причинить мне боль? — Он расстегивает рубашку и обнажает грудь, покрытую шрамами и следами от ожогов. — Я сам бичевал себя до тех пор, пока не перешел порог чувствительности. Можешь проверить и убедиться. Никто не в состоянии развязать мне язык, если я захочу держать его за зубами.

Я перевожу взгляд с его израненной груди на рисунки на стенах, потом злобно усмехаюсь и говорю свистящим шепотом:

— Я могу отправить тебя на корм змеям.

Его лицо белеет, он снова застегивает рубашку дрожащими пальцами. Я нашел его болевую точку. Он мой.

— С чего мне начать? — бормочет он.

Взяв стул, я сажусь, кладу ногу на ногу, смотрю ему прямо в глаза и тихо говорю:

— Расскажи мне о Джейн.

Он явно не ожидал этого. Его лицо сводит судорога, а ноги начинают выбивать по полу барабанную дробь.

— Джейн? Какое она имеет отношение ко всему этому? Я думал, ты хочешь узнать про слепых священников и про то, почему я предал тебя.

— Это я знаю. Я даже могу побиться об заклад, что знаю об этом больше тебя. А ты сам-то помнишь, почему это сделал?

— Змеи, — шепчет он, и взгляд его блуждает где-то далеко. — Ты был прислужником змей. Я пытался их уничтожить. Нанося тебе вред, я надеялся, что… — Похоже, память возвращается к нему. — Нет, не совсем так. Был кто-то, кому я хотел причинить боль, использовав тебя, но я забыл, кто это был. Это и есть безумие, я полагаю.

— Расскажи мне про Джейн.

На лице его снова выражается страх.

— Зачем? — вздыхает он. — Она к этому не имеет отношения. Это было очень давно, гораздо раньше, чем я стал преследовать тебя.

— Расскажи мне, что ты помнишь о Джейн и ее смерти, — настаиваю я. — Я знаю, что произошло, но хочу послушать твою версию.

— Ты знаешь?

Он в изумлении смотрит на меня, и ужас в его глазах превосходит даже тот, который я видел на лицах своих жертв перед смертью. Его страх так велик, что мне почти становится его жаль, и я избавляю его от болезненного путешествия по закоулкам памяти. Но мне необходимо услышать от него, что его сестра была убита и что именно поэтому он решил разрушить мою жизнь. Я мог бы даже выбить из него причины, по которым он преследовал меня, а не моего отца, хотя это был бы бонус, а не необходимость. Мне достаточно его признания.

— Ты был тинейджером, — навожу я его на мысли, — только закончил школу. Ты жил вместе с матерью, отчимом, братом и сестрой. Стояло лето. Ты вел обычную жизнь. И в это время…

— В мою жизнь вмешались Змеи, — хрипло произносит Билл. Говоря, он стискивает руки и начинает ломать пальцы. — Они заставили меня делать ужасные вещи. Но я спасал жизни. Воровал, грабил, запугивал, но, прислуживая Змеям, этим я спасал остальных. Может ли преступник быть героем? Можно ли считать человека грешником, если он совершает меньшее зло для того, чтобы предотвратить большее?

— Мне не интересны дискуссии на темы морали, — рычу я, — мне все равно, каким ты был — плохим или хорошим, ангелом или демоном. Я хочу, чтобы ты рассказал мне про Джейн и Маргарет Кроу.

— Рэтти… — Он горько улыбается. — Я часто посещал ее в частной лечебнице, прежде чем начал скрываться. То, что случилось с ней и остальными, было так тяжело… Я следил за Дженнифер и Розой, когда они стали заботиться о тех, кто выжил. Было ясно, что они нуждаются в помощи, поэтому я стал помогать Дженнифер, назвавшись другим именем. Я знал, что рискую, что ты можешь выследить меня через нее, даже если она не знает моего настоящего имени, но я должен был помочь бедной Рэтти.

— Рэтти и Джейн похитил Вами, не так ли?

Билл мрачнеет:

— Это сделали Змеи. Они скрывались под масками какого-то человека, но я не знаю, кого именно. Ты думаешь, это был Паукар Вами?

— Это не имеет значения. Кто-то их похитил и приказал тебе убить Рэтти, а не то он убьет Джейн. Ты не смог, поэтому он убил твою сестру. Верно? — Мои пальцы сжимают ручку ножа. Я уже готов положить конец десяти годам самоистязаний. После его смерти я, возможно, покончу с собой или стану еще более безнадежным сумасшедшим, чем он. Не знаю. Невозможно предвидеть свою судьбу. Но сначала наказание. В этом-то я уверен.

Билл трясет головой, и слезы льются по его лицу.

— Джейн, — всхлипывает он, — я любил ее. Я сделал это, чтобы спасти ее… я бы все отдал, чтобы вернуть ее… — Он падает с кровати, ползет ко мне и, цепляясь за мои ноги, выкрикивает: — Выслушай мое признание! Пожалуйста… я больше не могу…

— Хорошо, — отвечаю я холодно и прикладываю лезвие ножа к его морщинистому горлу. — Я отпущу тебе грехи.

Черты Билла разглаживаются, и он благодарно всхлипывает. Я терпеливо жду, пока он прекратит плакать. Теперь, когда настал долгожданный момент, у меня имеется достаточно времени. Я не спешу. Подожду, пока он сделает признание, а потом отправится на встречу с Создателем, ухватившись за иллюзию духовного очищения.

— Змеи похитили Рэтти и Джейн. Они велели мне убить Рэтти, чтобы спасти Джейн. Я изо всех сил пытался сопротивляться. Делал все, что мог. Даже пытался похитить тебя.

— Меня? — удивленно вставляю я. — Какое, черт возьми, я имел к этому отношение?

— Ты был очень важен для Змей еще с детства. Я пытался украсть тебя, чтобы обменять на девочек, но мне не удалось. У меня не было выбора. Я должен был выполнить приказ Змей. И я не мог дать Джейн умереть.

Билл закрывает глаза. Его подбородок дергается все сильнее. Приходится ниже опустить нож, который я прижимаю к его горлу, чтобы он случайно не порезался им.

— Это произошло здесь, — говорит он тихо. — Змеи доставили ее в этот дом. Вот почему я вернулся сюда. Тогда здесь не было ни крыши, ни верхнего этажа. После возвращения я достроил дом. Но первоначально это был просто остов здания. Змеи привязали ее к стулу в гостиной, — продолжает он, — они побрили ее наголо — как тебя, — завязали ей глаза и заткнули рот кляпом. Они заставили меня раздеться догола и пытать ее оружием и… собой. Понимаешь?

— Они заставили тебя ее изнасиловать?

Билл кивает и снова начинает дрожать.

— Это был ужасный сон наяву, даже хуже, потому что больная часть меня наслаждалась этим. Поэтому Змеи меня и выбрали — они почувствовали зло внутри меня и захотели вытащить его наружу. Когда все было закончено и они больше не могли развлечься за мой счет, они заставили меня убить ее.

У него по щекам льются слезы.

— Это полная чушь, — бормочу я и тыкаю острием ножа его в грудь. — Эй, старик, посмотри на меня. — Билл не реагирует. — Смотри сюда, я говорю! — Я толкаю его, и голова Билла устало поднимается. — В то, что ты мне сказал, я не верю. Они хотели, чтобы ты убил ее, но ты этого не сделал. Не смог. И поэтому твоя сестра была безжалостно убита. Ты не убил Рэтти. Она здесь, живая, вместе с остальными гарпиями.

— Верно, — говорит Билл, — озорница Рэтти. Она взяла мою книгу. Я должен пожурить ее, но не очень сильно. Она не хотела этого делать, но против природы не пойдешь.

— Тогда что за бред ты несешь насчет того, что ты ее убил? Если ты хочешь вызвать жалость…

Он хмурится:

— Это моя последняя исповедь. Думаешь, я стал бы тратить время, рассказывая сказки?

— Тогда что…

— Это было просто, — прерывает он, — жизнь Рэтти за жизнь Джейн. Я был доведен до отчаяния и сделал то, что они велели. Джейн была моей сестрой. Я не мог дать ей умереть, даже если мне пришлось бы мучить, насиловать и убивать для того, чтобы спасти ее. Я знал, что мне не будет прощения. Я планировал после всего покончить с собой — единственное подходящее наказание, которое я мог придумать. Но все равно я должен был это сделать. Джейн…

Он останавливается, потому что его душат рыдания. Я даю ему прийти в себя, стараясь угадать продолжение. Успокоившись, он вытирает слезы и говорит глухо:

— Змеи обменяли их.

Мои глаза расширяются.

— Что?!

— Девочки были похожи лицом и фигурой. С бритой головой, повязкой на глазах и кляпом во рту я принял Джейн за Рэтти.

Моя рука с ножом падает вниз, и я отшатываюсь от Билла с глазами, полными ужаса.

— Змеи дали мне девочку для мучений. Чтобы спасти Джейн, я убил ту, которую они привели ко мне, думая, что это Рэтти. Но это была не она. Змеи поменяли их. — Он смотрит на меня и усмехается как человек, который попал в ад и до сих пор там находится. — Я мучил, насиловал, а потом жестоко убил Джейн, приняв ее за Рэтти Кроу. Когда все было кончено, Змеи открыли мне правду, а потом смотрели и хохотали, когда я плакал над кровавыми останками моей бедной обреченной сестры.

После этих слов старик замолкает, закрывает глаза и спокойно ждет, когда я избавлю его от страданий.

Я выжимаю из своего мотоцикла все, на что он способен, и проглатываю улицы на скорости девяносто миль в час, потом сто и еще быстрее. Я игнорирую красный свет и одностороннее движение, поворачиваю, не снижая скорости, как будто проверяя, способен ли город оторвать колеса у моего байка и переломать мне кости.

Вскоре я попадаю в поле зрения полиции и слышу завывания сирен. Они устанавливают заграждения на дороге, которые я без труда преодолеваю, не включая мозги, автоматически анализируя обходные пути, предугадывая новые заграждения и изменяя маршрут прежде, чем столкнусь с ними. Половина меня хочет ворваться в засаду и пасть под градом пуль, но другая половина сопротивляется и умоляет поберечь свою жизнь. Пока две мои половинки сражаются друг с другом, я лечу на один шаг впереди смерти, готовый в любое мгновение остановиться, повернуться и встретить ее с распростертыми объятиями, если моя мрачная половина одержит верх.

Мысли о Билле свистят между спицами колес. Они быстрее, чем мой байк — быстрее, чем что-либо, — но они не обгоняют меня, а следуют по пятам, щекоча затылок и нашептывая в ухо: «Выхода нет, даже в смерти».

Я сворачиваю на длинный прямой отрезок пути и замечаю горящую баррикаду. Отсюда идет дорога на восток, перегороженная местными жителями. Никто не охраняет ее в такой ранний час. Увидев языки пламени, я принимаю решение. С улыбкой самоубийцы направляю байк в центр огромной кучи старых покрышек, столов, шкафов и стульев и жму на газ.

Скорость больше восьмидесяти миль. Я закрываю глаза и врезаюсь в смесь резины, пластика и железа. Осколки впиваются мне в лицо и руки. Что-то обжигает левое ухо. Смрадный воздух непригоден для дыхания.

Я прорываюсь сквозь баррикаду живым. Разгневанный, я стряхиваю горящие ошметки с лица и черепа, потом ощупываю поврежденные места. Множество порезов и царапин. Из мочки уха вырван кусок. Во всем остальном я цел и невредим. Проклиная глупость тех, кто строил эту баррикаду, я возобновляю путь, снова набирая скорость и срезая углы круче, чем всегда. Я потерял копов — они не рискуют соваться так далеко на восток. Теперь в честном состязании участвуем только мы вдвоем — я и смерть.

Я кружу и петляю по улицам так быстро, что дома, лавки и вывески сливаются в одно цветное пятно. Если мне суждено умереть, это такое же подходящее место, как и любое другое. Я рад, что еще рано и беспорядки загнали большинство людей в их дома. На улицах почти нет народа, так что когда я разобьюсь, то никому не причиню вреда.

Наконец, начав уже думать, что байк состоит в заговоре против меня, я, на бешеной скорости повернув за угол, въезжаю в дохлую собаку. Колеса останавливаются, байк издает хриплый кашель, и я вместе с ним взлетаю в воздух. Он делает несколько оборотов в воздухе, разносит вдребезги декоративную металлическую решетку и окно магазина и влетает внутрь, прокладывая широкую разрушительную просеку в рядах выставленного товара. Меня разворачивает, несет обратно на то, что осталось от решетки и окна, и выбрасывает обратно на мостовую. Голову резко швыряет назад, и я погружаюсь в темноту. Да-а-а!!!

Нет. Моему байку пришел конец, а мне еще нет. Через несколько минут я прихожу в сознание и с трудом сажусь, скрипя зубами от мучительной боли и ненавидя этот мир за то, что он так цепляется за меня. Наскоро определяю масштаб нанесенных увечий. Содранные локти и колени, кровоподтеки и шишки, глубокая рана на лбу, из которой обильно льется кровь. Куртка и брюки разорваны в клочья. Спина чувствует себя так, словно боец сумо использовал меня в качестве трамплина. Невероятно, но, похоже, у меня нет ни одного перелома.

Я встаю, и, хотя голова сильно кружится, а ноги подгибаются, мне удается сохранить равновесие. Я не обращаю внимания на кровь, текущую из раны на голове, надеясь, что окочурюсь от кровопотери, но, с трудом подняв руку и ощупав лоб, чувствую, что рана покрылась засохшей коркой и перестала кровоточить. Выходит, смерть откладывается.

Иисусе, что же еще надо сделать парню, чтобы просто-напросто отдать концы?

С кривой усмешкой я смиряюсь с отказом этого света одобрить мое стремление отправиться на тот. Сколько я ни пытаюсь броситься в объятия вечной тьмы, некая высшая сила считает, что у меня здесь еще остались кое-какие дела. Кто я такой, чтобы спорить с высшими силами?

Я с трудом выбираюсь из обломков магазина и проверяю свой мотоцикл. Он ни на что не годен. Рама погнута, руль похоронен под грудой кожаных курток и перчаток, бак пробит, провода торчат наружу, двигатель разворочен. Я нахожу на прилавке ручку и листок бумаги и с трудом царапаю записку с обещанием заплатить за убытки. Прикалываю ее к стене ножом, после чего, прихрамывая, выхожу из магазина и пускаюсь в долгий и мучительный путь домой.

На рассвете стремительным маршем мы выступаем из туннелей — триста семьдесят восемь Змей, семь Кобр и я, их Сапа Инка, Паукар Вами. Широким фронтом движемся по всей восточной части, причем члены каждой фаланги занимают специально предназначенное им место. Кобры всех семи триумвиратов находятся в постоянном сообщении со своими подчиненными и мной. Виллаки потратили последние несколько часов, готовя меня к роли полевого командира с помощью карт, схем, статистики, линий атаки и защиты. Это их сражение — они инструктировали Змей, ставили задачи, готовили планы, — но после выхода из туннелей командиром становлюсь я. Я должен взять на себя ответственность в сражении, реагировать на изменения обстановки, вести войска вперед собственным примером. Кобры будут находиться под рукой, чтобы давать мне советы, а священники останутся под землей.

Ама здесь, рядом со мной, а также шестнадцать мужчин и две женщины из первой фаланги первого триумвирата — моя личная охрана. Они были обучены служить Сапе Инке и относятся к своим обязанностям очень ответственно. Очевидно, это большая честь и в мою охрану отбирался только цвет армии.

Первыми целями являются банды, которые свободно бродят по городу, никого не пропуская. Фаланги нападают на уставших и больных и выводят их из строя, ранив или запугав. Убивают они лишь по необходимости.

Мы забираемся в фургон около заброшенного отделения полиции и ждем известий от наших войск на улицах. Ранние сообщения позитивные — большинство банд побеждено в атаках. Некоторые оказали сопротивление, но были быстро разбиты. Через час улицы очищены от хищников. Пришло время для второй стадии.

Девять фаланг группируются в триумвираты и смыкаются, формируя ядро из ста пятидесяти восьми Змей (четверо погибли в сражении) и трех Кобр. Они собираются на Петушиной площади в центре восточной части города. Несколько банд использовали эту площадь до нас, так что на ней имеются запасы оружия. Змеи начинают баррикадировать подходы к площади. Обессиленный враг станет штурмовать эту крепость и потратит последние силы. Те, кто находится внутри, будут обороняться и перебьют, сколько смогут, а четвертый триумвират в это время притаится снаружи, выжидая удобного момента, чтобы с тыла атаковать противника.

Восемь оставшихся фаланг направятся туда, где этого потребуют обстоятельства, патрулируя, прекращая бои, подавляя волнения, охраняя магазины и банки, нейтрализуя мародеров. У них есть приказ быть гуманными с женщинами и детьми, поддерживать порядок, прекращать уничтожение собственности, умеренно используя силу оружия. Большинство из них — местные парни, желающие защитить своих друзей и любимых. Они станут для общественности лицом Змей — четверо моих помощников поддерживают контакты с репортерами. Надо донести до сознания людей, что мы не из тех, кого не стоит принимать всерьез, однако законопослушным гражданам нас нечего бояться. Мы здесь для того, чтобы оказывать помощь, а не завоевывать. Не создаем проблем, а решаем их. По крайней мере, такова версия для средств массовой информации.

Когда до меня доходят известия, что Петушиная площадь успешно взята и что первые репортеры проведены через заграждения, я передаю командование авангардом одному из моих телохранителей и отхожу в сторону, чтобы немного отдохнуть и приготовиться к предстоящему трудному дню. Ама сопровождает меня.

— Думаешь, справишься? — спрашивает она.

— Вполне возможно, хотя буду сильно этому удивлен, — усмехаюсь я. — Не создан я для того, чтобы быть начальником.

— Ты все делаешь правильно. — Она отводит меня в сторону, чтобы нас не слышали трое молодых Змей, стоящих в охране. — Ты все обдумал? Есть вероятность попасть в ловушку.

— Но это единственный способ прекратить беспорядки.

— Возможно, стоит дать им следовать своим курсом. Но пойдут ли дела лучше, если эти парни захватят власть? Они ведь навязывают военное положение. Что произойдет, когда будет восстановлен порядок? Змеи планируют контролировать все вокруг, всех, кто приезжает и уезжает. Ты отдаешь им восток.

— Это одна сторона медали. Я предпочитаю думать, что спасаю жизни.

— Может, так оно и есть, — бормочет она. — Мне просто хочется иметь альтернативу. Я не желаю видеть город под пятой виллаков.

— Этого не произойдет, — обещаю я.

— Ты можешь их остановить? — как будто поддразнивает она меня.

— Пожалуй… есть один способ. Я еще не продумал все детали, однако кое-какие соображения имеются. Сейчас я выполняю их приказания, и пусть они думают, что заполучили меня. А в конце мы еще посмотрим, кто кого.

Говоря это, я стараюсь убедить не Аму, а себя самого.

Я снова думаю о Франке. Последние десять лет я постоянно жил рядом со смертью. Я знаю все ее повадки и причуды. Но друзья — это другое. Надо будет организовать Франку достойные похороны и охрану для семьи. Но вот в чем вопрос — поддаться жалости к себе и потратить время на покойника или сосредоточиться на живых и, по возможности, постараться противостоять волнам кровавого террора, готовым обрушиться на город?

С усилием я отгоняю мысли о Франке и концентрируюсь на насущных делах. Я не вижу, каким образом смогу разрушить столь изощренные планы слепых священников — очень самонадеянно с моей стороны предполагать, что я смогу перехитрить их, — но в груди растет гнев и одновременно вера в себя. Я согласился помогать им. Ради своих друзей и соседей отдал себя в залог гнусному делу виллаков. И в награду они стали разрушать то, что мы спасали.

Забегая вперед, я могу представить себе, что они планировали мне сказать, когда произойдет нападение гвардейцев и клуксеров.

«Дела плохи, но были бы еще хуже, если бы мы не вмешались. Мы обманули тебя, Плоть Снов, но ты должен оставаться преданным нам, или воцарится полный хаос».

И эти ублюдки будут правы. Если зайдет так далеко, они будут единственными, кто сможет подавить беспорядки. Если я не стану им подыгрывать, они будут держать Змей в резерве и позволят войскам Даверна и Тассо делать все что угодно. Мне не стоило соглашаться на пост начальника Змей. Но я хотел купить этим спокойствие горожан. Теперь, когда виллакам удалось узнать мое слабое место, они станут играть на этом, делать то, что хотят, и ожидать, что я буду плясать под их дудку.

И возможно, именно это я смогу использовать против них.

Мой взгляд становится холодным в полумраке. Послать Вами убить Франка и Уорнтона, когда они беседовали со мной, было явным жестом презрения, открытой демонстрацией уверенности, что они смогут использовать меня так, как пожелают. Им не следовало так унижать меня. Виллаки — мастера скрывать свои мысли и чувства. Но на этот раз они просчитались и раскрыли свои карты. Возможно, одного этого промаха окажется достаточно.

Два трупа не выходят у меня из головы. Кажется, я смогу найти им применение, правда, пока не ясно какое. Когда Вами спрыгнул сверху и разделался с Франком и Уорнтоном, я подумал, что это конец. Главные помощники Тассо и Даверна были убиты на подвластной мне территории, в моем обществе и находясь под моей защитой. У их боссов нет другого выбора, кроме как начать охоту на меня и моих приспешников. Так что война неизбежна. Если только…

Я нетерпеливо хмурюсь, потом улыбаюсь, когда все становится на свои места. Это была моя территория. Я пригласил их на встречу. Как их вероятный защитник, я являюсь главной целью.

Вот слабое место в плане священников. Поставив меня во главе Змей, они заставили меня выглядеть более могущественным, чем я есть на самом деле. То есть Змеи подчиняются только мне, и я использую их для того, чтобы захватить власть. А что, если я смогу убедить Тассо и Даверна, что в этом не было для меня выгоды, и смогу доказать им, что так же уязвим, как и они?

Гвардейцы и клуксеры боятся меня и не доверяют мне, считая, что я ввязался в это дело из корыстных соображений. Разубедить их будет непросто. Все, что мне надо сделать, это доказать, как мало власти мне принадлежит на самом деле, показав ее реальные границы. Жертва должна их убедить. Я предложу им голову, которой они больше всего жаждут, — мою собственную.

Ама озадачена, когда я звоню ей и предлагаю пообедать со мной сегодня вечером.

— Я думала, что тебя интересуют более важные дела.

Я улыбаюсь:

— Важные дела могут подождать. Завтра у меня будет тяжелый день, и я хочу хорошенько расслабиться.

— Что случилось, Эл? — спрашивает она с беспокойством.

— После расскажу. Хочешь пойти в какое-нибудь модное место или посидим у Кафрана?

— Лучше у Кафрана.

— В полдевятого?

— Хорошо. Будь осторожен, Эл.

— Постараюсь.

Я принимаю душ, потом энергично растираюсь полотенцем. Сидя перед телевизором, начинаю наносить на лицо грим, краем уха слушая последние новости. Звонит телефон — Сард с разными новостями. Он обнаружил большинство пропавших Змей, но шестеро все еще неизвестно где. Я велю ему не беспокоиться об этой шестерке.

— Желаю тебе отдохнуть и расслабиться до утра. Пойди в боулинг, займись любовью.

— Сапа Инка? — Он удивлен.

— На Ромили-стрит есть заброшенное административное здание, — говорю я ему, заранее выбрав это место, — встретимся там завтра в полдень на верхнем этаже. Возьми с собой дюжину самых проверенных Змей. У меня есть для тебя особое задание. Оно может оказаться самым ключевым во всей этой кампании.

— Я вас не подведу, — торжественно обещает он.

Я заканчиваю наносить грим, проверяю, не видны ли татуировки, затем надеваю парик и чистую одежду. Выхожу на улицу, сажусь на свой байк и мчусь через весь город в обличье Эла Джири, насвистывая по дороге, как самый беззаботный человек на свете.

В ресторане Кафрана нет свободных столиков, но Ама зарезервировала столик у стены. Мы садимся, скрытые от толпы высокими искусственными растениями.

— Как Кафран? — спрашиваю я.

— Цветет. Он сейчас отсутствует — подыскивает помещение, чтобы открыть новое заведение. Он мог бы сделать это уже давно, но все откладывал. До недавнего времени он твердил, что оно того не стоит.

— Он все это затеял из-за тебя. — Она смущенно улыбается. — Думаешь остаться здесь надолго?

— Я был бы не против, если бы имел выбор.

Перед нами возникает официантка. Ама делает заказ, потом открывает бутылку и наливает нам вина. Я рассказываю ей о том, что происходит, а также о плане, который тайно готовлю, чтобы спасти город от тотальной войны. Она внимательно слушает, почти не задавая вопросов. Я заканчиваю как раз к прибытию первого блюда.

— Ты действительно веришь, что это сработает? — спрашивает она.

— Не попробуешь — не поймешь.

— Ну, не знаю. Если виллаки догадаются, что ты затеваешь, они могут изменить свое отношение к тебе. Они возлагали много надежд на Капака, но это не помешало им уничтожить его, когда он отказался подчиняться их приказам.

— Дело стоит того, чтобы рискнуть.

Она молча ест, потом произносит:

— Я хочу помочь тебе.

— Я так и думал. Ты знаешь, что это опасно, что нам, возможно, придется пожертвовать собой? Моя цель — остановить священников. Если удастся выбраться живым, я буду считать, что мне сильно повезло.

— Мне все равно. Я не собираюсь отпускать тебя одного.

Я сдержанно кашляю и вытираю рот салфеткой:

— Я и не буду один. Я планирую взять своего отца.

Она моргает:

— Убийцу?

— Он мне пригодится. Быстрый. Беспощадный. Непреклонный. Кроме того, если я не включу его в свой план, он уедет, а я этого не хочу, пока… — Я пожимаю плечами, не совсем уверенный, что буду делать с Паукаром Вами, если разделаюсь со священниками.

— Ему можно доверять? — спрашивает Ама.

— В этом отношении — да. Он ненавидит виллаков даже больше, чем я.

Ама отставляет в сторону тарелку и хмурится:

— А что, если Форд Тассо и Эжен Даверн не согласятся?

— Я все равно буду осуществлять свой план. Я зашел слишком далеко, чтобы отступать. Я не смогу покончить со священниками без Тассо и Даверна, но сделаю все возможное, чтобы причинить им как можно больше вреда.

Ама вздыхает:

— Мы сумасшедшие, если думаем, что сможем осуществить это.

— Согласен, — усмехаюсь я.

Она замечает мою улыбку:

— Похоже, стоит максимально насладиться жизнью, пока мы в состоянии это сделать. — Она поднимает бокал: — За твое здоровье.

И Ама, и мой отец знают обходную дорогу по верхнему уровню туннелей, так что мы не тратим много времени, обогнув толпы Змей и виллаков по узким, менее известным проходам. Обычно в нескольких местах вдоль туннеля стоит охрана, но в сегодняшней неразберихе никто об этом не позаботился.

По мере того как мы спускаемся вниз, температура понижается и светильники горят все слабее. Нам часто приходится пробираться в полной темноте, взявшись за руки. Ама и Вами по очереди идут впереди, руководствуясь памятью и инстинктом. Когда во время коротких остановок я спрашиваю, уверены ли они в правильности направления, они уверяют, что да, хотя никто из них не может объяснить почему. Я спрашиваю, сколько еще нам осталось идти, — на это у них тоже нет ответа. Они могут ориентироваться лишь в одном конкретном туннеле.

По мере того как мы продвигаемся вперед, Ама постепенно становится нашим командиром, поскольку знает туннели лучше, чем Вами. Мы спускаемся все ниже и ниже, минуя бесконечное число ступеней и крутых поворотов. Должно быть, священники создавали эти лабиринты сотни лет. Я не понимаю, почему город не провалился в тартарары, стоя на такой дырявой основе. Надо быть невероятно искусными архитекторами, чтобы создать все это.

После долгого периода темноты мы доходим до пещеры, освещенной несколькими светильниками. От нее отходят пять туннелей. Мы исследуем их по очереди. Ама и Вами тщательно присматриваются, надеясь найти знакомые приметы, которые до сих пор подсказывали им направление. Но этого не происходит. Туннели неизвестны обоим. Никто из них не знает, куда идти.

Мы садимся на корточки посреди пещеры, обсуждая, куда двигаться дальше. Ама ослабляет застежки своего жилета и просовывает под него сзади руку, чтобы помассировать спину. Поверх жилета — перекрестья привязанной взрывчатки, подарок от Билла. Детонаторы прикреплены к нашим запястьям, по паре на каждого. Это небольшие полоски жесткого пластика с кнопкой посередине. Чтобы взорвать заряды, их надо нажимать по очереди, сначала левую кнопку, потом через три секунды правую. Взрыв каждого жилета разрушит все в радиусе пятидесяти футов на открытом пространстве. Здесь же, в туннелях, разрушений будет еще больше.

С одной стороны, эти жилеты — гарантия нашей безопасности, с другой — последняя надежда. Их следует использовать, если мы попадем в безвыходное положение. Мой отец носит свой неохотно и говорит, что использует его лишь для устрашения, но я знаю — если дойдет до дела, он скорее взорвет его и убьет несколько священников, чем снова станет им подчиняться.

Я не стану колебаться, когда надо будет нажать на кнопку. Я пришел сюда умереть и даже не рассматривал возможность выбраться живым из этой переделки. Пришло время разрушить как можно больше, и плевать на последствия.

— Что теперь? — спрашиваю я, глядя на часы. 6:08. Наверху скоро рассветет. Я лениво представляю себе, какой там будет день и что станет с участниками битвы за восточную часть города.

— У нас есть сигнальные знаки, — говорит Вами, позвякивая покерными фишками. Мы все несем по большому пакету этих фишек. Даже если мы будем щедро кидать их по дороге, в пакетах все равно останется половина, — мы пройдем туннели по очереди, отмечая путь фишками, сможем увидеть, куда они ведут, и найти дорогу назад.

— Этак мы можем ходить вечно, — ворчу я. — Скоро виллаки обнаружат мое отсутствие и начнут строить догадки. Могут сообразить, что мы затеваем.

Вами пожимает плечами:

— Мы знали, что этот план весьма ненадежен и что нам надо положиться на удачу. Лично я даже удивлен, что удалось забраться так далеко. Судьба к нам благосклонна. Не стоит искушать ее жалобами.

— Я считаю, что надо идти не вперед, а отступить, — говорю я. — Надо изменить направление. Возможно, есть дорога в обход пещеры.

— Сомневаюсь, — возражает Вами, — все пути ведут сюда. Не знаю почему, но я в этом уверен.

— Значит, больше ничего не остается. — Я извлекаю пакет с покерными фишками и двигаюсь ко входу в ближайший туннель. — Сначала зайдем в этот?

Ама мрачнеет:

— Я уже была здесь раньше. И заходила дальше. Помню огромную пещеру, колонны, поднимающиеся до самого потолка, и большой круглый камень, похожий на Инти ватана, и… — Она останавливается и качает головой.

— Знаешь, как добраться туда? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Нет, но… — Она мрачнеет еще больше. — Нам лучше остаться здесь. У меня такое чувство, что, если подождать какое-то время, нам укажут путь.

Мы с отцом переглядываемся.

— Мне это не по душе, — говорит он. — Если мы будем здесь торчать, то станем очень удобными мишенями. Я считаю, что надо идти дальше.

— Но ведь она довела нас до этой пещеры, — напоминаю я, — и раньше тебе такие мысли в голову не приходили.

Вами хмурится, потом отрывисто кивает:

— Хорошо. Будем ждать. Но если нам не укажут направление в ближайшие несколько часов, я сам начну его искать или вообще прекращу эти гребаные поиски. Я не хочу состариться здесь, в этой пещере.

Наступает напряженная тишина, прерываемая только треском светильников. Я сажусь рядом с Амой. Она занята тем, что нюхает воздух, обследует стены и туннели, ожидая чего-то, чего не знает сама.

Проходит час. Два. За это время мой отец ни разу не пошевелился. Он сидит в странной позе, глаза закрыты, голова наклонена, дыхание еле слышно. Я стараюсь скопировать его позу, но у меня слишком напряжены нервы. Я занимаюсь тем, что периодически перевожу взгляд с Амы на Вами, с него на свои часы, а затем в глубину туннеля.

Когда заканчивается третий час ожидания, Ама встает и подходит к входу в один из туннелей. Глаза моего отца медленно открываются, и он пристально смотрит на нее. Она поворачивается к нам, на ее лице улыбка.

— Они идут.

— Кто? — спрашиваю я, поспешно подходя к ней.

— Вы их еще не можете слышать. Но они уже идут.

— Кто? — спрашиваю я снова.

— Не знаю. Но они проведут нас туда, куда мы хотим.

Мои глаза осматривают пещеру в поисках какого-нибудь тайного укрытия, хотя я прекрасно знаю после многочасовых поисков, что такого укрытия здесь нет.

— Может, стоит спрятаться в туннеле?

— Нет, — тихо говорит Ама. — Мы останемся на месте и представимся им.

— Я не сдамся священникам, — твердо говорит Вами. — Можете приветствовать их, если вам так хочется. А я пойду вперед, спрячусь где-нибудь и присоединюсь к вам позже.

— Нет, — возражает Ама, — ты останешься здесь. Только приглашенные смогут пройти вперед. Они знают, что ты пришел. И если ты не представишься… — Она напряженно улыбается. — Мы оба знаем, что они могут сделать с Аюмарканами, которые их чем-то не устраивают.

Вами, бормоча ругательства, остается на месте.

— Еще одна вещь, — говорит Ама, вытаскивая пару ножей, которыми я снабдил ее в начале нашего путешествия. — Мы должны быть безоружны. Иначе они нас не примут.

— Включая и наши жилеты? — спрашиваю я.

Она какое-то время молчит.

— Не знаю. Нам нельзя брать ножи и пистолеты. По правилам мы должны оставить и жилеты тоже, но… Ладно. Давайте рискнем. Если они начнут нас обыскивать, придется их снять, но не думаю, что они ожидают от нас такого. Возможно, нам удастся пронести их.

Я кладу на пол свои ножи и кольт.

— Ты будешь это делать или нет? — спрашиваю я своего отца, который с недовольным видом стоит посреди пещеры.

— Только дурак добровольно отдает оружие.

— Но у нас остается вот это, — усмехаюсь я, сгибая и разгибая пальцы. — Я никогда не видел вооруженного виллака. Если ты не сможешь справиться с ними голыми руками…

Улыбнувшись, он бросает револьвер на пол:

— Верно, Эл, мой мальчик. Врукопашную — это по-нашему.

Выложив ровными рядами все наше оружие на полу пещеры, мы садимся на корточки и ждем проводников, которые, по словам Амы, должны скоро прийти.

Мы вслепую продвигаемся вперед, пока англоговорящий виллак не бросает резко:

— Стойте! — Клубы пара сгущаются, нагревая мокрую одежду. — Мы останемся здесь до полного очищения. Это займет время. Не двигайтесь и не разговаривайте. Любое неповиновение повлечет за собой еще большую задержку.

Мы стоим близко друг к другу, и пар обволакивает нас, а мамаконы скользят вокруг, что-то бормоча, дыша нам в лицо и дразняще царапая своими длинными ногтями. Мне это не нравится. Слишком сюрреалистично. На ум приходят всевозможные уродства и безобразия. Хочется вырваться из этого пара, оттолкнуть жриц и убежать. Но я сдерживаюсь и напоминаю себе, что каждая потраченная минута — это бонус, при условии, что они не задержат нас здесь слишком долго.

Наконец мамаконы удаляются, и священник говорит:

— Входите.

Отодвинув тяжелые портьеры, мы входим в освещенный свечами туннель длиной в сотню футов, противоположный конец которого тоже скрыт драпировками. Дойдя до них, я медлю, поворачиваю голову направо и налево, чтобы освободиться от напряжения в шее. Потом раздвигаю портьеры и захожу внутрь.

Я оказываюсь в пещере с низким сводом — не более семи футов высотой — и десятками массивных деревянных колонн. Комнату освещает множество свечей, стоящих на полу. Около входа толпятся женщины, образуя полукруг, обнаженные, как и наши проводницы, со сверкающими глазами. Увидев меня, они начинают пронзительно визжать, как девушки-подростки на рок-концерте, и восторженно тыкать в меня пальцами с длинными искривленными ногтями.

— Похоже, ты пользуешься особым успехом у здешних дам, — усмехается мой отец.

— Только непонятно, чего они хотят — переспать со мной или принести меня в жертву.

— Вероятно, и то и другое. Но если тебе повезет, сначала они тебя трахнут.

Ама подходит ближе к нам и критически осматривает женщин:

— Похоже, они не слишком проиграют, если купят себе одежду.

Англоязычный виллак возмущенно хмыкает:

— Мамаконы благословлены богиней Луны. Они чисты и должны существовать в состоянии чистоты. Они прикрывают подошвы ног, потому что земля недостойна их прикосновений, но в остальном ходят так, как назначено природой. — Он вздыхает. — Именно из-за их чистоты мы отказались пользоваться нашими глазами. Мы недостойны смотреть на них.

— Вы дали ослепить себя, чтобы не смотреть на ваших жриц? — Я задумчиво моргаю. — А вы никогда не думали, что на глаза можно надеть повязку?

— Смертный не может заслонить себя от божественной красоты полоской материи, — изрекает он. — Это огромная честь — отдать свои глаза на службу мамаконам.

Выйдя вперед, Ама пристально рассматривает женщин. Они не пытаются заслонить свою наготу. Некоторые дотрагиваются до ее одежды, разглядывают ее, сдвинув брови, как будто никогда раньше не видели таких одеяний.

— Это прислужницы богини Луны? — спрашивает Ама священника.

— Да.

— А я думала, что вы поклоняетесь богу Солнца, Инти.

— Создателем всего сущего является Виракоча. Создав первых людей, Манко Капака и Маму Оккло, он разделился надвое, став солнцем и луной. Наши мужчины поклоняются мужскому воплощению бога, наши женщины — его женскому воплощению. Но ты скоро узнаешь об этом больше. Идем, Койя ждет.

Священник хлопает в ладоши, и женщины исчезают. На ходу я шепчу своему отцу, не поворачивая головы:

— Как считаешь, эти колонны действительно поддерживают крышу или это просто бутафория?

— Выглядят как настоящие.

— А что, если нам здесь использовать нашу взрывчатку?

Он улыбается углами губ:

— Если бы не соображение, что и я буду разорван на части, мне приятна мысль, что это все взлетит на воздух. Но лучше все-таки подождать. Не спеши на встречу со смертью, Эл, мой мальчик.

Я незаметно разглядываю большое красное полотно, свисающее с потолка. Оно примерно шестьдесят футов шириной, и его кромка достигает пола. Подойдя ближе, я вижу, что две боковые стороны уходят под углом в девяносто градусов, из чего делаю вывод, что сзади они соединяются с четвертой стороной, образуя квадрат.

Виллаки останавливаются около этого полотна, а мамаконы падают на колени. Они тихо напевают что-то. Священники ждут, пока они закончат петь, потом тот, который знает английский, поворачивается к нам:

— Пришло время вам встретиться с Койей. Это великая честь. Как я уже говорил, вы должны вести себя уважительно, иначе последствия вам не понравятся. — Последние слова адресованы Паукару Вами, лицо которого принимает самое невинное выражение. — Вообще-то, я могу представить ей только Плоть Снов, но, вероятно, ты хотел бы, чтобы твои спутники сопровождали тебя?

— Да, — отвечаю я быстро.

— Прекрасно. Но ты единственный имеешь право обращаться к ней. Остальные могут говорить с ней через тебя или меня, и должны делать это только в случае необходимости. Сейчас не время для праздных вопросов. И последнее… — Он делает паузу, и его белые глаза останавливаются на Аме. — Никаких всплесков эмоций. Контролируйте себя, как бы трудно вам ни было.

— Я не ребенок, — вспыхивает Ама.

Священник берется рукой за край полотна и поднимает его. Я низко наклоняюсь, чтобы пройти. То же самое делают Паукар Вами и Ама. Священник идет вслед за нами, а его товарищи остаются по другую сторону полотна вместе с мамаконами.

Я оказываюсь в потайной комнате. Глаза постепенно привыкают к освещению, более тусклому, чем в пещере. Когда предметы становятся четче, я обнаруживаю, что большая часть комнаты занята огромной кроватью — без матраса, один каркас, — на которой возлежит самая огромная, самая ужасная ведьма, которую я когда-либо видел. Она лежит на боку, бедра скрыты складками отвисшего живота. Трудно определить ее рост — думаю, что-то около десяти или одиннадцати футов. Слои жира опоясывают ее, как боа констрикторы. Ее лицо вдвое больше обычного, кожа серая и испещренная пятнами, глаза блекло-красного цвета. Ногти на ее руках и ногах почти незаметны — столько на них наросло дикого мяса, — груди свисают до самого лобка, соски огромные, черного цвета, из них сочится темная жидкость. Она обнажена, но в этой наготе нет ничего даже отдаленно сексуального.

Койя бросает на нас взгляд, потом задает вопрос священнику, который стоит в странной позе — подняв руки вверх по обе стороны лица и прикасаясь пальцами к вискам. Он почтительно отвечает. Взглянув на меня, она вдруг улыбается. Дотрагивается левой рукой, почти скрытой под слоями жира, до своей вагины, увлажняет пальцы ее содержимым, поднимает их к носу, потом что-то говорит мне на непонятном языке.

— Она чувствует, что ты одинок, — переводит виллак, пока я борюсь с тошнотой, глядя на существо, лежащее на кровати, — и предлагает свои соки, чтобы создать тебе супругу, какую пожелаешь.

— Нет, спасибо, — бормочу я, и мой желудок сводит при мысли, что придется иметь что-то общее с соками этого отвратительного существа.

— Эл, — с трудом произносит Ама. Ее лицо застыло, и я вижу, что ей стоит больших усилий сдерживаться. — Посмотри на пол у ее ног!

Я опускаю взгляд — до этого я смотрел только на Койю — и замечаю внизу массу цепей и замков. От моего взгляда под этой массой металла начинается движение, и на свет появляется человеческое лицо. Это мужчина. Его лицо в синяках и кровоподтеках, уши и нос отрезаны, но я узнаю его — это Капак Райми. Он выглядит так, словно не пригоден ни на что, кроме смерти.

Я протягиваю руку, чтобы успокоить Аму, боясь, что она нарушит приказ священника и навлечет на нас гнев этой гнусной твари.

— Со мной все в порядке, — говорит она, потом, прерывисто дыша, смотрит на Койю. — Попроси, чтобы она разрешила мне подойти к нему.

Я бросаю красноречивый взгляд на священника. Он что-то говорит своей королеве, та недовольно сопит, но великодушно машет рукой. Ама бросается к тому, любить которого она была создана.

— Капак? — Она со стоном отводит цепи от его лица. Он смотрит на нее правым глазом, левый выбит и висит на щеке, от чего он выглядит как покалеченная восковая фигура. — Капак, — зовет она снова, и слово превращается в рыдание.

Глаз Кардинала широко открывается.

— Ама? — хрипит он, и я вижу, что у него выбиты почти все зубы. Он поднимает руку, потом замирает, и рука бессильно падает вниз. — Нет, — с трудом произносит он, — это только призрак. Ловушка. Не может быть. Ты мертва.

— Нет, Капак, это я! — кричит она, хватая его руку и целуя окровавленные пальцы. — Они вернули меня назад. Они использовали меня как приманку, чтобы ты тогда спустился вниз, но теперь я по другую сторону. Мы пришли, чтобы…

— Ама, — поспешно встреваю я, — лучше не надо. Ему в его состоянии трудно говорить.

— Сейчас ему это делать проще, чем пару недель назад, — смеется виллак. — Мы отрезали ему язык. Он только недавно вырос снова. — Священник подходит к плачущей Аме и насмешливо смотрит на изувеченного Кардинала. — Он считал себя могущественнее нас. Думал, что, поскольку его нельзя убить, мы не сможем причинить ему вред. — Он наклоняется, хватает цепь и делает рывок. Райми вскрикивает от боли, и его единственный глаз раскрывается до предела. — Но он ошибся.

— Оставьте его! — кричит Ама, стремительно вскидывая руки, чтобы расцарапать виллаку лицо.

Но он предупреждает ее выпад, отбивая ее руки в сторону, и высвобождает цепь.

— Он забыл, что, если он доведен до края, за которым смерть, но не перешел на ту сторону, его тело можно восстановить, даже те части, которые были удалены. — Священник надменно смотрит на меня. — Мы держим его здесь со времени похищения, подвергая мучениям и нанося увечья. Каждый день мы выбираем различные части тела. Через некоторое время, когда покалеченная часть тела отрастает, мы возвращаемся к ней снова.

— Гнусные… ублюдки, — хрипит Райми, меряя взглядом своего мучителя.

— Не забывайся, Кровь Снов, — резко говорит священник. — Мы можем вырвать твой правый глаз так же легко, как вырвали левый.

— Я убью вас, — шипит Ама, указывая на священника дрожащим пальцем.

— Пожалуйста, — он лениво зевает, — давай обойдемся без угроз. Мы сделали то, что должны были сделать. Ему надо было узнать цену неповиновения. Если он не будет нам подчиняться, мы можем оставить его здесь навечно. У него нет выхода, кроме дарованного нами.

— Я убивал себя… пару раз, — хрипит Райми. — Но они ждали меня… в поезде. Забирали меня… еще до того, как возвращалось сознание. Накачивали наркотиками и привозили… обратно. Заставили смотреть, как они кастрировали меня.

— Это самое жестокое, что они могли придумать, — бормочет Вами, делая шаг вперед, чтобы изучить работу священников. Единственный глаз Райми наполняется страхом при виде киллера, но он не пытается отстраниться, когда тот дотрагивается до него. — Да, тут поработали профессионалы. Я мог бы сделать лучше, но я профессионал высочайшего класса. — В его зеленых глазах появляется отблеск меланхолии. — Самовосстанавливающаяся бессмертная жертва — это интересно… Какое прекрасное время я мог бы провести с ним! Если есть жизнь после смерти и мне суждено быть награжденным в ней богом или дьяволом, я не пожелал бы большего наслаждения, чем это.

— Ты ведь реальный, не так ли? — спрашивает Райми, переводя взгляд с моего отца на меня и обратно. — Другой — это Эл Джири. А ты — настоящий Паукар Вами.

— Оригинал всегда лучше подделок, — усмехается мой отец.

— Ты пришел, чтобы выполнить свое обещание?

Вами хмурится:

— Какое еще обещание?

— Ты поклялся, что если переживешь Дорака, то заставишь меня страдать… и плясать под свою дудку.

Наемный убийца пожимает плечами:

— Не помню, что говорил такое, но мне кажется, что ты достаточно настрадался. Кроме того, у меня теперь новые враги. По сравнению с ними ты ничто.

— Где ключи? — спрашивает Ама, тщательно исследуя цепи и замки.

— Его не освободят до тех пор, пока он не согласится работать с Плотью Снов, — говорит виллак. — Когда он поклянется в преданности нашему делу, мы снимем с него цепи, и все станет так, как было раньше. Но если он будет упорствовать в своем неповиновении…

— Иди подрочи! — с трудом хрипит Райми. — Я могу терпеть до конца ваших жизней.

— Возможно. — Священник презрительно усмехается. — Но ведь у меня есть сын. И у него тоже. Наш род бесконечен, Кровь Снов, такими же будут твои страдания, если…

Его прерывает Койя — она что-то бормочет и указывает рукой на пленника, сидящего на полу. Священник хмурится и качает головой. Она настаивает, на этот раз резко. Он кивает и начинает перебирать цепи, открывая замки ключами из связки, которую он вынул из сумки.

— Койя говорит, что теперь больше нет необходимости в насилии, — произносит он, освобождая настороженно глядящего на него Кардинала. — Твой ближайший смертный союзник, Плоть Снов, пришел по собственной воле, приведя с собой женщину, которую ты любил и потерял десять лет назад и которая теперь возвращена к жизни — нами! Стоит тебе поразмышлять об этом в безопасных стенах Дворца, и ты поймешь, что тебе невыгодно пренебрегать нами. Мы хотим того же, что и ты, — мирного, сильного, независимого города. Почему бы нам вместе не заняться его построением?

— Да пошел ты! — рычит Райми, с трудом вставая на ноги и морщась от боли. С ругательством он вырывает свой болтающийся глаз и отбрасывает его в сторону, потом смотрит на Койю, не обращая внимания на кровь, текущую по его левой щеке. — Одна вещь помогла мне продержаться эти долгие годы… — Я не поправляю его. Сейчас не время напоминать ему, что он находится у виллаков всего несколько недель. — Мысль о том, как я сжимаю пальцами твою грязную глотку и душу тебя. Теперь, когда я свободен, я… — Он уже готов взобраться на кровать, но внезапно останавливается и смотрит единственным глазом на ухмыляющихся Койю и священника.

— Кровь Снов, — смеется виллак, — ты действительно думаешь, что я освободил бы тебя, если бы имелся хоть малейший шанс причинить вред нашей королеве? Можешь, конечно, попытаться, но в твоем теперешнем состоянии я бы не советовал. Место, где она спит, священно, как и место Инти ватана, и если ты только захочешь дотронуться до нее, то сейчас же будешь отброшен назад.

— Ублюдки, — рычит Райми.

— Все верно, — говорю я ему. Он медленно поворачивает ко мне голову. — Не знаю, как насчет кровати, но в камне Инти ватана действительно есть какая-то магия. На него нельзя ступить, если ты не очистился. А то получишь такой пинок, что мало не покажется.

Райми так пристально смотрит на меня, что я отвожу глаза, не в силах лицезреть кровавую зияющую рану на том месте, где был его нос, потом делает шаг назад.

— Что привело тебя сюда, Джири? — спрашивает он, стирая со щеки струпья запекшейся крови. — Мне казалось, ты слишком осторожен, чтобы общаться с этими негодяями.

— После того как тебя схватили, город полетел в тартарары. Это единственный выход, чтобы восстановить порядок.

— Ты — глупец. Город — все, что у них есть. Они не станут разрушать его.

— Может, и так, но они убивают моих друзей и соседей.

Райми трясет головой, разбрызгивая кровь на кровать и на ноги Койи. Она только скалится.

— Я всегда подозревал, что у тебя есть уязвимое место. Даже когда ты убивал — то только всякую нечисть, и никогда простодушных лохов или невинных людей.

— Да уж, ты и мой отец имеете надо мной преимущество. Вы бесчеловечны, а у меня есть совесть.

— Когда-то я думал, что она есть и у меня, — вздыхает Райми, почесывая засохшие струпья на месте своего правого уха. Он обводит взглядом Койю, Аму, Паукара Вами, меня и останавливается на виллаке. — И что же дальше? Мы все возвращаемся домой, разыгрываем счастливых членов семейства и делаем все по твоему щелчку?

— Что-то в этом роде, — улыбается священник. — Хотя, если бы это зависело от меня, я бы оставил тебя здесь, но наша королева думает иначе. Она говорит, что ты придешь к нашей точке зрения, когда у тебя будет время подумать и взвесить все «за» и «против». Если этого не случится, мы снова притащим тебя сюда. Ты ведь вряд ли сможешь спастись бегством из города, чтобы спрятаться от нас, не так ли?

Райми бормочет что-то злобное, но понимает, что побежден. Я ни секунды не думаю, что он сможет принять поражение с покорностью — как только он вернется во Дворец, его мысли обратятся к мести, — но в настоящий момент он готов поднять лапки кверху.

Чего я делать не собираюсь. Это единственный шанс отомстить виллакам. Если все идет, как задумано, первые удары уже нанесены. Теперь мне надо попытаться выиграть время и сделать все, чтобы королева и ее мамаконы не ускользнули. Иначе им удастся разработать новые планы и усилить контроль над городом.

— Мы никуда не пойдем, пока не получим ответы на свои вопросы, — громко говорю я, хватая Райми за локоть и принуждая его сесть. — Все не так плохо, как кажется, — шепчу я ему прямо в ушную дыру. — Нужно еще потянуть время.

Кардинал ничем не показывает, что он меня слышит, но позволяет мне опустить его на пол, где начинает трястись и стонать.

— Капак! — Ама немедленно подбегает к нему.

— Проще было бы убить его, — замечает священник. — В этом случае он мог бы снова воскреснуть в поезде, без физических повреждений. А так его ждет медленное и болезненное восстановление.

— Позже, — говорю я. — Он тоже имеет право узнать ответы на свои вопросы. Дайте нам несколько минут, чтобы промыть его раны.

Священник смотрит на королеву, которая лениво кивает.

— Хорошо. Только поспешите. Я еще хочу дать слово по поводу такого важного события моим братьям. Мы так долго ждали, чтобы кровные линии соединились. Сегодня вечером будет большое торжество.

— Мы очень рады, — жизнерадостно вру я и отхожу в сторону, чтобы позволить Аме заняться ранами своего любовника.

Она делает это осторожно, вытирая кровь одеждой и беря воду из бочки, стоящей у подножия кровати. С его ушами и носом она мало что может сделать, но долго возится с ужасными зияющими ранами на теле — тянет время, также уверенная, как и я, в необходимости этого промедления.

— Здесь нужно наложить швы, — говорит Ама, осматривая глубокие порезы на его голове и груди.

— Это может подождать, — отвечает священник. — Мы и так уже потратили на него слишком много времени.

— Но это займет всего лишь…

— Нет! — резко бросает он. — Койя устала от вашего общества. Или вы сейчас зададите ей свои вопросы, или заберете их с собой.

Я больше не могу придумать поводов для отсрочки, поэтому приступаю к роли следователя:

— Давайте начнем с Аюмарканов. Насколько я могу понять, Фердинанд Дорак создал их с вашей помощью, и, когда он умер, они умерли тоже. Тогда почему вот они, — я указываю на своих восставших из мертвых товарищей, — вдруг встали и пошли?

Койя начинает медленно говорить, священник переводит ее слова:

— Даже Фердинанд Дорак многого не знал о наших возможностях. Он видел лишь то, что мы ему показывали, не больше. Если имелись некие пробелы, он просто не замечал их или наполнял собственной логикой. Мы никогда не поправляли его, когда он ошибался. Мы даже никогда не говорили с ним на языке, который он понимал, — тогда мы не затрудняли себя изучением языка вашего народа.

Поколение Аюмарканов оказалось не столь простым, как мы думали. Когда он захотел создать человека, то взял лицо из своих снов, а потом пришел к виллакам. Проникнув в его сон, они создали куклу, которую обмазали своей и его кровью, потом совершили заговор. Он думал, что это конец процесса. — Койя качает головой и сдавленно хихикает. — На самом деле все было совсем не так просто. Каждый акт творения требует мать и отца. Именно поэтому Виракоча разделил себя надвое, когда захотел создать первых людей. Будучи единственным организмом, он мог бы лишь скопировать себя. Разделившись, он был в состоянии дать жизнь новым созданиям — Инти Майми и Маме Оккло.

— Минуточку, — прерываю я переводчика, — не означает ли это, что существо на кровати — это та самая Мама Оккло из ваших легенд?

— Нет, — честно отвечает священник. — Но она — ее прямой потомок. Каждая наша Койя живет более ста лет, рождая тридцать или более детей. Когда ее тело стареет, дух ее находит приют в одном из ее детей и живет снова, продолжая свое существование лишь с самыми короткими перерывами.

— Эти дети, — вмешивается Паукар Вами, обращаясь к королеве, потом останавливается и переадресует свой вопрос мне, — они размножаются друг от друга или от кого-то со стороны?

— Виллаки и мамаконы имеют чистую кровь без примесей, — раздраженно отвечает священник. — Наши инкские последователи — те, кто помогли нам попасть сюда, — рождали потомство от индейцев, коренного населения этого региона, а потом от европейцев, но мы всегда держались отдельно.

— Это многое объясняет, — бормочет Вами. — Бледная кожа, тонкие волосы, различные генетические отклонения.

— Не надо насмехаться над нами, — обрывает его священник. — На нас нет проклятия узкородственных спариваний. Наши люди уже давно нашли способы бороться с подобными дефектами. У нас такие же крепкие организмы, как и у любой другой расы.

— Давайте вернемся к бизнесу создания людей, — бормочет Райми. — Я хочу знать, что они утаили от Дорака.

Священник снова начинает переводить Койю:

— Процесс создания человека требует мужчину и женщину. Наши ватаны традиционно выполняли функции отца. Наши священники могли бы перенять эту роль, но мы выбрали членов сообществ, которыми правили, частично, чтобы усилить связи между нами, но главным образом чтобы предотвратить внутренний конфликт: виллак, который обладает властью ватана, может представлять собой угрозу. Фердинанд Дорак был последним ватаном. После твоего рождения, — Койя указывает на Райми, — мы оставили эту практику. Этот мир изменился быстрее, чем наши праотцы могли себе представить. Нам требовался представитель нового потомства. Поэтому мы поставили задачу перед ватаном создать бессмертного человека, наделенного властью…

— Мы знаем эту часть, — хрипит Райми. — Вернись к тому, как мы были созданы и как вы реанимировали Аму и Паукара Вами.

Священник слепо и злобно смотрит в сторону Райми, потом переводит глаза на королеву. Она обдумывает просьбу, потом кивает. Подойдя к одному из свисающих полотен, он отдергивает его и зовет мамакон. Раздается шум потасовки, потом входят две обнаженные жрицы, держа в руках деревянные подносы, на которых лежат куклы. Они кладут подносы на кровать, низко кланяются Койе и уходят.

Мы в молчании осматриваем кукол. Здесь есть кукла моего отца и кукла Амы. Две других я тоже узнаю — Кончита Кубекик и Инти Майми.

— Леонора Шанкар, — бормочет Вами, указывая на куклу некогда знаменитой рестораторши.

— И Адриан Арне, — добавляет Райми. Он тянется к кукле юноши, но останавливается, не дотронувшись до нее, и медленно отводит руку. Бросив взгляд на Койю, он говорит, обращаясь ко мне: — Спроси ее, были ли они украдены из Дворца?

— Нет, — отвечает она. — Дорак не знал, что у кукол имеются двойники. Кровь, которую он дал своей кукле, была смешана с кровью, которую дала Койя, и эту пару использовали для создания Аюмарканов.

Койя выбирает куклу — это кукла Амы — и дотрагивается треснувшим ногтем до ее макушки. Аму сотрясает сильная дрожь, но она берет себя в руки и невозмутимо смотрит на королеву подземных инков.

— Когда Дорак сломал куклу, проткнув ее сердце, — продолжает Койя, — он уничтожил ее тело, но не душу. Чтобы это произошло, сердце другой куклы тоже должно было остановиться. Пока этого не случилось, душа этого призрачного существа оставалась в нашем распоряжении и могла быть вызвана в любое время.

Я хмурюсь:

— Но ты сказала, что были необходимы мужчина и женщина. Если Дорак был последним из ватанов, как вы могли вернуть Аюмарканов обратно к жизни?

— Вернуть к жизни — это не то же самое, что создать, — говорит Койя. — Мы не можем создавать новые существа без ватанов, но можем воссоздать тех, кто был раньше. Таким образом, мы воскресили Паукара Вами, когда нам понадобился номинальный вождь, чтобы поставить его во главе Змей. И Аму Ситуву — когда нам понадобилось завлечь Капака Райми.

— Можете сказать нам, как вы это делаете? — мрачно спрашивает Райми.

— Хорошие фокусники никогда не выдают свои секреты, — не спрашивая королеву, со смехом отвечает священник. — А мы очень хорошие фокусники.

— Ну что же, — бормочет Райми, — тут есть некий извращенный смысл. Теперь понятно, почему Дораку всегда приходилось ждать день или около того, чтобы появились его Аюмарканы, — Койя должна была внести свою магию в другую куклу. И это объясняет то, что вы здесь, — он обращается к Аме и Вами, — в своем первоначальном обличье. Ваши куклы никогда не стареют, и, поскольку их использовали те, кто воскрешал вас, вы всегда будете выглядеть так, как сейчас, сколько бы раз вас ни воссоздавали.

— Разве они не могли иметь одну куклу вместо двух? — спрашивает Ама. — Я понимаю, что нужна была кровь двоих — ватана и Койи, — но я не вижу смысла в дубликатах кукол.

— Мы могли использовать одну куклу, — говорит священник, — что мы и сделали с Капаком Райми, поэтому вы не видите его куклу ни на одном из подносов. Но, создавая кукол-близнецов, мы наделили наших ватанов функцией контроля над их творениями.

— Вы позволили им думать, что это они командуют парадом, — говорит Райми, — хотя все это время вы дергали за веревочки.

— Конечно, — улыбается виллак.

— Есть еще одна вещь, которую я понимаю с трудом, — вмешивается Паукар Вами. — Каждый раз, когда я не подчинялся вашим приказам, вы уничтожали мое тело с помощью магии. Вы это делали, протыкая сердце моей куклы?

— Нет. Существуют другие способы демонтировать Аюмаркана. Отрывая у куклы голову, мы делаем человека вялым и инертным. Когда же голова снова прикреплена и проведены необходимые процедуры, жизнь может быть восстановлена. Сердце куклы продолжает биться до тех пор, пока не будет проткнуто. В это время Аюмаркана можно восстановить. В случае, если оно проткнуто, это конец — душа никогда больше не может быть вызвана снова.

Мой отец во все глаза смотрит на свою куклу. Я знаю, о чем он думает, — если он завладеет ею, священники больше не смогут заявить на него свои права. Он станет волен делать все, что захочет. К сожалению для него, Койя тоже прочла его мысли. Она берет его куклу и подносит к своим чудовищным грудям, царапая ее голую грудь своими острыми ногтями.

— Удаление головы у куклы также объясняет, как мы держим наши творения в пределах города, — самодовольно говорит виллак. — Дорак думал, что его Аюмарканы не могут существовать вне этих границ, но, за исключением Капака Райми, это не так. Причина того, что большинство никогда не пробовало это делать, состоит в том, что мы уничтожали их плоть каждый раз, когда они покидали город. Это был наш способ их контролировать.

Ама пристально смотрит на священника:

— Значит, я могу уйти? Мое тело не разрушится?

— Только Райми связан. Мы знаем, что не можем убить его, раз Дорак умер, поэтому мы предприняли шаги, чтобы гарантировать контроль над ним, физически привязав его к городу. Остальные из вас всегда могли свободно покидать город после нашего разрешения.

Пока Ама и Райми переваривают все это — моего отца данная информация не касается, он может идти, куда ему угодно, — виллак обсуждает что-то с королевой, потом говорит:

— Теперь вы знаете, как появились и почему. — Он поворачивается к Райми: — Ты также имеешь дополнительную причину действовать заодно с нами, так что мы теперь не ждем проблем с твоей стороны.

— Это почему же? — скептически отзывается Кардинал.

— Твоя женщина. — Священник жестом указывает на Аму. — Ты однажды принес ее в жертву, когда посчитал это необходимым. Но, объединившись с нами, ты сможешь сберечь ее, и не только для этой жизни. Когда она дойдет до конца своего смертного пути, мы сможем воскресить ее. Она не станет бессмертной — ее кукла в конце концов разрушится, а вместе с ней и она сама, — но мы можем обещать вам тысячу лет быть вместе, а может быть, и дольше.

Взгляд Райми смягчается, он смотрит на Аму, ожидая ее ответа, который приходит быстрее, чем он ожидает:

— Если ты хоть что-то чувствуешь ко мне, ты не станешь этого делать.

— Ты отказываешься от тысячи лет жизни? — с удивлением спрашивает Райми.

— Не обрекай меня на страдания, которые терпишь сам, Капак. Я не хочу возрождаться снова и снова. Одной жизни достаточно. Другие мне не нужны.

— А как насчет тебя? — обращается Райми к моему отцу. — Ты примешь их предложение?

— Если бы я стал после этого свободным, то принял бы, — задумчиво отвечает Вами. — Но быть рабом десять столетий… — Он качает головой. — Убивать мне никогда не наскучит, но быть у них на побегушках — это не для меня.

Райми смотрит на виллака и усмехается:

— Итак, мы все пришли к одному — пошел ты на хрен!

Лицо виллака темнеет.

— Значит, ты еще не усвоил наш урок, Кровь Снов. Нам снова придется связать тебя и…

Какой-то шум прерывает его. Слышатся громкие голоса и встревоженные крики мамакон около пещеры. Раздаются отдаленные звуки выстрелов. Священник спешит к полотну, закрывающему вход в пещеру, и отдергивает его. Через образовавшуюся брешь я вижу обнаженных жриц, окруживших небольшую группу взволнованных виллаков.

— Что происходит? — шепчет Райми, когда священник спешит к своим компаньонам, чтобы узнать причину волнений.

Койя смотрит в ту же сторону.

— Небольшой сюрприз, который приготовил Эл, — усмехается Ама, целуя Кардинала в окровавленный лоб. — Просто расслабься и наслаждайся шоу. Мы все объясним тебе позже.

Англоговорящий виллак советуется со своими встревоженными собратьями, сначала нетерпеливо, потом испуганно. Он быстро направляется к двери пещеры, где его чуть не сбивают с ног несколько бегущих священников. Около выхода он останавливается, прислушиваясь, потом выбегает и скрывается из виду. Через минуту он возвращается на полной скорости, на лице написан ужас. Он расталкивает мамакон и виллаков, не обращая внимания на их жалобные вопли, и взволнованно кричит что-то Койе, не добежав примерно полпути до ее трона-кровати.

Массивная королева тоже начинает пронзительно кричать и подскакивает на кровати. Священник спотыкается о вопящую жрицу, поднимается, отшвыривает ее с дороги. Глаза Койи останавливаются на мне. Ненависть, светящаяся в ее взгляде, наверняка смутила бы более слабого человека. Она указывает пальцем на меня, Аму и моего отца, потом срывающимся голосом обращается к виллаку. Тот что-то громко приказывает двум стоящим рядом священникам. Все трое вытаскивают кинжалы и приближаются ко мне, а Койя хватает куклы Амы и Паукара Вами и собирается вонзить ногти в их сердца.

Мой отец предугадывает намерения королевы и бросается к ней. Но он достигает лишь подножия кровати. Как только его нога стукается об нее, некая сила отталкивает его назад, и он тяжело валится на стоящие полукругом свечи. Издав злобный крик, Койя поднимает над головой его куклу.

— Подождите! — ору я, когда священники уже совсем близко.

Подняв одежду, я показываю свое тело оплывшей жиром королеве вместе с жилетом, начиненным взрывчаткой.

Койя не знает, что означает этот жилет, — думаю, она плохо разбирается в том мире, который наверху, — но она знает, что я обнажаюсь не для ее развлечения. Своим хриплым и одновременно визгливым голосом она кричит что-то повелительное священникам, и они останавливаются на значительном расстоянии от меня. Я поворачиваюсь к тому, который говорит по-английски:

— Подойди сюда, красавец. Потрогай, что на мне надето.

Он опускает нож и протягивает руку вперед. Хмурится, когда пальцы начинают ощупывать материю жилета. Потом его пальцы двигаются дальше, а лицо каменеет.

— Если сделаете еще одно движение ко мне или к остальным, я взорву вас всех к чертовой матери, — с нежной улыбкой сообщаю я.

— Но ты ведь тоже погибнешь, — шепчет он.

Я хмыкаю:

— Я пришел сюда, чтобы умереть. Если ты думаешь, что я блефую, испытай меня. А теперь быстро скажи ей, чтобы она отдала мне кукол, или этот потолок сейчас обрушится и похоронит всех нас.

Виллак сглатывает слюну, потом поворачивается и что-то говорит королеве. Ее дряблые щеки начинают негодующе трястись, и она извергает поток ругательств. Он грубо отвечает ей, и, хотя я не говорю на их языке, я понимаю смысл их перепалки. Он говорит ей про взрывчатку и про мои требования к ней, она задает вопрос о моей правдивости, действительно ли я готов пожертвовать жизнью, и он уверяет ее, что это вполне возможно.

Койя, глядя в мою сторону, произносит злобную тираду. Внезапно пещеру наполняют звуки выстрелов — нападающие, похоже, находятся у самого входа, — и она понимает, что у нее нет времени на словесный поединок. Она швыряет мне кукол, потом выпаливает одним духом список распоряжений виллаку. Реагируя с поразительным хладнокровием, он вызывает нескольких священников вместе с дюжиной мамакон и дает им инструкции. Они повинуются беспрекословно, поспешно устремляясь в угол пещеры и вернувшись с двумя длинными шестами, которые вставляют в желобки, находящиеся по обеим сторонам кровати Койи. Инки становятся у четырех торчащих ручек и по команде Койи поднимают кровать, после чего с удивительной скоростью направляются к выходу.

Англоязычный виллак оборачивается ко мне. В его белых глазах — оранжевый отблеск мерцающих свечей.

— Это еще не конец, — злобно выкрикивает он. — Нам приходилось и раньше спасаться бегством и заново все создавать. Мы начнем все с нуля. Город наш, и мы вернем его себе, и это так же верно, как то, что солнце восходит на востоке.

Я усмехаюсь:

— В ваших снах.

Верхняя губа священника морщится, но он не может придумать достойного ответа и, повернувшись, рысью припускается вслед за Койей и ее свитой, быстро пропадая из виду.

— Может, стоит догнать их? — спрашивает Ама.

— Думаю, в этом нет необходимости. — Засунув под жилет кукол Амы и Вами, я подмигиваю ей, кивая на оставшихся виллаков и мамакон, которые с ужасом смотрят на варваров, ворвавшихся в их пещеру. — Давайте насладимся финалом. Я долго ждал возможности посмотреть, как эти слепые гниды получат хорошую трепку, и не собираюсь упускать ее ни за что на свете.

Инки организуют на удивление упорную защиту. Обнаженные жрицы и слепые священники бросаются на противника, используя ножи и ногти с убийственной ловкостью. Но противник по численности превосходит их и имеет большое количество винтовок, так что реальной схватки не получается. Через пять или шесть минут последнюю из завывающих мамакон заставляют замолчать, как взбесившуюся собаку — солдатам дан приказ убивать всех, кого они найдут, — и сияющий Эжен Даверн большими шагами направляется ко мне через смешавшиеся вместе отряды гвардейцев, клуксеров и Змей.

— Ты жив! — смеется он, обнимая меня.

Я уверен, что Даверн смутится, когда будет вспоминать об этом позже, но сейчас он охвачен восторгом быстроты и сокрушительности победы.

— Похоже, что да, — усмехаюсь я.

Он отстраняется и изучающе смотрит на мою одежду:

— Ты совсем не думаешь о своем внешнем виде. Мы могли бы подстрелить тебя в таком наряде.

— У меня не было большого выбора. Пришлось подчиниться причудам виллаков, чтобы задержать их.

Вслед за Даверном в пещеру входит Сард и поспешно направляется к нам.

— Сапа Инка! — счастливо кричит он, вытирая с лица чужую кровь. — Настал наш час!

— Ты хорошо поработал, солдат! — Оглянувшись, я замечаю Змей, находящихся в пещере, — из разных фаланг, не только из фаланги Сарда. — Были проблемы, когда вы убеждали остальных объединиться против виллаков?

— Никаких. — Он усмехается. — Они знали, что не я придумал этот приказ.

— Они не спрашивали о моих мотивах?

— Вы — Сапа Инка, — отвечает он просто. На полу мой отец издает глухой стон и садится, все еще не приходя толком в сознание. Глаза Сарда расширяются при виде второго Паукара Вами, и он делает шаг назад. — Сапа Инка? — произносит он неуверенно, опуская правую руку к поясу, на котором висит нож.

— Надо было сбить с толку священников, поэтому мне пришлось замаскировать этого человека под меня.

— Приманка? — щурится Сард.

— Да. — Нагнувшись, я беру Вами под мышки и поднимаю. Его глаза лишены выражения, но на теле нет видимых повреждений. — Как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня сбила лошадь, — хрипит он, потирая шею. Увидев солдат и мертвых инков в пещере, он улыбается. Потом замечает, что в пещере нет больше кровати королевы, и его улыбка гаснет. — Где эта толстая ведьма?

— Подданные забрали ее с собой. Не огорчайся, они не успели уйти слишком далеко. Мы их догоним и прикончим.

— Моя кукла! Если она проткнет ей сердце…

Я начинаю говорить ему, что забрал куклу, но замолкаю, когда в памяти вплывает образ плачущего Билла Кейси, рассказывающего о своей сестре. Я задумываюсь на мгновение, потом говорю:

— Она слишком безумна, чтобы ясно мыслить. Тебе нечего опасаться. Мы выследим и поймаем ее очень быстро.

Пока мой отец вертится от беспокойства, Райми, ковыляя, выходит вперед и встает перед Эженом Даверном. Вождь клуксеров вздрагивает, увидев окровавленную, едва узнаваемую фигуру, потом наконец понимает, кто перед ним, и улыбается одними губами:

— Капак…

Райми скользит взглядом по лицу Даверна, потом смотрит на меня:

— Что, черт возьми, происходит?

— Временный союз, — объясняю я, кивая в сторону гвардейцев, клуксеров и Змей, которые, уже разделившись на отряды, беспокойно смотрят друг на друга. — Виллаки настроили ваших гвардейцев и клуксеров Даверна друг против друга, и они находились на грани войны. Для этого священники использовали Змей — ребят с бритыми головами и татуировками на лице. Я заключил сделку с Тассо и Даверном. Они инсценировали вторжение на востоке, и священники решили, что начались реальные боевые действия. Чтобы избежать хаоса, виллаки отступили под землю. Гвардейцы и клуксеры, объединившись, спустились в туннели вместе со Змеями. Эти три силы порвали в клочья всех священников, а объединенный авангард стремительно направился сюда, находя дорогу по покерным фишкам, которые мы оставляли по дороге.

Райми замолкает, обдумывая мои слова, и на его изуродованном лице выражается сомнение.

— Тассо и Даверн объединились? Клуксеры сражались вместе с бандой чернокожих? Да, многое изменилось за время моего отсутствия.

— Наступило время перемен. Его организовали сами виллаки. Я просто смешал их планы, повернув ход событий в новом деле в нашу пользу.

— А что означает это «новое дело»? — спрашивает Райми.

— Детали еще не совсем проработаны. Вы сможете этим заняться, когда вернетесь к своим обязанностям. По нашему договору с Тассо и Даверном гвардейцы, клуксеры и Змеи должны поделить город между собой. Тут есть чем поживиться, особенно теперь, когда священники взяты под контроль. Но финальное слово остается, безусловно, за вами, хотя мне кажется, что надо быть полным идиотом, чтобы не воспользоваться преимуществами достигнутого мира именно теперь.

Райми задумчиво кивает, потом, подняв бровь, смотрит на Даверна:

— Я думал, что ты хочешь вышвырнуть меня из города и возглавить это шоу.

— Так оно и было. — Даверн усмехается. — Но было раньше, а сейчас все повернулось иначе. Наш темнокожий друг показал мне свет в конце туннеля. Мы договорились, что треть города станет моей — и это справедливо.

Райми издает хриплый смешок:

— Придется провести немало переговоров. Но для этого у нас еще будет время. А сейчас имеется несколько более неотложных дел.

— Оставьте их нам, — говорю я ему. — Вы в недостаточно хорошей форме, чтобы преследовать…

— Я перережу горло любому, кто попытается остановить меня, — хрипло выкрикивает он.

— Мы не будем останавливаться и ждать вас, — предупреждаю я.

— Я не отступлю, даже если подохну. — Он усмехается. — Хотя, возможно, так и произойдет.

Кивнув, я прошу Даверна принести нам оружие.

— Еще остались ублюдки? — спрашивает он.

— Пара дюжин или что-то в этом роде. Они наши. Не сопровождайте нас. Когда закончите работу здесь, прочешите туннели наверху — может, там еще найдете несколько священников, — потом возвращайтесь на поверхность и ждите встречи с Кардиналом. — Я поворачиваюсь к Сарду: — Назначаю тебя временным начальником над Змеями. Если я не вернусь, эта должность будет постоянной. Работай с Даверном и Райми. Убедись, что они смогли договориться. Используй свою власть, чтобы создавать и улучшать.

— К чему весь этот разговор о том, что вы не вернетесь? — Сард хмурится. — Вы — Сапа Инка, вы всегда возвращаетесь.

— Кто знает, что может случиться. Ты должен быть готов ко всему. Это приказ, солдат.

Став по стойке «смирно», он салютует:

— Есть, сэр!

Сард и Эжен Даверн подозрительно меряют друг друга взглядом, но и только. Винтовки остаются на местах. Это начало, вероятно, не нежной дружбы, но хотя бы рабочего сотрудничества.

Я оглядываюсь на Капака Райми, моего отца и Аму. Все они уже вооружились, а Райми позаимствовал одежду мертвого виллака. Они готовы к боевым действиям.

— Давайте закончим это дело, — бросаю я, и мы отправляемся в погоню за сбежавшей Койей и ее окружением.

Динь-дон, ведьма мертва.

Прошло почти две недели с тех пор, как гвардейцы, клуксеры и Змеи объединились, чтобы избавить город от инкских правителей, и хотя еще рано о чем-то говорить, положительные признаки налицо. Райми и Даверн сотрудничают весьма осторожно, а я и Сард — представители Змей — стараемся убедить всех, что мы не против этих переговоров. Дни раздела и изоляции восточной части города закончились. Теперь банды, находящиеся здесь, действуют под одним знаменем. Для начала нам пришлось надавать кое-кому по головам, и это будет продолжаться еще некоторое время, но скоро люди увидят все преимущества выбранного нами курса. Они начнут стекаться к нам, и настанет новая эра мира и процветания.

По крайней мере, таков план.

Я стою у окна и смотрю на мой город, стараясь продлить эти мгновения. Несколько минут назад, во время моего совещания с людьми Даверна, звонила Мэгс, чтобы сообщить, что в приемной меня ждут Ама Ситува и Эл Джири. Я быстро закончил совещание, но оставил двух людей, чтобы оттянуть встречу с Амой и немного успокоиться. Я нервничаю почти так же от перспективы этой встречи, как десять с лишним лет назад, когда Кардинал в первый раз позвал меня во Дворец.

С площади доносится отдаленный грохот кранов, сносящих статую Манко Капака. Я собираюсь изгнать из этого города все воспоминания об инках, начав со знаменитой центральной статуи, которая должна была олицетворять начало их всесильного правления. К тому времени, как я уйду, они исчезнут полностью, так же, как Аюмарканы. Никто, кроме меня, никогда не узнает, что они были здесь, а в свое время, возможно, забуду и я. У меня для этого будет достаточно времени.

Я поворачиваюсь спиной к окну, иду к двери и открываю ее. Джири и Ама болтают с Мэгс. Я незаметно разглядываю их, потом громко произношу:

— Доктор примет вас прямо сейчас!

Ама вздрагивает, Джири спокоен.

— Мистер Райми, — приветствует он меня с обычным подчеркнутым уважением.

— Я же говорил, чтобы ты называл меня Капаком. — Открыв дверь шире, я жестом приглашаю их войти, потом отдаю распоряжение Мэгс не беспокоить меня: — Меня нет ни для кого и ни для чего.

— Разумеется, босс, — улыбается она.

Я закрываю дверь, Джири и Ама занимают места у стола. Я обхожу их и облокачиваюсь на стол, не отрывая взгляда от Амы. Я понимаю, что это искусственное чувство, что она привлекает меня, потому что так было запрограммировано, когда меня создавали, но это знание не может остановить взволнованного трепета моего сердца.

— Как поживаешь? — спрашиваю я.

— Нормально, — отвечает она без эмоций.

— По-прежнему у Кафрана? — Она кивает. — Надо будет как-нибудь зайти к нему.

— Лучше не стоит.

Я киваю, стараясь не показать, что ее слова задели меня, и перевожу взгляд на Джири:

— Сегодня первый раз ты пришел, не взяв кого-нибудь из своих Змей, и мы можем говорить без посторонних. Хочешь обсудить дальнейшие планы?

— Что здесь обсуждать? — спрашивает он.

— Тебя. Меня. Как поделить город.

— Я думал, что он уже поделен.

Я усмехаюсь:

— Это продлится недолго. Пройдет год или два, и клуксеры снова вцепятся в горло черным, а Змеи распадутся на группировки. Так было всегда.

— Но впредь так не будет, — тихо говорит Джири, — и вы об этом позаботитесь. Вы будете держать их в узде, действовать в качестве посредника, карать, когда они выйдут за рамки дозволенного, и поощрять, когда будут вести себя как положено.

— С какой стати я должен это делать?

Он пожимает плечами:

— Полной уверенности у меня, конечно, нет. Но вы будете это делать до тех пор, пока вас это будет устраивать. Мы достаточно нахлебались хаоса — хватит на целую жизнь. Конечно, у вас много жизней, и я уверен, что в один прекрасный день, когда вам все надоест, вы еще что-нибудь замутите. Но в настоящее время, думаю, вам хочется спокойствия, сохранения власти над городом, а также над клуксерами и Змеями, чтобы использовать их вместе с гвардейцами для завоевания мира.

Я удивленно смотрю на Джири. Он прочел мои мысли с внушающей страх точностью. Настало время объединяться. Именно над этим я работал перед тем, как инки похитили меня, — только тогда я боролся против Даверна и банд на востоке, а также против моих собственных разочарованных горожан. Теперь, когда они заодно со мной, надо постараться осуществить свои планы. В конце концов, конфликт начнется снова, когда мы попытаемся захватить власть в других городах, но у нас впереди еще несколько десятилетий.

— Как думаешь, для чего бы ты мог подойти? — спрашиваю я.

Джири улыбается:

— Ни для чего. Это ваш город, вы им и занимайтесь. Я ухожу.

— Уходишь? Куда?

— Просто ухожу, — говорит он. — Сегодня днем, как только закончу дела. Я пришел сказать вам об этом. Знаю, что виллаки собирались сделать меня вашим смертным двойником — первым из бесконечного ряда Сапа Инков, послушных заместителей, кровно связанных с вами, — но мне это неинтересно. Я намеревался положить конец волнениям — я это сделал. Хотел освободить Змей, чтобы они могли действовать независимо и защищать интересы горожан, — этого я тоже достиг. Виллаки стали историей. Все остальное меня не волнует.

— Собираешься просто уйти? — спрашиваю я в замешательстве.

— Вот именно.

— Но… — Я останавливаюсь.

Мне хочется внести спокойствие в душу этого человека, но я не знаю, как сделать его счастливым и одновременно держать на расстоянии. Мне надо бы радоваться, что он уходит, но этого не происходит. Что-то во мне хочет, чтобы он остался. Инки думали, что мне нужен партнер. Я никогда не верил этим слепцам, всюду сующим свой нос, но они были знатоками человеческой натуры и экспертами по людским слабостям. Они считали, что я не могу править в одиночку. Есть ли у меня ахиллесова пята? Не пожалею ли я в один прекрасный день, что отпустил этого человека?

— Ты не должен уходить, — говорю я. — Можешь остаться, если не вождем Змей, то военачальником гвардейцев. Этого хотел Дорак. Он видел тебя в качестве замены Франку Вельду.

— Как вы об этом узнали? — спрашивает Джири.

— Это было в его заметках — частных файлах, к которым только у меня есть доступ.

— Начальником гвардейцев… — Он морщится. — Нет, спасибо.

— Может, хочешь другой пост?

— Нет. — Его глаза, принявшие без контактных линз свой натуральный цвет, твердо смотрят мне в лицо. — С меня достаточно. Я ухожу.

— Как хочешь, — вздыхаю я, — теперь осталось уладить только вопрос вознаграждения.

— Вознаграждения? — эхом отзывается он.

— Форд Тассо нанял тебя, чтобы найти и освободить меня, что ты и сделал. За это он обещал сказать тебе, где можно найти Билла Кейси. Я решил избавить его от этой работы и наградить тебя лично. Здесь адрес. — Улыбаясь, я достаю конверт, который приготовил еще неделю назад, но он не выражает никаких эмоций.

— Я уже нашел Билла, — говорит он спокойно.

Я удивленно смотрю на него:

— Когда?

— Вскоре после того, как начались волнения.

— Ты его убил?

— Это мое дело, а не ваше, — резко отвечает он.

— Какой ты раздражительный, — говорю я недовольно, хотя внутренне улыбаюсь. Мне нравится Эл Джири. Он не испорченный циник, старающийся урвать от жизни все, что возможно. Просто хороший человек, лучше, чем многие из тех, кого я знаю, гораздо лучше меня, хотя и с дьявольским напором и решительностью. Опасный враг, и это испытали инки на своих шкурах, но сильный союзник. Как бы мне хотелось убедить его остаться. Но я говорю: — Ну, что же, пусть будет по-твоему. — Я сжимаю руки, потом опускаю их. — Ты свободен. Благодарю и благословляю тебя перед уходом. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, я откликнусь и сделаю все, что смогу. Но я не стану искать тебя и просить вернуться.

— Благодарю. — Он встает и протягивает мне кредитную карточку: — Мне дал ее Форд. Я снял немного денег, они понадобились мне вначале. Теперь мы в расчете?

— Господи, Джири, оставь ее себе, — смеюсь я. — Ты ее заработал.

— Нет, — говорит он твердо, — мне не нужны ваши деньги. Я пойду своей дорогой. Еще точно не знаю какой, но разберусь по ходу дела.

— Как хочешь. — Я беру у него карту и кидаю ее на стол, потом смотрю на Аму. — Ты не мог бы оставить нас наедине? — спрашиваю я Джири.

— Ама? — Он вопрошающе смотрит на нее.

Она бросает на меня холодный взгляд, потом вздыхает:

— Подожди меня снаружи, Эл. Я долго не задержусь.

— Ладно. Позови меня, если что.

Джири направляется к выходу, оборачивается и делает прощальный взмах рукой — я машу ему вслед, — потом подходит к двери и исчезает, оставив меня наедине с женщиной, по чьей любви я тоскую и чьей ненависти боюсь.

— Сколько времени прошло. — Я слабо улыбаюсь. — А ты так же красива, как и раньше.

— Ты принес меня в жертву, — говорит она тихо, сразу переходя к делу. — Дорак поставил тебя перед выбором — или я, или его империя, — и ты выбрал последнее.

— Я не мог поступить иначе, — бормочу я, — ты ведь знаешь.

— Разве? — холодно говорит она. — Я люблю тебя, Капак… — Мои надежды вспыхивают вновь. — Но не хочу. — И так же быстро угасают. — Любовь похоронена глубоко во мне, и я не могу так просто забыть ее.

— Я тоже. Я люблю тебя сейчас точно так же, как десять лет назад, но должен был сначала подумать о городе. И так мне придется делать всегда. Кардинал запрограммировал меня на это, так же как запрограммировал нас любить друг друга. Я беспомощен, как и ты.

— Я так не думаю, — возражает она. — Тебя он сделал другим. Ты должен был стать единственным в своем роде, независимым от других суждений для того, чтобы поднять его империю до тех высот, о которых он мечтал. Думаю, если бы ты ценил меня больше славы, то проявил бы волю. Но это не так.

— Но ты ведь все равно бы умерла, — жестко напоминаю я. — Как умерли все Аюмарканы.

Она горько улыбается:

— Этим вряд ли можно оправдать твой выбор.

— Я сделал то, что должен был сделать, — настаиваю я.

Но, по правде говоря, я сам не знаю, верю ли в то, что говорю. Десять лет твердил себе, что я пешка, но часть меня всегда сомневалась в этом. Возможно, именно здесь кроется причина моих ночных кошмаров, в которых я снова переживаю момент выбора и сгораю со стыда при воспоминании о нем.

— Давай не будем спорить, — говорит Ама, закрывая глаза. — Я здесь. Я вернулась, как и должна была. Я твоя. Делай со мной, что хочешь.

Я направляюсь, чтобы заключить ее в свои объятия, но непроизвольно останавливаюсь, когда она открывает глаза и смотрит на меня пустым взглядом.

— Нет, — хрипло шепчу я, — не так. Недостаточно, что ты любишь меня. Ты должна хотеть меня. Я не стану брать тебя против воли.

— Придется, — говорит она. — Потому что я не хочу тебя. И никогда не захочу. Но я люблю тебя и отдаюсь тебе. Не знаю, как долго смогу это выносить, думаю, что однажды перережу себе вены, но ты можешь обладать мною столько, сколько я проживу. Ты получишь все сполна.

Я чувствую, как дрожат мои губы, и прикусываю их. Я — Кардинал, а Кардинал не плачет ни при каких обстоятельствах. Я даже выдавливаю презрительную усмешку:

— Ты льстишь себе, если думаешь, что я отдам свое сердце шлюхе.

Она открывает рот от удивления:

— Что?

— Но ты ведь для этого себя мне предлагаешь? Отдашь мне свое тело, чтобы я делал с ним все, что хочу, а сама, лежа на спине и закрыв глаза, будешь мечтать о… о ком? О Джири? Ты ведь хотела бы спать с ним, а не со мной?

— Я бы хотела спать с кем угодно, кроме тебя, — бросает она, еле сдерживая слезы злости.

— Тогда уходи, — говорю я — и чувствую, как внутри все каменеет. — В городе полно шлюх. Нетрудно найти такую, которая, по крайней мере, не будет претендовать на мою душу.

— Ты… не хочешь меня? — бормочет она.

— Не в таком контексте. Если бы ты пришла ко мне с любовью, я бы сделал тебя королевой и поставил над всеми. Но отдаваться мне, как рабыня… это меня не прельщает. Я не могу любить женщину, которую не уважаю. — Повернувшись к ней спиной, я направляюсь к окну. — А как мне уважать шлюху?

Грубость необходима. Чтобы освободить ее, я должен ее прогнать. Она никогда не забудет меня, так же как и я никогда не смогу ее забыть. Но если мне удастся убедить Аму, что она мне нежеланна, может быть, она сможет жить без меня. Фердинанд Дорак любил женщину, которая не могла отвечать ему взаимностью. Вместо того чтобы упрятать ее в тюрьму, он повел себя гуманно — возможно, первый раз в жизни — и освободил ее. Я могу сделать то же самое, хотя я гораздо больший изверг и чудовище, чем он.

— Капак… я не понимаю… я думала… — Ама замолкает и встает.

Я не могу оторвать взгляда от ее отражения в зеркале. Она смотрит на меня и улыбается сквозь слезы. Я уже готов повернуться и броситься к ней, но не делаю этого. Если бы сделал, то не смог бы отпустить ее. Чудовище во мне взяло бы верх, и она была бы уничтожена.

— Спасибо, — шепчет она.

Я делаю вид, что не слышу. Утерев слезы, она идет к двери, поворачивает ручку и выходит, аккуратно закрыв ее за собой.

Я стою у окна, глядя на задний двор Дворца и думая о том, что раньше принес Аму в жертву, а теперь прогнал ее. Так проще. Жизнь вообще проще, когда смотришь на нее глазами бесчувственного животного.

Я вижу, как они выходят — черная и белая точки на расстоянии в пятнадцать этажей. Они идут к своим средствам передвижения — байку и скутеру, — потом останавливаются и о чем-то говорят. Очень хочется услышать о чем. Подъезжает машина, и они обмениваются словами с пассажирами. Джири смеется, шлепает ладонью по крыше машины, и та едет дальше. Пара еще некоторое время продолжает разговаривать, потом Джири что-то передает Аме. Она на прощание обнимает его и целует. Издали я не могу определить, чем вызван этот поцелуй — страстью или дружеским чувством. Затем она садится на свой скутер и уезжает. Джири отбывает вслед за ней, в последний раз медленно выезжая за ворота.

Я отхожу от окна и оглядываю кабинет, обдумывая свое положение. Исполнены все желания, которыми наделил меня Дорак: власть, богатство, влияние, армия, город… когда-нибудь, возможно, и весь мир. Я могущественнее всех своих предшественников, почти сравним с богами и вполне могу стать когда-нибудь одним из них.

Но я бы все отдал за то, чтобы поменяться местами с Элом Джири и получить этот поцелуй от Амы, а потом просто уйти, чтобы жить нормальной жизнью, умереть и никогда не возвращаться назад.

Мы молча стоим в лифте, пока он спускается вниз. Ама плачет. Я не знаю, что произошло в кабинете Райми, но думаю, что все пошло не так, как он ожидал. Я медленно выхожу из лифта и иду по двору, зная, что делаю это в последний раз. В памяти проносятся месяцы службы в Гвардии, счастливое время, когда я жил с Эллен, годы, потраченные на пьянство… вся моя жизнь.

Мы добираемся до наших байков, и я прочищаю горло:

— Ты сказала ему, что хотела?

Ама улыбается:

— Я сказала ему правду — что люблю его и отдамся ему, но, если был бы выбор, то я не стала бы иметь с ним ничего общего. — Она замолкает, и ее глаза затуманиваются. — И он отпустил меня.

— Что?!

— Он сказал, что не хочет меня. Назвал меня шлюхой. Вышвырнул вон, приказав никогда не возвращаться.

Я смотрю на нее в изумлении:

— А я думал, что он был создан любить тебя.

Она улыбается:

— Но он всегда стремился к большей свободе, чем остальные Аюмарканы. У него появилась возможность отвергнуть меня, и он ею воспользовался. Он сделал это ради меня, хотя и причинил себе боль. — Слезы текут по ее щекам, но это слезы любви. — Он одинок и всегда будет таким, но он освободил меня, потому что любит и не может смотреть, как я страдаю.

— Может, ты ему просто безразлична? — предполагаю я, но она отрицательно трясет головой:

— Нет, ему очень больно, но он вытерпит — ради меня. — Подняв голову, она смотрит вверх, на пятнадцатый этаж, потом мрачно отворачивается. — Этого почти достаточно, чтобы я захотела вернуться назад. Почти.

— И что ты теперь собираешься делать?

— Вернусь к Кафрану. — Она вытирает слезы со щек. — Займусь его новым рестораном. Заведу друзей. Постараюсь забыть о прошлом.

— Ты могла бы поехать со мной, если хочешь, — бормочу я, не глядя на нее.

— Предлагаешь мне тайный побег, Эл?

Я чувствую, что она улыбается.

— Мы неплохо тогда расслабились… — Я смущенно кашляю.

— Очень неплохо, — смеется она.

— Ну, так как? — Я с надеждой поднимаю на нее глаза.

— Нет, — вздыхает она, — я не говорю, что не хочу тебя, просто не хочу тебя сейчас. Я должна понять, кто я такая и чего жду от жизни. Этот город для тебя кладбище, а для меня — ясли. Я хочу здесь расти и набираться опыта. Однажды, возможно, я тоже уеду. Но не теперь.

— Думаешь, захочешь найти меня, когда этот день придет?

— Возможно, — усмехается она. — Держи со мной связь, сообщай, как твои дела и куда держишь путь.

— Хорошо. Кстати, я тебе кое-что должен отдать…

Я лезу в сумку, прикрепленную сзади к моему мотоциклу. В это время к нам подъезжает машина. Тонированное стекло опускается, и появляются улыбающиеся лица Форда Тассо и Джерри Фальстафа.

— Собрался в бега, Алжир? — гудит Тассо.

— Клянусь вашей старой морщинистой задницей, вы угадали, — смеюсь я, нагибаясь, чтобы лучше разглядеть их. — Как дела, Джерри? — Я не видел его со дня атаки на Петушиной площади, хотя слышал, что вскоре после этого он ушел в отставку с поста командующего гвардейцев.

— Не так уж плохо. — Он улыбается. — Бывает, конечно, кое-какой напряг от нового босса, но, если повезет, он недолго будет здесь обретаться.

— Осторожно! — ревет Тассо. — Я еще переживу тебя и все твое нежное и мягкое, как говно, поколение.

— Вы опять возглавляете гвардейцев? — спрашиваю я, слегка удивленный. — А как насчет ухода на пенсию?

— Хрен с ним, — хрипит Тассо, — я не предназначен для спокойной старости. Я получил такой кайф, снова вернувшись в игру, что больше не мечтаю о покое. Я на сверхсрочной, Алжир, сколько бы она ни продолжалась. Надеюсь, что еще немного поскриплю.

— Сумасшедший старый негодяй. — Я восхищенно качаю головой.

— В этом городе только таким и надо быть, — отвечает он, сверкнув единственным глазом, потом откидывается назад и кричит шоферу: — Домой, Томас!

Я, смеясь, хлопаю по крыше машины и машу им на прощание. Мысленно я желаю им удачи, хотя сомневаюсь, что они так уж нуждаются в моих пожеланиях. Есть люди, которые были рождены для преуспевания в этом городе, а Джерри и Тассо — два его любимых сына. Они дождутся своей удачи.

— Будешь скучать по ним? — спрашивает Ама.

— Да. Особенно по старому сукиному сыну. Но я это переживу. — Порывшись в сумке, я вытаскиваю и протягиваю ей куклу, которую собирался отдать до того, как нас прервали. Это ее аюмарканская кукла, та самая, которую я захватил в пещере Койи. — Позаботься о ней. — Ама внимательно разглядывает ее, поворачивая в разные стороны и прижимая к уху, чтобы различить тихое биение сердца. — Если с ней что-нибудь случится, тебе капец. Держи ее в надежном месте. Очень надежном.

— Обязательно, — отвечает она, пряча куклу за пазуху. Потом прокашливается и говорит: — Конечно, это не мое дело, но кукла твоего отца… что с ней случилось?

Я испускаю долгий вздох и хлопаю по сумке, лежащей рядом:

— Не беспокойся. Сразу после выхода из туннелей я не знал, что с ней делать. Но, поскольку у меня оказалось достаточно времени, чтобы подумать, теперь я знаю, как поступить.

— Поступишь по справедливости?

— Буду так справедлив, как только смогу, — улыбаюсь я.

Ама удовлетворенно кивает, потом обвивает меня руками и крепко целует. Поцелуй застает меня врасплох, и несколько секунд я не отвечаю на него. Потом мои руки смыкаются вокруг нее, и я возвращаю объятие. Наконец, мы с улыбкой отрываемся друг от друга. Может, это самообман, но мне почему-то кажется, что это не последний наш поцелуй. Когда-нибудь в каком-нибудь отдаленном уголке света мы поцелуемся снова. Я готов поставить на кон все, что имею.

— Увидимся, мистер Джири.

Послав мне воздушный поцелуй, Ама садится на свой скутер и, не оглядываясь, трогается с места, навсегда оставляя жестокого монстра на пятнадцатом этаже Дворца и вверяя себя туманному и неопределенному будущему. Я жду, пока она скроется из виду, потом медленно выезжаю за ворота Дворца.

— Adios! — кричу я, проносясь мимо ошарашенных гвардейцев, стоящих у ворот, и мчусь к последнему пункту назначения, прежде чем отправиться на вокзал и сесть в отходящий поезд.

Гарпии отсутствуют — должно быть, гуляют с Дженнифер, — а Билл наверху, рисует змей на стенах. Когда я вхожу, он работает над огромным гремучником, используя тоненькую кисточку, чтобы точно наложить цвета и оттенки. Незаметно войдя, я бросаю к его ногам свой подарок — куклу Паукара Вами — и жду реакции.

Глаза Билла сужаются, когда он видит меня. Потом он смотрит на куклу и медленно поднимает ее. Он молча изучает ее, дотрагиваясь кончиком пальца до татуировок на лице.

— Это человек из моих снов, — шепчет он.

— Подлинный Паукар Вами, — подтверждаю я, — тот самый, который обманом заставил тебя убить твою сестру. — Взгляд Билла становится жестким, и пальцы сжимают куклу. — Давай найдем пару стульев. Я хочу рассказать тебе одну историю…

Усевшись в пустой комнате в задней части дома, я вкратце рассказываю Биллу историю про Паукара Вами, про то, как он и другие Аюмарканы были созданы Кардиналом, какую роль в этом сыграли виллаки, как мне стало известно о моем отце, когда Билл свел нас десять лет назад, о его смерти, о годах моего превращения в него, о его воскрешении, о том, что случилось в туннелях и как серийный киллер связан с этой куклой. Не думаю, что Билл воспринимает все, но он схватывает самое главное. Куклу, которую он держит, можно использовать, чтобы навсегда изгнать наемного убийцу из его ночных кошмаров.

— Я не могу этого сделать, — под конец говорю я. — Каким бы негодяем он ни был, он мой отец, и мы слишком много пережили вместе. Но я не могу дать ему свободно бродить по свету. Его нужно остановить. И я считаю, что ты больше всех имеешь на это право.

Билл смотрит на куклу и молчит. Его лицо непроницаемо.

— Это то, чего ты хотел, — шепчу я. — Я отдаю его тебе для уничтожения. Ты осуществишь свою месть. Как только ты воткнешь иголку в сердце куклы, все будет кончено. Ты рассчитаешься с ним. Перестанешь видеть кошмары.

Билл поднимает на меня глаза — медленно, болезненно.

— Думаешь, они могут прекратиться? — хрипло произносит он.

— Очень вероятно.

— Жизнь без Змей, — бормочет он, переводя взгляд на куклу, — я забыл, как это может быть. Спать и не видеть снов про Змей, про смерть и про ужасные вещи… Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Хороший ночной сон — это вполне достижимо, — не соглашаюсь я. — Думаю, ты это заслужил.

Встав, я стараюсь придумать финальные фразы, но что здесь можно сказать? Этот человек разрушил мою жизнь, убил самых близких мне людей, толкнул меня на путь безумия и убийств. Если бы не он, виллаки до сих пор правили бы городом, ввергнув его в хаос, ведь именно это отвечало их планам. Ама была бы их пленницей. Змеи были бы марионетками в их руках. И возможно, я тоже принадлежал бы им. Священники имели намерения склонить меня на свою сторону. Если бы Билл не сообщил мне такой мотивации, возможно, я бы не устоял перед их призывами. Я больше не могу чувствовать к нему ненависти. Не знаю точно, что именно испытываю к этому несчастному старику, который сыграл в моей жизни такую критическую роль — одновременно плохую и хорошую, — но это не ненависть.

Не придумав никаких особенных прощальных слов, я довольствуюсь самыми простыми:

— Прощай, Билл.

Задержавшись, чтобы положить свой второй подарок возле старика — покрытый лаком палец, который я носил на шее последние десять лет, — я оставляю его в старой лачуге, на развалинах жизни, сидящим на полу в окружении Змей, прижав к груди куклу Паукара Вами, и тихо плачущим при мысли об освобождении и мирном уходе.

Железнодорожная станция. Солнце садится на западе, и я буду ехать вслед за ним по крайней мере в течение часа, пока поезд не повернет на север. Стану погружаться в долгий розовый закат, как удаляющийся ковбой. Мой билет годится до конца пути, если мне захочется отправиться в такую даль, но, вероятно, я сойду где-нибудь по дороге, в тихом городке или деревеньке, или просто спрыгну на ходу неизвестно где. Хотелось бы найти красивое местечко у реки и порыбачить там годик-другой, выбросив из головы все заботы и огорчения. А потом отправиться дальше, если захочется. Или остаться и мирно стариться, сидя у речки.

Поезд отправляется точно по расписанию. Я откидываюсь на спинку сиденья, в последний раз окинув город усталым взглядом. Трудно поверить, что здесь я провел такой большой кусок своей жизни в кольце серых зданий и пропитанных кровью улиц, погруженный в столь напряженную и жестокую жизнь. Что держит людей в больших городах, когда в мире столько огромных неисследованных пространств? Это, вероятно, сродни безумию или порочному пристрастию.

Очнувшись от задумчивости, я обнаруживаю, что смотрю на собственное отражение в оконном стекле, появляющееся, когда поезд въезжает в туннель. С закрашенными змеями, коротким ежиком волос и жаждой новых испытаний, я почти могу сойти за Эла Джири десятилетней давности, каким я был до того, как спустился в подземный мир инков. Я должен все время закрашивать своих змей. Возможно, когда-нибудь я пойду к специалисту, чтобы он удалил их. А может, оставлю их как напоминание о мраке и безумии. Когда-нибудь, через много лет, любопытно будет иногда стирать краску и разглядывать отметки далекого прошлого, осознавая, как мне повезло выбраться из него живым, невредимым и даже не потерявшим человеческого облика.

На той стороне коридора вагона малыш лет четырех или пяти совершает рывок к свободе от своей усталой матери. Она бросается за ним, но не успевает схватить. Я ловлю его и передаю в ее руки.

— Спасибо. — Она улыбается, потом начинает ругать ребенка низким, раздраженным голосом. Внезапно я слышу: — Если не будешь вести себя хорошо, придет Паукар Вами и съест тебя!

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть усмешку. Паукар Вами никогда больше не станет есть маленьких детей. Но пусть живет себе в легенде, если так хочется людям. Мне нравится идея, что жизнь его продолжается таким образом. Он целиком вышел из фантазии и очень кстати снова возвращается в мир мрачных мифов.

Что касается меня, то я покончил с наследием прошлого. Не хочу, чтобы рассказывали истории про Эла Джири. С радостью кану в неизвестность, когда придет время и от меня останется лишь пепел. Пусть Капак Райми получит свое бессмертие, а Паукар Вами — свою дурную славу. Меня устраивают все те годы, которые я оставил позади, и мирный холмик в конце пути.

Преодолев окраины, поезд начинает набирать скорость. Я ищу глазами указатели того, что мы выехали из города, но их нет. Может быть, их сломали мальчишки, а возможно, просто никто не позаботился поставить, так что кажется, что город постоянно расширяется, пожирая все больше земли с каждым следующим годом. В один прекрасный день он может захватить всю планету, но это не моя проблема. Пусть с ней разбираются новые поколения.

Пока мы держим курс во мрак, подальше от туманных городских теней, я откидываюсь назад и закрываю глаза, наслаждаясь солнечным теплом, убаюкиваемый стуком колес. Через некоторое время я начинаю дремать, погружаясь в состояние, среднее между мечтами и реальным миром. В этой промежуточной реальности я оказываюсь сидящим на самом зеленом в мире берегу реки, где ловлю рыбу в самой чистой хрустально-голубой воде. Билл стоит рядом, насаживая наживку на крючок (не червяка, а крошечную змею).

Он ловит мой взгляд, подмигивает и забрасывает удочку. Позади нас то появляются, то исчезают туманные фигуры — Эллен и Ама, Капак Райми и Фердинанд Дорак, Никола Хорниак, Руди Зиглер, Сард, Форд Тассо. Франк Вельд вместе с Хайдом Уорнтоном вспоминают подробности того, как они были убиты. Мой отец не появляется. Я часто буду видеть его во сне в оставшиеся мне годы, но на таком дружеском сборище, как это, ему нет места.

На заднем плане что-то, шипя и шкварча, жарится на барбекю. Кто-то велит мне и Биллу поторопиться — все голодны и ждут, пока их накормят. Мы смотрим друг на друга, смеемся и открываем бутылки пива — лучшего приятеля бесед. Вскоре берег вокруг нас покрывается рыбой всевозможных видов и размеров, но вся она бледная и слепая.

— То, что надо! — кричит Билл, забрасывая леску в реку. — Ты выиграл. — Он встает, хлопает меня по спине, потом исчезает в толпе позади меня, чтобы пуститься в пляс со своей юной, смеющейся сестрой и элегантно одетой, чопорной леди, которая в другой вселенной была бы Маргарет Кроу. — Идешь? — уже издалека зовет Билл.

— Сейчас, — бормочу я, одновременно пребывая во сне и находясь в поезде в реальном мире.

Я откидываюсь на спинку сиденья и глубже погружаюсь в сон, в котором вижу много знакомых лиц — Ховарда Кета, доктора Сайнса, Али. И возникшего, как Саваоф, обнимающего каждой рукой стриптизершу древнего, ухмыляющегося Фабио. Когда вечеринка уже в разгаре, я забрасываю леску далеко на середину реки и продолжаю удить, наслаждаясь прохладным бризом, запахом жареной рыбы и предвкушая наступление ночи с полными приключений рассказами и приятными воспоминаниями в компании любимых утраченных друзей.

КОНЕЦ