…Женщина стояла у окна и смотрела на темную улицу. За окном была ночь. На углу горел слабый выморочный фонарь, улица выглядела жалкой и нечистой. Моросил безысходный дождь, даже отсюда чувствовалось, какой он скользкий и холодный; в душе поднималась тоска…

Она поежилась, запахнула халат потуже. Поздно, пора спать, может, удастся уснуть. Но тут услышала шум мотора и невольно отступила вглубь. Ей было видно, как длинный темный автомобиль, замедляя ход, остановился наискось от дома. Погасли фары, воцарилась тишина. Ничего не происходило. На темной улице стоял почти неразличимый автомобиль с погашенными фарами. Внутри был человек, который почему-то не выходил… Ждал кого-то? Раздумывал, как поступить? Может, там было двое, и им нужно было поговорить без свидетелей?

Дверца внезапно открылась, и она увидела, что из машины выбрался мужчина. На долгую минуту он застыл, словно прислушивался. Потом оглянулся, открыл заднюю дверцу и нырнул внутрь. Ей было видно, как он там возится. Почему он не включил свет? Мужчина вытащил что-то из машины, и она едва сдержала крик: это было тело человека, безвольное, неподвижное. Мужчина держал его на руках, и наблюдавшей из окна женщине были видны свесившиеся руки и торчащие коленки из-под задравшейся юбки. Она подалась вперед, присматриваясь. Всхлипнула от ужаса – это была женщина! Он держал на руках женщину!

Снова оглянувшись, мужчина обошел машину и ступил на тротуар. Пройдя несколько шагов, нагнулся и положил женщину на мокрую тротуарную плитку. Немного постоял неподвижно и вернулся к машине. Скользнул взглядом по темным окнам, и она, едва не вскрикнув, снова отпрянула в глубь комнаты – ей показалось, что он ее заметил. Она услышала, как хлопнула дверца машины. Включились фары – свет мазнул по спящим домам, заработал двигатель, и машина тронулась с места; спустя минуту красные огни исчезли за углом.

В слабом свете фонаря едва угадывалось тело на тротуаре – неразличимая груда, белые, безвольно разбросанные руки, безвольно разбросанные колени. Женщина все еще стояла у окна, повторяя, что так не бывает, что ей показалось, что это галлюцинация; она снова наклонилась вперед, пыталась рассмотреть тело на тротуаре, надеясь, что оно чудесным образом растворится и исчезнет. Или женщина поднимется и… Может, нетрезвая, выпила лишнего… Из ночных бабочек, а мужчина, случайный знакомый, не пожелал с ней возиться, привез и выбросил, нравы сейчас жестокие… Вот сейчас, сию минуту, она поднимется и уйдет! Но тело женщины, пугающе неподвижное, все еще было там. И она поняла, что случилось непоправимое и женщина уже никогда не поднимется и не уйдет. Никогда.

Подвывая от ужаса, она метнулась в глубь комнаты, чувствуя, как подкашиваются ноги – еще минута, и она упадет, – схватила со стола мобильный телефон и дрожащими пальцами набрала номер…

– Пора закрывать лавочку, – сказал частный детектив Александр Шибаев своему другу и сожителю адвокату по бракоразводным делам Алику Дрючину. – Хорош глупостями заниматься. Все. Мелочовка задолбала: отравленные коты, супружеские измены, замочные скважины… Соглядатай, тьфу!

– Ты серьезно? – Алик оторвался от документа, который внимательно читал. – И куда надумал? В таксисты?

– В охрану. Центральный банк ищет начальника охраны, приличная зарплата, командировки… Хоть на месте не сидеть.

– Неужели Жанна подсуетилась? – догадался Алик. – Неужели опять на те же грабли?[1]

– При чем здесь грабли? Она позвонила и предложила, говорит, может посодействовать…

– А муж? Опять разбежались? И она вспомнила о тебе?

– Не спрашивал. Тебе не все равно?

Тон у Шибаева был ленивый, словно ему было скучно пререкаться с Аликом, и тот, крупный специалист по интонации и языку жестов, понял, что ничего еще не решено и заявление Шибаева – не что иное, как пробный шар: давай, скажи что-нибудь! Докажи, что я не прав, или, наоборот, убеди, что прав. Потому что я не уверен и сомневаюсь. На Алика он не смотрел, а смотрел в окно, демонстрируя, что ему чихать на мнение компаньона, но брови при этом были сведены, а рука почесывала нос, что является первым признаком вранья и неуверенности. И это было еще одним доказательством топтания на распутье.

– Мне, конечно, все равно, так как я считаю, что всякий индивидуум – хозяин своей судьбы, – начал Алик дипломатично. Он даже пожал плечами, подчеркивая, насколько ему все равно. – Но на твоем месте я бы не стал связываться с этой… э-э-э… – он запнулся в поисках нейтрального определения, – истеричкой! – Дальше понеслось по накатанной. Алик повторил то, что говорил уже тысячу раз, Шибаев соответственно в тысячный раз это слышал. – То она бросает мужа и морочит тебе голову, то у них опять любовь и она тебе пинка, а теперь опять? Осталась одна, оглянулась, годы идут, часики тикают, гормонов не хватает, ну-ка, подать сюда безотказного Шибаева! Неужели ты не понимаешь, что ей надо?

– Речь идет всего лишь о работе. – Шибаев произносит это сквозь зубы, а сам безразлично смотрит в окно. По-прежнему делает вид, что мнение Алика ему никак, но уши шевелятся – слушает.

– Ты уверен? – иронически поднимает бровь Алик. – Ты не понимаешь, что будешь ей должен? Я бы сначала узнал про мужа, вместе они или разбежались. Она же сама не знает, чего хочет. А ты, ты уверен, что хочешь быть охранником? Ты же сыскарь! Ищейка! Ладно, допустим, ты согласен! – Алик поднимает руки вверх, словно сдается. – Пусть начальник охраны. Начальником охраны тоже кому-то надо быть. Тебя взяли, познакомили с коллективом, выдали должностную инструкцию, ты начал обживаться, и тут она приглашает тебя на ужин, к себе домой, под предлогом отметить новый жизненный этап, и ты идешь, понимая, что надо платить. Берешь дежурный мачо-набор – шампанское, конфеты, цветы – и идешь. Знаешь, что будет дальше? – Алик снова иронически поднимает бровь, делает паузу. Шибаев молчит, не требует заткнуться и не молоть ерунды. Продолжает слушать. – Я тебе скажу, что будет дальше. Она попытается тебя соблазнить, создаст интим, погасит свет, наденет прозрачный пеньюар, включит музычку. И ты, конечно, поведешься, как всякий нормальный мужик, у которого три месяца не было секса. После всех ее выбрыков – снова поведешься. А дальше что? Я тебя спрашиваю, что дальше? Опять метания между тобой и мужем, выкручивание рук и ломание хребта? Опять нервы, психи, вопли истеричной кошки и…

– Не надоело? – угрюмо перебил Шибаев. – Почему три месяца?

– А сколько?

– Пошел ты!

– Ты же сам понимаешь, что это не для тебя! – Алик повысил голос. – И работа, и она. Особенно она. Эта страница твоей жизни перевернута, а умные люди говорят, что никогда не нужно возвращаться, возвращаются только неудачники…

– А я кто, по-твоему? Удачник?

– Ты между мирами.

– Где?

– Между мирами провалился. Планида у тебя такая. И теперь у тебя три пути. Первый – принять то, что не можешь изменить, утереться и шагать дальше. Второй – попытаться вырваться и сбежать, не суть куда. Можно в охрану. Главное – сбежать.

– А третий?

– Повеситься.

– Значит, уходим в охрану.

– Неправильный ответ. Внутри у каждого из нас стержень. Твой стержень – сыск – ломать не надо. Художник не может петь в опере, там нужны другие параметры. Возьми меня, например. Иногда так достанет… – он махнул рукой. – Все, думаю, ухожу!

– Интересно, куда?

– К чертовой матери! В детский сад воспитателем. Или дворником. Неважно, куда. Главное – соскочить. В омут с головой. Охрана – тот же омут. Можно переступить и утереться, а можно назло всем, и себе тоже, – в омут. Ты представляешь себя охранником? Наденешь желтый комбинезон с надписью на спине и на груди «Вооружен и очень опасен», кепку… или что там у них? Берет с пером?

– Почему желтый?

– Ну, синий. Неважно. Или розовый. Главное – комбинезон. Раз-два, левой! Строем. Под козырек! Сейчас ты на вольных хлебах, что хочу, то и ворочу. Хочу – сплю до обеда, хочу – пью до утра. Ну, так и дуй вперед, не топчись на месте, и главное – не возвращайся и не распускай сопли. Поезд ушел, страница перевернута, забудь. Все проходит, пройдет и это. Знаешь, кто сказал?

– Сам придумал?

– Мудрец сказал. Ну, вышибли тебя, так получилось, встань и ползи вперед, жизнь продолжается и…

– Давай еще про свет в конце туннеля, – буркнул Шибаев. – И без тебя тошно.

Алик открыл рот и… промолчал. Уж очень расстроенная физиономия была у друга. Ничего, подумал он, самое главное он, Алик, обозначил, теперь пусть думает сам, своей головой. Чертова Жанна нарисовалась, как всегда, некстати. Вот же вредная баба! Ну, было, встречались, быльем поросло. Бегала от мужа к Шибаеву и обратно, мельтешила – туда-сюда, туда-сюда! Ему, Алику, она никогда не нравилась. Капризная, самовлюбленная, характерец – о-го-го! Норов! Все должно быть, как она сказала, или никак, шаг в сторону – побег, из всех орудий – пли! Короче, сиди тихо и не отсвечивай. Ладно, разбежались, зализали раны, поставили точку. Все! Ан нет, опять на те же грабли. У Шибаева чувство обгаженности из-за того, что вышибли из полиции, можно понять. Никак не проходит, однолюб чертов! Родная гавань – и хоть трава не расти! Сколько оперов соскочили в охрану или в телохранители, живут припеваючи, так нет же! Карьера, видите ли, накрылась медным тазом. Причем вышибли по нелепейшему обвинению в коррупции. Ши-Бон, конечно, лопухнулся. Какой-то лавочник сунул конверт, в чем-то там он был замешан, а Шибаев не среагировал сразу, а потом уже было поздно – поднялся визг, тот барыга его же и обвинил. Вышибли по состоянию здоровья – зачли старые заслуги и чтобы не ставить пятна на репутацию заведения. И на том спасибо.

Разумеется, не обошлось без бэ супруги Веры. В смысле, бывшей. Куда же без них! Не одна, так другая. Шибаев – парень видный, так и липнут, но при этом норовят согнуть. Ушла к какому-то мелкому предпринимателю, не выдержала ночных дежурств с облавами и хронического финансового тупика. Теперь счастлива, хотя еще с год примерно бегала к бэ мужу под предлогом сготовить котлеты или прибраться, а на самом деле убедиться, как ему без такого сокровища хреново и невыносимо. Проявляла заботу. Вся из себя, в белом костюмчике, увешанная золотыми колотушками… Ну скажите на милость, что за жлобское пристрастие к килограммовым цацкам? Причем гарнитурам, чтоб на всех частях тела все одинаковое. Какое-то скудоумие и ноль фантазии. Он, Алик, ее не то чтобы боялся, но опасался. Хотя, чего уж там греха таить, изрядно побаивался. Она же его терпеть не могла, ревновала, гадости измышляла, обзывала бледной немочью и кое-чем похуже. Да что с ними такое? Никакого чувства реальности! Как-то нашла губную помаду… Крику было! Что Шибаев себя губит, путается с кем попало, опустился до падших женщин, ей соседка Алина донесла, та, что имела на Ши-Бона виды, да не срослось. Якобы переживает за него, дурного и несмышленого, за отца своего сына, а как же! Чисто по-человечески. Помада, кстати, была Аликова. Не его, конечно, а барышни, которую он пригласил на романтический ужин, попросив Шибаева сходить в кино.

Достала, в общем. И бегала, пока Шибаев не сменил замки и не сказал «шиш тебе», когда она потребовала ключи. Умерла так умерла. Между прочим, замок Шибаев сменил с его подачи, прислушался. Тоже толкала его в охрану… Да что ж им всем так неймется затолкать его в охрану! А Ши-Бон послал, говорит: сдохну раньше, он один из лучших оперов… был. Стажировка в Штатах, карьера, успех. Как в той песне: все было, все было, было, да прошло. Алик убежден, что есть индивидуумы, которым лучше не пытаться. Не получится у них ни взятки нормально брать, ни с бизнесом, ни в политике, потому что прямые, как рельса – ни гибкости, ни дипломатии, ни подлости. И честные! Да-да, не смейтесь. Собаки-ищейки, в хорошем смысле. Бежать по следу и вынюхивать – больше ничего не умеют. Так и Ши-Бон! Бежать по следу, соображать насчет мотива и вынюхивать. Тут ему нет равных, тут он даже Алику с его воображением дает фору.

А дело было так. Эта… бывшая Вера попросила Шибаева купить ребенку компьютер, намекнув, что новый муж и сам в состоянии, но есть же живой отец, и мальчику приятно. Ши-Бон и завис, так как с финансами не шибко. А тут конверт суют… Да не взял бы Ши-Бон никогда этих денег! Сначала не врубился, потом уже поздно было. Дурацкая история. И, как везде, шерше прекрасный пол. Правда, Веру прекрасным полом можно назвать с большой натяжкой, что еще обиднее – пропадать, так с музыкой.

Короче, помог он Шибаеву с лицензией частного детектива, пустил в свой офис. Друзья познаются в беде потому что.

Друзья… Да не дружили они никогда! Учились в одном классе, было, да, а вот дружбы не было. Какая там дружба! Бледный задохлик Алик Дрючин и любимец школы здоровенный лоб Ши-Бон. Кликуха у него была такая – Ши-Бон, а еще Китаец, что ни в какие ворота, так как физиономия у Шибаева вполне славянская. Чемпион по бегу, плаванию, гребле, футболу… Китаец Ши-Бон! Как звучит, а? Девчонки визжали при виде Ши-Бона, а на него, Алика, ноль внимания, разве что списать попросят. Ши-Бон и понятия не имел, что существует на свете такое недоразумение, как Алик Дрючин. Одно погоняло чего стоит. Как-то уже в университете Алик всерьез задумался, чтобы сменить фамилию, долго выбирал, да так и не выбрал ничего путного. Не знал, на чем остановиться. То ли на чем-нибудь с историческими аллюзиями – Македонский, например, то ли из области права и философии… Аристотелев или Правдин… Черт, прямо горе от ума. Нет чтобы взять что-нибудь нормальное, человеческое… Русланов! Так и чудится что-то посконно-былинное. Адвокат по бракоразводным делам Алик Русланов. Нет, слишком манерно. А с другой стороны, Дрючин – редчайшая фамилия. Много вы знаете Дрючиных? Не знаете вовсе, потому что людей с фамилией Дрючин раз-два и обчелся. Носили ее Аликовы предки с деда-прадеда, нормальные люди… Может, хорош выпендриваться?

Они столкнулись совершенно случайно в каком-то шалмане – Алик забежал перекусить, торопился в суд, а Шибаев пил водку, переживал душевную травму, и вид у него был не ахти. Алик, повинуясь импульсу, подсел к нему; Шибаев поднял затуманенный взгляд, спросил: «Ты кто?»

Не иначе насмешница-судьба столкнула их лбами и изменила жизнь обоих. А теперь смотрит откуда-то сверху и хихикает. Такие разные, крючкотвор и трепло Алик Дрючин, книголюб, философ, психолог и поэт – да-да, сочиняет стихи и все шекспировские сонеты наизусть читает, от зубов отскакивают, знаток классической музыки, трепетно бегущий на зов любви – в смысле, влюбляется без продыху и сразу женится, и все четыре раза облом – с одной стороны, а с другой – жесткий, немногословный, упертый и драчливый Ши-Бон, бывший мент, прямой, как рельса, которому тоже не везет с женщинами. Такие как Шибаев ломаются, потому что пропал смысл. Такие как Алик гнутся, но не ломаются – если пропал смысл, начинают искать другой. Мужику нужна работа. Занятие. Понимая это, Алик схватил слабыми руками здоровенного Ши-Бона и потащил. Напоминая крошечного муравья, тянущего стрекозу. И испытывая при этом чувство глубокого морального удовлетворения: он, незаметный Алик Дрючин, – путеводная звезда легендарного Ши-Бона!

Так они и жили. Вытаскивая Шибаева из депрессии и тоски, Алик оставался ночевать в его двушке, жарил картошку, накрывал на стол, вел душеспасительные беседы. В итоге Шибаев бросил пить… Он и сам уже собирался, понимая, что это тупик, а тут Алик подвернулся и стал капать на мозги. Алик перенес к Шибаеву свою пижаму и купил новые тапочки с помпонами – себе с красными, Шибаеву с зелеными. Тот сразу свои оторвал, не оценив красоты. А еще Алик притащил парфюм, к которому питал слабость. Всякие лосьоны, пенки, одеколоны и кремы. Шибаев начинал чихать, когда Алик выходил из ванной свежий, как утренняя заря…

Со временем устоялся их быт, была произведена уборка территории и куплен новый диван в гостиную, где квартировал Алик. Тот еще крючкотвор, он повесил на пищеблоке, в смысле, на кухне, графики уборки и готовки и требовал неукоснительного их выполнения. Шибаев фыркал, но подчинялся, называя сожителя занудой и кишкомотателем. Алик был справедлив, но строг. У них действовал, например, морской закон: кто готовит пищу, тот не моет посуду, хотя никаких моряков не водилось в роду ни у того, ни у другого. Их вечерние трапезы были той роскошью общения, о которой когда-то красиво сказал один замечательный человек. Алик докладывал о бракоразводных процессах, Шибаев – о клиентах. Он втянулся в работу частного детектива, хотя считал ее мелочовкой, не стоящей внимания. Иногда подворачивались, правда, интересные дела, и тогда у него распрямлялись плечи и вырастали крылья. Втянуться-то он втянулся, но иногда чувство бессмысленности и бесполезности бытия накрывало его с головой… И тогда – хоть в петлю. Это был звездный час Алика! Он устраивал Шибаеву сеансы психотерапии, рот у него не закрывался, он говорил, говорил, говорил… Главное – не останавливаться. Примеры из истории, литературы, собственной биографии, а также биографии соседей и знакомых. Всякие истории из области житейской мудрости, призванные внушать оптимизм и веру в себя. Стихи. И так далее. До полного выноса мозга. Шибаеву, чтобы заткнуть этот фонтан, приходилось немедленно выходить из депрессивного состояния и жить дальше.

А когда Шибаев вваливался в дом после драки, окровавленный, но с чувством глубокого морального удовлетворения – бывало и такое, – Алик в полнейшем восторге ухаживал за ним, как самая нежная нянька. Сам же он никогда не дрался, и не били его по причине хилости и слабости, но шибаевские драки вызывали у него живейший интерес. Алик умывал друга, чистил, отпаивал водкой, выспрашивал, что да как, и давал советы согласно своему разумению. Алик любил давать советы. Вся его правовая деятельность заключалась в том, чтобы давать советы. Правда, Шибаев его советов не спрашивает и вообще в гробу видал. Но, как известно, если постоянно капать на мозги, то след остается.

– Снимешь вывеску с двери, – сказал Шибаев. – Освобождаю помещение.

– Твердо решил?

Шибаев набычился и промолчал. Значит, ничего пока не решил, выжидает, пробует на вкус. Хоть бы подвернулось стоящее дело, убийство… Неплохо бы. Но, как назло, ничего. Зеро. Самому подсуетиться разве что? Не в смысле убить кого-нибудь, а просмотреть городские криминальные хроники и выяснить у их общего знакомого, крутого опера капитана Астахова, насчет дохлого «глухаря», который не жалко отдать в руки конкурирующей детективной конторы. Или привлечь Лешу Добродеева, борзописца из «Вечерней лошади», знатока и собирателя местного жареного фольклора, понимай, сплетен: а вдруг у него в заначке жемчужное зерно? Какое-нибудь недоказанное убийство, замаскированное под несчастный случай, закрытое подозрительное дело, безутешные родные, несогласные с официальной версией… В таком духе. В полицию – бесполезно, а к частному детективу – самое то. Ему бы только стащить Шибаева с мертвой точки. И оттащить от этой вамп… Жанны. А там посмотрим.

Алик вдруг ахнул. Женщина-вамп и вампирша! Одно и то же. Обе пьют кровь. А ведь он давно подозревал, что вамп на самом деле вампирша!

И тут в дверь постучали…

Мужчина достал из почтового ящика пару писем. Поднялся к себе, сбросил плащ, уселся за письменный стол, держа письма в руке. Одно было им ожидаемо, другое, без обратного адреса, смотрелось случайным и, пожалуй, угрожающим. Он был суеверен и не любил непредсказуемости. Он начал с ожидаемого. Читал, поглядывая на лежащее рядом случайное. Прочитал, отложил в сторону. Потянулся за тем…

Он держал в руке длинный белый конверт, самый обычный канцелярский конверт… Потом ему казалось, что он почувствовал укол предчувствия – в сердце впилась маленькая острая колючка. Он медлил, рассматривая конверт. Затем поддел костяным ножичком клапан, с силой провел вдоль, поморщившись от неприятного звука рвущейся бумаги.

Вытащил листок, сложенный вдвое. Развернул. Там было всего-навсего четыре строчки:

Мужчина настороженно взглянул на дверь, перевел взгляд на окно, спрятал письмо в ящик стола. Потом вытащил, перечитал снова, раз, другой. Задумался. Усмехнулся угрюмо. Он был по натуре игроком. Часто азартным, идущим ва-банк, бросающим на кон все, что есть… Хотя производил впечатление человека спокойного и уравновешенного, знающего, чего хочет, без минутных слабостей. Даже слегка вялого и сонного. Он также умел достойно проигрывать – спокойно, высокомерно, ничем не выдавая разочарования.

Но сейчас на кону стояло слишком много, проиграть нельзя. Он чувствовал себя идущим по лезвию, понимая, что исполнить задуманное нужно осторожно, не торопясь, дотошно разработав детали. Он подтянул к себе бювар, достал лист бумаги.

Раздумывал, сидя неподвижно и уставясь невидящим взглядом в листок. Выстраивал конструкцию. Потом принялся неторопливо писать аккуратным писарским почерком, нумеруя строчки. Иногда зачеркивал, так же аккуратно и тщательно, как писал. Иногда перечеркивал листы накрест, целиком, и отбрасывал один за другим, пытаясь предусмотреть и продумать запасные варианты… Это было похоже на игру. Он всегда просчитывал варианты на несколько ходов вперед. Была задача, были пути реализации. Главное – исключить случайности. Сейчас же задача усложнилась, так как случайности все-таки возникли. Случайности и непредвиденные обстоятельства, в результате программа может дать сбой. Ну что ж, подумал он, значит, уберем их, только и всего. Непредвиденные обстоятельства и случайности.

Он знал себя и верил в себя, он был одержим сильным чувством – клубком из ненависти, злобы, желания мести… Не сомневаясь, без колебаний, методично шел вперед. Нет, впрочем, слово желание здесь слишком нейтрально и не передает смысла задачи. Он был одержим! Одержим жаждой мести… До бурления крови, до дрожи в руках, до полного помрачения рассудка. Но об этом знал лишь он один. На поверхность не вырывалось ничего. Ничто не выдавало в нем человека одержимого…

Мститель… Так он насмешливо думал о себе. Зорро. Монте-Кристо. Кто там еще? И не вспомнить…

Он снова достал из ящика письмо, перечитал. Застыл, мысленно перебирая в памяти события той ночи – методично, не торопясь, вызывая перед глазами женщину, идущую впереди, потом пустую, плохо освещенную улицу, темные дома – не светилось ни одно окно. И не было ни души. Пустота и запустение. Он не почувствовал чужого присутствия. Его инстинкт самосохранения молчал. Шестое, седьмое и все остальные чувства тоже молчали. И вдруг это письмо… Как гром среди ясного неба! Досадно. Оказывается, его видели. Непонятно. Там никого не было. Он проверил. Заглушил двигатель, погасил фары, сидел, выжидал. Ни движения, ни звука, ни огня. Там нет жилых домов. Охранник? Там нечего охранять. Достаточно сигнализации. Где же был этот… соглядатай? Где он прятался, этот… Он отшвырнул от себя письмо. Листок спланировал на пол, лежал там белым пятном среди других белых пятен.

Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. Еще раз представил себе ту улицу… Кривоватую, плохо освещенную, пустую. Безусловно, пустую. Дом быта. Мебельный, какие-то бедные подслеповатые лавки… Здоровенные амбарные замки. Тишина. Подходящие параметры: отсутствие жилых домов, отсутствие охраны, еле живой мигающий фонарь в начале Чешской. Подходящее место пришлось искать – он колесил по городу несколько дней, пока не нашел то, что требовалось. Мысленно он ставил птички в своем списке и вычеркивал то, что считал неактуальным. Когда в голову приходила новая идея, испытывал чувство удовлетворения и злобную радость от приближения к цели.

Этот анонимный писака думает взять его голыми руками? Сбить с пути? Ну что ж… Так даже интереснее. В полночь… Что за дешевые понты? А тебе не страшно, дружок? Полночь – время привидений и вампиров… Не страшно? Ты хорошо подумал? Ну, тогда ты в игре. Берегись!

Одним больше, одним меньше…

На другой день днем он съездил на Сиверскую, нашел дом номер шесть, прошелся по двору, осмотрелся. Двор был проходной, неуютный и нечистый, с хорошо просматриваемыми входами. С мусорным контейнером и двумя-тремя гаражами-самостроями, с облезлой детской площадкой, огороженной низким штакетником, и кустами напротив подъезда; с десятком разношерстных запаркованных машин. Он усмехнулся, представив себе того сидящим в кустах или в домике на детской площадке, откуда были видны оба входа во двор, потирающим руки от нетерпения. Охотник! Не подозревающий, что охота пошла на него самого. Правда, шантажист мог прийти прямо к назначенному времени, в полночь, и не устраивать засаду в кустах, но Мститель был уверен, что тот придет раньше, захочет убедиться, что деньги прибыли. И сериалы он смотрит, и с законами жанра знаком, так что без засады никак – в том месте, откуда двор виден как на ладони…

Он вернулся на Сиверскую за полтора часа до назначенного срока. Вошел в подъезд за жильцом, минуя лифт, поднялся на второй этаж и стал наблюдать из окна на лестничной площадке.

Все произошло примерно так, как он себе представлял. Охотник появился спустя двадцать минут, без десяти одиннадцать, за час десять до полуночи. Покрутился по двору, засел в кустах и затих. Вечер был холодный, мглистый; сырость пробирала до костей. На площади пробило одиннадцать, звук был дребезжащий и глухой. Он со злорадством подумал, что шантажисту придется сидеть в кустах еще час. Еще два глухих удара обозначили половину двенадцатого. Время тянулось невыносимо медленно. Четыре новых удара. Полночь. И сразу же глухие, далекие, бесконечные, доносящиеся как будто из-под воды удары: двенадцать. Время вампиров и привидений. Человек в подъезде ухмыльнулся, представив себе растерянность того. Десять минут первого. Двадцать. Тридцать…

Ну же, подстегнул он мысленно того. Тебе не надоело сидеть в засаде, дружок? Не замерз? Не хочется размяться? Тот, словно услышав, вылез из кустов и пошел к мусорному контейнеру… На всякий случай, думая, что пропустил донора. Салага! Открыл крышку, заглянул внутрь, посветив себе фонариком. Распрямился. Оглянулся. Вся его фигура выражала недоумение и разочарование. Он еще раз заглянул в контейнер. Потом с силой захлопнул крышку и пошел со двора. Человек из подъезда метнулся вниз по лестнице.

Он увидел того на улице переходящим дорогу к припаркованному на другой стороне автомобилю. Ухмыльнулся – противник оказался глуп и не принял никаких мер предосторожности. Завтра настрочит новое письмо с угрозами, потом еще одно, а мы тем временем узнаем, как его зовут… Как в том культовом фильме: «Имя, сестра, имя!»

Номер машины навечно вбился в память, память у него была феноменальной.

Через день он знал имя шантажиста – Варга Анатолий Ильич, мелкий чиновник из налоговой. Любитель острых ощущений. Как он и ожидал, через день пришло новое письмо. Он не ошибся, это ничтожество стало угрожать, стиль был вполне хамский, на «ты». Но чувствовались между строк недоумение и беспокойство.

Он «принял» его после работы, пошел следом. Не удивился… Почти не удивился – вот оно что! – когда они оказались на Чешской и Варга вошел в салон-парикмахерскую «Эмма». Мститель постоял на другой стороне улицы, рассматривая три женских головы в витрине, в париках химически-пронзительных оттенков: блонд, красно-рыжем и жгуче-черном. Личики у всех трех голов были бессмысленно-одинаковыми.

Спустя пятнадцать минут Варга вышел оттуда с женщиной. Она заперла дверь на ключ, и они удалились вместе. Вот и все, подумал Мститель с некоторым разочарованием, ларчик открывался довольно просто. Она могла видеть его из окна-витрины тогда, двадцать шестого марта. Вопрос – что она делала там ночью? Окна не горели, он помнил это точно. Да какая разница! Занималась отчетностью, засиделась допоздна… Неважно! Главное, что точки над i расставлены, и теперь нужно действовать аккуратно, чисто и по возможности быстро, пока не увеличился круг желающих заработать на нем. Варга мог разболтать о своих планах еще кому-нибудь… Кроме женщины из «Эммы».

Оказывается, ее тоже звали Эммой. Эмма Короткевич, хозяйка заведения и подруга Варги. Безмужняя, не особенно удачливая в бизнесе, клюнувшая на такое плюгавое ничтожество, как Варга. Он проводил их до ее дома – любовник был пеший, без машины, – и посидел на лавочке, ожидая, пока вспыхнут окна ее квартиры. Теперь, когда на руках у него были все козыри, можно было начинать охоту. Чем раньше и быстрее, тем лучше.

Но быстро не получилось. Почти три недели понадобилось ему, чтобы поймать шантажиста в удобном месте в удобное время: тот шел из бара по тупичковой, слабо освещенной улочке, накачавшись пивом, на бульвар, где, скорее всего, тормознул бы такси или частника. Он почувствовал азарт преследователя – то самое чувство, когда понимаешь: сейчас или никогда, – и вжал до упора педаль газа.

…И тут в дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Алик.

Дверь открылась, и вошла женщина. Скользнула взглядом по Алику, остановилась на Шибаеве. Она была так растеряна, что не поздоровалась. Лет тридцати пяти, с озабоченным лицом, длинными вытравленными волосами, пестро одетая: длинная юбка в цветах и открытый розовый топик на бретельках; золотые сандалии; яркий лак на ногтях ног и рук. С очень синими глазами, обильно накрашенными. Секретарша? Вряд ли, возраст не тот. В ее возрасте секретарши выглядят солиднее. Сфера образования исключается. Здравоохранения тоже. Сервис. Официантка? Пожалуй. Была у него однажды знакомая официантка, от нее пахло едой. Алик потянул носом. От гостьи едой не пахло. Пахло парфюмерией, в которой Алик был большим спецом. Пенка для волос, туалетная вода, крем для тела… Запахи приятные, хотя парфюм не из дорогих. Продавщица из парфюмерного отдела?

Алик в последнее время увлекся кинесикой, или физиогномистикой, и не упускал случая потренироваться на окружающих.

– Добрый день, – сказал он. – Я вас слушаю.

Она повернулась к адвокату, достала из торбы сложенную газету.

– Я пришла по объявлению, вот, – протянула Алику газету. – Добрый день! – спохватилась. – Извините, совсем потеряла голову. Я к господину Шибаеву. Это… вы?

– Господин Шибаев не принимает, к сожалению. Возможно, я смогу помочь… Как адвокат.

– А где Шибаев?

– Боюсь, он занят.

Она повернулась к безмолвному Шибаеву. Тот делал вид, что изучает что-то на экране компьютера.

– А что же мне делать? – В ее словах было столько растерянности и разочарования, что Шибаев не выдержал:

– Присядьте, я сейчас освобожусь.

Он снова уткнулся в экран. Вид у него был недовольный. Алик ухмыльнулся и посмотрел на потолок – похоже, его молитва услышана. Ухмылка его была замечена – он поймал взгляд Шибаева и подмигнул. Шибаев насупился.

– Хотите кофе? – приветливо обратился Алик к женщине.

– Водички, если можно. Жарко.

– Что за проблема? – он достал из холодильника бутылку минералки и взял стакан. – Что-нибудь серьезное?

– Не знаю… Понимаете, я долго думала, подруга говорит, не сходи с ума, а мне не по себе, честное слово. Решилась… Газета старая, две недели таскаю в сумке. Как увидела объявление, так прямо будто кто толкнул. А потом думаю – может, кажется? Может, глюки? Из-за жары… Хотя все время дождь идет. А вчера… – Она замолчала и взяла протянутый стакан; сделала пару глотков и теперь держала его в руках, не догадываясь поставить на стол.

– Что случилось вчера? – Шибаев наконец оторвался от экрана.

– Не волнуйтесь, – вылез Алик. – Еще водички?

Она замотала головой.

– Как вас зовут? – спросил Шибаев.

– Эмма. Эмма Короткевич. Понимаете, за мной следят. То есть мне кажется…

– Давно? – Шибаев переглянулся с Аликом.

– Я заметила примерно месяц назад, в середине августа, – она облизнула пересохшие губы. – Случайно. Вспомнила, что забыла купить хлеб, повернулась и налетела на него. Прямо в магазине. А потом увидела его опять, на другой день, уже в другом костюме… Заметила волосы с сединой. В смысле, вроде он. А потом еще и еще… Так и чувствую, что кто-то смотрит. Сначала думала, случайность, а потом как-то стремно стало, выхожу и ищу его глазами…

– Он что-то сказал, когда вы столкнулись? – спросил Шибаев.

Она пожала плечами:

– Ничего не сказал. Извинился.

– Где это происходит?

– Что… происходит? – Она во все глаза смотрела на Шибаева своими синими глазами, и Алик подумал, что вот снова как всегда: увидела и обалдела. Ну, женщины!

– Где вы его видите? – уточнил Шибаев. – Около дома или в городе?

Она задумалась.

– Наверное, когда иду домой с работы. Знаете, просто чувствую: кто-то смотрит сзади… – она потрогала затылок. – Прямо огнем прожигает…

– То есть вы думаете, он поджидает вас после рабочего дня?

– Получается… – она снова пожала плечами. – Но я его там не видела.

– Вы не пытались обнаружить его, когда выходите с работы? Оглядеться вокруг, постоять у выхода?

– Да я все время оглядываюсь! – воскликнула женщина.

– Как скоро вы его замечаете?

– Ближе к центру, через два или три квартала. То есть я не знаю… Вроде он.

– И вы думаете, что он идет за вами до самого дома?

Она неуверенно кивнула.

– Тот, с кем вы столкнулись в магазине?

– Не знаю… Я его не рассмотрела. Оглядываюсь – вроде никого нет, но чувствую, что есть…

– Как по-вашему, что ему нужно?

– Понятия не имею! Может, хочет ограбить?

Шибаев невольно ухмыльнулся.

– Если бы хотел, ограбил бы. Не похоже. Может, поклонник? Вам не кажется, что вы могли видеть его раньше?

– Поклонник? – повторила она недоуменно. – Да я боюсь его! Спать перестала, лежу, прислушиваюсь. Никогда его раньше не видела…

– Вы живете одна?

– Теперь одна. Мы с мужем развелись два года назад.

– Кем вы работаете?

– У меня бизнес. Салон-парикмахерская около рынка.

Алик кивнул – теперь понятно, откуда запах косметики, и спросил:

– Как называется?

– «Эмма»… Как и я.

– Большая?

– Не очень. Три кресла и маникюр.

– Работников много?

– Четверо, со мной пятеро. Две мастерицы – баба Аня, она уже пенсионерка, и Кристина, Зоя на маникюре и Леночка на записи и уборка.

– Отношения в коллективе?

– Нормальные. Баба Аня и Кристина у меня давно, Зоя новенькая, Леночка – моя соседка, девочка совсем, мать попросила пристроить хоть на какую-то копейку.

– Неприятности с бизнесом? Может, хотели купить?

– Нет. Работаю уже шесть лет… Понимаете, у нас все очень скромно, цены невысокие. Мы на отшибе – вроде и в центре, и рынок рядом, а получается, вроде как спрятаны. Место не очень бойкое. Если бы захотела продать, попробуй еще найди покупателя.

– Понятно, – сказал Шибаев. – Что случилось вчера?

– Я ушла с работы в восемь вечера. Зашла за угол, подождала. Его не было. Вообще никого не было. Пришла домой и вижу, что в квартире кто-то был… В смысле, не тогда, когда я пришла, а раньше…

– Как вы это поняли?

– В прихожей горел свет. И в кухне.

– Вы уверены, что…

– Я вообще в кухне не включала! – воскликнула она. – Уходила в семь, уже светло было. В крайнем случае, оставила бы в прихожей, но не в кухне. И еще…

– Что?

– Вещи не на своих местах…

– То есть в квартире был беспорядок?

– Ну, не совсем беспорядок… Просто ящики выдвинуты, и журнальный столик не на месте.

– Я могу осмотреть вашу квартиру?

– Конечно! Так вы беретесь? Я уже думала, что схожу с ума! – она прижала пальцы к вискам. – Честное слово! Своей тени боюсь… Вот и подруга говорит… Вы мне верите?

– Конечно, верим, – сказал Алик. – А ваш муж… В каких вы отношениях?

– Ну что вы! Мише это и в голову не пришло бы. Да и нет его, уехал в Италию с новой женой. Он строитель, она нашла ему работу. Детей у нас нет.

– Идемте, Эмма, – Шибаев встал. – Посмотрим, что у вас случилось. Вы никого не видели, когда шли сюда?

– Не было вроде. Ждала за углом… Я все время, как зайду за угол, так и выжидаю две-три минуты – а вдруг он появится? Не было. И с работы вроде больше не встречает.

– Где вы живете?

– На проспекте Мира, двенадцать, квартира двадцать один.

– Как вы пойдете домой?

– Через площадь, потом по Пятницкой, мимо храма и до проспекта.

– Я пойду за вами, идите спокойно, не торопитесь, не оглядывайтесь. Какой этаж?

– Третий.

– Поднимитесь в свою квартиру, я приду через десять минут.

Она кивнула, посмотрела на Алика – тот кивнул ободряюще – и вышла.

– На истеричку не похожа, – сказал Алик. – Бизнес мелкий. Врагов нет, бывший муж за границей. Может, поклонник? Влюбился и ходит следом?

– Ага, пришел постричься и влюбился. На данном этапе вопрос стоит: следят или не следят. Если следят, то идем дальше. Если нет…

– Тебе тоже не помешало бы постричься, – заметил Алик. – Может, у нее с головой проблемы? Паранойя? Или истеричка? Или от… как это она сказала? – Алик хихикнул. – От жары?

– На истеричку вроде не похожа. Ладно, разберемся. Не скучай, Дрючин.

С этими словами Шибаев вышел.

– Что сказать Жанне, если будет звонить? – крикнул ему вслед Алик, не удержался. Вопрос был из тех, что не требуют ответа, скорее издевка, а не вопрос, тем более у Шибаева с собой мобильник. Шибаев не ответил – не то не услышал, не то не счел нужным. Алик скрестил указательный и средний пальцы на левой руке – наудачу…

Шибаев шел за Эммой, чувствуя в ее походке скованность и неуверенность. Она останавливалась у витрин, рассматривая в стекле улицу у себя за спиной и пытаясь обнаружить слежку, как рекомендует пособие для начинающего шпиона, поминутно оглядывалась, упираясь в него взглядом. Шибаев, чертыхаясь, нырял за углы, чтобы связь между ними не бросалась в глаза. Не нужно было устраивать ловлю на живца – если тот мужик существует реально, а не плод ее воображения, и прямо сейчас идет следом, то раскусить его, Шибаева, для него пара пустяков. Спина Эммы, ее напряженные плечи, долгие зависания перед витринами, постоянные оглядывания… Черт, не нужно было устраивать спектакль! Подойти к ее заведению… скажем, завтра вечером, спокойно дождаться, пока она выйдет, принять и вести до дома на приличном расстоянии, держа в поле зрения любого возможного преследователя. А потом принимать меры. Вообще причин для любой слежки – раз-два и обчелся. Она не связана с секретными службами, ее бизнес не представляет… Не так! Причина для слежки – самая очевидная: позволить обнаружить себя и напугать. Вот только зачем? Тут возможны варианты. Кому нужно ее пугать? Кто он? Маньяк? Где-то они пересеклись, и он обратил на нее внимание. Может, клиент? Может, заговорил в кафе? Сосед? Муж сотрудницы? На ровном месте такие вещи не происходят. Может, не напугать, а, наоборот, познакомиться? Она сказала, это продолжается около месяца. Вряд ли познакомиться. Напугать, скорее всего. Он позволил себя обнаружить с той же целью. Намеренно. Некий мужик целый месяц, а может, и больше… Нет, вряд ли больше, он сразу попался ей на глаза… Налетел, обратил на себя внимание. А дальше – по накатанной. Зачем? И где он в данный момент? В данный момент его на горизонте нет. Чисто.

Эмма скрылась в подъезде. Шибаев уселся на лавочку в глубине двора. Если этот тип существует, он прекрасно знает, где она живет. Конечно, знает. Раз побывал у нее дома. Если существует и если побывал.

Через десять минут он поднялся. Двор был пуст. Никто не выскочил из-за угла, никто не попытался войти в подъезд. Дом старый, четырехэтажный, жильцов немного. Мертвое царство.

…Он наклонился, рассматривая замок. Заметил пару неясных царапин, провел по ним пальцем. Позвонил. Эмма открыла сразу – стояла под дверью, поджидая его. Шибаев вошел. Вдохнул и подумал, что в каждом доме свой запах. В доме Эммы пахло как в цветочной лавке. На тумбочке стояла сине-белая фаянсовая не то ваза, не то тарелка, доверху наполненная шишками и сушеными веточками; причем шишки были покрыты серебряной и золотой краской.

– С замком проблем не было? – спросил Шибаев.

– С замком? – Похоже, испугалась. – Каких проблем?

– Каких-нибудь. Ключ заело, пришлось звать соседа, чтобы открыл шилом… Не знаю. Любых.

– Было! – вспомнила Эмма, заглядывая ему в лицо. – Я потеряла ключ, а соседки не было дома, у меня там запасной, и я открыла пилкой для ногтей… Меня муж научил, он сарай на даче так открывает… Открывал.

– Пилкой для ногтей? Грабителей не боитесь? Дверь у вас на честном слове… Да и замок никакой.

– Мы собирались ставить металл, а баба Аня сказала, что они, наоборот, высматривают, у кого дорогая дверь, того и грабят… В смысле грабители. Я все время собираюсь… Думаете, надо?

Шибаев пожал плечами.

– Думаю. Чтоб спать спокойно. С соседями не говорили? Может, видели кого-нибудь?

– Говорила! Со всеми, сразу, как заметила. Никто ничего не видел и не слышал. Может, поговорить еще раз?

– Если никто ничего не видел… – сказал Шибаев неопределенно. – А раньше ничего подобного не случалось? Не замечали?

Эмма покачала головой.

– Может, чаю или кофе? – спросила после небольшой паузы. – Я не знаю вашего отчества…

– Можно Александр. Спасибо, Эмма. Кофе. Потом. Покажите, что не на месте.

– Это в гостиной. Пойдемте.

Она пошла вперед. Он шагнул следом.

Гостиная была довольно большой, в желто-зеленых тонах. От светлой пестроты казалось, что комната залита солнечным светом. Шибаеву это зрелище навеяло картинку омлета с зеленью – фирменного блюда Алика. Желтый паркет, бледный бежевый с зеленым ковер на полу, гардины в тон, светлая мебель. Ощущение удивительной сбалансированности всех предметов, идеальный порядок, каждая вещь на своем месте. Ни раскрытой книжки, ни сдвинутых подушек на большом желто-рыжем диване, ни конфетного фантика на журнальном столике. Цветы на подоконнике, крупные белые и лиловые грозди, почти без листьев. Шибаев подумал, что цветы искусственные.

– Вот! – Эмма показала на полувыдвинутый ящик серванта. – И гардина – видите, отодвинута. Я думаю, он смотрел на улицу… Теперь как подхожу к дому, всегда смотрю на окна. Однажды показалось, что шевельнулась гардина, так я полчаса сидела на лавочке, а потом поднялась вместе с соседкой, позвала ее посмотреть мой новый жакет. Пока она смотрела, я пробежала по квартире, даже под кровать заглянула… Я, наверное, сойду с ума! – Она серьезно смотрела на Шибаева, и он снова отметил, что глаза у Эммы удивительно синие. – А ночью вообще! Днем много шума, машины, телевизор, даже лифт, а ночью такая тишина, что прямо мороз по коже. Страшно! Укроюсь с головой, дрожу вся и думаю: скорей бы утро. И понимаю головой, что нет никого, а страх не отпускает.

Она замолчала. Молчал и Шибаев, не зная, что сказать. Не умел он утешать перепуганных женщин. Алик Дрючин умеет, а он, Шибаев, не умеет. Адвокат сейчас разлился бы соловьем, взял за ручку, погладил по плечику. Попытался остаться на ночь, исключительно в душеспасительных целях… Прохиндей.

– И журнальный столик сдвинут, смотрите, вот след от ножки! – Эмма указала на едва заметную вмятину на ковре. – Я ничего не трогала, побоялась. Как увидела, так застыла вся, пошевелиться боюсь, а вдруг, думаю, он еще здесь! Вот, видите?

Шибаев присмотрелся – действительно сдвинут.

– Что-то пропало? – спросил.

– Нет, все на месте. Я проверила.

– Вы сказали, запасные ключи от входной двери у соседки? Она не могла?

– У соседки. Ну что вы! Я ее сто лет знаю. Не могла, даже не думайте. Еще на работе, в сейфе. И у меня с собой, конечно. После развода я хотела поменять, но подумала, что нужно менять сразу с дверью, ну и еще… – Она замялась.

Шибаев отметил заминку и тут же спросил:

– После развода у вас кто-то был?

– Мы встречались… Учились когда-то вместе. Он женат. Три месяца всего…

– У него были ключи?

– Нет. Он просто приходил. Он хотел, но я не дала… ключи.

– Кто такой?

– Работает в налоговой, помог мне со справкой… Ну и стали встречаться.

– Когда это было?

– Зимой. Полгода назад.

– Почему вы расстались?

– Да как-то так получилось… Не знаю. У него семья… Жаловался на жену, чуть не плакал. Он мне помог, а потом напросился в гости. А жена как-то узнала. В мае еще. С тех пор никого не было.

– Анонимный звонок?

Она вспыхнула, пожала плечами и отвела взгляд.

Хитра! Шибаев ухмыльнулся. Алик Дрючин называет это силой слабых. Понимай – хитрость. А куда деваться? Если он ей никак, этот мужик из налоговой, а послать боится.

Он рассматривал ее, пытаясь понять, что за человек перед ним. Алик задолбал его языком жестов, нудно объясняя всякий досужий чих. «Запрокинутая голова – вызов окружающим; свисающая вниз голова – слабость, безволие. Прищуренный взгляд – хитрость, коварные планы и злой умысел».

Ну-ка, Дрючин, давай, изобрази свисающую голову, причем свисающую не вверх, а вниз, издевался Шибаев, а сожитель кричал, что он отстал от современных трендов в науке и ни хрена в тонких материях не понимает по причине толстокожести и узколобости.

Эмма отвела взгляд и покраснела. Не нужно разбираться в языке жестов, чтобы понять: неловкость и стыд. Сама позвонила жене любовника. Поняла, что он понял. Хитрая и в то же время наивная, не хабалка…

– Кофе? – спросила она, поднимая на него глаза. Сильно накрашенные, очень синие, с длинными ресницами. Красивые глаза.

– Да. Спасибо. Покрепче, с сахаром.

Она с облегчением выбежала из гостиной…

…Они пили кофе. Кукольный сервиз на журнальном столике. Печенье и конфеты в ажурной металлической вазочке. Кофе был слабый, настоящий дамский кофе. Алик такой любит. Еще туда полагается пол-литра сливок и кило сахару.

– Может, покушать? – спросила Эмма. – У меня есть мясо. Хотите?

Шибаев вдруг почувствовал пустоту в желудке и представил себе большой кусок жареного мяса. Сглотнул и кивнул, сомневаясь – не надо бы, не в гости пришел, достаточно кофе. Но Эмма уже снова выбежала из гостиной. Он, все еще сомневаясь, пошел следом и сказал ей в спину:

– Давайте на кухне. Помочь?

– Ну что вы! – Она обернулась, стрельнула глазами, смутилась. – Садитесь, Саша.

Не Александр, а Саша. Алик Дрючин сказал бы – она на тебя запала, Ши-Бон, не теряйся!

Он наблюдал, как суетится Эмма, достает из холодильника отбивные, кладет на сковородку. Отбивные начинают шипеть, по кухне плывет такой сумасшедший запах, что пустота в желудке приобретает космические размеры, превращаясь в черную дыру. Он пытается сопротивляться и начинает искать, к чему прицепиться… Из принципа. Под девизом «нас вашими отбивными не возьмешь». Алик называет это духом противоречия, на самом же деле – элементарная упертость. Что есть, то есть. Кто без греха, возьмите камень.

Он обводит кухню внимательным взглядом. В кухне идеальный порядок; в холодильнике идеальный порядок… Не иначе, выносила супругу мозги: не туда сел, не там стал. Он и сбежал. Что и требовалось доказать. Хотя нет, сбегают не поэтому. Лично он, Шибаев, сбегает… А почему, собственно, он сбегает? Насилие! Семейное насилие. Ломание через колено. Она считает, что знает лучше, что ему нужно. И ломает. Еще скука. Смотришь на нее – и скулы сводит. Губы шевелятся, все время шевелятся, над верхней – милые усики. Зудит и воспитывает, замечает взгляд, затыкается и спрашивает: что? Ничего. Разве расскажешь… Он вздохнул.

Мясо… Отбивная. Вкуснейшая. Запах… до слез! Алик тоже умеет отбивные, но они не пахнут так соблазнительно. И черный хлеб. Одинокие женщины, как правило, не готовят, перебиваются хип-хап, как говорит Алик – шоколадкой и мороженым. Кухня – тот же театр, нужны зрители. Нет зрителей – нет театра. А у Эммы отбивная. Если хорошенько поискать, то можно не сомневаться, что найдутся и борщ, и тушеные баклажаны… Шибаев вздохнул.

– Что мне делать? – вдруг спрашивает Эмма.

Подперев щеку рукой, она смотрит, как он ест. Они все смотрят на него, когда он ест, и в глазах у них что-то… сразу даже не скажешь, что. Умиление, любопытство, радость… Алик считает это латентной сексуальностью и материнским инстинктом. Женщина, которая не кормит своего мужчину, асексуальна, считает Алик. «Взять твою Жанну, например, – говорит Алик. – Или мою австриячку. Архетип женщины, на которую западают, – это здоровеннаая тетка в фартуке с половником в руке, образно выражаясь. Горячая во всех отношениях». – «Не сказал бы, – не соглашается Шибаев, – Жанна вообще не готовит, но из себя очень даже!» Он натыкается на внимательный взгляд Эммы…

– Ничего. Делать буду я, – говорит Шибаев и внутренне морщится – фраза вполне в духе сериала, Алику понравилось бы. – Я попытаюсь его увидеть. Эмма… – он замолчал.

– Да?

– Вы сказали, что никогда не видели его раньше, так? Если предположить, что тот, из магазина, наш подозреваемый, – она кивает, – то есть никаких мыслей, кто он и что ему надо? – она мотает головой. – Вы храните дома какие-то ценности? Деньги, золото?

– Немного денег… Откуда золото? Цепочка и пара колечек. Едва хватает на жизнь, коммуналка растет и налоги. Я бы продала салон, пошла мастером, мороки меньше. Да кто ж его купит? И жалко. Мы родительскую дачу продали, машину. Мужу еще надо выплатить его долю, слава богу, согласился подождать.

– Почему вы расстались?

– Из-за бизнеса, наверное. Он давно хотел уехать, мы вместе планировали, у него друзья в Италии, а когда подошло дело, мне вдруг стало страшно, и салон – как любимая игрушка… Как его бросишь? Если бы хоть дети были…

– Никаких конфликтов с клиентами, соседями, коллективом? – деловито продолжает Шибаев, не желая углубляться в темы ее семейной жизни.

Она хмурится, морщит лоб, вспоминает.

– Нет, ничего такого…

– Незнакомые люди, которые ошиблись адресом, телефонные звонки, странные письма?

Эмма качает головой:

– Не припомню… Нет.

– Ключ не теряли? Может, сумочку забыли или кража?

Она снова качает головой. Нет, нет и нет.

– То есть ничего путного совершенно не приходит в голову? – настаивает Шибаев.

Она пожимает плечами:

– Нет… По-моему.

– Как фамилия знакомого из налоговой?

Она вспыхивает.

– Это обязательно?

– Не знаю пока. На всякий случай. Не переживайте, он меня даже не заметит.

– Толик. Анатолий Ильич Варга, восьмой кабинет.

– Хорошо. Вы завтра работаете?

– Да, с полдевятого утра. Мы открываемся в девять.

– А отбой?

– В восемь.

– Вы завтра как?

– Весь день, до восьми.

– Я буду где-нибудь рядом. Не оглядывайтесь, идите домой как обычно. Кроме того, я загляну к вам днем, хочу посмотреть на сотрудников. Когда лучше?

– Часов в одиннадцать все будут. – Она смотрит на него оценивающим взглядом и вдруг выпаливает: – Вам нужно изменить прическу!

– Договорились. В одиннадцать. И еще! Поменяйте хотя бы замок.

Он оставляет без внимания ее замечание насчет прически, отмечая тем не менее, что она тоже знает, что ему нужно делать. Они все знают, что ему нужно делать. Уверены, что знают. Он поднимается. Она идет в прихожую проводить. Запирает дверь и возвращается в кухню. Наливает себе кофе, отпивает, глубоко задумывается. На лице ее выражение досады, она уже не уверена, что поступила правильно. И подруга говорит – рассосется, не бери в голову, тебе все кажется. Этот Александр Шибаев… Серьезный мужчина, вопросы задает в лоб, смотрит – как будто не верит ни одному твоему слову. Она зябко передергивает плечами, хотя в квартире жарко. Может, не надо было? Вообще не надо! Может, кажется? И с прической вылезла… Кто только за язык тянул! Его аж перекосило.

Она моет посуду и думает о Шибаеве…

…Он был на похоронах Варги. Тот, кто однажды назвал себя мстителем. Высокопарно, но в точку. Разве он не мститель? Мститель и есть.

Ему было интересно посмотреть на семью шантажиста, чью судьбу он так резко изменил. Жена, толстая неприятная бабеха, бледная тонкая дочка, обе в черном, заплаканные. Коллеги, друзья, соседи. Виновник скорби, муж и отец, мелкий вымогатель, шантажист и рэкетир, важный, серьезный, неподвижный, со сложенными на животе руками. Ушел. Навсегда. Когда гроб опускали в страшную сырую яму, жена заголосила, и дочка прижала мать к себе и стала что-то ей говорить. Их горе было подлинным и чистым. Они осиротели. Их жалко. Им невдомек, что их муж и отец попал в капкан, который сам же расставил. Решил, что он охотник, а оказалось, что мелкий глупый хищник. Хорек.

У него мелькнула мысль, показавшаяся ему забавной. Он даже сделал шаг, чтобы подойти к ним поближе и выразить соболезнования, но после секундного колебания от этой мысли отказался. Не нужно множить сущности без необходимости… или как там сказал мудрец. Прокалываются на мелочах.

Он кивнул лежащему в гробу Варге и пошел по аллее к выходу.

Это был край кладбища, расширявшегося в сторону бескрайнего пустыря; могилы здесь были свежие, еще без памятников. Где-то здесь, подумал он, замедляя шаг. Вот! Венки, прибитые к земле дождем, черные ленты, увядшие свежие цветы… Та женщина! Он постоял у невысокого холма. Он был на ее похоронах… Когда же? Всего пару недель назад, а кажется – прошла вечность. Тут впору вздохнуть и сказать сентенциозно: как бежит время! Умная серьезная женщина… А на поверку – как все. Все до одной.

Он сжал кулаки. Он ненавидел эту женщину. От ненависти меркло в глазах. Он постоял немного, восстанавливая дыхание, и неторопливо направился к воротам кладбища. На полдороге повернулся и пошел обратно. Должна быть еще могила… Той, самой первой. К сожалению, он не был на погребении, не получилось. Но помнил дату – двадцать шестое марта, значит, она где-то здесь. Он прошел вдоль «мартовского» ряда, отсчитывая последние числа. Ничего подходящего не увидел. Он прекрасно помнил ее: лет тридцати, не больше… Красивая, с длинными темными волосами на светлом пальто. Где же она? Только здесь, больше негде – в городе единственное действующее кладбище. Пропустил? Он прошел вдоль ряда снова. С тем же результатом. Куда же она подевалась?

Он вдруг поймал себя на мысли, что ему комфортно здесь, среди усопших. Среди живых некомфортно, а среди усопших – вполне… Эти не предадут и не ударят. Комфорт, умиротворение, вечный покой. Он угрюмо усмехнулся. Значит ли это, что он тоже… усопший? Восставший усопший? Зомби, у которого на месте сердца пепелище? Он ходит среди живых, и никто не догадывается, что он нежить. Он говорит с ними, здоровается, смеется дурацким анекдотам, которые они рассказывают, пьет и ест, и его невозможно отличить от них… А еще он планирует, выслеживает и наносит удар… Целясь в скрытую до времени цель. Целясь в цель… Каков стиль! Зато емко и образно. Цель поражена! Но он все равно проигравший. Поставивший на кон все – и проигравший…

Нужной могилы все не было. Все не то. Куда же она делась?

Забавная мысль вдруг пришла ему в голову, и он снова угрюмо ухмыльнулся. Подумал, что его собственная могила, возможно, будет где-то здесь, неподалеку, в компании тех, кого он отправил сюда… В конце концов, они все будут здесь!

Подходя к своей машине, припаркованной на кладбищенской стоянке, он нажал кнопку пульта. Темно-синий «Мерседес» мигнул фарами…

– Ну как? – Алик сгорал от нетерпения. – Что-нибудь выяснил?

Надев фартук с глуполицым зайцем, держащим в зубах морковку, он возился с ужином – чистил картошку.

– Не выяснил. Шел следом, никого не видел, – Шибаев стал в дверях, подпер плечом косяк.

– А как она вообще?

– В каком смысле? Кофе средний, но тебе бы понравился. Насчет мании преследования не уверен. Одинокая. – Шибаев уселся на табурет.

– У одиноких женщин бывают странные фантазии, – заметил Алик, возвращаясь к картошке.

– Я не психиатр. Вроде не похожа на истеричку. Посмотрим.

– То есть ты берешься?

Шибаев пожал плечами.

– Может, поклонник? – раздумывает Алик.

– Ага, пришел в гости, когда ее не было дома.

– То есть ты считаешь, что у нее в квартире действительно кто-то был?

– Дрючин, спроси чего полегче. Откуда я знаю? Ничего не исчезло, все на месте. Выдвинут ящик серванта и сдвинут журнальный столик. Еще свет на кухне и в прихожей… Я бы и не заметил.

– А она не могла сама?

– Могла. Я посоветовал сменить замок, а заодно дверь. Замок там держится на честном слове.

– То есть ты все-таки уверен, что этот тип влез в квартиру?

– Не уверен. Я даже не уверен, что он существует. Но если она считает, что влез, то лучше поменять. Ей же спокойнее.

– То есть ты будешь следить за ней?

Шибаев снова пожал плечами.

– А как она вообще? – Алику хотелось болтать.

– Нормальная. Представляешь, готовит для себя одной. Мясо…

– Может, она не одна?

– Одна. Был женатый мужик, но весной разбежались, – Шибаев ухмыльнулся. – Кто-то настучал жене.

– Кто? Обычно этим занимаются близкие подруги.

– Я думаю, она сама и настучала.

– Как это? – вытаращил глаза Алик.

– Элементарно, Ватсон. Парень из налоговой, помог с бумагами и стал давить. Вот она и придумала, как скинуть.

– Однако! – восхитился Алик. – Первый раз в моей практике. А она не боялась, что жена набьет ей физиономию?

– А какой выход? Он приходил и ныл про свою несчастную семейную жизнь, даже плакал. Да и в этом самом смысле, – Шибаев выразительно посмотрел на Алика, – не гигант, я думаю. А что бы ты сделал на ее месте? Налоговая – это серьезно, может нагадить. Тем более такие сопливые и гадят. А она нашла красивое решение.

– Очень женское решение! Мужчина ни за что бы не додумался.

– Я давно замечал, что мы с ними разные, – ухмыльнулся Шибаев.

– Ты думаешь, за ней действительно следят?

– Думаю, не думаю… Чего гадать-то? Завтра узнаем.

– А как насчет охраны? Будешь звонить Жанне?

Шибаев не ответил.

– Пиво купил? – спросил Алик через минуту.

– Купил. И ветчину.

– А она ничего, – заметил Алик, когда они уже сидели за столом. – Только злоупотребляет косметикой.

– Если злоупотребляет женщина, то ничего. Работа такая, среди косметики. Вот если мужик… – Шибаев выразительно посмотрел на Алика и ухмыльнулся.

Алик кивнул, не приняв шибаевской ухмылки на свой счет.

– Так что ты скажешь Жанне? – Алик вернулся к теме, которая его живо интересовала.

Шибаев молча жевал.

– Я бы на твоем месте не торопился. Тем более у тебя наклюнулась работа…

– Это, по-твоему, работа? – Шибаев отбросил вилку. – Истеричной дамочке кажется, что за ней следят… Это работа?! А я должен делать вид, что воспринимаю ее серьезно, советую поменять замок, иду следом… Это работа? Сколько можно! Остохерело делать вид, что воспринимаешь всю эту лабуду серьезно! Уж лучше охрана. Что я скажу Жанне? А тебя… э-э-э… свербит, что я ей скажу? Не знаю. Все хреново!

– Успокойся! – Алик тоже повысил голос. – И не надо на меня орать! Ты же сам понимаешь, что охрана – не твое, и нечего тут онанизмом заниматься.

– Чем? – опешил Шибаев.

– Тем самым. А если в охрану, так иди уже, ради бога, надоело твое нытье. Ты посмотри на себя! Ты же все время недоволен, тебе же все время хуже всех… Достал уже, честное слово!

– Ты… Да пошел ты! – Шибаев вскочил из-за стола и вылетел из кухни.

Довольный Алик налил себе пива. Он считал, что сожителя нужно время от времени встряхивать, в смысле давать по мозгам. Перезагружать. Частный детектив, конечно, не пик карьеры, но жить можно. Есть дела поинтереснее, есть фуфло. Да и клиенты иногда… У него, Алика, тоже попадаются клиенты… Убил бы! Просто нужно настроиться и делать свою работу. Охрана еще хуже. Тем более – снова Жанна… Повод для стресса. Опять давление, капризы, истерики. Недаром умные люди говорят, никогда не нужно возвращаться. Он, Алик, например, никогда не возвращается. Жизнь коротка, нужно не просто шагать вперед, а бежать. Чтобы поспевать в ногу со временем.

На пороге появился Шибаев.

– Картошка стынет, – сказал Алик как ни в чем не бывало.

Шибаев уселся, потянулся за жестянкой с пивом.

– Неужели ты не понимаешь… – он махнул рукой.

– Понимаю. Я говорил, что есть три решения проблемы. Если обойдемся без смертоубийства, то два. Быть или не быть. Вот скажи, ты представляешь себя охранником?

Шибаев сосредоточенно жевал, не перебивал, не дергал плечом. Слушал.

– Хотя – не знаю, – зудел Алик. – Можно попробовать. Новый опыт, да и денег побольше… все такое. Варум нихт, как говорила моя австриячка. Почему бы и нет? Дерзай, мой друг. Только сначала поймай того парня, который пугает Эмму… Раз уж взялся.

Алик однажды чуть не женился на австрийской адвокатессе, с которой вел бракоразводный процесс с двух сторон. Она с той, он с этой. Умнейшая женщина, восхищался Алик поначалу. Весь австрийской кодекс наизусть шпарит. Правда, страшная. Но голова, голова! Фантастика, а не голова. Процесс Алик проиграл, австриячка положила его на обе лопатки. Это не женщина, жаловался Алик Шибаеву, а ходячий кодекс, и картошки сварить не в состоянии, и кофе как деготь, и в постели – плакать хочется: и то нельзя, и это… Квакерша!

– Кодекс – он и в постели кодекс, – утешал друга Шибаев. – Хорошо, что вы не оформили отношения, она бы тебя раздела. Повезло, считай. А так квартира при тебе. Может, сдадим? Ты же все равно тут пристроился… Задарма, кстати. А так доход какой-никакой.

– Может, поклонник? – Алик сделал вид, что не расслышал про квартиру, и зашел по второму кругу. – Эмма – женщина из себя ничего, видная…

Шибаев все так же молча жевал. Запивал пивом. Ужин закончился в молчании. Все попытки Алика разговорить Шибаева ни к чему не привели. Тот уперто молчал. Недовольные друг другом, они разошлись по «норам» – Шибаев в спальню, Алик в гостиную, где сразу включил компьютер. Принес из ванной зеркало для бритья и углубился в онлайн-пособие по языку жестов и мимики: зачитывал вслух и попутно заглядывался в зеркало.

– Положение головы! Поднятая голова говорит об уверенности, – с выражением прочитал Алик; задрал голову и скосил взгляд на собственное отражение. – Подчеркнуто поднятая – о высокомерии и самолюбовании. Ага, – Алик запрокинул голову еще выше, и теперь ему был виден только подбородок. – Вызов окружающим и готовность к драке. Склоненная голова – компромисс и подчиненность. Свисающая – безволие и слабость. Это как?

Алик вспомнил курицу из цирка со свешенной головой, куда-то там ей нажали, и она упала в обморок. Вид тот еще, народ пугать, недаром Шибаев издевается.

– Ладно, идем дальше, – сказал себе Алик. – Что у нас тут про глаза? Ага, вот. Широко открытые – живость характера, – Алик вытаращил глаза. – Взгляд сбоку – скепсис и недоверие, – он скосил глаза и презрительно ухмыльнулся. – Согнутая спина – покорность…

Что за фигня? Детский сад какой-то. А если человек от природы сутулый? А сам – о-го-го, боец! Не катит. Не верю. Ши-Бон хлопает по спине между лопаток, разогнись, мол, кабинетный сиделец! Ну, есть, кто ж спорит, но при чем тут покорность? Ладно, пошли дальше. Что у нас дальше?

– Рот! – объявляет Алик. – Опущенные уголки – пессимизм и поиски негатива. – Алик кривит рот, пытаясь определить, что при этом испытывает. – И презрение! Опущенные уголки рта передают месседж: «Я тебя презираю!»

В смысле, ты чмо ушатое. «Ушатое» – из репертуара соседа-трехлетки. В исполнении Алика не столько презрение, сколько плаксивость.

– Ладно, это субъективно, – решает Алик. – Переходим к рукам. Руки за спиной, вдоль тела, в карманах, потирание рук… Безволие, покорность, сокрытие истины, удовлетворение… – бормочет он. – Примитивизм какой-то, чесслово! Ежу понятно, – он пробегает глазами экран. – Походка! Короткие шаги – осторожность и расчетливость. А если ноги от природы короткие? Деревянная походка – самодостаточность и позитив…

Чего? Что за… Значит, если ходить деревянной походкой… Это как? Не сгибая колен, шаркать и переваливаться? То это позитив? И у женщины тоже? Получается, если у нее деревянная походка, то она честная, прямая, верная… Глупости, это не женщина, а какой-то… Буратино! Пусть лучше привирает.

– Улыбка! – продолжил Алик. – Со сжатыми губами – сарказм. – Алик сжал губы и уставился в зеркало. – С закрытым ртом – фальшь. Похоже, вроде зубы болят. С открытым ртом и взгляд исподлобья – кокетство.

Алик широко открыл рот, улыбнулся, наклонил голову и взглянул исподлобья. Черт! Какая идиотская рожа!

– Усмешка Джорджа Буша… Это как? Полуоткрытый рот, то есть кажется, что он все время усмехается. Да-а-а, недаром говорят – смех без причины…

Алик бормотал, гримасничал и рассматривал себя в зеркало. Изучение языка жестов и мимики оказалось увлекательным занятием, хотя с автором можно поспорить. В качестве примера взят среднестатистический обыватель, а умение, допустим, врать зависит от того же интеллекта, кругозора и даже образования. Врущего дурака сразу видно, а вот если врет интеллигент, скажем, адвокат или неглупый лжесвидетель… Черта с два определишь! Конечно, расширение зрачков, непроизвольные подергивания и судороги от образования не зависят, но с другой стороны, а вдруг у него нервный тик? Чист как правда, а глаз дергается? Вопрос.

– Как понять, что индивидуум врет? – громко прочитал Алик.

В смысле – мимика лжи. Если он врет, то меняется голос – срывается на писк и дает петуха или заикается и краснеет. Алик задумался. Разве что начинающий враль. Опытный не заикнется, как же. Взять мою вторую… Пела, как по нотам! Еще бегающий взгляд. Он выпучил глаза и посмотрел по очереди вправо и влево, одновременно косясь в зеркало.

– Ну… с этим я готов, пожалуй, согласиться, с натяжкой, хотя вид как у психа. Поехали дальше. Неуместная улыбка… В смысле непроизвольная? Тень, пробегающая по лицу… Это как? Что значит тень, пробегающая по лицу?

Он тряхнул головой, высунул язык и свел глаза к переносице. Ужас!

А вот еще феномен – каменное лицо. Как говорят, врет с каменным лицом и не краснеет. Алик сжал челюсти и уставился на себя в зеркало, раздул ноздри и отчеканил страшным голосом:

– Я пришелец с Марса! Моя летающая тарелка потерпела крушение в Ладанке триста пятьдесят шесть лет назад!

Шибаев, уже некоторое время с интересом наблюдавший за Аликом с порога спальни, сказал:

– Знаешь, Дрючин, я давно подозревал, что ты пришелец.

Алик пискнул от неожиданности.

– Ты… Я думал, ты спишь!

– Не спится. Изучаешь мимику? На себе? Ну-ка, ну-ка… – Он уселся в кресло. – Можешь продолжать, Дрючин. Хочешь, я буду вместо зеркала? Что там дальше? Как распознать врущего пришельца?

– Дрожание губ, частое моргание, покраснение покровов, прикрывание рта рукой, дерганье себя за нос…

Шибаев сделал идиотское лицо и часто заморгал. Потом вдруг задумался, уставившись в пол, и сказал после паузы:

– А ведь Эмма соврала!

– Соврала? В чем?

– В чем, не знаю. Она прикрыла рот рукой, а потом потерла нос и ответила не сразу. Я спросил, не случалось ли с ней чего-нибудь странного в последнее время. Потеряла ключи, украли сумочку, подожгли почтовый ящик, звонили ночью и дышали в трубку. Она пожала плечами, прикрыла рот и потерла нос. Отвела взгляд… Правда, это ни о чем не говорит, просто пыталась вспомнить. Хотя с другой стороны… На следующую встречу с клиенткой пойдем вместе, Дрючин, ты ее мигом раскусишь.

Алик, прищурившись, пытался определить, издевается Шибаев или серьезно. Рот не прикрывает, нос не трет, воротник рубашки не поправляет, правда, он в футболке.

– Ты думаешь? – спросил наконец. – У них же все по-другому. Моя бывшая, вторая по счету, когда врала, смотрела прямо в глаза, лицо честное-пречестное, руку прижимает к сердцу – и врет! Как по нотам. Даже слезы в глазах. Лично я, когда хочу что-нибудь вспомнить, тру нос. И смотрю в потолок. Ты, кстати, тоже. Даже дергаешь себя за нос и при этом уставляешься в пространство, как будто увидел привидение.

– Не замечал. Еще у нее дрогнул голос и как будто охрип. Нет, говорит, а в глаза не смотрит. Точно, соврала. И бретельку все время поправляла.

– Трудно сказать, – осторожно заметил Алик. – А с бретелькой… Может, обычное женское кокетство? Наливает тебе кофе, наклоняется, чтобы бюст наружу, облизывается, просит нарезать хлеб… и бретельку тебе под нос. Классика. Кофе не хочешь?

– Можно. Сиди, я сам. – Шибаев поднялся и пошел в кухню. – Тебе сколько сахару? – закричал оттуда.

– Четыре ложки! В буфете сухарики, захвати! Кушать не хочешь?

– А что у нас?

– Есть колбаса и икра. Я не буду на ночь. И так плохо сплю.

– Откуда у нас икра?

– Я стушил, из баклажанов.

– Так чего ж ты молчишь! – обрадовался Шибаев. – Заханырил?

– Просто забыл.

– Кушать подано! – закричал Шибаев через пять минут. – Прошу к столу!

Алик побежал на кухню. Шибаев уставился на физиономию друга и сказал:

– Уши оттопырились, рот открыт, глаза выпучены. Не иначе – радость. Садись, Дрючин, приятного аппетита.

– У нормальных людей второй завтрак, а у нас второй ужин, – заметил адвокат, усаживаясь…

Около полуночи пошел дождь. Сначала робкий, он шуршал в траве и листьях; потом полило сильнее – затарабанило в асфальт и в припаркованные около «Английского клуба» автомобили. На лужах вздувались пузыри, свет фонарей стал рассеянным, они стали похожи на колючие звезды. Дождь был теплый, и оттого казалось, что он какой-то бутафорский, несерьезный.

Мужчина открыл дверцу машины, уселся и задумался, не торопясь включать двигатель. Дождь с силой стучал в стекло. Улица была пуста. Величественный швейцар распахнул высокую дверь, и из сверкающего огнями холла вышла женщина в красном платье и белом плаще, накинутом на плечи. Стала под навесом, вынула из сумочки крошечный зонтик. Машина, где сидел мужчина, включила фары. Женщина, раскрыв зонтик, бросилась из-под навеса к машине, постучала ногтями по стеклу. Мужчина перегнулся через пассажирское сиденье, дотянулся до дверцы.

– Извините, не подбросите до Пушкина? – голос у нее был хрипловатый.

– Садитесь. Такая женщина не должна мокнуть под дождем. Я видел вас в зале…

– Спасибо. Пришли поужинать и… Всегда одно и то же. А еще говорят, что скандалистки женщины! Ну и… вот! – она посмотрела на мужчину. Он, в свою очередь, улыбаясь, смотрел на нее. Глаза в глаза. – А вы почему один? – спросила она, усаживаясь.

– Так получилось. Поехали?

Он прекрасно знал, что женщина солгала – сегодня она была в ресторане одна. Иначе его здесь не было бы. Что-то не задалось, и она уходит одна. Ему наконец повезло.

– Да, пожалуйста. Пушкина, тридцать.

– Домой?

– Домой. Настроение испорчено… Зла не хватает!

– Может, посидим где-нибудь? Не хочется домой…

Они смотрят друг на дружку. Приятный мужчина лет сорока с хвостиком, приятная улыбка, не похоже, что жлоб или нахал. Рассматривает ее с удовольствием. Женщина выпрямляется, словно случайно поддергивает платье – у нее красивые коленки; улыбается и кивает; поправляет пышную белую гриву…

Посещение кладбища, похоже, вошло у него в привычку. Его тянуло туда. Он даже иногда разговаривал с теми, кто там лежал. Считается, что убийц тянет на место преступления… Оказывается, правда. Только не на место преступления, а к жертвам. Что он испытывал, сидя на скамейке у могильного холма? Он ненавидел их даже сейчас. Ненависть не ушла. Никакого раскаяния. Они заслужили смерть. И рано или поздно они утянут за собой всех. Возможно, и его самого. Скорее всего, так и будет. Сила действия, сила противодействия, сила возмездия… Он усмехнулся, подумав, что они поджидают его… там. Собрались вместе, перезнакомились и ждут. Последний приют, степь, трава, птицы. Вечный покой.

Легкий ветерок шевелил траурные ленты, жестко шуршали бумажные цветы. Цвиринькала какая-то пичуга. Пахло сухой травой. Паутинка бабьего лета упала ему на лицо.

– Вы здесь? – произнес он вслух, убирая и рассматривая паутинку. Говорят, никто не знает, что это такое, живое или мертвое. Знак, послание, предупреждение… А может, приглашение куда-то? На эшафот.

Он чувствовал томление и тоску. Так бывает, когда кто-то ходит по твоей могиле. Он прикинул, где положат его, когда придет его час… Где-то неподалеку, ближе к пустырю. Час еще не пришел. Дьявольское варево еще не готово, пенится, булькает, испускает смрад. Он все рассчитал. Он расставил сети, он гонит зверя. Зверь бежит в ловушку. Еще немного – и яркий свет прожектора ударит ему в лицо… В мерзкую морду. Он сжимает кулаки. Еще немного. Он устал. Когда все закончится, он исчезнет. Необязательно уходить насовсем, достаточно просто уйти. Купить билет на самолет и улететь. Пустырь подождет, на пустыре много места. Не к спеху. К морю-океану… Теплое всепрощающее море, пахнущее водорослями, шорох волн, накатывающих на песок. Перпетуум-мобиле, вечное движение. Вечность… Что мы, кратковременные, знаем о вечности?

Он вдруг вспомнил эту женщину, подругу Варги. При живой жене. Ее зовут Эмма Короткевич, вспомнил он. В бирюзовом сарафане и золотых сандалиях, неудачливая в бизнесе. Как удивительно, что они пересеклись. Свидетельница. Получается, что кто-то там, наверху, переставляет и перемешивает человеческие фигурки, то ли случайно сталкивая их лбами, то ли с тайным умыслом. Какой-то древний философ сказал, что боги играют людьми, как мячами. Мститель усмехнулся – он тоже играет людьми, как мячами…

Этой женщины не было на похоронах Варги… Почему? А как же любовь? Нехорошо. Постеснялась жены и дочери любовника? Придет позже, когда любимый останется один? Посидит рядом, поговорит, поплачет? Принесет цветы?

Интересно, знала ли она о подлом и тайном его бизнесе? Если не знала, то рано или поздно сообразит, за что поплатился бойфренд. И что тогда? Побежит в полицию? Наймет телохранителя? Уедет? Эта парочка сама нарвалась… Ну что ж. Побочный эффект, возникающий при реализации всякого плана. Это закономерно, это поправимо, главное – не тянуть, исправлять сразу. У него есть ее адрес, он знает, по каким улицам она ходит на работу и домой, он шел за ней уже несколько раз. Она чуткая, что-то чувствует. Ускоряет шаг, оглядывается, заскакивает за угол и ждет, кто пройдет, рассматривает в витринах улицу позади себя. Он понимал, что она готова запаниковать. Видел, как в магазине она налетела на какого-то типа и вскрикнула, а потом долго оглядывалась.

Любая потенциальная опасность должна быть устранена, пока он не завершит то, что задумал. Эмма Короткевич – потенциальная опасность, а посему – чем раньше, тем лучше. Его руки должны быть свободны для той задачи, которую он себе поставил. Загонщик, направляющий зверя в ловушку. Беги, зверь!

Эмма Короткевич, подруга безвременно погибшего Варги. Которой тот мог рассказать о том, что задумал. Еще одна потенциальная случайная жертва, так неосторожно выглянувшая в окно в неурочное время. Жаль, конечно, но – а ля гер ком а ля гер. Ничего не поделаешь.

Обдумай стезю для ноги твоей, и все пути твои да будут тверды [2]. «Обдумал, – сказал он себе, – и пути мои будут тверды. Есть тверды».

Но, как ни странно, достать эту женщину оказалось сложным делом. Он знал о ней все. Одинока, не очень удачлива в бизнесе, любит яркую одежду, носит золотые сандалии, яркий макияж и малиновые ногти. Обычная, не очень счастливая, суетливая, бегущая по жизни, в меру бестолковая женщина без особой цели. Только такая могла спутаться с нечистым на руку мелким жуликом.

Он никогда не думал, что влезать в жизнь чужого человека, оставаясь невидимкой, такое увлекательное занятие. Есть люди, подглядывающие в окна… Когда-то он читал роман, где герой часами торчал под окнами, наблюдая чужую жизнь. Хобби такое у него было. Причем без всякого сексуального подтекста. Это был бедный одинокий неудачник, проживающий жизни тех, за кем наблюдал. Супруги, дети, елка, семейные обеды, гости. Он целовал супругу и детей, дарил им подарки, сидел во главе семейного стола и говорил тост. Мысленно он был среди них. Роман оставил неприятный привкус, Мститель не посочувствовал и не оправдал героя, которому сочувствовал автор. Тот был жалок и вызывал чувство гадливости. А сейчас он сам в роли такого же соглядатая. Вынужденно. Но, как ни странно, в этом была своя прелесть. Эта женщина явно что-то чувствовала: бежала по улице, часто оглядываясь, стояла за углом, поджидая преследователя, и он внутренне усмехался, чувствуя себя невидимкой, предвидя все ее шаги… Вот сейчас она оглянется! Он отступал за угол, исчезал, растворялся в толпе. Он свыкся с ней, он читал ее как книгу…

Иногда он говорил себе, что не нужно размениваться по пустякам. Если она до сих пор ничего не предприняла, то нужно оставить ее в покое – пусть живет. Варга был мелким и подлым пакостником, а в ней не чувствуется ни подлости, ни пакостности, она не станет его шантажировать, кишка тонка. Тем более у него есть более значимые задачи. Он Мститель, а ей не за что мстить. Пусть идет с миром…

Он рассматривал ее лицо, когда она покупала что-нибудь, внимательно рассматривала, откладывала, брала снова, в ее лице были неуверенность и вдохновение. А ведь речь шла всего-навсего о какой-то ерунде – недорогой тряпке или пучке зелени. Ее легко испугать, и она как страус прячет голову в песок. Она не станет его шантажировать… Вряд ли. Но она знает… Не может не знать о том, что затеял Варга, и после его гибели сложить два и два для нее – вопрос времени. Хотя, может, и не знает. Варга действовал самостоятельно. Если она угроза, то потенциальная, как мина, пролежавшая в земле полсотни лет. Отсырела, заржавела. Но все еще может рвануть.

Тебе не нужны неожиданности, сказал он себе. Тебе не нужны шаги и дыхание за спиной. Прокалываются на мелочах. Твое кредо: делай до конца. А ты, убрав Варгу, сделал наполовину.

Жаль. Очень жаль…

…Он ожидал ее во дворе, он все рассчитал. Но она вернулась с подругой, и та осталась у нее ночевать. Он не придал особого значения неудаче, бывают сбои, никуда не денешься. Во второй раз он поджидал ее около салона на Чешской, и снова облом. На улице появился какой-то подвыпивший хмырь, искавший туалет, по-видимому, и она рванула оттуда со всех ног. Он подумал, что она чувствует опасность… Как кошка.

Он решил дождаться ее дома. Открыл дверь тонкой металлической полоской, как делал еще мальчишкой, потеряв ключи. Дверь была хлипкой, не по теперешним временам. Он входил в ее квартиру, когда заскрежетал замок соседской двери, и он поспешно нырнул внутрь, не будучи уверенным, что его не заметили.

Он с любопытством походил по ее дому, заглянул в ящики серванта, посидел на диване. Квартира ему понравилась – светлая, даже радостная, желто-зеленая гостиная и голубая спальня. Он открыл шкаф, невольно усмехнувшись: пестрые одежки, бирюзовые, розовые, голубые, белые, были… он задумался на миг – радостными! И бижутерия в шкатулке на трюмо тоже была радостной. Он вытащил нитку копеечного розового жемчуга с вычурной застежкой… Поднял взгляд – и вздрогнул, увидев в зеркале незнакомого человека. Он смотрел ему прямо в глаза, взгляд был настороженный, словно человек прислушивался. В чужой спальне с ниткой розового жемчуга в руке. Что ты здесь делаешь, спросил он себя. В чужом доме. В доме незнакомой женщины. Тебя не звали, уходи. Ты не хочешь причинять ей вред. Пусть живет в своем бирюзовом небогатом мире. Уходи. Тем более… Тем более тебя могли увидеть, когда ты входил в ее дом. Тем более она побочный продукт… Всего-навсего.

Значит, не судьба. Соседи могли тебя увидеть, а тебе не нужны свидетели. Уходи.

И он ушел, полный сомнений. Он не любил менять планы. Ему было легче, когда все четко спланировано и идет без отклонений. В русле. Эта женщина, Эмма Короткевич… Это снова случилось, в третий раз, и тут уж впору задуматься. Что-то здесь не так. Она выскальзывала из рук, никоим образом не подозревая о его существовании. Ангел-хранитель, не иначе. Ладно, сказал он себе, поставим ситуацию на паузу. Решение придет, не может не прийти. Время терпит. Пока…

Шибаев постоял на улице, рассматривая витрину салона «Эмма». Там были три пластиковых женских головы в париках – белом, рыжем и черном – и разбросанные в художественном беспорядке выгоревшие коробочки-упаковки всякого косметического товара. Над витриной на длинной пике висела вывеска в виде щита: готический шрифт и еще одна женская головка, но уже рисунок, с высокой старинной прической. Слегка потускневшая, слегка поскрипывающая, очень наивная.

Звякнул колокольчик, и Шибаев переступил порог заведения Эммы. Зал был пуст, он был единственным клиентом. Девушки сидели на узком диванчике и разговаривали. Полная, очень немолодая женщина, видимо, баба Аня, молодая тощенькая носатенькая с белыми волосами… Кристина! – вспомнил Шибаев. Третьей была Эмма. В углу возилась девочка со шваброй. Бормотал телевизор, шел турецкий сериал. Все трое замолчали и повернулись к нему. Причем Эмма вспыхнула и сделала вид, что они незнакомы.

– Мне постричься, – сказал Шибаев. – Добрый день. Можно?

– Можно! – Кристина махнула на кресло у окна и встала. – Садитесь. Что делаем? Можно убрать височки и оставить наверху, сейчас самый шик. Годится? Или хотите выбрать в журнале?

– Мне бы как есть, но покороче, – сказал Шибаев.

– Мыть будем? – деловито спросила девушка.

– Можно.

– Сюда, пожалуйста.

Баба Аня и Эмма наблюдали. Шибаев уселся в кресло. Кристина надела на него пелерину и открутила воду. Под взглядами сидевших на диване бабы Ани и Эммы Шибаев чувствовал себя неуютно. К счастью, снова звякнул колокольчик, и на пороге появился новый клиент – молодой парень. К Кристине. Покрасить и постричь.

– Виталик, подожди, – сказала Кристина. – Не спешишь?

– Ваш клиент? – спросил Шибаев.

– Ага. У нас летом тихо, все в отпусках. Ходят свои в основном. Не горячо?

– Нормально. Вас тут трое работает?

– Трое мастеров и Зоя на маникюре. Сегодня выходная. Вы вроде у нас еще не были, да?

– Не был. Меня друг отправил, адвокат, говорит, был, обслужили замечательно. Женщина в возрасте, Анна… не помню отчества, верно?

– Верно. Анна Савельевна, наша заслуженная пенсионерка, – Кристина кивнула в сторону дивана. – Вон, сидит с хозяйкой.

– Это ваша хозяйка?

– Ну. Эмма. А как зовут вашего друга? У нас постоянный контингент.

– Алик. Он попал к вам случайно, могли не запомнить.

– Пусть приходит, всегда рады.

И так далее, и тому подобное. Беседа ни о чем. Баба Аня и Эмма негромко переговаривались, не глядя на Шибаева, а он украдкой рассматривал их в зеркало. Эмма была в голубом платье и бирюзовых бусах. В ушах тоже бирюза – длинные, до плеч, шарики на цепочке, они раскачивались маятниками. Несколько раз они встречались взглядами, и Эмма, вспыхнув, отводила глаза.

Зазвенел телефон. Девочка отставила швабру и бросилась к столу; сказала официально:

– Я вас слушаю! – Подтянула к себе журнал. – Да, можно. Эмма Владимировна сегодня до шести. Не получится? Тогда на завтра. Хорошо, записываю.

Шибаев насторожился. Тот тип может прийти сюда… Хотя вряд ли. Эмма видела его и запомнила. А его ли? Мало ли на кого она могла налететь? Не обязательно он. Ладно, сегодня попытаемся его увидеть…

Он вздохнул. Его не покидало чувство, что он играет в какие-то детские игры, притворяясь и делая вид, что воспринимает их серьезно. Одинокая женщина вообразила себе… Алик сказал бы… Как он любит говорить? По Фрейду. Не хватает мужского внимания и гормонов, вот и мерещатся мужики. Бизнес никакой, похоже, едва сводит концы с концами, рейдерство… Вряд ли. Заведение неперспективное, в глухом закутке, ходят невзыскательные постоянные клиенты и пенсионеры – вон на двери листок с надписью от руки: «Пенсионерам скидка». Он снова подумал о поклоннике. Если он существует, то вполне. Эмма – женщина видная. Он покосился на хозяйку, и они снова встретились взглядами. С другой стороны, поклонники так себя не ведут. Давно подошел бы, познакомился. А может, робкий? Стесняется? А может, из тех, кто подглядывает? Будет таскаться следом и дежурить под окнами. И вламываться в квартиру в отсутствие хозяйки. А ключ? У соседки… – он покосился на девочку со шваброй. – У налоговика… Интересно, вернул? Эмма сказала, что ключ ему не давала, а что на самом деле, поди знай. Алик считает, что прекрасный пол врет просто так, без всякой выгоды и умысла, поскольку запрограммирован на постоянное украшательство, а что такое вранье, как не попытка приукрасить действительность? Хотя зачем ключ? Такую дверь открыть – пара пустяков. Пилкой для ногтей, надо же! Интересно, о чем она думает? А потом кошмары по ночам.

– Она у нас, между прочим, холостячка, – шепнула Кристина. Шибаев вздрогнул, чертыхнулся мысленно – физиономистка! – Муж сбежал за границу, детей нет. Бьется с бизнесом… Господи, ну какой бизнес! Одно название. Я ей давно говорю: да продай ты его и иди мастером… Да куда угодно! А на бабки живи припеваючи. А она не хочет… Как Миша уехал… это муж, она сама не своя стала, дерганая, перепуганная. Миша всю бухгалтерию вел, счета оплачивал, а тут самой надо крутиться. На нее недавно наехал один, не вылазил от нас, все проверял, настырный такой, корчил из себя крутого. Слава богу, отстал.

– Да, бывает… – промямлил Шибаев.

– Готово! – объявила Кристина, сдергивая с него пелерину. – Красота! Нравится?

Из зеркала на Шибаева смотрел прилизанный пижон-отличник, странно блондинистый. Непривычно, но Алику понравится. Сразу стало видно, что футболка не того-с, под такую голову нужна непременно черная, с красивой готической надписью, неважно какой. Можно с крутым байком или тачкой. И толстая цепочка. Или несколько. И что-нибудь в ухе – серьга или заклепки.

– Спасибо, Кристина, – он провел по голове рукой, вспомнив «колючее» ощущение детства. – Нравится.

– Хотите кофе? – вдруг спросила Эмма.

– Кофе с меня, – сказал Шибаев. – И что-нибудь сладкое… Вашу помощницу можно попросить?

– Можно! – обрадовалась девчушка. – Я на рынок! – Она выхватила у Шибаева деньги и выскочила из зала.

– Ишь, торопыга! – сказала баба Аня. – Скучает тут с нами. И то, разве это работа для молодой девчонки?

– Интересно, а что она умеет? – отозвалась Кристина. – Пусть учится, а то так и будет всю жизнь с тряпкой.

– Леночка умненькая, – возразила Эмма и откашлялась. – Хорошо учится, хочет поступать на модельера. – Она снова взглянула на Шибаева.

– Модельера? – удивилась баба Аня. – Так в ней росту никакого, они ж все дылды, прости господи!

– Не моделька, а модельер, шить любит, – фыркнула Кристина, управляясь с Виталиком – кутая его в пелерину. – Мне юбку сшила, не супер, конечно, но очень даже ничего.

Вернулась давешняя девчушка с пакетами; выгрузила на стол; побежала в подсобку ставить чайник.

Они пили растворимый кофе и ели свежайшие булочки с маком и пирожки с вишнями. Болтали ни о чем. Шибаев видел, что Эмму попустило. Она оживленно поддерживала разговор, раскраснелась и охотно смеялась.

– Как вас зовут? – спросила вдруг баба Аня. – А то как харчиться, так запросто, а как спасибо сказать, так в кусты.

– Александр.

– Приходите и приводите вашего друга… Как его? Алика! Нам клиенты нужны, – сказала Кристина. – Эй, мне тоже оставьте! Полегче, девушки, не налегайте так.

Приятная дружеская обстановка…

…Лидия Владимировна Мороз, обнаруженная в утонувшем автомобиле, по заключению экспертизы была задушена, а не утонула, о чем говорили синяки на шее и сломанные шейные позвонки. Когда машина упала в затон, на пассажирском сиденье сидела уже мертвая женщина. Смерть наступила около часа ночи; никаких других повреждений на теле выявлено не было. Холодная вода затруднила определение точного времени гибели. Смерть наступила то ли в порту, то ли раньше. Скорее всего, раньше, так как машину на территории порта заметили бы. Убийца не хотел, чтобы его заметили. Он выскочил из машины, а она продолжала двигаться к краю пирса, пока не свалилась в воду и не затонула. Сцену затопления он вряд ли видел, так как спешил – ему нужно было немедленно покинуть территорию порта. Он не опасался, что женщина выплывет, и не пытался спасти ее – он знал, что она мертва. Убийца покинул порт пешком, через открытые ворота-арку, по-видимому, направился в сторону города. Там ему, скорее всего, пришлось остановить частника…

Это если его не смыло тягуном в реку. Могло быть и такое…

Хозяин черного «БМВ», Белецкий Игорь Семенович, весь вечер провел дома с супругой; машина, как оказалось, исчезла со стоянки во дворе поздним вечером или ночью, о чем он не имел ни малейшего понятия. Противоугонное устройство не сработало.

На левой руке погибшей Лидии Мороз был надет дешевый браслет из синих бусин с брелоком – крошечным Буддой белого металла. Браслет совершенно не сочетался с золотым кулоном с голубым сапфиром на шее жертвы.

Капитан Николай Астахов внимательно рассматривал два одинаковых браслета в пластиковых упаковках, лежащих перед ним на письменном столе: один из синих бус с крошечным металлическим Буддой на короткой цепочке, другой из желтых, с таким же крошечным Буддой. Синий браслет принадлежал погибшей только что Лидии Владимировне Мороз, желтый – Полине Андреевне Сличенко, погибшей тремя месяцами ранее, двадцать седьмого июля, – женщина также была задушена. Он прекрасно помнил это дело: тело обнаружил в проходном дворе дворник, это случилось около шести утра; смерть от удушения наступила около двух часов ночи, никаких следов сексуального насилия или ограбления. Убийца не оставил никаких следов. Жертве было двадцать девять…

И что бы это значило, раздумывал капитан…

Убийства Лидии Мороз и Полины Сличенко никак не связывались. Если бы не способ убийства и не одинаковые браслеты. Оба на левой руке жертв – похоже, они были задушены в машине, и убийца надел им браслет на ту руку, что была ближе к нему. И никаких следов ограбления или насилия.

Полину Сличенко в шесть утра обнаружил дворник; по заключению экспертизы смерть наступила примерно в два ночи. Женщина задержалась на работе – нужно было, кровь из носу, закончить отчет. Вышла из банка в десять тридцать, как показал ночной охранник и зафиксировала наружная камера наблюдения. Куда она направилась, выйдя из банка, он не видел. Возможно, тормознула частника. Проходной двор, где спустя несколько часов было обнаружено ее тело, находится на противоположном конце города, в бесконечно унылом спальном районе. Были опрошены жители близлежащих домов, но свидетелей выявить не удалось. Никто ничего не видел и не слышал. Местный люд с наступлением темноты привык сидеть по своим норам.

Капитан листал страницы дела об убийстве… Помнил он это убийство.

Менеджер Мегабанка, двадцать девять лет, замужем, детей нет. На работе характеризовалась положительно, серьезный, вдумчивый сотрудник. Никаких порочащих связей… Во всяком случае, никто ничего такого за ней не замечал. Никаких следов ограбления. Вывернули наизнанку мужа, но у него было железное алиби. Браслет муж не опознал, он вообще никогда не обращал внимания на украшения жены – айтишник, на своей волне, что с него взять? Удивительно, что он вообще заметил отсутствие жены. Близкая подруга браслета никогда не видела, но заметила, что Полина любила золотые украшения, могла себе их позволить и очень странно, что вдруг стала носить подобную дешевку. Коллеги браслета тоже не припомнили. В итоге следствие зависло, у них не было ни единой зацепки. Кроме браслета, которого никто на жертве не видел. Ну и что? Мало ли что стукнет им в голову? Золото золотом, а тут вдруг потянуло на восточную экзотику. «Им» – в смысле женщинам.

Все ничего, если бы не вторая жертва с похожим браслетом. Лидия Мороз, тоже задушена, но не выброшена из машины в проходном дворе, как Полина Сличенко, а утоплена вместе с машиной в речном порту. Возможно, браслет – случайность и совпадение. Правильно, случайность и совпадение. Если следователь слепой, глухой и полный дурак. А если нет, то – след. Подруга Сличенко о браслете ничего не знает, более того, ее удивляет, что жертва носила такую дешевку. Откуда же он взялся? Подарок? Смешной, трогательный, недорогой… Надо бы еще раз поговорить с подругой… Как ее? Капитан заглянул в протокол допроса. Елена Савельевна Згурская; адрес и телефон в наличии. Подарок? Мороз тоже получила его в подарок? А где взял их убийца?

Ирочка, большой спец по тряпкам и бижу, сообщила, что такие браслеты продаются в магазинчике «Агра», где всякие штучки из Индии: украшения, платья из марлевки – просто шикарные! Еще фантастические шелковые батики, цыганские юбки и вышитые холщовые торбы и все такое. Стиль бохо. Что такое «бохо», Ирочка объяснила невнятно, и капитан ничего не понял. Просто все перемешано и много украшений, сказала. Но не только бохо, есть и нормальные платья. Она даже надела зеленое, расшитое шелком, из «Агры» и покрутилась перед Колей. И цена нормальная. Классный магазин!

Любящий порядок капитан не поленился и посмотрел в Интернете значение слова «бохо». Оказывается, сокращение от «богемный», то есть смесь хиппи, винтажа и цыганщины. Вот теперь понятно. Хотя что такое винтаж, капитан представлял с трудом. Хиппи и цыганщина – понятно, винтаж – не очень. На сайте были картинки, и капитан внимательно их рассмотрел. Действительно, все перемешано, все пестрое: шнуры, торбы, пояса, длинные широкие юбки, вышивки, платки, бусы и браслеты, косички. Аж в глазах рябит. Еще ковбойские сапоги и мужские шляпы. И сандалии-гладиаторы, усыпанные разноцветными камешками! Да уж, подумал капитан, который был страшно консервативен в вопросах моды… Гладиаторы, надо же!

По дороге домой он заглянул в «Агру». Магазин – громко сказано! Крошечная лавка, набитая колониальным товаром, с травяными циновками на полу. Удушливый запах благовоний – курящиеся палочки были воткнуты в каждую щель; тонкие сизые струйки колебались в воздухе. Коля уловил ароматы ванили и каких-то жженых трав или перьев. К счастью, на потолке крутился пропеллер с широкими лопастями, разгонявший дым. На прилавке, на специальных стендах с торчащими во все стороны «вешалками», висели сотни бус и браслетов; на стенах, от потолка и до полу, – сари, блузы и шали всех цветов радуги; по углам – медные тазы и тонкогорлые вазы; под прилавком – ящик, доверху набитый кожаными сандалиями; на полках – глиняные куклы в национальных одеждах и толстые улыбающиеся человечки в позе лотоса – Будды. Бронзовые, деревянные, эбонитовые, из полупрозрачного розового или зеленого камня. Взгляд капитана выхватил необычную фигурку человека со слоновьей головой.

Щедрое и пестрое царство Востока. И музыка – едва слышная заунывная мелодия, дудочки и треньканье струнных…

Не сразу заметил он темноволосую девушку в лиловом с золотом сари – изящная и небольшая, она напоминала статуэтку. На руках ее были надеты с десяток серебряных браслетов, на шее – бусы с массивными серебряными украшениями, очень старыми на вид. Позже оказалось, что браслеты были у девушки и на щиколотках – все это хозяйство звенело, когда она двигалась. Причем была она босая. Капитан уставился на ее маленькие ступни с лиловыми ногтями…

– Ищете что-нибудь особенное? – спросила она, и капитан очнулся. Она смотрела на него с улыбкой.

– Не ожидал, – искренне сказал капитан. – Чего тут только нет!

– Впервые у нас? – Она смотрела на него большими, щедро подведенными серыми глазами. – Наверное, нужен подарок?

– Скорее, ответ на вопрос, – опомнился капитан, разглядывая красную точку у нее на лбу. Он достал пластиковые пакеты, положил на прилавок. – Это ваш товар?

Она опустила глаза, рассматривая браслеты. Капитан впился в нее взглядом.

– Наши, – сказала она, с улыбкой поднимая на него глаза. – Хотите такой же? Вот они! – она крутнула стенд, и прямо в лицо капитану ткнулся металлический стержень с десятком надетых на него знакомых разноцветных браслетов с Буддой. – Очень удачная модель!

– Они все одинаковые? – спросил он.

– Их делают вручную, бусы здесь из поделочных камней, видите, побольше и поменьше, фигурки разные, дизайн тоже разный. Есть фигурки Будды, есть животных. Что именно вам нужно?

– Может, вспомните, когда куплены эти два? Вы тут одна?

– Сейчас одна, ищем реализатора. Трудно сказать… – девушка задумалась. – Синих сейчас нет, желтые… Да вот они! Это копа́л.

– Это… что? – не понял капитан. – Я думал, янтарь.

– Копал – это молодой янтарь, ему не миллиарды лет, как янтарю, а миллионы. Янтарь – сок хвойных, а копал – бобовых, он немного мутный, видите? И мягче янтаря. И дешевле.

– А синие?

– Лазурит. У нас все камни настоящие и не очень дорогие, в основном поделочные. А что с браслетами? Вы из полиции?

– Из полиции. Не помните, кто купил сразу два или несколько? Это могло быть пару месяцев назад. Возможно, мужчина. Как я понимаю, большинство ваших покупателей женщины?

Девушка кивнула и задумалась. Капитан сделала стойку. Могла сказать, что не помнит, а она задумалась!

– Был мужчина, но не пару месяцев назад, а больше, в феврале… Нет, подождите! В марте! Второго марта, точно.

– У вас прекрасная память, – заметил капитан, не поверив.

– Второго марта вдруг пошел снег, помните? Так и повалил, а вечером уже растаял. Вот тогда он и приходил. Купил семь браслетов. Я запомнила, потому, что он сказал, что семь – его счастливое число. Все разные. Еще подумала, что он собирается их подарить любимым женщинам, представляете? Семь любимых женщин. Именно такие, – она кивнула на браслеты на прилавке. – Все разного цвета, из разных камней. Их хорошо покупают, они красивые и недорогие. Эти с Буддой, – она показала рукой. – Эти со слониками, обезьянками или кобрами. Он выбрал только с Буддами.

– Как он выглядел?

– Как?.. – она задумалась. – Лет сорока, наверное, с небольшим, высокий, в темных очках…

– То есть его глаз вы не видели?

– Не видела.

– Возможно, какие-нибудь особые приметы?

– Он не хромал, если вы об этом, – девушка усмехнулась. – Было холодно, он был в перчатках. Снял, когда выбирал браслеты. У него был перстень, серебро или платина… – она подняла левую руку, показала безымянный палец. – На этом! С камешком, по-моему, сердоликом.

– Какого цвета? – спросил капитан, который понятия не имел о сердолике.

– Красно-коричневый, мутноватый. Овальный кабошон.

– Овальный… что?

– Кабошон – это сферическая огранка, в смысле, без граней. Так чаще всего гранят поделочные камни, не очень дорогие. Я думаю, все-таки серебро. Платина – слишком дорого для сердолика. Голос низкий, звучный. Лицо… Знаете, если человек в темных очках и вы не видите глаз, то и лицо не запоминается. Что еще… Лосьон после бритья «Аведа», очень мужской. Кажется, все.

– Индийский? – спросил капитан.

Она улыбнулась.

– По-моему, французский.

– Почему счастливое число, он не сказал? Может, день рождения? Седьмой день или месяц?

Девушка покачала головой:

– Не сказал.

– Спасибо вам большое. Как вас зовут?

– Аника. А вас?

– Николай Астахов. А почему у вас точка на лбу?

– Это шестая чакра, значит «мудрость», если коротко. Приходите на наши занятия, узнаете больше. Каждую среду в шесть вечера. В эту будем говорить про реинкарнацию. Вы верите в реинкарнацию?

– Как-то не думал, если честно. За приглашение спасибо. Аника, запишите мой телефон, на всякий случай. Может, он снова придет, или еще что-нибудь вспомните. Лады?

Она взглянула на него в упор:

– А что он сделал?

Капитан отметил, что у нее красивые глаза… Серые и блестящие.

– Пока не знаю.

Он продиктовал ей номер телефона; девушка старательно записала, и капитан отбыл. На прощание она протянула ему крошечную деревянную фигурку толстого человечка с головой слона:

– На удачу!

– Это кто? – спросил капитан, рассматривая фигурку.

– Это Ганеша, бог мудрости и удачи. Он поможет вам найти того человека.

– Хорошо бы, – вздохнул капитан. – А почему голова слона?

– Когда он родился, на праздник пригласили всех богов, и среди них был один, который взглядом испепелял все вокруг. Он посмотрел на мальчика, и его голова сгорела. Отец мальчика, Шива, попросил слуг поскорее принести голову первого попавшегося животного. Это оказалась голова слона, и он прирастил ее к телу сына.

– Очень интересно, – не сразу ответил капитан, представив себе странную сцену с головой. Его ученый друг, профессор философии Федор Алексеев, считал, что у капитана начисто отсутствует абстрактное мышление. Это, видимо, является следствием работы с фактами и вещдоками. И присутствует некоторая прямолинейность в суждениях, понимай – отсутствие гибкости мышления. Зато у самого философа Алексеева этой самой гибкости и мутной философии хоть пруд пруди, на все случаи жизни, а также раздражающей капитана манеры совать нос куда ни попадя. А если добавить к этому странные идеи еще одного друга капитана, Савелия Зотова, то вообще караул.

– Есть и другие легенды, – сказала девушка, и капитан очнулся. – Но мне больше нравится эта. Это сандал. Понюхайте!

Капитан поднес фигурку к носу. Она пахла тонко и сладко. Он кивнул – оценил, мол.

– Если поднести к открытому огню, запах становится сильнее. К свечке, например. Попробуйте как-нибудь.

– Ага, обязательно, – пообещал капитан.

Он шел по улице и улыбался, вспоминая Анику. Держал руку в кармане с зажатым в кулаке толстым человечком. Потом вспомнил о семи купленных браслетах и подумал… Но тут же постарался отогнать от себя неприятную мысль. Однако проверить все равно придется, на всякий случай. Не хотелось бы, правда. Этот тип с лосьоном «Аведа» купил браслеты в марте, почти полгода назад… Зачем? И почему семь? Паршивое дело, если это он… Он! Точно он. Сразу семь, чтобы не ходить в лавку за каждым отдельно и не бросаться в глаза. Счастливое число… Два у нас уже есть. Черт! Красивая девушка… необычная. Капитан вздохнул… Аника! В сари и босиком! И глаза… Такие серые! Теперь придется поднимать материалы за полгода… Какие полгода? За пару последних лет… Серия? Браслетный маньяк? Не похоже, у обеих жертв – никаких следов сексуального насилия. Значит, просто убийца. Обыкновенный браслетный убийца.

…Подруга Сличенко, Елена Савельевна Згурская, удивилась просьбе капитана о встрече, но отказываться не стала. Правда, сказала, что ничего больше не знает. Они договорились на шесть двадцать, около кинотеатра рядом с Мегацентром, где она работает. Они встретились, причем девушка пришла минута в минуту. Точность – качество, не особенно распространенное среди женщин, капитан это сразу оценил и с удовольствием подумал, что Елена Савельевна – солидный и надежный человек.

– Вы уже нашли преступника? – деловито спросила Елена Савельевна. – Столько времени прошло! Я на днях звонила Полинкиному Игорю, ответила какая-то женщина, представляете? У него уже новая! Ни стыда, ни совести!

– Ищем, Елена Савельевна. У меня к вам несколько вопросов… Не против?

– Я же все вам рассказала! Значит, не нашли? Так и закроете? А он пусть гуляет, так получается? – Тон ее стал агрессивным.

– Возникли новые обстоятельства, – ответил капитан. – Поэтому я решил еще раз поговорить с вами. Вы же хотите помочь следствию?

– Хочу, конечно, но я не понимаю, почему…

– Вот и хорошо, Елена Савельевна, – перебил капитан. – Вон скамейка, давайте присядем.

Згурская пожала плечами, и они направились в крошечный пустой скверик через дорогу. Капитан подумал, что точность в женщине сочетается с лидерскими замашками, поэтому пусть уж лучше она опаздывает.

– На руке вашей подруги был браслет, который никто не опознал, помните? – начал капитан.

– Помню. Не было у Полинки такого браслета!

– Вы уверены?

– Уверена. Мы пили кофе в тот день в «Лаврушке». У Полинки был кулон и серьги с рубинами, часы и золотой браслет. Никакого пластика у нее не было. Да и не надела бы она никогда такую дешевку! Полина прекрасно одевалась и любила дорогие вещи.

– Вы не упомянули обручальное кольцо, Елена Савельевна. Почему? Ваша подруга его не носила?

– Почему не носила? Носила… Дорогое, с узорами и бриллиантом, – Елена Савельевна нахмурилась, припоминая.

– А в тот день кольцо на ней было?

– Не было… Кажется. Точно! Не было. Я еще хотела спросить, где она его оставила, а потом отвлеклась и не спросила.

– Как оно выглядело?

– Ну как… Толстое, посередине узор и ромбик, а в нем бриллиант. На заказ делали.

– Можете нарисовать? – капитан достал из папки лист бумаги и шариковую ручку.

– Могу. Вы думаете, Полинку убили из-за этого кольца?

– Пока не знаю. Нарисовали? Спасибо, – капитан спрятал рисунок в папку. – Елена Савельевна, что вы можете сказать про мужа вашей подруги?

– Про Игоря? Вы думаете, он замешан?

– Что вы можете о нем сказать? – повторил капитан.

Девушка пожала плечами.

– Ничего не могу. Они с Полинкой очень разные, им даже говорить было не о чем. Он вечно сидел в своем компьютере, сам как компьютер, из дома не выходил… Этот, фрилансер. А Полинке хотелось в ресторан или поехать куда-нибудь, в ту же Турцию. Мы с ней вместе собирались, да не вышло. А теперь, получается, двух месяцев не прошло, а у него уже новая баба. Ну не гад?

– Елена Савельевна, у вашей подруги кто-то был? Только честно.

– В смысле мужчина?

– В смысле мужчина.

– Ну как был… – она подняла глаза к небу.

Капитан смотрел строго, молчал, ожидал ответа.

– Точно не знаю, Полинка не говорила…

– Так был или не было?

– Понимаете, она очень переменилась месяца за два до смерти, то все время гнала на Игоря – и то не так, и это, а то вдруг смеется, тянет меня по магазинам, гребет все подряд, аж светится вся. Я еще сказала: «Ты что, мать, никак любовника завела?» А она только смеется, говорит: «Может, и завела, и тебе советую». Вроде шутила…

– Никаких догадок, кто это был? Может, с работы? Коллега или клиент?

– Понятия не имею. Она вроде никуда сама не ходила. Клиент вряд ли, она не работала с людьми, с бумагами в основном. Коллега… Господи, да там одни полудохлые очкарики! Может, на улице познакомилась… Честное слово, не знаю!

– Как по-вашему, Елена Савельевна, возможно, поэтому ваша подруга перестала носить обручальное кольцо?

– Ой, я даже не подумала! – ахнула девушка. – Не скажу, не знаю. Может, и поэтому. Вообще она однажды забыла кольца в туалете – сняла, когда мыла руки. Привычка у нее была такая – снимать кольца, когда моешь руки. Коллеги нашли и отдали. Так что… не знаю.

– Скажите, Елена Савельевна, этот браслет, копеечный, как вы сказали, мог быть подарком от мужчины?

– Только от бомжа или от нищего студента! – фыркнула она. – Такое приличным женщинам не дарят.

Надо же, не дарят приличным женщинам, подумал капитан. Приличным замужним женщинам полагается дарить ценные подарки – золото, бриллианты… О темпора, о морес, как говорит друг капитана, в прошлом опер, ныне профессор философии Федор Алексеев. И вообще, куда идет мир? Последнее – из репертуара еще одного друга капитана, редактора местного издательства Савелия Зотова, человека книжного, много читающего и много думающего.

У погибшей Полины Сличенко был любовник… Возможно. Скорее всего, не клиент банка, так как она работала с бумагами. Коллеги – одни полудохлые очкарики, поэтому тоже вряд ли. Возможно, коллега из другого банка, они все между собой знакомы. Возможно. И кто тут у нас подходящий банкир, чтобы не бегать далеко? То-то и оно. Игорь Семенович Белецкий, тезка мужа жертвы. Очень интересно, так и запишем.

…Просматривая криминальные сводки за последние полгода, капитан Астахов обратил внимание на нераскрытое убийство Алины Семеновны Стокман, имевшее место двадцать восьмого мая сего года. Тело было обнаружено в парке, на скамейке, жителем одного из ближайших домов. Жертва – жительница города, тридцати шести лет, одинокая. Грабеж исключался – сумочка с деньгами, ключами и косметикой, дорогие часы и золотая подвеска с бриллиантом были не тронуты, равно как и молочно-белый агатовый браслет с металлическими украшениями на левой руке. Отсутствовали также следы сексуального насилия. Жертва была задушена.

Молочно-белый агатовый браслет с металлическими украшениями на левой руке… С Буддой. Еще одна жертва, еще один браслет!

Подобьем бабки, сказал себе капитан Астахов. Он иногда разговаривал сам с собой, когда никого не было рядом, считая это ненормальным бзиком. Считал он так, даже несмотря на то, что философ Федор Алексеев объяснил, что это вполне нормально и даже помогает решить проблему – упорядочивает информацию. Рамки психического здоровья постоянно меняются в сторону расширения – технологии, потоки информации, новые профессии… Даже политика влияет, а как же! Все влияет и сказывается. Так что общайся сам с собой на здоровье. Тихо сам с собою, как говорится, я веду беседу. Но капитан все равно стеснялся и старался удерживаться от публичных демонстраций.

Итак, дано. Три жертвы. Пока три. Черт! Капитан был известным пессимистом, постоянно ожидающим от жизни какой-нибудь гадости. Он взял ручку и вывел на листке бумаги: «Общее».

Все три жертвы задушены руками. У всех на левой руке браслеты из индийской лавки с Буддой, видимо, оставленные убийцей. Никаких следов сексуального насилия или ограбления. Все жертвы женщины, возраст – около тридцати. Смерть во всех трех случаях наступила между двенадцатью и двумя часами ночи.

Как показала свидетельница из индийской лавки… капитан улыбнулся, вспомнив Анику… весной, а именно – второго марта, когда вдруг пошел снег, некий мужчина примерно сорока лет приобрел семь браслетов из разных поделочных материалов с брелоком в виде Будды. Особые приметы покупателя: высокий, крупный; запах лосьона «Аведа»; серебряный перстень с сердоликом-кабошоном на безымянном пальце левой руки. Обручального кольца Аника не заметила, скорее всего, его не было.

«Хронология», – вывел капитан на листке бумаги.

1. Алина Семеновна Стокман, 36 лет, не замужем, пр. по ул. Пятницкая, 4, кв. 8. Тело обнаружено в парке, на скамейке, утром 28 мая, жителем ближайшего дома, прогуливавшим собаку. На левой руке жертвы – браслет из молочно-белых бусин с Буддой. Надо бы спросить у Аники, что за камень.

2. Полина Андреевна Сличенко, 29 лет, замужняя, 27 июля, пр. по ул. Строительная, 10, кв. 16. Обнаружена утром дворником в проходном дворе на Театральной, 36, далеко от дома; браслет из… Капитан заглянул в оперативные записи. Из копала желтого цвета, с Буддой.

3. Мороз Лидия Владимировна, 34 года, не замужем, пр. по ул. Пушкина, 30, кв. 15. 30 сентября; синий браслет из лазурита, с Буддой; обнаружена в черном «БМВ», упавшем в затон в речном порту около половины третьего утра и затонувшем.

Авто, по утверждению хозяина, Белецкого Игоря Семеновича, банкира, пр. по пр. Мира, 20, кв. 12, исчезло со стоянки в закрытом дворе по тому же адресу, видимо, вечером 29 сентября или ночью 30-го. Противоугонное устройство не сработало.

Капитан откинулся на спинку стула и задумался. Пробормотал:

– А если копнуть глубже? Семь… Поганое число. Три уже в наличии. Может, больше… если копнуть. Какого хрена ему надо? Ни насилия, ни грабежа. Нравится власть над жертвой? В результате все-таки сексуальное удовлетворение? Ему не обязательно трогать жертву… в известном смысле, есть и такие… И если его не притормозить… Вырвался на свободу, сволочь!

Капитан с силой провел ладонями по лицу, уставился в стол. Он знал, что большинство серийных убийц – сексуальные маньяки, но иногда встречается и другая мотивация. Например, считают кого-то виновным в своих бедах и мстят. Неудачи с женским полом, мужская несостоятельность, страх, что оплошает – потому и не пытается… Ничего не пытается, просто мстит. Еще этот… новомодный сэдэвэ – синдром дефицита внимания, им читали на курсах. Хочет быть любимым, а они никак. В смысле, женщины. Трудно поймать убийцу, который не имеет ничего общего со своей жертвой, который опирается только на одному ему понятную схему. Похожие внешние данные: рост, цвет волос, стать; знакомый район; один способ убийства; одна социальная среда. Нравятся ему худые блондинки, допустим, к таким и присматривается. Скажем, девочка из класса, тощенькая и белобрысая, высмеяла, он и затаил обиду. Так и тянется всю жизнь, не может ни забыть, ни простить…

Одинаковая внешность… Это как посмотреть. Внешность у жертв разная, судя по прижизненным фотографиям. Стокман – крупная, темноволосая, строгая, старомодный узел на затылке; Сличенко – полная, коротко стриженная блондинка, лицо овечье; Мороз – высокая, с длинными платиновыми волосами, выражение лица бойкое, брови выщипаны, что-то провинциальное и старомодное в облике, похожа на актрис старого кино. Стокман – зубной врач из частной клиники «Медидент», Сличенко – менеджер Мегабанка, Мороз – безработная, ведущая свободный образ жизни. Живут… жили в разных концах города. Стокман – фигура публичная, доступная клиентам. Мороз – доступная в известном смысле. Сличенко тоже в какой-то степени. Что у них общего? Ничего общего. Кроме возраста; плюс к тому – две из них незамужние. Засидевшиеся в девках бывают не шибко взыскательными. Это что касается Стокман. Для Мороз главное, чтобы клиент денежный, вот и вся взыскательность. То есть познакомиться с обеими – пара пустяков. Сличенко, правда, выпадает из схемы, она замужем. Но неудачно, что часто толкает на поиски приключений. Стокман рассчитывала на серьезные отношения, Мороз – вряд ли, принимая во внимание род ее занятий. Ничего общего, самые разные. Возможно, убийца бросался в удобном месте на первую попавшуюся?

Нет! Не пляшет! Если он не поленился приобрести браслеты, все спланировал и рассчитал, то жертвы не случайны, зачем-то он выбрал именно этих женщин, что-то их связывает… кроме браслетов.

Капитан понимал, что в его рассуждениях правды и вымысла – фифти-фифти, как говорит философ Федор Алексеев. Убийце необязательно знакомиться с жертвами, более того, нежелательно, чтобы не засветиться – город невелик, того и гляди нарвешься на знакомых. Они могли пересечься… Да где угодно! Он мог напасть на Сличенко в проходном дворе, где она была обнаружена, поздно вечером… Не пляшет! Она живет на противоположном конце города и сюда, кроме как на машине, попасть никак не могла. Вывод напрашивается сам собой: ее привез убийца. Живую или мертвую. Необязательно знакомы, возможно, слепой случай. Она махнула проезжающей машине, а там оказался убийца. С браслетом. Носит он их с собой, что ли?

Стокман нашли в парке, рано утром… Вряд ли она гуляла там одна. Погода в тот вечер была холодная, шел дождь. Чертово лето! Какие прогулки… Скорее всего, привезли ее туда уже мертвую.

Мороз, последняя ласточка… В машине, как в склепе. Не пожалел крутую тачку, что говорит в пользу ее владельца Белецкого – уж он-то не стал бы топить такое сокровище… Возможно. Банкир, между прочим, коллега Сличенко, правда, из другого банка. Мороз можно было снять… где? Одета хорошо, золотые украшения… В ресторане? Не в забегаловке, а в приличном ресторане, куда она протоптала дорожку и где ее знали, скорее всего. Вряд ли она ушла в тот вечер одна. Пожалуй, единственная зримая зацепка, насчет других – копать и копать. Кроме банкира, коллеги Сличенко, правда, из другого банка, человека солидного и приличного. Владельца утопленной машины, между прочим.

Маньяк… Маньяк? Опытные опера знают: если таких и ловят, то, как правило, случайно. Перед капитаном лежали три пластиковых кейса с недорогими браслетами: белым, синим и желтым, и на каждом на короткой цепочке – брелок в виде крошечного Будды белого металла. Купил семь, три пристроил… Пока известно о трех, осталось четыре. И что бы это значило? К бабке не ходи…

Высокий рост, низкий голос, перстень с сердоликом, лосьон «Аведа»… А почему индийская лавка? Шел мимо и заглянул? Или приходилось бывать раньше? Или живет по соседству? Или ходит мимо на работу? Работает же он где-нибудь…

Браслеты бросаются в глаза, необычные, не везде купишь, экзотика… Зачем? Задумал убийства и купил или случайно зашел, увидел и понял, как можно приспособить? Или специально искал что-нибудь этакое, цепляющее? Что бросится в глаза, мимо чего не проскочишь. Ничего общего, говорите? А вот вам браслетик! Чтобы наверняка, чтобы не промахнуться… Бренд. Логотип. Три использовал, четыре в заначке. Может, меньше. Уже. Надо проверить и копнуть глубже.

Хватит, сказал себе капитан, тут думай не думай… Да и какая разница, шел он в лавку целенаправленно или наткнулся случайно? А то, что оставляет на жертвах браслетики, говорит о… чем? Капитан напрягся. О чем может говорить намеренно оставленная улика? О самолюбовании. Об уверенности в безнаказанности. Об издевке – попробуй поймай. Похоже, никак не связан с жертвами. Не боится, что найдутся свидетели. Значит, нападает внезапно, а не знакомится заранее. И секс не нужен. Но хоть что-то должно их связывать!

…Все три убийства были объединены в общее производство…

Шибаев, ощущая холодок в голове, шел по теневой стороне улицы. День был жаркий, даром что осень. Обещали еще месяц лета. Хорошо бы, а то все лето лил дождь. Он остановился около стенда с солнцезащитными очками, пробежал глазами по зеркальным стеклам, выхватывая из улицы за спиной высокие мужские фигуры. Народу было много, разгар дня. Шибаев ухмыльнулся, вспомнив Алика – тот любит такие приемчики. Еще завернуть за угол и подождать, кто появится. Вон, даже Эмма сообразила. Конспираторы…

Он наткнулся на внимательный взгляд продавца, молодого парня в красной бейсболке.

– Ищете что-нибудь особенное? – спросил парень.

– Не сильно блескучее, – сказал неожиданно для себя Шибаев. – Вот эти!

Он снял со стенда очки в коричневой оправе, парень подсунул круглое зеркало на ручке. Шибаев принципиально не носил темных очков, в отличие от Алика, у которого была слабость к украшению себя всякими способами – темными очками, цепочками, запонками и шейными платками, он даже проколол левое ухо и повесил крохотную серебряную сережку, а также сделал тату на левом плече – в виде дракончика. Дракончик на тощем Аликовом плечике смотрелся сиротливо и печально. Это не упоминая о вонючей парфюмерии. Ты, Дрючин, стопудово в прошлой жизни был бабой, говорил Шибаев.

Он рассматривал себя в зеркало, ту часть физиономии, которая там помещалась, и вспоминал Алика.

– Вам идет, – сказал парень. – Берете?

– Беру, – решился Шибаев.

– Вы похожи на Крейга, – сказал парень.

– На кого?

– Это который Джеймс Бонд. Правда! Качаетесь?

– Иногда, – Шибаев давно не был в спортзале, и ему стало стыдно.

Парню хотелось поговорить.

– Вы из полиции?

– Что, заметно?

– Заметно. Я сразу усек.

– Сериалы смотришь?

– Ага! Есть классные. Между прочим, за вами наружка.

– Что за мной? – изумился Шибаев.

– Какой-то тип следит от самого угла. Вы остановились около витрины, и он тоже, копается в папке, делает вид, что ищет. Вы пошли – и он за вами.

– Ты сейчас его видишь?

– Вижу. Стоит около лавки с детскими игрушками.

– Где? Справа, слева?

– Справа, сзади, метров двадцать. В джинсах и белом пиджаке, в черных очках, с зеленой папкой.

– Спасибо, друг, – сказал Шибаев, протягивая деньги.

– Обращайтесь, – хмыкнул парень.

Шибаев пошел в обратную сторону, прямо на типа в джинсах и белом пиджаке. Тот рассматривал коробку с устрашающего вида роботом-трансформером и Шибаева не заметил. Шибаев ткнул указательным пальцем типу между лопатками и прошипел: «Руки вверх!» Тот дернулся и издал неартикулируемый звук, похожий на всхлип. Это был Алик Дрючин.

– Ну и какого хрена ты здесь делаешь? – спросил Шибаев. – В шпиона играешь? В этого… – он кивнул на коробку, – трансформатора?

– О чем ты? – неискренне удивился Алик. – Случайно попал, шел мимо.

– Трет нос, в глаза не смотрит… Классика. Не ври, Дрючин! Давно ведешь?

– От «Эммы». Кофе хочешь? Здесь рядом есть кофейня, пошли посидим?

– Ну и как это понимать? – спросил Шибаев, когда они уселись в глубине крохотной кофейни.

– Как прикрытие, мало ли…

– Беспокоился за товарища? Спасибо.

– Ладно. Ты постригся никак? И очки? Чтобы не бросаться в глаза?

– Правильно понимаешь, Дрючин. Никого не видел?

– Никого. Все чисто. А что Эмма? Познакомился с коллективом?

– Познакомился. Теперь ждут тебя.

– Меня?

– Тебя. Я сказал, что ты рекомендовал их заведение, описал тебя, они сказали, что помнят и ждут.

– Я никогда у них не был!

– Придется навестить. Там у них мастер Кристина, очень приятная девушка.

– Думаешь, надо?

– Думаю, надо. Посмотришь свежим глазом… жесты, мимика, а вдруг что высмотришь. Ты у нас спец.

– Вот ты не веришь, а вместе с тем выдающиеся психологи считают…

– Психология – наука расплывчатая. Нос может чесаться не потому, что ты врешь, а потому что муха села.

– Ты удивительный ретроград, Ши-Бон, ты живешь вчерашним днем.

– Ага, история нас рассудит. Пей кофе, остынет.

Так, мирно пререкаясь, они выпили кофе и разошлись по своим делам. Алик Дрючин направился в их общий офис, а Шибаев – в налоговую, знакомиться с любовником Эммы Анатолием Ильичом Варгой… или Варга.

– До вечера, – сказал Алик. – Кстати, ты с этой стрижкой и очками похож на Крейга.

– Знаю, – сказал Шибаев. – А знаешь, почему ты никого не видел?

– Потому что никого не было.

– Неправильный ответ. Потому что ты торчал перед каждой витриной.

– Неправильное заключение. Я в здешних лавках не одеваюсь.

– Ты не на шмотки глазел, а на себя. Ох, смотри, Дрючин!

– Но ты ведь тоже никого не видел, – фыркнул Алик.

На том и расстались.

Табличка на двери восьмого кабинета сообщала, что здесь рабочее место инспектора А. И. Лучко. Лучко, а не Варги… или Варга. Шибаев оглянулся. Народ сидел на стульях вдоль стен молча, сосредоточенно, не глядя друг на дружку. Шибаев снял темные очки, подошел к столу информации, стал в небольшую очередь. Минут через десять добрался до барышни средних лет и спросил, где можно найти Анатолия Ильича Варгу. Та скользнула по Шибаеву внимательным взглядом и сказала, что такой здесь не работает.

Шибаев наклонился к ней и спросил, понизив голос:

– Повышение по службе? Переезд на пээмже в Европу? Что случилось?

Он видел, что барышня колеблется, и нажал:

– Он обещал помочь в одном вопросе…

– Восьмой кабинет, там объяснят, – перебила женщина.

– Он хоть жив? – пошутил Шибаев, улыбаясь. Обычно его улыбка действовала безотказно. Но не сейчас. Женщина нахмурилась, взглянула ему в глаза и, тоже понизив голос, сказала:

– Варга умер.

– Умер? – Такого поворота Шибаев не ожидал. – Как это умер? Болел? Когда?

– Автомобильная авария. Три месяца назад, в начале июня. У вас все?

– Спасибо. У меня все.

Он подумал, что неплохо бы заполучить адрес погибшего, но понял, что вряд ли удастся. Знать заранее, сориентировался бы, а так – как обухом по темечку.

И как это прикажете понимать? Эмма позвонила супруге нежеланного любовника, ладно, принимается… Сила слабых, как говорит Алик. Эмма рассталась с ним в начале мая, а в начале июня Варга погиб. Авария… Это серьезно. Насчет машины он, Шибаев, Эмму не спросил, к слову не пришлось. А что, если… А зачем? Какой смысл ей… Да и есть ли машина – вопрос. Он вспомнил растерянное лицо Эммы, синие глаза и белые волосы, вкуснейшую отбивную… Приостановился посреди тротуара. А мотив? Уклонение от уплаты налогов? Даже не смешно. Дурь всякая лезет в голову… Они расстались после ее звонка, она сама сказала… Достал он ее. Мелкий пакостник-шаровик. Мразь! Заставлять женщину спать с ним, пользуясь служебным положением. Получается, случайность? Необязательно случайность. Необязательно Эмма. Кто знает, скольким этот Варга вставил фитиля. А может, и случайность. Интересно, Эмма в курсе? Нет, иначе сказала бы. Не факт, что сказала бы. Хитрая – вишь, как сообразила насчет звонка супруге. Кто сказал, что маленькая ложь рождает большое недоверие? Кроме Дрючина, конечно. Кто-то из великих. То-то.

Он попытался вспомнить лицо Эммы, когда она сообщила ему имя бывшего любовника… Смутилась, замялась. Но не испугалась. Страха не было. Не почувствовал Шибаев в ней страха…

Около восьми вечера Шибаев был на точке. Нашел удобное местечко, откуда просматривался вход в салон и три разноцветных головы в витрине. Уселся на хромую облезшую лавочку, достал мобильный телефон, углубился. Улица была пуста. Место не бойкое, факт. Он видел, как улетела Кристина – стоя на пороге, громко попрощалась с хозяйкой. Эмма появилась в восемь десять. В бирюзовом платье и в бирюзовых серьгах. Огляделась вокруг и принялась запирать дверь. Снова огляделась и пошла по улице к проспекту Мира. Шибаев отметил, что походка у нее нерешительная, он кожей чувствовал, как ей хочется оглянуться. Но она, памятуя его инструкции, шла деревянной походкой и не оглядывалась. Что там в учебнике у Дрючина про деревянную походку? Признак хорошего человека? Да уж… Шибаев ухмыльнулся.

Он выждал минут пять, сунул мобильник в карман, поднялся и пошел следом. Так они не торопясь вышли на проспект и двинулись в сторону ее дома.

Она постояла у подъезда, и Шибаев понял: ждет, что он подойдет. Подходить он не стал, смотрел на нее издали, и она наконец исчезла в подъезде. Он выждал несколько минут и достал мобильный телефон. Она ответила сразу, в ее нетерпеливом и радостном, как ему показалось, «алло» было ожидание.

– Как вы, Эмма? Все нормально? Никаких следов чужого присутствия?

– Нет вроде. Вы… не зайдете?

– К сожалению, не получится. Я всю дорогу шел за вами, все чисто. Не бойтесь. Завтра созвонимся. Спокойной ночи. Если что… в смысле, какие-то вопросы, звоните. Можно ночью. Еще раз спокойной ночи. Кстати, – спохватился, – у вас нет машины?

– Нет. У мужа была, но мы ее продали.

– А права есть?

– Нет. А что?

– Так, к слову пришлось. Спокойной ночи!

Ее ответное пожелание спокойной ночи было полно разочарования. Не нужно быть Дрючиным, чтобы понять. Шибаев тут же спросил себя, какого черта. Ведь можно было зайти, по-людски посидеть, поговорить… чаю попить. Какого, спрашивается, черта? Он тут же одернул себя: никаких шашней с клиентками! А если она одинока, приятна на вид и… э-э-э… не против? Этика, как говорит зануда и крючкотвор Алик Дрючин. Этический код. Не лезь! Неизвестно, что придется разгребать, и тут нужны чистые руки. А то может получиться себе дороже. Вот поймаешь того типа, который таскается за ней следом, врежешь разок-другой по сусалам и спросишь, какого хрена. А потом можно познакомиться и поближе. Напроситься на чай, например.

Все ты правильно сделал, Шибаев. Молодец. Не надо путать работу с радостями жизни. Правильно-то правильно, а все-таки скребло что-то внутри, сожаления о несбывшемся, как сказал бы адвокат. Разочарованный, шел он домой, где уже поджидал его с ужином полный нетерпения друг и сожитель Алик Дрючин.

Глава 11

Оперативные раздумья за ужином

Капитан Астахов заявился домой около десяти. Квартира встретила его темнотой и тишиной. Ирочки еще не было. Коля хлопнул себя по лбу, вспомнив, что у гражданской супруги сегодня показ, а потом раут. Раут, прикинь! Тоже мне. Ирочка была моделькой. Не стопроцентной, а настолько, насколько позволял ее скромный рост – вроде бы моделькой. Или типа. Это значит, что она вполне могла заменить приму, подвернувшую ногу или не явившуюся на мероприятие по случаю скандала с кутюрье Рощенко, для своих – Рощиком. Тебе бы росточка добавить с полметра, часто повторял кутюрье, цены б тебе, Ирка, не было! В свободное от показов время Ирочка трудилась костюмером, секретаршей или курьером. Еще варила кофе на всю компанию. Правда, кофе так себе, средней паршивости. Философ Федор Алексеев, например, считает, что женщины варить кофе не способны в принципе, генетика не та. Вот и у Ирочки генетика не та… И не только насчет кофе. Костюмер из нее тоже так себе, бумаги она вечно путала и теряла, но, с другой стороны, по доходам и усилия – свои два гроша она все-таки отрабатывала. Старший, куда пошлют, издевался капитан. Ирочка пропускала его издевки мимо ушей… Она многие вещи пропускала мимо ушей и не заморачивалась. Может, потому они и держались вместе. Характер у капитана был… как бы это выразиться подоходчивее? Скажем, дотошный. Таким и должен быть хороший опер. Капитан любил зудеть, пилить, ставить на вид и вспоминать прошлогодние грехи. А кто из нас без слабостей?

Ирочки дома не было, и неизвестно, когда появится. Впрочем, почему неизвестно? Очень даже известно. Раньше двух-трех можно не ждать. Никто и не будет. Коля поздравил себя с тем, что не поленился заскочить в гастроном и купить пельмени. Теперь можно посидеть в спокойной обстановке и подумать. Пельмешки, пивко… А есть ли в наличии? Капитан заглянул в холодильник. Есть! Не забыть бросить в пельмени лавровый лист – капитан слыл гурманом.

…Он потер руки в предвкушении. Перед ним на столе стояла большая миска с пельменями – пахло как в раю! Соевый соус, пивко… Черновик для оперативных записей и ручка. Комплект.

Итак, что мы имеем, спросил себя капитан. И где колет? Где вылазит колючка и колет? Сейчас разберемся.

«Хронология», – написал он на листке и отхлебнул пива; вспомнил, что уже расписывал детали трех схожих убийств. С минуту прикидывал, где может быть давешний листок, проверил папку и карманы, но так ничего и не нашел. Ладно, сказал себе, зайдем по второму кругу и заодно проверим память. Снова отхлебнул пива и стал резво черкать карандашом.

1. Алина Семен. Стокман, 36, незам., в парке, 28 мая, собачник. Браслет из молочно-белых бусин с Буддой.

Спросить у А., что за камень… при случае.

2. Полина Андр. Сличенко, 29, 27 июля, дворник, утром, проходной двор; браслет из… – Капитан напряг память. – Из копала желтого цвета, с Буддой. Любовник?

3. Лидия Влад. Мороз, 34, 30 сентября; браслет из лазурита, синий, с Буддой; черный «БМВ», речной порт около трех утра.

4. Белецкий Игорь Семенович, владелец «БМВ», угон? Вечером 29 сент. или ночью 30-го.

Итого: предполагаемый убийца купил 7 браслетов 2 марта;

первое убийство – 28 мая;

второе – 27 июля,

третье – 30 сент.

Около двух месяцев между убийствами. Со второго марта до первого… условно первого убийства, двадцать восьмого мая, почти три… Почему? Почему он так долго терпел? Купил и терпел? Выжидал? Или… Что бы это значило? А то и значит, что двадцать восьмого мая было не первое убийство, должно быть еще одно, между вторым марта и двадцать восьмым мая. Гипотетически, как говорит профессор философии Федор Алексеев. А еще точнее, если следовать схеме, чисто гипотетически, то случилось оно за два месяца примерно до двадцать восьмого мая. То есть между серединой марта и тридцатым числом или началом апреля. Вот так, капитан.

Коля доел последний пельмень, запил пивом. Поставил на огонь чайник. Стоял над ним и раздумывал: если имело место быть условно первое убийство, то где труп? Спрятал? Не пляшет, ему нужно оставить след, надеть браслет, выставить на обозрение… Не будет он прятать. А если он совершил ошибку, накосячил и вдруг обнаружил, что существует связь между ним и жертвой? Тогда он спрячет тело. Но тут же найдет другую жертву. Вдруг не вдруг… Гадание на кофейной гуще. Пока ясно одно: промежуток в три месяца между покупкой браслетов второго марта и первым убийством двадцать восьмого мая не укладывается в схему, не мог он ждать так долго. Значит, была еще одна жертва, условно первая, решил капитан.

Адвокат Алик Дрючин, изнывая от нетерпения, ждал Шибаева за накрытым столом. Мясо, жареная картошка, пиво в холодильнике. А Шибаева все не было. Алик не решался набрать друга – а вдруг тот в засаде. Наконец раздался долгожданный звонок, и Алик побежал открывать.

– Я думал, ты не придешь ночевать. Мой руки и за стол, – строго сказал Алик.

– Ну что? – спросил он, когда они уселись за стол. – Видел кого-нибудь?

– Нет, – Шибаев сосредоточенно жевал.

– К Эмме заходил?

– Нет.

Алик приподнял бровь, рассматривая Шибаева. В глаза не смотрит, отвечает односложно… Врет?

– Как она? В порядке?

– В порядке.

– Так есть он или нет? Этот тип?

– Не знаю. Спроси чего полегче.

– Может, ей кажется? Кризис среднего возраста…

– Может. Между прочим, ее любовник… помнишь, я говорил, мужик из налоговой?

– Помню. Она позвонила его жене. И что? Ты был в налоговой? Видел его?

– Его уже нет. Умер.

– Умер?! – поразился Алик. – Как это умер?

– Элементарно. Как умирают… Машина сбила. Одиннадцатого июня.

– Три месяца назад? И она тебе ничего не сказала? Ты думаешь, это случайность?

– Не сказала. В каком смысле случайность?

– Может, это как-то связано с ней…

– Возможно, никак не связано. Если он всех так доставал, то желающих должно быть много.

– Может, несчастный случай?

– Не исключено. Черт его знает. Попытаюсь увидеть вдову… Вдруг что-нибудь выплывет.

– Любовник Эммы сбит насмерть машиной… Интересное кино! – Алик с сомнением покрутил головой. – Нашли хоть?

– Не знаю. Завтра займусь.

– Эмма, ее любовник, ее преследователь, смерть любовника… – перечисляя, Алик загибал пальцы. – Думаешь, случайный ряд?

– Давай спроси еще, верю я в случайности или нет. Где бузина, а где дядька? Она позвонила его жене в начале мая, после этого он слинял, и они больше не виделись. Наезд имел место в начале июня, почти месяц прошел. Не вижу связи. Ни смысла, ни связи.

– А зачем он преследует ее? Тот, который… преследует?

Шибаев снова пожал плечами.

– Зачем лезть в квартиру, если не с целью ограбления?

– С целью напугать.

– Ты думаешь?

– Откуда я знаю! – повысил голос Шибаев. – Был бы хоть бизнес стоящий… И денег, говорит, дома не держит. Столик сдвинут, ящики выдвинуты… Знал, что она заметит. Не вижу другой цели.

– Может, этот, фетишист? Пришел украсть ночную сорочку. А что, думаешь, не бывает?

– Вроде не украл, Эмма говорит, все на месте. Ты много видел фетишистов, которые вламываются в квартиры?

– То есть ни одной стоящей мысли? – настаивал Алик. – Хоть какая-то причина должна быть! Зачем-то ведь он приходил!

Шибаев снова пожал плечами, сказал после паузы:

– Если приходил. Посмотрим. Если он есть, то рано или поздно проявится. Как ты любишь говорить: мы только в начале пути.

– А как он попал в квартиру? Царапины на замке проверил?

– Проверил. Царапины есть. Эмма однажды открыла дверь пилкой для ногтей. Дверь доброго слова не стоит. Чьи царапины, как ты сам понимаешь, установить сложно.

– Пилкой для ногтей? Как это?

– Элементарно, Дрючин. Забыла ключ, а соседки, у которой запасной, не было дома. Вот она и употребила пилку.

– Хитрая, – заметил Алик. – То жене любовника звонит, то пилкой дверь открывает. Кошка!

– Кошка? Почему кошка?

– Падает на четыре лапы, умеет выживать в критических ситуациях.

Шибаев кивнул и промолчал.

– Ты сказал, она тебе соврала… – Алику хотелось поговорить. – В чем?

Шибаев нахмурился, перестал жевать. Задумался.

– Я спросил… вот как ты сейчас, есть ли хоть какая-то дельная мысль. Может, кража или утеря сумочки, телефонные звонки, чужие письма, случайно попавшие в ящик… Хоть что-то. Новые знакомства. Она сказала – нет.

– И что?

– Мне показалось, что она соврала. Нос ни при чем, Дрючин. И за уши она себя не хватала. Просто отвела глаза и запнулась, ответила не сразу…

– Не факт. Может, рылась в памяти, пыталась вспомнить, – заметил Алик.

– Может. А только я думаю, что она пропустила всякую мелочь через сито, пытаясь понять, что происходит. Видел бы ты ее холодильник! Да она должна была отрапортовать: ничего, мол, все в полном параде. А она запнулась. Жалко, тебя там не было, ты бы сразу ее раскусил.

– Холодильник? – Алик выхватил странное замечание Шибаева. – При чем тут холодильник?

– Порядок. Идеальный. Тебе до нее далеко.

– А… – открыл рот Алик и замолчал, соображая. – В смысле, очень упорядоченная?

– Именно. Все по полочкам. Потому и сдвинутый столик заметила. Я бы не заметил, да и ты вряд ли. А она заметила. Глазастая, ничего не пропустит.

– Все они глазастые, – сказал Алик, и было видно, что сказал не просто так, а со знанием дела. – Когда не надо.

– Кстати, Дрючин, узнай по своим каналам, что с наездом на Варгу. Хоть что-то должно быть. Сможешь?

Алик кивнул.

Сидевший на табурете Шпана, пользуясь тем, что Шибаев и Алик увлеченно обсуждали Эмму и ее проблемы, изловчился и стянул с тарелки отбивную, не удержал и уронил на пол. Спрыгнул следом и поволок добычу в угол, опасаясь, что отнимут.

– Ты только посмотри на этого паразита! – всплеснул руками Алик. – Я же кормил его! Куда в него столько влазит? Как верблюд, честное слово!

Они наблюдали за передвижениями кота. Тот, не подозревая, что на него смотрят, с урчанием рвал мясо.

– Тигр, – сказал Шибаев. – Тигр, а не верблюд. С какого дива верблюд?

– Тигр… тоже мне! – фыркнул Алик. – Верблюд, потому что они наедаются впрок, так и твой животный все время жрет. Верблюд хоть работает, а этот ночью гуляет, а днем дрыхнет.

– Ведет активную сексуальную жизнь, потому и жрет. Мужик. А тебе завидно.

– А тебе?

– Мне тоже.

Адвокат вздохнул и задумался…

Капитан Астахов был насуплен и молчалив, так как перебирал в памяти детали трех убийств, пытаясь сообразить, как найти условно первую жертву. Внутреннее чутье и постоянное ожидание гадостей от судьбы подсказывало ему, что она должна быть… Первая жертва. Но в полицейских сводках о ней никакого упоминания. На самом деле ее не было. Но капитан нутром чуял, что есть. И где же она? Спрятана? Нет, нет и нет! Убийца не стал бы прятать тело по известным причинам… Зачем тогда покупать браслеты?

Второго марта он купил семь браслетов с целью оставить их на левой руке жертв. Ясно. Дальше. Первое убийство – двадцать восьмого мая; второе – двадцать седьмого июля; третье – тридцатого сентября. Каждый раз примерно через два месяца. Одной жертвы не хватает, чтобы уложиться в схему. Между серединой и концом марта. Куда же она делась? Если бы с подобной теорией выступил друг капитана, профессор философии Федор Алексеев, капитан Астахов подверг бы его осмеянию, а теорию назвал мутной. Но то профессор, а то он, капитан Астахов. Менделеев тоже предсказал неизвестные элементы в своей таблице и даже оставил для них место. Умозрительно, как говорит Философ. А ведь сработало.

Капитан дал задание стажеру обзвонить больницы и морги. На всякий случай, хотя понимал, что без толку. А сам углубился в оперативные сводки за март. Ничего. То есть было всякое, но не то, что требовалось. Капитан не собирался сдаваться и принялся за архив звонков от неравнодушных граждан о всяких нарушениях. Даже если звонящий не назвал себя, звонок регистрируется.

На подходящий звонок капитан наткнулся почти сразу. Он поступил в два тридцать утра двадцать шестого марта. Звонивший сообщил, что видел, «как неизвестный мужчина вынес из машины предположительно мертвую женщину и положил ее на тротуар на углу Чешской и Ильинской, после чего сел в машину и уехал». Имени своего звонивший не сообщил. Патрульная машина выехала по указанному адресу, но ничего подозрительного там обнаружено не было. Обыскали на всякий случай соседние дворы – с тем же результатом.

Капитан позвонил дежурному, который принял сообщение. Тот после некоторых умственных усилий вспомнил звонок, сказал – обычный ложный вызов. Личность звонившего устанавливать не стали, мало ли дураков. Правда, перезвонили, но абонент был не то вне зоны, не то недоступен. Больше звонить не стали. Вот если бы сообщили про бомбу, тогда из-под земли бы достали. На вопрос, кто звонил, женщина или мужчина, дежурный сказал, что не знает, может, женщина, может, подросток. Голос был приглушенный и невнятный, связь прерывалась. Звонок поступил двадцать шестого марта в два тридцать утра; патруль был на месте спустя двадцать минут, но ничего на указанном месте не обнаружил.

Куда же делось тело?

Тут появился стажер с отчетом и доложил, что по больницам и моргам все чисто. Капитан с трудом вспомнил имя очкарика. Глеб!

– Спасибо, кадет, свободен, – сказал капитан, но стажер топтался на пороге и не уходил. – Что? – спросил капитан.

– Может, травмпункты проверить? – спросил курсант.

– Проверь. Молодец. Начни с Заводского района. И не звони, они часто не берут трубку, а сходи лично. Знаешь, где это?

– Я найду! – Стажер неловко козырнул, развернулся и исчез.

Капитан подумал, что можно опросить жителей домов… Придется опросить. Он слабо представлял себе угол улиц Чешской и Ильинской, где-то рядом с частным сектором, и вместе с тем до центра рукой подать… кажется, рядом Управление архитектуры и градостроительства.

.

Через час стажер доложил, что в три пятнадцать утра двадцать шестого марта в травмпункт Заводского района была доставлена женщина с травмами в области шеи, избитая. По ее словам, на нее напали. Ей измерили давление, вкололи кордиамин и велели посидеть, так как состояние ее было удовлетворительным. Спустя полчаса она подошла к приемной сестре и сказала, что ей лучше и она уходит. В полицию они звонить не стали, решили, что она позвонит сама, если надумает.

– Имя есть?

– Зубова Виктория Павловна. Я проверил, такая в городе не проживает.

– Черт! – сказал капитан.

– Приемная сестра сказала, ее привезло такси, записала номер. Вот! – парень протянул капитану клочок бумаги.

Капитан некоторое время рассматривал стажера, потом сказал:

– Ну, ты силен, кадет! Молодец! Свободен.

Капитан потер руки – день прожит не зря – и взял клочок, оставленный курсантом.

Водитель такси был на месте, жив-здоров и согласился встретиться с капитаном через полчаса в кафе «Лавровый лист», где обычно обедал.

– Помню я ее! – с чувством сказал водила, рослый парень в черном костюме с галстуком. Костюм сидел на нем как на корове седло, ему больше подошла бы спортивная куртка и футболка. – Полгода прошло, а я забыть не могу. Выскочила на дорогу, ну чисто привидение! Ниоткуда! Я думал, под кайфом, думал, проскочу, не хотел связываться… Мало ли. Она страшная была, растрепанная, светлое пальто грязное… Смотрю, а она плачет и руками машет. И что-то кричит. Двадцать шестого, как сейчас помню, ночью. Около трех. Я со смены ехал. Пожалел, остановился. Чувствую, что не надо бы, и остановился, не смог проскочить. Она села, всхлипывает, слова сказать не может… Потом говорит, что на нее напали и избили… А потом ей плохо стало, глаза закатывает, падает на сиденье… Она сзади села. Меня самого чуть кондрашка не хватил – думаю: а ну как помрет? И на рысях в травмпункт, сдал с рук на руки, а сам, поверишь, повторяю: спасибо, господи, спасибо, господи, пронесло, живую доставил! Остановиться не могу. И что интересно, спиртным не пахло, в смысле, не из таких… Что она там делала в три ночи, хрен ее знает. Сначала ждал, что выйдут на меня ваши, если что, а тут все тихо, никто не звонит, я подумал, что ничего не случилось, все о’кей. Полгода, почитай, прошло. А что с ней? Жива?

– Пока не знаем, – сказал капитан. – И часто у тебя такие истории?

– Книгу можно писать! – с чувством ответил водитель. – Опасная профессия. Ты не поверишь, капитан, привык. Женка уговаривает к брату в бизнес, а я как подумаю… он торгует сырьевым оптом, так с души воротит.

– Почему не поверю? Поверю. У меня та же история: брат зовет в бизнес, деньги обещает хорошие, нормированный рабочий день… И никакой идиот пулю не всадит, а меня с души воротит.

– Расскажу женке, – обрадовался таксист, – а то мозги напрочь выносит. Видать, не один я такой дурной. Мне главное, чтобы интересно было. Бывает, такого наслушаешься – на голову не налазит. Я с клиентами запросто, если надо чего, подскажу, а как же, вот они и делятся.

На улице они тепло распрощались.

– Да, – вспомнил вдруг таксист, – она оставила в машине свою цацку, пойдем отдам. Зацепила, и он порвался. Я потом собрал.

– Браслет! – загадал капитан и выиграл. Таксист достал из бардачка полиэтиленовый пакетик с зелеными бусинами – браслет был разорван; в глаза бросился знакомый брелок – Будда белого металла на короткой цепочке.

– И еще! Она велела везти себя на Горького, восемь, а потом, когда ей стало совсем плохо, я самолично дунул в травмпункт, думаю, от греха подальше. Восьмой номер около центрального парка, сталинка…

– Привет, ребята! Ритка, все цветешь? По какому поводу пьянка? Неужели днюха? Нет вроде, была недавно. Ну-ка, признавайтесь, черти!

Высокий мужчина с волосами, собранными в пучок на затылке, обнял хозяйку дома, небольшую тонкую черноглазую женщину, и громко чмокнул в макушку. Как читатель уже понял, ее звали Рита. Была она женой Игоря Белецкого.

– Новую тачку обмываем, – сказал хозяин дома. – Молодец, что нашел время, а то сразу – занят, не могу, то-се! Сто лет не виделись. Дай я тебя облобызаю! Да отцепись ты от Ритки, охальник! При живом муже… Совсем стыд потерял!

От Белецкого пахло спиртным. Громкая речь, размашистые жесты – все говорило о том, что хозяин дома уже принял на грудь. Мужчины обнялись. Похлопали друг друга по спине, затопали по прихожей, сметая барахло с вешалки.

– Мальчики, мальчики, осторожнее! – закричала Рита. – Дом разнесете! Давайте в гостиную.

– Эд, ты? Сколько лет, сколько зим! – с дивана навстречу новому гостю поднялся представительный мужчина с залысинами.

– Славич! – тот, кого назвали Эдом, обнялся с мужчиной с залысинами. – Рад, рад! Все лысеем и толстеем, финансовый директор? – он похлопал мужчину по животу. – Деньги все уже заработал?

– Ты на себя посмотри, чучело! Богомаз несчастный! Почем опиум для народа?

– Как всегда. С учетом инфляции. Кстати, могу написать твой портрет, хочешь?

– Я что, мазохист, по-твоему?

– А кто? Супружница на сорок лет моложе – конечно, мазохист. Могу изобразить на пару, будешь вспоминать…

– Тебя, что ли?

– Ее! Когда сбежит.

Слава помрачнел и не нашелся что ответить. Белецкий хихикнул и закашлялся.

– Прошу всех за стол, садимся, а то в горле пересохло. Эд, угомонись!

Шумно усаживались, шумно двигали стулья. Эд упал около жены Славы Сонечки, хорошенькой молодой женщины с личиком славной кошечки; схватил ее руки, смачно чмокнул одну, другую.

– Солнышко! Свет очей моих! Я уже говорил, что люблю тебя? На хрен тебе этот старый… гм… финансовый директор? Давай сбежим!

Сонечка смутилась – она не умела подхватить Эдиков треп, – взглянула на мужа. Она была чужой в их спетой компании, их остроты, приколы и воспоминания из студенческих времен летели мимо – она просто их не понимала. Сказывалась разница в двадцать с лишним лет – другое поколение.

А Эд все не унимался.

– Чего-то ты грустная, солнышко! Славка забижает? Ты только скажи, я этому козлу мигом рог сотру! Тебя на руках носить надо, пылинки сдувать, поняла? Смотри у меня, Славич, достану. Иди ко мне, моя красавица! – Он привлек Соню к себе, поцеловал в макушку. Ему нравилось целовать женщин в макушку.

Соня затравленно взглянула на мужа. На лице Славы промелькнуло раздражение. Эд часто перегибал палку и в выражениях не стеснялся, ему обидеть человека – одно удовольствие.

– Ну-ка, убрал лапы! – сказал Белецкий. – Не твое, не трожь!

– Соня, не обращай внимания, – прокомментировала происходящее Рита. – Мальчики так шутят. Это у них чувство юмора такое. А наш Эдуард всегда был злюкой, его ни одна женщина не выдерживает, все сбегают.

– Не все, – возразил Эд. – Некоторых я сам прошу покинуть помещение. Завидую тебе, Славич, такую жар-птицу схватил за хвост… Смотри не выпусти, как тот парень из сказки.

– Эд, угомонись! – прикрикнула Рита. – Как говорится в рекламе, иногда лучше жевать, чем говорить. Давай жуй!

…Новый год они встречали здесь же, у Игоря и Риты Белецких. Их первый выход на люди…

Соня стеснялась до слез, не решалась рта раскрыть, отвечала односложно, да-нет-спасибо, и глазки опущены. Была уверена, что они ее осуждают. До сих пор Слава бывал у них со Светой, прежней женой. Соня была уверена, что Рита и Света дружат. До сих пор. И Света выложила ей про нее, Соню, всю ту грязь, которую однажды вылила публично, прибежав к мужу на работу. Ей донесли, что у Славы шашни со студенткой. После этого Слава наконец решился…

Она переводила взгляд с мужа, спокойного и немногословного, на хозяина, Игоря Белецкого – громогласного, самоуверенного, шутника. Он вдруг подмигнул ей, и она вспыхнула.

Ожидали третьего друга, известного художника Эда Кушнира; он прибежал всего на полчаса, царапнув щетиной, расцеловал Риту и ее, Соню, – сказал, одобряю, Славич, не ожидал такой прыти! Хлопнул по животу Белецкого, сказал, что тот заматерел, забурел, пузо… Позорище! Стареем, брат, одним словом. Сам же он был высокий, по-мальчишески гибкий, с темными насмешливыми глазами и длинными волосами, собранными в пучок. В затрапезных джинсах и белом свитере с широким воротом. С серьгой в левом ухе. Богема!

– Ты куда! – закричал Белецкий. – Не пущу! Ритка, держи засранца!

Они сцепились в шутливой драке.

– Славич! – позвал Эд. – Подмогни! Мы сейчас ему наваляем, этому гению сумо!

Слава улыбался, глядя на друзей.

Застывшая в напряжении Соня, сжав кулачки, рассматривала друзей Славы во все глаза. Они дурачились, шутили, но ей показалось, что было что-то едва уловимое, стоявшее между ними, некое напряжение и натуга…

Эдуард Кушнир был красив. Эдик, для друзей – Эд. Так будем называть его и мы. Большой, с широким разлетом плеч, с крупными руками, чуть подпорченными въевшейся в кожу краской; темноглазый, темноволосый, с легкой небритостью на подвижном лице… С серьгой в левом ухе, в белом свитере… Но было что-то в его внешности, что настораживало и вызывало желание держаться от него подальше. Возможно, злой язык. Возможно, ироничный взгляд. Ему ничего не стоило обидеть… Кличка у него среди друзей была – Язва. Эдик-Язва. Или Язвенник. Занимался он рекламой и при случае писал лики, хотя все они, включая Риту, в свое время закончили экономический. Правда, Эд бросил после третьего курса – экономика его не интересовала. Игорь Белецкий стал банкиром, Слава Житков, как мы уже знаем, финансистом; Эд же подался в рекламисты и художники. Рита сидела дома… Как-то так получилось. Потеряла ребенка – неудачная беременность, долго лечилась, отстала… Вела хозяйство.

Эд шумно засобирался, расцеловал их снова, теперь на прощание, сказал, что его ждут…

– Бери свою подругу и тащи к нам! – воскликнул Белецкий. – Не съедим.

– Ей с таким старьем неинтересно! – брякнул Эд и испарился.

Соня почувствовала, как понемногу отпускает напряжение. Они пили шампанское, Игорь рассказывал анекдоты, Слава благодарно улыбался…

Выматывающий судебный процесс, чувство вины перед женой, с которой они прожили почти четверть века, и детьми, не захотевшими понять, что их не очень молодой отец имеет право на счастье и новый старт, финансовые проблемы как следствие марафона, длящегося весь последний год, добавили ему седины. Это была любовь с первого взгляда. С того самого момента, когда практикантка, третьекурсница его альма-матер, будущий дипломированный экономист, переступила порог его кабинета. Небольшая беленькая нежная девочка из предместья, поминутно вспыхивающая и не понимающая шуток. Он еще удивился: откуда такое несовременное чудо? По договору о сотрудничестве его предприятие каждый год принимало двух-трех практикантов, молодых людей и девушек. Он смотрел на нее, чувствуя, как замирает сердце от непонятной жалости – тонкая шейка, напускная серьезность, чтобы скрыть растерянность, небогатая одежда. Золушка – почему-то вспомнилось. Золушка из предместья.

В их спетой компании Слава слыл тугодумом. Игорь Белецкий был денежным и козырным тузом, солидным и самоуверенным, Эд был прекрасным художником, злым и остроумным зубоскалом; оба бабники; а Слава Житков был тугодумом. Спокойным, неторопливым, надежным парнем. Принимая решения, взвешивал все «за» и «против» и долго думал, прежде чем сделать ход. Он был лучшим шахматистом института, и сейчас, случалось, часами сидел в Интернете, играя с такими же фанатами. Был женат; жена Света – добродушная и смешливая толстушка, двое детей, прекрасная семья… И все это обрушилось в одночасье. Гром прогремел, когда на пороге его кабинета появилась Соня. Такое с ним было впервые.

Будь на его месте Белецкий, проблемы не возникло бы. Он сводил бы практикантку в ресторан, подарил духи или золотое колечко; в итоге соблазнил. И все это легко, играючи, с улыбкой и комплиментами. А Слава Житков так не умеет, Слава – цельная натура. Не разменивается, отдается весь. Как втемяшится что в голову, топором не вышибешь.

Полный смущения, он стал позволять себе мелкие знаки внимания, поминутно вызывал практикантку в кабинет, расспрашивал, как жизнь, учеба, какие проблемы. Проводил домой, раз, другой… Напросился на чай. Соня снимала комнатушку в спальном районе. Напился чаю… Причем даже не догадался принести торт или конфеты. Не умеет Слава ухаживать за девушками. И за Светой, женой, не умел, скорее она проявляла инициативу. И Соня не умеет. Сидят, молчат, говорить не о чем; Слава украдкой рассматривает Соню. Однажды осмелился, погладил по голове, приобнял… А дальше как-то само получилось… все. Любовь все-таки догнала Славу и приложила от души. Он стал светиться изнутри таким ярким светом, что коллеги зашептались по углам. Сообщили Свете, а как же! Доброжелатели. Та поступила опрометчиво, прилетела, закатила скандал, обозвала эту разными нехорошими словами. Ей бы подумать хорошенько, ведь прекрасно знала, что Слава упрям как бык, и если втемяшится что в голову, вышибить можно только терпением, дипломатией, слезами и сердечными приступами. Чувство долга, сидящее в нем, с легкостью забило бы сорняк непрошеной любви, дай время. Но Света, оскорбленная, слепая от ревности, примчалась и… Какая там дипломатия! Хорошо хоть, не убила практикантку – а ведь могла запросто! Света полная, крупная, под стать Славе. Соня против нее – тьфу! Но в делах любви верх берет зачастую не сильный, а слабый. Слава на руках занес Свету в свой кабинет, с силой усадил на диван и сказал, как припечатал: «Не сметь!»

А потом начался бракоразводный марафон в мешках, со скандалами, угрозами, битвами адвокатов. Слава из тех мужчин, кто уходит, перебросив плащ через руку… Так что скандалы в конце концов прекратились, равно как и прежняя семейная жизнь. Напоследок Света сказала: «Лучше б ты сдох! Ненавижу!» И детей настроила соответственно.

Время не стоит на месте – где идет, где ползет, а где и бежит. Затягивает раны и ровняет ухабы. На обломках старой жизни начала пускать живые зеленые ростки новая…

…Их первый выход на люди. Нежная тонкая Соня со светлыми вьющимися волосами, в черном платье, с бирюзовым кулоном на груди – золотой ободок оправы, мелкие алмазики, а внутри – крупный выпуклый зелено-голубой камень, осколок неба, символ любви. Хороша. Нежная кожа, нежный румянец… Не накрашена, все от природы. Слава взгляда с нее не сводит, с этого чуда. Мерцает елка, полумрак, сугроб на подоконнике. Праздник…

– Ты думаешь, я им понравилась? – спросила Соня по дороге домой.

Слава только счастливо рассмеялся и сжал ей руку…

– Солнышко! Свет очей моих! – Эд опрокинул рюмку, повернулся к Соне и пошел по второму кругу. – Я уже говорил, что люблю тебя? На хрен тебе этот старый… гм… финансовый директор? Давай сбежим!

Он ухватил ее за руку, Соня вспыхнула. Слава смотрел волком, раздувая ноздри. Эд чувствовал замешательство Сони и недовольство Славы, и это раззадоривало его еще больше.

– Во-первых, ты на два года старше Славы, – сказала Рита. – Во-вторых, кому ты нужен? Женщины ценят стабильность.

– Ага, у вас, толстосумов, всегда одно на уме. Деньги, тугрики, башли! А любовь?

– Любовь-морковь, – Игорь пришел на помощь Славе. – Ты-то у нас до сих пор бобыль, смотри, Эд, часики тикают!

– Жду Ритку. Рит, пойдешь за меня?

– Пойду! Когда?

– Прямо счас! Собирай чемоданы!

Они могли трепаться так часами…

– Предлагаю тост! – Игорь постучал вилкой по рюмке. – За мою новую тачку!

– Что взял? – спросил Эд.

– Пока ничего, выбираю, – Игорь ухмыльнулся.

– А что твоя «бэшка»? Пару лет всего…

– «Бэшка» моя отбегалась, ребята. Финита.

– Как отбегалась? Разбил?

– За мою «бэшку»! – Игорь поднял рюмку. – Не чокаясь.

Они выпили.

– Что случилось? – настаивал Эд.

Игорь обвел друзей взглядом; тянул с ответом, держал интригу.

– Вы не поверите, – сказал наконец. – Это только с моим счастьем… Угнали мою девочку. Две недели назад.

– Как угнали? У вас же охрана!

– Охраны давно нет, отказались скидываться, жаба задавила. Да и тихо у нас, полдома силовики, кто их тронет? А противоугонка не сработала.

– Ищут? – спросил Слава.

– Нашли! Уже.

– Повезло, быстро нашли.

Игорь фыркнул:

– Да уж, подфартило… Как утопленнику!

– Не тяни, Игорек, что не так?

– Ее утопили, сбросили с пирса в воду.

– Как? Что значит… Ритка! Вы что, шутите, ребята?

Рита кивнула, что правда.

– Кто-то погиб? – спросил Эд.

– Погиб. Погибла. Женщина.

– Твою тачку угнала баба? – не поверил Эд.

– Нет, она была на пассажирском сиденье.

– А водитель?

– Водителя не нашли.

– Подожди, Игорек! Ты хочешь сказать, что какой-то мужик угнал твою тачку, посадил какую-то бабу, а потом сбросил тачку с пирса? Сам выскочил, а она погибла? Что за хрень?

– Я знаю только то, что в машине была женщина, она погибла, а водилу не нашли. Все. Теперь тягают чуть не каждый день. На предмет алиби: где был, с кем, почему не сработала сирена…

– И где же ты был? – спросил Слава. – Алиби есть?

– Как где? Дома! Правда, Рит?

Рита пожала плечами и промолчала.

– Что за женщина? – не унимался Эд.

– Откуда я знаю? Имя незнакомое; показали фотку – никогда ее не видел.

– Дела-а… – протянул Эд. – Я слышал про утонувшую тачку, но мне и в голову не пришло, что это твоя. И почему именно твою угнали? У вас в доме все козырные, он что, не мог найти, где поспокойнее? Риск все-таки. Откуда он знал, что в будке нет охранника или камеры?

Игорь пожал плечами.

– Нелепая история. Предлагаю за упокой души той женщины… Как ее? – уточнил Эд.

– Я же сказал, не знаю! – в голосе хозяина послышалось раздражение. – Ничего лучше не придумал?

– Страшная смерть, – молчавшая до сих пор Соня поежилась. – Как в склепе. Бедная…

Наступила пауза; никто не знал, что сказать…

– Ладно, что случилось, то случилось, – подвел черту Игорь. – Хотелось поделиться, накатило… Предлагаю сменить тему.

– Ребята, накладывайте! – включилась Рита. – Эд, чего-то ты с личика спал, одни мослы торчат! Жениться бы тебе, болезный. Давай, твой любимый салат с орехами и черносливом, буженина с чесночком! Картошечка!

– Ритка, я тебя люблю! А где хрен? Игореха, опять забыл купить? Не потерплю, уволю!

– А это что? – Игорь ткнул ножом в баночку с хреном. – Куда тебе хрен, еще язву наживешь!

Рита расхохоталась.

– Зараза к заразе не прилипнет, – отозвался Эд.

– Эх, ребята, надо бы сбегаться почаще, – сказал разомлевший Игорь. – А то работа, работа, света белого не видишь, а жизнь-то проходит. Пролетает! Давайте за нас! Помните, какие мы были?

И пошло-поехало. Вспоминали учебу, преподавателей, кто за кем ухлестывал, кто на ком женился, кто уехал, кто остался. Пили за женщин, за карьеру, за новую машину Игоря, за хозяйку дома…

И так далее.

…Рита поднялась, подхватила пустые тарелки, побежала из комнаты. Эд тоже встал:

– Ритка, я с тобой!

Он принес в кухню пустую салатницу.

– Не надо, я сама, – Рита взяла у него посуду.

Эд положил руку ей на плечо, притянул к себе.

– Не нужно… – Рита отодвинулась, не глядя на него. – Иди к ним, Эд, пожалуйста.

– Ритка, ты счастлива?

– Что за детские вопросы?

– Ты сидишь дома… Домработница! Тебя это устраивает? Почему ты не работаешь? Муж не разрешает?

– Не твое дело!

– Ты была бунтаркой… Помнишь? Дерзкая, нахальная… А теперь домохозяйка. Помнишь, как мы влезли на колокольню Спасского собора? Ты хотела позвонить в колокол… Помнишь? Нас чуть не повязали… Хорошее было время!

Рита пожала плечами.

– Мы же любили… Какого черта ты ушла к Игорехе?

– Не надо было спать с этой… как ее?

– Не помню. Подумаешь! Случайно подвернулась. Игореха поступил по-свински, стукач паршивый!

– По-свински поступил ты! Да что теперь… Двадцать лет прошло.

– Ничего не изменилось, Ритка! Ты даже не представляешь себе, до какой степени ничего не изменилось. Вы с ним разные, ты никогда его не любила… Вам хоть есть о чем говорить? Как это – жить с мужиком, от которого воротит? Ты всегда смеялась над ним, помнишь? Думаешь, он не понимает?

– Не начинай! Чего ты добиваешься?

– Ты прекрасно знаешь, чего. Ты прекрасно знаешь, что я хожу к вам из-за тебя…

– Ты гулена, всегда был… Потому и места себе не согреешь, а Игорь домашний, у нас семья, понимаешь? Ты это понимаешь? И не лезь! Поздно.

– Домашний? Ты уверена? – Тон Эда был полон злой иронии. – Кстати, что за история с вашей тачкой? И что за женщина?

– Ты же слышал. Мы ничего не знаем.

– «Мы»? Это ты ничего не знаешь! Ты уверена, что супруг сказал тебе все?

– Эдька, отстань, а? Это не Игорь сказал, это в полиции сказали. Чего ты добиваешься?

– Ты прекрасно знаешь…

– Рита, вам помочь? – на пороге появилась Соня.

Эд осекся; Рита вспыхнула и сказала после небольшой заминки:

– Спасибо, Сонечка. Возьми тарелки, вон те! Эд тебе поможет.

Сонечка взяла две тарелки, остальные молча взял Эд…

Рита осталась одна. Прислонилась плечом к буфету, задумалась. Всхлипнула, потянулась за салфеткой, смахнула слезинку…

…Около двух гости начали разъезжаться. Были заказаны такси. Белецкий отправился провожать; оставшись один, стоял во дворе и смотрел в небо; похоже, домой не спешил.

Рита наблюдала за ним из окна со смешанным чувством. Смотрела, как на чужого незнакомого человека. Она не узнавала его больше. Прав Эд… Эд стал еще злее. Она видела, как он смотрел на Игоря… Удивительно, что вообще пришел. Забежал на Новый год, потом в августе, на день рождения Игоря, наговорил всем сомнительных комплиментов, обидел Славу. Слава был какой-то смурной, Соня казалась перепуганной… Странная девочка! А Эд, как назло, раздухарился, опрокидывал рюмку за рюмкой, бил и колол направо и налево; сказал на прощание: «Все, Ритка, харе! Ноги моей больше в этом доме не будет. Надоели вы мне до чертиков!» Но пришел снова, сказал, что бывает у них только из-за нее…

Конечно, из-за нее, она не дура, все понимает… Поздно. У нее нет сил начинать снова. Двадцать лет притворства… Не нужно было рвать! Эдька гуленый, скандальный… Все лучше, чем болото! Старуха. Неужели он не видит? На мужчинах время не так сказывается… А у нее седина, морщинки… Но даже не это! У нее просто нет сил. Утром она заставляет себя подняться… Расплата? Кара? За мысли о любовнике в церкви во время венчания? А как же, конечно, в церкви, сейчас все венчаются в церкви… Дружка жениха Слава Житков, надежный, немногословный… Как он смотрел на нее! С жалостью и брезгливостью, как ей кажется сейчас.

Что она испытывала? Злую радость. Злую подлую радость. Зная, как корчится Эд… где-то там. Слава, конечно, сказал ему о свадьбе. Она страстно желала, чтобы он появился в церкви, стал на колени, как когда-то на площади, на виду у всех, а она сделает вид, что не замечает…

Все, что она чувствовала тогда, превратилось в жало, которое она втыкала в Эда… Изменника! А получилось, что воткнула в себя…

Она услышала, как хлопнула дверь. Поспешно вытерла слезы. Вернулся Игорь.

– Ритка, помочь? – он появился на пороге кухни.

– Помоги. Неси посуду, я буду мыть.

– Может, завтра помоешь?

– Не люблю оставлять на ночь.

– Хорошо получилось, правда? Я из-за этой машины сам не свой. А тут выпили, поговорили, обсудили – и полегчало. Эд стал еще злее, заметила? Славич рассказывал, что он собирался жениться, а невеста сбежала из-под венца, – Игорь рассмеялся. Притянул к себе Риту: – Иди ко мне! Ты у меня красивая, Ритка… – впился в ее губы хищным ртом; от него пахло водкой.

Рита высвободилась, сказала:

– Игорек, давай не сегодня, устала…

Дом для состоятельных, на парковке – дорогие машины… Некрупный чиновник, говорите?

Шибаев сверил адрес с бумажкой и зашагал к подъезду. Набрал номер квартиры на домофоне. На четвертом сигнале ему ответили.

– Я вам звонил, – сказал Шибаев.

Тяжелая металлическая дверь скрежетнула; он потянул за ручку и вошел в полутемный холл; поднялся по лестнице на третий этаж, позвонил. Дверь открылась сразу, похоже, его ждали. На пороге стояла полная женщина в красной тунике и обтягивающих белых штанах. Шибаев поздоровался. Она посторонилась, и он вошел. Втянул в себя сложный коктейль запахов еды и освежителей воздуха, еще чего-то, густого и тяжелого. Осмотрелся. Зеркальные стены, золотая люстра – шик начинался уже в прихожей. Вот тапочки, сказала хозяйка. Шибаев ненавидел снимать в гостях обувь, чужие тапочки он тоже ненавидел, понимая в то же время, что оставаться в носках еще хуже. У меня с собой, сказал, мысленно поминая добрым словом сообразительного Алика, давшего на сей раз удачный совет. Вытащил из папки синие бахилы…

В апартаментах было еще красивее. Много позолоты, полированная мебель, горка с хрусталем… А как же! Искусственные цветы и деревья… О таких мечтала Вера. Чтобы красиво и не пачкали. Много семейных фотографий в художественных рамочках. Хозяйка с мужчиной – видимо, с погибшим мужем; оба с девочкой, видимо, дочкой; в горах, на море, на теннисном корте. Шибаев присмотрелся: глубоко сидящие глаза, низкий лоб, залысины. Не красавец, однако. Шибаев вспомнил Эмму…

– Прошу вас, – женщина указала рукой на кресло. Сама уселась на диван. Они уставились друг на дружку. Одутловатое лицо… Пьет или почки? Золото на шее, на пальцах, в ушах. Рыжие волосы… Даже на вид жестко-проволочные. Обильно накрашена, даже наштукатурена. Шибаев снова вспомнил Эмму, у которой накрашены глаза… Синие. Муж этой женщины, Варга, был ее любовником. Это ей Эмма позвонила и донесла на него. Не побоялась репрессий… Такая могла и кирпичом по голове при случае.

– Я вас слушаю!

– Простите, я не знаю, как вас зовут…

– Светлана Андреевна. А вас?

– Александр.

– Я вас слушаю, Александр. О чем вы хотите поговорить? Вас интересует Толя?

– Я только сейчас узнал, что ваш муж трагически погиб… Мои соболезнования. Он очень помог мне в свое время.

– Вы бизнесмен?

– Да. Что случилось с Анатолием Ильичом?

– Его сбила машина, одиннадцатого июня. Насмерть, – она потупилась, вздохнула; сидела, разглаживая на коленях тунику.

– Машину нашли? Кто владелец?

– Господи, да разве они найдут? – она всплеснула руками. – Дармоеды! Не нашли и не искали, никому наше горе не интересно! В угоне, говорят.

Наступила пауза.

– Мы хорошо жили, – сказала она вдруг. – Толя все в дом, все для семьи старался. У нас дочь в Германии учится, Лидочка, на искусствоведа. Как теперь без него, ума не приложу. Каждый вечер жду, что позвонит в дверь… – Она замолчала и уставилась в пол, обхватив себя руками. – Знаете… – подняла голову, – а давайте на помин души!

Не дожидаясь ответа, поспешно поднялась, шагнула к серванту. Достала из тумбы бутылку коньяку и рюмки.

– Разливайте! Я сейчас, соображу закушать.

Вернулась через несколько минут с нарезанным лимоном и горкой крекеров на фарфоровых дощечках.

– За Толика! – она опрокинула рюмку одним глотком. Шибаев пригубил. – Золотой человек был, царствие ему небесное. Мы жили душа в душу, все завидовали. А теперь я одна, неприкаянная… – Она пригорюнилась, потом махнула рукой: – Давай еще по одной!

Шибаев разлил. Она снова заглотнула коньяк, сморщилась, схватила кружок лимона.

– Он меня очень любил, говорил, Света, я с тобой такой счастливый! Что бы я без тебя делал? Мы были как голуби… Честное слово! Всю жизнь за руку… Вы не поверите! Толя был добрый, честный… По теперешним временам таким трудно, сами знаете. А он все в дом… до последней копеечки… и подарки! Никогда не забудет, когда день рождения или годовщина…

Шибаев вздохнул. Женщина была одинока, ей хотелось выпить и поговорить. В своей позолоченной скорлупе она была одинока… Вряд ли есть подруги – ликвидированы, чтобы не завидовали. Она придумывала для гостя свою счастливую жизнь с налоговым инспектором, раскрашивала картинки в яркие тона… Видела себя и мужа любящими, дружными, прекраснодушными…

Язык ее уже слегка заплетался, речь сделалась бессвязной, скулы вспыхнули багровым румянцем. Он не ошибся, она прилично закладывала. Шибаев испытывал к ней жалость пополам с брезгливостью, ему хотелось уйти, но оставалось еще несколько невыясненных вопросов.

– Светлана Андреевна, я хочу спросить…

Она с трудом сфокусировала взгляд на его лице, кивнула на бутылку. Шибаев, чертыхнувшись про себя, снова разлил.

– Постарайтесь вспомнить, может, вашему мужу угрожали?

Она бессмысленно смотрела на него.

– Может, он делился своими проблемами по работе? Может, конфликт с коллегами?

– Конфликт? – она покачала головой. – Не было… Не угрожали. Ну, были неприятности… У него всегда неприятности! Начальник – зверь, заставлял сидеть чуть не до утра: то отчеты, то планы. Толя очень беспокоился, спать перестал. Я проснусь, а он на кухне сидит, коньяк достанет, пьет… Я спрашиваю: ты чего? А он говорит, что сейчас многое решается. Я спрашиваю: повышение? На завотдела? А он: угадала! Потому и сидел допоздна, выслуживался. Да не вышло. Нервы ни к черту стали… Бывало, стоит под окном, высматривает, да еще с биноклем. У нас хороший, военный, кум подарил…

– Значит, не было никаких телефонных звонков или писем? Не припоминаете?

Она задумалась. Вдруг взглянула остро и осмысленно.

– Каких звонков? Не было никаких звонков.

«А вам тоже не было?» – вертелось на языке у Шибаева, но он, разумеется, не сказал этого вслух.

– Может, незнакомые люди попадались на глаза?.. Или во дворе чужие?

Она покачала головой:

– Не припоминаю. Вы… а зачем вам?

– Вам не приходило в голову, что гибель вашего мужа была неслучайной? – он пошел ва-банк.

Она облизала губы, задумалась. Взглянула на него, словно спрашивала, можно ли довериться. Сказала после паузы:

– Ты не поверишь, я спать перестала, все думаю, перебираю в голове, вспоминаю. Толя сильно боялся перед смертью… Я не дура, все видела. Спрашиваю, а он: не выдумывай, мать, пробьемся. Он, когда волновался, ногти грыз… Я же вижу. Вот ты спросил, а я даже думать боюсь… Замки поменяла, на улице хожу, оглядываюсь. Дочка Лидочка приезжала на похороны, хотела погостить, так я отправила обратно. Вот, даже пить стала теперь…

Насчет последнего вряд ли, конечно, – не теперь.

– Чего же вы боитесь, Светлана Андреевна?

– Не знаю… А хоть тебя. Ты кто такой?

Шибаев покопался в папке, достал паспорт, протянул. Она махнула рукой:

– Не надо! Толя какие-то дела крутил, на одну зарплату такого не купишь, сам видишь… – она обвела рукой гостиную. – И деньги водились. Я же не дура, все понимаю. Может, придавил кого-то… Хотя власти у него было… – она показала кончик пальца. – Всего-то. Я тут надумала к дочке уехать на пару месяцев, веришь, не могу больше одна. А тут еще эта баба…

– Баба?

– Ну! Позвонила и сказала, что у Толи любовница. Давно уже, в мае, а из головы не идет. Может, из-за нее Толю… Не знаю. Я ее шуганула, ах ты, говорю, прошмандовка такая-рассякая… А она мне адресок, куда он ходит, говорит, сегодня обратно там будет…

– Когда это было?

– В начале мая. Ну, пошла я. Села у подъезда, жду. Пришел! Увидел меня, аж затрусился весь… Не боец был. Ну, я ему и врезала по сусалам! А он стоит, пикнуть боится.

– А любовница?

– А что любовница? Та баба не сказала ни имени, ни квартиры. Можно было бы найти, конечно, но Толя так просился, так обещал, что ни-ни. В семье сам знаешь, как… Ты женат?

– Разведен.

– То-то и оно. Ты еще молодой, а нам куда разводиться? Курам на смех. Толя очень дочку любит… любил. Я и простила, сказала, смотри, узнаю – убью! А как сейчас будет – ума не приложу. Толю любили на работе, весь отдел пришел, венки, начальник рассказывал, какой Анатолий Ильич был прекрасный человек и надежный работник… А я реву, остановиться не могу.

Она уже не казалась ему хабалкой, он перестал замечать хамскую позолоту интерьеров. Перед ним сидела одинокая, пьющая, несчастливая тетка.

– На работу не хотите устроиться? – вырвалось у него. – Будете среди людей.

– На работу? – удивилась она. – Молодым негде работать – куда мне! У тебя какой бизнес?

– Адвокатская контора.

– Ты адвокат?

Шибаев кивнул, не вдаваясь в подробности. Она пожала плечами:

– Не думала даже.

Он поднялся:

– Мне пора.

– Спасибо, что пришел, а то я уже совсем умом тронулась. Если что насчет работы… Даже не знаю. Уборщицей разве?

Он развел руками…

Шагая по улице, Шибаев ухмыльнулся, вспомнив Эмму и ее звонок супруге любовника. Хитра! Ни номера квартиры, ни имени. Соображает. Хотя вычислить – пара пустяков. Детский сад. Вдова сказала, может, из-за любовницы убили… Если это убийство. Похоже, что убийство… Угнанная машина… Но не факт. Угнал алкаш или наркоман и сбил. Эмма боялась Варгу, надоел хуже горькой редьки… Чем не мотив? Мысль вполне здравая. Мотив-то мотив, вполне достаточный, чтобы позвонить жене любовника, но на убийство не тянет. Хлипкий мотив. Почему же она не попыталась найти эту любовницу? Боялась? Она и сейчас боится.

Варга тоже чего-то боялся. Или кого-то. Грыз ногти и рассматривал улицу в бинокль. Пил по ночам, не мог спать. Мелкий чиновник безо всякой власти… Кому он перешел дорогу? И Эмма боится… Какая связь? Стоит у окна и рассматривает улицу. Оглядывается… Кого же она боится? Того же, кого боялся Варга? Почему тот, кто пугал Варгу, теперь пугает Эмму? Откуда он знает о ней? Следил за ними? А что ему нужно? Чего хочет? Если это он, конечно. И если вообще он существует. Хочет получить нечто, связанное с Варгой, то, что сейчас находится у Эммы? А что, не лишено смысла. Ну, Эмма, погоди! Придется поговорить начистоту.

Он вспомнил мимолетное ощущение, что она… не то что врет, а чего-то недоговаривает. То синие, наивно распахнутые глаза в глаза, то взгляд в сторону. По ассоциации вспомнил адвоката с его языком жестов и ухмыльнулся. Вдруг остановился посреди улицы. Ему пришло в голову, что Эмма знает о гибели Варги! И также знает, что смерть его не случайна, а потому ей тоже надо бояться. Потому и наняла его, Шибаева, в качестве телохранителя. Кого бояться? Не факт, что ей это известно.

Мысль была так себе, средненькая по креативу. Иначе, как влиянием адвоката, которого хлебом не корми, а дай повитийствовать, такую мысль не объяснишь. Во-первых, он не телохранитель. Во-вторых, ну, боится она чего-то, и дальше что? Как знакомство с ним поможет ей, если она что-то скрывает? Если она хочет полновесной защиты, то придется признаваться и говорить правду. Как бы то ни было, поговорить надо. Хватит крутить и вилять… Ишь, хитрая какая! Шибаев – не супруга Варги, с ним такие штуки не проходят.

…Рита Белецкая сидела перед трюмо в своей спальне. Игорь ушел. Она была одна. Удивительная тишина стояла в квартире; слабый шелест шагов и голосов с улицы лишь подчеркивал ее. В зеркале отражалась женщина с бледным лицом и усталыми глазами… Как в той старой бардовской песне про бригантину и про то, что надоело любить усталые глаза, а потому – вперед, навстречу ветру.

Морщинки в уголках глаз, морщинки в уголках рта. В уголках усталых глаз. В уголках бледных губ. Ну-ка, встряхнись, приказала она себе. Смотреть противно. У тебя есть все: дом, муж, друзья. Вчера было замечательно. Эд пришел… Не забежал на полчаса, как обычно, а остался до конца и уехал вместе с Житковыми. Три мушкетера, или отпетые, как их называли в институте. Один за всех, все за одного. Красавчик Эд, высокий, широкоплечий, с длинными вьющимися волосами… Ни одна девчонка не могла устоять, бегали следом, ловили взгляд. А он в широченных льняных штанах хали-гали, в белой льняной тунике, с серебряной монетой на кожаном шнурке на шее, капризный, избалованный, злой, с ядовитым языком. От души ненавидящий свою кафедру и преподавателей. Может, потому и злой, что пришлось ломать себя в угоду дядьке, который требовал приличный диплом, а «художества твои никому здесь не нужны!». И никуда не денешься, дядька – кормилец.

Рита достает из тумбы «окончательный» институтский альбом с гербом и картинкой альма-матер, открывает. Их курс, девочек больше, чем мальчиков. Три мушкетера: Эд – Арамис, Игорь – Атос, и оба д’Артаньяны, оба гасконцы, дерзкие, нахальные драчуны и бабники. Эд беден, Игорь сорит деньгами, единственный, у кого своя квартира – подарок отца на двадцатилетие. И Портос – Слава Житков. Большой, степенный, надежный. Никаких девочек, на уме одна учеба. Папа – директор школы, мама – заслуженная учительница. Какие девочки! Всего-то и была одна – Светка, недалекая троечница, смешливая, громогласная, в веснушках. Монстр и красавица, сказал однажды Эд. Красавица – наш Славич, монстр, соответственно, Светка.

Рита невольно улыбается. Прекрасная пара… была. Была да сплыла. Полтора года назад Слава вдруг влюбился, да так, что потерял голову. Недогулял, недолюбил в юности, и теперь эти «недо» настигли его и опрокинули на обе лопатки. Светка сопротивлялась как могла. До смерти напугала и оттаскала за волосья Соню, натравила детей, закатывала сердечные приступы, учиняла скандалы, бегала к ворожее – навести порчу на разлучницу, а мужу подсыпала приворотное зелье. Не помогло. Слава всегда был… как бы это поточнее… крепким орешком. Как решил, так и будет. Неторопливый, спокойный, прекрасный шахматист, долго обдумывающий всякий ход, увалень на вид, а внутри – кремень, с места не сдвинешь. Чем больше Светка старалась, тем крепче сжималась пружина внутри Славы. И в итоге рвануло. Игорь однажды сказал: «А ты знаешь, наш Славич разводится со Светкой». Она, Рита, не поверила. Светка прибегала жаловаться «на этого козла», Рита, как могла, утешала и ни на минуту не верила, что Слава посмеет уйти. Любовь любовью, а семья – это серьезно. «Чистая правда, – заметил Игорь, – разве Светка не сказала?»

Так и случилось. Развелся Славич. Полюбил Соню и ушел. Любовь, любовь… Рита чувствует жжение в глазах. Смотрит на себя в зеркало. Говорят, без любви нет жизни. Есть! Есть жизнь без любви. Не всем дано. И детей тоже не всем дано. Дурацкая история. Своими руками убила… Сына, мальчика, похожего на Эда, художника, красавчика, с длинными блестящими волосиками. Дура! Трижды дура! Горячая, слепая от обиды, полная ярости… В омут головой! И замуж за Игоря. Эд… Эд стоял на коленях на площади, на виду у всего города, а она вырвала руку… Примадонна! А вокруг – публика, рты поразевала, смотрит, потешается. Вырвала руку и ушла не оглянувшись, гордая собой. Эд переспал с какой-то девкой, для него это ничего не значило. Всего-то. Взял ключ у Игоря и привел ее «на хату». А Игорь рассказал ей, Рите. Он давно за ней ухлестывал. Подлость – переспать, подлость – настучать, подлость – убить ребенка. Нет, убить – не подлость, а гораздо хуже. Это… убийство. Никто не знает, ни единая живая душа не знает, какой крест она тащит на себе всю жизнь, корчась и мучаясь…

Эд был красивым, дерзким и злым мальчишкой, ненавидящим цифры, сейчас он зрелый, красивый мужчина, но такой же злой, и пахнет от него красками. Бывает у них в доме ради нее, она прекрасно это понимает. Игорь тоже понимает. Ни Эд, ни Игорь ничего не забыли, счет по-прежнему открыт. Игорь увел ее, Риту, Эд до сих пор не женат, говорит, ждет ее. Ей кажется, что оба испытывают злую радость, держа друг друга на прицеле, оба понимают, что точка еще не поставлена, что они все еще соперники. Игроки. Иногда ей кажется, что она лишняя, тогда и сейчас, что они готовы сцепиться уже в силу того, что на роду у них написано быть соперниками. Во всем. А Слава Житков – баланс в триаде, блюститель гармонии и начинка в пирожке, и друг без друга они уже не могут.

Нелепо… Как все нелепо! Она помнит свои ярость, ревность, боль, помнит, как мутилось в голове и меркло в глазах. Эд и та… Дрянь! Они вместе, он ее… Ненавижу!

У Игоря есть любовница. Возможно, не одна. Она видела его с женщиной. Он любит женщин. Всех. Молодых и не очень, глупых, умных, толстых, худых… В его коллекции места хватит всем. Иногда Рите кажется, что и здесь соперничество с Эдом… Это как галеры, им уже не вырваться…

Слава был молчалив вчера… Впрочем, он всегда больше молчит, чем говорит. Соня стесняется, молчит. Рите показалось, она была какой-то невеселой. Светка все еще достает? Она может, вздорная и глупая баба…

Эд бил и колол, нападал, говорил гадости всем подряд и, кажется, стал еще злее. Или это только у них в доме? Красив… Поразительно красив! Зрелая, сильная красота, любимое дитя природы, штучная работа. И талантлив. А еще – острый язык, безжалостность, злоба… Все настолько отточено, что тоже талант. Он поцеловал ей руку, прижался лицом, и она почувствовала колючую небритую щетину…

Она поднесла руку к губам, вдохнула – ей показалось, что рука все еще пахнет Эдом, его кожей, его волосами…

Он все время повторяет: «Ритка, уходи от него! На хрен он тебе нужен!» При Игоре тоже. Вроде игра. Игорь подхватывает, говорит: «Только попробуй, убью, где мой большой кинжал!» Она говорит, стрельнув глазами и понизив голос: «Эд, мы не одни, не сейчас». Шепчет драматически: «Позвони мне завтра!» И громко: «Кушайте, гости дорогие! Игорек, наливай!» Милая пьеса для домашнего театрика. Всем очень нравится, все смеются. Аплодисменты! А в душе – лабиринт… Всякого понапихано. Старые непрощенные обиды, сожаления, больные счеты, зависть и ревность. Черт ногу сломит. Иногда укол взглядом – и все, опять тишь да гладь. Что сказал Козьма Прутков об осадке на дне каждого сердца? То-то. Каждого! Тут главное – не лезть на дно, не ковыряться… Пережито, забыто, и гори оно синим пламенем. Или вечным огнем.

Раскрытый на первой странице альбом все еще лежит у Риты на коленях; она закрывает его и убирает в тумбочку…

Зубова Виктория Павловна в адресном бюро не значилась, но вычислил ее все тот же неугомонный стажер Глеб, для чего ему пришлось обойти все подъезды дома номер восемь по улице Горького на предмет опроса жильцов насчет своевременного вывоза мусора. Для достоверности у него с собой была амбарная книга, куда он записывал имена и фамилии всех проживающих, даже непрописанных, и заставлял расписаться.

Капитан Астахов только головой покрутил от такой креативности подопечного и сказал после паузы:

– Силен, брат!

А не значилась Виктория Павловна потому, что жила в соседнем городке Зареченске, а квартира в их городе досталась ей по наследству от тетки, умершей в марте. Полгода прошло, и Виктория Павловна приехала вступать в права собственности. Всем повезло, можно сказать. Кроме тетки.

Везение продолжалось: из подъезда выскочил подросток, и капитан перехватил тяжелую входную дверь. Квартира шесть, второй этаж. Капитан позвонил. Поморщился от пронзительного щебета райской птицы. Внутри раздались быстрые шаги, и дверь распахнулась. На капитана изумленно смотрела молодая темноволосая женщина в длинном белом свитерке и джинсах; в красных носках.

– Всегда надо спрашивать, кто там, – назидательно сказал капитан. – Виктория Павловна Зубова?

– Ой! Я думала… Я ожидаю… Да! Я Зубова. А вы сосед сверху? Это я оставила записку, вы протекли на нас, в ванной.

– Капитан Астахов, – представился капитан. – Зареченский райотдел…

– Капитан? – перебила она. – Из полиции? Но я же… Почему из полиции? Он что, пожаловался в полицию? Сам протек и сам пожаловался!

Коля достал удостоверение, помахал.

– Мы можем поговорить, Виктория Павловна?

– Да, да, заходите, – она вдруг нырнула куда-то под вешалку, и не успел капитан удивиться, как она уже вынырнула с тапочками, которые тут же принялась обувать. – Извините, это Леня затащил… Играл и затащил. Прошу вас! – она махнула рукой.

– После вас, – галантно произнес капитан и поморщился. Он хотел спросить, почему Леня, ребенок, играет с тапочками. Кадет ничего не сказал про ребенка. Запишем как недочет.

Она побежала вперед; капитан двинулся следом. На диване в гостиной спал, свернувшись в клубок, большой черно-белый кот. Философ называет таких котов деревенскими, поскольку считает, что в городе их просто не осталось, перевелись.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала хозяйка. – Леня, подвинься!

Оказывается, Леня – не ребенок, а кот… Кот по имени Леня… Однако! Капитан уселся рядом с животным. Леня открыл один глаз, ярко-желтый, рассмотрел капитана, вытянул лапу и мазнул его по колену.

– Это он играет, – поспешила Виктория Павловна. – Леня, нельзя! Знаете, он иногда может поцарапать… Увлекается. Или даже укусить… Несильно.

«Пусто только попробует», – читалось на лице капитана.

– Виктория Павловна…

– Можно просто Виктория!

Капитан кашлянул.

– Виктория, я хочу поговорить о событиях, имевших место в марте, а именно ночью двадцать шестого…

– Как вы узнали? – она всплеснула руками. – Я же никому не говорила! Я тогда сразу уехала…

– Почему вы не обратились в полицию?

Она смутилась.

– Понимаете, я не имела права жить в квартире до вступления в наследство, а у меня был ключ… Не в гостиницу же идти. Я приехала на похороны тети, нужно было все организовать… У нее больше никого не было. А соседка тетя Света говорит: «Да живи ты здесь, в ее квартире, кому какое дело, ведь ты все равно наследница…» Ну, я и заселилась. Всего несколько ночей, а потом сразу уехала в Зареченск. А в полицию просто испугалась, там спросят, где проживаю… все такое. И еще подумала, раздуют дело, станут вызывать на допросы… Понимаете, я хотела поскорее уехать и забыть весь этот ужас! – она приложила ладони к горящим щекам.

– Можно поподробнее? – попросил капитан.

– Мои родители – геологи, часто в экспедициях, а я жила у тети. В смысле, то с ней, то дома. И школу здесь заканчивала. Приехала на похороны и встретила на улице одноклассницу Зойку Шульгу, она затащила в кафешку, посидели, повспоминали ребят и девочек, а потом она мне звонит и приглашает в ресторан, в «Белую сову», у них интересная ночная программа. А у меня после смерти тети такая тоска, не передать, я и согласилась. Зойкин муж Арик, тоже из нашего класса, привел друга Павлика. Хороший парень, неженатый. Они все меня обженить хотят, всё женихов ищут. Павлик оказался пьющий, подпил и стал рассказывать похабные анекдоты и хватать за коленку. Зойка вытащила Арика в холл и высказалась насчет Павлика, а что он может? Павлик раздухарился, никого не слушает, морда красная, вылез танцевать… Позорище! Ну, я и мигнула Зойке, что, мол, удираю… Ведь не отцепится! А вслух говорю, что пойду носик попудрю. Она придержала Павлика, а я удрала. Выхожу, а погода прекрасная, ночь теплая… Весна! Люди на улице еще были, фонари горят, думаю, пройдусь – до тетиного дома минут пятнадцать всего. Уже было рукой подать… Народу стало поменьше, чем в центре, как вдруг меня как будто дернули назад, и сразу страшная боль в горле… Я даже не поняла, что случилось! Хватаюсь за горло, ломаю ногти… Чувствую, задыхаюсь! И все. Дальше провал. Прихожу в себя… Лежу на земле, боль страшная, горло, голова, не могу дышать… Кое-как поднялась, голова кружится… Подняла сумочку, прислонилась к стенке дома… Место незнакомое, ночь… Посмотрела на часы – без двадцати три… Час прошел, как я вышла из ресторана. И ни души вокруг. Потрогала горло, сглотнула – аж вскрикнула, так больно! Постояла и пошла куда-то… Главное – убраться, страшно боялась, что он вернется. Услышала шум машин… Там большая улица была, проспект Мира, останавливаю, машу рукой – все летят мимо. А я реву, не могу остановиться, и все время оглядываюсь: а вдруг он рядом? Ужас! До сих пор, как вспомню, трясти начинает. Потом одна машина, такси, остановилась, я села… И снова провал. Очнулась в какой-то больнице – наверное, таксист привез; они померили давление и сделали укол… Я еще посидела и ушла… Сказала, что ухожу. И ушла. Смутно помню, как добралась домой… Слава богу, недалеко было. Постояла под душем, приняла снотворное и вырубилась на полсуток.

– Что же произошло? – спросил капитан. – Это был мужчина? Может, ваш новый знакомый?

– Это не Павлик. У меня тоже мелькнула мысль… Позвонила Зойке, спрашиваю, как дела, то-се. Как посидели без меня. Она говорит, что Павлик очень расстроился и упился в хлам, пришлось отвозить домой. Очень извинялась. Кто это был? Мужчина, наверное. Я даже не слышала, как он подошел… Шагов не слышала. Потом вспоминала хоть что-то. Ничего! Ровным счетом ничего.

– Может, он сказал что-нибудь?

– Ничего. Просто подошел сзади и сдавил шею.

– Что-то пропало?

– Ничего. В том-то и дело! Серьги, кольца, цепочка… Даже деньги в сумочке! Все на месте. Я думаю, может, ему помешали? Но там такое глухое место… где он оставил меня. Никто не видел, мог легко ограбить.

Капитан подумал, что убийца мог легко додушить ее, если бы понял, что она жива. Никого не было? Похоже, кто-то все-таки был. Тот, кто позвонил в полицию. Надо бы пробить номерок. Новое задание кадету, пусть займется. Вряд ли, конечно. Уж если звонивший пожелал остаться неизвестным, то симка, скорее всего, давно уничтожена – не захотел связываться с полицией. А кто хочет?

– То есть абсолютно ничего? – уточнил капитан. – Может, запах?

Она задумалась; пожала плечами. Потом сказала:

– Он высокий!

Капитан вскинул бровь, и Виктория пояснила:

– Он дернул меня к себе, и я ударилась затылком о его подбородок, вот здесь! – она запрокинула голову и похлопала себя ладошкой по затылку. – У меня рост сто шестьдесят три, да еще каблуки десять – это сколько? Сто семьдесят три, так? – капитан кивнул. – Добавьте половину длины его головы… Если она примерно двадцать пять – двадцать семь сантиметров, то половина будет двенадцать или тринадцать с половиной.

– Почему добавить половину? – спросил капитан.

– Потому что его подбородок пришелся на середину моей головы, в смысле, затылка. То есть если моя голова тоже двадцать пять сантиметров, то от моей макушки до его макушки остается примерно половина – двенадцать или тринадцать с половиной, понимаете? Прибавляем это к ста семидесяти трем и получаем… примерно сто восемьдесят пять. Это его рост. Плюс-минус полтора… примерно.

Озадаченный капитан подумал, что готово еще одно задание для кадета, и спросил:

– Вы учитель математики?

– Нет, просто я люблю считать в уме, еще прикидывать на глазок… Очень полезно в моей профессии. Я интерьер-дизайнер.

– Художник?

– Скорее архитектор, и еще искусствовед. Сейчас многие не сами обставляют квартиры, а приглашают дизайнера… Знаете, со вкусом напряженка. Деньги есть, а культуры и вкуса кот наплакал. Вот и помогаешь. Выслушиваешь хотелки, делаешь эскизы, объясняешь, что можно, чего не следует…

– Слушаются?

– По-всякому, – Виктория улыбнулась. – А как вы узнали про меня? Тот таксист заявил?

– Нет. Был анонимный звонок в полицию, в два тридцать ночи двадцать шестого марта. Позвонивший сказал, что видел, как из машины вытащили тело женщины, по-видимому, мертвой, и сообщил адрес. Угол Чешской и Ильинской… Знаете, где это?

Она покачала головой.

– Понятия не имею. Значит, его видели? А что за машина?

– Неизвестно. Это все. Ни номера машины, ни описания человека.

– Может, это он? В смысле, сам позвонил?

Капитан, вздернув левую бровь, молча рассматривал ее. Странное замечание, но весьма здравое… для женщины. Убийца надевает на руку жертвы браслет с Буддой, что есть такая же демонстрация, как и возможный звонок. Хотя вряд ли, конечно. Но оба события – одного логического ряда, как сказал бы философ Федор Алексеев… Тьфу, прицепилось! Он достал из папки пластиковый пакетик с зелеными бусинами, протянул ей.

– Посмотрите, Виктория, это вам знакомо?

Она взяла пакетик, внимательно рассмотрела бусины.

– Кажется, нефрит, а Будда из мельхиора… Похоже на браслет. Никогда раньше не видела. А что?

– Это действительно браслет. Его подобрал в машине таксист, который отвез вас в травмпункт. Он утверждает, что браслет ваш – зацепился за дверцу и разорвался.

– У меня никогда такого не было, честное слово! Таксист ошибся.

Виктория смотрела на капитана чуть улыбаясь, и он подумал, что она интересная женщина… и вообще. Он не стал рассказывать ей про привычки убийцы.

– Спасибо, Виктория, – капитан заставил себя подняться. – Мне пора.

– Чаю не хотите? Я еще не завтракала. Или кофе?

Капитан притормозил было, но усилием воли заставил себя сказать, что спешит, чувствуя себя при этом полным дураком. Деловито спросил, сколько она еще пробудет в городе, собирался записать номер телефона, но она сказала, что лучше даст свою визитку, и они обменялись карточками.

– Если что… – сказал капитан.

– Позвоню! – пообещала Виктория. – Сразу. Значит, вы его ловите?

– Значит, ловим, – кивнул капитан и распрощался. Ему хотелось спросить, что она собирается делать с квартирой – продать или переехать из Зареченска сюда на постоянное место жительства, но усилием воли снова сдержался, чувствуя себя… см. выше.

Умна, ничего не скажешь. Капитан избегал умных женщин, решив раз и навсегда, что с глупыми много легче. Взять хотя бы Ирку… А умные видят тебя насквозь, вечно недовольны, потому что ты не соответствуешь запросам, давят тебя цитатами из прочитанного и долго удивляются, что ты не знаешь, кто такой Стивен Хокинг. А еще они умеют молчать. Как камень. Ты уже не помнишь, на чем прокололся, а она молчит. Ты и так, и этак, а она продолжает молчать. Была у капитана когда-то умная подруга… Нет уж, лучше Ирка!

Виктория понравилась капитану, и он подумал, что попадаются среди умных довольно интересные, и пожалел, что не остался на чай… или кофе. И надо было все-таки расспросить ее о планах на будущее.

По дороге попался ему парфюмерный киоск, и капитан попросил девушку дать ему «Аведу».

– Вам что? Одеколон, увлажняющий лосьон после бритья, гель для душа? – затараторила она.

– Давайте лосьон, – не сразу сообразил капитан.

Он брызнул лосьоном на тыльную сторону руки, понюхал.

– Не сомневайтесь, – сказала девушка. – Только недавно подвезли, берите, пока есть.

Капитан хотел сказать, что не собирается покупать, что ему просто понюхать, потом все-таки полез в карман за портмоне. Услышав цену, только крякнул. Девушка вручила ему невыразительную продолговатую коробочку в бумажной торбе и листовку-рекламу. Капитан пробежал ее глазами: «Непревзойденная свежесть… признак ухоженного мужчины… бодрящий аромат ветра свободы… не может оставить равнодушной ни одну девушку». Да… Что красиво, то красиво, умеют подать. Всякий хлюпик, от которого пахнет «Аведой», уже не хлюпик, а ухоженный, непревзойденно свежий мужчина, несомый ветром свободы. Или уносимый. А не хлюпик. Надо полагать, еще сильнее, свежее и свободнее.

С чувством праздника отправился капитан на работу и вызвал кадета, чтобы дать ему новое задание. Даже два: пробить номер звонившего анонима – а вдруг повезет? И вычислить рост предполагаемого преступника, исходя из роста потерпевшей и высоты ее каблуков.

– Ну как? – спросил Алик, сгорая от нетерпения. – Что нового? Видел вдову? Что у Эммы?

– Вдову видел. Говорит, машина в угоне, ищут. Дохлый номер, как понимаешь. У Эммы – ничего нового.

Они снова сидели за ужином. Готовил снова Алик, хотя была не его очередь, в силу того, что Шибаев занят важным делом, – жареная картошка и отбивные из кулинарии. Алик сдабривал их ядреным чилийским перчиком и разогревал в сковородке, отчего они были как домашние, и подавал с кетчупом. Шибаев купил пива. Третьим в спетой мужской компании был уже известный читателю здоровенный шибаевский кот по имени Шпана, сидевший на табурете. Алик называл его животным. Нос у Шпаны – в боевых шрамах, кончик правого уха откушен, левый глаз меньше правого. Хвост тоже не раз страдал в драках. Не кот, а бомж, говорил Алик, перед соседями неудобно. Кроме того, дурные манеры, тянет все, что плохо лежит. Ему интереснее красть, говорил Алик, ему неинтересно, когда дают, у него ментальность преступника, просто удивительно, что ты, бывший опер, до такой степени упустил животное.

– Кот как кот, – ответил Шибаев. – Ничем не связан, все уличные кошки наши, посмотри на котят. Никому ничего не должен, свободен. Манеры, воспитание… Он дикий зверь, Дрючин, а тебе завидно. Хочешь, повяжи ему бантик на шею. Или отдай свой галстук… – он ухмыльнулся.

Галстук испанской фирмы «Абогадо», что в переводе значит «адвокат», подарил Алику благодарный клиент. Галстук был неносибелен, во всяком случае, в наших широтах. Шибаев вдоволь потоптался по Алику, уговаривая надеть обнову, и приклеил ему кличку Авокадо – по созвучию. Авокадо Дрючин! Как звучит, а?

– Прямо обзавидовался! Галстук я подарил коллеге, между прочим, он был очень доволен. Убери лапы! – прикрикнул он на кота, который попытался стянуть из блюда отбивную. – Видишь?

– Вижу. На! – Шибаев отрезал кусок отбивной, протянул коту. Тот схватил мясо зубами, спрыгнул с табурета и пошел в свой угол. – Делов! Ты будешь слушать или нет?

– Буду. Что он за человек был?

– Варга? Вдова говорит, хороший человек. Она пьет коньяк и плачет. Совсем растерялась. Дом – как дворец: хрусталь, позолоченные статуи, жили душа в душу, всюду совместные фотки, не понимает, кто мог желать ему зла, врагов не было. Какие враги? Откуда? Он был всего-навсего маленький налоговый винтик. Горел на работе днем и ночью, начальник – зверь… – Шибаев налил себе пива, поднял стакан – мол, за тебя, Дрючин!

Алик налил себе тоже. Они выпили.

– Кушай картошку, остынет. Как отбивные? – спросил Алик с подтекстом – ему хотелось, чтобы Шибаев оценил и сказал, что его отбивные лучше, чем у Эммы.

– Класс! Когда я открою ресторан, возьму тебя шеф-поваром. Вдова пьет коньяк, и мне тоже пришлось, за упокой души. Дочка в Германии, учится на искусствоведа. Когда мы познакомились поближе…

– Что значит поближе? – перебил Алик.

– Не то, что ты подумал. Когда она подпила, то оказалось, что Варга кого-то боялся, ночью сидел в кухне и пил со страху, а еще рассматривал улицу в бинокль. Она спрашивала, а он говорил, что просто устает, начальник – зверь, но скоро все будет очень хорошо. Она была уверена, что речь идет о продвижении по службе. А что нервы не в порядке, так нормально – служба такая.

– А на самом деле?

– Дрючин, откуда я знаю, что на самом деле! Не похоже, что ему светил карьерный рост. Он был мелкой сошкой. Насчет наезда… Черт его знает. Не представляю себе, что он настолько испоганил кому-то жизнь, что этот «кто-то» угнал машину и учинил наезд. Все, на что он был способен, – мелкие пакости кому-то вроде Эммы… Да и то больше пугал, как я понимаю. Она в бизнесе слабовата, муж тянул все на себе. Хотя… – Шибаев задумался. – Хотя квартира, мебель, дочка за границей… Брал, не стеснялся. Получается, не только мелкие пакости.

– В смысле, желающие были?

– К бабке не ходи. Но чтобы до смертоубийства… Не думаю. Не тот уровень. Морду набить в темном переулке – да, согласен. Да и то…

Алик вдруг рассмеялся. Шибаев вопросительно вздернул бровь.

– Представил, как Эмма бьет ему морду!

– Наша Эмма – хитрая девушка, она взяла и позвонила его супруге.

– Ты спросил вдову о звонке?

– Она сама рассказала. После третьей рюмки. Говорит, позвонила какая-то фря и сказала, что Толик бегает к любовнице, сообщила улицу и номер дома, но ни имени, ни номера квартиры.

– Хитрая!

– Тут особой хитрости не надо, не полная же она дура. Мадам пошла туда и устроила засаду, а потом учинила супругу скандал.

– Она не попыталась найти любовницу?

– Нет вроде. Эмма не говорила, что они познакомились.

– Если не месть, тогда что?

– Случайность, Дрючин. Обдолбанный чувак угнал тачку и… амба. Мало ли таких.

– Ты уверен?

Шибаев пожал плечами.

– Слушай, а ты не думаешь, что тот, кого боялся Варга, ходит теперь за Эммой? Причем допускаю, что наезд на него был случайностью, а тот, кого он высматривал в бинокль, существует на самом деле.

– Я все ждал, когда ты спросишь, Дрючин. Конечно, думал. Завтра выверну ее наизнанку.

– Сам говорил, что она привирает, – напомнил Алик.

Шибаев кивнул.

– Скорее умалчивает. Знаешь разницу между «привирает» и «умалчивает»?

– Та же, что между «намеренно вводит в заблуждение» и «умалчивает по недомыслию». А мотив?

– А как по-твоему?

– Ну… Это может быть поклонник, – Алик загнул мизинец, – грабитель, – он загнул безымянный палец. – Задолжала кому-то или, возможно, долги у мужа, потому и сбежал. Или это тот, кого боялся Варга, – он загнул еще два пальца.

– Если это тот, кого боялся Варга, то при чем она?

– Что-то знает… Мало ли.

– Маловато для мотива, Дрючин. Поклонника и грабителя отбрасываем сразу. Насчет того, кого боялся Варга… – он снова потянулся за пивом. – Допустим, он рассказал ей о своих махинациях с участием этого икса, и тот убрал сначала его, а теперь подбирается к ней…

– Нет! Тогда он не стал бы ее пугать. Просто убрал бы.

– Я тоже так думаю. Он не собирается ее трогать, похоже, он хочет ее напугать. Зачем, как по-твоему?

– Чтобы и думать забыла о том, что знает, – сказал Алик.

– Резонно. Только я бы сказал: о том, что, возможно, знает. Откуда он может знать, что ей известно или неизвестно? Он предполагает и потому на всякий случай пугает. Это раз.

– А два? – тут же вылез Алик.

– А подумать? – в тон ему ответил Шибаев.

Алик задумался.

– Никак? – спросил Шибаев, с любопытством разглядывая адвоката. – Возможно, существует некая вещь, которую Варга дал ей на сохранение. Дал и не успел забрать. Она позвонила жене, он перестал к ней бегать, а спустя месяц погиб.

– Она знает, что он погиб?

– Она ничего не сказала. По-моему, нет. Не думаю, что она стала бы скрывать, это легко проверить.

– Не факт. Это ты не стал бы, а она очень даже… Женская логика.

– Не факт, согласен.

– Если эта вещь существует, он всегда может попросить ее вернуть. В смысле, этот… икс.

– Может, попросил, а Эмма не хочет отдавать. Или уже избавилась от нее, продала, допустим. Может, он вломился к ней, чтобы устроить обыск. Или… – Шибаев задумался.

– Ты думаешь? А на что она в таком случае рассчитывает? Что ты его убьешь?

– Точно! Спрашивала, есть ли у меня пистолет.

– И что же это может быть? – задумался Алик. – Ты сказал «или»… Что ты хотел сказать?

– А что, если он вломился, как ты говоришь, чтобы убить ее, но ему что-то помешало?

– Ну… не знаю. А что, по-твоему, могло ему помешать? Живет одна, любовника дезавуировала. Лично мне больше нравится версия с обыском. Но ведь обыска-то не было!

– Не было, но в ящики серванта он заглянул и посидел на диване. Может, пошарил на кухне и в спальне.

– Может, обычное любопытство? Осторожный, гад! И что бы это могло быть? – повторил Алик.

– Подвески королевы! Откуда я знаю? Может, ничего. Ладно, Дрючин, не парься. Все равно без толку, мы можем тут сочинять до утра… Кто сегодня моет посуду? Ты?

– Я жарил отбивные! – возмутился Алик. – У нас соглашение!

– Я пошутил. Конечно, я. Спасибо, Дрючин. Отбивные – класс!

– На здоровье. Жанна не звонила?

Шибаев пожал плечами и промолчал.

– Слушай, мне тут попался один тест… Ну очень! Вот! – Алик протянул Шибаеву приготовленный заранее листок бумаги и карандаш.

– Дурью маяться не надоело? – спросил Шибаев.

– Ши-Бон, неужели тебе не интересно узнать про себя?

– Я и так все про себя знаю.

– А спорим, не знаешь! Человек не знает себя, не знает, на что способен в стрессовых ситуациях, потому что он человек, а не машина. Пять минут всего! Жалко?

– Нет. – Пяти минут Шибаеву было не жалко, он сопротивлялся в силу свойственной ему упертости.

– Ага, идем, значит, на принцип, – сказал Алик. – А то, что это принципиально важно для меня, как для профи-законника, тебе по барабану. Для раскрытия характера… Тот же язык жестов и мимики, третья составляющая, моторика. Не дураки придумали! Имей в виду, Ши-Бон…

– Ладно, профи, хорош ныть. Давай! – сдался Шибаев. – Пять минут.

– Ага! Хватит! – обрадовался Алик. – Возьми карандаш и нарисуй несуществующее животное.

– Кого? Как я могу нарисовать несуществующее животное, если его не существует?

– Придумай что-нибудь. Пошевели мозгами. Я, например, нарисовал бы курицу с лошадиной головой. Пофантазируй.

– Курицу он нарисовал бы… – буркнул Шибаев, но карандаш взял. Придвинул к себе листок. Задумался. Потом неторопливо зачеркал. – Вот! – Протянул рисунок Алику. – И что ты тут видишь?

Алик взял листок, нахмурился и принялся рассматривать несуразное корявое нечто, отдаленно напоминающее человека с ящиком вместо головы.

– Так, рисунок в верхней части листа… Оч-ч-чень показательно! – сказал наконец Алик.

– Ну и?..

– Завышенная самооценка, Ши-Бон. Чем ниже рисунок, тем самооценка ниже. Ты переживаешь за свой социальный статус, считаешь, что заслуживаешь большего. Это первое. Идем дальше. Ты изобразил… э-э-э… робота? В ластах?

– Откуда я знаю, что я изобразил, если его не существует? Это не робот, ты же сам сказал, надо животное. Я не знаю, что это такое. Во всяком случае, не курица с лошадиной головой.

– А это квадратное, – Алик ткнул карандашом, – голова? В профиль?

– Почему в профиль? – удивился Шибаев.

– У него один глаз! В какую сторону?

– Что значит, в какую сторону?

– Значит, куда он повернут? Профиль, в смысле. Сторона имеет значение. Если вправо, то это скрытая сила, влево – самокопание. Наверное, все-таки вправо. Хотя… – Алик задумался. – А это что? Язык?

– Ну.

– Означает высокую вербальную активность… – Алик с сомнением посмотрел на Шибаева. – Не сказал бы, что у тебя высокая вербальная активность, скорее наоборот. И голова здоровая… слишком.

– И что?

– Признак интеллекта. И ноги тоже слишком, и ласты… Он подводник? Латентная тоска по Атлантиде?

– Чего? Какая еще… Просто ноги с пальцами.

– Ты уверен, что это не ласты? Здоровые! Уверенность в себе, прочная осадка. Это хорошо. А это что? Вокруг глаза?

– Ресницы.

– Ага, ресницы. Потрясающе интересно!

– Что?

– Ресницы на глазу говорят о стремлении обратить на себя внимание своей красотой… – Алик хихикнул. – Ушей нет вообще, признак того, что не умеет слушать. Не спорю, согласен. А это что, волосы? На голове?

– А где, по-твоему, надо?

– Много волос… Похоже на перья. Что же значат волосы в таком количестве? Подзабыл, – Алик задумался. – Ага, вот! Вспомнил! «Желание подчеркнуть свою сексуальность, самолюбование и склонность к позерству». А ведь я подозревал! – заявил с торжеством. – Драки, женщины, упертость, нетерпимость к чужому мнению, дуболомная манера рисковать с целью привлечения внимания и…

– Не надоело? – перебил его Шибаев. – Идиотский тест! Дуболомная… – он фыркнул. – Сам ты дуболом, Дрючин! Со своими дурными заморочками.

– Весь как на ладони! – куковал Алик. – Просто вылитый. Видишь, а ты говорил, что все про себя знаешь. Наука – вещь упрямая, Ши-Бон, и напрасно ты шарахаешься от новейших психологических разработок. И вообще, Ши-Бон…

Шибаев поднялся и направился вон из кухни, прихватив бутылку пива и выражая спиной протест и несогласие с выкладками адвоката…

В восемь утра Шибаев позвонил клиентке. Эмма откликнулась сразу, закричала в трубку:

– Алло? Что случилось?

Ни здрасте тебе, ни до свидания. В голосе ее звучал неподдельный страх.

– Ничего не случилось. Мы могли бы встретиться? – сухо сказал Шибаев.

– Да, да! Когда?

– Сейчас. Можете опоздать на работу?

– Могу. Приходите.

Она услышала его шаги на лестничной площадке и открыла дверь. Видимо, стояла в прихожей.

– Что случилось? – повторила, вглядываясь в его лицо.

– Здравствуйте, Эмма. Может, присядем?

– Да, да… Извините! Здравствуйте! Я совсем уже… Не могу спать, хожу как зомби, голова совсем не варит. Может, кофе? Проходите в комнату.

Шибаев прошел. Уселся на диван.

– Кофе? – повторила Эмма.

– Нет, спасибо. Сядьте, Эмма.

Она опустилась в кресло напротив, не сводя с него напряженного взгляда.

– Вы знали, что Варга погиб?

Эмма беззвучно ахнула.

– Как погиб? Откуда вы знаете?

– Я был у него на работе и говорил с женой. С вдовой.

– Господи! Я ничего не знала! Когда?

– Одиннадцатого июня его сбила машина.

Эмма побледнела.

– Когда вы общались с ним в последний раз?

– В мае. Я позвонила… Я же вам говорила! Седьмого мая, кажется. Она ждала его во дворе, и они подрались. А потом он позвонил…

– Вы ничего об этом не говорили.

– Стыдно было. Понимаете, она лупила его по морде… Ужас! Я уже не рада была, что позвонила. Испугалась, что она и меня тоже подстережет где-нибудь, от тени шарахалась…

– Что он сказал, когда позвонил?

– Что не сможет прийти, уезжает в командировку. Больше не звонил. Я еще удивлялась…

– И с тех пор вы его не видели?

– Нет! Честное слово! А эту машину нашли?

– Она числится в угоне. Эмма, я должен спросить… Отвечать честно! Вы действительно не знаете, что происходит вокруг вас? Вы все мне сказали? Может, это как-то связано с вашим мужем? Долги?

– Все! – она прижала к груди руки. – Честное слово! Не было долгов. Знаете, я даже думала, может, это он… Толик нанял того человека…

– Зачем?

– Не знаю! – в отчаянии вскричала Эмма. – Я уже не знаю, что думать!

– Он ничего вам не передавал? Скажем, на сохранение?

– Передавал? – с недоумением переспросила она. Помотала головой. – Ничего не передавал. Что он мог передать! Да он с меня тянул! На стол накрыть, коньяк, красная рыба… И хоть бы на копейку что принес, алкаш! – она передернула плечами. – Так ему и надо! Наверное, я не одна такая была, дура! Надо было пойти к его начальству и пожаловаться. И будь что будет. И вообще, я продам бизнес, не хочу больше! Не получается у меня… как осталась одна… – Она закрыла лицо руками и заплакала.

Шибаев молча смотрел на плачущую Эмму. Верил ли он ей? Варга ничего ей не передавал, тут она не врет. А вот насчет того, что ничего не утаила, были у него некоторые сомнения. И тут возникал вопрос: было ли это связано с бывшим любовником? Он не мог представить себе, что именно она могла утаить, равно как не имел ни малейшего понятия, связан ли следивший за ней с погибшим Варгой. Возможно, эти эпизоды никак не связаны.

– Эмма, вы все мне сказали?

Женщина продолжала рыдать, словно не услышала вопроса. Алик Дрючин любит повторять, что слезы – их оружие и защита, когда нечем крыть, начинают давить на жалость. Шибаев поднялся и отправился в кухню за водой. Принес чашку, тронул Эмму за плечо. Она, всхлипывая, сделала пару глотков.

– Вы его больше не видели? – спросил он. – Того, кто ходит за вами.

– Нет. С тех пор, как вы… его не было. Что мне делать? – Она смотрела на него взглядом маленькой наивной девочки, своими синими глазами, удивительно красивыми и заплаканными, и Шибаев снова вспомнил опытного Алика. Что-то тут не то!

– Вам ничего не угрожает, Эмма. Я рядом, и если что… Не бойтесь. И еще раз подумайте, ладно? Может, было что-то, чему вы не придали значения.

Она проводила его до двери, заплаканная, с потекшей тушью, несчастная. Самое время пожалеть, утешить, приголубить… Остаться на ужин и вообще. Какой, к черту, ужин, Ши-Бон! Утро на дворе. Размечтался.

Он сжал ее плечо и выскочил из квартиры…

…Если бы хоть знать, где его искать, думал Шибаев. Муж ни при чем, долгов нет, Варга погиб; ни звонков, ни писем. Какая-то стерильная обстановка. И вместе с тем что-то должно быть… Не может не быть. Или может, и тогда икс – лишь ее воображение… Как сказал Дрючин, кризис среднего возраста одинокой и невостребованной девушки. Шибаев испытывал острое недовольство от мелкости и ничтожности дела, от плачущей Эммы, от себя, от отсутствия подвижек. И вообще от жизни. Как тут прикажете работать?

Что же она скрывает? Почему? Боится его, Шибаева? Больше, чем икса?

…Около семи вечера он занял наблюдательный пункт наискось от салона Эммы. Уселся на лавку и достал газету. В зале горел свет, и он видел Эмму и бабу Аню как на сцене. Клиентов не было. Они сидели на диване, пили чай и разговаривали. Потом баба Аня засобиралась домой, начала одеваться. Они постояли на пороге – их голоса звонко раздавались на пустой улице. Наконец баба Аня ушла, и Эмма осталась одна. Шибаев видел, как она расхаживает по залу, прибирает на стеклянных полках с разноцветными флаконами и баночками, собирает какие-то бумаги и складывает стопкой на столе, собирает полотенца и выносит в подсобку. Он подумал, что нужно спросить, почему у них нет штор, видно как на ладони. И место нелюдное, и темнеет рано. Мало ли…

Она появилась на пороге в семь тридцать. Оглянулась по сторонам и быстро пошла, почти побежала, за поворот на центральную улицу. Он неторопливо поднялся и двинулся следом, стараясь не упустить ее из виду в быстро надвигающихся сумерках. Было у него щемящее чувство упущения чего-то мелькнувшего в сознании и ускользнувшего прочь. Какая-то мысль пыталась пробиться, догадка, идея… «осенение», как говорит Дрючин: «Меня постигло осенение насчет проблемы», – да так и не пробилась. Он чувствовал, что было что-то… было! Мелькнуло и исчезло. Он вспомнил головы в витрине… Казалось, они смотрели на него, пока он там крутился. Немые свидетели… Он ухмыльнулся.

Он проводил, вернее, сопроводил Эмму до ее дома, подождал, пока она откроет дверь и нырнет в подъезд. Посидел на лавочке в темном уже дворе, разглядывая ее горящие окна, и отправился восвояси. Улица была пустынна. Начал накрапывать нудный и холодный осенний дождь; лицо его стало мокрым, и он утерся носовым платком. Влага проникала за ворот; и скоро он почувствовал, что продрог.

Ему показалось, что сзади кто-то идет. Он почувствовал не столько звук, сколько взгляд, упершийся в затылок – чутье у него было звериное. Тут же появилось в загривке терпкое ощущение вставших дыбом волос. Он свернул к стене дома, остановился и зашарил в карманах плаща, давая тому возможность пройти мимо. Миновала минута, другая, но никто так и не появился. Улица по-прежнему была пуста; дождь усилился, на асфальте с шорохом вздувались крупные белые пузыри.

И тогда он, чертыхнувшись, призывно махнул рукой проезжающей машине. Увы, машина пролетела мимо, как на пожар. Поймать частника удалось лишь минут через двадцать.

Добрался Шибаев домой промокшим насквозь, с мокрыми ногами и головой, с насморком и головной болью. В самом дурном расположении духа. Алик разахался, заставил переодеться в сухое, приготовил «простудный» молочно-медово-водочный коктейль и стоял над душой, пока Шибаев не выпил. Тот и не пикнул, хотя терпеть его не мог, что доказывает, насколько было ему хреново; только попросил налить туда побольше водки…

И снились ему кошмары: убегающая Эмма и преследующая ее черная тень; кланяющаяся Эмма на освещенной сцене с цветами перед микрофоном; она улыбается и не то говорит, не то поет, а звука нет. Сцена освещена, зал погружен в темноту, там сидят не люди, а черные неподвижные фигуры, они смотрят на Эмму; большая черная машина летит по улице, беззвучно, неотвратимо, и Шибаев выхватывает Эмму из-под колес, и они падают на землю и стремительно катятся, катятся, катятся…

Первым на место сбора в бар «Тутси», как всегда, пришел Савелий Зотов, который никогда никуда не опаздывает, а, наоборот, приходит раньше и терпеливо ждет. Савелий – трепетный и деликатный зануда, несмотря на то, что рожден под знаком воинственного Стрельца. И внешность Савелия не соответствует облику классического Стрельца – он тощ, сутул, с пегими прядками, зачесанными через обширную лысину, и неопределенного цвета глазами. Не красавец, но очень хороший человек, правда, совершенно оторванный от реальности. Трудится, как читатель, возможно, помнит, главным редактором отдела женской литературы местного издательского дома «Ар-нуво», где ему по долгу службы положено прочитывать массу «бабских», как выражается капитан Астахов, романов, в том числе детективов. Как следствие, Савелий позволяет себе параллели между городскими криминальными событиями и дамскими романами, а также дает капитану советы и открывает глаза на мотив и личность преступника. Капитан Астахов вместо того, чтобы испытывать благодарность, немедленно впадает в ярость и начинает заикаться. И вдобавок еще философ Федор Алексеев, третий член спетой компании, вставляет свои пару грошей… Ну, профессор ладно, бывший опер, а Савелий каким боком, кроме бабских книжек? Но самое интересное даже не это, а то, что эти двое со своими завиральными идеями часто попадают в десятку! Что есть обидно и абсолютно непонятно.

Хозяин заведения, он же бармен, гостеприимный Митрич, подсел к Савелию и спросил, кого ждем, неужели Федя вернулся.

– Не вернулся, – вздохнул Савелий. – Сейчас придет Коля Астахов, а наш Федя вернется только к Новому году.

– А он там не останется? – спросил Митрич.

– В Германии? – испугался Савелий. – Вернется! Ты же знаешь Федю. А друзья, а студенты… Что ты! Конечно, вернется. У него контракт до Рождества.

– Хорошо бы, а то знаешь, как это бывает, встретит какую-нибудь интересную женщину…

– Немку? Ну что ты, Митрич, Федя вернется! Обязательно!

– Кому кости моем? – раздался у них над головами родной голос капитана Астахова. – Всем привет! – капитан упал на стул. – Ну, жара! Совсем климат сдвинулся… Я что, опоздал?

– Это я пришел раньше, – поспешил успокоить его Савелий. – Все нормально?

– Нормально? В каком смысле? Где?

– Ну… вообще. Что-то случилось?

– Как всегда, – махнул рукой капитан. – Покой нам только снится. Как наш Философ говорит: а ля гер ком… как там дальше?

– А ля гер ком а ля гер.

– Вот именно! Так и живем.

– Что принести, ребята? Как всегда? – спросил Митрич.

– Давай, Митрич, как всегда. Как жизнь, Митрич?

– Нормально, что нам сделается, – ответил Митрич и побежал выполнять заказ.

– Коля…

– Все путем, Савелий. Как сам, Зося, детишки?

– Хорошо. Коля, я вчера говорил с Федей по скайпу, тебе привет. Спрашивает, что у тебя нового.

– Как он? Не женился? Домой собирается?

– Собирается. К Новому году. Что случилось?

– Три убийства, Савелий. И ничего, глухо.

Савелий ахнул.

– Бомба? Их поймали?

– Бомба… в каком-то смысле, – горько вздохнул капитан. – За полгода – три нераскрытых убийства, Савелий! Последнее – неделю назад, читаешь криминальные хроники? Про машину, упавшую с пирса, читал? Это последнее. Пока.

– Не читал… Как это с пирса? Авария?

– Нет, Савелий, не авария, а намеренное действие. Убийца выскочил из «БМВ», а тачка на скорости свалилась в затон. Внутри был труп женщины с признаками насильственной смерти.

Савелий ахнул.

– Он убил женщину, а потом утопил машину? Зачем?

– Зачем – что? Убил или утопил?

Савелий промолчал, потому что появился Митрич с тележкой. Он проворно расставил на столе тарелки с «фирмовыми Митрича» бутербродами с колбасой и маринованным огурчиком, а также коньяк и рюмки. Спросил озабоченно:

– Коля, что там писали в «Лошади» про машину, упавшую с пирса? Это правда, что там была женщина? Кто такая, выяснили?

– Выясняем, Митрич.

– Пьяная?

– Пока рано делать выводы, – строго сказал капитан. – Работаем.

– А машина чья? Нашли? – не унимался Митрич.

– Машина в угоне.

– Ну да, ну да, свою топить никто не будет… – он убежал.

Капитан и Савелий смотрели Митричу вслед. Капитан сказал:

– У каждой жертвы на левой руке – индийский браслет с Буддой.

– И что? – не понял Савелий и вдруг ахнул: – Это убийца? Он надел на них браслеты?

– Похоже на то, Савелий.

– Получается, убийца один? – сообразил Савелий. – Убивает и надевает браслеты… Сексуальный маньяк? Грабеж? Откуда браслеты, выяснили?

Капитан только вздохнул, но сдержался и сказал:

– Выяснили. Спасибо, Савелий. Не сексуальный, он их не тронул.

Савелий не уловил сарказма в голосе капитана и деловито продолжил:

– Жертвы были знакомы с убийцей?

– Пока неизвестно. Убийцу мы еще не поймали. Когда поймаем, спросим, – уровень сарказма в голосе капитана повысился. – А что пишут в твоих книжках? – не удержался.

– Если убийства происходили на протяжении полугода, то знакомы они не были.

– Интересно, почему это? – обалдел капитан.

– Потому что ему нужно было время, чтобы после каждого убийства познакомиться с новой жертвой. Если бы он был знаком с ними изначально, это бросилось бы в глаза… В смысле – частота убийств.

– Вот теперь понятно, – кивнул капитан. – Еще мысли есть?

– Есть. Существует мотив для убийства только одной женщины, остальные – дымовая завеса. Допустим, наследство. В таком случае… – Савелий запнулся, – … понятно, почему он их не тронул.

Капитан только глаза вытаращил.

– И понятно, зачем браслеты, – продолжал Савелий. – Чтобы связать убийства, и тогда подумают, что он маньяк и серийный убийца, и ничего личного с жертвами его не связывает. В таком случае… – Савелий задумался.

– В таком случае… – повторил капитан, разглядывая Савелия.

– В таком случае он мог их вообще не знать, это случайные жертвы. Кроме одной, которая его интересует… То есть помешала. В смысле, что-то общее должно быть, как у всех маньяков… Ну, там один типаж, возраст, цвет волос… Про это все знают, и если он делает вид, что он маньяк, то сам понимаешь… в этом смысле. Тогда знакомы лично они не были. И вот что еще интересно…

– Что? – Капитан, с некоторым трудом продираясь через словесный поток Савелия, вспомнил, что Философ называет редактора дельфийским оракулом, которого, главное, правильно истолковать.

– Где их обнаружили?

– На скамейке в парке, в проходном дворе… В утопленной машине.

Савелий поднял указательный палец.

– Вот! Я именно об этом. Тебе не кажется странным, что в двух первых… условно первых случаях были только убийца и жертва, а в третьем он воспользовался чужой машиной, то есть появляется третий персонаж – хозяин угнанной машины. Кроме того, он воспользовался инструментом.

– Инструментом?

– Ну да, машиной. Он поменял методу. Он привлекает к себе внимание, хочет что-то сказать, понимаешь? Это месседж, Коля. Утопить машину – это же страшный риск, и если он пошел на такой риск… Именно это я и имею в виду. Тут сильное чувство! – Савелий скорбно покачал головой.

– А почему условно первых? – Капитан растер ладонью затылок; он почувствовал, что ему сейчас необходима хорошая порция чего-нибудь покрепче, и остро пожалел, что с ними нет Философа.

– Это же очевидно! Возможно, не все жертвы еще выявлены. Если бы знать, сколько у него этих браслетов… Не может же он каждый раз покупать по одному, его бы запомнили. А ходить в разные места… Возможно, не везде их продают.

– Он купил семь браслетов в индийской лавке «Агра», около рынка, – сказал капитан.

Савелий развел руками, что, видимо, значило: а я что говорю.

– Ты сказал, появляется третий персонаж… Ты думаешь, владелец машины имеет отношение к убийству?

– Не исключено, – важно ответствовал Савелий. – Допустим, ему нужно было устранить любовницу… Так часто бывает. Что он за человек?

– Банкир, за сорок, женат. Ты думаешь, он утопил свою тачку? Своими руками?

– В том-то и дело! – воскликнул Савелий. – Не пожалел, чтобы никто его не заподозрил. Это говорит о том, что ему нужно было избавиться от жертвы любой ценой. Может, она была в интересном положении… Тогда можно сделать анализ ДНК.

– Это все в твоих… книжках? – Усилием воли капитан сдержался, чтобы по обыкновению не сказать «бабских». – Утопить такую тачку может только полный кретин, у которого никогда не было своей. «Вроде тебя», – хотел добавить он, но сдержался.

– Сюжеты берутся из жизни, Коля, – серьезно и печально изрек Савелий. – Даже самые глупые. Разве в жизни мало глупостей? А если ему некуда деваться? А если на кону гораздо больше, чем машина? Если машина – его алиби? Кроме того, имеются границы…

– Границы?

– Вернее… э-э-э… количество их лимитировано. То есть в смысле… Я хочу сказать, Коля, что мотивы убийств лимитированы. Всякие другие моменты – антураж, личность, социальная прослойка, – их можно как угодно варьировать, переставлять, как фигурки в игре, но мотивов – раз, два и обчелся. Это всегда все те же мотивы, старые как мир.

– Интересно, какие?

– Это классика… Так во всех книгах. Деньги, любовь, страх. Еще месть. Тоже сильный мотив. Но деньги – в первую очередь.

– Она не была в интересном положении, – заметил капитан.

– Она могла обмануть его, шантажировала, угрожала… Знаешь, как это бывает.

– Понятия не имею. То есть… – капитан запнулся.

– То есть все убийства – для отвода глаз, чтобы спрятать одно, последнее. Так бывает довольно часто. Ты напрасно не читаешь детективные романы, Коля, поверь…

– Ладно, Савелий, отставить, – перебил друга капитан. – Хватит мне головной боли на работе. Тоже мне, наследный принц, сделал любовнице ребенка и убрал, чтобы не было скандала. Пить будешь?

Савелий поморщился.

– За нашего Философа! Как он там? Не женился?

– Ну что ты, Коля! Он страшно занят… Но ты знаешь… – Савелий запнулся.

– Ну? – подбодрил капитан.

– Мне показалось, что у него кто-то был.

– Баба? Что значит показалось?

– Когда мы разговаривали, его позвали, и он извинился и вышел на минуту… Понимаешь?

– На каком языке? Немка?

– Я не разобрал. Может, немка. Возможно, студентка не поняла материал и пришла позаниматься.

Капитан заржал. Потянулся за графинчиком, разлил.

– За отсутствующих друзей и дурных студенток!

Савелий отпил из рюмки и страшно сморщился. Капитан только головой покачал и опрокинул коньяк одним глотком.

– Знаешь, Коля, я бы на твоем месте поговорил с женой этого… чья машина. Если жертва была его любовницей, то она может о чем-то догадываться.

– Думаешь, она расколется?

Савелий пожал плечами.

– Необязательно. Но ты с твоим опытом сразу поймешь, знает она или не знает.

– Резонно. Спасибо, Савелий. Кстати, самая первая жертва… которая осталась жива…

– Так их четыре? – перебил Савелий. – Ты не сказал!

– Не успел. Очень интересная женщина…

– Почему она осталась жива? – снова перебил Савелий.

– Ей повезло. Она очнулась и пошла домой. Вернее, не сразу.

– Как ты ее нашел?

– Искал другие случаи… Умозрительно, как любит говорить наш Философ. Рассчитал, что он совершал убийства примерно каждые два месяца… Это те, о которых мы знаем. А вот с момента покупки браслетов и до первого прошло три. Она как раз уложилась в схему.

– То есть это убийство вы пропустили?

– Его не было, Савелий, этого убийства, потому и пропустили. Она даже в полицию не заявила и сразу уехала. Живет в Зареченске.

– Она его запомнила?

– Нет. Он напал сзади. Очень интересная… архитекторша.

– Она тебе нравится? – спросил чуткий Савелий. – Красивая?

– Опять цитаты из книжек? Нравится, не нравится, плюнет, поцелует… – капитан вздохнул. – Умная. Давай, Савелий, за любовь!

– Да я уже… – пробормотал Савелий. – Между прочим, самое сексуальное в женщине знаешь что?

– Ну… многое, – сказал капитан. – Что за пацанские вопросы?

– Интеллект, Коля. Самое сексуальное в женщине – интеллект.

– Не замечал, – удивился капитан. – Это из репертуара Философа? Или сам придумал?

– Это не я, прочитал где-то. Если, конечно, мужчина не дурак. Помню, читал еще в детстве «Планету обезьян» одного французского автора, там космонавт с Земли влюбился в обезьяну исключительно из-за ее интеллекта. То есть он хотел сказать, что внешность не суть важно, главное – голова.

– В женщине? Голова? Извращенец какой-то твой космонавт.

– Но тебе же понравилась эта женщина, сам сказал, что она умная.

– Понравилась. Но там кроме головы… Ладно, Савелий! – оборвал себя капитан, не желая втягиваться в пустопорожний спор. – Пьем за любовь!

Савелий мучительно сморщился, подумал и махнул рукой:

– За любовь!

Они выпили. Савелий тоже, причем до дна. Он раскраснелся, расстегнул верхнюю пуговку рубахи; пегие прядки свесились вдоль щек.

– Семь браслетов? – вспомнил, пригорюнился. Сказал, поднимая взгляд на капитана: – Надо его поймать, Коля.

Он больше ничего не сказал, но и этого было достаточно. Савелий думал о том же, что и капитан.

Капитан снова разлил…

Эд Кушнир спешил на встречу с заказчиком, владельцем ночного клуба «Рубикон»; нес эскизы. Лег вздремнуть после обеда и проспал. Заказ денежный, идеи – бомба, а потому не нужно портить впечатление банальным опозданием. С теми, кто опаздывает, можно не церемониться. Не торопиться с оплатой, торговаться, морщиться, рассматривая рисунки, давать советы, водя корявым пальцем. Не на того нарвались, с Эдом Кушниром такие номера не проходят! У Эда Кушнира имя.

Амбалу у входа он небрежно бросил, что босс его ждет. Тот было рыпнулся позвонить, но Эд миновал его как пустое место и прошел внутрь. Охранник только взглядом проводил здорового бугая, с таким связываться – себе дороже, отбреет так, что не зарадуешься. И накачан прилично, занимался рукопашкой, сразу видно. Короче, прошел Эд внутрь заведения по головам гостей, полностью проигнорировав амбала.

Его ждали. То есть босс находился у себя. Был это толстый неряшливый человек за пятьдесят. Все время что-то жующий. И сейчас он перекусывал на скорую руку – жевал бутерброд и запивал чаем. Звали его Борис Ульянович.

– Сделал? – спросил он вместо приветствия. – Покажи!

– Смотри! – Эд протянул папку с эскизами и уселся в кресло.

Борис Ульянович, для своих Борик, хам из хамов, все знают. Он грубит, употребляет ненормативную лексику, может скрутить фигу в качестве аргумента, но делает это так органично и необидно… Черт знает, как у него получается, что никто не обижается! Хам, но не жлоб. Поэтому персонал терпит и держится за рабочее место обеими руками.

– Ну и какого хрена ты тут налепил? – непринужденно спросил Борис Ульянович, тыча пальцем. – Это что?

– Это светильники, – объяснил Эд. – А вот это – стенные росписи, стилизация под граффити, уличный субкультурный декор, последнее слово в дизайне развлекательных публичных заведений.

– Я же сказал, надо драпировку… Видел в Нидерландах в ночном клубе, под девятнадцатый век, все розовое и голубое! Хрустальные люстры! А у тебя какая-то хулиганская пацанская хреновина. Не пойдет!

– Так у тебя тут бордель? – спросил Эд, приподнимая бровь. – Извиняюсь, не понял.

– Ты! Сам ты бордель! – возмутился Борис Ульянович. – Думай, чего городишь. У меня приличный ночной клуб, клевая программа, стриптиз, как водится, артисты-юмористы… Людям же надо где-то отдыхать. Надо красоту, а ты мне что суешь? Такое бомжи под мостом пачкают. Не пойдет. Переделаешь, как я сказал. Точка.

– Сколько тебе лет, Боря? Ты в каком веке живешь? Ты понимаешь, что такое идти в ногу со временем? К тебе ходит всякое быдло, понимаю, но ведь не только! Быдлу все равно, а образованным и понимающим – не все равно. От твоих розовых порнодрапировок нормальные люди рыгать будут, понял? Я художник, а ты барыга, и не вмешивайся. Я создаю искусство – ты делаешь деньги.

– Я барыга?! – Борис Ульянович вскочил с кресла. – Охренел? Да что ты себе… Пошел вон!

– Ладно, Боря, успокойся, и поговорим.

– Пошел вон! – Борис Ульянович брызгал слюной и тыкал пальцем на дверь.

Дверь приоткрылась, и заглянул служащий, привлеченный криками.

– Принеси кофейку! – приказал Эд. – У нас производственное совещание. На! Вот тебе твои драпировки! – он бросил на стол другую папку. – Я же тебя насквозь вижу.

Борис Ульянович раскрыл новую папку.

– Ну и какого ты тут строишь из себя? – сказал спустя пару минут. – Совсем другое дело.

Хозяин рассматривал эскизы, Эд пил кофе. Вышеописанная сцена могла бы произвести странное впечатление на непосвященного: ну какой, скажите на милость, наемный работник, будь он хоть самый-рассамый культовый художник, позволит себе держаться подобным образом с работодателем? Дело в том, что Эд и Борис Ульянович – старые знакомые и прекрасно знают друг другу цену. Эд в незапамятные времена оформлял Дом культуры, где Борис Ульянович трудился директором, потом кинотеатр, где он также был директором, потом театр-бурлеск, прикрытый впоследствии за неприличную программу. Их сотрудничество сопровождалось скандалами и оскорблениями, в итоге, как правило, побеждал Эд, умевший найти нужные аргументы и надавить. Нахальства и самоуверенности ему было не занимать. Так и сейчас.

– Устроим третейский суд, – сказал он. – Пусть народ рассудит.

– Чего? – не понял Борис Ульянович. – Какой еще суд?

– Третейский. Смотри, я раскладываю с одной стороны порнографию с рюшами, а с другой граффити. И зовем коллектив. Если они такие же жлобы, как ты, о’кей, я сдаюсь, – он поднял руки.

Эд разложил эскизы на столе и на диване; отступил, полюбовался. Повернулся к хозяину:

– Зови!

В кабинет бочком протиснулись человек пять, стали полукругом.

– Ребята, это эскизы вашего заведения, – сказал Эд. – Два варианта реноваций. Выбирайте, не стесняйтесь. Можете спрашивать.

Спустя полчаса все было кончено. Победил двадцать первый век. Эд собрал рисунки, разложил по папкам.

– Мне нужно подумать! – Борис Ульянович не желал сдаваться.

– Подумай. Посоветуйся с женой. Половина суммы сразу, половина после сдачи. Поужинаешь со мной? Я приглашаю.

– Иди к черту!

Эд шутовски поклонился и вышел из кабинета. Он выиграл и был горд. Он был хорошим художником, у него был талант, у него был нюх. Правда, характер подгулял. Он был по складу характера одиночка, с комплексом превосходства, полный презрения к толпе. Он был злым. Его не любили и побаивались, друзей у него не было. Да ему и не нужны друзья, он жив творчеством. По инерции и старой памяти он держался за однокашников, хотя не переваривал Славика Житкова, считая того туповатым малым, что никак не соответствовало действительности, и завидовал Игорю Белецкому, в чем не признался бы даже себе. Тот увел у него Риту… Дурацкая, нелепая история! Не вовремя подвернулась какая-то девица, Эд переспал с ней, о чем похвастался Игорю… Причем взял у него ключ, так как своей квартиры не было. Да еще и сказал самодовольно, в насмешку: вот, мол, как с ними нужно, а ты сопли жуешь! А тот возьми и расскажи Рите. Эд первый раз в жизни стоял на коленях. И последний. На центральной площади, на глазах всего города. Просил прощения. Рита вырвала руку и ушла. А он остался стоять на коленях, как побитая собака. Выпоротый напакостивший кобель.

Он помнит, как хотел убить Игоря. Представлял, как подходит к нему и бьет по голове молотком, или толкает под электричку, или сыплет яду в кофе. Закончилась не только любовь, закончилась репутация самого удачливого и нахального баловня судьбы и красавчика Эдика Кушнира. Из института он ушел, не пережил позора. Хотя, если честно, то с чувством облегчения. Человек – животное со всячинкой. Экономика, учет, цифры – это было не его. Бездетный дядька-спонсор, брат отца, удачливый предприниматель, поставил вопрос ребром: или экономика и финансовая поддержка, или – все, крест на финансах. Хороших художников раз, два и обчелся, сказал дядька. А ты… Кому ты будешь сбывать свою мазню? В переходе торговать? А потом сопьешься, как все они, и куда? Под забор?

Эд – бунтарь, поздний ребенок, помнит, как плакала мама, как отводил глаза отец, маленькие человечки, скромные и несмелые, их было так легко запугать… Дед отсидел пятнадцать лет, вернулся… Лучше не вспоминать! Страх въелся в гены. Страх ночных звонков, репрессий, нищеты, косых взглядов, соседей – всего! Упаси бог что-то не то сказать, возразить, не так посмотреть!

А малевать можешь сколько влезет, никто не запрещает, сказал дядька великодушно. Только с куском хлеба в руке оно понадежнее будет. И он сломался. Он, Эд Кушнир, сломался! Не посмел пойти против семьи, ненавидя, протестуя внутри, издеваясь, чтобы замаскировать падение. Притворяясь сильным. Он был беспощаден, от него шарахались…

Их было трое, рослых, нахальных, громогласных… Самые популярные парни в альма-матер. Правда, Слава Житков, чемпион института по шахматам, был как бы чуть в стороне – не принимал участия в попойках на квартире Белецкого – во всяком случае, не в каждой, не соблазнял девиц, которые так и вешались на шею, словом, был самым адекватным в их мушкетерском трио отпетых. Он был созерцателем, молча, с легкой усмешкой наблюдал, и бог весть что варилось в его черепушке.

Квартиру Белецкому подарил отец, бывший директор инструментального завода, сумевший в мутной воде сумбурной приватизации отхватить приличный куш. Двухкомнатная квартира в центре была подарком сыну на двадцатилетие. Соседи жаловались, вызывали милицию, сообщали в институт – все без толку. С этих безбашенных – как с гуся вода.

Рита перевелась к ним на втором курсе из другого города – отца, крупного военного чина, перевели в часть, квартировавшую в пригороде. Она была другая. Черноглазая, черноволосая, с очень белой кожей… И это в то время, когда все поголовно были блондинками Барби. Сначала на нее запал Игорь Белецкий, а потом спикировал Эд. Им и раньше приходилось делить подруг, но сейчас все было иначе. Эд – игрок, сидит в нем этакий неистовый и злой азарт. Рита нравилась ему, ее высокомерие и нежелание идти на контакт разжигало ему кровь, а присутствие Белецкого добавляло перца. Тем более эти двое были из одного круга баловней судьбы, а он, Эд Кушнир, баловнем судьбы не был. Он прекрасно это понимал, но понимал также и другое. Держись королем, и никто не заметит, что ты голый. А твоя свита будет тебе подыгрывать. Свита голого короля, играющая короля, не подозревая, что королем он не является…

Короче, он сумел найти к ней ключик. Подарил рисунок тушью – ее портрет в образе колдуньи с волосами-змеями и пронзительным тяжелым взглядом. Полуголой… Не постеснялся, зная, что их нужно зацепить и заинтересовать. Попирающей ногами мускулистого амбала, похожего на Белецкого. Положил большой конверт с рисунком ей на стол. И ушел. Не сказав ни слова. Она подошла первой…

Сказала: неужели я такая? Он ухмыльнулся и посмотрел ей в глаза. Она вспыхнула. Он проводил ее до дому и сразу ушел. Три дня не подходил, издали наблюдая, как вьется вокруг нее лузер Белецкий. Ощущал на себе ее взгляды, делая вид, что не замечает. Он, как опытный рыбак, осторожно тащил из воды клюнувшую большую рыбу. Она пригласила его на кофе. Он снова провожал ее и снова ушел. Он видел, что она озадачена и готова сама бежать за ним. В конце концов, уже было непонятно, кто за кем охотится. У него в глазах темнело при мысли о ней… Но он держался.

Кончилось все квартирой Белецкого – он взял у него ключ и попросил не отсвечивать пару часов. Как всегда, как обычно… Так, да не так. Он чувствовал, что сходит с ума. Говорят, что у каждого есть своя половинка, и ему пришло в голову, что Рита – его женщина. Прошел месяц, а они все не могли оторваться друг от дружки. Белецкий завидовал черной завистью, но ключ давал исправно. Слава Житков наблюдал со стороны. Потом Эд узнал, что эти две обезьяны заключили пари, на сколько его хватит.

Летом Рита уехала с родителями на море, а Эд снял какую-то не вовремя подвернувшуюся ненужную ему нимфетку и попросил ключ…

Дальше вы знаете.

Слава Житков, утешая, сказал: «Белецкий, конечно, нарушил кодекс мужской чести, поступок, конечно, подлый, но и ты не лучше. Ты же игрок, Эд, какого черта ты не просчитал и полез в грязь?» – «Пошел ты, – сказал Эд, – друг, тоже мне…» Прекрасно понимая, что Слава прав.

Он даже не стал бить ему морду, Белецкому. Гибкий, умеющий вертеться и падающий как кошка на четыре лапы, он почувствовал, что это шанс уйти, хлопнув дверью. Дело чести. К черту дядьку! К черту экономику! Возвращаемся к истокам. Он художник. Он артистичен во всех своих проявлениях. Его жестокость, презрение, высокомерие, злоба и ненависть к серости – суть проявления натуры. Длинные волосы, седые виски, небрежная одежда, волчий взгляд – та же натура… Он над толпой. Он аморален… Потому что мораль – для ничтожеств внизу. Ему можно все. Он свободен от химеры совести. Немецкий философ говорил о таких, как он.

Он ушел, сказал напоследок: «Да пошли вы все!»

Они расстались на долгих пятнадцать лет. Каждый пошел своей дорогой. Эд иногда пересекался со Славой Житковым, тот рассказывал новости. Белецкий и Рита поженились…

Лет пять назад он столкнулся с Белецким на улице, они обнялись, похлопали друг друга по плечу, и тот пригласил его в гости. И он снова увидел Риту…

…Эд уселся за служебный столик. Кормят здесь прилично. Дело сделано, можно перекусить. Он ухмыльнулся, вспомнив обескураженного Борика. Ему пришло в голову, что тот может отказаться от его услуг, кажется, он перегнул палку, но он тут же одернул себя: никто не будет диктовать Эду Кушниру!

Зал был полон; гомон, смех, звяканье стекла. Красивые женщины в вечерних платьях… Тут было на что посмотреть. Он сосредоточенно ел, чувствуя, как проголодался. Кажется, не обедал сегодня. Паста с лососем под белым фирменным соусом и легкое белое вино. Ему хотелось напиться… Накатило настроение, но предстояла ночь работы – даром, что ли, он выспался днем? Он снова вспомнил визит к Белецким… Рита! Его болевая точка. Она несчастлива, видно невооруженным глазом. Они не встречались с последнего Нового года… Он наткнулся на нее на улице, затащил к себе в мастерскую и… Как они целовались! Ничего не прошло, их близость была как ожог! «Ритка, мы идиоты, – прошептал он. – Но еще не поздно! Ты понимаешь, что все еще можно исправить?»

…Она молча одевалась, не глядя на него. Ушла, не попрощавшись. Ему хотелось вскочить с дивана, схватить ее за плечи, тряхнуть хорошенько и закричать: «Ритка, очнись! Ты же любишь меня! Почему?» Ему хотелось ударить ее… Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку и в бешенстве зарычал…

Сказал вслух: «Я его уничтожу!» Повторил еще раз, словно пробовал на вкус. И еще…

…Рассеянным взглядом он скользил по лицам – разгоряченным, нетрезвым, смеющимся. Много красивых женщин, много солидных мужчин. У каждого дома жена и потомство. Ночной клуб «Рубикон» хорош тем, что сюда можно прийти с подругой. Жен сюда не водят, репутация у заведения прихрамывает – стриптиз, скабрезный юмор… Даже десерт, всякие пирожные с вишенкой в виде женской груди, шоколадные бомбы, мусс под карамельной корочкой, на которой писающий мальчик из малинового, черничного, яблочного сиропа или шоколада. Эду вдруг пришло в голову, что, возможно, Борик не так уж не прав, драпировки и пошлые рюши были бы уместнее в этом бардаке. Он вдруг почувствовал, что не хочет отдавать свои граффити… Ему казалось, что ничего значительнее он не сотворял! Они будут на вон той стене. Первое панно – мчащийся мотоцикл, металлический зверь, дракон, с парнем в черном рогатом шлеме с забралом, закрывающим лицо – он хищно пригнулся к рулю, – и девушка во весь рост: длинные волосы, белое платье на ветру… похожа на Риту. Драйв. Восторг. Движение. Жесткой готикой внизу – название города. Справа в самом низу – маленькие буквы «Э» и «К». Эд Кушнир.

Второе – свет и золото! Радость. Колокольный звон. Соборы с золотыми луковицами и медными звонами, наивная голубизна и зелень. Стилизация под лубок. Название города – сказочной славянской вязью. Правда, неуместно здесь. Но смотрится хорошо.

Третье. Костер, сидящие вокруг понурые люди в шкурах. На вертеле – не то баран, не то собака. На фоне развалин. Хвостатая комета. Название города – нарочито криво, не хватает букв, пустые промежутки. Жуткая луна. Апокалипсис. И еще…

Вдруг он увидел Белецкого! Эд перестал жевать, присмотрелся. Игорь Белецкий был не один. Сначала Эд не узнал его спутницу, потом понял, что это Соня, жена Славы Житкова. Вот это поворот! Игорь поминутно целовал ей руку, приобнимал, наклонялся и что-то шептал на ухо, прикасаясь губами к щеке.

Недолго думая, Эд вытащил айфон…

Шибаев расхворался не на шутку. Алик хотел вызвать врача, но он не позволил. Как многие сильные мужчины, Шибаев боялся врачей, лекарств и, упаси боже, больниц. Стоит появиться на горизонте лекарю, как хворь принимает серьезный оборот. Ничего, как-нибудь само пройдет, поболит – и перестанет.

Алик отпаивал сожителя отварами трав и молоком с бараньим жиром, водкой и медом. Шибаев послушно пил, так как у него отшибло обоняние, и почувствовать запах питья он не мог. Алик заставлял его кушать омлет, куриную ногу и пить чай с лимоном. Словом, старался как мог. Позвонил знакомому доктору и спросил, что еще можно сделать. Тот продиктовал названия таблеток, и Алик побежал в аптеку. Шибаеву было так хреново, что он подчинялся беспрекословно, пил и глотал все, что Алик совал ему в рот.

Пришла Эмма. Посидела у кровати. Убрала в квартире и сварила обед – борщ и котлеты. Она крутилась по квартире, время от времени подходя к Шибаеву и кладя руку ему на лоб. Он чувствовал ее прохладную руку, но глаз не открывал, делал вид, что спит. Он и сам не знал, почему. То ли чтобы не смущать и тем самым не спугнуть, то ли не желая протягивать ниточку между ними. Перед глазами была картинка из кино: герой болен, она ухаживает за ним, кладет руку ему на лоб, а он хватает ее руку и подносит к губам, глаза в глаза… ну и все в том же духе, дальше по накатанной. Не хотел он этого. Работа есть работа, его наняли для работы, а не для… знаем, чем это кончается. Но если хочет, пусть подержит руку на его лбу, а он будет делать вид, что ни о чем не подозревает.

Потом пришел Алик, и они пили чай. Алик и Эмма. Разговаривали вполголоса. Алик расспрашивал ее о том типе. Эмма говорила, что никого не видела. Похоже, тот тип исчез. Хотя она все время проверяет, когда на улице, и выглядывает из окна, когда дома. Шибаев слушал их невнятное бормотание, с трудом улавливая смысл. У Эммы приятный голос, у Алика неприятный, слишком высокий, режущий слух. Причем адвокат все время хихикает. Раньше Шибаев этого не замечал, а сейчас ему хочется, чтобы Алик заткнулся. Но тот распустил хвост и охмуряет Эмму. Знает ведь, что не обломится, исключительно из любви к искусству.

Потом Алик пошел провожать Эмму, и Шибаев остался один. На прощание она нагнулась и поцеловала его в лоб. Он снова сделал вид, что спит. А потом и правда уснул. Проснулся на рассвете, когда уже развиднелось и заглядывали в окно серые утренние сумерки. Он сполз с дивана и замер, прислушиваясь к ощущениям. Голова не кружилась, колени не дрожали. Пронесло?

Он поплелся в кухню, налил воды из-под крана, напился. Достал банку с растворимым кофе, поставил чайник. Шпана, отдыхавший на табурете, открыл один глаз и мяукнул. Морда у него была недовольная, кот словно спрашивал, какого черта шумят и мешают спать. «Тебя еще тут не хватало, – пробормотал Шибаев, – разлегся, понимаешь…» У него мелькнула мысль разбудить адвоката – он чувствовал себя лучше, и ему хотелось общения. К его изумлению, диван, где обычно спал Алик, был пуст. Плед, подушки, одеяло – все на месте, а Дрючина нет. Не поверив глазам, обалдевший Шибаев приподнял плед и одеяло, уставился. Там было пусто. Пусто! Ну, прохиндей! Ну, Дрючин! Ну, скотина!

Эмма тоже хороша, жертва жертвой, а своего не упустит.

Он пил кофе без всякого удовольствия, полный обиды на Алика и Эмму. А как же принцип «женщина друга – табу»? А как же ее рука у него на лбу и прощальный поцелуй? Потом ему пришло в голову, что Эмма – вовсе не его женщина и Дрючин имеет полное право. Имеет-то имеет, но ведь можно было потерпеть, пока умирающий друг придет в себя… Приспичило ему, видите ли! Он представил, как Алик сидит в гостиной Эммы, как они пьют вино, а потом… Черт! Ну, Дрючин, погоди!

Напившись кофе, он снова улегся и принялся ждать адвоката. Придет же он переодеться и принять душ перед работой… скотина! Настроение было на нуле, Шибаев даже забыл, что болен. Правду говорят, что все наши хвори – от психики и нервов. В данный момент психика диктовала Шибаеву дождаться Алика и призвать к ответу… Он даже кулаки сжимал, представляя их встречу. Хотя, казалось бы, какое ему дело до шашней адвоката и Эммы? Никакого. Но ведь поди ж ты… Мужская логика называется. А ведь если бы он тогда остался у нее на ужин… Он вспомнил синие глаза Эммы, ее тонкую шею, бирюзовые бусы и бирюзовые серьги-маятники… Их переглядывания через зеркало, когда он сидел в кресле и Кристина «делала ему голову». Сделаем голову в лучшем виде, сказала. И добавила, наклонившись к уху Шибаева, заметив его интерес: «Она у нас холостячка!»

Он вспомнил, как следовал за Эммой до ее дома, а потом, посидев на лавочке во дворе, ушел. Дурак! Можно было подняться к ней, сказать, что все спокойно, в поле зрения ничего подозрительного, попить чаю и тогда только уйти. Или… остаться.

Он уснул наконец. Снилась ему какая-то гадость: разбитая посуда, трещины, бегущие по стене незнакомого дома, пустая кривая улица с булыжной мостовой и разбитым фонарем…

Он проснулся оттого, что его тронули за плечо, открыл глаза и увидел Алика. Вид адвоката был страшен.

– Ши-Бон… – начал он и замолчал.

– Что? – хрипло выдохнул Шибаев. – Эмма? Говори!

– Кристину убили… Девушку из парикмахерской. Вчера вечером, нашли около полуночи. В нескольких кварталах от них…

Где-то на задворках сознания у капитана брезжила мысль, что надо бы поговорить с женой Белецкого еще раз – они побеседовали вскользь во время его первого визита, а тут еще Савелий заявил, что надо… Нет! Не собирался капитан говорить с ней. Тут все ясно, она будет покрывать супруга насчет алиби… А вы ожидали чего-то другого? Кроме того, идею о причастности владельца дорогущей тачки к ее уничтожению мог подать только человек вроде Савелия, у которого никогда не было собственного автомобиля. И насчет шантажа беременной девушки в качестве мотива идея тоже дохлая, не проходит, кого этим сейчас удивишь? Ну, случилось, с кем не бывает? Так что, сразу убивать и тачку топить? Запаниковал? Да ни в какие ворота! Дал бы ей денег, откупился, человек состоятельный. Все дешевле, чем гробить авто. Тем более не была Мороз беременной. Дурацкое предположение до идиотизма порядочного индивидуума, который не пережил бы позора. У Савелия обостренное чувство приличий, считает Философ, он наивен, как старая девственница в вопросах секса, щепетилен и порядочен, как… не знаю кто! Дон Кихот! Из позапрошлого века. Или последний из могикан. Доказав себе как дважды два, что не стоит обращать внимания на этого, как говорит Федор, оракула с приветом, капитан вспомнил, как часто эти два клоуна, Философ и Савелий, ткнув пальцем в небо, попадали в десятку. Прокрутив ситуацию и так и этак, он решил все же встретиться с Маргаритой Алексеевной Белецкой. Исключительно для того, чтобы поставить галочку, а то царапает. И отчитаться перед Савелием, угрюмо хмыкнул капитан.

Состоявшаяся встреча предоставила капитану изрядный материал для размышлений.

Белецкая очень удивилась, но на встречу согласилась. Они встретились в одиннадцать у них дома. Капитан еще в прошлый раз отметил большую квартиру, шикарную мебель, тот особый запах свежести, который отличает богатый дом.

– Прошу вас, садитесь, – сказала Белецкая.

Капитан уселся в кресло. Не уселся, а утонул. Маргарита Алексеевна была красивой женщиной, лет сорока с хвостиком, как прикинул капитан. Темноволосая, черноглазая, с волосами до плеч. Тогда, в свой первый визит, он плохо рассмотрел ее, сосредоточив внимание на Белецком. Сейчас он заметил седину на висках, которая ее не портила, наоборот – придавала что-то, отчего она казалась ярче и интереснее. Капитану вдруг пришло на ум слово «шарм»… Шарм? Она не пыталась скрыть седину… Сильная женщина, подумал капитан, инстинктивно понимая, что седина и отсутствие попытки ее скрыть говорят о силе характера и уверенности в себе. Уроки Философа не проходят даром.

– Я вас слушаю, капитан Астахов, – вернула его к действительности Белецкая. – Хотя не понимаю, чем могу быть полезна. Я уже ответила на ваши вопросы.

– Возникли новые, Маргарита Алексеевна. Спасибо, что согласились на встречу, – сказал Коля.

На лице хозяйки появилось выражение иронии – как же, откажешь вам!

– Знаете, я все время думаю о том, что случилось… Нелепая и трагическая история! Угнать машину и утопить в порту, и еще мертвая женщина… Знаете, я с трудом верю, что машину угнала женщина.

– Почему вы думаете, что это была женщина? – спросил капитан.

– То есть как это? Там же была женщина! Вы сами говорили.

– Она сидела на пассажирском месте, Маргарита Алексеевна. Там был еще один человек, его не нашли. Разве муж вам не рассказал?

Белецкая пожала плечами.

– Мы вообще это не обсуждали. Я думала, она была за рулем.

«Вранье! – подумал капитан. – Как же, не обсуждали! Такое событие не каждый день случается, еще как обсуждали».

– А куда же тогда делся второй человек? – спросила Белецкая. – Это был мужчина?

– Мы пока не знаем. Второй человек, водитель, исчез.

– Исчез… в каком смысле?

– Его не нашли. Его либо вынесло течением в реку, либо он выскочил из машины до падения с пирса.

– Подождите, вы хотите сказать, что он нарочно утопил машину с женщиной? Какой ужас! Зачем?

– Трудно сказать, Маргарита Алексеевна, нарочно или нет. Ваш муж заявил, что машина была угнана со двора… Так? – Она кивнула. – Непонятно, почему угнали именно вашу машину. Угонщик рисковал – район элитный, живут солидные люди, есть охранник.

– Охранника не было.

– Откуда он знал, что охранника не было? Похоже, ему нужна была именно ваша машина. Может, месть? Подумайте.

– Подождите, я не понимаю… Кто-то угнал нашу машину, посадил туда женщину и утопил вместе с ней? Так?

– Так.

– Может, авария? Был пьян и…

– Женщина была мертва до того, как машина упала с пирса.

Белецкая смотрела на капитана недоверчиво.

– Вы хотите сказать, что он убил женщину, а потом утопил вместе с машиной?

– Да, Маргарита Алексеевна. Он убил женщину… Кстати, ее звали Лидия Мороз… – Он впился взглядом в ее лицо. Почувствовал разочарование – на лице его собеседницы ничто не дрогнуло. Похоже, это имя она слышала впервые.

– Это ужасно! Я не понимаю… Извините, чем же я могу помочь? Я ничего не знала… Я была уверена, что она утонула, потому что не смогла выбраться из машины. Ничего не понимаю… – Белецкая приложила пальцы к вискам. Было видно, как ей плохо.

– Согласен, ситуация необычная, Маргарита Алексеевна. Некто угоняет вашу машину… именно вашу, затем убивает женщину и сажает ее труп туда, а потом сбрасывает с пирса. Причем там сравнительно мелко, то есть это не попытка скрыть следы преступления.

– Напрашивается вопрос, что первично – угон, убийство или попытка спрятать концы в воду… Извините за каламбур. Каждый эпизод в отдельности имеет смысл, а вместе смысла нет. Так получается?

– Примерно. У вас есть враги, Маргарита Алексеевна?

– У меня или у мужа? У меня нет… Это абсурд. У мужа есть, наверное, бизнес – занятие жестокое, но не до такой же степени. Вы полагаете, что это месть? – она на миг задумалась. – Очень странная месть. Вот если бы его самого… – она осеклась. Капитан с интересом рассматривал ее лицо.

– Если бы его самого… что? Значит, все-таки есть враги? Которые мстят таким странным образом, извращенным, я бы сказал?

Она пожала плечами и промолчала.

– Маргарита Алексеевна, у вашего мужа алиби. Он показал, что всю ночь был дома, с вами…

– Да. Он был дома. Мы поужинали и рано легли.

– Извините за вопрос, у вас общая спальня?

– Не понимаю, какое это имеет отношение…

Все ты прекрасно понимаешь, отразилось на лице капитана. Ты же умная, вон, ответы четкие, взвешенные… Он молча ждал.

– У нас разные спальни, если уж вам так необходимо знать. У меня бессонница, я плохо засыпаю, а Игорь храпит. Что-нибудь еще?

Боевая стойка, готова дать отпор. Пришла в себя, от растерянности не осталось и следа.

– Вы принимаете снотворное, Маргарита Алексеевна?

– Принимаю.

– То есть если бы ваш муж вышел из дома, вы бы не услышали?

Она молчала. Смотрела в стол.

– В ту ночь, тридцатого сентября, вы тоже приняли снотворное?

Она молчала, соображала.

– Не помню. Наверное, приняла. Но… если бы муж выходил, он сказал бы. Он не выходил.

– Посмотрите, Маргарита Алексеевна, вам знакома эта женщина?

Он достал из папки конверт, вытащил две фотографии Лидии Мороз, положил перед ней на журнальный столик. Она впилась в них взглядом. На лице отразилась смесь страха и отвращения. На одной – мертвая женщина в красном вечернем платье на асфальте в порту; на другой – обнаженная, на цинковом столе в морге; бледное синеватое лицо, закрытые глаза в черных впадинах… Конечно, узнать трудно, но не невозможно. Он не без тайного умысла выбрал именно эти оперативные фотографии, он хотел встряхнуть ее. С этой минуты Лидия Мороз для нее – не абстрактная женщина, а женщина с фотографии, подло убитая и сброшенная в реку. Пауза затягивалась. Капитан смотрел на нее в упор; молчал, ждал.

– Это она? – спросила Белецкая.

– Да, это Лидия Мороз.

– Я никогда ее не видела, – сказала она ровным голосом, отодвигая от себя фотографии.

Капитан видел, как ей не по себе. Она еще больше побледнела, голос осип. Как-то слишком, подумал капитан. Чужая женщина – и такое сильное впечатление. Хотя картинки не для слабонервных.

– Скажите, вам знакомы эти украшения? – он достал из папки четыре пластиковых кейса с индийскими браслетами: зеленым, молочно-белым, желтым и синим. На каждом был брелок белого металла в виде Будды.

Удивленная, она склонилась над ними. Капитан словно почувствовал ее облегчение. Она не знала, что это, она никогда раньше этого не видела. Она покачала головой – нет, не знакомы.

– Это… чье? – спросила.

– Один из них принадлежал жертве из машины.

– Жертве? Но почему? Какая связь?

Он понял, что она хотела сказать. Какая связь между ними, Белецкими, и этими браслетами?

– Убийца надел на руку жертве браслет с Буддой.

Она смотрела на него расширенными от страха и отвращения глазами.

– Какой ужас! Зачем? Он ненормальный?

– Вот этот, синий, из лазурита, – капитан ткнул пальцем в кейс с синим браслетом. – Ненормальный? Мы не знаем, Маргарита Алексеевна. Возможно.

Он впился взглядом в ее лицо. На нем было лишь недоумение. Холодно, сказал себе капитан. Она их не видела. Хотя почему он решил, что она могла их видеть? На всякий случай? Или… нюх? Прозвище у капитана Астахова – Коля-буль. Получил он его благодаря своей собаке, булю Кларе, существу с вредным характером старой девы. Репутация у капитана Астахова тоже под стать – если вцепится, то держись. Он ожидал, что она спросит: а остальные? Но она не спросила.

– Скажите, Маргарита Алексеевна, среди ваших знакомых нет людей… скажем, со странностями? Злых шутников? Как говорят, приколистов? С извращенным чувством юмора? Возможно, бывших друзей, затаивших обиду?

Ему показалось, что она колеблется.

– Нет, все нормальные… – она пожала плечами. – Затаивших обиду? Нет, кажется.

– Возможно, были телефонные звонки или чужие люди крутились во дворе или на парковке? Не замечали?

Она задумалась, сказала не сразу:

– Не замечала. Звонков не было. Может, муж знает…

– Маргарита Алексеевна, скажите, вам знаком перстень с желто-красным камнем, возможно, сердоликом, огранка кабошон, в серебре?

Она снова пожала плечами, не глядя на него.

– Не припоминаю, извините.

Новая пауза. Она напоминала ему шарик, из которого выпустили воздух. Она не сказала «нет», она сказала «не припоминаю». Есть разница? У него чесались руки показать ей фотографии других «браслетных» жертв, но он понимал, что не время. Пока хватит. Верил ли он, что Белецкий, уважаемый столп общества, имел отношение к убийствам женщин? Скорее не верил, чем верил. Вряд ли. Но что-то она скрывает… Видно невооруженным взглядом. Они оба…

– Я очень устала, – сказала она; вид у нее действительно был неважный. – Если у вас нет больше вопросов…

– Последний. Каким лосьоном после бритья пользуется ваш муж?

– Каким лосьоном? – с недоумением повторила она. – Не знаю точно… Он сам себе покупает. «Армани», по-моему. А что?

– Вы не могли бы проверить?

На ее лице появилось тревожное выражение. Она не понимала, что ему нужно.

– Да, конечно, если это так важно…

Она поднялась и вышла из комнаты. Капитан было привстал, чтобы последовать за ней, но передумал. Она не знает, чего опасаться, поэтому не соврет. Маргарита Алексеевна вернулась через несколько минут с пластиковой торбой. Поставила торбу на журнальный столик перед капитаном.

– Пожалуйста, – на капитана она не смотрела. Лицо ее было усталым и печальным.

Капитан заглянул в торбу. Не прикасаясь к флаконам, рассмотрел хорошенько. Действительно, «Армани», еще голубой флакон с названием, которого капитан не разобрал, и знакомая невыразительная продолговатая коробочка – «Аведа».

– И еще…

Она подняла на него измученные глаза.

– Где запасные ключи от машины?

– Были в тумбочке в прихожей…

– Я могу на них взглянуть?

Она пожала плечами и вышла. Вернулась через несколько минут и сказала растерянно:

– Их там нет. Может, Игорь знает…

– У вас есть права, Маргарита Алексеевна?

– Есть, но я редко беру машину, она все время у мужа.

– Кто был у вас в доме за последние пару месяцев, не можете припомнить?

Она задумалась.

– Были гости, наши друзья, Слава Житков с женой и Эд Кушнир, пришли на день рождения Игоря, пятнадцатого августа. Мы всегда отмечаем дома…

– Можете записать их имена? – он вытащил из папки лист бумаги и ручку. – Пожалуйста.

Маргарита Алексеевна принялась писать.

…Она проводила его в прихожую, и они простились. Коля протянул ей свою визитку. На всякий случай. Она кивнула и взяла. Держала двумя пальцами, не зная, что с ней делать.

…И что бы все это значило? Капитан вдруг почувствовал, что ему не хватает Философа с его мутной философией. Тот разложил бы все по полочкам. Вообще удивительно, насколько различается логика и ви́дение у разных людей. Он, капитан Астахов, видит одно, Философ – другое, а уж Савелий – тот вообще с Марса. Все дело в реалистическом подходе и житейском опыте, считает капитан. Не исключает он также и внутреннего чутья, того самого «нутра». Маргарита Белецкая неспокойна, напугана его вопросами, как ей кажется, не относящимися к делу, с подвохом. С ее точки зрения, дело ясное как божий день. Их машину угнали. Точка. Что преступник делал дальше, совершенно их не касается. И тут вдруг – визит капитана с его странными вопросами, выворачивающими наизнанку. Пугает неизвестность, подозреваемый не понимает, откуда ждать удара… Стоп! Белецкая – не подозреваемая, одернул себя капитан. Но! Невооруженным глазом видно, что она боится чего-то и… виляет: не знаю, не припомню, не уверена… Хотя, может, правда не знает. Черт! Тычешься в углы, как слепой щенок…

Вдруг взревел его мобильник, и капитан вздрогнул. Он сразу узнал голос – это была Виктория, первая неудавшаяся жертва браслетного убийцы. Зубова Виктория Павловна…

– Капитану Астахову привет! Вам не видно, а я отдала честь! Правда, у меня нет полицейской фуражки! – она расхохоталась, и Коля с удивлением понял, что она пьяна.

– Что-нибудь случилось? – спросил он после паузы.

– Случилось. Сижу одна в этом чертовом городе, не могу уехать, не готовы документы. Купила вино и… вот. Вы не могли бы прийти? – она вдруг всхлипнула. – Мне паршиво! Я уже забыла всю эту историю, а вы пришли – и все снова… Я боюсь выходить из дома, понимаете? Я перестала спать, мне все время кажется, что кто-то открывает дверь. Я ведь свидетель, он попытается убить меня…

– Вы сказали, у вас тут подруга, вы не могли бы… – начал капитан, понимая, что тянет время, пытаясь удержать себя от дурацкого поступка, но прекрасно, тем не менее, зная, что должно случиться дальше… Ему уже казалось, что он ждал ее звонка или собирался звонить сам.

– У подруги семья и дети! – перебила она. – Значит, нужно позвать друга. Вот, зову вас. Пожалуйста!

Капитан посмотрел на часы.

– Вы придете?

На вопрос, поставленный в лоб, отвечают тоже в лоб.

– Через двадцать минут.

– Жду! – закричала Виктория.

…Он застыл с рукой, поднятой к звонку. Еще не поздно передумать. Но он опоздал, уже было поздно. Дверь распахнулась – Виктория услышала его шаги, похоже, стояла под дверью. В черном открытом топе и легинсах, с распущенными волосами. Она отступила, и капитан вошел. Дверь сочно захлопнулась за его спиной, и капитану показалось, что он в ловушке. Они смотрели друг на дружку, не произнеся ни слова. Оба шагнули одновременно и стукнулись лбами. Вспышка и ожог. Ее губы пахли вином…

…Вспоминая Викторию, ощущая жаркие волны от затылка до пяток, стараясь не дышать – они выпили две бутылки красного, – на цыпочках, образно выражаясь, пробирался капитан Астахов в свой кабинет. Спустя три часа. Чувствуя себя… черт знает кем и чем. Не успел он упасть на стул и придвинуть к себе какие-то бумажки, чтобы отвлечься и переключиться, а также сделать вид, что страшно занят, как раздался стук, и в дверь просунулась голова стажера.

– Можно? – спросил парень.

– Что у тебя? – строго сказал капитан.

– Рост преступника около ста восьмидесяти шести сантиметров, – отрапортовал стажер.

«Какого преступника?» – чуть не спросил капитан, но вовремя прикусил язык.

– Хорошо. Молодец, кадет. Что еще?

– Владелица телефона, с которого звонили двадцать шестого марта, Людмила Семеновна Сторожук, одна тысяча девятьсот сорок третьего года рождения. Она призналась. Это кнопочная «Нокиа» старого образца.

– Звонила она?

– Нет. Людмила Семеновна утверждает, что потеряла телефон накануне. Или украли. Она очень обрадовалась, сказала, что даже не заявляла в полицию и никогда бы не подумала, что мы его найдем, и напрасно нас ругают. Я сказал, что пока не нашли.

– Потеряла или украли? Тупик?

– Не совсем. Я составил список мест, где Людмила Семеновна была за два дня до звонка. Вот, – он положил на стол перед капитаном листок бумаги. – Надо проверить. Разрешите выполнять?

Капитан пробежал список глазами: магазин «Молоко», киоск «Рогалик», салон-парикмахерская «Эмма»; еще центральный парк, около фонтана. Уставился на стажера, спросил:

– В парке тоже будешь проверять?

– Нет. Только в «Молоке», «Рогалике» и в салоне-парикмахерской «Эмма». – Он даже не улыбнулся, этот парень. Глеб, кажется? Смотрел серьезно. Глаза его за стеклами очков напоминали глаза стрекозы.

– Салон «Эмма»? Не слышал, – заметил капитан, возвращаясь к списку.

– Улица Чешская, дом двадцать четыре, – отрапортовал стажер.

– Чешская? – капитан поднял глаза на стажера.

– Сходить туда? – спросил тот.

– Не нужно, я сам. Тебе другое задание, кадет. Помнишь «бэшку», которая упала с пирса?

– Помню. Владелец – Игорь Семенович Белецкий. Банкир.

– Молодец. Умеешь фотографировать? Не телефоном, а нормально.

– Умею.

– Камера есть?

– Найду.

– Как ты его узнаешь? – задумался капитан.

– Вы его вызывали на допрос, я запомнил.

– Не на допрос, а на беседу. Задание понял?

– Так точно! – стажер козырнул.

– Свободен, – разрешил Коля. Потянул к себе листок с локациями возможной утери мобильного телефона. Салон «Эмма», говорите? Чешская, двадцать четыре?

Позвонивший двадцать шестого марта в полицию сообщил, что на углу Чешской и Ильинской – труп… Совпадение?

Шибаев взлетел на третий этаж, с силой надавил на кнопку звонка. За дверью завозились; он понял, что его разглядывают в глазок.

– Эмма, это я! Откройте!

Дверь медленно открылась, и Шибаев влетел в прихожую. Он был в такой ярости, что напрочь забыл о болезни. Схватив Эмму за плечи, он хорошенько тряхнул ее. Она вскрикнула. Лицо ее было заплакано, она в ужасе смотрела на Шибаева.

– Говорить будешь? – рявкнул Шибаев. – Ну!

Она отчаянно зарыдала.

– Саша, Кристину убили! Позвонили бабе Ане, а она мне. Все осталось: сумочка, деньги, телефон…

– Почему ей?

– На «а», она первая была.

– Эмма, ты должна сказать мне все! Хватить врать! Что случилось?

– О чем ты? – Она вытаращила на него свои синие глаза и тоже перешла на «ты». – Я все сказала.

– Твоего хахаля сбили машиной, теперь Кристина… Ты думаешь, я поверю, что ты ничего не знаешь?

– О чем? Что я должна знать?

– Что ты знаешь о мужчине, который ходил за тобой?

– Ничего я не знаю! – отчаянно закричала она. – Не мучай меня!

– Сядь, поговорим, – опомнился Шибаев. – Должно что-то быть. Ты позвонила супруге Варги в начале мая. И с тех пор вы больше не виделись. Когда вы начали встречаться?

– Мы не встречались! – закричала Эмма. – Ты же знаешь!

– Неважно! Он приходил сюда, и вы… – он осекся. – Когда это началось?

– В конце февраля…

– Что еще произошло за это время? Начни с января. Попытка ограбления, разбили витрину, чуть не попала под машину, украли кошелек, ночные телефонные звонки… Все! Поняла? Все. И не ври мне!

– Я не вру! Ничего не произошло… – она вдруг запнулась.

– Что?

– Саша, я видела убийство… То есть не убийство, а мертвую женщину… – она закрыла лицо руками.

– Ты видела… что?

– Мертвую женщину! Я иногда оставалась ночевать у себя в офисе, пряталась от Толика. Выключала телефон, свет, сидела тихо как мышь. Там очень тихая улица, напротив дом быта, все уже закрыто, рядом с нами мебельный, тоже никого. Фонарь слабый, улица пустая. А однажды слышу, машина. Выглянула… Большая, темная – синяя или черная. Остановилась на углу нашей и Ильинской. Я еще подумала, что он тут делает. Смотрю, а он… мужчина, вытаскивает из машины женщину… мертвую и кладет на тротуар. Садится в машину и уезжает. Я глазам своим не поверила, хотела выйти… не смогла… Меня трясло от ужаса, до сих пор как подумаю… Опомнилась и позвонила в полицию, сказала, что на углу Чешской и Ильинской на тротуаре лежит мертвая женщина.

Шибаев вдруг вспомнил, как сидел напротив ее заведения, там горел свет, и все было видно, как на сцене, и он еще подумал… что-то промелькнуло, что-то связанное с витриной… В смысле, что можно увидеть не только, что там, но и то, что снаружи, то, что происходит на улице, и… Ничего – промелькнуло и ушло. «Осенения» не случилось. Вот и получается, что ты, Шибаев, лох, теряющий чутье и хватку, и прямой путь тебе в охранники.

– Когда это было? – спросил он.

– Весной, двадцать шестого марта. Я еще на часы посмотрела… Ну, не сразу, а когда звонила, было полтретьего ночи. Полиция приехала через двадцать минут. Одна машина, потом другая. Они ходили там, светили фонариками… Почти ничего не было видно, вторая машина все закрывала. Потом уехали.

– Ты назвалась?

– Нет… Я боялась! Я просто сказала дежурному, что там лежит женщина, и все.

– Ты звонила со своего телефона?

– Нет, с чужого, кто-то забыл у нас. Я позвонила и сразу вытащила симку.

– Кто еще знает об этом?

– Никто. Я никому не говорила…

– Варга знал?

– Знал… Я ему сказала. Мне нужно было выговориться, он все-таки мужик…

– Номера не заметила?

– Только две последние цифры: двойка и семерка. Двадцать семь.

– Ты сказала об этом дежурному?

– Сказала… Он еще что-то спрашивал, но я отключилась. Подумала, начнут таскать как свидетеля, а тот узнает как-нибудь, и меня тоже, понимаешь? Просто испугалась. Когда этот стал ходить за мной, я сначала подумала, что это он, который убил ту женщину. Бросилась к тебе… А когда ты сказал, что Толик погиб, я вообще чуть умом не тронулась!

– Почему сразу не сказала?

– Боялась! Я уговаривала себя, что никакой связи, столько времени прошло, почти полгода, что это просто какой-то маньяк! Тем более он меня не видел. Ты думаешь, это он Толика? А откуда он узнал?

– Что за человек был Варга?

– Дрянь! Мелкая жадная сволочь… Но я не понимаю…

– Чего тут понимать? Или его гибель не имеет никакого отношения к убийце, или он случайно проболтался, а тот услышал… Так совпало. Хотя я не верю в такие случайности. Или Варга попытался шантажировать убийцу и поплатился.

– А как он узнал, кто он?

– Вычислил по цифрам номера и описанию, ты же сама сказала: большая темная машина.

– Разве это возможно?

– Раз его убрали, значит, возможно. Трудно, но возможно. Нужно быть идиотом, чтобы шантажировать убийцу. Дурным жадным идиотом. Возможно, он подозревал не одного, а двух или даже трех. Стал звонить всем подряд и понял по реакции, кто его клиент. Но тот оказался хитрее…

– А как он узнал про меня?

– Это просто. Видел тебя с Варгой. Вы где-нибудь бывали вместе?

– Он несколько раз поджидал меня после работы.

– Убийца узнал, что ты хозяйка салона, откуда виден угол Чешской и Ильинской, и понял, что ты могла его видеть. Тем более Варга сказал ему, что есть свидетель.

– Толик шантажировал убийцу, а мне ничего не сказал? Почему?

– Что – почему?

– Почему он не сказал, что нашел убийцу? Он же понимал, что подставляет меня? Неужели он такая сволочь?

Шибаев пожал плечами.

– А Кристину кто? Он? Вместо меня? Там висел мой плащ, вчера было холодно, и Кристина могла его надеть. Я до сих пор не верю, что ее убили! В голове не укладывается… Как подумаю, что это из-за меня… Лучше бы я вообще никому не звонила! Его все равно не поймали… А мне теперь как жить?

– Ты правильно позвонила. Не понимаю, почему его не вычислили по номеру. Если Варга смог, смогли бы и они…

– А может, не искали? Говорят, они вообще ничего раскрыть не могут, недаром их все время ругают…

Шибаев покачал головой.

– Был звонок, был труп, был частичный номер машины… Ты точно дозвонилась?

– Я говорила с дежурным… Точно! Может, они не нашли его, потому что машина была угнана? Он угнал ее?

– Тогда Варга узнал бы, что машина в угоне, и на этом ниточка к убийце оборвалась бы. Некого было бы шантажировать… – Он помолчал немного. – Я хочу поговорить с бабой Аней и этой девочкой, Леной. Может, они что-нибудь видели. Они сейчас там?

– Мы закрыты сегодня. Послушай, а если бы я сразу тебе сказала, ее не убили бы?

– Не знаю. Ну, сказала бы, и что? Я его даже не видел. Начал бы искать по номеру машины… На это нужно время. Не факт, что успел бы. Если убийца решил убрать свидетеля… сама понимаешь.

– Что мне делать, Саша?

– Можешь уехать куда-нибудь? На пару недель. А я тут осмотрюсь.

– Я боюсь, что он найдет меня. Ты сам сказал, если убийца решил убрать свидетеля…

– Он не знает, что промахнулся. Он думает, что убрал свидетеля. Не бойся. Сможешь уехать завтра?

– Смогу. В Березовку, у нас там дом… Одно название. И крестная рядом живет.

…Вот и все, сказал человек, называющий себя Мстителем. Капканы расставлены, остался последний штрих. Как сказал поэт, еще одно, последнее сказанье, и летопись окончена моя, и еще что-то про долг, завещанный ему, грешному, от бога. Только не от бога, а от дьявола. Есть терпение, есть бунт. Есть красная линия между ними. Если переступить… Он поставил на кон все – и проиграл. Карты у врага оказались краплеными, и ему пришлось переступить красную линию…

Он сидел, рассматривал в бинокль окна дома напротив. Квартира была съемная, из тех полупритонов, что сдаются почасово. Он снял ее на полгода. С дешевой мебелью и въевшимся навечно запахом нищеты и старой дачи. Он увидел все, что ему было нужно. Он наблюдал своего врага – тот даже не задергивал штор, и это свидетельство уверенности в себе и безнаказанности заставляло его сжимать кулаки. Он представлял, что целится ему в голову – в точку над переносицей, в сердце, слева, ниже ключицы: палец на курке готов и ждет команды…

Нет. Это было бы слишком легко. Он даже не почувствует. А нужно, чтобы почувствовал. Нужно протащить его через все круги ада: позор, страх, унижение, тупик и безысходность. Он должен потерять все: имя, друзей, положение и свободу. Он будет убивать его долго и медленно, чтобы насладиться вкусом мести.

Иногда он думал о том, что тоже теряет все, но гнал эти мысли прочь. Он ступил на эту дорогу, он пройдет ее до конца. Когда-то он читал роман, где мститель бросился на врага и увлек его в пропасть, где погибли оба. Смертник. Камикадзе. Это о нем. Не осталось уже ни инстинкта самосохранения, ни тормозов. Они сцепились намертво, еще минута, и оба полетят вниз. И ничего уже нельзя ни исправить, ни изменить…

Он видел, как тот появился на крыльце, и отложил бинокль. Закрыл глаза, почувствовал резь под веками; растер затекшие кисти рук, потянулся за бутылкой виски. Сделал несколько жадных глотков и откинулся на спинку стула, ожидая, когда придет желанное чувство отупения и уймется боль… Хоть немного, хоть чуть-чуть.

Теперь его выход…

…Он услышал легкие шаги за дверью, и у него потемнело в глазах.

– Проходи, – сказала Виктория, с улыбкой глядя на него.

– Ничего, что я… – пробормотал капитан, странно смущенный.

– Пролетал мимо, решил зайти, – она рассмеялась. – Ничего.

В гостиной был накрыт стол. На двоих.

– Ждешь кого-нибудь? – опешил капитан.

– Жду. Тебя. Ты опоздал на полчаса.

Глаза их встретились… Капитан поставил пакет с вином на диван, чувствуя, что дрожат руки. Притиснул ее к себе, впился в рот… Она чуть вскрикнула – больно! Шлепнула его по губам. Здоровенный черно-белый котяра утробно взвыл и спрыгнул с дивана.

Капитан Астахов, издевавшийся над Философом, когда тот смертельно влюбился, до зеленых соплей и полного сноса крыши, кажется, сам попал. Он не знал, что так может быть… Честное слово, не знал. Когда Савелий начинал рассусоливать о любви, капитан непременно говорил какую-нибудь гадость про «бабские» книжки. Сейчас же земля под ним горела, губы сохли, он все время пил воду и невпопад отвечал на вопросы коллег. Его трясло, и неприятная тяжесть свивалась клубком в желудке, в диафрагме, в ребрах, в… короче, везде. С трудом дождавшись шести вечера, капитан позвонил Ирочке и сказал, что вернется неизвестно когда, так как предстоит важная работа и ему абсолютно необходимо… «Ладно, – перебила Ирочка, – тогда без ужина, я тоже вернусь поздно, у Люсика день рождения». Капитан в любое другое время вдоволь потоптался бы по Люсику, а заодно по всему Дому моделей… В любое другое, но не сейчас! Он снова забормотал что-то про то, как страшно занят, забыв, что избыточный треп выдает преступника с головой. Стиль капитана – «да», «нет», «раз-два, левой» и «отбой», и если бы Ирочка хоть чуточку обладала интуицией, она бы насторожилась. Но она была девушка простая и бесхитростная, всецело занятая собой, а потому снова перебила капитана, бросив: «Ага, ладно, привет!», и отключилась. Капитан вытер взмокший лоб: врать – тяжелая работа. Не то чтобы он считал, что надо хранить верность до гроба, и теперь испытывал угрызения совести – даже не смешно! Бывали и у него всякие интересные моменты в жизни, но впервые его так мотало и трясло при мысли о женщине…

– Ты голодный? – Виктория вывернулась из его рук. – Пошли за стол.

– Потом! – капитан дернул ее к себе. – Потом…

…Они лежали, разбросав руки, приходили в себя.

– Я сейчас умру… – простонала Виктория. – И виноват будешь ты. Я так и знала, что этот город меня доконает. В первый раз, и теперь…

Коля прижал ее к себе:

– Мы пробьемся.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Поймаешь этого гада?

– Поймаю.

– Послушай… – Виктория привстала на локте, заглядывая ему в лицо. – А почему только сейчас?

– В смысле? – Коля сделал вид, что не понял, хотя все время ждал, что она спросит. Не хотелось ему рассказывать ей все.

– Почему вы стали искать его спустя полгода? – сказала она медленно и раздельно, пристально глядя на него. – Смотри мне в глаза! Ну!

Он заглянул ей в глаза. Она смотрела на него, требовательно нахмурясь.

– Пересматриваем старые дела… – сказал он неопределенно.

– Не ври. Он еще кого-нибудь убил?

– Да. Но тебе нечего бояться…

– Это женщины? Одна? Две? В магазине говорили про машину с утопленницей… Это тоже он? Да отвечай же ты! – она схватила его за плечи и потрясла. – Сколько их?

Коля сел, подсунув под спину подушку.

– Три. О которых мы знаем. Ты была первая. С тобой четыре.

– Поэтому вы стали искать?

– Поэтому мы стали искать. О тебе вообще никто не знал. Когда приехала патрульная машина, тебя там уже не было. Решили, что вызов был ложный.

Виктория прижалась к нему, прошептала:

– Мы все ходим по краю… – Дыхание ее было горячим и влажным. Она потрогала пальцем его губы. – Нужно ценить каждую минуту…

Они лежали обнявшись.

– Ты женат? – спросила она.

– Нет.

– Один?

– Нет. А ты?

– Нет.

– Нет – что?

– Не одна.

– Понятно, – он ощутил укол ревности; ему хотелось спросить: «Кто он?», но он не решился и вместо этого спросил: – Что ты собираешься делать с квартирой? Не хочешь переехать сюда? Твой Зареченск – дыра… Был я там однажды. Ты жила здесь когда-то, город тебе не чужой.

– Меня здесь чуть не убили. Я стараюсь не выходить лишний раз из дома. Иду по улице и чувствую, что он идет за мной. А ночью еще хуже…

– Я буду тебя стеречь.

– Согласна, – она прижалась губами к его плечу. – Ты показывал браслет… Почему? Что за браслет?

– Он оставляет их на месте преступления…

– Ты хочешь сказать, что он надевает на них браслет? Убивает и надевает браслет? Ужас! Это маньяк?

– Пока трудно сказать…

– Значит, тот браслет, из нефрита, мне надел убийца? Почему же я выжила? Остальные не выжили, а мне повезло… Почему?

Коля не ответил.

– Это как выигрыш в лотерею. Знаешь, я никогда ничего не выигрываю. А тут прямо джекпот. И с тобой познакомилась… Повезло! Это же с ума сойти, как мне повезло! Мой ангел-хранитель, наверное. Да?

– Да. Послушай, ты жила здесь несколько лет, потом приезжала к тетке… Вспомни, у тебя были знакомые мужчины? Возможно, случайное знакомство или соседи тетки, возможно, кто-то заговорил на улице или подсел на скамейку в парке, на остановке автобуса… Мне нужно все!

– Ты считаешь, что он меня знает?

– Я допускаю, что он может тебя знать.

Она вдруг расхохоталась.

– Ты всех свидетелей допрашиваешь в постели? И подозреваемых? А если они не признаю́тся?

– Ты ведь признаешься?

– Ну-у… – протянула она, – если ты сумеешь меня убедить…

…Они целовались. Ее волосы разметались по подушке. Коля подумал, что они похожи на змей. Маленьких тонких змеек. Он рассматривал ее лицо в слабом свете ночника, смеющийся рот, блестящие зубы, чувствуя, как нарастает в нем мощный пульсирующий ком, и медлил, заглядывая ей в глаза… Пока она с силой не притянула его к себе…

…Они сидели по-домашнему, едва помещаясь в крошечной кухне. За открытым окном светились ранние утренние сумерки. Занавеска шевелилась от холодного уже по-осеннему воздуха. Они пили красное вино и ели… нет, сметали все подряд: мясо, сыр, хлеб, паштет, рыбу. На ней был короткий синий, в мелкие белые цветы халатик… Вполне символический, открывающий больше, чем скрывающий – тем более она не потрудилась завязать пояс; и длинные черные волосы по плечам. Капитан сидел в трусах и рубашке, наброшенной на плечи.

Тут необходимо заметить, что он был пуританином… Стеснялся своего обнаженного тела, закрывал дверь ванной комнаты, когда принимал душ. Он подумал, что никогда не сидел вот так с Ирочкой – полураздетый, за столом, ночью… Никогда. Ему бы это и в голову не пришло. И еще он подумал, что сидеть за столом с женщиной, которая нравится, после хорошего секса, умирая от жажды, пить красное вино, подыхая от голода, глотать непрожеванные, соленые, наперченные, острые куски; сцепляясь взглядами заговорщиков, улыбаясь друг дружке, соприкасаясь руками и коленями, предчувствуя, угадывая и ожидая с нетерпением второй волны, – это чудо, подарок, это… Как она сказала? Джекпот? Джекпот…

– Кофе хочешь? – спросила Виктория.

– Кофе? Ночью? Я потом не усну.

– Уже утро!

Они расхохотались…

– …Послушай, фамилия Белецкий тебе ни о чем не говорит? – Он все-таки спросил, хотя понимал всю неуместность. Действительно допрос!

Она не ответила, и он вдруг интуитивно понял, что вопрос попал в цель.

– Я знаю Белецкого, я брала кредит в его банке, – сказала Виктория после паузы. – Мне пришлось встретиться с ним, потому что были сложности. В феврале я была здесь, ухаживала за тетей, нужны были деньги. Лекарства, врачи, процедуры…

– Ты с ним… – Коля не закончил фразу.

– Я с ним ужинала в «Рубиконе». Один раз. Если ты имеешь в виду, спала ли я с ним, ответ – «нет», – у нее был ровный голос. Слишком ровный. Они не смотрели друг на дружку. Она запахнула халатик…

Кофе допили в молчании.

«Прав Философ насчет… как он это называет? Этический код?» – мелькнуло в голове у капитана. Никаких шашней с подследственными. Если бы не… определенные обстоятельства, он бы вывернул ее наизнанку.

– Мне пора, – он поднялся.

– Послушай, ты здесь ни при чем, – сказала она. – Мы с тобой даже не были знакомы. Это был всего-навсего ужин. Почему ты спросил?

Капитан снова сел. Взвесил все и сказал:

– Утонувшая машина принадлежала Белецкому.

– Это была его машина? – удивилась Виктория. – Не понимаю… Ну и что? Ты его подозреваешь? Ты думаешь, он убил ту женщину и утопил вместе с машиной?

– Не знаю. Помолчи и постарайся вспомнить. Ты шла по улице… Шаги сзади, любой звук, запах, дыхание – что угодно. Когда он напал на тебя, что ты почувствовала?

– Господи, да что я могла почувствовать! – закричала Виктория. – Боль, ужас… Стала задыхаться. Это был всего-навсего один миг!

– Подумай. Запах?

– Нет! Ничего не помню.

Они помолчали. Капитан спросил:

– Ты не помнишь, он носит перстень?

– Нет, по-моему. Не помню. Ты думаешь, он пытался меня убить? Зачем? – на ее лице было написано недоумение. – И надел браслет?

– Постарайся совместить Белецкого и того, кто напал на тебя.

Это был запрещенный прием, он подталкивал ее к «правильному» ответу. Философ называет это манипуляцией. Свидетелем, как и всяким другим человеком, можно манипулировать, да только грош цена таким показаниям.

Она задумалась. Пожала плечами, посмотрела ему в глаза и сказала:

– Честное слово, между нами ничего не было.

– Успокойся, это здесь ни при чем… В смысле ваши отношения.

– Не было никаких отношений! – закричала она. – Он приглашал меня к себе, но я отказалась.

«И он все равно дал тебе кредит?» – вертелось на языке у капитана, но он придержал язык.

– Приглашал… куда?

– У банка есть квартира на Лесопарковой, шестнадцать, кажется. Номера квартиры не знаю.

«Для тайных свиданок», – отразилось на лице капитана.

– Я там не была, – сказала она. – И не выдумывай!

– Не буду. Ты понимаешь, как это серьезно? Надеюсь, он не знает, что ты в городе.

– Не знает.

– Не пытайся с ним встретиться, поняла?

– Не дура. Ты мне веришь?

– Верю. У вас ничего не было, – он с трудом сдержал ухмылку.

– Послушай, если меня он, то, получается, других тоже он? И везде оставляет браслеты? Зачем?

– Что – зачем? Убивает?

– Зачем убивает, более или менее ясно. Хищник, потребность такая, или мстит. Или псих. А вот зачем он оставляет браслеты – не ясно. Это ведь след! Ты связал убийства только из-за браслетов… Зачем ему так подставляться? И потом – он что, покупает их по одному? Или купил все сразу? Ты уже знаешь где?

– Знаю. Он купил их сразу. Семь штук. Четыре использовал. Зачем надевает их на руку жертве – это к психиатру, ты права. Считается, что серийный убийца чувствует себя артистом, это его визитка… Он упивается, считает себя хитрым и безнаказанным… Как-то так.

– Семь? Значит, он не остановится… – она осеклась.

– Остановим. Постарайся не выходить из дома.

– Мне нужно кушать, – сказала Виктория.

– Скажи, что надо, я принесу. Сиди дома. Поняла?

– Ты еще придешь?

Капитан притянул ее к себе; они снова целовались, и мрачная тучка, закрывшая было небо и солнце, растаяла…

…Он вернулся домой около семи утра. Стараясь не шуметь, открыл дверь и, не зажигая света, направился к двери в гостиную. Споткнулся о брошенные туфли, чуть не упал и завернул крепкое словцо. Клара едва слышно тявкнула со своей подушки. Капитану послышалась в ее тявканье укоризна, и он сказал: «Вот только не надо меня воспитывать!» И добавил неубедительно: «Работа у меня такая, сама знаешь».

В гостиной был разгром. На столе, на диване, на полу валялась одежда: свитер, юбка, колготки; из раскрытой торбы на пол вывалилась всякая мелочь: косметика, мятые купюры, монеты, пачка салфеток и жевательная резинка.

Он стал на пороге спальни. Ирочка спала на животе, обхватив руками подушку, едва прикрытая розовой махровой простыней. Присвистывала и всхрапывала во сне. В воздухе витал едва ощутимый запашок алкоголя.

Капитан достал из шкафа свежую рубаху и пошел под душ.

…Он сидел в кухне, пил кофе. Ирочка в одних черных кружевных трусиках, босая, прошла мимо как зомби, потянула дверцу холодильника и достала бутылку минералки. Открутила пробку, жадно припала, запрокинув голову. Капитан видел, как мерно двигалось ее горло и бежали по груди водяные струйки.

– Не захлебнись, – сказал он негромко.

Ирочка взвизгнула, поперхнулась и закашлялась.

– Ты уже дома? – она наконец откашлялась. – Я тебя не заметила.

– Как погуляли? Как Люсик?

– Хорошо. Они с Рощиком подрались. А ты давно пришел?

– Не очень.

– А мне кофе? Башка просто трещит! А что у тебя? Ночь нормально прошла?

Капитан почувствовал, как загорелись уши.

– Ночь как ночь… – пробормотал, пожав плечами.

В десять утра со стороны проспекта Мира и со стороны рынка к салону «Эмма», что на улице Чешской, подходили двое. Заметив друг друга издали, они слегка замедлили шаг, но продолжали шагать. К стеклянной двери салона они приблизились одновременно. Это были капитан Коля Астахов и частный детектив Александр Шибаев.

– Какие люди! – обрадовался капитан. – Стричься?

– Нет. А ты?

– Тоже нет. По личному?

– Нет. Позавчера в городе произошло убийство, жертва здесь работала. Хочу поговорить с коллективом, может, что-нибудь выплывет.

– А ты каким боком?

– Так получилось, – сказал Шибаев.

– Может, посидим где-нибудь, поговорим? – предложил капитан.

– Можно. Тут рядом кофейня…

И они пошли пить кофе и разговаривать.

Капитан Астахов знал печальную и нелепую историю Шибаева. Что там правда, что нет – черт его знает! Коллеги, кто работал с ним бок о бок, говорили: дельный опер, умный, ходил в любимчиках, стаж за рубежом. В любимчиках, но не блатной, а за дело. Карьера светила. Чтобы Шибаев взял у лавочника… Что-то тут не то. Не такой он человек. Дичь и нелепость. Потому и комиссовали втихаря, чтобы не раздувать скандал и не портить биографию окончательно. Капитан Астахов и Шибаев иногда пересекались, сталкиваясь лбами, можно сказать, и, как правило, находили общий язык. Капитан – как государев человек при исполнении, облеченный полномочиями, Шибаев – как частный сыскарь, то есть никто. Капитан как-то подумал, что отсидевший и вышедший на волю с чистой совестью считается честным человеком, пока снова не поймают. История с Шибаевым имела место… Сколько? Пять, шесть лет назад? Считай, отсидел и вышел, смыл позор, так сказать. Только вот репутацию не восстановишь, и теперь до скончания века обречен бывший сильный опер крутиться в частном извозе… Как волк, жрущий траву. Жаль…

– Откуда ты знаешь про убийство? – спросил капитан.

– Две недели назад владелица салона Эмма Короткевич обратилась ко мне за помощью. В середине августа она заметила за собой слежку, а за пару дней до прихода к нам кто-то побывал в ее квартире. Ящик серванта был выдвинут, и журнальный столик не на месте. Ничего не пропало. Я походил за ней, но никого не увидел. Дрючин считает, что это ее фантазии. Она живет одна, бизнес – головная боль, место не бойкое, ты сам видел. Ни звонков с угрозами, ни писем, ни утери ключей и так далее – ничего такого не было. Непонятно, что ему надо. Если он существует, конечно. Она клялась, что ничего не понимает, но мне казалось, что она говорит не все. Зимой у нее был бойфренд, чиновник из налоговой, фамилия Варга, от которого она пряталась на работе и даже оставалась там ночевать.

– Почему не послала?

– Боялась. Он ей угрожал, и вообще – дрянь человек. Она позвонила его супруге и настучала, что у мужа любовница, дала свой адрес и сообщила, когда он придет.

– Красиво, – хмыкнул капитан.

– Красиво, – согласился Шибаев. – Супруга подстерегла изменника и набила ему морду. Больше он у Эммы не появлялся.

– Повезло, что ей тоже не прилетело, – заметил капитан. – Надеюсь, она не сообщила имя любовницы?

– Не сообщила. Это было в мае. Одиннадцатого июня его насмерть сбил неустановленный автомобиль. А в августе ей показалось, что за ней следят. Это все, что я знаю на момент убийства Кристины… Девушки из салона. Об убийстве мне сказал Дрючин, который провожал Эмму домой, а той позвонила коллега по работе. Короче, утром я вывернул ее наизнанку, и оказалось, что двадцать шестого марта в два тридцать ночи она из окна салона видела большую черную машину, из которой вышел мужчина и вынес труп женщины. Положил на тротуар и уехал. Она позвонила дежурному. Спустя двадцать минут приехала патрульная машина, и труп увезли. Правда, машин было две, и вторая заслоняла первую, так что она мало что видела.

– Не увезли. Там никого не было, – сказал капитан. – Решили, что вызов ложный, искать звонившего не стали.

– То есть как это не было? – удивился Шибаев. – Она что, придумала?

– Нет. Была машина, был мужчина, был труп. Но женщина оказалась жива, очнулась и ушла до приезда патруля.

– Однако… – пробормотал Шибаев. – Вы нашли ее?

– Нашли. Пару дней назад, вышли случайно, можно сказать. То есть получается, что убийца узнал, что Эмма его видела… Как? Кстати, она не запомнила номер машины?

– Последние две цифры, о чем сказала дежурному. Ты прослушал запись?

– Я говорил с ним, он ничего не сказал про номер. Кроме того, вызов оказался ложным.

Шибаев промолчал, но на лице его промелькнуло выражение, которое капитан прочитал так: мелко плаваете, ребята.

– Лажанулись, согласен. Но ведь трупа не было! А убийство любовника… Думаешь, случайность?

– Не знаю. Эмма рассказала ему о том, что видела, и про цифры номера. Допускаю, что он вычислил… сумел вычислить весь номер, – с нажимом произнес Шибаев. Ему страшно хотелось сказать: «В отличие от вас, ребята», – но он удержался.

– Шантаж?

– Вполне. Судя по характеристике, вполне мог. А теперь Кристина. Возможно, он принял ее за Эмму… Сейчас темнеет рано. На ней мог быть ее плащ. Он крутится где-то рядом, понимаешь?

– Как он узнал про Эмму?

– Сначала он вычислил Варгу. Возможно, видел их вместе. Узнал, кто она, что ее салон на улице Чешской, недалеко от того места, где он оставил труп. Это как дважды два. Кстати, я бы заинтересовался компьютером Варги.

Капитан кивнул.

– А эта женщина, выжившая жертва, что она помнит?

– Ничего не помнит. Она его не видела, он напал сзади.

– Понятно… – Шибаев задумался. Потом сказал: – Ты уверен, что он ее не достанет? Надо бы присмотреть на всякий случай.

– Он не знает, что она жива. Он также не знает, кто она, скорее всего. Она уверена, что это чужой, знакомых у нее тут нет, она из Зареченска. Тем более полгода прошло.

– То есть он напал на нее потому, что она подвернулась под руку? – с сомнением спросил Шибаев.

– Так получается. Правда…

– Что?

– Есть один момент… – капитан задумался. Шибаев молча ждал. – Понимаешь, у нее здесь был… знакомый, случайный, можно сказать, еще зимой. Солидный мужик… Как-то не тянет он на убийцу.

– Кто?

– Белецкий Игорь Семенович, банкир, столп общества.

– С чего бы ему убивать? Почти незнакомая женщина…

– Вот и я думаю, с чего…

– Ты ведешь убийство Кристины?

– Нет, я шел поговорить с персоналом и выяснить, кто звонил дежурному двадцать шестого марта. Мы нашли владелицу мобильника, и она сказала, что могла забыть его в салоне. Я обратил внимание на адрес салона – улица Чешская, а труп оставили на углу Ильинской и Чешской. То есть звонили откуда-то отсюда. Шел проверить.

– Как вообще всплыла эта тема? Через полгода…

– Отдельная песня. Читал про тачку, которая затонула в порту?

– Читал. Ну и?..

– Это тачка Белецкого. Внутри был труп, задушенная женщина.

Шибаев присвистнул.

– Что он говорит?

– Что машина была угнана с парковки у его дома, противоугонка не сработала. Он был дома, его алиби подтвердила жена. Дом крутой, двор закрытый, в наличии будка охранника… Правда, пустая. Проживают главный прокурор города, генерал МВД… Остальные жильцы в том же духе. Обычный угонщик не подошел бы к дому и на пушечный выстрел. С другой стороны, грабят и прокуроров… Есть такие умельцы, что мама не горюй. Сам знаешь.

– Машина взломана?

– В том-то и дело, что нет. Запасных ключей тоже нет. Лежали в тумбочке в прихожей, теперь не лежат.

– Кто был в доме в последнее время?

– Я взял список. У Белецкого полтора месяца назад, пятнадцатого августа, был день рождения, пришли друзья.

– Похоже, свой?

– Хрен его знает. Чужих не было, одни близкие друзья, как он говорит. Но это не все. Выявлены еще два убийства…

– Кроме выжившей и жертвы в машине? – уточнил Шибаев.

– Да. Всего четыре случая. Никакого сексуального насилия, деньги, документы – ничего не тронуто. Один труп он оставил в парке на скамейке, другой – в проходном дворе; ту, что выжила, самую первую, на улице.

– Почему вы решили, что это он?

– Аналогичный способ убийства, грабеж исключается, насилие тоже. Все жертвы примерно одного возраста.

– В парке, в проходном дворе, на улице, – повторил Шибаев. – То есть финт с машиной – это что-то новенькое?

– Да. Он действует по схеме, совершает убийство примерно каждые два месяца и вдруг вырубается из схемы и усложняет задачу – рискуя, угоняет тачку. Что-то тут… – капитан покрутил головой.

– Глубоко личное?

Капитан кивнул.

– Но и это еще не все…

– Есть что-то, что их объединяет, – подхватил Шибаев. – Что?

– Хватаешь на лету, – похвалил капитан. – Он надевает им на левую руку браслет с брелоком в виде Будды… Собственно, потому убийства и связали. Это, так сказать, заключительный аккорд.

– Браслет с Буддой? – переспросил Шибаев. – Что за браслет, выяснили?

– Из индийской лавки «Агра», я был там. Недорогой, из поделочных камней… Лазурит, нефрит, копал. Продавщица Аника вспомнила, что второго марта мужчина купил у них семь браслетов с Буддой. – Предупреждая вопрос Шибаева, добавил: – Второго марта пошел снег, и она его запомнила. Я показал ей браслет жертвы из машины. Она сказала, что это их товар. После этого были выявлены еще два случая. А потом нашли, как ты сказал, выжившую. Всего четыре.

– Может, их больше?

– Нет вроде, я проверял.

– И два из них связаны с Белецким.

– И два из них связаны с Белецким.

– Поговори еще раз с женой.

– Поговорил. По-моему, она крутит. То уверена, что муж был дома, то приняла снотворное и могла не услышать, как он выходил. Спят они в разных спальнях.

– Дети есть? Сколько они в браке?

– Лет двадцать… Судя по возрасту. Детей нет. Хочешь сказать, что браки без детей…

– Часто не остается ничего общего. У каждого своя жизнь и отдельная спальня.

– И она его сдаст, если что?

Шибаев кивнул.

– И знает про его баб. Я бы походил за ним, а с ней поговорил еще раз.

– А мотив? Савелий… мой друг, уверен, что он нарочно утопил свою тачку, чтобы его не заподозрили. И насчет мотива высказался: жертва могла его шантажировать. Новую «бэшку» утопить, представляешь?

– Чем шантажировала?

– Сказала, что залетела.

Шибаев ухмыльнулся.

– И что? Сразу убивать? Все четыре шантажировали? Кто такой Савелий? Коллега?

– Савелий – главный редактор из «Ар-нуво», спец по бабской литературе, мой друг. Все читал, все знает, любит давать советы. Тачки своей нет, водить не умеет. И беременной она не была, во всяком случае, на момент убийства.

Шибаев снова ухмыльнулся.

– Понятно. А эта девушка, из лавки…

– Аника. Она сказала, что у него лосьон «Аведа» и серебряный перстень с сердоликом… Знаешь сердолик?

– Желтый?

– Мутно-красный.

– Шустрая девчонка.

– И приятная из себя, глазастая, – вспомнил капитан. – В сари и босиком… Маленькая такая.

– Где, говоришь, лавка?

– Рядом с рынком. Сходи посмотри. Не женился еще?

– Гуляю пока. Послушай, если он купил семь браслетов… Зачем ему семь?

– Спроси чего полегче.

Они смотрели друг на друга.

– Типун тебе на язык, – сказал капитан, хотя Шибаев не произнес ни слова. – Я послал стажера сделать фотки Белецкого. Смышленый парень, очкарик…

– Хочешь показать родным других жертв?

– Надо бы. Вдруг его видели.

…В салон «Эмма» они вошли вдвоем. На двери висела табличка «Закрыто», но персонал оказался на месте. У бабы Ани были заплаканные глаза; Эмма, ссутулившись, сидела около нее на диване; Леночка была бледна и напугана. Все молчали.

Никто из них ничего подозрительного не заметил, Кристина ничего им не говорила, вчера все было как обычно. Она уходила последней, задержалась, ждала, что заедет муж, да, видно, не дождалась. Ушла в белом плаще Эммы, потому что было прохладно…

Вечером за ужином Шибаев рассказал Алику про убийства и браслеты. Алик только ойкал и задавал всякие дурацкие вопросы. Но один вопрос был интересным.

– А он надел браслет на Кристину? – спросил Алик.

– Не надел.

– Почему?

– Не знаю, почему.

– Потому что она не вписывается в группу риска, – сказал Алик.

– В смысле? – не понял Шибаев.

– Не отвечает параметрам его жертв, – пояснил Алик. – Чего-то ей не хватает.

– Не хватает… – буркнул Шибаев. – Тех он убил ради удовольствия, а Кристину – по делу, боялся разоблачения. Метил в Эмму, попал в Кристину. Разные мотивы.

– Я серьезно, – сказал адвокат. – Что-то тут не то. Он артист, ты сам сказал. Ему чем больше, тем лучше. А еще эксгибиционист – убил и заорал на весь мир: вот вам еще одна! Выставил на обозрение браслет, это же его… логотип, если хочешь.

– И что это, по-твоему?

– Она не вписывается, понимаешь? Тех что-то объединяет, а Кристина не вписывается. Она другая.

– Дрючин, не нагнетай, и так тошно. У нас есть подозреваемый, все путем. Есть зацепка.

– Говоришь, семь браслетов? Значит, у него остались еще три, вполне мог оставить один на месте преступления… Что-то тут не то, подумай сам, Ши-Бон, что-то не то… – глубокомысленно бубнил Алик, размахивая вилкой – была у него такая неприятная привычка. Шибаев невольно следил взглядом за вилкой, с трудом подавляя желание встать и вырвать ее из руки адвоката.

Он угрюмо жевал. Как ни раздражал его треп адвоката, он не мог не признать: что-то в его словах было. Действительно, почему он не надел ей на руку браслет?

– Спасибо, что пришел, – сказала Рита Белецкая Эду Кушниру. – Я тебя не отрываю?

Эд ухмыльнулся:

– Ритка, давай без реверансов, а? Скажи, что соскучилась, я пойму. Я тоже рад тебя видеть.

Рита слабо улыбнулась. Была она бледна, печальна, как-то особенно явственно проступили морщинки в уголках глаз и губ и тонкие седые прядки на висках. Казалось, она вот-вот заплачет.

Он уселся напротив.

– Ты уже заказала?

«Белая сова» была приятным ресторанчиком с хорошей кухней, а ночью работала как ночной клуб.

Эд осмотрелся:

– А здесь интерьерец ничего, довольно уютно. Я бывал в другом зале…

– Кто бы сомневался! – Рита улыбнулась. – Ночной клуб и стриптиз. Не заказала, ждала тебя. Давай красного? Хочется выпить…

– Красного как кровь, – ухмыльнулся Эд. – Кстати, стриптиз у них на уровне. Мне, как художнику, интересно всякое ню, женское, разумеется. Чем больше ню, тем интереснее, – он уставился на нее, дерзко ухмыляясь. У Риты вспыхнули скулы. – Ритка, ты краснеешь как девчонка… Даже приятно. Красного так красного, мы с тобой всегда любили красное… Помнишь? Ладно, ладно, не буду, – сказал он, видя, как помрачнело ее лицо. – Что случилось? Кто-то умер?

– Все живы. Эд, я боюсь…

– Надеюсь, не привидений? Привидений не бывает. Призраки бывают, а привидений не бывает. А знаешь, какая разница?

– Эд, я боюсь за Игоря, – Рита не приняла его шутливый тон. – Ко мне приходил некий капитан Астахов, он ведет дело об угоне машины. Удивительно неприятный человек, въедливый, подозрительный…

– Ему по службе положено. Чего он хотел?

– Он спрашивал про алиби Игоря. Я уже все им сказала, а он пришел снова…

– Что именно он спросил?

– Принимаю ли я снотворное, не мог ли Игорь выйти ночью так, что я не слышала…

– Что ты ему сказала?

– Что действительно принимаю снотворное, что спим мы в разных спальнях…

– Вы спите в разных спальнях? – удивился Эд. – Не знал. С чего бы это?

– Это так важно? – Она не пожелала ответить прямо, в голосе послышались легкое нетерпение и вызов.

Эд пожал плечами.

– Это все, о чем он спросил?

– Нет. Он еще спросил про перстень, серебряный с сердоликом… Помнишь? У вас троих был такой перстень, делал ювелир, твой родственник. Вы еще врали, что это перстень тайного ордена крестоносцев, символ эзотеризма и еще чего-то… Помнишь? Вся ваша троица отпетых носила такой.

– Не помню… – пробормотал Эд. – Сто лет его не видел.

Рита взглянула остро и промолчала.

– Алиби, перстень… Это все?

– Еще про лосьон после бритья.

– Каким боком лосьон?

– Не знаю. Я принесла все, что было в ванной. Он изучал флаконы и тюбики минут десять. Руками не прикасался.

– Что-нибудь сказал?

– Ничего не сказал. Эд, что это значит? Игоря подозревают?

– В чем?

– Господи, да не знаю я! – воскликнула Рита. – В убийстве, наверное.

– Этот капитан показал тебе фотку жертвы?

– Показал. Две. Это… ужас!

– Ты видела ее раньше?

– О чем ты? Откуда? – вскрикнула Рита. – Ты с ума сошел?

– Не ори, – осадил ее Эд. – Мы с тобой не чужие, не нужно театра. Этот капитан… как его, намекал, что жертва в тачке может быть знакомой Игоря. И ты прекрасно это понимаешь. Так что не надо тут… Поняла? Не надо. Не со мной, Ритка. Спрашиваю еще раз: ты видела ее раньше?

– Не знаю. Нет, кажется. Знаешь, когда все думаешь об этом, уже и не знаешь. Ты хочешь сказать, что Игорь утопил нашу машину, чтобы… – она запнулась.

– Чтобы что? – Эд смотрел на нее ухмыляясь. – Зачем он утопил машину с трупом? Какой смысл? Зачем нужно было сажать труп в свою тачку и сбрасывать с пирса? Ты видишь в этом хоть какой-то смысл? Убил бы и оставил где-нибудь. А он утопил тачку, почти новый «БМВ»… Как он ее называл? Моя любимая девочка? Точно. Он утопил свою любимую девочку… На кой хрен? Ты же не дура, должна понимать.

– Что я должна понимать? – Рита повысила голос.

– Что это был гениальный ход! Никто не заподозрит, что нормальный чувак за здорово живешь утопит свою тачку. Причем такую тачку! Действо, абсолютно не имеющее смысла, а в результате все менты кинулись в другую сторону – искать угонщика и убийцу… Ты же понимаешь, что я прав?

– Не все кинулись в другую сторону. У капитана Астахова, как видишь, появились вопросы.

– Получается, не все, что приятно характеризует нашу полицию. И ты, конечно, подтвердила его алиби… Так?

– Так. Думаешь, не надо было?

– Давай без неуместной иронии. Ты уверена, что он не выходил ночью?

– Не знаю. Я ничего не слышала.

– Но он мог выйти? Я видел у вас консьержа, что он говорит?

– Его в ту ночь не было.

– Удобно.

– Ты действительно веришь, что Игорь мог…

Эд пожал плечами.

– Эх, Ритка, смотрю я на тебя и не врубаюсь, ты что, нарочно? Верю, не верю… При чем тут я? Ты же сама знаешь, что я предвзят, у нас с твоим супругом старые счеты… Так что нечего спрашивать. От меня-то ты чего хочешь? Чтобы я сказал: «Да ты что, Ритка, ты действительно думаешь, что Игорек убийца? Да ни в жисть не поверю! Он честный, порядочный, замечательный друг и товарищ и верный муж!» – Эд говорил резко, в его тоне чувствовалась неприкрытая злоба. – Не скажу, не надейся. Было время, когда я хотел его убить. Надеюсь, помнишь. До сих пор не понимаю, почему не убил. В вашем доме я бываю из-за тебя, сама знаешь. Игорь мне по фиг. Никогда не думал, что я мазохист. А насчет убийства… Припрет, так сможешь. Может, случайно зацепил.

– Не сердись. Мне больше не с кем поговорить. Мне страшно, Эд. Не кричи на меня, – она достала из сумочки носовой платок и промокнула глаза.

– Ладно, проехали, – махнул рукой Эд. – Извини. Чего-то я разволновался, еще инфаркт хватит, упаси боже. В нашем возрасте надо себя беречь. Что я могу для тебя сделать?

– Игорь мне изменяет, – сказала Рита. – Давно. Если бы у нас были дети…

– Все мужики изменяют, – ухмыльнулся Эд. – Я бы тоже изменял.

Она усмехнулась:

– Знаю.

– Если бы мы тогда поженились… – он смотрел на нее в упор. – Ты ни о чем не жалеешь?

Рита задумалась, разглядывая стол.

– Как ты могла с ним… Других не было? Или это была страшная месть мне? Назло? Из-за случайной бабы, которую я даже не запомнил? Никогда не понимал мстителей, которые коверкают себе жизнь.

– Ты не признаешь мести?

– Месть – святое, но надо с умом, а не в омут с головой. Не знаю, как вы, девушки, устроены, но спать с мужиком, которого не любишь, который разрушил твою жизнь… Не понимаю! Любить одного и спать с другим… Не понимаю.

– А вы не так устроены?

– Мы всеядны, так захотела природа. Но женимся на любимых. Разницу чувствуешь?

Они помолчали.

– О работе не думала? Красный диплом все-таки… У тебя же красный?

– Красный. Думала. Кто меня возьмет? Я безбожно отстала.

– Хоть мелким клерком, лишь бы на людях. Хочешь ко мне ассистентом?

– Краски растирать?

– С бумагами. Терпеть не могу бумажки.

Рита посмотрела на Эда в упор и спросила:

– Ты знаешь, что у него есть любовница?

– Он со мной не делится, как ты понимаешь. Ты, как жена, должна знать больше.

– Мы не спим вместе. Больше трех лет.

– И тебя это устраивает? Ты же молодая баба! Тебе тестостерон нужен. Уходи от него.

– Куда? К тебе?

– Ко мне.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Ты уверена, что тебе станет легче? Вы давно чужие. Подумай своей головой: если он не спит с тобой, значит, спит с другой. Как дважды два. И у тебя два пути: бегать и подглядывать или уйти, хлопнув дверью. Тертиум нон датур, или как там говорили древние греки. Третьего не дано.

– Римляне. Третье… дано – делать вид, что ничего не происходит. У него – банк и женщины, у меня – дом, магазины, сериалы. Стабильность и деньги.

– Скучно и стыдно. Слушай, а почему бы тебе не завести любовника? Когда у женщины есть тайна, она как… Мона Лиза. Слушает надоевший до чертиков треп супруга, ухмыляется и думает о своем хахале. Расцветает, глазки сияют, шмотки яркие, макияжик. Летит на свиданку, в коленках слабость, сердце колотится. Жизнь-то одна… Подумай, Ритка. Купи машину хотя бы… Катайся. Права есть?

– Есть. А ты уверен, что тебе нужна я, что это не желание отомстить Игорю?

– Не уверен. Я же человек, а не робот.

Он посмотрел на часы.

– Ты спешишь? – спросила Рита.

– Нет, просто привычка. А ты?

Она пожала плечами.

– Я не хочу домой.

Глаза их встретились. Эд взял ее руку, сжал. Махнул официанту…

…– Я сам тебя раздену, как когда-то… Хочешь?

Рита погладила его ладонью по щеке.

– Ты колючий… Я помню.

– У меня голова кругом! Мы можем вернуться, Ритка… Ты понимаешь, что мы можем вернуться? Уходи от него, прямо сейчас!

– Сейчас нельзя, я не могу его бросить… Честное слово…

Эд с силой стиснул ее, и она вскрикнула.

– Иногда мне хочется убить тебя! – он впился губами в ее рот, заставляя замолчать; нетерпеливо расстегивал на ней блузку…

…В мастерской стояли вечерние сумерки и пахло краской. Эд поднялся и, как был нагой, пошел к холодильнику. Смуглый, гибкий, хищный… Достал бутылку красного вина, из шкафчика бокалы.

– Люблю холодное, можно пить залпом, как воду… Мы всегда пили красное, помнишь?

Он протянул ей бокал с вином. Они смотрели друг на дружку.

– Мы как два привидения, – сказала Рита.

– Ритка, ты красивая… Я от тебя дурею! Допивай и иди сюда…

…Он смотрел, как она одевается. Лежал, заложив руки за голову. В мастерской горел синеватый ночник.

– Придешь завтра?

– Эд, пожалуйста… Ты же сам все понимаешь.

– Не придешь? – он привстал на локте.

– Я постараюсь… Не сердись.

– Смотри! – он протянул ей свой айфон, все-таки решился.

Она застыла, настороженно глядя на него. Взяла, впилась взглядом в экран… Присела на край дивана, не отрывая глаз от фотографии Игоря и Сони.

– Я видела ту женщину, из машины, – сказала вдруг, голос ее был безжизненным. – Вместе с ним, около «Белой совы», через два дня после его дня рождения…

Капитан Астахов взял со стола мобильный телефон, набрал знакомый номер. Слушал «пи-пи-пи» и спрашивал себя, куда он лезет. Ответ был на поверхности: в петлю. Конечно, не так уж чтобы сразу в петлю, скорее создает себе лишние проблемы. Ежу понятно, что лучше бы не надо. Но то еж, а то здоровый крепкий мужик. Философ Федор Алексеев называет это коротким поводком… Гормоны, феромоны, чертомоны! А он, бравый капитан Астахов, всегда издевался над ним: мол, нету такого феромона, от которого он, бравый капитан Астахов, потеряет голову и слетит с катушек, все это ваши мутные философские заморочки. И не надо тут наводить тень на плетень. Савелий молчал, смотрел мудро и печально, словно говорил: отрицай не отрицай, а как припечет… Эх, капитан! Припекло тебя… Как это выражаются в Интернете? Не по-децки.

Он вздрогнул, когда услышал в телефоне тонкий голос Ирочки. Забормотал торопливо что-то про ночную работу, облаву, засаду, бумаги, которые давно надо привести в порядок… Понял с удивлением, как трудно врать тому, кто непривычен к вранью. Тут же поправил себя: не к вранью вообще, а к вранью, связанному с другой женщиной. Он, капитан Астахов, собирается к любовнице и врет Ирочке про ночную работу. Дела…

Ирочка щебетала что-то о новых моделях, о том, что Рощик похвалил ее, что они собираются отметить замирение Люсика и Рощика, и тогда она не будет готовить ужин. Дежавю. С облегчением капитан отключился и задумался. Это не были раздумья «быть или не быть» – он с трудом сдерживался, чтобы не вскочить и не помчаться к Виктории… Это были раздумья о странностях и превратностях судьбы, а именно: еще несколько дней назад он, капитан Астахов, не знал об этих странностях и превратностях ровным счетом ничего. Жил – не тужил, не испытывал никаких особых страстей и желаний, горел на службе, а тут все сразу вдруг завертелось, как от удара кирпичом по голове. Откуда оно взялось? Сидело внутри и ждало своего часа? Получается, если бы не Виктория, которая пнула это сидящее внутри, он никогда в жизни не узнал бы, что такое бывает! И не байки этот самый… как Философ называет его: крим дамур [3], а чистая правда. Мужик способен на что угодно, себя не помнит. Допустим, приходит домой и застает вид на Мадрид: любимую женщину с другим… Кулаки у капитана сжались; интересно, мелькнуло в голове, у них тоже так? «Они» – женщины…

Едва дождавшись конца рабочего дня, заскочив в супермаркет, с полными сумками капитан помчался на улицу Горького, где проживала Виктория.

Она открыла не сразу, и капитан заподозрил неладное. Была Виктория печальной и какой-то сонной.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Ничего не случилось. Прилегла с книгой и уснула. Проходи.

– Идем, я буду тебя кормить.

Капитану показалось, что он ослышался. Но нет, он действительно сказал: «Идем, я буду тебя кормить». Дальше – больше. Он разгрузил сумки, достал из буфета тарелки, ножи и вилки. Нашел чашки и стаканы; налил воды в чайник. Виктория оставалась безучастной, сидела, сложив руки на коленях; отвечала односложно; на капитана не смотрела. Он присел рядом, спросил:

– Что с тобой? Я не должен был приходить?

– Да нет, хорошо, что ты пришел… Коля, я хочу домой! Я не могу здесь, понимаешь? Я целый день одна, я боюсь выйти, я все время думаю… вспоминаю. Это убивает меня… Я все время думаю: знает он меня или нет, или это был случайный маньяк… Понимаешь? Мне кажется, только сейчас пришло осознание того, что он со мной сделал. Я уже почти забыла, а тут… снова. Ничего не могу с собой поделать! Уговариваю себя, говорю, мне повезло, а тем, другим, нет. Я не знаю, как с этим жить дальше, понимаешь?

Капитан обнял ее, привлек к себе.

– Часами стою у окна, смотрю на улицу. Вздрагиваю от каждого шороха. Кто-то позвонил в дверь, днем, и я почувствовала такой ужас, что… не знаю! Подошла босиком, чтобы он меня не услышал…

– Никогда не открывай незнакомым, – сказал капитан.

– Я знаю! Я не собиралась открывать. Просто хотела посмотреть, кто. Какой-то мужчина. Позвонил еще раз, а потом позвонил соседям. Вышла соседка, поздоровалась, впустила его… Он проверял показания счетчика. Надо было открыть, но я не смогла. Мне кажется, я схожу с ума. Раньше я не понимала женских истерик, депрессий, считала просто распущенностью… Надо держать себя в руках, работать, быть среди людей! А сейчас я чувствую, что лечу в яму… Я не хочу работать… У меня тут ноутбук – я ни разу его не открыла, я не хочу никого видеть… Лежу на диване или стою у окна. И это ожидание, это постоянное ожидание и страх! – Она заплакала.

Капитан обнимал Викторию, гладил по голове, молча слушал.

– Коля, что мне делать? – Она смотрела на него заплаканными глазами.

– Мой друг, философ, любит повторять: «Все проходит. Пройдет и это». Нужно время. С людьми все время что-то случается… Ты себе даже не представляешь. Никто нам ничего не должен, никаких закономерностей и бонусов за хорошее поведение. Никакого равновесия. Все случайно. Есть хорошие люди… Они не могут быть плохими, просто не могут. Чего-то не хватает в организме и генах. А есть плохие, им тоже чего-то не хватает, или лишнее. Одних заводит делать добро, других, наоборот, зло. Но все, что мы делаем, мы делаем для себя. Даже самопожертвование – для себя. А еще есть правила выживания, которые нужно знать. Всегда помни: то, что с тобой случилось, – не закономерность, не кара, а чистая случайность. Поняла? – Он никогда не говорил так много…

Виктория внимательно слушала, глядя ему в глаза. Савелий в своих книжках вычитал, что они любят ушами. Должно быть, подсознательно воспринимают намерения мужчины как серьезные, если он говорит – рассказывает о себе, делится планами и мыслями…

Вообще с людьми нужно говорить. Человеческий голос – та же музыка, сказал однажды Философ. Человек распираем эмоциями. Был в четвертом веке такой святой – Иоанн Златоуст, народ рыдал на его проповедях. Хороший оратор может подвигнуть толпу на славу и на позор.

Капитан говорил, а она слушала. Он испытывал сейчас нежность и умиротворенность, никакого бурления крови, нетерпения, жажды; покачивал ее как ребенка и говорил, говорил, не вдумываясь особенно в свои слова и не узнавая себя.

…Потом они ужинали. По-семейному. Виктория умылась и подкрасилась. Повеселела. Они ели и пили красное вино.

…– Коля, завтра я уеду домой… – Голова Виктории лежала на его плече.

– Не уезжай… А как же я? – пробормотал капитан, целуя ее. – Ты меня бросаешь?

Она рассмеялась.

– Будешь приезжать ко мне в Зареченск. Имей в виду, никаких повесток, я сюда больше ни ногой.

У нее даже голос повеселел – похоже, приняла решение. Как и раньше, в спальне горел ночник; он смотрел на ее разбросанные по подушке темные волосы и лицо в синеватом свете… Ему пришло в голову, что она похожа на русалку. Он испытывал сейчас щемящее чувство потери, ему казалось, что он знал с самого начала, что так и будет; а еще благодарность за то, что случилось нежданно-негаданно, и светлую грусть…

– А квартира? – спросил, лишь бы спросить.

– Продам. Я здесь жить не буду. И Леня бунтует, хочет домой. Я обычно выпускаю его на улицу, он любит гулять, а здесь боюсь – убежит. Так что… – она развела руками. – Спасибо тебе…

– За что? – удивился капитан.

– Ну-у-у… – протянула она, лукаво заглядывая ему в глаза. – За все. Иди ко мне, мой капитан!

– Что же я буду делать без тебя?

– Ты будешь приезжать ко мне. Приедешь?

– Ты сказала, у тебя кто-то есть… Это серьезно?

– Это серьезно. А у тебя серьезно?

– Не знаю… – сказал Коля после паузы.

– Значит, серьезно. Да?

Он не ответил, лишь обнял крепче.

…– Послушай, – вдруг сказал она, поднимаясь на локте. – Твой запах… что это? Туалетная вода? От него пахло так же! Господи! Я только сейчас поняла, такой же запах…

Капитан не ответил, обнял ее покрепче, словно заставлял замолчать.

…Лосьон после бритья «Аведа», запах хищников – преступника и преследователя.

…Через день дежурный передал капитану Астахову заказное письмо от Виктории. Там был длинный ключ с пластмассовой головкой. И больше ничего. Ни слова, ни полслова. Капитан так и сел. Сидел и смотрел на зажатый в руке ключ. Ну, женщины!

Стажер протянул капитану Астахову конверт из плотной бумаги:

– Вот!

Это были черно-белые фотографии Белецкого, снятые вполне профессионально.

– Молодец, кадет, – похвалил капитан, рассматривая фотографии. – Учился?

– Хотел стать фотокорреспондентом, – сказал парень.

– И что?

Парень пожал плечами.

– Люблю детективы.

– То-то, я смотрю, идеи у тебя плодотворные. Что будем делать дальше?

– Надо показать родным жертв…

– Думаешь, Белецкий причастен к убийствам?

– Трудно пока судить. А та женщина, неудавшаяся жертва, она ничего не помнит? Вы с ней говорили?

Капитан порозовел.

– Говорил. Не помнит.

– А она знакома с Белецким?

– Знакома.

– Значит, доказано, что две жертвы из четырех были знакомы с Белецким.

– Из пяти. Позавчера была убита женщина, работавшая в салоне «Эмма».

– Значит, он как-то вычислил, что его видели? А почему он решил, что эта женщина причастна?

– Похоже, он обознался, так как метил в хозяйку салона, Эмму Короткевич.

– Как он узнал, что его видели?

– Понимаешь, тут такое дело… Установлено, что двадцать шестого марта дежурному звонила Эмма Короткевич, сказала про труп, описала машину и назвала две цифры номера. Я прослушал запись, она не врет.

– Машину не стали искать, потому что вызов был ложный, трупа там не оказалось, – догадался стажер.

– Именно. О чем это говорит, кадет?

– Что нужно проверять любую мелочь, даже если все ясно.

– Молодец. Согласен, наш косяк.

– А как он узнал?

– Свидетельница поделилась со своим другом, и тот как-то сумел вычислить номер. Что было дальше, соображаешь?

– Да. То есть предполагаю. Он стал шантажировать убийцу.

– Правильно. То есть возможно. Очень неосторожный поступок.

– Значит, нужно с ним поговорить.

– Он погиб в дэтэпэ одиннадцатого июня. Какой вывод напрашивается?

– Что убийца его убрал. А теперь убрал эту женщину вместо Эммы Короткевич.

– Возможно. Гипотетически, как говорит один мой друг – философ. Какие шаги?

– Фотографии Белецкого. Если окажется, что его видели с другими жертвами, это выведет следствие на принципиально новый виток.

– Принципиально новый виток, – с восхищением повторил капитан. – По-твоему, это докажет, что он убийца?

– Не факт. Но надо двигаться по порядку, а потом делать выводы. И еще. Надо вычислить номер машины убийцы.

– Резонно, – не мог не согласиться капитан. – Вот и займись номером. А я займусь фотками.

Он снова забыл имя этого парня. Олег? Нет, кажется. Спросить разве? Неудобно вроде. Память ни к черту, надо начинать пить эту дрянь, Ирка все уши прожужжала. Капитан вздохнул: возраст…

…Он начал с частной зуболечебницы «Медидент», где трудилась Стокман Алина Семеновна. Но фотографию показывать не стал, а просто поинтересовался, нет ли среди пациентов Белецкого Игоря Семеновича. Да, такой у них числился, что и требовалось доказать. Обаятельный мужчина, всегда шутит. Обращался к хирургу, доктору Теппер. Был три раза. Капитан подумал и спросил регистраторшу, не известно ли ей, с кем из работников лечебницы Белецкий поддерживал личные отношения.

– Личные отношения? – с недоумением повторила средних лет женщина. – Это как… в смысле?

– Оказывал знаки внимания, провожал домой, дарил цветы, – объяснил капитан.

– Доктору Теппер? – еще больше удивилась регистраторша. – Нет вроде.

– Доктор Теппер женщина?

– Мужчина. Андрей Владиславович.

– Понятно. Стокман Алина Семеновна…

– Которую убили? – регистраторша всплеснула руками. – До сих пор волосы дыбом. Такая хорошая женщина, приветливая, пациенты ее очень любили.

– У нее была семья? Дети? – спросил капитан, хотя знал, что у Стокман была лишь сестра.

– Ну что вы! Алина Семеновна была незамужняя. Был когда-то жених…

– Жених? – встрепенулся капитан. – Кто, не знаете?

– Да это лет десять уже будет. Она, говорят, собиралась за него, а он ее бросил. И с тех пор ни-ни. Да разве сейчас мужчины? А она женщина домашняя, ничего себе не позволяла. Ну и не очень чтоб красивая из себя и в возрасте…

Примерно так он и предполагал, но спросить должен был. Не очень молодая, не очень красивая… У нее не было ничего из того, что могло бы привлечь Белецкого. А вот то, что связь между ними была, хоть и косвенная, бесспорно. А мотив?

Дело, несмотря на его явную бесперспективность, надо было доводить до конца, и капитан отправился к сестре Стокман.

Но и там ничего интересного не узнал. Сестра, Мария Семеновна, никак не могла взять в толк, что ему нужно. Она уже рассказала товарищам все, что знала, бедная Алиночка не заслужила такой страшной смерти, если не нашли до сих пор, то уже не найдут никогда. Она всплакнула; рассказала капитану биографию сестры, замечательного человека, замечательного специалиста. Абсолютно непонятно, кто мог… Чудовищно!

На осторожный вопрос капитана насчет возможного поклонника Мария Семеновна рассмеялась. Ну что вы, какой поклонник! Никого не было. В молодости да, был, но не срослось. Алине было двадцать шесть, ему двадцать. Ничего серьезного. Алиночка, конечно, переживала, так как понимала, что будущего у них нет. Тем более он был никто, работал в жэке не то дворником, не то сантехником. Врал, что учится заочно.

– Скажите, а они не могли возобновить отношения?

– Алиночка с этим алкоголиком? – вознегодовала Мария Семеновна. – Вы шутите!

– Он пил?

– Они все там пьют.

– Скажите, имя Игорь Семенович Белецкий вам ничего не говорит?

– Это убийца?

– Нет, это человек, который попал в наше поле зрения случайно, – выкрутился капитан.

Она задумалась; покачала головой:

– Ничего. Впервые слышу.

– Возможно, ваша сестра изменилась за какое-то время до убийства, приходила домой поздно, стала молчаливой, переживала?.. Словом, меня интересует все.

– У нас с сестрой не было тайн друг от друга, – с достоинством сказала Мария Семеновна. – Мы были очень близки. Алиночка приходила как всегда, вовремя, ни о чем не переживала. Мы садились ужинать, делились и рассказывали, что на работе – я преподаю немецкий в торговом техникуме. Потом смотрели телевизор, иногда ходили в театр. Вы хотите сказать, что убийца мог ее знать? То есть это не случайность?

– Мы допускаем такую возможность. Может, пациент?

– Пациент? Вы думаете, месть? Глупости! Алиночка была рентгенологом и никому не вырвала здоровый зуб, если вы об этом.

– То есть вам ничего не известно о ее знакомых мужчинах?

– Знакомых мужчинах? О чем вы? Никаких знакомых мужчин не было. Поверьте, я бы знала, – женщина поджала губы, похоже, обиделась.

Капитан достал из папки фотографию Белецкого:

– Взгляните, Мария Семеновна, вам знаком этот человек?

Она взяла, поднесла к глазам, прищурилась. Покачала головой.

– Никогда его не видела. Это тот самый… как вы сказали? Белецкий?

– Нет, – соврал капитан. – Он проходит по другому делу, на всякий случай, не хочется ничего пропустить.

Он распрощался с хозяйкой. Постоял у подъезда, раздумывая, куда теперь. Убитую Мороз утопили вместе с машиной Белецкого; Стокман могла пересечься с ним, технически это возможно. Из разряда косвенных улик. Неудавшаяся жертва, Виктория Зубова, была с ним знакома. И что в итоге? В итоге – три жертвы, связанные с Белецким. Даже четыре, возможно. Гипотетически. Полина Сличенко тоже из банковских. И ни хрена не понятно, зачем. А что скажет единственный свидетель, запомнивший запах лосьона и перстень? Возможно, вспомнит внешность покупателя… Если оживить его, в смысле, ее память, показав фотографию подозреваемого. Кстати, жене Белецкого знаком серебряный перстень с сердоликом, она явно растерялась, когда услышала вопрос. Плюс «Аведа» из ванной Белецкого, которой пользуется также убийца. А теперь еще и он, капитан Астахов.

Он ухмыльнулся, вспомнив девушку из индийской лавки…

Аника обрадовалась капитану как родному. Сегодня на ней было синее сари, и была она снова босая. Лак на ногтях в тон сари – синий. Гирлянды бус, браслеты, колокольчики на щиколотках.

– Добрый день, Аника! Помните меня? – Это было кокетство, он прекрасно видел, что она его помнит.

– Капитан Астахов! – воскликнула Аника. – Конечно, помню! Ну что, нашли этого, с браслетами?

– Можно Николай, – сказал капитан. – Пока не нашли. Он, случайно, не заходил?

– Я бы сразу позвонила.

– Вам не холодно? – спросил капитан. – Не лето…

– Я привыкла. С детства хожу по снегу. Помню, соседи страшно осуждали маму, говорили, угробит ребенка.

– По снегу? Закаляетесь?

– Не только. Это также поддерживает душевный тонус, у вас всегда хорошее настроение, вы добродушны и благожелательны. Попробуйте. У вас тяжелая работа, вы сталкиваетесь с людьми, у которых негативная энергетика.

– Это еще мягко сказано. Обязательно попробую, Аника. Посмотрите на этого человека… Узнаете? – Он достал из папки фотографию Белецкого.

Аника взяла фотографию, внимательно рассмотрела. Покачала головой – нет.

– Это не он или вы его не узнаете? – уточнил капитан.

– Я его не узнаю, – она положила ладонь на фотографию. – Это не он. Тот был негативный… Понимаете, от него шли плохие волны… Я еще подумала, что у него несчастье. А этот никакой. Как все.

– Интересное замечание, – только и сказал разочарованный капитан.

– Я больше запоминаю флюиды, чем внешность. Я думаю, это не он.

– А вы не можете ошибаться?

– Конечно, могу! – Аника рассмеялась. – Каждый человек – отдельный мир, иногда миры воспринимают друг друга, иногда нет. Волны не совпадают. И тогда – никакой связи, вы не сможете почувствовать чужой мир. Я почувствовала негатив от того человека…

– Значит, волны совпали?

Аника пожала плечами:

– Я могу ошибаться.

– А какие волны у меня? – спросил капитан. Разумеется, он не верил ни в какие флюиды, но ему было любопытно, что она скажет.

Аника накрыла ладонью его руку, лежащую на прилавке. Капитан почувствовал укол в сердце. Она смотрела ему прямо в глаза, и он отметил, что глаза у нее большие, серые и блестящие. Впрочем, он отметил это еще в прошлый раз.

– Вам нужно ходить по снегу. Вы каменный…

– Каменный?

– Очень твердый внутри, застывший. У вас нет ничего, кроме работы. Нужно еще что-нибудь.

– В каком смысле?

– Отвлекаться. Рисовать, ходить в лес – что угодно. Можно петь. Когда человек поет, он выбрасывает плохую энергию.

– А если нет слуха? – спросил капитан.

Аника рассмеялась.

– Тем более. И еще нужен огонь. Сидеть у костра и смотреть. Греть руки. Огонь разгоняет и очищает кровь. И карму.

– Я попробую, – пообещал капитан. – Петь, ходить по снегу и сидеть у костра. Спасибо, Аника!

Он чувствовал разочарование – был уверен, что Аника узнает на фотографии человека, который купил семь браслетов с Буддой. Почти уверен. Как-то все стало удачно складываться вокруг Белецкого – и вдруг такой облом. Жаль. Он подумал, что надо бы показать фотографию квартирной хозяйке и соседям Лидии Мороз, но вспомнил скромную квартиру, которую она снимала, бедноватую обстановку, бумажные цветы и небогатую посуду… Вряд ли она принимала там Белецкого, не тот уровень. Если они были знакомы, то встречались в другом месте. Он вдруг вспомнил про «банковскую» квартиру, о которой сказала Виктория… Лесопарковая, шестнадцать. Номер квартиры нетрудно вычислить. Интересно бы пошарить там… На всякий случай. И поговорить с соседями. И показать фотографии жертв. Тут главное – обнаружить даму постбальзаковского возраста на пенсии, сующую нос в каждую щель. Вот уж где кладезь полезной информации…

…И что в итоге? Да все то же. Все те же четыре жертвы, связанные с Белецким. Косвенно: Стокман, Мороз, Сличенко. И Виктория, знавшая его лично. Капитан вздохнул. Индийская лавка, к сожалению, увы, пролет мимо цели, молоко. Хотя, скорее, ни да, ни нет. Виктория уехала в свой Зареченск. А он остался. Каменный и застывший. Больше всего ему хочется рвануть за ней, позвонить в дверь, сказать: вот и я… Как герой какого-то старого кино. Но не получится. Не позвала. Сказала лишь: забегай на огонек… как-нибудь.

Разговорчики в строю, одернул себя капитан. Как говорит Философ: ад рем. Что значит: к делу.

Алина Стокман, врач-рентгенолог, и Полина Сличенко, менеджер «Мегабанка», коллега Белецкого… Они вполне могли пересекаться. Могли! Ни рыба ни мясо. Могли или не могли. Лидия Мороз – тоже косвенно. Нужен один-единственный свидетель, который видел их вместе. Всего-навсего. В неофициальной обстановке. Например, на Лесопарковой, шестнадцать… Ловко устроился, подумал капитан о Белецком. То-то его жена какая-то смурная. Кстати, о жене, надо бы увидеться с ней еще раз.

Забегая наперед, сообщим читателю, что разговор Риты Белецкой и капитана Астахова действительно состоялся – она пришла к нему сама. Но обо всем по порядку…

Капитан вспомнил о стажере… как его? Глеб! Точно, Глеб. Что там с номером машины? Правда, нужно время. Пусть копает, смышленый паренек, соображает. Очкарик. Детективы любит… Капитан ухмыльнулся. Хотя вряд ли, машина, скорее всего, в угоне, убийца далеко не дурак. Так что пока отбой, пусть сходит на Лесопарковую и поговорит с соседями; покажет фотографии жертв. Прямо сейчас пусть и займется. А дальше… Посмотрим. Он достал мобильный телефон…

Захрипела шибаевская «Моторола». Это был капитан Коля Астахов.

– Привет, Санек! Не занят? – спросил он, и Шибаев насторожился. Капитан называл его Саньком, когда ему было что-то нужно – нарытая информация о клиенте, например, что было против правил. Капитану не откажешь, и Шибаеву приходилось вертеться как ужу на сковородке.

– Не занят, – ответил он. – Что нового?

– Нового… Есть кое-что. Может, по кофейку? Там же, через час. Как?

– Нормально. Буду.

Они еще издали заметили друг друга и подошли к кофейне почти одновременно. Кофейня называлась «Оттоман», и держал ее молодой приветливый турок. Они уселись за столик в углу.

– Ты сказал, что-то есть? – спросил Шибаев.

– Есть. Кое-что. Помнишь вторую жертву душителя, Алину Стокман? Она работала в «Медиденте», а Белецкий там лечился.

– У нее?

– Нет, она была рентгенологом, но они явно пересекались. Могли пересекаться, – поправил себя капитан.

– А личные связи?

– На первый взгляд никаких. Она была солидная домашняя женщина… Не похоже, что был личный интерес. И сестра ее говорит, ничего не замечала, после работы всегда домой, никаких звонков, ничего. Говорит, если бы что было, она бы знала, они были очень близки. Ничего определенного.

– По Мороз тоже ничего определенного, машина в угоне.

– В том-то и дело. Первая жертва, выжившая, знала его лично, говорит, Белецкий пытался познакомиться с ней поближе… – капитан запнулся.

– А третья? Из банка, кажется?

– Полина Сличенко, менеджер из «Мегабанка». Банковские все друг друга знают, вполне могли пересекаться…

– Но свидетелей нет.

– Пока нет. В данный момент проверяется возможная связь Сличенко с Белецким, – он посмотрел на часы.

– Как проверяется?

– У банка есть собственность, квартира на Лесопарковой, шестнадцать. Для командированных из районных филиалов, но…

– Но на самом деле это явочная квартира Белецкого, так? Секс-стойбище?

– Так точно. Сейчас мой человек опрашивает соседей и показывает им фотографии всех жертв. Знаешь, я запросил ордер на обыск квартиры Белецкого, но мне, как ты сам понимаешь, отказали.

– У тебя ничего на него нет. Я бы тоже отказал на месте прокурора. Что девушка из индийской лавки? Узнала?

– Она уверена, что купил браслеты другой человек.

– Ты ей веришь?

– Не знаю. Она со странностями, ходит босиком по снегу… Говорит, что чувствует флюиды. Тот, кто купил браслеты, был негативный, а Белецкий, наоборот, позитивный. Это она поняла по его фотке. Не знаю, – повторил. – Она сказала, что тот пользуется лосьоном «Аведа», знаешь такой?

Шибаев покачал головой.

– У меня «Олд спайс» вроде… Дрючин подарил. А Белецкий?

– Я попросил супругу показать его парфюм… Видел бы ты ее лицо! Притащила целый мешок, и там, между прочим, была «Аведа».

– Интересно, – заметил Шибаев.

– Но не вскрытая, в коробке еще.

– То есть он ею не пользуется?

– Похоже, что нет. Или каждый раз сует назад в коробку.

– Про браслеты у нее не спрашивал?

Капитан только хмыкнул.

– На последнюю жертву, девушку из салона, он не надел браслета. Почему, не знаешь?

– Дрючин тоже интересуется. У него своя теория. Говорит, что она не вписывалась в круг остальных четырех. То есть четыре – это схема, а Кристина – досадная случайность, он убрал ее как свидетеля. В смысле вместо Эммы.

– А четыре – это те, кого можно связать с Белецким, – подхватил капитан. – Согласен. Получается, опять Белецкий. Если он… А мотив? Вот скажи мне, Санек, на кой черт ему убивать женщин, причем не случайных, а тех, кого можно привязать к нему? И не только к нему, а связать между собой этими паршивыми браслетами? С Варгой ясно, он шантажировал убийцу, и тот его убрал. А заодно решил разобраться с Эммой, которая рассказала Варге про убийство. Как он их вычислил – вопрос. Что доказывает, что он хитрый и ни перед чем не остановится. Они свидетели. А вот другие четыре жертвы – это что? Переспал и… – капитан цыкнул зубом. – Или что? Шантаж?

– Нравится убивать… Не знаю. Шантаж? Какой шантаж! Не могли они все ему угрожать…

– Подстава? Я спросил его супругу про запасные ключи от машины, она пошла искать. Приходит и говорит: исчезли. Накануне были в гостях друзья, я записал имена. Свои люди, сто лет дружат.

– Всяко бывает, – заметил Шибаев. – Надо бы присмотреться.

Капитан не успел ответить – взревел его мобильник. Он подмигнул Шибаеву и сказал: – Да, Глеб, слушаю. Что у тебя? Ага, ага… Хорошо. Давай, – он замолчал и стал слушать. – Что? Стокман тоже? Ты уверен? – он снова замолчал. Потом сказал: – Понятно. Номер квартиры какой? Ага. Молодец, кадет! Теперь давай ищи машину. Сколько их? Много… Работай, кадет.

Он выразительно посмотрел на Шибаева.

– Бинго, Санек! Сличенко и Стокман на фотках опознали соседи. Обе бывали в «банковской» квартире Белецкого на Лесопарковой, шестнадцать. Вот так. И Стокман засветилась! Немолодая, некрасивая, домашняя… Сестра клялась, что никого не было. Ну Белецкий, ну ходок! Нигде своего не упустит.

– А Мороз?

– Мороз не опознали. Но не факт, что ее там не было. Может, просто не попалась на глаза.

Долгую минуту они смотрели друг на друга.

– Номер квартиры есть? – спросил Шибаев.

Капитан кивнул и спросил:

– Думаешь?

Шибаев пожал плечами.

– А ты?

Капитан кивнул.

– А ключ?

Капитан вытащил из кармана длинный ключ с синей пластмассовой головкой. Шибаев приподнял бровь, но промолчал.

…Они поднялись на второй этаж, остановились перед дверью нужной квартиры. Капитан нажал на кнопку звонка. Они услышали, как внутри глухо отозвался дребезжащий звук. Капитан приложил ухо к двери, прислушался.

– Вроде никого, – сказал на вопросительный взгляд Шибаева и вставил ключ в замочную скважину. – Мы по-быстрому…

Уютная двухкомнатная квартира, приятный глазу интерьер, красивая мебель: коричневый кожаный диван и два таких же кресла, журнальный столик, полупустая горка с десятком рюмок и фужеров, «золотой» кофейный сервиз с крошечными чашечками, какими никогда не пользуются, сахарница, кофейник; полузадернутые темно-желтые шелковые гардины. Все новенькое, с иголочки. Вид нежилой – безлико, пусто. Гостиница.

Они остановились на пороге, осматриваясь.

– Я бы не отказался, – сказал капитан. – Молодец банкир, одобряю, умеет жить и ни в чем себе не отказывает.

– Давай в темпе, – сказал Шибаев. – Без лирики. Я здесь, ты в спальне.

Он шагнул к горке, выдвинул один за другим три ящика. В первом лежали столовые приборы, в двух других было пусто. Заглянул в сахарницу и кофейник; отдернул гардину, выглянул во двор. Двор был пуст.

Он отправился в кухню. Такие же безликость и пустота. Новенькая блестящая кофейная машина и мельничка; сушка для посуды, аккуратно сложенное синее клетчатое кухонное полотенце; упаковка салфеток; задернутые синие в оранжевую полоску занавески на единственном окне. Шибаев открыл шкафчик. С десяток тарелок, несколько чашек, блюдца. Упаковка хорошего кофе в зернах, коробка рафинада, пачка сухарей. В холодильнике – несколько бутылок: водка, коньяк, шампанское, ликер; минералка, ананасовый сок. Джентльменский набор на все вкусы. Пустое пластиковое мусорное ведро.

Все. Никаких тайников, никаких неожиданностей. Ничего полезного – так, для общего развития и постижения характера хозяина.

Капитан крикнул откуда-то из глубины квартиры:

– Саша, давай сюда! Я в спальне!

Спальня была хороша. Королевских размеров кровать, атласное темно-желтое покрывало и такие же гардины; приятный глазу золотистый полумрак. Стенной шкаф. Внутри – потайной шкафчик, замаскированный под заднюю панель.

– Смотри! – Капитан через носовой платок нажал на панель, стенка подалась и скользнула в сторону. Шибаев заглянул внутрь. В небольшой ячейке лежали какие-то бумаги, пачка денег и маленький пластиковый пакет.

Ухватив за уголок, капитан вытащил пакет и опрокинул над кроватью. Оттуда вывалились три браслета: голубой, видимо, из бирюзы, из резных деревянных бусин и полупрозрачный, блекло-сиреневый. К каждому на короткой цепочке был приторочен уже знакомый Будда светлого металла.

– Вот сволочь! – сказал капитан.

– Здесь еще что-то! – Шибаев пошарил в ячейке и вытащил кольцо. С узором по центру и блестящим камешком в крошечном ромбике.

Некоторое время они молча рассматривали находку.

– Обручальное кольцо, похоже, Сличенко, – сказал капитан. – Никак бинго, Санек?

– Посмотрим. Клади на место, и сматываемся. Не забудь сфоткать.

Капитан вытащил мобильник. Не успел он запечатлеть найденные предметы, как телефон вдруг взвыл дурным голосом, и оба вздрогнули. Капитан чертыхнулся.

– Да! – бросил в трубку. – Слушаю. Кто это?

Он слушал и смотрел на Шибаева. Взгляд его был странно напряжен и загадочен. Шибаев насторожился.

– Кто? – спросил кивком, но капитан предостерегающе поднял руку, призывая к молчанию.

– Мой друг Философ называет это законом парных случаев, – сказал капитан, опуская мобильник в карман. – Кто – не знаю, он не назвался. Мужчина. Сказал, что семнадцатого августа около десяти вечера Белецкого и Мороз видели входящими в «Белую сову». Теперь точно бинго, Санек! Теперь он у меня попляшет.

…Они распрощались на площади.

– Держи меня в курсе, – сказал Шибаев.

– Буду, – пообещал капитан. – Бывай, Санек.

– Рад тебя видеть, Славич, – приветствовал Игорь Белецкий своего однокашника и друга Славу Житкова. Они обнялись, похлопывая друг друга по спине. – В прошлый раз и поговорить толком не удалось. Как с кредитом, выкрутился?

Они заняли столик под пальмой, зарезервированный Белецким еще вчера. Ресторан «Английский клуб» считался самым престижным в городе. Здесь чувствовалась атмосфера: едва слышная инструментальная музыка, рассеянный свет музейной люстры, фарфор Mikasa с его узнаваемыми блекло-деликатными скупыми красками и сверкающее столовое серебро. Здесь заключаются «сделки века», и ни одна серьезная бумага не бывает подписана без делового ланча или ужина в «Английском клубе». Цены соответствующие.

– Выкрутился. Правда, под бо́льшие проценты, еще в феврале.

– Поверишь, старик, я несколько ночей не спал, все думал, как тебе помочь… Крутил и так и сяк, но у меня самого трудности с этим проклятым кризисом…

– Понимаю. Мы все переживаем не лучшие времена. Что слышно про убийство? Нашли его?

– Нет, насколько мне известно. Меня до сих пор тягают, задают дурацкие вопросы, суют подписать протоколы, но все реже. Тачку жалко, не передать! Не могу забыть…

– А что за женщина, не знаешь?

– Они показывали фотографии… Понятия не имею. Я не спрашивал. Да и какая, собственно, разница?

– Странная история, – заметил Житков.

– Да уж… странная. Я спать перестал, впервые в жизни принимаю снотворное. Нервы она мне попортила прилично, эта история. Не дай бог никому.

– Ты хотел о чем-то поговорить? – спросил Житков. – Чего позвал?

– Да так, Славич, ни о чем. Настроение нахлынуло, подумал, как хорошо, что мы сбежались тогда. Эд пришел… После дня рождения я его не видел, да и то заскочил всего на полчаса. Как-то пересеклись, звал к нам, да он отказался. Хорошо было, пообщались, посмеялись. Надо бы почаще. Старая дружба не ржавеет. Ты вообще как?

– Нормально. А вы с Ритой? Мне показалось, она изменилась. Не болеет?

– Рита?.. А что ей сделается? Мы все меняемся, не молодеем, болячки, лень, суета. Нет чтобы остановиться, осмотреться, отделить зерна от плевел… Ведь на что жизнь переводим, если подумать! – он вздохнул преувеличенно громко.

Житков кивнул; был он сосредоточен, говорил скупо; задерживал взгляд на лице приятеля… Присматривался, словно видел впервые.

– Детей не думаешь рожать? А чего, молодая жена… – Белецкий хохотнул. – Как у вас?

– Пока нет. Мне еще Ленку и Костю на ноги ставить. У нас… нормально.

– Как Светка? Успокоилась? Вы общаетесь?

– Иногда. Когда ей нужны деньги.

– Не жалеешь, что разбежались? Она у тебя нормальная, помню, все смеялась. Чуть скажешь что, она и покатилась. И дети хорошие. – Он помолчал. – Я по-хорошему тебе завидую, Славич… Ты не поверишь! Влюбился – и обрубил концы. Наверное, так и надо. Жесткое решение.

– Ты тоже принимал жесткие решения… Помнишь, как ты Эда опустил? – с ударением сказал Житков. – Не жалеешь? Мы были друзьями…

Белецкий задумался.

– Ты меня осуждаешь? – произнес не сразу.

Житков пожал плечами.

– Что уж теперь… Тогда осуждал. Помню, Эд черный ходил, институт бросил. Поступок не самый благородный, скажем.

– А то, что он трахнул какую-то дешевку – это как? Мне Ритку стало жалко.

– Это тебя не касалось, – заметил Житков.

– Расскажи еще про кодекс чести и мужскую дружбу. Ритка заслуживала лучшего, что он мог ей дать? Нищеброд из предместья, а корчил из себя наследного принца.

– Я думал, мы друзья.

– Друзья, конечно, никто не спорит, но надо быть реалистом. Ты же шахматист, у тебя голова варит – дай бог всякому. Ты же понимаешь, что целесообразность часто выше кодекса чести. Я любил Ритку, а Эд брал у меня ключ, говорил, не отсвечивай, Игореха, вернешься в десять, и трахал ее на моем диване. А я шлялся вокруг, подстерегал их… Видел, как они выходят, как она на нем виснет, а у него рожа довольного кота. Да у меня внутри все переворачивалось! А что бы ты сделал на моем месте? Промолчал?

– Не знаю. Я не был на твоем месте. Не жалеешь? – повторил Житков.

– Не знаю, Славич, – не сразу ответил Белецкий. – Молодой был, горячий. Ревновал, завидовал… А ведь если подумать, баб вообще навалом. Сейчас, наверное, промолчал бы. Ритка сильно переменилась, видел, какая постная физиономия? Возраст на них сказывается больше, чем на нас. Были бы дети, а так… Сидит дома, смотрит дурацкие сериалы… Даже говорить с ней не о чем. Домработница. Поверишь, старик, не хочется домой идти. Ты вот влюбился, пошел на баррикады, все сначала… Завидую. Я отяжелел, обленился… Давай за нас!

Они выпили.

– Все чаще я думаю, что не встретил свою женщину, понимаешь? Ритка… Ты прав, не надо было… Не надо. Ревность – страшное чувство, старик, помню, я ненавидел Эда, одна мысль была: отобрать Ритку! Убить готов был. Молодые, горячие, дурные… Эх, жизнь моя! Ты вот встретил Соню, а я нет. Если бы встретил, может, решился бы что-то поменять…

– Неужели за все двадцать лет у тебя никого не было? – спросил Житков, не глядя на Белецкого.

– Ну почему же… были. Много. Как увижу интересную женщину, какой-то азарт сразу. Какая она, думаю, в этом самом смысле, в постели?.. Как она это делает, понимаешь? Кричит, смеется, царапается, что говорит… даже ее запах заводит. Ритка, например, любила красное – хлопнет стакан, опьянеет и… – он махнул рукой. – Начинаешь обхаживать, знаки внимания, комплименты, взгляды, то-се… Она должна почувствовать, что ты ее хочешь, понимаешь?

Житков угрюмо смотрел в стол, не отвечал.

– И наступает момент, когда она готова… Ты понимаешь, что она готова! Тебя трясет от нетерпения… Ты себе не представляешь, Славич, эти первые минуты узнавания, азарт… Это супер! Особенно когда ты знаком с ее благоверным, смотришь на него и думаешь: а ведь я тяну твою телку, лузер! А она, верная супруга, тут же, рядом, делает вид… Иногда подмигнешь ей за спиной. Да что там! – он махнул рукой. – Ты, Славич, всегда был цельной натурой, не разменивался, тебе не понять. А потом оказывается, что все уже было. Уже неинтересно. Месяц-другой, от силы три, и баста. Тут главное – плавно свалить, чтобы без обид. Ты не представляешь себе, на что способна обиженная баба! А потому надо, чтобы остались друзьями… Иногда позовешь на кофе, или по старой памяти куда-нибудь, или прямо в кабинете… Тоже искусство… – Он помолчал. – Давай за наших женщин!

Он разлил коньяк, и они выпили.

– А если она захочет за тебя замуж? Угрожает, что расскажет жене? – спросил Житков.

– Ну… тогда надо включать мозги. Тогда поиск решения и адреналин… Тоже острые ощущения. Поверь, есть вещи острее секса. Намного острее.

– Какие, например?

Белецкий взглянул на него с улыбкой, подмигнул. Был он уже пьян, лицо покраснело, жесты стали размашистыми, улыбка какой-то мокрой и жалкой, несмотря на браваду. Житков смотрел на него в упор со сложным выражением – смесью гадливости и неприятия…

Уехать на другой день не получилось. И на другой после тоже не получилось. Эмма что-то виновато лепетала в трубку, и Шибаев, недолго думая, поехал к ней. Он боялся за нее, эта дуреха не понимает, что убийца пойдет на все, так как опасается, что она и Варга были сообщниками. Пока он не знает, что промахнулся, но ведь может узнать! Удивительно другое: она видела его двадцать шестого марта, с тех пор прошло более полугода… Чего он ждал? Он убрал Варгу еще в июне, почему же тянул с Эммой? Занят был? Она вполне беззащитна, на виду, что его останавливало? Он влез в ее квартиру… Зачем? Ответ напрашивается сам собой: собирался дождаться ее там и… решить все проблемы.

Если влез, конечно. На замке царапины, то ли старые, то ли новые… Твердого мнения на этот счет у Шибаева не было. Равно как и твердого мнения насчет того, кто за ней ходит. Может, никто, может, нервы. Эмма – женщина эмоциональная, вся на нервах. С бизнесом не ахти, Варга доставал, его супруга вполне могла набить сопернице физиономию.

Но, допустим, он существует, и, допустим, действительно влез в квартиру. Влез, и что дальше? Ничего. Как влез, так и вылез. Пошарил по ящикам серванта, сдвинул с места журнальный столик… Вытянув ноги, сидел на диване? Что же могло его спугнуть? Могло, не могло… Черта с два поймешь, что у него на уме. Дохлый номер.

Он позвонил. Эмма спросила из-за двери:

– Кто там?

Шибаев ухмыльнулся – она видит его в глазок, но все равно спрашивает. Молодец, проявляет бдительность.

– Эмма, это я. Открой.

Дверь открылась, и Шибаев вошел. Она уставилась на него неуверенно.

– Все в порядке, просто шел мимо. Ты собралась?

– Я… нет еще, – выдохнула Эмма виновато. – Понимаешь, вчера приходила баба Аня, принесла продукты и осталась ночевать… Мы всю ночь проговорили. Кушать хочешь? У меня жаркое, будешь?

– Буду, – сказал Шибаев. – А потом я помогу тебе собраться, поняла? Еще пару дней, и все кончится. Но сейчас нужно уехать.

– Ты уже знаешь кто?

– У нас есть подозреваемый, скажем так.

– Это он их всех?

– Не знаю. Пока мы знаем только то, что он был знаком с жертвами.

– Он был знаком со всеми жертвами? С той, которую я видела в марте, и с этой, из машины? Знаком близко? А Толик Варга и Кристина? Он же их не знал!

– С кем-то ближе, кого-то не знал, – Шибаев не стал вдаваться в подробности.

– Ужас!

– Поэтому тебе надо уехать. Сегодня. Поняла? И не реви! – приказал, заметив, что Эмма собирается заплакать. – Ты сказала, у тебя жаркое? Можно на кухне. Хлеб есть?

– Я сейчас, – Эмма вытерла слезы. – Хлеб есть. Пошли!

Шибаев сел за стол. Эмма расставила тарелки, разложила вилки и ножи.

– Сейчас подогрею. У меня есть пиво, хочешь?

– Хочу.

– Саша, почему он их убивает? – Она сидела напротив и смотрела, как он ест. – Что они ему сделали? Он что, псих?

– Все убийцы – люди с отклонениями. Псих, наверное.

– Знаешь, я уже не рада, что позвонила тогда дежурному. Если бы я не позвонила, он не убил бы Кристину. И баба Аня так думает, говорит, никогда не надо лезть! Всю ночь учила меня уму-разуму.

– А если бы та женщина была еще жива? – Шибаев перестал жевать, уставился на Эмму.

– Но она была мертвая, я же видела, – сказала Эмма. – Ей уже было все равно.

Шибаев смотрел на нее, словно раздумывал. Эмма спросила:

– Что?

– Та женщина не была мертвой. Она была жива.

– Как?! – ахнула Эмма. – Он ее не убил?

– Вернее, не добил. Так что ты правильно позвонила. А твоя баба Аня – старая дура.

– Значит, я ее спасла?

Шибаев замялся.

– В каком-то смысле… – сказал осторожно.

– Что значит… Она что, умерла?

– Нет, она жива. С ней все в порядке. Ты ее спасла. Ты сказала, есть пиво?

– Достань в холодильнике. Саша, может, я останусь? Буду сидеть дома. Попрошу бабу Аню пожить у меня. Там холодно, и дров, по-моему, нет. Ты когда-нибудь топил печку?

– Не топил. Только костер.

– Мы собирались его продать… Дом! Название одно. Никто не захотел купить. Сейчас крестная присматривает. Муж его любит… Там пруд рядом, караси есть. Ты ловишь рыбу?

– Иногда. У Алика тоже есть дом, получил в наследство. На Магистерском озере.

– Хороший?

– Вроде твоего. Я сплю в спальнике снаружи, боюсь, что хибара может завалиться. Но печки нет. Значит, хуже твоего.

– А рыба там есть?

– Не знаю. Я всегда беру с собой. Сгоняешь с утречка на базар, купишь несколько карпиков, и порядок.

– А удочки у вас хоть есть?

– А как же! Для романтики и размышлений. Сидишь на берегу, смотришь на поплавок и размышляешь.

– О чем?

– Мало ли… О смысле жизни. Алик молчит, тоже размышляет. Кайф.

– Саша, почему ты один? – Вопрос был неожиданным и очень женским.

– Откуда ты знаешь, что я один?

– Чувствую. Одинокого мужчину всегда видно. Ты был женат?

– Был. У меня сыну двенадцать лет.

– А почему разбежались?

– Черт его знает. Сразу и не скажешь. Накапливалось постепенно. Вера… моя бывшая, очень упорядоченная, строгая, сильный характер, а я по жизни разгильдяй. Она боролась со мной, все силы положила, а я ни в какую. Она и сдалась. Бросила меня и нашла себе бизнесмена. Теперь счастлива.

– Ты не разгильдяй! Наоборот, очень собранный.

– Ты меня плохо знаешь.

– Ты ее еще любишь?

– Чего? – Шибаев поперхнулся. – Кого люблю?

– Веру.

– Мы давно разбежались, какая любовь! Прошла любовь…

– А почему тогда не женишься? – Эмма, подперев руками подбородок, внимательно смотрела на Шибаева.

– Ну, ты прямо… со своими вопросами. Спроси чего полегче. По-твоему, обязательно всем жениться? Дрючин вон тоже холостой, и ничего, доволен.

– А он был женат?

– Дрючин? Четыре раза. И все четыре облом.

– Четыре? Ого! А чего так, характер плохой?

– Характер как характер… Зануда и говорит много. Романтик потому что, стихи читает. Ты вот долго выдержишь, если тебе без продыху одни стихи?

– Я люблю стихи, – сказала Эмма. – Сейчас редко читают стихи. А у тебя кто-нибудь есть?

Шибаев подумал о Жанне, передернул плечами.

– Ой, извини! – воскликнула Эмма. – Вечно я лезу со своими вопросами! Ешь, а то остынет.

…Шибаев отвез ее на автобусную станцию, усадил в пригородный автобус.

– Боишься, что сбегу? – спросила Эмма.

– Не хочу неожиданностей, – сказал Шибаев. – Не забудь запирать дверь.

– Не забуду. Хочешь, приезжай ко мне… Возьми Алика. Там хорошо, рядом лес. И река, можно с удочками посидеть…

Она смотрела на него синими-синими глазами, улыбалась чуть просительно.

– Запросто. Разберемся и приедем, – пообещал Шибаев. – Алик любит природу.

– Буду ждать…

Он постоял пару минут, глядя вслед автобусу. Автобус был старый, за ним тянулся шлейф синего дыма. В городе таких уже не было.

…Он не торопясь шел к площади, когда кто-то тронул его за плечо. Шибаев обернулся. Это была Жанна.

– Привет, – сказала она, улыбаясь.

– Привет, – сказал Шибаев.

Они стояли, разглядывая друг дружку. Жанна была красива: прекрасные темные волосы, красивые глаза, серо-зеленые, чуть выпуклые, русалочьи, хорошая улыбка, и безупречно одета – это она умела! Легкий светлый жакет из лайки, темно-серый шелковый шарф; крошечная коричневая сумочка через плечо…

– Не спешишь? – спросила Жанна. – Может, посидим где-нибудь?

Они зашли в первое случившееся кафе неподалеку, маленькое и полупустое, где пахло кофе и ванилью. Выбрали столик в углу.

– Ты избегаешь меня? – спросила Жанна.

– Почему ты решила?

– Я звонила тебе несколько раз, ты был недоступен. Я позвонила в офис и поговорила с твоим Дрючиным… Он сказал тебе?

– Нет. Когда?

– Позавчера. Он сообщил, что ты очень занят, что у тебя срочная работа. – Она помолчала и спросила: – Что ты решил, Саша?

– Пока ничего. Время еще есть?

– Немного. Что тебя останавливает?

– Мы это уже обсуждали. Это не мое, Жанна.

– Но и то, чем ты занимаешься, тоже не твое. Ты же понимаешь, правда? – Она серьезно смотрела на Шибаева своими выпуклыми серо-зелеными глазами. Очень красивыми.

Он кивнул.

– Саша, пообещай мне подумать.

– Обещаю.

– Это серьезная работа, Саша. Несколько десятков подчиненных, платят прилично. Правда, командировки. В любом случае это лучше, чем…

– Договаривай, чего уж, – он почувствовал привычное раздражение. – Лучше, чем дешевый кустарь без статуса.

Она пожала плечами.

– Ты сам прекрасно все понимаешь. Если бы не твое упрямство… Тебя напрягает, что тебе пытается помочь женщина? Очень мужское качество. Но ведь мы не чужие.

– Я не прошу никого мне помогать! Мы с тобой это тоже обсуждали, надоело. Не начинай.

Она подняла руки, словно сдавалась. Они молчали. Шибаев смотрел в окно, спрашивая себя, с чего он так завелся. Как-то по-свински получилось. Она действительно хочет помочь, а он набросился.

Жанна машинально мешала ложечкой кофе. Пауза затягивалась.

– Саша… – она серьезно смотрела на него, – а ведь у нас могло получиться.

Шибаев пожал плечами.

– Почему? – спросила Жанна. – Ведь мы были вместе, нам было хорошо… Что пошло не так?

– Если помнишь, ты вернулась к мужу. Как сообщила мне твоя мама, вы люди одного круга, безумно любите друг дружку, а я – так, с боку припеку, а потому третий должен уйти.

– Неправда! Я не вернулась к нему…

– Тогда! Верно, тогда не вернулась, а вернулась через полгода. Забыла?

– А ты не помнишь, почему я к нему вернулась? – повысила голос Жанна. – Не помнишь? Ты избил Валеру! Чуть не убил!

– Он первый полез. Между прочим, когда мы подрались в первый раз, ты не имела ничего против. Наоборот.

– Он полез, как ты говоришь, потому что не мог без меня, с ума сходил. Мы с тобой были вместе, ты выиграл и мог бы проявить к проигравшему хоть чуточку великодушия.

– Я выиграл? Мы с ним не в карты играли. Насколько я помню, он завел себе любовницу, и ты его выгнала. А тут я подвернулся… победитель хренов. Согласен, я не должен был отвечать – он был пьяный. Надо было утереться и уйти. Зато после драки ты поняла, что я сволочь, а он весь в белом. Сказала, что между нами все кончено, и ушла к нему. Помнишь?

– Тебе надо было бороться за меня! А ты стал встречаться с той малолеткой![4]

– Ладно, я кругом виноват. – Шибаев почувствовал, что снова заводится. Доказывать что-либо бесполезно. Она все равно никого, кроме себя, не слышит. Вера номер два, элитная модель. Да что ж ему всю дорогу такие попадаются… И логика вывернутая, говорят, женская, а он думает, что не просто женская, нет, а логика взбалмошной, капризной, эгоистичной и высокомерной… Он с трудом удержался от крепкого словца. Посмотрел в окно. Там начинался дождь; замелькали разноцветные зонты, народ ускорил шаг и разбегался – улица пустела на глазах. «Успокойся, – сказал он себе, – не поддавайся». Взглянул на Жанну: – Дальше что?

– Ты с ней еще встречаешься?

– Я с ней не встречался.

– Твой Дрючин сказал, что вы встречаетесь. Позвонил и попросил повлиять на тебя.

– Жанна, чего ты от меня хочешь? – рявкнул Шибаев. – Тебе не все равно?

– Мне не все равно. Я хочу помочь тебе, Саша. Я хочу вытащить тебя из твоего болота, потому что ты достоин лучшего. Мне больно смотреть, как ты губишь себя. И этот Дрючин… Ты попал под его влияние, неужели ты не понимаешь? Он живет в твоей квартире, он контролирует тебя, он меня терпеть не может и тебя настраивает. Не понимаю, как можно не видеть этого. Он ломает тебя, Саша. Этот маленький плюгавый сморчок ломает тебя! У тебя даже мнения своего больше нет. Он запрещает общаться со мной…

– Ничего он мне не запрещает! Что ты несешь?

– Но я же чувствую! Ты не замечаешь, а со стороны, как говорится, виднее. И я считаю, что ты должен…

– Да пошла ты! – Шибаев вскочил из-за стола и побежал из зала.

– Ты же понимаешь, что я права! – крикнула Жанна ему вслед. Отпила кофе, поморщилась – кофе, оказывается, уже остыл. Она махнула официанту и показала на чашку – повторить!

Шибаев почти бежал по улице, не замечая дождя. Его трясло от злобы, он сжимал кулаки и мысленно доругивался с Жанной. Черт! Не надо было! Ничего не надо было. Он испытывал острое недовольство собой, он опять поддался на ее провокацию… Ведь знал же, чем дело кончится. Знал! И поперся, как пацан, пить кофе, надеясь неизвестно на что, в итоге сорвался и нагрубил. Не сдержался, побежал как… сопляк! Нервы ни к черту. Дрючин все время сует какую-то дрянь, говорит, пей, будешь как удав летать в облаках, в смысле все по фиг. Может, попробовать?

Поперся, а почему? А потому, что на секунду мелькнула мысль: а может, все сначала? Она смотрела на него своими выпуклыми зелеными русалочьими глазами… Алик называл их жабьими. Женщина с зелеными глазами, зудел Алик, прет по головам, ломает через колено, не ходит, а шагает – раз-два, левой! «Я ее боюсь, – говорил Алик. – Она смотрит на меня как на… на… букашку! Причем раздавленную. Почему все твои женщины терпеть меня не могут? Это что, ревность? Мое, и не трожь! А то покусаю! Хищно-собственнические инстинкты зашкаливают. И никаких тебе друзей, мальчишников, междусобойчиков, работа – дом, дом – работа, и чтобы мне ни-ни! Кошелек или жизнь! Это что, получка? Почему так мало? Взгляд недоверчивый, недовольный, подозревает во всех смертных грехах. Шаг в сторону – стреляю без предупреждения. Не забудь купить хлеба! А еще вымыть посуду, прибить гвоздь, который там на хрен не нужен, починить кран и вообще – не хрен валяться без толку! И сию минуту переключи свой идиотский футбол! И бу-бу-бу, и бу-бу-бу… Хлебом не корми. Церебральный секс в чистом виде». – «Какой секс, – не понял Шибаев». – «Церебральный. По-простому – вы… э-э-э… вынос мозга. Оно тебе надо, Ши-Бон? Нет, ты мне скажи, оно тебе надо?» – «Дрючин, может, заткнешься, – попросил Шибаев. – Я тебя услышал, а теперь давай заткнись!»

Жанна смотрела на него, и ему казалось, что в этот миг они оба вспоминали, как им было замечательно вместе. Она поджидала его в чем-то коротком кружевном полупрозрачном, а он летел сломя голову, вламывался к ней, хватал в охапку, подыхая от нетерпения и… Ведь было! Было же! И ему, дураку, вдруг показалось, что это можно вернуть. Даже Дрючин знает, что не надо! «Не надо возвращаться. Никогда. Ни в жисть. Отболело, отцвело, поросло быльем. Сколько тебя учить, Шибаев? Не пацан, пора своей головой думать. Опять те же грабли. Не будет тебе с ней счастья. С такой, как Эмма, будет, а с Жанной не будет. Эмма не будет ломать через колено и зудеть, и готовит прекрасно, а не заказывает жратву в соседнем ресторане, и мягкая, и женственная… А глаза какие! Для нее ты мужчина, а не объект, требующий усовершенствования». Эх, Эмма… Вот если бы можно, как в том старом кино «Влюблен по собственному желанию»! А так – малости не хватает, всего-навсего самой малости…

– Этот тип больше не приходил? – спросил Белецкий за ужином. – Как его? – он пощелкал пальцами.

– Нет, – односложно ответила Рита. – Капитан Астахов.

– И не звонил?

– Не звонил.

– Не понимаю, что им надо! Я говорил с Андреем Степановичем… прокурор, ты знаешь, он говорит: «Ерунда, не парься. Ты жертва. И материальная, и моральная. Шутка, такую тачку угробить! Мы тебя не дадим в обиду».

– Там погибла женщина, – напомнила Рита, не глядя на мужа. – Правда, ты ее не знал…

– Господи, и ты туда же! Да, не знал! Повторяю: я ее не знал и никогда не видел. Да, да, конечно, трагедия, я понимаю. Но, согласись, машину тоже жалко. Прекрасное мясо! Ты у меня, Ритка, прямо шеф-повар! – С минуту он молча жевал; Рита тоже молчала. – Ты чего такая? – Белецкий наконец заметил каменное молчание жены. – Заболела?

– Игорь, я нашла работу. Не могу больше сидеть дома.

– Ты? Работу? – Белецкий ухмыльнулся. – Какую, интересно?

– Смотрителем в музей. Они ищут человека на полставки. Мне Юля Дашкевич звонила, у нее там подруга работает.

– Смотрителем? Это вроде уборщицы? Зачем?

– Надоело дома сидеть.

– Только сейчас надоело?

– Давно надоело. Ты же был против.

– Я и сейчас против. Я тебя плохо обеспечиваю?

– Дело не в деньгах.

– Когда они есть. Хочешь поехать куда-нибудь? Езжай! В Италию, на Канары… Куда хочешь.

– Я хочу работать. Неужели ты не понимаешь?

– Понимаю. Но работа работе рознь. Смотритель в музее – это не работа, это так… – он махнул рукой. – Одни старушенции. Если хочешь работать, ради бога! Но найди что-нибудь поприличнее. Ты же экономист.

– Была. Тебе в банк не нужны экономисты? Я согласна.

– Нет вроде. – Белецкий сбавил тон: – Да я не против, смотри сама. А как же дом?

– Я все успею. Ты все равно редко бываешь дома.

– Я работаю, – с нажимом сказал Белецкий.

– Я знаю. И командировки у тебя все время…

– И командировки у меня все время! Я не могу сидеть дома, у меня нет мужа-банкира.

– Я видела тебя с той женщиной, из машины, – вдруг сказала Рита. – Которую ты никогда в жизни не видел. Семнадцатого августа. Вы заходили в «Белую сову».

– Что ты несешь! – закричал Белецкий, отшвыривая салфетку. – Я не знаю ее! Может, случайно столкнулись на входе.

– Случайно? Ты пропустил ее вперед, она обернулась и что-то сказала.

– Подожди… Да я сто лет там не был! Ты обозналась!

– Врать не надоело? – тоже закричала Рита. Она была в ярости от его лжи, она готова была вцепиться ему в глаза, она ненавидела его в эту минуту. – Думаешь, я не знаю про баб, которых ты таскаешь на Лесопарковую? Прекрасно знаю! Все знают!

– Ах, так вот оно в чем дело? Ревнуешь? Ты же прекрасно знаешь, что это квартира банка. Бываю иногда, проверить… Ты что, шпионишь за мной?

Рита зло расхохоталась.

– Очень надо! Случайно увидела. Белецкий, это ты ее убил?

– Ты дура! – закричал он, вскакивая из-за стола. – Совсем охренела? Говорю же, я не знал ее!

– Неправда, знал! – Рита, раздувая ноздри, смотрела на мужа с неприятной усмешкой. – Хоть сейчас не ври! Это должно было случиться рано или поздно. Прыжки ничем другим и не заканчиваются. Захотелось острых ощущений?

– Заткнись! Идиотка!

– Идиотка? Знаю. Идиотка. Уже двадцать лет как идиотка. Надоело. Я тебя видеть не могу! Я хочу развод.

– Я не держу! И не вздумай ляпать языком! – Белецкий сжал кулаки.

– А то что? Придушишь? Запакуешь в новую тачку и с моста? Чем же она тебя так достала, эта женщина, что ты свою любимую девочку не пожалел? Она что, шантажировала тебя?

Белецкий залпом выпил стакан минералки, посидел минуту с закрытыми глазами, приходя в себя.

– Ритка, неужели ты думаешь, что я мог убить? На хрен? Да, бывает иногда… случается, но при чем тут убийство? Ты действительно думаешь, что я мог убить?

– Не думаю, успокойся, – Рита презрительно усмехнулась. – Кишка тонка. Сделать гадость – да! Подлянку кинуть – с удовольствием. Убить… – Она пожала плечами. – Хотя талант не стоит на месте, вчера подлость, сегодня убийство.

– Эда не можешь забыть? – Белецкий зло ухмыльнулся. – Вот оно в чем дело! Нож за пазухой все двадцать лет! Ах ты дрянь! Думаешь, я не вижу, как он на тебя смотрит?

– Он меня любит!

– Да ты посмотри на себя в зеркало! Давно не видела? – он замолчал, с ненавистью глядя на жену. – Ты… ты… Да о чем с тобой говорить! Смотрительница музейная – самое для тебя место. Надоело сидеть дома, соскучилась… Надо было работать, я не держал! Квартира, машина, шмотки, поездки… Куда ж нам работать! Маникюр-педикюр отвалится, как же. Я не против, тебе деньги-шмотки, а мне по умолчанию бабы. А теперь все эти твои «муж должен», «муж обязан» – во где! – он резанул себя ребром ладони по горлу. – Достала! Думаешь, тебе одной хреново? Ты мне больше неинтересна, поняла? Хоть бы детей родила… Пустоцвет.

Рита все-таки расплакалась. Они ссорились и раньше, но так далеко муж еще не заходил. Они оба еще так далеко не заходили.

Белецкий снова уселся, придвинул к себе тарелку. Взглянул на плачущую жену раз, другой.

– Ладно, Ритка, извини, – сказал примирительно. – Не хотел. Дурак, согласен. Ну перестань, перестань… Но и ты тоже хороша! Вся эта нелепая история, нервы на пределе, а ты под руку… Извини. Выпить хочешь? Коньячку? – Он достал из буфета бутылку и рюмки, разлил, пододвинул рюмку жене. – Давай, Ритка! Чтобы эта черная полоса наконец закончилась. А потом отгуляем! Я тут присмотрел новую машину… Поедем, посмотришь.

Рита не отзывалась, плакала, опустив голову.

– Бери рюмку, давай! Мы пробьемся, Ритка. До дна!

Рита проглотила коньяк, задохнулась. Белецкий положил ей на тарелку мяса.

– Ешь! Иди в свой музей… Ради бога. Буду заезжать за тобой после работы. Еще по одной?

Все, что начинается хорошо, кончается плохо. Все, что начинается плохо, кончается еще хуже. Законы Паддера.

…Соня стояла за углом, не сводя взгляда с банковского портала. Иногда поднимала глаза на освещенные окна на втором этаже. Вечер был прохладный, в воздухе висела неприятная сырая морось. Она продрогла и все туже запахивала на себе легкий плащик; поминутно поправляла сумочку, висящую через плечо.

Она видела, как погас свет в окнах; вздрогнула, когда открылась тяжелая дверь банка и на крыльце появился Белецкий с женщиной. Он что-то сказал, и Соня услышала, как его спутница рассмеялась.

Они неторопливо шли к центру, а Соня шла за ними. Белецкий махнул рукой проезжавшему такси и свистнул; усадил женщину на заднее сиденье, бросил несколько бумажек водителю. Постоял, глядя вслед машине, и повернул в обратную сторону, домой.

Они столкнулись, и Белецкий воскликнул:

– Сонечка, ты что тут делаешь?

Она не решилась сказать, что ждет его.

– Ты совсем замерзла!

– Игорь, нам нужно поговорить! – выкрикнула она.

– Сейчас никак, малыш, я и так подзадержался, работы невпроворот. Рита дома беспокоится.

Соня пристально смотрела на него, но сказать, что видела его с женщиной, не посмела. Он врет, снова ложь…

– Пожалуйста! – взмолилась она.

– Пошли! – он увлек ее в бедноватое кафе неподалеку.

Они сели за столик; он заказал кофе.

– Может, сладкого? – спросил Белецкий.

Соня помотала головой.

– Я тебя слушаю, моя девочка. Что-то случилось?

– Игорь, что с нами будет? – она смотрела на него умоляюще.

– Сонечка, выслушай меня внимательно, – внушительно произнес он после небольшой паузы. – Нам было хорошо вместе, правда? Но все когда-нибудь…

– Я люблю тебя! – перебила Соня.

– Я тебя тоже люблю, малыш, ты же знаешь.

– Почему мы не можем быть вместе?

– Соня, Соня, девочка моя, мы это уже обсуждали! У нас есть обязательства перед нашими близкими, помнишь? Рита без меня не сможет, я вся ее жизнь… понимаешь? У тебя Слава, вы же любите друг дружку. Он ради тебя переколошматил себе жизнь, пошел на разрыв с семьей, бросил жену, детей… Его Светка – хороший человек, видел ее недавно, постарела, до сих пор не пришла в себя…

– Но ты говорил, что у нас все будет хорошо!

– Могу повторить еще раз: «У нас все будет хорошо». Мы будем видеться, дружить домами… Славич – мой старый друг, я люблю его. Ты хочешь все это разрушить? Тебе нужно держаться за него двумя руками. Он дал тебе все: деньги, шикарную квартиру, машину… Статус, наконец. Я уверен, что ты его любишь. А мы останемся друзьями.

– Ты… – Соня заплакала. – Ты говорил, что любишь меня… Я так обрадовалась, когда ты опять позвал меня в «Рубикон», и потом… все было как раньше…

– Соня, сколько тебе лет? – перебил Белецкий с легким нетерпением. – Пятнадцать? Шестнадцать? Ты взрослая девочка, ты должна понимать правила игры. Мы были вместе, мы друзья… Мы останемся друзьями. Слава мой друг, он пошел на все ради любви… Даже не ожидал от него, честное слово. Он всегда был таким добропорядочным, спокойным… Человеком долга и чести. И Светке своей никогда не изменял. Он твой выигрышный билет, поняла? Ты же любишь его! Ведь любишь? Ну и люби себе на здоровье. И не дай тебе бог признаться, сказать про нас… Поняла?

Соня кивала, плакала и едва слышно шмыгала носом…..Держала руку в сумочке, копалась там, видимо, искала носовой платочек. Слава ударил ее… Еще зимой он узнал, что она встречается с Игорем, их видели вместе… Лицо его было страшным… Она упала на колени, плакала, просила прощения, клялась, что там все кончено… Глупая, нелепая случайность… Он вытряхнул на пол ее сумочку, схватил мобильный телефон…

Слава знает! Но они продолжают бывать у Белецких как ни в чем не бывало. Когда она видит, как Слава смотрит на Игоря, ей делается страшно. Она не узнае́т мужа, нет больше любящего, доброго, мягкого Славы, она чувствует, что он ненавидит ее! Они все еще спят вместе, в одной спальне, но уже не близки. Слава стал пить. Иногда он так смотрит на нее, что она чувствует слабость в коленках. Ей хочется подойти к мужу, сказать: «Пожалуйста, прости, я люблю тебя, это была ошибка… Пожалуйста! У нас все еще может быть хорошо…» Но она не смеет, боится, чувствует себя зачумленной; она шарахается от мужа – ей кажется, он ударит ее. Она не знает, что нужно делать, и спросить не у кого. Ей нравится Рита, ей кажется, Рита догадывается, иногда она смотрит на нее, Соню, и что-то в ее взгляде… Жалость, печаль… Довериться Рите? Соня никогда не посмеет, с каким лицом, с какими глазами?

…Она смотрит на Игоря. Он улыбается ей и кивает, берет ее руку, сжимает в своей большой теплой ладони. Повторяет, что все будет хорошо. Он уверен, что все будет хорошо. Он не может предать друга, он любит Славу. Он любит и ее, Соню. Они ведь друзья? Он подносит ее руку к губам…

Она слушает, и ей дурно от страха. Его лицо словно в тумане, голос временами пропадает; ее зубы выбивают дробь. Она не смеет сказать Игорю, что Слава знает о них… Она чувствует себя в ловушке. Это не может продолжаться бесконечно, она должна поставить точку. Сейчас, сейчас, говорит она себе… Сейчас! Сует руку в сумочку, обмирая от ужаса…

– Ну, ну… Вытри глазки и успокойся, – Белецкий протянул ей салфетку. – Ты все поняла, моя девочка? Какая же ты у нас глупая! – он смеется. – Допивай кофе, пора по домам. Привет Славичу!

Капитан Астахов положил перед собой листок с именами друзей Белецких, полученный от Риты Белецкой. Эдуард Кушнир, художник. Владислав Житков, финансовый директор, компания по сборке и сбыту электроники. Солидные люди, дружат с Белецкими с института. Пятнадцатого августа отмечали день рождения Белецкого у него дома; перед этим собирались вместе на встречу Нового года. Житков с женой Соней, Кушнир один, он не женат. Если кто-то из них взял ключи от машины, то это, скорее всего, произошло пятнадцатого августа. Для этого нужно знать, где они лежат. А если никто их не брал? Если просто завалились…

Белецкий приводит женщин в квартиру на Лесопарковой; там были замечены в разное время Стокман и Сличенко. Виктория была с ним знакома и получила от него ключ от квартиры. Привычка у него такая – приглашать к себе женщин и давать им ключ… Странная привычка! Это сколько же нужно ключей, не напасешься… Или дает не всем? Виктории дал… Почему? А что потом, когда амур пердю? Просит вернуть? Говорит, извини, дорогая, но между нами все кончено, отдавай ключ? Или меняет замок? И еще вопрос… Вопросик! Бывала ли она в его квартире, если у нее был ключ? Она сказала, что нет, что между ними ничего не было… А ключ откуда? Или было? А если не было, почему не вернула? Капитан чувствовал, как падает настроение, обваливается все ниже, хотя, казалось, куда уж ниже.

Чертов ключ! Что за выпендреж? Или он сначала дает ключ, а потом убивает, вдруг осенило капитана. Ключ – черная метка, омерта. Получила ключ – готовься к смерти. А после смерти на тебе браслет с Буддой… на память. И замок менять не нужно.

Ерунда получается, самокритично сказал себе капитан. Какая-то мелодрама… Даже не мелодрама, а порнография. Капитан Астахов называл мелодрамой все, что казалось ему нелепым, глупым или непонятным, но не стоящим внимания. В отличие от порнографии, где качества эти еще более усиливались, принимая угрожающий характер. Предположение с ключом было мелодрамой. А с другой стороны, ключи он все-таки своим женщинам давал! Зачем? А может, дал только Виктории? Опять-таки, почему? Был увлечен? Как знак доверия? Она сказала, что не ответила ему, но зачем-то взяла ключ. И не вернула, а могла запечатать в конверт и занести в банк.

Капитан протянул руку к мобильному телефону, намереваясь позвонить и спросить: какого черта Белецкий дал ей ключ и зачем она взяла? Тут же раздумал и убрал руку.

Неизвестный доброжелатель вчера сообщил ему, что семнадцатого августа Белецкого видели входящим в «Белую сову» вместе с Мороз… Нет, он сказал «с женщиной из затонувшей машины». А это еще что за персонаж? Он знает, что в затонувшей машине была женщина, знает, что машина принадлежит Белецкому, и уверен, что видел обоих семнадцатого августа входящими в «Белую сову». Никто из окружения Белецкого ничего не знает наверняка… Стоп! Рита Белецкая знает про женщину и про машину. Ей также известен номер его, капитана Астахова, мобильника, и если она видела их вместе… А что, резонно. Она попросила друга позвонить ему, капитану Астахову, и сообщить. Как сказал Шибаев, если нет детей, то ничего общего у супругов уже не остается. Она знает о прыжках мужа на стороне, не может не знать про «банковскую» квартиру и не собирается его покрывать. Капитан вспомнил, как она смутилась, когда он показал ей фотографию Мороз… Что объяснимо, если она видела их вместе.

Лосьон «Аведа»… Нераспечатанная коробка. Ну и что, что нераспечатанная? Использовал и купил новый, распечатать не успел. А то, что любит «Армани», дело такое – вчера «Армани», сегодня «Аведа»…

Четыре жертвы, все связаны с Белецким. Одинаковый способ убийства, браслет с Буддой, одинаковый промежуток времени – около двух месяцев. У убийцы проблемы с головой? Полнолуние действует? «Приходы» каждые два месяца? Варга – вынужденная жертва, Кристина – случайная, метили в Эмму. Кристина не имела к убийце никакого отношения, потому на сей раз он обошелся без браслета.

Капитан взял трубку и попросил дежурного доставить ему гражданина Белецкого. Белецкий был задержан утром при выходе из дома; вел себя спокойно, в пререкания не вступал. Попросил разрешения позвонить жене, сообщил ей, что задержан, и попросил позвонить соседу Андрею Степановичу, прокурору.

Капитан Астахов понимал, что нужно спешить, потому что еще пару часов, и задержанного вырвут у него из рук и с извинениями отправят домой в служебной машине, а его, капитана Астахова, вздернут на рее. В восемь утра полковник Кузнецов с нарочным передал ему ордер на обыск квартиры на Лесопарковой, и капитан с облегчением оформил «изъятие индийских браслетов из поделочных камней бирюзы и аметиста с брелоком в виде Будды из мельхиора в количестве две штуки и деревянного, из сандала, с брелоком в виде Будды из мельхиора в количестве одна штука. А также золотого обручального кольца с бриллиантом».

Он пододвинул к себе лист с именами жертв и датами убийств.

В дверь постучали; дежурный ввел Белецкого.

– Садитесь, Игорь Семенович, – пригласил капитан Астахов.

– У вас будут неприятности, капитан, – сказал Белецкий. Был он мрачен, нахмурен, но спокоен. – Вы много себе позволяете. Я требую пригласить моего адвоката.

– Одной меньше, одной больше, – сказал капитан. – Мы сейчас побеседуем, Игорь Семенович, у меня к вам ряд вопросов. Адвоката пригласим, как же без адвоката. Только давайте попробуем сначала без адвоката. Кстати, магнитофона у меня нет. Согласны?

Белецкий не ответил. Он сел на стул против стола капитана; взглянул выжидательно.

– Может, воды? Или кофе?

– Спасибо, не хочу.

– Игорь Семенович, где второй комплект ключей от вашей машины?

– В тумбочке в прихожей.

– Вы уверены? Когда вы видели их в последний раз?

– Не помню. Они всегда там. Не понимаю вопроса.

– Кто бывал в вашем доме в последние два месяца?

– Друзья бывали. Пятнадцатого августа у меня день рождения… – что-то промелькнуло в лице Белецкого.

– Что-то вспомнили, Игорь Семенович? – тут же спросил капитан.

– Я отказываюсь отвечать без адвоката. На допросе должен присутствовать мой адвокат.

– Это не допрос, а беседа. На вопросы можете не отвечать, если не хотите. Каким лосьоном после бритья вы пользуетесь?

– Это так важно? – иронически спросил Белецкий. – Если уж вам так интересно… «Армани».

– Вы когда-нибудь пользовались лосьоном «Аведа»?

– Никогда! Я же сказал, что пользуюсь «Армани». Я не желаю отвечать на ваши дурацкие вопросы.

Белецкий побагровел, и капитан понял, что подозреваемый готов взорваться, а значит, потерял бдительность и себя не контролирует. Ну что ж…

– Игорь Семенович, не скажете, вам известен этот ключ? – он положил перед Белецким пластиковый кейс, внутри был ключ с синей пластмассовой головкой.

– Похож на ключ от квартиры, принадлежащей банку. Откуда он у вас?

– Квартира на Лесопарковой, дом шестнадцать?

– Да. Откуда он у вас? – повторил Белецкий.

Капитан снова проигнорировал вопрос Белецкого и спросил:

– У кого, кроме вас, был ключ от этой квартиры?

– Ни у кого! Только у меня.

– То есть вы утверждаете, что никому ключа от квартиры по Лесопарковой, шестнадцать не давали? Я правильно вас понял?

– Вы правильно меня поняли. Не давал. Во всяком случае, не припоминаю.

– У нас есть свидетель, готовый подтвердить, что получил этот ключ от вас.

Если капитан надеялся, что в лице Белецкого промелькнет хоть что-то, он ошибался. Более того, похоже, банкир взял себя в руки, сбавил тон и думает перед тем, как ответить. При упоминании о свидетеле он пожал плечами и промолчал. Холодно, подумал капитан. Ладно, зайдем с другого боку.

– Семнадцатого августа вас и Лидию Мороз видели входящими в ресторан «Белая сова». Вы были с ней знакомы, Игорь Семенович. Это нетрудно доказать. Сейчас наш сотрудник опрашивает персонал, который дежурил там семнадцатого августа.

– Да, я был там с Лидией Мороз.

– Значит, вы были знакомы?

– Да, мы были знакомы. Мы познакомились накануне, кажется, десятого августа. Но я не сбрасывал ее в воду вместе с машиной. Мне бы это и в голову не пришло, это поступок психа. Я утверждал, что незнаком с ней… Надеюсь, вы понимаете, почему.

– У нее был ключ от вашей квартиры?

– Нет.

– А у кого был?

– Не припомню. Я же сказал.

– Сказали. А это вам знакомо? – капитан пододвинул к Белецкому пластиковые кейсы – три с индийскими браслетами, один с обручальным кольцом Полины Сличенко.

– Что это?

– Посмотрите внимательнее, Игорь Семенович.

– Посмотрел. Я не знаю, что это. Никогда раньше этого не видел.

– То есть вы утверждаете, что никогда раньше не видели эти предметы?

– Да, я утверждаю, что никогда раньше их не видел.

– Кольцо вам тоже незнакомо? Посмотрите внимательнее, Игорь Семенович.

Что-то снова промелькнуло в лице Белецкого – он взял пластиковый кейс с кольцом, поднес к глазам.

– Узнаете? У нас есть свидетели, которые смогут опознать кольцо.

– Узнаю, – сказал Белецкий. – Ну и что?

– Кому оно принадлежит, не скажете?

– Не могу сказать точно…

– Ну хоть приблизительно, – сказал капитан, вкладывая в свои слова изрядную порцию яда.

– Я думаю, это кольцо принадлежит моей знакомой…

– Кому именно, не припомните?

– Не припомню.

– Возможно, Полине Андреевне Сличенко?

Белецкий пожал плечами.

– Возможно.

– Сличенко бывала в вашей квартире на Лесопарковой?

– Я не вижу, почему это должно вас интересовать.

– А почему вы не вернули ей кольцо?

– Я не знал, чье оно.

– А может, некому было возвращать? Вам известно, что двадцать седьмого июля Сличенко была убита. Задушена.

– Известно. Все банковские знали. Ну и что? Что вы хотите этим сказать? Что это я ее убил? – Белецкий лез напролом.

– Я этого не сказал. А скажите, Игорь Семенович…

Капитану не удалось закончить фразу, так как взорвался его мобильный телефон. Звонил дежурный.

– Я занят, – сказал капитан. – Что у тебя?

Дальше он молчал и только слушал. Придвинул к себе листок с именами друзей Белецких. Попросил повторить фамилию. Взглянул на Белецкого.

– Что? – спросил тот.

– К сожалению, Игорь Семенович, я вынужден прервать нашу беседу, – капитан поднялся. – Я распоряжусь вернуть вам мобильный телефон, можете позвонить адвокату.

– Кто вам позвонил? – спросил капитан Астахов участкового.

– Вот она, – молодой парень указал на пожилую женщину, сидевшую в прихожей на табурете. – Милита Олеговна. Из двадцатой квартиры. В девять пятнадцать утра.

Коля представился. Спросил:

– Как вы попали в квартиру, Милита Олеговна?

– Собирала деньги на елку во дворе, позвонила несколько раз… Свет горит, я видела с балкона, прибиралась там и увидела. Я живу этажом выше, – она ткнула пальцем в потолок.

– Во сколько это было, не помните?

– Во сколько? Ну… Во сколько, как увидела с балкона, так сразу и пошла… – Она сосредоточенно смотрела на капитана, речь ее была невнятной, она с трудом подбирала слова.

– Лисица! – позвал капитан. – Есть у тебя что-нибудь? Валерьянка?

– Как вы себя чувствуете, Милита Олеговна?

– Как… не знаю, – она все так же пристально смотрела на капитана. – Зашла, а он там лежит…

– Как вы попали в квартиру?

– Она открыла…

– Она – это кто?

– Соня, его жена, и открыла. Я говорю, собираю на елку, а она смотрит и молчит. Потом отступила, и я вошла. В прихожей разглядела, что она вся в крови… Соня, спрашиваю, а у самой ноги подкашиваются, что случилось? Где Слава, а она показывает рукой на кухню… Я туда, вижу… батюшки-светы! Слава лежит весь в крови, а рядом пистолет… – она всхлипнула. Подскочивший Лисица протянул ей стакан; резко запахло валерьянкой.

– Когда это было, не помните?

– Помню! В девять утра. Как увидела свет, так и пошла… сразу. Я говорю, Сонечка, деточка, что случилось? Это он сам себя? Почему? А она отвечает: тетя Миля, я убила Славу… А голос такой мертвый, и тоже вся в крови… И стала падать на меня. Я как закричу! Кое-как привела ее в гостиную, усадила на диван… Соня, говорю, очнись! Что случилось? А она смотрит, как будто не понимает, и молчит. А я не знаю, то ли «Скорую», то ли еще кого… Голова кругом, руки трясутся. В сторону кухни посмотреть боюсь… Потом сообразила, что надо участковому, Андрюше, он у нас дельный парень. Не понимаю, они так хорошо жили… Слава, конечно, постарше, солидный… а Сонечка совсем девочка… и вдруг такое! Уму непостижимо…

…Капитан Астахов обошел труп мужчины, лежащий около кухонной двери. Присел на корточки. Мужчина лежал на спине, разбросав руки и запрокинув голову; блекло-голубые глаза его смотрели в потолок. Он был застрелен. Как понял капитан, было произведено не меньше двух выстрелов в живот. Возможно, больше. Кровь на рубашке и на полу подсохла и почернела. Небольшой пистолет с отделкой из красного дерева валялся на полу рядом.

– Что это? – спросил капитан.

– Американец, Sig Sauer, пэ двести тридцать восьмой, – ответил криминалист. – Классная игрушка!

Капитан опустился на колени, пытаясь рассмотреть перстень на безымянном пальце правой руки убитого – серебряный, с мутно-красным камнем.

– Звук как у хлопушки, поэтому никто не слышал, – продолжал криминалист. – Схватил три пули в живот, в упор.

– Понятно, – капитан поднялся с колен. – Лисица, когда его?

– Навскидку – около десяти часов назад, точнее – позже, сам знаешь.

– Знаю. Где она?

– В гостиной.

– Можно с ней поговорить?

Лисица пожал плечами.

– Ты особенно не напирай, похоже, ее ударили. Лицо разбито. На шее синяки… Загляни в кухню сначала.

Капитан заглянул. Там царил беспорядок. Опрокинутый табурет, разбитая чашка, две литровые бутылки виски – одна, полупустая, на столе, другая, опустошенная, на полу.

– Похоже, он пил, – сказал Лисица. – Почти полтора литра…

– Похоже.

…– Софья Юрьевна Белецкая? – спросил он, рассматривая молоденькую растрепанную женщину, сидевшую с ногами на диване. Она была в туфлях и пальто, видимо, не сообразила снять. Вид у нее был странноватый, и он подумал, что она не в себе.

Соня подняла на капитана затравленный взгляд. Он увидел ссадину на левой щеке.

– Расскажите, что случилось.

– Я убила Славу, – она сглотнула и закашлялась. Он видел, как на ее шее напряглись жилы и налились краснотой пятна… Следы пальцев?

– Владислава Житкова?

– Да. Я убила мужа, Владислава Житкова.

– Каким образом?

– Выстрелила из пистолета… Несколько раз.

– Когда это произошло?

– Вчера около одиннадцати вечера… или позже. Не знаю.

– Чей пистолет?

– Мой. Слава подарил. Учил стрелять. Он любил оружие. У нас четыре ружья… – Она нечетко произносила слова, откашливалась и мучительно сглатывала. Голос был сиплым. Ей было трудно говорить. Она поминутно трогала рукой щеку и горло… Смотрела мимо капитана, куда-то в пространство.

– Где хранился пистолет?

– В сейфе.

– То есть вы взяли его из сейфа?

– Нет… Он был в сумочке…

– Вы держали его в сумочке?

– Да. В тот вечер…

– Когда вы взяли его из сейфа?

– Днем.

– Зачем вы взяли пистолет из сейфа?

Она пожала плечами.

– Вам кто-нибудь угрожал?

– Нет.

– Зачем вы положили пистолет в сумочку?

Она не ответила.

– Что случилось, когда вы вернулись домой?

– Я убила Славу.

– Почему вы его убили?

– Почему… Испугалась, что он меня убьет, – она снова потрогала горло.

– Что с вашим лицом?

– Слава ударил…

– Вы поссорились?

– Да.

– Во сколько вы вчера вернулись домой?

– Поздно… в одиннадцать.

– Где же вы были?

Соня молчала.

– Почему вы поссорились?

– Слава много пил… Я хотела уйти от него… Он…

– Он бил вас?

– Нет… один раз. Зимой и вчера… Я не хотела идти домой…

– Где вы были вчера? – повторил капитан.

– Гуляла. Потом в кафе.

– Название помните?

– Нет. Около площади.

– Вы были одна?

– Нет.

– С кем вы были?

Она замотала головой и закрыла лицо руками…

…Она уже полчаса сидела на лавочке во дворе. Не могла заставить себя пойти домой. Она надеялась, что мужа нет дома, он часто уходит куда-то, возвращается поздно, когда она уже в постели… Но в окнах был свет, и она сидела на лавочке и смотрела на освещенные окна квартиры, зная, что Слава ждет. Говорила себе: иди! И не могла. Чувство тупика, безнадежное, безвыходное, безжизненное. Чувство ошибки, страшной, непоправимой…

…Как-то в середине января Соня столкнулась с Белецким на улице. День был прекрасный, снежный и солнечный, она купила совершенно изумительные туфли, очень дорогие, представляла, как покажет их Славе – наденет и пройдется перед ним, а он скажет: ах ты умница моя…

Белецкий обрадовался, расцеловал ее, затащил на «перекус» в «Белую сову», рассказал, что они смотались на неделю в Зальцбург покататься на лыжах. Правда, каталась в основном Рита, а он сидел в баре, пил пиво. Он взял ее руку, заглянул в глаза, сказал со вздохом, что завидует Славичу. Как этот увалень ухитрился… «Ума не приложу», – сказал Белецкий. Соня сначала смущалась, а потом, после рюмки красного вина, охотно смеялась его шуткам, а он держал ее за руку и заглядывал в глаза. Правила охмуряжа включали в себя также легкость необычайную в обращении, восхищение в глазах, ласковость в обволакивающем голосе…

Соня летела домой как на крыльях…

Он позвонил ей на другой день, и они пили кофе в баре «Тутси». Он попросил принести им четыре пирожных, самых вкусных; она запротестовала, сказав, что не ест пирожных, а он возразил, что женские губки должны быть сладкими. Он так сказал это, что Соня вспыхнула…

…А потом он позвал ее на «явочную» квартиру, принадлежащую банку, сказал, что угостит своим фирменным блюдом – ризотто. По собственному рецепту. На Лесопарковую, шестнадцать. Она приняла приглашение; с горящими глазами и колотящимся сердцем поднялась на третий этаж, нажала красную кнопку звонка. Белецкий втащил ее внутрь; они целовались прямо в прихожей, она, как была, в шубке, румяная и холодная с мороза, он – в синем клетчатом фартуке, нетерпеливый, разгоряченный, от плиты…

…Когда она уходила, он протянул ей ключ и веско сказал: «Завтра в два. Придешь первая, я люблю, когда меня ждут…»

…Она не стала звонить, открыла дверь своим ключом. В прихожей горел свет. Она, как была, не раздеваясь, с сумочкой через плечо, прошла в гостиную. Сияла парадная люстра, но комната была пуста. Она пошла на кухню, стала на пороге. Слава сидел за столом, перед ним – бутылка виски и стакан.

– Слава… Опять пьешь? – она стала в дверях.

– Пришла, жена… Садись. Налить? – он поднял на нее глаза, и столько боли было в его глазах, что Соня содрогнулась.

– Ты что-нибудь ел?

Он пожал плечами.

– Где ты была? У подруги? Или… с ним?

– Просто бродила по улицам… Настроение накатило. Я не вижусь с ним, мы же все уже обсудили. Сколько можно?

– Обсудили… конечно! Я тебе не верю… маленькая подлая змейка! А мой друг… – в его словах прозвучала издевка, – этот подонок отказал мне! Я попросил у него ссуду, бизнес загибается. Он мне отказал, сказал, что банк на грани банкротства! – Слава ударил кулаком по столу. – Подлая ложь! Ты путалась с ним… за моей спиной, а он смотрел мне в глаза и врал, что нет денег! Ты дарила нам одинаковые подарки! Я увидел эту чертову «Аведу» у него в кабинете, и он самодовольно сказал: подарок от любимой женщины… Он смеялся надо мной. Он опустил нас обоих… тебя и меня. Я чудом удержался на плаву! Сволочь! У меня перед глазами его гнусная рожа… Смотрит в глаза и врет! И спит с моей женой… Он опустил Эда и Ритку… Никогда не думал, что он такая сволочь! А ты… ты! – В его тоне она услышала отвращение. – Что, не смогла ублажить и выбить ссуду родному мужу? Задаром старалась? Дешевка!

– Слава, перестань, сколько можно… – Она едва стояла на ногах, опиралась о косяк, ее знобило – видимо, поднималась температура.

– Я ушел из семьи… Мои дети не хотят меня видеть, а ты… Дрянь! Шлюха! Господи, какой я дурак! Ты не любила меня… А я, дурак, душу тебе отдал!

– Прошу тебя, не начинай! У меня больше нет сил…

– Ты любишь его? – Слава смотрел на нее в упор, исподлобья, набычившись.

– Я его не люблю! – закричала Соня отчаянно. – Я его ненавижу!

– Врешь! Не верю! Где ты была?

– Я же сказала…

Она пошла из кухни, но Слава неловко выскочил из-за стола и схватил ее за плечо. Соня вскрикнула.

– Ненавижу! – Он изо всех сил тряс ее; он был пьян и полон ярости.

– Пусти! – она оттолкнула его. Он, размахнувшись, ударил ее по лицу. Соня закричала.

– Шлюха! – проревел Слава. – Такая же, как и другие его девки! Пойдешь следом! Убью!

Соня вырвалась и выбежала из кухни. Слава бросился за ней. Сгреб за волосы, дернул к себе. Пальцы его сомкнулись на ее горле. Она забилась, пытаясь оторвать от себя его руки. Хрипела, полумертвая от ужаса, задыхающаяся, ощущая тиски его железных пальцев… Сунула руку в сумочку, с усилием, почти теряя сознание, выдернула пистолет… маленькую блестящую игрушку. Последнее, что она запомнила, был хлопок выстрела, показавшийся ей оглушительным… Один, другой, третий…

…Уже в машине капитан Астахов набрал стажера. Тот откликнулся сразу. Отрапортовал:

– Осталось проверить восемь машин. Сегодня закончу.

– Ну-ка посмотри, у тебя там числится Житков Владислав Тимофеевич?

– Числится, – сказал Глеб после паузы. – А…

– Отставить дальнейшую проверку, кадет. Вольно. Спасибо.

– Вы нашли его?

Но ответа он не услышал, так как капитан уже отключился…

– Настоящий крим дамур, Санек. Любовь, ревность, куча трупов, мужик пошел вразнос. Крим дамур. А ты говоришь… – сказал капитан Астахов Александру Шибаеву, хотя тот ничего не говорил, а молча слушал.

Они сидели в «Оттомане», пили кофе. Расставляли точки над i.

– Немолодой мужик, кругом положительный, семейный, влюбился без памяти в молоденькую девчонку. А она закрутила с его другом Белецким. Тоже скотина! Дружба с института, все праздники вместе… Мало ему баб вокруг. Помнишь его квартирку на Лесопарковой? Туда он их и таскал. И Соню эту тоже… ключ дал.

– Он всем давал ключ от квартиры? – спросил Шибаев. – Что за блажь! А потом что, замок менять?

– Во-во! Я тоже удивился. А Белецкий сказал, что только ей… Влюбился, мол, потерял голову, не понимал, что делает. Лично я думаю, это такой жест: знай наших! Знак доверия, вроде как ей одной, серьезные намерения…

– Только ей? – перебил Шибаев. – А у тебя чей ключ? Была, значит, еще одна?

– Была. Той тоже дал… – неопределенно сказал капитан. – Говорит, не помнит, кому еще давал ключ.

– Что за женщина?

– Первая жертва душителя. Та, что выжила.

– Тоже его любовница?

– Не знаю, – сказал капитан неохотно. – Я у него не спрашивал.

– А у нее? – хотел уточнить Шибаев, но, взглянув на мрачное лицо капитана, передумал.

– Значит, Житков нашел у жены ключ…

– Сначала он их увидел вместе и стал следить. А ключ уже потом, когда обыскал ее сумочку. Закатил скандал, она плакала и клялась, что у нее с Белецким все кончено. Но устоять не могла – Белецкий звал, и она бежала. И тогда Житков решил уничтожить Белецкого, придумал план… Шахматист! Лучше бы убил, честное слово, тем более что ствол имелся. И все это время они продолжают дружить домами, бывают в доме Белецких, гуляют вместе праздники. Представляешь обстановочку? Белецкий похлопывает дружбана по спине, уверяет, что завидует его семейному счастью, нахваливает красотку-жену и понятия не имеет, что Житков в курсе, что он с ней… Во выдержка! Я бы эту сволочь Белецкого прибил на месте! – капитан сжал кулаки. – Он издевался над Житковым. Как я понимаю, тот был увальнем еще со студенческих времен, над ним посмеивались. Белецкий и третий друг, Эдуард Кушнир, были бабниками, а Житков был очень правильный, никаких сомнительных связей. Раз в жизни расслабился и потянулся к этой Соне, и что в итоге? В итоге бросил жену, рассорился с детьми, и такой облом! Планида. Не дано – не лезь. А то будет тебе этот самый… крим.

Капитан задумался. Шибаеву показалось, что он как-то уж слишком лично воспринимает отношения в семье Житковых и сволочь Белецкого. Вспомнил про ключ…

– Кстати, на фотографии Аника опознала Житкова, – сказал капитан. – Лосьон «Аведа» ему подарила жена, еще в феврале. Ему и Белецкому. А Житков увидел второй экземпляр и догадался. Как понимаешь, не обрадовался. Белецкий этим подарком не пользовался, у него другие вкусы. И такой еще моментец… Зимой Житков попросил у Белецкого взаймы – поиздержался на развод, кроме того, кризис, а тот отказал. Не сволочь? Трахает супругу и отказывается помочь мужу, своему другу! А потом Житков узнал про измену.

– Не повезло, – заметил Шибаев. – Ты прав, лучше бы он разобрался с Белецким, вместо того чтобы выслеживать, кто ходит на Лесопарковую. У него с психикой как?

– На учете не состоял, если ты об этом. Убивал женщин Белецкого, подставлял его. Надевал на них браслеты, а потом подкинул их в «банковскую» квартиру. Помнишь, Аника сказала, что у него было кольцо с сердоликом? Такое было у всех троих, еще с института. Супруга Белецкого испугалась, когда я спросил про кольцо. Сказала, что не помнит…

– Он купил семь браслетов, использовал четыре, остальные подкинул Белецкому. Получается, не собирался убивать семь человек?

– Получается. Какая разница? Он убил пять. Первой жертве просто повезло, он не врубился, что она живая. А потом набил руку, работал уже без осечек. Так и вижу: сидит мужик, планирует, вычисляет, переставляет фигурки…

– Он псих, Коля. Не может мужик, даже рогоносец, убивать чужих и незнакомых ему людей, чтобы достать любовника жены. Какое-то извращение. Заметь, не в состоянии аффекта, а не торопясь, методично выслеживал, а потом убивал. Так же хладнокровно убрал свидетелей. Он их ненавидел, этих женщин. Белецкого и его женщин. И жену свою он тоже ненавидел…

– Было за что, – заметил капитан. – Он бил ее. Маленькая, беленькая, девчонка девчонкой… Смотрит на меня и говорит: я убила своего мужа. Так спокойно говорит… На шее синяки, лицо разбито, в кухне два бутыля виски… И Житков лежит на полу, кровь уже запеклась. На пальце – перстень с сердоликом. Меня по голове так и тюкнуло! Принял три пули в живот. Она просидела на диване всю ночь… Ей оттуда было видно Житкова, как он лежит на полу. Сидела в пальто, в туфлях и смотрела на него, пока утром не пришла соседка… Боялась шевельнуться. Пистолет он ей подарил в день свадьбы, учил стрелять. Утром пришла соседка, и только тогда она очнулась и встала…

– Он бы убил ее в конце концов.

– Убил бы. Такие с виду спокойные – самые опасные: если приняли решение, идут до конца. Спрашиваю, почему пистолет оказался в сумочке? А она только смотрит и молчит. Где, спрашиваю, была в тот вечер? Снова молчит. Потом оказалось, что поджидала около банка Белецкого, хотела поговорить…

– С пушкой в сумочке? Она хотела его замочить.

– Похоже на то. Не смогла. Вот если бы он ударил ее… А может, любила. А мужа смогла. В его письменном столе нашли письма Варги. Три штуки. Этот сморчок, не получив деньги, стал угрожать и нарвался. Как мы и думали…

– Сколько он хотел?

– Сто тысяч зеленых.

Шибаев присвистнул.

– Как Житков его вычислил?

– Сумел как-то. Думаю, устроил засаду на точке, рассмотрел. Лично я так бы и сделал. Пошел следом… как-то так. Угнал машину и сбил. И что обидно, Санек, если бы после звонка твоей Эммы двадцать шестого марта стали искать машину, не было бы трупов. Он привез первую жертву на Чешскую на своей, не прятался. Там ночью пусто, жилых домов нет. Эмма описала машину, сообщила две цифры номера. Стажер за три дня вычислил машину Житкова. Почти вычислил – был уже на финишной прямой.

– Никто не стал бы искать машину, если не было трупа.

– Да я понимаю! А все равно, как подумаю, от каких мелочей зависит жизнь человека… – он махнул рукой.

Они помолчали.

– И какой в этом смысл? – спросил вдруг капитан. – Вот скажи мне, Санек, какой смысл? Федор Алексеев… ты его знаешь, подвел бы базу, разложил по полочкам, развел мутную философию… Ему все по жизни понятно. Ему и Савелию с его бабскими книжками. А мне нет. Что это было?

– Не знаю. Ревность, обида… Спрошу у Дрючина, он у нас про супружескую жизнь знает все. Споет как по нотам.

– Человеком надо оставаться, Санек. Человеком! Обида, ревность, любовь-морковь… К черту такую любовь!

Возразить было нечего, и Шибаев только согласно кивнул.

– Жена Белецкого знала, что он ей изменяет. Знала про квартиру. Она видела его семнадцатого августа с Лидией Мороз… Я чувствовал, что она крутит! Когда его задержали, прибежала и все выложила.

– Жены всегда крутят.

– Известное дело. Она думала, Белецкого подставляет их третий друг, Эдуард Кушнир…

– Было за что?

– Было. Она встречалась с Кушниром еще в институте, тот замутил с какой-то лялькой, а Белецкий ей донес. Она его бросила и вышла замуж за Белецкого. Так что Кушнир вполне мог…

– Через столько лет? Если двадцать лет назад не замочил, то сейчас вряд ли… – Шибаев покачал головой. – Сам понимаешь.

– Я-то понимаю. Но она действительно верила. Кстати, она рассказала Кушниру, что видела мужа с девушкой из машины.

– А он позвонил тебе. Сквитался через двадцать лет. Не замочил, не побил морду, а донес из-за угла. Мужик! Ты с ним говорил?

– Собирался, но не успел. Белецкая дала мне имена друзей… Они были в доме пятнадцатого августа, в день рождения Белецкого. Тогда же, видимо, пропали ключи от машины. Кстати, Кушнир показал Белецкой фотку супруга и Сони в своем айфоне, засек их в «Рубиконе».

– Может, и Житкову показал?

– Может. Креативный товарищ, художник. Представляешь, дружили двадцать лет… и такие подлянки! Никому нельзя верить… – Капитан помолчал, потом спросил: – Что у тебя с Эммой?

Шибаев пожал плечами.

– Ничего. Клиентка.

– Хорошая женщина?

– Хорошая. Готовит классно.

– Так в чем же дело? – ухмыльнулся капитан. – Ты же холостой?

Шибаев не ответил.

– Белецкий – сволочь, – сказал капитан. – И главное, ни хрена нельзя сделать. Не убивал, ничего противоправного не совершал. Носит же земля…

Шибаев снова кивнул.

– А женщины… не понимаю! Летели как мухи на мед. Даже солидная и кругом положительная Стокман, и то! Чем он их, а?

Вопрос был вполне риторическим и ответа не требовал…

…Вдруг повалил снег. Небо потемнело, и упали сумерки, пробежал шторм, нагнал тучу. Как будто кто-то там, наверху, развязал мешок с белыми мухами и вытряхнул на землю. Потом туча улетела, и сразу стало светло…

Рита стояла у окна, смотрела на улицу, которая на глазах менялась, становилась белой и праздничной. Скоро Новый год, самый любимый праздник… детский и светлый, полный надежд. На площади поставили громадную елку, под елку – Деда Мороза и Снегурочку; в теремках продают кофе и чай, дым коромыслом от жаровен с шашлыками. Маленькие лошадки, впряженные в возок, катают детей. На краю площади залили каток. Отовсюду – радостный визг, крики, смех; из динамиков несутся шлягеры, старые и новые.

Они расстались с Игорем месяц назад. Эта зима – первая в ее самостоятельной жизни. Свобода как новогодний подарок… Расстались спокойно, деловито, без слез и упреков. После той трагической и нелепой истории, смерти Славы, они уже не могли оставаться вместе. Кивнули друг дружке и разошлись в разные стороны. Как и не было ничего. Игорь окликнул ее, она обернулась. Ритка, прости меня, я дурак, сказал он. Бог простит, ответила она. Пройдя несколько шагов, остановилась. Обернулась – бывший муж смотрел ей вслед – и пошла назад. Руки ее сжались в кулаки, сердце колотилось так, что перехватывало дыхание. Он смотрел вопросительно, с полуулыбкой, и она сказала, жестко чеканя слова:

– Я бы не простила себе, если бы не сказала. Ты подонок, Белецкий. У тебя каинова печать на лбу. Будь ты проклят!

Рита до боли сжала кулаки, вспомнив, как она помчалась к капитану Астахову, когда Игоря задержали. Спасать помчалась. И нет ответа на вопрос, верила ли, что не убийца, и потому помчалась, или пыталась спасти свой маленький пошлый мирок. Не верила, твердила себе: Игорь – подлец, но не убийца! Ничтожный грешник. Такие не убивают. А какие убивают, спрашивал кто-то внутри. Такие как Слава? Господи, да мы же ничего о себе не знаем, думала она с отчаянием. Не знаем, чего ждать и на что способны. Она рассказала капитану про Эда, про кольцо, которое было у всех троих, о том, что он ненавидит Игоря… Всегда ненавидел. Вывернулась наизнанку, ее трясло, она с трудом выговаривала слова. Капитан протянул ей стакан воды; смотрел на нее, как на какую-то гадкую букашку… Так ей казалось.

Верила ли она, что Эд убийца? Ответа у Риты нет. Скорее да, чем нет…

Она позвонила Соне, раз, другой, жалея ее и сочувствуя. Оставила на автоответчике просьбу перезвонить. Соня так и не откликнулась. Последний раз они виделись на похоронах Славы. Была Света и дети, семья. Соня стояла поодаль, растерянная и жалкая. Света рванулась было прогнать соперницу, но она, Рита, удержала ее, сказала: «Вам больше нечего делить, угомонись», и Света сникла и заплакала.

Был Эд, подошел к ним, обнял. Сказал: «Держись, Светка! Я тебя люблю». Рита видела, как он подошел к Соне, обнял и ее. Она тоже хотела подойти, но не посмела, побоялась обидеть Свету и теперь чувствовала себя виноватой. На поминки Соня не осталась.

Белецкий на похороны Славы не пришел.

Рита бездумно бродила по незнакомым, каким-то затрапезным улочкам. Подальше от центра, где она могла встретить знакомых – ей никого не хотелось видеть. По кривым затрапезным улочкам, о существовании которых не подозревала раньше: «Подвальным», «Полевым», «Инструментальным»… Ей было все равно, куда брести, лишь бы не сидеть дома. Она не находила себе дома места. Подолгу сидела в парке. Смотрела на реку. Дни стояли не холодные, удивительно безветренные, по утрам и вечерам выкуривался из щелей легкий сырой туман, а днем выглядывало ненадолго заспанное недовольное солнце. Вода в реке была свинцовой, и было видно даже на глаз, что она ледяная; туманно светились песчаные берега и пустые пляжи; обрамляя реку и берега, неподвижно стояли тусклые изжелта-красные заросли ивняка и ольхи. Еще дальше, к лесу, тянулись печальные пожухлые луга. Скоро их засыплет снегом – вон, уже пролетают первые робкие и неуверенные снежинки…

Бедный Славич, думала Рита. Самый добрый, самый порядочный из них оказался самым беззащитным перед подлостью, заглянул в бездну и превратился в монстра…

Эд не позвонил ей, хотя не мог не знать, что они с Белецким расстались. Она почувствовала укол сожаления. Ей хотелось рассказать ему все и покаяться. Но он не позвонил. Когда-то им, молодым, глупым и дерзким, выпал счастливый лотерейный билет – заскрипело, замедляя ход, громадное, вполнеба, колесо судьбы, и чей-то голос сказал: хватайтесь за руки и прыгайте сюда! А они растратили выигрыш так поспешно, так неразумно…

А теперь… Что ж теперь? У Эда своя жизнь, о которой она ничего не знает. И она уже не та Рита, которую он любил… Седина в волосах, печаль и усталость. Морщинки. И никогда больше не заберутся они на колокольню Спасского собора, чтобы позвонить в колокол. Похоже, их история наконец завершена. Выражаясь высоким штилем, перевернута последняя страница их истории, истории любви. А кроме того… А кроме того, никогда не избавиться ей от чувства вины за то, что обвинила его в убийстве… Почти обвинила. Побежала, донесла, трясясь от страха. Она не могла поверить, что Славик Житков, добрый надежный Славич, способен на убийство! Игорь? Вряд ли, Игорь – мелкий блудливый пакостник. Из трех отпетых только один был достаточно злым, сильным и мстительным, чтобы убить – Эд…

– Господи, да мы же ничего о себе не знаем! – воскликнула она.

О других тоже…

«Прекрати! – сказала она себе мысленно. – Жизнь продолжается. У тебя все будет хорошо, – она вытерла слезы кончиками пальцев. – Поняла? Переступи и иди дальше. Повтори: у меня все будет хорошо! Ну!»

Она рассмеялась и сказала вслух:

– У меня все будет хорошо!

…В воскресенье днем вдруг пришла Эмма. Без звонка, Алик даже растерялся от неожиданности. Эмма была в красивом белом пальто, вокруг шеи – малиновый шарф, светлые волосы по плечам. И глаза – синие-синие…

– Можно? – спросила Эмма, и Алик опомнился.

– Можно! Вот так сюрприз… Ши-Бон, к нам гости!

Шибаев вышел в прихожую и тоже растерялся, стоял дурак дураком, не зная, что сказать.

– Здравствуйте, ребята, – сказала Эмма. – Не прогоните? Хорошо, что вы дома. Надо было позвонить, да? А мне вдруг так тоскливо стало – не передать. И еще хочу посоветоваться с Аликом…

– Со мной? – удивился Алик. – Конечно! Проходите, Эмма! Мы как раз обедаем.

– Ой, я не вовремя, – смутилась Эмма.

– Ну что вы, нам очень не хватает женского общества! Прошу вас! – засуетился Алик. – Можно вашу сумку, поставим вот сюда…

– Это вам! Продукты. Я подумала, неудобно с пустыми руками, а вдруг у вас ничего нет… – она запнулась.

– У нас жареная картошка и отбивные, – похвастался Алик. – Эммочка, сюда, пожалуйста! Мы по-домашнему, на кухне. Ши-Бон, доставай тарелку!

– Ой, котик! – Эмма увидела Шпану. – Как его зовут?

Алик и Шибаев переглянулись.

– Барсик, – сказал Алик.

Эмма погладила кота. Шпана приоткрыл один глаз и стал ее рассматривать. Эмма гладила кота и приговаривала:

– Барсик, Барсик…

Шпана замурлыкал. Шибаев ухмыльнулся.

– За стол! – скомандовал Алик.

– Мальчики, я принесла голубцы и котлеты, – сказал Эмма.

Шпана насторожился, дернул ухом. Алик утверждал, что кот знает такие слова, как «мясо», «молоко», «котлета», «рыба» и «пошел вон, скотина!».

– Сто лет не ел голубцов, – сказал Алик ностальгически.

…В общем, все получилось очень мило. Алик достал из заначки шоколадный ликер и коньяк. Шибаев только головой покрутил – он не имел ни малейшего понятия о тайном баре адвоката. Ну, Дрючин – отразилось на его лице.

– Мальчики, давайте отпразднуем конец этого кошмара! – воскликнула Эмма. – Я не могу поверить, что все позади, честное слово! Это же кошмар что такое! И этот человек, который убивал… Он что, с ума сошел?

– От любви, – сказал Алик. – И ненависти. Сильное чувство сродни сумасшествию.

– А его жена, из-за которой все это… Ее теперь посадят в тюрьму?

Алик и Шибаев переглянулись.

– Думаешь, надо? – спросил Шибаев.

Эмма пожала плечами, сказала неуверенно:

– Но ведь все из-за нее… Разве нет? И мужа убила…

– Она защищалась, – сказал Алик. – Это нетрудно доказать, приличный адвокат с ходу разобьет обвинение. Любовь – как карточный дом, Эммочка. Тронь неосторожно – и посыплется. И зацепит всех вокруг. Она и так наказана. Ее вина – в области моральной, за это не судят, а осуждают. Мне кажется, она сбежит из города… Я бы на ее месте сбежал. Любовь такое чувство, Эммочка…

– Взрывоопасное, – подсказал Шибаев.

– Именно! Взрывоопасное.

Они помолчали. Эмма вздыхала. Шпана спрыгнул с табурета, подошел к ней, встал на задние лапы, упираясь передними ей в колени. Заглянул в лицо и утробно мяукнул. Сразу понял, паршивец, что Эмма – существо доброе и жалостливое, в отличие от этих двух… Алик уставился на кота, как будто увидел впервые. Ему пришло в голову, что Шпана – физиогномист, прекрасно знакомый с языком жестов и мимики. Вернее, стихийный, или естественный физиогномист, так как не умеет читать и до всего доходит исключительно инстинктами и через жизненный опыт.

– Барсик, ты все понимаешь, правда? – Эмма погладила его по круглой башке. – Умный котик!

Шпана замурлыкал так, что у них зазвенело в ушах.

– А о чем вы хотели посоветоваться? – напомнил Алик, с трудом отводя взгляд от Эммы, гладящей кота.

– Я хочу продать бизнес! И баба Аня говорит: продавай, не нужен тебе этот камень на шее. Поверите, не могу заставить себя зайти туда, мы до сих пор закрыты. Позвонила мужу, говорю, не могу больше, и про Кристину, он тоже говорит – продавай, только смотри, чтобы не кинули. Я говорю, не кинут, у меня есть знакомый адвокат. Поможете?

– Не вопрос!

– Ты же спец по разводам, – заметил Шибаев. – Потянешь?

– А то! Не сомневайтесь, Эммочка, мы все сделаем как надо.

– Спасибо, ребята.

– Ты твердо решила? – спросил Шибаев. – Это же твоя жизнь, сама говорила.

– Была! А сейчас не могу заставить себя… Просто не могу. Из меня никакой бизнесмен, барахтаюсь, дергаюсь, и все без толку. Я никогда не умела считать. Даже на калькуляторе каждый раз по-разному. Не мое, понимаете? И баба Аня говорит… И вообще вся эта история… – Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала.

Алик и Шибаев переглянулись.

– Эммочка… – пробормотал Алик, вскакивая. Он обогнул стол, приобнял Эмму, погладил по голове. – Эммочка, все будет хорошо, честное слово!

Шибаев разлил по рюмкам коньяк:

– За новую жизнь! Эмма, ты приняла правильное решение. Я поддерживаю.

– Я тоже поддерживаю, – сказал Алик. – За новую жизнь, Эммочка!

Она убрала ладони, потянулась за салфеткой.

– Извините… я сама не своя. Не передать, как жалко, барахталась, сводила концы с концами… – Она взяла рюмку: – За новую жизнь!

Выпила, задохнулась и закашлялась. Алик протянул ей горбушку, она поспешно откусила. Оба с удовольствием наблюдали. Алик неприметно вздохнул, подумав, насколько интереснее жизнь, если за твоим столом сидит женщина…

– Ладно! – Эмма махнула рукой. – Зато теперь – свобода! Отдам мужу долг, на остальное буду путешествовать. Я шесть лет никуда не ездила, не на кого было оставить… Только мечтала. А сейчас поеду. В Грецию! В Испанию! На Новый год куда-нибудь, где море и жарко. В Таиланд. Говорят, там супер. Поехали со мной? Продадим мою «Эмму» – и сразу куда-нибудь на край света. Поехали, мальчики!

Алик и Шибаев снова переглянулись.

– Я за, – сказал Алик. – Ши-Бон?

Шибаев пожал плечами.

– Продай сначала.

– Продадим! Эммочка, вы…

– Алик, давайте на «ты», можно?

– С удовольствием! – обрадовался Алик. – За это надо выпить.

Они выпили.

– Эммочка, хотите… хочешь узнать про себя? Есть такой тест… поразительный просто! Хочешь?

– А что надо делать?

– Нарисовать несуществующее животное.

– А человека можно? Я рисую не очень хорошо, а человека легче.

– Вообще-то по условиям теста надо животное. Это нетрудно, просто взять карандаш и изобразить. А я расшифрую. Психологи считают, что мы многое про себя не знаем, что мы постоянно играем какую-то социальную роль, причем часто неправильно выбранную. Вот, например, вы… ты выбрала себе роль бизнесмена, а данных нет.

– А если бы заранее нарисовала животное, какую-нибудь лошадь с мордой крокодила, то не выбрала бы, – подхватил Шибаев.

– Именно! Но подсознание через тесты способно выдать наш подлинный характер. Сейчас я тебе бумажку и карандашик! – Алик побежал из кухни. Вернулся через пару минут с листком бумаги и шариковой ручкой. – Вот!

Эмма посмотрела на Шибаева, и тот кивнул. Она взяла ручку, задумалась; потом принялась старательно выводить что-то на листке. Алик внимательно наблюдал, Шибаев ухмылялся. Эмма закончила рисовать и протянула листок Алику. В центре листка изображалось что-то мохнатое, круглое и глазастое, с четырьмя ножками-копытцами и пышным задранным хвостом; с острыми ушками и торчащими рожками; с двумя длинными клыками. На шее существа висел колокольчик. Мохнатость изображалась черточками и напоминала сосновые иголки.

– Правильно? – спросила Эмма.

– Просто чудесно! – заверил Алик. – Рисунок в середине, это хорошо. Кроме того, удивительная симметрия.

– Почему? Что это значит?

– У тебя нормальная самооценка.

– Это как?

– Ты знаешь, что можно и чего нельзя, ты очень сбалансированная личность. Правда, не совсем понятно, зачем ты купила салон.

– Я уже и сама не знаю, – сказала Эмма. – Наверное, от скуки. А симметрия что означает?

– Склонность к порядку. Ты очень упорядоченная личность, – Алик бегло взглянул на Эмму и перевел взгляд на рисунок. – Оно смотрит влево, это значит, что ты анализируешь каждый свой шаг. Верно?

Эмма кивнула.

– Клыки… – Алик запнулся.

– Что? – тревожно спросила Эмма.

– Это значит, что ты… как бы это поточнее… Эммочка, ты когда-нибудь употребляешь ненормативную лексику?

– В смысле ругаюсь? Ну… иногда. Как все. Это из-за клыков?

– Поэтому ты нарисовала клыки. Очень большие глаза, причем два сразу на одной стороне. Голова в профиль, но глаз две штуки.

– Я сначала хотела лицом вперед, – объяснила Эмма. – Но получилось сбоку.

– Ага, понятно. Длинные ресницы… – Алик взглянул на Эмму.

– Что?

– Тебе нравится, когда на тебя обращают внимание.

– Всем нравится, – Эмма чуть порозовела и невольно взглянула на Шибаева.

– Оно круглое, это признак любви к дому и семье. А это на нем шерсть?

– Ну да!

– Шерсть говорит о женственности натуры.

Эмма согласно кивнула.

– А копыта и хвост?

– Хвост кверху, это хорошо. Это позитивное восприятие действительности…

– Хвост пистолетом, – сказал Шибаев.

– А копыта… – Алик сделал вид, что не услышал шибаевского замечания, – … это значит, что ты реалист и твердо стоишь на земле. А колокольчик – это попытка приукрасить действительность, что говорит о цельности натуры и наличии сильной энергетики. Ты удивительно позитивный и разносторонний человек, Эммочка. С развитой фантазией.

– Да ладно тебе, самая обыкновенная, – Эмма слегка смутилась и снова стрельнула взглядом в Шибаева. – А ты что нарисовал?

– Я? Ничего. Я же не могу сам себя тестировать. А Ши-Бон нарисовал робота в ластах. С квадратной головой.

– И что это значит?

– Упертость, самолюбование, завышенная самооценка, нетерпимость к чужому мнению…

– Правда? – перебила Эмма. – Саша!

– Во-первых, не робота, а несуществующее животное. Во-вторых, с каких это пор квадратная голова – признак упрямства? Дурацкий тест. Да и вообще все тесты. Никакой тест не расскажет, на что способен человек. Человек сам не знает, что выкинет в критической ситуации… У него мина внутри. В смысле у нас.

– В корне не согласен! – воскликнул Алик. – Я верю в разум и природу.

– Это как?

– Человек или способен на злодейство, или не способен, несмотря на ситуацию. Тот, кто не способен, не сможет убить, даже защищаясь.

– В таком случае кому нужны твои тесты? Хочешь, скажу, что нарисовал бы ты?

– Попробуй!

Вдруг одышливо и сипло зажужжала шибаевская «Моторола». Шпана недовольно взвыл. Звонил капитан Коля Астахов.

– Привет сыскарям. Не отвлекаю? – спросил капитан.

– Нормально.

– Санек, тут, понимаешь, такое дело… Короче, образуется группа по особо тяжким, отбирают людей, я предложил тебя. Как ты понимаешь, будут шерстить вдоль и поперек. Но чем черт не шутит… Если выгорит, пойдешь?

Шибаев сглотнул и не сразу сумел выговорить:

– Пойду.

– Добро. Как жизнь? Как адвокат?

– Нормально. Ты где сейчас? Мы тут обедаем, Эмма заглянула… Хочешь, подваливай.

– Да я бы рысью, но не получится. У Ирки день рождения, в данный момент выбираю подарок, в индийской лавке, между прочим. Вечером торжественный ужин, набегут Иркины клоуны, – Шибаеву показалось, что Коля вздохнул.

– Браслет с Буддой?

– С коброй, – хмыкнул Коля. – Тут полно всяких. Так что спасибо, как-нибудь в другой раз. Эмме и адвокату большой привет. Будь здоров, Шибаев. Ни пуха тебе.

– К черту! – сказал Шибаев.

– Это Коля Астахов? – спросил Алик. – Что случилось?

– Ничего. Всем привет.

– Что он сказал? Я же чувствую! Ши-Бон!

– Да что он мог сказать! Спросил, как дела, сказал, выбирает жене подарок, прийти не может. За что мы пили? За новую жизнь?

– За новую жизнь мы уже выпили, – сказала Эмма. – Давайте за море! Кто со мной? Как представлю себе: море, пляж… – она снова всхлипнула.

– Я! – Алик поспешно поднял руку. – Ши-Бон!

Они смотрели на него выжидающе.

– Поедем, а как же! – сказал после небольшой заминки Шибаев. – А сейчас – за новую жизнь!

Алик посмотрел на Эмму, она улыбнулась и кивнула – ладно, пусть. А потом за море.

И они выпили.

– И что, по-твоему, нарисовал бы я? – напомнил Алик.

– По-моему, ты говорил что-то про курицу, – вспомнил Шибаев. – Зубатое, длинное, розовое, похожее на курицу или крокодила, шесть ног, на голове бантик. Причем в самом верху листа.

Эмма расхохоталась и захлопала в ладоши.

– Почему розовое? – озадаченно спросил Алик. – Я терпеть не могу розовый цвет.

– Розовое – значит, стишки, любовь-морковь, выпендреж и… – Шибаев запнулся. Он хотел сказать: «розовые сопли и вонючие парфюмы», но, взглянув на Эмму, воздержался.

– Любовь-морковь… – фыркнул Алик. – Ты бы понимал! Любовь – это… – он махнул рукой. – Да что тут с тобой! Ты же не веришь, что она в принципе существует.

– Я верю! – сказала Эмма. – Страшно люблю книжки про любовь. И стихи. Саша сказал, ты знаешь много стихов… Почитай, а?

Алик посмотрел на Шибаева. Тот пожал плечами.

– Пожалуйста, Алик!

– Эммочка, для стихов нужна обстановка. – Алик словно невзначай положил ладонь на руку Эммы; она вспыхнула и смутилась; тихонько убрала руку. – Представь себе, сидим мы на берегу теплого моря, ночь, бархатные звезды, волны, шурша, накатывают на песок, запах цветущих деревьев… И я читаю сонеты Шекспира… – Он немного помолчал, давая им возможность проникнуться красотой картинки, потом сказал: – Давай подождем немного, Эммочка. Продадим в хорошие руки твой бизнес – и вперед!

Лицо у Эммы стало мечтательным, и она кивнула…

…Капитан Коля Астахов послонялся по квартире, напился кофе и съел бутерброд с колбасой; после чего стал у окна и задумался о жизни. Светились окна дома напротив, и там были видны люди. Коля подумал, что им даже в голову не приходит, что за ними наблюдают. И еще подумал, что вот так, торча у окна, можно узнать много интересного про житье-бытье соседей. Ему было скучно. Напрашивалась мысль о том, что он совершенно не умеет отдыхать, в кои-то веки выпало пару свободных часов после напряженного рабочего дня, телефон молчит, казалось бы, лови момент и радуйся, а он торчит у окна, пялится на чужие окна, и деть себя ему решительно некуда.

За окном вдруг стал падать снег, крупные невесомые клочки замельтешили в воздухе, и капитан вспомнил, как в прошлом году они с Савелием выбрались на лыжах на Магистерское озеро проведать Философа, который проводил там зимние каникулы – жил в лачуге их общего приятеля. Не успели они перебраться по пешеходному мосту на другую сторону реки, как повалил густой снег и пропала видимость. Они словно ослепли, к тому же Савелий все время падал. Коля поднимал его за шиворот, не стесняясь в выражениях. То есть сначала добродушно посмеивался, потом только рычал. В итоге Савелий исчез, растворился в снегопаде, и Коля перепугался, запаниковал, вообразил себе невесть что…

Коля вздохнул. Эх, хорошо было! Костерок, треп до третьих петухов, звезды… Федор варил грог. Надо бы повторить, а то жизнь проходит… И вообще, сколько той зимы! Не успеешь оглянуться – уже весна. Федор вернется к Новому году, если вернется, конечно. Савелий уверен, что у него кто-то есть… Неуспевающая студентка! Коля иронически хмыкнул.

Он вспоминал, вздыхал, смотрел на снег за окном и на чужие окна. Ирочка с коллегами готовится к праздникам. Надо еще елку купить, вспомнил Коля и снова вздохнул. Клара, стуча когтями, подошла, уперлась горячим боком ему в ногу и, задрав голову, заскулила – просилась гулять.

– Вот только не надо давить на жалость, – сказал Коля. – Сейчас пойдем, успокойся. Где поводок?

Клара побежала в прихожую. Коля пошел за ней. Накинул куртку и взял из пасти Клары поводок.

Воздух был свеж и сладок. В природе стояла глубокая первозданная тишина; ее нарушал едва уловимый шорох падающего снега. Коля спустил Клару с поводка, она деловито побежала в глубь двора и исчезла. Он посмотрел вверх, на темное небо, откуда летел белый пух. Снежинки щекотали ему лицо. Людей не было, деревьев тоже не было, даже Колин дом исчез в белом кипящем мареве. Только слабо и беспорядочно со всех сторон светились окна. Коля оглянулся по сторонам – никого, пусто…

Он смел снег с лавочки и сел. Снова оглянулся; потом сбросил кроссовки, стянул носки и стал босыми ногами на снег, мгновенно почувствовав его обжигающий холод. Поднялся, сделал неверный шаг – один, другой, третий, шипя сквозь стиснутые зубы: больно!

Вспомнил Анику, представил, как она танцует по снегу в своем фиолетовом сари, а на ногтях ее маленьких ног – фиолетовый лак… Подумал мельком: разве в Индии есть снег? Или йогам все равно, огонь или снег?

Ноги у капитана стали красные, как лапы у гуся, и он перестал их ощущать. Их как бы не было вовсе, но следы они оставляли. Правда, снег тотчас засыпал их. Отпечаток босой ноги на снегу выглядел фантасмагорически и наводил на мысль о снежном человеке. Столб холода поднимался вдоль позвоночника, и ему стало казаться, что он превращается в ледяную глыбу. И вместе с тем в теле появилась удивительная легкость… Еще секунда, и он взлетит! И боль прошла. Странное это было чувство – как… как… И не объяснишь сразу! Единение с чем-то, присоединение к чему-то, слияние и растворение в чем-то громадном, светлом и радостном. И он вдруг остро почувствовал, что жизнь продолжается, он молод, полон сил, и впереди еще много всего! Вернется Философ, и они снова махнут на лыжах к Магистерскому озеру, и он, Коля Астахов, будет сидеть у костра, протянув руки к пляшущим оранжевым языкам, как велела Аника, и впитывать энергию огня, мыслить позитивно и очищать карму. В кругу друзей. Перед его глазами появилась картинка – как будто он сторонний наблюдатель, смотрит издалека и видит: трое вокруг красно-оранжевого костра неспешно беседуют и пьют грог; над их головой – черное небо, полное звезд, вокруг – первозданная тишина, нарушаемая едва слышным шелестом сухих стеблей, и бескрайние заснеженные луга; а поодаль сидит столбиком разбуженный любопытный заяц и тоже смотрит в костер – пламя отражается в его выпуклых раскосых глазах…

Над головой у него вдруг распахнулось окно, и пронзительный женский голос закричал: «Павлик, домой!» Коля вздрогнул и очнулся. С удивлением заметил, что сидит на лавочке у своего дома, почему-то босой. Снегопад, кажется, прекратился, во дворе было белым-бело, пусто и звонко.

Коля стряхнул с себя снег, с трудом всунул мокрые ноги в кроссовки, забыв о носках, и свистнул Клару… 

Подробнее читайте об этом в романах Инны Бачинской «Ритуал прощения врага» и «Знак с той стороны».

Библия. Притчи 4:26

Crime d'amour (фр.) – преступления из-за любви.

Роман «Знак с той стороны».