Кто придумал устроить горячую линию с читателями? Конечно, Егор Петрович Заурский, бессменный главный редактор газеты «Наш город». Казалось бы, материалов хватает, новостей тоже. Зачем изобретать велосипед, тем более летом?

Летом журналисты становятся ленивыми, поди побегай по такой жаре, собирая информацию. Зачем надрываться, если можно в интернете «порыскать», ан нет — подавай начальству общение с читателями. Ноу-хау Заурского удивило журналиста Юлю Сорневу, да не ее одну.

— У каждого будет свой номер редакционного телефона, — объявил главред. — Мы анонсируем его в газете, чтобы читатель мог напрямую связаться с конкретным автором, поделиться с ним своими проблемами. Звонок будет поступать лично журналисту, к которому захочет обратиться читатель.

— Ну, Егор Петрович, вы даете! — заныл корреспондент Вадик Тымчишин. — Вы же знаете, что половина людей, которые звонят в редакцию, находятся в неадекватном состоянии. И так на работе мозги от жары плавятся, а еще будут «сумасшедшие» со звонками прорываться.

— У тебя плавиться нечему, — усмехнулась ответсек газеты Мила Сергеевна. — Ты материал в прошлый номер вовремя не сдал, из-за тебя «дырка» была. Пришлось срочно переверстывать полосу.

— Ну вот опять я виноват! — продолжал гудеть Тымчишин. — Не мог я материал сдать, не знал счет матча.

— Во-во, виртуальный вы наш! — Мила Сергеевна встрепенулась. — Пишешь материал о событиях, на которых не присутствуешь. Журналист должен быть всегда в гуще событий, внутри.

— У вас устаревшие понятия о журналистике. Зачем куда-то лезть, если все можно найти в интернете? — не сдавался Вадик.

Перепалка между «творческими единицами» могла длиться бесконечно.

— Надо поработать с народом, а то и правда перестали окунаться в гущу событий, — подвел итог Заурский.

Он переносил жару плохо, его рубашка намокла от пота, и смотреть на главреда без сочувствия было невозможно. Кондиционер в помещении отсутствовал, и Егор Петрович объяснял свое нежелание его приобрести тем, что резкая смена температур — из помещения на улицу — может вызвать спазм сосудов сердца или головного мозга. А еще он утверждал, что с кондиционерами приходят сквозняки и можно простудиться. На самом же деле и журналист Юля Сорнева, и все остальные члены редакционного коллектива знали, что Заурский экономит и сквозняки тут совсем ни при чем. Давно требовалось поменять в редакции компьютеры, и это проблема посерьезней модных и востребованных аппаратов.

— Егор Петрович, может, вам платок намочить в холодной воде и намотать на голову? — не выдержала Юля.

— А лучше идите домой, примите душ и сидите возле холодильника с прохладительными напитками. Мы без вас справимся, помаемся здесь немного и тоже по домам пойдем, — едва слышно прошептала Мила Сергеевна. Она, несомненно, уважала шефа, но в жару плавиться на работе никто не хотел.

— Ладно, прорвемся, ребята, — выдохнул Заурский. — Вентилятор надо бы купить. Каждый раз думаю, что лето в Сибири нежаркое будет, а как июнь начинается, так работать невозможно, пекло. — Он вытер пот со лба. — Договорились по формату работы? В этом номере делаем анонс, проводим горячую линию и полностью ее даем в следующем номере. Людям надо помогать быть в курсе всего, что их волнует.

Юля знала, что для Заурского газета — самое важное в жизни, даже важнее дома и семьи. Жена Егора Петровича Виктория относилась к этому с пониманием, детей у супругов не было, и поэтому неудивительно, что единственным «ребенком» для Заурского оставалась газета «Наш город». Он вкладывал в работу всю душу. Слова Егора Петровича про помощь людям не были пустым звуком. Он считал, что главное общественное предназначение журналистов — помогать людям. Конечно, есть полиция, депутаты, администрация и другие структуры, но журналисты ближе к народу и они должны восстанавливать справедливость, часто повторял Заурский.

«Господи, какой же он наивный, как мальчишка, — думала Юля. — На самом деле все обстоит гораздо сложнее, иногда помощь оборачивается непредсказуемыми последствиями».

Она знала десяток историй, когда, протянув руку помощи, журналист «вляпывался» в ситуацию. Вот тот же Вадик Тымчишин в прошлом году написал очерк о спортсмене-ветеране, квартира которого нуждалась в ремонте. Материал получился симпатичный, и Заурский на планерке ставил Тымчишина в пример. Две городские коммерческие структуры тогда сделали ремонт в квартире бывшего спортсмена, оказали материальную помощь. Жить бы да радоваться под таким «золотым дождем», но ветеран, окрыленный первым успехом, встал на путь борьбы за справедливость. Он начал писать жалобы на молодежь, которая собирается и горланит во дворе песни, на магазин, который торгует просроченным пивом. Вадик Тымчишин вскоре начал прятаться, скрываться от своего героя, обещавшего натравить на обидчиков журналистов. Кроме того, выяснилось, что у ветерана есть два вполне благополучных сына, которые могли бы помочь отцу отремонтировать квартиру.

Юля помнила, как Вадик нервно курил в коридоре, поглядывая по сторонам, чтобы вовремя улизнуть от жалобщика, и все время повторял:

— Сорнева, подруга, учись на моих ошибках! Держись русской мудрости: «не делай хорошего — не будешь плохим».

Они тогда сошлись во мнении, что работа журналиста вредна для здоровья, слишком нервная, а мера ответственности за каждое написанное слово непомерно высока.

«Может, не надо так активно помогать гражданам? Может, достаточно того, что в газете есть разные точки зрения и люди могут сделать выбор?» — размышляла Юля.

Но как возражать главреду, когда он в восторге от собственной идеи и, несмотря на адскую жару, не уйдет, пока не услышит одобрения своего предложения. Выручила, как всегда, Мила Сергеевна.

— Не переживайте, Егор Петрович, проведем мы этот горячий провод. Раз надо, значит, прилипнем к телефонам, и пусть народ звонит, общается. Здорово вы это придумали, не даете нам отсидеться.

Юля энергично закивала и подумала, что ее любимый герой барон Мюнхгаузен из известного фильма, возможно, был прав, когда утверждал, что каждый здравомыслящий человек просто обязан время от времени поднимать себя за волосы. Может, и правда надо вздернуть себя за волосы, и тогда настроение из летне-ленивого превратится в рабочее?

И вот настал день проведения горячей линии. Солнце палило так, что от жары не спасали и вентиляторы, закупленные накануне по заданию главреда. Даже сиденья редакционных стульев накалились. Тымчишин извивался на своем стуле и горестно вздыхал:

— Вот, Сорнева, никто ведь не оценит, в каких античеловеческих условиях мы работаем. Жаримся, как папуасы.

— Папуасы не жарятся, они привыкшие, — отмахнулась Юля.

— А я не привык, я человек сибирский, мне жарко. Все для народа, значит? А народ холодное пиво пьет и над нами посмеивается!

На горячую линию был отведен час. Первые десять минут звонки раздавались редко, но потом начали усиливаться в геометрической прогрессии. Журналисты беспрерывно говорили по телефону и фиксировали для себя информацию кто в блокноте, кто сразу на компьютере.

— Юля, это ты?

Юля сразу узнала голос постоянной читательницы Анны Павловны Колокольцевой, Юля уже помогала этой пожилой женщине.

Анне Павловне не повезло, ее дом попал в список региональной программы капремонта, да не просто попал, в доме уже начали перекрывать крышу. Бригады менялись одна за другой, а ремонт не двигался. Квартира Колокольцевой находилась на последнем этаже, и два месяца бабушка жила при разобранной крыше, когда шел дождь, ей приходилось выносить воду ведрами. Юля широко осветила эту проблему в прессе, и социальная служба предложила Анне Павловне переехать на время ремонта в другую квартиру.

— Я решила никуда не ехать, Юлечка, — бодро сообщила Колокольцева. — У меня вчера мэр был, сказал, что берет работы по ремонту в нашем доме под личный контроль.

— Анна Павловна! Мы же с вами договаривались, что вы на время ремонта переедете. Там жить опасно!

— Я войну пережила, что мне капремонт! — гордо заявила бабушка. — Только вот не могла бы ты с ребятами ко мне приехать сегодня? У меня с потолка люстра упала.

— Анна Павловна! Как люстра упала? Вы не пострадали? Конечно, мы приедем. Только это будет не раньше чем через час, мы должны закончить горячую линию.

— Я подожду, Юлечка. Подожду. Главное, ты про меня не забудь.

— Конечно, не забуду, Анна Павловна.

Потом Юля принимала еще звонки, записывала контакты читателей. Егор Петрович оказался прав, теперь материала на три газетных выпуска наберется: историй хоть отбавляй, и все с новизной. А пока Юля размышляла, как уговорить Колокольцеву переехать из опасной квартиры.

— Я могу поговорить с Юлией Сорневой? — раздался в трубке новый голос, приятный женский, но очень требовательный.

— Я вас слушаю, — вздохнула Юля. Она знавала таких инициативных дамочек. Сейчас женщина будет назидательно говорить о том, что нет в городе культуры, что реклама заполонила собой все уголки. Темы хорошие, но бесперспективные. Широко шагаешь, как известно, штаны порвешь.

Но звонившая вдруг как-то жалобно вздохнула и произнесла:

— Вы извините, конечно, что я к вам… Но я должна кому-то сказать. Скоро может произойти убийство.

Юля поняла, что женщина не шутит. Может, у нее такая реакция на жару, перегрелась на солнце?

— А вы в полицию обращались? — поинтересовалась Юля.

— Нет, там меня за сумасшедшую сочтут. Я читаю ваши статьи, Юля, мне кажется, что вы честный человек.

— Спасибо, конечно, за доверие, но я журналист, и моя работа — писать. Я не занимаюсь преступлениями, тем более теми, которые произойдут. Может, вам все-таки позвонить в полицию?

— Его завтра хотят убить! Сделайте что-нибудь! — воскликнула женщина.

— Кого? Кто и кого хочет убить?

— Они хотят убить Германа Николаевича Архипова, главного врача городской больницы!

— Архипова? — телефон задрожал у Юли в руке.

Вот только нового расследования журналисту Сорневой сейчас не хватало!

Евгения Олеговна Шумская любила утро, когда дома никого не было. Муж уходил на работу рано, сын убегал в тренажерку, а оттуда сразу в институт, и она спокойно поливала цветы, которых в квартире всегда было много. Евгении Олеговне нравилось, когда дом наполнен яркими красками, особенно она любила фиалки. Ей казалось, что даже названия сортов фиалок звучат словно музыка: Жемчужина Нила, Голубой Дракон… Это очень кропотливая работа — выращивание фиалок: полив, подкормка, влажный климат, словом, настоящее искусство. Но понимаешь, что все это не зря, когда из зеленых махровых листьев появляются нежные маленькие букетики.

Уделив внимание своим цветам, Евгения пила кофе и планировала день. В июне у нее зачеты для заочников, и там особых проблем не будет, — в предмете «культурология» студенты-заочники понимают столько же, сколько она в «деталях машин». Шумская дала им темы для рефератов, которые они благополучно скачают из интернета. Но она дама коварная — рефераты читает полностью, от начала до конца, и по ним вопросы задает, о чем и предупреждает своих дорогих студентов заранее, чтобы они обязательно ознакомились с работами перед зачетом. Увы, современному студенту не до культурных ценностей средневековой Европы или традиций Древней Греции: ему нужно зарабатывать на жизнь, и он не внемлет объяснению, что его жизнь станет лучше, если он узнает культурные традиции первобытного общества. Но Евгения Олеговна считала, что зачет есть зачет, и если вы хотите получить автограф преподавателя, будьте добры, постарайтесь.

Евгения Олеговна с улыбкой вспоминала, как потеют заочники, когда она читает их же рефераты и задает по ним простые вопросы, ответы на которые можно найти тут же, в тексте.

— Что такое становая солидарность в рыцарской культуре? Что для вас ближе: массовая или элитарная культура? Что такое готический и романский архитектурные стили?

Если студент вздыхал и молчал, то Шумская отправляла его читать свой, скачанный из интернета, реферат. И пусть она понимала, что заочник и не вспомнит через час слово «культурология», но у нее были свои принципы и отступать от них Евгения Олеговна не собиралась.

Не красота спасет мир, а культура и духовное наследие. Доцент Шумская в этом была уверена, как и в том, что Достоевского цитируют неправильно. У Федора Михайловича есть такая фраза: «Мир спасет красота», а говорят обычно «Красота спасет мир». Но смысл фразы совершенно меняется. В первом случае имеется в виду, что внутри мира есть нечто — красота, которая может его спасти. Ей это уточнение очень нравилось.

У дневников, то есть у студентов дневного отделения, Шумская преподавала другой гуманитарный предмет — журналистику. Это неосведомленному кажется, что между культурологией и журналистикой большая пропасть. На самом деле любой печатный орган: журнал то или газета, есть орудие формирования культуры нации, не больше и не меньше.

Сегодня у Евгении Олеговны была последняя лекция в группе «оэсок» — так ласково в университете называли специальность «связь с общественностью», и завершалась лекция интервью с известным человеком. На интервью согласился главный врач городской больницы — Герман Николаевич Архипов. Шумской удалось с ним договориться через знакомую журналистку из местной газеты Юлю Сорневу.

Евгения Олеговна любила, когда к теоретическим знаниям, как, например, изучение жанра интервью, добавлялась хорошая практика. Студенты в этот раз должны были заранее приготовить гостю вопросы, задать их и потом написать небольшой творческий отчет. Да и точка в годовой работе будет поставлена яркая: есть возможность пообщаться с нестандартной, интересной личностью. Евгения Олеговна не была знакома с Архиповым и, когда позвонила ему, думала, что получит отказ, поэтому очень волновалась. Но стоило только сказать:

— Герман Николаевич, я вас прошу принять участие в студенческой работе по интервью, — как он сразу же ответил:

— Да, да, конечно. Мне Юля Сорнева звонила. Как же я могу вам отказать? Журналистов тоже надо учить, учить на людях. — Он засмеялся. — Я согласен быть вашим подопытным кроликом.

— Герман Николаевич, ну какой вы кролик?! — возмутилась Шумская. — Вы почетный гость на лекции. Если можно, немного расскажите о себе: почему вы решили стать врачом. А потом студенты вопросы вам зададут, они готовятся.

— Евгения Олеговна… Я правильно запомнил, как вас зовут?

— Да, Герман Николаевич, правильно.

— Евгения Олеговна, а если я правду студентам скажу? Я хотел быть не врачом, а милиционером.

— Как милиционером? — она растерялась.

— Так. Простым советским милиционером, убийства раскрывать.

— Но вы же стали главврачом, значит, как-то вы определились вовремя с профессией?

— Отец у меня был жесткий, — ответил Архипов. — Сказал, что я должен в медицинский поступать, и все тут! Я, может, до сих пор, когда милиционера вижу, или как сейчас говорят, полицейского, у меня сердце сжимается. Это можно студентам говорить, Евгения Олеговна?

— Вы уверены, что стали бы лучшим милиционером, чем врачом? — поинтересовалась она.

— Не знаю, не пробовал быть милиционером. Врач из меня получился хороший. А мечта так и осталась мечтой.

Разговор Евгении Олеговне показался странным, с виду Архипов был неприступным чиновником, преданным медицине, а как оказалось, человеком поразительно тонкой душевной организации. До сих пор грустит по детской мечте. Они договорились о встрече, все согласовали, но когда настал день его визита в институт, Шумская переживала.

— Ну, все! Кофе выпит, сыр доеден, пора выдвигаться, — сказала Евгения вслух.

Группа «оэсок» в основном состояла из девчонок, два молодых человека, которые числились в списке, на занятия приходили редко. С ними Шумская разберется потом, этим летом они с мужем в отпуск не уезжают, надо делать в квартире ремонт, строить на даче баню, поэтому зачет у юношей она может принимать хоть до осени. И пока нерадивые студенты не сдадут ей все жанры — от интервью до репортажа, — пляжа им не видать. Это девчонок можно жалеть, им и диплом получить надо, и грамотно выйти замуж. Иначе для чего дается студенческая жизнь? Она, например, именно в институтскую пору нашла себе будущего мужа — студента технического вуза, ныне инженера конструкторского бюро. Мальчикам по жизни все дается легче, и если уж они посчитали нужным не ходить к ней на занятия, то уж пусть расстараются, когда будут сдавать зачет.

Герман Николаевич Архипов не подвел, пришел вовремя: красивый, статный, молодой, сорок лет, а уже руководит городской больницей. Зайдя в аудиторию, он громко восхитился:

— Какие красивые девчонки!

В ответ раздались аплодисменты и смех.

«Замечательное начало, — подумала Шумская. — Знает доктор, что сказать молодым девушкам».

Студентки к диалогу были подготовлены хорошо, вопросы, которые они будут задавать Архипову, — интересные.

Этим курсом Евгения Олеговна гордилась. И была в них уверена, хотя интервью — это один из самых сложных жанров. Требуется следовать определенной тактике и стратегии. Восходит к античному диалогу. «Ты, Сократ, прекрасно спрашиваешь, мне и отвечать приятно» — слова, приписанные Платону, хорошо отражают и современную суть. В нынешнем интервью не спрашивают: «На сколько процентов вы перевыполнили план?» Здесь важно дать возможность высказать свою точку зрения. Нужно идти к собеседнику с мыслью и за мыслью: цифры и имена — этого недостаточно для того, чтобы написать хороший материал.

Архипов начал рассказывать о себе, о том, что мечтал в детстве стать милиционером, и это звучало мило и немного наивно.

— Теперь я просто чиновник, — с сожалением сказал он.

— А вы разве сейчас не оперируете? — задала вопрос одна из студенток.

— Нет, совсем нет времени. Надо заниматься ремонтом стационара и другими хозяйственными вопросами. На двух стульях усидеть нельзя, это правильная пословица.

— А вы не жалеете, что оставили операции? — спросила другая студентка.

— Я жалею, что не стал милиционером, — улыбнулся Архипов.

«Ну вот, что он опять про милиционера, — сердилась Шумская. — Еще сейчас скажет, что его папа заставил стать врачом!»

Но, к счастью, Архипов не стал развивать эту тему.

— Шучу я, девушки, шучу. Это так жара на организм действует. Я очень жалею, что у меня нет возможности оперировать, я ведь хороший хирург, но в сутках только двадцать четыре часа, и я очень много работаю.

Правильно все-таки, что она его пригласила. Такие успешные люди, как образец, с которого надо делать жизнь, нужны молодежи, очень нужны. Вон как у девчонок глаза горят. А вот Свету Приходько она упустила, недоглядела: студентка опять пришла на занятие с голым животом, майка еле грудь прикрывает. Евгения Олеговна не ханжа и понимает, что такое мода, но показывать на занятиях голые части тела — дурной вкус. Она потом поговорит с Приходько, проводит Архипова и выскажет девушке все, что о ней думает.

— Я не обманул ваши ожидания, Евгения Олеговна? — спросил после завершения занятия Архипов.

— Что вы, Герман Николаевич! Огромное вам спасибо.

— Красивые у вас девчонки, — он лукаво улыбнулся. — Как и их преподаватель.

Евгения смутилась и подумала: жаль, что они уже подходят к выходу на стоянку и она сейчас попрощается с гостем. Она бы и сама позадавала ему вопросы, интересный он человек, такие встречаются редко. Около стоянки машин никого не было, Герман Николаевич нажал на кнопку брелока, и его автомобиль «подал голос», как обученная собака.

— Спасибо вам еще раз, Герман Николаевич, — с чувством произнесла Шумская и пошла назад в здание института.

Но уже у входа зачем-то оглянулась и увидела, как Архипов оседает на землю, а парень, появившийся неизвестно откуда рядом, поддерживает его за руку.

Юля переживала. Звонившая на горячую линию в газету женщина сообщила о том, что кто-то завтра собирается убить главврача горбольницы Германа Николаевича Архипова. Ерунда какая-то! Кому понадобится убивать Архипова? Дамочка наверняка не в себе.

— Юлька, чего-нибудь случилось? — Вадик Тымчишин закончил принимать звонки и обернулся к ней.

— Еще пока не знаю, мне надо подумать, — задумчиво ответила Юля.

— Молодцы! Молодцы! Я знал, что все у нас получится! — Егор Петрович был очень доволен и даже похлопал в ладоши. — Звонков больше сотни, газету читают, на газету надеются, газету просят о помощи. Вам, Мила Сергеевна, отдельная благодарность за организацию.

— Да никто и не сомневался, что хорошо получится. У вас всегда светлые идеи. — Мила Сергеевна осталась довольна похвалой Заурского.

— Всем спасибо, все свободны. Планерка завтра в девять, — у Егора Петровича было великолепное настроение.

— Знаем мы это «свободны», — прошептал Тымчишин. — Завтра выдадут очередное задание, и опять — полный вперед. Сорнева, ты что как будто не в себе? Что случилось, подруга? Поклонник звонил, звал на пляж? Так ты соглашайся! На улице вон марево, только на пляже и спасаться. У меня, между прочим, уже на пять тем серьезных встреч наметилось.

— Ой! — спохватилась Юлька. — Пляж отменяется. Вадик, я обещала, что мы бабушке Колокольцевой поможем!

— Ты бы, Сорнева, уже бабку к себе забрала? Носишься с ней как с писаной торбой, а она капризничает.

— Круто капризничает! Уж ты-то эту историю хорошо знаешь. На Анну Павловну люстра сегодня упала.

— Надеюсь, с люстрой ничего не случилось?

— Тымчишин, как смешно! Никто не хочет отвечать за этот идиотский капитальный ремонт, а бабушка страдает. Я обещала, что мы приедем и с люстрой что-то решим.

— Юлька, может, ей в ЖЭК лучше позвонить или социальную службу домой вызвать? Люди за это деньги получают, это их работа. А такие инициативные, как ты, уже коллегам в тягость. Может, ну ее, бабку?

— Ладно, я без тебя справлюсь, — сердито ответила Юля. — Девчонок вон позову. А то Колокольцева на горячую линию нашу дозвонилась, значит, ей помощь очень нужна.

— Да ладно, Сорнева, тимуровец ты наш редакционный, это я так, от жары вредничаю. Поеду я с тобой к бабуленции, привешу люстру на место, куда от тебя деваться?

— Спасибо, Вадим.

Юля знала, что помочь Вадик никогда не откажется, а все остальное «защитная завеса из слов», на которую не надо обращать внимания. Но вот что ей делать с последним звонком, с сообщением о возможном убийстве Архипова?

В полицию позвонить? Засмеют! Егору Петровичу рассказать? Но ведь никаких точных сведений нет. А мало ли неадекватных людей в редакцию обращается? Наверное, каждый пятый не в себе, да еще в такую жару.

— А у тебя как журналистский улов? — поинтересовался Вадик.

— Да есть несколько тем, — уклончиво ответила Юля. — Мой главный улов — бабушка Колокольцева. — Она помедлила и все-таки призналась: — И еще был какой-то странный звонок, непонятный…

— Летом масса побочных явлений, не переживай, — успокоил Вадик. — У меня тоже чудики звонили.

— Нет, у меня другое, я даже не знаю, как сказать.

— Ну если ты, подруга, слов найти не можешь…

— Вадик, не ерничай. Это был очень странный звонок. Понимаешь, женщина, которая позвонила, она не похожа на ненормальную.

— Ну и что она хотела? Заасфальтировать дыры в своем дворе?

— Нет, это совсем другое. Она сказала, что завтра может случиться убийство.

— Здрасьте, приехали! — всплеснул руками Вадик. — У тетки точно от духоты съехала крыша. Тепловой удар. Надеюсь, ты посоветовала ей выпить таблетку аспирина и лечь с холодным компрессом на кровать. А еще лучше, пойти в кино, там кондиционеры работают.

— Я не успела ей ничего сказать. Женщина сообщила про убийство и сразу повесила трубку. Она сказала, что позвонила мне, потому что доверяет как журналисту.

— Ну, Юлька, твое имя в городе на слуху, у тебя статей много про расследования, поэтому дамочка сориентировалась. Истеричка, наверное.

— Нет, Вадик, не похоже. У нее не было истерики, надрыва, а чувствовалась в голосе обреченность, печаль.

— Она сказала, кого должны убить?

— Да!

— Ну, не тяни, Сорнева, не тяни! — нетерпеливо воскликнул Вадик. — Кого?

— Главного врача нашей горбольницы Германа Архипова.

— Да ну! — Тымчишин присвистнул. — Прямо убить? Ну, это посложнее, чем люстра бабушки Колокольцевой. Ты знаешь, у меня была похожая история. Один мужик настойчиво звонил в редакцию и рассказывал, как его избили сотрудники пенсионного фонда. Я его фамилию спросил и начальнику организации позвонил. Мужик оказался больным, его там хорошо знали. Конечно, ни о каком избиении и речи не шло. Может, эта женщина больна неврозом навязчивых состояний? А ты позвони Архипову.

— И что я ему скажу?

— Ну, ты же с ним дружишь. Спроси, как дела.

Юля действительно была дружна с главврачом городской больницы Германом Николаевичем Архиповым. Несколько лет назад она писала с ним интервью для газеты, правда, никаким начальником Герман тогда не был, но спас ее отца, когда у того случился перитонит. С тех пор Юля считала, что Архипов — лучший врач в области. И с тех самых пор, несмотря на разницу в возрасте, ее отец, Евгений Сорнев, дружит с Германом Архиповым.

К тому же Юля вдруг вспомнила, что у нее есть прекрасный повод позвонить Герману Николаевичу. Ее знакомая, преподавательница Евгения Шумская, попросила доктора Архипова выступить перед студентами, Юля ее просьбу передала и с тех пор с Архиповым не созванивалась.

— Ты прав, Вадим, я позвоню немедленно.

Юля набрала сотовый телефон Архипова, Герман Николаевич ответил сразу же.

— Говорите, девушка-журналистка. У вас опять кто-то заболел?

Юля действительно часто обращалась к Архипову: то надо было пристроить Заурского с его высоким давлением, то проблемы со здоровьем возникали у Милы Сергеевны. Герман помогал всегда, невзирая на занятость, совещания, ремонт стационара. Безотказный человек.

— Здравствуйте, Герман Николаевич! Спасибо, все живы-здоровы. Я хочу уточнить, вам Шумская дозвонилась? Вы обо всем договорились?

— Договорились, Юлечка, договорились. Завтра иду очаровывать студенток. Буду отвечать на их вопросы.

— Герман Николаевич, а у вас все нормально? Как вы жару переносите?

— Юля, какую жару? У меня работы невпроворот. Скажу тебе честно, что я от погодных условий не завишу, мне все равно, жара или холод. Ты жару плохо переносишь? Может, тебе врачу показаться?

— Нет, нет, спасибо. У меня все в норме.

Она попрощалась и нажала отбой.

— Все хорошо у него, завтра со студентами встречается, — сказала она Вадику. — Голос бодрый, как всегда.

— Значит, тетка больная была, не парься, Сорнева. Ты не солнышко, всех не обогреешь, всех убогих не пожалеешь. И вообще, Юлька, я давно тебе хотел сказать как другу и коллеге, — Вадим замялся.

— О чем? — она насторожилась.

— Да перестала бы ты всяких ветеранов опекать. Занялась бы устройством своей личной жизни. Замуж бы ты лучше вышла, подруга.

— Может, ты мне еще скажешь за кого?

— Ну, за Юру Тарасова, например. Классный парень. Предприниматель, олигархом будет. Купит тебе газету или модный гламурный журнал.

— Тымчишин, тебе тоже голову нынче напекло!

Юлька не собиралась обсуждать с ним свою личную жизнь. Ей самой для начала нужно во всем разобраться. Но в одном Вадик прав — все силы, всю себя она отдает газете и ни на что другое времени не остается. Юра Тарасов за ней ухаживает, это тоже правда, но ее сердце молчит.

— Не обижайся, Юльчик, кто ж еще тебе правду скажет.

— Вадик, ты отвлекаешься от темы! И нас ждет Анна Павловна Колокольцева.

Когда Герман Архипов как-то неестественно присел на землю, Евгения Олеговна решительно вернулась к институтской автостоянке. Рядом с Архиповым стоял хмурый бритоголовый парень и держал его под руку. У Шумской мелькнула мысль, что она где-то видела этого молодого человека. Но вот где? Другая мысль была более яркой и тревожной: с Архиповым что-то случилось.

— Герман Николаевич, что с вами? — воскликнула Евгения.

— Плохо стало человеку, — словно сквозь зубы пробормотал парень.

— Герман Николаевич!

Евгения подошла и заглянула ему в лицо. Глаза Архипова были полуоткрыты.

— Нужно вызвать «Скорую»! Помогите!

Вдруг она почувствовала укол в плечо.

— Вы с ума сошли? Вы что? Что вы делаете?! — хотела было возмутиться Шумская, но перед глазами возникло белое облако, и Евгения Олеговна растворилась в нем без остатка.

Когда Евгения очнулась, она вспомнила произошедшее, как будто картинку из другой жизни, а в этой жизни все было странно перепутано и совершенно непонятно. Ее рука была прикована к трубе наручниками, а помещение напоминало какое-то убежище. Было очень тихо и холодно.

— Кто здесь? — спросила Евгения и медленно повернулась, насколько позволяли металлические оковы.

В Древней Греции на корабли брали рабов и приковывали их цепями к скамейкам, а еще разгневанный бог-громовержец Зевс навечно приковал Прометея к хребту кавказских гор, чтобы бунтаря ежедневно терзал орел, разрывая и поедая печень. Вот и все познания преподавателя гуманитарных наук, которые здесь никак не пригодятся.

— М-м-м, — раздался стон где-то в углу помещения.

Евгения присмотрелась и увидела темный силуэт.

— Герман Николаевич, это вы? Герман Николаевич!

Это может быть только он, доктор Архипов. Значит, и ей, и ему вкололи какую-то гадость и приволокли в этот гараж. Зачем? Какой у преступников интерес? Они хотят услышать от нее о проблемах культурогенеза или обсудить тему «культура страны в зеркале журналистики»? Что же теперь делать?

Она хотела заплакать, но потом передумала. Сейчас мужчина придет в себя и обязательно что-нибудь придумает.

— Герман Николаевич!

— Да, — он ответил слабо. — Евгения Олеговна, это вы? Что произошло? Где мы?

— Да я сама толком не понимаю. Я уже попрощалась с вами, но потом обернулась и увидела, что вы сидите на земле, а рядом бритый парень поддерживает вас. Я решила, что вам от жары плохо стало и надо позвать врача, и закричала.

— Что кричали-то?

— Что нужно вызвать «Скорую». А парень подскочил ко мне и вколол что-то в плечо, больше я ничего не помню. И вот, привязана к трубе, сижу теперь с вами в гараже.

— Я тоже почти породнился с трубой. Наверное, это был пропофол или диприван, короче, кратковременный наркоз. М-да.

Глаза привыкли к темноте, и Евгения разглядела, что Архипов сидел на полу в паре шагов от нее.

— Странное у нас с вами продолжение, Евгения Олеговна.

— Странное, — согласилась она.

— Давайте будем рассуждать вместе.

— У меня голова не работает, — призналась Шумская.

— Ничего, ничего. У вас хорошая, красивая голова, наверняка светлая. Сейчас в себя придете, это небольшой шок. Не каждый же день вас к трубе приковывают.

«Он еще и шутит», — вздохнула Евгения, но с его доводами готова была согласиться.

— Получается, что на нас напали и похитили. Кто, почему, непонятно. Если я «пал» первой жертвой, значит, охотились на меня. Мне кажется, вы пошли со мной «прицепом», потому что оказались рядом. Вы стали неугодным свидетелем. Наше местонахождение неизвестно, какой-то гараж, звать на помощь некого, не услышат, поэтому силы на крики мы тратить не будем. Ситуация странная, но мы, слава богу, живы, и значит… — Он замолчал.

— Что значит? — ей хотелось кричать. — Что?! Что все это значит?!

— То, что похитители вернутся сюда в ближайшее время, и тогда уж либо пан, либо пропал. Они должны сформулировать свои требования или убить меня. Вас они не тронут.

— Это почему? Вы же сами сказали, что я неугодный свидетель.

— Это была одна из версий. Ведь взять с вас нечего.

— А с вас что можно взять? Правильный диагноз? Больничную койку? Дефицитные лекарства? Вы же не олигарх!

— Не олигарх, к сожалению. Семья живет на зарплату. Но факт остается фактом, нас похитили, значит, мы просто не знаем их цели. Думаю, что скоро узнаем.

— Я вспомнила! — Евгения чуть не подпрыгнула. — Я вспомнила этого бритого парня! Он учился у нас на заочном и сдавал мне зачет по культурологии. Вспомнила! Я вспомнила тему его реферата, она очень простая — «Алхимия как феномен средневековой культуры». Но он не сдал зачет, не смог защитить работу, он совсем ничего не знал, — она была растеряна. — Я не помню, как его звали… Антон, что ли? Не помню.

Евгения вдруг услышала, как Архипов засмеялся. Она сначала не поверила, что можно смеяться вот так, прикованным к трубе, в грязном гараже, но он хохотал так заразительно, что она и сама начала улыбаться.

— Ой, я не могу! — Герман отдышался. — Так все понятно теперь!

— Что вам понятно, Герман Николаевич?

— Так это похищение из-за вас, — он продолжал смеяться.

— Почему из-за меня?

— Вы же зачет парню не поставили? По этой, как ее, по культуре.

— По культурологии, — поправила Шумская. — Но он и правда ничего не знал, — оправдывалась она.

— Ой, перестаньте, Евгения, не смешите меня, пожалуйста.

— Я не понимаю, что тут смешного.

— Сам не понимаю, но смешно, — весело сказал он. — Мне показалась интересной ваша версия. Студент не получил зачет по культурологии и решил вам за это отомстить. А рядом оказался я, доктор Архипов, и попал под горячую руку. Выходит, это я — ненужный свидетель. А он что, этот бритый, совсем ничего про алхимию не знал?

— Совершенно был не в теме, такое редко у заочников бывает, я ведь понимаю, люди работают, времени учиться у них очень мало, поэтому особо не гружу культурологией. Подумаешь, зачет! Но мне хочется, чтобы они не зря потратили время. Про алхимию ведь все просто очень, она накопила запас знаний о веществе, связала их с современной химией. Я так старалась из него хоть что-то «выдавить», но он молчал, отправляла его читать свой же реферат, но никакого результата.

— Как у вас интересно! Если бы так могли студенты-медики учиться, то к врачам на прием больные бы перестали ходить. Если что не понял в диагнозе — иди книжку почитай.

— Ну зачем вы, Герман Николаевич, такие параллели проводите? Отсутствие знаний по культурологии не принесет человеку ощутимого вреда. Ну не будет он знать, кто такой Леонардо да Винчи или спутает его с Леонардо Ди Каприо, не велика беда. А вот если у врача не будет медицинских знаний, это катастрофа. Думаю, вы со мной согласитесь.

— Соглашаюсь и удивлен, что вы до сих пор тему несданного реферата помните.

Евгения Олеговна пожала плечами.

— Да что тут такого! Помню, потому что память профессиональная. Фамилию студента могу не вспомнить, а реферат — пожалуйста. А еще, я его попросила назвать библиографию, ну хотя бы одного автора, который написал по этой теме — о роли алхимии в судьбе человеческой. Отправила его опять почитать, но он так и не сориентировался, ничего мне про Рабиновича не сказал.

— Какого Рабиновича? При чем тут Рабинович?! — Архипов снова начал смеяться.

— Да что же тут смешного! — возмутилась Евгения. — Вадим Рабинович — главный исследователь этой темы, у него про роль алхимии несколько книг.

— Рабинович? Алхимия? Нет, это невозможно! — Герман смеялся так заразительно и весело, вскидывая не прикованную к трубе руку и вытирая ею слезы от смеха.

Потом они смеялись вместе и не услышали, как в замке заскрежетал ключ и стальная дверь гаража потихоньку открылась.

«Не будет ничего плохого, если я прислушаюсь к чужим советам. Порой они могут быть весьма дельными. Ведь я же хирург, в конце концов, а не строитель», — Герман Николаевич Архипов, главный врач городской больницы, заметно нервничал.

Федеральные деньги, выделенные министерством, запаздывали, а строители требовали предоплату. Герман едва дожидался положенного времени — четыре часа разницы с Москвой, чтобы позвонить чиновникам и спросить.

— Ребята, у меня ремонт стационара под угрозой срыва. Что там с деньгами? Если я на этой неделе не проплачу, строители просто уйдут с объекта.

Московские чиновники отвечали лениво, с неохотой, мол, деньги на счет больницы должны вот-вот поступить и что-то там с казначейством, которое эти деньги не пропускает.

— Ну разберитесь со своим казначейством!

Ему ответили, что казначейство Министерству здравоохранения не подчиняется, и пока внутри казначейства сами не разберутся, деньги «зависнут».

— А мне что прикажете делать?

Герман недоумевал. Чиновники ни за что отвечать не хотят, а все шишки свалят на него. А у него сроки, люди, обязательства.

Главный строительный куратор и посоветовал:

— Направь письмо и в свое министерство, и в Министерство финансов, иначе деньги в положенный срок шансов получить нет. А на объект без финансирования работать никто не пойдет. Куда ты своих больных девать будешь?

— Пока не знаю. Все-таки надеюсь, что деньги скоро придут.

Куратор посмотрел на него грустно.

— Доктор, вы с какой планеты?

— А заметно, что я не местный?

— Заметно. Я в строительстве не один десяток лет кручусь. Чиновники в столице без взятки не чихнут. Они от вас ждут «отката», вся страна на этом живет.

— Взятки я давать не собираюсь и не умею, — решительно заявил Герман. — Мне же никто за операции взятки не дает.

— Не дает, потому что знают, что не возьмете. А другие берут.

— Вы хотите сказать, что в нашей больнице берут взятки? — нахмурился Архипов.

— Еще как, доктор, — усмехнулся строительный куратор. — Я сам давал взятку вашему врачу, и было это год назад, когда еще ремонтом стационара не пахло.

— Зачем давали? Такие, как вы, и развращаете наших врачей!

— А у меня был выбор? — возмутился куратор. — Жена сломала руку, поступила в отделение травматологии, заведующий мне сначала долго рассказывал, что врачи получают мало, а ему очень хочется в отпуск, жаловался, как он устал. Про больную, то есть про мою жену, у которой перелом со смещением, — ни слова, пока я сам не спросил. Оказалось, надо заплатить за металлическую пластину.

— Как заплатить? — растерялся Архипов. — Это расходные медицинские материалы, они для пациентов бесплатные.

— Ну, это вы так думаете.

— Зачем вы платили?

— За здоровье платил, за здоровье своей дражайшей супружницы. Она мне еще пригодится.

— Понятно, — Герману было неприятно слышать такое о своих коллегах и подчиненных.

Разве завотделением травматологии Окуневский мало получает? Да хоть сколько бы получал, брать с больных деньги немыслимо!

— Вы зря ему заплатили, — упрямо проговорил Герман.

— Не зря, не зря. Дал деньги в конверте, а он не моргнув глазом взял. Но скажу честно, что жене операцию хорошо сделали.

Да, крыть Архипову было нечем. В клятве Гиппократа об оплате ничего не сказано. Авиценна, врач и философ, придворный врач эмиров и султанов, считал, что у доктора должен быть самый лучший дом, лучший скакун и роскошный халат, чтобы мысли о хлебе насущном не отвлекали его от лечения пациентов. «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного». Врачи действительно берут на себя ответственность за жизнь человека и получают за это совсем немного.

Врачей готовят шесть лет в институтах, чтобы потом ходить на вызовы на пятый этаж без лифта, собственноручно носить больных на носилках и многое другое. Архипов вздохнул. Половина его курса в медицине не работает, нашли более оплачиваемые места в других областях. Есть тут над чем подумать, но принуждать пациента или родственника давать деньги врачу — последнее дело.

Герман не сказал правды строительному куратору: говорили ему про отделение травматологии, что берет там заведующий взятки, только вот как доказать? Снять с заведования? Так Окуневский пошлет «доносы» во все мыслимые и немыслимые инстанции.

И в онкологии тоже есть эта проблема, только там взятка звучит как «благодарность в конверте», а благодарить медика можно и в кавычках, и без. И ты, жесткий и требовательный Архипов, не можешь уволить зарвавшихся. Да, все говорят, что Коля Окуневский — хороший врач. Но взяточник не может быть хорошим врачом.

Архипов вдруг вспомнил, как однажды Окуневский высокомерно говорил больному:

— Если вас что-то не устраивает в лечении, то я вас не держу.

Тогда он пригласил травматолога в свой кабинет и отчитал. А может, Окуневский и тогда намекал на взятку, а главврач не понял этого, не увидел? А должен был!

Архипов поежился, ему вообще последнее время казалось, что он многое упускает, причем рядом с собой, очень близко.

С Окуневским он разберется, все-таки снимет его с должности заведующего, снимет, потому что к отделению много претензий, и приказ есть о наказании заведующего, и вообще он назначен был на год. Николай не дурак, все поймет, но вот перестанет ли деньги брать с пациентов? Ответа на этот вопрос Герман не знал. Поэтому планировал взять отделение травматологии на личный контроль.

А еще он решил, что, после того как утрясутся вопросы с ремонтом, он вплотную займется отделением онкологии и выбьет туда новое оборудование лучевой диагностики. Весь мир давно уже работает по новым технологиям, вооружаясь методиками ядерной медицины, а в провинции продолжают лечить по факту: никакой ранней диагностики тут нет. Больнице необходимо современное компьютерное обеспечение, тогда и можно говорить о новых лучевых технологиях. Но найдутся ли в министерстве деньги на оборудование? А если найдутся, кто будет на нем работать? Квалифицированных кадров мало.

Архипов распрощался со строительным куратором и пошел к себе в кабинет, ему хотелось побыть одному.

— Герман Николаевич, что-нибудь случилось? — его секретарь Галина Ивановна чувствовала настроение начальника за версту. — Доконает вас эта стройка, вон вы даже медсовет отменили.

— Отменил, Галина Ивановна, отменил.

Говорить помощнице настоящую причину своего решения Герман не хотел. Что-то еще неладное происходит в отделении пульмонологии: в документах все время путаница, с потоком больных врачи не справляются. Конечно, завотделением Роза Викторовна Ерашова — женщина суперактивная, ее энергией можно растопить айсберги, но только эту энергию все время нужно направлять в нужное русло. Жены больших начальников, а у Розы муж важная шишка на военном заводе, иногда подменяют понятия — дом-работа. И ведут себя «женами начальников» на производстве, скандалят с коллективом, выясняют отношения, не терпят, когда им возражают. А какая она была милая скромница, когда после мединститута пришла на работу. Архипов тогда нахвалиться на молодого доктора не мог, даже жена немного ревновала.

— Ты со своей Розой носишься как с писаной торбой!

— Ну, на торбу она не похожа, — отшучивался Герман.

— Смотри, Архипов, я долго ее взгляды терпеть не буду.

Герман только посмеивался, он любил жену. Куда он без Тайки? Он так долго добивался, чтобы Таечка стала его женой. Все у него получилось, только вот рад ли он? Детей Таисия не захотела, и он не смог ее убедить, да и, несмотря на то что Тая сама доктор, здоровье у нее неважное, головные боли мучили.

Роза Ерашова стала уникальным доктором — торакальным хирургом и порой оперирует не только легкое, но и молочные железы с пищеводом.

Она и судьбу свою нашла на работе, в отделении. У мужчины был диагноз «обструктивный бронхит», к тому же на фоне серьезной депрессии, связанной со смертью супруги.

Диагноз «депрессия» почти так же популярен в народной самодиагностике, как и «насморк», но с большим начальником была совсем другая история. Мужчину постоянно угнетало чувство вины за то, что не сберег жену, он страдал от одиночества. Организм отреагировал на депрессию по-своему: затрудненным дыханием, мучительным изматывающим кашлем и бронхоспазмами. Так совпало, что Роза Викторовна была не только хорошим врачом, но и красивой женщиной. И можно только догадываться, что активней повлияло на выздоровление больного. А вскоре они с Розой сыграли свадьбу. Архипов тогда на утренней планерке публично поздравил новоиспеченную госпожу Ерашову с бракосочетанием и пожелал счастья. Коллеги захлопали, а Роза вспыхнула как цветок ее имени. Очень скоро Архипов назначил ее заведовать отделением, и дело было совсем не в статусном муже, а в том, что Роза Ерашова как нельзя лучше подходила на эту должность.

Архипов был уверен в том, что женщины, когда выходят замуж, становятся более спокойными, мудрыми, взвешенными. Они знают, что после нескольких часов, проведенных на работе, им нужно сохранить в себе силы, чтобы не огорчить невниманием тех, кто их ждет дома. Они вынуждены уступать и идти на компромиссы. Но теперь Герман наблюдал, что у Розы Викторовны происходила другая история: из милого и всепонимающего доктора она превращалась в злобную, скандальную стерву, как будто осталась в старых девах, не меньше. Медсестры и другой персонал шептались у Розы за спиной, что вышла она за «папика» по соображениям финансовым, да, видно, счастливой жизни не получалось, иначе отчего такая красавица стала нервной и срывается по каждому поводу?

Герман собирался выяснить, что же происходит с Розой и в ее отделении, потому что был уверен, что это звенья одной цепи.

— Травяной успокаивающий чай. — Галина Ивановна знала, что ему нужно.

— Спасибо.

Герман так и не мог придумать, как ускорить поступление денег на ремонт стационара. Может, куратор прав, стоит написать письма-жалобы, письма-просьбы. Сходить к мэру на прием. А то он лечит всю администрацию, а что толку?

Архипов вдруг вспомнил, как он первый год своей профессиональной деятельности работал на «Скорой». Вызов был поздно ночью — гипертонический криз. Бабушка, которую он приехал спасать, вдруг спросила:

— А вы Маяковского любите?

Герман даже растерялся и переспросил:

— В смысле, поэта?

— Ну да, Владимира Владимировича Маяковского. Я учительница литературы.

Он не выдержал и рассмеялся — ночь, гипертонический криз и Маяковский, это был перебор.

— Я сегодня нашла его стихотворение, — продолжала бабушка, — «Мразь» называется, очень современное. — И она начала читать с выражением:

Тогда Герман поставил пациентке успокоительное. А сейчас вдруг вспомнил ту бабушку и строки Маяковского. Может, это был ему знак какой, а он просто не понял, и теперь в его больнице берут взятки, а старушка-учительница хотела его предупредить.

Чай от Галины Ивановны не помог. Герман знал, что ему поможет — только деньги на ремонт стационара, которые он ждет. Это его единственное лекарство.

День не задался с утра, хотя вечер накануне об этом предупреждал. До Анны Павловны Колокольцевой Юля с Вадиком Тымчишиным и верстальщиком Володей все-таки добрались. Старушка встретила журналистов со слезами на глазах.

— Бросили меня все, бросили!

— Анна Павловна, вам же предлагали переехать, — растерялась Юля.

— Куда переехать, Юля?! Мне умирать пора, а не переезжать.

— Ну что вы такое говорите!

— Говорю что есть. Помереть спокойно не дают! Вот она, чертова кукла, — Колокольцева пнула лежащую на полу люстру. Стекло зазвенело, рожки закачались.

Володя с Вадимом подняли люстру с пола.

— Давай мне подавай, а ее на крюк подвешу, — Вадим пододвинул стул и залез на него. Вова взял люстру, начал было подавать, но случайно толкнул стул, и на полу образовалась куча-мала: двое мужчин и висячий светильник, вернее, то, что от него осталось.

— О господи! — Юле только и оставалось всплеснуть руками. Все три плафона люстры раскололись на большие куски, сиротливо торчали рожки и провода.

— Ой, простите, пожалуйста, мы нечаянно, — принялся оправдываться Вадим.

— Мы не хотели, — вздыхал Вова.

— Ой, ой, бог с ней, с люстрой! Вы-то не ушиблись? — заохала Колокольцева. — Руки-ноги целы? Как вы, мальчики?

— Целы, целы, — ответил Вадик, поднимаясь. Володя тоже встал, отряхиваясь от осколков.

— Вот и помогли бабушке. Сегодня уже все магазины закрыты, люстру не купишь. Извините, пожалуйста.

— Это вы меня извините, — Колокольцева расстроилась. — Покалечиться же могли из-за меня.

— Вот ты меня все ругаешь, Юлька, а я, как знал, патрон с собой прихватил, у меня в столе в редакции валялся, словно случая ждал, — весело заявил Вадик. — Бабушка, а лампочка простая у вас есть?

— Нет, откуда? Разбились же с люстрой.

— Мы сейчас с Вадимом пойдем на «дело», — Володя воспрянул духом.

— На какое дело? Вы свое дело уже сделали. Спасибо, больше не надо, — Юля соображала, что же предпринять дальше.

— Женщина, уже уймитесь! Это дело только мужское.

Вадим и Вова удалились из квартиры с заговорщицким видом и вскоре вернулись, каждый держал в руках по лампочке.

— Операция «Подъезд» завершена, — отрапортовал Тымчишин.

— Лампочки в подъезде украли! — догадалась Юлька. — Хулиганы!

— Зато сейчас будем свет в квартиру подавать, — они гордо потрясли лампочками.

— Ворюги! — попыталась устыдить парней Юля.

— Мы просто находчивые. Учись, подруга, — подмигнул Вадим. — А то бы убились здесь, пришлось бы на поминки тратиться. Зато какой бы заголовок был в родной газете!

Юля не смогла удержаться от смеха. Но самое главное, что осталась довольна бабушка Колокольцева, которая с восторгом наблюдала, как мужчины вкручивали сначала патрон, а потом и лампочку.

— Спасибо вам, а то как бы я без света? Спасибо, Юленька! — сказала она, провожая гостей.

Тымчишин пообещал купить Анне Павловне новую люстру и повесить ее завтра, а поломанную они все вместе выкинули в мусорный бак.

С утра в редакции все обсуждали итоги горячей линии. Солировала, конечно, ответсек Мила Сергеевна.

— Заурский наш молодец, напряг всех, построил, вот и результат есть.

— Вы о каком результате говорите? — иронизировал Попов, по словам ответсека, журналист «старой формации». Хорошо это было или плохо, принадлежать к такой формации, в редакции не понимали.

— О таком, что был читательский интерес, новые темы, новые лица.

— А мне лиц не надо, я все насквозь вижу.

— Вечно вы, Артемий Петрович, меня подкалываете! Люди в вашем возрасте более толерантны.

Попов не стал расстраивать женщину и говорить, что возраст-то у них почти одинаковый.

— Мила Сергеевна! Ну где вы таких слов умных понабрались? Это молодежный сленг, наверное?

— Я умная по определению.

Юля с улыбкой наблюдала за перепалкой коллег. Она-то точно знала, что Попов — добрый, мудрый и всепонимающий и подкалывает он Милу Сергеевну не потому, что человек конфликтный, а исключительно по большой братской любви. И если кто-то вдруг захочет женщину обидеть всерьез, то Попов сотрет ее обидчика в порошок.

Юля в который раз подумала, что профессию она выбрала правильно — по своему характеру, по способностям и по душе. Ведь если без души ходить на работу, это каторга. Для нее работа — удовольствие, и, похоже, это не она выбрала газету, а газета — ее, потому что не отпускает от себя. Каждый сотрудник редакции стал для Юли близким человеком, в судьбе многих она лично принимала участие.

Взять, к примеру, корректора Надю Метелю, которая «напоролась» на Фейсбуке на мошенника: ловкого молодого человека. А может, и не молодого совсем, кто их в социальных сетях разберет? Потенциальный жених обещал приехать к ней из Америки в Россию, но с ним якобы произошло несчастье — корабль, на котором он плыл, захватили пираты. Для того чтобы освободить любимого, Метеля отослала пять тысяч долларов в неизвестном направлении, к тому же с ее карточки исчезли все деньги: она доверчиво сообщила мошенникам электронную почту и телефон. Надюша попалась на типичный развод, а эмоциональная привязанность усыпила бдительность[1].

Юлька тогда очень сочувствовала Наде, кроме того, что ее ограбили, ей еще и сердце разбили. Юля потом осторожно рассказала коллеге, что такие письма называются «нигерийскими», потому что родиной мошенничества является эта страна. Письма мошенников изобретательны, проникновенны, с трагическими и слезными историями, и не придет в голову романтической женщине, что все это умелая декорация и лохотрон.

История, которая случилась с Надей Метелей, в прошлом. Она нашла свое счастье, но не за далекими морями, не в интернет-пространстве, а в соседнем подъезде — встретила вдовца по имени Максим, и теперь у нее настоящая семья: муж и приемная дочка. И об иностранных женихах Надя больше и не вспоминает. Как говорил барон Мюнхгаузен: «Мы были искренни в своих заблуждениях».

А вот заблуждалась или нет та незнакомка, что позвонила вчера по горячей линии? Юля проверяла несколько раз свой личный сотовый номер, выданный на период горячей линии, — номер, с которого звонила женщина, был скрытый. Никому и в голову не могло прийти, что надо ставить программу «супер-определитель номера». И стоит ли реагировать на анонимные звонки?

Что она имеет в итоге? Звонила женщина, она не истерила, не нервничала, она знала, о чем будет говорить и с кем. В полицию женщина заявлять не собиралась. В ее голосе слышались требовательные нотки, она хотела, чтобы журналист Сорнева ей поверила и начала действовать. Ну, конечно, действовать!

— Юльч, не волнуйся, люстра висит на потолке. — Это пришел Тымчишин.

— Интересно, с каких это пор, Вадик, ты докладываешь Сорневой про люстру. Что за люстра? В вашей спальне? А почему народ не в курсе? — забрасывала вопросами Мила Сергеевна.

— Мила Сергеевна, это не вы про Шерлока Холмса написали? — усмехнулся в ответ Вадик. — Нет? Удивительное дело, а я думал, что вы. Столько фантазии и все попусту. Я покупал люстру нашей редакционной бабушке Колокольцевой. Вчера люстра была разбита. Сегодня потеря восстановлена. Покупка люстры производилась по заданию журналиста Сорневой. Отчет закончил.

— Ну, Вадик, и болтун же ты! Мог бы сразу про Колокольцеву мне сказать, а то голову морочил.

— Я морочил?

— А кто же еще, конечно, ты.

— Юлька, а может, и правда, порадуем общественность? Давай тоже люстру себе купим, одну на двоих? А к люстре потом нужна спальня…

— Отстань, у меня люстра своя есть и своя спальня, — Юле совсем не хотелось шутить.

Она вчера, похоже, не сориентировалась в ситуации, и надо быстро исправляться. Сегодня утром, как раз по ее, Юлькиной, договоренности Герман Николаевич Архипов встречается со студентами Шумской.

С Евгенией Олеговной Шумской, преподавателем журналистики и культурологии, Юля была знакома давно. Женщина ей нравилась тем, что подходила к своей работе с выдумкой и хотела сделать из тех, кто выбрал специальность «связь с общественностью», настоящих профессионалов. Она и Юлю Сорневу приглашала для того, чтобы поближе познакомиться с газетой «Наш город» и направить студентов туда на практику. Идея пригласить Архипова тоже принадлежала Шумской, и Юля согласилась помочь.

Вспоминая тот разговор, Юля поняла, что ей нужно срочно в институт, она должна увидеть Архипова живым и здоровым, тогда все встанет на свои места и она забудет про необычный звонок.

— Вадим, до института меня подвезешь?

Он как будто все понял.

— Без вопросов.

И только Мила Сергеевна язвительно кинула в спину:

— Все-таки люстру пошли выбирать.

В аудитории, где обычно проходили лекции Шумской, было пусто. Юля зашла в деканат.

— Девушка, мне Евгения Олеговна нужна.

— Ой, сами потеряли, — растерянно ответила секретарша.

— У нее на занятиях должен был быть главврач городской больницы — Архипов Герман Николаевич.

— Да, он приходил, Евгения Олеговна его встречала, переживала, а потом, студенты говорят, занятие закончилось и они ушли. Вместе. Евгения Олеговна так и не вернулась. А у нас сегодня заседание кафедры. Пытались дозвониться, но телефон у нее недоступен.

— Где мне группу найти, у которой занятия были?

— Аудитория два-два. Если вдруг Шумская там, то скажите, чтобы в деканат зашла.

Нужную аудиторию Юля нашла сразу, но увидела там только двух студенток.

— А где вся группа? — удивилась она.

— А вам зачем? — Девочки с аппетитом хрустели чипсами.

— В чипсах калорий много, будете толстыми, — раздался сзади мужской голос. Вадик Тымчишин следовал за Юлей как верный страж.

— Не будем, — девчонки захихикали. — У нас все калории учеба поглощает.

— У вашей группы было занятие по жанру интервью с гостем доктором Архиповым?

— Да, — студентки кивнули, не переставая жевать.

— Где мне найти Евгению Олеговну? Когда вы ее видели?

— Ну, она пошла этого врача провожать, и все. Мы подождали немного, потом звонок прозвенел, мы и пошли. Больше Евгеши не было.

— Юля, а ты позвонить не хочешь? — тихо спросил Вадим. — И Шумской, и Архипову.

— Не хочу. Боюсь, — так же тихо ответила она. — Куда она могла его провожать? Разве что к стоянке машин во дворе? Пошли!

— Да позвони ты, следопыт!

— Ты прав, у меня истерика начинается, — вздохнула Юля. — Сейчас. — Она достала телефон, набрала сначала номер Архипова, а потом Шумской. — Оба абонента — вне зоны доступа.

Они спустились к автостоянке.

— Вадик! Это машина Архипова! Его машина! — Юлька показала на серебристый «РАФ».

— Погоди, Сорнева, не гони волну. Может, они чай пошли пить и заболтались.

— А почему телефоны выключены? Вадик, это точно машина доктора Архипова! Что-то случилось!

Антон Исмаилов знал точно: если человек утверждает, что выигрыш в автомате возможен, значит, он либо владелец игрового клуба, либо мошенник. Его отец, Мухаб Исмаилов, был владельцем игрового клуба.

Отцовскую историю жизни Антон знал наизусть, отец был с ним откровенен и учил жизни на своем собственном примере.

Молодой парень из Таджикистана, Мухаб Исмаилов после службы в армии решил остаться на гражданке в городе, где служил, и устроился временно разнорабочим на базар. Нужно было оглядеться. Мухаб был умен, по-восточному коварен, смазлив — словом, обладал основными качествами для того, чтобы удержаться в этой жизни на плаву.

Родительская семья, что осталась в родной деревне, была большой и часто голодной. Работы в окрестностях не было, поэтому отсутствие лишнего рта там восприняли с облегчением. Мухаб снял крошечную комнату у женщины-инвалида и начал новую жизнь. Он мечтал о богатстве и понимал, что не будет целыми днями лежать на диване и пить пиво. Мухаб не был наивным, чтобы надеяться на честно заработанные миллионы, миллионы нужно было у кого-то отнять.

Соратники в этом деле нашлись быстро, такие же, как он, — отслужившие солдатики, братья Борис и Радик Ионовы, торгующие куртками на том же базаре.

Вечерами в маленькой комнате Мухаба они собирались и обсуждали, как им поскорее заработать. Грабить банк было опасно, и они решили, что грабить людей — меньший риск. На этом можно сколотить первоначальный капитал, а потом его приумножать. Да и вообще, что за труд такой на износ: торговля на базаре, если работающие не богатеют?

Детали того, как отец преступным путем добывал деньги, мальчику Антону были неведомы. Этот период жизни Мухаб благополучно отпускал, считая его случайностью. Впрочем, вся жизнь состоит из случайностей, которые кардинально ее меняют. Самая главная случайность — оказаться в нужное время в нужном месте.

Появление сына Антона на свет тоже было игрой судьбы. Хозяйка квартиры, где снимал комнату Мухаб, носила звучное имя Домна. Она была инвалидом с детства, переболев полиомиелитом, хромала на обе ноги и жила на пенсию. Женщина была милой, неназойливой и покладистой, и когда слегка подвыпивший горячий мужчина Мухаб залез к ней в постель, она не отказала.

Ему было удобно: Домна готовила ему еду, стирала, привечала в постели, несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте: ему двадцать один, а ей сорок. Но однажды Домна огорошила своего любовника:

— Я ребенка жду. Я буду рожать.

Мухаб пожал плечами, раз женщина решила рожать, пусть рожает. Он ей не советчик. У него в родном кишлаке семьи всегда большие, и под одной крышей проживают несколько поколений родственников, отношения строятся на беспрекословном подчинении хозяину дома и почитании старших. Но жениться на Домне он не собирался: возрастом для замужества девушек у него на родине считается четырнадцать лет, жена является хозяйкой в доме, но исполняет беспрекословно любую волю своего мужа и его родителей. Брачные узы закрепляет имам, а не загс.

А как он покажет в кишлаке русскую женщину намного старше себя? Его не поймут. Отец только посмеется над ним, что не мог найти молодую девчонку.

Единственное, какой вывод сделал для себя из этой ситуации Мухаб: он перестал платить квартплату Домне, раз он теперь отец ее ребенка, какие уж тут денежные счеты?

А Домну не волновало нежелание любовника на ней жениться и другие условности не волновали. Старая дева на инвалидности и не мечтала родить ребенка, но бог услышал ее молитвы. А с татарчонком, так она про себя называла Мухаба, она разберется потом. Главное, что он перестал водить девок, а то у нее был сильный токсикоз, и чужие женские запахи раздражали.

Сына Домна назвала Антоном и записала на Мухаба Исмаилова. И однажды Мухаб вдруг увидел в ребенке свое продолжение — темно-кудрявое с черными глазами, мальчик был его копия, и что-то в сердце дрогнуло. Так и продолжали они с Домной жить вместе, объединенные сначала отсутствием у Мухаба жилья, потом наличием общего ребенка, которому нужен отец, ребенка, наконец, нужно обувать, одевать и воспитывать.

Тем временем деньги, полученные отъемом у честного населения, друзья решили вложить в дело. Дело подвернулось тут же в виде игральных автоматов. Для открытия казино или цивилизованного зала средств не хватало, а вот небольшой подвальчик по бросовой цене купить удалось, и разместить там «одноруких бандитов». Мухаб Исмаилов с радостью оставил базар, а его друзья — торговлю куртками, временно отложили и уличные грабежи, новоявленным бизнесменам это было уже не нужно. Бизнесом требовалось заниматься ежедневно, ежечасно, ежеминутно.

Человек не может адекватно реагировать, когда его разум погружен в игру, игровые автоматы стали массовым заболеванием. Исмаилов не погружался в проблемы психологии игроманов, но четко понимал их: азарт подобен наркотику.

— Завтра выдачу повышаем, — он давал команду администратору по итогам прошедшего дня.

Это означало, что завтра — «день игрока», день «заманивания», день «бесплатного сыра в мышеловке», когда ставится большой процент выдачи выигрыша, чтобы игроки приходили к автоматам вновь и вновь. Когда народу будет достаточно, процент выдачи резко снизится, и люди снова начнут оставлять свои деньги. Процент отдачи никто контролировать не мог, кроме самих хозяев заведения, так что получалось, что грабеж продолжался, но уже с согласия жертв.

Постоянных клиентов заведения владельцы знали в лицо, и когда те проигрывали все деньги, то получали игру в кредит, игроки верили: удача им улыбнется и они непременно отыграются.

Мухаб любил рассказывать в своем игровом зале одну и ту же американскую историю:

— В казино Лас-Вегаса одна молодая пара вложила в игру всего двадцать долларов, а выиграла три миллиона.

Сказки, что кто-то может обогатиться за одну ночь, часто гуляли в таких заведениях и поддерживались хозяевами. Люди, существа слабые, искренне верящие, что можно заставить удачу улыбнуться, что можно легко стать богатым. Красота и роскошь притягивали к себе «новых русских» и тех, кто хотел на них быть похожим.

Но взятые кредиты приходилось возвращать, и в результате всех комбинаций азартные игроки оставались бомжами, семьи распадались, а долги вырастали до астрономических сумм.

Даже тогда, когда государство забило тревогу, потому что в игровой процесс вовлекались многие, независимо от возраста и профессиональной деятельности, когда казино и автоматы повсеместно запретили, Исмаилов не растерялся — он перевез автоматы на квартиру, которую благополучно для этого приобрел.

— Наши игроки не слезут с «иглы» и пойдут в подвалы, на квартиры, куда угодно, где можно удовлетворить свою страсть, — говорил он братьям Ионовым.

Друзья с его мнением уже давно привыкли считаться. Мухаб обычно всегда был прав, когда дело касалось наживы.

Лидером в их преступной группе был Мухаб, из скромного таджикского юноши он давно превратился в расчетливого дельца, самоуверенного бизнесмена с «криминальным оттенком», за это партнеры его уважали, ценили и побаивались.

Мухаб любил жизнь, деньги и красивых женщин. Не пропускал ни одной юбки, но жил все так же в квартире Домны вместе с сыном, к которому был привязан и которого любил. Квартира, конечно, уже была не той, что прежде, а объединяла все квартиры на этаже. Домна оставалась как бы на своей территории, а все остальное было подчинено интересам двух мужчин.

— Мой красавчик! Папа все для тебя сделает в жизни. Только расти и будь здоровым, — любил говаривать Мухаб сыну.

Мухаба мало заботило, что мать его ребенка сильно сдала и почти не вставала с постели, а передвигалась по квартире лишь на инвалидной коляске.

— Больной нужен покой и постоянный уход, — сказал доктор, которого вызывал к матери Антон.

Мухаб согласился нанять для Домны сиделку, но выбрал молодую симпатичную девушку, чтобы совместить ухаживание за больной женщиной со своими мужскими прихотями.

Шестнадцатилетний Антон не удивлялся, когда сиделка Катя, потягиваясь, выходила с половины отца. Он и сам был бы не против погладить ее красивую грудь. А отец, однажды перехватив его заинтересованный взгляд, отправил девушку к сыну с конкретными пожеланиями.

— Ну, как тебе Катька? — вопрос отца прозвучал за утренним кофе.

Увидев, как сконфузился сын, он добавил:

— Никогда не позволяй женщине себя подавить, быть главной, быть над тобой. В твоих жилах течет таджикская кровь, кровь сильных мужчин, мы привыкли повелевать женщинами.

После Кати появилась Лана с теми же обязанностями.

Антон часто бывал у постели матери, приносил ей газеты, смотрел вместе с ней телевизор, жалел ее и сочувствовал, беседовал с ней. Его воспитанием и обучением занималась няня — учительница на пенсии, нанятая отцом, но с мамой он виделся каждый день, был к ней привязан.

— Ты растешь добрым мальчиком, не позволяй сердцу черстветь. Отец у тебя жестокий человек, а был тоже когда-то милым и покладистым.

— Он деньги зарабатывает, мама, семью содержит, — Антон защищал отца.

— Деньги на людском горе делать нельзя. Игроманы, они как наркоманы, больные люди.

— Мам, ты о себе беспокойся, о своем здоровье. Те, кто приходит деньги свои просаживать, пусть думают о себе сами.

— Не скажи, сынок, у них семьи есть, матери, у которых душа разрывается от горя.

— Мам, ты не знаешь, как отца уважают, как считаются с ним! — спорил Антон.

— Ой, сынок, сынок. Я хоть из дома не выхожу, но все вижу и подмечаю, — она вздохнула. — Ты школу скоро оканчиваешь, куда дальше учиться хочешь пойти?

— Не хочу дальше учиться, я отцу буду помогать.

— Надо учиться, Антон. Становиться на ноги. Я поговорю с отцом.

Вечером Домна позвала Мухаба.

— Нашему сыну нужно образование, сейчас без этого никуда.

— Может, ты и права, — согласился Мухаб. — Помощник с образованием, конечно, лучше.

Так участь Антона была решена, и после школы он оказался в институте на специальности экономика. Родители, пожелавшие ему лучшей доли, не учли одного — учеба давалась мальчику с большим трудом и совершенно его не интересовала.

В первый же семестр он не смог сдать зачет не только по высшей математике, но даже по культурологии. После того как количество «хвостов» переросло в немыслимое для деканата число, Антон начал разговор с отцом.

— Отец, я хочу бросить институт. Много сложных предметов, я их сдать не могу.

— Значит, в меня ты пошел, — спокойно сказал Исмаилов-старший. — Мне тоже учеба не давалась.

Антон про себя вздохнул облегченно, он не предполагал, что разговор получится таким простым и быстрым, а отец — понимающим.

— С матерью своей разговаривай сам.

Домна заплакала, когда услышала, что Антон бросает институт.

— Сынок! У меня была одна надежда, что ты выучишься и станешь человеком.

— Вы, женщины, все преувеличиваете, — отмахнулся Антон.

— А как же армия? Тебя могут в армию забрать!

— Отец сказал, что решит этот вопрос, выкупит меня у военкомата.

— Главное, чтобы он не выкупил твою душу, — продолжала плакать Домна.

— Не плачь, мама, я буду работать с отцом, и у меня будет много денег.

Домна понимала, что это за деньги и как они достаются Исмаилову, Мухаб не стеснялся обсуждать дела и дома, и она часто слышала его разговоры с подельниками. У нее ведь только ноги больные, а слышит она хорошо, да и видит тоже, поэтому и знает то, что ей не надо знать совсем. И у нее так болит сердце за сына.

Герман Николаевич хохотал от души.

— Никогда бы не подумал, что человек с фамилией Рабинович может быть экспертом в культурологии.

— Да почему? — удивлялась Евгения. — И вообще, что вы привязались к Рабиновичу?!

— Я? Привязался? — От смеха у него выступили слезы.

— Хорошо, пусть Рабинович, это смешно, правда, почему, не понимаю. А Лотман — вам не смешно? Он тоже по национальности как Рабинович, и у него целый ряд исследований по декабристам, Пушкину, Лермонтову.

— Вот не попал бы с вами в плен, госпожа Шумская, не обогатился бы знаниями о Лотмане и Рабиновиче. Тихо!

Евгения замерла. Ключ в замке гаража поворачивался едва слышно, тоненький лучик света, как лезвие бритвы, прорезал тьму, и в помещение вошли трое. Антон был среди них, и выражение лица у него было тоскливое. Евгения, еще сомневавшаяся в том, тот ли это студент, что не сдал ей культурологию, уверилась окончательно — он.

Она хотела было спросить: «Антон, что ты тут делаешь? Что все это значит?», но вовремя зажала себе рот рукой.

Двое других мужчин были явно старше Антона, но держались отстраненно, словно пришли выполнять рутинную работу.

— Ну, что, граждане, расскажете? Как ваша температура? Как ночной сон? Что беспокоит? — Архипов говорил так спокойно, будто действительно вел прием больных.

— Вы с ума сошли? — зашептала Евгения. — Зачем вы их злите?

— А может, им и правда медицинская помощь нужна? — так же тихо ответил Герман.

Антон и двое мужчин молча прошлись по гаражу, словно высматривая, не проходит ли там пограничная полоса. Бывший студент старался не смотреть в сторону пленников и разговаривал только с мужчинами.

— Ну что, пакуем? Отец сказал доставить в целости и сохранности.

— А у нас есть варианты?

— Машину подгоняйте.

Архипов и Шумская поняли, что их сейчас куда-то повезут.

— Может, попробовать кричать? — шепнула Евгения и посмотрела на Архипова, он приложил палец к губам.

— Не надо. Сделаете только хуже.

Мужчина, что был ростом повыше, подошел к пленникам, заклеил им липкой лентой рот, завязал глаза, а потом только отцепил наручники от батареи.

Евгению вывели из гаража, посадили в машину, машина мягко тронулась.

«Ну, попала! Попала! Что же делать? — лихорадочно размышляла Шумская. — Интересно, полиция нас уже ищет? Родные должны подать заявление в полицию, в розыск. Да и на работе потеряли. И Архипова тоже должны хватиться. Зачем мы преступникам? Зачем им я? А вдруг потребуют выкуп?»

Денег у Шумской не было, они жили скромно. Единственный, кто в семье не экономил, — это сын.

Неожиданно Евгении вспомнилась статья о наскальных рисунках, обнаруженных на плато Тассили в Сахаре, где были изображены таинственные человекоподобные существа и большой сферический объект. Все находки указывали на то, что существа из другой реальности брали людей в плен, и больше пропавших никогда не видели. Тогда она приняла статью за очередную фантастическую гипотезу, которыми наполнен творческий мир. Все происходящее сейчас тоже казалось глупым и чудовищным вымыслом, хотелось верить, что машина через пару минут остановится, их с Архиповым освободят, и люди вокруг будут аплодировать, смеяться и кричать, как это бывает по телевизору.

— Розыгрыш. Программа «Розыгрыш»!

Но ничего этого не произошло, машина ехала долго, и в салоне все молчали. Евгения слышала только шум двигателя, похожий на рокот.

— Все, приехали, — наконец сказал один из мужчин.

Кто-то схватил ее за плечо и куда-то потащил. Снова появился запах медикаментов, и она поплыла, поплыла в розовый туман, чувствуя, как наконец освободили рот и глаза. Последнее, что Евгения помнила, — это вопрос, который ей хотелось задать то ли себе, то ли похитителям. «Где доктор Архипов?» Но сформулировать вопрос вслух не было сил.

Конечно, ни Шумская, ни Архипов не видели, что происходило в одной из комнат загородного дома, куда их привезли.

В высоком кожаном кресле сидел мужчина. Он был очень сердит и кричал так громко, что слюна, вылетавшая из его рта, разбрызгивалась вокруг.

— Вы идиоты? Нет, скажите, вы действительно идиоты? — градус его возмущения зашкаливал, и, казалось, даже кольцо с голубым камнем на мизинце вспыхивает нездоровым светом.

— Не кипятись, уважаемый джан. Мы все уладим. — Мухабу не нравилось настроение заказчика.

— Что ты уладишь? Как?

— Нет безвыходных ситуаций.

— Безвыходных? Да это полная задница! А из задницы только один выход — слиться с дерьмом. Ты теперь дерьмо, ты это понимаешь? Шуму будет на весь город.

— Главное, ты не шуми, дорогой.

— Я за что платил? За что ты получил аванс? Ты сделал работу? Нет. Возвращай деньги, я найду других исполнителей. — Мужчина плеснул себе в стакан виски, отпил и поморщился. — И виски у тебя дерьмо!

— Не надо обижать хозяина, джан, — Мухаб не сдавался.

— Это я тебя обижаю? Да тебя надо было сделать на голову короче, а не выяснять отношения! Я о чем тебя просил? За что деньги платил? — Он еще долил в стакан виски, добавил в него льда, выпил и развязал на рубашке галстук. — Жарко.

— Жарко — это хорошо. Здесь, в Сибири, всегда холодно, я мерзну, хоть летом отогреваюсь, — проговорил Мухаб. — Ты не беспокойся, мы свою ошибку исправим.

— Ошибку? Ты это называешь ошибкой? Я тебя просил доктора не попугать хорошенько, а убить. Убить и не церемониться. А с трупом пусть бы следствие повозилось. А что сделали вы? Притащили его в гараж, да еще и бабу какую-то в придачу. Зачем бабу приволокли, идиоты? Бабу тоже надо кончать, она слишком много видела. Я за бабу платить не собираюсь.

— Неувязка вышла. Следили за доктором месяц, как ты велел. Все его маршруты изучили и вчера решили действовать.

— Решили они! Это я вам сказал, что он с утра в университет идет, а там, на стоянке, в это время никого не бывает. Надо было вколоть ему лекарство, вывезти в лес и там пристрелить. Нашли бы останки через год, да и вряд ли опознали. А теперь и доктор живой, и баба какая-то при нем.

— Она вышла его проводить, понимаешь, никто этого не ожидал. Лекарство ему вкололи и собирались в машине в лес, все как договаривались. А баба закричала, когда увидела, что он на земле сидит, на помощь стала звать. Зачем нам лишние глаза? Вот ее и пришлось тоже сначала уколоть, а потом вместе с доктором повезти в гараж.

— Зачем? Зачем вы ее потащили?

— Что обсуждать то, что произошло? Как говорят у меня на родине — «первый камень криво в землю врос, вся стена пошла наперекос».

— Что делать будем? Ты эту кашу заварил, ты накосячил, ты и расхлебывай! — Мужчина хотел было еще налить виски, но передумал и отодвинул стакан. Стакан качнулся и упал со столика, разлетевшись на мелкие осколки. — Ну, Мухаб, у тебя даже стаканы с перекосом.

— На стакан внимания не обращай. Стаканов у меня много. А работу надо до конца доводить. Ночью сегодня доктора вывезем в лес и все сделаем.

— А бабу?

— И бабу живой оставлять не будем. Нельзя. Но и лишнюю смерть на себя тоже брать не хочется. Аллах не простит.

— Да брось мне рассказывать про Аллаха! У тебя грехов столько, что его карандаш устал записывать. В общем, чтобы все свои проблемы решили сами и завтра мне сообщили, что все закончено. Мне по телефону не звонить, я найду тебя сам. И провожать меня не надо. — Мужчина встал, пнул осколки разбитого стакана.

Исмаилов проводил взглядом уходящего мужчину. Неверные, они и есть неверные, их не изменить. Но если Аллах и Мухаммед, пророк его, распорядились, что на одной земле живут и неверные, нужно с этим примириться.

— Антон! Ахком! — он называл сына и по-русски и по-таджикски.

Мухаб считался с традициями той страны, где живет, но и своими принципами поступаться не собирался. Он привык организовывать устранение людей руками тех, кто был клиентами его игральных автоматов. Должники хотели отдать долг, но только запутывались еще больше. Вынуждены были делать все, что Мухаб попросит. А свои грехи он всегда отмаливал, иначе среди неверных не выжить.

Но вот этот единственный заказ в силу его важности он поручил братьям Ионовым и сыну, которому пора становиться настоящим мужчиной. Это была его проверка, и мальчик оказался слаб.

— Сынок! Я не буду тебя ругать, если ты расскажешь мне правду. Что-то произошло, я хочу знать что? Почему ты не выполнил то, что я тебе сказал? Заказчик остался недоволен, но это полдела. Он требует назад аванс, а это посерьезней.

— Отец, я не знаю, как сказать тебе правду.

— Набраться мужества и сказать. Где Борис и Радик? Почему они не помогли тебе? Что случилось? Не заставляй меня гневаться.

— Они сейчас на кухне.

— Я не про сейчас, я про вчера, когда вы с доктором вместе взяли какую-то женщину. Я не приложу ума, что с ней теперь делать.

— Я ее знаю, отец.

— Кого?

— Эту женщину, которую пришлось забрать вместе с доктором.

— Знаешь? Это только ухудшает дело.

— Понимаешь, отец, мы выполняли твое поручение хорошо. Мы знали, куда и когда направляется доктор, и когда пришло время «ч», все сначала, казалось, шло нормально. Но преподаватель пошла его провожать. Она могла узнать меня. Она учила меня, и зачет я ей сдавал, но не сдал. Я даже помню, как ее зовут — Евгения Олеговна, умная тетка. Что мне было делать? Убегать с телом доктора? Но женщина начала кричать.

— Ты решил, что она нам пригодится? Зачем?

— А нужно было ее оставить там как свидетельницу?

— А где были твои и мои доблестные помощники братья Ионовы? Почему они не помогали? Почему ты начал рискованное дело без прикрытия?

— Отец, я не хотел тебе говорить.

— Они были пьяны до такой степени, что не могли двигаться?

— Ну не до такой, просто перебрали накануне. Радику вдруг стало плохо, его тошнило, Борис бросился выручать брата, а доктор в это время вышел с преподавательницей во двор. У меня не было выбора, отец.

— Хорошо, что ты мне все рассказал. Я буду думать. Убери спиртное на кухне подальше от этих идиотов.

— А это что? — Антон показал на осколки разбитого стакана.

— А это заказчик нервничал и имел полное право. Мы сами хороши, подставились. Иди к себе. Я буду думать. Наши предки говорили так: «Нет такой хитрости, которую бы нельзя было перехитрить».

Полуденное солнце палило так невыносимо, что казалось, выгорают все яркие краски лета: зелень травы менялась на золотистую охру, присыпанную грязно-белым тополиным пухом. Дыхание жары томило, от этого стучало в висках.

— Вадик, это машина Архипова. Это его машина! — повторяла Юля.

— Юль, ну что ты волну гонишь?! — успокаивал ее Вадик. — Может, они вышли с занятия, обалдели от жары и решили поехать искупаться на наше озеро. Я бы сейчас не отказался прыгнуть в воду прямо в одежде и в туфлях. Может, рванем, охладимся, чем стоять перед чужой машиной и истерить?

— Вадик, ты можешь идти, купаться, загорать, а я останусь здесь. У меня нет никакой истерики, я спокойна. Я теперь точно знаю, что на мой личный номер звонили не зря. С Германом что-то случилось.

— Ну уж нет, подруга, я тебя не могу здесь оставить. Ты без меня обязательно во что-нибудь вляпаешься.

— Я все-таки еще раз позвоню и Архипову, и Шумской.

— Зря ты паникуешь! На пляже они, мороженое едят, а ты тут машину его зазря стережешь. А телефоны сели от жары, такое бывает.

— Сразу оба телефона? Ты сам себя слышишь?

Юля вытащила из сумки телефон и еще раз набрала номер Архипова. Может, и правда от неимоверной жары разыгралась фантазия, и Вадик прав: люди после лекции решили охладиться молочным коктейлем? А она просто паникерша. Сейчас ей ответят, и она попадет в дурацкую ситуацию. Но телефон Архипова по-прежнему был вне зоны, и номер Шумской так же не отвечал.

— Нет, оба недоступны.

— Слушай, Сорнева, ты только не ори, а послушай мою версию. Вот ты веришь в любовь?

— Тымчишин! Ну а любовь тут при чем?

— Нет, ты сначала ответь! Ты веришь в любовь с первого взгляда? Когда хоп — и все, крышу снесло, и ты без нее даже дышать не можешь. У тебя так было?

— Я верю в любовь и с первого взгляда, и с десятого.

Она не собиралась перед Вадиком «вытряхивать душу», несмотря на то что они друзья. У Юли уже сносило крышу, когда после длительной переписки молодой человек по имени Кевин приехал к ней из Америки, они были счастливы. Нет, наверное, все-таки не они, а она, потому что, когда пришлось выбирать: Америка или Юля, Кевин выбрал свою родину, а она осталась здесь одна[2]. Юля понимала, что любовь, как орден, нельзя заработать упорным трудом, и заставить полюбить тоже невозможно, как ни старайся. Человек просто принимает твою любовь, заботу, помощь, благодарит, заботится сам, но любить не начинает. Любовь случается сама, либо ее нет, либо есть, и ничего тут не поделаешь. Как говорил барон Мюнхгаузен: «Мой лучший друг меня предал, моя любимая отреклась. Я улетаю налегке».

Так и Юлька сейчас, налегке, и надо с этим жить и что-то делать. И перестать морочить голову хорошему парню Юре Тарасову, который ходит за ней по пятам и на что-то надеется. Она выдохнула:

— Вадик, я верю в любовь.

— Ну вот, Сорнева, значит, не все потеряно. Значит, ты поверишь в мою версию? Они просто влюбились друг в друга.

— Кто?

— Ну как кто — Архипов и твоя Шумская.

— Ты совсем от жары свихнулся?

— Нет, она только что сказала, что верит в любовь, и такой облом! — возмутился Вадик. — Они ведь раньше не встречались? Ты сама говорила, что именно ты договаривалась с Архиповым.

— Ну и что? Я всего лишь у него спросила, как Герман отнесется к тому, чтобы встретиться со студентами.

— А он?

— Мне показалось, что он даже обрадовался, сказал, что устал от ремонта стационара, поэтому с удовольствием пообщается с молодежью.

— Повторяю вопрос: Шумскую он раньше не видел?

— Нет, они не были знакомы.

— Сорнева, продолжай следить за моей мыслью! Он влюбился в Шумскую, твой доктор, потерял голову, офонарел от любви. Она ведь красивая женщина, я ее знаю. Очень красивая, мужчины на таких внимание обращают.

— Красивая и умная, — согласилась Юля.

— Архипов пообщался со студентами и не мог так просто распрощаться с Шумской.

— Бредовая у тебя версия, Тымчишин!

— Не перебивай! Она пошла его провожать, и по дороге он осознал, что расстаться с ней невозможно, и предложил продолжить общение.

— Вадик, я тебе только что сказала, что Евгения Олеговна не только красивая, но и умная. У нее сидят в аудитории студенты, заседание кафедры, она бы вернулась и что-то объяснила в деканате. Она этого не сделала, значит, ушла с Архиповым спонтанно? В бреду? Глупо получается. Сбежала от студентов и от деканата? Зачем? Все это можно было сделать, не вызывая подозрений.

— Ты не услышала окончания моей версии.

— С тобой не соскучишься, Вадик.

— Шумская тоже влюбилась, страсть вспыхнула, как порох. Они оба не смогли с собой совладать и решили немедленно уединиться.

— И дальше Вадик, дальше. Куда они могли уйти?

— Ну, вот тут у меня слабое место. Они должны были сесть в его машину и уехать куда глаза глядят. Но машина Архипова брошена во дворе. А у Шумской есть машина?

— Не знаю.

— Узнай. Это нам поможет. Если у нее есть машина, это все объясняет. Они уехали на ее машине, а куда, уже не важно. Они решили, что им нельзя расставаться, по крайней мере сегодня. Ну что ты молчишь? Вполне разумное объяснение.

— Знаешь, Вадик, я о чем думаю, что ты зря «сидишь» на спортивной теме. В тебе погиб поэт. Тебе надо срочно переквалифицироваться и писать очерки, там твой талант выдумщика пригодится.

— Ну вот, обломила! А я старался, между прочим, и картинка была реальная.

Они стояли в институтском дворе, спасаясь под тенью старого тополя.

— Ты заметил около машины Архипова два свежих окурка? — вспомнила вдруг Юля.

— Ну, валяются там окурки, что с того?

— Архипов не курит. Его ждали около машины один или двое, не знаю, но ждали. Но он до машины не дошел почему-то, — она задумалась. — Давай все-таки еще раз в деканате поговорим, твоя мысль про машину Шумской мне показалась интересной, хочу уточнить.

— Ну, вот видишь, я кое на что сгодился, — гордо отметил Вадик.

— Сгодился, сгодился. Такой полет фантазии — Пушкин отдыхает.

В деканате было прохладно, секретарша в коротких шортах лениво перебирала бумаги. Вадик посмотрел на нее, не выдержал и усмехнулся:

— Слушай, а почему девчонки на работу в трусах ходят? Это так студентов нынче на учебу заманивают?

— Тымчишин, ну что из тебя сегодня прет?

— Да я просто представил, как Мила Сергеевна пришла бы в трусах на работу. Заурского бы сразу удар схватил.

— Отстань! Мы тут с тобой по делу! — Юля обратилась к секретарше: — Скажите, а Евгения Олеговна не появлялась?

— Не-а.

— А вы не волнуетесь, что у вас преподаватель исчез?

— Вы о чем, девушка? Занятия закончились. Скорее всего, она ушла домой. Приходите завтра.

— Скажите, а у Шумской есть машина, ну своя личная машина?

Секретарша пожала плечами.

— Не знаю. Откуда мне знать?

«Правда, откуда?! У таких, как ты, все знания только в трусах!» — сердито подумала Юля, но говорить ничего не стала, зато Вадик, прощаясь, не вытерпел:

— Девушка, милая, а вам никто не говорил, что ходить на работу в трусах нельзя?

Девушка фыркнула и презрительно посмотрела в его сторону.

— Слушай, Сорнева, а мне хочется о ней написать, о девочке-секретарше, которая ходит на работу почти в нижнем белье. Неудивительно, что она ничего ни про кого не знает.

— Вадик, не время, давай потом, а сейчас поехали в больницу. Может, Архипов на работе?

В машине Вадима было душно, сиденья нагрелись. Юля села и поморщилась.

— Терпи, Сорнева, терпи, — усмехнулся Вадик. — Представь, что это тайский массаж горячими камнями.

До здания больницы они доехали быстро. В приемной у главврача толпился народ, секретарша Галина Ивановна объяснялась с посетителями спокойно.

— Герман Николаевич на сегодня отменил все совещания и уехал в область по срочному делу. Поэтому все, кто не попал сегодня, завтра звонят в приемную и решают все свои вопросы.

Женщина была настоящим секретарем, профессионалом своего дела, что можно было понять и по внешнему виду: всегда одета с иголочки, в туфлях на высоком каблуке. Сдержанная, собранная, элегантная.

— Здесь другие стандарты и трусами нас не встретят, — многозначительно заметил Тымчишин.

— Ну что ты городишь! Галина Ивановна — ангел-хранитель, человек образованный и интеллигентный.

Посетители из приемной постепенно расходились, и Галина Ивановна увидела Юлю.

— Юлечка, добрый день! Сегодня Германа Николаевича не будет. Вы тоже с ним на встречу договаривались? У меня что-то никаких пометок нет. Как здоровье вашего папы?

В приемной главврача было принято спрашивать о здоровье, потому что вопросы здоровья здесь имели особое значение.

— Спасибо, Галина Ивановна. С папой все хорошо. Я, собственно, к вам, хотела поговорить.

— А молодой человек с вами? Он тоже из газеты?

— Со мной, это Вадим Тымчишин, наш журналист.

— Знаю, хорошо пишете о спорте, — улыбнулась Галина Ивановна. — Медицине, между прочим, без спорта никак. И Герман Николаевич к спортивным мероприятиям строго подходит, всех заставляет участвовать.

— Вадим, подожди меня в машине, — попросила Юля. — Я скоро.

Тымчишин ушел, Галина Ивановна закрыла дверь и вздохнула с облегчением.

— Устала сегодня очень. Много народу было.

— Галина Ивановна, мне срочно нужно знать, где Архипов. У меня к нему важное дело. Вы сказали, что он уехал в область. Но у него телефон недоступен. Дело в том, что он сегодня утром встречался со студентами по моей договоренности. И вот мне нужно кое-что после этой встречи уточнить.

— Да, у него сегодня утром была запланирована встреча со студентами, — Галина Ивановна помедлила. — Я знаю о ваших добрых отношениях с Германом Николаевичем и поэтому буду откровенна. Он мне сегодня вообще не звонил. Его телефон недоступен, и я вынуждена была отменить все назначенные им совещания. Легенду про область я придумала сама, надо как-то оправдать начальника. С ним такое впервые.

— То есть вы хотите сказать, что он не пришел на работу и вас ни о чем не предупредил?

— Именно так, Юлечка. И вы, пожалуйста, меня не выдавайте. Значит, возникли обстоятельства, о которых неизвестно. Он потом все объяснит.

Юля вышла из больницы растерянная.

— Ну, что там, подруга? — Тымчишин никогда не унывал.

— Плохи дела, Вадик. Нет Архипова.

— Тогда еще одна версия: покемоны. Их унесли покемоны!

— Очень смешно, Тымчишин, я сейчас от хохота тресну! — Юля чуть не плакала. — Ну что за дурацкие шутки?

— Юльч, не обижайся! Я просто хотел тебя развеселить.

Коля Окуневский еще в детстве решил, что должен зарабатывать много денег. Мама, медсестра городской больницы, воспитывала его одна. Сколько Коля себя помнил, мама все время брала дополнительную работу, делала уколы, ставила капельницы и даже устраивалась сиделкой.

— Ты должен стать хорошим врачом, Коля. Ты обязательно поступишь в медицинский институт, — говорила мама.

— А врачи много получают?

— Врачи — самая уважаемая профессия. Ведь болеют все, — мама была мудрой.

В принципе, Коля не возражал против профессии врача, учился он хорошо, и перспектива носить белый халат и быть почитаемым и состоятельным человеком его устраивала. К удивлению своему и окружающих, он легко поступил в медицинский институт. Окуневский знал, что он «везунчик» по жизни. Учеба давалась ему легко, и он пропускал «меж ушей» то, о чем постоянно твердили преподаватели: для того чтобы стать настоящим доктором, придется приложить максимум усилий. Ему легко давался даже латинский язык, там не требовалось умения говорить и оперировать речевыми оборотами. Всего лишь нужно было запоминать слова и знать окончания.

Он увлекся гистологией и анатомией, хотя поначалу удивлялся, что кость человека имеет множество округлостей, ямок, борозд и выступов.

— Как вы все это запомнили? — спрашивал он преподавателя.

— И вы запомните. Это теперь ваш хлеб. Без этих базовых знаний медику никак.

Медики учатся дольше, чем студенты других вузов, потом следует интернатура, постижение специальности еще несколько лет. И лишь получив навыки и знания, можно приступать к работе. А работа эта не простая: работа с людьми и с биологическими жидкостями, из которых люди и состоят, ночные дежурства, дежурства в выходные и праздники. А оплачивается это все мало.

Николаю хотелось все сразу: окончить институт и заниматься платными услугами, которые бы обеспечили его нормальное существование. Окуневский давно понял, что врач имеет дело с самым ценным — человеческой жизнью. А сам пациент плохо разбирается в устройстве собственного организма. Это незнание, а попросту говоря, невежество, открывает доктору большие возможности заработать. Николай опробовал это еще на практике, когда два месяца работал медбратом в онкоцентре.

Будущий доктор сразу понял, что у большинства больных шансов нет. Медсестра Маша, раскладывая таблетки для пациентов, все время сочувствовала и переживала.

— С раком поджелудочной худеет сильно, тает прямо на глазах, — вздыхала она об одном из пациентов.

— А сколько ему осталось? — Коля знал, что у каждого больного свой срок — максимум год.

— Месяца два, не больше. Он уже иконку на тумбочку поставил, думает, поможет.

Окуневский сделал для себя вывод, что пора предлагать больным то, что им позволит верить в выздоровление, — безопасные БАДы. Нет, он не был совсем бездушным человеком, но предпочитал прежде заботиться о себе, чем о посторонних. Тем более рак вылечивался трудно — облучением, химиотерапией, удалением и зачастую возвращался, чтобы завершить свое дело. Так пусть люди в последние месяцы жизни будут спокойными и принимают проблемы со здоровьем достойно.

БАДы, которыми Окуневский торговал в отделении, пошли среди больных хорошо, пока его чуть не за руку схватила медсестра Маша.

— Ты что творишь? Совсем совесть потерял?! Ты же будущий доктор, а не Остап Бендер!

— Машуня! — Николай мог уговаривать женщин. — Это не просто какие-то примитивные таблеточки, это новые медицинские технологии.

— А ты с доктором разговаривал, прежде чем эксперименты проводить? — она не на шутку рассердилась. — В общем, так, еще раз я тебя с этими БАДами в палатах увижу — скажу доктору, и вместо практики в институт письмо напишут.

«Толстая корова!» — зло подумал он, но вслух сказал:

— Ты знаешь, Маша, почему человечество имеет спутники, компьютеры, летает на Марс, но не сможет вылечить рак? Сколько болезнь ни трави, она не излечивается.

— Почему?

— Да потому что это искусственно созданные нанопаразиты, занесенные другой цивилизацией. Это нам в институте говорили.

— Ты врешь! — у девушки округлились глаза.

— Врете здесь вы все, Маша. Врете, что болезнь можно вылечить, а человеку нужна правда. Правда или успокоение, а вы не можете дать ни того, ни другого. И мне этого делать не разрешаете.

— Я тебе все сказала, Окуневский. — Маша была неумолима, но он понял главное — никуда она сообщать не собирается. Ему оставалось два дня до окончания практики, о которой он будет вспоминать с удовольствием, потому что хорошо тут заработал.

Когда через два дня Коля покидал отделение, его взгляд упал на объявление, мимо которого он проходил не однажды, но заметил только сейчас. «В случае вымогательства звоните». И телефоны. Интересно, кто-нибудь хоть однажды позвонил? Или это только для отвода глаз?

Это глупое объявление он почему-то вспоминал часто. Но в своем травматологическом отделении заведующий Николай Петрович Окуневский такую информацию вывешивать не стал. Он людей смешить не будет. Деньги его любили, Окуневский иногда даже и не намекает, пациенты сами, добровольно выкладывали кругленькую сумму. Здоровье для человека дороже всего.

Врач четко помнил истину, которую усвоил с юности: чужой страх и чужое невежество позволяют людям его профессии не только контролировать ситуацию, но и зарабатывать деньги.

Единственное, что беспокоило Окуневского в последнее время, — пристальное внимание к его отделению главврача Германа Архипова. Нет, за руку Николая Петровича никто не поймал, но Архипов заводил на планерках разговоры о том, что врач не имеет права брать деньги с больного и в упор смотрел на Окуневского.

— Проверяет, что ли? Догадывается? Провоцирует? — гадал Николай.

А что делать с той истиной, что в России хорошо живет только тот, кто ворует или берет взятки? Или у Германа амнезия? Носится со своей больницей, с ремонтом стационара, как будто других дел у него в жизни нет! Грозится какой-то антикоррупционной комиссией и проверками. Жаль, если источник доходов, который в десять раз превышает официальную зарплату, исчезнет, и как хорошо, что он нашел другой.

Этот вариант, конечно, более рискованный и попахивает криминалом, но зато в руки идут такие деньги, о которых Николай раньше и не мечтал. Тот, кто предложил ему поучаствовать в сомнительном мероприятии, нисколько не шифровался и не миндальничал. Разговор был жесткий.

— Есть возможность заработать. Ты со мной или как? — И собеседник изложил суть предложения.

— Я хочу подумать, — ответил Николай.

— Думать некогда. Завтра позвони мне и скажи решение, но только завтра, позже никакие ответы не принимаются.

Окуневский уже тогда знал, что скажет «да», но ему хотелось взять паузу, для пущей важности, что ли. Пусть не думают, что Николая Петровича можно вот так враз поманить пальчиком или рублем и он сразу согласится. Главное, чтобы об этом не узнал никогда Архипов, а то этот правдоруб выгонит из больницы и не поморщится.

После своего «да» Окуневский ни разу не пожалел, потому что денег стало не просто много, а очень много, он смог купить и новую квартиру, и машину. Ничего не подозревающая жена, которую он приобрел вместе с тестем, замом по социальным вопросам мэрии, не уставала восхищаться мужем:

— Коленька, какой ты молодец у меня! Ты так много работаешь, себя не жалеешь!

Окуневского жена раздражала. Когда-то он «снял» ее в местном ресторане вместе с подружкой, и обе девушки ночевали в его постели. Утром подружка ушла, а Люцина осталась. Ему, в общем, было все равно, как ее зовут: Люцина, Фемина или как-то еще. Она была умелой в постели, веселой, симпатичной. А зачем девушке ум? Умные вон у него на работе ходят, с тонометром и фонендоскопом.

Легкость их отношений длилась месяца три, а потом Окуневский понял, что Люцина хочет остаться с ним навсегда. Жениться на девице легкого поведения в его планы не входило, ему было достаточно истории юности, когда любимая девушка его цинично бросила ради выгодной партии. Партия у нее не случилась, а он девушку простить не смог и больше никаких серьезных отношений ни с кем заводить не собирался. Единственное, что его заинтересовало в Люцине, — должность, которую занимал ее отец, заместитель мэра по социальным вопросам.

Время шло, Люцина никуда уходить не собиралась и однажды просто показала ему его же паспорт со штампом.

— Это как такое могло быть? Мы с тобой в ЗАГСе не были, — удивился Коля.

— У моего папы такой сервис, даже из дома выходить не надо. Не может ведь его единственная дочка болтаться в чужой постели? Теперь у меня есть законные основания это делать.

Окуневский хорошо подумал и не стал затевать скандал. Ссориться с тестем себе дороже. А если ему очень захочется, то он разведется. А пока пусть все идет как идет. Все равно он больше никого не полюбит, а женщина мужчине нужна для здоровья.

Встреча, которую он инициировал сам, давно назревала. Его перестало устраивать выдаваемое ему вознаграждение. Может, кто-то бы руки и коленки целовал благодетелю от такой суммы, но доктор Окуневский считал, что заслуживает большего.

Человек, который пришел на встречу, понимал, о чем пойдет речь, и нервничал.

— Тебе все мало денег?

— А что, денег бывает много? Я хочу, чтобы мою ставку повысили на тридцать процентов.

— А не жирно ли будет?

— Ну, тогда попробуйте без меня, — зло сказал Николай и не заметил, как маленький инсулиновый шприц с укороченной иголкой вошел в его шею.

Паралич дыхательной системы, последовавший потом, был первым и последним шагом к смерти. Окуневский пошатнулся и упал прямо на шкаф с медикаментами в процедурном кабинете.

Человек оттащил тело и прислушался, поздним вечером в коридоре больницы было тихо. Он поправил шапочку и спокойно вышел в пустой коридор, закрыв за собой процедурный кабинет на ключ.

Его имя в переводе с арабского значило — «уважаемый», но, сколько Мухаб себя помнил, никто с детства его не уважал. Старшие братья помыкали им как только могли. У отца было две жены — старшая и младшая, и дети первой жены недолюбливали детей от второй. Мухаб был сыном младшей жены. Однако внешне братья старались не показывать своего отношения, отец бы не одобрил. Дети все делали исподтишка.

Отец Мухаба был очень гостеприимным человеком, и в доме имелась большая комната, специально для приема гостей, — мехмона. Комната была застелена красивыми коврами и матрацами, набитыми хлопком, на полу раскладывалась скатерть — дастархан. Перед застольем и после него обязательно звучала молитва, благодарение и хвала Всевышнему. Гости пили чай из пиалы. Пиалу положено было брать только правой рукой, а левую держать на правой стороне груди. По традиции первую пиалу обязательно наливал себе хозяин, чтобы окружающие убедились, что в ней нет яда.

Для званых гостей обязательно готовили плов, рассыпчатый, ароматный, настоящий таджикский. Маленький Мухаб понимал, что в семье всегда будет главенствовать отец, а потом старшие братья. А ему самому хотелось быть самым первым и важным гостем и чтобы ему подавали плов и угощали чаем или чем покрепче.

— Ты у меня такой красивый, — мама гладила его по голове, если рядом не было отца. — Ты достоин другой, лучшей жизни.

Женщины в их ауле обычно смиренно молчали, занимались хозяйством и без разрешения мужа не имели права выйти на улицу. Они даже ели отдельно в другом конце дома и не имели права входить в помещение во время мужского застолья.

Восемь классов Мухаб Исмаилов оканчивал в городском интернате, ученье давалось ему с большим трудом, но если случалась драка или какое-то происшествие, там Мухаб был заводилой. После восьмилетки он решил не возвращаться в родной кишлак, хотя работа там была всегда — пасти скот.

Мухаб устроился разнорабочим в кафе при базаре, а потом стал помогать хозяину: готовить плов, манты и лагман. Вскоре Мухаба забрали в армию, и он оказался в далеком сибирском городе. Таджик был стойким парнем, выросшим в агрессивной среде, закаленный старшими братьями, и встретил все трудности армейской жизни стройбата спокойно.

Главное, что Мухаб Исмаилов вынес из армейской службы, — это: ненависть к пшенке, способность человека бегать сутками и мгновенно засыпать и правило: быть поближе к кухне и подальше от командиров. Именно в армии он обрел друзей — братьев Ионовых, которые были родом из Краснодара. Втроем они часто мечтали, что будут делать на гражданке.

— Выйду на дембель и первым делом женюсь, — мечтал Радик.

— Ага, только куда ты жену приведешь? В наш колхоз, где койка на койке стоит? В общагу? Чем кормить будешь? — смеялся его брат Борис.

— Что ты меня с мечты сбиваешь?!

— А ну если это пустые мечтания, то пожалуйста.

Мухаб мечтаний не хотел, он хотел зацепиться в городке и искал возможности. И поэтому, когда библиотекарша воинской части посоветовала ему снять комнату у своей знакомой, он понял, что у него появился шанс обрести новую родину. Домой он возвращаться не собирался, он хотел зарабатывать деньги здесь, и деньги хорошие. Мухаб был точно уверен, что очень скоро он будет богатым и ему сочтут за честь подавать плов и чай. Ионовы, отслужив, в Краснодар не вернулись, тоже остались в этом городе.

Приятели быстро освоили тактику ограблений припозднившихся или загулявшихся прохожих. Они подкарауливали мужчин и женщин во дворах и отбирали деньги. Именно тогда Мухаб почувствовал, что может быть жестоким, причем не из-за слабости и страха, а потому что мир жесток и, только проявляя агрессию к нему и к окружающим, человек выживет.

Каждый раз троица меняла дворы, и когда определенная сумма для начала бизнеса, по их мнению, была собрана, Мухаб был однозначен в своей формулировке:

— Завязываем. Останавливаемся.

Братья Радик и Борис Ионовы сами не поняли, как Исмаилов начал командовать ими, но подчинялись, потому что у их сослуживца оказались сильный характер и звериное чутье.

Новую нишу Мухаб нащупал случайно, увидел, как в соседнем магазине устанавливают игровой автомат, и сам попробовал играть. Он быстро понял, что играть можно только по одной системе: выиграл-встал-уходи, остальных способов не существует. Исмаилов решился открыть зал с «однорукими бандитами» и не прогадал. Братьям Ионовым было достаточно получать там хорошую зарплату, а всем остальным Мухаб распоряжался единолично. Деньги его успокаивали, давали новое качество жизни, вкусную еду, красивых женщин.

Вначале отношения с хозяйкой квартиры, где он снимал комнату, не складывались никак, Домна просто молчала или отвечала односложно. Мухаба это в принципе устраивало. Женщина не лезла к нему с советами и вопросами, не возражала, когда к нему приходили гости. Но однажды после вечернего грабежа, когда жертва орала так истошно, что пришлось ее хорошенько стукнуть о каменную стену, Мухаб вернулся домой в мерзком настроении. В холодильнике, кроме пачки слипшихся намертво пельменей, ничего не было. Он сварил тесто с выглядывавшим из него мясом и выложил неприглядное блюдо на тарелку.

— Хочешь плов? Я приготовила, сегодня день рождения у меня, — Домна зашла на кухню неслышно. — Стопочку налью.

Мухаб хотел и плов, который напоминал ему о доме, и рюмку водки, что поможет забыть вечерний кошмар, поэтому ответил:

— Хочу. С днем рождения вас, Домна Петровна. Извините, не знал о празднике, поэтому без подарка. Хотя подождите!

Он вспомнил, что совсем недавно при нападении он снял с руки женщины браслет из черно-белых бус — дастак, так украшение называлось у него на родине.

— Вот, это вам, на день рождения, — он протянул браслет Домне.

— Спасибо, — обрадовалась она. — Да что ты мне выкаешь, я не такая старая.

От выпитой водки и вкусного домашнего плова настроение Мухаба стало лучше, словно вся черная энергия осталась там, во дворе, а здесь, на кухне, было хорошо и приятно. И почему он решил, что его хозяйка — старуха? Для того чтобы разглядеть ее, оказывается, нужно было немного выпить.

— А ты что, одна живешь? У тебя муж-то был? — поинтересовался он.

— Не было никакого мужа, а кто был, весь вышел. — Домна легко опрокинула стопку. — Мне сегодня сорок.

— Хороший возраст. В сорок лет у нас в ауле у женщин по десять детей.

Он не стал говорить, что самая большая трагедия для таджикской девушки быть «пересидкой», не выйти вовремя замуж. А тут — бабе сорок лет, а у нее никакой родни в гостях.

— Так это у вас такие обычаи, что в двенадцать лет замуж берут, а у нас и в сорок женщина родить может.

Водка была приличной, шла хорошо, и когда хмель основательно ударил Мухабу в голову, то страсть, которая дремала в мужском теле, вышла наружу. Мухаб впился в губы Домны, которые оказались вдруг нежными и чувственными. А дальше у мужчины и женщины, которые хотят друг друга, только один сценарий и один исход.

Утром Мухаб понял, что вокруг что-то неуловимо поменялось, словно спала какая-то пелена. Это читалось в горячем завтраке, свежезаваренном чае и женском покорном взгляде. Он и раньше не чурался женщин, но он их покупал, платил и получал взамен удовольствия по прейскуранту. Здесь же ничего такого не было, но была приятная ночь со взрослой женщиной и заботливо приготовленная для него еда. В какой-то момент Мухаб поймал себя на мысли, что почувствовал себя самой важной персоной.

Домна вела себя так, как будто ничего особенного не произошло, как будто они женаты много лет и ее молодой муж любит, когда она ухаживает за ним за столом и ублажает его в постели.

Когда Домна родила мальчика, Мухаб отнесся к этому спокойно, знал, что сына не бросит, но и на Домне жениться не собирался.

Вместе с рождением сына в гору пошел и игорный бизнес. Но к его бизнесу, к его персоне как мухи на мед начали подгребаться темные людишки с сомнительными предложениями, с опасными заказами. И начинали все они одинаково:

— Мухаб, ты можешь все. Помоги! — И излагали свою просьбу.

Он, конечно, многого не мог, но тщеславие усердно подсказывало ему выход, решение, он уверовал в собственную значимость. У Исмаилова было главное — сильный и жесткий характер, а все остальное при желании можно было сделать. Мухаб помогал и свято верил, что, кроме него, с этими проблемами не справится никто, это давало ему дополнительную силу и энергию. У него были люди, которые в состоянии подхватить и выполнить криминальный заказ, люди, которых он держал рядом с собой и которые вместе с ним занимались серьезной и опасной игрой.

А потом государство решило, что игровой бизнес надо ограничить. Не поедет же он сейчас со своим имуществом на Алтай или в Приморский край, в специально выделенную для казино зону? И хотя Мухаб нашел выход, создал подпольный зал игровых автоматов, появилась новая проблема, подросло поколение хакеров, которые обманывали аппараты, заражая их вирусом. Специальная программа в обеспечение автомата внедрялась незаметно, и он начинал работать не на хозяина, а на того человека, что внедрил вирус. Срочно требовались новый мощный компьютер и грамотный помощник.

Время, когда автоматы приносили Мухабу стабильную прибыль, заканчивалось. Исмаилов начал искать новую золотую жилу, именно золотую, потому что другой он не хотел.

И когда случай подвернулся, он его не упустил. Один уважаемый человек попросил устроить клиенту изменение внешности. Такого деликатного поручения Мухаб еще не выполнял, но нет ничего невозможного, если «джан» решил. А «джан» почувствовал сильный запах денег. Комбинация предстояла сложная, напряженная, но Мухаб ее не только разработал, но и получил реальный результат. Его изощренный ум и дьявольская хитрость были способны на нестандартную комбинацию. Он почуял, нашел хорошего врача, и «жила заработала».

Клиентами были люди состоятельные, в основном вернувшиеся после отсидки или находящиеся в розыске, которые хотели начать новую жизнь. Мухаб, как волшебник, давал им этот шанс.

Мухабу стали поручать более важные дела. Но теперь, после идиотского случая с врачом, под ударом его репутация и, возможно, бизнес. И все из-за этого докторишки! Вернее, его спутницы. Как он так мог просчитаться? Получается, что глупая русская пословица: «И на старуху бывает проруха» — как раз про него.

В последнее время Мухаб стал замечать, что сын ускользает от его влияния. Антон-Ахком все чаще и чаще засиживался у кровати матери, и Мухабу не нравилась такая привязанность. Это у него на родине слово матери — закон для сына, а здесь он, отец, и закон, и судья.

— Ахкому надо становиться мужчиной, ему нужно дело, а вы подстрахуете его, — поставил он задачу братьям Ионовым. Он пошел на риск и поручил сыну самостоятельную работу.

Мухаб и раньше не стеснялся рассказывать сыну кое-что о своей преступной деятельности, наследник должен быть в курсе, но когда рассказывал про доктора Архипова, сын выглядел растерянным, даже испуганным.

— А это должен обязательно сделать я, отец?

— Да, это должен сделать ты. Поставить укол и привезти тело сюда, в дом.

— Он умрет?

— Нас с тобой это не касается. Поставь укол и привези, все, на этом твоя работа кончается.

Но сложилось так, как сложилось, по-дурацки, непредсказуемо, даже глупо.

К доктору добавилась непрошеная спутница, в результате чего все сорвалось. Теперь с ними обоими надо что-то решать.

«А вдруг Антон специально?»

Мысль показалась Мухабу абсурдной. Но вдруг все это дело рук его сына? Продуманное дело, чтобы доктор остался в живых, и мальчик не взял на себя чужую смерть?

На него это очень похоже, он слишком мягок для сына таджика. Но как теперь грамотно выйти из ситуации? Как сделать так, чтобы сын сделал верные выводы и слушал, что говорит отец? Думай, Мухаб, думай!

Когда Вадик Тымчишин увидел, с каким лицом Юля вышла из больницы, то сразу понял — что-то случилось. Беда с этой Сорневой, такой она человек, ходячее приключение, причем приключения валятся на нее сами, то поджидают за углом, то в кабинете за чашкой чая.

Позвонил какой-то псих по горячей линии, и вот она уже не журналист, а местный сыщик. Как оглашенная носится по городу в жару, разыскивая доктора Архипова. Да кому он нужен, этот доктор?

Вадик знал по себе, что журналисту не следует «врастать в героя», то есть привязываться к человеку, о котором ты делал материал, не попадать под его обаяние. Еще Ремарк в «Трех товарищах» писал, что нельзя все принимать близко к сердцу, ведь удержать ничего невозможно. Привязанность — это эгоизм, хоть и добрый, но все же эгоизм. Сначала ты «приручаешь» героя, привязываешься сам, а потом, словно паук, начинаешь его опутывать, обволакивать вниманием. Привязанность — это привычка получать хорошее состояние извне. Но состояние всегда меняется и всегда разное, и не надо от него зависеть и слишком на нем зацикливаться.

Вадик не хотел ни к кому привязываться, чтобы не потерять самого себя. Девушки, периодически появляющиеся на короткое время в его постели, дают ему положительные эмоции и повышают самооценку. Он любит больше не их, а себя, и это правильно. А Юлька!

Взять хотя бы эту неумную бабку Колокольцеву, которой так не повезло с капитальным ремонтом. Журналисты не боги, они не могут повлиять на обнаглевших строителей и заставить их быстро восстановить крышу. Они могут только громко кричать со страниц газеты, призывая власть заняться делом. А если власть глуховата или искусно делает вид, что не слышит?

Но Сорнева всерьез взяла шефство над пенсионеркой, бегает к ней домой, да еще и всех в редакции организовывает, то бабушке полы помыть, то люстру повесить. Сорнева слишком «врастает» в своих героев, дружит с ними, созванивается, поддерживает отношения и потом начинает зависеть от них. Она считает, что люди, о которых она пишет, — бесценный подарок судьбы и его надо отрабатывать невероятной признательностью.

И главное, нельзя сказать, что ее привязанность — это просто желание самоутвердиться за чей-то счет, все материалы, что пишет Юля Сорнева, зачастую лучше и ярче статей остальных журналистов. В них всегда есть искреннее восхищение талантами героя, радость, нежность и какое-то особое отношение. Может, это и есть Юлькин секрет — подпитка от своих героев? Юлия Сорнева — журналист талантливый и неординарный.

— Я так и знала, Вадик, я чувствовала, — Юля с трудом сдерживала слезы.

— Юля! Спокойно рассказывай, что случилось. Твои стоны никому здесь не нужны. Если тебе плохо, то давай вернемся в больницу, и врачи окажут тебе помощь, — Тымчишин знал, как надо с ней разговаривать. Выплеснуть на нее ушат холодной воды из строгих слов, тогда она придет в себя и начнет адекватно соображать.

— Я здорова как никогда! — ожидаемо возмутилась Юля.

— Я так и думал.

— Архипов не вернулся из института на работу. Он не позвонил секретарю и не сообщил, что отменяет запланированные встречи. Его телефон недоступен. Галина Ивановна, человек, которому Архипов доверяет, но она не в курсе и, как человек ответственный, отложила все встречи на завтра.

— И что из этого следует, Юльч? Моя версия только укрепляется с каждым часом.

— Какая версия, Вадик?

— Здрасьте, пожалуйста! Я тебе около института как соловей заливался, рассказывая про внезапно вспыхнувшую любовь доктора к твоей знакомой преподавательнице. Теперь я понял, что я был прав. И вообще, Сорнева, поехали в редакцию, хватит по жаре мотаться в поисках незнамо чего. Через сколько суток в полиции принимают заявление о пропаже человека?

— Через трое.

— А у нас и суток не прошло, дорогая моя! Несколько часов назад твой доктор встречался со студентками и строил им глазки.

— Почему строил глазки?

— Потому что он нормальный мужик, а студентки там красивые. Вон даже в деканате секретарши в трусах сидят, людей завлекают. Он ведь не лечить их приходил, а общаться, а нормальный мужик с красивыми девчонками общается легко. Вот его и могло понести на волнах легкомыслия.

— И он забыл про работу, про совещания?

— А вспомни, как наш ответсек Мила Сергеевна теряет голову, когда влюбляется? Ей тогда совсем не до газеты. И это учитывая то, что она была замужем много раз.

— Три раза, — уточнила Юля.

— Я и говорю: много раз. Твой Архипов не железный человек. У него тоже сердце есть, а сердцу нужны положительные эмоции. Так что затихни, Сорнева, затихни и давай на работу двигаться.

Она ничего не ответила.

Вадик начинал раздражаться.

«Ну не нанимался я к ней в няньки, честное слово! Сорнева гонит волну, сама не знает зачем».

К ручкам машины притрагиваться было страшно, так раскалились — можно обжечься. До редакции ехали молча, и, только выходя из машины, Юлька произнесла:

— Может, ты и прав, Тымчишин. Я, наверное, дура.

— Дура, — охотно согласился Вадик. — Еще какая дура.

В редакции кипела работа над новым номером газеты.

— Вас где носит, граждане журналисты? — встретила их сердитая Мила Сергеевна.

— Мы ходили за тепловым ударом, — отшутился Вадик.

— Можно было и не ходить. Тепловой удар выдается бесплатно в редакции, — съязвила ответсек, вытирая пот со лба.

— Ничего, Мила Сергеевна, жара скоро закончится, и холодной зимой мы будем вспоминать о летнем зное с любовью. — Заурский зашел к ним в кабинет.

Главред подумал о том, что в такую жару Мила Сергеевна могла бы и не накладывать косметику на лицо толстым слоем, хотя она из тех женщин, что красятся даже тогда, когда выносят мусор. Самый страшный для нее кошмар — потерять «товарный вид», когда ею перестанут восхищаться мужчины. В мужском мире на дам элегантного возраста спроса почти нет, спрос переходит к внукам или к даче. Женщине уже не положено быть сексуальной, нельзя «смешить окружающих» попытками найти спутника жизни. Это только за границей несравненная Софи Лорен в свои «далеко за» остается харизматичной и привлекательной и не боится раздеться на пляже. Мила Сергеевна умница, старается как можно дольше «не сойти с дистанции» и терпит в такую невозможную жару слой грима на лице.

— Вы очень хорошо сегодня выглядите, — Егор Петрович должен был сказать ей комплимент, подбодрить, заметить ее старания, потому что кроме газеты у человека должна быть своя личная жизнь. А газете Мила отдает и так много времени и сил.

Ответсек явно смутилась.

— Спасибо, Егор Петрович.

Тут взгляд главреда упал на Сорневу.

— Юля, а где твой материал? Ты какую тему заявляла?

— Мне бы посоветоваться с вами, — как-то растерянно сказала она.

— Давай советоваться, идем в кабинет.

Юля со вздохом поплелась за ним. А Мила Сергеевна всем своим видом демонстрировала, что, во-первых, ей сделали замечательный комплимент, а во-вторых, главред со своей любимицей нянчится совершенно зря, другие тоже не меньшую пользу газете приносят.

— Ой, Егор Петрович, я даже не знаю, как начать. Только не подумайте, что у меня от жары с головой плохо…

Юля начала подробный рассказ и про вчерашний звонок, и про сегодняшний поход в институт и в больницу, и про версию Вадика Тымчишина. По мере того как ее история подходила к концу, Заурский мрачнел.

— Ну, вот, наверное, и все. Я теперь не знаю, что делать.

— Юля, — он старался подбирать слова, чтобы ее не обидеть. — Мы с тобой работаем не первый год, так почему же ты мне не доверяешь?

— Я? — искренне удивилась Юля. — Я вам не доверяю? Да что вы такое говорите, Егор Петрович!

— Тогда почему ты сразу мне не рассказала про странный звонок на горячей линии? Тымчишину сказала, а мне нет.

— Я думала, что это дурная шутка. Я и сейчас не уверена…

— Юля, ты говоришь мне ерунду, ты врешь мне! Ты с самого начала знала, что никакой шутки здесь нет. Ты ведь уверена, что женщина, которая звонила, сказала тебе правду.

Рано утром медсестра травматологического отделения Ирина Сажина обнаружила, что дверь в процедурную закрыта. Она долго искала ключ и возмущалась.

— Куда он мог деться? Кому понадобился? Все время с той стороны двери торчал!

Ира попробовала толкнуть дверь плечом, но дверь не поддавалась. Приближалось время утренних уколов, которые никак нельзя пропускать, и медсестра, не придумав ничего лучше, решила, что дверь надо ломать. Сестра-хозяйка, у которой, возможно, есть запасной ключ, придет не раньше восьми, а инъекции необходимо сделать до семи.

— Вот незадача!

Звонить дежурному врачу или в приемный покой Ира не стала, за ключ в процедурный отвечает она, постовая медсестра, и с нее прежде всего и спросят. Ира Сажина любила свою работу и стала медиком по призванию. Ей нравилось, что медсестра находится рядом с пациентом, она ближе, чем доктор. Больной все время на глазах, и если ему стало хуже, срочные меры принимает медсестра, а если лучше, она сможет поддержать, ободрить.

Ира понимала, что не только медицина помогает больному и сам человек должен настраиваться на выздоровление.

К примеру, молодой симпатичный солдатик, которого привезли три дня назад после ожога кислотой, совсем не хочет возвращаться к нормальной жизни: лежит целыми днями, молчит и смотрит в потолок. Ира как могла пыталась его разговорить, но бесполезно. Парень поступил с серьезными ожогами лица, как написано в истории болезни, выполняя приказ командира, «переносил канистры с неизвестным содержимым», ему требовалась пересадка кожи. В день его поступления вся палата активно обсуждала: замнут или нет уголовное дело, которое возбудили против офицера.

Ира вспомнила солдатика и решила, что попросит его помощи, чтобы открыть дверь. Не руки-ноги же у парня сломаны, как у половины пациентов в отделении. Ира заглянула в палату. Солдатик не спал.

— Извини, а ты не мог бы мне помочь? Я не могу в процедурный кабинет дверь открыть, ключ потеряла. Выручай!

Парень поднялся с кровати, что-то взял из тумбочки и буркнул:

— Что открывать? Показывай.

Они вернулись к двери процедурной, оказалось, парень держал в руках консервный нож, всунул его в замок, прокрутил в обе стороны, и дверь открылась.

— Ой, спасибо! — обрадовалась Ира.

Она направилась к шкафчику с лекарствами и остолбенела. На полу в процедурном кабинете, раскинув руки, лежал заведующий травматологией Николай Петрович Окуневский.

— Боже мой! Николай Петрович!

Пульса на сонной артерии не было, как и дыхания, сознания и движения. Сажина не растерялась и набрала телефон реанимации, отчеканив:

— Срочно в травматологию, умирает доктор Окуневский.

— Ира, ты, что ли? Что за утренние шутки?

— Ребятки, милые, какие шутки, срочно сюда!

Через несколько минут из реанимации прибежали сразу два врача и медсестра с носилками.

— Что за дела у вас в травме? Что с Колей? Где?

Ира молча кивнула на лежащее на полу тело. Оба мужчины склонились над коллегой, а медсестра испуганно на него смотрела.

— Сорри, девочки! Он труп. Умер примерно десять-двенадцать часов назад, точнее — при вскрытии. Возможно обширный инфаркт, возможно тромб, — сказал один из врачей. — Вызывай полицию, Ира, докладывай начальству, все, что полагается. Мы тут лишние. Жалко Колю, только год травмой заведует. Заведовал. Нас-то зачем звала? Видела же, что он мертвый. Не скучно тут у вас в травме.

Ира понимала, что такая реакция врачей реанимации на смерть коллеги — это не цинизм и безответственность, а профессиональная черствость, отстранение, потому что иначе невозможно выполнить свой долг. Врачу нельзя через себя пропускать чужую боль, потому что он может «сломаться» сам.

— Вы извините, ребята, я, конечно, поняла, что он мертвый, но надеялась, вдруг ошиблась. Не каждый день такие случаи у нас.

— Жалко Кольку. А он что, дежурил нынче? Чего его вечером в процедурную понесло?

— Нет, не дежурил. Не знаю, что ему здесь понадобилось. Я последний раз вечерние уколы ставила в десять. Ой! — Ира всплеснула руками. — Я про уколы-то забыла.

— А мы тебе подругу нашу оставим в помощь, — врач-реаниматолог кивнул на медсестру, которая пришла с ними. — Настена, покараулишь тут, пока Ира уколы делает? Помещение надо закрыть до приезда полиции и руководству сообщить немедленно. Ну ты сама все знаешь.

Реаниматологи ушли, по дороге обсуждая случившееся, медсестры их уже не слышали.

— Трупные пятна видел?

— Видел, но ничего не стал говорить, когда ты чушь про инфаркт нес. Патологоанатомы у нас знающие, пусть разбираются. Это уже не наш пациент. Похоже, траванули Кольку.

Ира тем временем пошла в палату к больным, многие пациенты толпились в коридоре, наверняка услышали шум и вышли.

— Товарищи больные, все по палатам, до завтрака еще много времени. Всем уколы сделаю в палате, не переживайте.

Окуневского Ире было, конечно, жалко, хотя она не очень-то завотделением любила, но умереть в неполные сорок… Разве это возраст для мужика? На сердце он вроде и не жаловался.

Реаниматологи постарались, через десять минут на этаже была бригада «Скорой помощи», потом прибежала сестра-хозяйка, девчонки из приемного покоя — в общем, все, кому было надо и не надо. Не каждый день врач умирает у себя на рабочем месте.

Слух о смерти Николая Петровича Окуневского разнесся по всей больнице мгновенно, проникая к каждому врачу и пациенту. Следователей, приехавших позже, уже встречал заместитель главного врача. Процедурный кабинет закрыли, попросив Ирину перенести необходимые на первое время лекарства в другое место. У больных был завтрак, но многие бродили по коридору, косились в сторону процедурного кабинета и на приходящих людей. Начал разговаривать даже обожженный солдатик, который утром открыл ей дверь.

— А что, доктор Окуневский умер?

— Да, к сожалению. Сердечный приступ.

— А почему дверь была закрыта?

— Не знаю. Там следователи сейчас работают, выясняют.

Ира сама ломала голову: зачем бы Окуневскому закрываться изнутри? Какая-то ерунда, но подумать об этом ей было некогда, слишком много работы, а затем она сдавала смену другой медсестре.

Но уйти домой после дежурства Ира не смогла, ведь теперь она главный свидетель. Именно так ей сказал заместитель главврача и попросил задержаться настолько, насколько необходимо.

Ирина все понимала, только нервное напряжение сказывалось. Не каждый день в отделении умирают заведующие. Даже больные все взбудоражены произошедшим.

Ира подошла к знакомому процедурному кабинету, постучалась, заглянула.

— Извините, пожалуйста, у меня смена кончилась, мне домой идти надо.

На нее никто не обращал внимания. Тело Окуневского уже было накрыто простыней. В процедурном без положенных бахил ходили несколько мужчин.

— Вам что нужно, девушка? — спросил хмурый мужчина, который заполнял какие-то документы.

— Мне ничего. Я медсестра, Ирина Сажина. Это я доктора обнаружила. Извините, у нас в отделении без бахил не ходят, не положено.

— Убивать тоже не положено. Сейчас следователь подойдет, — мрачно ответил один из присутствующих и кому-то крикнул: — Опроси свидетельницу!

Вот те раз! Она волнуется, переживает, беспокоится, а оказывается, про нее все забыли!

— Вы и есть та самая медсестра Сажина? Замечательно! — улыбнулся ей следователь. — Расскажите, пожалуйста, как вы обнаружили тело доктора Окуневского?

Ира начала рассказывать.

— Значит, процедурный кабинет был закрыт изнутри, и вы позвали больного, чтобы открыть дверь? — уточнил следователь.

— У меня не было вариантов, мне уколы ровно в семь утра ставить. А получилось вон оно как. Жалко Николая Петровича.

— Конечно, жалко. Убили мужика на рабочем месте. На строителя на рабочем месте может балка свалиться, а медика отравить могут, оказывается.

— Отравить? Ядом? — ужаснулась Ира.

— А это мы и выясняем.

Ирина вздохнула, вот угораздило же ее стать главным свидетелем. И за что же убили Окуневского?

— Юля, расскажи мне о звонке подробно, — Заурский не злился, а был, наоборот, слишком спокоен.

Это не предвещало ничего хорошего.

Юля выдохнула и рассказала, собственно, рассказ был короткий, звонок длился какие-то секунды. Сегодняшние действия времени заняли много, но сообщение об этом уложилось в несколько минут.

— Ты помнишь тон, которым говорила женщина?

— Да, настойчивый, но терпеливый.

— И ты сразу поняла, что это не розыгрыш, и ничего мне не сказала! Вместо этого носишься по городу с Тымчишиным, разыскивая Архипова. Очень интересное решение вопроса.

— А может, это ерунда какая, а я вас озадачиваю! — возразила Юля.

— Ну, конечно! На горячую линию газеты дозвонился человек с важной информацией, а я об этом ничего не знаю! Плохой я главный редактор, никудышный, раз мне не доверяют сотрудники.

— Ой, Егор Петрович, ну что вы такое говорите! Я просто не подумала…

— Это называется «дымовая завеса», Сорнева, такой вид маскировки, дезориентации, когда дым пускается на поле с целью скрыть маневр и передвижение войск. Вы с Вадиком сказали Миле, что пошли к бабушке Колокольцевой. Сознательно соврали. Да ладно, что я тебя воспитываю! Ты уже переросток, воспитанию не поддаешься.

Юля виновато молчала, она знала, что Егору Петровичу надо выговориться, тогда он успокоится. Да, нехорошо получилось.

— Архипова, значит, пока не нашли?

— Не нашли, — кивнула она. — Егор Петрович, ну нет у меня никакой дымовой завесы, все прозрачно!

— Теперь услышь меня, девочка. Сегодня утром в больнице в отделении травматологии был обнаружен труп заведующего отделением Николая Петровича Окуневского. Он был отравлен. Пока это предварительная версия, следствие только началось. Теперь ты понимаешь, почему так важна была бы твоя телефонная информация?

— Как отравлен? Доктор? — Юля растерялась. — С каких это пор врачей начали травить, как тараканов?

— А ты думаешь, врачи живут вечно?

— Ну не убивать же! А вдруг тогда и Архипов пропал не случайно?

— Вот давай и разбирайся в этих мутных историях. Во-первых, говорить об исчезновении Архипова еще рано. Времени мало прошло. Будем считать, что он пока удалился в неизвестном направлении с твоей знакомой. Во-вторых, без паники.

— Хорошо, можно считать и так, только вот «просто, без повода» Архипов никогда и никуда не удалялся, он не такой человек.

— А вот это «никогда и никуда» давай отложим в запасник. Иногда у людей бывают обстоятельства, когда они ведут себя так, как не вели никогда. Если завтра к утру Архипов и его спутница не появятся, то тогда мы будем точно знать, что с ними что-то произошло.

— Наверное, вы правы, Егор Петрович, а то у меня и правда какая-то дымовая завеса получается, в том смысле, что дыма много, а результата ноль.

— Теперь скажи, Вадик Тымчишин у нас в прошлом году руку на лыжне ломал?

— Вроде да.

— И лежал в том самом травматологическом отделении, заведующий которого нынче убит?

— Как вы все помните? Я про сломанную руку Тымчишина уж сто раз забыла.

— Он может тебе рассказать об особенностях отделения, о врачах, об атмосфере?

— А мне зачем? У меня руки-ноги целые.

— Нет, Сорнева, у тебя дымовая завеса, похоже, в голове! Материал тебе писать об убийстве Окуневского!

— Почему мне?

— Потому что это журналистское расследование, и оно ни у кого так хорошо не получится, как у девушки с «дымовой завесой».

— Егор Петрович, это вы мне комплимент делаете или ругаете?

— Комплимент, Сорнева, комплимент. Плохой я мастер на комплименты, если ты их с первого раза не понимаешь. В общем, так, исходных данных мало: врачу Окуневскому вкололи отравляющее вещество, то есть убили в процедурном кабинете его же отделения. Медсестра обнаружила труп рано утром. Следствие считает, что совершить убийство мог либо сотрудник больницы, либо пациент.

— А почему пациент? Они же там все ломаные-переломаные в гипсе?

— Я говорю, что это версия следствия. А еще возможно, что исчезновение Архипова как-то связано с убийством Окуневского. Я не верю в совпадения.

— То есть вы хотите сказать, что Архипов убил Окуневского и исчез?

— На тебя жара тоже действует! — усмехнулся Заурский. — Это ты так причинно-следственные связи выстроила?

— Ну, показалось. Не знаю, что и думать про Германа Николаевича.

— Пусть тебе больше не кажется. Опирайся на факты. В общем, тебе надо как-то оказаться в больнице, на месте преступления, найти свидетелей, изучить ситуацию досконально, добавить версии, но без твоего любимого тумана, пожалуйста.

— Руку ломать предлагаете? Как я иначе в больнице окажусь?

— Сорнева, сегодня явно не твой день! Иди для начала к Тымчишину, пусть он тебе расскажет о своих ощущениях про отделение травмы, а потом думай. Я тоже без дела сидеть не буду. Если что, сразу тебя наберу или сообщение отправлю.

Вот те раз! Как про юбилеи парка, где можно потом полгода бесплатно на качелях качаться, рассказывают другие. Они же ходят на всякие презентации, пьют шампанское, пишут заказные материалы. А как убийство или еще какое-то происшествие, так это «рабочая лошадь» Сорнева, нате, пожалуйста. Хотя ее, конечно, воротит от заказухи, и бесплатное катание на аттракционах ей абсолютно не интересно. Только вот как проникнуть в больницу? Сегодня больницы и прочие медицинские учреждения охраняют, как оборонку, ее редакционное удостоверение всех только напугает.

Господи, она и правда с «дымовой завесой»! У нее же есть палочка-выручалочка — Галина Ивановна, секретарь главврача. Она и выпишет ей пропуск в отделение, а к кому она пойдет, это дело техники.

— Ну, чего там? — оживился Тымчишин, увидев Юлю.

— «Дымовая завеса», — вздохнула она.

— Не понял. Какая завеса? Где? Ты после Заурского так путано объясняешься?

— Вадик, ты можешь мне помочь?

— А чем я, по-твоему, целыми днями занимаюсь, подруга? Помогаю тебе и твоим сумасшедшим.

— Каким сумасшедшим, Вадик?

— Бабке Колокольцевой люстру прикручиваю. Это разве не сумасшествие?

— Ты сам, Вадичек, во всем виноват.

— Ну, спасибо, Юльчик! Я ее, как дурак, тут жду, волнуюсь, хочу пожалеть после того, как главред ей шею намылит, и вот она благодарность!

— Вадик, не обижайся, — примиряюще проговорила Юля. — Мне помощь твоя очень нужна. Очень.

— Опять за Архиповым гоняться? Не поеду, — заупрямился он.

— Нет, ты мне можешь помочь, не отрываясь от своего стула.

— Суши заказать? Я, между прочим, есть хочу.

— Я сама закажу суши для тебя и оплачу.

— С чего это вдруг аттракцион неслыханной щедрости? — подозрительно прищурился он.

— Вадик, ты в прошлом году руку ломал?

— Ломал, — осторожно ответил он, ожидая подвоха. Сорнева хоть и подруга, но ухо с ней надо держать востро.

— А кто тебя лечил? Кто врачом лечащим был?

— Так зав, Колька Окуневский.

— Он для тебя Колька?

— Ну, мы общались накоротке и даже бутылку коньяка выпили, когда меня выписывали.

— Отлично! Ты мне нужен как важный свидетель!

— А что, коньяк был плохой? Есть жалобы?

— Примитивная ты личность, Тымчишин! Что мне твой коньяк? Ладно, про примитивную личность шутка, неудачная, — уточнила Юля. — Наверное, шутить сейчас грешно. Убили сегодня утром врача Окуневского.

— Как убили? Ты ничего не путаешь? — поменялся в лице Вадик.

— Убили, — повторила Юля. — Вадик, мне нужно, чтобы ты вспомнил то время, когда ты лежал в травматологии, и все про этого, как ты говоришь, Кольку. Какие суши тебе заказывать? — о своих обещаниях Юля никогда не забывала.

Его детство было счастливым: для матушки и двух ее незамужних сестер мальчик был светом в оконце, его так и называли ласково — Любимка. Женщинам нравилось наряжать малыша в платья, а на белые кудри повязывать бантик. Любимке нравились походы с тетушками в баню, где его тело тщательно мыли, и ему было щекотно и смешно. Он с интересом наблюдал, как моются взрослые женщины, наполняя шайки водой, сидя на длинных скамейках и намыливая белые мочалки. В царстве пара и причудливо изгибающихся голых женских тел, в шуме воды и голосов, старающихся перекричать друг друга, мальчик ощущал особую наготу чувств и желаний. И потом он с любовью вспоминал эти картинки детства.

Почему в их семье нет мужчин, Любимку не интересовало, тепла и любви ему хватало сполна. Он так и «застрял» на материнской стороне, которая всегда противилась расставанию.

Любимка не понимал отношений с женщинами, его всегда тянуло к мужчинам, у которых были твердость, заботливая власть и прочность. Уже потом Любимка начитался в книгах, что культ мужского тела существовал в Древней Греции, а женщин в древности и вовсе не считали за людей. Женщины в античном мире были существами второго сорта, поэтому людям, желающим любви равной, взаимной, смешанной с уважением полового партнера, оставалось любить только мужчин. Любовь между мужчинами была возвышеннее и изысканнее, чем любовь к женщинам. Поэты воспевали союзы искушенных жизненным опытом мужей с молодыми красивыми юношами, а философы сочиняли трактаты о пользе таких изысканных отношений, которые служат высоким целям. Считалось, что качества мужчины, его геройство передаются любимому мальчику и тогда из абсолютно чувственного акта возникает душевное взаимодействие индивидуальностей.

Первый опыт отношений Любимка получил в школе с одноклассником Сашей. Тогда вместо урока мальчики пошли к Саше домой, чтобы посмотреть порнокассету. Кадры видеокассеты так повлияли на их подростковое желание, что они решили тут же повторить увиденное. Любимка помнил, как дрожали его ноги, кружилась голова, но удовольствие было неописуемо. Саша с родителями через полгода переехал в другой город, и Любимка начал искать новых партнеров, недостатка в них не было — городской клуб оказался прекрасным местом для таких знакомств.

Любимка нутром чувствовал тех, с кем может завязать отношения. И выбирал только одного из толпы, как разведчик, он не мог ошибиться, потому что ошибка могла стоить ему жизни. Любимка менял партнеров, расставаясь легко и непринужденно, пока не встретил Тарзана.

На самом деле его, конечно, звали по-другому, но мужчине нравился его творческий псевдоним. Тарзан был влиятельным человеком из местной богемной тусовки, их союз с Любимкой сложился удачно для обоих: Любимка приобрел постоянного любовника, а Тарзан, кроме обладания юным телом, получил во власть неокрепшую душу, послушный юноша прислушивался ко всем его советам.

О первой линии жизни Любимки знали немногие, возможно, кто-то догадывался, так ведь из догадок доказательства не сложишь? К тому же однополые отношения в современном мире уже никого не удивляют. Но Тарзан доходчиво и терпеливо объяснял:

— Не надо показывать свою необычность. Людишки — существа мерзкие, коварные, подлые. Да и в стране никакой свободы нет и в помине, только беззаконие. То, что отменили статью за гомосексуализм, на самом деле ничего не значит, могут ввести ее снова и вспомнить о тебе. Пусть у тебя будет еще одна линия жизни, официальная, а о сокровенном знать никому не следует. О сокровенном будем знать только мы с тобой.

Любимка Тарзану поверил. Он окончил с успехом экономический факультет и устроился работать в областной медицинский центр. Его две жизненные линии существовали как будто в геометрии — параллельно, и, как известно, параллельные линии не пересекаются.

Любимку в собственной жизни все устраивало: работа, в которой он был компетентен, стабильные отношения с Тарзаном, Любимка был уверен, что они любят друг друга, но очередной разговор с любовником поверг его в шок.

— Тебе нужно жениться, милый! — заявил Тарзан.

Любимка рассмеялся:

— Надеюсь, ты шутишь? У меня нет такого желания.

— Я не шучу.

Любимка по-женски взвизгнул:

— Ты кого-то нашел и таким образом хочешь от меня отделаться?

— Не говори глупостей, мне нужен только ты, — успокоил его Тарзан.

— А какая тогда может быть женитьба?

— Обыкновенная женитьба, как у всех в твоем возрасте. У меня на тебя слишком далеко идущие планы, мой милый.

— А для начала ты меня хочешь сбагрить какой-то бабе?!

— Послушай, милый. Ты сейчас начальник отдела медицинской статистики областного медицинского центра, молодой, подающий надежды. Скоро ты получишь должность зама по экономике, а там недалеко и до директора. Ты займешь пост директора, а это большие деньги и большие возможности.

Любимка слушал внимательно, Тарзан ему никогда не врал.

— У людей, которые тебя окружают, возникнут вопросы, почему ты не женат…

— Не нашел свою любовь среди женщин, — отшутился Любимка.

— Жена — это необходимый атрибут успешного человека, в стране социальная установка такая, стереотип. К женатым мужчинам относятся лояльно, без напряжения, они вызывают доверие. Так принято в обществе.

Любимка так расстроился, что готов был расплакаться, он не ожидал такого поворота событий.

— Ты все-таки хочешь меня бросить? — начал всхлипывать он.

— Нет, милый, никогда и ни за что. Ты как жил со мной, так и останешься со мной жить. Но в другой, официально-публичной жизни у тебя появится жена, вы иногда будете находиться в одной квартире, ходить вместе в театр и на все мероприятия медицинского центра. Подчиненные должны видеть, что ты семьянин. Твою будущую жену зовут Вера.

— Ты все-таки не шутишь? Кто такая Вера?

— Вера — это моя дочь. Ты женишься на моей дочери, — спокойно объяснил Тарзан.

— У тебя есть дочь? — растерялся Любимка. — Ты мне никогда не говорил об этом.

— Это было в другой жизни, мой мальчик. Давно и в другой жизни. Вера, умная женщина, она была замужем, но неудачно. Она понимающая.

— А ей зачем это надо?

— Ради статуса, так же, как и тебе. Статус замужней женщины тоже значит немало. Для тебя женитьба как новая вводная жизни, для нее — повторение пройденного. Я говорил с ней, объяснил ситуацию.

— И она согласилась?

— Согласилась! У меня были железные аргументы, ей это выгодно.

— А ты уверен, что это выгодно мне?

— Да, милый, и я бы не стал тратить на объяснения так много времени, если бы не был уверен, что тебе это выгодно. Если вдруг возникнут проблемы, дай знать, и я их решу.

Так у Любимки появилась жена. Красивая, надменно-холодная брюнетка Вера, похожая на снежную королеву. Вера не причиняла ему беспокойства, жила в другой комнате, утром готовила завтрак, ходила с ним в театр. Они даже почти не общались, но иногда Любимка ловил на себе презрительно-насмешливый взгляд жены, от которого становилось не по себе.

Тарзан не обманул. Через три года Любимка принимал поздравления с назначением на должность директора государственного областного медицинского центра. А после вечеринки по этому поводу из ресторана супруги поехали в разные стороны: Вера — домой, а Любимка, как обычно, к Тарзану — в запретную, но сладкую любовь, которую бы он не променял ни на что.

Почему она никогда не хотела стать врачом? Юлька не знала ответа на этот вопрос. Не хотела, и все. Нет, она не падала в обморок при виде крови, не боялась прививок и уколов, просто у нее другое призвание.

Впрочем, врач, как и журналист, посвящает себя служению людям, только доктор берет на себя ответственность за жизнь человека. Это огромная ответственность. Врач должен любить людей: иметь прекрасные знания мало, без любви и сострадания не бывает хорошего доктора. Главное дело врача — облегчать страдания и спасать от смерти.

А главное дело журналиста? В чем оно? Заниматься творчеством? Помогать людям? Отстаивать истину?

Вот сейчас она, журналист Юля Сорнева, будет вмешиваться в личную жизнь человека, и оправдать ее журналистское расследование может только тот факт, что она защищает общественные интересы. У врачей существует заповедь: не навреди. А какие заповеди в журналистике? Не писать заказных статей? Отказаться от пиар-технологий? Быть похожим на герасимовского героя из старого кинофильма «Журналист»: интеллектуала, борца за правду, переживавшего собственные промахи? У врачей есть клятва Гиппократа, а у журналистов — кодекс профессиональной чести, такой далекий от жизни, романтический и нереальный.

Но жизнь дала Юле приз в виде любимой газеты и донкихотствующего главреда Заурского, который понимает журналистику так, как понимает она, — истина и люди, люди и истина. От перемены мест этих слагаемых сумма не меняется, но к этому добавляется публичная позиция газеты «Наш город». Конечно, самые лучшие друзья газеты — это читатели, но если бы кто-то спросил Юлю Сорневу о врагах газеты, она бы ответила, что это тоже читатели. Вот такое единство и борьба противоположностей. И все-таки главная основа ее профессии — это истина, которую она должна добыть и сделать публичной. Как там у ее любимого Мюнхгаузена:

«Не усложняйте, барон. Втайне вы можете верить».

«Я не могу втайне. Я могу только открыто».

Итак, что же есть у Юли в «открытом доступе»? Только бытовая информация от Вадика Тымчишина, который провел несколько дней в отделении травмы, болтал с Окуневским о футболе, о мировой политике, пил с ним коньяк. Тогда-то доктор и разрешил называть его по имени.

Вадик утверждал, что некоторые больные врачом Окуневским были недовольны и намекали, что он требовал с них деньги.

— А с меня он никаких денег не брал и сломанную руку собрал аккуратно. Мне Колька показался хорошим парнем, — Вадик был откровенен.

— Но за что-то твоего «хорошего парня» прикончили, — рассудила Юля. — А с тебя он денег не брал, потому что ты — журналист, а с журналистами не связываются. С тобой было лучше задружить и выпить. Слушай, а может, его убил больной, которому он заломил высокую цену за операцию?

— Ой, Сорнева, разбирайся сама! — Вадик теперь был осторожен. — Но подсказку тебе могу дать. В травматологии сейчас мой знакомый лежит с травмой колена. Зовут Игнат, мы когда-то в одном дворе жили и сейчас отношения поддерживаем. Я ему позвоню и договорюсь, что ты как будто его проведывать придешь. Ну, мол, ты его девушка, любимая девушка. Годится? Я ведь тебя хорошо знаю, ты сейчас начнешь в отделение проникать, свидетелей искать. А это реальный парень и понятливый, к тому же умный, он пользу тебе точно принесет, потом спасибо скажешь. Соглашаешься?

— Люблю я тебя, Тымчишин. Спиртное, что ты пил с убитым, никак не повлияло на твои умственные способности. Мне очень нравится твое предложение. Креативненько! Галина Ивановна мне поможет с пропуском, и пусть твой Игнат репетирует влюбленный взгляд. У него же колено больное, а не глаза.

— Ох и язва ты, Сорнева! Не волнуйся, Игнат все сделает как надо. Я его сотовый тебе эсэмэской скину.

— Нет, Тымчишин, я не просто тебя люблю, я тебя обожаю!

— Знаю я твои «обожаю», Сорнева, — отмахнулся Вадик.

Этот диалог у них состоялся вчера в редакции, а утром Юлька первым делом позвонила Галине Ивановне и узнала, что новостей от Архипова нет.

— Я жене Германа Николаевича позвонила, она на удивление спокойная. Сказала, что он вроде как в командировку собирался. В общем, она не волнуется и не считает, что он пропал. А я лишний раз беспокоить ее не хочу, зачем пугать раньше времени?

— То есть доктора Архипова никто не ищет?

— Я пока не знаю, что делать, Юля, — вздохнула Галина Ивановна. — Герман Николаевич всегда предупреждал меня о командировках, и обычно все командировки я оформляю. А в этот раз билеты я для него никуда не брала и командировочное удостоверение не выписывала. Странно все это. Его замы сегодня собирались. У нас ведь еще одно ЧП — доктора Окуневского убили. Но мы все надеемся, что это несчастный случай. У нас медицинское учреждение, здесь лечат, а не убивают. Думаю, что Герман Николаевич скоро даст о себе знать.

Еще Юлю очень удивила и реакция мужа Шумской. Юля позвонила ему сразу, как раздобыла номер. Муж Евгении Олеговны сообщил, что жена собиралась уезжать на пару дней к маме в деревню, а там телефон не ловит связь.

— Наверное, уехала вчера, не дозвонилась мне.

Юлька отказывалась понимать этих людей! Когда ее папа вовремя не приехал из командировки, она подняла всех в округе, а здесь полное спокойствие и невозмутимость.

А может, Тымчишин прав: они мгновенно и стремительно полюбили друг друга и уехали в неизвестном направлении, чтобы побыть вдвоем? Нет, это похоже на бред, и она скорее поверит в деревенскую поездку Шумской и в командировку Архипова, о которой он забыл рассказать Галине Ивановне.

Юля решила, что нужно попросить Заурского, чтобы он надавил на своих знакомых и те начали искать Архипова и Шумскую, не дожидаясь заявления и пресловутых трех дней отсутствия. А сейчас ее ждут Игнат и отделение травматологии.

В отделении Юля нашла Игната сразу, впрочем, промахнуться в такой ситуации было невозможно — высокий красивый парень стоял с костылем около открытой двери и ждал ее.

— Так вот ты какой, северный олень! — широко улыбнулся он. — Здравствуй, Юля! Здравствуй, любимая!

— Не надо так сильно вживаться в образ, — тихо сказала Юля и уже громко добавила: — Здравствуй, милый!

— Вон там у нас диванчик для посещений таких хромоногих больных, как я. Пошли, — он не переставал улыбаться, и ей это нравилось.

Больной человек должен быть в хорошем настроении, чтобы быстрее выздороветь.

— Как здоровье? Вот сок и яблоки, — Юля видела, как за ней наблюдают другие больные.

— Любимая, спасибо! Ты же знаешь, как полезны яблоки! Как я люблю яблоки! — Игнат окончательно вошел в роль.

— Будешь переигрывать, стукну по больной коленке, — прошептала она.

Парень расхохотался.

— Какая ты у меня затейница! — Он явно не собирался сдаваться.

— Игнат, перестань, пожалуйста! — взмолилась Юлька.

— Хорошо, хорошо, целовать не буду. В общем, слушай, разведчица, — он перешел на шепот. — Труп гражданина Окуневского обнаружила медсестра Ирина, которая утром не могла открыть процедурный кабинет и попросила помощи у моего соседа по койке, солдатика обожженного.

— Почему обожженного?

— Да потому что, любимая, у нас тут больница и он лечится от ожогов. Перетаскивал в части емкость с какой-то отравой, дурачок. Парень наш медсестричке помог, дверь открыл и сразу ушел, а она тело нашла. Теперь солдатик всячески за девушку переживает, что она оказалась в центре неприятной истории, нравится ему Ирина.

— Мне надо с ней познакомиться.

— Ты очень шустрая, любимая, — усмехнулся Игнат. — А вот она, Ира, идет по коридору, — Игнат махнул костылем в сторону стройной миловидной девушки.

У Юли тут же возник безумный план. Впрочем, убийство врача в больнице — это тоже жутко и чудовищно, поэтому сумасшедшие планы в самый раз. И Юля очень надеялась на помощь Игната. Он должен ей помочь, ведь у ее друга Тымчишина плохих друзей быть не могло.

Герману снился сон. Бледно-синий лес наплывал медленно. Около большого пня стояла жена Тая. Она махала ему платком, словно прощалась. Он только успел крикнуть: «Как ты там оказалась?» И проснулся. И сразу все вспомнил.

Напротив, в неудобной позе сидела его товарищ по несчастью Женя Шумская, глаза у нее были закрыты.

— Эй, Евгения Олеговна, — позвал Герман. — Как ты там? Я предлагаю перейти на «ты». А то у нас времени мало осталось, чтобы «выкать». Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответила она слабым голосом. — Вы думаете, нас убьют?

— Я ничего пока не думаю. Я пить хочу, я есть хочу, — Герман не собирался сдаваться и впадать в уныние.

И его словно услышали, неожиданно открылась дверь, и появился Антон с двумя тарелками еды.

— А кофе будет? — нагло поинтересовался доктор. — Я люблю кофе.

Парень что-то буркнул в ответ, поставил на пол посуду, развязал им руки и молча ушел.

— Сервис на грани фантастики, — заметил Архипов. — Интересно, а какая тут кухня?

— Что вы все время шутите? — не выдержала Евгения.

— Во-первых, мы на «ты», а во-вторых, пока не вижу повода рыдать, мы живы, и нас кормят. А зачем кормить тех, кого надо убивать? Нелогично!

Она молча кивнула и взяла в руки тарелку с ложкой. Суп был горячий и вкусный.

— В нашей больнице так вкусно не кормят, — радовался доктор.

— Вкусно! — согласилась она. — Потому что мы голодные.

— Думаю, что нас уже начали искать. И скоро найдут. Как ты думаешь, где мы? Наверное, загородный поселок.

Из окна виднелся яркий зеленый лес, пели птички, и вынужденное заточение казалось странной выдумкой.

— Да, Босх отдыхает, — Евгении хотелось плакать.

Ужасы не на картинах, а в реальной жизни, которую можно пощупать рукой, временно освобожденной от наручников.

— Не придумывай! — строго сказал Герман. — Если ты про нидерландского художника, то для него тут натуры нет. У Босха же везде символы хаоса, чудовища, фантазии. Это, кстати, идет от состояния здоровья и сексуальных наклонностей. Галлюцинации сплошные.

Женя не выдержала и рассмеялась. Архипов расценил это по-своему:

— А, ты думала, что врачи в искусстве не смыслят? Заблуждаешься, Евгеша. Мне когда-то нравился Босх.

Евгешей ее называла только мама, и Евгения подумала, что, если бы не чрезвычайные обстоятельства их знакомства, она бы с удовольствием пообщалась с Архиповым, подружилась. Он очень интересный человек.

— Все творцы — люди с загадками, со странностями. Босх не исключение. Вечная тема добра и зла, воплощенная в необычные, ужасающие образы, — с улыбкой сказала она.

— Хроническая шизофрения, изменение личности, бред, галлюцинации. Вот вся сущность его душевного состояния. Этим можно объяснить все его творчество. Ты слышишь?! — Герман приложил палец к губам. — Выстрелы!

— Да! — Евгения тоже услышала. — Шум, крики, выстрелы.

— Это спецназ!

Но это был не спецназ, несколькими минутами назад на кухне произошла драка. Братья Ионовы со вчерашнего дня находились в сильном подпитии, а сегодня добавили водки на «старые дрожжи». Алкоголиками они себя не считали, но последние два года выпивали каждый день. Борис и Радик втайне завидовали Мухабу — из тщедушного таджика он превратился в солидного бизнесмена.

— А нас держит на скамье запасных, — Борис был инициатором в таких разговорах.

— Но нам заработать дает, — возражал Радик.

— Заработать? Быть вышибалой при игровых автоматах?

— Ну мы же квартиры смогли купить.

— Наши убогие хрущевки ты называешь квартирами?

Споры заканчивались в основном распитой бутылкой, так было легче осознавать свою никчемность, бесполезность и никудышность. Но в этот раз начатая водка только подогрела разговор, предметом которого была новая пассия Радика. Дамочка не нравилась старшему брату.

— Где ты их находишь? — возмущался Борис.

— Чем ты все время недоволен? — Радику надоело, что брат совал нос в его личную жизнь.

— Да эта баба обдерет тебя как липку! Обдерет и выкинет на обочину.

— С чего ты взял?

— А потому что она похожа на твою предыдущую матрешку. Та тебя доила, дурака, а потом, когда ты ей цацек напокупал, свалила.

Радику не хотелось, чтобы брат вспоминал ту неприятную историю. Дамочка, которую он подцепил в ларьке, оказалась такой крученой, что он только диву давался. Она интуитивно находила моменты, когда он был в хорошем расположении духа, и «выдавливала» из него все по полной программе. Для себя любимой. А когда программа «дала сбой», то она исчезла из дома, забрав найденные в заначке деньги.

— Эта совсем другая женщина, заботливая, — оправдывался Радик.

— Другая! Не смеши меня! — Борис разлил водку по стаканам и положил на тарелку соленые огурцы. — Они у тебя как под копирку сделанные. Вот нынче денег с тобой не получим, и она хвостом вильнет.

— Почему не получим? — Радик встревожился.

— Да потому что тетку не надо было с собой тащить. Мухаб же сказал — нужен только доктор.

— Так это сынок его. Он решение принимал.

— А мы вроде как и не при делах? Антон первый раз на дело пошел, а мы с тобой его не подстраховали, лажанулись.

— Мы за его сына не отвечаем!

Водка обдала горло теплом, ударила в голову, настроение братьев улучшилось.

— Послушай меня, гони ты эту бабу к чертовой матери! — Борис был настойчив.

— А твое что за дело?! — Радик начал заводиться.

— Да надоело смотреть на брата-лоха!

— Да ты просто завидуешь мне! — разозлился Радик. — У тебя ни одной приличной бабы не было, все на моих облизываешься?

— Да я не просто облизываюсь, а всех твоих баб имею. Бесплатно, заметь! — От выпитого у Бориса наступило ощущение полной эйфории и возникло желание говорить правду, которая, конечно, не понравилась его брату. — А ты больше ничего не умеешь, как спускать деньги на баб, а потом клянчить их у старшего брата.

— Что ты сказал?! — затуманенное водкой сознание Радика требовало ответить на мерзкие намеки. — Повтори, что ты сказал? — заорал он так, что задребезжало оконное стекло.

— То, что слышал! Все твои матрешки — пустышки. Ни одна мне в ласке не отказала, — Борис говорил правду, «дурную правду», которая, конечно, брату была не нужна, но сейчас все диктовала водка.

— Заткнись! — Радику нужно было что-то сделать, чтобы брат замолчал. Рука сама потянулась к ружью, которое висело на стене. — Заткнись!

Радик схватил ружье и, не целясь, выстрелил. Борис заверещал:

— А-а-а! Ты мне ногу прострелил! А-а-а! — Он корчился от боли. — Ты готов брата убить из-за своих баб, козел! А-а-а! — Штанина в области колена намокала от крови.

Антон зашел на кухню, после того как услышал звук выстрела.

— Вы что, с ума сошли, идиоты?

Борис согнулся пополам и только кричал.

— А-а-а! Больно! Спасите меня! Больно! — выл он.

Пятно крови становилось все больше и больше.

Перепуганный Радик отбросил ружье.

— Ему надо доктора!

— Где я вам доктора возьму? — возмутился Антон, но тут сообразил, что доктор у них есть.

Она никогда его не любила, это было откровенной правдой. Конечно, у них на потоке Герман Архипов был самым видным парнем. И учился хорошо. Собственно, с учебы и началось их знакомство. Тая потеряла конспект по оперативной хирургии и обратилась за помощью к Герману, даже не за помощью, а просто спросила у него конспект, потому что Герман сидел на парах впереди нее и все время аккуратно записывал лекции.

— Ты мне свои лекции перед экзаменом не одолжишь?

— Конечно, с превеликим удовольствием, — улыбнулся он в ответ. Он всегда умудрялся получать позитив от любого общения.

Герман не только одолжил свой конспект, но и взял над ней шефство, помог разобраться с теорией, объяснил много тонкостей их будущей профессии. Потом он признался, что был очень рад, когда Тая обратила на него внимание, и совсем опустил тот факт, что ей просто нужен был конспект.

Герман вообще бесконечно радовался всем проявлениям жизни: восходу солнца, грозе, летнему дождю, учебе, медицине. Даже диагностика урологических заболеваний, например расстройство мочеиспускания, вызывало у него энтузиазм.

— Мне кажется, одним анализом мочи тут не обойтись, — он делал любое задание по предмету основательно и серьезно. — Нужно подключить УЗИ почек и мочевого пузыря. Тая, ты слышишь? А может, и провести рентгенологическое исследование почек.

— Конечно, слышу. Ты прав, чем больше исследований, тем картина заболевания яснее. — Тае было скучно. Ей казалось нелепым, что взрослый парень восторгается всем, словно ребенок, жизнь которого только начинается.

Конечно, Архипов был влюблен в свою будущую работу, у него было много друзей, и его все уважали. Но Герман боготворил Таю, и все ее подружки в голос говорили.

— Ну, Тайка, ну повезло же тебе!

Тая понимала, что, наверное, повезло, но это было «везение» без любви, того самого желанного обжигающего чувства. Тая была равнодушна к Герману, как бы он ни старался.

Когда учеба в мединституте подходила к концу, Герман строил совместные планы, а Тая не готова была их обсуждать.

— Просидишь в девках, — укоряла мать. — Такой парень хороший и так тебя любит!

— Хороший, — соглашалась Тая. — Любит. Только его очень много для меня. И я его не люблю.

— Да какая любовь! — мать словно повторяла слова героини из любимой комедии. — Какая любовь?! Где ты еще такого парня найдешь? А потеряешь, упустишь его, будешь кусать локти, да поздно!

Герман и Тая поженились и уехали по распределению в Сибирь. У Архипова дела пошли великолепно. Она знала, что так и будет, с его-то энергией, да не пробиться! Супруги и квартиру получили быстро, и машину купили, Герман подрабатывал где только мог, а потом его назначили главным врачом городской больницы.

А Тая все это время скучала и прозябала терапевтом на приеме. Конечно, профессию она выбирала сознательно, училась добросовестно, хотела помогать людям. Но больные ее раздражали. Многие приходили на прием к врачу уже с готовым диагнозом, который ставили себе по интернету, и ей приходилось выслушивать эту чушь и тактично возражать:

— Вы правильно изучили симптомы болезни, но диагноз должен ставить дипломированный специалист.

Большинство больных с ней соглашались, но некоторые возражали, рассказывали о том, что заболевание нужно лечить народными средствами: медом, пиявками, БАДами.

Тае иногда казалось, когда она видела очередь из пациентов в свой кабинет, что все человечество состоит из больных людей, записавшихся к ней на прием.

Все чаще муж заводил разговор о ребенке.

— У меня нет здоровья для этого, — обычно отвечала она.

Ее периодически мучили головные боли, и Тая считала это веским основанием.

— Я тебя вылечу, — убеждал ее Герман. — У меня много знакомых специалистов. Нам пора подумать о детях.

— Нет, Герман, не сейчас!

Она все время откладывала это «сейчас» на долгое «потом», у которого не было конкретной даты. И только себе Тая объясняла честно: она не хочет ребенка, потому что не будет его любить, он ей не нужен. Тая понимала, что предала себя, исключила из своей жизни самую светлую жизненную страницу, любовь и материнство, но ничего не могла с собой поделать.

Но любовь никогда не объявляет о своем появлении, она подстерегает человека в самых неожиданных местах и при самых неподходящих обстоятельствах. Она внедряется в человеческий организм и окутывает, как нервное сплетение. Только нервное сплетение, часть периферической нервной системы, а любовное — это все. От нее сначала может быть жар, потом холод, потом помешательство, потом боль. И это не лечится.

Нынешней весной Тая встретила мужчину своей жизни, правда, случилось это на работе, и она сначала ничего не поняла, а просто удивилась.

В их больнице практиковалась подмена персонала на рабочем месте в качестве дежурных, если врачей не хватало. Тае выпало целый месяц по субботам дежурить терапевтом в приемном отделении. Дежурства на удивление были спокойными, медсестры приемного отделения свое дело знали, ориентировались мгновенно, регистрировали больных, при серьезных травмах или острых аппендицитах вызывали хирургов, распределяли, «расталкивали» больных в нужном направлении.

Такого наплыва больных, как у нее в кабинете, здесь не было, никто не рассказывал ей, как надо лечить, и поэтому коварная мысль зарождалась у врача Таи, а не попроситься ли у Архипова перевести ее сюда на постоянку. Но Герман, как всегда, думал в первую очередь о работе, а потом только о ней.

— Там нет ставок, дорогая.

— Но если очень постараться для жены, может, ставка найдется?

— Пока нет, дорогая, потому что больнице предстоит оптимизация. Нужно сократить несколько ставок, исключения для тебя не могу сделать, никто меня не поймет.

Вот так всегда. Если бы к Архипову за помощью обратился кто-то посторонний, то он бы расшибся в лепешку, но помог, а если жена, так она должна «войти в положение». А ей не хочется «никуда входить», ей хочется устроить свою жизнь, если с личной не получилось, то хотя бы профессиональную. Но на двух этих дорогах один и тот же человек: ее муж, и с ним она договориться никак не может.

Когда апрельским вечером в приемный покой обратился усталый мужчина средних лет, Тая была не в настроении. Пациент это почувствовал и с улыбкой произнес:

— Мадам, пардон, ми вуз дерангер. Простите, пожалуй. Ми неловко.

Тая растерялась. Он француз? Или решил пошутить?

Мужчина действительно оказался иностранцем, но объяснялся по-русски сносно, по крайней мере, понятно. Поль Клеман был специалистом-проектировщиком и уже два месяца вместе со своими коллегами работал на городском заводе, который исполнял французский заказ. Поводом для обращения к медикам была банальная красная сыпь по всему животу, которая нестерпимо чесалась.

— Je ne peux pas dormer. Я не уснуть.

Сыпь оказалась простой крапивницей, и два укола, которые Тая собственноручно Полю поставила, почти сразу же принесли облегчение.

— Это у вас аллергия, реакция на что-то. Возможно, на продукты, возможно, на цветение. Сейчас весна, все цветет, — она вдруг смутилась. У Поля были синие глаза и длинные пушистые ресницы.

— Мерси, мадам, — он поцеловал ей руку.

Весь следующий день Тая вспоминала взгляд синих глаз, нежное прикосновение губ к ее руке и думала только о красавце-французе.

«Какая ерунда, какая глупость!» — думала она, протискиваясь сквозь очередь больных в свой кабинет.

Но в следующую субботу на очередном дежурстве в приемном покое она увидела знакомую фигуру, и ее сердце застучало так сильно, что Тая испугалась — неужели тахикардия? А сердце просто волновалось и предвещало встречу.

У каждой женщины и каждого мужчины есть своя история любви с продолжением или без такового. У Таи это была история любви к французу по имени Поль, а у него к русской женщине по имени Тая. Эта была их общая история.

Тая не мучилась чувством вины по отношению к мужу, она никогда не говорила Герману о любви. Архипов много работал, занимался ремонтом стационара и не замечал, что сердце его жены теперь принадлежит чужому мужчине.

Поль уговаривал любимую уехать с ним во Францию, через три месяца его контракт заканчивался, и Тая наконец решилась поговорить с мужем. Но Герман постоянно был занят, до ночи пропадал в больнице или был в разъездах, она даже и не помнила, в какую командировку и когда он уезжает.

Когда ей позвонила секретарь Архипова Галина Ивановна и сказала, что ее муж не появился на работе, Тая переживать не начала, значит, он замотался так, что даже не сообщил об очередной поездке секретарше. Да и вообще, ее мысли, ее сердце, ее душа были заняты любимым человеком — Полем Клеманом. С ним, а не с Германом она связывала свое будущее.

— Извините, пожалуйста, а когда будет обход? — Юля подошла к медсестре Ирине Сажиной. — А то мой молодой человек ничего вразумительного сказать не может, — Юля кивнула на Игната.

— Так обход уже был! — удивилась Ирина.

— Ну, вот и я говорю, что только у врача нужно спрашивать про выписку! А когда консультации у врача?

— Вы знаете, — Ира замялась, а потом, внимательно посмотрев на Юлю, доверительно сообщила: — Непонятно пока про консультации.

— А, это врач, который Игната лечил, умер? — «догадалась» Юля.

— Да, — вздохнула Ира. — Все отделение гудит, работать невозможно.

— Игнат мне говорил, что хороший доктор был.

Ира пожала плечами.

— Хороший. Но нет теперь доктора.

Девушка Игната вызывала у Иры симпатию, и она посетовала:

— А у меня, как вспомню, что я увидела, так руки трясутся!

— А Игнат говорил, что у вас руки золотые, вы уколы легко ставите. А еще он говорил, что солдатик в вас влюбился, который обожженный.

— Скажете тоже! — Ира покраснела. — Они в меня все влюбляются на больничной койке, а как выписываются, то сразу забывают, как зовут. А солдатик молодец, если бы не он, я процедурный кабинет не смогла бы открыть.

— Так это вы обнаружили доктора? И что, он просто лежал? Ужас!

— Ой, не говорите! — разоткровенничалась медсестра. — Лежал, я сразу поняла — мертвый, и чуть не закричала. И что он в процедурном делал? Николай Петрович вообще в последнее время какой-то замороченный был.

— А последнее время, это какое?

— С полгода, наверное. Я уже и внимание обращать перестала.

— На что?

— На то, что он здесь задерживается, подозрительно на всех смотрит.

— Наверное, проблемы с больными были.

— Да больные у нас обычные, как всегда, — покачала головой Ира и доверительно сказала: — Мне кажется, у него конфликт с Архиповым был, с главврачом, они недолюбливали друг друга. Окуневского это угнетало, все разговоры заводил, что и на Архипова управа найдется, но его не поддерживали. Герман Николаевич у нас мужик классный. А Николай Петрович, — Ира понизила голос. — Он больными не занимался как следует, он на них деньги делал. А еще я несколько раз видела, как он, вместо того чтобы работать в своем кабинете, на шестой этаж — в пульмонологию — уезжал на лифте. Ой, о мертвых плохо нельзя!

— А Игнат ничего мне такого не говорил, — делано удивилась Юля.

— Да здесь все про это знают, но не говорят. — Ире явно очень хотелось посплетничать.

— То есть в вашем отделении платное лечение?

— Да нет же! Просто Окуневский брал деньги за операции, якобы за пластины, которые якобы он сам приобретал.

— А на самом деле?

— А на самом деле нет, это расходный материал, он больницей оплачивается. Я его просила два месяца назад с моей пожилой тети деньги не брать, так он только посмеялся. Сказал, что бесплатной медицины не бывает, и его жена «спасибо» не ест.

— А кто у него жена? — невинно поинтересовалась Юля.

— Да девка с выпендрежем. Дочь начальника из мэрии.

— О! Значит, он женился удачно, сейчас мужики тоже любят устраиваться.

— Наш Окуневский был не промах.

«И как это Архипов мог допустить такого человека в заведующие?» — подумала Юля и спросила словоохотливую медсестру:

— А что же руководство?

— Руководство далеко, а Окуневский близко. Он знаете, как боялся, что Архипов узнает? Боялся, но делал, жадный очень был. Очень.

Ира замолчала и, кажется, собралась попрощаться, но Юля вновь «вспомнила»:

— Игнат говорит, что ваш солдатик волнуется и переживает за вас.

— Да скажете тоже! — отмахнулась Ира. — Здесь они все «мои». А солдатику еще раз спасибо скажу, — она засмеялась. — Лишний укол поставлю.

— Да он ведь так вам помог, — закивала Юля. — Так почему же дверь закрыта была? Кто бедного доктора закрыл? Ему, наверное, плохо стало. А выйти, позвать на помощь он не смог, вот и умер.

— Нет, это, говорят, убийство, — вновь оживилась Ирина. — Отравление.

— Отравление? У вас тут не соскучишься!

— Да, следователи сказали, что Николая Петровича отравили.

— Слушайте, Ира, я такая любопытная. А можно посмотреть процедурный кабинет, где вы доктора нашли?

Ира задумалась, но девушка была такая приветливая, такая приятная. Может, еще что-нибудь про солдатика расскажет, что ей жених сказал…

Ире было приятно, что она нравится солдатику. А то она про женихов шутит-шутит, а их на самом деле нет. А Ире замуж очень хочется, детей. Девчонки из глазного отделения все за бывших больных замуж повыскакивали и довольны. Говорят, что романтические отношения с больными поднимают настроение и заставляют спешить на работу, как на крыльях. Тогда и переработки не страшны. И больному лучше, если он благодаря любви выздоравливает. Ира вспомнила анекдот, который рассказывали еще в училище: «Главная медсестра сопровождает группу молоденьких выпускниц медучилища, знакомя их с больницей: "А больные на этом этаже представляют для вас наибольшую опасность. Тут мужики уже почти все здоровы"».

У Иры никакой опасности не предвидится. Никаких вариантов личной жизни. Поэтому стоит на солдатика внимательней посмотреть. Ожоги лица — это не СПИД, лишь отметинки маленькие останутся. С лица воду не пить. Только молодой солдатик больно. А может, это судьба?

— Ладно, покажу вам процедурный кабинет, — решила она и позвала девушку за собой.

Юля обрадовалась и поспешила за медсестрой.

— Ну вот, процедурный. Даже еще остатки мела не отмыли, которым место обвели, где лежало тело.

— А вы не боитесь теперь сюда заходить?

— Не боюсь. Я же медик. У нас иногда и больные в отделении с тяжелыми травмами умирают.

— А я бы побоялась, — Юлька огляделась. — А ключ вы где храните?

— По инструкции он должен находиться в отдельном шкафу на посту. Но у нас нехватка персонала. Раньше отдельные ставки были: постовая медсестра и процедурная. А сейчас это называется «оптимизация», я одна за всех. Конечно, отделение небольшое, не то что гнойная хирургия. Но я с утра знаете как мечусь: и уколы, и капельницы. И одна на все отделение.

— Значит, ключ был у вас? — напомнила Юля.

— Я ключ в двери обычно оставляю, и в тот день тоже. Кабинет прокварцевала и закрыла. Забыла про него. Потом увидела, что ключа в двери нет, решила, что унесла его на пост. День выдался суматошный.

— Любимая! Я тебя уже заждался, — возник в дверях Игнат, за ним маячил солдатик. — Мы с соседом решили чай вечером организовать. Как вы на это смотрите, девочки? Ира, хотели бы и тебя пригласить.

— А есть повод? — Юля была благодарна Игнату, что он выполнил ее просьбу и организовал паренька.

— Ладно, Иришка в заботах, с больными да уколами, но ты-то, любимая, должна знать этот праздник!

— Праздник? — Юлька удивилась, потому что о празднике с Игнатом они не договаривались.

— Ну да! Восьмое июля — День любви, семьи и верности.

— Но сегодня же еще не восьмое, — растерялась она.

— Ну и что? Мы можем начать обсуждать, как мы будем отмечать праздник? — в изобретательности Игнату было не отказать.

— Можем, конечно, — Юля рассмеялась.

— Как ты, Иришка, сегодня дежуришь? — спросил Игнат медсестру.

— До утра, — Ира видела, как влюбленно смотрит на нее солдатик, и сердце у нее заныло.

— Значит, любимая, ты после отбоя приходишь с тортом и бутылкой вина. Извини, но сам нынче «не выездной» и купить ничего не могу. Зато хорошее настроение и искрометный юмор обещаю.

— Массовик-затейник, — рассмеялась Юля. Игнат был ей все симпатичнее.

— Хорошо, я с приемным покоем договорюсь, чтобы тебя пропустили, — сказала Ира. — Обсуждение Дня семьи, любви и верности — это интересно.

«Тем более что возникает такая перспектива в лице молодого человека», — мысленно добавила она, искоса глядя на солдатика.

Юля вышла из отделения с мыслью о том, что Окуневского убил хорошо знакомый ему человек, в адрес которого не возникнет подозрения, если он будет прогуливаться по больничному коридору и заходить в палаты и процедурный кабинет. Убийце не было необходимости придумывать, как проникнуть в отделение и уговаривать медсестру принять участие в обсуждении празднования Дня семьи, любви и верности.

Он всегда думал о том, что сделает успешную карьеру. Деньги потихоньку капали к зарплате от продажи БАДов, от пациентов отделения, которые платили за услуги, но Николай почувствовал, что этого ему мало. Ему хотелось быть первым в отделении, отдавать приказы. Нынешний заведующий поговаривал о пенсии, о внуках, которые нуждались в присмотре и ждали дедушку где-то на побережье Черного моря. Старик показывал фотографии внуков и считал время «до дембеля».

Однажды в ординаторской, когда закончился операционный день, Николай Петрович как бы между делом спросил заведующего, кого он видит своим преемником. Ответ, который он услышал, Николая шокировал. Его, оказывается, просто не берут в расчет! И он решил, что надо действовать.

Но наобум ничего нельзя было делать. Необходим был точный план, выверенная тактика и присутствие гарантий. Зря он считал себя везунчиком, фортуна с возрастом стала к нему сдержанна. Даже если он верно продвинется в нужном направлении, манны небесной ждать не стоит. Это две большие разницы, как говорят не только в Одессе.

Карьера для любого мужчины — это лестница осмысленных действий, которая поднимается вверх. Получалось, что вверх у Николая движения нет, топтаться на месте ему не хотелось, и он решил поговорить с тестем, который занимался в мэрии как раз вопросами городской социальной политики. Не зря же Николай уже несколько лет терпит выходки его дорогой доченьки и живет с ней, почему бы родственничку не помочь единственному зятю? Должна же быть какая-то польза от нелепого брака с истеричной Люциной?

Люцина, несомненно, была нездорова, это он знал как медик. Правда, травматолог Окуневский не был специалистом в неврологии, но и врачом быть не надо, чтобы понять, что у его женушки невроз. Люцина дважды лежала в клинике вместе с другими изнеженными и состоятельными дамочками, которые не знали, куда потратить деньги. Потом ее подружки, приобретенные в больничной палате, часами пили у них дома кофе, сидели в социальных сетях и разговаривали, по их мнению, о высоком.

— Твоя пудра слишком светлая. Это сейчас не в тренде.

— Это свет так падает на лицо. Пудру я давно поменяла.

— А помнишь тот клатч на верхней полке магазина. Я жалею, что не купила его.

— Давай исправим это завтра.

— Нет, лучше сегодня. Его могут купить. Там такая блестящая защелка и цепочка.

— Цепочка подойдет к твоим серьгам.

— Ты думаешь?

— Уверена!

— Ты умница, мне это не пришло в голову. Слушай, а про пудру ты права. Сейчас ты повернулась ко мне другим боком, и цвет пудры стал совсем другим.

Окуневский, слышав эту «гламурную» беседу, не переставал удивляться: как можно такие темы обсуждать часами? Еще подружки говорили о внутренней энергии человека, о том, что женщины высшие существа и как тяжело жить с красивой внешностью. Любой вопрос рассматривался у них через призму собственного эгоизма и собственной исключительности, но все это прикрывалось красивыми фразами о самоуважении и собственном мнении. Обычных женщин они считали «серыми мышками», посредственностями, а сами постоянно находились в поиске места в жизни. Всю словесную мишуру Люцины и ей подобных Коля Окуневский старался не пропускать через себя, научился отстраняться, как по щелчку выключателя.

Он не искал в своем браке виновных на стороне. По медицинским показаниям мужчине нужна женщина, такая вот природой заложена физиологическая потребность. Все романтические иллюзии о том, что женщина украшает жизнь мужчины и делает ее лучше, он оставил в прошлом. Там же осталась болезнь под названием «любовь», когда его тянуло на подвиги: он хотел ее защищать, оберегать, не видеть недостатков.

Коля Окуневский был просто счастлив от того, как она грызет плитку шоколада, смеется, целуется с ним. Но потом что-то произошло, он не понял, когда это случилось, но она стала вдруг чужой и на его предложение выйти замуж отвела глаза.

— Коля, у нас ведь ничего нет за душой. Что нам светит? Комната в общежитии? Сначала мы купим холодильник и будем дико радоваться этому факту?

— Ну почему холодильник? Мы сначала купим кровать, — улыбнулся он, не сообразив сразу, что она всерьез.

— Понимаешь, я хочу все сразу и сейчас. Я не могу ждать долго.

— Мы не будем долго ждать. Мы поженимся.

— Нет, мы не поженимся!

Коля ничего не понимал, не мог понять, почему и за что она с ним так поступила. Почему бросила его? Он так старался заработать деньги. У него будут деньги, раз это для нее очень важно, для него деньги тоже важны. Но если встал выбор: почему все-таки деньги, а не он?

Уже потом одногруппники откровенно ему рассказали, что его девушка давно «дружила» с деканом, который хорошо потратился на ее шубы и побрякушки. Окуневскому она рассказывала версию про своего состоятельного дядю, когда показывала обновку. Но жена и дети декана вовремя остановили алчную и энергичную «разлучницу», и декан не бросил семью и не женился на молоденькой студентке, как той хотелось. Она осталась у разбитого корыта, и когда захотела вернуться к Окуневскому, Коля твердо сказал — нет.

Он смог утешиться другими девушками, но в серьезные отношения больше не вступал, любимой ему хватило на всю оставшуюся жизнь. Колина любовь-болезнь перешла в разочарование. Он как человек, получивший медицинское образование, понимал, что все это химические реакции, переходящие в эмоции, которые запускают нейрохимические механизмы. А с навязчивыми идеями будущих медиков учили работать. И кто сказал, что без любви существование человека становится бедным?

Конечно, Люцина не была «женщиной его мечты», не подходила к нему, как вилка подходит к розетке, но иногда она его забавляла, Коля чувствовал себя мужчиной и предпочитал меньше заниматься «себякопательством».

Тестя супруги ждали вечером, и Николай не преминул упрекнуть жену:

— Могла бы и ужин приготовить. Отца приглашаем для серьезного разговора.

— Ну, милый, — Люцина надула губки. — Я побеспокоилась об ужине. Я заказала пиццу.

— Твоему отцу это не понравится.

— Ну и пусть. Ты же будешь решать какие-то свои дела, не мои. Вино и пицца — мне кажется, в самый раз для хорошей беседы.

— Я буду решать не свои, как ты выразилась, дела, а наши семейные.

— Ты хочешь занять у папы денег и наконец купить приличный дом? Мне негде принимать гостей в нашей тесноте.

— Квартиру в сто двадцать метров с двумя туалетами для двух проживающих ты считаешь «теснотой»?

— Ну ладно, милый, не заводись!

Как хорошо, что он ничего не рассказал жене, она может ляпнуть что-то глупое при своем папаше, а папаша у нее существо капризное.

Тесть бывал у Окуневских редко, с зятем держался сухо, после смерти матери Люцины быстро женился на молодой дамочке, работающей с ним в мэрии, в отделе имущественных отношений. Дамочку супруги Окуневские видели несколько раз на семейных мероприятиях, да и то мельком. Новая жена не особо жаловала «старых» родственников, но с тестем отношения они все же поддерживали.

Отец жены пришел, как всегда, с опозданием.

— Давно не виделись, давно, — у тестя было явно хорошее настроение.

Люцина повертелась у стола несколько минут, подала пиццу, на удивление оказавшуюся горячей и вкусной, и исчезла на кухне.

Окуневский, пока им никто не мешал, изложил свою просьбу, которая тестя не удивила.

— В начальники метишь, зятек?

— Да какие там начальники!

— Ну как же, заведующий отделением — это уже серьезный шаг в карьере. А ты справишься?

— Справлюсь.

— Ну что ж, замолвлю за тебя словечко, родственникам надо помогать.

Коля на это и рассчитывал.

— С Архиповым твоим сложно договариваться, неуправляемый он. Да и горбольница напрямую мне не подчиняется. Но подумать можно. Когда, говоришь, заведующий в отпуск уезжать собирается?

— Через две недели. В следующий понедельник напишет заявление, так сказал.

— Есть немного времени. Знаю, кто с Архиповым поговорить может, кому он не откажет. Он упертый очень. Тут Сергей Павлович Борянкин затеял объединиться с ним, забрать больницу под свою крышу, конечно, и все вопросы с руководством начал согласовывать, так Архипов против пошел. Так и висит вопрос, не решившись. Только вот, зятек, за любое хорошее дело надо платить.

Окуневский даже растерялся.

— Платить?

Тесть улыбнулся и кивнул. Да уж, бумеранг имеет свойство возвращаться.

— Я в долгу не останусь, — быстро произнес Николай.

Тесть написал на газете цифру.

— Вот как-то так.

— Но мы же родственники, я на вашей дочери женат! — увидев сумму, воскликнул Николай.

— А я тебя просил на этой дуре жениться? Свою женитьбу расхлебывай сам.

Товарно-денежные отношения, которые проповедовал сам Окуневский, внезапно вошли и в его семейную жизнь. Вошли конкретно, не помогли ни родственные связи, ни горячая пицца.

— Сначала деньги.

Через два дня тесть заехал и получил от Николая конверт.

— Ох, и упрямый ваш Архипов, — посетовал он.

Но сразу после увольнения прежнего завотделением Окуневский получил назначение, но с оговоркой — только на один год.

— Я хочу удостовериться в ваших деловых качествах, — сказал ему тогда Герман Николаевич Архипов.

— Я вас не подведу, — Окуневский знал, что говорить в таких случаях.

Но дома он вышел из себя, напился и высказал жене все, что думал про ее папеньку.

— А зачем ты обращался к нему с просьбой? У самого кишка тонка?

— Заткнись, идиотка!

Прав тесть, Люцина — дура, он сам виноват. И ему самому распутывать свою семейную жизнь. Ничего, он всем еще докажет и покажет, на что способен, даже этому ненавистному Архипову!

Так поздно вечером в больнице Юля Сорнева была впервые. Это днем в любом отделении много народу, как больных, так и медперсонала, и все суетятся, заняты делом. Вечером в больничных коридорах царили тишина и спокойствие, как будто днем здесь сновали не больные и не медперсонал, а просто люди, зашедшие случайно: одни, чтобы полежать на кровати, другие — подремать за столом.

В приемном отделении медсестры на Юлю и ее пакет посмотрели лениво и просто кивнули:

— В травматологию? Проходи.

И она проскользнула боком, пошла к лифту, нажала старую вдавленную кнопку. Лифт крякнул, затрясся и медленно пополз наверх, благо этаж второй. Вокруг была территория спокойствия, которую нарушал только старый механизм. А днем, в кабинете главреда, эмоции зашкаливали.

— Сорнева, я не могу утвердить план твоих действий! Ты со следователем встречалась? Нет! Обстоятельства убийства знаешь? Нет! Зачем ты лезешь на рожон? И Тымчишин получит! Какого такого дружка он подсунул?

— Егор Петрович, а не вы ли мне сказали — к Вадику идти, потому что он в прошлом году в травме с поломанной рукой лежал? Вы!

— Я тебя просил информацию собрать из других, так сказать, источников, а не соваться ночью в больницу!

— Вы же знаете, что в нашей газете люди творческие работают, с идеями, вот у нас идея и возникла. А что толку за следователями бегать? Они заученными фразами с журналистами общаются, и вы все эти фразы знаете: обстоятельства выясняются, следствие работает в рамках закона, доказательства изучаются. А еще они «протокол» говорят с ударением на первом слоге, мне аж уши режет!

— Ты бы, Сорнева, лучше язык себе подрезала! А то я тебе слово, а ты мне десять.

— Егор Петрович, миленький, ну вы же не сумасброд какой, не Павел Первый. — Юлька знала, что в критических ситуациях, когда главред начинает «закипать, как чайник», его нужно сбить с толку.

— При чем тут Павел Первый? — ожидаемо удивился Заурский.

— Да я недавно читала, что император Павел своим указом запрещал вальс. Представляете, запрещал то, что запретить невозможно!

— Ох и лиса ты, Юлька! Павла Первого приплела с вальсом. Мне твои пируэты, Сорнева, вот где! — И Заурский показал решительный жест у шеи.

— Егор Петрович, какие пируэты? Мне не до выкрутасов. Вот прошу вас, чтобы вы поделились информацией по убийству Окуневского. И самое главное — что делать с исчезновением Архипова, вы посодействуете, чтобы заявление взяли?

— А некому заявление подавать, — развел руками Егор Петрович. — Жена считает, что муж в командировке, на работе мнутся, не хотят пока сор из избы выносить, тоже про командировку что-то говорят. Я убедил ребят заняться поиском врача без заявления пока. Проверяют последние контакты, телефон пробивают. Если завтра никто из двоих исчезнувших не появится, в больнице обещали заявление написать.

— Я не верю, что они исчезли просто так!

— Я тоже не верю, Юля, но это как раз тот случай, когда не надо нагнетать страсти, чтобы не навредить. Терпение.

— Да и так терплю, и в больницу намылилась, чтобы дело было и дурные мысли в голову не лезли. Ну что там по Окуневскому, Егор Петрович? Не томите! Он, между прочим, деньги с больных брал, и исчезновение Архипова ему на руку.

— Все может быть, жизнь иногда такие истории подкидывает, кино отдыхает. Пока очень скудная информация. Смерть доктора Окуневского наступила от паралича дыхательного центра, вызванного действием яда. Укольчик ему поставили в шею. Надо дождаться результатов гистологического исследования.

— Ну, это подтверждает мою версию, что убийца работает в больнице. Он мог без подозрений зайти в процедурный кабинет и разговаривать с Окуневским, который его явно не боялся. А когда убийца, сделав свое дело, спокойно закрыл кабинет и ушел, никому и в голову не пришло его остановить. Потому что он свой!

— Поэтому, Сорнева, голову мне Павлом Первым не морочь и не суйся в отделение!

— Не могу, Егор Петрович, я же обещала Игнату. Меня ждут, я торт и вино купила, мы День любви и верности будем обсуждать. Давайте я вам через каждый час буду эсэмэски слать, чтобы вы не волновались? Ну, Егор Петрович, не для себя стараюсь, а для газеты! — Это был последний, но убойный аргумент. — Вы сами говорили, что журналистское расследование — самый сложный жанр и иногда приходится «подставляться».

— Сорнева, но ты только и делаешь, что «подставляешься»! В общем, так, не через час, а через каждые пятнадцать минут будешь со мной на связи. Если сообщений не поступает, то звоню в полицию. Пусть высылают группу захвата.

— Егор Петрович! Ну кого захватывать? — Юлька ликовала. — Я вас сообщениями засыплю! Я вам не говорила, что я вас люблю?

— Иди уже, подлиза! Не доживу я с вами до пенсии.

Этого Юля уже не слышала, потому что вылетела из кабинета, словно на крыльях. В больнице она была уже через два часа.

В маленьком кабинете отделения травматологии, где обычно отдыхали дежурные врачи, все было готово к скромному застолью. Юля краем глаза отметила, что Ира успела сделать прическу и подкрасить глаза и что солдатик смотрит на нее восторженно.

— Любимая, какая ты молодец! — Юля вздрогнула. Непривычно было откликаться на «любимую». Что же она все время забывает, что они с Игнатом играют влюбленных?

— Я старалась! — она была искренна.

— Торт свежий, вино отменное, — Игнат продолжал ее нахваливать.

— Давай вино открывать.

Игнат вытащил из кармана штопор, и вино светло-золотистого цвета наполнило стаканчики. Медсестра Ирочка и солдатик сидели рядом, и парень что-то тихо ей говорил.

— Похоже, любимая, нам скоро надо будет с тобой прогуляться, — сделал вывод Игнат, наблюдая за парочкой. — У них отношения, и нужно дать им развиться.

— Конечно, конечно, — подняла глаза от телефона Юля, она отправляла сообщение главреду. — Сейчас вот только кусочек торта попробую. Не зря же я торт тащила. Кстати, Ира, на меня даже в приемном отделении никто не взглянул. Так каждый может пройти? И охранника не было.

— Это тебе только показалось. — Ира разрезала торт. — Мне девчонки тут же отзвонились, что ты идешь. У них глаз — алмаз. Они сразу с человека информацию считывают.

— А какую информацию можно было считать, например, с доктора Окуневского?

— Ты что, любимая, на ночь глядя покойника вспоминаешь? — Игнат увидел, как Юлька показывает ему втихаря кулак, и тут же поменял свою позицию. — А мне, между прочим, тоже интересно, про доктора Окуневского. Он нашим врачом был, назначения делал. И вдруг раз — и убили, да еще и в своем отделении.

Ира ответила нехотя, негодуя, что они праздник портят разговорами об умершем?! Может, и правда что у нее с солдатиком получится?

— У Окуневского ничего «считать» было нельзя. Он к среднему персоналу относился высокомерно, все указывал. Врачом был — указывал, а заведующим стал, так и того хуже. Говорят, его Архипов долго не хотел назначать, а потом назначил только на год, то есть вроде временно. Вот Николай Петрович и бесился.

— То есть Архипова он не любил? — Юле это было важно. Возможно, в этих двух событиях — убийстве Окуневского и исчезновении Архипова — есть какая-то связь.

— Думаю, что нет. Считал, что главврач его не ценит. Кстати, на праздники наши и на спартакиаду раньше никогда не ходил. А вот стал заведующим, так начал появляться. У Архипова с этим было строго, не забалуешь. Всем завотделениям — явка обязательна, что на лыжный праздник, что на субботник. Так Окуневский даже с женой однажды пришел, красивая дамочка, надменная.

— Зачем же он оставался вечерами в отделении? — на этот вопрос у Юли версии пока не появилось. — Может, у него свидания тайные были?

— В больнице? — Ира искренне удивилась. — Если бы он в какую больную влюбился или в медсестру, то мы бы заметили, но он больше всего деньги любил.

— И это правильная позиция для женатого мужика! — подхватил Игнат. — Любимая, давай на балконе постоим, погода хорошая.

Юлька поднялась из-за стола.

— Мы ненадолго.

В коридоре она попеняла Игнату:

— Ты что меня дергал? Я только ее разговорила!

— Да мне парня жалко. У солдатика язык как к небу прилип. Ты слова ему сказать не даешь, заладила: Окуневский, Окуневский. А он так влюбленно на Ирку смотрит. У людей жизнь, может, решается.

Отвечать Юле было нечего, разве что сослаться на работу, да разве кто ее поймет?

— Слушай, давай поднимемся на шестой этаж, Ира рассказывала, что Окуневский очень часто там бывал.

— Во-первых, любимая, я после операции и вряд ли смогу составить тебе компанию. Во-вторых, что мы скажем там, на шестом? Что нас продуло на балконе и у нас воспаление легких? Плеврит? Медсестра охрану вызовет.

— Игнат, ты тогда меня здесь подожди. Я туда и обратно, быстро. Мне надо там побывать. Понимаешь, походить по коридорам, где ходил Окуневский. Здесь, на шестом этаже, на каком-то другом. Мне нужны ощущения места.

— Может, тогда тебе в неврологию? Там ощущений больше.

— Нет, мне на шестой этаж. Жди меня, я скоро.

— И не надейся, любимая, я тебя одну не отпущу. Дохромаю, доползу. Только если что, ты меня раненого не бросай, я тебе еще пригожусь.

— Может, все-таки я одна, Игнат? Зачем такие жертвы?

— Я ведь уже сказал — не надейся. Только под моим присмотром. Я Тымчишину обещал, что за тобой пригляжу. Он так и сказал, что ты больно прыгучая, девушка-катастрофа. Юля, а Вадик твой парень?

— А тебе зачем? — она прищурилась.

— Для общего развития.

— А раз для развития… Вадик — мой друг. Коллега.

Ей показалось, что Игнат облегченно вздохнул.

Директор медицинского центра Сергей Павлович Борянкин делал доклад на заседании областного правительства. Министр здравоохранения пригласил его и еще несколько человек для участия в этой конференции. Министр был чиновником начинающим, и ему было важно сделать собственную презентацию, доказать свою значимость, необходимость, компетентность, установить контакты со знающими людьми. В этом случае и зовут на помощь экспертов, как обрамление, выгодное подчеркивание собственного «я».

Сергей Борянкин обвел взглядом собравшихся. Чиновников он научился отличать от обычных людей по виду: в глазах у них было необъяснимое превосходство над толпой, уверенность в собственной исключительности. Но сегодня во взглядах он читал угодливость и смиренность. Над чиновниками были свои начальники, и перед ними надо было отличиться.

Коньком Борянкина была экономика здравоохранения, такой сплав, симбиоз организации здравоохранения, социальной медицины и конкретной экономики. Как ни крути, а очень востребованная отрасль народного хозяйства.

Впрочем, для собравшихся в этом зале важнее всего — медицина, потому что здоровых людей среди чиновников не было. К примеру, министру транспорта недавно удалили желчный пузырь. Понятно, что желчные кислоты постоянно раздражают кишечную слизистую, и у министра-транспортника должен быть гастрит и колит одновременно. У дамочки, важно называющей себя министром культуры, доброкачественное образование в груди, и недавно она перенесла операцию. У матери министра сельского хозяйства — глаукома, и ей предстоит удаление внутриглазной опухоли. У самого министра здравоохранения серьезно больна жена — онкология кишечника, и сейчас она готовится к операции, а он сам лечится у уролога.

Врач-уролог будет лечить его долго, и потому что Сергей Павлович Борянкин просил его об этом, и потому что урологу нужно пристроить на работу собственную дочь. И место в администрации как нельзя лучше подойдет девушке, чей папа разбирается в болезнях мочеполовой системы.

Разве могут больные люди руководить областью? Здесь у здорового человека голова распухнет — какое решение нужно принимать? А больной все время думает о своей болезни, о болезнях близких, и ему не до решения проблем.

Еще Борянкин поймал себя на мысли, что не очень понимает, почему они себя называют важным словом — правительство. Это в Москве настоящее правительство: президент, Дума, а здесь какой-то оптический обман, псевдоправительство, местечковые псевдоминистры. Хотя это уже область психиатрии, а в психиатрии он не специалист. Да и в медицине тоже, просто он хорошо понимает про услуги здравоохранения, про виды, про ресурсы и инвестиции.

Вот, например, он готов вложиться в ремонт городского стационара, но только при условии, что больницу передадут ему в подчинение. Борянкину это необходимо, потому что любые процессы нуждаются в развитии, а он застоялся. И если бы не упертый Архипов, который сам лично оперировал некоторых родственников высокопоставленных чиновников, вопрос давно бы решился в его, Борянкина, пользу. Но зря Герман Николаевич его недооценивает.

Даже сегодня в своем докладе Сергей Павлович на цифрах доказывает необходимость укрупнения городских медицинских учреждений, потому что в этом случае многие затраты можно минимизировать. Снизить нагрузку на городской бюджет — это самая любимая фраза чиновников. Борянкин предлагает именно это, своими предложениями он оправдывает их ожидания.

Сергей Павлович закончил доклад, как ему показалось, успешно.

— Как вы думаете, почему на прямую линию президента поступает много звонков о проблемах здравоохранения? — министр транспорта поморщился, ноющие боли в животе его не отпускали.

Борянкину хотелось воскликнуть: «Ну откуда же я знаю?! Это вам, чиновникам, знать надо! Может быть, вы не делаете ничего полезного, а представляете лишь внешнюю оболочку, а власть живет сама по себе? А вы тупо выполняете минздравовские законы, которые иногда и не заточены на людей. Поэтому люди и пытаются обращаться к вышестоящим как к последней надежде. А вы играете в демократию на местах».

Сергей Павлович одернул себя, просто революционное настроение сегодня, и он знает причину такой приподнятости. Но чиновникам надо отвечать правильно, иначе его не поймут.

Сегодня Борянкин смело мог поставить себе пятерку и за доклад, и за ответы. Министры жали ему руку, с физкультурным энтузиазмом хлопали по плечу.

— Ко мне зайдешь? — заместитель по социальным вопросам Валерий Леонидович Стрельников был его давним знакомым.

Мужчина не так давно похоронил жену после неудачной операции по онкологии, но Сергей Павлович уже видел его с новой женой, молодой, значит, жизнь у человека идет своим чередом.

Борянкин кивнул. Еще некоторое время поговорил с чиновниками. Нет, все-таки его не услышали, ни про укрупнение, ни про так необходимое для него объединение медицинских ресурсов, продолжают талдычить про то, что инвестировать медицину должны только страховые медицинские организации, и ни слова, что можно и нужно оптимизировать бюджет. А ведь он предложил конкретное решение — присоединить к его центру архиповскую больницу. Что же, придется найти еще один удобный случай и все повторить.

Борянкин вспомнил слова одного врача о том, что идиотизм часто сочетается с тупоумием, но само по себе тупоумие не является признаком идиотизма. Тупоумие — это такое узконаправленное явление поверхностного, ригидного мышления, когда человек не способен делать выводы из полученной информации. Все-таки сегодня его окружали люди с признаками идиотизма.

— Ты сегодня просто блистал, Сергей Павлович! Я тобой погордился. — Стрельников говорил искренне. — Ну а недоволен-то почему?

— Потому что решение по архиповской больнице до сих пор не принято, а оно мне необходимо как воздух.

— Воздух всем необходим, — парировал чиновник. — Обстоятельства складываются в твою пользу. Во-первых, у Архипова проблемы с ремонтом стационара. Деньги Москва не торопится высылать, да и я просил, чтобы платежки попридержали. А во-вторых, в больнице убит врач.

— Врач? Убит?

— Да, но не просто врач, а мой зять, Коля Окуневский.

— Твой зять? И ты молчал и кивал послушно, когда я выступал с докладом?

— А мне плясать надо было? У меня с родственниками отношения сложные. У меня своя жизнь, у дочери — своя. Меня абсолютно не волнует, в каком месте Люцина мужа подобрала. Я свою дочь хорошо знаю, она одна не останется и через месяцок представит мне нового зятька. Вот такая она стерва.

— Это точно убийство?

— Точнее некуда. Похороны завтра. Люцина бегает по магазинам в поисках красивого черного платья. Говорит, что черное ей к лицу. Ну не дура ли?

— Твой зять куда-то вляпался?

— Я же тебе говорил, что мы роднились мало. А вообще, мужик авантюрный, деньги любит. Любил.

— Может быть, он долг кому-нибудь не хотел возвращать?

— Он не брал в долг. Думаю, что здесь что-то другое. Профессиональное. Он врач-травматолог.

— И его убил бывший пациент?

— Я по своим каналам подробности не стал уточнять, мне ни к чему лишняя информация и лишнее внимание к моей персоне. Пока в стороне держусь, принимаю соболезнования.

— Если это убийство, значит, будет расследование, комиссии. Вопрос с объединением затянется.

— Все может быть. А там Архипов, как черт из табакерки, выскочит, он это умеет, и начнется новая волна противостояния.

Борянкин вспомнил, каким прожигающе-удивленным взглядом смотрел на него тогда Герман Архипов, и поежился. Архипов умеет «держать стойку».

— У меня идея появилась, — Стрельников повеселел. — Тебе сейчас надо появиться на публичном пространстве. Так сказать, со своей позицией.

— В скачках поучаствовать? Так у нас в городе скачек нет.

— Тебе надо засветиться в прессе. Дать интервью о проблемах медицины, в общем, пересказать сегодняшний доклад. Чтобы на тебя обратили внимание и поняли, что на фоне проблем городской больницы в городе есть компетентный человек, который может эти проблемы решить.

— Да не люблю я эти социальные выступления в газете.

— А газеты любить не надо. Их надо использовать. Погоди, я сейчас один звоночек сделаю. — Стрельников включил громкую связь с секретаршей.

— Голубушка, набери мне главреда газеты «Наш город» господина Заурского.

Через пять минут разговора с Заурским Стрельников с удовольствием произнес:

— Ну, вот решили мы с тобой этот вопрос. Тема журналистам интересна. Тебе на сотовый позвонит журналистка Юлия Сорнева и обо всем договорится с тобой, запишет интервью, хорошее интервью. Заурский мужик понимающий.

Борянкину было на журналистку наплевать, но он понимал, что Стрельников прав в одном — ему пора выходить из тени и, как это называется, «формировать общественное мнение».

Но кто и почему убил зятя Стрельникова, о котором чиновник не очень-то переживает? Может быть, сам тесть заказал родственника? Так в этом смысла нет. Тогда вопрос, почему и кто становится зловещим. Возможно, что, копаясь в деталях преступления, следователи могут начать интересоваться и другими персонажами, а это Борянкину совсем не нужно.

Но Стрельников говорит дело — ему давно пора идти в атаку. Он тоже не промах, поднаторел в своем деле, а если с общественным мнением ему помогут, будет отлично. Наверное, был сегодня в этом общении с идиотами-чиновниками свой смысл. Появились новые идеи. Борянкину нельзя останавливаться, это может для него плохо кончиться. Он снова вспомнил архиповский взгляд, острый, с подтекстом и намеком — врешь, не возьмешь.

Но ничего, еще не все у Сергея Павловича потеряно.

Тая не понимала, что от нее хотят. Галина Ивановна, секретарь мужа, звонила второй день подряд и взволнованным голосом спрашивала, нет ли новостей от Германа.

— Галина Ивановна, я же вам говорю, что он в командировку собирался.

— Вы не помните, в какой город?

— Нет, извините. Не помню. Он ведь часто бывает в отъездах, то семинары, то еще что-то. По-моему, он говорил про Москву.

Тая знала, что с Архиповым ничего никогда не случится, он из тех, кто в воде не тонет и в огне не горит. Своей активностью он замучил всех на работе. Бесконечные субботники, и непременно участвовать должны все: и завотделениями, и санитарки. Собирать мусор, сажать деревья, окапывать кусты Архипов договаривался с плодово-ягодной станцией, и около больницы появлялась груда саженцев с подсохшими и косматыми корнями, которые потом разрастались липами, рябинами, яблонями и орехом.

— Красота какая, Тая! — восторженно говорил Герман.

Она соглашалась:

— Красота.

Это действительно здорово, когда на месте больничных пустырей зеленели деревья, но зачем об этом говорить так часто и с таким восторгом? Тая никогда не понимала своего мужа.

А еще у Архипова была фишка — здоровый образ жизни. Он считал, что правильный образ жизни — это главная реклама медика. У врача не должно быть дурных привычек, курение в стационаре он категорически запретил и больным, и тем более врачам.

Тая хорошо помнила, как санитарки тайком курили на лестнице. Но, что было самым странным, никто не возмущался открыто. Да и попробовал бы! Доктор Архипов мог прочитать пойманному с поличным курильщику целую лекцию о том, что в его организме создаются благоприятные условия для развития атеросклероза, а никотин, попадающий в организм, вызывает сужение сосудов, от которых страдает сердце, а там и до инфаркта недалеко. Дальше Архипов рассказывает про рак легких, которому подвержены восемьдесят процентов курильщиков со стажем. И последним «аккордом» был визуальный осмотр ног «задержанного», потому что есть у медиков такое понятие, как «ноги курильщика», — патология сужения просвета артерий, приводящая к закупорке сосудов. Исходом заболевания является гангрена и ампутация конечности. Поэтому попадаться с сигаретой на глаза главному врачу не хотел никто.

— Зачем ты тратишь на это время? — недоумевала Тая.

— То есть как это трачу?! — он искренне удивлялся. — Люди должны заботиться о своем здоровье, должны знать, что их ждет от курения. Я спасаю людей.

Возражать или спорить с ним было бесполезно.

А еще Герман организовывал спортивные эстафеты, спортивные медицинские праздники, опять же веря в то, что медики должны быть примером и в спорте. Архипов любил командные игры, особенно волейбол, но был хорош и в одиночке, на лыжах. Когда он ловко бежал по лыжной трассе, мелькая палками, то за него болел весь медперсонал, и Тая постоянно слышала одни и те же отклики:

— Какой у вас замечательный муж!

Она соглашалась. Герман и вправду был замечательный, только его было «очень много», для нее много. Он бесцеремонно вмешивался в ее жизнь, организовывая какие-то ежедневные планы, визиты, встречи. Ему все время хотелось с кем-то общаться, куда-то бежать, помогать конкретному больному и спасать человечество в целом.

А сейчас у нее словно изменилась жизненная система координат — Тая не хотела никуда бежать, она хотела быть с любимым мужчиной, Полем Клеманом. Ее не волновало, что у него во Франции жена и дочь. Он обещал, что оставит их ради «доктора Таи», звал с собой в его родной город Бордо, что стоит на реке Гаронне, и рассказывал об эспланаде Кэнконс — самой большой площади Европы, куда они обязательно сходят.

Тая дала себе слово, что поговорит наконец с Архиповым после его возвращения из командировки и попросит развод.

Когда ее вдруг пригласили на беседу к следователю, Тая очень удивилась.

— Коллеги вашего мужа настаивают, чтобы мы приняли заявление об исчезновении Архипова, — сказал ей следователь по телефону. — Три дня еще по закону не прошло, но наше руководство тоже настаивает на проверке, поэтому мне нужно с вами побеседовать.

Разве она могла что-то сказать по этому странному поводу? Какое исчезновение? Зачем Галина Ивановна все это провоцирует? А может… Мысль, которая ранее к ней в голову не приходила, вдруг обожгла своей неожиданностью: Архипов просто ушел от нее, бросил, узнал о другом мужчине и не захотел быть одной из сторон любовного треугольника.

Но Тая не считала свое поведение изменой. Изменяют на стороне, когда человеку в семье не хватает признания, благодарности, ощущения, что его ценят. Тогда человек начинает эту потребность реализовывать где-то в другом месте. Но это не про Таю. У них семья существует на бумаге, а на самом деле они всегда были каждый сам по себе, с первого дня. По крайней мере, она всегда чувствовала свое одиночество. У нее нет мук выбора, она будет с Полем. Ведь у счастья не бывает завтрашнего дня, не бывает и дня прошедшего, счастье оно только сегодня.

После визита к следователю, который попросил принести фотографию мужа, Тая разволновалась. Герман — человек решительный, он может порвать отношения разом. Она же хотела, чтобы все было «по-человечески».

Тая, подумав, отправилась к матери посоветоваться, мать тоже была не в курсе переживаний дочери.

— Ой, моя красавица, как же я по тебе соскучилась! — засуетилась мама.

— Мама, я по делу, мне поговорить с тобой надо. — Тая решила, что сначала расскажет матери о французе, а только потом об исчезновении мужа.

Когда она начала объясняться, Тае казалось, что она выбирает правильные слова, которые проникают в душу и заставят мать ее понять и поддержать. Но реакция матери оказалась обратной.

— Ты с ума сошла, дочка? Я надеюсь, что ты Герману еще не додумалась рассказать о любовнике?

— Пока нет.

— И не вздумай! Затолкай свою любовь куда подальше! Отправляй французика в его Бордо и рожай ребенка от мужа.

— Мама, ты не поняла. Я не советуюсь с тобой, что мне делать. Я тебе говорю, сообщаю, что решила уйти от Германа. Ухожу к любимому человеку, а француз он, болгарин или араб, не имеет никакого значения. Я люблю его.

— Тайка, ты вроде умная у меня, людей лечишь. Взрослая, замужняя женщина, а ерунду городишь! Герман такой молодчинка, доктор прекрасный, начальником стал. — У мамы были свои житейские мудрости и понятия.

— Мама, ты меня не слушаешь! Я люблю другого человека!

— Ну что ты заладила? Понимаю я тебя по-женски. Скучаешь ты, детей у вас нет, только дом и работа, а у женщины дети должны быть, тогда и не до глупостей.

— Я хочу тебя познакомить со своим любимым мужчиной.

— Нет уж, уволь! — в голосе матери появилась резкость. — У меня один зять — Герман, и другого мне не надо. У меня, когда почечная колика была, он всех врачей поднял и от меня сутки не отходил. У меня другого зятя не будет.

— А он пропал, мам. Исчез твой зять, без объяснения причин.

— Кто пропал?

— Архипов. Дома не ночевал. То ли в командировку уехал и не предупредил, то ли меня бросил.

Мать от удивления присела.

— Вот дожила я! Дочь не знает, где собственный муж! Как же ты так? Значит, узнал, что ты гуляешь, и ушел. Ой-ой! — мать готова была расплакаться. — Как же так, доченька. Да почему ты такая непутевая?! Что же теперь делать? Что же теперь будет?

Вот и поговорили. Тая шла домой и думала, что мать, конечно, по-своему права, Герман заботился о ней, наверное, больше, чем она, собственная дочь. Но как отказаться от своего счастья? Как жить с нелюбимым? Архипов, конечно, скоро объявится, она чувствует, что с ним ничего плохого не произошло и не произойдет. Зря Галина Ивановна нагнетает страсти. Зазвонил сотовый.

— Поль! — даже его звонок по телефону делал что-то невероятное, будто кто-то внутри включал цветную гирлянду, которая переливалась всеми цветами радуги и заполняла сердце любовью.

— Я буду ждать тебя, mon prе́fе́rе́, моя любимая, на нашем месте.

У них уже появилось «свое место», скамейка у озера — большая, кованая, как просторный диван. Когда она подошла к назначенному месту, то сразу увидела любимого. Стильный, подтянутый, с идеально прямой спиной. Элегантный красивый мужчина.

Почему русские женщины обращают внимание на иностранцев? Да потому что они, заграничные люди, говорят открыто о своих чувствах, рассказывают о своих эмоциях с увлечением. Женское сердце так падко на слова о любви.

— Тая! Mon prе́fе́rе́! Нам надо поговорить.

— Я тоже хотела с тобой поговорить, Поль.

— Мне сегодня звонила жена.

— Что-нибудь случилось?

— Да, любимая. Это такое горе. Моя дочь, Маритт. Она тяжело заболела. Воспаление легких — pneumonie. Мне надо улетать домой.

— Как улетать? — Тая готова была услышать что угодно, но только не то, что Поль исчезает из ее жизни. Она растерялась. Он улетает именно тогда, когда Тая приняла решение уйти от мужа?

— Мне нужно быть рядом с дочерью. Все остальное, amoureux, дорогая, потом.

— Когда ты летишь? — непослушными губами спросила Тая.

— Сегодня, le soir, вечером. Сначала Москва, а потом домой. Я позвоню, Тая, я позвоню! — он поцеловал ей руку. — Ты встревожена? Я надеюсь на лучшее. У нее молодой организм, она справится. Elle face! А что ты мне хотела сказать?

— Это уже, наверное, не важно. У меня пропал муж.

— Как пропал? Он иголка? Как человек мог пропасть?

— Я не знаю. Я думала, что он уехал в командировку, но сегодня меня приглашал следователь.

— Рolice?

— Да, полиция.

— Скажи, mon prе́fе́rе́, любимая, — Поль внимательно посмотрел ей в глаза. — Обманутый муж — это плохо. Ты не сделала ничего такого, чтобы он исчез?

Поль спрашивал серьезно, и даже его спина, обычно прямая, согнулась в вопросе.

— Ты что-то сделала с ним?

Выстрелы не повторялись.

Герман и Евгения некоторое время прислушивались, а потом Архипов вздохнул:

— Наверное, показалось. Никто не идет нас освобождать, — и вновь принялся за свой суп.

А Евгения не могла оторвать взгляда от его рук. Руки доктора Архипова были по-мужски красивые, уверенные, сильные, сексуальные. Ей вдруг почему-то пришла на ум картина «Сотворение Адама» Микеланджело, одна из фресок Сикстинской капеллы, написанной художником. Руки доктора сейчас были так похожи на руки Адама, который тянется не только к богу, но и к Еве. Стоп! Что ты, Женечка, несешь?! Какая Ева? Что ты себе возомнила? Между прочим, твоя жизнь, как и жизнь Архипова, висит на волоске и зависит от твоего бывшего студента-неудачника. Какой может быть Микеланджело?!

Она чувствовала, что Герман ей очень нравится, вопреки обстоятельствам. Евгения представила, что его руки, так привлекающие сейчас ее внимание, могут крепко-крепко обнимать, трогать висок, гладить по голове, утешая, перебирать волосы и нежно касаться ее рук. Они могут держаться за руки. Евгения давно не помнила, как это бывает. Конечно, у нее хороший муж, сын, любимая работа, только душу ничего не трогает. Эмоции давно в прошлом. Хотя нет, трогает работа, она дает ей жизненные силы и вдохновение.

Но иногда, например, когда кандидат наук Евгения Олеговна Шумская доходит в культурологических лекциях до темы «Человек и его потребности. Любовь» и рассказывает, что любовь, смысл человеческого существования, она легко вступает в дискуссии со студентами, рассуждая, что значит любить и быть любимым, только вот себе на этот вопрос она не отвечает. Любовь — это прежде всего заинтересованность в жизни, а где нет любви, там и жизни нет. Сегодня у Евгении есть только ответственность и обязанности.

— О чем задумалась, Евгеша?! — Герман доедал суп.

Все-таки ей непривычно его «ты». Знал бы он, что у нее в голове, непременно сформулировал бы диагноз, какое-нибудь психическое расстройство.

— У меня в голове глупые мысли, доктор, совершенно глупые.

— Это нормально, — он облизывал ложку. — В голове не могут быть только умные мысли, для равновесия должны быть и глупые. Природа любит баланс.

— А если одни глупые мысли?

— Тогда у тебя проблемы с мозговой деятельностью. Это плохо корректируется, но иногда все-таки поддается лечению.

Ну вот, она так и думала, дошли до диагноза.

— А ты очень красивая, Женя, — он внимательно на нее смотрел.

Евгения смутилась. Самое странное, что, несмотря на нелепость и непредсказуемость ситуации, под его мужским взглядом она ощущала себя действительно красивой женщиной. Точно, у нее проблемы с мозговой деятельностью!

— Спасибо, мне очень приятно.

— Когда наше заточение закончится, мы обязательно сходим с тобой в ресторан, будем вспоминать наше приключение и смеяться. Мне будут завидовать, что со мной такая неотразимая дама.

— Ты уверен, что мы доживем до ресторана?

— Я даже не сомневаюсь, — он говорил с оптимизмом. — Знаешь, кого ты мне сейчас напомнила?

— Кого? — она представила себя со стороны: измученная, уставшая женщина средних лет с грязными руками.

— Первую женщину на земле — Еву.

Она что, действительно сходит с ума? Женя совсем недавно тоже думала про Адама и Еву. Архипов читает ее мысли? Поскорей бы это заточение кончилось, она не собирается развивать никакие темы «а-ля мужчина или любовь».

Вдруг в комнату ворвался Антон.

— Доктор, скорее! Там нужна ваша помощь!

Антон захлебывался словами, и казалось, что сейчас у него начнется истерика.

— Там, там раненый.

— Объясни, что случилось, — Архипов собрался, как спортсмен перед стартом.

— Ранение в ногу. Выстрел в ногу.

— Мне надо посмотреть на больного, — он разговаривал приказным тоном.

— Да, да, конечно, — Антон засуетился и развязал веревку, что связывала пленников.

— Показывай где. — Архипов встал с пола, Женя потянулась за ним.

Антон привел их в кухню. И картина, которая перед ними предстала, была впечатляющей. На столе валялись остатки еды: огурцы, картошка, помидоры, все эти продуктовые объедки были обильно политы водкой. Запах спиртного стоял невыносимый. На полу сидел мужчина, на штанине которого краснело большое кровяное пятно.

— Так, огнестрельное ранение в левую ногу, понятно, — сориентировался Архипов.

— Стрелял его брат. Он убежал, когда я пошел за вами. Пьяные они оба.

Женя переводила взгляд с раненого на Антона, потом на доктора и тихо шепнула:

— Надо бежать. Герман, надо немедленно бежать! В доме больше никого нет.

— Надо остановить кровотечение раненому, — невозмутимо ответил он. — Есть простыня?

Он схватил тряпку, которую подал ему Антон, скрутил и наложил жгут.

— Нужно срочно вызвать «Скорую помощь». У меня нет инструмента, чтобы провести операцию.

— Не получится, — раздался голос появившегося в кухне Мухаба. — А с тобой мы потом разберемся, — сказал он то ли сыну, то ли Борису.

— Они напились, отец, поссорились, и Радик выстрелил.

— А где эта скотина Радик?

— Сбежал.

— Очень интересно. Ну что стоим? — прикрикнул Мухаб на Архипова. — Надо извлекать пулю, иначе может быть гангрена.

— А вы доктор? — с усмешкой поинтересовался Герман.

— Вы же не оставите умирать больного? Сделайте что-нибудь!

Архипов разрезал ножом штанину раненого, пуля попала в бедро, и, похоже, сосуды были не задеты.

— Пострадавшему нужна операция.

— Значит, делайте ее! Лекарства для наркоза у нас есть. Антон, принеси.

— Требуется удалить пулю. Ты будешь мне помогать, — он кивнул Евгении.

Она испуганно смотрела на расплывающееся красное пятно, что за бред он несет? Это умные или глупые мысли? Евгения не понимала. Рядом с ними стоят бандиты, а он собрался спасать одного из них! Разве это возможно?

— Ты что, не слышишь? — Ей не показалось. Герман прикрикнул на нее, как будто она и вправду медсестра. Он просто сумасшедший!

— Что нужно делать? — дрожащим голосом спросила Евгения.

— Чистые тряпки, вода. Нужны противошоковые средства.

— Ничего такого нет. Только препарат для введения в транс, — отозвался Антон.

— Значит, будем делать операцию тем, что есть.

— Я крови боюсь, — у Евгении закружилась голова.

— Медсестра, без паники! Глубоко вздохни и займись, наконец, делом. Где еще чистые тряпки и вода? Что ты стоишь? — теперь досталось Антону.

Движения Германа были органичными, четкими, и какая-то удивительная энергетика исходила от его взгляда, фигуры и всех действий, которым надо было просто подчиняться.

Борис Ионов захрипел, когда Герман внимательно осматривал его рану.

— Рентген бы сейчас в нескольких проекциях. Давайте тряпки!

Он ловко скинул со стола овощное месиво.

— Это будет операционный стол. — И скомандовал: — Стол протереть спиртом. Поднимайте больного.

Антон с Мухабом кое-как положили Бориса на стол.

— Большая потеря крови. Чтобы обнаружить пулю, нужно время.

Евгения выложила перед Архиповым несколько кухонных ножей, которые, по настоянию доктора, прокипятила в большой кастрюле. Она видела, как внимательно и с подозрением наблюдает за ними пришедший мужчина восточной наружности и как замер растерянный Антон.

Из раны текла густая темная кровь.

— Наркоз, — потребовал Герман.

— Я сам укол поставлю, — Антон подошел к Борису.

— Это пожалуйста, если вы сегодня работаете у меня медбратом. Какой у вас анестетик? — и услышав ответ, кивнул. — Водка, мне нужна водка, — Архипов долго мыл руки с мылом, а потом распорядился: — Лей мне на руки.

Евгения обильно полила его руки водкой, вспоминая шокирующий факт культурологии: в Древнем Риме, если пациент умирал во время операции, врачу отрезали руки. Архипов склонился над раненым. Прошло несколько минут, он отстранился и сбросил что-то в тарелку. Евгения увидела пулю, маленький кусочек металла. У Германа вспотел лоб, Евгения промокнула ему пот кухонным полотенцем, Герман благодарно улыбнулся.

— Ну, повезло мужику, пулю достали. Теперь зашивать.

Восточный мужчина продолжал наблюдать за ними, и только тут Евгения увидела, что в руках он держит ружье. Операция проходила в буквальном смысле под прицелом.

— Все! — Архипов откинулся от стола и с улыбкой произнес: — Все, что могу. Теперь больному нужен покой. Если он не скончается от кровопотери, то выживет.

Мужчина с ружьем, сидевший в углу, хотел было привстать, но не успел. Евгения не поняла, в какой момент Архипов дернул на себя ружье и ударил их надсмотрщика кулакам в лицо. Мужчина осел на пол, а Герман, подхватив оружие и развернувшись, ударил прикладом Антона. Евгении казалось, что она смотрит в кинотеатре боевик.

— Свяжи их! — отрывисто приказал Герман.

А она не могла оторвать взгляда от его рук. Что же с ней происходит? Какой сериал снимают сейчас и что Евгения Шумская тут делает?

Она выполняла команды Архипова молча, крепко привязывая руки двух мужчин к ножкам стола, который еще несколько минут назад был операционным столом.

— Теперь бежим! — Герман схватил ее за руку, помог выбраться через открытое кухонное окно, и они побежали прочь от страшного дома.

На шестом этаже царила тишина. Но какая-то тревожная, напряженная. Совершенно пустой безжизненный коридор, словно больные с врачами вымерли.

— А вдоль дороги мертвые с косами стоят, — пошутил Игнат.

— Очень смешно, — фыркнула Юлька.

— И что мы забыли на шестом этаже?

— Пока не знаю. Мне нужно оглядеться.

Как там в ее любимом фильме про барона Мюнхгаузена: «Все шутите?» — «Давно бросил. Врачи запрещают». — «С каких это пор вы стали ходить по врачам?» — «Сразу после смерти».

Конечно, то, чем занимается Юля Сорнева, и есть журналистское расследование, только нет у нее четкого плана, который требует главред Заурский. Это старейший их газетчик Попов все делает основательно, у него заранее даже заголовок статьи имеется, броский, плакатный и обязательно коллаж с панорамами. Это, по его мнению, должно подчеркнуть сенсационный характер публикации.

Но никакой журналист из газеты, кроме нее, не сует нос во все криминальные дела. Если на горизонте вдруг появляется проблемная редакционная тема, то она каким-то волшебным образом перескакивает сразу к Юле Сорневой, пускает корни, и Юля вынуждена ею заниматься с одобрения и поддержки главреда.

Ну вот, например, почему именно ей на горячую линию позвонила незнакомка с сообщением о предстоящем убийстве Архипова? Ну что она сделала этой тетке?! С другой стороны, кому, как не ей, принять этот звонок? Кто-то свыше распорядился правильно, потому что Юля давно знает Германа Николаевича. И пропал Архипов вместе с Шумской, а именно Юля договаривалась о том, что он придет к Евгении Олеговне на встречу со студентами. Заявление о пропаже человека в полиции пока не принимают, но негласный поиск Архипова начался. Юля тоже не успокоится и завтра будет обсуждать с Заурским, что же делать: тревожить читателей информацией об исчезновении Архипова или подождать еще день-другой? Может, и правда летом от палящего зноя мозги работают совершенно по-другому и с Архиповым могла случиться оказия: уехал в командировку, не предупредив. А Шумская у мамы, в деревне, как и планировала. Только у Юли на сердце неспокойно. Любимый главред уверяет, что у нее все проблемы, особенно личные, «от ума», и периодически ей выговаривает:

— Надо быть проще, Юлечка. У тебя на расстоянии чувствуется аура интеллекта, мыслительных способностей, ответственности, силы духа, логики поступков. Мужчины сторонятся умных женщин.

Под личными проблемами Егор Петрович понимал отсутствие у нее штампа в паспорте и любимого человека рядом. Ей даже не хотелось отвечать на его колкости, потому что и так все понятно.

— Егор Петрович, да, я знаю, что дурочкам живется легче. Я не путаю личную жизнь с работой, но я не умею раздваиваться и лицемерить.

— Почему раздваиваться? — не понял Заурский.

— Да потому, что на работе я вам нужна как умная, как профессиональная, с той самой логикой поступков. А если бы я была дурой, вы, Егор Петрович, меня бы в газете не держали. Я бы сидела дома и караулила поводок.

— Какой поводок, Сорнева?

— Тот самый, который у каждого мужа на шее.

— Девочка, тебе не хватает компромиссов. Мир состоит не только из черных и белых красок, он цветной, как радуга. Тебе не хватает терпения.

— Егор Петрович, дорогой, я не могу притворяться глупее, чем я есть. Я вообще не собираюсь врать и притворяться.

— Значит, ты никогда не выйдешь замуж.

— Я замужем за нашей газетой. Я замужем за работой. Мне этого вполне хватает.

Разговоры эти были бессмысленные и бесполезные, после них Юля чувствовала себя эмоционально опустошенной. Мелкие уколы словно отгрызали по кусочку от ее «я», и, конечно, если бы рядом был человек, на плечо которого можно опереться, настроение у нее было бы другое.

Но все-таки она нашла выход: вся энергия, все свободное время отдаются работе. К сожалению, она не такой системный человек, как ее старший коллега, журналист Попов, поэтому многое в ее расследовании основано на интуиции, а нужны факты и только факты. Она и пришла сюда, чтобы эти факты найти. Поэтому и потащилась на вечеринку в отделении травмы, и несет ее на шестой этаж в отделение пульмонологии тоже за фактами, может быть, крошечными и незначительными, но очень важными. Она будет искать их в кабинетах и коридорах больницы, в разговорах пациентов и медперсонала, и только, может быть, за один факт можно будет ухватиться.

Кстати, она шапочно знакома с заведующей отделением — Розой Викторовной Ерашовой, по мнению Архипова, хорошим торакальным хирургом, который диагностирует патологии и успешно проводит операции на легких. В прошлом году аккурат перед Восьмым марта Юля брала у нее интервью. Надо будет его перечитать и посмотреть свои записи. Юля помнила только ощущения, героиня держалась отстраненно, холодно, особенно когда она пыталась «поковыряться» в женской теме, а это было важно накануне праздника.

Что теперь Юля делает в отделении? Да не одна, а с Игнатом, который еще хромает после операции. Здесь нет вечеринки, Ирины Сажиной, а покойник Окуневский ходил в отделение для консультации больных. И нет на этом безмолвном шестом этаже спрятанной тайны убийства доктора Окуневского. Надо уходить.

— Тихо, — Игнат приложил палец к губам. Где-то скрипнула дверь.

Игнат и Юля вернулись на площадку к лифту, с которой просматривалось то, что делается в коридоре. Они говорили шепотом, потому что такую тишину нарушать было нельзя.

— Ты мне можешь объяснить, чего мы сюда приперлись, любимая?

— Я на работе, а ты за мной увязался, — ей не хотелось сразу признаваться Игнату, что они пришли сюда зря, еще поднимет ее на смех да поделится с Вадиком.

— А зачем мы стоим здесь и принюхиваемся, как собаки, — просто так? Как называется такая работа?

— Я тебя не звала идти со мной, — Юлька огрызнулась.

— Ясно дело! Но должен ведь кто-то спасти журналиста, когда его молодое тело будут заталкивать в шахту лифта.

— Смешно! — парировала Юлька. — До колик.

Недалеко в одной из палат кто-то закашлял. Кашель был надрывный и раздирающий. Ему вторил другой кашель, сиплый и лающий.

— Ночная перекличка в легочном отделении, — сострил Игнат.

Юлька погладила рукой холодную стену. Идти сюда ночью было идиотской затеей, Игнат прав. Сейчас она сделает вид, что на этом месте ее озарила умная мысль, и предложит вернуться назад. Вдруг Юлия услышала, как по полу задребезжали носилки на колесиках. В конце коридора показались два человека в халатах.

— В шкаф! Срочно в шкаф! — быстро сориентировался Игнат, открыл створки шкафа, встроенного в коридорную стену у лифта, втолкнул туда Юльку, мгновенно забрался в стенку сам и прижался к ней всем телом.

Носилки остановились как раз напротив их убежища, на носилках кто-то лежал. Носилки катили две женщины. Медсестры. Они тихо разговаривали, но Юле и Игнату из своего убежища все было хорошо слышно и видно сквозь многочисленные щели шкафа.

— Сколько сегодня?

— Двое. Ерунда. Еще час, и можно по домам.

— С этим долго возились.

— Ринопластика — это тебе не ушки пришить.

— Теперь мужик сам себя не узнает после операции. Другой человек. Нос другой, глаза вместо узких стали большими, губы накачаны. Паспорт только менять придется.

— Ты меньше думай, Иволгина! Тебе деньги хорошие платят? Хорошие. Твое дело — помалкивать. Надо ему, пусть меняет.

— Да я так, просто.

— Не просто и никак. Роза вон какая злая сегодня, глазами зыркает, инструмент швыряет, кожу мужику перетянула, крови было много.

— Да видела я, что она не в себе.

— Она ведь не скажет ничего, все тайны. Но за то, что заработать нам дает, спасибо ей большое.

— Ну да.

— Что ты нудакаешь, Иволгина? На две ставки бы сейчас корячилась медсестрой и санитаркой, а денег кот наплакал.

— Да понимаю я, но боязно что-то. Николая Петровича ведь неспроста убили.

— А нам что до этого?

— А мне кажется, — девушка перешла на еле слышный шепот, — что его прикончил кто-то из клиентов.

— Наших клиентов?

— Ну да. Мы ведь не просто так по ночам оперируем и внешность меняем, тут каждый второй криминал. Кто-то и свел счеты с Окуневским. Нашел его и пришил. Не зря Роза сказала, что сегодня операции последние. Без Окуневского сложно ей, старшую медсестру сегодня с собой поставила, да разве это дело.

— Роза говорила про перерыв до осени.

— Перерыв не перерыв, только с одним врачом оперировать нельзя, нужны двое. Окуневский помер, Роза побоится кого-то взять, да и правильно, вон из травмы следаки не вылазят, все что-то ищут и ищут. Сегодняшних двух пациентов взяли, наверное, деньги большие раньше были уплачены. Роза опасность почуяла, она баба с интуицией.

— Роза — баба правильная, я тебе не устаю это повторять.

— Несчастная она баба, это точно. Ей бы детей нянчить, а она по ночам оперирует. Вот счастье-то!

Больной на каталке застонал.

— Ну вот, в себя приходит, сейчас по запасной лестнице его выкатим, отдадим в надежные руки. Завтра Роза его проведает уже дома, сделает перевязку, а потом мы по очереди с тобой побегаем к нему. Пару недель — и мужик будет как новенький.

У одной из медсестер в кармане халата тихонько зажужжал телефон.

— Да, да. Сейчас выносим, — она кивнула подруге: — Давай, двигай!

Носилки с живой поклажей, подталкиваемые двумя сопровождающими, покатились по коридору.

Игнат приоткрыл дверцы шкафа.

— И что это было?

— Ты меня чуть до смерти не задавил своим большим телом, — пожаловалась Юлька. — Навалился, как слон.

— Любимая, а мне надо было ждать, чтобы тебя также упаковали на носилочки?

— М-да, — она осмысливала услышанное.

«Не зря, не зря тебя, Сорнева, какой-то внутренний черт тащил на шестой этаж, — думала она. — Правильный черт. Ночами в пульмонологии целая команда делает пластические операции! Другого объяснения услышанному нет. Значит, вот что для вас женское счастье, Роза Викторовна, — по ночам переквалифицироваться в пластического хирурга. Сегодня просто ночь открытий!»

— Что ты из этого понял? — спросила она Игната, ей надо было проверить свои ощущения.

— Любимая, не прикидывайся дурочкой, тебе это не идет. Мы оба поняли все правильно. Калымят тут по ночам наши медики. И Окуневский, значит, тут подвязался.

— У девочек есть версии убийства Окуневского.

— И что мы сюда приперлись, любимая? Что ты теперь с этой информацией будешь делать? Юля, это опасно!

— Игнат, ты своим здоровьем занимайся, колено лечи!

— А что вы тут делаете, молодые люди? — напротив них стояла та самая медсестра Иволгина, за которой еще несколько минут назад они наблюдали из щелей шкафа. Девушка подошла к ним неслышно. — Вы из какого отделения?

— Мы с третьего этажа, я после операции на колене. — Игнат потряс палкой. — Ко мне любимая из другого города приехала только на один день. Я правду скажу! Мы сексом в шкафу занимались. Этот шкаф — единственный укромный уголок на всю больницу! Физиологию ведь никуда не деть, больница, тюрьма, а желание остается. Люблю ее! — он решительно и бесцеремонно чмокнул Юлю в щеку и обнял.

От такой наглости Юля остолбенела. В шкафу! Сексом! Нет слов! Ну, Игнат!

Медсестра рассмеялась:

— Ну, парень, ты даешь! А ну-ка оба бегом отсюда, пока вас никто не увидел.

Юлька не помнила, как она, красная от стыда, перескакивала через ступеньки. Сзади нее, припадая на палку, ковылял Игнат, приговаривая:

— Она еще и недовольная. Секс, видите ли, в шкафу ей не нравится. Я, между прочим, жизнь твою спасал, любимая!

Находиться в должности заведующего отделением Николаю Петровичу Окуневскому понравилось. Ему казалось, что даже медсестры обращались к нему по-другому: более уважительно, более любезно и почтительно. Одна только Ирка Сажина, задавака и выпендрежница, поджимала губки, когда сталкивалась с ним, и все время презрительно уточняла, растягивая слова:

— Что вы имели в виду, Николай Петрович?

Окуневский понимал, что она дуется из-за того, что он взял деньги с ее родственницы. А что делать? У него нет исключений из правил. Если больному нужна качественная медицинская помощь, то не самому же доктору покупать дорогие металлические пластины и винты для сращивания? Родная больница выдает для пациента что попроще, подешевле, а вокруг дешевого материала потом образуются кисты, и организм начинает отторгать инородное тело. Поэтому он рекомендует всем пациентам, для себя же любимых, для своего здоровья, потратиться на крепеж и на его медицинскую работу. Он вообще иногда не понимал, почему люди так часто получают травмы, не смотрят, что ли, под ноги? Футбол, хоккей, единоборство и прочие виды спорта тоже приводят к травмам.

С другой стороны, если нет травм и переломов, у доктора Окуневского нет работы. Но спорт он недолюбливал, поэтому все инициативы Архипова его раздражали — сегодня все отделение бежит на один спортивный праздник, а завтра организуется другой. А заведующий отделением должен быть впереди процессии.

Николай иногда поражался Архипову: зачем это ему надо? В медицине так много проблемных вопросов, которые до конца жизни не решить, а он тратит время на такую ерунду. Но ответа для себя Николай так и не нашел. Впрочем, Архипов был для Окуневского во многом загадкой. Герман всегда заполнял собой все пространство, в нем было слишком много движения, активности, беспокойства ума, ему всегда до всего было дело, и неважно, нравилось это кому или нет.

После того как его тесть, заместитель главы администрации области по социальным вопросам, помог Николаю получить заведование отделением, он стал захаживать в гости. Коля был, конечно, благодарен, что отец жены замолвил за него словечко, но за это Окуневский хорошо заплатил. Сомнения его не терзали, за все в жизни надо платить, — это был самый современный афоризм.

В очередной визит тестя Коля почувствовал, что Валерию Леонидовичу что-то от него нужно, и оказался прав. Тесть разговор начал без обиняков:

— Мне помощь твоя нужна.

— Всегда готов, Валерий Леонидович.

— Ваш Архипов ни в какую не соглашается объединяться с Борянкиным.

— Так, а что я могу сделать? Я только руки-ноги поломанные лечу.

— Если память мне не изменяет, ты с некоторого времени начал заведовать отделением.

— И как одно можно соотнести с другим?

— Очень просто! — Стрельников разозлился. Ему казалось, что зять просто выделывается.

Валерию Леонидовичу не меньше, чем Борянкину, нужно было это объединение. Выборы в следующем году, он, вероятнее всего, потеряет свою должность, поэтому нужно организовывать себе рабочее место. Борянкин пообещал ему должность зама по общим вопросам при условии создания новой структуры. Поэтому вопрос объединения для него стоял остро.

— Я не очень понимаю. Я должен пойти и поубеждать Архипова «лечь» под Борянкина? Да он меня выгонит из кабинета, а потом и с должности. Архипов не любит и не прощает предателей.

— А умней ничего тебе в голову не приходило?

— Не понимаю вас.

— У Архипова должны появиться неприятности, — нехотя произнес Стрельников.

— Мне насыпать ему цианида в кофе? — нагло улыбнулся Николай.

— Не корчи из себя идиота! В любом коллективе есть недовольные, ущемленные. Надо, чтобы эти недовольные в ближайшее время написали коллективное письмо в Министерство здравоохранения.

— Письмо? — поморщился Николай. Вот еще! Не хватало ему заниматься таким дерьмом!

— Письмо, а еще лучше несколько писем. Про маленькую зарплату, большие нагрузки, притеснения, а может, и незаконные увольнения. Подумай.

— Вы как-то меня врасплох застали. Я не готов к этому.

— А ты сразу на «отбой» не бей. Борянкину понадобятся люди в команду, когда Архипов уйдет. Ты ведь не собираешься оставаться вечно на должности заведующего отделением? Напрягись, постарайся для себя, в конце концов!

— Мне надо подумать. Предложение очень неожиданное. Когда вы все это хотите организовать?

— Дорога ложка к обеду. Письма нужны были еще вчера. Что, у вас нет возмущенных? — И не дождавшись ответа, Стрельников сформулировал сам: — Значит, надо их найти, создать.

Коля с трудом вспоминал, кто может войти в список «недовольных Архиповым». Разве что Анна Ивановна, которую Герман отправил на пенсию? Но Герман ее поймал на том, что она деньги с пациентов пыталась незаконно получить. Найти ее? А если Архипов его самого застукает на поборах и заставит вещи собирать? Вот будет веселая история.

— Я подумаю, — проговорил Николай.

— Я даю тебе только сутки. Больше времени у меня нет. Борянкин дергается, нервничает. Он ведь тоже не железный. Ему сначала пообещали объединение, а потом ваш Архипов такую деятельность развил, такой кипеж, что руководство дрогнуло. Скандалов никто не любит. А вот если конфликт начнется у самого Архипова да подточит изнутри, его позиции ослабеют.

— То есть вы мне предлагаете стать «троянским конем»?

— Каким конем? — Тесть, как видно, уже давно забыл историю. — Я предлагаю тебе стать мужиком и побиться за свое место под солнцем. А еще лучше, если ты найдешь недовольных больных, которых лечили плохо, или их родственников. Есть ведь у вас жалобы?

Окуневский подумал, что последняя жалоба была на его отделение, ее разбирали на медсовете, и Архипов тогда заступился за Окуневского. Больной со смещенным переломом обратился за помощью слишком поздно, поэтому были осложнения.

— Жалобы, конечно, есть.

— Думай, казак, думай! И время не тяни.

Стрельников ушел очень недовольным разговором с зятем.

— Привык, что за него кто-то делает грязную работу. Вот пусть попробует покопаться в дерьме сам, — буркнул он, хлопнув дверью.

— Ты зачем расстроил отца? — вошла в комнату Люцина. — Я слышала ваш разговор. Ты мог быть и повежливее.

— Я и так старался не нахамить твоему папаше, а как хотелось.

— Он прав, тебе надо подумать, как избавиться от Архипова.

— Люцина, не начинай! Что ты в этом понимаешь?

Последнее время у Люцины появилась привычка учить его жизни. Она приводила какие-то идиотские примеры из жизни своих подруг. Кстати, ее последняя подруга Вера, жена какого-то важного человека, начала оказывать знаки внимания Николаю. У Люцины все подруги были «жорики» — жены ответственных работников. Мужчины-работники, понятное дело, трудились, а жены бесцельно времяпровождались.

Окуневского пристальные взгляды подружки жены сначала позабавили, но когда дамочка позвонила ему и пригласила в ресторан на ужин, потому что ей надо было срочно посоветоваться с ним как с медиком по поводу здоровья своего родственника, он на встречу пришел. В конце концов, может Николай позволить себе некоторые слабости? А если кому-то вдруг нужны его личные медицинские консультации, то почему бы и нет.

Ресторан Вера выбрала дорогой, Окуневский это сразу понял. Понял он и другое, что никакого «медицинского дела» у дамочки нет. Они не успели сделать заказ, как она начала его «клеить», откровенно и открыто.

— У вас такой оригинальный галстук, Николай, — она томно потянулась и провела по галстуку пальцем, призывно глядя в глаза.

Николай хмыкнул. Что он вообще приперся в этот ресторан, возомнил из себя авторитетное медицинское святило? Мачо? Наверное, женщина думает, что у нее роковой взгляд, а он сгорает от нетерпения обладать ею.

— Галстук как галстук, — ему захотелось быстрее уйти. Решил, что, если сейчас она не начнет формулировать какую-нибудь медицинскую просьбу, он откланяется и уйдет.

Но в это время принесли мясо и овощи, бокалы наполнили красным вином. Он видел, что Вера посылает массу чувственных сигналов. Ее зрачки расширены, она демонстративно облизывает губы…

А Окуневский вдруг неожиданно для себя захотел есть, расслабился, выпил вино и приступил к мясу.

Уже потом, когда на тарелке остался только соус, Николай Петрович спохватился:

— А какая вам нужна была медицинская консультация?

Вера начала рассказывать о дальнем родственнике, который жаловался на боли в желудке и у которого ничего не могли обнаружить при обследовании.

— Может быть, вы устроите его на обследование в вашу больницу и лично проследите?

— Хорошо, — таких просьб за его лечебную деятельность Николай получал много, но сейчас он не понимал, родственник действительно есть или он все-таки предлог для встречи?

— Я хочу выпить за вас, Николай! Мне кажется, что вы настоящий мужчина. На вас можно положиться. — Вера недвусмысленно под столом прикоснулась к нему ногой.

И он подумал, а почему бы и нет? По крайней мере, обет верности жене он не давал. Люцина ему изрядно надоела.

— Мы поедем к тебе? — он задал ей простой вопрос.

— Мы поедем на квартиру к моему отцу. Он в командировке.

Окуневскому вообще было все равно, по какому адресу он будет обладать женщиной. Первая часть вечера: мясо, овощи, вино и неспешная беседа — удалась, теперь дело за второй. Но еще была одна деталь, которую ему хотелось уточнить, — фамилию будущей любовницы. Люцина говорила о каком-то большом начальнике, муже Веры, поэтому Николай должен понимать свои риски. А вдруг у нее муж — министр здравоохранения? Тогда лучше от дамочки держаться подальше. Времени «слинять» предостаточно.

Окуневский спросил, как бы между прочим:

— Люцина говорила, что у тебя важный муж. Муж кто у нас?

— Муж у нас, — Вера придвинулась почти вплотную и захихикала. — Муж у нас другой ориентации, он любит мальчиков. А я, видишь ли, не удалась. Я другого, женского пола.

Вот те раз! Попался Окуневский. Будешь «отрабатывать» за себя и за мужа?

— А фамилия у мужа есть?

— А муж у нас Сергей Павлович Борянкин. Что, страшно стало?

Николаю Окуневскому стало действительно не по себе. Как все запущенно, черт возьми!

Утро нового дня Юля Сорнева решила начать в отделении полиции. Ей необходимо было узнать из первых рук, как продвигаются поиски Архипова. Может, он уже спокойно попивает чай, приготовленный заботливой Галиной Ивановной, у себя в кабинете?

Путь к информации лежал только через пресс-службу, это у главреда Заурского среди ментов имелось много школьных друзей, которые могли поделиться сведениями. А Юлю ожидает лишь официально-банальное: «изучаются обстоятельства». Вот почему кто-то посторонний решает, позволить человеку быть информированным или нет?

Ей недавно встречался газетный заголовок, что власти скрывают от населения информацию о выбросах радионуклидов при аварии на одной из АЭС.

Да что далеко ходить, в прошлом месяце Вадик Тымчишин писал забавный материал про НЛО. Местный садовод сделал интересные снимки загадочного небесного объекта на телефон, а свидетелей появления на небосводе чего-то странного было с десяток. Но для того чтобы проверить факты и обстоятельства, грамотно написать материал, нужны эксперты, представители власти, эмчеэсники, наконец. Вадик напрасно «бился в разные двери»: от комментариев все отказывались. Его доводы, что члены Конгресса США, узнав о некоем существовании запретов на информацию об НЛО, созвали специальные пятидневные слушания по вопросу сокрытия информации. Конгресс сделал заявление о том, что общественность должна быть осведомлена, и обязательно через СМИ. От Тымчишина все отмахивались, что Америка здесь не указ и специалисты заняты более важным делом, чем комментировать «пьяные бредни огородников».

Вадик, как истинный журналист, вывернулся с материалом и без комментариев экспертов, но недоумение осталось: уж об НЛО зачем молчать? В общем, одни проблемы с поиском информации, хорошо, хоть спасают социальные сети.

Но в этот раз соцсети не помогут, Юля как истинная «газетная ищейка» должна самостоятельно «разнюхать и вывернуть подноготную».

Пресс-служба полиции была представлена толковой девушкой Валентиной, которая, как и предполагала Юля, вела себя по шаблону.

— Юля, ну ты же знаешь, что никакой официальной информации по Архипову нет.

— А неофициальная информация, не для прессы? Герман Николаевич — друг моего отца. Я места себе не нахожу, хорошо, что папа в командировке и ничего не знает.

— И неофициального ничего нет, Юля. Знаю только, что ребята работают. Я сегодня утром поинтересовалась у них новостями, так на меня только рукой махнули, мол, не мешай. Завтра откроют разыскное дело официально.

— А убийство Окуневского?

— Закрытая информация. Ведется следствие. Слушай, что-то летом обострение в медицине: один пропал, другого убили.

— Но у меня редакционное задание — писать об этом убийстве. Валечка, можно через тебя договориться о встрече со следователем?

Валя покачала головой.

— Со мной даже разговаривать не будут. Там целая бригада «пашет», все связи поднимают, контакты. Окуневский, знаешь, на ком был женат? На дочери Стрельникова.

— Валерия Леонидовича?

— Да, он занимается городской социальной политикой в мэрии. Ему шум с убийством зятя не нужен. Вот и шифруются.

— Валя, я, конечно, статью и без вашей помощи, без вашей информации написать могу, у меня есть свои соображения, которые я хочу использовать. Почему вы не хотите сделать из журналистов друзей?

— Потому что ваша задача обо всем рассказывать. А мы иногда к этому не готовы.

— А ваша — все скрывать! — не выдержала Юля.

Вот и получается, что нет мотивации у полиции, поэтому и вариться Юльке в собственном соку. Одна надежда на дорогого главреда Заурского.

— Ну не обижайся, Юля, если будут какие новости, то ты узнаешь об этом первая, — попыталась уговорить ее Валя. — А сейчас главная новость — отсутствие новостей. Чуть что, я тебя на телефон наберу.

— Спасибо, — ответила Юля, но про себя подумала, что не быть этому никогда. Менты информацией не делятся.

Теперь можно смело двигаться в редакцию и рассказать Заурскому про вчерашний вечер. При одном воспоминании о вчерашнем Юлька вспыхнула. Она, конечно, ни за что не расскажет шефу, как они бежали вдвоем с Игнатом по лестнице с шестого этажа, застигнутые врасплох. Она не будет рассказывать и о том, что медсестра Ирина Сажина не обратила никакого внимания на их возбужденные лица, поскольку держалась за руки с солдатиком.

— Вы уже вернулись? Так быстро? — только и спросила она.

— Мы сейчас вообще уходим. Я провожаю любимую, вызываю в приемном отделении такси. Позвони девчонкам.

— Юля может остаться, — раздобрилась медсестра. — Палата есть свободная.

— Какая классная идея! Любимая! Мы еще не пробовали в больничной палате. В шкафу пробовали, а в палате нет, — развеселился Игнат.

— Очень остроумно! Слова шутки не забудь мне переписать, — прошипела Юля.

— А тебе не понравилось в шкафу? Да, там было мало места, но зато сколько открытий!

Юлька сделала вид, что его не слышит. В приемном покое они вызвали такси. Игнат на прощание подмигнул:

— А поцеловать? Я тебя сегодня целый вечер сопровождаю — и никакой благодарности, любимая.

— Спасибо, Игнат. Ты настоящий товарищ, — она чмокнула его в щеку.

— И все? — парень был разочарован. — А могли бы в шкафу!

— Дурак! — она даже обиделась, потому что рассмеялась. Таких приключений в ее жизни еще не было.

Все эти ненужные и глупые подробности для Егора Петровича она опустит и расскажет главное: в отделении пульмонологии ночью проводятся пластические операции. Она видела пациентов своими глазами и слышала разговор медсестер. Руководит всем Роза Викторовна Ерашова, та самая восьмимартовская ее героиня, всеми хваленый торакальный хирург, заведующая, женщина волевая, но с отсутствием тепла в душе. Главред ей поможет разобраться в сумбуре, который творится в ее голове.

Пока Юля все подробно рассказывала, Заурский качался в кресле. Иногда Егор Петрович напоминал ей мальчишку: мог свистнуть, завернуть этакое словцо из молодежного сленга или вот так, по-пацански, раскачиваться в солидном кресле.

— Так, все очень плохо, — резюмировал он, выслушав ее рассказ.

— Как плохо? — растерялась Юля. — Я вам рассказываю, что была свидетелем эксклюзива — ночных операций.

— А ты не скажешь, где у нас доказательства? Хорошо, даем мы завтра материал про убийство Окуневского, про подпольные операции. Кстати, Ерашову за операционным столом ты не видела, только фигурки в коридоре и сомнительный разговор. Я понимаю твое журналистское любопытство и даже нелегальные действия. Но тогда надо узнать об этом побольше. Чем сейчас будем доказывать? Твоими «кажется»? Или подставим больного друга Тымчишина? Его завтра же выпишут из отделения, и правильно сделают. А что ты там ночью делала, Сорнева? Ты же говорила про вечер. Во сколько ты с этого эксклюзива домой пришла? — главред умел из общего потока выхватывать главное. — Пока твоя информация под большим сомнением, я ее рабочей гипотезой назову с натяжением.

Неожиданно Юльку спасла Валентина Ивановна, секретарь, которая энергично сообщила:

— На проводе начальник милиции.

— Полиции, — поправил Заурский.

— Полиции, как вам будет угодно, — согласилась Валентина Ивановна.

Заурский взял трубку, отвечал отрывисто и все время кивал.

— Спасибо, спасибо.

Когда короткий разговор закончился, он сообщил:

— Ну вот, сегодня открыли разыскное дело на Архипова.

Юлька почувствовала, как ее глаза наполнились слезами. Она до последнего верила, что Герман Николаевич вот-вот найдется и посмеется над всеми, кто его хотел разыскивать. А если уж в полиции завели дело, то надежда исчезла, а это плохо.

— Сорнева, надо добывать доказательства. Без них материал — ложь, фантазия, а для газеты — судебное разбирательство за клевету. А почему мы все суды выигрывали?

— Почему? — спросила Юля, хотя знала ответ.

— Да потому что во всех горячих материалах у нас были доказательства.

— Егор Петрович, материал я только начала собирать. Есть несколько идей, но их надо обдумать.

— Хорошо, дай мне подумать тоже, посоображай сама, и завтра утром снова ко мне на мозговую атаку. Пока у нас с тобой только комплект «непричесанных фраз».

Юлька вышла из кабинета главреда, словно из нее выжали все соки.

— Ты что, подруга? Радостная вот только была, — встревожился Вадик. — Не дал тебе Заурский материал наструячить, быстрая вы наша?

— Не дал, — объясняться ей не хотелось.

— Сорнева, что бы ты без меня делала! Поехали!

— Куда, Вадик?

— На кудыкину гору, подруга. Надо тебя восстанавливать, а то еще немного — и начнется профессиональное выгорание: твоя любимая работа превратится в каторгу. Машина внизу. Давай собирайся.

Мухаб Исмаилов был взбешен. Это сомнительное дело, за которое он так не хотел браться, провалилось окончательно. Оно сразу пошло не так, как планировалось. Вместо одного человека пленниками оказались двое, эта неизвестная женщина спутала все карты. Потом пьяная стрельба между братьями Ионовыми, после которой пришлось обращаться за помощью к врачу.

Мухаб нервничал, когда Архипов вытаскивал пулю, потому что все время ждал подвоха, но пропустил момент, когда докторишка на него напал. Лицо от удара горело и саднило. Мухаб потряс связанными руками.

— Как все плохо складывается! Ахком! Антон! — сын был привязан рядом с ним и стонал. По его лбу тоненькой струйкой текла кровь.

Это словно придало Мухабу силы, он начал дергать веревку и смог освободить одну руку, потом вторую и развязать сына.

На большом кухонном столе лежал прооперированный Борис Ионов и тихонько стонал.

— Воды, дайте воды.

— Подожди ты!

Исмаилов оторвал чистый кусок ткани, налил в кружку воды.

— Сынок, дай я вытру тебе кровь.

Антон молча отвернулся. Мухаб забинтовал ему голову. Потом очередь дошла до раненого Бориса.

— Держись за меня, — Мухаб перетащил его на кровать.

— Где он? — голос Бориса был слаб. — Где доктор?

— Сбежал со своей бабой, но тебе операцию сделал. Раз не помер, то будешь жить.

— Нет, не доктор. Мой брат, Радик?

— Тоже сбежал твой Радик. Я его искать не буду.

— Они сбежали, они пойдут в полицию. Отец, нас посадят в тюрьму? — Антон наконец заговорил. Он был бледный как мел.

— Если по уму все сейчас сделаем, то не посадят, — уверенно ответил Мухаб. — Сейчас едем домой, собираем вещи, деньги и берем билет на мою родину. Отсидимся, а там будет видно.

— Мухаб, вы меня бросаете? — подал голос Ионов.

— Я тебе уже сказал, что раз ты не помер, значит, будешь жить. Дотащим тебя до дома, через день бегать будешь. Давайте двигаться кто как может. На сборы времени нет. Бориса несем до машины в простыне. Наши беглецы уже могли добраться до ментов.

Через некоторое время мужчины отъехали от дачного домика. Совсем скоро Борис Ионов благополучно был доставлен до собственного дивана. Антон проверил содержимое ионовского холодильника, можно продержаться несколько дней.

Дома отец срочно начал сборы. Их большая квартира занимала всю площадку на этаже. Мухаб не метался и, казалось, даже не нервничал, его движения были четкими и уверенными.

— А что мы скажем маме?

— Ей можно ничего не говорить. Мужские поступки с женщиной обсуждать не нужно. Мужчины сами принимают решение. Я тебе говорил об этом много раз, сынок.

— Но мы уезжаем не на один день. Надо все равно зайти к ней, попрощаться, — упрямился Антон.

Мухабу никогда не нравилась привязанность сына к матери. Разве русские женщины могут чему-то научить мужчину? Женщины предназначены только для обслуживания.

Девицы, которые обслуживали Исмаилова, не претендовали на большее, на душу, на влияние, и за это он им хорошо платил. Но сын у него один, и он с уважением относится к своей матери. Может, это не так и плохо? В традиционных таджикских семьях мать всегда занимает особое место. Кстати, когда он вернется домой, то обязательно женится, денег у него хватит на десять калымов. Возьмет, как и подобает таджику, замуж четырнадцатилетнюю. Конечно, купит новые документы для себя и сына и будет спокойно жить. Антону тоже найдется применение, он его сын и будет делать то, что говорит отец.

Здесь, в России, перспектив у них уже нет, а на родине Мухаб обязательно найдет новое дело, которое будет приносить доход. Игровые автоматы сослужили Мухабу хорошую службу, он выжал из них все мыслимое и немыслимое. Теперь у него в жизни новый этап, и надо не обозлить сына, а, наоборот, привязать. Только бы Домна ему не помешала!

— Хорошо, иди к матери. Только скажи, что мы уезжаем ненадолго.

Антон пошел на материнскую половину квартиры. Домна лежала на кровати, читала и сразу поняла — у сына что-то случилось.

— Антон! Что произошло? Где отец?

— С чего ты решила, что что-то произошло, мама? — он думал ее успокоить.

— Вижу, что ты нервничаешь. Сынок, скажи мне правду.

— Все нормально, мама. Мы с папой уедем на несколько дней, так складывается, так нужно.

— А доктор? Что случилось с ним?

— Какой доктор? — Антон мгновенно понял, о чем говорит мать.

— Доктор Архипов, сынок. Он меня когда-то оперировал.

— Откуда ты знаешь про Архипова? — ужаснулся Антон. Он не понимал, что с этим делать. Сказать отцу невозможно, он придет в ярость.

— Я слышала ваш разговор о докторе, отец и его друзья не скрывали своих планов. Я ведь пустое место для всех: плохо хожу, но уши и глаза у меня в порядке. Я говорила тебе, держись подальше от своего отца. Я калека, мне нечего терять, но у тебя впереди целая жизнь.

— С доктором все в порядке, мама. Ты зря волновалась. Мало ли о чем говорят мужчины, не надо принимать все буквально.

— Я не зря молилась, и твои руки не запачканы кровью! Скажи, вы из-за доктора собираетесь уезжать?

— Все очень сложно, мама, — Антон не привык врать матери, но правду говорить нельзя, слишком опасно.

— Я не отпущу тебя, Антон.

— Мама, мы уедем ненадолго. Мне надо идти, отец будет злиться. Он и так недоволен.

Мухаб рассматривал себя в зеркало, скорее всего, нос сломан, так доктор заехал ему кулаком. Совсем это не ко времени. Что там Антон у нее застрял?

Сын появился в дверях.

— Что ты так долго? Попрощался с матерью?

— Да, отец.

Мухаб видел, что Антон о чем-то недоговаривает.

— Что еще?

— Отец, я не знаю, как сказать.

— Говори как есть!

— Мать догадывается про доктора Архипова. Она мне сама сказала, потому что слышала ваши разговоры. Ты ее совсем не стесняешься.

Этого только не хватало для полного «счастья»! Мухаб швырнул сумку на пол. Он пришел в бешенство, вечно эта калека путается у него под ногами! Она должна быть всю жизнь благодарна ему, Мухабу, что родила такого мальчика.

— Я сам разберусь с ней, скажу, чтобы она не вздумала открывать рот.

— Отец, не надо. Мать не сделает мне плохо.

Домна не удивилась, когда увидела вернувшегося Антона, а с ним Мухаба.

— Что ты там придумываешь, какого доктора? — резко спросил Мухаб. — С чего ты взяла?

Домна молчала, и это еще больше его разозлило.

— Я с кем разговариваю?!

Исмаилов схватил ее за грудки и начал трясти, как будто женщина виновата в том, что у него ничего за последние дни не складывалось.

— Отец, не надо! — закричал Антон.

Сын пытался оторвать его от матери, когда увидел, что отец в ярости схватил подушку и начал душить женщину. Домна захрипела.

— Отец! Перестань! — Антон резко схватил Мухаба и толкнул его прямо в сторону камина. — Не надо, отец, не трогай ее!

Мухаб отлетел прямо на угол камина, ударился головой и медленно осел на пол. Домна откинула подушку, отдышалась. Исмаилов-старший не шевелился, его черные глаза были широко открыты, а на стене у камина виднелось пятно крови.

— Я убил его, мама. Мама! — Антон затрясся. — Мама, я убил его!

— Антон, успокойся, — она еще откашливалась. — Он бы задушил меня. Ты спас свою мать.

— Мама, он мертв, — Антон был смертельно напуган.

Домна говорила взвешенно и спокойно, как будто ничего не происходило вокруг, рядом не лежал мертвый Мухаб, а просто был семейный завтрак и кто-то случайный им помешал:

— Послушай меня, ты сейчас соберешься и уедешь на вокзал, уедешь из города. Найдешь работу месяца на два-три, лучше в Москве, там затеряться легче, а потом можно возвращаться домой. Я дам о себе знать, — она задумалась. — Ты позвонишь Розе Ерашовой, дочери тети Шуры, она тебе поможет, а я найду, как связаться с ней. Ты помнишь Розу, она к нам приходила с тетей Шурой?

— А как же это все? — Антон обвел рукой вокруг. — Как отец? Меня будут искать, как убийцу.

— Уезжай, сынок. Я через полчаса вызову полицию и скажу, что это я убила Мухаба. Уезжай. Мать знает, что делает. Храни тебя бог.

— Вадик, скажи, куда мы едем?

— Расслабься, подруга. Ты должна друзьям доверять. Мне на тебя смотреть больно.

— Да, лажанулась я опять, понесло меня куда-то в сторону. Как будто работаю в бюро «непонятных услуг» — воду решетом ношу. Дура я, Вадик!

— Сорнева, оставь свое словесное фиглярство! Ты классный журналист. И Заурский это знает. Вся наша работа — это ошибки и падения, только так хороший материал рождается. Девочка, воспитанная на Бодлере, всегда знает, чего добивается в жизни.

— Вадик, я себя переоценила.

— Хватит самокопанием заниматься, подруга! Следи лучше за дорогой. Смотри, какая красота. Сосенки, как в строю, ровненькие, одна к одной.

— Вадик, скажи, куда мы едем?

— Ну, заладила песню! Никакого секрета нет — мы едем на дачу к моим родителям. Посидим вечером у костра, шашлыки пожарим, вина попьем, на луну посмотрим, поболтаем ни о чем, в доме переночуем. Старики у меня хорошие, тебя знают. Самое главное, что не будут при тебе меня пилить, чтобы я женился. А завтра на работу утром уедем. Ты хоть узнаешь, Сорнева, что есть другой мир по ту сторону редакции, с зеленой травой, поющими кузнечиками, с хрустящими огурчиками и с настоящими мужиками.

Юля рассмеялась. Вадик прав, ей сейчас нужно переключиться. На время оставить то, что не дает покоя, а потом, она знает себя, это «беспокойное» вернется в новом качестве, с вариантами ответов, придет озарение, вдохновение. Юле останется только выбрать правильное направление движения. А сейчас она, как Илья Муромец перед камнем: направо пойти — проблемы, налево — тоже. У нее, куда ни пойдешь, всюду бесконечность и отсутствие координат.

— Переключайся, наконец, Сорнева! На время минимизируй мозговую деятельность! Как там красиво! — говорил Вадик. — Трава и кузнечики?

— Тымчишин, ты какой настоящий?

— В смысле?

— Когда я про тебя думаю, мне иногда кажется, что ты султан, а сегодня увидела, что ты романтик.

— Ой, Сорнева, с тобой не соскучишься! Султан — это когда гарем, а я на свою журналистскую зарплату и одну девушку не потяну, мне все какие-то с большими запросами попадаются. Я романтический султан. Такой вариант тебя устроит?

— Меня, Вадюшечка, все устроит, — Юля почувствовала, что давящая тяжесть на сердце уходит, растворяется в небытие. Вадик прав, нельзя корить себя за работу, когда вокруг такая обалденная зеленая шевелюра леса. — Правда, а почему ты не женишься, Тымчишин? Столько девчонок вокруг тебя роится, как около медового цветка.

— И ты туда же! Я в поиске.

— Значит, ты все-таки султан, Тымчишин, раз тебе нравится гарем.

— Я, Юлька, хочу встретить одну — и на всю жизнь. Не было таковых пока на моем пути. А ты, подруга, чем меня жизни учить, свою бы организовывала. Слушай, Сорнева, а может, мне на тебе жениться? Кстати, хорошая идея. Мы оба умные, образованные. Что еще надо для счастья?

— Любовь, Вадик, любовь. Для счастья нужна только любовь.

— А у нас есть с тобой общая любовь — любовь к своему делу. После работы за ужином будем обсуждать редакционные новости, анализировать материалы газеты, а ночью, в постели, мыть кости Заурскому.

— Ой, Вадик! — расхохоталась Юлька, на мгновение представив такую картину. — Как здорово ты придумал. Я, наверное, соглашусь!

— Нет, Сорнева, на тебе жениться нельзя!

— Это почему? — Юлька вытирала слезы от смеха.

— Да знаю я тебя! Ты меня с утра потащишь бабушке Колокольцевой помогать, а потом впутаешь в свое редакционное расследование. Вон Игнат теперь звонит мне, тобой интересуется. Спрашивает, как твое настроение? С чего бы это? Тоже под твое обаяние попал, как под каток?

— Да почему я каток?

— Потому что ты утрамбовываешь все вокруг, а мужчине нужна свобода.

— Хорошо, пусть я буду катком. Нельзя на мне жениться, Вадик, — согласилась Юля. — Все будет так, как ты рассказываешь. Я слишком сложный объект для мужчин, я составляю мужчинам конкуренцию, вам нужно что попроще. А мне нужно в жизни больше, чем «просто хороший парень».

— Извини за банальность, подруга, но твой диагноз — «горе от ума».

Так… Это же она недавно слышала в кабинете Заурского. Почему все знакомые окружающие мужчины говорят одно и то же?

«Если бы я была умной, я бы обязательно нашла ключик к истории Окуневского. И, конечно, поразмыслила над тем, как найти доказательства нелегальных пластических операций. Может быть, сделать так же, как при расследовании загадочного пожара в доме престарелых?»

Тогда Юля устроилась туда на работу санитаркой. И правильно сделала. Она смогла узнать и увидеть многое, находясь внутри.

Но в этот раз — не вариант. Только если она соберется сделать пластическую операцию, например, превратить нос в более изящный.

Юлька придирчиво посмотрела на себя в зеркало. Нос было жалко. А! Ну, конечно! Мила Сергеевна! Почему эта мысль раньше не пришла ей в голову? Про косметические операции в городе все знает Мила Сергеевна, она несколько месяцев назад, зимой, сделала подтяжку век, причем не скрывала этого.

— Девочки, обратите на меня внимание! На сколько лет я стала моложе?

Честно сказать, Юлька с корректором Надей Метелей ничего особенного не заметили. Но не будешь же расстраивать Милу Сергеевну? Поэтому хором сказали:

— На десять лет.

Мила осталась довольна и объяснила:

— Я подтянула глазки.

— А это не больно? — с сочувствием спросила Метеля.

— Ради красоты можно и потерпеть. Ну, это только начало.

Тогда Юлька не выдержала и съязвила:

— Мила Сергеевна, так нельзя! Если вы будете продолжать так катастрофически молодеть, то Заурского привлекут за использование труда несовершеннолетних.

— Очень остроумно, — Мила обиделась. Но обижаться долго она не умела.

Юля тогда подумала, что, конечно, можно перекроить лицо и тело, но счастливее от этого человек не станет. Понятие счастья складывается прежде всего в голове. Разве она могла тогда подумать, что тема пластических операций ей будет интересна? А может, увеличить грудь?

— Вадик, а ты ничего не хочешь изменить в своей внешности?

— Ты опасная девочка, Сорнева! Ты просто так вопросы не задаешь.

— У тебя уши сильно оттопырены, Вадик.

— Отстань от моих ушей! Менять ничего не буду. Уши не мешают жить и пить пиво. Не надо смотреть на мои уши, любуйся лучше природой.

Так, расстраиваться она закончила, растерянности у нее тоже больше нет, только ясность и точность мыслей. Нужна информация, много информации, а потом ее анализ и отделение ненужных фактов. Консультация у Милы, это первое, а второе — надо встретиться с женой Окуневского. По мнению коллег Николая Петровича, это недалекое создание. Тем лучше, Юлька умеет прикидываться дурочкой при интервью: заглядывать в глаза, кивать, раскидывать наживки. Но только ей одной известно, когда наживка заглатывается и рыбку можно подсекать. Она достала из сумки блокнот, где записывала нужную ей информацию. Люцина. Жену Окуневского зовут — Люцина. Какое-то собачье имя!

— Вадик, тебе нравится имя Люцина?

— Сорнева, я все время жду от тебя подвоха! Я не знаю никаких Люцин. У меня нет знакомой с таким странным именем.

— Вадичек, а если без подвоха? Что ты можешь сказать о женщине с именем Люцина?

— Да подожди ты, не стрекочи, у меня машина зачихала, сейчас остановимся, я посмотрю. Это недолго, — успокоил он.

— Вот так и верь тебе, Тымчишин! А сам шашлыки обещал, — сказала Юля, выходя из машины и садясь на поваленное дерево рядом с обочиной.

Напротив дороги было огромное поле золотистых подсолнухов, куда заходившее солнце посылало косые лучи, словно подпитывало жизненными силами. Вот и ей нужно, чтобы жизнь наполнилась простыми радостями, тогда и будет душевная гармония.

Проезжающие машины поднимали облака пыли, и Юля не сразу заметила на дороге две медленно идущие фигуры, которые подходили все ближе и ближе.

А потом словно наступила минута оглушающей тишины, когда в ее сознании запечатлелись мелкие детали: женские дрожащие губы, сильная мужская рука, сжимающая другую руку.

— Вадик! Вадик! — закричала Юля.

Она задыхалась от радости, которая заполняла каждую ее клеточку, верила и не верила. Фигуры были до боли узнаваемые: Герман Николаевич Архипов и Евгения Олеговна Шумская.

Как говорил ее любимый Мюнхгаузен: «Неужели обязательно нужно убить человека, чтобы понять, что он живой?»

Николай никогда еще не находился в роли кляузника. Одно дело — «собирать кости пациентам», а совсем другое — заниматься интригами. Но то, что маячило на финише, грело его самолюбие — занять в больнице руководящую должность. Однако все складывалось не так просто. На утренних планерках, где обычно докладывали о поступающих жалобах, стояла тишина, как будто все больные одномоментно были довольны врачебной помощью. Как заведующий отделением Николай Петрович стал более придирчив к персоналу и при каждом удобном случае словно подсказывал больным:

— Если вы напишете в Министерство здравоохранения письмо о том, что в больнице плохо кормят, зарплата у нянечек маленькая, вы поможете нам, врачам, привлечь внимание властей к проблемам медицины.

Больные соглашались, кивали, но никаких писем не писали, они просто хотели выздороветь и быстрей забыть о больнице со скудной едой и нищими санитарками. Конфликта интересов в больнице не наблюдалось, но случай, который произошел в родильном отделении: смерть младенца, заставил заговорить о местных врачах на всю область.

История была такова: женщину на позднем сроке беременности выписали из отделения патологии, где она лежала на сохранении. Чуть позже беременная почувствовала себя плохо, ее привезли в роддом, экстренно сделали кесарево сечение. Недоношенный ребенок умер.

Окуневский предвидел, что грядет проверка, каждый смертельный случай разбирался комиссией, с требованием документов. Он видел, как нервничал Архипов, с бледным лицом бегала заведующая родильным отделением, и внутренне ликовал. Наконец-то Архипова прихватят за нужное место. Смертельный случай был как нельзя кстати.

О жалобе он тут же рассказал тестю, и к работе комиссии подключилась прокуратура. Окуневский по себе знал, что доказать виновность врача практически невозможно. Медики обязательно придумают отговорку, что у беременной женщины, например, привычная невынашиваемость и она всю беременность курила и пила без остановки.

Пострадавшие будут тратить свои нервы и замучаются что-то доказывать. По крайней мере, Николай Петрович не помнил, чтобы в бытность его работы хоть одного врача отстранили от должности. Обычно, когда поступала жалоба, Архипов превращался из взвешенного и энергичного начальника в «грозного льва» и горячо защищал свой коллектив, как крепость от неприятеля. Медики в таком случае даже сплачивались, чтобы «отразить атаки», — и достоинства личности лидера по имени Герман Николаевич приумножались многократно благодарностью коллег.

Ситуацией, которая развивалась по жалобе о смерти младенца, Стрельников был доволен.

— Это все кстати складывается. Попрошу прокурорских посерьезней посмотреть работу родильного отделения. Всегда за что-то можно зацепиться. А за все отвечает ваш Архипов, с него и спрос.

Окуневский видел, как нервничал Архипов, как после общей планерки просил задержаться заведующую роддомом. Оставалось только ждать.

Ждать пришлось недолго, комиссия не нашла врачебной ошибки, у роженицы отслоилась плацента, и ребенок умер еще в утробе. Ничего нельзя было сделать. Скандал, который нужно было подогреть, не случился, а лопнул как мыльный пузырь, от которого осталась одна пленка, растертая заботливыми пальцами Архипова. Главный врач снова вышел победителем.

После выводов комиссии Стрельников злился и орал на зятя:

— Да что вы за люди такие, врачи?! Почему покрываете Архипова?

Николай даже и не пытался объяснить ему, что человеческий организм совершенно непредсказуем и даже современная медицина не способна всего объяснить. А уж в такой деликатной теме, как роды, эти женские непредсказуемости и вовсе загадка.

Он вспомнил, как еще в институте на лекции по акушерству и гинекологии доцент рассказывал о странном случае: редком заболевании роженицы — пемфогид беременной, другими словами, аллергия на собственного ребенка. Сначала кожа женщины покрылась сыпью с покалыванием, а потом проявились огромные болезненные волдыри. Пациентка долго не могла поверить врачам, что источником бед является ее ребенок. В результате женщина кормила собственное дитя, обвязывая руки влажными полотенцами.

Но эту учебную историю рассказывать Валерию Леонидовичу смысла не было. Он все равно ничего не хочет слышать. Окуневский оставил втайне и случайную встречу с бывшей сотрудницей Анной Ивановной, у которой когда-то был конфликт с Архиповым.

Он столкнулся с ней в магазине, сразу же вспомнил, кто она, и подумал, что день сегодня хороший, раз случайно встретил нужного человека.

— Анна Ивановна, как ваше здоровье? — это первое, что пришло ему на ум.

— А вы думали, что я померла? — язвительно сказала бывшая медсестра.

— Да что вы! Я просто очень рад вас видеть, — выкрутился он.

Анна Ивановна посмотрела на бывшего коллегу подозрительно.

— Я помню, как вы боролись с Архиповым, — перешел к нужной теме Окуневский. — У него и сейчас проблемы, смерть младенца в родильном отделении.

Женщина молчала.

— Может, сейчас правда восторжествует? — Николай Петрович был не очень убедителен.

— Я ничего не знаю, — буркнула Анна Ивановна. — Я в огород собралась. Мне не до ваших дел, не до Архипова. Что было, то было, я зла на него не держу. Мне не до вас. — И она ушла, унося с собой его последнюю надежду.

Рассказывать Стрельникову было не о чем, «раскачать» кресло Архипова не удавалось, и это приводило тестя в дурное настроение.

— Ты идиот, Коля! Такой шанс! Смертельный случай бывает редко, и ты не помог мне его использовать. Борянкин зайдет с другого крыльца и решит все свои вопросы по объединению без нашей помощи, а мы с тобой, дорогой зятек, останемся за бортом.

Коля промолчал, потому что спорить не собирался, тем более о Борянкине, он же не мог рассказать, что проник на личную территорию Сергея Павловича. Встречи с его женой Верой теперь были частыми. Она оказалась приятной в постели, подкупающей в беседе. Вера умела слушать, слышать, чего не делала его дражайшая Люцина. Николай Петрович знал и тайну Сергея Борянкина, знал о его нетрадиционной ориентации.

— А зачем ты выходила за него замуж? — поинтересовался он у Веры.

— А что мне, век в девках сидеть? Отец мне предложил. Вот жаль, ты мне раньше не встретился, ты бы на мне женился.

Окуневский бы вообще, если честно, не женился совсем, но Люцина сама решительно осталась у него жить.

— А он на тебе разве женился? Это у вас называется браком? Это просто помарка в паспорте, нормального мужика у тебя нет. А как вы живете в одной квартире? — Николаю было любопытно.

В институте преподаватели старой закалки утверждали, что гомосексуализм — это патология, что сексуальное влечение к лицам своего пола — извращение. Разговор об этом шел с медицинской брезгливостью и цинизмом. Но потом появилась новая тенденция не считать гомосексуализм болезнью, однако Николай был уверен, что это не физиологическая норма, что это противоречит природе человека, где изначально заложено мужское и женское. Вообще, скорее всего, этот вопрос не носит медицинского характера, пусть каждый живет, как ему нравится. Он не любитель копаться в чужой личной жизни, только вот получается, что он встречается с Верой, женой человека нетрадиционной ориентации. Медицинская абракадабра.

— Живем, хлеб жуем, — Вера не церемонилась. — Он женился только потому, чтобы вокруг не было напряжения. Раз у него есть жена, женщина, значит, он такой, как все.

— То есть ваши друзья об этом не догадываются?

— У нас нет друзей. У него свои знакомые, у меня свои. Мы просто вместе выходим в люди.

— А какие у него знакомые?

— А тебе зачем? — удивилась она.

Окуневского вдруг посетила мысль, которая ему показалась гениальной: он знает, как можно получить руководящее кресло в обход тестя. Информация, которой он располагает, благодаря связи с Верой, горячая, скандальная, с запашком. Сведения могут сослужить хорошую службу, это вам не письма подметные сочинять. Сегодня общественность, как бы ни старались журналисты, относится к гомосексуализму очень противоречиво. Ведь не так давно это откровенно порицалось, считалось преступлением. Разговоры типа «личная жизнь других людей меня не касается» так и останутся разговорами и с моралью не связаны. Но если решение о развитии медицины, о здоровье человека принимается человеком с отклонением?..

— Мне просто интересно как медику.

— А мне ты не нужен как медик. Ты мне нужен как мужчина.

Николай Петрович не возражал. Но спокойное течение его жизни закончилось, когда в один из дней к нему в кабинет зашла Роза Ерашова и улыбнулась так, как умела это делать только она, зовуще и лукаво.

— Мне надо с тобой поговорить, Николай. Мне нужна твоя помощь.

Он понял, что пропал, как рыба, зацепившаяся жабрами за сеть.

Юля Сорнева понимала, что вдвоем с ума не сходят и Вадик Тымчишин то же, что и она. На обочине дороги, держась за руки, стояли Герман Архипов и Евгения Шумская.

— !

— Ну что ты орешь как оглашенная. — Вадик оторвался от ремонта. — Я тебе говорил, что все будет хорошо, вот и машина уже на ходу.

Юлька не выдержала и повисла на Архипове.

— Вы! Вы! Герман Николаевич! — она уткнулась ему в плечо и заплакала. — Мы вас ищем! Мы все вас ищем! Евгения Олеговна! — она бросилась обнимать Шумскую. — Как? Почему? Где вы были?

— Юлечка! Как много у вас вопросов. Я всегда вам говорил, что вы переутомляетесь на работе. У нас с Евгенией Олеговной была небольшая, но очень трудная прогулка.

— Да уж! — только смогла и вымолвить Шумская.

Они вышли на дорогу несколько минут назад, а сначала долго бежали, чтобы оказаться как можно дальше от дома, где были в плену, где им кололи какую-то дрянь, где Герман делал операцию и где во время этой операции удивительно гармонично двигались, словно летали, его руки.

Это был страшный сон! Фантасмагория! Ожившие видения с картин Иеронима Босха. Евгения очень устала, ей хотелось спать и еще, чтобы Архипов не выпускал ее руку из своей руки.

Шумская не понимала, что делать дальше. Обращаться ли в полицию? Молчать, будто ничего не произошло, и сделать вид, что она вернулась от мамы из деревни? Что делать? Но понятно было одно, мужчина, с которым она попала в ужасную историю, примет правильное решение, и она подчинится ему. Сейчас у нее не было сил даже думать.

— Где вы были? Что случилось? — Юлька не отставала, поочередно крепко обнимая то Архипова, то Шумскую.

— Мы были на дискуссии по многообразию видов культур, — Архипов, как всегда, шутил. — Сначала с докладом выступила Евгения Олеговна, а в прениях — ваш покорный слуга.

Шумская молча кивала, пусть он называет их приключение дискуссией.

— Похоже, вы были в хорошей переделке, — произнес Вадик Тымчишин, до этого молча наблюдавший за дуэтом Архипов — Шумская. — Или жили на необитаемом острове, или в пещере, подвергаясь опасностям.

— Можно сказать, что старуха-смерть приходила к нам в гости, — согласился доктор.

— А вы вели себя, как герои Вуди Аллена: придет смерть, скажите, что меня нет дома?

— Ну, очень похоже, — ответил Архипов, не выпуская руку Евгении из своей руки. — Ты устала, Женя?

— Давайте в машину, — заторопил Вадик. — А то у вас видок, скажем прямо, не самый лучший.

Юлька продолжала плакать от счастья, и это были лучшие слезы в мире, с ними уходили страх, печаль, тревога. И слезы не заканчивались. В машине Евгения мгновенно заснула на плече Германа, Архипов тоже прикрыл глаза.

— Ну что, подруга, наши вечерние посиделки отменяются, — Тымчишин говорил тихо и, как никогда, серьезно. — Но думаю, что расслабление тебе уже не требуется, ты залила всю машину своими слезами.

— Не требуется. Я сегодня счастлива, — согласилась Юля.

— Нашелся твой драгоценный доктор, а с ним и госпожа Шумская. Надеюсь, они расскажут, что с ними случилось.

— Ой, Вадик, надо Заурскому позвонить! Срочно! — Она вытащила телефон, нажала на экран и, дождавшись ответа, отрапортовала: — Егор Петрович, миленький, нашелся Архипов. Нашлась Шумская! Вы позвоните своим знакомым ребятам, скажите «отбой», чтобы они их уже не искали.

На том конце телефона что-то восклицали, кричали, радостно требовали подробностей.

— Они живы и здоровы. Я вам потом все объясню, Егор Петрович! — она выдохнула. — Ну все, теперь шеф в курсе.

— А у нас какой маршрут, ты не знаешь? — тихо спросил Вадим. — Найденыши спят в машине. Подруга, ты думаешь, их по домам развести? Или в полицию?

— Вадик, ну конечно, по домам! Им надо в себя прийти, помыться, отлежаться, а потом только на вопросы отвечать.

— Ты думаешь, они в лесу заблудились?

— Не знаю. Они какие-то странные.

— А мне кажется, я был прав.

— Вадик, ты на что намекаешь? — нахмурилась Юля.

— Я, Сорнева, ни на что не намекаю. Я прямо говорю: они где-то все время занимались любовью. А потом спохватились, что времени много прошло, и побежали на дорогу попутку ловить, а тут мы нарисовались, не сотрешь.

— А машину свою Архипов около института бросил и Галину Ивановну с женой не предупредил.

— Отвечаю! Не бросил, а оставил. Когда у людей есть отношения, которые нужно скрывать, все средства хороши. А что жене ничего не сказал, то так все мужчины делают — не предупреждают жен, когда проводят время с другой.

— Нет, Вадик. Я не знаю, что там у них произошло и из какого леса они выходили, но Архипов очень порядочный человек.

— А я разве сказал, что он непорядочный! Что, порядочный человек не может полюбить?

— Может, — аргумент у Вадика был железный, но Юльке не верилось. — Только Архипов не из тех, кто по лесам, как партизан, с женщиной бегать будет.

— Ой, Сорнева, много ты понимаешь в партизанах! Где они шли — по дороге, а вышли из леса! В лесу, между прочим, любовью заниматься хорошо. Поэтому молчи, партизанская защитница.

Герман Архипов не спал, а сидел с закрытыми глазами рядом со спящей Евгенией, слушал милую шутливую журналистскую перебранку и думал. Думать было о чем. Странная и нелепая, опасная история, в центре которой он оказался со случайной знакомой Евгенией Олеговной Шумской, закончилась. Теперь ему, по логике, надо обратиться с заявлением в полицию и подробно, обстоятельно все рассказать. Преступников надо задержать, тем более что один из них, бывший студент Антон, уже известен. Герман спасал своих мучителей, потому что врач не имеет права себя вести по-другому и тому прооперированному человеку еще требуется медицинская помощь. А еще он не сознается, не говорит себе главное — ему нравится Женя, Евгения Олеговна Шумская, Евгеша.

Герман Николаевич про себя знал давно и правду: Тая к нему безразлична, она холодна, словно Снегурочка, которую он вылепил сам. Да, он был когда-то влюблен, он дорожит женой сейчас, но разве огонь любви может гореть долго, если его все время «поливают холодной водой и посыпают песком»?

Герман продолжал делать вид, что ничего не происходит, он бы и дальше делал вид, если бы вдруг не поймал на себе нежный взгляд Евгеши. И тогда что-то с ним случилось, лопнуло внутри, разорвалось, разлилось по всему телу воспалительным процессом. Герман понимал, что у него много неизрасходованной любви и нежности, которые вдруг начали самостоятельное движение. Герман и Женя были заложниками, они были скованы, они были в опасности и могли погибнуть, в конце концов. Теперь они словно повязаны этой страшной историей, ему бы скорей забыть обо всем, но происходит совершенно другое: вдруг захотелось понравиться женщине, казаться ей образованным и остроумным. Эту женщину не так просто завоевать! Он же ничего не знает о ней, кроме того, что она умница и красавица и умеет смотреть так, словно прожигает кожу. Герман чувствовал ее тело, ее ровное дыхание, видел изгиб шеи. И что ты собираешься делать дальше, доктор Архипов?

— Герман Николаевич, вас куда везти? Мы в город въезжаем, — не выдержав, громко спросил Вадик.

— Пока не знаю. Нам бы по-хорошему в полицию, заявление написать. Преступников надо задержать.

— Вы можете сказать, что с вами случилось? Каких преступников? — Юлька округлила глаза. — Где вы пропадали все это время?

— Ну, если нельзя, не говорите. Мы поймем, — пришел на помощь Тымчишин.

— Почему нельзя? — удивился Архипов. — Я просто думаю, как правильно сформулировать.

— А что тут думать? — подала голос Шумская. — Надо говорить как есть. Нас просто похитили. Усыпили какой-то гадостью и вывезли за город, продержали сначала в гараже, потом перевезли в дом. А потом нам удалось выбраться благодаря доктору Архипову. Вот такая история.

Вадик и Юля просто раскрыли рты от удивления. Даже бурная и неуемная журналистская фантазия такой сценарий боевика придумать не в состоянии.

Она всегда жила в напряжении, в ожидании, что какая-то беда случится с сыном, главным мужчиной ее жизни. Домна могла бы долго жаловаться на свою жизнь, но жаловаться было некому. Родители умерли, подружек не было, и она к сорока годам осталась одна в большой квартире, ограниченная в передвижении болезнью.

Полиомиелит ей поставили в подростковом возрасте, когда родители банально проглядели симптомы заболевания, когда уже была паралитическая форма поражения центральной нервной системы. Ноги у Домны стали слабыми, и она почти перестала ходить. Слишком поздно озабоченные родители начали таскать ее по всем врачебным кабинетам, медики только разводили руками.

— Ничего нельзя сделать. Время упущено. Девочка останется инвалидом.

Домна оканчивала школу, находясь на домашнем обучении, получив пятерки в аттестате по всем предметам. Раз в месяц к ней приходила староста класса Ляля, потому что имела «комсомольское поручение» посещать больных учеников на дому. Девочка Домне нравилась, у нее было такое музыкальное имя Ляля, не то что ее, тяжеловесное, Домна. В первом классе ее даже дразнили «тетя печка», она обижалась и лезла в драку.

— Почему вы так меня глупо назвали? — как-то спросила она родителей.

Они терпеливо объясняли, что хотели для единственной дочери необыкновенное имя и означает оно «хозяйка дома». Девочка, которая носит это имя, всегда способна на жертву, на поступок во имя какой-то высокой цели. Например, отдать любимую игрушку. Домна тогда не совсем поняла их объяснения, игрушками ни с кем делиться не хотела, но решила, что, когда вырастет, поменяет свое имя на «Лялю».

Домна всегда ждала, когда придет классная староста, она любила говорить с ней о прочитанных книгах и фильмах, которые в достатке смотрела по телевизору. Ляля хорошо исполняла комсомольское поручение, посещала Домну регулярно, приносила новые библиотечные книги, но когда, однажды, приходить перестала, Домна забеспокоилась и позвонила ей домой.

— Ляля! С тобой что-нибудь случилось? Ты давно ко мне не приходила.

— Привет, — Ляля как будто удивилась. — А я больше не староста. У меня нет больше поручения приходить к больным детям. Пока! — И в трубке послышались гудки отбоя.

Домна растерялась. Значит, дружить с ней можно только по «комсомольскому поручению»? Домна долго плакала и наконец решила, что подруг у нее больше быть не может. С калеками не дружат, их жалеют, им сочувствуют, а жалость ей не нужна.

Отдушиной для нее стало общение с маминой подругой тетей Шурой, которая работала библиотекарем в воинской части. С ней, а не с мамой Домна делилась сокровенными переживаниями.

Именно тетя Шура заменила ей родителей после их смерти и придумала для Домны дело, которое ее кормило. Домна освоила поделки из остатков различных материалов-лоскутков. Сначала это были простые игольницы, браслеты, потом смешные зверюшки, кошельки, абажуры, а затем и более сложные изделия: подушки, коврики, одеяла. Тетя Шура продавала ее работы в библиотеке, а вскоре поделками заинтересовались местные магазины, у Домны появилось много заказов.

— Тетя Шура, это ваша заслуга, что у меня есть кусок хлеба.

— Да скажешь тоже! — отмахивалась женщина.

Именно тетя Шура спасла ее, когда решительно вызвала «Скорую», а то бы Домна и продолжала терпеть боль в животе. Тетя Шура всегда ориентировалась, если речь шла о здоровье, а когда ее единственная дочь Роза окончила медицинский институт, то она вела себя, будто она сама врач. Но с Домной опасения тети Шуры были не напрасны, ее оперировал хирург Архипов, поставив диагноз «острый перитонит брюшной полости».

— Что же вы, Домнушка, так долго к нам ехали? Поправляйтесь и больше уж, пожалуйста, не болейте.

Домнушкой ее никто и никогда больше не называл. После операции она приходила в себя долго, еще сильнее заболели ноги. Тетя Шура тут же придумала выход.

— Тебе бы какую помощницу по дому, но на нее деньги нужны. А давай я тебе квартирантку найду, подкопишь денег и возьмешь работницу?

Домна согласилась. «Квартиранткой» оказался южный симпатичный молодой мужчина Мухаб Исмаилов. От его пронизывающего взгляда становилось очень неуютно. Но Домна согласилась его поселить, деньги ей были очень нужны.

Мухаб был подвижный, активный, энергичный, он все время кому-то звонил, чем-то занимался, а она только наблюдала за ним издалека. Деньги квартирант платил исправно.

Мужчины в ее жизни не существовали. В обществе инвалидов, на мероприятиях, которые она иногда посещала, мужчины были так же больны, как и она, так же несчастны и ущербны. Потому что если у тебя физический недостаток, то он обязательно проецируется на душу, на человеческий мозг. Домна не предполагала никаких отношений, как вдруг мужчина-колясочник по имени Василий вдруг стал ухаживать за ней. Она очень удивилась, но, поскольку нуждалась в общении, ухаживания поддержала. Отношения начали медленно развиваться и закончились в постели Василия.

Домна брезгливо наблюдала, как он отстегивал протезы, путаясь в ремешках, как сопел, заталкивая протезы под кровать. Физиология взяла верх над чувствами — опустошения, угрызения совести у Домны не было, не было и яркости ощущений, а вот осознание брезгливости преследовало ее долгое время. Больше на мероприятиях общества инвалидов она не появлялась.

Свой сороковой день рождения Домна встречала одна, тетя Шура уехала на какой-то библиотечный семинар, поэтому гостей ждать смысла не было. Она слышала, как пришел ее жилец, как гремел холодильником на кухне, и пригласила его к столу.

Сама себе Домна не признавалась, что ее вдруг в какой-то момент потянуло к молодому мужскому телу. Она объясняла себе, что это обычный праздничный ужин в честь своего юбилея, на котором случайным гостем оказался ее южный знакомец Мухаб. Женщина потом не помнила, кто первый из них потянулся к губам, кто первый поцеловал, ей было хорошо с этим мужчиной, случайно оказавшимся как в ее квартире, так и в кровати.

Когда Домна поняла, что беременна, то сказала об этом тете Шуре, которая от удивления только цокала языком и охала.

— Ну ты даешь, девка! Как ты сподобилась?! С ума сошла, что ли?! От чурека?

— Я буду рожать, — Домна уперлась и впервые не слышала аргументов тети Шуры.

— Да какой рожать?! Здоровые вон родить не могут, а ты больная насквозь, на инвалидной коляске. Не придумывай! Делай аборт.

— Я буду рожать.

Тетя Шура отступилась.

Когда Домна впервые увидела своего малыша, то поняла, что он и есть главный человек в ее жизни. Вся ее любовь досталась этому маленькому мальчику. У нее не было претензий к Мухабу, но она удивилась, что он не только не съехал с ее квартиры, а, наоборот, купил все квартиры на этаже и оплачивал няньку.

Теперь они жили с Мухабом рядом, через несколько комнат, он мог привести в общую кухню своих гостей, своих женщин, совсем не стесняясь ее. Домна была словно пустым местом, инвалидным креслом, кухонным аксессуаром.

Мухаб после рождения сына больше никогда не притронулся к ней и, когда встречался в квартире, не смотрел в ее сторону. Сына Антона он звал по-своему, на таджикский манер — Ахком, любил его и все время говорил, что он его единственный наследник и продолжатель дела.

Какое у него было дело, Домна догадалась давно, она слышала разговоры его друзей. Мухаб сначала создал преступную группу, которая грабила людей, а потом вложил награбленные деньги в игровые автоматы.

Она понимала, что никак не повлияет на ситуацию, не в милицию же ей обращаться, в самом деле? Таджик просто ее убьет и не поморщится. Главное было для нее, чтобы он не трогал ее сына. Единственным человеком, с которым она могла поделиться своими переживаниями, была тетя Шура, но она умерла.

Ее дочь, Роза Ерашова, звонила только раз в году на Домнин день рождения, за что женщина была ей благодарна. Домна была предоставлена сама себе и коротала время на инвалидной коляске в своей комнате. Она чувствовала себя узницей, но силы жить ей давали любимые книги, в которых всегда побеждала справедливость.

— Мама, как твои дела? — сын навещал ее каждый день, и у них была особая связь.

Она понимала своего ребенка, настаивала, чтобы он учился, расстроилась, когда он бросил институт.

Когда она в соседней комнате услышала разговор, что Мухаб и его друзья собираются прикончить доктора Архипова, в ней что-то оборвалось. Во-первых, она поняла, что ей не удалось уберечь от влияния Мухаба любимого сына, да и что она могла сделать, как помочь мальчику, если не выходит из комнаты? Во-вторых, требовалось им помешать убить Архипова. Когда-то доктор спас ей жизнь, и она не может не отплатить ему тем же.

Случайно ей на глаза попалась газета «Наш город», и Домна увидела рекламу редакционной горячей линии. Домна решила, что она позвонит Юлии Сорневой, она с интересом читала ее статьи, и чувствовалось, что журналистка человек хороший и остро понимающий проблемы. Боролась за справедливость.

В нужное время она набрала нужный редакционный номер.

— Я могу поговорить с Юлией Сорневой?

— Я вас слушаю, — ответил приятный женский голос.

Домна поняла, что сделала все правильно.

— Вы извините, конечно, что я к вам… — начала она. — Но я должна кому-то сказать. Скоро может произойти убийство.

Журналистка на том конце провода напряглась и спросила:

— А вы в полицию обращались?

— Нет, там меня за сумасшедшую сочтут. Я читаю ваши статьи, Юля, мне кажется, что вы честный человек.

— Спасибо, конечно, за доверие, но я журналист, и моя работа — писать. Я не занимаюсь преступлениями, тем более теми, которые произойдут. Может, вам все-таки позвонить в полицию?

— Его завтра хотят убить! Сделайте что-нибудь! — воскликнула Домна.

— Кого? Кто и кого хочет убить?

— Они хотят убить Германа Николаевича Архипова, главного врача городской больницы!

Проговорив это, Домна повесила трубку. Она чувствовала, что ей поверили. Теперь она спокойна, и шанс выжить у доктора Архипова появился. Пусть попытка спасения выглядела немного глупой и нелепой, но она облегчила Домне муки совести.

А поводов мучиться было достаточно. Домна боялась Мухаба, ему не нравилось, что сын часто бывает у нее и что мать оказывает на него воздействие, хочет оградить Антона от его влияния.

— Женщина, не лезь в мужские дела! — обычно так говорил ей Исмаилов.

Она бы и не лезла никогда, но это дела ее сына, ее кровиночки, за которого она отдаст жизнь, не задумываясь.

Женщина душой понимала, что Мухаб никогда не выпустит сына из своих цепких рук. Ее материнское сердце изболелось, потому что знало, с Антоном случилась беда. Когда после нескольких дней отсутствия сын зашел в ее комнату, чтобы проститься, она не выдержала:

— Я никуда тебя не отпущу!

— Мама, это ненадолго. Так решил отец.

Тогда Домна спросила, что с доктором Архиповым, Антон побледнел, а потом зашел Мухаб и начал душить ее подушкой. Любимый мальчик спасал ее жизнь, толкнув отца. Кто же знал, что Исмаилов ударится головой о камин и рана будет смертельной?

Домна как-то сразу успокоилась — она знала, что ее любимому мужчине больше ничего не угрожает.

— Ты сейчас соберешься и уедешь на вокзал, уедешь из города. Найдешь работу месяца на два-три, лучше в Москве, там затеряться легче, а потом можно возвращаться домой. Я дам о себе знать, — она задумалась. — Ты позвонишь Розе Ерашовой, дочери тети Шуры, она тебе поможет, а я найду, как связаться с ней. Ты помнишь Розу, она к нам приходила с тетей Шурой?

— А как же это все? — Антон обвел рукой вокруг. — Как отец? Меня будут искать как убийцу.

— Уезжай, сынок. Я через полчаса вызову полицию и скажу, что это я убила Мухаба. Уезжай. Мать знает, что делает. Храни тебя бог.

Он пытался что-то сказать, обнял ее и заплакал.

— Мама, мама.

— Я так тебя люблю, мой мальчик. Все будет хорошо, поверь мне. Все будет хорошо.

Когда Антон ушел, она сидела неподвижно в своем инвалидном кресле несколько часов. Он должен подальше уехать из города. Она его спасет, она мать и не допустит, чтобы единственному ребенку что-то угрожало. На мертвого Исмаилова, лежавшего у камина, Домна даже не взглянула.

Эту ночь Юля Сорнева вспоминала как безумную и шальную. Сначала они с Вадиком Тымчишиным слушали невероятную историю Архипова и Шумской, то и дело перебивая Германа Николаевича возгласами:

— Не может быть? Как? И операцию? Как, вы сами?

Герман рассказывал так, словно это было смешное и веселое приключение:

— Нас спасло то, что во вражеских рядах царила неразбериха, они просто стреляли друг в друга. Мы были вынуждены спасать врагов. Прекрасная медсестра Евгения виртуозно мне сначала помогала, а потом сбежала со мной практически от операционного стола. Если бы не эта история, мы бы с вами на дороге не встретились.

Шумская только устало улыбалась.

— Ой, ну сказочник! Нашел, тоже мне, медсестру.

— А сначала не хотела мне помогать, потом ничего, разошлась.

— Ну что ты придумываешь? Я сразу согласилась.

Юля была счастлива, что эта история закончилась хорошо. Слушала бодрый голос Архипова, смотрела на радостную Шумскую, и на душе становилось легко. Юлька даже совсем забыла, что она собиралась перенести историю на газетные страницы. Ей не хотелось ни о чем писать, хотелось только радоваться, что она видит друзей живыми и здоровыми. Разве это можно передать словами?

Все вместе они поехали в полицию, и Юлька с Вадиком долго ждали Германа и Евгению в коридоре, потом развезли их по домам, а потом только Тымчишин отвез домой Юлю.

— Ну вот, подруга, приехали. Запоминающийся у нас сегодня был день.

— Да, до сих пор прийти в себя не могу. Вадик, а как ты думаешь, кому нужно было похищать Архипова? Связано ли это с убийством Окуневского? Я ведь ничего Герману Николаевичу про Окуневского не сказала.

— Скажешь еще. Да он и без тебя узнает, завтра на работе. Слушай, подруга, а давай-ка по кофейку? Мне кажется, я заслужил.

— Вадичек, конечно, заслужил. Ты самый лучший и выдержанный водитель в мире. И самый хороший друг. Только давай не сегодня, у меня нет сил. Я падаю от усталости, хочу спать.

— Вот, Сорнева, какая ты! Как друга побаловать, так сразу сил нет.

— Ну Вадик!

— Когда ты люстру не хотела со мной покупать, я едва это пережил, а вот кофе не прощу!

— Простишь, простишь, — Юля чмокнула его в щечку и открыла дверь машины. — Ну, правда, сил нет.

— То есть люстру сегодня не покупаем?

— Завтра, Вадичек, все завтра.

В подъезде было очень тихо, как и положено ночью. Юля порадовалась, что папа в командировке, а то бы волновался и переживал, что его единственная дочь пришла под утро. Нет, конечно, отец понимает, что она взрослая и имеет право гулять до сколько хочет, и у них было семейное правило — позвонить и предупредить в случае чего, но отец бы все равно волновался.

Все, она дома, теперь спать, спать. Юле казалось, что она только коснется подушки и сразу уснет, но не получилось. Эмоции дня и вечера складывались, упаковывались в мысли, которые, в свою очередь, будоражили сознание и не давали покоя. Равновесия между мыслями и переживаниями не наблюдалось.

По какой причине покушались на доктора Архипова? Почему не довели замысел до конца? Связано ли это с ночными пластическими операциями? Догадывается о них Архипов? А если он все знает? И Окуневский мешал ему? А если доктор исчез специально, чтобы никто не заподозрил его в причастности к убийству? Нет, это заведомый ночной бред!

Если бы Архипов хотел исчезнуть, он бы сделал это один, а не волок бы за собой Шумскую. Нельзя подозревать друзей. Все, что Герман Николаевич рассказывал о произошедшем, — это правда. Но среди преступников есть один человек, который переживал за доктора и позвонил Юле в газету.

Она завтра обязательно выяснит, задержаны ли преступники, что это за люди, и попытается понять, кто ей звонил и предупреждал?

Выкупа с Архипова не потребовали, и они вместе с Евгенией сбежали. Да еще доктор бандиту спас жизнь. Чудны дела твои, господи. Юлька не ответила себе на вопрос, будет ли она писать об этой истории или нет. А завтра потребуется обосновывать свою позицию главреду.

Журналист всегда должен знать, что публикуемые материалы имеют общественный резонанс, и он в ответе за свои статьи, независимо от того, о чем или о ком идет речь. Журналисты в ответе за то, что люди прочтут, и за реакцию, которая последует после прочтения. Работа не должна иметь провокационный смысл, нельзя «подливать масла в огонь», нельзя дурачить публику. Прежде чем писать, ей нужно знать, почему напали именно на Архипова? Кто стоит за всем этим? Без этого публикация не имеет смысла. Так, с этим она разобралась и решила, что должна взять паузу.

И еще, похоже, Тымчишин прав: Евгения Олеговна Шумская смотрит на Германа Николаевича Архипова влюбленными глазами. Как там говорил ее любимый Мюнхгаузен: «Чтобы влюбиться, достаточно и минуты. Чтобы развестись, иногда приходится прожить двадцать лет вместе».

Но в эти дебри Юля точно не полезет, это их личная территория, ей бы на своей разобраться. Уснула она, когда рассветало, и ей ровным счетом ничего не приснилось.

Утром Юля первым делом зашла в кабинет к Заурскому. У шефа было отличное настроение.

— Ну что, я тебя поздравляю, девочка. Нашелся твой доктор. Я все уже знаю.

— Я вас тоже поздравляю, Егор Петрович. Без вашей поддержки было бы очень плохо.

Он посмотрел на нее внимательно.

— Сорнева, ты мне что-то не нравишься, глаза красные, воспаленные.

— Да просто не выспалась.

— Давай-ка мы с тобой по рюмочке коньячку выпьем, для поднятия тонуса и пробуждения.

Вся редакция знала, что в шкафу Заурский держал коньяк на особые случаи. Этими случаями были визиты в редакцию газеты важных персон, и тогда секретарь Валентина подавала кофе с коньяком. Но бывали и другие, нестандартные ситуации, как сегодняшняя.

— А давайте, Егор Петрович, я хоть проснусь!

Может она хоть раз с утра позволить себе легкомысленность под присмотром начальства! Это был знак особого расположения Заурского, и такое нельзя упускать.

Главред достал из шкафа маленькие, с наперсток, рюмочки и початую бутылку коньяка. Рядом, на тарелочку он положил две конфетки в яркой желтой обертке.

— Между прочим, Егор Петрович, я пью коньяк с вами в кабинете первый раз. Такое особое внимание.

— Журналист Сорнева, это я тебя в рабочее состояние привожу, ну и где-то поощряю, — подмигнул шеф.

Юля взяла рюмочку в одну руку, а янтарную конфетку в другую, поморщилась, представляя коньячный вкус, и выпила. Конфета благополучно была закинута в рот, и, прожевывая ее, Юлька произнесла:

— Егор Петрович, я, конечно, не великий коньячный знаток, но, по-моему, это чай.

— В смысле? — Заурский попробовал жидкость из рюмки. — Чай! Юля, это и правда чай! Какого черта?! Кто мне посмел коньяк подменить?

Юля расхохоталась. Впервые за все время работы в газете ей позволили «прикоснуться к коньячной святыне главреда», а она оказалась пустышкой.

— Ой, Егор Петрович. Чай, это чай!

Главред метал гром и молнии, накричал на секретаря Валентину Ивановну и вызвал по телефону ответсека Милу Сергеевну.

— Мила Сергеевна, тут у нас конфуз произошел. Кто-то выпил мой коньяк и налил в бутылку чай.

— Этого не может быть, — растерялась всезнающая Мила Сергеевна. — Как выпил?

— Если кому-то захотелось коньяка, я бы и так поделился. Ладно, свой человек Сорнева напилась вместо коньяка чаем, удивилась и не более. А если бы это был какой-то важный чиновник? Я предлагаю ему коньяк, а он глотает и понимает, что это чай. Что он обо мне подумает?! Что я идиот или провокатор?! Позор! Вы меня позорите!

— Я не брала ваш коньяк, Егор Петрович. — Мила Сергеевна даже обиделась, но Заурский был неутомим.

— Пожалуйста, сделай объявление в редакции: кто подменил коньяк и придет сейчас с повинной, репрессий не будет. А если никто не сознается — берегитесь!

Мила Сергеевна точно знала, что Егор Петрович человек отходчивый, но твердый, и поэтому историю с подменой коньяка на тормозах не спустит. Ситуация и впрямь была неприятной.

— Хорошо, я сейчас всем сообщу, что виноватый должен сознаться. Ну как получится, Егор Петрович.

— Как получится?! Распустились все тут у меня! Я даю десять минут!

Настроение главреда было испорчено. Юля сомневалась, начинать ли излагать ему свои проблемы в таком положении. Но тут в кабинете с виноватым видом появился Вадик Тымчишин с целой бутылкой коньяка.

— Егор Петрович, это я ваш коньяк выпил и чая туда налил. Но я хотел все исправить, пока вы не заметили! Вот, сегодня бутылку принес, думал, когда вы на обед домой уедете, налью в бутылку коньяка. Так получилось. Извините.

— Ну, Тымчишин! Давай сюда бутылку! Ну, подстава! Ну не ожидал! Чтоб я тебя сегодня не видел, Тымчишин!

Вадик поставил на стол коньяк и исчез из кабинета.

Юля с трудом сдерживала смех. Вадик правильно сделал, что сознался. Заурский никому бы такое не спустил. Ну, друг называется: поменял коньяк на чай и ничего ей не сказал. Свою подругу, получается, он подставил тоже.

— Вот, вырастил предприимчивых журналистов на свою голову! Он бы в обед мне коньяк подменил! Поганец! — Егор Петрович продолжал злиться. — Ну, все, Сорнева, про коньяк забыли. В сейф его теперь ставить буду. А то обнаглели работнички совсем. Ладно, — он успокоился. — Виновный сам пришел с повинной. Ну, давай, Сорнева, формулируй свои предложения по материалам. По глазам вижу, что они у тебя есть.

Юля подумала, что любому журналисту всегда нужен человек, с которым можно свериться, как с Мастером. Какое счастье, что у нее есть Егор Петрович Заурский.

Николай всегда обходил ее стороной, просто не хотелось ничего вспоминать, не хотел ни о чем волноваться. Впрочем, он видел, что Роза Ерашова тоже не испытывает желания с ним общаться. Словно была у них какая-то общая договоренность: я тебя не знаю, а ты меня.

У пульмонологии и отделения травматологии бывает много общего. Совместные операции — не редкость, вот недавно врачи отделений сообща оперировали больного с тяжелой травмой после автомобильной аварии: многочисленные повреждения костей с открытым пневмотораксом. Оперировали без Окуневского, ребята потом передавали, что «Ерашиха» была недовольна его отсутствием и даже позволила себе сказать резкость при всех:

— Когда нужно, Окуневского не найдешь!

А он был в это время в отпуске с Люциной в Тунисе, грелся в горячих солнечных лучах, не подозревая, что вдруг он понадобится Розе.

Николай не хотел с ней лишних встреч, потому что знал, как они могут быть болезненны. Более того, о его реакции не могла не знать его бывшая любовь, та самая девушка, которая отказалась стать его женой, — Роза Ерашова. Николай не знал, как будет себя вести, если когда-нибудь она возьмет и позовет его. Он может не выдержать, бросить все и прийти к ней, чтобы остаться навсегда. Но Николай был не уверен, что этого хочет она, и поэтому все оставалось как есть.

Роза всегда меняла свои желания, как и мужчин, которых он не успевал считать. Коля Окуневский давно научился подавлять свои чувства, которые раньше возникали при встрече с ней: ревность, злость, ненависть. Он всегда старался сохранять спокойствие, держал себя в руках, даже если внутри кипела буря. Николая раздирали противоречия, вспоминались не только обиды, но и самые яркие моменты их отношений. Окуневский ничего не хотел вспоминать, хотел только забыть. Поэтому Роза Ерашова была для него опасной женщиной, как опасна ртуть, накапливаемая в организме.

Николай потом честно признался себе, что и с Верой он стал продолжать встречи, потому что она напомнила ему в постели молодую Розу, такие же страсть и желание. Он где-то слышал умную фразу, что от пресыщения теряется вкус, но с Розой ничего подобного не происходило. Она не проходила, как головная боль от таблетки, она словно все время присутствовала где-то рядом и не давала ему спокойно жить.

Когда Ерашова зашла к нему в кабинет и сказала, что нужно поговорить, Окуневский мысленно собрался, готовясь к худшему. Ее «поговорить» для него кончались горестно. Впрочем, грустно кончился единственный разговор, когда она сообщила о невозможности быть вместе, потому что у них «ничего нет». Коля был оскорблен! Это у него ничего нет? Да он уже в то время благополучно распространял БАДы, подрабатывал и то, что копилось, конечно, планировал потратить на семью: на квартиру, машину, на все, что положено. Окуневский был уверен, что у них с Розой все будет. Но девушка и слушать не хотела, злилась. Потом-то он уже узнал все, и про ее надежды на богатого старика-декана, которые разбились в прах, и про то, что его «держали на скамейке запасных», так, на всякий случай.

«Незачем все время возвращаться к прошлому!» — одернул себя Николай Петрович.

Сегодня Роза Викторовна Ерашова его коллега, заведующая отделением пульмонологии, специалист по торакальной хирургии и всего, что касается области легких. Говорят, что она удачно вышла замуж за богатого вдовца, которого успешно у себя в отделении лечила. Наверняка у нее все хорошо, и, наверное, дом — полная чаша, Роза об этом всегда мечтала. И какая помощь вдруг ей понадобилась? Но он не ослышался.

— Мне нужна твоя помощь, Николай.

— Хочешь медсестру у меня переманить? — усмехнулся он.

Роза фыркнула.

— Нужны мне твои медсестры!

— А что тебе нужно, роза-мимоза? Что ты ходишь вокруг да около.

— Я тебе сказала, мне нужна твоя помощь.

— Консультация? — он почему-то терялся в ее присутствии.

— Нет, мне нужен ты, как врач.

— У тебя перелом ключицы или чего-то другого?

— Это у тебя, Окуневский, перелом головы! Как был, так и остался.

— Извини, я, наверное, разучился тебя понимать.

— А я еще ничего и не сказала.

— Тогда говори, — у Николая кончалось терпение.

Роза всегда умела вести с ним бессмысленную перепалку и заниматься подстрекательством. Она была мастером провокаций, а он больше не хотел быть для нее жертвой и мишенью.

— У меня к тебе одно дело, оно заключается в том, чтобы ты мне помог в операционной. Ты можешь отказаться от участия, это будет твой выбор, но ты уж меня тогда не подставляй.

— Роза Викторовна, может, ты перестанешь говорить загадками?

— Да какие, к черту, загадки! Мне нужен врач для частных коммерческих операций!

— У твоих клиентов мениск?

— У моих клиентов проблемы с лицом.

— Роза, я ничего не понимаю. Что там с лицом? И вообще, ты с кем сейчас разговариваешь?

— С тобой, доктор Окуневский, с тобой. Ты не ослышался. Мне нужен врач-ассистент для частных коммерческих пластических операций.

— Ты устроилась работать в косметическую клинику?

— Нет, я взялась за специфическую работу: делаю операции у себя в отделении, ночью.

— Роза! Никто не говорил, что тебе надо лечиться?

Ну как всегда! Она опять вляпалась в какую-то идиотскую историю или придумала ее сама. Сумасбродство было в ее характере, и она щедро этим делилась, Коля об этом помнил.

Однажды после первого курса Роза позвала Окуневского на Столбы, известные сибирские скалы. Он не имел представления о заповеднике и скалолазании, но она так его убеждала. В походе Коля любовался речками Маной и Базаихой, но подниматься на скалы категорически отказался. Роза ничего не сказала, только посмотрела в его сторону с каким-то отвращением, и он решил, что должен преодолеть себя, и полез на самый высокий, почти стометровый — Второй Столб. С высоты Николай увидел большую вертикальную трещину, которая уходила вниз и обрывалась у очень узкой и покатой площадки наподобие карниза. Как он мог сюда подняться? Тогда страх сковал его тело, и Окуневского снимали с вершины несколько человек, профессиональных альпинистов, а Роза только смеялась:

— Эх ты, неудавшаяся личность! Трус! Высоты испугался.

Тогда он чуть ли не впал в депрессию, так ему было важно, что она о нем подумала.

Сейчас Николаю Петровичу снова показалось, что Ерашова затевает очередную аферу и, не спрашивая, втягивает его в приключение. Ей, видите ли, нужна его помощь, без него она не справится. Нет уж!

— Роза, ты забыла, что я травматолог, а не пластический хирург?

— Я адекватна, Коля. Я тоже не пластический хирург, но жизнь, знаешь ли, заставит.

— Ничего не понимаю. Кто и как может врача заставить переквалифицироваться?

— Обстоятельства, дорогой. Обстоятельства. Ты, например, доволен своей зарплатой? Не думаю. А я хочу хорошо зарабатывать, не прозябать, а зарабатывать!

— Зачем тебе деньги? Это же риски какие! Роза, ты же замуж хорошо вышла, за олигарха!

— А ты откуда знаешь, хорошо или плохо?

— Народ говорит.

— А, народ. Я что-то не помню, Окуневский, чтобы тебя народ интересовал. В общем, на меня вышел один человек, попросил посодействовать в изменении внешности. Просил проконсультировать, а ты ведь знаешь, что я всегда к пластике тяготела. Ему надо молодость поддерживать, короче, я устроила его в одну клинику к приятельнице, он остался доволен, а потом обратился уже с другой просьбой, более сомнительной. В общем, я пару месяцев вечерами в клинике у знакомой стажировалась и решила рискнуть. Несколько операций сделала со своей старшей медсестрой.

— Так ты в клинике подрабатываешь? Молодец!

— Я делаю операции ночью у себя в отделении. Клиенты, которые хотят изменить внешность, так, чтобы об этом никто не знал, хорошо за это платят. И мне нужен врач.

— Ты точно сумасшедшая! Тебя же Архипов вычислит и голову снесет.

— Не снесет. Я все рассчитала. У меня две верных медсестры, которым деньги нужны позарез, еще больше, чем мне. Мне нужно еще месяца три отработать, и все, остановлюсь. Просто клиенты на три месяца уже расписаны вперед. Повторяю, мне нужен врач, ассистент. Я никому не могу довериться, кроме тебя. И мне некому помочь, Коля, некому! А сказки про мое удачное замужество оставим для санитарок. Неужели ты думаешь, что я могу быть счастлива без тебя?

У него подкатил к горлу ком, стало трудно дышать и глотать. Интересно, а кто в этот раз будет помогать ему спускаться с горы приключений, иллюзий и обмана?

Журналист Юлия Сорнева иногда напоминала себе гончую собаку, предназначение которой найти след и бежать по нему до полного изнеможения. А в самом конце пути может оказаться, что никого здесь и не было, только шорох теней. А у теней нет историй, которые можно рассказать читателям. Все свои сомнения она вывалила Егору Петровичу Заурскому и получила совет, в котором нуждалась:

— Давай так рассуждать. Мы, конечно, можем «выкинуть» информацию о похищении Архипова и Шумской, но есть такое золотое журналистское правило — не навредить, не нанести вред. Я сегодня встречаюсь со своими друзьями-следователями и посоветуюсь. У меня есть информация, что банду преступников задержали, это некие братья Ионовы, а их главный — убит.

— Как убит? Кто он?

— Есть такие вещи, которые по телефону не говорят. Усекла?

— Усечь-то усекла, но все равно надо писать о похищении. Если не сегодня, то завтра. Информация-то расходится.

— Архипова и Шумскую просили пока молчать о происшествии. На работе будут считать, что он уезжал в командировку, а она к матери в деревню. Это у тебя везде начинает свербеть от информации, а у людей этой информации нет. Пока молчим.

Юлька решила обидеться:

— Ну вы тоже скажете, Егор Петрович! Нигде у меня не свербит! Я человек понимающий.

— Не рассказывай, свербит и у дружка твоего Тымчишина еще как зудит, раз он мой коньяк чаем подменивает. А потом накинет на себя такую придурковатость и думает, что неуязвим.

— Егор Петрович, ну что вы с этим коньяком так расстроились! Некрасиво, конечно, но Вадик так делать больше не будет.

— А мне больше и не надо. В общем, так, дорогая моя, тайм-аут берем до завтра. Пока полной картины не будет, смысла делать материал нет.

— Все поняла. Сегодня я договорилась на встречу с женой Окуневского и хочу к Архипову заскочить.

— Заскочить, заглянуть, запрыгнуть. У тебя глаголы короткого времени, а здесь разговор долгий требуется. Не торопись. Чтобы не ошибиться, не надо торопиться.

— Да это я так, Егор Петрович, вслух соображаю.

— Юля, я тут обещал одно интервью записать для газеты, ну очень начальники просили.

— Егор Петрович, какие начальники? Вы сам себе начальник. Говорите, кто там у вас.

— У нас Борянкин Сергей Петрович. Разберешься, Сорнева? Там тоже тема современных технологий в медицине. Я обещал, что ты ему позвонишь.

— Ой, я скоро с этой медициной сама буду больной.

— Ничего, ты у нас девушка крепкая. И еще своему дружку Тымчишину скажи, что мужики так не поступают, коньяк не подменивают. Уж лучше бы выпил и пустую бутылку на месте оставил.

Заурский никак не мог успокоиться после истории с подмененным коньяком.

Юлька спешила. До дома Люцины Окуневской она добралась быстро, было недалеко. Вдова оказалась стройной дамочкой без определенного возраста. Юля встречала таких: они интересуются только собой, своей внешностью и ничем больше не озадачиваются, считая, что самое главное: сохранение своей неотразимости и привлекательности на длительное время.

— Я вам звонила, Люцина, — Юля помахала у двери редакционным удостоверением.

— А, пресса. Заходите, — хозяйка приглашающе повела рукой куда-то за собой. — Проходите в гостиную.

В гостиной горели все люстры, громко работал телевизор, и в кресле около маленького столика, на котором стояли бутылки со спиртным, сидела еще одна женщина.

— Ты будешь мартини? — Люцина подвинула к Юльке бокал.

— Нет, спасибо. Жарко на улице, не до алкоголя.

— А у нас здесь прохладно. Налей, Вера, — Люцина попросила дамочку в зеленом платье. — Выпей, помяни Колю. Оливкой закуси.

— Я вроде на работе, — отнекивалась Юлька. — Я вообще хочу написать о докторе Окуневском.

— Написать? — Люцина икнула. — Зачем?

— Он что, герой нашего времени? — подала голос Вера.

— У него было много благодарных пациентов. Им будет интересно побольше узнать о Николае Петровиче.

— Зачем? — повторила свой вопрос Люцина.

— Ну, потому, что человек в принципе хочет знать больше.

— А Окуневский что, был почетным гражданином города? — продолжала допытываться Вера.

— А лед к мартини у вас есть? — перевела Юля тему разговора. Какие дотошные тетки!

— У нас, как в Греции, все есть, — Люцина куда-то ушла и вернулась с чашкой, в которой с верхом переливался искрами наколотый кусочками лед.

Черт с вами. Мартини так мартини! Юля взяла бокал с напитком и насыпала туда с верхом льда.

— Давайте помянем Николая Петровича, — она пригубила из бокала.

Вино было мягким на вкус, с оттенком пряностей и ванили.

— Он и правда был хорошим доктором? — с любопытством спросила Люцина.

— Правда. Люцина, а можно посмотреть его фотографии? Есть у вас альбом? Мне нужно что-то интересное подобрать для иллюстрации статьи.

— У нас все можно, — Люцина снова исчезла из комнаты.

— Зачем вам какие-то статьи про Окуневского писать? Не понимаю, — процедила Вера.

— Работа у меня такая, — улыбнулась Юля. — Вот вы где работаете?

— Я? Я не работаю. Женщина не должна работать, — Вера пьяно мотнула головой.

— Люцина тоже не работает? — догадалась Юля.

— Тоже. Мы свободные женщины, — продекламировала Вера.

— Здорово! А я не свободна от работы, так что помогайте, Вера. Рассказывайте, что знаете о Николае Петровиче.

— Он был хорош в постели, — вдруг откровенно и бесцеремонно заявила Вера. — Это его главное достоинство. А что мне делать? — она спросила сама у себя. — У меня муж любит мальчиков. И я тоже люблю мальчиков, — женщина расхохоталась.

Так, похоже, ответы на простые вопросы могут носить взрывоопасный характер. Со «свободными женщинами» не соскучишься, хорошо хоть жена Окуневского ничего из их разговора не слышала. Хотя, может, у них так принято — спать с мужьями подруг? Нет, лучше дамочек расспрашивать поодиночке.

— Я пойду посмотрю, что там с фотографиями. — Юлька поднялась с кресла и пошла искать Люцину. Вера промолчала, будто ее это не касалось.

Люцина в соседней комнате рылась в тумбочке.

— Вот, нашла! — она протянула альбом, обтянутый синим велюром. — Мать его когда-то отдала.

— Спасибо, я посмотрю, а вы, пожалуйста, расскажите, каким был доктор Окуневский дома, чем интересовался?

— Чем? — Люцина задумалась.

Юлька тем временем перелистывала страницы фотоальбома. Вот маленький мальчик стоит в парке и крепко держит большую игрушку, а вот уже школьник. Фотографий в белом халате было немного, Николай Петрович на конференции, на субботнике. Юля долистала альбом до конца, а Люцина так ничего не сформулировала.

— Вот, бегала за ним, мимоза его, — Люцина ткнула в фотографию, где на общем плане виднелась женская голова.

— А это кто? — быстро среагировала Юля.

— Роза Ерашова, тоже врач.

— Роза Викторовна? Она любила вашего мужа?

— Любила? Не знаю, думаю, что динамила. А он ее любил. Он думал, что я не догадываюсь, но мне на ушко свои люди нашептали. В запасе она его держала.

— Умные женщины не делают из этого скандалов.

— Да он спал, с кем хотел, вон с моей подругой Веркой тоже. Меня это не волновало. У меня своя жизнь, у него своя. Главное, он меня деньгами обеспечивал. Теперь нужно быстро найти ему замену. Только этого вы не пишите.

Да, почти как по Мюнхгаузену: «Объясните суду: почему двадцать лет все было хорошо, и вдруг такая трагедия?» — «Извините, господин судья, двадцать лет длилась трагедия, и только теперь все должно быть хорошо».

Когда Юлька выходила из квартиры Окуневских, она ощущала себя выжатой губкой, в которой не осталось ни капли воды. Со «свободными женщинами» не расслабишься.

Зазвонил телефон, Юля ответила:

— Да, Вадик! Если хочешь меня подхватить, я на площади, мне еще в одно место надо.

— Ладно, Сорнева, уговорила, а тебе случайно не в больницу? А то твой подопечный Игнат меня достал вопросами, когда ты к нему придешь. И вообще, подруга, почему он тебя называет «любимой»? Я начинаю ревновать!

Домна долго сидела в кресле, стараясь не смотреть в сторону камина, где лежал труп мужчины, отца ее единственного сына. Никаких чувств, а тем более любви между ними никогда не было, их свели обстоятельства, и она благодарна судьбе за то, что у нее есть Антон.

Домна знала, что калек не любят, их могут жалеть или терпеть. Мухаб ее терпел, раздражался, но терпел. Впрочем, когда он был молодым, она сдала ему кров за смешные по тем временам деньги, это потом Исмаилов научился зарабатывать. Весь его бизнес был «на грани фола», но игральные автоматы приносили хорошие заработки.

Бизнес в России всегда был занятием опасным, и Домна об этом знала и догадывалась, что занятия Мухаба — это даже не бизнес с душком, это преступления. Женщина часто слышала, о чем он говорил с дружками.

— Главное, — она успокаивала себя, — это не наркотики. Наркотики страшнее всего.

Домна ощущала и принимала присутствие в своей квартире других женщин: чужой запах духов, смех, разговоры, Мухаб ее не стеснялся. У нее не болело по этому поводу сердце, в ревности не было смысла, в обидах тоже. У Исмаилова была своя территория жизни, где он распоряжался по своему усмотрению, у нее своя комната, книги, газеты, телевизор, общим был только сын, который в равной степени любил отца и мать. Но все это уже было в прошлом и не имело никакого значения, смысл имел только сегодняшний день. Мухаб мертв, и она свободна.

— Ну, хватит тянуть время. Пора, — громко сказала себе Домна. — Пора звонить в полицию.

Но только она потянулась к телефонной трубке, как услышала в коридоре топот, в комнату ворвались вооруженные люди в масках. Мужчина в возрасте, похоже, что старший группы, подошел к лежащему у камина в некрасивой позе телу Исмаилова, а потом обратился к ней:

— Где Антон Исмаилов? Это чей труп? Мухаб Исмаилов? Что у вас тут произошло? — строго начал он, но, с сочувствием посмотрев на ее инвалидную коляску, уже мягче спросил: — Что случилось? Рассказать можете?

— Конечно, могу. Я только что собиралась вам звонить.

— Звонить?

— Да, звонить, чтобы сознаться в убийстве. Здесь произошло убийство. Я убила человека. Убитый действительно Мухаб Исмаилов. Про Антона Исмаилова я ничего не знаю, он со вчерашнего дня дома не появлялся.

Домна говорила медленно, с остановками, с подробностями и думала только о том, что сын успел уехать. Времени прошло достаточно.

Она наблюдала, как по ее комнате ходили посторонние люди, что-то трогали, измеряли, записывали. Домне от переживаний и усталости захотелось спать, и она еле справлялась с собой, чтобы не заснуть в кресле. Женщина не слышала, как в соседней комнате разговаривали двое, старший группы и его молодой коллега.

— Странно все это. Ты веришь, что женщина-инвалид могла его убить? Да она с коляски-то не встает.

— А ты видел, какие у нее сильные руки? Этими руками она вполне могла толкнуть мужа, задушить, задавить. Инвалиды только с виду слабые. Достал, значит, муж.

— Не муж он ей, сожитель.

— Да какая теперь разница! И мужей убивают, и сожителей.

— Экспертизу надо делать.

— Ну, это все как положено будем делать. А в изолятор ее с коляской инвалидной забирать?

— Конечно, с коляской. Она без коляски двигаться не сможет.

— Хорошо, сейчас ребят попрошу, чтобы спустили ее в машину. Мы работу свою тут закончили.

Домне было спокойно, ведь сила материнской любви — это служение, это самоотдача, не требующая ничего взамен. Она не смогла противостоять отцу Антона и уберечь его, значит, она защитит ребенка по-другому.

Антон Исмаилов в это время ехал в плацкартном вагоне в Москву, как сказала мать, в большом городе легче укрыться от посторонних глаз. Он нервничал, потому что впервые так далеко уезжал от дома и, лежа на верхней полке, закрыв глаза, прокручивал, как диафильм, всю свою жизнь.

Ему часто казалось, что он рос в счастливой и полной семье, рядом были отец и мать. У половины его одноклассников не было отцов, но никто не переживал по этому поводу. Антон бывал и в половине, где живет мама, и на территории отца, и у каждого были свои ориентиры в жизни.

— Тебе надо учиться, без образования нынче нельзя. Тебе надо много читать. У тебя должна быть профессия. Ты обязательно встретишь свою любовь. Криминал — это опасно, — тезисы мамы были просты и понятны.

— Ты должен стать мужчиной. Мужчина сам принимает решение. Мужчина — это сила. Нужно уметь зарабатывать деньги. Женщины ничего не значат, — тезисы отца будоражащие и волнующие.

Разные установки от родителей создавали некое блюдо из несочетаемых продуктов, которые при взаимодействии друг с другом вызывают процессы брожения, не усваиваются организмом и выделяют токсины. Антон старался не ссориться ни с мамой, ни с отцом, но не принимал чью-то сторону. Когда стержень в характере образуется из наслоений, то это не стержень вовсе, а рыхлая масса, тогда человек не способен к поступку и действиям: ни позиций, ни амбиций.

— Чай будете? — поинтересовалась проводница.

— Я буду, — отозвалась девушка с нижней полки.

— Я тоже, — решил Антон.

Чай принесли горячий, обжигающий небо. Антон смотрел в окно, за которым бежали поля, сменяя цвет с зеленого на желтый.

— Красиво, — мечтательно сказала девчонка. — Я первый раз на поезде еду.

— Я тоже, — Антон вглядывался в пейзажи за окном и начал успокаиваться.

Мать права, надо выждать время, и все образуется, все утрясется. Он же не специально толкнул отца, он хотел помочь матери, защитить ее. Антон всегда жалел мать и заступался перед Мухабом. У отца были свои представления о женщинах. Он — мусульманин и мог иметь несколько жен. Но Исмаилов-старший не был женат даже на матери Антона, а все остальное Антона не интересовало. Однажды, уже взрослый, он спросил отца:

— А почему ты не женишься на маме? Ведь я твой единственный сын.

Отец отвечал путано, ссылаясь на Аллаха, и Антон тогда понял, что отец не хочет никаких обязательств. Но сын не был ему безразличен, он был доверенным лицом, мог передать деньги нужным людям, позвонить, куда скажет отец, слушался его. Но Исмаилов-старший точно так же отдавал команды Ионовым и другим людям. Тогда Антон видел злые огоньки в отцовских глазах. Мухаб становился совсем другим, жестоким и грозным. Антон даже испугался, когда отец как-то вечером ему сказал:

— Хватит дурака валять. Я хочу поручить тебе серьезное дело. — И велел похитить доктора Архипова.

Антон знал, что ослушаться нельзя, отец может быть безжалостен. Отец подробно рассказал ему план, выходило, что Антон должен был только помогать отцовским друзьям — братьям Ионовым. Но получилось наоборот. Ионовы всегда были навеселе, а с таких людей какой спрос? Антону самому пришлось принимать решение и вместе с доктором забрать преподавательницу Евгению Олеговну. Антон видел, что женщина узнала его. Еще бы! Он так настойчиво пытался ей сдать реферат по культурологии. Не сдал, а потом долги и по другим предметам накопились молниеносно, и он бросил институт.

Когда пленники находились в загородном доме, Антон понял, что не сможет никого убить. Пусть грех на душу берет кто-то другой, даже отец, у него грехов много. Нормальный человек никого не хочет убивать. Антон готов был даже отпустить пленников, но отец, словно коршун над добычей, кружил около него и не оставлял в покое. Но, наверное, есть кто-то на небесах, помогающий и слышащий просьбы. Между братьями Ионовыми произошла ссора, и доктор Архипов прооперировал Бориса, а потом ударил отца, связал Антона, который и не сопротивлялся, и сбежал вместе с Евгенией Олеговной.

Антон не показал своей радости, но душа успокоилась, что доктор и преподавательница остались живы.

— А вы куда едете? — поинтересовалась девушка, она допила свой чай и тоже смотрела в окно.

— В Москву. Работу искать.

— Ой, у нас из города парень тоже в Москву на заработки поехал, на кирпичный завод. Говорят, что на Белорусском вокзале вербовщики стоят и набирают ребят.

— На Белорусском вокзале?

— Да, на кирпичный завод, который то ли в Калмыкии, то ли в Дагестане. Если у тебя знакомых в столице нет, то и не устроишься, там одних молдаван, знаешь, сколько понаехало? Пол-Молдавии, не меньше.

— А на кирпичном хорошо платят?

— Наверное, неплохо, раз народ зазывают.

— Мне бы на пару-тройку месяцев устроиться.

— Ну и езжай прямиком на Белорусский вокзал.

Когда поезд через двое суток приехал в Москву, у Антона было твердое намерение относительно работы: кирпичный завод. Уже через четыре часа автобус увозил его далеко от столицы вместе с незнакомыми людьми.

Вербовщик не спускал с парня глаз, он безошибочно почуял, что у парня должны быть деньги в заначке, он повидал таких много, и когда автобус остановился на очередной перекур в лесном массиве, мужчина отозвал Антона подальше, где их скрывали деревья и ударил палкой по голове. Обыскал, и все деньги перекочевали в карман вербовщику.

Дальше, на кирпичный завод Калмыкии, автобус следовал без пассажира Антона Исмаилова. Тело погибшего Антона так и осталось лежать под деревьями.

Галина Ивановна обрадовалась Юле Сорневой как родной.

— Юлечка, как хорошо, что вы зашли! Герман Николаевич как раз на месте. Кофе?

Секретарь Архипова умела варить изумительный кофе, отказаться от которого было невозможно.

— Да, из ваших рук не откажусь.

— Какое вот дело, — Галина Ивановна смущалась. — Оказывается, Герман Николаевич в командировке был, и как-то получилось, что я была не в курсе. Старею, что ли?

— Да что вы такое на себя наговариваете! — возмутилась Юля. — Вы еще сто очков вперед дадите всем молодым. Я знаю, как вас Герман Николаевич очень ценит. Бог с ней, с командировкой, разберетесь, думаю. А лучше вас за начальством никто не присмотрит, вы это делаете великолепно.

Галина Ивановна зарделась от удовольствия.

— Мне тоже с ним хорошо работается. Юль, — она ответила на телефон, — проходите, Герман Николаевич вас ждет.

— Ну что, искательница сенсаций, как твои дела, как давление? — с улыбкой спросил Архипов, едва она вошла в кабинет.

— А у меня что, были проблемы с давлением?

— Проблемы с давлением у твоего отца, а гипертония передается по наследству. Я ваш семейный доктор, и теперь за тобой буду приглядывать, а то разъезжаешь по дорогам, бомжей каких-то собираешь. — Он, как всегда, был в приподнятом настроении.

— А, Герман Николаевич, это вы себя имеете в виду? — догадалась Юля.

— Конечно. Вот вынужден врать на старости лет Галине Ивановне и всем окружающим, что был в командировке. Приказали молчать.

— Меня тоже попросили не распространяться.

— Теперь нас с тобой, товарищ журналист, объединяет военная тайна. Кстати, а почему ты меня начала искать?

— Вы не поверите, Герман Николаевич, но мне на горячую линию газеты позвонила женщина и сказала, что вас должны убить.

— Позвонила женщина?

— Да. Для меня это до сих пор остается загадкой.

— Странно. Юлька, но весь мир — одна большая загадка.

Архипов говорил весело, с воодушевлением и не знал, куда деть руки. Бумага со стола вдруг разлетелась в разные стороны, ручка сломалась, а чашка с кофе неуклюже перевернулась, залив коричневой жидкостью все вокруг. Но Герман безмятежно улыбался, глаза его блестели.

«Боже мой, да он, кажется, влюблен!» — поймала себя на мысли Юля.

Архипов словно светится изнутри. Наверное, это великое счастье, так увлечься, будто мальчишка.

— Что-то у меня сегодня все из рук валится, — поделился он. — Просто рассыпается на глазах.

— Боюсь, что это не лечится, доктор.

— Лечится все, Юлечка, главное, поставить правильный диагноз.

— Герман Николаевич, я вообще по делу пришла, проконсультироваться. Вы знаете, что убили доктора Окуневского.

— Да, конечно. Это первое, о чем мне сообщили.

— Я собираю материал об убийстве, и мне нужна ваша помощь.

— Юля, о покойниках либо хорошо, либо никак. Николай Петрович был сложным человеком. У меня были непростые с ним отношения, но мне жаль, что он умер, убит. Ко мне сегодня следователь обещал подойти и вопросы свои задать. Для больницы это грустная история, убийство в процедурном кабинете, прямо детективный роман. Может, не нужно о таком писать?

— Доктор, ну вы же гнойники вскрываете, чтобы дать облегчение больному? У нас, в журналистике, свои «гнойники». Вот, смотрите, городские события за последнюю неделю: жена заказала бандитам избиение мужа, молодой человек убил свою девушку. Ну и убийство Окуневского. Это что, люди перестали быть людьми? Это чья зона ответственности: медиков, журналистов, педагогов? Как об этом не писать? Как молчать? Тем более что… — она осеклась и посмотрела на Архипова, который «уловил» ее недосказанность сразу.

— Юля, ты сказала «а», говори «б».

— Не могу я «б» говорить. У меня своя военная тайна.

— Давление сейчас поднимется у меня, Юля. Если речь идет о клинической больнице, я должен знать. Что-то произошло еще?

— Герман Николаевич, я не могу.

— Послушай, девочка, я тоже могу хранить тайны, как и диагноз больного. Но мне совсем не хочется, чтобы какие-то воспалительные процессы больницы проходили у меня за спиной. Я сегодня и так держу оборону, есть варианты, что нашу больницу могут объединить с медицинским центром Борянкина.

— Борянкина? Господи, как тесен мир!

— Что ты имеешь в виду?

— Да мне нужно сделать интервью с ним о развитии городской медицины.

— Интервью — это твоя работа. А мне нужно, чтобы Борянкин нас не проглотил, не подмял, потому что для людей будет только хуже, и я буду стоять насмерть. В этом контексте любой негатив будет Борянкину только на руку.

— Герман Николаевич, но вы мне тогда дайте слово…

— Ты могла бы об этом и не говорить. Я никогда еще не кидал слов на ветер.

— Хорошо.

И Юля начала рассказывать про то, как оказалась на шестом этаже и что она увидела в отделении пульмонологии.

— Юля, ты ничего не путаешь? Этого не может быть! — Архипов выглядел растерянным.

— Герман Николаевич, вы сам порядочный человек и верите в порядочность других. Вы же не думаете, что я сошла с ума и мне все это показалось? Какие-то подпольные операции проходят у вас под носом.

— Как, ты говоришь, фамилия медсестры?

— Иволгина.

— Так, понятно. — Он нажал кнопочку на коммуникаторе. — Галина Ивановна, найдите мне Светлану Иволгину с пульмонологии, пусть зайдет.

— А что сказать, по какому вопросу? — поинтересовалась секретарь.

— По личному.

— Юля, и ты бы ничего не сказала мне про эти операции, если бы я не припер тебя к стенке?

— Герман Николаевич, я рассказала об этом Заурскому, он обещал посоветоваться со своими знакомыми следаками. Я просто заложница обстоятельств.

— Ага, и в нашей больнице спецназ проведет операцию и застанет преступников на месте преступления. Я потом не докажу, что ничего не знал.

Юля на мгновение представила красочную картину, как парни в камуфляже врываются в операционную.

— Герман Николаевич, вы меня простите, у меня что-то с головой случилось, все перемешалось! Вы исчезли, Окуневский убит, операции ночные. — Она едва не плакала. — Я не хотела вас подставить, но только мне придется правду Заурскому рассказать, что я его подвела. А вы что, вот так прямо и спросите и она вам все расскажет?!

— Мне надо самому разобраться, что на моей «кухне» происходит, а то пока я занимаюсь стройкой, у меня в каждом отделении странных историй все больше и больше, и это неправильно.

— С вами, между прочим, тоже истории происходят.

— Происходят, — согласился он. — Только я нож за спиной ни у кого не держу.

— Я тоже не держу, — не выдержала Юля.

— Вот и договорились.

В его кабинет постучали.

— Можно? — заглянула приятная молодая девушка в белом халате.

— Заходи, Иволгина, присаживайся вот сюда, — он кивнул на стул около окна. — Вот познакомься, журналист газеты «Наш город» — Юлия Сорнева.

Кажется, Иволгина ее не узнала, в коридоре был полумрак, да и наверняка не запомнила она девушку, что видела ночью в отделении.

— День медика скоро отмечаем, профессиональный праздник, — продолжил Архипов. — Газета очень хочет написать о наших людях, лучших, так сказать. Я предложил твою кандидатуру, писать про тебя будут.

— Ой, ну что вы Герман Николаевич! Какой из меня герой? Обычная медсестра.

— Сколько ты у нас работаешь?

— Десять лет уже, как один день.

— Ну, вот видишь, пора уже звание «Ветеран труда» присваивать. Мне говорят, что ты хорошо работаешь.

— Ой, спасибо, Герман Николаевич.

Он продолжал тем же тоном:

— Хорошо работаешь, даже по ночам, операции пластические помогаешь делать. Деньги, Света, зарабатываешь? А ты знаешь, что ты не только себя под монастырь подводишь, но и меня тоже? Этот монастырь на срок тянет. Что будем делать, Света?

— Герман Николаевич, я… Вы… — На Иволгину было жалко смотреть. Она напоминала осевшую опару.

— Когда я десять лет назад принимал тебя на работу, мы с тобой говорили о профессии. Надеюсь, ты это помнишь?

— Помню, — Иволгина низко опустила голову.

— Света Иволгина, послушай, что я тебе скажу после твоей десятилетней работы. У тебя есть только один выход — честно мне все рассказать, иначе звоню в полицию, сдаю вас всех по списку и больше тебя знать не желаю.

— Герман Николаевич, я давно хотела к вам прийти, — начала всхлипывать Иволгина. — Все рассказать.

— Тем более что хотела прийти. Да и вообще, — он посмотрел в сторону Юли, словно призывая ее в свидетели, — будем считать, что это не я тебя позвал, а ты сама ко мне пришла. Рассказывай, Иволгина, а я буду думать, что дальше с тобой делать. Даю тебе шанс — здесь и сейчас.

Медсестра повернулась на стуле, посмотрела в окно и, вздохнув, начала рассказывать. С ее слов выходило, что ночные операции в отделении проводятся меньше года с перерывами. Сначала Роза Викторовна Ерашова со старшей сестрой проводила какие-то консультации вечером, а потом привлекла к операциям двух медсестер отделения, а позже появился доктор Окуневский.

— Очень интересно. Значит, приемное отделение тоже было в курсе? Как посторонние попадали к вам?

— Нет, никто больше не знал. Есть запасная дверь через санблок. У нас ключ. Вот оттуда пациентов принимали, туда и возвращали.

— Теперь о характере операций.

— Обычные пластические операции: глаза ушить, лицо перекроить, нос поменять. Изменение внешности.

— Света, обычную пластику делают в косметическом центре, там и оборудование соответствующее, и кадры обученные. К вам, то есть к нам в отделение, обращались те, кто не мог сделать изменение внешности официально?

— Я не знаю, может быть.

— Иволгина, мы же договорились из меня идиота не делать! Все ты, Света, знаешь и понимаешь. Операции вы делали преступникам, может, тем, кто в бегах, насильникам и ублюдкам. А после операции перевязки где делали? Тоже в отделении?

— Нет, ездили по адресам.

— И вам за это хорошо платили.

— Платили.

— А доктор Окуневский? — подала голос Юля. — Сколько с вами оперировал доктор Окуневский?

— Последнее время почти всегда. Герман Николаевич, да закончились эти ночные операции! Роза сказала, что заканчиваем.

— Нет, Света, все только начинается. Все, ты свободна, и просьба — о нашем разговоре никому не рассказывать.

Юлька смотрела на него и не могла справиться с душевной болью — вот он, главный эксперт в ее журналистском расследовании, авторитетный и неподкупный, радеющий за дело и не подозревающий, что творится у него буквально под носом. Разве так бывает?

Бумаги больше не летали по кабинету и не ломались ручки, доктор Архипов, как никогда, был собран и сосредоточен.

У Евгении Олеговны Шумской был отпуск. Ее благополучное возвращение домой, к мужу, сыну и фиалкам прошло незамеченным. Сын был в стройотряде, а муж дежурно чмокнул ее в щечку со словами:

— Как мама? Как ее здоровье?

И услышав в ответ, что все нормально, ушел на работу. Евгения лежала на кровати и никак не могла уснуть: события прокручивались, как в боевике: плен, заточение, операция, бегство. Она никогда в жизни не была участницей подобных событий.

Вот только что делать ей сейчас, когда она не перестает думать о докторе Архипове? Даже его имя — Герман — кажется необыкновенным и сразу обращает к пушкинской «Пиковой даме», где Герман был обладателем тайны трех карт. У Евгении с Германом Архиповым тоже есть общая тайна, их приключение, о котором в полиции просили не распространяться. Да, Евгения Олеговна, похоже, ты собираешься сама загрузиться рефератом «Феномен любви в культуре» и начнешь с любви трубадуров, любви Тристана и Изольды, Данте и Беатриче, Ромео и Джульетты. Что там дальше? Бердяев? Розанов? Учение о любви Соловьева? Как там у него? «Физическая сторона любви важна, но она не является главной целью. Истинная любовь бывает и без физического соединения, и физическое соединение бывает безо всякой любви». Иными словами, если физиология становится целью, то она губит любовь. Так что лежите, дамочка, страдайте молча, это все проходящее, потому что этого не может быть потому, что не может быть никогда. Внутренний голос вдруг начал спорить:

— А как же тогда быть с тезисами немецкого психолога Эриха Фромма? Любовь — искусство, любовь — дар. Только любовью жив человек. За любовь нужно бороться.

Внутреннему голосу она отвечала резко: про ответственность перед родными и близкими.

«Все, Женечка, хватит, прекращай погружение в «любовный раствор», — приказала она себе, но когда уснула, ей снился доктор Архипов. Почему они не встретились раньше?

Шумская проснулась от настойчивого звонка. Мелодия разливалась трелью по всей квартире. Она нехотя поднялась, нашла на полу тапки и подошла к двери.

— Кто там?

— Откройте, это «Скорая помощь»! — в дверь настойчиво звонили.

— Я не вызывала «Скорую помощь». Вы, наверное, ошиблись?

— Открывайте, женщина! У ваших соседей обнаружили вирус Эбола! Все соседи срочно сдают анализ крови.

— Вирус Эбола? — Евгения всплеснула руками, этого ей еще только не хватало! — Это у Марии Сергеевны? — она открыла дверь.

Мужчина на пороге был похож на ванилиновое облако: белый халат почти до пола, белый колпак, белая маска, скрывающая лицо, и с пробиркой в руках. Он жестами показал, что надо пройти вниз сдать кровь. Для «полного счастья» ей, конечно, не хватало такого расклада.

— Подождите немного, я спала, мне нужно одеться, сейчас спущусь.

— Каждая минута на счету!

Евгения переобулась в уличные шлепки и вышла из квартиры. Карета «Скорой помощи» стояла прямо около подъезда.

— Вы мне скажите, в чем дело? Это какой-то смертельный вирус?

Врач кивнул и жестом показал на открытую заднюю дверь газели. Евгения шагнула туда. Мгновение — и дверь наглухо захлопнулась. Через минуту санитарный транспорт рванул со двора в сторону леса, увозя единственного пассажира, Евгению Олеговну Шумскую.

После того что она пережила совсем недавно потрясение, у нее не было эмоций, Эбола так Эбола. Пусть она заражена смертельным вирусом и умрет, а то что толку так мучиться? Только вот вирус африканский, неужели он дошел до нас? Евгении стало тревожно: куда с такой скоростью мчится машина? А муж? Ему тоже нужно сдать кровь?

Газель остановилась, через некоторое время мужчина в белом открыл дверь, и она вышла. Вокруг были лес и поля овса цвета сотового меда, солнце садилось за гору, пели птички и стрекотали кузнечики. Женя ничего не понимала, и только когда человек в белом снял с лица маску, она чуть не задохнулась от счастья.

— Герман! Герман, что все это значит?

Доктор Архипов стоял напротив нее в длинном несуразном халате и улыбался так нежно, что у нее закружилась голова.

— Евгеша, а как я должен был тебя найти? Номер телефона ты мне не оставила, нашел только адрес, который, между прочим, «пробил» по базе поликлиники. Пришлось арендовать в своей больнице машину «Скорой помощи».

— Герман! Ты сумасшедший! Ты сумасшедший маньяк, доктор Архипов! Ты сбежал из психиатрической больницы?

— Ты права, я — маньяк, и меня никто не может вылечить. Никто, кроме тебя, Евгеша!

— Значит, никакого вируса Эбола нет?

— А откуда в наших краях ему взяться? У нас нет источников заражения, фруктовых летучих мышей семейства Pteropodidae, — он засмеялся. — Надеюсь, что у тебя нет никаких симптомов Эбола: лихорадки и боли в горле?

— Дурак, какой ты дурак! Обманщик! Ну это надо же такое придумать!

— Евгения Олеговна, у меня не было другого выхода, как украсть вас таким образом. А почему вы садитесь в незнакомую машину?

— Нет, ты невозможный! Я ведь почти поверила, что соседи заболели.

— Твои соседи, надеюсь, здоровы, как и ты. И как ты могла поверить, что в нашем городе эпидемия Эбола? Евгеша, я скучал по тебе. Я не знаю, кому сказать спасибо, что мы встретились.

— Господу богу, — прошептала она и заплакала.

Напряжение и тоска, которые преследовали Евгению целый день, растворились в его прикосновениях и поцелуях. Они целовались долго и страстно, что даже кузнечики, которые сначала прыгали рядом, переместились на другую опушку, словно не захотели мешать им наслаждаться друг другом.

— Герман, скажи, что теперь будет?

— Все будет хорошо. Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день.

— Умирать нужно обязательно?

— К сожалению, лекарства от смерти еще никто не изобрел. Но я что-нибудь обязательно придумаю.

Еще утром он сомневался, стоит ли разрушать жизнь Евгении, себе, Тае? Может, все так и оставить?

Когда он внезапно появился дома после того, как они с Евгенией написали заявление в полиции, Тая встретила его с заплаканным лицом.

— Что-нибудь случилось?

— Все нормально. Меня тут напугали, что ты пропал! Герман, где ты был? Твоя Галина Ивановна такую кипучую деятельность развила!

— Таечка, я был в командировке. Галина Ивановна, наверное, напутала что-то. Жара вон какая стоит, люди ее плохо переносят.

Сотовый телефон Таи вдруг зазвонил, и в ночной тишине его звук показался жалобным и тревожным.

— Кто это может быть? Ты опять в приемном дежуришь?

Тая ничего не ответила и ушла с телефоном в ванную. Говорила недолго, пару минут, и он услышал, как она плачет.

— Таюша, что случилось? — постучался Герман к жене. — Ты мне можешь объяснить?

Дверь ванной открылась, и Тая вышла оттуда с несчастным выражением лица, которого он никогда прежде не видел.

— Он уехал, он уехал, — повторяла она как заведенная.

— Кто? — Герман ничего не понимал. Что могло произойти за несколько дней его отсутствия?

Тая посмотрела на него пристально и внимательно.

— Поль. Поль Клеман. Мой Поль. Он думал, что я тебя убила. Но я же ему говорила, что ты жив!

— Ничего не понимаю. Ты можешь мне вразумительно все объяснить. Кто такой Поль?

— Могу, — Тая начала говорить, подыскивая слова и выражения, которые никак не находились, словно зависали в воздухе.

Но Герман понемногу начал наконец-то понимать происходящее.

— Тайка, Тайка, что же ты так долго молчала? Полюбила и молчала! Я бы так, наверное, не смог.

Они больше ни о чем не разговаривали, а отправились спать по разным комнатам.

Утром на работе Герман все время думал о том, что случилось в их семейной жизни, и чувствовал только облегчение, словно пережил тяжелую болезнь и выздоровел, и теперь как-то по-другому, по-особому ценит жизнь, все ее мгновения. Он не может осуждать жену, потому что влюбился сам, как мальчишка. Стоит ли держаться за расколотую чашку семейного счастья?

Потом у Архипова был разговор с журналисткой Юлей и медсестрой Светой, участницей ночных операций, и он перенервничал так, что начала дергаться правая щека. Когда посетительницы ушли и Архипов остался один, осторожно зашла Галина Ивановна с кипой бумаг.

— Герман Николаевич, тут документы, надо расписаться. Накопилось много.

— Что там? — ему сейчас было совсем не до бумаг.

— Да обо всем тут. Например, про вирус Эбола.

— Что? Вирус Эбола? — у него вдруг появилась сумасшедшая мысль.

Может хоть иногда доктор Архипов сходить с ума?

Он набрал телефон заведующего отделением «Скорой помощи», своего сокурсника.

— Саша, ты можешь мне одолжить машину «Скорой помощи» на пару часов? — И, услышав положительный ответ, на бегу сказал Галине Ивановне: — Я уеду часа на два. Не теряйте меня.

— Вы в администрацию?

— Нет, мне срочно нужно спасти человека от вируса Эбола.

Галине Ивановне показалось, что Архипов бредит.

Она ненавидела мужчин, яростно, бескомпромиссно, упрямо. Роза Ерашова не помнила, когда начался отсчет этой охлофобии, наверное, с самого детства. Маленькая Роза знала отца только пьяным, когда он заходил в квартиру, покачиваясь, она старалась не попадаться ему на глаза, но для отца именно в подпитии наступал «час воспитания».

— Розка, маленькая дрянь! Где ты? — кричал он и начинал ее искать по всей квартире, под кроватью, под столом, в ванной, в шкафу.

Иногда девочка попадалась ему под руку. Он вытаскивал ее за волосы, ставил рядом, а сам разваливался на диване и заплетающимся языком выкрикивал:

— Ты пошто отца не слушаешь? Такая же дрянь, как твоя мать!

Мать тут же заступалась за дочку и пыталась отправить мужа спать.

— Иди полежи, устал.

Но у отца словно открывалось второе дыхание, он был пьяно бодр, и ему хотелось действий.

— Уйди, от тебя могилой пахнет! — замахивался он на жену, кидался в нее посудой. — А ты, дочь, тоже против отца?

Девочка стискивала кулачки и ждала, когда отец устанет от воспитательных разговоров и заснет. В ее маленькой душе все клокотало, и ей хотелось все время скрыться, убежать, чтобы этот пьяный человек ее никогда не нашел.

Отец засыпал на стуле, прямо в одежде, потом сползал на пол, и мама накрывала его одеялом, подсовывала под голову подушку. Однажды Роза не выдержала и предложила матери:

— Давай мы его убьем. Выкинем в окно, скажем, что вывалился сам.

— Ты что, доченька?! Что за мысли в твоей голове? — испугалась мать.

— Нормальные мысли. Он пьяный каждый день. Может ведь он окно с дверью спутать?

Роза бы сама помогла отцу вывалиться в окно, но он был слишком крупным, большим человеком, чтобы она смогла перекинуть его через подоконник.

— Роза, чтобы я от тебя это больше не слышала!

— А зря, — буркнула девочка. — Я просто одна не справлюсь.

Отец умер после очередного запоя, и провожать его в последний путь пошли только Роза с мамой.

— Отмучился, — шептала мать, бросая в могилу горсть земли.

Роза испытала только чувство облегчения и больше ничего. Она теперь спокойно занималась уроками и своими делами, не прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Роза стала свободной, она могла гулять на улице столько, сколько хотела, потому что мать работала в две смены, — днем библиотекарем в воинской части, а вечером в этой же части мыла полы.

Дочь относилась к матери сдержанно и терпеливо, она не понимала, зачем мать старается всем помогать и всех опекать: пенсионерку на площадке, дочь умершей подруги инвалидку Домну, которой должна помогать социальная служба. Мать все время о ком-то хлопотала, заботилась, и Розе казалось, что она делает это специально, чтобы не заниматься дочерью.

Ненависть, которая «островками» проявлялась в детстве к одному конкретному человеку, отцу, медленно распространялась на других лиц мужского пола. В шестнадцать лет Розу изнасиловали парни со двора, пьяные дебелые подростки, которые обычно сидели в беседке и орали тюремные песни под гитару. Их было пятеро, и потом долгие годы Роза не могла забыть их мерзкого смеха, клокочущей ненависти, собственной боли и ощущения гадливости. Матери Роза ничего говорить не стала, но это событие перевернуло девочку наизнанку, она стала замкнутой, подтянулась по учебе и, к удивлению матери и одноклассников, поступила в престижный медицинский институт.

Обида, ненависть к мужчинам в течение небольшого времени превратились в ее стойкую жизненную установку, словно в душе образовалась черная дыра. Роза знала, что ей нужны от мужчин только деньги, тогда они получат право постоять рядом. Этой возможностью воспользовался ее однокурсник Коля Окуневский, который всегда имел карманные деньги, подрабатывая медбратом, и она знала, что Коля к ней «дышит неровно».

Вариант Окуневского сменился на более интересный, когда она почувствовала на себе заинтересованные взгляды декана, Иосифа Михайловича Сураля. Роза навела справки, узнала, что у него давно больна жена, и решила идти в атаку. Но ничего особого тут не требовалось, Сураль сдался без боя, попав под обаяние красивой и сексуальной студентки.

Роза получила от него все, что смогла сама организовать: шубу, сережки и скромное, небольшое содержание. Но хрупкие позиции нуждались в укреплении, Роза надеялась стать женой декана, в чем крупно промахнулась. Как узнали о любовнице его взрослые дочери, она просчитать не смогла, но скандал получился хороший. Дочери, одна из которых работала в этом же институте старшим преподавателем, разыскали ее, закрыли в аудитории и разговаривали так унизительно и по-хамски, что Роза дрогнула.

— Если ты не оставишь отца в покое, то мы тебе организуем проблемы. Из института ты вылетишь, и на тебя случайно упадет кирпич, — решительно сказала старшая.

— Или тебе неожиданно в подъезде порежут личико, — вторила младшая. — Мы не позволим вторгаться грязными ногами в нашу семью, в родительскую постель.

В общем, разговор был понятен как дважды два. Когда Роза решила поискать защиты у декана, то Иосиф Михайлович опустил глаза и пробормотал что-то об интересах семьи. Вероятно, дочери и с ним провели «беседу».

— А когда ты меня в постель тащил, ты про интересы семьи вспоминал? — спросила Роза.

Сураль слабо возражал, что, мол, кто кого тащил, неизвестно и что семья выставила ему ультиматум. Роза поняла, что «дальнейшего продолжения банкета» с деканом не получится, и решила временно вернуться к Окуневскому. Но Коля оказался таким обиженным, что перечислил большой перечень претензий к ней и о возвращении не могло было быть и речи.

Ну что ж, ничего нового в познании мужчин у Розы не произошло. Мужчины трусливы, они предают, и нужно просто ими пользоваться, без обязательств.

Девушка не зря оканчивала медицинский институт, она сумела справиться с личным травматическим опытом, и со всеми мужчинами, которые попадались у нее на пути, отношения строились на корыстных мотивах. Она считала, что мужчина должен делать жизнь женщины легче, а не слабее, но, вероятно, была в ее принципах какая-то ущербность, раз никто так и не предложил ей выйти замуж. Роза иногда чувствовала себя удобной игрушкой, которую мужчины могли прихватить с собой, когда необходимо, или бросить дома, когда нужды нет. Она злилась.

— Подумаешь, аленыделоны!

Но самое главное — она катастрофически нуждалась в деньгах. Ее аппетиты росли, росли и потребности, подкрепить которые финансово было сложно. Вот тогда на горизонте и появился Антон Иванович, высокий городской чин, вдовец, диагноз «воспаление легких». Она поняла, что это шанс.

Заведующая отделением пульмонологии Роза Викторовна Ерашова сразу заметила интерес больного к ней как к женщине, но решила, что этот мужчина должен на ней жениться, поэтому стала с ним играть наверняка.

Представители сильного пола, хоть и не демонстрируют свои слабости, очень ранимы и нуждаются в поддержке в минуты болезни и душевного расстройства. Мужчинам в этот период не нужны советы, но им важна забота и участие. Через два месяца Роза стала законной женой Антона Ивановича, но вот тут судьба просто посмеялась над ней. Муж оказался скуп, считал каждую копейку, требовал от нее отчета за любую покупку и содержал дочку, которая развелась с мужем и воспитывала одна ребенка. Роза чуть не взвыла, но тут пришла помощь, откуда ее не ждали.

Как-то вечером на телефон ей позвонил Антон Исмаилов, сын Домны, которую ее мама опекала до самой смерти.

— Роза Викторовна, извините, но вы не могли бы посмотреть маму.

У Домны оказался обычный бронхит, Роза выписала лекарства, объяснила, как их принимать.

Именно в тот вечер в квартире у Домны она познакомилась с Мухабом Исмаиловым, человеком внутренней силы, они понравились друг другу, и мужчина интуитивно понял, что к Розе можно обратиться с его сомнительным предложением.

Разговор «вокруг да около» длился недолго, и она быстро приняла решение, что будет проводить пластические операции у себя в отделении ночью. Риски были небольшие, на ночь перед операцией всем больным давали дозу снотворного, а медсестры так нуждались в деньгах, что молчали.

Специфику пластики доктор Ерашова изучала самостоятельно, да и криминальным клиентам не требовалась ювелирная работа: им нужно было другое лицо. Опыт торакального хирурга был как нельзя кстати, но за операции на легких столько государство не платило. В короткое время она решила свою главную проблему — финансовую, но ей требовался врач-помощник для проведения операций. И она решила пойти ва-банк — поговорить с Окуневским.

Как бы Коля ни старался ее не замечать, как бы ни игнорировал, как бы ни отводил глаза, стараясь не общаться вовсе, Ерашова знала — Окуневский по-прежнему к ней неравнодушен, женщины это интуитивно чувствуют, значит, он будет не только помогать, но и молчать.

А уж женщину, которая истосковалась по бывшему любовнику, она сыграет великолепно. После своей роли «заботливой и внимательной жены» она исполнит любую роль в любом сценарии. Она теперь знает, как можно зарабатывать деньги, и если кого-то нужно уговорить в этом поспособствовать, она будет неотразимой.

Окуневский так долго «тупил», что она начала нервничать. Может, не зря говорят: дважды в одну реку не входят? Только вот без второго врача ей не обойтись, значит, она додавит Коленьку! Он был тоже жадным, охочим до денег, она это помнила.

— Хорошо, давай попробуем, — наконец сказал он.

Их совместные операции по результату были блестящими. Деньги Роза передавала Окуневскому на следующий день после ночной работы, но однажды он поинтересовался:

— А откуда ты берешь клиентов, Розочка? Это мужики с криминальным душком, а за запах нужно платить отдельно.

— Я тебе мало плачу?

— Мало!

Ну, Коленька! Она его облагодетельствовала, а он решил, что может трясти из нее деньги!

И зачем она таскает его по жизни за собой, как комета длинный хвост?

Юлия Сорнева возвращалась от доктора Архипова без сил. Это надо же придумать! За спиной у Германа Николаевича свои же сотрудники организовали подпольный бизнес, помогали преступникам. Герман Николаевич умный, он сделает правильные выводы, по крайней мере, покончит с этим безобразием, а пока он еще до сих пор переживает стресс после покушения на его жизнь. Что сейчас он будет делать? Обращаться в полицию? Решать вопрос, не вынося сор из избы? Что бы сделала она на его месте? По Уголовному кодексу это нельзя расценить как незаконное предпринимательство, это — пособничество бандитам. Как же так они могли, медики?! Что у них с совестью?

Впрочем, сейчас такой случай, когда ей надо переживать за свою компетентность. Юля точно знает, что писать о том, что творится по ночам в отделении пульмонологии, не хочет. Архипов не вынесет публичных обсуждений, удара по репутации больницы, тем более от близкого человека, от дочери его друга. Не всякое событие должно найти отражение в газете. Юльке придется наступить на совесть журналиста, журналиста, который сидит в ней и все время наблюдает, видит, сопоставляет факты, «конденсирует» темы. Журналиста надо выключать. События Архипова — это ее личная территория, а здесь не работают законы журналистики — поиск и распространение информации. Пусть это пока ляжет в копилку опыта, резерва замыслов и будущих тем. Ей хватает тумана в истории с Окуневским, эту бы ношу осилить. Только вот кто же ей звонил в редакцию про убийство? Кто эта женщина, которая обо всем знала?

Как же ей сейчас не хочется идти на официальное интервью к какому-то Борянкину! Ее уже тошнит от медицинских тем. Так вот всегда, Егор Петрович ловит ее влегкую на патриотизме к газете. «Юля, я знаю, на тебя можно положиться. Ты не подведешь». И, конечно, после таких авансов от главреда она готова разбиться в лепешку.

Только вот, наверное, интервью нельзя назвать официальным, скорее предметно-личностным, она идет к герою материала домой, значит, нужно будет добавить какие-то частности. Юля, конечно, подготовила вопросы и знает, что результат ее работы будет зависеть и от манеры говорить, и даже от выражения лица. Самое главное — правильно сформулировать вопросы, которые позволят получить от собеседника не отговорку, а ответ по существу. Уж это она делать умеет.

В доме, в котором жил Сергей Павлович Борянкин, были только двухъярусные квартиры. Интересно, а на второй этаж хозяева поднимаются по внутреннему лифту? Отец собирается купить дом, он может себе позволить — он ученый с мировым именем, по его учебникам о ракетостроении учатся студенты, и он реально занимается новыми технологиями, технологиями будущего в своем исследовательском центре. Но папа, как ребенок, не приспособлен в быту, легко себя чувствует только среди своих космических аппаратов. Юлька тоже погружена в журналистику, и поэтому домом заниматься некому, и он только остается их общей мечтой.

— Здравствуйте, я к Борянкину по договоренности, журналист газеты «Наш город», — отчеканила она в домофон.

Дверь визгливо запищала, и Юля вошла в подъезд. Дверь ей открыла женщина, и Юля не смогла сдержать удивленного возгласа:

— Вера? Что вы тут делаете?

— Я тут живу, — ее недавняя знакомая была невозмутима, словно вчера не делилась с Юлей своими личными переживаниями.

Навстречу гостье вышел мужчина средних лет.

— Здравствуйте, Юлия. Знакомьтесь, это моя жена, Вера, а Сергей Павлович Борянкин — это я.

— Очень приятно. — Юля прокручивала в голове вчерашний дамский разговор. Так, значит, это и есть муж Веры, тот самый, которому нравятся мальчики? Очень прикольно! Впрочем, она человек толерантный, и ей совсем не интересны личные пристрастия героя. Знал ли Заурский об этой детали, посылая ее на интервью?

Наверное, она понимает по-женски Веру, которая не скрывает свои любовные истории. Но вот чтобы спать с мужем подруги… Как у них все запущенно, и погружаться в это не хочется.

Вера растворилась где-то в глубине квартиры, а Юлю Борянкин пригласил в гостиную, где был накрыт чайный стол.

— Думаю, что за чаем беседа получится интересней, — Сергей Павлович старался выглядеть радушным хозяином.

Юлька опустилась в кресло, достала из сумки диктофон, и ее взгляд невольно привлекло кольцо с ярко-голубым камнем, кокетливо красовавшееся на пальце хозяина. Вот черт, угораздило ее прийти сюда за обсуждением темы проблем медицины! Герой интервью ей был уже несимпатичен, но работа есть работа.

— Ну что, давайте попробуем записываться? — Она нажала кнопку диктофона, и Сергей Павлович тут же заговорил, словно кнопка включилась и у него в организме тоже.

Слова полились без остановки, и текст был такой плотный, что можно было его намазывать на хлеб вместо масла. Борянкин говорил умно, незнакомыми и специальными медицинскими терминами, про условия и методы хозяйствования на всех стадиях лечебно-профилактического процесса, про инвестиционные источники медицины.

Юле стало скучно, она ощущала себя каким-то приложением, десертной ложечкой, которая лежала сиротливо сбоку в ожидании, когда она будет востребована. Ее так и подмывало задать пару острых вопросов. Но как там говорил ее любимый Мюнхгаузен? «Ну не меняться же мне из-за каждого идиота!»

Этот напыщенный начальник, видимо, решил, что журналистка Сорнева сродни девочке из обслуги, раз она пришла по заявке начальника, то будет услужливо заглядывать в глаза и со всем соглашаться. Как он заблуждается!

Юля ощутила прилив бодрости, перед тем как задать свой вопрос, потому что второго вопроса может не быть: ее отсюда вежливо попросят.

— Сергей Павлович, насколько информация о том, что вы хотите объединить больницу, которой сейчас руководит Архипов, и свой центр, соответствует действительности? — Она постаралась улыбнуться как можно очаровательней.

Вопрос застал Борянкина врасплох, его глаза стали холодными и злыми, даже кольцо на мизинце вспыхнуло угрожающе.

— С чего вы это взяли? Кто вам такое сказал?

Юля пожала плечами.

— Есть такая информация.

— Люди много чего говорят.

— Сергей Павлович, то есть эту информацию вы не подтверждаете? — она продолжала его цеплять.

В это время требовательно зазвонили в дверь. Какой-то мужчина громко и оживленно заговорил с Верой, а через минуту мужчина вошел в комнату. Красивый немолодой мужчина с благородной сединой.

— Я тебя не ждал, — Борянкин искренне удивился.

— Прошу прощения за вторжение, — он поклонился в сторону Юли, — но у меня срочный разговор к моему другу.

— Мы сейчас заканчиваем запись. Может быть, вы подождете минут десять? — поинтересовалась Юля. Ответ на свой вопрос от Борянкина она так пока и не получила.

— Извините, мадам, но у меня скоро самолет в столицу, а мне очень нужно переговорить с Сергеем Павловичем.

Юлька вдруг поняла, что совсем недавно где-то видела этого импозантного мужчину. Точно видела, но только где?

— Мы с вашего позволения удалимся на несколько минут, — мужчина взял Борянкина под локоть, и они вышли из комнаты.

Вера заглянула.

— Тебе включить телевизор? А то меня там, в кабинете, педикюрша ждет, я обычно мастера на дом вызываю.

— Давай телевизор, — Юлька не возражала. — А кто этот мужчина? У меня такое ощущение, что я его знаю.

Вера усмехнулась.

— Этот мужчина — мой отец. Наверняка ты его знаешь, он депутат Государственной думы.

Ну, конечно! Память услужливо подкинула Юле фамилию известного депутата. Совсем недавно в одном журнале они вместе с Тымчишиным читали его интервью и разглядывали фото. На фотографии депутат, улыбаясь, излучал радость и счастье.

Вера ушла, и Юля, выждав минутку, поднялась с кресла и выглянула в коридор. Хорошенькое дельце — все про нее забыли! Но уходить, не сделав работу, не в ее правилах.

Однажды Юлии Сорневой пришлось прождать пять часов подряд, чтобы получить интервью. Тогда очень занятый российский министр отказался разговаривать с прессой, заявив, что сможет дать комментарий журналистам только после ознакомления с ситуацией на месте, а речь шла об аварии на подстанции, и здесь нужна была точность.

— Я вернусь сюда, в этот зал, только через несколько часов.

— Вы даете слово министра? — спросила тогда она.

— Даю! Только уж и вы дождитесь! — министр улыбнулся и уехал на объект, окруженный многочисленной свитой помощников.

Ее коллеги поспешили разъехаться, а Юля осталась. Пять часов она просидела, никуда не отлучаясь, и ждала, ждала. Министр свое слово сдержал, вернулся, и у нее был эксклюзивный материал, за что главред хвалил на планерке и ставил в пример. А ее друг Вадик Тымчишин крутил пальцем у виска.

— Тебя, подруга, пора сдавать в больницу для опытов! Ждать пять часов какого-то мужика? Пусть даже он всем министрам министр. Ты сумасшедшая, и только я тебе говорю правду. Ради чего ты это сделала? Подруга, это верный путь в психушку!

Так что если она смогла просидеть пять часов, то уж десять минут, это как делать нечего. Из соседней комнаты доносились приглушенные мужские голоса. Юля подошла поближе к двери и прислушалась. То, что ей удалось разобрать, показалось очень любопытным, и она прильнула ухом к двери, а потом достала из кармана диктофон.

«Не зря ты, Сорнева, получила это редакционное задание! А еще упиралась, идти не хотела. Глупая!»

У Домны с утра щемило сердце, боль цепляла ноющая и давящая. Женщина не спала всю ночь, в камере было душно, болели ноги, словно кто-то разрывал их изнутри. От такого отвратительного состояния накатилась тоска.

— Неужели что-то случилось с Антоном?

Домна отгоняла от себя дурные мысли.

С ним все будет хорошо. Он уже уехал далеко-далеко и обязательно вернется, чтобы быть с ней до конца жизни.

— Ты, что ли, мужа грохнула? — такой вопрос ей задали сразу же, как только она переехала своей коляской порог камеры.

— Так получилось, — Домне не хотелось продолжать разговор, и она устало откинулась в коляске и закрыла глаза.

Женщины, а их было четверо, продолжали ее сочувственно обсуждать.

— Вот, значит, достал мужик, раз инвалиды начали убивать.

— Они, козлы, хоть кого достанут, хоть здоровых, хоть больных!

— А тетке могут вкатать по полной. Как же она на инвалидной коляске в тюрьме будет?

Домна слушала разговоры, и они казались ей странными. Какое дело посторонним людям до ее судьбы, до ее жизни? Кому нужны инвалиды в здоровом обществе? Они лишние и ненужные люди здесь, на их долю выпадает больше страданий, испытаний, ограничений. Домна выработала в себе способность справляться с окружающей средой из унижений и ущербности. Так кто же сказал, что в тюрьме будет хуже, чем здесь? Кто придумал, что у людей вообще есть сострадание и милосердие?

На допрос ее, конечно, повезли на коляске. Молодой конвоир, вероятно, никогда не имел дела с подобным транспортным средством, потому что женщина ударялась обо все дверные проемы. Домна боялась упасть, она больно терлась бедром о боковую стенку кресла.

— Потише, пожалуйста. Осторожней!

— Я что, каждый день коляски с инвалидами катаю? Везу как могу, — огрызнулся парень. — Довезу живой, — нескладно пошутил он.

В маленькой комнате для допросов было жарко и по стеклу ползали жирные мухи. Кроме следователя, в углу кабинета сидела девушка и внимательно следила за их разговором. Домна отвечала односложно и к концу допроса устала.

— У меня все, — произнес следователь. — Юля, вы хотели задать свой вопрос, — обратился он к девушке.

Девушка будто ждала, что ей разрешат говорить, потому что мгновенно выпалила:

— Домна Петровна, я журналист газеты «Наш город» Юлия Сорнева. Скажите, это вы позвонили мне во время горячей линии и предупредили о покушении на Архипова? — она вытянула шею и внимательно смотрела в сторону Домны.

— Да, это я звонила, — ей нечего было больше скрывать.

— Я хочу вам сказать огромное спасибо. Мы забили тревогу сразу же. Герман Николаевич жив, слава богу. Я понимаю, что вы подвергались опасности, когда звонили мне. Правда, спасибо от всей души.

Домна прикрыла глаза. Наивная девочка! Опасность, несчастье — это когда ничего не знаешь о своем сыне, а все остальное она переживет.

Жизнь в инвалидной коляске научила Домну стойко переживать неприятности, только вот ей никогда не придется узнать, что ее сына Антона больше нет в живых.

— Вы приложите мои свидетельские показания к делу? — спросила Юля у следователя.

— Если надо, приложим, — он пожал плечами. — Но у нас открыто уголовное дело по факту убийства. При чем тут какие-то звонки?

Следователя раздражала выскочка-корреспондентка, которую он вынужден был допустить на допрос по приказу вышестоящего начальства. Она якобы должна была задать очень важный вопрос. Если этот вопрос про звонок, то он выеденного яйца не стоит, но девчонка, похоже, знакома с руководством, поэтому лучше не связываться. Он пообещал, что ее показания в протокол занесет, в общем, ему не жалко, да и начальству будет о чем отчитаться, у них там свои игры. А с делом все понятно, скоро можно будет передавать в суд, который наверняка пожалеет инвалидку и даст по минимуму лет пять, возможно, даже условно. Не выживет ведь она в тюрьме пять лет. Там ломаются и не такие.

По этому делу еще нужно допросить двух братьев — один из которых после пулевого ранения.

Говорят, что дела могут объединить в одно — начальство умеет добавлять работу.

После встречи с Домной Юля Сорнева вернулась в редакцию. Сегодня утром она уже разговаривала с главредом. Но Валентина предупредила, что Заурский вновь ее искал и он очень занят.

Все как по ее любимому Мюнхгаузену. «Господин барон вас давно ожидает. Он с утра в кабинете работает, заперся и спрашивает: "Томас, не приехал еще господин пастор?" Я говорю: "Нет еще". Он говорит: "Ну и слава богу". Очень вас ждет».

Егор Петрович действительно сегодня был очень занят, но у нее было дело, не требующее отлагательств. Она еле выпросила у Заурского, чтобы он позвонил и договорился с полицейским начальством, что ей необходимо присутствовать на допросе задержанной по подозрению в убийстве Исмаилова женщины. Все это напряжение ради одного-единственного вопроса: она ли это пыталась предупредить о нападении на Архипова?

— Юля, ты вечно лезешь туда, куда тебя не просят!

— Лезу, — согласилась она. — Но, Егор Петрович, у меня есть такой козырь, что ваш начальник лично мне должен расстелить красную дорожку.

— А опахалом тебе не помахать, Сорнева?

— Помахать, Егор Петрович!

— Давай рассказывай, а то у меня сегодня с чувством юмора плохо.

Юля вытащила из кармана диктофон.

— Егор Петрович, вы же знаете, что я вчера была на интервью с Борянкиным.

— Ну, — произнес он, не чувствуя подвоха.

— Борянкин другой сексуальной ориентации. Ему нравятся мужчины.

— Это ты откуда знаешь? — Заурский чуть не выпал из своего кресла.

— Ну, это неважно, Егор Петрович. Это вообще отношения к делу не имеет. Я и узнала это только тогда, когда пришла к нему на квартиру. Мы писали интервью. Это ведь вы меня туда посылали?

— Ближе к делу, Юлия. Ты что-нибудь там отчебучила? Ой, Сорнева!

— Да вы что, Егор Петрович, я была само обаяние! Но вот только в разгар интервью пришел некий депутат Госдумы и срочно позвал моего героя на разговор в соседнюю комнату. Я ждала-ждала и решила посмотреть, что они там делают.

— Ты что, подслушивала разговор?

— Нет, Егор Петрович, хуже, — Юлька потупилась. — Я этот разговор на диктофон записала.

— Ну, Юлия, ты даешь! Тебя в приличный дом пустили, а ты…

— Егор Петрович, у меня предложение: мы сейчас послушаем вместе запись, и если вы скажете ее стереть, то я нажму красную кнопку.

— Давай слушать. — Заурский тоже был журналистом и знал, что разбрасываться информацией нельзя, каким бы путем она ни была добыта.

Мужские голоса звучали тихо, но разобрать, о чем они говорят, было возможно.

— Ты мне идиотом не прикидывайся! Это ты к похищению Архипова руку приложил? Чего молчишь, телок? Игру самостоятельную затеял?!

— А ты хотел, чтобы я сидел и ждал, когда мне отдадут больницу, принесут ее на блюдечке? Никто пальцем не пошевелил!

— Ты последние мозги потерял?

— Я хотел как лучше.

— Получил как лучше! Архипов теперь показания в полиции дает, вместе с какой-то бабой.

— Ну вот из-за бабы все и не сложилось, ее зря прихватили.

— Где ты придурка нашел, который так напортачил?

— Твой охранник подсказал, он работал у него в игральном зале.

— Ну, спасибо, ребята, удружили! Теперь-то что будем делать?

— Не знаю.

— На твое счастье, Исмаилов убит.

— Это не я, я его не убивал!

— Да знаю, там семейный конфликт. Жена его созналась в убийстве.

— Ну вот видишь, как все хорошо сложилось. Только вот Архипов жив и здоров, а это очень плохо. Я соскучился по тебе. Что ты меня все время ругаешь и ругаешь, Тарзан? Нет чтобы пожалел!

— Если бы я тебя не жалел, мой сладкий Любимка, я бы тебе отвернул голову за все эти фокусы!

Запись закончилась. Юлька видела, в каком удивлении Егор Петрович и как он ловил каждое слово.

— Ну что? — она спросила осторожно, не зная, что последует за этим. — Одобрение или порицание.

Пауза, которую держал Заурский, затянулась.

— Егор Петрович!

— Я тут думаю, Сорнева, что на красной дорожке должен стоять лично начальник полиции и держать на подносе фужер с шампанским.

— Я согласна, Егор Петрович, я согласна!

Когда над чем-то долго работаешь, капризница-удача наконец жалеет тебя и подкидывает маленькую, но важную деталь, которая позволяет, как ключиком, открыть заветную дверь. Вечером Юля решила позвонить медсестре Ирине Сажиной, просто позвонить, потому что сегодня несколько раз вспоминала о ней.

У Иры был веселый и бодрый голосок.

— Юля, куда ты исчезла? Твоего Игната завтра выписывают.

— Ира, это хорошая новость, спасибо. А какие новости у тебя? Звоню без дела.

— А ты придешь сегодня к Игнату? Заходи, поболтаем.

Юля не стала разочаровывать медсестру Иру, что не будет завтра встречать с цветами Игната, но в больницу решила все же пойти.

Юля не была в больнице с той самой ночной истории, когда они с Игнатом стали свидетелями разговоров о пластических операциях.

Этим вечером в отделении травматологии царили тишина и спокойствие. Ира Сажина пила чай в той самой маленькой комнате, где они устраивали вечеринку с Игнатом и солдатиком. Юля вытащила из сумки приготовленную коробку с пастилой.

— Это к чаю. Ну, Ириш, выкладывай, как дела, рассказывай, как твоя личная жизнь. Твои больные меня не интересуют. Ну, кроме Игната, конечно.

— У меня все хорошо, думаю, что дело к свадьбе идет.

— К свадьбе?! Ира! Какая ты молодец! Значит, солдатик пошел на поправку.

— Да, моего служивого уже выписали, вот завтра к нему в часть пойду на свидание.

В дверь настойчиво постучали.

— Ну, люди, покоя от них нет! Чаю попить не дадут, — возмутилась медсестра.

Она повернула ключ в замке.

— Дядя Коля! Ну чего вам?

— Таблетку от головной боли. Голова болит, сил нет.

— Ой, дядя Коля, идите в палату, не нужна вам никакая таблетка. У вас голова от другого болит.

Мужчина обиделся.

— Вот медицина, таблетку не допросишься! Я, между прочим, вам не дядя Коля. Я мастер международного класса по скалолазанию Николай Палкин, тренирую российскую сборную.

Юлька присвистнула.

— Вы тот самый Палкин, который недавно покалечился на соревнованиях? — Юля вспомнила, что Тымчишин давал эту новость в газете в несколько строк.

— Тот самый, — гордо произнес мужчина. — А здесь никакого внимания, даже таблетки жалеют.

— Николай, а если к вам завтра журналист из газеты придет? Можно договориться с вами на интервью?

Что же она будет «упускать» материал, который идет прямо в руки!

— Можно! — важно сказал мужчина и выдохнул.

Юля почувствовала алкогольный запашок.

— Во-во, — Ира перехватила ее удивленный взгляд. — Такие мы тут спортсмены! Одно лечим, другое калечим. Ладно, принесу сейчас вам таблетку.

Ира пошла за лекарством, а Палкин надул губы.

— Вот так, чтобы таблетку дали, надо десять раз покланяться, — жаловался он Юльке. — А к таким людям, как я, нужно относиться с уважением, я — спортивная гордость области. Сейчас, видишь, к гипсу привязан, — он кивнул на забинтованную конечность.

— Да, дядя Коля тут у нас на несколько дней выпал из общего процесса, — раздраженно сказала Ира, возвращаясь с таблеткой. — Запейте водой.

— Да не выключился я! Это ребята приходили меня проведать, ну выпили чуток, ну слегка накатил потом. Но я же тихо себя вел, Ириша? — оправдывался Палкин.

— Надо вас, дядя Коля, выписать за нарушение больничного режима, — в сердцах сказала медсестра. — Который день уже пьете! Это сколько уже?

— А с того вечера, когда доктора убили, — охотно ответил дядя Коля. — Ты меня, Ирка, не выдавай! У меня душа болит. Ребята мне чекушку принесли, я за креслом присел и задремал, напротив процедурного.

— Так, может, вы и Окуневского видели? — осторожно спросила Юля.

— Видел. Когда глаза открывал: смотрю, Окуневский в процедурку заходит с этой красоткой с легочного, Розой Викторовной. Я у нее в прошлом году с воспалением легких лежал. Крутая баба, посмотрит, как огнем прожжет.

— То есть вы видели, как Окуневский заходил в процедурный кабинет с доктором Ерашовой? — быстро сообразила Юля. — Вы ничего не путаете?

— Не путаю, все помню, как восхождение на Белуху.

— Какую Белуху?

— Пик Белуха, Восточный Алтай, высота вершины четыре тысячи пятьсот метров, — отрапортовал дядя Коля. — Не путаю. Она мне знаешь как спину мяла, когда слушала хрипы в легких каждый день. Пальчики такие, с красными коготками.

— А дальше? — не выдержала Юлька.

— А дальше они там минут десять пробыли, и она потом ушла.

— То есть Окуневский остался в процедурном кабинете, а Ерашова вышла?

— Да, я еще удивился, что она дверь ключом закрыла, ключик так аккуратно в карман халата положила и поцокала каблучками по коридору.

— А вы? Что вы делали потом? Почему не подошли к следователям, когда с убийством Окуневского разбирались? Почему промолчали о таком важном факте?

— А у меня никто ни о чем не спрашивал, — удивился Палкин. — У меня чекушка с собой была, я ее выпил, потом потихоньку до кровати дошел, а там, в тумбочке, еще одна была припрятана.

— То есть все эти дни вы были пьяны? Это в больнице-то? — удивилась Юлька. — А как же по горам лазите?

— А я сейчас на тренерской работе. И то, видишь, руку сломал, запеленали.

— Рот бы вам еще запеленать, дядя Коля, чтобы водку не пили. Идите спать. Вот такие у нас известные личности! То ли перелом надо лечить, то ли алкоголизм. А выписать за нарушение режима нельзя — скандал сразу закатят. Вот и мучаемся. А что он там про Окуневского говорил? Я не поняла.

— Да так, пьяные бредни, белая горячка, — отмахнулась Юля, думая совершенно иначе.

Значит, свидетель был пьян, поэтому какой же он свидетель, ему никто не поверит. Ей надо это обдумать.

Когда она спускалась вниз по лестнице, то наткнулась на Игната и растерялась.

— Любимая, что ты тут делаешь? Ты почему меня бросила? Исчезла, понимаешь ли, я уже не знаю, что и думать.

— Я тут была по своим делам, Игнат. Как твое здоровье? Как нога?

— Ты знаешь, когда я перестал бегать по этажам и заниматься сексом в шкафу, то резко пошел на поправку.

— Нашел что вспомнить! — она покраснела.

— Любимая, а какие тут у тебя дела? Мы опять пойдем на шестой этаж или ты придумаешь чего-нибудь покруче?

— Нет, Игнат, круче уже ничего не может быть.

Он как-то странно посмотрел на нее.

— Я тебя обидел, любимая?

— Нет, Игнат. Но ты извини, я спешу домой. Сегодня уже столько событий произошло, что мне надо все обдумать.

— А сколько еще будет? — продолжил он.

В приемном покое стояла тишина, охранник мирно посапывал за своим столом. Юля возвращалась домой в такси с мыслью о том, что ей повезло с людьми, которые ей встречаются в жизни. Вот Игнат, молодец, если надо, и влюбленного изобразит. А у Ирины наконец личная жизнь обустраивается. Но Роза Викторовна? Неужели она? Ведь у них с Окуневским были отношения… Тогда после интервью Роза слегка разоткровенничалась и дала молодой журналистке совет, что мужчин любить нельзя, их нужно только использовать. А может, все-таки любовь? Убийство из-за любви. Эдакая леди Макбет местного разлива.

Юле надо хорошо подумать, она знает свою особенность, из словесного тумана обязательно выкристаллизуется главное, и она это главное обнаружит. У нее нет вариантов.

Тираж газеты «Наш город» со статьей Юлии Сорневой об убийстве доктора Окуневского главред увеличил на три тысячи экземпляров. Весь номер газеты ушел влет. Это была журналистская удача.

Каждый материал, который Юля писала, забирал не только ее творческие силы, но и частичку души, кусочек сердца, заставлял думать иначе и даже влиял на ее жизнь, поступки и действия. Журналистика — это не профессия, это стиль и порядок жизни, когда одни материалы пишутся легко и просто и ты сам всегда в настроении, а другие даются тяжело и в них ты мучаешься и плачешь.

Так было и с расследованием убийства Окуневского, слишком много сопутствующих факторов, включая исчезновение Архипова с Шумской. На это время Юля даже лишилась сна, но пенять не на кого. Образ жизни, его ритм, способ существования она выбрала сама, поэтому для нее нет понятия «свободное время», и если ночью не спится и пишется, значит, надо писать. Журналистка Сорнева съедает без остатка человека Юлию Сорневу.

Ответсек газеты Мила Сергеевна все время не устает повторять, что между журналистом и героем должно быть расстояние, нельзя вкладывать душу в работу.

— Это тогда называется «древнейшая профессия», Сорнева, когда ложишься полностью под текст. Ты должна работать в пространстве между текстом и героем. Журналист — это посредник.

— Интерфейс, — подсказывал Тымчишин.

— Вот-вот, он самый. А у тебя, Юля, столько энергии уходит на героя!

Юля понимала, что по сути Мила Сергеевна права, но у нее не получалось отстраняться, она словно срасталась с героем, как металлическая пластинка с костью после перелома. Она была уверена, что слово сильно энергетикой души автора и не может журналист писать, не вкладывая в материал душу и сердце, и читатели предпочитают живой и эмоциональный материал.

Эмоции перехлестывали ее и в ту ночь, когда Юля наконец поняла, как убили доктора Окуневского. Она уже по дороге из больницы, в такси, знала, как и о чем будет писать.

Вдохновение приходит, когда будешь пахать до умопомрачения, до «кровавых мальчиков» в глазах. Ночью Юля писала редко, но в ту ночь просто чесались руки, и домашний компьютер застучал клавишами, набирая правильные буквы, выстраивающиеся в нужные слова и предложения.

Здесь была любовная история юности Коли Окуневского и Розы Ерашовой. Наверное, кто-то из них любил больше, а кто-то позволял себя любить, потому что потом они разбежались каждый на свою семейную территорию. Николай Петрович женился на странной дамочке по имени Люцина, которая особо не заморачивалась семейной жизнью и знала, что ее муж спал с ее подругой, и считала это нормальным.

Информацию о личной жизни Розы Викторовны Ерашовой Юля собирала по крупицам — от секретарши Архипова Галины Ивановны до напуганной медсестры Иволгиной. Все утверждали, что Роза счастлива в браке, она вышла замуж за своего бывшего больного, вдовца и статусного начальника. Но между строчек у всех читалось одно и то же — в Ерашовой чувствовалось постоянное внутреннее напряжение, словно натянутая струна, которая вот-вот может лопнуть. Агрессия. А Юля помнила по мартовскому интервью, что с агрессией Роза относится к мужчинам.

Юля знала такой типаж, корни ожесточения обычно шли из детства. Какая-то давняя тайна была у девочки Розы. Предательство того, кого она любила и в ком нуждалась? Переживания прошлого вытесняются и как бы стираются из памяти, но объем их энергии может трансформироваться и накладываться на другие формы отношений. Несомненно, женщина была сильной натурой и ей принадлежала идея коммерческих пластических операций. Только откуда и кто ей поставлял клиентов?

Вся эта история с подпольными ночными врачеваниями все равно отразится на Архипове и больнице, эту линию никак не обойти, и Герман Николаевич, закончив служебное расследование, отстранит Ерашову.

Впрочем, не только отстранит. Розу должны посадить за помощь преступникам, за убийство Николая Петровича Окуневского.

В статье Юля никого не обвиняла, для этого у нее не было конкретных фактов, неискаженных и объективных. Ее расследование не может состоять только из мнения репортера. Но чем хороша ее проклятая, но любимая журналистика: легкомысленные кружева букв, фонетическую вязь звуков и выпуклость фраз она превратит в свои косвенные улики в материале. Это будут аллегории и литоты, инверсии и эпитеты, перифразы и антитезы — все выразительные средства русского языка и образы, представления, эмоции, которые возникнут у человека при прочтении текста в газете, будут работать ярче и сильнее, чем официальный, сухой язык фактов расследования.

Заголовок статьи она уже придумала — «Операция по замене профессии».

Материал получается о нравственном выборе врачей, их духовной культуре как важнейшей составляющей профессионализма. О докторе Окуневском, который, не стесняясь, брал взятки с больных, о докторе Ерашовой, для которой шелест купюр тоже главная музыка в жизни. О черствости медицины, о том, что деньги для врачей стали главнее человека и его здоровья. О том, что клятва Гиппократа нынче стала пустым звуком. Нет, она не будет всех грести под одну гребенку. Подлецы встречаются везде, не только в медицине, — во власти, в бизнесе, в науке.

Но только отношения между врачом и пациентом неотделимы от врачебной деятельности. Кажется, что близкое понятие к медицине, латинское «medicare» имеет два значения: лечить и отравлять, а «medicamen» — медикамент и яд. Что предпочтет доктор?

А когда один врач лишает жизни другого? Какие выводы здесь нужны?

От одной рассказанной истории, как доктора убивают в процедурном кабинете, стынет кровь. Про какие моральные смыслы врачевания тут говорить?

Конечно, врачи не могут работать за смешную зарплату, и это ненормально, обидно, если продавец получает больше, чем опытный хирург. Адекватные врачи, профессионалы вымирают как динозавры. А на арене, как фокусники, появляются Борянкины, которые из-за своих амбиций заказывают похищение человека. Все сплелось в змеиный клубок, и требуется скальпель хирурга, чтобы его разрезать, а взять его в руки некому, потому что врачи уже давно сделали себе операции по замене профессии.

Юля знает, что после публикации в редакцию газеты будет много звонков и кто-то будет возмущаться ее неправдой, поэтому она обязательно сделает в материале выноску в рамке, где запишет свой личный редакционный номер телефона. Личный номер. Она готова отвечать перед читателями за свои слова и суждения, потому что, по большому счету, журналист подчиняется только читателю. Если этого не будет, это не ее, Юлькина, жизнь. Как там у Мюнхгаузена? «Это не мои приключения, это не моя жизнь! Она приглажена, причесана, напудрена и кастрирована!»

Юля Сорнева хочет прожить свою жизнь, со своими ошибками, взлетами, падениями и творческими неудачами.

Утром она во всеоружии отправилась на работу. Материал прежде требовалось сдать главреду, а потом уже отнести Миле Сергеевне, чтобы ее авторский текст влился в следующий газетный номер. Когда Юля переступила порог кабинета Заурского, то ее ждал сюрприз, кроме шефа, за столом сидели Игнат и Вадик.

— Проходи! Мы тебя ждем, — главред смотрел загадочно. — Вот, даже коньяк, выпитый и на чай замененный, пришлось простить твоему дружку.

— Что случилось? Что-то с Архиповым? — Юлька недоумевала.

— Да нормально все с твоим доктором! Разгребает свои профессиональные завалы, ему не позавидуешь. Нам поговорить надо. В общем, так, ты у нас девушка решительная и самостоятельная, материал собирала сама так, как считала нужным.

— Егор Петрович, не пугайте меня! Что произошло?

— Давайте я начну. — Игнат сидел в кабинете главреда, как будто это был его личный кабинет. — Любимая, дело в том, что я работаю в следственном комитете.

— Ты? — Юлька растерялась. — А нога? Твоя больная нога была только прикрытием?

— Нога настоящая и болела по-настоящему. Я не предполагал, что в то время, как мне будут оперировать мениск, доктора Окуневского убьют. Я был вынужден начать работать на больничной койке. А с Вадимом мы правда знакомы с детства, жили в одном дворе. Он просил помочь своей подруге. Ты была настолько инициативна, что шла напролом, и я старался быть рядом. Ты даже дядю Колю раскрутила! Хорошо, что я вовремя подоспел, любимая!

— Не называй меня любимой! — воскликнула Юля. — Ты меня просто использовал! И ты знал, Вадик? И вы знали, Егор Петрович?!

— Я узнал обо всем только сегодня утром, — поспешил реабилитироваться Заурский.

— Подруга, не кипятись. Ничего же не произошло. Каждый делал свою работу, — осторожно заметил Тымчишин. — Я предполагал, догадывался, но догадкой сыт не будешь. У Игната своя работа.

— Работа? — она не могла остановиться. — Вы меня как обезьянку на веревочке водили по кругу и посмеивались?! — Юлька расплакалась от обиды.

— Юля, перестань! Я горжусь, что у нас в газете работает такой журналист, как ты, — Егор Петрович говорил серьезно. — Сегодня ночью арестована доктор Ерашова. Она подозревается в убийстве Окуневского, в ее сумке нашли остатки ампулы, содержимое которой она вколола своему бывшему дружку Николаю Петровичу Окуневскому. Они последние дни не могли договориться по деньгам, Окуневский требовал больше и шантажировал ее. А клиентов ей поставлял Мухаб Исмаилов, ее знакомый. Как оказалась, мать Розы Ерашовой дружила с матерью Домны, той самой женщины, которая убила Исмаилова, его сожительницы. Задержаны и дают показания братья Ионовы. Вот такие дела. Изобличен Борянкин, благодаря твоим доказательствам он тоже задержан и сотрудничает со следствием. Я рассказал все, что знаю. Без твоего участия, без твоей помощи это было бы невозможно.

Но Юля продолжала всхлипывать.

— Пусть они уйдут, Егор Петрович. Пусть они уйдут оба! — потребовала она. — Я не хочу их видеть.

Заурский кивком показал молодым людям на дверь, и они без разговоров встали и вышли, бросая извиняющиеся взгляды. Краем глаза Юля видела, что Игнат сильно хромал.

— Ну что, героиня, ты расплакалась? — Заурский по-отечески ее обнял. — Все же хорошо, Юля, все закончилось. Вон у тебя сколько фактического материала, пиши не хочу.

— А у меня уже все готово, — она вытащила флешку из сумки. — «Операция по замене профессии», так называется статья. Только вы не говорите, что это сплошные розовые слюни и сопли, они тоже нужны, и может, больше, чем журналистские расследования об убийствах. Они заставляют людей думать.

— Да что ты на меня нападаешь? — растерялся Заурский. — Я правда ничего не знал. Пусть будут розовые слюни, мне нравится, как ты пишешь. Можешь сразу Миле Сергеевне отдавать, в номер. Я потом в полосе целиком посмотрю.

— Тогда я пошла, — Юлька поднялась со стула.

— Не переживай, никто тебя не использовал. Мы делаем свое дело, а такие ребята, как Игнат, свое, у них тоже нелегкий хлеб.

Она сделала вид, что не слышит Егора Петровича.

Юля положила флешку на край стола ответсека.

— Согласовала? — только и спросила Мила Сергеевна.

— Согласовала.

— Одно слово, любимица! Десять минут, и все дела. Опять, поди, шедевр, Сорнева?

— А я, кроме шедевров, ничего писать не умею, Мила Сергеевна, вы же знаете.

Юля вышла из здания редакции, и первое, что ей бросилось в глаза, необыкновенное летнее небо василькового цвета и словно нарисованные на нем кисточкой мастера кружева облаков. Вадим и Игнат стояли около машины Тымчишина, всем своим видом выражая вину и раскаяние.

— Юльк, а Юльк, подруга, давай мириться? Ну не виноватые мы! Так сложилось, — гудел Тымчишин.

— Любимая, между прочим, у меня нога болит за тобой бежать, — давил на жалость Игнат.

— Я просила не называть меня любимой!

— А если мы тебя любим, — хором сказали они. — Что теперь делать?!

Юлька махнула на них рукой, развернулась и пошла в противоположную сторону. Сегодня ей хотелось побыть одной и подумать, например, о смысле жизни. Может ведь журналист Сорнева позволить себе такую роскошь? Наконец, надо отвязаться от этой надоедливой дамочки по имени «Журналистика» и начать жить самой, самостоятельно. Она ведь никогда не пробовала это делать. Вдруг у нее получится?

Подробнее об этом в романе Людмилы Феррис «Предел несовершенства».

Подробнее об этом в романе Людмилы Феррис «Слишком большой соблазн».