«…Последние годы Каннский фестиваль проявляет заметный интерес к картинам, относящимся к категории короткометражных. В этом году в конкурсном просмотре в категории „Лучший короткометражный фильм“ было представлено девять лент, среди которых хочется отметить работу украинских авторов…» Опубликовано на сайте Kinoprostir.ua 24.06 12:17

Лиля и Витек Андрейченко вошли в арку и очутились в старом неуютном дворе, в который с трех сторон глядели неумытые окна заброшенных властью и Богом коммунальных квартир. Из дощатой уборной вышла баба в кое-как запахнутом домашнем халате и, зло зыркнув на чужих, исчезла за скрипучей дверью.

— Вот он! — Лиля звонко топнула левой туфелькой по крышке блестящего, будто нарочно начищенного, канализационного люка. — Гюго, открывай! — приказала она.

Андрейченко ухмыльнулся скептически, посмотрел сверху вниз на тоненькую Лилю, но перечить не стал, вынул из студенческого тубуса фомку и в два приема открыл люк.

— Кто там? — тотчас раздалось снизу. — Лиль, ты?

— Да, да, Колумб, все спок… Я не одна, с другом.

— Тогда раздевайтесь бегом и спускайтесь!

Лиля изучающе, будто впервые, глянула на Андрейченко: — Раздевайся, Гюго.

— До трусов? — вновь скептически ухмыльнулся Витек.

— Нет, до полового члена, — совершенно серьезно уточнила Лиля и сняла свитер, обнажив остренькую девичью грудь. Словно по команде, в одном из окон на первом этаже возникла жадная мужская харя и торкнулась пьяными глазенками Лилькиных сосков. Но облапать до конца не успела: за спиной мужика выросла баба в неряшливом халате и за шиворот оттащила мужика от окна. Вернувшись, она сурово наблюдала, как Андрейченко снимает с себя полощущиеся на ветру черные сатиновые трусы. Голая Лиля первой полезла в люк.

Спустившись по скользкой холодной лестнице, Андрейченко с некоторой толикой брезгливости опустил ноги до середины голени в черную шумящую воду. На удивление, она оказалась теплой и чистой. Диаметр коллектора впечатлял: казалось, в нем проедет «запорожец». Впереди мерцали гигантские светляки, вокруг пахло плесенью, мокрым кирпичом и машинным маслом. К этим трем запахам примешивался еще четвертый, о котором Андрейченко никогда не слыхал.

Лиля забрала у Андрейченко пакет с одеждой и повесила его на штырь, торчавший из стены. Потом подвела к голому лет 25 парню с длинными мокрыми волосами и в эспаньолке. Мужское естество парня было прикрыто куском то ли ткани, то ли кожи, напомнившим Витьку фартук его пятилетнего Шурки. Андрейченко сумел рассмотреть парня благодаря тому, что тот посветил на себя фонариком. «Это передник шамана из племени чилкаты», — шепнула Лиля Витьку, а потом, уже громко, представила мужчин друг другу:

— Колумб, это — Гюго. Гюго, это — Колумб.

— Хай! — сказал Колумб. Андрейченко покачал головой и молча взял протянутые ему такой же «передник шамана» и фонарик. Не удержавшись, посветил в спину удалявшейся от него Лили. Она мелькнула маленькими жемчужно-оранжевыми ягодицами и скрылась за поворотом коллектора.

Лиля уверенно вела Андрейченко по черному нутру коллектора. На темной воде, один за другим вырываемые из мрака светом фонариков, занимались сексом какие-то люди. Ни одна пара не повторяла другую; но, осторожно перешагивая через подземных любовников, Андрейченко с удивлением замечал, как все они, словно сговорившись, замирали при его приближении.

У стенки жалась горстка людей, видимо побоявшихся заниматься любовью в канализационной трубе. Большинство из них курило самодельные, как удалось разглядеть Андрейченко, папироски с вонючим табаком. Такую же закурила Лиля. Затянувшись, она вдруг захотела поцеловать Андрейченко и, неожиданно для него, выдыхнула дым ему в рот.

— Это и есть твой перформанс? — через полминуты придя в себя после такой атаки, спросил Витек. Вместо ответа Лилька схватила руку Витька и засунула ее под свой «передник шамана». Наткнувшись на твердый девичий лобок, Андрейченко испугался проснувшейся в нем похоти, отпрянул назад и толкнул мужчину, овладевшего в воде женщиной. Парочка вдруг распалась; двумя белыми кораблями, не подавая признаков жизни, любовники поплыли в разные стороны, пока не столкнулись с другими любовниками и не замерли. Зато две другие парочки, получив импульс, без единого жеста заскользили по темной воде и через два метра врезались в подобных себе.

Андрейченко посветил вперед фонариком: оргия сбилась в бестолковую кучу, колыхаясь безвольно телами.

— Так они не-на-сто-ящие?! — разочарованно протянул Витек.

— Еще какие стоящие! — крикнула Лиля. — Гляди, Гюго, такого ты нигде не увидишь!

На другом краю оргии возник Колумб. Несколько секунд он воинственно потрясал над головой длинной палкой, затем метнул ее в самую гущу плавучих любовников. Один из них, кажется женщина, в тот же миг поднялась из воды. Копье застряло в ее пышной груди. Несколько человек, до этой минуты куривших «травку» и скромно жавшихся под стенкой, вразнобой метнули свои копья, остальные зрители накинулись на неподвижных любовников и длинными ножами стали наносить им удары. Убиенные, ощетинившись кто древком копья, кто рукояткой ножа, вставали из воды. Вдруг кто-то истошно заорал и бросился навстречу Андрейченко. Из левого бока мужчины торчал нож и хлестала черная кровь. В трех метрах от Андрейченко человек рухнул в воду.

— Так они все-таки настоящие?! — ничего не понимая, совершенно ошалев от увиденного, Андрейченко схватил в охапку Лилю и бросился в сторону лестницы. Маленькими, твердыми, как лобок, кулачками Лилька что есть силы дубасила Витька по голове: — Крейзи, это же перформанс!

Нос к носу Андрейченко столкнулся с Колумбом. С него спал «фартук», и он был вынужден телепать серым в подземных сумерках членом. Колумб схватил Витька за локоть и потянул в обратную сторону: — Назад, Гюго! Там менты! Кто-то выдал нас!

Настоящие люди бросились врассыпную, милиционеры, громко матерясь и тяжело шлепая по темной воде, хватали перформанов и волокли их к лестнице. Спустившись на три ступеньки, на лестнице стояла баба в неряшливом халате и грозно подзадоривала ментов: — Наддай им, Степаныч, наддай этим грязным сатанистам!

Андрейченко, чувствовавший себя ужасно обманутым и потому свирепый и злой, приготовился дать ментам отпор, но Лилька вдруг кошкой прыгнула ему на шею и повалила между двумя искусственными прелюбодеями.

— Замри! — влажно прошептала она и обвила торс Витька длинными тонкими ногами. Милиционер посветил на них и пожаловался приятелю: — Слышь, Микола, якшо моя жинка была б такой же гарной, как эта резиновая лялька, я бы трахал ее и среди этого говна…

— Тьфу, чему позавидовал! Какой-то тощей кукле! А будешь на свою жинку переть, я у тебя ее враз отобью!

Менты, еще минуту пошарив по воде и стенам фонариками, повернули к люку. Скоро гулко легла на него чугунная крышка и в коллекторе воцарилась кромешная мгла.

— Гюго, ты не спишь? — нежно рассмеялась Лиля. — Вставай, у меня сегодня в два часа экзамен по химии.

— По химии? Да неужели! — даже не стараясь сдержать нежданно накатившейся радости, загоготал Витек. Подхватившись и легко подхватив Лильку, больше не боясь ее хрупкого девичьего тела, он весело увлек ее в жидкий мрак туннеля. В противоположную сторону от люка…

Лилька, накрашенная по-взрослому, давилась от смеха и пускала пузыри в миндальный коктейль. Брызги орошали скатерть цвета расплавленного свинца.

— Ну и фантазеры мы с тобой! — она откинулась на спинку стула. Вдруг пытливо глянула на Андрейченко. — Гюго, а ты вправду боишься таких зеленых, как я?

Витек истязал себя, кушая водку глотками, и оправдывался больше перед самим собой:

— Мне тридцать пять, я не «новый русский», и мне непонятно, чем хорош Борхес…

— Какой же ты дурачок, Гюго… Ты — открытое мною… Слышишь, открытое только одною мною — хорошо забытое старое.

— А как же жена?

Лиля равнодушно пожала плечами: — Наверное, она открыла в тебе кого-то иного. Но уверена, это был не Гюго!

— Ты здорово придумала про этих трахающихся… прости, за-ни-ма-ю-щих-ся сексом кукол. Но как они могли вставать из воды, если в них втыкали копья?

— Очень просто. Гюго, ты же технарь! — Лиля укоризненно посмотрела на Витька. — Часть воздуха, выйдя из отверстия, пробитого копьем или ножом, смещала центр тяжести вниз.

Получались своего рода ваньки-встаньки…

— Вам придется покинуть помещение! — предупредил официант, неожиданно появившийся у их столика.

— Что, неужели обед?

— Хуже. Капитальный ремонт.

До начала сеанса оставалось четыре с половиной минуты. Витек глубокомысленно двигал акселератовыми пешками по щербатому, точно площадь перед городским «пентагоном», полю.

Лиля, расхаживая по фойе, самозабвенно лизала розовое мороженое. Потом ни с того ни с сего швырнула мороженое в громадный живой аквариум. Кусок мороженого молока начал излучать разноцветные волны. Гуппи неосторожно приблизилась, коснулась разинутым ртом эпицентра мороженого сияния и плавно опустилась на дно. В последний путь ее проводил третий звонок.

В зале было одиноко и пусто, как на огородах поздней осенью. Повернувшись спиной к заговорившему экрану, Лиля села Андрейченко на колени и нежно положила голову ему на грудь.

— …Гюго, неужели тебе неинтересно, чем закончится этот ньюжюльверновский ремикс? — с возмущением отпихивала Андрейченко Лиля, когда Витек тащил ее к выходу из кинотеатра.

— Немедленно застегни лифчик! Что ты выставила сиськи, как майор Бейтельспахер — ракеты «земля-земля»?!

— «Земля — п…да»! — отчаянно хохоча, парировала Лиля.

— А Влад Лещенко — на самом деле баба! — со злорадством сообщила им вдогонку билетерша.

Лиля была в самбреро и умопомрачительных солнцезащитных очках-обруче — подарке бабушки Андрейченко. Витек был изрядно подшофе. Поймав за шиворот Лилю, он долго поцеловал ее в губы и втолкнул в ресторан. Над входом нового кабака еще цвела краской оранжево-желтая надпись: «Желтый Мачо. Мексиканский ресторан».

Колумб, бешено вращая улетными глазами, со всей дури въехал Андрейченко кулаком в левый глаз:

— Сука, это ты нас сдал мусорам?!

Витек, не ожидавший такого мексиканского хлебосольства, мешком сахара повалился назад, подмяв под себя хрупкую Лилю.

— Ну ты, Гюго! Чуть мне грудь не расплющил!

Андрейченко поднялся, рукавом вытер кровь, огляделся: Лилька куда-то исчезла.

Большинство посетителей делали ставки, стоя в очереди к плексигласовому окну. До Витька доносилось: «Пять гривен на Рыжего!.. Разве можно ставить на этого доходягу?! Держи червонец на Черного Пирата!.. И я, девушка, я тоже на Черного! Сколько нужно?.. Мудило, это тебе не магазин! Эй, на-ка пятнарик на Рыжего Султана, а это тебе на шоколадку. Ты шо вечером робишь?..»

Слева от букмекерской стойки ревела толпа. Она тесно обступила какое-то зрелище. Возбужденная, не имея возможности размахивать руками, она выражала восторг, забавно двигая лесом лопаток. Справа, потягивая пиво за пятиугольным столиком, на Витька насмешливо глядел Колумб. Рядом дурачилась Лиля: нацепив на себя очки-обруч и нажимая на красную кнопку джостика, стоящего возле ее миндального коктейля, она изображала стрельбу по Андрейченко.

— Эй, виртуальный мужчина! Я снесла тебе полбашки!!

Витек, поставив десять гривен на Рыжего Султана, совершенно не понимая, что это за тварь такая, стал протискиваться сквозь толпу к эпицентру зрелища. Зацепившись за его локоть, позади пыхтела Лиля. Вдруг над ухом кто-то истошно заорал: «Рыжего убили!!» «Господь с тобой! Это Черный Пират весь в крови!» — тут же осадил крикуна кто-то из болельщиков Рыжего Султана.

Взору Витька явились два взъерошенных нервных петуха. Один из них, черный как смоль, что есть мочи носился по круглой площадке с глиняным полом и все наседал, разевая клюв, на рыжего. Пока черный летал, набираясь боевой отваги, рыжий петух казался спящим. Но стоило противнику налететь на него — рыжий отвечал точными сильными ударами. Каждый из них сопровождался свистом и криком толпы. Лилька счастливо визжала, пожирая горящими глазенками петушиный бой.

Витек потянул носом, скривился и, не оглядываясь, сильно двинул локтем назад. Тотчас на него кто-то навалился, коснувшись щеки вонючей сигареткой. Андрейченко подвинулся, и Колумб, скорчившись от удара, повалился на арену.

Поверженного Черного Пирата унес его хозяин, такой же чернявый, как и птица, хохол. Желтое самбреро делало его похожим на гастролирующего мексиканца. Компания вчетвером сидела за пятиугольным столиком. Все, даже Лиля, ели красную от перца и кетчупа маисовую кашу и запивали черным пивом. Колумб только-только закончил трапезу, обнажив черное брюхо тарелки: среди красных стручков перца по нему бегали четыре скелета… Свободное место предназначалось Андрейченко. Витек не спешил садиться.

Подошел сзади Колумб и беззлобно похлопал Витька по плечу. Но тот порывисто скинул его руку и взглядом показал на картину. Она называлась «Команче отбивается от небесного петуха». Автором была Лили Никто. Команче, такой здоровенный индеец, на котором можно вспахать 12 соток, внаглую напялил на себя шляпу шерифа с голубой звездой и, сложив красно-сиренево-бирюзовые руки на лиловой груди, как ни в чем не бывало помахивал громадным кольтом. Именно помахивал. Но ведь это была всего лишь репродукция!

Вдруг Команче резко изменился в лице: тень испуга легла на черты его. В ту же секунду, откуда ни возьмись в картину прямо-таки влетел петух, заставив Витька произнести нечленораздельное «О!», а индейца взмахнуть кольтом. Красивая белоснежная птица упрямо наседала в воздухе на Команче, стараясь клюнуть ему в глаз. Индеец отчаянно отбивался от петуха.

— Так это ж кино! — наконец-то догадался Витек, улыбнулся, но вдруг опять помрачнел-обалдел: в индейце Андрейченко неожиданно узнал самого себя. И он-индеец, объятый ужасом, отбивался от бешеного петуха. Витьку стало не по себе. За его спиной ни к месту раздался бессердечный Лилькин смех. Андрейченко обернулся — комочек наперченной маисовой каши угодил ему в щеку. Кто-то из компании швырнул кашей в Витька. Но не Лилька: она, не мигая, уставилась на Андрейченко и что есть силы давила на кнопки джостика. Когда Витек вновь глянул на страшную репродукцию, то в страхе отпрянул: небесный петух выклевал левый глаз у Команче-Андрейченко…

— Встретимся на этом месте в 7 утра. До завтра! — сказал напоследок Колумб. И вся ватага, пять минут назад вывалившая из «Желтого Мачо», ежась и стуча зубами от неожиданно накатившего холода, побежала по домам. Андрейченко с Лилей, закутанной в мужскую рубашку и крепко обнятой 35-летним мужчиной, ушли, потрескивая майским льдом, сковавшим редкие лужи.

На весь салон распинался старик Осборн. «Пазик» раскачивало из стороны в сторону и подбрасывало на кочках. Цвета будущей октябрьской кленовой листвы автобус плелся по лесной дороге. Компания пыталась перекричать тяжелого Оззи. Колумб сказал, доставая термос: — Ну что, друганы? Попьем молочка?

— Вау!! — рявкнул довольно салон, а Лиля вопросительно глянула на Андрейченко.

— Это типа той вонючей конопли, шо курят твои балбесы?

— Сам ты балбес! — обиделась Лиля и попыталась пересесть от Андрейченко, но тот больно поймал ее за руку.

— Теперь слушай меня: сам не буду… как его, молочко, и тебе не дам травиться!

Колумб налил в пластмассовый стаканчик грязно-зеленую жидкость с лиловатым оттенком и запахом жареной крови и протянул его Лиле: — Отпей глоточек, детка!

Андрейченко выбил стакан, облив варевом голову Колумба, и, схватив за руку Лилю, быстро пошел к дверям. Спрыгнули на ходу.

Они уходили в глубь кленовой рощи. Впереди увидели неширокий ручей. Будто пенка на молоке, на ручье лежал прозрачный лед. Лиля остановилась, глянула влюбленными глазами снизу вверх на Андрейченко:

— Я так тебя люблю, Гюго!.. Ты такой сильный, а я… Без тебя я не смогла бы отвертеться от молочка. Колумб заставил бы.

— Прыгай! — нежно приказал Витек, и Лиля без разбега прыгнула через ручей, но ей не хватило сантиметров 30 до берега, и она угодила левой ногой в воду, шумно разбив тонкий лед. Треск вышел таким неестественно громким, что Андрейченко зачем-то обернулся. Колумб, вытянув в его сторону руку с пистолетом, беззвучно хохотал. Над дулом поднимался тонкий дымок.

Они подошли к желтому, по всей видимости, начала века особняку с облупившейся лепниной на фасаде. За высокой, в полтора человеческого роста, литой оградой одиноко разгуливали два фазана. Тот, что покрупней и попредставительней, в богатом малиново-зеленом сарафане, неожиданно блеснул в глаза Андрейченко стальным огнем, тут же напомнившим Витьку свежий блеск колумбовского «ПМ».

Андрейченко открыл калитку и пропустил Лилю. Пройдя по дорожке среди лиловых ирисов, бегоний с бирюзовыми и ультрамариновыми листьями, прямо в горшках высаженных в саду, мимо миндального дерева, щедро цветущего махровыми розовыми цветами, она поднялась на крыльцо и прочла позеленевшую от времени медную табличку: «Общество городских юных натуралистов». Подергала дверь — та оказалась запертой.

— Гюго, дверь на замке! — Лиля беспомощно посмотрела на Витька, потом поверх его головы — на появившихся на краю рощи людей. — Они уже здесь, Гюго! Они убьют нас!

— Не боись. Пойдем, там есть еще одно крыльцо.

Вторая дверь, на которой они с удивлением прочли: «Дневной стационар детского психиатрического диспансера», к их счастью, оказалась незапертой. Правда, при входе дорогу им преградила очень полная женщина-красавица.

— Вы к кому, папа и дочь? — миролюбиво спросила она.

— Да-а… У меня здесь сестра, тетенька, — не моргнув глазом, солгала Лиля. — Я так соскучилась по ней!

— Ну раз соскучилась, то проходи. Приемный покой знаешь где?

Потупив взгляд, Лилька кивнула. Они стали подниматься по лестнице.

— У тебя и вправду есть сумасшедшая сестра? — не выдержал Витек.

— Да ты что, Гюго, с ума сошел? Разве я похожа на такую?!

Совершенно безлюдный коридор привел их в просторную комнату.

— Это и есть приемный покой? — спросил Витек.

— А фиг его знает, — пожала плечами Лиля. — Ты у меня так спрашиваешь, будто я в этой психушке когда-то сидела!

— А почему бы и нет? — ухмыльнулся Витек. Он с интересом осмотрел комнату. Желтый диван с потертыми подлокотниками стоял подле одной стены, у противоположной высились два высоченных шкафа, набитых книгами, посередине лежал желто-коричневый ковер.

— Неужели психи читают книги? — подивился Андрейченко. Но Лиля не слышала его, уйдя в чтение книжных корешков.

— Гюго, а здесь есть даже твое собрание сочинений. Какие книги старые! «Виктор Гюго. „Собор Парижской Богоматери“. Москва, „Художественная литература“, 1959 г.» Гюго, а почему я тебя назвала «Гюго»? Ты больше на Квазимоду похож… Ух ты! Гюго, глянь, какие книги психи читают!

Лиля держала в руках потрепанный фолиант. «Кама-Сутра», — восторженно прочла Лиля. Она стала листать книгу. — Класс, она с картинками. Та-а-ак, посмотрим, как трахались предки Маугли…

Слева от окна Андрейченко обнаружил небольшой телевизор московской марки «Рубин». Включил и попал на начало какого-то фильма. Картина была, по всей вероятности, штатовская: на экране сменяли друг друга англоязычные имена актеров, ни одного знакомого Витек не увидел, но был уверен, что это американцы. Он поискал взглядом, куда бы сесть. Рядом с диваном стоял стул, один-единственный на всю эту огромную комнату. Андрейченко переставил его поближе к телевизору.

— Вот, Гюго, нашла! — Лиля озорно глянула на сидящего на стуле Андрейченко и сняла трусики.

В какой-то момент Андрейченко почувствовал, как юное влагалище крепче обняло его член. Но вот Лиля, последний раз испытав сладкую, жаркую судорогу, пронзившую ее тело снизу вверх — от матки до сосков груди и выше, до кончика языка, благодарно прижалась к груди только-только переставшего стонать Андрейченко.

— Ну, Гюго, с тобой любовью заниматься — все равно что прыгать с парашютом… в затяжном прыжке!

— А ты с парашютом прыгала?

— Нет, я только что с тобой сладко трахалась. И пока ты кончил, Гюго, я три раза получила кайф!.. За это тебе, мой долгоиграющий, сюрприз! Посмотри назад, Гюго, только со стула не падай!

Витек устало обернулся и тихонько ойкнул. На него блаженно глядели с дюжину детских глазенок.

— Давно это они… эротику смотрят?

— Да минут десять, наверное.

— И ты все это время молчала?!

— Гюго, тебе разве было плохо?.. Как сладко трахаться, когда за тобой наблюдают!

Лиля слезла с Витька, бесстыже показала детям свою голую попку, на что дети никак не отреагировали, продолжая ей блаженно улыбаться.

— Лили любит Веру, — вдруг донеслось с дивана.

— Гюго, у меня здесь есть тезка! Приведи ее скорей, я хочу познакомиться!

Витек, застегнув ширинку, подошел к дивану… да встал как вкопанный.

— Ты че там застрял? Дурочка понравилась?

— Эта дурочка — вылитая ты, Лиля…

На диване сидела девочка лет 13–14 и играла большой говорящей куклой. Кукла была очень странной: с хлопчатобумажными косичками вместо рук и большими, напоминающими два турецких барабана грудями.

— Лили любит Веру, — повторила она и протянула куклу подошедшей Лиле.

— Господи, как эта дур… девочка и в самом деле похожа на меня!

— А ты говорила, что у тебя нет сестры.

— Да. То есть нет. Отстань от меня, Гюго! Как ты мог заниматься со мной сексом на глазах этого ребенка?!

— Я-я?! Так ты же сама…

— Заткнись, Гюго!.. Так тебя, значит, зовут Лили, да? — Лиля ласково провела пальцами по нежной щеке Лили. Та прильнула головкой к Лилиной ладони.

— Май нэйм из Лили. Вот из йе нейм? — тихо произнесла девочка.

Андрейченко заворожено смотрел на блаженную. Сквозь ее полупрозрачную сиреневую блузку притягательно вздымалась уже оформившаяся грудь.

— Май нейм из Лил…я. Гюго, ты так смотришь на Лили. На меня ты так ни разу не глянул…

На Лилиных глазах выступили слезы, она вырвала из рук блаженной куклу и уткнулась лицом в ее роскошную тряпичную грудь. Очнувшись, Андрейченко отчего-то дрожащими руками прижал голову девушки к своей груди: — Ну что ты, дурочка моя, я просто подумал, что…

— Не плачь, красавица, и время с горем справится, — снова тихо сказала блаженная. Лиля посмотрела на нее, потом на Андрейченко. — Гюго… Хочешь выбрать свою судьбу? — и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Сейчас ты выйдешь за дверь, а через пять минут снова войдешь… и выберешь свою Лили.

Когда Андрейченко вновь вошел в комнату, он увидел кольцо из детей. В центре стояли абсолютно голые, безумно похожие друг на друга девушки — две Лили.

— Господи, кто из вас кто?.. Лилька, кончай дурачиться!

Андрейченко никто не ответил, обе девушки одинаково глядели на Витька. Он подошел к ним и, став вдруг на колени, стал по очереди обнюхивать их лобки. Потом быстро поднялся возле одной девушки и потащил ее к двери. Уже на пороге не выдержал, оглянулся — Лиля беззвучно рыдала.

— Одевайся и больше никогда так не играй с судьбой.

Они молча покидали психушку. Когда выходили из калитки, Андрейченко посмотрел вверх, туда, куда выходило окно большой комнаты. В окне стояла с куклой Лили и что-то говорила им.

— Что она говорит?

— Она говорит тебе: «Пока, Гюго!»

За три дня театр оброс строительными лесами, как Андрейченко щетиной во время недавней болезни. Но сейчас Витек был как огурчик, нет, как настоящий щеголь: гладко выбрит, в не очень дорогом, но модном костюме с батистовым треугольником, выглядывавшим из нагрудного кармашка, со счастливым блеском в глазах. Лиля так же блистала рядом с ним, сверкая перламутром обнаженных плеч. Она казалась подозрительно загоревшей, нежной бронзой отливал даже ее бесстыжий взгляд.

Люди оборачивались, глядя им вслед, пока они шли к театру.

У них был партер, третий ряд, прямо напротив сцены. Лиля была воодушевлена театральной сутолокой, громкими звуками, запахом классного английского одеколона, который она подарила Андрейченко. Ей захотелось пива, самого грубого. Она сказала об этом: — Гюго, возьми мне в буфете пива… черного-черного.

— Зачем? Давай лучше бренди-колы?

— Нет, только темного пива. Я хочу резче врубиться, как я счастлива!

Лиля пила прямо из горлышка. Несколько темных капель скатились по ее губам, подбородку, шее… Андрейченко, быстро нагнувшись, поймал их языком на пути к скрытой лишь тканью вечернего платья груди.

— Гюго, что ты делаешь? Разве можно… здесь? Пошли в зал — я так пьяна…

Погас свет, началось действо, но люди еще долго рассаживались, переругивались с теми, кто занял их места. Андрейченко наклонился и долго целовал напитанный вкусом пива Лилин рот.

Лиля ерзала, наконец, не выдержала: — Гюго, проводи меня в туалет, иначе я обоссусь.

Они встали и, извиняясь перед сидящими, направились к выходу.

— Пойдем на воздух, — выйдя из туалета, предложила Лиля. Они вышли из театра. Витек подошел к лесам, потрогал покрытые известковой пылью доски, дунул на руку.

— Все-таки странно видеть эти леса, — заметил Андрейченко. — В них театр напоминает готовящуюся к старту ракету.

— Разве это ракета, Гюго? Это же настоящая уродина! — хмыкнула Лиля и неожиданно полезла на леса.

— Ты куда это, негодная девчонка? — весело закричал Витек. — Сейчас же слезь! Ты пьяна и можешь упасть!

Видя, что его уговоры не действуют, Андрейченко скинул пиджак и споро полез за Лилей.

Никто из них не заметил, как от стены отделилась тень и кинулась их догонять. Это был Колумб. За его плечами, накинутый на застиранную майку с Че Геваре, развевался кусок черно-зеленой ткани. Доморощенный плащ делал Колумба похожим одновременно на киногероя и злодея — Зорро, Дракулу, Рошфора или на теперь мало кому памятного Черного Тюльпана. Для пущей убедительности Колумбу не хватало совсем малого — эффектной шляпы и бутафорской шпаги. Зато решимости в нем было хоть отбавляй.

Колумб принялся бодро карабкаться по лесам, быстро нагоняя Андрейченко и Лилю. А те по-прежнему не подозревали о его присутствии, беззаботно соревнуясь друг с дружкой во влюбленном безумии. Часто дыша, Колумб неумолимо сокращал расстояние. До беглецов оставалось еще метров шесть-семь, когда Лиля невзначай оглянулась. Может, лишний раз хотела подзадорить взглядом Андрейченко, лезшего за ней по пятам, может, еще зачем, но этот взгляд, пронзительный, задиристый, неожиданно достался Колумбу. Застигнутый врасплох шальным блеском Лилиных глаз, он коротко ойкнул и, потеряв равновесие, сорвался с лесов.

Его бесславное падение кто-то вдруг прокомментировал музыкальной фразой из раннего Карлоса Сантаны. Из невидимого окна в ближайшей девятиэтажке или из салона безымянного авто внезапно вырвался на театральную площадь фрагмент забойной композиции 70-го года «Black Magic Woman»:

Мелочь, которая никак не задержала падение Колумба, зато кое-кого вдохновила. За считанные мгновенья воспрянула зеленым духом затоптанная клумба, что слева от входа в театр: наполовину осыпавшиеся пионы вновь дружно раскрыли солнцу тяжелые бутоны; ожил дохлый голубь, лежавший тут же поблизости; задумчивый прохожий подождал, пока вернется черная кошка и перебежит ему дорогу, — теперь, улыбнувшись, можно продолжить путь…

Плащ зацепился за крюк или штырь, торчавший из стальной этажерки лесов, смачно затрещал — и Колумб беспомощно выпал из него, будто кусочек фарша из виноградного голубца. Ударившись спиной и плечами о нижние доски, он поднял гулкое облако пыли.

Андрейченко и Лиля, словно и в самом деле ослепленные суматошной страстью, как ни в чем не бывало рвались вверх.

Упав, Колумб какое-то время лежал неподвижно. Потом, точно бессмертный терминатор, восстал из мусора и пыли. Не поднимая головы, тихонечко чертыхаясь, заковылял прочь…

Андрейченко догнал Лилю только у самой крыши.

— Гюго, мне так страшно… и холодно. Здесь такой ветер. Обними меня покрепче!

Андрейченко поднял девушку на руки и, осторожно ступая по шатким доскам, пошел в сторону слухового окна. Оно оказалось открытым. Нырнув в озвученный снизу мрак театрального чердака, они привыкали к темноте и, как неудержимые, целовали тела друг друга. Лиля потянула к себе Андрейченко, оступилась, и они, визжа и хохоча, полетели куда-то вниз.

Публика ахнула, когда после страшного шума и криков, сверху на Эйфелеву башню обрушились какие-то люди. Проломив крышу башни, они упали на ее верхнюю площадку и тут же обнялись. Актеры недоуменно таращились на взасос целующуюся парочку, а зал ликовал и вопил: «Браво!!»

Светлым июньским вечером Андрейченко стоял с Лилей Безсоновой на перроне железнодорожного вокзала. Тихо переговариваясь, ждали подхода поезда.

— Очень жаль, Виктор Андреевич, что Вы не едете со мной. Ведь победа наша общая!

— Главное, что мы победили с тобой, Лилек. Я до сих пор не могу успокоиться: нас включили в конкурсный просмотр лучших короткометражек! И где — в самих Каннах!!

— И теперь я еду в Канны. Виктор Андреевич, как Вы думаете, у меня… нет, у нас есть шанс получить первый приз?

— А почему бы и нет? Запад до сих пор влюблен в набоковскую Лолиту. А у нас, по-моему, замечательное продолжение ее истории получилось!

— Да, я тоже так считаю. А знаете что… — Лиля вдруг смутилась. Андрейченко почувствовал, как она краснеет, ему самому стало не по себе, когда он понял, что сейчас скажет девушка. — Виктор… Вы так заразительно играли своего героя, что я иногда думала, что ЭТО на самом деле происходит с нами. Однажды кто-то, увидев нас вдвоем после съемок, сказал мне, что мы…

— Не надо. Пусть это будет нашим маленьким секретом. Ладно?.. А вон твоя мама идет.

— Да, вижу. А за ней… неужели это Колумб? Кстати, я так и не познакомилась близко с актером, игравшим Колумба. Никак решиться не могла… А в жизни он намного моложе, прямо мальчик… и гораздо красивей. Виктор Андреевич, вы знакомы с ним?

— Здравствуйте, Вера Львовна, — Андрейченко поздоровался с матерью Лили, потом, улыбнувшись, посмотрел на вставшего метрах в пяти от них Колумба. Он и в самом деле выглядел гораздо моложе и красивей своего персонажа.

— Вань, иди к нам, — тихо позвал юношу Андрейченко.

— Привет, па, здравствуй, Лиля.

Лиля глянула на них на обоих, потом сжала ладонями свое лицо… да вдруг как закричит на весь перрон: — Колумб, так ты сын Гюго?!