Гера (не поднимая головы и не отрываясь от пистолета). Ну и что ты думаешь, чувак? Долго мы будем с ней париться?

Алек. Прикалываешься? Дело-то плевое… (Вынимает из кармана грецкий орех, кладет на стол и одним ударом рукоятки пистолета раскалывает орех.) Покруче приходилось решать. Ведь так? (Жует.)

Гера. Точно. Особенно таким профи, как мы с тобой. Ты уже опробовал свои способности?

Алек. Было дело, пару раз пришлось.

Гера. Всего пару раз? А я уж думал, что у тебя солидный послужной список.

Алек. Ну, конечно, не пару раз. Раз десять… Или даже двадцать. Всех не упомнишь.

Гера. И как ты это делаешь? Прибегаешь к специальным восточным техникам?

Алек. Я не нуждаюсь ни в каких техниках. Все во мне. Мой дар… Я ведь тебе, кажется, рассказывал, как это случилось со мной?

Гера. Припоминаю.

Алек (счастливый, показывает большой палец правой руки вверх). Полный улет, Гера! С такой скоростью мы запросто доберемся за два дня до Большовска!

Гера (с неистовой радостью крутит баранку мотовездехода). Ништяк, Алек! А ты уверен, что Немая женщина прячется в Большовске?

Алек. А то! Я вчера случайно подслушал по телефону, как ее женская душа договаривалась о встрече с мужской.

Гера. Да ну? И чья ж это мужская душа?

Алек. Этого я сказать не могу: Немая ни разу не произнесла имени своего хахаля. Но то, что он назначил ей свидание в Большовске, — я слышал своими ушами!

Гера. Выходит, Немая с кем-то закрутила роман. Что ж, нам это только на руку. Приедем в Большовск и возьмем Немую тепленькой прямо в объятиях ее любовника.

Алек. Это точно! Немая даже пискнуть не успеет, когда мы ее схватим!

Алек. Чего встали?

Гера (сквозь зубы, не вынимая изо рта сигареты). А хрен его знает… Ни черта не видно. Стремно как-то. Даже руки вспотели… Мало того, что ночь такая зверская — фары не тянут, вязнут в этой жуткой тьме; глаза сильно слезятся от постоянного напряжения. Так еще и дорога, как назло, — сплошь чертовы коряги и ямы… А овраг? Как мы в него не влетели?

Алек (встрепенувшись, вытягивает перед собой руку, указывая в передний правый угол сцены). Гляди — огни!

Гера (всматривается в указанном направлении). Где?! Что за огни? Откуда в этой гиблой глухомани могут взяться огни?!.. То тебе померещилось, следопыт хренов.

Алек (все больше загораясь). Да нет же, вон, гляди!

Гера (наконец замечает). Вон те, что ли, слева от черных кустов? Так то ж задние фонари! «Дэу» или «шевроле», хрен его разберешь…

Алек. Выходит, они так же, как и мы… Хорошо, хоть не одним придется заночевать здесь. (Озирается.) Ну и лесок! Мрак! Покруче, чем в ужастиках, будет. Бр-р!

Гера (приподнимается, перегибается через руль — кричит). Эй, мужики! Что за остановка, не в курсе?

Голос Вадима (приглушенный — из-за кулис). Авария.

Гера. Авария? Где?

Голос Вадима. Да вон там, в самом узком месте. Вроде три тачки столкнулись. Или две, а третья в овраг упала. Точно никто не знает. Короче, застряли надолго.

Гера. Черт! Мать их! Нам же останавливаться нельзя. Ни на минуту! Уйдет ведь Немая!

Алек. Погоди, может, как-нибудь объехать можно?

Гера. Как-нибудь в такой тьме можно только глаз себе выколоть. Ты что, не видишь, слева лес? Наверно, столетний — вон какие стволы здоровенные, как бочки. А справа — болото и овраг. Куда прикажешь ехать?.. (Пауза.) И потом, что ты привязался ко мне со своим объездом? Ты ж летчик-залетчик! Где твои хваленые крылья, а?

Алек (с досадой). Так я ж тебе говорил уже: клапан накрылся. А без клапана движок на мотоплане ни в какую не запускается.

Гера (усмехается с издевкой). Угробил крылышки-то. А был бы сейчас твой фигоплан на ходу, мы бы не кукарекали понапрасну в этом дремучем вертепе; раз бы — и воспарили красиво над лесом! Вмиг бы выбрались из этой проклятой чащобы.

Алек (рассуждает сам с собой). Но это, возможно, нам и на руку…

Гера. Что на руку? То, что мы тут застряли до утра? А то и больше, пока менты с эвакуатором не приедут!

Алек (прикладывает к уху руку с телефоном — где-то глухо раздается звонок). …Она где-то рядом. Ее придыхание… Я различу его среди тысяч вздохов и стонов.

Гера (насторожившись). Ты про Немую? Так она здесь?! Вот это уже интересно. (Хлопает Алека по плечу.) Давай, чувак, пеленгуй ее!

Алек. Сейчас… Вот… Голос ее стал значительно чище… Уже можно разобрать отдельные слова… Я слышу ее!

Гера. Ну?! Что там? Что болтает ее душа?

Алек. Она… (Пауза.) Бред какой-то.

Гера. Ты давай не комментируй, а лучше повторяй за ней. Вслух повторяй, что там несет душа Немой.

Алек. Она говорит, что невероятно устала…

Гера. Это хорошо, что так говорит. Видно, загнали мы ее все-таки, дрянь такую!

Алек. …Говорит, что силы непрерывно тают. Уходят силы из нее с немыслимой скоростью…

Гера. Не-ет, так дело не пойдет. Она сейчас сдохнет сама, а мы тут топчемся понапрасну. Это наше дело, нам поручено кончить ее! Что это она возомнила о себе? Кто дал ей право со своей жизнью так поступать? Нет, ты мне скажи, она знает, что самоубийство — это грех?!.. (Пауза. Осененный внезапной мыслью.) Стоп. А что если она — там… где авария? В самой гуще?! Пока мы тут торчим, как два идиота, ее тело сейчас в кровище и смертельных увечьях. А душа вот-вот отлетит!

Алек (раздраженно). Да не ори ты так! Ты ж сбиваешь меня с настрою… (Снова слушает телефон.) Ее душа. Тяжело дышит. Как загнанная собака…

Гера (с облегчением). Фу-ух, слава богу! Дышит — значит, жива.

Алек. …Жалуется, что если сейчас же, в течение ближайших 10–15 минут, не зарядить ее сердце, то ей каюк.

Гера (потрясенный новостью). Что? Что ты сказал?

Алек. Не понимаю… Говорит, что если сердечную батарею не зарядить солнечным светом, то ее и в самом деле ожидает близкая физическая смерть. Душа грозится умереть…

Гера. Что, у Немой сердце на солнечной батарее?! Это что ж выходит, она такая же… Она как сестра мне, а я на нее облаву устроил?! Нет, об этом я не договаривался, не за тем я согласился на эту погоню…

Ксения. Он позвонил мне, сказал, что уже выехал в Большовск. И пообещал забрать к себе через неделю, когда снимет квартиру и решит какие-то дела. Но я не могу ждать неделю, я без него и дня не могу прожить!.. Я тут же все бросила, ничего не сказала маме, взяла такси и поехала ему наперерез; таксист показал мне эту дорогу… Я так надеялась догнать его, но вместо этого очутилась здесь. (Оглядывается.) Я отпустила такси, а сама решила остаться. Он бы сказал, будь он сейчас рядом, что я поступила глупо, легкомысленно, безрассудно. Но я не могла иначе, ведь там… (Всматривается в лесной мрак.) Неподалеку, случилось несчастье. Авария. Сперва я даже подумала, что это с ним… Сердце так защемило, и я решила, что он попал в беду… Но потом оно отпустило, немного поныв, затихло — и сразу отлегло… (Пауза.) Ведь он… он дорог мне. Я бы, наверно, не пережила, если б с ним что-нибудь случилось. Пусть и не очень серьезное. Все равно боязно за него ведь он такой уязвимый… Его отсутствие, его боль, его… смерть — они бы слишком много для меня значили… (Пауза.) Пустота… Я только обрела опору под ногами, только стала различать запахи ветров и оттенки рассветов — и вдруг пустота. Пустота… (Пауза.) Что мне тогда, покончить с собой? Покончить с жизнью? В отместку за свою везучесть. За свою неуязвимость?.. Или одеться в рубище и пойти куда глаза глядят? Подставляя голову и спину побоям и проклятьям. Вымаливая, выпрашивая у неба вернуть его мне… Какой аргумент? Почему небо должно вернуть его мне? Но как же иначе… Я люблю его — вот и все. Вернее, любила. Нет, вздор, что я несу! Ведь я не знаю, кто там разбился. Кого нашла на этой глухой лесной дороге злая судьба. (Пауза.) Не дай бог, он бы и вправду угодил в это месиво, от которого смердит даже сюда. Я бы не выдержала тогда, я бы сорвалась, и никто бы меня тогда не остановил. Не сумел бы убедить, что я должна покориться судьбе, унять строптивый свой нрав, покончить с собственной гордыней… Раз и навсегда покончить с мечтой… (Пауза.) Но разве бы я так могла? Отказаться от всего этого? Моего?.. От самой себя, выношенной здесь, в сердце, и здесь, в душе, — разве бы я когда-нибудь от себя отказалась?!.. (Пауза.) Да я бы скорей стала шлюхой! Вышколенной, искушенной, блистательной шлюхой! От моего вида, от того, как я одеваюсь и умею держаться в обществе, женщины сгорали б от зависти, а у мужчин срывало бы крышу… Змейки бы лопались на их похотливых штанах. Я сама утопила бы в похоти свое горе и гордость свою… (Пауза.) Боже, о чем это я?.. Как тихо, как страшно здесь. Я ненавижу ночь. Прямо демонический лес. Не приведи Господь, выскочит кто-нибудь и затащит меня в черную чащу. А там ведьмы, упыри… И все же здесь не так плохо. Что-то подсказывает мне, что та беда, что произошла здесь, — еще не моя беда. Это радует… Каким бы благочестивым и воспитанным ни был человек, он всегда остается истинным эгоистом, если вдруг кто-то посягает на его счастье… На мою любовь… (Пауза.) Эта авария. Она знак для меня свыше, предупреждение, чтоб я была готова к самому худшему… Вот еще! Не будет по-вашему, за кого вы меня принимаете?! Чтобы я отныне жила в вечном страхе, что мою любовь совсем скоро постигнет та же участь, что и тех невезучих, угодивших в аварию? Не на ту напали! Я не верю никаким предсказаниям!.. Какими бы они правдивыми ни были. Я не хочу… Я буду сопротивляться, я буду счастливой наперекор! Я не пропущу напрасно ни одного радостного мгновения, ни одного рассвета, ни одной чашечки кофе, ни одного пирожного… (Пауза. Оглядывается с таким видом, будто видит окружающие ее предметы и местность впервые.) Боже, как получилось, что в этой аварии выжила я одна? В этой ужасной мясорубке — лишь одна я жива… Почему же тогда никто не идет сюда, не заберет меня отсюда — почему?! Где милиция, мать ее?! Где спасатели, маньяки, лешии, дикие медведи — где?!.. Почему он, наконец, не ищет меня, не спешит мне на помощь? (Пауза.) Любовь моя, это так важно для меня — жить среди живых. Снова быть вместе с тобой. (Долгая пауза. Свет становится ярче, постепенно наполняя собой всю сцену — спереди и сзади, слева и справа от девушки. Высвечиваются за ее спиной подернутые туманной дымкой стволы деревьев.) Светает… Как быстро светает. Все страхи позади. Я снова свободна.

Гера (сидит за рулем лицом к заднику, по обыкновению курит). Вот и Большовск. Черт подери, как же долго мы сюда гребли!

Алек. Ага, вместо трех дней на дорогу ушла неделя. Но теперь все позади, да, Гера? (Привстает в кабине, озирается по сторонам, в глазах — восторг, страх и благоговение.) Что за город! Фантастика!..

Гера. Рань какая, а машин уже — море! А мы торчим. Завязли наравне со всеми. И неизвестно, когда эта пробка рассосется.

Алек. …Ух и домища! Никогда таких не видел. Вон тот, как наша водонапорная башня. А этот — видишь? — как три, а то и больше будет…

Гера (с презрительным превосходством). Ты что, никогда в большом городе не был?

Алек. …А людей-то, людей, посмотри, — тьма! Того и гляди, схватят за руку, затянут в свою толпу и растопчут…

Гера. Дурак, кому ты здесь нужен! Запомни, чем больше город, тем свободней ты в нем. Ты здесь на фиг никому не нужен; здесь никто никому на фиг не нужен. Больные, одинокие люди, которые не замечают друг друга в упор. Одна пустая видимость этот человеческий муравейник.

Алек. …А машин! Черт, сколько тачек! Знаешь, я как-то смотрел телек, там какой-то автозавод показывали. Громадный, длиннющий конвейер! С него все сходили и сходили новые тачки. Так здесь, небось, тысячи таких конвейеров включены. Нет, в самом деле — сколько машин! А какие марки — закачаешься! «Крайслеры», «кадиллаки», «порше», «ягуары»…

Гера. Хм, да ты, как я погляжу, спец в этих делах. Рубишь, значит, в тачках.

Алек. Когда-то очень интересовался. Пацаном еще. Мечтал. Бредил даже. Какую-нибудь из этих иномарочек прикупить. Пока… (пауза) тот «опель» меня не снес. Я после этого словно прозрел. Сразу же ополчился, возненавидел эти вылизанные буржуйские корыта… Убийцы. Строят из себя аристократок, а на самом деле лишь чье-то больное тщеславие тешат. В глотку гордыни чьей-то заглядывают, лощеные задницы раскатывают…

Гера. Эко ты зол на них. Не преувеличивай, приятель. Для кого-то тачка и вправду роскошь. Точней, как обязательный элемент в их роскошном хозяйстве. Как двести лет назад у помещика было. Помнишь, читал историю? Обязательно хоромы должны быть офигенные, на зависть другим, куча крепостных крестьян, породистый жеребец, а то и два. Прикинь, конь-«мерс», кобыла-«ауди», жеребенок-«пежо». Ха-ха-ха! (Хохочет.)

Алек. Плевать! Мне наплевать, что там было двести лет назад!..

Гера. Ты прав, я тоже ненавижу большой город. Куча людей, куча бездельников; дома загораживают небо; небо какое-то неживое, так низко над землей, вздыхает тяжело, того и гляди, испустит дух и рухнет мне на голову…

Алек. …Почему какие-то фраера могут кататься на шикарных тачках, а я должен изо дня в день охотиться…

Гера. …Этот сумасшедший город; улицы, словно намазанные медом, — отчего на них столько народу? А машин? Ведь не проехать, не пройти. Когда бы я ни приехал в большой город, всегда одно и то же — заторы, пробки, ДТП…

Алек. …Кто скажет, отчего они поступают так, а я должен делать иначе? Почему они пируют, жируют, а я только и делаю, что охочусь… на Немую?..

Гера (с расстановкой, строго). Миссия у тебя такая, приятель. Погоня. От нее ты вряд ли отвертишься. В отличие от них — ведь им лишь бы яйца насиживать в их кондовых авто. Да они тебе в подметки не годятся! У них нет и никогда не будет того, что есть у тебя, — погони!.. (Пауза.) А Немая… Немая женщина — твой крест, понял?.. И мой тоже.

Алек (кричит воображаемым прохожим). Да кто им дал право вертеть моей судьбой, как кому втемяшится в голову?! Кто этот лихой чувак?!

Гера. Заткнись! Все, довольно истерик и нытья. Сыт по горло твоими причитаниями. Пойди, глянь лучше, длинный там хвост? Долго нам еще здесь торчать?

Алек (с опаской). Куда еще идти, зачем?

Гера (пренебрежительно). Да ты что, трусишь? Тебя аж трясет всего, тьфу! Эх, не вовремя твой птахоплан подкачал! Сейчас бы взлетели спокойненько над этими понтовыми улицами — и только б нас и видели! Что ж твои крылья такие хлипкие? Такие падучие!

Алек (огрызаясь). Нечего мои крылья с грязью смешивать! И вообще, это тебе положено крылья иметь, а не мне. Ты ж у нас человек-погоня… А я — человек-уши.

Гера. Всего-то? Ты — человек-ухо? Кто тебе такой бред сказал? Ты — человек-погоня. Мы оба человеки-погони!.. (Усмехается.) С крыльями и без.

Алек (снова отрешенно, потерянно). Здесь столько машин. Громадные, роскошные — «мерседесы», «кадиллаки», «лексусы»… (Начинает заговариваться.) Вот бы мне сейчас крылья, я бы над городом, мне бы крылья, вот бы я полетел… Не в добрый час я ангелом перестал быть.

Гера. Ну вот, снова, что ли, заладил? По новому кругу? Пока ты будешь тут труситься и прогибаться перед чужой удачей и роскошью, Немая уйдет от нас. Оторвется так, что мы ее никогда не догоним.

Алек (вторит рассеянно). Мы ее никогда не догоним.

Гера. Тьфу, не каркай! Быстро ноги в руки — и вперед, в начало колонны! Выполняй приказ! Через десять минут доложить! (Толкает его в плечо.)

Алек. Да пошел ты!.. Ну и пойду, черт с тобой. (Спрыгивает с мотовездехода. Снова озирает город ошалелым, завороженным взглядом.) Этот город просто невыносим… Но как же он потрясающе красив! (Уходит, скрывается за правыми задними кулисами.)

Гера. Сходи, сходи, разомнись. А заодно припугни этих лощеных дятлов. Глядишь, с перепугу начнут быстрей шевелиться; быстрей из этой пробки чертовой выберемся. (Пауза.) А я пока прилягу. (Устраивается поудобней в диване-мотовездеходе, кладет ноги на капот.) На солнышке оттянусь. Надо ж, здесь еще и солнце бывает. Вон какое сегодня солнце — на славу! Будто не осеннее вовсе. На таком солнце хорошо не только батарейки заряжать, а вообще. Пикничок там сообразить, шашлычки пожарить, деток на природу вывезти, мяч с детьми погонять… Да, с детьми. Только где их, детей-то, теперь возьмешь… (Пауза.) Хм, помню, и день примерно такой, как сейчас, стоял. И солнце такое же было клевое — распахнутое настежь, кроткое, готовое поделиться с нами последним теплом. У мамы с утра хорошее настроение было. Солнце потому что стояло супер, поэтому и настроение ништяк… Она собрала какие-то бутылочки, сверточки, одела, укутала меня — я тогда был еще совсем карапуз, — и мы пошли в горы. Тропинка круто лезла в гору, я упрямо — за ней. Помню, мой первый подъем давался мне с трудом; я несколько раз упал, зашиб коленку о камень, но от мамки старался не отставать. Зато когда мы поднялись — нет, не на вершину, до вершины еще нужно было переть и переть; не всякому взрослому мужику удавалось с первого разу взять ту вершину… (Пауза.) А забрались мы с мамой на такую небольшую терраску, на нее часто туристов разных водят, а они… Ха-ха-ха! (Смеется.) Вспомнил: снизу терраса была похожа на короткий бычий язык. Будто утес неприступный всем каменный язык показывал, мол, фиг одолеете, фиг справитесь с моим крутым нравом. А вот же, справились… Я когда ступил на ту терраску, у меня вмиг ноги подкосились. От страха и от той жуткой красоты, что открывалась под нами. Да что там говорить — у меня дух захватило! Так стало отчего-то легко; страх быстро куда-то улетучился, унесся вслед за облаками, проплывавшими внизу, в сиреневой, как мой любимый мамин кисель, дымке. И такая отвага обуяла меня, такая жажда полета, что если б не мамина рука, крепко державшая меня, я б обязательно улетел. Но мама строго посмотрела на меня — а потом улыбнулась. Сперва на саму вершину поднимись, так сказала мама, а затем решай, что тебе впредь делать — лететь птицей или падать камнем… (Пауза.) А потом поднялся ветер. Холодный, зараза, ветрюган. Солнце тут же струхнуло и нырнуло под защиту туч. А я… я тоже сильно испугался. Мама посадила меня себе на спину и стала спускаться с террасы. Медленно-медленно, — ведь один неверный шаг, и мы б с ней загремели навсегда, оставили по кусочку своего тела на острых уступах… А когда мы спустились, мама стала снимать меня с себя, и только тогда я почувствовал, какие у нее холодные, закоченевшие руки. Я начал что есть силы дуть, дышать на мамины руки, спеша отогреть. А мама смотрела на меня, маленького, тщедушного, и плакала — не то от любви ко мне, не то от боли. (Пауза.) А сейчас вон сколько солнца! И батарейка у меня в сердце всесильная. Все есть, все, казалось, на месте… Мамы только нет. И рук ее нет. Выходит, и отогревать мне нечего… Так на кой хрен мне та батарейка в сердце?!.. (Пауза.) Зачем мне теперь это солнце?

Ксения. Лифт застрял? Делов-то — лифт застрял. Стоит ли так убиваться. Когда город весь как на ладони, когда солнце — на ладони. Солнце, такое потешное, ластится к моим губам и волосам. Мне щекотно и чуточку больно. Зацелованные губы печет. А волосы мои ужасно всклочены после ночи… (Тихонько смеется.) Но я не жалуюсь и ни за что не стыжусь. Ни перед солнцем, что льнет ко мне доверчивым котенком — все рвется причаститься моей непутевой, взбалмошной любви. Ни этим трем унылым пассажирам с кислыми минами, застрявшим со мной в лифте. А, черт с ними! (Пауза.) Конечно, мне легче, чем им. (Украдкой оглядывается.) Ведь я после ночи… После бурной ночи всегда легко. Ах, какая истома! Это даже хорошо, что лифт встал, — есть немного времени вспомнить и посмаковать, снова насладиться ночным фейерверком. Она была поистине волшебной — эта ночь любви! Я наконец-то открылась ему, а он… он открыл мне себя. Он был таким нежным и неутомимым! Предупредительным и изобретательным. Боже, тело до сих пор сладко поет и трепещет; пальцы на ногах дрожат счастливой дрожью при одном лишь воспоминании, как он это делал… (Пауза.) А глаза? Мои глаза? Мне жаль это солнце, которое не научилось отводить взгляда. Приходится мне первой прятать глаза. Бесстыжие. Непокорные. Покоренные, ужасно счастливые мои глаза. Блестящие, сверкающие, готовые запросто выжечь дыру в стене этого неуклюжего лифта. Способные метнуть свой глазной огонь до самых небес. До самого солнца! (Пауза.) Но я это не сделаю. Я не сделаю этого с моим любимым солнышком. Я лучше скажу ему привет, а свой огонь оставлю при себе. До лучших времен. До будущей ночи. До новой любви с моим ночным другом. Тогда мой огонь будет очень к стати… А ты что скажешь, любимый? (Пауза.) Хм, интересно, слышит ли он меня в эту минуту? Мой голос сердца?.. Хоть кто-нибудь слышит меня в этом чертовом городе?! Вечно голодном и пережравшем! Унылом и распущенном! Где любви неуютно ни в чайной, ни в заброшенном парке, ни на тихой улице. Сдается мне, что любви нет места даже в сточных канавах… Которых, впрочем, в этом городе тоже нет. Ничего здесь нет! Кроме нескольких тысяч проклятых лифтов с прозрачными стенками. В них застревают от рождения и до самой смерти. Трогают, щупают, изучают мир сквозь стекло. Хвастают своими открытиями, упиваются своим величием и грандиозностью замыслов… И даже не подозревают, что имеют дело с иллюзией. С искаженным образом мира, пропущенным сквозь стекло лифта. (Пауза.) Мой лифт застрял. Застрял, как тысячи остальных лифтов. Этот город заселяют исключительно одни лифты. У них есть одна привилегия: заманить к себе человека и застрять с ним — вплоть до его последних часов дурачить его… Лифты словно нарочно скрывают от людей, что жизнь отнюдь не такая, какой им видится из лифта. Жизнь на самом деле другая… Она — движется! Меняется. Меняется к лучшему! Пока лифты стоят, дурача своих пассажиров, жизнь преобразилась уже несметное число раз!.. И невдомек никому, тем, кто сейчас рядом со мной, невдомек, что есть еще жизнь — за стеклом… (Пауза.) Я знаю, как выбраться из этого чертового лифта. Теперь, когда я влюблена, я знаю, как вырваться из любого лифта! А вы, вы хотите вырваться? Последовать за мной туда, где жизнь не выглядит банкой маринованных помидоров?.. Я могла бы многих научить этому — как бежать из лифта. Но меня никто не слышит, не хочет слышать. Люди обречены на свои лифты, а я… на любовь. Да-да, я обречена на любовь. Я приговорена к любви к своему единственному, милому! Ты слышишь меня, я зову тебя?! Тебе не терпится, уже не терпится сжать в своих ладонях мое сердце? И ты не страшишься моего слепящего, огнеметного взгляда?.. Тогда я сейчас, вот только выберусь из лифта — прожгу в его стенке дыру и выберусь. (Пауза.) Ведь ты меня такой силой наделил, любимый, такой силой!

Гера (удивленно и с некоторым недовольством). Что так быстро? Что там? Ты дошел до начала?

Алек. Машин до фига! Я и не думал, что столько может быть.

Гера (раздраженно). Я спрашиваю: ты дошел до начала? Ты видел, где начинается пробка?

Алек (с виноватым видом разводит руками). Нет. Этих машин, говорю тебе, как собак нерезаных. По-моему, нашей планете грозит перенаселение машин.

Гера. Умник, ты мне зубы не заговаривай! Ты почему не выполнил приказ?!

Алек. Не горячись, сейчас, все по порядку. Ты не представляешь, там целая жизнь, своя жизнь…

Гера (смотрит с ненавистью на Алека). Где? Что ты несешь?!

Алек. В пробке. Пробка живет своей жизнью; все о чем-то болтают, тут же, возле своих тачек или высунув голову в окно; меняются налево-направо что под руку попадет; все в ход идет: запчасти, покрышки, амортизаторы, магнитолы, дивидидиски, брелки, флаги, травка, значки…

Гера (засовывает руку за пазуху за пистолетом). Я тебя сейчас пристрелю…

Алек (все сильней воодушевляясь впечатлениями от увиденного). …Там даже готовят еду; в одном месте предлагали горячие чебуреки — я отказался…

Гера (мгновенно позабыв про пистолет, в отчаянье хватается за голову). Кретин, надо было мне принести! Знаешь, как достала солнечная диета?!

Алек. Но чебуреки — это пустяки. По сравнению с девчонкой. Ты бы видел, какая там деваха: ноги — во! Попа — во!..

Гера. И что? От нее ты тоже отказался?

Алек. Да.

Гера (взвывает от глухой ярости). У-у, полный идиот! Кого я послал?! Надо ж было так прогнать! Схватил бы девчонку, кинул бы на спину — и сюда по-быстрому!

Алек. Я не смог… Устоять…

Гера. Что?

Алек. Там, рядом с машиной, где девчонка глазки строит, всего в десятке метров от нее — игра. Музыкальная. Ну, ты знаешь…

Гера. Не знаю я никаких музыкальных игр. Что мне, делать больше не хер, кроме как в игры играть?!

Алек. …Берешь микрофон, выбираешь мелодию и…

Гера. А-а, караоке, что ли? Какая это игра, дурость одна. Забава для пингвинов.

Алек. …Вот тут я не удержался, во мне какой-то бесенок проснулся. Короче, я рискнул попробовать…

Гера. Да? Так ты еще и певец у нас! Ну да, с таким-то слухом. Мистическим, можно сказать…

Алек. …И выбрал Элвиса. «Love Me Tender».

Гера (одобрительно). У-у, не слабо. И что?

Алек (возбужденно жестикулирует руками перед лицом Геры). Я спел, понимаешь, у меня вышло, я никогда так не пел; я видел, как смотрели на меня все, какими глазами пялилась на меня та девчонка; они повылазили из своих тачек, чтоб послушать Элвиса, то есть меня; я вложил в песню всю душу, я был им…

Гера (трясет Алека за плечи). Эй, успокойся, парень! Ты что, возомнил себя Элвисом?

Алек. …Я был им, Элвисом; а этот козел, что заправлял тем караоке, сказал, что моя песня — фуфло, что сам я фуфло, что у меня нет ни капли слуха; и тогда я доказал ему, кто есть кто…

Гера (насторожившись, отстраняется от парня). Нет, только не это. Не говори, что ты сделал с тем парнем то же самое, что сделал со мной. Там, в том убитом лесу…

Алек (ликует со злорадством). Да, я сделал это! Я позвонил ему, при всех, при всей той жадной, загребущей толпе; я позвонил ему на мобильный и… и…

Гера (снова выйдя из себя, рассвирепев, хватает Алека за грудки). Ты не мог сделать это, чувак! Это — нарушение внутренней дисциплины!

Алек (резко выдыхает). …И исповедал его душу.

Гера. Ты придурок.

Гера. Чего ты ржешь, придурок?

Алек (радостно хохочет). Гера, мы живы, живы! Меня даже не царапнуло в той бешеной перестрелке. Я совершенно цел и невредим…

Гера. А я б тебя сейчас с удовольствием пристрелил, да народу вон тьма. И патронов в обрез. Дурацкая перестрелка восемь обойм забрала. Чего ты гогочешь? Ты ж, ты ж во всем виноват! На хрена ты привел за собой хвост, местных бандюков против нас настроил?

Алек. Никого я не приводил. Они сами, как голодные псы, за мной увязались.

Гера. Что, почуяли в тебе мешок костей?

Алек. Неа, они повелись на мой редкий дар. Я разбередил их души, вызвал их на откровенность.

Гера. Тоже мне поп выискался, нашел кого исповедовать!

Алек. Ты не прав, Гера. Я только дал возможность их душам поговорить по душам.

Гера (переводит взгляд в сторону сцены). Стоп. Дальше не поедем. (Показывает вперед.)

Видишь, милицейский кордон.

Алек (вертит по сторонам головой). Что тут вообще происходит? Опять революция?

Гера. Судя по сцене, какой-то концерт намечается. (Находит взглядом рекламный щит с портретом и именем музыканта.) Пол Джойс. Черт, так это ж легенда рока! Ну что, останемся? Посмотрим?

Алек. Неа, я рок не люблю.

Гера. Гонишь, что ль? Как это ты не любишь рок?

Алек. Много шума из ничего. Примитив, топтание на месте. А эти два пальца, тьфу! Пора рок списать…

Гера (насмешливо). Что ж ты любишь, Шуберт?

Алек. Эр-энд-би, хип-хоп, рэп, электра, хаус…

Гера. Тоже мне продвинутая музыка. Отстой. Попса.

Алек. А твой рок что?! Музыка для даунов и депрессивных подростков.

Гера (хватает в ярости Алека за грудки). Что, что ты сказал, урод?! Это я депрессивный?!

Ксения. Меланхолия… Сердечко мое трепещет и екает в ожидании неизбежного чуда. Или подвоха… Подвоха или чуда. От тумана першит в горле, в глазах мельтешат какие-то белые точки… (Пауза.) Что со мной будет?..

Алек. Подальше от больших городов, подальше от оглушительных наваждений и безрассудных ожиданий. Туман — если б только не он…

Гера (вытягивает в направлении авансцены руку с пистолетом, с минуту целится, затем с досадой опускает пистолет). В этом проклятом тумане плавится мой пистолет. Я целюсь, а цель уплывает куда-то. Растворяется в белом омуте. Как бы я ни старался прицелиться, цель уходит сквозь пальцы, как туман, уходит от меня — будь он проклят!

Алек. …Он что-то делает со мной такое, что трудно передать словами. Я бы показал жестами, но туман повис на руках. Я не могу не пошевелить ими, не распрямить спину как следует. От тумана заплетаются крылья…

Гера. …Тьфу, не хватало только, чтоб этот паскудный туман выел мне плешь!..

Алек. …Это какая-то западня. Такой туман неспроста. Едкий, злой, ядовитый, как лук. Уж лучше бы порох жег мне глаза, чем эта мокрая мразь! Немедля, сейчас же нужно делать отсюда ноги!..

Ксения. …Я и шага не могу ступить в таком тумане. Вот напасть на мою голову! Откуда он только взялся?!.. Нет, надо идти, во что бы то ни стало нужно идти дальше. Иначе я его потеряю, утрачу навсегда. Пока я здесь стою, ненавидя туман и свою слабость, он уходит от меня. Где ты сейчас, мой милый друг? Почему избегаешь меня? (Пауза.) Он не стоит на месте. Любовь никогда не стоит на месте. Пока я довольствуюсь ничтожным, пока терплю соседство с мерзким туманом, он спешит… открыть снова солнце. Любовь не переносит тумана, любовь живет на солнечной стороне!..

Гера (вертит раздраженно головой). …Туман повсюду. Лучше, конечно, пусть будет он, чем уличная пыль и этот гребаный смог. Как они там дышат, в этом большом городе? Как умирают? Ведь даже сдохнуть некомфортно в такой вони. Когда туман, дышать тоже напряжно, но он хоть ничем не отравлен…

Алек. …Погоня опять завязла. Так к чертям собачьим ненавистный туман! Он заложил мне уши, он обволок мне душу, он мешает мне слушать. Слушать себя мне мешает! (Кричит Гере.) Эй, приятель, погоня в опасности! Я не слышу больше своих желаний!..

Гера (косится подозрительно на Алека). …Я больше не доверяю ему. С ним происходит что-то неладное. Сдается мне, он утратил свою необыкновенную форму. Слушает, как одержимый, туман, а в ответ ему мерещится хрен знает что. Эка на него подействовал концерт. Пол Джойс, без базару, мужик крутой, но он сделал Алека тряпкой. Да, видать, пока Алек слушал душу Джойса, та выжала из него все соки. Душа Джойса, будто вампир, высосала из моего приятеля всю злость, всю отвагу и храбрость… Взамен оставила жалкий жмых из сопливых чувств. Вроде жалости и нытья… Я, правда, тоже прогнал. Больше часа корячился с долбанной аппаратурой, потратил на нее все свое электричество. Почти подчистую, черт, разрядил свое сердце!.. А Джойс хоть бы хны, даже стакан мне не налил. Как врачи откачали его, тотчас свалил в свой вонючий отель. (Достает пистолет.) Надо было его хоть пугнуть тогда…

Ксения. …Когда так тихо, когда мир завесила белая мгла, на сердце особенно одиноко. Ощущение одиночества столь пронзительно, оно сушит не только душу, но и мои глаза!.. (Пауза.) Мои глаза. Любимый, я начинаю забывать, когда в последний раз ты целовал мои глаза. До дна ты иссушал их своей любовью — любовью ты наполнял их до краев. Ах, как незабываемо сладко плескалось в ней мое сердце!.. (Пауза.) Теперь там туман плещется. Но как же хочется испытать наново покачивания… толчки… всю неистовую качку любви!..

Алек. …Отчего же так ломит во всем теле? Неужели вынужденный простой? Привычка погони дает о себе знать — неужели? Лишь бы гнать и гнать, куда глаза глядят лететь, опрометью, сломя голову, не разбирая дороги ни для ума, ни для сердца!.. Да вот туман — хуже всякой засады. Укором стоит — за бездействие мое и умничанье. Эх, некому сказать, ради чего я здесь. А главное — ради чего я должен сорваться сейчас с места… какого хрена я должен продолжать погоню?!..

Гера. …Пистолет — красавчик. Мужик! Ни разу меня не подвел. Даст бог, и в таком тумане не подведет… (Пауза.) Стоило бы Джойсу пообломать рога. Хе-хе, чтоб он запел, когда я приставил бы к его башке свою пушку?

Ксения. …Зачем я встала? Одиноко, без всякого смысла… Нужно что-то делать, нужно продолжать желать! Я молодая девушка, я не намерена мириться с каким-то там туманом. Пусть он хоть трижды опасен и смертелен!.. Если любовь не подождала меня, если я не в силах настигнуть ее сейчас же… Уж лучше утопиться. Озеро близко. И туман не будет помехой… (Пауза.) Уж лучше обмануться…

Алек. …Я переплыву на другой берег. Вода в озере не такая уж и холодная. А там наконец избавлюсь от проклятого тумана. Уже все глаза проел! На мысли всякие дурные наводит. А я еще молодой. Меня от жизни моей еще так лихо колбасит, что я не согласен идти на поводу у разной хрени, что лезет мне в голову. Да я парень хоть куда, чтоб думать о дурном!.. (Пауза.) А там, на том конце озера, должна быть дорога. И люди. Я куплю у них сухую одежду и новый телефон — мой ни к черту! Совсем, бедолага, размяк. Растворился в чертовом тумане. Оттого я не слышу Немую женщину. Оттого я не слышу больше себя…

Алек. Прощай, Большовск! Прощай, город-монстр! В тебя мы теперь не скоро не вернемся. (Повернувшись к Гере, смеется.) Какой-то бред, Гера: мы проторчали в Большовске почти пять месяцев, а города, считай, не видели. Но я рад, знаешь, я чертовски рад, что мы уехали.

Гера. Выходит, мы поторопились? Позорно валим из Большовска, в то время как Немая сидит преспокойненько в каком-нибудь баре, где мы с тобой так и не были, цедит мартини и прикалывается над нами. Тьфу!

Алек (бросив смеяться — совершенно серьезно). Ее нет в Большовске.

Гера. Да? И где ж она сейчас, по-твоему?

Алек. В Сумске.

Гера. С чего ты решил, что Немая переметнулась в Сумск? Опять запеленговал ее душу?

Алек. Нет, ее душа тупо молчит, как рыба… Я вычислил ее другим способом. Слыхал о новом сервисе «Компас»? Вот с помощью него. В конце прошлой осени, если помнишь, я поймал звонок Немой. Я пытался тогда поговорить с ее душой, но она лишь глупо хихикала. Как я ни старался ее разговорить, все было напрасно. Зато мне удалось запомнить ее номер на своем телефоне. А три дня назад я отправил в «Компас» СМС-ку с ее номером. Через несколько секунд я получил ответное сообщение… Там были точные координаты местонахождения Немой.

Гера. И что же это, черт, за координаты?

Алек. Говорю же — Сумск!

Гера. Так ты, чувак, выходит, прогнал? Какого хера ты не отправил СМС-ку раньше?! Мы б не болтались в Большовске пять месяцев, а давно б замочили Немую!

Алек. Догадайся с трех раз… Новый поисковый сервис появился только три дня назад. Усек?

Гера. Мать его! И Немую бабу туда же! Ну не дура, а? На кой черт она поехала в этот сраный Сумск?!

Алек. Как ты можешь так судить о городе, в котором ни разу не был?

Гера. Да что там о нем судить. Глянь, какая дорога. Если ливанет дождь, мы завязнем тут по самые не хочу. Тьфу! Такая гребаная дорога может привести только в гребаный город.

Алек. Эй, чувак, не спеши судить, говорю же тебе. Не случайно ведь душа Немой выбрала этот городок, значит, было за что.

Гера. Да ничего она не выбирала! Просто, видать, мы ей хвост прижали, вот она и дала драпака. Куда глаза глядят ломанулась, как бешеная лошадь, а в глазах у нее сплошной жуткий страх. Вот она и угодила с дуру в этот твой Сумск. Будь он не ладен с его долбанной дорогой!

Ксения (не отрываясь от занятия, время от времени говорит в сторону полка). Давай-давай, лежи там и не дергайся. Что, жарко? Ха-ха-ха. Погоди, я тебе сейчас рай устрою. Да так, что и дух твой возликует, и тело отдохнет-расслабится. Чувствуешь, как пахнет славно, а? Сосновой смолкой, березовыми дровами, а сейчас, погоди, медом запахнет. (Черпает ковшом из кадушки, стоящей рядом с каменкой, и плещет на камни, пышущие жаром на печке. В тот же миг над камнями с жадным шипением возносится густое облако пара.) Ну как? Правда, здорово? Да лежи ты спокойно и забудь про все. Здесь ты в полной безопасности. Никто тебя не найдет и не тронет. Кроме меня, ха-ха-ха. (Становится на лавку, заглядывает на полок.) Небось, здорово голову печет, да? (Снимает с головы шапку, протягивает невидимому Вадиму.) На-ка, надень шапку, она тебе в самый раз, от лишнего пара голову сбережет. Но без пара тоже нельзя. Разве это баня, если в ней не достает пара? Пойду-ка поддам на каменку еще медового кваску. Или чего лучше? Может, мятного растворчика? Угу, стало быть, мяты с вишневым листом. (Спускается с лавки, черпает из второй кадушки и вновь плещет на камни — те с радостью обдают баню сухим душистым паром.) Ах, чудно-то как! Два часа назад я о таком даже не мечтала. Приехать со стужи, промокшей до нитки — и прямиком в горячую баню! Спасибо тебе за этот сюрприз… (Мигом обмирает против каменки, внезапно о чем-то вспомнив.) Не хотела тебе говорить, но все-таки скажу. Уж больно это странно и неожиданно… Ты не поверишь, но я встретила их на даче. Ровно два часа назад. Утром поехала на дачу к тете Римме за картошкой — у нас же ни одной картошки не осталось, — а они тут как тут! По грунтовке на своем драндулете ползли. Но… но ты знаешь, я им даже обрадовалась. Алек такой милый, правда, несет всякую чушь. Про любовь нашу вспомнил… Нет, ты ни о чем таком не подумай. Ни в кого я не влюбилась. Просто столько времени прошло с того дня, как я сбежала от них. Считай, почти пять месяцев уже. И вообще, мне показалось, что они сильно изменились. Потерянными стали, беззубыми; одни разговоры на уме, а дел никаких… Так, может, ты отменишь свою операцию?.. Ну, хорошо, хорошо, ты только не кипишуй — все одно я не слышу тебя: печка сильно трещит. Давай о чем-нибудь другом? Признавайся, тебе хорошо со мной?.. Ха-ха-ха. Зато мне хорошо как! Я глупая, да? Я — счастливая… (Берет из шайки веники и поднимается с ними к полку. Кладет один веник на полок.) На-ка, подложи этот веник под нос, да дыши. Во все легкие дыши, не стесняйся, выгоняй из себя долой хворобу и страхи все, а я тем временем пройдусь по тебе своим веничком. (Хлещет веником по невидимой спине и ногам.) Ах, хорош березовый — зверь! Распаренный какой! Вот так, вот так! (Хлещет.) Мне нужен не только путевый муж, но и здоровый. Во всем, слышишь, здоровый! Ха-ха… ой. (Внезапно обмирает и резко прижимает свободную руку к животу.) Дурно что-то стало. И впрямь жарко очень. Наверно, зря я это затеяла, баню и вообще. (Спускается, черпает из кадушки с квасом и пьет.) Вот так-то лучше. А то я чуть сознания не лишилась; в один миг раз — и все поплыло перед глазами: и ты, и эта чудная баня. (Пьет.) Я знаю, о чем ты думаешь: в моем положении это неудивительно. Хм, а как, по-твоему, на кого будет похож наш ребенок? (Выливает на камни остатки кваса, громкое скворчание пара заглушает ответ Вадима.) Брось, не говори ерунды, ты — классный. И неважно, кто у нас родится, мальчик или девочка, я хочу, чтоб они были похожи на тебя… Нет, не спорь. Но почему ты всегда пытаешься мне возражать?.. Ну и что, что время сейчас такое? Рожать детей всегда некстати: то война, то застой, то развал, то выборы-перевыборы… Почитаешь газеты, посмотришь новости по телевизору, послушаешь каждый день людей — такое кругом творится! Повсюду воруют, подкупают, преследуют, хают друг друга на чем свет стоит или делают вид, что ничего не происходит вокруг. А самые наглые и безбашенные делят-делят между собой эту бесхребетную и бессловесную, как забитая баба, страну, а все никак поделить не могут… (Пауза.) Но мы-то с тобой тут при чем, а? Ведь у нас любовь с тобой. Вадим, чтоб ты знал: я люблю тебя сильно-сильно!.. Ну и что с того, что ты — человек-бомба? Нашел еще, чем меня напугать. Знаешь, как меня там прозвали? (Кивает в сторону двери.) Сказать?.. (Понижает голос до заговорщического шепота, затем смеется.) А ты говоришь — бомба. Меня-то вон как прозвали, а я ничего. Живу, как видишь, и даже болтаю без умолку, ха-ха-ха. Потому как безгранично счастлива с тобой. Да что там говорить — люблю, просто обожаю тебя такого, какой ты есть, со всеми твоими недостатками и бомбами, люблю тебя и… и очень хочу от тебя ребенка. И, знаешь… (пауза) кажется, у нас получилось. Вадим, у нас получилось! (Прислушивается, повернув лицо в сторону полка.) Что-что?.. Какой же ты все-таки недотепа. Поражаюсь, как тебе только доверили эту твою бомбу? С твоей-то болезненной мнительностью? (Прислушивается. Набирает в ковш кваса.) Будешь квас? Ладно, не обижайся. Ты же сам говорил, что ужасно хочешь сына… Как ни говорил? Что же мне это приснилось, что ль? Да ты только представь: у нас рождается мальчик, красивый, крепкий, здоровенький, а главное, как две капли воды похожий на тебя… (Хватается руками за голову, возмущенно крутит ей.) Да при чем тут твоя бомба?! Откуда у нашего сына может взяться бомба? Да что ты такое городишь: бомба передается по наследству?! Вот чушь! (Обессилив от приступа чувств, опускается на лавку.) Ты просто боишься. Но чего ты боишься, скажи? Меня? Или этих двух кретинов, что гоняются за мною, как полоумные? (Вскакивает с решимостью с лавки.) Так я скажу тебе, со всей ответственностью скажу: я собираюсь быть тебе верной женой и заботливой матерью нашему сыну. А про преследователей даже не думай — если понадобится, я разберусь с ними так, что мало им не покажется… (За дверью в предбаннике раздается какой-то шорох.) Что? Ты слышишь какой-то шум?.. Я ничего не слышала. (Из-за двери доносится звук упавшего на пол предмета, девушка тут же поворачивает голову к двери.) Ага, что-то и вправду есть.

Гера (мычит спросонья). Ну что там еще?

Гера. Как бы не так! Как бы не так! Чего захотел!

Гера (озирается с недовольным видом). Что за город? Отстой какой-то: кругом одни аптеки, игровые автоматы и банки. Народ с жиру бесится, а дороги дрянь. У них такой вид, словно их мостили еще до этой гребаной независимости. Черт, как можно жить в такой дыре?

Алек. Гера, это ты знаешь, что это дыра, потому что тебе есть с чем сравнить этот заштатный городишко. С тем же Большовском, к примеру. А местный народец здесь сиднем сидит и годами никуда не выезжает.

Гера. Так уж никуда и не ездят?

Алек. Ну, может, раз в три месяца выбираются в областной центр. А если два раза в год съездят в столицу, то для них это громадная удача.

Гера. Не пойму, как они после этого находят в себе силы вернуться сюда, в это гиблое место.

Алек. Что тут непонятного? Одни давно смирились, что им до конца жизни не выбраться из этого захолустья; другие, очень даже может быть, искренне любят его, потому как здесь у них куча родни, родители, друзья, кумовья, дом в деревне, соток сорок земли и такие связи, которые им ни за что не наладить в большом чужом городе.

Алек (переводя взгляд с куклы на Геру). Что ты с ней сделал? На фиг ты ее связал, Гера?

Гера (снимает с полки палку салями и откусывает от нее). Достали меня ее выходки, вот и связал. Она ведет себя, точно даун. (Вешает укушенную салями назад.)

Алек. Ее можно понять. Мы приняли ее за Немую женщину, а она до сих пор не хочет нам этого простить.

Гера (открывает банку с мидиями, зачерпывает двумя пальцами и отправляет в рот). Ты говоришь полный бред, Алек. Потому что она — конченная дебилка. Ты что, забыл уже, что она вытворяла в отделе посуды?

Алек. Вот это жесть! Не иначе дело рук Немой женщины! Видать, они ей засаду устроили, а она им — на, получи! Взяла и всех замочила!

Гера (рулит с деланным безразличием). Фигня, и не такое приходилось видеть. Верно, Ксюха?

Алек (счастливо вздыхает). Ну все, почти приехали!

Гера. Ага, еще 15 минут и мы дома. А сколько нас не было?

Алек. Да, поди, девять месяцев… Точно, девять месяцев!

Гера. Офигеть можно: девять месяцев погони!

Алек. Девять месяцев напряженных, изнурительных преследований.

Гера (невесело ухмыляется). И что? Если б ты, Алек, был бабой, то к этому времени, глядишь, уже родил бы. А так, в результате, ни хрена. Даже на след Немой, считай, ни разу не вышли. Да что там Немая — Вадим как запропастился тогда, так больше и не объявлялся… Я вот о чем подумал, чувак, а не переметнулся ли Вадик на сторону Немой?

Алек. На кой черт ему это надо?

Гера. Мало ли… Может, Немая баба попалась видная, смазливая. А может, вообще… похожа на его погибшую девушку…

(Внезапно несколько сухих хлестких выстрелов вспарывают тишину летнего вечера.) (Замечает справа от себя несколько милицейских автомобилей.) А это еще что за хрень?

Алек (присвистывает). Вот это номер! Легавых как грязи! На кого это они, черт, облаву устроили?

Гера. Небось, на Немую.

Алек. Шутишь?

Гера. А что? Прикинь, была б хохма: все девять месяцев, которые мы убили на погоню за Немой женщиной, эта сука втихаря гонялась за нами. Как партизан, а? Устроила в том леску нам засаду, да, хе-хе, менты случайно об этом пронюхали и теперь выкуривают ее оттуда.

Алек. Так какого черта мы встали? Айда покончим с Немой!

Алек. Какая тишина… Вокруг ни души.

Гера (с рассеянным видом листает газету). Что, давит? Так ты звук включи. Что ты телек без звука смотришь?

Алек. Это новости… С сурдопереводом.

Гера. Зачем он тебе? Ты что, глухой?.. Не понимаю — с твоим-то слухом.

Алек. Я ничего не слышу. Абсолютно. Не могу настроиться ни на одну душу. Словно мир вымер. Словно где-то рядом кончилась кровавая война, она унесла всех… А меня контузило…

Ксения. Хватит летать! Слезайте уже! Алек, ты слышал, что я сказала? Малышку пора кормить!

Алек. Еще одну минуту, Ксения! (Ребенку.) Гляди, Сонечка, а вон то облако похоже на мишку… Нет, не на мишку, а на дядю Геру — у облака такая же борода. Что, ты не понимаешь, о чем я говорю? Погоди, еще чуть-чуть, ты подрастешь и будешь разумной, как твоя мама.

Ксения. Я хотела бы, чтоб она была счастливой. Пожелай ей лучше счастья!