Старый вислоухий пес с облезшим хвостом семенил вдоль железнодорожной насыпи, обгоняя вагон. Светлые подпалины пробивались через его грязную шерсть, а в слезящихся глазах застыло выражение унылой покорности судьбе. Это выражение как можно точно характеризовало ту холодную, грязную осень, которая грустила за закопченными окнами медленно двигающегося поезда.

Разбитый вагон, в котором ехала Таня, представлял собой нечто среднее между теплушкой и первым классом. От первого класса были грязные окна, с которых давно содрали шторы, а от теплушки — отсутствие большинства сидячих мест. Непонятно по какой причине скамьи для сиденья в вагоне были выломаны с «мясом», впрочем, так же, как и перегородки между купе. И лишь где-то оставались поломанные остовы, на которых можно было кое-как сидеть.

На все это страшно было смотреть. Как сказала одна из немногочисленных пассажирок этого странного поезда, он был «обчищен для нужд пролетариата», и всем своим видом как бы дополнял промозглую осень, которая безрадостно тянулась за окнами.

Прислонившись к холодному стеклу воспаленным лбом, Таня с тоской наблюдала за вислоухим псом, сама себе напоминая это бездомное животное.

Поезд полз так медленно, что, казалось, не движется вообще. Охая и кряхтя железными костями, он останавливался на каждом полустанке, на каждом отрезке пути, словно пытаясь задержать навсегда уходящее прошлое.

Рельсы были раскурочены. Изредка вдоль железнодорожной насыпи виднелись почерневшие, обуг­ленные останки чего-то. Таня все не могла разобрать: то ли это горели дома, то ли пожар уничтожил деревья и телеги.

Местность была страшной, пустынной. Темными ранами на обличье земли чернели голые, абсолютно голые заброшенные поля, на которых ничего не росло — и уж, похоже, ничего вырасти не могло. Их было значительно больше, чем сел, встречающихся на протяжении этой долгой унылой дороги по направлению к Измаилу.

В течение всего пути Таня сто раз уже успела раскаяться в том, что села в этот поезд. Может быть, она и выпрыгнула бы уже, и пошла назад, но... Но ей мешала воспаленная, до вздувшегося, окровавленного нарыва, гордость. И эта гордость заставляла ее сидеть на поломанной скамье, прижимаясь к стеклу горячим от таких же горячечных мыслей лбом.

На каком-то полустанке вагон заполнился людьми. Напротив Тани очутились двое: молодой мужчина и женщина. Они были настолько похожи, что нельзя было сомневаться в их родстве: брат и сестра. Даже движения и жесты были одинаковы.

Они не походили на сельских. На женщине была хоть и потрепанная, но фасонная шляпка и коричневое платье — когда-то модное, но уже с заплатами на локтях. На мужчине — военная шинель с сорванными погонами. Дама сжимала ручку пузатого саквояжа. Кожа его лопнула сразу в нескольких местах, и оттуда вылезали какие-то сизые, неопрятные куски пакли.

Все это вместе свидетельствовало о страшной, ужасающей бедности, которая вдруг обрушилась на мир.

Тане подумалось, что и сама она выглядит не многим лучше в этом перевернутом мире, где женщины больше не носят новых платьев. А вместо румян на их лице — выражение отчаяния и печали, похожее на застывшую маску.

— Вы до Измаила едете? — Женщина вдруг повернулась к Тане, и в глазах ее появилось даже нечто похожее на блеск — так приятно было для нее присутствие собеседницы.

— Не знаю еще, — Таня устало качнула головой.

— А мы с братом от самого Аккермана едем. Говорят, что в Измаиле тиф. — Она даже не вздохнула, говоря о тифе как о самых привычных вещах; собственно, так и было в том мире, где они все очутились.

— Где его сейчас нет, — в тон ей ответила Таня, всмотревшись в усталое лицо женщины и сразу увидев в нем благородство. В прежние времена она могла быть классной дамой, курсисткой. Но сейчас, здесь это был всего лишь придорожный листок, подхваченный ветром...

— Можем и не доехать до Измаила, — вмешался в их разговор брат, — говорят, на пути банды. Вдоль всего железнодорожного полотна. Поезда обстреливают.

— Слухи это! — Сестра всплеснула руками. — Мало ли что говорят! Мы ведь думали, что и поезда не ходят. А вот едем.

В этот момент, как бы противореча ее словам, поезд издал какой-то утробный хрип и вдруг резко стал, задрожав всем своим металлическим телом.

— Воронка... Снаряд... Облава... — раздались голоса, сразу со всех сторон, и тут же появился провод­ник. Хитрый и жадный (чтобы зайти в вагон, Таня сунула ему деньги), этот пролетарий зло поблескивал глазами, злорадно потирал руки и хрипло приговаривал, идя по всем вагонам:

— Ну что, буржуи, приехали? Воронка в рельсах! Если залатают до конца дня, поедем... — и шел дальше.

Чувствуя, что сходит с ума, что не высидит здесь больше ни единой секунды, Таня вдруг сорвалась с места, прошла стремительно через весь вагон и остановилась в открытых дверях, глядя на железнодорожную насыпь.

Оказалось, что они стоят возле какого-то села: в отдалении виднелся приземистый, серый барак железнодорожной станции, чуть поодаль на боку лежала перевернутая крестьянская телега, а вдалеке виднелись камышовые крыши убогих хижин.

— Не выходите, — за спиной у Тани внезапно вырос брат соседки из поезда, — они без предупреждения стреляют.

— Кто — они? — с недоумением и пренебрежением, которого она не смогла скрыть, обернулась к нему Таня: ей вдруг подумалось, что явный интерес, который проявлял к ней этот жалкий человек — уставший, небритый, почти больной, в старой, с чужого плеча, шинели, — выглядит абсолютно неуместно и просто нелепо.

— Здесь кто угодно может быть. — Мужчина, уловив интонацию Тани, тем не менее сделал шаг вперед, словно загораживая собой ее. — Банды, красные, дезертиры всех мастей. Они на еду идут. По поселкам ходят.

— Откуда вы знаете?

— На фронте был, офицером.

— Вы красный? — нахмурилась Таня.

— Почему обязательно красный? Вы ведь тоже не крестьянка, —усмехнулся он.

— Ну да, я воровка, — бросила Таня с вызовом, — воровка с одесской Молдаванки.

Мужчина захохотал. И Таня вдруг почувствовала, что этот смех стал его страшной ошибкой — за эти секунды она успела его возненавидеть. А почему — не могла бы и сама сказать.

— Одесса не под красными, и никогда не будет под красными, — мужчина вдруг заговорил быстро и тоном заговорщика: — Скоро придут части Добровольческой армии, и тогда...

— Зачем вы мне все это говорите? — фыркнула Таня. — А если я донесу?

— Я чувствую в вас родственную душу. Вы не донесете...

Выстрелы раздались в тот самый момент, когда Таня уже собиралась ответить что-то меткое, язвительное, подходящее к случаю. Она всегда была остра на язык, а теперь, когда нервы ее были напряжены до предела, и вовсе не собиралась сдерживаться в выражениях.

Но выстрелы — много выстрелов, один за другим — вдруг заглушили весь поток ее слов, всё, что она могла сказать. Они прозвучали барабанной дробью самого настоящего Апокалипсиса, заставив ее прижаться к двери тамбура.

— Вы слышите это? — схватив Таню за руку, мужчина почти силой затолкал ее обратно в вагон. И вовремя.

Из серого барака станции вышла группа людей в какой-то непонятной форме. Вроде бы военной, но даже издалека можно было разглядеть, что на них самые настоящие обноски. Их было трое. И у одного из них — самого старого, с клочковатой, торчащей во все стороны бородой — босые ноги были обмотаны каким-то бесформенным тряпьем, потерявшим цвет. Эти жуткие обрывки ткани сливались по цвету с землей, и казалось, что ноги мужчины до колен черные.

Он шел впереди остальных, как-то картинно неся длинную винтовку со штыком наперевес. Двое за ним что-то волочили по земле.

Когда они подошли ближе, Таня отчетливо разглядела фалды длинного черного пальто. Оно волочилось по земле, заворачивалось за голову... Словно мешок, бесформенный куль, двое мужчин волокли по земле человеческое тело, так, словно это было самым обычным делом. Даже невооруженным взглядом было видно, что человек мертв. И Таня вдруг поняла, почему никто не снял с него пальто: он был в нем расстрелян, и там, на спине, дыры от пуль запеклись в страшное кровавое месиво. Ей захотелось взвыть.

— Не смотрите, — офицер попытался отодвинуть Таню от проема двери, — не надо смотреть на них! Опасно...

Но она молча отстранила его руку, буквально отшвырнула ее в сторону. Ей хотелось смотреть — до конца смотреть на окровавленные осколки мира, разбитого, раздавленного, раздробленного на части ужасом этой непонятной войны...

— Куда они его тащат... — начала было она, но не успела договорить.

Прямо наперерез этому жуткому отряду из чахлых кустов жалкой лесопосадки выскочила женщина. Нельзя было понять, сколько ей лет, молода ли, стара, хороша ли собой или уродлива, как смерть. Рваный платок сбился на плечи, разметав слипшиеся волосы. Они, эти волосы, словно шевелились на ее голове. И Тане вспомнилось, что давным-давно в гимназии им рассказывали о древнегреческой медузе Горгоне, один взгляд на которую превращал человека в камень.

Она вдруг почувствовала, что ужас, который происходит на ее глазах, саму ее превращает в камень, так, словно эта легенда была правдой. Рот женщины был уродливо раскрыт в немом крике, и это было намного ужасней, чем если бы ее визгливые вопли заполнили всю округу. Этот страшный бесформенный рот, черная впадина на ее лице, был воплощением того самого ужаса, о котором говорила легенда.

Внезапно, высоко подняв скрюченные пальцы, как фурия, женщина бросилась на мужчин, которые тащили труп. Она попыталась вцепиться в лицо тому, кто был ближе. Растерявшись на мгновение, он тут же пришел в себя и толкнул ее кулаком в грудь.

Услышав, что сзади что-то происходит, идущий впереди бородатый обернулся. Быстро и точно ударив в лицо несчастной, он опрокинул ее на землю. Затем взмахнул штыком. Раздался хрип. Он долетел до остановившегося вагона. Таня сбилась со счета, сколько раз бородатый взмахнул штыком и опустил его вниз, прямо в женскую грудь. Затем троица быстро ушла. Женщина лежала на боку. Ее длинные волосы продолжал трепать ветер. Потом, взмахнув платком, потащил его по земле. Волосы женщины, как змеи, зашевелились над ее головой...

Начался дождь. Едкие, серые капли уныло размывали кровавые ошметки у насыпи.

— Давайте уйдем, — мужчина взял Таню под локоть, — не надо на это смотреть.

Но она, застыв, словно превратилась в соляной столб. Ужас, которому она стала свидетельницей, стал ее личной трагедией.

Вислоухий пес, доковыляв до вагона, остановился напротив открытой двери и посмотрел на людей жалкими, слезящимися глазами.

— Он хочет, чтобы его погладили, — Таня задрожала, отвлекаясь на пса. Похоже, шок начал отходить.

— Не вздумайте даже! — воскликнул мужчина. — Погладите его — заразитесь тифом. Это я вам как бывший врач говорю.

— Бывший врач? — Таня вскинула на него глаза.

— Служил в Добровольческой армии.

— Зачем вы говорите это мне? — Ей вдруг показалось, что еще немного, и с ней случится истерика, и никакой шок не прошел. Она взглянула на него. — Вы видели, что произошло? Что стало с этими людьми? А если кто-то об этом расскажет?

— Мне просто захотелось кому-то довериться, — пожал плечами мужчина. — У вас хорошее лицо. А смерть... Я не боюсь смерти.

— А я боюсь, — Таня продолжала дрожать. — Я очень боюсь смерти. И я не хочу умереть вот так. Мне страшно. Я больше не хочу слышать о смерти. Я хочу жить.

— Никто не останется в живых, пока это будет происходить, — перебил ее офицер, — понимаете —не будет жизни. Разве вы не согласны?

— Эти люди... Кто они? Красные, банды, кто?

— Да какая разница! — махнул он с досадой рукой. — Сейчас никто не разберет это. Разве вам не все равно, кто проткнет вас штыком?

— Почему, ну почему они убивают? — настаивала Таня, сжав руками голову.

— А почему убивают все? — пожал плечами попутчик. — Ради еды, ради денег. У них еды нет. Одежды тоже. Видели, что на них? А если к тому же идейные... Но здесь не место это обсуждать. Лучше пойдемте в вагон.

И, буквально силой развернув Таню, он заставил ее вернуться на свое место.

Вагон между тем стал заполняться людьми. Теперь их было так много, что они стояли в проходах.

— Сзади одесский поезд остановили, — шепнул, объясняя, бывший врач, — пассажиров высадили. Мы поедем, а те вагоны к фронтам подгонять будут.

— Каким фронтам? — Таня смутно разбиралась в событиях гражданской войны.

— Колчак! — с каким-то странным, непонятным умилением выдохнул офицер. Тане показалось это смешным: вот так, посреди ада, мечтать о том, что не случится никогда. Но, поразмыслив, она пришла к выводу, что слепая вера наивного офицера — это трогательно. Но еще больше — печально.

Размышляя об этом, Таня пробиралась к своему месту, всматриваясь в лица людей, заполнявших вагон. Уставшие, измученные, это были не только крестьяне. Много было и тех, в ком, как и в соседях Тани, сестре и ее брате-офицере, чувствовалось тонкое, тщетно скрываемое благородство.

Дюжий белобрысый детина в крестьянской косоворотке навыпуск налетел на Таню, со всей силы толкнув плечом. Она не смогла удержаться на ногах. Офицер даже не успел ее подхватить, и Таня полетела куда-то вбок, на какого-то мужика. Грубо ругнувшись, тот подхватил ее, поставил на ноги. Из-под неопрятной, вонючей папахи зыркнул злой черный глаз. При падении Таня наступила ему на ногу.

— Простите, мадамочка! Наше вам здрасьте! — тем не менее с широченной улыбкой отсалютовал Тане толкнувший ее белобрысый и стал пробираться к середине вагона.

— Смотри, куда прешь... баба... — фыркнул тот, что в папахе, выплюнув последнее слово как самое отвратительное в мире ругательство.

Не обращая внимания на неприятный инцидент, Таня все-таки протиснулалась к своему месту.

— Говорят, долго будем стоять, — обернулась к ней сестра офицера, уже оживленно беседовавшая с переодетыми в крестьянки дамочками. Маскарад их был столь наивен, что Таня сразу поняла, что бледные интеллигентные дамочки ни разу в своей городской жизни не были в селе. — В округе стреляют.

Щеки ее раскраснелись от оживления. Беседа доставляла ей явное удовольствие. Одна из «крестьянок», достав из замызганного тулупа обшитый кружевом платок, принялась обмахивать им лицо, держа тонкий батист двумя манерно изогнутыми пальчиками. Тане захотелось сначала засмеяться, потом заплакать.

Эта страшная смута порождала самые невероятные комбинации ряженых. Пытаясь спастись, люди переодевались в других людей — и тем самым выдавали себя с головой. Это были плохие актеры в разрушенном театре, в котором зрители часто исполняли роль не судей, а палачей. Немыслимые крестьяне, грузчики, в которых за версту можно было разглядеть белых офицеров, прачки и доярки, разговаривающие по-французски, крестьянки с черными от земли пальцами, унизанными бриллиантами, выдававшие себя за белых графинь, — этот мир ряженых был страшен, как отражение кривого зеркала, в котором очень боишься увидеть правду. И в то же время видишь эту правду — лучше всего остального.

Никого нельзя было винить в том, что он не хотел быть самим собой. Люди переодевались, чтобы избежать страшной и мучительной смерти. Никому нельзя было верить. Под личиной ряженого мог находиться кто угодно...

— Тогда нам придется заночевать здесь, — натянуто улыбнулась Таня, не слыша, что ей говорят. Ей совсем не нравилась перспектива провести ночь в этом жутком поселке.

— Ни в коем случае! — обернувшись к Тане, произнесла хорошо поставленным голосом «крестьянка», в которой за версту можно было разглядеть классную даму. — Здесь в колодцах отравленная вода. Потому мы и бежим отсюда.

— Бежите? — переспросила, придя в себя, Таня.

— Мы третьи сутки здесь сидим, — печально сказала ее подруга по несчастью. — Третьего дня нас за версту высадили, а вагоны забрали. В здании станции сидели. Поезда здесь не ходят. Вас увидели и побежали быстро. Потому и людей столько набилось. Все хотят спастись. Бандиты эти... Те, что на станции, не возражали. Они всех успели ограбить. Всё забрали, подчистую. Непонятно только, как нас самих выпустили. Как в поезд дали забраться...

— Почему вода отравленная? — Таня так и не поняла.

— Трупы в колодцы сбрасывают, — резко пояснил офицер. — Концы в воду прячут. Эту воду пить нельзя. Трупный яд.

От этого объяснения у Тани мороз пошел по коже. «Крестьянки» опустили глаза. Таня стала ерзать на жесткой скамье, пытаясь устроиться поудобней. Пояс юбки сбился в сторону, и она вдруг почувствовала, что кошелька, прикрепленного к нему, нет!..

И тут ей захотелось расхохотаться! Ее, королеву Молдаванки, обобрали так, словно она вернулась в родную Одессу! На нее сразу повеяло знакомым духом — духом жареного лука и воровства. И, несмотря на весь ужас случившегося, Таня вдруг испытала такую легкость, что ей захотелось петь. Может быть, эта реакция и была странной, но она прекрасно понимала, откуда это: в ее жизни вновь возникли люди из прошлого мира. И, к своему огромному удивлению, это доставило ей странную радость.

Нашарив внизу саквояж, Таня вынула из него плотную тряпицу, перевязанную бечевкой, и сунула к себе в карман.

— Посмóтрите за моими вещами? — обворожительно улыбнулась офицеру она. — Мне ненадолго отлучиться надо.

Офицер изобразил горячий восторг. И, легкая, как перышко, Таня быстро растворилась в толпе.

В тряпице был револьвер, рукоятка которого была изящно отделана перламутром, но, несмотря на это, представляла собой довольно грозное оружие. Это был прощальный подарок Тучи. Таня взяла револьвер с собой в Аккерман: в крепости происходило многое. Однако, к счастью, ей так и не довелось воспользоваться оружием.

Вспомнив свое прошлое и все так же улыбаясь, она со знанием дела сунула револьвер к себе в карман.

Парочка орудовала в третьем вагоне — в том, что Таня уже прошла. Она обнаружила их в самом конце вагона, когда, сбив с ног какую-то пожилую даму, белобрысый толкнул ее на своего черноглазого коллегу в папахе. А тот со знанием дела принялся дамочку поднимать.

Высвободив револьвер из-под тряпицы, Таня засунула его под кофту. Затем, подойдя, ткнула стволом, не вынимая его, прямо в спину белобрысому:

— А ну ша, швицер задрипанный! — тихо проговорила она. — Быстро когти на выход! И дохлого этого своего марвихера за себя возьми.

Белобрысый остолбенел, попытался вякнуть что-то нечленораздельное, но Таня надавила стволом посильнее, прямо в почки.

— Без шухера, дефективный. На воздух, кому говорю!

Черноглазый возник сразу и даже попытался ударить Таню по руке. Но та только засмеялась:

— Граблями не размахивай, полудурок! Понаделаю дырочек, простудишься! На воздух, тухес проветривать, швицер задрипанный!

Черноглазый пошел первым, Таня же вела под прицелом белобрысого. Вместе они выпрыгнули из вагона и отошли от двери.

— Слышь, ты... — Черноглазый, прийдя в себя, сплюнул сквозь зубы, и грязно выругался, — в посадку отой­дем?..

— Слушай, а кореш у тебя полудурок! — засмеялась Таня, обернувшись к белобрысому. — За посадку людей мочат! Какие сопли надо обмотать за мозги, шоб глазами не видеть?

И, не дав обоим бандитам опомниться, она сделала характерный жест рукой, по которому одесские бандиты отличали друг друга от всех остальных. Когда-то в обиход этот жест ввел Японец. Его происхождение давно забылось, но бандиты продолжали пользоваться им по-прежнему.

У обоих округлились глаза.

— Наша, что ли? — Белобрысый очнулся первым. — Из каких таких будешь? Молдаванская?

— Ну, и шо... — кивнула Таня. — Вас-то как за сюда занесло?

— Драпаем, — искренне тяжело вздохнул черноглазый. — Мы на войнушке, хреновой, этой... под Японцем были...

— В полку его? — удивилась Таня.

— Так, стоп! Подожди-ка! — прищурился черноглазый. — А ведь я за тебя видел! На похоронах Японца в Вознесенске ты шла за первых рядах! Так ты за каких будешь?

— За своих, — тяжело вздохнула Таня. Слова вора вызвали в ее душе очень тяжелые воспоминания, от которых не так-то просто было избавиться.

— Ладно, — сглотнула она. — Вы-то как сюда попали? — Под кем были?

— Мы с этим... До Японца... У Гришки Клюва, за Привозом. Хорошее было времечко! — вздохнул белобрысый. — Я вот Коцик, а он — Топтыш. А тебя как кличут?

— Алмазная, — бросила Таня и поразилась тому, что это жуткое имя не вызвало в ее душе никаких чувств. Но как на него отреагировали бандиты!

— Матерь Божья! — Белобрысый Коцик помимо воли взмахнул руками. — Да за всю Одессу слухи ходили, что ты за сто разов как мертвая! А ты воно как... жива... Слышь, ты это, пушку-то убери. Не гроза мы друг другу. И это... — он потупился. — Говори, где тут твое...

Коцик вынул из-за пазухи несколько кошельков, и Таня забрала свой.

После примирения Топтыш начал свой нехитрый рассказ. Когда Японец стал набирать полк, Коцик и Топтыш согласились сразу, потому что любили романтику. А Гришка Клюв не пошел. И их тоже отговаривал, но они не послушались. В итоге Клюв остался в Одессе, как и большинство его людей.

А Коцик и Топтыш попали в самый котел. Им чудом удалось выжить. Когда гайдамаки напали на Голубивку, чтобы отбить ее у Японца, оба были так пьяны, что свалились в погреб. Очнувшись, они драпанули через поле. Гайдамаки их не заметили. На железнодорожном узле бандиты узнали, что Японец угнал поезд, чтобы доехать до Одессы.

Они решили, что надо добираться пешком. Приключений было много: попали в какую-то банду, воровали кур у крестьян, еле удрали от красных... Оборвались, износились... А потом узнали о смерти Японца. До Вознесенска доехать к похоронам.

Там они и узнали про засаду — что на подступах к Одессе ловят бывших людей Японца, кто был с ним в полку. Везут якобы на огородные исправительные работы, но на деле расстреливают на месте. Бóльшая часть людей из этого полка сгинула. Они решили окольными путями добираться до Измаила. По дороге, в поездах воровали. Так и попали сюда.

— В Одессу возвращаться надо, — резюмировал свой мрачный рассказ Топтыш, — хоть косо, хоть вплавь. Нет сил по этим колдобинам больше тыриться. Вне Одессы нету жизни. В Одессу — и ни за как.

— Я не могу в Одессу, — помолчав, отвела глаза Таня. — Нельзя мне туда.

— Да за шо? Чё це? — удивился Топтыш. — Туча прикроет! Он сейчас за главный. И Алмазную все знают — она завсегда в авторитете.

— Алмазная, ты нас не бросишь? — как-то по-детски произнес Коцик. — Возьмешь к себе?

Вместо ответа Таня молча пожала плечами.

В поезд между тем набивался народ. И было странно, что на такой крошечной станции, в степи, его оказалось столько. Люди, похоже, прятались неделями. И, судя по их активности, поезд точно должен был отправиться дальше — как будто все хотели уехать неведомо куда.

Толстый лысый дядька, сжимая под мышкой каракулевую шапку, усердно пытался влезть на подножку стоящего поезда, потея изо всех сил. Его деревенский жупан был подвязан простой веревкой, а в руках он сжимал явно городской чемодан, хотя по всей его фигуре, а главное, по выражению трусливо-нагловатого лица было видно, что он не имел никакого отношения к городу. Чемодан же и шапку, похоже по всему, украл у одного из застрявших на станции бедолаг.

— Ты глянь, Алмазная, на гуся того пришмаленного, — прищурился Коцик. — О-о смотри, какой чирей пухлый! Прям жир под шкурой.

— Сочный гусь, — загорелся и Топтыш.

Таня с ужасом посмотрела на них. Стоило бежать так далеко, чтобы не убежать никуда! Стоило сесть в поезд, чтобы уехать как можно дальше и понять, что этот поезд всегда будет стоять на месте... Прошлое накатывало зловонным покрывалом, и Таня не могла с этим справиться...

Рядом с ней образовались два одесских вора, бежавших через все фронты бесконечной войны. И так получилось, что она оказалась вместе с ними. И не просто оказалась, а стала их частью, и они приняли ее за свою...

Таня отчетливо понимала, что значат черные горящие глаза Топтыша: она знала повадки этих людей — ведь провела с ними не один год жизни и стала старше не только по возрасту — душой постарела на сто лет. И она прекрасно понимала, что если скажет сейчас, что не хочет больше воровать, то они, эти бандиты, просто поставят ее на ножи... Оба... И Алмазная больше не будет авторитетом для них. А они не станут ее защитой на этой жуткой, страшной бесконечной дороге. Поэтому Таня приняла решение сразу. Собственно, ей и некуда было отступать назад.

— Надо вздеть гуся, — кивнула она, — но тихо. Топтыш, столкни-ка его с подножки поезда. Но молча, тихо, ну ты понял, не так заметно...

Тихо переговариваясь, они втроем подошли к толстяку, который все пытался уцепиться за поручень и подняться. Однако слишком много желающих было влезть в вагон, и толстяка все время отпихивали назад.

Таня стремительно протиснулась в эту толпу и толкнула толстяка плечом. Затем как бы случайно поскользнулась. И, охнув, буквально упала ему на грудь. Толстяк опешил от неожиданности и страшно перепугался. От перепуга он даже выпустил из рук саквояж и шапку.

В этот самый момент налетевший на толстяка Топтыш едва не сбил его с ног. Ничего не поняв, но почувствовав, что его толкают, он стал страшно ругаться. Коцик же, воспользовавшись суматохой, подхватил саквояж и шапку и быстро скрылся в соседнем вагоне.

— Господи! Я ногу подвернула! Ах, какой кошмар! — принялась Таня жаловаться толпе, плача и причитая, отвлекая внимание от Топтыша, который быстро скрылся — следом за Коциком.

Люди между тем продолжали напирать. Таню оттерли от толстяка. Она резво заработала локтями и сумела залезть в соседний вагон, где в тамбуре ее уже ждали и Коцик и Топтыш.

— Хипиш получился первоклассный! — Топтыш прищурился с удовольствием. А Тане... Тане хотелось плакать. Отвернувшись к грязному закопченному стеклу, крепко прижимаемая дурно пахнущими, немытыми телами людей, она старалась изо всех сил держаться.

— Алмазная, куда податься думаешь? — Коцик легонько толкнул ее локтем. — Мы теперь все — как перекати-поле. Рвем когти по кругу. А тебе работать надо. Нельзя такой талант зарывать в землю. Хипишуешь так, что мама не горюй! — Он не мог сдержать восторга.

— Не знаю, — Таня раздраженно пожала плечами. Ей были противны расспросы вора.

— А то айда с нами за Киев! — неожиданно сказал Топтыш. — Там развернуться можно. Свои люди есть. Как доберемся до Измаила, пойдем вокруг, окольными путями. Так до Киева в обход военных фронтов и дойдем.

— Петлюра там, — наугад бросила Таня, имевшая очень смутное и отдаленное представление о политике и о том, что происходит вокруг.

— А шо нам Петлюра? — пожал плечами Коцик. — Мы ему не фраера, у него глаз не вынули! Так шо зубы у него задохнут за нас болеть. Айда до Киева, Алмазная, и нехай того Петлюру, чи ше якой фраер подвизается стоеросовый. Нам за такой хипиш один черт.

Внезапно Таня задумалась. А действительно: ну доберется она до Измаила, и куда ехать дальше? Тупик? Измаил был конечной точкой империи. Потом можно было пробираться за границу. Либо, как правильно сказал Топтыш, окольными путями, окружной дорогой — до более крупных городов. В Москву добираться было далеко и опасно. На ближе всего были Харьков и Киев. Таня вдруг задумалась: почему нет?

В Киеве можно пока пересидеть и подумать, что делать дальше? В крайнем случае, поискать службу, все равно какую. За границу ехать она не сможет. Таня это чувствовала. Так далеко — ни за что. Что-то внутри категорически сопротивлялось этому, словно убивая ее душу. И Таня согласилась с этим решением ее души: ни за что не уедет так далеко.

Она уже была готова что-то ответить, как вдруг жуткий, резкий приступ странной боли в животе едва не скрутил ее пополам. В глазах потемнело, а рот наполнился привкусом разлившейся едкой желчи. Это было невыносимо!

— Алмазная, что с тобой? — перепугался Коцик, когда Таня стала оседать прямо ему на руки. У нее потемнело в глазах.

Буквально разрывая заплечную сумку, Топтыш извлек из нее бутыль с водой и щедро смочил Тане губы, дал ей попить. Таня начала пить жадно, большими глотками. Боль понемногу отступила.

— Не ела я ничего сегодня, — сказала она, словно уговаривая себя, — вот потому.

Но их самым неожиданным образом прервали: вдруг со всех сторон загалдели люди, в вагон, и без того набитый битком, принялись влезать солдаты. Они были разношерстны — на одних можно было разглядеть форму гайдамаков, на других были какие-то неопрятные обноски неопределенного вида. Но все они были небриты, худы, в глазах их горел злой огонь. У многих руки, головы были перевязаны грязными, окровавленными тряпками.

— Чоловики та жинки, — вдруг проблеял низкорослый лысоватый гайдамак в форме, отличавшийся определенной чистотой от всех остальных, и по этому признаку в нем можно было определить начальство, — поезд швыдко тронется, зовсим скоро. До ближайшей зупинки. Не толпитесь. Отвечать: есть в вагоне большевистская и жидовская сволочь?

— Это не гайдамак, — прокомментировал тихо, на ухо Тани Топтыш, — я таких уже повидал. Он только форму на себя напялил. Банды это. Говорил ведь: за везде на путях засели банды. Щас грабить начнут.

Люди в вагоне зароптали. Но захватчики тоже не мешкали: двое в обносках выволокли какого-то сопротивлявшегося изо всех сил мужчину. Один из вошедших ударил его прикладом по голове. Обмякнув, он повис на руках солдат. Те быстро вытащили его из вагона.

— Большевики та жиды!.. — зычно гаркнул бандит в ворованной форме.

— Вже!.. — крикнул кто-то с другого конца вагона.

Потоптавшись для приличия, бандиты вышли из вагона. Кто-то припечатал вагонную дверь отломанным засовом. Захрипев, издав страшный звук, словно режут тысячу диких свиней, поезд, как будто это почувствовав, дернулся всем своим длинным металлическим телом, словно по нему пошли судороги. И медленно сдвинулся с места. Впрочем, почти сразу он остановился.

— Я в вагон за своими вещами пойду, — сказала Таня.

— Мы с тобой, — дернулся Коцик.

И Таня снова поняла, почему воры так держатся за нее: вдали от родной Одессы они потерялись. Им больше нигде не было места. И они это чувствовали всей душой, но не могли этого объяснить...

Ей удалось уместиться на краешке обломка скамьи, когда сестра и ее брат-офицер немного по­двинулись. Где-то поблизости маячили Коцик и Топтыш.

— Это было ужасно, — манерно всхлипнула сестра, — эти бандиты!.. Мы думали, ограбят до нитки...

— Нужны мы им! — хмыкнул офицер. — С первого же взгляда на нас видно, что мы голь перекатная. И всегда будем такими.

А в его голосе зазвучала искренняя горечь. И Таня вдруг поняла, что это все правда. Прежний, знакомый мир комфорта и достатка навсегда ушел от этих людей, и они прекрасно понимали, что жизнь их больше никогда не станет такой, как была.

— Что там банды! — прокомментировали зло откуда-то сбоку. — Говорят, под Измаилом котовцы. Вот это будет похлеще ваших банд. И дальше нас не пустят. Только пару километров вперед.

Таня похолодела. Встреча с Котовским совсем не входила в ее планы. Да и была откровенно опасной, учитывая то, что она знала о нем.

— Ну да, красные уходят, — снова раздался комментарий, впрочем, уже другой, — из Одессы их выбили — и отсюда выбьют совсем. Конец их миру! — и нельзя было понять: за красных говоривший или против...

И тут поднялся фонтан голосов. Одни говорили, что в Одессе правят красные, другие уверяли, что Одессу взял Деникин, третьи твердили, что в Одессе власть взяли уголовные, потому что с фронта вернулся Японец и всех подмял под себя...

— Они ничего не знают про смерть Мишки, — наклонившись к уху Тани, прошептал Коцик, — ну совсем ничего!

— Быть такого не может! — Таня отрицательно мотнула головой. — Когда умирает король Одессы, всегда возникает большая брешь, ну, дырка. Никто в Одессе не заменит Японца.

— Заменят, и еще как, — мрачно прокомментировал Топтыш. — Забудут Японца. Появятся какие-нибудь уроды и передерут город, как одеяло на куски. А жаль. Нас сейчас там нет.

— Не забудут, — Тане не хотелось в это верить, — хорошо, что не многие знают про его смерть. Японец — значил порядок. Пусть так и будет дальше.

— Ну, мы не увидим за то, — мрачно сказал Топтыш, и Таня до сдез растрогалась, потому что он был прав.

Внезапно ей с такой силой захотелось домой, что она едва сдержала желание выпрыгнуть из поезда! И, словно услышав ее мысли, поезд вдруг сильно дернулся и стал, затормозив так резко, что те, кто стоял, едва удержались на ногах.

— Приехали, — мрачно произнес кто-то.

Было слышно, как открывают двери. Стал слышен какой-то стук. Появились солдаты. И, глядя на их выражения лиц, стало ясно: в вагон вошли красные. Это они стучали прикладами.

Со всех сторон раздались робкие голоса. Но слов нельзя было разобрать. Когда у одних в руках оружие — у других нет смелости. А в руках вошедших было оружие, лица их походили на застывшие маски. Каменные идолы в черной коже — похожие на посланцев из ада. Почему-то Тане подумалось именно так.

— Панику не делаем, господа! — Четкий, размеренный голос принадлежал мужчине лет сорока. Его грудь в кожанке двумя слоями опоясывала пулеметная лента, и он выглядел более зловещим, чем остальные: начальство. — Готовимся к проверке документов.

Окружавшие его солдаты опустили винтовки штыками в пол. Но было ясно: они готовы пустить их в ход по первому требованию.

— Какие документы... откуда... зачем... что еще... — В этот раз в нестройном хоре уже можно было разобрать слова. Но никто не задавался вопросом: кто эти люди, вошедшие в вагон, и по какому праву они смеют останавливать поезд? Здесь не было прав. Здесь была только выжженная степь, чернеющая к вечеру, и бесконечная пропасть кровавой войны, сквозь бушующее пламя которой все они пытались просочиться и при этом не сгореть в страшном сполохе.

Краем глаза Таня заметила движение рядом с собой — Коцик и Топтыш как можно быстрее старались удалиться от нее, протискивались в толпу, и она поняла: будут грабить. Что может быть удачнее, чем то время, когда все роются в сумках, баулах, тюках, открывая кошельки? Горький ком подступил к горлу. Но сделать нельзя было ничего. Еще мгновение — и оба вора растворились в людском море, и даже кругов не осталось в этой темной воде. Количество солдат между тем увеличилось.

— Проверки здесь не будет, все на выход! — Зычный голос начальника перекрыл толпу, повиснув в воздухе.

После этого раздался какой-то гул: забыв про угрожающее оружие, люди стали в голос возмущаться. Выходить — куда, в степь? Когда за окнами скоро ночь, и дождь, унылый дождь ранней осени, все моросит и моросит, без начала и без конца?

— В здании вокзала переночуете, — прозвучал металлический голос. — Все равно до утра поезд не двинется. Всем на выход с вещами. Я сказал, — этот, в кожанке, похоже, уже все решил.

Солдаты подняли винтовки. В толпе произошло движение. Таня давно потеряла из вида Коцика и Топтыша. Подхватив свои вещи, сдавленная месивом из людских тел, она оказалась в гуще толпы. Стало душно и тесно.

До выхода, до узкой двери вагона, воздух успел стать таким спертым, что Таня дышала, как рыба, выброшенная на песок. Только в жабры этой рыбы забивался не песок, а время...

Свежий воздух оказался просто глотком воды. И, спрыгнув с подножки вниз, в мягкий чернозем насыпи, Таня, вздохнув, с удивлением разглядела, что они находятся на довольно большой станции, облагороженной прямоугольным зданием вокзала.

Внезапно раздалось ржание лошадей и человек десять всадников проскочили мимо них. Лошади взбивали копытами землю. Это были котовцы. Таня похолодела. Но через время успокоилась — несмотря на то что вокруг было довольно много солдат, самого Котовского среди них не было.

Пассажиров остановленного поезда завели в здание вокзала, где было открыто два входа. Остальные два были забиты досками так прочно, что казались сплошной деревянной стеной. Все здание было обшарпано, в полу виднелись воронки. Похоже, что внутри не только стреляли, но и что-то там раньше взрывалось.

Скамеек в здании вокзала не было, сидеть было не на чем. Началась проверка документов. Солдаты протискивались между людьми, требовали какие-то бумаги. Того, кто ничего не мог предъявить, уводили. Также из здания вокзала почему-то стали выводить пассажиров с маленькими детьми. Малыши подняли рев. Но люди были запуганы настолько, что никто ничему не возмущался. После проверки в здании вокзала стало намного свободнее.

Таня сунула под нос молоденькому солдату липовую бумажку, которую вручил ей Туча перед отъездом в Аккерман. Среди обширной армии Японца подобные фальшивые документы штамповала целая канцелярия. У нее их было несколько. Подумав, она предъявила бумагу, выписанную на имя прачки Авдотьи Трифоновой, уроженки Бессарабского уезда.

В этом были жестокая ирония, ведь криминальная карьера Тани началась с работы прачки. Мальчишка скользнул глазенками по бумажке. Было ясно, что он не умеет читать. Солдат был совсем молоденьким, еще большей детскости ему придавали яркие, рассыпанные по коже веснушки.

— Кто — там написано? — спросил он тонким голосом, даже покраснев от натуги.

— Прачка, — Таня повторила имя и фамилию.

— Ну какая ты прачка! — скривился он, выказывая редкую проницательность.

— А это мое сословие такое, — дерзко произнесла Таня. — Я ведь прачкой не работала, — и, подражая говору деревенских девок, добавила: — У господина одного была на содержании. Что ни на есть пролетарский элемент!

— Понятно с тобой, — хмыкнул солдатик, — а господин где?

— Так господин уехал в Париж, — вздохнула Таня, — вот и пробираюсь к родне в Харьков.

— А чего на Измаил?

— Так другие ж поезда не ходют!

Повертев для приличия бумажку в руке, солдат вернул ее Тане. На этом допрос был закончен. Она вздохнула с облегчением, в сотый раз благословив предусмотрительность Тучи.

Начало темнеть. Устав от долгого стояния, люди стали устраиваться — кто на чем может. Некоторые уселись прямо на полу. Таня пристроилась на своем чемодане. Чувствуя, что долго так не высидит, передвинулась к стене, прямо к разбитому окну. И, не долго думая, уселась прямо на пол, подстелив старую шаль, взятую еще из дома.

— Красных на юг перебрасывают, — наклонившись к ней, произнес благообразного вида господин в пенсне и потряс клочковатой бородой, вытряхивая на ладонь из газетного свертка скупые хлебные крошки, — вот мы и попали как куры в ощип. Ничего хорошего.

— Вы о чем? — удивилась Таня, повернувшись к нему. Сколько она повидала на своем веку таких! Господин был похож на казенного служащего, который после получения жалованья выходил за девочками на Дерибасовскую.

— Красные Колчака разбили, но с Деникиным им не справиться, — доверительно сказал толстяк, — вот и перебрасывают всех на Южный фронт, оставив пока Одессу Деникину.

— Разве в Одессе деникинцы? — удивилась Таня.

— Взяли в августе, — кивнул толстяк, — но в городе плохо. Грабят, на улицах стрельба. Нет, в Одессе сейчас лучше не оставаться.

— Почему же здесь красные? — спосила Таня, не понимая этой странной обстановки.

— Копят силы, мало их, — снизив голос, пояснил господин в пенсне, — засели на подступах к Одессе и поезда грабят. Считают, что мы все буржуи. Хорошо хоть стрелять не начали.

— Вы о чем? — похолодела Таня.

— Они полагают, что все, кто едет из Одессы сейчас, — шпионы Добровольческой армии. Интересно то, что деникинцы тех, кто не уехал из города, считают шпионами красных, — криво улыбнулся разговорчивый господин. — Вот и вертись, как белка в колесе, пока это не кончится.

— Вы думаете, это кончится? — искренне вздохнула Таня. — Мне лично кажется — никогда.

— Вы еще слишком молоды, чтобы разбираться в таких вещах! — Господин снисходительно посмотрел на нее. — Нет, вы увидите: еще настанет порядок. А все-таки хорошо, что нас заперли здесь.

— Что же тут хорошего? — Таня была сбита с толку этим странным разговором.

— Ну не стреляют и не грабят. Плюс, однако.

В этот момент в окне раздался свист. Удивившись, Таня выглянула и тут же разглядела торчававшую там физиономию Коцика, с которой почему-то исчезло обычное жизнерадостное наглое выражение.

— Алмазная, вылазь за быстро, ноги в руки и айда! — зашипел он. — Бикицер, пока Топтыш страхует!

— Куда вылезать, зачем? — ничего не поняла Таня.

— Быстро! — зарычал он. — Бикицер, глупая! Тикать отсюдова надо! И прямо за сейчас! Ну! — В голосе Коцика вдруг зазвучала самая настоящая паника. Она была не наиграной. Что-то встревожило одесского вора, что-то настолько страшное, что он не мог с собой справиться. Тане тоже стало страшно.

— С вещами выйти? — спросила она, лишь бы что-то сказать.

— Да нехай те вещи, брось! Ну! — как ошпаренный, яростно зашипел Коцик. — Как куру прострелят, на шо тебе ци бебехи? Алмазная! Не тошни мне на нервы! Тикать надо!

Таня всегда быстро принимала решения. Так было и на этот раз. Вышвырнув все же в разбитое окно чемодан, Таня как могла быстро вылезла. К счастью, никто из бывших поблизости пассажиров этого не заметил. Подхватив ее, Коцик потащил Таню вниз, в какие-то кусты.

Снова раздался знакомый свист. Подтолкнув Таню за угол глинобитной хижины, Коцик заставил ее прыгнуть в какую-то яму, где уже сидел Топтыш.

— Пригнись, говорю! — хрипнул тот и сверху, над ямой, накинул на нее какую-то дерюгу, посыпанную сеном. Между краем ямы и дерюгой оставалась щель, сквозь которую можно было смотреть наружу, и, отрях­нувшись и привстав, Таня осторожно выглянула и увидела здание вокзала.

Вокруг него началали активно бегать солдаты. Было странно видеть, как они окружали здание, менялись возле входа. Часто подъезжали и уезжали какие-то груженые телеги. Слышались обрывистые команды, но слов нельзя было разобрать.

— Что происходит? — спросила Таня.

— Молчи! — зашипел Коцик. — Знакомый кореш предупредил вовремя тикать! Пересидим до утра. Авось не заметят.

— Да что за... — Топтыш резко, по-мужски, ладонью зажал Тане рот. И было похоже, что он прав.

Оторвав с отвращением руку от своего рта, подняв глаза, она увидела, как ко входу в вокзал подкатили два пулемета и втолкнули их внутрь.

— Нет! — Тело Тани стала бить дрожь, — нет... нет... за что...

Страшные разрывы пулеметных очередей раскололи, разорвали на куски ее мир, и она в очередной раз поняла, на этот раз окончательно, что он — этот мир — больше никогда не будет прежним. Пулеметы все стреляли и стреляли в собранных в здании вокзала мирных людей, и их предсмертные вопли тонули в этом металлическом грохоте. Пулеметы стреляли долго, так, что порох проник под рогожу и забил но­здри Тани. Потом все стихло...

После расстрела, погрузившись в поезд, красные уехали со станции. К рассвету вокруг не осталось никого. Лишь тогда Таня, Коцик и Топтыш вылезли из ямы.

— Не ходи туда, — мрачно сказал Топтыш, глядя на лицо Тани, — это видеть не надо. Пробираться в Одессу будем. Обратно. Все равно больше не проскочим.

Это было правдой. После того, что произошло на станции, у них не было ни единого шанса проскользнуть сквозь линии всех фронтов. Другого выхода не было. Свернув на проселочную дорогу, окольными путями, прячась между домов, Коцик, Таня и Топтыш пошли обратно в Одессу...

Шторм разыгрался не на шутку. К ночи пенные валы с дикой свирепостью захлестывали мол, заливали жесткими солеными брызгами развалины крепостных стен. Ревущий ветер сбивал с ног. Редкие рыбачьи лодки в порту, привязанные к сваям за Карантинной гаванью, то уходили под воду, то появлялись на поверхности, чтобы снова нырнуть под белые гребни волн.

Шторм был страшный. Одинокие прохожие, поднимавшиеся вверх по Канатной улице, ускоряли шаги, чтобы быстрее добраться до теплого и без­опасного жилья. Держась за стены домов, они с трудом сохраняли равновесие, стремясь как можно скорей покинуть страшный спуск, словно обрывающийся в ревущую черную бездну. В такие ночи безудержная свирепость волн наводила ужас особенно на тех, кто не знал еще, как может меняться Черное море, на тех, кто не чувствовал Одессы и морской погоды и считал, что бирюзовые волны — это всегда мягкое, спокойное озеро лагуны посреди ослепительного солнечного дня...

Расшатанная пролетка с разномастными, разбитыми, расхлябанными колесами, скрипя, завернула с Греческой на Канатную. Старый возница в шапке-ушанке, из которой во все стороны лезла вата, подхлестывал кнутом тощую лошаденку, едва передвигающую ноги. Старая лошадь как могла сжималась под солеными брызгами разошедшегося дождя, пригибала к земле утомленную голову с протертой шеей. Старик-возница, такой же потрепанный и жалкий, как и его гужевой транспорт, тяжело вздыхал при каждом порыве ветра и что-то печально бормотал себе под нос. Им стоило бы оставаться дома в тепле — двум старикам, попавшим в бушующий водоворот жестокой жизни. Но беспощадность голода гнала обоих вперед — под хлесткие струи холодного осеннего дождя.

— Скорее, пришпорь клячу, старик. А то к утру так доберемся! — Грубый, резкий голос одного из пассажиров пролетки ударил в спину извозчику, заставив вздрогнуть обоих — и старика, и клячу.

В пролетке сидели трое — двое мужчин в черных кожанках с застывшими, суровыми лицами, привыкшие командовать людьми, и такой же, как возница, жалкий старик в соломенной шляпке-канотье. Эта соломенная шляпа была сломана сразу в нескольких местах. Когда-то давно, на заре его юности, в этой шляпе он шиковал в уютных кафе на Николаевском бульваре, поправляя гвоздику в петлице модного сюртука и строил глазки темпераментным южным барышням. Когда-то давно, когда было шампанское в уютных кафе и спокойствие, и ароматные круассаны, и хрустящая свежая утренняя газета, и счет в банке... Когда-то давно, когда жизнь была беззаботной и яркой, как модный цветок в петлице... Но вихрь прошелся по уютным кафе, уничтожил и шампанское, и барышень в кружевах, и цветы. Завертев, сокрушив и выбросив на обочину жизни в поломанной шляпе из французской соломки — единственной свидетельницы давно ушедшего прошлого.

Сжавшись от окрика пассажира, возница глухо пробормотал себе под нос:

— Скоро только кошки родятся, халамидник! — а вслух подобострастно и как бы извиняясь произнес: — Так шторм на море... Известное дело... Трудно к молу будет спускаться.

— Тебя никто не спрашивает, урод! — В голосе прозвучала плохо сдерживаемая ярость. — Клячу пришпорь, кому сказал!

А дальше раздался звук, который хорошо был знакóм и кляче, и старику — резкий щелчок взведенного курка нагана. Вздрогнув, извозчик хлестнул лошаденку кнутом, и та изобразила, что затрусила чуть быстрей, кое-как перебирая разъезжающимися в жидкой грязи копытами.

Лошадь была настолько измучена жизнью и так стара, что даже не чувствовала ударов. Только у извозчика дрогнули губы, да скупая стариковская слеза одиноко скатилась из-под век, которую быстро высушил свирепый штормовой ветер.

— Канатная, — второй пассажир ткнул старика в соломенной шляпе в бок, — говори куда!

— Так известное дело... заводы здесь были... Дом самый длинный, с бараками... — Старик как-то очумело завертел головой по сторонам и затараторил: — А здесь было шампанское Редерер в ресторации мадам Рачковой. Помню, пивали всегда, как приходили до заводов с инспекцией. А заводы, а что заводы? Заводы работали всегда. Дым был столбом. Пенька валялась во дворе... Как солома.

— Ты мне зубы не заговаривай, старый хрыч! — Первый, командир, даже не подумав снизить резкость тона, больно ткнул наганом в плечо старика. — Я тебя живо в чувство приведу, сволочь буржуйская! Куда ехать, ну? В дом этот барачный? На Канатной?

Старик замолчал, обернулся, посмотрел обидчику прямо в лицо, и в выцветших его, почти бесцветных глазах вдруг на какое-то мгновение загорелось яркое выражение гордости, достоинства и какой-то отчаянной доблести. Это был потрясающий взгляд человека, вдруг осознавшего свою мужскую природу, несокрушимую в любом возрасте.

Но так длилось недолго. Доблесть быстро погасла, раздавленная временем и страхом. А глаза его вдруг снова стали бесцветными, и голова мелко затряслась под грузом лет, уничтожающих человеческое достоинство.

— Ты в меня пукалкой своей не тыкай, — тем не менее ясным голосом сказал старик, — и без тебя пуганый. Сказано: спускаться вниз по Канатной к Карантинному молу. А будешь фыркать да дырочек понаделывать, кто тебе за место расскажет? Так что ты мне за зубы-то не скворчи, и без так швицеров по углам хватаем!

— Не собачься с ним, — второй пассажир поерзал на неудобном сиденье, поднял воротник кожанки и хохотнул примирительно: — Одесситы — они с характером. К ним подход нужен.

Первый фыркнул, процедил сквозь зубы грязное ругательство. Некоторое время был слышен лишь рев ветра.

— Звук слышите? — не оборачиваясь, произнес извозчик. — Так шо то море кипит. Это совсем рядом. Туда не поеду, как ни золотите. Назад уж подниматься ни за как не получится.

— Ты до обрыва остановись, — засуетился старик в шляпе, — за Барятинским переулком. Там обрыв будет за то место, так ниже и не нужно.

— А что, старик, ты про завод говорил? Или про заводы? — В голосе второго пассажира зазвучали веселые нотки: его явно обрадовало близкое окончание этой неприятной поездки.

— Так известно... Заводы — это где канаты делали, — оживился старик в шляпе, — в честь заводов и назвали улицу Канатной. А вы шо думали? Крупное производство было! — прищелкнул он языком. — Канаты на корабли низом здесь грузили да по морям отправляли.

— Вижу, застал ты веселые времена! — хмыкнул первый.

— А то как застал! — охотно согласился старик. — Столько лет чиновником по особым поручениям при градоначальстве... За все не упомнишь. Богатые люди здесь жили. Земля какая, смекаете? Крепость, возле моря! Хорошо здесь, — мечтательно вздохнул он.

— Особенно в шторм! — не удержавшись, фырк­нул второй пассажир.

— А шторм — это как за сердце у моря, когда у него приступ. Море — оно живое. К себе подход любит, — глубокомысленно сказал старик. — Все, кто впитал его в себя с молоком матери, за то знает. Море для одесситов — оно как кровь в венах. Вам не понять. Понаехали тут хозяйничать с пушками да с бомбами. А невдомек вам, что ничего вы здесь ни за что не поймете! И вот шторм вам главное за то доказательство.

В голосе его послышалось плохо скрываемое удовлетворение — он был рад тому, что, несмотря на свой страх, сумел так сказать.

Спутники почему-то промолчали.

— Барятинский переулок, приехали, — произнес извозчик, осаживая лошаденку. Копыта ее подогнулись, разъехались, и казалось — еще немного, и старая лошадь завалится безнадежно набок. Но, удержавшись, она все же осталась стоять.

— Здесь? — оживился второй, и даже первый пассажир убрал от старика руку с наганом, подозрительно вглядываясь в окружавшую их темноту.

— Переулок проедь. К молу. За ним будет, — сказал старик в шляпе.

— Не поеду! — вдруг громко возмутился извозчик. — Там к морю обрыв! А в темени такой не зги не видать! Как шею свернем — кто за то платить будет? За то не договаривались! Переулок проеду, а там хоть вылазьте, хоть не вылазьте!

— Клячу твою, что ли, пристрелить? — с какой-то мрачной, но очень убедительной издевкой спросил первый пассажир. Этого было достаточно, чтобы всю храбрость с извозчика как рукой сняло. Тяжело вздохнув, он натянул вожжи, и лошаденка уныло поплелась вперед, дрожа всем своим старым, уставшим телом.

— Здесь стой! — наконец твердо скомандовал старик в шляпе. — Выходить здесь. Разворачивайся!

Извозчика не надо было упрашивать дважды, и очень скоро он вместе со своей клячей растворился в дождливой темноте, став в памяти ездоков маревом — одним из обрывистых воспоминаний, которых и без того им хватало в это страшное смутное время.

Дом стоял на обрыве, над Карантинным молом, на крутой известняковой скале. Это был последний дом по переулку. Внизу бушевало море. Здесь шум достигал такой силы, что нельзя было расслышать ни слова.

Из мешочка, висевшего на его тонкой шее, старик в шляпе достал бронзовый ключ, крепко сжал его в руке и повел всех к покосившейся старой двери, такой низкой, что она почти вросла в землю.

— Здесь, похоже, много лет никто не живет, — побормотал первый пассажир пролетки, шагая уверенно — он держа перед собой наган. Вооруженный, он чувствовал себя почти спокойно.

Старик начал возиться с замком. Справившись с ним достаточно быстро, завел всех внутрь. В низком полуподвальном помещении стояла страшная сырость и приторно воняло морскими водорослями. Казалось, этот тяжелый, неприятный запах пропитал все вокруг.

Нашарив рукой на стене полку, а на ней коробок, старик чиркнул спичкой. Через время загорелся огарок свечи, освещая поросшие мхом стены, на которых были развешаны рваные рыбачьи снасти.

— Это что, подвал? — Человек с наганом с подозрением осматривал заброшенное помещение, переступая с ноги на ногу на шатком полу.

— Караулка здесь была, — ответил старик, — давно очень. Когда еще крепость...

— И отсюда есть ход в катакомбы? Прямо из дома? — Второй человек морщился, было видно, что он никак не может привыкнуть к специфическому морскому запаху. — Как такое может быть?

— Весь центр Одессы стоит на катакомбах, — с гордостью произнес старик, — а здесь под скалой были известняковые разработки. Известняк добывали. Здесь целая сеть подземных ходов.

— Ты уверен, что это то самое место, о котором говорил Японец? — Первый шагнул вперед, для убедительности подняв наган.

— Оно самое, — кивнул старик, не обращая внимания на это, — другого места и быть не может.

— Хорошо. Допустим, ты нас привел, — кивнул второй, — даже предположим, что ты не врешь. Где карта?

— Да какая карта, господа хорошие! — Старик картинно развел руками. — Кто ее делать бы за стал? Мишка Япончик? Так одесские бандиты все ж неграмотные. У них в другом грамота. В университетах не обучались. А место — так оно самое за то. Незачем мне на старости лет гембель брехни себе за голову брать, как последний портовый швицер!

— Хорошо, — второй нетерпеливо кивнул, — веди. И помни: если что не так, живым ты отсюда не выйдешь.

Скорчив комичную гримасу, просто невероятную на старом и уставшем лице, старик довольно живо подошел к противоположной стене, приподнял снасти и стал быстро перебирать пальцами, что-то тихо шепча себе под нос.

— Не нравится мне все это, — второй наклонился к первому, — ловушка здесь какая-то. Уйти бы отсюда, пока не поздно.

— И доложить Соколовской, что мы не выполнили такое важное задание? — В голосе первого зазвучал металл.

— Город со дня на день будет оставлен, сейчас это не так уж и важно! — пожал плечами второй.

— Вот именно поэтому мы и должны убедиться, — раздраженно сказал первый, — и мы никуда отсюда не уйдем, пока не проверим все сами.

— Как хочешь. Но я не верю, что этот старик лично знал Мишку Япончика. Он мошенник. Старый плут. В Одессе таких полно, — теперь и в голосе второго зазвучало раздражение, и он не собирался его скрывать.

— Тем хуже для него, — мрачно и хладнокровно произнес первый.

Старик тем временем все водил руками по стене, не слыша ни слова из разговора, который непосредственно касался его.

— Слышь, отец, — второй выступил вперед, — а ты когда с Японцем-то познакомился?

— Так известно когда, — старик почему-то отвел глаза в сторону, — как Мишка еврейские погромы остановил. Мой внук в его банде был.

— А какой это был год? — не унимался второй.

— Да шут эти года разберет! Они теперь быстро мелькают, два за один сойдет, — схитрил старик.

— А Японец говорил с тобой? — настаивал второй.

— Ну это... Как ему не говорить? Известное дело... Оно самое... Говорил, вот как мы с вами, — старик почему-то занервничал, и это стало бросаться в глаза.

— А внук где твой? — вступил в разговор первый.

— Уж год, как помер... — отвел глаза старик.

В этот момент что-то с шумом хрустнуло. С потолка посыпалась штукатурка. А пламя свечи, задрожав, заметалось по сторонам. Мужчины в кожанках отскочили. Первый, все так же, крепко сжимая рукоятку нагана, всерьез раздумывал, пустить его в ход или пока повременить.

— Так вот это и оно, — старик с довольным видом отошел от стены, — оно самое...

Он указывал на приоткрывшийся в полу люк. Второй быстро поднял деревянную крышку. В ноздри ударил крепкий морской запах — еще более приторный, чем вонючие водоросли. Стал более отчетливо слышен шум волн.

— Что это? — прокричал первый, волны заглушали его слова.

— Так катакомбы под морем, известное дело, — пожал плечами старик.

Они подошли ближе, осветили черную дыру. Стали видны осклизлые ступеньки лестницы. Проход был совсем узким, лестница шаталась от сквозняка.

— Однажды, — голос старика зазвучал неожиданно мрачно, — я сам привел сюда Японца. Это было за несколько дней до того, как он прочитал свою смерть. Именно здесь он увидел свою судьбу. Катакомбы — они не врут. Они могут и показать, если ты их очень об этом попросишь. Но тогда нельзя будет вернуться назад. Вот Японец попросил. И так...

— Многие в городе знают, что Японец мертв? — Странный вопрос первого заставил даже его товарища оторваться от созерцания мрачной подземной дыры.

— Слухи разные ходят. Сами видите, что творится в городе. А вам за что это? — старик с подозрением уставился на него.

— А бандитов Японца много вернулось в город? Что люди говорят? — не унимался мужчина с наганом.

— Так никто не слушает, ни к чему это, — старик помялся. — Не хотят верить, что помер Японец. Говорят люди за то, что жив. Оно и понятно. Как без Японца-то? Вот и говорят, что Японец вернется. А что за вопросы вы такие странные... Что за то?

— Не твое дело! — усмехнувшись, мужчина переложил револьвер в левую руку, в правую взял свечу и стал спускаться вниз.

Очень скоро все трое оказались в узком подземном коридоре, пропитанном сыростью, но в котором почему-то больше не был слышен яростный рев моря. Дорога вела в одном направлении — вперед, и некоторое время все шли молча. Тусклое пламя свечи трепетало на стенах мрачными, обрывистыми тенями.

Скоро дорога завернула направо и вывела их в просторный подземный грот, где с потолка свешивались желтоватые известняковые наросты. Здесь, прямо возле входа, на полу стояла тяжелая керосиновая лампа, и первый потянулся к ней.

— Ну, вам сюда, а мне наверх, — старик, семеня, отступил несколько шагов назад, — дальше вы и без меня справитесь.

— Стоять! — Первый вытянул руку с наганом. — Стоять, кому сказал! Никуда ты отсюда не уйдешь, пока не найдем то, за чем пришли! Ишь, какой ушлый выискался!

— Мы так не договаривались! — В голосе старика вдруг зазвучали истерические нотки, он явно запаниковал.

Второй мужчина быстро зажег керосиновую лампу. В широком гроте разлился яркий как для подземелья свет.

То, что они увидели, навсегда осталось в памяти участников этой сцены. К стене был прибит деревянный крест — огромный, от пола до потолка, выкрашенный ярко-красной краской, насыщенность которой так бросалась в глаза, что казалось, будто крест сочится живой кровью. Но не это было самым страшным.

Самым страшным был распятый на кресте полуистлевший человеческий труп, руки которого были прибиты к нему огромными гвоздями.

Темные остатки человеческой плоти кое-где уже сползли с белеющих костей скелета, отчетливо видневшихся на кресте. Судя по состоянию, труп висел здесь довольно давно. И уже было невозможно определить, мужчина это или женщина, кто это, какая одежда была на нем...

Дико закричав, старик как подкошенный рухнул на колени, закрыл руками лицо. Двое мужчин, остолбенев, с ужасом рассматривали страшную находку.

— Матерь Божья... — Второй перекрестился. Первый с явным неодобрением взглянул на него.

— Где? — подойдя к старику, он резко схватил его за плечи и рывком поднял на ноги. — Где это? Показывай место!

— Я не знаю! — Старик отчаянно пытался вырваться из его рук. — Это проклятие! Оно здесь! Выпустите меня отсюда! Неужели вы не понимаете — это проклятие! Никто не сможет спастись! Никто! Мы все обречены!

— Где? Отвечай! Или я размозжу тебе башку! — завопил первый, яростно потрясая наганом.

— Я не знаю! Я вас обманул! Выпустите меня отсюда! — Изо рта старика вдруг пошла пена, и, выскользнув из державших его рук, он забился на полу в конвульсиях.

— Я понял: он соврал ради денег, — второй быстро подошел к первому, — я подозревал это с самого начала. Он только вход в катакомбы знал, и больше ничего. Оставь его. Лучше пойдем отсюда.

Первый с диким выражением лица обернулся к своему собеседнику. Его глаза были совершенно безум­ными.

— Мы придумаем другой план, когда вернемся в город, — второй все пытался его уговорить, — мы найдем людей, которые видели карту. Попробуем что-то придумать. А сейчас надо уходить.

Но первый не слышал. Глаза его метали молнии — такие же страшные, как и судороги, сотрясавшие тело несчастного старика. Дико закричав, он вдруг принялся стрелять в лицо старику — раз, другой, третий, дробя его в кровавое месиво...

— Прекрати! — Второй попытался схватить его за руку, но ему не удалось. С силой оттолкнув своего напарника, первый выстрелил себе в голову и рухнул на камни прямо у подножия креста.

Все стихло. Но эта тишина была хуже грома. Побледнев как смерть единственный оставшийся в живых бросился назад. Он бежал, не разбирая дороги. Под нависшими сводами известняка еще долго звучал гул удалявшихся шагов.

— Спешиться! — Зычный голос командира отряда перекрыл ржание лошадей. Отряд был небольшим — на центральной площади села сгрудились человек десять всадников. Был конец июля 1919 года. Жаркий, раскаленный воздух южного лета просто обрушил на село густой, плотный зной. Всадники сбились в кучу. Вокруг все стихло.

Эта тишина, наверное, и была самой зловещей. Молодые еще пацаны, лет восемнадцати, только-только попавшие на эту войну, еще не приобрели жесткости в лицах и в сердцах и время от времени порой смотрели восторженными глазами удивленных детей — совсем не солдат.

Но сейчас в их глазах был испуг. И, сбившись в кучу, держа за узду разгоряченных долгой дорогой лошадей, они остро и отчаянно чувствовали ту атмосферу ненависти и страха, которая, как живое кольцо, все сужалась вокруг них.

Командир же их был другим. Старше каждого раза в два-три, убеленный сединами ссылок, вооруженных конфликтов и политической борьбы, он походил на монолит из нерушимого камня. И, спешившись, решительно шагнул вперед, словно грудью прокладывая дорогу в тишине, которая, тем не менее, не несла в себе ничего, кроме угрозы.

Только остановившись и оставив коней, можно было рассмотреть эту угрозу. Это были люди.

Их было много. Застыв, они окружили кольцом крошечную площадь. Их горящие ненавистью глаза словно воздвигли стену между собой и этими всадниками.

В основном толпа состояла из мужчин — от 20 до 40 лет. У всех были обветренные, обожженные солнцем лица крестьян, на которых проступила отчетливая печать физического истощения. Все они были измождены, все измучены бесконечной войной, и голод привел их за ту черту, где стираются все грани.

— Слушать сюда! — Откашлявшись, командир конников выступил вперед. — В ваше село прибыл отряд продразверстки. Продукты, пшеницу, крупы, скотину, все съестные припасы выдать добровольно-принудительно для нужд Красной армии! —Его голос не дрогнул ни разу, был четким и оттого страшным.

Тишина, повисшая в воздухе ответом на эти слова, казалась живой, искрящейся яркими вспышками от горящей в людских глазах ненависти.

— Все мужчины... — Командир снова откашлялся, словно подсознание намеренно перебивало его, подавая знак бежать, — ...все мужчины должны вступить в Красную армию и сражаться... сражаться... за нужды пролетариата... и...

— А работать тогда кто будет? — вдруг выкрикнул кто-то в задних рядах. Аккомпанементом сразу стали смешки, немного оживившие застывшую в злобе людскую массу.

— Ваше дело — сражаться в Красной армии! — рявкнул командир. — Сражаться потому... потому...

— Да пошел ты!.. — тот же насмешливый голос весело выплюнул слова, словно вытолкнул. В толпе уже открыто раздался смех.

— Малча-а-а-ть!... — взревел командир, вытаскивая наган из-за пояса. — Развели тут контрреволюцию! Шкуры!

Смех усилился, словно в толпе издевались над ним.

— Так, ребята, собирай по домам продовольствие! — зычно крикнул командир, обернувшись к своим, и несколько самых перепуганных солдатиков сдвинулись с места под этим грозным окриком.

— Да забрали всё давно! — вдруг истерически, с надрывом, взвился над толпой женский голос. — Дети с голоду помрут!

— Молчать, шкура! — крикнул командир. — Красная армия важнее, чем твои дети!

— Да шо ж це таке коиться, люди добрые! — заголосила, запричитала женщина.

Командир демонстративно щелкнул взведенным курком нагана. Толпа зароптала. Солдаты двинулись через площадь.

В тот момент, когда они подошли к ближайшему дому, вперед вдруг выскочил тщедушный старик с растрепанной, как мочало, бородой. И было бы в этом что-то комичное, если б все происходящее не было трагедией.

— Остановитесь, ироды! Христом-Богом молю! С голоду люди мрут! Побойтесь Христа! — страшно, захлебываясь, закричал старик.

И был крик этот так страшен, что долго слушать его было просто невыносимо. Казалось, он сдирает заживо кожу. Первым не выдержал самый маленький мальчишка. Вытаращив глаза и выставив винтовку штыком вперед, он ткнул в живот старика, лихо, с размахом уколов несколько раз...

Нелепо взмахнув руками, старик стал оседать в раскаленную солнцем, жаркую пыль, все крича и крича слова, в которых больше нельзя было разобрать никакого смысла...

Молчание же, вдруг ставшее таким же резким, как был его крик, оказалось сигналом. Словно по знаку невидимого режиссера вся толпа одновременно бросилась вперед, подняв наперевес вилы и топоры. Они потрясали своим нехитрым деревенским оружием, а в глазах их жарко горел отчаянный блеск крови, жажда этой крови, которая иногда бывает намного страшней, чем сама кровь.

Вмиг десять конников были окружены и буквально разорваны на части, несмотря на жалкие выстрелы, которыми все-таки пытались разогнать толпу. Дольше всех стрелял командир. Но это ему не помогло. Весь отряд солдат Красной армии был уничтожен за считаные секунды. Пыль стала красной и липкой, сбилась в лужи, запеклась в грунте сельских дорог...

Так начались крестьянские бунты, которые в июле 1919 года охватили всю Одесскую область. Разгоревшись из крошечной искры, пламя пожара охватило большинство сел. Измученные продразверсткой, люди с яростью уничтожали отряды Красной армии, под знамена которой никто не хотел вступать. И для большевиков это было достаточно серьезным ударом.

Восстание стало мощным — хотя бы потому, что костяк составляли молодые мужчины в возрасте от 18 до 45 лет. Оно вспыхнуло как ответ на 100-процентную продразверстку, которая поставила людей на грань голодного вымирания.

Лидеры восставших крестьян связались с командованием Добровольческой армии, которая летом 1919 года значительно укрепила свои позиции. Была отправлена срочная депеша, в которой восставшие просили о помощи, а также докладывали об обстановке: «Все хорошо. Одесса в кольце. 12 тысяч восставших. Люди вооружаются. Положение красных ненадежное».

Попытавшись воспользоваться тем, что Одесса пылала сразу со всех сторон, командование Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) решило как можно скорее провести десантную операцию, надеясь опереться на силы восставших.

Большевики знали об этих планах, но им не хватало ни людей, ни оружия. «Совет обороны большевиков Одессы» готовился к отражению белого десанта.

Позже Деникин вспоминал, что накануне отправки десанта от надежного агента разведки пришло следующее сообщение: «22 июля в Одессе получены от советского агента, работавшего в штабе генерала Деникина, сведения о том, что в Новороссийске будет посажен десант из 30 транспортов для отправки в Одессу. Десант... сопровождают английский дредноут и несколько крейсеров и миноносцев...».

По всему побережью большевики установили посты наблюдения за морем и мобильные береговые батареи, на вооружении которых стояла разнообразная полевая артиллерия.

В Одессе ситуация складывалась отчаянная. Большевики не были готовы к серьезному противостоянию. Белогвардейское подполье готовилось к захвату города. Члены подпольной офицерской организации, возглавляемой полковником Саблиным, были разбиты на десятки, каждой из которых поручался отдельный сектор Одессы. Их задачей было тайно портить все городские средства связи и вооружение, которое отправлялось на фронт красным.

Командующий красным Черноморским флотом бывший капитан первого ранга Шейковский был сторонником добровольцев и работал на белую разведку. Еще до своего увольнения с должности, в конце июля 1919 года он успел укомплектовать все береговые батареи в районе Одессы членами подпольных офицерских организаций. В результате батареи должны были переходить на сторону белых, не сделав ни единого выстрела. Белая разведка работала так четко, что командование ВСЮР располагало самыми точными и свежими данными о количестве красных войск и их передвижении, обо всех местах дислокации, а также обо всем, что происходило в городе.

Ну а большевики отчаянно искали средства для обороны города. Их положение становилось все более плачевным. Из-за жестоких репрессий и поборов под видом экспроприаций и продразверстки они перестали пользоваться поддержкой местного населения. Однако, собрав все силы, Совет обороны большевиков сумел противостять крестьянскому восстанию, в буквальном смысле утопив его в крови.

Уже к 16 августа 1919 года восстание крестьян было полностью подавлено. Не осталось даже незначительных очагов сопротивления.

Более того, Одесской ЧК удалось выйти на след большинства подпольных офицерских организаций в городе как раз накануне высадки десанта. Были арестованы основные руководители подполья — полковник Саблин, поручики Марков, Челакаев, Накашидзе.

23 августа на пляж в Люстдорфе высадились первые части белого десанта. А еще раньше белая разведка появилась в Сухом лимане.

Восстание в Одессе началось по условному сигналу — это были три выстрела из орудий в сторону города в 18 часов 23 августа 1919 года. Услышав их, подпольные организации в городе захватили здание Одесской ЧК и освободили всех своих руководителей, арестованных накануне.

Восставшие вытеснили красные части из района порта и начали продвигаться по Маразлиевской и Канатной улицам в сторону железнодорожного вокзала, освобождая от красных квартал за кварталом.

Самые ожесточенные бои развернулись в районе Канатной, где в казармах было много красных. В самом начале восстания были захвачены штаб Совета обороны и штаб Военного округа, многие красные руководители были арестованы. Так, в плен попали секретарь парткома Соколовская, председатель ЧК Калениченко, начальник боевого участка Чикваная. После этого основное сопротивление было подав­лено.

Ближе к полуночи 23 августа вся восточная часть города от морского побережья до Пушкинской улицы находилась под контролем восставших. Район, где проживали зажиточные сословия, продолжали методично очищать от красных.

К утру 24 августа восставшие стали продвигаться в рабочие районы — на Молдаванку, Слободку, Пересыпь. К девяти утра вся Одесса уже полностью была под контролем восставших белогвардейцев. Полковник Саблин объявил себя командующим военными силами города.

Были захвачены богатые трофеи — три артиллерийские батареи с полными боекомплектами, полевые кухни с готовыми обедами (что было ценно при тотальной нехватке продовольствия для всех), а также разнообразное военное имущество на складах.

При большевиках вся независимая печать была закрыта. Но уже утром 24 августа после четырехмесячного перерыва в городе появился специальный выпуск газеты «Одесский листок». На первой, главной, полосе было напечатано следующее: «Измученным гражданам исстрадавшейся Одессы от освобожденного узника — «Одесского листка» — братский привет!»

В тот же самый день, 24 августа, возобновила свою работу распущенная большевиками в апреле Городская дума. Одесса полностью перешла под контроль белых.

24 августа боевые действия закончились. Перебрасывать подкрепление красные могли только по железной дороге, поэтому было решено такую возможность пресечь. На всех железнодорожных подъездах к городу были размещены воинские заслоны.

Разделившись на две колонны, десантный отряд начал движение через Одессу, чтобы захватить две важные стратегические железнодорожные станции на Слободке и Молдаванке. Местные офицеры из подпольных организаций присоединились к этим отрядам и показывали дорогу.

На Дерибасовскую вышло множество одесситов, которые при виде белогвардейцев восторженно кричали: «Ура! Слава белым орлам!» В колонны военно­служащих бросали цветы. Вот как описывал всё это один из белых офицеров:

«Эскадроны продвигались по главным улицам Одессы. Это было настоящее триумфальное шествие. Местные жители выбежали на улицу и приветствовали своих освободителей от большевистского ига. Офицеров и солдат засыпали цветами, кто кричал и смеялся, были и такие, кто плакал от радости. Немало было и таких, главным образом юных девушек, подбегавших к строю и целовавших первого, к кому было легче подступиться. Особое впечатление производил колокольный звон. Во всех церквях раздавался благовест...»

Но так было только в Одессе. На подступах к городу обстановка по-прежнему оставалась напряженной. Утром 25 августа со стороны станции Раздельной к Одессе начал подходить красный бронепоезд и эшелон с пехотой. Не дойдя до города несколько верст, бронепоезд открыл артиллерийский огонь, а его ремонтная бригада приступила к ремонту поврежденного железнодорожного полотна. Красная пехота начала высадку из вагонов. Корабельная артиллерия десанта сработала очень четко. Ее огнем бронепоезд был уничтожен, а железнодорожное полотно испорчено настолько, что о быстрой починке в боевых условиях не могло быть и речи. Больше красные попыток вернуться в Одессу не предпринимали. Собрав все свои основные силы, они начали отступление на север.

Одесситы же продолжали праздновать. В гостинице «Лондонская» был устроен банкет, на который были приглашены все белые офицеры. Главнокомандующий ВСЮР Деникин прислал Туган-Мирзе-Барановскому телеграмму, которая была зачитана на банкете.

30 августа в Одессу прибыл командующий войсками Новороссийской области ВСЮР Н. Шиллинг. После молебна, проведенного в соборе на Соборной площади, состоялся военный парад. В нем участвовали моряки, весь сводно-драгунский полк в составе четырех эскадронов, петроградские уланы и взвод артиллерии. Батареи, которые находились на побережье, в параде не участвовали, но были приняты в Добровольческую армию.

В городе сразу же открылись пункты записи добровольцев для всех полков. В добровольцы принимали мужчин разного возраста, сословий и национальностей. Но, к удивлению белых офицеров, местное население записывалось неохотно: одесситы слишком устали от всех вооруженных конфликтов и бесконечной войны и хотели только одного — мирной жизни, которую никто как раз и не собирался им дать.

Прокурорский надзор при окружном суде приступил к расследованию дел красной ЧК. Начались раскопки и опознания трупов, расстрелянных «чрезвычайкой» и сокрытых в каменоломнях на Слободке. Новые власти издали распоряжение, согласно которому со службы в государственных учреждениях увольнялись всех лица, поступившие на работу во время советской власти. Правда, делалась оговорка, что те, которые поступили не по идейным соображениям, а ради куска хлеба, преследоваться не ­будут.

16 сентября 1919 года с Одессы было снято осадное положение: сюда можно было приехать и выехать без специальных пропусков. Была снята и морская блокада, благодаря чему начал работать морской порт и возобновилось поступление товаров в город. Городская дума приняла решение о проведении новых выборов. Датой проведения выборов было назначено 14 декабря 1919 года. Началась подготовка. Одесса, можно сказать, начала жить.

И тем не менее, население Одессы катастрофически сокращалось: здесь осталось около 450 тысяч жителей, из них военных гарнизона — 25 тысяч.

Приказом генерала Н. Шиллинга, который возглавлял штаб войск, была введена должность начальника обороны Одесского региона. На нее был назначен генерал-майор граф Игнатьев, бывший командир бывшего лейб-гвардии Преображенского полка. Ему подчинялись все местные отряды самообороны и добровольческие отряды. Также ему поручалось создать линию фортификационных укреплений, опоясывающих Одессу. Но за два месяца возведение укреплений не продвинулось ни на шаг — все осталось лишь на бумаге. Фальшивые подрядчики присваивали гигантские финансы. Во всех учреждениях стало буйно расцветать взяточничество и казно­крадство.

Городское хозяйство в таких условиях быстро деградировало. Началась разруха. Очевидец этих событий В. Б. Шульгин утверждал, что улицы Одессы были неприятны по вечерам. Освещение составляли догорающие «огарки» фонарей. На Дерибасовской было еще кое-как, но на остальных улицах была сплошная темень. Все магазины в городе закрывались рано, и сверкающих огнями витрин не было вообще. И везде среди этой жуткой полутемноты тем не менее сновали толпы людей, сталкиваясь на углу Дерибасовской и Преображенской. Это были окончательно перекокаинившиеся проститутки и полупьяные офицеры. Кокаин был везде. Какие-то остатки культуры чувствовались возле кинотеатров — там был какой-никакой свет, и там собиралась толпа, менее жуткая, чем та, что искала друг друга в полумраке. Все шли смотреть Веру Холодную, забыв о том, что ее уже нет...

Большинство офицеров Добровольческой армии не были одесситами. Они и понятия не имели о том, что из себя представляет южный город, с чем они могли здесь столкнуться, поэтому и они становились легкой добычей уличных банд. А те росли как на дрожжах. Число бандитов увеличилось настолько, что они не знали друг друга в лицо. Поэтому нередки были случаи, когда банды грабили одна другую, устраивая страшные перестрелки. Все это чрезвычайно пугало белых офицеров, которые, хоть и вступили в армию, но на настоящий фронт отправляться не хотели.

Надо ли говорить, что появившаяся полиция не имела никакой возможности справляться с этими бандами! У бандитов появилось много оружия, и они отлично умели им пользоваться.

В своей массе одесские бандиты были аполитичны. Но находились и такие, чьи симпатии оставались на стороне красных еще со времен Мишки Япончика. Тем более, что многие из бандитов ушли с Красной армией, полностью порвав со своим преступным прошлым.

Именно от тех, кто ушел на фронт, но каким-то образом находил возможность подавать о себе весть, доходили слухи о продвижении на фронте красных. К лету 1919 года те окончательно разбили армию Колчака. Главной силой антибольшевистского фронта стала армия Деникина, которой удалось захватить значительную часть юга и подойти вплотную к Туле.

Большевистское руководство объявило Южный фронт важнейшим для исхода войны. На юг большевики стали перебрасывать свои войска с других фронтов.

Именно в бандитской среде и ширились слухи о том, что большевики собирают основные силы для того, чтобы двинуться по направлению к Одессе.

Унылый осенний дождь колотил по жестяному навесу вывески. Сидя за угловым столиком возле самого окна, Володя Сосновский в тусклом электрическом свете рассматривал содержимое рюмки с аперитивом.

Собственно, что это за аперитив? Одно название! Второсортный спирт, разбавленный водой. Мутноватая жидкость с привкусом сивухи и нефти. Давно ушли в прошлое дорогие вина, вкусные ликеры и марочные коньяки — неотъемлемая визитная карточка шикарных заведений во французском стиле. Теперь, в годы разрухи и постоянной войны, о таком можно было только вспоминать. И в самом дорогом заведении подавали дешевый самогон, выгнанный из какой-нибудь перегнившей браги, никчемный и вонючий, точь-в-точь как человеческая жизнь.

Володя с тоской поставил рюмку на стол и, подперев щеку кулаком, как царевна Несмеяна из детской сказки, уставился на пеструю публику, заполнившую новоявленное кабаре. Он вспоминал о прошлом, о том времени, когда сам был владельцем кабаре, и еще о том, как ликвидировал все свои дела в качестве владельца ночного заведения.

Тогда ему повезло: еще до того момента, как кабаре закрыли власти, он успел его продать. Само заведение, можно сказать, не приносило ничего, но дом, где оно находилось, был расположен в очень хорошем месте. Это и сыграло свою роль — сделка оказалась выгодной. Володя успел положить деньги в банк, который сохранился при всех властях. И процентов от этой суммы хватало, чтобы как-то жить.

Сосновский рассматривал пеструю публику и думал о том, какой жестокий крен дала его жизнь. Отправляясь в Аккерман разгадывать загадку призраков, он бредил вселенской славой, которую принесет ему эта история, мечтал покорить с ней мир, написать свой лучший роман. Но когда он вернулся, вдруг оказалось, что не существует ни газеты, ни вообще тех, кого могла заинтересовать эта история. За месяц до белого восстания в городе большевики решили газету закрыть. Оказавшись без работы, Володя кое-как сводил концы с концами, живя на проценты и подрабатывая репетиторством, давая уроки французского языка.

Было невероятно унизительно вдалбливать изящные французские глаголы в тупые головы маменькиных сынков и скудоумных дочек, которые никогда-никогда не заговорили бы на французском так, как говорили в салонах его родного Петербурга. В доме Сосновских все было поставлено так, что французский стал для Володи вторым родным языком. По-французски говорили во время обедов и ужинов, при светских беседах и всегда — до обеда, во время визитов вежливости друзей семьи и между собой, чтобы не понимала прислуга.

Но даже в страшном сне ему и привидеться не могло, что однажды придет день, когда этот любимый с детства изящный язык поможет ему не умереть с голоду в далеком приморском городе. Володя все время испытывал гнетущую тоску, которую еще больше усугубляли эти жуткие уроки французского языка. И он из последних сил сдерживал себя, чтобы не сорваться на этих тупых детей, которые не могли запомнить даже самых простых правил.

После возвращения из Аккермана его мир рухнул. И Сосновский не мог думать ни о чем, не испытывая боли.

Самой страшной болью, которая грызла его сердце и изъела весь его мозг, была боль о том, в чем он не собирался признаваться себе даже под страхом смертной казни. Эта боль была о Тане. Постоянно, день за днем он видел только ее лицо, оно преследовало его наяву и во сне. А еще отчаянная мысль осознания, что Таня ушла, превратив его в человека, больше не способного радоваться жизни.

Таня была его тайной бедой. Володя не понимал, почему она так поступила. Где-то в глубине души он осознавал какое-то далекое, едва уловимое чувство своей вины, но не мог четко обозначить его, а тем более облечь в слова.

В первые дни после возвращения в Одессу Сосновский не мог даже ходить по улицам, потому что везде, в каждой встречной девушке ему чудился силуэт Тани. Однажды он три квартала шел за темноволосой барышней, смутно напомнившей дорогой облик. И только когда девушка с тревогой обернулась, ускоряя шаг, он вдруг понял, что с Таней она не имеет ничего общего, и это открытие полоснуло его, как ножом. Он сам не думал, даже не догадывался никогда, что способен испытывать приступы такой сильной боли. Но после возвращения в Одессу всё в жизни Володи пошло не так. И, пытаясь склеить разбитые куски своего сердца, он на самом деле разбивал его все больше и больше.

Сосновский равнодушно встретил взятие Одессы белым десантом и совсем не потому, что симпатизировал большевикам. Живя долгое время среди красных и общаясь с ними, он видел и знал то, чего не видели наивные мальчики в нарядных мундирах, из всей воинской доблести усвоившие только, как залпом, по-гусарски, выпить бутылку шампанского. Красные были фанатиками, идейными до сумасшествия, и это безумие не могли сдержать врожденная интеллигентность, благородство и снисходительность к противнику, с детства воспитываемая в белых мальчиках. Они смутно представляли себе противника, с которым ведут борьбу, так же смутно, как в былые времена все аристократы, графы и князья смутно представляли себе душевный мир горничных, лакеев и кучеров.

Воспитанные в другом мире и по другим правилам, белые наделяли противника теми же чертами характера, которые были у них самих. Но Володя знал, что это не так. И прекрасно понимал, что красные вернутся в Одессу, причем в ближайшем будущем.

Когда же он попытался об этом сказать вслух, то стал изгоем в том мире, к которому принадлежал по праву рождения и где должен был бы оставаться своим до конца жизни.

Вместе с белыми с городе появились знакомые Володи — люди, которых он когда-то знал еще по Петербургу, которые часто посещали особняк Сосновских. Он возобновил общение с ними, стал посещать их вечера, рестораны и ночные клубы. Но очень скоро оказалось, что между ним и этими людьми пролегает глубочайшая пропасть. Многие из них приехали из-заграницы, чтобы вступить в Добровольческую армию. Находясь в эйфории, они не видели и не понимали, что происходит на обломках бывшей империи, и представляли себе эту войну как благородные баталии, в которых их предки получали награды и чины за воинскую доблесть.

Война виделась им как блестящий парад, как волнительное приключение, которое может наполнить их юношеский максимализм блестящими подвигами, о которых потом можно будет рассказывать в гостиных Парижа. Они носили нарядные мундиры и поправляли сияющие портупеи наманикюренными тонкими пальчиками. Многие из них даже толком не умели владеть оружием. Они не представляли себе, что такое стрелять в ночь, когда пули летят со всех сторон. Они были настроены оптимистично, весело, игриво и не сомневались ни секунды в том, что через месяц-другой разобьют взбесившихся мужиков и загонят их обратно в конюшни...

Однажды в одном из салонов Володя попытался рассказать о том, как страшны большевики и с каким отчаянным фанатизмом дерутся красные. Но его не поняли, своими речами он возмутил всех. Ему тут же припомнили и то, что он, бывший князь, отказался ­уехать в Париж, оставшись жить среди большевиков, и то, что он стал работать в газете красных... Общение с Володей сократили до минимума, прекратили звать его на рауты и вечера, а по городу о князе Сосновском поползли плохие слухи. Он стал изгоем в той среде, в которой родился и которую давно перерос благодаря лучшему учителю — жестокому жизненному опыту.

Володя все еще по привычке продолжал посещать места, где собирались белые офицеры, даже несмотря на то, что прекрасно видел: с ним не хотят общаться. Но он был одинок. И, боясь сойти с ума, он одинокими вечерами шел туда, где были люди и где можно было, забившись куда-нибудь в угол, почувствовать себя частью этой толпы, в то же время находясь вне ее.

Одним из таких мест было открытое при белых кабаре «Шато де Флер» — веселое заведение во французском стиле на Ланжероновской. Его любили посещать белые офицеры, богема и местные кокотки. Цены здесь были умеренные, однако еда — скверной. Собственно, это была проблема всех ресторанов и кабаре Одессы, потому что в городе не хватало продовольствия, а белое руководство не смогло наладить его поставки так, чтобы хватало всем жителям. Однако владельцы заведений договаривались с контрабандистами и кое-как умудрялись получать редкие товары, к примеру, сигары и французское шампанское. Но это стоило дорого.

Идя в такое заведение, Володя четко понимал, что позволить себе шампанское не может, а потому он пил то, что было доступно по цене — дешевую бурду из местного самогона.

Откинувшись на спинку уютного бархатного кресла, он рассматривал посетителей и с тоской думал о том, как теперь будет жить дальше. Страшным парадоксом было то, что с приходом белых в городе увеличился спрос на французский язык, и у Володи значительно возросло число учеников. Это было хорошо с точки зрения заработка, который позволял теперь даже посещать модные кабаре, но отвратительно с точки зрения душевного состояния Сосновского, которое не могли улучшить даже эти посещения модных забегаловок.

В «Шато де Флер» было, как всегда, многолюдно. На сцене фривольные французские песенки исполняла певичка — толстая блондинка в обтягивающем блестящем платье. А в зале сидели преимущественно белые офицеры из находившегося в городе гарнизона, иностранцы, местные воротилы и дамы полусвета.

Володя среди публики заметил даже нескольких воров, знакомых ему еще по тому времени, когда он общался с Японцем. Одним из них был солидный авторитет Зайхер Фонарь, которого Сосновский не раз видел в штаб-квартире Мишки в ресторане «Монте-Карло». Поговаривали, что в последние годы Зайхер Фонарь сошелся с Японцем так близко, что стал его ассистентом вместо крысы Гарика, показательная казнь которого стала уроком для многих.

Но когда Мишка создал полк и отправился на фронт, Зайхер Фонарь остался в городе и стал работать вместе с Яковом Пилерманом, которого Японец оставил смотрящим за Привозом. Когда же красные Пилермана расстреляли, Зайхер Фонарь на некоторое время ушел в подполье. Теперь же, судя по всему, он вновь вышел на свет и вернулся в криминальный мир. Это показывал весь его вид: он был очень хорошо одет и, сидя за столиком вместе с каким-то юрким молодым человеком, пил настоящее французское шампанское.

Зайхер Фонарь тоже узнал Володю, он встал из-за своего столика и подошел к нему.

— Наше вам здрасьте с кисточкой! — Зайхер был маленький, тучный и говорил все время церемонно, но как бы посмеиваясь. — Позвольте пригласить вас к нам? Разговор есть, — глаза его, тем не менее, были серьезны.

В другое время Володя отказался бы — какой разговор мог быть у него с вором? Но скука и одиночество настолько съедали его, что он молча встал и, сам не понимая, что делает, пошел к его столику.

— Позвольте угостить вас шампанским? — все так же, улыбаясь одними губами, Зайхер стал наливать бокал. Володя буркнул сквозь зубы:

— Благодарю!

Конечно он должен был отказаться, но вдруг оказалось, что это было выше его сил: он так давно не пил шампан­ского!

— Позвольте представить моего спутника — Валька Карась, — Фонарь небрежно, кивком, указал на парня, который явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Вот, привел учить уму-разуму. Публика здесь подходящая.

— Марвихер? — прищурился Володя, демонстрируя отличное знакомство с криминальным миром.

— Щипач! — согласился Зайхер. — Та да — будет первоклассный щипач. Я теперь щипачей тренирую. Подработка, знаете ли.

— В каком смысле? — удивился поневоле Сосновский.

— Да на Молдаванке учим молодежь работать, — сказал Фонарь как само собой разумеющееся, — мы, опытные воры. Выживать как-то надо, — он снова улыбнулся одними губами.

— Да, — Володя усмехнулся, — публика здесь хорошая. Не боитесь, что я вас выдам?

— Нет, господин Сосновский, — покачал головой Зайхер, — я ведь все про вас знаю. Навел справки. Ваши вас не любят, уж простите за каламбур.

— Для вора вы говорите очень грамотно! — посерьезнел Володя.

— А я из образованных. — улыбнулся Фонарь. — Когда-то был учителем в гимназии для мальчиков. Позвольте представиться: Соломон Лейбович Кацман, преподаватель латыни и древнегреческого.

— Быть того не может! — искренне удивился Володя. — Как же вы, образованный человек, попали к ворам?

— А, это длинная история! — Фонарь махнул рукой. — Не будем портить шампанское грустным рассказом. Жизнь крутится, как колесо. Вот и вы, князь, даете уроки французского... Я ведь сказал, что навел справки.

— Зачем это? — насторожился Сосновский.

— Так, Карась, иди-ка ты погуляй! — вдруг резко проговорил Зайхер, повернувшись к пареньку. — Попрактикуйся в мужском туалете, да так, чтоб шкуру не спустили. И смотри мне, сделаешь холоймес — вырву гланды из ушей да вставлю палочки! Бикицер, халамидник!

Резко вскочив из-за стола, как чертик из коробочки, Валька Карась рванул в толпу. В этот час в кабаре всегда было многолюдно.

— Я ведь ради вас, господин Сосновский, сюда пришел, — тихо сказал, прищурившись, Зайхер, — знал, что вы сюда ходите. И знаю, что вы уважали Мишу. Его все уважали, но вы — особенно. Умный человек, писатель. Наши вас всегда держали по понятиям. И людей от еврейского погрома спасали. Видите, за многое о вас знаю.

— Зачем вам это? — Володя отчетливо ощутил укол тревоги. Люди из мира, который представлял Зайхер Фонарь, ничего не делали просто так и не заводили серьезных разговоров, не преследуя особых целей.

— Ну так я хочу, чтобы вы разобрались в одной истории. Странной истории. Мне самому не под силу, — вздохнул Зайхер, — а разобраться очень хочется. А вы человек нейтральный. Вы не из нашего мира, но про нас многое знаете. Может, в чем и поможете.

— Да что произошло? — еще больше насторожился Володя.

— Еще не произошло. Произойдет. И когда произойдет, весь город на уши встанет!

— Да вы можете говорить толком? — рассердился Сосновский.

— Так я и говорю. Получил я одну депешу. Странную депешу. Разобраться бы надо. С фронта. Маякнул мне один человек, который в свое время на фронт с Мишей отправился, о том, что...

В этот момент Фонарь увидел Карася, который отчаянно жестикулировал ему, стоя в дверном проеме.

— Это шо еще за химины куры? — перебивая сам себя, удивился он. — Это шо за меня?

Словно в ответ на его слова Карась замахал руками еще отчаянней.

— Дурной куренок нам всем гембель приклеет до тухеса! Надо засмотреть... — и Фонарь встал с места.

— Подождите! — попытался остановить его Володя. — Что в этой депеше было написано? О чем?

— Та обождите, господин Сосновский! Не скворчите зубами, бо юшка простынет! — Зайхер Фонарь снова превратился в вора. — Дождитесь — и намотаете мой язык на свои уши. Щас!

И он исчез на зов Карася. Володя, опасаясь, как бы официант не заставил его платить за шампанское, быстро пересел за свой столик, но не спускал глаз с пустого стола Зайхера. Время шло. На сцене вместо блондинки появился фокусник. Он вручил дамам, сидящим поближе, бумажные цветы. Публика зааплоди­ровала.

Сосновский стал нервничать. Было понятно, что Зайхер встревожен. Что-то мучило его. И это явно было связано с криминальным миром — он подчерк­нул, что Володя хорошо в нем разбирался. Сосновского уважал Японец. Но о чем же Фонарь хотел поговорить?

Прошло полчаса. Ни Зайхер, ни Карась не возвращались. Не могло ли это быть дешевым разводом, чтобы спихнуть на него, Володю, доплату за дорогое шампанское? Но Сосновский так не думал. Он вдруг стал испытывать сильное чувство тревоги, которое грызло его, не давало сидеть на месте, словно жгло изнутри.

Не выдержав, Володя встал и направился к мужскому туалету, думая поискать Зайхера там. Но не дошел: он находился на полпути, когда раздался вопль. Это был отчаянный женский крик, который вмиг заглушил всю музыку на эстраде и доносился как раз из коридора, где находились уборные. Володя бросился туда.

Перед одной из дверей, ведущей в какую-то кладовку в конце коридора, толпились люди. Вопила пожилая женщина в грязной одежде, по виду уборщица или посудомойка. Была она неказистой, нескладной — типичная тетка из простонародья. Ее лицо исказил жуткий, отталкивающийся от стен вопль:

— Я заглянула прибраться... а там он... он!.. — хрипела и кричала она.

Дверь в кладовку была распахнута настежь, и на ней... был подвешен Зайхер Фонарь. Он был прибит к деревянной крестовине двери и висел так, словно находился на кресте. Руки его, со вбитыми в них длинными ржавыми гвоздями, были раскинуты в стороны, ноги тоже были прибиты. Горло — перерезано. Кровь из этой жуткой раны на горле текла потоком на пол, оставляя пенистый, страшный ручей, собравшийся у противоположной стены в обширную лужицу. Зайхер был мертв. Его глаза закатились под широко раскрытыми веками. Это был страшный взгляд мертвеца, пристально вглядывающегося в мир живых.

Пробившись в первые ряды собравшихся зевак, Володя уткнулся взглядом как раз в эти застывшие, закатившиеся глаза, от которых у него пошел мороз по коже.

Появилась полиция, охрана клуба принялась выталкивать из коридора людей. Важный полицейский чин в штатском раздавал приказы на все стороны. Володя попытался отыскать в толпе Вальку Карася, ведь именно он вызвал Зайхера, но его нигде не было.

Оказавшись в зале вместе со всеми остальными, Сосновский занервничал. В нем взыграл репортер. Поэтому он вернулся в коридор, назвался охраннику, караулящему место убийства от зевак, репортером «Одесских новостей» и потребовал встречи с начальством.

— Я не собираюсь общаться с репортером! — К Володе с важным видом выплыл какой-то чин в штатском. Но под важным видом прослеживалась растерянность и напряжение, и Сосновский знал почему. Этот человек был новичком в полиции, он не умел заниматься расследованиями и теперь страшно перепугался того, что произошло.

— Я знал этого человека, — сказал Володя, — его звали Зайхер Фонарь, и он был в банде Михаила Японца.

— Вор, — оживился полицейский чиновник.

— Он был вором и работал с Японцем, — начал Володя, — но он...

— Отлично! — чин радостно потер руки. — Значит, разборки! Разборки воров! Так и запишем!

— Нет! — Володя пришел в ужас от того, как были поняты его слова. — Нет, это не так! В криминальном мире так не убивают! Никогда так не убивают бандиты!

— Много вы об этом знаете! — фыркнул полицейский чиновник.

— Я знаю как репортер! Я изучал мир криминала! Там другие нравы, там никогда не поступают так! — Володя был просто взбешен и не знал, как сказать еще.

— Чушь! Это явно воры чего-то не поделили между собой, местные разборки, — чиновник пожал плечами. — Уходите, мне надо работать. Повторяю: я не собираюсь общаться с репортером.

Разговор был бесплодным. Настаивать было бесполезно. Но Володя оживился — он решил написать статью. Это был отличный повод вернуться к работе, и судьба словно подарила ему еще один шанс.

Двигаясь медленно, Володя спускался по Канатной улице вниз, к порту. Было многолюдно. Некоторые кварталы еще не успели убрать: там были остатки «баррикад», камни, вывороченные из мостовой, — свидетельства проходивших совсем недавно в городе уличных боев. Это задерживало движение людей, по улице было довольно сложно пройти.

Шагая по Канатной, Сосновский подумал, что почему-то редко забредал в эту часть Одессы. Вдруг его внимание привлекли дорогие автомобили «форд» и «мерседес», выставленные в открытой стеклянной витрине автомобильного салона. К удивлению Володи, он совсем не пострадал от уличных боев. Сосновский поневоле остановился и присоединился к толпе зевак, во все глаза рассматривающих роскошные машины, сверкающие новенькой, свежей краской.

Удивительно, но Володя даже не заметил, сколько времени прошло. Очнувшись, он снова пошел по Канатой, разыскивая нужный ему номер дома и думая о том, чтó он слышал об этой улице, носящей такое необычное название и не похожей на все остальные улицы Одессы тем, что она вела прямиком к морю.

На карте городе Канатная улица появилась в 1817 году и получила свое название благодаря находившимся здесь двум самым крупным канатным заводам — Мешкова и Новикова. Первый был расположен по левой стороне Базарной улицы, второй — вдоль Канатной от Греческой улицы.

В 1909 году городские власти решили переименовать улицу в честь Полтавской битвы (иногда писали и Победы), но это название не прижилось. Одесситы по старинке продолжали называть улицу Канатной, а многие старожилы даже и не знали о новом названии — потому что не хотели знать. Впрочем, переименование никак не коснулось распоряжения властей о том, что на Канатной нельзя было открывать предприятия с грязной и шумной технологией. Благодаря соседству с морем и Александровскому парку улица стала считаться элитным районом Одессы.

Застройка Канатной началась с Карантинного оврага и Карантинной же гавани. Транспорт поднимался по улице вверх, к самому центру, поэтому улицу проложили почти до самой гавани. Преимуществом ее было удобное сообщение с портом.

Со временем на Канатной возникло много рестораций и торговых предприятий. Но самое интересное произошло в начале XX века — здесь открылся первый в городе автомобильный салон, где продавали автомобили фирм «Форд» и «Мерседес». Для одесситов это было такой диковинкой, что перед салоном постоянно выстраивались толпы зевак. А любители дорогих автомобилей специально прогуливались по Канатной, чтобы посмотреть на новинки пока еще недоступной чудо-техники, которой было так мало на городских улицах. На Канатную ходили, как на экскурсию, поэтому здесь всегда было многолюдно.

Володя пересек Сабанский переулок с казармами и стал спускаться ниже, поглядывая на роскошные особняки. Со времен Де Рибаса и Ришелье на Канатной и Маразлиевской (бывшей Новой улице) строили свои дома самые богатые представители аристократических семейств, переехавшие в Одессу из разных уголков Европы. Величественные особняки, как суровые, застывшие стражи, надменно смотрели на проходивших по улице людей. И Володе поневоле подумалось о том, как много интересного смогли бы они рассказать, если бы умели говорить.

Он подошел к Барятинскому переулку. В воздухе отчетливо чувствовался солоноватый, приторный запах моря, который нельзя было спутать ни с чем. Сосновский уже привык к нему за годы жизни в Одессе и теперь с удовольствием жадно вдыхал его полной грудью.

Нужный ему номер дома обнаружился прямо напротив Барятинского переулка. Он был написан на стене черной краской. Толкнув ветхую деревянную калитку, Володя оказался в широком дворе, вымощенном шероховатыми каменными плитами, лежащими здесь явно с очень давних времен. Во дворе было несколько одно- и двухэтажных домов, которые тесно лепились друг к другу.

Его ждали. Щуплый мальчишка в кепке, залихватски надвинутой на брови, сидел на выщербленных ступеньках ближайшего дома и держал в зубах длинную деревянную спичку, нелепо подражая взрослым. Это был типичный беспризорник, которых развелось так много за страшные времена этой бесконечной войны.

— Ну? — Мальчишка нагло уставился на Володю, на взрослого человека, как на равного себе, не испытывая при этом никакого смущения. — До кого?

Без слов Сосновский протянул ему монету, полученную на Привозе, — нечто вроде пропуска. Монета была с дыркой посередине, безнадежно испорчена, словно пробита гвоздем. Расплачиваться ею было нельзя. И было ясно, что это пароль, который приходится использовать часто, — по краям монета была затерта до блеска. «Как шпионы какие-то!» — хмыкнул про себя Володя.

Подхватив монету и осмотрев ее со всех сторон, пацаненок махнул Сосновскому рукой, приглашая идти за ним, и вприпрыжку бросился в глубину двора, к последнему, самому дальнему дому, как бы спрятавшемуся от всех остальных. Они зашли в парадную, довольно чистую, к удивлению Володи, который успел уже насмотреться на вонючие парадные старых дворов. Пацаненок ударил кулаком в дверь на первом этаже. Она открылась, мальчишка протянул монету, пояснив кому-то:

— До Тучи.

А затем так же, вприпрыжку, исчез, хлопнув дверью парадной и словно растворившись в воздухе.

— Ну входи, раз на ноги утруждался, — на пороге, прищурившись, стоял Туча, — не казенные, небось... Раз такой гембель себе за голову...

Володя шагнул вперед, Туча тщательно запер дверь на три замка и повел его в уютную и тихую гостиную, убранную даже богато, по-купечески. Здесь были плюшевые диваны, камчатая скатерть, большой абажур с хрустальными подвесками, кружевные занавески и китайские напольные вазы. В квартире было полутемно — находясь в глубине двора, она была скрыта, спрятана от всего, в том числе и от дневного света.

— Богато живешь! — Володя внимательно рассматривал Тучу, который за все это время почти не изменился, разве что пополнел еще больше, как-то раздобрел, несмотря на суровые времена.

— Не моя хата! — Туча усадил гостя в плюшевое кресло возле стола, поставил на стол коньяк, нарезанный лимон, дорогие хрустальные рюмки, стаканы и сифон с зельтерской водой. — Так, схованка. До лучших времен.

— И кто здесь прячется? — спросил Володя, отлично знающий обычаи криминального мира.

— Прятался, — Туча печально вздохнул и как-то погрустнел. — Та Японца то была хата. Полюбовная. Одна из многих. Он по городу много схованок застроил. Но до Канатной завсегда приходил.

— Квартира Японца? — искренне удивился Володя. — Вот уж никогда не слышал, что Мишка Япончик жил на Канатной улице!

— Та не жил он за Канатную! — Туча досадливо махнул рукой. — Ты за уши слушаешь или шо? Схованка, говорю! Ховался, когда тикал. Это... такое.

Володя кивнул с пониманием. Даже в лучшие времена своей жизни Мишка Япончик не мог ночевать несколько ночей подряд на одном месте. Он все время уходил, прятался, жил, как волк. Бандитская жизнь была именно такой — вне времени, вне законов человеческого мира. Существование изгоев. И теперь так жил Туча.

— Ты заместо Японца в городе? — прямо спросил Володя, не рассчитывая, впрочем, на ответ.

— Та какое! — Туча тяжело вздохнул. — В городе за такой холоймес творится, шо уши за трубочку до любого фраера! Хипишат швицеры задрипанные на каждом углу, шо твои химины куры. Бардак развелся такой, шо до последнего халамидника до печенок выел. Как не стало Японца, рухнул город, как гнилые зубы у фраера. Шухер за Одессу. Только тикай.

Это означало, что происходит полный беспредел банд, которых никто не может объединить так, как когда-то сделал Мишка Япончик. Володя уже умел переводить все это с первого раза.

— Зачем до меня искал? — хмурясь, спросил Туча. Это было правдой. Сосновский обошел Привоз раза два, не меньше, пока не нашел знакомого вора, который знал его по прошлым временам. После солидного денежного вознаграждения вор согласился направить Володю к Туче, который после смерти Японца был в очень большом авторитете, а потому прятался от всех.

Вор дал Сосновскому адрес дома на Канатной и монетку, по которой его должны будут провести к Туче. Так и произошло.

— Ты про Зайхера Фонаря слышал? — в упор посмотрел Володя.

— Ну ты даешь! — как -то нервно хохотнул Туча. — За весь город за то гутарит, как собаки брешут! Кто же не слышал за Зайхера Фонаря? Разом шо прыщик на тухесе дохлого фраера, шо до забора на уши надо подвесить!

— Ты знаешь, кто его убил? — продолжал Сос­новский и, увидев недоверчивое выражение лица Тучи, поспешил пояснить: — Ты пойми, я не просто так спрашиваю! У меня важная причина есть. Я ведь был там, в кабаке, когда...

— Шо за причина? — Туча все еще с подозрением смотрел на Володю.

— Я был последним человеком, с которым Зайхер Фонарь разговаривал перед смертью, — пояснил Сосновский, — и он пытался мне что-то сказать.

— Шо сказать? — моргнул Туча.

— Я не знаю. Вот это я и пришел узнать у тебя!

— А я тут до чего? С какого боку? — фыркнул Туча.

— Ты, как и Зайхер, был человеком Японца. Вы были близки с Мишей, и знаете друг друга. Я хотел бы понять, кто его так убил и зачем.

— А тебе до чего то? — Туча снова насторожился. — Статейку в газете тиснуть будешь?

— Я не работаю сейчас в газете. Но ты прав, я хотел бы туда вернуться. К тому же, Зайхер хотел рассказать мне что-то очень важное. Словно попросить о помощи. И я хотел бы узнать, о чем он говорил, — прямо ответил Володя.

— Хороший ты фраер, — вздохнул Туча, — потому и говорю с тобой, что за всегда был ты до наших. Миша за тебя ценил и уважал. Жалко Зайхера. До печенок жалко. А только одно тебе скажу: за наших его никто не убивал.

— Это я знаю, — Сосновский нахмурился, — у вас так не убивают. Но убили его только за то, что он хотел мне рассказать! Что это может быть? Подумай! За что могут убить вот так?

— Не знаю... — Туча развел руками, — я Зайхера видел пару дней назад. Он сюда приходил. Ко мне.

— К тебе? — насторожился Володя. — Что он хотел?

— Честно тебе сказать, я так и не понял за то. Странный он был! Нафордыбаченный, шо твоя оглоб­ля! Аж глаз дергался. Я так за прямо и спросил: шо юлишь, как мышь до цугундера, шо елозишь да моими нервами хлопаешь? Шо ты дергаешься, как из коробки? Кружишься, как таракан на сковороде? А он не ответил. Принялся вспоминать за старое. Мол, кто из наших в городе, за то, за се...

— Из наших — из кого?

— Ну, из тех, кто с Мишкой был. Кто вернулся в город, кто до Одессы не вошел. Такое.

— А зачем Зайхеру это было надо?

— Может, банду хотел сколотить? — предположил Туча.

— Нет, — Володя покачал головой, — он хотел что-то о ком-то выяснить. О ком? О чем он хотел узнать?

— Да подожди ты за то! — Туча задумался. — Хочешь мозгами шевельнуть, шо он за Японца стать хотел? Да кто б ему дал?

— Не знаю. Но что-то же он пытался узнать? Что ты ему сказал?

— Да в город тут один вернулся... До Японца работал близко. Румынский клуб с Японцем брал, банк тоже. Серьезный такой, ушлый. Фараон.

— Кто? — не понял Володя.

— Да кличка к нему приклеилась — Фараон. Сначала потому, что до жандармов был, еще при царском режиме. А опосля за Древний Египет любил рассказывать, за кошек всяких до Древнего Египта, такое. Вот кто-то из наших и окрестил его Фараоном. Он щуплый такой, вертлявый, глаза черные, волосы тоже как за бочку с дегтем. Японец ценил его здорово. Умный, говорил, ты, хоть и Фараон. Он даже с Японцем в одно время срок мотал. До одесской тюрьмы. Так шо был в авторитете.

— И ты сказал Зайхеру, как отыскать этого Фараона?

— Да. Сказал, где его хата. Зайхер сказал, шо пойдет.

— Когда это было?

— Та дня три, — Туча задумался, — ну да, точно. Третьего дня!

— Я должен его найти и узнать, был у него Зайхер или нет. Давай адрес! — воскликнул Сосновский.

— Честно за говоря, не понимаю, на кой тебе цей гембель под голову! — удивился искренне Туча. — Шо ты ищешь на свои мордобэйцелы, как ошпаренный? Сидел бы в своем Париже, так нет — елозишь, как вошь от мыла! Всю задницу себе обдерешь! Смотри только, пупок не надорви. Ладно, Греческая, десять, во дворе направо пойдешь. Первый этаж. Там одна дверь. Скажешь, шо я прислал.

— А Вальку Карася ты знаешь?

— Кто такой?

— С Зайхером в кабаке том был. Мальчишка-щипач. Как Зайхера нашли, он исчез. Никак сыскать его не могу.

— Не слыхал. И не найдешь. Спугнулся мальчонка. А ты за шо думал? Это тебе не фунт изюма — мокруху в глаза завидеть! Тут у кого хошь нервы лопнут, не то шо зубы! Но я спрошу людей, вдруг прослышал кто.

— Спасибо тебе! — Володя встал из-за стола, собираясь уходить. — Как узнаю что, расскажу.

— А больше ни за что спросить не хочешь? — прищурился Туча, как-то странно глядя на него.

— Вроде нет, — удивился Сосновский. — А что, Зайхер тебе еще что-то сказал?

— Та дался тебе этот жмурик, шоб он был мине здоров! — рассердился Туча. — Не за то говорю! Шо ты прикидываешься веником, как задохлый фраер! Ну за то подумай, за шо еще надо спросить.

— Я не знаю. Ни за что, — растерялся Володя.

— Да... — протянул Туча, — мозги, оно того... Не всегда лопата до праздника. Бывает, и дырка в черепе за все вынесет.

— Слушай, ты говори толком, что хочешь сказать! Не понимаю я! — Володя тоже рассердился — или умело сделал вид.

— В городе она, — Туча испытующе смотрел на него, — давно в городе. Приехала сюда.

— Не хочу это слушать! — Все в душе Володи обмерло и с болезненным ощущением рухнуло куда-то вниз. — Не хочу даже слышать! Нет мне никакого дела!

— Як тому цыгану до лошади, — вздохнул Туча, — глаз вон как у тебя горит!

— Ничего не горит! — У Володи сперло дыхание, и слова давались с трудом — эта реакция на слова Тучи испугала его самого.

— Вернулась через все фронты, не вырваться ведь из города, — продолжал Туча, — здесь... А если тебе нет дела... Адрес скажу. Да здесь она живет! Здесь! На Канатной! Только временно ее здеся нету!

— Не хочу слушать! — Голос Сосновского сорвался, и, чтобы скрыть это, он принялся кашлять. — Нет! Спасибо тебе, Туча. Но я пойду.

И так быстро, что Туча даже не успел его остановить, бросился прочь из этой странной квартиры. Шелудивый кот с ободранным боком дернулся из-под ног и, отбежав на безопасное расстояние, зашипел. Но Володя подошел к закрытой двери парадной, не обратив на него никакого внимания.

Сосновский решил навестить Фараона под вечер. Несмотря на то что дом находился в центре, вокруг стояла непривычная тишина. Постройка была ветхой, одноэтажной. Ее пристроили сбоку к двухэтажному флигелю, и она напоминала глинобитную деревенскую хижину, сверху только камыша не хватало. Володя поразился тому, что известный бандит живет в такой нищете. Всё вокруг ею буквально дышало, было ею пропитано. За годы жизни в Одессе Сосновский успел понять, где нищета опускалась до самого дна. Здесь было именно так. Даже воздух во дворе был соответствующий — затхлый запах стирки, прогорклого жареного лука и дешевого масла. Запах, который нельзя перепутать ни с чем.

Володя толкнул дверь и оказался в темной парадной, где вонь была еще невыносимей. Ко всем уже перечисленным ароматам добавился запах мышей. Сосновский поморщился. Это было мерзко! Его чувствительная, деликатная натура бунтовала против этого смрада, и он все никак не мог ее усмирить.

Дверей было две, нужная Володе — слева. Дверь справа была плотно закрыта, и за ней стояла мертвая тишина. По всей видимости, в квартире никого не было. А может, никто уже и не жил в этой мерзкой лачуге, разваливающейся на глазах.

Ну а дверь слева была приоткрыта, но Володя разглядел это не сразу — слишком уж темно было в узком коридоре, просто никакого просвета для глаз. Сосновский постоял немного, прислушиваясь. На встречу с Фараоном он прихватил с собою пистолет. И, хоть он и не любил пускать оружие в ход, но с ним чувствовал себя гораздо уверенней.

Так, присматриваясь, Володя и обнаружил узкую полоску в двери. Это не предвещало ничего хорошего. Еще из своей полицейской практики Сосновский побаивался открытых дверей. Это означало полную бесполезность визита. Квартира либо брошена, и в ней никого нет, либо вариант еще хуже... Собравшись с духом, Володя приоткрыл пошире дверь, свободно поддавшуюся под его рукой.

Внутри его снова ждала темнота. Но в этот раз Сосновский сразу почувствовал, что здесь что-то не так. Причиной тому был запах. Приторный, с какой-то солью, с металлическими примесями, этот запах был отвратителен и в то же время знакóм. Поняв это, Володя тут же почувствовал, как по его спине прошел мороз и как в жилах против его воли леденеет кровь. Он шагнул вперед и тут же споткнулся о какие-то сапоги, а затем о чемодан. Узкий коридорчик был завален хламом, как будто из квартиры уезжали в такой спешке, что решили избавиться сразу от всех вещей, побросав их на ходу.

Плюнув на попытки сохранить равновесие в этом хаосе, Володя пошел прямо по этой груде, что-то раздавливая и чувствуя отвратительный хруст. Очень скоро он оказался в большой комнате, в которой было достаточно светло. Закатные лучи солнца проникали внутрь сквозь огромные панорамные окна. Эта комната была светлой, большой, могла бы показаться даже красивой, если б не то, что Володя в ней обнаружил.

Казалось, здесь пронесся ураган. Все вещи были выворочены на пол, мебель разломана. Вспороты даже постельные принадлежности и подушки, на вещах осел пух. Это было так ужасно, что Володя даже опешил. Шок усиливал запах, который в комнате был просто невыносим.

Вдруг раздался скрип двери: она легонько покачивалась туда-сюда. Сосновский обернулся — и застыл.

На двери висел человек. Руки его были распяты на деревянной крестовине — в точности так, как у Зайхера. Голова клонилась на грудь. Количество уже застывшей крови на трупе свидетельствовало, что у человека перерезано горло. Под подбородком виднелась страшная глубокая рана. Человек был мертв, и довольно давно. Красивые черты тонкого восточного лица были искажены мукой. Черные волосы выглядели тусклыми. Было ясно, что это — Фараон, его восточ­ную внешность нельзя было спутать ни с чем.

Первым побуждением Володи было бежать прочь. Вторым — бежать прочь и вызвать полицию. В результате он не сделал ни первого, ни второго. Преодолевая тошноту, Сосновский подошел к трупу поближе в попытке найти орудие убийства. Но на полу был такой хаос, что разглядеть что-то оказалось невозможным.

В комнате явно что-то искали, поэтому перерыли ее вверх дном. Судя по тому, что из шкафов вынули полки, а у одного даже выломали дверь, искали что-то мелкое.

Володе стало страшно. Во всем этом присутствовала какая-то нечеловеческая, трудно уловимая жестокость. Пытаясь взять себя в руки, Сосновский снова четко понял: это убийство совершили люди, или человек, не из криминального мира. В криминале так не убивают.

Сообразив, что будет, если кто-то обнаружит его в квартире с таким жутким трупом, Володя бросился бежать со всех ног, унося в памяти картину жуткой смерти Фараона.

В Одессу въехали под утро, на самом рассвете, со стороны Заставы, смешавшись на дороге с другими гужевыми подводами. Сжавшись в клубочек, Таня лежала на самом дне телеги, укутанная в пуховый платок.

Эту подводу Коцик и Топтыш силой отобрали у кого-то из крестьян два дня назад. Пуховый платок тоже. Таню ужасно измучило это жуткое путешествие по окрестному бездорожью. А от тряски по ухабам и колдобинам грунтовых сельских дорог у нее болело все тело. Подвода в какой-то мере позволяла им спрятаться среди въезжающих в город, хотя и на расстоянии в Коцике и Топтыше можно было невооруженным взглядом разглядеть одесских бандитов, но уж никак не крестьян.

По дороге к Одессе они узнали последние новости. После высадки деникинского десанта город оказался в руках белых. Порядки в нем были самые плачевные, продуктов не хватало. А для бандитов настали разудалые времена: можно было смело грабить белых офицеров, которые вовсю кутили в одесских ресторанах и не спешили на фронт.

Офицеры сорили деньгами и не умели пользоваться оружием. Услышав такую информацию, Коцик и Топтыш заспешили в Одессу изо всех сил. Измученная душой и телом к концу этого жуткого путешествия, Таня лежала на дне телеги не двигаясь, безучастная ко всему, закрывая лицо теплым до вони пуховым платком. Ей было очень плохо, ее бесконечно тошнило, у нее болела голова. Так давали о себе знать плохая, гнилая вода в колодцах и протухшая еда, единственная, которую можно было раздобыть по дороге.

Против воли мысли Тани все время возвращались к Володе. Наверняка он чувствует себя сейчас в городе как рыба в воде! Сосновский был аристократом до мозга костей, утонченным и интеллигентным представителем своей эпохи. Вернувшись в прошлое, он счастлив в окружении белых офицеров, которые, без всяких сомнений, приняли его в свои ряды.

Тане было больно думать о том, что, повернись жизнь другим боком, она могла бы встретиться с Володей в одной из светских гостиных аристократического Санкт-Петербурга. И где они составили бы блестящую пару, подходящую и по положению, и по сословию.

Но Таня никогда не была в гостиных Петербурга, не танцевала там под хрустальными люстрами в бальном платье, не пила томно шампанское, наслаждаясь комплиментами утонченных молодых людей. Таня никогда не была собой. Жизнь сыграла с ней жестокую шутку, превратив в какой-то безродный обрывок, носимый равнодушной, безразличной судьбой по волнам суровых реалий.

Таня чувствовала себя потерянной и такой одинокой, словно на всем земном шаре не осталось ни единого человека. А потому она замкнулась в себе, даже не пытаясь вступать с ворами в разговор. Они же были твердо уверены, что Таня заболела, и, чтобы хоть что-нибудь для нее сделать, рвали яблоки в опустевших, брошенных людьми садах. И не сильно приставали с вопросами: несмотря на свою профессию, воры прекрасно чувствовали, когда человек замыкается в себе и не хочет ни с кем говорить.

До Одессы оставалось немного. Коцик и Топтыш ощущали себя как на иголках, опасаясь патрулей и полицейских засад. Но подступы к городу никто не охранял. Вокруг не было ни одного вооруженного солдата. На Заставе не были даже выставлены посты, проверяющие подводы и телеги, въезжавшие в Одессу.

Тощая лошаденка тащила подводу из последних сил, и, чтобы облегчить ей груз, Коцик и Топтыш шли пешком, держа ее за узду и вполголоса разговаривая между собой. В телеге оставалась одна Таня. Идти пешком она не собиралась.

Воры негромко, но с энтузиазмом обсуждали, чем займутся в первую очередь, с кем встретятся, на какое дело пойдут. Одесса при белых казалась Коцику и Топтышу пышущей богатством и довольством, и, наив­ным, им не приходило даже в голову, что таким же опустевшим, унылым и уничтоженным, как ближайшие окраины, может быть город, обескровленный этой бесконечной войной.

Увидев, что подступы к Одессе никто не охраняет, воры расслабились и заговорили громко.

— Белые как охранники — фраера! — фыркал Топтыш. — Это ж за сколько жирных кусков можно собрать с понаехавших хотя бы здесь, на Заставе! Сплошной навар! А эти укутались, как мухи в навозе, и сушат гланды.

— Оно тебе надо? — хмыкал Коцик. — То постреляли б, а не навар! Меньше людей — меньше шухер! Оно таки работает. Так шо воздух ушами не тряси, бо за так.

— Банк надо! — Топтыш мечтательно возводил очи горé. — Банк жирный, за взбитые сливки! Отакой кусок зарвать!

— И горя бы не знали! — подхватывал Топтыш. — Да кто даст? Оно тут как все... По норам разгребалися. Сыщи где за людей Японца. Эх, был бы Японец! Как бы засвистел город!

Таню раздражали бесконечные пустые разговоры воров, но спрятаться от них было некуда. Вот и оставалось лежать, упиваясь головной болью и тошнотой, с которыми даже приятно было чувствовать себя такой заброшенной и жалкой. Гораздо приятней, чем думать о том, куда пойти. В родной Одессе Тане идти было некуда. Бабушка умерла. Ни единого родственника в живых не оставалось. Не было и жилья — в последней квартире в Каретном переулке Таня жила с Володей. Оставались только верная Циля да Ида с дочкой. Но где они, что с ними, живы ли, Таня не знала. За время ее отсутствия могло произойти все, что угодно. Тем более, в городе почти все время свирепствовал голод и болезни, происходили уличные бои: беляки бесконечно воевали с бандитами, а бандиты воевали между собой.

В каждый момент можно было угодить под шальную пулю, а Циля не была любительницей прятаться и сидеть дома.

Въехав в Одессу, бандиты повернули на родную Молдаванку — в единственную часть города, которая теперь могла их приютить. По слухам, подхваченным по дороге, белые не решались заходить в лабиринты Молдаванки, опасаясь этих враждебных, разрастающихся как снежный ком трущоб, справиться с которыми у них не было ни сил, ни времени.

— Алмазная, едем на Запорожскую, — увидев, что Таня поднялась и теперь сидит в телеге, Топтыш повернулся к ней. — Там заховаемся в одной из малин, пока не сыщут.

Ехать в притон на Запорожской она не хотела ни за что. Ее бы приняли там, но для Тани это представляло ужас возврата в прошлое, в то прошлое, которое она все не могла отринуть от себя. Поэтому, после недолгих размышлений, Таня решила идти в Каретный переулок и искать Цилю. Можно было заглянуть и на Привоз. Все лучше, чем прятаться в притонах Молдаванки с самыми низкими сошками криминального мира, которых в лучшие времена Таня не взяла бы к себе в банду. Несмотря на то что воры ее спасли, она не чувствовала к ним горячей благодарности. Ведь они толкали ее в ту бездну, из которой она так хотела выбраться.

А потому, распрощавшись с Коциком и Топтышем и пообещав их найти, Таня вышла в районе Староконного рынка, откуда поднялась до Каретного переулка. Несколько лестничных пролетов — и знакомая дверь. Звонка не было. Она забарабанила кулаком — никакого ответа. В квартире никого не было. Соседняя дверь приоткрылась, и оттуда выглянула толстая тетка в бигуди.

— Шо колотишь-то, зараза печеночная? — с интересом уставилась она на Таню.

— Здесь кто-то живет? — спросила та.

— А ты сама не знаешь, к кому пришла? — Тетка отступила на шаг назад, загораживаясь от Тани дверью. — И чего ходишь?

— Знаю, к кому пришла, — устало сказала Таня.

— Пошли они кудысь, раз дома нету. Ходют тут, ходют! — Тетка с грохотом захлопнула дверь. Пригорюнившись, Таня присела на лестничную ступеньку.

— Не замерзнете, барышня? — пристальный веселый взгляд черных глаз напомнил ей Геку. Хотя на самом деле между Гекой и молодым светловолосым мужчиной, смотрящим на нее с нижней площадки лестницы, было мало общего. По-своему этот человек был, конечно, красив. И глаза у него были озорные, веселые. Но на том сходство и кончалось. Было в облике незнакомца что-то не внушающее доверия, заставляющее проявлять осторожность. Инстинктом, обостренным за годы жизни на криминальном дне, Таня это сразу почувствовала. Ей даже показалось, что этот человек имеет отношение к полиции. Во всяком случае, так он выглядел. Это было первое, о чем подумала она, быстро вскочив с лестничной ступеньки и застыв, как настороженный зверь.

Не дождавшись ответа, мужчина весело усмехнулся и взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. А затем, к огромному удивлению Тани, вставил ключ в замочную скважину нужной двери.

— Простите... — она шагнула на лестничную площадку, — вы живете здесь? В этой квартире?

— Именно, — мужчина обернулся, — только не говорите, что вы ждали меня!

— Почему не говорить? — как-то невпопад спросила Таня.

— Потому что так мне в жизни никогда не везло! — рассмеялся незнакомец.

Против воли Таня улыбнулась в ответ. Все-таки было в нем что-то такое, что заставляло задерживать взгляд, что-то притягивающее, привлекающее неимоверно, и сравнение с Гекой все больше и больше билось у нее в голове. Застыв, не понимая, зачем это делает, Таня вглядывалась в его коренастую, но изящную фигуру, в темные глаза и светлые волосы — необычное сочетание.

— Здесь жили мои друзья... подруга, — сказала она, — именно в этой квартире. Я, собственно, шла к ним... к ней.

— Давно? — улыбка сошла с его лица, и Тане вдруг показалось, что в коридоре стало темно.

— Ну... несколько месяцев назад. Может, и раньше, — Таня вдруг подумала, что даже не помнит точно, сколько времени не видела Цилю! Все прошлое вылетело у нее из головы.

— А как звали вашу подругу? Часом, не Циля?

— Откуда вы... — Таня отступила на шаг назад.

— Заходите, — мужчина распахнул дверь квартиры, — да не бойтесь вы ничего! На вас прямо лица нет. Вы же не хотите говорить на лестнице? Я друг мужа Цили. Она вышла замуж.

В шоке от его слов Таня машинально переступила знакомый порог. В квартире все было, как прежде. Только, может, немного меньше мебели. Но и книг прибавилось. Они лежали не только на столе, но и прямо на полу, под стеной. А вот комнатных цветов не было. Возможно, Циля увезла их с собой.

Внезапно Таня почувствовала, как сильно устала. Она была голодна. За все время кошмарного пути у нее во рту не было ни крошки. Дурное самочувствие туманило мозг. В комнате было тепло, и Таня поняла, что даже не заметила, как успела промерзнуть. В глазах у нее потемнело, и, не понимая, что происходит, она стала оседать на пол.

Очнулась Таня лежа на диване, а незнакомый мужчина, сидя рядом на табуретке, протирал ей виски носовым платком, от которого шел сильный запах одеколона.

— Простите... — она попыталась подняться, но не тут-то было — новый приступ дурноты, еще сильнее прежнего, вдруг скрутил ее, погасил свет в глазах, и, обессилев, Таня рухнула обратно на подушки.

— Лежите, — забеспокоился мужчина, — когда вы ели в последний раз?

— Я... не помню, — Таня действительно не помнила этого, — я только недавно в Одессу вернулась. И сразу пошла к Циле.

— Циля рассказывала о вас. О самой знаменитой своей подруге, — мужчина открыто улыбнулся, и Тане вдруг подумалось, что она не должна его бояться, — о королеве Молдаванки по прозвищу Таня Алмазная. Видите, я сразу понял, что это вы.

Мужчина так быстро поднялся и вышел в соседнюю комнату, что Таня даже не успела отреагировать на его слова. Она не понимала, бояться его, бежать ли отсюда, либо просто принять как должное жуткий отголосок своей славы. Впрочем, бежать она и не могла. Для этого у нее не было сил. Слова мужчины словно подкосили ее. И, застыв на диване, вытянувшись в струну, она обессилено словно парила над своим телом, не понимая, что с ней происходит.

Скрипнула дверь, мужчина появился на пороге. В одной руке у него была кружка с дымящимся чаем, в другой — тарелка, на которой лежали... куски черного хлеба, щедро намазанные маслом! Немыслимое лакомство по тем временам! Таня почувствовала голодное урчание в желудке.

— Ешьте, — мужчина протянул ей тарелку, — и побольше. Принесу еще.

Не долго думая, она набросилась на еду и почти мгновенно опустошила тарелку, краем разума удивляясь своей жадности. Посмеиваясь, мужчина с доброй улыбкой наблюдал за ней.

— Откуда у вас еда? — спросила Таня, зная, что происходит в городе, — наслушалась по дороге.

— Служу в одной белой конторе.

— Вы из... милиции? — не выдержала она.

— Нет. Не бойтесь. Я юрист. Но служу счетоводом, — просто ответил мужчина, но Таня почему-то не поверила ни единому его слову. Непонятно почему, но она точно знала, что он лжет.

— Меня зовут Сергей Ракитин, — представился мужчина, — я хорошо знаю Цилю. В прошлом месяце она вышла замуж за моего близкого друга Виктора Раха, и они переехали к нему, а я остался жить в этой квартире. У Виктора дом на Слободке, Циля теперь живет там. Поэтому вам придется остаться на моем диване. До Слободки вы сейчас не доберетесь. А на ночь глядя я вас на улицу не выпущу. В городе опасно. Тем более, что у меня вы в полной безопасности! Циля сказала бы то же самое, — улыбнулся он.

— Как все неожиданно, — его рассказ не укладывался у Тани в голове! Циля вышла замуж! Да еще так быстро, за несколько месяцев! Циля, которая вообще не собиралась встречаться ни с кем! И этот тип, от которого за версту несет шпиком! Уж не подстава ли это, чтобы захватить Алмазную? Таня знала, что белые в городе ведут войну с остатками уличных банд.

— А как Циля познакомилась с вашим другом? На Привозе? — спросила Таня с подозрением, с трудом приподнявшись на диване, любой ценой готовя себе путь к отступлению — она не собиралась оставаться в этой квартире ни за что.

— Разве вы не знаете? У Цили отобрали магазин, — Ракитин снова сел на табуретку напротив Тани и протянул ей кружку с чаем, — пейте, не то остынет. В последние дни в городе перед белым десантом магазины стали реквизировать. Вот и у Цили забрали. Разрешили взять только личные вещи. Товар конфис­ковали, ну а сам магазин снесли, как и все остальные в их ряду. Циля, кстати, так и познакомилась с моим другом Виктором. Отправилась со скандалом прямиком к красным в контору, а мой друг работал там.

— Ваш друг красный, большевик? — Таня все еще не понимала ситуацию. Рассказ Ракитина казался ей странным, словно он намеренно не договаривал чего-то.

— Ну какой он красный! Просто служил ради куска хлеба, — усмехнулся Ракитин, — как и я сейчас служу. Времена смутные. Ни к чему эти окраски. Как-то выживать приходится. А вот Циле с Виктором повезло. Они нашли свое счастье! Видите, как бывает? Даже в такие времена!

— Почему же вы живете здесь? — спросила Таня, лишь бы что-то спросить.

— Раньше я в доме Виктора жил, на Слободке. Мой дом еще раньше сгорел, в городе бои все время. А теперь у Виктора Циля. Вот я и переехал сюда, чтобы их не стеснять. А здесь город, место хорошее, мне нравится, — улыбнулся Ракитин.

Тане снова подумалось, что внешность этого человека очень обманчива. На самом деле под его добродушием и улыбчивостью скрывается жесткий мужской характер, сильная воля и редкая проницательность, заставляющая принимать такой внушающий доверие вид. Он был явно сильным человеком, а Таня ценила сильных людей. И даже не зная, кто он такой, вдруг почувствовала к нему нечто вроде уважения.

— Странно, что Циля рассказывала вам о своих друзьях, обо мне, — она вперила в него внимательный взгляд, — обычно о таком не говорят.

— Это случайно получилось, — как бы оправдываясь, ответил Ракитин, — просто я поинтересовался Молдаванкой. Так, было дело.

— Зачем? — Таня приподнялась на диване. — Кто вы такой?

— Да ничего страшного, не волнуйтесь! Хотите еще есть? — Ракитин, не отвечая, поднялся с места. Таня и не ожидала другой реакции.

— Не отказалась бы... — она спустила ноги на пол.

Едва Ракитин скрылся за дверью кухни, как Таня, мгновенно пролетев сквозь гостиную, бросилась к входной двери. Быстро справившись с дверным замком, она рванула вниз по лестнице. Только тогда она вдруг вспомнила, что забыла в квартире Ракитина свой пуховый платок. Но возвращаться за ним не собиралась.

На Молдаванке было многолюдно. Таня прошла мимо ярко освещенного кабачка, дверь которого, почти вросшая в землю, вдруг распахнулась прямо напротив нее, выпуская какую-то пьяную девицу. Та шлепнулась на колени прямо в грязь. Из раскрытой двери пахнýло теплой вонью. Таня узнавала знакомые с детства запахи. Молдаванка жила привычной жизнью — со своими ароматами дешевой сивухи и жареного лука, — не собираясь подчиняться никаким властям. Этот мир было не изменить, и Таня была вынуждена навсегда остаться его частью. Она быстро пробежала Болгарскую, завернула за угол и постучала условным стуком в калитку одноэтажного дома с зеленой крышей. Дверь сразу открылась. Дюжий небритый детина отступил назад. От него невыносимо несло перегаром.

— До Тучи! — коротко бросила Таня.

Пробормотав нечто невнятное, детина исчез, давая проход верному ассистенту Тучи Котьке Рыбаку, который почти всегда был с ним неразлучен.

— Алмазная! — Котька как-то по-бабьи всплеснул руками. — Алмазная! Мать Пречистая! А говорили, что тебя того... За совсем!

— Нет, как видишь, — поежилась Таня, — где Туча?

— Та в кабаке он. Известно где.

Так, сбиваясь, Котька принялся рассказывать, что Туча по-прежнему заведует казначейством криминального мира, общаком, и местом его постоянной дислокации стал ресторанчик «Факел» на Греческой улице. Туча присматривал за «Факелом» и одновременно принимал там посетителей. В восторге от появления Алмазной, Котька вызвался ее проводить.

Туча был так счастлив, что бегал вокруг Тани кругами, не зная, как усадить ее поудобнее и чем ее накормить. Но есть ей не хотелось. Может, от переизбытка масла на хлебе в квартире Ракитина Таню снова тошнило, а едва она пригубила бокал с шампанским, как ее чуть не вырвало прямо на белоснежную скатерть.

Сбиваясь от радости, Туча рассказывал последние новости в городе.

— Где жить будешь? — спросил он, наконец закончив рассказ.

— Негде мне жить, — горько усмехнулась Таня, — не принимает меня Одесса. Назад не принимает.

— Глупость все это! — рассердился Туча. — Я тебя на Канатной в квартире Японца устрою. Я там иногда хожу. А твои люди под Фараоном.

— Под кем? — не поняла Таня.

— Под Фараоном. Бóльшая часть банды. Потолковать бы тебе с ним надо, если опять на дело пойдешь.

— Да не пойду я! — отрезала Таня. — Не хочу!

— А делать чего? Не проживешь, — пожал плечами Туча. — Ты вот что: сходи-ка до Фараона, покумекай, может, даст тебе людей. Работы за сейчас много. Смотри, время быстро пройдет...

Поздней ночью Таня вышла из пролетки, всматриваясь в покосившиеся, но ярко освещенные окна дома на Греческой, где жил Фараон. Подошла ближе. Из-за двери слышались громкие мужские голоса. Фараон явно был не один. Таня решила переждать, присев на небольшую скамейку в глубокой темноте. Минут через пять дверь хибары открылась, выпуская таинственного ночного гостя. Таня не поверила своим глазам! Это был Сергей Ракитин! Подождав, пока он растворится в ночи, Таня предстала перед Фараоном.

— Я ждал тебя, — он посторонился в дверях, и Таня вспомнила, что видела этого человека с Японцем, только звали его тогда как-то по-другому. — Ты работала с Мишкой, теперь будешь работать со мной. Будем брать банк, — решительно произнес он.

— Банк? Не круто ли? — В тесной комнате Таня увидела деревянные ящики под стеной — в таких перевозили оружие.

— Завтра обсудим, — Фараон явно хотел ее выпроводить, — приходи завтра.

— Зачем тебе столько оружия? — все же не удержалась Таня.

— Позже узнаешь. Потом. Ты завтра приходи...

На следующее утро Таня снова собиралась к Фараону. Ей очень не нравилась идея брать с ним банк. Но, похоже, особого выбора у нее не было...

Она уже выходила, как в дверь раздался резкий стук. Квартира на Канатной, обставленная с роскошью, нравилась ей, кроме всего прочего, и тем, что была уютной и тихой. И потому громкий звук больно ударил по нервам. Она открыла. На пороге стоял Туча, белый как мел.

— А я к Фараону собралась, — произнесла она, — проводишь?

— Не ходи туда! — Туча мотал головой и даже дрожал. — Не ходи... Прибили Фараона... На двери подвесили... Звери... Не ходи... Не надо тебе туда ходить...

Володя остановился, лишь приоткрыв дверь, вдруг проявив несвойственную ему нерешительность. Ему приятно было снова вдохнуть запах типографской краски, густо наполнявшей воздух комнаты. В редакции «Одесской жизни» действительно бурлила газетная жизнь, и только теперь, переступив редакционный порог, Володя понял, как не хватало ему этой обстановки. Несмотря на все печали и волнения, репортерская жилка в нем не угасла. Так же, как и все, кто хоть раз в жизни поработал в настоящей редакции газеты, Сосновский был обречен тосковать по этой обстановке до конца своих дней. И всю эту суматоху, суету, сумятицу, творческую зависть и вечные яркие вспышки сумбурной газетной жизни всегда носить в себе.

Все эти месяцы Володя ничего не писал. Он хотел было начать новый роман, но мысли не складывались в слова. К тому же отсутствовало главное — идея, ее у него просто не было. А значит, не о чем было и писать.

Роман этот, по мысли Володи, должен был быть об Аккерманских призраках, ну если не роман, то хотя бы повесть или расширенная статья. Но и тут ничего не вышло — потому что жизнь его кардинально изменилась из-за Тани, из-за разочарований и, черт возьми, из-за уроков французского, эта тема стала причинять ему физическую боль. Писать стало невыносимо. И после нескольких ночей бесплодных мучений Сосновский наконец-то оставил эти попытки. Но он продолжал тосковать о редакционной жизни. И против воли вспоминал даже зловредного редактора Хейфеца.

А потом к нему пришла идея. И даже первый успех — возможность сформулировать словами! Буквально за один вечер Володя сел и написал большой материал о том, что в городе кто-то таинственным образом убивает ближайших соратников Мишки Япончика, покойного бандитского главаря.

Писалось легко. Мысли четко укладывались в слова, и работалось ему с удовольствием, как в прежние времена. Сосновскому очень понравился результат. На следующее утро, перепечатав статью набело на печатной машинке, когда-то принесенной домой из «Одесских новостей», он решил вернуться в былую жизнь. Володя направился в редакцию самой крупной газеты города.

Как уже упоминалось, за несколько месяцев до белого восстания и появления деникинского десанта большевики принялись закрывать в городе газеты, в том числе и свои, красные. Связано это было с тем, что для них главным стало положение дел на фронтах, а не газетная пропаганда среди населения, как было раньше. И все силы были переключены на фронт, чтобы удерживать ситуацию любой ценой, а это было непросто, учитывая количество противников, в буквальном смысле слова окружившее их красное государство.

К тому же и деньги, все деньги нужно было перебросить на фронт, а не на печать газет. В Одессе с бумагой было плохо, поэтому большевики и принялись закрывать газеты, начав с «Одесских новостей».

Ну а после высадки белого десанта и установления власти ВСЮР в Одессе под эгидой генерала Деникина ситуация стала прямо противоположной. Первое, что сделали белые, это возобновили выпуск самых крупных газет. В городе стали печататься «Одесский листок», «Одесские новости» и «Одесская жизнь». Финансирование их было серьезным, газеты выходили с завидной регулярностью, и туда потянулись все бывшие сотрудники.

Сосновский хотел было пойти в «Одесские новости», но бывший коллега, успевший устроиться на службу в новую редакцию, сказал по секрету, что Володю не хотят там видеть, потому что среди офицеров стали известны его высказывания о большевиках. Сосновскому стало так противно, что он так и не переступил порога бывшей редакции. Тем более, что идти туда было не с чем.

Но теперь все изменилось. Теперь у него появилась история, да еще такая, какую в прежние времена у него оторвали бы с руками в любой крупной газете! Это был прекрасный козырь для возвращения в привычную, прежнюю жизнь, и Володя решил его использовать. Он не захотел идти ни в «Одесский листок», ни в «Одесские новости», а сделал ставку на «Одесскую жизнь», с которой ни разу не сотрудничал в прежнее время.

Написав статью, Сосновский набрался мужества и направился в редакцию. Она располагалась на Екатерининской улице — в бывших меблированных комнатах, — и занимала весь второй этаж. Переступив порог, Володя тут же с восторгом вдохнул знакомый запах типографской краски и утонул в шуме голосов.

В большой комнате было людно, тесно, накурено и шумно. За неимением мебели одни репортеры расположились прямо на подоконниках, выстукивая на машинке свои шедевры с такой скоростью, что из-под клавиатуры почти в буквальном смысле шел дым. Другие, сгрудившись вокруг круглого стола, о чем-то горячо спорили и бесконечно курили. Третьи рассматривали свежие гранки, принесенные из типографии, по ходу дела отпуская в адрес наборщиков далеко не лестные комментарии.

Среди тех, кто возмущался гранками, Володя разглядел яркую рыжеволосую барышню, кричавшую громче всех остальных и потрясавшую прямо над головой бумажными полосами.

— Это ж надо! Второй раз! Я этому придурку все выскажу! — вопила она. — Зарезать мою статью! Сократить на подвал! Да что же это, в самом деле!!

Ей вторили другие, такие же возмущенные голоса, и Володя с восторгом окунулся в знакомый омут газетной жизни.

Между тем барышня была красива, и против своей воли Володя ее отметил. К концу 1919 года в моду вошли короткие стрижки, и большинство женщин состригли волосы, наслаждаясь этой необычной модой. Но, как и большинству мужчин, Володе не нравились женщины с короткими волосами. Однако он предпочитал молчать. У барышни же были длинные вьющиеся волосы, чем она резко выделялась среди стриженых девиц, которых в комнате было доста­точно.

Ее пышная рыжая грива спускалась ниже лопаток, и девушка была похожа на львицу. К тому же, губы ее были накрашены кричащей красной помадой, также вошедшей в моду в те годы. В общем, внешность ее была весьма примечательной.

Во времена молодости Сосновского так вызывающе красились только девицы легкого поведения в дешевых заведениях возле московских вокзалов, которые он начал посещать еще на первом курсе Московского университета. Теперь же яркими красками пользовались все, и женщины буквально сошли с ума от этой новой моды. Вот и рыжая девица щедро накрасилась с самого утра, не понимая, что этому не время и не место.

Протиснувшись боком среди каких-то людей, Сосновский подошел к столу и задал вопрос. Его никто не услышал. В этот момент рыжая перевела дух и, обернувшись, встретилась с ним глазами. И тут почему-то стало тихо, насколько это было возможно.

— Вы кто? — Ее лицо выразило неподдельный интерес. — Я не видела вас здесь раньше.

— Я хотел бы поговорить с главным редактором, — вне себя от смущения, Володя откашлялся.

— А зачем вам этот старый дурак? — заявила девица громко, и кто-то хохотнул.

— По делу, — Сосновский не знал, как это комментировать.

— Ну хорошо. Идите до конца комнаты, поверните направо. Там будет коридор. Шуруйте прямо туда. Последняя дверь по коридору.

— Спасибо, — Володя собрался было идти, но девица снова окликнула его:

— Хоть расскажете, порвет он вас на куски или нет, ладно?

— Ладно, — заулыбался Сосновский. Эта яркая девушка очень понравилась ему, и он не мог смотреть на нее без волнения. Ведь уже так давно он не общался запросто с женщиной, тем более с такой необычной и яркой! Володя вдруг почувствовал такое приятное напряжение в груди, что поразился себе самому. И, не удержавшись, спросил:

— А как вас зовут?

— Алена Спицына, — отрапортовала бойкая девица, — я здесь работаю. Ну как работаю — мучаюсь, однако!

В это время ее кто-то отвлек, и, включившись в новую беседу, она забыла о Володе, который, вспомнив о цели своего визита, пошел через всю комнату в указанном направлении.

Он робко постучал в дверь и, услышав приглашение войти, вошел и... остолбенел. В кресле главного редактора сидел... бывший учитель гимназии, с которым Сосновский однажды столкнулся в свой первый год приезда в Одессу, еще находясь на полицейской службе. Затем он видел его еще несколько раз, последний — совсем недавно, в «Шато де Флер», где, как и множество других, бывший учитель стал свидетелем ссоры Володи с его товарищем из Петербурга, вступившим в белую армию.

— Господин Сосновский! Какая неожиданность! — При виде Володи лицо бывшего учителя, ставшего главным редактором, заметно вытянулось, что явно не предвещало ничего хорошего.

— Я хотел бы пообщаться с главным редактором... Я так понимаю, что это вы... — промямлил Володя, категорически не нравящийся себе в такой неприятной обстановке.

— По мере своих скромных возможностей тружусь, — произнес новоиспеченный редактор, и Сосновский понял, что его собеседник достаточно высокого о себе мнения.

— Я... принес статью. Материал... для газеты, — начал было говорить Володя, но почти сразу сбился, — хотел бы предложить... вам... для газеты...

— Что ж, предлагайте, — бывший учитель скривил губы в ехидной усмешке.

— Вот, — Сосновский протянул рукопись. Его собеседник положил ее перед собой.

— О чем же ваш материал? — спросил он. — Расскажите суть в двух словах! Это нам обоим сэкономит уйму времени.

— О криминале, я раньше писал про криминальный мир... — Володя запнулся и просто не понимал, почему вдруг на него напало такое косноязычие. Ситуация становилась катастрофической, но он ничего не мог сделать.

— Да, я это знаю, — ухмыльнулся редактор, — читал в свое время. Ваши статьи мне никогда не нравились. Они не отличались глубиной. О чем же этот материал? — продолжал он издеваться.

— В городе происходят серьезные события... Кто-то убивает людей Мишки Япончика, — выпалил Володя.

— Кого-кого? — Бывший учитель распахнул глаза.

— Бывших соратников Мишки Япончика, криминального короля. Уже есть две жертвы, и обе убиты одинаковым образом, — упавшим голосом протянул Сосновский.

— Кто же их убивает? — нахмурился редактор.

— Я... не знаю. Следствие не знает, это еще не установлено, — ответил Володя потерянно.

— Ну так о чем же материал? — не унимался редактор.

— Зачем это? Кому выгодна их смерть? И почему они были убиты таким странным образом, — все еще пытался достучаться до него Володя.

— Позвольте... Мишка Япончик — это тот красный бандит? Большевик? — Бывший учитель надменно приподнял брови.

— Ну... и не только. Он был в авторитете в городе. Его уважали.

— Насколько я помню, он был обыкновенным вором. Зачем же о нем писать?

— Я пишу не о нем. И он не был вором, — Сосновский совсем пал духом.

— Кажется, его свои же бандиты пристрелили? — спросил редактор.

— Нет. Я... не знаю подробностей. Но говорят, что он мертв.

Бывший учитель вышел из-за стола и заходил по комнате.

— Значит, вы принесли в серьезную газету материал о разборках среди воров и хотите, чтобы мы это напечатали?

— Ну не совсем не так. Это про убийства. Кто убивает... — мямлил Володя.

— Простите, а какое дело до этого нашим читателям? — перебил его редактор. — Зачем им знать, что кто-то убивает воров?

— Но это же интересно... Связь с Мишкой Япончиком... Зачем такое происходит... — Сосновский был совершенно подавлен, все происходило совсем не так, как он себе представлял.

— Какое дело нашим читателям, повторяю, и всем жителям города до смерти воров, которые и без того отравляют жизнь всем нормальным людям? Да одесситы просто вздохнут с облегчением, узнав, что бандиты сами сводят друг с другом счеты! — воскликнул бывший учитель.

— Не сами. В криминальном мире так не убивают, — не выдержал Володя.

— В этой среде ведут себя как пауки в банке, — надменно усмехнулся редактор, — они пожирают сами себя. А люди от этого только вздохнут свободно, когда друг друга поубивают всякие там Мишки Япончики. Зачем об этом писать?

— Японца любили в городе, — твердо сказал Володя, — о нем вспоминают до сих пор...

— Знаете, в чем ваша беда, господин Сосновский? — Редактор пристально, с откровенной неприязнью смотрел на него. — Вы сделали ставку не на тех людей. Бандиты, большевики, всякие там Япончики... Одно недалеко ушло от другого. Насколько мне известно, ваши нелепые радикальные взгляды уже сделали вас изгоем. Почему же вы считаете, что будете интересны одной из крупнейших газет с очень строгими правилами и требованиями?

— С какими правилами и требованиями? — машинально переспросил Володя.

— Мы не сотрудничаем с большевиками и бандитами, — твердо произнес редактор. — Таких элементов не будет в наших рядах. Вы работали в красных газетах, значит, вы пособник большевиков. А может, и сам большевик, что страшный позор для князя.

— Это не так... — попытался оправдаться Володя.

— Это так, — уверенно сказал редактор. — О ком вы пишете? О бандитах? Люди вашего сословия кровь на фронте проливают, а вы пишете о бандитах?

— Не кровь они проливают на фронте, а шампанское в одесских ресторанах, — зло огрызнулся помимо воли Володя.

— Можете думать, как хотите, — ладонь редактора взметнулась. — Но... Ваши мысли нас не интересуют. И ваш материал нам не подходит. Это не вписывается в концепцию нашего издания, — закончил он.

— Значит, вы не будете печатать мою статью? — уточнил Володя.

— Нет. Не будем. И больше не приходите. Ничего приносить нам не надо. Из-за вашей репутации путь для вас в газетный мир Одессы закрыт, — подвел итог разговору редактор.

— Ну и пошел ты, швицер задрипанный... — с легкостью, поразившей его самого, Володя вдруг выплеснул на голову опешившего бывшего учителя весь лексикон Молдаванки, который, как оказалось, весьма усвоил и не забыл. И выскочил, громко хлопнув дверью.

Впрочем, едва выйдя на шумную Екатерининскую из помещения редакции, Володя сразу же сгорел от стыда. За всю свою жизнь он ни разу не позволял себе подобного! Он всегда считал себя деликатным и утонченным человеком, не любил обижать людей даже в тех случаях, когда они того заслуживали. А теперь... Что-то в нем сломалось, а потом не так срослось. Может, дело было в том, что он уж очень рассчитывал на эту встречу, и жестокое, тупое поведение редактора ранило его.

В любом случае, путь в газетный мир Сосновскому был закрыт. Он действительно стал изгоем, и в полной мере ощутил то отвратительное чувство, когда твой мир, погребая под своими острыми обломками, рушится прямо на глазах, и у тебя нет возможности выбраться.

— Эй! — Громкий крик вырвал Володю из печальных мыслей, застав врасплох. — Да постой же ты! Глухой, что ли?

Обернувшись, он не поверил своим глазам. За ним бежала та самая девица, на которую он обратил внимание еще в редакции, Алена, кажется.

— Извини. Я не слышал, — машинально перейдя на «ты», сказал он.

— Все в порядке! Этот старый козел тебя расстроил? — Девица тяжело дышала от быстрого бега, и Володя просто не мог не обратить внимание на ее роскошную грудь.

— Расстроил, — улыбнулся он.

— Он всех расстраивает! Знаешь, как его у нас ненавидят? Называют вонючим боровом! — хохотнула девица. — А куда ты идешь?

— Не знаю. Мне некуда идти на самом деле, — покачал головой Сосновский.

— Так не бывает. — Девица с интересом уставилась на него.

— Бывает, к сожалению, — печально сказал он.

— А поехали к морю? На Фонтан? — вдруг предложила она, и Володя почувствовал, что у него теплеет на душе. И, улыбнувшись своей самой широкой улыбкой, ответил:

— Поехали!

Пролетку остановил кордон солдат, похожих на военный патруль. Случилось это после Седьмой станции Большого Фонтана, возле Военных казарм. Местность здесь была пустынная, только ближе к морю попадались редкие рыбачьи хижины да ветхие дачи. Поэтому солдаты, преградившие дорогу, стали для молодых людей неожиданностью.

— К казармам идут, — сказал старик-возница, ерзая на своем жестком сиденье.

— Почему такой патруль? — крикнула Алена ближайшему солдату, едва не схватив того за рукав. — Случилось что-то?

— Никак нет, мадемуазель, — услышав ее слова, к ним подошел какой-то совсем молоденький офицер младшего чина, что можно было разглядеть по его новеньким, блестящим погонам.

— У вас учения? — допытывалась Алена, и Володя подумал, что ее красота действительно магически действует на людей. Вот и офицер, не сводя с девушки восторженных глаз, забыв про свой патруль, готов был отвечать на ее вопросы.

— Никак нет. Показательная экзекуция, — офицер отвел глаза в сторону, — на плацу.

— Что это значит? — удивилась Алена.

— Парнишку одного пороть будут, — вдруг подал голос солдат, стоящий поблизости, — как и мы, доброволец он.

— Молчать! — рявкнул офицер, обернувшись.

— Вот сам и молчи! А я под такое не подписывался. И никто тоже... — сплюнув на землю, мрачно, со злобой произнес солдат.

— Что значит пороть? — побледнела Алена.

— А так и значит, шомполами, — ответил солдат. — За то, что булку в кондитерской украл. Жалованье нам три месяца не выдавали. А он сестренкам да братишке сладкое принести обещал, малые они у него. Мал мала меньше. Денег нету, и взять неоткуда. Вот булку с вареньем и украл. А кондитер этот... Хрен вонючий, шоб ему... военный патруль позвал! Шоб горела его эта кондитерская синим пламенем! А теперь за булку его на плац...

— Он нарушил воинскую дисциплину, — четко произнес офицер, — воровство в городе недопустимо. Позор на всю белую армию!

— А теперь за булку его запорют до смерти, — мрачно продолжал солдат, — шутка ли — сто шомполов. Никто не выживет. Убьют парнишку. А ему 19 годков всего.

— Простите, мадемуазель, — и, отдав резко ­команду, офицер погнал свой отряд прочь.

— Это не может быть правдой! — Алена была бледна как смерть. — Надо что-то делать!

— Та правда, — хрипло встрял возница, — весь город с утра только об этом и гутарит. Все от них разбежаться хотят, вот и поддерживают дисциплину за такой способ. Страху нагоняют. В городе до вечера волнения будут. А кондитерскую уже спалили. Час назад подожгли. Я сам видел.

— Надо остановить казнь! — Алена всплеснула руками, лицо ее было белым, без кровинки.

— Да как остановишь. Начали уже. Мне за час назад время племяш сказал, он у них за обслугу работает.

Ехать дальше перехотелось обоим. Алена, в волнении сжав руку Сосновского, так и не отпускала ее до самого города.

К вечеру в Одессе действительно начались волнения — когда стало известно, что несчастный солдат в самом начале экзекуции испустил дух. Толпа бунтующих разгромила полицейский участок, забросала камнями дымящиеся руины кондитерской.

Важной причиной недовольства, переросшего в уличные беспорядки, стала не только смерть несчастного солдата. Возмущение горожан вызывало постоянное давление со стороны новых властей на все мужское население в возрасте от 18 до 45 лет — их насильно заставляли записываться в добровольцы. Жалованье при этом не платилось, а добровольцев сразу же отправляли на фронт. Чтобы избежать казарменных бунтов, были ужесточены порядки, введены жестокие физические наказания, под которые и попал проступок солдата. Но это не помогло. Казнь стала последней каплей, и беспорядки, как пена, перелившаяся через край кипящего котла, выплеснулись на улицы.

Деревянная пристройка к дому превратилась в пылающий остов, над которым скрестились черные обугленные доски. Это было все, что осталось от кондитерской. От пожарища шел едкий запах гари.

Скандируя непонятные лозунги, толпа шла по улицам города, разбивая камнями витрины. Кое-где в первых схватках пролилась кровь. Патрули белых офицеров проигрывали разъяренным рабочим, жителям предместий, всем тем, кто выплеснулся на улицы в жажде разрушать.

Именно таким — разбитые витрины и разъяренные люди — Володя с Аленой и увидели центр Одессы, когда, остановив пролетку посреди Дерибасовской, они поневоле смешались с толпой.

— Надо уходить, — загораживая собой девушку, Сосновский потянул свою спутницу к ближайшей подворотне. В этот самый момент с ними поравнялись человек десять молодых парней, вооруженных дубинками, камнями и самодельными пиками. Крича нечто непонятное, они шли во всю ширину улицы. Кто-то запустил в витрину ближайшего ювелирного магазина несколько камней, и до Володи с Аленой долетели мелкие осколки стекла.

— Зачем? — оттолкнув Сосновского, его спутница смотрела на все происходящее восторженными, горящими глазами. — Всю жизнь мечтала посмотреть на баррикады! Идем!

— Какие баррикады? — В тот момент она показалась Володе просто дурой, и он уже жалел, что связался с ней. — Ты что, не понимаешь? В городе побоище! Хочешь случайно получить камнем в башку?

— Я всю жизнь мечтала сыграть героическую роль! — Схватив Сосновского за рукав, Алена потащила его по улице. Ему не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней.

— Какую героическую роль? Что за бред? — Володе начинало казаться, что он сходит с ума, и немудрено — обстановка вокруг словно способствовала сумасшествию.

— Я мечтаю быть актрисой, а не работать в вонючей газетенке! Ну ничего, скоро газетенке хана! — кричала Алена и продолжала бежать по улице вниз, не боясь даже звуков выстрелов, которые вдруг с пугающей ясностью донеслись из ближайшего переулка.

— Что это значит? — насторожился Сосновский.

— Когда придут красные, а они придут в ближайшие месяцы, они закроют все газеты в городе. И откроют свои.

— Откуда ты знаешь?

— А кто, по-твоему, провоцирует беспорядки в городе? Смерть какого-то нелепого мальчишки тут ни при чем! Это красные кинули клич поднять шум! Они на подходе! — скороговоркой выдавала информацию Алена, продолжая ввинчиваться в толпу. — Красные закроют газетенки, но откроют новые театры. Они обожают героические роли. И я наконец-то стану актрисой!

Толпа окружала догорающую кондитерскую на Ланжероновской — место, с которого начались волнения. Послышался стук лошадиных копыт. С Дерибасовской на Екатерининскую завернул отряд всадников. Нарядные мундиры с позолоченными эполетами, выглядящие, как на параде, отчетливо диссонировали с облаком пыли, гари, мусором. На белоснежных, упитанных лошадях восседали нарядные сытые мальчики с набриолиненными прическами. На разгон уличных беспорядков они выехали одетые с роскошью — как будто собирались в модный кабак.

Володе захотелось закричать, остановить этих мальчиков, но было поздно. Отряд врезался в толпу. И тут же мускулистые, грязные руки рабочих схватили за узду лошадей и начали останавливать их на ходу. Ржание животных смешалось с людскими криками. В ход пошли камни, палки, молотки. Нарядных мальчиков стаскивали вниз, на каменные плиты мостовой, били палками и камнями, превращая в кровавое месиво. Не научившиеся сопротивляться, парализованные ужасом перед этой стихийной, страшной силой, они погибали жуткой смертью. По ложбинкам между камней потекли кровавые ручейки.

Несколько всадников, находившихся в самом конце отряда, пытались развернуться и уехать назад. Но толпа окружала как снежный ком, отрезая пути к отступлению, — так смертоносные волны шторма, выйдя из берегов, заливают вокруг все живое, не давая ни малейшего шанса уйти, спастись от этого вихря хаоса и разрушения.

— Бей их, робяты! Суки нафордыбаченные! Кружева нацепили на тухесе! Бей!..

Где-то далеко были слышны выстрелы. Сбившиеся в кучку, спешившиеся солдаты отпускали лошадей, которые, взвившись на дыбы, пытались перескочить через подобие баррикад, сооруженных из ящиков и камней.

Как завороженная, бешеными глазами Алена, пробившись в первые ряды, смотрела на расправу над всадниками, и ноздри ее трепетали от запаха крови, как у первобытного дикаря. Превратившись в дикое животное, возбужденная страшной силой этого кипящего людского моря, она излучала такую же дикую энергию, какая шла от толпы. Зрачки ее были расширены, узкие обескровленные губы трепетали, а ноздри, раздуваясь на запах крови, вызывали ассоциацию с хищником, рвущим до крови настигнутую, долгожданную добычу. Зрелище усиливалось клочьями черного дыма, поднимавшегося в воздух, словно страшная декорация пожарища была не фоном, а важным действующим лицом.

Мощь этой силы завораживала, и против воли Володя вдруг почувствовал такое острое возбуждение, от которого кровь, вскипев, превратила все его тело в бурлящий котел. Ему хотелось ринуться в схватку, хотелось бить, крушить, ломать. Мозг охватило темное облако безумия. И, подчиняясь этому инстинкту, этому возбуждению, исходящему от бурлящей толпы, Сосновский был готов сам превратиться в свирепого зверя, сминающего на своем пути все законы и рамки. Ничего подобного он никогда в жизни не испытывал, а потому совершенно не понимал, что делать с этим новым ощущением — бояться его или восхищаться им.

Толпа, окружившая спешившихся солдат, бросилась в атаку. У кого-то из нападавших появилось оружие. Выстрелы грянули, как гром. На парадных мундирах расцвели красные пятна — багровые цветы смерти, и уже безжизненные тела рухнули прямо под ноги толпы. Однако звука выстрелов было достаточно, чтобы привести Володю в чувство.

— Немедленно прочь отсюда! — рявкнул он, развернул Алену за плечи и, решительно схватив за руку, потянул ее вслед за собой.

И вовремя. На углу появился еще один отряд солдат, в этот раз хорошо вооруженный. Было слышно, как, целясь, солдаты щелкали затворами винтовок. Схватив свою спутницу за руку покрепче, Сосновский продолжал бежать со всех ног.

На Дерибасовской они немного перевели дыхание. Там было так же многолюдно, но пока никто не стрелял. В толпе рабочих Володя разглядел несколько знакомых воров, которые носились со всеми остальными. Воры вели себя странно, словно подстрекали к уличным беспорядкам, выполняя совершенно несвойственную для себя роль. И Сосновский вдруг подумал, что в словах девушки была очень большая доля правды — воры явно были шпионами красных и, по всей видимости, уже не собирались скрывать, на чьей они стороне.

Боясь стрельбы, появления вооруженного отряда, Володя потянул девушку с Дерибасовской в один из переулков, где они остановились, переводя дух.

— В городе становится опасно, — произнес он, не сводя глаз с раскрасневшегося лица своей спутницы, заострившиеся от возбуждения черты которого все так же напоминали обличье хищного зверя, неистово прекрасного в своей дикой красоте.

— Где ты живешь? Я провожу тебя домой, — дрогнувшим голосом глухо сказал Сосновский, чувствуя, как по всему его телу проходят острые волны дикого, просто невероятного возбуждения, от которого холодным потом покрываются даже ладони рук.

Девушка дышала тяжело, с присвистом, ее волосы рассыпались по плечам, и Володя не мог понять, то ли наслаждение от яростной уличной схватки разрывает ее душу, то ли бешеный страх, и этот извращенный выбор таких не сходных между собою понятий возбуждал еще больше, не давая ни остыть, ни прийти в себя.

Дальше произошло то, что и должно было произойти, и каким-то шестым, колючим чувством Володя предвидел, что так и будет, но уже не мог с собой совладать. Потянувшись к нему вверх, приблизившись настолько, что лицо его опалил раскаленный жар кожи, девушка впилась в его губы таким невероятным, таким бешеным поцелуем, что на какое-то мгновение почва ушла у Володи из-под ног. Его охватило жаром, сперло дыхание, и бешеная страсть, вырвавшаяся наружу, какая-то животная тяга, превращенная в кипящий вихрь, заставила Сосновского так же жарко прильнуть к ее губам, целуя так, словно он пытался их разодрать в кровавые клочья.

Этот раскаленный вихрь, бросивший их в объятия друг к другу, чем-то очень был похож на уличный бой, в котором не бывает ни победителей, ни побежденных.

— Пойдем к тебе, — сказала Алена, положив ему руки на плечи, и, крепко сжав ее руку в своей, Володя повлек ее вниз за собой по переулку, стремясь как можно быстрее добраться до своего дома.

Он снимал квартиру на Спиридоновской улице, совсем близко от переулка, пересекавшего Дерибасовскую, в тихом дворовом флигеле на первом этаже, чем-то напоминавшем тот флигель на Дворянской, в котором жил в то время, когда впервые приехал в Одессу. Комната, где обитал Володя, была частью большой квартиры вдовы чиновника, дамы преклонных лет, зарабатывающей на жизнь сдачей жилья квартирантам.

Жилище Сосновского имело отдельный от общего вход, так что можно было пройти незамеченным для всех остальных жильцов, и небольшую отдельную пристроечку, где помещались кухня и санузел. За отдельную плату Володя мог столоваться у хозяйки квартиры, подрабатывающей еще и тем, что она давала домашние обеды, но он предпочитал экономить и готовить себе сам.

Сосновский никогда никого к себе не приводил, и по дороге вдруг испытал странный, болезненный, необъяснимый укол, что именно Алена станет первой женщиной, которую он приведет в свое новое жилище. Алена, а не та женщина, о которой он категорически не хотел думать, и поэтому думал все время, день за днем. Впрочем, Володя тут же отринул от себя эти неприятные мысли. Страсть гнала его вперед, страсть отключала мозг и туманила глаза, и ничего, кроме этой страсти, больше не происходило в его жизни, затмевая все, даже воспоминания об уличных боях...

— Я не могу остаться у тебя на ночь. Я живу с родителями, — Алена лежала в его кровати, завернувшись в одеяло, в то время как Сосновский пытался разжечь потухшую печку, чтобы обогреть холодную комнату. Начинало темнеть. За окнами повалил густой снег. Это был первый сильный снег, окутавший Одессу густым облаком белой пуховой перины. В отблески пламени из печки и в сумерках, полных белого снега, комната Володи могла показаться невероятно уютной — для всех, но только не для него.

Все прошло в тот момент, когда мозг вдруг обрел четкую ясность — ясность и понимание после уже утоленного желания. И отчетливо на белой наволочке подушки в глаза бросилась рыжая прядь.

Рыжая вместо темной. Обостренное чувство потери вдруг с силой полоснуло Володю словно бритвой по горлу. Понимание того, что он натворил, мешало дышать. И, чтобы скрыть свое лицо от этой ненужной, абсолютно чужой для него женщины, Сосновский занялся печкой, надеясь, что Алена не сумеет разглядеть и понять отчаянное выражение его глаз.

Но понимание, похоже, не было сильной стороной этой дикой и страстной натуры, потому что, обернувшись, он разглядел на лице женщины тупое само­довольство, как будто она чрезвычайно была довольна собой. Это было к лучшему. А значит, Володя вполне мог скрыть чувства охватившего его разочарования и одиночества, несмотря на то, что эта женщина уже вошла в его жизнь.

— А у тебя уютно, — окидывая пристальным взглядом его жилище, Алена словно пыталась оценить стоимость находившихся в комнате вещей. — Это твоя квартира?

— Нет. Я снимаю ее, — ответил он.

Печка загудела, выбрасывая в пространство приятное тепло.

— Когда красные придут в город, ты пойдешь работать в газету? — спросила она, испытующе глядя на него.

— Почему ты все время говоришь о красных? — не выдержал Володя.

— Я открою тебе тайну, — девушка заговорщицки понизила голос. — Мой брат — в одном из красных отрядов, и все подступы к Одессе уже заняли красные. Белые срочно готовятся к эвакуации. Брат с оказией депешу прислал.

— Будет вторая эвакуация? — Сосновский вспомнил пустой порт с горами забытых вещей, который видел весной 1919 года. Зрелище не из приятных, даже несмотря на весь его исторический смысл.

— Это уже почти происходит, — произнесла Алена убежденно, — в Одессу вернутся красные. И в этот раз — надолго. Возможно, навсегда.

Володя задумался. Может, поэтому редактор газеты вел себя с ним с такой бесцеремонностью? Потому что уже знал?

— Интересно, что ты рассказываешь такую информацию мне, случайному человеку, — хохотнул Сосновский. — А ты не боишься, что я тебя выдам?

— Но ты уже не случайный человек! — Алена удивленно подняла брови. — Мы ведь теперь поженимся, разве не так?

Вопрос застал Володю врасплох. И, как и все мужчины в подобной ситуации, он не знал, как на него ответить. Сосновский вдруг страшно растерялся, почувствовал себя полным идиотом и совершенно не знал, что ответить, как сказать, чтобы не показаться грубым и ее не оскорбить.

Но ответа не требовалось. Перегнувшись к краю кровати, девушка обхватила Володю руками и снова потянула в постель. Обрадовавшись, что можно не отвечать, он не сопротивлялся.

Когда они вышли на улицу, было уже темно. Шел снег.

— Я живу на Ришельевской, — сказала Алена, взяв его под руку. — Когда ты придешь познакомиться с моими родителями?

— Когда ты пригласишь, — промямлил Володя, снова чувствуя себя полным идиотом.

— Они давно хотят, чтобы я остепенилась и вышла замуж, и будут очень рады, что у меня появился жених, — довольно протянула Алена, а Сосновский молчал, не зная, что ей сказать.

Так они вышли на Дерибасовскую, где по-прежнему было многолюдно.

— Давай лучше другой дорогой пойдем, — попытался остановиться Володя, как вдруг девушка перебила его:

— Вон там! Смотри!

— Да на что смотреть? — Он тщетно пытался заглянуть поверх моря людских голов.

Решительно схватив Сосновского за руку, Алена устремилась прямиком в середину толпы. Володя в который раз удивился ее бьющей через край энергии, которая и притягивала, и пугала одновременно.

Толпа полукругом стояла возле деревянного фонарного столба. Остановившись буквально в первых рядах, Володя не поверил своим глазам.

На столбе висел человек — да не просто человек, а офицер в форме. Его тучное лицо было иссиня-черным, светлый снег, словно оттеняя это, блестел на позолоченных галунах парадного мундира. Шею офицера обвивала пеньковая петля. Связанные руки были сведены за спиной. Но самым главным, самым страшным был привлекающий внимание плакат на груди, пришпиленный булавками большой лист белого картона, на котором горели ярко-красные буквы: «За самоуправство и жестокость расправы над солдатом казнен по приказу короля Одессы Михаила Японца».

Казнен... Страшное, вздутое лицо повешенного подтверждало эти слова. Толпа стояла притихнув, только изредка, время от времени переговариваясь приглушенными голосами. К ночи густо пошел снег. Он стал небывалой, невиданной декорацией этого страшного зрелища. Все казалось покрытым густой, но прозрачной вуалью.

К ночи зажгли фонари, в том числе и тот, что был использован вместо виселицы. Темный, словно увеличенный в размерах труп повешенного в сумерках казался больше самого фонаря. Люди стояли почти молча, глядя на странное и страшное зрелище, и снег тихо падал на их растерянные, застывшие лица, в медленном томном вальсе опускаясь к самым ногам.

— Но это же... — Потеряв дар речи в первый момент, Володя наконец очнулся и повернулся к девушке с совершенно несвойственной для него растерянностью, — это же невозможно! Японец мертв!

— Я не знаю. — Губы Алены дрогнули. Она старалась не смотреть на труп.

— Японец вернулся в город! Слышите, люди добрые! — Пожилой мужичонка с козлиной бородкой потряс поднятыми вверх кулаками. — Будет теперь справедливость в Одессе! Японец в городе!

— Японец мертв, — произнес твердо Володя, уставившись в лицо мужика, — он же мертв. Давно...

— Слухи это. Сплетни. Врагов происки! — повышая голос, мужичонка вдруг заглушил всю толпу, как какой-то самодельный пророк. — Одессу на колени хотели поставить, не выйдет! Ничего не выйдет, родимые! Свобода! Японец вернулся! Теперь заживем!

И эти слова, как странный библейский клич, вдруг все подхватили, они расплылись в воздухе, потекли поверх голов. Толпа зароптала. Люди стали выкрикивать что-то, заглушая друг друга, и над толпой эти голоса слились в единый мощный поток.

— Подождите! Да погодите же! С ума вы сошли все, что ли! — кричал Сосновский, с каким-то ужасом вглядываясь в эту толпу. — Японец мертв! Мертв! Он умер! Его расстреляли!

Но слова его потонули в этом гуле голосов.

— Подожди, — Алена крепко ухватила его за руку, — откуда ты знаешь? Ты сам видел его труп?

— Нет, но... Но я знаю, что он умер! — с отчаянием в голосе выкрикнул Сосновский. — Японец мертв!

— А вдруг нет? А вдруг умер кто-то другой? — застывшее лицо девушки выражало лишь неприкрытый интерес к происходящему и ничего больше. — А если это как в криминальном романе — умер двойник, другой? А сам Японец жив-здоров. И решил, что сейчас самое время вернуться в город?

— Ты не понимаешь! Это провокация! — Уже не сдерживаясь, Володя с раздражением выдернул свою руку.

— Это ты не понимаешь, самый умный, — с ехидством в голосе произнесла Алена, — этим людям нужен Японец. Он для них — свобода. Он для них — все! А ты хочешь отнять эту мечту?

— Но это же ложь... — с тоской произнес Володя.

— А кому нужна твоя правда? Думаешь, они ее хотят?

Сосновскому вдруг показалось, что где-то здесь, в толпе, мелькнуло застывшее лицо Тани, умеющей понимать его, как никто другой. Таня поняла бы его без слов. Всегда понимала. Его сердце вдруг с болью рванулось из груди к этому дорогому видению. Володя едва не бросился в толпу.

Но не было никакого смысла искать Таню. Ее больше не существовало в его жизни. И что бы ни произошло, оставалось только признать, что так будет всегда.

Снег пошел гуще. Сосновский с болью закусил губу. Раздался громкий топот лошадиных копыт. Отряд солдат с гиканьем разгонял нагайками толпу, чтобы снять тело. Но было поздно. Слова, написанные на картоне, давным-давно расплылись над толпой.

Происшествие с убитым офицером подогрело и без того сложную обстановку в городе. Вся Одесса говорила о наступлении большевиков, получая неизвестно каким образом самые свежие вести с фронтов.

Стремительный прорыв красных и возвращение в город Мишки Япончика — именно эти две важные темы волновали весь город. И сил белой разведки было недостаточно для того, чтобы перекрыть этот бурлящий информационный поток.

Возвращение в Одессу Японца, казнившего офицера, который отдал приказ забить насмерть солдата, просто удивительным образом совпало с пиком недовольства и разочарования белыми. Вдруг стало понятно, что власть ВСЮР и управлявшего городом Шиллинга совсем не то, что может принести процветание Одессе. Белые не справлялись с обстановкой: не могли искоренить бандитизм, не могли обеспечить население продовольствием и медикаментами, да и просто обеспечить какую-то сносную власть.

Разочарование, глупость, недальновидность белых офицеров, попивавших шампанское в компании дорогих проституток и без счета сорящих деньгами в то время, как другая часть населения города умирала с голода, — все это переполняло кипящий котел недовольства, провоцируя возникновение уличных боев. По мостовым лилась кровь. Постоянно происходили столкновения между восставшими рабочими из предместий и солдатами. Всех без устали грабили бандиты, научившиеся без всякого повода пускать в ход оружие. На этом фоне возвращение Мишки Япончика казалось для всех простых людей манной небесной. И белая власть, стремящаяся захватить ожившую легенду Одессы или хотя бы выйти на его след, вызывала еще больше ненависти и недовольства.

Тем более, что никто больше не хотел добровольно записываться в ряды солдат. В воздухе витал дух поражения всей белой армии, и подавить его было не так-то просто.

Осенью 1919 года красный Южный фронт перешел в контрнаступление после разгрома Колчака. Решающую роль в мощном прорыве сыграли Первая Конная армия под командованием С. М. Буденного и латышские национальные части. Красная армия смогла рассечь войска белого противника на две изолированные группировки, отступавшие в расходящихся направлениях: на Кавказ и в район Одессы.

Новый, 1920 год Одесса встречала в кольце красных войск. Остатки деникинской армии попали в котел под Новороссийском. И было ясно, что именно Одесса является важной вехой на пути этой страшной борьбы.

Тем более, что здесь вовсю действовало красное подполье. Еще в ноябре 1919 года большевистскими подпольщиками П. С. Лазаревым, А. В. Хворостиным, С. Б. Ингуловым был создан «Подпольный областной военно-революционный повстанческий штаб», в задачи которого входила подготовка большевистского восстания в городе. Одесское отделение контрразведки ВСЮР под руководством Г. А. Кирпичникова вело серьезную работу по обнаружению большевистского подполья, чем-то напоминающую военный террор. Предполагаемые шпионы большевиков расстреливались без суда и следствия, без всякого доказательства вины, что еще больше подогревало ненависть к белым у местного населения. Свободолюбивые одесситы никогда не терпели притеснений.

В декабре 1919 года были арестованы и расстреляны многие руководители штабов и члены подпольной организации большевиков. Но обстановка в городе не улучшилась. Разгромленный штаб переместился на окраины Одессы и стал настоящим центром подготовки восстания. Там, на окраинах, большевики сумели объединиться со многими бандитами, получив серьезную поддержку у криминального мира, заключавшуюся в поставке дешевого оружия и людей, готовых участвовать в уличных беспорядках. Настроение всех рабочих окраин Одессы было откровенно большевистским. Еще при руководстве большевистского штаба с помощью местных криминальных авторитетов были созданы различные рабочие «полки» (то есть отделения, отряды), вооруженные члены которых были готовы с оружием в руках заняться экспроприацией военного и частного имущества, то есть откровенным и безнаказанным грабежом. Эти подпольные отряды жили при жестком контроле штаба и ждали удобного момента для выступления.

А пока сигнала к восстанию не было, они занимались привычной деятельностью, чтобы, так сказать, не сбить «боевой дух», то есть грабили белых офицеров и представителей буржуазии, которых в Одессе было достаточно во все времена. Большевистские руководители не препятствовали этому откровенному бандитизму, наоборот — поощряли по мере возможности, ведь это позволяло держать под контролем огромную армию людей, готовых выступить на их стороне с оружием в руках. Это было очень важно в тот момент, когда белая контрразведка свирепствовала вовсю, стремясь как можно больше обезглавить большевистское подполье.

Странная процессия двигалась вдоль Тюремного замка на Люстдорфской дороге, проходя параллельно кладбищу. Выглядело это так необычно, что многие останавливались посмотреть. Человек десять солдат во главе с офицером вели красивого, нарядно одетого мужчину, чей черный фрак с удивительно белой, крахмальной манишкой ярко контрастировал с запыленными мундирами солдат.

Ранним утром в дом Тани, в ее новую квартиру на Молдаванке, на Запорожской, постучался человек Тучи, сказав как можно скорее ехать к тюрьме.

Таня больше не жила в полюбившейся ей квартире на Канатной: по какой-то понятной только ему причине Туча велел ей оттуда уехать и сам, лично, перевез вещи в квартиру на Запорожской — кстати, тоже довольно комфортабельную по тем временам. Случилось это под покровом ночи сразу же после смерти Фараона.

— Сдается мне, кто-то убивает людей Японца, тех, кто лично его знал, — туманно говорил Туча, помогая Тане упаковывать вещи, — за Канатную надо делать ноги. Стремная хата. За многим известна в городе. Быть беде.

— Значит, не только я в опасности, но и ты тоже? — с тревогой в голосе спросила Таня.

— Э, за то ухами не хлопай. За то не цей гембель на голову, шоб натягивать его заместо шкарпеток! — хохотнул он, жизнерадостный, как всегда. — Кто тронет Тучу? Туча за Одессу — как небо! Был Мишка — и нету Мишки. А заместо Мишки остался Туча! Во как Одесса беречь будет!

— Зайхера с Фараоном не уберегла, — мрачно прокомментировала Таня.

— Э, те халамидники сами полезли заместо цугундера, нарвались, — ответил Туча. — Они за шустрые были, без мыла — и в задницу! Вот и допрыгались, наше им здрасьте.

— А все-таки ты боишься, вот и увозишь меня с Канатной, — Таня испытующе посмотрела на него.

— Боюсь, — Туча твердо взглянул прямо ей в глаза, — за все еще как боюсь! Бо мозгами не дохлый швицер, а чистый фраер! А как не забояться? Все знают, шо Алмазная была до Японца! А как придут за Алмазную?

— Кто придет? — допытывалась Таня.

— А я знаю? Знал бы, уши намотал бы за тот фасон! Был бы еще тот фраер! А раз вместо гембеля тут тухлый номер, значит, заместо горла рвать будем делать ноги. Поедешь за Запорожскую.

И Таня поехала. В первую очередь — чтоб успокоить Тучу. Во-вторую — саму себя.

Квартира на Запорожской оказалась тихой, теп­лой и уютной. Большая комната в каменном флигеле в глубине двора. Работающий камин. Мраморная ванна. Заметив удивление Тани, Туча пояснил, что в этой квартире тоже жил когда-то Японец. А он, как известно, любил роскошь. Поэтому все его тайные убежища были обставлены прекрасно. А, как Туча уже говорил, таких секретных квартир по городу у него было множество. И о них мало кто знал.

И вот в то хмурое зимнее утро, почти на рассвете, человек Тучи пришел на Запорожскую за Таней. Было что-то тревожно-грустное в этом сером рассветном начале дня, в этом воздухе, похожем на скисшее и разлитое молоко. Таня спешно одевалась, больше не чувствуя прежнего отвращения к криминальному миру. Судьба словно специально вела ее в эту сторону, и дороги этой было не избежать, с нее не уйти.

Туча ждал Таню за углом в большом черном автомобиле. В движениях его появилась солидность, свойственная его положению. И Таня была за него рада — Туча остался ее единственным настоящим другом, и она чувствовала, что так будет всегда.

— Куда мы едем? — с подозрением спросила Таня, поудобнее устраиваясь на кожаном сиденье авто­мобиля.

— До тюрьмы, — Туча тяжело вздохнул.

— А что там? — нахмурилась она. С тюрьмой у нее были связаны самые неприятные воспоминания.

— Ты должна видеть за то. Заставить в памяти. Шоб было. И не по дружбе. А за так, — прокомментировал Туча, старательно избегая смотреть Тане в глаза.

— Что я должна оставить в памяти? Ты можешь не говорить загадками? — рассердилась Таня.

— Увидишь, — Туча тяжело вздохнул.

Вскоре показались стены кладбища. Туча вылез из машины, повел Таню за собой. Издали она разглядела солдат. Было что-то страшное в этой процессии, в том, как неторопливо она шла. Таня вдруг поняла, что это расстрельная команда. Она слышала о расстрелах за стенами кладбища, о том, что заключенных бывшего Тюремного замка убивают именно там.

Кого-то солдаты повели на расстрел. Но почему Туча привез ее сюда, зачем? Тане стало жутко от одной только мысли о том, что кто-то сейчас доживает последние секунды своей жизни, так же, как она, видя серый, неопрятный рассвет. Во всем этом был даже не страх, а щемящее чувство тоски, которую Таня вдруг почувствовала с удивительной остротой — настолько, что у нее увлажнились глаза.

— Ты боишься смерти? — вдруг спросил Туча, и Таня растерялась, не зная, как ответить на этот вопрос. Но потом быстро собралась с мыслями.

— Нет, не боюсь, — уверенно сказала она и, подумав, добавила: — Там будут те, кто любил меня при жизни. Здесь никто меня так не любит. Так что я не боюсь.

— А я боюсь! До колик... — Голос Тучи дрогнул. — И он тоже боится... Хотя жизнь как фраер любил. Фраер. Сгорел, как спичка. А чего сгорел?

— Кто он? — Таня поняла, что Туча говорил о процессии.

— Посмотри, — отвернулся он от нее.

Таня встала на цыпочки, вытянула шею, вглядываясь вперед. Расстрельная команда была все ближе, и Таня вдруг смогла рассмотреть мужчину, который шел среди солдат. Ей в глаза бросился черный фрак, крахмальная манишка, гордый, орлиный профиль, который ничуть не портила темная кровавая корка, запекшаяся на губах.

— Одет, как на концерт, — с горечью и восхищением сказал Туча, умея совместить такие разные понятия в одном.

У Тани защемило в глазах, хотя человека, которого вели на смерть, она не любила, даже презирала, в свое время была готова уничтожить. Но теперь вдруг почувствовала горечь, и никак не могла ее объяснить.

В окружении солдат шел актер Петр Инсаров — именно его вели на расстрел. Гордый и прекрасный, словно парящий над всем миром в волнах таинственной, волшебной кинопленки, он умирал так же красиво, как жил.

— Я подумал, ты захочешь смотреть, — заявил Туча, увидев, что Таня узнала актера, — целая эпоха, как ни крути, в жизни. Надо запомнить.

— Почему он? За что? — вырвалось у Тани.

— Ты ж знала вроде. Большевистский шпион. Он на красных долго был. Его и выследили. И теперь вот всё.

— Я помню, — Таня проглотила горький ком в горле, — он так верил в большевиков.

— Того француза, с которым он ходил, еще раньше стрельнули.

— Жорж де Лафар, — вспомнила Таня.

— Точно! Говорят, беляки кинофабрики постреляли. Теперь вот его очередь пришла. Долго его мурыжили в Тюремном замке. Все били, допрашивали. А теперь — вот так. Последняя роль.

Последняя роль... Эти слова с горечью отозвались в сердце Тани. Да ведь для каждого жизнь уже заготовила свою последнюю роль. Интересно, какая будет у нее? Таня вдруг подумала, что хотела бы умереть красиво и гордо, так, как умирал сейчас этот красавец-актер, по которому сохли тысячи женщин и который жил так же ярко и таинственно, как играл свои роли на экране.

Процессия завернула за стены кладбища. Перед глазами Тани в последний раз мелькнул величественный, гордый профиль. Она хотела было пойти за ними, но Туча остановил ее.

— Дальше все равно не пустят. Только влипнешь за руки солдат. Оно тебе надо? Он из тебя чуть задох­лую куру не сделал! — напомнил.

— Мне его жаль, — в голосе Тани прозвучала искренняя печаль.

— Я думал, ты рада будешь, — удивился Туча, — хоть история гадкая была... Он же швицер.

— Нет. Как может радовать смерть?

На Люстдорфской дороге вдруг стало тихо. Людей было мало, и даже не грохотали тяжело груженные подводы, перекатываясь по ухабистой грунтовке. А потому шум вдруг стал слышен отчетливо и ясно. Отдаленный шум — звук выстрелов. Таня охнула по-женски, ухватилась за щеки.

— Кончено, — прокомментировал Туча.

Тане хотелось плакать. Туча был прав. Все теперь стало историей, так уходил целый мир, и Таня, печально опустив плечи, вслед за Тучей поплелась к поджидавшему их автомобилю.

В машине Туча вдруг остро взглянул на нее:

— Видел я твоего фраера. В городе он.

— Кто? — вспыхнула Таня, и голос ее предательски задрожал.

— Не хочет он тебя видеть. А я ему предлагал. Совсем не хочет. Похоже, кончено. Выдохлась меж вами та, шо любовь, — вздохнул Туча.

— Много ты понимаешь! — раздраженно отозвалась Таня. — Да и вообще — какое твое дело?

— Ясно, шо никакого! А все-таки не хочет видеть тебя этот швицер задохлый... Уж как я предлагал...

— Не надо было предлагать! — отрезала Таня, отвернувшись от Тучи. Ей вдруг захотелось его ударить. Мало ей расстрела Петра Инсарова! Так теперь еще это воспоминание о Володе совсем выбило ее из колеи. Какого черта Туча лезет не в свое дело? Тане хотелось закричать на него, даже ударить его, но она не смогла.

— Ты сама с ним поговори, — сказал он, помолчав. — Вам поговорить надо. Вижу, как ты сохнешь по нем.

— Не о чем нам разговаривать. Он свой выбор сделал, — отрезала Таня.

— Ой, не кажи гоп, пока не перескочишь! — усмехнулся Туча. — Шо у тебя за сверло в тухесе вечно за всё перескакивать? Не зашвырнула ты швицера задохлого из мозгов, я ж за то вижу, не дурак какой конченый. А потому найди его, да поставь к стенке, пусть прямо, до глаз тебя пошлет!

— Он пошлет, — усмехнулась Таня.

— А если пошлет, то кусок души как отрежешь, да начнешь жить дальше! Я же вижу, как ты себя мучаешь! Лица ни до чего нет! Аж мрак!

— Заткнись, Туча! — не выдержала Таня.

Машина медленно катилась по улицам притихшего города.

Так уж получилось, что несколько дней назад, в момент уличных беспорядков, Таня находилась на Дерибасовской.

Вот уже какое-то время без устали она собирала себе людей: после смерти Фараона Таня решила занять его место. Туча одобрил ее план и рассказал то, о чем она уже знала: что Фараон хотел брать банк. Таня усиленно пыталась набрать себе банду под это дело, но у нее ничего не получалось. Желающих не было. И тем не менее, она упорно продолжала выискивать остатки тех, кто когда-то был в ее банде. А также тех, кто оставался свободным, не у дел. Это позволяло хоть на что-то тратить время и энергию и не думать о прошлом.

А потому Таня врезалась в самую середину толпы на Дерибасовской, разглядывавшую повешенного на фонарном столбе, и застыла, совсем как тот столб. Рядом оказался Топтыш. С тех пор, как Таня поселилась на Запорожской и начала собирать банду, Коцик и Топтыш стали ее неотъемлемой частью, двумя вечными тенями, сопровождавшими ее везде. Они не отходили от нее, исполняя роль самых верных адъютантов, и Тане, честно сказать, очень льстила такая преданность воров. Они вместе ходили с ней по кабакам, собирая людей, и в тот день тоже были рядом. А потому разглядели надпись на груди офицера, повешенного на столбе.

— Я ж своими глазами труп Японца видел! — растерянно заморгал Топтыш.

— Это бред! Полный бред, — у Тани дрожали губы, она не знала, что сказать. — Надо идти к Туче. Надо узнать, кто это сделал. Чтобы не сошло с рук...

Коцик засуетился.

— Уходить надо! Скоро здесь будут солдаты. Я сам слышал!

Окружив Таню, Коцик и Топтыш аккуратно вывели ее из толпы — в тот самый момент, когда на Дерибасовскую заворачивал хорошо вооруженный отряд солдат. На какое-то мгновение Тане вдруг показалось, что она увидела Володю. Быстрое видение полоснуло как по сердцу ножом. Ей захотелось остановиться, броситься туда, в самый центр толпы. Но Коцик и Топтыш, буквально подхватив Таню под руки, не дали ей это сделать. Оба знали опасность беспорядочной стрельбы в толпе. А потому они благополучно скрылись подальше от того места, где какой-то самозванец так громко объявил о возвращении Мишки Япончика, всколыхнув впоследствии целый город.

Таня точно знала, что ей нужно идти к Туче. Но не успела этого сделать: генерал Шиллинг срочно объявил эвакуацию. Красные стояли на самых подступах к Одессе. И в городе начался тот дикий хаос, который всегда бывает при смене властей.

22 января стало известно об эвакуации — отправке морем из Одессы боевых частей, тыловых учреждений, вооружения, боеприпасов и другого материального имущества войск Новороссийской области ВСЮР и Одесского гарнизона. А также гражданского населения, не пожелавшего оставаться на занимаемой Красной армией территории.

Необходимость эвакуации назрела ввиду катастрофических для белой армии изменений на фронте после перехода красных в наступление. Хотя возможность эвакуации рассматривалась командованием ВСЮР с конца 1919 года, подготовлена она так и не была.

Современники назвали ее бездарной, самой глупой и неумело организованной за все время нахождения белых в Одессе. В городе оставалось значительное количество вооружения и материальных ценностей, а погрузиться на морские суда мог примерно каждый третий из всех желающих.

Что же стало началом этого бездарного события, оставившего достаточно позорный след в истории Одессы?

В результате быстрого контрнаступления Красной армии на Южном фронте, начавшегося в конце октября 1919 года, войска ВСЮР были отброшены на юг. А 9 января 1920 года, когда Красная армия вышла к Азовскому морю, белых окончательно разделили на две части. Причем войска под командованием генерала Шиллинга оказались отрезанными от основных баз и центрального командования.

Эти войска не могли удержать одновременно и Одессу, и Крым. Приоритет был отдан Крыму. Одессой же было решено пожертвовать.

В середине декабря 1919 года скрытно, каждый раз под покровом ночи, начались мероприятия по тайной эвакуации из Одессы белой власти и всех важных учреждений Белого Юга. Но вскоре эти мероприятия были остановлены и свернуты, потому что решение о сдаче Одессы красным вызвало очень негативное отношение в союзных миссиях. Международные парт­неры ВСЮР уговаривали командование войсками Одесского гарнизона обязательно удерживать Одессу, доказывая, что в противном случае союзные правительства сочтут, что война проиграна, и могут прекратить всякое снабжение всех армий Юга. Причем для организации и усиления обороны района англичане обязывались поставлять в Одессу продовольствие и материальную помощь в необходимом количестве. И, если будет нужно, предоставить всю силу огня английской корабельной артиллерии и кораблей союзников, которые будут базироваться в одесском порту. Под влиянием этих политических факторов Шиллинг приостановил эвакуацию.

31 декабря 1919 года по новому стилю главнокомандующий всех армий ВСЮР генерал Деникин дал приказ Шиллингу удерживать Одессу. 4 января 1920 года (опять же по новому стилю) Деникин направил союзникам телеграмму следующего содержания: «Для обеспечения операции и морального спокойствия войск, и, главное, на случай неудачи необходимо: 1) обеспечение эвакуации Одессы союзным флотом и союзным транспортом; 2) право вывоза семейств и лиц, оставление которых грозило им опасностью; 3) право прохода в Румынию войск подвижных составов и технических средств». Эта телеграмма была ярким свидетельством того, что ситуация с Одессой становилась критической.

Задача, поставленная перед Шиллингом, была абсолютно невыполнимой для имеющихся в регионе ­войск. Обещанная материальная помощь от англичан так и не была предоставлена, а в одесский порт так и не пришли корабли союзников с мощной артиллерией. Англичане передумали на самом последнем этапе, но не посчитали нужным об этом сообщить.

Большая часть войск ВСЮР была отправлена в Крым. В Одесском регионе оставались только войска бывшей Киевской области и очень немногочисленные части Украинской Галицкой армии — УГА, ставшей союзницей ВСЮР с конца ноября 1919 года.

Моральное состояние войск было ужасающим — в победу белых больше никто не верил. Жалованье не выплачивалось, продовольствия не хватало, в казармах свирепствовали различные эпидемии. В дефиците была даже питьевая вода. Дезертирство стало массовым. Неудачи белой армии и слухи о том, что морская эвакуация будет провалена полностью, подавляли способность войск к сопротивлению. Бушевал тиф, подкосивший огромное количество воинов Украинской Галицкой армии.

Оставшиеся в Одессе военные отряды стремительно теряли боеспособность. Уже тогда генерал Шиллинг попытался донести до союзников, что полная эвакуация морем будет абсолютно невыполнима без помощи флота союзников. Он просил получить при посредничестве Держав Согласия разрешение от румын на пропуск части войск и беженцев в Бессарабию.

И тем не менее вместе с этими сообщениями о потенциальных угрозах его доклады о текущей обстановке, вопреки реальному положению дел, носили глупо-оптимистический характер. Так, одновременно с предсказанием грядущей катастрофы для белых войск Шиллинг писал идиотские записки в штаб о том, что военные действия в Одесском регионе вполне успешны и Одессе в ближайшем будущем ничто не угрожает.

Связь между центральным штабом ВСЮР и Одессой не была постоянной и надежной, а потому Ставке приходилось доверять глупым и безграмотным донесениям Шиллинга. При этом возможность начать эвакуацию Одессы заранее осложнялась шатким положением белой армии в Крыму.

Принимая во внимание заверения Шиллинга о твердой поддержке белых в Одессе, более вероятным казался захват красными Крыма. В результате этого английское командование вместо Одессы отправило в Севастополь транспортные суда с материальной помощью и несколько мощных военных кораблей. Генерал Деникин позже назвал такое поведение военных союзников как «саботирование одесской эвакуации».

Многие свидетели происходивших в Одессе событий объясняли отсутствие организованной обороны и быструю ее сдачу большевикам тем, что не было авторитетного и энергичного военного лидера, который сумел бы вернуть войскам веру в победу и воспользовался бы уже имеющимися в городе силами и ресурсами для продолжения борьбы. Шиллинг был нерешительным, безынициативным человеком, не способным к военной карьере, к тому же очень плохим политиком. Будучи абсолютно чужим в городе, он не понимал специфику этого края и не умел разговаривать с местными жителями на их языке. Так что удержать Одессу он никак не мог.

В начале 1920 года в результате боевых действий исход гражданской войны был фактически решен в пользу большевистской власти — большевики разбили армию Врангеля, что стало очень серьезным переломом в этой кровавой борьбе.

Наконец, 22 января 1920 года генерал Шиллинг официально объявил эвакуацию. Комендантом укреп­ленного района Одессы приказом № 64 был назначен начальник гарнизона полковник Стессель. В его подчинение переходила вся военная и гражданская власть в городе. Был создан Штаб обороны, главой которого назначался полковник Мамонтов. В его задачи входило удержание Одессы до тех пор, пока «...последний боец-доброволец не будет посажен на корабль». Штаб полковника Стесселя разместился в здании Английского клуба возле Оперного театра.

А дальше произошло то, что стало совершенно неожиданным не только для международных союзников, но и для союзной Украинской армии, офицеры которой также входили в Штаб обороны в Английском клубе.

Поздним вечером 23 января 1920 года Шиллинг издал приказ, которым передавал защиту Одессы и всей Новороссии Украинской Галицкой армии во главе с генералом Сокирой-Яхонтовым. Позже Шиллинг оправдывался тем, что якобы украинские военные гарантировали ему, что удержат город при поддержке англичан. Но как они могли удержать Одессу, если их косила жестокая эпидемия тифа, им не хватало оружия, боеприпасов, людей вообще было недостаточно, а англичане и вовсе отправились защищать Крым?! Было ясно, что Шиллинг просто снимал с себя ответственность, переложив ее на тех, кто не мог от нее отказаться.

Так зачем же генерал Шиллинг, готовясь сесть на пароход, передал командование неизвестно откуда взявшемуся Сокире-Яхонтову? По свидетельству очевидцев, украинских военных было всего 300 человек. Из них 100 находились в госпиталях из-за тифа. У них не было ни оружия, ни еды. Однако это не остановило Шиллинга — полковник Стессель получил от него официальное письмо с приказом подчиниться командованию украинских военных.

Эта передача власти ускорила сдачу Одессы большевикам на два дня. Даже те, кто мог что-то сделать, были окончательно сбиты с толку.

24 января 1920 года с раннего утра одесситы узнали из расклеенных по всему городу ярких красочных афиш о том, что вся власть в Одессе и ее окрестностях перешла к Галицкому штабу во главе с атаманом Зегожем, который будет управлять от имени Директории Украинской Народной Республики. Но уже утром 25 января украинский генерал Сокира-Яхонтов объявил, что отказывается от защиты Одессы. А генерал Шиллинг между тем в ночь с 24 на 25 января 1920 года со своим штабом покинул город, перейдя на пароход «Анатолий Молчанов».

21 января 1920 года Красная армия взяла Очаков. После этого главные силы 41-й дивизии и Кавалерийской бригады Котовского начали наступление на Одессу.

Подпольный Ревком был образован одесскими большевиками 23 января 1920 года. Его возглавили избежавшие ареста Ингулов и Арнаутов. Главной задачей Ревкома был захват власти в городе. О слабости белой власти в ее последние дни свидетельствует хотя бы тот факт, что воззвания Ревкома большевиков с требованием передачи ему всей власти в Одессе свободно вывешивались рядом с приказами по городу начальника обороны полковника Стесселя и объявлениями английской военной миссии...

Моряки, прибывшие в порт на транспорте «Дон» из Николаева за несколько дней до падения Одессы, вспоминали, что на судно большевистские агенты подбрасывали анонимные письма, в которых перечислялись имена всех их офицеров с призывом переходить на сторону большевиков. В этих письмах были также угрозы, что в случае отказа им не избежать жестокой расправы, так как большевистское подполье все равно не выпустит «Дон» из одесского порта.

В начале января 1920 года многие одесские рабочие практически на всех предприятиях объявили забастовку. А в ночь с 22 на 23 января в рабочих районах Одессы начались вооруженные выступления рабочих отрядов под лозунгами большевиков. Большевистское подполье работало вовсю. Как уже говорилось, оно наладило связь с одесскими бандитами, которые не только массово переходили на сторону большевиков, принимая участие в вооруженных столкновениях вместе с рабочими, но и поставляли оружие.

Эти совместные отряды захватывали обозы белых военных, убивали попавших к ним в руки офицеров, грабили продовольственные склады военных частей и казармы, нападали на представителей власти и официальные государственные учреждения. В разных районах Одессы постоянно происходили уличные бои, в которых отряды восставших одерживали верх над малочисленными, плохо вооруженными солдатами полковника Стесселя. К утру 24 января восстали практически все районы города, навести в них порядок было уже невозможно. Власти ВСЮР больше не контролировали Одессу — особенно с наступлением темноты.

У белых не хватало людей. Да и не хотелось им ввязываться в эти бои, когда всем уже было ясно, что война проиграна. Бывшие добровольцы белой армии массово дезертировали и вливались в ряды этих смешанных одесских отрядов. Некоторые вступали в ряды большевиков, но были и такие, кто пополнял уличные банды, считая их самой лучшей альтернативой всем существующим в городе властям.

Ранним утром 25 января 1920 года части 41-й стрелковой дивизии Красной армии вошли в северо-восточные пригороды города — рабочие районы Пересыпь и Куяльник. А посланная в обхват Одессы Кавалерийская бригада Котовского заняла железнодорожную станцию Одесса-Товарная, расположенную к западу. Таким образом город был почти окружен. Рабочие районы не контролировались белой властью уже достаточно долгий период времени. Свободным от большевиков оставался только юго-западный сектор.

После занятия станции Одесса-Товарная Кавалерийская бригада Котовского получила приказ не входить в Одессу, а следовать к селу Маяки — для отсечения всех возможных путей отступления белых из Одессы в северном направлении.

С утра 25 января передовые части Красной армии и малочисленные городские рабочие отряды начали продвигаться с северо-восточных окраин города к центру. Это продвижение происходило легко, серьезного отпора не было. Тем не менее, в центре Одессы офицерские отряды, подчиняющиеся полковнику Стесселю, оказали наступавшим сопротивление. Особенно упорный бой шел за здание Офицерского собрания на Преображенской улице.

Около 11 утра одному из красных отрядов, состаявшему из местных большевиков, удалось выйти на возвышенность Николаевского бульвара, нависающую над портом. В результате жаркого боя большевикам удалось захватить городскую комендатуру, располагавшуюся в Воронцовском дворце. Установив на бульваре ряды пулеметов, они начали серьезный обстрел скоплений людей в одесском порту.

Юнкерские заставы не смогли преградить наступление красных из-за своей малочисленности и отсутствия хорошего вооружения, а пулеметный обстрел порта и прилегающих улиц произвел на эвакуированных страшное впечатление — в порту началась ужасная паника и давка.

Кто-то бросал вещи и пытался вернуться обратно в город, кто-то стремился найти защиту от пуль под стенами портовых сооружений или на оконечности молов, куда пули не долетали... Давка, крики, хаос — все это делало практически невозможной посадку на корабли.

Какие-то солдаты и офицеры, находящиеся в порту, пытались спастись от обстрелов и сбиться в подобие боевых отрядов для того, чтобы оказать вооруженное сопротивление. Но этих самоорганизованных отрядов было абсолютно недостаточно, чтобы заставить красных отступить.

Белые попытались оказать сопротивление и по­шли в контратаку в направлениях Военного и Польского спусков, Маразлиевской, Пушкинской и Преображенской улиц. Особо жестокие бои развернулись в самом центре, в районе Дерибасовской.

Однако связь порта с центром города не была восстановлена. После того, как отряды белых один за другим терпели поражение, их настроение поменялось четко и в одну сторону: на скорейшую эвакуацию. Улицы города были покрыты трупами — и это были не только белые солдаты и офицеры, но и случайные прохожие.

Это было страшное зрелище — сваленные в кучу убитые и умирающие представляли сплошную стену, а по камням текла самая настоящая кровь...

После полудня красные заняли центр, а все белые отряды начали окончательно отступать к порту в надежде попасть на уходящие суда. К концу дня части Красной армии и местные отряды большевиков вплотную приблизились к порту и попытались продвинуться к причалам и захватить суда.

А пока в центре Одессы белые вели непрерывные бои, капитаны пароходов — в том числе и зарубежных, и кораблей союзников — в спешном порядке начали отчаливать от причалов и выходить на рейд. Пытаясь попасть на корабль, люди бросались в воду и сколько могли плыли.... Они тонули, а над их головами свистели пули большевиков, которые все ближе подходили к причалам порта...

По словам очевидцев, красная от крови вода в порту была похожа на кипящий котел. В нем отчаянно кричали захлебывающиеся люди, в судорогах тонувшие в водах Черного моря. Это было страшное зрелище, отчетливо врезавшееся в память всем, его видящим. И это ничем не напоминало первую эвакуацию...

Если в апреле 1919 года, во время первой эвакуации, люди в давке теряли или бросали вещи, то теперь было уже не до вещей. Люди теряли жизнь, и было невозможно спастись в этом адском котле, в который превратились спокойные воды одесского порта.

Самым первым вышел на рейд теплоход «Анатолий Молчанов» с генералом Шиллингом и его высокопоставленными офицерами на борту. Он не был загружен полностью, на нем еще оставалось достаточно места, но никому и в голову не пришло вернуться или хотя бы послать шлюпки, чтобы подобрать тех, кто тонул...

Одним из последних уходил транспорт «Далланд». Он шел самостоятельно, без помощи буксира. И застрял во льду на выходе из порта. Воспользовавшись этой задержкой, к пароходу по льду ринулись люди, перепрыгивая со льдины на льдину. Но лед не был сплошным, кое-где был тонким. Ледяные глыбы переворачивались в ледяной воде, и не все добежали. Только через день «Далланд» был отбуксирован на внешний рейд английским миноносцем. На нем было такое количество людей, что корабль еле-еле двигался.

В общем и целом арифметика была такая.

Не смогли эвакуироваться и были захвачены в плен три генерала ВСЮР, около двухсот офицеров и три тысячи солдат (в том числе 1500 больных и раненых, находящихся в госпиталях). Всего в плен к красным попало около 3200 белых солдат и офицеров.

Оставлено было 100 орудий разных калибров, четыре бронированных автомобиля, четыре бронепоезда, несколько сотен тысяч снарядов и патронов, огромное количество автомобильного и авиационного топлива, инженерное имущество и продовольствие с портовых складов, которое не успели погрузить на корабли. В порту остались стоять военный крейсер «Адмирал Нахимов», десантные суда типа «Эльпидифор» — № 413 и 414, подводные лодки «Лебедь» и «Пеликан», несколько неисправных пассажирских пароходов и десять буксиров и военных катеров.

Остались не вывезенными 300 тысяч пудов зерна, еще 50 пудов было обнаружено на баржах, отшвартованных в Карантинной гавани. На пароходе «Александрия» был обнаружен груз новеньких английских мотоциклетов марки «Триумф» и три тысячи пудов каменного угля. Железнодорожные пути на подступах к одесскому вокзалу были забиты составами с грузом продовольствия, эвакуированного из Киева. В числе этих грузов было обнаружено также огромное количество дров, которые не успели погрузить на корабли.

Интересна судьба «Овидиопольского отряда» — последнего отряда белых, которому удалось выбраться из Одессы. В его состав входили отряды полковника Стесселя, представители гражданских учреждений и кадеты из одесского кадетского корпуса — дети в возрасте 10—12 лет. Всего их было 16 тысяч человек, но взрослых мужчин, способных носить оружие, всего около трех тысяч. Они отступили из Одессы ранним утром 25 января и отправились по направлению к Овидиополю, откуда собирались выйти в Румынию.

Но на границе с Румынией их остановили румынские солдаты. Чтобы воспрепятствовать переходу границы, они открыли по отряду огонь. По отряду, где были дети и женщины!.. Пришлось спешно отступать. Но под селом Маяки «Овидиопольский отряд» попал в окружение красных.

Куда деваться и что делать?!. И была сделана вторая попытка пробраться в Румынию — по льду через реку Днестр. В этот раз румыны пустили в ход артиллерию. Потеряв множество людей в результате двух обстрелов на румынской границе и атак красной конницы, от мародеров из местных жителей, представители отряда капитулировали, сдавшись красным. В отряде осталось около 10 тысяч человек.

Многие офицеры — генерал Васильев, барон Майдель — покончили с собой, вместо того, чтобы сдаться большевикам. Перед тем, как отдать оружие, они пустили себе пулю в лоб. Большевики отделили детей-кадетов от взрослых и заперли в казармах в районе последних станций Большого Фонтана. Через несколько часов после этого детей накормили — провизией, оставшейся в порту. А затем отпустили по домам. Тех, кому идти было некуда, большевики поместили на территории бывших городских приютов, где собирались организовать детские дома для огромного количества беспризорных, оставшихся в городе.

К вечеру 26 января все было закончено. В Одессе прекратились уличные бои, а на всех улицах развесили красные флаги. Город перешел в руки большевиков — в этот раз окончательно и бесповоротно. Жителям огромными плакатами, развешанными на центральных улицах, объявили о прекращении огня. Теперь можно было заняться наведением порядка, собрать с улиц трупы и вывезти их за город, ну а раненых поместить в больницы.

В Одессе появились похоронные команды, которые сваливали трупы на огромные телеги, а затем везли к пустырю за Вторым Христианским кладбищем. Там, на пустыре между кладбищем и тюрьмой, были вырыты огромные рвы, куда сваливали всех убитых. Их не закапывали, а потому многие жители города шли в это страшное место, чтобы попытаться отыскать следы своих близких, пропавших без вести во время уличных боев. По окраинам рвов бросались на людей бродячие псы, роющиеся в человеческих останках. Все было кончено. Одесса попала в руки красных. Навсегда.

Таня с трудом толкнула тяжелую, почти вросшую в землю дверь. Ей в лицо тут же ударила смрадная, чадящая волна луковой вони, табака и перегара. В ресторанчике на Мясоедовской с дурацким названием «Картон» дым стоял коромыслом. Воры Молдаванки отмечали победу большевиков.

В низковатое душное помещение набился кто только мог, и женщин было предостаточно! Хозяин «Картона», криворукий вор по кличке Кирпич, выставил бесплатный самогон. Контрабанда самогона, привезенного из деревень, была очень выгодным делом. Промышляли этим коренные обитатели Молдаванки, в том числе и Кирпич. И сейчас, празднуя победу большевиков, он расщедрился и выставлял самогон ведрами.

Таня знала, что Кирпич и его люди были в одном из штурмовых отрядов, организованных большевистским подпольем. И во время уличных боев им удалось награбить так же много, как и всем остальным. Мародерствовали открыто: вооруженные бандиты врывались в квартиры и забирали все, на что глаз падет. Большевики позволяли им это.

Глупые, необразованные и недальновидные воры с Молдаванки думали, что так будет всегда. И принимали власть захвативших город большевиков как власть своих.

Таня разглядела за одним из столов Коцика и Топтыша. Раскрасневшиеся, пьяные, в расхристанных на груди косоворотках, несмотря на январскую стужу, они горланили песни и чувствовали себя настоящими королями, которым по колено было целое море! Таню почему-то ужаснуло это тупое бесстрашие, в котором ощущалось больше отчаяния, чем свободы. А сколько сюда набилось таких, как они! Очень много было большевиков — из числа тех, кто вошел в город среди воинских отрядов. Они совершенно не умели пить — разучились за долгое военное время, когда водке часто негде было взяться, — и отличались от бандитов абсолютно осоловевшим видом и полной бессвязностью речи. В большинстве своем туповатые жители деревень, они погружались в жизнь, о которой не слышали никогда, но которая манила их, как мотылька манит яркий огонь. И они пропадали, как эти мотыльки, упиваясь непонятной, необъяснимой свободой и не понимая, что с ней делать, где они находятся и почему.

Тане все они вдруг показались овцами, которых ведут на убой. Стадом тупых безмозглых овец, блеющих свою невнятную песню по знаку жестокого поводыря, ведущего их не на цветущий луг, а на бойню.

Было отвратительно чувствовать пустоту и никчемность этой чужой загульной жизни, когда большинство присутствующих здесь даже не понимали, с кем они пьют и почему.

Таня разглядела кривого Кирпича, который, высоко подняв в руке пивную кружку, наполненную не пивом, а самогоном, горланил какую-то разухабистую блатную песню, а несколько большевистских солдатиков в отобранных у белых офицеров шинелях, но уже драных, пытались подпевать ему, постоянно падая лицом на стол.

Она подумала: как страшен этот контраст — дешевые бандитские кабаки, где сивуха льется рекой, и заваленные трупами улицы, которые еще не успели убрать, и мертвые тела в порту, сваленные в кучу... Это царство абсурда, слившись воедино, представляло такую отталкивающую реальность, что у Тани просто спала с глаз пелена. Она никогда не идеализировала ни красных, ни белых, но должна была находиться в этом мире. И понимала: не в ее силах что-либо изменить.

Тане стало страшно. Но, похоже, больше никто, кроме нее, не почувствовал этого страха. Все время уличных боев Таня просидела взаперти на своей Запорожской. К счастью, кровавые события не коснулись Молдаванки, лояльной к большевикам. Район опустел — большинство жителей ринулись в центр города, где можно было пограбить как следует. Исключением не стали даже женщины и дети — маленькие хищники одесских трущоб, с детства приученные жить если не грабежом, то умением обирать трупы. И действительно, с мертвых, лежащих на улицах города, можно было снять отличный урожай цепочек, часов, брелоков, иногда — даже бумажников. А если совсем повезет, то и золотых зубных коронок. Всем этим и занимались обитатели Молдаванки.

Таню бросили даже ее верные Коцик и Топтыш. Они присоединились к одному из красных штурмовых отрядов и все время проводили в центре Одессы. Она видела их только раз, когда воры явились на Запорожскую и принесли ей изящный золотой, правда, замазанный кровью браслет, на обратной стороне застежки которого была выгравирована надпись: «Милой Аннушке от мамочки».

Коцик и Топтыш совсем не поняли, почему, вдруг забившись в странной, с их точки зрения, истерике, Таня категорически отказалась взять браслет. И не просто забрать его себе, но даже прикоснуться к нему. Они посчитали это необъяснимым женским капризом и ушли, оставив браслет себе. После их визита Таню до вечера била ледяная дрожь.

А в забегаловку она явилась вовсе не для того, чтобы найти их: чего искать — Коцик и Топтыш всегда находились в самом центре попойки. Тане нужен был Туча, а он точно был здесь. Об этом ей сообщила ее разведка — уличный мальчишка, которому за такую полезную информацию Таня бросила пару копеек.

И действительно, Туча сидел за столиком в углу с какими-то важного вида мужчинами. Их было трое или четверо — Тане было плохо видно за спинами. В отличие от всех остальных, они не были пьяны. И все бандиты соблюдали заметную субординацию, не приближаясь к столику, за которым они сидели.

Расталкивая бесцеремонно пьяных посетителей кабака, Таня быстро пошла к столику.

— Алмазная! Вот нам и здрасьте! Я думал, живая ты вообще или как? — заметно обрадовался Туча, увидев ее. — А я все хотел искать тебя, да все никак. Ну шо ты там?

— Туча, надо поговорить! — Таня была настроена решительно.

— Да садись, выпьем, — попытался остановить ее Туча, но она перебила его и, нахмурившись, произнесла:

— Сейчас поговорить. Это важно.

— Здравствуйте, Таня, — один из мужчин за столиком вдруг обернулся к ней, и Таня с удивлением узнала Сергея Ракитина, который жил в бывшей квартире Цили.

— Вы? — Она не смогла сдержать удивления. — Что вы делаете здесь?

— Праздную нашу победу, как и все остальные, — улыбнулся Ракитин, — присоединяйтесь.

— Вы большевик, — утверждающе произнесла Таня.

— Был. В подполье. Одним из организаторов восстания в городе, — пояснил Ракитин.

— Я и не сомневалась, что вы не тот, за кого себя выдаете, — усмехнулась она.

— Я знал, что вы понимаете. Вы проницательны.

— Наверняка займете теперь высокое положение, — произнесла едко Таня.

— Я чекист, у нас будет много работы, — ответил Ракитин, не спуская с нее глаз. — Надо очистить город от контрреволюционных элементов, прекратить грабежи и навести в нем порядок.

— Поэтому вы и пьете с местными бандитами, — недобро покачала головой она.

— Сегодня они наши союзники и помогли нам одержать победу, — с какой-то странной интонацией сказал Ракитин, и Таня продолжила за него:

— А завтра вы их расстреляете за грабежи...

Тут не выдержал Туча, вмешавшись со своим непередаваемым одесским говором:

— Ой, ша, никто не надо стрелять! Шо ж ты, Алмазная, под веселую руку хороводишь!

— Туча! — Таня решительно сдвинула брови и даже притопнула ногой. — Выйди немедленно!

Крякнув, толстяк с трудом вылез из-за стола. Ракитин усмехнулся. Таня знала, что наверху, на втором этаже, есть несколько отдельных комнат, где бандиты играли в карты и в бильярд за деньги, а также могли уеди­ниться с девицами легкого поведения. Поднявшись по ступенькам, она завела Тучу в одну из таких комнат. К счастью, та оказалась пустой. Посреди, освещенный яркой лампой, стоял стол, накрытый зеленым сукном. Таня бросила на него еще свежую листовку.

— Что это такое? — начала она.

Туча осторожно взял в руки листовку и принялся читать вслух:

— Я, Михаил Японец, поздравляю город с установлением правильной, справедливой власти красных большевиков... Красных большевиков, хм! — Туча вскинул на нее глаза, — ...и гарантирую революционный порядок... На протяжении... Это за шо такое?

— Вот ты мне и скажи! — Таня зло смотрела на него.

— Ша! Не хипишуй, — растерянно произнес Туча.

— Кто это делает? Кто врет? Кто хочет запутать город? Кому понадобилась эта подлость? Зачем? — не могла успокоиться Таня. — Туча, ты же был его другом! Ты со мной за его гробом шел! Ты должен узнать, кто это делает и зачем! Как же так можно! Это низко, это подло, это...

— Ша! — повысив голос, Туча резко прервал ее словесный поток. — А теперь послушай мое слово. Я ничего не знаю за этот хипиш. Я не знаю, кто сделал такой финт ушами. Но чую — такой гембель фраеру задохлому мимо рук не зайдет!

— Но кто это, как его найти? — не могла успокоиться Таня.

— А я знаю? — Туча пожал плечами.

— Должен узнать!

— А как? Город новый, люди совсем новые задвинулись. Бóльшая часть этих и в лицо Японца не знает. Им шо Японец, шо черт лысый. Любого за него примут.

— Этим и пользуется самозванец — выдает себя за другого! Но я не понимаю зачем.

— А я понимаю? Алмазная, задвинь нервы! Шо ты хипишишь, как я за то понимаю! Дохлый номер! Да кому за то понравилось? Какой интерес?

— Интерес должен быть. Иначе во всем этом нет никакого смысла! И мы должны его остановить! Кто в городе остался, что знал в лицо Мишу? — спросила Таня прямо.

— Ну, много тогда знало. Да где ж они... Вот сейчас ты знаешь, я знал... Зайхер с Фараоном еще знали... И вот...

— Кто еще?

— Так сразу и не упомнишь! Надо бы пораскинуть мозгами, — растерянно произнес Туча.

— Ты и я — этого достаточно. Собирай сход.

— Чего?! — Туча уставился на Таню во все глаза. — Это ты за шо щас сказала?!

— Туча, я знаю законы, — вздохнула Таня, — и я имею на них право. Я имею право собрать сход. И я требую это сейчас.

— Ха! — воскликнул Туча. — Ну, давай так, я за то не слышал, а ты не говорила. За одно только скажи: за шо оно тебе?

— Разоблачить самозванца! — крикнула Таня. — Я хочу, чтобы кто-то прекратил выдавать себя за моего покойного друга! И я имею право потребовать, чтобы собрался сход.

— Не хипиши, — Туча покачал головой, — требовать сход имеют право главари. Но ты больше не из наших, не главарь.

— Как это? — опешила Таня.

— А вот за так! Ты за шо взяла в последние месяцы? Ты как в город вернулась, так только на Запорожской сидишь и подъедаешься! Ушла ты из профессии. Вон, банк брать хотела, да и не смогла... Не возьмут тебя люди за свою. Нет у тебя косточки, которую бы воры послушали. Не из наших ты теперь.

— Я не понимаю, — пробормотала Таня.

— Никто тебя не будет слушать, — жестко сказал Туча. — А явишься на сход — на ножи поставят. Ты ж знаешь: я за тебя. Но шоб люди согласились за тебя слушать — надо доказать.

— Да как доказать?

— Сделай дело. Ноги какой хате. Или банк. Понятно? Сделай дело, да так, шоб до самых людей дошла юшка, тогда и кличь сход. Иначе пойдешь под ножи.

Таня задумалась. Ситуация оказалась серьезнее, чем она думала. Действительно, она уже давно не занималась воровством. Как правильно сказал Туча: ушла из профессии. Ни одного дела почти за год, а может, и больше. Воры не станут с ней говорить. Внезапно ей в голову пришла одна идея.

— Банк, — Таня посмотрела Туче прямо в глаза. — Я все же возьму банк вместо Фараона. Железнодорожный.

— Бери, — Туча кивнул. — А возьмешь — тогда, пожалуй, и сможешь звать сход. Даже если немного возьмешь. Банк — это дело. Подумай — поговорим.

Таня пребывала в расстроенных чувствах. Всё оказалось хуже, чем ей представлялось.

Конечно, проще было махнуть рукой, плюнуть на все — но почему-то она не могла.

Таня выскочила на улицу, громко хлопнув дверью. Она была так погружена в свои мысли, что не заметила, что Ракитин все пытался с ней заговорить.

Чадящая керосиновая лампа отбрасывала круг на покрытый грязной скатертью стол. В лачуге на окраине Молдаванки было тесно и душно. Это убогое место было выбрано для общего сбора Тани с ее новыми людьми. На ее зов пришли лишь четверо: Коцик, Топтыш, загадочный, абсолютно непонятный вор без клички, чужой в городе, отзывавшийся на имя Артем, и правая рука покойного Фараона, его бывший бессменный адъютант Сева с Бугаевки. Больше никто не пришел. Это ясно показывало позиции Тани в криминальном мире. Слава Алмазной осталась в прошлом. К ней в банду никто не хотел идти — даже те люди, которые были с ней еще несколько лет назад, стали верными подчиненными других уличных королей и больше не хотели возвращаться к Алмазной.

Стараясь отогнать печальные мысли, Таня оглядывала своих людей. С Коциком и Топтышем было понятно, она вновь вернула их в знакомый криминальный мир Одессы, познакомила с Тучей, поэтому за нее они готовы были и в огонь, и в воду. К тому же Таня подозревала, что оба были в нее влюблены и всё ждали, когда она выберет кого-то одного. Так часто бывало в криминальном мире — связь с известной воровкой возвышала фаворита, поднимала его на ступень выше. Похоже, Коцик с Топтышем надеялись на такую возможность.

С Артемом все было непросто. Таня не понимала его, не знала, откуда он пришел, что делает в Одессе и почему изъявил желание отправиться именно к ней. Человек явно не из криминального мира, он держался особняком. Смуглый, коренастый, черноволосый, он был достаточно красив, чтобы сразу обратить на себя внимание Тани. Это поразило ее саму — ей казалось, что она больше никогда уже не будет интересоваться мужчинами. Артем был немногословен. Но с ходу, с первых шагов, резко отказался от клички, заявив, что предпочитает только свое имя — Артем. Таня подозревала, что это не настоящее его имя, а еще ей казалось, что он дворянского происхождения. Артем производил впечатление человека, который привык скрываться от всех. И Таня смутно чувствовала, так же, как было в случае с Ракитиным, что этот человек совсем не тот, за которого себя выдает.

А Сева с Бугаевки был откровенно туповат. Он пришел только из-за Фараона, из-за того, что Фараон хотел брать с Алмазной банк. Если б не это, видели бы его глаза Таню! Примерно так он и выразился, едва переступив порог, ничуть не смущаясь присутствием остальных. От Тучи Таня знала, что Сева давно уже подгребается к другой банде, которую планирует прибрать к рукам. Но прибылью от налета на банк почему-то делиться там не хотел. И Таня чувствовала, что об этом лучше не расспрашивать.

Лампа чуть качалась, распространяя чад и рваные тени вокруг. Неподалеку шли поезда — красные перегоняли в Одессу вагоны, брошенные на подступах к городу. Они занялись основательной инвентаризацией всего. И для того, чтобы ограбить банк, трудно было подобрать время хуже. Всё ограбили и до них.

— Фуфло это, — мрачно протянул всегда разговорчивый Коцик, а Топтыш вообще сидел молча, неотрывно уставившись на стол. Лицо его при этом не выражало ничего хорошего.

— Почему фуфло? — переспросил Артем с таким акцентом, словно разговаривал на иностранном языке.

— Задохлый ты фраер! — фыркнул Коцик, которому Артем не нравился.

— Фуфло потому, что все до нас ограбили, — резко сказал Топтыш, и Таня поразилась, что этот недалекий вор высказал мысль, подспудно преследовавшую и ее.

— Какие банки? — продолжал Топтыш. — Большевики грабят в городе! При Фараоне — да, сошло бы. Но не теперь! Да в банки красные первой за всего полезли! Холоймес, что ли?

— Положим, так, нет в банках никакого добра, — сказал Артем, — белые все с собой вывезли. Недаром корабли шли такие набитые, что в порту бросили людей.

— Тем точно за то! — мрачно согласился Топтыш. — Нету банка! Был — да весь вышел! Кто такой борзый, Алмазная? Кто тебя за банк послал?

— Ты языком не маши, фраер! — вскипел Сева с Бугаевки. — Банк — це мысля Фараона была, а Фараон не чета тебе был, швицеру!

— Так это когда было! — фыркнул Топтыш, а Коцик угрожающе сжал кулаки.

— Хватит, оба! — крикнула Таня, у которой от всего этого ужаса страшно разболелась голова. — Сева, повтори еще раз за банк!

— Да шо повторять? Клоун я тебе, шо ли? — Сева был настроен агрессивно, но почти сразу сдулся, стих, — очевидно, вспомнив о своих собственных интересах. — Банк на Ришельевской. Большой, на углу. Там еще всегда швейцар с надутой мордой стоял.

— Бывший Южный, — кивнула Таня, — я его хорошо помню. Но это нереально — взять теперь банк! Там знаешь, сколько стволов, сколько людей нужно? Чем думал Фараон? Охрану не постреляешь, как кроликов!

— Да нет там никакой охраны! — сказал Артем. — Нет — потому что нечего охранять. Нет больше банка. Пустой стоит. Все деньги вывезли. Зачем охранять?

— Откуда ты, швицер задохлый, знаешь? — вскинулся Коцик.

— Был там вчера, посмотрел.

— Я тоже против банка, — сказала Таня, стараясь не встречаться глазами с Артемом — ее страшно смущал его взгляд, — надо искать другое. Надо искать деньги. А где деньги? Где деньги в городе?

— Нету их, — ответил Артем, — всё вывезли.

— Это не разговор, нам нужно найти место и его взять. Иначе... Ну, в общем, не мне вам рассказывать. Возврат это вам не финт ушами! Возьмем место — и деньги будут, и люди, и стволы. Тогда любой банк сможем брать!

— Больница, — алчно сверкнули глаза Севы, — там касса есть, медикаменты.

— Нет! — резко отозвалась Таня. — Больницу никогда не буду брать. Не обсуждается. Что еще?

— Квартиры частные? — предложил Артем. — Если поискать адресочки буржуев...

— Нет, — Таня покачала головой, — наверняка ошибемся. Не те времена. Нет больше богатых квартир. Много не возьмем. Смех.

— Есть одно место, — Сева испытующе смотрел на нее, — железнодорожный трест! На Пантелеймоновской, за Привозом. Там раньше железнодорожные кассы были, а теперь железнодорожный трест. Там контора, по которой белые отправляли грузы по железной дороге. И деньги там в сейфе должны быть. Немалые деньги. Вряд ли красные туда успели! А это место мы и впятером возьмем.

— А ну-как поясни, — Тане вдруг показалось, что в этом предложении есть смысл. — Кто еще знает за это место?

— Да никто! Мы с Фараоном как-то поезд пасли один. Так ему шепнули там узнать, занести пару копеек. Фараон так и сделал. А потом сам мне рассказывал, что сейф там стоит, а в нем — ворох бумажных денег! За перевозки по железной дороге, вагонами.

— Какая там охрана? — спросила Таня.

— Да какая охрана — старик-швейцар, и всего делов!

— А если деньги забрать успели? — встрял Артем. — Как узнать?

— Да днем посмотреть можно — работают или как...

Таня задумчиво смотрела на чадящую лампу. У нее начал появляться план.

Поправив красную косынку на голове, она стала осторожно подниматься по высоким мраморным ступенькам на второй этаж. У подножия лестницы ее ждали Сева и Артем. Они изображали служащих, вышедших поболтать в обеденное время. Железнодорожный трест располагался в двухэтажном здании на углу Пантелеймоновской и Ришельевской. На первом этаже находилось отделение банка — оно было закрыто. Таня постучала в дверь, ей открыл старик в потертой форме железнодорожника.

— Простите... здесь машинистка не требуется? Мне сказали... у вас, может быть... спросить.

— Опоздали, барышня, — старик тяжело вздохнул, — все наши на месте. Сами выживаем, как можем. Так что извини...

За спиной старика Таня разглядела помещение, где за столами сидело несколько человек. Спросила, когда будет директор. Старик ответил, что скоро не будет, а сами они работают до 7 вечера. Сделав расстроенный вид, Таня пошла вниз.

Тусклый свет ночных фонарей сквозь тьму напоминал ржавчину в банке с сажей. Их было всего несколько, этих фонарей, установленных в городе после того, как вошли большевики. Больше всего их было в районе Привоза.

Это место возле вокзала не считалось самым глухим. Привоз только начинался, ряды в нем были облагорожены каменными постройками и столами. Здесь не было ни попрошаек, ни босяков. И здесь чаще, чем в других местах, проходил военный патруль, спешно собранный большевиками из городских подпольных отрядов.

Разбитая деревенская телега с расшатанными колесами, всем привычный символ бедности и войны, остановилась под фонарем. Под убогим навесом из рогожи, сжавшись, сидели Коцик, Таня, Артем и Топтыш. Для налета Таня, как всегда делала раньше, переоделась в мужскую одежду. Ее мучили плохие предчувствия. Весь этот долгий день она была сама не своя. Что-то тяжелое, как гранитный камень, как могильная плита, лежало у нее на душе. И Таня не могла объяснить ее происхождение. Вдобавок с самого утра у нее снова разболелся живот, стало мутить.

Дело явно было в некачественной пище и плохой воде. В Одессе с продуктами было очень плохо. Таня была неприхотлива, она и раньше привыкла голодать. Но теперь это уже был перебор. И желудок ее отказывался воспринимать эту мучительную смесь из плохих продуктов.

Все это никак не способствовало хорошему настроению, и Таня, съежившись, сидела мрачная в углу телеги, ловя глазами тени, двигавшиеся вдоль Пантелеймоновской.

Именно она первая увидела военный патруль. Темные фигуры в матросских бушлатах с винтовками медленно двигались со стороны вокзала к Привозу. Один из них нес керосиновый фонарь.

Таня изо всех сил вцепилась в плечо Коцику, правившему тощей лошаденкой, ребра которой напоминали острые прутья садовой решетки.

— Придержи, идиот! — зашипела она, злясь. Не хватало еще, чтобы глупый мальчишка врезался в толпу солдатни, и те догадались проверить у них документы. Но Коцик и сам увидел опасность и натянул вожжи так резко, что несчастная лошаденка присела на задние ноги. И сделал это вовремя: они почти поравнялись с солдатами. Старший, оглянувшись, посветил фонарем. Но телега ехала по направлению к Привозу и выглядела привычно, как и все деревенские телеги, по ночам привозящие остатки продуктов в город, так что патруль не заметил ничего подозрительного.

— Боже милостивый, спаси и сохрани, — суетился, лихорадочно крестясь, простодушный Коцик, суеверный и религиозный, как большинство простых людей.

— Не махай руками! — не выдержала Таня. — Не к тому обращаешься. Нет на небе никакого Бога!

— Не смей трепать языком! — вдруг неожиданно резко прозвучало в тишине, и, обернувшись, Таня, к огромному своему удивлению, увидела злобные, горящие глаза Артема, такие яркие, что они просто сверкали в темноте. — Грех это! Творец всемогущий не для того создал землю, чтобы всякие твари присные трепали его имя всуе! Всё в его власти!

— Ну да, это именно он спас нас от солдат! — не выдержала Таня, которая терпеть не могла религиозных фанатиков.

— Милость Божия вечна в юдоли скорби... — Опустив глаза вниз, Артем прошептал еще несколько фраз, словно читал отрывки молитвы. А затем, просто изумив этим Таню, быстро перекрестился — но не так, как обычно крестятся в церкви, а как-то иначе. Этот странный жест был очень странным, такого она раньше никогда не видела. Ей стало любопытно. Что за человек такой? Крестится не так, как все... Да и ведет себя не как обычный бандит! Может, секта? Развелось их множество, Таня слышала рассказы. Может, Артем как раз из таких?

Но Артем, судя по всему, не был религиозным фанатиком. Он был просто таким же суеверным человеком, как глуповатый Коцик. А потому, резко погаснув, сразу замолчал, глаза его стали обычными. Он что-то пробормотал, но Таня не могла разобрать что.

— Да я ж говорю: не солдаты это! — Дурачок Коцик так ничего и не понял. — Матросы. С кораблей, которые в порту стоят. Все матросы на сторону большевиков перешли. Теперь в патрулях ходят. Так они это...

Но ни Таня, ни Артем ничего не успели ответить. Вдруг откуда-то из ближайшей подворотни выскочил старый плешивый пес. Он расставил явно больные лапы над земляной ямой разбитой дороги и истошно, с надрывом, дико завыл. Он выл, задрав морду кверху, и от этого жуткого воя у всех, кто его слышал, по коже ледяной волной прокатился озноб. В этом вое было столько отчаяния, скорби, и при этом злой воли, что всем вокруг стало невыносимо страшно. Недаром всегда считалось, что так собаки воют на покойника...

Даже Коцик забыл о своем Боге и трясущимися руками вцепился в деревянное дощатое сиденье.

— Плохой знак, — дрожащим голосом произнес Топтыш.

Всех привел в чувство Артем. Он достал из кармана револьвер и щелкнул затвором. Этот привычный и в то же время страшный звук подействовал так отрезвляюще, что все одновременно, как по команде, очнулись.

— Коцик, ты в телеге на шухере, — прокашлявшись, скомандовала Таня, — Артем, Топтыш, — со мной.

— Нет, — внезапно откликнулся Топтыш, — пусть этот с Коциком посидит. Коцик за ним присмотрит, если что. Мы с тобой и вдвоем справимся. Нечего базаром до шухера ходить, бо пятки сверкать будут.

Таня поняла, что Топтыш не доверяет Артему. По какой-то необъяснимой причине он с первого взгляда невзлюбил Артема и не хотел подпускать того близко к деньгам. Может, интуитивно Топтыш почувствовал, что к Артему и Таня испытывала недоверие. А может, просто как опытный вор Топтыш не доверял тем, кто в мире бандитов не берет клички. В любом случае Тане было ясно: Топтыш недоволен, что она взяла на это дело Артема. Он не осуждал ее, относился снисходительно — женщина, мол, что с нее возьмешь, но был настроен весьма решительно: не подпускать Артема к деньгам.

Таня подумала, что в этом есть смысл. Она действительно не знала этого человека. А потому коротко скомандовала, что Артем будет сидеть в телеге, на ­шухере, с Коциком. Впрочем, у нее была и другая мысль: в случае чего Артем присмотрит за Коциком — тот все-таки был туповат.

Вышли в ночь. Патруль растворился в глубинах Привоза. Исчез и пес. Наступила благодатная тишина. Дело близилось к десяти часам. Таня и Топтыш быстро пошли к зданию. Входная дверь была открыта. Таня успела узнать, что в этом здании есть и почтовая железнодорожная контора для отправки почты по ночам. Ночью там сортировали письма и газеты, а потому дверь не запирали.

Захватив власть, большевики в спешном порядке восстановили поврежденные рельсы, чтобы наладить сообщения с крупными железнодорожными узлами, послав для этого ударную команду. Железная дорога была стратегически важна. Большевики умели заставить работать. Команда справилась в срок. А потому почтовая контора и работала по ночам.

Промелькнув мимо швейцара в стеклянной клетушке, склонившегося над жестяной кружкой с кипятком, Таня и Топтыш стали пробираться наверх. Все было тихо, мирно, ничто не предвещало беды. Единственное, что не понравилось Тане, это то, что в здании, где находятся деньги, нет вооруженной охраны. Но оставалось только выбросить эту мысль из головы и рисковать.

Топтыш был опытным взломщиком. Чем-то неуловимым он напоминал Тане покойного Шмаровоза, вызывая в ее памяти приятные, хоть и грустные воспоминания. Вытащив из кармана длинную иглу, похожую на женскую шпильку, Топтыш стал ковыряться в замке. Сердце Тани колотилось с невероятной силой. Вокруг стояла пугающая тишина.

В замке хрустнуло, Таня и Топтыш оказались в длинной темной комнате. Прямо под окном висел уличный фонарь, и его желтоватые отблески долетали внутрь, заставляя открытые печатные машинки улыбаться своими хищными оскаламм.

— Где сейф? — занервничал Топтыш, водя по стенам фонарем, который успел включить, пока Таня пыталась понять, что где находится в пустой комнате. — Он! Наконец!

Радостный вопль Топтыша был слишком громким для этой пугающей тишины. Таня вздрогнула.

Луч фонаря уперся в массивный шкаф из нержавеющей стали, высотой в человеческий рост, такие в таких казенных учреждениях часто использовали вместо сейфа. Шкаф выглядел внушительным и даже более страшным, чем встроенный в стенку изящный сейф. Топтыш был в восторге — явно представил, что эта запертая на ключ махина снизу доверху набита деньгами и золотыми червонцами.

Тане вдруг стало не по себе. Все было каким-то странным! Вместо охраны — старичок-швейцар, наверняка слепой и глухой: их же не заметил. Вместо настоящего сейфа — этот железный шкаф, котором даже нет шифра! Да его гвоздем можно открыть! Но Топтыш с радостным воплем бросился к нему и, поставив фонарь на пол, начал ковыряться в замке. Тот открылся даже быстрей, чем входная дверь.

Шкаф был глубже, чем представляла Таня. На противоположной от дверцы стены были металлические полки, на которых стояли продолговатые ящики, тоже металлические.

— Деньги в них! — засопел Топтыш. Было похоже, что он не ошибался.

Топтыш залез в шкаф и принялся снимать ящики с полок и ставить на пол в комнате. Их было достаточно много, и они оказались тяжелыми.

— Скорей помоги мне! А то до утра провозимся! Нечего ковыряться в этой темноте!

Таня зашла к Топтышу внутрь шкафа. В тесном ящике они едва помещались вдвоем.

— Ты снизу снимай, а я сверху! — торопился Топтыш. Таня вошла глубже в шкаф.

В этот момент что-то щелкнуло, и дверь шкафа резко захлопнулась за ними. Таня и Топтыш оказались в смертельной ловушке.

Топтыш взвыл. Он бросился на дверь и, потеряв всякую осторожность, заколотил по ней. Затем принялся рыться в карманах, нашарил шпильку, которой открывал входную дверь, попытался вставить ее в замок. Но внутри шкафа было так тесно и душно, что нельзя было нагнуться для того, чтобы заглянуть в замочную скважину. Топтыш ковырялся в замке на ощупь. Поэтому немудрено, что почти сразу он выронил эту иглу, которая закатилась куда-то в щель между полом и дверью. Больше ничего подходящего в карманах Топтыша не было.

Воздуха стало катастрофически не хватать. Таня поняла, что скоро к ним придет смерть. Дышать в этом несгораемом шкафу было нечем. В глазах у нее стало темнеть...

В этот момент тишину комнаты прорезали грохот, выстрелы, крики. Топтыш изо всех сил заколотил в дверь. Шум поутих. К ним стали прислушиваться те, кто ворвался в комнату.

— Глянь, Японец, — раздался незнакомый молодой голос, — эти швицеры деньги за нам вынесли, а сами за сейф захлопнулись! Во смехота!

— Ну дают, — тихий, но очень властный голос перекрыл шум, — не воры, посмешище. Позорят профессию.

— Выпустить их, Японец?

— Пусть подохнут. Такие воры за Одессу не нужны. Собакам собачья смерть.

Топтыш грязно выругался, сжал кулаки. Но оба — и он, и Таня — слабели с катастрофической скоростью. В глазах их все больше темнело, а в ушах появился странный жужжащий звук. Он захватывал мозг все сильнее и сильнее...

Таня очнулась от бившей прямо в лицо струи холодного воздуха. Она лежала на пачке старых газет. Рядом с ней лежал белый как мел Топтыш. Над ними обоими склонился Сергей Ракитин. Он махал куском картона над лицом Тани. Она застонала, открывая глаза.

— Попытайся подняться, — твердо произнес Ракитин, — надо отсюда уходить.

К своему удивлению, Таня поднялась легко. Рядом зашевелился пришедший в себя Топтыш.

— Как ты оказался здесь? — спросила Таня, забыв, что совсем не знает этого человека и не настолько близко знакома с ним, чтобы говорить ему «ты».

— Мы знали, что банда Японца планирует налет на железнодорожную контору.

— Мы? — поразилась Таня. — Кто ты такой?

— Чекист он, сука! — сплюнул сквозь зубы Топтыш.

— А если и так? — Ракитин смело выдержал его взгляд. — Кто, как не я, спас вас, двух идиотов, над которыми теперь будут смеяться все воры Одессы. Кто же лезет в специальный сейф с ловушкой, которая захлопывает воров! Чем думали?

— Они забрали деньги! — завопил, совершенно не слушая его, Топтыш. — Они забрали наши деньги!

— А вы сами их на пол выставили, — усмехнулся Ракитин.

Волна горячей крови ударила Тане в голову. Она вдруг поняла, что стала посмешищем для всех воров Одессы. Действительно, как можно было идти на дело, не узнав марку сейфа? Как можно было так опростоволоситься? Что же это за ужас? А ведь она слышала о таких ловушках! Подобные шкафы сейчас стали закупать в большом количестве. Почему же она не узнала все заранее? Как она могла?

Воровской мир был жестоким, живущим по своим волчьим законам. И в нем никогда не прощали тех, над кем можно было смеяться. Теперь все воры Одессы будут смеяться над ней, которая привела людей на гиблое дело. Таня поняла, что с ее карьерой в воровском мире отныне покончено.

— Не стой! — Ракитин легонько толкнул ее в плечо. — Уходить надо. Ты идти можешь?

Таня сделала несколько шагов и вдруг как подкошенная рухнула на руки Ракитина. К счастью, он успел подхватить ее вовремя. От страшного приступа головокружения вновь потемнело в глазах. Таня не понимала, что происходит. Почему вдруг движения давались с такой мучительной силой. Похоже, сказывалось пребывание в душном шкафу. Топтыш с ужасом смотрел на нее. Ему было мучительно ее жаль, но сам он чувствовал себя не лучше.

Наконец, кое-как поднявшись, Тане удалось по­йти. С помощью Ракитина она даже смогла спуститься по лестнице. Вскоре они оказались на улице. И вовремя. С обеих сторон Пантелеймоновской к зданию двигались два вооруженных отряда патрулей.

В телеге Коцик сидел один. Он озирался по сторонам, тупо моргал глазами. Увидев их, приподнялся.

— А где Артем?

— Ты шо, полудурок, с дуба рухнул? — взревел Топтыш. — Он же с тобой сидел!

— Так он к вам пошел, когда выстрелы начались. Только застреляли, он аж подпрыгнул на месте. Пойду, говорит, им подсоблю! И пошел, — Коцик тупо смотрел на них. — Я и обрадовался. А шо такое? Не дошел?

— Тьфу, дурак! — Топтыш в сердцах сплюнул на землю. — Всегда был идиотом в четыре ряда! Слинял он, ясно? Слинял, падло трусливое! Сука... Как выстрелы раздались, понял, шо надо шкуру спасать.

— Поехали, — Ракитин подсадил Таню в телегу и сам сел следом, — подальше от этого места. Потом поговорите.

По дороге на Молдаванку Топтыш кратко пересказал Коцику, что произошло.

— Так без денег, значит... — расстроился Коцик, — а я-то думал... И шо теперь? А кто они были?

— Люди лже-Японца, — резко ответила Таня, — они шли специально за нами. Кто-то сдал. Крыса. И они хотели нас убить.

— Сука Севка настучал, — уверенно сказал Коцик, — больше некому. Артем не из уголовных, всего не знает. Да и не сообразил бы, кому стучать. Это Сева с Бугаевки. Сука конченая. Недаром он идти с нами не хотел с самого начала! Знал, падла, шо будет. Больше некому. Он.

Все промолчали. Постепенно разговор сошел на нет. Всю дорогу до Молдаванки Таня мучительно думала, что скажет Туче, как объяснит ему этот жуткий провал. А потом решила — будь что будет! Теперь у нее с лже-Японцем были личные счеты. И она не собиралась вот так это спускать.

Коцик и Топтыш поехали дальше, а Ракитин с Таней вышли у ее дома.

— Нам надо поговорить, — сказал Сергей.

— Я не в состоянии, — вздохнула Таня, — и я не хочу впускать тебя домой.

— Придется впустить. Это важно. Да не думай ты ни о чем таком! Ситуация сложилась безвыходная. Очень поговорить надо.

В квартире Тани было холодно, и Ракитин начал с того, что занялся печкой. Самой же Тане предложил прилечь на диван. Она и не сопотивлялась. Ее била дрожь. Таня прилегла на жесткий кожаный диван, и Ракитин накрыл ее пледом. Сам же принялся подкладывать в разгоравшийся огонь дрова. Когда печка загудела достаточно ровно, он пододвинул стул к дивану и сел напротив Тани. Нахмурился.

— Ты выглядишь совершенно больной. Может, привезти завтра врача?

— Переживу, — буркнула Таня.

— Давай, хоть чай тебе сделаю. Здесь есть?

— Не хочу! — одна мысль о чае вдруг вызвала отвращение. Таню тошнило так страшно, что ни пить, ни есть она не могла. Ракитин нахмурился еще больше.

— Кто ты такой? Ты чекист? — спросила она.

— Я был в подполье большевиков, здесь, в городе, — признался Ракитин, — готовил восстание. Теперь в ЧК. Я буду заниматься борьбой с бандитизмом, в особом отделе.

— То есть со мной, — хмыкнула Таня.

— Нет, не с тобой. А с бандой лживого Мишки Япончика.

— Ты знаешь, что он фальшивка? — Таня приподнялась на локте. — Откуда?

— Знаю, — кивнул Ракитин, — я даже знаю, почему эти люди появились здесь, в городе. Сейчас я выдам тебе тайну. Но я чувствую, что должен это сделать. Эти люди ищут сокровища Мишки Япончика. Его миллионы.

— Что ты сказал? — не поверила Таня.

— Видишь ли, Япончик был самым успешным бандитом Одессы. Он много грабил. И где эти деньги? Он ничего не успел вывезти за рубеж. Ходят слухи, что он зарыл в городе клады. И один из этих кладов очень крупный. Золота, драгоценностей, бриллиантов больше чем на миллион старинных царских червонцев. И эти люди хотят его найти.

— В этом есть смысл, — задумалась Таня. — Да, Японец был богат. Но откуда они знают, что деньги и ценности уже не растащили его прежние сторонники?

— Похоже, они нашли одного из тех людей, кто видел, как и где Японец зарывал клад. Заставили его говорить.

— Но где могут быть спрятаны деньги?

— В районе одной из тайных квартир Японца. Где-то в одном из убежищ. У него было много таких почти во всех районах Одессы. Их задача — найти где.

— Что же они делают? — Таня вдруг все поняла и содрогнулась.

— Убивают всех тех, кто знал Мишку Япончика при жизни. Сначала пытают, затем убивают.

— Зайхер Фонарь, Фараон... — перечислила Таня.

— Да. И, возможно, под угрозой ты и Туча. Потому что вы знали Японца в лицо. Тебе надо съехать отсюда.

— Пока нет, — нахмурилась Таня.

— Ты можешь поехать к Циле. Но ее муж тоже чекист, как и я.

— Нет, — рассердилась Таня, — хватит об этом! Пока не хочу! Зачем ты рассказываешь все это мне?

— Потому что и мы, со своей стороны, хотим найти клад Мишки Япончика. А ты можешь мне кое в чем помочь.

— Каким образом? — настороженно спросила Таня.

— Видишь ли, когда я приехал в Одессу, я не знал о том, что наши руководители подполья уже проворачивают это дело. После восстания мне поручили операцию и ввели меня в курс. До этого момента я не знал никаких подробностей. А потом узнал... И ужаснулся. Но когда стал разбираться, понял, что спросить уже некого — человек, ответственный за операцию, погиб в одном из боев. А все остальные были не в курсе, потому что операция велась в большой секретности. Теперь я должен продолжать дальше, а информации нет.

— Я-то тут при чем? Какая информация?

— Я открою тебе свой секрет. Почему-то мне кажется, что ты все поймешь. Ведь теперь у тебя с этим лже-Японцем свои личные счеты.

— Да говори уже, не тяни кота за хвост! — не выдержала Таня.

— В банду лже-Японца послан наш человек, который работает под прикрытием. Но я не знаю, кто этот человек. Я должен узнать, кто он, и установить с ним связь. Все наводки оказались потеряны.

— Вот тебе и раз! — хмыкнула Таня. — Выходит, красные тоже заинтересованы в миллионах Мишки Япончика?

— В деньгах заинтересованы все! — усмехнулся Ракитин, внимательно глядя на нее, и глаза его не смеялись.

— Почему ты обращаешься с этим ко мне?

— Потому что после сегодняшней ночи, после того, что случилось сегодня, ты будешь искать этого лже-Японца. И ты найдешь.

Таня задумалась. Он был прав. Этим она и собиралась заняться. Найти подонка, который велел их убить, оставив в душегубке шкафа, и разобраться с ним. Было заманчиво восстановить также справедливость и не позволить трепать имя покойного друга, которому Таня была обязана многим в жизни. Тут действительно было над чем подумать. Ракитин это заметил.

— Вижу, ты задумалась, — кивнул он, — хорошо.

— Скажи мне одну вещь... За мной следили? Они шли за нами сегодня?

— Кто-то выдал, — сказал Ракитин, — я не знаю кто. Они сделали хуже. Не только стукнули лже-Японцу, но и позвонили в ЧК, красным властям. К счастью, в тот момент я поднял телефонную трубку. Звонил мужчина с молодым голосом. Он сказал, что Алмазная со своими людьми совершит налет, назвал время и место. Так я понял, что ты в беде. Время назвал позже настоящего, кстати. Чтоб их люди успели уйти.

— Кто? — вспыхнула Таня. — Кто это сделал?

— Я не знаю. Он не представился, — улыбнулся Ракитин.

— Я найду эту суку, из-под земли достану! — Таня стукнула кулаком по спинке дивана. — Можешь на меня рассчитывать.

— Вот видишь... — сказал Ракитин.

— Это Сева с Бугаевки, — Таня вспомнила слова Коцика, — он подлизывался к лже-Японцу.

— Может, и он, — пожал плечами Сергей, — а может, Артем.

— Артем просто трус, он сбежал, — почему-то поспешила оправдать его Таня. Ракитин усмехнулся, и она поспешила отвести глаза.

Двор по Военному спуску считался одним из самых колоритных в Одессе. Дело было не только в том, что узкий и крутой Военный спуск шел прямиком к морю, к Военной гавани, а в том, что именно в старом доходном доме по Военному спуску, принадлежавшему Осипу Чижевичу, находился самый известный вход в катакомбы, которые загадочной мистической сетью обвивали всю центральную часть города. А подземные переходы образовали широкие и глубокие подвалы, каждый раз используемые для различных целей. Но у всех, кто в реальности видел подземные своды, по-настоящему захватывало дух!

Появились они на заре становления Одессы, когда городские власти стали понимать, что город расположен над глубоким подземным лабиринтом, выдолб­ленным в толще известняка. И что никто из строителей — основателей города — не может объяснить их точного происхождения.

Жители домов в центре города принялись расширять и углублять входы в катакомбы, используя их как своеобразные подземные хранилища для продовольствия и вина. Хранить что-либо в катакомбах было очень удобно, потому что в них всегда было холодно, даже в самый жаркий июльский полдень. Круглогодично там стояла одна и та же температура, а продукты загадочным образом не портились и на них не появлялась плесень. Так появились мины — своеобразные подземные погреба, которые как бы увеличивали жилища предприимчивых одесситов.

Но алчность — страшная вещь! Не один дом рухнул в подземную пропасть из-за жадности владельцев, стремившихся углубить и расширить подземный подкоп. Часто несколько домов складывались, как карточный домик, причиняя немало неприятностей несчастным соседям — ведь, как правило, один обвал всегда тянул за собой следующие.

Тем и отличались катакомбы по Военному спуску — прочностью подземных залов и переходов, которые представляли собой настоящие подземные галереи со своим переплетением ходов. Изначально поговаривали о том, что подземелья были делом рук пиратов, хранивших там награбленное и даже живой товар. Однозначно в катакомбах по Военному спуску перебывало не одно поколение контрабандистов — особенно во времена процветающей морской торговли, когда Одесса получила статус вольного города порто-франко.

Позже, а может, и одновременно с контрабандистами в подвалах появились масоны, о которых мало кто знал. Они были загадочнее пиратов и контрабандистов, вместе взятых. В городе о них ходили мистические, темные слухи — о непонятных, никому не известных ритуалах и обрядах, проводимых под гулкими подземными сводами. Говорили, что центром масонских собраний были именно катакомбы во дворе по Военному спуску. Но, как всегда, никто ничего толком не знал.

Осип Чижевич приобрел дом с подземными галереями и стал использовать их под продовольственные и винные склады. Некоторые уникальные подземные помещения, расположенные почти под самым Сабанеевым мостом, использовались также в военных целях — как часть арсенала и военный форпост. В разные времена цели подземелий были разные. Но ясно было одно: они всегда интересовали тех, кто решил спрятаться от мира, кто вел свою собственную, параллельную общепринятой, жизнь и кто шел темными, неизведанными тропами людских пороков и сомнений, стараясь, чтобы изъяны в их душе не осветил солнечный свет.

Именно поэтому подземелья в доме Осипа Чижевича по Военному спуска, если уж быть совсем точным — только одну галерею, использовали для своих сходов воры. Вот туда-то промозглым ледяным вечером, Таня и пробиралась в старом полушубке, посеребренном морозным инеем.

В этот раз она шла одна — в отличие от первого воровского схода в кафе «Саратов», на котором ей уже удалось когда-то побывать. Тогда ее сопровождали Хрящ и Шмаровоз, и Таня считалась главарем, банда ее была большой, имела вес в криминальном мире. На тот сход ее пригласил сам Японец, а по правилам воровского мира главаря всегда сопровождали два самых преданных человека.

В этот раз изменилось все. Воровской мир больше не придерживался традиций. Постепенно они уходили в прошлое — вместе с легендами старой Одессы. А воров больше интересовала коммерция — точно так же, как никого уже не интересовали подземелья по Военному спуску, которые сейчас выгоднее было использовать как продовольственный склад.

На душе Тани было холодно и сумеречно — так же, как в этот жуткий зимний вечер, когда на измученный город одновременно упал и снег, и мороз. Сход был собран Тучей по ее просьбе, но с самого начала он предупредил, что у нее ничего не выйдет. В городе осталось слишком мало тех, кто любил Японца, и еще меньше тех, кто его знал. Все стало другим. И точно так же, как уже не требовалось на сход сопровождение, больше не нужно было того вынужденного благородства, которое Японец с таким трудом насаждал в воровской мир. Не чуждое тонкой душе Тани, оно пустило в ней причудливо-удивительные ростки. И вот эти ростки древнего благородства и гнали ее в морозную ночь в такой странный и страшный район города, навстречу ее судьбе.

— Да ты не ходи до туда, — мрачно засопел Туча, завершая рассказ о сходе, — за толка не будет, шо туда ходить. Сквалыги, шорки всякие, как пена с накипи, — вот шо за Одессу осталось после Японца! И говорить за рот не дадут. Не ходи...

Но Таня уже не могла отказаться. Сдаться так просто противоречило ее натуре, и потому она вынуждена была идти до конца.

Туча ждал ее под Сабанеевым мостом.

— Пришла все-таки... — он тяжело вздохнул. — Знал, что придешь. Гембелю за тебя — шо за с телеги обмотки! Усе горло вырвешь!

— Спасибо, Туча, — Таня ласково потрепала своего единственного друга по руке, и он понял, за что она его благодарит: авторитет Тани был настолько низок в криминальном мире, что, если бы не Туча, никто из серьезных воров не пришел бы на сход.

Он толкнул железную калитку в арке дома, и они оказались в пустом дворе; чуть пройдя, увидели подвал с крутыми ступеньками. Спускаться по ним было тяжело. Где-то капала вода, издавая противный, тоскливый звук, рвущий душу. Ступеньки покрылись инеем и скользили под ногами. Приходилось держаться за стены, чтобы не упасть. Шершавый известняк стен царапал нежную кожу пальцев Тани, а держаться приходилось крепко — солью или золой ступеньки никто не посыпал.

Наконец, когда Тане стало казаться, что она больше не сможет переживать эту жуткую муку спуска вниз, в ад, Туча толкнул вросшую в самую землю деревянную дверь в стене, и они оказались в неожиданно сухом и теплом помещении, где было достаточно светло.

Оно было настолько большим, что углы его и каменные своды терялись в темноте. Посередине стоял длинный стол. Приглядевшись, Таня увидела, что это два стола, придвинутые друг к другу. На них стояли три ярко горящие керосиновые лампы.

За столами на стульях сидели люди — не так много, как показалось Тане сразу. На самом столе стояли кувшины с водой, стаканы и две тарелки с яблоками. По давней традиции, оставшейся неизменной, на сходе спиртное запрещалось. Для серьезных воровских дел требовалась ясная голова. Напиться можно было и потом.

Все сидящие за столом уставились на Таню и Тучу. Кто-то отодвинул два стула. Общий разговор смолк. За столом сидели Багряк, Гришка Клюв, Цыган, Просфира и другие авторитетные воры Одессы. Тут же был и Сева с Бугаевки, который при появлении Тани отвел глаза. Был и недавно выбившийся в авторитеты молодой вор Корж — Таня однажды видела, как он кутил в кабаке на Дерибасовской, рассыпая вокруг пачки денег. Корж был придурошным, сидел на кокаине, но, несмотря на всю свою придурь, ловко, бесшабашно провернул столько удачных воровских операций, что прочно вошел в серьезный воровской костяк.

— Хо-хо, фифа пожаловала! Молодец, Туча! — Именно Корж заблеял при появлении Тани. Но кто-то резко и быстро его осадил. Командовал на сходе Цыган — как оставшийся в живых после Японца самый старый и авторитетный вор Одессы. С Цыганом Таня была знакома, и сразу его узнала. Она почувствовала на себе тяжелый, неприязненный взгляд его непо­движных черных глаз, хотя сам он очень изменился — время и невзгоды, бедствия, свалившиеся на Одессу и на его народ, Цыгана не пощадили: перед Таней сидел морщинистый старик с белыми волосами и трясущимися руками. И единственное, что соответствовало его положению, был все еще властный взгляд.

— Сядь, Алмазная, — веско произнес он. — Мельтешить негоже. Что в общак?

Таня бросила на стол свое подношение — мешочек с деньгами. Ради этого выкупа за право говорить на сходе ей пришлось продать несколько золотых колец, оставшихся с лучших времен. Таня собиралась продавать кольца во всех случаях — и ради общака, и чтобы просто жить.

Проверив деньги, Цыган одобрительно крякнул. Другие воры загалдели. Большинства из них Таня не знала в лицо.

— Японец мертв, — начала она сразу, не по-женски, приступая к делу, — самозванца надо выгнать из наших рядов! Он позорит воровской мир Одессы.

— Ишь, как быстро ты затесалась в наши ряды, фифа кучерявая! — злобно выкрикнул Гришка Клюв, издавна за что-то невзлюбивший Таню. — А где ты с налета до налета была? Как шухер — так пальчики веером и хвост поджатый! А как припекло — так в наши ряды! Хитро крутишь, чмара!

— Зашипись, Клюв, — резко прервал его Багряк, — пусть скажет дамочка за шо хочет, за шо до нас пришла.

— Я не дамочка, — Таня смело выдержала его взгляд, — я Алмазная. Была под Японцем. Мои люди с людьми Японца полегли! И такое же право голоса, как за все, имею! И я пришла сказать, что самозванца надо гнать. В воровской мир Одессы самозванец принесет смерть. Вы не знаете, зачем он появился. Может, специально, чтобы убить всех вас.

Воры загалдели. Туча одобрительно хмыкнул. Таня поняла, что взяла верный тон.

— Что он сделал тебе? — Цыган вскинул брови. — За что ты его ненавидишь вот так, до хрипоты?

— За Мишу, — сказала Таня. — Не хочу, чтобы тварь какая трепала его имя. Миша был мне другом.

— А ведь он не сделал в городе ничего плохого, — хмыкнул Багряк, — и за порядком вроде как следит. Молдаванку держит.

— Он присвоил чужое имя! — внушительно произнесла Таня. — Что бывает за такое по законам воров?

— Не тебе рассуждать о наших законах, фифа! — снова встрял Гришка Клюв. — Кто ты, а кто мы!

— Видел кто-то в лицо этого лже-Японца? — Цыган обвел глазами людей. — Кто что знает о нем?

Воры загалдели одновременно. Из их бессвязных слов Таня поняла, что никто не видел этого человека в лицо и даже не представлял, как тот выглядит. Никто не знал, где его искать.

— А как по мне, так хорошо, что он есть! — смеясь, крикнул Корж. — Он от нас красных отвлекает! Мы его не шпандорить, а благодарить должны!

— А ведь Корж прав! — Гришка Клюв гордо надулся, как будто впервые в жизни додумался до чего-то путного. — Он отвлекает всех, травит большевиков, как собак! Хорошо!

— Да что с вами? — Таня почувствовала отчаяние. — Кто-то хочет заграбастать ваши доли, а вы радуетесь!

— Ну, положим, нас голыми руками не возьмешь! — хорохорился Клюв.

— Тихо все! — Цыган стукнул ладонью по столу. — Раскудахтались, как куры! Нет мозгов! Дело наше такое — людей от красных прятать. Не давать красным в лапы. Красные за Японцем охотятся — хорошо. Пусть живет.

— Он не Японец! — чуть ли не застонала Таня. — Он же принесет вам беду! Вы не понимаете...

— Послушай, Алмазная, и уясни внимательно мое слово, — Цыган вперил в Таню тяжелый взгляд. — С тобой вот кудахчат только из уважения к Туче, он в авторитете. Будь не он — ни за вжисть не сидела бы ты за этим столом!

— Почему это? — вскинулась Таня.

— Да потому! Ты не из наших. Всегда была чужая. И дел у тебя нет. Позорно ты освисталась с тем сейфом. Не имеешь права голоса. Не твой это мир.

— Мой, — продолжала Таня с упорством отчаяния, — всегда был моим.

— Больше не будет. И вот мое слово. Ты больше не будешь Алмазной. Работать тебе крест. Живи как хочешь. Воровать начнешь — на ножи поставим. Из уважения только живой отсюда выйдешь. Дверь закрыта для тебя. Уходи. Все слышали мои слово?

Таня молчала. Ей было больше нечего сказать. Вот так запросто воры выгнали ее из своего мира, показав, что она никогда не принадлежала им. Таня вдруг поняла, что это правда. Ее жизнь осталась там, с Японцем. Именно в той жизни было ее прошлое. А прошлое нельзя вернуть — никогда.

— Уходи, — повторил Цыган. И, встав из-за стола, Таня в последний раз посмотрела на осколки бывшего благородного бандитского мира, где теперь пышным цветом произрастали одни вечнозеленые сорняки. Бурьян.

Туча вез в своей машине Таню до ее дома на Запорожской и пытался утешить.

— Взятку он им дал, лапу подмазал, этот лже-Японец, — резюмировал Туча, — Цыгану — так точно. Уж больно старик деньги любит. За то, шоб тебя кишнули, и заплатил. Доложили, шо против него копаешь. Но ничё, кто он такой, я выясню. Просто так с рук это ему не пройдет. Ты в голову не бери!

Но Таня брала в голову все, в том числе и бесхит­ростные слова Тучи. Он пытался ее утешить, не понимая, что и утешение может жечь больнее всего.

Ранние лучи холодного зимнего солнца посереб­рили свинцовую гладь моря. Над кромкой спокойной воды стлался туман. Море было теплее воздуха, и оттого казалось, что оно дышит. Если бы не ледяной воздух, от красоты этого зрелища было бы не оторвать глаз.

Но некому было любоваться морским простором. Все пространство возле дровяных складов в порту было пустым. Накануне разгрузку закончили поздно, около 3-х часов ночи. Разгружали последнюю, забитую дровами барку, которую белые не успели забрать при эвакуации. И дощатые амбары портовых складов теперь были заполнены под завязку. Разгружены они были быстро — красным удалось собрать огромное количество людей для работы, которая прежде считалась делом одних босяков.

И правда — грузчики, работающие в порту, были самой малоуважаемой кастой. Сплошь и рядом ничтожества, опустившиеся, вечно пьяные, вороватые и неаккуратные, с ними не считались прежде всего те, кто их нанимал. Ниже в социальном рейтинге находились только отребья с Привоза, с окрестных привозных свалок. Но некоторые считали, что, в принципе, это была одна и та же шваль. И были правы. Потому что вся эта масса все время перемещалась — туда-сюда.

До 1917 года на работы в порту брали китайцев, которые приплывали в угольных трюмах заходящих в Одессу судов. Их было много, а платить им можно было сущие копейки. Но постепенно китайцы освоились в южном городе и, смекнув, что попали в самую низшую социальную категорию, начали перебираться в другие места. Скоро из одесского порта они практически исчезли, а босяки остались при своем.

Но красные, чтобы разгрузить брошеные суда, объявили, что тот, кто придет на работу, получит не только пару копеек, но и сможет прихватить немного дров с собой. Всего нужно было заполнить пять складов. Четыре оставались городу, а вот пятый предназначался для тех, кто пришел, и дров оттуда можно было брать столько, сколько унесешь.

Лучше просто ничего нельзя было придумать! В городе стояла суровая зима. Дрова стоили денег, которых не было. Люди замерзали в своих квартирах, подтапливая угасающие печки собственной старой мебелью. Когда топить было нечем, они сидели в ледяных комнатах, где на стенах и окнах выступал пугающий иней.

Поэтому клич о погрузке разнесся быстро, и порт заполнился желающими получить бесплатные дрова. Большевики не обманули. И после разгрузки от пятого склада остался только деревянный остов, с которого в запале кто-то снял даже дверь. Надо сказать, что остальные четыре склада не рисковали ничем — возле них большевики выставили хорошо вооруженную охрану, которая поубавила пыл наглых одесских босяков.

Среди пришедших в порт было много воров, пытающихся заработать пару копеек помимо основной профессии. В городе было туго с налетами, у людей воровать было нечего. То, что можно было украсть, украли до эвакуации и сразу после нее. А потом в Одессе остались одни босяки, у которых можно было стащить лишь старую сковородку да пару рваных наволочек. Многие так и делали. Но особо на это не проживешь. А потому, став от бедности почти что обычными людьми, воры тоже принялись искать выход заработать и нашли его в одесском порту.

Ледяной ветер зимнего рассвета гнал сухие щепки вдоль кромки моря. Постепенно на территории возле дровяных складов появилось несколько человек. Это был новый, назначенный большевиками комендант порта, комиссар по продразверстке Одесского региона, капитан буксира, который вводил суда в порт из акватории, и трое солдат. Комиссар пришел проверять работу, проделанную накануне. А капитана прихватили просто так, потому что оказался под рукой.

Комендант порта заметно нервничал. Раньше это был простой человек, житель одного из сел в окрестностях Киева. Соблазнившись пропагандой и больше не желая работать на земле, он вступил в армию большевиков — бил с ними Колчака, воевал с отрядами Петлюры, давил Деникина и наконец дошел до Одессы, где непонятно с какого перепугу был назначен комендантом одесского порта. Моря до того момента он в глаза не видел, о портовой работе не знал почти ничего, о моряках не имел даже смутного представления, а потому вообще не понимал, что ему делать и как себя вести. Но к его чести стоит сказать, что всех этих сомнений никто не заметил — в этом ему помогала хитрая крестьянская смекалка. Так что вел себя он правильно — что в отношении порта, что в отношении пулеметчиков. Надо сказать, что таких людей среди красного руководства было большинство. Большевики назначали человека не за его профессиональные навыки, а за идейность и пролетарское происхождение. Впрочем, позже они от этого пострадали, можно сказать. Но до того момента было еще далеко. А пока комендант нервничал рядом с комиссаром по продразверстке, хотя тот был абсолютно таким же — идейным, но непрофессиональным.

— И даже дверь забрали... На пятом складе, — закончил отчитываться комендант и, вздохнув, подвел итог: — Приказ выполнен.

— Вы молодец, товарищ! — Комиссар по продразверстке направился к четвертому складу и с удовлетворением потрогал крепкий висящий замок. — Я передам в штаб, что дрова разгружены. Это последняя партия?

— Так точно, — по-военному сказал начальник порта.

— А еще две баржи на рейде стоят. Одна с углем, — некстати встрял капитан, — может, их... того... пока в порт?

— Указания не получены! — Комиссар нахмурился. — Будут указания — вам скажут.

Капитан тут же съежился под его тяжелым взглядом.

— Так вроде дверь там есть! — отойдя от последнего заполненного склада, нахмурился комиссар, вдруг вглядываясь вдаль.

— Как есть? Вчера не было! — растерялся комендант порта. — Может, не так доложили?

— Ну, пойдемте, посмотрим, — снисходительно бросил через плечо комиссар, у которого была четкая инструкция проверять все в порту особенно тщательно и писать доносы на коменданта порта. Впрочем, комендант порта при назначении получил точно такие же инструкции.

Вся процессия направилась к пятому складу. Двери действительно не было — вход в него был прикрыт большим фанерным щитом. Он был какого-то странного, буро-коричневого цвета и полностью закрывал отверстие. Процессия подошла, остановилась. В воздухе почувствовался странный запах, не имеющий ничего общего с запахом моря.

— Отодвинуть, — скомандовал комиссар.

Солдаты бросились выполнять приказ.

— Тяжелая, однако, — бросил кто-то из них. Кусок щита не был закреплен. Сдвигая по краям, солдаты аккуратно вытащили его и, перевернув, наконец прислонили к стене. То, что открылось глазам присутствующих, было из числа тех воспоминаний, которым суждено оставаться в человеческой памяти навсегда.

На обратной стороне деревянного щита был распят человек. Это был совсем мальчишка, не старше 18 лет. Его лицо было абсолютно белым и выражало страшную муку. Руки мальчишки, раскинутые в стороны, были прибиты двумя огромными ржавыми гвоздями. Из страшных ран по деревянной поверхности вниз точилась уже засохшая кровь. Ноги его прибили так же.

Кто-то с доскональной точностью повторил позу распятого Христа — в том виде, как принято изображать на распятиях и иконах. По всей видимости, мертв мальчишка был уже несколько часов, потому что кровь успела не только застыть, но и загустеть, а тело закостенеть.

Рубаха на его груди были разорвана, обнажая белую как снег, совсем безволосую грудь. В области сердца запеклась глубокая черная рана. По всей видимости, мальчишку распяли заживо, а затем, чтоб быстрее наступила смерть, ударили в сердце ножом.

Страшное молчание — такое же страшное, как открывшаяся глазам всех картина, повисло в воздухе. Оно было плотным, живым и пульсировало, калеча нервы.

Первым очнулся комиссар по продразверстке. Он был более привычен к зрелищу ужасающей смерти — приходилось убивать людей. Обернулся к солдатам, быстро скомандовал:

— К моей машине, срочно в штаб! Созывать ЧК и доложить подробно. Позвать всех!

— Снять его? — спросил комендант порта.

— Успеется, — комиссар проводил глазами убегающего со всех ног солдата.

Тело мальчишки уложили на медицинские носилки и накрыли черным брезентом. Под ним оно казалось невесомым и совсем хрупким — как кукольное.

Территорию пятого склада оградили веревками и поставили по периметру вооруженных солдат. Впрочем, предосторожности были излишними — людей вокруг по-прежнему не было. За оцеплением стояло несколько машин.

Двое мужчин, встав на колени возле носилок, отодвинули брезент и принялись осматривать тело. Первым был военный врач, имеющий небольшой опыт судебных вскрытий, — искать в городе опытного патологоанатома времени не было. Вторым — Сергей Ракитин, особый следователь ЧК, человек, которому заранее поручили все самые сложные, не политические убийства, происходящие в городе.

— Совсем пацан, — вздохнул он, увидев на руках убитого детские цыпки. Ногти были обкусаны, — мальчишка, который так и не стал взрослым.

— Не старше восемнадцати. Ну 20 — самое большее, — сказал врач. — За что его так?

— Разберемся, — нахмурился Ракитин. — Давно мертв?

— Точно покажет вскрытие. Но сейчас могу сказать, что часа три, не меньше. Если сейчас около семи, значит, убили между 3—4 часами ночи. Но определеннее только после вскрытия можно будет сказать.

— Как его убили? Руки, ноги прибили после смерти?

— Нет, — врач вздохнул, покачал головой, — видите эти подтеки, форму ран? Распяли его заживо. Гвозди вбивали, когда он был еще жив. А вот смерть наступила от ножевого удара в сердце.

— Он мог кричать?

— Наверняка орал как сумасшедший! Только кто бы услышал, если здесь так, как сейчас, никого нет?

— Подойдите! — поднявшись на ноги, Ракитин властным жестом подозвал начальника порта. — Когда, вы сказали, закончили с дровами?

— Около трех... — Комендант клацал зубами от дикого страха. — В три здесь никого уже не было. Не задерживались. Боялись, что дрова отберут. Люди такие... Вы знаете...

— Мальчишка на разгрузке работал? — Ракитин не особо надеялся на ответ.

— Откуда мне знать? — Комендант развел дрожащими руками. — Их здесь знаете сколько работало? Всех и не углядишь в темноте! Я и не узнал бы при свете... Ночь все-таки.

— Ладно, идите, — Ракитин не особо верил в причастность коменданта порта к этому жуткому убийству, но опыт в ЧК подсказывал, что в жизни возможно абсолютно все. И начальник порта это прекрасно понимал, как будто это убийство подписало ему смертный приговор. Будучи большевиком, он знал методы своих. Хуже убийства произойти не могло ничего. Даже если обнаружил тело случайно.

— Есть что-то еще? — Ракитин снова повернулся к врачу.

— Мальчишка нищий был. Из босяков. Вот, смотрите — на левой руке следы чесотки. А в волосах — гниды. Был завшивленный. Значит, ночевал где придется. Бездомный.

— Значит, и работал на разгрузке в порту, — в тон ему добавил Ракитин.

Больше врачу сказать было нечего. Из личных вещей убитого выудить не удалось ничего, их, можно сказать, и не было. Одет он был в какие-то бесформенные, рваные обноски. В карманах того, что давным-давно было брюками, обнаружился пустой спичечный коробок и крошечный огарок свечи. Башмаки без подошв, вместо которых были старые газеты, валялись рядом со входом в пятый склад. Состояние этих башмаков было таким ужасающим, что украсть их никто бы и не польстился. А больше ничего и не было.

Тело накрыли брезентом снова, носилки положили на телегу и увезли в городской морг.

Лицо врача было печальным.

— Я вот, знаете, что думаю? — обернулся он к Ракитину. — За что такого убивать? Нищий, босяк — за что? Ни денег у него, и украсть нечего. Да и сопливый совсем. Ну за что?

— Разве убивают только, чтобы украсть? — усмехнулся Ракитин. — А если это психически больной человек, и убивает просто так?

— Ну, то, что убийца психически больной, в этом нет никаких сомнений, — сказал врач, — психопат с садистскими наклонностями. Скорей всего, шизо­френик. Но вот свечка...

— А что свечка? — заинтересовался Ракитин.

— Свечка говорит, что он жил в темноте. Там, где темно. А ведь вся Одесса стоит на катакомбах. Что, если он прятался именно там? В мине какой-то?

— Точно! Я об этом как-то не подумал, — Ракитин не был одесситом, в отличие от врача. — Тут же есть катакомбы! Есть где прятаться! Хорошо, что вы сказали. Выходит, мальчишка чего-то боялся. Раз он прятался, значит, было чего. Узнать бы где...

— Боюсь, этого вы не узнаете, — усмехнулся врач, — никто не знает все входы в катакомбы, даже коренные одесситы.

— А вы в детстве в катакомбы лазили? — улыбнулся Ракитин.

— Как и все одесские дети! Но мне не понравилось. Холодно, темно и страшно. Не лучшее это место для человека. Несет в себе зло, — вздохнул врач.

— Судя по огарку свечи, мальчишка прятался в катакомбах долго, — задумался Ракитин, — там, где холодно, темно и страшно, как вы говорите. Кто станет находиться в таком месте по доброй воле? Узнать бы все-таки где...

— На Молдаванке, где ж еще, — сказал врач, — Молдаванка вся стоит на катакомбах. Если он был босяк, а он босяк, то прятался только там.

Ракитин нахмурился еще больше. В этот момент к ним подошел солдат из ограждения:

— Там привезли кого-то. Сказали вас позвать.

Попрощавшись с врачом, Ракитин быстро прошел к выходу из ограждения. Там его ждал мужчина в штатском. Обменявшись несколькими словами с этим человеком, Ракитин быстро ушел с места преступ­ления.

Кабачок «Картон» был закрыт. Но едва Ракитин приблизился к вросшей в землю двери, как она распахнулась, и на пороге появился подобострастно кланяющийся Кирпич, в котором никто бы не узнал наглого авторитетного вора. Минуя темный зал кабака, Кирпич провел гостя по небольшой лесенке на второй этаж. Вскоре они оказались в уютной гостиной, обставленной с мещанской роскошью.

Усевшись на кожаный диван, Ракитин хмыкнул при виде статуэтки розовой собачки на подставке из желтоватого кварца, которая больше бы вписывалась в интерьер будуара кокотки, чем квартиры вора.

— Чего изволите подать? — заискивающе стлался перед гостем Кирпич.

— Говори, — скомандовал Ракитин. Вид у него был надменный. По долгому опыту он знал, что только так и надо держаться с ворами, которые доносят на своих.

— Есть один человечек. Вроде знает точно. Насилу нашел.

— Что за человечек?

— Да в банде с Севкой с Бугаевки пошел к Японцу после возвращения того. Он и Зайхера знал. Шестерка... Стоял на стреме. Сопливый совсем. Говорит, с ним дружил...

— Зови, — Ракитин с царским видом устроился поудобнее.

Кирпич исчез, но скоро снова материализовался в компании с чернявым мальчишкой — бойким, вертлявым и наглым. По нему сразу можно было определить как вора, так и одессита.

— Я это... того... за так... Вот шо Кирпич... промеж глаз, мол... шо рот не замотаешь... за гланды сказал... — затараторил мальчишка, но Ракитин, нахмурившись, властно перебил его:

— Ты дело говори! Знаешь, кого убили в порту?

— Так это... Вальку Карася!

— Откуда знаешь?

— На носилках видел. Там, где мертвяки лежат... оно это... гы... шо где...

— По вашему приказанию в мертвецкую его во­зил, — отрапортовал Кирпич, — он опознал в парне, убитом в порту, Вальку Карася.

— Кто такой Валька Карась? — Ракитин знал и сам, но хотел подстраховаться.

— Вор. Его Зайхер Фонарь на карманника-щипача учил, — сказал мальчишка, а Кирпич добавил: — Он с Зайхером был не разлей вода.

— Ты дружил с этим Валькой Карасем?

— Дружил... Как браты были, — но особой печали в голосе мальчишки не чувствовалось. Может, потому что от природы он явно был придур­коват.

— И что тебе Валька Карась говорил? — Ракитин продолжал допрос.

— Шо боится.

— Чего боится?

— Зайхера.

— Зайхера же убили! Чего ж бояться?

— Так это... того... Он видел, кто убил Зайхера! Он тогда в кабаке вместе с ним... Зайхер... был... вот те крест!

— Валька Карась видел убийцу Зайхера?

— Ну да... Как вот я тебя вижу...

— А кто он был? Сказал?

— Не-а. Забоялся. Он в минах прятался.

— Где в минах?

— На Мясоедовской. Там один дом есть. В минах Карась сидел. Забоялся.

— И долго Карась сидел в катакомбах?

— Как вот Зайхера убили... Так и сидел... Забоялся... По ночам нишком выходил... Когда за как...

— Отчего же пошел в порт?

— Так еды не было. И смекнул, шо забыли за него. Никто не шукает, кто замочил Зайхера... Давно. И мужики сказали, дрова за порт есть. И он пошел. Меня звал. Я не схотел. Я шо...

— Кто еще Карася знал, как ты?

— Да никто. Он как босяк был. Только до меня говорил... Да к Зайхеру. И никак... Шо уж...

Больше из мальчишки нельзя было вытянуть ни одного слова. И, приказав Кирпичу держать язык за зубами (и не сомневаясь, что Кирпич выполнит приказ), Ракитин покинул его дом.

Таня возвращалась в сумерках, погруженная в невеселые мысли. Она ходила к Туче, но квартира его была пуста. Скорей всего, он был на Канатной, в бывшей схованке Японца. Но на Канатную идти не хотелось. Наверняка Туча там был не один, у него постоянно были дела. А видеть представителей того мира, из которого Таню изгнали так жестоко, она не могла. Страдало не только самолюбие, но и сердце.

Грустно было возвращаться в сумерках по притихшему городу. Грустно и одиноко. Замедляя шаг, Таня печально всматривалась в освещенные окна чужих квартир.

С детства у нее была одна слабость. Больше всего на свете она любила всматриваться в освещенные окна чужих домов. Ей нравились лампы, которые удавалось увидеть. Нравилось, если случалось немного подсмотреть обстановку чужих комнат. Ее страшно притягивала атмосфера чужого жилья, освещенные окна чужих квартир.

Может, потому что они, эти теплые по-домашнему окна, напоминали ей о том, что у нее нет и никогда не будет теплого, уютного, счастливого дома, в котором любят и ждут. Оставалось впитывать осколки чужого счастья, фантазируя о том, чего там могло и не быть.

В общем, Таня очень любила смотреть в освещенные окна. Как одинокий волк, она бродила по ночам вокруг чужого жилья. Ей так хотелось хоть на миг представить себя счастливой. А может, она и не мыслила так глобально? Просто это было частью ее мира — особенного, не похожего на все остальные миры, который сделал ее такой, какой она стала...

Таня брела по ночной улице, с грустью размышляя о своей жизни. Окна ее квартиры темны. Там ее никто не ждет. Там холодно — надо разжигать печку. Никто не обеспокоится, если она не придет к ужину, потому что никого у нее нет. Обо всем этом было грустно думать, и возвращаться домой не хотелось. А потому Таня замедляла шаг, проходя мимо освещенных окон чужих квартир.

Но ходить вечность было нельзя. И вскоре из-за поворота показался ее дом. А чуть дальше... Подпрыгнув, сердце ее замерло в груди, а потом рухнуло вниз. Дыхание перехватило так сильно, что потемнело в глазах. Даже руки стали дрожать.

Темная тень — силуэт мужчины — была видна возле входа в дом. Тот же рост, гордый поворот головы. Таня замерла, как испуганный зверь. И это мгновенное оцепенение яснее любых слов показало ей самой, как она ждала Володю! Так сильно, что больше не могла контролировать себя!

Сердце вдруг застучало, вырываясь из груди, и Таня прижала к груди ладони, пытаясь остановить его бешеный стук. Значит, надо признаться себе самой, что на самом деле она верила в то, что он вернется. Все это время подсознательно, тайком, она ждала Володю, боясь даже допустить мысль, как этого хочет...

И мужской силуэт возле входа в ее дом стал сбывшейся мечтой, той мечтой, которой грезит любая женщина! О том, что однажды, в один прекрасный момент, он возьмет и придет — несмотря ни на что...

Сладко, мучительно, терпко, сердце забилось с такой силой, что Таня больше не могла переносить этих мук! Она рванула вперед, спотыкаясь, двигаясь как можно быстрее, чтобы убедиться в том, что это правда, увидеть его, обнять...

— Воло... — Таня была совсем близко. Мужчина обернулся. И сердце снова рухнуло вниз с такой силой, что она снова остановилась. Теперь это была боль, мучительная боль. Это был Сергей Ракитин. Он ждал ее, Таню. И она вдруг поняла, как сильно Ракитин похож на Володю — тот же рост, вес, осанка, профиль... Только у Володи волосы были светлей, и более мягкие черты лица, а руки — более изящной формы, потому что он... он...

Это был не Володя. И Таня не могла скрыть разочарования — как гримаса, оно вдруг проступило на ее лице.

— Прости, ты явно ждала не меня, — усмехнулся Ракитин.

От природы Таня обладала добрым и чувствительным сердцем. Ей не хотелось никого обидеть. А потому, стараясь придать лицу нейтральное выражение, она сказала так, словно ничего не прои­зошло:

— Я никого не ждала.

— Есть важные новости. Поэтому я и пришел к тебе. Ты должна узнать первой.

— Хорошо, — тяжело вздохнула Таня, — пойдем.

В ее комнате стоял невыносимый холод, но на сердце у нее было еще холодней. Ракитин бросился к печке, но Таня остановила его.

— Говори.

— На рассвете убили Вальку Карася. Способ тот же — как Зайхера и Фараона.

— Боже... — Таня переменилась в лице, — я знала, что мальчишку убьют. Он наверняка видел убийцу Зайхера!

— Мне поручили вести это дело, — вздохнул Ракитин, — но заниматься им я не могу. Я должен отыскать нашего человека в банде, ты знаешь.

— А ведь это одно и то же дело! — вдруг задумалась Таня. — Кто-то убивает бывших приближенных Японца — как Зайхера и Фараона. Мальчишка не знал Японца, но видел убийцу. Кому еще это было выгодно, кроме как не лже-Японцу? Ну подумай сам!

— Ты хочешь сказать, что убийца в его банде?

— И убивает тех, кто хорошо знал Японца в лицо. На очереди мы с Тучей, — сказала Таня.

— Я не допущу... — побледнел Ракитин.

— А ведь у тебя на него ничего нет! — усмехнулась Таня. — Ты этого лже-Японца и в лицо не видел, как мы все в этом городе. О чем тут говорить?

— Есть о чем говорить, — помрачнел Ракитин.

— Идем, — Таня вдруг резко поднялась с места, — идем, надо предупредить Тучу. Пойдем на Канатную. Он в опасности.

— И ты тоже! — напомнил Ракитин. Но Таня только передернула плечами.

Квартира на Канатной была полна людей. Еще со входа во двор Таня увидела ярко освещенные окна и услышала горланящие голоса. Ракитин хотел остаться во дворе, но Таня заставила его идти с собой. При их появлении охрана Тучи — два неопрятного вида босяка — вытянулись в струнку.

Туча был пьян. В комнате стоял дым коромы­слом.

— Алмазная, ура! — завопил он, увидев ее, — заходи, выпьем! Ваще ты фраерша! Шоб ты меня за все поздоровкалась!

Таня шагнула в комнату и буквально сразу столк­нулась с Артемом, который уже собирался уходить. При виде ее он стушевался, заметно разнервничался и, опустив глаза, юркнул мимо так быстро, что это было просто неприлично. Даже если бы она хотела, не успела бы его остановить.

Но Таня и не хотела. Она только схватила Тучу за локоть и резко развернула к себе.

— Что он здесь делает? Ты разве не знаешь, что он трус?

— Да ладно! Шо за шухер! Просто так заходил... За всё... А ты сразу, — отмахнулся от нее Туча. Они во­шли в ярко освещенную комнату, где за богато накрытым столом сидела достаточно большая компания.

— Садись, выпей, — Туча подвинул ей стул, — и этот твой тоже хай сядет!..

Ракитин спокойно сел, но Таня рассердилась:

— Не время сейчас рассиживаться! Я по делу пришла!

— Ох ты ж надо! — развел руками Туча, но Таня решительно выдернула его в соседнюю комнату. Следом за ними пошел и Сергей. Компания за столом продолжала галдеть.

— Вальку Карася убили! — выпалила Таня.

— И шо мне сделать? — моргнул Туча. — Заплакать?

— Ты что, не понимаешь? Он видел убийцу! Кто-то из банды лже-Японца убивает твоих людей! Бывших людей Японца!

— Ша! — Туча предостерегающе поднял руку. — Мы же договорились не мацать за того Японца жирными лапами! Или за тебя мало?

— За того Японца? — взвилась Таня. — Ты хоть слышишь, что говоришь?

— И снова ша! Может, никто никого еще не убил...

— Убил, вот он знает, — Таня указала на Ракитина. Сергей кратко пересказал подробности. Туча все больше мрачнел.

— Не нравится мне этот хипиш, — наконец произнес он. — За два шага уже плохо пахнет! А кто его творит?

— Вот ты мне и скажи, кто творит! — вскочила Таня, не собираясь ничего спускать Туче с рук. — Ты, в конце концов, за это отвечаешь!

— А я за то знаю? — пожал плечами он.

То, что произошло потом, было совсем неожиданно.

Внезапно раздался грохот такой силы, что комната стала буквально уходить из-под ног. С потолка посыпалась штукатурка. Рухнула люстра, засыпав их осколками хрусталя. Вылетели окна. Таню подбросило в воздух, она ударилась о Тучу и покатилась на пол. В ушах и глазах у нее возникло такое давление, что казалось — все это сейчас лопнет. А потом вдруг она увидела, что рядом с ней лежат Туча и Ракитин. Сверху на них сыпался целый фонтан из штукатурки, камня, щебня, обломков мебели, стекол, выбитых из окна... Таня почувствовала горячую струю вдоль подбородка и, приложив руку к лицу, поняла, что из носа течет кровь.

Это был взрыв такой силы, что всех, кто находился в этой комнате, поневоле задело взрывной волной. Голова у Тани налилась свинцом и гудела, все качалось из стороны в сторону. Пыль и мелкий мусор забивали нос, было тяжело дышать.

Потом из соседней комнаты донеслись крики. Кое-как Таня пыталась прийти в себя. И Ракитин, и Туча выглядели ужасно: оба покрытые пылью, поцарапанные. У Тучи, так же, как у Тани, шла из носа кровь.

Первым пришел в себя Ракитин. С трудом поднявшись, он помог встать Тане, а затем Туче.

— Несколько гранат бросили, — хрипло произнес он, непонятно к кому обращаясь, — надо идти. Посмотреть.

Передвигаясь кое-как, они вышли в соседнюю комнату. Там был ад. Почти все, кто сидел за столом, были убиты — части человеческих тел, руки и ноги валялись в жутком месиве из еще теплой крови и пыли. Умирающие стонали — кто-то был еще жив. Но это продолжалось недолго: их глаза стекленели, постепенно застывали, превращаясь в студенистые озера вечности.

— А ведь это тебя хотели убить, — это были первые слова, которые произнес Ракитин, обращаясь к Туче, — тебя и ее. Так что вам повезло!

— Повезло?! — Туча дрожал.

Только теперь, после пережитого ужаса, до него стало доходить, что квартиры на Канатной больше не существует. Взрыв разворотил стены, мебель, превратил прежде уютное помещение в нагромождение каких-то невероятных куч. Ему стало страшно. А ведь они еще не осознали полностью, что произошло!

— Нужно немедленно уходить, — приказал Ракитин, — здесь опасно оставаться. Они это повторят!

— Куда идти? — Таня готова была кричать.

— Домой нельзя ни к тебе, ни к нему, — как бы размышляя, произнес он. — Насколько я понимаю, и твою, и его квартиры подорвут сегодня же ночью. Похоже, лже-Японец объявил вам серьезную войну.

Тучу била дрожь. Растеряв все свое жизнерадостное добродушие, он вдруг стал старым и жалким. И, глядя на него, Тане захотелось плакать.

— Я вас обоих отведу к Циле, там безопасно, — решительно произнес Сергей. — Она и ее муж присмотрят за вами, если что. Тем более, Циля давно хотела с тобой повидаться. Теперь есть повод, — его горькую ухмылку при желании можно было посчитать улыбкой.

— Я не пойду! — Туча широко распахнул глаза. — Я кто за Одессу? Или как?

— Не ходи, — безразлично пожал плечами Ракитин. — И не думай дальше! Скоро присоединишься к ним.

В конце концов Туча согласился. Было решено заехать домой к Тане за вещами и деньгами — на этом она настояла, поскольку не готова была бежать просто так, пусть даже к лучшей подруге.

Когда пролетка остановилась возле ее дома, Таня увидела толпу.

— Флигель горит! — крикнул кто-то из жильцов. — Гранату швырнули! Говорят, там жил кто-то из серьезных воров!

Таня бегом бросилась во двор. Черный дым валил из обугленных окон ее квартиры. От флигеля, где она жила, оставался только почерневший остов — обгоревшая каменная коробка, пустые стены...

— А я говорил тебе... — начал было Ракитин, но, разглядев отчаяние в глазах Тани, замолчал и просто махнул рукой.

Туча из пролетки даже не выходил. И когда Таня забралась назад, они медленно двинулись к Циле.

Несмотря на зиму, пруд, по-местному ставок, не замерз. И камыш шевелил ветер так, что казалось — здесь, в тишине, происходит важный, непрерывный разговор. Может быть, самый важный на свете.

Таня спустилась к самой воде, присела на глинистую насыпь. В теплое время от воды несло гнилью — Слободка издавна славилась вонью таких вот ставков. Но зимой этого не чувствовалось. И, присев возле ставка на край насыпи, Таня думала о том, что здесь даже красиво. И очень тихо. Никто не мешает думать.

Вот уже третий день она жила в доме Цили и ее мужа. Где скрывался Туча, Таня не знала, он как-то незаметно исчез. После той страшной ночи, когда кто-то забросал гранатами квартиру на Канатной, Ракитин отвез Таню и Тучу в дом Цили. И строго наказал той спрятать Таню и в ближайшие дни не выпускать на улицу.

Взрывы на Канатной наделали в городе шума. В числе тех, кто погиб, было несколько достаточно известных воров. Во взрывах обвинили большевиков. Посчитали, что красные решили уничтожить бывших союзников, развязать военный террор против бандитов — так, как делали все власти. Но Таня и Туча прекрасно знали правду: лже-Японец избавлялся от тех, кто лично знал настоящего Японца и кто мог бы помешать ему добиваться своих, скрытых целей. А вот каких — Таня очень бы хотела узнать.

Единственным плюсом всего этого кошмара стала встреча с Цилей, по которой Таня страшно скучала все это время.

Циля изменилась так, что ее было не узнать! Замужество пошло ей на пользу. Она расцвела, пополнела, на щеках ее появился здоровый румянец. Она стала просто роскошной женщиной! В фигуре появилась грация, в манерах — элегантность, в глазах — огонь. Циля стала красавицей, и Таня не могла не радоваться, глядя на лицо подруги, в котором появились одновременно и сила, и мягкость — совершенно несвойственные ей черты.

Муж Цили, Виктор Рах, также очень понравился Тане. Это был приятный молодой мужчина, очень интеллигентный, мягкий и обходительный. Он ничем не напоминал чекиста, в отличие от Ракитина, и Циля украдкой шепнула Тане, что ее муж Виктор отказался идти работать к чекистам — он решил покончить с миром расследований и криминала. Ракитин пристроил его на мирную должность счетовода в какое-то из многочисленных большевистских управлений. Большевики славились открытием множества контор с раздутыми штатами. Вот Виктор и поступил на службу в одну из них. Хоть жалованье было скромным, но служба была тихой и мирной, и молодые супруги не могли не нарадоваться на спокойную жизнь. Сама же Циля все мечтала вернуть свою лавку на Привозе, хотя сделать это было непросто.

Сесира ее, Ида, осталась там торговать, и Циля постоянно поддерживала с ней связь, узнавала все новости, новые законы и порядки.

Супруги встретили Таню и Тучу с распростертыми объятиями. Измученная Таня чувствовала себя так плохо, что сразу ушла спать, а Туча и Ракитин до самого утра о чем-то тихонько шептались в гостиной. А потом оба исчезли прямо с наступлением утра.

Таня глядела на мирные, тягучие воды спокойного ставка, не мешая мыслям сменять друг друга. Ей очень хотелось привести их в порядок, но сделать это было не просто. Так ее и нашла Циля, которая, обеспокоившись отсутствием подруги, принялась искать ее сначала по дому, затем — по улице.

— Вот ты где! — Циля налетела на нее как вихрь. — И за шо ты себе думаешь? Ты ела за сегодня?

— Я не хочу, — Таня покачала головой. Выглядела она плохо — лицо было отечным, бледным, а под глазами залегли черные круги. Вид у нее был измученный, но почему — ни Циля, ни ее муж не могли понять.

— Ты больная, — всплеснула руками Циля. — Шо с тобой?

— Твоя правда, — кивнула Таня, — я больна. Я очень больна жизнью.

— Так не пойдет, — Циля решительно уселась рядом с ней. — Шо тебя мучает?

— Все то, во что я попала. Лже-Японец. Теперь я не могу это оставить просто так. Я должна найти способ попасть в эту банду и узнать, кто убивает людей, как все это произошло.

— Ну, допустим, узнаешь, — Циля прищурилась, — и шо дальше?

— Найду способ передать его Ракитину.

— А ведь Сергей сохнет по тебе! — абсолютно не в тему, удовлетворенно кивнула подруга. — Он тебе за как?

— Не болтай глупости! — рассердилась Таня. — Я об этом даже не думала!

— Шо, все швицера свого забыть не можешь, князя вертлявого? Вот гад ползучий! Без мыла везде пролезет! Нашо он тебе? Он тебя снова кинет, как не раз кидал! — рассердилась Циля, которой Володя всегда казался надменным, холодным, неинтересным, и она никак не могла понять страсть подруги.

— С ним покончено, забудь, — мрачно сказала Таня, — я о нем и не думаю даже.

— Ага, как же! Не бей миня киця лапой, бо я тебя вдарю шляпой! — фыркнула Циля. — Во зараза сидит в твоей голове!

— Ты должна мне помочь, — Таня вскинула на нее глаза.

— Как? Швицера твого мешком за башку притрухать? Да я за радостью, если это тебе мозги приправит! — засмеялась Циля.

— Да забудь ты о нем! — прикрикнула на нее Таня. — Мне в банду лже-Японца попасть надо. А для этого есть только один способ. Прикинуться легкой девочкой на притоне да спутаться с кем-нибудь из его людей. А ты по своим старым делам можешь узнать, на какой притон, до кого ходят люди из банды лже-Японца.

— Ты меня на шо подбиваешь? — Циля всплеснула руками. — Витя и не знает, шо я была шалавой уличной! Ты за жизнь мою хочешь разрушить?!

— Не говори глупости! — рассердилась Таня. — Никакого прошлого! Как ты вообще могла такое подумать? Ты ведь на Молдаванку ходишь, ну? Ну так сведи меня с Бертой! Она же заведение свое при всех властях выдержала! Так я сама с ней поговорю.

— Ну, за такое можно, — сразу успокоилась Циля. — Только хоть за то ты понимаешь, что полезешь в осиное гнездо? А за лицо как? Тебя полгорода знает!

— Волосы обрежу коротко и перекрашу, никто и не заметит, — успокоила ее Таня. — Никакого риска здесь нет. Я из всего выпутывалась, — хихикнула она. — Из каких ситуаций, ты знаешь. Выпутаюсь и сейчас.

— Не пойму я тебя, — нахмурилась Циля, — ни за шо не могу за понять! Шо у тебя за шило в тухесе? Вот бы так — выходи за Ракитина, он женится, если поднажмешь, живи себе спокойно и за другим жить дай! Так нет — то лезешь до того задохлого швицера, что тебя чуть в могилу не свел, то с этими бандами, за вшивым гадом носишься как за писаной торбой! Оно до тебя какое дело? А ты все зубами скворчишь шо под твой хвост! Не пойму, за шо ты так мозги распустила! Оно тебе надо? Шо ты с того будешь иметь?

— А если завтра убьют Тучу, я буду жить спокойно? — прямо спросила Таня. — А если меня убьют завтра, ты будешь спокойно жить? Я дам так тебе спокойно жить?

— Ну, ты хвост не перекручивай! — рассердилась Циля. — Я сказала совсем не за то! Просто глупость всё это несусветная, разборки твои с лживым этим типом.

— Я должна, Циля, — устало сказала Таня, — кто, как не я?

Циля знала подругу, а потому поняла, что настаивать бесполезно.

— Ладно, свяжу я за тебя с Бертой — сама за нее поговоришь.

— Завтра, — твердо сказала Таня, — ты до нее сегодня сходи и встречу назначь на завтра. Это нужно быстро. А я сейчас тоже в город уйду.

— Куда? — Циля в ужасе всплеснула руками. — Ракитин велел тебя не выпускать! На замок запереть! Куда?

— Это важно, Циля, не удерживай, — Таня ласково погладила подругу по руке, — это очень важно. Пусти.

И была в глазах Тани такая мука, что у Цили вдруг дрогнуло сердце. Она хотела, но ничего не могла сказать.

В коридорах Еврейской больницы пахло хлоркой. Таня прислонилась к стене, откинула голову назад. Сколько трагических часов провела она здесь! И вот снова... Судьба словно водила ее по кругу, бросая из пропасти в пропасть.

— Вы плохо выглядите, Таня. — Доктор Петровский печально смотрел на нее. — У вас лицо отечное. Неужели проблемы с почками? Надо исключить из рациона соль.

— Нет, доктор, — Таня покачала головой, — тут другое. Я сама догадываюсь, но мне надо убедиться. Прямо сейчас.

В кабинете, присев на краешек стула, Таня рассказала ему все. Доктор Петровский слушал ее внимательно, не перебивая. Его лицо становилось все мрачней и мрачней.

— Значит, вы все-таки попали в беду, — резюмировал он, когда Таня закончила рассказ.

— Это не беда, доктор, — усмехнулась она, — напротив. Это будет счастье. Но ведь вся моя жизнь и без того беда, растянувшаяся не на один год.

— Вы сами сделали ее бедой, — убежденно парировал Петровский.

— Доктор, вы лучше всех знаете, что нет! Вам ли меня судить? — Таня вскинула на него глаза.

— Я вас не сужу, — Петровский заерзал на стуле, почувствовав неловкость, — я вообще не люблю судить людей... Ладно. Идемте. Пока рано говорить. Сейчас как раз дежурит моя знакомая врач. Она посмотрит. Потом решим.

Таня присела на кушетке, застегивая юбку. Врач, пожилая женщина, мыла руки под жестяным умывальником. Падая вниз и ударяясь о жесть, струи воды издавали неприятный звук.

Наконец она закончила, вытерла руки, присела рядом с Таней. У нее было доброе, понимающее лицо.

— Не знаю, поздравлять вас или... — нерешительно произнесла она.

— Можно определить точный срок? — перебила ее Таня. — Хотя я и сама могу предположить.

— Месяцев пять, не меньше, — ответила врач. — Поздно уже что-то делать. Очень поздно. Нужно было раньше.

— Вы что! Ничего делать я не хочу! — твердо сказала Таня.

— А... ваш муж? Он будет рад?

— Я не замужем. У меня нет мужа.

— Как же тогда? — Врач вздохнула. — Сейчас такие времена...

— Это будет мой ребенок, — Таня решительно выдержала ее взгляд, — только мой. Вы понимаете? И я его рожу. И дам ему все.

— А отец ребенка знает? — прямо спросила врач.

— Не знает, — голос Тани дрогнул, — мы с ним расстались.

— Вы должны ему сказать.

— Нет.

— А это не ради вас нужно, — врач пристально вглядывалась в лицо Тани, — это нужно ради ребенка! Ему нужен отец. Вы даже не понимаете, на что себя обрекаете. Родить в наше время одной, без мужа... Вы окажетесь в аду. Вы просто обязаны сказать отцу ребенка. А он пусть поступает, как хочет. Это будет уже не ваш грех.

— У меня и без этого ребенка слишком много грехов, — жестко усмехнулась Таня, — одним больше, одним меньше...

— Послушайте меня, деточка, — в голосе врача вдруг прозвучали жесткие нотки, — я старая уже, я жизнь прожила. И видела очень много женщин и их судеб. И я всегда говорю им одно: вы должны сказать правду отцу ребенка. Поверьте, вы никогда не пожалеете об этом. Не начинайте жизнь малыша со лжи, не отбирайте у него право выбора. А дальше уж пусть разбирается жизнь. Я почему-то верю, что вам хватит сил и родить, и воспитать вашего ребенка. Но сделайте для него все. Дайте, по крайней мере, шанс для того, чтобы у малыша была семья. Если не получится — что ж, это будет не ваша вина. Вы сделали все возможное. Но отнять этот шанс у него будет неправильно. У него. Не у вас.

— Спасибо вам, доктор, — лицо Тани стало жестким, — вы очень хороший человек. Вы говорите правильные вещи. Но только со мной все происходит неправильно. Вы думаете, я хотела так? Думаете, я мечтала о таком? Я скажу вам, доктор, одну вещь. Все в моей жизни сложилось неправильно. Всю свою жизнь я мечтала о любящей и счастливой семье. Я мечтала быть хорошей женой и матерью. Но моей мечте не суждено было осуществиться.

— Не говорите так! Вы еще очень молоды, — запротестовала врач.

— Я жду ребенка от мужчины, которого любила больше всей своей жизни, — горько усмехнулась Таня, — я люблю его до сих пор. Но я не буду с ним вместе, я чувствую это. Почему — я не знаю. Но ребенок станет единственным, что будет у меня от него...

Доктор Петровский усадил Таню в кресло и приготовил ей чай с сахаром — невиданный деликатес по тем временам.

— Таня, любая помощь... Еда, лекарства, да все, что угодно! В любое время дня и ночи без стеснения обращайтесь ко мне!

— Спасибо, доктор. Я справлюсь.

И доктор Петровский вдруг понял, что это правда. Каменной, несгибаемой силой этой красивой молодой женщины, сидящей в его кресле, он восхищался всегда.

Таня медленно шла по Мясоедовской, чувствуя, как ребенок шевелится под ее сердцем. Ребенок Володи. Она догадывалась все эти месяцы, так хотела в это верить. И вот теперь, получив подтверждение, почувствовала какую-то растерянность и даже озноб. Почти пять месяцев Таня изо всех сил оттягивала визит в больницу, не шла к врачу, потому что боялась не пережить разочарования, ведь ребенка от Володи ей хотелось больше всего на свете! И вот теперь, когда ребенок стал живой реальностью, настоящей правдой, она испытывала только какую-то странную пустоту.

Ее ребенок. Ее — и Володи. Результат той ночи в гостинице Аккермана, когда навсегда и бесповоротно она решила уйти. Той ночи, которая закончилась рассветом, обнажающим не только ночную землю, но и ее душу. Покрытую шрамами боли от ударов человека, который столько раз отказывался от нее! И вот теперь...

Ребенок хотел жить. Мужественный и сильный малыш, уцелевший, сохранившийся — несмотря на все испытания. Таня чувствовала к нему удивительную нежность. И от этой неистовой, обжигающей нежности жгучая влага вдруг показалась в уголках глаз, сбилась в капли и с силой хлынула вниз.

Таня шла, совсем не разбирая дороги, а по щекам ее потоком текли раскаленные слезы, и в каждой из слезинок был отпечаток, самый бесценный в мире отпечаток, который станет главным до конца ее жизни, навсегда.

А в кабаке на Преображенской улице гуляли красные. Завидев солдатню со штыками возле входа, местные обыватели предпочитали обходить его стороной.

Названия у кабачка пока не было — новый владелец, получивший заведение за участие в восстании как сознательный большевик, еще не успел придумать вывеску с подходящим названием. Но продукты получить он успел. И, извернувшись, заказал в одном из сел самогон, зная, что алкоголя в городе не хватает. Поэтому все красные и повалили к нему валом.

Небольшой флигель, первый этаж на углу Преображенской и Большой Арнаутской, в тот вечер был ярко освещен электрическими огнями. Бóльшая часть города утопала в темноте, но только здесь. Преображенская улица была достаточно длинной, тянулась до самого Привоза. И страшен был разительный контраст между нею в районе Городского сада — и местом почти возле Привоза, откуда доносились пьяные вопли. Там праздновали день рождения одного из командиров отрядов, захвативших Одессу. А потому внутри тесноватого помещения было достаточно много людей.

Несмотря на то что большевики появились в городе недавно, казалось, они быстро переняли все привычки и манеры и григорьевцев, которые гуляли в Одессе раньше, и белых офицеров. С той только разницей, что белые упивались фирменным шампанским, а григорьевцы и большевики предпочитали деревенский самогон. Но у всех этих завоевателей, несмотря на внешние различия, поведение было достаточно одинаковым.

Они грабили всех и вся, вели себя нагло, требовали лучшие куски и бесплатно пьянствовали в кабачках. И точно так же, как и при любой власти, сейчас процветали забегаловки и прочные злачные места Одессы, где можно было упиться до потери пульса и гульнуть как следует, без чего любая победа любых победителей казалась неполной.

Вот и развлекались большевики вовсю, чему совершенно не мешала революционная сознательность, ведь гуляли они по-пролетарски.

Вот и в этом кабачек все было так же. Если с внешней, фасадной стороны он был ярко освещен, то сзади все казалось не таким привлекательным. Служебный вход заведения выходил в узкий дворик-колодец, заставленный мусорными деревянными баками, доверху наполнными гниющими отходами. Вонь привлекала полчища бродячих собак и котов. Мусор, похоже, никто никогда не убирал. С каждым днем его накап­ливалось все больше и больше, так, что по дворику уже невозможно было пройти.

Служебная дверь открывалась с трудом. Она вела в кухню, а над ней находилось круглое слуховое окно, выходившее прямиком на лестничную клетку над кухней. Помещение кабачка было двухэтажным. На первом этаже пили и ели, а на втором было две комнаты, в одной из которых стоял игорный стол для игры в карты на деньги, а во второй — бильярд: большевики предпочитали и такие развлечения, правда, тайком.

Стоя по щиколотку в гниющих отбросах на краешке деревянного мусорного бака, вор Витька Грач пытался добраться до слухового окна. Он был опытным домушником. Когда люди Японца взяли тюрьму, Витька мотал там срок за очередную квартирную кражу. Несмотря на свой достаточно молодой возраст (в Тюремном замке ему исполнилось 32 года), это был уже пятый его тюремный срок. Грач считался вором бывалым, в авторитете. Сидел с комфортом, полностью обслуживался по авторитету молодняком. И тайком мечтал, что однажды его коронуют — уж очень хотелось ему быть королем.

До посадки Витька был в банде Гришки Клюва, все время работал под ним. Но Гришка невзлюбил амбициозного домушника и, когда Витька оказался на свободе, не взял его к себе, а отправил восвояси, ни с чем.

Затаив на Клюва страшную обиду, Витька долгое время был сам по себе. Попал в большевистское подполье, участвовал в восстании красных. И, когда услышал, что в город вернулся Японец, стал разыскивать его банду, потому что тот собирал себе новых людей.

Витька Грач никогда не видел в лицо Михаила Японца и мало что знал о нем: он находился слишком низко в бандитской иерархии в те годы, чтобы лично приблизиться к знаменитому королю. Витька Грач был безграмотным и тупым. До него, конечно, доходили слухи, что Японца застрелили на фронте, и он в них верил. А потом до него дошли слухи, что известие о смерти Япончика было ложью, Мишка вернулся в город и собирает банду. И в это он поверил тоже.

В новой банде Японца, куда он с радостью пошел, Витька совершил несколько удачных налетов. А затем Японец велел тихо влезть в кабачок на Преображенской, когда красные гулять будут, и тайком потырить их вещи, сваленные в гардеробе.

Наводка была верной, и в назначенный час Витька Грач крышами пробрался во внутренний дворик-колодец. А двигаясь по крышам, он успел заметить возле входа солдат. Красные тут ничем не отличались от белых — тщательно охраняли фасад и оставили без защиты тыл. Однако без проблем не обошлось: как Грач ни старался, окошко не открывалось.

Подтягиваясь на руках, он из последних сил ковырял в раме гвоздем. Время между тем шло. Витька начал нервничать.

Было слышно, как красные выходят на улицу — покурить, проветриться, погалдеть. Они издавали такой шум, что даже кошки во дворике врассыпную бросались из-под мусорных баков. Это был как раз тот самый благоприятный момент, ради которого Японец и послал его сюда. А Грач терял время, пытаясь поддеть раму окна. Он начал подозревать, что рама не открывается совсем.

Разбить стекло было нельзя: шум привлек бы внимание и работников кухни, и даже самих большевиков на улице. Тогда — провал, и, зная методы красных, расстрел. Конечно, стекло можно было бы разрезать специальным инструментом — но Грач об этом не подумал! Он посчитал задачу простой и ничего с собой не взял.

Раму заклинило намертво. Грач обломал не один ноготь и поцарапал руку, но дело не продвигалось. Зная своего нового главаря, Витька знал, что провала Японец не простит.

Он сам видел, как тот лично пристрелил одного вора, струсившего во время налета. А до того, как пристрелить, прибил его ладонь к стене ножом... Жуткие вопли до сих пор звучали в ушах Витьки. Он тогда перепугался до смерти. И поэтому прекрасно знал, что, вернись он сейчас с пустыми руками, Японец его не простит.

Понимая, что другого выхода у него нет, Витька Грач решил плюнуть на все и разбить стекло. Решение это было отчаянным. И означало оно смерть. Но и так, и так была смерть. Так не все ли равно какая?..

Витька уже занес было кулак над стеклом, как вдруг... Дверь скрипнула, и на пороге возникла девчонка с взъерошенными волосами. Уставившись в упор на Грача, она быстро скомандовала:

— Дурень! А ну иди сюда!

Витька перепугался до полусмерти. Он машинально потянулся за пистолетом, лежащим в кармане, чтобы пристрелить девчонку. Но стрелять было так же рискованно, как разбить стекло.

Девчонка не дала ему такой возможности. Очень быстро она сделала рукой воровской знак, известный всем ворам Одессы, знак, по которому они узнавали друг друга. Полностью успокоившись, Грач спрыгнул вниз.

— Ты кто такая? — шепотом спросил он.

— Да на кухне сегодня работаю, вот, мусор собралась выносить и услышала тебя. Сразу поняла, зачем ты здесь. Ты чей?

— Самого Японца! — надулся гордостью Витька.

— Ух ты! А меня зовут Варька Разгром. Я тоже на Японца хочу работать.

— Так уж Разгром, гы... — осклабился Грач.

— А вот погоди, увидишь. Тебе нельзя здесь быть. Иди со мной.

Девчонка провела Грача в кухню, где было так много людей, что никто ни на кого не смотрел, надела на него белый фартук и сунула в руки поднос с бутылками.

— Неси за мной!

В коридоре девчонка остановила его, достала из кармана пузырек с белым порошком и быстро высыпала все содержимое по бутылкам.

— Они отрубятся там, а мы войдем и все соберем. Выйдем через главный вход. Делим пополам. А за то, что я в долю тебя беру, будешь со мной работать под Японцем, — быстро говорила она.

— Ух ты ушлая... — прямо опешил от такой наг­лости Витька Грач.

— А без меня Японец тебя бы пристрелил!

Они занесли бутылки в зал. Минут через десять всё стихло. Двигаясь бесшумно, Варька и Грач собрали в холщовый мешок бумажники, часы, оружие красных. Отрубившись, те лежали вповалку. Два солдата на главном входе даже не обратили внимания на выходящих, очевидно, приняли за кого-то из компании. Мешок был полон доверху.

Витька, полностью онемев, не спускал со своей спасительницы ошалевших глаз. Таня (это была именно она) мысленно поздравила себя с успешным планом. Накануне ночью Грач разболтал одной из девиц в заведении Берты, что пойдет на дело на Преображенскую, где будут гулять красные. Устроиться на кухню кабачка и намертво приклеить раму слухового окна специальным костяным клеем не составило для Тани никакого труда.

И вот теперь туповатый бандит Витька Грач стал ее пропуском в мир лже-Японца, в который Таня решила попасть во что бы то ни стало.

На третий день после «воцарения» в городе большевиков Володя познакомился с братом Алены, красным комиссаром, возглавившим один из особых отделов ЧК по борьбе с организованной преступностью. А если проще — отдел новой милиции.

После окончательного установления большевистской власти с Володей произошла странная, самому ему не понятная перемена. Вдруг, ни с того ни с сего, Володя заговорил старорежимным, еще царским языком, используя в своей речи обороты, которые он не использовал никогда, даже будучи приглашен ко двору в Санкт-Петербурге.

Два раза Володя с дедушкой, отцом и старшим братом был при дворе государя императора. На императоре был военный мундир, держался он скромно и был немного рассеян. Вечную озабоченность и даже как будто нерешительность выдавали тонкие черты его лица. Володя же в те годы проживал буйную студенческую молодость с отчаянными товарищами и попойками с ними до рассвета. Он носил лихо кепку набекрень и, к ужасу родителей, подражал мужицкому говору, например, употреблял неприличные словечки, как извозчик, доводя тем до белого каления отца и до обморока мать.

Это были годы его вызова, отчаянного сопротивления миру, бесшабашной и прекрасной юности — а у кого все это было не так? Поэтому, в знак протеста, когда с семьей Володя оказался при дворе, он вообще не говорил, а просто, замкнувшись в себе, старался поскорее спрятаться за спины стоявших впереди.

Император показался ему расстроенным и скучным. Тогда Володя ничего не знал о тяжести положения императорской власти, о том, что годы эти близятся к концу, а душу государя рвут страшные мысли о близости падения в бездну. Володе было не до того. Ему страшно хотелось бросить вызов миру и оставить след в обществе. Поэтому он не думал, не видел, не понимал.

Он не старался запомнить те ушедшие часы. Но против воли они отложились в его памяти, и он в мыслях возвращался к ним все чаще и чаще, особенно в последние годы.

Сосновский отчетливо помнил тонкий флер того ушедшего мира. Сияющие хрустальные люстры и натертый до невозможности паркет. Обнаженные плечи дам, сверкающие, как молочный фарфор. Пузырьки в бокалах с шампанским. Разговоры, в которых он мало что понимал. Французская речь. Ушедшие слова. Эпоха, похожая на хрустальную вазу, расколовшуюся на тысячу мелких осколков на покрытых выщерблинами полу.

Император, дедушка, отец, старший брат — все они ушли в вечность, в усыпанное сияющими звездами небо. И оттуда, сверху, с горечью следили за метаморфозами, происходившими в Володиной душе.

А метаморфозы были странные. Словно вызов, словно знак протеста обществу. И, общаясь исключительно с пролетариатом, с люмпенами, большевиками всех видов и сортов, Володя вдруг почему-то заговорил на совершенно чужом для них языке...

Из уст его сыпались фразы, покрытые каким-то странным налетом прошлого, при которых любой пролетарий распахивал глаза. «Третьего дня, соблаговолите, с вашего позволения, позвольте побеспокоить, ничтоже сумняшеся, воистину, нижайшее соизволение, соблаговолите облагодетельствовать» и прочие архаизмы так и сыпались, стоило только Володе раскрыть рот!

Это был его протест против того мира, в котором вчерашний крестьянин, неспособный даже толком написать свое имя, лез вершить чужие судьбы и судить тех, кого он никогда, в силу происхождения и уровня интеллекта, не смог бы понять.

Однажды, застряв в кабачке с одним газетным приятелем, Володя выдал случайным собеседникам по первое число: «премного благодарю, с вашего соизволения, позвольте полюбопытствовать» и так далее. Пораженные в самый мозг, сидящие рядом люмпены страшно перепугались и убрались из кабачка с невероятной такой скоростью.

А приятель Володи, человек вроде образованный и грамотный, только рукой махнул:

— Пристрелят тебя, дурика! Нарвешься.

— Премного возблагодарю! — отозвался Володя.

— Хоть бы пил с горя, что ли, — вздохнул товарищ, — чем так языком махать! Думаешь, большевики погладят тебя по шкуре? Как пить дать поставят к стенке!

— С Божьего соизволения, — вздохнул Володя.

— Не в ту сторону ты мимикрируешь, князь, — все еще старался товарищ.

— Князья все в Париже, благодаря Богу, — усмехнулся Володя.

— Вот и ограничился бы первой частью — про Париж, — вздохнул товарищ.

Но в Володю словно бес вселился. И когда взволнованная Алена прибежала на Спиридоновскую, крича, что хочет познакомить его со своим старшим братом, Володя перекрестился, не сомневаясь, что сейчас отсчитываются его последние часы на земле.

Брат Алены оказался невероятно толстым, с тройным подбородком, белобрысым детиной с красной мордой, косыми хитрющими глазками и залысинами, причем залысина на затылке была украшена мощной уродливой бородавкой. Было ему лет сорок, но выглядел он на все шестьдесят. Он был очень неповоротлив, ходил враскорячку и, хоть широко улыбался, смотрел исподлобья, а в глазах его сквозили неистребимая тупость, зависть и злость.

— Он на колчаковских фронтах был ранен, — шепнула Алена, когда, тяжело фыркая и дыша, как загнанный гиппопотам, брат неспешно направился к ним.

Но Володя сразу увидел, что это неправда. Это был тот самый тип «героического» красного командира, который привык отсиживаться в тылу, обдирая до нитки местных крестьян, заливаться под завязку самогоном и заедаться отобранными продуктами, посылая других рисковать — разумеется, на те самые колчаковские фронты.

— Это мой брат, Славко Патюк, — сказала Алена, и Володя, успевший уже изучить и понять украинский язык, еле сдержался, чтобы не рассмеяться, потому что в голове завертелось как бешеное «пацюк, пацюк, пацюк». Тут же мелькнула мысль, что народ был прав, давая подобные фамилии. Привстав и щелк­нув каблуками, он четко произнес:

— С вашего позволения позвольте отрекомендоваться... Вольдемар Сосновский. Владимир.

— Чего? — осклабился красный комиссар. — Гы...

Алена ойкнула и закрыла лицо руками. На нем проступала крестная мука, и Володя даже ее пожалел.

— Гы... — снова осклабился братец, — самогон пьешь?

— Пью, — решился Володя.

— Ну пойдем, выпьем. Сгоним волну! — Так состоялось знакомство красного комиссара и бывшего князя. И завершилось оно к вящему удовольствию обеих сторон.

Во время застолья брат Алены признался, что невзлюбил Одессу.

— Не бабы, а сплошные кривляки, — жаловался он Володе, к которому почему-то проникся душой, — ломаются, сюсюкают. Ручки им целуй... Кобылы тощие! Не, мне таку бабу надо — просту, деревенску, шоб за курями, там, смотрела и убиралася в доме. Шоб выпить с ней можно было. Самогону хлопнуть — и на сеновал! А эти ваши ломаки городские, шо по паркету кривляются в рюшиках, — то шо, бабы? Баба гарна з села!

Володя сочувствующе вздыхал и делал вид, что глотает самогон — отвратительное пойло, воняющее сивухой и гнилыми сливами. Впрочем, брат Алены был настолько увлечен собой, что этого не замечал.

Сосновскому не составило труда быстро изучить довольно простой характер этого красного командира. Он пытался изображать жизнерадостного и добродушного человека, но на самом деле был малодушен, завистлив, труслив, обладал не очень развитым интеллектом и злобной, мелочной душой. Будучи человеком неумным, от природы он, тем не менее, обладал цепкой жизненной смекалкой, позволяющей решать примитивные жизненные задачи на вполне достойном простейшем уровне — в том окружении, где не требовалось ни культуры, ни благородства, ни интеллекта.

А потому среди красных он быстро освоился, сделал блестящую карьеру и очень скоро стал большим начальником в городе. Время благоприятствовало таким, как он.

Узнав, что Володя встречается с Аленой, ведь она порекомендовала его как своего жениха, братец осклабился:

— Тю... та когда свадьба?

— Скоро! — вспыхнула Алена.

— А то дывысь, пристрелю, гада!

— Свадьба скоро, — перепугался Володя.

— Оце гарно! Это надо отметить, — обрадовался братец.

Три дня Володя пил с этой скотиной, потерявшей человеческий облик. И клял себя, а заодно и всю свою судьбу, на чем свет стоит! Брат Алены был ему омерзителен до тошноты. Но, будучи трезвым по жизни, Володя понимал, что дружба с таким вот красным братом — это единственный для него шанс подняться наверх. Так и произошло.

К концу третьего дня, облив холодной водой из ведра свою жирную голову, брат Алены профыркал:

— Та ты писака, сестра казала?

— Журналист, — скромно подтвердил Володя, перепугавшись, что слово «писатель» будет братцу незнакомо и еще вызовет не те ассоциации.

— А шо пишешь?

— Да всё.

— Оце добре! А мине тут редахтор газетенки в городе потрибен. Говорят, газетенка нужна в городе. Ну пойдем, я тебя представлю в Ревкоме. Будешь редахтор.

И на следующее утро с абсолютно протрезвевшим братом Алены Патюком (Пацюком — у Володи был просто нервный тик от его фамилии!) Сосновский предстал перед страшным Революционным комитетом.

Едва большевики захватили в Одессе власть, как в городе моментально закрылись все газеты, выходившие при белых. Большая часть сотрудников была арестована, а затем и расстреляна. Не избежал этой жуткой участи и надменный редактор «Одесской жизни», бывший учитель гимназии. Меньшей части удалось скрыться и засесть в подполье.

Как и все власти мира, большевики не любили журналистов. Их раздражали те, кто сотрудничал в белых газетах. Но, занимаясь такими репрессиями, они вдруг стали перед серьезной дилеммой: необходимо было открывать газеты в городе, среди местного населения обязательно нужно было продолжать пропаганду, а где взять сотрудников? Кто будет это делать? На этом фоне Володя Сосновский показался настоящим подарком судьбы.

Кроме того, он не сотрудничал с белыми газетами. Этот факт члены Ревкома проверили очень тщательно. Даже бывший редактор «Одесской жизни» показал на допросе, что выгнал Сосновского из редакции, потому что тот был красный шпион. А среди членов Ревкома был друг покойного Антона Краснопёрова, незабываемого редактора Володи. И тот помнил, что Краснопёров очень Володю хвалил.

Таким образом Сосновского встретили весьма благосклонно и даже предложили сесть.

— Вы описывали пролетарский мир одесских бандитов, подчеркивая их конфликт с буржуазией, с мещанством, — подчеркнула одна очень строгая дама, фамилию которой Володя с перепугу даже не запомнил, — это очень важно для становления нашего нового мира.

— Ну, да, — по-дурацки заметил Володя.

— Вы не были уличены в порочащих вас связях, — продолжала дама, и Володя моргнул, — и вы собираетесь жениться на девушке истинно пролетарского происхождения. Это поступок, который характеризует настоящего революционного человека.

Дама серьезно говорила что-то еще, но Володя вдруг запомнил только два слова — «порочащая связь». А из-за угла шкафа, из темной и узкой впадины между шкафом и стеной, вдруг вышла его порочащая связь, его единственная порочащая связь, обдав такой нестерпимой волной боли, что Володя едва не застонал в голос.

Ярко, четко он вдруг увидел огромные, сияющие глаза Тани. Он так и не понял, почему она вдруг пришла к нему в этот момент. Только вся его душа, разбитая на куски как фарфоровая кукла из истории с сумасшедшей убийцей с Привоза, вдруг закровоточила с такой страшной силой, что Володя едва не захлебнулся в этом потоке. Он не слышал, что продолжали ему говорить несколько человек сразу — в комнате стоял сплошной гул. А потом вдруг все замолчали.

— Значит, с завтрашнего дня — вы новый главный редактор революционных «Одесских новостей», — сказала дама, — вы будете работать в тесном сотрудничестве со мной. Помните, что ваше главное оружие — это революционная пропаганда. Вы должны показать все, на что вы способны. Поздравляю с назначением!

— Спасибо! — очнулся Володя.

Главный редактор «Одесских новостей»! Он должен был бы радоваться, прыгать до потолка... Но Сос­новский вдруг ощутил тоску. Слишком уж сильным стало чувство тревоги, слишком уж жестоким было испытание, выпавшее на его долю. Что такое быть редактором большевистской газеты, Володя хорошо знал.

После Ревкома он оказался в кабинете Патюка, где почувствовал слишком резкий контраст по сравнению с революционной, деловой обстановкой Ревкома. В Ревкоме все было четко, по-деловому слажено — бума­ги разложены, прокламации в стопочку, пишущие машинки навострили оскаленные клавиши-зубки и были готовы к бою. Ничего лишнего нет.

Ну а кабинет Патюка был завален барахлом. В первый момент Володе даже показалось, что он попал в лавку старьевщика. Сломанные диваны и треснувшие напольные вазы, ковры, столики на бронзовых ножках, кресла в стиле ампир, заваленные тюками тканей, плюшевые подкладки для пальто, подсвечники, кирзовые сапоги... чего только ни было в этом адском море старого барахла, издававшего соответствующий отвратительный запах! Прижимистая натура брата Алены никак не могла угомониться при виде чужих вещей: с мелкой жадностью он подбирал даже то, что должно было быть выброшено на помойку.

Большинство этих вещей были отобраны при обысках в домах тех, кого подозревали в связях с белыми. Чаще всего это были невиновные ни в чем люди, в домах которых можно было поживиться. Красные пользовались любым предлогом, любым доносом, чтобы ворваться в зажиточные квартиры и нахапать как можно больше вещей. Не брезгуя ничем, они проявляли исконную крестьянскую жадность людей, способных удавиться, но лишь бы получить лишнюю крошку хлеба, предпочитая выбросить эту крошку хлеба на помойку, но никогда не отдать голодному. И брат Алены был именно таким. Это накопительство выглядело отвратительно. И Володя в который раз почувствовал страшное отвращение к этому человеку.

Однако ведь именно благодаря его протекции Сосновский и получил назначение на должность главного редактора. И Володя вдруг подумал, что загнал себя в ловушку, из которой ему теперь вовек не выбраться.

— Значит, так, парень, — трезвый брат Алены не считал нужным держать дружелюбный тон, — отныне за меня будешь работать и говорить все, что узнаешь. Ты понял?

— Не понял. О чем? — перепугался Володя.

— О бандитах этих. Мир бандитов местных ты знаешь. Будешь рассказывать мне о них все.

— Зачем это? — насторожился Сосновский.

— Задача у меня есть. Важная задача: прищучить банду этого Японца. А для того мне надо выйти на кого-то из его людей.

— Это не Японец. Японец мертв, — не выдержал Володя, — настоящего Японца убили.

— Да знаю я! — отмахнулся от него Патюк. — Самозванец это. Один ушлый тип Мишкой Япончиком объявился. Сокровища его ищет.

— Что ищет? — не понял Сосновский.

— Сокровища Мишки Япончика, говорю, ищет, — пояснил брат Алены, — и нам раньше них нужно его найти.

— Ты серьезно? — Володя не верил своим ушам.

— Где миллионы Японца? Он был самым богатым бандитом Одессы! Награбил столько, что никому и не снилось. И где, спрашивается, это всё?

— Я не знаю. Как-то не задумывался об этом, — растерялся Сосновский.

— А надо было бы задуматься! Ты здесь дольше меня живешь. В общем, так. Говорю тебе, потому что скоро ты станешь мне родственником. Женишься на Алене и войдешь в мою семью. Всегда лучше иметь дело с родственниками, чем с теми, кто тебя подставить может. Сокровища Японца нам обязательно надо найти! Мы их себе заберем. Поделим поровну. Большевики перебьются. И вот ради этого нам надо суку эту прищучить, лживого Японца, пока он заместо нас их не уволок.

— Утаить клад от Ревкома — это будет серьезное революционное преступление! — веско сказал Володя.

— А, не гони волну! — махнул рукой Патюк. — Сейчас время такое — ты не хапнешь, тебя хапнут. И потом, кто донесет? Ты донесешь?

— Я — нет, — испугался Володя.

— Ну вот видишь! А я донесу. На других. На тех, кто мне жить мешает. Я донесу, всегда доносил. Не от одного уже так избавился. А деньги — они всем нужны. Шо красным, шо еще там каким-то. Так шо...

— Соблаговоли объясниться... Как мы их найдем? — Володе стало казаться, что он спит и видит какой-то дурной сон.

— А просто! Для этого надо изловить как можно больше бандитов и заставить их доносить друг на друга.

— Ты шутишь? — всплеснул руками Сосновский.

— Ты чего, дурак? Самое главное — сделать правильную подставу! А доносить можно заставить кого угодно. Главное надавить правильно. Я это умею делать. Не впервой.

— Они не будут. Одесские бандиты не такие, — мрачно сказал Володя, — это совершенно другой мир, не чуждый благородства. Они не станут доносить! У них есть кодекс чести. Ты не понимаешь, что это совсем другой мир.

— Мир... — хмыкнул Патюк, — я расскажу тебе одну историю. И ты поймешь, какой сейчас мир и что я говорю правильно. Было у нас на фронте два отряда, боевых, серьезных, оба отчаянные. И было у них два командира. Первый отряд дрался как звери! Куда их ни пошлешь — всегда победа! Но дисциплины никакой. Начальство было очень недовольно. Командира ни в воинских званиях не продвигали, ни вызывали в Москву или еще куда. А победы на фронте одерживал больше всех! Командир другого отряда двигался тихо, медленно и на рожон вообще не лез. В горячей схватке они всегда прикрывали тыл. Тихие, спокойные. Но вот дисциплина была просто идеальной! Командира этого отряда начальство всегда ставило в пример. И командир быстро пошел по карьерной лестнице. Чины там, звания. Переезд в Москву. Сейчас он в Москве, в серьезном аппарате работает. Руководит людьми. И дисциплина у него по-прежнему идеальная. Как думаешь, почему?

— Не знаю, — развел руками Володя, — умел людей понимать?

— Нахрен твое понимание! Все эти понимающие бездельники, их к стенке надо! Ты думай, думай. Мозгами кумекай!

— Ну, не знаю я, — совсем растерялся Сосновский.

— Первый с людьми был запанибрата. Сочувствовал, переживал — все такое. Дурак был, — пояснил брат Алены, — а вот второй... Он сделал так, что в его отряде каждый друг на друга доносил. И кто донесет больше всех, тот получает какую-то льготу — бабу красивую белячку, например, поиметь, а потом пристрелить, вещей при обыске больше забрать, ну, такое. И так он все это поставил, что люди в его отряде друг друга так ненавидели, что и ссориться не имели права! Он поставил все это на широкий поток. Дисциплина была идеальной. Вот как надо руководить! Я так научился. Потому и стал начальником отдела ЧК города.

— Ты подлец! — вырвалось у Володи.

— Ну да, я подлец, — не обиделся Патюк, — а что тут такого? Надо уметь делать так, чтобы тебе было выгодно! Кто за тебя сделает, если не ты? Сейчас время такое! Так и построю одесских бандитов. А ты помни — если что вякнешь кому о сокровищах, не моргну глазом, пристрелю. А теперь смотри.

Патюк нажал на столе кнопку, появился мальчишка караульный.

— Сколько дней не кормлен? — поинтересовался брат Алены.

— Четыре. И дня два воды не давали. Почти до кондиции дошел! И били. Живого места на нем нет.

— Веди.

Через время караульный втолкнул тощего чернявого мужчину, который был сильно истощен и избит.

— Слушай меня внимательно, — внушительным голосом начал Патюк, — сейчас тебе дадут есть и пить, а затем выпустят. Ты пойдешь в банду Гришки Клюва. Вернешься туда. И о каждом шаге Гришки ты будешь докладывать мне. Куда пошел, что сказал, чего задумал, с кем встретился. Если вздумаешь ушами финтить — тебя пристрелят на месте. Что скажешь? Выпускать тебя или нет?

— Скажу, — мрачно произнес вор.

— Обо всем будешь говорить, что в банде происходит. Ты понял? Подтверди!

— Скажу, — повторил вор и вдруг, к ужасу Володи, показал общеизвестный воровской знак. Вора увели.

— О, понял? — засмеялся Патюк. — А у меня еще один есть, который за этим следить будет! Видишь, как просто. А ты говорил!

Володя так мечтал о первом рабочем дне в качестве главного редактора, что вскочил ни свет ни заря. Алена только пнула его локтем, когда, откинув одеяло, он передвинулся на край кровати, наклонив матрас в свою сторону.

Они уже достаточно давно жили вместе. Так произошло, что Алена просто переехала к нему в квартиру. Сначала какое-то время ночевала, затем осталась совсем. Володя так и не понял, как это произошло. Но присутствие Алены ему нравилось. Оно спасало от мучительного одиночества и от тревожных мыслей о будущем.

С ней было легко. Она не предъявляла особых претензий. Была забавной, правда, не очень умной. Володя спросил, хочет ли она вернуться на работу в газету, но Алена только посмеялась в ответ:

— Что я, дура, чтоб вариться в этом бедламе? Только психопаты могут работать в газетах!

Володю покоробили эти слова. Но очень скоро выяснилось, что Алена вообще не любит работать. Она любит полдня валяться в постели, просматривая газеты и журналы, а по вечерам ходить в театр-студию при театре Пролеткульта, где репетировала роль Марианны, лидера Французской революции. Сцена, где она носилась по всему залу с флагом революции, приводила Алену в телячий восторг. Она красила свои волосы стрептоцидом, и они становились пламенными, как самая ядовитая ржавчина, и рыжий цвет ее невероятных волос можно было заметить из любого конца зала. Володя ни минуты не сомневался в том, что из Алены получится очень напористая актриса. У нее был ярко выраженный пробивной талант.

Однако иногда в ней проскальзывало что-то общее с ее отвратительным братом. Может, страсть к накопительству, к старым вещам, которые Алена время от времени таскала в его квартиру, пока комната не стала напоминать склад, и Володя не пригрозил, что весь этот хлам вынесет на помойку. Это крестьянское накопительство проявлялось также в том, что, как и все жадные люди, Алена была скупа на чувства. Будучи и сам не очень страстным и эмоциональным человеком, Володя был готов с этим смириться.

Но в тот день поддержка Алены могла бы стать приятным дополнением. Однако поддержки он не получил. Из-за того, что он ее разбудил, Алена что-то злобно буркнула, и Володя ушел в темноту.

Он очень мечтал об обстановке редакции, о том, как он войдет в привычную атмосферу, полную стука пишущих машинок, сплетен и новостей. Однако первый рабочий день стал настолько тяжелым испытанием, что Сосновскому стало казаться, будто он умер и находится в аду.

Городские власти расщедрились, и Володе под редакцию выделили две большие комнаты в гостинице «Пассаж». Вход был с Преображенской. Это было одно из самых красивых мест в Одессе. У него просто дух захватывало при виде неземной красоты архитектурного ансамбля гостиницы и сказочных статуй. Его пьянила сама мысль о том, что он будет работать в таком прекрасном месте.

Однако, полный воодушевления и новых надежд, Сосновский, войдя в редакционное помещение, прежде всего увидел группу солдат в потертых шинелях с винтовками, которые, сидя на перевернутых деревянных ящиках, забивали «козла» на каком-то старом чемодане, перевязанном пеньковой веревкой. Дым стоял коромыслом. Солдаты все время курили самокрутки. А на полу в полупустых бутылях мерцал самогон.

— Это еще что такое? — уязвленный в самое сердце, вскричал Володя.

— Так мы это... того... товарищ... типа... в газету приставлены. Гы... вот, — пояснил самый молоденький солдатик.

Это были новые сотрудники Володи. И очень скоро он понял, что эти «сотрудники редакции» отбирались по самому простому принципу: чтобы хоть кто-то умел хоть немного читать. О написании статей и редакционной работе они имели такое же представление, как о грамматике китайского языка. А некоторые из «сотрудников» не могли даже четко сформулировать свои мысли.

Несколько дней Сосновский потратил на то, чтобы провести полный ликбез. Но это стоило ему такой крови, что он был уже не рад, что связался со всем этим.

К его удивлению, несколько человек оказались довольно толковыми, и после объяснений Сосновский смогли кропать статьи — хоть и примитивные, но вполне пригодные. Кинув клич по городу, Володя взял в штат нескольких прежних газетчиков, с которыми работал все эти годы. Они не сотрудничали с белыми газетами, поэтому против них большевики ничего не имели. Опытные газетчики еще больше натаскали новичков, облегчив работу Володи. И редакционная машина кое-как начала функционировать.

Новоявленное воинство пера и слова было пестрым. Большинство новоиспеченных сотрудников газеты только пришли с фронта. Им было сложно перенять новые привычки, с ходу войти в новый, другой мир. Поэтому на службу они приходили с оружием. В речи подпускали крепкие и военные словечки. Но в целом это были неплохие люди. И Володя с грехом пополам нашел с ними общий язык.

Сам Сосновский был поражен, узнав, как прокомментировали его назначение в штабе красных. Весть об этом ему принес зачастивший в редакцию Патюк. Володе были неприятны его визиты, но избавиться от них он не мог. Очень скоро Сосновский догадался, что «Пацюк» его контролирует. Он держался всегда нагло, мог прервать и редакционное совещание, и разговор с кем-нибудь из сотрудников. С Володей он говорил снисходительно, со всеми остальными — высокомерно. Строил из себя начальство. Но выхода у Сосновского не было. И, стиснув зубы, он терпел этого необразованного, неумного человека.

Именно Патюк прокомментировал Володе, как восприняли его назначение:

— Сказали: странный ты. Красный — а вроде как и не большевик. Сказали: это тот случай, когда на голове корона, а ноги сломаны. А что они хотели сказать?

Володя вспыхнул. Ярость запульсировала в висках. Он прекрасно понял эти жестокие, обидные слова — но куда их было понять Патюку?

— Так, просто... — со злобой процедил Сосновский сквозь зубы. Комментировать дальше ему не хотелось.

— Ноги как ноги. Ранен был, что ли? — Патюк окинул тупым взглядом статную фигуру Володи.

— Давно, — скривился Сосновский, — да и не так. Они имели в виду не то.

— А не скажешь вроде!

Володя не любил драться. Но это был именно тот случай, когда изо всех сил ему захотелось залепить в эту лоснящуюся физиономию кулаком. Но наступили такие времена, когда это никак нельзя было сделать.

И за свару с таким человеком, как начальство Патюк, по законам военного времени полагался расстрел. Володя не хотел лезть под пули из-за такой крысы. А потому скомкал разговор как мог, пропустив все это мимо ушей.

Положение спас самый молодой и смышленый его сотрудник — бывший пулеметчик Савка, паренек сообразительный и быстрый. Он все хватал на лету, и Володя не сомневался, что из него получится просто отличный репортер.

Савка ворвался в комнату с криками, что двое сотрудников дерутся, и тем дал шанс Володе бежать в соседнее помещение, прервав этот неприятный разговор.

Двое его сотрудников, сцепившись, катались по полу, а все остальные обнаглели до такой степени, что делали ставки. Никто и не думал их разнять.

— Прекратите! Да прекратите же! — всплеснул руками Сосновский.

Но его слова потонули в общем гомоне разгоряченных мужских голосов, увлеченных этой схваткой, дающей им такой азарт, как давала война.

Ситуацию, как ни странно, спас Патюк — как человек, абсолютно лишенный сантиментов и воображения. Вынув из-за пояса револьвер, он несколько раз выстрелил в потолок. На драчунов посыпалась штукатурка. Грохот выстрелов заглушил все крики. Дерущиеся расцепились, принялись подниматься на ноги, вытирая кровавые сопли.

— Пристрелю, суки, — даже как-то нежно сказал Патюк.

Володя набросился на них с упреками, развел по разные стороны комнаты. Конфликт был исчерпан.

— И как тебя редактором назначили? — удивился искренне Патюк. — Мямля!

Володя вспыхнул. Пожав плечами, Патюк удалился. Про себя Володя часто называл его «мой дежурный крыс». При этом ему всегда было стыдно перед крысами, которые (по сравнению с Патюком) казались ему очень симпатичными животными.

Спорщики занялись своими делами. Из типографии принесли гранки. Такими часто были редакционные будни.

В тот день все шло, как всегда. К счастью, редакционного совещания не было, и Володя мог немного расслабиться, занимаясь текущими делами. Он сидел за огромным конторским столом, оставшимся с прежних времен, и, обложившись бумажками, делал вид очень бурной работы, на самом деле блуждая в приятном потоке не связанных, сумбурных мыслей.

Это приятное времяпрепровождение прервал Савка.

— Там английская королева, — сказал он.

Володя готов был услышать что угодно — каждый день его подстерегали сюрпризы, но тут даже у него распахнулись глаза.

— Чего ты сказал? — забыв о правилах грамматики, переспросил он.

— Английская королева! Ну помните, вы вчера нам рассказывали! Эта, как ее.. Аристо... Арискратка! Во!

— Откуда английской королеве взяться в Одессе? — моргнул Володя.

— Так вы вчера рассказывали... Шо эти... шляпки такие есть... Носят. И перчатки. Как это оно... — Савка заметно запутался.

Володя вспомнил. Вчера он правил статью одного из сотрудников, а параллельно провел некий ликбез по правилам этикета, который был принят раньше в светском обществе. В частности, упомянул и об аристократизме. Особенный восторг слушателей вызвал его рассказ об английской королеве, которая всегда ходит в шляпке и в перчатках. И об обычае британцев в 5 часов вечера пить чай. По всей видимости, рассказ этот крепко запал в их бесхитростные души. И вот теперь Савка что-то пытался ему сказать.

— Та шо с ней делать? — спросил он.

— С кем? — Володя тяжело вздохнул.

— С этой... в шляпке!

— Ну идем, посмотрим, — еще раз вздохнув, Сосновский поднялся из-за стола.

В соседней комнате его ожидало невиданное зрелище, полюбоваться на которое собрались все сотрудники редакции.

В комнате стояла очень пожилая дама, и Володя сразу понял, почему наивный Савка назвал ее английской королевой. Несмотря на то что даме было не меньше 80, ее царственная осанка бросалась в глаза. Такая осанка вырабатывалась годами, а основу ей положили корсет и институт благородных девиц. У Володи просто тоскливо защемило сердце, когда он увидел такую красоту среди бывших пулеметчиков отрядов прод­разверстки!

На седых волосах дамы весьма элегантно покоилась белоснежная шляпка с искусственными цветами, а руки были в белоснежных же нитяных перчатках. Двумя пальчиками дама держала бежевый ридикюль. Туалет ее завершался ботинками на шнуровке, снова вызвавшими в душе Володи ностальгические воспоминания о давно ушедших днях.

Это была королева старой Одессы! Никто из толпившихся в редакции никогда еще не видел такой красоты. Это была красота той старой гвардии, которая навсегда исчезла в бушующих волнах Черного моря с последним пароходом, ушедшим от одесской земли и увезшим с собой неповторимый флер той эпохи, когда благообразные пожилые дамы из Одессы были похожи на английских королев.

— Вот она, королева! — с восхищением произнес Савка.

Дама же, обернувшись, заметила:

— Надо говорить леди, молодой человек.

Поневоле исполненный воистину рыцарского восхищения, Володя подошел к пожилой даме:

— Чем я могу помочь вам, мадам?

— Как приятно слышать «мадам»! Благодарю за вежливость, — дама говорила слишком медленно, растягивая слова, и Володя понял, что ей, возможно, даже больше восьмидесяти, — я хотела бы видеть главного редактора.

— Я главный редактор, — сказал он, невольно склонив голову.

— Тогда вы мне и нужны. Я хотела бы дать в газету объявление.

— Какое объявление?

— О том, что пропал человек.

К такому повороту разговора Володя был не готов. Но, сообразив, что разговор выходит за общие рамки, он поспешно произнес:

— Давайте пройдем в соседнюю комнату, и вы все расскажете подробно.

Со стула возле своего редакторского стола Сосновский спихнул наглого местного кота, улегшегося на стопку старых газет, потом сбросил на пол газеты и даже протер стул платком:

— Прошу садиться, мадам.

— Благодарю вас! — Дама заняла предложенное место. — Как вы любезны! Я уверена, что вы меня выслушаете. Все отказываются меня слушать, а с моим другом случилась беда. Он ушел, и не вернулся. Он пропал в катакомбах. Но никто не хочет его искать, — она картинно достала платочек и поднесла его к глазам.

— Вы были в милиции? — спросил Володя для порядка.

— Я везде была! — воскликнула дама. — Везде. Но меня даже не пожелали слушать! А ведь я пыталась рассказать, что мой друг был одним из старейших проводников по одесским катакомбам. Он водил в катакомбы самого Михаила Японца!

Всю апатию с Володи сняло как рукой. Он устроился напротив, взял ручку, листок бумаги и приготовился писать.

— Мадам, а вот с этого момента я попрошу вас подробней! Расскажите мне все.

— Извольте! — Дама вздохнула. — Моего друга звали Эдик Шпилевой. Он был одним из старейших одесситов, чьи предки водили людей в катакомбы. Его родители стояли у истоков контрабандного бизнеса, когда одесскую морскую торговлю основали соленые контрабандисты. Вы слышали о соленых контрабандистах? — поинтересовалась она.

— Слышал, — кивнул Володя.

— Ну так вот. С детства он знал все входы и выходы одесских катакомб, особенно все входы в центре, которые вели к морю. А вот его внук Додик, представьте, стал марвихером и попал в банду Михаила Японца. И однажды он исчез.

— Кто исчез? — не понял Володя.

— Первым исчез Додик, — терпеливо пояснила дама. — Додик исчез еще до того момента, когда полк Михаила Японца отправился на фронт, буквально за неделю. Вы слышали об этом?

— О полке Японца? Слышал.

— Михаил Японец, Додик и еще кто-то из людей Японца ушли в катакомбы. И Додик оттуда не вернулся, — дама снова взялась за кружевной платок.

— А зачем они ушли в катакомбы? — переспросил Володя.

— Я не знаю этого, — вздохнула дама. — Эдик, мой друг, он все время искал своего внука. Он ходил и к Японцу, но тот уже уехал на фронт. А потом, когда уже прошло много месяцев, случилось это.

— Что случилось? — не понял Сосновский.

— К Эдику пришли какие-то люди. Пришли посреди ночи, заплатили много денег. И потребовали, чтобы Эдик повел их в катакомбы. Помню, Эдик почему-то обрадовался. Я не знаю, что они ему сказали, но Эдик был очень рад! Может, они сказали ему что-то о Додике. На следующий день Эдик ушел с ними — вернее, уехал, они заехали за ним на извозчике. Больше Эдик не возвращался.

— Когда это произошло? — уточнил Володя.

— Это я помню точно: в начале августа. Аккурат перед восстанием белых. Началось восстание, всем было не до поисков. Я пошла потом в полицию белых, попросила найти Эдика! Но его никто не нашел.

— Я вижу, вы были в курсе всех дел вашего друга, — сказал Сосновский.

— На самом деле мы в последние годы жили вместе, в одной квартире, — вздохнула дама, — Эдик болел, и он не мог быть один. Но мы не были женаты. Хотя всю жизнь любили друг друга.

— Как это? — искренне удивился Володя.

— Я ведь была из дворянской семьи, — гордо произнесла дама. — Мы познакомились, когда я училась в гимназии. Однажды мы с подружками сбежали с занятий и тайком от классной дамы решили покататься на лодке на Фонтане. А Эдик... Он был с родителями среди контрабандистов. Он нас покатал. И вот так мы познакомились.

— И вы сразу полюбили друг друга? — Володя расплылся в улыбке, он был в восторге, ведь перед ним разворачивался живой, настоящий роман, и, как любой писатель, он очень любил, когда судьбы людей раскрывались перед ним, как интересная книга.

— Да, — просто сказала дама, — полюбили, но он был контрабандист. Почти вор. Мои родители не могли допустить такого мезальянса. И после окончания гимназии меня выдали замуж за офицера. Мы уехали в Петербург. Я была при дворе. А потом... — она вдруг замолчала.

— Потом? — Володе казалось, что он читает роман.

— Потом... потом мой муж умер от болезни. Детей Бог нам не дал. И я вернулась в Одессу. Эдик к тому времени был женат, у него был сын. Но очень скоро жена Эдика сбежала от него с заезжим актером, бросив ребенка. Мы встретились совершенно случайно. И мы скрывали наши отношения от всех. Сын Эдика вырос, женился. У него родился Додик. А потом сына Эдика вместе с женой застрелили во время налета. И Додик остался с дедушкой. Мы всегда встречались тайком...

— Не понимаю... Столько лет... Почему вы должны были скрывать ваши отношения от всех?

Дама печально улыбнулась:

— Мезальянс, дурной тон. Еще живы были мои родители. Они бы не перенесли такого позора! Никто не должен был знать. Мы только в последние годы жили вместе. Уже можно было... — она опустила глаза.

Володя был потрясен этой трагедией. Вся жизнь прошла таким образом, чтобы прятать ее от всех! Тайком, урывками любить, из последних сил скрывать свое счастье и ждать, когда жизнь со всеми ее проблемами и радостями проскользнет, как мимолетная тень. Володе стало грустно. Сколько таких изломанных жизненных историй было погребено под такими чугунными плитами, как происхождение, положение в обществе, обязанности, общественное мнение! Зачем? В первую очередь — зачем?

— Я помогу вам, — Сосновский никак не мог отойти от грустной истории этой жизни. К тому же ему действительно было интересно: что может быть лучше, чем найти пропавшего человека?

— Я помогу вам, — твердо повторил Володя, — расскажите мне все. Итак, по порядку. Где вы живете?

— Мы жили в самом низу Греческой улицы, там, где она пересекается Итальянской, — сказала дама, — я и сейчас живу там. Ближе к Польской и Канатной, вниз. Доходный дом.

— Вы жили вдвоем?

— Да. Когда-то это была квартира родителей Эдика, ну, одна из его квартир, — пояснила дама, — я переехала к нему. Сама я жила на Ришельевской. Это было недалеко оттуда.

— Итак, вы жили вдвоем. Чем занимался Эдик?

— Он служил сторожем при гостинице, дежурил сутки через двое, но все знали, что он один из лучших проводников в городе по катакомбам. Он водил туда разных людей.

— Бандитов? — уточнил Володя.

— Да, — кивнула дама, — к его услугам обращались многие короли. Если спрятать было что нужно, или пересидеть время, или тайный ход к морю... Додик был марвихером при Японце, его уважали. И Эдика уважали тоже.

— Значит, бандиты не могли его убить? — уточнил Володя.

— Нет, конечно! — воскликнула дама. — А зачем? Эдик был нужен воровскому миру. Кто, как не он, знал катакомбы? Уличные короли ценили таких людей. Нет Эдика — нет проводника. Путь в катакомбы закрыт.

— Он водил туристов?

— Приезжие мало интересуются катакомбами, — дама покачала головой, — Эдик водил в катакомбы тех, у кого был там свой интерес.

— А как узнавали о нем?

— А как узнают в Одессе? Все друг о друге всё знают. Когда надо найти человека, сразу молва. Так со всем. Одесса такой город. Этого совершенно нет в Киеве, к примеру. Там по-другому. Но Одесса такой город, где все знают о всех.

— Это так, — кивнул Володя, который уже стал понимать эту особенность одесского сарафанного радио, абсолютно необъяснимую для всех других городов.

— В тот день они пришли в три часа ночи. Постучали в окно — мы ведь живем на первом этаже. Позвали Эдика. Он вышел. А потом вернулся и сказал, что есть клиенты. Им срочно нужно в катакомбы на Канатной, в районе Карантинной гавани.

— Вы их видели? Сколько их было?

— Двое. Одного я запомнила очень хорошо. Подглядела в окно. Красивый мужчина. Высокий, статный. И говорил вежливо, в отличие от второго. Но я боюсь из-за того, что Эдик мне сказал, кто они... — дама понизила голос. — Это были представители большевистского подполья. Они были... красные...

Тусклые лучи холодного зимнего солнца упали на разобранную постель. Несвежие простыни свешивались к полу. Но для Кирсты даже это тусклое подобие одесского солнца было слишком жарким. На ее бледном лице появилась болезненная гримаса. С трудом встав с мягкой постели, Кирста тщательно задвинула штору. Тело ее было болезненно худым. Тощие ребра, впалые бока просвечивали сквозь грязную комбинацию. Острые колени были настолько худы, что моментально вызывали ассоциацию с какой-то неизлечимой болезнью.

Таня подумала, что Кирста уже очень давно сидит на кокаине. Этим объяснялась и ее болезненная худоба, и нервное подергивание ноздрей, от которого по ее некогда красивому лицу пробегали быстрые и мучительные судороги.

Кирста была латышкой. По-русски она говорила плохо, с акцентом. Непонятно, как она попала в Одессу, объяснить этого она так и не смогла, многие судьбы перемешала, выбросила из жизни, как лишние тузы из карточной колоды, беспощадная, бессмысленная война. Это был нежный и хрупкий цветок Балтики, зачахший под палящим одесским солнцем.

Таня с горечью смотрела на Кирсту, не узнавая ту изящную, хрупкую девушку, с которой познакомилась много лет назад. Она начинала уличной на Дерибасовской. Таня познакомилась с ней в компании Лизы, Иды и Цили, как только переехала с бабушкой на Молдаванку. Но, в отличие от благородной Лизы, Кирста плохо сходилась с людьми: она была мелочна, скупа, надменна. И все время стремилась уйти с улицы. Постепенно она перешла в заведение высокого класса. Все девушки диву давались, как ей это удалось — обычно заведения не брали к себе уличных.

А потом Кирста стала петь. У нее обнаружился довольно неплохой голос. Она стала выступать в ресторанах и пользовалась успехом у публики. Кирста могла бы стать настоящей звездой, если бы... Если бы не кокаин.

Кокаин и привел ее в заведение Берты, где она арендовала комнату — своего жилья у нее никогда не было. Кирста все еще пела в ресторанах, а в свободное время обслуживала клиентов заведения Берты. Так было до последнего времени, пока у нее не появился один постоянный клиент. Несмотря на то что он приходил редко — не чаще раза в две недели, Берта не решалась выпускать Кирсту к другим.

Клиентом Кирсты был лже-Японец. А рассказал об этом Тане Витька Грач. Ей пришлось приложить для этого немало усилий. Никого еще она не обхаживала так, как этого приблудного Витьку Грача!

Сама же Таня выглядела прекрасно. Беременность пошла ей на пользу. Она расцвела — стали лучше кожа, волосы. И у нее был совсем маленький живот. Настолько маленький, что легко прятался под пышной юбкой.

— Девчонка у тебя будет, помяни мое слово! — предрекала Циля, которую беременность Тани привела просто в щенячий восторг. Сама она не могла иметь детей. Это были издержки Цилиной профессии и ее страшное горе. Именно поэтому она окружила Таню повышенной заботой и ворковала над ней так, как никто и никогда.

Таня по-прежнему жила у Цили, к которой переселилась и Ида с малышкой. Ида так же сдувала с Тани пылинки. Виктор, муж Цили, был настолько хорошим человеком, что с радостью принял под своей крышей и сестру жены с дочкой, и Таню, и не думал никуда отпускать.

Долгое время провозившись с Витькой Грачом, Таня наконец выпытала запретную информацию — имя зазнобы лже-Японца, которое Витька узнал от одного из самых близких людей главаря. Сам лже-Японец не контактировал с людьми своей банды, и Витька Грач ни разу не видел его в лицо. Тане это казалось странным. Остальным бандитам тоже. Но в последнее время банда лже-Японца проворачивала настолько серьезные дела, что всем доставались просто шикарные куши. А потому бандиты закрывали на все глаза.

Но имя зазнобы главаря Грач узнал. Он очень хотел угодить своей марухе — Варьке Разгром. Она произвела на него настолько сильное впечатление, что он не узнавал сам себя! Таким всегда было воздействие сильных людей на слабые натуры. Под влиянием странной воровки Варьки Разгром, не похожей на всех остальных представительниц бандитского мира, Грач становился лучше. И Таня с удивлением видела в нем таким перемены.

Он и принес ей имя Кирсты. И для Тани это стало просто шоком — ей казался странным такой выбор. Она слишком хорошо знала настоящего Японца и его людей. И знала, что их внимание Кирста не привлекла бы никогда.

Задернув штору, Кирста снова опустилась на кровать. По лицу ее прошла болезненная гримаса.

— Плохо тебе? — с сочувствием спросила Таня.

— Ох, и не говори... — скривилась Кирста, — сдохну скоро... Да оно и к лучшему! Лучше сдохнуть, чем такая жизнь.

— Бросила бы ты порошок свой, — Таня прекрасно понимала, что впустую сотрясает воздух.

— Какой порошок? Отстала ты, подруга! — хохотнула Кирста и вдруг резко вытянула голую левую руку вперед: — Вот, смотри.

На желтоватом изгибе локтя переливались три страшных цвета — синий, багровый и черный. Сгиб был похож на синяк, который не сходил давным-давно, он был от исколотых вен, превративших руку Кирсты в ужасающий знак близкой смерти.

— Давно? — Таня вздрогнула.

— Давно, — кивнула Кирста. — Морфий. Мне с ним хорошо жить. Мне помогает.

И Таня вдруг поняла, что это правда. Вся жизнь Кирсты наверняка была непередаваемой трагедией, хоть Таня и не знала ее в подробностях. А потому лучше было совсем ничего не говорить.

— Он знает, этот твой? — не могла все же не спросить Таня.

— А какое ему дело? — Кирста насмешливо пожала плечами. — Кому есть дело до меня? Разве было дело кому-то из мужчин?

Это тоже было правдой. Вся жизнь Кирсты и таких, как она, промелькнула, как крошечный мотылек на солнце. А потом — горстка едва заметного пепла, когда в солнечный свет для них превратился манящий электрический фонарь.

— Ладно... Что ты... Зачем пришла? — Кирста вытянула вперед тощие ноги. — Я за тебя всё... Ты знаешь... Завсегда...

— Знаю, — кивнула Таня, — и я за тебя тоже. За тебя и таких, как ты. Расскажи о нем.

— А так ничего и не расскажешь, — Кирста задумалась. — Обыкновенный он. Как все мужчины. Немногословен. И внешность обычная. Скупой. Денег почти не дает. Так, мелочь. Как он говорит: на булавки. А там и на четверть дозы не хватит. Он только думает, что я не принимаю других мужчин.

— На булавки? — Таня заинтересовалась нестандартным выражением. Тогда так никто не говорил. Такая словесная характеристика уже давала определенный портрет.

«На булавки» — так в те времена, когда существовали гувернантки, гимназии, статские советники, подканцеляристы, чиновники по особым поручениям при главном полицеймейстере, говорили люди среднего класса, такие вот чиновники или небогатые дворяне, люди со скромным доходом, но пытающиеся быть щедрыми.

Эта фраза могла прозвучать из уст учителя гимназии, опять-таки чиновника, сельского помещика, какого-нибудь мелкого служащего... Так не сказал бы военный. Так не стал бы говорить представитель знати — к примеру, князь вроде Сосновского. И, уж конечно, ­такое ни за что не произнес бы человек из простонародья или уголовник. Уголовники попросту не знали таких слов!

Итак, Таня получила первую характеристику: бывший представитель среднего класса, буржуазии. Не из уголовного мира. И не богатый дворянин из высших кругов. Среднее положение до революции. Круг поисков сужается.

— Он высокого роста или низкого? — продолжала допрос Таня.

— Скорей, высокого. Но не очень. Не дылда.

— Волосы темные или светлые?

— Темные... Но не чернявые, — задумалась Кирста, — как каштан.

— Глаза?

— Я что, в его глаза всматривалась? — Кирста снова пожала плечами.

— Крестик на груди носит?

— Нет.

— Обрезан?

— Нет, — Кирста хихикнула.

— Ну вспомни еще хоть что-нибудь! — едва ли не взмолилась Таня.

— Он иногда говорит странно, — задумчиво произнесла Кирста, — я даже пару раз думала, что чокнутый. Так мне показалось.

— Что же он говорил? Вспоминай.

— Ангелом меня называл. Говорил, мой белокурый ангел. Во как! Ангел мой белокурый. И глаза так смешно закатывал... Странный. И еще кое-что было. Он любит, когда я встречаю его в длинной белой ночной рубашке. До пят.

— Как это? — не поняла Таня.

— Ну, другие мужчины что любят? Чулки все любят. Пеньюары там кружевные, подвязки. А этот любит, чтобы я вырядилась в длинную рубаху из белого полотна до пят и так его ждала. Да вот я тебе сейчас покажу!

Кирста открыла тумбочку возле кровати, порылась и извлекла на свет длинную белую рубашку из небеленого льна. Это был белый балахон с неглубоким вырезом, абсолютно не прозрачный.

— Какая странная вещь! — удивилась Таня. — Первый раз такое вижу! Где ты ее взяла?

— А я не брала! Он принес. Сам принес и дал. Вот, говорит, будешь так меня встречать. Каждый раз, как приду.

— Ну надень, — сказала Таня.

Кирста хмыкнула и, язвительно улыбаясь, натянула белый балахон. Выражение лица ее было таким открытым, что если бы лже-Японец увидел его, то сразу же отказался бы от своих эротических фантазий. Впрочем, нет. По словам Кирсты, он был чокнутым. И рубаха это подтверждала.

Кирста распустила волосы, которые повисли вдоль балахона слипшимися грязноватыми прядями. И Таня вдруг поразилась той перемене, которая произошла с ней.

Белое одеяние словно придало ей невинность. Весь ее облик стал трогательным и воздушным. И Кирста больше не была опустившейся наркоманкой, а превратилась в обиженную маленькую девочку, с которой так несправедливо обошлась жестокая взрослая жизнь.

— Ты действительно похожа на ангела! — во­скликнула Таня. — Никогда бы не подумала.

— Вот и он так говорил.

— А знаешь, на что похож этот балахон? — Таня вдруг вздрогнула от неожиданной, внезапно появившейся мысли. — В таких в церкви крестят! Ну, взрослые надевают его в момент крещения! Я пару раз видела такое. Давно. Еще когда ходила в церковь. Может, он оттуда и взял? Из церкви? Чтобы ты казалась ему святой?

— Я же говорю, он псих! — Кирста поспешила содрать с себя белое одеяние и, скомкав, швырнула его в угол. — Голова у него не в порядке. Мозги совсем больные.

Таня вдруг подумала, как правильно сделала, что разыскала Кирсту. Только от женщины, которая близка с мужчиной, можно получить самую полную информацию! Никто не расскажет ничего подобного. Никто не расскажет ничего более важного.

Так Таня получила от Кирсты и вторую нужную информацию: у человека, который выдает себя за Мишку Япончика, очень странные сексуальные фантазии, у него не все в порядке с головой. Это человек с больной психикой. У него, похоже, очень серьезные проблемы. А раз так, то уже две странные вещи — происхождение и расстройство психики — сужают круг поисков. А это очень важно.

— Да хочешь его увидеть — завтра увидишь! — вдруг совершенно неожиданно сказала Кирста

— Как это? — не поняла Таня.

— Концерт у меня завтра. В ресторане «Белая акация». Совсем недавно большевики открыли. Название-то какое дурацкое! Я там завтра петь буду. Он туда придет. Он всегда приходит.

— Один? — Таня опешила от неожиданности.

— Нет, с кодлом. Человек пять будет как минимум. Но он запрещает мне его узнавать. Он придет, но подойти к нему я не смогу. Давай знаешь что сделаем? Я песенку одну петь буду. Когда я пою, я в публику цветки швыряю. Так всегда делаю. Давай первый цветок я швырну в него. Ты увидишь и все поймешь. Ты только садись возле сцены.

— Конечно, сяду! Вот это удача так удача! — обрадовалась Таня.

— Не понимаю, зачем он тебе так нужен. Убить его хочешь? — вдруг выпалила Кирста.

— Ну... я... — смешалась Таня.

— А ты убей! — Глаза Кирсты сверкнули недобрым блеском, и на какое-то мгновение Тане вдруг приоткрылась истинная часть ее души, то подлинное, что было скрыто глубоко-глубоко. — Убей гада! Убить его надо! И таких, как он. Какой я ему ангел? Сам «ангел, ангел, вся в белом», а пытался вылечить? Какое ему дело, что подохну я через год? Ангел... Балахон белый. А я от морфия подыхаю! И чахотка у меня... начальная форма... давно уже... я потому морфий и стала принимать. Болела все время. Ненавижу! Ненавижу таких, как он! Берут, попользуются — они-то в белом! А что в мою душу? За что?

Внезапно Кирста зарыдала. Заломила руки некрасивым, не картинным жестом. Рухнула лицом в подушку. Худенькие плечи сотрясались. Таня проглотила горький комок.

В ресторане яблоку негде было упасть. И Таня ерзала на неудобном стуле на месте возле стены. К счастью, столик был расположен совсем близко. И отсюда Таня отлично видела и саму сцену, и всех, кто сидел поблизости. Кирста еще не выступала. За соседним столиком от Тани сидели Коцик и Топтыш. А напротив ерзал Витька Грач, чувствующий себя неуютно в таком месте. И напрасно. Большинство публики в зале составляли одесские бандиты — главари банд и их спутницы. А у кого еще были деньги ходить по кабакам?

Таня взяла с собой Грача неспроста — его компания позволяла ей здесь находиться. Кроме того, ей очень хотелось проверить, действительно ли Витька не знает лже-Японца в лицо.

Но накануне Таня не спала всю ночью, ее мучили смутные, тяжелые мысли. Сердце сжимал черный обруч тревоги, который она не могла ни понять, ни объяснить. Поэтому с утра Таня решила взять с собой в ресторан и Коцика с Топтышем, как гарантию своей безопасности. Пусть присмотрят, если что.

Грачу Таня сказала, что в ресторане они будут воровать камни. Надо же было что-то придумать! Но Грач воспринял ее слова всерьез. Он бесконечно ерзал на неудобном сиденье и время от времени задавал неудобные вопросы. В отличие от Коцика и Топтыша, которые вопросов не задавали вообще.

— А камни где? За шо брать? За как? — суетился Грач, и Тане захотелось стукнуть его бутылкой вина, которую, расщедрившись, он заказал. После очередного вопроса Таня уже хотела ответить что-то резкое, как вдруг к их столику приблизился какой-то мужчина, нетвердо стоящий на ногах, и хлопнул Грача по плечу.

— Это шо, ресторан? Вот раньше было... Есть за шо вспомнить... А тут развели бодегу...

Мужчина обернулся, и Таня с ужасом разглядела, что это Багряк — авторитетный вор, который был на сходе. Но, к счастью, он ее не узнал, потому что вообще не всматривался в нее. К тому же Багряк был слишком пьян. И даже если бы очень хотел, все равно не смог бы ничего разглядеть.

— Шо, работа? Здеся? Да здеся не публика, а одни задохлые швицеры! — Не дожидаясь приглашения, Багряк уселся к ним за столик, и Таня едва не застонала от злости.

— Слышь, камни где? — не смущаясь присутствием Багряка, снова заерзал Грач.

— Эх, камни! Шо ты за камни знаешь, сопливый! — неожиданно встрял Багряк. — Вот я в свое время брал так брал. Одни «слезы Боженьки» чего стоили! Эх, не было равных Японцу! Великий был человек! Сам Боженька за ним плакал. А теперь...

Таня навострила уши. Уж что-то больно интересное показалось ей в этих странных словах.

— Что за слезы Боженьки? — спросила она.

— Белые. И каждый не меньше, чем с ноготь. А сверкали как... Ух, как сверкали... — вздохнул Багряк.

— Бриллианты? — догадалась Таня, вдруг вспомнив, что настоящий Японец питал слабость именно к этим камням.

— Их из иконы святой вынули, чтобы в Париж отправить. А Японец по дороге хотел перехватить. Страшно было... Я накануне в церковь ходил... Под иконой крестился... Японец ведь ни в Бога, ни в черта не верил, Зайхер тоже. А Фараон — тот вообще на идолов дохлых смотрел. Потому-то я свою долю тогда забрал, а они в катакомбах, под землей, спрятали. Безбожники...

Все в душе Тани замерло. Японец, Зайхер, Фараон! Спрятали свою часть добычи в подземелье, в катакомбах! Выходит, между ними была какая-то особая связь? Выходит, они не просто были близко знакомы с Японцем? Сердце Тани забилось в груди.

— Так это они с Японцем на дело ходили? За камушками? — приступила к допросу она. — Зайхер, Японец, Фараон и ты?

— Ну да... — Багряк икнул. — И еще один был... Странный... — он снова икнул.

— Чем странный? Как звали?

— Не было у него имени. Японец сказал: он бывший поп. Потому и хотел забрать «слезы Боженьки». Странный... Имени я его не знаю. Он без имени был. Я его здесь видел. Он здесь, на улице стоит. Потому и вспомнились мне «слезы Боженьки», — из пьяного Багряка слова лились беспрерывным потоком, и Таня возблагодарила высшие силы за этот подарок судьбы.

— Где же вы камни брали? Где это было? — допытывалась она.

— В порту. На лодке. А потом спрятали их под землей. Они спрятали. А я забрал. И пропил... — тяжело вздохнул Багряк.

— Где они спрятали?

— Там ход под обрывом есть. И этот нас туда завел... Этот... как его... Эдик... Он знал катакомбы. Внук его Додик был при Японце. На шухере стоял.

— И тот бывший поп с вами был?

— Японец его с собой не взял. Не доверял ему.

— А где камни сейчас?

— Под землей. Они там лежат. До лучших времен схованы. Японец был хитрый черт.

— А ты знаешь, где искать?

— То-то и оно, что не знаю! Зайхер и Фараон знали — но где они сейчас? Додик, внук Эдика, тоже знал. Да только сгинул с земли одесской. Искал его, да ни за шо не нашел. А Зайхер с Фараоном того... Им «слезы Боженьки» уже без надобности. Над ними живой Боженька плачет. Над босяками.

— А этот страшный, поп?

— Он же черт! — Багряк испуганно перекрестился и понизил голос. — Кто же черта о чем спрашивает? Черт завсегда черт! Душу выест за косточек. Нет, я ни за какие камни с ним больше не заговорю. У меня от него мороз по коже.

— Багряк, может, ты за него еще что вспомнишь? — не унималась Таня.

— И не спрашивай даже! И знать за то не хочу.

В этот момент по залу разлилась яркая волна серебристого звука, и Таня увидела на сцене Кирсту. В белоснежном вечернем платье с блестками она ничем не напоминала ту опустившуюся наркоманку, с которой Таня разговаривала. Кирста была прекрасна! Ее высокий голос казался серебристым. В нем были бархат и страсть, и на какое-то мгновение Таня забыла обо всем на свете, даже рассказ Багряка.

Но в глаза ей вдруг бросилась важная деталь — локтевые сгибы Кирсты закрывала плотная шаль из блестящей ткани, и это означало, что прекрасному голосу скоро суждено кануть в вечность. Недолго осталось ему звучать...

Эта печальная мысль вернула Таню к действительности, и она повернулась к Багряку.

— Давно это было? Давно с Японцем брали камни?

— Давно, — Багряк закатил глаза, — до войны. До красных. До этого всеобщего хипиша. До того, как с ног на голову, жопой кверху весь мир, как спичечный коробок... Хрусть под ногой — и всё...

Внезапно тело Тани пронзила такая острая боль, что, дико вскрикнув, она прижала руки к животу. Ребенок не просто бился в ней, ребенок колотил ее с такой силой, что невыносимые волны боли судорогой сводили низ живота. Это было больно и странно! Вот уже несколько дней Таня ощущала толчки ребенка, его движения доставляли ей огромную радость. Но только не так! В этот раз эту боль нельзя было выдержать. Тане мучительно захотелось в туалет. С изменившимся лицом она поднялась из-за столика.

— Эй, ты чего? — Витька распахнул глаза.

— Живот прихватило. Я сейчас...

Она стала пробираться между столиков, прижимая руки к животу. В самых дверях обернулась. В луче электрического прожектора Кирста казалась сияющим изваянием, настоящим ангелом, которому не место на земле. На какое-то мгновение Тане показалось, что за спиной у Кирсты выросли крылья — мощные крылья ангела, и она скоро взлетит.

Таня едва успела добежать до туалета. Умыла воспаленное лицо холодной водой.

— Что ж ты творишь... — нежно провела рукой по животу.

А затем... Дальше все произошло одновременно: звук и ощущение, что земля уходит из-под ног... Грохот, сотрясающий стены... Зеркало слетело и разбилось... Не удержавшись на ногах, Таня упала, страшно закричав. Из окон туалета вылетели стекла. С потолка посыпались камни, куски штукатурки. Не переставая кричать, Таня свернулась в клубочек на полу и закрыла голову руками...

Потом все смолкло. Медленно опустив руки вниз, Таня попыталась сесть. Стены туалета не рухнули, но повреждения были значительные. Рядом с Таней никого не было.

Стараясь двигаться очень осторожно, Таня поднялась на ноги. К ее огромному удивлению, с ребенком все было в порядке, мужественный малыш снова двинул ее в живот. В этот раз в ударах не было боли. Но ребенок бился, он был жив!

Что же произошло? Все указывало на то, что это был взрыв. И, по всей видимости, эпицентр находился в ресторане.

Идти Тане было тяжело, голова ее кружилась, а ноги были словно ватные. К тому же ее начало тошнить.

Преодолевая себя, она с трудом вышла из туалета в коридор. И попала в ад. Вокруг раздавались вопли, везде царил разгром. Вперемешку валялись куски мебели, части разорванных человеческих тел, окровавленные обрубки, на полу начинало загустевать море еще теплой крови.

Это был кошмар — двигаться среди изувеченных тел, зная, что все они мертвы, все! Ноги ее прилипали к окровавленному полу. Тане начинало казаться, что она умерла и попала в преисподнюю. Ей хотелось кричать, но она не могла. Фантасмагория этого ужаса просто уничтожила ее сознание, разорвала в клочья. И, подчиняясь какому-то странному, необъяснимому инстинкту, Таня продолжала двигаться вперед. Она должна была выйти, она должна была добраться до сцены. В ноздри бил ужасающий запах свежей крови — тошнотворный, с металлическим привкусом...

В зале находились и те, кто уцелел. Кое-как они выползали из-под обломков мебели. Везде раздавались стоны раненых. Таня думала не о них. Вот и сцена. Похоже, эпицентром взрыва было именно это место. Здесь было больше всего трупов — в таком жутком состоянии, что на них невозможно было смотреть. Но Таня заставляла себя смотреть... А потом понимание пришло — как удар, едва не сбив ее с ног.

Они все были мертвы. Все. И Кирста — в платье, ставшем красным от крови. И Коцик, и Топтыш, и Багряк, и Витька Грач... Отовсюду Таня видела остекленевшие, застывшие глаза. Ей казалось, что эти глаза вечно будут смотреть на нее.

Кровь, отдельные куски тел, обломки мебели, и снова кровь... И если бы она осталась за столиком, она тоже была бы мертва — вместе с ними. Ребенок спас ей жизнь.

Это было настоящим чудом, не иначе! И, прижав обе руки к животу, Таня отчаянно зарыдала, словно стремясь этим страшным криком вернуть себя к жизни.

Постепенно место взрыва стало заполняться людьми. Среди этих людей очень многие были в военной форме. На плечо Тани легла тяжелая рука, и, обернувшись, Таня разглядела пожилого солдата в потертой форме.

— Ранена?

— Вроде нет.

— Тогда идем.

— Куда идем? — Таня попыталась сбросить его руку. Но не тут-то было!

— Велено отвезти в тюрьму всех, кто выжил. Задержать до выяснения обстоятельств. В ресторане этом собирался сплошной бандитский элемент.

— Что за глупость! Здесь был взрыв!

— Бандиты и устроили! Несколько бомб бросили. Вишь, сколько людей погибло! Так что велено всех на месте задерживать! И разбираться.

— Отпустите меня немедленно! — Таня повысила голос и снова попыталась сбросить руку солдата.

— Тихо, девонька! Не дергайся, а то хуже будет! Вот следователю и расскажешь, что да как делала в бандитском кабаке!

Постепенно место взрыва стали заполнять солдаты, которые хватали, арестовывали всех, кто остался жив. Таня никогда еще не видела такой нелепой облавы!

Крепко сжав за локоть, солдат решительно повел ее к выходу. Во дворе стоял старый, побитый грузовой автомобиль. Тане помогли влезть на подножку, а потом втянули внутрь. Там уже сидели какие-то мужчины и женщины, девицы в откровенных концертных костюмах, которых взяли прямо за сценой, даже повар в белом колпаке и официанты с кухни. Всех, кто выжил во время взрыва, большевики задержали.

Только теперь Таня осознала, что, сумев чудом спастись от одной беды, она попала в другую. Документов у нее не было. Что говорить, она не знала. После того кошмара, что она видела, голова вообще отказывалась соображать. Но странное дело — несмотря на весь ужас ее положения, Тане не было страшно. Ей удалось сесть на какую-то скамью. Закрыв глаза, она покорилась своей судьбе.

Ехали долго. Внутри было тесно, ведь загрузили достаточно много людей. Несмотря на всю свою давнюю воровскую жизнь, Таня никогда не попадала в облавы и теперь даже не представляла, что ее ждет.

Что будет? Документов у нее с собой не было. Да, честно говоря, документов у нее не было вообще. Сгорели, исчезли, были потеряны — да и как ее могли звать? Кто она была? Алмазова, Шаховская, несостоявшаяся княгиня Сосновская, не случившаяся княжна? Таня вдруг четко, впервые в жизни осознала, что у нее нет имени. Но это не шокировало ее. Наоборот. Иногда очень выгодно быть тенью. В тени слишком многое можно скрыть.

Наконец автомобиль резко затормозил, и раскрытая дверь ощерилась штыками солдат:

— Выходить! По-одному!

Была ночь, но вокруг сплошным саваном лежал снег. Отражая свет луны, он отсвечивал белым, и оттого темнота казалась не такой беспросветной. Сквозь нее можно было смотреть. Выйдя наружу, Таня разглядела высокие кресты за покосившейся стеной кладбища. Их привезли к тюрьме, на Люстдорфскую дорогу. Впервые в жизни Таня должна была оказаться в этом страшном месте, о котором столько слышала, но не была в нем ни разу в жизни. Ей вдруг стало страшно. Так страшно, что онемели руки, плечи, костяшки пальцев. Таня задышала часто-часто, пытаясь прогнать страх.

Отряд вооруженных винтовками солдат перегнал задержанных через дорогу. Они перешли трамвайное полотно и оказались возле ворот в кирпичной стене. Ворота застонали с громким скрипом, отворяясь в этот другой мир. Еще мгновение — и они оказались в тюремном дворе, вымощенном широкими гладкими плитами.

Колонну завернули направо, провели в какой-то корпус, после чего велели спускаться по металлической лестнице вниз. Потом арестантов разделили на две части, одну — направо, другую — налево и загнали по камерам. Таня оказалась в большом, но низком помещении.

Там было темно. Темень под потолком рассеивали две керосиновые лампы, и вони от них было больше, чем света. Таня почувствовала страшную усталость. Снова начал ныть живот. Сесть в камере было негде, разве что на пол. Но усаживаться на ледяной каменный пол Таня не хотела. Она прислонилась к стене и прикрыла глаза.

Острый страх сменился апатией, и Тане вдруг абсолютно все стало безразлично. Это спокойствие было похоже на самое страшное отчаяние, потому что несло в себе такие же разрушительные плоды. Паника, страх парализуют волю, мешают возможности борьбы. Но и апатия также не дает сил бороться — потому что не хочется ничего, нет желания ни на что. Тане казалось, что она плывет над миром на двух огромных крыльях, которые уносят ее в вечность, в бескрайний молчаливый полет.

Резкий толчок в плечо вырвал Таню из оцепенения. Очнувшись, она увидела знакомое лицо торговки с Привоза — толстой бабищи с разукрашенным лицом и массивными золотыми серьгами. Несмотря на свою вульгарную внешность, она была неплохим человеком и всегда хорошо относилась к Тане.

— Алмазная, ты, что ли? Ты в облаву тоже попала?

— Фаня... — Таня машинально кивнула головой, — и ты была в ресторане?

— Мы с кумом день его рождения отмечали! Теперь и не усмотришь, где тот кум! Шо делать, Алмазная, ой, шо делать! Бабоньки, пошто да заперли нас тут!

Словно подчиняясь какой-то странной команде, все женщины вдруг заголосили одновременно, запричитали воющими голосами с такой силой, что охранник, находящейся по ту сторону камеры, загромыхал в железную дверь кулаком:

— А ну заткнитесь, суки! Всех пристрелю!

Все это напоминало сцену из иллюзиона. И Таня, не выдержав, засмеялась. От этого нелепого смеха ее буквально согнуло пополам. Распахнулись полы пальто, сползла шаль.

— Матерь Божья! — всплеснув руками, торговка Фаня уставилась на ее живот. — Да ты никак замуж вышла! Ребеночка ждешь!

— Жду, — устало подтвердила Таня.

— А ну быстро, бабоньки, зашевелились! — перекрывая всех, заголосила Фаня. — Тут девушка беременная, на сносях!

Тут же появились какие-то мешки. Положив один на другой, тетки накрыли их своими платками, пальто, соорудив нечто вроде мягкого сиденья, и усадили туда Таню. Она с наслаждением вытянулась. Только теперь она поняла, как сильно устала. Ребенок мягко шевельнулся в ее животе.

— Когда ждешь? — спросила Фаня, поправляя Тане пальто, усаживая поудобнее и проявляя самое заботливое участие.

— К весне, — ответила Таня.

Ее всегда поражали новые стороны прежде знакомого мира, которые она неожиданно открывала для себя. В облаву попали люди, живущие, в основном, за гранью общества, — торговки, проститутки, воровки, мошенницы всех видов и сортов. Эти женщины находились вне морали, вне добра. Но именно они с такой трепетностью относились к тому, что никак не могло появиться в их жизни — к будущему материнству, проявляя гораздо большую чуткость, чем так называемые приличные женщины из общества. Таня вдруг вспомнила тюремные рассказы о том, что в тюрьме никогда долго не живут убийцы детей. Если женщина попадает в тюрьму за убийство ребенка — своего или чужого, не важно, ее быстро убивают сокамерницы, инсценируя самоубийство. С детоубийцей расправляются по женским тюремным законам. Она никогда не доживает до конца срока — потому что женские законы тюрьмы могут быть более жестокими, чем мужские.

Для этих женщин, опустившихся на самое дно и растерявших в своей жизни все возможные правила приличия, материнство было святостью, и эту святость возносили на пьедестал, словно поклоняясь тем женщинам, которые могли сделать то, что уже не могли они, — родить. Даже несмотря на всю свою воровскую славу, Таня была в полной безопасности в камере, в тюрьме, — под защитой этих женщин, снявших с себя пальто и платки в ледяной тюрьме, чтобы поудобней ее усадить.

— Да ты бледная, на тебе лица нет, — забеспокоилась Фаня, — эй, а ну воды надо!

Тут же принялись стучать в дверь и требовать воды. Вода появилась скоро — к огромному удивлению Тани. Охранник просунул полную кружку, и Тане действительно стало от воды лучше, от ледяных глотков прояснилась голова.

— Где твой муж? Как ему сообщить? — беспокоилась Фаня.

— Как тут сообщишь, — Таня пожала плечами, — потеряла в этой толпе.

Несмотря на отношение этих женщин, она все-таки не решалась сказать, что никакого мужа у нее нет.

Сколько времени прошло, она не знала. Но тут с грохотом распахнулась дверь.

— А ну выходить, сучки! — зычно рявкнул охранник в толпу перепуганных женщин. — Все во двор!

Таня вышла вместе со всеми. Их гнали солдаты со штыками наперевес, будто они были какие-то бандиты. В тюремном дворе их выстроили в шеренгу. Толпу сковал страх. Слишком много страшных слухов ходило об этом месте. И каждая женщина с замирающим дыханием словно ждала своего приговора.

На земле плотным слоем лежал снег. Было страшно холодно. Таня поплотней запахнула пальто, завернулась в шаль. Все это скрыло ее выступающий живот, и теперь она ничем не отличалась от остальных.

Громко что-то стукнуло, похоже, распахнулись какие-то ворота. Раздались гулкие шаги. И вскоре перед ними появилась группа людей. Впереди всех шел белобрысый толстяк, какой-то скособоченный. Он широко улыбался во весь рот, но Таня увидела, что у него совсем не доброе лицо. Судя по всему, это был весьма лицемерный и опасный человек, от которого нельзя было ждать ничего хорошего. Очевидно, это почувствовали и остальные женщины. А потому все притихли и застыли в напряженном молчании.

Толстяка окружала группа солдат. Внезапно они расступились, и... Тане вдруг показалось, что у нее остановилось сердце. За спиной толстяка был Володя Сосновский! Она не поверила своим глазам! Но это был действительно Володя. И тут она машинально сделала шаг вперед.

Его глаза скользнули по ее лицу. Было видно, что он сразу ее узнал. Но на лице его отразилось уже знакомое ей отвращение. Отвращение, полоснувшее ее словно по сердцу ножом...

Таня задрожала. Она поняла, что сейчас потеряет сознание. Это отвращение на его лице ее убило полностью — она всерьез испугалась, что вот так, без чувств, рухнет бесформенной глыбой на снег. Но лишь одна мысль придала ей сил, мысль, возникшая оттого, что она слишком хорошо знала Володю: эту потерю сознания он посчитает фальшивой, и она вызовет в нем еще больше отвращение. Поэтому, собрав всю себя, Таня продолжала стоять, не обращая внимания на боль.

Толстяк выступил вперед, окинул женщин доброжелательной, светящейся улыбкой и мягко, словно говорил приятные для них слова, произнес:

— Ну что, чмары? Кто к стенке хочет? — и продолжал улыбаться.

Всё вокруг сковала застывшая тишина.

И тут его голос переменился. Зазвучал злобно и резко:

— Так, кто видел, как Японец бомбу в ресторан бросил? Кто скажет, что видел, и это Японец, — отпущу нахрен. А кто не видел — ту к стенке! Вон туда, на задний двор! И не шучу я, бабочки! С вами, чмарами, без всяких шуток! Так что вы мне скажете?

— Ты... да при чем тут Японец? Красные твои шкуры людей замочили почем зря! Ты... — громко выкрикнула одна из молоденьких проституток, и было страшно слышать, как хорошенький накрашенный рот изрыгает слова из лексикона опустившегося портового грузчика.

— Самая умная, значит? — осклабился толстяк.

— Да пошел ты... — не остановилась проститутка.

И тут толстяк сделал знак рукой. Два солдата, подхватив девицу под руки, швырнули ее к стенке какого-то сарая. Немного развернув жирный корпус, толстяк вынул из-за пояса тяжелый армейский наган и, прицелившись, не задержавшись ни на секунду, выстрелил женщине в голову. Ей снесло половину лба, и она, даже не поняв, что произошло, рухнула вниз, в снег, как подкошенная...

По толпе пронесся страшный вскрик, перешедший в хрип. От лица Володи отхлынула вся кровь, а руки его задрожали. Таня знала, что, будучи мягким по характеру, он не выносил подобных зрелищ. Толпа женщин замерла.

— Так кто следующий? — Толстяк невозмутимо сунул дымящийся наган за пояс. — Вы ж учтите, сучонки, что стрелять вас всех без всякого разбору могу хоть до утра! Тута велено с задержанным бандитским элементом поступать по законам военного времени, ну а вы кто? Вы все суки, шалавы и воровки. Так шо без вас земля чище станет. Ну, так кто бросил бомбу в ресторан?

— Японец! Его люди! Это он, точно! — раздалось сразу со всех сторон.

Толстяк, смеясь, обернулся к Володе:

— Учись, толстолобик! Ишь, как бодрячком рапортуют!

Таня понимала, что это циничная, жестокая комедия. Но цели ее не понимала. Здесь шла какая-то ужасная игра, которую она не могла пока разгадать. Выкрики из толпы усилились. Толстяк потирал руки:

— Вот и отличненько!

Затем, обернувшись к солдатам, он что-то сказал, и те опустили штыки. В толпу же выкрикнул:

— Пошли все вон, суки! Нечего мне тюрьму захламлять!

Стараясь идти как можно быстрей, женщины двинулись к воротам. Все еще в шоке от пережитого потрясения, бежать они боялись.

Закончив «показательные выступления», толстяк ушел куда-то в сторону, и Володя остался на снегу один. Таня приблизилась к нему, но он отвернулся. Однако ноги Тани, помимо ее воли, несли ее к Сосновскому, к ее Володе.

Она не собиралась никогда говорить с ним, но вдруг оказалось, что жизнь сделала это за нее. И вот она стояла перед ним, застыв, как изваяние, на краю той черной пропасти, которая существовала между ними.

— Уходи, — первым сказал Володя, и они встретились глазами, их взгляды переплелись так крепко — не разорвать, — иди домой.

— Нам надо поговорить, — сглотнув комок, ответила Таня. Ей казалось, что его слова забирают из нее все силы, выпивают всю ее кровь.

— Не о чем разговаривать, — отрезал он.

— Это важно, — голос Тани сорвался.

— У нас больше нет с тобой важных тем, — Володя отвел глаза в сторону. — Уходи.

— Я должна сказать тебе что-то очень важное! — Таня повысила голос. — Это действительно важно! Я должна сказать!

— Какое мне дело до твоих важностей? — ухмыльнулся Сосновский и посмотрел на нее с презрительным холодом. — Ты же сама ушла! Ты бросила меня в той гостинице, в Аккермане. Этим ты мне показала всё. Я понял. Ты показала правильно, — он кивнул. — Так что больше не о чем разговаривать. И мне абсолютно все равно, что ты можешь сказать. Ты ушла, тебя нет.

— А сколько раз ты уходил? — Таня попыталась спокойно выдержать его взгляд. — Сколько раз ты меня бросал?

— Это другое. Не перекручивай слова! — взвился он. — В любом случае, это все в прошлом, — Володя успокоился и развернулся, собираясь уходить. Таня помимо своей воли, не помня себя, вцепилась в его рукав:

— Володя, пожалуйста! Я должна тебе сказать! Это очень важно!

— Отпусти... — Он холодно и как-то брезгливо отцепил от рукава ее пальцы, и в этом жесте было столько презрения, что Таня опешила.

— У меня будет... Я жду...

— Ты не понимаешь, — не дослушав, Володя перебил ее на середине фразы, явно не собираясь дать ей возможности сказать. — Я тебя больше не люблю. Ты меня не интересуешь. Оставь меня в покое.

— Речь не о любви! — Таня была исполнена решимости отчаяния. — Я должна сказать, что... Это очень важно! Ты должен знать, услышать... У нас будет...

— Я женюсь, — произнес внезапно Сосновский.

— Что?.. Что ты сказал? — Таня запнулась и вдруг испытала такую боль, словно ее ударили ножом.

— Я женюсь на следующей неделе. Ее зовут Алена. И я ее люблю, в отличие от тебя. Видишь, на тебе я не хотел жениться. А на ней женюсь, — спокойно сказал Володя.

— Это неправда, — против воли глаза Тани наполнились слезами.

— Правда, — жестко отрезал Володя. — Ты можешь реветь сколько угодно, но это правда. Я не хотел говорить, но ты меня вынудила. Видишь, между нами все кончено. Уходи.

Сквозь слезы Таня смотрела на его лицо. Сосновский намеренно хотел причинить ей боль, и он говорил все это сознательно. Это можно было прочитать по его глазам — она всегда умела читать по его глазам.

Развернувшись, Таня медленно пошла прочь, к раскрытым воротам тюрьмы, стараясь идти осторожно по снегу, чтобы не поскользнуться и не повредить ребенку.

Выйдя из тюрьмы, она остановилась на Люстдорфской дороге, не зная, что делать дальше.

— Таня! Постой! — резкий оклик заставил ее обернуться. К ней по снегу бежал Ракитин.

— Я только что узнал про облаву, только приехал... Таня! Что с тобой? Тебе плохо?

Как подкошенная, она рухнула на руки Сергея... Придя в себя, Таня поняла, что лежит на кожаном сиденье автомобиля. Рядом с ней сидел Ракитин. Машина мчалась сквозь ночь.

— Ты ждешь ребенка, — утверждающе произнес Ракитин.

Таня заплакала. Он обнял ее за плечи.

— Где его отец?

— Отца нет. Он женится на другой.

— Не плачь, — Сергей обнял ее крепче. — Я помогу тебе. Хочешь, это будет наш ребенок? Я признаю его своим.

— Что ты сделаешь? — Таня даже плакать перестала.

— Мы поженимся, и никто не узнает. У ребенка будет мое имя. Я... — Ракитин замолчал.

А Таня захлебнулась рыданиями. Так, рыдая, она больше не слышала никаких слов, даже не понимая, что прячет лицо на груди у Ракитина.

К полуночи пошел снег, сплошь заметая мощенный плитами двор тюрьмы. И тут Володя не выдержал. Несколько часов этой ночи стали мукой — и совсем не потому что по приказу Патюка ему пришлось следить, как переписывают данные тех, кто попался в облаву... Перед ним все время стояли глаза Тани, ее одной.

Он резко схватил ведомости, перепугав молоденького солдата.

— Женщина эта, что со мной разговаривала... Через ворота ушла... Где она? Как записалась?..

— Так записалась... — перепугался паренек, — ну вот, вначале...

Глаза Володи бегали по списку имен. Ни Татьяны Алмазовой, ни Алмазной в нем не было.

— Где она записана? Как? — он стал трясти мальчишку, как грушу, не понимая, что переносит на него свою собственную вину.

— Так не знаю я... — воскликнул солдатик.

И тогда Володя не выдержал. Он выбежал за ворота тюрьмы, все надеясь, что Таня не ушла, что она его ждет. Падал снег. За воротами никого не было. Белоснежный саван мягко накрывал покосившиеся кресты Второго Христианского кладбища, как периной из лебяжьего пуха. Мрачные тени выбитых в стене камней отсвечивали страшными проемами. Люстдорфская дорога была пустой. Ни души. Никого. Только тошнота в сердце. И, опустошив свою душу этой мучительной болью, Володя вдруг четко осознал, что ему некуда идти. Потому что на самом деле только один-единственный человек был его домом...

Следы заметал снег, и не было ничего, кроме мягкой перины из пуха, такой же холодной и заманчивой, как проскользнувшая мимо смерть...

Внезапно Володя понял, что не сможет вернуться домой: лица Алены он просто не вынесет! Это было выше его сил. А потому он медленно поплелся по снегу в сторону города.

В редакции между тем было светло и тепло. Несколько человек чаевничали, разложив на свежем выпуске газеты ломти глинистого хлеба и блюдце с желтоватым сахаром. От натопленной докрасна печки шел жар. Володя протянул застывшие руки к жаркому металлу.

Кто-то сунул кружку с чаем в его застывшие пальцы. Повеяло домашним уютом. А главное, никто не спросил, почему он здесь, почему не идет домой.

— А правду люди кажут, шо народ с облавы в тюрьме постреляли? — спросил один из его людей, бывший солдат, пока так до конца и не освоившийся здесь.

— Нет, это... — Перед глазами Володи вдруг встало тело женщины с простреленной головой, лежащее на плитах тюремного двора. — Я не знаю... это...

— Значит, правда, — резюмировал солдат, подбрасывая дрова в печку. Они тут же занялись с громким треском.

Дверь распахнулась, и на пороге возник заснеженный Савка. Но вместо того, чтобы идти к печке, он бросился к Володе:

— Тут это... Надо поговорить!

— Да ты отряхнись, согрейся... Чаю вон попей, — Сосновскому не хотелось разговаривать.

— Потом! Тут это... — Проявляя несвойственную ему наглость, Савка схватил Володю за руку и буквально вытащил в коридор. Плотно закрыл дверь.

— Да что случилось-то? — усмехнулся Сосновский, которому тревоги Савки казались несерьезными.

— Я видел, кто бомбу в «Белую акацию» кинул! — на одном дыхании выпалил бандит. — Наши это сделали! Красные.

— Что? — Володя не поверил своим ушам. Сказанное было настолько серьезно, что апатию его сняло как рукой.

— Однополчанин мой... Теперь в особом отделе ЧК по борьбе с бандитизмом работает, — продолжал, волнуясь, Савка, — в ударном отделе. Он бросил. И с ним был еще другой.

— Ты уверен? — нахмурился Сосновский.

— Да я своими глазами видел! Я с девчонкой был, мы в ресторан хотели попасть, — тараторил Савка, — стояли мы с тот самый момент, когда они зашли внутрь. Я ведь его остановил! Я остановил!

— Что он сказал? — Володя с трудом осмысливал услышанное.

— Сказал: уходи, Савка, отсюда, сейчас здесь жарко будет. Разгуляется бандитская сволочь. Так сказал. Ну, мне странно все это показалось. Отошли мы от входа. Они как выпустятся оттуда и ну бежать... А там взрыв!

— А ты уверен, то он работает в ЧК, в ударном отделе, что не перешел к бандитам? — допытывался Сосновский.

— Еще как уверен! — воскликнул Савка. — Нас же вдвоем распределили, как с фронта пришли. Меня в редакцию, а его туда. И трех месяцев не прошло!

— Зачем же красным это делать?

— Я тоже думал долго, а потом понял. Бандитов хотят стравить! Ведь в городе все уже говорят, что бомбу в ресторан бросил Японец! Ну, тот Японец, который за теперь правит в Одессе. Что хочет захватить территорию. Контроль в городе. А после этого начнется война банд.

Сосновский задумался. Он вспомнил Марию Никифорову, красную дьяволицу, которую они с Таней выгнали из города. Ведь точно такими же методами действовала она! Володя уже слышал, что от взрыва погибли многие авторитетные воры. И те, кто выжил, теперь пойдут войной на лже-Японца. Но зачем это красным? Зачем?

— Кто начальник этой ударной группы? — спросил Сосновский, хотя и так знал ответ.

— Так он же к вам до сюда ходит, тю! — присвистнул Савка. — Этот, Славко Патюк.

Володя вспомнил то, что произошло во дворе тюрьмы. Задержанных выпустили, чтоб они разнесли по всему городу весть о том, что бомбу в ресторан бросил Японец. Но тогда... тогда...

Патюк говорил, что хочет справиться с бандитами. Но такие методы — это настоящая подлость, особенно в городе, и без того обескровленном войной! Начнутся бандитские перестрелки. В них будут гибнуть мирные жители, случайно попавшие под пулю. А значит — страх, ужас, снова террор...

Сердце Володи обливалось кровью за город, который он уже привык считать своим. Какого черта эти твари приезжают сюда и устраивают здесь побоище? Сначала была приезжая Никифорова, теперь вот этот гастролер из села! Сколько зла он причинит Одессе этой своей заскорузлой глупостью и жестокостью: бросать бомбы, доносить, стравливать людей...

Володя чувствовал, как в глубине его души закипает страшный гнев. Он сжал кулаки. Надо бы выяснить, надо бы поставить эту тварь на место!

— Так делать-то што? — Перед ним стоял растерянный Савка, случайно сделавший это жуткое открытие.

— Я постараюсь выяснить, — сказал Володя. — А ты пока молчи, если не хочешь, чтобы тебя к стенке поставили. Никто не погладит тебя по головке за такое открытие. Не маленький уже, сам понимать должен...

Не зайдя в помещение редакции, Сосновский поспешил выйти в ночь.

К Патюку его пропустили беспрепятственно — он сам выписал Володе специальный пропуск, чтобы тот заходил в любое время суток и доносил. Почему-то Патюк считал Володю таким же, как он сам. Он думал, что Сосновский будет доносить на своих коллег и на бандитов.

— Ушел он, кажется. Но вы проверьте, — сказал охранник на входе, взглянув на пропуск Володи. Сосновский быстро заспешил вверх по мраморной лестнице бывшего дворянского особняка, где еще сохранилась красота оконных витражей из венецианского стекла и резные деревянные панели на стенах.

Коридоры были темны — в здании явно никого не осталось. Володя пожалел, что пришел сюда. Но под дверью кабинета Патюка пробивалась полоска света. Да и дверь была приоткрыта.

— Что ты мне мозги крутишь? — Володя различил громкий голос Патюка, который не умел сдерживать свои эмоции и явно разозлился не на шутку.

— Бомбами швыряться не надо было, — парировал кто-то мрачно и зло.

— Ты... меня учить будешь? Говнюк хренов? — громыхал Патюк. — Где камни? Отвечай, сволочь!

— Я и так отвечаю все время! — огрызнулся голос.

— Да, сука? — вкрадчиво заговорил Патюк. — И за что ты отвечаешь? Какой у нас был уговор? Вспоминай! Я тебя что, даром к бандюкам Японца приставил? Тебе до настоящего Японца как вшам до комара! Тебе что было велено? Узнать, где камни! С этим я тебя, суку, из петли вытащил! — С каждым словом его голос звучал все громче и громче.

— Уговора швыряться бомбами и меня в том обвинять у нас не было, — ответ прозвучал неожиданно грамотно.

— Да? — было слышно, что Патюк отодвинул стул и вскочил на ноги. — Да?! Я сам решаю, что делать! Сказал, что бандюки друг друга сами порешат, так оно и будет! И ты, сука, мне не указ! Ты лучше про свою шкуру думай!

— Так я и думаю, — печально ответил голос.

— Где камни? Последний раз тебя спрашиваю! — громыхал Патюк.

— Они молчали. Я пока не нашел, — вздох.

— Мозги мне крутишь? Молчали?! Значит, плохо спрашивал!

— Я хорошо спрашивал. Они все молчали перед смертью, — голос дрогнул.

— Ладно, — было слышно, что Патюк снова сел. — Проводника Японца в катакомбы нашел?

— Вы же сами знаете! — то ли удивился, то ли возмутился голос.

— Как там звали тварь эту бандитскую? — как бы проверяя, спросил Патюк.

— Эдик Шпилевой. Я завел его в катакомбы, но он не знал место клада. Пришлось его там убить...

— Но у него был внук, который вместе с Японцем участвовал в налете. Ты сам мне это сказал!

— Так внука еще раньше порешили. Кто — не знаю. Но старик внука разыскивал. Потому и повел нас в катакомбы.

— А какой толк с того, что повел? Клада вы все равно не нашли!

— Так убил я старика. Он больше никому ничего не расскажет, — твердо произнес голос.

— А нечего рассказывать, дурень! Те, кто знал про камни, мертвы, а мы до сих пор ничего не на­шли!

— Я не виноват, что вы искать не умеете. Я делаю свою работу.

— Ты, сопливая тварь, знаешь, с кем говоришь? — снова завелся Патюк. — Ты говоришь с начальником районной ударной группы ЧК по борьбе с уголовным и политическим бандитизмом! Ты знаешь, что я могу тебя к стенке поставить без всякого суда и следствия за пять минут? Ты кому мозги парить будешь? Я тебя зачем заслал в банду? Искать камни! А ты что творишь?

— Я ищу камни! Дайте мне время, — защищался голос.

— Времени у тебя нет, — хлопнул рукой по столу Патюк. — Я жду до конца недели. А потом... Учти, тварь. Я сделал из тебя Японца. Я тебя и прихлопну, как дохлую муху! Помни это!

Послышалась возня, и Володя в ужасе отскочил от двери, лихорадочно осматриваясь, где бы спрятаться. Дверь в темный кабинет напротив была приоткрыта. Он юркнул туда и тщательно прикрыл ее за собой. То, что он услышал, не было шуткой. Все это несло прямую угрозу его жизни. Сосновский не сомневался, что такое существо, как Патюк, привыкшее безнаказанно вершить судьбы живых людей, не оставит на нем живого места! Он уничтожит его с легкостью, лишь щелкнув пальцами.

Услышав, что из кабинета Патюка вышел какой-то человек, Володя выглянул в щелку, но смог увидеть его лишь со спины. Он разглядел высокого темноволосого мужчину в кожаной тужурке. Ничего примечательного в нем не было. Выждав минут пять, Сосновский вышел и постучал в двери Патюка.

— Чего тебе? — Лицо того было красным, а на столе перед ним стоял стакан, на дне которого, судя по всему, были остатки самогона.

— Переписали всех, — как бы смущаясь, произнес Володя. — Я вот спросить зашел...

— Чего спросить? — громыхнул Патюк, он был явно не в настроении.

— А в банде у Японца у тебя есть кто-то? — перешел Сосновский к делу. — Ну, информатор, который за ним следит? Если Японец бомбу бросил, информатор должен рассказать об этом...

— Может, есть, а может, и нет, — мрачно отрезал Патюк.

— Как это? — Володя сыграл, что не понял.

— Уходи-ка ты домой, не мозоль глаза! — гаркнул, не сдерживаясь, Патюк. Он допил самогон до дна, по-свински рыгнул и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Теперь начнется война банд, — сказал Володя, ничуть не смущаясь его хамством, — Одесса захлебнется кровью.

— Да по мне пусть перемочат друг друга, все чище будет! — зло выкрикнул Патюк. — Потому и была бомба, чтоб эти суки перестреляли друг друга!

Володя молча смотрел на него. Что и требовалось доказать.

Утро следующего дня застало Сосновского в небольшой греческой кофейне на Маразлиевской, возле Александровского парка. Напротив него в строгом костюме-тройке, как говорится, при невероятном параде сидел Туча, сейчас больше похожий на разбогатевшего торговца или врача, чем на одного из самых авторитетных бандитов в городе.

— Эдик Шпилевой... — Туча задумчиво возвел очи горé, — Эдик хороший был человек. Достойный. За сейчас таких и не встретишь.

— Про камни мне расскажи. Что за камни брал Японец? — оборвал его Володя.

— Шутишь? — Туча хохотнул. — Да Японец за столько камней взял, шо если за зубы спилить, не войдет ни в один рот! Он король был! А король играл камешками, как подгоревшими головешками.

— Эдик был связан с камнями? — пытал Володя.

— Постой... — Туча задумался, — за одно дело было. Оце вырваные годы! За шкуру соли под такое засыпали... Только то не за Эдик. Додик.

— Додик? — переспросил Володя.

— Додик, — кивнул Туча. — Был у Эдика внучок. Он его вырастил. Тот попросился в банду Японца. А потом провалил все дело. Японец здорово сердился за него, аж зубы шо не стер до башки. За него хвост навел. И за дурь Додика камни-то и спрятал.

— Ты можешь рассказать подробнее за эти камни? — настаивал Сосновский.

— Называли они их «слезы Боженьки». Бриллианты, — вздохнул Туча. — И брали где-то в порту. Их из города хотели вывезти. В деле Японец был, Зайхер Фонарь, Фараон, Багряк да этот вшивый швицер, Додик. Погоня за ними была. И Додик навел на эту погоню. Подробности уже не помню. Но их за выследили. Потому Японец и залег камни.

— Где залег? — не понял Володя.

— На дно. За катакомбы где-то в городе, возле одной из своих хат, — хмыкнул Туча. — А вот где — хай кошки за мозгом шкрябают! Авось дозашкрябаются.

— Значит, камни должны быть еще в тайнике? — переспросил Сосновский.

— А то за как! — подтвердил Туча. — Додик мертв, Зайхер, Фараон мертвы. И Японец... Боженьку ему небесного, хоть он в него и не верил. Да ведь давно позабыли за камни. Шо теперь? И Багряк мертв! Кому до того будет...

— А кто мог за эти камни узнать? — рассуждал вслух Володя.

— Да кто завгодно! — пожал плечами Туча. — Вон Багряк перед делом или за после дела в церковь ходил, грех с души снимать. Может, разболтал все священнику! Он верующий был. — Туча рассмеялся, показывая этим смехом полную невероятность такого предположения. Но Володя не смеялся. В его голове прокручивались разные версии — одна фантастичнее другой. Но ни на одной он не мог остановиться.

— Кто еще знает эту историю, кроме тебя? — прямо спросил он.

— Да всех разве упомнишь? — Туча пожал плечами. — Знаешь, сколько было таких историй? До звезд за небом под Пересыпью! Шарить в них до комы! А ты говоришь...

У Володи был только один выход, и он решил им воспользоваться. А потому на следующий день, для конспирации обмотавшись шарфом, отправился в районный отдел ЧК.

Патюк встретил его безрадостно. Лицо его было более красным, чем обычно, а под глазами пролегли черно-багровые круги. Из разговора охранников в коридоре Володя подслушал, что Патюк пил двое суток подряд, за что и получил выговор от самого высшего начальства. Начальство повелело явиться на работу в любом состоянии, и Патюк выполнил приказ. Но на лицо его было лучше не смотреть.

— А, явился, — поморщился он, — послезавтра бандитские разборки будут. Тисни статейку на первую полосу. Шоб завтра к ночи ушло в типографию.

— А откуда ты знаешь? — спросил Володя.

Патюк вскипел:

— Как ты меня уже достал... толстолобик! Толку от тебя никакого, только мозг выносишь! Откуда ты взялся на мою голову, интеллигент проклятый?.. Одни сопли и расшаркивание! Тьфу!..

Володя пробормотал что-то неопределенное и быстро покинул кабинет Патюка. Но по лестнице спускаться не стал, поскольку охраны рядом не было. А вот напротив находился просто замечательный чуланчик! В него Сосновский и юркнул, закрыв дверь изнутри захваченным из дому гвоздем.

План его был прост: запереться здесь до ночи, подождать, пока опустеет здание, а затем залезть в кабинет Патюка и обыскать его. Для гарантии у Володи была с собой отмычка — напоминание о его славном репортерском прошлом, в котором он был лично знаком с самим Японцем и со всем уголовным миром Одессы... Но Володя не знал, запирается кабинет или нет, и самое главное — сможет ли применить отмычку.

Он чувствовал себя Шерлом Холмсом. Понятно, что добавлять темные очи и кепку было бы перебором, но вот перчатки у Сосновского были. Надев их, Володя сидел в чулане, примостившись на ведре, от которого шел запах хлорки.

Время шло медленно. В замочную скважину было видно, как входили и выходили какие-то люди. Наконец в коридоре появилась уборщица, шваркая грязной тряпкой. Володя перепугался, что она зайдет в чулан, но она прошла мимо. Сосновский расслабился и даже попытался заснуть.

Проснулся от резкого звука. Было около 10 вечера, когда Патюк наконец-то вышел из кабинета и отправился восвояси, шаркая больше обычного.

Выждав для гарантии минут двадцать, Володя вылез из своего укрытия. При этом он задел ведро, которое вывалилось в коридор через открытую дверь. Грохот был неимоверный! Сосновский замер, но никто не появился.

Дверь в кабинет была не заперта. У Володи был фонарик, но внутрь он зашел на ощупь, не включая его. И тут же смахнул вазу со столика возле двери. Снова стук, звон, грохот! Нагнувшись, чтобы собрать осколки, Сосновский порезал руку и оставил на столике кровавый отпечаток. Все было в точности так, как в романе про Шерлока Холмса! Чертыхаясь, Володя перевязал руку платком.

Кабинет был завален доверху, и еще больше, чем обычно, напоминал мусорник. Было очень сложно лавировать в этом море старых вещей, от которых шел затхлый запах помойки. Это и было настоящее лицо красной власти, дорвавшейся до богатств торгового южного города, — тупое и опухшее лицо Патюка, тащившего в свою нору без разбора всё.

Володя просто не поверил своим глазам, когда тонкий луч фонарика высветил в кабинете деревянную лошадку-качалку — детскую игрушку! Она была раскрашена в розовый и зеленый цвет, а грива у нее была из пакли. При каком обыске Патюк притащил ее в своей кабинет? У кого отобрал, зачем, для какой цели? Продать, передарить?..

В кабинете чекиста детская игрушка смотрелась зловеще, и Володя вдруг подумал, что это и есть отражение того, что происходит в городе, — ужас нелепой жадности спившегося подонка из самых низов, олицетворяющего собой верховную власть над всеми. В том числе и над детьми.

Думать об этом было так же опасно, как держать ядовитую змею голыми руками. И Володя, отбросив все мысли, пробился к столу.

Он также был завален — в основном бумагами. Сосновский начал пытаться выдвигать ящики. И первый же оказался заперт. Тут и пригодилась отмычка! К огромному удивлению Володи, она сработала с первого раза, хоть он и ковырнул наугад. Замочек щелкнул, и ящик выдвинулся.

Он был доверху заполнен старинными драгоценными иконами. В свете фонарика Сосновского хищно блеснули огранкой ряды крупных драгоценных камней. Володя наклонился и стал рассматривать их очень внимательно. На одной из них он обнаружил следы копоти — похоже, икону вытащили во время пожарища. На нескольких не хватало драгоценных камней. Но больше остальных его потрясла икона Божьей Матери с цветами: на ее оборотной стороне, на тонком дереве он увидел множество засохших багровых пятен. И чтобы понять, откуда они и что это такое, Сосновскому не надо было напрягать мозг.

Это настолько потрясло Володю, что он уронил окровавленную икону на пол. В тот же момент из-под треснувшего стекла выпала скомканная бумажка. Дрожащими руками Сосновский ее развернул. «Показать А. З.» — вот что он на ней прочитал. Володя узнал корявый почерк Патюка.

Волнуясь все больше, он стал выдвигать остальные ящики. Во втором не было ничего интересного — ворох ненужных бумажек, счетов, копии накладных... А вот в третьем ящике поверх бумаг лежала папка из дорогой свиной кожи. Выглядело так, словно Патюк специально для чего-то ее приготовил.

«Исключен из духовной семинарии. В 1917—1918 годах — Киевское ЧК. Основание: склонность к жестокости. Расстрельная статья заменена приговором в 10 лет. Особое внимание уделять на религиозную символику! Документы подтверждения снятия сана — Киево-Печерская лавра, отец Евстахий. Подтвердил перед расстрелом. Копия документов в Киевском ЧК под грифом «Совершенно секретно». В 1918 году отстранен от участия в операции «Шелковый путь» по выявлению шпионов Колчака на Дальнем Востоке. Основание: склонность к жестокости. Не рекомендуется использовать в операциях под прикрытием».

Все это было написано от руки. Это не был почерк Патюка. Володя задумался. Документы были похожи на вербовку агентурной сети. Судя по всему, Патюк собирал сведения. В голове Сосновского закружились вопросы: что еще за бывший священник? Что это за странные записи?..

Под бумагой лежал конверт с письмом. Володя развернул его и стал читать. «Бывший священник Алексей Зеленко подозревался в серии убийств на Дальнем Востоке. По заданию был отправлен в один из отрядов Колчака с целью установить источники финансирования и завладеть кассой отрядов. В процессе расследования, где может содержаться касса, им были убиты двое белых офицеров. Все они были распяты на деревянной крестовине, ноги связаны. В руки и ноги при жизни были вбиты гвозди, а смерть наступила в результате раны в область груди. Судя по всему, Зеленко пытался имитировать распятие на почве религиозного помешательства. Однако вина его доказана не была. Но Зеленко предпочли снять с операции и перебросить в центр, где он был направлен на работу в киевскую ячейку парторганизации.

А теперь я напишу вам то, о чем знают многие, но предпочитают молчать. Нет никаких сомнений в том, что бывший священник Алексей Зеленко был виновен в убийствах на Дальнем Востоке. Вы совершили большую ошибку, когда избавили его от расстрельной статьи. Поверьте, он будет убивать людей и дальше. Он опасен. Помешательство его носит религиозный характер. Поэтому как друг я советую вам как можно скорее убрать его из Одессы и тем самым избавить себя от будущей беды.

Я знаю, что произошло в Одессе — Зеленко убил двух бандитских главарей. Когда это станет известно, вы попадете под удар с двух сторон и будете в опасности. Первыми на вас объявят охоту бандиты, а вторыми — ваши же коллеги по партии, которые отправят вас под трибунал за то, что вы выпустили в город убийцу. Если бы не светлая память вашего отца, я не стал бы писать это письмо. Мне безразлична ваша судьба, которую вы безнадежно испортили, связавшись с чудовищем. Вы глупый человек, и делаете много глупостей. Вам не кажется, что пора становиться взрослым? Мой вам совет: избавьтесь от бывшего священника Алексея Зеленко! Убейте его, сошлите, отдайте властям. Иначе вы погибнете. С уважением, профессор Сикорский В. К.»

Прочитав, Володя закрыл глаза. Все ему казалось невероятным. Для чего Патюк приблизил его? Собирался последовать совету профессора? Теперь Сосновский точно знал, кто убил Зайхера, Фараона и Вальку Карася. Но кто же этот сумасшедший священник?

Больше в папке ничего не было. Сосновский попытался задвинуть ящик, но у него ничего не получилось. Дернув изо всех сил на себя, Володя едва успел поймать ручку ящика, которая отвалилась вместе с передней панелью. И тут он обнаружил тайник. Там лежал конверт.

Внутри конверта была обгоревшая карта. С удивлением Сосновский понял, что это карта Канатной улицы. Но, обгоревшая, она обрывалась в том месте, где спускалась к морю. Еще была приписка, где рукой Патюка было написано следующее: « 2 ИНКВЕЗИТОР (?) Барятинский».

Карту и записку Володя тоже сунул в карман. Больше ничего интересного в ящиках не было. Подсвечивая себе фонариком, Сосновский стал перебирать бумаги на столе.

В основном это были протоколы допросов. С огромным удивлением Володя обнаружил, что большинство допрошенных бандитов были из банды Цыгана.

С брезгливой гримасой он сдвинул в сторону сальные страницы газеты с остатками копченой колбасы — и такое было на столе Патюка! А вот под вонючим свертком обнаружилось кое-что интересное: белый, как будто нетронутый листок бумаги, на котором тем не менее едва заметно отпечатались буквы — что-то писали сверху. Володя, посмотрев по сторонам, нашел простой карандаш и стал аккуратно штриховать. Через мгновение появился следующий текст: «не 2 бомбы, а 3! Чтоб был Цыган. Больше людей! День. Докладывать лично мне. Исполнители те же, что в «Белой акации». Срок готовности сутки». Сосновский похолодел. Забрав все, что ему было нужно, он быстро покинул страшный кабинет.

Занимался рассвет. Таня с трудом повернулась на левый бок. Рука Ракитина упала с ее плеча. Она заботливо прикрыла Сергея одеялом.

С той страшной ночи, когда Володя навсегда вычеркнул Таню из своей жизни, она поняла очень много важного. Самым главным было то, что в жизни можно встретить многих, но настоящего друга — очень редко, это как подарок судьбы.

Таким другом был Гека. Таким другом стал и Сергей Ракитин. Измученное сердце Тани буквально разорвалось под напором его невероятной доброты. Ее сердце оставалось словно каменным и нерушимым во времена самых страшных потерь. Но именно доброта вдруг открыла в омертвевшем сердце Тани желание жить. И оно забилось, засочилось кровью, вдруг оказалось живым... Зайдя в квартиру вместе с Ракитиным, она рыдала на его груди, а затем вдруг изо всех сил сжала его мокрыми руками. Обняла, притягивая к себе, целуя так, как не целовала никого в жизни, сраженная натиском не виданной ею никогда доброты.

В ту ночь Ракитин навсегда поселился в ее сердце, так же, как всегда жил в нем Гека, а еще раньше, до Геки, — жил Алексей... И ничего она не могла с этим поделать. Алексей был ее душой, Гека — плечом, Сосновский — любовью, а Сергей Ракитин стал ее надеждой. И когда Таня засыпала в его руках, ей казалось, что ее поднимают вверх светлые крылья ангелов, нежной мягкостью своих перьев обволакивая ее разбитую душу...

Тане с Ракитиным было хорошо. Он оказался умелым, заботливым любовником, и когда она была с ним, то всегда чувствовала, что он думает прежде всего о ней. Сергей относился к Тане бережно, был ласковым и страстным, сильным и мужественным, никогда не задавал вопросов. Оставшись в доме Цили в ту ночь с нею, Ракитин навсегда остался в ее жизни.

Через какое-то время Таня переехала в квартиру Сергея в Каретном переулке, в знакомые стены, которые больше не вызывали в ней боли. Ракитин добыл справку о беременности своей невесты, и поженить их должны были очень скоро. А вот венчаться в церкви Таня отказалась наотрез. Ракитин был чекистом, понятно, что ему были запрещены религиозные обряды, но, если бы Таня захотела, ради нее он нарушил бы закон... Но Таня была атеисткой большей, чем сам Ракитин. Она не ходила в церковь и знала, что не пойдет. Никогда. Таня не верила в Бога. Мысль, поселившаяся в ее душе в день похорон бабушки, со временем только окрепла и утвердилась. Бога нет — поняла она для себя. Никакого Бога нет. Есть только хаос, бессмысленный и жестокий.

Таня не спала. Обхватив колени руками, она села в постели. Ракитин, проснувшись, обеспокоился:

— Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

— Мне не нравится, что происходит в городе, — мрачно произнесла Таня. — Бомбу в ресторан бросили не бандиты.

— С чего ты это взяла? — удивленный ее словами, Ракитин тоже сел, потянул Таню к себе, и она доверчиво прислонила голову к его груди.

— Я все думаю... Даже самозванец бы этого не сделал! Это похоже на попытки стравить банды в городе. Я уже сталкивалась с таким.

— И кому это нужно, по-твоему? — Ракитин нахмурился. — А главное, зачем?

— Красным нужно, — сказала Таня. — Контроль над бандитами. Ну ты-то это знаешь!

— Знаю, — Ракитин вдруг стал очень серьезным. — Ты права. Но это не приказ из центра. Это делает Патюк. Это его личная инициатива. Он тварь, которую надо убрать из Одессы. Когда я найду его человека в банде самозванца, я смогу это сделать.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Таня.

— У меня есть информация, что этого человека без ведома руководства заслал в банду лично Патюк. Он один знает его. Но никогда не скажет об этом. Я не знаю, чего он хочет, — Сергей развел руками.

— Знаешь, — усмехнулась недобро Таня. — Это же сокровища Мишки Япончика. Твой вшивый начальник Патюк хочет присвоить их себе.

— Да, ты права. Это надо остановить, и я это сделаю. Уже скоро, — твердо сказал Ракитин.

— А я поговорю с Тучей. Пусть он всех предупредит. Я боюсь, что произойдет что-то ужасное.

— Не думай об этом! — Ракитин обнял ее и стал нежно гладить по волосам. Таня почувствовала себя на седьмом небе от счастья.

С каждым рассветом площадь за Староконным базаром заполнялась зверьем всех видов и сортов. Издавна в этом месте продавали живой товар: домашних животных и живность, которая могла бы пригодиться в сельском хозяйстве, в общем, все, что мяукало, лаяло, мычало, кукарекало и блеяло. Постепенно площадь заполнялась телегами, приезжающими из окрестных деревень. Хмурые крестьяне выгружали клетки с тощими кроликами и общипанными курами. Сюда же шли и одесситы в наивных попытках пристроить в хорошие руки народившихся щенков и котят.

Шум, гомон, крики, гвалт, визг поросят, кудахтанье кур, дикий собачий лай, кошачье мяуканье — звуки всех видов и сортов — это было одно из самых уникальных мест Одессы, где всегда, во все времена, бурлила жизнь.

Совсем рядом с этой площадью, в такой близости, что гомон и клекот доносились в открытые окна, находился трактир «У Староконки» — заведение, скажем так, более высшего сорта, чем все остальные в этом районе, потому что именно в этом трактире заседал Цыган, когда приезжал в город. Трактир «У Староконки» был его базой, местом, где он занимался делами и принимал многочисленных посетителей, которые пытались решать с ним разные вопросы.

Староконка издавна принадлежала Цыгану. Этот район он взял под себя еще во времена Японца. И дело было не только в том, что наряду с кошками, собаками и курами на площади за Староконкой продавали лошадей (а лошадьми изначально занимались только цыгане), а в том, что между Молдаванкой и Слободкой размещался достаточно большой хутор, на котором жили оседлые цыгане. Именно в этом месте и выстроил себе роскошный дом глава всех криминальных цыган — старейший одесский вор, естественно, по кличке Цыган, бывший в серьезном авторитете еще до появления Японца.

Староконку пытались делить многие. И во все времена этот жирный кусок города был камнем раздора для всех королей Молдаванки, мечтавших установить на рынке свою власть. Но так было до того момента, пока Цыган не решил осесть на том самом хуторе, который со временем стали обходить стороной все одесские воры. Осев, он принялся наводить порядок железной рукой.

И ему это удалось. Староконка пала, а после перестрелок там установилась только одна власть — Цыгана. И так было долгий период времени — необычно долгий для всех остальных районов.

При этом Цыган был очень стар. Он ходил с трудом, опираясь на толстую палку, и руки у него тряслись. Все реже и реже Цыган поднимался в город и занимал свое место в трактире. Время было неумолимо. Старел он, менялись времена. И это все вместе придавало ему серьезных забот. В конце концов груз трудностей, которые легли на его плечи, стал просто непосильным для старого человека. Будущее начало страшить Цыгана.

А потому он стал появляться в трактире все чаще и чаще, стараясь не обращать внимания на болезнь. Память о смутных временах терзала его душу. А приобретенное чутье ожидало угрозу со всех сторон. Цыгану было страшно. И, пытаясь обуздать свой страх, он старался защитить и Староконку. И применял для того любые методы.

Цыган сидел в трактире, склонясь над чашкой с дымящимся чаем. Лицо его было хмурым. Длинная палка стояла рядом со стулом. Он и сидел-то с трудом, и болезненные судороги время от времени пробегали по его лицу. Вообще-то, как старый человек, остро реагирующий на сырую погоду обострением всех болезней, Цыган должен был находиться дома, лежать в уютной постели. Но он не мог. А потому, сгорбившись, сидел в холодном трактире с печальным и усталым лицом.

Таня вошла в трактир, чуть замешкавшись в дверях. Сколько же лет прошло с тех пор, как она была здесь в последний раз! Это было так давно, что она уже и не помнила год. Бурная жизнь стерла годы в ее памяти. Таня жила с такой скоростью, что один год вполне мог сойти за десять. Иногда ей от этого становилось страшно. Но остановить бег времени она не могла.

Таня подошла к столику, за которым сидел Цыган, и села на стул напротив.

— Здравствуй, Цыган. Я получила твою запис­ку, — кротко произнесла она.

— Здравствуй, Алмазная, — Цыган глянул на живот Тани, уже довольно большой. — Как живешь, дышишь?

— Не жалуюсь, — усмехнулась она.

Записку Тане принес Туча. Лично. Ее верный друг из криминального мира был единственным, кто знал все подробности ее жизни. В том числе и адрес в ­Каретном переулке. Таня знала, что может не опасаться: Туча свято хранил тайну ее жилья и никому бы не сказал, где она живет. Он сам не стал скрывать, что удивлен.

— Цыган! Тот еще фраер! Промеж зубов проскочит, шо твоя вошь, — прокомментировал Туча, как всегда, эмоционально. — И шо ему понравилося? Зачем до тебя? — нервно побил он ногтями по столу. — Но надо сходить.

В записке Цыган приглашал Таню в трактир «У Староконки» для разговора. Она ответила, что пойдет.

— Я буду осторожна, Туча, — попыталась успокоить она своего друга. — Ты же меня знаешь. Но идти надо.

— Не понимаю... После за то, как кишнули тебя на сходе, чиркать маляву до встречи? — удивлялся Туча. — Не понимаю... Цыган же фраерился за больше всех, дохлый шкур! Какая муха его за шкирку закусила так, шо сопли до ушей повылезли?

— Вот схожу и узнаю, — усмехнулась Таня.

— Ох, будешь иметь шо тот гембель за уши! Цыган — он гнилой, как за коня в пальте, — вздыхал Туча, и Таня была с ним полностью согласна.

— Зачем звал? — спросила она, всматриваясь в больное лицо Цыгана. С момента последнего схода он сильно постарел, и Тане стало его жаль.

— Дело до тебя есть. В беде мы, Алмазная. Плохо в городе, — вздохнул Цыган. — Дело до тебя за того лже-Японца, за которого ты на сходе говорила.

— А что о нем говорить? — усмехнулась Таня. — Вы все порешили оставить, как есть. Оставили его. Меня выгнали. О чем же ж теперь говорить?

— Не до налетов тебе теперь, — устало произнес Цыган. — Так что не держи зла.

— А я и не держу, — покачала головой Таня. Это было правдой. Боль ушла, разочарование — тоже. Таня очень старалась наладить новую жизнь.

— Бомбу в «Белую акацию» красные бросили, — неожиданно сказал Цыган, — это совершенно точно. Они, суки, людей вербуют, чтобы своих сдавали. Даже в царской охранке так подло не поступали! Подлые подшкурные суки...

— Я знаю, — Таня, пожав плечами, спокойно выдержала его взгляд, — догадалась. Да и шепнули за то...

— Есть у меня точная мысль, что в банду лже-Японца красные заслали своего человека, — сказал Цыган, — но вот для какой цели — не ясно. А раз так, то все люди лже-Японца работают на красных. И нужно его поганой метлой гнать из города.

— А поздно! Когда я говорила, ты не захотел, — зло сощурилась Таня, — я предупреждала: быть беде. Никто из вас меня не послушал. Что уж теперь?

— Расскажи все, что ты знаешь о нем, — попросил Цыган, — расскажи то, что слышала. Я понять хочу. А потом я объявлю сход. А ты придешь. Мы будем гнать его из города. Так сделаем. Лучше уж поздно, раз так оплошали. Говори.

— А мне нечего тебе сказать, — Таня снова пожала плечами. — Я знаю то же, что и ты. Что среди людей лже-Японца есть человек красных. Что бандиты его в лицо не знают, потому что он прячется. Знаю, что по его наводке кто-то убил Зайхера, Фараона и мальчишку этого зеленого, Вальку Карася. А больше ничего. Красные хотят всех поделить да перебить поодиночке. Для того и затеяли это в городе. Они...

Но Таня не успела договорить. Чудовищный взрыв выбил стекла в трактире. Со страшным звоном они посыпались на стол. Таня закричала. А потом начался ад.

Бомбу бросили в самом центре рынка животных. Мерзкий запах гари еще не растаял в воздухе, когда раздался крик. Таня никогда не слышала такого жуткого звука. Вскочив из-за столика, она бросилась туда.

Ее глазам открылось страшное зрелище. Вперемешку, в вихре кровавых ошметков, лежали трупы людей и животных. Крики, кровь, смрад... Все это создавало картину ада, который вырвался из преисподней, со­здавая самую жуткую картину на земле...

Раненые животные кричали так, как кричат люди. Таня никогда этого не слышала, никогда не думала, что это может быть так страшно...

Она запомнила большую лохматую собаку в черно-коричневых пятнах. Та лежала на боку и выла, из ее разодранного живота вывалились кишки, и лужа крови растеклась вдоль стертых камней мостовой... Из стекленеющих глаз текли слезы...

Это был верх жестокости — взрыв посреди места, где продавали животных, где трупов людей и животных было почти поровну. И этот жуткий знак равенства мучительной смерти их всех сделал так похожими друг на друга.

Ковыляя на своих распухших ногах и цепляясь скрюченными пальцами за стену трактира, Цыган шел за Таней, и слезы текли по его морщинистому лицу. Превозмогая себя, он поднимал свою палку и, потрясая ею над головой, страшно ругался в пасмурное, хмурое небо, посылая непонятные проклятия миру, которые тонули в вихре отчаянных звуков слабеющих, умирающих голосов. Цыган одновременно и плакал, и ругался, а к ним уже со всех сторон рынка бежали люди, и паника захватила все это место, весь рынок, закружила в своих объятиях, рассыпаясь по близлежащим переулкам.

Уже стало понятно, что на площади животных за Староконкой взорвали несколько бомб. И ужасающая жестокость этой расправы шокировала даже видавших виды представителей криминального мира, которые помнили много зла на своем веку, но никогда не видели такой абсолютно бессмысленной жестокости.

О ночной перестрелке в дебрях Молдаванки Тане рассказал Ракитин. Когда, не в силах прийти в себя от пережитого, Таня пришла домой, его не было. Таню кое-как попыталась успокоить забежавшая на минутку Циля. Она напоила ее теплым молоком и уложила в постель. Но спать Таня не могла. Вопли умирающей собаки постоянно звучали в ее памяти. И некому было избавить ее от этого ада.

Ночью Ракитина тоже не было. Он появился только под утро — уставший, покрытый сажей, весь в копоти и с запахом пороха от выстрелов. И рассказал о том, что произошло.

После взрыва на Староконке Цыган, объединившись с главарями других банд, отправил целый отряд на захват банды лже-Японца, которая находилась в яме за Балковской в железнодорожном депо. Люди Цыгана подожгли несколько вагонов, чтобы выкурить засевших там бандитов.

Пожар вспыхнул сильный, но оказалось, что людей самозванца там нет. Они ударили из засады, с Ра­зумовской. Началась бойня. И вдруг все поняли, что люди самозванца очень хорошо вооружены: у них оказалось самое современное оружие, очевидно, с фронта.

Людей Цыгана стали теснить. Бандиты, отступая, поднялись вверх по склонам и рассыпались в густонаселенных переулках Молдаванки. Немало мирных жителей случайно попали в ту ночь под бандитские пули. Отступая, бандиты поджигали дома. И тут, и  ам вспыхивали пожары. За одну ночь город превратился в пылающий ад.

В конфликт между бандами вмешалась третья сила — красные. Вместе с солдатами чекисты попытались окружить бандитов, но не тут-то было: ни солдаты, ни чекисты не знали лабиринтов местных проходных дворов. Так что из этой затеи ничего не получилось.

Однако постепенно красные все-таки стали теснить бандитов. Во время стрельбы убиты были и те, и другие — и люди из банды Цыгана, и люди самозванца. Больше всего пострадал Цыган: его отряд был разбит почти полностью.

В перестрелке были убиты и два старших сына Цыгана, а также несколько главарей мелкого масштаба, выступавших на его стороне. Но не меньше потерь понесли и люди лже-Японца.

— Мы всю ночь мотались в этих лабиринтах и стреляли в темноту, — взволнованно рассказывал Тане Ракитин, — а поблизости пылали деревянные склады, и огонь готов был перекинуться на хибары рядом. И казалось, что ты сгоришь заживо. Чувствуешь, я весь пропах этой вонью...

Таня помогла ему избавиться от одежды в копоти и порохе и, как она почувствовала, — от воспоминаний жуткой ночи.

Над городом вставал кровавый рассвет...

Несколько дней бандиты зализывали раны, подсчитывая свои страшные потери. Внезапно вспыхнувшая война была для банд невероятно жестокой. В Одессе было объявлено военное положение. Из близлежащих районов области в город ввели отряды конницы Котовского, а также другие фронтовые части.

Солдаты с оружием патрулировали замершие улицы. Им было приказано при любых проявлениях беспорядков пускать в ход оружие. Стрелять разрешалось без предупреждения. Информацию об этом постарались донесли до всех жителей города. Притихшие, испуганные обитатели Молдаванки сидели по домам.

В первый день после побоища были закрыты почти все театры, рестораны и прочие увеселительные заведения. Никто на улицу не высовывал носа. Город словно вымер и сжался под этой новой стихией бандитских войн, таких же страшных, как не прекращающаяся война...

Именно в один из этих страшных дней и состоялась свадьба Тани и Ракитина.

Они договорились, что все будет скромно. Какие уж тут торжества? Как и все девушки, Таня с юных лет мечтала о свадьбе. Она видела себя в пышном белом платье, среди моря цветов... Но реальность оказалась другой. И мысль о том, что она станет женой, вообще не вызывала в ее душе никаких эмоций. Ничего, кроме усталости и пустоты...

И все происходящее было так скучно... В назначенный час Таня, Ракитин, Циля с мужем и Ида со своей Маришкой пришли в Воронцовский дворец, где в одной из комнат на первом этаже располагался загс. Перед ними ждала росписи совсем юная пара — парень и девчонка лет по 18-ти. Девчонка глянула на большой живот Тани, выросший буквально за несколько дней, и хихикнула, а затем стыдливо отвела глаза.

Было буднично. Облупленные стены загса были выкрашены серой краской. На Тане был светло-зеленый костюм. На Ракитине — военная форма. К отвороту пиджака, который уже не застегивался на ней, Таня приколола крошечный букетик фиалок — единственную зелень, которую смогла достать в феврале. Вот и весь народ. Они сели на стулья. Ракитин поцеловал кончики ее пальцев, прошептал:

— Прости.

Таня знала, за что он просит прощения: за будничную обыденность ее свадьбы, ведь не такой ей хотелось! Но сейчас ей было действительно все равно. Что-то в ее душе умерло, и умерло безвозвратно. Может, способность начинать жизнь заново, а может, любить. Таня чувствовала себя чужой в этой жестокой реальности, в этом не подходящем ей мире.

Ракитин крепко сжимал ее руку. Таня машинально улыбнулась ему. Она была ему очень благодарна, он действительно сделал для нее многое, она это понимала, но внезапно с головы до ног ее пронзила острая, необычная и такая неожиданная волна теплоты! Она почувствовала, что вот он — единственный верный друг, человек, который уже существовал в ее сердце, заняв там свою, особую нишу... Отвернувшись, чтобы Сергей не увидел, Таня заплакала.

Потом они стояли перед канцелярским столом перед сурового вида женщиной средних лет, которая, строго допросив, записывала их фамилии в толстую бухгалтерскую книгу. Перо ее скрипело по бумаге и оставляло кляксы, особенно после того, как женщина каждый раз макала его в старую чернильницу. Такие чернильницы были у Тани в гимназии...

Ровно через десять минут Таня вышла из загса Татьяной Ракитиной, зная, что очень скоро получит документы на это имя. Ребенок несколько раз повернулся в животе. Таня тихонько погладила живот, улыбаясь про себя и думая, что ребенок, наверное, вырастет непокорным, непоседливым, надменным... Таким, как его отец.

Потом они сидели за столом в их квартире, который накрыли Ида и Циля. Улыбаясь, Таня смотрела на традиционные для Молдаванки жареные бычки и форшмак, на которых выросли Ида и Циля, и при этом с удивлением поняла, что не чувствует тошноты. И как-то сразу, внезапно она почувствовала себя счастливой.

Это было очень тихое, очень робкое счастье — счастье под уютной домашней лампой, в окружении близких, счастье от того, что у нее появилась семья.

Таня нашарила впотьмах руку Ракитина и осторожно, чтобы не вырвался, поднесла ее к губам:

— Спасибо тебе!.. — Она поцеловала его пальцы. — Спасибо тебе за всё! — И это ее движение было искренним.

Нахмурившись, смутившись, Ракитин все же попытался высвободить руку, но Таня не дала. Это было ее признание в любви. Оно далось ей очень дорого. Невероятно дорого, потому что за ее стулом все время находился Володя. И горько, с разочарованием, он смотрел на нее. Таня чувствовала его всей своей кожей, и оттого вся еда в этот вечер оставляла привкус горечи на губах. Но она нисколько не фальшивила в отношении Ракитина. Она так чувствовала.

Туча появился через несколько дней. Мрачный и как будто похудевший.

— Цыган назначил сход. Ох, шо будет, шо будет... Шоб они были мине здоровы! — вздыхал он тяжело.

— Зачем сход? — но Таня и так знала ответ.

— Будут гнать из города фраера того задохлого, швицера ушлого, шоб ему ни дна, ни покрышки. Будут кумекать, за как. Цыган сказал, шоб ты пришла. Но ты не ходи.

— Я пойду, — сказала Таня, мгновенно приняв решение.

— Для чего то? — насупился Туча. — Куда оно тебе... теперь?

— Не разговор, Туча, — усмехнулась она. — Я заварила эту кашу, я ее до конца и расхлебаю. Особенно теперь.

— А этот твой фараон шо скажет на эту кашу?

— А ничего не скажет, потому что я ему не скажу. Так где сход?

— Ну, как знаешь... Я бы не ходил.

— Туча! — Таня нахмурилась, но потом рассмеялась, ей вдруг захотелось его обнять. — Туча, так где сход?

— Дом номер два по Барятинскому переулку. Знаешь, где Канатная? Там в катакомбы ход есть...

Володя которые сутки бился над странной запиской из кабинета Патюка и даже по ночам не спал. Она вставала перед его глазами, не давая спать, не давая жить.

«2 ИНКВЕЗИТОР (? ) Барятинский». Очевидно, безграмотный чекист имел в виду инквизитора. Но инквизиции никогда не было в Одессе, даже с самого дня основания города, даже во времена турецкого поселения Хаджибей.

Володя попытался спросить Алену, но она отмахнулась от него:

— Чего ты пристаешь ко мне со всякой ерундой? Какая мне разница! Чушь все это! Кому надо? Почему ты не можешь жить спокойно?

Прошло совсем не много времени, чтобы Володя окончательно понял: Алена была поверхностной. Интеллектуальные загадки никогда не занимали ее ум. К тому же она очень мало понимала его духовные изыскания. Но, как всякий мужчина, Сосновский был готов простить ей этот грех. Ее молодость и привлекательность пока заменяли ум и интеллект. Володя думал, что разум Алены он сможет постепенно развить. Но пока ему с ней было тяжело.

Он бесконечно, беспрерывно уговаривал себя, но мысли его все время возвращались к Тане. Она ведь не сказала бы, что это не важно, что он пристает к ней с ерундой. Она стала бы искать разгадку вместе с ним, и нашла бы ее раньше него. Она бы... Она... Порой Володя ловил себя на мысли, что сходит с ума. Таня сопровождала его везде...

В редакции был старый сотрудник, коренной одессит, сумевший пережить все смены властей. Володя показал ему эту записку.

— Так что тебе не понятно? Это же Барятинский переулок, — сказал с удивлением старик, — Канатную пересекает.

Володя хлопнул себя по лбу! Ну конечно же Барятинский переулок! Ведь он ходил в это место к Туче на Канатную, говорить с ним про убийства воров. И дом, где он говорил с Тучей, находился как раз рядом — почти на пересечении Канатной улицы и Барятинского переулка. Это было уже кое-что. Дело потихоньку сдвигалось с мертвой точки.

Чтобы познакомиться с историей Барятинского переулка, Володя пошел в городскую публичную библиотеку. Он помнил: это красивейшее место города, рядом находится парк. Переулок ведет к морю, так же, как и Канатная улица. Володя вспомнил также, что уже читал об этом. Когда проектировали Одесу, план города был составлен таким образом, чтобы все улицы от центра вели к морю. Именно поэтому они и были непривычно прямыми.

В публичной библиотеке было сумрачно. Пожилая женщина по просьбе Володи вывалила перед ним пыльные тома, и он углубился в чтение.

Первым на глаза Сосновского попалось описание Александровского парка, граничащего с переулком и Канатной.

Местность имела сложный рельеф. Центр был полностью отрезан Карантинным оврагом, через который построили деревянный мост. В этом районе была расположена Одесская крепость с портовым карантином, поэтому уголок стал заповедным, и в нем не было застройки.

Упразднение крепости, карантина и устройство крепостного сада создали благоприятные условия для развития парка. А когда он появился, район стал аристократическим, здесь начали строить богатые особняки.

Самой же аристократической улицей стала Маразлиевская (бывшая Новая, переименованная в честь городского головы Григория Маразли). Она была даже красивее Надеждинской улицы, до того считавшейся непревзойденной. Так же, как и Канатная, Маразлиевская улица была застроена аристократическими особняками.

Володя подумал, что неспроста Мишка Япончик имел в этом районе одну из своих квартир: уж очень ему хотелось чувствовать себя наравне с аристократами. Ведь он был королем — если не по крови, то по положению.

Но интересной особенностью этого района было то, что все это место стоит на катакомбах. Под домами были выработки ракушняка, многочисленные подземные тоннели, которыми был испещрен не только район Александровского парка, но и Канатной.

Впервые об этом заговорили в 1864 году, когда на Канатной стали исчезать люди. По словам очевидцев, они словно проваливались под землю.

Так, известно, что расследовали исчезновение аптекаря, работавшего в аптеке на Канатной. Именно тогда была создана полицейская экспедиция, в которую вошли и ученые из Новороссийского университета. Тогда и появилось заключение, что под домами находятся катакомбы — в документах они описывались как выработки ракушняка. По распоряжению властей многие входы была заколочены досками и заложены кирпичами.

Еще одним интересным моментом была история о масонах. Когда Александр I издал указ о запрете масонства, то первые облавы стали происходить именно в аристократических особняках Маразлиевской и Канатной. Полицейские постучались в один дом, где, по доносу, происходило масонское собрание. Но когда они ворвались внутрь, там не оказалось ни одного человека: все обитатели особняка ушли через подземный ход в катакомбы, которые были расположены под домом.

Бросившись в погоню, полицейские очень скоро заблудились в переплетениях страшных ходов. Было очень опасно потеряться в смертоносных лабиринтах подземелья, поэтому после недолгого преследования они повернули обратно. А члены масонской организации спаслись от ареста.

Володя задумался. Именно в катакомбы водил желающих Эдик Шпилевой, пропавший без вести. По словам своей подруги, он туда повел ночных гостей. Неужели именно там были спрятаны камни Японца? Ведь бандиты постоянно использовали это место! Было о чем задуматься. Володя стал читать дальше.

В Барятинском переулке с самого момента его возникновения на карте Одессы было всего шесть домов. Они стояли на обрыве над Карантинным молом, на крутой известняковой скале, испещренной ракушняковыми выработками — старыми катакомбами. С самого момента возникновения катакомбы под Барятинским переулком были главным приютом криминального мира. И убежище это передавалось по наследству.

Тайные подземные ходы закрывали «обманками» — обманными стенами. Вход в «обманку» мог обнаружить только посвященный. По легенде, больше всего «обманок» было в трех первых домах.

Номер один, дом Кондратьева, был бывшим домом английского консула. А идя дальше, Володя буквально не поверил своим глазам! Номер два был домом Коронелли. В нем располагалось долгие годы частное мужское училище первого разряда. А Коронелли вели свой род... от Великого инквизитора Томаса де Торквемады! Они были его прямыми потомками. Именно семью Коронелли больше всех остальных подозревали в симпатиях к масонству. Дом постоянно обыскивался, но ничего необычного в нем обнаружено не было...

Читать дальше не было смысла! Он нашел то, что искал, — вход в катакомбы, который очень сильно интересовал Патюка. Вход находился в доме номер два по Барятинскому переулку, в бывшем доме родственников Великого инквизитора! По всей видимости, в этом входе в катакомбы и были спрятаны сокровища Мишки Япончика! И, скорей всего, это было именно то место, куда повел своих клиентов Эдик Шпилевой и где исчез без следа.

Теперь нужно было думать, что делать дальше с этой информацией. Володя не сомневался ни секунды, что никаких сокровищ там не найдет. Что же тогда? Зачем Патюк так тщательно хранил указание на это место в тайнике? Что он задумал? Это было явно неспроста.

Погруженный в тяжелые мысли, Володя пошел в редакцию. А там был страшный переполох.

— Где ты ходишь? Тебя из редакции выгонят! — напустился на него Савка. — Взрыв на Староконке! Ночью бандитские разборки по всей Молдаванке!

— Взрыв? Где взрыв? Что ты сказал? — замер Володя. Бомбы из записки Патюка огненными письменами встали перед его глазами, напоминая адское пламя.

Савка живописал подробности:

— Столько зверья перебили — мать честная! Вместо собак, кошек и курей остались одни кровавые ошметки! Сам видел, вчера днем ходил! — Он говорил быстро, слова отскакивали одно от другого, но Володя прекрасно понимал его речь. — Цыган, конечно, не стерпел такого. Люди все говорили, что он вор авторитетный был, Староконку держал под особым контролем. А Японец против него попер. Вот и началась война.

Савка рассказывал долго, специально останавливаясь на самых отвратительных подробностях. Уже не слушая его, Володя без сил рухнул на стул. В лице его не было ни кровинки. Ему было страшно.

— Люди говорят, никогда такого не было в городе, — закончил рассказ Савка, — зальет кровью Одессу, как пить дать зальет. Страшно будет. А деться некуда. Вот к чему приведет взрыв на Староконке.

И Володя принял решение. Он осознал это еще в тот самый момент, когда услышал о взрыве. Как и все тонкие, художественные натуры, Володя очень любил все живое. И мысль о том, что без всякой вины уничтожено столько животных за грехи жестоких и алчных людей, буквально выбила его из колеи!

— Мне уйти надо, — Сосновский с трудом поднялся на ноги, — не ждите к вечеру. Завтра с утра со всем разберусь. А пока... Это срочно.

Савка принялся что-то возражать, но Володя, не слушая его, быстро вышел из редакции. Он шел в ра­йон Привоза, где довольно быстро нашел того связного, через которого встречался с Тучей на Канатной. В этот раз все просто произошло стремительно, и через час Володя уже сидел в пролетке, которая катила в сторону одной из фонтанских дач.

— Ой, шоб ты был мине здоров! — Туча картинно развел руки в сторону и заговорил «по-одесски»: — И шо мне за тебя такой гембель? Ну просто грандиоз­ный шухер!

— Я тоже рад тебя видеть, — кисло улыбнулся Володя.

— Нет, вот ты мине скажи — шо мешает тебе за спокойно жить? Шо ты юлозишь, как вошь до бани? — Туча прищурился. — А, мабуть, до другого есть в тебя интерес?

— Нет, — Володя отвел глаза в сторону, — это как раз нет. Поздно. Ты забудь, Туча.

— Ой ли, — Туча покачал головой, — я до одного тебе скажу, фраер. Я за жисть за такого видел, шо ты ни в жисть не проскочишь! И не говори за то, за шо не знаешь. Загадывать за жисть — это как швицер за коня в пальте. Глупо, да и жмет, как старые тапки. Так шо...

— Я не из-за нее пришел, — вздохнул Володя, — я сказать... За кровь на Староконке.

— За кровь, — нахмурился Туча, — страшная кровь в городе. Болит Одесса. Ох, болит. Все нутро выело. Заноза заезжая.

— Убрать надо занозу, — сказал Володя, — я за тем и пришел.

— Говори, — Туча бросил ерничать и сразу стал серьезным, таким, каким он был на самом деле.

Сосновский сел на краешек мягкого дивана и уставился в огромное окно, за которым были видны валы бушующего Черного моря, в штормовую погоду похожего на свирепую птицу, грудью бьющуюся в стекло.

— Я пришел, Туча, рассказать тебе за одного человека, — начал Володя.

— Знаю, о ком ты, — прищурился Туча.

— Конечно, знаешь. Патюк. Один из главных чекистов в городе.

— Натворил он делов, — Туча вздохнул.

— Еще не всех, — нахмурился Володя. — Его надо убрать, иначе беда будет бесконечной. Я тебе после Староконки пришел сказать.

— Говори, — повторил Туча, не сводя с Володи внимательных глаз. И Сосновский заговорил.

— После красного восстания в городе была создана особая ударная группа ЧК по борьбе с уголовным и политическим бандитизмом. Группа эта сформировалась из бывших бандитов, которые в обмен на жизнь и отмену им расстрела выдавали свое криминальное подполье, свои сходки. Большевики широко использовали этот метод — когда свои выдавали своих. Внедряли «подсадных уток», «крыс» в банды, а потом стреляли всех. Так никто еще не делал — царские жандармы отдыхают. В каждой банде появилось по нескольку стукачей.

Туча тихо выругался, руки его сжались в кулаки. Даже в самом страшном сне Володя не мог представить, что станет говорить о подобном с бандитом. Но молчать больше он не мог.

— Но это еще не все, — продолжил Сосновский. — Человек, возглавивший районную ЧК в городе, придумал новый метод. Он преследовал свои собственные цели, но... Этот человек решил воскресить Японца.

— Ты понимаешь, за шо говоришь? — перебил его Туча. — Ты знаешь за такое обвинение?

— Знаю, — кивнул Володя, — не первый год с вами корешусь. Потому и к тебе пришел. Зная славу бандитского короля и множество слухов о его смерти, он решил воскресить Японца, выдав за него своего человека. Но если настоящий Японец объединил все банды, это было его задачей, то задача фальшивки — банды разобщить, разъединить, чтобы легче было перебить вас поодиночке. Этот человек — бывший священник, серийный убийца. Патюк спас его от расстрела, чтобы использовать в своих личных целях. ­Зайхер Фонарь, Фараон, Валька Карась — дело его рук. Он развязал войну банд в городе. Так он планирует избавить город от бандитских главарей, а всех оставшихся бандитов заставить работать на себя. Если дать ему возможность делать так и дальше, в городе будет страшно. Я пришел к тебе, чтобы посоветоваться, как его убрать.

— Убрать! — усмехнулся Туча. — А кого? Патюка или большевистскую крысу, которая выдает себя за моего покойного друга?

— Обоих. Но в первую очередь — Патюка.

— А с крысой шо делать?

— Я не знаю, кто он и где его искать. Я никогда не видел его в лицо. Но я знаю, что если убрать Патюка, крыса останется без головы. И найти ее будет проще простого.

— Как ты предлагаешь это сделать?

— Налетом. Как делали раньше. Чтоб не выдать меня. Раньше ваши люди брали в налетах торговцев, буржуев, тех, кто богатый... был. А теперь это красные, которые разбогатели на обысках. Красные, которые прячут награбленные ценности — камни, деньги, золото, а сами вагонами расстреливают тех, кто пытается спастись из этого ада. Я точно знаю, что на подступах к Одессе они расстреливают поезда, а потом забирают все ценности. Поэтому надо сделать налет. А кто берет больше Патюка? Он же славится своей жадностью. Надо сделать так, будто его выкрали за выкуп, и убрать.

— Ты ж своего сдаешь, — усмехнулся Туча.

— Эта свинья мне не свой! Никогда не был своим. Это тварь, которая проливает кровь мирных жителей города. Его надо уничтожить!

Туча задумался. Больше всего на свете Володя боялся, что Туча спросит, почему человек Патюка убил Зайхера, Фараона... Но он не спросил. А говорить всю правду Володя пока не собирался.

— Ладно, — вздохнул Туча, — дело ты говоришь. Пробил час сволочи. Спасибо тебе. Жаль, что вот так оно... Ну, как есть.

И Сосновский прекрасно понял, что Туча хотел сказать.

— И еще, — Володя отвел глаза в сторону, — ты можешь передать письмо? Я тут кое-что написал...

— Ей? — Туча был серьезен, а Володе вдруг показалось, что он смотрит на него с большой укоризной, словно упрекает в чем-то.

— Ей, Алмазной, — кивнул он.

— Я передам. Только ты ей больше не пиши.

— Почему это? — удивился Сосновский.

— Не пиши — и всё! Говорю тебе, фраер. Не стоишь ты ее. Задохлый.

— Это уж мне решать, — с горечью в голосе произнес Володя, и Туча ничего не ответил. Володя отдал сероватый конверт, и он исчез в кармане широких штанов Тучи. Потерялся — как будто бы навсегда.

В комнате горел яркий свет. За столом, уставленном всевозможной снедью, в компании с дебелой девицей с жирными черными волосами сидел Патюк.

Чего только не было на этом столе! Это где-то был голод, где-то в лабиринтах улиц недоедали дети. Глядя же на стол чекиста, нельзя было сказать, что время проходит в жестокой войне. Жареные куры и сочная ветчина, жирная крестьянская колбаса, мясо, запеченный кролик, жирная простокваша и сметана, настоящее сливочное масло, паюсная икра... Венчали стол несколько плетеных бутылей с дорогим вином, явно отобранных при обыске.

Патюк руками разрывал огромные куски колбасы и мяса, макал в простоквашу или в сметану и отправлял в рот. Жир тек по его подбородку. Он громко чавкал, смеялся и разговаривал с набитым ртом.

Девица вульгарно хохотала при каждой плоской и пошлой шутке, и ее арбузные груди колыхались под кофточкой из панбархата, которая явно была ей мала. Кофточка, по всей видимости, тоже была отобрана у кого-то при обыске. Словом, за столом царила полная идиллия, которую, казалось, невозможно было чем-то прервать.

Но внезапно дверь распахнулась — с таким треском, что оба подпрыгнули, а кусок мяса упал прямо на пол, вылетев из рук Патюка. Комнату стали наполнять бандиты. Девица с каким-то запозданием завизжала.

Патюк потянулся было к револьверу, который почему-то валялся под диваном, но один из бандитов наступил на его руку сапогом. И обернулся к девице:

— Заткнись, шмара, бо забью глотку.

Икнув от ужаса, девица замолчала. Ее жирные руки тряслись.

— Кто... Что нужно? — Патюк стал бледным, как смерть. Поднявшись на нетвердых ногах из-за стола, он согнулся почти вдвое и выглядел таким жалким, что никто не опознал бы в нем важного начальника чекистов.

— Доигрался, сука, — ухмыляясь, сказал бандит, стоявший впереди всех, — с нами поедешь. Будешь платить.

— Я заплачу! — с облегчением выдохнул Патюк. — Заплачу, у меня есть деньги, ценности...

— Собирайся, сука, — повторил бандит, и по его знаку двое вытащили Патюка за шкирку из-за стола.

Он не сопротивлялся, просто на штанах его расплывалось мокрое вонючее пятно.

— Тьфу, баба... — увидев это, презрительно сплюнул бандит.

Все исчезли так же быстро, как и появились. Девицу никто не тронул.

Все еще дрожа, она бросилась к комоду, сгребла все деньги, запихнула их в сумочку, прибавила к ним валяющийся на тумбочке серебряный портсигар и быстро покинула квартиру.

Труп Патюка выловили на Слободе в одном из ставков. Он пролежал в гнилой воде несколько дней и выглядел так страшно, что даже чекисты не осмеливались на него смотреть. Павшему в борьбе с бандитами героическому чекисту Патюку устроили пышные похороны, на которых говорились пламенные речи. Володя присутствовал там вместе с Аленой. И его поразило в самое сердце, что она не пролила ни единой слезинки.

— Ты не горюешь о брате? — не выдержал он.

— А какое мне до него дело? Подумаешь! — Алена безразлично пожала плечами. — Да мы вообще и не общались.

Володе нечего было сказать. Патюк не умер. Его душа жила в Алене, проросла и дала бурные всходы.

Через день после похорон Патюка Туча встретился с Володей в кофейне возле порта.

— Цыган назначил сход, — сказал Туча, — шоб ты знал, она будет там. Будут гнать самозванца из города.

— Где будет сход? — подозрительно спросил Володя.

— Дом два по Барятинскому переулку, там вход в катакомбы есть.

— Нет! — Вся кровь отхлынула от лица Володи. — Это ловушка! Туда нельзя ходить!

— Поздно, — мрачно резюмировал Туча. — Переменить поздно. Да и со времен Японца там собирались всегда!

— Ее не пускай, — взмолился Володя.

— Вот сам и не пускай! — вспылил Туча. — Издавна воры Одессы собирались в катакомбах под Канатной. Сам Японец там был!

— Кто назначил сход? — спросил Володя.

— Цыган. А получил он маляву от самозванца. Но надо сход.

— Самозванец — человек красных.

— Ну, это только твои слова против слов всех воров. Вот и надо разобраться.

— Я приду на сход.

— Шутишь? — Туча осклабился. — Да тебя на ремни порежут, дурика! Традиции наши не уважаешь! Кто тебя пустит за сход? Кто даст тебе зайти до схода? Шо ты устраиваешь хипиш на мокром месте? Сиди себе и молчи в тряпочку!

— Ты не понимаешь!

— Вот что, фраер. За Патюка тебе мерси. Но в дела наши не лезь.

— Зачем же ты сказал мне про сход?

— Ну... — Туча лукаво усмехнулся, — ты там шепни, кому следует, что надо бы некоторых... из города... Ловушка пусть будет. Пусть в нее попадет Цыган и все остальные. Для Одессы за так очень хорошо будет. Я тебе точно за то скажу.

«Я знаю, кто убил воров. Знаю потому, что ты очень хочешь узнать это. Если ты поймешь, о ком пойдет речь, ты сможешь его остановить. В киевском ЧК Патюк спас от расстрела бывшего священника, расстригу, снять сан с которого не успели из-за революции. Звали его Алексей Зеленко, и проходил он не по политическому делу. Он был обвинен в серийных убийствах. Убийства не была доказаны. Но все совершил он.

До этого несколько лет назад Японец вместе со своими подельниками Зайхером Фонарем, Фараоном, Багряком и Додиком взяли в порту камни, снятые с ценной иконы. Они назвали эти камни «слезы Боженьки». Но на их след вышли. Поэтому свою долю получил только Багряк. Все остальные доли Японец спрятал в катакомбах, там, где была его квартира на Канатной улице. Это место знали только трое — те воры, чьи доли также были спрятаны там.

Пока Патюк был под Одессой, он привез Алексея Зеленко в город и оставил его здесь. Зеленко выдавал себя за священника. Он сдружился с настоятелем одной из церквушек на Молдаванке и даже служил службы за своего приятеля.

Багряк был религиозен. Его мучила совесть. Он пошел в церквушку и попросил у священника разрешения исповедаться в страшном грехе — в том, что украл камни с иконы. Священником, принявшим его исповедь, был Алексей Зеленко.

Зеленко рассказал про камни Патюку. Тот принял решение отправить Зеленко по следу. Но для этого нужно было узнать место, в котором Японец спрятал свой страшный клад.

Зеленко убил Додика. Перед смертью он пытал его. Додик привел его в катакомбы, но места не знал.

Дед Додика, Эдик Шпилевой, разыскивал своего внука. На него и вышел Зеленко. Он решил, что Додик показал деду место. Это было не так, но Зеленко вместе с подельником заставили Эдика идти в катакомбы, прямо к трупу внука. Но Эдик ничего не знал. Зеленко убил Эдика и своего подельника тоже.

Тем временем красные захватили в Одессе власть. Патюк занял большой пост. Но еще до восстания Зеленко принялся выдавать себя за Мишку Япончика. Патюк понял, как это можно использовать. Тайна клада плюс полная ликвидация банд в Одессе — у Патюка были далеко идущие планы.

Но Зеленко смешал ему карты. Он принялся убивать с той же самой звериной жестокостью, которая присутствовала в нем всегда.

В результате он так и не узнал место, где спрятаны камни, а в городе появились серийные убийства, которые необходимо было расследовать. Это уже было серьезно. Патюк оказался под угрозой. С него бы спросили за отсутствие расследования таких жутких преступлений по всей строгости большевиков.

Чтобы отвлечь внимание начальства от убийств, он принялся устраивать взрывы, провоцировать конфликты между бандами. Бандиты выкрали Патюка ради выкупа. Но выкуп он не заплатил, поэтому они его убили.

Теперь необходимо остановить сумасшедшего священника. Он будет убивать и дальше. Поэтому ты должна действовать в таком направлении. Всю историю теперь ты знаешь. Прости за сумбур письма, но я должен был его написать. Я знаю, что тебя очень интересует, кто убил Зайхера и Фараона и почему. Теперь у тебя есть все ответы на вопросы. Я знаю, что ты хочешь убрать самозванца из города. Сделай это. Прости еще раз. Прощай».

Таня скомкала письмо Володи в ладони. Теперь все встало на свои места. О камнях она знала. Она не знала только одного: кто же он, лже-Японец? Кто скрывается за страшной маской? Таня чувствовала, что он поблизости. Но выяснить это можно было только на сходе.

Читая письмо Володи, она изо всех сил пыталась справиться с охватившими ее эмоциями. Но не справилась. Две предательские слезинки скатились из уголков глаз. Таня с раздражением отбросила письмо.

Нужно было отвлечься. Она начала вдумываться в текст письма, заставляя себя осознанно искать смысл. Как вдруг...

Яркая вспышка! Настолько яркая, что перед глазами все вдруг поплыло огненными кругами. Таня так и застыла на месте, не понимая, как это произошло.

Воспоминание — яркое, четкое, далекое, всего лишь одно воспоминание, и все встало на свои места! Фрагменты чудом сложились в мозаику. Сами закружились в воздухе и вдруг превратились в четкую картину, настолько ясную, что Таня едва не застонала.

Как она могла не замечать! Все было ясно. Настолько ясно, что просто поражали детали, прошедшие мимо ее внимания.

— Этого просто не может быть! — Таня не заметила даже, что говорит вслух. — Этого просто не может быть! Как? Как я не поняла раньше?

Все было просто, и письмо Володи сдернуло с ее глаз пелену. Таня решительно выскочила из дома.

Туча был в районе Привоза. Таня нашла его с первой же попытки, в небольшом кабачке под названием «Прометей». Для воров с соседней Молдаванки слово было непонятным, смысла его они не понимали, но звучало оно приятно. Открыл его один большевистский пропагандист, перебравшийся в Одессу из Киева, потому что его брат стал важным человеком в банде Гришки Клюва, вторым после самого Гришки.

Брат взял кабачок под опеку, его стали посещать воры. А руководство города одобрило название, посчитав его пролетарским. Хозяин кабачка изо всех сил пытался установить контакт с криминальным миром, а потому подлизывался к Туче, выделив для него отдельный кабинет. И Туча стал часто посещать это заведение, постепенно и негласно став главным в городе.

Там и нашла его Таня, когда как вихрь ворвалась в кабачок. Туча уплетал за обе щеки жирный борщ с фасолью и мясом, заедая его варениками, щедро политыми отборной крестьянской сметаной с Привоза. На таком пайке Туча невероятно раздобрел, но никто не осмеливался ему об этом сказать.

— О, наше вам с кисточкой! — обрадовался он, вытирая рот. — Сметану под вареники будешь? Ты хоть за малюка подкорми! А то он за тебя, чмару, голодает!

— Я знаю, кто такой лже-Японец, — с порога выпалила Таня.

— Откуда? — нахмурился Туча.

— Знаю. Мне надо только подтвердить это... Тогда ты уберешь его прямо со схода!

— Алмазная, сбавь обороты и сметанки поешь, — добродушно сказал Туча. — Ты не пойдешь за сход.

— Пойду, — упрямо сказала Таня, — эту тварь нужно гнать из города. Это... это не человек. Вспомни Зайхера и Фараона. А мальчишка, Валька? Совсем сопливый был! Я знаю, кто он. Его надо гнать. Мишка же твоим другом был. Вспомни, Туча! — она почти умоляла.

— Мишка давно с Боженькой, — вздохнул Туча, — а мы за здеся, на земле. И если он человек красных... Тут надо сотню раз покумекать, прежде чем до власти дочихвоститься! Зарубить ветку, де до себя сидишь, — это даже не хипиш, это вообще за такое...

— Красные возражать не будут, — сказала Таня, — особенно когда он сам уйдет.

— Он не уйдет, — хмыкнул Туча.

— Уйдет, — жестко сказала Таня, — но мне надо убедиться. Тогда я доказать смогу. Ты пойдешь со мной.

— А я-то до чего? — недовольно поморщился Туча, которому совсем не улыбалась мысль уходить от такой вкусной еды.

— Где жил Эдик Шпилевой? Ты знаешь?

— Ну... как и все — в городе, — удивился Туча.

— Мы пойдем туда, — скомандовала Таня.

— Наше вам здрасьте! — картинно развел руками Туча. — Эдика ведь прихлопнули!

— Кончай жрать и пошли! — спорить с Таней было трудно, когда у нее был такой настрой.

Но даже она растерялась, увидев на пороге квартиры проводника по катакомбам его подругу, которая в ответ на грохот кулаков Тучи отворила дверь. Таня не была готова к такому и застыла, пораженная видом удивительной старой дамы. Дама собиралась выходить на улицу и была «при полном параде», как сказал бы Туча, — в шляпке, манто и в кружевных перчатках.

— Здравствуйте, Туча, — вежливо сказала старушка, — здравствуйте и вы, прекрасная дама! Вы нашли моего Эдика?

Оба, и Таня, и Туча, застыли в молчании, не зная, что ответить. Очевидно, дама прочитала ответ по их лицам, потому что вдруг рухнула как подкошенная на стоящий в прихожей стул. Таня бросилась к ней, но дама отстранилась.

— Прошу вас... — В жесте ее было невероятное достоинство. — Я хочу оплакать его одна.

— Мне жаль... — Туча переминался с ноги на ногу, не понимая, зачем Таня притащила его сюда, — Эдик был... Он был...

— Нам нужна ваша помощь, чтобы наказать его убийцу, — твердо сказала Таня. — Вы вспомните! Вы должны вспомнить. Ради Эдика.

— Я ни о чем не могу думать сейчас... — В лице дамы не было ни кровинки, и оно мертвело на глазах.

— Вы должны. Посмотрите на меня! — Таня повысила голос. — Смотрите на меня! Вы помните, как ушел Эдик? Ту ночь?

— Помню, — подчиняясь ее воле, старушка медленно приходила в себя. — Я их видела.

— Вы видели двух мужчин, так?

— Да, двое... Я выглянула.

— А теперь вспоминайте! Это важно. Когда они уходили, Эдик шел между ними, так?

— Да, он шел между ними.

— Как крестился тот, кто шел в конце?

— Что? — отреагировали одновременно и Туча, и дама.

— Как он крестился? Повторите жест! Вспоминайте! Он шел позади Эдика. И он перекрестился! Как? Какой был жест?

— Да вот так вроде, — дама взмахнула рукой. — Это важно?

— Очень важно! — Таня вздохнула. Она оказалась права. Сомнений больше не было. Догадка стала правдой.

— Он же красный! Чего ему креститься? — хмыкнул Туча, прекрасно знавший, что большевики, точно так же, как и бандиты, не верили в Бога.

— Вы найдете его? — В глазах дамы застыла мольба.

— Найду, — кивнула Таня. — Эдик... он...

— Он будет меня ждать, — по лицу дамы вдруг расплылась счастливая улыбка, — он обязательно будет ждать меня там! Я знаю.

— Простите, — Таня проглотила горький комок в горле, — и прощайте.

Усаживаясь в пролетку, Туча закатил к небу глаза:

— Любоф!

— Нет никакой любви, — резко отозвалась Таня. — Есть только трусость и малодушие. Да эгоизм. Тешить себя кем-то. Слова пустые. И у этой... тоже. Не было никакой любви! Пустое...

— Не все такие, как твой вшивый швицер, — у Тучи был острый ум.

— Все, — с горечью отрезала Таня, — я знаю. К чему нужны эти пустые звуки? Конец все равно будет один и тот же.

— А ведь любила она своего Эдика, — сказал Туча, — такая вот... любила бандита!

— Это лучший вариант, — усмехнулась Таня, — это больше приближено к жизни, и в этом иногда бывает немного смысла. Чем в другом варианте — бандитка любила такого вот...

Туча хотел что-то ответить, но, внимательно посмотрев на лицо Тани, раздумал, лишь с печалью сжал губы. Таня говорила не с ним. Он прекрасно понимал, что все эти слова были адресованы не ему, и что в застывшем ее взгляде, устремленном в глубину пустых заснеженных улиц, был тот, кому не суждено было услышать эти слова никогда.

Пролетка остановилась у дома Тани в Каретном переулке.

— Предупреди своих людей, — Таня обернулась к Туче, и его поразила желтоватая бледность ее лица, — тот, на кого я укажу на сходе, не должен выйти из комнаты. Ты меня понял? Он не должен покинуть сход!

— Я понял, — коротко кивнул Туча.

— Предупреди Цыгана и всех остальных. Преду­преди, что я скажу... Цыган знает, — сказала Таня.

— Понял, — снова повторил Туча.

— Предупреди Клюва, чтоб он заткнул свой рот, и остальных тоже предупреди, — жестко командовала Таня. — Скажи им: Цыган мне велел говорить, и на сход я приду со своим словом. Это важно. Туча, не подведи.

Пенное море билось, и дом на краю переулка противостоял ударам бури, свирепо разыгравшейся на склоне. Непогода усилилась к ночи. Шторм на море, северный ветер, мокрый снег, бьющий в лицо, залепляющий глаза и рот. Под порывами ветра сгорб­ленные человеческие фигуры прижимались к стенам домов, стараясь побыстрей добраться до теплого и безопасного жилья. И только Таня медленно двигалась в противоположную сторону — вниз по переулку, к обрыву над Карантинной гаванью, к дому, стоявшему на отшибе.

Мокрый снег путал волосы, выбившиеся из-под платка. Таня упорно сражалась с ветром и снегом. Вот и нужный дом. Она постучала условным стуком в низкую, совсем вросшую в землю дверь. Ей открыл человек Цыгана, молча пропустил внутрь и так же молча закрыл двери на засовы. Приоткрыл еще одну дверь. Они начали спуск по ступенькам.

Все были уже в сборе. За столами посреди подземного зала сидели Цыган, Гришка Клюв, Корж и прочие авторитетные воры Одессы. Таня увидела, что Тучи среди них нет. В задних рядах она заметила Артема. Кто-то подвинул к столу табурет.

— Сядь, — скомандовал Тане Цыган.

— Нет, — запыхавшись, Таня говорила с трудом, — я пришла говорить.

— Говори, — Цыган не спускал с нее глаз.

— Человек, называющий себя Японцем, на самом деле большевистский шпион, специально отправленный красными в банды Одессы, — сказала Таня и замолчала, выжидая, пока уляжется гул, вызванный ее словами.

А шум начался не малый! Все загалдели одновременно, повскакивали с мест, принялись размахивать руками. Воры были эмоциональными людьми, и не привыкли сдерживать свои чувства. И только двое хранили молчание и соблюдали абсолютное спокойствие посреди этого бушующего моря: Таня, застывшая неподвижно, с гордо поднятой головой, и Цыган, на губах которого блуждала мимолетная, почти неуловимая улыбка.

Когда гул стих, Таня снова заговорила, и первая же ее фраза снова взорвала толпу.

— Я готова ответить за свои слова, — сказала она, — этот человек не только крыса, посланная красными по ваши головы, он убийца. Он убил Зайхера Фонаря, Фараона и Вальку Карася. А до того — Додика из банды Мишки и его деда, Эдика Шпилевого.

В этот раз шум был еще больше. Таня спокойно ждала, когда закончится и этот всплеск.

— Человек, которого вы приняли в ваш мир, пришел, чтобы убить всех вас, — веско произнесла она, — это бывший священник, почти лишенный сана, по имени Алексей Зеленко. Покойный главарь чекистов спас его от расстрельной статьи, от расстрела. Спас, чтобы сделать из него наемного убийцу. И этот человек сейчас среди нас.

За столами больше никто не сидел. Даже Цыган встал, словно нависая над бушующим морем. В этот раз голоса были направлены к Тане:

— Кто он? Где, кто? Говори! Кто он?

Таня подняла вверх руку, чтобы указать:

— Это...

Страшный оружейный залп, сбивший камни со стен и даже с потолка, разорвал все пространство подземного зала. Потом начался кошмар. Красные палили из ружей в дубовую дверь. Бандиты в панике пытались выбраться. Кто-то вылез в щели под потолком, напоминавшие узкие окна, и попал под пули. Засада была устроена мастерски. Вход в катакомбы, сам дом был окружен. И воры оказались в подземной ловушке.

Таня металась по сторонам, боясь, что ее затопчут в этом аду. Она почувствовала, как руки Артема сжимают ее плечи, влекут куда-то в сторону.

— Пусти! — страшно закричала Таня, в панике пытаясь спастись.

— Я знаю ход, мы спасемся! — Артем настойчиво тянул ее за собой. — Там мы будем в безопасности! Это «обманка», красные о ней знают.

Таня бросилась в сторону, и в нее едва не попала пуля, выбившая фонтан камней из стенки прямо над ее головой... Она снова закричала, и в тот же самый миг сладковатый запах, вызывающий страшную тошноту, заполнил ее ноздри, рот. И Таня провалилась в черную бездну.

Резкая боль в запястьях заставила ее открыть глаза. Потом боль медленно стала переходить в плечи. Руки Тани были сведены за спиной. В помещении было достаточно ярко. На желтых камнях Таня отчетливо видела блики света.

Она лежала на полу, на сером песке. И по сырости в воздухе, по желтым камням поняла, что находится в катакомбах. Руки у нее были связаны — похоже, крепкой веревкой. Таня хотела пошевелить ими, но не смогла. Она раскрыла глаза пошире, пытаясь понять, что произошло.

У нее вырвался крик. К желтой каменной стене было прислонено огромное, в человеческий рост, деревянное распятие.

Оно было самым простым. Сбитое из некрашеных, нешлифованных досок, распятие напоминало крест, из тех, что ставят на безымянных могилах. Только по размеру оно было немного больше и стояло в какой-то странной подставке из камня.

Эта подставка удерживала распятие вертикально, не давая осесть или наклониться к стене под собственным весом. Таня почувствовала, как от ужаса капли ледяного пота стекают вдоль позвоночника, и тонкая сорочка прилипла к спине. Распятие выглядело настолько ужасающе, что кровь застывала в жилах.

— Не бойся, — знакомый голос словно прочитал ее мысли, произнес их вслух, — ты умрешь во искушение своих грехов. Грязное порождение этого бренного мира. Милость Божия вечна в юдоли скорби.

— Тебе незачем меня убивать, — сказала Таня, напрасно стараясь не показать охватившего ее ужаса.

— Ты умрешь вместе с плодом греха, что ты носишь в своем оскверненном чреве, — продолжал голос, словно не слыша ее, — во имя своих грехов. Чудовище утраченной веры, плодоносящее грехом, в то время, как мир стал бесплодным.

— Не подходи ко мне, — твердо произнесла Таня, когда из темноты выступила фигура Артема — вернее, сумасшедшего священника Алексея Зеленко, — ты служишь не Богу, а порождению тьмы. Свет ты отверг. Я — символ матери Бога, ношу ребенка в своем чреве как символ истинной для тебя веры! Разве ты еще не понял, для чего меня послали к тебе? Чтобы ты прозрел ради божественного младенца и снова даровал ему жизнь, ведь ты избранный!

Таня сама не понимала, что она несет. Слова из далеких богословских занятий в гимназии приходили на ум с трудом, и Таня жутко жалела, что в свое время не забивала голову всей этой схоластической белибердой. Она даже не знала элементарных слов молитвы!

Артем между тем остановился. На его лице появилась какая-то странная смесь недоумения и благоговения. Таня разглядела в его руках длинный нож. Ей захотелось визжать. К ее огромному удивлению, Артем бросил нож на землю.

— Что знаешь ты о божественном младенце? — строго спросил он.

— Божественный младенец воплотится в тебе, — сказала Таня наугад и зажмурилась от ужаса.

Острая боль в животе заставила Таню раскрыть глаза. Похоже, слова ее действительно были бредом, потому что Артем, сидя на корточках, расставлял зажженные свечи у подножия деревянного креста. А возле самого креста Таня разглядела то, от чего ее волосы встали дыбом: там лежали молоток и гвозди.

— Ты будешь страдать, но не долго, — сказал Артем, не оборачиваясь к ней. — Разве ты до сих пор не поняла самого главного? Бог мертв. И я должен воскресить его, возродить к жизни заново, наполнив живой человеческой кровью из тех грешников, которых всю жизнь он спасал! Их кровь станет его новой кровью.

Таня абсолютно не понимала, какая дикая смесь верований переполнила его больной мозг. Возможно, его безумие усилилось, увеличилось от ужасов этой бесконечной и страшной войны, в которой действительно было невозможно помнить о Боге.

А может, темные бездны его сознания ужасали его самого, и собственную жажду крови и человеческой боли он пытался спрятать под глубинами верований в страдающего, распятого Бога? Таня не знала. В этом страшном человеке, сидящем на корточках у подножия креста, был ее приговор. Но она ни за что не могла смириться с этим приговором. Ноги ее были свободны, и Таня стала ползти назад, к стене, не понимая, зачем это делает. Движение помогало ей сохранить остатки разума.

— Все это чушь, — резко сказала она, пытаясь голосом заглушить шум от этих неловких движений, — ты убивал, чтобы найти сокровища Мишки Япончика. Никакого Бога в тебе нет.

— Так начинает говорить твоя темная бездна перед лицом очистительной смерти, — Артем кивнул, даже не поворачивая головы, — страдание искупит.

Руки Тани уткнулись в стену. Пальцами она нащупала на стене каменный выступ, небольшой край заостренного камня. И изо всех сил принялась тереть о него веревку.

Таня не надеялась ни на что, но это отчаяние давало ей надежду. Она била руками по стене, как рыба, выброшенная на берег, бьет хвостом, пытаясь избежать мук удушья. Какой же вспышкой вдруг стало ощущение, что веревка чуть сдвинулась с места! В этих жутких попытках Тане удалось ее ослабить. Она зашевелила пальцами, запястьями, превозмогая боль. Веревка стала сползать вниз.

Закончив зажигать свечи, Артем вдруг опустился на колени и затянул какой-то религиозный гимн. Его экстаз мешал ему смотреть, что делает Таня. Веревка ослабла и упала вниз... Таня шевельнула руками — они были свободны! Стараясь двигаться аккуратно, медленно, Таня сначала села. А затем, придерживаясь руками за стену, поднялась на ноги.

Теперь ей ясно было видно все вокруг. И, рассмотрев все, она едва не закричала от ужаса! Помещение было круглым, но ни одного входа, ни одной двери в нем не было. Вход был «обманкой», которую не мог разглядеть непосвященный человек. Все ее попытки к спасению были бессмысленны. Потому-то Артем и не стал крепко завязывать веревки на ее руках, а лишь слегка затянул их. Таня находилась в самой настоящей ловушке.

В животе запульсировала боль. Закусив губу, она медленно двинулась вдоль стены, ощупывая ладонями шершавые камни. Это действительно были камни, твердые и холодные, готовые стать ее могилой. Почему все должно было закончиться именно так? В разные моменты жизни смерть смотрела Тане в лицо. Иногда она чувствовала равнодушие, иногда — опустошение. Но никогда ее не преследовала столь бурлящая, отчаянная жажда жить!

Жизнь билась в ней вместе с маленьким существом, наполняя новым смыслом. Тане отчаянно хотелось жить. Если бы она не была беременна, она прокралась бы к кресту и схватила лежащий на земле молоток. А потом размозжила бы голову сумасшедшему подонку! Но двигалась она тяжело, а огромный живот придавал катастрофическую неповоротливость и неуклюжесть, милую в повседневной жизни и непреодолимую на пороге смерти.

Впрочем, это был ее единственный шанс, и Таня, оторвавшись от стены, осторожно пошла вперед, стараясь справиться с появившейся от страха одышкой. Ей оставалось буквально несколько шагов, когда Артем вдруг поднялся с колен и, улыбаясь, развернулся к ней, выставив правую руку перед собой.

— Я все ждал, когда ты освободишься. Так интереснее, — доброжелательно улыбнулся он. На Таню смотрело черное круглое дуло револьвера.

— Подойди к кресту, — улыбался Артем.

— Нет, — Таня не сдвинулась с места.

Револьвер был нацелен прямо в ее живот, и Таня чувствовала черную ненависть, которая едва не разрывала ей горло. Теперь это был точно конец. Шансы закончились. Их и не было. Ничего, кроме жестокой игры умирающей мыши с котом. Все должно было закончиться быстро и скоро.

— Не так я хотел тебя убить, — Артем покачал головой, — не так. Ну что ж... Если угодна такая жертва...

— Чтоб ты сдох! — процедила Таня. Артем поднял револьвер.

Дальше все произошло так стремительно, что она не успела среагировать. Крест вдруг рухнул со страшным грохотом вниз, из стены посыпались камни, а из отверстия появился Ракитин. Артем среагировал мгновенно, обернувшись туда.

— Берегись! — страшно закричала Таня.

Убийца прицелился и стал стрелять. Ракитин выстрелил в ответ. Таня бросилась к стене. Она видела, как стал оседать вниз Сергей, как из его руки выпал револьвер.

Артем был ранен. Кровь хлестала из страшной раны в предплечье, из бедра. Привалившись к стене, он ладонью пытался зажать пулевое отверстие, чтобы остановить кровотечение, зубами рвал ткань рубашки, чтобы сделать жгут. Таня бросилась к Ракитину.

Грудь Сергея была пробита пулями навылет. Из него медленно уходила жизнь. По лицу разливалась пергаментная бледность, заострившиеся черты лица темнели, а глаза смотрели неподвижно и четко. Что он видел?.. Таня зарыдала.

Обхватив его руками, она пыталась положить его голову к себе на колени. Ракитин умирал. Ошибиться было невозможно. Горячая кровь из ран текла вниз, попадая на платье Тани.

Губы Сергея дрогнули. И тут она увидела тень сума­сшедшего убийцы, двигавшегося к ней. Не понимая, что делает, Таня схватила револьвер Ракитина, лежащий на камнях, и, выставив обе руки вперед, принялась нажимать на курок — раз, другой, третий... Оглушительный взрыв выстрелов отразился от стен.

Артем застыл. На его лбу расплылось огромное багровое пятно. С удивлением глядя на Таню, он криво усмехнулся и рухнул на камни. А потом застыл неподвижно.

Таня отшвырнула револьвер в сторону. Руки ее дрожали. Но осознание того, что она только что убила человека, даже не пришло к ней. Рухнув на колени, Таня снова обняла Ракитина обеими руками. Бледность его стала светлеть, и синевато-белый оттенок смерти тронул его искаженные губы.

— Прости меня... — рыдала Таня, прося прощения за всё. За то, что пришла на сход, за то, что рисковала несколькими жизнями, за то, что на пути к цели не слушала никого, за то, что недодала любви, пытаясь выдать свое страдание за светлое чувство надежды.

— Таня... — Ракитин попытался что-то произнести, но на губах его выступила кровавая пена. Резкая судорога, волной захватившая все его тело от макушки до пят, выгнула его спину в дугу. И, захлебнувшись кровью, Сергей неподвижно застыл, широко раскрытыми глазами глядя в огромную вечность.

Когда в проеме «обманки» появились Туча и Володя Сосновский, Таня сидела на земле возле тела Ракитина и страшно рыдала, пытаясь пальцами закрыть мертвецу глаза.

— Ох... — только и выдохнул Туча, глядя на эту картину отчаяния и горя, а Володя, побледнев, рассматривал труп Артема.

— За поздно... А я говорил, — сказал Туча, мрачно глядя на Сосновского. Затем подошел к Тане.

Она с трудом встала. Глазами, широко распахнувшимися от ужаса, Володя смотрел на ее огромный живот. И больший ужас явно вызывали у него не два окровавленных трупа, а беременность Тани.

— Муж ейный, чекист, — сказал Туча, кивнув на труп Ракитина, — вдовой теперь будет... Без отца ребенок.

Туча помог Тане сесть на небольшой выступ камня.

— Ну, я тикать, — сказал он, — пора ноги делать. Жива ты — и здорово! Мы пока ту «обманку» на­шли... Щас до сюда эти, твого муженька соколлеги как гепнутся... Мне до них лишний раз панькаться не резон. А ты их дождись. Ты за теперь вдова красного героя будешь.

Таня безразлично кивнула. Вся ее фигура выражала страшное, неприкрытое горе. И на это горе мужчинам было страшно смотреть.

— Ты побудь с ней, фраер, — Туча повернулся к Володе, — как фараоны до сюда припрутся, до здеся побыть надо. А мне пора. Все сделал, шо мог.

— Я буду здесь, — сказал Сосновский.

Туча, состроив на прощание выразительную одесскую гримасу, не переводимую ни на один язык мира, скрылся в каменном проеме.

— Я соболезную, — Володя подошел к Тане, изо всех сил стараясь не смотреть на ее живот.

— Я виновата, — голос Тани охрип от слез, — я не должна была сюда идти.

— Не стоит себя винить, — Володя проглотил горький комок в горле, — ты не могла поступить иначе.

— Алексей Зеленко — это он, — Таня с ненавистью кивнула в сторону трупа Артема, — ты о нем писал. Я шла на сход за ним. Я знала его под именем Артема.

— Ты знала, что он убийца? — удивился Володя.

— Догадалась, как прочитала твое письмо, — сухо сказала Таня, — помнила, как он говорил о Боге. И вроде как крестился. Это было так не похоже на поведение бандита, что я и тогда еще неладное заподозрила. Но я не думала, что все настолько плохо. А потом я подтвердила свою догадку. Говорила с той старушкой, которая видела, как уводили Эдика Шпилевого, проводника по катакомбам. Она подтвердила, как крестился. Я поняла, что самозванец Японец и сумасшедший убийца, бывший священник, это Артем.

— Ты рисковала, если знала это и шла сюда, — мягко упрекнул ее Володя.

— Я не думала об этом, — прекратив рыдать, Таня вытерла залитое слезами лицо ладонью, — мне так хотелось увидеть человека, чью историю я знала, — бывшего священника с садистскими наклонностями, который перешел к красным потому, что ему нравится пытать и убивать. Недальновидный дурак Патюк поручил ему искать камни, сокровища Мишки Япончика. Но он не до конца понимал, с кем имеет дело. Убийца успел замучить свои жертвы до того, как те успели что-то ему рассказать. Я, кстати, догадалась, почему Патюк снял с него расстрельную статью.

— Камни, — сказал Володя.

— Точно, — кивнула Таня, — «слезы Боженьки», о которых рассказал на исповеди Багряк.

— Интересно, нашел ли Патюк камни, — вслух задумался Володя.

— Нет, — Таня вскинула на него глаза, — не было никаких камней! Разве ты еще не понял этого? У Мишки Япончика не осталось никаких сокровищ! Все свои сокровища он потратил на сбор, обмундирование и оружие для полка, о котором так мечтал. Ради своего полка, ради мечты стать красным командиром он потратил все свои деньги. Я хорошо знала Мишу. Он добывал деньги с легкостью и шиком. Но с такой же легкостью и шиком мог их отдать. Так что камней не было. Легенда осталась легендой. И сумасшедший убийца был просто больным человеком, бессмысленно убивавшим людей ради мечты о том Боге, которого он потерял...

Больше Володя и Таня не сказали друг другу ни единого слова. Очень скоро помещение катакомб заполнилось солдатами и чекистами. Их было так много, что спины толпившихся людей полностью закрывали Таню и Володю друг от друга. А потом они потерялись из вида.

Сергея Ракитина похоронили на Втором Христианском кладбище, неподалеку от могилы бабушки Тани. На похоронах Таня не плакала. Неподвижно застывшая, прямая, она была похожа на каменного исту­кана, разом лишившегося сходства с человеческим существом. Глаза ее стали тусклыми. И никто из собравшихся на похоронах не мог вынести их взгляд.

А людей было много. Сергея Ракитина хоронили с помпой. Были пламенные речи, и даже ружейный салют. Он стал героем, павшим в войне с бандитами. И Таню также окружили почестями, как вдову героя.

Через несколько дней ей предоставили комфортабельную квартиру на Екатерининской улице. Там было три больших комнаты — настоящая роскошь по тем временам. Ей также выписали персональную пенсию за погибшего супруга-чекиста. Получая эту пенсию, Таня могла жить безбедно и готовиться к рождению ребенка.

Но Таня ни к чему не готовилась. Целыми днями она сидела в кресле-качалке в самой большой комнате квартиры и раскачивалась, бессмысленно глядя в пустоту.

Перепуганные до смерти Ида с Цилей постановили, что в квартиру к Тане переедет Ида с малышкой, чтобы не дать ей сойти с ума. Ида взяла на себя все хлопоты по дому, но Таня, казалось, не замечала этого. Она часами сидела в своем кресле, ни с кем не желая говорить.

Володя женился на Алене Спицыной 30 апреля, ясным, солнечным днем. Роспись в загсе была назначена на 12 часов 30 апреля, но уже с 9 утра квартира на Спиридоновской была полна подруг и родственников Алены, которые пили деревенский самогон и горланили во всю глотку.

К 10 утра Алена успела выпить со всеми родственниками. И, раскрасневшись, устроила скандал по поводу того, что ее красное шелковое платье, которое она собиралась надеть на роспись, оказалось измятым.

Забившись в угол, Володя с ужасом смотрел на весь этот страшный свадебный переполох, чувствуя непреодолимое желание сбежать, выпрыгнуть в окно, и прекрасно понимая, что не успеет этого сделать. На душе было муторошно и тошно, и он бы заплакал, если б умел. За раскрасневшимся лицом Алены, за толпой ее деревенских родственников, провонявших весь дом сальной колбасой и чесноком, ему все время чудился тонкий силуэт Тани. И он никак не мог избавиться от этого наваждения.

К 9 утра 30 апреля Таня проснулась от сильной боли в животе. Тянул низ живота, крутило спину. Ее мучило не проходящее расстройство желудка, а живот вдруг стал твердым, как камень. Ида с трудом дотащила ее до привычного кресла. Но когда в 10 утра Таня поднялась, чтобы пойти в туалет, из нее вдруг прямо на пол выплеснулось целое море воды! Ида немедленно остановила на улице какую-то пролетку и повезла Таню в Еврейскую больницу к доктору Петровскому. Было видно, что Ида перепугана больше, чем сама Таня, по дороге Таня даже подбадривала суетящуюся подругу. Сама она прекрасно понимала, что у нее отошли воды, и ребенок скоро появится на свет, и принимала разрывавшую ее изнутри дикую боль как благословение свыше.

В четверть первого бешено орущая толпа вывалилась из здания Воронцовского дворца, осыпая Володю и Алену Сосновских рисом, пшеном и бумажными цветами. Володю при этом мучило одно страшное воспоминание. Он уже видел такую свадьбу и запомнил ее отчетливо. Точно такую же — с дурацким зерном, бумажными цветами и даже лентами, вплетенными в гривы лошадей. Это была свадьба его кучера...

К половине первого Таня несколько раз от боли теряла сознание. В конце концов доктор Петровский принял решение сделать разрезы и наложить щипцы. В полубреду Тане казалось, что с ее тела тысячи демонов заживо сдирают кожу. Волны нестерпимой, разрывающей боли посылали обжигающие волны в ее мозг, и Таня не понимала, на каком находится свете.

Запах сладковатого хлороформа и какой-то де­зинфекции, отдаленной хлорки больничной палаты и свежий металлический запах крови — и все это на фоне боли, которая ни на минуту не отпускала ее измученное тело, разрывая все больше и больше. Ее безумные крики и громкие голоса врачей слились в единую какофонию, которая, казалось, не отпустит уже никогда.

В 3 часа дня Володя вышел из-за стола, за которым пьяны уже были все, и тихонько вышел на улицу. С этого дня у него навсегда появилась горькая складка у рта. И, не понимая, что делает, он тихонько выдохнул далеко-далеко, в пустоту, где никто не мог его услышать:

— Таня...

В 3 часа дня измученное тело Тани вытянулось на пропитанных пóтом простынях. Она не могла поверить, что все закончилось. Все вокруг заполнил тонкий голосок ее ребенка...

Таня проснулась к вечеру, когда было уже темно. Все ее тело было разбито. В палате появилась улыбающаяся медсестра, держа белоснежный объемный сверток:

— Девонька у вас! Доченька! Крепенькая, здоровенькая. 3550! А какая миленькая — ну просто картинка!

Таня потянулась вперед, вкладывая в это движение всю свою жизнь. Медсестра осторожно положила ей на руки ребенка.

Таня с жадностью вглядывалась в красноватое личико дочки, вдыхала ее сладкий запах. Малышка распахнула глаза. На Таню уставились два ярких огонька, которые навсегда взяли в плен и ее жизнь, и ее душу.

Таня всматривалась в такие знакомые глаза, которые нельзя было не узнать. И она узнала их. У дочки были глаза отца. Глаза Володи...