Roger Hobbs

THE GHOSTMAN

Copyright © Roger Hobbs 2013

Гектор Морено и Джером Риббонс коротали время в машине на первом этаже паркинга отеля-казино «Атлантик-Ридженси», вдыхая через трубочку из пятидолларовой купюры пары кристаллического мета, который нагревали на мятой фольге над пламенем зажигалки. У них в запасе было тридцать минут.

Есть три проверенных способа ограбить казино. Первый – налет с улицы. Он прекрасно срабатывал в восьмидесятые, но сегодня уже не в почете. Механизм тот же, что при ограблении банка: двое в масках и с «пушками» заходят в помещение, до полусмерти пугая милашку за решеткой кассы. Пока она бьется в истерике, управляющий выкладывает из сейфа пачки денег. Грабители спокойно выходят через дверь и отъезжают на собственном авто, ведь совершенно очевидно, что перестрелка обойдется казино дороже, чем похищенная сумма.

Но времена меняются. Сегодня кассиры ушлые и тренированные. Охранники агрессивные. Как только проходит сигнал с тревожной кнопки, а он проходит всегда, вооруженные до зубов ребята тут как тут. Так что, выскакивая с добычей на улицу, надо быть готовым к тому, что вас встретит взвод лихих парней с армейскими штурмовыми AR-15, которые двухминутной форы вам уже не дадут.

Способ второй – сходить за фишками. Из отеля спуститься на лифте в игровой зал, подойти к столу с рулеткой, где играют по-крупному, достать оружие и выпустить пулю прямо в ячейку «дубль-зеро». От звука выстрела все, прежде всего крупье, бросаются врассыпную. Богачи не отличаются храбростью, а уж наемные работники – тем более. Как только все разбегутся по углам – доставай мешок и сгребай фишки. Для острастки можно пальнуть пару раз в потолок, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в серьезности ваших намерений. Потом быстро уносите ноги, причем так быстро, как будто за вами гонится сам дьявол. На первый взгляд глупо, но преимущества налицо. Вы не связываетесь с кассой, поэтому сигнал тревоги поступает с задержкой, и вам не грозит на выходе попасть под дула винтовок, как в первом сценарии. Не исключено, что вы спокойно дойдете до парковки, откуда прямой выезд на трассу. Правда, встает вопрос, что делать с фишками. Если вы прихватили немало – скажем, на миллион или больше, – казино наверняка заменит их новыми, с другой маркировкой, и вы попросту останетесь с мешком глины или пластика – в зависимости от того, из чего изготовлены конкретно эти фишки. Хуже того, современные технологии делают этот хитроумный вариант совершенно бессмысленным. Некоторые казино теперь вставляют в фишки микрочипы – мол, так удобнее считать – и, конечно, легко отследят ворованные. Пройдет всего шесть часов, а вы вместе со своим никчемным уловом уже будете в розыске от Вегаса до Монако. Но, даже если вам повезет и не случится ни первого, ни второго, выход только один – толкнуть фишки на черном рынке. Но за полцены, а то и дешевле, потому что никто не захочет скупать себе в убыток обесценившуюся валюту. Короче, как ни крути, это путь в никуда.

И наконец, третий способ – украсть деньги во время их транспортировки. Взять штурмом бронированный автомобиль. Казино перевозят очень много наличных. Даже больше, чем банки. В кино показывают огромные хранилища с пачками аккуратно разложенных сотенных. На самом деле в каждом заведении несколько хранилищ, расположенных в разных местах. И, чтобы не держать у себя слишком много денег, казино поступает как все: избыток наличности отправляет на бронированном автомобиле в банк. Если же наличных не хватает, их везут из банка. Ежедневно бывает по две-три доставки.

Однако взять штурмом бронеавтомобиль – задача практически невыполнимая. Это же полный денег танк. Налет на банк, откуда перевозят деньги, тоже не выход, поскольку в банках система безопасности еще круче, чем в казино. Так что если уж грабить, то только в момент погрузки или выгрузки денег инкассаторами. Тут вам будто нарочно облегчают жизнь. В большинстве казино нет специальной парковки для бронеавтомобилей: мол, непрактично. Вместо этого броневик останавливается у заднего или бокового входа, каждый раз меняя дислокацию. Инкассаторы открывают фургон и проносят деньги прямо через стеклянные двери казино. Вот он, звездный час для профессионального налетчика. Два раза в день огромные суммы наличности – куда больше, чем можно снять с полдюжины банков силами пары грабителей, – в течение шестидесяти секунд переходят из рук в руки практически на глазах у всех. Всего и делов, что прорваться через пару-тройку бравых ребят с «пушками» и смыться, прежде чем нагрянут копы. Проще простого. Конечно, надо знать, когда произойдет доставка, сколько привезут денег, к какому входу подъедет бронеавтомобиль, но выяснить все эти детали не так уж и трудно. Информация – это, пожалуй, самая легкая часть операции. Вовремя исчезнуть – вот что самое сложное. Если за две минуты удастся перехватить деньги и скрыться, считайте, вы в шоколаде.

Джером Риббонс посмотрел на свой золотой «Ролекс». Половина шестого утра.

До первой доставки – полчаса.

На то, чтобы спланировать ограбление казино, уходят месяцы. К счастью, Риббонс был в этом не новичок. За плечами – две отсидки в Северной Филадельфии. Не самые выигрышные пункты в резюме, даже для профессионального грабителя, зато гарантия того, что попадаться в третий раз ему не резон. Угольно-черная кожа и так уже посинела от наколотых в тюрьме Роквью татуировок, которые предательски выглядывали из-под любой одежды. За участие в вооруженном ограблении «Сити-банка» в филадельфийском пригороде он в девяностые отмотал пять лет, зато после выхода на свободу соучастие в четырех или пяти грабежах сошло ему с рук. Он был настоящий великан – шести с половиной футов роста, да и весом не подкачал. Живот складками нависал над ремнем, а лицо было круглое и гладкое, как у ребенка. Под настроение он мог отжаться четыреста раз, а уж после пары доз кокаина – и все шестьсот. В этом он был мастак, несмотря на богатый тюремный опыт.

Гектор Морено больше походил на солдата. Ростом пять с половиной футов, жилистый, с короткими, стриженными ежиком волосами и немигающим взглядом. Когда-то хорошего снайпера, его вышибли из армии с лишением всех привилегий. Вернувшись домой, он год крушил челюсти в Бостоне, а потом перебрался в Вегас, где выколачивал деньги из наркодилеров. На большое дело он шел впервые и заметно нервничал. Потому и прихватил с собой целую аптеку – для поднятия духа. Таблетки, попперсы, порошки и курительные смеси. Наркотиков ему хотелось всегда. Причмокивая, он слизнул с фольги капли мета. Глаза увлажнились. Наркоту варил его приятель из Шуйлкилла в своем трейлере. Качество было так себе, но Морено на это плевал. Ему лишь требовалось сбросить напряжение перед ответственным делом, а не «заторчать» по-настоящему.

Риббонс снова посмотрел на часы. Двадцать четыре минуты.

Оба молчали. Они понимали друг друга без слов.

Морено достал из кармана пачку сигарет и закурил, сделав подряд две быстрые затяжки. Фольгу с остатками мета он передал Риббонсу.

Риббонс сначала хлебнул бурбона. Мет на бурбон – это жесть.

Это был не первый опыт его знакомства с метом. Приятно, конечно, но не сравнить с тем драйвом, что переполнял его, когда он натягивал на лицо маску, брал в руки пистолет и шел на дело. Вот где настоящий кайф.

Морено докурил сигарету и сделал пару глотков из бутылочки с сиропом от кашля. Сердце забилось сильнее. Кое-кто из его приятелей дорого бы дал за этот сиропчик, догадайся он о его волшебной силе. Морено один знал секрет этого эликсира – он вызывал ощущения сродни тем, что должны испытывать умирающие на пороге смерти, когда в горячечном бреду их взорам предстает туннель, а в его конце – Всевышний. О, эти сладостные симптомы! Грудь теснит, сердце колотится как ненормальное, перед глазами встают видения… Вот что творит, попадая в кровь, декс.[1] Морено слушал радио и ждал.

Он выбросил из окна окурок и спросил:

– Присмотрел себе домик?

– Да. В викторианском стиле, голубого цвета. Местечко шикарное, прямо у воды. Вирджиния.

– А агент что говорит?

– Говорит, надо покупать, пока цены упали.

Какое-то время они молчали, слушая утренние сводки о ситуации на дорогах. Собственно, и говорить-то было не о чем. Все уже было говорено-переговорено за бесконечными чашками кофе, за изучением карт и схем перед мониторами компьютеров. Теперь оставалось только следить за сообщениями радио о ситуации на дорогах.

Операцию они планировали заранее – если допустить, что их вклад в ее подготовку имел отношение к планированию. На самом деле автор идеи сидел сейчас возле телефона за три тысячи миль к западу, в Сиэтле, и ждал решающего момента, чтобы сделать звонок. «Мозговым центром» предприятия был именно он. Большинство ограблений задумываются волками-одиночками и редко заканчиваются удачей. Например, парочка наркоманов пытается взять банк, а в результате надолго попадает за решетку. Другое дело, если операцией руководит «дирижер». О таком ограблении сообщают в вечерних новостях – правда, всего раз, а потом предпочитают на эту тему не распространяться. Тогда операция проходит без сучка без задоринки, строго по плану. План человек из Сиэтла продумал до мелочей и строго определил, кто что должен делать. Его имя Риббонс с Морено предпочитали вслух не произносить. Впрочем, как и все остальные.

Себе дороже.

Нельзя сказать, чтобы Морено с Риббонсом действовали вслепую. Они знали, как расположены камеры видеонаблюдения. Знали расписание движения бронеавтомобиля. Им были известны имена водителей, менеджеров казино, их привычки, биографии, номера телефонов, имена их подружек. Они хранили в памяти массу, казалось бы, необязательных сведений – просто потому, что это тоже было частью плана. Случайности подстерегают каждого, но одни погружаются в хаос, а другие его контролируют. Теперь все зависело от интенсивности дорожного движения.

Прошло двадцать минут. Зазвонил телефон Риббонса, два раза подряд издав отрывистое сухое чириканье. Это был ринг-тон хорошо известного им номера. Отвечать на звонок не требовалось. Оба поняли и обменялись взглядами. Риббонс переправил звонок на голосовую почту, убрал наркотики в бардачок и в третий и последний раз посмотрел на часы. Без двух шесть.

Начался двухминутный обратный отсчет.

Риббонс достал из перчаточного отделения балаклаву из тонкого хлопка, натянул на лицо и расправил ткань. Морено медленно последовал его примеру. Риббонс соединил провода под приборной доской, завел двигатель и поднял с пола бронежилет с четырьмя бронепанелями, предназначенный для защиты от выстрелов с расстояния в пятьдесят шагов. Риббонсу без него было не обойтись – ему предстояло стать главной мишенью. Живот под жилетом, конечно, не уместился. На заднем сиденье автомобиля, под пледом лежал пятизарядный охотничий семисотый «Ремингтон» с 8,5-дюймовым глушителем, – оружие Морено. Его напарнику предназначался «Калашников» со складным металлическим прикладом и тремя магазинами, по тридцать патронов в каждом. Риббонс взял автомат, присоединил снаряженный магазин, щелкнул затвором и, повернувшись к Морено, спросил:

– Ну что, потанцуем? Ты готов?

– Готов, – ответил тот.

Они снова замолчали. Свет в гараже замигал, потом погас – после восхода солнца освещение уже не требовалось. Стали еще заметнее бурые пятна ржавчины, которыми, словно грязью, был облеплен «Додж-Спирит». Прямо перед ними, через узкую дорогу, находился боковой вход в казино, где должен был припарковаться броневик. Дождевые потеки на лобовом стекле складывались перед глазами Риббонса в калейдоскопическую картинку.

За девяносто секунд до предполагаемого прибытия броневика Морено вышел из машины и занял позицию за бетонным ограждением, лицом к дороге. Соленый воздух изъел бетон до стальной арматуры. Морено поднял голову и оглядел камеры наблюдения. Они смотрели в другую сторону. Время было рассчитано идеально. Служба безопасности казино, конечно, установила камеры в гараже, но подошла к этому формально. Морено выявил «слепые зоны» видеокамер и заранее протестировал их. Как выяснилось, никому нет дела до того, что творится в паркинге в шесть утра. Морено зафиксировал ружье на бетонной опоре. Сняв колпачок с оптического прицела, отвел затвор назад и дослал в патронник первый патрон.

Следом за ним из машины выбрался Риббонс. Пока камеры не повернулись, он поспешил спрятаться за соседней колонной, в другой «слепой» зоне. Он глубоко и часто задышал, готовясь к пробежке. В его массивных лапищах «Калашников» казался игрушечным. Он прижал автомат к груди. Его начало подташнивать. До боли знакомое ощущение – его он испытывал всегда. Нервишки. Конечно, он не такой слабак, как Морено, но все-таки…

Минута.

Риббонс мысленно отсчитывал секунды. Он понимал важность точного хронометража. Они получили строгий приказ не двигаться до назначенного момента. Ладони вспотели так, что перчатки стали скользкими внутри. Метко стрелять в латексных перчатках довольно трудно, но ему было запрещено снимать их до конца дня. Он замер, похожий на Будду, за колонной, миниатюрной по сравнению с ним, и сконцентрировался на дыхании – вдох-выдох, вдох-выдох. В голове тикали уходящие секунды. С бетонного козырька на него падали капли воды.

Ровно в шесть бронеавтомобиль проехал на зеленый сигнал светофора и свернул за угол. Оба – водитель и охранник – были в коричневой форме. Броневик – белый, с логотипом «Атлантик Арморд» по бокам – был высотой десять футов и весил около трех тонн. Он въехал в зону разгрузки казино и затормозил, остановившись прямо под вывеской «Ридженси». Риббонс ничего не слышал, кроме своего тяжелого дыхания.

С броневиками всегда много хлопот. Они и выглядят устрашающе. Дело даже не в очевидных преимуществах трехдюймовой брони, шин, усиленных сорока пятью слоями дюпоновского кевлара, и стекол из поликарбоната, способных выдержать обстрел бронебойными пулями. Все это понятно. Главная опасность броневиков таится внутри. Мало того что инкассаторы – тренированные парни с оружием, а броневик нашпигован камерами, которые фиксируют все происходящее. Помимо этого, в нем шестнадцать амбразур, из которых можно вести огонь. И, в довершение ко всему, сейфы оснащены магнитными пластинами. В тот момент, когда деньги снимают с пластины, включается таймер. Как только положенное время истекает, в упаковках взрываются маленькие капсулы с чернилами, которые окрашивают ценный груз и делают завладение им бессмысленным. Но для «дирижера» и его «оркестра», действующего по единому плану, все эти мелочи не представляют угрозы. Слабые места есть в любой обороне. А здесь просматривалось сразу два. Самое очевидное: ничто и никто не задерживается в броневике надолго. Надо просто дождаться, пока инкассаторы с деньгами выйдут из машины, и тогда ни от брони, ни от камер наблюдения, ни от магнитных пластин не будет никакого проку. Зато второй этап операции требует большей тщательности. И особой жестокости.

Потому что предстоит убить охрану и завладеть наличностью.

Их было двое, водитель и инкассатор, оба сидели в кабине. Они уже пару лет проработали в одной связке. Во всяком случае, судя по добытой информации. У одного семья, второй холост. Броневик остановился, и они выпрыгнули из кабины. Тотчас из дверей казино к ним вышел мужчина в дешевом черном костюме. Плешивый, с беджиком в петличке. Заведующий хранилищем. Этому было за сорок, и – ни единого пятнышка на биографии. За всю жизнь – ни одного штрафа, даже за неправильную парковку. Он достал из кармана ключ и вручил его инкассатору. Заходить в броневик ему, разумеется, было запрещено. И за десять лет карьеры он ни разу не нарушил этого правила. Инкассаторы сами доставали упаковки с деньгами, а он сопровождал их в хранилище.

Держа руки в карманах, он ждал на тротуаре.

Тридцать секунд.

Водитель снял с пояса еще один ключ и передал его инкассатору; тот отомкнул замок на задней дверце броневика и забрался внутрь. В боковую стенку автомобиля был встроен сейф с электронным блоком, защищенный дополнительным слоем пуленепробиваемой керамической брони. Инкассатор открывал один из двух замков сейфа; второй замок открывал заведующий хранилищем, имевший свой ключ. Никто и никогда не осмеливался грабить броневики «Атлантик Ар-морд». Эта инкассаторская служба была самой надежной – спасибо банкирам-перестраховщикам и щедрости казино, на бюджет которого можно было купить целый парк бронетехники. В этом городе на безопасности не экономили. Тем более что сегодняшний груз представлял собой двенадцать кило стодолларовых купюр – новеньких, с металлической защитной полосой, в вакуумной упаковке. «Корешки» по сто листов обандеролены горчичного цвета бумажной лентой. В двенадцатикилограммовой упаковке, сжатой до размера большого чемодана, было сто двадцать два корешка – или миллион двести двадцать тысяч долларов. Инкассатор достал деньги из сейфа, переложил в голубой мешок из кевлара, и поставил его на маленькую тележку, которую снял с крючка на стене. Достал из кармана солнцезащитные очки, надел их и принялся выталкивать тележку на тротуар. Она была тяжелой и неуклюжей, так что приходилось маневрировать.

Десять секунд.

Как только инкассатор выбрался из грузовика, водитель со скучающим видом, но в полном соответствии с инструкцией вынул из кобуры пистолет «Глок-19» и держал его в руке на уровне бедра. Это был его первый на сегодня рейс, а всего предстояло объехать еще с десяток казино. Он крепче сжал пистолет и убрал палец с курка. Его напарник закрыл заднюю дверь броневика и вернул ключ заведующему хранилищем. Водитель бегло осмотрел зону парковки, потом отвернулся, сделал два шага к двери казино и подал знак, что можно нести деньги.

Пора. Риббонс подал сигнал.

Ружье мягко дернулось в руках Морено. Выстрел не был бесшумным, но прозвучал глухо, как удар пневматического молотка. Пуля пробила водителю голову чуть ниже линии волос и вышла через нос. Мозги и кровь брызнули на асфальт. Морено не стал дожидаться, пока тело рухнет на землю. Точно зная, куда с такого расстояния попадет пуля, он передернул затвор и переключился на следующую цель. Его движения были отточены до совершенства, как будто он всю жизнь только этим и занимался. Заведующий хранилищем был ближе, поэтому следующим стал он. Пуля ударила ему в грудную клетку и пробила сердце.

В это время третья мишень пришла в движение. Инкассатор бросился к броневику. На тротуаре он оступился и упал на мостовую, но успел выхватить из кобуры пистолет. Морено, державший его на мушке, прицелился и нажал спусковой крючок. Мимо. Инкассатор дернулся в поисках укрытия. Морено рукой дал знак Риббонсу. С этой точки стрелять было уже бесполезно.

Риббонс вышел из своего укрытия и вскинул автомат. Калашников застрочил очередями. Выстрелы разорвали утреннюю тишину. Стеклянные двери казино осыпались под шквальным огнем. В конце концов сработал закон больших чисел: одна из пуль достигла цели и пробила инкассатору позвоночник чуть ниже сердца. Тот скорчился от боли и распластался на тротуаре. Из казино послышались истошные крики.

Риббонс перепрыгнул бетонное ограждение и побежал к броневику, на ходу выбросив пустой магазин и вставив новый. Машин на улице не было. Слишком рано. Автомат он держал на весу – на тот случай, если кто-нибудь выскочит из казино и попытается перехватить деньги. Не спуская глаз с дверей, он присел на корточки и свободной рукой принялся отстегивать от тележки мешок, прикрепленный широкими нейлоновыми ремнями с простенькими пряжками. Риббонс не учел одного: орудовать одной рукой, да еще в латексной перчатке, да еще после четверти грамма мета, да еще в июльскую жару окажется не так уж легко. Рука тряслась.

Морено сквозь прицел оглядывал пустынную улицу. Давай же, давай, шевелись!

И тут включилась тревожная сирена.

Ее оглушительный вой сопровождался вспышками огней, словно предупреждал о пожаре или землетрясении. Риббонс поморщился и выпустил в сторону двери автоматную очередь – вдруг кому-то захочется выскочить наружу. Рука от отдачи непроизвольно взметнулась вверх, и часть пуль пришлась на окна отеля, заодно смахнув букву Р с неоновой вывески «Ридженси». На мостовую градом сыпались стреляные гильзы. Он вскрикнул – отрикошетившая пуля чуть не пробила ему руку. Опустив «калашников», он раздраженно пнул мешок с деньгами, опрокидывая тележку. К черту. Прицелился в последнюю застежку ремня и отстрелил ее.

Захрипел раненый инкассатор. Он лежал на спине и взглядом следил за Риббонсом. Кровавая пена изо рта стекала на асфальт и собиралась в лужицу вокруг его головы. Риббонс подхватил мешок за оборванную лямку и перекинул через плечо. Проходя мимо умирающего инкассатора, посмотрел на него, опустил автомат и дал короткую очередь в голову.

Вдалеке уже слышались сирены полицейских машин. Судя по звукам, от казино их отделяло кварталов восемь. У них есть ровно тридцать секунд. Риббонс со всех ног помчался обратно к гаражу. Несмотря на проглоченные барбитураты, его трясло. Взгляд был дикий, как у загнанного зверя. На улице по-прежнему ни одной машины. Путь свободен.

Морено сигналил ему поднятой ладонью. Быстрее, толстяк!

Риббонс на бегу крикнул:

– Они с севера! Открой машину, черт, погнали!

Оставалось меньше двадцати метров. Теперь уже плевать на камеры. Секьюрити все равно не опознают их в камуфляже. Риббонс перепрыгнул через отбойник, и Морено, уже сидевший за рулем, распахнул ему пассажирскую дверь. На все про все не ушло и полминуты. Двадцать шесть секунд, если верить «Ролексу» Риббонса. Все просто: пришли, взяли деньги и ушли. Морено сидел с приклеенной к лицу идиотской улыбкой. Решил, что все позади. Но ни одно ограбление не проходит идеально. Всегда есть проблема.

Как, например, мужик в машине на другом конце парковки, наблюдавший за ними сквозь прицел винтовки.

Все, что произошло дальше, показалось Риббонсу каким-то наваждением. Не успел он прыгнуть в машину, как грохнул выстрел, наповал сразивший Морено. Глаза Риббонса заволокла розовая пелена. В лицо ему, как шрапнель от взорвавшейся гранаты, полетели ошметки мозгового вещества и осколки черепа. Думать было некогда. Он вскинул автомат и выпустил слепую очередь в сторону стрелявшего. У одного из припаркованных автомобилей зажглись фары. Риббонс хотел выстрелить, но у него кончились патроны. Он выскочил из «доджа», смел рожок, но не успел поднять автомат, как лобовое стекло пробила пуля. Риббонс снова ответил автоматной очередью. Пригнувшись, он попытался обойти машину, на ходу отстреливаясь короткими очередями. Пуля ударила ему в плечо и отскочила от керамической пластины. Его качнуло, но боли он не почувствовал, быстро пришел в себя и продолжил палить. Следующая пуля попала в грудную клетку, над животом, и его затопило ощущение жгучей боли. От отчаяния и злости Риббонс закричал. Обоймы у него кончились.

Он выругался и бросил на землю пустой автомат. Достал из заднего кармана «Кольт-1911» и принялся стрелять по невидимой цели. Нелепая маска сползла, закрыв ему один глаз. Он отступал, прикрывая свой отход быстрыми двойными выстрелами. Винтовочная пуля ударилась в стойку у него за спиной, взметнув облако бетонной пыли и штукатурки. Свободной рукой Риббонс стащил с водительского сиденья тело Морено. К приборной доске прилипли ошметки мозгов. Следующий выстрел пришелся в багажник «доджа». Риббонс слышал, как хрустнуло шасси. Но машина была на ходу. Риббонс включил заднюю передачу. Он даже не потрудился закрыть дверь, и она болталась, пока не захлопнулась сама. Он перегнулся через сиденье и выстрелил в заднее стекло. И тут у него прямо над головой взорвалось зеркало заднего вида. Уезжай, идиот!

Риббонс резко сдавал назад, круша припаркованные автомобили. Сползшая на глаза маска затрудняла обзор, но он включил переднюю передачу и по пандусу рванул к выезду с паркинга. Будка охранника в такую рань пустовала, и это оказалось очень кстати, поскольку Риббонс не видел, куда едет. Подбитый «додж» снес шлагбаум, зацепил будку и, виляя задом, вырвался на Пасифик-авеню. Автомобиль пролетел на красный свет и, потеряв управление, выскочил на полосу встречного движения по направлению к Парк-плейс. Риббонс пригнулся и вдавил в пол педаль газа. Он несся вперед на предельной скорости. Вой полицейских сирен раздавался уже в паре кварталов – слишком близко, чтобы отмахнуться от опасности. Риббонс стянул с лица маску, и на приборную панель упало несколько капель пота. Он обернулся. Погони пока не видно. Он несся по широким бульварам Атлантик-Сити, не убирая ноги с педали газа. Морено, прокладывая маршрут отхода, просчитал время движения с точностью до секунды. И весь этот стройный план теперь летел к черту.

Риббонс вывернул руль, промчался через автостоянку и свернул в переулок.

И десяти минут не пройдет, как марка и модель его автомобиля будут известны всем патрулям и постовым в радиусе пятидесяти миль. Он должен спрятать машину и деньги, пока его не накрыла полиция. Но для начала надо оторваться. Уже свернув на бульвар Мартина Лютера Кинга, он почувствовал, что под бронежилетом сочится кровь. Он ощупал рану. Жилет замедлил движение пули и деформировал ее, но она все же пробила двадцать семь слоев кевлара. Особой боли он не чувствовал – спасибо амфетамину и шприцу с героином, о которых позаботился Морено. Но кровотечение усиливалось. Если он хочет жить, надо поскорее промыть и перевязать рану. С лечением можно подождать. Придется подождать.

Снова зазвонил телефон. Тот же рингтон. Звонивший терпеть не мог опозданий, презирал непрофессионализм и не прощал провалов. Его репутация внушала страх даже федеральным агентам, а убийц и насильников превращала в послушных школьников. Составляя безупречно четкие планы операций, он требовал такой же четкости от исполнителей. Неудачный исход попросту не обсуждался. Еще никто из известных Риббонсу людей не подводил этого человека. Даже если такие и были, никто из них уже не сможет рассказать о том, как ему не повезло.

Риббонс покосился на лежавший рядом с сиденьем телефон и нажал кнопку, сбрасывая звонок.

Он пытался сосредоточиться на маршруте отхода, но мешали мысли о маленьком домике у воды. В голове стоял туман, и ему чудилось, что он, словно наяву, вдыхает запах старого викторианского дома и трогает пальцами облупившуюся краску на стенах. Его первый собственный дом. Эта картинка помогала терпеть боль, которую причиняла застрявшая в груди пуля. Он справится. Должен справиться. Обязательно.

Шесть ноль две утра, будь оно неладно.

Шесть ноль две, а полиция уже вовсю прочесывает улицы. Шесть ноль две, а про ограбление уже известно каждому патрульному и федералу. Четыре трупа. Похищено больше миллиона долларов. Около сотни гильз на мостовой. Так и вижу эти газетные заголовки.

С шести утра прошло всего две минуты, а полиция уже подняла на ноги лучших сыщиков.

Через два часа разбудят и меня.

Пронзительный писк сигнала входящего мейла отозвался в моей голове звоном колокола. Я проснулся и дотянулся до пистолета под подушкой. Пока глаза привыкали к свету от экранов системы видеонаблюдения, я пытался восстановить дыхание. Мой взгляд переместился к подоконнику, на котором я оставил часы. За окном было черным-черно.

Я достал пистолет из-под подушки и переложил его на тумбочку. Дыши ровнее.

Когда сердцебиение чуть улеглось, я вгляделся в мониторы. В коридоре и возле лифта никого. На лестницах и в холле тоже. Ночной консьерж бодрствовал, но был слишком увлечен книгой, чтобы замечать, что происходит вокруг. Я живу на восьмом этаже старого десятиэтажного дома, в котором обычно пустует половина квартир. Но в этот ранний час все соседи – те, кто не уехал из города на лето, – еще спали.

Компьютер снова издал писк.

Я занимаюсь вооруженными грабежами уже двадцать лет. Паранойя – неотъемлемый атрибут моего ремесла, как и стопки фальшивых паспортов и стодолларовых купюр под нижним ящиком комода. Начал я подростком. Взял несколько банков – так, удовольствия ради: люблю опасность. Не думаю, что я самый удачливый из налетчиков и уж точно не самый умный, но меня еще ни разу не поймали. Меня никогда не таскали в полицию, с меня не снимали отпечатки пальцев. Я стараюсь хорошо делать свое дело. Мне удалось уцелеть, потому что я очень осторожен. Очень – я живу один, сплю один, ем один. Я не доверяю никому.

Обо мне знает всего человек тридцать. Большинство из них убеждены, что я уже умер. Я веду чрезвычайно скрытный образ жизни – а как иначе? У меня нет телефона, я не получаю писем. У меня нет банковского счета и долгов нет. Я расплачиваюсь наличными, в крайнем случае – корпоративными картами «Виза» офшорных компаний. Связаться со мной можно только по электронной почте, и откликаюсь я далеко не на каждое письмо. Переезжая в другой город, я обязательно меняю электронный адрес. Если мне вдруг приходят письма от незнакомых людей или просто подозрительно бессмысленные сообщения, я вынимаю из компьютера жесткий диск, размагничиваю его в микроволновке, пакую рюкзак. И начинаю все сначала.

Компьютер снова подал сигнал.

Я взял с тумбочки ноутбук: в почтовом ящике оказалось одно новое письмо. Все адресованные мне послания, прежде чем попасть в мой ящик, проходят через несколько анонимайзеров.

Пакеты данных идут через промежуточные серверы в Исландии, Норвегии, Швеции и Таиланде, где разбиваются на мелкие порции и расходятся по всему миру. Вычислить реальный IP-адрес нереально. Сегодняшняя почта пришла две минуты назад на мой первый офшорный адрес в Рейкьявике, где сервер зашифровал ее моим личным 128-битным ключом. Оттуда ее переправили на следующий адрес, зарегистрированный под другим именем. Потом еще один адрес и еще один. Осло, Стокгольм, Бангкок, Каракас, Сан-Паулу. Сообщение последовательно передавали по десяткам адресов, оставляя в каждом почтовом ящике по копии. Кейптаун, Лондон, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Токио. Письмо – безликое и анонимное – стало неуловимым и конфиденциальным. Прежде чем добраться до меня, информация пару разу обогнула земной шар. Она хранилась во множестве почтовых ящиков, но открыть я мог только один из них. Я ввел свой пароль и стал ждать расшифровки послания. Было слышно, как зашуршал жесткий диск, и центральный процессор приступил к работе. Пять утра.

Небо за окном было пустым, только на крышах небоскребов мерцали огоньки, похожие на туманные созвездия. Я никогда не любил июль. Там, откуда я родом, все лето стоит невыносимая жара. Прошлой ночью на несколько секунд вырубились мониторы системы безопасности, и мне пришлось потратить два часа на их проверку. Я открыл окно и поставил возле него вентилятор. Потянуло запахами портовых доков: складами, мусором и морской водой. За железнодорожными путями гигантским масляным пятном растекался залив. Темноту прорезали редкие всполохи света – фонари рыбацких лодок и покидающих гавань утренних паромов. Со стороны острова Бейнбридж наползал, растекаясь по городу, туман. Дождь давно перестал, и на железнодорожных путях, уходящих на восток, появилась тень приближающегося товарного состава. Я взял с подоконника часы и нацепил на руку. Я ношу «Патек Филипп». Выглядят скромно и время показывают точно. И будут продолжать показывать, даже когда все ныне живущие умрут и их похоронят, поезда перестанут ходить, а бухту поглотит океан.

Программа сигнализировала об окончании расшифровки.

Я кликнул на сообщение.

Адрес отправителя был скрыт, но от кого письмо я понял сразу. Из тех тридцати человек, что знают, как со мной связаться, лишь двоим известно имя, проставленное в теме сообщения. Один из этой пары, по моим сведениям, точно жив.

Письмо было адресовано Джеку Делтону.

На самом деле меня зовут вовсе не Джек – равно как не Джон, не Джордж, не Роберт, не Майкл и не Стивен. Мое настоящее имя не значится ни в водительских правах, ни в паспортах, ни в кредитных картах. Оно фигурирует в дипломе колледжа и в школьном аттестате – и то и другое надежно спрятано в сейфе. Джек Делтон – это псевдоним человека, давно отошедшего от дел. В последний раз я использовал его пять лет назад и полагал, что с тех пор оно прочно забыто. И вот сейчас два коротких слова высветились на экране вместе с маленьким желтым тегом, указывающим на срочность сообщения.

Я кликнул на значок.

Письмо было коротким. Срочно позвони.

И номер телефона с местным кодом.

Я уставился на экран. Как правило, в подобных случаях мне и в голову не приходит хвататься за телефон. Код региона был такой же, как у меня. Я поразмыслил и решил, что возможны два варианта: либо отправителю несказанно повезло, либо ему известно, где я нахожусь. Зная, кто отправитель, я склонялся ко второму варианту. Разумеется, существовали и другие способы связи со мной, и проще, и дешевле. Малейший риск быть обнаруженным заставляет меня незамедлительно пуститься в бега. У меня твердое правило: никогда не звонить по незнакомым номерам. Телефоны вообще – опасная штука. Если шифрованное письмо, отправленное через сеть анонимных серверов, отследить практически невозможно, звонок с сотового выдает абонента с головой. Эта задача по силам даже обычной полиции, хотя копы не занимаются такими ребятами, как я. Меня можно назвать ВИП-клиентом. Мною интересуются исключительно ФБР, Интерпол, разведка. Для этого у них целый штат сотрудников.

Я долго вглядывался в мигающее на экране имя. Джек.

Если бы письмо пришло от кого-то другого, я бы просто стер его. Закрыл бы аккаунт и удалил всю переписку. Если бы письмо пришло от кого-то другого, я бы уже сжег компьютер, собрал рюкзак и купил билет на ближайший рейс в Россию. Меня не было бы здесь уже через двадцать минут.

Но письмо было не от кого-нибудь.

Только два человека во всем мире знали это имя.

Я встал и подошел к комоду возле окна. Выдвинул ящик и отодвинул в сторону пачки денег и испещренный записями желтый блокнот. Когда я не на работе, то перевожу классику. Достал из ящика белую рубашку и кожаную наплечную кобуру, из шкафа – серый костюм-двойку. Взял из коробки маленький хромированный револьвер, зарядил патронами 38-го калибра с экспансивными пулями. Одетый и экипированный, достал старый сотовый телефон с оплаченным международным роумингом, включил его и набрал номер.

Телефон не успел даже пикнуть, связь с абонентом установилась сразу.

– Это я.

– Тебя непросто найти, Джек.

– Чего ты хочешь?

– Чтоб ты пришел ко мне, – сказал Маркус. – Вопросы потом – за тобой должок.

Из закусочной «Пять звезд» несло табачным дымом и лосьоном после бритья. Она вклинилась, словно мусорный бак, между рестораном и лавкой, торгующей порнушкой, в питейной части Беллтауна, всего в квартале от Космической Иглы[2] и в шаге от Саут-Лейк. У фонарного столба было припарковано несколько мотоциклов. Внутри тускло светили неоновые лампы. В музыкальном автомате поблескивали плотные ряды компакт-дисков. Входная дверь – нараспашку. Несмотря на ранний час, дышать от жары было уже нечем.

Таксист развернулся и остановился перед входом. Если сравнивать места, где мне приходилось работать, от Вегаса до Сан-Паулу, то должен заметить, что в Сиэтле мало районов с дурной репутацией, слишком уж он чистенький и благопристойный. Беллтаун – как раз одно из редких в городе злачных мест. Переулок, куда меня занесло, больше напоминал пристанище для бездомных: повсюду кучи тряпья, пустые бутылки, вонь разлитого пива и моторного масла. Я расплатился. Таксист не стал ждать следующего пассажира. Он рванул с места, едва я ступил на тротуар.

В забегаловку я вошел через кухню. Народу – то есть ненужных свидетелей – в «Пяти звездах» всегда было предостаточно, стало быть, назначая мне здесь свидание, Маркус определенно давал понять, что убивать меня не собирается. Если бы хотел меня убрать, не отправлял бы электронного письма. Нашел бы меня, накрыл подушкой башку и всадил в нее пулю. Он был мастером этого жанра в старые добрые времена. Но убивать здесь? С тем же успехом можно устроить разборку на тротуаре перед полицейским участком. Я немного успокоился.

Маркус был из тех, кто никогда не гадит в собственном доме.

Я знал, что у него есть веские причины для встречи со мной. Ограбление, которое мы планировали вместе, провалилось и погребло под собой репутацию Маркуса. Из международного авторитета он превратился в заурядного наркобарона. Когда-то он отбирал для своих масштабных операций лучших из лучших. Теперь ему приходилось иметь дело со всякой швалью. Я бы не удивился, если бы после того неудачного ограбления он не пожелал меня видеть. Пристрелить меня было проще, чем посылать электронное письмо. Но в глубине души я его понимал. Ведь я был перед ним в долгу.

У черного входа меня ждал охранник. Верзила в джинсе внимательно вгляделся в мое обновленное лицо и кивнул мне, как старому знакомому, хотя я был уверен: он меня не узнал. Я так часто меняю внешность, что уже и сам забыл, какой я настоящий. В последнем воплощении я был шатеном со светло-карими глазами и бледной от сидячего образа жизни кожей. И без пластической хирургии можно добиться многого. Контактные линзы, плюс-минус десяток килограммов, крашеные волосы куда эффективнее – и существенно дешевле – скальпеля, но и это еще не все. Если научишься менять голос и походку, в считаные секунды станешь другим человеком. Единственное, чего нельзя изменить, – это запах. Его можно приглушить виски и дорогими духами и кремами, но избавиться от него нельзя. Этому меня научил мой наставник. Я знаю, что всегда буду пахнуть черным перцем и кориандром.

Я прошел мимо шеф-повара, который дымил сигаретой без фильтра, стряхивая пепел в консервную банку. Мексиканец у плиты взглянул в мою сторону и тут же отвернулся. В кухне пахло беконом, колбасой чоризо, подгорелой яичницей и прогорклым маслом. Толкнув дверь, я вышел в заднюю часть обеденного зала. Маркус ждал меня в восьмой кабинке под неоновой рекламой пива «Бад лайт». Перед ним стояла нетронутая тарелка яичницы с ветчиной, у локтя – чашка кофе.

Он молчал, пока я не подошел ближе.

– Джек, – произнес он.

– Я думал, мы уже никогда не увидимся.

Долговязый Маркус Хейс больше всего походил на президента какой-нибудь компьютерной компании. Худой как жердь и какой-то неуклюжий. Успешные криминальные авторитеты выглядят иначе. Сегодня он был в темно-синей оксфордской рубашке и трифокальных очках с очень толстыми линзами. Зрение у него ухудшилось после шестилетнего отдыха в исправительно-трудовом лагере Снейк-Ривер в Орегоне. Его глаза, блекло-голубые, вокруг зрачков казались и вовсе бесцветными. Всего на десять лет старше меня, он производил впечатление старика. Ладони рук у него были жесткими и заскорузлыми. Обманчивая внешность – для кого угодно, только не для меня.

Это был самый жестокий человек из всех, кого я знал.

Я проскользнул в кабинку и заглянул под стол. Чисто. В меня еще никогда не стреляли из-под стола, но сделать это несложно, особенно такому ловкачу, как Маркус. Достаточно небольшого пистолета с глушителем, заряженного инфразвуковыми пулями. Одна в живот, вторая в сердце. Кто-нибудь из поваров отрубит мне руки и голову, сложит в мусорный мешок и утопит в заливе. Всего-то и делов.

Маркус раздраженно хрустнул пальцами.

– Обижаешь, Джек, – сказал он. – Я позвал тебя не для того, чтобы убить.

– Я просто подумал, что я для тебя умер. И ты больше никогда не захочешь иметь со мной дело.

– Ну, значит, ты ошибался.

– Я уже понял.

Маркус ничего не сказал. Да ему и не надо было ничего говорить. Я посмотрел ему в глаза. Он протянул руку, раскрыл ладонь и покачал головой, словно был разочарован.

– Патроны, – сказал он.

– Откуда мне было знать, что у тебя на уме?

– Патроны, – повторил Маркус.

Я нехотя подчинился. Двумя пальцами достал револьвер из кобуры и освободил барабан, высыпав на стол пригоршню патронов. Они с серебряным стуком покатились по столешнице и замерли на середине.

Я спрятал револьвер в кобуру.

– Так зачем я тебе понадобился? – спросил я.

– Ты знал Гектора Морено?

Я медленно кивнул. Уклончивость не помешает.

– Он мертв, – сказал Маркус.

Я не стал изображать удивление. На самом деле для меня это не было новостью. Впервые увидев Морено, я сразу понял, что надолго он на этом свете не задержится. Это случилось пару лет назад, в Дубае. Я сидел в баре перед отъездом домой и потягивал апельсиновый сок. Шикарное заведение, сплошь солидная публика. Морено подошел ко мне сзади, весь такой шикарный, одет с иголочки – в полосатом костюме от Армани. Он усиленно пыхтел электронной сигаретой, делая по две затяжки подряд. Потом заговорил, пересыпая речь незнакомыми мне словами. Арабскими? Персидскими? Мы спустились на парковку, и он закурил косяк. От него разило крэком. Боец из него был, как из меня – Санта-Клаус.

– А при чем тут я? – спросил я Маркуса.

– Насколько хорошо ты его знал?

– Более или менее хорошо.

– Насколько хорошо?

– Настолько же хорошо, как знаю тебя, Маркус. Я так понимаю, ты пригласил меня сюда слушать, а не трепаться о каком-то наркомане, с которым я встречался по работе.

– Дело не в этом, Джек, – сказал Маркус. – Сегодня утром Морено получил пулю, и он заслуживает нашего уважения. Он до самого конца был одним из нас.

– Лучше я сам получу пулю, чем стану оплакивать костолома вроде Морено.

Мы замолчали, и я вгляделся в лицо Маркуса. У него был усталый взгляд. От кофе в его чашке остались коричневые полосы. Чашка давно не дымилась. На столе – ни пустых упаковок от порционных сливок, ни оберток от сахара. В чашке – лишь коричневые потеки и черный осадок. Этот кофе варили часа три назад. Мало кто заказывает кофе в три часа ночи.

– Так в чем дело? – спросил я.

Маркус полез в карман, достал перехваченную резинкой пухлую пачку двадцатидолларовых купюр и положил ее на стол.

– Сегодня утром, – сказал он, – моя операция с участием Морено закончилась очень плохо. Гора трупов. Груз исчез. И федералы стоят на ушах.

– Чего ты хочешь от меня?

– Я хочу, чтобы ты сделал то, что у тебя так хорошо получается, – сказал он. – Спрятал концы в воду.

Глядя на пачку в пять тысяч долларов, ни за что не скажешь, что перед тобой пять тысяч долларов. Даже если пересчитаешь их дважды, как это наверняка сделал Маркус. Пять штук – это стопка зеленых бумажек шириной два с половиной, длиной шесть и высотой восемь дюймов. В стопке может оказаться и две тысячи, и все двадцать. Мозг просто не успевает сообразить, сколько там денег. Много – это да, но вот как много?

Маркус подвинул пачку ко мне, потеснив на столе патроны.

Я посмотрел на нее.

– Маркус, при всем к тебе уважении, меньше чем за двести тысяч я и пальцем не шевельну.

– Это не предложение, Джек. Это тебе на текущие расходы. Ты выполнишь для меня эту работу, потому что за тобой должок. Ты уже пять лет мой должник.

Что я мог ему возразить? Впрочем, не уверен, что мне хотелось возражать.

Маркус ввел меня в курс дела. Рассказал, что происходило за полчаса до налета, а затем начал излагать подробности операции, как будто, комментируя удар за ударом, вел репортаж с боксерского поединка. Фразы он произносил отрывисто, словно зачитывал телеграфные сообщения или наговаривал текст на автоответчик. В сущности, он просто выдавал набор фактов, выплевывая их короткими очередями, почти без передышки.

– Вряд ли ты в курсе. Здесь еще рано. Зато на востоке это уже во всех новостях. Четверо убитых, включая Морено. Они должны были взять крупную сумму наличными, которую везли в казино. Плевое дело. Работы на тридцать секунд. Я не сомневался, что даже такие идиоты, как Морено с напарником, справятся на счет раз. Проскочить мимо пары-тройки камер наблюдения, нагнать страху на инкассаторов, схватить деньги и дать деру. Больше от них ничего не требовалось. Потом спрятаться в надежном месте, позвонить мне и ждать дальнейших инструкций. Я рассчитал все до мелочей. Осечки быть не могло.

– Но Морено схлопотал пулю, – заметил я.

– А я так и не дождался звонка.

– Зачем ты вообще связался с Морено? Насколько мне известно, его напарник был не намного лучше.

– Расходный материал.

Я ненадолго задумался.

– О какой сумме шла речь?

– Миллион с хвостиком. В стодолларовых купюрах. Столько, сколько обычно заказывает казино. Первые выходные июля, первая утренняя доставка. Миллион двести – миллион триста. Примерно столько нала им нужно после ночной игры.

– Откуда ты знаешь, что Морено убит?

Маркус кивнул на работающий в углу телевизор:

– Один из грабителей застрелен. Белый. Напарник Морено – чернокожий. Ты когда-нибудь видел, чтобы по телевизору показывали твоих людей, заснятых камерой видеонаблюдения?

– Не приведи господи.

– А я вот любовался сразу на двоих.

– Когда все это случилось?

Маркус перевел взгляд на часы. Как и я, он носил «Патек Филипп».

– Почти четыре часа назад.

Я накрыл рукой пачку денег:

– Хочешь совета? Жди. Четыре часа – это не срок. На последнем деле в Вегасе я через четыре часа не то что звонить не мог, я еще и в себя толком не пришел. Был в полном ауте. Да еще эта жара. Я понятия не имел, кого замочили, а кого замели. Я даже не знал, у кого фишки. То есть вообще ничего не соображал. Только и думал, как бы живым добраться до берлоги. Залечь на дно и ждать, пока эти уроды во главе с окружным прокурором не угомонятся. И я бы на твоем месте не больното верил тому, что говорят по ящику. Морено мог и выжить. Вдруг его прооперировали и отправили в камеру? Раньше полудня мы даже этого не узнаем. Прежде чем что-то предпринимать, надо подождать, пока не уляжется шумиха. Лучше всего до завтрашнего дня вообще не дергаться. Понимаю, ты боишься, что этот черный…

– Риббонс. Джером Риббонс.

– Ты боишься, что Риббонс попытается тебя нагреть. Но тут уж ничего не поделаешь. Придется посмотреть, как будут развиваться события. Если начнешь суетиться, он решит, что ты открыл на него охоту, и тогда вообще сгинет.

– Да не могу я ждать, – сказал Маркус. – Товар, который увели Риббонс с Морено… Он горячий. У меня в запасе всего сорок восемь часов.

– Что-то не так с этими деньгами?

– Вот именно. Миллион с лишним налом. Банкноты подлинные, не помеченные, запечатанные. Прямиком из хранилища Федеральной резервной системы. Отгружены из Вашингтона и направлены в филадельфийское отделение ФРС для распределения по казино Южного Джерси. Это банкноты, Джек.

– И в чем проблема?

Маркус кивнул на пачку денег в моих руках:

– Они с федеральной начинкой.

Федеральная начинка.

Два слова, от которых кому угодно станет не по себе.

И я здесь не исключение. Правда, до сих пор лично мне иметь дело с федеральной начинкой не приходилось. Если бы меня спросили, я бы сказал, что вся эта история – злая и до абсурда нелепая насмешка над банковской безопасностью. Она напрямую связана с системой транспортировки наличности из Федерального резерва. Бюро по выпуску денежных знаков и ценных бумаг в Вашингтоне печатает банкноты. Очередная партия денежных купюр поступает в автомат, который раскладывает их в корешки по сто листов, а корешки – в пачки по тысяче листов в каждой. Затем деньги вакуумным способом упаковывают в целлофан, что облегчает процесс транспортировки. Станок ежедневно печатает по полмиллиарда долларов весом около пятисот тонн. Целлофановая упаковка этой огромной груды бумаги обходится не в один миллион долларов. Зато вакуумная упаковка сокращает объем каждой пачки на четверть, что снижает стоимость транспортировки. Как только банкноты упакованы, их укладывают в грузовики и везут в Казначейство, где пропускают через сканер, считывающий серийные номера. Затем деньги грузовиками переправляют в один из одиннадцати уполномоченных банков Федерального резерва. Там их снова сканируют и развозят по более мелким банкам, раскиданным по всему миру. Банки-получатели сканируют деньги в третий раз, затем вскрывают целлофан и пускают наличность в оборот. Эта операция не имеет ничего общего с инфляцией. ФРС просто заменяет ветхие купюры новыми, так что количество денежной массы в обороте остается практически неизменным – плюс-минус доли процента в год. Мелкие банки собирают пришедшие в негодность банкноты и передают их в более крупные банки, откуда они поступают в Казначейство, где уничтожаются. Вот такой вот цикл.

Для ребят вроде меня шестидесятитонная упаковка новеньких стодолларовых купюр – красивая, но несбыточная мечта. Она слишком хороша, чтобы претвориться в реальность. Попыток ограбить грузовик ФРС, не говоря уже о том, чтобы его угнать, не предпринимал никто и никогда. Еще не родился на свет такой идиот. Да и смысла в этой затее никакого. Правительству по большому счету плевать, что произойдет с наличностью во время транспортировки. Конечно, мерами безопасности никто не пренебрегает: вооруженная охрана, маскировка грузовиков и прочие отвлекающие маневры – все это присутствует, как же иначе, – но в критический момент, если ценному грузу грозит опасность, его попросту поджигают. Судите сами: Федеральный резерв платит правительству около десяти центов за каждую отпечатанную купюру, что покрывает расходы на краску и бумагу. Если деньги сгорают, это не катастрофа. Что теряет центральный банк? Бумагу. Он попросту заказывает новый тираж. Ну а мелкие банки чуть дольше держат у себя старые купюры. Но если деньги украдены, то каждый доллар из похищенной партии несет реальную угрозу инфляции. Разумеется, в сравнении с объемом ВВП пара миллиардов – это ничто, но любой всплеск инфляции ставит под удар надежность всей финансовой системы США. И десяти часов не пройдет, а новость о грабеже разлетится по всему миру, от Бостона до Бангладеш. Мало того, слухи об удачном ограблении придадут смелости остальным бандитам. Одна оплошность – и дяде Сэму придется несладко.

И вот тут-то в игру вступает федеральная начинка.

По сути, это чернильная бомба, заложенная в деньгах, поступающих из Вашингтона. В пачки банкнот помещают миниатюрное, практически невидимое взрывное устройство. Оно состоит из трех элементов: пакетика несмываемых чернил, батарейки для подзарядки взрывного устройства и GPS-локатора, который выполняет функцию триггера. На время транспортировки денег в уполномоченные банки и обратно банкноты в вакуумной упаковке крепятся к электромагнитной пластине. Она служит беспроводным зарядным устройством – вроде тех, что используют в сотовых телефонах. Когда с пластины снимают груз, батарейки спрятанных в пачках денег взрывных устройств постепенно разряжаются. Как только батарея полностью разрядится, происходит взрыв. Взрывное устройство срабатывает также при нарушении целостности целлофановой упаковки и в том случае, если GPS уловит сигнал чужого спутника.

В универмагах на дорогую одежду ставят электронные метки, не так ли? Допустим, какой-нибудь придурок захочет стащить из магазина крутую шмотку. Детектор, установленный на выходе, мгновенно поймает сигнал прикрепленного к одежде маркера. Ну, знаете, такие пластиковые кругляши? Это и есть маркеры. Система распознаёт движение неоплаченного товара и подает звуковой сигнал. Если это не остановит воришку, то его ждет еще один неприятный сюрприз – на выходе из магазина взорвется пакетик несмываемых чернил, прикрепленный к ткани одежды. Товар будет испорчен, зато и злоумышленнику уже не скрыться. Магазины охотно идут на эту меру, потому что через суд смогут возместить себе не только стоимость испорченного товара, но и моральный ущерб, не говоря уже про судебные издержки. К тому же перспектива взрыва одежды – мощное средство устрашения. В федеральную начинку заложен тот же принцип. Как только с пластины сняты деньги, включается таймер. Если управляющий хранилищем не просканирует груз специальным кодом доступа в течение установленного времени – обычно это несколько дней, – с деньгами можно распрощаться. Федеральная начинка – это поцелуй смерти.

Банки используют ту же технологию, разве что без GPS. Если ты собираешься грабить банк, как это не раз проделывал я, будь готов к тому, что в упаковках денег будут спрятаны чернильные бомбы. Обычно они взрываются уже через пару минут. Уделаешься несмываемыми чернилами – и будь уверен, полиции не составит труда разыскать тебя. Правда, можно перехитрить чернильные бомбы, быстро рассовав деньги по нескольким толстым пластиковым пакетам; во всяком случае, когда взорвется одна бомба, она не уничтожит всю партию. Но с деньгами ФРС этот фокус не пройдет. Их упаковки намертво сцеплены одна с другой. Представьте себе, что сломался броневик или дала сбой электромагнитная пластина. Сколько времени потребуется на ликвидацию поломки? А если поломка серьезная? Надо ведь не только перетаскать сотни миллионов долларов из одного бронированного грузовика в другой, но и оформить необходимые документы. С учетом неповоротливости системы таймер ФРС заряжен на сорок восемь часов – это и есть максимальный разумный срок, в течение которого правоохранительные силы, ориентируясь по GPS, должны поймать преступников и вернуть деньги.

Я сглотнул.

– За каким чертом казино понадобились деньги ФРС? – спросил я.

– Для оборота, – ответил Маркус. – За неделю через среднее казино проходит больше наличных, чем в полдюжине банков. Клиенты нал с собой не носят. За фишки расплачиваются карточками, а вот выигрыш предпочитают получить налом. В выходные у всех банков Атлантик-Сити вместе взятых не хватит наличности, чтобы покрыть запросы «Ридженси». В этом смысле он приравнен к банку. Может брать наличность напрямую из Федерального резерва. В «Ридженси» функционирует сто банкоматов и тридцать кассовых окон. Масштаб, как в десяти банках. И так уже два года.

– Как ты собирался нейтрализовать GPS? Генератором помех? – Свинцовый мешок. Простейший трюк.

– А как, черт возьми, ты избавишься от начинки?

– Это не твоя забота.

– Еще бы!

– Деньги предназначались для наркотрафика, – сказал Маркус. – Это ничего не объясняет.

– Таймер в деньгах установлен на сорок восемь часов. Отсчет пошел с шести утра по восточному времени. Я надеялся сбагрить всю сумму до шести утра понедельника. На востоке сейчас почти десять утра. Это означает, что в моем распоряжении всего сорок четыре часа. Если сделка сорвется, я – труп.

– И как ты планировал это сделать?

Маркус уставился на меня, как на слабоумного.

Такие ребята, как он, каждый день проворачивают что-нибудь в этом роде. У них не бывает осечек. Разумеется, Маркус рассчитывал получить хорошую прибыль. Не просто хорошую, а очень хорошую. Он нашел быстрый, легкий и выгодный способ сплавить ворованный товар. Конечно, Маркус не собирался упускать свой шанс.

– Ответь на мой вопрос, – попросил я.

– Ты не понимаешь меня, Джек, – медленно произнес Маркус. – Мы планировали пустить эти деньги в наркотрафик.

Молчание.

Я убрал руки со стола.

– Значит, ты не собирался обезвреживать деньги. Ты хотел впарить их какому-то лоху, который знать не знает, что его ждет, – сказал я.

В наркоторговле нет никакой премудрости. Один приносит наркотики. Другой приносит наличные. Происходит торг. Сложностей, как правило, не возникает. Лично я свою первую сделку провернул, когда мне было четырнадцать. Положил на скамейку в парке пятидолларовую купюру, дилер бросил мне на колени пакетик с марихуаной на пять долларов и ушел. Если я сделал это тогда, почему кому-нибудь не повторить то же сегодня? Детская игра.

Сделки Маркуса в принципе точно такие же. Разве что масштаб другой. С миллионом наличных в кармане Маркус и двое его ребят могут купить целую машину наркоты по оптовым ценам. Чистого ЛСД на миллион долларов можно купить столько, чтобы заполнить маленькую бутылку из-под воды. Объем героина на ту же сумму легко поместится в багажник обычного седана. Для кокаина понадобится использовать еще и заднее сиденье. Для перевозки марихуаны придется взять пикап. Продавец не станет задавать вопросов о происхождении денег в вакуумной упаковке. Просто заберет их и помашет на прощанье ручкой.

Вот и все.

Спустя тридцать часов в городе станет на одного наркодилера меньше. Когда таймер отсчитает последние секунды, поставщик Маркуса окажется обладателем десяти с чем-то тысяч бесполезных стодолларовых бумажек, а сам превратится в живой маяк для федералов. Смириться с потерей миллиона в форс-мажорных обстоятельствах дилеры уровня Маркуса еще могут, но вот выстоять в схватке с агентами спецслужб даже им вряд ли удастся. Маркус грабил казино не потому, что хотел денег. Он хотел получить оружие. Маркус не крал у казино. Нет.

Он крал у картеля.

– Ты меня разыгрываешь, – сказал я.

Маркус чуть подался вперед.

– Для тебя это всего лишь работа по зачистке. В какое дерьмо вляпался я, не имеет значения. Я плачу тебе не за ограбление. И не за то, чтобы ты вступал в разборки с казино. От тебя мне нужно одно: сделай так, чтобы Риббонс не скрылся, не дал себя поймать и доставил деньги в назначенное время. Ты – моя страховка, Джек.

– Да ты сумасшедший.

– Ты хоть представляешь, сколько народу курит мет на Севе-ро-Западе? – спросил Маркус. – Да все поголовно. Спрос гигантский. Чистый кристалл идет от шестидесяти до девяноста за грамм. Вдвое дешевле кокаина, зато оборот в пятьдесят раз больше, – и это с товаром среднего качества. И вот за этот оборот я готов бороться. Пусть я покупаю товар вдвое дороже, чем на границе, ты прикинь, какая прибыль. Речь идет о восьмизначных цифрах! Только на одной этой сделке! Тем более что мой главный конкурент парится на нарах, если вообще еще жив… Я смогу открыть полдюжины новых лабораторий. Возьму под контроль каждую подворотню отсюда до Сан-Франциско. За полгода сто тысяч долларов, которые я заплатил Морено, обернутся индустрией стоимостью семьдесят пять миллионов. Я не шучу, когда говорю про большой куш. То, что лежит перед тобой, – малая песчинка. Этих песчинок будут горы.

Я долго смотрел на пачку денег.

– Лично мне один черт, покупаешь ты готовый мет или варишь его сам, – сказал я. – Я не занимаюсь наркотой. Ты знаешь мои правила. Я работаю по наличке и антиквариату. И никаких исключений.

– Почему ты решил, что у тебя есть выбор?

– Потому что сейчас я уйду отсюда живым, – сказал я. – И за мной по-прежнему должок.

Маркус пожевал губу и смерил меня испепеляющим взглядом:

– Мой самолет ждет тебя, чтобы доставить в Атлантик-Сити. На месте мои люди обеспечат тебя всем необходимым. Если не хочешь входить со мной в долю, просто найди деньги и позвони мне. Я сам решу, что делать дальше. Мне нужно, чтобы ты зачистил поляну, пока не истекли эти чертовы сорок восемь часов и меня не закрыли. Я не собираюсь загреметь в тюрягу из-за того, что Морено схлопотал пулю. Что потом будет с тобой, меня тоже мало волнует. Все, исчезни. Когда все сделаешь, мы в расчете. Идет?

Маркус посмотрел мне в глаза, потом перевел взгляд на стопку денег. Пальцем он подтолкнул одну из пуль; она покатилась ко мне и упала со стола.

Я сжал губы.

– Мне не нравится твое новое лицо, – сказал Маркус. – Слишком уж невинное.

Я вернул пулю на стол.

– Почему ты думаешь, что, если деньги взорвутся, тебе конец?

Какое-то время Маркус молчал. Собственно, отвечать он был не обязан. С кухни доносился неясный шум. За стойкой бара хлюпала кофеварка. Когда Маркус заговорил, его слова прозвучали сухо, как выстрел:

– У меня сделка с Волком.

Я должен кое-что объяснить. Маркуса я презираю всем своим существом. Но он сказал правду: на мне висел долг.

Это случилось пять лет назад, в связи с так называемой Азиатской рокировкой. Чтобы обсудить предстоящую операцию, Маркус пригласил семь человек, в том числе меня, в курортный отель в Орегоне. Речь шла о краже века, на кону стояли огромные деньги, и он нуждался в отборной команде. Я занимаюсь своим ремеслом лет с четырнадцати, но подобной чести удостоился впервые. Это был единственный раз, когда я нарушил свою систему строгой анонимности. Маркус прислал мне сообщение на один из почтовых ящиков, затерянных в лабиринтах Сети, и я отправился на встречу, ничего не зная о будущей работе. Я понятия не имел о том, что меня ожидает. И приглашение принял исключительно потому, что в письме упоминалась Анджела, мой наставник. Вроде как она собиралась присутствовать на этом сборище. И действительно, подъехав к увитому плющом входу, я увидел ее. Она стояла и курила. Со дня нашей разлуки прошло, наверное, полгода. Я улыбнулся ей из окна лимузина.

Отель, разместившийся в старинном кирпичном здании, внешне напоминающем школьное, и расположенный в лесу, был небольшим, но респектабельным. Маркус снял его целиком. Номера запирались настоящими ключами, а не этими дурацкими магнитными картами, ванные комнаты находились в холле. Настоящая старина. Выйдя из машины, я не сразу понял, обрадовало Анджелу мое появление или, наоборот, разозлило. Она взяла меня под руку и, тонко улыбаясь, повела в коридор. Анджела славилась тем, что могла уболтать любого. Никто не знал, что у нее на уме, тем более – на душе. Она была талантливой актрисой и опытной мошенницей. Пользуясь преимуществом возраста – нас разделяло около десяти лет, – она любила называть меня «малышом».

Мы молча прошли в ее номер люкс. Когда дверь за нами закрылась, Анджела пробежала пальцами по моим новым волосам и сказала, что помнит мое лицо даже после всех перевоплощений. Как-то раз, я тогда был новичком в «банковском деле», а она уже проматывала пятьсот штук, наваренных на афере с облигациями, мы с ней переспали. Это была ее ошибка, говорила она потом. Сейчас мы сидели в разных углах комнаты и просто беседовали. Было трудно привыкнуть к ее новому голосу, но пахла она по-прежнему. Табаком и маракуйей.

Вечером Маркус передал через портье приглашение собраться всем на лужайке у костра. Он представился, назвав себя по имени. Маркус. Я стоял рядом с Анджелой и слушал его туманные разглагольствования. Анджела смолила одну за другой и шепотом представляла мне специалистов по банковским грабежам, указывая на каждого дымящейся сигаретой.

Молодой и хорошо одетый красавец-блондин по имени Элтон Хилл был рулевым, иными словами, отвечал за автомобиль для бегства с места преступления. Он мог управлять любой тачкой – при условии, что у нее есть колеса и двигатель. Произношение выдавало в нем уроженца Калифорнии. Он говорил скрипучим голосом, плохо сочетавшимся с его лощеной наружностью. На нем были кожаные автомобильные перчатки, протертые едва ли не до дыр. Маркуса он слушал вполуха.

Рядом с ним стоял «медвежатник» Джо Лэндис. Медвежатники не вскрывают сейфы – они их взламывают. Редкий сейф способен выдержать их натиск. Джо – коротышка с большими глазами и маленьким ртом – был уроженцем Техаса: так сказала Анджела, сам бы я ни за что не догадался. Сегодняшний медвежатник должен владеть навыками программиста и подрывника. Специалистов, умеющих подбирать комбинацию цифр на слух и работающих кончиками пальцев, почти не осталось. Это вымирающее племя. Сегодня сейфы взламывают с помощью компьютера, волоконно-оптического кабеля, мощной дрели и самодельного нитроглицерина – так называемого супа. Медвежатники-любители часто глохнут, так и не успев освоить ремесло. Джо стоял в сторонке и старался не смотреть на остальных.

Неподалеку от меня расположилась профессиональная мошенница, китаянка Сю Мей. Стены ее дома, утверждала Анджела, сплошь увешаны магистерскими дипломами, да и внешне она была вылитая ученая дама. Впрочем, красивая. Смуглая кожа, мягкие как пух черные волосы… Она свободно владела несколькими языками и не расставалась с блокнотом. У нас она исполняла функции диспетчера и переводчика.

Рядовой состав был представлен Винсентом и Манчини – если верить Анджеле, родными братьями. Они не производили впечатления настоящих профи, но от рядовых, которые зарабатывают себе на жизнь кулаками, это и не требуется. Наша пара итальяшек с маслеными мордами, в одинаковых убийственно-зеленых галстуках, прямо-таки излучала крутизну. Они стояли плечом к плечу, прямо у огня, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Винсент говорил, Манчини слушал.

И наконец, мы с Анджелой.

Трудно подобрать слово, чтобы точно обозначить род наших занятий. Сами мы привыкли называть себя призраками. Мы с Анджелой были виртуозами перевоплощения. За последние годы я не менее сотни раз удачно смывался с места грабежа благодаря набору париков, фальшивых паспортов и водительских прав, а также краденых свидетельств о рождении. Но главным моим козырем оставалась самоуверенность. Человек-призрак должен двигаться, говорить и вести себя абсолютно уверенно. Пусть твое имя значится в списке особо опасных преступников, разыскиваемых ФБР, а фото валяется в каждом почтовом отделении от Бангора до Саут-Бич, если ты умеешь носить чужую личину и запасся необходимыми бумажками, можешь спокойно обитать на Парк-авеню, и никто никогда не усомнится в твоей добропорядочности. Люди видят только то, что ты позволяешь им видеть.

Мы с Анджелой – профессионалы обмана.

Она начинала актрисой в Лос-Анджелесе. И весьма в этом преуспела, правда, как легко догадаться, не на экране. Она была прирожденная актриса. Она не изображала очередной персонаж, а полностью в него перевоплощалась. Режиссеры ее за это ненавидели. Мужчинам они еще прощают талант вживаться в роль, но не молодой красивой женщине. Для каждого, с кем она знакомилась, у нее наготове был новый образ. Она могла изобразить статусную жену, а могла предстать и маленькой девочкой. Первый успех пришел к ней как к королеве промышленного шпионажа. Она с легкостью устроилась на должность помощника руководителя крупной аэрокосмической компании. Украла эскиз военного самолета, передала его фирме-конкуренту и заработала сто тысяч. Кажется, после этого она уже полностью переключилась на воровство. Ей удалось сколотить небольшое состояние. Отныне она сама сочиняла для себя роли. Каждое утро, просыпаясь, она решала, кем предстанет днем. На меня она вышла, прикинувшись агентом ФБР. Она тогда готовила ограбление картеля контрабандистов. Она чрезвычайно ловко заманила меня в свои сети. Правда, я не особенно сопротивлялся.

Она взяла меня в ученики.

Сегодня я – лучший в своем деле. Я могу взять банк и исчезнуть без следа; никто никогда не догадается, что я вообще причастен к ограблению. При желании я могу проникнуть в Конгресс. Но, каким бы талантливым лжецом и вором я ни был, до Анджелы мне далеко. Она научила меня всему, что я знаю. Сейчас я смотрел, как она бросает окурок и втаптывает его в мягкую влажную землю. Я пил бурбон и слушал ее тихий голос.

Совещание окончилось. Анджела взяла меня под руку и повела в лес, расстилавшийся за последним бунгало. Мы долго шли, и я изо всех сил напрягал зрение. Вокруг было темно, хоть глаз выколи. Лишь луна, изредка выныривая из-за туч, бросала на землю слабый свет. Мы углубились в лес на добрых полмили, когда Анджела вдруг остановилась. Она долго молчала, а потом я услышал ее настоящий голос. Таким голосом она разговаривала только со мной.

– Что ты здесь делаешь? – Она поглядела мне в глаза и покачала головой. – Что такого он наобещал, чтобы выманить тебя сюда?

– Ничего. Просто указал адрес, и все.

– Кажется, я учила тебя никогда не браться за дело, пока не получишь полную информацию. Кажется, я учила тебя никогда не доверять незнакомым, особенно если они предлагают работу. Кажется, я учила тебя быть осторожным.

– Да, помню.

– Тогда какого черта ты здесь делаешь?

Я не ответил. Мне казалось, что это очевидно. Какое-то время я смотрел на нее. Брюнетка с короткой, почти мужской, стрижкой, губы – в помаде цвета красного апельсина. На ней было платье за четыре тысячи и бриллиантовые серьги, которые за последние двести лет не примеряла ни одна женщина – Анджела украла их из музея. Сказать, что она была красавица, значило не сказать ничего. Она была воплощением идеальной женщины. Я так и стоял, уставившись на нее, пока она, вздохнув, снова не взяла меня под руку. Когда мы вернулись в отель, ее платье и мой костюм были запачканы грязью. Она проводила меня до номера и в коридоре пожелала спокойной ночи. Я слушал, как стихают на лестнице ее шаги. Вот так началась операция «Азиатская рокировка».

К работе мы приступили с утра.

В те времена работать на Маркуса почитали за честь. Он еще не стал заправилой наркобизнеса, а был самым настоящим «дирижером». Он писал сценарии ограблений, как Моцарт – музыку. Они были масштабны и красивы, а деньги сулили сумасшедшие. Пять лет назад каждый мечтал влиться в его команду, потому что все, к чему он прикасался, превращалось в золото. Конечно, в работе с ним имелась своя темная сторона. До меня доходили слухи о том, какая участь ожидала тех, кто его подвел. Но это были просто слухи. А тех, кому везло, я видел воочию. Они уходили от Маркуса богатыми. Очень богатыми.

Спустя два дня мы с Анджелой вместе с другими членами нашей команды уже поднимались на борт самолета, выполнявшего чартерный рейс из Лос-Анджелеса в Куала-Лумпур, Малайзия. Самолет принадлежал Маркусу, но он с нами не полетел. Операцией он собирался руководить из Сиэтла, по спутниковому телефону. Он, словно Цезарь, восседал в кабинете собственного ресторана, но никто из нас не жаловался. Ведь с ним мы рассчитывали разбогатеть.

И именно я испортил все дело.

Полет до Атлантик-Сити занял пять часов.

Самолет был марки «Сессна ситейшн соверен» – двухмоторный, размером чуть больше грузовика, с дальностью полета около трех тысяч миль. Он уже был заправлен топливом и стоял наготове, поджидая меня. Никакого контроля безопасности проходить не пришлось. Охранник у ворот едва увидел лимузин Маркуса, как дал отмашку, приказывая пропустить нас на летное поле. Мы подъехали прямо к трапу, и я сразу поднялся на борт. Мы с пилотами обменялись рукопожатиями, но обошлись без формальных представлений. Время было слишком дорого. Уже через пять минут мы поднялись в воздух. Нам предстояло преодолеть две с половиной тысячи миль.

На плече у меня висела черная нейлоновая сумка. Маркус дал мне время забрать из квартиры кое-какие вещи. В сумке лежал кольт тридцать восьмого калибра с коротким курком – Маркус вернул мне его. Зубная щетка. Набор для бритья. Грим. Краска для волос. Кожаные перчатки. Несколько паспортов, водительских прав, удостоверений личности, два мобильника с предоплатой. Пять тысяч долларов от Маркуса, три черные корпоративные карты «Виза» – все на разные имена. На дне сумки – зачитанные «Метаморфозы» Овидия в переводе Чарльза Мартина. Я всегда путешествую налегке.

Предстоящий полет вызывал у меня приятное возбуждение. Давно уже я не брался за такую работу. Я очень придирчив и избирателен. Когда я не работаю, время как будто проходит мимо, словно пленка в быстрой перемотке. Сначала сливаются дни, потом недели. Я сижу у себя в квартире за письменным столом, лицом к окну, и наблюдаю за восходом солнца. Перечитываю и перевожу греческих и римских классиков, исписывая желтые страницы блокнота, иногда берусь за немецких и французских авторов. Бывают дни, когда я только и делаю, что читаю. У меня уже сотни страниц переводов. Эсхил, Цезарь, Ювенал, Ливий. Их слова помогают мне думать. Когда я не на работе, у меня не бывает собственных слов.

Вот чего я ждал все это время – работы, которая наконец-то не будет скучной.

Внутри «сессна» была чрезвычайно удобной. Мне еще не доводилось летать на этой модели, но по большому счету она мало чем отличалась от других частных самолетов. Нос как у хищной птицы, под хвостом два мощных двигателя. Взлет чем-то напоминал аттракцион в парке, но, как только мы набрали высоту в пять с половиной миль, полет выровнялся, а гул двигателей стал почти неслышным. В салоне было восемь кресел, плюс два для пилотов, и стоило это удовольствие около двадцати миллионов. Зато сиденья были как в первом классе. В хвостовой части салона находился полноценный бар, под потолком – плоский телевизор, настроенный на круглосуточный канал новостей, рядом с кофеваркой – спутниковый телефон. Беспроводной интернет. Когда вышел второй пилот и сказал, что можно ходить по салону, я встал и приготовил кофе. Но все равно чувствовал себя не слишком уютно. Все-таки в самолете лучше сидеть.

С кофейником в руках я вернулся на свое место, налил себе чашку кофе и выпил. Потом налил еще и открыл книгу. Я почему-то нервничал, но никак не мог понять, в чем дело.

Прошло минут двадцать, и на экране телевизора появилась заставка: Перестрелка в «Ридженси». Я прибавил звук. Имена жертв не называли, но промелькнула старая фотография Морено в оливковой солдатской форме, а следом пара снимков отеля-казино и асфальта со следами пуль. Телевизионщики расположились на набережной, и по толпе зевак на заднем плане нетрудно было догадаться, в каком месте произошло нападение. Женщина-репортер сообщила, что убитых четверо, из них один налетчик. Полиция разыскивает, добавила она, двоих сбежавших преступников. Это меня насторожило. Я и так подозревал, что был третий стрелок – судя по тому, что рассказал Маркус, – и вот мои догадки подтвердились. По словам репортера, налетчики были отлично осведомлены о системе безопасности казино. Расследование идет полным ходом.

И тут экран заполнила фотография Джерома Риббонса из полицейских архивов.

Я чуть не вылил на себя кофе. Фото сделали несколько лет назад, но это определенно был он. Разыскивается для дачи показаний. Имя Риббонса было набрано крупными буквами внизу экрана рядом с номером телефона, по которому следовало сообщить о его местонахождении, и репортер зачитала его полностью. И четырех часов не прошло, а они уже установили его личность. Черт!

Я нажал на «паузу» и, слегка прищурившись, вгляделся в снимок на экране. На фотографии Риббонс был года на четыре моложе, чем сейчас. Он хмуро таращился в объектив налитыми кровью глазами. Толстый, даже жирный, с каким-то мальчишеским, несмотря на жесткую щетину, лицом, он чуть сутулился, как бурый медведь, и вообще выглядел измученным. Снимок был сделан полицейским управлением Филадельфии, так что задержанного сфотографировали в его собственной, а не тюремной одежде. Многочисленные татуировки свидетельствовали о бурном прошлом. Я разглядел у него на запястье стилизованного оленя. Судя по количеству рогов, парень отсидел пять лет. Наколка под подбородком в виде пистолета выдавала принадлежность к банде. Нос был сломан, костяшки пальцев сплошь в шрамах.

Где-то я его видел. Только вот не мог вспомнить где.

Если даже Риббонс не наследил на месте преступления, они могли узнать его имя, прокатав пальчики Морено. Риббонс, видимо, был в списке его подельников. Да и нетрудно было сравнить архивное фото Риббонса с кадрами с камер наблюдения во время налета. Попробуй его не узнай – с такими-то габаритами. Плюс тюремное прошлое. Вряд ли найдется так уж много уголовников ростом шесть футов четыре дюйма с татуировкой в виде оленьих рогов. Данных достаточно, чтобы разместить фото в СМИ. К полудню уже весь мир подключится к поискам Джерома Риббонса.

Я посмотрел на часы. Еще три часа полета и вынужденного безделья. Зато потом придется пошевеливаться.

Я снова нажал кнопку просмотра и налил себе еще кофе. Репортаж почти закончился, и в следующие сорок минут никакой новой информации не передали. Я сидел и размышлял о том, что могло произойти с шести утра по восточному времени. Расследование, конечно, продвигалось стремительным темпом. Преступление, связанное с Федеральным резервом, – это головная боль для всех правоохранительных структур. Полиция мобилизовала лучших сыщиков, потому что есть убитые. Люди шерифа рыщут повсюду, потому что двое налетчиков в бегах. ФБР поставила на уши агентов на местах, ведь ограбление банка – это преступление федерального масштаба. Не исключено, что подключилась и контрразведка, потому что расследование преступлений против национальной валюты входит в ее компетенцию. Есть свои агенты и у Казначейства, и, черт бы их подрал, даже у банков Федерального резерва! В Атлантик-Сити, полагаю, уже не протолкнуться от крепких парней в дешевых костюмах.

А Риббонс по-прежнему на свободе.

Интересно, почему же он все-таки не позвонил Маркусу.

Если после провала операции исполнитель не объявляется и не звонит, значит, он скрылся. Исчезнуть и скрыться – это разные вещи. Исчезает команда – после того как дело сделано и никого не поймали. Когда скрывается кто-то один, это говорит о том, что он пустился в бега. Среди профессиональных налетчиков этот грех считается одним из самых страшных. Что бы ни случилось, ты не должен скрываться и уж тем более с добычей. Если по плану назначена встреча на арендованном складе, ты должен прийти на склад. Если в мотеле, ты едешь в мотель. Если ты откалываешься от команды, вся конструкция летит к черту, и это первый шаг к тому, что отловят всех. Если во время операции у тебя появляются сомнения в благополучном исходе, всегда есть время отступить, отказаться от участия. Если что-то тебя не устраивает, просто предупреди остальных и вали домой. Но, если уж работа началась, все действуют в одной связке. Профессионалы относятся к этому серьезно. Для некоторых это дело чести. Они скорее получат пулю, но не дадут деру в самый ответственный момент. Да что там некоторые, так поступает большинство.

Возможно, что Риббонс мертв.

Или же репутация Маркуса вернулась к нему бумерангом.

Маркус славился тем, что жестоко, даже варварски расправлялся с неугодными. Конечно, это помогало держать помощников в узде, но я понимал, почему такой парень, как Риббонс, мог сорваться. Я слышал историю одного электронщика, который забыл отключить сигнализацию в банке. В результате четверка любимчиков Маркуса угодила за решетку, и каждый сел на пять лет. Маркус пришел домой к тому парню и заставил его съесть целую банку молотого мускатного ореха, ложкой запихивая ему в рот порошок. Звучит вроде бы безобидно, если не знать, что мускатный орех содержит миристицин. Если съесть чайную ложку – не страшно, но целую банку… Через несколько часов беднягу расперло. Потом появилась жуткая головная боль и ломота в мышцах, как с похмелья или после драки в баре. Еще через час участилось сердцебиение и затряслись руки. Прошло еще семь часов, и начались галлюцинации. Температура скакнула под сорок, он содрал с себя одежду и в кровь расчесал себе лицо. Мускатная эйфория может длиться дня три. Кто-то находит ее возбуждающей. Большинство считает, что она сравнима с прогулкой в ад. По одной из версий, Маркус оставил парню пистолет с единственной пулей, чтобы тот смог застрелиться. Другие говорят, что парень откусил себе язык и захлебнулся кровью.

Если Риббонс догадывался, что подобная участь ждет и его, ясно, почему он не позвонил.

Я выключил телевизор и какое-то время сидел в тишине, закрыв глаза и размышляя о Риббонсе. Да, нажил он себе неприятностей. Впрочем, хватит о нем. Займемся любимым делом – перевоплощением.

Для меня нет ничего проще, чем надеть чужую маску. Я отстегнул ремень безопасности и достал с верхней полки свою сумку. В боковом кармане лежали три потрепанных паспорта; под обложкой каждого хранились водительские права. Трое мужчин разных возрастов на выбор. У каждого своя внешность, своя профессия, свой стиль жизни. Ни один из них не похож на меня, но это не проблема. Ведь это не я лечу в Атлантик-Сити. Туда летит один из них.

Джек Мортон – самый старший из тройки – был моим любимым персонажем. Я слепил его со своего бывшего профессора, и он меня ни разу не подвел. Сильная и благородная личность. Когда я превращался в Джека Мортона, мой голос звучал глубже, обволакивая собеседника, как расплавленный воск, а движения становились плавными и размеренными. Это был добрый, находчивый и остроумный человек. Я выложил его паспорт на откидной столик, а два других убрал в сумку. Джек Мортон – тот, кто мне сейчас нужен.

Хотя по паспорту ему было за пятьдесят, на самом деле Джек Мортон родился всего пару лет назад. Я создавал его по кусочкам в течение полугода, пользуясь перерывом в работе. Загрузил все официальные документы в справочники и регистрационные книги. Припрятал в надежном месте свидетельство о рождении и диплом колледжа. Он окончил Университет Коннектикута в Стемфорде, где преуспел в изучении классических языков. Сейчас работал страховым следователем. Мне этот человек особенно нравился, потому что, в отличие от многих других выдуманных мною личностей, у него не было криминального прошлого. Вполне законопослушный гражданин, иногда позволявший себе действовать жестко. Я пристально вглядывался в его фотографию, пока мои мышцы не расслабились. Я даже почувствовал, как изменилось выражение моего лица, подстраиваясь под его внешность. Сердцебиение замедлилось, а руки отяжелели, словно чувствуя груз набежавших лишних лет. Не так просто за двадцать секунд постареть на двадцать лет.

Я сделал глубокий вдох, за ним – медленный выдох, и мне стало пятьдесят шесть.

Определяющим цветом в облике Мортона был коричневый. Я приступил к гримированию. Осторожно извлек из глаз яркокарие линзы и заменил их на более тусклые. Достал из косметички зеркальце для макияжа, карандашом прорисовал линии мышц, чуть проредил брови. Пальцем тщательно растушевал следы карандаша. На шею, щеки и лоб нанес немного темной тональной пудры. Через пару минут на моем лице выступили морщины и глубокие носогубные складки, старившие меня лет на двадцать.

– Меня зовут Джек Мортон, – ради тренировки чужим голосом произнес я.

Теперь – волосы. Есть сотни марок краски для волос, но я доверяю только проверенным. Для меня важны простота и быстрота. Держать краску на волосах в течение часа, а потом еще мыть голову мне некогда. Поэтому я просто намочил волосы в раковине и нанес на них расческой краску мгновенного действия, превратившую меня из очень светлого блондина в шатена. Как только голова высохла, я добавил седины, зачесал волосы назад и слегка растрепал их пальцами, чтобы прическа приобрела естественный вид. Несколькими штрихами карандаша выделил брови.

– Меня зовут Джек Мортон, – снова произнес я вслух. – Я следователь страховой компании «Харпер энд Локе». Я родился в Лексингтоне, штат Массачусетс.

В сумке у меня было припасено несколько пар очков. Я по очереди примерил их все. Тонкая металлическая оправа смотрелась вызывающе. Круглые стекла выглядели старомодными. Толстая черная оправа тоже не годилась. Зато бифокальные очки прямоугольной формы, чуть сползающие с носа, подошли идеально. Я оглядел себя в зеркале. Вылитый профессор. Я взял зубную нить и туго обвязал левый безымянный палец у основания, перекрывая кровоток. По легенде, которую я сочинил для Мортона, он уже больше года в разводе. Когда я снял нить, на пальце остался след от обручального кольца.

Для полноты картины надо было сменить часы. Ни один страховой следователь не носит дорогущие «Патек Филипп», и, будучи человеком неглупым, я не мог рисковать: вдруг кто-нибудь узнает мои фирменные часики. Однако других у меня при себе не оказалось, к тому же к своим я был слишком привязан. Пришлось задрать ремешок чуть выше и спрятать часы под манжетой рубашки.

Мои усилия увенчались успехом. Я превратился в ничем не примечательного типа. Одного из тысяч белых американцев среднего возраста. Средним у меня было: возраст, вес, рост, доход. Единственное, что немного выбивалось из общего стиля, – это дорогой костюм и шикарные часы, но тому были оправдания. В моем возрасте следует заботиться о внешнем виде. Это часть профессионального имиджа.

Мы приземлились в международном аэропорту Атлантик-Сити около четырех пополудни по местному времени. Едва колеса шасси коснулись земли, я перевел стрелки «Патек Филипп» на три часа вперед. На улице стояла жара. Столбик термометра завис над отметкой в 90 градусов[3] и опускаться, судя по всему, не собирался. Грузчики расхаживали по летному полю с голыми торсами, обмотав рубашками головы. Влажность добавляла духоты, и я чувствовал себя как на сковородке. Пилот дал мне номер своего телефона и просил позвонить, как только груз будет готов к отправке. Я похлопал его по спине и спустился по трапу. Асфальтовое покрытие липло к подошвам ботинок.

Первым делом следовало взять напрокат машину. Затем найти пристанище и перекусить. Но все это могло подождать. Главное – разыскать посредника.

Я достал из сумки мобильник с оплаченным роумингом и набрал номер Риббонса. Я знал, что он не выходит на связь, но, может быть, ответит на звонок? Телефонный номер у него был с кодом Виргинии. Странно, хотя… Сотовые номера можно зарегистрировать где угодно. В трубке раздались гудки. К тому времени, как включился автоответчик, я уже преодолел половину пути к агентству по прокату машин. Заговорил механический голос. Вы позвонили по такому-то номеру. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала.

Я дождался сигнала.

– Срочно позвони домой, – произнес я в трубку. – Отец не сердится, он просто хочет услышать твой голос.

Я нажал отбой и взглянул на экран. Телефон Риббонса остался в памяти аппарата, навечно сохраненный на симке. Я извлек батарею и уничтожил сим-карту. Сам аппарат выбросил в урну. В кармане пиджака у меня лежал еще один телефон. Последний.

Внизу у эскалатора меня поджидал агент ФБР.

Я не бегаю от федералов. Я бегаю от копов, потому что от них удрать можно. Но бегать от федерального агента – примерно то же, что прятаться в лабиринте. Затянешь агонию, но рано или поздно все равно попадешь в лапы Минотавру. Федералы не охотятся вслепую. Их интересует конкретный персонаж, так что лучше заранее позаботиться о том, чтобы искали не тебя.

Но, если уж такое произошло, единственный выход – сохранять спокойствие и тянуть время. Я не стал ни ускорять, ни замедлять шаг. Облокотился о поручень эскалатора и спокойно ждал, пока доеду до нее.

Я сразу понял, кто она такая – по складкам на костюме и характерным образом стоптанным подошвам легких кожаных балеток. Кожа цвета кофе с молоком, фигура стройная, но не тощая, со всеми положенными выпуклостями и изгибами. На вид – умница, хотя, пожалуй, слишком суровая. Я почему-то подумал, что в прошлом она пловчиха. Недлинные, до плеч, темные волосы собраны в хвост.

Она шагнула ко мне и раскрыла удостоверение в кожаной обложке. Я увидел знакомую эмблему с золотым щитом и орлом и надписью «Федеральное бюро расследований».

– Вы – пассажир с «сессны»? – спросила она.

– Да, – ответил я.

– Могу я поговорить с вами?

– О чем?

– Вам знаком человек по имени Маркус Хейс?

Я не ответил. Не ответил сразу. Я мог бы тотчас избавиться от дальнейших расспросов, не будь она так чертовски хороша.

– Прошу прощения, – сказал я. – Вы, должно быть, приняли меня за кого-то другого. Среди моих знакомых нет человека с таким именем.

– Вы только что сошли с трапа его самолета. Я уверена, что вы с ним знакомы.

– Я хотел бы еще раз взглянуть на ваше удостоверение.

– Хорошо, только сначала покажите мне свои документы.

Я на мгновение задумался. Вот для таких случаев люди и обзаводятся фальшивыми водительскими правами. В агентствах по прокату автомобилей на них вообще не смотрят, а обычным полицейским не хватает квалификации, чтобы отличить настоящие от поддельных, тем более что в каждом штате своя система защиты документов. Но Джек Мортон был чист. Раз уж я вступил в игру, то предъявить водительское удостоверение было не опаснее, чем уклониться от этого. Конечно, я имел полное право развернуть и уйти, ничего не объясняя, но к чему мне лишние подозрения?

Я достал из бумажника водительские права. Она посмотрела на фото, потом перевела взгляд на меня. Идеальное сходство. Разумеется, никто не мешал ей предположить, что фотография сделана сегодня. Но если она и догадалась, что перед ней фальшивка, то виду не подала.

Вернув мне документ, она, как мы и договаривались, протянула мне свое удостоверение – тонкую кожаную книжечку с золотым гербом и личной карточкой агента на развороте. Ребекка Линн Блекер. Пять футов шесть дюймов, светлые глаза, смуглая кожа, чуть за тридцать. Я достал из прозрачного окошка карточку и потер между пальцев. Похоже, подлинная.

Я поднял взгляд.

– Все в порядке, – сказал я.

Она забрала у меня удостоверение.

– Мистер Мортон, вы прибыли из Сиэтла?

– Да.

– Вы слышали об утреннем ограблении бронеавтомобиля? – В полете видел репортаж по телевизору.

– А я вот не видела. Мне позвонили. Вообще-то я в отпуске. Уехала на две недели на Кейп-Мэй. Сегодня проснулась, только собралась на пробежку по пляжу, а тут звонок из Трентонского отделения. Потом еще один, из полиции Атлантик-Сити. Я села в машину – ни кофе, ни душа – и помчалась сюда. Добиралась три часа. Вы не поверите, какие пробки. Честно говоря, надеялась, что к моему приезду полиция успеет во всем разобраться. Зря надеялась. Двое грабителей в бегах, и ни одной зацепки. Пришлось засесть за телефон. И знаете, что я выяснила? Вскоре после того, как здесь разразилась бойня, наш агент из Сиэтла сфотографировал знаменитого «дирижера» во время встречи с неизвестным мужчиной. А еще час спустя его «сессна» берет курс на Атлантик-Сити. Аэропорт здесь небольшой, Джек. Не каждый день он принимает такие самолеты.

– Неизвестный мужчина?

– Да, ростом шесть футов, европейской внешности, лет тридцати пяти, блондин, кареглазый.

– Ну, это точно не я, как вы сами можете убедиться.

– Я спрашивала вас про Маркуса Хейса.

– Судя по всему, он любит риск.

Она покачала головой. На ее губах заиграла полуулыбка.

– Что привело вас сюда, мистер Мортон?

– Я тоже в отпуске.

– Вы приехали по поручению Маркуса. С заданием замести следы.

– Я здесь по своим делам, – ответил я.

– Послушайте, я все понимаю, – сказала она. – Маркус приказывает, вы исполняете. Я читала его досье. Вымогательство, убийства, наркотики, ограбления банков в десятке стран. Если бы мне отдал приказ такой человек, я бы решила, что у меня действительно нет выбора. Или исполнить приказ – или сесть в тюрьму. Но знаете, что я вам скажу? Самых лучших результатов я добиваюсь тогда, когда мне удается оседлать своего конька. А это дело – явно мой конек. Так что на вашем месте я бы держалась от него в стороне. Я, знаете ли, очень хороший профессионал.

Она протянула мне визитную карточку с несколькими незнакомыми именами. Третьим в списке стояло ее.

– Если захотите выйти из игры, – сказала она, – позвоните мне.

Человек, присланный Маркусом, стоял на выходе из зоны прилета и держал в руках табличку со словом «Джек». Молодой темнокожий парень с прилизанными волосами, в очень дорогом костюме. Я мог бы принять его за водителя лимузина, если бы не очки в золотой оправе и немного нервное выражение лица. Он даже не видел, как я подошел, пока я не приблизился к нему почти вплотную.

– Я тот, кого вы ждете, – сказал я.

Мы обменялись рукопожатиями, и он зашагал со мной в ногу. Голос у него был мягкий, как шелк.

– Рад знакомству, сэр, – сказал он.

– Кто вы?

– Я здесь, чтобы оказать вам всю необходимую помощь.

– Хорошо.

– Вы когда-нибудь пользовались нашей службой?

– Нет.

– Мы предоставляем самый полный спектр услуг. Главное для нас – конфиденциальность. Все ваши просьбы останутся анонимными. Свидетельства наших взаимоотношений будут уничтожены, как только вы оплатите счет. Мы не храним сведений о наших клиентах и не задаем им вопросов.

– Значит, я могу обращаться к вам с любой проблемой?

– Да, сэр. Ваш работодатель звонил сегодня и предупредил, что вы предпочитаете не называть своего имени.

– Хорошо. Могу я узнать ваше?

– Александр Лейкс.

– Это ведь не настоящее имя?

– Вы правы, сэр, не настоящее. Как мне следует обращаться к вам?

– «Сэр» вполне подойдет.

– Да, сэр.

– Или Улисс.

– Первый раз слышу такой псевдоним.

– У меня слабость к этому персонажу.

– Это персонаж?

– Гомера. И Джеймса Джойса. Вы читаете?

– Газеты.

Мы вышли из зоны прилета и направились к агентству проката автомобилей. Я знал, что Александр готов подвезти меня куда угодно, но мне были необходимы собственные колеса. Я нажал кнопку звонка на стойке. К нам вышла девушка с пачкой бумаг, и я жестом указал на Александра. Он взглянул на меня, предъявил ей свое водительское удостоверение и заполнил нужные формы. Он был левшой и буквы выводил так старательно, будто выполнял сложную хирургическую операцию. Почерк у него был ровный и четкий, как в прописях. Он заплатил за три дня проката золотой кредиткой. В бумажнике у него я заметил две потертые детские фотографии.

Когда мы шли к парковке, он сказал:

– Мы взяли на себя смелость заказать вам номер в «Челси». Мы знаем тамошний персонал. Ваше имя, как бы вы ни назвались, не попадет в регистрационные книги, и следов вашего пребывания не останется. Все расходы будут отнесены на наш счет. В отеле вы зарегистрированы как Александр Лейкс.

– Когда мне следует рассчитаться с вами?

– Позвоните накануне отъезда, и мы организуем встречу. Если это невозможно, я могу устроить электронный перевод непосредственно от вашего работодателя.

– Вы принимаете карты «Виза»?

– Только наличные или через электронный кошелек.

– Хорошо.

Мы подождали, пока подгонят голубую «Хонду-Сивик», выпущенную года два назад, с привинченным над приборной доской навигатором. Из машины выскочил паренек и передал мне ключи.

– Я готов оплатить аренду любой машины на этой стоянке, сэр, – сказал Александр.

– Сойдет и эта.

Когда-то меня коробило от езды на автомобилях эконом-класса, но сейчас складывалась особая ситуация. Дорогие машины бросаются в глаза, а мне это ни к чему. Когда арендуешь машину для работы, нужно что-нибудь незаметное, учила меня Анджела. А разве есть на свете что-то более безликое, чем «Хон-да-Сивик»? Ее назойливо рекламируют как оригинальную молодежную машину, но это вранье. Они не просто дешевые, но и абсолютно одинаковые. Моделей десятки, а попробуй отличи их одну от другой. Но со временем я проникся к этой машине добрыми чувствами. У «сивик» нет ни примочек, ни наворотов, ни вызывающей раскраски. Дешевый импортный автомобиль, скромный и незатейливый.

Я обернулся к Александру:

– Вы приехали сюда на машине?

– Да, сэр.

– Тогда возвращайтесь назад. Мне срочно понадобится кое-какое оборудование. Сотовые телефоны с предоплатой, слесарный инструмент, нож, смена одежды и слим-джим. Вы знаете, что такое слим-джим? Я не имею в виду марку мясных снеков.

– Инструмент для взлома машин?

– Большинство предпочитает называть его «ключом от всех дверей».

– Дайте мне час. Все необходимое будет доставлено к вам в отель.

– У вас телефон при себе?

– Да, сэр.

– Дайте мне.

Он выудил из кармана брюк черный смартфон. Это была одна из последних моделей с сенсорным экраном, без всяких кнопок. Я быстро просмотрел список последних набранных номеров, не нашел ничего подозрительного и сунул телефон к себе в карман.

Лейкс опешил.

– Кажется, вы только что забрали мой телефон? – спросил он.

– В знак того, что вы мне доверяете.

– И?

– И мне нужен телефон с местным номером.

– Тогда вам придется пользоваться служебной линией.

Он сунул мне под нос визитку с названием компании и телефоном. «Оперативная консьерж-служба». Я запомнил номер.

– Нет, спасибо, – сказал я.

Я сел в машину и захлопнул дверь. Александр Лейкс постоял какое-то время, потом развернулся и пошел обратно к терминалу. Я видел, как он выруливает из-за угла на своем черном «мерседесе». Это была новая модель с тонированными стеклами. Я поехал за ним по шоссе в сторону центра, но по пути свернул к морю. За рулем я думал. Александр был идеальным исполнителем. Он повторял слова своего работодателя, только изъяснялся более четко и доходчиво. Между тем время шло.

Оставалось тридцать семь часов.

Я ехал по старому двухполосному шоссе, что тянется через солончаки, петляя по берегам залива Абсекон, прорезавшего побережье сетью водных артерий. Дорога в Атлантик-Сити чем-то похожа на дорогу в Лас-Вегас. По обеим сторонам всегда пустынного шоссе стоят потрепанные билборды с рекламой казино, которые я помню еще с детства. Солончаки – это плоская, горячая и безжизненная земля. На целые мили кругом – никакой растительности, кроме щетинистых колючек. Башни казино мерцали на горизонте, словно мираж. «Хонда» двигалась уверенно и слушалась руля.

Я проскочил мимо рекламного щита «Атлантик Ридженси: Познай другой мир».

Чем ближе к городу, тем сильнее в воздухе пахло солью. Я включил кондиционер на полную мощность и отдался на волю навигатора. Во время встречи в «Пяти звездах» Маркус упоминал о складской камере хранения, расположенной на севере города. Позвони мне и пережди там. Если склад действительно существует, он должен стать моей первой остановкой. Надо дать Риббонсу шанс. Если человек не позвонил после ограбления, это не значит, что он исчез с концами. Бывают разумные объяснения любым поступкам, и не следует торопиться с обвинениями в предательстве. Случается, что садится телефон. Пропадают номера, по которым нужно звонить. Человек может оказаться вне зоны действия сети. Конечно, при тщательно спланированной операции все это маловероятно, но исключать нельзя ничего. Предположим, телефон Риббонса разбился во время перестрелки, или, поддавшись панике, он его выбросил; вполне возможно, ему все-таки удалось пробраться на склад. Тогда сейчас он сидит там и надеется, что Маркус пришлет кого-нибудь вроде меня, а не молодчика с банкой мускатного ореха и плоскогубцами. Я должен дать ему шанс реабилитироваться и доказать свою невиновность. По крайней мере, пока мне не известны подробности дела.

Здание склада я заметил за полмили, когда оно возникло точкой на горизонте. Хранилище располагалось в полузаброшенной зоне между городскими окраинами и солончаковыми пустошами, отделявшими город от материка, и, похоже, пользовалось спросом. Складские модули представляли собой старые грузовые контейнеры, стоящие прямо на земле и окруженные высоким забором, увитым колючей проволокой. На замусоренной парковке притулился сборный домик управляющего. Над крышей вращалась вывеска. Я припарковал машину и вышел. Меня обдало влажным жаром, словно рядом работал паровой котел. В нос ударил тошнотворный запах стоячей воды и ржавого железа. Рубашка мгновенно промокла от пота.

Такие «кладовки» для частных лиц идеально подходят профессиональным грабителям. Разумеется, администрация может обнаружить, что в контейнерах кто-то ночует, но временного пристанища лучше еще не придумали. За сотню баксов ты на месяц получаешь в свое распоряжение сотню квадратных футов полезной площади. И, пока платишь аренду, храни на ней все что хочешь. Чаще всего от арендатора требуют предъявить водительское удостоверение и подписать бумагу с обязательством не использовать контейнер в противозаконных целях, но, собственно, на этом вмешательство владельца и заканчивается. Если нужно где-то перекантоваться, частные склады даже лучше мотелей. Сквозь дырки в заборе я осмотрел ряды ржавых контейнеров. Мне сразу стало ясно, что Риббонса здесь нет. Стоит твоей физиономии мелькнуть на телеэкранах, и твое самоощущение резко меняется. В памяти вдруг всплывает, что пару месяцев назад, когда ты подписывал бумаги на аренду, скучающий паренек в конторе успел тебя рассмотреть, следовательно, может теперь опознать. Нет, Риббонс не рискнул бы здесь прятаться. В настоящий момент его поступками руководит паранойя.

Но кладовка у него здесь определенно была.

И в нее стоило заглянуть.

Решив, что без общения с управляющим легко обойдусь, я направился прямиком к воротам, запертым на стандартный электронный замок. Насколько я помнил, код состоял из четырех цифр. Я попытал счастья с комбинациями «1111» и «4444» – вдруг заводской шифр не поменяли. Ни то ни другое не подошло. Я задрал голову. Перспектива карабкаться вверх и в буквальном смысле прорываться сквозь кольца проволоки с бритвенными лезвиями меня совсем не привлекала. Поразмыслив, я вернулся к замку.

Вынул из кармана ключ от машины, снял его с брелока прокатной конторы и внимательно осмотрел. Самый что ни на есть стандартный ключ. Если держать его, прикрывая, он вполне может сойти за ключ от какой угодно двери. Я вернулся к машине и достал из бардачка соглашение об аренде. Ногтем снял с пачки бумаг скрепку, сунул ее в карман, а документ вернул на место. И направился в контору управляющего.

Если ты собираешься уговорить кого-то впустить тебя в охраняемую зону, ты должен выглядеть солидно и внушать доверие. Скажем, если хочешь получить доступ к номерному счету в швейцарском банке, лучше всего прийти с золотой пластинкой весом в унцию, играющей роль пропуска. Не важно, что у тебя в руках будет покрытый золотой краской кусок свинца, главное, чтобы он выглядел похожим на золото. Так же и здесь. Если я намерен убедить хозяина открыть мне ворота, надо держаться так, как будто ключ от контейнера лежит у меня в кармане. Воспользуюсь я им или нет, он не увидит, но никаких сомнений в том, что такой ключ у меня имеется, у него возникнуть не должно. Иногда достаточно пустяка, чтобы выстроить убедительный образ, способный обмануть кого угодно.

В конторе я застал смуглого паренька в замызганной спецовке, на вид лет восемнадцати. Он сидел за стойкой и смотрел телевизор. Подниматься мне навстречу и не подумал.

– У вас замок на воротах не работает, – сказал я.

Паренек и головы не повернул.

– Цифры правильно набирали?

– Да, – сказал я, вкладывая в интонацию легкое раздражение. – Какие ворота? – Центральные.

– Попробуйте еще раз. Я сегодня утром открывал, все было нормально.

– Говорю тебе, я только оттуда. Замок не открывается.

Мальчишка вздохнул и посмотрел на меня. Конечно, он меня не узнал. Впрочем, не думаю, что он в принципе привык приглядываться к своим клиентам. Он сделал мне знак следовать за ним и вышел из-за стойки, всем видом демонстрируя недовольство. Мы подошли к воротам, и я, нервно жестикулируя, ткнул ключом в электронный замок. Парень медленно, словно имел дело с дебилом, начал набирать цифры кода, четко называя каждую вслух, – на случай, если моих умственных способностей недостаточно для восприятия столь сложной информации. Раздалось жужжание, затем щелчок, и замок открылся. Я изумленно округлил глаза, после чего изобразил на лице крайнюю степень смущения. Я настолько вжился в образ, что у меня покраснели щеки.

– Запомнили код? – спросил он.

Я продемонстрировал зажатый в кулаке ключ от автомобиля.

– Запишите его где-нибудь, хорошо? Чтобы не забыть.

Когда он исчез, я прошел в ворота, убрал ключ в карман и двинулся вдоль ряда контейнеров. Вот и нужный, под размашисто нанесенным номером 21. Контейнер Морено. Счастливое «двадцать одно». На двери висел двухцилиндровый замок «Медеко», возможно, предоставленный владельцем склада. Дополнительной защитой служила цепь.

Риббонса не было. Нетронутый замок говорил о том, что здесь он, скорее всего, не появлялся. Насколько мне было известно, Морено с Риббонсом вообще не собирались засиживаться на этой точке.

Я достал из кармана скрепку и разогнул ее. Получилась простейшая отмычка. Потом снял с галстука булавку, намереваясь использовать ее в качестве гаечного ключа. Я прижался к двери и загнал скрепку в замочную скважину. Работать на такой жаре, да еще без нормального инструмента, было нелегко – я провозился целых две минуты. Концом скрепки я шевелил в замке, нащупывая штыри, и по очереди поднимал их, аккуратно поворачивая булавку. Наконец дужка поддалась.

В кладовке веяло запустением. Судя по внешнему виду замка, сюда давно никто не наведывался. По крайней мере, последнюю неделю. Что я мог здесь найти? Бесполезное старье? И все-таки пошарить стоило. Риббонс должен был где-то скрываться, и в его поисках пригодилась бы любая мелочь.

Я обеими руками взялся за двери контейнера и потянул их на себя. Раздался противный звук, подобный скрежету ножа по стеклу. Меня обдало вырвавшимся наружу горячим воздухом. Я выждал несколько секунд, привыкая к темноте и едкому запаху ржавчины и затхлости.

В контейнере было пусто.

Почти пусто.

Интермодальные грузовые контейнеры различаются размерами, и используют их в зависимости от характера перевозимого груза. Они измеряются в условных единицах – так называемых двадцатифутовых эквивалентах (TEU) вместимостью тридцать девять кубометров. Самые распространенные – это контейнеры 2 TEU, вместимостью около семидесяти восьми кубометров, сорока футов в длину, восьми с половиной в высоту и восьми в ширину. В годы Второй мировой войны в них перевезли огромное количество грузов – на кораблях, в поездах и грузовиках. Они считаются универсальной тарой. Тот, в котором сейчас находился я, был совершенно пуст. Ни запасного автомобиля. Ни брошенного оборудования. Ни развешанных по стенам схем, ни спальных мешков, ни карт со стрелками передвижения. Я дважды осмотрел помещение, пытаясь найти хоть какие-то признаки недавнего пребывания здесь человека, но безуспешно.

В этих семидесяти восьми кубометрах пространства не было ничего, кроме валявшегося у левой стены маленького рюкзака.

Я еще раз огляделся. Слева, справа. Ничего. Никого.

У меня мелькнула мысль, что в рюкзаке лежит что-нибудь опасное – скажем, использованные шприцы или капкан, который Морено с Риббонсом установили на всякий случай. А может, там деньги? Нет, я не из тех, кому так везет. И я далеко не дурак.

Я развязал рюкзак.

Никаких шприцев. Никаких капканов.

В нем хранилось нечто совсем другое.

Пистолет.

И не просто пистолет. В этом чертовом рюкзаке лежал пистолет-пулемет «узи» с металлической мушкой и укороченным складным прикладом. Дуло не пахло порохом, да и ствол блестел как снаружи, так и внутри. Из пистолета давно не стреляли, если вообще стреляли когда-нибудь. Полностью собранный, он оставался в пластмассовом заводском футляре. Здесь же обнаружились три запасных магазина и коробка с дешевыми патронами. Под ними – пачка двадцатидолларовых банкнот, пакет с кучей таблеток, сотовый телефон, пара брошюр и зажигалка. Я обшарил дно и боковые карманы, но больше ничего не нашел.

Снаряжение беглеца.

Обычная мера предосторожности в криминальном мире. У меня самого немало таких рюкзаков припрятано по всему свету. В чрезвычайных обстоятельствах этот минимальный набор способен сослужить хорошую службу. Заранее подыскиваешь укромное местечко, где переждать бурю, и оставляешь там самое необходимое. Если вдруг запахнет жареным, у тебя всегда под рукой то, что понадобится в первую очередь. «Пожарное» снаряжение должно быть не громоздким и всегда находиться под рукой. Так, на крыше моего дома в западной части Манхэттена похожий рюкзачок висит на проволоке в старой трубе, идущей от камина, замурованного десятки лет назад. В рюкзаке десять тысяч долларов, несколько кредиток, чистый паспорт и «беретта». В том рюкзаке, что я сейчас держал в руках, денег было раз в пять меньше, зато оружие по убойной силе вдвое превосходило мое. Я уже не говорю про «колеса», идентифицировать которые мне не удалось. Запасного комплекта одежды не имелось.

Я вытащил оружие и опустил его на пол. Это была старая модель «микроузи», вероятно оставшаяся после вооруженного нападения, с девятимиллиметровыми патронами парабеллум, импортированными из России. Я положил коробку поверх пистолета. Бегло пролистал пачку потертых, пересохших и хрустких от жары купюр. Все банкноты были выпущены несколько лет назад. Одну из них я проверил на ощупь. Бумажки, которые производят впечатление таких старых, нередко оказываются поддельными – без водяных знаков и защитной полосы. Казначейство часто меняет дизайн банкнот. Фальшивомонетчики стараются от него не отставать, но на разработку новых подделок уходит несколько лет. За это время внешний вид купюр успевает снова измениться. Главным отличием настоящих денег от фальшивых является качество бумаги. Первые печатают на особой бумаге, состоящей из хлопковых и льняных нитей, которую производит единственная фабрика в Западном Массачусетсе. Именно благодаря этому составу банкноты приобретают особую текстуру и прочность; строго говоря, материал, на котором их печатают, и бумагой-то не назовешь. Фальшивки – другое дело. Я несколько раз потер банкноту и сравнил ее со своей, из бумажника. Я, конечно, не эксперт, но на ощупь она казалась настоящей, как бы подозрительно ни выглядела.

Я чиркнул зажигалкой и поджег купюру. Вспыхнуло оранжевое пламя, край схватился и почернел. Только настоящие деньги горят оранжевым пламенем. Подделки, напечатанные на обычной бумаге, горят ярко-красным. Я затушил купюру и положил пачку денег – как выяснилось, настоящих! – рядом с боеприпасами.

Потом достал брошюры. Цветной рекламный буклет крупного агентства по продаже недвижимости растрепался от частого просмотра. В другой брошюрке я нашел фотографии особняков в викторианском стиле – так себе, ничего особенного. Между страниц завалялся чек на тридцать долларов с автозаправки в Вентноре, но дата стерлась. Я задумчиво оглядел брошюры и вернул их на место. Никакой полезной информации.

Открыв пакет с таблетками, я наклонился и несколько раз глубоко вдохнул. Пахло фабричными лекарствами, но какими именно, я бы не взялся определить. Многие лекарства, даже нелегальные, производятся на крупных предприятиях. В Южной Америке работают целые промышленные комплексы, на которых прессуют поддельный оксиконтин. Но в данном случае это был точно не оксиконтин. От таблеток в пакете исходил легкий больничный запах, наводивший на мысли о старательно надраенных полах стерильной палаты. Наркота? Типа метамфетамина? С тем же успехом таблетки могли оказаться аспирином. Насколько я знал, один из этих парней страдал жестокими мигренями.

Наконец я добрался до сотового телефона. Он представлял собой аппарат популярного как минимум несколько лет назад дизайна. Я нажал зеленую кнопку, и телефон включился, из чего я сделал вывод, что он полностью заряжен. Логотип на экране сменился заставкой, и я примерно минуту искал в памяти сохраненные номера. Записная книжка была пуста. Я заглянул в журнал последних вызовов. Сегодня утром поступило несколько пропущенных звонков с неизвестного номера, но в голосовой почте ни одного сообщения не сохранилось. Единственный исходящий вызов был сделан неделю назад. На номер с нью-йоркским кодом.

Я сложил вещи обратно в рюкзак, достал телефон, который мне дал Александр, включил его и набрал номер Маркуса.

Трубку сняли после первого же звонка.

– «Пять звезд».

– Мне необходимо поговорить с ним.

– Прошу прощения?

– Скажи, чтобы подошел к телефону, или я еду в казино.

– Минуту.

Я закрыл за собой дверь. Если никто не придет за рюкзаком, валяться ему здесь до окончания срока аренды. Может, месяца три. Мне было интересно, что произойдет потом. Полиция постоянно находит тайники с оружием, но редко натыкается на них случайно. Я представил себе картину: контейнер, обнесенный желтой полицейской лентой, парни в черной форме, снующие вокруг с недоумением на лицах. Я подумал, не взять ли с собой наличные, но решил, что это не та сумма, ради которой стоит мараться. У рюкзака явно был хозяин. Морено или Риббонс. Если только не Маркус, учитывая, что за барахло платил он. Еще оставался шанс, что Риббонс объявится, хотя надежда на это таяла с каждой минутой. Но если он все-таки доберется до склада, я бы предпочел, чтобы он нашел свой телефон.

В следующее мгновение в трубке раздался голос Маркуса:

– Что там?

– Я в Атлантик-Сити. Риббонс на складе не появлялся. Здесь уже несколько дней никого не было. На замке слой пыли.

– Значит, пропал. Но он мог нарочно не соваться на склад. Знал, где его будут искать в первую очередь.

– Понимаю. Только тут кое-что странное. Рюкзак для бегства всего один.

– И?

– Парней было двое. Вряд ли они собирались бежать с одним рюкзаком на двоих. Никто так не делает.

– А где второй?

– Это я у тебя хотел спросить, – сказал я.

– Откуда мне знать? – проворчал Маркус. – Никто никому не докладывает, что держит у себя в рюкзаке, тем более – «дирижеру». Тебе ли не знать?

– Мне придется двигаться в обратном направлении. Ты рассказал, чем должна была закончиться операция, но не говорил, с чего она должна была начаться. Если бы все пошло по плану, они отсиделись бы в этом контейнере, пока не утихнет шумиха. Я хочу знать, в чем состоял исходный план. Риббонс должен был избавиться от оружия и переодеться, так? А что с машиной? По идее, от нее ведь он тоже должен был избавиться. Скажем, бросить хотя бы за несколько кварталов. В новостях передали описание машины, но не сказали, что она найдена.

– Да, они собирались бросить машину. И не просто бросить, а поджечь. По идее, сейчас вместо нее должна остаться груда обгорелого железа.

– Хорошо, а что потом? Неужели они планировали угнать чужую тачку? Зная, что у них на хвосте висит свора полицейских? Я хочу, чтобы ты подробно рассказал мне, как они намеревались скрыться с места ограбления.

– Это единственная часть операции, которую лично я не планировал. За отход отвечал Морено. Он был рулевым.

– В таком случае я хочу знать все, что известно тебе.

– Предполагалось, что в операции будут участвовать две машины. Морено бросает первую и пересаживается во вторую – угнанную заранее и спрятанную в условленном месте. Они поджигают первую и едут на второй на тот самый склад, где сейчас стоишь ты. Детали отхода я оставил на их усмотрение.

– Они говорили, где собираются бросить первую машину? – Вроде бы у них на примете был пустующий ангар кварталах в десяти от казино, рядом с заброшенным аэродромом. Если бы они загнали машину в этот ангар, она горела бы там несколько часов. И никакая полиция ее так быстро не нашла бы.

– Ладно, – сказал я. – С этим я разберусь.

Я нажал отбой и свободной рукой извлек батарею. Каблуком раздавил аппарат и отшвырнул его в сторону. Вышел через ворота, вернулся к своей машине, сел за руль и уехал. Влажность понемногу отступала, и полуденные лучи солнца, отражаясь от кристаллов соли, роняли блики на лобовые стекла встречных автомобилей. Я выбрался на шоссе. В голове у меня постепенно вырисовывалась стратегия поисков. Надо шаг за шагом повторить предполагаемый маршрут отхода Морено и Риббонса. Если мне удастся восстановить картину поспешного бегства Риббонса, есть шанс, что я найду его живым.

Я посмотрел на часы. У меня в распоряжении полтора суток. Тридцать шесть часов.

На горизонте показался отель-казино «Атлантик Ридженси». Он гигантским стеклянным обелиском возвышался над дорогой – не заметить его было невозможно. Двадцатиэтажное здание с радиобашней, приютившее одно из самых больших казино в стране, выделялось даже на фоне высокорослых соседей. Триумф современной инженерной мысли, подумалось мне. Башня очертаниями напоминала белого коня на шахматной доске. Еще недавно здесь, на побережье, располагался обычный гостиничный комплекс. Но как все изменилось! Строители работали день и ночь и за каких-нибудь два года возвели этого монстра стоимостью в миллиард долларов. Вывеска отеля была видна за много миль.

Насколько я недолюбливаю людей, настолько же ценю архитектуру. Люди мне не интересны. Зато грамотно спроектированное здание таит в себе массу секретов. Вспомните стены Трои. Ни одна армия не могла взять их штурмом, но простейший трюк с деревянным конем, набитым воинами, свел к нулю всю надежную систему безопасности.

Чем ближе, тем сильнее ощущалось дыхание океана. Я подъехал к казино сзади, со стороны променада Бордуок, и сделал круг, прикидывая, где бы припарковаться. Миновал место, где произошла перестрелка. Участок оцепили полицейской лентой, и все близлежащие кварталы были забиты машинами телекомпаний. Их съемочные группы, судя по всему, надолго встали здесь лагерем. В тени фургонов сидели на складных стульях операторы в темных очках с банками газировки в руках. Вокруг толпился народ. Ажиотаж, наблюдавшийся в утренних выпусках новостей, на жаре слегка поутих, но у ленты оцепления по-прежнему околачивались толпы зевак. Офицер полиции призывал прохожих не задерживаться. На вывеске «Ридженси» так и болталась сбитая буква Р; асфальт был расчерчен следами пуль. К завтрашнему утру, когда полиция разрешит казино возобновить работу, их, скорее всего, заровняют, но пока площадка перед отелем отчетливо напоминала поле битвы. Правда, трупы уже увезли.

Мне удалось припарковать машину в паре кварталов от отеля, к которому я вернулся пешком. Я хотел своими глазами посмотреть, где работали Риббонс и Морено, чтобы понять, как они собирались отходить. Надо пройти там, где шли они, увидеть то, что видели они. Тогда, возможно, меня посетят те же мысли, что посещали их. Я проскользнул мимо телевизионщиков и нырнул под желтую ленту. Коп, дежуривший возле оцепления, вскинул на меня голову. Я полез в нагрудный карман, достал бумажник и небрежно помахал им. Бумажник не имел ничего общего с удостоверением агента ФБР, но в моей работе главное – самоуверенность. Веди себя как лицо, облеченное властью, и окружающие будут воспринимать тебя именно в этом качестве.

Он махнул рукой в ответ, пропуская меня за ограждение.

Двери казино под вывеской «Ридженси» были заперты и затянуты пластиковой пленкой. Народу – никого, что само по себе было странно. После преступления обычно наступает затишье, но не настолько же. Все автомобили эвакуировали, пятна крови смыли шлангом. Я словно попал в город-призрак. Паркинг представлял собой открытую бетонную конструкцию в десять этажей – ставь машину где хочешь, хоть на крыше. Вокруг места, на котором раньше стояла снесенная будка кассы, тоже была натянута лента. Я уже понял, что первоначальный план налетчиков полностью провалился, иначе Риббонсу не пришлось бы палить из автомата. Все пошло не так, как предполагал Маркус. Ограбление обернулось бойней.

Морено с охотничьим ружьем стоял сзади. Я понял, где точно он прятался. Интенсивность движения в шесть утра – если оно вообще было – минимальная. Риббонс готовился к нападению. Морено должен был тихо снять охрану, но не сумел, свидетельством чему – дырки от пуль на тротуаре. Очевидно, один из инкассаторов еще был жив, когда Риббонс открыл огонь, – другой причины для пальбы просто не существовало. Я обнаружил, где именно Риббонс прикончил этого парня. Тупо, автоматной очередью. Кровь смыли, но автоматная очередь снесла часть асфальтового покрытия.

Я перелез через бетонное ограждение и ступил в помещение паркинга. Догадаться, где они припарковали автомобиль, не составило труда. Опорные столбы сплошь в дырках от пуль, на асфальте – следы жженой резины. Битое стекло и прочий мусор убрали, но остались следы шин и стрельбы. Я подошел поближе и осмотрел одну из щербин на столбе. Похоже, стреляли пулями тридцатого калибра. Выходит, Риббонса и Морено кто-то поджидал. Затаился на другом конце паркинга и наблюдал за ними в прицел очень серьезного оружия. Пуля вошла в бетон дюйма на два.

Снайпер.

Маркус о снайпере не упоминал, но в утреннем репортаже, который я слушал в самолете, говорили про какого-то «третьего». Он стрелял с расстояния в тридцать ярдов. Из такой винтовки это было все равно что расстреливать рыб в аквариуме. Неудивительно, что он уложил Морено одним выстрелом. Вообще-то говоря, тренированный снайпер мог убить обоих с завязанными глазами. Но выстрелов было слишком много. Стрелял, предположил я, скорее любитель. Недостаток мастерства он с лихвой компенсировал количеством выпущенных пуль.

Но что-то в этой картинке не стыковалось. Время.

Третий начал стрелять в Риббонса и Морено только после того, как те выполнили свою работу. Нормальный человек попытался бы остановить ограбление, не дожидаясь, пока налетчики осуществят задуманное. Черт возьми, даже самый жадный уголовник не стал бы так рисковать, ведь для нашего брата нет ничего опаснее, чем гора трупов. Может, третьему понадобилось время подготовить к стрельбе винтовку? Или он не хотел высовываться, пока не запахло жареным? Например, не знал, как собираются действовать налетчики. Не успел зарядить винтовку или даже достать ее из багажника, когда Морено сделал первый выстрел. Нет, ни одно из этих предположений не выглядело убедительным.

Стрелок был в курсе готовящегося ограбления. Думать, что он чисто случайно оказался в нужном месте, в нужное время, да еще и с нужным оружием, по меньшей мере смешно. Снайпер заранее знал про план Маркуса. Но, черт возьми, откуда? Я знал, что в прошлом планы Маркуса сорвались всего один раз. По моей вине.

Да, наверняка все было продумано заранее. Кем-то башковитым. Не исключено, что действовал он в одиночку. Узнал про готовящееся ограбление, загодя выбрал удобную снайперскую позицию и спокойно ждал момента, чтобы открыть стрельбу. С какой целью? Этого я не знал, но мог догадаться. Третий хотел забрать деньги, похищенные Морено и Риббонсом. Двойное ограбление. Риббонс и Морено делают всю грязную работу, а третий захватывает добычу.

Интересно, бросился ли он в погоню за Риббонсом. Вряд ли. Слишком велик риск. Как только Риббонс выехал из паркинга, стрелок упустил свой шанс. Преследование Риббонса на дороге явно не входило в его планы. Если бы погоня затянулась, их обоих ждал бы печальный конец. Даже если копов от места преступления отделяли еще пара кварталов, перестрелка не прошла незамеченной. Все дорожные патрули в радиусе нескольких миль наверняка получили сигнал тревоги. К тому же погоня за Риббонсом заставила бы третьего отказаться от собственного маршрута отхода. А на такой риск не пойдет ни один дурак, будь он хоть чемпионом-автогонщиком.

Я поднял голову к камерам видеонаблюдения. Модель, устаревшая как минимум на целое поколение. Я видел картинки с таких камер. Номерные знаки автомобиля выглядят на них как пятна Роршаха. В утренних новостях о поимке третьего участника перестрелки не было сказано ни слова. Возможно, он успел скрыться. Если это так, значит, он тоже, как и Риббонс с Морено, продумал план отступления. Судя по всему, продумал лучше, чем они. Во всяком случае, лицо снайпера на телеэкранах не маячило.

Я закрыл глаза и попытался влезть в его шкуру. На какое-то мгновение превратился в снайпера и вместе с ним пережил те мгновения. Меня охватило лихорадочное возбуждение, на плече я чувствовал тяжесть винтовки. Я затаил дыхание. Вот в перекрестье снайперского прицела попал затылок Морено. Я представил себе, что отсчитываю удары сердца и корректирую прицел с поправкой на океанский бриз. Вот я стою, замерев в ожидании момента, когда Риббонс перепрыгнет через бетонное ограждение и ворвется на парковку. Мой палец нажал спусковой крючок, я ощутил силу отдачи в плечо и увидел взрыв розовой пены – это тело Морено рухнуло на рулевое колесо. О чем я мог думать в тот момент?

В сознании билась единственная мысль.

Убивать.

Я постоял еще немного, потом открыл глаза и стряхнул с себя наваждение. Из паркинга я направился на набережную, быстро, не обращая внимания на копа, проскочил под желтой лентой оцепления и смешался с уличной толпой. Мимо меня пронесся на велорикше мужчина в рваных джинсовых шортах. Такси за десять баксов – медленно и дорого. Нет уж, спасибо. Я протискивался сквозь толчею, растворяясь в море ярких летних красок. Я стал невидимкой. Перед глазами открылся океан, гигантским масляным пятном растекшийся среди песчаных дюн.

Вернувшись к машине, я первым делом включил навигатор и определил свое местонахождение. Я долго изучал карту, двигая ее туда-сюда кнопками-стрелками. Не местность, а кошмар. Фасадом отель «Ридженси» был обращен к океану, торцами граничил с соседними казино, а задней стеной выходил на автомагистраль, которая вела на шоссе с контрольными постами через каждые несколько миль.

Я заучил карту наизусть. Я не профессиональный водитель, хотя вожу машину уверенно и, если нужно, даже лихо, но, честно говоря, прокладывание маршрутов никогда не было моей сильной стороной. Разрабатывая путь отхода, надо обладать большим объемом информации. Добывать ее у меня просто не было времени. Я вспомнил о наводке, которую дал мне Мар-кус. Заброшенный аэродром. Я прилетел в международный аэропорт Атлантик-Сити, расположенный примерно в двадцати милях от города. Там, среди солончаков, имелось несколько неиспользуемых взлетно-посадочных полос, но они находились так далеко, что ни один вменяемый водила, удирающий с места преступления, не направился бы туда, тем более не сменив машину. Если отход предполагалось осуществлять на двух машинах, требовалось обследовать территорию в радиусе примерно десяти кварталов вокруг казино, как и говорил Маркус. Я опять уткнулся в карту.

Где-то я читал, что никакой «фотографической» памяти не существует и тот, кто хвастает такими способностями, попросту врет. Не спорю, но… Лично мне известно, что самый обычный человек помнит гораздо больше, чем ему кажется. Греческие аэды наизусть заучивали эпические поэмы в тысячи строк, не видя в том ничего особенного. Ну а я заучиваю карты местности. Этому научила меня Анджела. Секрет прост: упорство и постоянная практика.

Сейчас в моем мозгу запечатлевались, ветвясь, как древесные побеги, возможные маршруты отхода бегства.

Примерно в десяти кварталах от казино я обнаружил кое-что интересное. Дорога, тянувшаяся параллельно пляжу, сворачивала в один из самых бедных пригородов, утыкаясь в большой пустырь, обозначенный на карте как бейсбольное поле. Я вгляделся внимательнее и наконец понял, что передо мной диспетчерская вышка, взлетно-посадочные полосы и автостоянка. Ког-да-то здесь был аэродром, теперь образовалась мертвая зона, окруженная заброшенными зданиями. И расположенная всего в десяти кварталах от центра города.

Я прикинул маршрут. Еще раз мысленно проследил все направления. Езды – не больше пяти минут. По пустой дороге – три. Две, если мчаться так, будто за тобой гонится сам дьявол. Может, третий все-таки пустился в погоню за Риббонсом.

Тогда меня ждет кровавый сюрприз.

Самолет приземлился в пять пополудни, когда город закипал от жары. Я отчетливо помню тот вечер. Была зима, и солнце висело над океаном, замерев у самой линии горизонта и окрашивая город кровавым закатом. Все тридцать часов полета мы двигались следом за солнцем. Я наблюдал за ним в иллюминатор.

Маркус выдал нам новые паспорта. Мне достался американский на имя Джека Делтона. Выглядел он как настоящий, особенно его ламинированная страница. Я собирался использовать его как удостоверение личности все время пребывания в стране. Разумеется, я на всякий случай прихватил с собой и второй паспорт.

Мы спокойно прошли иммиграционный контроль. На выходе из аэропорта нас ожидал белый лимузин. Молодец Маркус, он все предусмотрел заранее. Я ни слова не знаю по-малайски, и местной валюты у меня не было ни цента. Так что я полностью положился на него. Тогда я еще не знал, какими неприятностями это для меня обернется.

Малайзия не похожа ни на одну страну, где мне доводилось бывать прежде. По дороге в отель я неотрывно смотрел в окно. На улицах, которыми мы проезжали, в глаза бросался разительный контраст роскоши и нищеты. В деловом квартале возвышались небоскребы, а рядом тянулись пыльные пустыри, поросшие диким кустарником. В парках сияли огнями фонтаны, как в Лас-Вегасе, а городские окраины напоминали трущобы Сан-Паулу. Куда ни посмотри – непременно упрешься взглядом в доминанту городского пейзажа – башни Петронас. Их ослепительная подсветка, казалось, прожигала даже облака. Я понял, что это символ города. Местный Эмпайр-стейт-билдинг, мост Золотые ворота и эмблема Голливуда в одном флаконе.

К тому времени, как мы добрались до отеля, я вконец вымотался. Сказывалась девятичасовая разница во времени с Лос-Анджелесом, тем более что в самолете я так и не сомкнул глаз. Наш люкс в отеле «Мандарин Ориентал» оказался размером с небольшой дом. Я вошел в дверь и прямо у порога снял ботинки. На барной стойке нас ждала корзина с фруктами и именной приветственной карточкой, но я думал только о кофе. Потому и направился прямиком на кухню, пока остальные рассаживались в гостиной и изучали содержимое бара. Из высоких – от пола до потолка – окон открывался вид на небоскреб. В вечерних сумерках его яркие огни переливались, словно далекий фейерверк.

Я отыскал кофеварку и уже собирался засыпать в нее кофе, когда услышал мягкий стук каблуков по ковру. Анджела. Почему-то сразу вспомнилась наша первая встреча.

Когда она взяла меня под свое крыло, мне только что исполнилось двадцать три. Нельзя сказать, чтоб я в то время был так уж крут. Если честно, я представлял собой полное ничтожество. Мальчишка из Лас-Вегаса, не поладивший с обществом и напрочь лишенный каких-либо способностей или талантов. Я пару лет отучился в колледже Сент-Джон в Аннаполисе, штат Мэриленд, но так и не обзавелся друзьями. Ничем, кроме учебы, я особенно не интересовался. Ни к чему не стремился. Так, сидя на лавочке в парке или устраиваясь поспать на заднем сиденье своей машины, смутно мечтал о том, как в один прекрасный день ограблю банк. Как всякий любитель, я делал много ошибок. Анджела научила меня всему. В первую очередь – осторожности. Чтобы стать невидимкой, следует оборвать все связи с обычным миром. Однажды ночью она раскалила на плите сковородку, а мне велела сунуть в рот ремень и закусить его. С ее помощью я поочередно прикладывал подушечки пальцев к раскаленному металлу, пока не образовалась рубцовая ткань, скрывшая отпечатки.

– Не поздновато для кофе? – спросила она.

– Все равно не засну, – сказал я.

– Тогда мне двойную порцию сахара.

Она села на диван. Я чувствовал на себе ее взгляд, хотя и стоял к ней спиной. Я залил в кофеварку воды и нажал кнопку. Кофеварка заурчала, по капле выпуская жидкость. Она сидела молча, а я ждал, пока сварится кофе. Лампочка погасла, я всыпал в ее чашку два пакетика сахара и разлил горячий кофе.

– Ты что-то тихий сегодня, – сказала она.

– Никогда не был в этом городе.

– Нет, – сказала она. – Дело не в этом.

Я передал ей чашку и сел за письменный стол у окна. Я смотрел, как она помешивает в чашке кофе, заглядывая в нее, словно пытается там что-то прочесть.

– Что тебе известно о Маркусе? – спросила она.

– Работает с размахом. Все уходят от него богатыми.

– А о нем самом ты что-нибудь знаешь?

– Нет, – ответил я. – Не больше, чем о тебе, хотя мы знакомы почти восемь лет. Ты знаешь о нем что-то, что неизвестно мне?

– Я знаю, что он далеко не дурак, – сказала она.

Я кивнул:

– Похоже, он все просчитывает до мелочей. Мне это нравится. Он производит впечатление человека, который знает, что делает.

– Но ведь ты не знаешь наверняка, знает ли он, что делает. – Ты права.

Она поставила свою чашку на стол. Закинула ногу на ногу, поджала губы и как будто о чем-то задумалась. Казалось, она хотела что-то сказать, но не находила слов и вообще сомневалась, стоит ли заводить разговор.

– Это я рассказала ему о тебе, – наконец произнесла она.

Я молчал.

– Он сказал, что нуждается в свежих силах, и я дала ему адрес твоей электронной почты. Не думала, что ты откликнешься. Подозревала, что даже не станешь открывать письмо. Ты ведь ненормальный. Отказываешься от дел, о которых другие могут только мечтать. Вот я и решила, что написать-то он тебе напишет, но ты не ответишь. Сидишь себе, думала я, где-нибудь в Средиземноморье, читаешь книжки или перерисовываешь старинные римские фрески… Пока не подвернется что-нибудь особенно интересное.

– Но я здесь, – сказал я.

– Да, ты здесь. И я не понимаю, радоваться мне этому или огорчаться.

Я уставился в свою чашку. Анджела уперлась каблуком в ковер. Я ждал, что она продолжит свою речь, но она молчала, словно заблудилась в собственных мыслях.

– Я хочу, чтобы ты нарисовал мне долларовую банкноту, – будто очнувшись, произнесла она.

– Что?

– Прямо сейчас. Нарисуй мне купюру достоинством в один американский доллар.

– Виртуально? Или на самом деле?

– На самом деле. Ты каждый день видишь эти бумажки. Держишь их в руках. Я не требую идеального сходства с оригиналом. Нарисуй, как сумеешь.

– Но зачем?

– Считай это частью обучения.

– Я не силен в подделках.

– Я не прошу тебя подделывать долларовую банкноту. Я прошу ее нарисовать.

– А в чем разница?

– Меня интересует твое представление о купюре в один доллар. Считай это упражнением на тренировку памяти. Вот мне, например, достаточно одним глазом взглянуть на карту, и я ее мгновенно запоминаю. Но это не врожденный дар. Я этому научилась. Рассматривала сложные схемы и по памяти копировала их. Кстати, это совсем не так легко. Но тебе следует этому научиться. Начни с долларовой банкноты. Вот, у меня даже ручка есть подходящего цвета.

Она открыла сумочку, достала зеленый фломастер и положила его на стол рядом со стопкой почтовой бумаги. Я уставился на нее. Она уставилась на меня.

– Хорошо, – сказал я.

Я взял фломастер и нарисовал прямоугольник. Задача показалась мне пустяковой. Кто не знает, как выглядит долларовая купюра? Но, едва я попытался мысленно соединить все детали, картинка начала рассыпаться. Слишком много подробностей стерлись из памяти. Я помнил только общий вид банкноты. Поэтому поставил единицу во все четыре угла. Вспомнил, что цифра в левом верхнем углу окружена цветочным орнаментом, и обвел ее. Вокруг цифры в правом верхнем углу, кажется, было что-то вроде щита, я добавил и эту деталь. В центре нарисовал овал и схематично изобразил портрет Вашингтона, а сверху написал: «Соединенные Штаты Америки». Под портретом вывел: «Один доллар». Затем перевернул листок и предъявил Анджеле результат своих трудов.

– Не годится, – сказала она. – Попробуй еще раз.

Я посмотрел на свой рисунок, пытаясь понять, где ошибся, после чего взял новый листок.

Я начал с того же прямоугольника, зная, что с ним уж точно не будет проблем. Расставив по углам цифры, нарисовал цветочный орнамент слева и щит справа. Овал с портретом занял свое место, как и надписи «Соединенные Штаты Америки» и «Один доллар». На этот раз я вспомнил, что вверху должны быть слова «Федеральная резервная банкнота», а по обеим сторонам портрета – официальные печати, так что я нарисовал два круга. Под словом «Америки» я поставил ряд случайных чисел, а под словом «Соединенные» написал: «Является законным платежным средством по всем долговым обязательствам, публичным и частным». Извилистыми линиями изобразил условные подписи под каждой печатью. Анджела остановила меня, прежде чем я закончил:

– Никуда не годится.

Я скомкал листок и взял третий.

Нарисовал прямоугольник. Расставил по углам цифры.

– Уже не так, – сказала она.

Я отшвырнул листок.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил я.

– Хочу тебя кое-чему научить.

– Чему, например?

– Критическому взгляду на вещи, которые ты считаешь очевидными.

Я сердито закусил губу.

Анджела достала из сумочки долларовую купюру и положила передо мной лицевой стороной вверх. Купюра была новенькая. Гладкая и хрустящая, будто только что отпечатанная.

Я пригляделся.

Банкнота была черно-белая, если не считать зеленых серийных номеров и печати казначейства. Я с изумлением изучал черно-белую графику.

– Память – забавная штука, – сказала она. – Мы убеждены, что американские деньги – зеленые, хотя лицевая сторона банкнот черно-белая. Но урок не в этом.

Я не мог оторвать глаз от злосчастной купюры.

Она продолжила:

– Урок в том, чему верить, а чему нет.

Взяла со стола фломастер, встала и ушла. Ее кофе остывал в чашке на столе до самого утра, пока я его не вылил. Долларовая бумажка продержалась дольше. Она до сих пор где-то у меня валяется. Я храню ее как напоминание. Только вот не знаю о чем.

На следующий день мы приступили к работе.

Я следовал коротким извилистым маршрутом через центр города, мысленно реконструируя отходной путь Риббонса. Я представил себе, как он мчится, выжимая из машины максимум, пока не треснет шасси и из-под капота не повалит дым. В руль он вцепился мертвой хваткой. Из-под колес летели искры. Охлаждающая жидкость и масло текли ручьями. Но Риббонс гнал вперед. Он не мог иначе. Или бешеная гонка – или тюрьма.

Покидая район казино, ты попадаешь в другой мир. Там, на променаде, бурлит жизнь, процветает торговля. А здесь, в пяти кварталах от набережной, начинается страна третьего мира. Всего за три минуты я перенесся из рая для миллионеров в настоящие трущобы. Окружающий пейзаж наводил на мысли о щербатом рте наркомана с редкими пеньками полусгнивших домов.

Я ехал мимо сломанного забора, которым когда-то огородили заброшенный аэродром, чтобы отпугнуть незваных гостей. Хотя нормальный человек вряд ли стал бы сюда стремиться. Если бы не необходимость, я не то что не притормозил бы здесь, а, наоборот, прибавил бы газу. Только шум мотора «си-вика» нарушал тишину этого мрачного места. Справа от меня располагался бейсбольный стадион с заколоченными фанерой окнами и дверями. За ним тянулся еще один ржавый забор, разделявший взлетно-посадочные полосы и то, что когда-то было парковкой. Куда подевались кордоны безопасности, свет прожекторов, камеры видеонаблюдения по периметру? В самом конце взлетной полосы голубела узкая полоска залива. Наверное, по ночам, когда в воде отражаются огни казино, только она и служит источником скудного освещения заброшенного аэродрома. Сейчас башни казино отбрасывали на развалины диспетчерской вышки длинные тени. Сквозь трещины в бетоне проросла бурая трава.

Я заглушил двигатель и вышел из машины.

Аэродром оказался куда более скромным, чем я ожидал. На части территории было разбито что-то вроде парка, но остальная напоминала городскую свалку. Груды мусора. Строительный хлам. Обгорелые остовы автомобилей, разломанная полусгнившая мебель. Вандалы всласть потрудились над пустыми зданиями – бетонными блоками со следами граффити на стенах. Почему их просто не снесли? В заборе зияли дыры, сквозь которые легко прошла бы машина, но я предпочел передвижение на своих двоих и нырнул в одну из брешей. Природа уже начала отвоевывать когда-то отнятое у нее пространство. Бетонные дорожки рассыпались, превратившись в грязные тропинки. Разметка взлетной полосы давно стерлась, так что самой полосы посреди поля стало почти не видно. Наверное, поначалу здесь еще появлялись патрули, но, судя по всему, со времени последнего из них прошло много месяцев. Таблички «Проход закрыт» выцвели, поверх прежних надписей красовались какие-то мудреные символы. Похоже, теперь здесь тусовались городские наркоманы. Я прошел дальше, к заброшенным зданиям. Возле взлетно-посадочной полосы, как часовые, стояли два пустых красных контейнера для мусора и валялись перевернутые футбольные ворота.

На дверях первого здания – бывшего ангара – висела цепь, явно выдержавшая не одну попытку взлома, запертая на замок с четырьмя тумблерами. И замок, и цепь покрывал густой слой ржавчины.

Второй ангар выглядел не лучше. От первого его отделяла мусорная куча, издававшая резкую вонь гниющих отходов и собачьего дерьма.

Я двинулся в сторону третьего ангара.

И тут услышал это.

То ли металлический скрежет, то ли отдаленный удар колокола. Звук был настолько слабый, что удивительно, как я уловил его сквозь ветер.

Я остановился, напрягая слух, но слышал только удары собственного сердца. Снова подул ветер, разгоняя вонь. Я огляделся по сторонам и очень медленно двинулся на звук. Свернув за угол, с тыла подошел ко второму ангару. По его центру располагались двойные раздвижные двери. В лучшие дни в этом ангаре укрывались от непогоды частные самолеты. Теперь он представлял собой типичный заброшенный склад. Я присмотрелся к цепи на дверях.

Перекушена в двух местах.

Двери были чуть приоткрыты, и я заглянул в щель. Внутри было темно, хоть глаз коли. Но на земле у входа явственно виднелись следы протекторов. Я осторожно обошел их. Свежие. И тут у меня перехватило дыхание.

Кровь.

На ручке правой двери ангара я увидел небольшое красное пятно, по форме и размеру похожее на отпечаток большого пальца. Вокруг виднелись и другие смазанные кровавые следы, уже засохшие.

Я раздвинул двери ангара.

Внутри стоял автомобиль.

Это был «Додж-Спирит» 1992 года, белый – по крайней мере до того, как его изрешетили пули. Лобовое стекло, все в пробоинах от выстрелов, растрескалось и походило на паутину. Корпус проржавел так, что краска начала осыпаться. Все четыре шины были спущены и свисали с дисков жалкими тряпками.

Сам ангар напоминал пещеру. В лучшие времена, прикинул я, в нем легко поместились бы четыре пропеллерных самолета или одна пятиоконная «сессна» размерами вдвое меньше, чем самолет Маркуса. Теперь на стальном полу скопился толстый слой пыли и битого стекла; стены вместе с тонким слоем изоляции покрылись плесенью. Сквозь дыры в крыше в ангар стекала дождевая вода, собираясь лужами. Должно быть, закрывая аэродром, городские власти вынесли отсюда все сколько-нибудь ценное. Даже плексиглас. Да, теперь я убедился: лучшего места, чтобы бросить одну машину и пересесть в другую, Риббонсу было не найти. Обстановочка еще та, зато безлюдно. И от «Ридженси» – пять минут езды. А ведь я, в отличие от него, ехал в час пик.

Прежде чем приступать к активным действиям, я надел кожаные перчатки. Отпечатки пальцев у меня стерты, но на руках имеется немало других признаков, позволяющих установить личность человека. Скажем, потожировые следы. Обнаружить их способен только эксперт, но все же… Я уж не говорю про ДНК… В то, что меня просто вычислить, я, конечно, не верил, но к чему лишний риск?

Я аккуратно обошел следы протекторов на пыльном полу. На летном поле было грязно, и они отпечатались достаточно четко. Первый след принадлежал «доджу», на котором Риббонс въехал в ангар, второй – машине, на которой он уехал. Сквозь треснувшее лобовое стекло я заглянул в салон «доджа». Судя по размеру пулевых отверстий, стреляли из крупнокалиберной винтовки. На обивке водительского сиденья темнели кровавые следы. Кровь глубоко впиталась в ткань. Она еще не полностью высохла, но загустела и свернулась. Удалить с ткани кровавые пятна очень трудно – без холодной воды и отбеливателя не обойтись. Как-то раз мне приходилось этим заниматься. Я подошел к окну со стороны водителя. Приборная панель была забрызгана мозговым веществом, к которому прилипли осколки костей. Омерзительная эта картина казалась какой-то нереальной.

Кровавые следы могут много о чем рассказать: главное – уметь их читать. В момент выстрела Морено, должно быть, сидел в машине, на водительском месте. Лобовое стекло было все в мелких и уже засохших брызгах, из чего я вывел, что стреляли сзади. Прикинув, под каким углом летели брызги, я определил, что пуля, очевидно, пробила средний мозг и вышла через лоб. Сила удара была чудовищной, и смерть наступила мгновенно, свидетельством чему служило отсутствие вторичного кровотечения. Стреляли из крупнокалиберной винтовки с оптическим прицелом.

Определить, где чья кровь, в таком месиве было нелегко, но мне это удалось. На водительском сиденье, слева, запеклась лужица крови, вокруг которой виднелись крупные, миллиметров семи в диаметре, бурые капли. Значит, Риббонс был ранен. Я догадался, что он выбросил тело Морено, но, прежде чем сесть на водительское место, сам получил пулю. Поиски в машине ни к чему не привели. Из этого следовало, что в Риббонса стреляли на улице.

Я попробовал поставить себя на его место. Закрыл глаза и почувствовал, как меня захлестывают паника и боль. Риббонс рванул из ангара, ведомый инстинктом. Размышлять он в ту минуту не мог, но помнил план отхода, засевший у него в голове.

Я внимательно осмотрел машину. И сейчас же обнаружил следы взлома. Между стеклом водительского окна и уплотнителем были заметны следы инструмента, которым вскрывали замок. Машину они угнали, это ясно, и собирались избавиться от нее сразу после ограбления. В подставке для стакана осталась пустая пинтовая бутылка из-под дешевого бурбона.

От вони я заткнул нос. Так иногда пахнет в машинах со сломанным кондиционером – какой-то химией с примесью сероводорода, бензина и ацетона. Кровь так не пахнет. Даже вперемешку с мозгами. Я включил в телефоне подсветку и поводил аппаратом туда-сюда. Между передними сиденьями валялся небольшой кожаный несессер. Я видел такой у Морено, когда мы встречались в Дубае, он носил его под мышкой. Я никогда не интересовался его содержимым, потому что и так знал, что там лежит – гнутая ложка, зажигалка, обрывок фольги и стеклянная трубка. Классический набор для курения крэка и кристаллического мета. Морено, как я слышал, предпочитал выпаривать кристаллы, а потом вдыхать пары через свернутую купюру. Если он не курил дурь или не пил, то расчесывал себе лицо в кровь. Во время нашей встречи он чесался без остановки.

Но в машине воняло не наркотиками.

Чистый кокаин и мет издают терпкий аромат с легким металлическим привкусом. Он знаком мне не понаслышке – слишком часто приходится сталкиваться с нарками, хотя сам я их увлечений не разделяю. Нет, пахло не наркотой. Кое-чем похуже.

Я еще раз обошел автомобиль. Рядом с багажником воняло сильнее. Левый колпак был забрызган кровью, к колесу прилипли окровавленные обломки черепа. Господи! Я представил, как Риббонс в панике выбрасывает на асфальт труп Морено, резко сдает назад и колесом крушит череп. Багажник был закрыт. Мне понадобилась минута, чтобы найти защелку. Внутри лежала черная сумка с пустыми коробками из-под дешевых импортных боеприпасов. Коробки были надрезаны, похоже, перочинным ножом. Остался всего один неотстрелянный патрон – калибра 7,62539 миллиметров, со стальным наконечником, определенно для АК-47 Риббонса. Возможно, он забыл патрон в суматохе или случайно обронил, когда загружал магазин. Я положил патрон в карман, заглянул в отсек для запаски – не оттуда ли запах? Нет. Открыл боковую заднюю дверцу.

Под сиденьем лежал портфель мягкой кожи с дополнительным боезапасом. Я провел пальцем по стеклу пассажирского окна и нащупал трещины. На перчатке остались следы грязи и крови. Обивку сидений пробили как минимум две пули, застрявшие глубоко внутри, – если только они не прошили сиденья насквозь.

Я сделал пару шагов вперед и дернул переднюю пассажирскую дверь. Она легко открылась. В бардачке я обнаружил целлофановый пакет, плотно набитый флаконами с сиропом оранжевого цвета. Гемостабил, ибупрофен, декстрометорфан, диазепам, фенобарбитал. Некоторые названия были мне знакомы. Ибупрофен, например, входит в состав некоторых популярных болеутоляющих средств. Декстрометорфан подавляет кашель. Седативные препараты – диазепам и фенобарбитал – они, вероятно, принимали, чтобы успокоить нервы после мета. Убойный коктейль! Насколько я помню, такой активно употребляли мятежники в Южной Америке. Помимо наркотиков, в пакете лежал баллончик аэрозоля «Квик-Клот». Я узнал название: во время второй войны в Заливе видел мельком репортаж. Солдаты распыляли его поверх ран, на время останавливая кровотечение. Лекарство спасло сотни жизней. Потом его стали прописывать гемофиликам в Штатах. Не скажу, что оно продается в любой аптеке, но раздобыть его можно. «Скорая помощь» будущего. В виде спрея из баллончика.

Я мысленно представил, как Риббонс загоняет машину в ангар и спешно обрабатывает рану спасительным средством. Но огнестрельные раны – штука серьезная, они вызывают внутреннее кровотечение. Если ему хватило ума, он заткнул рану чем-то мягким – тряпкой или хоть куском булки от гамбургера – и перевязал лоскутом рубахи или целлофаном. С учетом обработки аэрозолем Риббонс мог продержаться в сознании несколько часов.

Я открыл несессер, лежавший между сиденьями, и не удивился, обнаружив в нем пропахшую уксусом ложку и пару шприцев. Здесь же нашлась доза метамфетамина странного розоватого оттенка. Я макнул в порошок палец и лизнул. В наркотик был подмешан клубничный ароматизатор. Да, похоже, они оба мало что соображали… А тут еще операция вышла из-под контроля.

На полу возле заднего сиденья валялся «кольт-1911». Я сел впереди и, развернувшись, посмотрел в разбитое заднее окно. Риббонс, должно быть, стрелял из кольта в цель, которая находилась сзади. В кого он стрелял? В копов, которые его преследовали, или в третьего? Или перестрелка разгорелась секунд за десять до того, как он смог завести машину?

Нет, этот отвратительный запах определенно мешал думать. Вдруг снова раздался звук, который я слышал раньше, на этот раз – совсем близко.

Я достал телефон и набрал номер Риббонса. В следующее мгновение со стороны водительской дверцы донеслось и эхом разлетелось по просторам ангара то самое чириканье, которое я поначалу принял за металлический скрежет или перезвон колоколов.

Телефон – старенькую раскладушку – я нашел под окровавленным сиденьем. Двадцать пропущенных вызовов с неопределившегося номера. Последний принятый звонок прошел в пять утра. Потом был сброшенный звонок в пять пятьдесят восемь и следом еще один – в шесть ноль две. Это не считая десятков эсэмэсок. Все одного и того же содержания: «Тебя разыскивает отец». Отправлены со скрытых номеров. Список контактов был пуст.

Последний входящий вызов был от меня.

Я вылез из машины и вернулся к багажнику. Запах становился нестерпимым. Я опустился на колено и, прикрывая рот и нос рукавом, посветил телефоном под днищем. Перед глазами возникло расплывчатое пятно. А потом я увидел…

Го споди!

Под машиной лежала серебристо-коричневая канистра для бензина на пять галлонов. Из-под пробки с сорванной резьбой сочилась жидкость, образуя лужу. На канистре виднелся желтый трилистник – знак опасности. Я сразу понял, что это. Нафта, она же горючее «Колман». Топливо из нефти и угольной смолы. Чрезвычайно легко воспламеняющееся. И сейчас оно медленно испарялось под днищем «доджа».

Хуже того, канистра валялась здесь уже более двенадцати часов.

Когда я только начинал, у меня в напарниках перебывали самые разные типы. Помню одного водилу – жуткого чистоплюя и пижона с прической, уложенной при помощи геля. Он ездил на вылизанном серебристом «Шелби GT500». Двигатель у него сиял, как обручальное кольцо, на свежевыкрашенном корпусе никогда не было ни царапины. Машину свою он обожал. После ограбления банка в Балтиморе, где я помогал ему, изображая богатого клиента, мы бежали, прихватив облигаций на предъявителя на шесть сотен штук. Копы засекли, что мы бросили тачку и пересели на «шелби». Как только мы сообразили, в чем дело, напарник припарковал машину в первом же укромном уголке и, пока я угонял с автостоянки возле отеля еще одну, зашел в магазин и купил по кредитной карте пять галлонов нафты. Положил канистру в машину, швырнул сверху зажженную спичку и оставил любовь всей своей жизни гореть синим пламенем. К тому времени, как прибыли копы, от машины осталась груда пепла. Огонь пожрал и новенькую стереосистему, и винтажные крылья, и эксклюзивные кожаные сиденья. Мы оба на том ограблении заработали достаточно, чтобы купить целый парк «шелби», но, как признавался мне напарник, к новой тачке он уже не испытывал прежних чувств. Нафта не только спалила железо – она выжгла что-то в его душе.

Я инстинктивно попятился, вспомнив, как назвал это топливо мой старый напарник.

Горючка.

Я поспешил убраться подальше от токсичных испарений. Вышел из ангара и задышал полной грудью. Мне ли не знать, на что способна нафта? Боеприпасы и оружие она превращает в раскаленные лужи металла, а человеческие тела – в кучку золы.

Я подумал: не вернуться ли мне, чтобы закончить начатое Риббонсом? Одна искра – и прощай улики. Фейерверк, как в день Четвертого июля. Никаких следов наркотиков и пуль. Да что там говорить, весь ангар взлетит на воздух.

В том-то и проблема.

Уничтожить улику, пока не выжал из нее максимум информации? Автомобиль может многое поведать тому, кто знает, что ищет. Мне, например, он рассказал о душевном и физическом состоянии Риббонса и его дальнейших планах. Но, кроме автомобиля, были еще следы протекторов, тянувшиеся из ангара. Какой машиной они оставлены? Я понимал, что стоит мне чиркнуть спичкой, и сюда примчится полиция. А я пока еще не нашел ответов на свои вопросы.

Почему Риббонс сразу не поджег машину? Он же опрокинул канистру с горючим. Почему он не довел дело до конца? Что помешало ему устроить взрыв? Достаточно было одной спички. Согласен, если ты в перчатках, или в шоке после ранения, или после четверти грамма наркотика у тебя трясутся руки, зажечь ее не так просто, но… Не исключено, что он пытался поджечь автомобиль. Вообще-то надежность спичек сильно преувеличена. В восьми из десяти случаев зажженная спичка, падая на землю, гаснет. А если даже не гаснет сразу, то совсем не обязательно воспламеняется. Как-то раз один парень кинул у меня на глазах зажженную сигарету в ведро с бензином. И что же? Сигарета, как он и предсказывал, потухла. Чтобы вспыхнул огонь, требуется горючее и кислород. Жидкое топливо, особенно в канистрах, не возгорается именно из-за отсутствия кислорода. Я приводил себе эти доводы, но они казались мне неубедительными. Если Риббонсу хватило сил загнать сюда автомобиль и разлить топливо, он бы сделал последний рывок и спалил «додж». Потому что оставленных в автомобиле улик было достаточно, чтобы надолго упечь его за решетку. Черт возьми, даже если у него не оказалось спичек, он мог выстрелить в канистру из ружья. Я понимал, что определенно упустил из виду что-то очень важное.

Я достал телефон и, напрягая зрительную память, уставился на цифры. Атлантик-Сити. Телефонный номер тотчас всплыл перед глазами.

Оперативная консьерж-служба.

Ответ раздался через секунду:

– Александр Лейкс слушает.

– Мне нужен водила. – Прошу прощения?

– Мне нужен человек, который понимает в машинах. Вы, ребята, предоставляете услуги или только обещания?

– У нас есть несколько автомехаников. Куда вам подать…

– Мне не нужен автомеханик. Мне нужен человек, который разбирается в автомобилях. Я не собираюсь просить его чинить сломанную трансмиссию. Я хочу, чтобы он по следам протектора определил, какая машина их оставила. При этом умел бы держать язык за зубами, не задавать вопросов и предпочитал оплату наличными. Короче говоря, мне нужен специалист, который знает автомобили как свои пять пальцев.

Лейкс задумался.

– Да, у нас есть такой.

Я слышал, как Лейкс с трубкой в руках пошел в соседнюю комнату. Специфика моей работы требует хранить в памяти абсолютный минимум имен и телефонных номеров – не больше, чем может уместиться на клочке бумаги. Обычно при необходимости найти нужных людей я пользуюсь услугами посредников. Так безопаснее. Пока Александр не вернулся на линию, в трубке у меня заливались цикады.

– Есть один человек. Его зовут Спенсер Рэнделл. Мы с ним уже работали. Он выполнял кое-какие срочные поручения для наших клиентов. Профессионал экстра-класса. Не болтун. Один из лучших водителей.

– Он знает машины?

– Как никто другой.

– Он в городе?

– У него автомастерская в Делавере.

– А поближе никого нет? Делавер слишком далеко.

– Сэр, как я уже говорил, мы не храним клиентскую базу… Только актив.

Я покачал головой:

– Значит, Рэнделл – это все, что у вас есть?

– Боюсь, что да, сэр. Если вы дадите мне несколько часов… – Диктуйте номер.

В трубке я слышал гул компьютера и приглушенный звук телевизора, очевидно работающего в дальнем углу комнаты. Кажется, оттуда же доносился и детский смех. Александр медленно зачитал номер, который я запомнил с первого раза. Нажал отбой и тут же набрал новый номер.

Телефон прозвонил семь раз.

Наконец трубку сняли. Я догадался, что попал в автомастерскую.

– Спенсер Рэнделл слушает, – произнес мужской голос. Затем мужчина откашлялся и спросил: – Кто это?

Говорил он немного гнусаво.

– Меня зовут Джек, – ответил я.

– Чем могу помочь, Джек?

– Мне нужен рулевой.

Тишина в трубке. Рулевой – профессиональный термин, появившийся в криминальном мире до Джона Диллинджера и Чикагского синдиката, на заре организованных банковских налетов. Авторство принадлежит первому «дирижеру», немцу Герману Ламму. Бывший военный, он планировал ограбления как тактические операции. До него они имели вид плохо подготовленных, бестолковых и кровавых авантюр. Он же первый назвал водителя машины, на которой налетчики скрывались с места преступления, рулевым. Морские ассоциации его не смущали – все лучше, чем кучер, который напоминал о конных экипажах.

– Кто дал вам этот номер? – спросил Спенсер.

– Некто Лейкс. Вы знакомы?

– Да, я его знаю, – сказал он.

– Я так понимаю, что вы в Делавере.

– В Вилмингтоне. У меня тут мастерская.

– А я в Атлантик-Сити. Я заплачу вам тысячу за час работы, но это срочно.

– Что за работа?

Я задумался.

– Мне кажется, будет лучше, если ты увидишь все своими глазами.

– Тогда мой ответ – нет. Я не берусь за работу, про которую ничего не знаю. И вообще зря я трубку снял. Черт возьми, я тебя знать не знаю. И голос твой в первый раз слышу. Как я понял, ты собираешься втянуть меня в какую-то аферу.

– Ничего подобного.

– Тогда в чем дело?

– Я просто хочу, чтобы ты посмотрел на одну вещь и сказал мне, что о ней думаешь. Опасности никакой.

– Тысячи мало. Сколько ты сам получишь за эту работу?

– Ничего.

– Ври больше! Никто не работает задарма.

– Представь себе, что кое-кто работает. Ладно, решай, Спенсер. Сейчас или никогда.

– Пять тысяч. И никакой беготни от копов. Увижу мигалку – сматываюсь. Короче, все без обмана.

– Три тысячи.

– Идет. Где встречаемся?

Я посмотрел на часы.

– Кинотеатр возле аэропорта, – сказал я. – Съезд на Плезантвиль. Ты его не пропустишь. Через час.

– Мне туда три часа пилить.

– Ты рулевой. Неумеха мне не нужен.

Я нажал отбой и выбросил телефон. Даже на воздухе я начинал ощущать запах топлива. Нафта испаряется, не оставляя осадка, поэтому ее иногда используют в качестве растворителя краски. Но процесс испарения занимает время. Тем более если речь идет о целой канистре. Я отвернулся от ангара и раздавил телефонный аппарат подошвой ботинка. Он хрустнул и развалился. Из батареи, как кетчуп из пакетика, выплеснулась кислота.

Пора ехать. Один час, три тысячи долларов и звонок рулевому. Неплохой итог, подумал я.

Я направился к «сивику». Вынырнув из дырки в заборе, еще раз бросил взгляд на часы. Девять вечера. Осталось тридцать три часа.

И тут я его увидел. Поджидавший меня черный «субурбан».

Он был припаркован на противоположной стороне, возле заброшенного бейсбольного стадиона. Его длинная корма выглядывала из-за мусорного бака, создавая впечатление, что за деревом пытается спрятаться слон. Автомобиль с тонированными стеклами злобно щерился радиаторной решеткой, прикрытой логотипом «Шевроле». Когда я приехал, его здесь не было.

Он выглядел очень солидно и серьезно.

За мной наблюдали.

Я к этому не привык. Следить – да, пожалуйста. Устраивать погоню – ради бога. Но наблюдать? Никто не должен знать, кто я такой. В этом вся суть. Меня невозможно вычислить, потому что я не оставляю следов. У меня нет ни телефонов, ни дома, ни подружек, ни ипотеки. Я не поддерживаю никаких связей с внешним миром. Полиция не раз гналась за мной по трассе, когда я убегал после операции. Агенты Интерпола перемещались за моими масками из города в город. Но чтобы ко мне прицепился «хвост»? Невозможно.

Так как же, черт возьми, эти люди меня нашли?

Я сел в машину и для лучшего обзора подправил зеркало заднего вида. «Субурбан» стоял ярдах в пятидесяти от меня. Передних номеров у него не было, шины покрывал слой грязи. Я задумался. Дело в том, что я не владею техникой отрыва от хвоста. Я видел, как это делают рулевые, и даже запомнил несколько приемов, но вряд ли смогу исполнить их профессионально. Отрываясь от хвоста, следует импровизировать, но не суетиться. Когда ты скрываешься с места грабежа, то действуешь по заранее разработанному плану. Тебе знакома каждая улочка, ты сотни раз проезжал этим маршрутом. Сидел у обочины на складном стуле, замеряя интенсивность движения. Но если за тобой хвост, ты – хочешь не хочешь – вынужден проявлять изобретательность.

Я спокойно тронулся с места, как будто не заметил «субурбан», повернул налево и вырулил на улицу. Я старался ехать спокойно, но это было проще сказать, чем сделать. Зеркало показало мне, как «субурбан» выбирается из-за помойки, вливается в поток и пристраивается через две машины от меня. Мудрое решение. Он не собирался лезть мне на глаза. В зеркалах я видел только багажник у него на крыше.

Я пересек мост и парком поехал в сторону казино «Ридженси». Ближе к центру города движение стало плотнее. Был вечер, и народ активно валил с пляжа – кто домой, кто в ресторан. На каждом светофоре собиралось не меньше восьми машин. «Субурбан» сократил дистанцию и перестроился в соседний, крайний ряд. Соображают, мысленно отметил я. Водитель испугался, что на ближайшем перекрестке я подъеду к светофору первым и просто рвану на красный, а разделяющие нас две машины не дадут им сделать то же самое. А они не собирались выпускать ситуацию из-под контроля.

Я мчался к скоростной автостраде, следуя дорожным указателям. Пришлось проехать практически через весь город, в том числе миновав казино. Взлетев на эстакаду, я взял курс на Филадельфию. «Хвост» чуть приотстал – между нами снова было две машины. Я перестроился левее. Они тоже. Я прибавил скорость. Они тоже.

Я достал последний телефон и набрал номер Лейкса.

– Консьерж-служба, – откликнулся он.

– Это я. Мне понадобится новая машина.

– Что-то не так с «сивиком»?

– Нет, – сказал я. – Просто нужна другая. Чем раньше, тем лучше.

– Почему?

– Мне казалось, задавать вопросы – не в ваших правилах. – Извините, сэр. Я достану машину прямо сейчас.

– Мне нужен черный «Шевроле-Субурбан». Новая модель. Можешь организовать?

– Да, сэр, – ответил он. – Вы хотите, чтобы мы вас встретили?

– Нет, – сказал я. – Просто доставь автомобиль на стоянку отеля «Челси». И проследи, чтобы он обязательно был черным. Черным, понял? Ключи и все остальное доставишь в отель. Я за ними приеду, когда мне будет удобно.

– Я, разумеется, должен вернуть «сивик».

– Заберешь в Плезантвиле, за кинотеатром, возле аварийного выхода. Где найти ключ – знаешь. Она мне больше не понадобится. Вернешь в агентство по прокату и уничтожишь все записи. Новую машину возьмешь в другом месте и на другое имя. Понятно?

Лейкс сказал:

– Мне было бы гораздо легче все организовать, если бы вы объяснили, что происходит.

– Опять не врубаешься. Фишка в том, что ты должен облегчать мне жизнь, а не я тебе.

Я нажал отбой.

И посмотрел в зеркала. «Субурбан» шел спокойно, без всяких признаков нервозности. У меня созрел другой план. Однажды я проделал нечто подобное в Лас-Вегасе, когда уходил от копов. Тогда сработало, хотя я чуть не погиб. Но рискнуть стоило.

Я сбросил скорость почти до пятидесяти миль в час и перестроился в крайний левый ряд. «Субурбан» последовал за мной. Мы проехали солончаки. Потянулись поросшие редким сосняком пустыри. До Плезантвиля оставалось несколько миль. Скорей бы аэропорт, думал я, гоня машину. Давай же, давай, давай.

Наконец на обочине показался дорожный щит с указателем.

Не подавая никаких сигналов, я резко вывернул руль вправо, бросая автомобиль поперек движения, через четыре полосы. Я до отказа выжал педаль газа – стрелка тахометра вошла в красную зону. Водители отчаянно жали на клаксоны. Визжали тормоза. Зеленая «мазда» потеряла управление, ее занесло, она влетела в отбойник и несколько метров тащилась юзом. «субурбан» вырвался из своего ряда и рванул вперед.

Я на полной скорости съехал с автострады.

Я мотался по развязке, как шарик в пинболе. Улица под эстакадой была совершенно пустой, я проскочил ее на предельной скорости и снова влетел на автостраду, только теперь уже в обратном направлении. Выполняя все эти пируэты, я ни разу не коснулся педали тормоза.

Зато периодически посматривал в зеркало, и, когда «субурбан» пропал на целых две минуты, позволил себе выдохнуть и чуть снизить скорость. Проскочив два боковых съезда, я ушел с трассы. Окольными путями добрался до окраины города и остановился на заправке. Припарковался в сторонке, выключил фары и стал наблюдать за дорогой. Минут десять я ждал, что покажется черный «субурбан». Но его не было.

Я повернул ключ в замке зажигания и поехал к кинотеатру.

Кинотеатр представлял собой огромный комплекс из шестнадцати залов, рассчитанных на поглощение попкорна тоннами. Внешним видом – красные полосы по сырой штукатурке – этот монстр больше напоминал склад, чем кино. Через дорогу от него располагался торговый центр с забитой автостоянкой, милях в десяти дальше начинался Атлантик-Сити.

Последние полчаса хвоста я не видел.

Солнце уже садилось, утопая в ярко-розовых и пурпурных облаках. Даже сюда, в эти сосняки, доносилось дыхание океана. Насколько я помнил карту, других мультиплексов в этой части Нью-Джерси не было. Я объехал автостоянку, проверяя, нет ли знакомых машин. Убедившись, что все чисто, припарковал «сивик» на заднем дворе, у аварийных выходов. Здесь было тихо и пустынно – только мусорные баки. По левую сторону от меня мощеный тротуар обрывался, переходя в пустырь. Смеркалось. Вокруг ложились голубоватые тени. Я заглушил двигатель и стал ждать.

Анджела познакомила меня с первым настоящим рулевым, когда мне было двадцать три. Я рассказал ей про щеголя на «шелби», и она пообещала, что больше мне никогда не придется сталкиваться с кем-либо подобным. Ни один истинный профи не станет использовать личный автомобиль для бегства с места преступления. Спустя несколько дней она привела меня на встречу с Сальваторе Карбоне. Ему тогда уже перевалило за семьдесят, но сложен он был как молотобоец. При росте пять футов и шесть дюймов весил килограммов девяносто – и ни грамма жира. Грудная клетка шириной с дверь, ручищи – как мои ляжки. Такому ничего не стоит проломить кулаком стену или одной левой поднять мотоцикл. Мы обменялись рукопожатиями в его автомастерской на Пятьдесят третьей Западной улице. Он закурил сигару и повел меня в цех. Прямо в центре стоял старый ржавый фастбэк. Сальваторе усадил меня за руль, а сам сел рядом на пассажирское сиденье и предложил прокатиться. Когда я попросил у него ключи, он отвесил мне подзатыльник. Потом достал перочинный нож, вставил его в замок зажигания и крутил, пока не сломал все шесть тумблеров, после чего машина ожила. Он научил меня всему, что должен знать настоящий рулевой. Разрабатывать маршруты отхода. Угонять машины. Засекать в потоке слежку и выбираться из пробок. Я, конечно, не стал профессиональным рулевым, но это не важно. Главное, что я приобрел ценные навыки.

Хорошо бы, чтоб и у Спенсера они были.

Я ждал, время от времени поглядывая на часы и обозревая окрестности. Солнце село, и зажглись прожекторы. От них под соснами легли глубокие тени. Прошло десять минут, и на парковку въехал черный «Шевроле-Камаро» последней модели. Автомобиль двигался бесшумно, как кот на охоте, едва ли не прижимаясь к земле. Он сиял чистотой, как новенькая монетка. Я обратил внимание на тонированные стекла и отсутствие номеров на переднем бампере. «Камаро» сделал еще один круг по парковке, свернул в мою сторону и мигнул фарами.

Я включил мотор. Посмотрел на часы. Ему понадобилось шестьдесят семь минут, чтобы проехать семьдесят пять миль вдоль Атлантического побережья. Он опоздал.

Четверть одиннадцатого. У меня еще тридцать два часа.

«Камаро» подъехал чуть ближе и остановился в круге света шагах в пятидесяти от меня. Из машины вышел долговязый парень в дорогом черном костюме ростом чуть выше шести футов и двух дюймов, с крупным носом, в черных кожаных перчатках с прорезями на костяшках пальцев. Экий красавчик, подумал я. Он улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, сверкнувшие в луче прожектора почти так же ярко, как серебристый молдинг у него на автомобиле. Во всей его фигуре угадывалась сила. Чем-то он напоминал актера Джеймса Дина.

Я вышел из машины и встал у капота.

Он оглядел меня с ног до головы, будто ожидал увидеть кого-то другого.

– Я ведь с вами говорил по телефону, верно?

– Да, – ответил я. – Я ждал тебя через час.

– Я останавливался перекусить.

– Да ну?

– Шучу. Пробка на мосту. И так пришлось всю дорогу гнать под восемьдесят миль. Чего не сделаешь ради клиента…

Я никак не мог понять, серьезно он говорит или придуривается.

– У вас для меня что-то стоящее или я зря нарушил законы сразу трех штатов? – продолжил он.

Я достал из кармана пиджака пачку наличных от Маркуса и отсчитал три тысячи долларов. Сделал два шага вперед и, изобразив рукопожатие, передал ему деньги.

Он быстро пролистал пачку. Удовлетворенный, убрал деньги в задний карман брюк, осмотрел мою машину и скорчил гримасу:

– На этом хламе?! Вы шутите.

– Тачка из проката.

– Вы хотите, чтобы я работал на этой калоше?

– Ты будешь работать на том, что я подобрал в паре миль отсюда. Что бы ты ни увидел, должен будешь забыть в ту же минуту. Это понятно? Я плачу не только за твое время, но и за твое молчание.

– Насчет молчания можно не предупреждать. Я не новичок. – Не сомневаюсь.

Спенсер кивнул головой, дескать, слыхал подобное, и не раз.

– Я хочу, чтобы ты подтвердил, что все понял, – сказал я.

– Да понял я, понял.

– Хорошо, – сказал я. – Мы едем на твоей машине.

– Вы собираетесь оставить это дерьмо здесь?

Я вытащил из «сивика» свою сумку. Захлопнул дверь, нагнулся и сунул ключ под правую переднюю шину.

– Вот так это делается, – сказал я.

Спенсер кивнул. В салоне у него пахло освежителем воздуха и энергетиками. На полу под пассажирским сиденьем валялись смятые пустые банки. Мне пришлось разгрести их ногой, чтобы нормально сесть. Спенсер медленно и осторожно, словно выводил на взлетную полосу самолет, выехал с парковки. Мы вырулили на автостраду, он занял крайний левый ряд и тут же вдавил педаль газа. Меня прижало к спинке сиденья. Я люблю скорость, хотя на пассажирском сиденье особого кайфа не получишь – совсем не то, как самому сидеть за рулем. Я поймал в лобовом стекле свое отражение.

– Хвоста за тобой не было?

– Нет. А почему вы спрашиваете?

Я не ответил.

Дорога заняла минут пятнадцать, и я открывал рот только для того, чтобы подсказывать, куда ехать. Плезантвиль, шоссе номер 30, вниз по Пасифик, к заброшенному аэродрому. Мы припарковались за деревьями по ту сторону забора, чтобы нас не было видно с улицы. Спенсер вышел из машины первым, достал из багажника черный ящик с инструментом, с нескрываемым отвращением оглядел местность и спросил:

– Теперь что?

– Мне от тебя понадобятся две вещи. Сначала ты осмотришь здесь одну колымагу и расскажешь мне о ней все, что сможешь. Потом изучишь следы протекторов и определишь, какой машине они принадлежат.

– Что за колымага?

– «Додж-Спирит» девяносто второго года. Под машиной разлита горючая смесь.

– Не хило. Это все хорошие новости?

– Нет. В салоне полно крови.

Мы перемахнули через забор и по летному полю направились к полуразрушенным ангарам. Было уже темно, и я плохо различал дорогу. Решить проблему помог Спенсер, достав из кармана фонарик «блэкберри». Бледно-зеленое мерцание осветило землю у нас под ногами. Мы подошли к ангару, и я распахнул двери. Прямо с порога на нас обрушилась едкая вонь крови и нафты. На лице Спенсера появилось странное выражение: смесь ужаса и узнавания.

– Боже правый, – произнес он.

– Понимаешь теперь, о чем речь?

– Это машина с перестрелки у «Ридженси».

– Просто осмотри ее и расскажи мне, что заметишь.

– Я же становлюсь соучастником…

– А ты как думал?

– Ну, дерьмо.

– Не ной. Ты стал соучастником, когда взял у меня деньги. Да и что тебе грозит? Обвинение в недоносительстве. Сущая ерунда.

Спенсер выразительно посмотрел на меня и покачал головой. Передал мне фонарь, снял ремень, поставил на пол ящик с инструментами и собрался заматывать носовым платком рот и нос, как делают мастера граффити.

– Зачем это?

– Вам не доводилось в жару оставлять открытым клапан канистры с горючим? – вопросом на вопрос ответил Спенсер. – Хотя бы ненадолго?

– Нет.

– Бензин и другие горючие химикаты начинают испаряться. Пары смешиваются с воздухом, и может произойти самовозгорание, если температура относительно высокая. Это называется точка вспышки. Попробуйте в жаркий день оставить в гараже ведро с бензином, даже с открытыми дверями. Взрыв обеспечен. И спровоцировать его может что угодно. Слышали про женщину, которая взорвала автозаправку, включив мобильник? Звучит как бред, но я экспериментировать не собираюсь.

Он закрепил на лице маску и приблизился к машине. Увидев в салоне кровавое месиво, вздрогнул. Неудивительно. Зрелище малоприятное. Двигался он плавно, я бы сказал – артистично. Он был хороший рулевой, это я уже понял. Вдоль грязной колеи он шел медленно, вглядываясь в следы протектора. Подойдя к машине, пробежался пальцами по стеклу пассажирского окна, словно пробуя его на ощупь. Складывалось впечатление, что он, несмотря на витающие вокруг зловонные пары, знакомился с автомобилем, как другие знакомятся с лошадью, или с оружием, или с компьютером. Но вот знакомство состоялось, и Спенсер опустился на колени и заглянул под днище. Работал он быстро, но тщательно. Набрав полную грудь воздуха, он подлез, насколько мог, под машину.

У рулевых особое мышление. Они все меряют автомобилями. Для них автомобиль – универсальная денежная единица. Дом стоит два автомобиля, или шесть, или десять. За год на пропитание уходит столько, сколько тратится на один авторемонт. Посидеть в кафе – то же, что залить четверть бака. Наконец Спенсер вынырнул из-под автомобиля.

– Надо бы от него побыстрее избавиться, – произнес он.

Я понял, что он имеет в виду. «Спирит» был под завязку набит уликами: кровь, «пальчики» и другие вещдоки, не говоря уже о номерах, зарегистрированных на определенную марку и модель.

Я наблюдал за Спенсером, понимая, что тот сейчас пытается мысленно восстановить траекторию полета пуль, от которых разбились лобовое и заднее стекла. Если меня в основном интересовали следы крови, то он сосредоточился на механических повреждениях. Он постучал костяшками пальцев по блоку цилиндров и скривился. Звук ему явно не понравился.

– Что вы хотите от меня услышать? – спросил он, поворачиваясь ко мне.

– Куда делся водитель.

– Судя по тому, сколько тут кровищи, далеко уйти он не мог. – Это очевидно.

Спенсер ткнул на землю.

– Видите следы? Это грязь с колес «доджа». Обратите внимание, что грязный след тянется только в одном направлении. Это значит, что обратно он не выезжал. Теперь смотрите на кровавый след. Он ведет от водительской дверцы вот к этой стороне ангара. В общем, я думаю, что отсюда он уехал на небольшом купе, а может, на седане, не сильно нагруженном, с лысоватыми покрышками.

– И ты можешь все это определить вот так, с ходу?

– Могу.

Спенсер шагнул ко мне и, требуя свой смартфон, щелкнул пальцами, словно заказывал кружку пива. На подсвеченном экране я заметил обнаженную красотку, возлежащую на капоте желтого «Феррари-Энцо». Спенсер сфотографировал следы протектора у выезда из ангара и погрузился в изучение снимка. Он максимально увеличил изображение, так что я уже не различал, где там кровь, а где грязь. Всего через две минуты, задействовав интернет и ресурсы собственной памяти, он сузил круг поиска марки покрышек до трех возможных вариантов. Через пять минут он отбросил два ненужных с вероятностью семьдесят процентов. Через десять минут вероятность достигла девяноста процентов. Это был не человек, а машина.

Я уже говорил, что рулевые устроены иначе, чем обычные водители, даже самые умелые. Они способны замечать микроскопические детали.

– Ваш парень уехал отсюда на «Мазде-Миате», – сказал Спенсер. – Это фирменные покрышки, я уверен.

Я кивнул. «Миата» – типичная тачка для бегства с места преступления. Хороший акселератор, достаточно просторный салон – двоим не тесно. Но у «миаты» есть еще одно преимущество. Она очень маневренная. На ней можно, практически не сбрасывая скорость, закладывать самые крутые виражи. В плотном транспортном потоке она пролезет в любую щель, давая сто очков вперед любой другой модели, даже такой, какая стоит тысяч на восемьдесят дороже. Одним словом, если требуется быстро смыться, «миата» – это то, что надо, потому что в данном случае маневренность важнее скорости.

Спенсер отошел на несколько шагов и снял перчатки.

– Проблема в том, что «миат» на дорогах видимо-невидимо. Новые модели появляются чуть ли не каждый день, и уже много лет. Только в этой части Джерси наверняка зарегистрировано несколько тысяч «миат». Это один из самых популярных спорткаров.

– Может, еще что-нибудь подскажешь?

– Нет, старик, больше ничего.

– А что насчет парня за рулем «доджа»? Как ты думаешь, за ним гнались?

– Определенно могу сказать, что он отстреливался через заднее стекло. Плюс к тому машине здорово досталось. По ней тоже палили. Да и он, судя по всему, несся, не разбирая дороги. Когда вы сюда пришли, двери ангара были закрыты или открыты?

– Закрыты.

– Значит, его не выследили. Просто он безрукий.

– А почему он не сжег машину? – спросил я. – Он же засунул канистру с горючим под днище. Почему же не запалил?

– Как раз запалил, – сказал Спенсер. – Смотрите сами.

Мы вернулись в ангар. Он сел на корточки, я последовал его примеру. Спенсер прибавил яркости подсветке смартфона и посветил под днище. Я присмотрелся к канистре с нафтой. Из нее тянулся тонкий шнурок, почти нитка. Спенсер направил на него луч света. Шнурок был длиной в несколько футов, но короче кузова машины.

– Видите? – спросил Спенсер. – Это бикфордов шнур. Не настоящий, конечно, но это не важно. Похоже, он смастерил его из туалетной бумаги и наполнителя – примерно такой используют в фейерверках. Видите, конец обгорел? Парень его поджег, но огонь погас раньше, чем добежал до горючки. А парень ждать не стал. У него и так на все про все было только несколько минут. Он же понимал, что дым повалит столбом и кто-нибудь обязательно прибежит.

– Что еще ты можешь мне рассказать?

Спенсер развел руками и, не разжимая зубов, посмотрел на машину. Что тут было говорить?

– Ладно, – сказал я. – Если добавить тебе нечего, отвези меня назад, и можешь быть свободен.

– Это все?

– Почти.

– Что еще?

– У тебя есть сигареты?

Он как-то странно посмотрел на меня, достал из кармана рубашки пачку «Парламента» и выбил одну сигарету. Потом чиркнул спичкой и дал мне прикурить.

Я сделал глубокую затяжку.

– Спасибо. А спички у тебя можно позаимствовать?

– Конечно. – Он передал мне коробок. С его лица не сходило все то же странное выражение. О чем он думал? Этого я не знал и даже не догадывался. – Джек – это ведь не настоящее твое имя, да? – вдруг спросил он.

– А зачем тебе мое настоящее имя?

Спенсер понимающе кивнул. Задумался на мгновение, словно хотел сказать что-то еще, но передумал и молча ушел в темноту. Я смотрел ему вслед, пока его силуэт не растаял в ночи.

Рано или поздно сюда обязательно кто-нибудь придет и обнаружит «додж». Вызовет полицию. Они найдут то же, что нашел я: отпечатки пальцев, кровь, наркотики, стреляные гильзы. Я в последний раз окинул взглядом ангар. Сигарета догорела наполовину. Я открыл коробок спичек и сунул в него зажженную сигарету. Пару минут она будет тихо тлеть, потом горячий пепел доберется до спичечных головок, и коробок полыхнет. Я прокрался в ангар и положил его на самый край горючей лужицы. Спички загорелись, когда я успел отойти ярдов на сто. Взрыв эхом разнесся над заливом, где как раз начинался фейерверк.

Я посмотрел на часы. Одиннадцать вечера.

У меня оставался тридцать один час.

Отель «Челси» стоит в центре города, на первой береговой линии. Спенсер высадил меня за четыре квартала от него, и дальше я отправился пешком, не забывая поглядывать по сторонам на предмет появления черного «субурбана». Фары проезжавших мимо машин расплывались дрожащими пятнами. На всякий случай я шел, по возможности петляя и проходя насквозь отелями и казино. Похоже, хвоста за мной не было.

«Челси» являл собой настоящий пережиток шестидесятых. Вывеска, подсвеченная пурпурными огнями, интерьеры с преобладанием того же цвета. Вестибюль был обставлен слегка обшарпанной мебелью, которая отчаянно храбрилась, изо всех сил маскируя бедность. Мне такая обстановка нравилась. И отцу наверняка понравилась бы.

Я по привычке быстро окинул взглядом вестибюль. Камеры видеонаблюдения имелись, но простенькие. Я даже сумел засечь ряд мониторов, спрятанных от любопытных глаз под потолком, за декоративными мраморными балками. Такие камеры дают паршивое качество съемки; электронный архив старых записей у них отсутствует, да и работают они не в круглосуточном режиме. Похоже, их сюда поставили для галочки, по требованию страховой компании. Я подошел к стойке администратора, за которой сидел старик-азиат. «Александр Лейкс», – представился я. Старик потыкал в клавиши компьютера и вскоре вручил мне магнитный ключ от номера на третьем этаже. Потом сунул руку под стол и, улыбаясь как ни в чем не бывало, протянул еще ключ от мини-бара. Я молча улыбнулся в ответ.

В номере я первым делом заметил на кровати большой коричневый пакет, поверх которого лежала визитная карточка. Оперативная консьерж-служба. Я опустил жалюзи на окне. Иногда я оставляю их поднятыми, чтобы иметь возможность подготовиться к неожиданностям. Но сейчас решил, что затемнение будет полезнее. На стороне человека, вооруженного биноклем, то преимущество, что заглядывать в незашторенное окно легко и удобно. Но если чуть изменить условия, то вы с ним меняетесь местами. Достаточно оставить по бокам небольшие щели. И тогда уже он тебя не видит, а ты можешь через эти щели следить за происходящим снаружи. Строго говоря, я никогда не считал гостиничный номер островком безопасности. Если вдуматься, что это такое? Бетонная коробка площадью триста квадратных футов с единственным выходом. Мой номер находился на четвертом этаже. Это было неплохо. Анджела учила меня никогда не забираться выше десятого этажа и не опускаться ниже второго. Десятый этаж слишком высок для пожарных машин, а третий чересчур соблазнителен для воришек.

Я включил телевизор и поймал новостной канал. Передавали международный репортаж. Я заказал по телефону хорошо прожаренный стейк без гарнира и приправ и кофе. Потом отключил у телевизора звук и открыл пакет. Еще раз пробежал глазами визитку и отправил ее в мусорную корзину.

В пакете лежали новый черный костюм от Хьюго Босса, две белые сорочки и синий галстук. Под одеждой обнаружился кожаный футляр с универсальной отмычкой, а также автоматический нож и электронный ключ с логотипом «шевроле». На самом дне пакета валялась целая куча сотовых телефонов с зарядниками. Все телефоны были с оплаченным трафиком. Все, что я просил. И ничего лишнего.

Я сложил все это добро в сумку и в ожидании заказа сел на кровать. По телевизору снова говорили об ограблении казино. На этот раз фотографию Риббонса не показывали, зато мелькнул снимок Морено. Несколько раз повторили телефонный номер, приглашая свидетелей звонить в полицию. Потом пошли кадры, снятые над территорией казино с вертолета, а дальше дали кусочек записи с камер видеонаблюдения. На экране появилось черно-белое зернистое изображение. Качество, как и следовало ожидать, было неважным, но я увидел все, что хотел видеть: Риббонса в маске и с автоматом, а главное – того, третьего. Это подтверждало мою теорию. Снайпер поджидал Риббонса и Морено. На записи был виден автомобиль с тонированными стеклами, похожий на «ниссан». Водительское окно озаряли вспышки – оттуда стреляли. Я включил звук. Автомобиль стрелка, сообщил репортер, был найден в четырех кварталах от казино, на долго-срочной парковке. Как выяснилось, его угнали за пару дней до преступления. Отпечатков пальцев не обнаружено.

Ни слова о подозреваемом.

Принесли заказ. Я перевернул счет вверх ногами и левой рукой начертал: Александр Лейкс. Тем самым каллиграфическим почерком, какой подсмотрел в аэропорту. Не знаю почему, но мне проще подделывать подпись вверх ногами.

За стейком и кофе я щелкал пультом, переключаясь с канала на канал, но больше ничего нового не узнал. Я вынес поднос с посудой в коридор, потом вернулся к себе и постучал в дверь, соединявшую мой номер с соседним, триста семнадцатым.

Тишина. Я постучал сильнее. Никакой реакции. Я набрал администратора.

Мне ответил мужской голос.

– Моя жена слышит странный звук, – сказал я.

– В каком вы номере?

– В триста шестнадцатом.

– Откуда идет звук?

– Вроде бы из соседнего номера.

– Слева от вас?

– Нет, справа, из триста семнадцатого. Она говорит, там кто-то скребется.

– В самом деле? Прислать вам кого-нибудь, чтобы проверили?

– Может, вы просто посмотрите, кто там живет? А я сам схожу с ними поговорю.

Настала короткая пауза. Я слышал, как он стучит по клавиатуре.

– Прошу прощения, сэр, но этот номер не занят. Вы уверены, что шум идет не из триста пятнадцатого?

– Жена говорит, справа. Послышалось, наверное. Извините за беспокойство. Спасибо.

Я повесил трубку. Взял отмычку и взломал замок смежной двери. В номере 317 было темно и чисто. Двуспальная кровать была аккуратно застелена. Я перенес из соседнего номера свои вещи и закрыл дверь. Включил один из сотовых телефонов, поставил будильник на четыре утра и достал из сумки револьвер. Проверил, заряжен ли барабан. Приготовил новый комплект одежды. Старый вместе с остальными вещами убрал в сумку.

Некоторые профи, укладываясь спать в незнакомом месте, предпринимают особые меры предосторожности. Я знаю ребят, которые застилают пол вокруг кровати газетами: вздумай кто незаметно подкрасться, бумага зашуршит и разбудит спящего. Есть и такие, кто вообще спит сидя. У меня свои правила, жесткие, но не чересчур. Заряженный и поставленный на предохранитель револьвер я кладу под подушку. Ботинки ставлю поближе к кровати, предварительно максимально ослабив развязанные шнурки, чтобы в случае чего иметь возможность мгновенно обуться. Одежду на завтра тоже оставляю на полу, а собранную сумку – возле двери. Свет в ванной на ночь не выключаю, чтобы не оказываться в кромешной тьме. Спать ложусь в гриме. Часы, если я на работе, не снимаю. Одним словом, я и во сне остаюсь в полной боевой готовности. Слегка потекший грим – пустяки.

При этом я сознаю: если ко мне явится убийца, чтобы прикончить во сне, я вряд ли окажу ему достойное сопротивление. Но если придется уносить ноги, то за дверь я смогу выскочить за считаные секунды. Вот такие у меня приоритеты. Кстати, однажды меня пытались убить во сне. Дело было в Боготе. Просыпаюсь я и вижу: надо мной навис мужик с ножом. Пока он готовился перерезать мне глотку, я успел всадить в него две пули. Мне тогда здорово повезло, но постоянно полагаться на удачу нельзя. Сомневаюсь, что она улыбнется мне когда-нибудь еще.

Понимая, что после кофе быстро не засну, я достал из сумки «Метаморфозы» и немного почитал. Иногда полезно переключать мозги. Латынью я владею свободно, но люблю читать переводы, особенно новые: мне интересно, как разные люди справляются с трудностями античного шедевра. Переводческий труд в чем-то сродни тому, чем занимаюсь я. Переводчик рассказывает чужую историю своими словами. В каком-то смысле и я занимаюсь тем же. Анджела никогда этого не понимала. Я пытался ей объяснять, но у меня плохо получилось. Мы с ней слишком разные. Она перевоплощается мгновенно, для нее этот процесс естествен как дыхание. А мне приходится кропотливо, как переводчику, трудиться над каждой фразой.

Я сунул книгу в сумку, а револьвер под подушку.

Накрылся одеялом и закрыл глаза. Я даже не заметил, как провалился в сон. Анджела всегда подтрунивала над моей способностью мгновенно засыпать. Перед тем как отключиться, я вдруг вспомнил вечер в отеле Орегона. Потрескивали дрова в камине, шумели за окном деревья… Если в ту ночь мне что-нибудь и снилось, я все забыл.

Но я никогда не забуду звука, который меня разбудил.

Утром первого дня работы по «Азиатской рокировке» Анджела вошла ко мне в спальню и разбудила меня, прижав к моему уху будильник. От резкого звона я вскочил как ошпаренный. Она всегда бранила меня за слишком крепкий сон. Сама она спала «короткими перебежками», через каждый час вскакивая, чтобы выкурить сигарету или лунатиком пройтись по комнате. А я проваливался в сон как в кому.

– Встречаемся через час, – сказала она.

Я не сразу сообразил, где я и что здесь делаю. Анджела явилась в синем брючном костюме с золотистым именным беджиком на лацкане пиджака. «Мандарин Ориентал. Куала-Лумпур. Мэри» было выбито на нем. Не знаю, как ей удалось заполучить форменную одежду, но она, белая женщина, идеально вписалась в атмосферу этого азиатского города. Безупречный, как всегда, грим: на меня смотрело лицо усталой служащей отеля с залегшими под глазами кругами. Образ дополняли разношенные балетки на ногах. Я выглянул в окно. В стеклянных фасадах небоскребов уже отражалось солнце.

Я отключил звонок будильника.

Анджела умела пользоваться своей красотой – не зря же обучалась в колледже актерскому мастерству. А я вот в колледже читал и переводил с латыни и древнегреческого. Никогда не ходил в театр, о лицедействе и не помышлял. Я не только не жаждал внимания – я мечтал об анонимности. Я хотел одного: чтобы ко мне не приставали и не отвлекали от древних текстов. Анджела полностью изменила мою жизнь. Она показала мне, как стать одновременно никем и кем угодно. Она дала мне настоящее образование. Я копировал чужие подписи, пока не научился подделывать любой почерк. Научился управлять голосовыми связками и смог имитировать чужие голоса. Изучил особенности походки и речи разных людей. Но главный урок, который я усвоил, заключался в том, чтобы быть не идеальным, а убедительным. Однажды Анджела вручила мне игрушечный полицейский жетон и попросила принести вещественное доказательство с места настоящего преступления. Я прошел через оцепление, подобрал щипчиками гильзу, положил ее в целлофановый пакетик и так же спокойно исчез. Это был выпускной экзамен, который я сдал с блеском. Так она поняла, что я готов к работе.

Анджела, сложив на груди руки, смотрела, как я встаю. Потом сказала, что сварила кофе, и отвернулась. Когда я вышел из душа, она протянула мне чашку кофе – без сливок и сахара – и приказала пошевеливаться.

Она терпеть не могла ждать.

Видеоконференция с Маркусом состоялась в гостиной наших апартаментов. Посередине стола лежали двенадцать золотых ключиков, по два для каждого из нас, исключая рулевого Элтона Хилла, который отвечал только за машину. Мы еще не знали, от чего эти ключи, но не беспокоились: когда будет надо, нам все объяснят. А пока нам просто сказали, что мы должны постоянно носить эти ключи с собой. В гостиной стоял огромный телевизор с плоским экраном, к которому была присоединена видеокамера, горевшая зеленым огоньком. В те времена видеоконференции были диковинкой, не то что сейчас. Хорошо помню, как подергивалось и время от времени замирало на экране лицо Маркуса, – я смотрел на него, словно завороженный. Он находился за восемь тысяч миль, и там уже шла вторая половина дня, но нам казалось, что он здесь, совсем рядом. Мы сидели за столом, а он излагал суть операции. Чтобы успеть, нам следовало приступать к работе немедленно. Никаких вопросов, никаких сомнений. Его голос звучал спокойно и уверенно. Он говорил медленно, чтобы мы ничего не упустили:

– Через две недели каждый из вас станет на два с половиной миллиона богаче.

Добычей была партия иностранной валюты, предназначенная для операций на валютном рынке. Иен, батов, юаней, ринг-гитов и так далее. Ее стоимость колебалась в зависимости от спроса и времени суток. Если перевести в доллары, то выходило порядка семнадцати-восемнадцати миллионов долларов. Несмотря на широкое распространение дорожных чеков и кредитных карт, за границу каждый месяц переправлялись огромные суммы наличных денег.

Мишенью была избрана немецкая компания – валютный брокер. Она перевозила всю свободную азиатскую валюту сюда, в Куала-Лумпур, где у нее было что-то вроде финансового склада, откуда осуществлялись инвестиции в экономику стран региона.

Местом проведения операции стал крупный «Банк Уэльса», расположенный в современном офисном здании на улице Джалан-Ампанг. После подсчета деньги помещали в банковское хранилище, после чего упаковывали и бронеавтомобилями везли в аэропорт для отправки в страну происхождения. Максимальный размер одной партии составлял полтора миллиона в долларовом эквиваленте; доставка осуществлялась раз в час, не чаще, строго по расписанию. Хранилище было оборудовано по последнему слову техники. Сенсорные датчики, сигнализация, тройной эшелон охраны. Просто так к нему не подберешься – нужна редкая изобретательность. Любой профессионал сказал бы, что наша затея самоубийственна. Мы же собирались не просто проникнуть в хранилище – мы намеревались похозяйничать в банке.

Хотя бы час.

Такие налеты чрезвычайно рискованны, потому и редки. Большая часть грабителей банков действует крайне примитивно. Человек в капюшоне и темных очках заходит в банк и передает кассиру записку с требованием отдать ему деньги. Кассир выгребает наличность, и грабитель исчезает. В отсутствие охраны операция протекает предельно просто. Проблема только в том, что куш на этом не сорвешь. Ну сколько денег может быть в кассе? Тысяч десять, пятнадцать. Смешно! Настоящие деньги приносит только вооруженный налет. Маски, «пушки» и точный, до секунды, расчет. Тут уже улов в десять, а то и в двадцать раз крупнее, потому что ты получаешь доступ к общему хранилищу. Зато и риск гораздо выше. Времени на все про все – ровно две минуты. Не укладываешься в этот отрезок – уноси ноги.

Одна секунда промедления в десять раз увеличивает риск оказаться за решеткой. Застрял на пять минут – считай, тебе каюк. Я уже не говорю про полчаса…

Но именно это мы и планировали провернуть: чтобы проникнуть в хранилище, нам предстояло провести в банке не меньше часа.

Риск действительно был очень велик, и перед нами стояла задача свести его к минимуму. Вооруженный налет предполагает захват заложников. А заложников надо сторожить. Если среди них найдется храбрец и ситуация выйдет из-под контроля, неизбежны жертвы. Но перспектива убивать людей только за то, что они оказались не в том месте не в то время, не улыбалась никому из нас. Значит, один, а то и двое из группы должны будут взять на себя задачу следить за заложниками.

Место операции представляло собой еще одну проблему. Банк находился в тридцатипятиэтажном небоскребе. При первых же сигналах тревоги охрана на первом этаже отключит лифты и заблокирует лестницы. Даже если нам удастся попасть наверх, как мы будем выбираться из здания?

Третья проблема была связана с отходом. Джалан-Ампанг, одна из крупнейших транспортных артерий города, – это девятиполосное шоссе протяженностью около четверти мили, с обеих сторон зажатое небоскребами, в которых множество ресторанов и отелей. По утрам здесь полно машин и пешеходов, следовательно, и копов немерено. Правда, оттуда до скоростной автострады – рукой подать, всего один квартал к северу, но здесь на нее не попадешь – надо мчаться к ближайшему въезду, а он в четырех кварталах к западу. Получив сигнал тревоги, королевская полиция Малайзии, вне всякого сомнения, в течение часа расставит кордоны и вызовет на подмогу военные вертолеты.

Наконец, даже если мы выберемся из банка и уйдем от погони, встанет вопрос: как вывезти из страны деньги. Семна-дцать-восемнадцать миллионов долларов в относительно дешевой валюте могут весить от десяти до двадцати тонн. Это брикеты размером с тюк сена, для перевозки которых понадобится полуприцеп. Даже если мы сумеем погрузить их в частный самолет, он не оторвется от земли.

Маркус сухо излагал подробный план операции. Называл проблему и тут же предлагал решение. Анджела ошиблась, когда назвала Маркуса умным. Умной может быть собака. Или мальчик, играющий в шахматы. Или взрослый, научившийся уходить от налогов.

А Маркус был гением.

Винсент, самый из нас болтливый, громко, чтобы все слышали, спросил:

– Как, черт возьми, мы сдвинем такую гору денег?

– Никак, – сказал Маркус. – Деньги останутся в здании.

Меня разбудил шум, доносившийся из номера, заказанного для меня Лейксом.

Я резко открыл глаза. С колотящимся сердцем сел на кровати и замер, весь обратившись в слух. Осторожно достал из-под подушки револьвер. Краем глаза покосился на часы. Без малого два ночи.

Судя по звукам, там двигали туда-сюда тяжелые ящики. В современных отелях стены толстые, с хорошей звукоизоляцией. Времена, когда приходилось колотить в стенку, призывая влюбленную парочку утихомириться, канули в прошлое. Сегодня в гостиничных номерах прочные двери и стены, уплотненные двумя слоями пенного наполнителя. В этой пене, как в студии звукозаписи, тонет любой шум. Из чего вытекало: если я слышу его через стенку, на самом деле громыхает раз в пять-шесть громче.

Я тихо сполз с кровати и натянул брюки. На всякий случай положил в задний карман револьвер и взял с комода пустой стакан. Медленно подкрался к двери, разделяющей оба номера, и прижал к ней стакан. Пусть стены здесь и правда были звуконепроницаемые, но внутренние двери оставались всего лишь деревяшкой. Настал момент напряженной тишины, в которой я слышал только стук собственного сердца. Я ждал, когда снова раздастся шум, чтобы убедиться, что он мне не приснился.

И дождался.

Кто-то двигал в номере мебель. Я различил натужный стон и сразу вслед за ним – звуки ударов спинки кровати о стену. Стонала явно женщина. Я даже расслышал, как она выругалась – красивым грудным голосом, какой бывает у певиц. Потом зашуршали стаскиваемые с кровати простыни и хлопнул перевернутый матрас. Она что-то бормотала себе под нос, но слов было не разобрать.

Я мог поклясться, что это агент ФБР.

И я точно знал, чем она занимается.

Проводит обыск.

Ребекка Блекер обшаривала каждый угол комнаты, от пола до потолка, – искала тайник. Я услышал, как она сняла со стены эстамп и швырнула его на кровать. Распахнула дверцы шкафа и сдвинула в сторону металлические вешалки. Я ждал, что она предпримет дальше, но за дверью стало тихо. Потом женщина опять что-то неразборчиво пробормотала. Интересно, она там одна или нет? Все-таки одна, решил я: будь у нее напарник, он бы ей отвечал.

Должно быть, ключ она взяла у администратора. Ордер на обыск гостиничного номера полиции требуется только в том случае, если дирекция отеля отказывается от сотрудничества. Но такое бывает редко. Конечно, полицейские рейды вредят репутации заведения, но дурная слава притона, в котором укрывают преступников, еще страшнее. Слишком уж благопристойное местечко.

Стараясь двигаться бесшумно, я вернул стакан на комод и медленно приблизился к входной двери. Посмотрел в глазок налево и направо, насколько позволял обзор.

Федералы обычно работают группами – даже если дело расследует один агент, ему помогают сотрудники местных отделений. Я почти не сомневался в том, что увижу в коридоре копа в форме, или парня в мятом костюме с бляхой детектива, или еще одного агента ФБР. Но мне повезло.

Она была одна.

В коридоре стояла тележка с парой грязных тарелок и перевернутыми металлическими крышками. Кажется, больше никаких признаков жизни.

Я знал, что положено делать в такой ситуации. Будь рядом Анджела, она сунула бы мне в руки дорожную сумку и приказала бы уносить ноги: дойти до запасной лестницы, спуститься в подвал, через кухню пробраться в гараж и сесть в машину. Заодно обозвала бы меня тупицей за то, что номер в отеле бронировал через какую-то сомнительную контору. Она начала бы действовать сразу, едва услышав посторонние звуки.

Но Анджелы рядом не было.

А меня разбирало любопытство.

Я медленно надел новую рубашку, пиджак и галстук, что в темноте было не так-то просто, а свет включать я не хотел. Пригладил пальцами волосы, подхватил свою сумку и вышел за дверь.

В коридоре было пусто. Дверь в соседний номер была закрыта. Я попытался заглянуть в глазок, но ничего, кроме расплывчатого пятна оконной шторы, увы, не разглядел. Естественно: дверные глазки предназначены для того, чтобы смотреть изнутри наружу, а не наоборот. Я нырнул обратно в номер триста семнадцать, вырвал из гостиничного блокнота листок, написал «С наилучшими пожеланиями от Дж. Мортона» и дал номер одного из своих сотовых телефонов. Вышел в коридор и положил записку на лежащую тут же бумажку со счетом. Я накрыл тарелки металлическими крышками, так что тележка приобрела аккуратный вид, и медленно подкатил ее к двери триста шестнадцатого номера. Любой, кто захочет из него выйти, обязательно наткнется на тележку и заметит записку.

Я направился к лифтам, достал из кармана карту-ключ и разломил ее пополам. Открыл дверь на лестницу и поспешил вниз, перепрыгивая через ступеньку. Агент ФБР не выходила у меня из головы. Итак, теперь ей известно, как я выгляжу. Но ведь и я ее запомнил: и как ее зовут, и какой у нее номер жетона. Будь у меня под рукой компьютер, я бы парой кликов мышкой узнал о ней все. Почему-то мне хотелось покопаться в ее жизни.

Интересно, как скоро она меня вычислит. Я понимал: много времени на то, чтобы проверить записи с камер наблюдения, ей не понадобится. Но беспокоило меня другое: как ей удалось так быстро выйти на мой след? Александр Лейкс заверил меня, что волноваться не о чем: конфиденциальность мне обеспечена. Очевидно, что это не так. Каким-то образом ФБР пронюхало, где я остановился. Это означало, что в системе безопасности Лейкса серьезный сбой.

Я достал телефон и набрал номер. На четвертом звонке Лейкс снял трубку.

– Алло? – Голос у него был сонный.

– Ты дал мне паленый номер, – сказал я.

– Кто это?

– А ты еще не понял? Ты дал мне паленый номер в «Челси». Как раз сейчас ФБР переворачивает его вверх дном.

– Улисс.

Я уже спустился с лестницы и сейчас стоял перед дверью в подвал. К ней тянулся провод пожарной сигнализации. Я достал нож и просунул его между контактами. Мягко толкнул дверь бедром и протиснулся внутрь, удерживая нож, пока дверь не закрылась.

– Сейчас глубокая ночь, сэр, – сказал он. – Почему вы решили, что это федералы?

– Я ее уже видел. Она говорила, что прервала отпуск.

– Это женщина? Как ее имя?

– Не имеет значения. Она агент ФБР.

В это время суток освещение в гараже включалось автоматически, через датчики движения. Постоянно горела только тусклая лампочка возле лестницы. Я пошел через гараж, на ходу нажимая кнопку на брелоке, который дал мне Лейкс. Вокруг меня одна за другой вспыхивали лампочки. Примерно на полпути послышался характерный щелчок, и я увидел, как мигнули фары. Черный «субурбан», доставленный Лейксом, был припаркован возле самого выезда. Автомобиль был в точности таким, как я просил. Новая модель, глубокий черный цвет, вес три четверти тонны, триста лошадей под капотом, хромированные колпаки.

– Сэр, прошу принять мои глубочайшие извинения. Я могу забронировать вам номер в «Цезаре», на этот раз абсолютно чистый.

– Нет.

– У меня есть контакты в мотеле на окраине города. Там есть один замечательный индус. Уверен, он выполнит все ваши пожелания на условиях строжайшей конфиденциальности.

– Отныне я сам займусь своим жильем.

– Вы уверены?

– Я что, выражаюсь непонятно?

– Что вы, сэр! Могу я быть еще чем-то полезен?

– Встретимся в закусочной «Мэриленд энд Арктик» через двадцать минут. Надо поговорить.

Я сел в машину. Огляделся. Проверил зеркала. Окинул взглядом ряд припаркованных сзади автомобилей, чтобы убедиться, что никого не задену. Положил руку на рычаг коробки передач.

И тут оцепенел. Не в состоянии вымолвить ни слова, нажал отбой, прерывая разговор с Лейксом. И снова посмотрел в зеркало.

Сзади, через ряд от меня, стоял еще один черный «субурбан».

Это был все тот же автомобиль. Тонированные стекла, низкая подвеска. Хромированные колпаки и передний бампер. Я сощурился и пригляделся внимательнее. Да, точно. Это он караулил меня возле заброшенного аэродрома. Автомобиль без номерных знаков.

Проклятье!

В полумраке гаража я разглядел в кабине два силуэта – два темных пятна на еще более темном фоне. Только бледное мерцание датчика движения над крышей автомобиля выдавало их присутствие. Напрягая зрение, можно было различить приглушенный блеск волос, контуры тела, очертания руки. В остальном оба казались бесплотными, как облако дыма. Кто бы они ни были, сидели они здесь по меньшей мере часа три. Наверное, узнали, где я остановился, и заняли пост наблюдения здесь, в подземном гараже. Они не слушали радио, не пили кофе и не болтали друг с другом. Они просто сидели и ждали, когда я выйду.

Я крепче вцепился в руль. Как, черт возьми, они на меня вышли? Я же оторвался от них на автостраде. Поменял машины. Добрую половину вечера провел на пассажирском сиденье «камаро» Спенсера, вдыхая сосновый аромат освежителя. Допустим, они снова сели мне на хвост возле ангара, но я ведь прошел пешком несколько кварталов, а прежде чем появиться в «Челси», долго толкался в переполненных вестибюлях казино и отелей. Нет, выследить меня они не могли. Я стиснул челюсти, словно получил удар под дых.

Кто эти парни, черт возьми?

Они вдруг насторожились, как хищники, почуявшие добычу. Я замер, уставившись в зеркало заднего вида. На этот раз уйти от них будет гораздо труднее. В подземном гараже, среди ночи, когда вокруг ни души… Да и в городе на пустой дороге тоже не испаришься. Они загнали меня в угол. Им и делать-то ничего не надо было – достаточно встать у выезда и перегородить мне путь.

Я продолжал наблюдать. С трубы упала и медленно потекла по лобовому стеклу капля воды.

В моей голове за минуту пронеслись десятки сценариев. Я мог бы сейчас завести машину, ударить по газам и рвануть в город. Я мог бы вернуться в отель и попытаться уйти от них на своих двоих. Я мог бы медленно, как ни в чем не бывало, выехать из гаража и проявить себя во всем блеске уже на дороге. Но ни один из этих вариантов мне не нравился. Я посмотрел на часы. Секундная стрелка неумолимо бежала по кругу.

Два часа ночи. Осталось двадцать восемь часов.

Установленные в гараже датчики включают свет, реагируя на движение. Значит, если не двигаться, через некоторое время свет отключится. И тогда в гараже станет темным-темно, если не считать мерцающей таблички «Выход». Это даст мне пару секунд форы. Разумеется, как только я проеду метров десять, свет снова вспыхнет. Но, возможно, этого времени мне хватит.

Я медленно вставил ключ в зажигание и провернул его на пол-оборота. Приборная доска осветилась бледно-голубым сиянием. Я отключил управление фарами. Отключил все, что могло стать источником света. Поворотники, дневной свет, компьютерный экран – всё. Перевел взгляд на часы.

Началось.

Первой погасла лампочка в дальнем углу гаража, откуда я начинал свой путь. Через секунду погасла вторая, за ней еще две. И еще две, и еще три. Весь процесс займет секунд двадцать, решил я, потому что именно за это время я дошел до своей машины. Я начал отсчитывать секунды.

Десять секунд. Гараж погружался в темноту.

Пять секунд.

Три. Две.

Над внедорожником за моей спиной свет тоже погас.

Одна.

Гараж погрузился в темноту. Дыша медленно и глубоко, я завел машину. Предательски вспыхнули красные стоп-сигналы.

Я резко сдал назад и вдавил педаль газа. Колеса взвизгнули, когда я исполнил разворот камикадзе на задней передаче, переключил скорость и дал по газам. Даже датчики не успели среагировать на мой маневр. Я проехал метров двадцать, когда свет вспыхнул снова. Я взлетел по пандусу на первый этаж, опасно срезав два угла. Будка охранника была пуста – на его счастье: тормозить я не собирался. И на скорости тридцать миль в час вылетел из подземного гаража.

И все-таки мой план не дал мне того преимущества, на которое я рассчитывал. Ребята оказались не промах. Стоп-сигналы моей машины они восприняли как выстрел из стартового пистолета. Не успел я вырваться на улицу, а за спиной уже взревел мотором «субурбан», проскочивший мимо будки следом за мной. Смысла притворяться уже не было. Они сбросили маски и гнали за мной во весь опор. Их занесло на обочину – раздался скрежет тормозов.

Нас разделяло всего полсотни метров. «Ну же!» – подгонял я себя.

Я выжимал из акселератора максимум возможного. Переключал передачи, на углу Пасифик и Челси пролетел на красный свет. Вираж оказался крутым, и меня швырнуло на встречку, аж через три полосы. Второй «Субурбан» не отставал.

Эти ребята точно были не копы. Они охотились за мной.

Я мчался, мысленно сверяясь с картой, которую держал в голове. На юг по Пасифик, оттуда на Провиденс. Там есть большая парковка, через которую можно проскочить на Атлантик. С Атлантик на Олбани. С Олбани на О’Доннел-парк. Еще несколько кварталов, и – выезд на автостраду. В городе было более трехсот улиц, и я знал их наизусть.

Чувства у меня были обострены до предела. Я слышал, как шуршат по асфальту шины. Ощущал соприкосновение резины с попадавшими под колеса камешками. Ловил носом вонь выхлопных газов.

Я вылетел на Атлантик и сменил направление. Если раньше отсутствие потока машин на дороге играло против меня, то теперь, когда пошла бешеная гонка, оно превратилось в мое преимущество. И я, и мои преследователи неслись вперед, не обращая внимания на светофоры.

Я выскочил на развязку у билборда «Атлантик Ридженси», а оттуда – на автостраду. Здесь кое-какое движение было, и при моем появлении водители принялись дружно жать на клаксоны, но мой собственный двигатель ревел так оглушительно, что я почти ничего не слышал. Я лавировал между машинами, обгоняя их одну за другой, словно они стояли на месте. Допустимую скорость я превышал вдвое – безумие для Нью-Джерси!

Но «субурбан» не сдавался. Он нагнал меня и толкнул в задний бампер; колеса забуксовали и с мерзким визгом заскользили по дорожному покрытию. Меня занесло, и я едва не врезался в соседнюю машину.

Попробовать поддать газу, чтобы оторваться? Я отбросил эту мысль. Двигатель у них на машине не слабее моего, но они к своей, в отличие от меня, привыкли. Нет, мне от них не уйти.

«Субурбан» обошел меня и поравнялся со мной. В следующий миг водитель, давя на клаксон, толкнул меня в бок. Я вылетел за предохранительную полосу, и меня едва не развернуло на сто восемьдесят градусов. «Субурбан», продолжая сигналить, чуть сбросил скорость, и я сумел разглядеть его пассажира – он отчаянно жестикулировал, указывая мне на обочину. Остановись. Следующий удар по бамперу чуть не впечатал меня в отбойник.

Я знал, что до следующего съезда с трассы еще пять миль, а эти говнюки явно не собирались гоняться за мной бесконечно. У меня действительно не было выбора. Либо остановиться, либо ждать, пока меня не столкнут в кювет. Все предельно просто.

Я включил аварийку, снизил скорость и начал тормозить. «Субурбан» с полмили тащился за мной по аварийной полосе. Когда расстояние между нами сократилось до двадцати ярдов, я остановился. Он тоже.

Тишина.

В течение минуты-другой ничего не происходило. Я по-прежнему сидел с включенным двигателем, не снимая ноги с педали газа. Они включили дальний свет, так что, сколько я ни всматривался, не видел, что они там делают. Тихо шуршали шинами проезжавшие мимо автомобили, да из сосновой рощи справа от дороги слышался стрекот цикад. И я, и они выжидали – у кого первого не выдержат нервы.

Я вынул револьвер из кобуры и сунул под бедро.

Открылась водительская дверца, и из машины вылез мужчина. Он двинулся ко мне, громко хрустя сапогами по гравию. Ему оставалось пройти шагов десять, и я сумел его рассмотреть. Крашеный блондин невысокого роста с прозрачной, прямо-таки фарфоровой кожей. Он шагал ленивой развалкой, будто намеревался показать мне на спустившее колесо. На шее у него я разглядел татуировку: две восьмерки. Знакомый код. 88 – это цифровой эквивалент буквосочетания НН, потому что Н – восьмая буква латинского алфавита. НН – код, знакомый в этой стране каждому, кто хоть раз мотал срок. НН означает Heil Hitler.

Блондин постучал костяшками пальцев по стеклу и жестом попросил его опустить.

– На пару слов, – сказал он.

Я молчал и не убирал рук с руля.

Он молниеносно выхватил из кобуры на поясе небольшой пистолет. Я и глазом не успел моргнуть, а он уже через стекло целился мне в голову. О том, чтобы выхватить свой, нечего было и думать.

– На пару слов, – повторил он.

При желании я мог бы газануть и ракетой рвануть с места, отдавив этому коротышке ноги до того, как он сообразит своими куриными мозгами нажать спусковой крючок. Для большого автомобиля «субурбан» неплохо берет с места, а у меня и двигатель был прогрет. Когда коротышка очухается, я буду далеко, и ему останется только палить в белый свет. Он успеет выстрелить раза три, пока я от них не оторвусь, но стрелять будет вслепую, наудачу и вряд ли меня достанет. Да, сбросить их с хвоста – вполне реально. Но что мне это даст?

Я по-прежнему не знал, кто эти ребята.

Я опустил стекло, и он жестом попросил меня выйти из машины. Я медленно вытащил из зажигания ключ и открыл дверцу, одновременно незаметно опустив в карман револьвер. Хорошо, подумал я. Кажется, блондин ничего не заметил. Он стоял в двух шагах и держал меня на мушке. Как только я выбрался из машины, он захлопнул дверцу и махнул пистолетом в сторону их «субурбана» – дескать, давай, двигай. Я принюхался. От него несло чесноком и ментоловыми сигаретами. Он довел меня до своей машины, открыл заднюю пассажирскую дверцу и кивком велел лезть внутрь.

Как только я сел, мужчина на переднем пассажирском сиденье развернулся и направил мне в лицо обрез. Габаритами этот парень вдвое превосходил блондина. На шее у него была такая же татуировка. Пожелай он снести мне голову, управился бы за секунду.

– Вы меня не за того принимаете, – сказал я.

Блондин закрыл дверь и сел за руль.

– Это уж нам лучше знать.

– Я здесь в отпуске. Я – следователь страховой компании. – Мы знаем, кто ты.

– Сомневаюсь.

– Вчера вечером ты шарил в тайнике Риббонса. Ты никакой не страховщик. Ты даже не коп.

Я молчал.

– Ты человек Маркуса, – сказал блондин.

– Я сам по себе.

Блондин замолк. Он завел двигатель и съехал с аварийной полосы. Он вел машину аккуратно и осторожно, чтобы можно было контролировать мое поведение. Я чувствовал, как приятно оттягивает карман револьвер.

– Куда вы меня везете? – спросил я.

Блондин осклабился и посмотрел на меня как на идиота.

– На свидание, – ухмыльнулся он.

К счастью, долго мучиться на заднем сиденье внедорожника не пришлось. С шоссе они свернули в солончаковую низину. Отраженный свет фар сливался с подсветкой компьютерного дисплея, наполняя салон ненатуральным белесым сиянием. Я молча изучал своих похитителей. У блондина были глаза цвета ржавчины и словно выточенные из дерева руки. Его рыжий голубоглазый напарник был лет на десять моложе. Всю дорогу он не сводил с меня глаз. Даже не моргал. На фалангах пальцев у него красовалась вытатуированная фраза: «Четырнадцать слов». В свое время мне объяснили, что она означает. Это нечто вроде расистского девиза: «Наш святой долг – защитить само существование белых людей и обеспечить белым детям безопасное будущее». Впрочем, в каждой тюрьме предлагали собственную версию девиза.

Парень с обрезом достал сотовый телефон старой модели. Я видел, как он вбивает цифры, но какие именно, разглядеть не мог. Разговаривая, он прижимал трубку почти к самым губам и не переставал таращиться на меня. Расслышать, что он говорит, мне тоже не удалось, хотя догадаться было нетрудно. Звонит хозяину, докладывает, что меня взяли, и ждет дальнейших указаний.

– Чего вы от меня хотите? – спросил я.

– Заткнись, – сказал блондин.

Он свернул с асфальтированной дороги на грязную проселочную, которая уводила в солончаки. По мягкой песчаной почве «субурбан» продвигался вперед медленно, с отвратительной тряской. Насколько я мог судить, мы находились в устье залива Абсекон. Вдали еще мерцала башня отеля «Ридженси», но гул шоссе и прочие звуки цивилизации почти стихли. Лишь завывал гуляющий по просторам ветер.

Мы затормозили.

Несколько минут мы сидели в машине с включенным мотором. Сгустившаяся темнота вселяла тревогу. Я закрыл глаза и попытался представить себе, что будет дальше.

Может, они ждут приказа меня убить?

Это предположение я отмел сразу. Если бы они хотели меня убрать, не стали бы сажать в машину. Зачем им лишние хлопоты? Швырнули бы в багажник, и дело с концом. Багажник вычистить намного легче, чем салон. Блондин мог пырнуть меня ножом сразу, как только я вышел из своей машины. Потом подхватил бы мое безжизненное тело и отволок в «субурбан». Сейчас я уже, наверное, был бы нарезан на куски и упакован в несколько мусорных пакетов. Вздумай они просто меня убить, не стали бы таскаться за мной по всему городу. И рисковать, живым заталкивая в свою машину, не стали бы. Так что с каждой минутой мои шансы выбраться из этой переделки невредимым росли.

В заднее стекло ударил свет фар. Я обернулся, прикрыв глаза рукой. Через солончаки пробирался еще один «субурбан». Он трюхал до нас не меньше пяти минут.

Блондин даже не посмотрел в мою сторону. Просто нажал кнопку замка и сказал:

– Вылезай.

Я открыл дверь и вышел из машины. Дорога была изрыта глубокими колеями. Вокруг простирались бескрайние пустоши с редкой унылой растительностью. Я разглядел свое отражение в тонированном стекле второго автомобиля и открыл заднюю пассажирскую дверь.

Внутри сидел мужчина чрезвычайно мрачной внешности. Темные волосы, темная кожа, темные глаза. Брови как две шевелящиеся гусеницы. Таких типов обычно видишь в выпусках новостей во дворце какого-нибудь нефтяного эмирата; то они ведут переговоры с саудитами, то покупают у русских танки. На торговца наркотой он походил меньше всего. Антрацитовый костюм, в который он был одет, я навскидку оценил штук в двадцать. Но поражало в нем не это. Глаза. Даже в ярко освещенном салоне они у него оставались цвета черного льда.

Я его узнал.

Чего только не рассказывали о нем в последние годы. Одни называли его дикарем и варваром, другие – утонченным интеллектуалом. Но мне в память врезалась одна история. Я пять лет назад услышал ее от Маркуса, во время той самой памятной встречи в отеле в Орегоне. Собрав нас, членов команды, за столом, он поведал об одном своем знакомом, друге детства. Они учились в одном классе. Встречались с одними и теми же девушками. Ели в одних ресторанах. Еще в школе этот парень начал приторговывать кокаином и вскоре в борьбе за место под солнцем убрал конкурента, заманив того на заброшенный склад. Прямо днем, без всякой маскировки. Он вырубил соперника гаечным ключом и надел ему на голову целлофановый пакет. Душить его он не собирался и проделал в пакете отверстия для воздуха. Подождал, пока жертва очнется, и принялся впрыскивать через дырки в пакете фиолетовую краску-аэрозоль. Он давил и давил на распылитель, пока не услышал, как металлический шарик бьется о дно пустой банки. Пары краски проникли незадачливому наркоторговцу в легкие, так что бедняга и крикнуть не мог. В составе краске полно всякой гадости: бутана, пропана, промышленного растворителя, тяжелых металлов. И весь этот коктейль просочился в кровь жертвы. Наш шалун разорвал пакет и ушел. Несчастный парень каким-то чудом выжил, но его мозг пострадал необратимо. Когда его выписали из больницы, он мог только сидеть и пускать слюни, даже дышал с трудом. Это не говоря о том, что он ослеп и заработал хроническую почечную недостаточность. Главари картеля получили четкий и недвусмысленный сигнал. Они поняли, на что способен парнишка. При помощи банки фиолетовой краски.

На протяжении последующих сорока лет он постепенно прибирал к рукам криминальную империю. Никто и никогда не величал его Харрихаром Тёрнером. Его знали под другим именем, и далеко не каждый наркодилер осмеливался произносить его вслух. Хотя, услышав однажды, запоминал навсегда.

Волк.

– Я все думал, когда же мы встретимся, – сказал Волк, как только я забрался в машину.

Несмотря на жару, кожа сиденья была ледяной. Кондиционер, по всей видимости, настроили на арктические температуры. Волк, естественно, явился без оружия: его боевики с обрезами караулили снаружи, а бежать мне было некуда. Наверняка имелась «пушка» и у водителя. Я равнодушно посмотрел на Волка.

– А я тебя не таким представлял, – продолжил Волк. – Думал, ты моложе.

– Не знаю, что ты там себе представлял, – сказал я. – Я такой, какой есть.

Волк многозначительно кивнул:

– Действительно. И ты, конечно, знаешь, кто я?

– Знаю, – ответил я. – Тебя зовут Гарри Тёрнер.

От неожиданности он замер.

– Кто назвал тебе это имя? – наконец выдавил он.

– Люди.

– Маркус.

– Люди.

– Твои люди правы, это одно из моих имен. Но оно мне никогда не нравилось. Гарри. Исковерканная версия моего настоящего имени. Меня зовут Харрихар. Ты знаешь, что означает Харрихар?

– Понятия не имею.

– Это индийское имя. Одно из имен Кришны, воплощение Вишну, высшего бога в индуизме. Вишну – хранитель, абсолют, всемогущий защитник Вселенной. Согласись, Гарри с ним и рядом не лежал.

– Пожалуй, – не стал спорить я.

– Но, возможно, ты знаешь меня и под другим именем. Более запоминающимся.

– Тебя называют Волком.

– Хорошо. – Волк заерзал на сиденье. – По крайней мере, ты понимаешь, кто я.

– Как вы меня нашли?

– Ну, это уж не твоего ума дело. Скажу только, что я могу выследить тебя где угодно.

Я фыркнул.

– Ты ведь призрак Маркуса, не так ли? Да можешь не отвечать, я сам вижу. По рукам. У тебя на пальцах подушечки гладкие, как кожа на носу.

– Я не работаю на Маркуса, – сказал я.

Он улыбнулся:

– Уверен, что так и есть. Ты свободный художник. Работаешь только на себя, верно?

Я промолчал.

– Новости часто смотришь? – спросил Волк. – У меня дома телевизор не выключается. Жена вечно ворчит. Я в какую комнату ни зайду, первым делом включаю телевизор. А выключить забываю. Завтракаю и новости смотрю. Еду на работу и новости смотрю. Говорю по телефону и новости смотрю. Сам уже не замечаю, а жена обижается. Говорит мне что-то, я одним ухом ее слушаю, а другим – новости. Вот она и сердится. Но ты же понимаешь, что новости пропускать нельзя? Никогда не знаешь, что они там покажут. Вот, к примеру, говорят, что девушка пропала. Что мне до нее? Я про нее и не думаю. А через час что-нибудь такое скажут, что не только весь день наперекосяк пойдет, а, может, и вся жизнь.

Я один раз тоже в новости попал. Нет, меня не показывали и имени не называли, но… Местная телекомпания сняла сюжет, в котором фигурировало одно мое предприятие. В общем, пропала маленькая девочка: вышла из дома и исчезла. Через несколько дней ее нашли без сознания на пустыре рядом с моей автомастерской. Сначала решили, что девочка не пострадала – ни ран, ни травм на ней не было, но потом, когда она пришла в себя, обратили внимание, что смотрит она как-то странно, как будто сквозь туман. Анализ крови показал, что девочка надышалась фосфина. Фосфин, если не знаешь, это сильный крысиный яд, его выпускают в виде гранул. Так вот, на пустыре никаких гранул не было и быть не могло. Правда, неизвестно откуда воняло гнилой рыбой. Журналисты не знали, что и думать. Конечно, они и понятия не имели, что в подвале автомастерской устроена лаборатория по производству мета. Испарения через вентиляционную трубу выходили прямо на пустырь. Девчонка там играла, надышалась этой гадостью и отключилась. Работники ее не видели и спокойно доварили партию. Пары рассеялись, а девочка так и осталась лежать на земле, в нескольких шагах от вентиляционной трубы. Если бы репортеры разнюхали, в чем дело, я потерял бы четверть миллиона долларов.

В общем, услышал я по телевизору, что произошло, сел в машину и поехал на пустырь. Объехал всю округу, пока не нашел дом, где жила эта девочка. Машину оставил на соседней улице, а сам пешком подошел к дому и залез в окно. Пробрался в спальню родителей, вырубил обоих электрошокером, чтобы не проснулись. Потом зашел в комнату девочки и приказал ей молчать. Она сначала закричала, но потом послушалась меня и больше не издала ни звука. До того испугалась, что пошевелиться боялась. Только тяжело дышала и тихо плакала. Я на руках отнес ее на кухню и усадил за стол рядом с раковиной. Налил ей стакан молока, и она выпила. Налил второй, а в него добавил средство для чистки водопроводных труб. Оно хорошо смешивается с молоком. Она выпила полстакана, но больше не смогла – на языке вздулись волдыри. Тогда я зажал ей нос и влил в горло остатки жидкости. Она умирала минут двадцать. Кашляла, давилась кровью, пока очиститель разъедал ее внутренности. Но вскоре замолкла. Просто сидела и смотрела на меня большими и грустными карими глазами. Потом чуть обмякла и больше не дышала. Лицо у нее было в крови, кровь лилась из глаз. Эта штука растворяет мозг. Я оставил ее прямо там, у открытого шкафчика с моющими средствами. После этого об автомастерской все забыли. Репортеры слетелись на новый ужастик.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Это я убил Морено, – ответил Волк. – И, если не принесешь мне деньги, отнятые у инкассаторов, тебя тоже убью.

В машине было тихо, лишь бился в окна порывистый ветер с океана. В проникавшем с автострады свете под соснами появлялись и исчезали длинные тени. Вдали шумел Атлантик-Сити.

В горле у меня пересохло.

– Атлантик-Сити – мой город. Я контролирую каждую унцию марихуаны и каждый кристалл метамфетамина, которыми здесь торгуют. Я давно слежу за Риббонсом и Морено. Они общались с теми же людьми, с кем общаюсь я. Транжирили деньги в моих казино. Снимали комнаты в моих апартаментах. Парковали свои машины на моих улицах. Маркус, должно быть, полный идиот, если решил провернуть дело в моем городе, не поставив меня в известность.

– Раз ты так хорошо осведомлен, тебе должно быть известно, что Маркус собирался расплатиться с тобой деньгами от этой операции, – сказал я. – За последние двадцать лет он организовал не одно успешное ограбление.

– Я знаю. Как знаю и то, что за деньги они украли. Откуда, ты думаешь, Маркус узнал про федеральную начинку? Может, его осенило во сне? Или ему пьяницы из местных баров донесли? Нет. Он разговаривал со знающими людьми, которые, в свою очередь, разговаривали с другими знающими людьми. И, поверь мне, я знаком с каждым из них.

– Хорошо, но если ты заранее знал, что затевает Маркус, почему позволил Риббонсу и Морено провернуть операцию? И почему решил убрать их после ограбления?

– Вот в чем ваша беда, – вздохнул Волк. – Вам, ворам, не хватает терпения для многоходовок.

Мы какое-то время помолчали.

– Скажи мне, чего ты хочешь, – произнес я наконец.

– Я хочу предложить тебе сделку, – сказал Волк. – Выгодную сделку. Ты находишь деньги, которые Маркус украл из казино, и грузишь их в самолет, который он пришлет в понедельник утром. Зарядишь деньги кое-чем особенным и взорвешь самолет в воздухе.

– А Маркус сядет за решетку на пятьдесят лет, – сказал я. – И умрет в тюрьме. Он ведь уже не молод.

– Чувствую, до тебя доходит. Маркус собирался использовать деньги как оружие, так почему бы и мне не поступить точно так же?

Я прокашлялся:

– Ты сказал, что хочешь предложить сделку.

Он повел рукой, указывая бескрайнюю пустошь за окном:

– В мои планы не входит закапывать тебя здесь.

– Ничего себе предложение. Если меня не убьешь ты, так убьет Маркус, даже из тюрьмы. В деле замешаны крупные шишки. Тот факт, что я не работаю на него, еще не значит, что я глуп как пробка.

– Не спорю. Он попытается тебя убить. Но не спеши заглядывать так далеко вперед. Пока ты здесь, а на этих пустырях очень ветрено. По ночам завывание ветра напоминает человеческие вопли. Жители окраин порой клянутся, что слышат человеческие стоны. Бывает, туристы даже вызывают полицию. Копы говорят им, что это просто ветер, но они не верят. Некоторые устраивают спасательные вылазки, ищут несчастных, попавших в беду. Ни одного человека еще не нашли. Потому что это и правда просто ветер. Крики так далеко не разносятся. Отойди на пятьдесят шагов, и – тишина.

Я ничего не сказал. В окно ударил очередной порыв ветра, но его вой потонул в гуле кондиционера.

– Короче говоря, – сказал Волк, – придется тебе мне помочь. Сделаешь все, что я скажу, внакладе не останешься. Вместе заработаем кучу денег. А откажешься, считай, что это последний разговор в твоей жизни. Я убью тебя просто для острастки. Чтобы другим неповадно было. Зарою здесь, в песчаных дюнах, а когда погода переменится, от тебя останется совсем немного: зубы да часы. Хорошие, кстати, часы – сразу видно, дорогие.

Я выглянул в окно. Парочка телохранителей стояла возле «субурбана», уставившись в пустоту. Тоже слушали звуки ветра?

– Пока что никаких денег у меня нет, – сказал я.

Волк еле заметно повернул ко мне голову.

– Ясное дело, нет. Если бы они у тебя были, ты бы сейчас здесь не сидел. Одного я не пойму. Почему Маркус послал искать деньги тебя, а не армию своих головорезов?

– Я смогу достать для тебя деньги, но тебе придется меня отпустить.

– Чтобы ты сбежал в город и исчез? Нет, Призрак. Что-что, а исчезать ты умеешь. Это твое ремесло. Если ты согласен работать на меня, то в ближайшие тридцать часов будешь находиться в поле моего зрения. За украденными деньгами мы пойдем вместе, с моими парнями. Это твой единственный шанс уйти отсюда целым и невредимым.

– Почем мне знать, что ты не выстрелишь мне в голову, как только я покажу тебе, где деньги?

– Я всегда распознаю настоящего профессионала, – сказал он. – И на данный момент с меня хватит крови.

– Да ну?

– Ну да. И вообще, попробуй взглянуть на дело с такой вот точки зрения. Ты делаешь то, что я прошу, и в результате живешь чуточку дольше. На несколько часов, или на несколько дней, или даже на несколько лет. Но в любом случае дольше. А если откажешься, простишься с жизнью уже через полчаса, как только закончишь рыть себе могилу.

– Звучит заманчиво, – сказал я. – Вот только у меня нет того, что ты ищешь. А если станешь дышать мне в затылок, скорее всего, и не будет.

– Я сделал тебе предложение и не собираюсь менять его условия.

– Очень плохо. Потому что я не могу его принять. Дай мне двенадцать часов, и мы договоримся. Поверь, я ненавижу Мар-куса не меньше твоего. Но не могу дать тебе то, чего у меня нет.

– Я тебе не верю.

– И правильно делаешь. Я обманщик экстра-класса. Но мне плевать, веришь ты мне или нет. Твоя затея мне не интересна.

– Не интересна? Твоя жизнь висит на волоске, а ты ищешь развлечений?

– Угрожаешь, что ли? – спросил я и приоткрыл дверцу автомобиля.

– Ты хоть понимаешь, Призрак, что тебя ждет? Прямо сейчас?

Я кивнул:

– Испытаю судьбу. Будут идеи получше, обращайся.

Волк ничего не ответил. Он даже не шелохнулся, когда я вышел из машины и хлопнул дверцей, лишь сурово смотрел на меня в окно, будто злился, что не сумел подобрать ко мне ключик. Не исключено, что он решил: я блефую. Также не исключено, что он сам блефовал в надежде, что я куплюсь на его блеф. Как бы там ни было, он сделал водителю знак трогаться. Они развернулись и медленно поплыли в сторону трассы, оставив меня наедине с двумя бандитами.

Я посмотрел на часы. Четверть четвертого утра.

У меня оставалось двадцать семь часов.

Я смотрел, как его «субурбан» тяжело подпрыгивает на ухабистой дороге, разбрызгивая колесами жидкую грязь. В солончаках всегда полно ям с водой. Снова с подвыванием задул океанский ветер. Зашуршала болотная трава.

Бежать бессмысленно, это я понимал.

От дробовика не убежишь. Патрон «магнум» двенадцатого калибра, снаряженный картечью 000, выпускает от восьми до двенадцати свинцовых дробинок, летящих со скоростью девятьсот миль в час. Каждая дробина – диаметром восемь с половиной миллиметров и весит как пятицентовик. Одним метким выстрелом жертве вышибает мозги. Так что бежать – себе дороже.

Но и спрятаться было негде. Милях в пяти к западу начиналась сосновая роща, в десяти милях к востоку вращали крыльями два гигантских ветряка, но между ними тянулась безжизненная, как пустыня, полоса голой земли. К тому же у этих ребят был автомобиль. Даже если я увернусь от выстрела, они сядут в машину и в два счета меня догонят.

Я смотрел вслед «субурбану» Волка, который постепенно исчезал вдали. Атмосфера была тяжелой, с солоноватым привкусом. Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Хлопнула дверца автомобиля. Обернувшись, я увидел блондина. Он стоял и смотрел на меня безучастным взглядом, по которому нетрудно было догадаться, что перспектива рыть в этой гнили шестифутовую яму, чтобы закопать мой труп, ему совсем не улыбается. Зато рыжего так и распирало от важности. Он не сводил с меня глаз – аж вспотел от натуги. Вскинул дробовик и взял меня на мушку.

– Извини, – сказал блондин.

Я молчал. И не двигался с места.

Блондин подошел к багажнику и нажал на кнопку. Чего там только не было! Клейкая лента, проволока, пила, ножи… Он достал лопату с длинным, футов в пять, черенком. Лопата была ржавая, с присохшими комьями земли – видимо, с последней копки. Блондин остановился в нескольких шагах от меня и швырнул лопату на землю.

Я покосился на лопату и сказал:

– И не надейся. Я ее поднимать не буду.

Я действительно не собирался и прикасаться к этой лопате. Достойным оружием ее не назовешь – слишком тяжелая и неуклюжая. Покалечить ею, конечно, можно, но убить – вряд ли. Пока поднимешь, пока размахнешься – сто лет пройдет. И прицельно ударить лопатой практически невозможно. К тому же противник видит, как ты замахиваешься. Если у него кишка тонка, то он застынет на месте от ужаса, но к моим новым приятелям это не относилось. Они оба вооружены и пристрелят меня раньше, чем я успею хорошенько размахнуться.

Я стоял и смотрел на них.

– Ты сделал свой выбор, старик, – сказал блондин.

Я прислушался к вою ветра и с тоской посмотрел на далекие башни казино.

– Взгляни на дело с такой точки зрения… – Блондин воспроизводил слова своего босса. – Пока копаешь, ты жив. Будешь два часа копать – проживешь лишних два часа. Не хочу тебя обманывать. От нас не убежишь. А пока будешь копать, сможешь хотя бы подумать. Примириться с Господом и все такое.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Блондин и рыжий обменялись взглядами. Рыжий крепче схватился за дробовик, словно боялся, что он выскользнет из рук.

– Если мне все равно умирать, могу я хотя бы узнать ваши имена?

Блондин замялся. Потом сказал:

– Алексей.

– Мартин, – отозвался его напарник.

– Алексей. Мартин. У меня есть деньги.

– Ты действительно надеешься откупиться?

– По крайней мере, от рытья могилы, – сказал я.

Я полез в карман брюк. Впрочем, не успел я притронуться к деньгам, как Алексей угрожающе схватился за ремень, на котором у него висел пистолет – компактный «ругер LCP». Эту модель делают из того же легкого сплава, что используется в авиастроении. Настоящая малютка – умещается в нагрудном кармане рубашки.

– Помедленнее, – сказал Алексей.

Я достал две тысячи в новеньких купюрах, перетянутые бумажной лентой горчичного цвета. Вытянул руку, чтобы они рассмотрели деньги, и швырнул пачку в грязь.

– Отпустите меня, и я дам вам в десять раз больше. Деньги у меня в машине. Там же и куча сотовых телефонов. Они все ваши.

– Нас не купишь, – сказал Алексей.

Я вытянул левую руку:

– А как вам мои часы?

Алексей и Мартин одновременно шагнули вперед. Я поднял обе руки вверх.

Алексей потянулся к ним и сделал еще шаг, торопясь снять часы у меня с запястья.

И в этом была его большая ошибка. Теперь нас разделяло не больше трех шагов.

И между нами валялась лопата.

Я со всей силы наступил на железный штык, навалившись на него всем телом. Черенок взлетел, я схватил его обеими руками и нанес лопатой удар, как кувалдой. Лезвие врезалось Алексею прямо в челюсть, проломив ее и оторвав кусок языка. Я бросил лопату, быстро схватил его за правую руку и резко вывернул ему запястье. Он завопил от боли. Одновременно я достал из кармана револьвер и приставил ему дуло к виску. Теперь Алексей стал моим живым щитом.

Я повернулся к Мартину и сказал:

– Брось оружие.

Он изумленно уставился на меня, словно до него до сих пор не дошло, что роли поменялись. Он крепче сжал дробовик. Прошло несколько секунд. Алексей извивался передо мной, кровь лилась у него изо рта и стекала по подбородку. Я сделал шаг влево, и дуло дробовика повернулось за мной.

– Ты брось оружие, – сказал Мартин.

– Не дождешься.

Мартин посмотрел на меня, потом на мой револьвер, потом на своего друга.

– Со мной лучше не шутить, – сказал я. – Не бросишь оружие, прострелю Алексею челюсть, а потом, пока ты будешь целиться, убью тебя. Ты ведь этим сейчас занимаешься? Ищешь, с какой точки лучше выстрелить?

Шестеренки в его примитивном бандитском мозгу вращались медленно. Я уже это понял. Он все елозил своими пухлыми пальцами по рукоятке дробовика. Ладони у него стали влажными, как воздух солончаков. На костяшках пальцев выступили капли пота, смазав татуировку.

Алексей захлебывался кровью, которая лилась ему в горло.

Налетел новый порыв ветра.

– Разряди пушку, – сказал я. – Сию минуту.

Он отвел дробовик в сторону и выстрелил. Вывалилась красная гильза. Он передернул затвор, и прогремел следующий залп. Он продолжал стрелять, пока все шесть гильз не оказались на земле. Потом открыл затвор, чтобы я убедился, что магазин пуст, и бросил бесполезный дробовик на обочину. Он стоял, свесив вдоль тела безжизненные руки и тяжело дыша.

– Хорошо, – сказал я, прицелился и вышиб ему мозги.

Пуля вошла Мартину в левую щеку, чуть ниже глаза, и вышла в основании черепа, где встречаются все нервные окончания. Песок окрасился кровью, смешанной с мозговым веществом и осколками костей. Тело рухнуло тяжело, будто набитое свинцом.

Я выпустил Алексея. Он, шатаясь, шагнул вперед, пытаясь восстановить равновесие. Но, прежде чем он сделал второй шаг, я ударил его в затылок рукояткой револьвера, и он упал лицом в грязь. Должно быть, я размозжил ему голову – он немного подергался, а потом затих.

Я позволил себе передышку.

Психически здоровый человек не может получать удовольствия от убийства, но все же убивать не столь ужасно, как это представляют себе обычные люди. Говорят, что убивать страшно, что, когда совершаешь убийство, что-то умирает в тебе самом. Я никогда не испытывал ничего похожего. Если честно, я вообще ничего не чувствовал, разве что тяжесть в груди, как при сердечном приступе, да дышать стало чуть труднее. Ну, еще окружающий мир сделался как-то ярче. Все проблемы куда-то улетучились, в мыслях появилась легкость. Я знал, что это следствие выброса адреналина, которое через несколько минут пройдет. Я заставил себя отвлечься от мыслей о только что случившемся и сосредоточиться на главном. Никакие угрызения совести меня не терзали.

Эти парни были наемными убийцами.

Я не собирался оставлять их в живых. Жалость была бы с моей стороны ошибкой. Оставь я их в живых, способными держать оружие, Волк непременно натравил бы их на меня. Черт возьми, да они и без Волка нашли бы меня, потому что я оказался сильнее. Мало кто умеет проигрывать. Идея мести засела бы в их тупых головах, как инфразвуковая пуля двадцать второго калибра, слишком медленно пробирающаяся к выходу. Они бы не успокоились, пока не покончили бы со мной. Поэтому я покончил с ними.

Я обыскал Алексея. Вытащил из кобуры на поясе «ругер», открыл магазин и увидел девятимиллиметровый патрон. Пистолет я зашвырнул в болото. В нагрудном кармане лежал паспорт. Алексей Гавлик. Бумажник и сотовый телефон. Ключи от «субурбана». Я взял ключи и пролистал записную книжку в телефоне. Все номера были безымянные, но за последние десять часов было сделано полтора десятка звонков на один и тот же номер с кодом Атлантик-Сити. Он звонил Волку. Я запомнил номер, сломал трубку и забросил вслед за пистолетом.

То же самое я проделал с Мартином. В его бумажнике нашлись водительские права с адресом в Оушен-Сити. Помимо дробовика и второго комплекта ключей у него на ремне висел маленький складной нож. Нож полетел вслед за всем остальным. Потом я поднял с земли пачку с двумя тысячами, стряхнул с нее грязь и вернул в свой карман. Обтерев черенок лопаты полой рубашки, я закинул ее как можно дальше.

Алексей застонал и зашевелился, судорожно скребя ногами о землю.

Я выстрелил ему в затылок. Смахнул со своего галстука каплю крови и отошел от трупа.

Откинул барабан своего револьвера, высыпал в канаву пули и пустые гильзы, отвинтил соединительный винт и снял прорезиненную рукоятку. Затем отделил возвратную пружину, курок и боек взрывателя и раскидал их в разные стороны. Меньше чем за минуту револьвер превратился в набор из восьми мелких деталей. Остальные фрагменты я собирался разбросать по обочинам дороги. Чтобы собрать их вместе, команде из нескольких человек пришлось бы месяцами прочесывать округу.

Я захлопнул багажник «субурбана», сел за руль, сдал назад и, найдя место для разворота, двинулся к автостраде. Покидая солончаки, я вслушивался в тихое жужжание насекомых.

Каждое ограбление начинается одинаково. После того как Мар-кус изложил свой план, нам предстояло осмотреть место действия. Порой это не менее опасно, чем само ограбление. На подготовку операции уходят десятки часов. Надо изучить каждый дюйм помещения, от входа в банк до дверей хранилища. Знать назубок имена всех кассиров и номера беджиков всех охранников. Исследовать каждый закуток на каждом этаже здания. Выяснить, стоят ли электронные замки на стеклянных дверях, как запирается хранилище и где расположена сигнализация. Когда и где управляющий – или управляющая – пьет кофе.

Короче, надо знать абсолютно все.

Стало быть, необходимо попасть в банк и как следует осмотреться там. Причем не за двадцать минут. Строго говоря, на такую разведку требуется дня два, не меньше. Подготовительный период профессионально организованного налета требует решения множества проблем. Во-первых, следует изобрести основательную причину для посещения банка. Служащие всегда замечают тех, кто подолгу и явно без дела околачивается в зале. Но даже если удастся осмотреть помещение, не привлекая внимания сотрудников, остаются камеры видеонаблюдения. Немедленной угрозы они не несут – нельзя арестовать человека только за то, что он зашел в банк, покрутился и ушел, – но в дальнейшем способны причинить массу неприятностей. Сразу после ограбления следствие тщательно изучит видеозаписи за последние полгода в поисках человека, подходящего под описание преступника. И если таковой обнаружится, его фото тут же покажут в новостях. Что означает первый шаг к аресту. Поэтому для проведения рекогносцировки нам предстояло проникнуть в банк под чужими личинами.

Обернуться призраками.

Диспетчером у нас была Сю Мэй. Предполагалось, что она будет сидеть в фургоне, обложившись схемами здания, пить из термоса горячий зеленый чай и поддерживать с нами беспроводную связь, а при необходимости исполнять обязанности переводчика. Одним словом, она должна была служить нам своего рода поводырем.

В банк шли мы с Анджелой.

Утром мы несколько часов готовили маскировку. Анджела превзошла самое себя. Красное летнее платье от Гуччи, платиновый браслет с драгоценными камнями, туфли на шпильке по последней моде, сумочка в тон. От женщины, которую я знал столько лет, не осталось ничего. Новая Анджела была лет на двадцать моложе и на несколько миллионов богаче. Зеленые контактные линзы придавали ее взгляду почти фосфорическое сияние, длинные черные волосы были уложены в безупречную прическу. Облик дополняли кроваво-красные губы. Картинка с журнальной обложки, да и только. Анджела исчезла. Вместо нее на свет появилась Элизабет Риджуотер – богатая наследница из Новой Англии.

Я выглядел иначе. На мне был недорогой черный костюм и темный галстук, модный пару сезонов назад. Грим добавил мне лет десять. Выкрашенные в темный цвет волосы сообщали моему облику нотку агрессии. Я поработал над лицевыми мышцами и придал своей физиономии выражение злобной настороженности. Одним словом, я перевоплотился в Уильяма Голда – личного телохранителя мисс Риджуотер.

Анджела приковала к моему запястью атташе-кейс с логотипом «Халлибертона». Это был легкий алюминиевый чемоданчик, изнутри защищенный дополнительной прокладкой из пеноматериала. Я поднял его, и внутри что-то перекатилось – маленькое, но тяжелое.

– Пора, – сказала Анджела.

Мы вылезли из фургона и через вращающиеся двери вошли в вестибюль. Анджела, разумеется, шагала впереди, уверенной и грациозной походкой женщины, которая может позволить себе все, чего ей захочется. Я держался сзади: голова чуть опущена, на носу – темные «рэйбэны». На нас оборачивались, и я, несмотря на маскировку, ощущал определенный дискомфорт. Мне гораздо спокойнее, когда я сливаюсь с толпой.

«Нэшнл эксчейндж тауэр» располагался в тридцатипятиэтажном небоскребе с вертолетной площадкой на крыше. В вестибюле я наскоро оценил обстановку. Двери, насколько я мог судить, не запирались ни обычными ключами, ни магнитными. Металлодетекторы, какие сегодня часто ставят при входе в общественные здания, отсутствовали. Девушки на ресепшене не задали нам ни единого вопроса. Лишь одна посмотрела, как мы идем к лифтам, и кивнула.

Банк занимал несколько верхних этажей здания. Я успел пробежать глазами висевший рядом с лифтами список арендаторов. Первый этаж был отдан под вестибюль. На втором находились кабинеты администрации, технических служб и службы безопасности. На третьем и четвертом этажах обосновалась юридическая фирма, на следующих восьми – крупный промышленный холдинг. Тринадцатого не было, на этажах с четырнадцатого по двадцать первый разместилась нефтяная компания. На двадцать третьем и двадцать четвертом этажах шел ремонт; двадцать пятый облюбовала для себя стартап-компания по электронике. На верхних этажах – с двадцать шестого по тридцать пятый – владычествовал банк.

На одном из них было устроено хранилище.

Большая часть традиционно безликих банковских помещений не представляла для нас никакого интереса. Два этажа занимали стойки по обслуживанию клиентов, еще пять – кабинеты персональных менеджеров. Хранилище валюты, которое мы собирались ограбить, находилось на тридцать пятом этаже. Предполагаемая добыча – восемнадцать миллионов наличными.

Мы зашли в лифт, и я включил на своих часах таймер. Имея на руках поэтажный план здания и замерив время подъема на один этаж, мы могли рассчитать скорость движения лифтов. А зная скорость движения лифтов – вычислить, как скоро подоспеет помощь после срабатывания кнопки тревожной сигнализации.

Лифт поплыл вверх, и Анджела устремила на меня обеспокоенный взгляд.

– Волнуешься? – спросила она.

Я покачал головой:

– Переживаю лучшие моменты своей жизни.

На тридцать пятый этаж мы поднимались две минуты, молча следя за тем, как меняются цифры на световой панели. Наконец двери лифта разъехались, и прямо перед нами возник мужчина. Я бросил взгляд на Анджелу, но она даже не повернула ко мне головы. Очевидно, здесь имелась система оповещения служащих с верхнего этажа о визите гостей. То, что менеджер встретил нас на выходе из лифта, вряд ли можно было списать на совпадение.

Все здесь выглядело как в любом другом банковском офисе, если не считать того, что он вознесся на тридцать пять этажей над землей. Прямо из лифта вы попадали в просторную приемную с большим окном, возле которого стояли диваны. Часть стены напротив занимали кабинки операционистов, разделенные плексигласовыми перегородками, и несколько дверей – каждая с двойным запором. В глубине, за кабинками, угадывались еще какие-то помещения. Мне показалось, что я разглядел дверцы служебного лифта и массивную круглую дверь хранилища. Здесь явно царила стилистика минимализма. Никаких излишеств, строгая деловая обстановка.

Менеджер обменялся с Анджелой рукопожатиями и поприветствовал нас по-малайски.

– Я бы хотела арендовать индивидуальный сейф в хранилище, – по-английски сказала Анджела.

Этого было достаточно, чтобы он расплылся в улыбке и повторил приветствие, теперь уже по-английски, после чего пригласил к себе в кабинет. Анджела производила впечатление женщины, которая не любит попусту тратить время, и мене-джер это понял. Он открыл перед нами одну из дверей с двойными замками, за которой тянулся длинный коридор. По обеим сторонам располагались многочисленные кабинеты. Мы сели в кресла, я поднял алюминиевый кейс, и Анджела расстегнула на моем запястье наручники. Я не произнес ни слова. Чем меньше я говорил, тем правдоподобнее выглядел в своей роли. По идее я мог вообще не раскрывать рта.

– Пока я здесь, мне нужен небольшой сейф для хранения одной ценной вещи, – сказала Анджела. – Если возможно, я хотела бы ознакомиться с вашей системой безопасности.

– Уверяю вас, вы обратились по адресу. Мы предлагаем самые разные варианты сейфов, оборудованных лучшей в Азии системой защиты.

– Я слышала, что у вас есть особо надежные сейфовые ячейки в хранилище.

– Да, но мы предоставляем их корпоративным клиентам для хранения ценностей стоимостью свыше пяти миллионов фунтов стерлингов. Смею вас заверить, наши индивидуальные сейфы, установленные в соседнем с хранилищем помещении, абсолютно надежны.

– Я полагаю, что вы сделаете для меня исключение.

Анджела отстегнула от кейса наручники, положила его на колени и открыла. Внутри лежал камень размером с подушечку мужского пальца. По цвету он напоминал рубин, но рубинов такой чистоты не существует. Это был красный бриллиант. Редчайшая драгоценность. Камень был найден в Индии почти триста лет назад и впоследствии поочередно принадлежал двум европейским монархам, трем княгиням, двум шейхам и трем миллиардерам. По оценкам экспертов, его продажная цена зашкаливала за четырнадцать миллионов долларов. Внешне камень был похож на застывшую каплю крови.

Это был бриллиант «Казахская корона».

Разумеется, не настоящий. Настоящий хранился в Абу-Даби, за двухдюймовым пуленепробиваемым стеклом. Это была подделка, но очень качественная. «Бриллиант» изготовили из кубического циркония, а затем для придания красного оттенка обработали небольшим количеством церия. Опытный специалист, вооруженный ювелирной лупой, с ходу определил бы, что камень не настоящий, но мы рассчитывали, что до этого не дойдет: кейс Анджелы был набит липовыми документами – здесь имелась и страховка, и сертификат происхождения, и результаты экспертиз. Мы хотели, чтобы камень производил впечатление ценного, и, смею сказать, он его производил.

У менеджера округлились глаза, но он тут же взял себя в руки. Подозреваю, способность демонстрировать бесстрастное отношение к огромным ценностям, вверяемым на хранение сотрудникам банков, входит в число их профессиональных навыков. Это понятно: один намек на алчный интерес отпугнет потенциального клиента. Кажется, он понял, что в этом деле придется немного отступить от привычных формальностей. Скользнув по нас взглядом, он опустился в кресло, с которого привставал, чтобы рассмотреть камень.

– Я готова заплатить любую сумму за сохранность своего имущества, – сказала Анджела, – но при условии, что вы предложите мне соответствующий уровень безопасности. В прошлом у меня были проблемы с малайскими банками.

Она вела тонкую игру. Ее целью было убедить менеджера показать нам хранилище, но при этом увернуться от аренды сейфа. Если он нам откажет, рассуждали мы, то легче забудет о нашем визите. А вот если он согласится с нашими условиями, а мы в последнюю минуту дадим обратный ход, он наверняка нас запомнит, что впоследствии нам аукнется. Голос Анджелы звучал одновременно вежливо и капризно; в нем то проскальзывали нотки отчаяния, на которое хотелось откликнуться участливым вниманием, то сквозило презрительное пренебрежение, подталкивавшее собеседника ответить ей решительным отказом.

Пока Анджела беседовала с менеджером, я запоминал расположение видеокамер. В банке действовала единая система видеонаблюдения, и в поле зрения размещенных под потолком купольных камер попадал каждый квадратный дюйм помещений. Похожие на черные бляшки, эти глазастые штуки висели над операционными кабинками и дверями кабинетов; за подходами к хранилищу следили сразу четыре таких. Единственным местом, куда не могло проникнуть их всевидящее око, оставались служебные туалеты, расположенные в самом конце коридора.

Я вежливо извинился, встал и направился в туалет. Едва покинув кабинет, я шепнул себе под нос:

– Камеры.

В ухе, где у меня был спрятан передатчик, раздался тихий голос Сю Мэй:

– Обрати внимание на служебный лифт. Он рядом с хранилищем и помещением для сейфовых ячеек.

Лифт разительно отличался от того, в котором мы поднимались. Толстые стальные двери, новейшая система внутренней связи. Человек на одном конце мог вести переговоры через систему закрытой трансляции телевидения. Проходя мимо, я постарался получше рассмотреть конструкцию.

– Двойная защита, ключ-карта, – прошептал я.

– Боже, – ответила Сю. – А хранилище?

– Тройная система защиты, – сказал я. – Таймеры отсчета и задержки времени, комбинация из трех кодов.

Как вскоре выяснилось, это была не игра.

В лифте Анджела, нажав кнопку нижнего этажа, сделала пару шагов по кабине, внимательно разглядывая светильники. Скрытые камеры здесь, конечно, имелись, но микрофонов не было. Лифты редко оборудуют системами аудиоконтроля безопасности, но на всякий случай проверить следовало. Убедившись, что нас не прослушивают, она прислонилась к задней стенке кабины и шепнула мне на ухо:

– Этот банк – гиблое место.

– А мне нравится, – сказал я. – Хранилище видела?

– «Дибольд. Класс-II», с таймером и трехуровневым доступом. Это означает, что три менеджера должны одновременно в определенное время суток, известное только им, ввести три разных кода, известные только им, но даже тогда хранилище не откроется сразу. Зато запустится таймер, отпирающий запорное устройство через полчаса. Да, видела я это чертово хранилище.

– С каким удовольствием я бы туда пролез, – сказал я.

– И не мечтай. Мы уходим. Если бы проблема была только в хранилище! Не забывай, что отсюда всего один квартал до полицейского участка и пять минут езды до штаб-квартиры Королевской полиции Малайзии. А у них вертолеты и десант спецназа. Хочешь, чтобы на тебя, как в кино, со всех сторон полезли парни в черных масках и бронежилетах? Мы до дверей хранилища и дотронуться не успеем, как уже будем в наручниках. Или нас сразу же пристрелят.

– Неужели ты думала, что украсть семнадцать с лишним миллионов будет легко?

– Я не думала, что это будет смертельно опасно. Но я ошиблась.

Я покачал головой.

– Мы должны отказаться от этой работы, – сказала Анджела. – Исчезнуть. Поедем в Прагу. Закажем номер в «Босколо» и с месяц отсидимся.

– И в чем прикол?

– Я занимаюсь этим не ради прикола, – сказала Анджела. – Я хочу разбогатеть и зажить нормальной жизнью.

– А меня эта нормальная жизнь достала. Я и живу-то только ради таких вот авантюр.

– Эта авантюра нас погубит.

Я тряхнул головой и сказал:

– Ну, значит, так тому и быть.

Какое-то время я просто спокойно ехал. Примерно на полпути к Хаммонтону заметил у обочины свой «субурбан». Полиция его до сих пор не обнаружила. Повезло. Я притормозил сзади. Мимо по пустынному ночному шоссе пронеслась всего одна встречная машина.

Анджела часто рассказывала про свод правил выживания человека-призрака. Три из них она не нарушала никогда. Я назвал их «Большой троицей», как бы приравнивая к священному завету, заповеданному самим Всевышним. Правило первое гласило: никогда не убивай без крайней необходимости. Правило второе: не доверяй никому, кроме тех, в ком уверен абсолютно. Правило третье: никогда не иди на сделку с копами.

Последнее правило имело сугубо практический смысл. Полиция не заинтересована в том, чтобы дать преступнику уйти. Даже самый коррумпированный коп давал присягу на верность обществу и закону. При всем своем цинизме я признаю: клятва есть клятва. Нельзя договориться с тем, кто поклялся воевать против тебя. Проще говоря, полиция – это всегда враг, и никакие разговоры, деньги или наркотики этого не изменят. Но проблема не только в полицейском.

Иногда источником неприятностей становится кто-то из твоей команды.

Тех, кто идет на сделку с полицией, как только не называют. Доносчик, крыса, стукач, штрейкбрехер. Иногда достаточно шепотом сообщить блюстителю порядка предполагаемое время операции, и отправишься на больничную койку после разборки с коллегами. Нет коварнее врага, чем предатель. Если ты просто дезертировал, у тебя еще есть шанс искупить вину, но стукачу, согласившемуся сотрудничать с копами, лучше всего просто пойти домой и застрелиться. Соглашение о защите свидетелей стоит не дороже бумаги, на которой оно отпечатано.

«Дирижеры» мстят доносчикам с особой жестокостью. Их убивают, но не сразу. Сначала поочередно уничтожают их семью. Мать. Подружку. Братьев. Сестер. Детей.

Пока не настанет время расправы с самим предателем.

Мысли вновь и вновь возвращали меня к Ребекке Блекер. Я вспоминал черную подводку на ее веках и рассыпанные по плечам локоны волос. Снова, как наяву, видел ее портмоне с удостоверением. На фотографии она выглядела гораздо моложе, чем в жизни. Живое, чуть испуганное, но полное юношеской решительности лицо. Женщина, с которой я разговаривал, казалась спокойной, холодной и усталой. Она определенно изменилась. Интересно, как скоро она выйдет на мой след. Если уже не вышла.

Рукавом пиджака я протер руль, коробку передач, дверную ручку внутри и снаружи, не забыв про ручки на пассажирских дверцах и багажнике. Потом снял запачканные кровью пиджак, галстук и рубашку и вместе с обломками револьвера швырнул на заднее сиденье.

Подошел к своему «субурбану», достал из сумки свежую рубашку и старый пиджак, переоделся, вернулся к машине Алексея и Мартина и открыл багажник: посмотреть, нет ли там чего-нибудь полезного. Помимо второй лопаты, я обнаружил кусок зеленого садового шланга, два спортивных костюма, газовую зажигалку, бобину толстой проволоки, кусачки, плоскогубцы, три ножа, упаковку больших черных мешков для мусора, пилу-ножовку, клейкую ленту и молоток. Неискушенный наблюдатель решил бы, что перед ним набор обычного хозяйственного инвентаря. Но я-то знал, что толстая проволока идеально подходит, чтобы связать человеку руки и ноги – куда там самой прочной веревке. В двойной мешок для мусора помещается до пятидесяти фунтов расчлененного трупа – при гарантии, что мешок не протечет. Садовым шлангом, если правильно замахнуться, можно ударить больнее, чем бейсбольной битой. А уж пила-ножовка и вовсе способна творить чудеса.

Это был классический набор для пыток.

Я взял спортивные штаны, разорвал их надвое, а потом одну половину еще раз надвое. Отмотал кусок проволоки длиной фута два с половиной и обернул его тканью.

При желании я мог бы оставить внедорожник в этом пустынном месте, чтобы его обнаружили копы. Не исключено, что они вернули бы его хозяину. Черт возьми, я мог бы даже подзаработать – Александр Лейкс наверняка знает с десяток автомастерских, где мне без лишних вопросов заплатили бы за тачку неплохие деньги, а к утру уже разобрали ее на запчасти. Но это разумное решение меня не устраивало.

Мне хотелось послать сигнал.

Я открыл крышку бензобака и опустил в него обмотанную тряпкой проволоку. Топлива в баке оставалось не очень много. Вот и хорошо: чем меньше горючего, тем больше кислорода. Убедившись, что тряпка основательно пропиталась бензином, я вытащил ее, перевернул другим концом и снова погрузил в бензин. Теперь тряпка целиком пропиталась бензином, включая торчавший над бензобаком кончик. Я отступил на пару шагов, поднес к тряпке зажигалку и подождал, пока ткань почернеет и обуглится. Потом швырнул зажигалку в открытое окно и ушел.

Сел за руль, запустил двигатель и, включив на всякий случай аварийные огни – вдруг кто-то видел меня с шоссе, – двинулся в сторону автострады. Я посмотрел на часы. Ровно четыре утра. Конторы по прокату машин еще не открылись, а мне, если я хотел остаться незамеченным, нужно было как можно скорее пересесть на другой автомобиль. Волк наверняка поставит весь город на уши в поисках черного «субурбана» с известными ему номерами. Да и федералы про него наверняка уже пронюхали. Если агент ФБР добралась до моего номера в отеле, то вычислить, на какой машине я езжу, ей особого труда не составит. Сколько арендованных машин могло стоять на парковке отеля «Челси»? Десять? Двадцать? Вряд ли больше.

У меня за спиной потихоньку тлела в бензобаке брошенной машины тряпка. Бензиновые пары сами по себе не воспламеняются, чего нельзя сказать про жидкий бензин, имеющий доступ к кислороду. Как долго будет тлеть тряпка?

Я удалился от внедорожника ярдов на сто, когда прогремел взрыв. Огромную махину весом три четверти тонны подбросило вверх фута на два. Огонь мгновенно охватил автомобиль, изнутри пожирая пластик, ткань и кожу сидений. Пока он сгорит дотла, может пройти не один час. Навороченный «субурбан» стоил тысяч восемьдесят, но вскоре от него останется только груда покореженного металла. Вспышка гигантским фейерверком озарила сосны, но их тут же заволокло густым черным дымом. Я быстро удалялся от места пожара. Через некоторое время запах гари остался позади, и я почувствовал соленое дыхание океана.

Я собирался выступить в роли стукача. Ну, значит, так тому и быть.

Шоссе на подъезде к городу было пустынным, как Сахара. Фары «субурбана» выхватывали из темноты полотно асфальта да тускло отсвечивающие желтым полосы дорожной разметки. Вдоль обочин тянулись билборды с рекламой казино. На скорости шестьдесят миль в час они сливались в единые полосы, как при замедленной киносъемке. В лобовое стекло хлестал ветер, швыряя песок и прочий мусор.

Я не проехал и четырех миль, когда зазвонил мобильник. Я выудил его из сумки на пассажирском сиденье и посмотрел на высветившийся номер. Именно он значился на визитке Ребекки Блекер. Я откинул крышку и, не снимая рук с руля, плечом прижал аппарат к уху.

– Долго же вы заставили себя ждать, – сказал я.

– Джек Мортон – та еще заноза в заднице, вы не находите? – произнесла она. – Я битых два часа обыскивала номер, пока не обнаружила эту чертову записку.

– Я уж боялся, что вы ее не нашли. Кстати, вы когда-нибудь спите? Я ждал вашего звонка не раньше утра.

– В отпуске отосплюсь.

– Могу я узнать, зачем вы обыскивали мой номер?

– Я нашла машину. Ту, что была на месте преступления, – сказала она. – И предположила, что вам о ней кое-что известно. Мне вообще крайне любопытно, как вы связаны с этим делом.

– Никак.

– Ну разумеется, – фыркнула она.

– А что случилось?

– Машину нашла полиция Атлантик-Сити. Два часа назад. В ангаре на заброшенном аэродроме. Вернее, они нашли то, что осталось от машины. Кто-то хорошенько облил ее горючим. Фейерверк получился хоть куда. Чтобы по груде обгорелого железа установить марку и модель, нам понадобился целый час.

– Поздравляю.

– Знаете, Джек, я повидала немало сгоревших машин, но ни одна из них не взрывалась сама по себе через семнадцать часов после преступления.

– Думаете, кто-то вас опередил?

– Двое. Мы обнаружили следы. Свежие. У вас, случайно, не одиннадцатый размер ботинок?

– Я предпочитаю берцы. В них хоть ногу не вывихнешь.

– Если вы намерены водить меня за нос, я выпишу ордер на ваш арест.

– Нет, не выпишете, – сказал я. – У вас на меня ничего нет. – Так дайте что-нибудь, – сказала Ребекка. – Вы оставили мне номер телефона. Зачем? Чтобы подразнить? Ни за что не поверю. Вы хотели, чтобы я вам позвонила. Повторяю свой вопрос: зачем?

– Вы отслеживаете этот звонок?

– В каком смысле?

– У меня аппарат со встроенной системой навигации, – сказал я. – Они сегодня все такие. Каждые пятнадцать секунд он посылает сигнал о том, где находится. С точностью до десяти метров. Долгота и широта. Вам ничего не стоит определить, где я сейчас. Вперед, агент!

– Вы хотите, чтобы я знала, где вы находитесь?

– Я хочу, чтобы вы знали, где я был. Если точнее, где в течение последнего часа был этот телефон. А если восстановите его более раннее местонахождение, то убедитесь, что я и близко не подходил к сгоревшей машине.

– Почему бы вам просто не сказать мне, где вы были.

– Далеко, на автостраде. Но вам же нужны координаты.

– И что вы делали на автостраде?

– Катался.

– В три часа ночи?

– Люблю дышать ночным воздухом. Полезно для легких.

– Не наткнулись на что-нибудь интересное?

– Я же сказал, проверьте координаты.

– Вы мне помогаете или пытаетесь меня разозлить?

– Ни то ни другое. Я говорю, что ночью катался с включенным телефоном.

– Вы мне об этом уже все уши прожужжали.

– Так вы хотите знать, где я был, или нет?

– Честно? Я хочу знать, какой у вас размер ноги.

– Десять с половиной. Полнота большая.

Пауза. Я слышал ее дыхание, частое и короткое – так дышит человек, много месяцев, если не лет, не дышавший полной грудью. Раздался стук пальцев по клавиатуре компьютера.

– Нам надо увидеться, – сказала она.

– Меня вполне устраивает разговор по телефону.

– А я предпочитаю разговор лицом к лицу.

– Вы сами сказали, что хотите выписать ордер на мой арест. Думаю, я пока сохраню между нами некоторую дистанцию.

– Я не охочусь за вами, Джек. Маркус Хейс может обокрасть хоть Форт-Нокс, мне плевать. Это не мой клиент. Все, что мне нужно, – это найти людей, которые сегодня утром устроили в городе кровавую баню, чтобы я могла вернуться в Кейп-Мэй и спокойно догулять свой отпуск. Но я уверена, что вам есть что рассказать про сгоревший белый «додж».

– Я уже сказал вам, что ничего не знаю.

– Мне выехать к вам на автостраду?

– Ну ладно. Раз уж мы оба не спим, давайте встретимся через час в баре отеля. Он работает круглосуточно.

– В каком отеле?

– Сами знаете, – сказал я. – Вы в нем полночи мебель двигали.

– Безо всякого толку, должна добавить. Вы даже шоколадки с подушек не взяли.

– Кстати, как вы вышли на этот отель?

– Я же вам говорила, – сказала Ребекка. – Я профессионал. – Через час.

– До встречи.

Я нажал отбой, потом снял с телефона заднюю панель и извлек батарею. Под ней пряталась сим-карта, на которой хранилась вся информацию с этого аппарата, в том числе входящие и исходящие вызовы. Я достал ее, разломил пополам и выбросил в окно. Потом посмотрел на часы. Четверть пятого утра.

Осталось двадцать шесть часов.

Проезжая Мейс-Лендинг, я с другого телефона позвонил Мар-кусу. Человек Маркуса снял трубку после второго звонка, как будто ждал его. Я посмотрел на часы. В Сиэтле была половина второго ночи, так что Маркус наверняка уже крепко спал. Зато его человек был начеку. Слышно было не очень хорошо.

– «Пять звезд», – произнес он.

– Соедини меня с ним.

– Кто это?

– Никто.

В трубке, пока он относил телефон в другую комнату, было тихо. Маркус мог позволить себе держать на телефоне парней со среднезападным акцентом. У этого голос был мягкий и обволакивающий, как сироп от кашля. Для связи с рестораном действовали три телефонные линии, но, по какой ни дозвонись, в ответ ты слышал одно и то же. Снявший трубку сообщал название отеля и, если в течение следующих тридцати секунд тебе не удавалось убедить его в собственной значимости, давал отбой, и не думая подзывать босса к телефону.

Маркус взял трубку через несколько секунд. Он устало вздохнул, но в этом вздохе кроме усталости было кое-что еще. Страх.

– Алло? – прозвучал его голос.

– Маркус, это я.

– Джек. Я пытался связаться с тобой. Что произошло?

– Это ты мне скажи, Маркус. Думаешь, я не знаю, что ты меня подставил?

Он затих. Я съехал с шоссе и двинулся назад через сосновый лес.

Маркус, казалось, перестал дышать, но через пару секунд все-таки выдохнул:

– Не понимаю, о чем ты.

– Волку твой план был известен задолго до того, как подключились Риббонс и Морено. Я не верю, что ты мог недооценивать такого типа, как Волк. Отсюда одно из двух: либо ты чего-то недоговариваешь, либо ты гораздо глупее, чем я думал.

– Это исключено, – сказал он. – Волк не знал о моем плане.

– Я говорил с ним. Он пытался меня убить.

– Джек, он блефует. У него нет другого выхода. Если Волк действительно знал, что я собираюсь расплатиться с ним федеральными деньгами, зачем он согласился на эту сделку? Зачем впустил Риббонса и Морено в свой город? Он бы прострелил им головы еще на подъезде.

– Он сказал, что собирался тебя надуть. Оставить с деньгами на момент взрыва, чтобы ты огреб по полной программе. Он просил меня пронести меченые деньги в твой самолет и подождать, пока они не взорвутся. Но ты ведь знал, что он попытается это сделать, не так ли? И наверняка что-то предпринял.

– Что, черт возьми, он сделал?

– Ты смотрел новости? Ты в курсе, что был третий стрелок? Волк признался, что отправил туда своего человека.

На том конце трубки воцарилось молчание.

– Ты встречался с ним, – произнес наконец Маркус.

– Да, встречался.

– Боже правый, – сказал Маркус. – Ты работаешь на него.

Я фыркнул.

– Насколько я понимаю, – продолжил Маркус, – Волк сейчас слушает этот разговор, контролируя каждое твое слово. Что он тебе предложил?

– Твою голову на блюдечке. Но я отказался.

– Мне лучше повесить трубку.

– Послушай, – сказал я. – Сегодня в утренних новостях будет репортаж о двойном убийстве. Два трупа с простреленными башками. Их найдут в солончаках. Это бойцы Волка. Думаю, это достаточное доказательство моей лояльности. Насколько мне известно, эта линия не прослушивается. Если ты сейчас же не расскажешь мне все, нам будет трудно сохранить дружеские отношения. Зачем я стану ради тебя рисковать, если ты меня подставляешь? Это ясно? В конце концов, нельзя быть должником покойника.

Маркус молчал.

– Ты покойник, – сказал я. – Ты понимаешь это? Готов поспорить, если у Волка не выйдет упечь тебя за решетку с мечеными деньгами, он попытается тебя убить. Он действительно намерен убрать тебя, Маркус. И я – твой единственный шанс ему помешать. Так что давай, колись.

– Я не подставлял тебя, Джек.

Маркус судорожно глотнул воздуху и испуганно задышал. Я ждал, пока он успокоится, и думал о том, какой же он все-таки хитрец. Он не из тех, кто, будучи пойман на лжи, смущается и теряет присутствие духа. Маркус – закоренелый обманщик, спокойный и расчетливый. Вот и сейчас его сбивчивое дыхание было всего лишь частью игры.

– Я вот тут подумал, – нарушив молчание, произнес я. – Если за третьим стрелком стоял Волк, почему он открыл стрельбу по Морено и Риббонсу в момент ограбления? Почему не дождался, пока те скроются с места преступления, и не отобрал у них добычу? Каких-нибудь двадцать минут, и дело в шляпе, да и с полицией хлопот было бы куда меньше. Так что один из вас мне врет.

– Я не понимаю, в чем ты меня обвиняешь, – сказал Маркус. – Правда не понимаю.

Я раздраженно стукнул себя телефоном по голове. Мар-кус водил меня за нос, и мы оба это понимали. Разговор начал действовать мне на нервы.

– Ну смотри, – сказал я. – Но ты все равно скажешь мне правду, прежде чем закончится вся эта история.

– Деньги-то хоть у тебя?

– Нет. Риббонс до сих пор в бегах.

– Как такое возможно, черт возьми?

– Не думаю, что он еще жив.

– Что?

– Его убили. Я нашел их белый «Додж», он весь в крови. Я, конечно, не эксперт по огнестрельным ранениям, но могу сказать, что человек, потерявший столько крови, долго не проживет. И, поскольку от него нет никаких вестей, полагаю, он уже умер. Впрочем, даже если еще жив, ему осталось недолго. Пора проверять больницы и морги.

– Риббонс в больницу не пойдет.

– Он умирает.

– Ему плевать. У него за плечами две ходки. Если его сцапают, упекут пожизненно. Без права на условно-досрочное освобождение, помилование и смягчение приговора за хорошее поведение. Будет сидеть до конца дней. Такие ребята, как он, скорее истекут кровью на улице, чем пойдут умирать в тюрьму. – Маркус помолчал. – Как ты думаешь, где он?

– Прячется где-нибудь. Надеялся, что выкарабкается, а когда перестали действовать наркотики и он понял, насколько серьезно ранен, было уже поздно. Знаешь, как старая собака забивается умирать под лестницу. Но я бы остерегся делать ставку на то, что он не вызвал неотложку. Встречал я таких парней… Говорят, что лучше смерть, чем тюрьма, но выбирают жизнь.

Маркус промолчал.

– Подумай, куда он мог податься. Где на время залечь на дно. Только не рассказывай про мотели. Вряд ли его, истекающего кровью, где-нибудь зарегистрируют.

– Может, вернулся в нору?

В норе вор ночует перед ограблением. Не следует путать это место с тем, где ограбление планируется. Нельзя гадить там, где ешь. В норе грабители не работают. Не ведут беседы, не выпивают, не едят, не чистят оружие. В норе только спят. Это помещение, откуда в случае необходимости можно убраться за полминуты. Грабители не оставляют в норе следов. Они уважают это убежище. Возвращаться туда не принято. Впрочем, как и подставляться под пули.

– Адрес? – спросил я.

Маркус диктовал медленно, как будто я собирался записывать. Я повторил услышанное, просто чтобы убедиться в том, что не ослышался.

– Что делать с Волком? – спросил я.

– Постарайся остаться живым.

– Я не об этом. Вы с ним теперь в состоянии войны. Хоть это ты понимаешь? Ты должен убить его. Иначе он убьет тебя.

– Ты, главное, достань деньги, – сказал Маркус. – Если они взорвутся и GPS передаст сигнал, будет поздно. О своих делах я позабочусь сам. А ты постарайся позаботиться о себе.

– Понял.

Мы помолчали.

– Маркус, – наконец произнес я. – Если я узнаю, что ты меня подставил, я тебя из-под земли достану и убью. Не сомневайся.

Я нажал отбой и выбросил телефон в окно. Порывом ветра его стукнуло о заднее пассажирское стекло и отнесло на обочину, где он рассыпался вдребезги.

Закусочная – здание с неоновой вывеской с изображением дымящейся чашки кофе – располагалась напротив торгового центра. Сквозь большие стеклянные окна хорошо просматривалось, что творится внутри. Мужчина в белом колпаке колдовал над грилем; единственная официантка заправляла за барной стойкой кофеварку. За столиком у двери пытались протрезветь двое посетителей. Молодой парень в наушниках усердно драил полы.

Александр Лейкс сидел в кабинке в глубине зала.

Он пытался изображать беззаботность, но было видно, что он нервничает. Он сидел, выпрямив напряженную спину, и обшаривал взглядом зал, словно ожидал нападения. Столешница перед ним была вся в темных кофейных пятнах. Как ни странно, моего появления он не заметил. Когда я толкнул дверь, заставив тренькнуть колокольчик, он даже не обернулся на звук. Я подошел сзади и положил руку ему на плечо. Он едва не подскочил.

– Давно ждешь? – спросил я.

– Больше двух часов, – сказал он. – Где вы были?

– Возникла непредвиденная заминка.

Он вопросительно посмотрел на мою рубашку.

– Что случилось с вашим костюмом?

– Пришлось выбросить.

Я скользнул в кабинку и сел напротив него. Правой рукой он потянулся к чашке кофе, а левую уронил на колени. Я уловил в его глазах нехороший блеск.

– В чем дело? – спросил я.

– Я боялся, что вы захотите убрать меня из-за этого паленого номера.

– И поэтому держишь под столом пистолет?

Лейкс разом сник. К нам приблизился мальчишка со шваброй. Из его наушников слышалось уханье басов, будто кто-то скреб палкой по линолеуму. В ярком свете ламп стало видно, что его форменная куртка далека от идеальной чистоты.

Лейкс подождал, пока парнишка не отойдет от нашей кабинки. Тут же я услышал, как под столом щелкнул замок предохранителя. Лейкс незаметно спрятал пистолет под полой пиджака.

– Как вы догадались? – спросил он.

– Как только я сел, ты опустил левую руку под стол и взялся за чашку правой рукой. В аэропорту я видел, как ты пишешь. Ты левша. Так что если бы ты просто сидел здесь и пил кофе, то держал бы чашку левой рукой. Большинство людей берут чашку доминирующей рукой, если только одновременно не едят. А ты сунул левую руку под стол, и из-под мышки у тебя ничего не выпирает. Ты заметил, как я вошел, но притворился, что я застал тебя врасплох. К тому же ты явно нервничал. Поэтому я предположил, что у тебя пушка.

– Я должен проявлять осторожность, – сказал Лейкс.

– Ты еще на моей стороне?

– Зависит от ряда обстоятельств, – ответил он. – Вы по-прежнему собираетесь платить мне?

– Планировал, – сказал я. – Но пистолет – это действительно сюрприз.

– Вынужденная мера. До меня тоже доходит кое-какая информация. Мне известно, что Маркус Хейс ничего не забывает и никому не прощает. Я боялся, что вы заставите меня выпить кофе с банкой мускатного ореха.

– Это штучки Маркуса, – сказал я. – Я в такие игры не играю.

– Откуда мне знать? Мне ведь ничего не известно ни про вас, ни про вашу репутацию. Я даже имени вашего не знаю.

– Зато теперь ты знаешь обо мне кое-что важное. Я не убиваю людей без веских причин. Твой прокол с отелем к ним не относится.

– За десять лет ничего подобного ни разу не было, – сказал он.

– Чего не было?

– Ни одной облавы на моих явках. У нас безупречная репутация.

– И что же случилось в этот раз?

– У моего человека из отеля сдали нервы. Он сказал, что пришли из ФБР с описанием белого мужчины, шести футов ростом, среднего телосложения, возраст за пятьдесят. Они пригрозили парню, что депортируют его, если он не согласится сотрудничать. Он испугался, что у него отберут детей.

– Под это описание попадает кто угодно. Мог бы и выкрутиться.

– Вот я и говорю: нервы.

Я достал две тысячи долларов и положил их на столик рядом с салфетками и бутылкой кетчупа. На стодолларовых бумажках еще остались следы грязи.

Лейкс посмотрел на деньги, потом перевел взгляд на меня.

– А вы ведь моложе, чем выглядите?

– И сколько мне лет, по-твоему?

– Трудно сказать. Но сейчас вы кажетесь моложе, чем раньше.

Я ткнул пальцем в потолок:

– Это из-за освещения.

Лейкс не ответил.

– Мы поступим так, – сказал я. – Ты возьмешь эти деньги и раздобудешь для меня полицейские сводки. Потом заберешь «субурбан», припаркованный у входа, и избавишься от него. Возьмешь напрокат другую машину – что-нибудь неприметное, как в прошлый раз. Купишь новую одежду – костюм, рубашки, ботинки и все такое – и достанешь мне маленький, но надежный ствол, только не мокрый. А еще лучше – вообще со сточенными номерами. Главное, чтобы ниточка не тянулась к тебе, понятно? Я позвоню через несколько часов. К этому времени все должно быть готово. Договорились?

– Зачем вам полицейские сводки?

– Тебе это знать ни к чему. Просто достань сводки за неделю. Вооруженные ограбления, кражи, убийства, все такое. Любой нечистый на руку коп или адвокат сделает это за полминуты. Я хочу знать все, что известно им.

– Интересует что-нибудь особенное?

– Да, – ответил я, – но тебе об этом знать не обязательно. Я тебе не доверяю.

Лейкс еле заметно кивнул и снова посмотрел на деньги. С банкнот на него таращился Бен Франклин. Ни на одной банкноте, отпечатанной в Соединенных Штатах, не увидишь улыбающихся лиц. Все эти президенты глядят на вас с какой-то убийственной серьезностью. А Франклин к тому же как будто не сводит с тебя глаз. Его взгляд, подобно взгляду Моны Лизы, неотступно следует за тобой.

– Здесь слишком мало, – сказал Лейкс.

– Это деньги для полиции, а не для тебя. За две штуки купишь любого понравившегося тебе копа.

– Хорошо. Но… Поймите меня правильно. Я уже потратил на вас довольно много. После провала в отеле, за который я, конечно, не возьму с вас ни цента, я работаю себе в убыток. Четыреста баксов здесь, шестьсот там. И расходы все растут. Честно говоря, я не совсем уверен в том, что вы мне вообще заплатите. Вы ведь можете просто исчезнуть.

– У меня хорошая репутация, – сказал я. – Ты получишь свои деньги.

Лейкс покачал головой:

– Никакой репутации у вас нет. У вас даже имени нет.

– Значит, если я исчезну, выставишь счет Маркусу. Возможно, ты и ему не доверяешь, зато его-то уж точно знаешь.

Лейкс кивнул, уставившись на пачку денег на столе.

– Дай мне ключи от своей машины, – сказал я.

– Не дам. Между прочим, вы до сих пор не вернули мне телефон. – Я его уничтожил, – сказал я, протягивая руку ладонью вверх. – Вы просили машину, – сказал Лейкс. – Я достану вам машину. Дайте мне два часа. Любую модель. С любыми наворотами. Но свои колеса я не отдам.

– У меня нет двух часов. Мне нужна новая машина, немедленно. Либо ты отдашь свою добровольно, либо я ее угоню.

– Нет. Ни в коем случае.

– Это не разговор, Лейкс. Ключи. Сейчас же.

– Вы не угоните ее. Вы этого не сделаете.

– Тогда давай позвоним Маркусу и посоветуемся с ним.

Лейкс задумался на мгновение, потом достал из кармана связку ключей, отцепил один ключ и подтолкнул ко мне. Я увидел стилизованную букву «Б». «Бентли».

– Ты же ездил на «мерседесе», – сказал я.

– Один автомобиль для бизнеса, другой для удовольствия. – Этот для чего?

– Сами догадайтесь.

– Сдам в целости и сохранности. – Я начал подниматься из-за стола.

Лейкс тронул меня за руку:

– Вы слышали, что сегодня утром нашли одну из машин, участвовавших в ограбления?

– Откуда ты это знаешь?

– В новостях передавали. Она сгорела. Копы думают, что это «додж». Чтобы потушить пламя, пришлось вызвать две пожарные машины. Еще сказали, что до полиции там явно кто-то побывал. Не грабители, а кто-то еще. Они нашли свежие отпечатки, которые не совпадают с теми, что остались у казино.

– Неужели?

– Я бы на вашем месте затаился на время. Поезжайте в мотель за городом. Отоспитесь. Подождите, пока схлынет волна. Я, конечно, не знаю, что там у вас на уме, но я бы поступил так.

Я вытащил из кармана ключ от «субурбана» и положил его на стол рядом с чашкой Лейкса. Он покосился на ключ, потом поднял взгляд на меня.

– Я позвоню через несколько часов, – сказал я. – Достань мне сводки. И избавься от «субурбана». Я больше не хочу его видеть.

Лейкс не сказал ни слова, только молча смотрел мне в лицо. Я покосился на часы. Пять утра.

В запасе двадцать пять часов.

Для начала позвольте объяснить, как я вообще ввязался в эту историю. Рассказать о допущенной мною ошибке, которая поставила крест на Маркусе как на «дирижере», сделала меня его должником на целых пять лет и едва не стоила мне жизни.

Все началось с дробовиков.

Наши рядовые, Винсент и Манчини, без этих «пушек» и шагу ступить не могли. И бесполезно было их отговаривать. Они сразу сказали, что если уж идти брать банк, то только с двенадцати-калиберными дробовиками, стреляющими картечью 00. Маркус пытался внушить им, что в Малайзии проще найти пару старых русских автоматов, но ребята и слушать ничего не желали. Так что нам срочно понадобился торговец контрабандным оружием.

Им оказался Лайам Харрисон.

Толстяк-австралиец с лысой головой, но густой растительностью на всех других частях тела. Репутация у него была так себе; пару раз ему удавалось выйти сухим из воды, но поговаривали, что от него больше головной боли, чем пользы. Рекомендовали его друзья чьих-то друзей, да и то по старым делам.

Мы встретились в Гентинг-Хайлендзе, километрах в пятидесяти от Куала-Лумпура, ранним утром. За эту часть операции отвечали мы трое. Сю Мэй должна была переводить, я – проверить качество дробовиков и одобрить сделку, а Манчини – охранять бумажный мешок с нашими деньгами на случай, если что-то пойдет не так. Возможно, кому-то покажется, что это перестраховка, но этот «кто-то» просто не в курсе. Не один грабитель лишился жизни только потому, что в ходе рискованной сделки некому было присмотреть за деньгами.

Я первым заметил Харрисона, когда мы выехали из-за поворота на горной дороге. Он стоял за деревьями, привалившись к капоту старенького белого «монтего», и, похоже, ждал нас уже давно. Из каждой поры его кожи сочился пот. На нем были шорты до колен, сандалии с комьями грязи на подошвах и замызганная футболка с логотипом группы AC/DC. В руке он держал открытый пакет с зелеными соевыми чипсами. Я разглядел контуры увесистого револьвера, заткнутого за резинку его шорт.

Мы подъехали и, не торопясь, вышли из машины. Я оставил открытой свою дверь и огляделся, проверяя, не привел ли кого с собой Лайам. Какое-то время мы постояли в сторонке, стараясь не подходить ближе, чтобы он не подумал, будто мы собираемся на него напасть. Харрисон даже не шелохнулся.

– Что, парни, заблудились или еще чего? – спросил он.

– Здесь все дороги одинаковые, – сказала Сю.

– Вы опоздали на десять минут.

– Зато вы успели позавтракать, – сказала Сю. – Ненавижу эти чипсы.

– Со временем привыкаешь. Что, может, сразу к делу?

– А место подходящее?

– Об этом не беспокойтесь. Полиция в такую глушь редко заглядывает. Если кого тут и встретишь, так только местных. Даже туристов почти не бывает. На десять километров вокруг ни одной заправки или ресторана. Ну, проедет кто-нибудь мимо, ну, увидит нас. Посмотрит и забудет. В любом случае, даже если наведет сюда копов, пока те доберутся, нас уже и след простынет.

– Хорошо, – сказала Сю. – Как будем действовать?

– Я открою багажник, а вы уж сами смотрите. Оружие не заряжено, боезапас спрятан. Как только выберете то, что вас интересует, обсудим цену. У кого-нибудь из вас есть при себе «пушка»?

Сю посмотрела на меня, я – на Манчини. И покачал головой: нет, мы без оружия.

– Я принял вас за плохих парней, – сказал Харрисон. – Вы не против, что я со стволом?

– Только не делайте резких движений, – сказала Сю. – И держите его в штанах.

Харрисон похотливо улыбнулся Сю, потом обошел свой «монтего» и вставил ключ в замок багажника. Открыв крышку, он отошел на пару шагов и пропустил нас вперед.

Выбор был не слишком богатый, но все-таки был. В багажнике лежала целая куча старых помповых дробовиков с белыми царапинами вокруг прицела и порта загрузки магазина.

– Специальное предложение на сегодня, – сказал Харрисон. – «Бенелли супернова», помповое тактическое ружье с пистолетной рукояткой, в черном цвете. Обшивка пластиковая, но скелет стальной. Поэтому суперлегкое и очень прочное. Его можно ронять сколько угодно, зарывать хоть в песок, все равно будет стрелять.

Я махнул ему рукой: дескать, помолчи, и достал из багажника ружье. Оно весило около восьми фунтов, а в длину было с мою вытянутую руку, от плеча до кончиков пальцев. Я открыл затвор, повернул ружье дулом к себе и заглянул внутрь. Магазин на четыре патрона – неплохо, но не шедевр. Есть модели и на восемь патронов. Сейчас я держал в руках громоздкую дуру из пластика, который на ощупь напоминал резину. Помню, я тогда удивился, до чего здоровое ружье. Не зря в багажнике оно лежало по диагонали. С другой стороны, таким длинным оставаться ему было недолго. Манчини собирался подпилить приклад и ствол, чтобы обрез поместился под мышкой. А до начала операции ружьям предстояло путешествовать в атташе-кейсах. Я прислушался к лязганью затвора.

Сю посмотрела на меня, потом на Манчини. Он одобрительно кивнул, и я следом за ним. Сю спросила:

– Сколько?

– Три с половиной каждое.

Манчини открыл бумажный пакет с деньгами и достал пачку банкнот в ринггитах. Отсчитав десять тысяч пятьсот, он передал деньги Сю, а та вручила их Харрисону. Такая последовательность действий была продумана заранее, чтобы Харрисон не приближался к нашему «золотому запасу».

– Боекомплект? – спросила Сю.

– Есть картечь 00, «магнум» два с половиной дюйма, заводская набивка. Коробка двадцать пять штук за пятьсот.

– Нам нужно две.

– Для начала я хочу посмотреть, как вы, парни, уложите ружья в свой багажник. После этого передам вам боекомплект. Идет?

Сю покосилась на меня. Я кивнул, подошел к багажнику Харрисона и выбрал три самых красивых ружья, которые, как ценный груз, перенес в нашу машину. Я уложил их в багажник и захлопнул крышку. Все это время я спиной чувствовал устремленные на меня взгляды остальных.

Что-то было не так.

Я не суеверен, но опасность чую кожей. У каждого профессионального призрака обостренная интуиция. Без этого в нашей работе нельзя, мы же должны предугадывать момент, когда следует исчезнуть. И раньше случалось, что я отказывался от выгодных предложений, если чуял неладное. Вот и сейчас я почти не сомневался, что Харрисон темнит. Не понимая, в чем подвох, я колебался, вместо того чтобы дать Сю и Манчини команду уходить, – ведь все вроде шло как по маслу. Поэтому я облокотился на багажник и стал ждать, пытаясь успокоиться. Только руки непроизвольно сжались в кулаки.

Манчини отсчитал деньги за боекомплект. Так же, как перед этим, передал их Сю. Харрисон выхватил у нее из рук бумажки и сунул в карман, не пересчитывая, потом открыл пассажирскую дверь своего «монтего» и вытащил две большие коричневые коробки с патронами. Кинул мне одну коробку, за ней вторую. Я поймал их и положил на заднее сиденье. Потом открыл одну, проверил, те ли патроны в коробке, и, подняв вверх большие пальцы, подтвердил, что все в порядке.

Харрисон кивнул в мою сторону:

– Ты ведь призрак, верно?

– Нет, – сказал я. – Обычный кассир.

– Да ну? Насколько я знаю, кассиры не занимаются ограблениями.

– С чего ты взял, что мы затеваем ограбление?

– Я слышал, ты договаривался о паспортах.

– Не верь слухам, – сказал я.

– Неужели? Говорят, вы раздобыли самые крутые документы. С настоящими голограммами и всем прочим. Говорят, ваши паспорта даже паспортное агентство не отличит от настоящих.

– Да нет, – сказал я. – Не такие уж они и крутые.

– Да ладно, – сказал Харрисон. – Дай хоть взглянуть.

Больше всего мне хотелось заткнуть ему пасть. Вести с ним беседу было так же противно, как и работать. Меня раздражало в нем все: род занятий, внешность, дыхание, идиотский акцент. Я хотел одного – поскорее вернуться в город, к своим делам. Короче, я ослабил контроль. Меня отвлекало странное ощущение, нараставшее внизу живота.

Я достал из внутреннего кармана пиджака паспорт на имя Джека Делтона и передал ему. Он потер пальцами ламинированную страницу, проверяя текстуру, потом пролистал книжицу до страницы с вклеенной фотографией. Пристально вгляделся в лицо на фотографии, потом посмотрел на меня и снова на фото.

– Красивая работа, – сказал он. – Где достал?

– У «дирижера», – сказал я. – Ты все?

Харрисон вернул мне паспорт, ухмыльнулся и подмигнул, как закадычному дружку.

– Да, – сказал он. – Всё. Захочешь перепродать, звони, идет? – Не вопрос.

Я следил за Харрисоном, пока мы садились в машину. Сначала сел я, потом Манчини и, наконец, Сю. Закрывая дверцу, Сю махнула Харрисону рукой, словно говоря: приятно было иметь с вами дело. Он махнул в ответ, а потом сложил пальцы, словно прицеливаясь в нас, спустил большим пальцем воображаемый курок и выкрикнул: «Пиф-паф!»

Неприятное чувство, что мы совершили какую-то страшную ошибку, не желало уходить. Самое плохое, что я никак не мог в нем разобраться. Мы завели двигатель. Сю с облегчением выдохнула: дело сделано. Манчини все сжимал и разжимал кулаки, чтобы успокоиться. Я сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Все нормально. Но я обрадовался раньше времени.

Потому что гнетущее чувство снова накатило, с удвоенной силой.

И вот тогда до меня дошло. Прозрение пробило мне голову, подобно пуле пятидесятого калибра. Я выругался про себя. Будь я чуть умнее, раньше догадался бы, в чем дело. Черт! Это же было так очевидно. Я попытался взять себя в руки.

– Постой-ка, – сказал я, хлопнув Сю по плечу. – Я сейчас вернусь.

Я вышел из машины и прикрыл глаза рукой от яркого солнца. Увидев, что я возвращаюсь, Харрисон вылез из машины и удивленно посмотрел в мою сторону.

– Проблемы? – прокричал он.

– Нет, – крикнул я в ответ. – Просто хотел у тебя кое-что спросить.

Я шел быстрым шагом, стремительно сокращая расстояние между нами. Харрисон привалился к багажнику своего «монтего» с пакетом чипсов в руке и улыбкой на губах.

– Что такое? – спросил он.

– Хочу кое-что прояснить.

– Деньги я не возвращаю, если ты об этом.

– Нет-нет, я не о деньгах.

Я приблизился к нему почти вплотную. Он держался спокойно. – Слушай, старик, я думал, дело закончено.

– Всего один вопрос, – сказал я.

– Хорошо, валяй.

– Откуда ты узнал, что у меня с собой паспорт?

Я не стал дожидаться его ответа. Прежде чем он успел что-либо сообразить, я рванулся вперед и выхватил револьвер у него из-за пояса. Нас разделяло не больше фута, поэтому я хорошо видел выражение его глаз, когда навел на него ствол. Он попытался вырвать у меня револьвер, но было слишком поздно. Я взвел курок, уперся стволом в его солнечное сплетение и нажал спусковой крючок. Он стоял настолько близко, что, стреляя, я ощутил его дыхание.

Бах!

Пуля сбила его с ног. Его тело обмякло и повалилось в сторону, прямо в придорожную канаву. Я почувствовал запах пороха и увидел дымок из ствола. Галдели потревоженные птицы.

Все произошло мгновенно. Только что Харрисон стоял у своей машины, и вот уже он лежит лицом вниз в протоке с пулей в животе. Он несколько раз дернулся и замер. Я видел, как вода вокруг него становится красной.

Реакция моих спутников не заставила себя ждать. Манчини открыл багажник и умелым движением схватил ружье. Одной рукой достал из коробки патрон и вогнал его в патронник, а другой передернул затвор. Когда ко мне вернулся слух, он уже был в десяти шагах от меня. И целился в меня. Сю замешкалась, но все-таки вышла из машины и остановилась в нескольких шагах от Манчини.

– Что случилось, черт возьми? – спросила она.

Я держал пистолет одним пальцем за спусковую скобу, чтобы они видели, что я не сошел с ума. Другой рукой я взял лежавший на капоте автомобиля Харрисона пакет с чипсами, медленно развернулся и приложил палец к губам.

Ни слова больше.

Пока они в недоумении наблюдали за мной, я достал из пакета беспроводной микрофон.

За все время сделки он не положил в рот ни одного ломтика чипсов. Вот эта несуразность меня и насторожила. Но теперь я знал ответ. В пакете лежало записывающее устройство размером с бумажник, прикрепленное изнутри скотчем. Не самое навороченное устройство, но довольно качественное. С такого близкого расстояния оно наверняка передавало каждое наше слово. Я бросил его на землю и растоптал подошвой ботинка. Сю и Манчини смотрели на меня с возрастающей тревогой.

Я сказал:

– Нас только что развел тайный агент.

Небо над крышами небоскребов светлело. Восход солнца не такое уж чудо, каким его описывают в туристических буклетах. Я бы сравнил его с тусклым светом маяка, луч которого постепенно становится все ярче. На город опустился утренний туман, окутав улицы солоноватой дымкой.

От моей кожи пахло засохшей кровью.

Новенький «Бентли-Континенталь» Лейкса сверкал черной краской снаружи и поражал кремовой роскошью кожаного салона. Это была быстрая дорогая игрушка, с сенсорным экраном бортового компьютера на центральной консоли. Когда я включил зажигание, из динамиков полилась любимая музыка Лейкса. «Времена года» Вивальди. Мотор заурчал, как домашний кот.

На парковке у отеля «Челси» я освежил грим. Если уж Лейкс заметил разницу во внешности, агент Блекер раскусит меня в момент. Подправить профессиональный макияж не так уж сложно. Волосы, цвет глаз, очки, походка, голос – все осталось со мной. Нужно было только подретушировать морщины и цвет лица. Когда все было закончено, я снова выглядел как огурчик. Конечно, в отсутствие костюма образ был менее убедительным, но я сделал все возможное.

Спустя десять минут я припарковался на улице напротив отеля и заплатил за полчаса стоянки. Кофейня в холле отеля «Чел-си» готовилась к утреннему часу пик. Ребекка Блекер ждала меня в баре. Она расположилась в уютном кожаном кресле, закинув ногу на ногу, и смотрела на двери отеля, готовая к тому, что я опоздаю. Я оправдал ее ожидания. Сигарета у нее в руке сгорела до самого фильтра. Она сразу заметила меня и подняла руку, как будто я мог ее не узнать.

Она бросила окурок в кофейную чашку.

– Должна сказать, Джек, я удивлена тем, что вы вообще пришли.

Я молча сел в кресло напротив нее.

– Сегодня без костюма? – спросила она.

– Он в чистке, – сказал я. – Разве закон не запрещает курить в помещении?

– Закон и воровать запрещает, но это не останавливает желающих.

Она выразительно посмотрела на меня и выбила из пачки новую сигарету. Если бы я не знал, что она не спала всю ночь, ни за что не догадался бы. Ее жакет помялся на локтях, и юбка была расстегнута на две пуговицы, но взгляд был по-прежнему ясным и цепким, а подводка на веках свежей, как будто она только что ее нанесла. Волосы падали на плечи мягкими волнами. К нам направился официант, но она жестом остановила его.

– Я выполнила вашу просьбу и побывала на том месте, – сказала она. – У вас дурная привычка связываться с нехорошими людьми. Машина, которую вы сожгли, принадлежала Харрихару Тёрнеру.

Я пожал плечами:

– Понятия не имею, о чем вы.

– Я устала слушать одно и то же.

Я покачал головой. Вряд ли она настолько наивна, что надеялась на другой ответ.

Блекер вздохнула:

– Вы хоть знаете, кто такой этот Харрихар Тёрнер?

– Кажется, его называют Волком?

– Да, – сказала она. – Волком. Прямо-таки аристократический титул. Он мнит себя хозяином города, что, возможно, соответствует действительности. Мы периодически пытаемся посадить его за убийства, наркотики, детскую проституцию и прочие шалости, но пока не преуспели. Он ведет себя так, будто он наш мэр.

– Мерзавец, судя по всему.

– Да, но мерзавец с туго набитым карманом. Знали бы вы, скольких свидетелей я из-за него потеряла.

– Так уж работает наша судебная система.

Она фыркнула.

– Следует приглядеться, не связан ли он с тем ограблением, о котором вы говорили, – сказал я. – Такой парень, как он, вполне может позволить себе взять казино.

– У вас есть какие-то основания для таких предположений? – Да нет, просто любительское мнение заинтересованного гражданина.

– Продолжайте.

– Я вам ничего не обещал. Если вы думаете, что я принесу вам улики на блюдечке, то глубоко заблуждаетесь. Я просто говорю, что я сделал бы на вашем месте. И пытаюсь быть вам полезным.

– По-моему, вы пытаетесь убедить меня в том, что вас нужно оставить на свободе.

Я кивнул:

– И это тоже.

Блекер откинулась на спинку кресла:

– С моей точки зрения, вы попросту переводите стрелки. Вы сдаете мне Гарри Тёрнера, чтобы отвлечь мое внимание от Маркуса Хейса. Но я его все равно достану.

Я покачал головой:

– Вы неправильно меня поняли. Я надеюсь, что вы поймаете обоих. И вообще поймаете всех, кто участвовал в этом ограблении. Арестуете и упрячете за решетку до конца дней. Если этот Волк хотя бы наполовину оправдывает свою репутацию, пожизненный срок – самое мягкое из того, чего он заслуживает.

Она усмехнулась:

– Это точно.

– Но искать надо в правильном направлении. Вы вот говорили, что вам плевать, даже если Маркус Хейс ограбит Форт-Нокс. Другое дело – Волк. Это действительно ценная добыча. Если вы сможете прижать его к стенке, это будет серьезная победа.

– И в каком же направлении мне искать, мистер Загадка?

– Надо искать третьего стрелка, – сказал я. – Это даст необходимую зацепку.

Мы какое-то время помолчали. Блекер пристально смотрела на меня и дымила сигаретой. Она смирилась с тем, что из меня ничего не вытянешь. В конце концов, законов я не нарушал. Она догадывалась, что я причастен к этому делу, но понимала: я не скажу ровным счетом ничего, что может быть истолковано против меня. Я хладнокровно вел свою партию. Если она хочет получить от меня помощь, то должна играть по моим правилам. Впрочем, вряд ли ее радовала такая перспектива. Она смотрела на меня таким взглядом, каким матери иногда смотрят на детей, мысленно умоляя их не галдеть.

– Кто вы на самом деле? – наконец произнесла она.

– Мы это уже обсуждали.

– Конечно.

– И я все сказал.

– Нет, вы рассказали мне историю. Кстати, выдуманную от начала и до конца.

– Я тот, кем представился изначально. Обычный человек в отпуске.

– Вы же знаете, меня это не устраивает.

– Знаю. Но я здесь, и вы здесь, а это что-то да значит.

– Значит. Это значит, что мне известно, чего вы добиваетесь, – сказала она. – И это не все.

– Что же еще?

– Я знаю, что у вас в этом деле свой интерес. О котором вы никогда мне не расскажете. Может, не расскажете и Маркусу. Вам известно гораздо больше, чем вы хотите показать.

– Я говорил вам, кто я такой.

Она кивнула, молча соглашаясь с моим враньем. Я, конечно, морочил ей голову, но и она занималась тем же. В какое-то мгновение я заметил, какой измученный у нее взгляд.

Она швырнула сигарету в кофейную чашку. Окурок зашипел.

– Я знаю, что вы не Джек Мортон, и могу это доказать.

Ее взгляд – пристальный, в упор – напоминал взгляд игрока в покер, отчаянно выискивающего в глазах соперника подсказку. Она хотела вогнать меня в краску, проверить, не лгу ли я. В баре заурчала кофемашина, из лифта вышла группа людей с багажными сумками. Отель оживал. Парень в коже сел за соседний столик и открыл «Уолл-стрит джорнел». Утренняя смена расставляла на стойке регистрации свежие цветочные композиции.

– Вы сами не знаете, что говорите, – сказал я.

– Из офиса в Сиэтле прислали пару фотографий человека, с которым вчера встречался Маркус Хейс, – сказала Ребекка. – Он похож на вас. Очень похож. Может, староват для сына, но вполне подходит на роль племянника или младшего брата. Я пробила номер вашего водительского удостоверения, чтобы проверить, нет ли у вас родственников такого возраста. И никого не нашла. Более того, я и вас не нашла. Штат Вашингтон никогда не выдавал удостоверение человеку с таким именем и фотографией, а домашний адрес, указанный в документе, не что иное, как пустырь на окраине Такомы. Так что это фальшивка. Я думаю, что и вся ваша личность фальшивка.

– Должно быть, вы ошиблись с номером водительских прав.

– Я его запомнила, – сказала она. – Удостоверение личности у вас тоже фальшивое. В некоторых штатах это тяжкое уголовное преступление. Хуже того: вы использовали фальшивое удостоверение личности, чтобы солгать федеральному агенту. За такие штучки можно схлопотать двадцать лет тюрьмы.

– Да, только ко мне это не имеет никакого отношения.

– Почему вы в этом так уверены?

– Потому что у вас до сих пор ничего на меня нет.

Она даже глазом не моргнула.

– Вы говорите, что я показывал вам свое водительское удостоверение, – продолжил я. – Но я этого почему-то не помню. Не помню, чтобы вообще хоть что-то вам показывал. И удостоверения, о котором вы говорите, не существует. Можете обыскать меня. Вы его не найдете. Безумие – думать, что меня можно поймать на этом.

Ребекка затихла. Она достала из пачки очередную сигарету. Я заглянул в ее кофейную чашку. Окурков там скопилось немало.

– Полагаю, мне уже нет смысла снова задавать вопрос, кто же вы на самом деле, – сказала она.

– Если бы я назвал вам свое имя, вы бы все равно мне не поверили.

– Попробуйте.

Я покачал головой.

– Вы хотели встретиться со мной тет-а-тет. Зачем? Наверняка не для того, чтобы рассказать о какой-то сгоревшей машине.

– Я хочу предложить вам сделку, – сказала она.

Я подался вперед.

– Рискну предположить, что вы здесь из-за украденных денег. И знаете что? Пока что вы подобрались к ним ближе всех. Но даже если вы их найдете, толку вам от этого никакого. Догадываетесь, почему? Деньги нашпигованы взрывчаткой. Ее там столько, что наповал убьет любого, кто попытается вскрыть упаковку. Разве Маркус не говорил вам об этом?

Я промолчал.

– Эти деньги бесполезны, Джек. Если вы не знаете шифра, нет ни малейшего шанса вытащить хотя бы одну купюру, не уничтожив весь груз. Да, возможно, вы ближе всех к деньгам, но выгоды вам это не принесет. Если вы попытаетесь воспользоваться ими, вам конец. Поэтому давайте договоримся. Как только вы находите деньги, сразу звоните мне и говорите, где они. Я их забираю, а вы исчезаете, будто вас и не было. Я не стану включать вас в расследование. Скажу, что деньги помог найти анонимный звонок. Ваше имя даже не всплывет. В итоге я получу необходимые доказательства, а у вас будет возможность уйти живым и сохранить репутацию.

– У меня нет репутации, – сказал я. – Как заявил недавно один человек.

– В вашем-то возрасте и при таких талантах? Вот уж не поверю.

Я покачал головой. В этом и заключается главный парадокс моей профессии. Я известен как лучший в своем деле, но больше обо мне никто ничего не знает. Я улыбнулся.

– Есть еще одна вещь, – продолжила она. – И она не идет у меня из головы. Я пытаюсь найти разумное объяснение, но упираюсь в стену.

– Да? Что вы имеете в виду?

– Почему вы прилетели на самолете Маркуса?

Я молчал.

– После такого шумного ограбления вы не могли не знать, что усиленные отряды полиции будут проверять все рейсы. Если бы вы хотели приехать инкогнито, могли бы попросить пилота доставить вас в Филадельфию или, на худой конец, в тот же Ньюарк. А оттуда добрались бы на машине или на поезде. Конечно, это заняло бы несколько часов, но зато никто бы не знал, что вы здесь. Работали бы себе спокойно. Вместо этого вы приземляетесь прямо в гуще событий. Почему?

Я молчал.

– Думаю, вы хотели, чтобы вас увидели. Хотели, чтобы кто-то знал, что вы здесь. Нет, не просто кто-то. Вы хотели, чтобы ФБР знало, что вы здесь. Только вот я все никак не пойму, зачем вам это. Что вы от этого выигрываете?

– Вас, – сказал я.

Она озадаченно посмотрела на меня.

– Я выиграл вас, – повторил я. – Я навел вас на мысли о Маркусе. Как только самолет приземлился, вы уже не сомневались в том, что в деле замешан Маркус. Теперь вы задумались о Волке. И, надеюсь, сумеете сопоставить факты и разобраться, что к чему.

– Зачем вам это нужно?

– Я уже говорил. Я здесь не из-за Маркуса.

– А из-за чего?

– Я здесь по той же причине, по какой сюда съезжается куча народу, – сказал я. – Люблю азартные игры.

Я вышел из отеля, и меня ослепил яркий свет. Солнце взошло и уже успело разогнать утренний туман. Променад возвращался к жизни, туристы оккупировали пляжи. Я спустился по деревянному настилу к маленькому ресторанчику, где подавали завтрак. Окна и дверь были расписаны названиями блюд. Я заказал яичницу из четырех яиц и кофе и сел на террасе, чтобы наблюдать за прохожими. Пытаясь сосредоточиться, выпил четыре чашки кофе.

Мы с Анджелой любили открытые кафе на оживленных улицах. Нам нравилось глазеть на прохожих. Мы садились у самого шумного перекрестка и смотрели, как они пересекают улицу. Иногда делали пометки, чтобы потом обсудить то, что больше всего запомнилось. Как люди жестикулируют. Как ходят. Как носят одежду. Смысл был в том, чтобы подсмотреть за людьми, когда они не подозревают, что вы изучаете их повадки. «Человек, сидящий в кафе, превращается в невидимку, – говорила Анджела. – Он видит всех, а его не видит никто».

Сейчас я высматривал людей Волка.

Понятно, что они выйдут на мой след – вопрос только в том, как скоро. Даже идиот догадался бы, что произошло с Алексеем и Мартином, а Волка можно считать кем угодно, только не глупцом. Так что за мной уже наверняка охотится новая команда. Я огляделся по сторонам. Вроде все спокойно. На променаде было шумно, что служило защитой от прослушки. По дощатому настилу клацали велорикши. Из увеселительных заведений разносились сладкие голоса рекламных зазывал. Из открытых дверей магазинов звучала громкая музыка.

Я достал новый мобильник и набрал номер Александра Лейкса. Он ответил сразу.

– Я нашел контакт, – произнес он вместо приветствия.

– Да?

– Есть телефон, по которому можно связаться с человеком из полиции. Продажный, как шлюха, но и осторожный, гад. Предпочитает работать на своих условиях. Такой же аккуратный, как и вы.

– У этого контакта есть имя?

– Нет.

– Что, даже клички нет?

– Вы как будто удивлены. Половина из тех, с кем я имею дело, обходится без имен, включая, кстати, и вас. И этого парня. Наверное, кличка ему не нужна, но это не важно. Главное, что он работает быстро и чисто.

– Тогда как ты узнал, что он коп? И что у него есть доступ к сведениям, которые меня интересуют?

– С ним уже работали. Ему можно доверять.

– Я никому не доверяю. Как он получает оплату?

– Полчаса назад я оставил для него деньги в тайнике. Он заберет их при первой возможности.

Я посмотрел на часы. Должно быть, я слишком долго завтракал, потому что было уже семь утра. Поздновато звонить копу после суточного дежурства.

– Ну и как он все это организует? – спросил я.

– Вы позвоните по телефону. Он переключит звонок на голосовую почту. Как только он все проверит, пришлет вам текстовое сообщение. В нем будет указан еще один номер, который соединит вас с ним по ай-пи-телефонии. Отследить очень трудно. Тогда же он передаст вам материалы. Связь только по телефону. О встрече даже не просите. За эту сумму он уделит вам пять минут. Ровно через пять минут повесит трубку, независимо от того, закончили вы разговор или нет.

– Осторожный.

– Это тертый калач. Он знает все мелочи, на которых его можно поймать.

Лейкс продиктовал номер. Я запомнил его и повторил вслух, доставая из бумажника двадцатку за завтрак.

– Этот парень готов поработать прямо сейчас? – спросил я. – Сонный он мне уж точно не нужен.

– Он не спит. Он никогда не спит. Это самый работящий коп из всех, кого я знаю.

– Будем надеяться, что мы не попадем в зону его интереса. – Я достал вам «Хонду-Аккорд», – сказал Лейкс.

– Какого цвета?

– Красного.

– Красный вряд ли можно назвать неприметным.

– В сравнении с черным спортивным купе за сто тысяч баксов, на котором вы сейчас гоняете, этот автомобиль – шапка-невидимка.

– С каких пор ты перестал называть меня «сэр»?

– С тех пор, как вы угнали мою машину.

Я вернулся к припаркованному «бентли» и, не прерывая разговора с Лейксом, достал другой телефон и набрал только что полученный номер. В трубке раздались гудки. Автоответчик был обезличенным – механический голос сказал, чтобы я оставил сообщение после звукового сигнала. Я нажал отбой, прежде чем началась запись. Приложив к уху другую трубку, я сказал Лейксу:

– Все, я позвонил твоему парню. Сколько мне ждать его эсэмэски?

– Недолго. Как только он доберется до компьютера.

– Хорошо.

– Встретимся в закусочной. Нам надо поменяться машинами.

– Я могу задержаться, – сказал я. – Мне нужно разыскать одну квартиру.

– Смотрите, чтобы мою машину не угнали.

Я повесил трубку.

Через пару секунд запищал второй мобильник, и я открыл крышку. Номер абонента был скрыт, а сообщение представляло собой восемь заглавных букв, разделенных двумя тире. Я нажал цифры, которые соответствовали буквам, вместо тире подставляя нули. Трубку сняли на втором звонке.

– Алло? – Голос был низкий и какой-то ненатуральный. Парень явно использовал голосовой модулятор.

– Я слышал, у вас есть доступ к информации, – произнес я. – Верно.

– Меня интересует кража автомобиля «Мазда-Миата» в Атлантик-Сити. Дело не раскрыто, об угоне было заявлено недели две назад.

В трубке стало очень тихо, как будто разговор прервался, но нет. Так работает голосовой модулятор. Он понижает естественный голос человека на несколько октав. Дешевые аналоги модуляторов в момент паузы усиливают фоновые шумы. Но мой собеседник пользовался дорогой моделью, которая полностью глушит фон, и ты слышишь мертвую тишину.

Голос на другом конце провода произнес:

– Есть два совпадения.

– Говорите.

– Зеленая «миата» 2009 года выпуска угнана в Маргейте восемь дней назад, белая «миата» 1992 года угнана вчера из центра города в Боргате.

Вторая машина не годилась. Слишком старая, чтобы ее протекторы совпали со следами на аэродроме, да и дата угона была неподходящей.

– Расскажите о первой, – попросил я.

– «Мазда-Миата», 2009 года, темно-зеленого цвета, номерной знак Нью-Джерси – икс-зет-ви – девяносто три эйч. Угнана с автостоянки возле Джером-авеню-парк восемь дней назад, в одиннадцать ноль-ноль. В последний раз была замечена вчера, около полуночи.

– Хорошо, – сказал я. – Можно удалить запись?

– Сделано. На жестком диске сохранится на случай, если когда-нибудь будут искать. Что-нибудь еще?

– Да, еще кое-что.

– Быстро.

– Можете сказать, кто заявил об угоне?

– Да, – ответил голос. – Человек по имени Гарри Тёрнер.

Проклятье!

Морено и Риббонс угнали одну из машин Волка и использовали ее для кражи. За каким чертом они это сделали? Мне это казалось совершенно бессмысленным. Мысль лихорадочно работала в поисках разумных объяснений, но ничего путного в голову не приходило. Может, Морено и Риббонс пытались пустить полицию по ложному следу? Если так, то это было несусветной глупостью. Или они выполняли приказ Маркуса? Нет, маловероятно. Чего они добились бы этим угоном? Разве только еще больше разозлили бы Волка.

Тупик.

Мне надо было ехать в нору Риббонса, но какое-то время я бесцельно мотался по городу, пытаясь проветрить мозги. Я жевал и пережевывал информацию, словно кусок жилистого мяса. Мозаика упорно не желала складываться в единую картину.

Я слишком глубоко погрузился в раздумья, а когда очнулся, то в зеркале заднего вида увидел белый «мерседес». Машина была с тонированными стеклами, но благодаря яркому солнечному свету я разглядел одинокий силуэт водителя. Голова едва торчала над приборной панелью, а руки лежали на руле в позиции «без пяти три». Лица не было видно, но, собственно, это мало что меняло. Я и так знал, что в машине человек Волка.

Как быстро! Я рассчитывал, что Волк выйдет на меня не раньше чем через пару часов. Впрочем, я был даже рад, что они снова сели мне на хвост. Раз они следят за мной, значит, я на правильном пути.

Я не стал отрываться от слежки и позволил ему тащиться за мной через весь город. Я поехал на юг. Он поехал на юг. Я свернул налево. Он свернул налево. Я как будто сознательно облегчал ему жизнь. Ехал медленно, заранее включал поворотники. Выбравшись на окраину, покатил вдоль побережья, свернув на узкое двухрядное шоссе, петлявшее по необитаемой болотистой низине, расчерченной протоками. Хотя на шоссе были и другие машины, белый «мерседес» предпочитал следовать именно за мной. Вскоре мы оказались в какой-то богом забытой глуши, и даже те редкие машины, что сопровождали нас в пути, куда-то исчезли. На дороге остались только он и я. Нас разделяло футов пятьдесят. Вокруг – ничего, кроме океана. Я не прибавил газу. Я вовсе не собирался отрываться от него. Нет.

Я хотел задать ему несколько вопросов.

Конечно, будь у меня оружие, ситуация значительно упростилась бы. Еще лучше, если бы все происходило не при свете дня, когда нас мог увидеть кто угодно. Дорога была пустынной, но на ней в любую минуту мог появиться случайный автомобиль. В этом и заключалась проблема. Мой план предусматривал выполнение ряда условий. И меньше всего мне хотелось, чтобы на меня настучал какой-нибудь добрый самаритянин, позвонивший по номеру 911 и вызвавший наряд полиции. Черт возьми, даже если мой план сработает, это не делает его менее рискованным. Мне не нужны лишние жертвы. По крайней мере, из числа тех, кто не сделал мне ничего плохого.

Я посмотрел на часы. Без четверти восемь утра. Бог ты мой! Мы уже почти час колесим неизвестно куда и неизвестно зачем.

Я убрал ногу с педали газа и позволил автомобилю катиться свободно.

Трюк, который я задумал, был чрезвычайно прост. На дороге мы были одни. Допустим, я останавливаюсь – скажем, забарахлил двигатель. Водителю белого «мерседеса» придется выбирать. То ли продолжать движение, оставляя меня позади и, значит, теряя из виду, то ли тормозить. В последнем случае стычка неизбежна. Я приготовился к разговору с водителем «мерседеса».

Мой автомобиль дрейфовал с минуту. Дорога была ровной и гладкой. Когда скорость снизилась до десяти миль в час, я включил аварийку и вырулил прямо на середину дороги. Ударил по тормозам и остановился. Двигатель заглох.

Я следил за «мерседесом». Он будто споткнулся, увидев меня посреди дороги. Вот он, момент истины! Водителю предстояло принять решение: то ли ускориться, то ли затормозить. Расстояние между нами быстро сокращалось, и «мерседес» уже занимал почти все зеркало заднего вида. Он определенно не собирался останавливаться. Взял правее, чтобы объехать меня, и прибавил газу. Поравнявшись со мной, он нажал на клаксон, словно говоря: да пошел ты!

И тут я ударил по газам.

Под капотом у «Бентли-Континенталь» пятьсот шестьдесят лошадей, двигатель с двойным турбонаддувом, развивающий скорость до двухсот миль в час. Что и говорить – стоило мне утопить педаль акселератора, и машина рванула так, будто шла на таран. Водитель «мерседеса» запаниковал. Он резко вывернул руль влево, чтобы избежать удара, но вместо этого влетел в ограждение со стороны берега. Автомобиль на мгновение завис двумя колесами над обрывом, но металлические перила не выдержали: он нырнул носом вниз и покатился прямо в воду.

Я остановился у обочины и вышел из машины.

Первые несколько дней после убийства Харрисона мы провели в напряжении. Убийство копа – это, пожалуй, худшее, что может случиться во время подготовки операции. Правоохранители ловят убийцу своего с особым рвением, не жалея сил и средств. Раскрываемость убийств в сравнении с другими преступлениями в принципе выше, что уж говорить, если убит коп… Такие дела всегда доводят до конца. Без вариантов. И это известно каждому уголовнику, даже с куриными мозгами.

Конечно, мы не знали наверняка, что Харрисон действительно коп. Белый, европейской внешности, вряд ли он служил в малайской полиции. Зато вполне мог оказаться платным информатором или агентом Интерпола или даже ФБР. Если так, то нас ждали очень крупные неприятности. Едва труп с подобного рода удостоверением коснется земли, надо бежать как можно дальше и прятаться как можно лучше.

Так мы и поступили.

Мы разбежались.

После инцидента не прошло и четырех часов, а члены нашей команды уже обрубили всякую связь с миром. Каждый из нас оставил один-единственный включенный мобильник – на случай, если позвонит Маркус, – но звонить друг другу мы не имели права. Для подобных ситуаций у нас существовал особый порядок, одобренный единогласно. Мы решили затаиться на шесть дней. Если Маркус даст сигнал возобновить подготовку ограбления, мы возьмемся за дело. Если он с нами не свяжется, мы по-тихому уберемся из страны. Но не раньше, чем через шесть дней. А пока задача у нас была одна: не высовываться. Из норы разрешалось выползать только для того, чтобы купить воды и продуктов. Ни телефонных звонков, ни интернета, ни шопинга, ни разговоров. Ни с кем не общаться, никому не писать, не оставлять никаких следов своего существования. Если забыл взять с собой бритву, значит, будешь ходить небритым. Мы в последний раз собрались в отеле «Мандарин Ориентал» сразу после убийства Харрисона. Шел сильный дождь, и было темно, как вечером. Элтон Хилл сидел на диване в углу и набивал рюкзак пачками пятидесятидолларовых банкнот. Остальные сгрудились вокруг стола для видеоконференций и обсуждали, что нам делать. Пока я описывал, что произошло в Хайлендзе, многие сочувственно кивали. Все сошлись во мнении, что я поступил правильно, пусть и несколько опрометчиво. Мы разработали новый план действий. Через шесть дней либо возвращаемся к работе, либо разлетаемся по разным странам, чтобы больше никогда не встречаться.

По окончании совещания мне хватило полминуты, чтобы сложить свои вещи и убраться из отеля. Пистолет лежал у меня под подушкой, рюкзак стоял возле двери. Я закинул его на плечо и вышел из номера. В лифте мы спускались вместе с Анджелой, снова глядя, как сменяют друг друга цифры на световой панели. Я нервничал, потому что нам не удалось связаться с Маркусом. У меня из головы не шла эта история с банкой мускатного ореха. Анджела коснулась моей руки. Мы посмотрели друг другу в глаза. Еще несколько мгновений, пока не откроются двери лифта, мы могли оставаться самими собой. Она улыбнулась и сказала:

– Эта работа по банку действительно так много значит для тебя?

– Она для меня – все, – сказал я.

– Тогда я с тобой, – сказала она. – Я поддержу тебя, что бы ни случилось.

После этого уже не нужны были никакие слова. Мы молча доехали до первого этажа. Двери лифта мягко раздвинулись перед нами.

В свою нору я добирался кружным путем. На такси по Джалан-Ампанг до центра, а оттуда – до Джалан-Герейя. Я снимал комнату в маленьком домике за прачечной с намалеванной от руки вывеской. Прибыв на место, я убрал пистолет под подушку, сумку поставил у двери, а сам сел на край кровати, уставился в стену и просидел так около часа. День постепенно угасал. Стемнело, но я не зажигал света. Тишина стояла такая, что я слышал, как в душевой кабине капала вода. Моя нора была пустой, убогой, бедной и дешевой. Такой, какой должна быть идеальная нора. Минимум необходимого и ничего лишнего. Я закрыл глаза и провалился в сон.

Нора – это не просто укрытие. Это место, где грабитель психологически готовится к предстоящей операции. Люди все разные. Одни так нервничают, что накануне весь вечер блюют, истекают потом и божатся, что больше ни за что не возьмутся за эту проклятую работу, но утром просыпаются свежими как огурчик и совершенно спокойными. Другие старательно накручивают себя, вспоминая детские обиды, издевательства отца, измены бывших жен – в общем, все, что способно здорово завести. К началу операции степень озлобленности у них достигает таких величин, что они ради заветной добычи готовы идти буквально по трупам. Есть и такие, кто заполняет целые тетради списками того, что купят на украденные деньги, – этими движет жадность. Кто-то медитирует. Но результат всегда налицо. Каждый справляется со страхом, и к началу операции все предельно собранны и решительны. Пожалуй, нора – не столько тайное укрытие, сколько моральное убежище.

Все шесть дней я переводил «Науку любви» Овидия. Закончив, несколько раз перечитал свой перевод. Он получился тяжеловесным, каким-то кондовым. Я поднес зажигалку к уголку тетради и смотрел, как огонь пожирает мои слова. Потом выбросил пепел в мусорную корзину. Моим переводам не хватало легкости. Как я ни старался, мне не удавалось вдохнуть в слова жизнь. Они только притворялись живыми, но, стоило перенести их на бумагу, мгновенно умирали.

На шестой день я получил от Маркуса текстовое сообщение. Просто заминка. Будь готов к пятнице.

Помню, я испытал облегчение. Конечно, происшествие в Гентинг-Хайлендзе продолжало меня смущать, но известие о том, что ограбление все-таки состоится, меня взбодрило. Я все сделал правильно, твердил я себе. Я должен был убить Харрисона.

В этом я был абсолютно прав. Ошибся я в другом.

Я не убедился в том, что он действительно умер.

Перевернутый «мерседес» представлял собой малоприятное зрелище – груда дымящегося металла в паре футов от полосы прибоя. Крышей он зарылся в прибрежный песок; задние колеса лениво вращались в воздухе под каким-то странным углом. Если бы не резкий запах моторного масла и жженой резины, можно было подумать, что он тут давным-давно. Он уже как будто вписался в местный пейзаж. На нешироком песчаном пляже, отделявшем океан от шоссе, громоздились здоровенные валуны; повсюду, куда ни глянь, наблюдались следы человеческой жизнедеятельности. Бутылки из-под кока-колы. Сигаретные пачки. Целлофановые пакеты. Волны бились об изувеченный автомобиль, поднимая вверх хлопья белой пены вперемешку с мусором.

Я прикрыл рукой глаза, прячась от ослепительного сияния океана, и всмотрелся в линию горизонта, протянувшуюся от пирсов далекого Бордуока до тонувшего в туманной дымке северного берега. Судя по всему, на этот заброшенный пляж давненько никто не заглядывал. Мне в лицо летели соленые брызги. В принципе мне ничего не стоило просто развернуться и уехать. Если водитель погиб, его тело обнаружат не раньше чем через несколько дней.

Но парень из «мерседеса» пришел в себя. И начал кричать.

Хотя для крика ему не хватало воздуха. Звуки, которые он издавал, больше напоминали бульканье. Поскольку машина перевернулась, голова водителя оказалась у самой воды, и с каждой новой волной дышать ему становилось все труднее. Оставь я его в таком положении, он захлебнулся бы в считаные минуты.

Я медленно спустился с насыпи и подошел к воде. Водительская дверь здорово увязла в песке, так что мне пришлось поработать ногой как домкратом. Я уперся в песок и потянул за ручку. Дверь открылась наполовину и наглухо застряла.

Парень был еле жив. Пристегнутый ремнем безопасности, он не мог даже пошевелить головой. Я просунул руку в приоткрытую дверь и расстегнул ремень. Водитель упал на руль и забился, как рыба на крючке. Ухватив за воротник, я вытащил его голову из воды. По лицу у него текла кровь – осколками стекла порезало левый глаз. Щиколотка была как-то неестественно вывернута – очевидно, сломана. Я взялся поудобнее, выволок тело из машины и уложил на песок.

И увидел пистолет.

Под курткой у него была «беретта» калибра девять миллиметров с глушителем. Не успел я его отпустить, как он потянулся к оружию. Сумел расстегнуть кобуру и даже схватился за рукоятку пистолета, но дальше дело застопорилось. Мешал шестидюймовый глушитель, навинченный на ствол пистолета. Извлечь «беретту» из кобуры, да еще лежа на спине, оказалось не так просто. Я сжал кулаки и врезал ему в солнечное сплетение. Он обмяк и захрипел. Пистолет выпал из кобуры, и я ногой отпихнул его в сторону. Парень тут же потянул за ним руку, так что мне пришлось наступить ему на сломанную щиколотку. Вопль, который он издал, мало походил на человеческий.

Я поднял «беретту», прицелился и выстрелил в песок, рядом с его головой. Раздался негромкий хлопок – будто кнут щелкнул, и тихо лязгнул затвор, выплевывая гильзу.

Парень понял, что сопротивление бесполезно, и, корчась от боли, завалился на спину. Его сотрясали приступы кашля. Он какое-то время отхаркивал соленую воду и кровавую мокроту, пока не восстановилось дыхание. Впрочем, говорить он по-прежнему не мог. Должно быть, стеклом ему порезало язык. В уголках рта пузырилась кровавая пена.

Я внимательнее присмотрелся к нему. Белый, с заурядной внешностью. На крутого мачо явно не тянет, несмотря на кожаную куртку. Глаза светло-голубые, лицо круглое. Такого скорее примешь за обычного курортника, чем за члена банды нар-которговцев. Я схватил его за воротник. Куртка треснула по шву, и из-под дорогой кожи показались тюремные татуировки. Потускневшие голубовато-черные отметины, гангстерские метки, полученные за кровь, пролитую в Мариенвилле, Бейсайде или где-нибудь еще. На левом плече красовалась черная свастика размером с серебряный доллар. Рядом – истекающее кровью сердце с четырьмя слезинками. Я плюнул и оставил его лежать на песке.

На какое-то мгновение стало тихо. Океанский бриз нес с собой крики чаек. Боец Волка плакал кровавыми слезами. Кровь сочилась из рассеченной брови и стекала по щеке на шею, впитываясь в ткань рубашки. Он закашлялся и выплюнул зуб и кровавый сгусток.

– Ты даже не представляешь, до чего я люблю такие минуты, – сказал я.

Он закрыл глаза. Я присел рядом с ним на корточки, ухватил его за щеку и развернул лицом к себе. Не знаю, на самом ли деле он плакал, – слишком много было крови.

– Слышишь? Я их обожаю, – повторил я. – У тебя на лице сейчас все написано. Я – твоя последняя надежда. Ты ведь боишься смерти. Сейчас тебе плевать, сколько денег у тебя на карточке, сколько ты должен за ипотеку и сколько сигарет осталось у тебя в пачке. Нет. Теперь твой мир – это я и пистолет.

Я постучал по его груди глушителем. Парень дышал хрипло и надсадно и безотрывно смотрел на меня широко открытым здоровым глазом.

Я покосился на покореженный автомобиль. В воздухе пахло соленой водой и бензином. Я вдыхал этот запах и упивался им. Он был странно знакомым, но я все никак не мог сообразить, что он мне напоминает. Я выдохнул и перевел взгляд на раненого.

– У меня только один вопрос, – сказал я. – Думаю, ты сам знаешь какой.

– Следящее устройство, – просипел он вместе с кровью.

И потянулся рукой к карману. Убедившись в том, что он лезет не за оружием, я не стал ему мешать. Он достал простой черный мобильник, как ни странно, работающий. На экране высвечивался фрагмент карты. Голубая стрелка указывала наше точное местонахождение.

– Откуда идет сигнал?

– От тебя, – сказал он.

– Один из моих мобильников?

– На тебе жучок.

Я взял у него из рук телефон и повертел его. Положение стрелки не изменилось. Должно быть, они задействовали GPS-трекер. Волку ничего не стоило подсунуть его мне в одежду или в один из сотовых телефонов. Мне доводилось видеть GPS-тре-керы размером с пуговицу. Профессиональным устройствам не нужен даже собственный источник питания. Они неделями работают на батарейке для слухового аппарата, а местонахождение объекта слежения определяют с точностью до пятна размером с большое кресло. Я вздохнул и снова приставил пистолет к его груди.

– Я не собираюсь тебя убивать, – сказал я. – Но хочу, чтобы ты понял меня правильно. Я не мучаюсь угрызениями совести, убивая таких, как ты. Мне это раз плюнуть. Но тебя я оставлю в живых. Считай это моей благодарностью. Видишь ли, еще вчера в самолете, когда я летел сюда, боялся, что работа окажется слишком легкой. Я думал, что вот сейчас сойду с трапа, разыщу украденные деньги и никаких приключений. Так что это даже хорошо, что вы нарисовались, парни. Если бы не ты, разве испытал бы я сегодня такой кайф? Для меня сейчас все краски ярче заиграли. Воздух стал приятнее на вкус. Даже песок под ногами мягче. Тебе такой наркотик и не снился.

Я вдавил дуло ему в живот и свободной рукой обшарил карманы. В левом кармане брюк лежал черный кожаный бумажник, а в нем – водительские права на имя Джона Гримальди. Рост шесть футов, домашний адрес в Вентноре. Ему было чуть за тридцать. Права выданы несколько лет назад. На фотографии он выглядел почти красавцем. Я забрал права и швырнул бумажник ему на грудь.

– Сейчас они слушают меня? – спросил я.

– Не знаю.

– Надеюсь, что да. Но даже если не слушают, ты-то, Джон, меня слышишь. Постарайся запомнить, что я сейчас тебе скажу. Рано или поздно Волк тебя найдет. Будет спрашивать, о чем мы говорили. Я хочу, чтобы ты кое-что ему передал. И вот что ты ему скажешь. Я не принадлежу никому. Я не человек Маркуса и его человеком тоже не буду. Сюда я приехал исключительно потому, что последние полгода тупо просидел в четырех стенах в ожидании, что подвернется что-нибудь интересное. Типа того, что происходит сейчас. Мне это интересно, понял? Я живу ради таких моментов. Если Волку надоело терять своих бойцов одного за другим, пусть оставит меня в покое. Или сделает мне разумное предложение. Такое предложение, которое покажется интересным.

Он с ужасом смотрел на меня здоровым глазом. Потом с готовностью закивал.

– Надеюсь, ты все хорошо запомнил, Джон, – сказал я.

Потом кинул взгляд на часы, прижал к его коленке дуло пистолета и нажал спусковой крючок. Хлопок выстрела эхом разнесся по воде. У Джона на секунду закатился его единственный зрячий глаз, и он потерял сознание от боли. Я взял его телефон, зашвырнул подальше в океан и по насыпи поднялся к «бентли», не забыв прихватить с собой пистолет.

Еще раз посмотрел на часы. Восемь утра.

Впереди еще двадцать два часа.

Я зарегистрировался в маленьком мотеле на окраине города. Клерк за стойкой даже не поднял на меня голову. Было раннее утро, и, хотя официальное время заселения еще не наступило, я получил ключ от номера. Несколько часов уединения было мне гарантировано.

После пары лет занятий таким ремеслом, как мое, дешевые мотели любому становятся вторым домом. Привыкаешь к некоторым мелочам. К Библии Гедеона на одном и том же месте. Постельному белью одного и того же производителя. Неизменному запаху свежеструганой сосны, сквозь который вскоре упорно пробивается затхлая мускусная вонь. В этой комнате пахло нашатырным спиртом. Я втянул носом воздух, опустил жалюзи и накинул на дверь цепочку. У меня было чувство, что я вернулся домой. Запершись, я выгреб из сумки мобильные телефоны. Проверить их на передатчики GPS не составляет труда. Если «жучок» спрятан в «железо», найти его проще простого. В телефонной трубке не так много лишнего места. Если проблема в софте, его можно отключить – достаточно извлечь батарею. Я проверил меню интерфейса и убедился, что встроенных передатчиков в моих аппаратах нет. Потом снял задние панели и изучил каждый на наличие начинки. По очереди вынимал батарейки, сим-карты, фрактальные антенны и карты цифровой памяти. Все выглядело как обычно, поэтому я вернул все на место. Разобравшись с телефонами, я лег на кровать и задумался. Очевидно, что они следили за мной каким-то другим способом. Интересно каким.

Чтобы создать шумовой фон, я включил душ. Вода текла из труб хилыми струйками и с завыванием. Я на полную громкость врубил телевизор. Вряд ли они поставили жучок с прослушкой, но рисковать не хотелось. После того, что случилось в Гентинг-Хайлендзе, я маниакально боялся скрытых микрофонов. Пришло время тщательно исследовать содержимое сумки и одежду. Чтобы прицепить ко мне жучок, человеку Волка не требовалась особая ловкость рук. Я встал перед зеркалом в ванной и ощупал себя. Вывернул наружу все карманы. Опустошил сумку, пролистал даже «Метаморфозы». Ничего.

Я долго и пристально смотрел на себя в зеркало. После двух дней без сна и нормальной еды я действительно начинал выглядеть на свой придуманный возраст. Пожалуй, Джек Мортон немного устал. Пора меняться. Я протер запотевшее зеркало. Грим в жарком влажном воздухе потек.

Я разделся и встал под душ. По всему предплечью тянулись синяки, которые оставил Алексей, пытаясь вырваться из моей железной хватки. Они уже понемногу чернели.

Выйдя из душа, я насухо вытерся полотенцем, достал косметичку с гримом и воткнул в уголок зеркала водительское удостоверение с фотографией парня из «мерседеса». Вгляделся в лицо и попытался скопировать его испуганное и в то же время нагловатое выражение. У него были глубоко посаженные глаза и бледная кожа. Хоть он и жил в курортном городе, загар к нему не лип. Настоящая белая ворона.

– Они прицепили к тебе «жучок», – произнес я его голосом.

Я дважды повторил фразу, добиваясь идеального сходства. И вскоре почувствовал, как с меня сваливаются лишние годы. Я задышал полной грудью. Ощущение молодости усилилось. Плечи расправились, глаза заблестели. Суставы избавились от артритной дрожи, улыбка утратила стариковскую мудрость. Я подвигал руками, чувствуя мощь молодой мускулатуры. Когда я заговорил, в моем голосе звучал мягкий местный акцент.

– Меня зовут Джон Гримальди, – представился я.

Всем другим цветам Джон предпочитал черный. В такой кожаной куртке, как у него, не стыдно было бы показаться в самом модном клубе. Похоже, он соглашался потеть, лишь бы не испортить свой имидж стильного парня. Я слегка подкрасил волосы черной краской, обильно смазал их гелем и уложил. Потом взял косметический карандаш и подрисовал «вдовий утес» – треугольник, острием вниз спускающийся на лоб.

– Меня зовут Джон Гримальди, – произнес я. – Но вы можете звать меня Джеком. Я из Атлантик-Сити, Нью-Джерси. Специалист широкого профиля. Ну, врубаетесь?

Между тем мысли о «жучке» не давали мне покоя. Пока он со мной, я в опасности. Следующая посланная Волком бригада бойцов уже не будет сидеть у меня на хвосте. Теперь он даст им задание меня убить. Как только они выйдут на этот богом забытый мотель, мне конец. Я знал всего одно место, где мог бы спрятаться.

Аккуратно сложив, я упаковал в сумку вещи. Ключ от номера оставил под ковриком у двери и пошел к «бентли».

Установить местонахождение автомобиля проще простого. Большинство моделей оснащено встроенными маячками, позволяющими разыскать машину в случае угона. Можно поставить и дополнительный маячок, обнаружить который очень трудно из-за его миниатюрных размеров. Прежде чем садиться за руль, я обошел «бентли», ощупывая рукой бамперы и решетку радиатора. Залез под сиденья, открыл бардачок и багажник.

Устройство я нашел, когда встал на колени и заглянул под заднюю стойку. Белая коробочка размером два на три дюйма в прочном прорезиненном кожухе была прикреплена к шасси и мерцала зеленым огоньком в зазоре между левой нишей и колесом. Проклятье!

Меня продал Александр Лейкс. Я выругался и покачал головой. Должно быть, он метил все мои машины. Иначе не объяснить, как Волку так быстро удавалось выйти на мой след. Чем больше я об этом думал, тем больше убеждался, что мой вывод верен. Конечно, Лейкс работает на Волка. Как и все в этом чертовом городе.

Я срезал коробочку ножом. Она почти ничего не весила. Затем просунул лезвие ножа в щель пластиковой коробки и держал, пока сигнал не сдох, о чем возвестил погасший огонек. Я посмотрел на часы. Одиннадцать утра. Я пробыл в мотеле три часа.

Впереди было еще девятнадцать.

Я и представить себе не мог, какой катастрофой обернется это ограбление. О том, что происходило в дни, предшествовавшие операции, я практически забыл, зато помню, что во мне уживались сразу два чувства – уверенность в успехе и страх. Что и говорить, страх – это тоже часть нашей работы. Только псих не боится прийти в банк с оружием. Но каждый из нас не в первый раз принимал участие в подобной операции, и у меня не было оснований полагать, что я вдруг дам слабину. Мне казалось, я досконально изучил план действий, устройство банка и людей, с которыми предстояло работать в одной связке. Мне казалось, я проанализировал допущенную ошибку и просчитал сопряженные с ней риски. Если б я только знал…

В назначенный день, в семь часов утра, за мной заехал рулевой. Он забирал меня в условленном месте недалеко от моей норы. На его стареньком фургоне красовалась реклама фирмы по мытью окон – на малайском, английском и арабском языках. Машины подобных компаний свободно разъезжают по деловому центру города. Парковщики и охранники относятся к ним вполне дружественно: все понимают, что висеть на веревках на высоте сорокового этажа, отмывая грязные окна, удовольствие небольшое. Элтон – он был в черных перчатках, в зубах сигарета – кивнул мне, и я забрался в фургон через заднюю дверь.

План был следующий: рулевой собирает нас из разных точек города, мы делаем свое дело и тут же сматываемся из страны. После инцидента в Хайлендзе риски возросли, но мы с этим смирились. На сбор команды ушел целый час. Анджелу подхватили в грузовом порту за отелем «Краун Плаза». Винсент и Манчини ждали нас на автобусной остановке в деловом квартале, под билбордом с рекламой очередного сотового телефона. Джо Лендис и Сю Мэй завтракали в кофейне на окраине. Настроены мы были скорее оптимистично – все, кроме Анджелы. Обычно перед началом операции она беспрерывно болтает, но в то утро была холодна и сдержанна; смотрела в окно и жевала никотиновую жвачку. Меня так и подмывало заговорить с ней, но я понимал, что момент неподходящий. Ей хотелось тишины. Мы припарковались на пустынной автостоянке неподалеку от здания «Банка Уэльса» и начали переодеваться. Винсент, Манчини и я должны были играть роль охранников. Мы надели шапки с фирменным логотипом и темные очки. Поверх костюмов натянули мешковатую форму мойщиков окон. Скинуть ее мы собирались в лифте, за двадцать секунд, чтобы на нужном этаже выйти уже в своей одежде. Манчини закрепил под мышкой нейлоновый чехол для обреза. Я смотрел, как он достает из сумки дробовик, заряжает магазин четырьмя ярко-красными патронами с картечью и прячет в чехол. Туда же отправился патронташ с маленькими, но мощными гранатами со слезоточивым газом. Просторный комбинезон удачно скрывал весь боезапас. Манчини достал коробку с патронами и распихал их по шести карманам.

– И сколько нам здесь ждать? – спросила Сю.

– У тебя что, часов нет?

– Я имею в виду, чего мы ждем?

Анджела протиснулась вперед и ткнула пальцем в спутниковый телефон на приборной доске.

Не могу сказать точно, сколько мы так просидели, но ожидание явно затянулось. Мы чувствовали запахи друг друга. Смазка и бензин, сигареты и алкоголь, чеснок, кориандр и черный перец. В тесноте усиливался каждый шорох. Элтон достал сигарету, но Джо Лендис тотчас накрыл рукой его зажигалку.

– Ты хоть представляешь, сколько у меня в сумке нитроглицерина?

Рулевой скорчил гримасу и выбросил незажженную сигарету в окно.

– Что, теперь и не покурить, пока все не кончится? – спросил он.

– На, держи, – сказал Винсент. – Специально для тебя припасли.

Манчини достал из кармана небольшую ампулу и высыпал на картонную коробку из-под патронов с четверть грамма кокаина. Пальцем разделил порошок на дорожки и одну занюхал. Следующим был Винсент, затем очередь дошла до Джо и Элтона. Я молча наблюдал за ними, пока кокаин не исчез с поверхности коробки.

Спутниковый телефон на приборной доске ожил и завибрировал. Никто не ответил на звонок; все ждали, когда он замолчит. Это Маркус пересылал подтверждение точного времени начала операции. Если бы у нас возникли проблемы, мы должны были снять трубку и сообщить ему о них. Например, в случае непредвиденной задержки он просто скорректировал бы график. Когда звонки смолкли, мы уже точно знали, сколько осталось до точки невозврата.

Две минуты.

Элтон включил зажигание и выехал со стоянки. До банка было рукой подать. Идея проникнуть в здание через служебный лифт родилась у нас с Анджелой после того, как мы в нем побывали. Ровно через тридцать секунд наш фургон уже спускался по пандусу в подземный гараж небоскреба. Охранник на воротах беззаботно махнул рукой, пропуская нас: как я уже упоминал, мойщикам окон везде дают «зеленый свет».

Мы спустились на нижний подземный уровень и припарковались в темном закутке неподалеку от служебного лифта. Элтон выключил фары, и в салоне стало темно. Теперь нам предстояло ждать прибытия первого инкассаторского броневика. Стрелки моих наручных часов с синей тритиевой подсветкой призрачно мерцали в темноте.

Одна минута.

Я многое выяснил заранее. У служебного лифта имелись некоторые особенности. Поскольку хранилище находилось на тридцать пятом этаже, доставка ценностей создавала определенные проблемы. Вот для их решения в банке и оборудовали служебный лифт. Если бы инкассаторские машины останавливались на улице, то мешки с деньгами пришлось бы таскать через вестибюль и поднимать на обычном лифте, что было сопряжено с известным риском. Поэтому они заезжали в подвал, прямо к дверям лифта. Требования безопасности обеспечивали установленные в лифтовой шахте датчики движения, а сам лифт, изготовленный из закаленной стали, был сконструирован так, что открывался только на подземном и тридцать пятом этажах. На случай непредвиденной остановки между этажами в кабине имелся спутниковый телефон экстренной связи с королевской полицией Малайзии. Подъемный механизм был снабжен двумя высокопрочными хромированными тросами. Лифт запирался на магнитный сейфовый замок, благодаря чему вероятность того, что в кабину прорвется посторонний, сводилась практически к нулю. Внутри – на самый крайний случай – имелось четыре ручных аварийных тормоза. Перед тем как начать подъем, инкассатор вводил в считывающее устройство свою идентификационную карту, и то же самое одновременно делал находящийся наверху сотрудник банка. Плюс ко всему они смотрели друг на друга через телекамеру. Кроме заведующего хранилищем и инкассаторов, изнутри кабину лифта не видел никто. Сам я видел только схему. Это был один из самых защищенных в мире лифтов. Но нам удалось раздобыть себе входной билет.

В фургоне было темно и душно. Джо барабанил пальцами по чемоданчику с инструментом для взлома замков. Он нервничал. Мы все нервничали.

Тридцать секунд.

Послышался шум приближающейся машины. Я задрал голову и посмотрел в мутное квадратное оконце в задней двери фургона. Автомобиль представлял собой дешевую старую модель, созданную на базе пикапа «Форд F550», покрытого броней толщиной в полдюйма. Пуленепробиваемое лобовое стекло разделили перегородкой, оставив в дверцах и корпусе некоторое количество амбразур и защитив покрышки от проколов, но не от пуль. В Штатах перевозить деньги на таком драндулете не стал бы ни один уважающий себя банк, но малайцам было не до жиру. К тому же в те времена высокие технологии еще не затронули процедуру доставки наличных в такой степени, как это происходит сегодня. В мире гаджетов пять лет – это ведь целая эпоха. А тогда еще не было ни магнитных пластин, ни передатчиков GPS, ни цветных видеокамер – всего того, что превращает сегодняшние бронеавтомобили в неприступные крепости. Единственной технологической новинкой в том бронеавтомобиле была портативная радиосвязь, так что грузовик мог исчезнуть на целых тридцать минут, не вызывая никаких подозрений.

Внутри сидели трое: водитель, инкассатор и охранник. Водитель по инструкции оставался в кабине и не глушил двигатель на случай экстренной эвакуации. Инкассатор выгружал деньги на тележку, рядом с оружием в руках стоял охранник. Мы разузнали все, что смогли, об этих парнях. Водитель – стриженный под ноль, как новобранец, – в команду попал недавно, меньше полугода тому назад, а из пистолета стрелял только на учениях. Зато инкассатор – угрюмого вида тип с глазами-щелочками – был настоящим профи. Он работал уже пять лет, и работа эта, судя по всему, составляла смысл его жизни: у него не было ни жены, ни девушки, с родственниками он почти не общался. Развозил деньги по банкам и конторам и тем был счастлив. Охранник в этой тройке был самым молодым, хотя и более опытным, чем водитель.

Броневик остановился, и водитель, не заглушая мотора, поставил его на ручной тормоз. Охранник распахнул пассажирскую дверцу, вышел из машины, огляделся и дважды условным стуком постучал в заднюю дверь. Она открылась, и инкассатор подтолкнул к охраннику большой голубой нейлоновый мешок с ценным грузом.

Десять секунд.

Я слышал, как тикают, унося секунды, мои часы. Рядом, шумно дыша, сидела Анджела. Не то чтобы она нервничала, вовсе нет. Просто готовилась к началу операции, насыщая организм кислородом. Я, не отрываясь, смотрел на броневик и лифт.

Инкассатор передал охраннику еще два мешка с деньгами, и тот поставил их на пол. Инкассатор на мгновение скрылся в фургоне и снова появился, уже с небольшой тележкой, которую спустил вниз. Водитель закурил, протянул руку к кнопке кондиционера, регулируя температуру в салоне, чуть приоткрыл дверцу кабины и выглянул наружу: убедиться, что все в порядке. Через секунду инкассатор спрыгнул на пол, и мы увидели у него на плече – о ужас! – черную автоматическую винтовку с коллиматорным прицелом «Рефлекс». Этого мы уж точно не ожидали.

Пять секунд.

Это была «джи-36». Самое страшное для нас оружие, не считая полицейских вертолетов. За две секунды «джи-36» выпускает десятка три пуль, и каждая из них с легкостью пробьет наши подержанные бронежилеты. Это означало, что малейшая оплошность с нашей стороны обернется гибелью. У меня перехватило дыхание.

Время вышло.

Анджела подала сигнал.

Винсент и Манчини с обрезами в руках выпрыгнули из задней двери фургона и синхронно, как нападающие в футболе, рванули к броневику. Манчини приставил обрез к инкассатору, Винсент взял на мушку водителя. Те даже опомниться не успели.

– Не двигаться! – крикнул Винсент по-английски и повторил команду на ломаном малайском. Водитель, в висок которому упирался ствол, выронил сигарету и поднял руки.

Двое других не спешили сдаваться. Манчини вынужден был держать обоих, а у инкассатора на спине болтался автомат. Манчини перевел оружие на охранника, и инкассатор, пользуясь моментом, потянулся к автомату. Но он не успел. Манчини шарахнул его по голове прикладом. У инкассатора из носа хлынула кровь, и он, шатаясь, попятился. Автомат соскользнул с его плеча и закатился под грузовик. Охранник поднял руки.

Мы с Сю выпрыгнули из фургона.

Задача, стоявшая перед Сю, – нейтрализовать заложников – не отличалась особой сложностью. Обычно слово «заложник» вызывает в воображении веревки или наручники, но, что ни говори, это устаревшие методы. Сколько потребуется веревок, чтобы связать, скажем, тридцать человек? Ну, пусть не тридцать, пусть трех? Не могу сказать точно, но знаю одно – очень много. Сю предложила гораздо более элегантное решение: безыгольный инжектор. Это медицинский прибор в форме пистолета, который под давлением впрыскивает в кожу пациента, не травмируя ее, нужный препарат, мгновенно попадающий в организм. Ни крови, ни иголок, ни риска заразиться гепатитом или СПИДом. Безыгольный инжектор работает чисто и быстро. Сю подбежала к водителю, которого держал на прицеле Винсент, и прижала наконечник инжектора к коже у него под подбородком. Раздался приглушенный хлопок, похожий на пневматический выстрел. Транквилизатор подействовал через пару секунд. Водитель обмяк, словно застреленный. Только что он был в сознании, и вот уже – в отключке. Он накренился всем телом и повис вниз головой в приоткрытой двери броневика. Сю кинула инжектор Манчини. Тот прицелился и всадил инкассатору со сломанным носом дозу прямо в переносицу. Парень дернулся и рухнул на пол. Я тем временем успел крепко ухватить за воротник охранника. Манчини перебросил мне инжектор. Я прижал охранника к броневику, свободной рукой достал у него из-за пояса и отшвырнул подальше пистолет.

Все вместе заняло не больше пятнадцати секунд.

Я приложил наконечник инжектора к шее охранника, рядом с яремной веной.

– Я не хочу причинять тебе боль, – сказал я, – но я это сделаю, если буду вынужден. Меня интересуют только деньги банка, которые, кстати, застрахованы. Если сделаешь все, что я скажу, не пострадаешь, понял?

Он смотрел на меня отсутствующим взглядом.

– Как зовут сотрудника, который сегодня дежурит? – спросил я.

Он забормотал по-малайски. Голос у него был скрипуче-визгливый, как у тюленя. Я ударил его головой о броню автомобиля. Он сморщился и мелко заморгал.

– Я знаю, что ты понимаешь по-английски, – сказал я.

– Он говорит, что не хочет умирать, – перевела для меня Сю.

– Тогда пусть слушается. Как зовут дежурного? Ну!

Парень обмяк у меня в руках. От страха он буквально ошалел. Я видел в его глазах страх, но это не был страх смерти. Он просто не понимал, что с ним происходит.

Я убрал инжектор с его шеи и поднес к переносице.

– Последний шанс, – сказал я.

– Его зовут Ден Онпан, – пробормотал он.

– Какого цвета сегодня кодовая карта?

– Красная.

– Спасибо, – сказал я. Нажал на спуск и всадил ему между глаз дозу транквилизатора. Парень сделал неловкий шаг вперед и коснулся своего лба. Казалось, он был удивлен, что еще жив. В следующую секунду у него подкосились ноги, и он начал оседать вниз. Я подхватил его, чтобы он не ударился головой, и положил на пол. Он уже был без сознания.

Я снял у него с пояса связку карт доступа и нашел красную. Парень был примерно моего возраста, роста и комплекции. Я сорвал с него бейсболку с логотипом службы инкассации и надел себе на голову. Подобрать грим оказалось делом несложным. Главное в любом облике – это глаза. С помощью подводки и косметического скотча я изменил себе разрез глаз, добиваясь максимального сходства с оригиналом, и пониже опустил козырек бейсболки: если и остались кое-какие шероховатости, их не будет видно. Проблему с цветом кожи решил автозагар. О том, чтобы стать жгучим брюнетом, я позаботился заранее. Мое преображение было настолько полным, что обнаружить подмену мог бы только очень наблюдательный человек. Окажется ли таким сотрудник банка по ту сторону экрана?

Да, это был мой выход. Мне предстояло убедить Дена Онпана в том, что я тот самый охранник, которого он на протяжении последних трех лет видел чуть ли не каждый день, – иначе двери лифта не откроются. Я напрягся, оживляя в памяти его голос. Бейсболка и костюм, конечно, работали на меня, но ведь остается еще манера говорить и двигаться… Я сделал глубокий вдох.

И нажал кнопку вызова. Маленький экран рядом с лифтом засветился, и на нем возникло лицо солидного джентльмена в дорогом костюме. Я приветствовал его по-малайски – эту фразу я оттачивал очень долго, пока не добился идеального произношения.

– Kantung-kantung, – сказал я. Это значит «мешки».

– Сколько на этот раз? – радостно произнес он по-английски.

– Я не знаю. Все запечатано, опись у водителя.

– Как твоя жена?

– Бывало и лучше, – сказал я.

Я поднял красную карту с кодом. Ден Онпан сделал то же самое, и мы одновременно поднесли их к считывающему устройству.

– Лифт пошел. Поднимайтесь, – сказал Ден.

– Хорошо, – сказал я. – Ждем.

Я ехал по полученному от Маркуса адресу, когда зазвонил один из телефонов. Потянувшись к пассажирскому сиденью, я выудил из сумки аппарат и посмотрел на номер. Вместо цифр на экране высветились крупные синие буквы: ФБР. Я откинул крышку телефона и пристроил трубку на плече, прижав ее щекой.

– Да? – произнес я. – Это вы?

– Алло? Кто это? – раздался голос Ребекки Блекер.

Черт! Я совсем забыл, что перевоплотился в Джона Гримальди. – Это я, – снова заговорил Джек Мортон.

– У вас был другой голос.

– Вы же знаете, на что способен хороший имитатор.

– К сожалению, – сказала она. – У вас большие неприятности, Джек.

Я не уловил в ее голосе ни угрозы, ни особой злобы – скорее торжество, как будто мы играли в шахматы и она только что сделала гениальный ход. Исчезла даже хрипотца заядлой курильщицы. По ее тону я догадался, что источником упомянутых неприятностей выступала она сама.

– Сначала хорошая новость. Мы с вами скоро увидимся, – продолжила она. – Но есть и плохая. Полиция Атлантик-Сити выписала ордер на ваш арест.

– В самом деле? И в чем же меня обвиняют?

– Вас разыскивают в связи с двойным убийством, совершенным прошлой ночью. Сегодня утром в солончаках найдены трупы двух мужчин с огнестрельными ранениями. Оба убиты выстрелами в голову, один – практически расстрелян в упор. Автомобиль, на который вы меня вчера навели, принадлежал одному из убитых. Полиция полагает, что между вами и этим двойным убийством существует связь.

– И это все, что сегодня требуется, чтобы получить ордер на арест? – усмехнулся я. – Да я вообще не бывал в тех местах.

– Это серьезно, Джек. Вы убили тех парней?

– Я не люблю убивать, – сказал я.

Послышался вздох, а вслед за ним – стук. Кажется, Ребекка бабахнула телефоном обо что-то твердое.

– В конце концов, дело не в ордере. Захочу вас найти, найду. Имейте в виду: вас разыскивают по всем аэропортам и автострадам. Через час ваша фотография будет в каждой патрульной машине. А еще через три часа каждый офицер полиции в шести штатах будет знать, как вы выглядите.

– Где, черт возьми, они раздобыли мое фото?

– С камеры видеонаблюдения в аэропорту.

Я улыбнулся. Ребекка Блекер действительно неплохо вела свою партию. Скорее всего, ордер на арест организовала именно она. Чтобы получить его, полиция в Соединенных Штатах должна заручиться письменными показаниями под присягой, доказывающими факт преступления. Такие показания могла дать только Блекер, и наверняка она же навела на мысль воспользоваться фотографией с камеры наблюдения в аэропорту и связать меня с убийствами. Да что там говорить, только она знала о том, что я нахожусь в Атлантик-Сити. Она внесла меня в список разыскиваемых преступников, чтобы заставить играть по своим правилам. Что ж, должен признать, это был умный ход. Теперь у нее на руках козырь, который она может пустить в дело, если я откажусь помогать ей в расследовании.

– Что ж, вам не повезло, – сказал я. – Джек Мортон скрылся из города.

– Не смешите.

– Хорошо, ваша взяла, – сказал я. – Чего вы хотите?

– Я должна знать, где вы находитесь.

– Я все равно не скажу.

– Еще я хотела бы предложить вам сдаться полиции.

– Эта идея нравится мне еще меньше. И вообще, давайте начистоту, а? У вас есть ордер на мой арест. Поздравляю. Можно начинать торг. Я ведь все понимаю. Если бы вы хотели, чтобы полиция Атлантик-Сити меня арестовала, вы бы нашли меня по биллингу моего сотового, а не названивали бы мне. Вы умная женщина. Следовательно, вы хотите предложить мне сделку. Предлагайте.

– Почему вы думаете, что я не выяснила ваше местонахождение через биллинг?

Я поднял глаза к небу.

– Что-то не вижу над собой вертолетов.

– А что насчет патрульной машины?

– Хорошо, что сказали. Теперь я точно знаю, что это мне не грозит.

– Ладно, давайте о деле. Вот мое предложение. Отправляйтесь прямо сейчас в местное отделение ФБР. Оформите явку с повинной. Если окажете мне реальную помощь в раскрытии убийств в «Ридженси», обещаю, что два трупа в солончаках пройдут как самооборона. Если откажетесь, гарантирую два обвинения в убийстве при отягчающих обстоятельствах.

– Мечтаете увидеть меня в тюремной камере? Даже не надейтесь.

Я не хотел, чтобы мои слова прозвучали хвастливо, но получилось именно так, о чем я тотчас пожалел. Они выскочили сами собой. С другой стороны, в моей биографии пока не было ни одного ареста, и садиться за решетку из-за какого-то дурацкого ордера и не менее дурацкой полицейской облавы в мои планы уж точно не входило. Ребекка жаждет видеть меня в наручниках? Пусть попробует на меня их нацепить.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что делаете, – сказала Ребекка.

– Я не боюсь полиции.

– При чем тут полиция? Убитые мужчины работали на наркосиндикат Харрихара Тёрнера. Еще сегодня утром я думала, что на вас нет ничего особенного, только поджог одной из его машин. Но теперь люди Тёрнера мрут как мухи. Вы, кстати, не знаете, случайно, чем он занимался в прошлом?

– Слышал пару историй, – сказал я. – Почему вы хотите меня отмазать по самообороне?

– Эти двое давно под подозрением. Убивали людей, а трупы закапывали в солончаках.

– Ну, в таком случае мне больше нечего добавить.

– Если вы сдадитесь, я сумею вас защитить.

– Польщен, но нет. Как-нибудь уж сам за себя постою. Я вам попозже перезвоню, договоримся, где встретиться. Но в ФБР я не пойду и сотрудничать не стану. Меня вполне устраивает роль заинтересованного гражданина.

– Ничего у вас не выйдет. Вы в розыске.

– И благодарить за это мне следует вас, – сказал я. – Вы выписываете ордера на каждого, кто попадет под горячую руку?

– Только на тех, кого хочу поймать.

– Хорошо, – сказал я. – Обсудим это позже.

– Если вы не явитесь с повинной, наша следующая встреча состоится в зале суда.

Я бросил телефон в окно, и он перелетел через перила ограждения. Черт возьми, Ребекка Блекер была хорошим агентом. Я посмотрел на часы. Полдень.

Осталось восемнадцать часов.

Создание градостроительного проекта – не самоцель. Он разрабатывается для того, чтобы на карте города появились те или иные объекты: пригородная зона, жилой квартал, новый микрорайон и так далее и тому подобное. И проекты дешевого муниципального жилья можно только приветствовать, потому что они представляют собой альтернативу трущобам, но результат… Как ни прискорбно, он режет глаз. Кто не верит, пусть приезжает в Атлантик-Сити.

От проезжей дороги квартал типовых муниципальных домов отделял ряд низкорослых сосен, меж которых притулилась убогого вида детская площадка. Над шеренгой мусорных баков возвышался рекламный щит, призывавший граждан бежать за моментальными кредитами. Уличные фонари были перебиты. В дневное время это не имело значения, но вряд ли местные жители имеют привычку гулять здесь по вечерам. На пустой детской площадке царило примерно такое же оживление, как на кладбище.

Риббонс облюбовал себе убежище в дешевой гостинице бок о бок с пиццерией, фасадом глядевшей на помойку. На складном щите перед входом той же рукой, что трудилась над меню пиццерии, было начертано: «Отель “Кассандра”. Цветное ТВ, недельный тариф». Судя по всему, стойки регистрации здесь не было. Дверь щерилась прорезями почтовых ящиков с именами постояльцев. Оштукатуренные стены покрывали корявые граффити. Окна первого этажа были забраны железными решетками.

Даже богатые преступники предпочитают прятаться в дешевых норах. Бедняку легче сохранить анонимность. Владельцы трущоб не требуют кредитных карт, рекомендаций или удостоверений личности. Все, что им нужно, – это наличные за две недели вперед.

Я вошел в гостиницу.

Номер Риббонса располагался на втором этаже. Поднявшись по короткой лестнице, я попал в грязный, тускло освещенный коридор. Табличка с номером была прибита гвоздем прямо над дверным глазком. Возле ручки виднелись следы взлома. Кто-то явно пытался вскрыть врезной замок при помощи отвертки и грубой физической силы. Первым не выдержало натиска деревянное полотно, за ним поддался и стальной засов. Все ломается, главное – поднажать. Я отступил на шаг.

Полиция не имеет привычки взламывать замки отверткой. Если копы, явившиеся с обыском, не застают жильца дома, в девяти случаях из десяти они открывают дверь ключом, позаимствованным у соседей или домовладельца. Если ключа нет, используют отмычку. И только исчерпав все возможности мирно проникнуть в жилище, копы или зовут на подмогу пожарных, или вышибают дверь. Но они идут на это в самом крайнем случае, да и картина в результате получается совсем другая. Нет, здесь явно работала не полиция. Но кто же меня опередил?

Я оглядел коридор. Взламывать замок отверткой – занятие шумное. Соседи наверняка что-то слышали, хотя вряд ли вмешались. Из-за двери напротив доносился звук включенного телевизора. Сегодня соседи не вызывают полицию. И не спешат друг к другу на выручку.

Я вытащил пистолет Гримальди, проверил глушитель и осторожно толкнул дверь левой ногой. Она распахнулась с отвратительным скрежетом – словно ногтем провели по школьной доске. Я остановился на пороге. Одна комната, ванная, кухня. Перед старым цветным телевизором – раскладушка. От вертикальных решеток на окнах на полу лежали длинные тени. Я заглянул в стенной шкаф и в холодильник.

Пусто.

Я убрал пистолет и закрыл за собой дверь.

Риббонс оказался аккуратистом. Я ожидал увидеть ворох смятых газет, груду коробок из-под пиццы и батарею пивных жестянок, но ошибся. В норе было чисто, как в тюремной камере. Голые стены; небольшой черный чемодан фирмы «Самсонит»; постельное белье сложено в изножье раскладушки; возле двери – завязанные пакеты с мусором. В помещении пахло моющими средствами, как будто здесь совсем недавно устроили генеральную уборку.

Я начал осматривать вещи. Сорвал с раскладушки простыни. Вытащил из комода ящики. Обшарил кухню. Рядом с холодильником стояла электрическая плитка, в раковине лежали сковородка, ложка, вилка и нож. В мусорном ведре валялись две пустые банки из-под лапши с курицей. Я проверил каждый кухонный ящик. Чисто. Из кухни прошел в ванную. На умывальнике стояла коробка с бритвенными лезвиями, но самой бритвы, как и крема для бритья, не было. В душевой кабине лежал кусок мыла в упаковке. Под умывальником я нашел бутыль моющего средства и пару рулонов туалетной бумаги. В углу зеркала, между стеклом и рамой, были вставлены фотография пожилой темнокожей женщины – мать Риббонса? – и визитная карточка агента по продаже недвижимости с выведенным синими чернилами телефонным номером. Я вытащил. На обороте было написано: «Блю Викториан, Виргиния».

Наркоманы – виртуозы по устройству тайников. Существуют особые магазины, где продаются всякие прибамбасы для наркоманов: банки с двойным дном, внешне неотличимые от обычных емкостей для сыпучих продуктов, или тюбики с кремом для бритья с потайным отделением для кокаина. Номер в мотеле открывает для изобретательного нарка массу возможностей. Зелье можно спрятать за холодильником. Под лотком для овощей. В бачке унитаза. В светильнике под потолком. Мысленно следуя по этому списку, я обыскал все углы. Потом вернулся в комнату и принялся за чемодан Риббонса. Я не стал утруждать себя разгадыванием шифра замка. Просто положил чемодан на раскладушку и растягивал молнию до тех пор, пока она не треснула.

В чемодане лежал дешевенький кольт тридцать восьмого калибра. Старая модель, матово-черного цвета, со спиленным зубом курка. Их еще называют «пистолетами под подушку». Спиленный зуб не цепляется за наволочку, так что можно спать, не опасаясь, что во сне случайно вышибешь себе мозги. Рукоятка была обмотана двойным слоем клейкой ленты. За оружием явно не ухаживали – кое-где проступила ржавчина. Регистрационный номер если и был, то не оставил по себе следов. Я проверил барабан – шесть патронов на месте – и выбросил бесполезные медяшки в помойное ведро. Рядом с пистолетом лежал увесистый черный цилиндр – в обхвате с банку газировки, но вдвое длиннее, с четырьмя отверстиями на концах: три с одной стороны и одно с другой. Я узнал этот предмет.

Супрессор для «узи».

Глушитель – понятие условное. Никакое оружие не стреляет бесшумно: газы, которые, расширяясь, выталкивают пулю, на выходе из ствола ломают звуковой барьер. Супрессор охлаждает и абсорбирует часть этих газов, поэтому выстрел сопровождается менее громким звуком. Впрочем, даже с хорошим супрессором – вопреки тому, что показывают в кино, – не получишь эффекта бесшумности, когда звук выстрела больше напоминает удар плеткой или шлепок. Назначение супрессора не в том, чтобы не поднимать лишнего шума при стрельбе. Им пользуются, чтобы поберечь уши стреляющего.

Под супрессором лежала одежда. Свитер. Пара спортивных штанов. Вязаная шапочка. Майка. Пара поношенных кроссовок. Две пары джинсов. Я закрыл чемодан и еще раз оглядел комнату. Ни телефона. Ни компьютера. Ни денег. Ни пакета с туалетными принадлежностями. Я проверил карманы одежды. Ничего.

Риббонс берег свою нору.

Впрочем, судя по всему, он прожил здесь недолго. Самый отъявленный уголовник постарается повесить на стену постер из любимого кинофильма, а в ванной положить запасную зубную щетку. Что до Риббонса, то он даже не распаковал чемодан, который так и остался стоять возле раскладушки. Он был готов покинуть убежище в любую минуту.

Знакомая картина. Примерно так же выглядело мое собственное логово.

Я достал из кармана мобильник, вбил нужные цифры и нажал зеленую кнопку вызова. Трубка молчала. На экране промелькнуло сообщение о том, что связь прервана. Я проверил, тот ли номер набрал. Нет, ошибки быть не могло. Возможно, абонент заблокировал входящие звонки. Я уже собрался убрать телефон назад, когда меня осенило.

Трудно описать это ощущение. Я почти поверил, что так и уйду из норы Риббонса ни с чем, но вдруг в голове из уже знакомых фрагментов сам собой сложился пазл. Карта города, которую я выучил наизусть. Таблетки и деньги в рюкзаке Риббонса. Гнутая ложка для героина в расстрелянном «додже». Номер, записанный на обороте визитки риелтора. «Узи» и глушитель, оставленные в разных местах. Загадочная история про маленькую девочку, рассказанная Волком. Виргиния.

Я набрал телефон Маркуса.

В трубке раздались длинные гудки.

– Вы позвонили в «Пять звезд», – произнес знакомый голос со среднезападным акцентом.

– Мне нужен Маркус. Это Призрак.

Возникла пауза: он понес телефон боссу. Я слышал каждый его шаг. Слышал доносившиеся из кухни металлические звуки.

Наконец в трубке раздался голос Маркуса:

– Джек?

По тону я понял, что он на грани нервного срыва.

– Маркус, я знаю, где деньги.

Я изложил ему свои догадки. В Соединенных Штатах каждый дом, выставленный на продажу, имеет свой номер. Это не номер дома в почтовом адресе, а кадастровый номер. Выставляемый на рынок объект недвижимости получает шести– или семизначный номер, что позволяет каждому риелтору точно его идентифицировать. Например, агент из Филадельфии может работать с домами в Атлантик-Сити, и для этого ему совершенно не обязательно туда мотаться.

Однако с тех пор, как экономика начала медленно, но верно погружаться в известную субстанцию, на рынке скопилось сотни тысяч никому не нужных домов. Все продают, никто не покупает. Прежде всего это касается недвижимости, заложенной без права выкупа. На таких домах висит табличка «Продается», проходят месяцы, и они начинают потихоньку гнить. Подобный заброшенный дом – идеальное укрытие после ограбления. Конечно, его еще надо найти, но дело упрощается, если выйдешь на какого-нибудь нечистоплотного риелтора или сотрудника отдела банковской собственности, готовых сдать дом «в аренду» на короткий срок и без всякого оформления.

Семь цифр на обороте визитной карточки обозначали вовсе не телефонный номер. Это был номер дома в кадастре. А Виргиния – не только имя штата. Так же называется авеню в Атлантик-Сити.

– У тебя есть подтверждения? Хоть какие-то? – спросил Маркус.

– Сейчас поеду и все проверю.

– Мне мало обещаний. Я хочу услышать, что деньги у тебя и ты зарыл их так глубоко, что ни один экскаватор не откопает.

– Это не займет много времени, – сказал я. – Во всяком случае, на месте Риббонса я бы отправился именно туда.

– Риббонс – не ты. Не сравнивай свои мозги с его.

– И в мыслях не было.

Маркус молчал. Я представил, как он в задумчивости кусает губы.

– Волк больше не доставлял тебе неприятностей?

– Последние несколько часов все тихо.

– Если что, дай мне знать. Мне не терпится поскорее разделаться с Восточным побережьем.

– Понял.

Я нажал отбой и вытащил из телефона батарею. Выходя из гостиницы, выбросил ее в урну. Мобильник разломал на части и бросил обломки в решетку водостока.

Я вернулся к машине, завел мотор и включил на приборной доске навигатор. Следовало точно рассчитать маршрут. Нажимая кнопку за кнопкой, я рассматривал панораму города, снятую с воздуха. Вдоль и поперек изучив авеню Виргиния, достал из сумки новый мобильник и включил его. Экран засветился, и я набрал номер Волка. Послышались гудки – один, два, три.

– Алло?

– Алло, – произнес я в ответ, – кто говорит?

Это был не Волк. Голос на том конце провода был хриплый и скрипучий. Да и связь оставляла желать лучшего. Я ждал, когда исчезнут помехи, но напрасно. В трубке шуршало и скрипело.

– Никто. А ты кто, черт возьми? – рявкнул голос.

– Призрак. Хочу поговорить с Волком.

– Он не будет с тобой разговаривать. Зато, когда найдет, переломает тебе все кости.

– Он захочет со мной поговорить.

– Ты знаешь, что ты ходячий покойник?

– Да. Но очень богатый покойник.

Повисла пауза.

Парень шумно задышал. В следующее мгновение телефон как будто потерли об какую-то ткань. Еще через миг он перекочевал в другие руки, и звук дыхания изменился.

– Чего ты хочешь? – прозвучал голос Волка.

– Заключить с тобой сделку.

Воцарилось молчание. До меня доносилось лишь тихое невнятное бормотание – собеседники на том конце провода что-то обсуждали между собой. Связь по-прежнему была неважной – слов не разобрать. Что говорил Волк, я тоже не слышал – наверное, он прикрыл трубку рукой.

– Ты что, смерти ищешь, Призрак? – наконец сказал он.

– Хочешь знать, в чем суть моего предложения?

– Пошел к черту! Ты что, думаешь, что можно убить двух моих парней, искалечить третьего, угробить две мои тачки и остаться в живых? Ты совершил свою последнюю ошибку, Призрак. Я собственноручно утоплю тебя в болоте.

– Повторяю. Я предлагаю тебе сделку.

– Через десять секунд я повешу трубку и отдам своим ребятам приказ доставить мне твое сердце в стеклянной банке.

– У меня есть то, что тебя интересует. Я готов предоставить тебе шанс это «что-то» получить. Ты можешь отказаться, но, думаю, согласишься, потому что иначе тебя ждут очень большие неприятности. Скажешь мне «да», выиграешь. «Нет» – проиграешь.

– С чего ты взял, что я стану иметь с тобой дело после всего, что ты натворил?

– С того, что я знаю, где деньги, а ты не дурак. Ты умный.

– Умный, как только тебя увидит, всадит тебе пулю промеж глаз, – сказал Волк. – Умный знает, как ты опасен, и уберет тебя первым, пока ты сам его не убрал.

– Есть и вторая причина, – невозмутимо продолжил я.

– Что там еще?

– Еще больше, чем наказать меня, ты мечтаешь уничтожить Маркуса. Я могу помочь тебе осуществить эту мечту.

– Ты слишком самонадеян, Призрак.

– Ну и что, если я прав?

Последовала короткая пауза. При всей своей жесткости Волк был человеком неглупым и мыслил рационально. Все эти страшилки и угрозы выполняли функцию ширмы, а на самом деле все это время он напряженно размышлял. Он понимал, что я прав. Не я был его головной болью. Вероятность сделать Мар-куса моим врагом вмиг заставила бы его забыть о трех трупах и двух сгоревших автомобилях.

– У тебя другой голос, – сказал Волк.

– Я его изменил.

– Чего ты хочешь?

– Двести тысяч долларов наличными или облигациями на предъявителя.

– Рехнулся, – фыркнул он.

– Это мое предложение.

– Ты о себе слишком высокого мнения. Я мог бы предложить тебе жизнь в обмен на голову Маркуса.

– Угрозами ты от меня ничего не добьешься. Я играючи ушел от твоих людей там, в солончаках. Сомневаюсь, что тебе удастся меня поймать, даже если мобилизуешь всю свою гвардию. Короче. Хочешь убрать с дороги Маркуса, плати двести тысяч. Иначе я зарою деньги в какой-нибудь дыре, пусть себе взрываются. А сам тихо смоюсь. Вот такое у меня предложение.

– Я бы предпочел увидеть твой труп.

– Значит, ты слышишь меня в последний раз, – сказал я. – Передавай Маркусу привет. Из тюремной камеры. Ограбление я повешу на тебя.

– И как же ты намерен это провернуть?

– Я позабочусь о том, чтобы деньги оказались в нужном месте. Месте, связанном с тобой. Так что, когда они взорвутся, копы слетятся в твою богадельню, как ангелы в день Страшного суда.

– Ты что, думаешь, что можешь меня шантажировать?

– Да. Думаю, что могу.

Волк замолчал, что было странно. Он не просто замолчал, он перестал дышать.

– Алло? – произнес я.

– Я дам тебе сто тысяч, – сказал Волк.

– Двести. Это меньше чем пятая часть федерального груза. Не заставляй меня торговаться, Гарри. Мне ведь, собственно, на тебя плевать. Деньги уже у меня. Так что не пытайся диктовать мне условия.

– Это что, угроза?

– Зависит от твоего встречного предложения.

– Я дам тебе пятьдесят тысяч сегодня вечером и еще сто в понедельник. Хватит с тебя.

– Угу. Только я не собираюсь торчать в вашей дыре до понедельника. Двести тысяч сегодня вечером, или я ухожу.

– Банки уже закрыты, Призрак. Я не могу собрать столько кэша сразу. У меня же все в обороте. Я бабки под матрасом не держу.

– Да неужели? Тогда ты первый в истории наркодилер, не знакомый с проблемой, куда девать нал. Ты в курсе, что колумбийцы строят новые дома только ради того, чтобы было куда складировать деньги? Короче, ты слышал мою цену. И кончай этот базар.

– Сто пятьдесят сегодня вечером, и точка. Если хочешь больше, тогда чао. До встречи в аду.

Я выдержал паузу и сказал:

– Ну ладно, на жизнь мне хватит.

Волк то ли вздохнул, то ли хрюкнул от радости.

– Приходи через пару часов ко мне в «Атлантик Ридженси». Получишь свои деньги.

– У тебя номер в «Ридженси»? Какое совпадение.

– Ты, похоже, мне не доверяешь.

– Твой человек только что сказал, что ты мне кости переломаешь. Поэтому – конечно нет, не доверяю. Ну вот ни капли.

– У меня есть заброшенный стрип-клуб на углу Кентукки-авеню и бульвара Норт-Мартин-Лютер-Кинг. Можем встретиться там.

– Я сам выберу место, – ответил я.

– Ты сегодня прямо-таки нарываешься на неприятности, Призрак, – сказал Волк. – Бросай свои штучки, а? Или ты соглашаешься на мои условия, или мы ставим на этой сделке крест. Если ты думаешь, что я испугался, то жестоко ошибаешься. В общем, так. Ты приходишь в мой клуб один и приносишь федеральные деньги. Иначе в следующий раз будешь смотреть на меня через черный пластик. Что скажешь?

Я выдержал долгую паузу – чтобы он помучился.

– Дешево ты отделался, – наконец сказал я.

Двухэтажный дом Риббонса стоял на Норт-Виргиния-авеню, в пятнадцати кварталах от Бордуока. Я нашел его быстро. От «Ридженси» его отделяло не больше двадцати кварталов, плюс я знал, где искать. Как ни странно, местечко оказалось очень миленькое. Окажись я здесь случайно, сроду бы не подумал, что здесь обосновался такой тип, как Риббонс. Широкий тротуар обрамляли шеренги низкорослых сосен, шелестя на ветру кронами. Здесь жили люди, имеющие постоянную работу, медицинскую страховку и пенсионный счет. Детишки их привыкли играть в собственном садике. Как ни странно, Риббонс спрятался у всех на виду, в таком месте, где никому не пришло бы в голову искать наркомана в бегах с продырявленной пулями шкурой.

Прокатившись вверх и вниз по улице, я наконец увидел голубой дом, выстроенный в викторианском стиле. Я припарковался напротив, вышел из машины и зажмурился от слепящего солнца. Дом пребывал в плачевном состоянии. От былой его красоты не осталось ничего. Входная дверь, как и большая часть окон, была забита фанерой. На изъеденном солью и разрисованном граффити деревянном щите с надписью «Продается» даже внимательный глаз уже не нашел бы имени риелтора. Со стен клочьями свисала облупившаяся краска. В выбитых окнах второго этажа гулял ветер. Картина была до того неприглядной, что я даже присвистнул.

Как спец по тайным убежищам, я не мог не похвалить Риббонса за выбор. Во-первых, частный дом пользуется конституционной защитой от обыска, что позволяло Риббонсу затаиться в его стенах на какое-то время, не привлекая к себе внимания. Во-вторых, не существовало никаких документальных следов, ведущих от него к этому дому. Единственный, кто был в курсе, – это риелтор. Получивший, добавим, щедрую взятку. Наконец, в-третьих, дом не вызывал подозрений, потому что располагался в квартале достаточно благополучном, чтобы не быть на заметке у полиции, но не настолько респектабельном, чтобы соседи заинтересовались новичком. Одним словом, идеальное место.

Возле дома стояла угнанная Риббонсом темно-зеленая «Мазда-Миата».

Машине определенно досталось. Разбитые фары, простреленная левая дверца… От улицы «мазду» закрывали кусты, и номеров я не разглядел, зато увидел на стекле водительской дверцы брызги крови и грязи. Итак, машина здесь – разумеется, пустая. По крайней мере, Риббонсу удалось доехать до этого дома. Не хотел бы я умереть в японском автомобиле.

Как я уже говорил, когда-то дом был красивым. Стены, оклеенные дорогими обоями с узором из экзотических плодов и цветов. Под потолком – богатая лепнина в виде вино-градной лозы. Но стены успели потемнеть и покрыться коричневыми потеками, а светильники кто-то расколотил. В углу бросалась в глаза надпись аэрозольной краской «Нет ничего сильнее привычки».

В доме было темно, жарко, сыро и пахло затхлостью. От моих шагов в воздух поднялись густые клубы пыли. Я чуть постоял, давая глазам привыкнуть к темноте, а потом щелкнул выключателем. Чуда, как и следовало ожидать, не произошло.

Но протянувшийся по ковру черный след от впитавшейся крови я разглядел.

И одновременно учуял мерзкий запах – вонь гниющей рыбы, фекалий и пороха. Кровавая полоса вела через короткий коридор, мимо гардеробной и ванной, в глубину дома. Казалось, будто кто-то разрисовал ковер окровавленной кистью.

Риббонс.

Его «калашников» опирался о дверной косяк. Затвор был в крови и остатках пороха. На полу разбросаны хорошо знакомые мне вещи. Латексная перчатка. Магазин от «кольта-1911». Пуля 7,62539 миллиметров. Черная лыжная маска.

Да, он был здесь.

Еще живой.

Когда я нашел Риббонса, он больше походил на труп. Еле дышал и смотрел остекленевшим взглядом. Но его грудь поднималась и опускалась, свидетельствуя о том, что жизнь в нем еще теплится.

– Воды, – не сказал, а прохрипел он пересохшими губами.

Он сидел в гостиной, привалившись спиной к стене, в луже крови. Кевларовый жилет и толстовка промокли насквозь. Лицо было мертвенно-бледным, ступни опухли. Он выглядел вполне безобидно и даже трогательно, если бы не сочившийся из глаз зеленый гной. Пуля прошла чуть выше пупка, пробив бронежилет. Две другие застряли в керамических пластинах: присмотревшись, я увидел сплющенные кусочки свинца. На стене, в том месте, где Риббонс осел на пол, остался кровавый потек. Кровь уже успела почернеть.

При ранении в живот обычно дольше пятнадцати минут не живут. Из желудка в кровь попадает соляная кислота, вызывая кому и смертельную реакцию. Однако эта пуля до желудка не добралась. Ее полет замедлил бронежилет. Она застряла в жировых тканях и не задела кишечник, но с каждым вздохом Риббонса медленно продвигалась все ближе к желудку.

Часов двадцать назад его еще мог бы спасти очень хороший хирург. Но не теперь. Лицо Риббонса уже утратило краски жизни. Гноящиеся глаза говорили о том, что организм охвачен сепсисом. Подтверждением тому служили и хрипы в легких. Смерть подошла к Риббонсу совсем близко.

– Коп? – прошептал он.

– Нет, – сказал я. – Меня прислал отец.

– Воды, – сказал он. – Пожалуйста.

Я не ответил. Просто стоял и смотрел на него.

– Воды.

Я выглянул в коридор. Ты пришел за деньгами, напомнил я себе. Где же они? В коридоре я ничего похожего не заметил.

– Пожалуйста, – снова произнес он. – Воды.

На лице и руках Риббонса запеклась кровь. Губы у него были сухие, как песок. Он безотрывно смотрел на меня остановившимся взглядом.

– Пожалуйста, старик, – сказал он.

– Куда ты дел деньги, Риббонс?

– Пожалуйста…

– Сначала деньги, – сказал я.

Риббонс молчал. Потом пошевелил пальцами, указывая на коридор. Я повернул голову и проследил за его жестом, потом поднялся и пошел в глубь дома. В спальне стояли каркас старой кровати и комод, но комната все равно выглядела нежилой, даже хуже, словно населенной мрачными тенями. Риббонсу так и не довелось ее обжить. Мне стало не по себе.

Я пробирался в темноте едва ли не на ощупь. Через трещины в фанере проникал солнечный свет, расчерчивая пространство красными лазерными лучами. Вдали шумело оживленное шоссе.

Деньги лежали в кладовке.

Запачканный кровью синий кевларовый мешок. Я поднял его и направился к двери, но у самого порога остановился. Риббонс с великим трудом перевел на меня глаза. Он сидел, словно придавленный грудой кирпичей, и самое малое движение стоило ему нечеловеческих усилий. Губы шевелились, но беззвучно. Возможно, он молился.

– Воды… – снова простонал он.

– Хорошо, – сказал я. – Сейчас принесу.

Я на минуту оставил его одного. Кухня располагалась через две двери от гостиной, сразу за столовой. Я прошел в темное помещение и включил водопроводный кран. Некоторое время он издавал рычанье и дребезжал, но потом отплевался, и в раковину полилась вода. В поисках какой-нибудь посудины я открыл кухонные шкафы, но они зияли пустотой. Пришлось набрать воды в пригоршню. Риббонс увидел, что я несу, и мелко задрожал.

– Пожалуйста, – произнес он.

Я выругался и опустился рядом с ним на колени, прямо в лужу крови и рвоты. Я поднес пригоршню к его губам; вода потекла ему в рот и побежала по подбородку. Он пил и все не мог напиться. Попросил еще. Я еще раз сходил на кухню и принес еще воды. Говорить с ним мне было не о чем, так что я просто смотрел, как он пьет. Но вот он напился. Мы оба молчали. В тишине слышно было, как скрипит и бормочет что-то старый дом. Риббонс попытался сфокусировать на мне взгляд.

Потом прошептал:

– Дозу…

– Одна пуля прошла, – сказал я. – Ты умираешь.

Он еле заметно качнул головой и снова дернул пальцами. Я проследил за его взглядом, устремленным в угол комнаты, на черную нейлоновую сумку, до которой ему было не дотянуться.

– Дозу… – повторил он.

Я придвинул к себе сумку. В ней лежала коробка с медицинскими перчатками, зажигалка и шприц. Скривившись от боли, он показал на боковой карман. Внутри оказался завязанный узлом целлофановый пакетик, а в нем – крошки коричневой субстанции, по текстуре напоминающей тесто.

– Дозу, – выдохнул Риббонс.

Я держал в руках полграмма героина.

– Прошу тебя… – прохрипел он. – Дозу…

На свете не так много вещей, которые я ненавижу сильнее, чем героин. Я ненавижу его сильнее, чем мерзавцев, продающих в сексуальное рабство детей. Сильнее, чем насильников, убивающих беспомощных женщин. По силе эта ненависть и сравниться не могла с тем ужасным чувством, которое захлестывало меня, когда после долгого вынужденного одиночества я заново учился говорить: стоял перед зеркалом и заставлял свою гортань производить звуки, похожие на человеческую речь. Как я тогда ненавидел тех, по чьей вине онемел! Но героин я ненавидел больше. И вот я держал в руках эту пакость.

Я понял, что означала просьба Риббонса.

Доза его прикончит. Он потерял слишком много крови, чтобы организм смог усвоить наркотик. На человека в подобном состоянии обычная доза героина подействовала бы примерно так же, как бутылка текилы на умирающего от голода. Одна-единственная крупинка наркотика могла вызвать полную остановку дыхания. Риббонс просто задохнулся бы, раздавленный тяжестью собственного веса. Оставь я его истекать на этом полу кровью, его мучения продлились бы еще шесть-семь часов. Сделай я ему укол, он умрет через считаные минуты. Или секунды, если я неправильно рассчитаю дозу. А как я ее рассчитаю? Мне ни разу в жизни не доводилось отмерять героин.

Все это время Риббонс не сводил с меня налитых кровью глаз. Дышал он хрипло, с присвистом, и я слышал, как что-то булькает у него в горле.

– Если я тебя уколю, боль не пройдет. Ты потерял слишком много крови. Ты умрешь раньше, чем я извлеку иголку.

– Прошу, старик… – почти беззвучно прошептал он.

Я достал «беретту» с глушителем.

Одного выстрела в упор достаточно, чтобы остановить его страдания. Он даже не поймет, что произошло. Смерть наступит мгновенно. Я приставил дуло пистолета к его переносице. Риббонс покачал головой.

– Нет, – снова прошептал он. – Дозу…

Я колебался. Мне ничего не стоило всадить ему пулю в лоб. Я убивал и раньше и знал, как это бывает. Я оттяну, преодолевая его сопротивление, спусковой крючок; курок дернется к барабану; хлопнет выстрел, и мозги Риббонса растекутся по стене. Звук будет не громче щелчка выключателя. Риббонс ничего не почувствует. Другое дело – смертельная передозировка. Я понятия не имел, как долго продлится агония. Сколько героина колоть? Я убеждал себя, что не хочу давать Риббонсу дозу потому, что боюсь ошибиться. На самом деле это была пустая отговорка. В действительности все обстояло гораздо сложнее.

Моя мать умерла от передозировки героина.

Риббонс что-то прошептал, но слишком слабо, чтобы я мог разобрать его слова. Но его шепот вывел меня из оцепенения. Лужа крови под ним растекалась все шире. С каждой минутой она, как протечка в треснувшей трубе, увеличивалась на долю сантиметра. Губы Риббонса шевелились, но изо рта у него больше не вылетало ни звука. Возможно, он вел немой диалог с кем-то, кого здесь не было. А может, прощался – с жизнью и собой.

Вдох-выдох, вдох-выдох.

Я поднял пакетик с героином.

В нейлоновой сумке лежали столовая ложка и упаковка ватных палочек. Я выложил шприц, героин и ватные палочки на пол. Достал небольшое количество коричневого вещества, положил в ложку, пошел на кухню и капнул в ложку воды. Щелкнул зажигалкой и подставил пламя под ложку. Вода быстро закипела, растворяя героин. Я убрал зажигалку, подцепил с палочки немного ваты и опустил ее в ложку, используя как фильтр. Потом проткнул вату иголкой и осторожно набрал в шприц героинового раствора. Выпустил пузырьки воздуха и посмотрел на Риббонса. Он беззвучно, как рыба на песке, открывал и закрывал рот.

Я вытащил из брюк ремень и приблизился к нему.

Он положил правую руку мне между ног, испачкав мои брюки кровью. Я завернул ему рукав и медленно затянул ремень на предплечье. Постучал по руке, пока под кожей не показались вены. По всему предплечью тянулась дорожка следов от старых уколов. Я не сразу смог отыскать рабочую вену. Если бы я промахнулся и нечаянно впрыснул раствор в мышцу, его ждала бы еще более медленная и мучительная смерть, потому что героин начинает сжигать ткани.

Я воткнул шприц ему в руку. Иголка скользнула внутрь вены и уткнулась в темно-коричневую складку – как я понял, сюда он колол себя прежде. Я слегка оттянул назад поршень. В иглу попало немного крови, смешавшейся с мутной коричневой жижей.

– Давай, – прошептал Риббонс.

Мне больше нечего было ему сказать.

Я медленно давил на поршень, наблюдая, как краснеет поверхность кожи. Шприц опустел, я выдернул иглу и бросил на пол. Потом снял самодельный жгут. Все, дело сделано.

Смотреть, как умирает человек, тяжело. Через несколько секунд после укола Риббонс забыл о боли. Глаза у него широко открылись, будто он пробудился от сна, и из груди вырвался вздох облегчения. Всего миг – и от страдания не осталось и воспоминания. Зрачки сузились до булавочных головок, голова откинулась назад. Риббонс так напряженно смотрел в потолок, будто видел там самого Всевышнего. Впрочем, длилось это совсем недолго. И вот уже лицо Риббонса налилось красным, веки снова опустились. На теле выступили крупные капли пота. Еще через несколько минут тело обмякло, и сразу вслед за тем по нему волной прокатилась судорога. Глаза закрылись, голова упала на грудь. В уголках рта выступила пена. Я наблюдал за тем, как замедляется дыхание Риббонса. Дрожь наконец стихла. Это был конец.

Я сообразил, что стою на коленях в луже крови.

Вернулся к двери и подхватил синий кевларовый мешок. Внутри лежало чуть больше миллиона двухсот тысяч долларов наличными, сорок передатчиков GPS и семьдесят чернильных бомб. Я покинул дом и подошел к зеленой «Мазде-Миате».

На часах было четыре пополудни.

Оставалось четырнадцать часов.

Двери служебного лифта открылись. Как только мы оказались в кабине, Сю достала из сумки баллон черной аэрозольной краски, встряхнула его и пустила в глазок камеры наблюдения длинную черную струю. Даже если охранники заметили, что экран потемнел, остановить лифт после обмена данными с карт-ключей было невозможно. Мы поднимались наверх. Обратного хода не было.

Мы не теряли времени даром. Убедившись, что камера наблюдения вырублена, Винсент, Манчини и я опустились на колени и переоделись. У каждого из нас была своя маскировка. Манчини напялил мешковатую потертую армейскую куртку оливкового цвета и черную балаклаву. Винсент нацепил яркоголубой парик, худи и маску Рональда Рейгана. Я нарядился в черную рубашку и рыжую куртку; моя маска изображала Гая Фокса. Анджела оделась в простой брючный костюм синего цвета, закрыв лицо хоккейной маской. Джо Лэндис предпочел защитную маску сварщика, под которой нашлось место и для темных очков, а Сю – пластиковую: прозрачную, но надежно скрывающую черты лица. Планируя операцию, мы рассчитали время подъема лифта на верхний этаж – ровно минута и двадцать секунд. Более чем достаточно, чтобы успеть переодеться.

Маскарад был не просто частью шоу. В экстравагантном наряде грабителя запомнить труднее, чем в неприметной одежде. Маски и костюмы отвлекают внимание заложников. Чем ярче и нелепей наряд грабителя, тем лучше его запоминают заложники. И наоборот: вместе с костюмом улетучивается память о его обладателе. Снял прикид – и слился с толпой.

Я натянул белые латексные перчатки. Отпечатки пальцев у нас с Анджелой были стерты, но мы не собирались рисковать, оставляя какой-либо биологический след, даже смазанный. Без перчаток остался только медвежатник Джо Лэндис. Ему предстояло вскрыть банковское хранилище, для чего требовалась особая ловкость рук. Вместо перчаток он прихватил с собой пузырек нашатырного спирта, чтобы протереть все, чего ему придется коснуться. Пока мы возились с перчатками, он крепил стальную трубку к шестифутовому кислородному копью для резки металла.

Винсент толкнул меня локтем и протянул винтовку «джи-36», которую мы забрали из-под броневика, и пояс с полными магазинами. Я бросил на него многозначительный взгляд и повесил винтовку на плечо. Под маской, догадался я, он широко улыбается. Манчини с энтузиазмом поднял вверх большие пальцы. Оба были готовы задать им всем тут жару.

Я отвернулся к световому табло с мелькающими цифрами этажей и закусил губу. Двадцать пятый. Двадцать шестой. Каждый раз, когда появлялась новая цифра, раздавался еле слышный звонок. Двадцать седьмой этаж. Двадцать восьмой. Двадцать девятый.

У меня вспотели ладони под перчатками. Я всегда мандражирую перед налетом. Прикрыв глаза, я постарался мобилизовать весь свой запас злости. Мы почти прибыли.

Дзинь.

Лифт резко остановился. Двери открылись. Нас встречала заведующая хранилищем – молодая женщина. Увидев нашу компанию, она оцепенела от страха и выронила бумаги, которые держала в руках. Лица ее я не запомнил, но никогда не забуду, как она закричала. Я имею в виду не сам крик. В нем как раз не было ничего особенного: дикий вопль, прерванный рыданием. Странным было другое. При ограблении жертвы обычно начинают кричать через определенный промежуток времени. Чаще всего повисает зловещая тишина – все пребывают в шоке и боятся шелохнуться. Но не в этот раз. Не успели двери лифта открыться, как женщина заорала.

Я схватил ее за волосы и втолкнул в закуток кассы.

На самом деле нам ее вопль сыграл даже на руку. В Малайзии говорят на нескольких языках, а этот крик был понятен каждому без перевода. Служащие банка тотчас сообразили, в чем дело, даже те, кто не знал ни слова по-английски. Потому что едва женщина умолкла, как я вскинул винтовку, выпустил в потолок автоматную очередь и что есть мочи гаркнул:

– Никому не двигаться! Это ограбление!

То, что началось после этого, напоминало кинобоевик. Вооруженный обрезом Винсент перепрыгнул через пуленепробиваемую пластиковую перегородку и взял на мушку кассиров, приказав отойти в сторону и не прикасаться к деньгам. Тревожные кнопки располагались под столешницами, но, даже если бы среди кассиров не нашлось смельчака, готового нажать одну из них, оставались еще так называемые пассивные тревожные кнопки, которыми была оборудована каждая кассовая кабина. Как только из кассы вынимали последнюю банкноту, срабатывала сигнализация. Манчини в это время с обрезом наперевес быстро обходил весь этаж, сгоняя сотрудников банка в холл. Добравшись до двери пожарного выхода, он открыл ее, достал из патронташа гранату со слезоточивым газом и швырнул на лестницу. Через двадцать секунд лестничный колодец на два пролета вниз заволокло газом. Лестница не вентилировалась, так что любому, кто захотел бы по ней подняться, понадобился бы противогаз. Но этого Манчини показалось мало: он еще и запер дверь на велосипедный замок. С этой стороны ни попасть на этаж, ни удрать вниз стало невозможно. Сю прошла в холл и нажала кнопки вызова всех четырех лифтов. Два открылись сразу. Сю заклеила скотчем лазерные сенсоры, не дававшие закрыть двери вручную. Тем самым она обездвижила лифты; чтобы запустить их вновь, следовало либо сорвать клейкую ленту, либо воспользоваться специальным ключом для работы в пожарном режиме. Затем Сю замазала черной аэрозольной краской камеры наблюдения и осталась дожидаться, когда поднимутся два последних лифта, чтобы точно так же вывести их из строя.

Анджела побежала в служебную зону. Менеджер Ден Онпан сидел у себя в кабинете за стеклянной перегородкой. Он и пошевельнуться не успел, как она схватила его за шкирку и ударила головой о край стола. Он отключился и рухнул на пол. Мы называем этот трюк «встряской для мозгов». Мы всегда стараемся в первую очередь обезвредить того, кто представляет для нас наибольшую опасность. В этом смысле нет ничего лучше, чем долбануть его по башке. Даже легкий удар по голове подтверждает серьезность ваших намерений, а главное – полностью дезориентирует противника, лишая его способности мыслить рационально. Ден упал на пол, и Анджела, расстегнув на нем рубашку, сорвала висевшие на шее ключи от хранилища и депозитария. Она знала о том, что у него под крышкой стола тоже есть тревожная кнопка, поэтому выволокла его из кабинета и бросила в коридоре. Не терял времени даром и Джо. После вторжения не прошло и двадцати секунд, а он уже стоял на коленях возле двери в хранилище, быстро вынимая из сумки нужное оборудование. В двух шагах от него возник сотрудник хранилища – от ужаса он буквально оцепенел и вжался в стену. Манчини легонько повел в его сторону обрезом, приказывая отойти подальше.

Я забрался на ближайший стол и сказал:

– Мы пришли не за вашими деньгами. Нам нужны только деньги из хранилища. Они застрахованы, так что вы ничего не теряете. Если будете выполнять мои инструкции, останетесь целы. А теперь все на пол, живо, черт возьми!

Сю переводила мои слова на малайский, хотя это было необязательно. В деловых кругах, особенно в банковской сфере, английский служит универсальным языком общения. Мы не сомневались, что все служащие владеют им в достаточной степени, чтобы понять, о чем я говорю. Перевод был своего рода подстраховкой, дополнительной гарантией того, что в обстановке стресса мои слушатели не упустят ни одной существенной детали сообщаемой им информации.

Я держал на мушке согнанных в холл заложников. Когда у тебя в руках штурмовая винтовка, прибегать к вербальным угрозам излишне. Оружие красноречивее любых слов. Они смотрели на меня со страхом. Потом один за другим подняли руки и медленно опустились на колени. Кое-кого, правда, пришлось поторопить. Я прошел за стеклянную перегородку и вытащил из-под столов трех последних клерков из отдела обслуживания клиентов. Двое были азиаты, один – британец. Мы знали, что их рабочие места не оборудованы тревожными кнопками. Я толкнул их на пол, к остальным. Потом вернулся в офис проверить, не прячется ли там кто еще, и попутно вырвал из розеток телефонные шнуры. После чего дал знак Винсенту, что все чисто. Тот спрыгнул с кассовой стойки и погнал кассиров вместе с зареванной заведующей хранилищем к прочим заложникам. Манчини лично осмотрел каждого. Собственно, больше ему и делать-то было нечего, кроме как стоять, напустив на себя грозный вид. Клерки вели себя смирно, как стадо баранов.

Я по очереди обыскал их на предмет оружия, начав с Де-на Онпана. Торопливо ощупал его карманы, плечи, похлопал ботинком по щиколоткам. Убедился, что он чист, и перешел к другим. Мы понимали, что время работает против нас. Процесс обыска не занял и полминуты. В общей сложности у нас оказалось тринадцать заложников: два кассира, шесть клерков, двое посетителей и трое ребят из броневика, чьи тела мы собирались поднять чуть позже. Оружия не было ни у кого, хотя у большинства имелись бумажники и сотовые телефоны.

– Достаньте свои мобильники! – обращаясь к ним, сказал я. – Вытащите батареи. Сейчас каждый из вас подойдет вон к тому углу и бросит там свой телефон. Не пытайтесь звонить или посылать сообщения. Мы блокировали беспроводную связь, так что сеть все равно не ловится. Не злите нас понапрасну. Достали мобильники! Быстро!

Сю на всякий случай перевела сказанное на малайский язык.

Я внимательно следил за заложниками, пока они лезли за своими телефонами. На самом деле у нас не было глушителя сигнала, но почему бы не припугнуть эту публику? Сговорчивее будут. Пока все шло гладко. Один из служащих сказал что-то по-малайски, и Сю перевела: «У меня нет телефона». Я засомневался и лично проверил его карманы, но ничего не нашел. Тем не менее я попросил Манчини усыпить парня выстрелом из шприца. Мне не хотелось рисковать. Потом я подошвой раздавил все собранные аппараты.

– Чисто, – сказал я.

– Чисто, – сказала Анджела.

– Чисто, – откликнулись из-за кассовых окошек Сю и Винсент.

Джо приготовил к работе кислородное копье.

– Чисто.

Манчини огляделся по сторонам и поднял вверх большой палец. Чисто.

Я улыбнулся. Банк был наш. Я вдохнул полной грудью и выглянул в окно. Вдалеке искрились башни Петронас. Я посмотрел на часы. Мы уложились ровно в шестьдесят пять секунд. Самая легкая часть операции прошла успешно. Я снова сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, успокаивая учащенный пульс.

И тут закричала женщина.

Она стояла на четвереньках в самой середине группы заложников. Слезы катились по ее щекам, смешиваясь с тушью для ресниц, и черными ручьями стекали по щекам, пачкая одежду. У нее дрожали руки, лицо исказила гримаса боли. Я разглядел струйку крови, которая сбегала по виску к подбородку. Мне стало ее жаль. Я старался гнать от себя эту неуместную жалость, но ничего не мог с собой поделать. Я отвернулся, пытаясь отвлечься от ее криков, но безуспешно. Она мешала мне сосредоточиться. Казалось, она кричит, обращаясь лично ко мне, разве что по имени меня не называет. Я попросил у Манчини безыгольный шприц и выстрелил ей в шею. Спустя десять секунд она крепко спала, но это ничего не изменило.

Я чувствовал себя виноватым. Но в то же время меня распирало от сознания собственной силы.

Интересно, думал я, как скоро обнаружат труп Риббонса. Дом уже успел изрядно провонять, но соседей, судя по всему, это не слишком беспокоило. Скорее всего, Риббонса найдет риелтор, за взятку сообщивший ему этот адрес. Весь вопрос в том, когда именно он соберется к своему левому клиенту с «рабочим визитом». Через неделю, две, три? К тому времени, рассудил я, разложение трупа достигнет такой стадии, что лицо покойника станет неузнаваемым.

Я снова задумался о последней просьбе Риббонса. Перед смертью он мечтал об одном – получить дозу. При всем моем презрении к наркоманам я не мог его осуждать. У меня ведь тоже есть зависимость, и не менее разрушительная.

Я подошел к «Мазде-Миате». Распахнул дверцу, и меня чуть не вывернуло от смрада. Так воняет протухшая рыба или мясо. Я сделал глубокий вдох. Сиденье было перепачкано кровью Риббонса, но за два дня на солнцепеке кровь засохла и почернела. Я разглядел пятна, оставленные спреем для обработки ран. Я захлопнул дверцу и вернулся к «бентли» Лейкса. У меня не было твердой уверенности в том, что машина не нашпигована жучками, но лучше так, чем ездить в вонючей «мазде». Я швырнул синий мешок с деньгами на пассажирское сиденье и сел за руль.

Мне нужно было срочно пристроить деньги. Хоть я и угрожал Волку, что подкину их в принадлежащее ему заведение, но делать этого не собирался. Зачем? Волк и без того купился на мой блеф. Теперь, когда деньги были у меня, я сильно рисковал: они в любую минуту могли взорваться. Я ехал по прибрежному шоссе, направляясь в центр, мысленно вспоминая карту города, прикидывая в уме поиск вероятных тайников и просчитывая все за и против.

Я уже подъезжал к променаду, когда вокруг резко потемнело и тишину разорвал раскат грома. Надвигался шторм. Над океаном уже вспыхивали яркие молнии. Влажность в воздухе, кажется, достигла предела. И действительно, в следующую минуту по ветровому стеклу застучали крупные капли и хлынул дождь. Я глянул на затянутое тучами небо и включил «дворники».

В конце концов я решил спрятать деньги на пустынном берегу залива Абсекон, расположенного к югу от города. Скалистый пляж отпугивал любителей плавания, а шоссе, делая здесь крутой поворот, убегало в сторону, подальше от каменистой прибрежной полосы.

Преимущества этого места были очевидны. Сюда практически никто не заглядывал – да и кому взбредет в голову искать деньги среди скал? Кроме всего прочего, как раз начинался отлив, то есть можно было не опасаться, что мешок смоет волной. Наконец, я бы предпочел, чтобы в момент, когда сработают взрывные устройства, поблизости не было людей. Не стоило прятать эту мину замедленного действия там, где на нее могли наткнуться играющие детишки. Я вышел из машины и моментально промок до нитки. Закинул мешок на плечо, достал мобильник и отправил эсэмэску на один из номеров Маркуса. Она состояла всего из двух слов: «Не судьба».

Вытащив из телефона батарею и сим-карту, я разбросал их в разные стороны по песчаным дюнам, начинавшимся сразу за щитом, который призывал гуляющих не приближаться к берегу. Ветер с остервенением трепал мои волосы и едва не сбивал с ног. От воды чернильного цвета меня отделяла примерно сотня шагов. По-прежнему лило как из ведра. Я шел вдоль берега, ориентируясь на отраженное в воде голубоватое сияние городских огней.

Возле края огромной песчаной дюны я остановился. На море не было видно ни единой живой души. Вода пока стояла высоко, надвигался шторм. Тучи, днем висевшие над городом, собрались в грозовую воронку. На волнах качались щепки, мелкий сор, пивные банки, обгорелые петарды. Мелькнуло голубое детское одеяльце. Бутылка из-под виски.

Слева от меня, в сотне футов, в океан вдавалась гряда валунов, служившая естественным волнорезом. Волны успели отполировать камни до блеска.

В детстве я мечтал увидеть океан. Для жителя Лас-Вегаса песок ассоциируется с чем угодно, только не с пляжем. Когда мне стукнуло двадцать, я бросил родные места и мотался по миру, нигде не задерживаясь больше чем на год. Тогда же я перестал пользоваться своим настоящим именем. Но я скучал по пескам. Сейчас я вдруг задумался: куда бы мне податься, когда завершится нынешняя эпопея. О возвращении в Сиэтл не могло быть и речи. Воображение нарисовало мне картину бескрайней пустыни. Да, пожалуй, я бы с удовольствием поселился в пустыне. Вот только что там делать? Разве что предаваться ностальгическим воспоминаниям о родном доме… Мешок я сунул в глубокую расщелину между скалами, убедившись, что мой тайник находится выше уровня воды и не виден со стороны. После взрыва перепачканные чернилами банкноты унесет в море, где волны отмоют их добела. В любом случае этим бумажкам уготован печальный конец. Прежде чем уйти, я достал мобильник и сфотографировал мешок. Волк непременно спросит о деньгах. И вместо них я предъявлю ему картинку. Чем не доказательство?

Я медленно вернулся к машине. Позвонил в справочную службу и попросил номер офиса местной стоянки яхт и катеров. Таковых оказалось несколько, но я остановил свой выбор на компании «Атлантические морские приключения». Набрал номер и услышал на другом конце провода мужской голос:

– Чем я могу вам помочь?

– Я хотел бы приобрести яхту.

Александр Лейкс ждал меня в закусочной. Он выглядел много хуже, чем полсуток тому назад: глаза покраснели, на усталом постаревшем лице прорезались морщины. Подбородок и шею покрывала двухдневная щетина, на галстуке темнело кофейное пятно. Он даже не привстал мне навстречу. Лишь медленно поднял над столом руку и вяло, словно нехотя, махнул.

Народу в закусочной почти не было. К вечеру от дневной суеты не осталось и следа. В окна барабанил дождь. На плите жарились бургеры, от кофемашины поднимался ароматный пар. Проходя мимо кухни, я поймал на себе пристальный взгляд повара, приведший меня в недоумение. Может, я напомнил ему кого-то знакомого?

Я приблизился к кабинке, где сидел Лейкс.

– Вас не узнать, – сказал он.

– Я сегодня только это и слышу, – пожав плечами, ответил я. – Нет, серьезно, вы как будто стали другим человеком. Я бы вас не узнал.

– Надеюсь, ты принес то, что я просил.

Из большого пакета, стоявшего рядом, он достал белую рубашку. Там же лежали костюм от Кельвина Кляйна, красный галстук и ремень.

– А оружие? – спросил я.

– Револьвер тридцать восьмого калибра, такой же, как предыдущий. Я убрал нарезы в канале ствола и спилил серийный номер, так что ствол чистый. Правда, дешевый и шумный, но в рабочем состоянии.

Он выложил револьвер на стол, чтобы я мог посмотреть. Как я и предполагал, пушка была не намного лучше той, что я отобрал у Гримальди, но привередничать не приходилось.

– Хорошо, – сказал я.

Проскользнул в кабинку и сел напротив него. Лейкс тотчас испуганно заерзал на стуле. Стол был заляпан кофейными пятнами, стояла тарелка с надкушенным гамбургером. Судя по пустым молочникам, Лейкс опустошил не одну чашку кофе. Похоже, он торчал здесь уже давно.

– Сколько ждешь? – спросил я.

Он посмотрел на часы.

– Почти целый день. Вы сказали, что отъедете ненадолго… Я думал, вас не будет час или два…

– Машину приготовил?

Он полез в карман, достал электронный ключ на цепочке прокатной компании и подвинул его ко мне через стол. В его движениях угадывалась какая-то странная смесь усталости и ужаса. Руки слегка дрожали. Я посмотрел на ключ и убрал его в карман.

– Красная «Хонда-Аккорд», стоит в квартале отсюда, – сказал он. – Зарегистрирована на имя Майкла Хичкока, так что, если вас остановят, придется соврать, что вы его знакомый. Хотя с вашей новой внешностью вы и можете стать им. Хичкок – белый мужчина, темноволосый, тридцати пяти лет.

– Новости есть?

– Выписан ордер на ваш арест, но вы, наверное, уже в курсе. Ваше лицо показывали по телевизору. Пустили в ход фотографию с камеры наблюдения в аэропорту. Довольно четкий крупный план. Вы там разговариваете с какой-то цыпочкой из ФБР. Сообщили ваш рост, вес и дату рождения. Я было забеспокоился, но сейчас понимаю, что зря. Вы совсем не похожи на то фото. Что вы с собой сделали?

– Привел себя в порядок. Принял душ.

– Интересный душ…

– Мне не терпится переодеться в новый костюм.

– Чем скорее, тем лучше, – согласился Лейкс.

Он кивнул в сторону телевизора в баре. Звук был выключен – передавали рекламу казино «Атлантик Ридженси», – но догадаться, что он имеет в виду, было нетрудно. Он целый день просидел за этим столом, глядя на мое мелькающее в выпусках новостей лицо, и трясся от страха, что его вот-вот заметут. Я изменил внешность, но он к ней еще не привык.

Какое-то время мы сидели молча, и я наблюдал за тем, как он нервно отхлебывает из чашки, теребя пуговицу у себя на пиджаке. Он все ждал, что я заговорю, но я нарочно тянул время. Лейкс сдал меня Волку. Пусть теперь попотеет.

Я взял револьвер, проверил, все ли шесть цилиндров заряжены, и положил его на стол, дулом к Лейксу. Потом достал из кармана следящее устройство, которое снял с его «бентли».

Он оцепенел от ужаса, не донеся чашку до рта. Ему понадобилась секунда, чтобы прийти в себя и поставить ее на стол. Когда он поднял на меня взгляд, в нем читалась паника. Он знал, в чем его вина. И знал, чем она чревата. Он снабжал меня автомобилями с жучками, продавая меня людям Волка. В нашей среде за подобное обычно карают пулей в лоб. Такое предательство не прощают.

Лейкс тяжело сглотнул.

– Такие стояли на каждой машине, которую ты мне давал? – спросил я.

Он не ответил. Лейкс напоминал мне оленя, ослепленного светом фар. Я понимал, почему он молчит. Если он солжет, то я об этом узнаю и убью его. Если скажет правду, то выдаст себя с потрохами, и я все равно его убью. Так или этак, для него конец одинаково плохой.

– Иными словами, – продолжил я, – если я сейчас загляну под днище «хонды», то обнаружу там такую же точно штуковину?

Лейкс не ответил. Только кивнул.

– Ты сообщал Волку о каждом моем шаге, верно?

Лейкс не шелохнулся.

Я вздохнул, положил правую руку на револьвер, а левой накинул сверху салфетку. В закусочной было тихо. Мы занимали дальнюю кабинку, где нас вообще никто не видел. Я отвел курок назад, и собачка, когда барабан встал на место, отозвалась мягким щелчком.

– Мне следовало бы сразу догадаться, – сказал я. – Ты единственный в городе связной и осведомитель Волка. Я должен был сообразить, что ты или работаешь на него, или попросту некомпетентен. Это полностью моя вина, что я доверился тебе.

Лейкс молча перевел взгляд на револьвер.

– Можешь сказать что-нибудь в свое оправдание, – продолжил я. – Я не собираюсь убивать тебя, не выслушав твою версию происшедшего. Кстати, теперь, когда я знаю, что ты работаешь на другую команду, наши с тобой отношения могут перейти на новый уровень. У меня есть причины оставить тебя в живых – или пустить в ход эту пушку.

Лейкс упорно молчал.

– Слышал когда-нибудь выражение: «Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo»?[4]

Лейкс замотал головой и прошептал:

– Это латынь?

– Да, это латынь.

– Никогда не слышал.

– Хочешь узнать смысл?

Лейкс снова уставился на салфетку, прикрывающую мою руку с револьвером, и пробормотал:

– Не уверен, что хочу.

– Хочешь, хочешь. Ты уж мне поверь.

– Ну хорошо. Что это значит?

– А значит это очень многое. Я впервые наткнулся на эту фразу еще мальчишкой. Помню, я тогда читал все, что попадалось под руку. Как только на полке в магазине появлялась новая книга, я тут же покупал ее, а если не было денег, читал прямо там. Я не вылезал из библиотеки. Я часто путался у людей под ногами, потому что всегда ходил с опущенной головой, уткнувшись в книгу. Но, несмотря на то что я столько читал, у меня не было любимой книги. Мне многие нравились – триллеры, мелодрамы, детективы, исторические хроники, – но ни одна из них не брала за душу. Мне как будто чего-то не хватало. Поэтому я продолжал поиски. Перелопатил гору литературы. Прочитал «Радугу тяготения» Томаса Пинчона. «Дети полуночи» Салмана Рушди. «Имя розы». И вот однажды кто-то дал мне «Энеиду». Ты знаешь, про что это?

Он покачал головой.

– А про Трою слышал? «Илиада», «Одиссея»… Это тебе о чем-нибудь говорит? Троянский конь, морские чудища и все такое?

– Да, про это слышал.

– Так вот, «Энеида» – это эпическая поэма об основании Рима. Своего рода продолжение «Илиады» и «Одиссеи». Она рассказывает о молодом человеке по имени Эней, который бежит из захваченной греками Трои. С остатками своего народа он отправляется на кораблях вплавь через Средиземное море. В пути его ждут всякие приключения, он влюбляется, сражается, прикасается к сверхъестественному. Короче, с ним происходит все, о чем я мечтал в детстве, но дело было не только в этом. Я чувствовал себя Энеем. Как и у него, мои родители не играли в моей жизни большой роли. Как и он, я был уверен, что рожден для чего-то великого. Как и его, меня тяготила повседневность. И так же, как он, я не был пай-мальчиком. По крайней мере, в привычном понимании этого слова. Энею приходилось совершать плохие поступки, чтобы добраться туда, куда он стремился.

– Вы школьником читали по-латыни?

Я пожал плечами.

– Одни мальчишки коллекционируют модели самолетов. Я читал по-латыни. Это понятно: я очень любил читать, к тому же мне хотелось стать Энеем. Но, видишь ли, Эней знал свою судьбу, потому что ему встретился пророк. Я же понятия не имел, что со мной будет. Иногда мне казалось, что я неудачник. Возникало чувство, что я обретаю сущность лишь тогда, когда читаю эту книгу. Впервые я открыл в себе жизненную силу, когда при свете дня раскроил череп одному парню и ограбил его.

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Я хочу, чтобы ты понял, почему я это делаю, и передал это Волку. Как ты думаешь, тебе удастся уловить мою мысль и правильно донести ее?

Лейкс молчал.

– «Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo», – повторил я. – Это цитата из книги. И мой личный девиз. Помню, когда я впервые прочел эти слова, подумал: «Вот чего мне не хватало». В этой единственной строчке уместилось все, что я тогда чувствовал. Она заставила меня забыть про злость, смятение и безнадежность. И все мои устремления обрели смысл. С тех пор я повторяю ее про себя как мантру.

Лейкс закусил щеку.

– Вы так и не сказали мне, что она означает.

– Я толкую ее так: «Если не смогу достичь небес, всколыхну ад».

Лейкс положил ладони на стол. Он отчаянно потел, и, когда убрал руки, на столешнице остались влажные отпечатки. При первой встрече он показался мне образцом хладнокровия, но теперь все изменилось. Вот что может сотворить дуло, направленное человеку в живот. Крупная капля пота скатилась у него со лба на щеку.

Я повел револьвером влево, показывая, чтобы он встал. Он выскользнул из кабинки. Я все время держал его на мушке. Если бы он хотел меня переиграть, сейчас был самый подходящий момент. Он стоял, я сидел, и он мог бы попытаться выхватить у меня револьвер. Будь у него намерение сбежать, он не упустил бы шанс. Смельчак рискнул бы. Но Лейкс не был смельчаком. Он так и замер на выходе из кабинки с выражением испуга на лице.

– Заплати по счету, – сказал я. – Оставь хорошие чаевые.

Лейкс достал из кармана пачку наличных. Отсчитал несколько двадцаток и положил рядом с тарелкой. Я обратил внимание, что у него пылают щеки. Что у него на уме? Об этом я мог только гадать.

Не выпуская револьвера, левой рукой я потянулся к пакету с одеждой, достал пиджак от нового костюма и прикрыл им оружие. Лейкс отступил на шаг, освобождая мне проход.

Я вышел из кабинки, не давая ему возможности оказаться у меня за спиной. Ткнул револьвером в сторону двери и сказал:

– Пошли.

Повар бросил на нас подозрительный взгляд, но я даже не повернул в его сторону голову. Мало ли что случается в закусочной. А я просто провожаю усталого приятеля домой, спать. Нельзя в каждом подозрительном взгляде видеть засаду. Я открыл перед Лейксом дверь; тренькнул звоночек. Лейкс двигался спокойно, без дерготни и суетливых жестов.

Как только мы оказались на улице, он спросил:

– Что вы собираетесь со мной сделать?

Я подтолкнул его в спину дулом револьвера:

– Шагай давай.

К «бентли» мы подошли в молчании. В магазине на той стороне улицы еще горел свет. После грозы духота отпустила, вечерний ветерок нес прохладу, но Лейкс в своем дорогом шелковом костюме обливался потом.

– Он убьет нас обоих, – сказал он.

– Я уже много лет жду, когда Маркус меня убьет.

– Нет. Нас убьет Волк.

– Тебя – возможно. А у меня с ним сделка. Я собираюсь обменять деньги из казино на существенную долю его прибыли.

– Он пошел на сделку?

– Надеюсь, ты не думал, что я уйду отсюда ни с чем? – Я думал, вы работаете на Маркуса, – сказал Лейкс.

– Я ни на кого не работаю.

Лейкс покачал головой:

– Вы не знаете Волка. Он никогда ни с кем не договаривается. Он убьет вас. Если вы придете к нему с пустыми руками, он изувечит вас пытками, пока вы не скажете, где деньги. А начнет с банки краски и зажигалки.

– Я приду не с пустыми руками, – сказал я. – У меня теперь два ствола.

– Вы даже не успеете их достать.

– Я не дурак. И знаю, что он попытается меня обмануть.

– Если вы меня отпустите, я попробую навести его на ложный след, – сказал Лейкс. – И помогу вам скрыться.

– Надо же, – усмехнулся я.

Я открыл багажник «бентли». Его дно и стенки были выстелены сложенными в несколько слоев прочными мешками для мусора, скрепленными между собой скотчем. В уголовном мире мешки для мусора и скотч – предметы первой необходимости. Без них не обходится ни одно мало-мальски серьезное преступление. В данном случае они предназначались для того, чтобы заглушить запах. В багажнике, выстланном мусорными мешками, труп может гнить месяцами, и никто ничего не учует.

При виде этой красоты Лейкс оцепенел. Мне было интересно посмотреть, как он себя поведет. Попытается сбежать? Или все-таки рискнет выхватить у меня оружие? Я бы на его месте так и поступил. Но страх – это я понял давно – творит с людьми странные вещи. Некоторые из них даже перед лицом смерти не в силах за себя постоять. Страх их парализует. Они не способны решиться ни на что. Лейкс сейчас являл собой жалкое зрелище. Кажется, он и дышать перестал и застыл, словно приклеенный к асфальту.

Но я не собирался убивать Лейкса. Черт, я вообще не собирался причинять ему боль. Я просто хотел нагнать на него страху. Ему предстояло попотеть несколько часов в багажнике, пока кто-нибудь его не найдет. Да, он сдал меня Волку, но без его помощи я не продвинулся бы так далеко в своих поисках. И наконец, убийство – не мой конек. Я не убиваю без крайней необходимости. Правило номер один.

– Прошу вас, – умолял Лейкс. – Я сделаю для вас все!

– Я так и думал, что ты это скажешь. Ты действительно кое-что для меня сделаешь.

Я схватил его за воротник и стукнул головой о бампер. Из раны у него на лбу снова потекла кровь. Ноги подкосились, но он на них устоял. Пожелай я, чтобы он вырубился, ударил бы сильнее. Я подхватил его брючный ремень и головой вперед затолкал в багажник «бентли». Оглушенный, он не сопротивлялся. Лейкс был парень крупный, но я с ним справился. Он обхватил голову руками и затрясся всем телом. Тряпка.

Я захлопнул крышку багажника и посмотрел на часы. Без четверти семь вечера.

Оставалось одиннадцать часов.

Полицейский вертолет прилетел с востока. Он завис прямо над нами, перемалывая лопастями воздух. Сквозь тонированные стекла окон я сумел разглядеть двух снайперов в черной военной форме. У каждого был бинокль ночного видения, что казалось по меньшей мере странным – в небе вовсю светило солнце. На самом деле ничего удивительного в их наличии не было. Если копы будут брать банк штурмом, то первым делом вырубят в здании свет. В темноте приборы ночного видения позволят им переловить нас как слепых котят. Вертолет немного повисел за окном и устремился дальше. Он облетел здание восемь раз, после чего скрылся, но его сменил второй, точно такой же. Я запомнил цифры на хвосте. На вооружении Королевской полиции Малайзии имелось на всю страну шесть вертолетов; к нам выслали два самых новых. Тем временем на нашем этаже смолкли практически все звуки. Заложников мы перевели в дальнюю комнату позади кабинетов и на несколько часов усыпили. Тишину нарушало лишь шипение кислородного копья да треск вертолетного пропеллера. Я выглянул в окно. Тридцатью пятью этажами ниже полиция выставила тройной кордон из грузовиков и желтых заградительных щитов. Дальше, за этой баррикадой, скопилась гигантская пробка, заблокировав центр города.

Мы находились в банке уже сорок семь минут. Нас держала здесь двухтонная дверь хранилища с тройным уровнем защиты. Джо возился с ней уже сорок пять минут, но лишь сейчас приблизился к цели. Взломать двери банковского хранилища под силу не каждому медвежатнику. Даже лучшие из них не гарантируют быстрый результат. Но, как бы споро ни работал Джо, всем нам хотелось, чтобы он действовал пошустрее. Пока он резал металл, полицейских внизу прибывало, а нам оставалось лишь молча наблюдать и ждать.

Впрочем, мы готовились к подобному сценарию и приняли кое-какие меры предосторожности. Мы не сомневались, что в банк нагрянут копы. Никто не рассчитывал, что полиция даст нам целый час форы. При самом благоприятном стечении обстоятельств на выезде нас подстерегала бы пара-тройка патрульных машин, а в вестибюле – десяток-другой вооруженных охранников. В реальности у нас над головами кружили вертолеты и целая армия офицеров Королевской полиции возводила вокруг здания баррикады. Происходящее напоминало азартную игру.

Шипела кислородная дрель. Не стану врать, что умею взламывать сейфы, но по крайней мере я знаю, как это делается. Чтобы вскрыть хранилище подобного типа, надо за строго определенное время ввести в три разных кодонабирателя три разных кода. Каждый код состоит из трех численных модулей в промежутке от нуля до восьмидесяти. Иначе говоря, мастер-код хранилища включает девять чисел от нуля до восьмидесяти, введенных в определенной последовательности за ограниченное время. Число возможных комбинаций – примерно сто триллионов. Если вводить их по порядку, со скоростью пять секунд на одно число, на перебор вариантов уйдет около ста миллиардов лет. Вселенная и та моложе – всего четырнадцать миллиардов!

Джо Лэндис сделал это за сорок восемь минут.

Он использовал кислородное копье, волоконно-оптический кабель и подслушивающее устройство. Прикрепив шестифутовое копье к канистре с чистым кислородом, он разогрел его до температуры восемь тысяч градусов Цельсия. Этим копьем он просверлил в замке крохотную дырочку. Дал металлу остыть и пропустил через полученное отверстие оптоволоконный кабель, что позволило ему увидеть внутреннюю схему замка. С помощью подслушивающего устройства он установил в нужную позицию каждую деталь сверхсложного механизма, отфильтровав паразитные шумы и закодированные сигналы тревоги. Это требовало нечеловеческого напряжения, но Джо блестяще справился со своей задачей. Вычислив код, он еще переустановил внутренние часы замка, чтобы хранилище открылось не через полчаса после введения кода, а сразу. Он был настоящий виртуоз. В своем деле он не знал равных.

– Ребята, готово.

Его слова прозвучали для нас сладкой музыкой. Мы дружно бросились к Джо. Он один за другим набрал коды. На лбу у него выступила испарина, но пальцы двигались уверенно. Он покрутил взад-вперед одно колесико, потом второе, третье. Послышался щелчок. Он потянул за рычаг, и дверь медленно открылась.

Джекпот!

Хранилище размером с обычную комнату было набито деньгами. Пурпурные ринггиты, красные юани, зеленовато-голубые баты, голубые рупии, оранжевые риели, серые кипы, зеленые донги – настоящая радуга валют. Впрочем, мы не собирались стоять и разинув рот созерцать это денежное изобилие. Так бывает всегда. Шок от увиденного быстро проходит, и хранилище предстает перед тобой тем, чем оно и является, – обычным сейфом.

Мы не стали терять время даром. По расчетам, мы планировали упаковать всю эту массу за пять минут, но уложились в четыре с половиной. При этом мы не забывали об осторожности и проверили деньги на наличие ловушек. Обнаружили несколько брикетов, заряженных чернильными бомбами, которые должны были взорваться в тридцати шагах от здания. Деньги-наживка. Хорошо, что, в отличие от начинки, применяемой федералами в США, здесь использовались громоздкие чернильные бомбы, отсортировать которые не составляло труда. Мы быстро пролистали пачки банкнот, на что у нас ушла лишняя минута.

Отбросив заряженные чернилами упаковки, мы принялись обрывать тонкие ленты из зеленой бумаги, которыми были перетянуты пачки денег. Ленты не представляли немедленной угрозы, но в дальнейшем могли доставить немало проблем. На каждой из них стояло название банка, что служило изобличающей уликой. Лишившись этих бумажек, купюры теряли всякую связь с ограблением.

Я снова расслышал шум вертолетов. Интересно, как скоро они запустят вверх по лестнице вооруженную гвардию. Сю запихивала сотенные ринггиты в очередной черный мусорный мешок. У нее тряслись руки.

– Что будем делать? – спросила она.

– Ты о чем?

– О вертолете, – сказала она.

– Первый план летит к черту, – сказал я. – Через крышу нам не уйти. Надо предупредить рулевого по рации.

Винсент подошел ко мне сзади, похлопал по плечу и передал черную «моторолу». Разумеется, мы предвидели, что копы будут прослушивать все радиочастоты, и заранее обзавелись рацией, оборудованной цифровым скремблером в двести пятьдесят шесть бит, который превращает кодированные сообщения в белый шум. Копы могли слушать нас на нашей частоте и даже не догадываться, что мы ведем переговоры. Я нажал кнопку вызова.

– Мойщик окон?

– Здесь, – ответил Элтон.

– Вариант с крышей отменяется, переходим к плану Б. Пересаживайся в броневик. Будем выбираться в форме инкассаторов. Если все сделаем правильно, никто не заподозрит, что это мы.

– Рискованно. Копы скоро вычислят, что мы пользовались служебным лифтом. Если они ворвутся на стоянку, здесь будет настоящее побоище.

– Придется рискнуть, – сказал я. – Как только откроются двери лифта, броневик должен быть готов, понял?

– Поторопитесь.

– Хорошо, – сказал я и вернул рацию Винсенту.

– Что дальше, черт возьми? – забеспокоилась Сю.

– В депозитарий, – сказала Анджела.

Она достала два золотых ключа. Такие же Маркус выдал каждому из нас. Это были ключи от депозитария. Банковский менеджер предлагал Анджеле вместо хранилища воспользоваться индивидуальным сейфом в депозитарии, соблазняя привлекательной арендной платой. А Маркус за несколько месяцев до ограбления через одну из своих офшорных фирм арендовал двенадцать самых больших индивидуальных сейфов. Аренда была легальная, с документами и всем прочим, и оформлена на подставных лиц, подконтрольных Маркусу. Сейчас все эти сейфы были пусты.

Нам предстояло набить их деньгами.

Вот в чем заключалась суть плана. Вместо того чтобы вывозить добычу, мы должны были под завязку набить наличной валютой сейфы Маркуса и уйти налегке. Банк не имеет права вскрывать индивидуальные сейфы своих клиентов даже в случае ограбления. Эти сейфы – частная собственность, и банку не положено знать, что в них хранится. Без соответствующего решения суда они остаются запертыми при любых обстоятельствах. Если план сработает, через пару лет каждый из нас вернется сюда под новым вымышленным именем и на совершенно законном основании заберет свои деньги. По договоренности двадцать процентов от суммы отходило Маркусу, но оставшегося было достаточно, чтобы сделать нас баснословно богатыми людьми.

Это был гениальный план.

Индивидуальные сейфы отличались внушительными размерами. Каждый два фута в ширину, два в глубину и три в высоту – стало быть, объемом двенадцать кубических футов. Сейфов было двенадцать, значит, общий объем составлял сто сорок четыре кубических фута. При оптимальной загрузке в них помещалось более трех миллионов банкнот. В долларовом эквиваленте – от тридцати до пятидесяти миллионов наличных денег, которые невозможно отследить. Я улыбался, доставая из кармана ключи.

До конечной цели оставалось менее двадцати шагов.

Люди Волка ждали меня в заброшенном стрип-клубе. Они не афишировали своего присутствия, но я знал, что они там. Сквозь щели в заколоченных фанерой окнах я разглядел мельканье локтей и дым сигарет. Черный внедорожник Волка был припаркован в двух кварталах отсюда, на бульваре, между забором из металлической сетки и пустующей автостоянкой. Я проехал мимо него. Здание клуба служило напоминанием о тяжелых временах, переживаемых Атлантик-Сити. Граффити изуродовали вывеску до неузнаваемости, листы фанеры на окнах почернели от сырости. Сквозь асфальт перед входом пробивались сорняки, по оштукатуренным стенам карабкался вверх полуувядший плющ. От былого очарования этих мест не осталось и следа. Неоновые лампы под козырьком были разбиты. Светофор на углу бульвара лениво мигал красным.

Я припарковался, вышел из машины и нарочно громко хлопнул дверцей. Заодно еще высоко поднял руку, чтобы они меня увидели. Капли дождя падали на ладонь и стекали под манжету новой рубашки. Дождь снова зарядил, едва я сел за руль, правда, на этот раз в виде мелкой мороси. Подойдя ближе, я сунул руку в карман и сжал рукоятку «беретты».

Меня вышел встретить один из молодчиков Волка. Я остановился шагах в десяти от него.

Это был мускулистый парень в черном худи, из-под которого торчала майка. У него были сбриты все волосы, даже брови, а лоб украшала татуировка в виде двух скрещивающихся молотков. Он улыбнулся мне беззубым ртом и приподнял полу своего балахона, показывая заткнутый за пояс пистолет.

– Вытаскивай пушку, – сказал он. Голос у него был низкий и вязкий. – Даю пять секунд.

Я достал из кармана «беретту», вынул обойму и передернул затвор, чтобы извлечь патрон. Показал ему пустую камору и магазин и бросил все это в грязь, прямо ему под ноги. Вернул руку в карман и пожал плечами.

– Где Волк? – спросил я.

– Ждет, – сказал парень. – Гони второй ствол.

Я вынул руку из кармана. Показал ему обе ладони и снова пожал плечами.

– Сам проверь, – сказал я.

Парень подозрительно глянул на меня и сделал ко мне несколько осторожных шагов. Отвел мои руки в стороны, охлопал мне спину и бока, наткнулся на выпуклость сзади и достал у меня из-за пояса револьвер. Навел на меня дуло, свободной рукой продолжая ощупывать меня с ног до головы: вдруг я припас что-нибудь еще. В его дыхании смешивались запахи ментола, ружейного масла и кристаллического мета.

Я смерил его суровым взглядом, чувствуя, как вода льется мне за воротник.

Парень отступил на шаг, но глаз с меня на всякий случай не сводил. Он откинул барабан моего револьвера и потянул шомпол выбрасывателя. Медные патроны посыпались на мостовую.

– Теперь ты один у нас со стволом, – сказал я.

Он улыбнулся щербатым ртом, достал из-за пояса свой пистолет и освободил магазин. Потом передернул затвор, и из патронника выскочила пуля. Он показал мне магазин и большим пальцем нажал оттяжную пружину. Пули одна за другой полетели на землю.

Цок-цок-цок.

Они долго перекатывались по асфальту, пока не попадали в трещины. Я молчал. Даже не двигался. Мы стояли друг напротив друга, как бандиты в старом вестерне. Поднявшийся ветер швырнул мне в лицо брызги дождя.

Из дверей клуба вышел Волк. Его светлый костюм оставался идеально сухим. Казалось, вода, стекающая с козырька над входом, сознательно огибает его фигуру.

– Входи, – сказал он. – Поговорим.

Клуб был дырявым как решето. Вода с прохудившегося потолка лилась потоками. После стольких лет запустения она уже не собиралась в лужи, а сквозь провалы в полу стекала прямо в фундамент. Внутри нас ждал еще один парень, в куртке «пилот». Он тихо стоял в углу.

Волк жестом показал на ржавые складные стулья, некогда отлитые из дешевой китайской стали. Между ними стояла перевернутая банка краски. Столешницей служил положенный сверху лист фанеры. Я осторожно проследовал за ним.

– Садись, – сказал он.

Я отодвинул один из стульев и оглядел незнакомого парня с головы до ног на предмет оружия. Ничего подозрительного я не заметил, но мало ли мест, где можно спрятать нож или маленький «ругер» – вроде того, что был у Алексея, которого я прикончил в солончаках.

– Садись, – повторил Волк.

Когда я сел, Волк как-то странно улыбнулся. Он устроился на стуле напротив меня, протянул руку и щелкнул пальцами. Парень распахнул куртку, вытащил хромированный револьвер, рассчитанный на патрон «магнум-357», и положил его на открытую ладонь Волка. Револьвер был огромный – длинный, с ногу младенца, и мощный, как ружье.

Я посмотрел на оружие, потом перевел взгляд на Волка.

– Я думал, мы обо всем договорились.

Волк снова улыбнулся своей странной полуулыбкой. Поднял револьвер дулом вверх, откинул барабан и высыпал в руку патроны. Потом положил их вместе с пустым револьвером на стол между нами. Они не зазвенели, а легли с тяжелым стуком, как и положено пулям массой двести гранов, которые оставляют в теле человека дырки размером с пару кулаков. Он подтолкнул одну из них кончиком пальца, и она скатилась со столешницы прямо мне в руку.

– Я хочу посмотреть федеральный груз, – сказал он.

Я перевернул пулю. Magnum в переводе с латыни означает «большое». У меня в руках была полуоболочинная пуля с полым наконечником размером с мой мизинец. Такая же устрашающая, как и само оружие, из которого стреляют этими чудовищными штуками. Я аккуратно поставил пулю на стол.

– После того, как ты покажешь мне деньги, – сказал я.

– Нет, сначала ты, – уперся Волк. – Необязательно отдавать все сразу, просто докажи, что они у тебя.

Я скорчил гримасу и щелкнул по пуле. Она упала и покатилась обратно к Волку. Он успел поймать ее.

– Каких доказательств ты ждешь? – спросил я. – Ты же знаешь, что я не принес их с собой. Как только я удостоверюсь в твоей честности, я скажу тебе, где спрятан груз, и ты можешь делать с ним все, что захочешь. Но первый шаг за тобой.

– Ты когда-нибудь играл в русскую рулетку? – спросил Волк.

Я не ответил.

– Люблю азартные игры, – сказал он. – Насколько я понимаю, ты тоже. В этом револьвере шесть камор. Пусть будет одна эта пуля. Я не знаю, в какую камору она попадет, так что револьвер или выстрелит, или нет. Тут все дело в вероятности, сам понимаешь. Когда я в первый раз нажимаю спусковой крючок, вероятность прострелить тебе башку составляет шестнадцать процентов. При второй попытке шансы возрастают. Двадцать процентов. Потом двадцать пять, тридцать три, пятьдесят. Понимаешь? С каждым разом твои шансы выжить падают.

Волк взял в руку револьвер, откинул барабан и загнал пулю в одну из камор. Он вернул барабан на место, взвел курок и прицелился мне в голову.

Потом нажал спусковой крючок.

Барабан провернулся, раздался сухой щелчок, но выстрела не последовало.

Волк прокрутил барабан, снова взвел курок и повернул револьвер дулом к себе. Я вслушивался в журчание воды, стекающей в подвал. Обычно, имея дело с таким большим револьвером, можно разглядеть заряженную камору. Но только не в темной комнате, куда свет проникает лишь сквозь щели в заколоченных окнах.

– Ты говорил, что хочешь чего-нибудь интересного, – сказал Волк. – Разве сейчас тебе не интересно? Короче: ты говоришь, где лежат деньги, мы вместе едем и забираем их. Потом я отдаю тебе твою долю, и мы разбегаемся.

– Мы оба знаем, что ты убьешь меня сразу после того, как получишь деньги.

– Почему ты так в этом уверен? – сказал он. – Я могу убить тебя и сейчас.

Волк снова прицелился мне в голову и нажал спусковой крючок. Я видел, как сдвинулись каморы, боек ударил по капсюлю патрона, и спусковой крючок вернулся на место.

Щелчок.

Я достал из кармана мобильник и откинул крышку. На экране высветилась фотография синего мешка среди скал, и я протянул телефон Волку. Я знал, что этот момент наступит, но не думал, что при таких обстоятельствах. Волк не просто хотел получить доказательство того, что деньги у меня. Он решил продемонстрировать мне свою крутизну, затеяв игру в русскую рулетку.

– Так это они? – спросил он. – Не так уж трудно до них добраться, верно?

– Теперь, когда ты знаешь, что деньги у меня, я хотел бы увидеть свою долю.

– Умный ты парень, Призрак, но не очень. У меня вся ночь впереди, чтобы поработать над тобой. Я смогу заставить тебя говорить.

– Надеешься сломать меня за пару часов? Ну-ну. Ты знаешь, что я не слабак. И уж тем более не дурак.

– У меня свои методы.

– Я не боюсь твоей пушки.

Волк помахал револьвером:

– Ты об этом? Брось, это так, для забавы. Ты заговоришь. И не потому, что у меня говорят все. Ты заговоришь потому, что тебе придется играть по моим правилам. Это ведь лучше, чем сидеть и ждать, пока я тебя прикончу? Ты заговоришь потому, что у тебя нет другого выбора.

Он прицелился мне в лицо и нажал спусковой крючок.

Щелчок.

Он положил револьвер на стол. Я помолчал с минуту, разглядывая свое отражение в хромированном стволе.

– Ты заговоришь потому, что жить тебе хочется больше, чем получить деньги.

– Ты ошибаешься. Все обстоит с точностью до наоборот, – сказал я.

Волк хрустнул пальцами и положил руки на стол.

– Это ты хочешь жить, – продолжил я. – А я хочу получить свои деньги. Если мне суждено умереть прямо сейчас, ну что ж… Значит, так тому и быть. Ты плохо меня знаешь. Я здесь не для того, чтобы победить. Я занимаюсь всем этим просто потому, что не могу придумать ничего интереснее. Мне плевать, убьешь ты меня прямо сейчас или начнешь пытать. Ты не добьешься от меня ни слова. Зато после моей смерти у тебя возникнут большие проблемы. Я спрятал деньги, но никто, кроме меня, не знает где. Хуже того, никто не знает, когда, а главное – где они взорвутся. Может, на одной из твоих конспиративных квартир. А может, в какой-нибудь хибаре, где отсиживаются твои парни. В любом случае, когда деньги взорвутся, следы приведут к тебе. И ты сядешь. За убийство и за ограбление с отягчающими обстоятельствами.

– Черта с два, – фыркнул Волк.

Я пожал плечами:

– К концу дня, думаю, тебя будет волновать не как переломать мне кости, а как спасти свою задницу. Допустим, ты не веришь, что я спрятал деньги в неприятном для тебя месте. Но что это меняет? Тебе по-любому придется заключить со мной сделку. Это обойдется тебе дешевле, чем твоя русская рулетка.

Волк смотрел на меня и не издавал ни звука. Он застыл как статуя, спокойный и невозмутимый.

– Маркус планировал повесить все на тебя, Гарри, – продолжил я. – У него всегда есть запасной план, и ты вписан в него идеально. Не сразу, но я разобрался, что к чему. Видишь ли, Маркус знал, что ты разнюхаешь про ограбление. Он знал и то, что тебе хватит глупости и гордыни, чтобы обернуть его в свою пользу. Отправив двух идиотов грабить казино, он заставил тебя участвовать в нем. Маркус хотел, чтобы ты убил Морено и Риббонса. Он хотел, чтобы ты присвоил себе добычу. Он хотел, чтобы ты попробовал использовать эти деньги против него. Черт возьми, он даже приказал Морено и Риббонсу угнать одну из твоих машин, чтобы разозлить тебя еще больше. А почему? Потому что он знал: как только деньги будут у тебя, он раззвонит всем и каждому, что ты пытался надуть картель. Никто не может украсть деньги с федеральной начинкой и уйти чистым, даже Маркус, а он один из величайших «дирижеров». Теперь понимаешь, в чем фокус? Ты думал, что у тебя получится? Но ты всего лишь наркодилер. Ты только притворяешься великим, но на самом деле подчиняешься картелю. Он твой хозяин. Для человека твоего уровня репутация дороже грузовика, груженного метом. Если Маркус расскажет, кого ты задумал нагреть, и представит доказательства, картель к твоим деньгам даже не прикоснется. На самом деле мне даже необязательно было прятать федеральные деньги в одном из твоих заведений. Когда они взорвутся в любом районе Атлантик-Сити, результат будет тот же. Копы обложат тебя со всех сторон, и на твоей репутации можно будет поставить жирный крест. В ближайшие двадцать лет твое имя будет идти первым в списках особо опасных преступников, которые рассылают по всем полицейским отделениям. Все твои деньги окажутся под подозрением. Каждый наркодилер будет знать, что ты – тот, кто украл деньги с федеральной начинкой. Твой единственный шанс откреститься от ограбления казино – найти деньги и увезти их отсюда как можно дальше. Тогда ты еще можешь попытаться свалить вину на кого-нибудь другого. Если ты этого не сделаешь, картель тебя уничтожит. Я – твой единственный шанс на спасение. Если не договоришься со мной, тебе каюк.

Волк взял со стола револьвер, прицелился мне в голову и нажал спусковой крючок. Раздался щелчок.

Я не поморщился. Даже глазом не моргнул.

– Я хочу получить свои сто пятьдесят тысяч долларов.

Парень в куртке неловко заерзал. Я увидел, как напряглись его мышцы.

– Если ты меня убьешь, – сказал я, – то потеряешь неизмеримо больше. Как только в картель просочатся слухи о том, что ты украл федеральные деньги или даже получил их в погашение долга, тебе больше не удастся провернуть ни одной сделки. Но у нас обоих еще есть возможность остаться в выигрыше. Ты отдаешь мне мою долю, а я еще до восхода солнца делаю так, что твоя проблема исчезает. Я даю тебе шанс. Это хорошая сделка. Меняю сто пятьдесят тысяч на полтора миллиона.

Волк откинул барабан, вставил еще один патрон, прокрутил каморы, взвел курок и выстрелил.

Щелчок.

– Зря ты испытываешь судьбу, – продолжил я. – Ты ведь понимаешь, что стреляешь не в мою, а в свою голову. Меня ты не сломаешь. Так что принимай мои условия.

Волк положил револьвер на стол. Уголок рта у него дернулся. Это был верный знак, что он принял решение.

– Хорошо, – сказал Волк. – Я делаю тебе встречное предложение. Я не стану тебя убивать. Но я могу убить ту цыпочку из ФБР, с которой ты связался. Отдай мне деньги, или к утру она будет трупом.

– Делай с ней что хочешь, – сказал я. – Я не меняю условия сделки.

Я медленно протянул руку и, держа за ствол, взял со стола револьвер. Он был тяжелый – как будто к обычному пистолету привязали кирпич. В ту же секунду человек Волка достал из заднего кармана короткий пистолет с полимерной отделкой и навел его на меня.

– Полегче, Призрак, – сказал Волк.

– Я просто хотел показать тебе, что тоже умею рисковать, – сказал я.

Я показал ему револьвер, в котором теперь был не один, а два патрона. Провернул барабан и прижал дуло к виску. Спусковой крючок шел мягко, как по маслу. Каморы прокрутились, и ударился боек.

Щелчок.

Я снова нажал спусковой крючок. Услышал, как щелкнула собачка на храповике барабана, как спустился с боевого взвода курок.

Щелчок.

Волк изменился в лице. Ему стало не по себе. Он явно растерялся, не понимая, что еще я выкину в следующий миг. Возможно, подумал, что я способен вышибить себе мозги только ради того, чтобы произвести на него впечатление. Он заерзал на стуле.

Я снова нажал спусковой крючок.

Щелчок.

Затем положил револьвер на стол и обратился к парню в куртке, который тоже заметно психовал:

– Прежде чем я продолжу, можно мне закурить?

Он кивнул и улыбнулся. На него я уж точно произвел впечатление. Он сделал шаг вперед, по-прежнему удерживая меня на мушке, и выбил для меня из пачки «Мальборо» сигарету. Потом достал зажигалку «Зиппо» и наклонился, чтобы дать мне прикурить. Я зажал сигарету зубами и ждал, пока он приблизится. Сделал две затяжки, потом схватил со стола револьвер, прижал дуло к его подбородку и выстрелил.

Пах!

Звук получился глухим, будто я стрелял через подушку. Пуля пробила в его макушке дыру с рваными краями и на вылете прихватила с собой мозги. С черепа сорвало мягкие ткани, и в воздух поднялось кровавое облако с осколками костей.

Я перевернул столешницу и толкнул ее вперед, придавив ею упавшего Волка. В мои планы не входило его убивать, я просто хотел вывести его из строя, пока буду разбираться с его людьми. Развернувшись, я прицелился в бритоголового, который вдруг нарисовался в дверях. Я дважды нажал на спусковой крючок, но выстрела не было. Еще одна попытка. Снова щелчок. Видимо, один из патронов, которыми Волк зарядил револьвер, оказался холостым. Или просто намок.

Головорез улыбнулся мне дьявольской улыбкой, навел на меня прицел и двинулся мне навстречу. В следующую секунду нас разделяло всего несколько шагов. Парень выбил у меня из руки «магнум» жестом, каким отмахиваются от мухи. Я нанес ему удар левой. С тем же успехом я мог бы сражаться с бетонной стеной. Парень был словно высечен из камня. Мои первые удары оказались совершенно бесполезными, чего нельзя сказать об ответных. Он так врезал мне под дых, что я едва не задохнулся; попади он чуть выше, я бы недосчитался нескольких ребер. Однако я не стал тратить время на блокировку. Я мобилизовал все свои навыки и пошел в атаку. Первым я нанес апперкот и почувствовал, как хрустнула у него челюсть и выпали остатки зубов. Любого другого подобный удар прикончил бы на месте. Любого другого, но только не этого парня. Он даже не вздрогнул. Лишь нагло улыбнулся мне, словно говоря: «Ну, что там еще у тебя в запасе?» После чего обхватил меня за шею, отшвырнул к стене с такой силой, что посыпалась штукатурка, и начал душить. Я нанес ему ударов пять в грудь, он даже не поморщился. У меня потемнело в глазах. Он полностью перекрыл мне доступ кислорода.

Я поднял руку и локтем, как молотком, ударил его в мягкую ткань внутреннего предплечья, попав чуть ниже рабочей наркоманской вены, рядом с дорожкой от уколов. Раздался хруст – это треснула кость. Он отпустил меня и отшатнулся.

Я вскочил на ноги и саданул его по носу. Хрустнул хрящ. Ударом я содрал себе с пальцев кожу, и ему на лицо упало несколько капель крови. Я сменил руку, ободрав и ее. Он дернулся в попытке подставить мне подножку, но преимущество уже было за мной. Другим локтем я нанес ему удар по черепу, метя в мозжечок. Старый добрый трюк, «встряска мозгов». Он зашатался, потеряв ориентацию в пространстве. Я прыгнул на него и сделал захват шеи. Свободным локтем уперся ему в загривок и удерживал руку в таком положении. Удушающий захват сзади – его еще называют усыпляющим – длится десять секунд. При этом блокируется доступ крови к мозгу, так что этот прием действует быстрее, чем удушение. Это как нажать кнопку выключения на компьютере. Через несколько секунд жизнь в человеке замирает.

Бандит метался по комнате, пытаясь высвободиться. Он снова швырнул меня к стене, но я не ослабил своей железной хватки. Кровь с моих пальцев стекала по его бритому черепу прямо в глаза. Он не издавал ни звука, лишь, как рыба, хватал ртом воздух. Наконец он подался вперед, и его тело обмякло. Я отпустил его, и он рухнул на пол, как мешок с камнями. Ничего, через несколько часов очнется. Но голова будет болеть еще долго.

Тем временем Волк выкарабкался из-под доски и на четвереньках пополз к пистолету, который выронил первый парень. Я подбежал к нему и со всей силы врезал ногой как раз в тот момент, когда он дотянулся до оружия. Пистолет заскользил по полу и плюхнулся в дыру в половице.

Волк поднял на меня взгляд и затряс ушибленной рукой. Он двинулся к двери, но я преградил ему дорогу. Его костюм был безнадежно испорчен. Я схватил его за воротник и сказал:

– Приведи хоть одну вескую причину, почему я должен оставить тебя в живых.

– Сто пятьдесят тысяч, – с трудом выдавил он. – В моем номере в отеле. Дай мне один час. Если этого тебе мало, тогда до встречи в аду.

– Какой номер?

– Пентхаус, – сказал он. – На этот раз без обмана.

Я швырнул его на пол и вышел на улицу.

План отхода полетел в тартарары. Это стало ясно, едва открылись двери лифта. Мы спустились на второй подземный этаж, и меня тут же накрыло лавиной света и звуков. Я не знал, что произошло, но одно мог сказать наверняка.

Мы попали в полицейскую западню. Не понимаю, как это случилось. Перед тем как мы сели в лифт, Элтон дал сигнал, что все чисто. Полиции на подземной стоянке не было. Да, они возвели баррикады на выезде из небоскреба, заблокировали вокруг здания все улицы, но второй подземный этаж был свободен. И вдруг за минуту и сорок секунд ситуация кардинально изменилась.

Я оказался в эпицентре взрыва шумовой гранаты.

Он не сбила меня с ног, но ослепила. Я ничего не видел и не слышал. Только почувствовал, как кто-то схватил меня за плечо и вытащил из лифта. Потом почувствовал под подошвами сапог асфальт. И наконец различил звуки перестрелки. Поначалу они были тихими, но с каждой секундой нарастали и вскоре превратились в грохот. Постепенно ко мне вернулось и зрение. Теперь я видел яркие вспышки выстрелов. Офицеры Королевской полиции Малайзии обстреливали нас, укрываясь за выстроенными в ряд полицейскими машинами. Эти вспышки напоминали падающие звезды. Разорвалась граната со слезоточивым газом, затянув все вокруг густым желтым дымом.

Я вскинул винтовку и выпустил длинную очередь в сторону полицейской баррикады. Я стрелял вслепую. Каждый выстрел звучал как глухая барабанная дробь. Сю по-прежнему держала меня за плечо. Броневик был всего в нескольких шагах от нас. Мы бежали к нему. Я молился о том, чтобы Элтон оказался жив.

И тут прямо передо мной упал Джо Лэндис. Пуля пробила ему голову. Его тело как будто осело под тяжестью оборудования, которое он тащил на спине. Он был мертв еще до того, как я бросился к нему на помощь. Я знал, что у него в рюкзаке оставался солидный запас нитроглицерина.

Братья-итальянцы вышли из лифта с поднятыми обрезами. Они принялись палить с такой скоростью, что красные стреляные гильзы сталкивались друг с другом в воздухе.

Полиция заблокировала выезд с парковки. Должно быть, в последний момент подтянули грузовики. Я не видел их всех, но на расстоянии различил двух парней в черных беретах, притаившихся в кузове второго грузовика. Они вели непрерывный обстрел из пистолетов-пулеметов. Пуля пробила рюкзак Анджелы.

Я расстрелял целый магазин и достал из-под рубашки другой. Но не успел еще оттянуть пружину, как почувствовал тяжелый удар в грудь. Пуля сбила меня с ног. Стало трудно дышать. Посыпались новые удары, один за другим. Тяжелый рюкзак за спиной тянул меня вниз, и я упал. Несколько секунд я катался по асфальту. Жадно глотал воздух, но его не было. Легкие отказывались работать. Мне казалось, кто-то сидит у меня на грудной клетке.

Меня спасли Сю и Винсент. Они подошли сзади, подхватили меня под руки и поволокли к броневику. Винсент грузил меня в задний отсек, пока Манчини, стоя на коленях рядом с нами, прикрывал нас огнем. Он выхватил у меня из рук винтовку, закончил перезагрузку магазина и стал быстрыми короткими очередями вести прицельный огонь. Он переключался с цели на цель, будто стрелял по выстроенным в ряд стеклянным бутылкам. Как только меня втащили в фургон, он дважды постучал по крыше, закрыл двери, и броневик резко рванул с места.

Я разглядел Элтона в маленьком окошке кабины. Он сильно вывернул руль влево. Меня отбросило к правой стенке. Анджела перебралась ко мне поближе, усевшись на мешки с оборудованием. Она хотела что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова.

Броневик прорвался через баррикаду, протаранив полицейские грузовики, у которых просто не было шанса уцелеть. Они сплющились под натиском брони, их протащило несколько метров и разметало в разные стороны.

Стандартные броневики оборудованы шестнадцатью амбразурами, которые похожи на прорези почтовых ящиков. Они открываются изнутри, а снаружи еле заметны, поскольку вмещают только ствол винтовки. Поразить столь мелкую цель практически невозможно, если только не стрелять в упор.

На задних дверях было две амбразуры.

Манчини открыл одну из них. Он осторожно прицелился и выпустил несколько очередей в тело Джо. Я почувствовал дикую тряску – это мы столкнулись с грузовиками, потом раздался грохот. Сдетонировал нитроглицерин в рюкзаке Джо. От взрывной волны содрогнулась земля. Темноту разорвала яркая вспышка, и все затянуло густым облаком дыма. Запахло жженым порохом и расплавленным асфальтом. Из винтовки Манчини сыпались горячие гильзы. Он потянулся ко мне, достал у меня из куртки новый магазин и перезарядил винтовку.

Все это время я находился во власти боли. Я корчился на полу броневика, судорожно заглатывая воздух. Я почти ничего не видел. Перед глазами было темно. Я сорвал с головы шапку и раздирал руками грудь, пока не расстегнулась рубашка. Под ней был бронежилет с двумя титановыми пластинами. В левой пластине засели сразу три 9-миллиметровые пули с полым наконечником. Они пробили кевлар чуть выше сердца. Я вытащил одну из них. Она была похожа на гриб.

Анджела что-то кричала мне на ухо, но я ее не слышал. В голове у меня раздавался пронзительный вой, как от пожарной сирены. Она постучала меня по ушам, и на ее перчатках остались кровавые разводы. Кровь сочилась у меня из барабанных перепонок и впитывалась в воротник рубашки.

Она кричала и кричала, пока я наконец не расслышал:

– Что, задело?

– Не знаю, – пробормотал я. – Не могу дышать.

– Спокойно! – крикнула она мне в ухо. – В тебя всадили три пули и оглушили шумовой гранатой. Больше крови не вижу, так что ты выкарабкаешься. Может, ребра сломаны.

Шумовая граната издает звук в десять тысяч раз громче, чем ружейный выстрел, а внезапная вспышка света – ярче солнца. Действующие вещества в ней – магний и нитрат аммония. Став жертвой этого оружия, ты мечтаешь об одном – умереть. У меня было такое чувство, будто я плыву в грохочущем океане. Я бы описал это состояние как мигрень, только охватившую все тело.

Анджела достала из кармана пиджака ампулу с кокаином, высыпала половину содержимого на ладонь, а потом поднесла к моим губам и носу. Порошок просыпался на лицо, забился в щетину. Я почувствовал холодящий эффект наркотика, вы-звавший легкое онемение. Я вдохнул. Боль в груди утихла, и взгляд сфокусировался. Все, что до этого казалось черно-белым, вдруг стало ярким и многоцветным. Анджела ткнула в меня пальцем и сказала:

– Ну что, полегчало?

Я кивнул.

Не то что полегчало. Я чувствовал себя раненым богом.

Анджела отняла руку от моих губ. Она достала откуда-то радио и поднесла к моему лицу. В наркотическом дурмане я не сразу узнал черный полицейский сканер, который был у Сю.

– Только что назвали твое имя, – сказала Анджела.

– Что?

– Этот чертов сканер только что передал твое имя. Сюда вызвали вертолеты, и на полицейских частотах только и повторяют твое имя, словно ты один затеял все это шоу.

– Я не понимаю.

– Проклятье! – Анджела снова сунула мне под нос радио. – Откуда им известно про Джека Делтона?

Поначалу я не сообразил, о чем она. Я все еще был в прострации и не мог сосредоточиться ни на чем, кроме трескотни винтовки Манчини. Мне понадобилось время, чтобы обрывки информации сложились в единую картину. Когда до меня дошло, в чем дело, глаза чуть не вылезли у меня из орбит. Только сейчас я понял, что натворил. И осознал все страшные последствия совершенной мной нелепой ошибки. Они будут преследовать меня в течение следующих пяти лет, хотя тогда я об этом еще не знал.

– Откуда, черт возьми, им известно про Джека Делтона? – услышал я голос Анджелы.

Теперь я знал откуда.

Я сел в «бентли» и поехал. Вырулив на Кентукки-авеню, достал из сумки сотовый телефон, включил его и вбил номер Ребекки Блекер. Телефон звонил и звонил, но никто не брал трубку.

Волк наконец-то предложил мне честную сделку: сто пятьдесят тысяч «чистых» долларов в обмен на миллион двести тысяч «грязных». Однако это не означало, что я поверил ему. Я сделал немало. Убил троих его молодчиков, еще двоих отправил на больничную койку. Конечно, все они были расходным материалом, но для любой банды такие потери за столь короткий период времени – большая неприятность. На Волка, которого я тоже легко мог прикончить, непременно стали бы давить, чтобы он тем или иным способом убрал меня. Если я хочу уцелеть в этой бойне, мне придется скрываться. И, черт возьми, я даже не представлял, что он собирается сделать с Блекер. Я выругался и швырнул трубку на пассажирское сиденье.

Я посмотрел на часы. Начало десятого.

Осталось девять часов.

Я ехал на север вдоль залива Абсекон, возвращаясь к складскому комплексу в солончаках. Дождь поутих, а потом и вовсе прекратился, оставив после себя лужи на асфальте. В воздухе уже не чувствовалось соли. Он был чистым и освежал, как душ после тяжелой работы. Выбоины на шоссе впитали всю влагу и требовали еще. Жара возвращалась. Даже в столь поздний час термометр на стене административного здания показывал за восемьдесят. Склады были закрыты на ночь, но любой, у кого имелся ключ от собственного контейнера, мог пройти на территорию. Круглосуточный доступ – важное условие предоставляемой услуги. Я набрал код, которым при мне открывал ворота парнишка-охранник.

Первым делом я вытряс содержимое рюкзака. На пол посыпались коробки с боезапасом, футляр с «узи», запчасти для оружия, перетянутая резинкой пачка двадцаток, белые таблетки и телефон, которым Риббонс так и не воспользовался. Я достал из футляра «узи». Он был прочный, а дуло и барабан слишком чистые для оружия, пролежавшего на жаре несколько дней. При необходимости я мог бы стрелять из него одной рукой.

Я опустился на колени и стал начинять магазины. Всего их было три, по двадцать пять патронов в каждом. «Узи» делает по меньшей мере тысячу выстрелов в минуту. Даже любовное поглаживание спускового крючка может спровоцировать выплеск свинцовой очереди. С учетом отдачи и подбрасывания ствола вверх после каждого выстрела стрелку следует проявлять особую аккуратность. Лучше стрелять короткими очередями. Казалось бы, три заряженных магазина – это много. На самом деле нет. Три магазина – это всего лишь три нажатия спускового крючка. Иначе говоря, всего три секунды ярости. Как в рулетке, здесь надо запастись терпением и играть вдолгую, иначе не выиграешь.

Пять минут ушло на то, чтобы зарядить все магазины. Оставшиеся патроны я рассовал по карманам, а один вставил в свой револьвер. Я убедился в том, что курок поставлен на предохранитель, и прицепил «узи» к петле на поясе. Если присмотреться, конечно, было заметно, что пиджак оттопыривается, но это если присмотреться. Покидая склад, я увидел свое отражение в ветровом стекле «бентли». На меня смотрел невыспавшийся мужчина с двухдневной щетиной в новом дорогом костюме, из-под пиджака которого выглядывал пистолет-пулемет.

Я сел за руль и снова тронулся в путь.

Не успел я выехать со стоянки, как в багажной сумке завибрировал телефон. Я выудил его одной рукой, придерживая руль другой. Высветившийся номер был мне знаком. Ребекка Блекер. Я нажал зеленую кнопку.

– Скажите мне, что с вами все в порядке, – произнес я.

– У меня все отлично, – сказала она. – Я о вас беспокоюсь.

Я проезжал место, где день и ночь вращали своими лопастями ветряки высотой с двадцатиэтажный дом. Шоссе освещали лишь включенные фары моего автомобиля, да мерцали вдали башни казино. Я находился в двух минутах езды от берега, где спрятал деньги. Я мог бы забрать мешок и через двадцать минут быть в городе.

– Я только что встречался с Волком, – сказал я.

– Вы наконец решили в этом признаться?

– Да, – сказал я. – Вы отслеживаете этот звонок?

– Что?

– Звонок отслеживаете? Да или нет?

– Не понимаю, какое это имеет значение.

– Я возвращаюсь в казино, – сказал я. – И мне нужна ваша помощь.

Через двадцать минут я прибыл в отель «Атлантик Ридженси». Я ехал сюда с тяжелой душой. Даже если в номере Волка меня ждут обещанные деньги, перевязанные подарочным бантом, от этого места за милю несло опасностью. В стеклянных дверях бокового входа зияли дырки от пуль – следы недавнего налета, а дежурный постовой призывал прохожих не задерживаться и идти своим путем.

Ненавижу возвращаться на исходную позицию. Ненавижу возвращаться на место преступления, даже если сам в нем не участвовал. Вопреки распространенному стереотипу, если вора и тянет на место былого триумфа, значит, голос тщеславия заглушает в нем доводы рассудка. Сам я всех этих клише терпеть не могу. По мне, сделал свое дело – уноси ноги. А ностальгические прогулки лишь увеличивают риск оказаться за решеткой.

Я засунул «узи» под хлипкий клапан синего кевларового мешка. Перекинул мешок через плечо и несколько раз попробовал максимально быстро достать оружие. В пентхаусе должно быть пять или шесть спален, большая гостиная, столовая, возможно, даже кухня. Деньги, скорее всего, спрятаны в сейфе в стене гардеробной в хозяйской спальне. Я быстро прикинул в уме. Скорее всего, в апартаментах меня поджидает человек шесть охраны. Вряд ли Волк даже после потери пятерых помощников столкнулся с проблемой поиска новых бойцов. Раньше у него иссякнут запасы оружия, чем орда головорезов, способных это оружие держать.

Я вышел из машины. Был субботний вечер, около десяти часов, но «Ридженси» светился огнями, как в день Четвертого июля. С улицы доносились громкие звуки музыки и перезвон игральных автоматов. Звездный час Атлантик-Сити. Я посмотрел на часы.

Осталось восемь часов.

Я прошел через казино в главный вестибюль отеля. Мешок висел у меня на плече. Металлодетекторов на входе не было, так что я спокойно пронес оружие. Забавно, но деньги возвращались туда, откуда их похитили. Эта мысль подействовала на меня возбуждающе. Проходя мимо столов с рулеткой, я как будто заново переживал ограбление. И начинал понимать, почему некоторым так нравится возвращаться на место преступления. Это ощущение было сродни тому, что испытывает зрячий, находясь среди слепых. Я знал то, чего остальные не могли себе даже представить.

Дежурили три администратора. Перед стойкой собралась небольшая очередь. Я пристроился за группой туристов в белых пляжных рубашках. Когда подошла моя очередь, я выдавил самую лучезарную улыбку, на какую с учетом обстоятельств был способен.

– Я хотел бы взять ключ от номера.

– В каком номере вы остановились?

– Мы с друзьями в пентхаусе.

– На чье имя забронирован номер?

– Тёрнер, – сказал я.

Я инстинктивно оглядел этаж на предмет численности охранников и дежурных и незаметно поискал глазами камеры видеонаблюдения на потолке. Их было слишком много, этих маленьких черных куполов, они маячили через каждые пять шагов. Пока я торчал у стойки, меня «пасли» сразу шесть или семь камер. Администратор распечатала новую карту-ключ и с улыбкой протянула ее мне.

Я поднялся на лифте. На верхнем этаже располагался только один номер, к которому вел длинный коридор, упиравшийся в массивные двери красного дерева. Пентхаус. Я открыл дверь электронным ключом и вошел.

С порога открывался атриум в романском стиле. Его центр занимал бассейн со скульптурой поднимающейся из воды богини Юноны. Потолок поддерживали массивные дорические колонны, стены украшали фрески в псевдоантичном стиле. Завершал картину черно-белый мраморный пол. По обеим сторонам атриума располагались двери из красного дерева, которые вели в боковые помещения. Не могу сказать, что я удивился: от подобных эстетических пристрастий. Волка следовало ожидать чего-то подобного. Каждой своей деталью интерьер буквально олицетворял китч. От золоченых орнаментов и лепнины веяло шальными деньгами и показной роскошью.

За бассейном стояли двое мужчин в костюмах.

Они заметно отличались от тех подручных Волка, что я видел прежде. Элегантно одетые, модно подстриженные, ухоженные. Костюмы, явно сшитые на заказ, стильные очки в золотой оправе… Мое появление их, судя по всему, не удивило. В ногах у того, что стоял ближе к статуе, валялся черный рюкзак. Второй держал в руке девятимиллиметровую «беретту», которую вскинул мне навстречу, целясь в голову.

– Я пришел осуществить обмен, – сказал я.

Лайам Харрисон не умер.

Я ошибся, думая, что убил его. В то время мне казалось, что иначе и быть не могло. Не изобрели еще бронежилетов, способных выдержать прямое попадание из «магнума» сорок четвертого калибра. Черт, даже если бы я знал, что на нем бронежилет, все равно не сомневался бы, что уложил его. Пуля подобной убойной силы дробит ребра и в клочья рвет легкие. Теоретически Харрисон был дважды покойник.

Теоретически.

Впоследствии я часто возвращался мыслями к событиям того рокового дня. Иногда, проснувшись среди ночи, я снова, как наяву, секунда за секундой, переживал ту сцену. Меня до сих пор не покидает чувство, что там, в броневике, я оставил часть себя. Что я по-прежнему валяюсь на полу мчащейся вперед машины с ноздрями набитыми кокаином и тремя пулями, засевшими в бронежилете. Прошло немало лет, но память о том дне живет во мне. И я без конца говорю себе: прояви я чуть больше проницательности, многих бед и несчастий можно было избежать. Поведи я себя осторожнее, Джо Лэндис не погиб бы. И мне удалось бы сохранить личность Джека Делтона.

Поначалу я оправдывался перед собой. Откуда мне было знать, что Лайам Харрисон выжил? Разве мог я догадаться, что он уцелел после выстрела в упор и вычислил нас? Но по прошествии времени я попытался посмотреть на события с позиции Маркуса. Маркус терпеть не мог провалов. Организатор ограблений, он отлично понимал, что малейший промах чреват далеко идущими и трудно прогнозируемыми последствиями. Поэтому я не сомневался: наша с ним следующая встреча для меня будет последней. Он будет вынужден меня убрать. Только при таких условиях работала созданная им система.

Операцию «Азиатская рокировка» погубил всего один мой неверный шаг. Я совершил его, когда показал свой фальшивый паспорт полицейскому информатору. Ограбление провалилось не потому, что Маркус нас подставил. Не потому, что мы плохо спланировали операцию. И не потому, что разинули рот на слишком большой кус и подавились. Нет. Все рухнуло из-за бронежилета, фальшивого паспорта и пакета с соевыми чипсами.

Я захлопнул дверь норы и запер ее на замок.

Возвращаться в нору после ограбления запрещено. Это непреложное правило, нарушение которого допускается только в чрезвычайных обстоятельствах. Наше бегство с места преступления, сопровождавшееся гибелью не одного полицейского, поставило на уши весь город. Нас будут искать. Единственным местом, где я мог залечь хотя бы на несколько часов, оставалась эта убогая комнатушка за прачечной. Впрочем, я знал, что долго оставаться здесь мне нельзя. Копы вычислят мое убежище – скорее раньше, чем позже. Я навесил на дверь цепочку. Я должен что-то придумать, причем немедленно. Разработать новый план.

Накануне я тщательно уничтожил все следы своего пребывания в норе. Мыло и бритва, конечно, оставались на месте, но от одежды и личных вещей я избавился. Я прошел в спальню, включил радио и поймал волну местных новостей. Рядом поставил полицейский сканер, чтобы быть в курсе того, как продвигается расследование.

Наш план побега окончательно рухнул. Если полиции стало известно имя Джека Делтона, то им ничего не стоило установить, кто вместе с ним проходил таможню, и объявить в розыск всех участников операции. Погорели все фальшивые паспорта, не только мой. Полиция высматривала нас везде: в аэропортах, на вокзалах, морском порту и автострадах. Опасность подстерегала нас на каждом углу. Аэропорт превратился в западню. Вздумай мы только приблизиться к нему, и на нас мгновенно наденут наручники. У нас был единственный выход – разбежаться в разные стороны и выбираться из страны поодиночке.

Это означало, что я больше никогда не увижу Анджелу. Я отбросил эту мысль как несвоевременную. В последний раз я видел ее, когда валялся на полу в броневике.

Первым делом мне следовало избавиться от старой одежды. Оставлять у себя форму инкассатора было бы верхом глупости. Надо уничтожить все, что связывает меня с банком. Не только костюм. Мое лицо зафиксировали все камеры наблюдения, и очень скоро оно появится в телевизионных новостях. Надо избавиться от всего, начиная с паспорта и заканчивая бронежилетом. Спрашивается, каким образом? Противопульный кевлар вообще не горит. Он, черт возьми, не плавится даже в промышленной печи.

Во-вторых, надо было изменить внешность. Даже отдаленное сходство с человеком, ограбившим банк, не даст мне вырваться из страны. Я понимал, что должен перевоплотиться немедленно, но… Проще сказать, чем сделать. Я ведь уже выбросил всю одежду, а идти в магазин было слишком рискованно. Время работало против меня. Как мне достать новые шмотки, не привлекая внимания?

И наконец, снаряжение. Я никогда не иду на дело, не приготовив заранее снаряжение для побега. Сейчас ближе всего ко мне был рюкзак, спрятанный в полумиле от моей норы, в глухом переулке за рыбной лавкой на рынке Пасар-Сени. В нем лежало десять тысяч долларов, двадцать тысяч ринггитов, девятимиллиметровый пистолет, два сотовых телефона с оплаченным трафиком, две кредитные карты, чистое водительское удостоверение и колумбийский паспорт на имя Мануэля Сарди. Я лихорадочно соображал, как до него добраться, прикидывая маршруты полицейских патрулей и намечая отходные тропы. Мне бы только заполучить свой заветный рюкзак, а там – последний рывок, и я на свободе.

Я открыл окно и разделся.

Я снял с себя все, кроме нижнего белья. Выбросил одежду из окна. Барахло полетело вниз и шлепнулось прямиком в сточную канаву. Я решил, что это лучше, чем выбрасывать шмотки в мусорный бак. В этой части города полно бродяг, и, попади им в руки такое богатство, они уж сумеют им распорядиться. Если полиция выйдет на мою нору, нельзя допустить, чтобы одежда, в которой меня видели, обнаружилась на соседней помойке. Расстегивая бронежилет, я скривился от боли. Грудь жгло нестерпимо.

Я коснулся трех пятнышек над ребрами, оставленных пулями. Там уже наливались черные синяки. Чудо еще, что кости были целы. Я убедился, что ушибы не кровоточат, и разложил бронежилет на кровати. Кевлар способен остановить пулю и не горит в огне, но – если не обработан кварцем – бессилен против ножа. Я извлек керамические пластины и выбросил их в окно, затем взял кухонный нож и разрезал жилет на полдюжины лоскутов. Теперь, глядя на эти обрезки, никто не мог бы сказать наверняка, чем они когда-то были: возможно, вполне безобидным рюкзаком. Я кинул в окно самые крупные куски ткани, а те, что помельче, спустил в унитаз.

Потом подошел к умывальнику и подставил голову под кран. Смыл грим и нестойкую краску для волос, рассчитанную ровно на один день, и тем же самым ножом отрезал волосы. Времени на филигранную стрижку у меня не было, и я просто собрал волосы на затылке в кулак и отхватил под корень. Потом намылил голову и обрил ее налысо. Волосы – одна из самых запоминающихся примет. С бритой головой никто не узнал бы во мне человека, грабившего банк.

Между тем новости, передаваемые по радио и полицейскому сканеру, не радовали. Сю схватили в сотне шагов от того места, где мы расстались. Ее парализовали слезоточивым газом, она упала на асфальт и лежала, беспомощно дожидаясь, пока ее не заберет вызванная машина скорой помощи. Элтон Хилл успел добежать до соседнего квартала, где пытался угнать машину, но схлопотал от офицера полиции две пули. Винсенту и Манчини удалось вырваться из полицейской ловушки, но их с головой выдали «грязные» паспорта. Обоих арестовали в аэропорту при прохождении кордона безопасности как подельников Джека Делтона.

Об Анджеле не сообщали ничего.

Я снял с шеи цепочку с двумя ключами от сейфа. Долго смотрел на них. Почти всех ребят из нашей команды уже или поймали, или убили. Полиция наверняка нашла у них такие же ключи, и мои теперь стали уликой. Избавиться от них означало распрощаться с двумя миллионами долларов, но у меня не было выбора. Эти деньги все равно уплыли. Уплыли в тот момент, когда открылись двери лифта на подземной стоянке.

Я спустил ключи в унитаз.

Настала очередь паспорта Джека Делтона. Я поднес к нему зажигалку и смотрел, как чернеют, корчатся и плавятся страницы. После ограбления не прошло и часа, а Джек Делтон был мертв. Остался лишь его призрак.

Я открыл дверь и вышел не оглядываясь.

Квартала через два мне навстречу попался бездомный. Худой, бледнолицый, беззубый. Мне даже не нужно было приглядываться к его венам, чтобы заметить следы уколов. Героин. На нем была грязная рубашка тропической расцветки с названием какой-то группы, на ногах – старые черные кроссовки. Я всучил ему пачку ринггитов в обмен на то и другое. Кроссовки и рубашка были не моего размера, но, чтобы добраться до рынка, где меня ждал рюкзак, годились.

В наземном метро я впрыгнул в первый подошедший поезд, сошел через две станции и пересел на поезд, идущий в обратном направлении. Я все делал так, как учила меня Анджела. Заскочил в секонд-хенд, прикупил кое-какие шмотки и там же переоделся. На станции монорельсовой дороги, пока ждал поезда, достал небольшое зеркальце и загримировался. Мануэль Сарди и Джек Делтон были антиподами. Мануэль не знал ни слова по-английски, и мне это нравилось. Новый образ помог мне взять такси. Я протянул водителю целую пригоршню ринг-гитов и попросил отвезти в Порт-Диксон, куда власть местной полиции уже не распространялась. Оттуда на автобусе добрался до города Джохор-Бару. В порту купил за наличные лодку и переправился через пролив Джохор в Сингапур. На той стороне затопил лодку и направился прямиком в аэропорт, где приобрел билет в один конец на первый же рейс до столицы Колумбии Боготы. После этого я сделал то, что у меня получалось лучше всего, – обрубил всякую связь с внешним миром.

Я путешествовал по свету, нигде не задерживаясь дольше чем на полгода. Я стал настоящим призраком, потому что знал: если Маркус найдет меня, мне придется расплачиваться не только за свои ошибки, но и за ошибки Анджелы. В конце концов, только нам двоим посчастливилось уйти. И я понимал, что рано или поздно настанет время возвращать долги.

Несколько месяцев я пытался выйти на след Анджелы, но у меня ничего не получилось. Гоняться за призраком – все равно что гоняться за туманом. Я сутками сидел за компьютером, ожидая сообщения на один из своих анонимных адресов. Но так и не дождался.

Честно говоря, я даже не знаю, жива ли она.

Она всегда была умнее меня и изворотливее. Если она решит исчезнуть навсегда, мне ее не найти. Все эти пять лет я бродил по улицам разных городов, куда заносила меня судьба, и искал в толпе ее лицо. Я вижу ее повсюду, потому что знаю: она может быть кем угодно. У меня всегда было чувство, что она за мной наблюдает. И, будь я чуточку умнее, в один прекрасный день вышел бы на улицу и увидел, что она меня ждет – с сигаретой в руке и кривой усмешкой на губах.

И вот два дня тому назад – пять лет спустя – Маркус разбудил меня эсэмэской.

Дверь пентхауса закрылась за мной. Я осторожно двинулся к парню с «береттой». Поднял руки вверх, демонстрируя мирные намерения, но сразу вслед за тем медленно вытащил из сумки «узи» и направил на него ствол. Конечно, преимущество было на его стороне, но он позволил мне достать оружие. Никто из нас не хотел превращать обмен в перестрелку.

Волк предпринял не одну и не две попытки прикончить меня, в результате чего потерял своих людей. Если у него еще оставались какие-то мозги, он должен был дать этой парочке приказание не злить меня понапрасну. Похоже, так он и сделал. Парень с пушкой держался спокойно. Невозмутимое выражение лица свидетельствовало о том, что ему доводилось бывать и не в таких переделках. Перестрелка в пентхаусе отеля – это было бы слишком даже для Волка. А ведь стоило одному из нас нажать на спусковой крючок, и бойни, а следовательно, и вмешательства полиции не избежать. Поэтому я рассудил, что парень с «береттой» не намерен пускать оружие в ход, если только его не спровоцировать. Я двигался к нему уверенным шагом, держа «узи» в поднятой руке.

– Ты кто? – спросил парень.

Должно быть, он видел мое фото в телевизионном выпуске новостей, но сейчас я выглядел иначе, и это сбивало его с толку. Но я не сомневался: он сообразит, кто я такой. Мало кому хватит безрассудства расхаживать с миллионом баксов в мешке, да и ствол «узи», направленный в лицо, служит убедительным аргументом.

– Я Призрак. Где Волк? – произнес я.

– Мистер Тёрнер не пожелал присутствовать при сделке, – сказал второй парень, охранявший рюкзак. – Он просил передать вам, что если когда-нибудь еще увидит вашу физиономию, то вышибет вам мозги.

Я молча кивнул в ответ, продолжая шагать к парню с рюкзаком. Поравнявшись со статуей, которая загораживала меня от стрелка, я остановился. Он сдвинулся в сторону, чтобы по-прежнему держать меня на мушке. Все-таки я предпочел бы иметь хоть какое-то прикрытие.

Я снял с плеча мешок с федеральным грузом. Он глухо ударился о мраморный пол. Избавившись от ноши, я схватил автомат обеими руками и направил его на парня с «береттой».

Хранитель рюкзака посмотрел на меня, потом на мешок у моих ног.

– Это то, что вы обещали? – спросил он.

– Я бы показал вам, но при вскрытии может произойти взрыв чернильных бомб, – сказал я. – У мешка свинцовая подкладка, чтобы блокировать сигнал GPS.

– Я проверю деньги, – сказал он. – У нас есть сканер.

Он достал из ящика большой электронный прибор, по форме напоминающий маркировочный этикет-пистолет. Сверху у него был голубой сенсорный экран, а внизу – лазерный наконечник, похожий на пульт управления телевизором.

Я ногой подтолкнул к нему мешок с деньгами.

Парень чуть приоткрыл его, воткнул головку прибора и подождал несколько секунд. Устройство издало радостный писк, и парень вытащил его обратно.

– Все нормально, – кивнул он.

– А вы принесли обещанное?

– Да, – сказал он.

– Покажите.

Он нагнулся, расстегнул молнию на рюкзаке и наклонил его, чтобы я мог разглядеть пачки стодолларовых банкнот. Это были сотенные старого образца, с овальным портретом Бенджамина Франклина на лицевой стороне, но без голографической защитной полосы по центру. Пачки были перетянуты резинками, а не лентами, поэтому я догадался, что банк они покинули давно. С такими банкнотами не должно возникнуть никаких проблем. Но прежде мне хотелось проверить их чистоту.

– Достань третью пачку сверху, – попросил я.

Парень удивленно посмотрел на меня, но подчинился. Отодвинул две верхние пачки, взял следующую, из середины, и поднял ее, чтобы я рассмотрел купюры сверху и снизу. Потом он пролистал пачку, демонстрируя мне каждую банкноту. Я убедился, что это не «кукла». Всего в рюкзаке было пятнадцать пачек из сотенных купюр, то есть каждая стоила десять тысяч долларов.

– Сними резинку, – попросил я. – Разложи банкноты. Хочу рассмотреть их поближе.

Парень снял резинку и разложил банкноты веером на ладонях так, чтобы я смог проверить маркировку на каждой бумажке. Все сотенные. Я видел серийные номера, напечатанные рядом с портретом. У них были разные шрифты, и это означало, что они из разных подразделений Федерального резерва. И номера шли не по порядку. Я даже различил слабые водяные знаки в правом дальнем углу. Я кивнул. Деньги были в порядке.

– Застегни, – сказал я. – И ногой подтолкни рюкзак ко мне. Парень застегнул рюкзак. Потом поднял его, собираясь передать мне из рук в руки, но я его остановил.

– Ногой, – сказал я.

Он снова поставил рюкзак на пол. Парень с пистолетом медленно переместился вправо, так что мне уже трудно было держать его в поле зрения. Следить за обоими одновременно тоже было непросто, поэтому я сделал шаг назад. Я по-прежнему целился в стрелка, но второй парень стоял ко мне слишком близко. На какое-то мгновение мне показалось, что ситуация выходит из-под контроля, но тут парень толкнул ногой рюкзак прямо к моим ногам.

– И последнее, – сказал я. – В багажнике «бентли» на четвертом этаже автостоянки лежит кое-что, принадлежащее Волку. Загляните туда, когда будет время.

Я очень медленно присел на корточки и свободной рукой подхватил рюкзак. Парень опустил пистолет. Я осторожно двинулся к двери. Почувствовав спиной ручку, я повернул ее и в следующую секунду оказался в коридоре. Все прошло чисто.

За исключением того, что все это время в моем нагрудном кармане лежал включенный сотовый телефон, запеленгованный Ребеккой Блекер.

Я достал трубку и нажал отбой. Эта линия была подключена с того самого момента, как она позвонила мне после встречи с Волком. С помощью встроенного навигатора GPS она отследила мое местонахождение и, соответственно, местонахождение федеральных денег. Я передал ей не только достаточные доказательства вины Волка, но и сами деньги, а в придачу еще двух парней из пентхауса.

Всего этого не случилось бы, если бы она не выписала ордер на мой арест.

Я никогда не был особенно силен в законах, но после нескольких банковских ограблений кое-что усвоил. Когда копы получают достоверные данные о местонахождении преступника, им не требуется ордер на обыск, чтобы вломиться в дом. Все, что им нужно, – это уверенность в том, что разыскиваемый действительно там. У них это называется крайней необходимостью, потому что, если они будут терять время на оформление ордера, преступник может улизнуть. Выписав ордер на мой арест, Блекер придала мне статус подозреваемого в бегах, и сигнал GPS с моего сотового телефона служил достаточным основанием нагрянуть в пентхаус Волка. А в процессе обыска вступила бы в силу так называемая доктрина открытого вида, дающая полиции право изымать вещественные доказательства без соответствующего ордера. Я просто предоставил ей необходимую информацию, позволяющую предъявить обвинение настоящему преступнику. Через двадцать минут деньги с федеральной начинкой будут лежать в полицейском сейфе, а Волк ударится в бега, зная, что по пятам за ним следует ФБР. А что же я? Я собирался исчезнуть навсегда.

Я закинул на плечо рюкзак со ста пятьюдесятью тысячами долларов и улыбнулся про себя.

Я покинул «Ридженси» и слился с толпой на променаде Бордуок. Ветер с океана нес прохладу, дощатый настил поблескивал от дождя. Я скользнул в тень и спустился по лестнице на песчаный пляж. Хорошенько протер автомат, отсоединил магазин и выбросил в мусорный бак.

Снова вышел на променад и пешком добрался до другого казино. От него было рукой подать до закусочной, возле которой Лейкс припарковал красную «Хонду-Аккорд». Я сел за руль, откинулся на спинку сиденья и на мгновение закрыл глаза. Усталость двух последних дней наконец взяла верх. Руки словно налились свинцом. Через минуту-другую мимо меня пронеслась в сторону «Ридженси» вереница полицейских машин. Я подождал, пока они проедут, потом вставил ключ в зажигание и тронулся с места. На ходу набрал номер Маркуса. Трубку долго не снимали.

– «Пять звезд», – наконец ответил очередной тип со среднезападным акцентом.

– Мне необходимо поговорить с Маркусом.

– Ты ошибся номером, старик.

– Это Призрак, – сказал я.

Молчание в трубке длилось дольше, чем обычно. Там, куда я звонил, было раннее утро, восемь часов. Я слышал тихое урчание посудомоечной машины. Маркус взял трубку, но не произнес ни слова. Я узнал его только по тяжелому дыханию.

– Я нашел деньги, – сказал я.

Маркус явно опешил:

– Ты зарыл их?

– Нет.

– Что ты собираешься делать?

– Груз скоро будет доставлен получателю, – ответил я. – Риббонс мертв, все следы уничтожены. Как только кэш уйдет по адресу, никто не свяжет тебя с этим ограблением. Копы займутся Волком.

– Что? – крикнул Маркус. – А что с федеральной начинкой?

– Никаких проблем, – сказал я. – Я обменял эти деньги у Волка на чистые. ФБР арестует его в течение часа.

– Как тебе это удалось, черт возьми?

– Это тебе знать необязательно.

– Ты уверен, что мне это не аукнется?

– Уверен, – сказал я. – Мы в расчете?

– Да, – сказал Маркус. – В расчете.

– Хорошо. Потому что прямо сейчас я отключаю этот телефон. И исчезаю. Ты не станешь меня искать. Ты забудешь мое лицо и мой голос. Не будешь знать, чем я занимаюсь и где нахожусь. Ты вообще больше обо мне не услышишь. С этого момента мы с тобой не знакомы. Мы никогда не встречались, так что, если вдруг когда-нибудь наши дороги пересекутся – в самолете, или в ресторане, или в дорожной пробке, – ты даже не посмотришь в мою сторону. Ты понял?

– Джек…

– Ты понял?

Маркус затих на какое-то время, потом сказал:

– Я понял.

Я не стал дожидаться от него прощальных слов. Как только он произнес то, что я хотел услышать, я захлопнул крышку телефона и извлек батарею. Сломал сим-карту и выбросил в окно.

На часах было десять сорок пять вечера.

Я выполнил работу на семь часов раньше срока.

Этот город не самый удобный для бегства. Все дело в географии. Атлантик-Сити расположен на полумесяце береговой линии, отрезанной от материка долгими милями необитаемых солончаков. Когда стоишь на променаде Бордуок, город кажется центром вселенной, но в реальности, если сравнивать его с другими городами, он практически отрезан от внешнего мира. Здесь всего пять въездов-выездов. Можно рвануть на север, по трассе, которая пересекает устье залива Абсекон. Не лучший выбор. Можно воспользоваться одним из трех шоссе, что тянутся на запад через солончаки. И везде тебя будут подкарауливать полицейские патрули. Есть третий маршрут – по лабиринту частных дорог, проложенных через прибрежные каналы, на юг. Нет, тоже не годится. Четвертый вариант – железнодорожный вокзал. Туда я уж точно соваться не собирался. Даже с измененной внешностью и новым именем это было слишком рискованно. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь узнал меня в толпе.

Оставался пятый вариант.

Уходить морем.

Яхту я купил за шестьдесят тысяч долларов по черной карте Visa, по телефону, несколько часов назад. Если за годы своей профессиональной деятельности я чему и научился, так это тому, что продается все, главное – предложить подходящую цену. Хотя покупка яхты пробила существенную брешь в моих финансах, заметно подросших после сделки с Волком, я не расстраивался. Деньги никогда не были для меня смыслом жизни. Я живу ради азарта, а его не купишь ни за какие деньги. Предстоящие две недели я планировал спокойно двигаться в сторону Кубы, заходя в порты только для дозаправки и пополнения продуктовых запасов. Затем затоплю яхту и начну все сначала. Создам себе новую биографию, иначе говоря, сделаю то, что делал всегда. Исчезну.

Час или два я для пущей конспирации старательно кружил по дорогам, но, когда прибыл на пристань, обнаружил, что рядом с моей яхтой стоит Блекер. Смотрела она как-то странно, кривовато улыбаясь. Завидев меня, она замахала руками и крикнула:

– Сюда!

Я помахал ей в ответ.

Яхта стояла на якоре. Тридцатифутовая модель «Карвер», построенная в восьмидесятые, если не раньше, с затянутой москитной сеткой верхней палубой и развевающимся на корме потрепанным американским флагом. Выкрашенный белой краской корпус успел изрядно облупиться, а тонированные стекла – выгореть на солнце. Яхта называлась «Палинур».

Я подошел ближе, и Ребекка сказала:

– Я его взяла. Полтора часа назад мы нашли у него в пентхаусе федеральные деньги. Кроме того, на стоянке, в багажнике «бентли», обнаружили одного из его подручных. Бедолага обделался от страха и теперь в обмен на иммунитет и защиту горит желанием сдать Волка с потрохами. Должно быть, они здорово его обидели.

– А вы почему не там?

– Хотела с вами повидаться, – сказала она. – Пока вы не исчезли.

– Так что, мы в расчете? – спросил я.

Ребекка кивнула и устремила взгляд на океан.

Я швырнул рюкзак на корму яхты.

– Как вы узнали про лодку? – спросил я.

– Я профессионал, – ответила она. – Впрочем, вам не о чем беспокоиться. Я не собираюсь вас останавливать.

Я молча разматывал веревочный трап.

– У меня к вам всего один вопрос, – сказала она. – Ответьте, пока вы не уплыли навсегда.

– Что вас интересует?

– Как ваша фамилия, Джек?

Я улыбнулся краешком рта:

– Зовите меня Призраком.

И, не сказав больше ни слова, шагнул на палубу и снялся с якоря. Блекер долго смотрела мне вслед, а потом побрела по пирсу назад. Несколько минут спустя, в начале второго ночи, я вышел в открытое море.

Мне было так хорошо, что подкашивались колени. Я полной грудью вдохнул свежий морской воздух, рухнул в капитанское кресло и на мгновение закрыл глаза. Я провел на ногах почти двое суток, но усталость на грани изнеможения была не в силах заглушить радостное возбуждение. Источником его был вовсе не мешок с деньгами, валявшийся у меня в ногах. В состояние экстаза меня ввергало сознание того, что у меня снова все получилось. Это было невероятное по мощи чувство, сравнимое с тем, что я испытывал во время ограбления банка. Или когда впервые влюбился. Это было чувство всемогущества и бьющей через край жизненной силы. Господи, до чего же хорошо!

Оставалось последнее.

Исчезнуть.

© Lara Evensen

Декстрометорфан – вещество для подавления кашля, составная часть сиропов и микстур, мощный психоделик.

Космическая Игла – смотровая башня, символ Сиэтла.

По шкале Фаренгейта. Соответствует примерно 32 градусам по шкале Цельсия.

Если небесных богов не склоню – Ахеронт я подвигну (лат.). Вергилий. Энеида, VII, 312. Пер. С. Ошерова.