Грохнул залп, и пара пушечных ядер шлепнулась возле самой кормы идущего под парусами брига. Водяные столбы взметнулись выше кормовой надстройки, обдав палубу тучами густых брызг.

Еще три-четыре ядра упали дальше, не долетев ярдов двадцати.

— Тухлые каракатицы! Это еще что такое?! — крикнул капитан, как раз в этот момент показавшийся в дверях своей каюты. — Вам, остолопы морские, говорили или нет, что эта шхуна не так просто зашла нам в хвост?!

— Да мы и сами уже поняли, сэр! — отозвался стоявший у руля боцман, широколицый крепыш средних лет, носивший в левом ухе серьгу, в которую при желании спокойно продел бы руку. — Но ход-то у них потише нашего. Захотим — оторвемся. Они и сами это увидали, вот и решили шарахнуть нам вслед. Понадеялись, что напугают, ну, мы и спустим паруса. Однако хорошие пушечки! Далеко бьют.

— Ах вы, свиньи! — на загорелом лице капитана, украшенном двумя глубокими шрамами, появилась то ли злость, то ли удовлетворение. — Так бы и сказали, что вам охота ввязаться в драку! Жить без этого не можете!

— Но они же сами напали! — вступился за боцмана молодой матрос.

Он и еще несколько моряков стояли вдоль левого борта, в прямом смысле увешанные оружием: по два пистолета за поясом, сабли, палаши, мушкеты — целый арсенал готового к бою экипажа.

Капитан усмехнулся.

— Сами говорите, что мы быстроходнее и могли бы уйти…

— А потом они подойдут к нам во время штиля и все равно навяжут бой? — резонно возразил пожилой матрос, выразительно помахивая «кошкой», трехконечным абордажным крюком. — Не проще ли сейчас с ними разобраться, а, мистер Рей?

— Сперва все же стоит спросить, чего они хотят.

Капитан, высокий, худощавый, но крепкий малый, неторопливо поднялся на корму и закричал, обращаясь к преследующему его бриг кораблю:

— Эй, на шхуне! Мы — мирное торговое судно. Везем с Ямайки кофе и ром. Это не тот груз, ради которого стоило бы гробить людей и тратить порох! Если вы пираты, то, во-первых, извольте поднять черный флаг: вы ведь нас уже обстреляли![1] А во-вторых, не свалить ли вам подобру-поздорову? Моих ребят сегодня что-то тянет в драку!

На носу марсельной шхуны, шедшей за бригом, показался, судя по всему, ее капитан, такой же рослый молодец, одетый в белый камзол, в белой шляпе с алыми перьями.

— Наши желания, кажется, совпадают! — закричал он, и его голос прозвучал весело. — Драка необходима мужчинам, ведь так, сэр?

— Лично мне необходимо довезти до Старого Света груз! — ответил капитан Рей, чувствуя, между тем, как и его начинает заводить создавшаяся ситуация и рука сама собой тянется к рукояти висящего у пояса пистолета. — Слушайте, сэр, я вас не знаю! Но кто б вы ни были, не советую связываться со мной и с моей командой — мы никому не давали и никому не дадим себя в обиду! В любом случае, вы потеряете больше, чем добудете!

— Так давайте это проверим! — донеслось со шхуны. — Ваша посудина быстроходнее моей, но на нашей стороне ветер, да и груз помешает вам маневрировать. А ваше хвастовство, ей-богу, меня раззадорило!

— Хвастовство?! — Теперь капитан Рей понял, что его команду (она ведь тоже это слышала!), да что греха таить, и его самого будет уже не остановить. — Ах ты, петух-альбинос! Ну что же — разогнать кровь иногда не мешает!

Шхуна шла прежним курсом, однако капитан, подозвав одного из матросов, отдал ему пару распоряжений, после чего сменил рулевого, сам став к штурвалу.

— Далеко не уходи! — предупредил он матроса. — Как только развернемся, я отправлюсь к ребятам, на палубу.

— Говорил же я им — не надо впрягаться в морские перевозки! — ворчал Рей, улыбаясь в усы и с наслаждением подставляя лицо крепчающему ветру. — Говорил, что не смогут они без сражений, без погонь… Что нам, мало денег оставил наш капитан? Не хватило бы, что ли, на безбедную жизнь? Так нет, подавай им море! А в море, вот, пожалуйста, — пираты! А пираты — значит драка. А у нас — груз… Случись что, мне как? Самому платить за этот ром и за этот кофе?!

Казалось, капитан в белом камзоле был прав: мало-помалу преследующая шхуна начала приближаться к бригу. Тот уходил, как будто бы спеша, на самом деле искусно ловя ветер парусами так, чтобы не пропустить минуту, когда нужно будет совершить поворот.

— Сэр, они близко! — доложил Рею судовой юнга. — Вы и сами видите. Если сейчас развернутся, всадят нам в корму полный заряд.

— А им это нужно? — осклабился Рей. — Раздолбать корму — значит сделать корабль несудоходным. Они небось не за кофе и выпивкой гонятся, а за самим бригом. Хотят себе кораблик получше добыть. Ну, сейчас добудут! Еще минуточка… Ага! Эй, ребята! Оверштаг![2]

Опытные матросы всего за несколько секунд поменяли расположение парусов, и бриг, повинуясь рулю, резко развернулся. Прежде чем преследователи успели понять, что происходит, а главное, как-то на это отреагировать, последовало громовое «Пли!», преследуемый корабль окутался дымом, и не менее семи или восьми ядер со свистом врезались в борта, кормовую надстройку и оснастку шхуны. Послышались крики, проклятия, отчаянная брань. Затем с оглушительным треском рухнула верхняя часть фок-мачты.

Пираты метались по палубе, хватались за шкоты, пытаясь выровнять паруса, другие занимали места вдоль борта, готовя мушкеты, чтобы отразить вероятное нападение.

Капитан в белом собирался отдать приказ об ответном залпе, однако вовремя понял, что это слишком опасно: бриг сорокапушечный, с одного борта пушек, стало быть, двадцать, а выпалили только восемь. Остальные нацелены, и, отдай он команду своим пушкарям, пушкари противника ответят незамедлительно, а то и опередят их. А у него четыре из пятнадцати пушек левого борта разбиты первым же залпом брига. И как только противник успел так стремительно развернуться и так точно установить прицел? Ловкие ребята, ничего не скажешь! Совсем не похожи на экипаж купеческого судна. Может, это военные? В последнее время, охотясь на пиратов, моряки его величества нередко маскируют свои корабли под торговые суда. Но если военные, то уйти они уже не дадут!

Между тем корабли медленно и неуклонно шли на сближение. Вдоль борта незнакомого брига тоже показались головы людей, пригнувшихся так, чтобы их не могли подстрелить, но готовых в любое мгновение по приказу своего капитана броситься в бой. Видны были даже заранее приготовленные абордажные крючья. Военные моряки тоже стали такие использовать — на войне все средства хороши. Но капитан пиратов все яснее понимал: нет, это не военные! Те, уж если начали палить, то и палили бы, либо покуда не потопят, либо до того момента, как пираты не выкинут белый флаг. И поодиночке корабли флота его величества обычно не ходят. Что ж это за странный бриг и что за странный капитан?

Осмотрев свою палубу, капитан шхуны заметил, что у него потери. Один из его матросов во время залпа с брига погиб, двое были ранены. А ведь противник целил не в палубу, а в борт и в оснастку! Если сейчас, с близкого расстояния, они начнут палить друг в друга, жертв будет куда больше. Стоят ли того кофе и ром? А судно, которое ему так хотелось захватить, тогда сильно пострадает. Кажется, капитан брига был прав.

— Эй, вы там, послушайте! — Капитан в белом выпрямился на корме, почему-то уверенный, что в него никто не выстрелит с близкого расстояния, пока он обращается к своим врагам. — Мы показали вам, чего стоим, вы нам тоже. Не скрою, я хотел захватить ваш корабль, потому что он лучше моего. Так что лупить по нему из пушек не входило в мои планы — я был уверен, что купчина сдастся и так. Вижу, что не на того напал, и признаю свою ошибку. Если сейчас мы сойдемся бортами, резни не миновать, а мне это никогда не нравилось.

— Еще бы! — крикнул капитан Рей. — Ты не носил бы белые тряпки, если б рассчитывал замарать их кровью. Ты — пират-чистоплюй, так?

— Ошибаешься! — не без злости отозвался тот. — Просто люблю одеваться красиво. Белое сегодня надел по чистой случайности, вообще-то предпочитаю красное или синее. Драки не боюсь, если хочешь, давай попробуем. Только вот стоит ли? Похоже, что и твой корабль не всегда был купеческим судном. Как он называется?

— А ты что, читать не умеешь? — Рей расхохотался. — Мы уже близко, и нос судна вы видели хорошо. Название написано некрупно, но в подзорную трубу рассмотреть легко. Или у тебя нет трубы? Я вот уже и без трубы вижу, что твоя шхуна прозывается «Виолетта».

— А мне недосуг бегать в каюту за трубой! Тебе жаль ответить?

— Да нет, не жаль. Просто странно, что мой корабль кто-то не узнал здесь, в Карибском море. Он называется «Черный алмаз».

Эти слова произвели на палубе «Виолетты» едва ли меньший эффект, чем только что ударившие в шхуну пушечные ядра. Послышались изумленные и испуганные возгласы, кто-то выругался, а кто-то в ужасе перекрестился.

— Как же мы так влипли, а, капитан?! — прошипел стоявший рядом с белым пиратом его помощник. — На корме ведь было написано название, да мы и читать не стали! «Черный алмаз»… Ничего себе! Он же нас в щепы разнесет! А еще хуже, если эти ребята окажутся у нас на палубе…

— Замолчи, трус! — голос белого пирата дрогнул, но, кажется, только от ярости. — Капитана Черный Алмаз вот уже два года никто не видел в море. Ходили слухи, что он то ли погиб, то ли ушел в другие воды, подальше отсюда.

— После того как он разделался с самим капитаном Черная Борода, ему стало скучно в Карибском море! И он отправился искать какого-то другого своего врага! А теперь вот, видать, вернулся. Значит, не всех еще здесь отправил на корм акулам…

В голосе помощника прозвучал суеверный ужас.

— Покажись! — Белый пират отлично видел капитана брига, но зачем-то прокричал эти слова, возможно, чтобы подавить невольный трепет, охвативший всю его команду, едва прозвучало имя легендарного корабля. — Если ты — Рональд Черный Алмаз, я тебя узнаю. О тебе слишком много ходило и ходит рассказов и слухов!

В ответ долетел взрыв хохота, причем смеялся не только капитан, но и его матросы.

— Да! Сэр Рональд нагнал страху, что на военных его величества, которых он, к слову, пальцем не трогал, что на пиратскую братию, с которой тоже, видит бог, не ссорился! Отправил в ад одного мерзавца, а напугал всех остальных! Нет, мистер белый кролик, я не Черный Алмаз. Меня зовут Джулиан Рей. Наш капитан оставил в мое распоряжение свой бриг, поскольку у него пока есть другие дела и в других местах. Кажется, он не обязан кому-то докладывать, куда, когда и для чего плавает.

— В таком случае, с какой радости вы возите кофе и ром с Ямайки, а не занимаетесь прежним промыслом? — Услыхав, что на борту брига нет его знаменитого капитана, белый пират почувствовал явное облегчение. — Нас упрекали в том, что мы вовремя не подняли черный флаг, а сами-то тоже идете под флагом его величества?

— А твое какое собачье дело, что мы возим и под каким ходим флагом?! — разъярился капитан Рей. — Черный флаг поднимают, когда идут брать добычу, мы же покуда никого не трогали! До тех пор пока твоя лоханка не пустила нам вслед пушечные ядра! Еще не хватало мне спрашивать разрешения у каждого пестрого болтуна, идти ли на промысел или мирно возить товары?! Ну, что будем делать? Глотки друг другу резать? У моих парней руки чешутся! Еще немного, и абордажные «кошки» легко долетят до твоей посудины!

— Ладно! — Голос белого пирата прозвучал если не примирительно, то уже безо всякой враждебности. — Послушай, капитан Рей, я со своими не воюю. Не знаю уж, чем ты занимаешься теперь, но одного имени твоего корабля довольно, чтобы тебя уважать. Мое имя — Бартоломью Робертс[3]. Возможно, что и вы обо мне слышали.

— Слышал! — усмехнулся Джулиан Рей. — Рассказывали мне про молодца, который ходит на абордаж, нарядившись в такой камзол, будто бы его ждет после драки королевский прием. Говорят, тебе везет — сто раз уже мог бы влипнуть и не выпутаться, но каждый раз удача оказывалась на твоей стороне. Говорят, тебя даже прозвали капитан Удача. Ну-ну! Знаешь, у всякого везения бывает конец… Так что же, желаешь пойти с нами на мировую? С другой стороны, и я хотел бы довезти груз до места назначения.

— Значит, на том и разойдемся! — отозвался Робертс.

— Не так скоро! — возразил Рей. — Как-никак ты напал на нас, даже не удосужившись прочитать название нашего корабля, а мы теперь должны взять и так вот запросто тебя отпустить? Погляди на моих матросов: они сейчас заплачут от разочарования, так им хотелось помахать палашами да пострелять! За это надо бы заплатить!

— А мы что, не заплатили? — искренне возмутился Бартоломью Робертс. — У меня сломана фок-мачта, испорчены четыре пушки, в нескольких местах пробит борт. К тому же убит один из матросов и двое ранены. Надо думать, это — достойная плата за мою оплошность. Если нет, то как бы и тебе, приятель, не подсчитывать потом такие же потери!

— Ого! Нам угрожают? И только потому, что с нами нет сэра Рональда? Это неразумно, приятель!

— Еще неразумнее требовать платы от тех, кто и так уже заплатил! — вновь возмутился белый капитан. — Лучше б выкатил бочку рома из тех, что везешь на продажу. Я сам непьющий, но моим молодцам не помешало бы сейчас промочить глотку вместе с твоими молодцами. А?

— Товар принадлежит не мне, и я не имею права им распоряжаться, — усмехнулся Джулиан Рей. — К тому же мы соблюдаем приказ сэра Рональда — в море ни капли! Впрочем, если ты один, без своих головорезов, готов сейчас перейти ко мне на борт и принести извинения за свою ошибку, то я выпью с тобой по глотку мадеры из личных моих запасов и мы забудем про это неприятное приключение. Если же нет — смотри: еще десяток ярдов, и корабли будут на расстоянии абордажного каната друг от друга!

— Они просто заманивают вас в ловушку, капитан! — прошипел за спиной Робертса его боцман. — Не стоит делать этого!

— А что, стоит прослыть трусом? — пожал плечами Робертс. — Шлюпку на воду! Придется ради такого дела изменить моему правилу и в самом деле пригубить его мадеру. А заодно можно будет похвалиться, что я без боя ступил на палубу «Черного алмаза»!

— Ну и что, по-вашему, это означает?

С такими словами обратился к своему помощнику капитан корвета «Святой Людовик», увидав, что другое судно их торгового каравана, «Изабелла», еще недавно мирно стоявшее на якоре, подняв паруса, движется прямо к нему.

— Что это с капитаном Мальдонадо? Летит так, будто решил пропороть мне корму своим бушпритом![4]

— Странно! — согласился помощник. — Что-то мне это кажется подозрительным, синьор. Стоит, пожалуй, и нам сняться с якоря и сделать разворот так, чтобы, в случае чего, наши пушки были нацелены в них, а не наоборот.

Капитан «Людовика», португалец Фредерико Висенто, был достаточно опытным мореходом, чтобы не счесть такой совет безумным. Он много лет ходил по морям Нового Света и хорошо знал, что здесь даже вполне мирные воды могут таить опасность. Тем более там, где его судно находилось сейчас, — в Карибском море, вотчине и царстве пиратов. Как ни старались власти всех колоний — английских, испанских, французских, голландских — покончить с этим бедствием, сколь ни ужесточали законы против пиратства, пока все было безрезультатно — нападения на торговые корабли продолжались.

Правда, в этот раз предположить присутствие пиратов в большом заливе, расположенном между западным карибским побережьем и цепочкой заросших лесом безлюдных островков, было бы, пожалуй, нелепо. «Святой Людовик» стоял на рейде не один, вместе с ним в заливе бросил якорь еще сорок один корабль. Это был огромный португальский морской караван, тяжело груженный различными местными богатствами: от кофе и ценной древесины до золота и жемчуга. Все, что в течение без малого месяца грузили на эти корабли в портах нескольких принадлежавших Португалии островов. Суда специально собрались все вместе, чтобы, перед тем как взять курс на родину, дождаться охраны — к ним должны были подойти два военных фрегата. С каждого из кораблей было видно почти все остальные, и предположение, что среди них мог вдруг появиться пират, казалось смешным. К тому же «Изабелла» принадлежала хорошо знакомому Висенто капитану Мальдонадо. Не может же он быть в сговоре с пиратами!

И все же стремительное движение бригантины «Изабелла», шедшей, казалось, на столкновение со «Святым Людовиком», не могло не насторожить Висенто.

— Поднять якорь! — скомандовал он матросам, тоже с любопытством наблюдавшим за происходящим. — Разворот бортом к «Изабелле»!

Времени на маневр у моряков «Святого Людовика» было мало. Тем более что у судна были спущены паруса. Впрочем, казалось, что приближающийся корабль и не думал угрожать первому. Вот он оказался уже достаточно близко, и стало видно, что капитан Мальдонадо стоит на его носу, приветственно размахивая шляпой. Это был он — Висенто не мог не узнать его развевающихся по ветру длинных рыжих кудрей, этой шляпы, украшенной черными и белыми перьями, да и самой внушительной фигуры хорошо знакомого ему морского волка.

— Эй! — донесся крик. — Эй, на «Людовике»! Капитан Висенто, дружище! С чего это вы вздумали поднимать якорь? Мы еще никуда не отплываем! Но у меня к вам — важнейшее дело, и надо бы обсудить его вдвоем!

— Что за дело? — крикнул в ответ капитан корвета.

— Не могу орать при всех, Фредерико, поверьте! Но если я не ошибаюсь, мы с вами можем как следует заработать по пути в Португалию!

Висенто удивленно переглянулся с помощником и подошедшим к ним штурманом корабля. Что еще за странные слова? Как они могут заработать по пути в Португалию, если их суда и так битком набиты грузами? Не за неграми же в Африку плыть?[5] Или кто-то тайком хочет переправиться в Старый Свет из Нового, где нажил себе неприятности, и готов за это щедро заплатить? Но тогда для чего нужны два судна — одного хватило бы. Странно!

— Что случилось, Анжело? — прокричал Висенто, сложив руки трубкой, ибо ветер дул в его сторону и Мальдонадо мог не расслышать слов. — О каком таком заработке можно говорить перед отправкой груженого каравана? Кто нам заплатит больше, чем за все то, чем набиты наши трюмы?

В ответ капитан «Изабеллы» еще энергичнее замахал шляпой.

— Поверьте, я говорю вам не пустые слова! — закричал он. — И вы сами в этом убедитесь, если сейчас спустите шлюпку и перейдете ненадолго ко мне на борт! Ей-богу, игра того стоит! Давайте, Фредерико, плывите сюда, не то как бы мое судно не столкнулось с вашим. Я сейчас спущу якорь.

— Приготовить шлюпку? — с некоторым сомнением спросил капитана штурман.

— Нет! — покачал головой Висенто. — Поглядите-ка, как стоят его матросы! Вдоль бортов и руки по швам, точно они на собственном судне в гостях… Такое впечатление, что управляет кораблем кто-то другой. Нет, тут дело неладно.

Помощник, как видно, разделял опасения капитана.

— Готовиться к бою? — спросил он.

— Да! — уже без раздумий ответил Висенто и вновь сложил руки трубкой. — Эй, Мальдонадо, послушайте, мне не нравится то, что происходит на вашем корабле, и то, что вы идете к нам на всех парусах! Не нравится предложение плыть к вам неизвестно чего ради! Меняйте-ка курс, или, клянусь всеми акулами этих морей, я прикажу вас обстрелять! Надеюсь, вы помните, что у меня сто пятьдесят человек команды и они неробкие ребята, а корвет оснащен сорока пушками?

При этих словах капитан «Изабеллы» повернулся, словно для того, чтобы отдать распоряжения команде. И его корабль действительно стал разворачиваться, прекратив свое упрямое движение к «Святому Людовику».

— Ну, и что же все это значило? — не скрывая вздоха облегчения, спросил корабельный штурман.

Ни капитан, ни его помощник ничего не успели ответить. В мгновение ока только что закрытые порты[6] «Изабеллы» распахнулись. С левого борта их было пятнадцать, и в каждом тотчас полыхнул огонь. Бригантина окуталась облаками дыма, а по палубе и мачтам «Святого Людовика» ударили пушечные ядра. Расстояние между кораблями было уже совсем небольшое, а пушкари с «Изабеллы» стреляли на диво точно. Впрочем, это наверняка были не ее пушкари…

— Заряжай! — с огромным опозданием закричал Висенто. — К пушкам, медузы тупоголовые!

Однако время было упущено. Несколько человек команды, в том числе штурман корабля, неподвижно лежали на палубе, сломанная грот-мачта медленно падала, накрывая полуразвернутыми парусами отчаянно заметавшихся матросов, а пушкари, возможно, не слышали команды капитана: неожиданный грохот и крики с палубы заглушали все остальное. Тут и там вспыхнул огонь — горели обломки мачты, канаты, паруса.

Между тем «Изабелла» вновь на всех парусах шла к корвету, и теперь стало видно, что из-за неё выдвигается и тоже готовится подойти вплотную еще один корабль — большая марсельная шхуна. Она была без флага, но едва подошла вплотную, как над ее грот-мачтой взвилось полотнище, цвет которого нельзя было не рассмотреть…

Пиратский бриг и бригантина «Изабелла» (теперь было очевидно, что она тоже захвачена пиратами) подходили к корвету с двух сторон и были уже почти вплотную. Теперь открывать по ним огонь было бы явным безумием.

Команда бригантины успела исчезнуть — плененных моряков, вероятно, уже загнали в трюм, и вдоль борта стояли, приготовив абордажные крючья, пестро одетые смуглые головорезы, точно такие, как их описывали все, кому доводилось встречаться с карибскими пиратами и после этого остаться в живых.

Шхуна первой подошла к «Людовику» на расстояние в пару ярдов, с нее полетели такие же стальные «кошки», впились в борта, и вот уже с той и с другой стороны на затянутую дымом, обагренную кровью палубу ринулись несколько десятков вооруженных палашами и пистолетами молодцов.

Висенто, к его чести, почти сразу принял правильное решение.

— Не сопротивляться! — закричал он что есть силы. — Мы все равно не сможем уйти! Эй, синьоры пираты! Кто у вас главный? Мы сдаемся!

Из клубов дыма показался и встал перед капитаном высокий мужчина, на вид лет тридцати. Он был в синем, богато расшитом серебром камзоле, синюю, с серебряной пряжкой, шляпу украшали белые кудрявые перья. И, что больше всего поразило Висенто, слева к камзолу был приколот белый цветок. Кажется, шиповник.

— Благодарю, капитан! — Голос у пирата был низкий, но очень звучный, будто ему не приходилось во всю глотку отдавать команды на сумасшедшем морском ветру. — Вы вовремя предотвратили кровопролитие.

Ради бога, не обижайтесь на капитана Мальдонадо: ему пришлось выполнять мои приказы, чтобы не погубить свою команду — они все были у меня в руках.

— Что вам нужно? — задал Висенто достаточно глупый вопрос, отрешенным взглядом наблюдая, как пираты разоружают его команду.

— В ваших трюмах — золото и драгоценные камни с Панамского перешейка. — Аккуратно выбритое лицо пирата озарилось улыбкой. — Ваш корабль отправился с самым ценным грузом — это я тоже узнал у капитана «Изабеллы», и в этом он тоже ничуть не виноват. Сейчас мои парни перерубят ваши якорные канаты, и мы с вами уйдем в море. А когда окажемся вдали от залива и от берегов, перенесем груз на мою шхуну, после чего я сниму абордажные крюки. «Святой Людовик» поврежден, но плавучести не утратил, так что вам наверняка удастся вернуться к берегам Карибского моря.

— А вы не боитесь, что вас просто не выпустят из залива? Посмотрите: пушечная пальба переполошила людей на других кораблях, они снимаются с якорей. С сорока хорошо вооруженными судами вы не справитесь, сеньор англичанин! Вы ведь англичанин, да? Я редко ошибаюсь в произношении.

— Я — англичанин! — Пират улыбнулся еще шире. — И я вполне оцениваю опасность. Но, знаете, мне обычно везет. Думаю, мы успеем вывести корабли в открытое море, а там и до заката недалеко. Груз будет мой, сеньор португалец.

Один из кораблей каравана успел дать пару залпов вслед пиратской шхуне и захваченному ею корвету. Но ядра не достигли цели, а вести преследование в одиночку судно не стало — остальные еще только-только подняли якоря, и у них не было никаких шансов настичь беглецов.

О происшедшем владельцы каравана узнали сперва от капитана Мальдонадо — «Изабеллу», груженную льном, пират отпустил восвояси, хотя злополучный капитан, возможно, предпочел бы плен позорному возвращению к своим. Во всем, что с ним произошло, Мальдонадо должен был винить себя одного. Он сам в тот роковой вечер беспечно подпустил на близкое расстояние незнакомую шхуну, решив, что это — один из сорока двух кораблей португальского каравана, просто по какой-то причине менявший место на рейде. Флаг над шхуной развевался, само собою, голландский, ну а на то, что она подозрительно высоко сидит в воде, Мальдонадо сразу не обратил внимание. А должен был! Разве нагруженное до отказа судно может иметь такую осадку? Когда же шхуна встала с «Изабеллой» почти борт в борт и ее капитан потребовал, чтобы сеньор Анжело сдался, угрожая бортовым залпом в упор разнести его корабль в щепы, тогда выбора уже не оставалось.

Да, Мальдонадо думал не только о себе, но и о своей команде, но это было слабым утешением. Он подсказал пирату, на каком из кораблей каравана находится самый ценный груз, он помог пиратам приблизиться к «Святому Людовику» — ведь не окликни он Висенто, не начни врать про чье-то выгодное предложение, опытный капитан куда раньше принял бы меры, чтобы не подпустить к себе пиратов.

Так или иначе, португальцы потеряли самую дорогую часть груза, а военные фрегаты, пришедшие наконец в залив и тотчас устремившиеся в погоню за похитителями, нашли в открытом море лишь покинутый пиратами корвет. Он действительно не потерял плавучести, но плохо слушался руля, так что одно из военных судов попросту отбуксировало его назад, к карибским берегам. Капитан Висенто и вся его большая команда лишились возможности отправиться в Португалию.

А главное, по всему побережью и за его пределы разнеслась весть о том, что ОДИН пиратский корабль, едва ли не перед носом военных фрегатов, напал на караван, состоявший из СОРОКА ДВУХ судов, и вышел из этой схватки победителем!

В один из июньских дней тысяча семьсот двадцать первого года во дворце лорда Роберта Уолпола, недавно назначенного королем главой английского правительства, состоялся один из самых роскошных за последние годы балов.

Те, кто знал причину этого торжества, почти открыто над ней посмеивались. Уолпол и его сторонники из числа депутатов парламента праздновали спасение от полного банкротства своего любимого детища — компании Южных морей[7]. Эту компанию создали за десять лет до того ради выгодной продажи колониальных акций и сумели устроить вокруг нее такую шумиху, что пресловутые акции продавались раз в десять дороже своей истинной цены. Когда же обман начал понемногу раскрываться, те, кто все это затеял и, разумеется, знал о предстоящем крахе, поспешно распродали свои бумаги, нажив на них целые состояния. Что до непосвященных, то многие из них разорились и проклинали компанию Южных морей на чем свет стоит, а вместе с нею и лорда Уолпола, и партию вигов, к которой он принадлежал[8].

Тем не менее именно этот энергичный лорд сумел спасти компанию от полного разорения, и это сделало его героем в глазах парламента и всех, кто не успел угробить свои сбережения, покупая злосчастные акции.

Но, устраивая праздник, лорд первый министр объявил его официальной причиной свое назначение и успешное избрание как в верхнюю, так и в нижнюю палаты[9] большинства своих сторонников.

Дворец был выстроен в одном из предместий Лондона не так давно и не имел ничего общего с массивными старинными замками, которые обступали столицу, будто древние рыцари в своих могучих, но неповоротливых латах. Стены, покрытые светлой штукатуркой и до верхнего третьего этажа увитые плющом, высокие окна, нарядная лепнина по карнизам и в простенках, нижняя и верхняя балюстрады с нарядными статуями — все это было свидетельством не только богатства, но и изящного вкуса владельца, внешне вполне породнившегося с добропорядочным английским купечеством, однако не отказавшего себе в удовольствии подчеркнуть, что он все равно — прежде всего лорд.

Внутреннее убранство было под стать внешнему великолепию. Конечно, Версаль и Лувр во Франции были куда роскошнее и богаче, но Лувр с Версалем видел мало кто из англичан…

Министр Адмиралтейства лорд Джонатан Спенсер, граф Девоншир, приехал на бал не одним из первых, но и не последним, как он обычно любил делать, подчеркивая, что для такого занятого господина все эти развлечения — только помеха делам и он ездит по балам лишь из уважения к тем, кто его на них приглашает. На этот раз лорду Джонатану хотелось приехать и еще раньше: слишком многого он ожидал от устроенного первым министром праздника. Вернее, от встречи, которую ему обещали здесь устроить.

Раскланявшись с героем торжества лордом Уолполом и поцеловав две или три изящные (но не самые юные) ручки, которые вменялось в обязанность целовать даже ему, министр принялся искать в просторном зале, полном роз в фарфоровых вазах, кринолинов со все теми же розами и прозрачной скрипичной музыки, человека, который обещал ему крайне важную для его целей встречу.

— Я здесь! — махнул ему рукой господин в строгом, но изящном камзоле черного бархата, скромно вышитом серебром.

Он сидел в одном из кресел, предусмотрительно поставленных на просторном балконе. Этот балкон, украшавший задний фасад дворца, выходил в сад, и высоченные каштаны, что росли здесь, вероятно, еще со времен королевы Елизаветы, почти целиком укрывали его густой тенью.

Знакомый графа Девоншира, один из самых успешных морских офицеров нынешнего времени, сэр Герберт Стенли, капитан, отважный вояка и не менее отважный сердцеед, в тридцать пять лет принявший отставку и тотчас каким-то непостижимым образом оказавшийся при дворе, тоже не любил балов. Он посещал их, только когда того требовали либо обстоятельства, либо какая-нибудь прекрасная дама, которая в данный момент претендовала на его сердце. Правда, он отменно танцевал, но поговаривали, что ему доставляет куда большее удовольствие плясать в портовых кабачках с тамошними веселыми девчонками, чем выписывать па и пируэты на сверкающих паркетах. Покровительство, которое сэру Герберту оказывал король, объясняли повышенным вниманием к нему кого-то из очень влиятельных королевских родственниц (а то и не одной!). Но он всегда умел держать в тайне свои связи, если те могли так или иначе запятнать чью-либо высокую репутацию.

При всем при этом капитан Стенли обладал редкостным даром — он умел договориться с кем угодно и о чем угодно, по крайней мере, до сих пор ему это удавалось. Поэтому многие считали его появление при дворе неслучайным: очень возможно, король и лорд Уолпол видели в нем будущего перспективного дипломата.

Сейчас сэр Герберт сидел, развалившись в кресле, положив ноги в черных туфлях с серебряными пряжками на низкую бархатную скамеечку, и задумчиво тянул из бокала шампанское. Он полюбил этот французский напиток и постоянно держал его в своем доме, а на балах и приемах, если там не было шампанского, порой демонстративно пил воду.

В свои тридцать семь лет капитан выглядел отменно, прекрасно сохранил ладную, слегка поджарую фигуру, и даже когда ему приходилось, как сегодня, прятать пышную ржаную шевелюру под завитым и напудренным париком, не выглядел старше.

— Сюда, Джонатан, сюда! — позвал он министра Адмиралтейства, не стесняясь перекрикивать небольшой оркестр, занимавший в зале как раз место перед выходом на балкон. — Сюда, пока лед не растаял! Я припас бокальчик и для вас.

Бутылка заветной «Шампани» в ведерке, где и в самом деле еще оставалось немного льда, медленно оседающего в талую воду, красовалась посреди мраморного столика.

Лорд, граф, которого нахальный сэр Герберт запросто звал Джонатаном, извиняясь, пробрался между шестью рядами танцующих, вытирая тонким платком пространство между напомаженными бровями и буклями парика. На балконе было прохладно, и лорд оценил предусмотрительность Стенли: еще немного, и половина гостей перекочует сюда, в благодатную тень.

— Приветствую! — Сэр Герберт протянул Спенсеру полный до краев бокал. — Присаживайтесь.

— Благодарю! — Лорд Джонатан опустился в соседнее кресло, являя своей объемистой фигурой в шитом золотом голубом камзоле живописный контраст с подчеркнутой черным одеянием худобой сэра Герберта. — Хорошо, что оно холодное, это ваше французское вино. Ну и лето! Вижу, сэр, что мои надежды и ваши усилия не оправдались: она не приехала…

Стенли с некоторым удивлением посмотрел на министра и, отхлебнув шампанского, усмехнулся:

— Вы меня обижаете, милорд! В тот день, когда женщина откажется исполнить мою просьбу, самую скромную и ни к чему ее не обязывающую, я брошу светское общество и удалюсь в свое поместье. Там женщины мне не отказывают. Никогда и ни в чем.

Граф Девоншир облегченно перевел дыхание.

— Фу-у-у! А я уж думал, мой друг, что вас постигла неудача…

— Признаться, в какой-то момент и я так подумал! — Сэр Герберт поправил на лбу локоны парика и вновь поднес к губам свой бокал. — Скажу прямо: это был один из тех редких случаев, когда женщина совершенно не отреагировала на меня как на мужчину. Обидно, не скрою.

— Что вас обижает? — не без тайного ехидства спросил лорд Спенсер. — То, что ваше обаяние не произвело впечатления на даму, для которой проткнуть мужчину саблей проще, чем приколоть цветок к корсажу? Я бы сказал: и слава богу! Но все-таки она приняла ваше приглашение и приехала сюда?

— Скорее уж ваше предложение, милорд! — улыбнулся Стенли. — Когда я сказал леди Веронике, что к ней хочет обратиться с просьбой лорд Адмиралтейства, она сперва выразила недоумение: что, мол, могло вам понадобиться, однако потом согласилась. Но, в конце концов, почему вы так уж волновались? Да, леди Дредд живет уединенно и не жалует Лондон, но, откажись она сегодня приехать сюда, вы бы могли и сами к ней поехать: если она приняла меня, то и вам бы не отказала.

В ответ граф Девоншир запыхтел, покрывшись краской от шеи до самого парика.

— Само собой, мне пришлось бы ехать! И проситься на прием к бывшей пиратке, предводительнице банды головорезов! Достойно министра, графа и… Простите, я понимаю, вам из-за меня именно это и пришлось сделать, но… но…

— Но я не граф и пока не министр! — добродушно расхохотался сэр Герберт. — Да, милорд, я избавил вас от такого конфуза. И заметьте, даже не спрашиваю, чего ради вам так уж понадобилась эта знаменитая разбойница.

Лорд Джонатан покраснел еще сильнее.

— В свое время я расскажу вам, мой друг. В свое время… Просто это — очень деликатное дело. Но если вы сумели привезти леди Дредд на бал, то где же она? Я ее никогда не видел, однако думаю, это дикое существо должно сильно отличаться от большинства нормальных дам. И все же я нигде не заметил никого, кто бы…

— Возвращаю вам вашу очаровательную спутницу, сэр Стенли! Давно не встречал молодой леди, которая бы так удачно умела попадать в музыкальный такт.

Эти слова произнес один из гостей лорда Уолпола, депутат парламента лет тридцати, один из тех, чей голос, купленный у местных производителей шерсти, стоил, по слухам, две тысячи фунтов[10]. Молодой человек подвел к стоявшему возле мраморного столика третьему креслу девушку, с которой только что танцевал, поцеловал ее руку и, поклонившись, исчез.

— Вижу, сэр Герберт, вы дождались своего друга? — спросила девушка, усевшись в кресло с такой непринужденностью, словно ее не сковывала ни непривычная обстановка великосветского бала, ни столь же непривычный объемистый кринолин-колокол. — Здравствуйте, милорд. И позвольте мне дерзкий поступок — я сама представлюсь. Вероника Дредд.

Всю следующую минуту лорд министр изумленно таращил глаза на ту, встречи с которой так настойчиво добивался и которую представлял себе совершенно не так.

Невероятная история этой женщины во всех подробностях была известна очень немногим, хотя легенд о ней ходило чуть меньше, чем о самом Робин Гуде.

Леди Вероника была дочерью некогда знаменитого адмирала Роджера Дредда, служившего в колониальном флоте, много лет посвятившего борьбе с пиратами на Карибском море, где английские колонии ныне процветали, и во многом благодаря и его усилиям.

Около шести лет назад бесстрашный адмирал объявил войну одному из самых страшных и кровожадных карибских флибустьеров — Роберту Тичу по прозвищу Черная Борода. Тич сумел заманить Дредда в ловушку, и только мужество раненого матроса флагманского фрегата спасло адмирала от издевательств и долгой мучительной смерти, которые были ему уготованы: истекая кровью, матрос сумел привстать с палубы и пустить пулю в сердце своего командира.

У адмирала была дочь, которую он воспитывал один — его жена слишком рано умерла, а так как вся жизнь храброго моряка проходила на военных кораблях, то на них выросла и юная Вероника. Выросла скорее мальчиком, нежели девочкой — и отец, и его подчиненные обучили ее всему, что умели сами: обращаться с судовым такелажем и рулевым колесом, прокладывать курс, фехтовать, стрелять, вести морской бой.

Узнав о смерти отца, леди Вероника сразу после похорон адмирала исчезла из дому. А вскоре на просторах Карибского моря появился новый предводитель пиратов. Неуловимый и грозный капитан по прозвищу Черный Алмаз. Его корабль носил то же название, и вскоре оно стало внушать трепет купцам и судовладельцам. Боялись его даже военные. Впрочем, за дерзким флибустьером быстро закрепилась странная для пирата слава: он проливал кровь лишь тогда, когда ему оказывали вооруженное сопротивление. Если же команда захваченного судна сдавалась, то не только всех отпускал, но и высаживал не в безлюдных местах, как обычно делали другие пираты, а там, откуда моряки могли легко добраться до города либо поселка.

Два года длились похождения Черного Алмаза, пока ему не удалось осуществить свою цель. Все это время он, оказывается, выслеживал Тича, Черную Бороду. Злодей был невероятно осторожен, не доверял даже многим из приближенных к нему людей, и застичь его врасплох казалось невозможным. Однако Черному Алмазу это в конце концов удалось! Он убил кровавого разбойника в отчаянном поединке, на палубе пиратского корабля, после чего… исчез. Мало кто на Карибах и за их пределами знал, куда подевался самый знаменитый флибустьер последних лет, чей путь был краток, но слава уступала, быть может, лишь славе легендарного Генри Моргана.

Очень немногие знали, что сэр Рональд по прозвищу Черный Алмаз был на самом деле женщиной, дочерью адмирала Дредда, поднявшей черный флаг лишь для того, чтобы отыскать убийцу отца и рассчитаться с ним.

Цель была достигнута, и леди Вероника оставила свой отчаянный промысел. Ей наверняка удалось бы скрыться где-нибудь в Новом Свете, поменяв имя и уехав подальше от Карибских островов, но она поступила вновь совершенно не так, как было бы логично поступить. Покинув свой корабль, леди Дредд села на какое-то торговое судно, добралась до своего родного города Чарлстона и… сдалась местным властям! Она рассказала обо всех своих похождениях и о том, ради чего все эти два года совершала свои дерзкие подвиги.

Губернатор штата Южная Каролина, столицей которого был Чарлстон, не мог опомниться от изумления и решительно не знал, что ему делать. С одной стороны, срок ультиматума, выдвинутого королем Георгом, давно истек. Король объявил амнистию всем пиратам, которые добровольно сдадутся до 5 сентября тысяча семьсот восемнадцатого года. Леди Дредд покончила с капитаном Тичем и явилась сдаваться в конце ноября, значит, подлежала аресту и суду. Однако ее приезд опередила сногсшибательная весть об уничтожении ненавистного всему побережью капитана Черная Борода, а участвовавший в захвате его судна лейтенант Роберт Мейнард (к слову, бывший жених леди Вероники, с которым ныне она рассталась) расписал ее подвиг в таких красках, что, вздумай губернатор заключить пиратку под стражу, он мог нажить себе немалые неприятности. К тому же все знали, что это — дочь любимого командира военных моряков, адмирала Дредда.

Поразмыслив, губернатор предложил леди Веронике поехать с его доверенным лицом в Лондон, но не под стражей, а добровольно. Сам же написал подробный отчет королю, присовокупив к этому отчету доклад лейтенанта Мейнарда.

Кончилась эта эпопея самым благополучным для леди-пиратки образом — она не только получила полное прощение, но и удостоилась королевской благодарности за уничтожение пирата, принесшего карибским колониям столько урона, сколько не приносили все флибустьеры тех лет, вместе взятые.

Король даже хотел наградить Веронику орденом и пожаловать ей поместье, но девушка отказалась от той и от другой чести. Она объяснила, что не может принять высокую награду, ибо, уничтожая опасного пирата, преследовала свою личную цель, мстила за погибшего отца, а значит, недостойна ордена. Что до поместья, то к чему ей лишние хлопоты? У ее отца был дом и небольшая деревушка на южном побережье Англии, милях в пятидесяти от Лондона. Дом много лет пустовал, оставаясь на попечении управляющего, и леди Дредд переехала туда, взяв с собой друга — бывшего штурмана своего корабля, старика Генри Бэкли. Тому ныне минуло семьдесят лет, но он был по-старому крепок и с удовольствием ходил с Вероникой в море на небольшом парусном баркасе.

Еще она любила ездить верхом по окрестным местам, охотиться и упражняться в фехтовании все с тем же Бэкли, по-старому предпочитала мужской костюм, однако в церковь ходила в скромном темном платье и накидке, вызывая удивленные взгляды и перешептывания местных крестьянок, торговок и матросских жен.

Лорд Джонатан обо всем этом слышал и ожидал увидеть перед собой некое странное существо, наполовину женщину, наполовину мужчину. По его представлениям, девушка, воспитанная как мальчик, проведшая большую часть жизни среди военных моряков, а потом два года ходившая под черным флагом, никак не могла сохранить женственность.

Теперь он смотрел и не верил своим глазам! Перед ним сидела леди, именно леди, в которой все — осанка, движения, речь — свидетельствовало как о высоком происхождении, так и о благородном воспитании, хотя уж ему-то, казалось, было неоткуда взяться!

Веронике Дредд шел двадцать шестой год. Она была довольно высока ростом, у нее была узкая талия и высокая, гордая посадка головы Лицо правильное, с, пожалуй, слишком высоким для женщины лбом, с тонким греческим носом и небольшим, твердо обрисованным ртом. Под тонкими, очень черными бровями — необычайной формы глаза, большие, чуть вытянутые к вискам, темно-синие, а в густой тени пышных ресниц почти черные. Скорее странное, чем красивое лицо, но в нем было нечто такое, что заставляло смотреть, не отрываясь.

На гибкой фигуре девушки наверняка хорошо смотрелась мужская одежда. Но сейчас она была в светло-зеленом платье, кринолин которого был отделан более темными фестонами, а на поясе цвели три крошечные искусственные розочки. Одна большая роза, но вполне настоящая, украшала прическу Вероники — ее волосы были подняты, уложены на голове красивыми локонами, часть которых изящно опускалась на шею. Она не стала надевать парик, что, впрочем, нередко делали и другие дамы, у которых были красивые волосы, тогда как большинство мужчин на ношение париков обрекала лысина.

Украсив волосы цветком, леди Дредд не продемонстрировала безвкусия, которое лорду Джонатану приходилось видеть нередко, с тех пор как живые цветы вновь вошли в моду: не надела на шею и не стала вдевать в уши громоздкие украшения из драгоценных камней. Крохотные розовые жемчужины, похожие на те же цветы, виднелись под небольшими мочками, открытую шею украшал лишь черный плетеный шнурок с простым серебряным крестом. Платье Вероники было сшито, если и не по последней моде, то близко к ней, а посему декольте открывало не только шею, но и плечи, которые, возможно, были широковаты, но их безупречная форма и красота матовой, чуть смугловатой кожи заставляли не заметить этого недостатка.

— Я… Мне очень приятно познакомиться с вами, леди! — наконец сумел выдавить лорд министр. — Поверьте, мне давно этого хотелось!

— Не могу сказать того же самого, милорд! — скупо улыбнувшись, ответила леди Дредд. — Я слышала ваше имя, но и только. О вашем стремлении со мной поговорить поведал вот этот джентльмен, сэр Герберт. Его я тоже прежде не знала, но не могла не отдать должного его упорству.

— О, леди, с вами я был предельно скромен! — возразил капитан Стенли. — Многие молодые дамы могли бы подтвердить, что, как правило, я бываю куда более настырен. Другое дело, что, прояви я такую же настырность в отношении вас, вы бы, вероятно, приказали слугам выкинуть меня в окно вашего очаровательного домика!

Вероника взглянула на будущего дипломата все с той же улыбкой, только теперь улыбнулись и ее спрятанные в тени ресниц глаза.

— Слуг у меня всего двое, — проговорила она. — Одна из них — пожилая женщина-крестьянка, второй — старый управляющий, он служил еще моему отцу. Едва ли они справились бы с молодым, сильным мужчиной. Но, явись у меня желание отправить вас в окно, сэр, поверьте, я бы справилась и сама. Только у меня, к счастью, не бывает таких диких желаний!

Сэру Герберту не захотелось посмеяться над словами леди Дредд. Более того, он в недалеком прошлом был военным, умел оценивать силу другого человека и отлично видел — Вероника не преувеличивала своих возможностей. Да и ее голос выдавал не только силу духа — низкий, глубокий, почти мужской, он единственный не вязался с изяществом ее наряда и благородством манер. Окрепший на ветру, привыкший отдавать иногда самые жесткие приказы, голос капитана флибустьеров.

— Рад, что не вызвал вашего гнева, — смиренно проговорил сэр Герберт и тоже улыбнулся. — И благодарю еще раз, что согласились приехать в нелюбимый вами Лондон и явиться на такую скукотищу, как бал.

— Я не так уж не люблю Лондон, — возразила девушка. — Просто здесь сложно найти уединение. А бал мне, между прочим, даже нравится. Я люблю танцевать. Только мне почти никогда не приходилось этого делать. Даже странно, что этому джентльмену из парламента понравилось, как я танцую.

Лорд Спенсер граф Девоншир слушал этот разговор, пытаясь сообразить, как же лучше начать разговор с этой странной женщиной, которая оказалась совсем не такой, как он себе представлял, но и не была похожа ни на одну знакомую ему даму. Она и на знакомых ему мужчин нисколько не походила. Хотя ее родина — Новый Свет, а там, возможно, люди вообще не такие, как здесь…

— Джонатан, я выполнил свою миссию, а посему оставляю вас вдвоем с леди Дредд, — послышался между тем голос Стенли, и тот поднялся, не позабыв допить свой бокал. — Леди, честь имею откланяться! У лорда Спенсера к вам какой-то деликатный разговор, и мне вовсе не хочется оказаться нескромным.

Он исчез, но лорд Адмиралтейства и леди Вероника не остались вдвоем. Музыка в зале смолкла, на балкон стали выходить люди. Дамы смеялись, возбужденные танцами, мужчины говорили им какие-то комплименты, иной раз, возможно, не особенно безобидные, в ответ слышались игривые смешки или сердитые возгласы. Двое негритят в широких шальварах и шелковых чалмах принесли подносы с бокалами вина.

— Хотите чего-нибудь выпить? — спросил лорд Джонатан, чтобы подавить смущение, которое он продолжал испытывать перед Вероникой.

— Если в бутылке осталось шампанское, налейте мне. Вон стоит бокал, кажется, никто из него не пил. В Новом Свете мне не пришлось попробовать это французское изобретение, а в Англии попробовала, и оно мне понравилось. Только пить нужно осторожно, чтобы не ударило в нос!

Они выпили, и Вероника первая поднялась с места.

— Милорд, если у вас разговор не для всех, то лучше нам будет, пожалуй, спуститься в сад. Не ждать же, пока снова заиграют музыканты и балкон опустеет.

Лорд Джонатан кивнул, вставая следом за нею.

В окружающем дворец саду было пусто. Граф и его спутница без труда отыскали скамейку, спрятанную в заросшей курчавыми кустами беседке, возле маленького пруда с фонтанчиком.

— В доме моего отца, там в Чарлстоне, была большая терраса и на ней — бассейн, — проговорила Вероника, вскинув ногу на ногу и качая над водой шнурованным зеленым башмаком. — Только фонтана там не было. Зато были золотые рыбки.

— Будьте покойны, и в этом пруду есть! — усмехнулся лорд Адмиралтейства. — Нет ничего такого, что было б в моде и чем не украсил бы свой дом лорд Уолпол. Однако, если можно, леди, я бы хотел перейти к делу…

— Давно пора! — кивнула Вероника. — Уверена, вы бы не стали прилагать таких усилий ради встречи с незнакомым человеком, не будь вам этот человек крайне необходим. Хотя, признаюсь честно, представить себе не могу, что за интерес у вас может быть ко мне, милорд!

— Я объясню. — Ему стало легче, едва он понял, что можно наконец заговорить о том, для чего он все это затеял. — Вы ведь уже два года, как покинули Новый Свет, так?

— Скоро будет три года.

— И у вас не осталось связей с теми людьми, с которыми вы… ну…

— С пиратами? — безо всякого смущения уточнила Вероника. — Считайте, что не осталось. Несколько писем я, правда, получила от своих прежних товарищей, но это было давно, и содержание посланий почти не касалось наших прежних дел. Это писали те, кто тоже порвал с прежней жизнью.

Граф Девоншир удовлетворенно кивнул и спросил затем:

— Но, полагаю, вы легко могли бы восстановить свои старые связи?

Ответом был полный удивления взгляд:

— Зачем?

Лорд Джонатан понял, что, начни он ходить вокруг да около, это быстро надоест леди Веронике и она не постесняется встать со скамьи и уйти — ей явно не свойственна ложная деликатность.

— Послушайте! — Он воспользовался тем, что она повернулась к нему, и прямо поглядел ей в глаза. — А что, если бы я предложил вам дело… Выгодное дело, поверьте, ради которого было бы необходимо вернуться в Новый Свет?

Девушка в недоумении пожала плечами:

— Милорд, я не люблю, когда недоговаривают. Пока мне трудно вас понять. Для чего мне возвращаться? Чем это может вам помочь? И, наконец, какую выгоду это сулит? Не только мне — нам обоим, ведь не ради же моей выгоды вы что-то затеваете?

Министр вздохнул.

— С людьми моего круга не принято сразу говорить обо всем открыто. Откровенность между нами, государственными людьми, бывает опасна. С вами, вижу, нужно общаться по-другому. Хорошо. Начну с вопроса. Слышали ли вы когда-нибудь имя Бартоломью Робертса?

— Слышала. — Впервые глаза девушки блеснули живым интересом. — Кажется, это был пират, который объявился в Карибском море лет на семь раньше меня. Он ходил на каперских[11] судах, ведь так?

— Именно так, — кивнул лорд Джонатан. — Но в последние два года, как раз после того, как вы… хм!.. как вы отошли от дел, леди, этот человек стал заниматься разбоем на свой страх и риск.

— Разумеется. Ведь государство больше не нанимает пиратов, чтобы те нападали на суда враждебных стран. Время пиратов-наемников прошло.

— Да, леди Вероника, да. Бартоломью Робертс не явился с повинной после выхода королевского указа. Он сейчас вдвойне вне закона. И так как в Карибском море пиратствовать стало совсем сложно: королевские военные суда охотятся за пиратами и не дают им прохода, то этот флибустьер чаще стал промышлять возле Атлантического побережья.

— Значит, у него не оказалось надежных мест сбыта и мест отдыха в Карибском море, — сделала вывод леди Дредд. — Те, кто такие места имеет, и сейчас еще рискуют промышлять там, где и прежде. Карибские колонии слишком выгодны, чтобы с ними легко расставаться. Впрочем, скорее всего, пиратство там и впрямь доживает последние годы. Но мне по-прежнему непонятно, какое я имею отношение к мистеру Бартоломью Робертсу? Я никогда с ним не встречалась, не знаю его и ничего не могу рассказать о нем такого, чего, вероятно, не знали бы вы. Да в любом случае, доносить на другого пирата я бы не стала, даже и будь мы в прежней жизни врагами. Единственный, против кого мне было не стыдно применить любое оружие, — Роберт Тич. Но он, слава богу, мертв!

— Действительно, слава богу, — согласился лорд Джонатан. — Что же до мистера Робертса, точнее, до сэра Бартоломью, то мне совсем не нужно, чтобы вы на него доносили. Напротив, я хочу просить вас, чтобы вы помогли мне его спасти!

Теперь лицо Вероники Дредд выразило уже откровенное изумление. Она во все глаза смотрела на лорда министра, даже не пытаясь скрыть, как ошеломили ее его слова.

— Вот так поворот! — наконец вырвалось у девушки. — Вы просите меня о том, чтобы я помогла вам спасти пирата?! Вы — лорд Адмиралтейства?!

Он в ответ усмехнулся, в который уже раз промокнул платком лоб под краешком парика, потом махнул рукой:

— Нет смысла темнить, когда вы и так уже почти все поняли! Я прошу вас помочь мне спасти сына моего брата. Моего родного племянника. Хоть он и принес нашей семье больше горя, чем все наши враги.

Леди Вероника по-мужски присвистнула и поменяла позу, усевшись на скамейке вполоборота к собеседнику, чтобы лучше его видеть. Было очевидно, что слова лорда Джонатана теперь по-настоящему ее заинтересовали.

— Было бы лучше, если б вы, милорд, рассказали все с самого начала. А уже потом сообщили, что, по-вашему, я могу сделать, чтоб помочь вашему… хм, вашему родственнику.

Он поморщился.

— Собственно, особенно нечего рассказывать. У меня был старший брат. Его звали Сайрес. Он должен был унаследовать графский титул и большую часть отцовских владений в графстве Девоншир. Но двадцать пять лет назад, когда Сайресу было тридцать два года, он упал с лошади и разбился. Сперва все надеялись, что это не так опасно. Но, как оказалось, брат получил очень серьезные внутренние повреждения. Мне тогда было восемнадцать, я собирался стать профессиональным военным и, скажу честно, не ожидал, что вдруг так вот получу титул и большие владения. Если вы думаете, милая леди, будто гибель брата меня обрадовала, то…

— Я как раз этого и не думала! — достаточно резко прервала графа Вероника. — Лучше рассказывайте дальше. Выводы я как-нибудь сделаю сама. Хорошо?

— Да, конечно. Просто обидно бывает, когда тебя подозревают в корысти. Сейчас, возможно, я и думаю, что мне повезло, а тогда был скорее расстроен. Хотя, что греха таить — Сайрес вел себя так, что и родители, и прочие наши родственники были им очень недовольны. Он крепко выпивал, обожал резаться в кости, играл в карты. И помногу продувал… Простите, выражения у меня порой вырываются неделикатные, но так оно и было. Словом, отец только и мечтал подыскать брату подходящую партию, чтобы женить его и заставить вести более благопристойную жизнь. Когда же Сайрес, пролежав после своего падения с лошади около недели, скончался, вдруг выяснилось, что он давно уже был женат. Клянусь, для всех это стало громом среди ясного неба! Нет, нет, он женился не на какой-нибудь из своих случайных пассий, его жена была, по крайней мере, леди. Но происходила из совершенно разорившейся семьи, ее отец умер, не оставив ни денег, ни связей, ничего! А Сайрес влюбился в нее по уши и обвенчался, ничего не сказав отцу.

— Но отец, всего вероятнее, не разрешил бы ему жениться, — предположила леди Дредд.

— Конечно, не разрешил бы. Но что случилось, то и случилось. Перед смертью Сайрес признался нам во всем и сообщил к тому же, что у него растет сын и этому сыну уже восемь лет. Все документы, выписки из церковной книги были в полном порядке. Отец и матушка решили привезти вдову Сайреса и его сынишку в наше родовое имение. Раз уж так все случилось. С тех пор Бартоломью рос и воспитывался как будущий граф Девонширский. Нет, нет, опять же, не подумайте, что я из-за этого переживал — мое желание стать военным было неизменно, а денег мне доставалось достаточно и по завещанию матери.

— В таком случае из-за этого, вероятно, начал переживать сэр Бартоломью? — неожиданно предположила леди Дредд.

Министр посмотрел на нее с некоторым испугом.

— Вы всегда так проницательны?

— А при чем тут проницательность? — удивилась девушка. — Вы говорите, что сын вашего покойного брата был принят и признан вашей семьей, что вы сами не собирались чинить препятствий к тому, чтобы он унаследовал родовой титул, и вдруг оказывается, что этот парень подался в пираты. Одно из двух: либо он сумасшедший, либо ему стало не по себе от того, что он встал на вашей дороге.

Лорд Джонатан вскочил со скамьи, запутавшись кудрями парика в завитках вьюна, что оплетал беседку, нервно поправил парик, повернулся и едва не угодил ногой в бассейн. 

— Тьфу, чтоб ему, этому лорду Уолполу! У него на каждом шагу то лужи, то кусты! Да, да, леди, да! Мой племянничек начал переживать свое, как ему казалось, нежеланное явление в нашей семье. Его мать, леди Виолетта, была милая, кроткая, набожная женщина, возможно, она внушала ему, что он не имеет права стать графом Девонширом, потому что Сайрес женился без отцовского благословения, а значит, брак не до конца законный. Когда же леди Виолетта умерла, Барту и подавно стало тошно в нашем доме.

— А какие между вами были отношения? — спросила леди Дредд. — Именно между вами и вашим племянником?

Лорд Адмиралтейства вновь ответил вздохом:

— Мы с ним были дружны, хоть я и намного старше. Возможно, просто больше никого не нашлось, кто бы вызвал у парня доверие. Но, так или иначе, мне он, вероятно, рассказывал больше, чем всем остальным. Однако и я не знал до последнего дня, что племянничек задумал сбежать. А он так и сделал! Исчез, оставив дурацкое письмо, в котором сообщал: уезжаю, мол, в Новый Свет и прошу меня не разыскивать.

— И вы послушались? — спросила Вероника. — Не разыскивали?

— А как бы мы его нашли? — парировал министр Адмиралтейства. — Пытались навести справки, но ведь он уехал под чужим именем. Прошло несколько лет. Умер мой отец, и вопрос с наследством повис в воздухе… Если б этот странный человек хоть написал отказ от титула и имения! Тоже пришлось бы долго мучиться, доказывать подлинность этих бумаг, платить кучу денег юристам… Но хоть что-то было бы! Наконец, пришлось обращаться к его величеству. Король потребовал найти нескольких свидетелей, которые подтвердили б, что уже более шести лет о нашем пропавшем родственнике ничего не было известно. Нашли, конечно. Послали запросы губернаторам наших колоний в Новом Свете. В конце концов получили сообщение с Тортуги, что человек, похожий по описанию на Бартоломью, служил на одном из торговых судов и умер от малярии. Переслали нам письмо, которое нашли при умершем. Письмо оказалось на имя нашего уже давно покойного отца… Оно было начато и не закончено.

— А почерк? — вновь кратким и точным вопросом перебила министра Вероника.

Лорд Джонатан пожал плечами.

— Мы сравнили бумагу с тем письмом, что Барт нам тогда оставил. Почерк был похож, хотя и отличался неровностью. Но ведь писал-то уже больной! Словом, решение наконец-то было принято. Я вступил в права наследования, стал графом Девонширом. Клянусь, это не было так уж важно: к этому времени я уже делал карьеру политика, наша партия, партия вигов, получила большинство в парламенте, лорд Уолпол стал мне доверять и добился для меня министерской должности. И вдруг!.. Представьте мое потрясение, когда два года назад я получил письмо из Нового Света.

— Неужто от сэра Бартоломью? — воскликнула леди Дредд.

— Да нет, от моего друга, который уже много лет живет на Ямайке. Он — морской офицер, служит во флоте его величества на Карибском море. Так вот, он описал, как ему пришлось однажды сражаться с пиратским кораблем и этот корабль едва не потопил его флагманский фрегат! Капитан пиратов стоял на носу и от души веселился, хотя вокруг него свистели пули… Мой приятель сразу узнал его. Это был Бартоломью!

— А может, он ошибся? — спросила леди Дредд. — Во время морского боя сложно рассматривать противника.

— Да нет, он не мог ошибиться. К тому же пиратский капитан сам признался в том, кто он таков, да еще просил передать привет родственникам в Англию!

— Странно! То делает все, чтобы никто не знал, где он и что с ним, а то вдруг передает привет!

Лорд Адмиралтейства только махнул рукой.

— Если б вы были знакомы с моим племянником, вы бы не удивлялись, леди Вероника. Он еще более необъяснимое существо, чем мой старший брат, его отец. Никогда нельзя было сказать, чего он хочет. Пока мы с ним общались, мне казалось, он к нам хорошо относится. А сейчас я думаю, может, он нас все это время ненавидел и искал способ устроить нам неприятности?

— И тем не менее вы хотите его спасти? — Голос Вероники стал совсем низким и очень твердым. — Простите, милорд, но мне трудно вам поверить. И, тем более, не могу понять: почему все-таки я?

Министр вновь густо покраснел и попытался отвести взгляд, однако тотчас понял, что этим еще больше себя выдает.

— С вами бесполезно хитрить, леди Вероника, я это уже понял. И не стану притворяться, будто я лучше, чем на самом деле. Да, я легко смирился прежде с тем, что у моего старшего брата есть сын и этому сыну достанется титул и большая часть наследства. Но когда Барти сбежал, мы с матушкой решили, что он сам того хотел… Словом, когда в конце концов его признали умершим и права наследства перешли ко мне, мы с облегчением вздохнули: сколько же можно было жить в неведении? А теперь вот есть свидетель, даже свидетели (оказалось, что Бартоломью еще кто-то видел и узнал!), свидетели того, что он жив! И это в то время, когда я уже вступил в права наследования. Значит, необходимо, либо чтобы сэр Спенсер объявился и король решил наследственный спор в ту или иную сторону, либо чтобы Бартоломью все же отказался от своих прав, раз уж не предъявил их до сих пор. Не то мое положение оказывается совершенно двусмысленным!

Леди Дредд нахмурилась.

— Милорд! В таком случае вам выгоднее всего его смерть. Но вы же не хотите сделать из меня наемного убийцу?

— Да что вы! Нет, разумеется! И ни черта мне это не выгодно! Если вдруг обнаружится, что мой родной племянник — предводитель пиратов, если его арестуют и отправят на виселицу, тогда мою карьеру можно считать конченой! Понимаете? А губернатор Багамских островов, этот кретин Вудс, только и мечтает повесить Бартоломью! Тот ему уже так насолил, что надутый служака спит и во сне видит, как наглый пират задрыгает ногами на виселице! Да, племянник именует себя Робертсом, а не Спенсером, но ведь документы-то он увез, они могут и теперь быть при нем! А если и нет — на суде все равно может всплыть его происхождение. Или он сам испугается и отпишет мне, прося вытащить из петли. Положение — смешнее некуда! Вот поэтому мне и нужно его разыскать и попытаться вернуть в Англию. Пускай бы он, в конце концов, стал графом Девонширом, я охотно уступлю ему эти болота и развалюху — старый замок! Мое кресло в Адмиралтействе все равно останется за мной, и моя карьера не пострадает от того, что мой якобы погибший родственник вдруг объявится в Лондоне. Главное, чтобы он не был обвинен в разбое и не попал под суд!

— Ясно, — Вероника поморщилась. — Но снова и, видит бог, в последний раз спрашиваю, почему все-таки вы просите об этом меня?

— Но кто же еще, во имя Божие, может найти пирата на просторах Карибского моря и Атлантики? Кто может его изловить, но не сдать властям, а уговорить уехать, пригрозив, что иначе ему несдобровать? Кто знает там все вдоль и поперек? Кто связан с пиратами, но не связан с властями и в то же время может не бояться властей, потому что любой губернатор будет вам благодарен уже за одно только избавление побережья от Тича Черной Бороды? Кого я могу просить взяться за дело, одновременно опасное и благородное? Разве есть еще человек, способный быть неуловимым, быстрым, сильным и отважным, но при этом нековарным и некорыстным? Разве есть еще один капитан Черный Алмаз?

Некоторое время Вероника Дредд молчала. Ветер шуршал ветвями акации, срывая с нее желтые лепестки цветов и кидая в зеркально-зеленую воду бассейна. Со стороны дворца лорда Уолпола вновь волнами долетала музыка, слышались голоса гостей. А в саду, под балконом, трое молодцов возились с пороховыми запалами, готовя вечерний фейерверк.

Девушка поднялась со скамьи.

— Идемте, милорд. Странное дело, но мне захотелось выпить еще шампанского.

— Вы мне не ответили.

— Потому что еще не обдумала вашего предложения. К концу вечера обязательно решу и отвечу.

Лорд Джонатан усмехнулся, вновь нервно поправляя свой парик.

— Мне казалось, вы не любите такие вещи… Всякие балы, праздники.

— С чего вы могли так подумать? Вы же вообще меня не знаете. — Она вдруг рассмеялась. — Впрочем, мне и самой еще утром так казалось. Послушайте, милорд, да снимите вы с головы этот стог сена! Или вы совсем лысый?

— Нет! — сердито отрезал министр и стащил парик, открыв для обозрения достаточно густую каштановую шевелюру.

— Красота! — хлопнула в ладоши Вероника. — Так вы очень симпатичны. А этот напудренный войлок лучше закиньте в пруд! Пошли.

Небольшое поместье, принадлежавшее адмиралу Роджеру Дредду и перешедшее по наследству к его дочери, находилось на берегу Ла-Манша, восточнее Портсмута. Состояло оно из одной-единственной деревни, жители которой уже много веков подряд выращивали лен и сеяли ячмень. Овец здесь тоже держали, но только для своих нужд. И хотя юго-запад Англии славился тонкими суконными тканями, которые производились на уже многочисленных в этих районах мануфактурах, здесь, на юге графства Суссекс, пока что царил старый хозяйственный уклад. Земля делилась на скромные наделы крестьян-йоменов[12], от пятидесяти до сотни акров, с которых владельцы имений исправно получали оброк. Земля прибрежной полосы была не слишком плодородна, поэтому расширявшие свои владения лендлорды не спешили покушаться на нее.

Двухэтажный каменный дом адмирала Дредда, в котором жили еще его отец, дед и, как говорили, прадед, стоял на заросшем травой пригорке. Этот пригорок, прямо от ограждавшей дом невысокой каменной изгороди полого спускался к проливу. Вдоль берега шла узкая каменистая коса — она образовывала вытянутую бухту, в которой местные рыбаки держали свои лодки. Сюда же леди Вероника привела купленный в Лондоне большой парусный баркас. На нем они с Генри Бэкли нередко выходили в море, рискуя даже в штормовую погоду уходить за пределы Ла-Манша и Па-де-Кале. Порой их плавание затягивалось на несколько дней — мореходы заходили в северные порты, бросали якорь возле безлюдных скалистых островков, где увлеченно ловили рыбу, жарили ее на костре и ночевали на расстеленном прямо в лодке запасном парусе.

Старика и девушку по-прежнему объединяла неистребимая любовь к морю, и оба знали, что эти походы на баркасе — лишь утешение, придуманное, чтобы заглушить тоску о НАСТОЯЩЕМ море, о дальних плаваниях, морских сражениях, о ежедневной опасности и ежедневном ожидании неведомого завтрашнего дня.

Возможно, благодаря этому леди Дредд вспомнила о давнем своем увлечении: как в дни юности, она принялась за книги. Спустя примерно год после ее приезда в Англию вышел новый роман, сразу завоевавший множество поклонников и заслуживший, как водится, отчаянные нападки критиков. Это был «Жизнь и приключения Робинзона Крузо»[13]. Веронике подарил эту книгу сельский учитель, большой поклонник морских приключений. Ему было страшно интересно, как оценит роман отставная пиратка. Леди Дредд прочитала роман, не отрываясь, и с тех пор перечитывала еще раза три — удивительная история моряка, оказавшегося оторванным от всего мира и выжившего среди дикой природы, диких зверей и людоедов, по-настоящему восхитила ее.

— Знаешь, дядя Генри, я бы, наверное, тоже не погибла, случись со мной такое! — как-то сказала она старику-штурману — А может быть, мне только хочется так о себе думать?

— Но я тоже думаю, что ты бы справилась, Рони! — поддержал девушку морской волк. — Все, что умел этот самый Робинзон, ты тоже умеешь, даже, пожалуй, побольше. Ну, а сажать хлеб и доить коз он тоже не умел, так ведь научился!

Генри Бэкли умел читать, но редко садился за книгу — ему больше нравилось слушать увлекательные пересказы Вероники. Он был уверен, что она рассказывает ничуть не хуже, чем пишут свои романы писатели, к тому же ей легко было все это представить и описать — она и сама прожила немало лет в мире, полном приключений, ничуть не менее увлекательных и опасных, чем герои известных книг.

Иногда Вероника и ее старый друг просиживали целые вечера у разложенного возле дома костра либо в комнате нижнего этажа у полыхающего камина. Она описывала прочитанные истории, а он слушал, иногда по-детски пугаясь или восхищаясь, должно быть, искренне веря, что все это правда, а не вымысел писателя.

При этом они не вспоминали своих минувших приключений — с этим было покончено. Вероника решила оставить пиратское ремесло раз и навсегда, и ее решение уже не могло измениться. Тем более что цель, ради которой она некогда стала капитаном Черный Алмаз, была достигнута, и остаться пиратом значило оказаться среди тех, с кем всю жизнь так упорно боролся ее отец.

Старый штурман тоже не желал и вспоминать о своем флибустьерском прошлом, о походах со знаменитым Генри Морганом, о прежних кровавых подвигах. Он был рад, что леди Дредд предложила ему переехать с нею в Старый Свет и поселиться в этом деревенском уединении. Бэкли состарился, его едва ли уже позовут на службу в какой угодно флот, а без моря где и кому он нужен? Его взрослые дети со своими семьями жили каждый своей жизнью, в которую не имело смысла вторгаться. Жена давно умерла, снова жениться поздно.

Другое дело — Вероника. У нее оставались деньги, полученные по завещанию от отца, их было не слишком много, но и не так уж мало. Кроме того, после сражения с капитаном Черная Борода возле испанского острова Санта-Каталина пираты отыскали спрятанные в этом месте сокровища — несколько ящиков и бочек с золотом и драгоценностями. Судя по всему, это была часть легендарного клада Генри Моргана. Леди Дредд, верная своему презрению к богатствам, которое она нередко выказывала, захватывая со своими пиратами немалую добычу, и на этот раз не пожелала разбогатеть. Большую часть сокровищ она с помощью лейтенанта Мейнарда передала властям, оставив лишь одну обещанную ее экипажу бочку с золотом. И, как полагалось капитану, взяла себе пять долей. Но и этого было более чем достаточно не только для безбедной жизни, но и для того, чтобы, если будет желание, найти себе приличную партию и выйти замуж.

Втайне старый морской волк, конечно, этого не хотел — тогда он останется совсем один, и с этим придется смириться. Но Вероника должна быть счастлива! В мечтах он видел ее в окружении детей, которых она, возможно, позволит таскать на плечах, катать на том же баркасе… Только вот где найти будущего отца этих чудесных детишек?

Когда-то, в прежней жизни у леди Дредд был жених. Тот самый лейтенант Роберт Мейнард, который помог ей устроить западню Черной Бороде. Всего лишь помог — она ведь сама все придумала и осуществила. Но это было накануне дня их окончательного расставания. А время, когда они считались женихом и невестой, осталось в невозвратимом прошлом. Это было до страшной гибели адмирала Дредда. Вспоминает ли Вероника о Роберте? Кто ж ее знает? Может быть, и да. Но она ни за что об этом не скажет!

Вернувшись из Лондона, с придворного бала, на который ее уговорил поехать свалившийся будто снег на голову столичный франт, леди Дредд долго со смехом описывала старому штурману дворец главы правительства лорда Уолпола, нелепые парики, в которых парились хозяин и его гости, танцы и музыку, фейерверк, от которого у одной дамы едва не загорелся кринолин. И лишь потом рассказала о предложении, которое ей сделал министр Адмиралтейства.

— И что же, Рони? — Генри с любопытством поглядел на девушку. — Ты согласилась?

Она засмеялась.

— А ты знаешь, дядя Генри, да! Он же не пиратствовать мне предлагает. Напротив, обещает выдать бумагу Адмиралтейства со свидетельством того, что я выполняю поручение английского правительства. Я? Можешь себе представить? Если мне не удастся отыскать этого Бартоломью Робертса или я его найду, но не смогу уговорить встретиться с лордом Джонатаном, то есть вернуться в Англию, то все останутся при своем. Если же блудный родственник вернется в дядины объятия, то мне еще и перепадет немало денег — на днях привезут договор, в котором все это будет прописано.

— Но ты все время толкуешь, что денег тебе хватает! — не без удивления заметил моряк.

— Ну, добрые дела, на которые нужны деньги, всегда можно найти, — возразила Вероника. — Вон, на Моргановы сокровища у нас в деревне мельница построена. Скажешь, она лишняя? Йомены довольны. Небось и молились бы за грешную душу пирата Моргана, скажи я им, откуда это золото. Да нет, дядя Генри. Если серьезно, то я, скорее всего, как раз не стану уговаривать пирата Робертса вернуться в Англию. Боюсь, ему здесь устроят ловушку.

— Я тоже об этом подумал, покуда ты рассказывала! — вздохнул Бэкли. — Не верю я в добрые чувства адмиралтейского лорда. Но тогда чего ради ты едешь?

Она пожала плечами, необычайно красивыми в обрамлении пенных кружев глубокого декольте.

— Еду просто ради моря, дядя Генри. Скажем, чтобы развеяться. Проветрюсь и вернусь обратно. И заодно предупрежу пирата-щеголя, что за ним идет охота не только в Новом, но и в Старом Свете. Посоветую бросить к акулам и барракудам пиратство, уплыть на своей «Виолетте» куда-нибудь далеко-далеко и зажить без всей этой резни, пальбы и крови. Тебе ли не знать, чем в конце концов кончаются все пиратские эпопеи?

— Не все, — улыбнулся старый штурман. — Генри Морган кончил свою жизнь вице-губернатором Ямайки, в роскошном дворце, окруженный слугами и рабами.

— О да! — подхватила Вероника. — Но почти все, что он награбил, ради чего убивал, предавал даже своих друзей и соратников, так и осталось спрятанным, непотраченным, напрасным. Сам Морган умер, не дожив до пятидесяти лет, непонятно от какой болезни, скорее всего, от неудержимого пьянства. А спустя четыре года море смыло и его великолепный дворец, и даже его могилу…[14] Вот — наглядное проявление Воли Божией.

— Что верно, то верно! — согласился Бэкли. — Только вот пираты — ребята упрямые. Их нипочем не убедить, что они выбрали слишком худое ремесло и с ним надо побыстрее кончать. Деньги, они, знаешь, Рони, липнут к рукам. Особенно грязные. Я вот прожил такую длинную жизнь, а знаю только одного пирата, сумевшего уйти с этой дорожки. Это ты, сэр Рональд Черный Алмаз!

— А я знаю второго! — подхватила девушка. — И это — ты, дядя Генри.

— Но я с самого начала не хотел быть пиратом! Морган заставил меня, ты ведь хорошо знаешь мою историю.

— Да. И свою. Я тоже не хотела. Выхода не было. Что до этого самого Бартоломью, то, если верить рассказам графа Девоншира, парень ведет себя, будто обиженный ребенок. Или… — Тут Вероника нахмурилась. — Или все куда сложнее, чем пытается изобразить уважаемый лорд. В любом случае я хочу предупредить Робертса. С меня ведь не требуют обещания, что я должна держать при себе соображения, которые у меня возникают. А ты, дядя Генри?

— Что я? — не понял старый моряк.

— Ты отправишься со мной в Новый Свет?

Генри Бэкли так и подскочил на месте, едва не выронив рыболовную сеть, починкой которой он от нечего делать занимался. Ставить сети с двумя местными рыбаками штурман пристрастился уже давно, тем более что Веронике очень нравилось, когда он приносил к завтраку свежую рыбу.

— Ты?.. Ты зовешь меня поехать туда с тобой? И… в качестве кого?

Она удивленно подняла брови.

— Ну, не в качестве юнги, само собой. Лорд Джонатан обещал мне корабль. Уже через пару дней я отправлюсь в Лондон, чтобы его осмотреть, а спустя неделю нужно отплывать. Времени на набор команды — всего ничего. Я оговорила право самой нанять экипаж. И уж, конечно, хотела бы, чтоб штурманом у меня на судне стал ты, лучший мореход Карибского моря и окрестных с ним морей!

Сказав это, девушка ласково обняла старика за плечи, что позволяла себе крайне редко. Она вообще не любила никаких нежностей.

— Соглашайся, дядя Генри! Мне нужна будет твоя помощь.

Он растерялся.

— Но… Рони! Ты помнишь, что мне семьдесят лет?

— А мне — двадцать пять. И что это меняет? Три года назад ты же служил штурманом сперва на торговом корабле, потом — у меня, на «Черном Алмазе». И был молодцом во время штормов, и в сражениях бился со мной рядом. Да, ты не помолодел, верно. Но и путешествие будет не таким сложным и опасным, во всяком случае, я надеюсь, что убивать никого уже не придется. А вот искать среди лагун и островков, куда может спрятаться хитрющий пират со своей шхуной, нам, очень возможно, предстоит. И кто здесь будет более надежным советчиком, чем ты?

Старик отложил сеть на ступени каменной лестницы, которые служили ему креслом. Он любил сидеть здесь в хорошую погоду, любуясь с высоты пригорка бухтой и беспредельной широтой пролива.

Вероника приехала из Лондона на рассвете (Это ж надо — протанцевать на балу всю ночь! Вот подивился бы адмирал…), отпустила карету, которую ей выделил приятель министра, бойкий сэр Герберт Стенли, и с ходу уселась рядом со старым приятелем, без малейшего смущения приподняв и собрав на коленях неподатливый кринолин так, что из-под пенных кружев нижних юбок показались и открылись едва ли не до колен стройные ноги.

— Хотелось бы мне согласиться, Рони! — задумчиво произнес Бэкли, всматриваясь в подернутые утренней дымкой легкие волны, среди которых уже темнели узкими полосками отчалившие с восходом солнца рыбачьи лодки. — Только ведь ты зовешь меня нынче не потому, что я тебе и впрямь так уж нужен. Жалеешь старого, одинокого горемыку. Знаешь, что мечта любого моряка — в море и умереть, так, чтоб спустили с доски в соленые волны, чтоб капитан прочитал молитву, а уж потом, на берегу, отслужили панихиду. А если старость застает на берегу… Ты не думай, я ничуть не ною. Дожил до таких лет, слава богу! Мне здесь очень хорошо. Но стать для тебя грузом в новом походе, чтоб со мной приходилось нянчиться… Нет уж, уволь меня, сэр Рональд, славный мой капитан!

Леди Дредд не прерывала речи старика-штурмана, хотя ее лицо все сильнее мрачнело. Когда же он замолчал, Вероника спросила:

— Ты всегда считал меня дурой?

— То есть? — не понял Бэкли.

— Все ты понял. До сих пор у меня неплохо получалось быть капитаном, получалось делать все, что я задумывала, добиваться успеха. Так? Но если б я отказывалась от здравого смысла в угоду бабьей жалости и детским привязанностям, как думаешь, что бы я смогла? Нет, мистер Бэкли! Ни за какие деньги и ни из-за какой жалости я не позвала бы с собой моряка, который уже не моряк и вообще ни к черту не годен! Тем более, мне вовсе не хочется, чтобы ты отдал концы во время плавания. Мечта быть похороненным средь морских волн — красива, спору нет, только я не хочу больше так хоронить своих друзей — навидалась этой склоненной к воде доски и начиталась прощальных молитв! Все. Ты кажешься мне по-прежнему крепким, дельным моряком. Так что подумай сам и прими решение. Только не тяни. Еще раз говорю: мне нужен экипаж. И поскорее.

Некоторое время и он, и она молчали, бесцельно всматриваясь в пролив, все ярче блистающий в лучах восходящего солнца, переливающийся, будто в его водах всплыли тучи светлой рыбьей чешуи. Ветер усиливался, волны рябили, и только в заливе, защищенном каменной косой, вода оставалась почти гладкой, розовой от разлившегося в небе рассвета.

— Ты, наверное, права, — проговорил наконец Генри. — Нужно уметь вовремя принимать решения. Тянуть, ждать, когда тебя что-то или кто-то подтолкнет, конечно, удобно, но можно ведь протянуть и до того момента, когда все уже будет решено без тебя.

Неожиданно Вероника рассмеялась. Она хохотала, весело раскачивая ногами в изящных зеленых башмачках, и старый штурман впервые подумал, что, оказывается, у нее совсем небольшие ножки. И как только пираты, ежедневно видя ее в мужских сапогах, не приметили, какой у них неподобающий размер? Впрочем, у благородных всегда маленькие ноги. У мужчин тоже, вот никто и не удивляется.

— Над чем ты смеешься? — спросил Бэкли.

— Прости, дядя Генри. Смеюсь не над тобой, разумеется. Там, на балу какой-то господин рассказал забавный анекдот, и твои слова мне его сейчас напомнили.

— Анекдот? — удивился штурман. — Он посмел при тебе рассказывать анекдоты?

— Да. Потому что они бывают не только неприличные.

— Вот как? Не знал. Тогда расскажи и мне.

Она еще сильнее засмеялась, но почти сразу сделала серьезное выражение лица, с каким и подобает рассказывать анекдоты.

— Вот, слушай. Сидит благородный джентльмен в своем лондонском доме, пьет кофе. Входит лакей и сообщает: «Сэр! Темза выходит из берегов». Джентльмен пожимает плечами: «Вот когда выйдет, тогда и доложите». Пять минут спустя лакей снова появляется на пороге: «Сэр! Темза выходит из берегов!» Ответ тот же: «Когда выйдет, тогда и доложите!» В третий раз — то же самое. А спустя еще минут десять лакей широко распахивает дверь со словами: «Темза, сэр!»

Бэкли удивленно заморгал, представляя себе эту картину: распахнутую дверь богатой гостиной и хлынувшую туда воду. Потом тоже закатился смехом.

— Да уж! А ведь и есть такие вот дураки, Рони! Ей-богу, есть! «Когда выйдет, тогда и…» Ха-ха-ха! Выходит, я выгляжу таким же глупым джентльменом?

— Почти. И самому смешно. Так ты согласен?

Он вытер рукавом выступившие на глазах слезы.

— Ну… Пока ведь Темза еще не у самых дверей. Можно же подумать. Хотя бы до завтра.

Вероника поднялась со ступеней.

— Хорошо. Но завтра ты подпишешь со мной контракт. А теперь я поднимусь в свою комнату и наконец-то расшнурую этот проклятый корсаж! Неужели все леди в них ходят постоянно? Ведь задохнуться можно. А я еще не слишком туго зашнуровалась. Нет. Эти наряды не для меня, я к ним не привыкла и не привыкну уже никогда.

Задрав кринолин едва ли не до пояса, девушка взбежала на второй этаж и затворила за собой дверь комнаты, скорее похожей на каюту: в ней почти не было мебели, зато стоял большой морской глобус, на стенах висело несколько карт, подзорная труба, две сабли и палаш, а в углу красовался матросский рундук. Только кровать была шире обычной корабельной койки, и покрывало на ней украшал нарядный узор с местным орнаментом — эту роскошь подарили леди Дредд местные крестьянки, благодарные за мельницу и за постоянные послабления с оброком.

Глянув, по своему обыкновению, в окно, откуда пролив был виден еще лучше, чем с крыльца, Вероника неожиданно подошла к самому подоконнику и высунулась наружу.

По чешуйчатой ряби пролива медленно шел корабль. Не маленькая рыбачья шхуна, а самый настоящий бриг, с красиво вытянутым корпусом, со стройными линиями бортов и кормовой надстройки. Красивый бриг.

Девушка всмотрелась. Что есть силы ущипнула себя за руку.

— Этого не может быть! — прошептала она. — Я спятила!

В следующее мгновение она уже держала свою подзорную трубу и, подавляя дрожь в руках, наводила ее на явившийся ниоткуда призрак.

Но нет, корабль был! И был ТЕМ САМЫМ кораблем — она не могла ошибиться.

По утренним волнам Ла-Манша шел, наполовину распустив паруса, «Черный алмаз»!

Позади Вероники скрипнула дверь. Она обернулась. Генри Бэкли, такой же смятенный, готовый верить и не верить в происходящее, взглянул ей в лицо, заметил подзорную трубу и по выражению лица девушки понял: глаза его не обманули.

Тогда он шире распахнул и без того открытую дверь и воскликнул, сделав широкий жест наружу:

— Темза, сэр!

Третий месяц кряду Фор-де-Франс[15] мок под непрерывными ливнями. То был обычный сезон дождей, который всегда наступает в этой части Антильского архипелага с июля по ноябрь. Но в нынешнем году дожди, как всем казалось, лили еще гуще, чем обычно. К тому же они реже прекращались, и, стоило солнцу ненадолго показаться над покрытым пенными волнами заливом и блестящими от воды, словно покрытыми лаком, береговыми зарослями, как почти сразу наползали еще более тяжелые свинцовые тучи и новые потоки низвергались на портовый город, на его причалы, где нередко уныло простаивали ожидающие погрузки корабли. Многие купцы опасались грузить тюки с кофе и сахаром под такими водопадами — покуда негры тащат их по длинным дощатым настилам, все промокнет и в трюме наверняка не высохнет. Долго ли до порчи груза и, стало быть, потери денег? Да и шторма налетают один за другим — не всякий капитан захочет выходить в море.

Большой убыток Мартиника потерпела и еще по одной причине: деньги за большую партию проданных в Старом Свете товаров почти на подходе к порту пропали — судно было захвачено пиратским кораблем, и это стало главным ударом и для купцов, и для губернатора острова.

Губернатор Мартиники, мсье Жерве де Савиньи, подсчитывал убытки, возникающие от простоя кораблей, и прикидывал, не стоит ли в таком случае зафрахтовать несколько судов под большую партию рома, который можно не отправлять в Новый Свет, а продать на атлантическом побережье в тех портовых городах, где своего рома не производят. Сезон дождей не везде одинаков, но и там, за десятки миль от Антильских островов, сейчас чаще всего царит непогода, значит, пьют больше обычного, и владельцы кабаков, особенно портовых, будут рады хорошему рому.

Конечно, неплохо было б сейчас разжиться какими-нибудь редкими в этих местах товарами, например слоновой костью, страусовыми перьями, которые в этом сезоне стали еще популярнее, а значит, еще дороже, бирюзой или другими модными поделочными камнями. Все это хорошо пошло бы и здесь, а еще лучше — на Кубе, на Ямайке, на Тортуге. Англичане вообще помешаны на всякой роскоши и расшибиться готовы, лишь бы доказать всем, кто заезжает в Новый Свет из Старого, что они здесь и одеваются еще моднее, чем в Лондоне и Ливерпуле, и дома отделывают еще шикарнее и современнее.

Но где взять в несезон редкие товары? Если только контрабандисты пожалуют. Эти как раз в такое время и плавают, понимая, что таможни бездельничают вместе с портовыми рабочими и проверяют суда, только когда те пристают к причалу. А можно ведь и не приставать. Встать на рейд, подальше от берега — вроде бы судну нужен ремонт, или оно просто зашло за продовольствием. А уж тогда дело местных купцов не зевать и выгодно договориться.

Многие губернаторы не одобряли контрабандной торговли, но если случались такие убытки, как нынче, то не только смотрели сквозь пальцы на сомнительные сделки купцов, но и впрямую требовали от них делиться прибылью. Те, само собою, делились.

Мсье де Савиньи сам происходил из купеческой семьи, хотя и не любил об этом вспоминать, в свое время удачно сделав военную карьеру и получив свою должность после долгой и непростой колониальной службы. Но в торговом мире у него оставалось немало связей, перешедших по наследству от покойного отца, поэтому все торговцы Мартиники так или иначе были знакомы с губернатором, он им покровительствовал, а они никогда не жадничали, особенно в тех случаях, когда он помогал им обходить закон.

Но, как назло, в эти проливные дни к берегам Мартиники вообще не приставали купеческие суда, а контрабандистов не видно было уже не первый месяц.

Серым сентябрьским утром губернатор сидел у распахнутого окна, лениво пил кофе и дразнил своего любимца, красавца-попугая Жане. Жане, голубой с белым хохолком франт, раскачивался на капельках в своей большущей клетке и старался поймать клювом либо лапой конец длинного пера серой цапли, которое мсье де Савиньи то стремительно просовывал между прутьями клетки, то так же быстро оттуда выдергивал. Несколько раз Жане оказывался проворнее губернатора, и тогда перо либо теряло кончик, либо еще больше превращалось в растрепанную метелку. Пару таких перышек попугай уже прикончил, но забава ему не надоедала, а мсье Жерве все равно нечем больше было заняться.

Впрочем, развлекаясь, он тем не менее то и дело поглядывал в окно. Обычно в такую плохую погоду ему это не нравилось. Серый, будто вспененный залив, весь покрытый рябью от непрерывного дождя, повисшие над ним набухшие водой тучи — все это портило настроение губернатору, и он в который раз подумывал, а не послушаться ли в конце концов своей супруги Манон, не подать ли в отставку и не уехать ли во Францию? Погода там наверняка лучше, чем здесь в сезон дождей, а что бывает холодно… Так на то и печи, и теплая одежда, и уютные, добротные дома. Но тотчас он себя одергивал: разве семь лет губернаторства обеспечат его и его семью на всю оставшуюся жизнь? Нет, конечно. Значит, нужно служить и дальше. Непогода пройдет, временные убытки из-за простоя судов понемногу компенсируются, и все войдет в свою колею.

А сегодня губернатор смотрел в окно чуть не каждые пять минут. Ему очень важно было дождаться возвращения двух военных кораблей, которые он утром отправил к небольшому, расположенному в шести милях от порта островку. От их возвращения, вернее, от того, что доложат, возвратившись, их капитаны, зависело очень многое. Можно сказать, зависело, удастся ли мсье де Савиньи получить благодарность самого короля, а возможно, и некоторое вознаграждение за проявленную доблесть. И это может солидно приблизить тот день, когда подать в отставку и с почетом оставить службу будет вполне возможно.

Военным корветам «Победитель» и «Морской орел» следовало бы уже показаться на горизонте. Но горизонт пока был пуст. Правда, в такую непогоду капитаны, вероятно, не хотят рисковать и не поднимают всех парусов, хоть ветер и не особенно сильный и шторма пока нет. Даст бог, вот-вот их станет видно.

— Как думаешь, Жане? — Губернатор в очередной раз помахал перышком перед носом попугая и выхватил его, едва тот раскрыл клюв. — Как думаешь, если они взяли этого негодяя живым, я ведь могу написать рапорт, что лично придумал план его захвата? И отправить добычу во Францию. После нескольких последних «подвигов» капитана Удачи мне будут не просто благодарны, ведь так? Ах, как было бы хорошо сопроводить такого пленника до самого Парижа! Но это, конечно, уже мечты. Он все же не Генри Морган. Хотя в последнее время все больше наглеет и все больше доставляет беспокойства. Ну, Жане, лови перышко! Что? Не выходит? А у меня, надеюсь, выйдет изловить наконец проклятого пирата!

Кофе остыл, и Савиньи, дунув в свисток, призвал служанку-мулатку. Та, не спрашивая, унесла поднос с чашечкой и принесла на нем же другую, над которой приятно вился пар. Сделав пару глотков, губернатор вновь глянул в окно и довольно щелкнул пальцами: на горизонте показались два темных силуэта. Это наверняка были военные корабли — больше некому.

Однако как же медленно они идут! Здесь-то чего опасаться? В заливе нет ни рифов, ни сильных течений. Вон показался еще какой-то корабль, определенно не военный. И то быстрее идет.

Забывшись, мсье де Савиньи слишком близко поднес перо к клюву Жане, и тот тотчас этим воспользовался. Ухватив добычу, он так крепко в нее вцепился и так отчаянно принялся отбирать у хозяина, что оторвал разом половину пера.

— Ну и нахал же ты, Жане! — не без досады воскликнул губернатор. — Ты просто воспользовался тем, что я думаю сейчас о другом. Обычно, согласись, я бываю ловчее тебя.

— Смотр-р-ря кому повезет! — живо отозвался Жане.

Говорил он очень редко, и раз позволил себе перейти с попугайского на французский, значит, был особенно доволен.

— Ничего, в другой раз повезет мне! — сердито бросил Савиньи. — Очень надеюсь, что еще сегодня.

Он встал, взял со стола подзорную трубу и навел ее на вошедшие в залив суда. Да, эти два — определенно, его военные корветы. Идут, кстати, не так уж и медленно, просто на расстоянии кажется, что едва ползут. А что за кораблик идет следом? Ага! Голландский. Скорее всего, купцы какие-нибудь. Возможно, что как раз контрабандисты — голландцы нередко этим промышляют. Ну, ну, возможно, и у купцов сегодня будет праздник.

Наблюдая за корветами, губернатор вдруг сообразил, что не видит третьего корабля. То есть видеть-то видит, эту самую голландскую то ли шхуну, то ли бригантину, сразу не разберешь. Но она здесь ни при чем, она идет далеко от корветов и не вместе с ними. А ведь если их поход завершился успешно, то они должны были привести и захваченный пиратский корабль! Правда, могли и потопить: на таком расстоянии вряд ли на побережье были бы слышны пушечные залпы. Но в этом случае взяли ли они живьем того, за кем охотились? Губернатору очень хотелось бы заполучить эту добычу. Может быть, плененный корабль идет следом, но отстал — его могли сильно повредить. Вот ведь загадка! Жди теперь и гадай, с какой вестью вернутся в порт подчиненные ему морские офицеры?

Корветы пристали спустя час с небольшим, и мсье де Савиньи едва удержался, чтобы не приказать принести себе зонтик и отправиться поскорее в порт. Из окна, как назло, не было видно причала, к которому подошли оба корабля.

Губернатор удержался — не хватало только бегать под дождем, показывая всему городу, как волнует его какой-то там пират. Пиратов положено ловить, это все знают, и если сейчас справедливость восторжествовала и наглый флибустьер вот-вот получит по заслугам, то не надо изображать, будто это какое-то особенное событие, — так и должно быть!

Командир корвета «Морской орел» приказал доложить о себе очень скоро, и вот тут уже мсье Жерве не утерпел и вышел на широкую лестничную площадку второго этажа, чтобы крикнуть шагающему через три ступеньки офицеру:

— Ну что, Туре? Где ваша добыча? Привели бы сюда! Давно я мечтаю поглядеть на эту наглую рожу!

Молодой, крепко сложенный лейтенант, не носивший париков благодаря наличию собственной густой и пышной рыжеватой шевелюры, вскинул голову и, не замедляя шага, ответил:

— Привел бы, мсье, если б было, кого приводить! Мы не взяли Робертса. Он от нас ушел.

Следующий, последний десяток ступенек лейтенант Туре одолел под непрерывный поток брани, причем многие использованные губернатором выражения он, кажется, слышал впервые…

Исчерпав свой запас и слегка отдышавшись, мсье де Савиньи прошипел в лицо офицеру:

— Каким образом вы могли его упустить, если нам сегодня на рассвете донесли, что корабль Бартоломью Робертса пристал к островку, что находится в шести милях отсюда, и что пираты будут его ремонтировать? Вы клялись, что знаете этот островишко, как свою ладонь! А рыбаки, что приметили судно пирата, уверяли, будто у него сильно покорежена корма и порваны паруса. И немудрено: когда они ограбили идущее в наш порт судно, за ними погнался военный бриг. Да не догнал. Но обстрелял их как следует. У Робертса наверняка были пробоины. Он же не мог мгновенно все это исправить!

— Не мог, — невозмутимо согласился лейтенант. — И тем не менее мы опоздали. Когда наши корветы подошли к островку, мы увидели, что шхуна пирата отчалила и выходит в море. Можно было, впрочем, догнать ее, и я приказал поставить все паруса.

— И что же? — выдохнул губернатор.

— Неподалеку от островка, где пираты чинили судно, находятся еще два рифа и мель. Я как раз и рассчитывал, что там они пойдут медленно, вот мы их и догоним. — Туре говорил теперь с некоторым смущением, стараясь не смотреть в лицо Савиньи. — Обогнули один из рифов, за которым полчаса тому назад скрылись пираты, и увидели, что возле другого торчит из воды верхняя часть мачты. У меня сразу мелькнула мысль: ну, готов пират! Сел на камни, да и пошел ко дну! Он ведь был с грузом — с того торгового судна, что они ограбили на подходе к Мартинике, было взято немало серебра. Экипаж Робертса, вероятно, успел высадиться на островок, либо они спаслись на шлюпках, но шлюпки-то уж никак не могли уйти от наших кораблей. Мы подплыли к мачте, я решил, что, пока корабль не разбило волнами на куски, можно попробовать вытащить груз — серебро-то было для нашего банка! Я передал приказ «Победителю» — искать в море шлюпки, а сам пошел к останкам шхуны. И что вы думаете? Мачта, как оказалось, была там сама по себе.

— Что-о?! — Губернатор ошалело вытаращил глаза, подумав в этот момент, что лейтенант смеется над ним…

— Просто это была, вероятно, поврежденная мачта, которую пираты поменяли на новую. — Туре не смог сдержать усмешки. — А эту они воткнули в дно, между камнями, вот она и торчала. Мой корабль из-за нее сел на мель, и нам чудом удалось, сбросив балласт, освободить корвет. Никаких пиратов на островке и никаких шлюпок вблизи рифов, само собой, не было — Робертс успел, пока мы там возились, уйти далеко в море. Мы поняли, что преследовать их уже нет смысла — кто знает, в каком направлении они скрылись…

Де Савиньи не знал, продолжать ли ему браниться или, напротив, разразиться смехом. Он много раз слыхал от тех, кого пират Робертс по прозвищу капитан Удача оставлял в дураках, что изобретательность наглого флибустьера постоянно помогает ему выпутываться даже из очень сложных и опасных ситуаций. Этим можно было бы восхищаться, если б от этого колониальные владения не терпели такого очевидного убытка.

Помолчав минуту, губернатор еще раз взглянул в красное от смущения лицо лейтенанта и сказал:

— Советую вам, Туре, впредь думать, прежде чем действовать. Хоть бы задались вопросом, мог ли пиратский корабль, даже наскочив на подводную скалу, утонуть всего за полчаса, да так, чтобы на поверхности оставалась одна только мачта.

Офицер вспыхнул еще сильнее.

— Такие случаи бывали! — воскликнул он. — Это подтвердит вам любой моряк.

— Возможно. Но ведь не было ни шторма, ни сильного ветра. Могли бы хоть шлюпку послать, прежде чем подплывать туда на фрегате. Хорошо, что не угробили корвет. Ладно, ступайте. «Морской орел», вероятно, нуждается в ремонте после того, как сел на мель, — проследите за этим. А меня на сегодня оставьте в покое.

А мечтал ведь о королевской награде! — произнес губернатор себе под нос, возвращаясь в свою гостиную к очередной чашке недопитого кофе, который снова успел остыть.

— Просто не везет! — воскликнул, увидав его, попугай Жане.

Возразить было нечего. Однако спустя полчаса мсье Жерве де Савиньи подумал, что один и тот же день может принести и крупную неприятность, но и очевидную удачу. Слуга доложил, что его милость спрашивают несколько человек местных купцов. Губернатор принял их. Купцы сообщили о том, что в заливе, на рейде, стоит голландская шхуна, с которой упорно подают сигналы, понятные любому, кто хоть когда-нибудь имел дело с морской торговлей. Пара цветных флажков, которыми время от времени начинал размахивать стоящий на корме корабля матрос, обычно означали только одно: на судне имеются контрабандные товары, и их владелец предлагает купить их по самой низкой цене.

— Видно, в такую погоду капитан контрабандистов не хочет вести свой корабль слишком далеко! — взволнованно проговорил один из купцов. — Взял товар где-то на африканском побережье и хотел небось сбыть англичанам на Ямайке или еще где. Но шторма его потрепали, а может, с английскими властями у него была стычка, и он не желает рисковать. Мы отправили к шхуне лодку, и нашему посланцу сообщили, что там полный трюм отличной слоновой кости. А уплатить хозяин просит меньше половины цены! Только чтоб в море и разгрузили.

— Ну, это — понятное дело! — усмехнулся мсье Жерве. — С таможней он дела иметь не хочет или отдаст ей еще половину денег! Но слоновая кость — тяжелая штука. Не опасно ли грузить ее в лодки? Шторма нет, но море неспокойно.

— Ничего! — Другой купец был настроен еще решительнее. — Нас — одиннадцать человек. Прихватим помощников, чтобы было двадцать. Подойдем на двух десятках лодок, каждый возьмет с собой по одному негру. Все перегрузим в лодки, рассчитаемся, и контрабандист уйдет в море, а мы на веслах тихим ходом дойдем до берега. Причалим там, где стоят рыбачьи баркасы, подальше от таможни. Зато выгода-то какая будет, а?

Слушая эти пылкие речи, губернатор подумал: не иначе контрабандист ставит цену куда ниже той, которую эти ловкачи ему называют! Не то они проделали б все на свой страх и риск, а к нему не пришли бы. Однако перевезти такую кучу слоновой кости в обход таможни — дело нелегкое, можно и нарваться, вот и заручаются его поддержкой.

— Хорошо! — Мсье Жерве мысленно прикинул, каков может быть его доход, и решил, что дело того стоит. — Четверть выручки — в казну, господа! Сами знаете, если уж я позволяю вам покупать и перепродавать контрабанду, то это должно быть, по крайней мере, на пользу Франции. Договорились?

Выразительные взгляды, которыми обменялись купцы, нимало не смутили губернатора. Ну да, они отлично понимают, что польза Франции — это в данном случае польза мсье де Савиньи. Но он же мог бы и запретить им везти на остров контрабанду, мог бы приказать арестовать наглого контрабандиста. А раз не делает этого, то имеет право получить больше, чем каждый из них. Они и так хорошо заработают: слоновая кость растет в цене, и, когда пройдет сезон дождей, прибыль этих парней будет просто сказочная!

Добро было получено, и вскоре двадцать больших лодок направились к устью залива, где стояла на рейде голландская шхуна.

Мсье Жерве ожидал до вечера возвращения кого-нибудь из купцов, ибо часть своей доли должен был получить сразу после совершения сделки. Когда стало темнеть, он, всерьез разозлившись, уже собирался отправить кого-нибудь из слуг за одним из своих дневных визитеров, но те появились сами. Появились все одиннадцать человек, мокрые до нитки и совершенно обескураженные.

— Мы попали в лапы к пиратам! — сообщил тот самый старший из купеческой братии, что недавно так восторженно рассказывал о дешевой контрабанде. — Эта шхуна никакая не голландская! И никакой слоновой кости на ней нет. Зато полным-полно головорезов, которые, едва мы перешли с лодок к ним на борт, скрутили нас и отобрали все взятые с собой деньги. Потом всех по очереди развязали и спустили в одну из лодок. Вместе с неграми нас было тридцать девять человек, мы думали, что потонем — лодка осела до краешков бортов! А их капитан — в жизни не видел более наглой рожи! Он еще сказал: «Вы же хотели до бортов нагрузиться слоновой костью. Вот вам без кости — полная лодка, борта — вровень с водой. Вы готовы были плыть так ради наживы, но ради собственной жизни тем более поплывете!» Мог бы — убил бы его тут же! И тотчас отдал приказ потопить остальные наши лодки…

— И еще он передал письмо для вашей милости! — добавил другой купец, протягивая небольшой свиток. — Простите, кажется, оно слегка намокло…

Жерве де Савиньи, слушая рассказ облапошенных купцов, вспоминал утренние события. И не был слишком удивлен, увидав под переданным ему письмом подпись, которую, собственно, и ожидал увидеть…

Письмо было написано на хорошем французском языке и гласило:

— Это произошло всего неделю назад, значит, мсье Робертс, или мсье капитан Удача, не мог уйти очень далеко от наших берегов. Однако я не дам и медной монеты за то, что вам легко удастся отыскать его, мсье. Многие пытались за ним гоняться и убеждались, что он совершенно неуловим. Впрочем, вас это, вероятно, не касается. Если уж вы сумели разделаться с самим Черной Бородой, то, надо думать, Робертс тоже окажется вам вполне по зубам!

Эти слова произнес лейтенант французского военного флота Антуан Туре, сидя за кружкой местного рома в одном из многочисленных припортовых кабаков Фор-де-Франса. Храбрый вояка не лишился своего места и не был отправлен в досрочную отставку, вероятно, благодаря тому, что в один с ним день хитрющий капитан Удача успешно расставил сети еще одиннадцати местным купцам и самому губернатору. Губернатор, впрочем, отделался дешевле всех: он не вошел в долю с купцами, заручившись лишь солидной частью обещанной им прибыли. Так или иначе, он не уволил Туре, не стал списывать на лейтенанта свою неудачу с поимкой известного флибустьера и вообще приложил все усилия к тому, чтобы об этой истории стало известно как можно меньше. Ему было страшно подумать, что кто-нибудь из недолюбливавших его местных чиновников отпишет о случившемся в Париж. И неизвестно, что хуже: если узнают, что он упустил наглого пирата, можно сказать, из рук или что при его попустительстве здешние купцы пытались приобрести и сбыть огромную партию контрабанды…

Лейтенант Туре был просто потрясен своей неудачей. Больше всего ему было досадно, что он умудрился попасться на такую простую приманку, как торчавшая из воды мачта, и едва не погубил свой корабль. Возможно, это и стало причиной того, что офицер, прежде редко бывавший в кабаках, теперь зачастил туда и, хоть не напивался сильно, но каждый вечер обязательно прикладывался к рому.

В кабаке и отыскал его капитан только что пришедшего в порт Фор-де-Франса корабля. Одетый в черное молодой человек запросто подошел, уселся за один стол с погруженным в свои мысли лейтенантом и, когда тот поднял голову, протянул руку:

— Добрый день, мсье. Меня зовут сэр Рональд. Рональд Черный Алмаз. Капитан. Возможно, вы обо мне слышали.

Он неплохо говорил по-французски, по крайней мере, неплохо для англичанина. Акцент у него был явно английский. Но Туре не обратил на это особого внимания. После того как прозвучало названное капитаном имя, все остальное стало уже совершенно не интересно. Заметив изумление на лице моряка, сэр Рональд пояснил:

— Я уже три года не занимаюсь прежним промыслом, мсье. Мне была дарована амнистия его величества, поэтому вы можете не беспокоиться — в связи с пиратом, да еще английским, вас не обвинят. Тем более что между нашими странами сейчас нет войны. Я не ошибаюсь?

— Вроде бы нет. — Антуан даже не пытался скрыть своего потрясения. — Но и будь сейчас война, я бы вряд ли отказался от такого знакомства. Чему обязан?

— Меня интересует Бартоломью Робертс, — так же просто проговорил молодой капитан. — Я знаю, что совсем недавно вы имели с ним встречу, и мне очень нужно узнать о ней подробно. Если вы не против, мы могли бы прямо здесь об этом и поговорить.

И, заметив подошедшего к их столу подростка-мулата, сэр Рональд бросил:

— Рому, приятель. Надеюсь, за три года здешний ром не стал хуже.

За следующие полчаса Туре во всех подробностях, ничего не скрывая, поведал своему неожиданному знакомцу недавнее приключение, произошедшее в полосе рифов, рассказал и о приключении фор-де-франсовских купцов, клюнувших на заманчивую наживку «голландского контрабандиста», и о письме, которое получил губернатор. Письмо мсье Жерве де Савиньи, разумеется, ему не показывал и вообще скрыл бы содержание этого письма от всех, но послание попалось в руки его супруге, мадам Манон де Савиньи. Негодуя на нерадивость мужа, фактически два раза за один день упустившего пирата, за которого можно было получить и вознаграждение, и, возможно, более выгодное назначение, решительная дама пересказала текст письма всем, кто только пожелал ее слушать. В том числе и своему цирюльнику, а тот бывал у половины дам Фор-де-Франса, в том числе и у молоденькой жены Антуана Туре.

— Судя по тому, что вы мне рассказали, — проговорил Черный Алмаз, задумчиво отпивая рома, — этого человека и впрямь нелегко будет разыскать. Он действительно удачлив. Но, как я понимаю, из-за этой удачливости и достаточно самонадеян. Надеюсь, это мне поможет.

— Вы собираетесь его арестовать? — спросил лейтенант.

Сэр Рональд покачал головой:

— У меня нет таких полномочий. Мне поручено передать ему условия, на которых он мог бы вернуться в Англию.

— А если он их не примет? Вы дадите ему уйти?

Глаза Туре при этих словах сверкнули недобрым блеском, и Черный Алмаз это заметил.

— Понимаю, вам хотелось бы поквитаться с этим человеком. Многим, вероятно, хотелось бы. Но мне он ничего не сделал — я с ним вообще не сталкивался. Поэтому и не могу желать ему зла. Что до соблюдения государственных интересов, то я как раз их и соблюдаю: правительство Англии дало мне поручение, и я его выполняю.

— Думаю, правительство не огорчилось бы, узнав, что вы сдали мсье Робертса местным властям, неважно, английским, французским или испанским! — воскликнул Туре.

Ответом было лишь пожатие плеч:

— Я сам был пиратом, мсье.

— Но теперь вы — честный человек.

Черный Алмаз усмехнулся:

— Не уверен, что сейчас поступаю честнее, чем в те годы, когда ходил под черным флагом. Тогда я действовал лишь в своих интересах и знал, чего хочу. Сейчас соблюдаю чужие интересы и не до конца знаю, чего хотят те, кто дал мне это поручение. Но вам, мсье, ведь никто не мешает продолжить начатое и попытаться все же найти и изловить Бартоломью Робертса.

Лейтенант мрачно нахмурился.

— Я военный. И могу действовать только по приказу. А наш осел-губернатор даже и не думает организовать поиски пиратов! Мне и нужны-то еще пара военных кораблей, ну, и деньги, само собой. Другое дело, что, как я уже сказал, найти этого негодяя очень и очень нелегко.

— Сочувствую, — вздохнул сэр Рональд. — Но не могу предложить вам присоединиться к моим поискам. У нас обоих серьезные намерения, но несколько разные цели. И если моя цель осуществится, то…

Черный Алмаз не закончил фразу. Внезапно он рванулся вперед, резко ухватив своего собеседника за плечо, затем одним движением повалился вбок, потащив за собою Антуана.

Они рухнули на каменный пол в тот момент, когда разом грохнули два выстрела и две пули свистнули над их головами.

— Что за дьявол?! — взревел Туре.

Но пока он соображал, что, собственно, произошло, а соображать ему слегка мешал выпитый ром, сэр Рональд вскочил, уже держа в руке пистолет, и в следующую секунду разрядил его.

Один из двоих стрелявших, высокий смуглый мужчина в черном нараспашку кафтане, рухнул лицом вниз, сжимая еще дымившийся пистолет. Второй, по-кошачьи гибкий малый с большими серьгами в обоих ушах, бросился вперед, занося здоровенный палаш, но опоздал. Капитан, отбросив разряженное оружие, схватил за ножки табурет, с которого только что падал, и, отбив могучий удар палаша, обрушил то, что после этого осталось от табурета, на голову нападавшего.

— Что?.. Кто это такие? Что им было нужно?

Сэр Рональд взял со стола свою кружку, отпил большой глоток и осмотрел обоих поверженных убийц.

— От этого верзилы мы уже ничего не узнаем, мсье, пуля попала в сердце. А второй, возможно и даже вероятно, расскажет, кому и для чего понадобилось убивать кого-то из нас или нас обоих. У него кровь на голове, но голова не разбита, значит, через какое-то время он придет в себя. Эй, ребята, вы поспели вовремя. Принимайте-ка первую добычу!

С такими словами бывший знаменитый пират обратился к троим вошедшим в трактир морякам. Это были его помощник Джулиан Рей, штурман Генри Бэкли и матрос Флориан Сток.

— Что произошло, капитан? — Рей изумленно уставился на два валявшихся посреди заведения тела. — За что вы их?

— Отвечу, когда узнаю, за что они меня. Или вот этого офицера. Нич-чего себе возвращение на Карибы! Берите того, который пока жив, и тащите на «Черный алмаз». Что-то не похоже, чтобы сюда торопилась городская стража, но мне будет даже удобнее обойтись без нее. Мсье Туре, не возьмете ли за труд сообщить портовой охране о покушении на убийство и о том, что одного из покушавшихся я забрал с собой? Когда узнаю все, что мне нужно, охотно сдам его властям.

Бриг «Черный алмаз» пришвартовался к дальнему причалу, поэтому захваченный в плен убийца очнулся раньше, чем Рей и Сток дотащили его до сходней. Сперва он принялся было вырываться, однако быстро понял, что это бесполезно, и вновь уныло повис в руках бывших пиратов. Рею это не понравилось:

— А ну-ка, приятель, хорош притворяться! — рявкнул он, угостив пленника таким пинком сапога, что тот так и взвился кверху. — Не воображай, что с тобой тут будут вежливы и обходительны. Раз очухался, то пойдешь на своих двоих, или я тебе отобью все, без чего можно разговаривать, — все, кроме языка. Понял? Еще твое счастье, что у нашего капитана ни царапины, не то мы бы тебя живьем на кусочки разделали! Пошел, живо! И расскажешь нам сейчас все, если понадобится — от самого твоего рождения… Понял?

Пленник исподлобья смотрел на моряков, видимо понимая, что при любом раскладе ему не светит ничего хорошего, и молчал. Однако когда его втащили на палубу и кругом столпились человек шестьдесят бывших морских головорезов, которым уже было известно о покушении на их капитана, когда раздались яростные вопли и послышались самые изобретательные предложения, как побыстрее развязать пленнику язык, тот сразу сделал правильный выбор.

— Я вам все расскажу! — завопил он, ища глазами капитана. — Мистер капитан! Я расскажу все, что знаю!

Он говорил по-английски, вернее, на варварской смеси английского с французскими, испанскими и португальскими словечками, на жутком жаргоне, принятом среди многих моряков-наемников, среди пиратов и части жителей колоний. Впрочем, среди экипажа «Черного алмаза» несколько человек тоже так говорили, а понимали этот жаргон решительно все.

Вероника Дредд, оставшаяся для своей команды сэром Рональдом и здесь, на палубе своего корабля, вновь принявшая привычный пиратам облик Черного Алмаза, подошла, раздвинув плечом толпу матросов, и спросила пленника:

— Кто ты такой?

— Пират, сэр, — ответил тот.

— Ну, удивил! Об этом и так можно было догадаться. Говори, как тебя зовут, с какого ты корабля, кто твой приятель, которого я застрелил, кто приказал вам совершить нападение, а главное: на кого, собственно, вы покушались?

— А вы обещаете, что, если я все это расскажу, вы меня не повесите? — спросил пленник.

— Обещаю, — невозмутимо проговорила леди Дредд. — Даже если ничего не расскажешь. Я передам тебя властям, потому что преступление ты и твой дружок совершили на территории французской колонии, а мне, англичанину, совершенно не хочется ссориться с французами.

— Но тогда меня точно повесят! — воскликнул пират.

— Повесят, не сомневайся. А для чего было стрелять в людей?

Пленник облизнул разбитые в кровь губы и проговорил:

— Я могу рассказать много такого, что пригодится вам, сэр. Может быть, мы сможем договориться?

— Со мной-то? Вряд ли. Я никогда ни с кем не торгуюсь.

— Но вы же платили когда-то тем, кто рассказывал вам про Роберта Тича…

Вероника усмехнулась. Ее не удивила осведомленность пирата. О том, что знаменитый капитан Черный Алмаз несколько лет выслеживал и в конце концов выследил и убил капитана Черная Борода, знали многие на Карибах.

После того как леди Дредд, сдавшись английским властям, открыла им, кто она такая, ходили слухи и о ее невероятном «превращении в женщину». Но в это мало кто верил. Легендарный капитан, неуловимый и грозный Черный Алмаз — женщина?! Да кто поверит в такой бред?! Однако, если этому парню, который полчаса назад едва не продырявил ей голову пулей, известна история ее погони за Робертом Тичем и то, что у нее были осведомители из числа пиратов, значит, он действительно может знать что-то важное.

— С Тичем покончено, — сказала она. — Вряд ли есть нечто такое, за что я тоже готов был бы платить шпионам и доносчикам. Что ты можешь мне рассказать? О том, кто хочет моей смерти? Обойдусь. Я не раз рисковал жизнью. И потом, тебе ведь так и так не удастся ничего скрыть. Мои ребята все равно заставят говорить.

— А я слыхал, будто вы не любите добиваться правды такими способами! — довольно дерзко заметил пират.

В ответ на это со всех сторон послышался гогот.

— Значит, придется нам в этот раз огорчить капитана! — от имени всей команды пообещал Генри Бэкли. — Говорят тебе, не торгуйся, значит, и не торгуйся.

Пират обвел глазами окружившие его свирепые физиономии. Да, эти люди едва ли отпустят его живым после того, как он стрелял в Черного Алмаза. Другое дело, что и приказ капитана они нарушить не посмеют.

— Я — Эдди Люк, или Эдди Большая Серьга, — сказал пленник. — Моего приятеля, которого вы, сэр, так метко подстрелили, звали Джо Здоровяк. Мы ходили на корабле капитана Сида Франклина. Слыхали?

— Слыхал, — кивнула леди Вероника. — Но не слыхал, чтобы этот капитан промышлял в здешних водах. Прежде его встречали возле Багамов. Хотя и времени с тех пор прошло немало. Так Сид Барракуда теперь здесь? И чем я его обидел?

— Ничем, сэр, что вы! Он всегда вас уважал. И нашего корабля нет у причала Фор-де-Франса. Вообще нет на Мартинике. Дело в том, что нас, Джо и меня, Сид высадил милях в двадцати отсюда, на одном из мелких островков. Там, слава богу, была вода, но больше не было ничего.

— Однако! — На правах первого помощника капитана Джулиан Рей решился тоже вступить в разговор. — Я о Барракуде слыхал немало. Вроде бы он редко обходится так круто со своими парнями. Чем же вы ему настолько насолили?

Эдди вздохнул и вновь слизнул кровь с разбитой губы.

— Это все Джо! Надрался, как свинья, и принялся стрелять из мушкета по чайкам. Раз промазал, два промазал, а в третий раз сшиб с мачты матроса. По счастью, тот упал в воду и не потонул — мы его выловили, и рана оказалась не смертельная: угодил-то ему Джо в такое место, которое можно и продырявить — не помрешь. Но болит долго, да и пулю наш лекарь выковыривал чуть не час. Капитан, как узнал, ' чуть не зарубил Здоровяка саблей… Ну, я был тоже пьян и схватил капитана за руку — решил вступиться за Джо. Вот Сид Барракуда и решил нас обоих ссадить на берег, да на такой, чтоб оттуда было сразу не выбраться.

— И долго вы там загорали? — спросил кто-то из пиратов, поскольку сэр Рональд по-прежнему слушал молча.

— Месяц, кажется, мы торчали на этом островке! — ответил Эдди Большая Серьга. — Говорю же — вода там есть, а так… Ну, рыбу ловили, ракушки собирали. А спустя месяц к островку подошел корабль. Добро бы торговый, там мы б что-нибудь наврали, сказали бы, что корабль у нас разбился, или еще что… Но судно было военное, и его капитан, как назло, год назад вел морской бой с Сидом Франклином. Мы их взяли на абордаж, но потом нас с палубы вытеснили. Правда, и их корабль получил пробоину, так что в конце концов нам удалось уйти. На беду, капитан запомнил Джо Здоровяка — он парень-то заметный, в драке особенно. «А! — завопил. — Попались, флибустьеры поганые!» Хотел сразу вздернуть обоих на рею, да отчего-то передумал. Взял нас с собой, запер в трюме и сказал, что отпустит, если мы выполним его поручение.

— И не сказал какое? — уточнил Черный Алмаз.

Пленник развел руками.

— Мы ведь были в его власти, вот и согласились сделать все, что ни прикажут. А когда пришли на Мартинику, капитан велел привести нас с Джо и сказал, что деваться отсюда нам все равно некуда: идут дожди, редкий корабль выходит из порта, так что, вздумай мы скрыться, он живо донесет властям, и нас изловят. И поручил завалить этого самого лейтенанта.

— Туре?! — Вероника почти не скрывала изумления. — Так это его вы должны были убить? Не меня?

Эдди замотал головой, тряся своими громадными серьгами.

— Помилуйте, сэр! Неужто вы думаете, что мы бы согласились стрелять в вас?! И дело даже не в том, что ни один уважающий себя пират не поднимет руку на капитана Черный Алмаз. Но ведь ваши ребята достали б нас потом и со дна морского куда вернее, чем здешние солдаты! Нет, нет, тот военный, кстати, вроде бы тоже лейтенант, хотел разделаться именно с Антуаном Туре. Описал его, как выглядит, сказал, где живет, на каком корабле ходит. Ну, мы разузнали, что его корвет «Морской орел» сейчас чинится на верфи, а сам Туре частенько попивает ром в трактире «Индианка». Туда и пошли. И стреляли оба именно в него, а не в вас, сэр. Вас-то ни я, ни Джо никогда не видали и про то, что в Фор-де-Франс пришел ваш корабль, тоже не слышали. Так вот и получилось, что Здоровяк схлопотал пулю в лоб, а я табуретом по голове…

— Половиной табурета, — уточнила леди Вероника. — Другую половину ты снес палашом. Ну, и что такого важного мы узнали от тебя, Большая Серьга? То, что покушение было не на меня? Отрадно. И надо будет предупредить Туре, что за ним отчего-то охотится другой военный. Кстати, как имя того лейтенанта и что у него за судно?

— Французский военный бриг «Святой Августин». Но как звать офицера, тут вот не могу сказать! Он нам не назвался, а матросы все сплошь говорили ему то «лейтенант», то «ваша милость».

— Ясно, — леди Дредд усмехнулась. — Хорошие отношения на французском военном флоте. Мне, как англичанину, это даже приятно. Конечно, и между нашими офицерами случаются разборки, дуэли и прочее, но чтоб один офицер подослал к другому наемных убийц — это уже прямое позорище! Но ты не ответил мне, Эдди: что такого важного мы сейчас узнали? Ты говорил, будто сообщишь нечто такое, что может мне пригодиться.

— Могу, — твердо ответил Большая Серьга. — Но только вам. И с глазу на глаз.

— Хм! Торговаться ты умеешь. Однако я не стану покупать кота в мешке. О чем пойдет речь?

— О том, кто именно пять лет назад выдал план адмирала Роджера Дредда капитану Черная Борода. Адмирал погиб, а виновник его гибели жив-здоров, и вы можете отыскать его, если только меня выслушаете.

Тень пробежала по невозмутимому лицу Вероники и пропала.

— Хорошо, — сказала она, мгновение подумав. — Это, пожалуй, и впрямь чего-то стоит. А ты, выходит, знаешь, что я имею отношение к адмиралу Дредду?

Пират тревожно скользнул глазами по лицам матросов.

— Я… я знаю, что вы…

— Да говори же! Моя команда знает все мои тайны. Вернее, одну, других у меня нет. Да и эту тайну я уже не слишком скрываю.

— Я знаю, что вы — его дочь, сэр!

Леди Вероника рассмеялась.

— Да. Хорошая оговорка. Ну что же, парни, — ведите его в мою каюту. И если он действительно скажет то, что обещал, так и быть — пускай проваливает. Солдатам сообщим, что второй наемник умер. Мог ведь табурет расколоть ему голову? Мог. Вот он и испустил дух. Пошли.

Матросы, ни слова не говоря, сгребли Эдди под мышки и впихнули в дверь капитанской каюты. Леди Дредд зашла следом. Джулиан Рей, оглядев собравшуюся на палубе толпу, рявкнул:

— А вы все что встали? Делать нечего? У нас что, палуба сверкает чистотой? И паруса на гроте менять не надо? И подкрасить борта вам никто не приказывал еще утром? За дело, ленивые медузы!

И матросы, с усмешками переглядываясь, разошлись.

Спустя час капитан Черный Алмаз и штурман Генри Бэкли вновь сошли на берег. Сошли без какой-то определенной цели — пока команда приводила судно в порядок после долгого плавания из Старого Света, друзья решили пройтись по городу и без помех поговорить.

В этот день впервые за месяц совершенно прекратился дождь. Он не шел с самого утра, а к полудню хлынувшее с чистого неба солнце высушило лужи на причалах и на неширокой набережной. Хозяева трактиров поспешили протереть выставленные на улицу столы со скамейками и опустить над ними полосатые матерчатые тенты. В порту спешили совершить погрузку торговые суда — полуголые негры вереницами тащили к корабельным сходням тюки кофе, сахара и табака, к дальним причалам возвращались рыбачьи лодки, наконец-то полные долгожданного улова.

Город ожил. С расположенного возле самого порта базара доносились крики торговцев, скрипели телеги и тачки, на которых торговцы везли к лоткам свои товары, орали ослы, возмущенные внезапно подвалившей работой. Пока лили дожди, так славно было стоять в стойлах, под навесами, скучающе жевать сено да изредка отгонять хвостом или ушами мух, тоже спасающихся от ливня.

Вероника и ее спутник зашли на базар, нашли торговку, что продавала молоко, и та налила им по кружке, а ее сосед, смуглый до черноты пеон, за бесценок продал две свежие маисовые лепешки.

Сидя на каменном парапете набережной, друзья пили молоко, заедая его кусочками хлеба, и любовались сверкающим на солнце заливом. Как нередко бывало, оба долго молчали, понимая друг друга без слов.

— Так этот парень и в самом деле открыл тебе что-то важное о гибели адмирала? — нарушил наконец молчание старый штурман. — Наверное, да, не то ты бы его не отпустила.

— Пожалуй, да, — кивнула леди Дредд. — И не хотелось бы верить его словам, но, наверное, он сказал правду. Только я пока что не стану этого рассказывать, дядя Генри. Не обижайся! Плохие новости я обычно держу при себе, пока они не подтвердятся, ты ведь знаешь.

— Это — твое дело, Рони. Я никогда не был слишком любопытен, возможно, поэтому и живу так долго. Но ведь рассказ Эдди Большая Серьга никак не изменит твои планы, да? Мы отправимся искать Бартоломью Робертса?

— Конечно. Раз за этим приехали. — Вероника отщипнула несколько крошек и угостила ими воробьев, нахально прыгавших по парапету в нескольких дюймах от ее руки. — Но о том, как именно мы станем действовать, я как раз хотела поговорить с тобой, дружище. Кто, как не ты, может придумать план? Робертс невероятно хитер. И, как я понимаю, осторожен, хотя внешне его поведение, его отчаянные выходки и наглость говорят об обратном. Но не умей он соблюдать осторожность, его б уже двадцать раз сцапали, так?

— Еще бы! — рассмеялся, поглаживая свою шикарную серебристую бороду, морской волк. — Коли уж он так здорово насолил многим здешним губернаторам, и военным, и купцам, да еще столько раз над ними издевался. Конечно, он хитрый и осторожный.

Вероника улыбнулась, дразня крошкой самого наглого воробья, готового уже выхватить хлеб прямо у нее из пальцев.

— Ух! Вот только представь себе, дядя Генри, что ты такой малюсенький, а перед тобой — великан и ты его ничуточки не боишься… На, на, клюй, плутишка, не то ведь сейчас прямо в палец клюнешь! И как же, по-твоему, нам следует действовать, чтобы добраться до мистера Робертса? Тем более что времени у нас, судя по всему, не так и много: рано или поздно до него доберутся военные. После его нынешних «подвигов» охота будет нешуточная, а любое везение в конце концов заканчивается, нам ли этого не знать?

Генри Бэкли задумался. Он тоже понимал, что задача, поставленная лордом Джонатаном Спенсером, на самом деле не так уж проста. Нельзя же разнести по всем портам Карибов весть, что капитан Черный Алмаз ищет капитана Удачу, чтобы передать ему соблазнительное предложение английского Адмиралтейства! Какой же пират поверит в это и явится в совершенно очевидную западню? Тем более что это, возможно, и в самом деле западня. А уж местные власти тем более воспользуются поисками сэра Рональда, чтобы не дать ненавистному флибустьеру сбежать в Англию и свести с ним счеты здесь!

— Я вот что думаю, — проговорил старый моряк и тоже, не удержавшись, кинул порцию крошек воробьям. — Я думаю, что коль скоро Робертс любит оставлять своих противников с носом, то надо бы и нам дать ему такую возможность. Другое дело, что для этого не подходит «Черный алмаз». Наши-то ребята, оказывается, уже схлестнулись с капитаном Удачей и едва не отправили его к рыбам!

— Да уж! Что называется, не вовремя! — сердито бросила леди Вероника. — Когда Джулиан рассказал мне про это приключение, я даже выругалась одним из тех словечек, которые иной раз позволял себе отец. Ведь это ж надо: нарваться именно на Робертса! Теперь он к «Алмазу» и на пушечный выстрел не подойдет, не такой дурак.

— Но ведь парни не знали, что этот самый Робертс тебе так понадобится, — вздохнул Бэкли. — Они вообще не надеялись вновь заполучить своего капитана. Помнишь, что началось на «Алмазе», когда наш баркас вышел из лагуны в Ла-Манше и подошел к борту брига?

— Еще бы не помнить! Сперва нам кричали, чтоб мы не мешали им идти по курсу и отвалили, не то еще опрокинут нашу ореховую скорлупку. Потом кто-то узнал тебя. А уж потом все вытаращились на мою персону и долго не могли опомниться.

— А ты как хотела? — рассмеялся штурман. — Разве они могли прежде представить сэра Рональда в зеленом шелковом платье с кринолином и декольте?

— Но если бы я побежала переодеваться, мы с тобой нипочем не догнали бы корабль на нашем баркасе. Уплыли бы они в Лондон со своими колониальными товарами, и ищи их потом! Ничего — хотя бы убедились, что женщиной я тоже умею быть. При необходимости.

Старик усмехнулся:

— Видит бог, я бы предпочел, чтобы у тебя поскорее появилась такая необходимость!

— Что? — искренне не поняла Вероника.

— Шучу, Рони, шучу! Не обращай внимания на старого дурака. Лучше давай подумаем, на какую приманку может клюнуть наш дружок Робертс.

— На какой-то оригинальный и необычный подвиг, где можно показать и свою смелость, и свою изобретательность. Чтобы в очередной раз оставить кого-то с носом. Он — очень необычный пират, дядя Генри.

— А разве бывают обычные пираты? — Бэкли угостил воробьев еще порцией крошек и прикрыл рукой кружку: одна из пичужек любопытства ради уже собиралась сесть на ее край — возможно, захотела молока.

Вероника поморщилась:

— Только мне не говори, что флибустьеры — люди особенные, что у каждого какая-то особенная судьба. Самые заурядные у большинства из них судьбы. Бандитские. И все россказни о том, что флибустьеры, поднимая черный флаг, бунтуют против общественных устоев, восстают против несправедливости, не более чем болтовня модных ныне романтиков-утопистов. Пираты — обычные разбойники, одержимые алчностью. Ты вот знал Генри Моргана, самого великого пирата. Ну, и что же? Он был выдающейся личностью?

— Без сомнения! — воскликнул старый штурман. — Это был своего рода гений зла.

— Ну, если только зла. Хорошо. Еще один великий пират, которого мы знали оба, — Черная Борода. По сравнению с ним Морган — кроткий агнец. Что, Борода тоже гений?

Бэкли вздохнул.

— А вот этот разбойник — воплощение всех человеческих пороков. Создавая таких, Господь являет людям всю мерзость зла, дабы они от него отвратились. Но мы знали и другого пирата. Был на Карибском море и Черный Алмаз.

— Тоже головорез отпетый! — Вероника раскрыла полную крошек ладонь и любовалась отважным воробьем, который, сев на нее, преспокойно клевал, будто не понимая, что находится в ловушке, которая может в любой момент захлопнуться. — Видишь ли, побуждения побуждениями, но ведь нельзя, окунувшись в грязь, сохранить чистоту. Может, на мне и меньше грехов, чем на Тиче и Моргане, надеюсь, что меньше, однако вряд ли это делает меня много лучше. Да, Рональд Черный Алмаз не убивал тех, кто ему сдавался. А тех, кто не сдавался? Да, он всегда держал слово. Но тем, кого он грабил, вряд ли было от этого легче.

— Ладно, ладно, Рони, об этом мы уж не раз говорили! — вздохнул Генри. — И я тоже — разбойник. Вся разница в том, что мне, надеюсь, много раньше твоего предстоит дать ответ за мои похождения. И я все же уповаю на божие милосердие.

— Тебя бог простит! — уверенно сказала Вероника. — Ты успел сделать в десятки раз больше добра, чем прежде сделал зла. Вот бы и мне так! Ладно, мы ведь не в грехах каемся. Мы обсуждаем Бартоломью Робертса. Пожалуй, отличает его от многих и многих пиратов то, что он — аристократ. Кроме себя, я о таких больше не слыхала. То есть бывали, думаю, пираты благородного происхождения, но под черным флагом благородство, как правило, быстро слетает.

— Не всегда, — возразил Бэкли.

Старый штурман был неисчерпаемым кладезем знаний о морских историях, морских приключениях, кораблях, путешествиях, открытиях. Всю жизнь он собирал эти знания и, обладая отменной памятью, никогда ничего не забывал. А уж о пиратах Карибского моря знал столько, что ему позавидовал бы, верно, сам знаменитый Эсквемелин[17], бывший, как и он, одним из флибустьеров Генри Моргана и написавший затем подробнейшую книгу, в которой описал пиратство со всеми подробностями.

— Возможно ты забыла, Рони, — проговорил штурман, когда девушка, проводив взглядом вспорхнувшего с ее ладони воробья, с интересом обернулась, — но твой отец, сэр Роджер, рассказывал тебе как-то про пирата-аристократа. Он был француз, и его звали Анри де Граммон[18].

— Нет, про этого странного пирата я помню, — леди Дредд усмехнулась. — Правда, мне кажется, его история во многом придумана. Уж очень странная.

— Ты забываешь, девочка моя, что я был современником де Граммона! — возразил Бэкли. — И историю его знаю неплохо. Он, как и ты, не любил крови, никогда не убивал и не продавал в рабство тех, кто сдавался ему в плен. Да и пиратом стал ради службы отечеству. Но началась его история с убийства.

— Расскажи! — потребовала Вероника. — Об этом отец мне не говорил.

— Дело в том, — как всегда, старый штурман начал рассказывать неторопливо и обстоятельно, — дело в том, что Анри был сыном очень знатного французского дворянина. Говорят, чуть ли не родственника короля Людовика Четырнадцатого! Когда ему было четырнадцать лет, некий офицер оскорбил его сестру. То ли слишком усердно домогался ее руки, то ли того хуже — позволил себе какие-то вольности в отношении девушки. Анри тут же вызвал его на дуэль. Противник посмеивался над мальчишкой, небрежно фехтуя, уверенный, что пару раз царапнет горячего юнца и тот сразу остынет. Но шпага военного не успела коснуться де Граммона, зато он сам проколол обидчика сестры насквозь! И не миновать бы юноше тюрьмы, но его соперник оказался благородным человеком: прежде чем испустить дух, он в своем завещании прописал, что сам во всем виноват, а Анри винить нельзя. Да еще и какую-то часть своего состояния ему завещал! Дело обсказали королю, и Людовик, сам человек пылкий и отважный, наказал юного де Граммона всего лишь направлением дуэлянта в морское кадетское училище. А тому этого как раз и хотелось! Стал он морским офицером, получил назначение в Вест-Индию, то есть как раз сюда, ну и попал как раз к началу войны между Францией и Голландией. А так как очень любил сражения и риск, то избрал для себя опасный путь узаконенного пиратства, взял королевский патент и принялся грабить голландские суда, отдавая немалые суммы в казну его величества, но не обижая и себя со своими лихими парнями.

— Вот об этих его подвигах отец мне рассказывал! — воскликнула Вероника. — Например, как де Граммон захватил голландскую купеческую флотилию. Она везла столько богатых грузов, что ее назвали «Амстердамской биржей». Эту-то «биржу» де Граммон и взял. Говорят, там было столько, что его доля составила где-то пятьдесят тысяч ливров. Так?

— Так, Рони, так. Только не пятьдесят, а восемьдесят. Но чего адмирал тебе, надо думать, не говорил, так это того, что почти всю эту сумму пират-аристократ спустил за одну неделю.

— Как?! — вытаращила глаза Вероника. — Да это же невозможно! Я сама, как все пираты, умею швыряться деньгами. Но столько нельзя потратить так быстро.

— Куда тебе до де Граммона! — парировал Генри Бэкли. — Этот сумел. Он созывал на пир всех бедняков и всех моряков портовых городов. Дарил бездомным дома и раздаривал целые лавки одежды и еды. Себе покупал самые изысканные костюмы, дорогие шпаги. Словом, сходил с ума, как ему хотелось. Но пару тысяч ливров все же отложил. Потом в каком-то богатом порту поставил эти деньги на кон за карточным столом.

— И?.. — леди Дредд даже затаила дыхание.

— И выиграл столько, что тут же купил себе пятидесятипушечный корабль. Клянусь, я не преувеличиваю. Так оно и было[19].

— А я еще слышала, что де Граммон, как некогда Морган, захватил испанский порт Маракаибо, — сказала Вероника. — Но добычу взял не слишком большую и многое тут же потерял. Испанцы снарядили военные корабли, пустились в погоню и едва не потопили суда де Граммона. Но он был так отважен, так прекрасно сражался, что сумел на своем корабле, потерявшем две мачты, уйти от преследования. И его команда не только не разочаровалась в своем предводителе, но стала уважать его еще больше.

— Все так и было, — кивнул Бэкли. — Тем более что все потери Анри де Граммон с лихвой восполнил, через пару лет захватив могучую испанскую крепость Веракрус. И проявил в этом такую же изобретательность, как наш дружок Бартоломью Робертс. Штурмом Веракрус было не взять ни с моря, ни с суши. Крепость была неприступна. Недаром даже Морган мечтать мечтал взять эту твердыню, да не решился на нее покуситься. И вот что придумал де Граммон: он знал, что в городе ожидают прихода двух больших кораблей с грузом какао — испанцы тоже любят сладенькое! Хитрый француз собрал на двух своих кораблях пару сотен самых отважных и ловких бойцов, поднял испанские флаги и поздним вечером, когда уже стемнело, преспокойно вошел в порт. Утром открылись городские ворота, разбойники преспокойно вошли в город и сразу ворвались в крепость. А пять оставшихся кораблей с моря принялись обстреливать укрепления испанцев, вызвав среди них панику: еще бы — в крепости уже хозяйничают головорезы, а тут еще и с моря полетели ядра! И крепость сдалась. Не знаю уж, правда ли, нет ли, в такое всегда трудно поверить, но рассказывали, что в этом бою де Граммон не потерял ни одного человека!

— Врут! — уверенно сказала Вероника.

— И я так думаю. Но, в любом случае, потери пиратов были очень невелики. Наутро к главному городскому собору привели всех самых богатых и знатных горожан и потребовали собрать выкуп: два миллиона золотых монет. Они бы отказались, да де Граммон выставил вокруг бочки с порохом и пригрозил, что тех, кто откажется платить, отправит на небеса в прямом смысле этого слова. Ну, и остальным бы в этом случае пришлось взлететь! Само собою, деньги были собраны. Спустя сутки пираты уплыли, чтобы их не застал спешивший на помощь крепости испанский военный флот. Но с собой они прихватили полторы тысячи пленных, за которых потом получили немалый выкуп.

— Тоже сказки! — пожала плечами леди Дредд. — Сам-то посчитай, дядя Генри: у них было семь кораблей, все с полным экипажем. Они нагрузили корабли золотом. Да еще, что же, на каждый корабль запихали по двести с лишним человек пленных? Быть не может. Даже если они прихватили в порту еще несколько кораблей.

— Согласен, цифра, наверное, преувеличена, — согласился Бэкли. — Но сама история захвата крепости — чистая правда. Так и плавал де Граммон в качестве королевского пирата, покуда в тысяча шестьсот восемьдесят шестом году Франция не заключила мир с Испанией. Патенты на пиратство выдавать перестали, но изобретательный флибустьер не утихомирился. Он грабил испанские колонии уже на свой страх и риск. И возможно, болтаться бы ему, в конце концов, на виселице, но выручил еще один подвиг пирата-аристократа. Он со своими молодцами захватил испанский город Кампече. При этом два десятка пиратов погибли, а двоих испанцы захватили в плен. Де Граммон предложил губернатору соседнего города, кажется, это был город Мерида, обменять всех захваченных им пленных испанцев на двоих своих товарищей. А пленных было несколько сотен, и де Граммон обещал их всех казнить, если пиратов не отпустят. Губернатор отказался. Плевать ему было на своих, лишь бы не поступиться дутой испанской честью — не выпустить ненавистных флибустьеров. Они, кстати, сумели сбежать. Де Граммон не скоро узнал об этом и мог бы привести в исполнение свою угрозу, однако не сделал этого — все испанские пленники остались живы. Зато предводитель пиратов устроил грандиозный фейерверк в захваченном городе. Это было двадцать пятое августа — день именин короля-Солнце[20]. Де Граммон приказал поджечь склады с драгоценным кампешевым деревом, которых в городе было несколько. «Для французского короля мне ничего не жалко!» — сказал он. Весь город озарился пламенем, вверх взлетали высоченные столбы огня, а пираты пировали под открытым небом, ели из драгоценной посуды, собранной в домах местной знати, пили лучшие вина из местных погребов.

Огонь со складов перекинулся на соседние деревянные дома, и Кампече запылал, освещая все окрестности огромным заревом. А флибустьеры все праздновали свою победу и один за другим произносили тосты во славу французского короля. Узнав об этом, Людовик Четырнадцатый еще раз проявил снисхождение к пирату-аристократу, хотя для этого ему потребовалось, вероятно, больше выдержки, чем тогда, когда де Граммон, будучи мальчишкой, заколол обидчика своей сестры. Ведь с Испанией теперь был мир, и испанские колониальные власти требовали наказать дерзкого флибустьера за сожженный город Кампече и истребленный отряд военных, пытавшихся помешать пиратам. Людовик тем не менее не стал наказывать де Граммона. Он решил дать храбрецу возможность служить его величеству уже не под черным флагом.

— Помню! — воскликнула Вероника. — Он назначил де Граммона губернатором Сан-Доминго. Но тот почему-то не прибыл к месту службы.

— Да, — кивнул Бэкли. — И это — самая странная и удивительная история во всех похождениях французского пирата. Де Граммон ждал королевского решения своей судьбы на острове Тортуга. И вот пришло назначение, которое, конечно, обрадовало флибустьера — в конце концов, он искренне желал служить своему королю и понимал, что с морским разбоем нужно теперь кончать. Новый губернатор снарядил большой корвет, взял с собой пару сотен самых испытанных своих соратников и отплыл с Тортуги. В те дни море было спокойно. Штиль не штиль, но штормов точно не было. Поэтому остается лишь гадать, что могло приключиться с кораблем де Граммона, но в Сан-Доминго он не пришел. Никто никогда больше не видел ни самого флибустьера, ни кого-либо из его спутников, ни их корвета. Де Граммон исчез столь загадочно, что о нем долгое время ходили самые невероятные слухи. Вот такая история!

— Да, — задумчиво произнесла Вероника, скармливая воробьям остатки своей лепешки и допивая молоко. — Странная жизнь, и очень странный конец. Если предположить, что судно перехватили мстительные испанцы, то об этом все равно кто-то где-то обязательно знал бы. Однако ты ведь рассказал мне эту красивую историю не просто так, да? Ты никогда ничего просто так не рассказываешь. По-твоему, наш Бартоломью чем-то похож на де Граммона, верно?

— Верно, — сказал штурман. — И увлечь его может тоже какая-то затея, похожая на сказку.

— Ты что, предлагаешь мне позвать его штурмовать Веракрус? — ехидно покосилась на своего друга Вероника. — Или, может, спалить где-нибудь склад дорогой древесины? Будь покоен, если бы мне понадобилось, Веракрус я тоже взяла бы. Только вот есть две загвоздки: во-первых, нарушения закона на сей раз нам надо постараться избежать, и, во-вторых, не уверена, что Бартоломью любит орудовать в компании других пиратских капитанов. Тем более знаменитых.

— Все верно, — согласился Бэкли. — Но у меня родилась другая мысль…

— Какая?

— Погоди. Вот обдумаю как следует, тогда и расскажу. Просто я знаю об Анри де Граммоне еще одну историю, но не уверен, что это — правда. Впрочем, правда или нет, не так уж важно. Просто надеюсь, что об этой истории слыхал и капитан Удача. Другое дело, что он не может знать об этом столько же, сколько знаю я.

Вероника насторожилась. Она знала своего старого друга: если Генри Бэкли говорит о чем-то с таким вот загадочным блеском в глазах, пряча улыбку в своей густой бороде, значит, у него родилась идея, а идеи старого штурмана никогда не бывали глупыми.

Тем не менее леди Дредд проговорила:

— Если речь о каком-то сокровище, спрятанном или, напротив, потерянном знаменитым пиратом, то это — не та приманка. Конечно, Робертс тоже небескорыстен — так или иначе за богатством гоняются все пираты. Но вряд ли Бартоломью купится на сказку из «Тысячи и одной ночи». Он же не Роберт Тич, которого мы поймали, поманив кладом Генри Моргана.

— Согласен, Рони, согласен. Но речь не о простом сокровище. Я узнал эту историю, когда служил на английском военном флоте, с твоим отцом. Кажется, я не рассказывал тебе, как впервые познакомился с нашим другом падре Патриком.

— Возможно. Особенно если это случилось, когда я еще не родилась, — сказала Вероника.

— Это случилось позже. Не забудь, что падре Патрик всего двадцать три года как принял монашество, а до этого тоже был военным моряком. Но ты была девчонкой, лет этак девяти, верно, я не подумал, что тебе это будет интересно. А случилось тогда вот что. Прямо в море меня хватила тропическая лихорадка. Видит бог, первый и последний раз в жизни. Адмирал понял, что его штурман вот-вот ляжет вдоль доски[21], ну и решил временно оставить меня на берегу, тем более я был уж не мальчик. По курсу у нас как раз была Ямайка, и кто-то сказал капитану, что в устье реки Блэк-Ривер есть монастырь, а в нем служит очень славный монах падре Патрик и он, ко всему прочему, умеет лечить от лихорадки. Меня оставили в монастыре, где я, к стыду своему, провалялся чуть ли не месяц, а после разыскал нашу эскадру и, к радости адмирала Дредда, вернулся на службу. Зато познакомился с нашим замечательным падре, которого, знаю, ты тоже любишь.

— Люблю, — она улыбнулась. — Но, как я понимаю, он рассказал тебе что-то такое, что сейчас подсказало интересную мысль?

— Именно так, Рони, именно так. Только я сам должен все это как следует припомнить. Вспомню во всех подробностях и расскажу. А пока пошли-ка на корабль. Не то как бы ребята не встревожились и не стали нас искать.

Как оказалось, они не зря поспешили вернуться на «Черный алмаз». Возле сходней их поджидал старый знакомый — лейтенант военного флота Антуан Туре.

— Слава богу! — воскликнул он, еще издали завидев шагавшего по мосткам капитана. — Ваши остолопы не пускают меня на корабль, мсье. А если кто-то заметит, что я здесь ошиваюсь, и донесет моему начальству или самому губернатору, мне не поздоровится.

— Поднимайтесь! — Вероника, не останавливаясь, указала гостю на крутые сходни «Алмаза». — И благоволите объяснить, чему я обязан видеть вас снова?

Туре взбежал следом за Черным Алмазом и, оказавшись на палубе, по которой деловито сновали матросы, занятые приведением в порядок судового такелажа, проговорил, понизив голос:

— Капитан! Вам следует сейчас же выйти в море и как можно скорее покинуть пределы французских колоний.

— Вот так совет! — Несмотря на ошеломляющий смысл заявления лейтенанта, Вероника осталась внешне невозмутима. — Что значит такое заявление, мсье?

Антуан, нарушая всяческую субординацию, схватил капитана за локоть и еще тише произнес:

— Я бы не стал так рисковать, но вы сегодня спасли мне жизнь! Человека с сообщением о том, что за мной охотится командир военного фрегата «Святой Августин», ведь тоже вы прислали?

— Ну, я. — Вероника почувствовала, что начинает злиться. Не много ли за один день? — Я прислал. И что? Кстати, раз уж зашла речь… Чем вы так насолили этому военному, что он подослал к вам убийц?

Туре только махнул рукой.

— Во-первых, он считает, что это ему должны были дать место командира флагманского корабля на Мартинике. Думает, будто я подкупил губернатора. Полный бред! Я не так богат. А во-вторых, я женился на девушке, которую он считал и вслух называл своей невестой, хотя сама она вовсе так не думала. Вот вам и вся причина.

— Ну, причина не такая уж и пустяковая. Понятно. А теперь говорите, отчего мне, по-вашему, следует покинуть Мартинику и вообще французские колонии?

Молодой офицер огляделся, будто опасался, что их подслушивают. Но моряки «Черного алмаза» не имели обыкновения слушать разговоры своего капитана. Даже Генри Бэкли отошел в сторону.

— Я не все знаю и, наверное, не все понимаю, мсье! — проговорил Туре. — Но знаю точно, что губернатор полчаса назад отдал приказ вас арестовать.

— Меня? — вскинула брови леди Дредд. — Интересно! Я — подданный Англии. И не пират, о чем гласит выданная мне сопроводительная бумага. Ее видел представитель губернатора, еще когда мой корабль пришел в порт. Какое право имеют французские власти арестовать английского подданного? И за что они собираются это сделать?

— Говорю же, я не все понял из разговора губернатора с военным комендантом. Я услышал его, стоя на лестнице губернаторского дома. Случайно услышал. И сразу побежал сюда, потому что через полчаса, а то и скорее здесь будут солдаты! Из того, что сказал губернатор, можно было только понять, что пришло какое-то письмо, а из него следует, будто вы прибыли с целью захватить город, военные корабли и на кораблях французского флота совершить нападение на испанские суда, которые ожидают в наших водах — испанцы, де, отправили большой караван с древесиной и серебром. Если такое произойдет, то начнется военный конфликт между колониальными войсками Франции и Испании, а это может обернуться новым военным противостоянием двух стран, и якобы это выгодно Англии.

— Что за чертовщина?! — В ярости леди Дредд вырвала у офицера свой локоть и сама схватила его за отворот камзола. — Вы соображаете, что говорите? Меня вообразили английским шпионом? Меня?!

— Но вы же пират. Прежде Англия нередко использовала пиратов для подобных провокаций. Мсье, я отлично понимаю, что это неправда. Но ведь вы можете и не доказать этого нашим властям. Умоляю вас, поднимайте паруса и выходите в море!

— Что, по-вашему, я стану поднимать? — леди Дредд указала на мачты, по которым ловко лазали матросы. Они как раз меняли паруса на основных реях. — Сейчас у нас ровно половина парусов.

Она поднесла к губам свисток, который, как в старые времена, висел у нее на шее, и дунула.

— Эй, ребята! Ускорить оснастку! Десяток человек на подмогу тем, кто на реях! Остальные к оружию. Занять места на палубе!

— Что случилось, капитан?

Сразу после команды к Веронике подошли оба помощника, штурман Бэкли, командир пушкарей и боцман. Они не проявляли никакого беспокойства, но поспешили узнать, какая опасность угрожает их судну.

— Похоже, что наш мирный визит может обернуться дракой, — спокойно объяснила леди Дредд. — Не хотелось бы, но, если так случится, врасплох нас уже не застанут. Видит бог, я не позволю французам себя арестовать!

— И никто здесь не позволит, сэр! — Джулиан Рей даже не скрывал радости, заблиставшей в его глазах. — Мы никого не трогаем, но уж если тронут нас…

— Уходите, лейтенант! — Вероника обернулась к Туре, все так же стоявшему возле нее. — Уходите как можно скорее, чтобы и в самом деле не попасться на глаза своим воякам. А мы постараемся успеть. Строго говоря, мне, как честному человеку, на самом деле ни в чем не виновному, надо бы остаться и постараться объяснить вашему идиоту-губернатору, что с одним кораблем города не захватывают и войну не устраивают. Но я слишком хорошо знаю, как ведут себя порой колониальные власти. Тем более в отношении пиратов, даже и бывших. Идите же, Туре, что вы встали?

— Капитан! — долетел в это время крик с одной из мачт. — В конце пирса появился отряд военных. Их человек семьдесят.

— И всего-то? — с презрением проговорила Вероника. — Зря они так. Ребята, по местам. Но без моей команды не стрелять и не спускаться с палубы.

После этого она вновь обернулась к французскому лейтенанту:

— Туре, вам не повезло. Придется скрыться и подождать, покуда мы не спровадим ваших ретивых соотечественников восвояси. Спуститесь пока в трюм.

— Вы оскорбляете меня, мсье! — Щеки офицера залила яркая краска. — Предлагаете отсиживаться в норе? Ну уж нет! Я пришел предупредить вас об опасности, и, раз опасность пришла, пока я еще здесь, у меня уже нет иного выхода, как только остаться с вами вместе и помочь вам.

— С какой стати? Я — англичанин. И вы не можете быть до конца уверены, что предупреждение, которое получил ваш губернатор, ложное. А что, если я и в самом деле собираюсь захватить Фор-де-Франс?

Туре улыбнулся.

— С одним кораблем города не захватывают, вы же сами это сказали, и любой, как вы выразились, идиот должен это понимать. Кроме того, еще раз напомню: вы спасли мне жизнь.

— Как хотите! — пожала плечами Вероника.

Сзади к ней подошел Генри Бэкли, успевший сходить в капитанскую каюту, и протянул капитану кирасу и шлем.

— Думаю, стоит надеть это, сэр.

— Спасибо, дядя Генри.

И, понизив голос, сказала штурману почти на ухо:

— Скажи ребятам, пускай хотя бы немного отодвинут в сторону француза и встанут так, чтобы его сразу не было видно снизу. Если мы сможем спровадить военных и они не полезут на палубу, то, возможно, бедняге удастся вернуться на службу без последствий.

— Он — храбрый малый! — улыбнулся Бэкли.

— Даже очень. И что, мне прикажешь теперь тащить его с собой? Лучше б у него была возможность остаться.

Отряд мушкетеров дошел строевым шагом до расположенных перед дальними причалами хозяйственных построек, где внезапно рассредоточился, рассыпался и исчез за этими самыми постройками. Затем, очевидно, прозвучала команда, поданная достаточно тихо, и солдаты стремительными перебежками, прячась за сложенными перед причалом тюками, корзинами и бухтами корабельных канатов, бросились к «Черному алмазу». Они явно собирались оказаться возле него внезапно, рассчитывая на то, что занятые своей работой матросы сразу их не заметят и они успеют взбежать по сходням на палубу.

Однако их ожидало разочарование. Сходни были убраны, а команда корабля в полном составе, исключая тех, кто занимался установкой парусов, стояла вдоль бортов на палубе, вооруженная и настроенная явно не очень мирно.

— Что вам тут надо, господа? — спросил капитан Черный Алмаз, дождавшись, пока в толпе растерянно остановившихся мушкетеров не появится их командир — солидный седоусый капитан. — Какого дьявола вы подступаете к моему кораблю так, будто собираетесь брать его штурмом?

— Мсье! — крикнул капитан, постаравшись приосаниться и говорить с достоинством, что было не так легко, ибо ему приходилось как следует задирать голову перед высоким бортом корабля. — У меня приказ губернатора доставить вас к нему во дворец. Извольте спуститься с судна и проследовать за нами.

— А что, прислать за мной двоих-троих человек ваш губернатор не мог? — голос сэра Рональда звучал насмешливо. — Для чего понадобился такой отряд? Или эти молодцы должны были в мое отсутствие присматривать за кораблем?

— Мсье! — Капитан мушкетеров поперхнулся и откашлялся. — У нас приказ разоружить вашу команду.

— О-о-о-о, вот как! А на каком, позвольте спросить, основании вы собирались это сделать? — Теперь уже голос Черного Алмаза прозвучал жестко, и некоторые из солдат стали беспокойно переглядываться. Слава самого знаменитого на Карибах пирата была им хорошо известна, и никому особо не хотелось проверять на себе, так ли он страшен, если его вдруг разозлить.

— Мсье! — снова заорал командир. — Это приказ губернатора, и я, как человек военный, не буду его обсуждать. Извольте спуститься к нам и прикажите спустить сходни, чтобы мои солдаты могли войти на палубу. Иначе нам придется открыть огонь.

— В самом деле? — Леди Вероника нахмурилась. — Вы откроете огонь по команде иностранного судна, которое пришло в ваш город с самыми мирными намерениями? Ну что же, попробуйте. Только учтите: стрелять снизу вверх не так удобно, как сверху вниз.

Капитан мушкетеров, видимо, растерялся. Он надеялся оказаться на палубе «Алмаза» раньше, чем англичане успеют ему помешать. Надеялся, застав их врасплох, избежать сопротивления. Этого не получилось. Да и едва ли могло получиться: рассматривая отменное вооружение и свирепые физиономии бывалых пиратов, француз все больше понимал, что при любом раскладе встретил бы сопротивление, а так как команда корабля была явно не менее многочисленна, чем его отряд, то расклад был бы, скорее всего, не в его пользу…

— Но, господин Черный Алмаз! — Мушкетер решил попробовать не доводить дело до крайности. — К чему, в самом деле, мы с вами будем так обострять отношения? Не проще ли вам будет сейчас пройти с нами и выяснить с господином губернатором, из-за чего он хочет вас видеть? Возможно, причина не так уж и серьезна. Если вам угодно, ваши люди пока могут не сдавать оружия. Солдаты просто станут на караул возле вашего судна, чтобы никто не сходил с него на берег, пока вы будете в доме губернатора. Давайте решим все миром!

— Я вас выслушал, мсье! — голос сэра Рональда стал совсем низким, и в нем появился металл. — А теперь выслушайте меня вы, и не дай бог, если перебьете. У вас действительно есть возможность, учтите — последняя возможность решить все миром. Вы сейчас отдаете команду вашим людям построиться и уводите их прочь от моего корабля и вообще из порта. Я, со своей стороны, обещаю, что покину Мартинику, как только на моем судне будут установлены все паруса. Не могу обещать, что больше вообще не появлюсь во французских водах, поскольку у меня есть поручение английского правительства и я буду его выполнять. Но приставать к вашим берегам более не стану, так что если у ваших властей есть какие-то опасения в отношении меня, можете их успокоить: мне ничего от вас не нужно, и я не собираюсь причинять какой-либо вред французским колониям. По-моему, мое предложение действительно мирное и дельное. Даю вам минуту на размышления. Не подчинитесь, пеняйте на себя!

— Вы смеете угрожать нам?! — попытался прийти в ярость командир отряда. — Вы находитесь на французской земле и не подчиняетесь приказу губернатора французской колонии? Да вы понимаете…

— От минуты осталась половина! — жестко перебил сэр Рональд. — Или вы уходите, или поплатитесь за свою неосмотрительность. Ну?

Трудно сказать, как в следующее мгновение поступил бы капитан мушкетеров. Возможно, он и скомандовал бы отряду отступление, потому что, по сути дела, у него не было другого выхода. Но произошло нечто другое.

Позади вставших полукругом солдат вдруг хлопнул мушкетный выстрел. Черная шляпа сэра Рональда, сбитая пулей, полетела на палубу, но еще прежде, чем она упала, выстрелил один из пиратов. Раздался короткий крик, солдаты невольно обернулись и увидели корчившееся на мостках тело.

— Видит бог, я этого не хотел! — прогремел Черный Алмаз. — Вперед, парни!

Пираты не стали спускать сходни. Для любого из них прыгнуть с высокого борта корабля не составляло труда. Вслед за своим капитаном они ринулись на причал. Ошеломленные солдаты схватились за оружие, раздались несколько выстрелов, но они никому не причинили вреда. Что до флибустьеров, то они пустили в ход не пистолеты или ружья, но сабли и палаши, от которых в такой ситуации прока было куда больше. Спустя пять минут почти все солдаты оказались обезоружены, а несколько человек серьезно ранены. При этом никто из пиратов не получил ни царапины.

— Не злоупотребляйте моим терпением! — Рональд Черный Алмаз приставил конец сабли к горлу командира мушкетеров. — Прикажите сдать оружие, и тогда останетесь живы. Или начнется резня! Счастье ваше, что стрелок у вас никудышный. Он промахнулся. Окажись я убит, никакая сила на свете не удержала бы мою команду — всех вас уже не было бы в живых, а потом пушки «Алмаза» разнесли бы половину вашего города. Захватить его команде одного корабля не под силу, но урон был бы страшный. Так что благодарите бога.

— Я не приказывал стрелять! — Капитану все же удалось каким-то образом сохранить достоинство. — Солдат выпалил по собственной дурости. Мне же с самого начала не хотелось сражения. Эй, мушкетеры! Сдавайте оружие. Мы ничего не сможем поделать.

— И запомните, — продолжал Черный Алмаз. — Если береговые орудия начнут нас обстреливать, когда мы будем выходить из бухты, мы откроем ответный огонь. А наши орудия бьют дальше, да и пушкари, надо думать, более опытны. Все ясно? А теперь стройте людей, подбирайте раненых и шагом марш отсюда!

— Капитан, еще не все паруса поставлены! — доложил Веронике боцман, когда нестройные ряды обезоруженных французов поплелись прочь. — Нужно еще минут двадцать.

— Боюсь, Сэнди, у нас нет этих минут, — обернулась к моряку леди Дредд. — Корабли губернатора наверняка попытаются запереть нас в бухте, и надо опередить их. Прикажи матросам закончить установку парусов на ходу. А мы отчаливаем. Все на борт!

— Мсье! — рядом с Черным Алмазом невесть откуда возник лейтенант Антуан Туре. — Капитан, мне плыть с вами?

— Дьявол! Я едва не забыл о вас! — Лицо сэра Рональда на миг выразило смущение. — Решайте, лейтенант. Только быстро. Солдаты едва ли успели вас заметить, так что можете вернуться на свое судно. Хотя, не скрою, это рискованно. К тому же у вас здесь жена.

— Если б не она, я бы ушел с вами в море, — твердо проговорил Туре. — Но бросить Луизу не в моих силах. Не с собой же ее брать…

— Женщина на корабле? Господь с вами! — возмутился сэр Рональд. — А, вот что! На всякий случай я вам выдам бумагу о том, что удержал вас на своем судне насильно. Вы же в драку не вмешивались, так?

— Ваши молодцы меня не пустили! — с досадой ответил Антуан.

— И правильно сделали. Вы предупредили меня, спасибо, я этого не забуду. А драться мы умеем и сами. Эй, ребята! Бумагу, перо и чернила. Живо, живо! Через пять минут мы уходим!

Прошло, кажется, даже меньше этих пяти минут, и красавец-бриг, распустив новенькие паруса (с неполной оснасткой оставались лишь две реи бизань-мачты), отвалил от причала и, поймав ветер, полным ходом пошел к западной оконечности бухты, стремясь поскорее выйти в открытое море.

Уже потом губернатор Мартиники мсье Жерве де Савиньи выяснял, отчего лейтенанта Антуана Туре не было на его флагманском корабле в момент, когда военным судам был отдан приказ преследовать пиратов. Да и сам «Морской орел» не вышел в море. Но Антуану не пришлось показывать бумагу, написанную твердым, но изящным почерком капитана Черный Алмаз. Он просто сообщил господину губернатору, что по его же приказу несколько дней назад отправил свое судно ремонтироваться после того, как его угораздило сесть на мель. И сам он, как положено хорошему командиру, как раз проверял, все ли работы на флагмане закончены и можно ли ему возвратиться в строй.

К выходу из бухты, наперерез «Черному алмазу» вышли три судна: корвет и две военные шхуны.

Как ни быстро шел «Алмаз», нехватка нескольких парусов сказывалась, и вскоре стало очевидно, что если шхуны в крайнем случае успеют обстрелять пиратов сзади, то стычки с корветом не миновать.

— Пушки к бою! Приготовиться к развороту! — командовала леди Дредд, встав у рулевого колеса. — Пушкарям бить по палубе и такелажу. Что с парусами, Сэнди?

— Паруса все на месте, капитан! — доложил боцман. — Идем полным ветром!

— Отлично, ребята! Все по местам!

Команда корвета явно стремилась отличиться: первый залп военный корабль дал, когда ядра еще не могли достичь цели. И это задержало преследователей — им пришлось вновь разворачиваться, в то время как «Черный алмаз» шел все быстрее. Но корвет двигался наперерез, к тому же это тоже было быстроходное судно, поэтому расстояние немного, но сокращалось.

Теперь командир корвета хотел действовать наверняка и приготовился стрелять, лишь уверившись, что может бить прицельно. Но в тот момент, когда он отдавал приказ, «Алмаз» совершенно неожиданно и с непостижимой быстротой совершил разворот. Пушки его левого борта ударили разом, и из двадцати выпущенных ядер в цель попали не менее двенадцати. Как и приказывал сэр Рональд, удар был нанесен по палубе и оснастке судна, причем одно ядро угодило в бушприт. Сломанная мачта окунулась концом в воду, носовые паруса провисли, и это сразу снизило ход корвета. Но он успел дать ответный залп. Два ядра пробили паруса брига, одно сломало рею, два или три резанули в борта, одно попало в палубу.

— Огонь! — прогремел голос сэра Рональда.

Бриг, вновь успевший сделать разворот, окутался дымом, и залп накрыл французский корвет уже с совсем близкого расстояния. В дыму и огне было видно, как рушится срезанная, будто ножом, грот-мачта, провисшие паруса накрывают мечущихся по палубе людей, как две объятые пламенем человеческие фигуры летят с борта в воду, чтобы погрузиться и уже не всплыть на поверхность.

— Огонь!

И вновь — грохот, отчаянные вопли, слившиеся в нестройный рев, высокие водяные столбы и вспененные, озаренные багровым заревом волны.

Следовавшие за флагманом военные шхуны тоже открыли огонь по «Черному алмазу», но не достали его. Бриг снова резко развернулся и пошел на сближение с корветом. Он шел «нос в нос», и французы не могли вновь обстрелять его, да, кажется, и не пытались. Военный корабль, потерявший половину оснастки, почти не мог маневрировать, часть его палубы была охвачена огнем. Матросы рубили канаты, силясь хотя бы убрать порванные, провисшие паруса. Капитан попытался развернуть судно не для того, чтобы открыть огонь, но чтобы уйти от сближения с бригом, однако корвет почти не слушался руля.

Со шхун тоже больше не стреляли: «Черный алмаз» был уже вплотную к флагману. Вот он поравнялся с терпящим бедствие кораблем и прошел с ним борт о борт. При этом команда сэра Рональда выстроилась вдоль борта, держа наготове оружие, а некоторые матросы демонстративно размахивали абордажными крючьями, хоть никто и не собирался пускать их в ход. С корвета не стреляли, хотя и французы бросились к борту, вооружившись мушкетами и пистолетами. Но драться им не хотелось, и, когда бриг, раздувая паруса, пронесся мимо, некоторые из матросов корвета перекрестились.

— Я вас не трогал! — крикнул стоявший возле рулевого колеса сэр Рональд. — Вы первыми открыли огонь, так что не обижайтесь! Мой поклон мсье губернатору!

Военные шхуны не стали преследовать «Алмаз», тем более что это было бы бесполезно: его оснастка почти не пострадала, и он шел куда быстрее, чем могли бы идти они. Да и едва ли кому-то из французов хотелось теперь иметь дело со знаменитым флибустьером.

— Ну вот! — воскликнула леди Дредд, когда корабли противника превратились в темные точки на горизонте. — Это называется, мы пришли сюда с миром… Стоило мне снова ступить на палубу моего брига, как он вновь, без всякого нашего желания, стал пиратским кораблем.

— Что делать! — Джулиан Рей опустил подзорную трубу и спрятал за пояс пистолет, который ему ужасно хотелось пустить в ход, когда они были рядом с французским кораблем, однако он не посмел нарушить приказ капитана. — Что делать, сэр. Как видно, за три года вашего отсутствия жители карибских колоний не разучились вас бояться. Тухлые крабы! Надо же было стать порядочными людьми, возить дурацкие колониальные товары, словно мы какое-то купеческое суденышко, чтобы нас при первом же удобном случае снова приняли за пиратов! Куда мы пойдем теперь?

Вероника по своему обыкновению пожала плечами.

— Найдем какой-нибудь из островков здешнего архипелага, чтобы без помех поменять поврежденные паруса и подлатать борт, ему немного, но досталось. А потом продолжим то, ради чего сюда прибыли. Только, боюсь, нам станут мешать. Это не входило в мои планы, но менять их из-за чьих бы то ни было козней я не стану. Мистер Бэкли!

— Да, сэр! — штурман тотчас оказался возле капитана.

— Нам нужен тихий безлюдный островок, к которому мы успели бы дойти до заката. Уверен, тебе не нужна карта, чтобы его отыскать.

— Какая еще карта? — обиделся морской волк. — Тут этих островков… Один есть в трех часах плавания, к северо-востоку. А кругом него — еще штук десять таких же, только к ним подходить хуже — рифы. Даже если губернатор снарядит за нами погоню, даже если они сообразят, где мы можем оказаться, все равно их корабли будут долго плутать среди этих морских скал, покуда нас найдут. Раньше утра их и ждать не стоит. А утром мы уже уйдем. На том островке и вода есть.

— Отлично! — Вероника опустила руку на плечо верного штурмана, не снимая другой руки с рулевого колеса. — Значит, идем на северо-восток. И пускай меня акула проглотит, если я еще раз так же беспечно брошу якорь в любом здешнем порту!

Губернатор Мартиники не стал снаряжать погоню за своими опасными гостями. «Черный алмаз» без помех провел возле небольшого зеленого островка целые сутки и утром следующего дня отправился прочь от негостеприимных берегов.

Залив сверкал и переливался, будто по его дну были рассыпаны драгоценные камни, и их сияние просвечивало сквозь совершенно прозрачную воду. И в самом деле, хоть глубина здесь и была от шести до десяти футов, вода, чистая как стекло, позволяла видеть дно во всех подробностях. Правда, бриллиантов там не было, зато повсюду меж бархатно-зеленых, поросших водорослями камней поднимались алые, оранжевые, белые заросли кораллов. Среди них сновали, блестя перламутром, небольшие рыбешки, внизу, там, где еще оставалось место для песчаных бугорков и кочек, виднелись разных размеров раковины, пустые и занятые «постояльцами», ловкими обитателями коралловых лесов. Время от времени над всем этим многообразием проносилась тень небольшой акулы, либо вдруг появлялись и, пульсируя, исчезали среди камней медузы, похожие на опрокинутые стеклянные чашки.

Новый коралловый риф стал расти здесь недавно, над водой не поднималось еще ни одного островка, кроме того, к которому плыли два человека. Два человека, одетых, вернее говоря, раздетых, как здешние туземцы, — оба были в холщовых набедренных повязках. Теплая, будто молоко, вода, позволяла такую роскошь, хоть плыть обоим пришлось уже почти час и до их цели оставалось еще порядочное расстояние. Они плыли от широкого берегового пляжа к островку, который был не первой вершиной нового рифа, но, скорее, оконечностью старого — длинная островная гряда тянулась в полутора милях от берега, и островок, далеко отстоящий от нее, был ближе всех к берегу.

— Ну что? — спросил один из плывущих своего спутника. — Теперь — наперегонки?

— Нет, нет! — ответил тот с невозмутимостью, которую европейцы так любят (и порой не без основания) приписывать его племени. — Камышовый Кот не будет зря тратить сила — сила не для игра. Кот будет плыть, как плыл. Если мой брат хочет, пускай плавает быстро.

— Твое дело! — отозвался тот, кого индеец назвал братом, хотя он был белый, и поплыл к островку со всей стремительностью, на какую только был способен, широко взмахивая руками, так что вокруг него вздыбился бурун белой пены.

Он доплыл до рифа, взобрался на него и, довольный, уселся среди высушенной солнцем травы. Кроме нее, здесь росло лишь несколько кустиков, совсем поникших, поскольку на островке не было пресной воды, а дожди, еще месяц назад обильно поливавшие весь архипелаг и все Карибское побережье, теперь прекратились, а солнце шпарило изо всех сил, будто позабыв, что вот-вот наступит декабрь. Впрочем, здесь, на северной оконечности бухты Гуантанамо, в одном из самых живописных уголков острова Куба, время года имело не такое уж большое значение. Если не считать того, что иногда здесь три-четыре месяца кряду лили дожди, а иногда бушевали шторма, и тогда лодкам местных рыбаков не имело смысла выходить в море.

Куба, самый большой из островов Карибского моря, самая богатая колония Испании, была в последнее время достаточно густо заселена, но ее размеры были таковы, что хватало и свободных мест на побережье, а потому в некоторых ее частях, как в добрые старые времена, нередко швартовались пиратские суда. Иногда их стояло здесь до десятка в одном месте, целые флотилии, и об этом прекрасно знали испанские власти, давным-давно объявившие пиратам войну, но держать военный флот на каждой миле побережья было бы слишком дорого, а поручать охоту за флибустьерами местным военным просто бессмысленно. В иных колониальных городках весь гарнизон состоял из пары десятков человек, а большие прибрежные крепости, хоть и охранялись как с моря, так и с суши, зачастую соседствовали с тихими бухтами, где находили приют пираты. Начальство этих крепостей, опять же, как в добрые старые времена, чаще всего предпочитало договариваться с беспокойными соседями по принципу: мы не трогаем вас, а вы нас. Правда, пиратские флотилии из четырех-пяти кораблей все же нападали время от времени на такие укрепленные города, и чаще всего флибустьеры брали верх, военные сдавались, а все, что находилось в городе ценного, становилось добычей разбойников. Тогда им объявлялась война, испанский военный флот по нескольку недель курсировал вдоль побережья острова, корабли заходили в бухты и заливы, но чаще всего безрезультатно. В море вокруг Кубы хватало островов и островков, возле которых пираты спокойно могли найти убежище и переждать «сезон охоты».

Да и случалось это не так часто, потому что морские разбойники не слишком любили нападать на города и штурмовать крепости. Времена Генри Моргана, что ни говори, безвозвратно ушли в прошлое. Чаще всего добычей пиратов становились торговые суда, ходившие вдоль побережий. Их богатых грузов флибустьерам хватало, а начинать большие военные действия из-за нескольких ограбленных барок или шхун военному флоту не было резона.

Словом, кубинское побережье считалось среди пиратов относительно безопасным, несмотря на заявления местных властей об их непримиримости к морскому разбою.

Так или иначе, покинув французские колониальные воды, капитан Удача, он же Бартоломью Робертс, направил свою шхуну к Кубе, причалил в бухте Гуантанамо и поставил судно на ремонт — если даже не считать повреждений, полученных во время бегства от французских военных кораблей, чинить было что. Давно нужно было очистить днище от наросшего там сора, подправить киль, заменить кое-что из оснастки. Добыча пиратов была богата, в кубинских портах многое можно было без особого риска сбыть, использовав для этого лодки. А здесь, в местных поселках, было вдоволь продовольствия. Были и развлечения, которых пиратам так не хватало в море: на другом конце бухты, в портовом городке, процветали несколько трактиров, их хозяева отлично знали вкус щедрых флибустьеров — красавицы-мулатки с пышными грудями были всегда к их услугам, не говоря уж о крепком табаке, роме и всевозможных закусках.

Сам Робертс был не падок до такого рода развлечений. Он почти не брал в рот спиртного, лишь изредка и только на берегу позволяя себе стакан-другой дорого изысканного вина. Женщины из таверн и кабаков внушали ему если и не отвращение, то полное равнодушие — от них разило мускусом и дешевыми духами, а их блестящая, как полированное дерево, кожа казалась капитану скользкой и липкой. Посему он посещал публичные дома лишь в тех местах, где предлагали услуги белых наложниц, да и то выбирал себе пассию далеко не сразу, а лишь хорошо присмотревшись. Таких девушек по всему Карибскому побережью у него было три или четыре. Владельцы веселых заведений, прослышав, что шхуна «Виолетта» пришвартовалась в их порту, сразу освобождали этих «избранниц» от услуг другим посетителям, ибо Робертс платил не просто щедро, но сверхщедро.

Поговаривали и о том, что где-то, на Ямайке, капитан Удача нередко посещает некую вдовую даму, которой дарит бриллианты и даже однажды подарил чистокровного арабского скакуна, захваченного на каком-то судне. Но этого никто не мог знать наверняка — Робертс никого не подпускал к своим личным делам, даже его команда знала о нем все, только когда они были в плавании. Пираты нередко спрашивали, как это капитан иной раз по полгода не общается с женщинами и, кажется, не тоскует от этого. На что тот отвечал, что его любимая женщина — море и она всегда готова ублажать его, как он пожелает — то тихими ласками, то самой бурной и неистовой страстью.

С индейцем по имени Камышовый Кот Бартоломью познакомился во время одного из своих походов. Он нашел краснокожего на пустынном берегу совершенно незаселенного острова, с двумя стрелами, засевшими одна в ноге, возле самого колена, другая в шее, причем эта вторая прошла насквозь. Пираты подивились, как это индеец с такими ранами до сих пор жив — те, с кем он сражался, наверняка оставили его здесь не один час назад. Робертс не стал слушать возражений своей команды, по многим причинам не любившей индейцев, и подошел к раненому. Тот привстал на колени и, выставив перед собой нож, спросил: «Гринго?» — «Я что, похож на испанца?»[22] — обиделся Бартоломью. И, бесстрашно приблизившись вплотную, сумел аккуратно извлечь обе стрелы.

После этого Камышовый Кот три дня отлеживался в тени парусов на палубе «Виолетты», но, когда корабль встал для пополнения запасов воды в какой-то бухточке, индеец ночью внезапно исчез. Он ничего не украл, хотя, по правде сказать, красть было особенно нечего: капитан Удача требовал от своей команды всегда аккуратно прятать оружие и не раскидывать, где попало, деньги и другие ценности. Все были уверены, что краснокожий исчез навсегда, что очень обрадовало команду. Однако спустя еще пару дней Камышовый Кот (свое имя он назвал Робертсу в первый же день) вновь объявился на шхуне. Он подплыл к ней на каноэ, в проливе между двумя островами, и замахал рукой, прося, чтобы его взяли на борт. Капитан Удача приказал кинуть индейцу канат. Тот укрепил возле корабля свою лодочку и живо вскарабкался на борт. Когда же Робертс к нему подошел, отцепил от пояса и подал небольшой кожаный мешочек. Бартоломью развязал его, наклонил, и на ладонь капитану высыпалось штук двадцать жемчужин разной формы и величины.

Тут уже команда отважного флибустьера посмотрела на индейца куда дружелюбнее. К тому же он проявил благодарность, которую его соплеменники крайне редко проявляли по отношению к белым, и пираты решили, что этот краснокожий не такой, как остальные, а значит, с ним, может быть, и можно иметь дело.

Оказалось, что Кот немного говорит по-испански, а так как Бартоломью тоже чуть-чуть мог изъясняться на этом языке, они смогли поговорить. На вопрос, почему Кот так внезапно покинул шхуну, тот ответил кратко: «Ходить туда, где жил мой враги. Те, что убивали мой скво и хотели убивай Камышовый Кот!» — «Ты нашел их?» — спросил капитан. Вместо ответа индеец снял с пояса еще один мешочек и вытащил оттуда другое «сокровище»: три еще не высохших скальпа. «Их быть четыре, — с сожалением заметил индеец. — Один умирать от рана, который Камышовый Кот ему делать, там, где ты находил Камышовый Кот. Другие его хоронить, и Кот не мог взять скальп».

Больше они не возвращались к этой теме. Робертс знал, что уцелевшие на части карибских островов индейские племена нередко враждуют друг с другом, а потому приключения нового знакомого его ничуть не удивили. Что до жемчуга, то это могли быть сокровища самого Камышового Кота, припасенные для обмена на оружие или ром, могли быть взяты им у убитых врагов, такие подробности не волновали капитана Удачу. Спасенный им индеец отплатил за лечение и гостеприимство, и это было в порядке вещей.

Когда же гость заявил, что хотел бы остаться на шхуне, команда вновь было зароптала, но Робертс решительно возразил:

— Ребята, у нас на шхуне есть англичане, есть французы, есть один португалец, есть двое голландцев. Почему бы не быть и одному индейцу? Если ему захотелось поплавать под черным флагом — милости просим. Надо думать, он снял скальпы не со всех своих недругов, вот и не хочет оставаться на этих берегах.

С тех пор вот уже год, как Камышовый Кот стал членом команды «Виолетты». Он был выгодным товарищем: сразу сказал, что ему не нужна полная доля добычи, то есть не очень нужны деньги, потому что он не пьет огненную воду и не хочет носить одежду европейцев — она только мешает. Правда, развлекаться с прибрежными скво индеец был очень даже не против, а для этого деньги были как раз нужны. В конце концов договорились, что он будет получать половину доли деньгами, а другую половину — всякими блестящими побрякушками, до которых суровый воин был необычайно падок: он обожал носить яркие ожерелья, вдевал в уши большие золотые серьги, обвешивал пояс всевозможными подвесками, кольцами, талисманами. При этом индеец бывал отважен в драке, но свято исполнял требование капитана: без надобности и без команды никогда никого не убивать. Даже ненавистных ему испанцев убивать разрешалось только в морском сражении, когда же они сдавались, никто из команды не имел права поднять на них руку. И Камышовый Кот смирился с этим. Он ограничивался тем, что обычно показывал пленным скальпы своих врагов, которые возил с собой и свято берег.

С командой у индейца были ровные отношения — никто не был к нему по-настоящему расположен, но никто и не питал к краснокожему откровенной неприязни, и его это устраивало. Капитана Удачу он отличал ото всех и явно был к нему расположен; что до самого Робертса, то тому была приятна симпатия индейца, но не более того. За этот год они не подружились и не стали близкими приятелями. И не оттого, что Бартоломью претило сдружиться с краснокожим или сказывалась разница в развитии. Просто Робертс вообще ни с кем не был по-настоящему дружен. Он очень любил свою команду, берег ее, следил за тем, чтобы никто не бывал обижен ни в дележе добычи, ни в возможности отдыхать и развлекаться, но ни один из отважных флибустьеров не стал близким другом капитана. Он очень доверял своему помощнику, португальцу Серхио Клемендо, мог подолгу с ним говорить, иной раз, на берегу, они вместе пили дорогое вино, ибо Серхио тоже был гурманом и тоже не любил рома. Однако и этот человек знал о своем капитане не больше, чем все остальные.

Возможно, такие отношения способствовали твердой дисциплине на борту «Виолетты» — капитана все без исключения уважали, иной раз побаивались, и никто не выделял себя перед остальными, потому что никто не смог бы похвалиться особым расположением Робертса.

Камышовый Кот, впрочем, пользовался некоторыми поблажками — капитан Удача отлично понимал, что индейца нельзя заставлять возиться с такелажем — вряд ли он в нем быстро разберется, его небезопасно учить стрелять из пушки, а с прочим огнестрельным оружием он, хотя и выучился обращаться, все же управляется куда хуже, чем со своим луком или ножом. Многие уверяли, что в иных местах индейцы палят из мушкетов не хуже белых, вероятно, так оно и было, однако Коту эта наука пока была ни к чему.

Однако кое в чем Робертс отличал индейца от остальных. Выросший возле воды, Кот отлично плавал, это же умение было и у капитана Удачи, и, когда это получалось, он с удовольствием брал индейца с собой купаться. Когда же (в очень редких случаях) тот соглашался плыть наперегонки, это по-настоящему развлекало Робертса.

Но в этот раз он поплыл с Котом к небольшому островку не ради состязания и не просто из удовольствия. При всей своей отваге и внешней бесшабашности капитан Удача очень хорошо понимал, какого шума наделал в этот раз на Мартинике, как взбешены сейчас французские власти и как они постараются возбудить ненависть к дерзкому пирату среди всех остальных колониальных властей. При всех распрях между странами — владелицами колоний в одном они все последнее время были единодушны: в стремлении сообща искоренять пиратство. Никто уже не использовал, по крайней мере в открытую, каперства, флибустьерам больше не выдавались государственные лицензии на морской грабеж, а значит, стало выгодно объединяться, чтобы хоть как-то обезопасить себя от морских разбойников.

Поразмыслив, Робертс решил, что шхуне так и так нужен основательный ремонт, а значит, перебравшись от Мартиники к Кубе, стоит не только сделать длительную стоянку, но и воздержаться какое-то время от разбойных похождений.

Добыча была велика, но и тратилось награбленное достаточно быстро. За неделю пираты спустили едва ли не все, что получили после своих последних похождений. Надо бы было подбросить команде что-нибудь, чтоб ребята могли все так же спускать добро в кабаках и трактирах. Но что? Будь они в море, потребность в деньгах отпала бы сама собою: что можно тратить во время плавания? А так матросы вот-вот затоскуют и будут потихоньку выражать свое недовольство. Конечно, никто не выскажет его в лицо капитану, но скрытое недовольство всегда опаснее откровенного. На «Виолетте» за три года ее похождений не было ни одного бунта, но для чего испытывать судьбу?

И тут он вспомнил, что Камышовый Кот сказал ему как раз про эти места. Якобы тут, в этой самой бухте, вернее, за ее пределами, там, где заканчивается старый риф, можно наловить много-много жемчуга.

Робертс спрашивал индейца, откуда он может знать это, если происходит из других мест. Кот пояснил, что когда-то здесь жили его предки, которым пришлось покинуть свои владения после появления испанцев, уничтоживших его племя почти целиком. Однако предания о белых морских камнях, которые очень любят гринго, сохранилось, и Кот знал, где их нужно искать.

Капитан Удача не слишком верил в это: индеец не умеет пользоваться картами, сам никогда в этих местах не бывал — откуда же такая уверенность? Тем не менее стоило попробовать. Лагуна очень неглубокая, ныряй сколько хочешь. Если действительно удастся найти несколько хороших жемчужин, то почему бы не предложить команде на недельку заняться таким ловом? Да, не все хорошо ныряют (плавают-то прилично все!), но те, кто сам не сможет заняться ловом жемчуга, будут больше заняты ремонтом судна, значит, на свою долю так и так получат право. Вот и было бы занятие еще на пару недель, а там, глядишь, можно будет придумать какой-нибудь новый план и вновь напомнить о себе.

Камышовый Кот охотно согласился показать «жемчужные места» и не спорил, когда капитан предложил ему поплыть к островку не на лодке, а просто так.

Выбравшись из воды после Робертса, индеец некоторое время старательно выжимал свои тонкие косички, перед тем вынув из них пару перьев попугая и разложив на камне сушиться. Отряхнул все свои погремушки и амулеты (бесполезно было советовать ему оставить их на корабле!), затем вздохнул:

— Жалко, что мы плавать не лодка. Не взять было трубка!

— Обойдешься! — возразил Бартоломью. — Если ты закуришь, то будешь дымить полчаса. А то я не знаю? А нам нет резона торчать здесь до вечера. Нырнем раз с десяток, и если твои рассказы не подтвердятся и жемчуга здесь нет, то и вернемся назад, на «Виолетту». Если же окажется, что жемчуг есть, тоже засиживаться не станем — надо будет организовать назавтра лов. Думаю, ребятам идея понравится. Хотя странно: если места жемчужные, что же никто не ловит?

— Белые не ловить потому, что не знать, — спокойно ответил индеец. — Ловить в другой места. А индеец знать, но им не сказать!

Некоторое время они сидели рядом на мокром от прибоя песке, являя необычный контраст. Индеец был крепко слеплен, равномерно мускулист, невысок, с низко посаженной головой, длинными руками и широким, нетяжелым, но мощным торсом. Тело европейца, будто вырезанное из слоновой кости, тоже отличалось гармоничностью мускулатуры, но у него мышцы были особенно развиты в плечах, спине и ногах, талия, хотя и крепкая, выглядела тонкой, шея была длинной, посадка головы высокой. К тому же у Бартоломью Робертса были светлые волосы и глаза, которые при вечернем свете казались серыми, в полутьме — почти черными, но сейчас, утром, под ослепительным здешним небом, стали ослепительно синими.

— Ну что? — спросил Робертс, уверившись, что индеец отдохнул после их долгого плавания. — Ныряем?

— Кот нырять первый, — сказал тот и бесшумно соскользнул в воду.

Бартоломью последовал за ним.

Они достаточно долго плавали между коралловыми зарослями, пока оба не стали задыхаться и не всплыли.

— Хоть бы одну раковину увидеть! — еще не с досадой, но уже с изрядной долей сомнения воскликнул капитан. — Что-то пока только такие, в каких живут морские раки и прочие гады морские. Ладно, отплывем чуть в сторону и ныряем опять.

Повторный нырок тоже не дал результатов. Ловцы еще раз поменяли место, окунулись, и вот тут Бартоломью увидал среди зарослей, возле подводного камня, несколько крупных раковин, по форме напомнивших ему те, в которых, как ему кто-то когда-то объяснял, можно найти жемчуг. Он наугад взял и опустил в прицепленный к поясу мешок три такие раковины, вынырнул и спустя минуту выбрался на островок.

У его пояса были привешены также ножны с небольшим, но очень острым и прочным кинжалом. Руки капитана Удача были достаточно мускулисты, однако он довольно долго провозился, прежде чем открыл одну из раковин. Она была пуста, если, конечно, не считать жившего в ней моллюска. Робертс тихо выругался, однако принялся за вторую находку. И она его полностью вознаградила! В перламутровой колыбели, рядом с розоватым тельцем хозяина раковины, лежали шесть ослепительно-белых жемчужин. Две маленькие и не очень правильной формы, две круглые, куда крупнее, и две по-настоящему большие, круглая и слегка каплевидная, из тех, что в последнее время особенно ценились в Старом Свете.

— Вот так подарочек! — воскликнул Бартоломью и даже присвистнул от удовольствия. — Такие штуковинки вдохновят моих парней! А ну, что в третьей?

В третьей раковине жемчужина оказалась только одна, зато достаточно крупная и идеально круглой формы. Вот улов так улов!

Желая поделиться радостью с Камышовым Котом, Бартоломью оглянулся. И не увидел поблизости индейца! Куда же тот мог подеваться?

— Эй! — капитан поднялся во весь рост и возвысил голос. — Эй, Котяра! Ты где это плаваешь? Эй! Вылезай!

Ответа не было, и у Робертса шевельнулась неприятная догадка. Он слышал, что в этих местах случаются не только мелкие, но и крупные акулы. Правда, никто не говорил ему, что когда-нибудь в этой бухте акулы нападали на людей, но кто ж их знает? Те, на кого нападали, чаще всего об этом не рассказывают…

— Камышовый Кот! Чтоб тебя барракуда укусила за пятку! Где ты там?! Ну?!

Тотчас индеец появился, точнее, в полном смысле вылетел из воды, как бы подпрыгнув в ней, так, что его стало видно едва ли не по пояс, и со странно перекошенным лицом стремительно поплыл к островку. Пожалуй, он плыл быстрее, чем недавно сам капитан, явно позабыв свое правило не тратить силу зря. Впрочем, зря ли? Впечатление было такое, будто за ним и в самом деле гналась акула.

Робертс проверил, вложил ли нож в ножны и, кинувшись в воду, поплыл навстречу индейцу. Правда, нигде не было видно спинного плавника акулы, но она могла быть внизу, а значит, в любой момент, чуть что, нападет на пловца. Бартоломью окунул голову в воду. Нет, ничего, кроме отчаянно дрыгающих ног Камышового Кота, не видно. Но не с ума же он сошел, в самом деле?

Спустя минуту оба выскочили на берег, причем индеец еще и отбежал от воды на порядочное расстояние. Он, возможно, убежал бы и дальше, однако вовремя сообразил, что островок невелик, море со всех сторон и, кинувшись дальше, он неизбежно снова влетит в воду, а в нее ему явно совсем не хотелось возвращаться.

Робертс подбежал к индейцу и схватил его за руку. Кот обернул к капитану искаженное ужасом лицо. Кроме того, он с трудом дышал, раскрывая рот, будто вытащенная из воды рыба.

— Ты, каракатица краснокожая, объяснишь мне, в чем дело, или нет?! Какого дьявола тебя не было видно, а потом ты плыл так, будто увидел под водой саму преисподнюю? Скажи, что случилось?!

Камышовый Кот судорожно вздохнул и ткнул пальцем в том направлении, откуда только что приплыл.

— Там!

— Я знаю, что не здесь. Что там-то? Сказать можешь?

— Там…

— Или ты скажешь, что означает это твое «там», или я буду думать, что ты спятил. Скажи, что случилось!

Индеец бессильно опустился на песок и проговорил:

— Кот ныряй к большой-большой раковина. Раковина быть открытый, и там Камышовый Кот видеть жемчужина. Такой. — Он раздвинул пальцы примерно на дюйм. — Кот протянуть рука, но раковина закрываться. Зажал рука, Коту ее не вынуть. Стал плохо дышать, стал умирать. И тогда… он приплыть!

— Кто? — Робертс начинал терять терпение.

— Она…

— Теперь уже она? Камышовый Кот, я не думал, что ты трус.

— Кот не трус.

— В таком случае приходи в себя и расскажи мне членораздельно, что произошло после того, как какая-то там раковина зажала тебе руку. Кто такой приплыл? Акула? Осьминог?

— Скво.

— Женщина?! Женщина плавает под водой? Индианка?

— Нет, нет, такой скво индианка не бывать! Она белая!

Бартоломью начал понимать, в чем дело: если руку индейца и в самом деле зажала гигантская раковина (от кого-то капитан слыхал, что такое случается), то от недостатка воздуха у бедняги могли и в самом деле возникнуть видения. Это реальнее предположить, чем на таком удалении от берега, да еще под водой представить появление белой женщины.

— И что она сделала? — спросил Робертс индейца.

— Она взять нож. Камышовый Кот думать, что подводный скво будет его убить. Но скво что-то порезала у раковины, и раковина открываться. И Кот скорее-скорее плыть наверх. Матросы говорить Коту, что в море водятся скво с хвосты, как у акула, но Кот не верить. Теперь верить.

— У нее был хвост?! — Робертс не знал, продолжает ли подыгрывать индейцу или ему тоже не хватает воздуха. — Ты видел у нее хвост, Камышовый Кот?

— Не видеть. Она быть в белая одежда, а быть ли хвост, Кот не видеть. Зато у нее здесь… — он ткнул пальцем себе в грудь. — У нее здесь три грудь, а не два!

— Три сиськи, хочешь ты сказать? Такого я не слыхал ни о русалках, ни о ведьмах, ни вообще о какой бы то ни было нечисти!

— Но Кот видеть. Их у нее три!

Бартоломью задумался. Но не о том, могла ли и в самом деле русалка явиться индейцу, а о том, что теперь с ним делать? Совершенно очевидно, что он не поплывет назад, к берегу. Значит, придется плыть одному и посылать матросов с лодкой на помощь индейцу. Не бросать же его, в самом деле, здесь. Но ведь он расскажет весь этот бред команде. А среди матросов многие верят в русалок и прочую морскую нечисть. И как тогда их посылать на ловлю жемчуга? Можно, конечно, самому приплыть с лодкой, а Камышовому Коту строго-настрого запретить болтать о явлении морской девы. Но будет ли тот молчать? Да если и будет, пираты и сами сообразят, что приключилось нечто из ряда вон выходящее. До сих пор Кот ни разу не проявлял ничего, даже отдаленно похожего на трусость…

Чтобы выиграть время и получше сообразить, как действовать, Бартоломью решил нырнуть, найти загадочную раковину-ловушку и вынуть из нее жемчужину, если та и вправду там. Капитан сломал самую толстую ветку у ближайшего к нему кустика и ножом заострил ее конец. Совать руки в коварную ракушку он не станет.

— Куда идти Большой Белый Воин? — Время от времени, видимо в состоянии волнения, Камышовый Кот называл своего спасителя таким пышным именем вместо краткого «капитан», которого требовал от него сам Робертс.

— Я поплыву за той жемчужиной. Не бросать же ее.

— Не ходи! — Узкие глаза индейца стали вдвое шире от ужаса. — Не ходи! Вдруг скво с хвостом еще там?

— Да уплыла она, уплыла! — убеждал Камышового Кота Бартоломью. — Ну для чего ей, скажи, там сидеть? И потом, она же спасла тебя, а не убила! Значит, сколько бы у нее ни было сисек, она на самом деле не злобная тварь и не вредит людям. Ну, я пошел.

— Не ходи!

— О Господи Иисусе! Прекрати бояться, или я буду звать тебя не Камышовым Котом, а трусливой камышовой мышью! В любом случае на берег эта дамочка не вылезет, русалкам это вредно! Посиди тут, я сейчас.

Капитан неплохо запомнил, в каком именно месте индеец вынырнул, а точнее говоря, выпрыгнул из воды, поэтому нашел это место без особых помех. Он нырнул, набрав побольше воздуха, и довольно долго исследовал дно, так и не обнаружив ни раковины, ни, само собою, трехгрудой русалки. Бартоломью вынырнул, вновь глубоко вдохнул и снова погрузился. На этот раз раковина попалась ему на глаза сразу. Это действительно был гигант — такого он никогда еще не видел. В поперечнике она имела не менее трех футов. Ее створки были распахнуты, однако никакой жемчужины внутри не было.

«Может, индеец просто наврал? — с досадой подумал Робертс. — Попал в ловушку и постыдился сказать, что сунул руку в ракушку из чистого любопытства. Но какова штуковина! Если такая сдавит руку, то и в самом деле пропадешь — с ней не вынырнешь. Сколько она весит-то?»[23]

Подплыв ближе, Бартоломью ткнул во внутренность раковины палкой. Та и не подумала закрываться. И тогда ныряльщик увидел, что в основании створок ткани моллюска явно надрезаны чем-то острым — из надрезов сочилась маслянистая жидкость.

«Что же это? — удивленно подумал Бартоломью. — Выходит, Котище сам вырвался из плена, сам надрезал раковине ее мускулы, чтоб она его выпустила? Но не мог же он этого забыть? Или рассказал мне сказку про русалку, чтобы я не стыдил его за трусость? Вон с какой перекошенной рожей он вылезал из воды!»

Объяснение казалось вполне подходящим. Робертс вынырнул и вновь выбрался на островок.

— Ну, так что же? — спросил он у сидевшего с самым мрачным видом индейца. — Поплывем назад, на «Виолетту»?

— Нет! — почти сердито воскликнул Камышовый Кот. — Нельзя плыть. Морской скво может убивать нас.

— На кой ей это? Послушай, Котя, так нельзя. Если мы останемся здесь, ребята нас раньше вечера не хватятся. Да и я провалюсь со стыда, если моя команда проведает, что ее капитан испугался какой-то там трехсисечной русалки! Кстати, ты ошибся, никакой большой жемчужины в той большой раковине нет.

— Она там быть, — упрямо сказал индеец. — Это та скво взять ее.

— Чудесно. В таком случае она удовлетворилась и мирно поплыла в свой морской дворец. А нам пора бы на корабль. Жемчуг здесь есть, значит…

Капитан не договорил. Он увидел, как глаза индейца вновь расширились, став почти круглыми, как ни были до того узки. Смуглое лицо посерело от страха. Камышовый Кот привстал, судорожно вытянув руку в направлении моря.

Робертс обернулся и тогда тоже увидел… Из воды, футах в тридцати от берега, показалась и приподнялась человеческая голова. Мелькнуло улыбающееся женское личико, и звонкий голос прокричал на чистейшем английском:

— Эй, на острове! Возьмите! Это ваше!

Мелькнула гибкая рука, что-то пронеслось в воздухе, и на песок между капитаном и индейцем упал небольшой светлый предмет. После чего голова скрылась в волнах и более не появлялась, сколько Бартоломью ни смотрел.

— Чем же она дышит? — произнес он, совершенно переставая верить себе, но, кажется, начиная верить индейцу. — Чем она дышит, чтоб у меня щупальца на лбу выросли!

Поняв, что непонятное существо не собирается вновь показываться из воды, Робертс поднял с песка то, что было сию минуту выброшено из воды и оказалось огромной, идеально круглой и идеально белой жемчужиной. За такую где-нибудь на Ямайке могли бы дать несколько тысяч фунтов, да и здесь заплатили бы немало, а уж в Старом Свете это сокровище можно было бы выставить на самом богатом аукционе…

— Честная русалочка! — проговорил Бартоломью, стирая с лица то ли морскую воду, то ли внезапно выступивший пот. — Взяла камешек, но тут же и вернула — не я, мол, нашла… Но, дьявол разрежь меня на куски! Как же теперь быть?! Если я брошу Котика на этом островке, он к нашему возвращению, пожалуй что, спятит! И пусть у меня появятся жабры, если мне самому сильно хочется плыть…

Спустя полчаса Бартоломью Робертс все же убедил своего спутника в том, что русалки не могут выходить на сушу, а если и умеют, то по ночам, значит, куда безопаснее будет им обоим задолго до наступления ночи оказаться под надежной защитой высоких бортов «Виолетты», среди ее отважной команды. Однако плыть индеец все-таки отказался, и Робертс решил не рисковать. «Если беднягу посреди залива хватит судорога, мне будет не дотащить его до корабля!» — резонно решил капитан. Таким образом, он один отправился в обратный путь, а спустя почти три часа шлюпка с «Виолетты» добралась до маленького островка, на котором оставался в одиночестве Камышовый Кот. Каково же было удивление капитана, обнаружившего, что индеец, которого он думал застать в самом плачевном состоянии, мирно спит, свернувшись в скудной тени чахлых кустов!

— Хорошо, однако, быть дикарем! — проговорил Бартоломью, любуясь тем, как его матросы с бранью стараются растолкать индейца. — Когда происходит нечто, что вызывает у них крайнюю степень возбуждения, напряжения, страха, они попросту отключаются. Цивилизованному человеку, чтобы достичь такого эффекта, пришлось бы выпить пинту рома. А у этого парня все происходит само собой. Хотел бы, однако, я, не прикладываясь к рому, уяснить, что же с нами произошло?

Размышления ни к чему не привели, и на другое утро Робертс с частью своей команды отправился к островку за жемчугом, назначив Камышового Кота наблюдать за работами по очистке корабельного днища.

Нет, но как же это возможно, пробыть под водой пятнадцать минут! Я о таком и не слыхивал!

— А эта штука? Как можно из нее дышать?

— И ведь надо же было такое придумать!

— Капитан! Но как вы это сделали?

Леди Вероника от души потешалась, видя недоумение своей команды. Невозмутимость среди всех сохранял только Генри Бэкли, потому что он видел немудреное, но и впрямь удивительное приспособление, которое матросы «Черного алмаза» передавали из рук в руки.

— Сделано это очень просто! — проговорила леди Дредд. — Обыкновенный бычий пузырь, только большой и очень тщательно вычищенный и выделанный. К нему приделана короткая бамбуковая трубка. Главное — научиться вдыхать ртом, а выдыхать носом, в воду. Это когда-то придумал мой отец, и не ради забавы. Он мечтал научить матросов долгое время оставаться под водой, чтобы они могли незаметно подплывать к вражеским кораблям, проникать на них… Словом, изобретал приспособления для более успешного ведения войны.

— Ну и голова была у покойного адмирала! — воскликнул судовой лекарь Ник О’Коннол. — Это ж ведь надо было придумать — закачивать воздух в бычий пузырь и из него дышать!

— Ну, справедливости ради надо сказать, что он не совсем сам придумал это, — заметила Вероника. — Такое приспособление нарисовал и описал когда-то Леонардо да Винчи.

— Кто? — не понял Джулиан Рей, в свою очередь взявший в руки бычий пузырь с приделанной к нему трубкой и ремешками, позволявшими надевать его через плечи на грудь. — Какой такой Леонард?

— Леонардо. Жил такой человек в Италии. Художник, изобретатель, инженер. Он уж двести лет как умер, а многое из того, что придумал, так и не могут понять. У отца была книга его рисунков, так там — даже рисунок крыльев для человека.

— Это как же? — вновь встрял любопытный Ник. — Это чтобы человек мог летать?

— Да.

— Но такого ведь быть не может! Господь не дал человеку крыльев!

— Зато дал голову! — воскликнула леди Дредд. — Странно… Никто не удивляется тому, что люди изобрели порох, придумали пушки, потом ружья. Изобретать орудия убийства — это нормально, хотя чего Господь уж точно не дал человеку, так это права убивать. А стоит кому-то придумать крылья, и он сразу чуть ли не враг Господа! Леонардо да Винчи тоже пытались обвинять в еретичестве, но, слава богу, у него были могучие покровители. Да, он придумал, как научить человека летать, плавать под водой, еще многое другое. Однако с его смертью все это оказалось забыто, только в рисунках и осталось. Мы с отцом часто рассматривали эту книгу и мечтали, как хорошо было бы сделать такие аппараты. Вот дыхательный пузырь отец сделал и испытывал на мне. Впервые я с этим пузырем плавала под водой, когда мне было тринадцать лет. Но на этом все и остановилось — отец решил как-то усовершенствовать приспособление, заменить пузырь чем-то более прочным, иначе изобретение будет небезопасным — чуть что, и туда может попасть вода. А потом отцу было не до того, словом, замысел так и остался замыслом. Ну, а я решила вспомнить наши опыты и сделала эту штуку. Поплыла, чтобы без помехи разузнать, что там за корабль обосновался в оконечности бухты Гуантанамо. А получилось, что спасла дурака-индейца, которому хватило ума сунуть руку в створки раковины-убийцы. И ведь у него на поясе болтался нож! А он и не сообразил, что раковину очень легко открыть — только перережь ей растяжки.

— Откуда же это знать индейцу? — возразил Генри Бэкли. — Это не всякий моряк-то знает. Нам приходилось слышать про гигантские раковины, смыкающие створки с такой силой, что человеку нипочем не разжать, а этот парень небось понятия о них не имел. Говорите, он испугался вас, капитан?

Среди команды Бэкли, с глазу на глаз дружески называвший Веронику просто Рони, именовал ее, как все остальные, «капитан».

— Он не просто испугался! — давясь смехом, ответила Вероника. — Я думала, краснокожий помрет от страха и моя услуга не пойдет ему впрок. — Сами-то представьте: выплывает на него этакое чудо в белой рубашке и штанах, с каким-то пузырем меж грудей, с развевающимися в воде волосами и с трубкой во рту. Что он должен был подумать? Если белые рассказывали ему о русалках, то, надо думать, ему померещился хвост и он был уверен, что я тотчас утащу его на дно. Хотя мы и так были на дне — в заливе совсем мелко.

Вылетел бедный малый из воды, как пробка из бутылки хорошего шампанского! А в раковине, между прочим, оказалась жемчужина, каких я не видывала. За ней-то он и потянулся, когда раковина прихлопнула ему руку.

— А жемчужину надо было взять! — воскликнул Джулиан. — Зачем же отдавать ее болвану-индейцу!

— Ты будешь мне указывать, что я должна и что не должна делать, Рей? — сразу сменила тон леди Дредд. — Сама разберусь, надо было или не надо было. К тому же индеец был не один, и его спутник меня сильно заинтересовал.

— Думаешь, это был Робертс? — спросил Бэкли.

— По крайней мере у него светлые волосы, а светловолосых пиратов, как я понимаю, на Карибах не так уж много. Блондин-капитан, сколь я слышала, один. Да и корабль, который стал на ремонт в бухте Гуантанамо, называется «Виолетта».

— Похоже, в таком случае, что это и в самом деле он, — сказал Бэкли. — Если только капитан не ушел с другим судном, оставив свое здесь, чтобы его привели в порядок. А тот, светловолосый… Сколько ему лет?

— Тридцать или чуть за тридцать, как и должно быть. — Леди Вероника встала с бухты корабельного каната, на которой сидела, укрывшись плащом, ожидая, пока высохнут ее рубашка и холщовые штаны. — Похоже, что это Робертс. По крайней мере у него и впрямь лицо человека, который не поладил с этим миром и сам не знает из-за чего. А еще не поладил с самим собой, но вот что ему не нравится в себе, он, сдается мне, знает.

— Ого! Вы так хорошо его разглядели? — Старый штурман пристально посмотрел на Веронику, но сдержал улыбку, спрятал ее в своей прекрасной бороде.

— Разглядела отлично, — ответила она почему-то сердито. — Сквозь воду, тем более такую прозрачную, видно, как сквозь стекло. Да, нечего так на меня пялиться, мне этот парень показался интересным. А что? Судьба и приключения у него действительно необычные.

— Просто вы редко так внимательно рассматриваете мужчин! — не удержался Бэкли.

— Редко, дядя Генри. А женщин еще реже — я просто редко их вижу. Эй, ребята, отдайте мой дыхательный пузырь — может, он еще пригодится, и пропустите-ка. Пойду в каюту переоденусь, не то у меня вид матроса, потерпевшего кораблекрушение. Да и рубашка, как я заметила, в воде делается почти прозрачной. Не надо было надевать белую — черная-то не просвечивает.

— Зато так куда красивее! — мечтательно воскликнул один из матросов.

Ему повезло — именно он час назад подал руку капитану Черный Алмаз, когда тот вернулся со своей' необычной прогулки, часть которой прошла под водой.

— Еще одно слово, и я отрежу тебе язык, наглец! — безо всякого смущения проговорила леди Дредд и так посмотрела на парня, что тот побледнел.

Бриг «Черный алмаз» сутки назад бросил якорь возле одного из малых причалов порта Сант-Яго на Кубе. Бывших пиратов, само собой, привели сюда поиски шхуны «Виолетта» и ее неуловимого капитана, и по всему выходило, что они не ошиблись.

Капитан Черный Алмаз после вынужденного боя с французским военным кораблем твердо решил обходиться без официального уведомления властей о своем присутствии. Поэтому, перед тем как идти к берегам испанских колоний, пришлось принять меры предосторожности, которые никому не были по душе (и прежде всего капитану), но которые должны были обезопасить путешественников от новых неприятных стычек. Флаг на судне был поднят по-прежнему английский, однако сам корабль во время его стоянки на одном из небольших карибских островков перекрасили из черного цвета в светло-синий, изображение граненого камня под бушпритом спрятали, приспособив сверху традиционную фигуру морской девы. А поверх названия на корме и на носу приделали доски с другим названием, которое вряд ли могло кому-то запомниться, а тем более вызвать особый интерес к бригу «Санта-Каталина». Мало кто мог бы подумать, что это название (о том, что оно временное, знала только команда корабля) дано почему-то в честь испанской крепости Санта-Каталина. Той самой крепости, возле которой капитан Черный Алмаз достиг своей цели и покончил наконец с убийцей своего отца, капитаном Черная Борода.

Маскировка понадобилась не только ради предотвращения неприятностей с властями. Капитан Удача, однажды потерпевший позорное поражение от команды «Черного Алмаза», едва ли захочет новой встречи с этим кораблем.

Разведчики, которых у сэра Рональда вновь нашлось достаточно, донесли, что шхуна «Виолетта» встала в бухте Гуантанамо, судя по всему, надолго — ее основательно чинили, а значит, время для каких-то действий есть, торопиться не стоит.

— Так что будем делать, сэр? — спросил полчаса спустя Джулиан, войдя в каюту капитана, где Вероника и старый штурман мирно пили кофе. — Идем в бухту Гуантанамо, где торчит эта самая «Виолетта»? Море спокойно, так что за один переход доберемся.

— А что нам это даст? — Леди Дредд в недоумении посмотрела на своего помощника. — Даже если этот белокурый красавчик действительно Робертс? Мы ведь не станем брать его корабль на абордаж?

— Почему бы и нет?

Она нахмурилась.

— Я же с самого начала объяснила вам всем: моя цель не передать капитана Удача английским властям, а по-хорошему с ним договориться. В этом и заключается просьба его родственника. Хотя, и это я уже говорила, в добрых намерениях лорда Джонатана я немного сомневаюсь. Будь я по-прежнему капитаном Черный Алмаз, знаменитым в этих местах пиратом, вряд ли Робертс отказался бы от разговора со мной. Но сейчас я — бывший капитан, бывший пират, более того — пират, сдавшийся властям.

— Да кто об этом знает? — искренне возмутился Рей. — Я слышал немало болтовни в трактирах и в портах. Говорят кто что, но попрекать самого знаменитого в этих краях капитана тем, что он покончил с пиратством, никому и в голову не влезает! Иные вообще думают, что вы промышляете где-то в других морях, сэр.

— Но Робертсу-то мне придется сказать правду! — Вероника отодвинула пустую чашку и встала. — И он вправе будет не доверять человеку, который действует от имени английских властей. С одной стороны, пускай не доверяет — если ему не захочется возвращаться в Англию, это его дело. Но что если на это и расчет графа Девоншира?

— То есть? — не понял Рей. — Звать племянничка вернуться и желать, чтобы он не вернулся? Тогда на коего дьявола…

— Ты же никогда не был лордом, Джулиан, — прервала его Вероника. — И тебе не понять, что значит понятия о чести.

Отважный пират постарался не показать обиды, однако его глаза потемнели.

— Капитан, простите, но что до чести…

— Джулиан! Я говорю не «честь», а «понятия о чести»! Понятия, ясно? Это значит, что некоторые вещи, которые тебе не хотелось бы делать, ты делать обязан. Скажем, заботиться о добром имени, о славе своего рода, ну, и все такое в том же духе. Совершать подлости для человека высокого звания — вещь сложная, потому что, и совершая их, приходится соблюдать эти самые понятия. Вот, допустим, если лорд Джонатан хочет убить своего родственника, чтобы сохранить за собой титул и чтобы скрыть позор своей семьи, он не может сделать это просто так. Так, как сделали бы ты или я. Ему надо, чтобы все видели, как долго он старался помочь племяннику, сколько сил и денег потратил на то, чтобы его вернуть, но все было безрезультатно. Поэтому и попросил об этой услуге меня: если блудный сын послушается и вернется, можно устроить ему западню по приезде в Англию. Если нет, постараться убить его в Новом Свете и, в случае чего, свалить убийство на меня: повздорили два пиратских капитана — редкость ли это между пиратами, ну, вот и постигла блудного сына кара Божия!

— Если ты так думала с самого начала, Рони, — воскликнул Бэкли, — то какого же краба морского соглашалась?

— Я согласилась потому, что у меня, по крайней мере, есть возможность предупредить этого парня об опасности. Раз. И второе, мои соображения могут оказаться ошибочными. Если у Робертса действительно есть возможность вернуться и зажить нормальной жизнью, грех будет ему этого не предложить.

— Сложно. — Рей почесал за ухом большим пальцем и улыбнулся. — Ну а в итоге-то что? Найти мы его, кажется, все-таки нашли. Как станем действовать? Конечно, мы изменили облик корабля, спрятали до поры до времени его название, но себя-то как мы спрячем? Наши физиономии вряд ли кто сразу позабудет. Вы ведь помните, сэр: капитан Удача видел «Черный алмаз» вблизи, разглядел команду, меня-то уж точно разглядел, да и многих из ребят. И наверняка он нас запомнил.

— Еще бы, коль скоро с вами капитана Удача постигла неудача! — не без удовольствия подхватила леди Дредд. — Да, лучше будет, если Робертс не увидит моих молодцов. Тем более что у меня есть одно соображение, и теперь, когда я почти уверена, что нашла нашего неуловимого аристократа, можно попробовать осуществить мой замысел.

В дверь каюты постучали.

— Капитан!

— Входи, Том! Что случилось?

Вопрос был задан неслучайно. Во время стоянок на берегу, когда все обязанности были строго распределены, каждый знал, что и когда должен делать, постучать в каюту капитана, если тот отдыхал, возможно было лишь при каких-то непредвиденных обстоятельствах.

Дежурный матрос, молодой здоровяк с круглым веснушчатым лицом, появился на пороге, пригнувшись — достаточно высокая дверь капитанской каюты была ему низковата.

— Сэр! Там вас спрашивает какой-то офицер.

— Офицер? — Леди Дредд, в этот момент стоявшая возле своего огромного глобуса, крутанула его с такой силой, что он несколько мгновений быстро вращался вокруг своей оси. — Каким образом здесь оказался офицер, чей он и что ему нужно от меня?

— Английский офицер, капитан! — ответил Том.

— Вот оно что! С какого он корабля?

— Не знаю, сэр. Он пришел один, со стороны большого порта. Говорит, у него для вас важное известие от графа Девоншира.

Вероника нахмурилась.

— Это становится интересно. А он объяснил, как отыскал наш корабль? У него другое название.

— По правде сказать, я не догадался спросить, — смутился матрос. — Вернуться?

— Да нет, не нужно. Сам объяснит. Зови его, Том, зови.

— Нам уйти, капитан? — спросил Рей и встал.

— А вам кто-нибудь приказывал? — вопросом на вопрос ответила леди Дредд.

И помощник капитана вновь опустился на стул. Что до Генри Бэкли, то он продолжал невозмутимо тянуть свой кофе.

Спустя минуту в каюту вошел молодой человек лет двадцати пяти-двадцати шести, одетый со всей изысканностью последней английской моды — в темно-синем с серебром камзоле, узко облегающем талию, но открытом на груди, так что был виден голубой атласный жилет и пышные кружева рубашки, сколотые булавкой с маленьким бриллиантом. Парик, тоже по последней моде, короткий, его букли даже не касались плеч, был напудрен ровно настолько, чтобы сиять белизной, но при этом не осыпать плечи офицера пеленой лишней пудры. Лицо, обрамленное этим париком, было, пожалуй, обыкновенно: вытянутое, бледное, с тонкими бровями и серыми, близко посаженными глазами.

— Добрый день, господа! — при всем лоске голос у молодого человека был достаточно низкий, даже, пожалуй, жесткий. — Меня зовут сэр Эдвард Глостер, капитан военно-морского флота его величества короля Англии. Имею ли я честь говорить с сэром Рональдом, капитаном Черный Алмаз?

И он поклонился со всей элегантностью, какую являл его наряд.

— Капитан Черный Алмаз — это я, — ответила леди Вероника. — А вот откуда вы это узнали, сэр, мне очень хотелось бы сейчас услышать. В целях лучшего исполнения поручения, которое было мне дано, мы изменили облик и название нашего судна. Итак?

Молодой офицер ответил улыбкой, которая сразу сделала его лицо, если не приятным, то простым:

— Сэр! Прежде чем отправить меня вас разыскивать, лорд Девоншир очень подробно описал, как выглядит ваш бриг. Я, разумеется, не знал, где вы можете оказаться, но мне повезло: вы были на Мартинике, и там произошло недоразумение, связанное с тупостью тамошнего губернатора. Весть о ложном обвинении, выдвинутом против вас, и глупейших действиях французов разнеслась по всем колониям. Мне удалось разузнать, где видели ваш бриг после этого, ну а на Кубе я отыскал вас уже чисто случайно — кто-то из бывалых моряков сказал, что в порт Сант-Яго пришел бриг, явно недавно перекрашенный и с новенькими бортовыми досками, возможно, скрывающими прежнее название. Флаг у вас английский, и я решился проверить. Ну, а когда увидел вашу милость, сомнения пропали. Лорд, граф, описал вас тоже очень красочно.

— В таком случае вы знаете и о том, что я — женщина? — в лоб спросила Вероника.

— Знаю, — кажется, капитан немного смутился. — Но я не знал, известно ли об этом вашей команде?

— Да, известно. Однако коль скоро я сейчас в своей обычной одежде, у меня не будет возражений, если вы станете говорить мне по-прежнему «сэр». Итак, что за известие прислал с вами лорд Джонатан?

Капитан вытащил из шитой серебром сумки тугой свиток с печатью.

— Это письмо его светлости. Он надеялся, что оно застанет вас в добром здравии.

— Очень любезно с его стороны. Со мной все в порядке.

Леди Дредд сломала печать и развернула письмо. Обычно она редко выказывала на людях волнение, но сейчас и Рей, и Бэкли не могли не заметить, как на мгновение сжалось ее лицо, как вдруг вспыхнули ее глаза. Но тут же и погасли. Она вновь стала спокойна.

— Вам известно содержание письма? — спросила Вероника Глостера.

— Нет, сэр. Лорд граф писал его не при мне.

— Ясно. Где вы остановились в Сант-Яго?

— В портовом трактире.

— Собираетесь вернуться в Англию?

— Если моя миссия выполнена, то, очевидно, да.

— Миссия выполнена. Но, возможно, я попрошу вас продолжить путешествие вместе со мной. Вы бы согласились?

— Если это нужно, сэр.

— В таком случае останьтесь на корабле. За вашими вещами я пошлю кого-нибудь из моих матросов. Вы не сочтете мои действия неучтивыми?

— Ну что вы! Его светлость сказал, что если вам нужна будет моя помощь…

— Прекрасно. В таком случае вам сейчас покажут вашу каюту. Том!

Молодой офицер откланялся и исчез, оставив в комнате летучий запах розового масла.

— Джулиан, — спустя минуту сказала леди Дредд. — Смени дежурных. Тех, кто с утра нес караул, можно отпустить в город. Пускай отдыхают. Но не расслабляться! И последи сам, чтобы английского гостя устроили как следует.

— Слушаюсь, сэр!

Когда за Реем закрылась дверь, Вероника подошла к своему штурману и, ни слова не говоря, протянула ему письмо из Лондона.

Старик развернул его. Почерк графа Девоншира был изящный, ровный и со множеством завитушек.

Пираты редко хорошо овладевают каким-нибудь ремеслом, кроме своего основного ремесла — морского разбоя.

Команда Бартоломью Робертса не составляла исключения из этого правила. Поэтому, оказавшись вдруг в забавной роли ловцов жемчуга, храбрые головорезы были этим слегка ошарашены. Другое дело, что улов их капитана вдохновил флибустьеров: если уж приходится долго время простаивать в унылой бухте, занимаясь ремонтом судна, а на береговые похождения остается все меньше и меньше денег, то можно и понырять, собирая со дна раковины, в которых могут найтись драгоценные зерна. Особенно такое зернышко, как то, что оказалось в громадной раковине-убийце. Робертс, тщательно скрыв от команды явление странной русалки (вряд ли тогда у большинства из них возникло бы желание нырять и вообще плавать в этих местах!), капитан Удача тем не менее рассказал часть приключений Камышового Кота и предостерег пиратов от беспечного обращения с очень большими ракушками.

В первый день к рифу отправились на лодке двадцать человек. Сперва они усердно ныряли, вытаскивая на песчаный островок груды раковин, но большая их часть оказалась пуста. Правда, кое-кому все же повезло: они нашли жемчуг, что заставило остальных удвоить усилия. Увы! Приплыв на другой лодке вечером того же дня, Бартоломью легко обнаружил причину неудач своих пиратов: они просто-напросто не знали, в каких раковинах может расти жемчуг, а в каких нет. Капитан долго объяснял нерадивым ловцам, как выглядят жемчужницы, не поленился еще раз нырнуть сам, принес штук пять раковин, и в одной действительно оказалась россыпь мелких, но идеальных по форме жемчужинок. Однако пиратам решительно расхотелось продолжать хлопотное дело. Добро бы в каждой из раковин находился перл вроде того, из раковины-убийцы, тогда бы игра еще стоила свеч. А мучиться ради нескольких горстей жемчуга, которые можно за один вечер прокутить в любой таверне… Нет уж! Их опасные похождения в море, может, и не всегда прибыльны, но это вовсе не так тяжко и нудно!

Словом, на другой день заниматься ловом вызвались всего четверо, остальным пришлось твердо и даже грозно приказывать, а это не сулило ничего хорошего. Робертс, правда, проверил лодку, в которой пираты отправились к рифу, но не обыскивать же было их самих! А вечером оказалось, что почти все ловцы вернулись на «Виолетту» пьяными и улов их составил всего пятнадцать жемчужин.

Тогда капитан Удача понял: или нужно найти для команды какое-то более увлекательное, с точки зрения пиратов, занятие, или придется, хочешь не хочешь, выходить в море. Правда, у Робертса были неплохие сбережения — он держал в своей каюте сундучок, почти полный золотых и серебряных монет. Если раздать хотя бы половину команде, парни на несколько дней успокоятся — пока опять не прокутят все на берегу. Только вот стоит ли давать им такую возможность?

С этими мыслями он лег спать, а поутру его разбудил Серхио Клемендо, первый помощник, и сообщил:

— Вам принесли письмо, капитан.

— Кто принес?

Ко всякого рода посланиям Робертс относился осторожно: пару раз ему пытались уже подстроить ловушки с помощью всяких соблазнительных писем. Однажды сообщили о возможности легко взять целый торговый караван, который на поверку оказался флотилией военных судов, в другой раз написали о большом пиратском походе, впервые, со времен капитана Моргана, собиравшем сразу тридцать кораблей и сулившем огромные прибыли. И в том, и в другом случаях у Робертса хватило ума проверить сообщения, и он не угодил в капкан.

На этот раз в письме, принесенном из Сант-Яго мальчиком-мулатом, говорилось, что капитана шхуны «Виолетта» желает видеть некая дама, которой очень нужна его помощь. Дама уверяла, что за эту услугу она готова щедро заплатить.

«Можете мне не верить, но речь идет об очень больших деньгах, которые я надеюсь получить по праву наследования, — вещало послание, написанное, без сомнения, женской рукой. — Это не просто большие, это огромные деньги, сэр капитан! Если вы мне поможете, то получите половину этой суммы. Но я прошу соблюдения тайны».

Письмо интриговало и настораживало одновременно.

— Кто тебя послал? — спросил Робертс у мальчишки. — Что это за дама?

— Молодая и красивая, — коротко отвечал паренек. — Она поселилась в трактире «Две красные розы», что сразу за портом. Просила передать, что если их милость, господин капитан, не сможет прийти, то не разрешит ли ей посетить его на корабле.

— Она сказала, откуда знает обо мне?

— Нет, сэр капитан, ничего не сказала.

Робертс задумался. Очень может быть, что в письме и не содержится никакой ловушки. О его пребывании в бухте Гуантанамо знали многие, что в Сант-Яго, что в нескольких поселках на берегу моря. Его команда не первый день посещала веселые заведения, швыряясь деньгами и привлекая к себе внимание. Конечно, спьяну парни наверняка рассказывали своим красоткам, собутыльникам, просто кабацкому сброду, кто они такие, кто у них капитан и все в таком же духе. Это не было особенно опасно: вряд ли кто-то пойдет доносить на них, а если такое случится, они успеют выйти в море задолго до появления испанских военных судов. Об этом им, в свою очередь, сообщат те же завсегдатаи кабаков — за несколько серебряных монеток они поспеют в бухту куда раньше, чем королевские фрегаты поднимут паруса.

Скорее всего, неизвестная дама узнала о появлении загадочного капитана от своего слуги или от какой-нибудь торговки. Только с чего это она задумала просить помощи у незнакомого и явно небезопасного человека? Может, это какая-то ловкая интриганка и ей просто-напросто хочется завести необычный роман? Говорят, в Старом Свете таких дам полно. Наверняка появились и здесь.

— Покажешь мне трактир? — после некоторого раздумья спросил Бартоломью мулата и показал золотой.

Лицо мальчишки так и засияло.

— Конечно, конечно, сэр, покажу!

Море оставалось спокойным, и до порта Робертс легко добрался на лодке. Шестеро гребцов были одновременно и его охраной. Как показывал опыт, такой охраны обычно вполне достаточно в портовых городках. Впрочем, добравшись до трактира, Бартоломью приказал пиратам ждать его на первом этаже и ни в коем случае не надираться, по крайней мере, до его возвращения.

Трактир был двухэтажный, чистенький, насколько это было возможно, увитый богато цветущим плющом и оттого с виду нарядный. В отличие от многих подобных заведений, он слыл приличным местом — здесь не было комнат для свиданий, а портовые девушки, заводившие знакомства с теми, кто приходил сюда выпить, обычно уводили новых знакомых к себе домой.

Владелец заведения в ответ на вопрос о молодой постоялице расплылся в улыбке не хуже темнокожего гонца.

— Я не удивляюсь, что этой особой заинтересовался такой знатный господин! — Трактирщик говорил по-испански, притом тараторил, и Робертс не все понимал в его речи. — Знаете, это очень-очень великолепная дама. Как раз под стать такому прекрасному господину. Идемте, идемте, добрый господин, я вам покажу, какую комнату она заняла. Я выделил ей комнату, из окна которой видно море. Сейчас ведь нет штормов, и смотреть на море очень приятно!

Они поднялись на второй этаж. Хозяин постучал, и из-за закрытой двери донесся голос, сразу же привлекший внимание Бартоломью: низкий, глубокий, он казался бы голосом юноши, если б не был мягок и словно прозрачен, в нем звучала усталость и одновременно угадывалась скрытая страстность.

«Или я ничего не смыслю, или она и внешне окажется интересна!» — подумал Робертс.

— Это вы, хозяин? — Женщина говорила по-испански с акцентом, но что это был за акцент, Бартоломью сразу не понял.

— Госпожа, к вам пришел очень красивый господин! Настоящий знатный господин, милая госпожа! — воскликнул трактирщик. — Говорит, что он — капитан корабля.

— Так пускай заходит!

Трактирщик спрятал в сумке, что висела у его пояса, золотую монету, которую подал ему гость, и, вновь засияв улыбкой, растворился в глубине коридора. Бартоломью толкнул дверь, вошел и, сняв шляпу, согнулся в поклоне, не отрывая, однако, взгляда от женщины, сидевшей в кресле возле окна.

Да, она действительно была молода и, безусловно, хороша собой. Возможно, не красива, но необычна, а таких женщин Робертс всегда выделял.

Довольно высокая, насколько можно было заметить, пока она сидела, со статной, гибкой фигурой, в которой под плавностью линий и неспешностью движений угадывалась внутренняя сила, которую невозможно скрыть. Гордая посадка головы и правильное овальное лицо, но с твердым подбородком и очень необычным ртом: небольшой, красиво очерченный, он казался жестким и страстным одновременно. Глаза были темные, большие, вообще будто бы предназначенные для другого лица — они смотрелись бы скорее на мужском лице, хоть их и осеняли великолепные густые и пышные ресницы.

— Здравствуйте, госпожа! — Бартоломью выпрямился, держа в руке шляпу и со все большим интересом разглядывая женщину, почему-то не боясь, что она сочтет это неучтивым. — Я капитан «Виолетты». Мое имя — Бартоломью Робертс. Но вас я не знаю.

Она улыбнулась. Улыбка была вообще странная. Очень часто у скрытного человека улыбается все лицо, и лишь глаза остаются серьезны. Здесь было все наоборот: глаза, эти самые странные, неженские глаза незнакомки смеялись, слегка раскрылся в улыбке ее выразительный рот, а все остальные черты сохраняли невозмутимую серьезность. Женщина тоже, не смущаясь, разглядывала капитана Удача, и, кажется, он ей понравился.

В самом деле, собираясь на столь необычное свидание, Бартоломью постарался не ударить в грязь лицом. Он всегда одевался нарядно, не жалея денег на богатые наряды и украшения, однако в этот раз был одет скромно. И именно это шло ему более всего. Бутылочного цвета шелковая рубашка с широко раскрытым воротом, черные облегающие штаны с шитым серебром поясом, высокие узкие ботфорты без отгибов, с серебряными пряжками и длинный, без рукавов камзол, тоже черный, атласный, без всякого шитья. Костюм довершал шелковый шейный платок цветом немного светлее рубашки, сколотый простой, очень красивой брошью — серебряной с одним большим изумрудом. Робертс презирал парики, тем более что его собственные волосы могли посрамить любой созданный цирюльником шедевр. Светлые, очень густые, они ложились волнами на плечи, а сверху были повязаны платком, точно таким, как на шее. Когда Бартоломью надевал шляпу, сзади были видны концы этого платка, тонувшие в волнах его шевелюры, которую он всегда, даже в море, умудрялся поддерживать в порядке.

— Таким я вас и представляла, — произнесла женщина и встала.

Она была на полголовы ниже рослого капитана Удача. Ей очень шло красное с малиновой отделкой платье, шиповник в черных волосах и серьги, золотые с вправленными в золото двумя розовыми жемчужинками, похожими на крохотные бутоны.

— Я рад, что не обманул ваших ожиданий, — сказал флибустьер, подходя и ожидая, что она подаст ему руку для поцелуя. Но она почему-то медлила.

— Вас удивило мое приглашение и, вероятно, еще больше мое письмо?

— Синьора, я стараюсь как можно меньше удивляться. Но все же…

— Послушайте! — Вновь ее необычная улыбка заставила Бартоломью забыть все заранее приготовленные слова. — Мои предки родом из Франции, но я сама выросла в Англии, и моя мать была англичанка. Мне говорили, что и вы англичанин. Так, может быть, лучше будет перейти на наш с вами родной язык?

— С удовольствием! Однако я вам назвался. Могу ли быть настолько дерзким, чтобы спросить, как ваше имя?

— Ах да! — казалось, она была недовольна своей забывчивостью. — Я — Аделаида де Моле.

Теперь она наконец подала Бартоломью руку. Рука была в перчатке, но и под тонким алым шелком казалась необычной. Скорее всего, то была рука аристократки, на что указывала ее безупречная форма. Но размер ладони явно не соответствовал тонкой кисти — казалось, что эта нежная ручка знала грубую, неженскую работу.

Бартоломью поцеловал пахнущий тонкими духами шелк и вновь вгляделся в лицо незнакомки.

— Де Моле… — капитан Удача напряг свою память. — Кажется, я когда-то слыхал эту французскую фамилию.

— Еще бы! — теперь она рассмеялась. — Все, кто когда-либо интересовался сокровищами, кладами и их поисками, наверное, слышали имя моего легендарного предка Жака де Моле. В начале четырнадцатого века от Рождества Христова он был великим магистром ордена тамплиеров во Франции.

— Не может быть! — вырвалось у Бартоломью.

Слова, произнесенные Аделаидой, и в самом деле разбудили в нем воспоминания о древних, как мир, легендах. Легендах, по сей день будораживших Старый Свет, но проникших и сюда, в Вест-Индию, ибо некоторые из этих преданий говорили о несметных сокровищах загадочного ордена, которые четыре столетия назад пропали бесследно, но, возможно, были увезены и спрятаны именно здесь!

— Понимаю, в это трудно поверить, — вновь заговорила девушка. — Вы ведь наверняка многое слышали о тамплиерах[24]?

— Слышал, конечно, — Робертс со все большим интересом смотрел на незнакомку. — Вроде был такой рыцарский орден, возникший на Святой Земле, когда ее завоевали рыцари Креста. Тамплиеры за считаные годы стали необычайно богаты, скупили чуть не четверть земель по всей Европе, поэтому вскоре пошла молва, что дело нечисто и они занимаются колдовством. Один из французских королей, может, поверив в их вину, а может, просто позарившись на такие богатства, предал магистров ордена и его братьев суду, всех отправил на костер, а то, что удалось конфисковать, конфисковал. Только вот говорят, опять же говорят, что основные свои сокровища рыцари-храмовники сумели увезти из Франции. Я слыхал, это были несколько здоровенных кораблей, битком набитых золотом. И никто не знает, куда это все увезли.

— Я знаю, — проговорила Аделаида, и голос ее прозвучал при этом так буднично, словно она сообщила, где лежит какая-то ничего не значащая безделушка.

— Вы? Вы знаете, куда тамплиеры вывезли и где спрятали свой бесценный клад?!

Робертс поймал себя на том, что его голос при этом слегка дрогнул. Как ни внушал он себе всю жизнь, что презирает золото, презирает богатства, что они нужны ему лишь для того, чтобы ни от кого не зависеть и всем показывать свою щедрость и расточительность, как ни был он в этом уверен, но когда речь зашла о ТАКИХ сокровищах, и его душа взволновалась от одной мысли о них. Выходит, можно быть сильным только до определенного предела? И всегда найдется то, что обнажит твою слабость? Невесело!

Между тем ему почему-то и в голову не пришло, что Аделаида де Моле лжет. Было в ней нечто такое, отчего каждое ее слово обретало особое значение. Правда, спустя минуту Бартоломью все же опомнился.

— Простите, леди Аделаида, но то, что вы говорите, звучит слишком невероятно! Если бы иметь подтверждение ваших слов.

— Подтверждение? — она пожала плечами. — Ну, что же… Давайте-ка сядем, капитан. Сядем и, если вам угодно, выпьем по бокалу вина за наше с вами знакомство и возможное совместное дело.

Он хотел было сказать то, что в таких случаях говорил всем. Сказать, что не пьет. Однако почему-то сказал совершенно другое:

— Если дело того стоит, то отчего же не выпить? Ну, а знакомство я уже считаю большой удачей. Кстати, Удача — это мое прозвище, леди Аделаида.

— А я и это знаю, — проговорила она, жестом указывая ему на кресло и опускаясь в другое с графином почти черного вина и двумя бокалами в руках. — Я узнала о вас очень многое, капитан Робертс, прежде чем решилась с вами связаться. Вы же понимаете, что за жизнь человека, знающего путь к такому сокровищу, нельзя дать и медной монеты. Поэтому мне нужен человек, который не зависел бы ни от каких властей, по возможности никого не боялся, не был помешан на деньгах, но любил деньги ради одной только независимости и который был бы честен. Таких людей почти не существует. Но, прослышав про вас и собрав о вас все сведения, какие только могла добыть, я решила, что именно вы могли бы вместе со мной отыскать клад тамплиеров. Мы бы разделили все поровну, и тогда у каждого из нас окажется столько золота и драгоценностей, что позавидовал бы сам капитан Морган, если только правду рассказывают о его богатствах.

— Дьявол меня забери! — воскликнул, не удержавшись, Бартоломью. — Вы искушаете так мастерски, что, кажется, никакой святой не устоял бы. А я всего-навсего пират.

— Вы — капитан Удача. — Аделаида протянула ему бокал и поднесла к губам свой. — А между прочим, я даже не спросила, верите вы или нет, что богатства ордена были добыты в основном с помощью колдовства?

— А вот в этом я ничегошеньки не смыслю! — искренне ответил Бартоломью. — С одной стороны, я не любитель верить в чертовщину, ну а с другой — трудно поверить, что можно было стать богаче всех королей Европы, вместе взятых, за несколько десятков лет и притом честным путем! Я сам — разбойник и грабитель и хорошо знаю, как можно добыть большие деньги.

— Вы правы! — казалось, в голосе Аделаиды де Моле прозвучало облегчение. — В таком случае вас не должно шокировать то, что я сейчас скажу. Да, мой предок Жак де Моле был чернокнижник! И многие из его сподвижников, рыцарей ордена, тоже.

— Откуда вы это знаете? — вырвалось у Бартоломью.

— В нашей семье, как старинная реликвия, хранились записки магистра. Все его потомки знали, что он был колдун. Из рода в род мы передавали ларец с письменами Жака де Моле и, конечно, скрывали их. Однако самое главное, указание, как можно найти сокровища, оказывается, тоже было в этом ларце. Я нашла последний свиток магистра случайно, во время морского путешествия, когда при сильной качке мой заветный ларец упал на пол каюты и раскололся. Свиток выпал из потайного отделения: дно ларца было двойным! Указание было зашифровано, но я сумела его прочитать, расшифровывать тайные письмена меня когда-то научил отец, он много работал в архивах Лондонской королевской библиотеки. Главное, что предписывает документ, — сокровища может взять только прямой потомок магистра де Моле, иначе похитителя ждут страшные несчастья.

— Возможно, — улыбнулся Бартоломью. — Но, возможно, это всего лишь угроза. Ведь никто этого не проверял.

— А вот тут вы ошибаетесь, — глаза Аделаиды так сверкнули, что капитану вдруг сделалось не по себе.

«Тьфу ты! В самом деле, кажется, у нее в роду нечистая сила!» — подумал Робертс.

— Я расскажу вам историю, которая убедит кого угодно, — продолжала девушка, подливая вина в бокал капитана, невесть когда успевший опустеть. — Но сначала скажите, слыхали ли вы имя Анри де Граммона?

— Ну, кто же из флибустьеров не слыхал его? — удивился Бартоломью. — В какой-то мере я стал таким, каков я есть, наслушавшись историй об этом пирате-джентльмене. И до сих пор думаю, куда ж это он мог подеваться тогда, тридцать с лишним лет назад, отправившись в свои губернаторские владения, но так до них и не доехав. И это при ясной погоде и тихом-претихом море!

И вновь глаза девушки опасно блеснули и погасли.

— Слушайте же. Я расскажу еще одно из преданий, известных в нашем роду. Возможно, конечно, это тоже легенда. Но дело-то было не так уж давно. Прежде всего, Анри де Граммон был другом моего отца.

В тысяча шестьсот восемьдесят четвертом году мой отец, Жозеф де Моле, тогда еще совсем молодой человек, студент университета, решил впервые заняться исследованием бумаг, хранившихся в семейном ларце. Он, как и любой бы на его месте, мечтал открыть тайну тамплиерских сокровищ. Но ему было неизвестно о двойном дне ларца, а в других бумагах были только жуткие истории о колдовских обрядах, в течение двух столетий заставлявших расти богатства ордена.

Но однажды в библиотеке отцу попался написанный по латыни манускрипт. Это было не что иное, как завещание Жака де Моле, написанное, когда он был уже арестован по приказу короля и прекрасно понимал, что живым из заточения не выйдет. Друзья и связи были у тамплиеров повсюду, и, хотя магистру не удалось бежать, его бумаги, в том числе и это завещание, были переданы надежным людям. В завещании говорилось, что накопленные орденом богатства необходимо увезти подальше не только от Франции, но и вообще увезти из Европы. Куда же? В то время Новый Свет не был известен, туда еще не плавали корабли. Однако, как оказалось, не все пребывали в неведении: могущественный орден обладал тайными знаниями, так что стоило тамплиерам узнать куда больше о карте мира? Так или иначе, но в манускрипте магистра упоминались земли, на которые еще не ступала нога белого человека, где богатства ордена могли бы спокойно храниться, ожидая, когда в будущем колдовская сила приведет тамплиеров и их последователей к власти над миром. Вы улыбаетесь, сэр? Думаете, это — небылицы?

— О нет! — возразил Бартоломью. — Если верить в Бога, а я верю в Него, то как можно не верить и в дьявола? Всем ведомо, что этот рогатый джентльмен очень силен в нашем бренном мире, а поскольку этот мир становится все развращеннее и все циничнее, то вполне можно предположить, что власть врага рода человеческого возрастает. Значит, вполне может прийти время, когда колдунам, чернокнижникам, слугам сатаны будет легко завоевать власть. Реальную власть, какая сейчас у королей и султанов. Так что я верю вам, леди. Только вот позвольте уж вопрос: вы-то сами не унаследовали… хм! Способностей своего предка?

— Способности колдовать? — Девушка вполне искренне перекрестилась. — Нет, сэр! И, уверяю вас, не хотела бы такого наследства. А вот золото, пускай и добытое таким страшным способом, хочу найти, потому что оно веками творило зло. И хранится в тайниках для того, чтобы в будущем вновь творить зло. Так, может быть, мы с вами изменили бы предназначение сокровища и заставили его послужить добру?

— Добру? — удивился Бартоломью. — А вы не позабыли, леди, что я пират?

— Помню. И много слыхала, как вы одаривали добытыми богатствами бедняков, кормили целые поселки. Таким же был Анри де Граммон. Вся беда в том, что он не верил в предзнаменование о праве наследования. С моим отцом они познакомились, когда Жозеф де Моле, уверившись, что сокровища надо искать в Новом Свете, приехал сюда, в Вест-Индию. Знаменитый пират де Граммон захватил корабль, на котором плыл отец, и, как всегда, не стал убивать команду и пассажиров, забрав лишь груз, а было это серебро французских колоний. Пленников пираты собирались высадить на каком-то из близлежащих островов, но не на необитаемом, как делали и делают иные пираты, а там, откуда люди могли бы легко добраться до населенных мест.

И вот тут молодому французу, моему отцу, пришла в голову шальная мысль. Он подумал, что де Граммон очень не похож на обычных пиратов. Кажется, он благородный человек. Так почему бы не предложить ему заняться поиском тамплиерских сокровищ? И Жозеф де Моле рассказал предводителю флибустьеров о заветной семейной тайне и о том, что надеется ее разгадать. Де Граммон сперва не поверил. Чего не сболтнет бедный парень, оказавшийся на пиратском корабле, ради того, чтобы его не высаживали на пустынном берегу, а в крайнем случае довезли до более или менее приличного портового города! Но, просмотрев бумаги, которые показал ему мой отец (само собой, мой будущий отец, в ту пору он и женат-то не был!), де Граммон решил, что, возможно, это и вправду — дорога к его будущему богатству.

Вот так они познакомились, а спустя месяц были уже дружны. Правда, Жозеф де Моле не хотел участвовать в пиратских подвигах Анри де Граммона, и тот не настаивал на этом. Жозеф поселился на Ямайке, куда постоянно наведывалась пиратская флотилия знаменитого флибустьера. Он упорно изучал манускрипт и другие документы, оставленные магистром тамплиеров, но ничего не мог извлечь из них. Де Граммон, у которого были копии всех этих бумаг, тоже терялся в догадках, собирая все старинные предания Вест-Индии. Если почти четыреста лет назад здесь побывали европейцы, у местных жителей должны были сохраниться легенды о них. А через эти легенды, возможно, удалось бы вычислить место, где храмовники припрятали клад. Но все поиски были безрезультатны.

И однажды у пирата явилась мысль, что среди бумаг Жозефа непременно должна быть такая, которая укажет путь к сокровищу. Трудно сказать, почему он скрыл эту мысль от товарища? Но как-то раз, когда де Граммон отдыхал в очередной раз на Ямайке, они с моим будущим отцом как следует выпили. Жозеф заснул, а наутро обнаружил, что его ларец лежит не в сумке, в которой он обычно его возил, а в кресле, в ногах его кровати. Надо сказать, что жил он все это время в доме, который снимал де Граммон, и слуги относились к нему с почтением, как приказал им хозяин.

Жозеф не придал особого значения перемещению ларца. Возможно, решил, что сам же его и переложил, но не помнит этого.

Между тем, Анри, как впоследствии оказалось, отыскал тайник в днище ларца и скопировал хранившуюся там бумагу. Вот теперь он знал, где находится клад тамплиеров!

Почему он не сказал об этом своему другу? Ведь Жозеф от всего сердца готов был разделить с ним клад пополам!

Так или иначе, но де Граммон в очередной раз ушел в море, и вскоре до Жозефа де Моле дошли известия о том, что отчаянный пират захватил какой-то испанский город, устроил там грандиозный пожар и заявил, что это фейерверк в честь именин французского короля! Его могли арестовать — ведь у Франции был мир с Испанией. Однако королю понравилась демонстрация верноподданнических чувств прославленного флибустьера. Он не только его простил, но и прислал на Тортугу, куда прибыл со своими кораблями де Граммон, патент, которым назначал пиратского предводителя губернатором Сан-Доминго.

Дальнейшая история, вернее говоря, ее конец всем известны: корабль де Граммона, на котором отправились в Сан-Доминго он сам и его верные флибустьеры, вышел из гавани на Тортуге и… никуда не пришел! Все думают, что было именно так. Но на самом деле было несколько иначе. Вы, верно, ничего не слыхали об этом, сэр Бартоломью?

— Как раз слыхал, — проговорил капитан Удача задумчиво. — Правда, думал, что это — красивая сказка, придуманная, чтобы сделать таинственную историю еще таинственнее. Якобы, получив патент, Анри де Граммон отправил в Сан-Доминго нескольких своих пиратов, чтобы те приготовили все к торжественной встрече нового губернатора, а сам уехал, объявив, что вскоре отправит во Францию несколько кораблей с золотом для королевской казны. Вернулся он и впрямь с тремя кораблями, явно тяжело нагруженными.

И в самом деле отправил их к берегам Старого Света. Но они туда не пришли. Как и сам де Граммон не прибыл в Сан-Доминго. Так корабли и в самом деле были? Но если это так, то золото тамплиеров уже не здесь.

К удивлению Бартоломью, леди Аделаида рассмеялась.

— И вы тоже не можете себе представить, что это такое! Чтобы вывезти весь тамплиерский клад, не хватило бы и двадцати кораблей! Де Граммон взял для начала малую толику, чтобы отблагодарить французского короля за его щедрость и доверие. Его величество наверняка подумал бы, что пират отдает в казну все, что награбил! Да, де Граммон нашел клад и думал, что сумеет распорядиться им иаилучшим образом.

К этому времени на Тортугу приехал и Жозеф де Моле — Анри прислал ему письмо, приглашал поехать вместе с ним в его новые владения. Каково же было изумление и возмущение Жозефа, когда он узнал, что друг обманул его и, презрев запрет, ясно высказанный в документах магистра, стал пользоваться кладом, не передав его вначале наследнику рода де Моле.

Де Граммон уверял товарища, что не сделал ничего худого — просто решил исследовать документы самостоятельно, и ему улыбнулась удача. Он клялся, что поделится с Жозефом по-честному, что в найденных им тайниках столько золота и драгоценностей, сколько невозможно и вообразить. При этом он так и не рассказал де Моле, каким образом нашел клад, не сообщил о тайнике в днище ларца. Видимо, ему хотелось быть единоличным владельцем сокровища, уделяя другим столько, сколько он сам решит.

И вот великий флибустьер снарядил свой корабль, чтобы плыть в Сан-Доминго. Жозеф отказался присоединиться к нему, и не только от обиды. У него было дурное предчувствие — он боялся, что проклятые деньги, добытые к тому же нечестно, принесут беду своему обладателю.

Свидетели уверяли, что корабль де Граммона был тяжело нагружен — он тоже вез золото. Перед отъездом Анри попросил прощения у Жозефа и поклялся, что, если тот приедет в Сан-Доминго, то будет полностью посвящен в тайну (прощались они при людях, и де Граммон не решился сказать другу о тайнике). Он вручил Жозефу небольшой сверток, сказав, что там — малая часть огромного клада, но таким образом клад уже отчасти передан законному наследнику. Как выяснилось потом, он слукавил. Потом объясню, каким образом.

Корабль ушел в море, и больше никто никогда не видел ни самого корабля, ни тех, кто на нем уплыл.

Жозеф де Моле после этого уехал в Англию и поклялся забыть о проклятом кладе, добытом путем колдовства и способном приносить людям одни беды.

Вот такая история приключилась почти тридцать лет назад с моим отцом. Теперь он уже умер, а я решилась продолжить его поиски клада. Все же очень не хотелось бы, чтоб спустя какое-то время сокровища вернулись к чернокнижникам и стали причиной новых несчастий. Хотя, возможно, я себя переоцениваю. И вас, сэр. Возможно, стоит увидеть это богатство, и добрые намерения покинут нас. В любом случае это стоило бы проверить!

Бартоломью задумался. Терпкое густое вино, которое женщина вот уже третий раз подлила ему в бокал, слегка ударило в голову, и капитан вдруг воочию представил себе, как идут под распущенными парусами тяжело груженные корабли, как внезапно налетает шторм, ломятся и трещат мачты, громадные волны перекатываются через палубы, сшибая с ног людей, круша и ломая такелаж… И вот суда одно за другим погружаются в пучину, унося на дно проклятые сокровища, добытые молитвой дьяволу!

— Послушайте, леди Аделаида! — внезапная мысль, будто молния, поразила капитана. — А что если посланные де Граммоном богатства потому не дошли до Франции, что просто перестали существовать?

— Как это? — мысль ее явно заинтересовала.

— Ну, как, как? Если это золото тамплиеры добывали путем колдовства, то, выходит, оно взялось ниоткуда! И коль скоро досталось не наследнику колдуна, а другому человеку, то взяло и исчезло, растаяло, как лед! А капитаны кораблей, поняв, что их обвинят в воровстве, не повели свои суда во Францию, а просто-напросто сбежали. Могло такое быть?

Девушка залпом выпила свое вино и тихонько, по-мужски, присвистнула.

— А я ведь не думала об этом! Кто его знает… Возможно, что и так. Проверить трудно.

— Ну а тот подарок, который, как вы говорите, Анри де Граммон сделал Жозефу в день их прощания? — вспомнил Бартоломью. — Он-то сохранился?

— Да, — улыбнулась Аделаида. — С этим подарком ничего не случилось. Он не исчез и не растаял. Возможно, потому, что у него совсем другое происхождение.

— И что это было? — поинтересовался Бартоломью.

— Почему же было? Вот он, этот подарок.

Аделаида взяла со столика небольшую шкатулку красного дерева, открыла и достала оттуда продолговатый кожаный мешочек.

— Смотрите.

Капитан Удача взял мешочек, вытряхнул его содержимое себе на ладонь и ахнул. Ничего подобного он никогда в жизни не видел. На его ладони лежал большой, примерно в три дюйма, крест на витой золотой цепочке. Он был украшен крупными, необычайной красоты и великолепной огранки бриллиантами, а в центре его светился огромный, величиной с грецкий орех сапфир. Он метал синие молнии во все стороны, и сияние алмазов мягко растворяло их. Драгоценные камни обычно холодны, но Робертс ощутил, как крест греет его руку, будто это было маленькое живое существо.

— Невероятно! — воскликнул он, не скрывая восхищения. — Но… Неужели это тоже сделано при помощи колдовства?!

— Это нет, — голос леди Аделаиды обрел на миг мужскую твердость, потом она словно спохватилась и вновь заговорила более мягко: — Этот крест де Граммон взял не из сокровищницы. Он получил его в подарок от игумена одного бедного монастыря, которому в трудное время помог. Монастырь был французский, его захватили испанцы и едва не вырезали всех, кто там жил. Пираты Анри де Граммона под его предводительством напали с моря, выгнали испанцев и спасли монахов. А так как захватчики слопали все припасы бедной братии, флибустьер, не раздумывая, отдал им провизию со своего судна. И защищал монастырь, пока не подошли французские войска. В благодарность игумен отдал пирату единственное сокровище, хранившееся в его обители, — вот этот драгоценный крест. Де Граммон им очень дорожил, но подарил Жозефу де Моле под видом части тамплиерских сокровищ. Он хотел сделать действительно королевский подарок, так не дарить же было груду золотых монет!

— Да, — Робертс с трудом оторвал взгляд от прекрасного креста, вложил его обратно в мешочек и протянул девушке. — Этот жест неплохо говорит о де Граммоне, хоть он и поступил со своим товарищем по-свински. Во всяком случае, мне трудно представить, чтобы это можно было просто так взять и подарить.

— Думаете, жалко стало бы? — Странные глаза опять смеялись, когда все лицо оставалось серьезным.

— Я бы его не отдал! — с неожиданным жаром воскликнул капитан Удача. — Ни за что не отдал бы.

— А вот я отдам. Возьмите.

Она протянула мешочек так просто и естественно, что он вначале сжал его в ладони и уже потом спохватился.

— Вы с ума сошли! Кроме всего прочего, это стоит… даже не могу представить себе, сколько стоит эта вещь.

— Нисколько, — твердо сказала девушка. — Она бесценна. И я хочу, чтоб вы ее взяли в знак того, что согласны мне помочь.

Бартоломью совершенно растерялся. Мало того что эта невероятная женщина все больше и больше занимала его мысли, вытесняя даже волнующую мечту о таинственных сокровищах тамплиеров, так еще и такой подарок… Отказаться было бы естественно, но она не примет отказа. Принять? Но тогда у него не остается даже возможности подумать. Надо соглашаться на предложение Аделаиды де Моле.

«А собственно, почему бы и нет? — подумал он тут же. — Если там и в самом деле золотые горы, то риск того стоит. Моей команде затея понравится наверняка. Будет и избавление от вынужденного безделья, и надежда на скорое обогащение. Если же все окажется химерой и никаких сокровищ нам не достанется… Ну, что же! Наше ремесло предполагает возможность неудачи. Тогда возьмем на абордаж парочку хороших купеческих судов с дорогим грузом, и ребята мигом утешатся. А я… Я все равно буду иметь возможность вновь увидеть эту даму, чтобы сообщить ей о том, что у нас ничего не вышло!»

— Не вижу причин отказываться от вашего предложения, — сказал капитан Удача. — Заключим договор, я закончу ремонт моей шхуны — на это нужно еще два дня, и мы будем готовы к отплытию. Далеко ли придется плыть?

— К побережью Южной Каролины, — ответила девушка. — Больше, извините, не скажу. Не потому, что не доверяю вам, но искушать вас не хочу. Помните, что случилось с де Граммоном? К тому же вы будете на корабле не один.

— Резонно, милая леди, резонно. Но как же я в таком случае узнаю, где клад?

Она удивленно взглянула на Робертса.

— Но я же отправлюсь вместе с вами!

— Вы? — Бартоломью ожидал от этой невероятной женщины чего угодно, но, пожалуй, все же не этого. — Вы хотите отправиться в море на пиратском корабле?!

— Да. А как иначе вы представляете наше совместное предприятие, сэр? Знаю, что женщина на судне может принести беду, однако то, ради чего вы на этот раз пойдете в море, тоже приносит беду, и, полагаю, это куда хуже. Возможно, как раз наоборот, присутствие женщины поможет избежать гибельного воздействия проклятых сокровищ? Тем более, что поделать? Именно женщина и стала последней наследницей клада из рода де Моле!

Робертс понимал, она права. Но совершенно не знал, как должен поступить. Только представить себе рожи его молодцов, когда эта красотка в шелках и с цветком в черных кудрях появится на палубе «Виолетты»…

— Леди Аделаида! — он старался говорить как можно тверже. — Понимаю, что вы правы. Но ваша затея, простите, небезопасна. Я держу в руках моих пиратов, однако вы же знаете — у людей существует еще естественная реакция.

— Вы за кого боитесь? — уже почти насмешливо спросила девушка. — За своих пиратов или за себя самого?

— С самим собой я всегда могу справиться! — Он понял, что готов разозлиться, и добавил, чтобы хоть как-то отомстить Аделаиде, вновь сумевшей его смутить: — Если, конечно, вы сами не станете меня соблазнять.

Но она даже не покраснела.

— Зачем соблазнять? — вновь это независимое пожатие плеч, в котором было так мало женского… — К тому же я не умею делать этого. Если вы мне понравитесь, просто возьму и скажу. Не бойтесь, капитан, из любого сложного положения можно найти выход. В конце концов, я готова переодеться мужчиной.

— Вы? — Бартоломью окинул ее взглядом сверху вниз. — А что? В этом есть нечто интересное. Только не думаете же вы, будто мои ребята так тупы, что не смогут отличить женщину от мужчины?

— Посмотрим, — вновь засмеялись ее глаза. — Правда, в вашей команде есть один человек, который наверняка поймет, что к чему.

— Да-а? Вы еще и знаете мою команду?

— Я навела справки, прежде чем обратиться к вам. А вы как думали? Речь-то не о горстке мелочи, а о сказочном богатстве.

— Согласен. — Поражаясь самому себе, Бартоломью на этот раз сам взялся за графин и подлил себе вина, правда, совсем немного. — Ну, и кого же в моей команде вы считаете ясновидящим?

Девушка посмотрела на капитана так, словно была поражена его бестолковостью.

— Но у вас же есть индеец. Или нет?

— Есть.

— И вы не понимаете, что любой дикарь в любой ситуации распознает женщину, как бы она ни была одета?

Робертс внимательно вгляделся в лицо Аделаиды. Впервые задался вопросом, сколько ей может быть лет. Вроде бы не больше двадцати пяти, только взгляд куда старше. Но говорит и рассуждает она так, словно за ее плечами большая, полная приключений жизнь. Кто же она такая? Кроме того, что ее отец был приятелем знаменитого де Граммона, а дальний предок — колдуном, ему ничего не известно. Она так запросто предлагает свое участие в опаснейшей экспедиции да еще собирается напялить мужской костюм, то ли не понимая, как это будет нелепо, то ли, напротив, уверенная, что сумеет и впрямь выглядеть как мужчина… А кстати! Она и путешествует, судя по всему, одна — ведь здесь, в трактире, с ней и служанки-то нет! Определенно, это все совершенно необычно. И очень подозрительно.

Он думал так, но все его существо теперь побуждало согласиться на все ее предложения, даже на откровенно безумные. Он хотел, чтобы она вышла с ним в море!

— Послушайте! — Бартоломью пристально смотрел в глаза девушки, но она не отводила взора. — Вы что-то слишком много знаете для такой на вид молодой и неопытной леди.

— Иной раз жизнь учит нас тому, чему нам вовсе не хотелось бы учиться, — жестко ответила она. — Давайте проверим: вы выйдете из комнаты, а я переоденусь. У меня как раз есть подходящий мужской костюм — я купила, полагая, что он понадобится. И посмотрим — может быть, вы не найдете мой вид смешным и неподобающим. Идет?

— Давайте! — охотно согласился Бартоломью. — Только учтите, я честно скажу то, что подумаю.

— Можете даже засмеяться, если будет смешно.

Бартоломью вышел в коридор.

Приближался вечер, и в трактире становилось шумно. Снизу, с первого этажа, доносилась музыка, кто-то бренчал на гитаре, и высокий женский голос, фальшивя, пытался подпевать гитаристу.

В конце коридора показалась полная фигура: какой-то мужчина в распахнутом камзоле, мокрый от пота, тащился к своей двери, в одной руке держа дорожный саквояж, в другой — свой парик. За ним виднелся негр, тащивший еще два саквояжа и объемистый полосатый мешок.

— Эта дверь! — пыхтел толстяк. — Э, нет, не эта! Ага, вот она… Ну, и куда я подевал ключ?

Робертс рассеянно созерцал эту сценку, меж тем как его пальцы нащупали в сумке на поясе кожаный мешочек с крестом. Захотелось сразу же вытащить драгоценную штуковину и надеть на шею. Хотя здесь, пожалуй, не стоит. Но раз уж он взял крест, то и будет его носить! Такая красота не должна лежать где-то, припрятанная от всех.

Дверь позади открылась так неожиданно, что Бартоломью невольно отпрянул, опасаясь, как бы широко распахнувшаяся створка его не ударила.

— Пройти-то дайте! — произнес рядом мягкий, с легкой хрипотцой мужской голос.

Робертс посмотрел и… оторопел. Перед ним стоял молодой человек лет двадцати трех-двадцати пяти, среднего роста, в меру широкоплечий, с прямой и гибкой фигурой, в которой ощущалась упругая, упрямая сила. Скромный темный камзол был расстегнут, открывая модный, шитый золотом жилет и голландские кружева рубашки. Шляпа с перьями фламинго очень шла к изысканно-смуглому лицу, обрамленному волнами черных волос, свободно падавших на плечи. В левом ухе поблескивала большая круглая серьга с крохотным бриллиантом — дань колониальной моде.

Молодой человек смотрел на Робертса и улыбался, явно забавляясь его потрясением.

— Ну как?

— Вы?… — И тут догадка молнией озарила его сознание, и он вскипел от ярости. — Черт вас побери! Вы что же… Просто были переодетым мужчиной?! Ну, знаете, это выходка, достойная содомита!

— Будь я мужчиной, мне пришлось бы вас убить за одно лишь такое подозрение! — спокойно прозвучало в ответ. — Но чтобы сомнения рассеялись, посмотрите сюда. Сюда, сюда! Чего испугались?

Одним движением распахнув камзол, Аделаида затем расстегнула три пуговицы жилета, раскрыла его и сдвинула кружева рубашки.

— Ну? Или мне раздеться совсем, чтобы вы, упаси боже, не подумали, будто я — гермафродит?

— Нет. Но…

К своей величайшей досаде, Бартоломью почувствовал, что густо, неудержимо краснеет. Это ж надо, дожить до тридцати трех лет, пережить столько искушений и соблазнов, чтобы теперь заливаться девичьим румянцем при виде обыкновенной сиськи! Правда, красивой — маленькой, упругой, как яблоко… Тьфу! Да она не просто наследница колдуна, эта Аделаида, она и сама ведьма!

— Вот видите! — леди де Моле невозмутимо застегивала жилет. — Полчаса назад вы смотрели на меня так, будто готовы были влюбиться, а только что решили, что я — переодетый парень.

— Потому что сейчас вас вряд ли кто примет за женщину, что бы там ни было у вас под камзолом! — разозлился Бартоломью.

— Отлично! В таком случае, я могу без всякого страха ступить на палубу «Виолетты». Ну, а индейцу вам придется наказать, чтоб помалкивал. Или я выкину его за борт. Что, сомневаетесь? Думаете, не смогу?

— Вы? — усмехнулся капитан Удача. — Начинаю думать, что в случае чего вы выкинете за борт и меня… Ладно, не зря же вы переоделись. Соберите все, что вам нужно, да пошли на лодку. Ребята ждут меня там, внизу, и, боюсь, могли за это время уже пропустить по стаканчику рома.

— Нет, — она покачала головой. — Во-первых, назавтра у меня в городе еще найдутся дела. А во-вторых, не нужно, чтобы ваши люди связывали встречу с какой-то незнакомой женщиной и появление на вашем корабле нового лица. Чем меньше они будут знать до самого конца нашего путешествия, тем будет лучше. Думаю, вы согласитесь с этим.

— Соглашусь. Тогда мне нужно объяснить вам, как найти «Виолетту».

— Не волнуйтесь, найду. Бухта Гуантанамо не так уж велика. Завтра к вечеру я буду у вас на борту.

— Моя матушка была действительно необыкновенная женщина! В ней каким-то образом соединилась сила характера и поразительная кротость. Нигде и ни в ком я не встречал такой кротости — только в глазах Девы Марии на картинах старых художников. Теперь все больше пишут много тела и много тряпок, а прежде обращали внимание на глаза. Глаза у леди Виолетты были полны того смирения, от которого хочется браться за оружие.

— За оружие?

— Ну да. Чтобы защитить всех невинно обиженных, всех, кто несет в себе боль и умеет о ней никому не говорить. Я вырос с этим сознанием: настоящая женщина всегда нуждается в защите, но никогда никого не просит о ней. В молодости искал такую женщину, но так ни у кого и не увидел ни таких глаз, ни такой улыбки, как у моей матери.

— И значит, никого не полюбили?

— Ну, как никого? Однажды купился на очень красивые глаза и очень глубокий бархатный голос. Ну, там и все остальное было, что надо. Я тогда еще ходил с каперским судном, с королевской грамотой. Решил, что женюсь. Дарил ей драгоценности, буквально заваливал ими. И еще цветы. Глупо, понимаю, здесь все и всегда в цветах, так не смешно ли дарить их женщине, у которой весь дом был увит розами, в саду росли лилии, словом, чего-чего, а этого хватало. Но мне казалось, что любимой нужно обязательно дарить цветы!

Бартоломью Робертс говорил со своей обычной насмешливой полуулыбкой, как он часто делал, почти не глядя на собеседника. Но в этот раз голос его выдавал: он впервые кому-то рассказывал о своей покойной матери, впервые за много лет вспоминал минувшую любовь и не мог скрыть, что волнуется.

Он стоял возле рулевого колеса «Виолетты», идущей на всех парусах. Ее бушприт был нацелен в алый с проседью облаков закат, и вся палуба залита вечерним заревом, таким, какое бывает лишь в южных морях. Казалось, в нем и паруса меняют цвет, наполняясь густым кармином, словно загораясь огнем.

Аделаида де Моле, или сэр Френсис Стронг, как назвался команде шхуны ее странный пассажир, стоял рядом с капитаном, тоже наслаждаясь прохладой ветреного вечера. Он вообще постоянно бывал на палубе, матросы даже шутили, что ему зря выделили каюту. С первого дня путешествия пираты заметили, сэр Френсис совершенно не боится качки, разбирается в оснастке судна, даже, вероятно, может справиться с рулем. Правда, стать на руль ему никто не предлагал, но, судя по замечаниям, которыми он нередко перекидывался с рулевыми, он хорошо знал, как держать верный курс.

Все это быстро расположило пиратов к незнакомцу. Он, определенно, был моряком, значит, хотя бы немного, но своим человеком. И явно спокойно относился к пиратам — его не коробили их лихие рассказы, не смущали острые шутки. Впрочем, какой же моряк не остер на язык?

И еще одно сразу же приметила команда «Виолетты»: это был первый за годы их плаваний человек, с которым, кажется, подружился их капитан. По крайней мере они постоянно проводили время вместе, будь то время, когда Робертс заступал к рулевому колесу, или свободные часы, когда он любил обходить судно, проверяя, все ли на нем в порядке, либо сидеть на бочке или бухте корабельного каната, выбрав место, откуда хорошо виден нос судна. Стронг, как и Робертс, не курил, поэтому они не создавали друг другу вообще никакого неудобства — курящие матросы отходили от них подальше, не мешая их долгим, судя по всему, интересным разговорам. Капитан был лет на десять старше своего пассажира, однако, судя по всему, ни тот, ни другой не ощущали разницы в возрасте — они все лучше и все больше понимали друг друга.

Бартоломью постоянно ловил себя на том, что забывает о тайне сэра Френсиса, забывает, что тот женщина! Иной раз ему самому делалось смешно: нет, ну надо же! Он боялся, как бы не выдать секрет пассажира случайным словом, смущением в случае возникновения каких-то неловких ситуаций… Но ничего этого не происходило, потому что Аделаида вела себя абсолютно по-мужски. Более того, ему все время казалось, что из них двоих капитан на судне она! Нет, она ни разу не позволила себе даже в шутку отдать какой-нибудь приказ кому-либо из матросов, никогда не давала советов относительно курса, маневров судна, обращения с командой — ей такое даже не приходило в голову, что лишний раз свидетельствовало: она прекрасно знает, как общаются меж собой моряки, и разбирается в командовании судном. Неколебимая уверенность, постоянно исходившая от нее, внушала Бартоломью мысль, что в случае необходимости он спокойно может передать управление «Виолеттой» «сэру Френсису»…

В первый же день плавания, когда корабль покинул спокойные воды вблизи архипелага и оказался в открытом море, налетел сильнейший шторм. Робертс не боялся бурь, но эта была очень опасна, стоило бы переждать ее где-то в бухте или заливе, однако было поздно — вздумай они вернуться к острову, их может разнести о скалы. И капитан Удача повел шхуну навстречу волнам, которые становились все выше и все чаще перекатывались через палубу, грозя смыть в нее людей. Матросы старались держаться ближе к мачтам и реям, чтобы в случае необходимости успевать за них хвататься, некоторым сделалось худо — врут ведь, что у моряков не бывает морской болезни. Еще как бывает — смотря какой шторм!

Робертс сменил рулевого, сам став к рулевому колесу. Он всегда так делал в случае сильного шторма. И невольно сразу же постарался отыскать глазами Аделаиду — ему стало почему-то страшно, вдруг с ней что-нибудь случится?

Но она вела себя так же, как самые опытные моряки. Не геройствовала, показывая, будто буря ей нипочем, и совершенно этой бури не боялась. Выйдя на палубу, стала возле одной из мачт, время от времени, когда вода хлестала через палубу, хваталась за канат, но ни разу волне не удалось сбить ее с ног. Когда же ревущий, будто сказочный левиафан[25], морской ветер в какой-то момент сорвал два паруса с грот-мачты и матросы кинулись их крепить, девушка, ни говоря ни слова, тоже взлетела на вторую рею и, поймав конец каната, завязала настоящим морским узлом. Матросы сперва и не поняли, кто оказал им помощь, но потом, когда буря миновала, долго восторгались отвагой пассажира. Тогда-то они и поняли, что он, скорее всего, тоже моряк.

— Не надо было делать этого! — выговорил с глазу на глаз «сэру Френсису» капитан Удача. — Вы же не рассказали мне, куда точно мы плывем и где находится клад. А если б вас смыло в море?

— Но в моей каюте лежит ларец с документами. Взяли бы и посмотрели, — не смутилась леди Аделаида. — А вот если б нам не удалось сразу восстановить оснастку, могло быть куда хуже.

— Что верно, то верно, — вынужден был согласиться Робертс. — Но ведь без вас, как я понимаю, эти тамплиерские побрякушки принесут мне несчастье?

— А вы уверены, что со мной не принесут? — спросила она, как обычно, смеясь одними глазами.

Так или иначе, но с этого дня капитан и пассажир были неразлучны. Бартоломью все больше ловил себя на том, что доверяет этой странной женщине, как не доверял никому и никогда. Он рассказывал ей о себе, не боясь, что она может не понять, не оценить или поймет неверно. И это при том, что она сама почти ничего про себя не говорила! Свою дружбу с морем объясняла тем, что пришлось много плавать, что у нее в семье со стороны матери были моряки и после смерти отца ее воспитывал дядя, служивший боцманом. Возможно, это была неправда. Даже, наверное, неправда. Слишком явно она старалась говорить об этом меньше и как будто смущалась, не желая вводить его в заблуждение, но не имея возможности рассказать правду. Почему? Самое забавное, что ему было все равно. Он все больше и больше воспринимал ее как друга. Именно друга-мужчину, и его доверие не нуждалось ни в каких подкреплениях.

«Виолетта» шла к побережью Атлантики, и, так как плавание выпало на неспокойный сезон, рассчитывать дойти туда быстро не приходилось. Но лишние несколько дней не смущали Робертса. Он по-прежнему верил в свою удачу.

В разговорах с «Френсисом» (чтобы никто случайно не услыхал в его устах женского имени пассажира, он называл так Аделаиду даже с глазу на глаз) Бартоломью нередко начинал строить планы, как можно распорядиться сказочными богатствами таинственного магистра. Флибустьеру даже пришла в голову идея отыскать какой-нибудь не слишком маленький, но незаселенный остров и выстроить там роскошный город.

— И кем населить? — живо заинтересовалась Аделаида.

— Пригласить туда всех, кому тошно среди обычных городов, в странах, где продаются и покупаются даже депутатские места. Дать всем дома, работу, кому какая нравится. Выращивать по три урожая, чтобы все были сыты. В здешних краях такое возможно.

Трудно было сказать, говорит ли он серьезно или просто придумывает красивую сказку. Скорее, конечно, второе — он вовсе не был наивен. Но фантазировать очень любил.

Аделаида отлично это видела, но подыграла:

— Обязать всех работать, запретить изобретать машины, чтобы не отнимали работу у производителей. Собственность сделать общественной, чтобы искоренить имущественное неравенство. А тяжелый физический труд возложить на преступников, которых за тяжкие преступления следует обращать в рабство.

Бартоломью даже присвистнул:

— Целая система! Это вы только что придумали?

— Я? Господь с вами! Это же Томас Мор[26]. Он жил почти двести лет назад. И написал книгу под названием «Утопия». Неужто не читали?

— Представьте, нет!

— А она очень интересная. Там как раз описан остров, который будто бы открыли, и на этом острове — такое вот общественное устройство. А мне сейчас представилось, что бы произошло, если б мы и вправду решили сделать такое морское государство? Как вы думаете, кто бы туда поехал в первую очередь?

На миг он задумался, потом рассмеялся:

— Кто? Да прежде всего бездельники всех видов! Пираты. Разбойники. Словом, те, кто решил бы, что их приглашают жить на готовое. Ну, и нравы бы получились соответствующие. Этакая Ямайка, где всем все дают, но все равно мало…

— Вот видите! — с искренним огорчением воскликнула девушка. — Не успели размечтаться, как оказалось, что мечтаем о давным-давно придуманной сказке, которая не может осуществиться.

— А что сделаете со своей половиной сокровищ вы? — не удержался и спросил Бартоломью.

— То же, что и вы, — она посмотрела ему в глаза. — Пока не знаю. Сперва нужно найти их.

— И то верно. Только мне все больше думается, что с ТАКИМИ богатствами нормальному человеку трудно будет что-то сделать. Разве что просто одарить всех бедных?

— Тогда не хватит даже этих богатств. Хотя мысль хорошая. Главное — новенькая! Одарить всех бедняков стремились многие великие люди. И ни у кого это не получилось. Даже у тех, кто готов был отдать последнюю рубашку.

— Я не отдам. Кого-кого, а себя не обижу. Как, надеюсь, и вы.

В тот вечер, когда капитан и его пассажир (или пассажирка) вместе стояли возле рулевого колеса, он впервые стал рассказывать Аделаиде о своем детстве, об отце, которого за странный нрав не любило аристократическое семейство, о матери, всеми силами поддерживавшей отца, хоть она и знала, что его родня никогда ее не примет. Тогда-то он и назвал свое настоящее имя.

— На самом деле я ведь не Робертс. Меня зовут Бартоломью Спенсер, и, если правда, что мой дед, граф Девоншир, умер, то теперь я ношу графский титул. Не могу сказать, что это для меня важно, однако забавно! И мой отец, и особенно мать всегда презирали титулы, богатство. Мама говорила, что если кроме этого человеку нечем гордиться, то он — самый несчастный человек на свете.

— Поэтому вы всегда носите самые дорогие костюмы и украшения? — неожиданно спросила леди де Моле. — Чтобы показать, как это нелепо?

— Ну да! — Он был поражен тем, что она догадалась, потому что сам никогда об этом не думал. Но это было именно так. — Пират в графских побрякушках — это как раз то самое… Мало ли разбойников среди всех этих лордов и пэров?

— Много, — согласилась девушка. — Но справедливости ради стоит сказать, что среди людей простых их гораздо больше. Только потому, что число простых людей заметно превышает число знати. А разбойниками становятся не в силу происхождения, но потому, что есть люди, у которых это в крови. Тем, кто облечен властью, легче разбойничать, зато те, у кого ее нет, куда более злобны, завистливы, алчны. Так что вы можете утешать себя тем, что стали пиратом из чувства социальной несправедливости, сэр. На самом же деле у вас просто не получилось жить обычной жизнью. Вы считаете, что она не для вас?

— Как мой отец! — кивнул Бартоломью.

— О да! А вот ваша мать как раз хотела жить, как живут простые женщины — рожать любимому мужу детей, ходить в церковь, вместе встречать праздники. Не получилось.

— Не получилось, — эхом отозвался Робертс. — Отец то пил и гулял, неведомо где и с кем, то проматывал деньги в карты. Мать молилась за него и ждала. Пока не узнала однажды, что он грохнулся с лошади и лежит при смерти. Она продала последнее, что у нее было, — медальон с каким-то камушком, взяла меня и поехала в Лондон. Поехала, хотя и знала, что сэр Сайрес, так звали отца, скрывает от родни женитьбу на бедной девушке из разорившейся семьи. Когда мы приехали, отец уже умер. И мама ничего не сказала бы его родне, ни на что бы не стала претендовать, но оказалось, что, умирая, сэр Сайрес все же поведал семейству о своей жене и сыне. Меня приняли в семью Спенсеров. Пришлось принять. И маму тоже. Но мы были там нежеланными родственниками. Дед, в ту пору граф Девоншир, с радостью вышвырнул бы нас за порог, но ведь отец был женат официально, и общество могло осудить графа… Его жена, леди Девоншир, прямо тряслась от ярости, видя меня. Нормально отнесся ко мне только мой дядя, лорд Джонатан. Тогда, впрочем, он был сэр Джонатан. Младший брат отца. Между прочим, сейчас он чуть ли не глава Адмиралтейства.

— Он — хороший человек? — задумчиво спросила Аделаида.

— Да. Думаю, да. Хотя и смахивает порой на индюка, как все важные чиновники. Но у него доброе сердце. Кто возненавидел меня с первой минуты, так это его сын.

— Сын? — в глазах леди де Моле вдруг вспыхнули искры. — У вашего дяди есть сын?

Бартоломью удивленно посмотрел на нее.

— Да. А что в том такого? Он женат, у него две дочери и сын. Фредерик. Когда мы с мамой приехали в Лондон, мне было восемь, а Фреду год. И он, увидав меня, сразу завопил, будто ему показали змею, а когда я попытался погладить его по чепчику, укусил за палец. И с тех пор постоянно норовил устроить мне какую-нибудь пакость. Но я недолго это терпел. Вскоре после того, как умерла матушка, уехал в Новый Свет и очень скоро стал капитаном Удача. Знаменитым Бартоломью Робертсом, которому решительно плевать и на графский титул, и на наследство. Денег у меня и так предостаточно, а если мы с вами еще и найдем клад, Спенсеры станут моими бедными родственниками. Я никогда им не писал, но, пожалуй, в этом случае черкну письмецо. Спрошу, не нужна ли в чем-то моя помощь?

— Вы им не писали? — как-то странно посмотрев на Бартоломью, спросила Аделаида.

— Нет, конечно. То есть, уезжая, оставил записку, в которой сообщил, что они меня больше не увидят. А больше ни строчки. Даже дяде. К чему было его расстраивать? Имя я сменил, и, надеюсь, они давно считают меня умершим. А что?

Она вдруг рассмеялась.

— Да ничего. А вам не приходило в голову, что, не доказав факт вашей смерти, ваши родственники могли оказаться в затруднительном положении? Как ваш дядя мог вступить во владение имением и титулом, если, по английским законам, пока жив наследник, этих прав не получит никакой другой родственник? Вы ведь не оформили официальный отказ от титула. Да и в этом случае проволочек было бы на несколько лет.

— Вот дьявол! — Бартоломью тоже расхохотался. — А я об этом и не подумал… Да еще как-то, схлестнувшись в сражении с одним морским офицером, который когда-то знал меня в Старом Свете, я, шутя, крикнул ему, чтоб передавал привет моим родственникам. Только теперь понимаю, какого, видимо, наделал среди них переполоху!

Он смеялся долго, несколько минут. Потом вытащил из-за обшлага кружевной платок, промокнул глаза и глянул на горизонт, где закат уже начал меркнуть, алый цвет уступал место сиреневому, а облака делались все темнее и темнее.

Зеленый луч, вспыхнувший на линии горизонта в тот момент, когда исчез алый краешек солнца, неожиданно коснулся груди флибустьера и зажег странным пламенем висевший на его бордовом камзоле крест, тот самый, что Аделаида подарила ему в Сант-Яго. Он не расставался с ним.

— Никогда не видел, чтобы этот луч доставал так далеко! — воскликнул Бартоломью — Как мечом меня проколол! Послушайте, Френсис, а почему вы так подробно расспрашивали меня о моей родне?

— Да потому, что я недавно из Англии и мне как-то рассказывали, сколько мук пришлось испытать вашему доброму дядюшке, лорду Джонатану, чтобы вступить в права наследства.

— Но ему это удалось?

— О да!

— Тогда моя совесть чиста! — вновь рассмеялся Бартоломью. — Френсис, дайте-ка мне подзорную трубу. И, если вас не затруднит, подержите рулевое колесо.

— С удовольствием. Но что будет, если увидит кто-нибудь из команды?

— Они уже давно поняли, что вы — тоже моряк. Послушайте, что это за корабль вот уже второй день кряду идет за нами в кильватере?

— Вы у меня спрашиваете? Откуда мне знать? Если вы думаете, что кто-то узнал от меня о цели нашего путешествия и нас преследуют с целью завладеть сокровищами, то это не так. Никто не знает.

Робертс некоторое время всматривался, потом опустил трубу.

— Странно. Море большое, с чего он увязался за нами?

— Можно я тоже посмотрю?

Девушка взяла трубу и тоже стала всматриваться. Небо с западной стороны стало уже густо-синим, но на его фоне тем не менее выделялась белая точка парусов. В трубу можно было рассмотреть очертания судна, как и шхуна, идущего полным ходом.

— Фрегат, — сказала Аделаида, и на ее лицо вдруг набежала тень. — Действительно странно.

Но больше она ничего не сказала. Закат угас, на западе сделалось совсем темно, и силуэт незнакомого корабля пропал.

Спустя сутки «Виолетта» добралась до побережья и сделала остановку неподалеку от границ штата Южная Каролина. Нужно было подправить такелаж судна, потрепанный штормами, и пополнить запасы воды. Ее еще хватало, но в жаркую и влажную погоду она быстро тухла, чего Робертс не выносил.

Он мог бы свернуть к берегу значительно раньше, однако решил не рисковать. Его последние подвиги в Карибском море слишком взбудоражили колониальные власти, и за пиратом могли начать охоту даже вдали от обычных мест его «промысла».

Здесь, на месте их первой и единственной стоянки перед последним переходом, леди Аделаида указала капитану точку на карте, к которой пролегал их дальнейший путь. Это оказался один из небольших коралловых островков, расположенный в нескольких милях от Чарлстона, столицы Южной Каролины. Робертс несколько раз бывал в этих местах и немало удивился: островишки были крохотные, и представить себе, что среди них можно спрятать большой клад, казалось невозможно. Тем не менее леди де Моле уверяла, что документ магистра указывает именно на это место.

Стоять в небольшой гавани предполагалось всего один день. Небольшой городишко, где эта гавань располагалась, жил сахарным тростником и ромом, население, кроме того, занималось рыболовством, а в единственной таверне каждый день резались в карты и неизменно дрались, так что чаще всего в концу пирушки появлялись двое солдат и тычками разгоняли особенно ретивых пьяниц.

Запрещая команде пить в море, Робертс не мог запретить ей предаваться любимому развлечению на берегу. Однако в этот раз он твердо приказал всем быть до заката на шхуне. Лишние проволочки ни к чему, да и английский военный флот базируется не так далеко — всего в одном переходе расположен порт Чарлстон, столица Южной Каролины.

Леди Аделаида впервые за много дней решила провести время в одиночестве и отправилась прогуляться пешком по гавани. Бартоломью, разумеется, не возражал — как он мог бы возразить ей. Но в душе ему стало не по себе. Почему? Да потому, что ему все эти дни казалось, что ей лучше всего, когда он рядом, равно, как и ему лучше всего, когда рядом она. И вдруг у нее возникло желание исчезнуть… Почему?

Пираты заметили раздражение своего капитана, но, разумеется, не могли понять его причины. Зато подивились тому, что Камышовый Кот появился на палубе и, как в былые времена, расположился в тени паруса, налаживая новые наконечники на свои стрелы. Кот в последнее время вел себя странно: прятался, почти не появляясь на виду, а на вопросы, что с ним творится, лишь угрюмо бурчал что-то про то, что индейцу не нравится, когда кругом только море и море. Не проведи он перед тем уже год на «Виолетте», его бы, наверное, поняли, но теперь удивлялись и от души подшучивали над беднягой.

Капитан тоже заметил странное поведение индейца, но приписал его потрясению, пережитому Котом на рифе, когда им обоим явилась загадочная русалка.

Бартоломью пошел на некоторый риск, не став сразу приказывать индейцу, чтобы тот помалкивал, если определит пол Френсиса Стронга. Он был уверен, что Камышовый Кот в случае чего скажет ему первому, а там уж он велит краснокожему держать язык за зубами. Но Кот, к его удивлению, ничего не сказал капитану, а от Аделаиды старался держаться подальше, как, впрочем, и от всей команды. Создавалось впечатление, что он чего-то или кого-то очень боится…

Между тем, леди Аделаида направилась не в таверну, где собралась большая часть команды «Виолетты», и не к причалу, где можно было поглазеть на рыбачьи лодки, возвращавшиеся с промысла, полные сверкающей, как драгоценные камни, рыбы, а в дальний конец городка, туда, где пыльная дорога сворачивала с набережной к плантации сахарного тростника. Здесь бухточка, приютившая морской городок, становилась мелкой, и у берега росли высокие камыши. Среди них девушка и отыскала рыбачью лодку, в которой сидел, пыхтя трубкой, старый рыбак с пышной, совершенно белой бородой.

— Вот и я! — Она с разбега прыгнула и оказалась в лодке, почти не заставив ее раскачиваться. — Привет, дядя Генри.

— А я уж опасался, что Робертс не приведет шхуну в эту гавань! — воскликнул старый штурман, радостно улыбнувшись.

— Если б он сам не запланировал эту стоянку, я бы убедила его ее сделать, — твердо сказала леди Вероника (среди многих имен, которыми она теперь пользовалась, настоящим было именно это). — Знаешь, за эти дни мы стали, можно сказать, друзьями. Где «Алмаз»?

— На рейде, в море, в двух милях отсюда. Мы решили не показываться раньше времени. Да ты и сама так приказывала, Рони. Придем в лагуну, как и договаривались.

— Не сомневаюсь. Но тебя что-то тревожит. Я не права?

Бэкли сердито запыхтел трубкой и нахмурился.

— Какой-то фрегат тащится за вами от самой Кубы, — сказал он. — Мы сперва думали, просто курс совпал, но нет — он маневрирует, как и вы. Большой, судя по всему, военный фрегат.

— Я видела его. — Леди Дредд тоже явно тревожила мысль об этом «сопровождении». — Поначалу думала, что это вы так неосторожно подошли к нам близко. Но Бартоломью дал мне свою подзорную трубу, и я поняла, что это другое судно. Считаешь, оно нас преследует?

— Хотел бы думать, что это не так. А ты уже зовешь Робертса запросто — Бартоломью?

— Да, — она ответила, как обычно, просто, не пытаясь недоговаривать. — Он нравится мне, дядя Генри. Странно, но нравится.

Старый моряк посмотрел на своего капитана и понял, что находит в Веронике немало перемен. Нет, она была прежняя, спокойная, немного резкая, уверенная. Но что-то появилось в ее взгляде, что-то, отчего ее лицо сделалось мягче, будто в нем проявились какие-то прежде не заметные черты.

— Я был бы только рад этому! — проговорил он. — Но только как же быть с тем письмом? С тем, что в нем написано про твоего отца и…

Она жестом остановила старика.

— Знаешь, дядя Генри, если это правда, то совсем не важно, нравится ли мне Бартоломью Робертс. В этом случае он умрет. Другое дело, что у меня появились основания сомневаться в этом.

— Ты полагаешь, что лорд Джонатан, или как его там, написал неправду?

— Полагаю, что лорд Джонатан здесь ни при чем. — Она хмурилась все сильнее, и старый моряк видел, что ее мучает сомнение. — В любом случае — через пару дней мы во всем разберемся. А теперь слушай приказ: пока не придем на место, пока все не кончится — глаз не спускайте с этого английского морячка, с этого Эдварда Глостера, который так услужливо привез мне письмо от графа.

Услыхав эти слова, Бэкли вынул трубку из зарослей своей бороды и сплюнул за борт с таким видом, какой бывает у рыбака, когда с его крючка срывается крупная рыба.

— Что? — Глаза Вероники сузились и сердито блеснули. — Он что, сбежал?

— Именно так. — Штурман отвел взгляд, чувствуя себя виноватым, хотя по-настоящему виноват был не он, а матросы «Черного алмаза», проспавшие английского гостя. — Еще там, в Сант-Яго, в тот вечер, когда ты отправилась на «Виолетту». Мы все ждали утра, чтобы сняться с якоря и плыть за вами. И вдруг обнаружили, что каюта офицера пуста. Взял и удрал, мерзавец!

— Ну, положим, он имел право уйти — он же не был нашим пленником. Однако его поведение многое объясняет. И тот сюрприз, что мы получили на Мартинике, появление этого странного фрегата. Хотелось бы, чтобы и письмо получило то же самое объяснение. Очень хотелось бы!

— Хотелось бы, чтоб Бартоломью Робертс не был виноват в гибели адмирала? — голос старого штурмана дрогнул.

— Да, дядя Генри. Я уже получила недавно один удар. Не хотелось бы получить и второй. Хотя что там говорить! Бартоломью понравился мне уже после того, как я получила письмо.

— Нет, — возразил старик. — Раньше. Еще тогда, когда ты в облике русалки помогала ему ловить жемчуг. Помнишь?

Она ответила улыбкой на улыбку, но ее глаза при этом оставались серьезны и печальны.

— Я ведь не говорила тебе, дядя Генри, о том, что рассказал мне тот пират, который хотел убить французского лейтенанта и чуть не ухлопал меня.

— И что же он рассказал?

— Он рассказал о том, от кого Тич Черная Борода узнал тогда, шесть лет назад, о плане моего отца. Я-то думала, что это Роберт, мой прежний жених. Но тот поклялся, что это не он — он только выдал Тичу корабли с богатым грузом и богатых пассажиров, за которых тот содрал выкуп с губернатора Чарлстона. Но, оказывается, у пиратов был в порту еще один шпион. Шпион, которого никто никогда бы в этом не заподозрил. Бедный слепой нищий, что сидел возле причала и просил подаяния. У него был поразительный слух! Он слышал и различал голоса на таком расстоянии, с которого, кажется, и выстрела не услышишь. Вот он-то и услыхал, о чем отец разговаривал со своими офицерами возле флагманского корабля. А так как корабли вышли в море не сразу, слепец успел сообщить дружкам Тича, что ждали в порту, и те поспешили упредить своего предводителя, а тот приготовил отцу ловушку.

Генри Бэкли слушал, не веря себе. Когда Вероника замолчала, он схватил ее за руку.

— Это?.. Рони! Не может быть!

— Может, дядя Генри, может. Слепца звали Витторио. Это он потом слег, заболев лихорадкой, в порту на Тортуге, куда перебрался из Чарлстона. Это там мы его подобрали и вылечили. И он ходил с нами на «Алмазе» целых два года, и его слух служил нам так же надежно, как когда-то Тичу. Он потому и стал служить мне, что не мог простить себе гибели адмирала Дредда.

— Но откуда же он?..

— Узнал, что я — Вероника Дредд? Мой голос он тоже слышал не раз — я часто бывала с отцом в порту и на корабле. Когда я бросила пиратство, мы оставили Витторио на Ямайке. Помнишь? Я купила ему дом и денег дала до конца жизни.

— Так вот почему после Мартиники мы зашли на Ямайку! — воскликнул почти с отчаянием старый штурман. — Мы там вовсе не Робертса искали. Ты нашла Витторио?

— Конечно. Он там и живет. В том доме, что я ему купила.

— Живет? Но я думал, ты…

Она посмотрела на старика с таким укором, что ему стало не по себе

— Знаешь, дядя Генри, я, конечно, дурной человек. Но слепого калеку убить было бы слишком даже для меня. Мне просто важно было услышать это от него самого. Пускай теперь живет с этим.

Оба некоторое время молчали. Со стороны гавани по-прежнему доносились крики рыбаков, разгружавших лодки, а на проходившей мимо камышовых зарослей дороге заскрипели телеги, груженные сахарным тростником. Время двигалось к полудню.

— Я пойду! — Вероника встала и так же легко, одним прыжком, вернулась из лодки на берег. — И мне очень важно, чтобы «Алмаз» вовремя пришел в лагуну.

— Придет, — твердо пообещал Генри Бэкли.

И, проводив девушку взглядом, вновь принялся набивать свою трубку.