Nova Ren Suma

17 & GONE

Девушки пропадают каждый день. Они выбираются из окон спален и проскальзывают в какие-то странные машины. Оставляют прощальные записки или же не имеют возможности сделать это. Пересекают границы. Ловят попутки, сидят, сжавшись, на переполненных задних сиденьях на чьих-то услужливых коленях. Сворачиваются в клубочки и принимают полусогнутое положение или же встают в полный рост с победными криками в автомобилях с откидывающимся верхом. Девушки строят планы уехать, но, бывает, уезжают, не имея такого намерения, и иногда люди путают одно с другим. Некоторые девушки брыкаются, и визжат, и выцарапывают глаза тем, кто не позволяет им остаться. И есть девушки, которые не добираются туда, куда едут. Они исчезают. Неизвестно, чем они кончают, никто не знает их историй. Девушки пропадают, и я единственная, кто видел их.

Я знаю их имена. Знаю, где их настигает конец — в месте, кажущемся столь же бесформенным и бездонным, как старый колодец в заброшенных владениях за пределами Холлоу-Милл-роуд, поглощающий городских собак.

Я хочу рассказать всем об этих девушках, о том, что происходит с ними, хочу предупредить, хочу, чтобы их начали искать. Я тоже буду искать их, если буду знать, что кто-нибудь да поверит мне.

Есть такие девушки, как Эбби, которые уехали в ночь. И девушки, подобные Шьянн, — они убегают от своих мучителей и продолжают бежать. Девушки, подобные Мэдисон, садятся в автобус, идущий в город, с номером телефона в кармане и сиянием звезд в глазах. Девушки вроде Элизабет садятся в чужие машины, даже если понимают, что делать этого нельзя. Таких девушек, как Трина, искать не будут, о них никогда не узнает полиция, потому что никто не станет заявлять о том, что они пропали.

Сегодня может пропасть еще одна девушка. Она натянет на лицо шарф, чтобы защититься от холода, и примется шарить в кармане ключи от машины, чтобы они были наготове, когда она подойдет к ней на тесной автостоянке. Быстро проходя мимо близлежащего ресторана, она заглянет в его яркие, сверкающие окна. А затем, когда она пропадет из поля зрения прохожих, ее схватят руки-тени, и она исчезнет с тротуара. От нее останется один-единственный след — шерстяной шарф в полоску, оброненный на черное ледяное пятно, его переедет мчащаяся машина, утащив за собой на колесах с зимней резиной, и тогда не останется и шарфа.

Я могу быть не права.

Скажите, что я не права.

Скажите, что не было никаких рук.

Потому что иногда я верю в то, что могу смотреть на какую-нибудь девушку — скажем, на девушку из читального зала, старающуюся продраться сквозь задание по тригонометрии и лихорадочно рисующую на полях каракули, потому что она ненавидит математику, а потом на секунду отворачиваюсь. А когда хочу снова обратить на нее свой взгляд, оказывается, на стуле, где она сидела, никого нет, а тригонометрическая задача растворилась в воздухе. И все дело в том, что я никогда больше не увижу эту девушку. Она пропала.

Мне кажется, что все проще некуда. Ни борьбы, ни возможности остановить время — в эту секунду она здесь, в следующую — ее нет. Так обстояло дело с Эбби — и с Шьянн, и с Мэдисон, с Элизабет, Триной и другими. И я не сомневаюсь, что так будет и со мной.

Ее имя Эбигейл Синклер, у нее темно-русые волосы, карие глаза, ей семнадцать лет, живет в Нью-Джерси, — но я зову ее Эбби. Я нашла ее на обочине дороги, в разгар зимы, спустя несколько месяцев после того, как она пропала.

История Эбби началась в сосновых борах, окружающих мой родной город. Вслед за летом пришла осень, жара спала, и никто ничего по-прежнему не знал о ней. Мир снов был совсем близко от земли, на уровне облаков, но их дымно-серые легкие словно скукожились от болезни, и никто не поднимал глаз, чтобы взглянуть вверх. Выпал снег, ощетинившиеся деревья дрожали на ветру, стараясь поделиться своими секретами, но никто не удосуживался выслушать их. Пока этого не сделала я.

Я была вынуждена остановиться. Мой старый фургон заставил меня сделать это: будто кто-то покопался в его моторе, в расчете на то, что он все равно дотянет по подъездной дорожке до главного отрезка пути, до того места, где перешептываются между собой сосны, и там заглохнет, и я застряну на середине, не добравшись до цели.

Я ездила по этой дороге практически каждый день: в школу и в «Шоп эн Сейв» — супермаркет на окраине Пайнклиффа, где расставляла товары на полках и работала на кассе по субботам и раза два на неделе днем. И, ничего не зная, проезжала то место, где старая автомагистраль встречается с шоссе 11, сотни раз. Не замечая ее там.

Увидела я ее через несколько минут после того, как заглох мотор моей машины — словно с крутой насыпи в нашем железнодорожном городе тем утром в середине декабря сошел туман.

Эбби Синклер. Там, на перекрестке. Нет, она не стояла, выставив вперед большой палец правой руки, ее волосы не трепал ветер, а голые коленки не были багровыми от холода — все началось не так. Впервые я увидела Эбби на фотографии: ее школьной фотографии, наклеенной на телефонный столб.

Когда загорелся зеленый свет и машины пришли в движение, я осталась стоять на месте. Я сделала это, потому что увидела висевшее через дорогу потрепанное непогодой объявление, на котором был запечатлен черно-белый образ Эбби — у нее надо лбом жирным шрифтом было напечатано всего два слова: ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК.

Помню, как сквозь пелену, что машины гудели и пытались объехать мой фургон, некоторые водители осыпали меня проклятьями, если им это удавалось. Помню, что не могла сдвинуться с места. Мотор фургона не заводился, а мое тело, руки и ноги были словно скованы. Зеленый свет сменился желтым — тот помигал-помигал, а потом зажегся красный. Я узнала об этом только потому, что увидела танцующие отблески светофора на руле, который крепко сжимала обеими руками, и мои костяшки — зеленые, затем желтые — снова становились красными.

Впереди меня, рядом с развилкой старой магистрали, кучка сосен вовсю сражалась со злым ледяным ветром. Деревья пригнулись к земле из-за падавшего много недель снега, но, не в силах оставаться неподвижными, качали стволами и ветками. Земля между ними и дорогой была белой и нетронутой, не замаранной ни единым следом. Посреди них стоял столб, а на нем, как на голой стене галереи, проступало лицо пропавшей девушки.

Я распахнула дверцу фургона, оставила ключи в замке зажигания, рюкзак на переднем сиденье и побежала к соснам. Какой-то грузовик резко затормозил; пронзительно засигналил. Машина чуть было не мазанула меня колесами, но я поменяла направление и успела увернуться от бампера. С трудом сообразила, что прямо позади меня остановилась желтая громадина — школьный автобус, на каком я ездила до того, как получила права и накопила на старый фургон, — но в тот самый момент я всеми силами стремилась к столбу.

Желая приблизиться к нему, я рванула по глубокому снегу. Объявление было старым. В последний раз девушку видели уже очень давно. Это была не первая копия ее фотографии, и с каждым новым отпечатком детали искажались все сильнее, так что лицо на выцветшем и заляпанном снегом листке можно было принять за чье угодно, за любую девушку.

Я хочу сказать, что она вполне могла не иметь ко мне никакого отношения. И у меня было полное право оставить ее в тот холодный день пригвожденной к столбу и никогда больше в жизни не вспоминать о ней.

Но при этом я почему-то чувствовала, что она не одна из многих незнакомых мне девушек. В голове что-то брезжило, казалось, я вот-вот ее узнаю, и потому даже не ощущала холода. Прежде подобное чувство было мне незнакомо. И я знала — мне предназначено найти ее.

Объявление содержало одни только факты. Ей было семнадцать. Мне исполнилось столько же неделю назад. Она пропала из какого-то летнего лагеря, о котором я никогда не слышала, хотя он находился поблизости, в районе Пайнклиффа, рядом с тем местом, что смотрело на холодный серый Гудзон с крутого холма, на котором расположен наш город. Летний поезд, идущий вдоль реки, останавливается здесь почти каждый час днем и проносится мимо ночью. Летний лагерь наверняка был где-то рядом.

Я сорвала страницу со столба, отодрав скотч, на котором она держалась и который был обернут вокруг столба несколько раз — чтобы не дать девушке упасть лицом в снег или же быть унесенной потоком выхлопных газов и пропасть в потоке машин, направляющихся к магистрали. Именно эта прозрачная лента уберегала объявление от полного уничтожения на протяжении нескольких месяцев, но благодаря ей было также практически невозможно сорвать его со столба.

Когда я снова пересекла перекресток — машины гудели еще сильнее — и добралась до своего фургона, то увидела, что Добрый Самаритянин (или же какой-то урод, маскирующийся под Доброго Самаритянина) остановился рядом со мной на обочине, чтобы предложить свою помощь. С двигателем машины было явно что-то не в порядке — возможно, пришел в негодность вентиляционный ремень, и струя серого дыма ударяла этому уроду в лицо, а потом поднималась вверх, и негодующее небо готовилось в ответ разразиться новым снегопадом. Потом приехал эвакуатор, оказавшийся слишком дорогим для меня, и я целый час просидела на грязном складном стуле в глубине гаража, потому что ждать на улице было слишком холодно. И только после того как мой фургон починили и я с опозданием поехала в школу, я смогла улучить момент, чтобы в одиночестве повнимательнее рассмотреть листок.

Я ничего не рассказала об этом Джеми, или Дине, или кому-либо еще. Не хотела никому рассказывать. Это было мое открытие, и я хотела оставить его при себе.

Сердце мое билось неровно — почти так оно бьется и сейчас. Словно дополнительный глухой удар вклинивался в обычный ритм, и я начинала думать, что в фургоне бьются два сердца.

Так оно и было — но поначалу я этого не знала. Все это произошло еще до того, как я поняла, что она едет вместе со мной.

Я припарковалась на стоянке для выпускников, хотя выпускницей не была, выключила мотор и сидела в фургоне с ним в руках. С объявлением. Его бумага была такой же холодной, как и мои пальцы, так что я ничего не чувствовала.

Я постаралась разгладить бумагу, пристроив ее на руль — ликвидировать, насколько это было возможно, разрывы и помятости на ее лице, чтобы изучить сведения о ней.

«Побег, возможна угроза для жизни» — так они обрисовали суть дела. И когда я прочитала о том, что она в опасности, в меня занозой вошел страх. Но теперь я знаю, что так пишут обо всех подростках, не достигших восемнадцати лет. Если в объявлении о вашем исчезновении не указано: «Побег, возможна угроза для жизни», то у вас точно проблемы. Но никто никогда не напишет: «Вероятно, с ней все в порядке, но мы должны удостовериться в этом в соответствии с законом». Так или иначе, но вы пребываете в опасности.

Эбби была в опасности. Я чувствовала это.

Я снова сосредоточилась на объявлении, стараясь запомнить место ее рождения, цвет волос, глаз, вес и рост. Я поняла, что она исчезла задолго до того, как об этом сообщили, и не знала почему. Я прочитала, что у нее проколот нос. Но там не было ни слова о ее привычке писать имя симпатичного ей мальчика на внутренней стороне локтя, а затем плевать на него и стирать до тех пор, пока рука не становилась чистой. Этой информации в объявлении не было, это она сама рассказала мне.

Я могла бы сложить объявление, убрать его в карман и войти в здание школы. И тогда все пошло бы иначе, но именно в тот момент я увидела свет.

В фургоне имелся прикуриватель, встроенный в приборную панель — кнопка рядом с магнитолой, на которую можно было нажать, чтобы она нагрелась. Какое-то время она светится оранжевым светом, а когда нагревается до предела, то выключается. Сама собой. Фургон был у меня вот уже два месяца, но прикуривателем я никогда не пользовалась.

Сейчас кнопка была вжата в панель. И к пламенно-оранжевому кольцу тянулась чья-то рука с сигаретой. Сигарета-фантом и рука-фантом, потому что в фургоне я была одна. Я была одна?

Я сказала себе, что, должно быть, нечаянно включила прикуриватель, когда парковалась. Или же его заело при починке машины. Он уже был включен, заверила я себя; включен все это время.

Я обвела взглядом безлюдную парковку — белое пространство рядом со школой. Все было тихо.

И в этот момент что-то мелькнуло снаружи, какое-то размытое пятно: казалось, кто-то бежал по территории школы. Кто-то в красном.

В висках у меня застучало, я закрыла глаза. Объявление выскользнуло у меня из рук и упало на пол. Перед глазами, туманя взгляд, появились звезды, слившиеся затем воедино. Я поняла, что это поблескивает циркониевое колечко в ее левой ноздре.

Открыв глаза, я увидела ее в зеркале заднего вида. Она была яркой и ослепляющей, как солнечное пятно, но потом мои глаза привыкли к ее сиянию, а может, жар ослаб настолько, что я могла ясно видеть.

Она села на второй ряд — на откидное место. Я за целую неделю не удосужилась убрать его, словно ожидала, что она присоединится ко мне. Сиденье располагалось сразу за моим, но я не стала оборачиваться. Могу объяснить это тем, что не хотела делать каких-либо неожиданных телодвижений, не хотела пугать ее, но по правде говоря, просто была не в состоянии сделать это. Мое тело совершенно меня не слушалось.

В зеркале заднего вида показались ее глаза. И поникшие плечи. Голые коленки прижаты к подбородку. На ногах пурпурные ссадины, словно она ползла по асфальтовой автостоянке, к моему черному фургону, лавируя между машинами.

Это была Эбигейл Синклер с объявления о пропавшей девушке. Я чувствовала ее запах — резкий и жженый, словно горел пучок волос.

Она выпрямила руки и опустила колени, и я увидела на ее майке название летнего лагеря, а также рисунок: женщина с лицом, закрытым вуалью, поднимается над тремя соснами, будто ее куда-то уносит. Одежда была грязной, и слово ВОЖАТАЯ можно было разобрать с трудом. Кроме того, на ней были шорты. Красные с белыми полосками по бокам. В тот день она выступала за команду лагеря в каких-то спортивных состязаниях — я узнала об этом позже.

Она позволила мне увидеть, в чем была в вечер своего исчезновения, но уже тогда я знала, что дело не в том, во что она одета. Совершенно неважно, в чем она уехала из лагеря — в этих или в других шортах, более длинных или не таких красных. Или в купальнике. Или в костюме медведя. В короткой юбке. В парандже.

Я так многого о ней не знала.

— Эбигейл? — спросила я, получилось, что шепотом.

И без какого-либо предупреждения мое зрение вдруг стало иным. Очень скоро я уже смотрела сквозь слои дыма, а потом сквозь еле заметную завесу на то, что она сама видела тем вечером, когда исчезла. Впрочем, это было скорее не видением, а знанием. Мне не надо было ни о чем спрашивать — я была твердо уверена в увиденном, как, например, в том, что у меня на руке пять пальцев.

А узнала я следующее.

Ей не нравилось, когда ее называли Эбигейл. И я больше не делала этого.

Она действительно уехала на велосипеде, хотя он был зеленым, а не синим, как сообщалось. Что я увидела — что́ она хотела, чтобы я увидела, — так это череду образов в зеркале заднего вида, любительский фильм, крутившийся в пустом кинотеатре для меня и только для меня.

Вот она едет в темноте на ярком зеленом велосипеде. Налетает порыв ветра, она распускает свои длинные волосы, и они буквально летят за ней. Велосипед ржавый и старый, она взяла его в лагере из-под навеса, где стоят велосипеды вожатых; дорога пустынна, машин на ней нет; это был приятный, благоуханный летний вечер.

Таковы последние кадры фильма. Она задержала на них свой взгляд, и я поступила так же, деля воспоминания об увиденном между нами, как нечто сладкое, слизываемое с одной ложки на двоих.

Я смотрела. Светоотражатель, укрепленный на заднем крыле велосипеда, становился виден все хуже по мере того, как она углублялась в темноту. Смотрела, как она работает педалями — сначала быстро, а затем медленнее, потому что начался спуск с холма. Смотрела, как, на секунду вскинув руки, она наслаждается скоростью и опасностью, а затем опускает их и продолжает свой путь. Я смотрела, как она едет.

А затем я потеряла ее из виду. Велосипед исчез, но на дороге все было спокойно. Я наклонилась вперед, чтобы разглядеть что-нибудь еще, но тут зеркало потемнело, и я услышала, что кто-то стучит в окно моего фургона.

Я поворачивала шею до тех пор, пока не оказалась лицом к лицу с незваным гостем.

Это был мистер Флорис, учитель биологии в девятом и десятом классах и тюремный надзиратель в своих темных мечтах и тайных фантазиях. Все знали, что в свободное время он любит прочесывать территорию школы, страстно выискивая, кого бы оставить после уроков. И хотя не было ничего удивительного в том, что он оказался на автостоянке в ожидании проспавших и прогуливающих учеников, все же, попавшись, я испытала шок. Я совсем забыла, где нахожусь.

Он постучал костяшками по стеклу, затем опустил красный шарф, которым обмотал лицо, чтобы не замерзнуть. Когда его рот оказался на свободе, я увидела, как потрескавшиеся губы выговаривают под усами: Вы. Немедленно откройте окно, юная леди!

Между нами было всего-навсего стекло, но я не слышала его. Не слышала ничего, кроме далекого шуршания по дороге двух велосипедных шин. Он снова заколотил в окно, и я наконец очнулась и опустила стекло со словами:

— Простите, мистер Флорис. Я вас не заметила.

Одновременно я посмотрела в зеркало заднего вида — мне нужно было знать, со мной ли она. Может, скрючилась в темноте позади водительского сиденья? Но мне помешало отражение бледной девушки, вновь протирающей глаза, что было плохо. На ее щеках виднелись сероватые потеки туши для ресниц, словно она укрылась у себя в фургоне, чтобы поплакать. Это было не так. Я не плакала уже много лет.

На голове у меня красовалась пухлая шерстяная шапка, которую моя подруга Дина стащила в молле, но она ей не подошла и потому стала моей. Шапка была низко надвинута на брови, и моих ушей не было видно. Не было видно и заднего сиденья, на котором все еще могла сидеть Эбби.

— Мисс Вудмен, — провозгласил мистер Флорис. — Вы в курсе, что уже начался третий урок и вы должны быть в классе? Выбирайтесь из машины и идите со мной, или же мне придется сделать в журнале соответствующую запись.

Со мной такого раньше не случалось. Ведь я еще не начала прогуливать уроки, и в моем «личном деле» не было записи о том, что я буду «жалеть о своем поведении всю оставшуюся жизнь». Я еще не разбилась на множество мелких осколков — в коем состоянии пребываю до сих пор.

Все равно я не вышла из фургона.

— Но… — сказала я и замолчала в ожидании.

Разве он не видит?

Я думала, он наконец-то заметит, что я не одна. Мистер Флорис стоял достаточно близко к машине, чтобы разглядеть откидное место и сидящую на нем девушку. Ну… девушку-призрак, прячущую лицо за волосами. Разве ее здесь не было — чумазой, с разбитыми коленками?

Я по-прежнему чувствовала ее запах. Чувствовала ее дыхание — мы с ней дышали одним и тем же воздухом, хотя умом я понимала, что это невозможно.

Но глаза мистера Флориса остановились совсем на другом — на прикуривателе, выскочившем из приборной доски с громким характерным хлопком.

— Вот оно, оказывается, как, Лорен. Выходи. Сейчас же. Я запишу тебя.

Он ничего не видел — был слеп к таким вещам. Он не видел ее. Спустя несколько секунд, открыв дверцу, он вытащил меня на ледяную дорогу. Я успела взглянуть на Эбби только раз, когда наклонилась, чтобы подобрать с пола объявление.

Я обратила внимание на то, что в ее длинных волосах запутались листья, сосновые иголки, и веточки, и кусочки смолы. Одна разбитая коленка кровоточила — кровь стекала по ноге до самых пальцев. На ней был только один шлепанец. Другой потерялся неведомо где.

Я знала, что она упала с велосипеда; я видела, как это случилось — в ночной темноте она не разглядела камень, попавший ей под колесо, и утратила равновесие. Но села она на велосипед снова или что-то остановило ее? Что или кого она встретила у подножия того холма?

Она ничего мне не сказала. Да и не могла сказать в его присутствии.

Я вышла из фургона, заперла дверцу и пошла за мистером Флорисом к зданию администрации, где меня должны были обязать в течение нескольких дней оставаться в школе после уроков. Но я оглянулась. Ничто теперь не могло удержать меня от того, чтобы оглядываться на нее.

Так меня в первый раз посетила Эбби, встретившаяся со своей судьбой неподалеку от летнего лагеря для девочек «Леди-оф-Пайнз». Теперь я знаю о ней намного больше.

Она Эбигейл Синклер из Орэндж-Терраса, штат Нью-Джерси. Но Эбигейл она только для бабушки с дедушкой и классного руководителя. Для всех остальных она Эбби.

Эбби с маленьким пирсингом в носу, он кажется сверкающей звездочкой, упавшей ей на лицо с неба; звездочкой, которая всегда с ней, куда бы она ни пошла, ночью или днем. Эбби, которая грызет ногти, но только на больших пальцах. Никогда не носит юбок. Боится клоунов и вовсе не шутит, когда признается в этом. Не расстраивается, если идет дождь. Она играла на флейте три месяца, а потом бросила это дело. Эбби — твердая троечница. Все еще девственница, если настаивать на строгом определении этого слова. Умеет отбивать чечетку. А свистеть, несмотря на все свои старания, так и не научилась. Эбби нравится Люк — а может, она даже любит его.

Эбби с темно-русыми волосами, карими глазами, 129 фунтов, пять футов и семь дюймов, на правом колене небольшой шрам — ударилась о ступеньку, когда ей было пять лет.

Эбби: 17 лет. Пропала, как сообщили, 2 сентября, но исчезла задолго до того, летом. И никто не отправился ее искать.

Пропала.

Не помню, как я прожила тот день, когда нашла Эбби.

В памяти у меня остались лишь смутные незначительные образы, затмившие вещи более существенные. Я помню приказ о наказании меня после уроков за то, что сбежала из школы и курила на автостоянке — лист бумаги, надорванный с одного края, будто кто-то умудрился вцепиться в мой приговор зубами, — но не помню самого наказания. Не помню, что происходило на уроках, что я учила, если вообще учила. Не помню обед с Диной, запамятовала, какую еду ставила на поднос, а затем отправляла в рот. Какие планы она строила на празднование своего восемнадцатилетия — только о нем она могла думать и говорить, хотя до него оставалось еще немало недель. Не помню, о чем мы еще разговаривали.

В какой-то момент у моего шкафчика в школе возник Джеми Росси, мой бойфренд, спрашивающий, что случилось, почему я опоздала. Я помню об этом потому, что тогда впервые что-то утаила от него.

— С мотором неполадки, — услышала я свой голос. — И все дела. — Я не стала рассказывать о девушке, примотанной скотчем к телефонному столбу. О девушке, прячущейся в глубине моего фургона. Ведь еще существовала вероятность того, что я все это выдумала. Что я выдумала ее.

Помню стоп-кадр с Джеми. Капюшон толстовки надет на голову, из-под него на лоб выбиваются темные кудри — ему снова нужно подстричься, как практически и всегда. План становится крупнее. Глаза у него закрыты, и я снова удивляюсь тому, какие длинные у него ресницы. И вот его губы готовы встретиться с моими. Вижу щетину, но только на подбородке, потому что он не может отрастить полноценную бороду, хотя мечтает об этом. Не знаю, о чем он думает — и верит ли мне — потому что его глаза закрыты. Впрочем, с Джеми никогда ничего не угадаешь. Он парень и привык все держать в себе.

Затем лицо Джеми уплывает прочь. Я, должно быть, ответила на его поцелуй. А может, нас застукал кто-то из учителей и нам пришлось остановиться. Но ничего такого я не помню.

Я будто оказалась за пределами себя самой — стояла рядом с магистралью, ведущей в Пайнклиффскую центральную школу, и в то же самое время какая-то моя тень делала уроки, целовала бойфренда, отзывалась на мое имя.

Я не могла избавиться от мыслей об Эбби.

Во время перемены я порыскала в интернете с одного из библиотечных компьютеров и нашла сведения об Эбигейл Синклер из Нью-Джерси в базе данных о пропавших людях. Объявление на телефонном столбе, конечно, устарело на несколько месяцев, но ее по-прежнему не было дома. Ей по-прежнему было семнадцать. Она по-прежнему считалась пропавшей.

В интернете была также посвященная ей страничка, созданная, должно быть, ее родственниками и друзьями, где каждый желающий мог написать что-либо:

Я просматривала все эти адресованные Эбби письма от людей, большинство из которых она никогда не видела, письма, которые она, как я понимала, не читала, и внезапно почувствовала: у меня за спиной кто-то стоит и пытается улучить момент, чтобы обратиться ко мне.

Повернувшись на стуле, я заметила, что взгляд какой-то девушки оторвался от экрана моего компьютера и обратился на меня. Сначала я не поняла, кто она, но вглядевшись в ее лицо, узнала девятиклассницу, которую уже пару раз видела в школе. Я была твердо уверена в том, что она дышит и, вне всякого сомнения, жива. Эта девушка не пропадала; она стояла передо мной. И я хотела от нее лишь одного — чтобы она ушла.

— Привет, Лорен, — сказала она, — а мы видели тебя утром. Ты… э… в порядке?

— Вы меня видели? Где? — Меня обеспокоила мысль о том, что за мной наблюдали, когда я сидела в фургоне.

— До школы. Ты перебегала дорогу. На тебя чуть не налетел наш автобус! Мы все тебя видели и кричали тебе в окно. — Она помолчала. — Ты слышала нас?

Я отрицательно помотала головой. Она словно повернула время вспять, и меня пронзил холод — я будто снова оказалась на ветреной магистрали под заснеженными соснами. Я задрожала.

— Мы все закричали: «Эй, что происходит? Почему мы остановились?», а водитель нам: «Э, да там на дороге девушка». А я: «Я ее знаю, это Лорен Вудмен! Из нашей школы!» Ну мы же обычно ездили с тобой в одном автобусе, и…

— У меня сломался фургон, — сказала я, чтобы заткнуть ее. Я уже покинула страничку Эбби и вошла в каталог библиотеки. Но объявление — грязное помятое объявление с лицом Эбби — лежало у меня на коленях под столом, и приподняв ноги, я взяла его и свернула в плотную трубочку.

— Да, но ты бежала через дорогу. Мы тебя видели…

Это была миниатюрная девушка со смуглой, теплой на вид кожей и темными волосами, и она казалась вполне безобидной и искренне сочувствующей, но я больше не могла ее слушать. Мое внимание привлекло какое-то движение за окном: не неожиданный снегопад, но красная вспышка. Рука без перчатки, оставляющая на стекле грязные следы.

Эбби покинула мой фургон и подошла к школе, но не смогла войти внутрь. На ней летняя одежда, хотя все вокруг засыпано декабрьским снегом. Лицо грязное, в длинных волосах запутались ягоды ежевики, веточки, листья и другой непонятный мусор, слегка мерцающий через стекло. Затравленный взгляд свидетельствует о том, что она видит что-то, чего не вижу я, что-то нехорошее.

Рука, протянутая к стеклу, выставленная вперед ладонь, пять пальцев врастопырку предупредили меня о многом: я ничего не должна рассказывать о ней, если меня спросят, — ни этой девятикласснице, никому. Поняла я также, что она чего-то хотела от меня, чего-то необходимого ей, и дать ей это могла только я.

Помогите. Эбби Синклер нуждается в помощи.

— Куда ты смотришь? — спросила девушка. Она проследила за моим взглядом и сказала: «О…», и мое сердце ухнуло вниз, мне захотелось загородить окно своим телом. Но тут она добавила: — Какой ужас. Окно придется мыть, оно такое грязное. — Она снова посмотрела на меня и пожала плечами.

Она не могла видеть Эбби, но видела то, что оставалось после нее: отпечаток руки, но не саму руку.

Той ночью мне приснился сон.

Во сне был дом, создающий впечатление некоего реального места. Узкое строение из кирпича. Пустое. Четыре его этажа исчезают в туманном небе, где притаилось множество теней. Сломанные металлические ворота. Скрипучие, готовые обрушиться под ногами ступеньки, ведущие к темной парадной двери.

Сон начинался с того, что я стою на улице, но я знаю, что подобной улицы во всамделишном мире не существует. Она не является частью города, большого или маленького. Тротуар начинается и кончается в словно слегка колючей темноте. Все, что я могу сделать, — это войти в дом. И я вхожу в него. Хотя окна заколочены досками и дом обволакивает покров тишины, выползающей из щелей и выбоин в кирпичных стенах, и меня от этого подташнивает, я поднимаю руку, чтобы попробовать позвонить. Звонок весь проржавел и сгнил, и когда я нажимаю на кнопку, палец проваливается во что-то мягкое и влажное, словно в открытую мокрую рану.

Отдергиваю руку и пытаюсь толкнуть дверь. Она поддается. Несколько шагов вперед, и я оказываюсь в полной темноте. Я не осознаю, что стою в холле под свисающим с потолка скелетом некогда роскошной люстры. Я не знаю, что надо мной, или рядом со мной, или же у меня под ногами.

Но чувствую какой-то запах: сильный запах дыма. От него у меня першит в горле, глаза слезятся. Не могу понять, откуда он доносится — от чего-то поблизости или вдалеке. Он просто присутствует в воздухе, будто горячее дыхание.

Мне следовало бы испугаться, убежать, даже если придется кончить жизнь на мостовой рядом. Но я стою, замерев на месте. Вокруг темно, так темно, что я не вижу собственной поднесенной к лицу руки; и так тихо, что кажется, кто-то прячется среди теней, следящих за каждым моим шагом. Я чувствую, что должна остаться.

Скоро я изучу этот дом во сне так же хорошо, как дом, в котором живу со своей мамой, — небольшой флигелек, который мы снимаем у Берков, живущих по другую сторону изгороди, — со всеми его необязательными шкафами и набитыми комодами, скрипучими ступеньками и плохо закрывающимися дверьми. Но в ту ночь, мою первую ночь в нем, я не могу знать, что найду там. Или кого.

Дым становится гуще, мои легкие наполняет тяжелый горячий воздух, и я начинаю думать, что мне грозит опасность. Что я могу умереть. Но на самом-то деле — нет. Это был не такой сон.

Скоро я начинаю понимать, что сон не об умирании — он о жизни. Вечной жизни. Дом — это место, где вас могут помнить, даже навещать. Он станет вашим, когда вы потеряете свой. Если вы убежите. Если направите велосипед не по той темной дороге.

Тут в конечном счете оказываются все девушки.

Я приду сюда в другие вечера и замечу узоры на обоях во всех комнатах. Прорехи в обоях, почерневшие впадины там, где гниль изничтожила стены. Увижу колючий, ползучий, удушающий плющ.

Я узнаю расположение комнат, даже тех, что наверху, поскольку однажды наберусь мужества взойти по лестнице, не страшась того, что ступеньки обратятся в пыль под весом моего тела. Но все это произойдет позже.

А тогда все было впервые. Мне впервые приснился этот сон — после того, как я нашла объявление с лицом пропавшей — и искала я в доме именно Эбби.

Я чувствовала ее присутствие — тихое испуганное присутствие где-то в провалах темноты. Запах был таким же, как в фургоне. Но сильнее, ближе. Она пошевелилась, и доски пола заскрипели; так я узнала, что здесь у нее есть вес, а значит, и тело. Есть вещественность. Здесь она реальна.

Я сделала шаг по направлению к тому месту, откуда раздавался шум.

— Эбби? Это ты? — Я говорила с трудом, но меня можно было услышать.

Я различила очертания фигуры у окна в соседней комнате. Стоя на тротуаре, я не могла видеть, что здесь есть занавески, но изнутри разглядела длинные темные паруса задернутых портьер. Почему-то в этой комнате свет был чуть ярче. Блестящая материя штор, казалось, сопротивлялась темноте, в ее складках можно было прятаться или кого-нибудь спрятать, грязная бахрома лежала на полу.

Она стояла ко мне спиной.

В ее волосах уже не было листьев и веточек. По крайней мере, я их не видела. Ее наполовину скрывали портьеры, и потому я не могла сказать наверняка. Казалось, я ее знаю, непонятно почему.

Я попыталась пробраться к ней сквозь дым, потому что у меня были вопросы. Вопросы вроде: что это за место и что горит? Действительно ли она Эбби Синклер с объявления? Я ее вижу, и это значит — что она мертва или, напротив, еще жива? Найду ли я ее?

Но это был сон. А ноги в снах не двигаются так, как им положено в реальности, и язык не смог выговорить слова, скопившиеся у меня в голове. У меня получилось лишь:

— Эбби?

Фигура у окна не обернулась и ничего не ответила. И я поняла, что ответов в этом горелом доме нет. Они там, снаружи, где-то рядом с Пайнклиффом, городом, где я живу. От меня ждут, чтобы я вышла отсюда и нашла их. И окутанная дымом девушка не в силах помочь мне в этом.

Для этого нужно проснуться.

Он был там, в конце уже знакомой мне дороги. Чтобы найти его, нужно было на развилке свернуть направо, а не налево. От нее изгибы дороги уходили далеко в сосны, и вход, который я искала, находился за слепым поворотом, отмеченным группкой белых елей и синим знаком. Знак был почти весь засыпан свежевыпавшим снегом, так что слов было не разобрать, а лишь разглядеть часть фигуры поднявшейся в темнеющее небо женщины — она воздела руки к небу, чтобы поймать падающие снежинки. У нее на голове была голубая накидка, как у Девы Марии, а лица не было, как у привидения. Позади нее возвышались запертые ворота высотой с деревья.

Это был летний лагерь для девочек «Леди-оф-Пайнз»: место, куда отправляют своих дочерей жители нескольких близлежащих городов и их пригородов. Территория лагеря располагалась в низине, полной комаров, сосен и дубов, росших по краю холодного озера. Гребень горы скрывал от взгляда то, что было с другой стороны, за лагерем, и девочки — и их родители — не имели ни малейшего представления о находящемся там, всего в нескольких милях от них, строении. Вся эта природа, на лоне которой они проводили лето, была гораздо ближе, чем они могли себе представить, к одной из государственных, наиболее строго охраняемых мужских тюрем, в которой содержалось, как я выяснила, более тысячи опасных преступников, в том числе убийц, насильников и растлителей детей.

Согласно объявлению о пропавших людях, этот летний лагерь был последним местом, где видели Эбби Синклер. Здесь, за этими воротами и деревьями.

Я остановилась и выключила двигатель, но следующая за мной машина Джеми продолжала ехать. Сейчас ему пришлось, дав задний ход, приткнуться к сугробу. Снегоуборочных машин не было здесь со времени последнего снегопада, и потому припарковаться иначе было трудно. Проехав еще немного, он опустил стекло и позвал меня:

— Что случилось? Почему ты остановилась?

— Все в порядке, — ответила я. — Вылезай из машины и иди сюда.

Я уже выбиралась из фургона и проверяла фонарик. Зимой ночь наступает раньше, особенно здесь, где горы загораживают солнце. Я знала, что всего лишь через несколько минут вокруг нас сгустится тьма, и не была уверена, работает ли электричество на территории закрытого на зиму лагеря. Без фонарика мы ничего не сможем сделать.

Фонарик замигал, и я постучала им по своему бедру. Свет. Я помахала Джеми, не оставляя попыток выудить его из машины.

— У тебя снова заглох двигатель? — крикнул он.

Я отрицательно покачала головой. Он не знал, почему мы здесь. Я не озаботилась тем, чтобы сказать ему, что место, куда он сопровождает меня, не является рестораном, хотя и умудрилась намекнуть на это. Сквозь ворота была видна расчищенная дорога, ведущая, очевидно, на основную территорию лагеря, где Эбби провела несколько летних недель перед своим исчезновением. И нас от нее отделял лишь забор из рабицы.

Джеми бросил на меня взгляд, значение которого я не поняла, но все же заглушил мотор, натянул на голову капюшон и вышел на холод.

Я направила фонарик на калитку и высветила висячий замок на толстой цепи.

— Ты можешь справиться с этим, — спросила я, — чтобы нам не пришлось лезть через забор? — И посветила на верхний край забора, по которому шла железная проволока, слегка поблескивающая в сгущающихся сумерках.

— Хочешь сказать, что наряжаться было ни к чему? — Джеми вытащил из-под пальто воротник рубашки — хорошей серой рубашки на пуговицах, которую он, возможно, даже погладил в расчете на приятное времяпрепровождение. Но, должна признать, он вовсе не разозлился.

Мы с Джеми провели вместе это лето (то самое лето, когда Эбби в нескольких милях от нас оборонялась от комаров, управляла каноэ и без конца разучивала песни для костра). Все произошло очень быстро — у нас с Джеми.

До того, как я обнаружила Эбби, а вскорости и остальных — до того, как основательная часть меня резко изменилась, обнаружив себя во мне, словно айсберг поднялся над ледяной водой, чтобы продемонстрировать свои истинные чудовищные размеры, — я была всего лишь девушкой, на которую запал Джеми. Это произошло не так уж и давно, но теперь мы с прежней Лорен были совершенно разными людьми.

Мы с Джеми тоже были разными, и я всегда буду помнить обо всем хорошем, что есть в нем. Скажем, о том, как он бесстрашен, когда дело доходит до штурма высоты или же преодоления других преград; однажды я заперлась у себя, и он поднялся по стене моего дома, чтобы добраться до открытого окна, для чего ему пришлось балансировать на хлипкой решетке высоко над задним двором, удерживаясь на ней лишь кончиками пальцев. О том, что он делает что-то вместе со мной только потому, что я прошу его об этом. И ему неважно, зачем все это нужно.

Точно так же обстояло дело и сейчас. Среди снегов. Он приподнял замок, чтобы изучить его. Пар, валивший у него изо рта, повис между нами, словно хотел добраться до меня, но я была вне пределов досягаемости. Пока что.

Я смотрела, как снег падает ему на волосы, на непокорные кудри, торчащие из-под капюшона, и мне хотелось рассказать ему об Эбби. Но Джеми не верит в привидения. И разве можно объяснить разумному, рациональному человеку, что тебе довелось повидаться с одним из них? Что ты как-то связана с девушкой, чье лицо увидела на объявлении о пропаже? Девушкой, которая исчезла прямо здесь? Что она — ты в этом уверена — взывает к тебе, желая сообщить что-то очень важное, вот только ты не разбираешь ее послания?

Думаю, я взяла его с собой, чтобы каким-то непонятным мне самой образом объяснить ему все это — но имеет ли значение, какие мысли копошились у меня в голове, пока мы бок о бок стояли у запертой калитки лагеря? Он не понимал меня, поскольку я ничего не объясняла.

«ВХОД ЗАПРЕЩЕН» — такие знаки висели на заборе над нашими головами, они светились в темноте почти радиоактивным светом. Снег запорошил плечи зеленой армейской куртки Джеми, купленной на барахолке. Она была сшита на человека гораздо крупнее его, но он все равно носил ее, потому что это был мой подарок. Он очень долго молчал; я думала, он сдался и теперь предложит пойти в ресторан. Но тут его лицо просветлело.

— Значит, так, я не могу справиться с замком, — сказал он с легкой улыбкой. — Зато с цепью все проще. — И одним сильным рывком он разорвал ее. Замок упал в снег.

Джеми пытался встретиться со мной взглядом, а я хотела избежать этого.

— Кстати, что это за место? — поинтересовался он.

— Летний лагерь для девочек, — ответила я, толкая калитку в сугроб. — На зиму его закрывают, но мне хочется осмотреться тут.

Я не дала ему возможности спросить, а зачем мне это нужно, и потянула за собой на территорию лагеря, покинутого всеми на зиму, хотя, как казалось тем вечером, его покинули много лет тому назад, еще до того, как мы с мамой перебрались в эти края, даже до того, как я родилась.

Мы с Джеми шли по, как я считала, главной дорожке. Он взял меня за руку. Не знаю, какого мнения он был о моих планах. Все началось именно тогда — моя потребность соблюдать дистанцию. Я чувствовала, как сомнения пробираются мне под кожу там, где он касается ее. Чувствовала холодный пот на его ладони и что-то липкое: наверное, он запачкал руки смазкой для замка, когда разбирался с ним. От него исходила немного раздражающая уверенность в себе. И мне было необходимо вытеснить из головы мысли о нем.

Мы миновали сарай и белое строение с надписью «АДМИНИСТРАТИВНЫЙ КОРПУС», вырезанной поверх деревянной двери. Шли мы медленно, молча, я то и дело высвечивала фонариком что-то, казавшееся интересным. Дорожки углубились в сосны, и по разной толщине снега можно было судить о том, где они начинались, но не о том, куда вели. Тишина, нарушаемая нашими шагами по только что выпавшему снегу, становилась все более обволакивающей.

Неожиданно Джеми спросил:

— Ты вроде говорила, что это место закрыто.

Оказалось, он увидел следы ног, или скорее какие-то вмятины, припорошенные выпавшим днем снегом. Небольшое приземистое строение, сложенное из шлакоблоков, находилось слева от нас, а справа был огороженный участок квадратной формы, знак рядом с которым информировал о том, что здесь расположена компостная куча. Но сейчас все намертво замерзло и было занесено снегом.

— Наверное, какая-нибудь зверушка, — сказала я, но не успели эти слова слететь с моих губ, как послышалось тихое шуршание, быстрое и удаляющееся, словно кто-то пустился в паническое бегство. А потом мы кого-то увидели. Маленькое толстенькое создание выкатилось из почти охваченного темнотой леса, перекатилось через упавшую ветку, добралось до компостной кучи и уставилось на нас двумя желтыми глазками, будто ожидая подходящего момента, чтобы дать деру.

— Это… — запнулась я. — О нет. Это же скунс.

— Лиса, — возразил Джеми. — Я так думаю. — Мы медленно отступили назад, отдаляясь друг от друга и от зверька.

Эта встреча в пустынном лагере могла бы оказаться единственной за весь вечер, если бы не поднялся ветер и не дал мне знать, что она близко.

— Чувствуешь запах? — спросила я. — Словно что-то где-то горит? — Запах доносился непонятно откуда. Слабый и далекий, он тем не менее напомнил мне о моем сне. О ней. О моей уверенности в том, что они имеют отношение друг к другу.

— Нет… — начал он, но я не дала ему возможности договорить, потому что пошла вперед быстрее, с определенной целью: дымовая завеса между моим миром и миром Эбби стала достаточно тонкой, и у меня появилась возможность преодолеть ее.

И в какой-то момент я выпустила руку Джеми из своей руки.

Она была здесь.

Эбби Синклер ходила по этой самой тропинке, я чувствовала это. Перед своим исчезновением она провела в этом месте несколько летних недель. Поднимала флаг на этом шесте и выгребала из карманов мелочь, чтобы купить леденцы в этом буфете.

Чем дальше мы шли, тем яснее становилась мне ее жизнь в лагере. Я впитывала в себя то, что она видела, что чувствовала, чем дышала. Я понимала, как-то абстрактно, что Джеми идет за мной, но не оглядывалась на него и ничего не объясняла.

Я ощущала, каким душным был воздух в летних домиках — из-за москитных сеток. У меня на коже появилась испарина — влажность, донимавшая жителей долины летом, проникала сквозь одежду. Я продолжала прислушиваться к шуму деревьев, помня о том, как из темноты на меня набросилось эхо. Несколько всплесков на поверхности озера; стук вилок по тарелкам в столовой; звук, с каким в самое сердце жертвы была нанесена рана пущенной из лука стрелой.

Мы продолжали идти. Казалось, мы оба молчим, но Джеми вполне мог что-то говорить, хотя я его не слышала и не отвечала.

Мы нашли столовую, и Клуб искусств и ремесел, и спортивное поле. Видели место, где жгли костры. Там был большой круг из камней, и я представила, как девочки собирались здесь в теплые вечера — здесь, на открытом месте, где сосны расступаются и над головой появляется распростертое по небу покрывало из звезд.

Ничего в данный момент не горело, и запах, который, как мне показалось, я уловила в лесу, улетучился. Я смахнула с камня снег, села и стала смотреть вверх. Ночь уже наступила, и на небе показались звезды. Неровный горный хребет вдали был виден нечетко, слегка мерцал и совсем не походил на горы. Я постаралась взглянуть на все это глазами Эбби. Она была не здешняя. Не привыкшая к этим местам. Может, наше небо казалось ей не таким, каким она видела его там, откуда была родом. Тут — вдали от магазинов и уличного света — было намного темнее. А в темноте, в отсутствие дорожного движения и соседей, может случиться практически все что угодно.

Джеми прочистил горло. Он был совсем рядом со мной, а я забыла об этом. Опять.

— Что мы… мы что-то ищем? — спросил он.

Он занимал себя тем, что бросал камешки. Иногда камешек попадал в дерево — и я чувствовала звук их соприкосновения, или же ударялся о переплетения веток, но чаще всего просто улетал в небо.

Я встала. Она хотела, чтобы я продолжала все осматривать.

— Мы исследуем это место, — сказала я Джеми. — Просто смотрим, что здесь есть.

— Эй, Лорен, иди ко мне! — Он пытался схватить меня то за руку, то за бедро, то за другую часть тела, чтобы притянуть к себе. Но в темноте все время промахивался, и я проскользнула мимо него, отошла от костровой ямы и направилась к холму. Холм шел вниз, благодаря чему скорость моего передвижения увеличилась, и я побежала.

Я бежала по дорожкам между спящими домиками, пытаясь высмотреть что-нибудь сквозь занавешенные окна, и увидела москитные сетки и накомарники, которые вряд ли могли служить препятствиями для насекомых. Ступеньки, ведущие к дверям домиков, были основательно занесены снегом. Но я нашла следы и других животных — оленей и енотов, птиц — и следы более крупные, они, должно быть, принадлежали сове, большей частью прячущейся на деревьях. Никто из людей, казалось, не бывал здесь зимой — до меня.

В лагере было всего пять спальных домиков. Мне пришлось три раза подбираться к ним с фонариком, чтобы найти нужный.

Домик № 3. Домик Эбби.

Но поначалу я этого не знала.

На зиму мебель оставляли в домиках. С матрасов на кроватях были сняты простыни, желтые комковатые подушки ждали нового летнего заезда девочек.

Именно Джеми помог мне узнать, на какой кровати спала Эбигейл. Он вошел вслед за мной в домик и сказал:

— Эй, посмотри на стены.

Именно так я обнаружила, что девочки из «Леди-оф-Пайнз» любили вырезать свои имена или инициалы и даты пребывания в лагере на стенах из грубо отесанных бревен над кроватями, стоявшими вдоль стен в два длинных ряда. И за много лет подобных надписей накопилось столько, что получилась летопись вроде тех, что пишут заключенные на стенах камер.

Я обошла домик в надежде обнаружить наиболее поздние записи.

У меня было предчувствие, что я найду ее, и я нашла. Эбби не просто вырезала свое имя на деревянной стене у кровати, на которой спала, не позаботившись о том, чтобы указать год, который провела здесь, как это сделали другие девочки. Надпись, выведенная ею, оказалась зацепкой:

Джеми, опередив меня, сказал:

— Странно. Помнишь этого Люка из нашей школы? Да он просто козел.

Я знала, кого он имеет в виду — парня, который окончил школу год или два тому назад. Он играл в каких-то командах или же просто тусовался с ребятами-спортсменами, точно не помню.

— А может, нет… — И, не успев договорить фразы, я уже точно знала: это действительно тот самый Люк. Это его имя стояло рядом с именем Эбби. Навсегда.

Не думаю, что Джеми заметил, что я задержалась у ее кровати дольше, чем у других, как мой палец прошелся по неровным очертаниям сердечка, которое Эбби вырезала на мягкой занозистой древесине на том самом месте, рядом с которым оказывалась ее голова, когда она спала. Он понятия не имел, что я пыталась представить, как она вырезала его и чем. Пыталась воссоздать воспоминания, которые не были моими, как бы мне того ни хотелось.

Я услышала, как на другом конце домика он бормочет что-то себе под нос — нет, ему, должно быть, кто-то позвонил, и он разговаривал по телефону. Он повернулся ко мне спиной и говорил тихо, словно не хотел, чтобы я знала, кто является его собеседником.

Нас никто не видел, и именно тогда началось это.

Я встала. И пошла на негнущихся ногах в глубь домика, где стояли несколько пустых шкафчиков и имелась темная душевая. Я продолжала идти к ней. И больше не слышала, как Джеми разговаривает по телефону. Уши уловили нечто другое: ритмичное шлеп-шлеп-шлеп, звучавшее где-то на уровне пола. Я остановилась, озадаченная. Шлепанье прекратилось. Я снова пошла, и снова что-то тихонько зашлепало.

Звук исходил от моих собственных ног — легкий звук шагов по выложенному плиткой полу душевой. Я легко представила, что вместо грубых ботинок в стиле «милитари» на мне легкие летние шлепанцы. Примерно такие я видела на ногах у Эбби, когда она сидела в моем фургоне.

Стоя в душевой, я почувствовала, что мне больше не холодно. Более того, здесь было душно, и захотелось расстегнуть все пуговицы на шерстяном пальто, чтобы вдохнуть полной грудью. Я распахнула пальто. Стянула с шеи толстый шарф и позволила ему упасть.

В душевой оказалось всего одно окно, очень маленькое, в него можно было просунуть только руку, но я подошла к нему и открыла пошире, чтобы впустить воздух. Из окошка был виден лес за домиком, но не покрытые снегом ветви, не обремененные им сосны, не белое поблескивающее в зимней темноте снежное одеяло. Вопреки моим ожиданиям, то, что я увидела, было зеленым.

Невозможной зеленью лета.

Я быстро отвернулась, сползла по облицованной плиткой стене — спина ощутила теплую влагу — и села на полу душевой рядом со сливом.

— Я пришла, — сказала я громко, давая словам возможность отразиться эхом от стен и долететь до того, кто слушает меня.

Я почувствовала дыхание Эбби совсем рядом, словно она прислонилась к стене рядом со мной и ее голое, искусанное насекомыми плечо оказалось в нескольких миллиметрах от моего.

И мне открылась ее история, истинная и будоражащая.

Тем летом, что она была здесь, Эбби спала в этой кровати в третьем домике, где я увидела ее имя и имя Люка. Ее койка была придвинута к самой дальней стене и стояла под последним в ряду окном. Спала она, свернувшись клубочком. Подушка в пластиковом мешке, все еще лежащая на кровати, была той подушкой, которую она зажимала между коленями.

Я узнавала все больше и больше. Например, что, когда Эбби в конце июля покинула лагерь, ни одна новенькая девушка не заняла ее кровати. Хотя в третьем домике после исчезновения Эбби не стало вожатой, им пришлось смириться с этим — было слишком поздно брать кого-то на ее место. Девочкам в лагере просто сказали, что она уехала. Главная вожатая третьего домика забрала аккуратно сложенные вещи Эбби из шкафчика и упаковала в цветастый чемодан, хранившийся у нее под кроватью, чтобы вернуть семье, которая, казалось, совсем не удивилась тому, что девушка убежала. Никто из вожатых не счел нужным поведать детям, что она убежала в ночи в одной только спортивной одежде. Не оставив записки, объясняющей, почему она это сделала.

Но девочки из третьего домика все равно подозревали о чем-то ином. Они старались не произносить ее имени и держались подальше от вещей, к которым она прикасалась. Никто не воспользовался освободившимся шкафчиком или «тропическим» шампунем, который она оставила в душевой. Кровать Эбби стояла в самом лучшем месте в домике — более уединенном, чем места посередине, но никто не захотел спать на ней, словно она было проклята.

Я поняла, что встала и пошла, только услышав тихое шлепанье собственных ног по полу.

Кровать была точно такой же, какой я оставила ее, но на заплесневелой подушке внутри пластикового пакета я увидела то, чего прежде не заметила. Я вытянула руку и расстегнула «молнию» на пакете. Мои пальцы забрали это с покрытой пятнами подушки и вытащили наружу. Она висела передо мной.

Одна-единственная прядь волос.

С головы Эбби.

Я знала это, как знала и другие вещи. Волосы никак не могли быть моими — они были темно-русыми и курчавыми. Мои же волосы покрашены в черный цвет, и они безнадежно прямые.

Что-то заставило меня понюхать их, какое-то брезгливое любопытство. Я знала, чем они пахнут, прежде чем успела поднести к носу, — это был чуть слышный, но едкий запах дыма, словно прядь подержали над зажигалкой, а потом подожгли. Все имеющее отношение к Эбби, казалось, пахло точно так же.

Я покинула домик и вернулась на основную территорию лагеря, чувствуя горячие лучи солнца у себя на плечах. Собрала свои волосы и завязала их в узел. Небо было ярко-голубым, с пушистыми, плывущими куда-то облаками. С расположенного поблизости озера доносился девчачий визг и плеск воды.

Ее следы можно было обнаружить повсюду. Эбби писала в этом лесу. Топтала цветы. Вот здесь она остановилась и яростно почесала то место, куда укусил комар. И на месте укуса выступила кровь.

Тот участок леса, где она впервые увидела Люка, был скрыт от глаз соснами, но я нашла его, потому что ветви тут оказались реже, а земля уходила вниз, и у меня создалось впечатление, будто я уже видела все это на какой-то картинке. Или, скорее, ее память больше не принадлежала только ей. Теперь это была и моя память.

Он ехал на мотоцикле, рев которого раздавался среди деревьев и походил на звуки бензопилы, и потому казалось, будто в лесу идет сражение. Никто из девочек из отряда Эбби, собирающих цветы, не мог понять, что это за шум и откуда он доносится, до тех пор, пока наверху не показался истошно визжащий, несущийся на бешеной для леса скорости мотоцикл. Он переехал выступающие из-под земли корни деревьев и резко затормозил на поляне, так что его переднее колесо оказалось в нескольких дюймах от пальцев ног одной из девочек.

— Это частное владение. — Тебе сюда нельзя.

— А я здесь живу, — ответил Люк Кастро. И тут я вспомнила. Люк Кастро из нашей школы действительно жил где-то поблизости — я была уверена в этом.

Из-за света то ли солнца, то ли ее воспоминаний мне было трудно смотреть ему в лицо, но это был он, тот самый парень из нашей школы.

Он разглядывал Эбби, стоящую перед ним в майке без рукавов. Он смотрел на нее, только на нее, хотя вокруг было много девушек, потому что она была старше других, потому что собрала много цветов или же просто потому, что на ней была самая обтягивающая майка.

— Я живу у холма, вон там, — сказал он.

И показал куда-то на деревья, но никто из девочек не понял, о каком месте он говорит и в каком направлении оно находится. Ближе к Пайнклиффу или дальше от Пайнклиффа? Рядом с железной дорогой или в другой стороне от нее? Вожатые еще не научили их определять направление по солнцу и пользоваться компасом. И Эбби следовало бы наверстать упущенное. Но ей было до лампочки.

Эбби приехала сюда, чтобы стать крутой вожатой. В своем заявлении она написала, что любит детей. Но на самом-то деле она их не любила; просто ей был нужен предлог для того, чтобы убраться на лето из Джерси. Она понятия не имела, как сильно возненавидит обитательниц лагеря после недельного пребывания в нем — после всех этих воплей в мегафоны; каши-размазни, которую она ела или пыталась есть; после солнечных ожогов, полученных в результате гребли на каноэ. Ей хотелось, чтобы девочки удалились в лес и там сами развлекали себя с помощью веточек и сосновых шишек или чего-то там еще, а она ненадолго осталась бы наедине с этим незнакомцем.

Но девчонки требовали от Люка покинуть территорию лагеря, и он подчинился, бросив на Эбби прощальный взгляд.

Девочки не могли знать, о чем он и Эбби сказали друг другу с помощью глаз. Привет! — Привет! Что это за соплячки? — О боже, не спрашивай. — И что ты здесь с ними делаешь? — Сама не знаю, мне тааааааак скучно. — Да? — Да. — Так, может, потусуемся как-нибудь вечером?

Люк Кастро укатил прочь, мотор мотоцикла долго ревел среди деревьев — словно парень был готов в любой момент развернуться, прорваться сквозь кусты, раздробить чьи-то пальцы и вообще устроить кровавую расправу. Но он не вернулся, по крайней мере в тот день.

Эбби помнила лишь, как она спросила, едва выговаривая слова: «Кто это был?» И не имела ни малейшего понятия о том, что довольно скоро выяснит это. Она это выяснит. Обязательно выяснит.

Прежде чем я покинула территорию лагеря тем вечером, Эбби захотела показать еще одно свое воспоминание, побольше рассказать о Люке.

Хихиканье Эбби пронизывало воздух, словно сосновые иголки. Мы катились вниз с холма. Было слишком темно, и я не видела, куда подевался мой фонарик, но чувствовала сквозь рубашку тепло травы, грязь и листья. Мы летели вниз, пока не достигли мягкого дна, и там с нами оказался еще один человек, будто он, как и мы, скатился с холма. Хотя я остро ощущала свою связь с ней — она и я, я и Эбби — но не сомневалась, что у подножия холма было всего два человека: парень — это был Люк, и девушка — это была Эбби. Я только наблюдала за ними. Она взяла его за руку — казалось, это сделала и я — и держала ее крепко. Потом выплюнула изо рта иголки и стряхнула листья с волос, хотя было слишком темно, и он не мог ее видеть, и сказала — она говорила, а я лишь повторяла одними губами:

— О боже, я ужасно люблю тебя, Люк.

У нее это вырвалось само. Она не собиралась произносить таких слов вслух, но долгое падение с холма развязало ей язык. Слова повисли в темноте, и она не могла взять их обратно.

Я не слышала, что он ответил, и поначалу предположила, что мой слух то включается, то выключается. Но это было не так. Просто он промолчал. Она сказала, что любит его, а он не удостоил ее ответом. Заткнул рот поцелуем.

У поцелуя Джеми был вкус корицы. Это был привычный для меня вкус.

Но к таким поцелуям, как у Люка, я не привыкла. Сначала он не стал пускать в ход язык, и тогда Эбби захотелось, чтобы он сделал это. Он дразнил губами, прижимал рот к ее шее. Сначала с одной стороны под ухом, потом с другой. Затем стал спускаться вниз по горлу до ключиц и ниже — между грудей — и тут только я поняла, что ее рубашка расстегнута и распахнута. Когда он снова стал подниматься вверх, выше и выше, его язык наконец вошел в ее рот, и она узнала его вкус, я узнала его вкус, он узнал наш вкус. Он был сладким, и эта сладость была легкой и какой-то далекой, поцелуй получился влажным, так что потом пришлось вытереть рот. Она сделала то же самое.

Он не хотел довольствоваться поцелуем, но вечер еще не подошел к концу. Наверху, на холме, остался взятый напрокат велосипед Эбби. Я знаю это, как знаю и то, что высокая трава щекотала ее бедра, поскольку она была в шортах, но в темноте не могла увидеть, были они красными с белыми полосками по бокам или это какие-то другие шорты. Была ли это НОЧЬ или одна из ночей.

Он оторвал свои губы от ее губ, и у нее появилась возможность вздохнуть. Она откинулась назад, на теплую землю, а трава была мокрой от вечерней росы, и посмотрела в темное небо у него над головой. Ох уж эти звезды: точно такие же я видела и сейчас, спустя пять месяцев.

Вот что помнила Эбби. Она любила возвращаться к этим воспоминаниям, чтобы не думать о том, что было дальше.

Джеми тряс меня. Держал за плечи и звал по имени. Голос у него был хриплым, каким-то надтреснутым, так что, наверное, это продолжалось уже довольно долго. Он взял мое пальто — оно каким-то образом оказалось не на мне — и укрывал меня им, как одеялом. Моя кожа была гладкой от холодного пота под шерстяной тканью, грудь горела, пуговицы расстегнуты, рубашка нараспашку. Я быстро, как только смогла, застегнула ее и, высвободившись из хватки Джеми, поднялась на ноги.

Я стояла у подножия холма, покрытого снегом. Наверху не было велосипеда, и Люка Кастро тоже.

— Мы с тобой только что?.. — спросила я, показывая сначала на свой рот, а потом на его. Мои губы распухли от поцелуев и были влажными.

— Что? Нет! — Джеми стоял рядом и пытался помочь мне просунуть руки в рукава. — Ты впала в какое-то бредовое состояние. Побежала. Начала раздеваться, затем покатилась вниз по холму. Неужели не помнишь?

Я не знала, что хуже… сказать, что помню, или что не помню.

Меня спас яркий луч света, направленный мне в лицо. Он — бьющий в глаза — отвлек от воспоминаний Эбби о жарком и бесстыдном летнем дне.

Полицейский переводил фонарик с Джеми на меня.

— Это ваши машины стоят перед воротами? — спросил он, как выстрелил.

Джеми замешкался. А потом ответил:

— Да. Машина моя. Фургон ее.

Руки у меня были холодными; и я сосредоточилась на этом. И на ушах. Они тоже замерзли. Должно быть, когда я катилась с холма, то потеряла шапку, а также шарф. Насквозь промокшие ноги были все в снегу и ледяных комьях. В волосах тоже был лед; и в носу тоже.

— Это частное владение, — сказал полицейский, отведя взгляд, когда я поправляла пальто и отряхивалась. — Там на заборе повсюду висят запрещающие знаки.

Теперь, когда он оказался ближе и свет фонарика освещал довольно большое пространство вокруг, я попыталась разобрать его имя на бейджике, но не смогла. Мужчина казался большим темным пятном, на глаза падала тень от шляпы.

— Мы просто гуляли, — сказал Джеми, беря меня за локоть.

Но я поняла вот что: появилась возможность кое-что выяснить. Эбби не хотела бы, чтобы я упустила ее.

— Полицейский… — я подождала, пока он назовет свое имя.

— Хини, — ответил он далеко не сразу.

— Мистер Хини, мы оказались здесь по одной важной причине. — Я почувствовала, как заволновался и напрягся позади меня Джеми. — Хотели посмотреть, что здесь сейчас делается.

— Хм, — протянул руку полицейский. — Ваши удостоверения личности.

Он заставил нас достать бумажники, открыть их и показать права. У Джеми на фотографии был взгляд убийцы — словно он собирался подложить самодельную бомбу в здание Министерства транспорта. Я же казалась невыразимо печальной, что было странно — помню, в тот день я была без ума от счастья, что получила права.

Просмотрев наши документы и узнав, что нам обоим по семнадцать и оба мы здешние, полицейский сменил гнев на милость, но все же продолжал настаивать на том, чтобы мы покинули территорию лагеря. Он сказал, что запомнит нас и в следующий раз арестует, если мы опять нарушим границы чужих владений.

И повел нас к воротам, где стояли машины.

Я притормозила, чтобы идти рядом с ним, оставив Джеми впереди одного — фонарик светил ему в узкую спину, словно поторапливал.

— Мистер Хини, — сказала я. — Вы работали здесь летом, когда пропала девушка?

Поскольку свет фонарика падал на спину Джеми, а не на мое лицо, я могла разглядеть полицейского получше. Вот только его невозможно было описать и запомнить, как и многих людей среднего возраста — у них у всех опухшие небритые лица и одинаковые головы. Я не узнала бы его без формы. Он мог быть кем угодно.

Джеми замедлил шаг, прислушиваясь к нашему разговору, но я должна была задать свой вопрос во что бы то ни стало.

— Какая девушка? — тихо спросил полицейский.

Спросил так, будто речь могла идти о великом множестве девушек, великом множестве длинных жеребячьих ног и голов с развевающимися по ветру волосами, и я должна была устроить кастинг и выбрать одну из них — ту, которая понравится мне больше других. Он просто проверял меня. Он знал, о какой девушке я говорю.

— Которая жила здесь летом, — ответила я. А затем позволила ее имени впервые сорваться с губ. — Эбби Синклер. Я хочу сказать, Эбигейл Синклер. Исчезнувшая девушка.

Полицейский быстро вел нас к воротам. Когда мы проходили мимо флагштока — его провисшая веревка взметнулась вдруг вверх с порывом ветра, — я увидела, что Джеми обернулся и посмотрел на меня. В свете фонарика его лицо казалось мертвенно-белым. И на нем читалось частичное понимание того, что и зачем я вытворяю. Теперь он знал, почему я остановила фургон, знал: я сделала это намеренно и все от него скрыла.

Полицейский остановился, словно стараясь сообразить, как ответить на мой вопрос. И когда он заговорил, то его голос звучал строго и авторитетно, будто я не имела права называть никаких имен.

— Да, — сказал он. — Эбигейл Синклер. Почему вы о ней спрашиваете?

Мне не понравилось, как он произнес ее имя.

— Это, — я старалась избегать взгляда Джеми, — моя давняя подруга. Я слышала, она была здесь этим летом, а когда узнала, что с ней случилось, решила приехать сюда и попытаться…

Полицейский слегка подтолкнул меня, чтобы я ускорила шаг. Теперь мы шли мимо компостной кучи и подходили к воротам.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — вы не там ищете.

Я задрожала под порывом холодного ветра. Ноги онемели, я посмотрела на них и удивилась тому, что на мне по-прежнему ботинки, а не шлепанцы Эбби, поскольку готова была поклясться, что голые пальцы моих ног утопают в снегу.

— Что вы хотите сказать? Почему «не там»?

— Девушка убежала. И ее семье известно об этом.

— Вы ошибаетесь. Никуда она не убегала.

— Откуда такая уверенность?

Да, я была уверена.

Мы добрались до забора, он придержал для меня калитку на уровне моей груди и, казалось, какую-то долю секунды не хотел выпускать меня из нее.

— Я знаю ее, — смущенно сказала я. — Знаю, что она не стала бы этого делать.

Тут вдруг, удивив меня, заговорил Джеми:

— Неужели никто ничего не видел? Куда она поехала? С кем? Известно ли хоть что-нибудь? — Он искоса посмотрел на меня, давая тем самым понять, что мы поговорим обо всем позже, но сейчас он будет мне подыгрывать.

— Вы осматривали местность вокруг лагеря? — добавила я. — Искали в лесу? А ее велосипед? Вы…

— Вот что я вам скажу: вы просто излишне любопытны, — ответил полицейский, глядя исключительно на Джеми. Но не на меня. Он упомянул пару деталей из объявления об исчезновении, и я запомнила, какие именно, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию позже.

Бабушка и дедушка Эбби — они были ее официальными опекунами — заявили, что она сбежала. Они сказали это и начальству в лагере, и полиции, потому ее и не начали искать сразу же.

Полицейский показал в направлении старой магистрали, которая теперь называлась Дорсетт-роуд. Свидетель — он не назвал его имени — видел, как Эбби свернула по этой дороге и словно сквозь землю провалилась. Он покачал головой, будто хотел сказать, что сделать что-либо было невозможно. Она поступила так, как поступила, по доброй воле.

Кроме того, читала я его мысли, ну кто она такая? Всего лишь семнадцатилетняя девчонка. А семнадцатилетние девчонки только и делают, что пропадают.

Полицейский закрыл калитку. Удостоверился, что мы сели в разные машины, и отбыл. Он ехал на автомобиле без надписи «Полиция» и без мигалки, и я задалась вопросом: а был ли он при исполнении, когда углядел наши с Джеми машины? Как только задние габаритные огни его автомобиля скрылись из виду, Джеми вышел из своей машины и направился к моему фургону.

— И что это было? — спросил он, садясь рядом со мной. Двигатель прогревался плохо, в фургоне было холодно, и он поднес руки к вентиляционному отверстию.

У меня опять появилась возможность рассказать ему обо всем. Здесь, тихой ночью, спустя несколько минут после того, как я побывала в теле Эбби, или же это она была в моем, и мы с ней катались по сосновым иголкам в объятиях парня, которого, по ее словам, она любила. Теперь Джеми знал о ее существовании, и я могла признаться в том, какую тесную связь я ощущаю с незнакомым мне в реальной жизни человеком.

Я могла сделать это. Но сказала лишь:

— Я видела объявление о ее пропаже. И захотела найти это место. Мне было… любопытно.

(Я не стала говорить, что объявление, сложенное во столько раз, во сколько только можно сложить листок бумаги, лежало у меня в рюкзаке под ногами. Я чувствовала присутствие Эбби среди деревьев, я чувствовала ее присутствие в воздухе. Чувствовала, как она дышит через обогреватель, и это дыхание проникало в меня. Она не хотела, чтобы я вводила Джеми в курс дела, а ее желания были гораздо важнее моих.)

— Значит, ты ее не знаешь, — сказал Джеми. — Значит, ты соврала.

— Она не убегала отсюда, — ответила я. — Она этого не делала. Она…

— Как ты можешь это утверждать, Лорен?

Я смотрела на свои руки. В свете приборной доски вполне можно было разглядеть линии на ладонях, только вот на них не было ничего. Мои ладони были гладкими, словно у меня не было ни прошлого, ни будущего. Какое-то мгновение я гадала, чьи же это руки лежат на руле и чье тело покинуло только что территорию лагеря для девочек «Леди-оф-Пайнз» и село в мой фургон.

— Я ни в чем не уверена, — сказала я. — Просто у меня такое чувство.

И не смогла понять выражения его лица.

Я все это выясню, подумала я, но не стала произносить вслух. Она не оставит меня в покое, если я не сделаю этого.

Он пододвинулся ко мне. Я почувствовала его пальцы у себя на подбородке, губы на своих губах и, не успев сообразить, что делаю, резко отпрянула назад, так что между нами образовалось несколько спасительных дюймов. Я вытянула вперед руку и уперлась ей ему в грудь. Так что он не смог оказаться ближе ко мне.

На его лице отразилось смущение, а потом кое-что похуже, похожее на гнев. Никогда прежде я не отталкивала его от себя; и понятия не имею, почему сделала это сейчас.

— Кто тебе звонил? — пробормотала я наугад. Когда мы были в третьем домике и он отвечал на звонок, его разговоры совершенно меня не интересовали, но теперь что-то подсказало мне, что я должна поинтересоваться ими.

— Когда? — спросил он. И замер, наклонившись к сиденью, словно его подвесили в воздухе. Моя рука по-прежнему была вытянута, ладонь, на которой не было ни единой линии, упиралась ему в грудь, будто это я удерживала его в висячем положении. И это действительно было так.

Я смотрела, как он отодвигается от моей руки и откидывается назад. Казалось, то, что было между нами, сгнило и засохло прямо на глазах, превратилось в серую пыль. Меня, по идее, должен был бы обеспокоить такой ход дела. Всего несколько дней назад я бы воспротивилась этому, отыграла назад, извинилась. Но не сейчас.

— Кто тебе звонил? — повторила я. — Там, в домике.

— Да просто менеджер с работы. Сказал, какое у меня расписание на следующей неделе. — Теперь он основательно устроился на своем сиденье и даже не смотрел на меня.

— Правда? — спросила я. — Так кто это был?

— Менеджер. С работы, — повторил он. Джеми работал официантом в мексиканском ресторане «Куса Лупита» и действительно никогда не знал своего расписания на несколько дней вперед. — На следующей неделе я работаю во вторник вечером, в среду вечером и в субботу.

— О'кей, — кивнула я. — Хорошо.

Но что-то говорило мне, что верить ему не следует. Это что-то было иррациональным, необъяснимым, и раньше я не имела о нем никакого понятия. И вот я ощущаю это что-то, и оно имеет отношение ко всем и ко всему. Даже к парню, лишившему меня девственности, с которым я собиралась жить после окончания школы — а дальше мы не загадывали. Даже к Джеми. Даже к нему.

Джеми резко повернулся, его глаза заблестели. Словно я чиркнула спичкой и зажгла их.

— Что происходит? — спросил он.

— Я действительно не знаю, — честно ответила я. Мой голос звучал холоднее некуда.

— Но что-то да происходит, — буркнул он. — С нами. Сначала мы направляемся в ресторан. Потом оказываемся в каком-то непонятном месте, где что-то там случилось с девушкой, о которой ты прежде никогда не рассказывала. Дерьмо, да и только.

Он не стал дожидаться ответа — моего согласия или возражения. А захлопнул дверцу фургона, сел в машину и уехал. Он свернул по Дорсетт-роуд налево, и габаритные огни его автомобиля быстро скрылись за деревьями, ветер унес звук мотора, а ночь — возможность все исправить. Я не только не знала, как это сделать, но даже не была уверена, а хочу ли.

Я сидела и ждала, что он вернется, и удивилась, когда этого не произошло. Мое удивление все уменьшалось и уменьшалось, пока не обернулось твердым черным куском угля со словами на нем: Я. Же. Тебе. Говорила.

Его не было рядом, когда он был мне нужен, а это значило, что он мне не нужен вовсе. Джеми оставил меня одну, и я была вольна сама решать, что делать дальше.

Хотя, по правде сказать, чувство одиночества я испытывала совсем недолго. Когда он уехал, на откидном месте позади меня появилась Эбби. Она, как оказалось, была свидетельницей этой сцены, но придерживала язык до тех пор, пока не удостоверилась, что мы с ней остались вдвоем.

И тут не узнанный мною голос безмолвно произнес:

— Хорошо, что ты избавилась от него.

Я стояла посреди дороги, где пропала Эбби Синклер. Джеми уехал минуту назад или час тому назад; я знала лишь, что он уехал.

Я выбралась с автостоянки «Леди-оф-Пайнз» и повернула направо, куда указал полицейский. Поскольку это была горная дорога, довольно скоро я увидела холм, который высматривала. Возможно, это тот самый холм — наверняка это он, — по которому Эбби съехала вниз в тот вечер, когда исчезла, решила я и притормозила, надеясь ощутить под ногами асфальт, по которому она колесила. Затем заставила себя дойти до середины дороги вниз по склону и, сделав это, представила, как скорость ее велосипеда начала увеличиваться, как она перестала крутить педали, а потом понеслась вниз все быстрее и быстрее, дальше и дальше… но куда?

Я спустилась к подножию холма, сосны зашумели и, казалось, вновь стали перешептываться, обмениваясь какими-то своими секретами. Стоило мне подойти поближе, и они все как одна замерли и задержали дыхание.

История Эбби, которую она мне показала, прервалась у подножия холма. А я хотела увидеть, что было потом и чего не мог видеть никто.

Узкая дорога была ровной. Скоро я обнаружила некое темное пространство, куда не доходил свет уличных фонарей и близстоящих домов. Здесь ничего не было. Лишь неглубокий овражек (а скорее просто канава), на дне которого была вода, тянулся вдоль сосен слева, справа же дорогу и деревья ничто не разделяло. Но несмотря на темноту, лес казался прямо-таки сияющим — из-за недавнего снегопада. Было тихо. Было светло.

Что я надеялась найти?

Здесь не было привидения Эбби, готового поговорить со мной и излить душу. Нигде не виднелась ее поблескивающая фигура или поднятая рука, согнутые пальцы которой медленно подзывали бы меня к себе. Не было ее велосипеда, прикорнувшего у колкого ствола высокой сосны и ржавеющего там, где полиция не смогла его отыскать. Не было мужчины, который схватил ее — если это был мужчина; или машины, наехавшей на нее — если это была машина. Не было ответа в коробке с бантиком, оставленной на асфальте, с тем чтобы я ее обнаружила.

Долгое пребывание на дороге ни о чем мне не рассказало.

И все же я подошла к канаве, шаря вокруг глазами. Наклонилась, надеясь рассмотреть хоть что-то. Повсюду лежал снег, и любые следы, оставленные здесь летом, давно были смыты или сожжены, но я продолжала смотреть. С таким упорством, словно обязательно найду что-то нужное, меня посетит озарение, и я все узнаю.

В какой-то момент я обернулась и посмотрела на холм.

Мой фургон был припаркован на обочине, где я его и оставила, но что поразило меня, так это яркие лучи, прорезающую глубокую тьму.

Я оставила фары включенными?

Я была уверена, что нет, что погасила их и выключила двигатель, а затем вылезла из машины и пошла, но я могла и забыть, как оно все было, потому что с какой стати кому-то приспичило забраться в фургон и устроить подобную иллюминацию?

Я почувствовала, что дрожу. Фургон был черным, окна у него имелись лишь спереди и сзади, из-за чего он походил на средство передвижения, пригодное для серийного убийцы — на нем сподручно перевозить трупы. Никогда прежде я не замечала, каким зловещим он казался со стороны, какая от него исходила угроза.

Он таращился на меня с вершины холма светящимися глазами.

И тут, похоже, я впервые осознала, как в действительности обстоит дело. Меня преследуют. За мной таскается девушка моего возраста. Она чего-то ждет от меня и не отстанет, пока не получит желаемое. Такие вот дела.

Она знала каждый мой шаг, прямо сейчас могла видеть меня на темной дороге. Могла читать мои мысли. Слышала, как яростно бьется мое сердце. Чувствовала, как по моей спине течет пот.

Я никогда не ощущала себя такой одинокой или, напротив, настолько на виду.

Я должна продолжать смотреть.

Когда я снова перевела взгляд к подножию холма, то увидела вещи в ином свете. Холм был золотистым и теплым, наполненным летней жарой. Свет излучало все, даже ночное небо.

Снег исчез, и теперь дорога и овраг были бурыми от грязи и зелеными от прорастающей травы. А потом я поняла, что лежу на земле, на асфальте, потому что упала с велосипеда, и мои руки исцарапаны гравием, а коленки в крови.

Волосы у меня были длиннее, чем обычно, и я смахнула их с лица, чтобы видеть хоть что-то. Я заметила переднее крыло автомобиля — ржавое, без одной фары, и, опираясь на него, встала. Потом услышала звук открывающейся дверцы и чей-то голос, а также как я отвечаю ему — голосу, который не является моим, — что я в порядке. Это не я спрашивала, это не я говорила, это кто-то другой.

Я была кем-то другим.

Все кончилось, не успев начаться, свет вокруг становился все холоднее и более голубым. Я шла, пошатываясь, посередине ледяной проселочной дороги, совершенно одна. Не было ни машины, ни велосипеда, ни мерцающего призрака девушки. Мои содранные колени болели под джинсами, словно я действительно грохнулась на землю, как и она, а ладони покалывали грязный гравий и крупинки соли, которой посыпают дороги. Но это опять были мои коленки. Мои руки и мое собственное дыхание, клубами вырывавшееся на холоде из моих легких.

И тут я увидела это. Что-то блеснуло на краю дороги. Кусочек света, привлекший мое внимание, стал становиться меньше, пока вещь, которую я нашла, не позволила сфокусировать на ней взгляд. Сначала она показалась мне камнем странного цвета, а затем я моргнула. И поняла, что это такое. Кто-то уронил на краю дороги… ювелирное украшение.

Я подошла ближе и подняла его со снежного покрова. Удивительно, что оно не провалилось в снег целиком, а наполовину торчало из него, поблескивая в темноте. Это была подвеска из камня на порванной серебряной цепочке.

Я взобралась обратно на холм к фургону, подвеска была у меня в руке, и я смогла изучить ее. Я думала, это камень, но оказалась не права, по крайней мере, это был не такого рода камень, какой можно найти спокойно лежащим в грязи в долине Гудзона. Возможно, это был лунный камень, но не гладкий и белый, а круглый стеклянный пузырек, достаточно прозрачный, чтобы можно было видеть его насквозь.

Он был серым, как дым.

Если я начинала вертеть круглую подвеску в руке — это был не идеальный круг, а кривобокая самодельная поделка — то она начинала меняться и как бы завихряться, словно я разбудила спящий вулкан. Если не обращать внимания на это неестественное свойство подвески, на клубящийся внутри дым, она была всего-навсего простеньким украшением в массивной серебряной оправе. Порванная цепочка оказалась грязной и позеленевшей от ржавчины, и вообще, начать с того, что никогда не была хорошей цепочкой. Подвеска была недорогой и не совсем красивой. Но она что-то да значила.

Она принадлежала Эбби.

Мама застукала меня с одним из объявлений об Эбби. Я сорвала его в «Шоп эн Сейв», где работала после уроков. В дни перед посещением лагеря я обнаруживала все больше и больше таких объявлений — везде, где специально смотрела.

Одно из них в течение нескольких месяцев все время было у меня перед глазами на работе, висело в комнате отдыха между двумя торговыми автоматами — автоматом, в зобу которого застряло окаменевшее мороженое, и автоматом с газировкой, лившейся из каждого его отверстия. Мне была видна только верхняя часть объявления и только вторая половина самой верхней строчки — «…АЛ ЧЕЛОВЕК». Но все остальное быстро восполнила моя память, хотя углы страниц, прикнопленных поверх объявления, загораживали бо́льшую часть лица девушки. Я откопала его из-под нескольких слоев других объявлений о ненужных котятах и нужных соседях по комнатам, распоряжений о том, кто где может парковаться на автостоянках, и сведений о часах работы магазина. Под всем этим, исколотое сотнями кнопок, висело объявление об исчезновении Эбби Синклер.

Оно висело здесь с одной-единственной целью — чтобы я когда-нибудь да добралась до него.

Мама тем вечером пришла с занятий поздно, уже после моего возвращения из «Леди-оф-Пайнз». Я лежала в гостиной, свернувшись калачиком перед телевизором, — ждала ее, чтобы приготовить покупную пиццу. Джеми не позвонил, не прислал письма, не оставил сообщения, и потому мама нашла меня пребывающей в некотором ступоре.

— Эй, — сказала она, остановившись в дверях. Положила учебники на край стола, стянула куртку и спросила, как мы с Джеми провели вечер.

Я пожала плечами. Все было хорошо, ответила я, и по выражению ее лица поняла, что она мне не поверила, а она поняла: у меня нет желания говорить об этом, и больше ни о чем не спрашивала.

— Как занятия? — поинтересовалась я.

— Нормально, — ответила она.

В мелькающем свете телеэкрана я наблюдала за тем, как движутся ее татуировки — она сделала их еще до моего рождения. У нее были ползучие растения, обвивавшие кисти рук и поднимавшиеся к плечам; на спине была изображена девушка — завитки ее желтых волос виднелись из-под волос мамы, — держащая в руке бутылку бургундского; а на шее за ушами парила в небе стая птиц. Эти татуировки были такими же неотъемлемыми частями мамы, как ее два голубых глаза.

Пока я смотрела на нее, она тоже смотрела на меня, на ожесточенные движения моих рук.

— Что там у тебя? — спросила она.

Я поняла, что все еще верчу в руке объявление, проводя пальцами по каждой его складке, каждой дырочке от кнопки, будто пытаясь запомнить историю Эбби, написанную шрифтом Брайля.

— Ах, это? — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно неестественно. — Ничего.

Я знала, что это далеко не ничего, но пока еще понятия не имела, насколько, в определенном смысле, это было все. Эбби была первой, но далеко не последней. Всем девушкам по семнадцать — именно столько исполнилось мне в этом месяце. Скоро у меня будут объявления о многих из них. Я смогу перечислить наизусть их имена, особые приметы (родинки, прически, рост и вес), города, где они живут, и те места, куда они, возможно, подались, а иногда — как они были одеты, когда их видели в последний раз (фирмы кроссовок и цвета курток, такие мелочи, как серебряное сердечко на цепочке, бирюзовая шапочка с кисточкой, пояс в черно-белую полоску). Я узнаю об их исчезновении, но мне неведомо, чем закончатся их истории и почему они исчезли.

— Можно взглянуть? — спросила мама, надеясь, что я действительно позволю ей сделать это. Но я быстро скомкала объявление об исчезновении Эбби и спрятала в горячей, влажной ладони.

Мама отдернула руку, словно я ударила ее.

— Ладно, — сказала она. — Ты не обязана мне ничего показывать. Возьму из морозилки пиццу и суну в микроволновку. Будешь?

Я кивнула и проводила ее взглядом, когда она пошла на кухню. Хотела было сказать, что хочу помочь, но осталась лежать. Засунула под себя объявление и не стала противиться тому, что глаза начали слипаться.

Я почти хотела увидеть сон, почти призывала его. Не успев осознать этого, я очутилась на обочине дороги рядом с кирпичным домом и начала взбираться по потрескавшимся и крошащимся ступенькам, и вот я уже стою перед дверью и думаю, позвонить мне или просто войти.

Но я уже была внутри. Я кашляла, кашляла и пыталась отогнать от лица дым. Когда воздух стал чище — и мои глаза и легкие привыкли к этому, или же я наконец сообразила, что сплю и дым не настоящий, — то почти успокоилась. И позволила себе разглядеть, где нахожусь.

Планировка дома стала иной, некоторые дверные проемы я не помнила, а какие-то комнаты располагались там, где прежде было что-то другое. Надо мной под чьей-то тяжестью заскрипел потолок. Виднеющаяся сквозь дым проржавевшая люстра, покрытая мхом и паутиной, закачалась, словно тот, кто был наверху, шел прямо над ней.

— Эй, кто там? — крикнула я. — Эбби?

И тут я заметила, как на другом конце огромной комнаты шевельнулись занавески. Кто-то притаился у окна, как и в прошлый раз. Та же самая фигура, та же самая девушка.

На этот раз я смогла разглядеть ее лучше.

Занавески давно уже превратились в лохмотья, и у нее не было возможности как следует спрятаться за ними. Сквозь дыры в ткани виднелась фигура — на ней были все те же слишком узкие джинсы, что и в тот вечер, когда я в последний раз видела ее; джинсы, у которых на бедре было написано ПНХ (вверх ногами, потому что она написала это, не подумав о том, как прочтут надпись другие, или же потому, что писала она для себя) — а из-под занавесок торчали две голые, черные от грязи ступни.

Все это время я искала Эбби, а теперь нашла кого-то еще.

Во сне я делала вещи, которые, скорее всего, не могла бы сделать в реальности. Пересекла комнату и подошла к занавескам. Я ничего не боялась. Проигнорировала все усиливающееся чувство, что следом за мной кто-то идет — кто-то пока еще незнакомый мне. Добралась до края занавесок и стала медленно нащупывать шнур. Найдя его, спрятанный в лохмотьях и перехваченный несколькими нитями, взялась за него обеими руками и потянула. Занавески раскрылись, и за ними оказалась девушка. Фиона Берк.

Она стояла здесь — вовсе не отвратительный оживший труп, в который превратилась, если верить слухам. И казалась ненамного старше, чем была бы, если бы осталась в живых.

Фиона Берк ничуть не изменилась со дня исчезновения.

У нее были красные волосы с черными корнями, местами порозовевшие. Глаза сильно подведены. Живот голый, но не потому, что за эти годы рубашка стала мала. Просто она любила носить одежду на размер меньше и не стеснялась выставлять напоказ свое тело.

Теперь, когда занавески раздвинулись, Фиона Берк прошла в комнату, потому что прятаться ей больше было негде. Пол был усеян осколками стекла, выпавшего, по всей вероятности, из расшатавшейся оконной рамы, и, приближаясь, ко мне, она ступала прямо по ним. На ее лице не отражалась боль, возможно, она вообще не чувствовала ее. Я поняла, что теперь, когда я выросла, а она перестала расти, мы стали одного роста.

Она заговорила. Она узнала меня.

Ну что, ты счастлива, маленькая засранка?

Я хотела спросить ее, как она узнала меня после стольких-то лет, ведь я покрасила волосы в иссиня-черный цвет и вообще выглядела совершенно иначе, чем когда была ребенком.

Но я не успела ничего сказать, потому что она схватила мою руку и что-то сунула в нее, что-то более горячее, чем ее кожа, обжигавшее, как уголек из костра, и это что-то было твердым, словно кость. Я постаралась как можно скорее избавиться от всученного мне предмета. Разжала руку и уронила его.

На пол упала подвеска из дымчато-серого камня.

И тут я вспомнила, что уже видела нечто подобное. Фиона Берк имела обыкновение носить на своей длинной тонкой шее цепочку с камнем, очень похожим на этот.

Во сне у меня не было возможности понять, что к чему, но когда я проснулась от звука маминого голоса, возвестившего, что пицца готова, мне понадобилось всего мгновение, чтобы связать концы с концами и понять, при чем здесь она.

Была я. Была Эбби Синклер. А теперь была еще и девушка, которую я в последний раз видела, когда мне было восемь. Фиона Берк, моя соседка, убежала из дома в семнадцать лет.

Оглядываясь назад, я припоминаю, что были предзнаменования. Они появлялись постоянно — скажем, мне было восемь, когда мама оставила меня на попечение девушки, живущей рядом с нами. Эта девушка велела мне стоять тихо, прижав лицо к желтым обоям, не оборачиваться и не смотреть по сторонам. Стоять у стенки в моей пижамке с пони, пока она будет готовиться к тому, чтобы навсегда убежать из города.

Так я впервые столкнулась с человеком, который впоследствии исчез.

Фиона Берк была дочерью семейной пары, жившей в большом доме по соседству. Они удочерили ее в младенчестве, взяв из приюта для сирот в Китае. Мне неизвестно, как ее звали до того, как Берки оформили удочерение и привезли малышку в долину Гудзона, где они жили в маленьком городке под названием Пайнклифф, штат Нью-Йорк. Даже сейчас выходцы из Азии составляют всего 1,34 процента от общего числа здешних жителей. Фиона Берк, похоже, была одной из очень немногих азиатских детей в школе, и я не знала никого, кроме нее, имевшего приемных родителей.

Не имею ни малейшего представления, какими были Берки до того, как у них появилась Фиона, когда они скромно и замкнуто жили за своими кружевными занавесками и, по всей вероятности, подыскивали, кого бы удочерить. Они были пожилой парой, более старой, чем любая другая пара, воспитывающая девочку-подростка, и единственная причина, по которой мы были знакомы с ними, заключалась в том, что мы арендовали у них дом. Он был маленьким и отгороженным от их гораздо большего дома подстриженной живой изгородью. Они называли домик флигелем и не разрешали нам с мамой покрасить его, потому что хотели, чтобы он был белым, как и их огромный дом. Скорее всего, много лет тому назад наш домик служил гаражом.

Иными словами, Берки были нашими хозяевами; каждый месяц, третьего или четвертого числа — никогда первого, никогда вовремя — мама посылала меня к их роскошному переднему крыльцу, с тем чтобы я позвонила в дверь и отдала им конверт с денежным чеком.

Вот только Берки не подходили к двери. Я звонила, и прежде чем звон стихал, Фиона открывала ее, словно поджидала меня прямо под ней и пользовалась моим визитом для того, чтобы впустить в дом немного свежего воздуха.

Она открывала дверь, видела, что это всего лишь я, и ее лицо становилось недовольным. Она протягивала руку, я отдавала ей конверт, и меня спрашивали: «Это от Тамары?»

И я отвечала: «Да, это от моей мамы».

Фиона Берк никогда не проявляла гостеприимства — никогда не приглашала меня войти; никогда не благодарила. Но она хотя бы не была вредной. Просто, глядя поверх моей головы на дорогу, клала конверт с чеком на полку, и ее лицо искажала гримаса боли. А потом она закрывала дверь.

Она была на девять лет старше меня и, как мне казалось, всегда жила в этом доме с Берками. Она принадлежала Пайнклиффу, нашему маленькому городишке, расположенному в тени горного хребта, на склоне холма с железнодорожной станцией у подножья. Она казалась здесь гораздо более уместной, чем я.

Когда мы проводили какое-то время наедине друг с другом, скажем, она делала одолжение моей маме и соглашалась присмотреть за мной в течение нескольких часов за небольшую плату, то была тихой, спокойной, сидела на краю тахты у телевизора и исподтишка звонила по телефону. Но в последний год перед ее исчезновением, примерно когда ей исполнилось семнадцать, что-то изменилось. Я знаю это, потому что мама сказала: «Не принимай это на свой счет, солнышко, ей теперь семнадцать, а в этом возрасте все девушки становятся такими».

Но правда ли это?

Мне показалось, что Фиона Берк изменилась очень быстро. Другим стал ее взгляд, а в голосе появился холод. Все стало другим. Она полюбила дразнить меня, говорила, что может в любое время выселить нас с мамой. Все, что для этого требуется — так это сочинить какую-нибудь несуразную ложь о нашей небольшой семье, и меня тут же выкинут на улицу. Нам придется жить в картонной коробке и попрошайничать на железнодорожной станции, говорила она. И, возможно, тогда мама решит, что я для нее непосильная обуза, и продаст какому-нибудь бизнесмену с поезда, идущего на Пенсильванский вокзал в Нью-Йорке, и кто знает, что потом со мной станется.

Когда она сказала это впервые, я заплакала, и она стала получать удовольствие, то и дело повторяя свои слова. Конечно, как я теперь понимаю, она не имела возможности выселить нас по собственной воле, но тогда я верила, что это ей по силам.

Фиона Берк, девушка, которая иногда выступала как моя нянька и долгое время была моей соседкой, выглядела на фотографии, которую родители предоставили для объявления об ее исчезновении, словно сама невинность. На этой фотографии у нее ровные прямые зубы и еще более прямые волосы, пока еще не крашенные. Пуговицы на рубашке застегнуты до самого верха, в ушах жемчужные сережки. Она сидит со сложенными руками на стуле и улыбается непорочной улыбкой. Цепочка ее любимой подвески плотно облегает шею, и благодаря вспышке студийной камеры кулон кажется очень миленьким, а не грубым и грязным.

На этой фотографии она такая, какой они хотели ее видеть. Здесь ей еще не было семнадцати. Позже она обнаружила совершенно другую свою сторону и явила ее во всей красе в тот вечер, когда мы были вместе в последний раз.

Родители Фионы Берк видели одно, а весь мир — совсем другое.

Когда она исчезла, то, помню, в программе новостей показали фотографию, и у меня не было причин сомневаться в том, что ее ищут. Но шли годы, а она все не возвращалась, и плакаты об ее исчезновении исчезли с досок объявлений, их сменили постеры о гаражных распродажах, поиске попутчиков и сдаче комнат. О Фионе забыли и перестали о ней спрашивать.

Она затерялась там, куда попадают пропавшие дети, которых не находят даже после того, как обшарят озера и прочешут леса. Их фотографии состаривают при помощи специальных программ. Дома они так и не объявляются.

Она не звонила. И не писала.

Она просто пропала.

И, думаю, я бы забыла о ней, как и остальные жители городка, если бы она не явилась мне во сне и не попыталась отдать камень, так похожий на сломанное украшение, найденное мной в овраге-канаве рядом с Дорсетт-роуд. Я не сомневалась, что это имеет какое-то значение, и только оставшись одна после того, как мы с мамой съели пиццу и я уклонилась от ответов на вопросы о Джеми, заперлась у себя в комнате и достала его оттуда, куда сразу по возвращении домой спрятала — в завернутый в свитер носок, засунутый в нижний ящик шкафа. И только тогда я позволила себе вспомнить.

Фиона Берк исчезла холодной ноябрьской ночью. Ее родители уехали на выходные в Мериленд, так что в ее распоряжении оказался весь дом, и было ясно, что она хотела — планировала — воспользоваться этим. Но тут моя мама спросила у ее родителей, может ли она присмотреть за мной, и они ответили «да», не согласовав это с Фионой. Подозреваю, что в результате моя невольная няня не пришла на назначенную встречу, что делала уже не раз, а мое внезапное появление в доме хозяев оказалось неожиданным сюрпризом — как для Фионы, так и для меня самой. Потому что в отсутствие родителей она хотела убежать из дома, а я стала препятствием для этого.

Мама тогда не работала в школе. У нее не было должности в университете штата и даже сертификата, позволяющего занимать такую должность. И потому она работала по ночам — танцевала в клубе на другой стороне реки.

Хочу сказать, что совершенно ясно помню, какой была Фиона Берк в ту ночь, когда показала моей маме средний палец за спиной и пообещала позаботиться обо мне. Вижу, как она опустошает шкатулку с драгоценностями собственной матери и исследует карманы отца, шарит в поисках брошек, которые можно отдать в заклад, и затерявшихся «золотых» карт.

Она была яркой штучкой. Волосы ярко-красные. Рот — темная полоса, покрытая блеском, который выглядел влажным еще долгое время после того, как высыхал.

Вот что я помню:

Фиона Берк стоит на площадке винтовой лестницы, опершись о перила, и смотрит на пол далеко внизу. Ее всклокоченные огненные волосы с отросшими черными корнями свисают вниз, словно спутанные побеги, и сквозь них она вопит, чтобы я поднялась и помогла ей.

Я понимала, что она действительно убегает из дома, а не просто болтает языком. В нескольких набитых сумках, стоявших наверху, лежали вещи, которые она решила взять с собой. Не успела я приготовиться, а она уже начала перекидывать через перила одну сумку за другой.

Каждая из них падала с высоты на выложенный плиткой пол с таким устрашающим звуком, будто это был самоубийца. Как только обстановка слегка разрядилась, я оттащила сумки в сторону.

Она наклонилась, чтобы сбросить последнюю сумку, и странная, дымчатая подвеска, которую она всегда носила, зацепилась за перила. Она дернулась, желая освободиться, и швырнула сумку вниз. И, думаю, в тот самый момент черный шнурок, обвивавший ее горло, порвался, и подвеска соскользнула с него и тоже упала.

Она промелькнула передо мной, и хотя летела быстро, потому что это был настоящий камень, а не какая-нибудь пластмасса, в моей памяти запечатлелось, как подвеска все падает, и падает, и падает. Я стояла внизу, посреди холла, под сверкающей люстрой, а затем стала собирать сумки в кучу. И смотрела вверх. Мне бы посторониться, но я так и стояла, возведя глаза, а некий темный предмет летел прямо в меня.

Я, должно быть, успела закрыть голову руками и увернуться, потому что подвеска всего лишь ударила меня по плечу, оставив на нем рубец, превратившийся позже в шрам. А потом упала на пол блестящей стороной вверх.

Возвращаясь назад в надежно, казалось бы, забытое прошлое, я вспоминаю, что камень был серым, как дым, и поблескивал на свету, создавая обманчивое впечатление, будто он очень красив. Помню также, что не успела толком рассмотреть его — Фиона Берк, спустившись по лестнице, вырвала подвеску из моих рук. Засунула в маленький кармашек джинсов и забрала с собой.

Потому-то я и знаю, что подвеска была с ней, когда она убежала. А теперь, спустя более восьми лет после ее исчезновения, каким бы невероятным это ни казалось, ее «визитная карточка» лежит на моей увеличившейся в размерах ладони.

После столь отчетливого явления мне во сне Фионы Берк я принялась за свою маму. Я хотела расспросить ее о Фионе так, чтобы вопросы не казались заранее отрепетированными, узнать, слышала ли она о девушке за все эти годы хоть что-то. Вполне могло статься, что Фиона Берк благополучно перевалила за двадцать лет и живет в очень хорошем доме где-то далеко отсюда, например, в Северной Дакоте, и приобретает какую-нибудь очаровательную профессию, например, ветеринара. Мама подняла голову от учебника по психологии.

— Ты сказала — Фиона Берк? — рассеянно переспросила она, зевая и отмечая что-то маркером. — Я сто лет ничего о ней не слышала. — Она отбросила волосы с шеи и потянулась, и когда сделала это, стая птиц у ее уха словно поднялась в воздух. Зеленые гроздья винограда, обвивающие предплечья, пришли в движение, и я, зачарованная, смотрела, как они поворачиваются в разные стороны, и изучала все детали этого процесса, пока мама не опустила руки, рукава не упали и не закрыли от меня столь бесподобное зрелище.

Наша кошка Билли — названная так в честь Билли Холидея — забралась на спинку дивана. Длинная серая шерсть делала ее еще больше, чем она была на самом деле; зеленые глаза смотрели на меня с опаской. Она жила у нас почти со времени исчезновения Фионы.

— Да, — сказала я маме. — Я тоже не вспоминала о ней целую вечность.

И тогда она задала простой вопрос. Она спросила: а что?

С самого детства я рассказывала маме обо всем — такие у нас с ней были отношения. Начинала рассказывать, прежде чем она начинала спрашивать. В тринадцать лет я призналась ей, что выкурила сигарету, и больше никогда этого не делала. И как только мы с Джеми сблизились настолько, что наши отношения перешли на достаточно серьезный уровень, я поведала об этом маме, и она записала меня на прием в центр планирования семьи.

Вот как обстоят дела, когда есть только ты и твоя мама. Ты совершенно уверена, что никто не способен вмешаться в ваши отношения. У мамы было тату на левой руке — два черных дрозда на завязанном узлом дереве; она сделала его для нас с ней, когда я родилась. «Мы на этом дереве вместе», — любила говорить она.

Кто-то дышал в гостиной одним с нами воздухом, и это чувствовала только я. Может, Эбби нашептывала что-то через щели в стенах. Или это были голоса новых девушек, о которых я ничего не знала и потому к ним не прислушивалась. Была ли это сама Фиона Берк, слоняющаяся по дому и напоминающая мне, что все еще может прогнать нас прочь?

Я знала: что-то — кто-то? — не хочет, чтобы я говорила маме о сне. Я буквально слышала, как этот кто-то выдыхает такие вот команды:

Не говори ей. Не говори ей о том, что тебе приснилось.

Я знала, что не должна ставить ее в известность о сорванном с телефонного столба объявлении об исчезновении Эбби или же о летнем лагере, откуда она пропала. А также о Люке Кастро, которого выследила и собиралась навестить. И об адресе бабушки и дедушки Эбби в Орэндж-Террасе, штат Нью-Джерси. О том, что набросала карту пути к ним от самой нашей двери. О подвеске, которую теперь носила на длинном шнурке под рубашками и которая всегда была теплой, странно теплой на моей голой коже.

Я не должна была рассказывать маме обо всем этом.

Я говорила осторожно, словно кто-то следил за мной из тени.

— Не знаю, — начала я. — Я… Просто всплыло вдруг в памяти. Случайно. Без какой-либо причины. — И подумала, а слышали ли о ней хоть что-нибудь мистер и миссис Берк? Да или нет?

Мама поднялась на ноги и теперь стояла, потирая татуировки на кистях рук, будто могла стереть их, и тогда ее кожа стала бы новой и свежей. Она всегда делала так, нервничая и пытаясь найти слова для чего-то важного.

Она приблизилась к окну, тому, что выходило на изгородь между нашим домом и домом Берков. Вечер был светлым и тихим, словно поджидающая жертву ловушка. Билли потерлась о мамины ноги и попыталась выглянуть из окна самостоятельно, хотя была слишком коротка для этого и немного толстовата, чтобы подпрыгнуть.

Естественно, я предположила, что мама собирается сообщить, что Фиона Берк мертва. Но она лишь подтвердила то, что я уже знала: Фиона Берк убежала, и никто ничего о ней не знает.

Дом Берков стоял темный, наверно, они уехали — а может, действительно уехали, как некогда поступила их дочь, — но мама внимательно изучила его окна, словно надеялась увидеть в одном из них свет.

— Все это так печально, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — До сих пор, после всех этих лет, я не знаю, как говорить с мистером и миссис Берк.

— Я тоже, — отозвалась я.

— Я могла бы помочь ей, — продолжила мама. — Фионе. Я что-нибудь предприняла бы, если бы знала о ее планах.

Я видела, как мама вбирает в себя то, что случилось с жившей по соседству девушкой, вплетая этот узелок в клубок узелков, которые иногда принималась перебирать. Она хотела стать психологом в университете, где работала. У нее уйдут годы на то, чтобы получить диплом — на свою зарплату она могла позволить себе изучать только пару предметов за семестр и делала это по вечерам, поскольку днем работала в администрации, но я верила, что у нее все получится. Я верила, что она будет помогать людям.

И все же не думаю, что она смогла бы помочь Фионе Берк.

— Вы с ней были близки, — сказала мама.

— Нет, не были. Я едва знала ее.

— В этом не было твоей вины, сама понимаешь. Как ни старайся доказать обратное.

Она думала о том вечере, когда Фиона Берк уехала, я тоже, и это были воспоминания девятилетней давности, колючие, как шерсть.

— Да, я не виновата, — кивнула я.

Фиона Берк сидела со мной тем вечером, это факт. Ее родители не приехали, и моя мама была единственным человеком, который видел меня сразу после ее бегства, и она никогда не выговаривала мне за то, что я позволила девушке сесть в грузовик, хотя бы потому, что она ничего о нем не знала.

Кроме того, я все равно не смогла бы остановить Фиону Берк, сказала я себе. Она наблюдала за дорогой достаточно долго. И после того, как приняла решение уехать, заставить ее изменить его стало невозможно.

Так что тут не было ничьей вины. Я ничего не могла сделать.

Вдруг мне в голову пришла одна идея, простая и витающая в воздухе, словно клочки шерсти линяющей Билли. Что, если все это, начиная с поломки фургона, благодаря которой я увидела объявление о пропаже Эбби, произошло ради того, чтобы я могла что-то для кого-то сделать. Например, для Эбби. Помочь ей. Найти ее.

Мама рассеянно коснулась левой щеки, словно знала точное место, где у ее губ находится родинка — отчетливое круглое пятнышко, такое черное, что кажется почти что синим. Она сделала это ногтем, будто родинка чесалась.

Пятнышко не было татуировкой, она с ним родилась. Вот почему оно было моим самым любимым местом на ее теле.

Именно тогда Билли зашипела — так, будто в комнату кто-то вошел и видеть вошедших могла только она. А потом, когда мама вернулась к своим занятиям, я тоже увидела их — слившиеся поблескивающие силуэты у меня в гостиной, хотя было очевидно, что они не имеют никакого понятия о том, что это моя комната, и не замечают меня, или нас, или даже нашу мебель: ведь стояли они на том самом месте, которое уже было занято диваном.

Почувствовав, что я таращусь в никуда, мама подняла глаза.

— Что? — спросила она. — Все еще думаешь о Фионе?

— Нет, — ответила я. Мои глаза уперлись не в Фиону, а в девушку рядом с ней.

Теперь я знаю наверняка, что Фиона была как-то связана с Эбби, а Эбби с ней. И они пытались дать мне знать об этом оттуда, где сейчас находились.

Они застыли в нерешительности, словно двухголовое видение, там же, где стоял диван. Мама потянулась, чтобы включить настольную лампу, и они стремительно исчезли, как это делают тени, когда на них падает свет.

Был свидетель. Полицейский сказал, что некто видел, как Эбби Синклер ехала на велосипеде от лагеря «Леди-оф-Пайнз» куда-то в ночь. Он не раскололся и не поведал мне, кто же был этим свидетелем. Разумеется, нет. С какой стати ему откровенничать со мной? Но Эбби все выдала мне.

Свидетельницей оказалась девочка, одна из подопечных Эбби, также жившая в третьем домике. Только ей было известно, что после отбоя Эбби выскользнула из домика, отправляясь на встречу с одним человеком. Девочка знала о секрете Эбби и Люка, во-первых, потому, что встала пописать посреди ночи и застукала Эбби, входящую на цыпочках в домик, с такой сияющей улыбкой на лице, что ее зубы светились даже в темноте. А еще Эбби ужасно хотелось поделиться с кем-то случившимся, и она сочла, что эта девочка с курчавыми волосами, заплетенными в косички, и очками с толстыми стеклами никогда в жизни не выдаст ее старшим.

Девочка была свидетельницей не только последней велосипедной поездки Эбби. В предыдущие ночи она видела, как Эбби подлезает под противомоскитной сеткой к себе в домик с глазами, полными звезд, размазанной на губах помадой и пятнами травы на спине рубашки. При самом свидании девочка не присутствовала, но потом услышала рассказ о том, что Эбби и Люк почти «сделали это». Почти. Девочка была довольно маленькой и часами пыталась представить казавшиеся ей невероятными анатомические подробности сего дела и понять, что же может означать слово «почти». Она думала об этом во время игры в мяч, который должна была ловить на границе поля.

Не какое-то дурное предчувствие, а именно простое любопытство заставило ее последовать в ту ночь за Эбби. Ее разбудило шлепанье ног Эбби по полу, словно она была беспечна до такой степени, что практически умоляла остановить ее.

Когда дверь домика захлопнулась и тень ее любимой вожатой промелькнула за окном, девочка встала с кровати и на цыпочках вышла на улицу. Почувствовала под голыми ступнями колючие листья и грязный гравий и пожалела, что не надела ботинки. Но тут она увидела, как Эбби проносится мимо столовой, где вожатые громко и беззаботно веселились, когда вверенные им детишки засыпали, и поняла, что ей придется бежать. И опять пожалела, что забыла о ботинках.

Девочка благополучно миновала вожатых — они смеялись, открывали бутылки, и никому из них не пришло в голову выглянуть из окна и застукать — и увидела Эбби рядом с велосипедным навесом у края дороги. Что сделает Эбби, когда поймет, что она не одна? Примет ее с распростертыми объятиями? Посадит на руль взятого напрокат велосипеда и позволит присоединиться к ней на холме, чтобы лежать между ними и разглядывать в небе созвездия? А еще того лучше, поменяет свое решение и вообще не поедет на свидание с Люком?

Она не знала этого. Но определенно не ожидала, что Эбби настолько разозлится.

Эбби фыркнула на нее, обозвала любопытной засранкой и несколькими словами похуже и велела убираться обратно в домик, пока их обеих не выгнали из лагеря. Девочка сказала, что брать напрокат велосипеды могут только вожатые — она верила в подобные, никого не интересующие правила, — а Эбби всего-навсего стажерка и ей это не позволено, и тогда та взбесилась еще больше.

Девочка обиделась и сдалась, а затем уныло смотрела, как Эбби катит к большой дороге на старом, ржавом велосипеде марки «Швинн».

Так я себе это представляла.

Я могла поставить себя на место их обеих: свидетельницы, не желающей отпускать любимую вожатую, или же самой Эбби — ветер в волосах, неясная в темноте дорога, последние мгновения великолепной свободы.

Люк Кастро что-то там мастерил в гараже, когда я подкатила к нему на фургоне. Дверь была открыта, и я увидела его с того места, где припарковалась — в конце подъездной дорожки. Видна была мне лишь пара торчащих из-под машины ног, и поначалу я испугалась, что эта самая машина свалилась откуда-то сверху и придавила его.

Я знала, что передо мной Люк — парень, к которому Эбби испытывала симпатию, а может, и любила — поскольку сразу почувствовала, что та бывала здесь прежде. Почувствовала, где именно она ходила по лужайке: земля там много месяцев спустя была теплой — снег растаял, и небольшие пятна травы оказались обнаженными.

Люк, должно быть, услышал звук мотора, потому что выкатился из-под машины, сел и уставился на меня. Махать в знак приветствия он не стал.

Сначала я сомневалась, а узнаю ли я его с такого расстояния по воспоминаниям Эбби, но у меня быстро все получилось. Джеми был прав: Люк Кастро окончил школу год тому назад и, очевидно, не пошел учиться в колледж либо же приехал на каникулы, потому что в настоящее время жил в доме своих родителей по адресу, имевшемуся в прошлогодней школьной телефонной книге.

Люк смотрел на мой фургон так, что, казалось, его глаза уже просверлили дырки в ветровом стекле. Я гадала, кого он видит на водительском сиденье, за кого меня принимает. Потом вышла из машины и направилась к нему.

Я не слишком высокая и не слишком маленькая. У меня, как говорят, длинные пальцы и длинные для моего роста ноги и, как я сама это заметила, длинный нос. Серег в ушах нет, на губах нет помады, но подвеска находится где положено — круглый дымчатый камень на длинном шнурке спрятан под всеми слоями одежды, и узнать об этом может лишь тот, кто приложит руку к моей груди. И почувствует горячий твердый выступ.

С того места в гараже, где стоял Люк, он мог видеть лишь лицо под капюшоном на фоне малопонятного фургона. Я сняла капюшон красного худи — одного из худи Джеми. Он оставил его у меня несколько недель тому назад, и я не стала стирать или возвращать одежду. Как только Люк увидел мое лицо вблизи и понял, что перед ним девушка, он расслабился.

Опустил гаечный ключ, вышел из гаража и приблизился ко мне. Оказывается, он выглядит не совсем так, как в воспоминаниях Эбби. Для начала: его тело было… полнее; он весил, наверное, фунтов на тридцать больше Джеми. Он был также не столь «светящимся», каким я его запомнила. Очевидно, тогда на него падал свет взгляда Эбби, а теперь он был просто парнем, стоящим на подъездной дорожке в свете полудня. Симпатичным, с излишне правильными чертами лица — я никогда не западала на таких красавчиков и потому поймала себя на мысли о том, что дивлюсь на Эбби и гадаю, что же она за девушка, раз умудрилась втюриться в подобного типа.

Могла ли Эбби ошибаться на его счет? Я вспомнила декларацию любви, вырезанную буква за буквой на деревянной стене, рядом с которой по ночам лежала ее голова:

Чего не знаю, того не знаю. Передо мной стоял ее парень. Здесь и сейчас.

Мои ноги сами понесли к нему.

— Люк? Ты меня помнишь? Я Лорен. Я…

— Девушка Джеми Росси, — перебил он, словно это обстоятельство говорило обо мне парням куда больше, чем что-либо еще. — Что случилось? Что я натворил на этот раз? — Свои слова он сопроводил такой ослепительной улыбкой, будто был счастлив прославиться на весь город довольно неприглядными поступками.

— Понятия не имею, — пожала плечами я. — А ты что-то натворил?

Он разинул рот еще шире, не распознав холода в моем голосе. Более того, он даже не смотрел мне в лицо.

— Эй, мне нравится твой фургон, — подмигнул он. — Никаких тебе окон. Хорошее, укромное средство передвижения. — На фургон он тоже не смотрел. Его глаза шарили вниз-вверх по моим ногам. Затем его предвкушающий удовольствие взгляд переместился, наконец, выше, и когда это случилось, он ясно дал мне понять, что плевать хотел на то, что у меня есть бойфренд. Или кто я вообще такая — он был готов стянуть джинсы-скинни с любой смазливой телки, оказавшейся на его подъездной дорожке. Я сняла куртку и подняла капюшон.

Так отреагировало мое тело, и так сработал мой мозг, но затем интересы Эбби взяли верх. Ее дыхание заполнило мою голову. Я не могла забыть о ней, пусть даже Люк Кастро был совсем рядом со мной во всей его сногсшибательной красе.

Какую-то секунду — словно Эбби вонзилась ногтями мне в кожу — я не хотела говорить, почему я тут объявилась. А хотела сделать то, что сделала бы она. Хотела быть ей, добравшейся сюда на велосипеде той июльской ночью. Стать ею, и поцеловать его, и позволить ему снять с себя узкие джинсы, увидеть, как выглядит мужское тело без одежды. Было довольно прохладно, но от подобных мыслей становилось жарко. Я никогда не была ни с кем, кроме Джеми, и нас связывала друг с другом лишь очень тонкая ниточка. Как же легко порвать ее.

Я потрясла головой и взяла себя в руки.

— Я здесь из-за Эбби. Слышала, ты был знаком с ней.

При звуках ее имени лицо Люка стало каким-то неестественно невыразительным. Такие лица бывают у людей, желающих скрыть что-либо.

— Эбби Синклер, — сказала я, внимательно наблюдая за ним. — Вы, ребята, вроде как тусили тем летом.

По-прежнему никакой реакции. И я подумала, что он станет все отрицать. А мне придется давить на него.

Воспоминания Эбби о Люке, о вечерах, когда она уезжала из лагеря, чтобы увидеться с ним, были наполнены прижатыми друг к дружке в темноте губами, запахом одеколона и ощущением того, как стремительно его лицо улавливает малейшие изменения освещения. Вот так он выглядит при свете уличного фонаря; так — в свете крошечного фонарика на кольце для ключей. А таков он при свете луны.

— Эбби? — повторила я. — Очень хорошенькая девушка? Из Нью-Джерси? С длинными темно-русыми волосами?

Он выпрямился, и на его лице теперь можно было разглядеть тени — на щеках, в области глаз, на подбородке.

— Ты о девушке из лагеря?

— Да. Об Эбби. Я знаю, ты с ней знаком. Она говорила об этом.

— Ты ее подруга или как?

Я кивнула. Хотя была гораздо больше, чем подругой. Но он не имел об этом ни малейшего представления.

— Ну ладно, — пожал он плечами. — Что-то ты припозднилась. — Он повернулся ко мне спиной и пошел назад в гараж. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Эбби глухо молчала. Я видела ее повсюду на фоне снега и не чувствовала ее присутствия сзади.

Могла ли она быть в доме? Могла ли Эбби Синклер все это время прятаться в Пайнклиффе?

В гараже, где было теплее, чем на улице, благодаря обогревателю, и темнее, потому что сюда не доходили лучи солнца, я изрядно напряглась в ожидании того, что он сейчас откроет дверь в дом и моим глазам предстанет уютно кутающаяся в большой зимний свитер, связанный ее бабушкой, Эбби собственной персоной, живая и здоровая, не ожидавшая вторжения и потому таращащая на меня глаза. Она, должно быть, знала все мои мысли, прислушивалась к ним, как прислушиваются к радиоприемнику, играла со мной, дразнила меня, пыталась выведать, как далеко я могу зайти.

Я почувствовала себя дурой. Я же изучала ее лицо в зеркале заднего вида, тень в углах комнат. С тех пор, как все началось, я старалась узнать о ней как можно больше. Но вот меня охватило сомнение, и внутри все всколыхнулось и закипело. О, так это Эбби преследовала меня с тех самых пор, как я увидела на обочине дороги ее фотографию! И она не нуждалась в моей помощи. Не было необходимости выяснять, что же с ней произошло. Не имело никакого значения, что мы как-то связаны через Фиону Берк. Она была со мной не потому, что я способна помочь ей, не потому, что из всех жителей Пайнклиффа, округа Датчесс, штата, всей страны, всего мира это могла сделать только я. Нет. Она просто издевалась надо мной.

Все это стремительно пронеслось у меня в голове, и я перестала понимать, кто она — призрак или нет, разбойник или жертва, а может, просто запутавшаяся девушка-подросток.

— В чем дело? Не хочешь или как? — спросил Люк.

Как ни крути, он был частью происходящего. Мне хотелось вдарить ему по безупречному носу, сломать его, чтобы он никогда не смог оклематься, утратил бы свою привлекательность и его можно было бы даже назвать уродом. Каково ему тогда придется? Но не успели мои пальцы сжаться в кулак, как я поняла, что Люк имел в виду. Не было открытой в дом двери. Не было Эбби в связанном бабушкой свитере, хохочущей над моими попытками спасти ее, хотя она совершенно не нуждалась в спасении.

Мы были одни в гараже, как и прежде, и он держал за руль синий велосипед фирмы «Швинн». Его рама была ржавой, одна из шин проколотой.

— Что это? — медленно спросила я, начиная сводить историю воедино. — Это же не… — Я обвела глазами гараж. Услышала ее дыхание, и моя паника поутихла. Эбби, должно быть, подошла ко мне так близко, что я не видела ее тени.

— Велосипед Эбби, — ответил он. — Ты здесь из-за него?

— Нет, — возразила я. Видите ли, он держал в руках синий велосипед. Конечно, это была та же фирма, но я могла бы поклясться, что велосипед в воспоминаниях был зеленым. Ярко-зеленым. Зеленым, как деревья вдоль дороги, по которой она ехала. Зеленым. — Нет. Это не он, а какой-то другой велосипед.

— Он-он, — настаивал Люк и подтолкнул его ко мне, лавируя задним колесом со спущенной шиной, так что мне пришлось принять его. Металлическая рама была очень холодной, а сиденье вспорото, из него торчала какая-то желтая вата и виднелся проволочный каркас.

— Если это ее велосипед, почему ты не передашь его в полицию?

— С какой такой стати?

— Она же пропала, — ответила я.

— Она убежала. — Он пожал плечами. — Я так слышал. Мне сказала одна девочка из лагеря.

Я лишилась дара речи. Ну почему никто из знавших Эбби не понимает, что никуда она не убегала? Почему только я — не знакомая с ней в реальной жизни — твердо уверена в этом?

— Тем вечером она приехала из лагеря на этом вот велосипеде, — гнул свое Люк. — А потом с ней случилась истерика, когда она услышала, что я с кем-то говорю по телефону. Она опоздала, и я подумал, что она вовсе не приедет, и позвонил другой цыпочке. Делов-то?

— Она… Вы с ней виделись той ночью? — Я такого не ожидала. — Она проделала весь путь к тебе на велосипеде? Точно?

— Да, но я же сказал, она оставалась у меня недолго. Начала вопить, устроила гребаное шоу. А потом уселась на велосипед, чтобы отчалить, и напоролась на что-то на подъездной дорожке. — Он пнул ногой сдутую шину. — И — обрати внимание — бросила велосипед и потопала пешком. Я вышел за ней, но ее и след простыл. Может, она психанула и рванула напрямую через лес, понятия не имею. — Он опять пожал плечами. — У нас же с ней не было какой-то там исключительной любви. Так с чего она взбеленилась?

Я все еще пыталась хоть что-то понять. Но видела лишь, как она добралась до подножия холма, и ничего из того, что было дальше, и потому решила, что там все и закончилось.

Я инстинктивно коснулась подвески под одеждой — как же она тогда оказалась в канаве? Когда это произошло? На пути туда или обратно? Я все перепутала, поменяла последовательность событий местами и получила в результате неверное представление о той ночи?

Люк, казалось, был счастлив избавиться от велосипеда. Теперь я держала его одна, а он свободными руками приглаживал волосы.

— Ты… отдаешь его мне? — спросила я.

— Я думал, она вернется и заберет его, но теперь уж вряд ли. И потом, она вообще куда-то подевалась. Велосипед говенный, но ты возьми его. Ведь как ни крути, а приехала ты за ним, верно?

— Но, Люк, в ту ночь она пропала. Ты последний, кто видел ее.

— Я не виноват, гражданин следователь. — Он, смеясь, поднял руки вверх, словно сдавался, но я не стала смеяться вместе с ним, и он опустил их. — Я серьезно. Все говорят, что она куда-то убежала или еще что-то такое учудила. Ты же не думаешь, что я…

А я не знала, что думать. Это зависело от того, что думала Эбби. Мне нужно было, чтобы она рассказала мне, как все обстояло на самом деле.

— Почему бы я тогда хранил ее велосипед все это время? Вот доказательство, что я не сделал с ней ничего плохого. В этом случае я давно бы сбросил его с обрыва.

Я молчала, и он продолжил:

— Лорен, ты меня знаешь. Так что завязывай с подозрениями.

Я закрыла глаза. Как бы мне хотелось обратить мечту в жизнь. Взойти по ступенькам дома, неважно, в какое время дня, во сне или наяву, или же посреди разговора. Если бы только я могла управлять тем дымным пространством, которое управляло мной. Я очутилась бы в «Шоп эн Сейв», где стоят автоматы, выдающие пакетики с однопроцентным и двухпроцентным молоком, а затем все начал бы затягивать дым, поднимающийся от пола, как и в тот раз, когда какой-то ребенок просыпал пакет муки, и бледное облако стало бы той завесой, пройдя через которую я проникла бы в пространство снов и видений. Или же тут, сейчас, в гараже Люка Кастро — я бы перешла эту границу и задала бы Эбби свои вопросы. И выяснила бы то, что мне так необходимо знать.

И мое желание в каком-то смысле осуществилось. Потому что мир видений был рядом. Я слышала запах дыма. Или чего-то такого, что отдавало им.

— Кого ты высматриваешь? — спросил Люк. — Моих родителей сегодня нет. Здесь только ты и я.

Здесь только ты и я, передразнил его кто-то у меня в голове.

Она была подлее, чем я ожидала.

Не входи в дом, если он попросит тебя об этом. Он всего лишь оттрахает тебя на водяной кровати своих родителей.

Я начала торопливо оглядываться, пытаясь понять, откуда раздается этот голос. Мне казалось, Эбби стоит за мной, но голос звучал из-за машины. Она либо под ней, либо, скорчившись, прячется за дверцей?

Просто подожди, — сказала она. — Иначе все испортишь.

— Нет, — помотала головой я. — У меня есть бойфренд.

— Опа-на! — воскликнул Люк, хотя обращалась я вовсе не к нему.

Я стала ждать, когда голос скажет что-нибудь еще и я смогу увидеть, где же она притаилась, но было тихо, и я все поняла. Это была не Эбби. Голос был жесток, как была жестока Фиона Берк, и фальшив, как была фальшива Фиона Берк. Это шепот Фионы звучал у меня в ухе.

— Послушай, — тем временем говорил Люк, — если ты встретишься с ней, скажи, чтобы она на меня не обижалась, о'кей? У нас не было ничего серьезного. И она прекрасно это знала.

На моем лице он, должно быть, прочел нечто совсем иное.

— Разве не так?

— Она думала… — затянула я, мечтая, чтобы Эбби объявилась и подсказала мне, как ответить ему. — Она думала, что, может, и было, — закончила я.

Люк отрицательно покачал головой.

— Почему она сама не зашла ко мне? Почему послала тебя?

— Потому что я пообещала помочь ей. — Я произнесла это громко, и мои слова прозвучали как заявление, предназначенное для него и для всех. Для меня самой. Для нее и для Фионы Берк — я чувствовала, что они слушают меня, затаив дыхание.

А затем, не сказав больше ни слова, я вывела велосипед из гаража и покатила по подъездной дорожке к фургону. Может, я и ошиблась, сказала я себе. Может, велосипед все-таки был синим.

Я не стала вкатывать синий велосипед Эбби в полицейский участок. Но, оставив его в фургоне, вошла внутрь, чтобы сказать полицейским, что он у меня.

Участок был маленьким, в комнате ожидания стояло три стула и имелось окошко, в котором маячила голова читающего что-то дежурного.

Я не приметила через окошко ни полицейского Хини, ни кого-либо еще, но мне велели сидеть и ждать — и скоро кто-то примет меня. Я прождала сорок две минуты. Затем дежурный ушел на обед, извинившись предварительно, что заставил меня ждать, и ко мне вышел полицейский, и я прождала еще одиннадцать минут, потому что он уходил к себе позвонить. Все то время, что я провела в приемной на пластиковом стуле, я гадала, что же это значит. Может, мне давали понять, чтобы я ушла. Может, намекали, что если бы я сразу вручила велосипед полиции и рассказала о том, что знаю, ждать бы не пришлось?

Я была готова встать, выйти и уехать, но тут наконец в окошке появился полицейский и спросил, о чем, собственно, я хочу поговорить. Это был не Хини, но мне-то какая разница? Перерыв карманы и рюкзак в поисках объявления о пропаже Эбби, я испугалась было, что потеряла его, но потом вспомнила, что запрятала в маленький, застегивающийся на «молнию», кармашек. Пока полицейский читал объявление, мне вдруг почудился сильный жар где-то у меня в теле, и я ощутила толчок паники, готовой охватить тело целиком. А потом меня осенило: дело не во внезапной болезни или отравлении, а в подвеске. Камень раскалился на голой коже, как утюг. Я, чтобы не обжечься, сняла его и спрятала в кулаке, натянув предварительно на ладонь рукав толстовки.

Офицер через окошко протянул мне обратно объявление и сказал, что помнит об этой девушке. Смутно. Она сбежала. Ведь в объявлении так и сказано — КАТЕГОРИЯ ДЕЛА: Побег, возможна угроза для жизни. Понимаете? Побег. Они не могут пускаться вдогонку каждой семнадцатилетней девчонке, сбегающей из дому — я имею хоть малейшее представление о том, сколько их? О том, сколько времени можно на этом потерять? Сколько денег налогоплательщиков? Какими безумными будут эти траты?

Между его слов читалось и другое: как мало ему до всего этого дела и как мало должно бы это, с его точки зрения, значить и для меня. Кроме того, добавил он, ей вот-вот стукнет восемнадцать, и тогда они вообще окажутся вне игры.

Полицейский открыл какой-то сайт на стоящем на столе компьютере и развернул экран так, чтобы я могла его видеть. Это была база данных пропавших детей, общедоступная информация о тех, кому было меньше восемнадцати на время заявлений о пропаже, и я уже успела высмотреть тут информацию об Эбби. Ему нужно было доказать мне, что ее случай далеко не единичный. Он ввел в поисковое окно — возраст: 17; пол: женский. И стал прокручивать страницы — лицо за лицом, имя за именем. Здесь была семнадцатилетняя сбежавшая девушка. Еще одна, еще, еще, еще, всем семнадцать, все убежали. Он продолжал кликать мышкой. Еще одна девушка того же возраста, но ее случай был помечен «Исчезновение с угрозой для жизни», и это означало, что она исчезла при невыясненных обстоятельствах. И следующая тоже. Он признал, что да, некоторые из них пропали, но подавляющее большинство — больше, чем он способен сосчитать, — убежали по доброй воле. И могли или могут вернуться домой, если захотят.

Все время повторялась одна и та же цифра — 17, 17, 17 — и она вонзалась мне в кожу, словно кровавая иголка посреди одной из маминых наиболее загадочных татуировок.

Мне семнадцать.

Я девушка.

Разве мы ничего не значим?

Пусть эти обстоятельства не главные, но для меня достаточные. Хотя полицейский никогда этого не поймет. Для меня же имеет большое значение, что я подпадаю под эти категории.

— Мне жаль вашу подругу, — сказал он, и я не стала ему ничего объяснять. — Но уверяю вас, она объявится, если того захочет.

— А что, если она не сбегала? — спросила я. И рассказала ему о велосипеде — том самом, что упомянут в объявлении о побеге — и спросила, не нужен ли он им в качестве улики?

— Вряд ли. Кроме того, здесь сказано, что она из Нью-Джерси, то есть вообще не из нашего штата.

Уходи, услышала я шепот у горящей мочки левого уха. Убирайся отсюда немедленно, ты, недоделанная. Немедленно.

На этот раз я сразу же узнала Фиону. Стало ясно: она поняла, что я готова рассказать о подвеске, и это заставило меня задуматься, а о чем еще она знает или догадывается. Ясно и то, что она не заткнется и не перестанет оскорблять меня до тех пор, пока я не сделаю так, как она велит.

— О'кей, — сказала я полицейскому. — Спасибо, что уделили мне время. Я все понимаю. — Схватив со стола объявление, я положила его в передний карман худи рядом с теплой подвеской. Я не оглядывалась. И уже была почти что у двери.

— Если у меня появится такая возможность, я еще раз посмотрю ее дело, — крикнул мне вслед полицейский. Моя рука лежала на ручке двери, дверь уже открывалась, и я знала, что он просто бросает слова на ветер и, как только я покину участок, позволит себе забыть о моем визите. Я обернулась к окошку, чтобы подтвердить свою догадку, и увидела, что он смотрит на часы на стене. — Сколько вам лет, девушка? Разве вы не должны быть в школе?

— У меня зимние каникулы, — ответила я, хотя они еще не начались.

— А вы уверены в этом? У меня дочь ходит в Пайнклиффскую центральную школу, и у них сегодня занятия, она…

Дверь за мной захлопнулась, прежде чем он успел закончить фразу. Я все еще топчусь на месте. Все еще ищу. На ощупь. Похоже, я единственная, кому все это небезразлично.

Уйти я успела недалеко.

Перед глазами все расплылось, а потом сфокусировалось: парковка у «Френдлиз». Черное покрытие, разделенное желтыми полосами. Серый бетонный бордюр. Бампер моего фургона прижат к бордюру. На витринном стекле реклама рождественских обедов из трех блюд (неужели Рождество уже на следующей неделе?) всего за $7,99. Трещины в асфальте. Лица в трещинах. Поначалу они улыбаются, а затем, судя по губам, вскрикивают.

Сама не знаю, сколько я простояла у «Френдлиз». Что-то нахлынуло на меня, когда я покидала полицию, и мне пришлось съехать на обочину. Во мне росло чувство, будто за мной наблюдают — а затем, что кто бы это ни был, он находится в фургоне. И прячется этот он — или они — за откидным сиденьем. Для того, чтобы погрузить велосипед, я распахнула дверцу, и она оставалась открытой довольно долго — пока я проверяла телефон и читала эсэмэски Джеми (шесть за утро). И, должно быть, впустила кого-то внутрь. Они знали, что я ищу Эбби, потому что слышали все, что я говорила в полиции.

К этому сетевому ресторану, на эту стоянку я попала по ближайшему съезду, встретившемуся на пути. Пронеслась по стоянке, остановилась, открыла дверцу со стороны сиденья водителя, высунулась наружу, и мне потребовалось как следует надышаться свежим воздухом и прийти в себя, прежде чем я смогла распахнуть дверцы и в хвосте фургона. Проделывая все это, я старалась не смотреть, есть ли кто там, но сделать это все-таки пришлось. Ведь мне было необходимо знать…

Все, что я обнаружила в фургоне, так это взятый напрокат велосипед Эбби.

Я перепсиховала на пустом месте.

И теперь сидела на обочине под холодным зимним небом. И пока еще не могла вернуться в фургон.

Я смотрела на свои колени, заляпанные льдом, и снегом, и комочками соли, которую зимой разбрасывают повсюду, чтобы люди не скользили и не падали на снег, и именно тогда сообразила, что, должно быть, все-таки грохнулась. Я подняла руки — ладони тоже были покрыты смесью льда и снега и к тому же испещрены вмятинками и даже небольшими ранками — бесцветными, почти серыми.

— Эй, ты! — услышала я.

Голос раздавался из-за моей спины, слева. Я, разумеется, проигнорировала его, как проигнорировала Фиону Берк у полицейского участка.

— Эй! — Опять тот же голос. Стало понятно, что принадлежит он девочке. — Эй! Я к тебе обращаюсь! — В видавший виды металлический носок моего армейского ботинка ткнулся чистый дутый белый сапог. — Тебе плохо? Давай я позову свою маму?

Судя по ее маленьким ножкам, она слишком молода, чтобы иметь отношение к моим проблемам. Наклонив шею и заглянув ей в лицо, я увидела, что так оно и есть. Девочке девять или десять лет, самое большее — одиннадцать. На ней сухая одежда, она вся такая чистенькая, и ей пока ничто не грозит. До ее семнадцатилетия еще много лет. Много-много лет.

Вся ее голова была в заколках для волос, и, хотя я просто смотрела на них, мне стало казаться, что моей голове тяжело. Вес заколок, если они были сделаны из того же металла, что и носки моих ботинок, был, наверное, равен тяжести моих знаний.

— Со мной все хорошо, — наконец сумела выдавить я.

— Тебя все время рвало, — сообщила девочка, зажав нос.

Я огляделась.

— Да, похоже, ты права.

— Ты заразная?

— Возможно, — призналась я.

— Какая гадость, — сморщила нос девчонка. Но с места не сдвинулась. Похоже, совсем не боялась заразиться.

Я обратила внимание, что фургон работает вхолостую: забыла выключить двигатель. Задние дверцы по-прежнему были распахнуты и являли миру темные внутренности фургона. Он казался гораздо больше, чем был на самом деле — как туннель, не желающий, чтобы кто-либо узрел его конец.

— Можешь сделать мне одолжение? — спросила я девочку. — Загляни туда, пожалуйста.

— Куда?

— В фургон. Можешь заглянуть в него и сказать, что там увидела?

Она начала пятиться от меня. Должно быть, у них в школе провели специальное собрание о плохих незнакомых людях, желающих затащить детей в свои грязные, страшные фургоны.

У меня появилось ужасное чувство, что она окажется достаточно смышленой, чтобы просто убежать, но она подскочила к фургону и заглянула внутрь.

— Прикольно! Велосипед! — воскликнула она.

— Что-нибудь еще? За велосипедом ничего нет?

— Нет, — помотала она головой. И посмотрела на меня так, словно я чокнутая. Но все равно не убежала.

Я начала беспокоиться за нее. Где ее родители?

Если она останется со мной еще какое-то время, то обязательно подхватит мою болячку. И будет жить и ходить с ней по начальной школе, потом по средней и старшим классам. По полю для игры в соккер, по коридорам Эмпайр-стейт-билдинг, где побывает с классом. Будет носить в карманах своих теснейших джинсов. А потом наступит ее день рождения, и она отпразднует его с подругами, у них состоится вечеринка, и она будет кружиться и танцевать, не имея ни малейшего представления о том, что с ней произошло в тот день, когда она встретилась со мной. Ей исполнится семнадцать, и к тому времени она забудет обо мне. И никогда не узнает, что значила для нее эта встреча.

Я быстро и неожиданно встала, взялась за задние дверцы фургона и захлопнула их.

— Иди домой, — сказала я ей.

Она что, не слышит?

— Уходи! — выпалила я на этот раз громче. — Убирайся подальше. Я не шучу. Вали отсюда. Сейчас же. Уходи!

Она отпрянула назад, словно я ударила ее. Лицо исказилось, казалось, она вот-вот заплачет, но не дав мне возможности насладиться подобным зрелищем, повернулась и побежала.

Она убегала прочь — от серой, посыпанной солью обочины, прочь от меня — в теплое и жизнерадостное пространство местного «Френдлиз». Там, наверное, ее мама, и папа, и братья с сестрами, и, может, фирменное мороженое помогут ей забыть о том, что с ней случилось, забыть обо мне.

Девчушка благополучно вбежала в ресторан, и я увидела, что идет снег. Он падал на крышу фургона и на мостовую, на мои волосы и ресницы, руки и ноги. Пушистые белые снежинки покрывали меня тонким невесомым слоем, будто я была трупом.

Фиона Берк действительно сбежала — по этому поводу ни у кого никогда не возникало никаких сомнений.

Закончив паковать вещи и накрасив лицо — сумки лежат в холле, из век торчат острые комковатые пики ресниц, — она позвонила по телефону, и когда заговорила, ее голос сразу стал мягче, проще, медленнее, словно она сравнялась со мной по возрасту или же дразнила меня, притворяясь, что сделала это.

Она заверяла какого-то мужчину в том, что все обстоит замечательно. Часто повторяла да, словно соглашалась абсолютно со всем, что он говорит. Потом на какое-то время замолчала, и создалось впечатление, будто на нее орут. Она начала заикаться и извиняться, спустя пару минут ор прекратился, и телефонный разговор о планах на вечер вернулся в свою колею.

Я почувствовала, что она смотрит на меня — я сидела в гостиной в пижамке с пони, — а потом впервые упомянула мое имя.

— Дело в том, — сказала она мужчине, — ну… когда ты приедешь, здесь кое-кто будет. Я вроде как не одна.

Я прикусила язык. Пока она разговаривала, то по какой-то причине, не понимаю, по какой, заставляла меня стоять в углу, лицом к сходящимся стенам. Если я в этом положении открывала глаза, то могла видеть лишь обои в столовой ее матери: узор из желтых цветков, марширующих на север в монотонном порядке. Они расплывались у меня перед глазами, как масляные пятна. Фиону я не видела, но слышала каждое ее слово.

— Нет! Не родители. Я же говорила тебе, что у приятеля отца по службе на флоте случился гребаный сердечный приступ, и они сейчас в Балтиморе на гребаных похоронах. Это не они. Это… соседская девочка. Я вроде как присматриваю за ней, потому что больше некому. Но я просто оставлю ее здесь. Я еду с тобой.

Затем опять последовали пререкания. Обо мне. О том, что я видела.

Наконец Фиона повесила трубку и затихла. Что-то в ее лице подсказывало мне, что она не хочет ехать туда, куда обещала. Тот тип орал на нее, и она предпочла бы остаться дома.

Казалось, она вот-вот признается, что передумала. Может, схватит меня за руку, вытащит из угла и скажет, что мы должны слинять из дома до его прихода — кто бы он ни был, — и я спрячу ее в своей спальне.

В то время у меня в комнате стояла походная палатка — мама разрешила, — и мы с Фионой Берк заползем в нее, закроемся на «молнию», и я покажу ей, где прячу оставшиеся после Хэллоуина леденцы.

Возможно, какую-то секунду Фиона Берк тоже думала о чем-то подобном. О том, чтобы избежать побега. Но было слишком поздно что-либо менять. Дело неуклонно продвигалось вперед.

Она метнулась ко мне и наклонилась к моей голове, так что ее накрашенные влажным блеском губы коснулись моего уха.

— Ну что мне с тобой делать? — пропела она. — Ему не понравится, что ты здесь, Лорен. Ужасно не понравится.

— А кто он такой?

Она проигнорировала вопрос.

— И вообще, тебя здесь не должно быть. Мои тупые предки пошли на поводу у твоей мамаши, не спросив разрешения у меня, и теперь я не могу разрулить ситуацию. Я так не играю.

Я сказала ей, что мне ужасно жаль, словно была виновата.

Она протянула руку, приставила какой-то твердый и холодный предмет к моей шее и начала двигать его вверх, пока он не оказался у основания черепа.

— Думаешь, я сделаю тебе больно? — сказала она каким-то странным текучим голосом. Ее дыхание участилось, мое тоже.

Я не ответила, и тогда она сильнее надавила на шею. Мне представилось, что это пистолетное дуло — я видела пистолет в доме одного моего приятеля, его папа хранил свое оружие в коробке на самой высокой полке в спальне, и приятель сумел добраться до него, балансируя на шкафу. Но мы не стали доставать пистолет из коробки и проверять, заряжен ли он, не стали играть, приставляя стальное дуло к вискам друг друга и восклицая пиф-паф! И не валялись на полу, словно мертвые. Я всего лишь коснулась его одним пальчиком и накрепко запомнила, что оно было твердым и холодным.

Вспомнив об этом, я стала умолять Фиону оставить меня в живых, она растеряла весь свой кураж и расхохоталась. Показала свою руку, и оказалось, что в ней была всего лишь небольшая зажигалка.

Она зажгла ее, и тут же вспыхнуло низкое пламя цвета ее крашеных волос. Цвета были столь схожи, что на какое-то мгновение мне показалось, будто вся ее голова охвачена пламенем.

— Боже! Ты считаешь меня чудовищем? — спросила она.

Я помотала головой, насколько это позволили стены с двух сторон от меня.

— Может, я и есть чудовище. Может, я сожгу весь этот дом дотла, и, вернувшись с похорон, предки не обнаружат здесь ничего, кроме пожарища. Кучка вонючего пепла, а дочка исчезла.

Фиона наклонилась ко мне и стояла так, моргая, и я решительно не знала, на что она способна. Потом она моргнула еще раз, кровь отхлынула от ее лица, и я увидела, как она напугана. Просто застыла от страха. Она убрала зажигалку в карман джинсов, куда уже положила подвеску, и провела по нему рукой, желая удостовериться, что украшение там. А затем посмотрела в окно на подъездную дорожку.

— Когда он приедет, ты больше помалкивай, ясно? — потребовала она.

— Ясно, — заверила ее я.

— Останешься здесь до тех пор, пока не придет твоя мать. И ты не будешь никому звонить и вообще ничего не будешь делать. Кстати говоря, чем это она занимается так поздно?

— Танцует.

Она хмыкнула. И было в этом что-то такое, что заставило меня почувствовать себя очень маленькой, еще меньше, чем я была на самом деле.

— Впрочем, я и сама знаю. Догадываюсь. Твоя мама не танцует.

— Она сказала…

— Знаешь, что она делает прямо сейчас? Тычет своими сиськами в морду какому-нибудь долбаному извращенцу.

Помню, какая странная картина появилась у меня перед глазами после ее слов, ведь я не понимала тогда таких вещей. И вспомнила об этом позже, когда мама рассказала мне о своей работе в клубе, и потом, когда она оттуда уволилась, устроилась на работу в университет и вернулась в колледж. И очень жалела, что не смогла в свое время заступиться за нее. Но я была не в силах противостоять Фионе Берк — все то время, что знала ее, и в особенности в ту ночь.

К дому подъехал грузовик. Из него вышел мужчина, а затем вдруг оказалось, что их двое. Двое мужчин, а Фиона Берк ждала одного. Первый был высокий и толще, чем две Фионы вместе взятые, а второй довольно низенький. Его усы маячили где-то на уровне моей головы. И этого нежданного коротышку Фиона очень испугалась.

Я же была не испугана, а удивлена. Меня удивило, насколько старше, чем я себе это представляла, они оказались. Я знала, что Фионе семнадцать, а я не могла определить возраст тех, кому больше четырнадцати — все они казались мне взрослыми. Но эти двое были куда взрослее даже старшеклассников.

Фиона Берк начала выносить сумки к грузовику, и тут до меня дошло, что мужчины забирают с собой не только ее. Коротышка снимал со стен какие-то картины. А высокий демонтировал стереосистему.

Они были заняты, а Фиона тем временем вернулась ко мне в угол.

— Если мама спросит, почему я так поступила, скажи ей, что я ее ненавижу, — прошипела она. — Что я ненавижу их до мозга костей — ее и папашу. Скажи, что я свалила в Лос-Анджелес и меня там ждет работа. И спроси, как ей такой вариант? Скажи, что я никогда к ним не вернусь. Ни за что.

Я заверила ее, что передам все это миссис Берк дословно.

Но Фиона никак не могла успокоиться — у нее столько всего накопилось на душе за те годы, что она жила с Берками. Она хотела, чтобы я донесла до приемных родителей, что им надо было оставить ее там, откуда взяли. И с чего это они решили, что она захочет жить в их затхлом трухлявом доме со скучными дряхлыми чужаками? Она все говорила и говорила бы и дальше, если бы я не перебила ее.

— Но почему? — спросила я.

Я была из детей-почемучек, спрашивающих обо всем на свете и желающих получать ответы на свои вопросы, — может, с тех пор мало что изменилось.

Фиона Берк покачала головой и вытаращила глаза.

— Вырастешь — поймешь, — вот и все, что она ответила. Ответила столь презрительно, словно на ни секунду не сомневалась в крайней слабости моих умственных способностей.

Тогда я не поняла, потому что была ребенком, но сейчас понимаю.

К нам подошел коротышка. Он успел взять из дома все, что хотел, и его руки были пусты. Но Фиона все равно вздрогнула при виде его, словно хорошо знала, что он способен этими самыми руками сотворить.

Он ни слова не говорил. Только смотрел. Смотрел на меня.

— В чем дело? — спросила Фиона. Она не встала передо мной, не заслонила своим телом, но слегка наклонилась в мою сторону, так что на меня упала ее тень.

— Сколько ей? — спросил коротышка, словно я сама не могла понять его вопроса.

— Девять, — ответила я, слегка преувеличив свой возраст. Фиона Берк, скорее всего, понятия не имела, сколько мне лет.

— Она нас не выдаст, — сказала она. — Не станет никому звонить, не подставит. Она пообещала мне это — я ее запугала.

— Она видела мое лицо, — сказал коротышка. — Она и сейчас на меня смотрит.

— Нет, не смотрит, — возразила Фиона, хотя я действительно смотрела. Оторвав глаза от стен, я пялилась на него. Из-за усов казалось, что его верхняя губа нагнаивается. Глаза на маленькой голове были гораздо меньше обычных.

Я смотрела на него, а он тем временем смотрел на меня.

— Наверное, нужно взять ее с собой, — произнес он каким-то странным голосом, словно имел в виду что-то жуткое, что ему не терпелось осуществить. Голос выдавал его.

— На что нам эта малявка? — попробовала пошутить Фиона Берк.

— Не беспокойся, — ответил он ей в тон. — Найдем ей применение.

Она что-то уловила в выражении его лица, и в горле у нее будто пискнуло. Такой звук можно издавать только наедине с собой, за закрытыми дверями, когда его никто не может услышать. Я его услышала. Он тоже.

Мужчина рассмеялся.

— Она останется здесь, — повторила Фиона Берк.

Тогда я не знала, что она на моей стороне. Защищает меня. Я не знала множества вещей, которые знаю сейчас.

Вернулся высокий парень, и началась спешка: кто-то позвонил, где-то они должны были уже быть. Коротышку все это отвлекло, и он оказался спиной к нам, и тут Фиона сделала то, что сделала. Схватила меня за локоть, а когда я замешкалась, потащила прочь из столовой по коридору. Шипела мне на ухо, чтобы я вела себя тихо, а затем засунула в шкаф.

В шкафу было темно и чем-то воняло; позже я поняла, что это был запах затхлой шерсти. Пахло шерстяными пальто ее родителей, накопившимися там за многие десятилетия. Были здесь и острые костяные спицы старых зонтов.

Она закрыла шкаф снаружи или же просто захлопнула его, зная, что он запрется сам. Понятия не имею. В любом случае я оказалась взаперти.

Я мало что слышала из того, что происходило снаружи, потому что в моем темном маленьком пространстве стены из пальто сильно приглушали все звуки. Когда Фиона и мужчины оказались рядом с входной дверью, в нескольких шагах от шкафа, я услышала голос коротышки — он грохотал сильнее, чем можно было ожидать, проникал под дверцу и проходил сквозь залежи шерсти. И у меня по спине под пижамой потекла холодная струйка пота.

Я не стала кричать, требуя, чтобы меня выпустили, и боялась проверить, повернется ли ручка, если попытаться сделать это. Я не издала ни звука, зная, что он совсем близко. Фиона Берк придет за мной в его отсутствие, откроет замок и освободит. Она сделает это до того, как уедет с ними на грузовике. Обязательно сделает.

Коротышка спрашивал, где я.

— Куда она запропастилась? Я же не мог напугать ее, верно? Позови девчонку. Скажи, я не обижу. Скажи, пусть вернется.

Фиона Берк отказалась сделать это. Она, должно быть, стояла совсем близко от шкафа, но не открыла его. Мы были совсем рядом друг от друга, нас разделяла лишь тонкая деревянная перегородка. Наши руки почти соприкасались, ладонь с ладонью. Я не знала тогда, чего он мог хотеть от меня. Понимала только, что она была полна решимости не допустить того, чтобы он меня нашел.

— Она убежала, — донесся до меня через дверцу ее голос. — На задний двор, маленькая идиотка. Замерзнет и вернется — ведь на ней только пижамка. Поехали!

— Да? Она там, позади дома? — переспросил коротышка и, должно быть, сделал шаг в том направлении, потому что его голос стал тише. Но тут заговорил высокий — он произнес всего несколько слов, но когда он говорил, все слушали — и сказал, что нужно ехать.

Я сидела тихо. И представляла глаза Фионы Берк — под крыльями черных, очень длинных, блестящих от туши ресниц они казались совершенно дикими, когда она стремительно тащила меня прочь из столовой. Она боялась того, что может случиться со мной, и это пугало меня.

В какой-то момент они наконец уехали. В какой-то момент Фиона попрощалась с домом, в котором выросла, повернулась ко всем нам спиной и отбыла прочь.

Она не оставила записки. В каком-то смысле запиской оказалась я.

Вот только она запихала меня в шкаф с пальто, а я была слишком мала, чтобы дотянуться до шнура и включить свет — к тому же в шкафу было очень темно, и я не могла даже увидеть, был ли там шнур.

Не знаю, спасла бы я ее, если бы открыла рот и рассказала кому-нибудь — ее родителям, полиции, маме, кому угодно — о мужчинах, с которыми она уехала.

Но, оглядываясь на все это сейчас, я уверена в одном. Она спасла меня.

Провести всю ночь в маленьком, замкнутом, темном пространстве — значит, потерять ощущение времени. Минуты кажутся часами, а те исчисляются секундами. Ты дышишь, воздуха становится все меньше, и вот ты уже чувствуешь, что давишься собственной слюной. Тебя охватывает паника, начинает казаться, что ты никогда отсюда не выберешься, что никто тебя не услышит, потому что никого нет, что горячие, колючие, тяжелые стены вокруг скрыли тебя от мира навсегда, и, слыша, как кто-то выкрикивает твое имя, поначалу не понимаешь, кто кричит. Не узнаешь голоса собственной матери; не можешь поверить, что теперь ты в безопасности, что тебя выпустят и что по ту сторону двери не прячутся двое странных мужчин и девица с огненными волосами, выжидая момент, когда тебя можно будет схватить и увезти.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я испытала шок от вспыхнувшего вдруг света и смогла вдохнуть полной грудью. Должно быть, сидя в шкафу, я издала какой-то шум, и скоро кто-то застучал в него, а я застучала в ответ, и мама тянула дверцу на себя, а я толкала ее, и дверца распахнулась, и мне в лицо ударил свет, и она была там.

Мама обнимала меня — яростно, отчаянно. Пижамка с гарцующими пони липла к коже, я уже давно успела описаться, и потому была вся мокрая, пропахшая овчиной и мочой, почти ослепленная дневным светом.

Задыхаясь и давясь, я осушила стакан воды, а когда наконец обрела голос, то сказала маме, что это сотворила со мной Фиона Берк.

— Где она? — пришла в ярость мама. И на какое-то время отпустила меня, потому что ее руки сжались в кулаки.

— Пропала, — ответила я. Это было единственное слово, с помощью которого я смогла описать то, что случилось с моей семнадцатилетней соседкой: она пропала.

— В каком смысле пропала? — недоумевала мама. Она прямо-таки сверкала от ярости — я не сразу поняла, что на ней все еще рабочая одежда, та, в которой она танцует в клубе, и что радужные чешуйки — вовсе не ее кожа.

— Пропала, — повторила я, ни капли не привирая. Я имела в виду, что она уехала из дома, уехала куда-то с двумя гадкими мужчинами, которых я не знаю, но, думаю, судя по реакции мамы — она побежала по дому искать ее — она заподозрила, что с Фионой что-то случилось, например, она упала с лестницы, а может, даже нанесла себе какие-нибудь увечья.

Потом мама стала пытаться связаться с отелем в Балтиморе, где остановились Берки, была вызвана полиция, и школьную фотографию Фионы Берк — ту, на которой у нее в ушах сережки, а руки аккуратно сложены на парте, — показали во всех выпусках новостей.

Мистер и миссис Берк поначалу были уверены, что их дочь похитили и она не могла добровольно убежать из дома, но полиция быстро сообразила, что к чему, не производя при этом никаких расследований. Фиона Берк забрала с собой все свои вещи. Даже и без прощальной записки они поняли, что она дала деру.

Последними словами Фионы, обращенными ко мне, были: Сиди тихо, o'кей? И я восприняла это приказание слишком буквально, решила, что случится нечто нехорошее, если я заговорю или даже просто произнесу ее имя.

Все эти годы я держала рот на замке и не делилась ни с кем сведениями о ней — проглотила их, как маленькие дети глотают кубики лего, которые потом прорастают во внутренних органах, словно пластиковые зубы, и никогда не выходят наружу. Я позволила Беркам искать дочь долгие годы вслепую, не доведя до их сведения адресованные им ею обвинения. Они ничего не знали о двух мужчинах, о том, как они выглядели. Скрыла я и то, что, по словам Фионы, та направилась в Лос-Анджелес.

Я проглотила все это. Услышав ее имя по радио, я опять же ничего никому не сказала. И когда меня расспрашивала женщина из полиции, и когда со мной говорила миссис Берк и даже моя мама — а она делала это не раз, — мой рот был будто зашит проволокой. Я молчала.

Важен еще один маленький эпизод, который формально не является частью истории Фионы Берк. Но ведь бывает и так, что одно воспоминание цепляется за другое, то за третье и так до бесконечности, а потом обнаруживается, что же послужило началом всей цепочки. Так что, возможно, он все-таки имеет к ней отношение. Во всяком случае, в моем сознании эти два события связаны между собой.

Прошло несколько недель или даже месяцев, но не больше года после побега Фионы Берк. Она не пыталась связаться с родителями, и мы еще не знали, что она никогда не вернется к ним. Никогда не позвонит из автомата за их счет. Никогда не зарегистрирует бесплатный ящик электронной почты, чтобы послать им анонимное письмо о том, что у нее все в порядке. Им не придет открытка без текста, опущенная в почтовый ящик в городе, где она была проездом. Никаких попыток общения. Ни единого слова.

Так было до пожара.

Я проснулась посреди ночи от пронзительного звука, издаваемого детектором, приведенного в действие дымом, валившим из-под двери соседнего дома. Мы с мамой сначала испугались, что дымит где-то у нас, нашли свечи и побежали проверять плиту, но потом догадались посмотреть в окно. За ним дым был гуще, он был хорошо виден в темноте, и его источником оказалось большое огненное пятно за изгородью, отделявшей дом Берков от нашего домика.

Пожарная машина приехала через несколько минут, и пожарные сбили пламя. Пострадали только прачечная Берков и коридор между ней и кухней. Причина — неисправная электропроводка, никакого поджога.

Но я знала другое.

Мы какое-то время смотрели в окно, мама и я. Двое пожарных ворвались в дом Берков и вывели их наружу через большое переднее крыльцо. Две сгорбленные фигурки завернули в шерстяные одеяла и поставили на лужайке, подальше от дымящегося дома.

На миссис Берк были шлепанцы, а мистер Берк стоял босиком. Пижамные брюки у него оказались слишком коротки, я разглядела его хилые гладкие ноги и обратила внимание на то, что он большей частью опирается на правую ногу. Мы смотрели, как они смотрели на горящую восточную часть дома.

Потом к ним подошел пожарный и что-то сказал. Его слова ошеломили миссис Берк — это было ясно по ее лицу, ей пришлось долго вникать в смысл его слов, будто она переводила их на какой-то другой язык, а когда она наконец что-то поняла, то заплакала. Мы слышали это через изгородь, разделявшую их заасфальтированную подъездную дорожку и нашу, гравиевую. Звук плача заставил меня вспомнить о Фионе Берк, и я стала гадать, так же ли горько плакала миссис Берк в Балтиморе, когда узнала о том, что ее дочь пропала.

Мистер Берк, казалось, не издал ни звука, мы видели лишь, как он шатался, не имея возможности как следует ступить на больную ногу — тощую и бледную, словно обсосанная зубочистка. Видели, как дым становился все реже, и ничего больше не горело, и шланги убрали от промокшего насквозь дома. Видели также, что взгляд миссис Берк метнулся поверх изгороди к нашему флигелю. Возможно, она вспомнила о давнем своем несчастье, которое оказалось связано с нами, и теперь непроизвольно связывала с нами и несчастье нынешнее.

— Мы подойдем к ним? — спросила я. — Может, они захотят побыть у нас?

Но мама так и не простила им то, как их дочь поступила со мной в ночь бегства, заперев в шкафу. Она не стала предъявлять им обвинений, поскольку Фиона исчезла, но затаила в своем сердце обиду и зло на нее и никогда не забывала о случившемся.

— С ними все будет хорошо, — сказала она. — Огонь потушен. Иди обратно в кровать.

Но сама не пошла в свою спальню, а я не отправилась в мою. Сбылась та самая угроза Фионы, о которой она нашептывала мне на ухо своим влажным ртом. Она сказала будто бы в шутку, что подожжет дом родителей, и вот он загорелся.

И хотя было очень трудно представить, как она осуществила такое издалека, но все же я была убеждена и тогда, и тем более теперь, что как-то да осуществила. Правда, она хотела сжечь родительский дом дотла, но не преуспела в этом.

Прошло несколько лет. Восемь. Никаких тебе больше пожаров, никаких писем и телефонных звонков. Мы с мамой продолжали жить в домике, потому что Берки ни разу не подняли плату за проживание. Они не стали брать новых приемных детей. Я выросла и больше не нуждалась в бебиситтерах. Перешла в одиннадцатый класс в той же самой школе, где некогда училась Фиона Берк, и покрасила волосы в черный цвет — в точно такой же, какой был у нее до того, как она покрасилась в огненно-красный. Мне исполнилось семнадцать. И тут пропавшая девушка по имени Эбби Синклер вызвала к жизни призрак Фионы Берк, здесь, в Пайнклиффе. И это разбудило и многих других.

В то самое время я почувствовала первый надлом в себе; трещина сначала была маленькой и имела одно-единственное имя, а потом ее стали расширять и расшатывать другие имена, и я в изумлении наблюдала за этим.

Если я захочу сосчитать всех девушек, сбежавших из дома в возрасте семнадцати лет, начиная с тех, кто жил по соседству, а потом охватывая все большую площадь Восточного побережья, затем добавлю сюда девушек, чья судьба оказалась куда более зловещей — они уехали не добровольно, но их тела все еще не найдены, — то окажусь ни с чем. Девушек окажется слишком много.

И это ужасает меня.

Чтобы распознать такую девушку, мне нужно почувствовать ее. Иногда что-то заставляет меня зависнуть на определенной странице интернета или библиотечного микрофильма. В ушах у меня начинает шуметь, к сонму голосов прибавляется один новый, прежде незнакомый. Одновременно под сердцем начинает теплеть, потом жар становится невыносимым, и мне приходится снимать подвеску, иначе я получу ожог и на моей коже останется кривой, почти круглый след от нее. Углы комнаты заполнят тени; у них есть руки и ноги и открытые рты. Лопатки, локти, коленки. Когда я обнаруживаю новенькую, они все выгибают свои шеи, пытаясь разглядеть, кто же это.

Так я нашла Натали Монтесано, 17 лет, из Эджехейвена, штат Вермонт, пропавшую семь лет тому назад. Или, правильнее сказать, это она нашла меня.

«3 января 2006 года — ЭДЖЕХЕЙВЕН — сильный снегопад, случившийся в пятницу, обернулся в субботу ледяным штормом, что стало причиной опасного состояния высокогорных дорог. Сообщается о масштабных отключениях электричества в этом районе. Вдобавок ко всему, в связи с автомобильной аварией на Плато-роуд поздно вечером в субботу пришло известие о пропаже семнадцатилетней ученицы выпускного класса школы Эджехейвен-сентрал.

По словам свидетелей, девушка ехала на пассажирском сиденье в автомобиле, налетевшем на дорожное ограждение, но среди потерпевших ее не обнаружили. «Мы очень надеемся, что кто-то объявился рядом с машиной и вытащил ее оттуда. Но она не зарегистрирована ни в одной местной больнице, и ее семье ничего о ней неизвестно», — сказал шериф Арнольд Ф. Уаймс в сделанном в понедельник заявлении. «Если она отправилась куда-то в одиночку, то вряд ли справилась с погодными условиями». Поиски продолжаются.

Мы обращаемся ко всем с просьбой поделиться любой информацией о пропавшей девушке с полицейским отделением Эджехейвена. Движение на север по Плато-роуд открыто только для автомобилей экстренных служб до дальнейших распоряжений».

Новая девушка, Натали, унаследовала у своей матери глаза. Они были бледнее обычных глаз и казались покрытыми толстым слоем льда, и только если раздробить его, можно обнаружить человека, которому они принадлежат — дрожащей подо льдом девушке.

Глаза у нее были точь-в-точь материны, а мать ее была приговорена к двум пожизненным заключениям и отбывала их в женском исправительном заведении в четырех часах езды отсюда и никогда из этого заведения не выйдет. Не в этой жизни.

Натали ни разу не приезжала в тюрьму, чтобы взглянуть в холодные глаза женщины, ответственной за ее появление на свет. Даже при условии, что они находились бы за стеной дымчатого стекла, укрепленного металлическими прутьями, Натали боялась, что эта встреча принесет ей знание о будущем, которого она не желала знать. Яблоко от яблони… вечно говорят люди. Они полагаются на свой опыт, но лучше бы им позадавать вопросы, потому что внешность бывает обманчивой. И глаза тоже.

Впервые я увидела глаза Натали холодным январским утром, пытаясь расчесать крысиное гнездо моих волос. Был первый день нового семестра, и мне надо было идти в школу.

Я смотрелась в зеркало, стараясь запустить в голову расческу и выдернуть из нее спутанные прядки, но клубки волос цеплялись за зубья расчески, и чем ожесточеннее я пыталась справиться с волосами, тем сильнее они запутывались.

Ночью мне опять приснился мой повторяющийся сон. Фионы Берк в нем не было. Эбби я тоже не видела. Но в задымленном доме со мной был кто-то еще, наверху лестницы, за углом, тень, отделившаяся от других теней, вытягивающая вперед подзывающую к себе руку.

Я проснулась в собственной кровати в таком состоянии, будто провела ночь, продираясь через заросли на берегу, — моя одежда была насквозь мокрой, мышцы болели, волосы спутались от пота — хотя сам по себе сон был очень сухим. Сухим и жарким, казалось, где-то по-прежнему полыхает огонь.

Я бросила последний взгляд в зеркало на мои всклокоченные волосы и решила, что надо все-таки что-то с ними сделать. Не вынимая из них расчески, я нашла ножницы, хорошие, сделанные не для того, чтобы кромсать бумагу, и начала стричь волосы вокруг расчески, оставляя более короткие концы, чем намеревалась, а затем делала их еще короче. Получалось у меня криво. Стрижка была непрофессиональной, рискованной и сделала мои глаза более выразительными.

И еще чьи-то.

Я вздрогнула. В зеркале отражалось чужое лицо. Ее лицо светилось, как полная луна.

Я увидела нос — короче, чем мой, более густые и выгнутые брови, чем мои, прямую линию рта и глаза, главным образом глаза, блеклые, выводящие из душевного равновесия и абсолютно узнаваемые по фотографии, найденной мной в газете. Глаза были такими холодными, что могли перерезать горло тому, кто в них посмотрит.

Моя рука, державшая ножницы, разжалась, и мы смотрели, как они падают в раковину, девушка и я. Они раскрылись, и рот тоже — мой рот, прячущийся за ртом девушки, а потом раздался звук, напугавший нас обеих.

Наверное, я закричала, потому что в дверях показалась мама: на одной ноге у нее были черные колготки, а другая их половина свисала с бедра, словно скукоженная третья нога. На маме была обычная рубашка, призванная скрыть ее татуировки, но сейчас пуговицы расстегнулись и виднелась безупречно гладкая кожа груди. На груди татуировок не было, и потому она казалась более обнаженной, чем другие части ее тела.

Она быстро застегнула рубашку и сказала:

— Ты доведешь меня до инфаркта, Лорен! Я думала, ты поскользнулась в ванной.

Я помотала головой и подождала, когда она заметит в зеркале ее лицо. Лицо Натали.

Но она заметила только мою стрижку.

— Вау! — воскликнула она. — Именно это я и хочу сказать: вау. Наверное, для первого дня в школе тебе хотелось чего-то другого, верно?

Я продолжала ждать.

Она коснулась моих волос и распушила их с одной стороны. Цокнула языком, склонила голову набок и улыбнулась:

— Мне нравится. Это бомба. Надеюсь, ты не пожалеешь, ведь на то, чтобы отрастить их до прежней длины, уйдут годы. Ты потому вскрикнула?

Она не увидела ее лица.

— Мне показалось… — Моя рука, готовая выдать меня, уже тыкала в зеркало. Я видела, прошедшее время, и продолжала видеть чье-то еще лицо. На мне была маска из ее кожи с чертами ее лица, и я не могла избавиться от нее.

— …так, ничего, — закончила я. — Мне показалось, я что-то увидела, но там ничего нет.

— Слушай, ты в порядке? — спросила мама.

Я снова посмотрела в зеркало, и оказалось, она исчезла. Новая девушка Натали Монтесано исчезла в зеркале, как исчезла и в жизни. На меня смотрело лишь мое лицо, и поскольку на этот раз отражение было чистым и отчетливым, я открыла для себя шокирующую правду о том, как выгляжу: стрижка была поразительно неудачной.

Мама опять спросила, все ли со мной в порядке, и я честно ответила:

— Не знаю.

Ее взгляд встретился в зеркале с моим взглядом.

— А в чем, собственно, дело? — спросила она у моего отражения, словно ей было проще разговаривать с ним, чем со мной во плоти. И, вероятно, мое отражение гораздо лучше поведало бы ей о снах и видениях, все еще витающих на задворках моего сознания, или о голосе, который звучал так похоже на голос девочки, которую я знала много лет тому назад, если такое вообще возможно. Голос, называвший мне имена и подстрекавший ничего не говорить об этом маме. Голос, который теперь молчал.

Может, мое отражение сумело бы сказать ей, что эта то исчезающая, то возвращающаяся мысль сошла на нет, когда мы при свете утра стояли в ванной комнате, и пришедшая ей на смену мысль новая подсказывала мне, что если я отдерну занавес и посмотрю в ванну, то увижу кого-то из них: Фиону. Или Эбби. Или Натали. Или, хуже того, всех трех сразу: сплетение теней ног, парообразных рук, смешение дыма и оглушающей темноты сна. Я отодвину занавес и покажу все это маме, и тут уж закричит она.

Разумеется, я ничего ей не сказала. Раз уж ты запихиваешь в себя тайну, высвобождая там место для нее, то скоро обнаруживаешь, что это пространство способно расшириться и вместить в себя и другую тайну. Потом еще одну, еще… до тех пор, пор пока у тебя не наберется целая их коллекция.

И потому вместо того, чтобы откровенничать, я стала искать объяснение своему поведению и скоро нашла очень даже убедительное.

— Дело во мне и Джеми, — объяснила я. — Думаю, мы разбежались.

Мама издала какой-то непонятный горловой звук. Я знала, что ей нравится Джеми, но она в любом случае примет мою сторону, поскольку я ее дочь.

— У меня было такое предчувствие, — сказала она. — Я не видела его вот уже некоторое время. И знала, ты расскажешь мне обо всем, когда будешь готова сделать это. Ты нервничаешь, потому что сегодня придется встретиться с ним в школе, я права?

Я пожала плечами.

— Ну ладно, — вздохнула она. — Проехали. Скажи только одно. Я должна быть зла на него? Не сделал ли он что-то такое, о чем мне следовало бы знать?

— Нет, — помотала головой я. — Все дело во мне.

Она согнала выражение осуждения со своего лица — этим искусством она владеет в совершенстве, и ей не придется учиться ему, когда она получит диплом психолога и станет врачом, или школьным психологом, или кем там она намеревается стать после окончания учебы. Она подошла ко мне ближе и дотронулась рукой до моей шеи, играя с обкорнанными завитками волос.

— Хочешь, я немного подровняю?

Я кивнула и позволила ей касаться меня, хотя ощущение ее пальцев на голове и каждое поглаживание шеи казались неожиданно неправильными и странными. Дело было не в ней. А во мне. Целиком и полностью. Моя кожа напрягалась от прикосновений. Мое тело словно сворачивалось в узел, который сворачивался в другой узел, тот еще в один, и все эти узлы никто никогда не развяжет.

У мамы ушло минут десять на то, чтобы несколько облагородить мою стрижку. Она настояла на том, чтобы подровнять волосы по бокам и постричь их по-другому спереди. Когда она вышла из ванной, моя голова выглядела гораздо приличнее, чем до того, будто я специально постриглась к первому дню в школе после каникул. Но кожа лица стала ледяной. Я снова была одна. Наконец-то.

Я прошмыгнула по ванной комнате и сделала то, что вполне можно было от меня ожидать. Так поступают героини фильмов, когда боятся, что кто-то прячется за задернутым занавесом, и распахивают его в паническом возбуждении… только для того, чтобы узреть пустую ванну. И никаких тебе серийных убийц, выскальзывающих из кухни с ножами, от лезвий которых отражается свет. Героини вздыхают с облегчением. И смеются над своим глупым гипертрофированным воображением, и покидают ванную комнату живыми и здоровыми. Конец эпизода.

Но разница тут заключалась в следующем: когда я отдернула занавес ванной, она не была пустой. К дальней ее стенке прислонилась Фиона Берк, ее ноги упирались в кран, блестящий рот слегка кривился в усмешке. Ноги Эбби Синклер — одна голая и в грязи, другая в болтающемся шлепанце — уже успели порядком извазюкать белоснежное дно ванной. А за вторым занавесом пряталась новенькая девушка — Натали Монтесано, это было понятно по ее длинным волосам.

Я смотрела на них довольно долго, не в силах как-то реагировать, словно моя голова была набита ватой. Затем моргнула, и за то крайне короткое время, что мой глаз был закрыт, ванна опустела, пропавшие девушки исчезли и мама позвала меня из кухни завтракать — немедленно, иначе я опоздаю в школу.

Подойдя к школе, я увидела его, но он не увидел меня. Первым уроком у меня была литература, но, выхватив взглядом куртку Джеми — ту самую болотного цвета куртку, что я ему подарила — и темную копну волос, мелькнувшие в той части школы, где проходили уроки обществоведения, я рванула по лестнице вверх.

При виде него у меня перехватило горло. Возможно, от сожаления. Или смущения. Я сказала маме, что мы с ним расстались, но мы не приходили к такому решению — по крайней мере, Джеми не знал, что я заявила об этом практически официально.

Мне нужно было разминуться с ним, и потому я пошла по северному пролету, где повстречала еще одного одиннадцатиклассника, спросившего у меня: «Лорен, что случилось с твоими волосами?» И еще одного, воскликнувшего: «Вот это да!», а потом оказалась в туалете, расположенном по соседству с классами для гуманитарных занятий, где я смогла остановиться и отдышаться. Это место было безопасным для меня.

Когда я наконец пришла в себя и стала мыть руки, то поняла, что за мной вошел кто-то еще. Я была в туалете для девочек одна или думала, что так есть, но вдруг услышала:

Я не хотела этого.

По крайней мере мне показалось, что это сказала девушка. Слова были произнесены шепотом и слились в одно длинное слово:

Янехотелаэтого.

Вернувшись к кабинкам, я стала проверять их и обнаружила, что закрыта только одна — третья справа. Я толкнула дверцу — она не открылась, поскольку была заперта изнутри. Обычно кабинки в туалетах нашей школы не запираются. Если в них кто-то есть, то дверь прикрыта и снаружи должна быть видна нога или рука.

И вот я стою черед запертой кабинкой, чего быть не может, и пытаюсь открыть ее.

Кабинкой зеленого цвета, цвета плесневеющего в холодильнике лайма. Холодно.

— Эй? — позвала я через дверь.

И тут я услышала… шипение. Оно не было дыханием. И я поняла, что это выпускает пар старая батарея у дальней стены.

Я снова попыталась толкнуть дверь кабинки, но та осталась на месте. Наклонившись, я не увидела ничьих ног. Тогда я забралась на унитаз в соседней кабинке и, балансируя на одном пальце, постаралась заглянуть через перегородку. Внутри никого не было, мне показалось только, что унитаз забит бумагой. И я решила, что кабинку заперли, потому что он неисправен.

Раздался последний звонок, означавший, что урок начался, и я уже должна была бы сидеть на своем месте, готовая к разговору о Шекспире. Я подскочила к двери туалета, схватив на бегу оставленный в раковине рюкзак. И почти выбежала в коридор, когда вновь услышала тот же голос. Услышала очень ясно. Он прозвучал у меня в ушах и эхом отозвался в теле.

Лорен, подожди.

Я подождала. Звонок замолк. Я снова оказалась ближе к третьей кабинке справа.

— Натали? — тихо позвала я. — Это ты?

И тогда она постучала в ответ костяшками пальцев.

И хотя мне хотелось, чтобы это произошло, я испугалась. Резко отпрянула назад и чуть было не налетела на раковину.

Она была в кабинке — или там было что-то еще. Со мной пыталось общаться существо, у которого не было видно ног. Чтобы дать мне знать, что оно не хотело… сделать то, что сделало.

Я чувствовала, что она там, внутри, и хочет, чтобы я приблизилась к ней. Я молчала, и она молчала, и когда я сделала два шага в ее направлении, то увидела ноги, пытающиеся нашарить пол. Поношенный зимний ботинок, некогда бледно-голубой, а теперь грязный и покрытый сажей. За ним последовал второй ботинок, чернее первого.

Время потянулось, как одно долгое, непрерывное мгновение, которое, однако, прервалось, когда дверь туалета, ударившись о стену, распахнулась, и в него вошли три девятиклассницы.

В то же самое время дверца третьей кабинки справа со скрипом отворилась, и оказалось, что она пуста. Никаких измазанных в саже ботинок. Никакой девушки.

Вошедшие немного похихикали, наклонив головы и не встречаясь со мной взглядами — девятиклассницы всегда ведут себя так по отношению к старшим ученицам, и я даже не знаю, почему, — а затем одна из них осмелилась заговорить со мной. Она была самой маленькой из трех, с блестящей темной кожей и сияющими темными волосами, схваченными двумя желтыми заколками. Она сказала:

— Ты постриглась. — И покраснела, когда я обернулась и посмотрела на нее, но продолжала таращиться на мою голову.

— Рейн! — одернула ее одна из подруг.

— Мне нравится! — продолжила она, не обращая на нее внимания, но говорила так быстро, что ее слова едва можно было разобрать. — Эта прическа подчеркивает твои глаза или — не знаю — что-то еще в тебе.

— Спасибо, — ответила я. Это была та самая девушка, на которую я обратила внимание в библиотеке, но я по-прежнему не спускала глаз с кабинки. Мое сердце трепыхалось где-то в горле, на ухо кто-то что-то нашептывал. Голос принадлежал не Фионе Берк; он не давил на меня, не был жестоким. И это не был голос Эбби — она продолжала молчать, предоставляя говорить девочке. Это была Натали Монтесано, чье лицо наложилось на мое сегодня утром. Я слышала голоса, видела призрачные ноги. Мне не было дела до того, что думают о моей прическе девятиклассницы.

— Меня зовут Рейн. — Она терпеливо пыталась завязать разговор. — Мы ездили в одном и том же автобусе? Ты выглядишь…

— Тебе пора, — сказала я, почти прорычав эти слова, и вообще, я не знаю, почему они у меня вырвались, словно я была одной из школьных агрессорш, требующих отдать ей деньги на обед или айфон, унижающей кого-либо лишь потому, что этот человек младше ее. Сегодня я, возможно, вписывалась в этот образ, чему способствовали асимметричная стрижка, утяжелившая черты моего лица, красные от пережитого во сне потрясения глаза и настойчивой глубинной потребности снова остаться одной, потому что кто-то пытался донести до меня что-то очень важное.

— А, хорошо, — сдалась Рейн и опустила голову.

— В кабинете для рисования сломана раковина, а нам надо было наполнить вот это, — начала ее подруга, и только теперь я заметила у нее в руке ведро. — Миссис Райхт сказала, что мы можем сделать это здесь. Она сказала, чтобы мы пошли сюда. Она сказала…

— Ну так давайте, наполняйте, — рявкнула я, словно распоряжалась в туалете для девочек и отдавала команды, — и поскорее.

Они быстро наполнили ведро и направились было к двери, но тут Рейн обернулась и, остановившись в дверном проеме, обратилась ко мне:

— Ты хорошо себя чувствуешь? У тебя такой вид, будто повстречала привидение или с тобой случилось что-то еще в этом же роде.

Я впервые посмотрела ей в глаза и подумала, а не способна ли она, как и я, увидеть девушку в кабинке, если я покажу ее ей.

Тут она добавила:

— У меня во время каникул был грипп, страшно кружилась голова, рвало, ну и так далее. Хочешь, я отведу тебя к медсестре?

Я собралась было заверить, что прекрасно себя чувствую и лучше ей оставить меня в покое, но тут в туалет вошел парень:

— Я услышал от кого-то, что ты здесь. Прикольная стрижка.

Это был Джеми, он облокотился о дальнюю раковину.

— Тебе сюда нельзя, — сказала Рейн. — У тебя будут неприятности.

Джеми мельком взглянул на нее, а потом обратился ко мне:

— Кто эта девица?

— Никто. — И это было правдой. Она еще до шестнадцати не дотягивала, не то что до семнадцати, так что мне не было нужды беспокоиться. Я смотрела прямо на нее и не могла вспомнить ее имени.

Через какое-то время до нее наконец дошло, что ей лучше уйти. Дверь захлопнулась, и Джеми приблизился ко мне, словно мы остались одни, но это было не так. Теперь со мной невозможно остаться наедине, потому что рядом всегда кто-то присутствует. Он подошел совсем близко, я сделала несколько шагов назад, и вот тут, думаю, до него начало что-то доходить.

— Разве ты не видела меня внизу? — спросил он.

— Ага, — призналась я, не в силах увильнуть от ответа теперь, когда видения начали множиться и девушек было уже три.

— Значит, ты меня избегаешь?

Я пожала плечами. Вернее, почувствовала, что мои плечи приподнимаются, и я не сделала ничего, чтобы предотвратить это.

— Что на тебя нашло? — сказал он, сразу приступив к делу. — Ты запала на кого-то еще? Кто он?

— Ни на кого я не западала. Дело не в этом.

— А в чем? — Я поняла, что мы «выясняем отношения» и что мне сегодня этого не избежать.

Он снова отошел к раковинам и скрестил руки на худой груди; его густые темные волосы падали на один глаз. Он не стал убирать их.

Мне не хотелось позволять себе смотреть на него — как будто я лишила себя этого права — и потому опустила взгляд и стала усиленно думать над тем, что бы ему ответить. Посреди плиточного пола имелся водосток, которого я прежде не замечала, и я зацепилась за него взглядом. Значит, вот как Натали вошла сюда? А потом вышла? Могут ли девушки передвигаться по школьным канализационным трубам? Могут ли они быть во многих местах одновременно и найти меня, где бы я ни была, неважно, хочу я этого или нет?

— Лорен, — сказал Джеми. — Ты должна мне признаться. Сама знаешь. Просто скажи. Я выдержу.

Он был прав: я обязана все объяснить ему. Между нами существовало нечто большее, чем просто физическая близость, и потому все было весьма серьезно. А серьезность означает крушение стен между людьми, а с крушением приходит откровенность, а с ней — единство и страх. Мы с ним делали вещи, которых никогда не делали с кем-либо еще — по крайней мере, так утверждал он, а я знаю, что говорила правду, — и делились секретами «после», лежа в постели под одеялом у него или у меня, и никого больше в доме не было.

Он рассказал мне, как отец бил его до того самого дня, когда он ударил его в ответ, удачно выбрал цель и разбил ему губу до крови; тогда ему было тринадцать. Я рассказала, что мой отец пропал, когда мне было три года, и мы довольно долго думали, что он живет в Техасе, в приюте для бездомных, но, когда мы туда позвонили, чтобы поговорить с ним, он не подошел к телефону. Джеми рассказал, что иногда подумывал о самоубийстве, начитавшись Камю. Я рассказала, что сама о самоубийстве никогда не думала, но знаю, что это делала моя мама еще до моего рождения, и понимание того, что я заставляю ее жить и делаю счастливой, стало причиной моего страха собственной смерти — я боялась ее больше, чем чего-либо еще. Мы с Джеми рассказали друг другу очень многое. Думаю, если ты заходишь с кем-нибудь так далеко, если впускаешь человека в себя во всех смыслах этого слова, то обязана объяснить, почему больше не хочешь его видеть. И ты сама должна знать, почему это так.

Я не знала, но объяснить попыталась.

— Все дело во мне. Я — это я и в то же время не я. Ты знаешь меня не всю. И я не могу сказать тебе, что это значит. Есть вещи… Есть люди. — У меня появилось неясное чувство, будто я слишком уж разболталась. Это правда, что Джеми знает обо мне очень много, но не всё. Я никогда не рассказывала ему о Фионе Берк, убежавшей из дома бог знает сколько лет тому назад. И теперь мне легко оттого, что я не сделала этого. Она не хотела бы, чтобы он знал.

— Подожди, значит, ты говоришь, что я не знаю тебя? Ты серьезно? — Он не услышал того, что я сказала.

— Когда-то знал. Но больше не знаешь.

— Ты говоришь что-то бессмысленное.

Я согласилась. Казалось, мы ведем два разных разговора. Он слышит не то, что произносит мой рот. А я, в свою очередь, говорю вещи, которые не могут воспринять его уши.

Затем я вспомнила о том, как ему кто-то позвонил по телефону, когда мы были в летнем лагере «Леди-оф-Пайнз». Он вел себя так, словно наше расставание — сугубо моя вина, но верно ли это? Кого тут можно счесть виноватым?

— Может, это я должна спросить тебя, а нет ли у тебя кого-то еще? — сказала я. — А если бы был, ты бы признался мне?

— Нет, — произнес он, и его ответ показался мне пощечиной. Но тут он пояснил: — У меня никого нет. — И добавил: — Но создается впечатление, будто ты хочешь, чтобы был.

Я не могла ни в чем винить его. Я не годилась для отношений. Я дефектная. Была готова просочиться сквозь вот этот сток и шастать по трубам с теми единственными людьми, которые меня понимают. С девушками.

Я не знала, чего хочу от него: может, того, чтобы он обнял меня и сказал, что все это не имеет никакого значения. Чтобы почувствовал, что в кабинке кто-то есть, и не испугался.

Ничего такого он не сделал. Видите ли, Джеми Росси был великолепен. Он был добр. Он действительно стал частью меня или, по крайней мере, был во мне весь еще совсем недавно. Но помимо этого, он совершенно обычный семнадцатилетний парень, а от них нельзя ожидать слишком уж многого.

— Как тебе угодно, — сказал он, его глаза потемнели. — Похоже, между нами действительно все кончено. — Джеми повернулся к двери, и я подумала, что сейчас он уйдет; но тут он повернулся ко мне:

— На тебе мое худи. Сними его.

— Ты шутишь?

Он стоял и ждал, и по его лицу все было ясно. На нем отсутствовало какое-либо выражение — железная дверь, за которой он спрятал все свои эмоции; я никогда больше ничего не узнаю о них, если только не наберусь сил и не приподниму эту дверь. Он и не думал шутить.

— Ну давай же. — Из-за тебя я уже опоздал на урок. Отдай его мне, и я уйду.

Я расстегнула красное худи, стянула его с себя, сначала один рукав, потом другой. Под ним у меня была только майка из очень тонкого хлопка, а дело было в январе, и мои соски затвердели от холода, а руки покрылись гусиной кожей, и он, конечно же, увидит все это и позволит мне оставить худи у себя до скончания времен.

Но не тут-то было.

Я протянула ему худи, и оно повисло в воздухе. Джеми преодолел расстояние между нами, вырвал его у меня из рук и ушел.

Натали, услышав, как закрылась дверь, спустила ноги на пол и вышла из кабинки. Я кашляла и терла слезившиеся глаза и не могла взглянуть на нее даже в зеркале, а в горле у меня стоял ком, и я не могла говорить.

Она не стала прикасаться ко мне, потому что привидение вряд ли может коснуться человека. Но она стояла очень, очень близко, и ее шепот теребил мочку моего уха:

Он тебе не нужен, сказала она, и я знала, что услышу дальше. У тебя есть мы.

Натали гадала, что она еще унаследовала от своей матери, кроме физических особенностей, какие большинство детей получают от родителей через ДНК: цвет глаз, структуру волос, горбинки на носу, лишний вес на бедрах. Было ли у нее от матери что-то еще — то бушующее пламя, что большей частью пряталось глубоко внутри, но как-то раз заставило ее схватить на кухне нож и вонзить его, без предупреждения, в грудь храпящего в ее постели мужчины?

Может, подобная ярость является генетической и присуща Натали от рождения?

У тебя мамины глаза.

У тебя мамино умение обращаться с разделочным ножом.

Натали боялась, что оно может проявиться в любую минуту. И обрушиться на нее, как ледяной ураган, ставший, по сути, ее судьбой. Застить ей глаза, сковать язык и образовать ледяную корку глубоко под ногтями. Сделать ее тем, чем прежде она никогда не была. Заставить совершать ужасные вещи.

Но я не чувствовала этого в ней, а уверена, что почувствовала бы, раз уж она позволила мне отправиться в путешествие по себе — по своим желаниям и мыслям, и болевым точкам, и сожалениям, и интересам. Я нырнула в ее сознание, будто примерила на себя чужое платье. И оно пришлось мне впору, хотя и сидело не идеально.

Я не думала, что она пришла для того, чтобы сделать мне больно. Она хотела лишь поговорить.

Рассказать мне о себе.

Натали рассказала обо всем, что случилось с ней до того момента, как она исчезла.

О прошлом, которое я могла видеть, испытывать, о котором могла размышлять. И я могла медленно прокручивать перед глазами самые последние внезапные и стремительные события — аварию и то, как машина кружилась по льду, круша бордюр и налетая на дорожное ограждение. Сделать паузу и зависнуть над чем-то первым попавшимся. И попробовать уследить за происходящим, разобраться в нем. И только «потом» оказалось мне совершенно недоступно, в нем не было ни единой щелочки, куда я могла бы заглянуть.

Возможно, потому, что ей самой было очень и очень тяжело видеть это.

Она рассказала мне о Лиле, устроившей вечеринку в только что обустроенном подвале дома ее отца. И сказала, что ничего бы не случилось, если бы не эта вечеринка, на которую Натали даже не была приглашена, поскольку их с Лилой нельзя было назвать подругами. И все же она отправилась на нее из-за одного мальчика. Если бы она не подала ему бургер и картошку фри в «У Мюррейз», где работала официанткой два раза в неделю, если бы он не схватил ее за кисть, когда она проходила мимо его столика, и не бросил на поднос салфетку, на которой неряшливым мальчишеским почерком было накорябано — Цыпка, ты секси. Не хочешь после работы рвануть на вечеринку? Дай мне знать — и стояла подпись (Пол), то она не преследовала бы меня в туалетах и не нашептывала бы на ухо свою историю. А сидела бы себе дома, живая, и я ничего бы о ней не знала.

Она хотела, чтобы я поняла, каково ей приходилось там, где она жила. Что там было ужасно скучно, особенно зимой, если ты не могла позволить себе кататься на лыжах. Наверное, она ненавидела Лилу — в раздевалке после урока физкультуры услышала от нее, что она психопатка, как и ее мама, а в коридоре, вдали от глаз учителей, Лила дала Натали понять, как она относится к психопаткам. У этой девушки имелись когти.

Но она отправилась на ее вечеринку. А куда еще можно было пойти?

Подъем в гору обошелся без происшествий. Когда они очутились на горной дороге, еще даже не начал идти снег. Но к тому времени, как они начали подбираться к вершине, высматривая указатель на подъездную дорожку к дому родителей Лилы, небо затянула плотная белая простыня.

Поскольку пригласивший ее парень был за рулем — «Мустанг Купе» 65-го года, черный и словно масляный в темноте, — она села спереди и могла игнорировать взгляды его друзей. Они были местными, как и она, и им всем была известна история ее матери.

Но Пол откуда-то приехал и не имел о ней ни малейшего понятия.

Для вечеринки не было особой причины, просто отец Лилы разрешил им собраться в наконец-то готовом подвале. Вот почему все пустились в путь вверх по Плато-роуд, несмотря на то, что ожидался снегопад. Дом Лилы располагался на самой вершине горы, к нему вела экстремальная ледяная подъездная дорожка, ответвлявшаяся от основной дороги, на которой приходилось парковать машины, а затем те, кто был в кроссовках, должны были буквально катиться по льду ко входу в дом. Но у ее отца был битком набитый бар и бильярдные столы на нижнем этаже, устланном ковровым покрытием. И звуконепроницаемая дверь наверху лестницы, запирающаяся изнутри, так что родители не могли проверить, как обстоит дело с выпивкой, до утра.

Это Тим, хиппи, принес таблетки. И это Тим, хиппи, настоял на апельсиновом соке, сказав, что витамин С способен усилить кайф. Это Джанетт сказала, что где-то поблизости есть магазин. Это Пол вызвался смотаться туда.

Вот так Пол, и Тим, и Джанетт, и Натали снова оказались в машине. Так Натали поскользнулась на льду, который теперь падал с неба, и ухватилась за первый попавшийся твердый предмет — капот машины, и так «молния» ее куртки поцарапала его.

Пол впустил ее в машину, но на этот раз усадил сзади.

Они ехали по дороге, когда начал действовать наркотик, по узкой дороге, огибающей край горы, ослепленные летящим с неба снегом. Капот машины был таким же белым, как небо, таким же белым, как ветровое стекло. Все было белым-бело.

Невозможно сказать, сколько времени пройдет до начала действия наркотика, сказал им Тим, но не так уж чтобы совсем мало, может, полчаса, и их начнет постепенно, очень нежно накрывать, и никто ничего не почувствует до тех пор, пока…

Джанетт улыбнулась и сказала, что уже чувствует это. Черт побери, она чувствовала это.

Пол, сидевший за рулем, сбросил скорость, и машина почти что поползла. Он обратился через плечо к Натали, сидевшей сзади, совсем забыв, что она поцарапала его машину:

— Эй, ты чувствуешь это? — Словно у них было одно тело на двоих и чувствовали они одно и то же.

Она ответила, что чувствует. Она сказала всем в машине, что чувствует. Но на самом деле чувствовала совсем другое. Что было очень холодно, поскольку Пол не удосужился прогреть машину, прежде чем тронулся с места, а еще потому, что одно из окон было разбито. Еще она чувствовала, что у нее начинается головная боль — в машине слишком сильно пахло бензином. Может, протекал бензобак?

Все это не было вызвано наркотиком. Она была совершенно трезвой.

Никто не знал, что Натали спрятала таблетку, которую дал ей Тим, в карман. Она не знала и никогда не узнает, что значит «улететь», как Тим называл это белым зимним вечером на горной дороге.

Они не поняли, что она притворяется. Снег казался Джанетт смешным, и Натали сделала вид, что ей тоже смешно смотреть на него. Тима загипнотизировало виниловое сиденье автомобиля, то, какое оно мягкое, удобное и красивое, и Натали долго и усиленно созерцала его идеально гладкую поверхность.

Пол продолжал смотреть на нее вместо того, чтобы глядеть на дорогу, и ей хотелось сказать ему, чтобы он обратил внимание на другие машины, и на ледяные участки, и на крутые повороты, которые могли стать причиной того, что машина слетит с дороги.

Ей также хотелось спросить, не заехали ли они слишком уж далеко? Что за магазин может располагаться у самого начала подъема в гору?

Но если бы она сделала это, то разоблачила бы себя, признала, что не глотала таблетку. Что солгала.

А дело было в том, что она не хотела терять контроль над собой. Не хотела путать реальность с иллюзией, а именно это, как поведал Тим новичкам в этом деле, должно произойти с ними после того, как наркотик попадет в кровь.

Натали не хотелось изведать ничего такого, особенно при условии, что она находилась не среди друзей.

Ей не хотелось терять контроль над собой.

Не различать, где реальность, а где нет.

Это было бы слишком. Все равно что смотреть на свои руки и видеть, что они превращаются в руки матери. Как смотреться в зеркало, а Натали с тех пор, как огласили приговор — два пожизненных заключения, — делала это каждый божий день, и заглядывать тем самым в глаза женщины, способной сорок семь раз вонзить нож в живот мужчины, а затем загрузить его — в спортивных носках, с теннисной ракеткой — в машину и оставить у двери дома жены, с тем чтобы она обнаружила труп в воскресенье утром, когда выйдет забрать свежую газету.

Натали не знала, на что способна, имея матерью такую женщину, и потому не могла позволить себе поступать так, как поступают другие.

Не могла позволить себе допиться до такого состояния, чтобы взобраться на стойку бара в комнате для отдыха в подвале и броситься лицом вперед в объятия того, кто поймает ее, как это сделала Лила до того, как они отправились за апельсиновым соком.

И тем не менее, будучи трезвой, Натали дала уговорить себя поехать в магазин на «Мустанге» Пола. И она была трезвой, когда Джанетт повернулась к ней в автомобиле и сказала, словно только что заметила ее: «Натали Монтесано? Натали, это ты?» Зрачки Джанетт стали похожи на две черные монеты, огромные по сравнению с сократившейся в размерах радужной оболочкой. Она не бормотала, но говорила так, будто разучилась пользоваться языком. «Подожди. — Казалось, она смутилась. — Подожди. Почему мы тебя не любим?»

И этого было достаточно. Хорошее настроение, открытость, предвкушение приключения из-за того, что она согласилась отправиться в автомобильную поездку снежной ночью, все это оставило Натали. И на смену пришло высокомерие. Приправленное яростью. Переплетенное с ненавистью.

Возможно, в конце-то концов у нее внутри имелась какая-то частица матери. Но она не принуждала ее хватать острый предмет и вонзать в ближайшую грудь — в машине можно было выбирать из трех сердец. В Натали не бушевали подобные страсти, все было куда спокойнее. И потому она не боялась. Ни за себя, ни за кого-то еще.

Ей было безразлично, погибнут они все этой ночью или нет.

То, что она сделала, было сделано без размышлений, без обдумывания в течение долгих лет: она выкинула руку вперед и сказала:

— Осторожно! Машина!

Никакой машины не было. Была всего одна машина — та, в которой ехали они, содрогнувшаяся, когда Пол резко затормозил, а потом заскользившая по льду. Скоро старый «Мустанг» подался в сторону, не желая ни ехать прямо, ни поворачивать. И было дорожное ограждение и расстояние до него — одно лишь воздушное пространство и никаких деревьев.

В какой-то момент, до того, как машина ударилась об это ограждение, конечно же, запомнившееся ей, она вдруг ясно увидела то, что происходит, и то, что произойдет, и осознала все до такой степени остроты, о возможности которой не подозревала.

Глядя на надвигающееся на них ограждение — и, кроме того, на зияющую перед ними пропасть, — она закричала. Она кричала точно так же, как кричала жена мужчины, нашедшая мешок с его телом, так, как кричит безумная женщина, разрывающая кишки лгущего и изменяющего ей мужчины. Она кричала, а машина, содрогнувшись, остановилась.

Она продемонстрировала мне, как кричала тогда, и у меня несколько дней звенело в ушах.

История Натали на этом, на аварии, не заканчивается. У нее есть продолжение.

Если бы кто-нибудь оказался на той горе и увидел смятый в лепешку черный «Мустанг», если бы люди заглянули в разбитое окно рядом с задним сиденьем, на котором она лежала, то задались бы вопросом, что с ней произошло. Собираются ли вернуться за ней ее попутчики и почему никто не попытался привести девушку в чувство, прежде чем уйти?

Всю ночь шел снег, но теперь с темного неба сплошняком падал град. Все надеялись, как надеялась бы и Натали, будь она в полном сознании, что они не бросят ее вот так, на дороге. Девушка по имени Джанетт сказала, что они пошли за помощью.

Они велели ей оставаться на месте.

И держаться, ладно?

Держаться и не сдаваться. Они вернутся.

Но Пол не вернулся. Тим не вернулся. И Джанетт тоже не вернулась, хотя именно она пообещала сделать это. Они выбрались из убитой в хлам машины и пошли сквозь ураган к дому Лилы, где имели возможность позвонить и попросить о помощи.

Может, они бежали по льду что было сил. Может, оставить ее там было единственным, до чего они сподобились додуматься при сложившихся обстоятельствах, с наркотиками в крови и полным отсутствием мобильной связи. Возможно также, что им все это было небезразлично, что они пытались что-то сделать, но тут возникло какое-то непреодолимое препятствие, из-за которого о происшествии так долго не сообщалось.

Или, возможно, они знали, чего жаждала Натали, смогли почувствовать ту зловещую ее часть, вызвавшую к жизни непреднамеренное желание катастрофы и наблюдающую за его осуществлением — и потому повернулись к ней спинами. Я не знаю, почему они не пришли за ней.

Мне известно лишь, что она долгое время была без сознания. А затем, очнувшись, ничего не поняла.

Она словно пробудилась от глубокого сна, ее тело было усыпано осколками стекла. Она смогла выползти из машины, потому что ветровое стекло оказалось разбито вдребезги, и стала ждать помощи. Но дорога была пустынна, рядом никого. Поняв это, она встала, и ветер принялся за ее волосы. Она пошла, под ее ногами затрещал лед. А потом ничего. Никаких следов. Никакой девушки.

Дом в моем сне выл от ветра. Ветер проникал в него через разбитые окна; занавески трепыхались и бились о покрытые сажей стены.

Я осознавала некоторое вещи, такие, как, скажем, время. Когда я бодрствовала, то не сомневалась, что стоит январь, значит, и во сне дело, по всей вероятности, происходило в январе. Возможно, сон существовал неотрывно от меня, зеркально отражая погоду и праздники: я жила дальше, и он делал то же самое.

Но если бы это было так, красные угольки, оставшиеся после пожара, должны были бы уже потухнуть.

Если время во сне было тем же самым, Фиона Берк была бы гораздо старше. Как и все другие девушки. Из газет я знала, что Натали Монтесано уже двадцать четыре.

Натали нашла меня прежде, чем я смогла найти ее. Она стояла на втором этаже; блеклые глаза смотрели на меня поверх покореженных черных головешек, некогда бывших перилами, за которыми виднелись ее волосы. Она хотела, чтобы я поднялась к ней, а я — чтобы она спустилась, и в результате мы встретились посередине лестницы.

Если бы у меня были мозги — если бы они были у меня не только наяву, но и во сне — я бы спросила ее, почему она всюду следует за мной. Она чего-то хочет от меня? Именно поэтому продолжает приходить ко мне?

Но жвачка вместо мозгов в моей голове была годна только на то, чтобы подобраться к ней поближе. Попытаться расслышать, что она говорит.

Я не хотела сделать это, сказала она. И опять. Я не хотела сделать это. Иногда она повторяла одно и то же по столько раз, что я сбивалась со счета.

В доме не было электричества, и мы парили на ненадежных ступеньках в темноте.

— Они меня не нашли, верно? — спросила Натали, и то, как она это произнесла, смирившись с дующим в лицо ветром и затягивающим темноту дымом, говорило о том, что она и не ожидала от них чего-то подобного. Не в этой жизни.

— Нет, — ответила я. — Ты хочешь, чтобы я… позвонила кому-нибудь? Сделала что-то?

Она склонила голову набок, и ее холодные глаза затуманились. Что ты можешь сделать? — спросила она. Мне не следовало задавать глупых вопросов.

Если бы она вообще могла чего-то хотеть, то хотела бы вот чего: если где-то за пределами места, где она пребывает, желание девушки, подобной ей, может быть выхвачено из темноты и исполнено, то пусть они знают, что она не хотела этой аварии. Что ей очень жаль. Что она все переиграла бы, если бы могла.

И тут дым сна, казалось, начал рассеиваться, волосы разделились на прямой пробор, и я смогла увидеть ее лицо — впервые с тех пор, как она появилась в зеркале моей ванной комнаты. И оно оказалось совсем иным, потому что здесь, в этом доме, она была подлинной собой. На щеках по-прежнему были видны отметины от разбитого ветрового стекла, лицо и кровоточило, и поблескивало. Это было красиво и ужасно одновременно.

Она повернулась ко мне спиной и взошла по лестнице наверх. Мои глаза привыкли к тусклому свету, и я увидела, что у нее невероятно длинные волосы, никогда не знавшие ножниц, прямые и гладкие. И какое-то мгновение в темноте вся она казалась лишь волосами, а я была человеком, который ничего не сделал, чтобы помочь ей.

Она превратилась в облако клубящегося дыма.

Слишком поздно, сказала она, для меня. Облако дыма стало светлее, и осколки стекла на ее щеках заблестели сильнее, дым пронзили две острые иглы — ее холодные глаза. Но еще не слишком поздно… для нее.

Не слишком поздно для нее. Что-то подсказало мне, что имеется в виду Эбби Синклер.

Я видела в доме Фиону Берк, а теперь вот Натали, и прежде чем сон улетучился, подобно дымовой завесе, мне на глаза попалась еще одна фигура. Она стояла неподвижно, как статуя, спиной к пепельно-серой стене.

Нет, не Эбби — неважно, как сильно ее исчезновение беспокоило меня и не отпускало, она все же была не единственной девушкой, желавшей поведать свою историю. Я скоро обнаружу: их больше. Гораздо больше.

Пропало гораздо больше девушек, чем я могла себе представить, и теперь они знали, где найти меня. Их шепот раздавался оттуда, где прятались тени, и звук многих шепчущих голосов напоминал скорее шипение пленки, чем песню.

Они обзывали ее. Давали ей отвратительные прозвища, глупые прозвища; самые жестокие прозвища, какие только можно придумать, и их было много. В них не было никакой логики. Скажем, когда она летом набрала вес, они стали звать ее Шаму, но когда она похудела, они продолжали называть ее так же. У них не было воображения.

Если бы на каждое прозвище, которым ее наградили к семнадцати годам, Шьянн Джонстон сделала бы фальшивое удостоверение личности, их хватило бы на то, чтобы купить пиво во всех захудалых барах города, хотя она в жизни его не пробовала и, скорее всего, оно ей не понравилось бы. Еще она могла уехать. Могла собрать достаточно паспортов, чтобы дюжину раз объехать мир, забираясь все дальше от родных мест, никогда сюда не возвращаться, не оканчивать школу, не являться на церемонию окончания высшего учебного заведения, не забирать свои вещи от мамы и папы и перевозить их куда-то еще. Она бы с радостью сделала все это, но застряла в обществе детей, которых ненавидела, потому что они ненавидели ее. Эти дети, превращавшие жизнь в кошмар, иногда шли за ней весь день напролет: в школу, из школы, по улицам, переходили вслед за ней дорогу, забрасывали всем, что находили в карманах, когда она спускалась по ступенькам библиотеки или выходила из продуктового магазина на углу с пакетом еды в руке. Ее мучители.

Эти гнусные прозвища крутились у нее в голове, и иногда она подходила к зеркалу и видела то, что видели они. А как иначе?

Она верила плохому больше, чем, она это знала, следовало бы. Слушала оскорбительные слова и позволяла им угнездиться в своем сознании. Она начала думать, что никогда не сможет избавиться от них, хотя ее мама, и папа, и психолог, беседовавший с ней во время четвертого урока, говорили, что все это неправда и что она должна повышать свою самооценку, дабы противостоять мучителям.

Чушь собачья, думала Шьянн. Может, лучше отомстить им выстрелом в лицо из пистолета, который отец прятал за своей порноколлекцией? Но она ненавидела оружие, и, кроме того, ей не хотелось рыться в личных вещах отца, и потому она предпочитала действовать при помощи куда более мирных способов мщения, которые ей были известны, — просто пускалась наутек.

Вскоре после того, как я впервые прочитала про Шьянн, она добралась до меня, чтобы подтвердить: она одна из девушек.

Сначала я услышала по мобильнику ее голос. Увидела нечеткие очертания фигуры. Оставьте меня в покое. Прекратите. Прекратите сейчас же, визжала она.

Это было сообщение с неопределившегося номера — ясно только, что из Нью-Джерси, — к которому прилагалось видео.

Был понедельник, обеденное время. И когда на мой телефон пришла эсэмэска, и я увидела, там есть еще и видео, я подумала и почувствовала, что вхожу в контакт с еще одной девушкой. Я встала, прижимая к себе телефон, чтобы никому не удалось рассмотреть, что там на экране. «Не доставай телефон. Его конфискуют», — услышала я шепот одной подруги.

Но я рванула через столовую, чуть не сбив кого-то с ног — тот человек чуть не уронил свой поднос, — добежала до выхода, через двойные двери вылетела в холл и тут наконец-то оказалась одна и смогла включить запись.

Оставьте меня в покое, услышала я из динамика. Прекратите. Прекратите сейчас же. Прекратите.

Камера дрожала, картинка была искаженной. Я не могла разобрать, кто говорит, похоже было лишь, что девушка. В кадре появилась земля, покрытая серым грязным снегом. Потом на какое-то мгновение камера сфокусировалась на бегущих по этому снегу ногах в кроссовках. Шнурки были желтыми, и это почему-то показалось неправильным, слишком веселеньким. Один шнурок развязался и волочился по снегу.

Тут камера отдалилась, и раздался смех. Их была целая компания, невидимая мне, анонимное стадо вне поля моего зрения.

Они издевались над ней. Обзывали. А потом я увидела ее, в полный рост, гораздо лучше, чем прежде. Она съежилась и попыталась убежать по обочине, покрытой льдом, мусором и грязным тонким слоем снега. Она наступала на шнурки, спотыкалась и пыталась бежать дальше.

На несколько секунд камера уткнулась в землю, словно владелец телефона — парень, голос которого звучал громче других, — хотел убедиться в том, что она работает. Мир почти перевернулся вверх тормашками, будто эта неровная обочина была небом, затем изображение смазалось, а потом все снова встало на свои места. Теперь он бежал, бежал с телефоном в руке. Он остановился, остановилось и изображение. И, трясясь, переместилось на кирпичную стену.

Около нее, закрывая руками лицо, стояла девушка. Это была Шьянн.

Последние несколько секунд он снимал ее очень крупным планом, и я смогла хорошо разглядеть ее: темная кожа, большие яркие глаза, волосы, белые оттого, что их закидали снегом и льдом.

А затем она сорвалась с места. Отделилась от кирпичной стены и оказалась там, где камера не могла достать ее. На этом видео обрывалось.

Она послала его мне, чтобы дать знать о своих проблемах. Чтобы не было нужды в словах, в рассказе. Чтобы я знала, в чем дело.

Мимо проходила учительница, а я не сразу сообразила, что надо спрятать телефон.

— Где вам положено находиться, мисс Вудмен? — вопросила она, заметив его. — Вы же знаете, что в школе телефоны запрещены. — И длинные костлявые пальцы обвились вокруг мобильника и вырвали его из моей руки.

— Послушайте, это очень важно, — сказала я, потянувшись за ним, но она отрицательно покачала головой и велела отправляться туда, где мне положено в это время быть, сказав, что важно именно это.

Какое-то мгновение я смотрела на нее. Вот уже несколько недель я жила одновременно в двух местах, в двух реальностях: здесь и там, где пребывали они. Эта учительница — что там она преподавала, наверное, какой-нибудь тухлый предмет вроде здоровья? — не имела ни малейшего понятия, что именно важно или где мне необходимо в данный момент быть.

Когда после окончания последнего урока я забрала телефон из кабинета заместителя директора, то обнаружила, что видео, присланного Шьянн Джонстон, в нем нет. Единственным доказательством того, что я его получила, оказался мигающий индикатор и сообщение, гласившее: «ФАЙЛ НЕ НАЙДЕН. ОШИБКА».

В январе выпало столько снега, сколько долина реки Гудзон не видела за прошлые десять лет. Снов тоже стало гораздо больше.

Сны не сочетались с падающим снегом. Они были жаркими, а не холодными, сотканными из дыма, который наполнял мои легкие и согревал кожу. Но в ту ночь сон оказался таким пугающе ярким, что я выбежала из спальни, задыхаясь, и так яростно пыталась разогнать дым руками, что мама, обозвав меня лунатиком, вздохнула: «Давай-ка обратно в кроватку, малышка», будто хождение во сне было для меня делом обычным.

Я вернулась в комнату и обнаружила там ее. Шьянн Джонстон. На этот раз она не была расплывчатым пятном на экране моего телефона. Не была сообщением, посланным по ошибке. На этот раз она была настоящей.

Это потрясло меня, хотя я ждала визита. И потому не вскрикнула при виде ее.

Я неподвижно стояла у двери, неспособная убрать руку с ручки, на которую обычно вешала свои бюстгальтеры, и машинально перебирала их в ожидании, когда мама вернется к себе, когда стихнут ее шаги. На это ушло несколько минут. Все это время Шьянн дышала — вдох, выдох — и делала это так часто, что казалась более напуганной, чем я.

В темноте трудно было рассмотреть черты лица, но, похоже, она замерзла, потому что сильно дрожала, и ее губы, насколько я могла различить, казались синими.

Я не знала, сколько она здесь просидела. Все то время, что я спала? Или она разбудила меня не так давно.

Я опустилась на край кровати напротив выбранного ею стула. Казалось, сердце лихорадочно бьется в горле — естественно, я паниковала при виде этого невозможного зрелища. Но кроме того, причиной сердцебиения были вопросы. И они взяли верх над паникой.

— Это была ты? — заставила я спросить себя. — По телефону?

Ее синие губы растянулись в подобии печальной улыбки, и я восприняла ее как ответ на свой вопрос.

Эбби и Натали сразу же пустили меня в свое сознание, а Фиона Берк, в свою очередь, легко завладела моим. Но Шьянн поначалу не доверяла мне. Наверное, она думала, что я способна посмеяться над ней, обозвать одной из тех кличек.

Разве ты не видела меня? — спросила она. Я тебя видела.

Я знала, что она имеет в виду не эту комнату, где она сидит на стуле, на спинке которого висит мой купальный халат, а по столу разбросаны школьные тетради. Она говорила о другом пространстве, в котором я находилась до того, как обнаружила, что хожу во сне, о пространстве повторяющегося сна. Она была именно там — в доме, вместе со всеми. И должна была там остаться.

Я призналась, что видела. Это она стояла у стены. Сон все равно что видео. Видео все равно что сон.

— Почему ты здесь? Чего ты от меня хочешь? — спросила я, но тут, прежде чем она успела ответить, вернулась мама, постучала в дверь и спросила, с кем я разговариваю, по телефону, что ли? И я отвернулась от стула, от очертаний ее фигуры в темноте и заверила маму через дверь, что у меня все хорошо. Мама спросила, не с Джеми ли я общаюсь, и я ответила — да, потому что это был предлог не хуже других. Просто я не хотела, чтобы она открывала дверь.

— Разве вы с ним… Ты вроде сказала, у вас все кончено, — удивилась мама.

— Мы просто разговариваем.

Мама все-таки открыла дверь, и в самые первые секунды я была уверена, что она увидела ее. Привидение. Девушку. И теперь узнает обо всем.

Мама наклонила голову, поискала глазами телефон — он был отключен и лежал на комоде, стоявшем в другом конце комнаты, и разговаривать по нему только что я никак не могла. Она увидела все это, но не Шьянн.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Со мной все хорошо.

Если бы мама что-то знала, если бы что-то почувствовала, то осталась бы у меня. Но она всего лишь опять пожелала мне спокойной ночи и закрыла дверь.

Я оглянулась и обнаружила на стуле только свой халат, окутывающая меня темнота мерцала так, будто я заново привыкала к ней, рисуя перед глазами фигуру девушки, которой здесь больше не было. Которая убежала, исчезла. Мама спугнула ее.

Я была одна и чувствовала это. Никто не шептал мне в ухо.

Что Шьянн хотела от меня? Только одного. Рассказать свою историю.

И чтобы я ее выслушала.

Родители Шьянн сообщили об ее исчезновении в конце января, около года тому назад, сказав, что она сбежала. «Девушка-подросток сбегает от соседских хулиганов», — писали в интернете. «Подвергшаяся издевательствам девушка-подросток до сих пор не найдена».

К поискам были привлечены «эксперты» по буллингу, из тех, кто обожает, красуясь, разглагольствовать на телевизионных ток-шоу о захлестнувшей школы эпидемии насилия. Усугубляемой соцсетями и технологиями вроде камер в телефонах.

Взяли интервью у директора школы, где училась Шьянн, и у некоторых учителей. Одна девица заявила перед камерой, что понятия не имеет, кто и что вытворял по отношению к Шьянн. «Понять не могу, что с ней случилось», — заявила она 4-му и 11-му каналам. «Никто ее не трогал. И почему только она сбежала, без каких-либо на то причин?» Она улыбнулась тщательно выверенной улыбкой, и мне захотелось сунуть руку в телевизор и как следует вмазать ей.

Никто, кроме меня, не знал, что произошло с Шьянн после побега.

Если бы она спланировала все получше, то не стала бы убегать зимой. В конце января в Нью-Джерси часто дуют холодные ветры, они забираются под штанины и заставляют глаза слезиться. Снег в городах быстро становится серым, и создается впечатление, будто он падает с небес уже таким. Возможно, белым он бывает только в небольших городишках, в книгах и в рождественских фильмах — где его делают из ваты. Здесь же обочины были грязно-серыми, а мостовые ледяными, так что если попытаешься побежать по ним, то непременно поскользнешься и упадешь.

Если бы Шьянн могла продержаться зиму и, опустив голову, не придавать значения тому, что о ней говорят, то пустилась бы в бега весной, когда уже тепло, но жара еще не вступила в свои права. Поблизости от ее дома было немало запущенных участков земли позади таунхаусов, и если у человека нет денег, чтобы сесть на поезд и уехать, он вполне может перекантоваться там, не будучи обнаруженным. Если бы только она знала об этом.

Вдоль заборов росли густые кустарники, а деревья отбрасывали тени. Никто в здравом уме не возвращался сюда — никто, кроме дилеров, прячущих здесь наркотики, и бродяг, приходящих переночевать, — но она умудрилась прижиться на одном заброшенном клочке земли, соорудив себе на дереве жилье из вьющихся растений, старой фанеры, автомобильных покрышек и маскировочных сетей — так ее было совершенно не видно с земли.

Иногда какая-нибудь парочка забредала в эти места, чтобы потрахаться, но, сделав свое дело, быстренько убиралась восвояси. Копы здесь не объявлялись. Объявлялись бродячие собаки, а также замызганные кошки, но она просто сбрасывала их вниз, если они забирались на дерево.

Она спускалась из своего убежища только по ночам, чтобы раздобыть еду. Просыпаясь ночью — в доме на дереве посреди большого города, — она открывала глаза и видела покрывало звезд. Никто не мог забрать у нее этого. Там была целая Вселенная — доказательство того, что жизнь существует и за пределами этого мира. И каждую ночь она вспоминала случившееся.

Ей нужно было убежать весной, если бы она могла подождать.

Но она не могла ждать.

У Шьянн были на то свои причины, и она не делала из них секрета. Она оставила родителям записку:

Но записку не могли найти четыре с половиной дня, потому что ее маленький брат скомкал ее и засунул в игрушечный грузовик. И только когда игрушка перевернулась и ее содержимое вывалилось наружу, мама Шьянн узнала почерк дочери, расправила лист бумаги и наконец прочитала письмо.

Дело в том, что Шьянн, прежде чем покинуть задний двор, долгие часы провела, глядя в окна дома своего семейства. Там, рядом с тем местом, где стояли мусорные баки, был сарай, куда практически никто никогда не заглядывал. И свою первую ночь вне дома Шьянн провела рядом с ними. Она свернулась клубочком, оставив снаружи только глаза, и то и дело вставала и выглядывала из сарая — опять же посмотреть на окна родителей на втором этаже. Они понятия не имели, что она совсем близко. Мама могла выкрикнуть ее имя из окна, она опешила бы и отозвалась: «Да, мам?»

Утром она покинула сарай. Но теперь, когда ее не было дома целую ночь, она боялась возвращаться. Часть ее хотела вернуться, но когда она подошла ближе к мусорным бакам, то услышала знакомые голоса — это были ребята из ее квартала. Она представила, что они опять чем-нибудь запустят в нее, скажем, бутылкой. Или каким-то уличным мусором. Или яркими шариками леденцов, маленькими и твердыми, как градины. Если подержать такие шарики в горячих потных кулаках, то их оболочка подтает, и они оставят следы на одежде, как после игры в пейнтбол. Оранжевые, коричневые, синие, зеленые, красные; самые большие и темные следы оставались там, где было больнее всего.

Она была готова выйти, но услышала эти голоса. И она знала, что если покинет свое убежище, если вернется домой и в школу, в нее полетят вещи похуже. Гораздо хуже. И она не выдержит. Они смогут бросать в нее что угодно, завалить ее содержимым мусорных баков, а она будет просто лежать, позволив похоронить себя под этими отходами. И Шьянн придет конец.

Вот почему она не могла вернуться.

Вторую ночь она пролежала без сна в старом складском помещении, а следующую — в доме, подлежащем сносу. Висячие замки там были сбиты, и туда мог войти любой. Ее иллюзии насчет того, что последние месяцы перед тем, как ей исполнится восемнадцать, она проведет на заброшенном участке и будет спать на толстом дубе, где никто ее не потревожит, потерпели крах, когда наступили холода.

Там, где она пряталась, отопление и электричество обычно не работали, потому что городские власти отключили их. Она сидела в темноте, и ее била дрожь. Она, как умела, старалась сохранить тепло, но зимние ночи были длинными. Гораздо длиннее, чем она это себе представляла. И она не знала, сколько еще ночей способна выдержать.

Последнее, что она запомнила, было вроде как сном. Ее глаза закрывались, холод проникал до мозга костей, и ей чудилось, будто о ней говорит весь город. Но люди не издевались, на этот раз она слышала о себе только приятные вещи. Мэр города упрятал бы их за решетку, если бы они не сделали этого.

Девочки из школы причитали перед камерой: «Шьянн, вернись, пожалуйста, домой, нам так жаль. Мы всегда занимаем тебе место в столовой». А мальчики вторили: «Мы говорили, что ты некрасивая, потому что хотели быть с тобой, Шьянн. Разве ты этого не знала? А мы не знали, что ты не знаешь».

Учителя, один за другим подходя к микрофону, восхваляли ее. Мистер Уоллис сказал, что был очень не прав, когда отругал ее за валявшиеся у нее под партой леденцы и оставил после уроков за то, что она ела в классе. Миссис Тейлор, проводившая выматывающие тренировки в спортивном зале, поклялась, что Шьянн никогда больше не придется делать дополнительных приседаний в наказание за то, что недостаточно быстро бегает по кругу. А миссис Эткинс, противная учительница английского, публично заявила, что аннулирует все ее неудовлетворительные отметки и поставит вместо них высшие.

Ну и все такое прочее. А ее родители говорили, что этого слишком мало, что все слишком поздно и они организуют ей обучение на дому, чтобы она могла закончить школу. И купят ей машину. И она увидит ее, когда вернется домой — сияющую и синюю, украшенную большим бантом, стягивающим прозрачный упаковочный материал — совсем как в телерекламе.

Ей было слишком холодно, чтобы она могла пошевелиться. Слишком холодно, чтобы встать и выяснить, может ли все это быть правдой, но представить, что делает это, она могла. Она смотрела, как садится в сверкающее синее чудо — свое и ничье больше — и уезжает отсюда: далеко, очень далеко.

Я попыталась как можно больше разузнать об этом деле. Тело Шьянн так и не нашли — по крайней мере, нигде не было объявлений о похоронах, поисковые группы не прочесывали необитаемые районы города, обращая особое внимание на частные нежилые владения и толстые ветки высоких деревьев. Ее не нашли, как не нашли и Натали — на том месте, где произошла авария. Как и Фиону — где бы она ни была. Не нашли никого из девушек, которых я видела в доме.

Мне известны и другие истории, которые должно рассказать. О других девушках, объявления о пропаже которых пополнили мою коллекцию. Моя память продолжала расширяться, чтобы вместить в себя их имена.

Айзабет

Айзабет села в машину. Разве она не знала, что девушка не должна садиться в машину к незнакомому мужчине, когда он останавливается рядом с ней и спрашивает, не нужно ли ее подвезти, и даже после того, как она отказывается, продолжает ехать за ней и предлагает свои услуги?

Знала.

В какой-либо другой день она ни за что на свете не согласилась бы принять такое приглашение, и ей очень хотелось, чтобы ее семья и подруги знали и понимали это. Просто на пути домой из школы ее застал врасплох сильнейший ливень. Буквально ниоткуда хлынули потоки воды, и через несколько секунд она промокла насквозь. И тут рядом с ней затормозила машина.

Поначалу она ее проигнорировала. Тогда мужчина подъехал ближе, она взглянула на него и увидела — с проблеском облегчения, — что она его знает. Ну вроде как знает. Ей было знакомо его лицо — может, он живет где-то по соседству? Может, знаком с ее отцом или с братьями? Работает в городском магазине или же является прихожанином ее церкви? В любом случае она его где-то видела.

— Подвезти? — предложил мужчина, которого она вроде как знала.

Она засомневалась.

— Садись, дождь же хлещет, — сказал он.

Айзабет кивнула и спустя пару секунд уже забрасывала учебники на заднее сиденье. Сама садилась на переднее. И захлопывала дверцу машины.

И только тут она засомневалась. Она ведь не сделала ничего неправильного, так или нет? Она действительно знает этого мужчину? Нужно ли спросить его имя, чтобы прояснить этот вопрос? Не будет ли это грубо? Будет. Очень грубо. А она не хотела быть грубой. Все это пришло ей в голову еще до того, как она осознала: замок дверцы автоматически защелкнулся.

Все свои семнадцать лет Айзабет делала то, что ей велели: она училась. Мыла посуду. Не расставляла широко ноги. Не сидела в интернете после десяти вечера. Каждое воскресенье вместе с семьей ходила в церковь. Ела овощи. Раз или два помогла старушке перейти улицу. Никогда не подворачивала пояс школьной юбки, чтобы продемонстрировать ноги.

Она столько вещей сделала правильно и только одну неправильно. Она не должна была садиться в эту машину.

Айзабет Вальдес: пропала в 2010 году в Бингемтоне, штат Нью-Йорк. В возрасте семнадцати лет.

Кажется, каждую ночь я вновь вступала на щербатую дорожку и, приближаясь к воротам, чувствовала отчетливый привкус дыма в горле. Взбиралась по ступенькам, не обращая внимания на звонок — нет необходимости звонить в дом, который будто бы твой. И входила. Я всегда входила внутрь.

Дом стал ярче, языки пламени лизали занавески и радостно отплясывали на фоне сводчатого потолка.

Я не знала, был ли это новый пожар, причиной которого стал щелчок зажигалки Фионы Берк, или же время сплетало прошлые пожары в новые узоры, и искры огней, которые я видела раньше, становились источником нового, только готового разгореться пламени.

Однако огонь не наносил нам вреда. Мы мирились с ним, как мирились бы с особенностями любого жилища, например, как с торчащим из пола в холле наверху гвоздем, за который мы то и дело цеплялись носками и штанинами, не удосуживаясь забить его.

Теперь, когда в доме то и дело появлялась новая девушка, в нем стало тесно. Голоса разносились по коридору и на лестнице, отскакивали от стен эхом, и потому казалось, будто здесь постоянно звучат одни и те же слова.

Заселились еще две новенькие. Они захотели жить в одной комнате, раз уж появились тут вместе, и не хотели расставаться на ночь.

Я встретила их на крыльце и заметила, что они держатся за руки.

Что это за место? — спросила Юн-Ми, глядя на дверь. На ней была шляпа, прикрывавшая ее длинные волосы, и потому казалось, что вся она — лишь пара ярких карих глаз.

У стоявшей рядом с ней Моры волосы были крепко завязаны на затылке и оттягивали кожу головы назад. Она распускала волосы, только когда они оставались вдвоем. Мора что-то прошептала Юн-Ми, и та спросила от имени обеих:

Почему мы здесь?

— Вы будете тут жить, — сказала я во сне, придерживая дверь, чтобы они могли присоединиться к остальным. И, дав им пройти, захлопнула ее. И тут же озадачилась вопросом: они не выберутся отсюда, верно? Они застряли здесь навсегда. И я ничего не смогу сделать, чтобы исправить это.

По моему лицу они, должно быть, поняли, что место это проклятое. И решили, что именно я определила их участь, что я главная в этом доме и их пребывание здесь — моих рук дело. Я ожидала, что они набросятся на меня, вцепятся в предплечья и попытаются открыть дверь, чтобы вырваться на усыпанную пеплом улицу, но, похоже, они были не слишком уж огорчены случившимся, поскольку очутились по эту сторону двери вместе.

Однако одну из девушек никак не устраивало такое положение дел, поскольку оно противоречило ее планам.

Когда я увидела Мэдисон, она пыталась найти выход. В доме имелось много окон, в некоторых не было стекол, и, казалось, довольно легко выпрыгнуть из любого из них и умчаться прочь. Но никто из девушек не мог покинуть дом через окно или даже через парадную дверь. Некоторые умудрялись добраться до крыши, если ветхие ступени не рушились у них под ногами, но были не в силах спрыгнуть с нее. Что-то всегда останавливало их.

Тем не менее Мэдисон испробовала все возможные варианты. Она должна встретиться с одним человеком, твердила она. С тем самым фотографом. Ей необходимо вернуться к нему домой, они же так и не закончили фотосессию.

Мэдисон выводило из себя то, что я могла свободно входить в дом и покидать его, а она нет. И потому пыталась перекрыть мне доступ к двери. Ведь никто не хочет фотографировать меня с моей никчемной прической, уродливыми мальчишескими ботинками и лицом, которое не так уж и плохо, признала она, но ничего особенного в нем нет.

Она вытянула ноги, упершись спиной в косяк двери. Она была высокая, с длинными ногами. Одну ногу она задрала так сильно, что я не могла через нее перепрыгнуть, а другую опустила так низко, что мне было под ней не проползти. Подвинуться она отказалась.

Почему ты все время возвращаешься сюда, Лорен? — спросила она будто из простого любопытства, но по ее лицу я поняла: дело не в этом.

Она хотела, чтобы я проводила в доме все ночи, но не потому, что ей нравилось мое общество — раз уж она была вынуждена оставаться в нем, то, по ее мнению, от меня требовалось то же самое.

Однажды ночью ты вернешься сюда и не сможешь уйти, заявила она.

В ее словах прозвучала угроза и еще что-то неясное. У всех девушек, когда они смотрели на меня, читался в глазах тот же вопрос. Я ведь тоже в опасности, разве не так? А иначе с какой стати мне известно об этом месте и о них, с какой стати я нахожусь здесь, равно как и они?

Во сне волосы у Мэдисон были очень светлые, гораздо светлее, чем на фотографиях в интернете. Словно на них отражался все еще полыхающий где-то огонь или фотовспышка.

Однажды ночью ты не сможешь уйти, повторила она. И вдруг чуть опустила затекшую ногу, и я, воспользовавшись этим, перепрыгнула через ее голень и выскочила из двери. Я сбегала по ступенькам и неслась по улице, а она кричала мне вслед: Он хочет фотографировать меня. А не тебя.

Мне всегда удавалось выйти. Обрывки их фраз звучали у меня в ушах (Тебе стоило бы посмотреть на то, как я прыгаю, кричала Кендра. Или более тихий голос Айзабет: Я должна была пойти пешком. Это был всего лишь дождь. Я просто должна была пойти домой) иногда как коротенькие колыбельные, а иногда как грохот литавр.

Эти девушки были в доме и не могли выйти из него — и возможно, хотя мысль об этом причиняла мне сильную боль — это значило, что они мертвы.

Но была одна девушка, которая еще не объявлялась здесь. Я искала ее и не находила. Она вышла со мной на связь не для того, чтобы я запомнила ее историю, выслушала то, что никто не хотел слушать, ее исповедь, ее раскаяние. Причина должна была быть иной.

Она отличалась от других, правда ведь? Я могла сделать так, чтобы она не осталась в доме навсегда. У меня был шанс спасти ее.

Вторник 17 января 2013, 10:03 Кассиди Делрио <Cassidy.Delrio@wnju.edu> написала:

Я сидела на уроке математики, когда на телефон пришло сообщение от вожатой из лагеря Эбби. И это означало, что мне необходимо с этого урока смыться. Немедленно. Я не могла думать о синусах и косинусах и безрезультатно пытаться начертить гипотенузу треугольника, раз у меня была возможность встретиться с Касс сегодня. Надо только как-то покинуть школу и доехать до кампуса.

Я подняла руку, и миссис Торрес спросила, не могу ли я подождать до звонка. Я заверила, что немедленно вернусь, хотя и не собиралась делать этого. Ну какое значение имеет тригонометрия, если тебе совершенно необходимо быть где-то еще?

Джеми, сидящий на несколько рядов дальше, проводил меня глазами до двери. Когда я закрыла ее и бросила последний взгляд на него через небольшое окошко, он все еще продолжал смотреть мне вслед. Горящим взглядом. Он знал, что я не собираюсь возвращаться, но не стал пытаться остановить меня.

Я схватила из шкафчика куртку и направилась к выходу кратчайшим путем — по основному коридору. Шкафчики здесь были красными, а пол выложен черно-белой плиткой, так что выход, казалось, колыхался где-то вдали. Через длинный коридор я видела солнечный свет за дверьми: южная автостоянка, охраны нет, поблескивает ветровое стекло моего фургона. Мне нужно было поговорить об Эбби с девушкой по имени Кассиди, которая была с ней в лагере. Она наверняка что-то знала…

Только бы мне выбраться из этого здания.

— Туалет вон там, — произнес чей-то голос. — То есть если ты идешь туда, куда я думаю.

Я притормозила в пустом коридоре и оглянулась. За углом, где вдоль стены тянулись шкафчики цвета морской волны, стояла высокая девушка.

Какую-то секунду я вспоминала, как ее зовут, будто была с ней вовсе не знакома, а затем до меня дошло: Дина Дуглас. Дина с нарощенными ресницами и прокуренным голосом, бойфренд которой был старше ее на шесть лет. Она имела обыкновение сосать большой палец, когда спала, а проснувшись, отрицала это, хотя он был липким от слюны и по-прежнему находился у нее во рту. Дина была ученицей выпускного класса и — я вспомнила это, сфокусировавшись на прошлой своей жизни, с которой рассталась на автомагистрали и которая теперь отдалилась от меня и словно съежилась — одно время почти была моей лучшей подругой.

В последнее время я не слишком много думала о ней — у меня не было необходимости в этом. Она не была одной из них. Кроме того, она старше меня. Ей скоро исполнится восемнадцать, и она будет вне опасности.

У нее не было при себе карточки, разрешавшей находиться в школьном коридоре во время урока, и тем не менее она, похоже, не спешила в какой-то определенный класс. Я не помнила, когда в последний раз разговаривала с ней.

Она, должно быть, подумала о том же, потому что начала в одиночку вести диалог, говоря то своим голосом, то подражая моему. «Как ты, Ди? Прекрасно, спасибо, что спросила. Прости, я забыла, у тебя на этой неделе день рождения? Да ладно, Лорен, я знаю, ты меня любишь. Ты по-прежнему с Карлом? О да, спасибо за заботу, ведь я знаю, он никогда тебе не нравился. Эй, кстати говоря, я слышала, что ты отшила Джеми. А почему?»

Она замолчала и подняла бровь в ожидании ответа.

— Я не могу сейчас об этом говорить, Дина, прости. Я должна встретиться… Мне нужно ехать.

— Джеми прав, — сказала она. — Ты изменилась, и дело тут не только в прическе.

Причиной нашего отчуждения друг от друга оказался не только Карл, хотя было бы славно списать все на него. По правде говоря, причина была во мне. Я оттолкнула ее от себя. Мне было пугающе просто поступать так с людьми. Не могу точно сказать, когда это началось, но, думаю, примерно в то время, когда я увидела объявление о пропаже Эбби. А теперь моя дружба с Диной явно подходила к концу.

— Так ты придешь ко мне на день рождения или нет? Буду праздновать у Карла, помнишь, где его дом? Или дай подумать. Наверное, ты собираешься сачкануть.

— Я же сказала, что приду, — ответила я, хотя совершенно забыла о вечеринке в честь ее восемнадцатилетия, о том, что она состоится в доме Карла и что я обещала, если приду, помочь накрыть на стол.

Я хотела спросить ее об этом, но тут увидела расплывчатое отражение в стеклянной двери, поблескивающей вдалеке. Нет, это не было отражением Дины; Дина не имела к нему никакого отношения. В конце коридора с полом в черно-белую клетку стояла Эбби и держала дверь открытой, и через дверной проем в коридор падали солнечные лучи. Или же это было видение — призраки не могут открывать двери.

Она узнала о том, что я законтачила с кем-то из «Леди-оф-Пайнз»? И сейчас еду разговаривать с этим человеком? Она поэтому объявилась?

Эбби была одета, как и всегда: майка «Леди-оф-Пайнз» с надписью «стажер» слева, над сердцем, — она прилипла к ее коже и была забрызгана грязью. Шорты с полосками по бокам. Листики, веточки и грязь облепили ее волосы, и издалека казалось, что они являются частью ее прически, словно она предстает в образе девушки-перееханной-машиной на страницах Vogue. Ее ног я не видела и не знала, один у нее шлепанец или два.

— На что ты смотришь? — спросила Дина. — Мистера Флориса не будет до конца учебного года — я слышала, у него инсульт. Нас не поймают.

Я оторвала взгляд от двери, рядом с которой поджидала Эбби, и обратила его на Дину, стоявшую гораздо ближе ко мне. Когда-то она мне действительно нравилась. Мы были хорошими подругами. Но я помнила об этом как-то отстраненно, примерно как о том, что давным-давно, в пятилетнем возрасте, мне доставляло превеликое удовольствие засыпать песком только что вырытые на детской площадке ямки. А сейчас нужно поскорее избавиться от нее.

— Ты прогуливаешь урок? — спросила я.

Она гордо вздернула подбородок:

— Испанский.

Я протянула ей разрешение на выход из класса.

— Хочешь? На случай, если попадешься.

Мы обе знали, что без такого разрешения прогулки по коридорам чреваты наказанием после уроков. Если сбежать после того, как тебя засечет дежурный в коридоре, это обернется ВОУ — временным отстранением от учебы. Я понятия не имела, какое наказание может последовать за невозвращением в школу. Исключением из нее?

Она пожала плечами, и я вручила ей разрешение. Когда наши пальцы соприкоснулись на ламинированной карточке, я почувствовала исходящий от нее жизненный заряд. Дина доживет до своего дня рождения и многих последующих дней рождения. Я не представляла, какой окажется ее жизнь — может, этот гадкий Карл осчастливит ее бэби-Карлами. А может, они воздержатся от размножения и займутся ограблениями винных магазинов. Но какой путь она бы ни выбрала, каких ошибок ни совершила, она будет жить. Дине Дуглас не было предназначено пропасть без вести.

Я убрала руку и стряхнула с себя это ощущение. Из-за угла доносились голоса двух приближающихся к нам учителей.

Дина оживилась — ей нравилось изводить преподов. Она прошептала:

— Иди. Беги без оглядки. Я буду орать во всю глотку и отвлеку их. Они ничего не поймут.

Она подмигнула мне и пошла навстречу учителям, грохоча кулаком по шкафчикам, и завернула за угол. Я не видела, что было дальше, зато слышала великолепно. Ее вопли доносились до меня, даже когда я добралась до конца коридора, где отнюдь не было поджидающей меня Эбби, зато была подпертая кирпичом дверь в ослепительно белый зимний день.

Южную автостоянку заливал яркий свет, кажущийся искусственным. Если бы кто выглянул из окна, то непременно увидел бы меня. Выезжая со стоянки, я заметила учительницу тригонометрии и затылок Джеми. Миссис Торрес составляла на доске план решения задачи, и в тот самый момент, когда я проезжала мимо, она оторвала от нее глаза, посмотрела прямо на меня и сказала ответ.

Девушка, отвечавшая за стажировку Эбби Синклер, уже сидела в кофейне, поскольку не имела представления, как долго мне добираться до кампуса университета. И, более того, не догадывалась, что я вовсе не нахожусь «по соседству» с ней на этой неделе, как сказала я ей. Я вообще никогда прежде не бывала в здешней части Нью-Джерси.

Кассиди Делрио — похоже, она хотела, чтобы я называла ее Касс — была студенткой-второкурсницей и состояла в студенческом братстве. Греческие буквы красовались на каждом предмете ее одежды, даже на носках. Когда впервые было упомянуто имя Эбби, ее лицо потемнело.

Сначала я подумала — это из-за того, что она чувствовала, как жизнь Эбби катилась вниз по спирали среди сосен и что это значило для окружающих потом. Может, она видела Эбби там, где я уже потеряла ее — до того момента, как разглядела в дверном проеме в школе. А может, я не была единственным человеком, знавшим, что нечто забирало этих девушек к себе и что Эбби, единственную из них, можно вернуть сюда и ей не придется остаться в плену навсегда.

Но нет. Лицо Касс потемнело по двум причинам: бариста добавил в кофе обычное молоко вместо соевого, как она просила. И, кроме того, из-за Эбби она представала в неприглядном свете: ни у какой другой наставницы за всю историю лагеря «Леди-оф-Пайнз» подопечные не сбегали в ночи непонятно куда. И Касс была в курсе этого, поскольку три поколения Делрио приезжали туда и гребли на каноэ. Не говоря уж о том, что она сама ездила в «Леди-оф-Пайнз» с девяти лет. И ее ни за что не возьмут туда вожатой на следующий год из-за того, что выкинула Эбби.

— Послушай, — сказала Касс, — в действительности случай Эбби очень простой. — Она наклонилась ко мне, и у меня перехватило дыхание. Я заметила, какими идеально прямыми и гладкими были ее волосы и какими пустыми — глаза, и задалась вопросом, что она скрывала все эти месяцы. — Эбби хотела поехать домой, вот и поехала. Она ненавидела лагерь и потому покинула его.

И стала ждать, что я на это скажу.

— Ты так думаешь? — спросила я. (Хотя считала, что она была права лишь в одном: Эбби действительно презирала это место — оно буквально доводило ее до чесотки, неважно, на чем она сидела; оно отвратительно пахло — сыростью, словно его только что омыл водный поток; и от него было очень далеко до чего-либо интересного. Так обстояло дело до тех пор, пока она не встретила Люка.)

— А что, черт побери, я должна была сделать? — сказала Касс. — Бежать за ней и умолять остаться? Много раз повторить «пожалуйста»?

— Но ты же знаешь, что она поехала не домой… — возразила я. — Разве не так?

— Ну да, я знаю это теперь. Но тогда я этого не знала.

Она сидела и пила свой кофе, пусть даже и с коровьим молоком; а я смотрела, как в уголках ее накрашенных губ собирается коричневатая пена, и еле удерживалась от того, чтобы не попросить ее вытереть эту пену салфеткой. Я пила обычный кофе с обычным сахаром, обычным молоком и была довольна этим.

— Я не права? — спросила она.

— Я не думаю, что она сбежала, — ответила я. — Потому и приехала сюда.

— Значит, она не звонила тебе, не присылала электронного письма или сообщения? И никто из ее друзей не сделал этого?

Я помотала головой — я числила себя среди подруг Эбби, а Касс пока даже не спросила, в каких отношениях мы с ней находились.

— Странно это, — признала она. — Эбби постоянно общалась с подругами.

Я хотела спросить их имена — чтобы поговорить и с ними, — но тут она начала качать головой, и я почувствовала, что ей хочется сказать что-то важное. Почувствовала еще до того, как она сама осознала это.

— Но? — произнесла я, подстрекая ее.

— Но дело в том, — ответила Касс, — что она не взяла с собой вещи.

— Вот видишь. Она оставила их в лагере, верно? А если бы собралась домой, то вряд ли бы так поступила.

Касс кивнула, потом пожала плечами:

— Если шанс смыться появился у нее совершенно внезапно, как гром среди ясного неба, то могла бы и поступить. Она поехала на велосипеде. Так мы себе это представляем. То есть у нее вполне могло быть что-то при себе. У нее наверняка был кошелек — такая большая штуковина из пурпурного пластика, которую она набивала картинками и всяческой ерундой. Он был просто огромным, и для того, чтобы таскать его с собой, нужна была сумочка. Значит, если при ней был кошелек, то должна была быть и сумочка. И не было особой нужды возвращаться за всем остальным своим мусором.

— Не знаю… — протянула я.

Я заметила, что в ее глазах просыпается тошнотворный ужас. До того она подавляла его, а теперь мои вопросы об Эбби заставили ее раскрыться и сказать то, что прежде она была не способна выразить словами.

— Ты думаешь, он убил ее? — неожиданно спросила она, и это прозвучало куда страшнее, чем я могла представить.

Ей было девятнадцать, может, двадцать; она уже не пропадет. И я возненавидела Касс за это и еще больше — за ее слова. За безразличие. За то, что она ничего не замечала. За то, что ничего не сделала.

— Кто «он»? — проговорила я сквозь стиснутые зубы.

— Ну кто-нибудь. Какой-нибудь долбанутый фрик увидел ее в лесу и убил.

— Подожди, что ты хочешь сказать? Ты заметила кого-то в лесу?

— Нет. Конечно, нет. Я просто предполагаю.

Что касается меня, то мне бы хотелось предположить нечто совершенно иное. Некоторые девушки, которых я видела в последнее время в доме, встретили свою ужасную судьбу еще до того, как подошли к входной двери, — это было видно по их глазам и по тому, что иногда части их тел будто застывали, словно они отвыкли от того, что у них есть ноги. Или по тому, как сквозь их внутренности струился дым, словно в каком-то ужасном цирковом фокусе.

Девушки многое пропускали, замалчивали. Айзабет. Иден. Может быть, даже Шьянн. У меня болела за них душа.

Но разве я не узнала бы, если что-то вроде этого случилось и с Эбби?

— Как называется тот фильм, в котором они положили голову девушки в ящик? — говорила тем временем Касс. — Ты ведь знаешь, о чем я? Знаешь этот фильм? Там был ящик, полицейские заглянули в него и увидели голову.

Я не знала такого фильма и знать не хотела. Я оставила Касс быстрее, чем намеревалась, хотя поездка к ней была долгой.

Разговор с наставницей Эбби не дал мне ничего. И даже хуже: она обрисовала достаточно детальный образ случившегося, казавшийся более реальным, чем сама реальность. Я не хотела думать о том, что она сказала, не хотела все это представлять.

Посиделки в кофейне заставили меня снова обратить свой взор на Нью-Джерси. Было еще одно место в другой части штата, куда я могла поехать. У меня был адрес. И у меня по-прежнему были вопросы. И хотя я не знала почему, но не позволяла себе верить, что Эбби мертва.

— Она сбежала, — такой ответ на мой вопрос дала бабушка Эбби. — Так-то вот. Конец истории. Вы проделали долгий путь сюда, чтобы услышать именно это.

На ее лице не было следов боли, когда она произносила эти слова, хотя я ожидала обратного. Я поймала себя на том, что рассматриваю ее верхнюю губу, темные волоски на ней, то, как они двигались, словно крошечные усики насекомого, когда она говорила. Эта женщина вырастила Эбби, была ее официальной опекуншей. После нескольких минут общения с ней я поняла, что она не из тех бабушек, которые открывают тебе свои объятия, вынимают сигарету изо рта, чтобы наговорить множество приятных слов и угостить печеньем. Хотя она и пригласила меня в дом. На это ее хватило.

— И вы с ней были в летнем лагере вместе? — спросила она в третий раз.

— Да, — ответила я. — Я была там. Она и словом не обмолвилась о том, что собирается сбежать. Я знаю, у нее был с собой кошелек и, похоже, сумочка, но все остальные вещи, сами знаете, она оставила там.

— Мы знаем, — подтвердила она. — Нам их вернули. Конечно, знаем.

Губы бабушки Эбби сделали последнюю затяжку и втянули дым от бычка сигареты в дряхлые старческие легкие. Она курила в помещении, окна были закрыты, и она медленно убивала всех, кто находился рядом с ней, а когда она стряхнула пепел, я уловила сходство между этой набитой пластиком комнатой и комнатами в снившемся мне доме. Дело было в воздухе. В дыме. Перистом, едком тумане цвета лаванды.

— Эта девчонка сбегала и раньше, — сказала бабушка. — Она воровала деньги из бумажника собственного дедули, когда он после обеда дремал вот в этом самом кресле. — Она показала на продавленное кресло, в котором в данный момент сидела я. Наверное, мягком на ощупь, но я не могла утверждать наверняка, потому что оно было обтянуто пластиковой пленкой.

— Нет, — возразила я. — Это не похоже на ту Эбби, которую я знала.

— Дорогуша, — ответила она, — девочка, с которой ты познакомилась в летнем лагере, дома, с нами, была совсем другой. Уверяю тебя.

Я начала осознавать, что Эбби много о чем не рассказала мне. Она совершенно упустила очень важную, мучительную часть своей истории. Когда она убегала прежде? Почему не упомянула об этом? Чего еще я не знаю?

Взгляд бабушки Эбби переметнулся к столику у дивана, и я тоже посмотрела туда. На столике стояла складная рамка с двумя фотографиями. Они состыковывались в центре, что символически объединяло оба изображения.

И, словно ее взгляд, обращенный на рамку, дал мне на то разрешение, я потянулась к ней и взяла в руки.

Слева была Эбби; я немедленно узнала ее. Это была школьная фотография, та самая, которую поместили на объявлении о ее пропаже, но я впервые видела ее в цвете. Кожа Эбби была розовой и светящейся, а зубы белоснежными. Должно быть, кто-то сказал ей «улыбочку», прежде чем сфотографировать, потому что, поднеся фотографию поближе, я увидела, как раздвинуты ее губы, как бросаются в глаза и выступают вперед зубы, словно невидимая рука приставила тяжелый, холодный предмет к ее шее, и она понимала, что нужно улыбаться как можно шире, а не то будет хуже.

Справа же была фотография женщины с маленькой девочкой на руках. Волосы девочки стянуты в хвостики. Мама Эбби и Эбби.

Эбби не рассказывала мне о том, что случилось с матерью, а теперь это было важно для меня. Потому что в этом доме ее не было. Ее не было в жизни Эбби. Ее не было здесь.

Бабушка угадала, какой вопрос вертится у меня на языке:

— Не сомневаюсь, что Эбигейл поведала вам о Колин.

— Не так уж много, — ответила я.

— Эбигейл точная ее копия, так я считаю. Колин сбежала, и девочка вбила себе в голову, что сделает то же самое.

— А сколько лет было Колин, ее маме, когда она… убежала?

— Двадцать три. Она была достаточно взрослой, чтобы понимать, что к чему.

Тогда она не была одной из них.

— Это ужасно. То есть это должно было быть ужасно для Эбби.

— Наркотики, — сказала старушка и захлопнула рамку. — Мисс Вудмен, можно мне называть вас Лорен? У вас есть мать?

Чуть помедлив, я кивнула. Конечно же, мать у меня есть.

— И она до сих пор с вами?

Я снова кивнула.

И ожидала, что она ответит: Тем лучше для вас, и тогда я смогу сказать, если осмелюсь, что это не имеет большого значения: присутствие матери не может ничего изменить, и отсутствие матери не может привести к тому, что девушка исчезнет. Будь у нее каштановые волосы, или черные, или светлые, или зеленые, или обритая наголо голова — ничто не удержит девушку здесь, в этом мире, если ей суждено иное. Неважно и то, будет она торчать целыми днями дома или каждый вечер уходить куда-то. Неважно, принимает она наркотики или не принимает. Неважно, как одевается. Разговаривает с незнакомцами или вообще ни с кем не разговаривает. Гуляет с мальчиками или с девушками или же бережет себя для «единственного». Никто не может ничего сказать заранее. Если девушке суждено исчезнуть, она исчезнет. Я была глубоко убеждена в этом.

Бабушка Эбби вынула сигарету изо рта.

— Внучка всегда стремилась быть похожей на Колин. Будем надеяться, что ей живется весело, — выдохнула она, и дым от ее последней затяжки угодил мне в лицо. Я закашлялась. И поняла, что она уже давно не сомневается в том, что именно произошло с Эбби, и потому больше месяца не сообщала о ее исчезновении.

Но я была здесь. У меня имелась на то причина. Возможно, мне лишь требовалось сообщить ей:

— Миссис Синклер. Вот что я должна вам сказать. Эбби никуда не убегала. Ее мама сделала это, но не она. С ней что-то случилось. Она пропала. Вы должны считаться с этим. Пожалуйста, поверьте мне. Пожалуйста.

Когда я произносила эти слова, мое лицо горело. Дыхание стало тяжелым и прерывистым, но она в ответ лишь отрицательно покачала головой. Затем вытянула руки, и я не сразу поняла, что она хочет забрать у меня фотографии.

— Отдайте их мне, — попросила она.

И, прежде чем сделать это, я в последний раз взглянула не на маленькую Эбби и на ее исчезнувшую мать, но на Эбби нынешнюю. На фото ей было шестнадцать, а может, только что исполнилось семнадцать. Эбби, выдавливающую из себя улыбку и демонстрирующую все свои зубы. На шее у нее что-то было, но я толком не успела разглядеть, что именно мелькает в вырезе рубашки, потому что бабушка встала и выхватила у меня из рук рамку, а затем прижала к себе.

Я не была до конца уверена, но мне показалась, что подвеска на ее шее была тем самым сгустком дыма в камне. Круглая и серая.

— Если она прислала вас сюда забрать какие-то из вещей, то забудьте об этом, — сказала бабушка. — Я не пущу вас в ее комнату.

— Она… — Я начала было отрицать это. Но мне хотелось подняться наверх; я хотела увидеть ее комнату.

— Нет, — припечатала бабушка. — Это исключено. Знаю, вы явились за теми сережками. Она считает, что вы сможете заполучить их и продать? Нет. Лорен, вам пора уходить.

Бабушка Эбби проводила меня до двери, и, выйдя из нее, я услышала:

— Если вы увидите ее, скажите, мы думаем, что она не вернется. Скажите, мы не будем ждать столько, сколько ждали ее мать.

— А как долго вы ждали ее мать? Она вернулась или нет?

— Она вернулась. Вернулась в ящике.

На улице дедушка Эбби расчищал снег на подъездной дорожке. Он работал спиной ко мне, его плечи были сгорблены, и я не знала, видит он, что я иду к нему, или нет, слышал ли он наш разговор и то, как перед моим носом захлопнули дверь.

Он вонзал лопату в снег все ближе и ближе ко мне вдоль воображаемой линии, идущей по белоснежной поверхности. Если он продолжит в том же духе, то скоро мы с ним пересечемся.

И когда это произошло, лопата застыла у моих ног, и он спросил:

— Как она? — Он хотел, чтобы это слышала я, но не его жена.

Он держался спиной к дому, голова была опущена, хотя глаза больше не смотрели на снег под ногами. Он поднял их вверх, на меня.

— Вы видели ее. — Он не спрашивал, а утверждал. — Как ее дела? У нее все хорошо?

На это трудно было ответить. Она пребывала в целости и сохранности. Руки, ноги, волосы на голове — все было при ней. И никаких видимых ран.

Но как обстояли ее дела?

Когда я видела Эбби, выражение ее лица было не таким, как на школьной фотографии в рамке, размещенной позже на объявлении о пропаже. Она не улыбалась. Не пыталась притвориться, что улыбается. Не показывала зубы. Выражение ее лица было неясным, его будто требовалось заполнить, как детскую книжку-раскраску.

Я улавливала только эхо ее чувств. Эхо печали. Эхо стремления очутиться дома. Страстного желания съесть бутерброд с арахисовой пастой.

Иногда она открывалась мне, так почему бы ей не сделать это сейчас, здесь, ради дедушки, который, несомненно, любит ее и знает гораздо дольше, чем я. Она могла бы шепнуть что-то так, чтобы ее слова донес до него ветер. Могла просто помахать рукой из окна фургона, если она снова там. Но она не сделала ничего такого. Она вообще не стала приближаться к дому.

Дедушка спросил, как у нее дела, все ли в порядке. Мне не хотелось быть жестокой, но в то же время было необходимо, чтобы он встревожился. Ее бабушка не стала меня слушать; может, это сделает он. Я встретилась с ним взглядом и как можно убедительнее сказала:

— Нет, я так не думаю.

Я ожидала, что он станет задавать вопросы, но ошиблась. Он просто опустил лопату и продолжил расчищать снег, удаляясь от меня. Я внезапно представила, что я ребенок и бросаюсь в похожий сугроб. Каково это — взметнуть вверх пригоршни яркого белого снега, чтобы он осыпал меня, и лежать неподвижно до тех пор, пока снежное покрывало не укроет все мое тело, а затем подняться, стряхнуть его с себя и освободиться? Чьим воспоминанием это было — моим или Эбби? Тут был возможен любой вариант.

Я знала, что его жена наблюдает за нами в окно, но все же обратилась к нему:

— Это вы повесили объявления на телефонные столбы?

— К северу отсюда, — ответил он. — Много объявлений.

— Я видела одно, — сказала я. — В Пайнклиффе.

Он кивнул.

— Никто не пожелал ударить пальцем о палец. Я уговорил жену подать заявление, но в полиции сказали, что у них нет времени на то, чтобы искать всех беглецов, и потому…

Я должна была снова сделать это, хотя первая попытка оказалась неудачной. Я подошла к нему по дорожке, которую он прокладывал в снегу.

— Она никуда не сбегала. Вы зря так думаете.

Он посмотрел на меня мутными от старости глазами.

— Это она вам сказала? — спросил он.

— Не совсем так, — призналась я. — Но вам надо позвонить в полицию. Пожалуйста. Позвоните в полицию. Попросите их продолжить поиски. Выяснить, что с ней произошло.

Он немного помолчал, а потом сказал напоследок, так что я не поняла, слышал он меня или нет:

— Нужно дать знать, что вы скучаете по ним. Вот почему я развесил объявления. Даже если они и не думают возвращаться. Нужно быть уверенными: они знают, что могут сделать это. Они — пропавшие.

Когда в тот вечер я вернулась из Нью-Джерси, мама поджидала меня в гараже. Распахнув в него дверь, я увидела: она нашла то, что я спрятала за газонокосилкой. Я залатала шину в городской мастерской по ремонту велосипедов, и она выкатила его из тайника и трезвонила в звонок на руле. Въехав в гараж и выключив мотор, я первым делом услышала этот негромкий трезвон.

— А вот и ты, — спокойно сказала мама, хотя под этими «легкими» словами подразумевались куда более «тяжелые». Ей хотелось выговорить мне за то, что я не рассказала ей о своих планах на вечер и о том, как его провела, а мне нужно было придумать какое-нибудь объяснение, ни словом не обмолвившись о том, что я выезжала за пределы штата, чтобы порасспрашивать о мнимой беглянке, с которой ни разу не встречалась в реальной жизни.

Но мама сказала лишь:

— У меня такое чувство, будто я вообще тебя больше не вижу.

Привыкай к этому.

Это были мои слова, а может, знакомый голос стремился заглушить все мысли у меня голове. Фиона Берк тоже услышала, как подъехал фургон, и вышла поговорить со мной. Она хотела, чтобы моя мама покинула гараж, но та и не подумала сделать это.

Возможно, нам следовало предупредить маму, чего можно ждать от жизни теперь, когда мне было семнадцать, как и остальным. Пусть начинает потихоньку обдумывать дизайн объявления о моем исчезновении. Надеюсь, ей придет в голову нечто привлекающее внимание, и объявление будет достойно того, чтобы поместить его в рамку и гордиться им еще долгое время после того, как я пропаду без вести.

Фиона Берк хотела от меня, чтобы я поставила в известность об этом мать.

— Где ты откопала эту развалюху? — спросила мама о взятом напрокат велосипеде Эбби. — Настоящее ретро. Он очарователен. — Она поставила его на оба колеса и стала проверять их.

— Не трогай его. Он не мой, а подруги.

Она отпустила велосипед, и я успела ухватить его за руль, иначе он врезался бы в стену.

— Какой подруги? Дины?

Я помотала головой.

— Что происходит, Лорен? Какие у тебя могут быть дела важнее школы? — Увидев удивление на моем лице, она подняла бровь. — Учителя звонили. Я сказала, что ты поехала к зубному.

— Спасибо, что прикрыла.

— А как иначе? А теперь скажи мне, где ты была.

— В Нью-Джерси, — ответила я, не успев остановиться. И никто другой тоже не остановил меня.

— Прошу прощения?

— Я ездила в Нью-Джерси и вот вернулась.

— В Нью-Джерси? — спросила она скорее себя, чем меня. — Разве у нас есть там знакомые?

Я могла ответить, что знакомых там нет, или же что есть, но мой рот не желал произносить ни слова, а тело хотело двигаться. И, не успев ничего осознать, я ухватилась за руль и выкатила велосипед в центр гаража.

— Ты только что приехала и опять куда-то направляешься?

Она не сказала, что я не должна никуда ехать. Она никогда не говорила мне, что я не должна чего-то делать. Не ругала и не устанавливала комендантского часа. Она отмазывала меня, когда звонили из школы и сообщали, что я прогуливаю. Она доверяла мне — или же хотела, чтобы я так думала.

Если бы на свете существовала мать, которой я могла рассказать обо всем, то я выбрала бы эту женщину.

— Я хочу испытать велосипед, — сказала я. — Просто доеду вдоль железной дороги до моста и вернусь.

— Слишком холодно.

Я пожала плечами и натянула на голову шерстяную шапку, чтобы закрыть уши.

— Кроме того, когда ты в последний раз каталась на велосипеде? Тебе было лет десять, ты скатилась по насыпи и ободрала коленки.

— Кажется, разучиться ездить на велосипеде невозможно. Так говорят.

— Да, говорят. — Она попала в затруднительное положение. И не знала, как призвать меня к порядку, потому что прежде ей не приходилось делать этого.

Я села на велосипед, проверила тормоза и покрышки. И те и другие оказались в порядке, будто новые. Дорогу недавно расчистили от снега, и можно было ехать, не боясь поскользнуться. Меньше чем в двух милях отсюда, вниз по холму, рельсы вслед за рекой расходились на север и на юг. Я могу ехать вдоль них много дней. И добраться до Монреаля.

Что сделает мама, если я скажу ей правду? Станет каждый вечер привязывать мои кисти к стойкам кровати, запрет в подвале и будет спускать туда еду через вентиляционное отверстие, дабы я не померла с голоду? Может она спасти меня и Эбби? Спасти Фиону Берк спустя столько лет после случившегося с ней?

Раз ты приговорена к тому, чтобы исчезнуть и присоединиться к остальным, то думаю, спасение не для тебя.

Мама назвала меня по имени, очень тихо. Она потянулась вперед, будто хотела коснуться моих волос, я вздрогнула, и она опустила руку.

— Мы поговорим, когда ты вернешься, — сказала она, словно предугадывая наше будущее. — Расскажешь мне, что происходит и зачем ты ездила в Нью-Джерси.

И почти неслышно, не желая, чтобы меня услышала Фиона Берк, я ответила:

— О'кей.

— Я просто хочу, чтобы ты знала, что всегда можешь поговорить со мной, если хочешь этого, — продолжила она, рискуя все разрушить. — Я всегда рядом с тобой, если тебе нужно поговорить. Лорен, я же вижу: что-то неладно. Только пока не знаю, что именно.

Какое-то мгновение я гадала, способны ли матери видеть. Может, если ты произвела на свет ребенка, то способна распознать сквозь его кожу, что его мучает, без того, чтобы кто-то подсказал тебе: Взгляни сюда.

Я стояла, держа за руль велосипед. Стояла прямо перед матерью. Вот она я: девушка семнадцати лет. Девушка, волосы уже не такие длинные, зато длинные ноги, длинный, как у мамы, нос. Девушка в черных ботинках и черных джинсах. На шее подвеска, найденная на обочине, похожая на ту, что я углядела на фотографии Эбби, и на ту, что была на Фионе Берк в тот вечер, когда она убежала из дома. Я никогда не снимала ее.

А над головой висит мигающий дорожный знак, возвещающий, что я в беде. Висит высоко, и его видно издалека. Он сверкает огнями и гудит сиреной. Кричит о том, что я очень надеюсь на то, что найдется кто-то, кто знает, как это все прекратить.

Еще не исчезнувшая девушка.

Девушка, являющаяся легкой добычей, беззащитно стоящая на самом виду.

Но мама сказала только:

— Когда ты вернешься? Надо поговорить. — Занятия по психологии не научили ее тому, когда следует поднажать, а когда отпустить. Она подошла слишком близко и слишком быстро отпустила.

— У тебя нет домашнего задания? — спросила я. — Мы можем поговорить и завтра, к чему такая спешка?

Врунья, сказала Фиона Берк.

Мама, несомненно, почувствовала облегчение:

— Да, мне нужно позаниматься, но, Лорен? Завтра мы обязательно обсудим все это.

Я немного разбежалась и села на велосипед. Он совершенно не утратил равновесия. Я не забыла ничего из прошлого. Не забыла даже, как ездить.

Я жала на педали до тех пор, пока не потеряла из виду свой дом и дом Берков. Велосипед словно сам вез меня, и мне практически не приходилось управлять им. Я подумала о том, как на этом велосипеде Эбби ехала на встречу с Люком. А потом она теплым летним вечером вышла из его дома без велосипеда. Была дорога, были сосны, и, кроме того, как я понимала, было еще нечто, о чем я не узнаю. Было темное небо, испещренное вопросами, как звездами, и одним из них была она. Я по-прежнему считала, что если бы я думала и искала усерднее, то смогла бы определить ее место в созвездии.

Или, что более вероятно, у меня в голове по-прежнему будет господствовать путаница, и я никогда не смогу отыскать на небе Большую Медведицу, даже если она начнет вопить о своем существовании прямо над моей головой.

Затем я стала думать о другом. Я представила, как Эбби тем вечером спешит к Люку, но при этом не останавливается, не беспокоится, доедет до него или нет, а просто делает большой круг и в целости и сохранности добирается обратно до лагеря.

Я представила ее все еще живой.

Я продолжала работать педалями, на полной скорости минуя повороты. Оставляла позади почтовые ящики. Взлетала над буграми на дороге. Иногда мне удавалось обогнуть ледяные вкрапления. Я ехала так быстро, что понятия не имела, как заставлю велосипед остановиться.

Когда я доехала до железной дороги, то увидела впереди свет и услышала грохот: это был поезд. Он приближался ко мне, сотрясая воздух. Товарный состав, похоже, не собирался останавливаться в Пайнклиффе. Я поработала педалями и вывела велосипед на узкую дорожку, идущую вдоль железнодорожного полотна. Я ехала впереди поезда, но чувствовала, что он нагоняет меня — громадный монстр, а я по сравнению с ним слишком мала и незначительна, чтобы задуматься о том, что его можно победить.

Состав был уже прямо за мной, а затем оказался сбоку. И в какое-то изумительное мгновение мы сравнялись с ним — его нос оказался на одной линии с велосипедным колесом.

Затем, очень быстро, он обогнал меня и прогромыхал мимо. А я осталась позади.

Она ждала меня в спальне и молча смотрела, как я разминаю ноги. Мускулы горели после того, как я так долго и так стремительно мчалась на ее велосипеде.

Ее глаза не отпускали меня, и этот тяжелый взгляд я ощущала на себе так, будто она обрушилась всем своим телом на мое — облепленное грязью, колючками и сучками, местами ободранное до крови и тяжелое, как мешок с кирпичами.

— Я попыталась, — сказала я.

Она не отрывала от меня взгляда.

Я села на край кровати и взглянула на нее в небольшое зеркало. Так было проще, чем смотреть ей в глаза. Разговаривать с ее отражением тоже было проще.

— Я сказала им, — продолжила я. — Сказала, что ты никуда не убегала. Ведь ты этого хотела от меня, правда? Но, Эбби, не знаю, поверили они мне или нет. А та девушка из лагеря по имени Кассиди? Даже не спрашивай, как она отреагировала на мои слова. Я поехала туда и сказала им… Я не знаю, что еще я могу сделать.

Я старалась говорить тихо, чтобы мама ничего не услышала. Но почему Эбби молчит? Почему не произносит ни слова? Почему бы ей не моргнуть, не кивнуть, не подать какой-нибудь знак?

Если она подскажет, что делать дальше — куда поехать, что искать, — все это может кончиться к утру. Любая из девушек была бы способна как-то подтолкнуть меня, если бы хотела. Они стали общаться со мной именно поэтому, но почему-то не могли сделать самой простой вещи. И мне приходилось терзаться сомнениями и догадками и все такое прочее. Приходилось гадать о снах и о доме, в котором они пребывали. Либо я должна была остаться вовне и помогать им, либо мне было суждено присоединиться к ним и никогда не выбираться из дома. Страшная перспектива ходить по канату, натянутому между этими двумя вариантами, не способствует тому, что я буду долго оставаться в форме.

Но Эбби. Эбби другая. Ей следовало бы открыть мне свою тайну и позволить найти ответ. А иначе зачем она так смотрит на меня?

Я хорошо видела в зеркало брызги грязи на ее одежде и приставшие к коже камешки и иголки. Ее горло слегка светилось, словно она забрала у меня подвеску и проглотила ее. Губы казались тонкой, угрюмой линией, и она не могла дышать и говорить.

— Ты очень поможешь, если все расскажешь, — настаивала я. — Что случилось, когда ты возвращалась от Люка в лагерь?

Она начала медленно двигаться, делая маленькие, дерганые шажки — до тех пор, пока не отвернулась от меня и в зеркале не отразилась ее спина.

Я не сделала того, что она хотела. Я съездила к ее бабушке и дедушке — это так — но, может, я должна была сказать им больше? Может, я оказалась трусихой? Может, я знала, как бабушка отреагирует на мои заверения о том, что отделившийся от тела дух ее пропавшей внучки общается с ней посредством меня, совершенной незнакомки, через некую калитку между этим и иным мирами. И не знала, как выяснить, где она сейчас и где ее искать. Я сама с трудом могла это объяснить.

Да, такой разговор прошел бы на ура.

Я собиралась сказать это, когда Эбби вдруг предложила написать письмо. Она отвернулась от меня намеренно, и я видела теперь, на что она смотрит: на открытый блокнот на моем столе, на ручку, лежащую на нем. Я села за стол, и она подошла ближе, а когда я взяла ручку, то встала совсем рядом, так что ее дымно-серое дыхание опалило мою кожу.

Я не могла подделать ее почерк, и это не было сеансом спиритического письма, во время которого я закрыла глаза, освободила разум и позволила легким прикосновениям ее призрачной руки направлять мою руку. Я просто написала за нее то, что она хотела рассказать, потому что она не могла держать ручку и писать самостоятельно.

В качестве обратного адреса я указала Дорсетт-роуд. Потом спустилась на кухню и позаимствовала из маминого стола конверт и марку, а затем отнесла письмо в свою комнату — утром я опущу его в почтовый ящик.

Но когда я натянула на себя одеяло и свернулась калачиком, готовясь заснуть, то по-прежнему чувствовала ее присутствие в комнате, словно могла сделать для нее еще больше. Словно я должна разъезжать по проселочным дорогам в своем фургоне, выкрикивать ее имя, клеить объявления о ее пропаже на каждом телефонном столбе, всякий день являться в полицейский участок до тех пор, пока они не пересмотрят дело и не сочтут, что, возможно, в отношении нее были совершены преступные действия. Я подумала о Фионе Берк, которая, как я это понимала, находясь среди теней, наблюдала за нами откуда-то сверху, о том, что я никогда не вспоминала о случившемся с ней вплоть до этой зимы. А должна была бы вспоминать. До чего же бессердечно — забыть о девушке и похоронить ее, хотя ее тело так и не обнаружено.

Я не допущу, чтобы такое произошло и с Эбби Синклер.

В пятницу в доме бойфренда Дины состоялась вечеринка по случаю ее восемнадцатилетия. В этот вечер я потеряла контроль над реальностью. Если вообще когда-либо имела его.

Во-первых, шум. На этот раз не только у меня в голове, но и вокруг. Вечеринка была бурной, как и хотела того Дина. Суета не заглушила постоянный шепот, звучащий в моих мозгах, но словно вытащила его наружу, сделала неистовым. Происходило столько всего, и, сидя на продавленном клетчатом диване с кружкой клюквенного сока, я была частью происходящего, подобно предмету обстановки.

Я совсем забыла, что кто-то мог видеть меня, и вздрогнула, когда две девушки из школы подошли и спросили, по-прежнему я с Джеми или уже нет.

— Подождите, а что, Джеми здесь? — удивилась я. — Вы его видели?

Они ответили, что он где-то поблизости, или же я решила, что они сказали это, но не успела я ни о чем спросить, как они отошли от меня, умудрившись непонятным образом забрать кружку, которую я держала между коленями и то и дело подносила ко рту.

И в этот момент вечеринка словно отдалилась от меня. Я оказалась совершенно непричастной к ней, как если бы ножницы отрезали страницу и удалили меня со сцены.

Я поняла две вещи: во-первых, в клюквенный сок, который дала мне Дина, вне всякого сомнения, было добавлено немало водки. И, во-вторых, никто из этих людей не заметит, если меня здесь не окажется.

Вспышка. Я исчезну, а они будут продолжать праздновать.

Это могло случиться со мной прямо здесь, на этой вечеринке, в этот самый момент: только что на диване сидела я, а затем никакой девушки на клетчатом диване не будет. Ее место окажется пустым. И через минуту-другую его займет кто-то еще. А я исчезну.

Я проверила, какая одежда будет перечислена на объявлении о том, что я пропала: черные ботинки; штаны карго; уродливая фланелевая рубашка, о которой я забыла, что она на мне; под ней серая футболка с треугольным вырезом и прорехой на плече; черная майка подо всем этим. Кто-нибудь вспомнит подобные детали, когда его спросят?

И вдруг я заметила ее, подвеску. Она не была запрятана под все слои одежды, как обычно. А красовалась снаружи, о чем я понятия не имела. Она висела у меня на груди. Поблескивающая молочным, словно пенящимся, цветом.

Я встала. Взяла куртку. Разумеется, меня никто не остановил. Сделала шаг по направлению к двери, и тут стало происходить неизбежное.

Это началось, когда я протискивалась сквозь толпу, чтобы добраться до двери, затем до крыльца, а затем до того места, где оставила фургон. Тени. Я обнаружила их в разных концах комнаты, у пола, рядом с вентиляционными отверстиями и под потолком, где штукатурка смыкалась с белыми стенами. Тени собирались в тонкие щупальца, подобные пальцам. Пальцы увеличивались у меня на глазах, скручиваясь в длинные, змееподобные руки. Тянущиеся ко мне. Я знала, что если окажусь ближе к ним, они схватят меня.

Может, такое видела каждая из девушек, когда приходило ее время. Одна из теней была теперь прямо над моей головой. Она могла наброситься на меня в любой момент. Могла упасть и забрать с собой.

Никто больше не видел их. Всем гостям было наплевать. Они осушали бочонки с пивом. Курили по углам. Танцевали под плохую музыку на вытертом ковре. Целовались, прислонившись к стенам. Лезли в драку у окон. Все как обычно на самой обычной вечеринке — с днем рождения, Дина, ты сделала это, — а тем временем на меня наступало нечто ужасное, готовое проглотить и заставить исчезнуть.

Не может быть, что мне пришел конец. Или может? Ведь есть люди, нуждающиеся в помощи, девушки, которых надо вызволить непонятно откуда, а потом присматривать за ними, девушки, которым я нужна здесь, живая. Разве не так? Мне необходимо покинуть этот дом. Я знала, какие горячие руки у теней, словно прямо из огня, как их хватка опалит меня через фланелевую рубашку и хлопковую футболку, и даже через майку под ними, и доберется до кожи.

Если этим рукам удается коснуться твоей кожи, значит, они добились своего — ты принадлежишь им.

Я лежала лицом в снег, перед моими глазами стоял ботинок. Во рту у меня было что-то влажное, но не язык. А насквозь промокший палец моей перчатки. Я, должно быть, обслюнявила его.

Вытащив перчатку изо рта, я выплюнула ворсинки и подняла глаза. На подошве ботинка была красная полоса, между шнурками застряли лед и снег. Рядом с ним стоял точно такой же ботинок, а где-то далеко вверху маячили плечи и голова на них. Голова тряслась от смеха.

Затем он протянул мне руку, и я ухватилась за нее.

— Давай я тебе помогу.

Это был не Джеми, но я знала смеющегося парня. Я разговаривала с ним совсем недавно и не имела бы понятия о его существовании, если бы не девушки.

— Ты набухалась, — сказал Люк Кастро — Люк — бойфренд Эбби Синклер. Он улыбался, говоря это, а мне не было видно его лица, и я не могла понять, шутит он или ему действительно есть до меня дело.

— Нет, — пробормотала я, — ты все не так понял. — Потому что это было правдой. Вовсе не кружка с клюквенным соком заставила меня выбежать из дома Карла, ну если только отчасти. Я помнила тени, нацелившиеся на меня и быстро опускающиеся вниз.

— Ну конечно, — съехидничал он. — Ты абсолютно трезва. В этом не может быть никаких сомнений.

— Все в порядке, — сказала я, отпихнула его руку и встала самостоятельно. При этом я шаталась и старалась скрыть это. — Ты друг Карла или как?

— Ты уже спрашивала об этом, — ответил он.

Подождите-ка. Неужели?

— Скажи еще раз, — попросила я. — Скажи еще раз, что ты ничего с ней не сделал. — Я вернулась к нашему первому разговору и спрашивала об Эбби Синклер, и ему потребовалось несколько мгновений на то, чтобы понять это, хотя пила я, а не он.

— Я. Ничего. С ней. Не делал, — отчеканил он.

В стене дома, рядом с которой мы пристроились, не имелось окон, словно мы нарочно пришли сюда, чтобы поговорить. Это я? Это я отыскала Люка и привела сюда? Сделала я что-то неприличное? Сказала что-то на редкость тупое? Он обидел Эбби, а я об этом не знаю? Кто-нибудь видел, как мы идем в эту сторону? Я произнесла это вслух или нет?

Вместо выключателя здесь был датчик движения. Я не догадывалась об этом, пока свет не выключился и мы не остались в темноте. Я не могла видеть, как изо рта Люка идет пар, но чувствовала это, поскольку его лицо было совсем рядом с моим. От него пахло так, как, насколько я помнила, это помнила Эбби; а когда я несколько недель тому назад приезжала к нему домой, от него пахло точно так же. Ее воспоминания, взявшись непонятно откуда, врезались в мои, и это смущало меня.

Она считала, что я игнорирую ее. И, может, была права. Просто их оказалось слишком уж много, и моя голова была переполнена, словно накуренная полутемная комната, в которой проходит вечеринка, только вот переполняют ее не полупьяные гости, а исчезнувшие девушки. Это касалось и меня. Я тоже была девушкой. Мне было семнадцать, и, может, я находилась в опасности, как и они. Какое-то подобие колыхающейся тени заставило меня взглянуть на лес. Там была она, по крайней мере, я видела ее темные очертания, она качала головой, будто говорила «нет».

— Нет? — громко спросила я.

Люк что-то сказал, но я не уловила смысла его слов, и голос у меня в голове произнес: Это был не он.

— Ты уверена? — спросила я у деревьев.

Да, печально отозвалась она. Не он. Не он.

Она имела в виду, что он не причинял ей вреда, хотя я, в общем-то, и не подозревала его — вот только ее сердце было разбито. Я слышала ее, и это означало, что они выбрались из дома и теперь находятся снаружи, со мной. Все они.

Я увидела девушку. Затем еще двух. Еще одну. Еще. Некоторых я узнала, других нет. Со многими из них мне еще предстояло познакомиться.

Глаза девушек блестели. Как далеко мы находились от того места, где пропала Эбби? Близко, понимала я. Очень близко.

Если бы Люк мог видеть их, он бы испугался, как должна была бы испугаться я. Я покосилась на него и попыталась посмотреть на девушек его взглядом: лицо одной из них было покрыто поблескивающими осколками разбитого ветрового стекла, они врезались ей в щеки; девушка с синими, как от мороза, губами; промокшая до нитки от несуществующего дождя девушка. Две девушки слились воедино, подобно сиамским близнецам: плечи переходят во внутренние органы, бедра срослись.

Девушки-«близнецы» пытались завладеть моим вниманием, махали мне — просили остановиться, отойти от него, сесть в фургон и уехать. Больше всего поразило то, что казалось, будто у них три руки. Две собственные, а третья — общая, и она была гораздо больше других.

— Куда ты смотришь? Что там такое? — спросил Люк.

— Ничего, — ответила я.

— Разве ты не счастлива видеть меня? А две минуты назад мне так показалось.

— Да, конечно. — Я не хотела спорить. Но я слышала, что пытались сказать девушки, и начала шарить по карманам. По карманам штанов — их было множество — и карманам куртки, наружным и внутренним, по всем карманам до единого. Затем опустилась на колени, к ногам Люка, и стала искать в снегу — может, я выронила ключи, когда потеряла сознание. Я была пьяна, по всей видимости; я видела привидений, это определенно; а теперь в довершение ко всему прочему потеряла ключи от фургона.

Отреагировав на мои передвижения, на заднем крыльце включился свет и залил нас, струясь прямо на мою макушку.

Люк снова расхохотался, и я поняла, как все это выглядело со стороны — ведь я ползала по снегу в непосредственной близости от «молнии» на его джинсах.

— Ты не та, кем кажешься, верно? — спросил он.

Я не имела ни малейшего представления, что Эбби видела — видит до сих пор — в этом парне, почему она так сильно запала на него и сорвалась с места посреди ночи, помчалась куда-то на велосипеде лишь для того, чтобы встретиться с ним и позволить ему растоптать ее сердце.

Но больше я на него не смотрела. Дверь в дом с этой стороны открылась, из нее кто-то вышел и закрыл за собой.

Услышав, как она хлопнула, Люк обернулся.

— Эй, чувак? — крайне нелюбезно обратился он к Джеми. — В чем дело?

Вот о чем, оказывается, пытались предупредить меня две девушки. Никто не хотел, чтобы Джеми все не так понял.

— Я искал тебя, — сказал он — мне, а не Люку. Его голос был ровным, я не могла распознать в нем ни тени эмоции. Волосы падали ему на глаза, как обычно.

— О, я заполучил ее, — игриво произнес Люк, положив ладонь на мою руку, а затем поставил на ноги, чтобы привлечь поближе к себе.

Я оттолкнула его и потеряла равновесие, балансируя на неуклюжих ногах, но умудрилась устоять без его помощи.

— Ничего подобного, — сказала я Джеми. — Это не было… Это не то… Что?

Я быстро повернулась в другую сторону. Одна из девушек обращалась ко мне, стараясь объяснить, что следует сделать, чтобы уладить дело, но я не могла разобрать ее слов, потому что у меня в груди поднялась паника, и было холодно, и мы все стояли на ветру.

— Раньше она пела по-другому, — усмехнулся Люк.

Я обернулась и увидела, что Джеми отошел от нас. Вот оно как. Он скорее готов поверить этому лгуну, чем мне, тому, что я сошлась со столь скользким типом сразу же после нашего с ним расставания. Он смотрел на меня странным, напряженным взглядом. Но не уходил.

Люк разразился хохотом.

— Я пошутил, чувак. Просто пошутил. Она вся твоя. А я иду в дом за пивом.

Джеми отошел от двери и пропустил его. Но не приблизился ко мне, не встал рядом в лужице света, где я до сих пор топталась.

— Я…. это не то, о чем можно было подумать, — повторила я.

Он ничего не ответил.

— Я говорила с ним только потому, что она этого хотела.

— Она — это кто?

— Она… — Я замолчала. Я должна перестать произносить такие вещи вслух. Не должна говорить ни о ней, ни о других. — Неважно. Я не имею права трепаться об этом.

Он чуть переместился с места на место и почти вздрогнул. Словно я сказала нечто испугавшее его.

Мне хотелось, чтобы это произошло. Хотелось, чтобы включился свет в другой части двора и он увидел. Увидел Эбби, быстро идущую по снегу — на одной ноге шлепанец, другая голая — но идет она все же недостаточно быстро. Длинные волосы Натали закроют ее лицо, но блеск стекляшек проникнет и через них. Шьянн будет прятаться в ветвях, хорошо натренировавшись в этом за время скитаний по пустырям. Мэдисон станет трещать без умолку, требуя, чтобы мы поторопились, а то опоздаем, а глаза Айзабет покажутся очень беспокойными, потому что ей жалко тех, кто теряет того, кого любит, и она велит Мэдисон заткнуться. Иден же чихать хотела на подобные страсти. Ей нужно одно — чтобы я нашла ключи, и мы оказались дома. Кендра захочет выскочить к нам, словно чертик из табакерки. А Юн-Ми и Мора будут покачивать головами, потому что они пытались предупредить меня, пытались увести отсюда.

А другие? Было невыносимо думать о том, сколько еще девушек могут скрывать леса вокруг.

Была еще и Фиона Берк. Она не являлась одной из них, но с ними у нее было больше общего, чем со мной. Она исчезла, а я по-прежнему здесь. Она была привидением, а я живая и буду жить столько, сколько мне суждено. Она попытается уговорить меня уйти от него. Он нам не нужен, может сказать она. Уходи, Лорен. Уходи.

Но ни одна из девушек не вышла к нам, из темноты не раздался ни один голос. И потому Джеми по-прежнему не верил мне.

Я попыталась объяснить ему:

— Я потеряла ключи. Просто потеряла ключи. — Я опять принялась искать их, но безрезультатно.

— К черту все, — сказал Джеми — небу или же кому-то, чему-то, чего я не могла видеть. Он выпалил это, глядя вверх, стараясь держаться подальше от меня. Его тело стало напряженным, и мне показалось, что ему хочется кого-то ударить. Затем он сильно выдохнул и добавил: — Здесь слишком холодно для всего этого дерьма. Пошли. Я отвезу тебя домой. В любом случае ты слишком пьяна, чтобы вести машину.

Он взял меня под руку — впервые за долгие-долгие дни коснулся моего тела.

Домой мы ехали молча. Я ругала себя за потерю ключей, а сидящий рядом Джеми, возможно, не мог простить себе того, что дал слабину и был мил со мной.

Когда мы добрались до места и поехали уже по подъездной дорожке, Джеми повернулся ко мне и сказал:

— Ты немножко пугаешь меня, Лорен. Будто внезапно стала совсем другим человеком. Или же действительно напилась. Это так? Ты просто пьяна?

Если бы все дело было в этом. Если бы только я могла протрезветь, принять аспирин и к утру стереть все из памяти.

Я наклонилась вперед; воспоминания Эбби, равно как и воспоминания других девушек, больше не обрушивались на меня каскадом — мной овладели мои желания, а не их. Мне хотелось коснуться губами его шеи или почувствовать его у себя на губах. Хотелось на секунду вспомнить, как оно было, пока в дело не вмешались тени. Хотелось знать, по-прежнему ли от его губ пахнет корицей.

Но он отпихнул меня.

— Мы расстались, — сказал он. — Ты что, забыла?

Здесь, в темном салоне его машины, я действительно не помнила об этом. Но потом сообразила, о чем это он.

— Я должен спросить тебя об одной вещи, — продолжил он. И достал из кармана объявление о пропавшей девушке, и ему не было нужды разворачивать его. Я и так знала, что на нем фотография Эбби.

— Ты оставила это в моем худи.

Я кивнула. Он по-прежнему держал объявление в руке, и мне было совершенно необходимо забрать его.

— Что случилось с девушкой по имени Эбигейл? Это из-за нее ты была с Люком Кастро?

— Ее зовут Эбби, — поправила я его. — Но я не была с ним. Я же говорила тебе, что уронила ключи.

— Ты не знакома с ней… Верно?

Я взяла из его руки многократно сложенное объявление и спрятала в своей.

— Джеми… что, если я скажу тебе о чем-то, но не буду ничего объяснять, а ты не станешь спрашивать, что, да почему и откуда мне все это известно? Если я скажу тебе, что Эбби сейчас в машине рядом с нами? Что она сидит позади тебя и машет рукой, призывая замолчать, но я не собираюсь делать этого, а хочу рассказать тебе все. Что, если, Джеми? Что, если я сделаю это?

Он закрыл глаза и долго не открывал их. Сидящая за его спиной Эбби смотрела на меня. Я видела ее грязное лицо в зеркале заднего вида, мне не надо было оборачиваться, чтобы удостовериться в ее присутствии.

Наконец Джеми заговорил:

— Тогда я ответил бы, что ты действительно пьяна в стельку, тебе нужно выпить стакан воды и лечь в постель.

— О’кей, — кивнула я. — Тогда я рада, что промолчала.

Хлопнув дверцей, я направилась к дому. Выражение лица Джеми было ошарашенным.

Не успела я снять куртку, а мама уже поняла, что я пила. Она не собиралась наказывать меня за это, но сделала замечание и спросила, как я добралась до дому и откуда возьму новые ключи от фургона, если не смогу найти те, что потеряла, и сказала также, что если утром я буду страдать от похмелья, то заслужила это. Когда она говорила о похмелье, в ее глазах горели маленькие мстительные искорки.

А когда она стала расспрашивать о вечеринке, требуя комментариев, дверь в комнату открылась, и из нее послышались голоса. Это не были обрывки фраз и шепот, как обычно. Они не дожидались своей очереди и не желали вести себя прилично. Я не могла видеть их, зато хорошо слышала; голоса были недовольными и грубыми от того, что их обладательницы вдыхали огонь, и еще грубее от долгого крика.

Ты не собираешься искать ее?

Твоя мама. Она знает.

Ты до сих пор не поздоровалась со мной. Ты меня не видишь?

Ты просто противная шлюшка. И не слишком уж умная.

Ты лжешь. Ты лжешь. Ты лжешь.

КАК ДОЛГО МНЕ ЕЩЕ ОСТАВАТЬСЯ ЗДЕСЬ?

Время уходит.

Ты сказала, что будешь искать ее. А сама не ищешь.

Привет. Я говорю «привет». Ты меня видишь? Привет.

Время уходит.

Привет.

Моя голова гудела от голосов. Их было больше, чем я могла сосчитать, больше, чем я могла узнать, и это доказывало, что есть и другие пропавшие девушки, которые еще не повстречались на моем пути, и что там, в лесу, они мне не привиделись. Я крепко зажмурила глаза, словно это могло остановить их, и они действительно заткнулись — на одно мгновение. А затем стало еще хуже. Одна история заглушала другую и не давала прозвучать следующей. В результате все истории переплелись друг с другом.

Новые голоса. Новая девушка по имени Яна хотела поговорить со мной о мальчике по имени Карлос — о том, что она должна была встретиться с ним, но ей это не удалось до того, как ее забрали, и о том, какие у него невероятно выразительные карие глаза. А еще одна новая девушка по имени Хейли совершила какие-то поступки, которыми очень гордилась, и кто я такая, чтобы судить? А девушка Тина ненавидела всех, кто положил на нее глаз, всех девушек здесь и в особенности меня.

Хейли уже убегала из дома. В первый раз ей выбили зуб, во второй она проколола пупок, в третий удостоилась обвинения в проституции, а в четвертый пропала без следа, хотя вовсе и не убегала. Яна любила Карлоса и сбежала, чтобы жить с ним — или, по крайней мере, она намеревалась сделать это, но ее семейство отловило ее и как следует наказало. Трина убежала, потому что никто не обращал на нее внимания. Просто потому, что могла убежать. И считала, что тем самым обеспечила себе подлинную гребаную свободу.

Ты думаешь, он ждет меня?

Они думают, что знают. А они не знают. Никто не знает.

Ухожу, ухожу, ушла. Как я тебе теперь нравлюсь, а? Как я тебе теперь нравлюсь?

Ты меня слушаешь? Почему ты не слушаешь?

Ты думаешь, он ждал?

Эй, ты, слышишь меня? Привет, привет.

Она вышла, идиотка.

Проснись, проснись. Разбудите ее кто-нибудь.

Затем — во внезапной тишине посреди шума — заговорила она. Громче, чем остальные, будто находилась ближе других, и более требовательно.

Помоги.

Я узнала голос. Он принадлежал Эбби Синклер.

Открыв глаза, я обнаружила, что лежу посреди комнаты на диване, а наша кошка Билли устроилась неподалеку, на кофейном столике. Она пристально смотрела на пятно прямо у меня над головой, мама тоже стояла рядом, пребывая в состоянии полуобморока. Она держала меня за кисти рук, а на моей скуле был большой синяк — в том месте, куда я, видимо, била себя кулаком. В горле у мамы булькали какие-то успокаивающие звуки, и они действительно отчасти привели меня в норму. Приглушили шум и уменьшили панику. На девушек они также подействовали благотворно, и скоро все мы, утихомиренные, прислушались к беззвучному то ли пению, то ли бормотанию мамы.

Она отпустила мои руки и села рядом.

— Расскажи мне, — попросила она. Она сказала это, глядя на меня как на младенца, единственного человека в ее мире, а она словно была единственным человеком в моем. Я сосредоточила взгляд на одной из ее татуировок — на стае парящих на шее птиц. Чтобы успокоиться, я пересчитала их — я всегда так делала, когда была помладше: девять. Девять птиц. Или их было десять? Десять. Я совсем забыла о десятой птице, прятавшейся за ухом.

Десять птиц, как и отложилось у меня в памяти.

Этого было достаточно для того, чтобы я заговорила.

— Все дело в девушке, — начала я. — Я увидела объявление о ее пропаже, а затем разузнала о ней побольше в интернете. Она не отсюда, но исчезла из одного места неподалеку. Считают, что она убежала, но она этого не делала. С ней что-то случилось, ей нужна помощь, я точно знаю. Ее никто не ищет. Всем наплевать.

Мама пыталась убрать с лица все эмоции, но под ее кожей что-то подергивалось. Жилы на шее напряглись, птицы пришли в возбуждение, а я продолжила говорить.

Я рассказала об Эбби — обо всем, кроме того, что разговаривала с ней; что видела ее, и слышала, и могла прикоснуться к ней. Не рассказала, что не стала прикасаться, решив, что она привидение. И начала гадать, а существует ли способ — когда ты в беде, когда тебя кто-то захватил и ты не можешь вырваться — достучаться до кого-то. Может, это происходит, когда ты спишь, являя собственный образ человеку, который, как я, способен увидеть его. У меня не было рационального научного объяснения тому, что призрак исчезнувшей, но, возможно, все еще живой девушки оказался у меня в фургоне, а затем в спальне, и я не знала, как изложить маме эту часть истории. И потому опустила ее.

Но поведала остальное: я призналась, что разговаривала с молодым человеком Эбби. Что ездила в пайнклиффский полицейский участок, но мне не удосужились помочь. Призналась в том, что встречалась с наставницей Эбби, работавшей в летнем лагере, и с ее бабушкой и дедушкой, и именно для этого ездила в Нью-Джерси. У меня велосипед Эбби, который остался после нее и который я храню в гараже. (Еще у меня была ее подвеска, но об этом я предпочла умолчать.) Когда я наконец закончила, то увидела, что глаза мамы помутнели — она размышляла над услышанным. Билли сидела, не мигая, впившись в меня горящим взглядом, словно тоже решала, как на все это реагировать. Она сидела на кофейном столике, и ее пушистый хвост слегка подрагивал.

Мама тщательно подбирала слова:

— Ты говоришь, что знаешь. Откуда ты знаешь?

— Я просто… знаю.

— Откуда, Лорен? Объясни.

— У меня такое чувство. — Выражение ее лица не изменилось, хотя птицы на шее пришли в волнение. — Мне приснился сон.

— У тебя был сон или чувство? Ты рассказала не все?

— Нет. Да. И то и другое. У меня был сон и чувство. У нее все плохо. С ней что-то не так. Я знаю.

— Ты хочешь снова обратиться в полицию? Давай я позвоню вместо тебя? — Она поверила мне. Моя мама поверила, что я говорю правду.

Мне сразу стало значительно легче, захотелось снова лечь и на сегодня ограничиться этим разговором. Но, с другой стороны, хотелось продолжить его и рассказать маме о своих снах. О других девушках. Обо всем. О том, что я знала о них, хотя не должна была знать. Хотелось поделиться каждым воспоминанием, которым они поделились со мной.

А затем я кое о чем вспомнила. Это пришло мне в голову, когда она предложила позвонить в полицию.

— Может, на этот раз мы попросим к телефону полицейского Хини? Мы встретили его с Джеми в лагере. Он был там — он нас нашел. И заставил уехать, обвинив в нарушении права частной собственности. Но он запомнил Эбби. Он знал, что она исчезла. Знал о велосипеде. Мы должны позвонить ему. Мне не удалось встретиться с ним в участке.

— Хорошо, — сказала мама. Она взяла блокнот и записала: Хини. Хинни? Хийни? Мы не знали, как правильно пишется его имя.

Я по-прежнему не могла понять выражения ее лица.

— Сначала покажи девушку, — попросила она. — Эту Эбби Синклер.

Я нашла у себя в кармане куртки сложенное объявление о пропаже и разгладила его. Лицо Эбби выцвело до такой степени, что могло принадлежать кому угодно — его можно было «заполнить» любым лицом в обрамлении темных волос. Показать ей объявление — для меня это все равно что показать страницу из дневника, который я вела в средней школе — она была сентиментальной, глубоко личной, очень важной и «стыдной».

— Его трудно прочитать, — сказала мама. — Это есть в интернете?

Теперь она вела себя так, будто не слишком верила мне, я расслышала легкое сомнение в ее голосе, и оно повисло между нами, словно ожидало ее дальнейших слов. Неужели мама подумала, что я напечатала это объявление на принтере забавы ради, выдумала имя девочки, местожительство и то, какая на ней была одежда, когда ее видели в последний раз?

— Просто его трудно прочитать, — повторила мама, которая, казалось, поняла, о чем я думаю.

— Да, есть, — ответила я. — Я тебе покажу.

Когда мы шли с ней на кухню, девушки зловеще молчали. На стенах не было никаких теней. Они, должно быть, рассердились. Возможно, меня просто не пустят в дом, если я снова увижу его во сне этой ночью — но, может, я заслужу прощение, если найду Эбби? Будет ли этого достаточно? Или же я должна задним числом спасти всех девушек, всех до единой?

На мамином ноутбуке я отыскала страничку о пропавших людях: она служила доказательством того, что Эбби была настоящей, что я не выдумала ее. Это не игра воображения; девушка действительно пропала.

Мама внимательно прочитала объявление и кликнула фотографию, чтобы увеличить ее. Эбигейл Синклер, 17, из Орэндж-Терраса, штат Нью-Джерси. Подвеска казалась серой тенью в углублении ее шеи, а глаза — темными водоемами, полными секретов, и мне были известны далеко не все они.

Наконец я обрела голос:

— Вот она.

— Эта девушка тебе приснилась? — спросила мама, словно хотела все предельно уточнить.

Можно ли назвать сном видение, которое посещает тебя наяву, когда ты находишься в полном сознании, хотелось спросить ее. Потому что если это так, значит, Эбби мне снилась. Постоянно. И другие девушки тоже; и сны о них были беспрерывными. Сны во сне, сны наяву. Это может оказаться сном, поняла я, когда мы сидели на кухне перед маминым ноутбуком — кошка вошла туда вслед за нами, задрав хвост, и по-прежнему не спускала с меня взгляда. Сном могла быть эта ночь, эта комната, этот разговор, а реальностью — полуразрушенный дом на улице с потрескавшимся асфальтом, укрытый темным дымом, в котором располагались девушки. Реальностью могло оказаться и то, что я заточена в этом заброшенном месте вместе с ними, и небо над нами не настоящее, и никакие дороги не ведут к нам: дальше тротуара нет и дом вот-вот сгорит, а мы все в нем. Возможно, я уже исчезла.

— А что еще? — спросила мама — Эта девушка… разговаривала с тобой? В твоих… снах?

Она говорила так — несколько покровительственно, добавляя невидимые кавычки к сказанному — будто следовала рекомендациям какого-то из своих учебников. Так доктор должен разговаривать с психически больным человеком. «Пусть пациентка считает, что вы верите ей. Не подтверждайте ее иллюзий, но и не допускайте, чтобы она почувствовала, будто ее в чем-то обвиняют». Она обращалась со мной как с сумасшедшей.

Я посмотрела ей в глаза и ответила:

— Да.

А затем отвела глаза и взглянула в окошко над раковиной, выходящее на большой старый дом Берков по соседству. Из окошка была видна часть дома рядом с прачечной, где много лет тому назад вспыхнул огонь. Я знала, что на улице снег и температура воздуха почти нулевая, но на стекле не было морозных узоров, как на остальных окнах в кухне.

Окно было затуманено в центре — запотевшее пятно имело теплую, округлую форму, похожую на рот. Словно кто-то прижал свои покрытые блеском губы к стеклу. И дышал.

Мама достала мобильник и набрала номер полицейского отделения в Пайнклиффе — тот, что был указан в объявлении о пропаже Эбби. Она звонила туда по моей просьбе, как и обещала. Мама верила мне настолько, чтобы сделать это.

Ей кто-то ответил, и она сказала, что хочет узнать как можно больше о пропавших в этом районе людях. В том числе и о несовершеннолетней девушке по имении Эбби Синклер. Она хочет знать, ведется ли по ее делу активное расследование, поскольку у нее имеется информация, свидетельствующая о том, что девушка вовсе не сбежала, как это подозревают. Задав еще несколько вопросов, она через несколько мгновений выяснила, что ей следует перезвонить утром, когда на дежурство заступит другая смена, и поинтересовалась, может ли она оставить сообщение конкретному полицейскому, находящемуся в курсе дела. Его зовут Хини, добавила она.

Повисла пауза.

— Да, — подтвердила она. — Хини. Х-И-Н-И. А может, Х-И-Н-Н-И? У вас не такое уж большое отделение, и вы должны знать, кого я имею в виду.

Затем она замолчала. Кто-то что-то говорил на другом конце линии, а я была недостаточно близко к телефону, чтобы расслышать, что именно.

— Что происходит? — спросила я. Мама махнула рукой, давая знать, чтобы я немного подождала.

— Нет, — сказала она в телефон. — Нет, боюсь, что нет.

— Ты не можешь оставить ему сообщение? — поинтересовалась я. Она не ответила.

— Понимаю, — наконец сказала она. — Хорошо. О’кей. Да, спасибо. — Она назвала свое имя и оставила номер телефона. Теперь она тоже участвует в этом.

Закончив разговор, она долгое время старалась не встречаться со мной взглядом.

Она говорила по телефону так, будто до конца поверила в правдивость моих слов и готова драться за меня, если это понадобится. Но теперь она была полна сомнений. Они витали вокруг нее, отбрасывая зловещие тени, казавшиеся более темными, чем птицы на ее шее.

— Ты все еще пьяная? — спросила она.

— Совсем немного, — ответила я. — Я понимаю, где нахожусь. Понимаю, что происходит. Знаю, с кем была. Что тебе сказали?

— Не говоря о сегодняшней ночи, — ответила она, — о том, что ты пила… Как ты чувствуешь себя в последнее время, Лорен?

— Прекрасно, — ответила я с возрастающим недоумением.

— Ты уверена?

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто чтобы удостовериться, — ответила мама. — Ладно, я скажу тебе о том, что услышала. Они дают ход делу.

Я вздохнула с облегчением.

— Но не потому, что я им позвонила, — быстро добавила она. — Не из-за нас. Оказалось, дело открыто заново. Это сделали сегодня утром. Потому что позвонил ее официальный опекун. Дедушка. Как я поняла, его звонок оказался для них громом среди ясного неба. Дедушка сказал, что у семьи есть основания считать, что их внучка никуда не сбегала, и они хотят, чтобы ее дело перевели в другую категорию.

Внутри стало тепло, и не из-за согревающей подвески, а потому что дедушка Эбби услышал меня. Он сделал то, о чем я его попросила. И теперь ее начнут искать. Они настояли на своем.

— Но, — продолжила мама и запнулась, будто не знала, как закончить фразу.

— Но?

— Но в отделении полиции Пайнклиффа нет полицейского по фамилии Хини, Лорен. Я не знаю, кого ты повстречала тем вечером. Там не работает человек с таким или похожим именем. Ты уверена, что он был оттуда?

— Да, — ответила я.

— Уверена, что правильно расслышала его имя?

Я кивнула:

— Он так сказал. Сказал, что его фамилия Хини и что он из полицейского отделения Пайнклиффа. Насколько я помню. То есть у меня нет сомнений по этому поводу. Он собирался задержать нас за вторжение на чужую территорию.

Мама пожала плечами. А затем сказала то, что действительно думала:

— Ты уверена, что говорила с кем-то той ночью? Уверена, что ничего… не путаешь? — И они появились снова. Тени на ее лице, свидетельствующие о том, что она не доверяет мне. Теперь она считала, что мои разговоры с официальными лицами были плодом воображения, и хотя я осознала это, но все равно лгу для того, чтобы сделать свою историю более убедительной.

— Со мной был Джеми. Он тоже видел этого человека. Говорил с ним. С полицейским Хини. Тот был в форме. Он… Скорее всего, это так. Было темно.

— Все в порядке, — сказала мама. — Это не имеет никакого значения. Они начали расследование заново, и если она где-то поблизости и нуждается в помощи, они ее найдут, о'кей?

У меня не было чувства, что все о'кей.

Все было далеко не о'кей.

Да, я хотела, чтобы Эбби искали, но дело было не только в этом. А в том, что теперь я не знала, могу ли доверять собственной матери.

И тут я увидела у нее на груди это. Красноту. Яркую, как от ожога. Смахивающую на язык пламени.

Мамина рубашка была расстегнута на три пуговицы. У нее была новая татуировка. Она сделала ее, пока я была на вечеринке? Потому что прежде я не видела у нее под ключицей на груди это блестящее багровое изображение, не замечала его на ее теле. Татуировка представляла собой огненное сердце поверх настоящего.

— Мама, — осторожно сказала я, — ты не говорила, что сделала новую татуировку.

— Что? — удивилась она. — Я ничего такого не делала.

— Сделала. Можно посмотреть?

— Что, когда? Я ничего не делала. О чем ты? — Она — это видела я и могли видеть тени, наблюдавшие за нами, — положила руку себе на сердце, прикрыв новую татуировку.

И тут я заметила, как изменилось ее лицо. Изменения были совсем небольшими, и, скорее всего, я ничего не разглядела бы, если бы не сосредоточила на этом все свое внимание. Но я его сосредоточила. У моей мамы — той, что была со мной всю мою жизнь, — на левой щеке рядом с губами имелась родинка. До того черная, что отливала синевой. Мне всегда хотелось такую же, и когда я была маленькой, она нарисовала мне ее подводкой для глаз и сказала, что я теперь совсем как она. Вот только мою родинку вечером, во время купания, смыла вода.

У этой матери, сидевшей за кухонным столом рядом со мной ранним темным зимним утром, родинка была на правой щеке.

Такое же пятнышко, тот же цвет, та же форма. И только сторона лица не та.

Она увидела, что я таращусь на нее, и потерла щеку.

— Я в чем-то испачкалась? Или что?

— Нет, — ответила я. — Ничего. Я устала. Пойду спать.

Но, боже, это не было ничего.

Тайные татуировки — одно дело, а теперь еще и такое. Это поставило под сомнение все, что я о ней знала. И я уже не могла решить, правильно сделала, что рассказала ей об Эбби, или нет.

Я не должна была просить о помощи, верно? Не должна была доверять ей. Должна была действовать в одиночку. Только я. И девушки.

Дом ждал меня. Он всегда находился на своем месте, в отличие от остального. Девушки были в сборе, новенькая, Трина, стояла в самом их центре. В руках у нее было что-то отражающее свет. Какое-то лезвие… острое, серебряное. Нож.

Никто не знал, как она умудрилась пронести его в дом, и всем хотелось подержать его, но она сказала, что будет лучше, если на нем не останется никаких отпечатков, и девушки перестали тянуться к нему и задавать вопросы.

Трина рассказала нам, что все началось тогда, когда у нее появился этот нож. До того она чувствовала себя беспомощной. Чувствовала себя девушкой. Она выплюнула это слово, словно самое сильное из всех возможных оскорблений, и тем самым обидела нас.

В действительности нож был титановым, а лезвие и ручка опылены серебром. Нож-бабочка. Лезвие убиралось в рукоятку, и он вполне мог поместиться в ладони.

Трина украла этот нож у бойфренда, а тот, в свою очередь, из военно-морского магазина. Она не могла объяснить, почему вытащила нож у него из кармана, пока он спал, — лучше уж было порыться в бумажнике любимого, — но она хотела лишить его чего-то очень для него значимого. Чтобы он обязательно заметил это и ничем не смог возместить пропажу. Она собиралась вернуть нож где-нибудь через неделю, но, заимев его, обнаружила, что не в силах расстаться с ним. Нож был очень компактным, его можно было засунуть в передний карман джинсов, а когда он лежал у нее под подушкой, ее охватывало чувство безопасности, помогавшее заснуть и спокойно спать всю ночь.

После того как Трина бросила его — ладно, признала она, это он бросил ее — она поняла, что стала обладательницей ножа навечно. Стала играть с ним и в школе, и дома — на виду у сидящего на диване бойфренда ее мамы. Что могло удержать ее от того, чтобы вонзить его в кого-либо, кто попытался бы напакостить ей? Ничего. Это не значило, что она уже сделала это или собиралась сделать. Просто у нее было теперь оружие, и она могла воспользоваться им, когда придет время.

Но она ни разу так и не пустила нож в дело. Ведь нельзя же назвать «делом» то, что она любила чиркать им по подлокотникам маминого дивана, оставляя на них насечки, и вырезать из бумаги снежинки для сводной сестры.

Она никогда не применяла нож по отношению к человеку.

И очень сожалела об этом. Уж тут-то она могла бы развернуться! Она неожиданно пронзительно взвизгнула, и девушки испуганно подались назад. Не то чтобы их можно было поранить в этом задымленном доме, становившемся все более обугленным — дом объединял их, внушал им чувство безопасности, — но они помнили, что такое боль, и вели себя так, будто все еще могли испытывать ее.

Может, именно разговор о ноже заставил ее выползти из своего убежища после того, как она столько лет игнорировала окружающих девушек. Она появилась из-за штор, и не успел никто понять, что происходит, как Фиона Берк выбросила вперед руку и выбила серебристый нож-бабочку из руки новенькой. Он пролетел по воздуху и со стуком упал на почерневший деревянный пол — далеко от всех девушек.

Это не имеет значения, сказала Фиона Берк Трине Глэтт, словно кроме них в комнате никого не было. Ты же знаешь, что это не имеет никакого значения, правда ведь?

Имеет, прорычала Трина. Отдай его мне.

Ты не можешь держать его при себе, ответила Фиона. Никто из нас не должен иметь здесь никаких прежних вещей.

И когда она это сказала, случилось следующее.

Одна из девушек, Иден, сгорая от любопытства, незаметно подползла к ножу, с тем чтобы спасти ситуацию — хотя было непонятно, кому она собиралась отдать его, Фионе или Трине, или же хотела оставить себе, — но прежде чем ее пальцы сомкнулись на нем, Фиона Берк успела наступить на нож. Трина не сдалась и бросилась вперед, чтобы отпихнуть длинную ногу Фионы Берк. Но когда она сделала это, то оказалось, что ножа под ней нет. На черном полу, засыпанном пеплом, остался след ноги Фионы. А ножа там не было.

Фионе Берк захотелось преподать девушкам урок.

Вы не должны иметь в этом горящем доме то, что любите, — это позволено только Юн-Ми и Мойре, которые могут оставаться в нем вместе.

Все, что положено вам, — одежда на теле, но даже обладание ею иллюзорно, потому что это просто образ одежды, оставшийся в вашей памяти. (Когда она сказала это, передо мной промелькнули все они, точнее, все мы, по-призрачному серые и обнаженные в свете дымного вечера. Затем видение исчезло. Оно исчезло, а я опустила глаза, и оказалось, что во сне на мне только пижама).

Фиона Берк продолжила свои наставления. Девушкам ничего не оставалось, как слушать ее. Она знала больше других. И впервые делилась своими знаниями.

Неважно, чем ты владела прежде, или кем ты была, или чем занималась в тот момент, который привел тебя сюда. Неважно, сопротивлялась ты или нет. Неважно, сама ты свернула на темную дорогу или же кто-то повел тебя по ней насильно.

Ты могла взъерепениться, перерезать всех находящихся в пределах видимости людей ножом-бабочкой, украденным у бойфренда, и все же оказаться здесь.

Ты могла прийти сюда, без сопротивления, а могла раздавать удары кулаками направо и налево. Могла прийти и проспать целую неделю. Могла попытаться уйти, но спуститься по лестнице и выйти из двери на улицу совершенно невозможно. Могла гадать, что произошло. Могла начать задавать вопросы. Твоя домашняя работа могла быть сделана лишь наполовину. Ты могла очутиться здесь в день своего семнадцатилетия или же в любой из дней, пока тебе еще не перестало быть семнадцать. Могла прийти сюда в любой из этих трехсот шестидесяти пяти дней.

Но ты не могла оказаться здесь после того, как тебе исполнилось восемнадцать. Не было ни одного такого случая.

Вот о чем Фиона Берк поведала нам.

А потом она сказала одну последнюю вещь. Пребывание здесь означает, что ты никогда не покинешь этого дома. Она сосчитала нас всех по пальцам, а затем устремила свой взгляд на меня. Странно. Если ты здесь, значит, ты мертва — или же умрешь очень и очень скоро. Неужели мы — ты, я — еще не поняли этого?

Нож Трины. Он у меня. Вне дома. Здесь, сейчас, в моей руке.

Или же это нож, почти идентичный ему, с серебряным напылением и лезвием, прячущимся в ручке, но способным быстро выскочить из нее в случае необходимости. Ведь никогда не знаешь, в какой конкретный момент оно может понадобиться.

Когда я ночью открыла аптечку в ванной комнате, нож-бабочка лежал там. Было поздно, приближалось утро, а меня напугал сон. Я не смогла снова заснуть и непонятно зачем принялась искать кусачки для ногтей, но на их месте, в самом низу полки, лежал нож. Для начала я легонько похлопала по нему, желая совершенно удостовериться в этом. Потом достала его из аптечки и стала изучать. Потом закрыла шкафчик и посмотрела в зеркало на свое отражение и на то, что было у меня в руке.

Да, нож. Он был гораздо тяжелее, чем кусачки. И возможностей у него гораздо больше.

Не было смысла отрицать, что обычные кусачки для ногтей каким-то образом обернулись самой значимой драгоценностью Трины, которую ей не дозволялось хранить в доме. Тем ножом-бабочкой, что в последний раз я видела под ногой Фионы Берк.

Лезвие выскочило из рукоятки и молило меня потрогать его кончиком пальца. Только чтобы почувствовать. Понять, какое оно острое.

Оно действительно было острым.

Но затем нож выскользнул у меня из руки. Время замедлилось, и я увидела, что вот-вот произойдет.

Увидела, как мои пальцы постепенно разжимаются. Как некая сила подбрасывает нож в воздух, а затем лезвие устремляется вниз. Увидела, как на его пути оказывается моя рука. Как невозможно острое лезвие опускается на нее и режет мне кисть. Я знаю, что сначала будет очень больно, но когда появится кровь, боль прекратится.

Затем я почувствовала боль, распространяющуюся от пореза на кисти по всему телу и пульсирующую даже в тех местах, которых нож вовсе и не коснулся.

Откуда столько крови? Ведь у меня на руке всего один маленький порез. Я промывала его холодной водой до тех пор, пока он слегка не онемел. А потом подняла руку над головой, потому что слышала где-то, что если ты порезался и кровь продолжает течь, то нужно поднять руку высоко вверх. Сила тяжести протолкнет кровь к твоим ногам, и если ты будешь стоять так достаточно долго, кровотечение постепенно утихнет.

Но на этот раз сила тяжести сплоховала.

Кровь стекала по руке и закапала всю белую раковину. Зеркало являло мне мое жалкое отражение — так, наверное, расценили бы это девушки, если бы находились здесь и наблюдали за мной.

Должно быть, я наделала шуму, а может, по какой другой причине, но мама проснулась и ей понадобилось посетить общую ванную в тот самый момент, когда она была так мне нужна. И это показалось затянувшимся во времени ответом на мою невысказанную вслух мольбу. А затем вышло, что все наоборот.

Потому что мама ворвалась в ванную, и перед ней предстала я с опущенной и спрятанной за спиной рукой. Совсем забывшая, что вся раковина в крови.

Не позволяй ей думать… — заговорила Фиона Берк отчетливым командирским голосом, отзывавшимся у меня в левом ухе. Но его быстро заглушили мамины крики.

Прежде чем она с силой отодрала руку от моей спины, прежде чем кровь полилась из нее с удвоенной скоростью и начала струйками стекать на плиточный пол ванной, прежде чем мамины глаза остановились на ноже и на раковине, а затем быстро переместились на меня, становясь все шире и шире, я успела понять, о чем она думает. И уже знала, что сейчас услышу:

— Лорен! Солнышко, что…. О боже, моя малышка! Что ты с собой сделала?

В мире мамы невозможно быть девушкой с окровавленной рукой и испачканным в крови ножом, не сделав с собой чего-то нехорошего. Для нее эта сцена в ванной наверху со мной и ножом-бабочкой в главных ролях могла иметь только одно значение.

Она столько читала о подростковой депрессии в своих учебниках и научных материалах, из кожи вон лезла, чтобы получить высшую отметку по этому предмету, и теперь усиленно пыталась припомнить знаки, которые пропустила.

Мне следовало бы спорить с ней. Следовало все объяснить, даже если я не могла рассказать о пропавшей девушке, которой принадлежал нож.

Но, посмотрев на раковину, я увидела в ней окровавленные кусачки для ногтей. Вот оно как… А затем на глаза мне попались осколки — они были в раковине, и на полу, и на полочке, даже в унитазе и в ванной. Острые окровавленные кусочки стекла, напомнившие о Натали Монтесано, у которой до сих пор на лице поблескивали осколки ветрового стекла.

О…

О нет. Зеркало. Оно находилось в весьма плачевном состоянии. И я начала понимать, что, похоже, разбила его и порезала себя стекляшками. Я это сделала?

Один-единственный взгляд на руку подтвердил: сделала.

Когда я поняла это, меня начал охватывать идущий от пола жар. Отчего моя кожа покрылась испариной, а глаза подернулись красной пеленой. Я была вся красная — внутри, снаружи, везде.

Мама пребывала в шоке и потому не остановила меня, когда я сделала то, что должна была немедленно сделать. Расстегнула пуговицы, чуть не отрывая их, на ее ночной рубашке, чтобы мне была видна грудь. Я должна была посмотреть на спрятанную от посторонних глаз татуировку — новое произведение искусства, которое она постоянно почесывала. Я толком не знала, что увижу: объявление о пропаже, написанное багровыми готическими буквами и сообщающее всему миру о моем росте, весе и цвете глаз? Или же Маленького Пони — розовый крик, подобный ожогу от плиты? Мультяшное сердце, точно такого же размера и формы, как и настоящее мамино, бьющееся у нее в груди?

Но ничего такого там не было. У нее на груди вообще не было татуировки. И это изумило меня.

Была кожа. Голая кожа. Чистая, как фарфоровая раковина, какой она была до того, как оказалась заляпанной кровью.

Она резко отпрянула от меня, сжав в руке края порванной рубашки, а затем снова устремилась ко мне, чтобы обнять или же предотвратить какое-нибудь мое действие похуже того, что я уже успела совершить.

Жар у меня в сердце…

Он шипел, нацелившись на мой мозг, будто я теряла собственный радиосигнал. Нападение ос, расширяющее границы моего разума и зарывающееся во все его уголки, в самые девственные из них, отрывающее от меня куски. Я вспомнила, как однажды меня ужалила оса, и мама утешала меня, держа на руках, и прикладывала пакет с замороженным горошком к месту укуса, и горох действительно уменьшил боль, и теперь, когда я ем замороженные овощи, то всегда испытываю спокойствие и любовь, потому что они напоминают мне о том случае. Но с какой стати я вдруг подумала о замороженном горохе? И откуда взялось столько крови? И почему я не чувствовала мой…

Сильно кружится голова. Нужно присесть.

И тут мама начала трясти меня, повторяя:

— Не спи, малышка, не спи. — А исчезнувшие девушки предпочитали помалкивать и не желали показываться на глаза.

И, судя по тому, что случилось потом, они молчат до сих пор. Потому что боятся. Потому что мы все боимся.

Как поступают с девушками, которые сами себе режут вены осколками зеркал? С теми, кто режет их по вертикали и, значит, понимает, что делает, и намеревается умереть? Как поступают с девушками, слышащими голоса, которые нашептывают им на ухо свои секреты? Девушками, которые считают, что их преследуют тени? У которых имеются неестественные, необъяснимые отношения с бесчисленным количеством пропавших девушек?

Спросите у моей мамы. Я знаю, она вам ответит, потому что, когда я очнулась, на мне отплясывали синие блики огней машины «Скорой помощи», заставляя нехороший красный цвет потихоньку отступать, и я слышала, как мама говорила о специалисте в неотложке. Она ответит, что таких девушек увозят в больницы.

Таких девушек увозят в больницы.

А ПОТОМ.

Прошло какое-то время, и, наконец, я поняла, что их слова обращены ко мне.

— Мы позаботимся о тебе, Лора, дорогая. А ты просто лежи и отдыхай.

— Мне кажется, ее зовут Лорен.

— Прошу прощения. Лорен. Тебя привезла к нам мама. Ты помнишь это? Помнишь, что произошло? Что ты сделала?

— Лорен, ты когда-нибудь прежде пыталась сделать что-то подобное?

— Ну да ладно. Я вижу, тебе хочется спать? Тогда сядь и проглоти это.

— Она не станет садиться.

— А ты помоги ей. Вот так. Пусть она облокотится на твою руку. Хорошо, Лорен, хорошо. Так тебе будет удобно. А теперь глотай.

— С кем ты только что разговаривала, Лорен?

— Она что-то сказала? Я не слышала.

— Она снова разговаривает с девушками… Какими девушками, Лорен? Я не вижу здесь никаких девушек.

— Давайте оставим ее в покое. Пусть поспит.

Две медсестры, шаркая, вышли из двери, оставив ее открытой — похоже, ее вообще никогда не закрывают, — а потом то и дело возвращались и смотрели, как там я, а я притворялась, будто сплю. Скоро таблетка, которую они заставили меня проглотить, сделала притворство невозможным. И я заснула по-настоящему.

Моя голова пухнет от тишины. Исчезнувшие девушки пришли навестить меня, прячутся под кроватью и тоже спят. А может, они устроились где-то еще, скажем, за занавесками — тени любят собираться там. Я их больше не вижу и не слышу, и это все, что я о них знаю.

Когда мои глаза закрываются в следующий раз, я не могу разлепить веки.

Я лежу в психиатрическом отделении местной больницы и не имею ни малейшего понятия, сколько времени проведу здесь.

Я не сплю. Не просыпаюсь, кашляя, и не чувствую запаха дыма.

Я пролежала в больнице на той стороне реки в отделении подростковой психиатрии, похоже, уже неделю, может, меньше, может, больше, не уверена. Солнце, льющееся в окно, кажется полуденным, оставшимся на небе с утра или же с безотрадного начала дня. Я лежу в длинной узкой палате на длинной узкой кровати у стены. Кровать напротив пуста. Как и моя голова.

В голове не гремят чьи-то не принадлежащие мне голоса, а это после случившегося очень заметно и непривычно. Таблетки, которые дают здесь на ночь, вырубают меня и лишают снов, а также голосов. Меня начисто обтерли и вернули в то состояние, в котором я была до того, пока не увидела на обочине дороги объявление об Эбби Синклер.

Вот только моя левая рука перевязана.

Мне не хочется снять повязку и посмотреть, что я натворила. Я спокойно лежу на кровати и жду. Руки-ноги у меня тяжелые, и вряд ли я способна на что-то большее. Вне всякого сомнения, если я буду терпеливо и долго ждать, одна из девушек навестит меня.

Кто-нибудь да навестит.

Но исчезнувшие девушки так и не появляются в дверях палаты и не пробираются в извилины моего мозга, ничего не нашептывают на ухо, поднеся к нему свои губы.

Мне нужно выбраться из кровати и выйти отсюда — выяснить, может ли кто позвонить маме. Она поверит мне, если только у меня будет шанс поговорить с ней. Она сразу же примчится сюда и заберет домой.

И по дороге мы посмеемся над тем, что произошло. Мы ни на секунду не усомнимся в том, что в будущем я стану обращаться с зеркалами и кусачками для ногтей куда осторожнее. Если я пропустила много школьных занятий, она прикроет меня, как делала это прежде. Может, мы скажем всем, что у меня грипп.

И никто не будет знать о том, что некогда со мной случилось то, что случилось.

Похоже, маме страшно смотреть на меня, но это единственное, что она может делать, и потому ее голова постоянно рассекает воздух — поворачивается ко мне. Потом отворачивается, поворачивается, отворачивается. А что уж говорить о ее руках, убирающих с моего лица волосы, или берущих мои пальцы и сжимающих их, или рисующих поглаживаниями один круг за другим на спине между лопатками, хотя я бы предпочла, чтобы она сейчас не прикасалась ко мне.

Она откашливается:

— Они собираются оставить тебя здесь на выходные, Лорен. А затем мы… в понедельник мы решим, как быть дальше.

Когда я говорю, то неплохо слышу свой голос, но он кажется мне более медленным, чем обычно, и потому я думаю, будто у меня не все ладно с ушами. Другие люди шепчутся у меня в голове, как до того шептались голоса, но звуки эти такие глухие и тихие, что я не могу их разобрать.

— В понедельник? — переспрашиваю я. — В понедельник у меня важный экзамен. Я не могу остаться здесь до понедельника.

— Я принесу тебе из дома учебники и все, что скажешь. Но ты уверена, что оно тебе нужно? Ты не должна беспокоиться о школе после… после…

Она не может выговорить то, что хочет выговорить.

— Я не пыталась убить себя, мама. Это был несчастный случай. Я же тебе говорила.

— Помнишь, что ты сказала о Фионе Берк? — нерешительно спрашивает она.

Я напрягаюсь:

— Нет, а что я сказала о Фионе?

— Ты… Мне показалось, ты считаешь, будто разговариваешь с ней.

Я отрицательно качаю головой:

— Совершенно не помню этого.

Она меняет тему разговора.

— Как ты себя чувствуешь?

— По-разному.

— А это… — Она показывает на руку.

— …болит? — заканчиваю я за нее повисший было в воздухе вопрос.

Она кивает.

— Совсем немного. Это всего лишь царапина. Могу я поехать с тобой домой? Мне на этой неделе на работу.

— Нет. Я заходила в кафе и сказала, что ты заболела. И это далеко не царапина, Лорен.

Теперь она вообще не смотрит на меня. И, кажется, вот-вот расплачется. Опять отворачивается, чтобы рассмотреть общую комнату, где мы сидим — печальное место для печальных людей. Жалюзи почти не пропускают солнечный цвет, а поцарапанные стулья и диваны, обитые материалом, который легко отмывается от крови и рвоты, расставлены так, чтобы больные и посетители практически не могли видеть соседей. В комнате одновременно помещается не больше дюжины людей. И никому из них не приходится общаться с «чужаками», что можно расценить как чудо. Крупная женщина наблюдает из примыкающего к комнате кабинета за тем, что в ней происходит. На окне между ее столом и комнатой имеется ставня, которую можно закрыть, так что если на корабле поднимется бунт, она сможет покинуть его — запереться изнутри.

Какой-то мальчик нетвердой походкой проходит мимо комнаты, в которой мы все сидим, и, конечно же, попадается на глаза маме. На обеих руках у него такие же повязки, как у меня на левой, ноги передвигаются очень медленно — он едва отрывает их от плиточного пола коридора и делает шажки длиной в несколько дюймов. Создается впечатление, будто он наполнен цементом. Может, тут все дело в таблетках, которыми нас пичкают? Я осторожно поднимаю левую руку, чтобы выяснить, тяжелая ли она, а затем смотрю, как она с легким стуком падает мне на колено, словно это мешок с цементом.

Мама поворачивается ко мне, и луч света, проникнув сквозь жалюзи, бьет ей прямо в лицо. Оно словно вспыхивает — может, кто-то на небесах направил его так специально? Чтобы донести до меня что-то важное?

Обрати внимание, говорит он.

Дело опять в маминой родинке. Как и прошлым вечером, она расположена на «неправильной» стороне лица, что опять удивляет меня. Я смотрю на нее в зеркало? Или память спуталась и зависла? А может, эта женщина — прекрасная женщина с родинкой не на той щеке, продолжающая нервно дотрагиваться до меня, посадившая меня под замок предположительно ради моего же блага, — вовсе не приходится мне матерью?

Я хочу, чтобы она говорила. Мне необходимо слышать ее голос. И тогда я все пойму.

Она вздыхает. И говорит:

— Мне так жаль, что у тебя создалось впечатление, будто ты не могла обратиться ко мне со своими проблемами, Лорен.

Какую-то секунду мне кажется, что она назвала меня Лорой, а я клянусь, что в ту ночь медсестра произнесла мое имя именно так. Но нет. Нет, она знает мое имя и никогда не допустит такой глупой ошибки. Все не может быть так просто. Меня снова охватывают сомнения. Теперь я не уверена, кто она такая: та женщина, которую я знаю и знала всегда, или же притворяется ею, пытается меня одурачить. Я решаю внимательно рассмотреть ее татуировки, но на ней толстый свитер-водолазка, и длинные рукава и ворот не дают возможности увидеть ни одной зацепки. На шее парят всего две птицы — те, которые ближе всего к уху.

Следует ли мне попросить ее снять свитер? Раздеться и доказать, что она моя мать?

Но тут я вспомнила, как порвала ее рубашку в ванной и как после этого она стала бояться меня, словно я вцепилась в нее когтистыми лапами и обнаженными клыками, готовая содрать с нее кожу. Я вспомнила, как выглядела ее грудь. Ее груди. Ее ребра. Ее живот. И, пристыженная, понурила голову.

— Что? — спрашивает она. — Скажи, о чем ты думаешь, солнышко.

— Наверное, тебе следует уйти, — отвечаю я. — У меня в голове бродят какие-то странные мысли.

— Какие мысли?

— Я не должна рассказывать тебе о них.

— Они определяют, как тебе нужно себя вести? — Она наклоняется вперед и начинает говорить шепотом, словно нас могут подслушать. — Это они не велят тебе быть откровенной со мной?

Сначала мне показалось, что под словом «они» она имеет в виду докторов, но потом поняла, что это не так. Она снова механически повторяла цитаты из своих книг, имеющие отношение к моему случаю. Мама, готовясь к экзаменам, имела обыкновение заставлять меня читать эти книги вслух, с тем чтобы угадать правильные ответы. Потому что именно такие вопросы требуется задавать пациенту, болезнь которого пытаешься диагностировать, ставя галочки напротив симптомов, пока не зазвенит звонок и не зажжется лампочка над правильным диагнозом. Если я признаюсь, что вампиры-инопланетяне, прилетевшие к нам из галактики, указывают мне, что я должна думать и делать, она получит приз — холодильник.

Я слегка покачиваю головой. В данный момент я могу ответить ей только так.

— О, Лорен, — говорит она с ноткой сожаления в голосе. Ее губы скривились — она демонстрирует, каким горьким является ее поражение. Потом спрашивает, не привезти ли мне что-то из дома, и я отвечаю: учебник для экзамена в понедельник; несколько книг, все равно каких; серый блокнот с каракулями на обложке — кажется, он лежит на моем столе; подводку для глаз и остальную косметику; а еще носки.

А затем сама спрашиваю ее:

— Тебе уже звонили из полиции? Насчет Эбби?

Со времени последней ночи у меня дома — и моего последнего визита к ним, имевшего место еще до того, как Трина оставила мне нож, у меня есть основание считать, что Эбби все еще не в доме. А где-то поблизости от него. Что вполне вероятно. Я не должна терять надежду.

Она сомневается. И я начинаю думать, что того и гляди все действительно обернется плохо, я узнаю об этом, и наступит конец истории, конец. И позволят ли мне тогда печалиться о подруге, раз я нахожусь здесь; разрешат ли испытывать какие-то эмоции? А может, они даже сами назовут ее моей подругой?

Но мама отрицательно качает головой.

— Никаких новостей, — только и говорит она.

— Может, ты позвонишь им, спросишь, как у них дела? Ради меня?

Мне кажется, в этом нет ничего сложного. Но она отворачивается и резко меняет тему:

— Я позвонила Джеми. Решила, что он должен знать.

— Про Эбби? — не понимаю я.

— Про тебя, — отвечает она. — Я позвонила ему и сказала, что ты лежишь здесь.

Моя настоящая мать обязательно позвонила бы Джеми. Она обязательно сделала бы это. То есть передо мной сидит именно она, верно? Это моя мать, а эта сумасшедшая девчонка — я.

— Он забрал фургон с вечеринки. Сказал, что нашел ключи.

— Пожалуйста, поблагодари его, — говорю я.

— Он может навестить тебя. Надеюсь, ты не станешь возражать.

Мне не хочется, чтобы Джеми видел меня в таком виде; плохо уже то, что ему известно о случившимся и я не знаю, сколько всего рассказала ему мама. Она могла сообщить о каждой мельчайшей детали; о всех самых ужасных вещах. Он наверняка испытывает сейчас огромное облегчение от того, что мы расстались, и благодарен судьбе за это. За то, что имеет возможность держаться подальше от столь неприятной истории. И от меня.

Скоро наступает время прощаться. Объятия, похоже, никогда не закончатся, и у меня появляется чувство, будто я больше не способна дышать; но все же я вдыхаю знакомый запах маминых волос, и мне кажется, я снова окунулась в детство, и то и дело вспоминаю об осином жале и замороженном горошке, и мне становится хуже из-за того, что я усомнилась в ней. Не могу понять, почему это произошло со мной. С моей головой.

Я провожаю маму, не вставая с кровати, поскольку ноги стали раза в два тяжелее, чем были несколько минут тому назад, а левая рука настолько слаба, что ее не поднять. Лишь правая способна хоть на что-то, и я долго машу маме вслед — до тех пор, пока она не скрывается за углом коридора.

И тут мне в голову приходит мысль коснуться правой рукой горла. Прикасаюсь к коже у ключицы, провожу пальцами вокруг основания шеи, словно направляю нож гильотины. Рука спускается вниз, пытаясь нащупать ее. Но подвески нет.

Не помню, чтобы я видела ее здесь, в больнице. Не помню, чтобы она касалась моей кожи в течение всех дней, проведенных в кровати. Была ли она на мне, когда меня привезли сюда? Она должна была висеть на шее, но вдруг что-то случилось, пока меня несли на носилках? Что, если она упала? Или зацепилась за что-нибудь и сломалась? Я должна догнать маму и попросить ее поискать подвеску дома.

Я встаю.

Пытаюсь вспомнить, в каком направлении она ушла.

Спустя несколько мгновений замечаю выход — конечно же, она могла пойти только туда; здесь всего один выход. Единственный в отделении.

Я плетусь к нему, но ходить тяжело. Тем не менее мне кажется, что это получается у меня довольно неплохо, только вот плитки пола сменяют друг дружку очень уж медленно. А в стене маячит все то же окно, что и прежде.

У меня уходит куча времени на то, чтобы проделать четвертую часть пути, и тут я слышу чей-то разговор. Вижу открытую, никем не охраняемую дверь и разбираю два голоса. Первый я узнаю сразу же, это моя мама, а другой кажется мне знакомым лишь смутно — это, должно быть, кто-то из докторов. Их слова поначалу ставят меня в тупик: они говорят о моем отце. В последний раз я видела его в трехлетнем возрасте, а это означает, что я его совершенно не помню. И все же мама беседует о нем с каким-то случайным доктором.

— И он не подошел к телефону, — говорит она. — Я позвонила всюду, куда только могла, но так и не выяснила, где он с тех пор обретается. У меня нет об этом ни малейшего представления. Может, он снова очутился на улице и спит под мостом. Да, возможно, так оно и есть. Не знаю. Никто не спешит оповестить меня о нем.

— Ему ставили какой-либо диагноз? Он вам ничего такого не говорил?

— Не говорил, — вздыхает она и надолго замолкает.

Я ошиваюсь совсем недалеко от двери и гадаю, чувствует ли она мое присутствие здесь. Затем мама снова начинает говорить, рассказывать доктору вещи, о которых не удосужилась поведать мне. Своей собственной дочери. О моем собственном отце.

— Он никогда ничего не говорил мне об этом. Но он принимал какое-то лекарство. От него остался пузырек. И позже я его нашла. И подумала, а это от чего? Пришлось поинтересоваться, что в нем было. Оказалось, антипсихотическое средство. Наверное, у него была шизофрения. Как он мог не поставить меня в известность об этом? Я знаю, шизофрения может передаваться по наследству. Доктор, что касается Лорен, она еще, конечно, слишком молода, но как вы считаете…

Я не узнала, о чем шла речь дальше, потому что меня взяла под локоть санитарка и спросила:

— Вы заблудились? Хотите посидеть? — Она говорила достаточно громко, и в дверях сразу показались мама, и доктор, и медсестра. Сюда же шаркающей походкой забрел один из пациентов, появились какие-то другие люди в больничной одежде, они видели меня и знали, что я все слышала.

Мама выглядит испуганной.

— Лорен, тебе что-то нужно? — спрашивает доктор. Я не знаю ее имени, но она знает мое.

— Мама, я хотела спросить… — Я перевожу взгляд на маму. По всей вероятности, она считает моего болтающегося неведомо где, предположительно бездомного отца сертифицированным психом, и эту крохотную деталь она скрывала от меня всю мою жизнь.

— Подвеска. Такая серая. Ты не могла бы принести мне из дома еще и ее?

Она смотрит на доктора. Та кивает. Тогда она снова поворачивается ко мне и говорит, что, конечно, поищет ее и принесет вместе с остальными вещами завтра же.

— Лорен, а ты… — начинает мама, но стоящая рядом с ней женщина отрицательно качает головой. — До завтра Лорен, солнышко, — прощается мама.

Я тоже киваю и медленно иду обратно по коридору, а потом долго пялюсь на стену, сидя на неудобном, можно сказать, антигуманном виниловом стуле.

Наступил новый день, и я больше не таращилась на стену. Я смотрела на девушку. Она не замечала этого, потому что вообще ничего не замечала. С тех пор как медсестра привела ее и усадила на стул, она ни разу не пошевельнулась — не только для того, чтобы пересесть с одного стула на другой, а вообще. Даже ни разу не почесалась. Не моргнула глазом и не поправила прядь огненно-красных волос, упавшую ей на нос.

Может, она сидит так неподвижно в надежде, что я обращу на нее внимание? Другие пациенты ведут себя громко и активно, вертятся и размахивают руками, и она, безусловно, выделяется на их фоне. А может, на то существует какая-то другая причина? Она, наверное, думает, что здесь за нами следят — то есть знает об этом наверняка, раз до сих пор восседает, подобно статуе.

Ее голос не смог достучаться до меня через отравленный лекарствами мозг, вот она и явилась сюда во плоти и крови. Это единственно возможный вариант.

— Фиона? — обращаюсь я к ней.

Она продолжает сидеть как сидела.

Я снова называю ее по имени, на этот раз громче.

— Фиона, я тебя вижу, о'кей?

Никакого результата. Она в состоянии кататонии, если только в нем можно находиться с открытыми глазами. Так вот и сидит, словно ее приклеили к виниловому стулу.

Я передвигаю стулья, чтобы оказаться прямо напротив нее. После чего подаюсь вперед и трясу ее коленку, но это все равно что делать искусственное дыхание учебному манекену. Она не реагирует.

— Ты можешь говорить? — шепотом обращаюсь я к ней. — Это я.

Ее глаза по-прежнему открыты, я нагибаюсь над ней, и она не может не увидеть меня. Но ее карие глаза все равно смотрят сквозь меня, словно мое тело утратило кожу, кости, бурлящие внутренние органы, и пустая стена за мной значительнее для этого мира, чем я.

— Моргни, если слышишь, — прошу я.

Она моргает.

И тут мне в голову приходит идея.

— Раз уж ты не можешь говорить, то напиши, — прошу я ее и даю серый блокнот — единственную вещь, не считая носков, которая дошла до меня. Сестры в больнице работают как Управление по безопасности на транспорте: все должно быть проверено и перепроверено вручную, раз уж у них нет сканеров. Они пока что отдали мне всего две вещи из сумок, принесенных мамой, и заявили, что должны удостовериться в безопасности туалетных принадлежностей и остального.

Я кладу открытый блокнот ей на колени. Она не шевелится. Прядь волос перед носом остается там, где была, и я начинаю сомневаться в том, что она хотя бы дышит.

Но моргнула. Я же видела.

Беру карандаш и вкладываю ей в пальцы. Сестры не позволили мне взять у мамы ручку и вместо нее вручили совершенно тупой карандаш. Я пристраиваю ее руку с карандашом на бумагу. А затем отхожу и внимательно наблюдаю за тем, что она будет с ними делать.

Оказывается, ничего не будет. Карандаш выпадает из ее руки и катится по полу.

Вскрики, которые раздаются сразу после этого, исходят не из ее рта и не из моего. То ли вой, то ли плач доносится из коридора и становится все ближе. А затем новая пациентка — незнакомая мне девушка — проходит мимо в сопровождении двух медбратьев, оказывая им яростное сопротивление. Я закрываю уши ладонями и смотрю, как она дерется. Молотит всеми своими конечностями направо и налево, волосы разлетаются в разные стороны. Я на секунду приоткрываю одно ухо, проверяя, не перестала ли она вопить, и снова быстро закрываю его: такое впечатление, будто она исполняет йодль. Да уж, вот у кого проблемы.

Я снова перевожу взгляд на Фиону и замечаю, что она не теряла времени зря и успела сойти со своего места и вернуться. Нет у нее никакой кататонии, она быстра как молния и все время начеку. Она же — я прекрасно помню это — стащила свои сумки вниз по лестнице и заперла меня в шкафу в мгновение ока. Она всегда хотела убежать и косила одним глазом на дорогу. И даже теперь вынашивает планы бегства отсюда, но, думаю, на этот раз старается не для себя — скорее беспокоится обо мне.

Каким-то образом она умудрилась добраться до кнопки пожарной тревоги на стене за постом медсестер и нажала на нее. А потом вернулась к своей статичной позе на виниловом стуле — вот только ее рот теперь слегка приоткрыт и из него того и гляди появится симпатичная предательская струйка слюны. Ее глаза смотрят в никуда. И не фокусируются ни на чем, кроме пылинок, плавающих вокруг ее лица подобно снежинкам в небе. И все это произошло за тот короткий момент, который потребовался медсестрам на то, чтобы услышать сигнализацию, вбежать в палату, проверить наше состояние и уточнить у пожарных, нужно ли нас эвакуировать. Вот как быстро могла передвигаться Фиона Берк.

Я не собираюсь ничего предпринимать.

Понимаю, чего хочет от меня Фиона: дерзновенного побега, совершенного, пока персонал больницы будет бестолково суетиться, отвлеченный от своих обязанностей ложной пожарной тревогой. Она мечтает увидеть, как я перепрыгиваю через перегородку, отделяющую пациентов от так называемых здоровых людей, бегу к лифту и спускаюсь на нем на свободу. Но она забыла, какая я сейчас медлительная.

Я упустила момент, когда могла спастись бегством.

Но я все-таки добираюсь до первого этажа и выхожу на улицу, пусть в сопровождении сестер, санитарок и других больных. Мы спускаемся по задней лестнице — я понятия не имела, что эвакуационный выход находится так близко к общей комнате, — и делаем это, не захватив с собой пальто и курток, хотя на дворе январь.

Думаю, недавно шел снег, но сейчас выбеленное небо роняет только редкие капли дождя. И мы дрожим в своих хлопковых пижамах, завидуя тем, на ком свитера. Ошеломленные, окоченевшие от холода, мы смотрим на автостоянку.

Фиона стоит в конце ряда, в который нас выстроили вдоль задней больничной стены — в тени и вне досягаемости для солнца. Ее никто не охраняет, а следовало бы. Спина ее ссутулена, красные волосы падают на лицо. Она в своей обычной одежде, в том самом прикиде, в котором я помню ее до побега, в нем же она щеголяет в усыпанных пеплом комнатах из сна: слишком короткая рубашка и слишком узкие джинсы. Голый живот открыт жгучему холоду. Она не шевелится, даже не дрожит.

Говорят, это всего-навсего учебная пожарная тревога, но мне-то лучше знать. Мы торчим на холоде гораздо дольше, чем длятся подобные тревоги, и ждем, пока проверят, как обстоят дела в здании больницы.

Наконец нам разрешают войти внутрь. Мы всем скопом вваливаемся в дверь и набиваемся в большой лифт — нас в нем столько, что он скорее рухнет в шахту, чем поднимется наверх.

Фиона стоит между мной и облицованной деревом стеной, и когда двери лифта закрываются, я чувствую, какая горячая у нее кожа по сравнению с моей. Я не отодвигаюсь, потому что хочу, чтобы на моем теле остался след от нее. Мне нужно доказательство, что мы обе были здесь.

Взрослое отделение тоже эвакуировали — в чрезвычайной ситуации нужно позаботиться обо всех — и некоторые из тамошних пациентов едут с нами в одном лифте. Неожиданно одна из женщин проникается ко мне большой симпатией. Она прижата к Фионе, но совершенно игнорирует ее и обращает все свое внимание на меня. У нее синие волосы, мягкие, как сахарная вата, а дырочки в мочках ушей наглядно свидетельствуют о том, что раньше в них болтались немаленькие серьги.

Она открывает рот, и, к моему удивлению, ее голос оказывается тише, чем я ожидала. Более нежным.

— Они ошибаются по нашему поводу, — горячо шепчет она мне в лицо. Тем временем переполненный лифт тащит нас вверх.

— Кто? — недоумеваю я.

— В другом месте, в другое время мы были бы шаманами, — шепчет женщина с сияющими, правдивыми глазами, столь же синими, как и ее голова. — Мы были бы богами.

Поворачиваюсь к Фионе узнать, что она думает об этих откровениях. Один мускул на ее щеке подрагивает — если она не справится с ним, то невольно улыбнется.

Сестра берет синюю женщину под руку и говорит мне:

— Не слушайте Кэти. Она знает, что все это только у нее в голове. И еще она знает, что не следует разговаривать о подобных вещах с другими людьми.

Женщина знает ужас сколько всего — об этом мне говорят ее синие глаза — но когда двери лифта открываются и она выходит из него, то забирает все свои знания с собой.

Думаю, Фиона считает это безумием.

Мы вернулись к себе на этаж, к нашим виниловым стульям, за час до обеда, которого ждем и боимся одновременно. Мой блокнот лежит там, куда я его положила, открытый на странице, на которой, как я ожидала, Фиона напишет мне сообщение, а вот карандаш куда-то запропастился.

Ее рисунок словно процарапан на бумаге ногтем. Его видно, только если повертеть блокнот туда-сюда и поймать свет под правильным углом. Она начертила глубокую зазубренную линию, почти доходящую до самого верха листка, что напоминает всполох пламени.

И тут до меня начинает доходить — куда быстрее, чем раньше, — что Фиона пытается что-то сказать мне. Она нарисовала символ огня и активировала сигнализацию.

И, сделав это, указала мне путь к спасению.

Потому что она изобразила на странице блокнота:

Огонь.

Ей нужен огонь.

Но она еще не довела до моего сведения, зачем он ей.

Мамины предпочтения по поводу моего гардероба заставляют меня усомниться в ее психическом здоровье. Медсестры разрешили взять все принесенное ею, и тут я обнаружила, что она прислала мне еще носков, а также самые страшные свитера и рубашки из всех, что у меня есть, и для того, чтобы найти их, ей пришлось основательно перерыть мой шкаф, к тому же их оказалось гораздо больше, чем требовалось на одни выходные. Отправляясь к врачу, я вынужденно надеваю теплую ярко-оранжевую рубашку точно такого же оттенка, что и дорожные конусы, и если есть у меня одежда, дающая понять, что я не в себе, так это она. Только очень больной человек способен напялить на себя нечто подобное.

Но одну вещь, а именно подвеску, мама не прислала. Ее не было ни в сумках, которые она собрала для меня, ни в карманах. И теперь я способна думать только о том, что потеряла ее и тем самым утратила связь с девушками. Да, Фиона здесь, со мной, но что касается других, то я не слышу их, и они мне не снятся, хотя я непрерывно думаю об Эбби. Я скучаю по ней больше, чем по остальным.

— Как ты сегодня чувствуешь себя, Лорен? — спрашивает доктор. А может, она задала свой вопрос несколько минут тому назад, а я до сих пор размышляю над ответом?

В некоторые дни я вижу доктора, будучи в одной группе с другими пациентами, а иногда мы разговариваем с ней с глазу на глаз. В прошлую нашу встречу она подробнейшим образом расспросила меня о моем желании нанести себе вред, что я отрицала, и сегодня я повторю то же самое.

Однако на этот раз, когда я говорю, что чувствую себя лучше, докторша спрашивает меня о голосах. «Девушки» называет она их, словно ее успели познакомить с ними еще до того, как я вошла в кабинет, а сейчас они куда-то на минутку отлучились — может, выпить чаю.

Она хочет знать, подолгу ли они разговаривают со мной. Просят ли делать вещи, которые пугают меня или огорчают. Вещи, которые я предпочла бы не делать.

— Какого рода вещи? — спрашиваю я.

— Что-то жестокое, — осторожно отвечает она. Ее волосы коротко подстрижены и уложены волнами, а брючный костюм морщит только в одном месте, словно она тщательно погладила его, но забыла о левой коленке. И эта оплошность кажется мне очень серьезной.

— Нет, — говорю я.

— Может, они подстрекают тебя причинить маме боль? — Спросив об этом, она застывает в ожидании ответа.

— Такого не было, — расстраиваюсь я. — Я никогда не сделаю маме больно. За кого вы меня принимаете?

— Конечно, не сделаешь, — соглашается она и переключает передачу. — Расскажи о той вечеринке, во время которой ты потеряла ключи. Это был не самый удачный день в твоей жизни, верно? Что тогда произошло?

— Я потеряла ключи. — Она молчит, и я продолжаю: — Думаю, я выронила их. Точно не помню. Я вроде как отключилась.

— У тебя часто бывают такие провалы в памяти? Когда ты приходишь в себя и не можешь вспомнить, что было до того? Или же тебе говорят, что ты что-то сделала, а ты этого не помнишь?

Не могу понять, кто поведал ей все это; мамы там не было. Может, докторша беседовала с Джеми?

— Я один раз видела такое по телевизору, — отвечаю я. — Кажется, это называется расщеплением личности. Вы это имеете в виду? Я, скажем, отключаюсь, а кто-то начинает выступать от моего лица и заставляет людей называть меня другим именем?

— Я ничего подобного не говорила. А для тебя это важно?

Она наклоняется вперед, и серьги в мочках ее ушей свисают так низко, что проходятся по плечам. Они больше ее ушей и весят, должно быть, тонну. Она словно украсила себя двумя кухонными тарелками.

Я думаю о женщине из лифта, о том, что в пустых отверстиях в ее ушах некогда, возможно, болтались серьги, подобные этим.

— Нет, — отвечаю я. — Я не хочу сказать, что у меня расщепление личности. Разумеется, нет.

Если бы она знала о девушках больше, то не стала бы даже спрашивать о них. Девушки могут болтать всякое, могут позволить пройти сквозь собственные воспоминания, но я не становлюсь ими. Они — это они, а я — это я.

Складываю руки на груди и тереблю предупреждающе-оранжевые манжеты на широких рукавах. От рубашки отдает затхлостью, словно мама захотела одеть меня как совершенно иную персону, нежели та, какой я являюсь, и для этого ей пришлось усиленно рыться на задворках шкафа. Или же словно она — это не она, а кто-то другой, выдающий себя за нее. И этот кто-то одел таким вот образом девушку, которую хочет выдать за меня.

— Бывает, что ты видишь вещи, которые кажутся тебе нереальными? — спрашивает докторша.

— Что вы подразумеваете под словом «нереальными»?

— Галлюцинации. Вещи и людей, которых, кроме тебя, больше никто не видит.

Я надолго замолкаю.

Она завязывает с вопросами, и спустя какое-то время инициативу перехватываю я.

— А можно быть психиатром и верить во всякое такое?

— Какое такое?

— Ну, скажем, у вас есть пациентка, — начинаю я, — и если она скажет, что видела призрака, разговаривала с ним, а он, в свою очередь, разговаривал с ней, то вы автоматически выпишете ей лекарства и признаете сумасшедшей? Или же сможете допустить, что тут имеет место какое-то сверхъестественное явление? То есть я хочу узнать, верите ли вы в сверхъестественное? И вообще, вам это позволено?

Она уклоняется от ответа:

— Мы никогда не используем слово сумасшедший.

— Но вы способны объяснить подобный случай лишь химическим дисбалансом в мозге?

— Галлюцинации могут быть симптомом душевного заболевания. Видеть призраки, разговаривать с призраками… это сильно смахивает на болезнь.

— На какую? На какую болезнь? Назовите ее.

— Мы никогда не наклеиваем ярлыки столь быстро, никогда…

— На шизофрению, — говорю я за нее. — Как у моего папы.

Она молчит и в рассеянности трогает мятые на колене брюки.

— Значит, ты слышала, о чем мы разговаривали с мамой. Речь шла не о тебе. Ты поняла это?

Я пожимаю плечами.

— Шизофрению нельзя диагностировать всего лишь по одному эпизоду. Постановка такого диагноза может занять несколько лет. И я хочу, чтобы ты знала: все люди разные, и опыт у них разный, и ничто в психологии не укладывается в некую стандартную коробочку, и легких ответов здесь не бывает.

Говорила она как-то расплывчато. Я не ответила, и она продолжила:

— То, что с тобой происходит, может оказаться чем угодно. Ты считаешь, у тебя нет депрессии, но мы все равно должны поработать над этим вопросом. Какое-то время уделяется терапии, необходимо также время на то, чтобы приспособиться к лекарствам, чтобы…

Она говорит и говорит. Насколько я понимаю, она вполне может вспомнить и о богах, и о шаманах. У меня возникает подозрение, что вещает она исключительно ради того, чтобы услышать себя. Я, в свою очередь, жду, что ответ на мой вопрос сам появится у меня в голове. Жду, что голос исчезнувшей девушки скажет, что это не сумасшествие. Я здесь. И мне приходится выслушивать длинные тирады, а там, во внешнем мире, они пропали, и я единственная, кто об этом знает. Я больше не становлюсь такой медлительной и сонной от лекарств, как вначале, но они действуют куда хуже — вот уже несколько дней я не слышу голосов.

Спустя какое-то время я внезапно обнаруживаю, что докторша молчит.

— Кого ты слушаешь? — спрашивает она.

Я сконфужена.

— Вас. То, что вы говорите.

— Ты отвернулась и посмотрела вон туда, — она показала на растение в горшке в углу, — там одна из «девушек»?

Растение — это растение. Папоротник, торчащий из земли. Если я буду твердо стоять на этом, она сотрет историю моей болезни с доски и отправит домой? А если скажу, что растение говорит голосом девушки, то останусь запертой здесь навсегда? А вдруг все произойдет не так? Может, я буду настаивать на том, что растения способны разговаривать, а она решит, что я лгу? Подумает, что я не хочу, чтобы меня отправили домой?

Я отворачиваюсь, и вот она передо мной. Не докторша — она не вставала со своего плюшевого стула, на котором сидит, скрестив ноги, позволяя лицезреть измятые на колене брюки, — но Фиона, больше не изображающая состояние кататонии, а делающая вид, что целится воображаемым пистолетом в реальный затылок докторши. И готова нажать на курок.

Фиона здесь, со мной. Делает вид, что застрелила докторшу, и направляется к окну, словно я должна выпрыгнуть из него или же протолкнуть в него труп, чтобы посмотреть, смягчат ли его падение огромные серьги. Я не понимаю толком, чего хочет Фиона, но не собираюсь беспрекословно идти у нее на поводу, и еще мне нужно стереть с лица все эмоции. Чтобы докторша ни о чем не догадалась.

С появлением Фионы в кабинете потемнело в углах, туда и на подвесной потолок просочились тени. Похоже, время истекает. Не только время нашего разговора, но и время девушек.

Потом до меня доходит, что именно Фиона хочет показать мне: она направляется вовсе не к окну, а к стоящему рядом с ним столу. На нем лежит подвеска. Все это время она была там.

Я показываю на нее:

— Это мое. Можно забрать?

Докторша смотрит на стол, но не приближается к нему.

— Рада, что ты принесла ее с собой, — говорит она. — Это такая небольшая коллекция?

Я не понимаю, что она имела в виду, сказав «коллекция». На столе всего одна вещь: подвеска. Подвеска, которую я носила на шее, вот и все.

Я вижу ее, она не у меня, но в одной комнате со мной. Достаточно близко для того, чтобы я могла встать, сделать несколько шагов и взять ее в руки. Я рассматриваю ее так, словно вижу впервые. Камень по-прежнему серый, но не такой темный; и вообще он мало похож на камень, а скорее на дым, заточенный в стеклянной оболочке. Мне хочется разбить ее и посмотреть, что же все-таки там такое. Потому что такого не может быть. Потому что подвеска тяжелая, тяжелее, чем нечто сделанное из дыма, и когда ты держишь ее в кулаке, она становится горячей, или же горячим становится кулак, и если я возьму ее, то того и гляди вспыхну.

— Это просто подвеска, — говорю я.

— Правда? — как-то странно спрашивает она.

Потом поднимается со своего обитого плюшем стула и идет к столу, берет с него какие-то бумаги и кладет на них подвеску. Подходит ко мне и аккуратно размещает все это на маленьком столике, стоящем рядом со стулом, на котором сижу я. Я хочу схватить подвеску, но она удерживает мою руку.

— Ты называешь подвеской вот это? — Она показывает на нее, и я замечаю, как старательно она пытается не дотронуться до нее.

Ее тон смущает меня. Смущает также и то, что она просит меня описать ей подвеску, будто сама не видит, что лежит на столике перед нами. Я говорю о дымчатом сером камне, который светится на солнце и словно начинает клубиться при малейшем движении, просыпается при звуках моего голоса. Это что-то вроде индикатора настроения в виде кольца, что продаются на каждой автозаправке за пять баксов. Только он всегда одного и того же цвета, и я ношу его на шее, а не на пальце.

— Откуда она у тебя? — спрашивает докторша. — Тебе ее кто-то дал?

Я отвожу глаза:

— Не совсем так.

Я боюсь, что она не отдаст мне подвеску, пока я не расскажу о ней. А если я это сделаю, то не уверена, что получу кулон обратно.

— Я… нашла ее, — слабым голосом отвечаю я. А должна была бы сказать, что она принадлежит пропавшей девушке. Должна была бы признать, что она может оказаться уликой и ее нужно передать в полицию, если только то обстоятельство, что я носила ее в непосредственной близости от своей кожи, не уничтожило следов. Но мне бы только заполучить ее, и тогда уж моя связь с ней восстановится. То есть с Эбби. Ведь она не успела рассказать мне свою историю до конца. Это не удалось сделать ни одной из девушек.

— Лорен, — говорит докторша, ожидая, что я посмотрю ей в глаза. — Я вижу не подвеску, которую ты описала, а нечто другое. Я вижу камень.

Камень?

— Камень, — повторяет она. — Самый обыкновенный камень, перевязанный бечевкой.

Я опускаю глаза на подвеску — и вот оно, колыхание, и блеск, и мерцание, а затем — нечто плоское и неподвижное, чего прежде не было, равно как и темного цвета. Камень. Это камень. Подвеска превратилась в камень.

Мысленно возвращаюсь на обочину Дорсетт-роуд, к канаве, полной снега, — туда, где я в тот вечер нашла подвеску. Вижу, как моя рука тянется к ней, чтобы выковырять из земли, а затем собственные пальцы, сжимающие грязный камень с обочины дороги и кладущие его мне на ладонь, словно нечто прекрасное. Вижу это ясно. И горло сжимается, глаза горят, и я больше уже ни в чем не уверена.

— Что вы наделали? — кричу я.

Теперь я держу его в своей руке, и это по-прежнему камень. Неважно, что я верчу его, поглаживаю пальцами — он не становится тем, чем был прежде. Исчез так же, как исчезли девушки, исчез, как скоро исчезну я, если именно об этом свидетельствуют тени, собирающиеся под столом к моим ногам. Исчезну, и останется только этот грязный, неровный камень.

— Я ничего с ним не делала, — спокойно возражает она. — Ты сама это знаешь.

Голова у меня опущена, и потому я не вижу того, что она еще хочет показать мне. Раздается шелест страниц, на столике происходит какое-то движение, а потом она говорит таким голосом, будто речь идет о моих работах, сделанных на уроке рисования, и она хочет знать, что вдохновляло меня при создании натюрморта с гроздью винограда:

— А теперь, Лорен, расскажи мне об этом.

Я не поднимаю глаз.

— Твоя мама нашла их в комнате, в шкафу, а также под кроватью. Она говорит, что их гораздо больше, чем тут у нас, она принесла всего несколько, чтобы показать мне. Можешь что-нибудь сказать о них, Лорен? Об объявлениях о «пропаже»? Похоже, ты напечатала их немало.

Наверху лежит объявление об исчезновении в семнадцатилетнем возрасте Шьянн Джонстон из Ньюарка. Рядом пристроилась Юн-Ми Хйун — она пропала из Милфорда, штат Пенсильвания, когда ей тоже было семнадцать, но я не вижу объявления о Море Моррис, и это беспокоит меня, потому что объявления об этих девушках всегда лежали рядом. Затем я припоминаю, что так и не видела во сне Шьянн. А из-под объявления о Юн-Ми торчит объявление о девушке, которую я искала, но еще не нашла. И вообще, их ужасно много, всем им семнадцать, и это далеко не все девушки.

Я гадаю, что скажет об этом Фиона — и более того, как она велит мне защищаться. Девушка стоит на другом конце комнаты, рядом с растением в горшке, которым докторша ее объявила, со страшным выражением на лице.

Раньше я видела нечто подобное только раз, много лет тому назад, когда она хотела спасти меня от того коротышки и стремительно спрятала в шкафу, стоило тому отвернуться. И прежде чем она затолкала меня в шкаф с одеждой, я успела заметить у нее на лице животный страх.

Поворачиваюсь к докторше. Фиона так ничего и не подсказала мне, и потому я не знаю, что ответить.

Но это не имеет никакого значения. Докторша смотрит на часы. Она собирает моих девушек со стола и держит их в руках. На сегодня достаточно, говорит она. Продолжим разговор в следующий раз. У нас еще будет время на это — много, очень много времени на предстоящих неделях.

— Неделях? — переспрашиваю я. — А я думала, в понедельник меня выпишут.

Она не подтверждает этого и не отрицает, повторяет только, что мы скоро поговорим. Затем разрешает мне уйти. Я могу присоединиться к остальным и встать в очередь, потому что пришло время обедать.

Девушка, которую я впервые увидела, когда она исполняла йодль в день прибытия, теперь занимает вторую кровать в моей палате, но спит. Отвернувшись лицом к стенке, так что мне видны только ее затылок и тело под одеялом. Она спит днем и ночью, ночью и днем, и ничто не способно разбудить ее, даже мои ночные вскакивания, когда меня до мозга костей сотрясают дурные чувства, названия которых мне неведомы.

Это не сон — сны у меня отобрали. Это что-то еще. Я даю глазам привыкнуть к темноте и начинаю таращиться в потолок сквозь пляшущие перед глазами цветные пятна. Проходит какое-то время, и я начинаю различать их. Тени.

Там, где спит моя соседка, потолок и стены чисты и нетронуты — теней нет. Потому что все они собираются на моей половине комнаты, пачкая стену у моей кровати и поднимаясь наверх, чтобы расцвести в самом темном месте — прямо над моей подушкой. На которой во время сна покоится моя голова.

— Вы должны убраться отсюда, — произносит чей-то голос.

Он не принадлежит кому-то из девушек и не пробирается украдкой по замутненному пространству моего мозга. Это не голос Фионы, неожиданно оказавшейся в кровати рядом со мной, ее губы наклонены к моему уху. Это даже не голос соседки, произносящей во сне отдельные здравые фразы. Это мой голос. Я сказала эти слова вслух. Сама себе.

Джеми приехал навестить меня и сделал это на моем фургоне. Он сказал, что потом оставит его у дома. За ним заедет друг, а ключи он положит где-нибудь у меня в комнате.

Не знаю, зачем он проделал весь путь сюда, чтобы поведать об этих договоренностях, и почему для него столь важно сообщить мне, что он забрал мою машину с задней лужайки у дома Карла. Он подходит к окну общей комнаты и показывает припаркованный на стоянке фургон. И я вижу его у обочины рядом с деревом со свисающими ветвями, черный, и грозный, и мой. Если бы только я могла оказаться в нем и податься куда глаза глядят — просто ехать и ехать.

Джеми стоит ко мне спиной, я изучаю его плечи под старой курткой, которую он по-прежнему носит. Его худые ноги в больших черных ботинках. Завитки волос, выбивающиеся из-под вязаной шапочки. Если я вижу его в последний раз, то это не страшно, я справлюсь. Воспоминание о нем, стоящем у окна, — достойное воспоминание.

Затем он поворачивается, и это меняет дело. Боль в его глазах сильнее, чем все, что я испытала за последние дни. Словно они удалили у меня все эмоции и передали ему как моему гостю, чтобы он хранил их до тех пор, пока время посещения не подойдет к концу и не начнется обед, а он уйдет отсюда с пустыми руками.

Он садится на стул рядом со мной и разворачивает его так, что мы оказываемся лицом друг к другу.

— Я думал над тем, что ты сказала, — начинает он. — Той ночью. Когда вез тебя домой.

Это очень мило с его стороны, вот только я не могу точно вспомнить, что я ему наболтала. Даже обрывки разговора улетучились из памяти.

— Значит, ты действительно все это видела? — продолжает он. — Ту девушку? — И тогда меня осеняет, что я рассказывала ему об Эбби Синклер.

Я чувствую, что ему не надо произносить здесь ее имя, и кладу свою руку на его предплечье. Желая остановить его, я впервые прикасаюсь к нему с тех пор, как он сюда приехал. К несчастью, я делаю это левой рукой, и из-под рукава показывается повязка. Он видит ее и замирает на месте. Я убираю руку.

Мы с Джеми расстались, и я не знаю, друзья ли мы, но все же между нами есть некая связь. Он не приехал бы, будь это иначе. Он начинает говорить о каких-то необязательных вещах и, делая это, сильно нервничает — думаю, его смущают другие больные, находящиеся в общей комнате. Его губы двигаются, и время замедляется. А он, похоже, ничего не замечает. Я же вижу это, поскольку мой мозг заторможен. А вижу я Фиону, встающую со стула, на котором она весь день просидела как приклеенная, и идущую прямо к нам. Теперь она стоит позади стула Джеми. Тянет руку и запускает ее в карман его распахнутой куртки.

Так медленно и одновременно так быстро. И секунды не прошло. Вынимает руку — в ней ключи от моего фургона.

Мне не хочется, чтобы она приставала ко мне с этим. С ней легче иметь дело, когда она сидит себе неподвижно на стуле в углу и изредка моргает. А сейчас она приплясывает за спиной у Джеми, превращая все в игру, и когда он оглядывается, чтобы выяснить, что привлекло мое внимание, встает на цыпочки и бросает ключи.

Она не слишком хорошо меня знает. Иначе была бы в курсе, что я не могу поймать предметы, брошенные прямо в меня, вот почему я так плохо играю в спортивные игры с мячом. Но, испытав шок от того, что она перебросила ключи через голову Джеми, я вижу, как моя здоровая рука инстинктивно выбрасывается вперед, а пальцы раскрываются. Вижу так ясно, словно все уже произошло: ключи попадают прямо в ладонь благодаря точному и своевременному броску. В это так же трудно поверить, как и в то, что я сама залезла в открытый карман Джеми и достала ключи, а он этого не видел.

Я не могу винить ее. Если Фиона получает какую-либо возможность, она ее не упускает. Именно потому она сбежала из дома с теми двумя типами столько лет тому назад. Не то чтобы она хотела быть с ними — просто у них имелся грузовик, они могли увезти ее оттуда, и она поставила на них — вдруг это был единственный в ее жизни шанс.

Я не хочу вовлекать Джеми в неприятности, ставить в затруднительное положение, но другой возможности освободиться может и не подвернуться, так почему не реализовать эту? Почему не поймать ключи ладонью и не дождаться момента, когда рядом никого не будет, и не добраться до запасной лестницы, по которой мы шли во время пожарной тревоги? Почему бы мне не уехать?

Теперь мне восемнадцать — исполнилось в прошлом месяце, — и мне кажется, что это изменило меня, как некогда изменило Фиону. Я стала избегать людей, которым в этом мире есть до меня дело, и начала общаться с теми, кого я никогда не встречала в реальной жизни.

Это навлекло на меня опасность, так же, как некогда и на нее. Но освободило мой разум, думаю, что навсегда. Я изменилась до мозга костей.

Надо сказать, такой я нравлюсь Фионе гораздо больше. Теперь я стала старше, но ей все же хочется быть моей покровительницей. Она не высказывает своего желания вслух. Но всегда становится на мою сторону. Я знаю, она не хочет, чтобы пальцы-тени теребили мои волосы, играли с неровными прядками на шее, легонько потягивая за них, стараясь ухватить покрепче. Не хочет, чтобы руки-тени сжимались вокруг моего горла. Она вызволила меня из психиатрического отделения, чтобы помочь, говорит она, чтобы я не застряла в нем надолго и не кончила бы тем, что сбилась бы со своего пути, как это произошло с ней.

Я действительно хотела на волю. Только в этом случае я буду способна помочь остальным. И Эбби. Особенно Эбби. Фиона продолжает заверять меня, что еще не поздно сделать это.

Мы составляем план. Его части легко состыковываются, словно она планировала эту поездку все то время, что сидела в тихом ступоре в углу общей комнаты. Нам надо кое-что сделать; и мы должны сделать это сегодня ночью.

Во многом мы соглашаемся с философской точки зрения: чтобы спасти меня, надо спасти других. И наоборот. Одно невозможно без другого.

Чтобы освободить Эбби, мы должны определить, где она находится. Фиона заверяет меня, что мы подобрались к ней совсем близко.

Мы согласны в том, что пропавших девушек нельзя оставлять в доме. Это место, предстающее ныне обгоревшим деревянным строением с порванными в лохмотья занавесками, сильно пострадавшими от огня вещами и золой находится ни там, ни здесь, а в каком-то промежуточном мире, и девушки, объявившиеся в нем, оказываются в плену у дыма, и никто не может их отыскать. И никто из них не знает, какой конец их ждет.

Разве не будет лучше, если люди узнают об этом? — спрашивает Фиона. И я думаю о ней, укутанной в тайну, думаю о том, что ее родители до сих пор не имеют ни малейшего понятия, что же с ней сталось. Думаю и об Эбби Синклер, о ее непонятной судьбе, о других девушках, об их загадочных историях, развязки которых не ясны. Лучше знать, решаю я, чем навсегда остаться в неведении.

Мы с Фионой согласны, что больница — не лучшее место для меня. Соглашаемся, что остановимся у кафешки на обочине и купим бургер и жареную картошку. Она, скорее всего, не может есть твердую пищу, но я могу. И еще мы соглашаемся, что я правильно поступила, не выпив последнюю порцию таблеток, а спрятала их под языком, а потом выплюнула. Фиона говорит, что голова у нее немного прояснилась.

Мы соглашаемся столь во многом. Но есть вещи, которые, я чувствую это, Фиона предпочитает оставить при себе до той поры, пока не придет их время. Наверное, она не хочет пугать меня. Это в основном касается деталей. Скажем, она не говорит о конечной цели нашей поездки, а лишь указывает, куда ехать по заснеженным проселочным дорогам, огибая упавшие деревья и избегая шоссе.

Они будут ждать нас, говорит она. Все девушки будут нас ждать; а мы просто должны добраться до них. Это таблетки всему виной. Они лишали меня снов. Но дело было и в самой больнице, тамошние стены не отпускали меня, говорит она.

Это необходимо сделать, уверяет Фиона. Я спрашиваю, можно ли нам остановиться, чтобы я могла позвонить маме. Звонить маме пока нельзя. Если я позвоню, то больше не увижу девушек. Но у меня есть она, говорит Фиона, так что все в порядке. А у нее есть я, и она покажет мне дорогу к ним.

Она вытягивается на переднем пассажирском сиденье моего фургона рядом со мной и кладет ноги на приборную доску, так что ее ступни упираются в ветровое стекло, она может в любой момент выбить его, и нас засыплет осколками, она знает, что это не причинит ей никакого вреда, но причинит вред мне. Это прежняя Фиона, думаю я. Она не сделает мне ничего плохого. Подразнит-подразнит, но стекло останется целым.

Чем больше мы удаляемся от больницы, тем оживленнее становится она. У нее чистый голос, яркие глаза. Порой она лукаво кривит губы, время от времени показывая, на какую дорогу свернуть.

Я веду машину и слежу за ней. День подходит к концу, начинает быстро темнеть, скоро наступит вечер. В этом сумрачном свете мне является моя давняя бебиситтерша, соседская девушка, сбежавшая из дома и оставившая меня задыхаться в платяном шкафу ради моего же блага. Это было внезапным решением, оказавшимся верным. У ее огненных волос черные корни, как и тогда. Буквы ПНХ на ее бедре теперь обращены ко мне.

Все, что говорит Фиона, кажется логичным, но тут я узнаю дорогу, на которую она меня в конечном счете вывела. Это конец Дорсетт-роуд, который ближе к тому берегу реки, на котором стоит больница. Он узок и извилист, и мы едем по склонам холмов вниз, а не вверх. Въезд в лагерь для девочек «Леди-оф-Пайнз» засыпан снегом, словно снегоуборочная машина свезла его сюда со всей округи, чтобы не дать мне проехать.

Я притормозила, но не остановилась.

— Неужели здесь? — спрашиваю я.

— Да, здесь, — говорит она. — Не строй из себя дуру.

У ворот припарковаться невозможно, и мне приходится оставить фургон на краю дороги, так что деревья скрывают его лишь наполовину; колеса увязли в снегу, и я не представляю, как выберусь отсюда.

Я глушу мотор. Но меня одолевают сомнения.

Что такое? А ты думала, мы подкатим к воротам кирпичного особняка? Доедем до какой-нибудь улицы, и вот он тебе как на ладони? Выскочил из сна, словно гриб?

Я не киваю. Но и не не киваю.

Она вздыхает, давая понять, что находится на пределе, затем смотрит на ворота, отделяющие нас от лагеря.

Здесь все началось, говорит она, показывая на него рукой. В этом убогом, отвратительном месте, где с ней случилось то, что случилось Ты хочешь помочь Эбби или нет?

Я киваю. Хочу.

А другим?

Я киваю. Хочу помочь. Всем им.

Тогда это придется сделать здесь. А где еще?

Сейчас тут намного больше снега, чем в мой прошлый приезд. Но его все же недостаточно, чтобы удержать нас.

Мы пробираемся по нему к воротам и обнаруживаем, что порванная цепь на заборе заменена гораздо более толстой и на ней висит крепкий замок, золотой, новый и блестящий и слишком массивный, чтобы справиться с ним без большого молотка. Поверху по-прежнему идет колючая проволока, но Фиона не намерена отступать. Я жду, что она подтянется на рабице и перелезет через ворота — ведь колючая проволока не может искромсать дым, из которого она состоит. Разве проволока способна навредить привидению, воспоминанию, идее? Но она не делает этого. А говорит, что мы должны найти другой способ оказаться в лагере.

После долгого блуждания по снегу, обогнув какие-то деревья, мы обнаруживаем, что на самом-то деле войти на территорию лагеря можно через сосновый бор. Мы заходим в него сзади и идем мимо административного корпуса и серого бетонного ремонтного цеха. На снегу видны следы, ведущие к его двери, к компостной куче и в темный лес. Фиона уже далеко впереди и машет мне. Я слишком медлительна.

Ей не холодно, но я замерзаю, а затем, словно он был оставлен здесь специально для меня, нахожу на снежной тропинке собственный шарф, завязанный узлом, — наверное, я обронила его несколько недель тому назад, хотя не помню, чтобы была в этой части лагеря. Так почему он оказался здесь? Это не имеет значения, и я поднимаю его, стряхиваю снег и дважды оборачиваю вокруг шеи. И это согревает меня. Немного.

Скоро не будет так холодно, говорит мне Фиона, и меня начинает трясти. Я задаю себе вопрос: не имеет ли она в виду, что холодно не будет после смерти? Что, когда все кончится, нас охватят тепло и уют, и кожу согреет свет звезд. Не хочет ли она сказать именно это? Такое действительно произойдет сегодня ночью?

Я иду вслед за ней по тропинке вверх по холму. Идти все труднее — потому что мы нашли канистру с керосином и забрали ее из-под брезента, лежащего рядом с дровами. Она заставляет меня донести керосин до круга, выложенного из камней, где мы можем разжечь костер. Они сразу понабегут сюда, говорит она. Огонь нужен, чтобы дым привлек к нам Эбби и остальных девушек.

Огонь, на который она указала мне в больнице. Фиона Берк всегда жаждала огня.

Я делаю то, что она мне велит — как и в ночь ее побега. К тому же я знаю, она права. Я видела девушек на отражающих свет предметах: в зеркалах и окнах, а однажды на чистой поверхности вилки, только что вынутой из посудомойки; видела я их и в разных укромных местах, где они появлялись, только если их никто больше не мог заметить, а еще на деревьях, где так просто спрятаться среди теней. Но я не знаю, каково им придется на открытом пространстве, окруженном лесом, без крыши над головой. Как они узнают, что появление здесь безопасно для них? Единственный выход — это свет огня, завеса дыма и его запах. Вот почему мы должны сделать это.

Это выманит девушек наружу, равно как и их истории. Я думаю о них как о яблоках, падающих на поверхность воды, хотя они реальные девушки с реальными головами. Скоро их родные и друзья получат ответы, тайны будут разгаданы и выставлены на солнце. Я буду скорбеть по каждой из них, надеясь вопреки всему, что неправа.

А есть еще и Эбби Синклер, девушка, к которой постоянно возвращаются мои мысли. Девушка, чью смерть я не могу вообразить. Ее история началась здесь, на этом замкнутом пятачке земли среди сосен. Ей придется выйти из леса, когда вспыхнет огонь. Разве она сможет проигнорировать нас на этот раз?

Когда огонь потихоньку занимается, я грею над ним руки. Не позволяю себе думать о Джеми, оставленном мною в больнице. Или о маме, которой уже, должно быть, позвонили и сообщили, что я сбежала. Она наверняка в панике и гадает, где я могу быть. Я вспоминаю о них, но ненадолго. Фиона останавливает меня. Она хочет, чтобы я увидела…

В этот решающий момент, обводя взглядом лагерь, можно разглядеть пустующие домики. Столовую, Клуб искусств и ремесел, церковь, флагшток с трепещущей на ветру веревкой. Здесь Эбби Синклер провела свои последние дни перед исчезновением, и сейчас — искоса глядя на Фиону, медленно перемещающуюся вокруг камней, — я гадаю, а не ждет ли меня то же самое.

Свежий ночной воздух проясняет голову. Здесь холодно, но я словно очищаюсь и снова становлюсь способна думать так, как привыкла.

Встаю. Хлопаю по карманам, пытаясь нащупать телефон, и вспоминаю, что в больнице его у меня не было, значит, нет и здесь. Я нахожусь на стылом холме, где дует сильный ветер, в безлюдном, забытом всеми месте, ночью в конце января, и не могу понять, почему это так.

А затем наконец вижу то, что Фиона пыталась показать мне.

Снег исчез и уступил место дорожному покрытию. Трещины на нем те же самые, что я видела во сне, и я стараюсь не наступать на них. Черные железные ворота с визгом и скрипом распахиваются, как это обычно и происходит. Ступени не рушатся под моим весом, хотя я этого боялась, когда приближалась к двери. Дверь открывается. Потому что она никогда не бывает заперта — ни для любой из них, ни для меня.

Внутри дома поднимается стена жара, идущего от костра. Огонь прожигает отверстие в потолке. Я пригибаюсь, когда с него падает люстра. Я настолько углубилась внутрь, что из-за жара моя кожа должна была бы покрыться пузырями, а одежда воспламениться, но я ничего не чувствую, словно этот жар до меня не доходит.

Вот тут-то они и начинают выходить ко мне. Одна девушка появляется из-за балюстрады, другая из соседней комнаты. Одна из-за задернутых штор, еще одна поднимается с пола, ведь здесь нет мебели, на которой можно было бы сидеть. Они спускаются по лестнице из комнат наверху и собираются вокруг меня.

Короткая вспышка, и я больше не вижу дом, а только тихую территорию лагеря. У моих ног горит костер из палочек и веток, вокруг которых лежит зола.

Но затем ночь становится тем же, чем и была, как это было заранее известно Фионе. Мы выкурили их из дома, как она и говорила. Дым рассеивается, и я вижу, что девушки здесь. Девушки, которых я не видела с тех пор, как меня положили в больницу. Теперь они окружают меня.

Натали Монтесано была уверена в том, что ее друзья вернутся за ней, а не оставят в разбитой машине на скользкой крутой дороге после катастрофы, но они не вернулись, и Натали ушла не оглядываясь. Даже когда ей хотелось оглянуться.

Шьянн Джонстон иногда представляла, что снова пройдет по школьным коридорам, но теперь уж с обрезом под мышкой. Ученики увидят его и поразевают рты. Коридоры опустеют, а она положит обрез на пол, потому что вовсе не собиралась пустить его в дело, и напьется воды из фонтанчика, чего ей никогда не удавалось сделать прежде без того, чтобы ее не окунули в него, и улыбнется.

Айзабет Вальдес не стала бы садиться в машину к незнакомому человеку, если бы при ней не было столько книг и не шел сильный дождь. Она не стала бы тащить все эти книги с собой, не будь у нее в понедельник трех тестов. Так что если бы не это, она была бы у себя дома, в безопасности.

Мэдисон Уоллер купила три модных журнала, собираясь поехать в город. И до сих пор тренирует свое лицо для работы перед камерой, даже если ее никто не может видеть.

Иден ДеМарко. Ей хотелось лишь увидеть Тихий океан и окунуть в него пальцы ног. Это все.

Юн-Ми и Мора Моррис. Обе они полагают, что любовь меняет человека, делая его лучше, и сходятся на том, что вполне возможно найти свою единственную, когда тебе всего семнадцать, и неважно, что скажут родители, когда ты приведешь девушку домой.

Кендра Ховард. Она считает себя самой смелой, самой крутой, самой отвязной девушкой из всех одноклассниц, известных ее знакомым парням. И готова держать пари, что они до сих пор разговаривают о ней ночи напролет и пьют за нее холодное пиво. И вспоминают, как высоко она прыгнула, как глубоко ушла под воду, какой была бесстрашной — бесстрашней многих парней. И они никогда ее не забудут. Да упокоится с миром.

Яна Афсана Дин верит в то, что вполне могла бы начать новую жизнь с Карлосом в Мехико, хотя люди уверяли ее в обратном. Они жили бы вдвоем на побережье и выращивали цыплят, продавали бы на улице испеченные ею пирожки и так прокормили бы себя, достигли бы некоторого процветания и даже нашли бы свое счастье.

Хейли Пипперинг сделала что-то такое, о чем не может сказать вслух, потому что от этого ей делается плохо. Она хочет лишь, чтобы ее родители знали, что на этот раз она никуда не убегала, даже если они считают иначе. На этот раз она хотела остаться.

Трина Глэтт всегда мечтала найти отца, который бросил ее, когда она была совсем малышкой, чтобы задушить его, обвинив во всем плохом, что когда-либо случилось с ней. Но втайне ей хочется обнять его и признаться, что она скучает по нему. И если он пригласит ее на бейсбол, или покидать фрисби на заднем дворе, или предложит что-либо еще, она, скорее всего, согласится. Она сказала бы ему об этом, если бы могла.

Девушки много чего сказали бы людям, которых потеряли. Если бы могли.

Все эти девушки. Столь за многими надо сегодня уследить. У меня голова идет кругом. Вот только чего-то не хватает. Что-то идет неправильно. Девушки подходят ближе и тесно обступают меня. И я не могу понять, что находится в самом центре этого сплетения — костер или я.

Ночь потихоньку сходит на нет.

Покрытые сажей стены дома оказываются высокими стволами деревьев; лестница наверх — холмами, поднимающимися к неясно прорисовывающемуся на фоне неба горному хребту; высота потолка бесконечна, потому что он не что иное, как звездное небо. Булавочные уколы капель дождя кажутся мне мягкими, как зола, но холодными. Окружающее продолжает меняться: я нахожусь в «Леди-оф-Пайнз» — стою в середине круга из камней, где дети летом поджаривали на огне маршмеллоу. Я в доме своего сна. Мой сон здесь, или же это место стало его частью; я не вижу разницы между этими утверждениями.

Руки девушек крепко переплетены, хотя никто из них не поет. Это не летний лагерь. Этой ночью не горланят песни, не подносят к лицам фонарики, делаясь похожими на упырей, не рассказывают истории о призраках. Сегодня призраки сами рассказали свои истории.

Я обвожу глазами пространство вокруг огня. И не могу избавиться от беспокойного чувства. Светлые волосы Мэдисон в свете костра кажутся живыми, в ее глазах сверкают бесчисленные звезды, но это не она. Трина стреляет в меня угрожающим взглядом, но это тоже не она.

И тут я понимаю: да, девушки освободились. Некоторых из них (Яну, Хейли) я узнала совсем недавно. С другими же (с Натали, со Шьянн) словно знакома с первого класса. Но среди всеобщего оживления я никак не могу найти одно лицо — то, что искала в шипящем, вызывающем головокружение дыму, боясь не разглядеть его. Наверное, это потому, что они двигаются очень быстро. Мне кажется, если все будет происходить медленнее или они вообще остановятся, я сразу же увижу эту девушку.

Где Эбби?

Она не вышла из дыма. До сих пор не вышла. Ее здесь нет. После всех своих усилий я так и не нашла ее.

Поворачиваюсь к Фионе спросить, в чем же дело. Я вижу Фиону. Она ни с кем не держится за руку, не входит в круг, а только наблюдает за происходящим. Только ждет. Желая полюбоваться катастрофой, которая вот-вот произойдет, со стороны, а потом оказаться ни при чем.

Она хочет, чтобы я присоединилась к девушкам. Она считает несправедливым, что я живу при свете дня, разъезжаю на фургоне, где захочу, захожу в любой дом, общаюсь с людьми, которые любят меня, — в любой момент, в любой день. Но она забыла о том, что я лежала в больнице и все это было мне недоступно. Потому что нас окружает небо, населенное тенями, и убежать от судьбы невозможно.

Мне теперь восемнадцать.

Затем Фиона встречается со мной взглядом, и я начинаю сомневаться в своих подозрениях насчет нее. Я сомневаюсь во всем.

Нет, она привезла меня сюда не для того, чтобы убить. Она ждала появления Эбби с тем же нетерпением, что и я. Она смотрит на огонь, ждет и тоже гадает, где же та.

И Фиона принимает решение.

Она хватает меня за руку. Не могу сказать, чувствую я ее прикосновение или же это ощущение лишь всплывает в моей памяти. Ее ладонь крепко держит меня за предплечье, что напоминает мне о той ночи, когда мне было восемь лет, а ей семнадцать, и она запихнула меня в шкаф. Но сегодня мне гораздо больнее от ее хватки, потому что она схватила мою левую, порезанную руку.

Мы должны сжечь это место дотла.

Нет, нет, подожди, мы пока не можем сделать этого, пытаюсь втолковать я Фионе. Здесь нет Эбби. Сначала мы должны найти ее, и только потом можно будет…

Но я не такая быстрая, как она, и не могу угнаться за ней. Она бежит вниз по холму с бутылкой керосина в руках. Слишком поздно. Она начнет разрушать мир без меня.

Она велит мне тоже делать это. Дергает нас всех за ниточки и раздает команды. Скоро в руках у девушек оказываются палки, подобранные на опушке леса, они освещают ими лес. Канистру я держу в здоровой руке, она открыта, и керосин льется на пальцы ног.

Я начинаю гадать: не поздно ли вызволить Эбби? Фиона ведет себя так, что, может, и поздно. И если мы разрушим это место — лагерь, где жила Эбби перед своим исчезновением, то тем самым освободим ли ее? А заодно и всех нас. Даже меня.

Сначала занимаются домики, стоящие ближе всего к лесу. Мы поджигаем пустые кровати. Затем дело доходит до офиса — небольшого здания с широким крыльцом — мы льем керосин по всему его периметру. Столовая — небольшое строение на самом краю комплекса, и мы поджигаем ее, словно птичье гнездо. Каноэ вспыхивают так, будто их уже успели пропитать горючим, и они только и ждали, чтобы к ним поднесли огонь.

В воздухе полно дыма, как это всегда было в снах; и пахнет точно так же.

Но есть и отличие. Кто-то зовет меня сквозь дым. Голос. И это не голос у меня в голове и не шепот на ухо, он принадлежит не девушкам с факелами у меня за спиной.

Это реальный голос, кричащий в реальной ночи. Здесь, в лагере, со мной кто-то есть.

Боюсь, это наваждение, что мой ум помутился. И когда он подбегает ко мне с паникой на лице и тревожно спрашивает: «Лорен, ты в порядке, Лорен?» — у меня уходит немало времени на то, чтобы осознать: нет, это не привидение, не часть сна. Это Джеми.

Джеми уже был здесь со мной, и мне следовало бы догадаться, что он знает, где меня искать.

Он вопит. На меня.

— Это все ты? Что ты натворила?

Он имеет в виду огонь. Я смотрю ему за спину, ожидая увидеть море извивающегося огня, по краю которого стоят девушки, подняв факелы как можно выше, будто пытаются поджечь ночь. Они были способны разрушить целый мир, который у них отняли. Они могли покончить с ним.

Но вижу огонь только в тех местах, которые сама же и подожгла, а на снегу — керосиновый след, к которому никто не поднес спичку. Огонь горит, в небо поднимаются черные клубы дыма, но все это не так всеохватно и страшно, как я себе представляла.

Девушек нигде не видно.

— Зачем ты это сделала? — уже спокойно спрашивает он, делая большой шаг по направлению ко мне.

И я делаю шаг навстречу, чтобы сократить расстояние между нами.

— Это было необходимо, — отвечаю я, с трудом выталкивая слова из горла. Я кашляю, и говорить мне трудно. — Она… Они…

Он держит меня; его руки снова обнимают меня. Я знаю, что должна заставить его убежать в лес. Уходи, Джеми. Я горю. Уходи, прежде чем я сожгу и тебя.

Но он прижимается ко мне, его пальцы утирают слезы с моего лица, а я даже и не знала, что плачу, и говорит слова, успокаивающие бушующую во мне ярость. И все, что когда-либо было между нами, не мертво и не втоптано в снег, а каким-то образом возродилось и вернулось к нам.

Его голос звучит у меня в ушах — он не фантом, не демон, не галлюцинация. И я переключаю на него все свое внимание, слышу только его.

— Все хорошо, — вот что говорит он. — Посмотри на меня, Лорен. Посмотри на меня. Их нет. Они не настоящие. Они не настоящие. Я настоящий. И я здесь, с тобой.

Ниже на холме происходит какое-то движение, и мы отстраняемся друг от друга. Я вижу некую фигуру, которую поначалу принимаю за Фиону, явившуюся увести меня от Джеми, чтобы я осталась с ней и только с ней, как это было в начале вечера, но фигура эта темная и гораздо крупнее, чем Фиона казалась мне даже во воспоминаниях.

Это мужчина. И, боюсь, я его знаю.

— Ты натравил на меня копов! — в ужасе шиплю я на Джеми, но он, похоже, тоже ошеломленный, увлекает меня с тропинки в самую чащу деревьев.

— Это не я, клянусь, — говорит он мне на ухо. — Стой тихо.

— Но ты позвонил маме, — шепчу я, желая пробраться ему в голову и найти там ответ. Он смотрит вниз, я смотрю на его лицо.

— Да, — соглашается он. — Конечно, я ей позвонил.

— А она, должно быть, позвонила им. — Показываю на мужчину у подножия холма. — Это полицейский.

На снежном фоне невозможно не заметить телодвижений упакованного в темную одежду человека. Он смотрит вверх, на островки огня, и, похоже, не замечает прячущихся в лесу нас. Огонь заставляет его перемещаться быстрее. Но направляется он не к пламени, а куда-то еще.

Скоро становится ясно, что идет он к ремонтному цеху — по тропинке, на которой я нашла шарф. Тут я понимаю, что следы на снегу принадлежат не животному, а человеку — тому, кто представился полицейским Хини, и у меня екает сердце. Он назвался именно так или я что-то путаю?

Джеми читает мои мысли:

— Считаешь, это тот самый парень?

Я киваю.

— Я думал о нем. Той ночью. Не поверил, что он полицейский… Может, охранник. Но чтобы из полиции…

— Мама говорит, он там не работает, — отвечаю я.

Как бы там его ни звали, кем бы он ни был, но в данный момент он сражается с замком на двери ремонтного цеха. Распахивает ее и исчезает внутри.

— Ты тоже это видишь? — тихо спрашиваю я Джеми, желая удостовериться в том, что все правильно. Моим глазам доверять нельзя. Не уверена, что отныне можно будет полностью доверять любой части моего тела.

Джеми ограничивается кивком и продолжает пристально наблюдать за человеком в темной одежде. Он стоит тихо, не издавая ни звука. Его тело выпрямляется и напрягается, и я могу поклясться, что ему очень холодно, что он холоднее снега, в котором мы утонули по колено.

Недалеко от нас продолжает гореть огонь. Но если мы пойдем вниз по тропинке, чтобы покинуть лагерь, нам придется миновать ремонтный цех. Теперь я знаю, что этот мужчина не полицейский, и совершенно уверена: на глаза ему лучше не попадаться.

Он выходит из цеха с какими-то вещами в руках, может, с бумагами? А может, с портфелем или каким-то одеялом? Мы недостаточно близко от него, чтобы разглядеть, с чем именно — а затем быстро сворачивает на боковую дорожку, по которой углубляется в лес. Там, наверное, другой вход-выход из лагеря, о котором я ничего не знаю. Сюда он приходил только ради того, чтобы забрать что-то важное для него, и ему наплевать, что вокруг все горит.

Теперь Джеми сосредотачивается целиком на мне и говорит, что надо уходить. Надо позвонить 911, сказать о пожаре и как можно скорее выбраться отсюда. И он разрывается между этими двумя необходимостями, не понимая, что следует сделать в первую очередь. Я вся в керосине, лицо наверняка черно от дыма и сажи, да и одежда тоже. Но когда холм остается позади, когда мы доходим до поворота, за которым заканчивается лагерь, — там стоят мой фургон и машина, на которой добрался сюда Джеми, — я останавливаюсь: ноги словно врастают в землю. Дверь ремонтного цеха больше не заперта. И даже приоткрыта, словно там нечего прятать.

И, конечно же, мне необходимо заглянуть туда.

Джеми ничего не понимает; он продолжает тянуть меня прочь, говорит: если нас схватят, то поймут, что все это сделала я, и меня арестуют за поджог; говорит он и много других вещей, которые я не в силах слушать.

Огонь продолжает гореть. И все же я не двигаюсь с места.

Я уверена, что в цехе кто-то есть.

Представляю ее себе: Эбби Синклер, пока живая. Мое воображение работает с такой силой, что мне даже начинает казаться, будто я слышу ее голос. Что она там. Что это я оживила ее. И теперь она зовет меня на помощь.

Фиона Берк была права: огонь привел меня к ней. Она реальная девушка и существует независимо от объявлений о пропаже. Случилось так, как и предсказывала Фиона. Даже Джеми сможет увидеть все собственными глазами.

Вдруг окружающая меня реальность начинает мерцать. Но я не возвращаюсь в сон — просто на ум начинают приходить вопросы.

Тороплюсь вспомнить, что говорили мне доктор и медсестры в больнице, не способные запомнить моего имени и пичкавшие меня таблетками. Неужели они оказались правы?

Они скажут, что девушка, взывающая о помощи, — всего лишь голос у меня в голове.

Что Фиона Берк — плод больного воображения, результат травматического воспоминания о том, что произошло со мной в детстве. Скажут, что все девушки суть видения, которые я сама же вызвала к жизни, начитавшись объявлений о пропаже, размещенных в интернете, на столбах, в почтовых отделениях. Впрочем, девушки действительно могут быть реальны, но мои сны, мои разговоры с ними, воспоминания о них, к которым я то и дело возвращалась — каждая деталь, каждый мазок краски, каждая унция, каждое покашливание от дыма, — иллюзорны. И я сама состряпала эту иллюзию. Доктор скажет именно это. Девушки понятия не имеют о моем существовании. Они не знают, что я сделала их частью своей жизни, спала с их отксеренными лицами под матрасом. Что такой вот у меня психоз.

Что я все сама выдумала и не могу остановиться до сих пор.

Но тогда я должна ответить и на более сложный вопрос: что, если молящий о помощи голос — настоящий?

Что, если я и в самом деле нашла Эбби Синклер, которая исчезла несколько месяцев тому назад и которую все это время держат взаперти? Что, если я выдумала все, кроме этого?

А для того, чтобы это выяснить, надо лишь открыть дверь.

И если внутри никого нет, нет тела вкупе с кричащим голосом, и я обнаружу, что на самом-то деле этот голос мой, что это моя иллюзия, мой сон, обратившийся в столь жестокую явь, то мне ничего не останется, кроме как признать: я не права.

Я окажусь той, кем они меня считают, и отрекусь от всех видений. И буду до конца своих дней глотать таблетки.

Дверь открывается в тишину — и в темноту; там нет никакой девушки, живой или мертвой; вообще никакой девушки — и я понимаю, что потеряла все. В первую очередь разум.

Потому что была не права. И вся я неправильная.

Может, поэтому я не сразу замечаю что-то блестящее. Но потом — когда этот предмет улавливает падающий откуда-то свет и начинает сиять ярче, чем огонь снаружи, и ярче, чем снег, у меня захватывает дыхание.

Хини, должно быть, обронил это, когда выносил отсюда какие-то вещи. Это падает на цемент и открывается.

Я держу это в руках и слышу вой сирен. Приезжают пожарная машина и полиция. Я держу это в руках.

Это сделано из пластика; оно пурпурное, яркое и блестящее, с мерцающими вкраплениями в полупрозрачной оболочке. Кармашки набиты до отказа, и потому застегнуть его невозможно. А внутри — ее фотографии и фотографии ее друзей, и великое множество мелких денег, высыпающихся мне на ботинки, — в основном это монеты в пять центов, — а еще там есть удостоверение, выданное Католической школой в Нью-Джерси, и корешки билетов, и ярлыки от одежды, и неразборчиво накорябанные напоминания о чем-то, и довольно большое количество жевательной резинки, склеивающей какие-то части содержимого этого навсегда.

Это кошелек Эбби Синклер, и я понимаю это еще до того, как он открылся, потому что о нем рассказала ее бывшая наставница. Эбби взяла его с собой, отправляясь на встречу с Люком. Я знаю это всем своим существом. Словно она сама сказала мне об этом. Я знаю это с тех пор, как кошелек очутился у меня в руках.

Все кончается вскоре после того, как я нахожу его.

Огонь призвал их всех сюда, и становится шумно.

Крики. Лай собаки. Сирены. Дверь распахивается. Врывается мужчина. Руки вверх. Коленями на снег. Пожарная машина, пожарные. Огни. Суматоха. У меня забирают кошелек. Имя девушки на губах. Полиция по дороге сюда, а потом здесь. Мама. Ее объятия и колотящееся сердце — через куртку мне хорошо слышно, как часто оно стучит. Одеяло, в которое меня укутали. Руки крепко связаны. Вопросы. Больше не вижу Джеми. Заднее сиденье в полицейской машине. Огни. Звуки тушения огня. Темнота. Помню, как держала в руке бумажник. Старая жвачка. Запах керосина на моей одежде и волосах. Вкус собственного языка.

Вид из окна: голубая надпись «ЛАГЕРЬ ДЛЯ ДЕВОЧЕК «ЛЕДИ-ОФ-ПАЙНЗ» уплывает назад, и тихий оазис моего мозга вместе с ней.

А потом сосны. Сосны на Дорсетт-роуд. Эти самые сосны должна была видеть Эбби в ту последнюю ночь, что была здесь.

Есть вещи, которые я не понимаю, хотя, сама того не зная, являюсь их частью. Я оказалась единственной девушкой, пытавшейся найти им объяснение. А также противостоять им тем способом, который имеет смысл только для меня.

— Откуда ты узнала, что нужно было заглянуть в цех?

Меня снова и снова спрашивали об этом — и той ночью, когда полыхал огонь, и потом, на протяжении многих дней. Спрашивали пожарные. Полиция. Доктор, поскольку меня вернули в больницу. Мама. Только Джеми не спрашивал. Он не спрашивал меня, как мне пришло в голову задержаться там и войти в ремонтный цех, думаю, потому, что собственными глазами видел, какая сила двигала мной в ту ночь, не мог не заметить ее живого огня в моих глазах.

А дело вот в чем: я подумала, что все кончено. Подумала, что если я найду что-то принадлежавшее ей (а блестящий пластиковый кошелек с ее школьным удостоверением личности ей принадлежал, что и подтвердила полиция), то это будет значить наихудшее из того, что я была способна представить, и я представила. Я подумала, что уже слишком поздно. Я подумала, она мертва. Я держала ее кошелек в своих руках, а затем у меня забрали его как улику, заломили руки за спину и надели наручники. Я сидела в полицейской машине и ждала, когда меня повезут в отделение и предъявят обвинение в поджоге. Я говорила себе ужасные вещи. Убеждала себя, что ее больше нет. Либо голоса, либо какая-то безголосая часть меня твердили мне об этом, а может, в голове замкнулись синапсы и выдали канкан с дрыганьем ног и тому подобными фокусами, заставляя думать так. В общем, совершенно неважно, с чего я взяла, что все знаю.

Я была не права.

Оказалось, Эбби Синклер все еще жива.

Некто Хини не был полицейским — он присматривал за территорией лагеря, поддерживал ее в относительном порядке, жил поблизости и часто бывал в лагере в межсезонье. Он работал в «Леди-оф-Пайнз» в то лето, когда Эбби Синклер исчезла. Найденные в ремонтном цехе вещи, те, что я отдала полиции, а также наше с Джеми описание этого человека помогли полиции выяснить, кто он такой, и где живет, и что — кого! — украл.

Мне сказали, она его знала, равно как и прочие отдыхающие в лагере. Когда она, подслушав телефонный разговор Люка с другой девушкой, возвращалась в лагерь пешком, упала с велосипеда и оставила его валяться на земле, а потом рванула в темноту, чтобы убежать от парня подальше, то встретила по дороге этого мужчину. Не знаю точно, в каком месте; никто мне этого не сказал. Но я могу представить все сама.

Как и Айзабет, она села в машину. Хотя, как и Шьянн, ей хотелось навсегда спрятаться в лесу, потому что ее сердце было разбито. Как и Яна, она поехала с человеком, которому, считала, могла доверять. И все думали, что она сбежала, как и Хейли… и она действительно исчезла на все это время.

Машина притормозила, и мужчина высунул из окна руку. «Эй, Эбби — ведь тебя зовут, верно? Что ты здесь делаешь? У тебя все в порядке?»

Поначалу она нервничала — как нервничал бы любой человек, заслышав, что ночью на пустынной дороге останавливается машина, и кроме того, ей не хотелось возвращаться обратно к вожатым. Ее бы просто вышвырнули из лагеря. А лицо мужчины было достаточно дружелюбным, и она как-то раз разговаривала с ним, когда сток раковины в третьем домике оказался забит волосами, и он пришел туда, чтобы прочистить его. Кроме того, она сильно ободрала ногу, упав с велосипеда на подъездной дорожке к дому Люка, прежде чем бросить там велосипед и отправиться в лагерь пешком, и ей надо было прошагать еще по меньшей мере милю. А из колена шла кровь.

Он пообещал не доносить на нее. Пообещал помочь проскользнуть в домик.

Мне бы очень хотелось, чтобы Эбби не поверила ему и не села бы в его машину, но она сделала это. Сделала.

Частично я вообразила все это сама, кое-что вычитала в газетах, а еще что-то узнала от полицейских.

Я не знаю, как она провела все те месяцы, что была в его власти, и не могу заставить себя спросить кого-либо об этом. Меня удерживает ужас.

Этому мужчине не составило большого труда уехать из лагеря и забрать ее с собой, потому что все очень быстро поверили в то, что она сбежала сама. Ее побег никогда не подвергался сомнению ни друзьями, ни членами семьи, ни девочками, с которыми она провела лето, ни мальчиком, с которым целовалась под звездным небом.

Его не подверг сомнению никто — кроме меня.

В какой-то момент, я не знаю, было это в ту же ночь или когда-то еще, ко мне подошел человек, чтобы сообщить нечто важное. Один полицейский запомнил меня по моему визиту в отделение, во время которого я расспрашивала об Эбби Синклер и ее велосипеде. Он приехал, когда меня терзали вопросами о поджоге, взял за руку, хотя вся она была измазана жидкостью для снятия отпечатков пальцев, и кое о чем мне рассказал.

Благодаря тому, что я смогла повлиять на бабушку и дедушку Эбби, ее дело было открыто заново. По его словам, моя поездка к ним в Нью-Джерси, не говоря уже о посланном им письме — испугавшем их и донельзя расстроившем, — заставила полицейских присмотреться к этому случаю, но все же решающую роль сыграло то, что я нашла кошелек. Я все время шастала где-то поблизости и всюду совала свой нос, твердила о том, что нельзя прекращать поиски, и именно это возымело действие, сказал он. Он сказал, что я помогла спасти исчезнувшую девушку.

Я так и не видела ее, но я думаю о ней. Я постоянно о ней думаю.

Ее зовут Эбби Синклер, ей семнадцать, она из Орэндж-Терраса, штат Нью-Джерси. Эбби с циркониевым колечком в носу. Эбби, которая боится клоунов и не умеет свистеть. Грызет ногти на больших пальцах. Умеет отбивать чечетку. Ей все равно, идет дождь или нет. А может, и не все равно. Может, она совсем другая, раз я все это выдумала.

Но она несомненно Эбби Синклер. Сообщалось, что она пропала второго сентября, а ее дело официально закрыли двадцать девятого января.

Ей все еще семнадцать, и она жива.

Откуда я это знала? По правде говоря, я всего лишь надеялась. И только. Не было голоса, нашептывающего мне на готовое внимать ухо правду о том, что произошло с Эбби Синклер. А если бы он был, если бы привидения шныряли вокруг меня и общались со мной, если бы пропавшие девушки действительно добирались до меня сквозь дымовую завесу — то, может, я узнала бы правду гораздо раньше. Я могла бы спасти ее еще два месяца назад.

Я могла бы помочь покончить с этим еще до того, как заполыхал огонь.

Вот к чему я все время мысленно возвращаюсь: к огню. Теперь, раз дома больше нет, мне снится только он. Он больше не плод воображения, а воспоминание о чем-то, что я вызвала к жизни сама.

Кроме того, я понимаю, чем он, собственно, был: попыткой девушки воззвать к помощи. Потребностью в том, чтобы ее выслушали. Потребностью быть услышанной.

Я знаю, что она говорила — что говорила я — даже если у меня не слишком хорошо получалось выразить это словами:

Не сдавайтесь.

Не забывайте ее или любую из них. Ищите. Всегда ищите.

Ни одна девушка — ни пропавшая, ни сбежавшая — не заслуживает того, чтобы на ней поставили крест. И на мне тоже.

На фоне снежной ночи пламя было красным и яростным. До того, как приехала пожарная машина, чтобы потушить его, оно было блистательным, оно было ослепительным. Незабываемым. Никто не мог проигнорировать его. Держу пари, оно подняло людей с постелей, они смотрели на него из своих окон и дивились ему. Держу пари, его можно было видеть за много-много миль отсюда.

Это моя первая неделя дома после возвращения из больницы. Страховая компания решила, что в моем пребывании там больше нет необходимости, хотя доктора считали иначе; меня выписали и оставили на попечении мамы начиная с понедельника. Какие-то вещи рядом с нашим домиком теперь кажутся мне иными, и я провожу много времени, выискивая различия между тем, как было, и как есть. Некоторые цвета стали ярче, небо ниже, а на лужайке растет дерево, которого я прежде не замечала.

Пока меня не было, в Пайнклифф пришла весна, наша кошка Билли похудела и линяет, так что ее шерсть летает по комнатам. В тишине кажется, что дом затонул, словно корабль, и я проснулась под водой в окружении водорослей и мелких рыбешек. Я знаю, что это всего лишь шерсть Билли, но позволяю своему воображению спокойно дрейфовать, наблюдая за проплывающими мимо шерстинками. Замечаю я и другое: моя спальня кажется ниже, чем я помню, а кровать выше. Такие вот вещи. Но я привыкну к этому.

Одно мое письмо оказалось в полиции, почтовый штемпель указал на меня, и моя мама узнала, что я написала не только бабушке и дедушке Эбби. Писала я и семьям других девушек, тем, которых смогла разыскать, писала о том, что, по моему мнению, желали бы поведать им пропавшие дочери, сестры, племянницы. О том, что рассказывали в моих снах девушки, позволяя мне проникать в их воспоминания, — я была сторонним наблюдателем, который никогда не вмешивался в их жизнь, но которому было до них дело, который помнил о них. Маме одной девушки я написала, что той хотелось бы хоть раз навестить ее в тюрьме. Бойфренду другой — что она по-прежнему любит его, что она не оставляла его в одиночестве на бензозаправке, а, напротив, очень хотела бы поехать с ним в Мехико, будь у нее такая возможность. Мама выпытывала у меня, сколько подобных писем я отправила тем, чьи адреса мне удалось найти, о чем я в них написала, и ей в принципе было неважно, что все контакты вымышлены и мои письма не могли дойти до тех, кому предназначались.

И когда я открылась ей, то сразу почувствовала, что она поняла, насколько все это серьезно.

— Это реальные девушки, — осторожно сказала мне она. — Те девушки, которых ты отыскала в интернете, они реальны. Реальны их жизни, реальны их семьи, беспокоящиеся о них и гадающие, что с ними произошло. Но то, что ты знаешь этих девушек, говоришь с ними… Лорен, солнышко, это не…

— Реально, — говорю я за нее, избавляя от необходимости произносить столь опасное слово. — Прости, мамочка. Теперь я это понимаю.

Мне больно знать это. Это убивает меня. Но мама совершенно права; доктора заставили меня взглянуть правде в глаза и во всем согласиться с ними.

С той ночи я жду начала судебного разбирательства дела о поджоге, и Джеми тоже. Это, конечно же, несправедливо, но мой адвокат утверждает, что я смогу признать себя виновной и все объяснить. Он считает, что меня приговорят к исправительным работам, поскольку на тот момент у меня было расстройство психики.

А Эбби вернулась домой в Нью-Джерси. Я смотрела новости о ней — те, которые мне разрешали смотреть, и, помню, меня поразило то обстоятельство, что она оказалась не такой, какой я ее себе представляла. Ее лицо было очень схоже с фотографией на объявлении о пропаже, но фигура оказалась другой. Она была ниже ростом — прежде я судила о нем по своим видениям того, как она ехала на велосипеде; и руки у нее были не такими, как я помнила; волосы оказались гораздо курчавее; и если смотреть в профиль, то нос тоже имел мало общего с тем, что я себе вообразила. Когда она давала интервью на камеру, мама не разрешила мне смотреть его, но кое-что долетело до моих ушей, и меня поразило, как сильно ее голос отличался от голоса, звучавшего в моей голове. Голос был совершенно незнакомым.

Но ее нашли, и она была жива. И мужчину — его звали вовсе не Хини — арестовали; ему предъявили целый список обвинений, который был напечатан в газетах, но мама отказалась зачитать его мне. Скоро состоится суд над ним.

Эту часть истории я не выдумала. Это не плод моего воображения. Не галлюцинации. Меня заверяют, что Эбби нашли, и сведения, полученные от самых разных людей, совпадают, поэтому я верю им. Иначе обстоит дело с камнем, который так и не превратился обратно в подвеску. Как бы я на него ни смотрела — со всех точек зрения, сверху, снизу, при свете и без света — он остается всего лишь камнем, найденным мной на обочине дороги.

А еще мне пришло письмо. Оно ждало меня дома, когда я вернулась из больницы. Думаю, мама долго сомневалась, показывать его мне или нет. И я рада, что она все-таки сделала это, хотя, когда я читаю его, оно возвращает меня в не слишком приятное прошлое.

Ее почерк с наклоном вправо и округлые буквы дают возможность предположить, что она человек жизнерадостный, или, по крайней мере, старается быть таковым. Она написала письмо зеленой ручкой на линованной бумаге из блокнота, а не на обычной почтовой. Я прошлась пальцами по оборотной стороне листка и почувствовала, какие слова — самые плохие — ей было труднее всего написать: выводя их, она давила ручкой на бумагу сильнее обычного. Я рада, что она «выговорилась» — ведь она вполне могла ограничиться коротким электронным письмом.

Дорогая Лорен, начала она. Я пытаюсь написать тебе, но это трудно, потому что я не знаю, что сказать. Полицейские поведали мне о твоем поступке. Бабушка рассказала, что ты приезжала. Я знаю, что мы никогда не встречались, и потому все это странно, но мне очень хочется сказать тебе спасибо.

И дальше она написала о том, как тяжело ей жить дома, заново учиться общаться с друзьями, которые ничего не понимают и смотрят на нее не так, как прежде, о том, как она пытается забыть, но у нее это не получается, и она сомневается, что вообще когда-нибудь получится. Я не знаю толком, что ей известно обо мне — она не пишет об этом, — но, похоже, она в курсе, что я была больна и меня куда-то услали. И она выразила надежду, что я скоро вернусь и буду чувствовать себя лучше.

Она подписалась «Эбби», а не «Эбигейл», словно мы с ней подруги.

Не уверена, что когда-нибудь найду в себе силы ответить ей.

Я снова сложила письмо и убрала его в ящик тумбочки у кровати. Смотрю в окно и думаю, как я счастлива, что она жива, что сама я тоже пока никуда не пропадала — до сих пор цела и невредима, у меня есть мое тело и легкие, чтобы дышать. Я по-прежнему здесь. Такого поворота сюжета я не ожидала.

Сегодня четверг, а может, пятница. В школу только на следующей неделе. Мама взяла академический отпуск на семестр, сказав, что не способна сейчас совмещать учебу, работу и уход за мной. Я пытаюсь пошутить, говорю, что ей следовало бы потребовать экзамен автоматом, поскольку она изучает психические расстройства прямо на дому и что одного моего случая может оказаться вполне достаточно для дипломной работы, но она в ответ с трудом кривит губы в улыбке.

Мне не следовало так шутить. Она не хочет даже, чтобы я произносила это слово (шизофрения) вслух, хотя неужто ей неизвестно, что несказанное слово (шизофрения) обладает тем большей силой, чем дольше не касается чьего-либо языка? Его так никто и не произносит, и может пройти несколько лет, прежде чем мне поставят окончательный диагноз, и это беспокоит меня. Ночью я на цыпочках спускаюсь вниз полистать ее учебники по психологии, узнать, какие симптомы болезни считаются «позитивными», а какие «негативными», и сосчитать, сколько у меня тех и других. Я также читаю о том, что эта болезнь неизлечима, никаких лекарств от нее нет. О людях, которые всю жизнь проводят на нейролептиках, чтобы избавиться от голосов и видений. Но даже в этих случаях лекарства работают далеко не всегда. Набор таблеток может часто меняться — всем дают разные препараты в разных дозах. В общем, сказать что-то определенное тут невозможно.

Осознание этого пугает меня больше, чем способны напугать вещи сверхъестественные. Я могу понять, что такое привидение, а что такое неправильная работа синапсов — не могу. Первое «существует» независимо от меня, и я могу от него убежать, но вторая — часть меня. Это то, чем я являюсь. Я думала об этом все эти месяцы и пришла к следующему решению.

Просто, когда мама рядом, я должна играть по определенным правилам.

Сейчас она взбивает подушки. И спрашивает, хочу ли я на ужин кускус. Не уверена, что хочу, но с радостью соглашаюсь.

Мама убеждается, что я выпила таблетки, и говорит, что пойдет на кухню готовить ужин. Но в дверях она медлит и моргает, чтобы глаза не слезились. Все моргает и моргает, а потом смотрит на меня так, будто не верит в мое существование. Я имела обыкновение смотреть схожим образом на девушек до того, как привыкла к ним.

— Иди-иди, — уговариваю я. — А я почитаю. — Беру роман, который идет у меня еле-еле — вот уже который день не могу продвинуться дальше первой страницы. Я беру его левой рукой, и мама непроизвольно морщится, хотя повязки нужны мне теперь лишь для того, чтобы прикрыть шрамы.

Мне бы хотелось сказать ей очень многое о том, как я счастлива, что она у меня есть, но подобрать нужные слова не получается, и потому я до сих пор так ничего и не сказала. И надеюсь единственно на то, что она сама все понимает.

Она сделала себе новую татуировку. Это кажется мне странным, но она объясняет, что это хороший, здоровый способ справиться с полученной травмой. Татуировка находится не на груди — ее кожа там по-прежнему чиста, я слежу за этим. А на руке. И потому, когда я смотрю, как она идет на кухню, то вижу свое собственное лицо, глядящее на меня; оно подобно небольшой антропоморфной сове, опустившейся ей на плечо. Я также всегда проверяю, на правильном ли месте ее родинка, и потому не сомневаюсь, что женщина, запечатлевшая на своем теле мой образ, — действительно моя мать. То, что она сделала такую татуировку, много значит для меня. Это говорит о том, что она будет стоять за меня горой, что бы ни случилось, а я точно знаю, что некоторые девушки не могут сказать такого о своих матерях. Что правда, то правда.

Если бы я пропала, мама ни за что не сложила бы руки и продолжала бы искать меня. Ни за что не сложила бы!

Когда она уходит, я откладываю книгу и какое-то время смотрю в окно. Она закрыла его, когда была здесь, но я встаю и снова открываю. Окно должно быть открыто. Дерево, которого я не помню — то, что растет прямо под окном, шелестит листьями при малейшем дуновении ветра. Это дуб, считаю я. Он старше меня и будет стоять здесь еще долго после того, как нас с мамой не станет.

В дверь стучат, хотя она открыта. Я вздрагиваю, потому что думаю о том, о чем думать не следует. А потом вижу, что это девушка, но не та, которую я ждала.

В комнату входит девятиклассница из нашей школы. Ее зовут Рейн Пател, она живет по соседству и каким-то образом добилась того, чтобы приносить мне домашние задания, хотя в школе мы с ней почти не общались.

— Твоя мама сказала, чтобы я поднялась к тебе, — говорит она.

Она вручает мне стопку листов и новый учебник для занятий по английскому языку по углубленной программе, хотя я наверняка сильно отстала и больше не буду посещать их, а потом разражается потоком новостей, говорит, например, что Дина Дуглас заболела мононуклеозом, а команда по спортивной борьбе получила какой-то там приз на первенстве штата.

Затем она в смущении слоняется по комнате, потому что не хочет уходить, поднимает выпавшие из шкафа вещи и кладет их на место. Я не останавливаю ее. Но вздрагиваю, когда она находит его и держит в руке, играя с круглой гладкой поверхностью.

— Что это? — спрашивает она.

— Да, в общем-то, ничего. Я нашла.

— На берегу? Когда мы с мамой, папой и братом ходили на реку, клянусь, я набрала сотни таких камней. Ну, может, не сотни, но сама понимаешь… Хотя мне больше нравятся разноцветные… белые, синие с крапинками, розовые. А этот просто серый.

Я вижу в зеркале, что на какое-то мгновение камень у нее в руке становится ярким, словно это и не камень вовсе. В нем играет дымчатый, огненный свет. А затем он снова темнеет.

— Положи на место, — говорю я.

— Он какой-то особенный, — отзывается Рейн, убирая камень в шкаф. — Странно. Так где ты его нашла?

Он действительно настолько особенный, что я никак не могу избавиться от него. Может, я буду хранить его всегда — с тем, чтобы он помогал мне справиться с моей травмой, подобно тому, как татуировка помогает маме справиться с ее. Может, буду носить до тех пор, пока окончательно не удостоверюсь в том, что все осталось в прошлом. А затем закопаю в саду. Или брошу на рельсы, когда мимо будет проходить товарный поезд, хотя даже его тяжелые колеса вряд ли нанесут ему существенный вред. Может, на этих выходных я доеду до моста и швырну его в Гудзон. И тогда его никто больше не найдет.

— Здесь, — отвечаю я. — Здесь, в Пайнклиффе.

— О. — Она кажется разочарованной. Смотрит в зеркало, потому что в него смотрю я, а затем подходит ко мне и садится на кровать.

И шепчет: «Ты сейчас видишь их? Твоя мама рассказала все моей маме, и я знаю о… Ну сама понимаешь». У нее темные и очень большие глаза, длинные ресницы отбрасывают на щеки тени. И судя по тому, как она медленно придвигается ко мне, ей очень хочется, чтобы я ответила, что вижу. Исчезнувших девушек.

Я отрицательно качаю головой.

— О, — вздыхает Рейн. — О'кей.

Ее лицо тускнеет. Думаю, она единственный человек на свете, который верит в то, что я общалась с привидениями. Думает, должно быть, что я ясновидящая, или медиум, или что-то в этом роде, подобно синей женщине в лифте, заявившей несколько месяцев тому назад, что мы все такие. И Рейн начинает нравиться мне немного больше. Я внимательно смотрю на нее. Она такая молодая, такая открытая. Ее лицо говорит о том, что с ней может случиться все что угодно — ее судьба совершенно не определена. Это не значит, что я ясновидящая, а просто я добра к ней и не пытаюсь совратить ее с пути истинного с помощью знаний, которыми обладаю.

В дверь опять стучат, и появляется он. Похоже, он удивлен тому, что застал у меня в комнате Рейн, и разочарован тем, что я не одна. Но он все же входит в комнату и прислоняется к стене у кровати.

Есть значительная разница между тем, что думает обо мне Рейн, и тем, что думает Джеми.

Рейн хочет верить в любую, самую дикую вещь, какую я ей скажу, вплоть до того, что в этот самый момент некая съежившаяся тень крадется по потолку прямо у нее над головой, готовая опуститься ей на плечи и проклясть ее будущее — она поверит мне, потому что хочет этого. Но при этом она желает ограничиться такой дрожью, таким испугом, какие возникают при просмотре фильма ужасов — приятными и изысканными, потому что их можно будет стряхнуть с себя, как только фильм закончится и зажжется свет.

Джеми же верит в то, что в такое верю я, и для него имеет значение только это. Он знает, что сказали доктора; мама ему выдала. Кроме того, по тому, как он иногда смотрит на меня, начинает казаться, что так и не поставленный диагноз вот-вот сорвется с его губ. Как ужасно, должно быть, для него до сих пор не знать наверняка, что со мной.

— Ой, Джеми, привет! — краснеет Рейн. — Мне пора.

Она выскальзывает из комнаты и закрывает за собой дверь, и остаемся только мы с Джеми.

Он подходит ближе и останавливается у кровати. Я убираю книгу, чтобы он мог взобраться на нее, и он делает это. Прислоняется к подушкам, возвышающимся над моей головой, и наши плечи соприкасаются.

— Я так рад, что ты дома, — говорит он. Берет мою больную руку и держит ее.

— Я тоже, — все, что могу выдавить я. Я не начинаю снова извиняться за то, что подставила его под обвинение в поджоге — он велел мне прекратить это дело. Молчу о том, что хотя меня отпустили из больницы, это вовсе не означает, что я здорова. Я никогда не стану такой, как прежде, и существует причина, по которой я знаю это и держу при себе, — точно так же я никому не говорю про шепот у меня в ухе, который слышу снова и снова, даже когда запрещаю себе слушать. Существует причина.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он. Его пальцы переплетены с моими пальцами, его кисть касается моей больной кисти.

— Устала, — отвечаю я. — А все лекарства. Не знаю, помогают ли они, но от них я чувствую себя усталой. Такой усталой, что даже читать не могу.

Он садится прямее.

— Они помогают, — говорит он. — Разве нет?

— Конечно. Очень даже помогают. — Я отворачиваюсь к окну.

— Что там на улице? — интересуется он. — На что ты смотришь? — Если я смотрю на что-то, все равно на что, он всегда спрашивает меня о том, что я вижу. Нужно привыкать к этому.

— Всего-навсего дерево, — отвечаю я. И я действительно рассматриваю дерево, о котором не помнила, что оно растет совсем близко от моего дома на заднем дворе, дерево, скребущее ветвями по окну. Как это я раньше не замечала, что оно стоит прямо у окна моей спальни? Не замечала большое дерево?

Об остальном, что я вижу, мне говорить не хочется.

— Ты выяснил что-нибудь о других девушках? — меняю я тему.

Он колеблется.

— Ты уверена, что хочешь знать это?

— Разумеется.

Джеми помогает мне. Мама следит за тем, какие сайты я посещаю, но ему понятна моя потребность знать, что случилось с ними.

— Шьянн Джонстон, — говорит он и достает из рюкзака распечатку, чтобы показать ее мне. — Она дома. Видишь?

Я задерживаю дыхание и стараюсь удержать мозг от какой-либо реакции на историю, которую он распечатал для меня, потому что боюсь любой возможной реакции. Судя по всему, она выиграла какой-то приз на ярмарке знаний и умений для старшеклассников в прошлом месяце, и это означает, что она не замерзла до смерти где-то в Ньюарке, не умерла. Девушка, которую я мысленно похоронила, оказывается, жива, и это прекрасно. У меня перехватывает дыхание, я подношу руки к горлу и держу их там, позволяя облегчению завладеть мной.

То же самое невыразимое чувство я испытываю, узнав, что Юн-Ми Хйун и Мора Морис убежали в Канаду и их не поймали на полпути и не отправили домой.

У некоторых других девушек далеко не все так хорошо. Останки Хейли Пипперинг были найдены на мусорной свалке, когда я лежала в больнице. А Кендру Ховард сочли погибшей. Хотя ее тело до сих пор не вынесло на берег. Озеро там глубокое, и городские власти говорят, что его могут и не обнаружить.

Когда я узнаю о девушках что-то плохое, то очень расстраиваюсь. Может, поэтому Джеми обычно сообщает мне об историях с хорошим концом.

Кстати говоря, скоро я больше не буду нуждаться в его помощи. У меня снова появится доступ к компьютеру, и я сама смогу заниматься поисками. Я обязательно буду делать это, неважно, с ним или без него.

Тихо, про себя, я клянусь выяснить, что случилось со всеми девушками. Для меня не имеет значения, есть ли между нами глубинная связь или нет. Это реальные девушки. Они важны. И беглянки тоже, даже если полицию они не интересуют. Даже если семьям девушек плевать на них и они их не ищут, я клянусь, что буду искать. Эти девушки имеют значение. Мне необходимо выяснить, что произошло абсолютно со всеми ними.

— Спасибо, — говорю я Джеми. Новости о Шьянн слегка улучшили настроение, и я ловлю себя на том, что вновь поворачиваюсь к окну и почти улыбаюсь.

Джеми смотрит на меня, но ничего не говорит. Будет здорово, если он не спросит, что я вижу за окном или о чем думаю.

Потому что думаю я о том, откуда я все-таки знаю, что должно произойти. Я не могу предсказать судьбу Шьянн — не в реальном мире, но моя судьба — это совсем другая история.

Врач перестанет задавать мне вопросы о пропавших девушках, а я перестану упоминать о них. Так оно будет безопаснее. Потому что хотя таблетки, что я глотаю, разлучают меня с ними, все же я не одна. Не совсем одна.

Одна из девушек всегда здесь и всегда будет. Войлочные стены, которые лекарства возводят у меня в голове — через которые я только и могу что иногда видеть ее в пространстве размером с булавочную головку, — не отменяют этого. Она живет у меня, потому что никогда не чувствовала себя дома в постройке по соседству.

Мы будем расти с ней вместе, хотя Фионе Берк всегда будет семнадцать, черные корни ее красных волос никогда не отрастут, и буквы ПНХ никогда не сотрутся с ее поношенных джинсов. У нее всегда будет хмурый вид — в основном из-за формы рта, которая уже не изменится, хотя ко мне она относится слегка снисходительно и иногда даже одаривает подобием улыбки.

Насчет этого я спокойна. Я способна видеть жизнь с Фионой далеко вперед, но не уверена, что с Джеми дело обстоит так же. Мы снова вместе, но я не знаю, как долго это продлится.

А Фиона останется со мной. Она будет рядом, когда я на следующей неделе вернусь в школу, и составит мне компанию в летней школе, где я буду заниматься, чтобы не остаться в одиннадцатом классе на второй год. Иногда она будет нашептывать мне неверные ответы во время контрольных по тригонометрии, но большую часть уроков проспит, как и тогда, когда сама была школьницей.

Если бы существовал способ разорвать невидимые кандалы, связывающие ее со мной и меня с ней, то она первая схватилась бы за болгарку.

Фиона Берк будет со мной и в следующем году. Ее лицо окажется первым из тех, что я увижу утром в день своего восемнадцатилетия — еще до того, как посмотрюсь в зеркало, чтобы удостовериться в существовании собственного отражения. Она не придаст этому событию особого значения, хотя мама испечет мой любимый пирог в шоколадной глазури и украсит дом воздушными шариками. Но Фиона будет счастлива, потому что я осталась в живых. Она будет смотреть на меня без капли зависти — ведь ей прекрасно известно, что у нее непременно будет место за столом рядом со мной, даже если мама и не заприметит третий стул и не положит на тарелку еще один кусок пирога.

Фиона присоединится ко мне на выпускном вечере, подождав в туалете, куда я зайду, чтобы подправить подводку для глаз, и попытается и не сумеет сохранить спокойствие, когда Джеми захочет станцевать со мной медленный танец — после того, как зальет пуншем с добавленным в него алкоголем взятый напрокат смокинг.

Во время выпускной церемонии она будет сидеть в заднем ряду, и когда я взойду на сцену, станет в числе многих выкрикивать мое имя.

Мы проведем вместе долгие годы, Фиона и я, словно неразлучные друзья детства, постепенно стареющие в компании друг друга. Кто-то может сказать: это означает, что всю мою жизнь меня будут преследовать галлюцинации. Или что из-за нее я никогда не выздоровею. Но в любом случае, неважно по какой причине, я всегда буду слышать ее голос, бубнящий у меня в голове.

Я не могу винить ее в том, что она останется со мной. Своей жизни у нее больше нет; и жить она может, только прибившись ко мне.

Затем наступит день, через несколько десятилетий, когда я снова окажусь в кровати, подобной этой. Может, у меня найдут рак, а может, мне повезет и я просто умру от старости — эта веха моей судьбы мне пока неизвестна. Но я знаю, что и тогда не останусь в одиночестве.

Я обведу глазами комнату и увижу семнадцатилетнюю девушку, которую знала всю жизнь. На ее лице ни единой морщины, никаких признаков старения. Она захочет запрыгнуть в мою постель. Захочет оказать медицинскую помощь на дому и съест все мое «Джелло», прежде чем я успею добраться до него, — все это для того, чтобы повысить мне настроение перед моим уходом. Потому что Фиона Берк никогда не повзрослеет, и немудрено, что она не хочет этого и от меня.

Я не стану рассказывать об этом Джеми. В настоящий момент он смотрит в окно, но не видит ее.

Она издает вздох, вытягивает руки вперед и начинает щелкать костяшками пальцев, затем балансирует на ветви дуба, пытаясь пробраться в комнату. Видит нас, сидящих бок о бок на кровати, и остается на подоконнике, не желая приближаться к нам.

Ты не станешь заниматься этим, пока я здесь и наблюдаю за вами, правда ведь? — говорит Фиона.

Я чувствую, что мои щеки начинают пылать, и отрицательно качаю головой.

А не можем мы пойти куда-нибудь и немного повеселиться? Боже! Я умираю от скуки. Ты так долго проторчала в больнице, и я думала, что СОЙДУ С УМА, говорит она. И коротко хихикает. Ей нравится поддразнивать меня таким вот образом.

— Ты уверена, что в порядке? — спрашивает Джеми. — Хочешь выбраться отсюда, немного прогуляться, например? Выпить кофе? Покататься на автомобиле?

— Может, позже, — отвечаю я им обоим.

Фиона снова вздыхает, громко, выказывая недовольство, а Джеми наклоняется ко мне, убирает волосы с моего лица, и его плечи закрывают от меня Фиону.

— Эй, — говорит он. — Мы вовсе не обязаны никуда ехать. Вполне можем остаться здесь.

— Да, — отвечаю я. — О'кей. Давай так и сделаем.

Небольшое зеркало на шкафу отражает эту сцену следующим образом:

Джеми одной рукой обнимает меня за плечи, а другая его рука держит мою ладонь. Прядь курчавых волос падает ему на лицо, словно он не в силах справиться с ней. Рядом с ним полулежит девушка с непричесанными темными волосами, отросшие корни которых несколько светлее, ее глаза широко распахнуты, а щеки немного впалые, хотя позже за ужином она умнет две порции. Одета она в черное и серое, как одевается почти всегда, а комната, в которой она находится, ярко освещена льющимся в окно солнцем. Нигде никаких теней. Никаких голосов. На подоконнике не восседает огневолосая гостья, машущая рукой и показывающая средний палец. То есть идеально нормальная девушка сидит на кровати со своим парнем, на коленях у нее книга, и нельзя усмотреть ни малейшего намека на то, что творится у нее в голове, это никому не известно. Такая вот девушка.

Ей семнадцать, и она по-прежнему здесь.

По мере того, как я писала этот роман, он получал свое развитие, подводя меня к тому, что я намеревалась сказать, примерно так же, как Лорен обнаруживает зерно истины в том, что ей чудится в не связанных между собой историях пропавших девушек. Очень многое из того, что в конечном счете стало главным в «17 потерянных», началось с моих собственных исследований опыта подростков, страдающих психическими расстройствами, в том числе галлюцинаций, которые могли посещать Лорен, и голосов, которые она могла слышать.

Не существует какого-либо единого способа описать симптомы или опыт подростка, подвергшегося ранним приступам шизофрении или любого другого психического заболевания, — и я могу только надеяться, что мое изложение истории Лорен окажется достаточно внятным, достойным внимания и правдивым.

Если вас беспокоят какие-либо симптомы, которые могут свидетельствовать о наличии некоей психической проблемы, пожалуйста, соберитесь с силами, поговорите с кем-нибудь и не отказывайтесь от предложенной вам помощи.

Если вы подумываете о том, чтобы сбежать из дома, или же вы уже сделали это и не знаете, как вернуться назад, то знайте, что существуют разного рода организации и учреждения, которые помогут вам сделать это и даже найти безопасное место, куда можно податься.

Я восхищаюсь моим редактором Джули Страусс-Гейбл. Совершенно непонятно, как ей удается разглядеть канву рассказываемой мной истории и вытащить ее из меня еще до того, как я смогу передать все словами. Она непрестанно заставляла меня напрягать все мои силы и вдохновляла на то, чтобы мыслить шире, снова и снова отшлифовывать текст и выражаться яснее — и в результате этой тяжелой работы мои идеи трансформировались в нечто, чем можно гордиться. Благодаря ее таланту текст стал намного лучше, и я точно знаю, что книга достигла должного уровня лишь благодаря ее энтузиазму, вниманию и умениям. Без нее я бы не стала тем писателем, каким являюсь сейчас.

Я рада, что рядом со мной всегда был мой агент Майкл Бурре, помогавший мне преодолевать преследовавшие меня в ходе написания этой книги сомнения, трудности и приступы надвигающегося сумасшествия. Он, как по волшебству, способен успокоить мои нервы и делал это столько раз, что и сосчитать невозможно. Я благодарна ему за поддержку, энергию, откровенность и мудрость. Это всего лишь вторая наша совместная книга, и я надеюсь, что далеко не последняя.

Вы, вероятно, уже поняли, что написание книги было делом непростым. Оглядываясь назад, я вижу, что работала над ней — или пыталась делать это — на протяжении двух последних лет. Книга писалась и редактировалась во множестве мест, которые так или иначе связаны с ее сюжетом, хотя иногда эта связь очевидна только мне. Самые первые слова самого первого черновика были написаны в Йаддо. Спасибо всем сотрудникам и обитателям Йаддо, особенно в Западном доме, где мы часто работали вместе. Значительная часть первой версии книги была написана в Омикроне, в колонии МакДауэлл. Большое спасибо ее сотрудникам. В дальнейшем я писала ее в тайных писательских бункерах с засекреченными координатами, а потом ее редактировали, редактировали и редактировали снова в Нью-Йорке, и мне не удалось бы закончить ее, если бы не «Райтерз Рум», «Тинк Коффи», «Букинистический магазин и кафе Хаусинг Уоркс» и другие писательские кафе, разбросанные по Гринвич-Вилледж. Спасибо всем им за то, что терпели меня и позволяли часами сидеть за столиками.

Я чрезвычайно благодарна неизменно восхищающей меня Либбе Брэй за то, что она верила в меня, вдохновляла и давала советы. На обложке американской книги приведены ее слова, и для меня это огромная честь. Ей понравилась моя книга, и я до сих пор не могу поверить, что это не сон.

Я преклоняюсь перед великодушием Кортни Саммерс, всегда оказывавшейся рядом со мной в тяжелые моменты работы над черновиками. Ее рекомендации и поддержка помогли довести работу до конца. Надеюсь, что когда-нибудь смогу отплатить ей тем же.

Спасибо издательству «Пенгуин» и литературному агентству «Дайстел и Гоудрич» за все, что они для меня сделали. Для меня было большой честью работать с такими неравнодушными и преданными своему делу людьми, как Лиза Каплан, Лорен Абрамо, Стив Мельтцер, Розен Лойер, Элизабет Зайак, Анна Джарзаб, Эмили Бэнди, Мари Кент, Дэниель Делани, и вообще всеми, кто так или иначе имеет отношение к моим книгам. Я работала в издательстве и знаю, как легко почувствовать себя ненужным и изнемогающим под грузом дедлайнов человеком, и потому надеюсь, что они прекрасно знают, как безмерна моя благодарность.

Я также навсегда останусь благодарна всем своим знакомым писателям и хотела бы особо отметить тех, кто помог мне в работе над этой книгой: Дэвида Аджими, Тару Альтебрандо, Джоэль Энтони, Брайана Блисса, Рейчел Кантор, Кэт Кларк, Камиль Де Анджелис, Гордона Далквиста, Гейл Форман, Адель Гриффин, Мишель Ходкин, Стефани Кунерт, Нину ЛаКор, Молли О'Нил, Сигрид Нанез, Лорел Снайдер, Шерил Лу-Лин Тан, МакКормика Темплмана, Лорин Вертхаймер и Кристин Ли Зилку. И — последней по списку, но не по важности — Микол Остов, которая активно поддерживала меня еще до того, как я начала писать вещи для подростков. Слова благодарности ей будут в каждой моей книге. Спасибо также всем моим родственникам, особенно Этель Весдроп за ее энтузиазм и помощь в организации встреч с читателями.

Пара слов читателям моего блога distraction99.com: ваша поддержка на протяжении тех лет, когда я из не самого успешного «взрослого» писателя превращалась в нашедшего свое место в мире литературы автора подростковой прозы, значит для меня очень много. Спасибо, что читали, что болели за меня на этом пути.

Моя семья небольшая, но все ее члены неизменно помогают мне. Мой брат Джошуа Сума никогда не теряет веры в меня. А моя сестра Лорел Роуз Перди ободряла меня в самые тяжелые моменты и радовалась вместе со мной в самые счастливые дни, и я не могу представить себе жизни без нее.

Моя мама Арлен Сеймур сделала все возможное и невозможное, чтобы помочь мне в работе над рукописью. Благодаря тому, что в своей клинике она общалась с душевнобольными и страдающими от химической зависимости пациентами, а также проводила сеансы арт-терапии с больными шизофренией, она стала для меня незаменимым источником информации при написании романа. Более чем щедро она делилась своим временем и вниманием, вычитывала черновики и помогала не сбиваться с пути, когда я описывала события книги с точки зрения Лорен. Моя мама — образец для подражания, она феноменальная женщина, изменившая в лучшую сторону жизнь многих людей, включая свою собственную, вернувшись в университет в те годы, когда я сама училась в колледже. Она всегда была рядом: и когда я была подростком, и сейчас. Не будет преувеличением сказать, что без нее я бы ничего не достигла.

Моя вторая половина, Эрик Райерсон, с которым мы вместе с моих восемнадцати лет, несомненно, найдет свои черты в образе Джеми. Я не хочу слишком сильно смущать его восхвалениями, но он действительно сделал все, что мог, чтобы помочь мне. Он первым читал все наброски, даже если это означало, что из-за моего очередного дедлайна ему придется лечь спать в пять утра. Без его вдохновения, его воображения, его самопожертвования и его веры в мой талант эта книга не состоялась бы.