Она была в приемной... Я ее видел. Черт, я чувствовал ее запах. После всего остального он был самым сильным звеном в воспоминаниях. Она нервничала, постукивая синей ручкой по ноге. Тук, тук, тук. Я чувствовал каждое движение, слышал каждый стук в моей голове, будто тикали часы, сообщая, что наше время истекло прежде, чем все успело начаться.

Когда она встала, платье плотно облегало все изгибы ее пышного тела. Я должен был держаться от нее подальше.

Умный человек так бы и сделал.

Но мазохисту во мне необходимо, чтобы она осталась, или, может быть, это просто раздражающая маленькая мышца в груди, которая по современным меркам медицины не может по-настоящему испытывать эмоции.

Второй раз в жизни я чувствовал эмоции, чувствовал их прямо в своей груди, будто бы там было им место, как будто это моя работа — обеспечивать ее безопасность.

Я побарабанил кончиками пальцев по двери, наблюдая и ожидая. Она выглядела раздраженной, когда взяла в руки свой телефон.

Вздохнув, я подошел к интеркому и снял трубку.

— Отправьте ее подальше.

Несколько месяцев спустя...

Часы в углу пробили полдень. Я сидела и ждала, когда откроются двери. Его секретарь сказала, что он придет через пять минут. Уже прошло шесть. Не то чтобы у меня был пунктик по этому поводу или что-нибудь в этом роде, я просто немного волновалась из-за предстоящей встречи с Николаем Блазик. Ведь его прозвали богом в медицинской сфере.

И если вы спросите, то он является общеизвестной персоной.

С отличием окончив Гарвард в возрасте пятнадцати лет, он получил степень в области гуманитарных наук и технологий, что означает, что он — сертифицированный гений. Его исследования болезней и их влияния на организм позволили получить ему эту долбаную Нобелевскую премию в возрасте девятнадцати лет.

Затем последовала обложка в «Тайм», за ней в «Форбс». Думаю, вы представляете себе всю картину. Он невероятно умен, и его сложно поймать, чтобы взять интервью.

Единственная причина, по которой он сделал для меня исключение, ему позвонил мой отец, а также то, что моя дипломная работа была основана на новейших научных исследованиях мистера Блазика в области ЗППП. (Примеч. заболевания, передающиеся половым путем).

Я выдохнула и снова посмотрела на часы.

Прошло восемь минут.

Он опаздывал на три минуты.

Но что, если он не собирался давать мне интервью? Мне нужно закончить диссертацию, чтобы окончить колледж; я должна получить диплом, чтобы погасить свои студенческие займы. Независимо от того, сколько денег и власти было у моего отца, он твердо уверен, что я сама могу со всем справиться.

Данная ситуация была исключением.

Я чуть не продала свою собственную почку, чтобы организовать эту встречу. Отступать нельзя. Он несколько раз отшивал меня, а затем, наконец, позвонил утром и сказал, чтобы я была в его офисе в центре города в полдень.

Не знаю, почему он сделал это после стольких лет игнорирования. Моя семья была неблагополучной. Я перестала пытаться понять их много лет назад. Мой брат Пайк умер несколько недель назад, оставив мать с разбитым сердцем, а затем пошли слухи, что моя сестра была убита другой преступной семьей, когда еще была младенцем, так что осталась только я.

Я чувствовала пустоту в сердце из-за этого, хотя отец никогда не говорил ни слова о том, что я — их разочарование. Его слова всегда были холодными и равнодушными. Я бы убила за единственную эмоцию на его лице, но мне ничего не доставалось, кроме пустых улыбок и изогнутых бровей.

Со вздохом я убрала прядь своих темно-каштановых волос за ухо и побарабанила кончиками пальцев по бедру, обтянутому черной тканью юбки.

Я надела свой новый деловой костюм «Нордстром», надеясь, что это придаст мне уверенности, но после того, как посмотрела в зеркало и увидела окаменевшее выражение лица, поняла, что это не сработало. Тогда я надела красные стринги и скрестила пальцы.

Нижнее белье всегда помогало. Как секрет, о котором никто не знал... Я могла ходить в офисе и выглядеть при этом чопорной и правильной, но на самом деле чувствовала себя развратной.

Я чуть не упала со стула, когда услышала звонок телефона.

— Мисс Петрова?

Я встала, и мои колени уперлись в стеклянный столик передо мной:

— Да?

Ее улыбка была почти такой же напряженной, как пучок, в который безжалостно были скручены ее волосы.

— Он ждет.

Он ждет? Как будто это я опоздала и бесполезно тратила его время.

— Спасибо, — я выдохнула и направилась к большой черной двери.

Она открыла обе половины двойной двери, делая мое прибытие намного более грандиозным, чем было на самом деле.

Окна от пола до потолка заполняли каждый сантиметр стен, за исключением одной, находящейся за моей спиной и ведущей в вестибюль.

В левом углу находился большой дубовый стол для заседаний, в центре расположился письменный стол, который больше походил на космический корабль, готовый вот-вот взлететь, чем на обычный стол.

Два черных кожаных кресла, стоявшие около правой стены, вместе с белым меховым ковром между ними, дополняли обстановку этой по-настоящему мужской комнаты.

Кабинет так и кричал о богатстве его владельца.

И по каким-то необъяснимым причинам навевал холод.

Дверь позади меня захлопнулась.

Я повернулась, мои каблуки застучали по мраморной плитке.

— Хм, здравствуйте?

— Хм, — раздался грозный голос откуда-то из глубины кабинета, но я не смогла понять, откуда именно. — Это не слово. Попробуй снова.

— Меня зовут...

— Я знаю, кто ты, — нетерпеливо рявкнул голос. — Теперь попробуй еще раз.

Я пыталась держать свою дрожь под контролем, надеясь, что это не будет заметно.

— Куда мне можно присесть? Для вашего интервью?

Тяжелое молчание длилось в течение нескольких секунд, прежде чем я услышала громкий раздраженный выдох.

— А тут недостаточно вариантов, мисс Петрова?

Я облизала пересохшие губы и быстро оглядела комнату, пытаясь решить, где будет лучше. Наконец, устроилась на диване, поставила свою сумку на пол и вытащила блокнот.

— Интересный выбор, — в голосе послышался смех, хотя я поставила бы свой правый глаз на то, что он нашел мой выбор каким угодно, только не интересным. В любом случае, это не мои проблемы. Я ожидала, что он будет милым, или, по крайней мере, настоящим… ну вы понимаете.

О что, строил из себя Великого и Ужасного Оза? (Примеч. имеется в виду персонаж сказки американского писателя Лаймена Фрэнка Баума «Волшебник из страны Оз»). Я до сих пор не знала, где, черт возьми, он был и почему не показывал свое лицо.

Сначала он опоздал.

Но сделала вид, будто в этом была моя вина.

А теперь издевается надо мной.

Да пошел ты, Оз. Я щелкнула ручкой и стала ждать.

— Я бы сказал, что ты относишься к тому типу девушек, которые выбирают стол в конференц-зале, — сказал вкрадчивый голос, в этот раз ближе. — Но диваны более комфортны.

Я открыла рот, но не смогла выговорить ни слова. Вместо этого вылетело то ли кваканье, то ли карканье или что-то, что очень походило на сдавленный вздох, когда мистер Блазик прошел через то, что, как я думала, являлось стеной, а на самом деле оказалось дверью, ведущей в другую часть кабинета.

И он был без рубашки.

Ну, не совсем без рубашки, я имею в виду, у него была рубашка — из дорого красного шелка — но она не была застегнутой. Он как раз собирался застегнуть ее, прикрывая пресс и четко очерченные мышцы груди.

И я наблюдала за ним.

Бессовестно.

Я быстро отвела взгляд и уставилась на лежащую передо мной пустую тетрадь, когда щеки залил румянец.

Его шаги были тихими. Я не слышала, но чувствовала, ощущала тепло его тела. Но до сих пор не взглянула на него. Изучала его красивые итальянские туфли, черные и блестящие, они выглядели новыми и дорогими.

— Планируешь брать интервью у моих ног? — послышался злобный смешок. — Или все же у меня?

Да… интервью. Я моргнула, затем медленно подняла взгляд, по пути осматривая его тело.

Черные брюки, подогнанные по его фигуре согласно приличиям, обтягивали мускулистые ноги, далее мой взгляд скользнул по широкой, частично обнаженной груди, широким плечам, большим бицепсам и дальше к четко очерченному подбородку.

Я остановилась на нем, боясь закончить то, что начала, опасаясь, что он в действительности окажется таким же красивым, каким я его представляла.

Его подбородок оказался острым, четко очерченным, с щетиной. Словно он забыл побриться или просто имел чертовски много тестостерона, из-за чего нужно бриться каждый день. Я глубоко вдохнула и подняла взгляд на его поразительные янтарные глаза. Каштановые волосы вились на затылке, словно лаская его. Он был опасно совершенным.

Он улыбнулся.

И мой живот болезненно сжался.

Я не ожидала, что он окажется таким великолепным. Потому что в реальной жизни мужчины имеют проблемы с зубами, либо от них странно пахнет, во всяком случае, в моей практике у них всегда были недостатки, что делало их людьми.

Так что единственная здравая мысль заключалась в том, что это мускулистое двухметровое совершенство, мистер Блазик, был инопланетным существом... Его отправили на Землю, чтобы он пытал женщин своим совершенством.

Я имею в виду, как еще объяснить, что его глаза так завораживают, отчего меня тянет к нему не только физически, но и эмоционально? Или кожа такая гладкая и выглядит так, словно сделана из воска? Даже линии его подбородка идеальны.

Он был занят застегиванием своей прекрасной красной рубашки, и я уставилась на его пальцы. Я ненавидела это признавать, но подумала, что же еще он может делать этими руками. Сглотнув, я подавила дрожь и попыталась вернуть себе самообладание.

— Ты другая, не такая, какой он тебя описывал, — мистер Блазик наклонил голову в сторону. — Более... робкая, — он сделал такое брезгливое выражение лица, что мне захотелось пнуть его в голень.

Динь, динь, динь! У нас есть победитель! Недостаток был обнаружен, и весьма крупный! Он страдал от синдрома придурка. Жаль, с таким-то лицом...

Я вздохнула и снова щелкнула ручкой.

— Думаю, мы можем начать, — хмыкнул он.

Я собралась было уколоть его в бедро, но вместо этого улыбнулась.

— У вас вошло в привычку одеваться в присутствии студентов, или сегодня мой счастливый день?

Он демонстративно медленно облизал губы и сел так, чтобы его колени касались моих. Я быстро отстранилась.

— Это зависит от многого. У тебя вошло в привычку не уважать старших, у которых собираешься брать интервью?

— Вам тридцать два, вы немногим старше меня, — сказала я сладким голосом. Отлично, теперь я спорила с ним. А как же интервью? Надеюсь, оно выйдет не таким жарким.

— Несправедливо, — он сложил руки вместе и наклонился. — Ты знаешь, когда мой день рождения, а я не знаю, когда твой.

— Да ну, меня же нет по всему интернету, — на самом деле, обо мне нет информации в виртуальном мире благодаря моему отцу. Я прочистила горло. — Итак, у меня есть несколько вопросов о ваших исследованиях сети проституции здесь, в городе Белвью, и о полученных результатах.

Выражение его лица было нечитаемым, но глаза? Его глаза, казалось, потемнели еще больше. Он стиснул зубы и откинулся назад, создавая столь необходимое пространство между нашими телами.

— Знаешь, почему ты здесь?

— Для того, чтобы взять у вас интервью, — медленно проговорила я. — Для моей магистерской диссертации. Это ваш способ убедиться, что я знаю свое место? Или вам просто любопытно?

— Ты — дочь своего отца, — его губы изогнулись в изумительной улыбке. — Вы похожи друг на друга, не внешне, но поведением — определенно.

Его взгляд был бесцеремонным, когда он наклонил голову и начал осматривать меня, начиная с ног, пока не остановился на моем лице. Я плотно сжала ноги и заставила себя улыбнуться.

— Если вы не возражаете, мистер Блазик, я бы взяла у вас интервью, ведь знаю, как драгоценно ваше время.

Как, впрочем, и мое, хотелось мне подчеркнуть, но я не сделала этого. Едва сдерживаясь, я сжала зубы, чтобы не дать ему и дальше продолжать столь неуместную словесную перепалку.

— У меня расписан весь день.

Он хочет оваций?

— Хорошо, что же, уверяю вас, я могу быть быстрой.

Его хриплый смех внезапно послал дрожь по моему телу, и мне захотелось наклониться вперед. Мужчина, который хорошо выглядит, не должен обладать таким смехом, как этот — соблазнительный, вот какой он был.

— Удивительно... Ты действительно не знаешь, почему здесь, не так ли?

Сколько раз можно повторять? И почему мне начинает казаться, что этот парень сидит на очень тяжелых наркотиках? Я присмотрелась: суженные зрачки означают, что он под кайфом или что?

— Уверяю тебя, я не пьян и не под кайфом, если ты об этом думаешь, — он снова засмеялся и потер руки. — Несмотря на то, что эта идея явно имеет право на существование, учитывая все случившееся.

Его челюсть напряглась.

О, хорошо, значит, он доктор, который любит наркотики, и еще у него чертовски много денег. Ох уж эти проблемы наркомании.

Я откинулась на кожаную спинку и щелкнула ручкой, ну, не знаю, в десятый раз, наверное.

— Если вы не собираетесь отвечать на мои вопросы, я, наверное, пойду.

— Ты никуда не пойдешь, — сказал он тихим голосом. — И мне действительно жаль, — наши взгляды встретились, и я увидела в его глазах, кажется… извинение.

— Простите?

Он угрожал мне? Предупреждение набатом звучало в моей голове, адреналин струился по венам.

— Твой отец... — он наклонил голову. — Он должен мне... И в благодарность… Я попросил что-то незаменимое, что-то, что будет принадлежать мне в течение очень долгого времени.

Живот болезненно сжался, а сердце начало неистово биться в груди.

— Что же отец дал вам? — с трудом произнесла я, но уже знала ответ. Мой отец был жесток. Он деловой человек, в конце концов, и никогда не увиливал от сделок. Это был бизнес всей нашей семьи, мрачный и ужасный; я пыталась не думать об этом, потому что так было легче просыпаться утром и засыпать ночью.

— Ну... — мистер Блазик встал. — Думаю, это очевидно, — он повернулся ко мне спиной и подошел к своему столу, затем нажал кнопку, и жалюзи закрыли окна. Когда он обернулся, в комнате было уже темно, как под одеялом, и его зубы практически светились. — Он дал мне тебя.

Прошлая ночь

Центр Сиэтла

Она — загадка, которую я бы с удовольствием разгадал, поиграл, потрогал.

Черт, коснуться ее — было бы самым сладким грехом, чем-то, чего я никак не могу себе позволить, от чего откажусь независимо от того, как сильно хочу прикоснуться к ней, почувствовать нечто человеческое и теплое.

Может быть, когда ты знаешь, что потерял всю свою человечность, тогда жаждешь чужого прикосновения больше, чем следующего приема пищи или глотка воды.

Она словно вода для меня.

Но отравленная.

Коснуться ее — значит, приблизить нашу с ней смерть; он позаботился об этом, ублюдок.

Я прочистил горло, и мне удалось сохранить спокойное выражение лица, хотя сердце бешено билось в груди. Она превратилась в красивую женщину с мягкими формами во всех нужных местах. У нее были красивые бедра, полные губы, цвет лица, который говорил о хорошей наследственности, и высокие скулы, подчеркивающие ее большие глаза.

Мое признание напугало ее.

Я мог ощущать вкус страха в воздухе. Это был подарок — умение читать людей — возможность понимать эмоции, которые наполняли комнату, и контролировать их для своей выгоды.

Я подумывал отпустить ее во второй раз. Если бы не был таким эгоистом, то дал бы ей новое удостоверение с паспортом и позволил жить своей жизнью.

Но я всегда был эгоистичным ублюдком, и она была моим призом.

Тем, что я хотел. Но, более того, неотъемлемой частью договора было то, что она должна была быть в здравом уме, когда ее выпустят, и я знал, что даже моя работа не могла этого гарантировать.

Я наклонился, нажал на пульт под столешницей и включил свет. Я ожидал, что она моргнет, на мгновение потеряв ориентацию. Вместо этого она пялилась на меня.

— Я не понимаю, — проговорила Майя спокойно.

Она была спокойной в этой ситуации. Она всегда была тем типом людей, которые боролись, а не сдавались.

— Я не спрашиваю тебя, — сказал я, сфокусировав взгляд на ее гладкой шее, а затем на губах. — И у тебя нет выбора, нет права голоса, и твое мнение меня не волнует.

Она сжала зубы.

Мое сердце заколотилось. Я любил сражаться. Это было похоже, будто перед быком помахали красной тряпкой. Я придвинулся к столу, впиваясь пальцами в дерево, и мне удалось выровнять дыхание.

— Я не вещь, которую вы можете купить или приобрести, — ее ноздри раздувались. — Я ухожу.

— Ты не можешь, — сказал я тихо.

Она встала, ее колени дрожали, а затем снова села и полезла в сумочку.

Она искала телефон.

Частично она поверила мне, и это было прекрасно, потому что все, что мне было нужно, — хоть какая-то ее часть. Я не хочу, чтобы она была целой, и это не то место, чтобы требовать больше, чем она может дать.

Я хотел только часть ее.

Для того, чтобы подарить ей покой.

Для того, чтобы познакомить с собой.

Забавно, но я всегда считал себя социопатом. Врачи не могли меня понять. Родители были в ужасе от моего интеллекта. Это позволило мне добиваться успеха, что я и сделал. И какое-то время меня это устраивало.

До нее.

А затем мой мир — мир, который всегда был черно-белым, начал приобретать красные оттенки.

Майя Петрова изменила всю ситуацию на корню, но я все еще не был уверен, собирался ли я заставить ее заплатить, искупить свои грехи, или уничтожить нас обоих.

Но разве интересно играть в шахматы, когда вы уже знаете все ходы?

Трясущимися руками она рылась в сумочке.

Ее волосы были длиннее, чем я помнил, а тело более пышным. Александр Петров прекрасно знал, что делал, когда отправлял ее сюда. Я переставил его на другую сторону шахматной доски, ухмыляясь, как дурак. Вздохнув, я отвернулся и пробормотал себе под нос:

— Шах и мат.

Мое дыхание было прерывистым, я не могла успокоиться. Я знала, что бежать бессмысленно, плюс я не относилась к тем людям, которые убегают от проблем. Мой отец научил меня этому — тот же самый отец, который только что продал меня в качестве самой высокой платы. Я задумалась, что было поставлено на этом аукционе — моя жизнь? Тело?

Желудок скрутило в узел, когда воспоминания нахлынули на меня, — я знала, что он сделал, во что ввязался.

Мой отец был главарем русской мафии, это не было секретом в нашей семье или тем, что мы пытались скрыть. В конце концов, он также слишком долго сражался, чтобы сделать все правильно: поддерживал все нужные университеты, бывал на всех политических мероприятиях. Мы были нормальными, но только на публике.

Однако были моменты, когда я подслушивала разговор между родителями и удивлялась... Был ли мой отец таким же хорошим, каким хотел казаться для окружающих людей, или это все ложь?

Я получила ответ, когда в старшей школе мой первый парень потерял руку в трагическом несчастном случае.

Ту самую руку, которую он пытался удержать на моем теле, пока я пыталась убрать ее куда подальше, и отец все видел.

Я пыталась не думать об этом, потому что каждый раз, когда жаловалась на кого-то, происходил несчастный случай. Вот почему я старалась держать людей на расстоянии. Если они приближались ко мне, им делали больно.

А также потому, что я оказалась редкостной дурой, неспособной учиться на своих ошибках и пресечь влияние собственной семьи.

Вздохнув, я достала мобильный.

— Не советую этого делать, — мистер Блазик перебрался от стола к дивану и схватил меня за руку, удерживая от звонка. — Я бы не стал.

— Он зашел слишком далеко, — я выдернула руку и набрала номер отца. Но мне не удалось дозвониться.

Вместо этого бодрый голос сообщил, что в настоящее время номер находится вне зоны действия сети.

Дрожащими руками я засунула телефон обратно в сумочку и уставилась в пол.

— Сколько?

— Сколько что? — диван прогнулся под тяжестью веса, когда мистер Блазик присел на него.

— Сколько я стою? — прошептала я охрипшим голосом.

Он молчал в течение нескольких секунд, прежде чем ответить хриплым голосом:

— Для такого человека, как я? Все.

Дыхание застряло в груди. Все болело от предательства отца, от того факта, что я, вероятно, не смогу закончить образование, потому что в какой-то момент превратилась из дочери просто в пешку.

— Ты не плачешь, — заметил мистер Блазик. — Я ожидал больше... эмоций.

— Если буду плакать, вы почувствуете себя лучше? — огрызнулась я. — Или слезы помогут мне спастись?

— Ты будешь в безопасности, — он проигнорировал мою ярость, достал новый айфон и положил его на стол. Затем открыл черную папку, положил лист бумаги рядом с телефоном и протянул мне ручку, которая стоила, вероятно, дороже, чем автомобили некоторых людей. — Подпиши, пожалуйста.

— Вы серьезно просите, чтобы я прямо сейчас передала вам свою жизнь?

— Для начала — она не твоя... — его негромкий вздох был наполнен смирением. — А моя. Я владею тобой... Но предпочел бы, чтобы ты была со мной добровольно.

— Вы такой же больной, как и он, — прошептала я, хватая ручку. Не читая контракт, я быстро написала свое имя внизу страницы.

— Надеюсь, ты будешь сожалеть, что сказала это, — он едва взглянул на бумагу, на которой теперь красовалась моя подпись. — Теперь давай поговорим о твоих... услугах.

— Я не собираюсь обслуживать вас.

Он приподнял брови.

— Извини, а я тебя спрашивал?

— Н-нет, но...

Он поднял руку.

— Ты будешь приходить на работу каждое утро к восьми часам и уходить, когда я разрешу. Все, что ты будешь делать для меня, — совершенно секретно. Если какая-либо информация станет достоянием общественности... Ну...

Да, я знала этот взгляд. Я тоже стану достоянием общественности, но очень специфическим способом.

— Так что, теперь я работаю на вас? — я встала и скрестила руки. — Как долго это будет продолжаться?

— Год, — он протянул руку и наклонил мой подбородок к своим губам. — Возможно больше... если я найду твое общество приятным.

— Я не буду спать с вами.

— Я не просил твоего разрешения.

Я прищурила глаза.

— Так вот оно что? Вам просто нужен красивый секретарь?

— Нечто подобное... — он запустил руку в волосы, затем полез в карман, доставая ключи.

— Пообедаем?

— Подождите, — я покачала головой. — Что это значит? Мой отец продает меня вам, и теперь мы собираемся пойти к «У Венди»? (Примеч. Wendy’s (дословно — «У Венди»; офиц. рус. «Вендис») — американская сеть ресторанов быстрого питания).

— Я ненавижу гамбургеры… — я стиснула зубы. — Но если это то, что ты предпочитаешь... — он прижал ладонь к моей пояснице и направил к двери. Я вернулась обратно, чтобы забрать свой отброшенный телефон. — Оставь его, это твоя старая жизнь, Майя.

Я ненавидела то, что он знал мое имя. А от того, как он произнес его, почувствовала дрожь во всем теле.

— Моя старая жизнь? — прохрипела я. — А сегодня что? Первый день остальной части моей жизни?

Его глаза потемнели.

— Надеюсь, ты проживешь достаточно долго, чтобы насладится ею.

Стук черной папки, брошенной на стол предо мной, был похож на стук молотка — звук, символизирующий своего рода неизбежность. Как забитый в гроб гвоздь. Это был мой конец, и я ужаснулась, какой сильный человек стоял передо мной.

Я не могла решить, находилась ли я в ужасе или мне просто было страшно.

— Разве ты не собираешься прочитать его? — спросил мистер Блазик, в его глазах искрилось веселье. С наибольшей вероятностью из-за меня, черт.

Я с трудом запихнула папку в сумку и пристально посмотрела на него.

— Пожалуй, нет.

— Ты многое теряешь, — он пожал плечами, нажимая на кнопку, ведущую на мансардный этаж.

— Я думала, мы идем на обед.

Лифт начал двигаться. Испугавшись, я прислонилась к стене.

— Именно, — ответил он, доставая свой мобильник из кармана и набирая текст. — Скажи мне, ты всегда такая молчаливая? — он сунул мобильный обратно в карман своих облегающих черных брюк и посмотрел на меня с любопытством.

— Да, — огрызнулась я. Возможно, если я не буду ему интересна, он оставит меня в покое или освободит от контракта, который заключил с моим отцом.

С ухмылкой на губах он кивнул и нажал кнопку аварийной остановки лифта. В большинстве фильмов или книг, в подобной ситуации девушка либо умирает, либо получает чертов поцелуй.

Я не была уверена, на что надеялась, или почему мое тело выгибалось, когда он приближался, но я чувствовала себя так, словно он уже прикоснулся ко мне.

Что было нелепо.

Потому что я принадлежу ему.

В буквальном смысле.

И, честно, мне плевать, если кто-то скажет, что это выглядит сексуально на экране телевизора — на самом деле это не так, это ужасно. Абсолютно унизительно. От этого я чувствовала себя маленьким человеком, маленькой женщиной, более зависимой.

А я боролась всю свою жизнь, чтобы быть кем-то большим.

Потому что отец всегда именно так и относился к моей маме.

И я презирала его за это.

— Послушай, — мистер Блазик уперся руками в стенку лифта по обе стороны от меня.

Звук аварийной остановки стал жужжать у меня в ушах. Начала кружиться голова, и я поняла, что перестала дышать. Я вдохнула полной грудью воздух с запахом его пряного одеколона.

— Это не должно быть сложно.

— Тогда отпустите меня, — прошипела я, толкая его в грудь.

Он почти с любопытством посмотрел вниз на мою руку, все еще прижатую к его телу, как если бы к нему никто не прикасался за все тридцать два года.

— Твои руки... Они теплые.

Я отдернула руку обратно.

— Что? Вы работаете только с трупами?

Его глаза сверкнули, когда он всем телом прижал меня к стене. Моя голова чуть не столкнулась со светильником, но я продолжала смотреть в его холодные глаза.

— Если честно, мне плевать, кто твой отец или кто ты. Ты работаешь на меня. Я владею тобой. Показывая свой характер, ты только сделаешь хуже — для нас обоих. Теперь, — сказал он, отступая назад и поправляя свой воротник, — позволь мне хотя бы накормить тебя. Я отсюда слышу, как урчит твой желудок. Затем я покажу тебе, где ты будешь жить весь следующий год.

— Остаться для того чтобы … — я с трудом сглотнула, — жить?

— Где-то же надо жить... Правда? — он пожал плечами и нажал на красную кнопку, и лифт продолжил движение вверх, наконец, остановившись на последнем этаже.

— После тебя, — кивнул он.

Я вышла в коридор. Полы были сделаны из черного мрамора, стены соответствующего серого цвета, и снова я почувствовала холод, словно кто-то оставил в голове только одну мысль: гораздо проще очистить беспорядок, оставленный жертвой огнестрельного или других ранений, с плитки, чем с ковра.

— Здесь... — я сглотнула. — ...мило.

— Здесь отвратительно, — он обошел меня. — Но абсолютно необходимо.

— Верно, — я выдохнула воздух. — Из-за вампиров?

Он замер, не успев открыть дверь.

— Итак, у тебя все же есть чувство юмора.

— Только с друзьями.

Он повернул голову, позволяя мне мельком взглянуть на его челюсть и полные губы.

— У меня их немного.

— Потрясающе, — я скрестила руки.

Ухмыльнувшись, он повернул ручку и толкнул большую черную дверь.

Белое.

Все было белым. Если прихожая напоминала логово вампиров, то квартира — небеса.

Белые кожаные диваны занимали половину пространства в передней части гостиной и зону с телевизором с плоским экраном. Большие серые меховые ковры покрывали белый мрамор.

Белые занавески нависали над окнами от потолка до пола.

Над головой висела бриллиантовая люстра.

Свет от нее чуть не сжег мне глаза — все было настолько ярко. Я сделала небольшой круг, и обратила внимание на огромную, современно обставленную кухню. Здесь располагалась двойная духовка из нержавеющей стали, газовая плита и большой холодильник, который, казалось, мог бы вместить, по меньшей мере, четыре человека. И это не считая остальной кухонной утвари.

— Тебе нравится? — спросил мистер Блазик и положил ключ на белую гранитную столешницу.

— Это… кажется… — я поежилась, — бесцветным?

— Не здесь, — рявкнул он, хотя его взгляд, казалось, проникал прямо мне в душу, будто он ждал, что я сбегу или закричу.

Я подняла руки. Серьезно, в одну минуту этот парень был спокоен, не обязательно милый, но хоть в чем-то добрый, а в следующую секунду он, казалось, был готов метать ножи.

— Мистер Блазик...

— Николай, — исправил он. — Если не возражаешь.

Я стиснула зубы.

— Николай, почему мы здесь?

— Чтобы поесть, — и он сверкнул улыбкой, прекрасно сочетающейся с интерьером вокруг нас. — И чтобы убедиться, что ты устроилась.

Легко двигаясь по кухне, он стал вытаскивать из холодильника размером с динозавра — я не могла не думать о нем, как о тираннозавре, таким большим он был — немного сыра, хлеб и виноград. Положив все на стойку, затем он вытащил немного нарезанного мяса. Все выглядело так, как будто это было подготовлено и сервировано для конкретного события.

Я очень надеялась, что нет никакого особенного события, но подозрение все же не покидало меня.

Я спокойно поставила сумку на белый диван и пошла на кухню.

Николай достал бутылку охлажденного шампанского из Ти-Рекса (Примеч.: сокращение от тираннозавр. Здесь имеется ввиду холодильник), вытащил пробку без нанесения ущерба мне или чему-либо еще в квартире, и налил два бокала.

Мои руки до сих пор дрожали, когда он мягко вложил бокал в мои пальцы. Я ненавидела, что сдалась так легко — но какая женщина, не важно, насколько она сильная, не психовала бы? Все это было как дурной сон.

Великолепный миллиардер похитил меня у моей семьи наркобаронов? Хах, думаю, я где-то читала об этом в книге.

Но это не книга.

Это все реально, как смерть, и что-то мне подсказывало, что если я зайду слишком далеко, он меня сломает, и я попаду в шторм, не в силах спастись.

Ужас вернулся с полной силой. Я понятия не имела, кто этот человек, не считая журналов и просмотров интервью на ТВ. Он великолепен, он богат, и что-то в нем было явно... не так.

— Давай выпьем, — сказал Николай, взгляд его темных глаз был прикован к моему рту.

— Это обязательно? — он отвел взгляд от моего рта так стремительно, словно я сделала что-то обидное, например, дышала или что-то подобное. — Пить, — уточнила я. — Я должна притворяться, что это счастливый момент в моей жизни?

Николай опустил бокал и положил ладони на гранит, выражение его лица было жестким, губы сжались в мрачную линию.

— Жизнь не всегда идет по плану. Думай об этом так: ты хотела взять у меня интервью, и теперь у тебя стажировка. Делай это весь следующий год, и кто знает, какие двери откроются перед тобой?

— Так вот оно что... — я поднесла бокал с шампанским к губам. — Ты хочешь, чтобы в течение этого года я притворялась твоим секретарем, а потом за это я получу свободу?

— Свободу... — он поднял свой бокал, и снова его темный взгляд встретился с моим, проникая в самую душу, — …надо заслужить.

— Итак, — сказала я, раздраженная тем, что мой голос вышел хриплым карканьем. — Как мне ее заслужить?

Он сделал большой глоток шампанского и улыбнулся.

— Может быть, тебе стоило прочитать то, что написано в этой папке... И потом только спрашивать и получать ответы, Майя.

Я залпом выпила целый бокал шампанского.

— Ешь, — он похлопал ухоженными руками по столешнице. — Я вернусь в три часа, чтобы проверить тебя и убедиться, что все нормально.

Он направился к двери, затем остановился.

— Ах, да, Майя? Я действительно бы прочитал эту папку, окажись на твоем месте.

— Если я ее прочитаю, это будет означать, что все происходит на самом деле, — мой голос дрожал, я могла контролировать его не больше, чем свои эмоции.

Николай опустил голову.

— Дорогая, некоторые вещи продолжаются веками, то, что ты не сможешь понять или разобраться. И то, что происходит прямо здесь и сейчас, происходит из-за того, что ты не контролируешь ситуацию. И твое присутствие здесь сегодня тому подтверждение. Когда ты грешишь... — его глаза вспыхнули, — это лишь вопрос времени, когда тебя попросят покаяться.

— Покаяться? — спросила я. — Но я ничего не сделала!

— Может, и нет, — он рывком распахнул дверь. — Но твой отец сделал. И теперь дочь несет ответственность за грехи отца... — он бросил еще один последний взгляд в мою сторону, и закрыл за собой дверь.

И запер ее.

Я подбежала к столу, судорожно высматривая ключ.

Ничего.

Может быть, мне повезло, и он не запер меня. Я бросилась к двери и потянула ее. Не повезло.

Я ударила кулаками по этой преграде. Что делать, если произойдет пожар? Что делать, если я подавлюсь орехом, и мне будет нужна помощь службы 911?

— Сволочь! — прошипела я, пнув дверь туфлей на шпильке, и потопала обратно в гостиную.

Я не могла наслаждаться красотой, потому что это было так неправильно, так... зависимо. Словно это дорогостоящая клетка с невидимыми прутьями. По большей части, я чувствовала, что уже на пределе. Я имею в виду не нервный срыв — я не тот тип людей, с которыми это происходит. У меня есть логика, ведь я реалистка. Это имело бы смысл, если бы Блазик действовал вне закона, но я знала не понаслышке — такие люди, как Николай и мой отец, выше закона, они держат закон в своих задних карманах.

Вздрогнув, я пошла на кухню и налила себе еще бокал шампанского, чтобы успокоить нервы. Мой взгляд упал на диван и сумочку с торчащей из нее черной папкой. Тяжело выдохнув, я выпила оставшуюся часть шампанского и направилась к дивану.

Я смогу это сделать.

Прочитать. Я могу прочитать. Слова не имели власти надо мной, и Николай не имел власти надо мной, независимо от того, во что он верил.

Папка была толстой и тяжелой. Я села на диван и открыла ее на первой странице. Это был договор, который он попросил меня подписать. Я знала, что это копия, так что если разорву его, мне это ничего не даст. Это было обычное соглашение о неразглашении, подразумевавшее, что если бы я рассказала прессе или кому-либо еще о делах компании Блазика, меня бы засудили. Я пропустила мелкий шрифт и перешла к следующей странице.

Двери лифта закрылись. Я взглянул на свое отражение на гладкой металлической поверхности и отвернулся.

Всю свою жизнь я избегал зеркал и блестящих поверхностей — всего, что могло сообщить мне то, что я уже о себе знал.

Что я был монстром.

Глаза — зеркало души, и я знал лучше, чем кто-либо еще, что был очень плохим человеком. Заполучив Майю, я даже не подумал о том, что буду делать, когда закончу с ней.

Много чего пришлось поставить на свои места для того, чтобы это произошло, и я знал, что если привяжусь к ней, это убьет меня, возможно, уничтожит последнюю каплю человечности, что осталась во мне.

Когда двери открылись, я выдавил улыбку, которая ощущалась весьма неловко, и так происходило всегда, потому что счастье для меня являлось чужеродной эмоцией, и я не был уверен, что смог бы ее признать, явись она ко мне и ударь по голове.

— Мистер Блазик, — Том Микельсон, один из членов Совета, направлялся мне навстречу, приветствуя легким взмахом руки.

— Том, — кивнул я и заставил себя улыбнуться шире. — Как жена? Восстанавливается после операции на бедре?

— О, да.

Том качнулся назад на пятках, затем сдвинул очки на свой длинный нос. Он напоминал молодого Санта-Клауса с седеющими волосами, румяными щеками и ярко выраженными губами и носом — он единственный друг, который у меня был.

И когда я думал об этом, то чувствовал себя жалко.

— Она любит цветы, — он нервно постукивал ручкой по ноге, как склонен был делать, когда я вступал с ним в беседу. Том суетлив, всегда нервничает, когда находится близко к начальству. — Вы действительно не должны были этого делать.

— Должен, — сказал я тихим голосом, пытаясь успокоить его. — И я счастлив, что она чувствует себя хорошо.

— Ну, хорошо, — Том откашлялся.

— Что-то еще?

Он вздохнул и засунул руки в карманы.

— Мистер Петров ждет вас в вашем кабинете. Я заметил, как он входил, когда спускался, чтобы доставить кое-какие контракты.

— Спасибо, — я коснулся его плеча. — Я разберусь с ним. Почему бы тебе не пойти на обед? — я отступил назад. — В самом деле, ты свободен после обеда, иди и навести свою жену.

Он прищурился в защитном жесте, как это часто происходило, когда он вдруг чувствовал необходимость прийти на мою защиту. Я — его босс, но у него сын моего возраста, и он всегда чувствовал необходимость защищать, если понадобится.

— Слушайте, Николай, если Петров снова разнюхивает, я могу...

— Все хорошо, — усмехнулся я. — Обещаю. А теперь иди и позаботься о своей жене, увидимся завтра.

Он облизнул губы, его глаза бегали из стороны в сторону в замешательстве, а затем он отстранился и кивнул.

— Хорошо. Я сделаю это.

— Доброго дня, Том.

— Николай.

Он редко называл меня по имени. Из-за такой фамильярности он чувствовал себя неудобно, и имя вырывалось только тогда, когда он был обеспокоен. Думаю, именно так работал отцовский инстинкт, но точно не был уверен. Мои родителя были мертвы. Я поправил галстук и направился в свой кабинет.

Шейла, моя помощница, высокомерно осмотрела меня, затем покачала головой и схватила сумочку.

— Часа будет достаточно, — я открыл дверь для нее, чтобы выпроводить и услышать стук каблуков по мраморному полу. Как правило, она брала перерывы, когда Петров был в здании. Я не хочу, чтобы она задавала вопросы, и чертовски уверен, что ей не нужно знать о происходящем, чтобы не подставить не только себя, но и всю компанию.

Я достиг двери кабинета и открыл ее.

Звуки классической музыки наполняли комнату. Отличный запах дорогих сигар и моего лучшего виски смешались с знакомым запахом Петрова. Он сидел за моим столом, словно владел чертовым миром, и вертел сигару между пальцами.

— Как все прошло? — спросил он.

— Как мы и ожидали, — я подошел к бару, налил себе полный стакан виски и сел на диван, показывая ему, что от его визита мне ни тепло, ни холодно, хотя в глубине души мне было интересно, сдержит ли он свое обещание.

— Хорошо, — он встал. — Я волновался.

— Ерунда, — я глотнул виски. — Попробуй еще раз.

Он раздвинул губы, обнажая белые зубы, и в комплекте с бледностью лица и темными волосами улыбка вышла зловещей. Петров был крупным мужчиной, вел праздный образ жизни, и это отразилось на его теле — он не мог носить костюм, кроме как сшитый на заказ исключительно для его большого тела.

— Разве отец не может беспокоиться за свою дочь?

Я сжал губы, чтобы не оскорбить его, и встал. Что насчет другой его дочери? Та, что сейчас умирает от рака? Он ухаживает за ней? Просто думая об Энди, мне захотелось заехать кулаком по высокомерному лицу этого человека, но сейчас не время действовать, еще нет.

— Итак, теперь, когда ты знаешь, что с ней все прекрасно, ты уйдешь? Разве это не часть сделки?

— Сделка... — повторил он, выдувая дым изо рта. — Я пришел, чтобы пересмотреть ее.

— Нет, — я медленно направился в сторону двери.

— Я редко слышу это слово.

— Интересно, не потому ли, что ты убиваешь людей, прежде чем они имеют возможность произнести его, — я наклонил голову. — А сейчас — это конец?

— Это не конец, — Петров потушил сигару о мой письменный стол и направился к двери. — В конечном итоге, ты захочешь пересмотреть ее, тебе нужна будет помощь, чтобы сохранить твой маленький секрет.

В тот момент я испытал больше, чем просто страх, я испытал ужас. Я боролся в течение многих лет, чтобы сохранить мою личность в тайне, чтобы сохранить свою фамилию незапятнанной.

— Контракт не оставляет тебе выбора, — я скрестил руки. — Пока один из нас не скажет, что разрывает его...

— Хах, — он запрокинул голову назад, издавая сдавленный смех. — Ты видел мою Майю? Я удивлен, что контракт все еще в силе.

— У меня все под контролем.

Противно, что мои подозрения оправдались. Я отвернулся от него, подставляя свою спину, что для этого мужчины было равносильно пистолету, направленному на него. Это было неуважительно, но это все, что я мог сделать в данный момент. Знай Майя, что я находился с ним в одном городе, не говоря уже об одном здании, то не захотела бы сидеть со мной рядом. Она всегда была больше пешкой, чем дочерью, и только сейчас я стал понимать, насколько.

— Пока мы не встретимся снова, — сказал Петров спокойным голосом.

Дверь в мой кабинет захлопнулась с тихим щелчком.

А я остался смотреть на остатки сигары на столе. Интересно, как, черт возьми, я собрался сдержать свое слово, когда только десять минут назад обдумывал способы обойти его?

Три часа спустя я все еще находилась в состоянии полного неверия. Обыскала всю квартиру. Ни компьютера, ни телефона, ни даже розетки. Да, я на самом деле пришла в полное отчаяние, не найдя ничего.

Я застряла в каком-то ужасном концлагере.

По крайней мере, у меня была еда. И алкоголь.

Шагая по мраморному белому полу, я начала кусать ноготь большого пальца. Я была умной девушкой, сообразительной, способной сложить части воедино, но каждый раз, когда пыталась все соединить, некоторые части мозаики не хотели складываться, и я оставалась в таком же замешательстве, как и прежде.

Кем был Николай Блазик? И почему я так важна?

Что, черт побери, сделал мой отец, чтобы перетащить этого парня на плохую сторону?

Кроме того, кем был Николай в этом деле, что мог проявлять свою власть над отцом — одним из самых страшных людей, которых я когда-либо знала?

Ничто не имело смысла.

Кроме одного... Если мой отец договорился с Николаем, это значит, что он был страшным человеком, плохим человеком, тем, кто без проблем бы убил меня и выставил случившееся как несчастный случай.

Моя голова разболелась еще сильнее.

Звук поворачивающегося в замке ключа заставил мое сердце биться так, как если бы я готовилась стать свидетелем собственного убийства. Смешно от того, как я восприняла это и поняла, насколько правдивы были мои слова.

Но в тот момент, когда поворачивался ключ, все, о чем я могла думать, что это какая-то дурацкая шутка, или Николай переосмыслил свое решение. Мне было совершенно нечего ему предложить, кроме своего мозга, и разве он не мог найти любую девушку, которая смогла бы сделать то, что ему нужно от меня?

Воздух рывками начал вырываться из моих легких, стоило снова его увидеть. Это должно быть преступлением, быть настолько красивым, словно каждая часть его тела была в идеальной гармонии со Вселенной; когда он медленно шагал по мраморному полу, его туфли поразительно ритмично стучали в такт с моим сердцем.

Медленно его губы растянулись в головокружительной улыбке. От этого жеста я отшатнулась назад и пожелала, чтобы он оказался безобразным человеком, благодаря чему я смогла бы ненавидеть его.

Но трудно было ненавидеть прекрасное. Даже мне пришлось признать это. И Николай? Он был не просто прекрасен, он был красив. На протяжении всей жизни нам твердят, что уродство — это плохо, но все это ложь. Иногда самые страшные вещи, с которыми приходится сталкиваться, оказываются самыми прекрасными.

— Я вижу, ты читала папку, — он указал на кофейный столик, где я практически поиздевалась над всеми страницами договора.

— Да, — прохрипела я. Мое тело и голос были не настолько синхронизированы на тот момент, и мое сердце по-прежнему билось так сильно, что я боялась, что он увидит пульс на шее и атакует меня подобно вампиру. По сути, весь сценарий смахивал на отвратительный вампирский фильм.

— Вопросы? — он обхватил мое плечо правой рукой, мягко подталкивая к дивану. Не имея другого выбора, кроме как слушать его бредовые разглагольствования, я села.

— Вопросы, — фыркнула я. — Почему я не могу иметь доступ к внешнему миру? Ты понимаешь, что это похищение, да?

Николай жал губы в тонкую линию, словно пытался сдержать смех.

— Похищение было бы похищением, если бы ты была совсем ребенком, а я заманил бы тебя сюда под ложным предлогом. Хочу напомнить, что ты провела большую часть года, названивая мне в офис, умоляя...

— Я не умоляла.

— ...умоляя... — он отмахнулся от моего протеста, как от ничтожного насекомого, и продолжил, — ...об одном интервью продолжительностью хотя бы десять минут моего личного времени. Сначала ты просила час, а когда это не сработало, то была готова встретиться со мной и на двадцать минут, пятнадцать, десять и, наконец, раздался последний звонок, из-за которого мне понадобился бы судебный запрет, когда ты угрожала моему секретарю.

Мои щеки запылали.

— Ну, я не была уверена, что она передавала тебе мои сообщения.

— Передавала.

Как неудобно. Я прикусила нижнюю губу, облизав помаду — ну, или то, что от нее осталось.

— Так ты говоришь, что я здесь по своему желанию.

— Это был твой выбор — приехать в офис сегодня днем?

— Да, но...

— И это был твой выбор — взять интервью?

— Да, — я стиснула зубы. — Но если бы знала, что это будет стоить мне свободы, и я так и не смогу задать вопросы, то отказалась бы.

Он наклонил голову набок, его темные карие глаза почернели.

— Это ложь.

— Теперь я лгунья?

— Да, — сказал он так просто и уверенно, что мне захотелось придушить его. — Ты была слишком любопытна, чтобы отказать мне.

— Ага, любопытство кошку сгубило, — я провела пальцем поперек горла.

Он прищурился, когда посмотрел на мою шею, как если бы видел пульс, который снова начал ускоряться.

— У тебя красивая кожа... Очень мягкая... Не так ли? — длинными пальцами он потянулся ко мне и прикоснулся к коже над пульсом. — Мда...

— Хм-м, — мои губы дрожали в ожидании еще одного касания. — Что касается работы.

— Она твоя, — прошептал он, все еще не отрывая взгляда от моей шеи.

— Спасибо, потому что я пришла на работу, где меня заперли без интернета, без возможности делать телефонные звонки или смотреть «Нетфликс», ой, и мне, видимо, запрещено иметь какие-либо сексуальные отношения.

Он отдернул руку.

— Так вот ты о чем?

— Да, — сказала я сквозь зубы. — Быть запертой в одиночной камере бесит меня не так сильно, как отсутствие секса, — мудак был невыносим!

Его ноздри раздувались, и он отвернулся.

— Это невозможно.

— Что невозможно?

— Отношения, — он сглотнул, и я увидела, как его кадык поднялся и опустился на великолепной шее. Мне действительно нужно перестать пялиться. Он — враг, не друг. Думаю, в те первые мгновения я увидела все, что могло бы предупредить меня. То, как он стоял, как прикоснулся ко мне, даже глаза. Мое подсознание кричало мне об опасности, но я была слишком напугана своими проблемами, чтобы слушать его.

Пока не стало слишком поздно.

— Зарплата непомерна, — он облизнул губы. — Полмиллиона.

— В год? — прокряхтела я.

Я была окружена деньгами всю свою жизнь, но их, как говорил мой отец, нужно было заслужить, они не достаются легко. Кровавые деньги всегда должны быть заработаны, и это превыше всего.

— Нет, — Николай встал. — В месяц.

— Что? — я вскочила на ноги. — Полмиллиона в месяц? Какого черта ты хочешь, чтобы я делала? Хоронила тела?

Он запрокинул голову и рассмеялся.

— А ты бы согласилась? За полмиллиона в месяц?

— Нет.

Да, наверное, черт!

— Еще одна ложь, — он повернул голову в другую сторону. — Мы недостаточно близки, но ты можешь, по крайней мере, быть честной и сказать, что тобой движет?.. — он двинулся ближе, пока его грудь не соприкоснулась с моей, и между нашими губами остался один сантиметр пространства. Я боролась с желанием прижаться к нему. От него пахло так хорошо, и что-то в нем было такое, загадочное, что я хотела разгадать.

Видите? Я вернулась к загадочному сценарию.

— Я едва тебя знаю, — сказала я сдавленным голосом.

— Хочешь узнать? — он прикрыл глаза.

— Если ты отпустишь меня... Я буду ходить на работу каждый день. Клянусь, дай мне пространство и…

— Боюсь, контракт не обсуждается. Ты либо соглашаешься, либо... — он пожал плечами.

— Либо? — я скрестила руки на груди, сделав шаг назад. — Ты убьешь меня и похоронишь мое тело?

— Ты выплатишь мне полтора миллиона, — он выдал ответ с улыбкой, которая коснулась и до его глаз. — Все имеет свою цену, Майя.

— Я не имею.

— Имеешь, — он кивнул, и его улыбка немного померкла. — Твоей ценой было интервью, и, посмотри… я дал тебе год присутствия рядом со мной.

— Так теперь я должна сказать «спасибо»?

— Это было бы вежливо, — он ухмыльнулся. — Но я человек терпеливый. Подожду, пока ты не скажешь.

— Я никогда этого не скажу.

— Ложь за ложью... Ты никогда не учишься?

— Ты кто, персональный детектор лжи?

Он смотрел мне в глаза в течение нескольких секунд, а затем прошептал:

— Я знаю людей.

Дрожь прошла по всему моему телу, но мне удалось подавить ее.

— По крайней мере, разреши мне пользоваться интернетом.

— Я сказал тебе... — он скрестил руки на груди, передразнивая меня, — я разрешу пользоваться интернетом... после того, как ты проработаешь несколько дней, и я найду твою работу приемлемой.

— А если этого не будет?

— Тогда мы вернемся к захоронению тел, — еще одна улыбка тронула его губы. Это означало, что он шутит, да?

— Хорошо.

— Превосходно, — он потер руками. — Теперь иди и оденься.

— Я одета.

— Для работы, — сказал он деловым тоном. — Начнем сегодня вечером, так как я не смогу всю неделю стажировать тебя. Мне нужно быть в Чикаго в пятницу.

— Ты собираешься поехать в Чикаго, пока я буду сидеть в одиночестве?

— Ты будешь счастлива, если я предоставлю тебе доступ к библиотеке?

— Библиотека? — я оживилась.

— Ты любишь классику, я прав?

— Перестань быть жутким.

Он запрокинул голову и рассмеялся.

— Не думаю, что кто-либо называл меня так.

— В лицо, наверное, нет.

— Ты мне нравишься.

Взяв под контроль эмоции, я посмотрела на него холодным взглядом и заставила голос звучать ровно:

— Ну, это чувство не взаимно.

Он ухмыльнулся.

— Поверь мне, будет взаимно. А теперь иди и переоденься. В спальне, в шкафу, достаточно одежды. Одень все черное и, пожалуйста, постарайся не слишком долго, мы же не хотим опоздать.

— Ты — босс. Ты не можешь опоздать.

— Майя, — отрезал он, — переоденься. Сейчас же.

Смогу ли я подразнить его? Странное ощущение покалывало тело.

— Скажи: «пожалуйста».

— Я не произносил это слово десять лет.

— Попробуй.

Глубоко вздохнув, он отвернулся и пробормотал:

— Пожалуйста.

— Так лучше.

Он указал дальше по коридору.

— Иди.

— Отлично, — я направилась в сторону спальни и быстро нашла наряд, который подходил для работы. Черные леггинсы, длинный черный свитер и черные ботинки.

Несколько масок висели на стене около шкафа, такие, которые надевают на маскарад. Означает ли это, что он устраивает здесь вечеринки? Или он думал, что я тоже надену маску? Ну, ему придется попотеть, потому что я не собираюсь надевать ее, словно сейчас Хэллоуин, для того, чтобы работать. Я случайно сбила одну из масок, когда проходила мимо.

Выругавшись, я наклонилась и подняла ее. Было что-то знакомое в белом, что-то такое... Красное. В этом не было абсолютно никакого смысла, но я словно могла видеть пятна крови. Покачав головой, я встала, поместив маску обратно на стену, и обулась.

Десять минут спустя я вышла из спальни и крутанулась перед ним.

— Подойдет?

— Да, — он пожирал меня взглядом. — Я верю, ты справишься. Помни, никаких разговоров.

— Со всеми?

— С пациентами.

— Пациенты, — я вздрогнула. — Живые пациенты?

— Нет, один умер.

Я засмеялась.

Но он не засмеялся вместе со мной.

— Пошли, — он с силой сжал челюсть и повел меня к двери. — Мы же не хотим опоздать на нашу первую встречу.

Центр Сиэтла

Шесть часов спустя

— Ты не одет в черное, — выпалила я, когда мы оказались на парковке, взглядом просканировав отутюженную и застегнутую на все пуговицы белую рубашку и те же черные брюки, которые были на нем при нашей первой встрече.

— Какая ты наблюдательная, Майя, — Николай задумчиво положил руку на мою поясницу.

— Придурок.

Его губы дрогнули.

По крайней мере, у него было хоть какое-то чувство юмора.

— Садись в машину, — он открыл дверь черной «Ауди A8». Я скользнула на кожаное сиденье и осмотрелась. Автомобиль казался тяжелее, чем обычные седаны или спортивные машины. Я всегда любила «Ауди», но эта была не такой, как другие, которые мне приходилось видеть на дорогах.

Любопытство победило, поэтому, когда Николай сел и повернул ключ, я спросила:

— Что это за модель?

— Безопасная, — ответил он, пожав плечами, и сжал губы в прямую линию. — Брось в нее гранату, и мы уедем без единой царапины.

— В тебя, эм-м, часто бросают гранаты?

— Не стоит недооценивать безопасность.

— Хм, — я откинулась на спинку сиденья и скрестила руки, наслаждаясь классической музыкой, которая заполнила салон машины. — Так куда же мы направляемся в первую очередь?

— Просто офисное здание, ничего необычного.

— Хорошо, — я нервно похрустела суставами пальцев.

— Не надо, — он сжал зубы и положил свою теплую твердую ладонь поверх моей. — Просто… не надо, не сейчас.

— Хм, ладно, — он убрал руку. — Мне жаль.

— Тебе и должно быть, — огрызнулся он и убрал руку, словно ощущения от прикосновения к моей коже его чем-то обидели.

Отлично. Итак, я вернулась к своим сумасшедшим теориям.

Мы проехали остаток пути в полной тишине, не считая скрипки, игравшей на заднем фоне. Это казалось очень мелодраматичным. Поездка через центр Сиэтла с миллиардером в машине, которая может выдержать Третью мировую войну, и все это только для того, чтобы подготовится к моей новой работе.

На которой я — как человек — не обладала никакими правами.

Да это как ожидать плохого конца романтической истории.

Он остановил машину у 44 пирса и выключил двигатель.

— Выходим?

Не дожидаясь моего ответа, Николай просто вышел из машины. Я молча последовала за ним. А какие у меня были варианты?

Он все еще был одет в облегающую, застегнутую на все пуговицы белую рубашку и черные штаны. Почему мне нужно было переодеваться, а ему нет? Соленый влажный воздух заполнил мои ноздри, когда мы прошли по пирсу и, наконец, остановились перед красной дверью.

Я осматривалась, пока он доставал ключ и вставлял его в замок. Что такой человек, как он, мог делать на пирсе? Поздно вечером? И зачем ему нужна моя помощь?

— Ничего не говори, — прошипел он, прежде чем схватить меня за локоть и потянуть внутрь. Он обернул свою руку вокруг меня. Я не была уверена, сделал ли он это из-за переживания, что я вырвусь и убегу, или потому что в этом месте было настолько холодно, что оно могло сойти за чертову морозилку.

Я вздрогнула.

— Ты привыкнешь к этому, — прошептал он мне на ухо.

— Но я не хочу, — пробормотала я себе под нос.

Его зубы блеснули, как мне показалось, в улыбке, — я не хотела думать, что он скрипит зубами уже в самом начале наших рабочих отношений. Возможно, я пыталась оставаться позитивной.

Я снова вздрогнула и скрестила руки, пытаясь как можно дольше сохранить тепло своего тела в том адском ночном кошмаре, в который только что попала.

Николай подошел к одной из стен и щелкнул выключателем.

Огни загорались один за другим, напоминая мне о тех фильмах ужасов, где жужжание включенной лампы выглядело настолько же странным, как и внезапное их отключение.

Все, на что бы я ни глянула, было белым.

Белые мраморные полы.

Белые диваны.

И белый стол регистрации с красной буквой J, расположенной спереди. Если бы я не была так взволнованна, то подумала бы, что это место выглядит современно и круто, а не вызывающе и ужасно.

Журналы громоздились на кофейном столике в центре комнаты, в конце которой находился огромный эркер, выходящий на залив. (Примеч.: эркер — выступающая за плоскость фасада часть помещения. Позволяет увеличить внутреннее пространство жилища, а также улучшить его освещенность и инсоляцию, в связи с чем эркер обычно остеклен, часто по всему периметру).

— Клиника, — пробормотала я себе под нос.

Звонок телефона практически заставил меня столкнуться с ближайшей кушеткой и опрокинуть ее.

— Телефон, — сказал Николай веселым голосом, — это просто телефон, Майя.

Мне удалось прохрипеть слабое «да». Но было ли с ним хоть что-то нормальным? Нет, вообще ничего, так что простите меня за то, что я волнуюсь из-за телефонного звонка.

— Да, — ответил он после второго звонка, опустив взгляд в пол. Он посмотрел на часы, а затем жестом указал мне подойти к стойке регистрации. — Нет, нет, все должно сработать просто отлично, у меня новый… сотрудник, — он поднял взгляд на меня.

Не уверена, что мне понравилось то, как он произнес слово «сотрудник», словно я была доступной.

Или съедобной.

Он облизнул губы и прошелся по мне взглядом сверху вниз, прежде чем снова уставиться в пол.

— Дай мне двадцать минут, потом как обычно.

Он повесил трубку и выругался.

— Проблемы в сумасшедших владениях? — спросила я сладко.

— Не помню, чтобы в том контракте, который ты подписала сегодня, было хоть слово о сарказме. Или о разговорах.

— Возможно, вам стоило включить этот пункт, прежде чем я поставила подпись на пунктирной линии… Сэр.

Он прищурился.

— Ай-яй-яй…

— Что?

— То, что ты не поняла, что это слово было сказано с уважением… Я мог привыкнуть к нему.

— Да, держу пари.

— Повернись.

— Прости?

— Спиной, — он положил свои руки мне на плечи и повернул меня к белой двери с двумя окнами. — У меня есть ровно восемнадцать с половиной минут, чтобы научить тебя основам, прежде чем мы примем нашего первого пациента.

— Я увижу реальных пациентов?

Николай не ответил. Я начала замечать это за ним. Если он не хотел отвечать, то просто… отказывался говорить, словно ничего мне не должен.

Он открыл дверь, ведущую в коридор, и провел меня через нее — лампы включались сами по себе, освещая комнаты по обе стороны от нас. Каждая из них выглядела настолько стерильно, что, если бы я облизала там пол, то находилась бы в большей безопасности, чем если бы одновременно ела и печатала за своим ноутбуком.

— За дверью номер один, — прошептал Николай мне на ухо, отчего вниз по рукам побежали мурашки.

Он толкнул дверь, и та с шумом открылась, а затем закрылась за нами. Он вытянул руки над головой и хрустнул шеей, после чего натянул пару латексных перчаток.

Я сглотнула и попыталась остановить внезапно пронзившую меня панику.

— Мы будем осматривать кого-то?

Он на минуту замер, его руки замерли над раковиной, стоящей в углу.

— Было бы разумно помнить об условиях контракта, Майя.

Правильно. Без вопросов и разговоров.

— Мне нужны перчатки?

— Это снова вопрос? Если ты продолжишь говорить, я удалю тебе язык. Ты получила честное предупреждение.

Он только что сказал, что собирается отрезать мне язык? Твою мать, он действительно свихнулся! Разве в медицинских журналах писали об этом? Знает ли общество? Люди на земле? Как он скрыл эту свою сторону? В этот момент меня охватила паника.

Вместо того, чтобы командовать — я ожидала от него этого — он дважды хлопнул в ладоши, из-за чего пудра слетела с его перчаток, и скрипичная музыка громче зазвучала через скрытую звуковую систему.

Если уж быть полностью честной, это было пугающе. А не успокаивающе. Как музыка, играющая в лифте, в надежде заставить вас забыть то, что вы в любой момент можете упасть в объятья смерти.

Я прислонилась к стене и смотрела, как он вытаскивал металлические инструменты. Два скальпеля, которые навели на мысль об операции. Невозможность задавать вопросы убивала меня, а когда он достал два респиратора и схватил капельницу, мои руки начали дрожать. Что конкретно мы будем делать? Проводить операцию? И в какой реальности я была бы близка к тому, чтобы в здравом уме сделать что-то подобное? Я изучала болезни, но не в буквальном смысле, когда разрезают тело и заглядывают внутрь.

Книги. Мне нравились книги.

Практический опыт? Нет, спасибо.

— Ты будешь помогать мне всего лишь в течение нескольких минут. Когда я попрошу тебя уйти, ты выйдешь за дверь. Закрой ее за собой и не оглядывайся. Не задавай вопросов. Когда телефон зазвонит снова, ответь и дай знать собеседнику примерное время, когда мы закончим, чтобы он смог привести нового пациента. Ты узнаешь предполагаемое время по смс, я отправлю его на телефон, который дал тебе утром.

Кровь грохотала в моих ушах. Так много информации и никакой ясности или смысла.

— Майя! — рявкнул он. — Будь внимательней.

Я сглотнула и кивнула.

— Закрыть дверь, не оглядываться, не спрашивать, ответить на телефон, ответить на твое сообщение. Я правильно поняла?

Его плечи немного опустились.

— Что, если я не получу сообщение?

— Сейчас был… — он усмехнулся, — хороший вопрос.

— У меня много таких вопросов, только попроси.

— Уверен, что много, — усмехаясь, он приподнял брови. — Если я не напишу тебе, то будешь ждать меня. Если через два часа ты ничего не получишь, то найдешь черный ящик, находящийся под столом в моей приемной, и будешь следовать инструкциям. Очень важно, чтобы ты делала именно то, что в них написано.

— В противном случае?

— Неправильный вопрос, — мускул дернулся на его челюсти, когда он отвернулся и сжал кулаки. — Думаешь, сможешь все это выдержать?

— Нет.

Николай склонил голову и сделал два шага ко мне. Облизнув свои полные губы, он наклонился настолько близко к моим губам, что я практически могла попробовать его на вкус, и прошептал:

— Ложь.

Я боялась вздохнуть, поэтому, шагнув назад, ответила лишь кивком.

— Теперь открой дверь.

— Но здесь нет…

Громкий стук раздался где-то в здании.

— Дверь в конце холла, открой ее и впусти нашего пациента. И опять же, никаких вопросов.

С большей уверенностью, чем ощущала — мои ноги казались ватными с того момента, как мы покинула офис — я медленно прошла в конец холла и открыла дверь.

Не знаю, кого ожидала увидеть.

Пришельца?

Йети?

Проклятого зомби из «Ходячих мертвецов»?

Но за дверью стояла девушка моего возраста. Она была одета в самую короткую юбку, которую я только видела в своей жизни. Юбка была черной и настолько облегающей, что казалась нарисованной. Красные туфли на шпильках сочетались с ярко красной помадой и такими же ногтями. Волосы цвета блонд были собраны на макушке.

Она оценивала меня так же, как и я оценивала ее.

Она прищурила глаза.

Мужчина ростом около двух метров возвышался позади нее. Он носил солнцезащитные очки и так же, как и я, был одет в черное. «Лексус» без опознавательных знаков, стоявший позади них, был все еще заведен.

— Э… — нашлась я. — Сюда.

— Как долго? — спросил мужчина с русским акцентом.

— Я не уверена, просто…

Он поднял руку и усмехнулся, а затем той же рукой потер лысину.

— Забудь.

Я открыла дверь шире и впустила девушку.

Она пахла как жвачка. И была похожа на стриптизершу, ходила как стриптизерша. Если бы я не знала ничего про Николая, то подумала бы, что у него есть какое-то… соглашение с пациентами, или они вообще не были пациентами. Тошнотворное чувство скрутило мои внутренности, когда я подвела ее к комнате и открыла дверь.

— Привет, док, — подмигнула девушка и села на стол. — Надеюсь, это не займет много времени, потому что у меня есть парочка клиентов, которых нужно обслужить сегодня ночью, и это сулит большие деньги.

— Ах, большие деньги? — повторил Николай и кивнул мне.

Я закрыла дверь и стала ждать, на всякий случай прислонившись спиной к дальней стене, если он сделает что-нибудь такое, отчего захочется убежать как можно быстрее.

Не то чтобы я смогла где-нибудь спрятаться, где он или мой папа, главарь мафии, не смогли бы меня найти.

Я умру, если уйду.

И поддамся пытке, если останусь?

Я отмахнулась от этих мыслей и смотрела, как он обращается с девушкой, словно она — самая милая на планете.

Он улыбался ей, черт, улыбался, флиртовал с ней, касался ее. Я не завидовала, просто… была раздражена — как бы ни было, я устала и все еще на взводе.

— Итак, Наталья, — промурлыкал он, — как бизнес? Есть какие-то жалобы?

— Я никогда не получаю жалоб, — хихикнула она, прикрыв рот рукой, и наклонилась вперед так, что ее грудь практически вывалилась из блестящего топа с глубоким вырезом. — К этому времени ты должен был знать это…

— Конечно, я знаю, — сказал он сладким, как грех, голосом. — Приоткрой ротик для меня чуть-чуть.

Она открыла рот, он заглянул в него и нахмурился.

— Как давно вернулись эти язвы?

Язвы?

— Несколько дней, — она пожала плечами. — Но ты знаешь, что они всегда пропадают, когда ты даешь мне лекарства.

— Как всякий хороший доктор, — он сверкнул усмешкой. — Хорошо… Майя.

Я повернула голову в его сторону.

— Да?

— В холле есть шкаф для хранения лекарств. Можешь, пожалуйста, принести мне маленький пузырек JR-88?

— Конечно.

Нервно сглотнув, я быстро прошла по коридору к холлу, чтобы взять пузырек. Шкаф для хранения был больше похож на рай для наркозависимых. Здесь было достаточно таблеток, чтобы находиться под кайфом веками, а над ними стояли флаконы с веществами, которые я даже не смогла произнести. Наконец, я нашла нужный и поспешила назад в комнату.

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Николай достал скальпель из лацкана своего пиджака и вытащил иглу.

Я передала пузырек и стала ждать.

Он окунул иглу во флакончик и с точностью набрал небольшое количество жидкости в шприц.

— Теперь я знаю, что ты ненавидишь иглы.

— Ах, но то, как ты проникаешь, от этого я всегда чувствую себя лучше, док, — подмигнула она.

И снова у меня появилось желание заблевать весь этот идеальный пол.

— Со всеми девушками так, — подмигивает он в ответ.

Я единственная, кто не подмигивает? И не флиртует?

Он облизнул губы и медленно ввел в нее черт знает что, что велел мне принести. Он быстро вынул иглу, как только лекарство в шприце закончилось.

Девушка отклонилась назад, ее руки и ноги упали по сторонам, словно она потеряла над ними контроль. Ее глаза закатились, и с фырканьем или, может быть, со смехом она упала на спину.

Николай поставил флакон на стол, вытащил капельницу и подключил к ее запястью, фиксируя ее на месте.

Я все еще пыталась понять, что он делает, когда он резко поднял голову вверх.

— Что ты здесь делаешь?

— Я…

— Уходи, — он прогнал меня движением руки.

В последний раз взглянув на девушку, находящуюся под воздействием наркотиков, я положила руку на ручку двери и повернула ее.

Он сказал не оглядываться.

Но я была слишком любопытной, чтобы не попытаться.

И мое любопытство разгорелось еще сильнее, когда в отражении окна двери я увидела скальпель в его руках.

— Майя, — грубо сказал он. — Делай свою работу.

Я не оглядывалась, но музыка — все та же скрипка, сводящая с ума — зазвучала громче, как будто ему нужен был шум, чтобы заглушить свои дальнейшие действия.

Это не мое дело, не моя проблема.

Я быстро прошла до приемной и села.

Буква J стояла на заставке компьютера. Я нажала на нее.

Интернет!

Не может быть.

Это было бы слишком просто.

— Я бы не стала этого делать, — сказал бодрый женский голос. — Я тоже всегда любила нажимать на его кнопки.

Я оторвала взгляд от экрана и перевела его на самую великолепную пожилую леди, какую только видела в своей жизни.

— Могу ли я, м-м-м, вам помочь?

— Нет, — ее лицо озарила теплая улыбка. — Но думаю, что я могу помочь тебе, ты мой новый преемник.

— О-о.

— Одна из тридцати, которые сменились за последние два года, — ее плечи затряслись от смеха. — Этот мужчина не может удержать женщину, даже чтобы спасти свою жизнь, — и тогда она расхохоталась, словно это была самая забавная вещь в мире. — И подумать только, это с такой-то внешностью, мозгами и телом, — она обмахнулась и глянула в коридор.

— Он все еще там, да?

— Хм, да, с первым пациентом за сегодняшний день. Так вы?..

— Друг, — она улыбнулась и протянула руку. — Ты можешь называть меня Жаклин или сокращенно Жак.

— Жак, — повторила я, мягко пожимая ей руку. У женщины было больше бриллиантов, чем казалось возможным. Каждый из них сверкал и рассказывал свою историю любви и богатства.

— Так я тридцатый по счету стажер, да?

— Это он тебе сказал?

— Не совсем.

— Стажер, — она усмехнулась. — Хорошо придумано. Он тебе еще не написал?

— Нет, но…

— Он напишет, как и всегда. Я воспользовалась черным ящиком лишь однажды, — она кивнула и опустила голову. — Но это было очень давно.

— Эм…

— О! — она всплеснула руками так, что весь ее наряд затрясся. Погодите, она что, носит что-то типа колокольчиков? Я встала и посмотрела на нее из-за стойки. Женщина была не выше полутора метров. На ней были красные ковбойские сапоги с колокольчиками на кисточках и узкие джинсы, подходящие к белому свитеру. Это должно было выглядеть глупо, но на ней смотрелось классически и стильно, будто она только что вышла из «Урбан утфиттерс» (Примеч.: Urban Outfitters — американский интернет-магазин модной одежды). Хм. — Почему бы мне не показать тебе расписание?

— Хорошо, но Николай ничего не говорил…

— Николай? — она пождала губы. — Тебе позволено?

— Что?

— Называть его по имени.

— По всей видимости.

— Ты, должно быть, особенная, — ее улыбка стала ярче. — Я единственная, кому это разрешено… С другой стороны, я единственная, кто когда-либо видел человека, скрывающегося за этой маской.

— Так, значит, их двое? — пошутила я.

— О, да, — с серьезным выражением лица кивнула она. — Никогда не забывай, насколько важно разделять их. Здесь он Бог.

— А где нет?

— Где-либо еще… — она положила свою руку на мою и сжала. — Он просто человек. Никогда не забывай об этом, дорогая.

С этими словами она отпустила мою руку и начала обмахивать глаза, словно боялась расплакаться в любой момент.

— Боже мой, эмоции берут надо мной верх в последние дни. Давай посмотрим расписание, и я попробую ответить на вопросы, которые у тебя появились, прежде чем тебе придет сообщение.

— И что потом?

— Что ты имеешь в виду, дорогая?

— После сообщения?

— О, ты приведешь следующую девушку.

— Они… — я сглотнула, — проститутки?

— Ярлыки ничего не значат для меня, — она пожала плечами и подвинула стул, усаживаясь рядом со мной. — Если ты окажешься действительно хорошей, завтра утром я принесу тебе кофе, какой твой любимый?

— Любой, в котором содержится кофеин.

Она замерла, ее взгляд снова стал задумчивым.

— Я надеюсь, что ты последняя, дорогая.

— А другие? Они уволились?

Она посмотрела на клавиатуру, затем вытащила носовой платок из сумочки и высморкалась.

— Теперь расписание…

Невероятно… Как привычны стали мои действия. Я ничего не чувствовал. Даже когда кровь стекала по ее руке, я мог только смотреть на красный пигмент и думать, каков он. Будет ли ее кровь резус-отрицательной? Или положительной? Приблизит ли меня к лекарству эта кровь, которую я забираю? Или тьма поглотит меня, превращая мою привычку, мой жизненный выбор в то, что, в конце концов, убьет меня, как много раз убивало то, что я изучал раньше?

Ее лицо было лишено эмоций.

Я представил, что ей осталось жить чуть больше недели. И тогда она была бы мертва, как и все остальные. Я знал, что со мной что-то не так задолго до медицинской школы… Задолго до работы с трупами или потери моего первого пациента в операционной.

Я вытер руки полотенцем и ввел «Флуманезил». Наталья дернулась, просыпаясь.

— Все готово?

— Да, — я выдавил из себя улыбку. — Язвы исчезнут в течение нескольких часов, постарайся быть осторожнее сегодня.

— Всегда, — ее нижняя губа дрожала достаточно, чтобы я заметил. — Эй, док?

— Да, Наталья?

— Как долго?

— Ну… — я наклонился вперед. — Это полностью зависит от тебя. Ты знала это с того момента, как начала посещать клинику.

Закусив нижнюю губу, она прищурилась.

— Я все еще не решила, что делать.

— Когда придет время, я спрошу снова, только ты можешь сделать этот выбор, Наталья.

Быстро кивнув, она спрыгнула со стула и направилась к двери.

— Новая девушка… — ее рука замерла над дверной ручкой. — Она хорошенькая.

Я вздохнул.

— Все медсестры, которых я нанимаю, хорошенькие.

— Да, но она не медсестра, она не одна из нас.

Я молчал в течение минуты, гадая, как Наталья догадалась, что Майя другая. Она красивая, как и остальные, просто более… чистая и невинная, но этого Наталья никогда не поймет.

— Нет, — я не обязан ей больше ни отвечать, ни что-либо объяснять.

— Надеюсь, она такой и останется, — прошептала Наталья. — Действительно надеюсь.

— Я тоже.

Я надеялся сильнее, чем возможно описать. Вот почему мне пришлось добавить определенные условия в контракт. Вот почему она была недоступна. Почему я был недоступен для нее. Я пытался решить ее судьбу без нее, прокладывая путь, по которому она могла бы пройти и остаться в живых. Чтобы она дожила до своего следующего дня рождения, при этом не став такой, какой хотел видеть ее отец.

Независимо от того, что Майя ничего не помнила, она все еще оставалась обузой, которую он держал поблизости, чтобы использовать как рычаг давления на меня.

— Хорошего вечера, Наталья.

Она ушла, и в комнате мгновенно стало холодно.

Я задавался вопросом, как долго смогу сохранить это, пока темнота реальности не погубит меня. Ведь я не жил ни для чего, кроме как ради попыток оставить лучший след в этом мире. Наследие. Вот чего я хотел.

Даже после того, как узнал, что течет в моих венах.

Кровь всегда окрашивала руки моей семьи.

И с ней на руках я и умру, но надеюсь, моя смерть не будет напрасной.

Он написал ровно девяносто минут спустя, его инструкции были ясны.

Эта женщина понятия не имела, что делала. Было бы так легко сломать ее — снова. Но она нужна мне сильной.

Я установил ей правила, чтобы держать все под своим контролем. Хуже всего было то, что она видела во мне монстра, когда в действительности? Я был так близок к роли рыцаря, о котором она так мечтала.

Лифт со скрипом опустился и открылся прямо под этажом, где располагалась квартира Майи. Когда двери скользнули в стороны, запах хлорки обжег мои ноздри. Это был знакомый запах, тот, который вызывал воспоминания, боль в сердце, стыд — так много эмоций. Я подавил в себе желание задержать дыхание и закрыть глаза, но это не срабатывало все разы до этого, не сработало бы и сейчас. Я подошел к своей двери, чувствуя себя одиноким.

Одиночество не было тем чувством, к которому я привык. У меня всегда были моя работа, цели, одна из которых, скорее всего, проклинала меня в этот самый момент, но мне нравилось думать, что я спасал ее.

Она просто не знала, что ее тюрьма была ее свободой.

Я открыл дверь, ведущую в мой пентхаус, и в оцепенении прошел на кухню. Стакан, уже наполненный канадским виски, стоял на стеклянном столике рядом с газетой. Я должен был отдать ей должное — Жак никогда не пропускала вечер, даже если занималась тем, в чем была лучше всех — она всегда обо мне заботилась. Я никогда ни о чем не задумывался, обо всем беспокоилась она. Тем не менее, часть меня задавалась вопросом, не пользуется ли она этим, чтобы оставаться прочно прикрепленной к моей жизни, чтобы в ней не было места для какой-либо другой женщины, независимо от того, насколько безобидной она могла бы быть.

— Что ты делаешь, Николай?

Голос Жак был пропитан неодобрением.

— Выпиваю, — ответил я резким тоном. — А ты?

— Тоже, — усмехнулась она. — Присоединяйся ко мне.

Я знал, где она. Сидела за фортепьяно с напитком в руке и с глазами, переполненными эмоциями.

Схватив свой стакан, я подошел к ней и тихо сел, пальцами пробегаясь по клавишам из слоновой кости, прежде чем коснуться ее руки и сжать.

— Тяжелый вечер?

Другой рукой она поднесла бокал к губам — ее рука сильно дрожала.

— А когда он не был тяжелым?

— И то правда.

— Я не уверена в ней.

Вот оно.

— Тебе и не нужно быть в ней уверенной. То, что она делает для меня, не имеет никакого отношение ни к тебе, ни к семье.

— Она тебе нравится, — Жак облизала свои рубиново-красные губы и поставила стакан. — Это делает ее другой.

— Я защищаю ее. Есть разница.

— И когда защита превратится в нечто большее? — она склонила голову, ухмыляясь одним уголком губ. Луна бросала тусклый свет, освещая черты ее лица, прибавляя годы, что послужило напоминаем о том, какой действительно хрупкой она была. — Что тогда?

— Тогда я отпущу ее.

Жак откинула голову назад и рассмеялась так, что этот звук пробирал до самых костей.

— Ты никогда не был хорош в том, чтобы отпускать то, что любишь? Помнишь ту птичку, которая была у тебя, когда ты был маленьким? Ты назвал ее Фред и отказался выпускать из клетки даже тогда, когда мы говорили, что летать по дому безопасно.

Я покачал головой, погрузившись в воспоминания. Я так боялся, что она улетит от меня, что мой страх, в конце концов, убил ее — или, по крайней мере, я в это поверил. Птица так никогда до конца и не развилась, из-за чего умерла, будучи птенчиком.

— Она не птица, — наконец прошептал я. — Она человек.

— Ох, — Жак похлопала меня по руке. — Так теперь ты видишь в ней реального человека, а не свою персональную версию подопытного кролика?

Что-то сегодня было не так с Жак. Я прищурился.

— Достаточно.

Ее улыбка поникла, сменившись на то, что выглядело как гнев, затем она пожала плечами и встала.

— Мы оба устали, и боюсь, что для меня этот день еще не закончен.

— Возможно, стоит это прекратить.

Я никогда не говорил Жак, что нужно делать, это было не в моих правилах, но я знал тот образ жизни, который она вела — и тот секрет, что лежал на нас обоих.

— Мне нужно закончить с наследством, — сказала она отчужденным голосом. — Возможно, тебе стоит подумать о том, как будешь продолжать свои… когда меня не станет.

— Ты не умрешь, — я закатил глаза и поцеловал ее руку.

— Пока нет, — она отдернула руку и потянулась за пиджаком. — Но скоро меня не станет. Что тогда будешь делать, Николай?

Вопрос заставил мое сердце биться сильнее в груди. Я не знал. Я все еще не сделал свой выбор. Я до сих пор не знал, как смог заниматься наследием семьи, все еще будучи в здравом уме. Казалось, что я был единственным наследником, который видел разницу между правильным и неправильным, было очень неприятно, когда я об этом думал. Если бы я был моральным компасом, какая надежда была бы у моей семьи? Я внутренне содрогнулся.

— Ты выберешь, — Жак понимающе кивнула. — И раньше, чем ты думаешь. Возможно, отвлечение — это хорошо, — она указала на потолок. — Но что-то подсказывает мне, что она неприкасаемая, я права?

— Они все такие.

Я нанимал медсестер-студенток на три месяца, платил им, обещал секретность и отпускал. Майя не была студенткой-медсестрой, и я нанял ее не по тем же причинам, что и остальных. Это было просто удобно, потому что я мог убить двух зайцев одним выстрелом.

— Она другая, потому что ты хочешь этого.

— Спокойной ночи, Жак.

Я проигнорировал ее колкость, хотя ей все-таки удалось проникнуть мне под кожу, оставив ощутимый отпечаток.

Отвергнутая, она быстро кивнула и пошла к двери.

— Осторожнее, Николай, я никогда раньше не теряла тебя из-за чего-то настолько глупого, как эмоции — и твои цвета, они проявляются.

— Я кровоточу, как и все остальные.

Жак ответила, открывая дверь:

— Тем хуже.

Когда тишина снова воцарилась в моих апартаментах, я переместился на диван и осмотрел свою квартиру.

Она была декорирована глубоким фиолетовым и черным цветами. Я увлекался темными цветами, возможно, потому, что это была единственная комфортная для меня вещь — знать, что снаружи так же темно, как и внутри.

Это был единственный мир, который, как мне казалось, я нашел.

Белый цвет напоминал мне о том, чего у меня не было.

Чистоты, невинности и ясноглазой русской принцессы, которая не остановится ни перед чем, чтобы вытолкнуть меня из зоны комфорта.

Ее квартира была белой не просто так.

Это было напоминанием.

Ты не должен ее касаться.

Потому что, если я ее коснусь, она не сможет жить уже после первой ласки.

Я отказывался искушать судьбу второй раз.

Иначе в этот раз это будет моей ошибкой.

Сон не приходил, хоть я молилась и просила о нем каждый час, когда смотрела на будильник, свет от которого падал прямо в глаза.

Голова болела.

Болела так сильно, что казалось мой мозг поврежден.

После повторного обыска квартиры на предмет каких-либо путей для побега или написания гигантского SOS на окне… я впала в отчаяние. Поскольку знала, что, в конце концов, я сама подписала контракт, а мой отец продал меня. У меня действительно никого не было, на кого можно было бы опереться.

Плюс, как и сказал Николай, кто мне поверит? Они скорее подумают, что я сошла с ума. Со стоном я перевернулась на бок и выбралась из постели. Николай сказал прибыть на работу в восемь, одетой в черное. Я не была уверена, где должна работать — в его офисе или в центре, но понимала, что с каждым вопросом расстраивала его еще больше.

Он не такой, каким я его представляла.

Несомненно, он великолепен, титулован, любитель власти и контроля, но каждое слово, произнесенное его устами, было сдержанным. Одной части меня — глупой части — было любопытно, в то время как оставшаяся часть хотела столкнуть его с самого высокого балкона, который только можно найти.

Душ сотворил чудо с моим самочувствием и, когда я вернулась к гардеробу, чтобы выбрать наряд, то признала, что он выбрал довольно крутую одежду для меня. Я остановила выбор на черном обтягивающем платье от «Дианы Фон Фастенберг» с черными туфлями на высоких каблуках и взяла золотую цепочку с комода.

Прихватила с собой пальто на случай, если пойдет дождь, а мне каким-то образом удастся выйти на улицу во время перерыва, и прошла на кухню.

И замерла.

— Как прошел вечер? — спросил Николай, венчиком взбивая яйца над плитой, словно это было для него самым естественным делом на свете — готовить завтрак на моей кухне. И это еще одно не столь тонкое напоминание, что он может участвовать в моей жизни по собственному желанию. Даже мое личное пространство на самом деле не было моим. Я представила себе, что оно уже никогда не будет таким с тех пор, как он появился в моей жизни.

— Ужасно, — призналась я честно. — И я ненавижу яйца.

— Не ври.

В этом и был весь он. Простое «не ври», и он продолжил бросать измельченные перец и сыр.

Раздраженная, я сидела на барном стуле и смотрела, как мускулы перекатывались под рубашкой, пока он двигался по кухне. Он хорошо смотрелся здесь, комфортно, не таким охотником, каким выглядел обычно.

Я знала, что бесстыдно разглядывала его, но не делать этого было просто невозможно — мужчина был настолько красив, что это расстраивало.

Почему красавчики всегда должны быть социопатами?

Его густые шоколадного цвета волосы завивались за ушами, темные глаза были устремлены на еду прямо перед собой, и его мускулистое тело напрягалось и сгибалось под выглаженной бледно-голубой рубашкой в полоску.

— Почему ты здесь? — спросила я его. — Разве я не должна была встретиться с тобой в офисе?

— Проголодался, — ответил он, пожимая плечами.

— И каждый «Старбакс» в окрестностях был закрыт? — спросила я, приподняв брови.

Он хмыкнул.

А затем рассмеялся.

Я стиснула зубы только потому, что это был приятный смех, теплый, словно мед. Черт его побери.

— Нет, — он обернулся, все еще улыбаясь. — Я просто подумал, что нам было бы неплохо поболтать перед работой.

— Поболтать, да? — я заерзала на сиденье.

— Да, — улыбка снова мелькнула на его лице, и у меня подогнулись колени. Я облизала губы и посмотрела в сторону.

— Так болтай.

— Как властно.

— Как ты и должен говорить, — пробормотала я.

— Неплохо выглядишь, — он вытащил тарелку, положил на нее яичницу и вручил мне вилку. — Мне нравится, как на тебе смотрится черный.

— Видимо, тебе нравится черный цвет на людях, а белый на стенах.

Его улыбка застыла.

— Прости?

— Стены, — я указала вокруг. — Там, где ты живешь, все нетронутое, белое, заставляющее девушек хотеть узнать, ненавидишь ли ты пачкаться.

Его глаза потемнели, когда он наклонился вперед и щелкнул языком по своим губам.

— Ты спрашиваешь меня, люблю ли я пачкаться?

Нет. Нет, я спрашивала совсем о другом. Потому что уверена, что мы говорим о двух разных видах грязи, и я вовсе не была готова к ответу, особенно не с таким взглядом, направленным в мою сторону, как будто он мог проглотить меня в одно мгновение.

— Хм... — я положила кусочек яичницы в рот и кивнула. — Вкусно.

Выражение его лица сменилось от хищного к невинному.

— Спасибо.

У нас и правда был нормальный разговор? Я прочистила горло и продолжила есть, чтобы не испортить нашу беседу своими репликами.

— Вчера… — он пробежался пальцами по своим волосам. Он делал это часто, словно использовал этот жест для поддержания своих сил, когда ему нужно было говорить на неприятные темы. — Это был тяжелый день…

— Можно спросить почему?

— Можно, — он пожал плечами. — Но я солгу.

— Тогда ладно, — я положила вилку и сложила руки. — Так это был тяжелый день. Это не значит, что ты имеешь право заключать контракт с девушкой после часа знакомства с ней, лишая ее свободы, а затем кричать на нее.

— Я никогда не кричал.

Вздохнув, я закатила глаза.

— Ну, тебе точно не нравится тихо разговаривать.

На его лице расплылась улыбка.

— Как я сказал раньше, мне нужен один из твоих талантов.

— Я не занимаюсь сексом за деньги.

— Почему ты так озабочена сексом со мной? — он ухмыльнулся. — Серьезно, мне хочется знать.

— Э-э, нет, просто ты кажешься таким человеком, который…

— Не может заполучить девушку, не заплатив за ее услуги? — закончил он. — Такой человек?

— Нет, но…

— Человек, которому нужно заставить женщину подписать контракт, чтобы вступать в незаконные связи?

Он серьезно спросил у меня об этом? Мои щеки запылали от смущения, в то время как сердце начало биться с бешеной скоростью. Образу бандажей и повязок на глаза проносились в моей голове… И эти маски.

— Это не то, что я имела в виду.

Его глаза были добрыми, черт побери, и я почувствовала, что сейчас расплачусь. Я могла справиться с придурком, но с кем-то, кто снисходителен к моим чувствам? Не совсем. Потому что у меня не было большого опыта в этом за всю свою короткую жизнь… Моя мать игнорировала меня, как только могла, уделяя все свое внимание моему отцу. И отец, могу с уверенностью сказать, что если бы он когда-нибудь получил титул «Отец года», это произошло бы только потому, что он за это заплатил.

— Так тебе нужна я? — спросила я после нескольких минут напряженного молчания. — Почему конкретно я тебе нужна?

— Твои исследования, — он забарабанил пальцами по стойке. — В некоторой части абсолютно потрясающие.

Мое сердце затрепетало.

— Ты действительно так думаешь?

— Абсолютно, — улыбнулся он. — Я вижу реальные перспективы и хочу, чтобы ты училась у меня, но некоторые способы, которые я использую в своих собственных исследованиях, не совсем… — он пожал плечами, — легальны.

— Таким образом, контракт.

— В точку.

— А тридцать девушек?

Он замер, сделав глубокий вдох, и снова пожал плечами.

— Они не следовали правилам, поэтому и были уволены. Я решил, что мне не обязательно нужен помощник, который заменит Жак, но кто-то, кто смог бы сопереживать тому, что я делаю.

Сейчас он выдал большее количество информации, чем дал мне за два предыдущих дня. Я схватилась за эту возможность, как за спасательный круг.

— И если я сделаю это хорошо?

— Тогда мир твой, — он сверкнул улыбкой. — Но правила, которые я огласил вчера, останутся… То, с чем мне приходится работать, очень деликатно и неизвестно для широкой публики. Делай свою работу с улыбкой на лице, и когда я пойму, что могу тебе доверять… Буду постепенно изменять контракт.

— Значит, если я оправдаю твое доверие, тогда получу свой «Нетфликс»?

Он усмехнулся.

— Да, что-то вроде того, но кое-что останется… Тебе все же будет запрещено ходить на свидания… Или ночевать за пределами этой квартиры. Не думаю, что это будет являться для тебя проблемой, но мне не нужно, чтобы ты смешивала удовольствие с работой.

И все счастливые моменты, которые мы разделили, просто вылетели в окно.

— Я не святая.

— Лжешь, — он наклонился вперед и подмигнул. — Я все о тебе знаю. Теперь поехали на работу. У нас мало времени, прежде чем мы отправимся на… рыбалку.

— Рыбалку?

— В некотором роде, — он пожал плечами. — За пациентами.

— Что?

— Не отставай, — он похлопал ладонями по столешнице. — Я покажу тебе то, чем ты будешь заниматься в течение дня и вечера… Ты моя.

— Не могу дождаться, — сказала я сухо.

— Большинство женщин… были бы… благодарны, — он достал связку ключей из кармана, выглядя при этом чертовски сексуально. — В то время как ты хочешь меня заколоть.

— Хорошее предложение, — прощебетала я сладким голосом.

— Русские, — он покачал головой, — всегда такие безжалостные.

— Словно я этого не знаю.

— Докажи свою ценность, Майя. Поехали.

На протяжении всего утра мой телефон не переставал жужжать в кармане. В ту же секунду, как я вывел Майю из лифта и проводил в свой кабинет, я знал, что что-то было совсем не так.

Я чувствовал это внутренностями.

Видел это в нависшем сером небе.

Она была мертва.

Трясущимися руками я практически толкнул Майю к столу, выпалил инструкции насчет какого-то исследования, которое мне необходимо было доделать, потом извинился и пошел в один из конференц-залов.

Семь пропущенных звонков.

Все от Серджио Абандонато, кузена одной из самых влиятельных мафиозных семей в Чикаго. Он был женат на Энди, сводной сестре Майи. Я практически вырос с Энди. В то время как Майю держали на расстоянии от дел ее отца, Энди использовали в качестве блестящего инструмента для проникновения в системы ФБР в столь юном возрасте, что даже я был впечатлен.

После того, как один продажный агент бюро сдал ее отца, Абандонато обеспечили ей свою защиту посредством женитьбы.

Я ожидал, что она убьет Серджио в первую же ночь.

Но она не убила.

Я ожидал, что она сведет его с ума от желания.

И она свела.

Их брак предполагался как соглашение, как способ ее защиты с помощью их фамилии, в то время как она вела безнадежную борьбу с лейкемией.

Вместо этого, их брак превратился в нечто намного большее.

Я был на их свадьбе пару месяцев назад, и даже тогда знал. Я видел это в том, как она разговаривает с ним, в языке ее тела, когда они находились в одной комнате. Ну, ладно, она была Энди, ни один нормальный человек не мог отказать ей в чем-либо.

Этим утром я быстро выучила кое-что о Николае — у него раздвоение личности. На самом деле, нет, но это было единственным объяснением, почему вдруг доминирующий и ужасающий человек взял растение у престарелого портье и полил его.

Да, вы не ослышались, он полил его.

Я бы рассмеялась, если бы это было смешно, но это было очень странно. Это как смотреть на политика, который запускает кампанию под лозунгом «Я нормальный, такой же, как и все». Я даже начала ожидать, что он начнет целовать младенцев и бесплатно раздавать щенят. Он спокойно и — что наиболее шокировало — терпеливо объяснил, что я должна буду делать в течение дня в соседнем с ним кабинете.

Исследование.

И тогда, словно у него было раздвоение личности, он просто… Переключился. Он мельком взглянул на мобильный телефон, который держал в руке, побледнел, после чего выпалил инструкции о том, чтобы я соответствовала той зарплате, которую он платил.

— Новейшие штаммы венерических заболеваний, — он бросил папки на мой стол. — Изучи собранную информацию и исследуй возможные пути излечения.

Он начал потеть.

Потом чуть не наткнулся на стену, пока шел к той странной секретной двери, и захлопнул ее.

Мое сердце сильно стучало в груди от воцарившейся некомфортной тишины. Что он делал?

Я проглотила комок страха в горле, потому что он был не просто странным, он был совершенно непредсказуемым.

Я сильнее сжала руки на большом дубовом столе и посмотрела на кофе-машину слева от меня. Что же, по крайней мере, я знала, как делать кофе. С этим я могла справиться. Не имея ни малейшего понятия, когда он выскочит из своей суперзлодейской комнаты, я сделала две чашки, одну поставила на его стол, а вторую взяла с собой в кресло, попивая и разглядывая папки.

Спустя десять минут после своей странной вспышки, Николай появился в дверях. Вид его был непоколебим, руки по бокам сжаты в кулаки.

— Все в порядке? — спросила я.

Игнорируя меня, он быстро зашагал к своему столу и уставился на чашку кофе хмурым взглядом.

Беспокойство захлестнуло меня. Неужели приготовление кофе было плохой идеей?

— Что это? — он указал на чашку, его брови сошлись вместе, что выглядело как полное недоверие.

— Кофе, — смело ответила я. — Некоторым людям он нужен, чтобы функционировать, но, учитывая, кто ты такой, я не уверена, нужно ли тебе что-нибудь, кроме крови и душ девственниц, но я рискнула.

Его губы дрогнули.

— Я и не вспомню, когда кто-либо последний раз делал мне кофе.

— Даже в «Старбакс»?

Он не ответил, просто сел за стол, продолжая смотреть на кофе, словно боялся его попробовать.

— Я ничего не подмешивала, если тебя это интересует, — я вернулась к работе и продолжила читать толстую папку тематических исследований и пациентов, когда почувствовала его взгляд на себе.

Я взглянула в гипнотические карие глаза.

— Да?

Николай сделал глоток своего кофе.

— Он холодный.

Я приподняла брови.

— Я сделала для тебя кофе не потому, что это моя работа, а лишь потому, что пыталась быть милой.

— Верно, — он улыбнулся. — Но всегда вкуснее, когда кто-то его делает.

— Почему у меня такое ощущение, что тебе просто лень нажать на кнопку?

— Я переутомил вчера палец.

— Очень в этом сомневаюсь.

Тени сгустились под его глазами, и по каким-то причинам я почувствовала себя виноватой. Это была просто чашка кофе, и она не стоила того, чтобы о ней спорить. Я грациозно встала, взяла его чашку и подошла к кофеварке, чтобы сделать новую порцию напитка.

К трем часам дня я поглотила пять чашек кофе, Николай выпил лишь тот, который сделала ему я, после чего в спешке ушел, шепча что-то в телефон. Я встала, когда он уходил, думая спросить, что еще мне нужно сделать, но он бросил на меня предупреждающий взгляд, холод которого пронзил меня до самых костей.

Я чуть не упала, пытаясь сесть обратно на стул, после чего уставилась в монитор до тех пор, пока в глазах не появилась пелена.

Во время обеда его секретарь принесла пакет из «У Вэнди» с гамбургером и картошкой фри, а также ванильное мороженое.

Я издала стон удовольствия, и в первую очередь взялась за мороженое. Забавно, потому что я всегда ненавидела холодное. В детстве я плакала из-за мороженого, но однажды, в старшей школе, я просто не могла наесться им.

Каждый раз, когда у меня в школе проходило тестирование, мне сначала нужно было съесть мороженное, иначе я начинала нервничать.

Когда я закончила учебу, то праздновала окончание школы с еще большим количеством мороженого.

Это была зависимость, от которой я не могла избавиться, поэтому, когда я задумывалась о том, чтобы снизить сахар или похудеть, это вызывало приступы паники, будто я могла умереть без него. Словами не передать, как это глупо, но в этом вся я. Мой единственный недостаток.

— Время перерыва, — сказал глубокий мужской голос. Я посмотрела вверх и увидела Николая, который держал в руках свой пакет от «У Вэнди».

— Мило, — я закатила глаза и оттолкнулась от стола. — Я думала, ты ненавидишь «У Вэнди».

— Ну, да, — его улыбка была самодовольной. — Я подумал, что это заставит тебя улыбнуться, после того, как ты сидела, уставившись в монитор несколько часов подряд, — его взгляд метнулся к молочному лакомству. — Ты сначала ешь десерт?

— Да, — я облизала ложку. — Думаю об этом как о снятии стресса после долгого рабочего дня. Тебе повезло, что ты взял правильный вкус.

Его взгляд помрачнел, а затем он пожал плечами и начал копаться в своем пакете, доставая картошку фри.

— Ты ассоциируешься больше с ванилью, чем с шоколадом.

Все мое тело напряглось и замерло.

— Прости?

— Ваниль, — от того, как он это сказал, перед глазами появилась пелена, будто в воздухе вокруг меня витало какое-то заклинание.

— Я… — мои руки начало покалывать. Медленно я посмотрела вниз на свои запястья, на которых не было ничего, кроме шрамов, оставшихся после аварии, в которую я попала в шестнадцать лет.

— Итак, — он все еще говорил, но его голос изменился, стал более гипнотизирующим, мягким, соблазнительным, мучительно командным, — ваниль всегда была твоим любимым вкусом?

— Моим любимым? — повторила я, щурясь на него из-под опущенных ресниц.

— Да, — Николай наклонился немного вперед, склонив голову набок. — Твоим любимым вкусом мороженого.

Мои руки задрожали, и тогда я хрустнула суставами пальцев — старая привычка. Он заставлял меня чувствовать себя… нервной, беспокойной, словно меня только что опоили.

— Да, — наконец-то ответила я.

Николай кивнул.

— Ириски.

Мое зрение прояснилось.

— Я всегда был любителем ирисок, но ты с некоторых пор увлечена «У Вэнди», а у них они продаются не часто, — его улыбка была непринужденной.

И я снова почувствовала себя нормальной, вернувшейся в свое собственное тело. Я могла пересчитать по пальцам руки, как много раз в своей жизни мне приходилось чувствовать себя так же, и всегда во время простого диалога, всегда со своим отцом.

Расстроившись, я поднялась и начала упаковывать обратно свою еду.

— Что-то не так? — голос Николая звучал обеспокоенно.

— Да. Нет, — покачав головой, я посмотрела на его левую руку и увидела татуировку в виде серпа.

— Скажи мне, — я указала на его татуировку. — Тебя не беспокоит, что он тоже тебя отметил?

— Прости? — сжав челюсть, Николай встал.

— Мой отец. Беспокоит ли тебя то, что он тебя отметил?

— Он прикасался к тебе? — карие глаза Николая сверкнули безумством. — Майя… Только не ври мне. Он к тебе прикасался? Когда-либо?

— Не там, где все могут увидеть, — наконец, сказала я. — Но иногда эта боль самая худшая, не находишь? Шрамы, которые ты не можешь показать, как правило, болят наиболее сильно.

— Майя…

— Я, м-м-м… — внезапно почувствовав тошноту, я отступила, — мне нужен большой перерыв. Хорошо?

— Конечно, — Николай проводил меня до двери. — Почему бы тебе не прогуляться и не захватить еще кофе?

— Да, — кивнула я. — Может, это кофеин так повлиял на меня.

— Как повлиял? — спросил он.

Я хрустнула пальцами и солгала:

— Никак.

Я снова устроилась перед офисным компьютером. После получасовой прогулки и кофе, я почувствовала себя действительно лучше, наконец-то способная выплеснуть куда-то свою нервозность. Хотя, честно, то, что метка моего отца красовалась на коже Николая, не устраивало меня. Я знала об их странном сотрудничестве, но видеть эту метку служило мрачным напоминанием о том, что всегда нужно быть осторожной.

Я задавалась вопросом: если не смогу дать Николаю все то, что он от меня хочет — потому что я ни на секунду не верила, что он дал мне эту работу по доброте душевной — убьет ли он меня? Или отдаст назад отцу, который продал меня?

Превращусь ли я в одну из девушек с бездушными глазами, которые посещают его клинику поздними вечерами?

Внезапно все фрагменты пазла встали на свои места.

Мужчины за дверью были телохранителями.

Девушки… Я догадывалась, что они были проститутками, и, должно быть, была права. Я знала, что мой отец владеет несколькими компаниями, некоторые из которых были… теневыми. Управлял ли он сутенерами? Холодок пробежал по моему позвоночнику. Помогал ли ему Николай?

Правильно. Никаких вопросов.

Было сложно сфокусироваться на компьютере, когда разум придумывал всякого рода возможности. У меня уже голова болела от попыток сложить два и два, потому что ничего не складывалось. Ничего.

— Майя? — Николай вошел в кабинет, его лицо как всегда ничего не выражало. — Как твой первый официальный рабочий день?

Странно. Необычно. Непонятно.

— Хорошо. Немного не то, что я ожидала, — солгала я.

— Это сделка.

Он сел в кожаное кресло. Взглядом я изучала его идеальное лицо, выглаженную одежду, выискивая хоть что-нибудь, что указывало бы на то, что он работает на моего отца в более… тесной связи. Большинство мужчин, работающих на моего отца, которых мне приходилось видеть, были большими и крепкими. Не такими, которых вы могли бы увидеть на боях без правил, а скорее, как те, кто их проводит. У них никогда не будет сбитых костяшек или черных синяков вокруг глаз. Я вздрогнула. Николай был Врачом с большой буквы. Действительно ли я ищу в нем признаки того, что он наемный убийца?

— Ты работаешь на меня в течение дня, я даю тебе все, что может понадобиться не только для того, чтобы закончить твою диссертацию, но и стать всемирно известной, взамен ты помогаешь мне… ночью.

Я фыркнула и сменила тему на более отдаленную от меня.

— Хорошо, я помогаю тебе помогать… другим женщинам по ночам? Так мы будем это называть?

— То, что я буду делать ночью, позволит тебе просиживать свою милую попку в офисе и действительно проводить исследования, — рявкнул он, еще раз напоминая, в чьих руках находится мое будущее.

— Отлично, — я подняла руки. — Мне не нужно знать, что ты делаешь с этими женщинами за закрытыми дверями — действительно не нужно.

— Ты права, — он вздохнул, сверкая глазами. — Было бы совсем плохо, если бы ты знала. Думай обо мне как о своем защитнике.

— Моем защитнике? — повторила я. — От чего? Тебя и твоей странной ночной работы?

— От мира, — он пожал плечами. — От ужасов.

— Слишком поздно, я чересчур долго была подвержена ужасам… Я измучена.

— Не настолько измучена, — его лицо побледнело. — Поверь мне.

Его руки начали трястись. Он резко встал и начал ходить передо мной.

Я наклонилась ближе, наблюдая за его беспорядочными движениями, думая, станет ли он такой же снисходительной задницей, какой был раньше.

— Я еще не заслужила интернет?

— Черт, нет, — у него вырвался смешок, превращая его лицо из равнодушного в красивое. Я пыталась обуздать свое тело от физической реакции на это совершенство. Но это было чертовски тяжело. — Но хорошая попытка.

Я нарочно отвела взгляд.

— Ужин, — выпалил он. — Сегодня я возьму тебя на ужин, после…

— После, — повторила я. — После того, как закончим на пирсе?

— Да, — он даже не посмотрел на меня, вместо этого он обернулся к двери и крикнул через плечо. — Не забудь надеть черное, не хочу, чтобы что-то осталось на твоей одежде.

— Потому что всегда есть риск посадить пятна крови, пока сидишь за столом, — выпалила я в ответ.

Он схватился руками за дверной косяк.

— Что ты сказала?

— Пятна крови? Я пошутила… Ну, знаешь… кабинет доктора и все такое?

Он опустил голову, а затем с проклятьями вышел из комнаты.

К тому времени, как наступило пять часов вечера, я была готова закончить этот рабочий день — как жаль, что у меня не было такой роскоши. Николай конкретно сказал, что мне нужно быть готовой сразу после работы.

Поездка до пирса была напряженной. Я винил себя. Мысленно я был далеко. Петров рано утром отправил мне сообщение с фотографией Энди и надписью «Искупление» на ней. Я чуть не потерял рассудок, чуть не поехал к его дому с бомбой в машине, мне просто… захотелось покончить со всем этим, не заботясь, были ли поблизости женщины, дети, кошки, собаки или попугаи, но мне необходимо доказать свою точку зрения. Я не стал этого делать, но все равно не мог терпеть его неуважение к семье или друзьям. А тем более неуважение или высмеивание ее памяти.

Моя кровь застыла в жилах.

Вина и гнев — мои постоянные спутники — высасывали из меня жизнь. Энди была единственной причиной, благодаря которой у меня все еще была совесть. После того, как я промыл мозги своей первой жертве, мы с ее отцом пошли за мороженым, как будто ничего не случилось. Уже в шестнадцать я был лучше, чем большинство мужчин, которых он использовал, и я был в отчаянии, поскольку нуждался в деньгах, чтобы поступить в колледж.

Я бы сделал для него все что угодно.

Что угодно, чтобы позволить себе учебники, потому что в какую бы школу я ни пошел, для жизни все равно нужны были деньги, а я был сиротой.

Он разыскал меня, когда мне было двенадцать.

Мой отец был его «бухгалтером», преимущественно помогал ему составлять фальшивые отчеты. Когда Петров в порыве гнева убил его и мою мать, мне пришлось остаться, чтобы навести порядок в книгах, собрать все кусочки и затем уйти.

Вот только Петров не оставил мне никакого выбора в этом вопросе, а Жак не особенно обращала внимание на то, что происходит, поскольку не имела понятия, насколько глубоко мой отец был вовлечен во все это. Может, это был его собственный нездоровый способ утвердиться вне нашего темного семейного наследия. Я не винил его: все что угодно было лучше того, откуда я происходил — все. Даже Петров.

— Ешь! — скомандовал он Энди, пока она переводила взгляд с меня на отца и обратно. Она уже была глубоко внедрена в ФБР, будучи «удочеренной» одним из директоров после того, как они с женой не смогли родить детей. Просто умора.

Я выбрал ванильное мороженое, потому что оно было белым и напоминало мне, что вещи не всегда будут испачканы кровью. Однажды кровь будет напоминать мне о спасении вместо смерти.

Она выбрала со вкусом ирисок.

Глупо, что в то время это имело полный и всепоглощающий смысл — в дальнейшем использовать эти два слова, как триггеры.

Майя громко вздохнула и попыталась переключить музыку. Я слегка оттолкнул ее руку, когда въехал на свое обычное парковочное место.

В то время как Энди была светлой, Майя была темной. Разрез ее глаз был гипнотическим, увлекающим, ее зеленые глаза выглядели настолько огромными, словно были нарисованными, ненастоящими. Ее длинные темные волосы были убраны в низкий пучок.

Проводить с ней время — это как целенаправленно резать себя только ради того, чтобы посмотреть на кровавую лужу у своих ног. Мне нужно было защитить ее, но чтобы сделать это, я мог позволить ей находиться рядом только с одним человеком более опасным, чем ее отец.

Со мной.

Стук каблуков Майи был желанным отвлечением от моих мрачных мыслей во время всего нашего пути до двери.

Жак сидела внутри, кожаная куртка плотно облегала ее тело. Ее фирменный знак на книге посетителей переливался в лучах света.

Ее настроение значительно улучшилось с нашей последней встречи, означая, что все должно быть хорошо. И если так и было, то это означало, что она не будет приставать ко мне по поводу семейного бизнеса. Кровь со всех сторон… я везунчик, не правда ли?

— Жак! — я протянул ей руку. — Рад тебя видеть.

— Взаимно, — она поцеловала меня в одну щеку, потом погладила меня по другой и прищурилась. — Ты не спал, не так ли?

— Я спал, — солгал я в ответ.

Энди была мертва, а Петров ждал моей ошибки, чтобы убить свою единственную оставшуюся дочь, от которой я старался держаться подальше. И это не только из-за гребаного контракта, но и потому, что любая мелочь могла спровоцировать ее воспоминания о прошлом, и последнее, что мне было нужно, это чтобы она вспомнила.

Ради нее, не меня.

Жак выругалась.

— Эти ночи влияют на тебя, я знаю. Твой дедушка был бы…

— …был бы доволен, — прервал я, раздражаясь от того, что она заговорила о дедушке перед Майей. — Не так ли?

— Да, — она кивнула и снова похлопала меня по щеке, на этот раз постукивая пальцами по моей челюсти, что означало, что она хотела бы поговорить со мной позже. — Он был бы горд называть тебя своим внуком, мир его праху.

Я уставился на нее.

Жак в ответ просто пожала плечами.

— Сегодня у тебя двое новеньких, Николай, — сказала она, меняя тему. — Они не в порядке.

— Какие у них симптомы? — «они не в порядке» означало, что они близки к тому, чтобы стать бесполезными для Петрова.

— Такие же, как на прошлой неделе… Это, кажется, распространяется.

Черт.

— Хм-м, — сказал я, притворяясь, что думаю вслух, выигрывая время, пока не пойму, что с ними делать. — Продолжай помогать Майе с графиком, а я посмотрю, что смогу сделать, если будет «красная линия», я дам тебе знать.

— Это второй день, — напряженно сказала Жак. — «Красная линия» будет…

— Я дам тебе знать, — огрызнулся я, захлопнув за собой дверь.

«Красная линия» означала устранение угрозы, прежде чем это сделает Петров. Он не давал женщинам шанса умереть с достоинством. Я давал.

Лицо Жак выглядело страдальческим, а затем она глубоко вздохнула и повернулась ко мне. Выдавив улыбку, она всплеснула руками.

— Что же! Давай просто продолжим с того места, где мы остановились вчера.

— Э-э, хорошо, — я отодвинула свой стул в сторону, чтобы Жак села напротив меня.

В течение часа она объясняла оставшуюся часть расписания, как отвечать на телефонные звонки, и, конечно же, что никогда не нужно задавать вопросов. Я должна была стать мозгом операции, о которой ничего не знала — и так и должно было оставаться.

Я собиралась спросить ее, будет ли мне когда-нибудь позволено знать, что на самом деле здесь происходит, когда Николай влетел в дверь, его глаза потемнели от страха.

— Жак! На пару слов.

Она похлопала меня по руке и встала, а затем последовала за Николаем по коридору.

Мне было слишком любопытно, чтобы оставаться на своем месте. Медленно я отодвинула стул и подошла к двери.

Николай кричал.

Жак кричала.

Но не на английском.

Они говорили по-русски — как будто я снова стала свидетелем разговора своего отца с некоторыми из его подчиненных, но акцента не было.

Послышались шаги, поэтому я рванула обратно на свое место.

Жак пробежала через дверь и схватила со стола свою сумку. Она бросила на меня последний взгляд, покачала головой и ушла.

Что только что произошло?

Я боялась идти к Николаю. Судя по тому, как звучал его голос, он не был счастлив, он полностью потерял свое безразличное хладнокровие и кричал на Жак.

Я заломила руки и посмотрела на часы. Это было смешно. Если бы ему нужна была помощь, он бы о ней попросил, правильно?

Не было ли моей работой помогать ему?

Я проверила расписание. Эти две девушки, которых упомянула Жак, были единственными, записанными на этот вечер.

Мой телефон молчал.

Никаких сообщений не было.

Наконец, я оттолкнулась от стола и встала. Если он уволит меня из-за вопроса, нужна ли ему помощь… У меня как минимум будет «Нетфликс», правда?

Шутка. Мне нужно было сохранять чувство юмора во всей этой ситуации, пока я медленно шла по коридору.

Поскольку я действительно думала об этом, то была в ужасе — больше, чем в ужасе, — от того, что однажды стану одной из тех девушек, которые заходили в его кабинет. Лишь на один день быть одержимой мужчиной в белом халате, а потом просто перестать существовать. Все потому, что я попала в опасность.

И он был этой… опасностью.

Каждая клеточка в моем теле была напряжена, когда я потянулась к металлической ручке двери и открыла ее, только для того, чтобы обнаружить за ней пустую комнату, которою он обычно использовал.

Отступая, я нахмурилась, после чего подошла к следующей двери.

Эта комната так же была пустой.

Осталась еще одна.

— Ну, ничего же не случится.

Услышав звук шагов, я успокоил дыхание, отложил чертов скальпель и сфокусировался на том, что Майя будет в моем кабинете через считанные секунды, а я выгляжу так, словно напал на дикого кабана и проиграл.

— Николай?

— Сядь, — проинструктировал я, стягивая окровавленные перчатки с рук.

Наталья приняла решение закончить все против моей воли, что означало, что Жак придется убирать беспорядок, который я начал. Последнее, что мы хотели бы для Натальи, это смерть на улице или, Боже упаси, провести последние несколько недель под кайфом, рассказывая всем, что происходит в моем офисе. Это как раз то, что вывело бы Петрова из себя.

Майя села и скрестила руки.

— Все в порядке, док?

— Мило, — я стиснул зубы. — Никогда не называй меня «док».

— Франкенштейн?

— Давай обойдемся без прозвищ?

— Хорошо, придурок.

Я застонал.

— Мне нужно, чтобы ты нашла в расписании имя Натальи и поставила напротив него красный крестик. Распечатай документы, положи в сейф, потом удали эти файлы с компьютера. Можешь сделать это?

— Подожди, — волосы Майи, затянутые в «конский хвост», качнулись, когда она покачала головой. — Ты хочешь бумажный след? (Примеч.: Все мероприятия, проводимые на каждом этапе клинического испытания, записываются на бумаге в форме отчетов и писем. Все эти записи подшиваются в файлы как часть документации по исследованию, что позволит по окончании восстановить ход всего исследования. Эта документация называется «бумажный след»).

— Для безопасности. Для моих собственных целей, о которых тебе не обязательно знать. Удали файлы только после того, как распечатаешь то, что мне нужно.

— Хорошо…

— И, ради Бога, не читай ее файл.

— Но ты только что сказал распечатать его…

— Ты делаешь распечатку. И удаляешь файл, как только бумага выйдет из принтера. Нужно ли мне объяснять тебе это, как ребенку, или ты справишься с одним простым заданием? — я пытался сохранить голос спокойным. — После того, как удалишь файл, вытащи флешку. Я должен проверить, все ли удалено и не осталось ли на ней следов.

Глаза Майи наполнились слезами.

— Хорошо. Я сделаю это прямо сейчас.

— Когда закончишь, закрой все. Встретимся в вестибюле. И выключи свет.

— Мы закончили на сегодня?

— Да, — проворчал я. — На сегодня закончили.

Она вышла, закрыв за собой дверь. Черт. Я провел руками по волосам, затем пнул ногой по металлическому мусорному баку. Я не хотел ей грубить, но чем больше вопросов она задавала, тем больше я раздражался, а я не могу позволить себе показывать эмоции. Это вышло инстинктивно — чтобы защитить себя, защитить то, что я делаю, чтобы защитить ее. И если, будучи жестоким с ней, я достиг этого, что же, отлично.

Я пожал плечами и вытащил из кармана белого халата телефон.

Он снова действовал раздраженно и по-сумасшедшему. Он был как главный герой романа «Джекилл и Хайд». (Примеч.: «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда» — готический роман шотландского писателя Роберта Стивенсона. По жанру — переосмысление традиционной для романтизма и готического романа темы двойничества под углом зарождающейся научной фантастики, где зловещий двойник получает свободу действий благодаря раздвоению личности, вызываемому синтезированным героем повести новым наркотиком). Я пыталась заставить себя сложить все известные мне частички его личности воедино, но в реальности это больше походило на работы Пикассо. Мне было интересно, знала ли я когда-нибудь настоящего Николая? И стоило ли пытаться разобраться?

Что-то, что он увидел в телефоне, сделало его таким.

Или это была просто грусть, которую я заметила у него в глазах, пока мы ехали в тишине. Я пыталась не пялиться, правда, пыталась, но было сложно этого не делать. Когда Николай был задумчив или печален, он выбрасывал в атмосферу эту загадочную притягательность, и становилось практически невозможно сдержаться, чтобы не наклониться и не прошептать: «Расскажи мне свои секреты».

Он был грустным и встревоженным весь день — с тех пор, как исчез в своем секретном кабинете.

— Почему контракт? — наконец спросила я, когда тишина стала чрезмерно напряженной.

Я поняла, что когда он зол, как сейчас, то могу спросить его о том, о чем до смерти хотела узнать с тех пор, как моя судьба была решена.

— Давай не будем обсуждать работу.

— Это не работа, — настаивала я. — Это моя жизнь.

— Жизнь, которую я довольно любезно разрешаю тебе прожить в одном из моих пентхаусов, — его голос был суров. — И давай не будем забывать о компенсации.

Я сжала зубы.

— Видишь ли, Николай… Большинство людей хотят выбирать, где и как им жить, где работать. Я знаю, это странно, но все же…

Его лицо озарила улыбка.

— У тебя нет выбора.

— И почему это?

— Скажи, у тебя есть братья? Сестры?

— Я думала, что ты знаешь обо мне и моей семье все, если это возможно… У меня есть сестра. Она умерла, когда была маленькой, а в прошлом году мой брат, Пайк, был безжалостно убит одним итальянским ублюдком, который явно недооценивал желание русских отомстить.

— Хм, интересно.

Ладно, я попалась на его крючок.

— Что именно интересно?

Его губы на мгновение сжались в линию.

— Твоя версия истории.

— Есть и другие?

— Несколько, — он съехал в сторону Эверетт. — Зависит от того, с кем говоришь.

— Я хочу знать твою версию.

— Уверен, что хочешь.

— Зачем было поднимать эту тему, если все равно не собираешься мне ничего говорить? Это бессмысленно.

Он перестал хмуриться и улыбнулся.

— Ты дуешься.

— А это работает?

Он издал тихий смешок, который наэлектризовал пространство в машине, касаясь моих нервных окончаний, вызывая дрожь и холод в жилах.

— Может быть.

— Итак? — я стиснула руки, чтобы удержать себя и не потянуться к нему — это была бы очередная ужасная идея, учитывая, как часто этот человек отвергал и ругал меня.

— Твою младшую сестру мы обсудим в другой день, — его лицо побледнело. — Твой брат, Пайк, оказался в неправильном месте в неправильное время, и твой отец счел благоразумным устранить его до того, как итальянцы решат начать войну между двумя семьями.

— Итальянцы, — выплюнула я.

— Спасли твою задницу, — закончил он. — И они более лояльны, чем ты когда-либо сможешь понять.

— Моя сестра? — спросила я с надеждой в голосе. Я никогда ее не встречала, для меня она была незнакомкой, хоть и семьей. — Что насчет нее?

Он заколебался, а затем прошептал:

— Это… сложно.

— Она умерла, — это прозвучало так однозначно, когда я произнесла это вслух.

— Нет.

Мое сердце будто остановилось, а кровь застыла в жилах.

— Что значит «нет»?

— Нет, — сказал он снова. — Не умерла. По крайней мере, не в младенчестве, — он заколебался, словно оценивая, что сказать дальше, его голос надломился. — На данный момент, мы должны просто оставить эту тему.

— Почему?

— Потому что, — он закрыл глаза, продолжая вести машину, потом открыл их и сказал: — ее жизнь кардинально отличалась от твоей… Давай сначала поедим, а потом обсудим твою сестру.

— Так мой отец солгал?

Николай прошипел:

— А как ты думаешь? Он продал тебя такому ублюдку, как я, так что… — не договорив, он пожал плечами.

— Ты не ублюдок, — сказала я, защищая его, потом закрыла глаза в унижении. Ему не нужна была моя защита, так же, как и то, чтобы я чувствовала себя виноватой по отношению к нему.

— Мы на месте, — Николай медленно остановил машину, и я подняла взгляд. Мы были на пирсе Эверетт.

— Снова работа? — я приподняла брови.

— Еда, — он открыл дверь машины. — Я обещал тебе хлеб.

— Лучше бы ему быть хорошим, — проворчала я, открывая дверь и присоединяясь к нему снаружи.

Ресторан оказался маленьким. Двойные железные двери были украшены огромными дверными ручками в виде рыб, а надпись на двери гласила «Конфетти». Это сразу расслабило меня, потому что, ну серьезно, кто ведет человека на ужин в место под названием «Конфетти», а потом убивает его?

Вау, я действительно думала, что он серийный убийца? Я посмотрела на него уголком глаза. Хорошая внешность? Есть. Гениальность? Есть. Богатство? Есть. Возможная социопатия? Точно есть. Отлично. Я ужинала с Тэдом Банди. От этой мысли я вздрогнула. (Примеч. Тэодор (Тэд) Роберт Банди — американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил. Его жертвами становились молодые девушки и девочки. Точное число его жертв неизвестно. Незадолго до своей казни он признался в 30 убийствах в период между 1974 и 1978 годами, однако настоящее количество его жертв может быть гораздо больше).

— Холодно? — Николай снял пиджак и обернул его вокруг моих плеч, прежде чем я успела сказать «нет». И все мысли о Тэде Банди вылетели в окно. Пиджак пах так, будто весь день провисел в дорогом магазине только для того, чтобы Мистер Смертельная Сексуальность надел его на пару часов, а потом его опрыскали самым приятным пряным одеколоном, который мне приходилось вдыхать в своей жизни.

— Ты будешь нюхать мой пиджак или войдешь, Майя?

Жар прилил к моему лицу, и я выпустила лацкан пиджака.

— Прости, мне показалось, что тут… нитка вылезла.

Ну, вы знаете, на лацкане без единой пуговицы, тем более без ниток. Хорошо вышло.

— Ах, досадные нитки, — подразнил он, его голос был безразличен, но поза выдавала то, что он был удивлен.

Тэд Банди. Тэд Банди. Тэд Банди. Мне нужна дистанция, мне нужно думать о наихудшем, потому что, по некоторым причинам, каждое его действие привлекало меня, заставляло задаваться вопросом, к какому типу мужчин он принадлежал, и о моем месте в его жизни.

— Мистер Блазик, — администратором оказалась невысокая блондинка с ярко-красными губами. — У нас есть для вас столик, просто следуйте за мной.

— Спасибо, Карли.

Внезапно я почувствовала теплую руку на своей спине. Каждый кончик пальца, казалось, опалял мою кожу, делая меня гиперчувствительной к его присутствию и снова к тому, как замечательно он пах. Но через мгновение его рука покинула мое тело, и я почувствовала потерю, которую не имела никакого права ощущать. Николай выдвинул черный бархатный стул. Я села, а Карли положила белую салфетку мне на колени.

— Газированную или обычную? — она держала в руках две стеклянные бутылки воды.

— Э-э-э, — я нервно облизала губы и посмотрела на Николая.

— Обычную.

Неужели он так сильно влияет на меня, что я даже сама не могу решить, какую воду предпочитаю?

— На этом все, Карли.

Отвергнутая, она просто кивнула и ушла. Я нервно осмотрела ресторан. Он был абсолютно пуст.

— Ресторан закрыт? — прошептала я, не уверенная, почему шепчу, но почему-то мой голос казался слишком громким.

— Нет, — Николай потянулся за моим бокалом и перевернул его. Как по волшебству появился официант и наполнил наши бокалы вином.

— Итак… — я потянулась за вином, нуждаясь в нем больше, чем в еде. — Это выходит за пределы бизнеса?

— Нет.

Я уставилась на него.

— Попробуй отвечать более развернуто.

Николай наклонился вперед, огоньки свечей бросали красивые блики на его лицо. Черт, мужчина был красив. Просто и уверенно улыбнувшись, он ответил:

— Я владелец этого ресторана. Мне хотелось, чтобы сегодня он был пустым, так что он пуст.

— А я все ожидала, что ты щелкнешь пальцами и закончишь эту фразу злым смехом и чем-то наподобие… «И когда я захвачу власть, весь мир будет принадлежать мне».

Николай поперхнулся вином.

— Я сказала что-то не так?

Его улыбка вернулась в полную силу.

— А ты как думаешь?

— Ты редко улыбаешься, — выпалила я, прежде чем смогла остановить себя. Слова были сказаны, и не важно, как сильно мне хотелось их вернуть — это было невозможно. Я просто зачарованно наблюдала, как они медленно доходили до него, отчего его улыбка исчезла, а сам он застыл.

— Наверное, это не то, что ты должна замечать в своем работодателе, — он откинулся на спинку стула. — Сегодня был сложный день.

Тьма вернулась. Я попыталась ее осветить.

— Все работодатели закрывают ресторан, чтобы провести время наедине со своими любимыми подчиненными?

— Я говорил, что ты — моя любимица?

— Я сама себя назначила, — сказала я и ободряюще кивнула, сделав еще один глоток вина.

— Я заметил.

— Мистер Блазик, — мальчик-официант, который выглядел примерно на семнадцать лет, с эспаньолкой и темными волосами, принес другую бутылку вина и два новых бокала. — Для закусок.

Мой старый бокал он заменил на новый, а на моей тарелке оказался искусно сделанный коктейль из креветок.

Запах свежевыпеченного хлеба был невероятно притягательным. Целая буханка была помещена между нами.

Мой рот наполнялся слюной, в то время как аромат свежей сдобы заполнил ноздри.

— Начинай… — кивнул Николай, — прежде чем ты выставишь себя глупой и начнешь хлопать в ладоши или что-то в этом роде.

— Я не хлопаю перед тем, как начать есть.

— Большинство женщин так делает. Я думаю, что это последний рывок к сжиганию калорий, прежде чем употребить пищу с вопиющим количеством углеводов.

— Хах, — я потянулась за хлебом.

Николай схватил масло и отрезал большой кусок, затем взял мой хлеб и намазал его.

— Не забывай о лучшей части.

— Я должна была похлопать.

— Жизнь полна сожалений, — он улыбнулся. — Ешь свой хлеб, Майя.

— Ешь свой хлеб, Майя. Подпиши контракт, Майя. Не задавай вопросов, Майя. Вы властный, сэр, — я откусила огромный кусок хлеба и практически впала в экстаз.

— Полагаю, что сейчас ты меня простила? — он отрезал себе кусок и смотрел, как я ем. Не пугающе, но так, будто он никогда не видел, чтобы кто-нибудь наслаждался едой так, как это делаю я.

Что, вероятнее всего, правда.

Еда является жизнью. А жизнью нужно наслаждаться, правда? Как минимум, в этом мой отец знал толк. Едой нужно наслаждаться, смаковать ее.

— Что? — я проглотила последний кусок хлеба и потянулась за своим бокалом с белым вином. — Что забавного?

Он откинулся назад, и пряди его темных волос упали на лоб, как у рок-звезды.

— Думаю, что хочу так каждый вечер.

— Прости?

— Я добавлю это в контракт.

— О чем ты говоришь? — я потянулась за другим куском ароматного хлеба.

Он ухмыльнулся.

— Я хочу все твои ужины… И, возможно, завтраки тоже… Скажи, ты всегда ешь хлеб с такой самоотдачей?

— Ты всегда относишься к своим ассистентам с такой расточительностью?

— Нет, — опомнился он. — В этом меня нельзя обвинить.

— Нет, — я облизала губы, внезапно засмущавшись. — Это еда… Я люблю хорошую еду.

— И хорошую компанию?

Я наклонила голову.

— Хм-м, в хорошей компании с человеком, который никогда не позволяет мне задавать вопросы.

— Как насчет того, чтобы дать тебе поблажку? Спроси у меня все, что захочешь.

Я практически подавилась вином.

— Серьезно?

— Нет, я соврал, — он закатил глаза. — Да, Майя, у тебя есть шанс задать один вопрос… Выбирай осторожно.

— Черт, так я могу спросить тебя, являешься ли ты вампиром или серийным убийцей?

— Ты хитришь… — хмыкнул он. — Но так и быть, я отвечу. Нет, я не вампир. Не могу представить себя, посасывающим чью-то кровь… Я мог бы облизывать и посасывать кожу… но кровь? — он пожал плечами, а у меня практически случился сердечный приступ от представленной картинки, как он облизывает… что-либо.

— А что относительно серийного убийцы?

Он сделал паузу, а затем ответил:

— Жизнь слишком ценна, чтобы растрачивать ее просто так.

— Ладно… — я откинулась на спинку, пока вино делало свою работу, расслабляя меня. — Почему контракт?

— Я знал, что ты об этом спросишь.

— О, все ты прям знал?

— Слишком любопытен для твоего же блага, мисс Петрова.

— Спасибо, мистер Блазик.

Он с театрально закатил глаза, поднял руку, и хлеб с закусками немедленно были убраны со стола только для того, чтобы их заменили два салата «Цезарь».

— Контакт обеспечивает твою безопасность, о чем ты и так знаешь.

— Правильно, — я собиралась ударить его, если он не ответит мне нормально, без всяких уловок.

— Подумай об этом более внимательно… — его голос был едва громче шепота. — Если я что-то юридически заверяю, какой у меня есть способ выйти из этой ситуации?

— Хм… Со смертью контракт аннулируется?

— Получается, подписала контракт, чтобы защитить себя, а также меня. Мне нужна твоя абсолютная лояльность и подчинение. Контракт гарантирует, что если кто-то и захочет сделать тебе больно, то не сможет.

— А я каким-то образом нажила себе много врагов за свою короткую жизнь?

— Не ты, — сказал он загадочно.

— Так это из-за моего отца?

— Как и многое другое, — его голос стал немного печальным, возможно даже сожалеющим. — Грехи отцов…

— Да, хорошо, по-видимому, моего рождения было достаточно, чтобы оскорбить его, и чтобы он, в свою очередь, подарил мне эту милую романтическую историю, — я подняла бокал в воздух. — Твое здоровье.

— Интернет, — Николай прочистил горло, — плазма и новый компьютер уже ждут тебя в квартире.

Мой рот приоткрылся от шока.

— Ты лжешь.

— Я не лгу.

— Я люблю тебя.

У него перехватило дыхание, а затем его улыбка испарилась.

— Вау, все, что потребовалось, чтобы заполучить твою любовь, это немного технологий… Кажется, это было слишком просто.

— Ты забыл про хлеб.

Он встретился со мной взглядом.

— Майя, я надеюсь, что когда-нибудь ты увидишь, что… все, что я делаю, я делаю для тебя… Для твоей безопасности. Храню свои секреты, чтобы защитить тебя от них. Главная причина контракта не то, чтобы защитить тебя от твоего отца. А чтобы защитить тебя от величайшей угрозы, — он закрыл глаза, а потом открыл их и посмотрел в сторону. — От меня.

Теперь я напугал ее. Румянец, ранее появившейся на ее щеках, которым я так наслаждался, теперь поблек. Вероятно, она подумала, что я такой же, как и ее отец — безжалостный и бессердечный — так это называется, если я не ошибаюсь. Хотя я и давно отказался от надежды на то, что у меня есть сердце, но я человек, значит, все еще хочу верить в то, что у меня оно есть, или хочу, чтобы она поверила в это.

Каждый год, в День святого Валентина, Энди отправляла мне «валентинку». Она думала, что это было забавно, — и я сохранил каждую.

— Сэр, — Карли подошла к нашему столу, сцепив перед собой руки. — Скоро будут поданы ваши вторые блюда, вы бы хотели поужинать на террасе с обогревателями и открытым огнем?

— Да, — выпалила Майя, прежде чем мне удалось что-либо сказать. Я заставил себя сдержать смех, когда к ее лицу снова прилила краска, пока она делала вид, что играет с салфеткой. День был сложным, но она заставляла меня смеяться, так же, как и Энди. Я нуждался в этом больше, чем в кислороде.

— Все, что леди пожелает, — я встал и протянул Майе руку. — Пойдем?

— О, если так нужно, — в ее глазах плясали смешинки, когда она сжала мою руку.

Именно в этот момент воспоминания накрыли меня. Воспоминания о том, как я в недалеком прошлом был черств по отношению к ней и ее отцу, когда разрушил нечто прекрасное из-за денег, из-за того, что он имел на меня воздействие. Но самое худшее было в том, что в то время я наслаждался этим, потому что был чертовски хорош в том, что делал, — и слишком гордился этим.

— Сломай ее, — сказал он.

— Наблюдай, — огрызнулся я в ответ.

— Эй, — Майя подтолкнула меня. — Мы собираемся пройти через эти симпатичные стеклянные двери или возвращаемся к теории о том, что ты из другого мира?.. Черт! Я не предположила, что ты призрак, а может стоило?

— Потрясающе, — открыв дверь, прошептал я и, положив руку Майе на поясницу, направил ее наружу на террасу.

Чаша с ревущим и мерцающим в ней огнем находилась слева от нас, в то время как ее миниатюрная версия располагалась в центре стола, за которым нам предстояло ужинать. Обогреватели окружали нас со всех сторон, а роскошные меховые одеяла лежали на каждом кресле на случай, если Майя замерзнет. По-честному, я бы сократил вечер. Я всего лишь хотел показать ей немного доброты, чтобы она начала мне доверять, перестала задавать вопросы и положила конец моим страданиям. Но чем больше времени я с ней проводил, тем больше я ее хотел.

И это было опаснее, чем ее работа со мной.

Это более опасно, чем если бы она знала мои секреты.

Более опасно, чем если бы она знала о своем прошлом.

— Ладно… — она быстро развернулась и ткнула меня в грудь. — У меня есть еще одно предположение.

Я приподнял брови.

— Это должно быть интересно.

Она сделала шаг ко мне, потом другой. Я так отчаянно хотел попятиться, что на мгновение подумал о том, чтобы сбежать. От безобидной женщины.

Господи, помоги мне.

— Ты, — она сделала еще один шаг ко мне, — это…

Еще один шаг, и мы коснемся друг друга грудью.

— Э-э.

Следующий шаг был нетвердым, Майя почти упала в мои руки. Я сжал ее плечи.

— Кто?

Взгляд Майи были прикованы к моим глазам.

— Я… Я забыла, что хотела сказать.

Ее дыхание участилось, когда взгляд метнулся к моим губам и задержался там.

В мыслях я оттолкнул ее.

В реальности… прижал к себе еще ближе.

— Жаль, — прошептал я, мои губы слегка задевали ее, умоляя поцеловать меня и одновременно оттолкнуть.

— Так и есть, — она провела языком по губам там, где мои губы только что касались ее, потом прислонилась ближе ко мне.

У меня был выбор.

У нас у обоих он был.

Сильный человек оттолкнул бы ее.

Сильный человек помнил бы о чертовом контракте и всех причинах, почему этого не стоило совершать.

В тот момент я понял кое-что… Я всегда хотел ее, даже раньше.

И я не был таким сильным, каким всегда себя считал.

Я поддался своей слабости.

И поцеловал ее.

Майя обернула руки вокруг моей шеи, когда я прижался ртом к ее губам, пробуя ее под другим углом — не потому, что мне пришлось, а потому, что мне было мало. Каждое положение, каждое столкновение наших губ, слияние наших тел — мне было этого мало.

Тревожный звоночек прозвенел в моей голове, как выстрел в ночном небе.

Она под запретом.

Она опасна.

Потому что она могла быть не только моим концом, но и концом семейного наследия, работы всей моей жизни, и, что самое худшее, всех моих секретов.

— Николай, — она провела языком по моим губам.

Я подавил стон и отстранился, поставив ее на ноги. Ее глаза горели похотью. Мои пальцы покалывало от желания снова прикоснуться к ней. Вместо этого я сцепил руки за спиной и отступил на два шага.

— Мы должны поесть… уже поздно.

Разочарование отразилось на ее лице, а затем она, просто кивнув мне, села на свое место.

Остаток вечера прошел как в аду.

Каждый раз, когда она пробовала кусочек чего-то нового, я спрашивал, понравилось ли ей.

Ответом было скудное пожатие плечами.

Русские.

Когда я предложил вина…

Она еще раз пожала плечами.

Когда я в порыве разочарования чуть не сорвал скатерть и не побросал к чертям всю посуду на пол, она просто зевнула и сказала, что уже поздно.

Повторяя мои же слова.

Вечер закончился тем, что она закрыла дверь в свою квартиру прямо перед моим носом, а я стоял и смотрел на нее добрых пять минут, прежде чем спустился к себе и уставился в потолок.

Который был ее полом.

Я слышал, как она ходит.

И если прислушивался посильнее…

Я слышал, как она плачет.

Было легко отличить этот звук от шума телевизора, потому что он был выжжен в моем сознании, так и не исчезнув.

Я заставлял ее плакать раньше, но год назад я поклялся, что больше никогда не стану причиной ее слез. И теперь, снова…

Прошло два дня с тех пор, как она подписала контракт, а я уже спрыгнул с обрыва в забвение. Паника настигла меня, потому что, если каким-то образом этот поцелуй что-либо спровоцирует, мы оба будем мертвы.

Помоги мне Боже, если я продолжу в том же духе, потому что меня будет съедать не просто вина, но и абсолютный ужас, что ее жизнь была отдана просто так.

Ее отец никогда не должен узнать, что я касался ее.

Я бросил последний взгляд на потолок, спрятал все свои эмоции в воображаемый ящик, закрыл его и выбросил ключ.

Майя под запретом.

Она не моя.

Если я действительно забочусь о ней, то должен заставить ее поверить в то, что я — бессердечный ублюдок, не имеющий души. Другого выбора у меня нет.

Ужин был катастрофой… На самом деле, нет, не так. Ужин был потрясающим, еда невероятной, но компания была катастрофой, и в этом были виноваты только мои гормоны.

Глупые, глупые, глупые гормоны.

Мой мозг говорил быть осторожной, ведь он мог быть следующим Тэдом Банди. И этот самый тревожный звоночек стих в ту же минуту, когда Николай облизал губы и наклонился ко мне.

Я встретила его на полпути.

Так что, технически, я была наполовину виновата. Но только наполовину. Мои последние несколько ночей были наполнены снами, ужасными снами о мороженом, только вот когда человек предлагал мне его попробовать, оно обращалось в кровь прямо у меня на губах.

— Майя! — огрызнулся Николай. — Я плачу тебе не за то, чтобы ты спала днем.

Черт. Как долго он там простоял? Я мало спала на этой неделе. Официально прошло два дня с нашего провального ужина. С тех пор, как его губы касались моих. Нет, лучше сказать, заклеймили. По правде говоря, несмотря на старания, я не смогла избавиться от вкуса Николая. Чего, как не стыдно признавать, мне и не хотелось.

— Работай, — сказал он, медленно кивая головой на ноутбук на моем столе. — Мне нужно, чтобы ты продолжала исследования новейших штаммов заболеваний, и чтобы отчет был на моем столе к пяти часам вечера. Записывай все, что включает в себя устойчивость к лечению.

— Хорошо, — я одернула блузку, в то время как он проверил часы и ругнулся. Это не было обычным поведением Николая. Он всегда был собранным, вежливым, особенно на работе. Поэтому что-то должно быть не так, но я не уверена, что если спрошу об этом, то не попаду в неприятности. Пару дней назад я думала, что мы продвинулись вперед, но теперь опять вернулись к началу.

Он снова проверил часы, после чего начал постукивать ногой по мраморному полу. Я пыталась сосредоточиться на экране ноутбука, но стук все продолжался. Стиснув зубы, я стрельнула в него глазами.

— Что-то не так?

— Все не так.

— Волнуешься из-за этого? — сказала я сладким голосом.

Он нахмурился, но потом снова посмотрел на часы.

— Она опаздывает.

— Кто?

— Жак.

Я нахмурилась.

— У вас двоих встреча?

— В Чикаго, — вздохнул он. — Мой личный самолет вылетает через час.

— Но это же твой самолет, — объяснила я.

— Поверь, я знаю, что он мой, — Николай закатил глаза.

— Скажи пилоту подождать, — пожала я плечами. — Это же не ракета.

Постукивание прекратилось. Он повернулся и медленно подошел к моему столу. Поставив ладони на его поверхность, Николай наклонился, пока его лицо не оказалось в паре сантиметрах от моего.

— Говоришь, попросить пилота подождать.

— Д-да.

— А что мне сказать людям, с которыми я должен встретиться?

— Э-э.

— Или как насчет ужина со спонсорами? Им я тоже должен сказать, чтобы подождали?

— Нет?

— Ты спрашиваешь или утверждаешь?

— Гм…

— Забудь, — прошипел он и вытащил мобильный из кармана. — Жак, это я. Знаю, что, скорее всего, ты занята уборкой, но ты опаздываешь, а мне нужно идти. Позвони мне, как появится возможность, — он бросил телефон на ближайший стул и снова выругался. — Она должна была, — после короткой паузы выдавил он, — ассистировать мне на этих выходных, на случай, если бы мне понадобился, — он сглотнул, — ассистент.

— Понятно, — я кивнула, после чего подняла свой карандаш в воздух, чтобы спросить.

Он закрыл глаза и застонал.

— Мы не в школе. Тебе не нужно поднимать руку, когда хочешь что-то сказать. Если тебе есть что сказать — говори!

— Я поеду.

Он побледнел.

— Черт побери, ты этого не сделаешь.

— Ты сегодня не в духе.

И тут его лицо смягчилось.

— Прости. Это просто все из-за… Чикаго.

— Вау, два извинения в течение… недели? Наступило Рождество?

— Ты пытаешься извести меня до смерти?

Я встала со стула и схватила свою сумочку.

— Работа заканчивается в пять.

— Я в курсе.

Он указал на большие настенные часы.

— Сейчас три.

— Мне нужно собираться.

— На перерыв?

Я закатила глаза и положила ладонь на его руку.

— Тебе нужен ассистент. Я тебе помогу. В конце концов, ты платишь мне чертову кучу денег. Меньшее, что я могу сделать, это помочь тебе выбрать галстук и выглядеть красиво, опираясь на твою руку, пока ты просишь миллиардеров продолжать вкладывать средства в твою компанию.

— Это не смешно.

— Я и не шучу.

Он поколебался и снова посмотрел на часы, в то время как я начала напевать песенку из заставки «Леопарди». (Примеч.: Jeopardy — телевизионная игра-викторина).

— Когда ты перестала меня бояться? Думаю, раньше ты мне нравилась больше со всеми своими теориями о вампирах и призраках.

Я протиснулась мимо него.

— Очень зрело, — попятился он. — Что за черт, Майя?

— Сегодня ты показал мне трещину в своей броне.

— Да? — он потер руки. — Какую?

— Тебе все-таки кто-то нужен, — наши взгляды встретились на мгновение, а затем он отвернулся и сжал губы в тонкую линию.

— Это ошибка…

— Которую ты не можешь себе позволить допустить перед людьми, которые не отписали тебе свою жизнь через контракт, — я подошла к двери и сказала через плечо. — Дай мне десять минут. Я быстро соберусь. Ты сможешь допросить меня в самолете.

— Я не сказал «да».

— Тебе и не нужно! Все, что мне требуется, это твоя благодарность и мобильный телефон, чтобы показать свою признательность! — я прошла к лифту, слегка махнув ему рукой. Когда Николай хмурился или, как сейчас, злился, он выглядел так сексуально. Что, к чертям собачим, я делала?

Он может быть сумасшедшим.

Он может быть психопатом.

Он, черт побери, владеет мной.

И я в очередной раз оказалась в таком положении, в каком мне легко можно сделать больно. Опять же, какие у меня были варианты? Смотреть «Нетфликс» с бутылкой вина?

Черт. Я должна была держать рот на замке.

Я беспокоился о Жак. Она всегда писала. Она всегда звонила. Я не слышал ничего от нее со времени нашей вчерашней ссоры, когда она узнала, что я ходил ужинать с Майей.

Вино помогло, но не настолько, чтобы я забыла запутанную ситуацию, в которой находилась. Частный самолет или нет, я все еще с Николаем, и, как обычно, он чрезвычайно расплывчато изъяснялся о том, почему так сильно нервничал и явно не спал. В его глазах таилось намного больше тьмы, чем обычно — словно он вел бой со смертельной болезнью и знал, что проиграет.

Я вздохнула, сделала еще один большой глоток красного вина и поставила бокал на стол напротив себя. Тепло разлилось по венам, и я закрыла глаза. Николай наклонился вперед и сфокусировал взгляд на моих губах. Бабочки запорхали в животе, когда он медленно запечатлел на них поцелуй. Внезапно жгучая боль вспыхнула в моей шее. Сначала жжение, а затем тепло захлестнуло меня.

— Что за черт, — я оттолкнула его, сбивая на пол бокал с вином, и судорожно прижала пальцы к нежной коже на шее. Когда я поднесла их к лицу, крови на них не было. Секундой ранее я могла бы поклясться, что он ударил меня. В глазах двоилось, когда я, нахмурившись, смотрела на пальцы без каких-либо следов от… Мой разум стал совершенно пустым, в то время как волны тепла прокатывались по моему телу, лаская его.

— Что-то не так? — спросил Николай потрясающе мягким голосом, будто бархат или самое экзотическое вино. Он находился прямо напротив меня, часть пуговиц его черной рубашки были расстегнуты, обнажая бронзовую кожу и мышцы, которые, как я знала, частично прятала ткань рубашки. Скользнув взглядом вниз, я изучала его грудные мышцы, желая, чтобы рубашка была более обтягивающей. Я облизала губы и сфокусировала взгляд на пряжке его ремня.

— Майя?

— М-м? — я несколько раз моргнула, затем встретилась с ним взглядом. — Прости, — я почти не чувствовала своих губ. — Думаю, что вино ударило в голову… Она кружится, — подождите, вино… Я посмотрела вниз на разлитый стакан. Очевидно, я просто перепила. — Прости, — повторила я снова, не уверенная, за что именно извиняюсь.

— Ты опустошена, — голос Николая изменился, что-то в его тоне было другим, взывающим ко мне, или, быть может, к моим воспоминаниям. Страх прокатился по моей спине, когда я сжала подлокотники кресла. — Почему бы тебе не сказать, что заставляет тебя так нервничать, Майя?

Мое имя на его губах звучит так чертовски сексуально.

Он усмехнулся.

— Ну, спасибо.

— Я сказала это вслух? — спросила я смущенно.

— Да.

— Замечательно, — улыбнулась я, мое лицо все еще ощущалось как-то странно. — Ты должен знать, работать под тобой… погоди, если бы я работала под тобой, то была бы… проституткой, как те, которых ты видел. Они проститутки, да?

— В какой-то степени, — наконец, ответил он.

— Я знала это! — я попыталась толкнуть его в грудь, но руки двигались не так быстро, как мне бы того хотелось. — Ты и проститутки. Так ты поэтому флиртовал с ними и не флиртовал со мной?

Он приподнял брови.

— Так ты нервничаешь из-за этого? Хочешь, чтобы я флиртовал с тобой?

Я нахмурилась. А хочу ли?

— Я… не знаю, — наконец произнесла я. — Я имею в виду, сначала ты целуешь меня, а потом ведешь себя так, будто меня не существует.

— Хм-м, — Николай сел прямо напротив меня и потянул меня за руку к себе на колени. — Это ранит твои чувства?

Я молча кивнула.

— Или, может быть, это ранит твои.

— Прости? — его улыбка стала дьявольской.

Я так сильно хотела провести языком по его губам, что больше не могла ни на чем сконцентрироваться. Я просто хотела попробовать его на вкус.

— Майя? — его голос был низким, хриплым. — Что-то кроме флирта беспокоит тебя, возможно, сны?

— Ты в них, — я не понимала, что это правда, пока слова не слетели с губ, как будто часть мозга решила вспомнить что-то, что остальная часть клялась забыть. Я прижала руку к правому плечу, когда покалывание проскользнуло по всей руке, вплоть до локтя.

— Шрамы? — Николай потянул меня к себе на колени и нежно провел пальцами по шрамам от автомобильной аварии.

Я кивнула.

— Автокатастрофа. Мне было шестнадцать, ну, почти шестнадцать, когда я попала в аварию. Это была моя вина. Все это. Отец говорил мне, что я смогу водить после своего дня рождения, но моя машина просто стояла там. Так что я поехала… Прямо в офисное здание.

— Повезло остаться в живых, — в тоне Николая слышался гнев. На что? На то, что я жива? Я нервно хрустнула суставами.

— Да, я думаю.

Николай схватил меня за руки, чтобы удержать от похрустывания.

— Зачем ты это делаешь?

— Нервная привычка, — я пожала плечами, и тогда всплыло воспоминание. — Или… — похрустывающие суставы, окровавленные руки прямо напротив моего лица…

— Майя?

Я тряхнула головой.

— Прости, у меня просто повторяющийся кошмар об окровавленных руках.

— Майя, это важно, есть ли какие-либо характерные черты у этих окровавленных рук?

— Кровь, — мое сердце начало трепыхаться в груди, когда чувство удушья захлестнуло меня. — Так много крови, — я захныкала и отчаянно начала искать, как выбраться из кресла. — Мне нужно убираться! Это не безопасно! Я в опасности! — от слез мое зрение стало размытым. — Он убьет меня! — я кричала в полный голос, не контролируя нарастающую во мне панику. — Он убьет меня и тебя тоже! Он убьет всех нас!

— За что? — спросил Николай спокойно, как будто мы не были на волосок от смерти. — Почему он убьет тебя? Что ты видела?

— Кровь, — мои зубы стучали. — Так. Много. Крови. И она просто… растекалась там, после того как он…

Меня тряхнуло, совершенно неконтролируемо, и Николай начал вытирать слезы с моих щек, хотя я даже не осознавала, что плакала.

— Ш-ш-ш, — прошептал он в мои волосы. — Это просто еще один кошмар.

— Нет, — утверждала я. — Нет. Это реально!

— Майя, — медленно произнес он мое имя. — Открой глаза, по-настоящему открой их. Посмотри вокруг. Мы в безопасности, в моем самолете, и ты в моих руках. Слишком много вина, и ты уснула, а проснулась от крика.

— Но… — я оглянулась вокруг, в горле пересохло. Он был прав, но я все еще чувствовала… как будто что-то отсутствовало, что-то важное. — Что-то… Неправильно.

— Ты была в ужасе, я уверен. Но сейчас я здесь… — Николай смотрел на меня своими карими глазами, затем поднял конфету и прошептал: — Ириску?

Я был больным ублюдком. Я всегда это знал, но не осознавал, как далеко толкнул себя и всех тех, о ком заботился, чтобы защитить всех причастных, свое собственное имя и ее здравый рассудок, пока она не оказалась в моих руках. Она вспоминала, хотя и медленно. Мне нужно было принять решение. Если бы я загипнотизировал ее еще раз, то рисковал еще сильнее травмировать ее лимбическую систему. (Примеч. Лимбическая система мозга включает в себя множество отделов среднего промежуточного и конечного мозга и является основной структурой в координировании жизненно важных функций организма от эмоций до эндокринной системы). Последствия того, что могло произойти, были достаточными, чтобы заставить меня остановиться. Черт, оказывается, у меня была совесть, если вдруг внезапно я начал думать о том, чтобы отпустить ее. Майя рыдала. Затем прикрыла веки, и ее дыхание замедлилось. После сна она не будет ничего помнить, по крайней мере, я могу сделать это для нее — дать ей поспать. Морально она была истощена, физически ее тело не могло принять ничего больше, потому что всякий раз, когда индивидуум воспроизводит определенные травмирующие события в своем подсознании, тело физически реагирует, словно это все происходит вновь.

Майя наклонила голову к моей шее.

— Я так смущена. Я уснула.

— Это происходит со всеми, — сказал я мягко. Реальность того, что мы делаем, наконец-то ударила меня в полную силу. Как, черт возьми, я должен сохранить ее фальшивые воспоминания нетронутыми, если только присутствие рядом со мной вызывало у нее рецидив? Это не было связано с прикосновениями, как я думал сначала, потому что я не прикасался к ней. Поцелуй недостаточно силен, чтобы спровоцировать рецидив. Настолько сильным, чтобы спровоцировать воспоминания, был секс.

Существовал только один способ, чтобы проверить эту теорию.

Черт.

«Она не будет помнить об этом утром», — дразнил меня мой мозг, напоминая, что я делаю это ради ее благополучия. Защищаю ее, спасаю. К тому же, с тем, как она выгнулась напротив меня, часть ее подсознания, которую я только что разбудил... хотела этого. Я не уверен, должен ли быть себе еще более противен или взволнован. Это будет слишком рискованно. Потому что, если у нее случится нервный срыв здесь, в самолете, я уверен, что ее отец узнает об этом — у него действительно повсюду глаза, а здесь не контролируемая мной среда. Мне не было в ней комфортно.

Проклятье.

У меня был подозрительный характер.

Интересно, видел ли он эти признаки дома? Из-за этого он позволил мне, наконец, владеть ею? Потому что знал, что я потерплю неудачу?

Слишком много мыслей.

Слишком много возможностей, которые внезапно заставили меня чувствовать благодарность тому, что мы летим в Чикаго, потому что единственными, кто мог потенциально мне помочь, были итальянцы, и в тот момент я понял... что собираюсь извлечь пользу из этого с помощью босса Николаси. В груди что-то сжалось, из-за чего мое до этого момента обычное сердцебиение ускорилось. Мне нужно было сохранять контроль. Я испытывал слишком много эмоций. Я никогда не планировал привести Майю в логово льва и попросить ее спокойно принять судьбу, с которой она имела намного больше общего, чем среднестатистический человек.

Я почувствовал теплые влажные губы на своей шее. Она вела себя не как обычно. В реальности, без наркотиков, поцеловала бы она меня? Возможно. Продолжила бы быть такой и дальше? Нет. Она бы скорее перерезала мне горло.

— Майя, — мой голос вышел низким и хриплым. — Почему ты не спишь?

Я переместил ее в своих объятиях, готовый загипнотизировать одним из ее триггеров Несколько лет назад я имплантировал несколько психических вирусов. Это был самый простой способ объяснить все. Человек может всю свою жизнь прожить с гипнотическими сообщениями или вирусами, встроенными в его подсознание, просто в ожидании кого-то настолько же опытного, как я, чтобы вмешаться и выстроить их или просто вызвать их. Я был лучшим в своем деле, поэтому, естественно, я оставил гарантии, эгоистично нуждаясь в защите своего имени, защите от смерти, так же, как и от смерти Майи.

История.

Повторялась.

И я не был уверен, что снова смогу спасти нас обоих.

Я открыл рот, чтобы начать транс, когда внезапно Майя прижалась к моим губам своими — такими горячими, голодными, отчаянными, открытыми. Пальцами запуталась в моих волосах, ногтями впиваясь в кожу головы. С агрессивностью буксира она практически свалила нас обоих с кресла на пол.

— Я хочу тебя, — прошептала она напротив моих губ, затем языком провела по моей нижней губе, прежде чем скользнуть им мне в рот, добавляя подходящее количество силы, чтобы свести меня с ума.

— Майя... — я попытался вырваться, хотя не хотел ничего больше, чем пройти через все эти чувства, которые ощущал на протяжении всех этих лет, когда скрывался в тени, наблюдал, выжидал. Сохранять свои эмоции под замком рядом с ней было чертовски больно. Временами казалось, что это невозможно. И сейчас это было опасно.

Майя перестала целовать меня и прижалась своим лбом к моему, ее губы двигались по моим, когда она говорила.

— С тобой я чувствую себя в безопасности.

Черт возьми.

Я закрыл глаза.

— Майя, ты выпила много вина, ты не понимаешь, что говоришь.

— Но я понимаю, — она начала двигаться на моих коленях так, что от этих движений я возбуждался еще больше. Я прикусил язык, чтобы не зарычать. Ее смех, чувственный и низкий, заставил каждый мой нерв вспыхнуть, а мускул напрячься.

— Я чувствую это, ты тоже хочешь меня.

— Какой мужчина не стал бы желать тебя?

Она повернулась ко мне спиной, ее попка находилась прямо напротив меня, в то время как она уперлась каблуками в пол и жестко двинулась ближе ко мне. Сиденье блокировало все пути отступления, и мое тело не хотело ничего больше, чем позволить ей тереться вверх и вниз, пока я больше не смогу это терпеть и не трахну ее или умру от желания.

— Пожалуйста... — Майя выгнулась назад напротив меня. — Ты так хорошо ощущаешься, заставляешь меня чувствовать себя так хорошо.

Я зашипел, когда она перестала двигаться и потянулась к пряжке моего ремня. Затем приподнял бедра, когда она вытаскивала кожаный ремень, вызывая эротическое взрывное трение между нашими телами. Майя снова потянула, вытягивая ремень из шлевок. В тот момент она все еще сидела на мне, делая все максимально хорошо, даже не глядя на свои руки.

— Ник... — она использовала мое прозвище. Только два человека называли меня так. Моя бабушка и Энди.

Моя мертвая подруга.

Печаль снова захлестнула меня.

Когда я перестал быть нормальным? А я хоть когда-нибудь был нормальным? Нормальный мужчина может взять женщину, о которой заботится, не сожалея об этом. Без вопросов, типа: будет ли это последним его решением, прежде чем кто-либо еще, о ком он заботится, умрет?

Майя становилась беспокойной у меня на коленях. Вино, смешанное с наркотиками, скорее всего, заставляло ее слететь с тормозов. При нормальных обстоятельствах я бы отнес ее в спальню или запер в ванной. Но мы были в самолете. Если только я не надену на нее парашют и не вытолкну, то у нас есть только один вариант. Единственная спальня, в которой я уже планировал забаррикадироваться.

— Давай, — я встал, она соскользнула с меня, почти растекаясь в лужу на полу, прежде чем я поднял ее на руки, и мы направились в спальню. Захлопнув за собой дверь, я осторожно положил ее на кровать.

Краснея, Майя подняла блузку и стянула ее через голову, бросая прямо мне в лицо, а затем откинулась на локти и приподняла грудь.

— Поцелуешь меня?

Она выглядела такой красивой.

А я был мужчиной.

Мужчиной, который хотел ее даже тогда, когда это было запрещено, и хотел до сих пор.

Я потянулся к ней.

— Как насчет того, чтобы заключить сделку?

— Игра? — она приподняла брови. — Я не относила тебя к такому типу мужчин.

— Просто давай скажем, что ты всегда относила меня к ним, — сказал я, стараясь слишком долго не задерживать взгляд на округлости ее груди.

— Я в деле, — Майя тихо рассмеялась. — Что за игра?

— Ты знаешь, как я люблю правила, — отрезал я. — И их только два.

— Всего два? — она прикусила нижнюю губу. — Хорошо, я слушаю.

— Первое правило... не произносить ни звука.

— Хорошо.

— Второе правило… — ухмыльнулся я, — первый закричавший проигрывает.

Майя понялась с кровати и встала на носочки. Ее губы касались моего уха, когда она прошептала:

— Это будешь ты.

Я спала. Это должен был быть сон. Он был таким… агрессивным. Не было ничего нежного в том, как языком Ник скользнул по моей шее, как он оставил еще один теплый поцелуй чуть ниже уха.

— Сдаешься?

— Никогда, — я засмеялась, чувствуя себя более свободной, чем когда-либо за последние годы. Дело было не в вине, потому что вино не объясняло его отношение ко мне, то, как он держал меня в своих объятиях, словно я была самым прекрасным, с чем он сталкивался, и, одновременно, самым опасным.

Опьяненная силой, я отстранилась, когда он опустил голову, чтобы снова поцеловать меня.

— Моя очередь.

— О, Майя, — Николай мрачно усмехнулся. — Мы еще даже не начинали.

— Но…

Что-то в этом предложении заставило меня почувствовать электрический разряд, который пронесся сквозь меня, охлаждая, заставляя свернуться в его объятиях, когда образы крови замелькали на краю моего сознания. Я отпрянула.

— Майя? — нахмурился Николай. — С тобой все в порядке?

— Да, — кивнула я, в то время как страх снова струился по моей коже и кровь в венах стыла. — Прости, мне просто… показалось, что я вспомнила кое-что.

— Хм-м, может, тебе лучше лечь спать.

— Нет! — воскликнула я, отчаянно нуждаясь в интимности, которая, казалось, всегда была для меня недостижимой.

Почувствовав себя глупой, я закрыла рот, чтобы не выболтать еще большее количество правды о том, как я чувствовала себя, когда он был рядом. Каждое слово балансировало на кончике языка, готовое вот-вот сорваться. Это было чертовски трудно — пытаться удержать все внутри, а я всегда гордилась тем, что мне удавалось скрывать свои эмоции. Они делали меня уязвимой, а я не могла быть такой рядом со своим отцом, поэтому научилась искусству подавлять их.

— Ты знаешь… — Николай медленно начал расстегивать свою рубашку, и у меня во рту пересохло от открывающегося взору вида. Мое тело напряглось, когда я предположила, что будет дальше. Я не была уверена, хотелось ли мне смотреть на его губы и представлять все то, что он смог бы ими со мной сделать, или ждать, чтобы увидеть его без рубашки, полностью обнаженным для меня.

Рубашка упала на пол.

И у моего мозга возникли проблемы с воспроизведением каких-либо других мыслей, кроме как: «О, Господи, как? Как этот мужчина был создан?».

— Хм-м, не кричишь? — он шагнул вперед, а затем потянул меня в кольцо своих рук, и я прижала свои ладони к его рельефной теплой груди. — А я думал, что сброшенная рубашка заставит тебя произнести хотя бы звук.

— Близко, — я вдохнула его аромат, смешанный с электричеством. — Очень близко.

— Не все сразу, — он вздохнул, приближая свои губы к моим в медленном, дразнящем поцелуе, который был на вкус, как красное вино. Его язык был мягким, скользя по моему, пробуя и лаская его так, как я никогда не ощущала раньше. Мы как будто часами целовались. Может быть, это были минуты. Кто знает? Время будто замедлялось, а потом ускорялось, только чтобы замедлиться вновь.

Спиной я почувствовала мягкий матрац, в то время как Николай держал свое мускулистое тело над моим. Это было то, чего я хотела, — его, только его.

Почему я чувствовала себя так, словно всегда хотела его? Как будто всегда жаждала его?

Он наклонился, оставляя поцелуй на мочке моего уха, и прошептал:

— Сдайся.

Не в состоянии контролировать свой отклик, я тихонько захныкала, в то время как очень реалистичное воспоминание о его руках, касающихся моего тела, пронеслось в моей голове.

Мои руки не перестали трястись. Прошло два часа, а мое тело все еще вероломно не подчинялось мне вместе с моим мозгом, убеждая меня, что все, что мне нужно, это разбудить ее и признаться.

Это звучало просто.

Это должно было быть просто.

Все, что мне нужно было сделать, это открыть рот и произнести слова. Слова, которые, я был уверен, разрушат любые дружеские или какие-либо другие отношения между нами. Что человек, о котором она мечтает, одновременно был ее героем и злодеем в одном флаконе. Джеккил был Хайдом, и наоборот. Мне не нужно было воздействовать на ее психику, чтобы знать, что произошло бы, если бы я внезапно надел одну из белых масок, развешанных в ее квартире. Я стратегически разместил их там, чтобы увидеть, смогли бы они спровоцировать что-нибудь или нет. Но, насколько я знал, для нее они являлись просто бутафорией, костюмами. Они не имели ничего общего с самыми важными двадцатью четырьмя часами в наших жизнях, и если все пройдет согласно моему плану, то никогда и не будут. Я проверил свои «Ролекс». В скором времени мы начнем снижаться в Чикаго. Я должен разбудить ее и сказать об этом.

Я потягивал вино, ожидая еще несколько минут. Я не был готов рассеять чары, зная, что в ту минуту, когда Майя откроет глаза, она будет помнить только то, что выпила вина и уснула. Всегда была вероятность того, что она могла вспомнить фрагменты, но я смог бы объяснить это ее грезами или кошмарами, выбирайте сами. Она не должна вспомнить, как я доставлял ей удовольствие.

И это подвело меня к черте гнева. Просто думать о том, что она не будет осознавать, что именно мой поцелуй заставил ее вспомнить и, в то же время, помог забыть. Что именно мои губы породили благословение, которое для нас обоих напоминало проклятие.

Самолет начал снижаться. Медленно двигаясь, я поднялся с кресла, поставив стакан на соседний стол, направился в хвост самолета и открыл дверь в спальню.

Она была такой, какой я ее оставил. Без блузки. Руки сложены под щекой, в то время как россыпь темных волос спадала ей на лицо, целуя ее губы, касаясь подбородка.

Черт.

Я колебался, не хотел нарушать момент блаженства, представляя, что она уснула от того, что мы занимались любовью, а не потому, что я ее заставил.

После того, как я ввел в нее наркотики.

Я наклонился и поцеловал ее в висок, прошептав на ухо:

— Просыпайся, спящая красавица.

Я дважды щелкнул пальцами и отступил назад, когда она пошевелилась. Со стоном моргнув, Майя открыла глаза и нахмурилась, глядя в мою сторону.

— Где я?

— В десяти километрах над землей, плюс-минус пара сотен метров, — сказал я сухим тоном. — Может, не будешь так налегать на вино в следующий раз?

Майя рывком села на кровати, потом посмотрела вниз и быстро укрыла себя одеялом.

— Разве я напилась?

— Ага, — я выдавил вежливую улыбку. — Ты помнишь... что-нибудь?

— О, нет! — Майя закрыла лицо руками. — Я... приставала к тебе?

— Определенно приставала, — сказал я, мягко посмеиваясь.

— Нет! — застонала Майя в одеяло и уткнулась в него лицом. — Скажи мне, я поцеловала тебя или просто... набросилась на тебя?

Я не смог сдержать улыбку, когда сел рядом с ней на кровать.

— Ничего настолько ужасного, хотя, в следующий раз, когда захочешь секса, лучше будет попросить об этом трезвой и не опустошать свой желудок после предложения.

Майя побелела как полотно.

— Я шучу, — усмехнулся я. — Ты выпила два больших бокала вина, сказала, что чувствуешь сонливость, и я отвел тебя в спальню, где ты... уснула без сновидений.

— Нет, — нахмурилась Майя, — не без сновидений, — ее кожа из бледной стала румяной. — Я имею в виду... — она прижала руку ко лбу. — Здесь жарко?

— Ты в порядке?

Было ли напрасными желать, чтобы она что-нибудь вспомнила? Хоть что-нибудь?

— Да, — сказала она быстро. — Я, э-э-э, просто видела очень странный сон.

— Алкоголь имеет тенденцию оказывать такой эффект на людей, — сказал я успокаивающим и, надеюсь, убедительным тоном.

— Интересно, как много раз ты, должно быть, говорил это пациентам? — пробормотала она.

— Больше, чем смог бы сосчитать.

Майя засмеялась, потом прищурилась, глядя на мое лицо.

— А ты... Забудь.

— Что?

— Ничего, — она отмахнулась. — Он просто был реально реальным. Мой сон.

— Реально реальным, да?

— Эй, я только что проснулась, не поправляй меня.

Я невинно поднял руки.

— Почему бы тебе не одеться, а потом мы бы смогли поговорить, хорошо?

— Поговорить?

— О причине нашего пребывания в Чикаго.

— Больше никаких секретов?

— Нет, — как минимум, в этом я мог быть честным.

— Что изменилось?

Все, хотелось мне сказать. Вместо этого я просто проигнорировал вопрос, как делал всегда, когда не хотел отвечать.

— Одевайся, Майя. У нас не так много времени, и я намерен поговорить с тобой прежде, чем мы окажемся под дулом пистолета.

Она засмеялась.

Я нет.

— Все равно это безопаснее, чем мой отец и его головорезы, — сказала она себе под нос.

— Хах! — засмеялся я без капли юмора. — Тогда ты явно никогда не встречала эти Пять Семей.

— Пять... Семей? — повторила она.

— Пять Семей, — я попытался убрать горечь из своего голоса. — Из Сицилии. Если думаешь, что твой отец страшный... Скоро тебя ждет очень жесткое прозрение, и я заранее извиняюсь... Они выглядят хорошо одетыми, привлекательными, аккуратными, безопасными.

— Это ловушка.

— Волки в овечьей шкуре... Каждый. Мы поговорим через несколько минут, когда я не буду отвлекаться на то, что ты без блузки.

Она посмотрела вниз.

— Майя, это только заставляет меня хотеть увидеть больше.

Она опустила одеяло.

Это не было частью плана. Я сжал руку в кулак.

— Что ты делаешь?

— Это так знакомо, — ее тон был мечтательным, как будто она пыталась что-то вспомнить.

— Хочешь сказать, что я приходил к тебе во сне? — спросил я, сохраняя спокойный и дразнящий тон.

— Да, — фыркнула она. — Но поверь, он не был реальным. Невозможно, чтобы мужчина был так опытен в спальне, используя лишь свои руки.

Это был прямой удар по моему эго.

Потому что это был я.

Но любой мой ответ разрушил бы больше, чем я готов был рискнуть, по крайней мере, в тот момент. Скоро, скоро она узнает. И я должен молиться, чтобы она не убежала с криком в противоположном направлении. Или еще хуже... Не направила пистолет и не нажала на курок.

— Я просто подожду снаружи.

Я быстро захлопнул за собой дверь, мои руки все еще дрожали, как всегда, когда адреналин пробегал сквозь меня, как и ранее, до того, как я принял в клинике своего первого пациента женского пола. Как всегда, когда Жак приближала меня к моему семейному наследию. Черт возьми... Я до сих пор ничего не слышал от Жак. Я сделал мысленную пометку позвонить ей в ту же минуту, как мы приземлимся, или хотя бы написать, чтобы убедиться, что у нее все под контролем, потому что иначе, когда я вернусь в Сиэтл, меня ожидает ад.

Я надеялась, что не была настолько покрасневшей, как чувствовала. У меня никогда не было таких реальных эротических снов, связанных с мужчинами, — или с моим боссом, если на то пошло; с тем, кто практически похитил меня и был связан с русской мафией таким путем, о котором я не хотела бы и знать.

Серьезно? Я испытала свой первый оргазм.

В. Своем. Сне.

Благодаря мужчине, который клялся, что больше никогда меня не поцелует? Как вам эта сексуальная регрессия? Я все еще ощущала его руки на своем теле. Я вздрогнула, когда вспомнила яркий сон о нем, как он стягивал через голову рубашку. Действительно ли я выдумала его образ без рубашки? В какую извращенку я превратилась? Мои губы сводило от его поцелуя, словно воспоминания были выжжены на них. Я стиснула зубы, когда еще одна волна дрожи прошла по моему телу.

— Майя, — Николай постучал в дверь. — Ты готова?

Нет, прости, просто прямо сейчас я думала о том, как объездить своего босса!

Я мысленно ударила себя и быстро натянула блузку, заправляя ее в узкие джинсы, и затянула волосы в низкий хвост. Это нужно было сделать, я знала, что выглядела ужасно, но не хотела заставлять его ждать. На самом деле, я никогда не хотела заставлять Николая ждать. Не потому, что думала, что он смог бы мне навредить, но что-то в его нетерпении заставляло меня нервничать.

Я открыла дверь и попала прямо в его объятия, когда самолет начал входить в зону турбулентности. Его губы приоткрылись, и я уставилась на него, как будто никогда раньше не видела этих губ, или идеальных белых зубов, или мягкой загорелой кожи. Его вкус был незабываемым, его невозможно было описать, и мне нужно было почувствовать его поцелуй еще как минимум тысячу раз, прежде чем я была бы способна найти правильные слова. Слова.

— О, нет! — завопила я. — Я должна была помочь тебе с речью!

— Майя…

— Почему ты позволил мне выпить?

— Майя, — Николай подвел меня к одному из кресел, и у меня не осталось выбора, кроме как сесть. — Об этом мне и нужно с тобой поговорить.

Я мысленно прошлась по всем ободрительным, жизнеутверждающим словам, которые он мог бы сказать в церкви, и пока бы он говорил, я могла, как минимум, выполнить несколько задач.

— …она мертва.

— Подожди… — дышать становилось труднее. — Кто мертв?

— Энди… Твоя сестра. Она умерла.

— Моя сестра?

— Не родная сестра, сводная, — Николай смотрел прямо на меня. — Ты понимаешь, что я говорю?

— Та, которая, как ты говоришь, не умерла в младенчестве? Вместо этого ее удочерили, — я покачала головой, но погодите, в этом не было никакого смысла. — Но теперь — теперь она мертва? Как она умерла?

— Лейкемия, — Николай потянулся к моей руке. — И, Майя, как бы тебе это сказать, она не была приемной. Она была чистокровной Петровой.

— Что ты несешь? — я выдернула свою руку.

— Твоя мать родила тебя, — кивнул Николай. — Но Петров… не твой отец, — он опустил взгляд на наши руки, снова схватил мои пальцы и сжал. — У твоей матери была интрижка, прежде чем она забеременела Энди, и как только твой отец понял, кем ты в действительности являешься, он использовал Энди, чтобы наказывать твою мать. Это было как рычаг воздействия на нее.

— Но почему? — я пыталась обработать информацию, но это было похоже на то, словно в моей голове взорвалась бомба. Я всегда знала о своей сестре, но она умерла так рано, и один раз я спрашивала о ней. Мне говорили, что она мертва. И я смирилась с этим… А сейчас я даже не знаю, с чем смирилась. Всегда, когда я пыталась вернуть воспоминания о своем прошлом, это напоминало огромное размытое пятно, как будто на мне стоял какой-то психологический блок. И мой отец? Мужчина, который фактически продал меня в рабство, даже не был моим отцом? Где здесь справедливость? С одной стороны, я была взволнована тем, что не имела и капли общей крови с человеком, который продал меня в рабство абсолютному незнакомцу, с другой стороны, чувство потери с силой сдавило мне грудь. Кому я тогда принадлежала?

— Это действительно важно? — темно-карие глаза Николая встретились с моими. — Суть в том, что… твоя сестра, настоящая сестра, с которой ты связана по матери, ее больше нет, и сейчас мы направляется на ее похороны.

Слишком много мыслей смешалось в моей голове. Мне хотелось бы оплакивать ее, но как можно оплакивать того, кого ты даже не помнишь? Как мне воздать должное? Для этой отнятой жизни?

— Она была молода, не так ли? Я хорошо это помню.

— Двадцать два.

Мой желудок сжался.

— Был ли шанс, что я могла?.. — я не смогла сформулировать предложение, когда на глаза навернулись слезы. Так молода. Она была так молода.

— Нет, — Николай взял меня за руки и сильно сжал. — Ты не могла стать донором костного мозга.

— Откуда ты знаешь?

Николай провел руками вдоль шрамов на моих руках и прошептал.

— Я врач… И, как ты знаешь, я очень тесно работал с твоим отцом в течение последних десяти лет. У меня свои пути, чтобы узнать это.

Я не была полностью удовлетворена его ответом.

— У меня… так много вопросов. Какой она была? У нее был парень? Была ли она…

— Пожалуйста, займите свои места, мы снижаемся в Чикаго, — сказал капитан по селектору.

Я три раза пыталась пристегнуть ремень безопасности, но безрезультатно, пока Николай не сжалился и плотно не закрепил его. Я ощущала себя маленьким ребенком, над которым тряслись.

— Не плачь, — Николай вытер пальцем слезы, появления которых я даже не заметила. — У нее был самый красивый конец.

— Красивый конец?

— Счастливый… Горьковато-сладкий, — кивнул Николай. — Думаю, что тебе станет немного легче, если узнаешь, что твой отец не был способным сломать ее или ее мужа.

— Муж? Она была замужем?

— За Серджио Абандонато, — ухмыльнулся Николай.

— Почему это имя мне так знакомо?

— Прекрати так много хмуриться, — сказал Николай дразнящим тоном. Он делал так все чаще и чаще за это путешествие, и это заставило меня задаться вопросом, а что изменилось за последние пару часов, что он перестал быть таким угрюмым и мрачным, каким всегда был. Может, он тоже вздремнул? — Он кузен одной из самых влиятельных мафиозных семей в Штатах.

— Влиятельнее, чем?..

— Да, — проворчал Николай. — Но в более… профессиональном ключе, если понимаешь, о чем я.

— Нет, не понимаю, — я уже ничего не понимала, ничего.

— Твой отец хладнокровно пристрелил бы одного из своих людей. Черт, он пристрелил бы твою мать, даже не моргнув глазом, просто стер бы отпечатки с пистолета, отдал бы его своему помощнику и ушел, оставив ее тело на корм птицам.

Сильная дрожь пронзила мое тело.

— Итальянцы? — Николай сказал это слово почти… благоговейно, сопровождая это мягким вздохом. — Они способны убить только тогда, когда не осталось иного выбора, и даже тогда они прочитали бы молитву, когда кровь остыла… Дали бы семье право на захоронение. Вот это настоящий профессионализм в мире, наполненном насилием и убийствами.

Самолет приземлился с громким глухим стуком. Я сжала правую руку Николая, испытывая трудности с осознанием его слов, которые продолжали сваливаться друг на друга в моей голове.

Нас должны встретить итальянцы.

Моя сестра была связана с ними.

Николай был связан с ними.

Мой отец не был моим отцом.

И сестра, которую я считала мертвой, навсегда потерянной для меня, не была потеряна, но сейчас реально и по-настоящему покинула наш мир.

Что я должна делать со всей этой информацией? Как должна уберечь себя от нервного срыва?

Я сделала несколько глубоких вдохов. Несмотря ни на что, я все еще русская, а русские не прогибаются под натиском неожиданностей. Я знала о своем наследии, о своей крови. Я должна выстоять. Я должна подойти к двери самолета с высоко поднятой головой. Я не должна паниковать. Николай почувствовал бы это. И что-то подсказывало мне, что показать ему свою слабость — равносильно кровотечению в воде, полной акул.

Мы несколько минут сидели в тишине, и затем дверь самолета открылась. Я схватила свой клатч и перекинула ремешок через плечо. Николай схватил черный портфель, затем продолжил искать что-то в кармане и вытащил из него блестящий черный пистолет. Мне хотелось верить, что это была подделка, но я знала, что это не так. Он заряжал магазин патронами, но зачем?

— Что ты делаешь? — прошипела я.

Он послал мне взгляд, который велел заткнуться, поставил пистолет на предохранитель и сжал его в руке, затем свободной рукой подвел меня к двери. На частной взлетно-посадочной полосе было темно, за исключением нескольких огней от машин.

Черный «Рэндж Ровер».

Черный «Мерседес AMG».

Черный «Эскалейд».

Четверо мужчин и одна женщина. Все они стояли, буквально направив на нас свои пушки, как будто мы собирались начать войну прямо на взлетной полосе. Они ожидали, что Николай заложил бомбу? Или что?

— Просто предположение, — сказала я чуть громче обычного из-за рева двигателей, мои волосы развевались вокруг щек. — Но… это итальянцы?

— Живые и во плоти, — проворчал он.

— Ты мог бы упомянуть, что они тебя ненавидят, — я покрепче ухватилась за его руку.

— Что? И испортить для тебя теплый прием? — губы Николая изогнулись в улыбке. — Никогда.

Мы медленно спустились по лестнице, держась за руки. Крупный парень примерно двадцати лет приблизился к нам, его темно-рыжие волосы развивались на ветру, два полуавтоматических пистолета висели по бокам. Если я считала Николая огромным, то этот человек был убийственно большим. Как минимум ростом под метр девяносто и килограммов девяносто мышечной силы. Он скривился в ту же минуту, как мы ступили на взлетно-посадочную полосу, будто наше присутствие оскорбило его так сильно, что ему стало трудно дышать.

— Камписи, — сказал Николай раздраженным голосом, — добрый вечер.

Человек по имени Камписи хмыкнул в сторону Николая, а затем перевел свой тяжелый холодный взгляд на меня. Я вжалась в тело Николая и прижала свободную руку к груди. Я не была уверена, хотел ли этот человек, чтобы я заговорила, или ждал, когда я расплачусь.

Я видела такие взгляды раньше.

От моего отца.

И его головорезов.

Годы тренировок, необходимость защищать себя от придурков не прошли впустую, так что вместо того, чтобы сильнее вжаться в Николая, я сделала глубокий вдох, расправила плечи, отстранилась и посмотрела снизу вверх на зверя в человеческом обличье. И в ту самую минуту, как я обрела уверенность, он улыбнулся.

— Так она действительно Петрова. Я уж было на минуту заволновался.

— Текс заволновался, — проговорил хриплый голос позади него. — Хотелось бы мне на это посмотреть.

Мужчина, выглядевший моим ровесником, протолкнулся мимо этого парня, Текса Камписи, и, прищурившись, посмотрел на меня. У него было кольцо в губе, пронзительные голубые глаза и темные волосы.

Оба мужчины были как-то пугающе красивы.

— Никсон, — мужчина ухмыльнулся, — Абандонато, — закончил он. — Добро пожаловать в Чикаго, Николай.

— Хотел бы я, чтобы это происходило при более приятных обстоятельствах, — сказал Николай низким голосом. — Я не собирался приезжать, но…

— ...этого хотела она, — девушка вышла вперед. У нее были шелковистые черные волосы, которые спадали чуть ниже плеч, одета она была в красную кожаную куртку, черные сапоги на шпильке и облегающие потертые джинсы. Она вежливо мне улыбнулась, а затем достала из своей маленькой сумочки от «Прада» пистолет и, подмигнув, направила его на меня.

Она носит пистолет в сумочке от «Прада»? Опять же, куда еще она могла его положить? В карман? Зачем ей пистолет? Вообще, почему у них у всех пистолеты?

— Она вообще на нее не похожа, — сказал Никсон Николаю. — Она выглядит так, словно больше принадлежит нам, чем Петровым.

— Я рассказывал тебе о ее происхождении, — пожал плечами Николай. — Как он?

Никсон нахмурился.

— Он принял это так, как и следовало ожидать.

— Он? — повторила я, высказываясь впервые с момента нашей встречи с итальянцами.

— Серджио, — кивнул Никсон. — Муж твоей сестры.

Мой желудок сжался.

— Она только что узнала… — сказал Николай извиняющимся тоном.

— Десять минут назад, — проворчала я.

— Больной ублюдок, — Камписи расхохотался. — Ты смог бы отлично ужиться в Чикаго. В такие моменты я всегда вспоминаю, почему решил сохранить тебе жизнь.

— Ничего ты не решил, — проговорил Николай сквозь стиснутые зубы, сделав шаг к человеку, который, казалось, угрожал ему, не проговорив и слова.

Я схватила Николая за руку и дернула его назад. Не потому, что считала, что он не смог бы постоять за себя, а потому, что это было далеко не мудрым решением — начинать драку с человеком, который, казалось, готов был молиться, чтобы кто-нибудь врезал ему, и он смог бы пристрелить того в ответ.

— Достаточно, Текс, — прошипел Никсон себе под нос. — В нашей собственной семье достаточно проблем. Как насчет того, чтобы сохранить мир с русскими, которые, по крайней мере, похожи на нас?

— Правильно, — усмехнулся Камписи, а затем отступил. — Я отсюда вижу дергающийся глаз Фрэнка, а это значит, что нам пора.

Пожилой джентльмен рядом с Никсоном фыркнул, а затем направился обратно к «Эскалейд».

Я посмотрела на Николая в поисках поддержки. Он схватил меня за руку и повел к ожидающему нас «Рэндж Роверу». Мужчина во всем черном, стоявший рядом с дверью, открыл ее для меня. Он не установил зрительного контакта, даже не моргнул. Я скользнула на мягкие кожаные сиденья, пытаясь удержаться от паники. Это было нормально, ведь так? Они были вежливыми или, по крайней мере, вежливыми настолько, насколько могли, правильно?

Нормальность.

Она буквально вылетела в окно, как только я начала работать с Николаем и согласилась на его нелепый контракт.

Словно почувствовав мои страдания, Николай похлопал меня по ноге и прошептал на ухо:

— С ними ты в безопасности, в большей безопасности, чем когда-либо была со мной.

Мое сердце заколотилось. Что он имел в виду? Я в большей безопасности с людьми, которые направляли пистолеты мне в голову, чем с Николаем? Это было бессмысленно. Совершенно. И, что еще хуже, сам факт того, что он, прикасаясь к моей ноге, напоминал мне о сне. Хотя с того момента, как мы выехали из аэропорта, я не могла выбросить одну мысль из своей головы… Весь мой сон включал в себя самолет и спальню, которую, согласно словам Николая, я никогда не видела, пока не проснулась.

Весь оставшийся путь я хмурилась.

Жак: Почему, черт возьми, ты в Чикаго? Что ты там забыл. У тебя есть работа, которою надо выполнять.

Николай: Это было важно. Как там... бизнес?

Жак: С бизнесом не очень хорошо. Несколько женщин останавливались около клиники, только чтобы увидеть, что ее двери закрыты впервые за пять лет. Я отослала их и сказала, что ты примешь их, как только вернешься.

Мне нужно было знать ответы.

Но я не была уверена, были ли жены столь же опасны, как их мужья. От моего внимания не ускользнуло и то, что Мо отрезала кусочки яблока кинжалом, или то, что Би спрятала пистолет под диванной подушкой, а затем подмигнула. Трейс казалась наиболее нормальной. Пока не расплакалась над рекламой бандажа.

— Первый триместр, — сказала Би, не глядя на меня. — У нее сейчас гормоны бушуют.

— На каком ты сроке? — поинтересовалась я, стараясь не смотреть на ее округлившийся живот. — Если ты не возражаешь, что я спрашиваю.

— Двадцать две недели, — вздохнула Би. — По крайней мере, меня больше не тошнит по утрам. Все, чего мне хочется, это чипсы. Много-много чипсов с дополнительным сыром и солью. Ты знаешь эти бассейны с шариками на детских площадках? — я согласно кивнула. — Если бы я могла заменить их на «Читос», затем просто нырнуть туда и сделать маленького Чито-ангела, моя жизнь была бы полноценной.

— Люблю ее «Читос», — Мо усмехнулась, затем предложила мне ломтик яблока, который пришлось снимать с острия ножа. Я старалась удержать свои пальцы от дрожи. Кем были эти люди? Словно я шагнула в альтернативную Вселенную. Я понимала, почему мы находимся здесь. Очевидно, что Николай был близок с моей сестрой. Но насколько близок? Я нервничала, это вытягивало из меня все соки, и я захрустела суставами пальцев.

— Ты в порядке? — спросила Мо, быстро посмотрев вниз на мои руки и нахмурившись.

— Да, — я перестала хрустеть суставами и тряхнула головой. — Просто сегодня был очень длинный и запутанный день.

— Добро пожаловать в мафию, — проговорила Трейс с дивана, где она сидела, обнимая подушку.

— Мой отец — Петров, — я чувствовала, что мне нужно было прояснить ситуацию, я имею в виду, они, вероятно, все знали это благодаря Энди, но все же.

— Петров не твой отец, — сказала Мо скучающим тоном. — Он мог вырастить тебя, но он не твой отец.

Меня удивило то, что Мо знала о моем происхождении больше, чем я. И снова я, казалось, была единственной неосведомленной и не имела никакого понятия, почему незнакомые люди знали биографию моей семьи, когда я даже не знала, кто мой настоящий отец.

Я подавила всхлип.

— Две недели назад… он был… более-менее нормальным.

— Большинство монстров надевают маску до тех пор, пока не перестают в этом нуждаться, — Мо посмотрела на меня извиняющимся взглядом. — Мне жаль это говорить, но это правда.

Я кивнула.

— Куда ушли мужчины?

Девушки молчали.

— Почему бы нам просто не посмотреть фильм? — Би прибавила звук.

— Пожалуйста? — я отчаянно пыталась узнать. — С Николаем все будет в порядке?

— Хах, — Би засмеялась, затем мгновенно собралась. — Ты действительно так мало знаешь о мужчине, который смотрел на тебя так, будто ты небо и звезды.

Тепло прилило к моим щекам.

— Он... не смотрел на меня так.

— Смотрел! — в унисон сказали все три девушки.

— С ним все будет более, чем в порядке… — ответила Би на мой вопрос. — Он — Николай Блазик, один из самых страшных ублюдков, когда-либо работавших на русскую мафию. Мало того, что он печально известен отсутствием совести, но также способен заставить любого поверить во что угодно простым щелчком пальцев.

— Что ты имеешь в виду?

— Он менталист, — уточнила Би, — гипнотизер… исключительный промыватель мозгов… Уверена, что мои деньги уже у него… Он отличный манипулятор. Чейз не шутил насчет прыжка в огонь. Я не говорю, что это будет честный бой — пятеро против одного — я говорю, что они даже не мечтают причинить ему боль, когда его присутствие на нашей стороне намного лучше того, что он может сделать, если придет за нами.

— Но как это связано с Энди?

— Он хоть что-нибудь тебе рассказал? — спросила Трейс взволнованным голосом, затем зевнула, прикрывая рот ладонью. — Николай встречается с боссами как минимум раз в месяц. Твой... босс, — я не упустила из виду то, как она показала в воздухе воображаемые кавычки, — играет по обе стороны… Он притворяется, что все еще работает на твоего отца, но при этом снабжает нас информацией. Он даже пьет вино вместо водки. Чейз убежден, что он превращается в итальянца.

— Кто-нибудь, вручите ему флаг, — пошутила Би.

— Но… — у меня внезапно возникло чувство удушья, сдавливающее горло, — это невозможно… он... не работал на мафию в течение многих лет, сейчас он действительно работает целыми днями, а потом управляет легальным бизнесом.

Мое оправдание было встречено приподнятыми бровями.

— Ладно, наполовину легальным бизнесом... Он не... Я имею в виду, он пытается защитить меня от моего отца.

— Правильно, — прошептала Трейс. — Но кто защитит тебя от Николая?

У меня не было ответа.

Как много раз Николай говорил мне то же самое?

Я начинала думать, что деловое предложение, которое он мне сделал, было прикрытием, путем к достижению чего-то большего. Он мог нанять любого для помощи с исследованиями — многие стажеры были бы в восторге, занимая мое рабочее место — и работали бы за десять долларов в час с доброжелательными улыбками на лицах. То же самое с ночной работой. Даже Жак повторяла это много раз. И все же, почему я? Почему он заключил сделку именно со мной? Зачем рисковал, хотя мог многое проиграть моему отцу? И итальянцам? Почему я, черт возьми, стоила таких потерь?

— Я, хм, — я резко встала. — У меня разболелась голова, я могу где-нибудь прилечь?

— Конечно, — Би вытянула руку над головой. — Комната для вас двоих уже подготовлена.

Комната. Одна.

— Она в конце коридора, направо. Ваши сумки должны быть уже распакованы.

Кто-то рылся в моих вещах?

— Доброй ночи, Майя, — прошептала Би. — И помни, по крайней мере, здесь, сейчас... ты в безопасности.

— А завтра? — я не могла не спросить.

— А завтра будет новый день, — сказала она, не глядя мне в глаза.

— Ловко, — сказал я, как только мы с Фрэнком остались одни в салоне внедорожника. — Не могли бы вы хотя бы придумать какую-нибудь незначительную ложь?

— И сказать ей, что мы идем за мороженым? — засмеялся Фрэнк. — Нет. Кроме того, я не лгу так легко. Я считаю, что Бог создал малое количество людей, которые мыслят, как я. Нет, я сохраню свою ложь до тех пор, пока у меня не останется выбора, кроме как солгать.

Остальные боссы предоставили право везти меня самому старшему из пяти, философу, который сейчас гнал быстрее всех остальных вместе взятых.

— В дом Серджио проникали дважды, пока Энди оставалась с ним. Нам нужно знать, как они получили пароли, и планирует ли Петров предпринимать еще попытки.

Я глубоко вдохнул и размял шею.

— Я могу сделать это с завязанными глазами.

— Я хорошо осведомлен о твоих навыках, — сказал Фрэнк строгим голосом. — Просто сделай это быстро, я положил глаз на «Каберне» 1955 года.

— Итальянцы и их вино.

— Русские и их водка.

— Туше́.

Фрэнк заехал на затемненную парковку. Два фонаря мерцали на пустынной улице: один над металлической дверью, другой над складом.

— Выглядит привлекательно, — сказал я глухим голосом.

— Он со звукоизоляцией, — сказал Фрэнк, а затем выключил двигатель. — Никто не услышит крики.

— Снимаю шляпу перед архитектором.

Никсон уже открывал дверь, ведущую на склад, когда мы с Фрэнком вылезли из машины. Остальные боссы следовали за нами в тишине, и единственным звуком были наши шаги по пыльному бетонному полу. Мы остановились перед второй дверью, тоже металлической, но совершенно новой. Никсон набрал код, и дверь с тихим звуком открылась.

Не было ничего успокаивающего в стерильной и пустой комнате. Единственная лампочка освещала человека, сидящего на металлическом стуле, его руки были крепко связаны за спиной, рот заткнут кляпом. Кровь запеклась на его щеках. В то мгновение, когда он увидел меня, он начал выкрикивать проклятья через кляп, раскачивая свой стул вперед и назад.

— Хм-м, — Текс постучал по подбородку, — я бы сказал, что он в бешенстве от того, что ты перешел на темную сторону.

— Забавно, — задумался я. — Я думал, что покинул ее.

— Вынуть кляп или оставить? — спросил Текс, предлагая больше помощи, чем я ожидал.

Мил, Фрэнк и Чейз стояли рядом с дверью, у каждого рука была опущена на оружие, они наблюдали, ожидали.

— Нам нужна информация, следовательно, нужно ее вытянуть из него. Просто ожидайте много плевков и рычания, пока я его не успокоил.

— Суки! — Борис заскрежетал зубами, а затем плюнул мне в ноги. — Суки! — он продолжал повторять это слово снова и снова, что было весьма скучно. Русский предатель. Кто бы говорил. После того, как он узнал от Петрова столько информации, сколько смог, он начал продавать ее ФБР, в результате произошло несколько неудобных для Петрова арестов в нескольких его портах в Сан-Франциско. Борис был счастливчиком, что итальянцы поймали его раньше, чем Петров поджег его и заставил еще живого спрыгнуть с крыши. Он состоял в преуспевающем отряде головорезов, где был не просто рабочей силой Петрова, а одним из его самых доверенных лиц, возглавляя собственную банду преступников в Соединенных Штатах.

Продавая секреты, доверия не получишь.

— Борис, — я спокойно позвал его по имени. — Ты меня помнишь?

— Ты! — у него был сильный акцент. — Доктор! Петров убьет тебя за это!

— Что заставляет тебя думать... что не он отправил меня для устранения некоторых… затруднений?

Борис, казалось, обрабатывал эту информацию, его кожа еще больше побледнела. Скорее мир бы рухнул, прежде чем русские и итальянцы объединили бы свои силы, но ему не обязательно об этом знать. Мне просто нужно было посеять зерно сомнения, дабы успокоить его достаточно, чтобы я смог им манипулировать.

— Но… — Борис перевел взгляд на боссов за моей спиной. — Он бы скорее сел в тюрьму.

— Возможно, — я пожал плечами и закатал рукава рубашки, затем спокойно вдохнул и выдохнул, преувеличивая свои жесты настолько, чтобы Борис подражал мне, не задумываясь. Всегда было легко манипулировать теми, кто слаб умом, а разум Бориса был подобен пластилину. Так легко проникнуть в глубины его сознания. С другой стороны, это касается любого из головорезов Петрова. Потому что каждый из них был под контролем… Под моим контролем. И это еще одна причина, по которой Петров решил сохранить мне жизнь — у него осталось пятьдесят солдат, которых он тестировал и изменял посредством промывания мозгов, позволяя мне проверять на них свои теории до тех пор, пока я не овладел ими. И я мог обратить тех же самых мужчин против него, лишь щелкнув пальцами. Лишь пожелав этого.

— Борис… — я наклонил голову, и наши взгляды встретились. — На что ты надеялся?

Он начал извиваться на сиденье. Они всегда так делали, когда с ними устанавливали зрительный контакт.

— Спокойствие, — едва успел прошептать я, пока он не моргнул, после чего медленно закрыл глаза, словно не мог удержать их открытыми. — Ах, вот так-то лучше. Чувствуешь себя лучше, Борис?

— Какое, к черту, колдовство он только что сделал? — услышал я бормотание Чейза позади себя.

— Это слово русские используют для успокоения, — объяснил Фрэнк, удивляя меня своим знанием языка. — Вероятно, это один из его триггеров.

— Борис, — я слегка ударил его по голове. — Никакого сна, Борис. Я разрешу тебе поспать, когда ты ответишь на вопросы.

— Я устал, — ответил он.

— Конечно, ты устал! — я громко рассмеялся. — Ты не спал семь дней подряд!

— Я не спал? — он потряс головой. — Тогда понятно, почему я такой уставший.

— И голодный. Ты днями жаловался на количество еды... Но самое худшее… это жажда, не так ли?

Мгновенно он захрипел, как будто у него во рту пересохло.

— По ощущениям во рту, как наждачная бумага.

— И так будет до тех пор, пока ты не дашь ответы, которые мне нужны. Не те, которые я хочу услышать, а правду, ты понимаешь, Борис?

Он кивнул, или это должно было быть кивком — когда он опустил голову, подбородок коснулся груди.

— Да, Ник.

— Серджио Абандонато. Ты пробирался в его дом... дважды. Как?

— Когда я получу воду?

— Один ответ, тогда мы сможем обсудить воду.

— Энди, — он снова низко опустил голову.

Я похлопал его по правой щеке.

— Не засыпай и объясни. Энди помогала тебе?

— Нет, — он начал кричать. — Хочу пить, Ник, дай мне воды!

— Борис, — мой тон был спокойным. — Вода, — я щелкнул пальцами. — Хорошая работа, Борис. Ты получил свою воду, теперь расскажи мне о том, как ты пробрался в дом Серджио.

— Прослушивающее устройство было пришито к чемодану Энди, камера располагалась рядом с ручкой. Это был подарок от ее приемного отца, его привезли и оставили у входа на кухню, — Борис глубоко вздохнул. — Это была удача.

— А во второй раз? — потребовал я.

— Глупость! — воскликнул Борис. — Он не включил сигнализацию. Итальянец думал, что включил, но это было не так. Сигнализация не сработала, когда должна была. Наш план состоял в том, чтобы отключить сигнализацию и схватить его. Мы знали, что у нас есть несколько секунд, чтобы разоружить оставшихся пять человек охраны. Почти всю охрану он послал с ней.

Я вздохнул.

— Ты хорошо поработал, Борис.

— Спасибо за воду.

— Всегда пожалуйста, Борис. Последний вопрос, и я дам тебе поспать.

— Я так устал, Ник.

— Я знаю, Борис, я знаю, — я наклонился и прошептал ему в ухо: — Петров закончил с итальянцами?

— Пока что да, — ответил Борис быстро. — Он зализывает раны... Его дочь нуждается в помощи.

— Дочь?

— Майя, — Борис усмехнулся. — Он собирается ее убить.

— Спасибо тебе, Борис, — я достал нож из кармана и разрезал им веревку, обмотанную вокруг его рук, затем отдал его ему. — Спасибо тебе за помощь.

— Теперь мне можно поспать?

— Конечно, Борис, — я сделал шаг назад. — Ты никогда больше не проснешься.

— Спасибо! — слезы потекли по его лицу. — О, спасибо.

Еще шаг назад.

— Перережь себе горло.

Прежде чем люди позади меня смогли что-либо сказать, Борис провел острием ножа поперек своего горла, затем замертво упал в лужу крови.

— Мы могли бы пристрелить его, — предложил Текс.

— Я не мог допустить, чтобы кровь русского была на руках итальянца.

Артерии Бориса продолжали выпускать кровь... Я равнодушно наблюдал за этим, пока он икал, борясь за свой последний вздох. Смерть, по моему опыту, всегда должна быть быстрой. Со вздохом я подошел к нему, поднял нож с пола и перерезал остатки сонной артерии за его левым ухом. Кровь потекла быстрее, бульканье прекратилось, и он поник, когда последние остатки жизни покинули его.

— Должен признать, — сказал один из мужчин — не оборачиваясь, я не мог понять, кто именно, — что есть что-то расчетливое в том, чтобы знать, какую точно артерию надо перерезать. Знаешь еще какие-нибудь трюки?

Я обернулся и увидел Чейза, он смотрел на меня с ухмылкой на лице.

— Достаточно, — я встал, вытирая нож о брюки, делая мысленно заметку сжечь штаны позже. — Но на то, чтобы обучить тебя, понадобилась бы целая жизнь, а я не рассчитываю на то, что ты проживешь долго.

— Он тебя сделал, — Никсон фыркнул, смеясь, а затем оттолкнулся от стены. — Спасибо тебе, Николай, мы обязаны тебе.

— Нет, — я проглотил ком эмоций в горле, вызванных не свежей кровью на руках — кровь на моих руках всегда была свежей — а тем, что я никогда не смогу возместить им все, что они сделали для Энди, — я полагаю, что все еще обязан вам.

— В таком случае, — Фрэнк достал свои ключи, — ты можешь купить нам ящик вина.

— Всегда с вином, — я тряхнул головой.

— Для Фрэнка вино — это и мирная жертва, и жизненная необходимость. Я бы купил его, — Чейз похлопал меня по спине.

Как только мы вышли, в комнату зашли несколько мужчин, и я представил себе, что это команда по зачистке. Они спокойно поговорили с Тексом и Никсоном, затем обошли стороной Феникса и прошли позади нас вглубь комнаты. Очевидно, все еще были волнения между семьями, если они настолько не признавали Феникса. Он вступил в должность босса Николаси, хотя и не являлся им по крови, а кровь для итальянцев значила все.

По пути назад Фрэнк молчал. Когда машина остановилась, я потянулся к ручке двери, но Фрэнк положил свою ладонь на мою руку.

— Ты будешь говорить. На похоронах.

— Я планировал это, — но также и боялся этого.

— Хорошо, — Фрэнк отпустил мою руку. — Спасибо тебе.

— Как он?.. — спросил я. — На самом деле.

Фрэнк усмехнулся.

— Предложи все, что хочешь... свою силу по промыванию мозгов, пообещай помочь забыть ее — он все равно ответит отказом. Почему бы ему захотеть забыть светлейшую часть его существования?

— Да, действительно, — я сжал губы. — Но предложение все равно останется в силе, это меньшее, что я могу сделать... Если боль станет невыносимой.

— Боль всегда будет невыносимой, — прошептал Фрэнк. — Жизнь полна боли точно так же, как полна сожаления. Именно так мы реагируем на боль в тот самый момент, который определяет, к какому типу людей мы относимся. Когда ты перестаешь чувствовать боль, когда перестаешь хотеть этого, тогда теряешь свою человечность.

Его слова преследовали меня в течение всего вечера, пока мы распивали несколько бутылок вина. Прошло много лет с того момента, как я позволял себе потерять контроль и выпить больше, чем организм мог выдержать. Но итальянцы и их шумная компания каким-то образом заставили меня почувствовать себя членом семьи, которой у меня никогда не было.

У меня была Жак.

Но можно ли считать ее семьей сейчас?

Мы оба испачканы в крови.

Кровь разрушила всю мою семью.

Я наполовину зашел, наполовину ввалился в спальню, которую Никсон выделил мне, скинул ботинки, стянул штаны, а затем снял рубашку через голову. Полностью обнаженный, я потянул одеяло на себя и был потрясен видом спящей Майи.

Я упивался им.

От пальцев ног до губ. И практически получил сердечный приступ, когда она открыла глаза и позвала меня по имени.

— Да? — ответил я.

— Ты обнаженный.

— Ты в моей кровати.

— Неужели я тоже должна была быть голой?

Я заскрипел зубами. Черт, да. Голой. Я мог бы сделать многое с ее обнаженным, извивающимся телом, я мог бы сделать так много всего, что она, скорее всего, вспомнит.

С мягким вздохом она повернулась на бок, ее взгляд открыто блуждал по моему телу, я почувствовал, как она остановилась на нем, почувствовал жар желания, когда она облизала губы.

— Майя, — сказал я тихо. — Мы не можем.

— Хорошо, — она потянулась ко мне.

Я попытался аккуратно оттолкнуть ее, но не контролировал свои движения, так что она смогла схватить мою руку и потянуть меня в кровать. Я оказался поверх нее. Я хотел сделать намного больше, чем просто оказаться сверху.

— Это чувствуется…

— Правильно? — предположил я.

— Нет, — она нахмурилась, — знакомо.

— Скучала по мне, звезда моя?

Тепло наполнило мою грудь.

— Мама называла меня своей маленькой звездочкой, — это было одно из моих любимых детских воспоминаний, которое я все еще помнила до моего шестнадцатилетия. Другие воспоминания были… словно заперты, или мне так казалось. Я помнила лишь фрагменты, и отец говорил мне, что это из-за автомобильной аварии. По всей видимости, травм было много, и сотрясение вызвало долговременный эффект.

— Майя, — прошептал Николай возле моих губ, заставляя меня мечтать о его поцелуе. Это было не просто знакомо, это было правильно, как он и сказал, это было так... будто мы подходили, были предназначены друг для друга. Страх все еще присутствовал. Но он был не за него. Он был за нас. И я не имела никакого понятия, почему так.

— Почему ты нахмурилась? — спросил он, одной рукой лаская мое лицо, а другой обхватывая мой затылок, притягивая ближе к себе.

— Ты сказал мне, чтобы я никогда не задавала вопросов, — подразнила я.

Его губы изогнулись в улыбке.

— Я это заслужил.

— Я не знаю, почему… — моя нижняя губа задрожала, в то время как глаза наполнились слезами. — Я не имею ни малейшего понятия, почему отец отправил меня к тебе в офис, или почему он собрался отказаться от меня... Почему ты меня принял. Я запуталась сильнее, чем когда-либо, из-за того, что мы в действительности здесь делаем с итальянцами, и почему они поклялись защищать ненавистного врага. Так много вопросов, что голова идет кругом, но я знаю ответ на один из них. И, если я знаю ответ на один, тогда у меня все хорошо, правильно?

— Абсолютно, — он немного напрягся, как будто задержал дыхание. — И каков этот ответ?

— Ты, — просто ответила я. — Все сводится к тебе. Все. И я думаю, что на данный момент… — я наклонилась и провела губами по его губам, — это все, что имеет значение.

— Но если я ключ одновременно к твоему выживанию и твоему разрушению, что тогда?

— Ты имеешь в виду, что, если вода из твоих рук — это яд? — спросила я.

Он не ответил.

— Тогда я хочу пить.

Прошло две секунды.

Два мгновения.

Когда я почувствовала, что мое сердце забилось быстрее, и задумалась, не стучат ли наши сердца в унисон, Николай глубоко вздохнул... Затем сглотнул. Один удар сердца в груди, и его губы коснулись моих. Два удара, и мое сердцебиение начало набирать скорость. Я могла почувствовать тепло его губ, когда он провел языком по моей нижней губе. Я застонала в ответ, оборачивая руки вокруг его шеи, схватила его за волосы и потянула, пока его тело двигалось напротив моего. Не разрывая поцелуй, Николай нашел край моей хлопковой футболки, потянул ее вверх и затем стянул через голову. Наши рты оторвались друг от друга на мгновение, прежде чем с приятным шипением встретились вновь. Каждый раз, когда наши губы сливались, это чувствовалось по-новому, и одновременно знакомо, словно мы успели разделить сотни поцелуев, тысячи объятий.

Николай отстранился и помог мне принять сидячее положение, его мышцы напряглись от того, что он удерживал на весу собственный вес. Лунный свет сиял на изгибах его твердой груди. Было что-то в мужской красоте Николая смертоносным, таким опасным, что мое сердцебиение снова ускорилось. Он нахмурился, положив ладонь на мою грудь, словно пытался меня успокоить.

Я не была в безопасности.

Не в его руках.

Но я была там, где хотела быть.

Я была завершенной.

Ощущение правильности происходящего захлестнуло меня так сильно, что мне захотелось плакать — как будто всю свою жизнь я ждала именно этого момента.

Я коснулась его лица, и мои ладони наполнились теплом его кожи.

— Я никогда не освобожусь от тебя, — Николай повернул голову, шепча в мою открытую ладонь, затем, опустив голову вниз, он медленно начал целовать мою шею. Его дыхание щекотало кожу, язык оставлял влажный собственнический след вниз до самой ключицы. Губами он посасывал мою кожу, в то время как рукой спустился к моим бедрам и стянул с меня шортики.

В одном он был прав, когда провел своей мягкой рукой вниз по чувствительной коже бедра, — ни один из нас не будет свободен после этого момента, он свяжет нас вместе навечно.

Дыхание Николая участилось, когда он обхватил ладонями мою попку и потянул меня вниз на кровать, а затем оперся на руки по обе стороны от меня. Удерживая свой вес надо мной, он продолжил целовать меня, двигаясь ниже по моей руке, остановившись на ладони, затем пососав каждый палец, словно хотел попробовать каждую часть меня и не был удовлетворен одними лишь губами.

Я практически подпрыгнула на месте, когда он перешел к моим бедрам.

— Чувствительные, — вслух размышлял он, и я могла чувствовать его улыбку у своей кожи, когда он продолжил поцелуи. — Я мог бы испить тебя так… — он приблизил рот к моему естеству. — И так, — я издала жалкий стон, когда обжигающее чувство закрутилось спиралью там, где он ласкал меня. — Каждый чертов день.

— Ник…

С рычанием он сжал руками мои бедра, заставляя мое тело опуститься вниз, когда оно хотело подняться, чтобы двигаться напротив него. Это была сладчайшая пытка, и внутри меня зарождалась сладкая боль. Я зажмурила глаза, когда теплое освобождение прокатилось по мне. Это чувствовалось так же, как в мечтах. Только лучше. Я хотела больше этих чувств, больше Николая. Нет, не больше. Всё. Мне нужен весь он.

— Моя, — шептал я напротив ее кожи. — Моя, — мое тело изнывало, когда я клеймил ее поцелуями. Моя, моя, моя, она всегда была моей. Я не нуждался в контракте, чтобы знать, что она принадлежит мне. Ее тело всегда принадлежало мне — с самого первого поцелуя, с первого касания, когда я заменил боль удовольствием, когда сломал ее.

Я мысленно проклинал себя за то, что уничтожил воспоминания о давно ушедших в прошлое событиях.

Майя для меня была словно яблоко в райском саду — дразнила, соблазняя своей сладкой сердцевиной. И внутренний голос шептал мне. Всего. Один. Укус.

Я укусил.

Насладился вкусом.

И пропал.

Возможно, тогда я совершил ошибку. С той минуты, как я ее увидел, я возжелал ее, захотел ее, и за все время существования я никогда не жаждал чего-либо так, как жаждал ее.

Это был грех.

Желать чего-то так отчаянно, что смог бы пожертвовать чем угодно, настоящей человеческой жизнью, возможно, собственной душой, чтобы получить это.

Я оттолкнул воспоминания подальше в самые дальние закутки своего разума, фокусируясь только на ее удовольствии, ее освобождении, пока молча надеялся, что это не станет для нее катализатором для открытия этого драгоценного ящика Пандоры, который я помог закрыть так давно. Ее тело отвечало на каждый мой поцелуй, каждое касание… Это вызывало зависимость у человека вроде меня, человека, который редко проявлял эмоции, кого-то, кто истощал чужую человечность, тем самым открывая для себя, что он очень хотел свой собственный, единственный нормальный момент.

Мальчик встретил девочку.

Мальчик влюбился.

Девочка всегда была рядом.

Майя закричала от удовольствия, я поцеловал внутреннюю сторону ее бедра, затем медленно двинулся вверх по ее телу, наслаждаясь тем, как она корчилась подо мной, больше всего желая вознести ее до неимоверных высот.

— Это чувствуется... слишком хорошо, — прошептала она припухшими губами.

Моя твердость напротив ее мягкости была слишком болезненной, чтобы ее вынести. Она потянулась ко мне, плотно обхватив меня руками. Я прошипел проклятье.

— Покажи мне, что делать.

— Твое тело... — прошептал я, двигаясь в ее ладони. — Всегда будет знать, что делать.

— Но…

— Чувствуй, — распорядился я, двигаясь напротив нее, затем очень нежно убрал ее руки, даже несмотря на то, что они чувствовались так хорошо. Я улыбался, наслаждаясь выражением ненависти на ее лице, когда дразнил ее, терся своим телом, посасывая и прикусывая нижнюю губу, продвигаясь к груди.

— Ник…

Я заколебался, обычно так она произносила мое имя тогда, когда что-то вспоминала. Все мое тело напряглось.

— Мне нужно... больше, — она извивалась подо мной, затем закинула ногу на меня.

Я наклонился к ней, посмеиваясь ей в шею, а затем прижался к ее плечу губами и медленно проскользнул внутрь рая.

Майя откинула голову на подушку, когда я вошел. Этого было недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. О чем, черт возьми, я думал? Один раз с ней? Один момент? Было ли этого достаточно много лет назад? Нет, это вызвало зависимость, одержимость. Это словно полить сухие листья жидкостью для розжига и подбрасывать спичку в воздух, молясь, как бы это не вызвало пожар.

С каждой прошедшей секундой я все глубже входил в нее, остановившись, когда выражение чистейшего благоговения промелькнуло на ее лице. Наши губы соединились в безумном горячем поцелуе, когда я вошел в нее, задавая быстрый ритм, только чтобы замедлиться, когда она усилила хватку своих рук на моем теле.

Мы были созданы друг для друга.

Я всегда знал это.

И теперь она знала тоже.

Я попытался остановиться, желая, чтобы чувство завершенности внутри нее длилось вечность, но это было невозможно. С завершающим толчком я выплеснул всю оставшуюся энергию, возможно, всю оставшуюся душу... А затем тьма нашей реальности опустилась на меня с удушающим напоминанием — то, что мы сейчас разделили, имело силу, чтобы все разрушить. Но вместо того, чтобы в ужасе закричать, что она только что занималась любовью с монстром... Майя открыла глаза, и слезы заструились по ее лицу, когда она прошептала:

— Прямо как в моих снах.

Если бы она только знала…

Это были не сны...

А настоящие воспоминания.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Я всегда тебя любила.

Ее глаза закрылись.

— И теперь... — сказал я дрожащим голосом. — Ты можешь спать.

Я мог позволить ей только это.

Мои сны были наполнены Ником… Я не уверена, почему в них он казался таким знакомым, и неважно, смеялась я с ним или плакала, а он обнимал меня, вытирая слезы, и говорил, что все будет хорошо. Тепло, исходящее от него, окружало меня, и я взглядом пыталась отыскать часы. Они показывали два часа ночи, а это значило, что у меня было еще несколько часов, чтобы побыть в его объятиях. Мои тяжелые веки закрылись.

Петров: У меня две новые девочки, отправлю, когда ты будешь готов. Они жалуются на боли в животе. Полагаю, ты позаботишься об этом.

Николай: Клиника закрыта до моего возвращения.

Петров: Передавай от меня привет итальянским ублюдкам.

Николай: Я не буду провоцировать того зверя, что преследует тебя, у каждого свой собственный.

Петров: Я больше не заинтересован в итальянцах… Бизнес слишком хорош, когда они не ошиваются рядом. Так я отправляю девочек?

Николай: Я напишу Жак, она сможет вколоть первые лекарства.

Петров: Поцелуй мою дочь.

Николай: Я думал, это против правил нашего соглашения.

Петров: Маленькая птичка чирикнула мне, что это больше не важно. Тик-так, Николай, признаешь ли ты свои грехи? Я в ожидании твоего возвращения в Сиэтл.

Полет домой оказался необычным. Я все думала, что Николай поцелует меня, но каждый раз, когда я наклонялась, он целовал меня в щеку и говорил, что я должна пойти поспать.

— Что с тобой и почему мне нужно поспать? — мои глаза увлажнились, когда я зевнула и попыталась прикрыть рот тыльной стороной ладони.

Брови Николая взметнулись вверх.

— Устала?

Я посмотрела на него.

С легким смехом он потянул меня за руку и проводил в спальню.

— Я буду спать рядом с тобой. Это был долгий день. Отдыхай.

— Но я хочу целоваться.

— И будешь зевать, пока я буду доводить тебя до оргазма? — пошутил он, изогнув губы в великолепной улыбке. — Не так уж много и надо, чтобы задеть эго мужчины, Майя.

— У тебя прекрасное эго, Гарвард

— Я его заслужил.

— Молодец.

— Спи, — он поцеловал меня в лоб. — Когда ты проснешься, мы уже будем в Сиэтле, и ты почувствуешь себя отдохнувшей.

— Отлично, — проворчала я. — Но не уходи. Я чувствую себя в безопасности, когда ты рядом со мной

— Ты не должна, — сказал он усталым голосом.

— Почему? — я повернулась к нему, обводя контур его лица кончиком пальца. — Ты бы никогда не сделал мне больно.

— Что, если я уже сделал? Простишь ли ты меня?

— Но ты этого не сделал, — моя голова начала пульсировать. — Ты никогда не делал мне больно, и я не думаю, что ты на это способен.

— Что, если я спрятал эту сторону от тебя... Глупо полагая, что если бы ты влюбилась в человека, которого видишь перед собой, то смогла бы принять его самые мрачные секреты?

— Ты сказал мне спать, а теперь говоришь о секретах, — я покачала головой. — Какие бы секреты у тебя ни были, ты можешь мне доверять.

— А если мои секреты причинят боль нам обоим?

— Тогда мы разберемся с ними вместе.

— Если бы… — он вздохнул, лег на спину и положил руки за голову, — …все было так просто.

— Но…

— Отдыхай, — сказал он, массируя пальцами мои виски. Он был прав... я хотела спать. Я больше не могла держать открытыми свои отяжелевшие веки.

— Я сейчас буду, — сказал Николай в трубку. — Мы только что приземлились.

Я потянулась на кровати. Мы приземлились? И я не была пристегнута ремнем безопасности? Это вообще законно?

— Говорил же тебе, что ты устала, — улыбка Николая была напряженной. — Я попрошу кого-нибудь отвезти тебя обратно в квартиру. Что-то случилось в клинике.

— Я пойду, — я вскочила на ноги, чувствуя головокружение, когда ступни соприкоснулись с полом.

— Ты еще сонная. От тебя совершенно не будет помощи.

— Пожалуйста? — я чувствовала, что он отталкивает меня, как будто у него не было выбора, но я не позволю ему, нет, если смогу помочь. Меня тянуло к нему. Я чувствовала, что, может быть, он нуждается во мне так же, как я нуждаюсь в нем, возможно, даже больше.

Он склонил голову.

— Хорошо, но...

— Я не одета в черное, да?

— Откуда ты знаешь?

— У тебя пунктик насчет крови на белом.

— Да, — он казался удивленным, что я сложила два и два вместе.

— На самом деле, тебе просто не нравится пролитая кровь, но я думаю, что это связано с тем, что ты врач. Может быть, тебе это кажется расточительством.

— Может быть, — он был погружен в свои мысли или казался таковым, когда взял меня за руку и повел вниз по трапу самолета.

Через тридцать минут мы были в центре города в клинике. Жак ждала внутри. Как только она заметила меня, то нахмурилась.

— Что Майя здесь делает?

Николай открыл было рот, чтобы ответить, но я перебила его.

— Я попросила его позволить мне поработать. Не хотела, чтобы меня отправили домой одну.

— Домой? — повторила она. — Вы теперь живете вместе?

— Нет, — я почувствовала, как лицо начало краснеть. — Не совсем. Знаете, что? Я все еще уставшая, думаю, я сяду за компьютер, пока вы будете разговаривать.

Жак, казалось, злилась. Она нахмурилась, ее руки дрожали. Я отвернулась и направилась к компьютеру. Она быстро шла позади меня, громко стуча каблуками.

— В компьютер были занесены два новых пациента. Почему бы тебе не пойти и не поприветствовать их у двери, как хорошему помощнику, пока я буду разговаривать с Ником?

Я встала и на нетвердых ногах пошла по девственно белому залу, в то время как надо мной мерцали огни.

Я услышала два стука и открыла дверь.

Огромный телохранитель с бритой головой прислонился к кирпичной стене, с его рта свисала сигара.

— Время встречи, — произнес он с сильным русским акцентом. Это напомнило мне моего отца. Я отошла назад в знакомом страхе. — Выйди из автомобиля, сука! — выплюнул он на русском. Отлично. Может быть, мне следовало пойти домой, как предложил Николай. Дверь машины распахнулась и показались бледные ноги, которые были длинной с километр и принадлежали высокой великолепной блондинке в облегающем платье из черной кожи. В ее голубых глазах сверкнуло признание. Она перевела взгляд с мужчины на меня, затем снова на мужчину.

— Это шутка?

— Гм, просто пройдите за мной, — я заправила волосы за ухо и открыла дверь.

— Сука, — выплюнула она мне в лицо, протиснулась и пошла по коридору к кабинету по правой стороне. Я пошла за ней. Остановившись в дверном проеме, она повернулась ко мне. — Ты не помнишь меня?

— Извините… — я вздрогнула, — я не знаю вас.

— О, это забавно, — она закатила глаза, — не говори мне, что твой папаша промыл тебе мозги так же, как он сделал это с твоей матерью.

Я тупо уставилась на нее.

— Извините, мисс, я думаю, вы меня с кем-то перепутали.

— Майя, — она прогоготала мое имя. — Знаешь, я всегда задавалась вопросом, стал бы он, в конце концов, использовать тебя так же, как и остальных, но, видимо, теперь ты работаешь на врача. Опять же, доктор тоже работает на него, так что ты все же шлюха, просто другого сорта.

Я бросилась к ней, но Николай схватил меня за талию и остановил.

— Майя, почему бы тебе не пойти к Жак?

— Хорошо, — я подавила гнев и пошла по коридору, полная ярости. Когда дошла до стола администратора, Жак уже сидела на стуле. Она приподняла брови, когда я села с глухим стуком и открыла расписание.

— Ты расстроена? — спросила она, ее лицо казалось беззаботным, но слова разрезали воздух, пропитанные скрытой агрессией.

— Не сейчас, Жак.

Она пожала плечами и откинулась на спинку стула, пока я прокручивала список встреч в поисках нужного времени, чтобы отметить первое посещение девушки. Но она была здесь в третий раз. Разве Жак не говорила, что они редко приходят в третий раз?

— Она… — прошептала я, нахмурившись, — Галина Иванова.

Воспоминания о маленькой девочке, проносящейся мимо меня на красном велосипеде, замелькали в подсознании.

Галина была больна, очень больна. Штамм сифилиса долгое время пребывал в ее теле в состоянии покоя. Новый штамм распространился в публичных домах, заразив, по крайней мере, четырех девушек, убив двух из них, хотя их смерть не была вызвана болезнью, по крайней мере, не полностью.

Я не мог помочь ей. Я мог бы назначить ей антибиотики, провести процедуры с моей сывороткой, но инфекция уже ослабила ее сердце. Этот новый штамм становился все менее и менее восприимчивым к любому виду лекарств. Меня беспокоили две вещи: сохранить болезнь и сдерживать ее проявления, а также быть уверенным, что я остался вне поля зрения Петрова, чтобы у меня было больше времени для ее изучения. Если она и дальше будет работать с остальными девушками, очередная доза героина или какой-нибудь другой наркотик, который они давали девочкам, чтобы удержать их, могла остановить ее сердце. Я не видел никаких следов, и это меня беспокоило. Это был самый дешевый способ ввести человеку наркотик. Он перешел к чему-то еще? Или он просто ставил внутривенно катетер и таким образом вливал наркотики? Больной ублюдок.

Я вытер последние остатки крови и постарался не думать о том, что увидела Майя. Теперь ее уже не остановить, не помешать всплыть на поверхность остальным воспоминаниям. Странно, что одно из первых ее воспоминаний было связано с детством, а не самым травмирующим переживанием в ее жизни.

Галина издала тихий стон, приходя в сознание.

— Ник?

— Галина, — огорченный, я натянуто улыбнулся. — Мне нужно, чтобы ты двигалась очень медленно. Ты больна. Организм ослаблен.

— Скажи мне то, чего я не знаю.

Вздохнув, я снял перчатки и вымыл руки. Мое тело напряглось от отвращения, пока я боролся с совестью, чтобы сделать ей предложение, которое делал каждому пациенту.

— Как долго? — спросила она.

— Я не могу точно сказать, но твое сердце может остановиться, если они увеличат дозу наркотиков… Это может произойти сегодня вечером, когда ты будешь работать, или спустя месяцы. Все, что я знаю, что это, в конце концов, случится.

— Я доверяла ему.

В животе все сжалось.

— Он был мил со мной, когда умерли мои родители, понимаешь? Всегда приносил еду в дом моей бабушки. Он даже купил мне красный велосипед, такой же, как у его дочери. Он обращался со мной, как с дочерью. Я выросла, обожая его, а потом... Когда бабушка умерла, у меня ничего не осталось. Мне было всего пятнадцать.

Черт возьми.

— Он сказал мне, что у него есть бизнес, но нанимать кого-то столь молодого было незаконно, поэтому мне пришлось заключить контракт и молчать. Но деньги… — ее улыбка не выражала эмоций, — ...было невероятно. Я зарабатывала больше, чем могли мечтать мои родители... Я влюбилась в эти деньги, а когда начала себя ненавидеть, они держали меня там с помощью наркотиков.

Она устало опустила голову.

— Галина, ты знаешь, о чем я хочу тебя спросить.

— Да, — прошептала она.

— У тебя есть выбор. Ты можешь выбрать, как умрешь.

Почему мне было трудно произносить ей эти слова... предлагать умереть с честью? Возможно, в этот раз, впервые в своей жизни, я сомневался, был ли этот выбор в моих силах? Идти против пожеланий моей семьи, против Жак, казалось, просто требовало больше хлопот, чем того стоило. Кроме того, по крайней мере, она больше не будет жить в страхе.

— Ты это сделаешь? — спросила Галина, удивляя меня.

Быстро кивнув, я дал выписанную ей бутылочку с таблетками, которые, судя по всему, выглядели как морфий, но на самом деле являлись плацебо — сахаром и пудрой. Затем я проводил ее до двери.

— Готова? — рявкнул на нее новый охранник.

— Она чиста, но мне нужно было прописать ей обезболивающее. Пусть Петров знает, что ей нужно вводить тот же наркотик, что он ей давал, но не удваивать дозу, иначе это убьет красотку.

Мужчина схватил рецепт и кивнул.

— Другая пациентка? — спросил я, оглядывая темный переулок.

Он закатил глаза.

— Она зашла в клинику несколько часов назад, с тех пор не выходила, и я не могу дождаться, когда посажу ее в такси или дам снотворное.

— Я видел только Галину.

— Пожилая женщина подошла и схватила ее, сказала, что вы все сделаете.

— Верно, — меня охватил озноб. Жак никогда не делала этого раньше, она знала, что это не соответствует правилам, знала, что произойдет, если Петров узнает о ее причастности и о том, как мы управляем бизнесом.

— Завтра в то же время, доктор, — дверь машины захлопнулась.

Я медленно вошел в здание и обыскал каждый кабинет на наличие пропавшей девушки.

Ничего.

Лампы были выключены, но компьютер все еще работал. Я подошел к нему, чтобы проверить имена, но только одно было в списке — Галина. Кем, черт возьми, была другая девушка? И где она?

Перед глазами все поплыло. Пришло время вернуться домой, но сначала мне нужно поговорить с Жак и сказать ей, чтобы она больше никогда не вмешивалась в мои дела. Последнее, что мне нужно, это потерять еще одного члена семьи.

Жак взглянула на мое бледное лицо и жестом приказала следовать за ней к двери.

— Николай сказал, что ты можешь забрать меня… — мой голос не переставал дрожать. Черт возьми! Что со мной не так?

— Конечно, милая, — сказала Жак мягким тоном, как раньше. Я сразу почувствовал себя комфортно, когда мы оказались в ее черном «Бьюик Энкор». Хоть я и дрожала, мне не было холодно. Мы ехали в полной тишине в течение нескольких минут, затем Жак начала напевать, и это было... жутко. То, что она ничего не говорила… Я открыла рот, чтобы что-то сказать, когда она потянулась и схватила меня за руку, ногтями впиваясь в мою кожу.

— Теперь ты знаешь.

— Знаю? — переспросила я. — Что ты имеешь в виду?

Я попыталась вырвать свою руку, но она была чудовищно сильной для своих шестидесяти лет.

— Что он делает, дорогая, — ее слова были приятными, однако голос был пронизан... горечью, злостью и болью. — Он работает с девушками, которые раздвигают свои ноги, вот почему его исследования так хороши. Ты никогда не задумывалась об этом? Он единственный в своем роде доктор, который изучает болезни таким способом, кто может использовать свои собственные лекарства, не одобренные «Управлением по контролю за продуктами и лекарствами США». Теперь важно то, что ты сделаешь с этой информацией.

Наконец, она выпустила мою руку. Я потерла ее и отодвинулась так далеко, что дверь и ремень безопасности впились мне в поясницу.

— Я никогда его не предам.

— Хорошо, — кивнула Жак. — Иногда, однако, обещаний недостаточно. Кто знает, что ты сделаешь, если твой отец будет угрожать твоей жизни?

— Мой отец... — я сохранила свой голос равнодушным, — ...меня это не волнует. Поверь мне, я последний человек в мире, о котором он заботится.

— Ложь, — фыркнула Жак.

Черт возьми, она была сумасшедшей! Знал ли Николай об этом?

Я опустила взгляд на свою руку и нахмурилась. На том месте, где Жак схватила меня за руку, остался окровавленный отпечаток ее руки.

Мы подъехали к зданию, и я спокойно открыла дверь, поблагодарила ее и направилась к лифту так быстро, как только могла, нажимая кнопку сильнее, чем нужно.

— Давай, давай.

Я несколько раз топнула ногой, и когда двери действительно открылись, у меня чуть не случился сердечный приступ, когда из лифта вышел человек и протиснулся мимо меня.

Я была смешна. Сейчас я выглядела как потерянная девственница из фильма ужасов, которая бежит вверх по лестнице, вместо того, чтобы спускаться вниз, или прячется в подвале. Это была Жак, она много лет работала с Николаем.

Как только я выпрямилась, собираясь зайти в лифт, кто-то схватил меня за плечо. Я обернулась и закричала. Жак отступила, ухмыляясь одними губами, пока болтала передо мной моим клатчем.

— Я решила, что тебе нужны твои вещи.

— Извини, — я прижала руку к груди, а другой схватила сумочку. — Я какая-то нервная сегодня вечером.

— Я заметила, — ее улыбка стала шире. Она наклонила голову, кивнув мне, прежде чем вернуться к заведенной машине.

Ее руки были чисты от крови. И когда я глянула на свою руку, на ней остался лишь слабый след красного цвета. Неужели я все это вообразила? Или она действительно была сумасшедшей?

К тому моменту, как я попала на свой этаж и в квартиру, мои нервы были на пределе. Я заперла дверь и дважды проверила замки. Как только это было сделано, я подошла к холодильнику, вытащила бутылку охлажденного вина и начала пить прямо из горлышка. Спустя десять минут в дверь постучались.

— Кто? — спросила я, надеясь, что мой голос будет звучать спокойно.

— Николай.

Безопасность.

Мой разум шептал это слово снова и снова, пока я, наконец, не сделала два шага к двери, открыла ее и впустила его внутрь. Он выглядел чертовски сексуально. От темных кругов под глазами до белой рубашки, выпущенной поверх брюк. Николай взглянул на бутылку с вином, взял ее со стойки и начал повторять то, что делала я, — пить прямо из горлышка.

— Как она? — спросила я, присоединяясь к нему на белом кожаном диване и поджимая ноги под себя, в то время как он вручил мне обратно мою бутылку. Я сделала глоток и стала ждать. Он проверил свои часы, что было весьма странно, затем встретил мой пристальный взгляд с холодным равнодушием.

— Через сорок две минуты она будет мертва.

Я ахнула. Он забрал бутылку из моей руки и сделал, по крайней мере, три длинных глотка.

— Ты... убил ее?

Николай засмеялся — засмеялся так, словно я пошутила.

— А ты как думаешь?

Я с трудом сглотнула и покачала головой.

— Я действительно не знаю, что думать.

— Что я нажал на курок? Остановил слабое сердце?

Он тихо выругался, проводя руками по волосам. Движение вышло таким долгим, что я рассеянно заметила на его затылке вьющийся завиток. Мне это понравилось; благодаря этому он выглядел менее идеальным, более человечным. У него был красивый профиль, тот, за который, я думаю, художники могли убить, лишь бы запечатлеть или выковать его. Я потянулась и коснулась его лица. Николай закрыл глаза, как будто мое прикосновение успокоило его, а затем положил руку на мою, нежно удерживая ее — не проявляя грубости, которая была во время пятичасового перелета.

— Ты можешь прикасаться ко мне? Смотреть на меня? Даже после того, что увидела сегодня.

— Ты помог им, — сказала я тихим голосом. — Или помогаешь...

— Помощь... — он выделил слово. — Такое слабое, неприятное слово, с такими несметными значениями, что я больше не понимаю его смысла. Возможно, я никогда этого не понимал.

— Уже пьяный? — пошутила я.

Он улыбнулся напротив моей руки. Затем, когда я убрала руку с его лица, он сжал мои пальцы в своих.

— Ты важна для меня, надеюсь, ты это знаешь.

— Да, — прохрипела я, — думаю, что знаю.

Он ласкал мою руку, а затем нахмурился, заметив и осмотрев следы от ногтей Жак, оставленные на моей коже вместе с кровью, которую я еще не смыла.

— Что это? — его холодный голос вогнал меня в состояние ужаса.

Я попыталась отстраниться.

— Ничего.

— Майя, — прорычал он, — кто, черт возьми, осмелился поднять на тебя руку? — его голос был полон ярости, глаза полыхали гневом. — Расскажи мне. Сейчас же.

— Жак, — проговорила я слабым голосом. — Похоже, она просто... сорвалась в машине, она сначала угрожала мне, а затем не отпускала меня... Думаю, возможно, она слишком перенапряглась или что-то в этом роде, потому что весь вечер вела себя странно... А ведь сначала была такой милой. Я просто…

Николай прервал меня поцелуем, с силой прижимаясь ко мне губами, отчего я упала на подушки дивана. Его теплое тело испепеляло меня своими прикосновениями, но все же странным образом утешало. Когда мы остановились, чтобы отдышаться, он сжал мой подбородок, заставив взглянуть ему прямо в глаза.

— Я позабочусь о Жак. Просто сделай мне одолжение... Не позволяй себе находиться с ней наедине. Безумие у нее в крови.

— Ты знаешь ее семью?

Николай колебался, прежде чем прошептать так тихо, что я почти не расслышала его:

— Я ее семья.

Он отвел взгляд и сел так, что наши тела больше не касались друг друга.

— Я ее внук.

Нервный смех почти вырвался у меня из горла, но я подавила его.

— Не ожидала такого поворота сюжета, — обычно я пыталась сгладить серьезные новости шуткой. Мне действительно нужно было перестать это делать. — Значит, она должна быть очень осторожна с тобой.

Он нахмурился, глядя вдаль.

— Ей на меня наплевать, — его смех был горьким. — Она заботится лишь о... наследии.

— Я не понимаю.

— Каждый в нашей семье занимался одним и тем же делом, сколько я себя помню... Но мой отец нарушил традицию, вынудив бабушку перенять семейный… — он тяжело вздохнул, — …бизнес. Я следовал по стопам отца, а не ее. Она вынудила меня поступать иначе.

Я вручила ему бутылку вина.

— Тебе, вероятно, нужно больше выпить.

— Наверное, — он оттолкнул бутылку, — но я лучше напьюсь тобой.

— Ты хочешь, чтобы я налила вино себе в рот, и ты смог попробовать меня? — поддразнила я.

Он рассмеялся настоящим смехом, который эхом отразился от стен и потолка и настолько плотно обернулся вокруг меня, что я знала: я никогда не смогу освободиться от того, что чувствую, когда нахожусь рядом с ним.

Николай прекратил смеяться, его глаза потемнели и наши взгляды встретились.

— Я хочу выпить тебя, — он наклонился вперед, языком касаясь моей шеи, — ощутить вкус… — губами он коснулся моего подбородка, — не притупленный вином или чем-нибудь таким распространенным, как еда или питье. Я хочу, чтобы твоя уникальность захлестнула мои чувства, и хочу я этого прямо сейчас.

Меня охватило волнение.

— Требовательный, — это единственное слово, которое я смогла сказать, когда он начал стягивать с меня белую блузку. Как только мои руки были свободны, он пожал плечами и продолжил раздевать меня. Я не протестовала, потому что не хотела. Я просто нуждалась в нем. И чем больше он уделял мне внимания, тем больше мне было нужно. Я хрустнула суставами пальцев, когда воспоминания о былом вспыхнули перед моими глазами, но их тут же заменили темно-карие глаза.

— Позволь мне попробовать тебя.

— И сейчас ты спрашиваешь? — застонала я. — Когда в течение нескольких часов ничего не делал, а только болтал?

— Боль, которую я приношу... Удовольствие, которое ищу, — ответил он. — Ты позволишь мне прикоснуться к тебе, Майя? Ты позволишь? Пожалуйста, скажи «да». Я не думаю, что смогу выжить без этого.

— Да, — я потянулась к нему, и он начал наклоняться ко мне. — Да, — наши губы соприкоснулись.

Да, да, да.

— Доставь мне удовольствие, — прошептал Николай. — Позволь мне видеть тебя, всю тебя, в свете, на белом.

Я сделала, как он просил, снимая остальную одежду. Николай сполз с дивана и встал на колени, потом схватил меня за бедра, раздвинул их и прошептал:

— А теперь я буду преклоняться у твоих ног.

— Кощунство.

— Совсем нет, — он с благоговением посмотрел на меня. — Кощунство — это оскорбление Бога... Я просто отдаю дань уважения Его самому совершенному творению. Единственным способом, каким умею.

— С удовольствием?

— Всегда... Удовольствие, которое я ищу.

Я замерла.

И он тоже.

Он открыл рот, а затем закрыл его. Но вместо того, чтобы расспрашивать его или позволить себе сложить два и два вместе, я закрыла глаза и сказала:

— Чего же ты ждешь?

— О, Майя, мне кажется, я ждал этого годами.

Последняя здравая мысль, которая меня посетила перед его поцелуем, была о том, как знакомы мне его плавные движения. Находиться рядом с ним — будто вернуться домой. Как будто я убежала и потерялась, а он вручил мне карту. И я нашла путь назад.

Она уснула у меня на руках... Я старался не зацикливаться на том, как она хмурилась, пока спала, и пытался не чувствовать себя виноватым за то, что вся ее жизнь рядом со мной была ложью.

Огромным испытанием.

Все это было сделано для ее безопасности.

Я оглядел белую комнату. Она была похожа на ту, в которую ее поместили после похищения. Как и все помещения, которые использовал Петров. Как и белые маски, которые этот больной ублюдок заставлял людей надевать всякий раз, когда те приходили на его вечеринки. Его люди никогда не понимали, что их отвозят ко мне, потому что всегда предполагали, что эти маски означают поездку на очередную оргию. Вместо этого машина всегда отвозила их в одну из многочисленных комнат.

Моя одержимость была основана не на крови, как она предположила. Я абсолютно ненавидел белое. Ненавидел с такой пламенной страстью, что мне потребовались годы, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда я входил в современный офис с белыми светильниками или современные апартаменты. Мне пришлось окружить себя белым, чтобы я перестал так реагировать.

Петров любил смотреть на кровь... Он выбрал белый цвет, не я. Ему нравилось видеть, насколько сильно он может заставить людей страдать. И истекать кровью. И он всегда следил за мной, когда я делал свою работу. За исключением одного раза. Однажды он сделал исключение. Он не должен был этого делать, но я отказался работать иначе. Это был мой подарок ей. Единственное, что я мог дать.

Она стонала во сне. Я знал сны, которые преследовали ее по ночам, и я был бессилен их остановить.

Вздохнув, я проверил свой телефон.

Мне было так тепло. Меня снова обнимали сильные руки, и я счастливо вздохнула. Николай поцеловал меня в висок, и я повернулась к нему.

— Ты такая красивая, — прошептал он, его глаза остекленели, словно он не спал всю ночь.

— Что случилось? — я начала вставать.

Он открыл рот, чтобы ответить, а затем покачал головой.

— Мы должны вернуться к работе… И у меня будет чертовски много времени, чтобы держать свои руки подальше от тебя.

Я засмеялась, прижимаясь лицом к его твердой груди.

— Должна признаться, мне всегда нравилась вся эта тема с запретным служебным романом... Хочешь, чтобы я заколола волосы карандашом и надела чулки?

Он зарычал, накрыв мой рот своим, а затем мягко отбросил меня обратно на подушки.

— Мы опоздаем.

— Посмотри на себя... такой пунктуальный, — проговорила я дразнящим тоном, любуясь тем, что он, наконец, позволил себе расслабиться рядом со мной и искренне улыбнуться, заставляя меня поверить, что даже если он и работал на моего отца, то никогда не навредил бы мне.

— Почему слово «пунктуальный» звучит настолько эротично, когда исходит из этого порочного ротика? — он всосал мою нижнюю губу, а затем углубил поцелуй, с шумом сбрасывая покрывало с моего обнаженного тела, одновременно пытаясь стянуть с себя помятую одежду, в которой заснул. Через несколько минут барьер из одежды исчез, и он поднял меня на руки и потащил в душ. Я вскрикнула.

— Я рассчитывала, что у нас будет ленивое утро… Что случилось с сексом?

— Кто сказал, что секс всегда должен быть в постели? — ответил он перед тем, как буквально забросил меня в душ, а затем прижал к стене и проник языком в мой рот.

Это.

Было.

Волшебно.

Он знал, когда быть агрессивным, а когда мягким, и мне нужно было, чтобы он был агрессивным сегодня утром после нашей последней встречи с Жак. С легкостью он поднял меня в воздух, прижав к холодной плитке, и затем вошел в меня.

— Подожди, — я чуть не соскользнула вниз от силы его толчков.

— Это… — он захватывал мои губы снова и снова, двигаясь без усилий, заставляя меня сойти с ума, отдаться чувствам. — Я хочу этого от тебя... Каждый день... Я хочу... Ты... Я просто… — он перестал говорить, позволяя своему телу двигаться.

Это было идеально.

Он был идеален.

Я была так близко, руками я жадно пыталась схватить хоть что-нибудь, на что можно было опереться, и когда я, наконец, нашла свое освобождение, то случайно проговорила:

— Я люблю тебя.

Невозможно было рассмотреть выражение его лица, когда я скользнула вниз по его мокрому телу; я ожидала, что он будет напуган.

— Хорошо, — он нежно поцеловал меня в губы, затем выдохнул, словно ему стало легче. — Потому что я любил тебя на протяжении очень долгого времени.

— Что?

— Нам надо собираться, — он отстранился, затем игриво шлепнул меня по попе. — Не хочу, чтобы твой босс тебя уволил.

— Николай, мы должны поговорить...

— Не сейчас... — прервал он меня. — Но скоро.

Судя по сказанным им словам, он был счастлив, но язык жестов не соответствовал этому; его движения были скованными, и затем он еще раз вздохнул, когда смыл остатки пены со своего тела.

Что сейчас произошло?

Каждый день становился все более странным. Николай вел себя резко, скованно, когда заходил ко мне в кабинет, а потом извинялся. Я убеждала его, что все в порядке, но что-то подсказывало мне, что в этом была моя вина. Если бы я не ляпнула те три слова…

— Идиотка, — бормотала я про себя. Я сказала «я люблю тебя» парню, с которым спала? Может быть, мой отец был прав, когда держал всех парней на расстоянии от меня.

Я могла только представить, что мог бы сделать мой отец, если бы узнал, что мы с Николаем разделили, учитывая, что в контракте был пункт на этот счет. Говоря о контракте... Имел ли он сейчас хоть какое-то значение? Я все еще считалась пленницей? Осталась бы я, если бы Николай его разорвал? Я проглотила комок, образовавшийся в горле. Да. Я бы осталась. Потому что я действительно любила его. Я не могла это объяснить, но, похоже, часть меня была привязана к нему. Это была пугающая мысль, и сколько бы раз я ни пыталась оправдать его, я не могла. Это чувство, зародившееся глубоко в душе — чувство справедливости.

— Так постарайся! — рявкнул Николай в трубку. Он зажал пальцами переносицу, когда перевел взгляд от меня к окну. — Ты прав. Прости. Возможно, это не в Сиэтле, — он коротко кивнул. — Я знаю, о чем говорят тебе информаторы, но нам нужно… — нетерпеливый вздох закончился остроумным проклятием. — Прекрасно.

— Все хорошо? — спросила я, надеясь, что он не откусит мне голову за то, что продолжила: — Ты в порядке?

— Нет, — он засунул руки в карманы и уставился в окно от пола до потолка, где городской пейзаж Сиэтла освещали лучи солнечного света, прорывающегося сквозь облака. — Я не в порядке.

— Ты можешь поговорить со мной, — я встала и медленно направилась к нему. — Ты же знаешь это, не так ли?

— Просто… — он вздохнул, потирая затылок. — Я не могу… Я действительно не могу.

— Но…

— Майя, — Николай обернулся. — Я бы хотел поговорить. Поверь мне.

Я опустила глаза в пол, нервно хрустя суставами пальцев, пока он раскачивался назад и вперед на носках своих туфель.

Движение настолько знакомое...

Гипнотическое.

Назад и вперед, назад и вперед.

Я снова хрустнула суставами пальцев.

Николай крепко схватил меня за руки.

— Что происходит?

— Твои туфли… — я почувствовала, как перед глазами все поплыло. — Не твои туфли. Извини, просто то, как ты стоишь.

Понимание отразилось на его лице, хотя я понятия не имела почему. Я снова посмотрела на его обувь. Я ничего не могла с этим поделать. Николай медленно поднял руку к моему лицу. Я думала, он собирается потрогать мой лоб, чтобы проверить, не заболела ли я, но вместо этого он прикрыл мои глаза своей рукой так, что я могла смотреть только вниз на движение его обуви, пока он переступал с пятки на носок. Это словно фильм ужасов, транслирующийся прямо в мозге. Я видела кровь на его обуви, капли, капли, капли. Я с трудом оторвалась от этого зрелища.

— Майя, что ты видела?

— Кровь, — я задыхалась, — на твоей обуви.

Я выругался и убрал свою руку, ее глаза блестели от невыплаканных слез.

— Я сошла с ума? Только честно.

Если бы все было так просто — поставить простой диагноз о психической нестабильности, выписать ей рецепт, и мы смогли бы двигаться дальше. Нет, ее реальность была настолько трагичной, что мне было больно думать об этом.

— Николай? — умоляла она, ее голос был тихим, испуганным.

— Нет.

Я вздохнул и потянулся к ее руке, переплетая наши пальцы. Я чувствовал биение своего сердца, когда оно ударялось о мою грудь. Я выдохнул. Вдохнул. И снова выдохнул. А когда посмотрел на нее? Казалось, что все естественные функции моего тела требуют больших усилий. Я должен был напоминать себе, что нужно дышать, заставлять себя думать четко. Информация, которой Феникс поделился со мной, была бесполезной. Пока им удалось взломать камеры, которые были в распоряжении у Петрова... Они по-прежнему испытывали трудности в поисках реального расположения борделя. Каждое исследуемое место было ложным. Феникс считал, что реальное местоположение было спрятано где-то в подсознании у Майи... Я согласился с ним, потому что именно я закрыл эту дверь и выбросил ключ, черт возьми.

— Если бы я попросил тебя об одолжении, — я собирался лгать ей… снова. — Но не смог бы рассказать, зачем это нужно сделать…

Она пожала плечами.

— Это зависело бы от того, о каком одолжении пошла бы речь.

— Майя, я очень хорош в том, чем занимаюсь, так почему бы тебе не позволить мне ввести тебя в транс, и мы смогли бы поговорить про эту кровь, возможно, узнать, почему тебя беспокоят эти видения?

Она нахмурилась.

— Я не знаю… — она отвела взгляд. — Мой отец всегда был очень суеверен в отношении гипнотерапии. Он говорил, что это работа дьявола.

Иронично, что дьявол предостерегал от дьявола.

— Это абсолютно безопасно, — успокоил ее я. — И у меня есть скрытый мотив.

— О, — она шагнула в сторону. — И что это?

Я подготовился ко лжи, заставляя свое тело расслабиться, позволяя легкой улыбке появиться на моем лице.

— Ну, Феникс считает, что твой отец все еще удерживает девушек в борделях, но каждое место, которое бы мы не проверяли, приводит нас в тупик. Судя по всему, в эксплуатации находятся два борделя... Они смогли взломать камеры наблюдения, но их расположение не ясно…

— И ты думаешь, я знаю, где они? — спросила она. — Слушай, мой отец не позволял мне приближаться к любому из его предприятий, а они были законными... Моя мама и я… мы были трофеями, которые он выставлял на политических обедах... Мы никогда не скрывали его секреты, потому что не были посвящены в них. У него не было причин рассказывать нам об этом.

Я надавил на нее сильнее.

— Но разум… — я облизал губы, снова ненавидя себя за попытку манипулировать ею... Но мне нужно, чтобы она сказала «да»… Если она откажется, мне все равно придется сделать это, и я не был уверен, хотел ли жить дальше, зная, что все основано на лжи. Я хотел рассказать ей, и я бы рассказал, но после того, как уничтожил бы все, после того, как смог бы предоставить ей повод остаться.

После того, как смог бы доказать, что буду сражаться с ее отцом до самой победы.

— Он силен, но ты, возможно, что-то видела, но не полностью осознавала это.

Майя молча удерживала мой взгляд в течение нескольких секунд.

— Ты любишь меня?

Этого я не ожидал. Отнюдь нет. Но, по крайней мере, я мог дать ей честный ответ.

— Ты знаешь, что люблю.

— Тогда я тебе доверяю.

Она не должна.

Так же, как и не должна меня любить.

Но я был слишком глубоко, темные воды омывали меня, омывали нас... Единственный выход — дышать вместе.

— Спасибо.

Я снова протянул руку и вывел ее из кабинета, по дороге дав распоряжение секретарю на ресепшене, чтобы придержала звонки, пока я отведу Майю к ее квартире. Я никогда не беспокоился о том, чтобы вновь войти в разум человека... Потому что это случалось в крайних случаях. Я просто должен был помнить, что нужно придерживаться границ... Вот как я промывал мозги. Я не закрывал воспоминания вместе, а отделял их, давая каждому свой собственный триггер.

Главным воспоминанием был секс... Она видела, как ее отец занимался сексом с проститутками, в то время как другие мужчины наблюдали. Мне нужно было обойти это воспоминание, чтобы добраться до предыдущего, что было до того, как она оказалась в притоне в первый раз. Она сказала, что искала своего отца, а это значит, она знала, кого спросить.

— Ты нервничаешь, — тихо проговорила Майя, неловко рассмеявшись. — Мне стоит волноваться?

Я уверенно улыбнулся.

— Это будет похоже на сон. Клянусь.

Она выдохнула, когда я вставил ключ в замок и впустил нас обоих в квартиру.

— Итак, где мне лечь?

— Ты будешь стоять.

— Что?

— Шутка, — ее ошеломленное выражение лица было бесценным, и это успокоило меня. — Почему бы нам не пойти в спальню?

Ее каблуки стучали по мраморному полу. Я смотрел на ее попку, пока она шла впереди меня, затем скинула туфли и легла на кровать, отчего волосы веером разметались по подушкам. У меня возникли посторонние мысли. Третьи мысли. Может быть, четвертые мысли? Это возможно?

— Все в порядке? — спросила она, сглотнув.

Закрыв за собой дверь, я выключил свет и прочистил горло.

— Отлично, Майя.

Она вздрогнула.

— Тебе холодно, — я заметил, как на ее руках появились мурашки, быстро взял плед с рядом стоящего кресла и накрыл ее. — Не нужно нервничать... Я быстро.

— Могу поспорить, ты говоришь это всем девушкам в постели, — она подмигнула. Ее доверчивая улыбка почти заставила меня отступить.

Почти.

— Очень смешно, — я взял ее за кисть правой руки, прижимая пальцы к первому шраму, это давление должно было быть знакомым... Но только в глубинах подсознания, на первом плане я просто касался ее руки, не более того. — Теперь закрой глаза.

Она сделала так, как я попросил.

— Я собираюсь сосчитать до пяти, и с каждым последующим числом мне нужно, чтобы ты глубоко вдыхала и выдыхала, можешь это сделать?

— Да.

— Прекрасно, — я понизил голос. — Один, — она вдохнула, а затем медленно выдохнула. — Два, — она повторила этот процесс. — Продолжай дышать, Майя, я хочу, чтобы ты подумала о своем любимом месте… Я хочу, чтобы ты представила его, — она вздохнула. — Представила?

— Да.

— Три... Вдохни снова и медленно выдохни, — она последовала моим указаниям. — Я хочу, чтобы ты оказалась в этом месте, затем, когда ты будешь там, сосредоточься на своих вдохах и выдохах, вдох, выдох... Ты существуешь, чтобы дышать, ты существуешь, чтобы просто быть, — ее тело начало расслабляться, и я сильнее сжал ее кисть. — Четыре... Вдох, теперь выдох. Твое тело нальется тяжестью, это нормально, давление, которое ты чувствуешь на своей руке, похоже на то, как песок касается твоих конечностей. Когда я буду сжимать твою руку, представляй себе, что это песок давит на тебя, позволь своему телу полностью расслабиться в постели. Ты так расслаблена, что даже твое дыхание замедлилось, твоя грудь поднимается и опадает. Ты чувствуешь, что твой сердечный ритм соответствует твоему дыханию, пока тело становится тяжелее, — я поднес руку к ее груди и надавил, — и тяжелее.

Ее дыхание замедлилось.

— Хорошо, Майя, ты отлично справляешься. Помни, ты находишься в безопасном месте, здесь никто не сможет тебя обидеть. На счет пять я щелкну пальцами, и ты уснешь без сновидений. Когда я дважды щелкну пальцами, ты проснешься отдохнувшей без какого-либо напряжения.

Я поднял правую руку, неуверенный в том, следует ли мне продолжать. Но это была наша единственная надежда... Обнаружить место, куда забирали девушек, и уничтожить его, прежде чем Петров узнает, что она помнит об этом. Я должен был на шаг опередить его.

— Пять, — прошептал я, а затем щелкнул пальцами.

Ее тело полностью обмякло.

— Это день твоего шестнадцатилетия, — прошептал я. — Ты так взволнована предстоящей встречей со своими друзьями на вечеринке в центре Сиэтла. Ты хочешь сесть за руль, но твоя мама сказала, что тебе нужно сначала спросить разрешения у отца... Но ты не можешь найти его, где он?

— Я не знаю, — сказала Майя ровным голосом. — Я везде искала! Написала ему, позвонила, а меня перевели на голосовую почту.

— Что ты сделала, Майя? Можешь ли ты провести меня через это?

Все, что мне нужно было знать, это как она нашла местоположение борделя. Если я проведу ее дальше, вглубь этого воспоминания, мы встретим следующую преграду, где она увидит своего отца в публичном доме, и все воспоминания, которые я запер, вырвутся на поверхность, а они и так уже высоко, слишком высоко.

— Моей маме все равно, и если я не уйду, то опоздаю… Отец всегда запрещал впускать меня в свой кабинет, и он, в любом случае, закрыт, но я взломала замок… Мужчины ушли, значит, и он тоже. Он всегда был параноиком насчет технологий, и моя мама каждый год на Рождество дарила ему старомодный планер. Может быть, он в его кабинете.

— Хорошо, Майя, что случилось после того, как ты взломала замок?

— Это было просто. Слишком просто, — Майя слегка подвинулась на кровати, ее руки поднимались над матрасом, как будто она шла. — Его кабинет очень простой, нет компьютера, просто стойка с папками и стол. На среднем из шкафчиков стола висел замок. Я взломала его. Когда выдвинула шкафчик, я увидела его планер.

— Ты взяла его?

— Да, — Майя начала бормотать, — я взяла его и быстро нашла дату… Там говорилось, что у него назначена встреча на три часа дня.

— Где, Майя? — невероятно, ее ментальная стабильность была впечатляющей.

Майя не ответила.

— Майя, где?

— Он... — она нахмурилась, словно пыталась собрать в кучу воспоминания. — Он... — черт, возможно, я вскрыл воспоминания слишком глубоко. — Сиэтл, — она покачала головой. — Нет, подожди… здесь цифры… а под ними запись о новой конструкции… Я помню, как он говорил об офисном здании в Эверетте, недалеко от доков.

— Хорошая работа, Майя, написан ли адрес рядом с цифрами?

— Это... — ее дыхание стало учащаться. — Так темно.

— Не так быстро, Майя, помни, ты в безопасности, тебе не нужно посещать это место... Просто скажи мне, где оно находится.

— Так темно! — она крутанулась в кровати. — Я вхожу, не должна, но вхожу. Куда я вхожу? Здание выглядит заброшенным, но я все равно дергаю дверь. Вокруг меня темно, я дергаю первую дверь, вторую, третью, и вижу отцовский «Лексус», когда третья дверь открывается. Здесь странно пахнет.

— Майя, давай сфокусируемся на окружающей тебя обстановке, ты заметила что-нибудь приметное?

— Рыба, — ее зубы сжались. — Пахнет рыбой, и здесь доки позади здания, но ничего не строится, а может, уже слишком поздняя ночь. Я вхожу в дверь…

— Майя, почему бы тебе не сделать шаг назад… Не входи в дверь.

— Я должна! — кричит она. — Я должна войти!

— Нет, — я снова сел на кровать и схватил ее за руку, аккуратно нажимая на шрамы, надеясь, что ментально ее тело вспомнит физическую боль, которая последовала после того, когда она заходила внутрь того здания в прошлый раз.

— Пожалуйста! Пожалуйста, дай мне войти. Там кто-то есть, кто-то ранен.

Мои внутренности сжались.

— Я должна помочь ей, она кричит!

Майя вспомнила слишком многое. Я быстро поднял руку и попытался ее разбудить.

— Я дважды щелкну пальцами, и ты проснешься отдохнувшей…

Майя испустила леденящий душу крик, когда ее глаза внезапно открылись.

— Черт! — прокричал я, опуская ее руку. — Майя, сосредоточься, сфокусируйся на моем голосе, я помогу тебе. Я знаю, что это страшно.

— Здесь дети! — прокричала она. — Дети, я присматривала за ними однажды, я…

Ее тело задергалось в конвульсиях, глаза закатились.

— Майя! — закричал я прямо ей в ухо. — Два щелчка моих пальцев, и ты в безопасности, два щелчка, готова? — я сразу же щелкнул пальцами, чтобы вывести ее из транса.

Она сразу упала на меня.

Но не проснулась.

Чувство страха пронеслось по моему позвоночнику. Сломал ли я ее? Было ли это слишком? Провалился ли я в ее спасении? Нашем спасении?

— Черт побери, — я поцеловал ее в лоб. — Ты в безопасности, Майя, проснись.

Она открыла глаза и заморгала.

— Пить.

— Я принесу тебе воды, просто оставайся здесь.

Я бросился на кухню, наполнил стакан водой и поспешил назад. Когда она села, я дал ей стакан. С трясущимися руками она выпила воду, а затем отдала стакан обратно мне. Я поставил его на комод и случайно задел одну из белых масок. Не задумываясь, я поднял ее и встретился взглядом с Майей. Она издала такой дикий вопль, словно из глубин ада, зарезервированных для злодеев и монстров.

Для людей вроде меня.

Кто этого заслуживал.

Я не могла перестать кричать. Звук, исходящий из моего рта, звучал ненормально, я теряла сознание, потому что внезапно у меня появились воспоминания о Николае, когда он причинял мне боль, воспоминания, где он снимал маску.

— Пожалуйста, — прошептал он и протянул ко мне руки. — Я могу все объяснить.

— Объяснить? — мои зубы стучали, и я обернула одеяло вокруг своего тела. — Объяснить, что ты сволочь? Что ты мучил меня, когда мне было шестнадцать? Маски... — я указала на маски, стоящие на комоде. — Ты сохранил трофеи? Ты собираешься убить меня?

Испуганная, с подступающей к горлу тошнотой, я попыталась встать с кровати, но мои ноги запутались в одеяле, отчего я упала на колени на пол. В груди возникла боль от попыток дышать. Я сказала, что люблю его! А он мой похититель!

Человек, который… заставил меня... забыть.

Все.

Всего этого было слишком много, воспоминания нахлынули, как будто кто-то открыл ящик Пандоры, боль в голове была настолько невыносимой, что в глазах двоилось.

— Ш-ш-ш, — Николай поднял руки, будто сдаваясь, и опустился на колени рядом со мной. — Это нормально — чувствовать боль после того, как подавленные воспоминания всплывают наружу.

— Не трогай меня! — вскрикнула я.

Шрамы на руках пульсировали. Как такое возможно?

Я начала чесать их.

— Нет, нет, Майя, — Николай схватил меня за руки. — Если ты сделаешь это, то навредишь себе. Твой мозг вновь переживает воспоминания... И пытается проявить что-то в настоящем, чтобы боль имела смысл. Но ничего нет, и... Ты, в конечном итоге, убьешь себя.

Он придержал мои руки за спиной.

Я извивалась и кричала, пока горячие слезы текли по моему лицу.

Побег. Мне надо сбежать. Мне нужно уйти.

Квартира была белой, она всегда была белой. Повсюду был белый цвет.

Маски.

Диван.

Желчь поднялась к горлу.

Прежде чем я успела ответить, Николай потянулся к шкафчику и вытащил шприц. Я ударила его, но он был слишком сильным.

— Не надо! Пожалуйста! — рыдала я. — Пожалуйста! Николай, если ты меня любишь, то не причинишь мне вреда!

Он прикрыл свои темные глаза, повернулся и воткнул иглу прямо мне в руку и нажал на поршень.

Зрение затуманилось. И это было странно, но в тот момент я не боялась того, что он со мной сделает. Нет, вместо этого мое сердце разбилось, потому что это означало, что Николай меня не любил.

Я была привязана к стулу. Он оставил по шесть порезов на каждой руке. Я посчитала. Боль была ужасной. Он сказал, что боль была одним из способов быстрого «промывания мозгов», потому что мысленно человек не думал, что справится с этим, хотя физически мог бы.

Я задавала много вопросов.

Он ответил на каждый.

— Почему ты это делаешь? — выдохнув, спросила я, когда Ник, наконец, оставил мою руку.

— Ты попала в автокатастрофу, — сказал он низким голосом. — И ты счастлива, что смогла выжить. Чувствуешь эти порезы? Они глубокие из-за разбитого лобового стекла.

— Нет, — я покачала головой. — Нет, ты сделал это! Я не хотела этого видеть! Я расскажу об этом отцу, я просто объясню ему, что не хотела.

— Из-за того, что ты видела, — проговорил Ник твердо, — твой отец не может тебе доверять и быть уверенным, что ты никому не расскажешь... Твои варианты: умереть или это, — он прижал ладонь к моим рукам, отчего кровь начала вытекать еще сильнее.

— Ты ударил меня.

— Нет, это был он, — печально сказал Ник. — Как твои руки?

— Потяжелели.

— Из-за удара во время аварии лобовое стекло разбилось и задело основные артерии, тебе повезло, что ты осталась живой.

— Ты уже это говорил.

— Повтори за мной, — проигнорировал он меня.

Я отказалась повторять.

Потом почувствовала, как он сильнее начал давить на мои предплечья.

— Повтори, Майя.

— Мне повезло остаться живой.

— Почему?

— Потому что стекло, — я нахмурилась. Почему мне казалось, что я переживаю то, чего не было? — Оно задело основные артерии.

— Здание, в которое ты врезалась, было пустым, слава Богу, — сказал он.

— Да.

Здание. Какое здание?

— Это был магазин мотоциклов, помнишь? Ты поехала, чтобы добраться до вечеринки в честь твоего дня рождения.

— Моего дня рождения, — я чувствовала подступающие слезы.

— С днем рождения, Майя.

Я чувствовала себя обезвоженной, усталой. Подождите, где я?

— Майя, — мои руки были чем-то обернуты, я думаю, что кровотечение прекратилось, — Ты помнишь, что случилось?

— Да… — я нахмурилась, глаза были закрыты повязкой, и я видела лишь проблеск движения под ней. Черные туфли и перекатывания назад-вперед, назад-вперед. Они были покрыты кровью. Моей?

— Я попала в аварию.

— И счастлива, что осталась живой, — произнесли мы в унисон.

— Тебе повезло, — прошептал Ник. — Хорошо, что твой отец нашел тебя. Когда он увидел случившееся, то очень беспокоился.

— Мой отец?

— Майя, как ты относишься к мороженому?

— А? — мой рот наполнился слюной. Я хотела чего-нибудь выпить и немного поесть. Почему меня никто не кормил? Почему у меня завязаны глаза?

— Мне оно нравится, — наконец ответила я.

— Мне тоже, — он вздохнул, как будто эта мысль опечалила его. — Сейчас я собираюсь снять с тебя повязку... Это поможет тебе почувствовать себя намного лучше.

— Я могу уйти?

Он заколебался.

— Еще нет, я хочу сделать тебе подарок. Помни, что ты почувствуешь себя намного лучше, как только повязка будет снята...

— Я почувствую себя намного лучше, — повторила я, затем потрясла своей затуманенной головой. — Ты сказал про подарок?

— Чтобы ты не помнила боль... Так что, когда ты будешь спать, тебе будет сниться свет.

Я кивнула, мое тело дрожало, но я не была уверена отчего — от страха или волнения.

— Я бы хотела этого.

— Кроме того, — он опустил мою голову, ослабив повязку, — ты прекрасно со всем справилась, поэтому заслуживаешь подарка. Ты была храброй, такой смелой. И я хочу вознаградить тебя за эту храбрость.

— Правда?

Повязка спала.

Его маска была белой, и выглядела так, будто была сделана для средневекового маскарада. Нос был удлинен, как минимум в десяти сантиметрах от его лица, опущен вниз, а рот открыт, чтобы я могла видеть его полные губы и ослепительную белозубую улыбку. Темно-карие глаза смотрели сквозь два больших отверстия, расположенных рядом с носом.

— Ты снимешь маску?

— Я не снимаю маску.

— Не можешь?

— Я этого не делаю, — произнес он, легко улыбаясь. — Для тебя с удовольствием, но не могу.

Мое тело было уставшим, невероятно тяжелым.

— Ты устала, — сказал он. — Ты проспала больше тридцати двух часов.

— Что? — я попыталась спрыгнуть из стула, но мое тело было слишком тяжелым, слишком уставшим и наполненным болью.

— Автокатастрофа, — заявил Ник, — оказалась крайне травматичной для твоего организма.

— Со мной все будет в порядке?

— Конечно. Я опытный хирург. Ты будешь в порядке, но важно, чтобы ты не спала в течение следующих двенадцати часов, на всякий случай, как думаешь, сможешь это сделать?

— Да, — я кивнула один, два, три раза? Каждый раз, когда я двигалась, он подражал моим движениям. Это было странно, как будто я смотрела в зеркало, хотя это было смешно. Мой мозг говорил мне, что это смешно, но почему-то это успокаивало меня, заставляло думать, что он был похож на меня. Я хотела посмотреть вниз, но меня остановили, прикоснувшись к подбородку кончиками пальцев.

— Я бы не... Из-за аварии ты потеряла много крови.

— Ладно, — прошептала я, загипнотизированная его темными глазами и тем, как его ресницы, казалось, простирались за пределы белой маски. Он был прекрасен, как падший ангел.

— Ты великолепна, ты это знаешь?

— Нет.

— И молода, — вздохнул он почти разочарованно.

— Мне шестнадцать... Я думаю.

— Помнишь свой шестнадцатый день рождения? Авария? В твоей новой машине…

— Мой отец сказал мне не водить, — я нахмурилась. — Но я сделала это, потому что хотела попасть на вечеринку.

— Конечно, ты хотела попасть на вечеринку. В конце концов, ты опаздывала.

Пальцами он ласкал мое лицо.

— Это приятно.

— Я рад.

— Ты продолжишь прикасаться ко мне?

Он словно колебался.

— Я обещал подарок... И удовольствие.

— Да, — прошептала я. — Да, — повторила я громче.

— Да, — повторил он. — Закрой глаза.

— Но…

— Я обещал тебе подарок.

— Хорошо…

— Но спать не нужно.

— Хорошо...

— Обещай мне, Майя, что не станешь спать...

— Я обещаю, — сказала я дрожащим голосом, закрыв глаза. Было бы невозможно заснуть, сидя на стуле.

— Мой подарок — это история.

— История? — я открыла глаза.

— Тс-с, разве ты не хочешь ее услышать?

— Да, — я хотела чего-нибудь, что могло бы отвлечь меня от пульсации в руках или от ощущения, словно кто-то сбросил на меня песок. — Прости.

— Никогда не извиняйся передо мной, Майя.

— Итак… — я покачала головой. — Хорошо.

— Хорошо, — он вздохнул и провел пальцами по моему лицу. — Ты прекрасна, молода, талантлива. Ты сможешь сделать со своей жизнью все, что захочешь. Ты мне веришь?

Я пожала плечами. Я всегда любила науку, но не получала достаточно хороших оценок, не то чтобы меня это волновало.

— Если бы ты могла сделать что-нибудь в мире, что бы это было?

— Я думаю… — я прикусила нижнюю губу, боль была настолько интенсивной, что мне пришлось потратить минуту и не забывать дышать. — Я думаю, что хотела бы помогать людям... Может быть, стать ветеринаром или врачом?

— Врачом, — сказал он. — Это тебе подходит.

— Ты думаешь? — никто никогда не пытался оценить мой жизненный выбор, по крайней мере, я помнила не так много, все казалось расплывчатым, я не могла сфокусироваться.

— Я знаю, — сказал он мягко, пальцами все еще касаясь моего лица, как будто я была драгоценной, желанной. — Закрой глаза.

Я закрыла их, когда почувствовала его щетинистую щеку. Тихо вздохнула, когда его губы коснулись моей шеи.

— Твои глаза все еще закрыты, Майя?

— Да, — я выдохнула, когда ощущение его губ на моей коже показалось самым замечательным в мире. — Да, мои глаза закрыты.

— Когда ты покинешь это место... ты почувствуешь себя решительной... Настолько решительной, что станешь упорно трудиться, получать хорошие оценки, учиться, доказывать всем, насколько ты умна. Ты веришь мне, Майя?

— Да, — по какой-то причине я верила. Он был единственной моей спасительной нитью в этом аду. Он дал мне воду. И перебинтовал мои руки. Он был... он был для меня всем сейчас, моей жизнью. — Я верю тебе.

— Люди будут пытаться остановить тебя, но ты продолжишь достигать своих целей... Даже твой отец будет пытаться отговорить тебя… и вот подарок, который я оставил для тебя — у него никогда не будет власти над тобой. Ты понимаешь?

— Власти?

— Твой отец, Александр Петров, никогда не будет владеть тобой, никогда не сможет сказать тебе, что делать. Ты не будешь ощущать страх при взгляде ему в глаза, только грусть, что он упускает замечательную дочь, которую мог бы узнать, если бы смотрел дальше своего собственного эгоизма. Подарок, который я оставляю тебе... это покой.

— Ник, я не чувствую покоя.

Он снова поцеловал меня в шею, а затем его теплые губы коснулись моего горячего рта. Я обняла его за шею, когда он поднял меня со стула в воздух. Мое тело болело, но он ощущался настолько хорошо, настолько тепло, а я внезапно замерзла, мои зубы стучали между поцелуями.

Он положил меня на диван и углубил поцелуй, затем провел руками по моим бедрам. Было так хорошо, что он прикасался к тем местам, которые болели, зная, что мне станет лучше. Мне показалось, что он пробормотал проклятие, когда провел руками вверх и вниз по моему животу. Это было больно.

— Сломаны ребра... Не от моей руки, Майя, я бы никогда не причинил тебе боль таким образом... На самом деле… — я закрыла глаза, опасаясь, что он исчезнет или покинет меня, если я открою их. — Каждый раз, когда ты будешь хрустеть суставами, будет означать, что ты вспоминаешь плохое, а не хорошее. Если ты хрустишь суставами пальцев, я хочу, чтобы ты обратила особое внимание на свое дыхание, затем сосчитала до пяти и постаралась сосредоточиться на своих целях, сосредоточиться на том, чтобы закончить школу, постаралась успокоиться и держаться подальше от своего отца.

— Отца?

— Обещай мне, Майя.

— Хорошо, — во рту пересохло. — Обещаю.

— Хорошо. И еще одно... и перестанем разговаривать.

— Да?

— Запомни меня... — прошептал он, затем коснулся меня губами. — Вспоминай меня в своих снах... Не боль или состояние, в котором ты была доставлена ко мне, а удовольствие.

— Вспоминать удовольствие… — повторила я, как клятву. — Не боль.

— Хорошо.

— Что теперь?

— О, Майя, теперь я покажу тебе, что подразумеваю под удовольствием.

Мой разум быстро перепрыгивал через моменты, как он обнял меня и поцеловал в голову, только чтобы спуститься к моим губам. Он меня лишь целовал и едва касался, но этого было достаточно, чтобы разжечь огонь одержимости этим человеком, мужчиной, который спас меня.

Мужчиной, который, как я думала, причинял мне боль. Но вместо этого он спас меня.

Часы тикали быстро, мой разум не поспевал за ними. Когда открылась дверь в комнату, повязка снова оказалась на моих глазах, и я услышала голос отца.

— Готово?

— Конечно, — ответил Николай ровным голосом. — Ты привел ее ко мне наполовину истощенной, лишенной сна и почти мертвой. Мне потребовалось меньше двенадцати часов, чтобы выполнить твою задачу.

— Она выглядит хорошо, — сказал мой отец. — Почему она больше не истекает кровью?

— В этом нет необходимости, — ответил Николай. — Теперь, если тебе больше не нужны мои услуги…

— Кое-что еще, — отец хмыкнул. — Если узнаю, что ты перешел мне дорогу, я убью ее.

— Почему ты думаешь, что ее жизнь имеет для меня значение?

— Потому что... я тебе не доверяю, и я не выключил камеру. Хоть звук и был слишком приглушенным, я видел, как ты прикасался к ней, видел твое желание. И я не глуп. Воспоминания легко могут вернуться с помощью тех слов и действий, которые ты сделал с ней. Если это повторится, если она вспомнит, я убью ее, и я знаю, что ты не хочешь, чтобы ее смерть была на твоей совести. К тому же, я не только убью ее, но и продемонстрирую истинную сущность всей твоей семьи СМИ. Представь, что они будут делать, если узнают, кто твои родители. Знаешь, они с прошлого года так и не нашли этого серийного убийцу. Как его зовут, напомни еще раз?

— Прекрасно, — холодным тоном произнес Николай. — Но тебе не о чем беспокоиться, я проделал лучшую работу...

Я слушала их, но будто через плотный слой воды. Затем Ник оказался рядом со мной и прошептал мне на ухо:

— Ириска.

Невозможно было удержать глаза открытыми.

Следующее, что я помнила, как была в больничной палате, очнувшись из комы, а мать плакала у моей постели... Отец сказал, что я перенесла такую травму от повреждения мозга, что мне повезло, что я не стала овощем. Когда я упомянула мужчину в белой маске, отец рассмеялся и вызвал медсестру, чтобы та принесла успокоительное. Они сказали дать мне время. Поэтому я похоронила воспоминания, и вскоре это стало не более, чем странным сном, вызванным лекарствами. По крайней мере, так я думала.

Я убрал темные пряди волос с ее лица и поцеловал мягкую щеку, скользнув губами к ее губам. С каждым вдохом я все больше и больше жаждал ее.

— Ник?

Она называла меня так с тех пор, как мы занимались любовью на полу, и сейчас, когда она назвала меня так, как когда-то давно я ей представился, я знал, что она не вернулась к воспоминаниям, и полностью осознавала, что это мое имя срывается с ее губ.

— Да?

— Расскажи мне о клинике.

Я вздохнул, когда оставшаяся тяжесть груза накрыла меня. Это было мое бремя, которое мне приходилось нести, не ей, а рассказ об этом лишь добавил бы стресс к тому, с чем ей уже пришлось столкнуться.

— Я изучаю девушек, которых мне отправляет твой отец, и когда они больше не могут работать из-за болезни, болезни… — мой голос стих.

— Ник?

— Да?

— Тебе не нужно рассказывать остальное.

Я с облегчением расслабился.

— Майя?

— Да.

— Когда ты была под гипнозом... я спросил тебя про адреса, помнишь?

Настала ее очередь напрячься, а затем она повернулась в моих руках, ее красивое лицо стало хмурым.

— Это было на пирсе, но не могу вспомнить адрес; когда я об этом думаю, у меня начинает болеть голова.

— Извини, — я поцеловал ее в лоб.

— Почему это так важно?

Бремя, так много бремени, но, возможно, пришло время рассказать и заполучить ее доверие.

— Ты никогда не будешь в безопасности, пока эти притоны существуют. Я хочу их уничтожить... Если они исчезнут, то, надеюсь, ты не будешь такой опасной угрозой для своего отца, как он думает... Если бы он увидел тебя на улице сейчас, он заметил бы страх, даже если ты попыталась бы его скрыть. Ты бы вздрогнула, повернулась бы к человеку, идущему в обратном направлении, начала бы задыхаться, твои зрачки расширились бы — организм бы выдал какие-то физические реакции. И тогда он смог бы обо всем догадаться и либо убил бы тебя, либо схватил, а затем сделал бы это прямо передо мной, чтобы показать пример. Единственный способ быть свободным — устранить угрозу, и сейчас эти два борделя процветают и приносят ему чертову кучу денег... — я отвернулся.

Майя задумчиво наклонила голову.

— Ты сказал, что итальянцы должны тебе.

— Я им должен.

— Они сказали обратное.

— Не думаю, что они видят это так, Майя. Они просто добры.

— Итальянцы? Те, со страшными пушками и странными, еще более ужасающими татуировками и насмешками — эти люди? Ты видел того большого парня? Который стоял, нахмурившись?

— Никсон?

— Нет, не парень с кольцом в губе, — она отмахнулась от меня. — Другой.

— Tекс?

— Нет, другой, — она щелкнула пальцами. — С… — она сглотнула, — …тьмой, я знаю, это звучит безумно, но у него есть эта... странная аура.

Я кивнул и прошептал:

— Ты говоришь о Фениксе.

— Он страшный, — она вздрогнула.

В этот момент мне казалось, что наконец-то появилась возможность того, как они действительно могли бы мне помочь.

— Ваши отцы работали вместе, — я не хотел рассказывать Майе слишком многое, лучше ей не знать об этом. — Он мог бы помочь, но его жена на шестом месяце беременности, — я вздохнул. — Я позвоню ему. Думаю, это единственный выбор, который у нас есть.

— Помимо совместного побега, — прошептала Майя, поцеловав меня в губы. — Это тоже звучит неплохо.

— Кто-то вроде меня... не может исчезнуть, не привлекая к себе внимания репортеров.

Она вздохнула, приоткрыв губы.

— Я знаю.

— Но… — я наклонил ее подбородок к себе. — Мы можем остаться здесь... И пусть мир катится в ад, пока возношу тебя на небеса.

— Высокомерный мерзавец.

— Я никогда не притворялся другим, — я усмехнулся.

Ее дыхание сбилось.

— Ты сексуален, когда улыбаешься.

— Вот почему я делаю это не часто, слишком тяжело воспринимать меня всерьез, — я начал играть с прядью ее волос.

— Ничего себе, посмотри на себя. Такое хорошее настроение, интересно, с чего бы это?

— Секс, — ответил я честно. — Но сначала... Любовь.

— Первой приходит любовь?

— Да, Майя, — я закрыл глаза, вдыхая ее запах. — С тобой? Всегда первой приходит любовь.

Мы говорили обо всем, что нам нужно сделать, но ни о чем действительно важном. И затем, когда у нас закончились слова и тишина заполнила воздух, мы целовались, общались с помощью губ, рук, тел, с помощью того, чем мы могли чувствовать. Солнечный свет раннего утра проникал сквозь окно. Я прикрыла глаза, не желая покидать кровать или заниматься трудными вопросами, которые все еще всплывали в моей голове, в памяти, воспоминаниях. В течение нескольких часов мне казалось, что я восстановила все воспоминания своего детства, только лишь для того, чтобы потом желать, чтобы их навечно заперли под замок.

Я вздрогнула.

Хорошие воспоминания всегда касались более поздних лет, когда я училась в школе и занималась спортом.

Но ранние годы? Были заполнены тем, что меня выгоняли из дома в возрасте пяти лет, потому что партнеры моего отца приезжали в гости. Почему это было так необходимо? Я спросила у своей мамы, ведь я играла тихо. В таком юном возрасте я не понимала, что те люди, которые приходили в наш дом раз в неделю, занимались распространением детской порнографии, подсаживали миллионы людей на иглу, что, по-моему, сравнимо со смертной казнью. Я столкнулась с одним из мужчин, когда мама проводила меня до задней двери. Он схватил ее за руку, затем посмотрел на меня хмурым взглядом.

— Оставь это, — огрызнулась она.

Моя мама редко была грубой, особенно с партнерами моего отца.

Мужчина наклонился ко мне, глядя в глаза, его дыхание было несвежим, и лицо было белым, как у призрака.

— Итак, ты бастард.

Я не знала, что это значит, но от того, как он это произнес, я подумала, что это плохое слово. Он рыкнул, заставив меня почувствовать, что я должна прятаться за маминой юбкой или просто исчезнуть.

Когда я рассказала об этом Николаю, он просто поцеловал меня и сказал, что сожалеет, что не смог удержать плохие воспоминания — извинился, что потерпел неудачу. Если в этом случае кто-то потерпел неудачу, то это мой отец... Он был безумцем. Мое счастье, что я не связана с ним кровными узами, только с матерью. Слава Богу. Желудок скрутило от страха. Была ли моя мать в безопасности?

— Ты глубоко задумалась, — сказал Николай, не открывая глаз.

— Ты меня даже не видишь.

— Я чувствую тебя, — пробормотал он, — а ты испытываешь стресс.

— Я не испытываю стресс, — проворчала я, нахмурившись.

Он моргнул пару раз.

— Боже, ты прекрасна.

— Было бы лучше, если бы я нанесла блеск на губы и расчесала волосы. Я боялась, что ты проснешься ночью и закричишь.

— Очень смешно.

— Не веришь мне?

Он провел левой рукой по моим волосам, и, конечно же, его пальцы запутались в прядях. Я попыталась отстраниться, но он продолжал расчесывать их пальцами.

— Кажется, я люблю тебя такую… растрепанную. Менее отполированную. Тебе идет.

— Ты назвал меня растрепанной?

— Растрепанная и такая сексуальная.

Уголки его рта приподнялись в улыбке, от которой мое сердце замерло.

Я ненавидел то, что мне пришлось ему позвонить, почти так же, как и сам факт, что мне нужно обратиться за помощью.

Помощь всегда была признаком слабости, словно я находился на дне, истекая кровью, и нуждался в том, чтобы кто-то пережал рану, чтобы я остался в живых. Моя кровь вскипела от самой мысли, от одной лишь идеи, что мне нужно позвонить итальянцу, чтобы тот помог мне.

Я оглянулся на Майю, она мирно спала в постели. Я бы все сделал ради нее. Законное. Противозаконное. Не было ни одной черты, которую бы я не пересек, работы, которую бы не сделал. Жизни, которую бы не смог забрать.

Раздался всего один гудок.

— Да? — ответил голос на другом конце линии.

— Мне нужна твоя помощь, — черт возьми, слова вылетели прежде, чем я смог их остановить. Я крепче сжал телефон, словно это был единственный объект в моей жизни, и давление кончиков пальцев помогло бы убедить голос на другом конце линии сказать «да», чтобы он смог мне помочь сохранить женщину, которую я люблю, в безопасности.

— Хорошо.

Я услышал щелчок, и звонок прервался. Никаких убеждений. Никакого подшучивания. Ничего, что могло бы помочь мне понять ситуацию. Если бы он начал спорить, мне было бы намного легче.

Я разочарованно вздохнул. Я не собирался полагаться на кого-либо еще. Я не доверял людям, но действительно доверял итальянцам. И, возможно, это сделало меня худшим предателем из всех... Сам факт, что я так легко доверял людям, которые не относились к русским, к семье, на которую мой отец поставил свою жизнь.

Со вздохом я отвернулся от спящей Майи и набрал номер Жак.

— Алло? — она сразу взяла трубку.

— Жак, — произнес я с облегчением. — Как дела?

Она немного помолчала, прежде чем ответить:

— Я ничего от тебя не слышала на протяжении всего дня, ты приедешь сегодня вечером?

Я нервно посмотрел на Майю.

— Конечно, почему нет?

— Ну, в последнее время многое изменилось.

Я закатил глаза.

— Жак, я всегда буду заниматься своими исследованиями. Ты ведь знаешь это.

— Правда?

Она бросала мне вызов.

— Да. Ты знаешь.

— Хорошо, — она раздраженно вздохнула. — Увидимся сегодня вечером в обычное время.

— Да, — прошипел я. — И, может, за это время ты сможешь помочь мне найти пропавшую девушку?

— Пропавшую девушку?

— Ту, которую ты привела в клинику прошлой ночью? Та, кого мы не можем найти? Эту девушку.

— Что за девушка, Ник?

— Что за девушка, Жак?

— О чем ты говоришь?

— Я ничего не говорю, просто спрашиваю... Ты привела ее, ты видела, куда она убежала?

На том конце линии было тихо, будто Жак затаила дыхание.

— Мне не нравится, когда меня атакует моя собственная семья, мой внук.

— Я задал вопрос. Всего лишь.

Жак выругалась.

— Ты обвиняешь меня, вот в чем разница. Думаешь, я не могу различить, каким тоном ты разговариваешь? Девушка убежала, как я и сказала. Если бы ты уделял больше внимания своим собственным чертовым отчетам, ты бы это знал. А теперь, могу ли я вернуться к работе? Настоящей работе, которую мы, как предполагается, делаем? Как семья? — я не упустил то, с каким ядом она произнесла последнюю часть, словно выплюнула слова, будто испытывала отвращение, что ей приходится обсуждать это со мной.

— Да, — кивнул я, хотя она не могла меня видеть. — Да, возвращайся к работе.

Затем связь оборвалась.

Майя издала тихий стон во сне. Я измучил ее, но было таким облегчением, что я мог быть с ней, поэтому вообще не давал ей передышки, просто доставлял ей удовольствие, предлагал ей его и продолжал жить.

Часы показывали три часа дня.

Наше время скоро закончится.

И, как будто ее отец мог читать мои мысли, на телефон пришло сообщение.

У меня болело во всех правильных местах. Надеюсь, у Николая было такое же прекрасное чувство, которое испытывала и я? Я потянулась к его теплому телу, но мои руки коснулись прохладной простыни. Зевая, я села, щурясь от света, льющегося из зала.

Он ушел.

Я должна была пойти с ним, но была такой уставшей, когда он упомянул что-то о работе в клинике, что, в конце концов, он поцеловал меня в лоб и сказал, чтобы я засыпала, обещая позволить мне заснуть правильным, естественным путем, а не от щелчка пальцев и триггерных слов. Прошло несколько часов? Или минут?

Когда я спустила ноги на холодный пол, кто-то прочистил горло.

— Надеюсь, у тебя есть одежда.

С воплем я дернулась обратно к изголовью кровати, обернув простыни вокруг своего обнаженного тела.

Один из итальянцев, тот устрашающий, с птичьим именем, смотрел на меня поверх керамической кружки, его лицо выражало прохладное безразличие. Я метнула взгляд к двери, уже планируя путь к отступлению, если придется сбегать.

Он вздохнул.

— Если бы я собирался убить тебя, то ты давно была бы мертва.

Он сделал глоток из своей кружки.

— Как утешительно, — проворчала я.

— В этом весь я, — сказал он тихим голосом. — Утешаю.

Как же.

— Почему ты здесь? В моей комнате?

— Охрана, — он отвернулся. — Николай звонил мне несколько часов назад. Я прилетел на частном самолете, и вот я здесь.

Мои брови взлетели вверх от удивления.

— Чтобы защищать меня, пока я сплю?

Он сжал губы, что выглядело как намек на улыбку.

— Что-то в этом роде, — он провел рукой по коротко стриженным волосам. — Я Феникс Де Ланг. Ты, наверное, не очень многое помнишь о встрече со мной, потому что это была... травмирующая… — он, казалось, подавился этим словом, — неделя, и я босс семьи Николаси… — он перевел взгляд в пол, словно ему было некомфортно. — Знаешь, почему бы тебе сначала не одеться, а я сделал бы тебе кофе, и тогда мы смогли бы поболтать...

— Поболтать? — переспросила я. — Зачем нам разговаривать? Разве ты здесь не для того, чтобы охранять меня?

Он ухмыльнулся.

— Конечно, для этого, но пока я здесь, я мог бы рассказать тебе, кто твой отец, если ты, конечно, не против.

— Что? — я сильнее сжала простыни. — О чем ты говоришь?

— Я хорош, — прошептал Феникс, — в убийствах. При этом они выглядят как несчастные случаи. Я хорошо скрываюсь, когда мне нужно... Но моя специальность, по крайней мере, специальность, которая была передана мне — это секреты... Не деньги заставляют мир вращаться, Майя, а информация. Если ты владеешь чьим-то прошлым, ты владеешь своим будущим.

Я подавила тошноту.

— Хочешь сказать, что знаешь о моем прошлом?

— Я говорю тебе, что знаю все... как и Николай. Послушай, моя жена не хотела бы, чтобы я разговаривал с тобой, пока на тебе нет ничего, кроме проклятой простыни, а мне действительно нравится оставаться в живых. Николай бы тоже не остался равнодушным, он сошел бы с ума, выстрелил в меня или вколол мне все, что он разработал, и заставил кукарекать всю оставшуюся жизнь. Одевайся, тогда мы поговорим, сестренка.

— Сестренка? — выпалила я.

Он медленно кивнул.

— Кофе остывает.

И вышел за дверь.

Две черные машины въехали на пирс, что было похоже на раздражающее клише. Я заглушил двигатель и медленно вышел из машины. Я двигался неторопливо, захлопывая дверь и направляясь к двум внедорожникам.

Когда я был в нескольким метрах, дверь одной из машин открылась, и вышел Петров. Его живот торчал между полами расстегнутого длинного кожаного пальто на меховой подкладке. Удивительно, что он все еще нуждается в тепле, ведь жира, обволакивающего его органы, было более чем достаточно, чтобы согреть его.

Его помощник, представляющий из себя сплошную гору мышц, подошел к другому внедорожнику.

Я улыбнулся и кивнул головой в сторону пяти человек, каждый из которых вытянул руки вперед, чтобы показать, что у них нет оружия, хотя мы все знали, что у них достаточно боеприпасов, чтобы перебить всю улицу.

— Неужели они действительно были нужны, Петров?

— Это ты мне скажи, — он не отводил от меня ледяного взгляда.

Я не ответил. В действительности, я боялся не за себя, а за нее, за то, что он сделал бы с ней, если бы знал правду. Но если они меня убьют, я не смогу спасти ее. Опять же, если меня убьют, Феникс знал, что делать. Это было частью беседы, которую мы провели прямо перед тем, как его самолет приземлился. Я не смог встретить его в Сиэтле, но дал ему строгие инструкции, кто заберет его из аэропорта, и что он любой ценой должен был защищать Майю.

Он пугал меня. Все его присутствие ощущалось... зловещим, напряженным. И он также кого-то мне напоминал, но я не совсем понимала, кого именно. Возможно, это чувство возникло в связи с тем, как он двигался по комнате. Он двигался как хищник — спокойный снаружи, в то время как внутри бушевала война.

— Сядь, — Феникс опустился на белый кожаный диван и положил ноги на столик. Его поза выглядела расслабленной, но лицо было напряженным, взгляд его глаз буквально пронзали меня. Он провел рукой по своим волосам, затем что-то пробормотал по-итальянски, выругался и встал.

— Знаешь, что? Для этого я постою. Думаю, мне нужно встать.

Я села на другой конец дивана и сложила руки на коленях.

— Вино, — сказал он, не глядя на меня. — Я подумал, что это будет лучше, чем кофе.

— Лучше для меня или для тебя?

— Обоих, — он повернулся, скрывая от меня ухмылку, затем снова выругался, и, наконец, сел, уперев локти в колени. — Я произнесу это только один раз, поэтому слушай внимательно и жди до конца, прежде чем задать вопросы. Это единственный способ преодолеть сказанное. Знай, разговоры о моем прошлом — это не просто то, что мне не нравится делать, это то, что я не обсуждаю ни с кем, кроме своей жены. И то только потому, что я люблю ее и знаю, что она помогает залечить раны, которые иначе могли бы загноиться, если бы она не прогоняла тьму своими поцелуями.

— Знаешь, мне кажется, что для начала надо выпить, — я потянулась за вином, ожидающим на столе, сделала четыре глотка и поставила его обратно.

— Лучше? — спросил Феникс.

— Нет.

Он засмеялся — для него это показалось забавным, словно он не привык к подобному.

— В этом мире много тьмы, много плохого... Долгое время моя семья была частью этого. В отличие от русской мафии, у итальянцев всегда имелся довольно строгий набор правил, которым следовала наша организация. Одно из них заключалось в том, что мы никогда не должны были заниматься наркотиками или проституцией.

Я фыркнула.

— И что же? Вы просто участвовали в отмывании денег? В вымогательстве?

Он улыбнулся.

— Не удивит ли тебя, что большинство наших семей владеют законным бизнесом?

— Да.

— Ну, тогда удивляйся, — он пожал плечами. — Наша семья не такая, какой была раньше; Пять Семей были вынуждены поменяться с течением времени, но когда я был моложе... моя семья, Де Ланг, были самыми ненавистными, потому что мы были готовы совершить ради прибыли все что угодно. И мой отец, заметив, что мы теряем уважение других боссов, а также деньги, решил сделать что-то... другое.

У меня возникла мысль, что означало это «другое», но я хотела услышать, как это скажет он.

— Банды сутенеров и наркотики... И то, и другое настолько затянуло его, что он начал продавать девочек, их девственность по самой высокой цене. Он... — Феникс прочистил горло, опустив голову. — Он попытался продать мою сестру. И к тому времени, когда мне было десять, я видел больше зла, чем люди видели за всю свою жизнь. Это была моя жизнь, все, что я знал. Тьма была моим одеялом, моим святилищем. Это стало моим храмом, потому что я знал, попробуй я отречься от этого, он убьет меня. Есть много чего, о чем тебе лучше не знать, но что тебе нужно знать, это что в какой-то момент мой отец действительно продал свою дочь.

Мой желудок сжался, и я почувствовала, как его содержимое вот-вот выйдет наружу.

— Зачем ему это делать?

— Деньги. Всегда деньги, — сказал Феникс горько. — Я, конечно, не знал о ее существовании, пока в прошлом году не взялся за семью Николаси. Как я уже сказал, я имею дело с секретами. Лука Николаси был одним из самых известных боссов из Пяти Семей, и он все оставил мне. Он занимался секретами, он стольких людей держал на мушке, людей, которых ты бы даже не... — он резко остановился. — У него было то, что я называю «черными папками», на сотни людей.

Феникс подошел к черной сумке и достал гладкую черную папку, а затем бросил ее прямо на стол рядом с моим бокалом вина. Папка оказалась не очень толстой, но ее вид был пугающим, почти как озарение, что она разоблачит нечто, и я была не уверена, стоило ли мне знать об этом.

— Правда всегда раскрывается, — Феникс возвышался надо мной. Он был высоким, мускулистым, пугающим и темным, очень темным. — Один из величайших обманов, в который люди когда-либо верили, заключается в том, что они могут грешить и спокойно жить дальше. Но истина всегда всплывает на поверхность.

Он вздохнул и наклонился, открыв первую страницу папки. Я наклонилась, и мое сердцебиение ускорилось.

Там была моя фотография.

И под ней было имя.

Майя Де Ланг.

Это была я, но имя было другое. Я знала, что мой отец не был мне отцом, но... это значит… Я взглянула на Феникса.

— Ты мой брат?

Он вздрогнул, будто это слово не содержало ничего, кроме боли.

— Я не понимаю, — прошептала я. — Я не…

Перед глазами все расплывалось, тело отяжелело.

— Ложись, отдохни, — мягко произнес он. — Я не допущу, чтобы с тобой что-либо случилось. Обещаю.

— У меня ужасный брат, — пробормотала я с трудом, словно рот был наполнен ватой.

— Спасибо за комплимент, — усмехнулся он.

Это было последнее, что я услышала, прежде чем погрузиться в объятия тьмы.

Я моргнула и вздрогнула, когда человек, которого я видела лишь однажды, посветил фонариком мне в глаза. Я оттолкнула его руку, когда от яркого света выступили слезы.

— Русские не плачут, — сказал он с небольшой улыбкой, а затем наклонил голову набок. — Ты в порядке, Майя?

— Да, — я приложила ладони к вискам, пока Серджио медленно помогал мне принять сидячее положение на диване. — Где Феникс?

— Здесь, — сказал Феникс откуда-то позади меня, а вскоре он появился рядом с Серджио с кружкой кофе в руках. — Я добавил виски.

Я поджала губы, сдерживая улыбку.

— Умный человек.

— Моя жена тоже так считает. Это все, что имеет значение.

Голос Феникса все еще был грубым, они с Серджио обменялись взглядами.

— Она в порядке, — Серджио встал. — Просто немного... в шоковом состоянии.

— Черт, — пробормотал Феникс. — Я все еще не могу поверить, что ты здесь. Почему ты здесь?

— Я почувствовал себя брошенным, — Серджио пожал плечами, — поэтому пришло время.

Феникс с трудом сглотнул и отвернулся, и в эту секунду дверь в мою квартиру распахнулась, открывая вид на окровавленного Николая и итальянцев.

— Не на диван! — крикнул Чейз. — Он белый!

— Кого, черт возьми, это волнует? — крикнул Текс в ответ. — Мы спасаем диван или спасаем русского?

Они все остановились, на самом деле остановились, будто обдумывали, стоит ли сохранять чистоту дивана или нет.

— Что? — я вскрикнула, когда Николай почти рухнул на пол.

— Извини, — Никсон схватил Николая. — Старые привычки и все такое.

— Черт возьми, дай мне сесть! — крикнул Николай, его лицо покрывала кровь, губы распухли.

Я бросилась к нему, но Серджио схватил меня за руку.

— Позволь мне его подлатать, остановить кровотечение и дать ему что-нибудь от боли.

— Но…

— Майя, — Серджио покачал головой, — он знает. Поверь мне. И из всех этих людей я единственный, у кого есть какие-то медицинские знания, после применения которых Николай не будет выглядеть подобно Франкенштейну.

— Ха-ха, — Чейз подмигнул мне. — Скажи, было бы весело, если бы мы начали его так называть?

Николай пробормотал ряд проклятий, затем попытался опереться на подлокотник, отчего из раны потекла кровь.

— Я могу ходить, — проворчал он, отталкиваясь от дивана, спотыкаясь и чуть не падая в объятия Серджио в отважном усилии избежать падения на белый диван. Наши взгляды встретились. Я знала, почему он этого избегает. Потому что от вида крови на белом он испытывал боль — это был его страх. И в тот момент меня осенило, что, возможно, он был так же травмирован в прошлом, как и я.

— Сюда, — я быстро подошла к нему и помогла Серджио отвести Николая в спальню, мою спальню. Здесь он был со мной, на моей кровати. Как только он оказался радом с кроватью, я схватила один из красных пледов со стула и бросила его на белое одеяло, чтобы убедиться, что он не увидит свою собственную кровь на белом — я не хотела добавлять эмоциональный стресс к его уже физически напряженному состоянию.

— Серджио, — сердито произнес Николай его имя, словно проклятие. — Почему, черт возьми, у меня в доме шесть итальянцев?

— Семь, — сказал Серджио скучающим тоном, в то время как в комнату вошел Феникс с большой коробкой в руках, протянул ему и вышел. — Технически нас семь. Восемь, если считать Майю.

Он подмигнул мне.

— Феникс рассказал тебе, — плечи Николая поникли. — Мне жаль, что меня не было здесь в тот момент.

— Все в порядке, — я сидела рядом с ним на кровати и держала его окровавленную руку. — Ты был слишком занят, когда тебя избивали.

— И, судя по внешнему виду, — Серджио разорвал остальную часть рубашки Николая, — стреляли.

— Что? — вскрикнула я, сжимая руку Ника сильнее, чем нужно.

— Я в порядке, — заверил он меня. — Пуля прошла навылет.

— Что за черт? — Серджио наклонился, чтобы рассмотреть рану, а затем снова выругался. — Как простая пуля нанесла такие раны?

— Они избили меня, но я пытался сопротивляться. Как еще, ты думаешь, она разорвалась?

Серджио проигнорировал его, поставил коробку на пол, открыл ее и вытащил шприц. Мои глаза округлились, должно быть, слишком сильно, потому что Серджио ухмыльнулся, глядя в мою сторону.

— Не волнуйся, я не убью его, просто дам ему хорошую дозу морфина, которая заставит его мечтать о единорогах и прочем дерьме.

— Мне не нужен морфин, — проворчал Ник, когда пот начал заливать ему виски.

Я кивнула Серджио.

— Дай это ему.

— Майя, мне не нужен... — прошипел он, когда Серджио воткнул иглу в изгиб его руки. — Я ненавижу наркотики.

— Всегда хорошо, когда врач, который изобрел собственные специальные наркотики, на самом деле ненавидит их. Таким образом, ты никогда не станешь наркоманом, — сказал Серджио с облегчением. — Так, тебя подстрелили только один раз, но я думаю… — он проверил грудную клетку Ника, — у тебя два сломанных ребра.

Ник помолчал, а затем ответил:

— Один разбитый глаз, три сломанных ребра с правой стороны, возможно внутреннее кровотечение, ушиб почек и гигантская рваная рана там, где меня подстрелили. Вот. Видишь? — он попытался встать, но упал на кровать и захрипел. — Я в порядке.

— Доктора всегда худшие пациенты.

Серджио схватил еще один шприц с иглой и воткнул ее в шею Ника. Через пару секунд тот откинулся назад и уснул.

— Что ты ему ввел? — спросила я в панике. Я была окружена итальянской мафией, и как бы я ни хотела им доверять, ведь Ник с ними работал, а моя сестра жила у них, я все еще опасалась. Их было семь, семь огромных страшных мужчин в моей квартире. Что, если они решили, что мы этого не стоим? Это не значит, что я не была в курсе того, что Николай делал для них сейчас, или того, что отдал им мой отец — Энди.

— Эй, — Серджио привлек мое внимание. — Почему бы тебе не помочь мне смыть кровь, чтобы я смог увидеть, куда ему накладывать швы?

— Ему?

— Я очень сомневаюсь, что хирург, такой же талантливый, как Николай, захотел бы, чтобы кто-то, кто бросил университет после четвертого курса, зашивал его. Кроме того, я надеюсь, что это будет выглядеть не так плохо, как только мы его отмоем.

Я кивнула и пошла в ванную, чтобы схватить теплое влажное полотенце, затем направилась обратно в спальню и начала мягко вытирать кровь с Николая.

Мы работали молча. Я смыла кровь, и Серджио наложил небольшие швы на нескольких порезах, одновременно изучая кровоподтеки, которые уже формировались на теле Николая. После нескольких минут спокойной тишины, он произнес:

— Она бы полюбила тебя.

Мои глаза наполнились слезами.

— Как ты думаешь... Можно скучать по тому, кого ты никогда не знал?

Серджио застыл.

— Да. Можно. Я думаю, что можно скучать по кому-то просто услышав воспоминания от других людей, которые знали этого человека; когда кто-то начинает говорить о нем, когда их лица загораются от удовольствия или волнения, словно этот человек все еще дышит, живет, — он прочистил горло и снова начал работать. — Это нормально — чувствовать потерю, хоть ты и не была частью ее жизни, — наши взгляды встретились. — Я знаю, что если бы ситуация приняла иной оборот, она бы так же относилась к тебе. Она оплакивала бы тебя, потому что кровь — это кровь, Майя. И мы, люди... мы очень слабы, большинство из нас уже сломлены, и она знала это лучше всех, кого я когда-либо встречал. Она смотрела на мир, словно он заслуживает внимания.

— Как?

— С уважением... С любовью.

Одинокая слеза скатилась по моей щеке. Я попыталась стереть ее, но Серджио схватил меня за руку.

— Тяжелее тем, кто остается, чем тем, кто уходит. Просто знай... Она много смеялась и сводила меня с ума.

Я облизала пересохшие губы и улыбнулась.

— Этому миру нужно больше смеха.

— Это действительно так, — согласился он, и мы оба уставились на Николая. — И он будет нуждаться в тебе...

— Я у него есть.

— У него? — Серджио прищурился. — Он убийца.

— Такой же, как и ты.

— Теми же руками, которые он использует, чтобы подарить жизнь, он ее забирает. Тебе придется научиться закрывать глаза... потому что это всегда будет в его крови.

— Что будет?

Серджио пожал плечами.

— Как только ты оказываешься втянутой в эту жизнь, ты не можешь уйти, даже если хочешь. Это преследует тебя, соблазняет, манит, обещает тебе мир. Он всегда будет частью мафии, но я могу помочь тебе исчезнуть, и из-за Энди собираюсь дать тебе этот шанс, — он встал. — К полуночи ты будешь в Канаде или в Мексике, если это твое предпочтение, дом у океана, новая личность, паспорт, новая жизнь, просто скажи.

— Но Николай...

— Он останется. Это предложение для тебя. Не для него.

В панике я уставилась на Николая и встала. Он хотел, чтобы мы исчезли, чтобы я была в безопасности, но я не хотела оказаться в безопасности, если это означало, что мне придется жить далеко от него.

— Мой отец, он будет преследовать Ника? После моего исчезновения?

Серджио не ответил.

— Что бы сделала Энди?

Он снова промолчал и просто смотрел на меня, его кристально голубые глаза пронзали меня будто насквозь.

Я сглотнула, расправила плечи и прошептала:

— Если он останется, останусь и я.

— Слава Богу, — прохрипел Николай. — И, Серджио, вали отсюда, пока я не надрал твою задницу.

— Ха, — Серджио вытащил иглу и нитку. — В твоем положении, ты, скорее всего, упадешь на задницу и будешь выглядеть глупо перед девушкой, которую любишь, — он протянул иглу Николаю.

— Спасибо, — проворчал Ник. — И, Серджио?

Серджио обернулся.

— Проткнешь меня иглой еще раз, и я разорву тебе глотку, пока ты будешь спать.

— Ха! — Серджио одобрительно кивнул. — «Пропранолол», не знал, что ты фанат.

— Уходи, — Николай издал странный рык.

Серджио закрыл за собой дверь и прокричал:

— Всегда пожалуйста!

Мне стоит быть благодарным как минимум за то, что Серджио ввел небольшую дозу, чтобы вырубить меня, достаточную, чтобы последние десять минут казались нечеткими. Я чувствовал, что лучше закрыть глаза и расслабиться, лежа на спине, пока наркотик, морфий, циркулирующий по моей кровеносной системе, сжигал мои вены. У меня всегда была ужасная реакция на любые опиаты. Из-за них, как правило, я чувствовал себя больным, что было благословением, учитывая, что я имел легкий доступ к ним в любое время. И, поскольку я фармацевт, когда дело дошло до создания сыворотки, у меня не возникло с этим никаких проблем.

Я не был шокирован, что он предложил ей убежище. Меня шокировало то, что она отказалась от его предложения и осталась. Умная женщина убежала бы подальше, использовала второй шанс на новый старт и никогда не оглядывалась бы назад. В ее прошлом не было ничего, кроме ужаса, и я не мог себе представить, что будущее будет волшебным и в розовых тонах, даже если она останется со мной. В ее жизни никогда не настанет тот день, когда ей не напомнят о ее прошлом, нашем прошлом, и я должен подумать, будет ли это влиять на наше настоящее и сказываться на нашем будущем.

Вздохнув, я, как мог, сел.

— Майя, не могла бы ты принести маленькое зеркало из ванной?

Нахмурившись, она кивнула, направилась в ванную и вернулась с зеркалом.

— Отлично. Направь его, пожалуйста, на рану, немного наклони, еще немного, — ее руки дрожали. Я не винил ее. Я был не в лучшей форме. — Спасибо.

Мы не разговаривали, пока я проворно и быстро зашивал свою рану идеальным швом, который выглядел, как белый след, словно меня поцарапали. Майя пошатывалась.

— Майя? — я потянулся к ней свободной рукой, мне просто нужно было разрезать нить. — Ты собираешься упасть в обморок?

Она втянула нижнюю губу и прикусила ее, заставив мое тело, онемевшее под действием наркотиков, напрячься от желания утолить похоть.

— Нет, — она покачала головой. — Просто это... так сексуально.

— Что «это»? — я взглянул на свой голый живот. Уверен, она не имела в виду, что я без рубашки? Она видела меня голым. Я очень сомневался, что мое ушибленное тело оказывало такой эффект.

— Это, — она указала на мою руку, в которой я все еще держал иглу. — Ты просто зашил себя, лучше, чем, ну, я даже не знаю, но это просто... Извини, это неуместно?

— Очень, — кивнул я с серьезным видом. — Давай будем профессионалами, Майя.

Мои губы дернулись в едва сдерживаемой улыбке.

— Правильно, — она согласилась, скрестив руки на груди. — Это все, доктор?

Я подавил стон.

— Поспеши и перережь эту проклятую нить, чтобы я мог поцеловать тебя.

— Я не знала, что русские целуют итальянцев без какой-либо защиты, — она провела руками по своему телу. Черт возьми, я готов получить то, что намного лучше по вкусу, чем любой наркотик.

— Очень смешно, — я кивнул в сторону ножниц. — Давай, пока я случайно не проткнул тебя.

— Ха, — она погрозила пальцем перед моим лицом. — Ты имеешь в виду, как прошлой ночью?

Я закатил глаза и откинулся на кровать.

— Давай, добивай меня, добивай. Я жду.

Она осторожно переползла через меня, стараясь не касаться моего тела, потянулась за ножницами и разрезала нить. Я схватил ее за руку в тот миг, когда она была свободна, и поднес кончики ее пальцев к своим губам.

— Как ты? — я не был тем человеком, который задавал эмоциональные вопросы. Я никогда ни о ком не волновался… до нее.

Майя облизала губы, изучая мои несколько секунд, прежде чем ответить:

— Я держусь.

— Ну, по крайней мере, ты еще не убежала с криками.

— И меня убили бы.

— Твой отец, возможно, слишком занят, чтобы убивать тебя прямо сейчас... Или, по крайней мере, слишком занят, чтобы угрожать нам, и когда он это сделает... Я не думаю, что у нас будут проблемы с поиском людей, готовых сражаться за нас. По-видимому, итальянцам было скучно на прошлой неделе, представь себе?

Майя вздрогнула.

— Скучно, что они не успели в кого-то выстрелить? И семь дней — это долгое время? Вау, поговорим о самоконтроле. Должны ли мы вручить им медаль? Или, может, подарить им немного вина?

Я рассмеялся, хотя вскоре один из моих самых мрачных секретов должен был раскрыться Майе. Но несмотря на это я смеялся

Потому что любил ее.

А когда вы испытываете чувство любви, все остальное, кажется, просто уходит на задний план.

— Итальянцы, — прошептал я, здоровой рукой заправляя прядь волос ей за ухо, — любят лишь свое вино.

Она наклонилась, прижав губы к моим.

— А я люблю тебя.

Мое тело гудело от удовольствия и пело в полную силу от ее близости.

— Ты можешь признаться в этом... после всего произошедшего? Даже после испытанного сегодня страха? Узнав свое происхождение?

— Ты не имел ничего общего с моей матерью, которая обманывала и спала с помощником Петрова — абсолютно ничего.

— Нет, — я проглотил чувство вины. — Но я знал. Он был аутсайдером, пытался избежать давления на свою собственную преступную семью и чувство стыда, которое он испытывал, будучи беднейшим, самым неуважаемым из всех. Я знал об этом благодаря своему отцу.

— Видимо, все знали, — вздохнула Майя. — Но действительно ли это имеет значение?

— Я не знаю.

— На самом деле, нет. Нет. Я благодарна за то, что не родня Петрову, что не связана с русским гангстером.

Я открыл рот, чтобы ответить, но она коснулась двумя пальцами моих губ и прошептала:

— Но я влюблена в одного такого.

Я не был уверен, что это — наркотики или просто то, что я был рядом с ней, но мое тело воспламенилось, как только она это сказала. Тем не менее, она должна была понять.

— Я никогда не буду свободен от этого.

Майя повернула голову, предоставляя мне обзор на свою великолепную длинную шею. Я хотел целовать ее, от шеи до пупка, а затем опуститься, испить ее нектар, пока бы не насытился ею. Рукой она легонько потирала мою татуировку.

— Я не думаю, что любой из нас когда-нибудь будет свободен от нашего прошлого, но это не значит, что у нас не может быть будущего, верно?

Мое тело напряглось. Было еще кое-что, еще одна тайна, которую я скрывал, секрет, который моя семья хранила. И я не мог просто взять и сказать ей. Пришлось бы показать ей дневник, объяснить причины, что хуже всего. Я должен был сначала поговорить с Жак.

Она была свободной пешкой во всем этом, самой последней частью моей жизни, которая могла распутать и уничтожить все, что я заслужил. Несколькими простыми словами, собранными в одном мощном предложении, она могла разрушить всю мою карьеру — мою жизнь, жизнь Майи, мою репутация.

Я вздрогнул.

— Тебе холодно?

— Нет, — ответил я быстро. Может быть, слишком быстро, потому что Майя нахмурилась. — Я просто думаю.

— Хорошо, остановись, — Майя всосала мою нижнюю губу. Я простонал и попытался притянуть ее тело ближе, но было больно сдвинуться более чем на пару сантиметров. Она улыбнулась в мои губы. — Приятно, когда ты наполовину парализован, пока я использую тебя.

Я окаменел, однако по совершенно другой причине. Мое тело перешло от возбужденного состояния к фригидному. Она понятия не имела, что это значило для меня. Парализован, но бодрствовал. В моей голове раздались крики женщины. Если я не присутствовал при этом, уменьшало ли это мою причастность? Сделало меня в меньшей степени убийцей?

— Майя, мне нужно поговорить с тобой кое о чем, — я схватил ее за запястье, отстраняя от себя.

— Слова можно оставить на завтра, — проговорила она, пронзая меня взглядом. — Прямо сейчас позволь мне просто любить тебя. Что бы ты ни хотел сказать, это может подождать, не так ли?

Я был слишком измучен, чтобы спорить.

— Да. Это может подождать.

— Хорошо, — она поцеловала меня в лоб. — Теперь спи и мечтай обо мне.

— Я всегда мечтал о тебе… с тех пор, как увидел тебя через всю комнату и почувствовал, как мое сердце гулко забилось.

Я погружался в сон и видел перед собой Майю. Она улыбалась мне.

Неделя проходила за неделей, а Жак все отказывалась отвечать на мои сообщения, и газеты подтвердили мои худшие опасения.

«Убийца с пирса снова в деле, и преступления стали более отвратительными. В районе Юниверсити были обнаружены две девушки-студентки, их рты были зашиты, а глаза полностью отсутствовали, вместе со всеми женскими органами. Полиция предлагает денежное вознаграждение за любую информацию. Всего известно о двенадцати жертвах этого серийного убийцы, и все они — женщины».

Я нахмурился и оттолкнул газету. Большинство итальянцев ушли, но Феникс остался. Я не мог дождаться, когда он уедет. Это было тошнотворно — слушать, как он разговаривает со своей женой по телефону целый день. Я сказал ему, что у нас все схвачено. С тех пор, как Серджио помог захватить империю Петрова, я не слышал ничего от него или от любого из его приспешников.

Я четыре раза ходил в клинику в поисках какой-либо информации о Жак, но все было так же, как я оставил. Единственное изменение заключалось в том, что женщин больше не приводили, что опечалило меня. Не потому, что это было частью моих исследований, а из-за того, что я беспокоился о них, о женщинах, которые время от времени приходили по ночам. Потому что знали, что, когда они придут в мою клинику, я заставлю их забыть.

Это был мой подарок им.

Потому что это все, что я мог предложить.

Исцелить их физически и морально, а если не смогу это сделать... предложить им другой вариант.

Я постучал пальцами по газете, беспокойство словно стало частью меня. Майя была в душе. Она сидела в квартире всю неделю, и я подумал, что ей было бы приятно хотя бы выйти на улицу, взять кофе или что-то в этом роде.

Феникс вернулся в комнату и взглянул на газету.

— Когда ты ей скажешь?

Тяжелый вопрос для семи часов утра.

— Я собирался рассказать ей на прошлой неделе, потом на следующий день, в итоге на следующий день я даже не знал, как начать.

Феникс вытащил стул и сел.

— Ну, ты всегда можешь начать с… «Знаешь, давным-давно…».

— Это не смешно.

Феникс пожал плечами.

— Я и не пытался рассмешить тебя. Это правда, не так ли? Серджио нашел для тебя кое-что, и я бы отдал на отсечение свою правую руку, чтобы прочитать эту историю... но некоторые тайны должны оставаться тайнами.

— Да, — мой голос был хриплым. Я столкнул газету со стола и закрыл лицо ладонями. — Я должен убить ее.

— У тебя нет другого выбора, — согласился Феникс. — Так будет лучше.

— Но я люблю ее.

— Я и не говорил, что ты не любишь... но это не может так продолжаться, слишком много психологического урона, она... сошла с ума, и...

— Я знаю, — мне была отвратительна вся ситуация. — Просто... дай мне немного времени.

Он покачал головой.

— У тебя не много времени на это, мужик. Сделай сегодня вечером, или я сделаю это за тебя.

Я вскочил на ноги.

— Черт побери!

— Тогда вытащи свою голову из задницы и сделай это.

Он кипел, топая в гостиную.

Я хлопнул ладонью по столешнице, когда Майя вышла из-за угла, споткнувшись о стул, который Феникс случайно перевернул. Она выглядела бледной.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил я.

— Да, — она энергично кивнула головой. — Знаешь, на самом деле... — она потянула за ворот рубашки, — тут так душно. Как думаешь, я могу просто спуститься в вестибюль и взять кофе? Может быть, посидеть снаружи? — она сглотнула, как будто нервничала. — Одна.

Я прищурился. Дело не в том, что я не хотел, чтобы у нее была своя свобода, мне просто не нравилось, что она спускалась вниз без телохранителя. С другой стороны, повсюду были охранники. У меня также был доступ ко всем камерам в лобби.

— Конечно.

Даже когда сказал это, я ощущал сомнения и беспокоился. Я пожал плечами.

— Просто будь осторожна и возьми с собой телефон.

— Отлично! — широко улыбнувшись, она подошла к двери, открыла, а затем закрыла ее с другой стороны, пока я размышлял над тем, почему мне кажется, что что-то не так.

Через две минуты я все еще смотрел на дверь, когда Феникс вернулся в кухню.

— Что-то залезло в твою задницу и умерло?

— Она не поцеловала меня на прощание, — прошептал я.

— Разве это не нормально?

— Майя всегда была... эмоциональной…— я сел, сложил перед собой руки и покачал головой.

Феникс поставил стакан апельсинового сока на стол, а затем положил свой «Глок» рядом.

— Итак, как это будет? Ты хочешь сделать это сам, или тебе нужно, чтобы я сделал твою грязную работу?

— Я и так должен тебе.

— Ты должен мне за миллиард услуг, так что просто добавь в список еще одну. Я умею хранить секреты.

— Нет, — я оттолкнул пистолет. — Я сделаю это сам, сделаю безболезненно. Она просто заснет и не проснется.

— Где все веселье?

— Веселье? — мне не удалось контролировать голос, когда меня охватила ярость. — Нет ничего веселого в том, чтобы убить твою собственную плоть и кровь, убить человека, который, в основном, и занимался твоим воспитанием.

Я встал в полный рост, чтобы быть наравне с ним. Мне просто хотелось подраться, я чувствовал, как повысилось кровяное давление, когда он ухмыльнулся и склонил голову.

— Хорошо, сохрани эту ярость. Это единственный способ, которым ты сможешь это сделать, не проживая потом с виной всю оставшуюся жизнь... иногда лучше подпитывать ярость гневом, чтобы, оглядываясь назад на этот момент, не сожалеть о содеянном.

— Когда, черт возьми, ты стал таким умным?

— Я читал много книг, док, — Феникс похлопал меня по спине. — Теперь, похоже, мы идем на охоту.

— Я знаю, где она обычно поджидает жертв, — я вздохнул. — Я просто…

— Мы разберемся с ними и найдем в кратчайшие сроки, — Феникс вытащил свой телефон из кармана, — но сначала нам нужно найти няньку для Майи.

— Твою мать! — я оттолкнул его и похромал к задней комнате, где оставил iPad. Быстро войдя в систему видеонаблюдения, я выбрал те камеры, что были в вестибюле. Майя сидела на стуле, потягивая кофе, и я мгновенно расслабился. Пока не увидел, как знакомая фигура в ковбойских сапогах подошла к ее столу и села.

— Феникс! — закричал я. — Жак здесь!

Я потягивала свой напиток, даже не осознавая, что заказала. Онемение настигло меня в тот момент, когда я подслушала разговор Ника и Феникса. После всего, что мы пережили вместе, он собирался убить меня.

О ком еще он мог говорить?

И почему я не бежала, крича во всю мощь легких?

Не похоже, чтобы я могла пойти в полицию. Я имею в виду, что могу, но что бы я сказала? И кто на самом деле поверит мне?

Я вздрогнула и взглянула на свой латте, но в действительности не видела ничего. Было ли глупо с моей стороны сидеть в этом здании? Глупо думать о том, чтобы вернуться наверх и попытаться убедить его, что я не так психологически повреждена, как он думает. Как он мог поверить в это? После всего, что было сброшено на мои плечи за последние несколько недель, большинство людей бы сошли с ума!

«Я люблю тебя», — шептал он.

Слезы текли, из-за чего мое зрение было размытым. От попыток сдержать слезы мне было больно в горле, но это было ничто по сравнению с режущей болью, которую я ощущала в груди, когда мое сердце разбилось на миллион осколков. Большинство девочек, которые плачут из-за разбитого сердца, не должны беспокоиться о том, что их убьют, но, возможно, это было бы менее болезненно. Потому что, зная все, что я знала, могла ли я жить без него?

Несколько слезинок скатились по моим щекам, когда я закрыла лицо руками.

Конечно, так оно и есть.

Я была сумасшедшей.

Потому что я оплакивала своего убийцу.

Возможно, я заслужила смерть.

Может быть, я просто лягу на кровать, как будто полностью потеряла рассудок, и вручу ему нож, чтобы заколоть меня.

Я была драматична, потому что из-за страха и печали я будто приросла к месту. Словно у меня не было другого выбора, кроме как потягивать кофе и думать о том, как он все время шептал про свою любовь одним уголком рта, а другим продолжал предупреждать меня, насколько он опасен. Серджио сказал, что Ник всегда будет членом мафии, всегда будет жаждать крови.

И теперь он хотел моей крови.

В нем не было ничего романтичного, ничего. Это меня разозлило, расстроило, испугало, и, если по-честному, мне было жаль себя, жаль, что тот, кто вдохнул в меня новую жизнь, будет тем, кто заберет ее.

«Беги!», — кричало мое сознание.

«Оставайся», — шептало мое сердце.

— Майя! — женский голос прервал мою внутреннюю борьбу. — Я тут! — Жак протянула мне руку и подошла к столу. — О, дорогая, он сказал тебе, не так ли?

— Сказал мне?

Все, что касается Жак, ставило меня в тупик.

— Обо мне, — она грустно вздохнула. — О нашей семье.

— Хм, нет, но, знаешь, мне уже пора возвращаться.

Я чувствовала опасность. Эта женщина сидела передо мной с дружеской улыбкой и ярко-розовой помадой на губах. Но выглядело это как-то неправильно. Все дело было в том, как ее холодные глаза смотрели прямо сквозь меня. Это вызывало панику. Я снова и снова возвращалась в руки своего убийцы.

Я сделала движение, чтобы встать, и в этот момент что-то кольнуло внутреннюю сторону моего запястья. Выругавшись, я отдернула руку.

— Что, черт возьми, ты только что сделала?

— Тс-с, — тепло улыбнулась Жак. — Все будет хорошо. Теперь ты будешь в безопасности. Обещаю. Наконец, ты в безопасности.

— Я и так в безопасности! — с ним я была в безопасности.

Большей безопаснее, чем с ней.

Зрение затуманилось, и мое тяжелое тело прислонилось к столу. Я попыталась удержать себя рукой, но она полностью соскользнула со стола. Жак очень плавно переместила меня под одну руку и начала выходить из здания. Люди увидят нас, правильно? Они увидят мое сопротивление.

Я боролась, чтобы открыть глаза и простонать «Помогите», когда мы прошли мимо двух больших фигур.

Они ничего не сделали.

— Помогите! — я попробовала громче на этот раз, в то время как Жак бормотала что-то о выпивке по утрам, отчитывала меня, а потом сказала:

— Хорошо, что у тебя есть такая семья, как я, чтобы помочь тебе.

— Нет, — я пыталась поднять голову, но почувствовала, как подбородок коснулся груди.

— Ах, оно работает намного быстрее, чем я думала. Я как могла пыталась быть незамеченной, но теперь он точно заметит.

Она тяжело дышала, а потом мы очутились в переулке между двумя офисными зданиями, багажник ее машины уже был открыт. Она толкнула меня в спину, и у меня не осталось сил бороться. Почему никто не пошел за мной? Это было ненормально! На улице день!

Тело не слушалось, но разум работал, предчувствуя опасность, когда рот мне заполнили хлопковой тканью. Вы всегда предполагаете, что у бездомного на улице есть нож, но не замечаете семидесятилетнюю женщину на каблуках и с пистолетом.

— Ш-ш-ш, — Жак приложила палец к моим губам. — Не забывай делать длинные и глубокие вдохи, не хочу, чтобы ты задохнулась.

Я застонала.

— Вот и все, милая.

Она похлопала меня по щеке, сильно, очень сильно, но боли я не почувствовала.

Почему моя щека онемела? Как будто я пошла к дантисту, он сделал укол, и я больше ничего не чувствовала во рту. Язык тоже был тяжелым и неповоротливым.

Жак прищурила свои голубые глаза.

— Все, дорогая.

Багажник захлопнулся, закрыв меня в темноте, и я застонала. Я подняла ноги, чтобы выбить задние фары, как видела в кино, но сколько бы раз я ни пыталась, ни одна часть моего тела не двигалась. Я все еще могла дышать, но долго ли? Если все мои мышцы были парализованы, это означало, что органы тоже парализует? Слезы жгли глаза, и единственный признак того, что я плакала, заключался в том, что я больше не могла видеть, только размытую темноту.

Прошло несколько минут — или часов, я не знала — а затем машина остановилась. Я попыталась закричать, но услышала только тихие стоны и хныканье. Багажник снова открыли, и я увидела слепящий глаза солнечный свет. Жак сложила руки на талии и уставилась на меня.

— Теперь нужно тебя вытащить, это всегда сложно! Сейчас вернусь!

Она ушла, но я не могла видеть, куда, только голубое небо говорило мне, что мы не были полностью за пределами города, а еще я слышала крики чаек. Жак прямо к машине толкнула каталку, которая была на одном уровне с багажником, а затем потянула мое тело на нее. Я боролась с ней, или, по крайней мере, пыталась, но она была сильнее, чем выглядела. Жак легко подняла меня на каталку и обвязала чем-то.

В тот момент меня охватил ужас.

Она была безумной.

И она собиралась убить меня.

Я точно знала, что это была не просто забавная шутка, связанная с тем, что я прикоснулась к ее внуку, и это разозлило ее.

Напевая, Жак подтолкнула каталку к задней части большого красного дома. Почему мы проходили мимо дома? Услышав плеск воды, я закрыла глаза, надеясь и молясь, что это не значит, что она жила на воде и собиралась бросить меня в нее. Я продолжала бороться, но мое тело по-прежнему не двигалось.

— «Сукцинилхолин», — Жак наклонилась и похлопала меня по щеке, а затем громко рассмеялась. — Всего около ста миллиграммов хорошо справляются, но нельзя давать слишком много, чтобы не убить пациента до начала очистки.

Очистки?

— Ты должна быть в состоянии говорить, хотя, — она наклонила голову, — думаю, что, возможно, дала тебе слишком много, а это означает, что нам придется подождать, пока ты не сможешь участвовать.

Участвовать?

— Всегда лучше исповедоваться перед смертью в своих грехах вслух, — она открыла большую дверь и толкнула каталку в тускло освещенную комнату.

А затем вокруг меня замерцали огни, яркие огни, как те, которые обычно бывают в операционной.

Все было белым.

Я почувствовал боль в животе, но сдержала выпитый кофе. Если бы меня вырвало, я бы просто задохнулась, верно?

Снова закрыв глаза, я подумала о Нике, о том, как он меня целовал, касался. Неужели так закончится моя жизнь? От рук какой-то сумасшедшей женщины? Я бы сделала все что угодно, чтобы вернуться в ту квартиру, даже если это означало, что попаду в руки еще одного убийцы. Лучше умереть в любви, чем в страхе.

Жак продолжала напевать, когда я услышала стук металла о металл. Через несколько минут она, наконец, снова заговорила.

— Я предупреждала его. Я предупредила всех мужчин в моей семье — не приближайтесь слишком близко. Но они всегда это делали, подходили слишком близко.

Какого черта?

— Мы должны сохранить память о наших предках живой и очистить мир от зла... от распущенности. Это единственный способ искупления. Хотя мне тебя жаль, — она вздохнула, — потому что ты действительно мне понравилась. Мне нравились все они.

Все они?

— О, я не убиваю их всех, я просто... пугаю их, это легко. Хотя плохих, тех, у кого болезнь, я всегда убиваю, это наше наследие, в конце концов, — она посмотрела на меня, ее зрачки стали крошечными точками. — Ты знаешь, кто я, дорогая?

Сатана. Она была Сатаной.

— Август 1888 года, дата первого убийства. Забавно, но многие историки и ученые предполагают, что только мужчина может сделать такую работу, — она нахмурилась. — Мэри Энн Николз, эта сука, — свет отразился от серебристой поверхности ножа, которым Жак помахала в воздухе. — …Эндрю был слабым, таким слабым… он изменял моей прапрабабушке. Изменял ей несколько раз на самом деле. Потребовались годы, чтобы найти всех женщин, и она должна была быть осторожной, очень осторожной. Совершив первое убийство, она ощутила вкус мести, и когда вернулась домой, Эндрю спросил, что она сделала, почему она покрыта кровью.

Жак подняла руку и положила нож на стол.

— И ты знаешь, что она ему сказала? Она сказала ему, что собирается очистить город от скверны, и начнет она с каждой женщины, с которой он когда-либо был. Конечно, его немедленная реакция заключалась в том, чтобы попросить прощение, но знаешь, что этот ублюдок сделал на следующей неделе? Он пошел, чтобы предупредить другую женщину, тем самым привел мою добрую бабушку к следующей жертве. Но она не атаковала в ту ночь, просто смотрела и ждала… она была так терпелива, настолько терпелива. Неверность — это проблема в нашей семье. Не имеет значения...

О чем она говорила?

— О…— она погладила меня по голове. — Ты выглядишь растерянной... Слушай очень внимательно... моя бабушка была не просто убийцей, она была серийным убийцей, — Жак усмехнулась, и этот зловещий звук поселил ужас в моем сердце. — Все женщины в нашей семье продолжали традицию... Знаешь ли ты, кто я?

Нет. И не хотела знать. Я просто хотела убежать, вернуться во времени к тому моменту, когда я лежала на кровати Николая.

Я закрыла глаза.

— Открой глаза, — приказала она.

Я попыталась покачать головой.

Внезапное давление на шею заставило меня открыть глаза.

— О, хорошо, ты начинаешь чувствовать снова, но вот что печально… ты все равно не сможешь двигаться, просто будешь чувствовать все, но не сможешь убежать. Замечательно, не так ли?

— Нет, — наконец у меня получилось сказать хоть слово.

Она тепло улыбнулась.

— Дорогая, по крайней мере, твоя смерть будет почетной. Если бы я не убивала, то наша семья не достигла бы успеха. Одна женщина в нашей семье попыталась пойти против традиции, и вместе со всей семьей оказалась убитой в результате несчастного случая. Но двое ее детей — я и моя сестра — мы выжили. И теперь мы сворим историю. Подумай… проституток убивают… Лондон…

Я выдохнула.

— Я — Джек Потрошитель... — прошептала она мне в правое ухо. — И я послушаю твою исповедь, прежде чем зарежу тебя.

Мы оказались в вестибюле как раз вовремя, чтобы увидеть отъезжающую машину Жак. Я не мог бежать по улице, поскольку нанес бы больший урон своему телу, а я подозревал, что мне нужна будет вся моя сила для предстоящего сражения.

Феникс схватил телефон и начал выкрикивать приказы, пока я потянулся за своим телефоном и уставился на него. Было всего два места, где Жак могла держать Майю, два места, где она могла выполнять свою работу.

Клиника.

И ее дом.

Тот, который я купил.

Я закрыл глаза из-за чувства вины, из-за любви к женщине, которая помогла мне подняться.

Но Жак только что украла смысл моей жизни.

Поэтому я собирался убить ее.

— Феникс, — я щелкнул пальцами, — я сбросил тебе адрес клиники. Если Майя там, вызови скорую помощь после того, как убьешь Жак. Я не знаю, какие лекарства она дала Майе. Как правило, она дает тот препарат, который парализует тело, но если его слишком много, Майя может умереть.

— Куда ты направляешься? — взгляд Феникса был как у сумасшедшего.

— К ней домой. Есть только два безопасных места, где у нее есть подходящие инструменты для... — пыток, убийств, насилия, уничтожения, — того, чтобы делать то, что она делает.

— Береги себя, — Феникс хлопнул меня по плечу, а затем выбежал из вестибюля, пока я шел, спотыкаясь, в противоположном направлении, к гаражу, чтобы взять свою машину.

Зрение затуманила красная пелена — ярость, которую я едва мог контролировать — но я сел в свою машину, завел ее и поехал к дому Жак.

Я убью ее.

И сделаю это медленно.

Бросив взгляд на часы на приборной панели, я молился, чтобы Майя была сильной, чтобы она отбивалась. Но больше всего я молился, чтобы у меня было время спасти ее жизнь, даже если это будет означать, что мне не быть с ней — я не хотел, чтобы напоминание о том, чья кровь циркулирует по моему телу, преследовало ее каждую секунду жизни.

Выжить, выжить, выжить.

Я повторяла про себя эту мантру, надеясь, что, если просто буду повторять, это станет правдой, и Жак не будет использовать нож, который в настоящее время держит над моей головой. Закрыв глаза, я молилась, когда почувствовала первый разрез. Я кричала так громко, как могла, но, благодаря наркотикам, все еще было не очень громко.

— Просто проверяю, действует ли ее лекарство, — Жак послала мне недобрую улыбку. — Знаешь, я не выбирала эту жизнь. Она выбрала меня, — она вытерла мою кровь рукой, затем поднесла ее к губам. — Если бы не я, у Ника не было бы той карьеры, которую он сделал, и того успеха. Именно от него зависит продолжение фамилии, или рождение женщины, которая сильнее, кто сможет делать это для него.

— Ты больная! — закричала я. — Тебя поймают.

Жак рассмеялась.

— Нас не могут поймать уже более века. Бабушка была замужем за хирургом, она помогала во всех его исследованиях. Она была более успешной, чем он, во всем. Наша семья испокон веков занималась медициной, а те, кто практикуют медицину, также могут считаться богами, поскольку мы держим чужую жизнь в наших руках, — моя кровь стекала по ее пальцам, она потерла их вместе, рассматривая красные следы. — Я устала от убийства проституток... устала от убийства больных. Насколько весело убивать тех, кто уже стучит в дверь смерти? — ее взгляд встретился с моим. — Но убить чистого? Это вызов. Это требует утонченности, — она склонилась над моим лицом, обдувая его своим дыханием. — Ты будешь кричать. Будет больно, а потом… — она пожала плечами, — тебя больше не будет. Мне жаль, что так должно быть, но я не могу позволить ему поступать по совести. Я не могу позволить себе потерять внука только потому, что он считает, что влюбился в тебя.

— Он убьет тебя, — сказала я, но мой голос дрожал.

— Ха-ха! — Жак помахала ножом над моим телом. — Он обожает меня. Я вырастила его, сделала все, чтобы он стал тем, кем является сегодня... Я спасла его, а ты ничего не сделала, кроме того, что запутала его, — она прищурилась. — И из-за этого ты умрешь.

Лезвие блеснуло, когда она подняла нож над головой.

— Один разрез, немного слева от пупка, а затем я вскрою тебя и удалю каждый женский орган, который у тебя есть... Я всегда делаю это сначала, в честь моей семьи, в честь моей бабушки, а затем я убью тебя.

Опустив руку, она наклонилась и сделала разрез на моем животе.

Невыносимая боль окутала все мое тело. Я хотела дернуться, убежать, но вместо этого кричала, пока мой голос не охрип.

— Брось нож, — раздался громкий голос Ника. — Сейчас же.

Жак обернулась, в ее руке был окровавленный нож.

— О, хорошо! Ты как раз вовремя, мне нужен помощник. Просто возьми фартук, чтобы не запачкать кровью одежду, я...

Бросившись к Жак, Ник толкнул ее к каталке, выхватил нож из ее рук, а затем наставил его на нее.

Ее лицо выражало шок и недоверие.

— Ты же не собираешься причинить мне вред?

— Совсем нет, — сказал он лишенным эмоций голосом, подтверждая мой худший страх, что он хочет, чтобы я умерла, что, может быть, он такой же сумасшедший, как и Жак. Он наклонился, затем медленно провел ножом по ее шее и сказал низким голосом: — Я хочу тебя убить.

Ее глаза округлились, а затем… все случилось слишком быстро, и Жак только и успела сказать:

— Ник… — перед тем, как упасть на пол, где она и испустила последний вздох.

Я не могла видеть, но могла слышать, и эти звуки, вероятно, будут преследовать меня в снах вечность.

Ник перешагнул через нее и повернулся ко мне.

— Нет! — закричал я. — Не обижай меня, пожалуйста, не навреди мне!

Его лицо исказила боль.

— Майя, я люблю тебя, и никогда не причиню тебе вреда.

От паники мои глаза наполнились слезами.

— Ты сказал сегодня утром… — я не могла вымолвить эти слова. — Ты сказал, что убьешь меня!

Ник выругался и обхватил меня обеими руками.

— Я сказал, убью ее, Жак, не тебя. Я бы не навредил и волоску на твоей голове. Я люблю тебя.

Из-за слез я почти не видела его лица.

— Но ты рассказал про свое прошлое и...

— Полагаю, она рассказала тебе достаточно о своем прошлом, чтобы ты знала, насколько она сумасшедшая... как безумна моя семья, — он сглотнул. — Но это мое бремя, а не твое. Мой отец… — он облизнул губы и медленно начал расстегивать ремни, фиксировавшие мое тело, — ему было... отвратительно то, что сделала наша семья, и когда Жака начала свои деяния, он присоединился к мафии в надежде, что это защитит нас. Мы также нуждались в защите от федералов и от полиции, если бы они когда-нибудь докопались до правды. Сделка была совершена, но мой отец, он знал слишком много, и он был убит, оставив меня разбираться с нашим наследием. В итоге мне пришлось заключить сделку с дьяволом, чтобы защитить женщину, которая вырастила меня. Я никогда не верил, не мог поверить, что она настолько сумасшедшая.

Мое тело было свободным от всех оков, но я все еще не могла пошевелиться. Ник поднял меня на руки и вынем из здания, где я смогла увидеть больше, увидеть большой сарай рядом с домом и ожидавшую нас «Ауди». В тот момент, когда меня благополучно положили на заднее сиденье, он потянулся к моему животу, и его руки снова оказались испачканы в крови.

— Этот порез неглубокий, поверхностный, но, вероятно, тебе адски больно.

Мои зубы начали стучать.

— Д-да.

— Ш-ш, — он поцеловал меня в лоб. — Ты в шоке, просто слушай мой голос. Я хочу забрать тебя отсюда, в безопасное место, где я смогу вылечить тебя… понимаешь?

Я не могла кивнуть, но мне удалось слабо хныкнуть.

Он поцеловал меня в губы.

— Просто не засыпай, поговори со мной.

Я заставлял ее говорить о самом разном — о ее любимом ресторане в Сиэтле, обо всех местах, которые она бы хотела посетить, — все, что угодно, лишь бы она продолжала говорить связно. Я уже отправил сообщение Фениксу о том, что мы возвращаемся назад в апартаменты. Я сохранил кое-что для экстренного случая, достаточно, чтобы я смог зашить ее, не беспокоясь о том, что у нее останутся шрамы или ей будет больно.

Попасть в апартаменты и подойти к дивану заняло у меня добрых пятнадцать минут.

— Нет! — выдохнула она. — Он белый. Только не на диван.

Чувство вины пронзило меня прямо в грудь, и у меня перехватило дыхание.

— Майя, все нормально… Мне нужно положить тебя прямо сейчас.

— Ты же ненавидишь красное на белом.

— А еще я ненавижу бабочек.

— Что? — воскликнула она.

— Это была шутка, — улыбнулся я. — А теперь ложись.

— Но…

— Не спорь со своим врачом.

— Ужасные манеры в постели, — вздрогнула она.

— Сейчас, Майя, — я аккуратно посадил ее, в то время как Феникс обменялся со мной взглядами и покинул комнату. —Ты знаешь, это неправда.

Ее зубы не переставали стучать.

— Майя, — я взял ампулу морфина. — Я просто вколю тебе небольшое количество, чтобы унять боль, пока зашиваю тебя. Это немного тебя расслабит.

Не дожидаясь ее ответа, я уколол.

Затихнув, она безжизненным взглядом смотрела на меня, пока я медленно зашивал ее живот. Шесть швов. Ничего чрезмерного, ничего угрожающего жизни, но достаточно, чтобы молиться о том, что Жак будет гнить в аду за то, что заставила Майю пройти через это.

— Я могу забрать это, — прошептал я, хотя и ненавидел эти слова, вырывающиеся из моего рта. — Но тогда мне придется забрать все.

— О чем ты говоришь? — Майя моргнула, пытаясь сесть, затем вздрогнула и легла обратно, в то время как я опустился на колени рядом с диваном, на котором она лежала.

— Воспоминания. Скажи только слово, и я заставлю тебя думать, что ты попала в еще одну аварию. Не знаю, сработает ли это, но я могу попытаться, могу забрать плохое.

— О, Ник, — Майя взяла меня за руку. — Ты не можешь сделать это.

— Я могу попытаться.

Она улыбнулась.

— Жизнь — это ад.

— Да.

— Она отстой.

— Так и есть.

— Смысл в том… — ее нижняя губа задрожала, — …что ты не можешь забрать плохое, не забрав хорошее. А хорошее — это ты. Если нужно сохранить плохие воспоминания, чтобы сохранить тебя, тогда я выбираю плохие.

— Но…

Она приложила палец к моим губам.

— Поцелуй меня.

— Моя бабушка практически убила тебя. Я не просто часть русской мафии, но и виновен в том, что притворялся слепым, пока моя собственная плоть и кровь встала на путь убийства. И что еще хуже? Я поощрял это, потому что не хотел быть частью этого. И ты все еще хочешь, чтобы я поцеловал тебя?

— Хочу, но не только сейчас, — прошептала Майя. — Всегда.

— Но…

— Ты споришь. Видишь? Ужасные манеры.

Я закатил глаза.

— Майя, будь серьезна. Наша жизнь… она никогда не будет простой.

— Кто хочет простую жизнь? — Майя пожала плечами. — Дай мне сложную, — ухмыляясь, она провела ладонью по застежке на моих брюках.

— Очень смешно.

Ее рука двинулась дальше.

— И это правда.

Я зарычал.

— Что, черт побери, мне с тобой делать?

— Любить меня, — вздохнула она. — Защищать.

— Пока я жив, клянусь, что буду делать и то, и другое.

Майя провалилась в сон, не вызванный наркотиками, не продиктованный давлением, а от полного истощения. Ее телу нужно исцеляться, и даже больше — ее разуму это нужно.

— Как она? — Серджио был первым, кто спросил о ее самочувствии, когда я два часа спустя вылетел из комнаты, чтобы раздобыть что-нибудь съестное. Она все еще спала, но я забыл поесть и знал, что если не буду заботиться о себе, то не смогу заботиться и о ней.

Остальные ушли в отель на другой стороне улицы, а Серджио остался, чтобы убедиться, что охрана в моих апартаментах не была набрана с улицы. Я убедил его, что у меня лучшие из лучших, чем заработал ухмылку и фразу «очевидно, нет, если это делаю не я». Я позволил этой высокомерной заднице осмотреться, поскольку был слишком истощен, чтобы делать что-либо, и дал ему все мои пароли, напоминая себе изменить их позже, ведь ублюдок однозначно запомнит их, раз уж я их назвал.

— Хорошо, — кивнул я и продолжил искать в холодильнике что-нибудь съестное, что не было бы фруктом или овощем.

Я почувствовал похлопывание по спине, когда Серджио предложил мне горячее панини. (Примеч. Панини (более правильный вариант — ед.ч. panino) — итальянский аналог блюда, больше известного в России как горячий бутерброд. Дословно с итальянского языка панини переводится как «небольшая булочка»).

— Это появилось из воздуха? — спросил я, поглощая сэндвич.

— Феникс приготовил, — он пожал плечами. — Я оставил твою в духовке, завернутую в фольгу, на случай, если это затянется.

— Тот самый Феникс, который убивает ради забавы и улыбается, направляя пистолет тебе в голову? Этот Феникс? — спросил я сухо.

— Тот самый, — Серджио улыбнулся. — Ты бы поверил мне, если бы я сказал, что он ел все только зеленое? Его жутко бесило есть что-то цветное, как будто он не достоин цветов в своей жизни. Следовательно, он не достоин их и в еде.

Я выдвинул барный стул и сел.

— Бывает и похуже.

— О, да? — Серджио сел рядом со мной и продолжил печатать в своем ноутбуке. Экран был черным, печатая код, его пальцы двигались так быстро, что невозможно было уследить. — Давай же, скажи это.

— Я ненавижу водку.

Пальцы Серджио застыли над клавиатурой, и он повернул голову мою сторону.

— Шутишь?

— Предпочитаю вино.

— Черт, Текс прав. Ты уже итальянец, не так ли?

Я закатил глаза.

— Не оскорбляй меня.

— Ты, должно быть, очень везучий, Россия, — сказал Серджио, а затем опустил голову и прошептал: — Это мерзко — называть тебя «Россия». Это было мое прозвище для Энди, — его голос надломился. — В некоторые дни воспоминания ранят так сильно, что тяжело дышать.

— Только настоящие воспоминания могут это сделать, — пробормотал я. — Искусственные не ранят… Только настоящие воспоминания вызывают физическую реакцию, которую ты чувствуешь от макушки головы до ступней. Чем сильнее воспоминание, тем сильнее связь.

— Хорошо знать, что это нормально — чувствовать тошноту каждый раз, когда просыпаюсь, и она не лежит рядом со мной, когда мои руки болят от воспоминаний о том, как я прикасался к ней.

Я не мог говорить. Раньше я никогда по-настоящему не понимал любовь. До Майи. В тот момент, когда я осознал, что могу потерять ее, я не мог думать ни о чем, кроме того, что, если… что, если я не успею вовремя, что, если она умрет, что, если я потеряю единственную причину, чтобы дышать?

— Нужно надеяться, — вздохнув, ответил я, — что станет легче. И что такая девушка, как Энди, была бы чертовски зла, если бы увидела, что ты сидишь здесь и ноешь, как девчонка.

У Серджио вырвался смех.

— Черт, она бы убила меня, если бы я пустил слезу при ней. Я обещал ей, что не буду, и я нарушал это обещание чаще, чем готов признать, — он напечатал на ноутбуке еще несколько строк, затем медленно закрыл его, повернулся лицом ко мне и встал. —Я бы хотел сказать, что мне было приятно, но…

Я протянул ему руку.

— Но?

— Это было интересно… у тебя надежная система защиты, Большой Брат не следит, и я удалил данные о твоей семье из интернета. Можешь поблагодарить меня позже, — он повесил сумку на плечо. — Я отправляюсь в Нью-Йорк, напиши, если понадоблюсь.

— Нью-Йорк? — переспросил я. — Не Чикаго?

— Секреты, — Серджио кивнул, — Кое-какая часть нашей семьи немного… вышла из-под контроля. Угадай, кого выбрали восстанавливать порядок?

— Попытайся не оставить за собой слишком много трупов.

— Правда или ложь, что ты сказал кому-то войти в огонь и смотрел, как он сгорает заживо? Чья бы корова мычала, док?

Я не ответил, вместо этого я вздрогнул от дискомфорта, переступая с одной ноги на другую.

— Как я и думал, — он ухмыльнулся, а затем продолжил: — Держись подальше от тюрьмы… и, Ник?

— Да?

Серджио ступил в большие апартаменты, его глаза перебегали с одной вещи на другую.

— Она бы гордилась, если бы увидела тебя таким спокойным… домашним.

— Ага, — я кивнул. — Энди бы смеялась до упаду, а затем спросила бы, кого я загипнотизировал, чтобы заставить встречаться со мной. В худшем случае, она бы спросила, не заплатил ли я кому-то.

— Похоже на нее, — прошептал Серджио, затем отсалютовал мне средним пальцем — ничего другого я и не ожидал — и тихо закрыл за собой дверь.

Я встал и запер ее, а затем доел свой сэндвич.

Комната была погружена во тьму, и было невозможно понять, который час или как долго я спала. Воспоминания ударили по мне пулеметной очередью: я вспомнила о нападении, о Жак, о Николае, спасающем меня. Я вздрогнула, когда открылась дверь в ванную. Свет пролился в комнату, выделяя тень сексуального и подтянутого тела Николая. Я протяжно вздохнула, когда он направился в мою сторону, весь напряженный, как будто я была животным, которое собиралось атаковать. Он протянул руку, касаясь моей щеки кончиками пальцев.

— Ты в порядке?

— Еще нет, — ответила я правдиво. — Но скоро буду…

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Простишь меня?

— Простить тебя?

Глубоко вздохнув, он сел на кровать.

— Простишь, что я не рассказал всю правду о своей семье? О Жак?

Даже простое упоминание ее имени послало мурашки по моему телу.

— Ты имеешь в виду, о том, что она… — я не смогла закончить предложение.

— Джек Потрошитель, — Николай облизал губы и уставился на стену. Он сидел, отвернувшись в сторону от меня так, что его тело не касалось моего. — Она сказала тебе, как это началось? С ревности?

— Оказалось, что это сильная эмоция, — мой голос надломился. — Все женщины были такими? В твоей семье?

— Нет, — быстро ответил Николай, — После моего отца Жак не могла иметь детей, но он отказался продолжить традицию. На тот момент Жак все еще работала, и он понял, что хочет большего для нашей семьи, но чтобы быть независимым от ее желаний… ему нужны были деньги… и тогда он начал работать на Петрова, — Николай откинулся назад на свои руки, поднимая подбородок к потолку и глубоко вдыхая через нос. — Это долгая и сложная история. Верь мне, когда я говорю, что теперь ты знаешь все.

Он направил свой взгляд на меня. Его глаза были такими темными, настороженными, как будто умоляли меня понять его, умоляли принять его, даже несмотря на то, что он пришел с таким количеством багажа, что было тяжело увидеть все, что он нес на своих плечах.

— Да, — прошептала я.

Он нахмурился.

— Что «да»?

— Я все еще люблю тебя.

—Я не спрашивал об этом.

— Это сделали твои глаза, — прошептала я, сжимая его руку. — Это не твоя вина, что она была сумасшедшей, и было бы глупо ставить твое прошлое в укор тебе, разрушая будущее для нас обоих.

— Я бы отпустил тебя, — он притянул меня в свои объятия, целуя в шею, мягко касаясь губами местечка, где бился пульс. — Это бы разрушило меня, но если это то, чего ты хочешь, — быть подальше от воспоминаний обо мне, твоем отце, Жак, — я бы отпустил тебя.

— Мое место здесь, — я повернула голову, чтобы иметь возможность прижаться к его губам. Мы поцеловались, а затем я положила свою руку ему на грудь. — И здесь.

Его объятья были такими крепкими, что было тяжело дышать.

— Я буду защищать тебя даже ценой своей жизни.

— Хорошо, — я засмеялась сквозь слезы.

— Я хочу тебя каждую секунду, — он прижался губами к моим губам, а затем отстранился. — Каждого дня.

— Это много секунд.

— Восемьдесят шесть тысяч четыреста, — он поцеловал мою шею. — Но кто считает?

— Кто вообще знает такое?

— Я доктор.

— Это будет твоим ответом на все, чего я не понимаю?

— Да, — он лизнул меня там, где только что были его губы.

Эти касания сводили меня с ума. Я попыталась снять свою футболку, но он опустил мои руки вниз.

— О, прости, я подумала, что все эти разговоры про математику были прелюдией, — поддразнила я, удивляясь, как все еще была способна на это после такого травматичного дня, который у меня случился.

— Ты узнаешь, когда это будет прелюдия, — он обернул свою руку вокруг меня и передвинул назад на подушки. — А теперь, ты съешь сама куриный суп с лапшой или мне придется заставить тебя?

— Почему это всегда куриный суп с лапшой? Что, если я хочу суп из моллюсков?

— Тогда я принесу тебе суп из моллюсков.

— Правда?

Он достал телефон из кармана своих темных джинсов и поднял его в воздух.

— Правда.

— В таком случае… Я хочу суп из моллюсков, хлеб из закваски и новый «Мерседес».

Его улыбка была великолепно-ослепительна, когда он наклонился и поцеловал меня в подбородок.

— «Мерседес», да?

— Последней модели.

— Решим.

— Часть нового контракта?

— Как пожелаешь.

— Ты все еще платишь мне полмиллиона… — дразнила я. — Даже если технически я теперь твоя девушка?

— Давай начнем с малого, с супа с моллюсками. Позже мы обсудим машину и… оплату.

— Парень, который не хочет обсуждать машины в постели? Где же ты был всю мою жизнь?

Наши взгляды встретились.

— Я здесь сейчас. Вот что важно.

— Мой контракт особо подчеркивает, что мне запрещено иметь какие-либо интимные отношения, — было весело подшучивать над ним, игнорировать темноту дня и сосредоточится на нас, на нашей реальности, на нашем будущем.

— Одно маленькое нарушение после того, как ты чуть не умерла, не считается, — Николай снова поцеловал меня. — Я объясню это твоему претенциозному боссу.

— Пожалуйста, сделай это, и пока будешь там, попроси его купить мне что-нибудь красное.

Николай низко и утробно зарычал.

— Я бы убил, чтобы увидеть тебя в красном.

— К сожалению, босс разрешает только черное.

— У босса свои причины.

— Босс придурок.

— На это у него тоже есть причины.

— Хм-м, — я облизала его нижнюю губу.

Я вела себя как сумасшедшая, но я никогда не устану от его вкуса, от того, как он возвращает каждый поцелуй, как будто пытается напомнить мне, что я принадлежу ему.

Моя жизнь уже давно не имела смысла, но его поцелуи всегда ослабляли мои путы и помогали сосредоточиться на том, что важно.

— Майя… — прорычал он. — Если ты продолжишь целовать меня так, я не смогу себя контролировать.

— Так потеряй контроль.

— Легче сказать, чем сделать, — он слегка отклонился. — Тебе нужно поесть, а затем мы обсудим… все постельные действия.

— Ах, значит, босс снова хочет надеть свои капризные штанишки.

— Когда босс снял свои штаны? Просто любопытно.

Я взглянула вниз.

— Должно быть, это мое чрезмерно богатое воображение.

— Ты милая.

— Я милая?

— И опасная… — вздохнул он. — Очень, очень опасная.

— Может, поэтому Жак хотела, чтобы я умерла.

— Нет, — Николай произнес это так быстро, будто уже знал, что я собираюсь сказать. — Он была сумасшедшей, не в своем уме. Она окончательно сорвалась в ту минуту, когда я впустил тебя в свою жизнь, в минуту, когда она перестала быть номером один. Но она соскальзывала в бездну задолго до твоего появления. Единственное, за что я себя не смогу простить, что я игнорировал это.

— А мой отец... если он когда-нибудь найдет меня? Обнаружит, что я жива и дышу?

— Он умрет… кроме того, в ближайшее время он будет слишком сосредоточен на том, чтобы не угодить в тюрьму. Серджио хорошо поработал над твоей семьей, — Николай вздрогнул. — Ты будешь счастлива узнать, что твоя мать не вовлечена.

— У меня уже давно нет матери, — я ощутила свежую боль, но оттолкнула эти мысли.

— Ты все еще хочешь остаться? Со мной?

— Я все еще держу твою руку, не так ли?

— Да, — он сжал мою руку, а затем наклонил голову и поцеловал костяшки пальцев. — Держишь.

Я сделал звонок, чтобы доставили суп и хлеб, и удостоверился, что для Майи набрали ванну, так что она сможет отмокнуть в ней и расслабиться. Полчаса спустя я постучал в дверь спальни, затем открыл ее ногой, держа в руках поднос с едой.

— Наконец-то, — Майя встала передо мной полностью обнаженная.

Поднос упал на пол.

У меня не было времени остановить его падение.

— Вау...

— Даже в кровоподтеках и синяках я хорошо выгляжу?

— Майя, — мой голос надломился. — У тебя швы… тебе нужно… — я не мог говорить, — отдыхать.

— Отдохнешь со мной? — она протянула руку

— Ты не в себе, если думаешь, что я способен держать свои руки при себе.

— Тогда не нужно, — она сделала шаг мне навстречу.

Я сделал шаг назад.

— Великий Николай Блазик испугался? Обычной женщины?

— Ты никогда не была обычной женщиной… ты моя фантазия, моя любовь, мое совершенство. Женщина, которой я не достоин, но все же…

Она разомкнула губы и издала тихий вздох.

— Ник...Ты мне нужен.

— Но…

— Твоя бабушка практически убила меня, пока я была заперта в своем парализованном теле, мой отец практически убил тебя, у нас в доме на протяжении двух дней были сумасшедшие итальянцы с огромными пушками и абсолютно без уважения к чужому имуществу, — мне понравилось, как она назвала дом «нашим». — И я все еще чертовски раздражена. Я хочу тебя внутри себя прямо сейчас.

Я подошел и, стремительно притянув ее в свои объятия, мягко уложил на кровать.

— Я люблю тебя.

Мы целовались, пока она в неистовстве срывала с меня одежду.

— Я тоже тебя люблю, — выдохнула она, наши зубы ударялись друг об друга, пока она пыталась стянуть с меня рубашку. Я осторожно отодвинул ее и стянул свою одежду так быстро, как только возможно, затем притянул ее в свои объятия. Наши тела идеально подходили друг к другу, наша кожа буквально шипела от контакта.

— Сейчас.

— Ты не готова для меня…

— Ник, — она мягко похлопала меня по щеке, затем сильнее. — Я готова уже несколько часов… Я нуждаюсь в тебе, отчаянно. Не заставляй меня умолять.

Я ухмыльнулся.

— Но ты так хорошо это делаешь.

— Ты придурок, — она начала тереться об меня своим телом. — И я заставлю тебя заплатить за это позже.

Приподняв за бедра, я усадил Майю на себя сверху и вошел в нее, как только она опустилась на меня.

— Хм-м, заставь меня заплатить за это сейчас.

Я приподнимал и опускал ее на себя, но аккуратно, чтобы не касаться синяков на ее теле, синяков, которые оставила Жак и за которые я себя винил.

Обхватив мою голову ладонями, Майя прижалась губами к моему рту, и мы двигались вместе, в идеальной синхронности. Мир вокруг нас исчез. И тогда я осознал, что нуждаюсь в ней точно так же, а может даже больше, потому что в тот момент я понял, что, если все вокруг покатится к чертям, у нас все еще будем мы. У нас все еще будет эта самая настоящая связь.

Застонав, Майя приподнялась, затем скользнула вниз; ее волосы касались моего лица при каждом движении. Я поцеловал ее шею и затем задержал ее на месте, несмотря на то, что она пыталась двигаться.

— Почувствуй, — сказал я сквозь сжатые зубы.

— Чувствую, — она застонала, когда ее тело сжалось вокруг моего.

— Мы были созданы друг для друга, Майя, — я подержал ее еще пару секунд, пока мне не показалось, что я вот-вот взорвусь, затем скользнул один последний раз. Ее приглушенный крик смешался с моим, пока мы цеплялись друг за друга. Суп был разлит на полу, вода в ванне уже остыла.

И мир все еще был злым.

Но с Майей я не видел пролитого супа, холодной воды, убийц и крови…

В первый раз за всю свою жизнь, когда я смотрел на мир, я видел надежду.

Но надежда была опасна…

Прекрасна, восхитительна и опасна.

И когда Майя была в моих объятиях, я держался за надежду, потому что они неразделимы.

Я просто не знал об этом.