<p>Мария Павлова</p> <p><emphasis>Первое танго в Париже</emphasis></p>

На исходе пятой минуты Маша чуть было не моргнула. Павел приготовился издать победный клич, но радоваться было рано. Маша постреляла глазками из стороны в сторону и все-таки удержалась от того, чтобы моргнуть. Правила гляделок были придуманы ими совместно. Они были просты. Не обязательно смотреть точно в глаза противника, хотя необходимо стараться. Обязательно не моргать. Трогать противника можно как и где угодно. Целоваться нельзя, потому что в таком случае глаза почти сразу закрываются и определить проигравшего невозможно.

Павел и Маша очень любили эту игру, но играли в нее не часто. Пять минут — это большой срок. Павлу трудно удерживать внимание, глаза, того и гляди, закроются, вот-вот он отдастся волне наслаждения и… проиграет схватку.

Проигравшему доставалась роль «раба» или «рабыни», то есть тот, кто проиграл, должен подчиняться победителю — весь день ему прислуживать и называть его подобострастно «хозяин». Он должен, например, приготовить чай на двоих по старинному китайскому рецепту и угостить этим прекрасным напитком победившую сторону. Чайную церемонию предписывалось проводить в набедренном полотенце или в обнаженном виде, как пожелает «хозяин». Фантазия «хозяина» ничем не ограничивалась: во-первых, потому, что супруги доверяли друг другу и не сомневались, что власть будет употреблена во благо, а во-вторых, проиграть считалось у них абсолютно достойным. Однако что-то всегда мешало Павлу просто взять и сдаться. Он с горячим интересом вглядывался в глаза жены, каждый раз читая в них сильное упорство и желание выиграть.

Естество Павла уже давно пребывало в боевом положении, ритмично подрагивало и горело сладким огнем. Руки изнывали от острого желания ощутить нежную бархатистую кожу Машиного тела.

Медленно проводя по внутренней стороне бедра вверх, он чувствует, как пальцы, если их немного прижать, а затем потянуть на себя, нежно проскальзывают, теряя на мгновение контакт с горячей розовой поверхностью. Маша при этом вздрагивает, и победа становится такой близкой, но… она берет себя в руки и продолжает борьбу, оставляя Павла с носом. Надо сделать вдох, но Маша тоже хочет выиграть. Она слегка наклоняет голову набок, кокетливо и невыносимо возбуждающе. Пальцы ее касаются разных точек Пашиного возбужденного естества и делают с ним жуткие вещи. Надо заметить, что оргазм одного из соперников не может означать безоговорочной победы другого, если только задыхающийся от острых судорог не закрыл своих глаз. Бой может продолжаться. Маша знает об этом, но еще ни разу не проиграла. Она признавалась, что считает это немного нечестным приемом по отношению к Павлу и потому никогда не старается выиграть схватку таким образом. Разгоревшаяся Маша избрала другой путь. Она действует тонко, рассчитывая прорвать оборону Павла и заставить его закрыть глаза с чисто женским коварством и восхитительной тактикой. Сознание Павла начало раздваиваться, контроль стал размываться. Однако он знал, что такое состояние через некоторое время пройдет и, если повезет, наступит высший боевой подъем. Вот голова проясняется, чувственность обостряется. Волны наслаждения становятся ритмичными. Жар в чреслах сменяется дивной прохладой. Жар, прохлада, опять жар… Кажется, нет сил противостоять изощренным ласкам, однако ощущение плавно перетекает в острую форму и ветвится по всему телу, растворяясь в ногах. Маша понимает, что Павел уже пересек грань, теперь победа не будет быстрой: он уже оседлал волну страсти и виртуозно скользит по самому ее гребню. Маша наклоняет голову в другую сторону и, улыбаясь, старается проникнуть в самую глубину потемневших от возбуждения глаз любимого. В этот момент Павел сжимает ее грудь и погружается в лоно, проводит рукой по ее губам. Маше становится щекотно, и она тоненько хихикает. Возбуждение немного отпускает ее. Это самый опасный момент. Маша это знает и глубоко вздыхает. В любой момент притаившаяся страсть вырвется неизвестно из какой части ее жаркого тела гибким хлыстом и хлестнет изнутри, отражаясь и множась. Маша часто дышит и пропускает неожиданно острый чувственный удар, который сминает ее лавиной горячечной дрожи и глубоких конвульсий. Глаза ее закрываются…

— Ты продула, радость моя. — Павел нежно целует ее руки, пока Маша бессильно откидывается на спинку кресла. Сейчас ей станет холодно, Павел знает это и укрывает Машу оранжевым пледом. Естество его по-прежнему вздыблено и воинственно торчит из разошедшихся пол халата.

— Сейчас я чайку поставлю. Что поделаешь, естественная милость победителя… — Он поставил чайник на плиту и с чувством предвкушения роли хозяина опустился в кресло, ожидая, когда Маша вернется из грез в реальность. Резкие пятна румянца постепенно теряют очертания и разливаются мягкими волнами, затрагивая крылья носа. Машины ресницы вздрагивают, и она открывает глаза.

— Слушаю и повинуюсь, хозяин, — хихикает она как ни в чем не бывало. Глаза ее снова блестят. Павел метнулся в спальню и вынес оттуда приготовленный для Маши подарок. Три эластичные ленточки. Одну Маша надевает по его приказанию на лоб, красиво оттеняя дрожащую челку, другую — на грудь, слегка прикрывая соски, третью — на бедра, подчеркивая аспидным цветом их белизну. Павел снова в нирване острого возбуждения. Маша как бы и не замечает его состояния и начинает заваривать чай. Процедура занимает более получаса. Маша двигается мелкими шажками. Павел позволяет ей накинуть халат, но в пояске напрочь отказывает, грозно сведя брови на переносице. Они сидят в позе лотоса на ковре и мелкими глотками пьют чай из китайских кружечек тонкого полупрозрачного костяного фарфора. В ниспадающих крыльях черного халата Маша напоминает мраморное изваяние, и лишь румянец выдает ее живость и готовность к дальнейшей игре. Спинка ровная, груди торчат вперед — прямо на сидящего перед ней Павла. Маша каким-то образом успела украсить ленту на лбу небольшой бабочкой-стразом.

Наконец чай выпит, и процессия двигается в спальню. Маша следует впереди, старательно исполняя роль тамбур-мажора. Вместо оркестра она насвистывает «Йеллоу сабмарин» и, оттягивая носочки, высоко поднимает коленки. В спальне Павел соколом налетает на аппетитного тамбур-мажора и укладывает его в постель. Маша хохочет и строит глазки. Павел более не может терпеть и соединяется с Машей. Развязка наступает быстро. Слабеющими губами он шепчет:

— Ты свободна, Дульсинея…

Маша щелкает Павла по лбу:

— Вперед, к новым подвигам, мой Дон Кихот.

Однако рыцарь печального образа уже глубоко дышит, плотно смежив веки. Маша пожимает плечами и, вынув из-под подушки томик Эмануэль Арсан, тихонько уходит на кухню… Павел слышит, как Маша шелестит страницами. Слышит он и еще какие-то невнятные шорохи. Совсем нет сил и желания распознавать их. Шорохи сливаются в тихую причудливую мелодию, перед глазами начинает кружиться пестрая карусель образов и неожиданных превращений… Потом к зрительным образам добавились запахи…

— Первое блюдо, сваренное без души, это просто… тьфу что такое, а не блюдо! Поэтому тресни, а сделай все с душой! — провозгласил Павел тоном, каким произносится утверждение «Умри, но не отдай поцелуя без любви!», появившись в дверях кухни. Маша как раз наливала воду в маленький синий тазик, чтобы опустить туда для оттаивания замороженную тушку курицы. Павел сделал глубокомысленное лицо и взглянул на Машу:

— Дай я, о моя Дульсинея!

— Раздень пока курицу, — деловито бросила жена и принялась в глубокой миске смешивать муку с яйцом. Игры в сторону — читалось на ее сосредоточенном лице. Даже любовные!

Как известно, путь к телесным наслаждениям пролегает через поляну гастрономических радостей. Поэтому хотя бы один из вечеров рабочей недели любящие супруги обязательно должны посвящать совместному приготовлению обеда. Идеально подходит для этого чудесного занятия пятница: треволнения производственных будней позади, целых два дня можно наслаждаться приятной совместностью и делить друг с другом все доступные по времени года и потребностям удовольствия. А одна мысль об этом уже бесконечно приятна. И хорошо, когда оба супруга настроены на одну гастрономическую волну.

В любом деле главное — удачное начало. Начало семейного обеда — это, конечно же, первое блюдо.

Сегодня замышлялся суп с клецками. Тут очень важно угадать необходимую густоту теста, при которой маленькие шарики в бульоне зазвучат в ансамбле с куриным мясом. Очень важно, чтобы вкус готового блюда получился узнаваемым и исключительным одновременно! Добиться этого не так просто, поскольку куриный бульон не терпит никаких иных приправ, кроме небольшой головки лука. Исключительность ему может придать только выбор курицы, точное угадывание момента, когда нужно убавить огонь, чтобы бульон не вскипел, а только достиг точки кипения и оставался прозрачным, вот эти белые мучные шарики — клецки — и настроение поваров. Сегодня оно было превосходным.

Павел проворно открыл холодильник, вынул курицу и зашуршал пакетом.

— Маш, — интригующе окликнул он жену через минуту, — погляди-ка… — Ухватив задубевшую птицу за ножки, он попытался изобразить ее прогулку вокруг разделочной доски. — Александр Бенуа! Прогулка короля! — Цыпленок в руках Павла вышагивал тонкими, молочной белизны лапками с коготками.

— Карабас-Барабас! — безжалостно сбила Маша художественный градус представления со степени версальски-таинственного в откровенно балаганный и нахмурила бровки. Голый король не дождался рукоплесканий зрителей. Зато кукловод дождался нелицеприятной рецензии театрального критика:

— Очень умно! Можешь взять ее под ручку…

— Но это ж цыпленок! Он!

— Да? — залилась Маша смехом. — А как ты догадался?

— О моя Мальвина! Это сразу видно! По походке. Да обернись же! Видишь, он не покачивает бедрами?

Цыпленок в руках не оцененного публикой мастера сцены бесславно сделал несколько кругов по столу, затем, повинуясь воле режиссера, нырнул в холодную воду. Синий пластиковый тазик с голубоватой кожей птицы составили единую колористическую композицию.

— И у Мальвины волосы тоже голубые… — задумчиво констатировал Павел, пошевеливая под водой куриными крылышками.

— Почему «тоже»? — отозвалась Маша, позвякивая ложкой в миске с тестом и оборачиваясь. — Господи! Да у них теперь заплыв! Дайверы…

При слове «дайверы» Павел слегка вскинул брови, но мизансцену доиграл до конца, вложив все нахлынувшие эмоции в мятежный финальный вокал: «Чому ж я не сокол, чому не летаю…» Цыпленок картинно раскланялся и покинул территориальные воды тазика.

— Вода уже закипает! Разделывай скорее… сокол… — В Машиных глазах запрыгали смешинки. — Взвейтесь, соколы, орлами! Вон старые газеты, я приготовила выбросить, подстели пока… И воду бы вытереть с пола… Море-океан от вашего заплыва, господа соколики!

Павел посмотрел на Машу влюбленными глазами и потянулся к стопке газет. Мимо Машиных бедер. Край Машиного халатика колыхался в такт ее движениям ложкой. Павел не удержался и ласково коснулся ямочки под Машиной коленкой.

— А-а-а-ай! С ума сошел! — увернулась Маша. — Холодно же! Балбес ты, Паша!

Павел преданно посмотрел на супругу, демонстрируя полное раскаяние в содеянном.

— А мама мне говорила… — давясь от смеха, продолжала Маша, уперев руки в бока, — что ты такой положительный, такой серьезный…

Павел повернулся, изготавливаясь гордо приосаниться в подтверждение слов, некогда сказанных его будущей тещей, но тут — м-м-м-ых!.. — ноги его сами собой разъехались в луже, и он, не удержав равновесия, с размаху шлепнулся, вызвав новый взрыв Машиного хохота. Маша нагнулась, прицелившись чмокнуть мужа, но промахнулась и зависла с вытянутыми трубочкой губами.

— Сыро… — сквозь смех простонал Павел. — И холодно… — Полы его халата разошлись. Маша отвела глаза в сторону и хихикнула:

— Нельсон… Вот тебе и морской бой! Не ранен?

— Кость цела! — бодро отрапортовал супруг.

И оба еще больше залились хохотом, вспомнив давний анекдот. Английская королева обходит раненых в госпитале и разговаривает с каждым. Подойдя к постели одного, интересуется: «И куда же ты ранен?» — «В причинное место…» — «Кость цела?» — «Да говорю же — в причинное место ранен!» — «Ну так я и спрашиваю: кость-то цела?» — «Слава английскому королю!» — орет раненый в восторге.

Отсмеявшись, супруги продолжили священнодействовать над укрепляющим брачные узы процессом: Маша вернулась к тесту, Павел, кряхтя, начал шлепать по полу тряпкой, шелестеть бумагой. Так прошло несколько минут.

Потом в кухне воцарилась тишина. Маша обернулась. Павел, присев на корточки, внимательно читал пожелтевшие газетные листки.

— Смотри-ка, тут пишут о каком-то нашем однофамильце! — И он прочел вслух несколько строк из газетной заметки.

— Ой, да этим бумагам сто лет в обед! Еще с бабушкиных времен пылятся. Их целый чемодан на антресолях! Все руки не доходят разобрать и выбросить. Вот начала, да не закончила.

Павел задрал голову и нашел глазами обшарпанный край чемодана на верхней полке под самым потолком. Подтащив лесенку-стремянку, он, недолго думая, поднялся по ступенькам и оглядел кухню с высоты. Она открылась ему в дивном ракурсе. Фигурка жены у плиты смотрелась трогательно. Павел умилился. Потом напрягся: две Машины грудки уютно устроились под отворотами халата. Павел мысленно слегка раздвинул отворотики и… вспомнил, что он на стремянке. Хватит ему на сегодня экстрима! Он почесал копчик — побаливает. Но хорошее настроение потому и хорошее, что удержать его в себе нет никакой возможности.

— «Сердце мое-е-е-е! Ты всегда и повсюду со мно-о-о-й!..» — пропел он для баланса ощущений.

— Сердце? — откликнулась Маша, хитро улыбаясь, и с удвоенной силой продолжила вымешивать тесто.

— А ты его в пыль не разотрешь? — начал умничать Павел.

— Руководящие указания сверху? — откликнулась Маша. — Не свались там, Шаляпин!

— Что ты понимаешь, женщина! Глянула бы отсюда, еще бы и не то спела! Эх, жаль, не видишь… «Перси, полные томленьем, и ярко-красные ланиты»… э-э-э… в количестве… э-э-э… двух штук каждого наименования.

— Ну вот! Я из-за тебя муки мало насыпала. Тесто жидкое. Перестанешь меня отвлекать?

— Я, между прочим, никогда не отрицал в-ведущей р-роли женщины в современном обществе, — заявил Павел с высоты птичьего полета. — В основе российского менталитета лежит глубокое уважение к женщине как к матери… э-э-э… жене и э-э-э… боевой, стало быть, подруге… — Он уселся на верхнюю ступеньку и подобрал ноги. Маша осторожно и мстительно-любовно тряхнула мокрой кистью, посылая кверху веер холодных брызг. Павел взвыл, изобразив поверженного стрелой амура. Полы его халата снова распахнулись.

Маша прислонилась к лесенке и устремила взор в полумрак халата.

— Перси, говоришь? — подала она снизу умильный голосок. — Значит, перси…

Павел уловил грудные вкрадчивые нотки и воодушевился:

— Кто чем богат, тот тому и рад. — Усилием воли он поборол в себе желание немедленно спуститься вниз. — «Зацелую допьяну-у-у, изомну-у-у, как цвет…» — охолонул он себя поэтическим пассажем, выразительно глядя на жену. Та, не дослушав, метнулась к зашипевшей плите.

— Да ну же, Пашка! Быть нам сегодня голодными!

— Только не это, о дева кухни! Допрежь всего еда, питающая мышцы!

— И кости… — не осталась в долгу Маша и, демонстрируя непротивление по Толстому, начала ложечкой быстро-быстро забрасывать в бульон тесто. Закончив, она помешала будущий суп и прикрыла кастрюлю крышкой. По кухне поплыл одуряющий запах. Павел тоскливо вздохнул и, поудобнее угнездившись на стремянке, начал перебирать какие-то старые тетрадки.

— Маша, послушай! — снова подал он голос через четверть часа. Маша металлическим молоточком грохотала по пластинкам мяса на разделочной доске и не услышала призыва. — Да слушай же! Слушай, что тут написано! — Маша подняла голову. Лицо ее разрумянилось, и Павел снова залюбовался им. Но на этот раз его ничто не отвлекло от магистральной темы размышлений. — Вроде как это наша… прапра- и еще там чего-то… бабушка пишет! Невероятно! Тут выходит, что я — прямой потомок Томаса Альвы Эдисона! — И, волнуясь, Павел начал излагать превратности судьбы своего однофамильца, технолога первого разряда, жившего еще при царе.

— Бери-ка эти древности и спускайся, — скомандовала Маша. — Что ты говоришь? Кто там кому кем приходился? И вообще, суп готов… Наливать?

— Еще спрашиваешь! — Бросив тетрадки, Павел кубарем скатился к столу.

Маша разлила по тарелкам суп. Павел, потрясая ложкой, как флагом, с подъемом произнес:

— Совместное приготовление пищи укрепляет брак и улучшает климат в семье!

— За что же, не боясь греха, кукушка хвалит петуха? — рассмеялась Маша.

— Ты прирожденный повар!

— А ты еще говорил, что я прирожденная одалиска… — Маша провокационно пошевелила плечиком.

— И продолжаю это утверждать. Одно другому не мешает… — работая ложкой, заверил ее супруг.

Трапеза удалась на славу.

Прихлебывая чай, Маша заметила:

— Стихи ты читаешь тонко и одухотворенно. А что с прозой, в особенности мемуарной?

— Пусть не ползает муха сомненья по блюду твоего разума! — завернул Павел и, отставив кружку с чаем, полез на стремянку. — Ох ты… да тут пошло по-французски! И бледно очень. — Он замолчал, шевеля губами. — Знаешь, понятные слова тоже есть! Эх, где наша не пропадала, попробую разобрать. За стиль не ручаюсь, но постараюсь соответствовать.

Усевшись поудобнее на верхней ступеньке и разложив на коленях листки, он начал читать другую тетрадь. Маша уютно устроилась в кресле. Слушая, она рисовала на листе бумаги квадратики и треугольнички, что-то отмечая. Иногда она просила Павла перечитать некоторые места и задумчиво подпирала рукой подбородок.

— Там, кажется, еще одна тетрадка была, потолще! — в азарте воскликнула Маша через час, когда Павел умолк. — Спускайся! С чемоданом! — И, когда Павел спустился с ним вниз, нетерпеливо завладела фанерным кладом.

Раскрыв чемодан, она ухватила самую толстую тетрадь и потянула за краешек. Видимо, ее никто раньше не брал в руки. Страницы слиплись, и края тетрадки неровно разбухли. Маша осторожно поддела ногтем рыхлый обрез и попыталась разлепить страницы. Павел помогал ей, придерживая руками утолки переплета. Похоже на старинный дневник! Неожиданно тетрадь выскользнула у них из рук и шлепнулась торцом вниз. Обложка разошлась, открыв внутренность с вырезанным посередине, в толще листов, углублением. Оттуда выпал небольшой мешочек из темной ткани.

— Ух-х-х ты… это не дневник вовсе, это тайник… — оторопел Павел.

— Что-о-о это? — Маша осторожно подняла мешочек с полу, поднесла поближе к глазам и даже зачем-то понюхала. Павел наклонился к мешочку и тоже понюхал. Мешочек пахнул пылью и чем-то неизвестным, таинственным.

— Подожди-ка… что его нюхать-то… — Маша положила находку на стол и осторожно потянула за тесьму. Перевернула, вытряхивая на салфетку содержимое. Из мешочка выскользнул необычный по форме предмет. Тускло блестящий, мягких очертаний. Медальон! Настоящий старинный медальон!

— Золотой, что ли? — спросил Павел, касаясь лбом Машиной челки. На плите за их спиной тоненько засвистел чайник.

— Похоже на то!

Уголком мешочка Маша протерла медальон. Приглядевшись, они разобрали на заблестевшей поверхности три буквы старинной вязью — «ТАЕ».

— Томас Альва Эдисон? — выдохнула Маша.

Павел надел очки и потянул украшение к себе:

— Интересно, он открывается?

Маша внимательно осмотрела вещицу:

— Кажется, нет. Просто медальон, с надписью…

Повертев немного в руках занятную вещицу, они спрятали ее обратно.

— Давай дальше почитаем! Может, что-нибудь узнаем? Детектив какой-то! Тебе налить еще чаю? Ну и ужин сегодня! Просто вечер семейных тайн!

— Чаю, конечно же, налить! Ибо никаким тайнам не повредит свежезаваренный «Сивый граф».

— «Пэр Грей»? — хихикнула Маша. — На, пей, эсквайр…

Хмыкнув по поводу эсквайра (а что, все может быть, дневник-то они еще не дочитали!), Павел, вдохновившись парой глотков распространяющей аромат бергамота жидкости, приготовился читать. Подперев кулачками подбородок, Маша смотрела на него во все глаза.

«…Томас очень смутился, когда увидел меня. Я тогда еще не знала, что мы полюбим друг друга и я покину Россию навсегда. Прошло два дня. Мой брат Александр занимался оформлением бумаг в присутствии. Томас, расстроенный русской неспешностью, сильно нервничал и целыми днями готов был ходить из утла в угол по нашей петербургской гостиной. Он побывал на нескольких приемах и званых ужинах, о коих отозвался очень сдержанно. Видимо, санкт-петербургский свет пришелся ему не по вкусу. Он замыслил начать производство электрических моторов, в которых Европа очень нуждалась. Здесь, в России, он не видел такой возможности, потому его нетерпение поскорее вернуться в Новый Свет было понятно Александру. Моя роль состояла в том, чтобы отвлечь господина Эдисона от бремени ожидания. Я старалась показать ему новую петербургскую архитектуру маэстро Росси и зеленые насаждения на Заячьем острове».

Павел отхлебнул из кружки и продолжил:

«Поначалу Томас был со мною очень сдержан и мил. Но иногда позволял себе ах… целовать мои запястья чуть повыше перчатки. Ох уж эта европейская галантность, у меня до сих пор жар в груди от таких вольностей. Однажды в Летнем саду я прочла Томасу стихотворение Баратынского. Мой английский, конечно, неплох, но такой реакции я не ожидала. Он был в восторге от стиха и просил меня почитать еще. Я в душе поблагодарила Роуз Метьюз, нашу классную даму, за то, что она заставляла нас учить современную русскую поэзию, и прочла ему еще два стиха… Пришлось пообещать господину Эдисону вечер поэзии в гостиной при свечах. После ужина мы остались одни… и Томас… поцеловал меня, не дослушав стихотворения Вэйтса. Тогда я прочла ему новомодного Пушкина, которого, втайне от маменьки, дала мне переписать из своей тетрадки Оленька Воронцова. Мне так хотелось затушевать возникшую от поцелуя Томаса неловкость… он нашел стих чрезвычайным frivolite… губы мои дрожали, когда я читала ему это:

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем, Восторгом чувственным, безумством, исступленьем, Стенаньем, криками вакханки молодой, Когда, виясь в моих объятиях змеей, Порывом пылких ласк и язвою лобзаний Она торопит миг последних содроганий!

Эл был очень взволнован. Он попросил разрешения закурить и задумчиво выдохнул под потолок синий дым французской папиросы. Боже мой… как он был хорош и несчастен…

— Эжени, я недавно потерял мою Мери, бедняжка, она умерла… — проговорил он прерывисто.

Сердце мое разрывалось от сочувствия и нежности к нему. В сумраке гостиной все поплыло перед моими глазами. Огонь в камине трепетал, вытягивался в тонкие оранжевые полосы и исчезал в трубе. Мятущаяся тень Эла дрожала на папенькином гобелене, среди фамильных клинков и аркебуз, профиль его плыл в дыму папиросы, душа моя тянулась к его душе, и не было такой силы, чтобы отвратить меня от него…

Если бы я знала, чем все закончится для меня… Поздней осенью 1881 года мы с Элом уехали в Париж…»

— Паша, ну надо же. — Маша встала и прошлась по кухне, энергично развернувшись у окна. — Я-то думала, что все они, жившие в то время, были не совсем такие. Более возвышенные, что ли… Ну, читай дальше! — И Маша снова уселась на кресло.

«…Париж, Сен-Жермен! Томас! Сам Господь снизошел к нам с небесной выси и поселился на долгое время в нашем маленьком домике…

На берегу Сены в виду отслуживших свое причудливых барж, навеки вставших здесь на якорь, Томас представил меня Анри Медону. Это парижский клошар. О волшебный Париж! Даже бездомные здесь пахнут как-то по-особенному… рыбой, свежим ветром… Анри предложил Томасу раритетную книгу «Язык цветов» madame de la Tour. Книга очень увлекла нас, и часто вечерами мы с Томасом усаживались на веранде и прочитывали удивительные вещи. Оказывается, фиолетовая сирень символизирует смерть! А белая — первую любовь. Томас целовал меня, и запах белой сирени, во множестве растущей в милом моему сердцу Сен-Жермене, кружил мне голову… А пуще всего Томас полюбил экзотическую geranium, символ аристократизма… А мне, стыдно признаться, очень нравились лютики. Они символизируют… ребячество. Ах, как я была с ним раскованна… Никогда больше, ни с кем… милый Томас!»

— Паша! А пращурка-то твоя была… хмм… ты не в нее такой… пылкий?.. — вклинилась Маша. — Прямо так живо все это я себе представляю! Никогда бы не подумала, что старые дневники… Ужас как интересно! — Маша прижалась к бедру Павла и замерла. Он, тоже немало впечатлившись, погладил жену по голове:

— Теперь я понимаю, что испытывала девушка, переживая свою первую любовь!

— И, похоже, последнюю… Какое-то во всей этой истории острое предчувствие печали…

— Да… что-то здесь очень уж… А ведь это моя родная кровь! — Павел в экстазе поцеловал старую тетрадь и… оглушительно чихнул. Маша расхохоталась. «Как быстро женщины переходят от лирической меланхолии к веселью», — успел подумать Павел, но Маша тут же взяла себя в руки.

— Читай, милый, читай! — нетерпеливо затеребила она мужа и снова уперла кулачки в подбородок, устремив на Павла глаза, полные ожидания, любопытства и сопереживания женской судьбе незнакомой ей соотечественницы, жившей много десятилетий тому назад.

«“…Моя камелия!” Так назвал меня Томас. Я тайком заглянула в книгу цветов и нашла там, что камелия означает непревзойденное превосходство. Этой ночью, назвав меня камелией, Томас пришел ко мне в спальню в расстроенных чувствах. Дела на его заводе шли плохо. Он жаловался на трудности с редким металлом вольфрамом. Я постаралась, как смогла, успокоить его и до самого утра не выпускала из своих объятий. Утром, пока он спал, я распорядилась, чтобы поставили самовар, и собрала букет камелий. Наша горничная Эсмеральда принесла также тюльпаны и розовые анемоны. Она была рада угодить нам и весело щебетала, окаймляя камелии этими цветами. Много позже я узнала, что тюльпаны и анемоны — классические викторианские цветы горя и смерти, болезни и запустения… Милый Томас, нам с тобой чуть-чуть не хватило уютных вечеров вдвоем, чтобы дочитать «Язык цветов» до этого места. Видимо, такова судьба…

Несколько дней мы добирались до Pierre-Saint-Martin. Это почти на границе с Испанией. Милая деревушка с пасхальными козочками на изумрудной травке. Пикники там незабываемы. Пусть тот, кто читает эти строки, не думает о нас с осуждением. Мы были помолвлены! Томас захватил с собой «Песнь песней» Соломона и смущал меня цитатами…

«Живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями».

Козочки смотрели в нашу сторону и тоненько блеяли, смущая меня еще более. Несносный Томас, он как будто не видел этих маленьких les biquettes и сладко терзал мне душу:

«Два сосца твои, как два козленка, двойни серны».

Потом, когда дела на заводе поправились, Томас затеял небольшое путешествие в Версаль. В свою очередь, я захватила Послание к коринфянам. Теперь пришла пора Томасу краснеть и опускать очи долу. Досталось и его отросшим за лето волосам, а в помощь мне — стих четырнадцатый из одиннадцатой главы:

«Не сама ли природа учит вас, что если муж растит волосы, то это бесчестье для него?»

Третьего дня мы прокатились по Rue de la Ре и остановились у Вандомской колонны. Высота ее завораживала.

— Тридцать метров сплошного металла составляет этот фаллический символ победы в битве под Аустерлицем. Отлит из пушек побежденных! — с пафосом в голосе произнес Томас, ввергая меня в краску. Потом были сады Тюильри, разрушенные республиканцами и превращенные в парк. Томас взял меня под руку, и мы имели promenade вдоль Сены. А вот и милый крошечный bateau Mouche, пыхтящий по волнам. Мы едва втиснулись на его маленькую палубу. Томас увлек меня к подножию холма Montmartre, и мы, счастливо смеясь, плелись, влекомые любопытством неофитов, к церквушке Sacre cur.

У меня пересохло во рту, и Томас затащил меня в кабаре «Au lapin agile», где он заразительно хохотал, повторяя:

— Мой милый зайчик в кабаре «У дикого зайца».

— Хочу пройтись по бульвару Клиши, — капризничала я, дразня своим настроением Томаса.

— Pourquoi pas, ma belle?

Мы свернули налево и дошли до Клиши, прошлись по великолепному бульвару и вернулись назад.

На бульваре Grande Armee силы окончательно покинули меня, и мы сели в экипаж. Впереди во всем своем великолепии показалась Триумфальная арка. О! Потом Champs-Elysees!.. Здесь, на Елисейских Полях, под цоканье подков смирной парижской лошадки я упросила Томаса никуда не сворачивать и доехать до Place de la Concorde. Милый Томас, вечером я опять тонула в его объятиях…

Несколько дней мы провели в Оверни. Как хорошо в Оверни после дождя! Маленькие белые домики и палисаднички, как в России… Свет, свет и свет. Ах, Томас, он был так мил со мной и… страстен! Капельки на траве холодили спину, и плед старушки d’Oriniye не грел меня так, как его горячие объятия…»

— Маша, тут зачеркнуто несколько абзацев!

— Что, совсем не разобрать?

— Так, отдельные слова только понятны… А, вот, дальше видно!

«…а когда Томас открыл глаза, я не стала давать ему время, чтобы он опомнился и хоть чуть-чуть пришел в себя. Мною овладело веселье, я была на седьмом небе от счастья. Я засыпала его цветами и поцелуями, успевая вставлять иногда цитату к месту. К месту оказалось «Бытие»:

«…жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел».

Томас заразительно смеялся и грозил мне пальцем. А мне было совсем не стыдно, хотя мысль о маменьке заставляла меня в тот момент становиться серьезной. Но разве можно быть серьезной с Томасом?

В каретных мастерских Ле-Бурже Томас присмотрел новую карету. Он забрался на запятки, потом спрыгнул и с поклоном открыл мне дверцу экипажа. Я была королевой, а может быть, принцессой! Мягкие подушки салона помнят наши объятия! Нет, про это не буду… пусть останется в моей памяти… нежный, милый Томас, жар заливает мое лицо, перо выпадает из рук…

«Нас погоняют в шею, мы работаем — и не имеем отдыха», — цитировал мне Томас полюбившийся ему стих из «Плача Иеремии».

«От лености обвиснет потолок; и когда опустятся руки, то протечет дом», — вторила я ему стихом из «Екклесиаста». Жизнь моя казалась вечной…

Сен-Дени! Мезонин и роскошные портьеры, все было как будто бы вчера… Трепетные пальцы Томаса, Господи, такого счастья просто не бывает! Прогулки по вечернему Montmartre и белое вино на Place d’Etoile! Чопорные дамы с мопсами и перчатками до середины плеча! Маменька, что бы ты сказала, увидев это? Ах, французские нравы, вечный праздник и веселье!

Парлеруа, дворник Огюст, метущий своей метлой в четыре часа утра под окнами нашего балкона. А еще помню Колонь, тонкий, едва уловимый парфюме… Маменька, прости меня, я позволила Томасу купить прелестный по форме флакончик, и вот он стоит рядом со мной… пустой… и напоминает мне дни пролетевшего счастья…

Гостиница на Rue de la Victoire… Полдень, яркие лучи света между сдвинутых портьер. Немного болит голова. Томас разбудил меня поцелуем. Он шептал мне о том, что нужно куда-нибудь пойти развеяться. Мне не хочется никуда идти, мне лучше полежать эти несколько дней в полумраке нашего уютного номера, я хотела бы немного почитать, может быть, Боккаччо или мсье Гюго, нет… только не сейчас, лучше просто подремать. Томас настаивает, заглядывает мне в глаза. У меня нет сил смотреть на его милое лицо, у меня нет сил… я чувствую себя долькой выжатого лимона, а еще я чувствую себя предательницей. Душа моя превратилась в маленькую тряпичную куклу. Она, эта убогая кукла, ничего не хочет, кроме одного — сжаться в комочек, прижать колени к груди, обхватить их слабыми руками и закрыть глаза. Пусть будет полумрак, пусть будет тишина, пусть остановятся часы… не надо им тикать, пусть в мире на время воцарится темнота и тишина…»

— Маша, о чем это она?

— Павлик, читай дальше, это место можешь пропустить…

«Mon petit oiselet… — так шептал мне Томас, мягко настаивая на прогулке по городу. Я поддалась на уговоры, и… мы поехали в танцевальный зал на Trocadero. Музыка, яркий свет, вопреки моим предчувствиям, прогнали жестокую migraine… Я боялась, что плохо выгляжу… но я была так благодарна Томасу за его попытки развлечь меня…

…это был новый танец — танго.

— Voulez-vous danser? — Фернандо и Долорес стали давать нам уроки танца, у меня хорошо получалось. Томас был более прилежен, сложный ритм давался ему с трудом. Он был настойчив и добился своего. Долорес очень хотела научить его всему, что умела сама, но ее природная гибкость была непревзойденной, Томас не обладал ею в достаточной мере. Тогда Фернандо сказал ему, что мужчине не надо танцевать телом, влюбленному страстному мужчине пристало танцевать душой. С Томасом произошло чудесное превращение… Он не прибавил гибкости, но в его движениях появились резкость и взрыв. Он ронял Долорес навзничь, и глаза его сверкали так, что можно было усомниться в его чувствах ко мне… В такие моменты я готова была вскрикнуть… так мне виделось… Ах, эта femmediable Долорес…

…Сегодня в Trocadero мы танцевали с Томасом вдвоем. Распорядитель был очень рад, в последние дни сюда приходили одни старики, чтобы потанцевать мазурку и падеспань…

Томас был неподражаем. Он стал импровизировать. Боже, я едва успевала за ним, он вел меня жестко, и это было восхитительно. Два медленных шага, потом два быстрых… этому не учил меня Фернандо! Бедро Томаса оказалось между моими бедрами, прижалось к ним. В этот момент Томас бешено закружил меня, и я забыла обо всем. Мы танцевали совсем другой танец, такой, какого не ждали от нас ни Долорес, ни Фернандо. Фернандо смотрел во все глаза и что-то вскрикивал, жестикулируя, он то хватал Долорес за талию и пытался тут же повторить увиденное, то безнадежно опускал руки и, закрыв глаза, клал голову испанке на плечо… Финал же был таким, как учила Долорес: Томас закружил меня и, чуть касаясь талии, уронил в бездну… я падала и падала, бесконечно долго, пока не почувствовала его сильную руку, удержавшую меня почти у самого пола… Волосы мои разметались, рука описала полукруг, задевая доски танцевального зала. Фернандо бешено захлопал в ладоши и подбежал к нам, Долорес приколола мне на платье gris de perles…»

— Платье… серо-жемчужное. Маш, это как твое?

— Да, как мое. Не отвлекайся!

«…приколола красную розу… На следующий день Томас купил два золотых медальона и приказал нанести на них гравировку. Потом, в знак нашего союза, он надел один на шею мне, второй — себе».

— Этот танец потом назвали фокстрот, шаг лисицы… — задумчиво проговорила Маша, покусывая дужку очков.

— Откуда ты знаешь? — удивился Павел, поднимая глаза от дневника.

— От верблю-ю-ю-да…

— А медальонов-то, оказывается, было два?

— Да… где-то есть и второй…

Павел озадаченно кивнул и продолжил чтение.

«Этот танец оставил в моей памяти неизгладимое впечатление. Томас часто вспоминал его и шептал мне на ухо о том, как еще он мог бы выразить в танце свои чувства ко мне. Как бы я хотела его повторить! Я готова была откликнуться на любое движение Томаса… а потом…

Потом Анри Медон познакомил нас с парижским художником, его звали Pierre. Коричневый бархатный берет, выцветший плащ, бывший когда-то шикарным, мягкая бородка и зеленые глаза… Картины Pierre сразу приглянулись Томасу. Его манера потрясала. Глядя на нас, Pierre загорелся и предложил написать наш совместный портрет. Что-то смутно шевельнулось в моей душе… Ах, не надо было бы этого знакомства, не надо было бы этих зеленых глаз, плаща… Каждый день я позировала для Pierre в накидке, затем меня сменял Томас. Часы пролетали стремительно. Художник смотрел на меня, склоняя голову, и примеривался к свету и тени.

Потом, торопясь, пригласил Томаса встать рядом со мной. Попросил его снять медальон, задумчиво поиграл в руках вещицей и отстраненно надел украшение на себя. Короткая, едва заметная судорога пробежала по его рукам… Кисть выпала у него из рук и опрокинула бокал с beaujolais Morgon… Mon Dieu! Что со мной произошло в тот самый момент… Maman…

…в себя я пришла в объятиях Томаса.

— Это всего лишь обморок, милая, как ты себя чувствуешь? — теребил он меня, а я… я вновь чуть не потеряла сознание, потому что… потому что мне казалось, меня касаются… руки Pierre… Дева Мария, это не были целомудренные прикосновения… Господи, зеленые искристые волны накатывали жаром, и не было никакой защиты от них. Мою грудь гладили… не руки Томаса, а руки Pierre. Мое тело мне не принадлежало. Я не могу описать словами, что происходило со мной. Пальцы Pierre были внутри меня, и у меня едва хватало сил, чтобы удержать крик восторга и ужаса… Предчувствия мои оказались пророческими.

На следующий сеанс я пришла одна. Томас не смог быть в условленное время, работа захватила его, в то время как ноги мои сами несли меня к Pierre… plus tard… мне казалось, что меня влечет какая-то неодолимая сила. Я еще не начала тогда осознавать мистическую подоплеку этих событий. Но в тот самый момент я не могла прогнать от себя ни ощущений моих, ни желания отдаться во власть их… Pierre в этот раз не уделял внимания картине, он появился передо мной и едва успел подхватить на руки… Я принадлежала ему… Потом, когда я в изнеможении лежала на кушетке, пытаясь понять, что со мною происходит, Pierre лихорадочно работал. Кисть мелькала в его руках, едва касаясь холста, и каждое касание отзывалось во мне густой сладкой болью… На лице Pierre играла демоническая улыбка, он, почти не открывая глаз, безошибочно находил палитру, и мазки, казалось, ложились не на холст, а на мою живую плоть. Трижды я приходила в студию Pierre и каждый раз оказывалась сраженной его необоримым животным магнетизмом».

— Дальше тут зачеркнуто!

— Продолжай же…

«…и постепенно на холсте возникала восхитительная картина. Томас рядом с молодой женщиной… Но эта молодая женщина была не я, а кто-то совсем другой. Такою видел меня Pierre. Что-то, на мой взгляд, в этом изображении было от… куртизанки, от девушки Парижа. Томас не соглашался со мной, видя в моем образе что-то свое. Когда картина была окончена и Pierre сорвал с нее покрывало, я едва удержалась на ногах… с холста на нас смотрела страсть и ревность… Странно, что Томас и в этот раз ничего не увидел. Он щедро заплатил Pierre за работу, а портрет приказал повесить в нашем домике. Несколько дней спустя я заметила, как Томас отстраненно вглядывается в картину. В душе моей поселилась тревога.

Все разрешилось скоро и печально. Томас застал нас с Pierre у картины, Pierre целовал мне руку, но отпрянул, поцелуй его сказал Томасу многое… Он что-то понял и потемнел лицом. Pierre было отказано от дома, портрет перенесли в чулан. Что-то происходило со мной, и я ничего не могла с этим поделать. Дева Мария, помоги мне… Не стало ни дня, ни ночи, когда бы я не думала о Pierre. Под сердцем у меня зарождалась новая жизнь, это был плод любви — Томаса и моей. Но как мне описать свои чувства? Обморок… зеленые глаза и тонкие чувственные руки художника, надежные руки Томаса, зачем все так соединилось? Мне ли такое? О! Дева Мария!..»

— Да-а-а… — Павел в растерянности остановился и посмотрел на Машу.

— Вот это любовь! — тихо сказала она, обхватив себя за плечи.

— Маша, наверное, так нельзя, неужели все женщины такие? Ведь она была беременна от Томаса, разве может в ее сердце оставаться хоть какое-то место для другого? Ты можешь мне это объяснить? Она… она предала мсье Эдисона! — Павел поджал губы и замолчал, потрясенный.

— Что ты такое говоришь? — спросила Маша, потупив взор. — Да, чувства захлестнули ее… но разве бедная девочка виновата в том, что она всего лишь… листок на ветру, на горячем, сжигающем ветру? Кстати, русский писатель Лесков сказал: «Сердце не заезжий двор, в нем не может быть тесно». Человек может, может испытывать любовь сразу к двоим! Да вспомни же «Маленькую хозяйку большого дома» Джека Лондона! Кстати, это и у мужчин бывает. Вот Шиллер, к примеру, любил сразу двух сестер, Каролину и Лоту.

— Маша, это ведь адюльтер… — споткнулся на середине фразы Павел, не договорив. На его губы легла Машина ладошка.

— Не надо, Паша… если ты не можешь понять это состояние, когда в душе смятение, когда ты любишь всем сердцем…

— Маша, я и раньше не особенно любил художников, а теперь… Шиллер хоть и не художник, а писатель, но тоже… творческая профессия, наверное, влияет… — прервал ее Павел.

— Надеюсь, ты не уподобишься Альфреду Нобелю, который завещал не награждать премией своего имени математиков просто потому, что именно математик свел у него жену со двора?!

— Вот именно, Маша, ты точно определила — «свел со двора»! Что-то есть в этом… унизительное для женщины, что-то темное и потрясающе нелогичное.

— Какая тут логика, Паша, это ЛЮБОВЬ! — Маша обняла Павла и тут же отстранила его от себя, словно желая убедиться, что он с ней рядом, что это ее Павел стоит перед ней и смотрит на нее — потерянно, не в силах вместить в себя такую простую в своей законченности мысль, что нет и никогда не было границ слияния и разделения двух душ. Что только Томас Альва Эдисон взял на себя Богово решение разорвать их союз с любимой, потому что не вынес непостижимой неопределенности, потому что не смог вместить в себя безграничное, трепетное, бесконечно рискованное для обоих, зыбкое единение, единственно дающее человеку только вечную неуверенность, заставляющую душу вновь и вновь оживлять свое право на другого человека страстью и огнем, и эта неуверенность, ежесекундно переходящая в уверенность, и есть любовь… Ничего такого Маша не сказала Павлу. Он вздрогнул, проваливаясь в глубину Машиных глаз и понимая что-то про себя. Потом поцеловал жену и стал мешать в кружке остывший чай. Затем снова потянулся к тетрадке.

Через несколько пустых страниц бледнела совсем короткая запись:

«Теперь, лежа на холодной кровати в штате Нью-Джерси, я думаю только об одном… Пусть наш малыш выживет и вырастет в этом неуютном мире. Где все против меня, все… Я не желаю зла Мине и помолюсь за нее и Эла. Пусть они будут счастливы… Лишь бы мой Коленька выжил и окреп… Mon Thomas… mon Pierre…»

Павел перевернул страницу.

— А тут еще что-то вроде стихов.

— Да ну? Читай скорее.

— Погоди. Дай вникнуть. Сейчас попробую перевести. Получится, конечно, неказисто, но… Кажется, так:

К тебе летит горячий судорожный всхлип, Он не тому, кто с губ его срывает, Но стон идет на спад и затихает, И поднимается горячею волной, Когда ты грудь другой — единственной — ласкаешь И крик любви на волю отпускаешь, Его ловлю из губ твоей любимой, И эта ночь любви — моя…

— Странные стихи, не сразу и поймешь, про что…

— Кажется, я понял. Ведь если взять физические понятия, то между слившимися в поцелуе губами тоже есть пространство, и километры расстояния — частный случай поцелуя… вот она и пишет про это. В теоретическом смысле.

— Да, но вот в практическом — можно ли зачать дитя на расстоянии?

— А творческий выхлоп? Тоже почти дитя…

— Но есть не просит.

— Как же не просит? Только пища другая, а так все сходится…

— Пожалуй, ты прав…

Павел закрыл тетрадь и посмотрел на жену. Машины глаза влажно поблескивали. Она пошевелила плечами, встала, взялась за чайник. Это вернуло ее к реальности. Голубое пламя конфорки весело запрыгало под донышком чайника.

— Знаешь, Павлик, я поняла, почему мы с тобой не любим этих электрических, с кнопкой… — Маша теребила обгоревшую спичку в руках. — В них нет уюта. Вот пока он на огне — в нем как будто согревается душа дома, правда?.. И свистит он тоже как живой… Почти домовенок. Ведь правда? Правда?

— Правда, — приобняв ее, Павел потерся лбом о ее лоб и чмокнул в нос. — Не реви, дуреха.

— А я не реву. Я вот чайник поставила. — Маша улыбнулась и пригладила Павлу взлохмаченные волосы.

— Ну, это ты… известная умница. — Павел поймал ее руку и поцеловал в ладошку. — Тыл — он всегда твой фронт. А какая семья без крепкого тыла?

— В семье много разного, — задумчиво ответила Маша.

— Так, значит, моя прапрабабушка была женой самого Эдисона, хотя бы перед Богом, и корни мои здесь, в Санкт-Петербурге?! А? Маш? — вернулся Павел к мыслям о своих предках.

Маша вдруг вскинулась и ринулась в гостиную. Через минуту она вернулась с толстым томом «Британники».

— Посмотрим, что тут пишут о твоем знаменитом предке! А-а-а… вот! «…После смерти своей первой жены, Мери Стилвелл, Томас Альва Эдисон в 1886 году женился на Мине Миллер…» А про твою прапрабабку здесь ничего не говорится…

— Выходит, мой прадед был незаконнорожденным!

— Вот! И я так думаю! Иначе зачем бы Эдисону его медальоном отмечать?! Это же явно неспроста. В то время отношения между мужчиной и женщиной были несравненно строже. И часто случалось, что детям оставляли что-нибудь памятное. Пусть ребенок в будущем хотя бы узнает, чей он сын…

Павел с грустью призадумался. Однако Маша не дала ему надолго впасть в прострацию.

— Нам остается только догадываться, — сказала она, — каким образом твой прадед снова оказался в России!

— Но бумаги-то вот они… у меня. У нас то есть… Они же достались мне по наследству!

— И как мы их еще не выбросили?! Ведь могли бы! И тогда бы никогда не узнали… — Маша с гордостью посмотрела на мужа и нежно обняла его, целуя в лоб: — Подумать только! Потомок Эдисона!

— Да уж, — смутился Павел. — Кстати, потомок хочет знать, владельцем чего он стал!

Маша высвободилась из его крепких объятий и еще раз переложила на столе старые бумаги, тетради и мешочек с медальоном, поминутно чихая от пыли.

— Дневники прапрабабки — раз! Толстая тетрадь, в которой мешочек лежал, — два! Документ «Департамента Торговли и Мануфактуръ… на усовершенствования в способах и аппаратах для произведения электрическаго света…» — три!

— Ну и что мы будем делать со всем этим добром? — почесал затылок Павел и уставился на жену.

— А-а-а… Будем владеть! — воскликнула Маша. — Вот только сомнения у меня… Вдруг эти бумаги представляют для государства какую-либо историческую ценность?

— Н-н-у-у… это же семейная реликвия, наверное, государство не будет иметь к нам претензий… — неуверенно протянул Павел. — А может, стоит разыскать второй медальон и восстановить историческую справедливость? Представь, Маша, после многих десятилетий вещицы вернутся к нам… э-э-э… ко мне и к тебе! Об этом стоит подумать. Все беру на себя! Я все-таки коммерческий директор, притом потомок знаменитого и не бедного на идеи Эдисона!

Обозначив таким образом свой статус, Павел решительно поднялся и целеустремленно зашагал к телефону. Полы его халата развевались, напоминая знаменитый на всю литературу белый плащ с кровавым подбоем — ни дать ни взять римский прокуратор, разве что походка не шаркающая, не кавалерийская… Подошвы шлепанцев воинственно хлопают по пяткам, взъерошенные волосы подрагивают хохолком…

— Веселовский? Привет! Слушай сюда…

Маша впервые видела мужа таким. Перед ней стоял уверенный в себе и знающий дело менеджер. Голос его тверд, свободная рука лихо выписывает в воздухе круги и петли, подчеркивая все, что он говорит в трубку своему заместителю. Маша залюбовалась Павлом. Она подошла к нему сзади, обняла и положила голову ему на плечо. Прикрыла глаза и стала слушать гулкий звук его голоса. Ей представились тихий сад, маленькая калитка в каменной стене и теплый ключ в ее руках — от этой калитки, от сада, от всего того, что находится там, за надежной каменной стеной…

— Диктуй, записываю… А факс у него есть? Так, отлично! Ага, знаменитая фамилия… Древние рукописи? Пенсионер? Да где же нам, простым коммерсантам, знать про все такое? Все мы с этого начинали. Конечно! Я надеюсь, что эта просьба останется между нами! Пока… — Павел положил трубку и повернулся к жене. Она, на миг разведя руки, снова сомкнула их и, устроившись в его объятиях, замерла.

На следующий вечер Маша и Павел сидели за столом в своей уютной кухне и приводили план в действие.

— Давай Симоне позвоним, — начала мозговой штурм Маша.

— Симоне? — удивился Павел. Симона и Анатолий, Толик, — их приятели по недавней совместной поездке в Египет. Чем они могут сейчас помочь? Впрочем, лучше не рассуждать, коли Маша решила сделать первый шаг в этом таинственном деле. — Давай Симоне… — Он взял трубку, набрал номер и, дождавшись ответа, передал ее Маше.

— Симочка, — заворковала Маша, излагая суть дела с поистине женской логикой — перемежая новости с вопросами.

«Не зря один известный человек сказал, что в жизни женщины нет синтаксиса, — с умилением подумал Павел. — Правильно сказал, умный был. Но как-то все так получается, что жизнь эта проходит у них по всем важным точкам, и рисунок жизни в целом приобретает красивые очертания. Как это им удается?»

— Ха-ха-ха! — заливалась Маша в трубку, не думая ни про какие там очертания. — И какого размера?.. Ну так нужно на размер меньше, тогда не отстегивается!.. А в «Британнике» больше ничего не сказано… Хорошо! Если что узнаешь, звони! Хотя… нет, звони в любом случае! А я узнаю рецепт и тоже тебе позвоню. Пока! Привет Толику. — Маша положила трубку. — Ну, теперь твоя очередь. — Она посмотрела на мужа. — Выработал стратегическую линию? Сима сказала, подумает…

— Стратегическую линию, говоришь?

— Ну да, стратегическую… Надо же просчитать все ходы… Симона — это побочная линия, на всякий случай.

— И ты решила начать с побочной…

— Ну да, какая разница, с какой? Если нет стратегической, надо начинать с любой.

— Мордовцев уже не тот, и связей у него сейчас никаких… — начал Павел размышлять вслух, но замолчал, вдумываясь в причудливые Машины рассуждения. А ведь она права! Никто не знает, какие плоды принесет растение, пока они не нальются соком. — Вот господин Тряпицын, пожалуй, мог бы порекомендовать кого-нибудь знающего, — задумчиво пробормотал он и начал нажимать на кнопки телефона.

Переговоры ничего, однако, не дали.

— Эх, — вздохнул Павел. — Оказывается, проблема с нашими сокровищами! Хоть ты тресни. А ведь жалко…

— А что, если в Париже попробовать? — лукаво посмотрела на Павла Маша. — Разве мы не собирались с тобой в Париж?

— В Париж?

— Помнишь, что ты обещал мне в прошлом году на набережной?

— Я?.. Обещал?

— Ну да… Что мы туда поедем.

— А кто нас туда приглашал?

— Мила с Геной. В письме… А теперь пусть пригласят официально. Оформим гостевую визу… Это, конечно, дольше, чем оформлять деловую, тем более во Францию, но кто ж нам сделает деловую? Ничего страшного…

— Точно! — загорелся идеей Павел. — Точно. Там, в Париже, гораздо проще найти тех, кто интересуется подобными реликвиями. Даешь Париж! Звони!

— Я?

— А что, я? Письмо-то Гена прислал тогда тебе!

— Но ведь приглашали нас обоих? И кто глава семьи?

Павел встал, расправил плечи, всем своим видом демонстрируя, что глава семьи именно он. Потом пошел к телефону, стараясь не думать о том, что происходит сейчас в Париже, на экзотической барже, которую тихо качают волны Сены. Вот сейчас там раздастся телефонный звонок… Вот сейчас Геннадий… нет, Людмила… Или Геннадий?.. Нет, лучше… Он загадал: если трубку возьмет Мила, то… С Милой и Геннадием их сдружила все та же поездка в Египет. С тою лишь разницей, что Маша, Гена и Мила — однокурсники, спустя много лет встретившиеся в стране одного из чудес света. И между Павлом и Милой тогда просквозило что-то вроде внутренней заинтересованности. Но сейчас это не имело ровным счетом никакого значения. И все же… Павел вспомнил, как он взревновал тогда Машу к Геннадию — как-никак, давняя студенческая любовь, а в Египте Гена работал дайвером… мало ли что… Но Павел быстро отогнал тягостные воспоминания. Все в прошлом! Лишь легкое внезапное облачко затуманило тогда их с Машей любовь, способную выдержать и не такие испытания, уж он-то это знает. Но, ожидая ответа, он все же немного волновался, даже сам себе в том не признаваясь.

— Але? — услышал он в трубке женский голос. Людмила! Но он не успел ничего загадать.

— Мила? Привет! Не узнала? Ну дык, богатым буду! Как ваше ничего?.. у французских пенатов?.. Беспорядки? С чего бы это?.. Молодежь на окраинах? Да-а-а-а… куда мир катится! Мила, а вот спросить хочу… хотим то есть… Да, Маша рядом… Ваше предложение насчет погостить еще в силе?.. Замечательно!.. И вызов пришлете?.. Прямо завтра отправите? Ладно, ждем. Потом еще созвонимся!.. Где? Как называется?.. «Ковчег»?.. Постараемся ничего не перепутать. Да… Конечно, лучше встретить, а то в Булонском лесу заблудимся ненароком! — Павел повращал глазами в сторону Маши, подмигивая и довольно ухмыляясь. — Ха-ха-ха… Есть еще порох в пороховницах. У нас для вас сюрприз… А вот приедем, и узнаете… Но если в двух словах, я располагаю интересным историческим документом, касающимся личной жизни некоего Томаса Альвы Эдисона. Ну… Похоже, я его потомок!.. Серьезно, честное слово, не шучу!.. Что? Жизни знаменитостей? Вот-вот, это то, что нужно! Я знал, что ты заинтересуешься, ты же все на лету ловишь, да… Да. — Павел уселся на стул, заботливо подставленный Машей, и развернул трубку телефона так, чтобы жена, изнывающая от любопытства, приставила к нему ухо. Маша застыла как изваяние и прикрыла глаза, стараясь не упустить ни слова из разговора.

Павел ощутил горячее Машино дыхание на своей щеке, и внимание его разделилось. Он потерял нить разговора, ощущая только мелкие движения Машиного тела, пока та неосознанно старалась устроиться поудобнее. Павел опустил руку на Машино бедро. Она не отреагировала, вся обратившись в слух. Ее отрешенная поза излучала животный магнетизм, и Павел почувствовал возбуждение. Рука его проникла под подол халатика…

— Ай! — неожиданно громко взвизгнула Маша. — Пашка! Прекрати!

Трубка ойкнула голосом Милы и со смехом осведомилась:

— Кто там попискивает? Любовница?

— Мила, привет! — поймав ухом «любовницу», Маша завладела трубкой, спихивая Павла со стула и знаками показывая, что теперь ее очередь поболтать и изложить свою версию.

Далеко в Париже, на барже под названием «Ковчег», пришвартованной к берегу Сены, Мила удобно устроилась в кресле, прижимая трубку телефона к уху. Рядом с ней стоял Геннадий, заинтересованно прислушиваясь к разговору. Мила включила громкую связь.

— …Это очень древние бумаги! И дневник прапрабабушки Павла, тогда еще юной девушки, и документ!

— Я попробую что-нибудь придумать, найду людей, постараюсь разузнать. Все же не забывай, что мой туристический бизнес процветает и у меня огромные связи. Что-нибудь нащупаем.

— Мы обязательно приедем! — Маша посмотрела на Павла, согласно кивающего головой.

— Ждем вас, встретим, будем очень рады!

— Мила, Гену дай мне, — попросила Маша.

— Але? — Его «але» тоже звучало по-французски. Еще бы! Офранцузился! — Маша? Я слушаю тебя!.. Да, конечно же, приезжайте, очень удобно. Обмозгуем, что делать с вашим наследством.

— Ладно, пока! — Маша положила трубку и бросилась Павлу на шею. — Ну что, мой милый Эдисон? Махнем в Париж?

— Махнем, Маша, махнем, только бы под раздачу не попасть, там волнения какие-то, молодежь бузит, чего-то, как всегда, требуют, чего-то им не хватает. Ох, как похожа нынешняя Франция на наш бывший Союз, вечно кому-то чего-то недодали… Нет бы самим решать проблемы, ну да ладно. Мы будем решать наши.

И вот самолет несет их навстречу прошлому. Облака внизу лежат плотной пушистой белой пеной. Ровный гул самолета навевает сон. Но лучше смотреть в иллюминатор. Не столь часто видишь так много неба. В такие минуты хочется думать о чем-то важном и значительном. Павел решил думать о том, что он наследник великого человека. И, наверное, ему, Павлу, полагаются в связи с этим какие-то привилегии. Во всяком случае, в кругу семьи. Ну не то чтобы лично ему, а самому факту продолжения рода в нем, обыкновенном человеке с обыкновенной биографией. Таких множество. Большинство. Или он все же чем-то отмечен? Но тогда это налагает на него особую ответственность. Собственно, какую такую ответственность? Вон у Пушкина сколько потомков по белу свету, а что мы о них знаем? Чем они прославили кровь Ганнибалов?

Павел раскрыл ладонь, медальон желтым пятнышком мирно покоился в его теплой руке. И эта вещица есть доказательство того, что связь времен не прерывается! Что судьба предков каким-то непостижимым образом продолжается в судьбе потомков — только чаще всего они об этом не подозревают и не знают, какие причуды фортуны являются ответом на поступки тех, чья кровь заставляет биться их сердца…

— Павлик, убери, пожалуйста, медальон! — требовательным шепотом прервала Маша его размышления. — Еще заметит кто-нибудь!

— А что сделает нам этот «кто-нибудь»? Разве в самолетах запрещено разглядывать старинные медальоны?

— Просто убери, и все! Мы уже садимся. И внимательно смотри по сторонам.

— Не бойся, Маша, я с тобой! Уж не разминемся…

В аэропорту имени Шарля де Голля в толпе встречающих мелькнула фигура молодого человека с плакатиком «Salue! Masha et Pasha Edisones!». «Новый водитель Милы?» — подумал Павел.

— Потрясающее непостоянство! — удивленно заметил он, обращая Машино внимание на молодого человека. — В Египте у Милы был водитель по имени Тэд, я его запомнил. Э-э-э… не думал, что Мила его уволит…

— А почему Мила не должна была его увольнять? — живо среагировала Маша, высматривая их чемоданы на движущейся ленте.

— Ну, раз уволила, значит, должна была. Я еще тогда подумал, что Гена приревнует его, и вот… поди ж ты, другой водитель!

— Бон жур! — поздоровался с ними «новенький» и сделал приглашающий жест рукой в сторону выхода из терминала.

По дороге Рене, так его звали, коротко рассказал историю своего появления в штате Милы Сандлер, владелицы крупного турбюро. Месяц назад он влип в потасовку в кафешке. Был суд, и Рене получил два месяца тюрьмы, смешно сказать за что… За то, что не ударил Милу, отвесив пару хороших тумаков Геннадию. Судья — женщина — усмотрела в этом «предпочтении» сегрегацию по половому признаку. Мила долго смеялась и в конце концов под залог вытащила бедного Рене — джентльмена, пострадавшего из-за моды на равенство полов. Тэд, прежний водитель, стал личным телохранителем Милы.

— О! Узнаю почерк! Именно так и должна была поступить Мила!

— Что это ты узнаешь? — подозрительно спросила Маша. Спросила автоматически, оглядываясь по сторонам и впитывая новые впечатления. Павел спохватился. Не слишком ли непосредственно выражает он свои эмоции? Еще не хватало им в этой поездке сгустить новые тучки над своими головами. И благоразумно вырулил:

— Тут все как надо. Все правильно — Мила не должна совершать необдуманных поступков. Она предприимчивая и прозорливая.

И оба расхохотались. Павел, вынув шоколадный батончик «Нестле», купленный еще в России, перевел для Рене рекламную надпись на обертке: «Хранить в месте, недоступном для женщин». Слоган на батончике гласил: «Онли фо мен!» На этот раз расхохотался Рене: «Да за такое у нас судья, наверное, шесть месяцев тюрьмы влепил бы!»

Вот и прибыли. Баржа «Ковчег». К берегу Сены прилепилось множество плавучих домиков. Смотрелись они удивительно уютно — все эти старые кораблики, понтоны… Аккуратные сходни, забавные и романтические названия. «Ковчег» гостеприимно распахнул свои двери перед прибывшими. Рене отошел в сторону, пропуская паломников внутрь.

— Привет, ребята! — возникли на пороге хозяева.

После взаимных объятий и непременного душа компания расположилась за столом в просторном зале с прекрасным видом на реку. Небольшой буксир коротко гуднул, предупреждая встречные лодки, и неторопливо продолжил свой путь, толкая впереди себя баржу с контейнерами. Супруги пребывали в умиротворенном настроении и жадно вертели головами по сторонам.

— Вечером здесь, наверное, красиво? — спросил Павел, не в силах сдержать эмоций. — А на улицах? А у Тур-д-Эфель? Господи, как я мечтал побывать в Париже, да вот только все не складывалось. Но уж теперь!.. — Павел порывисто обнял и прижал к себе Машу.

Мила улыбнулась мужу, и тот невольно потянулся к ней, отражая душевный порыв своих визави.

— Давайте-ка поподробнее о вашем сюрпризе, — улыбнулась Мила, высвобождаясь из ласковых объятий. — Генка, потерпи! Сначала о деле. — Мила приняла серьезный вид и поправила прическу. Тоненько звякнул браслет на ее загорелом запястье. Она обвела присутствующих выразительным взглядом. — Я хочу знать, что и как! Все же семейные реликвии! Не так уж часто они попадают в руки наследников! А на Париж еще насмотритесь! Он никуда не денется!

Маша и Павел, перебивая друг друга, начали излагать все с самого начала.

Гена перестал обнимать жену, но держал ее за руку, теребя пальчики. Мила руку не отнимала. После того как Павел и Маша умолкли, она помолчала несколько минут, потом на ее лице отразилось что-то вроде прозрения.

— Так… все верно… — Мила встала и вышла из гостиной. Вернулась она вместе с Рене. — Вот, знакомьтесь, Рене Дестен, племянник известного французского коллекционера. Ты говорил с дядей?

— Уй! Да!

— Вот! Завтра вы поедете к мсье Дестену и все ему расскажете. Рене вас проводит! Так?

Рене кивнул.

Павел и Маша замерли. Вот это да! Неужели события уже начали разворачиваться? Или они начали разворачиваться тогда, когда Маша решила разобрать хлам на антресолях?

Дядюшка Дестен оказался милым галантным старичком. Он принимал русских гостей в своем доме в Буа-Коломб и первым делом показал им сад, разбитый со вкусом, но не потерявший природной естественности. Затем хозяин оставил супругов одних и отправился изучать старинные записи.

— Паш, — спросила Маша, когда они побрели дальше по дорожке, окаймленной зеленым подстриженным газоном. Слабо пахли цветы в расставленных по обе стороны дорожки вазонах. Позднее, в начале сумерек, они начнут источать свой чувственный аромат. — Почему, как ты думаешь, Рене работает простым водителем у Милы, если у него дядя такой богатый? Смотри, какой у него дом, а территория вокруг? Целое поместье!

— Пусть медальон будет у тебя, — нелогично ответил Павел и надел на Машину шею украшение. — А тебе очень идет! Вот так, хорошо… — Для убедительности он провел пальцем по цепочке и задержал его возле ключицы. — А по поводу Рене, Маш, у них тут совсем другой уклад жизни. Дядя не обязан обеспечивать совершеннолетнего Рене средствами к существованию. Это у нас в России патриархальные отношения между родственниками. А тут не так.

— Как-то непривычно все это, — пожала плечами Маша и прильнула к мужнину плечу. Павел взял ее лицо в свои ладони и поцеловал. Глаза Маши сами закрылись, лишь только его губы коснулись ее губ.

— Париж! Как много в этом звуке для сердца русского слилось!.. — с чувством произнес Павел, подхватил Машу в объятия и закружил по садовой дорожке. Маша откинула голову и засмеялась…

— Смотри, вольеры! — Павел увлек Машу к ограждению в углу парка, и они остановились, пораженные. За ажурной проволочной сеткой паслись лошади.

— Ой, какие красивые! — не сдержала восхищения Маша.

— Ты стройна, как кобылица в колеснице фараона, — вознесся Павел к высокому библейскому строю мыслей.

— И правда, Паш, не зря лошади считаются самыми красивыми животными… И глаза у них красивые, у них и у коров. Вон у Гомера, что ни красавица — так волоокая…

В глубине аллеи показался мсье Дестен:

— Мон шер Мари, мсье Павел… — Он сделал приглашающий жест в сторону особняка.

На баржу «Ковчег» супруги возвратились уже за полночь, отужинав в гостеприимном доме старика Дестена. Рене, любезно попрощавшись, тут же укатил домой, доставив Машу с Павлом до места.

Маша уселась в кресло и откинулась на спинку, переводя дух от обилия впечатлений.

— В первый же день — и столько всего.

— Ты устала? — Павел снял Машину сумку с подлокотника кресла, намереваясь присесть рядом. И удивленно уставился в вырез Машиного платья.

— Что такое? — Маша провела рукой по шее, готовясь ощутить тяжелую округлость согретого ее телом металла. Но рука скользнула по гладкой коже. Глаза ее округлились, но Маша быстро взяла себя в руки, и мысль ее заработала.

Повисло напряженное молчание. В открытое окно долетала музыка с речного трамвайчика, проходившего мимо.

— Привет! Вы дома? — в гостиную вошла Мила, следом за ней Геннадий.

— Ну как первый день в Париже?

— Все пропало… — упавшим голосом произнесла Маша.

— Что пропало? — хором выдохнули супруги.

— Медальон! Его нет!

— Спокойно. Расскажи все по порядку, — спокойным голосом предложила Мила. — Вы поехали к Дестену. Медальон был? Когда вы обнаружили пропажу?

— В саду у мсье Дестена все было на месте…

Мила выхватила из сумочки сотовый и набрала номер Рене. По ее лицу было видно, что трубку никто не берет.

— Вот незадача, как назло, не отвечает! — в сердцах произнесла она. — Ладно, сейчас поздно, утро вечера мудренее. Давайте ложиться. Завтра на свежую голову сообразим, как поступить!

Маша согласно кивнула, приходя в себя. Насыщенные впечатлениями, супруги отправились спать. Уже засыпая и поворачиваясь на бок, спиной к мужу, Маша сонно пробормотала — то ли ему, то ли самой себе:

— В любом случае, Паша, Господь с ним, с медальоном этим… Как пришел, так и ушел… Могли бы его вообще выкинуть с хламом… А так в Париже…

Павел обхватил Машино тело рукой, привычно поместив ее в удобный изгиб талии у бедра. Рукой коснулся мягких полушарий груди, доверчиво угнездившихся в его ладони. Спать! И вправду утро вечера мудренее.

Но сон не шел. Не разделял Павел этой Машиной пораженческой философии. Она по-своему, конечно же, права, убиваться из-за потери ювелирной побрякушки глупо — хоть бы ей и триста лет было! И четыреста! Вот то, что они с Машей в Париже, — это да, здорово. Как там у Жванецкого? У россиянина не часто срывается фраза: «Мне в Париж, по делу! Срочно!» У них, кажется, это получилось — и сказать, и, главное, оказаться в городе-мечте. Хотя для европейцев город-мечта — Венеция… «Побывать в Венеции — и умереть!» — такие вот тут приоритеты! Но это их, европейцев, дело, чего им хотеть. Они с Машей хотели сюда. И ведь сразу угодили в парижские тайны!

Павел поворочался, стараясь не разбудить жену, потом встал и тихонько начал одеваться. Выскользнув из спальни, он прокрался к выходной двери и, разобравшись с запорами, вышел на воздух. Поозирался в растерянности, вглядываясь в ночные огни никогда не засыпающего города, и пошел в сторону ближайшего моста. На мосту остановил такси и добрался до Буа-Коломб. Он не мог ответить себе на вопрос, зачем он едет к особняку Дестена. Ночью, в темноте — что можно найти? И там ли надо искать? Но бездействовать было невыносимо.

Пройдя вдоль литой садовой ограды, он прислушался. Все тихо. Павел перелез через ограду и замер в кустах, обдумывая, что делать дальше. Потом пошел по знакомым аллеям. Объятый ночной тишиной сад притаился, храня в этом молчании шепоты, крики и смех, когда-то звучавшие здесь. Вчера, сегодня и много десятилетий назад. Ведь не он, Павел, первый ступает ночью среди распростерших в темноте свои кроны деревьев. Мысли Павла наполнились фантазией. Наверное, много интересного тут происходило! Одно слово — французы!

Пройдя несколько десятков метров, он наткнулся на вольер для лошадей. Животные тихо всхрапнули, заслышав чужие шаги. Неожиданно у Павла в кармане запиликал сотовый.

— Алло? — приглушенно ответил он, ожидая услышать встревоженный Машин голос.

— Паша, банзай! — зарокотал в трубке голос Анатолия. — Ты где? Извини, что так поздно звоню.

— Да ладно, чего извиняться, раз звонишь! — Павел пошел вдоль вольера, пытаясь выйти на дорожку.

— А ты где?

— Да леший его разберет, в кустах каких-то… — в сердцах проговорил Павел и уточнил: — Рядом с лошадьми.

— Какими еще лошадьми и в каких кустах? Ты кого-то выслеживаешь?

— Наверное, да. Только не знаю кого.

— Ну ты… это… в себе?

— Да я-то в себе. Вот только лошади. — Животные и вправду забеспокоились, услышав не знакомый им голос. — Тут особняк, — внес ясность Павел, держась принятой линии быть кратким.

— Ты, Паша, точно не спишь?

— Я не сплю, а их разбудил. Ржут. Сейчас хозяин выйдет.

— Еще скажи — резидент! Шпион из тебя, как…

— Что? Не гожусь в шпионы?

— Ты годишься в пациенты.

— Еще накаркай!

— Ты, Паша, совсем меня запутал. Тебе врача не вызвать? Ты где?

— В саду возле особняка.

— Какого еще особняка?

— Обыкновенного, парижского…

— Ты хочешь сказать, что ты в Париже?!!

— Ну да. Мы с Машей тут. То есть она спит, а я вот…

— Так и мы тут! В ку… тьфу, в Париже. А вообще… пусть Симона с тобой разберется, передаю ей трубку.

— Павлик, — послышался в трубке взволнованный голос Симоны, — я только что узнала об одной исключительной вещи! Мне Маша говорила про медальон! Так вот! Он мне срочно нужен!

— А нет его… я его как раз ищу.

— Где?

— Долго объяснять. А зачем он тебе срочно?

— Мы с Толиком в Париже. Я тут… вообще-то это пока закрытая информация, но тебе не могу не сказать, потому что очень интересная штука получается… — Волнение Симоны передалось Павлу, он подобрался, воровато озираясь, словно их могли подслушать. — Оказывается, в старинных медальонах содержится древний воздух. За такими вещами идет охота по всему миру, и уже давно. Этот воздух можно исследовать! Это достоверный материал для изучения ранних форм жизни, понимаешь? В древнем янтаре есть остатки организмов, в окаменелостях, ну, всякие там бактерии… Все это представляет огромный интерес для науки. В общем, я вспомнила про ваш медальон и сразу решила выяснить, что с ним.

— А ничего. Пропал.

— Как — пропал? Объясни все толком!

— Сейчас не могу, кажется, меня заметили… — Из глубины сада послышался треск веток. Не успел Павел сообразить, куда бежать и как спасаться, как услышал зловещее рычание. Собака!

— Господи, да кто тебя заметил, кого ты ловишь?

— Меня ловят… — Павел метнулся в сторону ограды.

— Бо-о-оже, — простонала Симона, — ничего не понимаю!

Но Павел уже не слушал. Нажав сразу на все кнопки, он отключился и, заталкивая телефон в карман, не удержав равновесия, споткнулся. Падая, успел все же выбросить руку перед собой и рухнул в траву. Рука тут же наткнулась на что-то холодное и округлое. Он зажал предмет в руке и, быстро принимая вертикальное положение, поднес к глазам находку. В свете далекого фонаря тускло блеснул… медальон! Ну да, они с Машей здесь прогуливались. Кажется, именно тут он ее обнимал. Павел торопливо сунул вещицу в карман и припустил прочь. Рычание и треск веток раздавались уже совсем близко. В его распоряжении несколько секунд. Подбежав к ограде, он подпрыгнул и уцепился за ажурную конструкцию, чертыхаясь и удивляясь тому, что еще цел… И, уже поверив в благополучный исход своей вылазки, вдруг почувствовал резкую боль в лодыжке.

— Черт!

На ноге, вцепившись мертвой хваткой, повис питбуль. В голове у Павла помутилось, он дрыгнул ногой, пытаясь отшвырнуть зверя, но убедился, что сделать этого не может…

— Фф-у! Фу! — раздался отчаянный женский крик. Собака разжала челюсти и послушно села на задние лапы. Что было сил Павел рванулся, не помня себя, перемахнул через ограду и… со стоном свалился на тротуар. Его тут же обхватили чьи-то нежные руки. — Кто здесь? — в горячке попытался он разглядеть неожиданного спасителя.

— Павлик, это я…

Маша!

— Машка… Господи, как ты меня нашла?

— Сама не знаю, проснулась — тебя нет. Внутренний голос… Давай сматываться скорее… — Маша схватила Павла за руку, увлекая в сумрак боковой дорожки, огибающей особняк. Павел резво вскочил на ноги, но тут же взвыл от боли.

— Что, Пашенька? Что, милый?

— Нога! Этот чертов зверь…

— Что, совсем идти не можешь?

— Ни-ичего, м-м-могу, давай только не так быстро!

Осторожно передвигаясь, они добрались до места, где Маша оставила такси. Едва лазутчики влезли на заднее сиденье, машина рванула вперед.

Остаток ночи промелькнул в мгновение ока.

Через день утром ласковое солнышко лизнуло Павла в щеку. Он открыл глаза. Интересно, в Париже со всеми так или это им с Машей уготована такая плотная программа? Позавчерашние события сейчас казались ему сном. Но не верить в происшедшее было нельзя. Нога распухла и посинела. Как известно, собачьи укусы сдавливают мышцы. Сильно травмированные ткани долго не заживают. Если укус пришелся на стопу, то несколько дней передвигаться практически невозможно. За свою эксцентричную выходку Павел получил от Маши взбучку.

— Мы приехали в Париж! А ты?

— А что — я?

— А ты… самострел!

— Я самострел?

— А что, скажешь, я?

— Нет, не скажу. Ты героическая женщина, самоотверженная жена, бросилась спасать мою жизнь, честь и достоинство.

— И достоинство в том числе, — не упустила случая хихикнуть Маша. — Я бросилась спасать тебя от глупостей. Зачем ты полез тайком? Можно было бы днем туда отправиться и поискать.

— Но ведь меня никто не поймал? И потом — так интереснее. Подвески королевы…

— А если бы поймали? Мушкетер! Кстати, собака разве не в счет? Она тебя и поймала.

— А медальон не в счет?

— Ладно. Медальон в счет. Ты его нашел! Проявив чудеса героизма.

— Значит, я не самострел?

— Самострел. Лежишь теперь, ни на что не годный.

Маша обвела выразительным взглядом фигуру мужа в кровати. Он лежал с забинтованной ногой, лицо его, однако, выражало полное довольство: на Машиной шее победно поблескивал вновь обретенный медальон. Подвески королевы меркли в его свете…

— Ладно, не самострел. Агент ноль-ноль-семь!

— Так точно, Мани Пенни! — загоготал Павел, нежно поглядывая на аппетитные Машины бедра. — Я снова готов к свершениям во имя моей королевы! Мальвина! Дульсинея! — Он потянул руку в направлении своего взгляда. Маша поймала ее и задержала наметившееся целеустремленное продвижение.

— Машка! Я живой и здоровый! — Павел приподнялся на локте.

— Лежать! Раз здоровый… — властно приказала Маша и, неожиданно гибко извернувшись, прижалась лицом к Пашиному животу, сильно выдохнув в него воздух.

— Машка! Щекотно же! — заорал Павел, дернулся и ойкнул от пронзившей его лодыжку боли.

— От же зараза! Как она меня не съела? — Павел обнял Машину голову и погладил по волосам. — Теперь лежу тут, как инвалид войны, пострадавший в борьбе за частную собственность. Ни тебе жену приласкать, ни тебе по городу погулять, ничего низзя! Ах, диета! То нельзя и ета-а-а-а… — заблажил Павел голосом Козловского.

— Вот и я о том, Пашенька. Но ты же шаляпинский фанат, чего это ты вдруг запел не своим голосом?

— От бессилия, о радость моих очей!

— Это можно поправить… — проникновенно произнесла Маша и провела теплой ласковой рукой по распростертым чреслам. Глаза Павла закрылись в неописуемом блаженстве.

— Ой, Машенька, еще давай так…

— Сначала поесть надо, потом и десерт… на сладкое, — хозяйственно сказала Маша и выскочила из импровизированного лазарета.

Баржа еле заметно покачивалась на речных волнах.

Маша вернулась со столиком. На нем были изящно расставлены тарелочки, вазочка с цветами и лежали скрученные в трубочку салфетки.

— О-о! — возгласом восторга встретил Павел это великолепие. Кажется, начались привилегии для Эдисона? Павел торопливо съел кашку-мюсли и довольно зажмурился, предвкушая десерт. Он догадывался, что собирается сделать Маша, и поцеловал ее руку, пальчик за пальчиком, потом замер, пронзенный нахлынувшим чувством покоя и острого возбуждения. Маша одной рукой передвинула на кровати столик, другой провела кончиками пальцев под простыней, заглядывая в пьянеющие любимые глаза.

— Пашка-а-а, ты куда улетел? — иезуитски прошептала она, легонько пошевеливая рукой. Павел постанывал, силясь держать глаза открытыми и борясь с желанием раствориться в теплом облаке ощущений. Маша медленно потянула простыню на себя… Павел застонал от острого щекочущего движения мягкой шелковистой ткани по его восставшей плоти. Простыня полезла вниз, обнажая ладное мужское тело. Из разноголосого шума, доносившегося с Сены, выделилась блюзовая мелодия. Лодка с туристами медленно прошла под самыми окнами «Ковчега». Легкое покачивание волн добавилось к движениям Машиных рук, многократно усиливая наслаждение. Естество подалось к приближению взрыва. Маша замедлила движения, глаза Павла широко раскрылись, и… в этот момент за Машиной спиной он увидел Симону.

На пару секунд женщина застыла на пороге. Ее лицо последовательно сменило несколько выражений: радостно-приветливое перешло в удивленное, затем в смущенное и, наконец, в восторженное. Маша, вся отдавшись приятным манипуляциям, не могла видеть того, что происходило позади нее: в момент, когда на лице Симоны отразился восторг, Павел начал извергать семя, разбрызгивая его через Машину голову… Симона беззучно ойкнула и исчезла за дверью. Маша продолжала свое благоносное развлечение. Дождавшись окончания острого действия, она накрыла Павла простыней, поцеловала в горячие губы и тихонько спросила, не ожидая ответа:

— Теперь ты еще поспишь?

Затем улыбнулась каким-то своим затаенным мыслям и вышла из комнаты, оставив Павла погружаться в сладкий сон.

Из комнаты Маша прошла прямо в гостиную.

— Я микробиолог, — говорила в этот момент Симона Геннадию с Милой. — Сейчас работаю в одном очень интересном проекте, многих специалистов уже давно знаю — проект курирует мировая ассоциация биологов.

Тут же сидел и Толик, загораживая своим могучим торсом репродукцию Тициана. Он призывно помахал Маше ладонью, приглашая присесть рядом в свободное кресло. Маша двинулась в его сторону.

— Как доехали? — непринужденно спросила она, усаживаясь и понизив голос.

Все еще румяная, Симона тараторила что-то очень интересное. Пробы воздуха, артефакт, жизнь бактерий… Да, Павел говорил. Речь о медальоне! Вот уже несколько дней Симона здесь на симпозиуме, а дело с медальоном выходит серьезное, и она не жалеет, что пришлось сорваться аж в самый Париж. Еще бы, сорваться в Париж — кто ж об этом пожалеет! Маша хихикнула про себя, вспомнив своего раненого, но не потерявшего боевого настроя супруга.

— Ассоциация оплатила все расходы, есть материалы для изучения, и ваш медальон очень кстати. — Симона встретилась с Машей глазами и отвела взгляд, зардевшись.

— Да, но их на самом деле два, как следует из дневника. У нас только один. — Маша поймала смущенный взгляд Симоны и, бережно сняв вещицу, протянула подруге. Симона покраснела еще больше, но, подставив ладонь, приняла желтый кругляшок и, взвесив на ладони, вернула его владелице.

— Я нашла еще одного владельца старинного медальона! — перебила она Машу. — Здесь, в Париже! Долго объяснять, у меня есть пара идей, но говорить о них рано, пока у меня не будет проб воздуха из вашего украшения. Я помню, ты говорила еще и про бумаги, но бумаги в нашем случае не представляют интереса. Примерно три года назад мне стали доступны пробы древнего воздуха, тогда у меня и сформировалась одна идея. Надо кое-что проверить. В общем, этот воздух нужен мне как… воздух!

— А что насчет второго? Кто его владелец? — воодушевилась Маша.

— Луи Дестен, французский коллекционер.

— Дядюшка Дестен? — воскликнула Маша. — Тесен мир… Неужели у него тот самый, второй?

Толик заговорщицки заулыбался и переглянулся с Милой и Геннадием:

— Это дело надо отметить!

На столе появилась бутылка старого доброго «Советского шампанского».

— Вы уж простите за предложение распития во Франции советского напитка, но все-таки мы русские, и немного патриотизма в бокале нам не помешает! — провозгласил с воодушевлением Геннадий. Приятели подняли бокалы и… услышали голос Павла:

— А я? Меня забыли, господа товарищи! Россиянин в одиночестве, спасите лежачего больного…

— Кого я слышу! — обрадовался Толик. — А то «в кустах я, в кустах»! Что хочешь, то и думай! — Он сгреб бутылку и ведерко со льдом. Вся компания ввалилась в «лазарет». При виде старых знакомцев Павел радостно заулыбался, зацепившись взглядом за вспыхнувшие щечки Симоны. Та жизнеутверждающе подняла руку, сжатую в кулак, и с подъемом произнесла:

— Мы с тобой!

— О-о-о-о, йес! — живо откликнулся Павел и захохотал, вращая глазами.

Ничего не понимающий Толик добавил:

— Мы сами кого хошь покусаем, га-га-га…

— Давайте же пить шампанское! — весело закричала Мила, добавляя колокольчик женского смеха в мужской приветственный гвалт. — Ген, поставь старину Дассена, пожалуйста!

Комната наполнилась проникновенным мягким голосом любимого в России певца.

— А давайте пойдем на палубу! — предложила Мила.

Празднование встречи продолжилось под навесом на свежем воздухе до самого вечера. Павлу помогли перебраться в кресло, и он блаженно таращился в парижское небо, которое никогда не бывает абсолютно черным, — отсветы рекламы большого города мягко расцвечивали его цветными переливами.

— Итак, вы побывали у старика Дестена? — вернулась Симона к началу разговора.

— Да, и оставили ему бумаги для ознакомления. — Павел поежился от речного ветерка. — Через несколько дней он пригласил нас на ужин. По-моему, он что-то знает о прошлом моей прапрабабушки.

— Мы с удовольствием еще раз к нему съездим, — встряла Маша. Павел согласно закивал головой.

— И все подробно тебе расскажем.

— Да, мне интересно абсолютно все.

Через несколько дней, когда Павел оправился от увечья, они с Машей вновь оказались у памятной литой ограды поместья Луи Дестена. Дядюшке нездоровилось, но он не отменил назначенной встречи. Навстречу супругам вышел дворецкий и проводил их в Пурпурную гостиную, где старик устроился у камина, в кресле, укрытый пледом. Дворецкий придвинул к камину еще два кресла — для гостей.

— Вот взгляните-ка на это. — Дестен сделал приглашающий жест рукой, когда дворецкий вышел. Он потянул за шнурок, и взорам Павла и Маши предстала картина, скрытая от посторонних глаз плотной материей.

— Бог ты мой! — воскликнул Павел и застыл, потрясенный увиденным. С картины на них смотрели двое. Мужчина и женщина. У каждого на шее медальон. И именно такие, какой был на Маше. Томас Эдисон и Евгения! Светлоликая темноволосая Евгения и серьезный, почти торжественный Томас!

— Эта картина попала ко мне очень давно. Она была в ужасном состоянии. Я пригласил опытного реставратора, и вот результат перед вами! — Дядюшка Дестен еще раз величественно повел рукой. — Я прочел дневники Евгении, и я потрясен ее судьбой. Мне захотелось показать вам этот холст, и, более того, мне захотелось отдать должное этим любящим. Я хочу, чтобы вы, в память об их любви, приняли от меня этот подарок.

Старик тяжело встал и шаркающей походкой двинулся в Синюю гостиную, пригласив гостей следовать за ним. Маша на ходу перекинулась взглядом с Павлом, и они перешли в соседнее помещение. Камин здесь был поменьше, зато канделябры больше и света было много. Обивка кресел была синяя.

Луи взял с письменного стола футляр и дрожащей рукой вынул из него золотой медальон, как две капли воды похожий на первый. Только гравировка на нем была другой — «ERE». Павел зачарованно принял вещицу из рук старика и, плохо соображая, что делает, надел его себе на шею.

Гостиная поплыла перед его глазами. Мелькнул гобелен с оружием и, кажется, запахло дымком французских папирос…

— Нет, мсье Дестен, — мы не можем принять от вас эту вещь, — прошептал Павел, снимая медальон и оглядываясь на Машу, словно ища поддержки.

— Сделайте милость, уважьте старика, — протестующе поднял сухонькую руку старик Луи.

Маша едва заметно кивнула Павлу, и он вздохнул. Вздох должен был выражать согласие. Дестен удовлетворенно улыбнулся супругам, взглядом подбадривая Павла снова надеть медальон. Павел молча повиновался. Медальон тускло засиял на его шее. На этот раз ничего особенного Павел не почувствовал. Дестен позвонил в звонок возле своего кресла. Вошел дворецкий. Дестен попросил его перенести картину сюда. Холст был перенесен в Синюю гостиную. В этом цветовом окружении Томас и Евгения еще больше завораживали зрителей тайной своей страсти. Павел принялся вспоминать строки дневника, рассказывающие о создании портрета влюбленных. Художник с цепким взглядом зеленых глаз… поношенный плащ… безвольное тело молодой женщины, переполненное неземным блаженством… Павел встряхнул головой, возвращаясь к реальности.

— После того как отношения Эдисона и Евгении дали трещину, они переехали в Америку. Томас продолжил работу над усовершенствованием электрических машин. Он не мог окончательно порвать с Евгенией, потому что, как вы знаете, она была беременна. Томас метался, разрываемый чувством долга и ревностью. Это продолжалось и после рождения ребенка, сына. Так прошло несколько лет… — Луи оперся о столешницу и позвал прислугу. Принесли «Божоле нуво». Мсье Дестен откинулся на спинку кресла и продолжил: — У Эжени родился маленький Николай. Он был болезненным ребенком. Может быть, климат Американского континента повлиял или обстоятельства его появления на свет тому причиной, но так уж вышло… Когда Николаю исполнилось четыре года, его мать, Евгения, умерла, так и не оправившись от душевных ран. Николай окреп. Его воспитала русская гувернантка. Он много читал о России. Томас не оставлял сына своим вниманием. Но когда он умер, Николай переехал во Францию. Здесь он женился и стал отцом двоих детей. Семейная жизнь его не была безоблачной, и в конце концов он решил уехать в Россию, забрав с собой маленького Михаила, дочка же его осталась здесь, в Париже, мы еще вернемся к разговору о ее судьбе.

Маша зачарованно слушала рассказ, ухватившись за руку Павла и не сводя горящего взора с лица старика, повествующего тонким, слегка дребезжащим голосом.

— В России след Николая теряется, но вот передо мною вы, Павел, живой потомок того самого Николая. — Луи церемонно покивал головой в сторону Маши и продолжил: — Это печальная история… — И замолчал.

— А… а откуда вы узнали, что все было именно так? — удивленно спросила Маша.

— Откуда? — Старик позвонил в колокольчик, и в гостиную вошла девушка в джинсах. На ее хорошеньком личике было написано, что ее оторвали от чего-то очень важного и уж наверняка более интересного, нежели перспектива проторчать весь вечер в скучной компании… — Знакомьтесь, — представил девушку Дестен, — это Лили. Ее прабабка — та самая малышка, которая осталась жить во Франции со своей матерью после ее развода с Николаем. Лили двадцать два, и выходит, что она — ваша родственница.

Бровки Лили удивленно вскинулись и оставались во вздернутом положении еще некоторое время. Маша во все глаза уставилась на девушку, пытаясь найти в чертах ее лица сходство с Павлом.

— Глаза и нос, пожалуй, — пробормотала она, — и губы! Еще губы, ну точь-в-точь твои, Паша!

Лили справилась с волнением и, легко подхватив бокал с вином, устроилась на подлокотнике кресла рядом с довольным Дестеном. Она обняла его и прижалась к нему щекой.

— Ой, — всплеснула руками Маша, — мсье Дестен, как же вы с Лили похожи…

— Да, Маша, Лили моя правнучатая племянница со стороны ее матери. Своих детей у меня не было, вот молодежь только и не дает скучать старику.

Лили шепнула что-то на ухо Дестену, и тот, улыбнувшись, утвердительно ей кивнул. Девушка легонько чмокнула деда и, немного смешавшись, поцеловала в щечку и Машу, потом изобразила воздушный поцелуй Павлу и выпорхнула из гостиной. Павел переваривал навалившиеся впечатления и маленькими глотками потягивал из бокала вино.

— Я покину вас, молодые люди, мне, пожалуй, пора отдохнуть. Для вас приготовлена спальня наверху. Завтрак в одиннадцать часов утра, и не вздумайте отказываться, не обижайте старика. Да, портрет я прикажу отнести в вашу спальню, — хитренько улыбнулся он.

Дестен поднялся, прошаркал к двери и покинул гостиную.

— Ну, Машка, у нас, оказывается, полно родственников в Париже!

— Погоди, Паша, мне все время чудится, что я в каком-то другом месте и…

— Тебе тоже так кажется? — Павел встал и заходил по паркету. Перед картиной он остановился и внимательно вгляделся в изображение, затем вздрогнул и повернулся к Маше. — Мистика какая-то, Маш… — Он подозрительно покосился на жену, но та оставалась серьезной. Павел закрыл глаза. — Портрет этот… Так и кажется, что нас тут четверо… — пробормотал он. — Как ты считаешь, если мы повернем его изображением к стене, предки на нас не обидятся?

— Наверное, нет, Павлик. Мне тоже неуютно в их присутствии.

Павел подошел к треножнику и, прижав руку к груди в сдержанном и торжественном поклоне, развернул его. И тут же обернулся к Маше.

Он жадно обнял ее, так что она жалобно пискнула, и, в объятиях друг друга, они свалились на широкую кровать.

Жарко любя Машу, Павел никогда не задумывался о «технологии любви». Просто кто-то неведомый выключал у него в голове критическое мышление, механизм моделирования ситуаций, оставляя только сторожа, который сидит внутри каждого мужчины, даже когда он увлечен любовной игрой. Насчет сторожа Павел знал уже давно: лет двадцать назад, когда они с Машей только-только начинали совместную жизнь, разбушевавшийся ветер с треском распахнул плохо прикрытую оконную створку, задувая в их с Машей любовное гнездышко палые листья вперемешку с пылью. Тогда внутри Павла и проснулся сторож-страж и бросил его тело в нужную сторону. Опомнился Павел, только когда створка была плотно закрыта и защелкнута на шпингалет.

Любовный восторг не позволяет чувствам взаимодействовать с разумом. И если разум дает команду открыть глаза и посмотреть на любимую, то чувства диктуют обратное. Закрыть глаза и отдаться течению реки ощущений. Из этой реки тебя может вытащить только сама любимая. Или ты ее… Но сейчас стремительное течение несло обоих, затягивая в воронку притяжения и выбрасывая на поверхность до тех пор, пока сквозь плотную вязкую тишину не стали пробиваться звуки. Шум листьев, едва слышный скрип ветвей садового платана. Сонное ржание лошадей в загоне. Только тогда сон накрыл их своим теплым крылом.

Спалось в доме у дядюшки Дестена удивительно сладко, до утра еще оставалось время…

…И они, держась за руки, вбежали в жаркий и дурманящий травяным цветением июль.

Горячий песок под ногами жжет подошвы, солнце палит как сумасшедшее. Они с разбегу плюхаются в воду.

Плыть легко, река несет их сама. За песчаной отмелью русло делает небольшой поворот, и они оказываются в небольшой заводи, где почти нет течения и вода теплее — успела нагреться под лучами июльского солнца. Оно колышется желтым кружевом под нависшими с берега ветками ивы.

Не сговариваясь, они вплывают в пронизанный солнцем грот.

Ухватившись за ветку, он притягивает ее к себе. Она от неожиданности замирает. Он обнимает ее сзади и прижимается губами к ее щеке. Слышно, как в кустах у берега тихо булькает маленький водопадик.

Его дыхание становится совсем близким — осторожные губы касаются ее шеи чуть ниже уха. Неведомое раньше блаженство туманит мысли. Краешком плеча она чувствует, как стучит его сердце. Не соображая, что делает, она медленно поворачивается и, обхватив его за плечи, поднимает вверх лицо. Осторожно, едва касаясь, он губами собирает капли воды вокруг ее губ. Его сердце бьется так гулко, что ей чудится — оно у них общее. И эти оглушительные толчки — начало нового отсчета времени. Они попали в другое измерение и пространство — их общей жизни. Новое, незнакомое желание довериться его губам прокатывается волной по ее телу. Она вздрагивает.

— Тебе холодно? — едва слышно, в самое ухо спрашивает он.

— Нет, — невнятно бормочет она, не в силах разжать рук и перестать слышать, как бьется их общее сердце. От всего мира их укрывают зеленые ветки ивы.

«Как в раю!» — думает она. Мышцы его спины напрягаются под ее рукой, влажные твердые губы накрывают ей рот. В его поцелуе нежность и требовательная властность. Она теряет контроль над происходящим. Освобождение от власти рассудка блаженное. Их держит невесомость прильнувших друг к другу тел. Губы не хотят расставаться. Время останавливается.

Оба не помнят, как оказываются на берегу. Со всех сторон их укрывают все те же ветки ивы. Не разжимая рук, он бережно опускает свою ношу на теплый мелкий песок. Спиной она чувствует его шелковистую твердость.

…О том, что проходит много времени, она догадывается, когда солнце начинает припекать ей лицо, до того укрытое прохладной кружевной тенью. Она открывает глаза и видит сквозь зелень над собой синее небо и маленькие белые облачка. Они двигаются по бездонной глади совершенно незаметно, но их края меняют очертания — природа продолжает жить в своей отстраненности от событий отдельной человеческой жизни, и время продолжает свой неумолимый ток, даже когда их отдельные человеческие существования соединяются в одно, новое под этим бездонным июльским небом. Она внезапно ощущает огромность и безмерность того пространства, в котором происходит смена времен года, светит горячее солнце, ветер приносит из неведомых далей частицы иных миров, где ни ей, ни ему никогда не быть; миров, которые они не смогут представить себе ни сейчас, ни когда-нибудь потом. Она очень остро ощущает себя незаметной точкой в этом холодном и величественном мироздании, равнодушном ко всему, что в нем происходит. Она смотрит, как проплывают белые высокие облака, и думает, что вот так проходит и любая человеческая жизнь с ее бурными событиями и страстями, не оставляя после себя ничего, как облака не оставляют никакого следа на чистом небе, торжественно и бесстрастно источающем пронзительно-синий свет.

На мгновение ей становится страшно, словно она потеряла свою жизнь и не знает, где теперь искать ее. Он возвращает ей ощущение реальности: приподнимает голову и целует в плечо. Потом открывает глаза и, взглянув на нее, внезапно обхватывает ее и переворачивается на спину. Она оказывается лежащей на нем сверху, прижатая к его телу сильными горячими руками. Теперь на нее смотрят его глаза, излучающие радость — и ее жизнь сразу перестает быть затерянной и незаметной, приобретает определенность. Этот взгляд проникает в ее сердце, и оно начинает принадлежать одному ему.

Вынырнув из сна, Маша долго не могла сообразить, кто она — вот эта сегодняшняя Маша, или жившая задолго до нее разнесчастная-счастливая Евгения, смотрящая на них с портрета взглядом, в котором блуждает загадка, или кто-то другой.

— Маш, а может быть, не стоит отдавать их Симоне? — сквозь полусон услышала она голос Павла. — Мне приснилось, что мы с тобой сначала долго куда-то плывем, а потом лежим на песке у реки, и тебе делается страшно, но я — твой спаситель и защитник…

— …и мне становится хорошо и спокойно, — договаривает, расширив глаза, Маша. — Но все это происходит как будто не со мной. Нам приснился ИХ сон? — Она смотрит на портрет. По лицам Евгении и Томаса этого понять невозможно, но, скорее всего, это так и есть, думает Маша. Так хочется узнать, что они чувствовали!.. — А что тебя пугает? — отвечает она Павлу тихо и как бы нехотя, прилаживаясь к реальности и понимая без слов, о чем он спросил.

— Вдруг, после того как Симона выкачает из них воздух, медальоны потеряют все свои интересные свойства?

— А тебе хочется, чтобы они их не теряли? — Машин сон как рукой сняло, она оживилась и хитро посмотрела на мужа. — Давай отдадим ей только один и посмотрим, что из этого выйдет, — реальность хоть и реальность, но загадок в ней не меньше.

— Идет…

В тот же вечер один из медальонов начал служить научным целям. Через два тончайших отверстия из украшения был выкачан воздух и поделен на несколько порций. Из взятых воздушных проб предстоит выделить все, что только возможно. Первые результаты обнадеживают. Обнаружено как минимум три разновидности спор и несколько неизвестных науке бактерий, находившихся в спячке. Теперь в соответствии с программой эксперимента предстоит по очереди помещать культуры выделенных микроорганизмов в специальные устройства с усилителем и испытывать их воздействие на человека. Еще через несколько дней Симоне удалось выделить ту самую культуру-штамм, благодаря которой владельцы медальонов и испытывали необычные, если не сказать больше, ощущения. Разросшуюся культуру Симона поместила в устройства, разработанные для бесконтактного изучения человеческих ощущений. Эксперимент обогатился новой программой исследований. Руководитель проекта и добровольцы — сами себя они называли подопытными, — приступили к работе. В их распоряжении была неделя — именно на этот срок освободилось помещение лаборатории, в которой Симона должна провести первый пробный эксперимент.

— Эти штуки сделаны в «Мацушита-Дэнки». Последний писк разработок. С их помощью можно почувствовать ощущения партнера, — с воодушевлением и гордостью пояснила Симона, пристраивая тонкие дужки неотличимого от очков приборчика на уши Толику. — Ну вот, все готово!

Она устроилась в кресле напротив мужа и надела такой же приборчик себе. Некоторое время ничего не происходило. Затем Симона сняла прибор и начала прохаживаться по лаборатории в глубокой задумчивости.

— Ну и?.. — задал вопрос Павел, недоумевая. Маша одернула его, выжидая, что скажет Симона.

— Все включено, однако ничего не происходит. — Она подошла к Толику и, не найдя никаких признаков взаимодействия, снова стала ходить по кабинету.

Наконец Маша решила подать голос:

— А что должно произойти, Сима?

— Понимаешь, Толик должен чувствовать то же, что и я! Толик, ты что-нибудь чувствуешь?

— Спать вроде охота… — неуверенно произнес тот, нежно оглядывая фигурку жены.

— Наверное, тебе передается моя усталость! Значит, прибор работает! Попробуем немного добавить усиление функций… — Симона осторожно повернула ногтем какой-то миниатюрный винтик на дужке «очков» Анатолия, затем сделала то же самое на своем аппаратике.

— Симона, ты говорила о возможности моделировать ситуации. Давай ты уже сегодня посмотришь видео, а Толик попробует воспринять твои ощущения, — внесла Маша конструктивное предложение и тут же покрылась краской. — Я имею в виду, н-н-ну… что-либо возбуждающее… А Толика, для чистоты эксперимента, развернем к стене и закроем ему уши.

— Да, Маша, ты права. Но я не хотела форсировать события. Сексуальные ощущения самые яркие, хотелось бы подойти к ним постепенно. И поскольку у нас мало времени…

— Паш, ты бы пока вышел… для чистоты эксперимента. Видишь, у нас непредвиденное опережение программы!

— А можно, я отвернусь к стенке? Дайте мне беруши, не ровен час, случится что-нибудь непредвиденное, понадобится помощь, а я вот он, — пробурчал Павел, ни за что не желая уходить. — Жутко интересно!

Симона посмотрела на него с сомнением, покрылась легкой краской, но кивнула:

— Ладно. Включай, Маша!

Маша вставила диск в плеер, и на экране задвигались фигуры загорелых молодых людей в весьма фривольных одеждах, точнее, почти совсем без них.

Женщины сидели в креслах, вцепившись в подлокотники, как космонавты на ответственной тренировке перед выходом в открытое пространство.

Неожиданно Толик вскочил и начал выковыривать из ушей затычки. Потом осторожно снял очки и бережно положил их на стол. Не поворачиваясь к дамам, он смущенно спросил, обращаясь к Симоне:

— Ты одна?

— Нет! — быстро ответила Симона. — Со мной Маша и Павел!

— Маш, выйди, пожалуйста!

Маша, понимающе поджав губы, подхватила ничего не слышащего Павла и поспешно вывела его в коридор.

Павел ошалело крутил головой, пока Маша не догадалась вынуть из его ушей беруши.

— А? Что?

— А ты не понимаешь? — горячо зашептала Маша, хотя в ночном здании, кроме вахтеров на первом этаже, никого не было. — Наверное, Толик что-то почувствовал, если даже повернуться застеснялся… — Она захихикала и потрясла Павла за отвороты рубашки.

— Ой! — донесся из-за двери голос Симоны.

— А-р-р-р… — послышалось рычание Толика, и что-то загремело.

— Что там происходит?! Может быть, войти?

— Неудобно же, Маша! Вдруг они там… — Он вспомнил Симону на пороге импровизированного лазарета.

— А если несчастный случай? Эксперимент проводится впервые! Ну хорошо, тогда это сделаю я! — И Маша, оттерев супруга плечом, решительно толкнула дверь. Павел глубоко вздохнул и двинулся следом. Вдруг и в самом деле нужна его помощь…

Взорам вошедших открылась неожиданная картина. Могучий Толик держит на воздетых к потолку руках свою хрупкую жену и взрыкивает, как молодой, полный сил самец-горилла. Симона взвизгивает. Увидев Павла, Анатолий радостно возвестил:

— Я боготворю свою жену!

— Не урони, боготворя, — медитативно отреагировал Павел и ухмыльнулся.

В две секунды Симона обрела твердую опору под ногами и запрыгала, размахивая руками. Блузка ее расстегнулась и торчала поверх юбки в разные стороны. Строгая черная юбка перекрутилась, прическа же стала напоминать стог сена после небольшой бури. Толик влюбленно смотрел на эту ведьмочку и делал знаки, чтобы Маша с Павлом покинули помещение. Супруги с готовностью удалились. За дверью Маша легонько ткнула Павла в бок:

— Ну вот видишь! Ничего страшного. Но ведь интересно же?

Они вышли на улицу со стороны запасного выхода. Высоко в небе стояла луна. Круглая и маленькая, как мячик.

— Вот мы живем и думаем, что понимаем друг друга — ну, на уровне физических ощущений. А на самом деле можем ошибаться, — задумчиво проговорила Маша, глядя на ночное светило и медленно шагая по узкой дорожке, уложенной светлой плиткой. В серебристом свете луны плитка поблескивала мелкими искорками. В ночном воздухе разливался цветочный аромат. Где-то журчал невидимый в темноте фонтанчик.

— А можем и не ошибаться, — оптимистично не согласился Павел. — Ты хочешь сказать, что с трудом определяешь, когда мне хочется тебя обнять?

— Ну-у, это-то я могу определить, — стрельнула в него глазками Маша. — Но вот оттенки ощущений… Их же множество… И даже не самих ощущений, а того, с чем мы их мысленно сравниваем, хотя не говорим об этом.

— Машка, но ведь мы понимаем друг друга, раз действуем синхронно и с удовольствием!

— И все равно есть то, что скрыто, не выражено. Чего ты никогда не скажешь мне, а я не скажу тебе.

— Это чего ты мне не скажешь? — насторожился Павел. По своей натуре он не был скрытным и чувства выражал без стеснения. И радостные, и не очень. Не говоря о совсем безрадостных. Во всяком случае, для своей жены он был как на ладони, и оба они об этом знали.

— Ладно, Паш. Раз мы согласились на то, чтобы помочь Симоне, надо помогать. Она увлекающаяся. И пусть это все наполовину ее энтузиазм и предположения, но вдруг все очень серьезно и мы на пороге великих открытий, которые оценит человечество?

— Мы на пороге, вот уже ступеньки, не упади, порог высокий! — вздохнул Павел, любуясь Машиным лицом в лунном свете. Что она там про скрытые ощущения? Он пропустил половину из того, что она говорила. Запах цветов, Париж, Машин щебет, ее близкие губы… При чем тут человечество? Он открыл дверь, пропуская жену вперед. Ее плечи, когда он ее коротко обнял, были прохладными. Еще бы — целый час гуляли, а ночи тут не такие, как прошлым летом в Египте.

Дверь лаборатории распахнулась. На пороге появился красный как рак Толик. За ним, обмахиваясь журналом регистрации, вышла счастливо улыбающаяся Симона.

— Господа! Эксперимент увенчался успехом. — В ее голосе слышалась приятная усталость победительницы.

— Это… полный успех! Да! — смущенно подтвердил Толик и скрылся в темноте коридора.

— Маша… теперь ваша с Павлом очередь. Если вы не передумали, — добавила она, посмотрев на их лица.

— Мы готовы! — Маша подхватила мужа под руку.

Павел занял место в кресле и крепко обхватил подлокотники вспотевшими пальцами.

— Расслабься, Паша, — прошептала ему жена, сама волнуясь не меньше его. Симона надела на них «очки» и отрегулировала настройку приборов.

— Теперь попробуем так. Ты, Маша, смотришь сюда… — Она повернула Машино кресло в сторону телеэкрана. — А ты, Павел, отвернись к стене. Ты должен ощутить то, что чувствует Маша. Вот тебе беруши. Внимание! Начали!

Павел не знал, что видит Маша. Но он сразу почувствовал не привычное жжение внизу живота. Он попытался сосредоточиться, но разобраться в том, что он чувствует, было непросто. После недолгого привыкания он нашел свои ощущения приятными, но чрезмерно резкими.

Симона повернула регулятор на приборчике Павла и продолжила опыт. Теперь теплое облако переместилось в район поясницы. Его нестерпимо потянуло повернуться к Маше, было страшно интересно знать, что она там видит, но он приложил неимоверное усилие, чтобы оставаться в кресле, как того требуют условия эксперимента. Далее началось совсем уж странное. Он почувствовал, как его соски приобрели потрясающую чувствительность, и ему захотелось вроде как покормить маленького пухленького ребеночка. Павел повращал головой, чтобы избавиться от непривычного ощущения, но тут по мочкам ушей разлилось жаркое тепло. Звуки голоса Симоны стали менять окраску. Все, что он видел вокруг, завибрировало и сместилось, потом поплыло, сминаясь в глазах и дробясь… Здесь он потерял сознание.

Придя в себя, он увидел склонившихся над ним Машу и Симону. Симона на отлете держала руку с открытой ампулой нашатырного спирта. Увидев, что испытуемый приоткрыл глаза, она еще раз поднесла руку к его лицу. Павел потянул носом воздух, во лбу резануло…

— Это может быть опасно! — с тревогой сказала Маша. — Надо прекратить опыт.

Женщины подхватили Павла под руки и помогли ему перебраться на кушетку.

— Ну как, тебе лучше? — В Машином голосе все еще звучала тревога. Отметив, что эта тревога ему приятна, Павел бодро предложил:

— Давайте продолжать! С непривычки и не такое бывает, волноваться нет причин. Это всего лишь новые ощущения. Человечество будет помнить своих первопроходцев.

Однако его бодрость не произвела впечатления на дам. Маша запротестовала:

— Нет, ни за что! Смотреть на тебя бездыханного — шуточка не из самых веселых. Даже ради мировой науки и всего человечества!

Симона, склонив голову, колдовала у компьютера. Пальцы ее порхали над клавиатурой, мягко стрекотали клавиши.

Вот так совершаются великие открытия, взволнованно подумал Павел. В будничной обстановке, под запах нашатырного спирта. И не важно, что ты потомок великого человека. Важно то, что ты сам сделаешь для потомков. В этом и есть твоя привилегия, Эдисон! Ободренный этими выводами, Павел поднялся на ноги. Колени были немного ватными, его слегка пошатывало. Ничего, Эдисон, это все пустяки, какое-то там головокружение. Зато первый шаг в программе эксперимента сделан. Ликование отменяется, да здравствуют будни, скромно поздравил себя Павел и, проходя мимо стола, вынул из вазочки цветок и машинально понюхал. Мадонна с цветком, елки! Он потер свою грудь, пережившую небывалые ощущения.

На следующий день, согласно программе, испытуемые поменялись местами. Устроившись в кресле, Маша напряглась в ожидании того, чтобы во всеоружии отразить ощущения Павла. Симона хлопнула в ладоши и щелкнула включателем на пульте управления. Павел начал таращиться на экран телевизора. Ему вдруг стало немного стыдно из-за присутствия Симоны. Однако, понимая, что без нее эксперимент будет носить характер сугубо дилетантский, он взял себя в руки и решил не сдерживать возбуждения, которое неминуемо, как он полагал, должно нахлынуть во время просмотра эротического ролика.

Неожиданно за его спиной раздался задорный смех супруги… Павел удивленно повернулся.

— И это все? — заливалась Маша. — И это то, что ты, Пашенька, испытываешь, когда смотришь эротические сцены?

— А что?

— Паш, соберись, иначе я просто со смеху лопну, — никак не могла остановиться Маша.

Павел вздохнул, закрыл глаза и еще немного посмотрел на полуобнаженных красоток, тружениц шеста. Одна вертелась, мелькая ногами, другая держала в руках трубочку пломбира и, косясь на зрителя, облизывала языком круглый шарик сливочной макушки. Неплохо поставлено освещение, отметил краем сознания Павел. Но вот музыка не очень. И лица у девиц «поставленные», нет живого, естественного чувства. Разочарованный, Павел стал представлять себе феерические картины, имеющие мало отношения к происходящему на экране телевизора. Эпизоды периода взлета и падения Римской империи начали перемежаться в его воспаленном мозгу с оргаистическими плясками шаманов с острова Пасхи. Но эклектическую смесь эроса древних римлян и полупервобытных племен, как назло, все равно перебивала все та же неважная режиссура современной массовой эротической продукции… Павла начало клонить в сон. Очнулся он от прикосновения Симоны к его плечу.

— Ух, — перевел он дух и беспомощно посмотрел на Симону.

— Но ведь только что были всплески активности, я же видела, — растерянно пробормотала Симона и покрылась краской.

«Это Тинто Брасс мне помог», — подумал Павел, мысленно продолжая следить за стремительным бегом юного Калигулы, преследующего родную сестру, — они бежали в густой траве, и настигать юную вакханку было ошеломительно приятно, едва ли не приятнее, чем через несколько минут обладать ею… Вспоминать последующие кадры фильма не хотелось.

— Может быть, перенесем опыт на завтра? — вовремя внесла предложение практичная Маша. И она еще вчера говорила о том, что, возможно, недостаточно его чувствует?

— Да, пожалуй! Павлу надо отдохнуть, — подвела итог Симона.

В этот момент дверь открылась, и вошел Толик.

— Симочка, завязывай с наукой, пора уже эт-а-а-а… возвращаться, што мы тут, всю ночь торчать будем?

Компания экспериментаторов освобожденно поднялась с горячих кресел и покинула помещение.

— Маш, а что, правда было смешно? — с легкой обидой спросил тихонько Павел у жены, когда парижское такси несло их к «Ковчегу».

— Н-н-н-уу, как тебе сказать…

— Да так и скажи… но я же совсем не виноват, я не какой-нибудь там недотыкомка!

— Ч-ч-то-ччто?.. — поперхнулась от смеха Маша.

— Н-ну-у, недотыкомка… так меня тетя Даша, наша соседка по лестничной площадке, называла.

— Нормальный ты… т-т-тыкомка… — снова зашлась от смеха Маша и свалилась на плечо Павла, сотрясаясь в пароксизме смеха и не имея возможности даже вздохнуть… — Еще какой, до… до-до-ты-ы-комка…

Кто бы сомневался. Павел молча расправил плечи и обнял вконец развеселившуюся жену.

В спальне, мурлыча, как кошка, Маша прижалась к Павлову боку и стала настойчиво выпытывать у него, что он чувствовал, когда она была в роли передатчика.

— А вот сейчас сама все узнаешь, — неожиданно повернулся к ней Павел и влепил потрясающий поцелуй прямо в ее заинтересованные губы.

— Ну… и?.. — ничуть не растерялась Маша, беззащитно раскинувшись в постели.

— Ах так! — взрычал Павел и поправил на шее медальон. Маша погладила пальчиком свой. В комнате стало тихо, как перед бурей.

— Паш, где ты берешь такую страсть ко мне?

Павел промолчал. Он плотно прижался к любимому телу, провел рукой по бедрам, горячась и вздрагивая. За окном послышалась торопливая речь. Кто-то кого-то уговаривал. Слова сыпались сумбурно, и смысл их до Павла не доходил. Плеск волн смазывал интонации. Раздался звук пощечины и вслед за ним торопливый скрип весел в уключинах. Маша прыснула и посмотрела на Павла. В их жизни пощечинам не было места, однако кто-то же кому-то их отпускает…

— Паш, как ты думаешь, за что она его наградила?

— А может, это он ее?

— Не говори мне, милый, что настоящий француз способен ударить женщину.

— Однако настоящий француз может ударить другого настоящего француза.

— Хи-хи-хи… — снова залилась Маша. — Ты на что это намекаешь, противный?

Маша говорила, не открывая глаз, каждый раз удивляя Павла этой своей способностью произносить что-то во время любовной игры. Павел так не мог. Он смотрел на ее шевелящиеся губки, и горячая воронка втягивала его в свою сладкую глубину. Чувственные сполохи поглощали все его существо. Маша же, напротив, могла щебетать, как маленькая птичка, покинувшая клетку и вкусившая дикой воли. Жар поднимался к вискам, пьяня разум. Затем стекался к бедрам, заполонял живот, следуя за движениями восхитительно скользящих по телу рук: мышцы налились звериной легкостью и обостренной чувствительностью. Естество, ограниченное только телом любимой, становилось тугим и огромным. Легкое щекочущее ощущение собиралось в одной точке и уже не отпускало, стремительно нарастая, подобно шуму приближающегося поезда. Не остановить эту мощь… Вот чувственный шок, удар, толчки крови в ушах, дыхание прекращается, тело сжимается в один упругий комок нервных нитей, и взрыв… Нет, лавина… Она бьет и бьет всей своей массой, отражаясь от лона и возвращаясь в него…

— Хоть эксперимент сегодня прошел не совсем удачно, зато жизнь все поставила на место, — прошептала Маша и закрыла глаза…

Вечером следующего дня опыты были продолжены. Однако в том, что эксперимент производится между супругами, Симона усмотрела недостаток — информация может быть искаженной, поскольку супруги могут чувствовать друг друга и на расстоянии, и без специального прибора. В связи с этим после непродолжительного обсуждения решено было расширить рамки эксперимента, для чего следовало поменяться партнерами. Начали с Толика и Маши.

— Вы как хотите, а я боюсь, — с неохотой выдавил Павел.

— Чего ты боишься? — спросил его Толик.

— Ну… вот… вдруг ты будешь… э-э-э… неудержим, — наконец нашелся Павел. — Мало ли что может произойти! Еще попрешь!

— Павлик, — подключилась Маша, — все будет хорошо. Раз наука требует, сделаем все, что в наших силах! — Маша расправила юбку на коленках и выразила готовность приступить к опыту. Симона озабоченно потерла виски кончиками пальцев. На ее лице тоже боролись два чувства. Сподвижничество ради науки и простая человеческая ревность. Наконец лицо ее приобрело непроницаемое выражение, и она приняла решение.

— Начинаем! — Раздался щелчок тумблера.

— Гы-гы-гы-ыы-ы… — послышалось через некоторое время со стороны Толика, повернутого к стене. Маша с легкой улыбкой смотрела эротический ролик. Гигант снова засмеялся.

— Ох-хо-хо-ха-а-а-а, — загоготал Толик, тряся головой.

Павел напрягся. Внутри него проснулся страж спокойствия дома. Он внимательно следил за поведением подопытной пары, готовый в любой момент сорваться с места. Маша уже не смотрела на ролик, а просто прикрыла глаза и сосредоточилась на чем-то своем. Толик то смеялся, то пыхтел, как паровоз, ерзая в кресле, которое уже начало угрожающе поскрипывать. Маша наклонила голову, под ее челкой пролегла небольшая морщинка, свидетельствующая о напряженной мозговой работе. Вдруг Толик заговорил. Речь его была сбивчивой, а смысл ее удивительным. Он вещал тонким голоском. Голосок был женским. Изредка речь прерывалась мужской репликой. Дуэт в сольном исполнении Толика местами состоял из цитат, взятых из Библии, и старинных апокрифов. Неожиданно гигант встал и смешно засеменил походкой Чарли Чаплина вокруг своего кресла. Симона удивленно смотрела на ужимки Толика и была немного растеряна. Наконец Толик уселся в кресло и просто заснул.

Несколько минут участники научного процесса молча наблюдали за спящим. Толик стал похрапывать, выделывая носом рулады вперемежку с художественным свистом. Симона потянулась к тумблеру и отключила аппаратуру.

— Как видите, господа, — начала она подводить итог, — сегодняшний этап совершенно не лезет ни в какие ворота. Неожиданно, прямо скажем!

Симона подозрительно посмотрела на Машу и спросила:

— Как такое могло произойти? Почему эксперимент пошел по пути фарса?

— Потому что я решила представить себе все именно таким образом, — ответила Маша. — Бьюсь об заклад, такого поворота никто не предусмотрел!

— Так-так-так, — начала Симона, — действительно, как-то мы сосредоточились на эротическо-сексуальном аспекте и совершенно проигнорировали другие нюансы человеческого общения! Это тоже результат. Спасибо, Маша! Смею предположить, что страх и любопытство, зависть и ревность также могут быть предметами нашего исследования.

— Могут, но не должны, — начала объяснять Маша. — Я так думаю, хотя все, что ты перечислила, возможно. Сами видели. По-моему, кое-что проясняется в печальной судьбе Евгении. А именно, ее необъяснимое чувство к Пьеру, повлекшее за собой разрыв отношений с господином Эдисоном. Более того, важно, кто диктует направление чувств! Возможно и другое применение свойств приборов. Понимаете меня? А вдруг кто-нибудь станет внушать другому ненависть или, еще того похуже, что-нибудь разрушительное? Я хочу этим сказать, что применение вновь открытых свойств должно быть строго избирательным. Иначе недалеко до беды. Вспомните, что писала Евгения. Когда медальон оказался на шее у Пьера, художник, понимая это или не понимая, сумел внушить бедной девочке страстную любовь к себе. В то время как она любила Томаса и место в ее сердце было занято. Таким образом, Пьер насильственно разбил ей сердце и… нарождающуюся семью. И еще! Не всякий человек подвластен другому. Я думаю, что внушать другому свой чувственный мир и воспринимать чужой сможет не каждый. Я считаю, что среди множества людей есть подходящие друг другу и есть несовместимые. То есть мне Толик внушить что-либо вряд ли сможет. А я ему, получается, могу! Так же и Павел может воздействовать на другого человека. Таким образом, открытое нами свойство медальона…

— Это просто усиление способностей! Которые или есть, или их нет, — договорила за Машу Симона.

— Да, так, — подтвердила Маша.

— На сегодня, пожалуй, хватит. А в перспективе надо будет скорректировать направление наших исследований в сторону поиска сильного характера, способного внушать, то есть — сильного передатчика. И, с другой стороны, интересно бы выделить сильного приемника ощущений. Пока Маша — сильный передатчик, а Толик — сильный приемник.

Довольные результатами, друзья покинули лабораторию.

— Маша, ты сильный внушитель, — заигрывал с женой Павел на заднем сиденье такси. — Толик смотри как выплясывал, чем ты его покорила?

— Я представляла себе многое. Сначала внушила ему, что он чижик.

— Кто-кто?

— Чижик. Помнишь песенку? «Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил. Выпил рюмку, выпил две, закружилось в голове…»

— То-то, я смотрю, Толик гоготал, как… пыжик пьяненький, а потом в пляс пустился. Надо с тобой поосторожней, а то ты ненароком еще похмелье внушить сможешь…

— Я же не злодейка, Паша, чижика я могу, а вот похмелье нет, наверное.

— Маш, а ты можешь внушить мне, например, что я в Древнем Риме?

— Надо попробовать, — хихикнула Маша. — Вот приедем в «Ковчег», поужинаем, и я тебя перемещу в Рим…

— Только не в рассвет демократии. Там одни идеалисты и гомосексуалисты. Лучше уж во времена развратного декаданса.

— Так уж и быть… — кивнула Маша.

На следующий день в фокусе научной мысли предстояло оказаться Павлу и Симоне. Симона должна будет смотреть в монитор, Павел — ловить ее ощущения.

— Симона, ты это… не очень-то, — проговорил Толик, пряча глаза в узорах линолеума лабораторного пола.

— Анатолий! Ты ведь понимаешь, что дело не в том, что… в общем, это очень важный для науки шаг! Возможно, мы с Павлом будем первыми, кто решится на такое ради познания истины!

— Оно, конешно, истина! Однако ж и меня надо понять, я же не железный, смотреть на вас в одной упряжке, хотя воевал в горячих точках…

— Ну так ты представь, что сейчас здесь, в этой лаборатории, находится горячая точка! Может быть, для всего человечества!

— У меня это… силы воли хватит, у меня ее до фига и больше! — приосанился Толик, разворачивая грудь так, что затрещала ткань костюма и тоненько свистнула пуговица, отрываясь и закатываясь под стол.

— Ну вот, милый, ну вот и договорились. Занимай рубеж обороны и держи линию, вдруг кому-нибудь из нас станет плохо. А ты тут как тут. Раненых на носилки и… в медсанчасть, под пулями недремлющего противника…

— Ладно, понимаю, не дурак, человечество… цель… задача и все такое…

— Маша, ты как, остаешься или выйдешь? — спросила Симона, сильно волнуясь за возможные непредсказуемые результаты.

— Если ты не против, я тут с Толиком в резерве останусь! Паша для меня — все! Ну и… человечество… конечно… Где у тебя ампулы с нашатырным спиртом? — И Маша проследовала в направлении, куда Симона указала ей рукой.

Потом Симона уселась перед телевизором и положила руки на пульт управления.

— Внимание! Начали!.. Ой!!!

— Батюшки-светы! — крикнул Павел во все горло. — Спасибо, братцы, что вы меня повернули к стене…

— Что-что? — осоловело пропищала Симона и выключила пульт.

— Щас… я щас… — частил Павел, глубоко и часто дыша.

Через десяток минут, пока подопытные отдыхали, а Толик с Машей осматривали каждый свою супружескую половину, стараясь не пропустить ничего из того, что можно было бы истолковать в пользу отказа от продолжения опыта, Симона сформулировала первое впечатление:

— Вот это да!

— Объясни, пожалуйста, понятней, — потребовала Маша.

— Шоб и мы прикололись, — с чувством железобетонной уверенности добавил Толик. Симона с сомнением посмотрела на Павла, и тот решился, как мужчина, начать первым:

— В общем, я ощутил… э-э-э… мгновенное наполнение… а-а-а… моего несуществующего… ээ-ээ, влага… лона… э-э-ээ… чем-то… тепло-твердым… упругим…

— А я… — немного помедлила Симона, — испытала ранее неизвестное мне ощущение проникновения своим несуществующим мужским членом внутрь вагины, — аналитически четко сформулировала Симона свои ощущения, оправившись от шока быстрее Павла, чем только подтвердила в глазах присутствующих свой несомненно высокий профессионализм ученого.

— Ну и как оно? — просипел Толик. Физиономическая феерия отразила комплекс его противоречивых ощущений.

— Непривычно. Я бы сказала с большой долей вероятности, что просто здорово! — закончила свою мысль Симона. — Если учесть, что опыт продолжался не более минуты, то результат я бы назвала потрясающим.

— Теперь представьте себе, — прогрессивно заговорила Маша, — только представьте себе, это же революция в сексе. Можно позволить себе обмен ощущениями! После, разумеется, всесторонних комплексных исследований. Мы можем указать человечеству путь к новому уровню бесконтактной чувственной совместимости.

— Но… это же ударит по основным социальным принципам устройства человеческого сообщества, — неожиданно сменила свою позицию Симона.

— Что? Каким принципам? — не удержался Толик, с трудом следя за обменом мнениями между Симоной и Машей.

— По моногамности, а следовательно, по семейным устоям. По уже сложившемуся в мире балансу однополых браков. Поясняю свою мысль, — откашлялась Симона и, обхватив руками плечи, стала ходить взад-вперед. — Лица с неустойчивой психикой в погоне за новыми ощущениями, освободившись от моральных ограничений, начнут мигрировать в полигамию.

— Ну и что в этом страшного? — спросила Маша по инерции, однако в ее голосе зазвучало некоторое сомнение в целесообразности подобной расширительной программы человеческой практики.

— Кроме того, могут иметь место семьи из четырех и более членов, — как бы не слыша этой Машиной реплики, продолжила Симона мысль, которая ее захватила.

— И более… членов? — попытался ухватить смысл научного диалога Толик. Павел, не успев особенно вникнуть в набиравшее ход обсуждение, едва успевал крутить головой, переводя взгляд с Симоны на Машу и обратно. Поворачиваться к присутствующим всем корпусом ему было еще рано, и, вывернув шею, он изнывал в кресле.

— Наконец, этот путь может привести к свальному греху, что также неблагоприятно скажется на моральном климате сапиенса, — выкристаллизовывала суть Симона.

— В вопросах морали передовые рубежи за церковью! — внесла ясность Маша, подкрепляя свою убежденность поднятым вверх розовым пальчиком. — Отцы церкви неустанно следят за здоровьем человечества, невзирая на конфессиональную рознь.

— И уж будьте уверены, что-нибудь придумают, — изящно влился Павел.

Толик хлопнул себя по коленям и, махнув рукой на разгорающиеся дебаты, полез под стол, обнаружив отсутствие пуговицы на лацкане пиджака. Не соизмерив своих габаритов, он задел тумблер на пульте управления, но никто этого не заметил. Пульт включился, когда спор пошел с новой силой.

— Это еще надо посмотреть, как такие новшества будут восприняты широкой общественностью! — с нажимом произнес Павел, вставая наконец из кресла.

— Паша, ты же сам потихоньку пользуешься плодами этих новшеств, а людей хочешь лишить их. Не кажется ли тебе, что это не слишком великодушно? — сделала шаг вперед Маша, поигрывая медальоном.

— Надо очень хорошо еще раз все обдумать! — не сдавалась Симона, поправляя на носу приборчик, который она забыла снять. — И переубедить меня в том, что нужно очертя голову бросаться в массовое производство подобных устройств, будет чрезвычайно трудно! У нас мало данных, мы в самом начале поиска.

В лаборатории повисла тишина. Павел задумчиво постукивал пальцами по столешнице, выбивая замысловатую дробь. Симона, потирая лоб, смотрела на мелькающие на экране телевизора сцены развеселой жизни. Оба избегали смотреть друг на друга.

— Ну и что решим? — подал голос Толик, по-мужски взяв на себя руководство процессом в трудной ситуации безотносительно к степени ее научности.

— Надо повторить опыт еще раз в том же составе, — тихо и нерешительно заговорила в Симоне женщина-ученый.

Маша, вопреки ожиданиям присутствующих и своим только что высказанным гуманистическим устремлениям, подняла руку, выражая свой решительный протест, вовсе не скрывая того, что мужняя жена взяла над ней верх над борцом за сексуальное счастье всего человечества.

Павел не обозначил своего отношения к предложению.

— Павел? — обернулась к нему Симона.

— Н-ннн-у, если надо, то надо. — И Павел сел в кресло.

— Ну так что? Приготовились? — скомандовала Симона и растерянно уставилась на тумблер, который находился в положении «включено».

— Что такое? Кто включил? Толик? — Она посмотрела на супруга и выключила прибор. — Ничего не понимаю, ведь только что эффект был, а сейчас совсем ничего. Вдобавок пульт стоял включенный, а мы с Павлом ничего не ощущали! Что-то мы не учитываем, какой-то фактор! И, возможно, не один! Что-то проходит мимо нашего внимания… О-о-х! Я забыла про ваши медальоны! Маша, на тебе я вижу. А Павел? Надень, пожалуйста, свой!

Павел повиновался. И сразу же почувствовал Машино тело. Так… тревога, горячее биение сердца, томные бедра, желание… Какое сильное чувственное обострение!

Маша, глядя ему прямо в глаза, медленно подняла руку, сняла медальон и зажала его в кулаке.

— Га-га-га, — откинулся на стуле Толик, — воздух из фенечки выдули, а она работает. — Он рассмеялся, обводя окружающих могучим пальцем.

— На сегодня хватит, — вышла из положения Симона. — Надо еще раз тщательно все обдумать. Возможно, внутри медальона еще осталось достаточно микроорганизмов, и они дают о себе знать. Продолжим опыты завтра.

Маша первая поспешила к выходу, Павел двинулся следом.

По дороге к «Ковчегу» Маша, едва скрывая беспокойство, толкнула Павла в бок:

— Ну как?

— Нормально, — поежился Павел, пытаясь уйти от ответа.

Маша поджала губы и молчала до самого плавучего дома. Едва они поужинали, она удалилась в спальню. Павел поспешил за ней. Поколебавшись, Маша выдохнула:

— Паш, мне показалось или так оно и есть? Ты очарован Симоной?

— Маша, что такое есть, отрицать не стану. Только… все не совсем так… Давай перенесем разговор на завтра… И вообще, помнишь, ты вспоминала Шиллера, Джека Лондона…

— Ты ничего не понимаешь! Читать про кого-то — это одно. Это сколько угодно! А про себя я не читаю. Про себя я чувствую.

— И что же ты чувствуешь?

— А ты не понимаешь?

— Не то чтобы совсем не понимаю, но все же… ты… — мягко попытался урезонить жену Павел.

Но Маша его уже не слушала, захлопнула за собой дверь ванной комнаты и включила душ. Засыпали они, повернувшись в разные стороны. Сон у обоих в эту ночь был зыбким, тревожным…

Утром Маша продолжила попытки разобраться в происходящем:

— Итак, Павлик, я хочу поговорить о твоем вожделении к Симоне.

— Ты нелогична, Маша. Ну зачем мне вожделеть кого-то, если у меня есть ты? И, кстати, заинтересованность — еще не вожделение.

— Ах, заинтересованность… Прости. Ну хорошо. — Голос Маши стал академически сухим. — Предположим, я путаю понятия и у меня, как у женщины, нет логики! Предположим, что в этой жизни все строго, логично и только логика — путь к организации оптимального течения жизненного процесса, который и позволяет людям прожить вместе долго и счастливо. Тогда, Паша, ты у меня перспективный, талантливый, любящий муж!

— В этом нет никаких сомнений! — вздохнул, успокаиваясь, Павел и вставил в рот толстый фломастер, воображая его гаванской сигарой ручного изготовления. Он несколько раз пыхнул воображаемым дымком, со свистом втягивая воздух из канцелярской принадлежности китайского производства…

— Черт поб-бери! — вдруг выплюнул он «сигару» и рванул в сторону туалета. — Ну и гадость… эта ваша… логика… — Его губы, ставшие черными от красителя, смешно двигались, а голос сотрясал стены «Ковчега», пока не сменился плеском воды, бульканьем и фырканьем. Наконец он вышел из туалетной комнаты и уселся в кресло с явным намерением продолжить приятную тему о собственной семейной исключительности именно его, Павла, как мужа, командира, кормильца и заступника. На лице его красовались причудливые пятна, кожа вокруг губ покраснела, выдавая попытки смыть следы краски. Под носом смутно вырисовывались усики а-ля фюрер в зените славы, а ниже намечалась смазанная клиновидная бородка, как две капли воды похожая на ту, что украшала когда-то кардинала Ришелье.

— Н-ну… — промурлыкал он, не догадываясь, какое зрелище являет жене. — На чем ты закончила свою мысль?

— На том, что ты талантлив. — Маша, стараясь быть серьезной, изо всех сил сдерживала смех. — Успешен…

Подбородок Павла вскинулся вверх, лицо расплылось в улыбке, правая нога удобно улеглась на левую, руки сами собой скрестились на затылке, локти разошлись в стороны, а глаза стали мечтательно закрываться…

— Но… — Интонация Машиного голоса изменилась. — Ты ленив, медлителен именно в той мере, в какой талантлив! А происходит это потому, что сознание собственной талантливости исподволь подтачивает в тебе силу воли. Другой, совсем бесталанный, штурмовал бы высоты любого дела, пока не добился бы чего-то, а потом, снедаемый чувством страха, как бы не потерять достигнутого упорным трудом, упирался бы и упирался каждый день, пока…

— …не сдох! — подвел итог Павел, пошевеливая верхней губой и не понимая, куда клонит жена.

— Это и есть логика! — не смущаясь, закончила мужнину мысль Маша. — Теперь о сердце. Оно просто тукает. Быстро или медленно. Но в его биении заключено все.

— Маша, но ведь словами ты не можешь объяснить, почему поступаешь так, а не иначе! — начал Павел выводить свою тему, умопомрачительно двигая усиками.

— А надо ли, Паша, объяснять? Ты помнишь, как висел на заборе у Дестена? Я, между прочим, спасла тебя от серьезной травмы, в то время как ты играл в казаки-разбойники…

— Правильно, Маша, но ты же не станешь отрицать, что где-то в подсознании ты, наверное, прикинула, куда это я мог поехать, взяла такси и… угадала! Ведь все-таки угадала! Согласись! Это не есть логика!

— Паша, жена, руководствуясь логикой, спала бы…

— Хм-м-м, и то верно… — озадачился Павел, взмахнув полами халата и перебрасывая ноги слева направо. Он сделал вдох и поперхнулся, заметив, что Маша повторила его движение с халатом и ногами. Надо сказать, что когда так сделал Павел, это было одно, но когда взлетели полы Машиного халата, то черные, с переливами драконы дохнули пламенем, как живые. Бедра мелькнули логическим продолжением розовых коленок. А между ними… узкая полоска трусиков. Павел выдохнул, и логика покинула его голову с разрисованной физиономией, причудливо вспорхнула, расплавилась и приобрела совершенно другую форму и содержание… Маша перестала сдерживаться и заразительно рассмеялась, хлопнув себя по коленям, и согнулась в кресле пополам, трясясь и всхлипывая… Павел воровато оглянулся, будто бы в спальне кто-то еще мог быть кроме них, и подскочил поближе, заходя со спины, затем пригнулся и нежно куснул хохотушку в ухо. Маша взвизгнула, рванулась вперед, но, не сумев распрямиться в сильных Пашиных руках, увлекла его за собой. Кресло, будучи предметом исключительно неодушевленным, застряло между борющимися телами, и скульптурная группа с оглушительным грохотом свалилась на пол.

— Ты не ушиблась? — пробормотал Павел, проникая за отвороты халата. Драконы то ли по прихоти момента, то ли вместе с материей, на которой были вышиты, развернулись головами в разные стороны. На свет появились две симпатичные грудки с напрягшимися сосками. Павел немного поколебался, какой из них поцеловать, но губы, смешно вздрагивая черными фломастерными разводами, уже нашли один и легонько втянули его в свою влажную горячую глубину… Машины плечи обнажились, и драконьи морды совсем зарылись в складках материи. Какое-то время пламенные оранжевые хвосты еще пламенели у самой Машиной талии, но очень быстро скользнули на ковер, прямо на поясок халата, развязанный Пашиной рукой. Он смотрел в Машины глаза.

Павел чувствовал, как пульсирует его кровь, отдаваясь в самое сердце. Губами, прижатыми к Машиной шее, он ощущал ее пульс. Неожиданно у него мелькнула мысль, и он перевернулся на спину, увлекая Машу за собой. В дурмане любовной игры они соединились, совершенно не помня, с чего все началось. Невыразимая легкость и веселье овладели ими. Наконец Павел прижал Машу к полу и, нашарив рукой клубочек ее вязания, положил его ей на переносицу. Она мгновенно приняла игру и со смехом стала удерживать клубок на месте; иногда в момент чувственной волны глаза ее закрывались, и клубок угрожающе начинал поворачиваться, готовый вот-вот скатиться на пол, но тут Маша, выплывая из облака ощущений, в самый последний момент делала движение головой, и хрупкое, до безумия возбуждающее равновесие восстанавливалось…

— Да, да-аа! — протяжно простонала Маша, роняя клубок, ставший из центра Вселенной маленькой самостоятельной розовой планетой, скатывающейся в неизвестность…

Снаружи послышался чей-то приглушенный крик.

— Кто там? — встрепенулся Павел, вскинутый сторожем-стражем, и… крепко приложился к столешнице снизу, где любовники оказались по причуде обуявшей их страсти… Удар был силен. Угасающий оргазм слился в голове Павла с искрами из глаз. Маша осторожно высвободилась из его объятий, с удивлением оглядывая место, где настигла их страсть. Павел охал, держась за голову.

— Погоди-ка. — Маша отняла его руку. Там, прямо на ее глазах, вздымалась внушительных размеров шишка. — Паша, да это уже вторая травма в Париже! — простонала она. — Как ты ухитряешься?

— Наверное, ты мне очень нравишься в роли сестры милосердия… — Павел схватил ее руку и прижал к ней чумазые губы. — Логично?

— Не подлизывайся! — Маша поднялась и пошла доставать маникюрные ножнички. Потом аккуратно выстригла волосы на месте ранки и заклеила ее пластырем. Вскоре горячая парочка уже пила свежий апельсиновый сок под навесом палубы.

— Слушай, мы с тобой в Париже, а чем занимаемся? — отставив прозрачный высокий стакан, спросил Павел Машу.

— Чем же?

— Шишки себе набиваем!

— Набивание шишек — это и есть путь познания.

— Философ ты мой! — расчувствовался Павел. — Давай лучше продолжим эмпирическое познание другим способом.

— Каким же?

— А пойдем гулять. Вдвоем. По Парижу.

— Пашка, это замечательная мысль. И пришла она тебе в голову после удара об стол!

— А что это доказывает?

— Что путь к истине лежит через набивание шишек.

— Логично.

Почувствовав раскол в стане волонтеров, Симона деликатно приостановила ход эксперимента, справедливо рассудив, что полученных данных вполне достаточно для постановки проблемы и включения в научный обиход некоторых специальных понятий, над углублением которых еще предстояло работать не одному научному коллективу. Сейчас же она просто объявила о перерыве, призвав всех отдыхать. Так и сделали.

На следующее утро Маша и Павел отправились гулять по Парижу. В эти утренние часы город был не столь многолюден, как вечером и ночью. Большинство увеселительных заведений было закрыто, однако это было даже к лучшему — ничто не мешало наслаждаться созерцанием архитектуры и городских достопримечательностей.

— Паш, а давай повторим маршрут Томаса и Евгении?

— А что? Давай.

И вот они на бульваре Клиши, затем — Гранд-Арме. По пути к Елисейским Полям они увлеченно обсуждали французские фразы.

— Шампс Элисее — это Поля Елисейские, стало быть, шампанское — означает полевое! — предложил свою версию Павел.

— Полевыми бывают цветы! — спорила с ним Маша, вертя головой во все стороны. — Конечно, если ты настаиваешь… А смотри-ка, здесь татуировки делают. — Над небольшой арочкой горела неоновая вывеска «Tattoo».

— Давай зайдем, Маш? — оживился Павел.

— Ты мало расцвечен? Нога еще сизая, шишка фиолетовая с переходом в желтый, усы черные едва оттер! И еще татуировка? — Ее начал разбирать смех. — Осталось разве что написать что-нибудь этакое… где-нибудь в интимном месте, а?

— Ну почему сразу в интимном? — смутился Павел.

— Например, можно написать: «Здесь средоточие страсти!»

— Маш, ну чего ты так развеселилась? — начал краснеть Павел, оглядываясь по сторонам.

— Ой, не могу!.. — Машу все больше разбирало. — Или написать: «Кость цела! Слава его величеству!»

— Ну и при чем здесь его величество?

— А-а-а… при том… ха-ха-ха-ха!.. — заливалась Маша.

Ранние прохожие с любопытством оглядывались на веселящуюся пару и улыбались. Париж жил своей утренней неспешной жизнью.

Час за часом Маша с Павлом бродили по улицам, вбирая впечатления от густеющего людского потока, пока усталость не накрыла их приятной истомой.

— Все, Паша, больше не могу, давай возвращаться. Не то я сейчас, прямо тут, улягусь спать на первой попавшейся лавочке.

— Такси! — взмахнул рукой Павел. Возле них мягко остановилась машина. Водитель приветливо распахнул дверцу и сделал приглашающий жест рукой.

— Ой, хорошо-то как погуляли, — вздохнул Павел, усаживаясь на сиденье.

— Воистину! В Париже можно ноги стереть до самого основания, но так и не увидеть всего, что достойно вашего внимания! — на чистом русском языке поддержал его таксист.

— О! — только и смог вымолвить Павел.

— А я здесь уже много лет, меня зовут Миша, — продолжил словоохотливый водитель. — Могу город показать, с какой угодно стороны, — улыбнулся он оглядываясь. — Что пожелаете, даже спеть могу!

— «Жили у бабуси два веселых гуся…» — тоненько затянула Маша. В ее глазах искрилось веселье.

— «…один серый, другой белый…» — продолжил Павел тенором, улыбаясь во весь рот.

— Третий черный, загорелый! — неожиданно басом закончил куплет таксист. И все дружно расхохотались. Машина подкатила к «Ковчегу».

Нагуляв зверский аппетит и пообедав, путешественники забрались под одеяло и мгновенно уснули.

И снова Маше приснился сон. На этот раз тревожный. Ей приснился давешний водитель, он мчал ее в такси по безлюдной улице с редкими фонарями. Она боялась спросить, куда он ее везет, но сердце у нее замирало от близкой тайны, которая должна вот-вот раскрыться. Ей было страшно и хорошо. В открытое окно задувал ветер, он был теплым и душным, в нем смешались запахи большого города, и она пыталась различить их по отдельности, но у нее ничего не получалось. Ей непременно хотелось определить их, выделить чистые и понятные. Беспомощность была мучительной. Как страшно и одиноко! А потом она вдруг увидела выходящего из темноты зеленоглазого художника Пьера, который рисовал Томаса и Евгению. Он молча появился на дороге и смотрел вслед автомобилю. И тут в Маше заговорила ревность. Зачем, зачем этот растленный тип внушил бедной Евгении любовь? Ведь это было внушение! Он внушил ей свой чувственный мир. Вопреки желанию молодой женщины, которая к тому же ждала ребенка от любимого человека. И правильно Павлик тогда возмутился, когда они читали этот дневник. Теперь, почувствовав укол ревности, она понимает, что это за чувство, думала Маша во сне.

— Павлик, как ты думаешь, всякий ли человек подвластен другому? — растолкала она мужа уже под утро, когда почти светало.

— Машка! Ты в своем уме? Ночь же еще на дворе, а ты все с философскими заходами!

— Но ведь Евгения любила Томаса, а Пьер смог повлиять на ее чувства.

— Я считаю, что среди множества людей есть подходящие друг другу, а есть несовместимые.

— А медальон?

— А он просто обостряет восприимчивость! Но не меняет заложенные свыше возможности людей быть вместе.

— Да, ты прав, наверное, так и есть, — успокоилась Маша.

— Еще вопросы будут?

— Нет, вопросов больше нет. Только сон мне приснился. Я тебе утром расскажу.

— Тогда спим.

Наступившее утро потревожило их гудком буксира. Маша выпорхнула из-под одеяла и вскоре уже стояла у бортика «Ковчега» с большой кружкой горячего кофе с молоком. Прохладный ветерок от воды шевелил полами ее любимого халата с драконами и холодил влажную после душа кожу… Прогулочный корабль «Бато Муш» гордо прошел мимо. С палуб ей приветливо помахали руками. Нет, положительно к Парижу привыкнуть невозможно, подумала Маша и… направилась в спальню.

Павел крепко спал, лежа на спине. Уморила она его своими ночными сказками. Шахерезада! Одеяло сползло с живота спящего и открыло ее взгляду нечто любопытное. Белый прямоугольник пластыря в самом низу живота! Сгорая от любопытства, Маша осторожно потянула его за уголок. Павел негромко замычал и начал переворачиваться на бок. Маша быстро передвинула подушку немного в сторону, но муж, сонно повозившись, нащупал головой подушку и глаз не открыл. Вспорхнувший было сон снова овладел им, но вскоре на лице его разлилась блаженная улыбка. Маша продолжила медленно отлеплять пластырь. И наконец она смогла прочитать татуировку: «Я люблю тебя, Маша!»

— Ха-ха-ха! — неожиданно расхохотался Павел, вскакивая в постели и вздымая руки вверх, изображая из себя страшного и ужасного. — Думала, я сплю? А вот и нет! — Он сграбастал жену и одним движением уложил ее на постель, тут же закрывая рот поцелуем.

— Пашка, сумасшедший! — попыталась запротестовать Маша.

— Ты сегодня такая, Маша, такая…

— Нет, скажи, зачем ты это сделал? Это же больно!

— Глупенькая! В салоне татуировок мне эту надпись нарисовали. Через месяц она бесследно сойдет.

— Ах ты!.. — Маша вывернулась и оседлала Павла. — Так вот почему ночью мне было так страшно! Потому что тебя не было рядом! Значит, во сне я почувствовала твое отсутствие!

— Ну как тебе, нравится? Правда, пришлось волосы удалить, но для тебя мне ничего не жалко.

Маша взглянула на демонстративно торчавший на гладко выбритой коже объект и нашла всю картину очень даже симпатичной.

— Ну, Пашка, теперь моя очередь. — С мстительной улыбкой посмотрела она на Павла и рукой сжала ему губы бантиком…

Только через полтора часа они снова выбрались на палубу и уселись в кресла, расслабленно разглядывая снующие по Сене суденышки.

— Ух ты, Маша, настоящая джонка!

— А вон, смотри, целая гроздь воздушных шариков тащится за лодкой. — Маша привстала, указывая пальцем на проплывающую по волнам посудину.

Потом они отправились гулять, впитывая звуки, запахи — жизнь загадочного Парижа. Обоим не хотелось ни думать о чем-то другом, ни вспоминать что-то. Они в Париже, вдвоем! Что может быть прекраснее?

Ночи же их были беспокойными. Вся история с медальоном взбудоражила обоих. Каждого по-своему. Правда, Павел был беспечнее — ему хотелось исследовать занятную находку и отыскивать для нее все новое применение. Медальон он не снимал, ощущая себя отмеченным необыкновенной судьбой.

Маша успокоилась было после насторожившей ее картины мужниного вожделения к другой женщине, ведь она себе это нарисовала. Но чувство тревоги не покидало ее. Она продолжала ждать нового подвоха от зловредной игрушки. И во время одной из прогулок по набережной Маша вдруг не сдержалась:

— Паша, мне кажется… свойства медальонов не во всем хороши.

— Маша, фокус ведь не в свойствах металлической штуковины. Он в том, как их, эти свойства, применять!

— А что, есть разница? — серьезно спросила Маша. Встретив ее взгляд, Павел расхотел ерничать и виновато задумался. — Паша, сними его! — В Машином взгляде читались решимость и готовность идти до конца.

— З-зачем? Почему же? — еле слышно спросил Павел. — Разве тебе плохо?

— Мне плохо, — тихо ответила ему Маша. — То есть мне хорошо, но я боюсь, что твои чувства ко мне начнут стираться. Ты помнишь бедняжку Евгению? Помнишь, как она разрывалась между Томасом и Пьером? Вспомни свои слова! Ты ведь, признайся, считал ее предательницей!

— А ты ее оправдывала… — уклонился Павел от прямого ответа.

— Да, оправдывала, потому что она не виновата. То есть… — Маша сбилась, но тут же нашла нужную мысль. — Паша, я хочу напомнить тебе, что это ты потомок Эдисона, а не я. Это в тебе течет кровь Евгении! Именно она пала жертвой неукротимого действия медальона. Я хочу тебе сказать, что твой тип чувственности, возможно, на генетическом уровне имеет предрасположенность поддаваться тому, у кого на шее эта штука. Ты меня понимаешь?

— Но ведь сейчас второй медальон у тебя… Значит, я поддаюсь только тебе.

— Все может случиться. Медальон может оказаться на ком-то другом. И все твои чувства ко мне… — Маша не сдержалась и закусила губу.

Павел медленно, словно объятый чем-то густым и липким, потянулся к шнурку на своей шее.

— А если я не сниму? — вдруг спросил он с волнением, остановив движение руки. — Если я не сниму его?

Из Машиных глаз покатились быстрые горячие слезинки. Руки ее потянулись к лицу. Беспомощность и отчаяние добавили ей морщинок вокруг глаз. А ведь за каждой стоят совместно прожитые годы, подумал вдруг Павел. Он знал все эти мелкие и почти незаметные черточки. Любимого человека они делают еще более родным, близким. Морщинки появлялись у них у обоих. От одних и тех же радостей и печалей, одних и тех же бессонных ночей и тревожных дней. Как общие дети — эти паутинчатые отметинки общей судьбы… Не успел Павел додумать эти очистительные мысли, как Маша медленно повернулась и пошла вдоль набережной, неловко переставляя ноги. Плечи ее поникли, голова опустилась.

— Маша! — позвал он.

— Что, Пашенька?

— Я снял его, смотри! Ты видишь? — Его рука рванула шнурок.

Те, кто видел, как любящие возвращаются друг к другу после размолвки, поверят: Маша даже немного подросла, фигурка ее вернула былой стройный и точеный вид. Ноги упруго развернули тело и понесли навстречу любимому, единственному, исключительному. И несмотря на то, что размолвка длилась всего несколько минут, объятия были жаркими, как после долгой разлуки.

— Смотри, Маш, я могу надеть его снова, — горячечно шептал Павел, проглатывая окончания слов и не имея возможности вообще что-либо произнести внятно, потому как его губы были на Машиных губах. — Смотри, — оторвался он от них и быстро накинул шнурок на шею, неловко тычась лбом в Машино мокрое от слез лицо. — Видишь? Он не берет меня, видишь, он не действует больше на меня, ты моя, понимаешь? И никакой закон прошлого, удесятеренный глупыми бактериями, чтоб им пусто было, теперь не имеет над нами силы. Ты видишь? Ты веришь мне?

— Вижу, Паш, но давай от греха подальше… н-ну… выкинем его, а?

— Давай. Только отдадим сначала Симоне все, что там есть в них внутри, ей пригодится, — со вздохом предложил Павел, словно отсекая от себя какую-то важную часть жизни и боясь передумать.

Сказано — сделано.

Симона вывела все содержимое украшений в пробирки и возвратила ставшие совершенно безобидными вещицы супругам.

— Ну вот и конец истории с таинственным влиянием, — счастливо вздохнула Маша и потащила Павла прогуляться по набережной. Скоро пора возвращаться домой. Как же они будут вспоминать эти речные трамвайчики, эти волны, плещущиеся под парижским небом, и сравнивать их с беспокойным плеском полноводной Невы.

Они подбежали к гранитному парапету. Сена рябчато отражала светлое небо. Пахло влагой и еще чем-то неуловимо исключительным. Маша и Павел посмотрели друг на друга.

— В память о них… — сказал Павел.

— В память о них, — эхом откликнулась Маша. — В последний раз…

Они медленно надели медальоны и обнялись. Так прошло несколько долгих минут. Маша тоненько вскрикнула и отстранилась. Павел посмотрел в ее глаза, подернувшиеся поволокой чувственной волны, и задумчиво произнес:

— Если мне, потомку Эдисона, суждено было пройти это испытание, то я сделал это!

— Ты справился, Паша. Пусть они останутся нам на память, только пусть грустное прошлое оставит нас.

— Да, пусть прошлое оставит нас…

Павел улыбнулся. Им показалось, что в этот момент волны остановились и вода Сены странно вспыхнула неярким огнем, отражаясь в мокрых бортах лодок, и тут же продолжила свое течение, похоронив в своей глубине давние, давние сны…

Павел взял Машу за руку, и они пошли вдоль набережной, пока Павел не заметил такси, медленно катившее вдоль обочины. Поддавшись внезапному порыву, он махнул рукой. Такси остановилось, стекло медленно поползло вниз.

— Хэв ю мьюзик? — наклонив голову к окну, спросил Павел водителя.

— А какую тебе? — ответил ему знакомый голос.

— А-а-а… привет, Михаил! У тебя есть… танго?

— Зараз будет тебе танго. — Шофер порылся в бардачке и извлек на свет ярко блеснувший лазерный диск, сунул его в проигрыватель, и по набережной разлились звуки аргентинского танго.

С улыбкой во все лицо, Павел повернулся к Маше и обхватил ее рукой за талию. Она, будто всю жизнь провела на подмостках «Мулен Руж», устроила левую руку на его плече, выпрямила спину и вскинула подбородочек повыше.

Они танцевали, поражаясь своему внезапно снизошедшему на них умению, которое то ли спало в них, спрятанное где-то глубоко внутри, то ли только что родилось из преодоления мистических, навеянных прошлым пут.

Неширокого тротуара набережной им вполне хватало, чтобы родился этот танец неумирающей и вечно новой любви. Зрителей было немного. Шофер, вышедший из машины, несколько прохожих, спешащих на работу в свои офисы, и полисмен на мотоцикле… Он остановил своего железного коня и благодушно улыбался, глядя на танцующую пару.

Павел сделал последний шаг в череде головокружительных поворотов и уронил Машу на подставленную снизу руку, почти не касаясь ее тела. Маша падала и падала, пока падение не прекратилось у самой земли. Рука ее очертила полукруг и застыла на месте. Одним движением Павел вернул партнершу в вертикальное положение и смущенно огляделся.

— Эх, што любовь с людями делает… — добродушно заметил Михаил, открывая дверцу автомобиля и делая приглашающий жест рукой.

— Спасибо! — церемонно произнесла Маша, поблескивая высохшими глазами и медленно возвращаясь из прекрасного далека, куда забросил ее волшебный мир гитарных звуков и пластического скольжения в сильных и уверенных руках. Гибким движением она впорхнула в салон, откинулась на сиденье и прикрыла глаза. Вслед за ней уселся Павел. Дверца захлопнулась, и машина медленно покатила по асфальту.

Впереди их ждал Париж и новый ясный день.

— Павлик, суп уже давно готов! — прозвучал на набережной Сены Машин голос.

— Машка, ты так танцуешь! Это же обалдеть можно! — медленно выплывая из сна, проговорил Павел, потягиваясь и ловя рукой мягкую теплую ручку, запустившую ласковую пятерню в его взлохмаченные волосы. — Да и я ничего себе, ого-го! — Он прижал пахнущую укропом ладошку к своей щеке.

— Тебя не добудиться сегодня. А суп остывает. Сегодня твой любимый, с клецками. А где это я танцую? Ты где витаешь-то?

— Машка, тут такие события! Грандиозные! Собирайся в Париж! Нас туда, кажется, уже давно приглашали.

— Ну да, еще в прошлом году, Мила с Геной.

— Вот-вот. А на приглашения надо отвечать.

— Может, поедим сперва, а уж потом… в Париж-то? Я, между прочим, голодная. Тебя вот дожидаюсь, пока соизволишь почтить присутствием…

— Почтю, почтю… — Павел вылез из-под одеяла и натянул на голое тело халат. — Слушай, а что у нас на антресолях за сундучок стоит, фанерный такой?

— Ну, стоит… бумаги там всякие, тетрадки какие-то. Бабушкин еще чемоданчик. Нужно как-нибудь собраться, повыкидывать что не надо…

— Машка! Давай скорее суп! И где у нас стремянка?

— Что, малахольный, проснулся? Оголодал, не иначе… — с ласковым испугом отступила Маша в сторону, пропуская бодро взявшего с места супруга. Полы его халата развевались, напоминая…

— Э-эй, Андерсен! Чур, сначала ты мне все расскажешь!

— Ну конечно, моя русалочка… — Павел обернулся и сгреб Машу в жаркие объятия.