бнявшись, мёртвые лежали как голубки почти под воротами императорских конюшен, вблизи церкви так, что круглые пустые звонницы Спаса нависали прямо над ними. Церковь Спаса — надвратная церковь в здании конюшенного двора над южными воротами.

И снежно было и люто холодно в первую неделю после Рождества Христова 1796 года в городе Санкт-Петербург.

Мёртвые тела, подобно любовникам в страсти, припали друг к другу. Окаменевшие фигуры смёрзлись и, чтобы отбелить лицо от лица жандармский ротмистр воспользовался саблей. Хорошо, раз целовались, другого места не нашли.

Ротмистр Михаил Валентинович Удуев, возвращаюсь верхом, в третьем часу ночи от карточного стола, смертельно устал после срединного проигрыша в штоссе и совершенно не был расположен к процедуре опознания трупов. Он бы даже и головы не повернул в сторону покойников, но негласное предписание, полученное накануне, требовало очистить город от тел, насмерть замерзших, и ответственность за это возлагалась на единственный, бывший кавалергардский, а ныне жандармский полк, скрытно переброшенный в столицу по велению государя.

Если бы не это, ротмистр даже и с коня бы не сошёл.

Ледяной наст не хрустел под сапогом Михаила Валентиновича, а будто посвистывал. Прозрачный воздух обжигал как пламя при каждом глотке. Луна полыхала в небе полная яркая так, что город вокруг был хоть и неподвижен, но освещён.

Праздники тихие, не то, что при матушке Екатерине. Ночные выезды по 50 карет устраивали. Лакеев голышом с ледяной кровли, как с горки наперегонки спускали. Смолы для факелов не жалели, да шампанское в сугробы лили без счета из французских бутылок.

А теперь не то, что открытые веселья, жидовская торговля в городе и та пресеклась на время праздничных холодов. Мороз такой, что птица крылья складывает, собаки околевают. За два дня в скудельницу человек сорок сволокли.

Зато никакого беспокойства по службе. Только первого числа, ближе к утру, пьяные гренадеры Измайловского полка, забавы ради, подожгли кабак Медведева на Васильевской стороне. А теперь вот ещё и триста рублей в доме Его Превосходительства князя Валентина оставил.

Но нет худа без добра. Как ты крупный банк снимешь, когда Его Превосходительство тайный советник в убытке остаётся.

Постояв над мёртвыми, Удуев уже хотел ставить ногу в стремя и двигаться дальше, что толку посреди улицы столбом мёрзнуть, когда жена дома заждалась и злеет с каждой новой минутой и деревянными каблуками стучит, нарочно спать не ложится, клавесин мучает. Слуг пугает, свечи дюжинами жжёт. Но как человек в службе совестливый, ротмистр приостановился. Склонившись над мёртвыми, он ещё раз всмотрелся в неподвижные фигуры.

«Странность какая» — подумал усталый жандарм, разглядывая белую застывшую руку женщины. По одёжке, вроде, голь, но ручка-то, ручка! У другой благородной барышни такой ручки не сыщешь. Будто выбитая из мрамора, покрытая лёгким инеем, рука не могла принадлежать женщине из низшего сословия. Тонкие очень длинные пальцы сцепились на вытертом овечьем воротнике. Пальчики не имели даже малейшего следа тяжёлой работы. Они были, словно, сделаны. Каждый ноготок — произведение искусства.

Купола сверкали под луной. Ротмистр посмотрел вдоль улицы. Единственный фонарь на столбе не давал никакого света, тонул в морозном белом сияние, и полосатая полицейская будка выглядела вполне пристойно. Но будка была пуста.

Перед самым Рождеством, отдельным предписанием все будки в столице надлежало заменить новыми. Так, что официально полосатой будки уже не существовало. Но даже самый лютый указ не мог заставить пьяных плотников и маляров работать в праздники.

Проклинаю свою обязательность, Михаил Валентинович привязал лошадь и, поднявшись по высоким ступеням, стал бить кулаком в дверь церкви, призывая на помощь служку.

Невзирая на новый порядок, двери всех храмов, как и прежде, как при матушке Екатерине Алексеевне, были распахнуты и в полночь.

Вдвоём с насмерть перепуганным, дрожащим на морозе подьячим, они перенесли тела в помещение, и, разделив, положили на пустые скамьи, где обычно размещают для отпевания гробы с покойниками.

   — В скудельницу бы их надо, не сюда, — попробовал воспротивиться жалобным голосом подьячий, но ротмистр обрезал его:

   — В скудельницу везти — телегу нужно. Где ты теперь телегу достанешь? А если так бросить, собаки сгрызут.

Удуев согревал руки собственным дыханием.

   — По всему городу растащат, потом не соберёшь для опознания. А тут разобраться надо. Если и чьи люди и беглые, одно дело — наплевать и забыть, ну а если барышня из благородных…

Ротмистр взял мёртвую женскую руку и подышал на неё так же, как перед тем на собственную. Рука покрылась инеем.

В лунном свете легко можно было обознаться, но подьячие поднёс свечку довольно близко, тут не перепутаешь. Ноготки покойницы были поломаны, но всё ещё сохраняли, приданную им пилочкой и щипчиками, изящную закруглённую форму.

   — Да зачем же, Михаил Валентинович, — искренне ужаснулся подьячий, задирая острую реденькую бородку. — Мёртвым руки-то целовать!

   — Смотрю я. — подобрев в тепле, буркнул Удуев. — А ты чего подумал?

В пустом храме каждое слово, сперва, будто зависало в воздухе, а потом звонко билось о далёкие тёмные стены и многократно повторялось, утихая.

Подьячий быстро перекрестился. Только что в городе царила полная тишина, а теперь, совсем недалеко, будто отозвавшись на их странный разговор, загудели пьяные голоса. На ступенях шаркнули сапоги и в дверь загрохотали в четыре кулака. Подьячий перекрестился ещё раз.

Пьяные гренадеры легко могли вышибить дверь церкви. Ожидая скандала и драки, Удуев взялся было за рукоять сабли, но сразу отпустил. Гренадер, во-первых, было всего двое, а во-вторых они еле держались на ногах. Зелёные мундиры распахнуты, перчатки на руках полопались, головных уборов нет. Оба широко улыбались и были благодушны.

   — Впусти их, — приказал ротмистр, — пусть погреются.

Плечистые голубоглазые гренадеры сопели как малые дети, застенчиво оправляли на себе мундиры и звенели саблями. Перевязь на одном из них съехала и оружие весело между ног. Всё время, подвигающая саблю рука молодого офицера, сбивалась. В движении руки и сабли было легко различима непристойная игра.

По долгу службы, встретив подобную парочку, любой жандармский обер-офицер был обязан произвести арест и последующее дознание. Но жандармский ротмистр мог позволить себе смотреть на гренадеров сквозь пальцы. К тому же гренадеры не представляли опасности.

Оценив ситуацию, Удуев только кивнул в их сторону. Он вернулся к гробовым скамьям и, наконец, осмотрел найденных мертвецов. Осмотр не показал ничего нового. Судя по платью, замерзшие насмерть двое относились к низшему сословию. Никаких отличительных примет, за исключением широких порезов на лицах от его собственной сабли, никаких следов насилия. Оба молоды и даже в смерти хороши собой.

На безымянный палец женщины надето простенькое медное колечко-проволочка, какие в некоторых приходах используют за обручальные. А в кармане сильно вытертого овечьего тулупа нашёлся клочок бумаги, вырванный из книги — титульный лист.

   — Печать гербовая. Штемпель. — Поворачивая листок в негнущихся ладонях, приближая его к свету, сказал Удуев. — Не разгляжу я что здесь, не по-русски вроде. Писаря бы надо. Может ты грамотный? — обратился он к плечистому гренадеру, неподвижно подпирающему стену. — Грамотный, спрашиваю?

Гренадер вяло разомкнул глаза, подул в усы. Смысл вопроса дошёл до его сознания не сразу. Гренадер отрицательно мотнул головой.

Читать пришлось подьячему.

   — Латынь, — кривой и твёрдый палец почти проткнул мятую бумагу, — Апулей книгу написал «Золотой осёл» называется.

Гренадер оживился, глянул на ротмистра и хитро подмигнул.

   — Знаю я эту латынь! Неприличное чтение. Корнет Чибрисов в подробностях пересказывал. Подробности таковы, что в храме повторить не могу.

   — А на штемпеле что?

   — Написано «Бурса».

   — Духовное заведение?

   — Да вроде и нет, — чуть не подпалив листок от свечи, усомнился подъячий.

   — Не похоже. Фамилия такая известная, — прогудел гренадер. — Его Превосходительство новый дом поставили в четыре этажа. Говорят, с нечистой силой знаются.

Подъячий опять перекрестился.

   — Племянница у него красотка, — гренадер даже щёлкнул языком, припоминая разговоры в полку. — Белокурая богиня, эдакая! Не подступисся!

Обещанный молодой девушке в подарок на 18-летие шикарный экипаж с родовыми гербами Покровских, бы уже готов и ожидал в каретном сарае за домом. Была приобретена также и четвёрка лошадей, но пока юная красавица оставалась без выезда.

   — Не всё сразу милая, — сказал ей дядюшка, когда Анна, надув губки, потребовала немножко больше свободы. — Уединение пойдёт тебе только на пользу. Займись пока книгами. Я пригласил учителя музыки, можешь приняться за английский, поскольку французским ты уже в совершенстве овладела. Потерпи немного. Честное слово, дитя моё, так будет только лучше.

За короткий срок жизнь девушки круто переменилась. Совсем недавно она под присмотром тётушки жила в Москве, и не то, что о собственном выезде, о лёгком флирте и помыслить не могла. А теперь, в задумчивости натыкаясь на слуг, Анна Владиславовна бродила по незнакомому огромному дому.

Дядюшка, Константин Эммануилович, давал за ней приданое 10000 руб. Меньше чем через месяц ей должно было исполниться 18 лет.

Простившись с тёплой ленивой Маросейкой, и расцеловавшись со слезливой свой тёткой Тамарой, Анна, вопреки приличиям, наверное, половину пути провела в мужском седле. Специальная коляска, с великолепными железными шинами, предоставленная для переезда дядюшкой, катила пустая следом, а девушка только пришпоривала и пришпоривала своего коня.

Приставленный дядюшкой ей в сопровождение, угрюмый фельдъегерь не мог её ни в чём остановить.

Шёл проливной дождь. Дорога вконец испортилась и пришлось задержаться. Несколько дней Анна правела в гостях, в усадьбе дальних родственников подле Валдайского озера.

Там было много офицеров. После трёх лет, проведённых у тётушки на правах ребёнка, девушка особенно не стеснялась, ни в своих поступках, ни в своих выражениях, что породило вскоре бездну слухов о восхитительной юной красавице, обаятельной и совершенно холодной, не только способной обольстить своими чарами за секунду, но и готовой, при равных условиях, обойти в скачке хорошего кавалериста.

Лишённая выездов, Анна Владиславовна, английским так и не занялась. Зато хорошо изучила ближайшие окрестности.

Несмотря на богатство и положение в обществе её дяди выбор генерала в отставке казался несколько странным. Новый дом он поставил в самом центре столицы, но в окружении двух иноверческих приходов — финской и немецкой церквей. Мало того, рядом были конюшни. Постоянный запах навоза, шум по утрам, вечная неразбериха почти под самыми окнами. Правда, конюшни эти могли соперничать роскошной своей внешней отделкой с самыми шикарными московскими особняками.

Большие корпуса обступали вытянутый двор с изломом посередине. Излом образовывался из-за поворота русла Мойки. На изгибах возвышались павильоны с воротами. Фасад, обращённый к реке, просто завораживал взгляд девушки. Засмотревшись на павильон с восьмигранной башней и куполом, Анна могла простоять у окна, наверное, целый час. Павильон венчала, отлитая из меди, золочёная фигура коня на шаре. Шар отражал солнце, и девушка сосредоточилась на этом ярком блике, кусала губки.

Один раз, вот так стоя у окна, Анна увидела молодого Измайловского офицера. Ей стало смешно. Несчастный гренадер замер посреди улицы как статуя. С этого расстояния глаз его было не разглядеть, но по положению приподнятой головы понятно, что именно он так упорно разглядывает. Не решаясь даже приблизиться, несчастный, он искал встречи именно с ней.

Анна шутливо помахала офицеру рукой и тотчас пожалела об этом.

Офицер, как от толчка в грудь, отступил на шаг и наскочил спиной на какого-то другого военного человека. Прокатила чинно красная тяжёлая карета с мерзнущими лакеями на запятках, и на небольшое время офицер оказался скрыт от глаз девушки.

На другой стороне улицы произошёл какой-то короткий бурный разговор. Солнце было так сильно в этот час, что выхваченные сабли, блеснули в глаза неожиданно и ярко.

   — Дуэль!? — удивилась Анна, — только за то, что он тебе на ногу наступил!? Сразу, без секундантов, без доктора! Это даже весело. Хорошо бы как-то их помирить. Ведь это, в каком-то смысле, из-за меня дуэль. Он смотрел на меня, теперь он бьётся за мою честь! Как глупо.

Она хотела отвернуться и уйти в библиотеку, но не смогла заставить себя, и смотрела до конца.

Судя по мундиру, противник влюблённого в неё офицера, был тоже измайловец. Когда он оказался к Анне боком, она хорошо это рассмотрела.

«Наверное, капитан, — подумала она. — Уж никак не ниже.

Звона сабель ей слышно не было, мешало стекло и общий шум улицы, но следить за поединком было интересно. Когда обидчик сделал неосторожный выпад, Анна даже всхлипнула от раздражения.

В раннем возрасте, обученная фехтованию своим странным дядюшкой, и зная в этом толк, девушка ясно видела тактические ошибки дуэлянтов. Ей хотелось вмешаться то на стороне одного, то на стороне другого, хотя всем сердцем юная красавица болела, конечно, за своего несчастного офицера, и желала ему маленькой победы.

Откуда же ей было знать, что наблюдаемая за окном сценка, была чистый театр.

Отчаявшись привлечь внимание девушки, гвардейский поручик Измайловского полка Василий Макаров уговорил своего приятеля, Афанасия Мелкова, изобразить поединок прямо под окнами влюблённой.

   — Немножко пофехтуем, — предложил Василий. — Потом я поскользнусь, упаду, а ты сделаешь вид, что хочешь меня, поверженного, заколоть. Она испугается и от этого, может быть, полюбит меня. Ты согласен?

   — Согласен, но при одном условии.

   — На любое условие готов.

   — На следующий день после спектакля пойдёшь в дом генерала Бурсы и посватаешься, а, иначе, будем считать, что ты проспорил, и должен вернуть проигранные 5 руб.

Старый слуга, как раз вытирающий пыль в гостиной, вздрогнул и уронил тряпку, когда раздался сдавленный крик девушки.

   — Он убьёт его! — вскрикнула она. — Убьёт! За что? За раздавленную ногу убьёт!

Не в силах больше смотреть, она отвернулась от окна.

Василий лежал на спине, его сабля, выбитая классическим, заранее избранным приёмом, валялась неподалёку справа. Афанасий, состроив уморительную рожу, изображал безжалостного бретёра. Он занёс своё оружие высоко над головой и вдруг сказал:

   — Она не смотрит уже. Вставай. Пойдём, Вась, а то, не дай Бог, жандармы нагрянут. Думаю, за ними уже послали. Не охота мне ещё одну ночь на гауптвахте куковать.

Василий не пил ничего, ни глотка, а ходил два дня по городу, будто пьяный. Но ближе к назначенному сроку хмель немножко сошёл. Его сменило беспокойство.

Пролежав без сна почти до рассвета, он спросил, обращаясь в темноту казармы:

   — А что, если нам вместе пойти?

Афанасий шумно повернулся на другой бок и просопел, не просыпаясь:

   — Куда вместе? Спи, ты, спи.

Но Василий не послушал совета. Он вскочил и стал ходить. Сперва по коридору, потом отворил двери возле казармы. Он потёр лицо снегом и посмотрел на луну. Луна — яркая, круглая висела как раз между шпилем адмиралтейства и собором Петра и Павла.

Василий так волновался, что даже подумал: «Застрелиться что ли мне? Хотел же застрелиться два года назад, что не застрелился?»

Позади него открылась дверь. Афанасий Мелков, потирая заспанные глаза, стоял на пороге.

   — Ты, я вижу, совсем ума лишился, — сказал он кашляя и показывая рукой внутрь тёплого помещения. — Хватит бродить, иди, поспи! Слова какие-нибудь придумай, а то ведь будешь стоять перед девушкой как обструганный пень!

   — Пойдёшь со мной туда? — спросил Василий и взял своего приятеля за грудки. — Прошу тебя, Афоня. Страшно мне, влюбился я, разум теряю! Пойдёшь?

   — Коли б меня пригласили, — заявил Афанасий шёпотом, увлекая Василия за собой внутрь казармы. — Ты ж пойми, дурья башка, как я могу с тобой пойти? Кроме того, мне завтра вечером в наряд.

Но Василий уговорил его. На счёт наряда тоже уладилось. И на следующий день оба молодых офицеров, в пятом часу пополудни входили в дом на Большой Конюшенной.

Василий был так неприлично бледен, что Афанасий пытался прикрывать товарища собой и выступал вперёд.

В одной из комнат играл оркестр. Слуги ставили стулья. Шелестя юбками, дамы занимали места. Господа в камзолах и господа в мундирах не спешили к ним присоединиться.

Если бы не заботы о своём свихнувшимся от любви приятеле, Афанасий попробовал бы сразу уйти. Совсем ещё недавно произведённый из солдат в офицеры, он опасался праздных разговоров с другими чинами.

Анна Владиславовна, как положено хозяйке, сама встречала гостей.

Когда Афанасий и Василий появились в гостиной, она задорно посмотрела на молодых поручиков и спросила, вероятно, заметив бледность Василия и желая его добить:

   — А сегодня вы тоже устроите представление на саблях?

   — Я... Я не понял, — Василий поперхнулся. Лицо его побелело ещё сильнее, хотя, казалось бы, белеть ему больше было некуда. — В каком смысле?

   — А в том смысле, что я в окошко видела. Я вас узнала, — она улыбнулась Афанасию и падала для поцелуя ручку. — Он Вам на ногу, кажется, наступил, а Вы его за то закололи прилюдно. Так было? Признавайтесь, вы специально разыграли сценку, для меня?

   — Как можно, — приглядываясь к женской руке, сказал Афанасий. — Вы ошибаетесь, Анна Владиславовна. Действительно, на ногу он мне наступил. Действительно, бились мы прямо здесь под окнами. Так это же чистый случай, до того мы и знакомы не были. А когда ему клинок к груди приставил, тут и познакомились.

   — Ну, допустим. Простите господа, — и она повернулась к новым гостям.

   — Дурак, — выдохнул Василий, хватая с подноса проплывающего мимо лакея, бокал шампанского, и одним залпом опорожняя его. — Зачем? — он выдохнул воздух как после рюмки водки и добавил: — Спасибо, выручил.

Музыканты настроили наконец свои инструменты. Зычный голос объявил, что будут играть и музыка, заполнив комнаты, изменила рисунок прогуливающихся пар.

Лакеи с подносами, лавируя между присутствующими, множились в глазах Василия. Молодой офицер умудрился опьянеть от одного бокала.

   — Нужно сказать ей, что я её люблю, — подумал он, хватаясь за рукав Афанасия. — Нужно напомнить.

Сергей Филиппович — секретарь Бурсы — по своему обыкновению желал избежать, насколько это было возможно, появление на публике.

Но на сей раз Константин Эммануилович просто изгнал его из кабинета:

   — Молодые должны веселиться, — почти насильно провожая своего застенчивого секретаря к двери, сказал он. — Я немножко поработаю и также присоединюсь. Если кто спросит, скажи Серёженька, мол у Константина Эммануиловича лёгкое недомогание.

Неохотно секретарь сошёл в гостиную. Его раздражало всё — музыка, томные взгляды дам, гусарские колкости, сказанные таким громким шёпотом, что не услышать их просто невозможно.

Привыкнув к тишине архива и библиотеки, где он проводил большую часть своего времени, секретарь многого просто не понимал. Ум секретаря, полностью настроенный на письменное слово, путался в лабиринтах недомолвок и тайных знаков. Здесь существовало как бы два языка: язык слов — учтивый, достаточно сдержанный и язык знаков — откровенный и весьма конкретный.

Ежели кто-нибудь, например, желал пригласить замужнюю даму на антресоли, он не шептал на ухо, и уж, тем более, не делал открытого предложения. Способов было много: отодвинуть пальцем с левой стороны веер, которым обмахивается дама; поставить свой бокал, также слева от её бокала; громко произнести что-нибудь незначимое по-французски и тут же в диссонанс присовокупить что-нибудь глупое простонародное словечко.

Если дама хотел овладеть кавалером и уединиться с ним в одной из маленьких комнат в левом крыле здания она с громким «Ах» просто роняла веер у его ног.

Но можно было также знаком отказаться. Поднять веер, а потом, как бы случайно, наклонившись, долго поправлять саблю, съехавшую на перевязи прямо между ног.

Краткие любовные контакты, совершавшиеся повсеместно, раздражали Сергея Филипповича, наверное, даже сильнее, нежели сальные анекдоты на турецком диване в курительной.

Четырнадцати лет, взятый из дотла разорённой дворянской семьи, и получивший у тайного советника Бурсы неплохое образование, Сергей Филиппович ненавидел общество.

Быстро, за счёт определённых качеств своего ума, он овладел как математикой и словесностью, так и некоторыми другими науками. Научился соблюдать правила приличия, но так и не умел, до сих пор, поддержать даже самый лёгкий светский разговор. Развратное общество было скучно Сергею Филипповичу, он тяготился двуличием света во время пышных приёмов.

Обычно, если уж никак было не избежать бала, секретарь с одним и тем же бокалом в руке стоял где-нибудь в углу у стеночки и наблюдал за собранием, ожидая подходящего случая, чтобы ускользнуть из гостиной.

Вот и на сей раз он взял бокал и поискал подходящее место. Сергей Филиппович был очень осторожен в подобные минуты, он опасался случайно поставить свой бокал куда-нибудь не туда и быть неправильно понятым. Он наткнулся глазами на распорядительницу и смущённо отступил к стене. Из другого конца зала прямо к нему, помахивая огромным разноцветным веером, и роняя с обнажённых локтей свои полупрозрачные шёлковые рукава, направлялась княгиня Наталья Андреевна.

Шампанское было охлаждено до той степени, что стекло, подобно золотой ритуальной чаше, обжигало пальцы. Сергей Филиппович поднёс бокал к губам. Исходящие от шампанского кислый газ, немножко помутил сознание библиотекаря. Он был неравнодушен к этой немолодой, но очень красивой женщине, и ясно отдавал себе отчёт в этом.

Высокая светлая причёска, совершенно недопустимая для вдовы. В каждом движении её тонкой открытой шеи столько энергии, что секретарь сразу потупил взгляд.

Накануне прошёл слух, что некоторые детали женского туалета раздражают императора. На Наталье Андреевне была одета исключительно то, что перечислялось, в пока ещё устном запрете — и искусственные мелкие цветы в причёске, и разноцветная кайма-змейка по всему платью.

   — Я смотрю, Вы, как всегда, скучаете, бедный мой Серёжа, — приблизившись к секретарю, сказала Наталья Андреевна. — Ну вам это неприлично так откровенно скучать. У вас, милый мой, лицо такое, будто Вы уксусу хлебнули.

Секретарь хотел ответить шуткой, но не смог. Запах этой женщины окончательно добил его. Я свежие губы, я ехидные большие глаза, чувственно трепетавшие ноздри, тонкая рука с веером.

   — Я постараюсь, — сказал он.

   — А скажите, какую музыку сегодня играют? Опять немецкую?

Наталья Андреевна расхохоталась. Она замахала веером, стукнула каблучком. Головы присутствующих гостей начали поворачиваться в их сторону.

На счастье, появления новых гостей, избавило секретаря от конфуза.

«Я неравнодушен к ней, — сказал себе секретарь, овладевая новым бокалом. — Это нужно прекратить. Эта женщина нарочно сводит меня с ума. Я должен быть холоден! Я не должен о ней всё время думать!»

Веселье шло по плану. И княгине Наталье Андреевне стоило некоторых усилий отвести интерес гостей от хозяина дома. Объяснить, почему он до сих пор не спустился в зал было непросто, но подхваченный под руку послушный, влюблённый в неё секретарь, облегчал задачу.

Деревянным голосом этот дурачок повторял будто попугай:

   — Небольшое недомогание. Их превосходительство, конечно же, скоро спустится. Простите, а что это за мелодия? Незнакомая мелодия, симпатичная. Удивительно, Вы говорите итальянцы, а я почему-то думал — немцы. Хозяин непомерно спустится. Нет, ничего серьёзного, небольшое недомогание.

Но Бурса не спешил спуститься в гостиную. Устроившись с книгой в руках, у себя в кабинете он, поглядывая на часы, ожидал курьера.

Безобразные слухи, в последнее время распространяемые кем-то по городу, чернили честь его брата. И теперь, отправленный несколько месяцев назад инкогнито специальный человек, должен был либо подтвердить эти слухи, либо полностью опровергнуть.

Утром хозяину особняка доложили, что посланный им человек вернулся, и теперь в городе. И Бурса не хотел выходить гостям до его появления. И для того имелась веская причина.

Брат Константина Эммануиловича, Иван, также приехал в Петербург. Иван был приглашён на сегодняшнее торжество, а как принять его было неясно. Отвратительные анекдоты, гуляющие по северной столице, следовало пресечь до встречи.

Вопрос состоял лишь в том, кто раньше появился в доме — шпион с информацией, либо брат.

По установленному правилу, шпион должен был придти через чёрный ход и подняться в лифте.

В ожидании, Бурса изгнал из кабинета секретаря и растворил дверь в библиотеку. Он ждал со всё возрастающим напряжением. Снизу сквозь блестящий паркетный пол пробивались редкие музыкальные аккорды. Бурса прислушивался.

На улице — ржание, хлопки кнута, открылась дверца кареты, приехал ещё кто-то, возможно брат, но лифт не двигался. Не было привычного звука наматывающейся цепи.

В то время, как Бурса, сидя в кабинете ожидал своего брата, общество в гостиной ожидало появления совсем другого лица.

Из мятежного Парижа несколько дней назад вернулся известный скандалист и дуэлянт Андрей Трипольский. Никто не мог понять, зачем Бурса пригласил этого молодого повесу, но всем было любопытно его видеть.

Кроме того, что по слухам, Трипольский привёз из-за границы целую карету запрещённых императором книг, он шокировал общество, повсюду появляясь со своей дамой.

Дама была вовсе не дама, а крепостная девушка получившая блистательное образование и воспитание, но не получившая, при этом, освобождения от рабства. Говорили, что в течение последних пяти месяцев девушка эта, вместе с своим молодым барином, прошла через огонь французской революции. Была остра на язык и фантастически хороша собой.

Трудно было одобрить подобное поведение, но ещё труднее совладать со жгучим любопытством и когда камердинер, стукнув в паркет жезлом, объявил:

   — Граф Андрей Андреевич Трипольский!

Все головы разом повернулись к дверям.

Не зная как объявить девушку, камердинер помялся, и две секунды подумав, присовокупил потише:

   — Аглая Ивановна Трипольская!

Девушка была, действительно, хороша собою. Одетая в шелка и бриллианты, стоившие целого состояния, Аглая вела себя непринуждённо.

Она легко двигалась среди гостей и в течение короткого времени очаровала всех присутствующих. Она вовсе не держалась за своего господина, а была как бы совсем сама по себе.

Известный своей сдержанностью князь Валентин, предложил Аглае танец, что, учитывая их сословные различия, уж само по себе было настоящим скандалом и, наверное, половина собравшихся в зале гостей была сосредоточена на этой паре.

Все ожидали тайного знака и краткого отсутствия князя и крепостной девки. Но ни Аглая, ни князь не делали никаких знаков. Они только выполняли изящные фигуры танца, будто бы издеваясь над обществом.

Сам Андрей Трипольский, шокировав общество своим нарядом, с первых же минут будто приклеился к виновнице торжества, чем изрядно смутил Анну Владиславовну.

волосы молодого человека были убраны как у старика. Пудреный парик в три локона с пучком и кошельком. А щегольской костюм был просто неприличным, в особенности в сочетании с подобной причёской.

Оркестр сделал небольшой перерыв. Кажется, на одной из скрипок лопнула струна.

Бурса прислушивался. Он ясно различал оживлённые голоса внизу под полом.

И вдруг совершенно отчётливо лязгнула цепь, заработал подъёмный механизм. Константин Эммануилович вышел из-за стола в нетерпении. Он хотел встретить человека прямо у лифта, но передумал и вернулся назад. Нужно было соблюдать приличия.

Судя по звуку, лифт остановился, но дверь не открылась. Бурса ждал.

Внизу шумели голоса, раздавался смех, возобновилась музыка.

Минута шла за минутой. Человек сидел в лифте тихо, похоже даже не шевелился.

Не выдержав ожидания, Константин Эммануилович подошёл и снаружи распахнул лифтовую дверцу.

В узком колодце было темно. Снизу порывом воздуха принесло неприятный пряный запах с кухни.

Бурса сдавил ручку двери. Он не мог поверить своим глазам. Шпион сидел в лифтовом кресле, ладони на деревянных рычагах, лицо обращено к выходу, но он был мёртв. Из груди торчала рукоять обыкновенного кухонного ножа. Полные боли и недоумения, неподвижные глаза смотрели на хозяина дома.

Преодолев отвращение, Бурса склонился к мертвецу. Тот был ещё тёплый. Кровь стекала из раны и капала вниз, в колодец. Судя по всему, посланца закололи несколько минут назад прямо в лифте.

Тайное общество «Пятиугольник», в котором секретарь и библиотекарь Бурсы — Сергей Филиппович Штейнгарт — только несколько дней назад был переведён из Нижнего, общего списка, в Верхний список избранных, ещё недавно столь желанный им, неожиданно обернулось для секретаря ещё одной неприятной обязанностью.

Посвящения состоялось. Но молодому человеку всего один раз удалось присутствовать на собрании. Никто из посторонних не должен был проникнуть взглядом в специальные комнаты или, не дай Бог, услышать хотя бы обрывок тайной беседы. Поэтому во время ритуальных встреч Бурса частенько устраивал шумные приёмы. Карты, флирт, музыка — всё это заслужило неплохой ширмой. Но ширмой не ограничивалось.

Четыре человека из Нижнего списка всякий раз несли неусыпную стражу. Ими обязательно руководил один из членов общества, уже посвящённый в Верхний список.

После торжественного посвящения в Верхний список «Пятиугольника», обязанность руководить внешней охраной была почти целиком возложена на секретаря. Так, что в дни собраний Сергей Филиппович в течение многих томительных часов бродил по дому и вокруг дома, определяя, хорошо ли заперты двери. Ему, конечно, это не нравилось. Но молодой человек тешил себя надеждой, что вскоре место его займёт другой.

Очередное собрание состоялось в начале февраля, через неделю после празднования 18-летия Анны Владиславовны.

Накануне кто-то из пьяных поваров, подравшись с лакеями, сломал дверь чёрного хода, и Сергей Филиппович вынужден был провести несколько часов на холоде под шипящим газовым фонарём. Раздражение усиливали звуки клавесина, раздающиеся в гостиной, и два голоса, поющих дуэтом — голос Анны Владиславовны и голос Трипольского.

Сергей Филиппович стучал ногами, ругался и, стараясь успокоиться, тешил себя фантазиями. Он пытался припомнить в деталях все поступки, жесты, все слова Натальи Андреевны. Княгиня Ольховская за последнее время совсем заворожила секретаря. Проницательная, колкая на язык, то ледяная и жёсткая, то пылающая страстью, то наивная, как маленькая девочка.

Наталья Андреевна не давала несчастному ни единого шанса на взаимность, но понимала его чувства и не насмехалась. Каждое её слово, любой взгляд распаляли Сергея Филипповича. Иногда, в присутствии княгини, он не мог вымолвить от волнения ни слова.

Княгиня Наталья Андреевна Ольховская была загадкой. Богатая вдова, имеющая собственный дом на каменной набережной Фонтанки — Наталья Андреевна флиртовала понемножку, кажется, со всем светом, при этом, не имея ни одного официального любовника. Фантастическая тонкая причёска, украшенная, обычно, драгоценным гребнем, французские платья, женственность в каждом вздохе и вдруг быстрый язвительный взгляд, как рапира пронзающий сердце.

Сергей Филиппович и хотел бы избавиться от этого чувства, но куда там. Когда даже робкие мечты и ничтожные надежды на взаимность возвращали ему силы, и ускользающее желание жить.

Когда собрание закончилось и, пряча лица в воротниках, члены «Пятиугольника» стали по одному расходиться, когда заскрипел, поднимаясь и опускаясь, лифтовой механизм и мимо Сергея Филипповича прошли уже пять человек, секретарь счёл возможным покинуть свой пост и вернуться в тепло гостиной.

Но не успел он даже, как следует отогреть руки, как по лестнице спустился Бурса. Его Превосходительство сохранял внешнее спокойствие, но, зная хозяина, секретарь сразу подметил, что тот чем-то взволнован.

   — Серёжа, — сказал Бурса, протягивая небольшой тоненький конверт. — Сейчас же догони Наталью Андреевну и отдай ей это. Я позабыл. Она уехала, а это должно быть у неё.

   — Давно ли уехала?

Секретарь взял конверт. Конверт был заклеен. На конверте не было никакой надписи.

   — Да только что. Хотел догнать её у кареты, да не успел. Но письмо нужно передать. Срочно, и из рук в руки.

«Он лжёт, — сообразил секретарь, — и лжёт нарочно. Хочет меня унизить. Если бы он хотел догнать княгиню у кареты, то как же он смог спуститься сверху. Тем более, на улице снегопад, а волосы-то у него сухие».

Был ещё вечер, но заснеженный город вокруг будто умер. Император не жаловал полуночников и во всех домах, где жгли ещё свет, так плотно закрывались шторы, что они лучика не пробивалось наружу.

Ледяная метель, буйствовавшая на протяжении всего дня, смерилась. Снег лежал глубокими сугробами. Посреди улицы, заезженные каретами колеи, тянулись будто огромные стрелки, указывающие направление.

Золотой шар над конюшнями блеснул, отражая яркий уголок луны, прорезавший черноту неба. Секретарь запахнул шубу, надвинул на глаза шапку и поворачивался в поисках извозчиков.

Лёд на Неве также отсвечивал серебром, и от этого Сергею Филипповичу стало немножко жутко. Половину дороги до особняка княгини Ольховской он прошёл пешком. Ноги вязли в сугробах и Сергей Филиппович, пригибаясь как от ветра, хотя ветра никакого и не было, двигался прямо посередине пустынной улицы, ступаю в наезженную колею.

Конечно, он думал о Наталье Андреевне. Он больше ни о чём не мог думать. Секретарь полностью оправдывал её.

Будучи мелкопоместной дворянкой, она во время пожара лишилась как родителей, так и остатков своего состояния. Но уже через год 17-летняя Наталья Андреевна невероятным образом оказалась при дворе Екатерины. Поговаривали, что при матушке-императрице Наталья Андреевна занимала не особо почётную должность — штатной пробирки, т.е. по первому требованию развратной государыни проверяла мужскую силу любого кавалера, на кого укажет Екатерина Алексеевна. А потом являлась с докладом по этому предмету.

Двадцати двух лет Наталью Андреевну выдали замуж за польского князя Станислава Ольховского. Князь был уж тогда глубоким стариком. Он предал шляхту и был в чести у императрицы. Так, что молоденькая пробирка была частью его вознаграждения.

Через три года после венчания князь Станислав умер своей смертью. И Наталья Андреевна оказалась вдруг богатой вдовой. Первый год после смерти мужа она провела в трауре. Но однажды при дворе прозвучало ироническое замечание императрицы, мол, обстоятельства брака были таковы, что вдова Ольховская может вполне считать себя девицей. Подобное замечание нельзя было принять иначе, как прямой приказ, и Наталья Андреевна подчинилась с видимою неохотой. Траур был окончен.

Сергей Филиппович готов был каждую минуту благословлять эту уже не молодую женщину. Он нёс запечатанный конверт, но ему казалось, что он несёт ей своё разбуженное в сердце.

У Гостиного двора он поймал извозчика. Тот заломил дикую цену. Пришлось заплатить. Но, несмотря на это, извозчик не подвёз к самому крыльцу, а высадил окостеневшего от холода секретаря за полквартала. Срезая угол, Сергей Филиппович оказался у дома княгини не со стороны парадного входа, а со стороны внутреннего двора.

Он хотел уже обойти двухэтажное обширное здание, когда заметил невдалеке от себя тёмную фигуру. По платью секретарь определил, что большого роста мужчина в собольей шапке, подошедший к чёрному ходу, из благородного сословия. Дверь чёрного хода хлопнула.

Перебравшись через сугроб, Сергей Филиппович добрался до этой двери.

Заперта.

Постучал — никакого результата. Пришлось обойти здание и подняться по круглым ступенькам парадного крыльца. Как и везде, дом не освещён, но внутри явные движения и голоса. Секретарь потянул за шнурок звонка и был тотчас же впущен в переднюю.

   — Наталья Андреевна не примет Вас, — объявил немолодой камердинер. — Так что, если передать что нужно, можете через меня передать.

«Только из рук в руки, — всплыли в голове Сергея Филипповича последние слова Бурсы. — Из рук в руки».

   — Сходите ещё раз. Спросите, — сказал секретарь. — Передайте Наталье Андреевне, что дело не терпит отлагательства.

Слуга в огромном поношенном и сильно припудренном парике и синем камзоле отрицательно покачал головою, но всё же послушно поднялся наверх повторить просьбу. Он скрылся за узкими двустворчатыми дверями, и секретарь услышал, как тяжело и медленно слуга взбирается по лестнице.

«Она непременно приняла бы меня, кабы я мог объяснить, по какому поводу пришёл через весь город, — подумал секретарь. — А если она не знает причины моего визита и отказывает принять? Что же она подумала?»

От этой мысли Сергей Филиппович так смутился, что в следующие несколько минуты сам плохо уже понимал, что делает. Не дожидаясь возвращения из слуги, секретарь кинулся через те же узкие двери на лестницу. Взбежал наверх, на второй этаж, и, не раздумывая, выбрав из трёх коридоров левый, кинулся по нему. Полы здесь были застланы мягкими коврами, и шагов не было слышно. Узенькие высокие зеркала в резных деревянных рамах, пустые высокие канделябры. Воздух душный, горячий. В нём разлит запах незнакомых благовоний.

Опомнившись и поняв, как плохо он поступил, секретарь остановился. Во время ночной пешей прогулки по городу он сильно устал. Не было у Сергея Филипповича никогда в жизни тяжёлой работы. И теперь ноги его гудели, и ныла спина.

Секретарь осмотрелся. Он стоял посреди очень узкого коридора, отделанного тёмным гладким штофом. В глубине коридора, начисто лишённого дверей, подрагивал какой-то свет. Секретарь направился туда, и вскоре обнаружил маленькую золочёную дверь. Дверь была приоткрыта. Вошёл в комнату, не думая.

Тикали часы. На жёлтом, изогнутом в полумесяц, столике горела свеча в серебряном подсвечнике. На другом столике, перед зеркалом, лежали какие-то мелкие предметы и среди других безделушек миниатюрная модель гильотины. Присутствие гильотины на туалетном столике подчёркивало пренебрежение княгини к нынешнему государственному устройству. Владельца подобной игрушки могли, даже без особого дознания, отправить в Сибирь. Это был символ казни над законным монархом.

Справа от столика сложенная узорная ширма и рядом неприятный белый, почему-то установленный на высоком стержне, мраморный бюст Вольтера. А прямо перед Сергеем Филипповичем оказалась уже приготовленная ко сну глубокая женская кровать. Голубое одеяло откинуто, подушки взбиты и лежат не ровно.

«Я случайно зашёл в женскую спальню!» — секретарь наклонился к зеркалу, потрогал пальцем микроскопический нож гильотины, пытаясь понять смысл опасной игрушки на женском туалетном столике, но так и не понял.

За дверью, через которую он только что проник сюда, послышались шаги. Он попятился, развернулся на месте и, обнаружив другую дверь, скользнул за неё. Запутавшись в темноте в попавшихся на него платьях, Сергей Филиппович некоторое время боялся шелохнуться, но потом всё же повернулся и припал глазом к щели.

Он видел Наталью Андреевну со спины. Княгиня вошла в комнату, крикнула что-то, вероятно давая распоряжение служанке, присела на канапе перед зеркалом.

«Боже, — подумал секретарь, — Боже. — Большего он даже и подумать не мог, в ужасе и в восторге всё сильнее припадая к щели. — Боже мой».

Сердце в груди секретаря билось с таким шумом, что, казалось бы, можно было услышать и за стеной и на другой стороне улицы. Увидел затянутую в белый батист спину княгини, отложной узорный ворот, вышивку, серебряный гребень в восхитительных волосах. Также он видел её лицо, отражённое в зеркале — лицо небесной, чарующей, правильный красоты, лицо богини.

   — Господи, — вдруг каким-то севшим хрипловатым голосом сказала, обращаясь к своему отражению, Наталья Андреевна. — Господи, как я устала!

Она подняла тонкие руки. Секретарь окаменел. Пальцы княгини вплелись в волосы. В следующую минуту Сергею Филипповичу показалось, что княгиня сняла с себя голову. Но это была лишь иллюзия.

Наталья Андреевна просто избавилась от парика. Потянулась и водрузила его на белеющий подле узорной ширмы бюст Вольтера, воспользовавшись головою великого просветителя как какой-нибудь болванкой для париков.

Увидев коротко стриженные чёрные волосы, открывшиеся под париком, секретарь прикусил до крови губу, но всё-таки не вскрикнул. Следующим движением Наталья Андреевна открыла какой-то ящичек под зеркалом и вытянула оттуда что-то непонятное, похожее по форме на толстый круглый карандаш.

От напряжения левый глаз секретаря, которым он смотрел в щель, заслезился, но он не посмел переменить своего положения. Как сквозь дымку Сергей Филиппович увидел то, чего, вероятно, не видел ещё ни один мужчина.

При помощи скользнувшей в комнату безмолвной служанки, скинув свои наряды, красавица повалилась на постель и улеглась лицом вверх. Вспыхнул огонёк и к голубому потолку, расписанному амурами, всплыло ядовитое облачко дыма.

Сергей Филиппович не заходил в курительную. От одного вида стоящих на полу подле турецкого дивана трубок, у секретаря начиналось головокружение, хотя он мог, из уважения, где-нибудь в гостях понюхать, предложенный ему табак из драгоценной табакерки. Но чтобы вот так, запросто, в постели, женщина, княгиня, в одиночестве, лёжа, курить! Его даже затошнило от вида длинной, тонкой, чёрной сигары, зажатой в изящных женских пальцах.

Княгиня сбила ударом ногтя пепел, и опять поднесла сигарку к своим алым нежным губам. Затянулась и опять пустила струйку дыма в потолок.

Довольно долго секретарь сидел в шкафу между платьями с закрытыми глазами. Потом княгиня Ольховская задула свечу. Ещё через некоторое время, судя по её ровному дыханию, Наталья Андреевна заснула, и секретарь, выбравшись из шкафа, на цыпочках прошёл до двери и опять оказался в узком коридорчике. На этот раз, здесь царил уже полный мрак.

«Нужно дойти до конца этого коридора, — медленно, ощупью продвигаясь вперёд, соображал несчастный секретарь. — Нужно как-то выйти отсюда. Но если я спущусь в гостиную и попробую выбраться из дома через парадную дверь, меня непременно заметят слуги, нужно как-то иначе. Но как?»

Непроизвольно Сергей Филиппович сунул руку в карман, и вдруг понял, что так и не передал конверт.

«Может быть, вернуться в спальню княгини, упасть перед ней на колени, признаться, отдать письмо и заплакать, как ребёнку на её коленях? Она простит. Она простит. И что с того, что волосы оказались ненастоящими? Половина Петербурга в париках ходит. Ну что с того, что она курит сигары? Может быть, Наталья Андреевна ещё не забыла своего покойного мужа? Может быть, она переживает — отсюда и курение в постели, отсюда и всё остальное».

На лестнице, по которой Сергей Филиппович поднялся наверх, царил полумрак, но внизу, в гостиной, отчётливо раздавались голоса слуг.

   — Куда же он делся? — спрашивал голос камердинера.

Секретарь уже запомнил этот голос. По обращению к камердинеру остальных лакеев он даже узнал его имя.

   — Да ушли они, не дождались и ушли, Вольф Иванович. Вон дверь парадная не заперта, засов снят. Точно ушли.

   — Может быть разозлился барин, — предположил камердинер, — обиделся. Ты точно думаешь, что ушёл?

   — Да ушёл, ушёл он, — отозвался голос молодого лакея. — Не переживайте, Вольф Иванович, это, как водится, барыня отставку дала, а он, несчастный, на мороз и убежал переживать.

Нужно было поискать другой выход и секретарь попытался представить себе план этого обширного богатого дома. Рассчитывая найти другую лестницу, он повернул в правый коридор, но обнаружил только вход в библиотеку.

В библиотеке, среди книг, Сергей Филиппович почувствовал себя немного спокойнее. Он зажёг лампу и осмотрелся. Здесь всё было почти так же устроено, как и у Бурсы. Полки до потолка, маленькие каталожные ящички, несколько удобных столов, стремянка с плоскими ступенями, несколько кресел.

Утомлённый секретарь присел в одно из этих кресел и вытащил из кармана письмо, пересланное Бурсой. Он уже собирался вскрыть чужой конверт, когда совсем рядом раздался мужской голос:

   — Сергей Филиппович, — голос был раздражённый и знакомый, — я прошу объяснения. Как Вы здесь оказались?

Секретарь испуганно поднял голову.

В том месте, где в библиотеке в доме на Конюшенной находилась дверь, ведущая в кабинет, здесь тоже была дверь. Дверь эта отворилась, и на пороге он увидел статную фигуру князя Валентина. Удивительно, но князь был одет по-домашнему.

Секретарь вскочил с кресла и зачем-то поклонился. Он сообразил, что именно князя Валентина он видел некоторое время назад входящим через чёрный ход. Про князя Валентина и Наталью Андреевну давно и упорно ходили слухи, что они любовники, но до сих пор слухи эти подтверждения не имели.

   — Я здесь случайно, — прошептал секретарь. — Я пришёл по делу. Слуга не пропустил, и я решил сам.

   — По какому же делу?

Князь Валентин, одетый в откровенно домашний халат, синий с золотым поясом, по всему, похоже, с трудом сдерживал ярость.

   — Какое дело, молодой человек, могло заставить вас вломиться в дом вдовы среди ночи.

   — Так ни ночь же ещё, вечер, — пытаясь смягчить свой голос на сколько возможно, возразил секретарь. — Это государь-император считает, что ночь, нормальные люди только ужинать садятся.

То что произошло в следующие минуты потом многие годы мучило Сергея Филипповича, возвращаясь и возвращаюсь кошмарными ночами в виде ярких картин. Потом он тысячу раз задавал себе вопрос: «Почему?». Ответ оказывался единственным — глупость и ревность. Только глупость и ревность.

Как позже выяснилось, из библиотеки вела дверь в спальню княгини. И там, на протяжении уже десяти лет, Наталья Андреевна принимала любовников, пользуюсь именно этой дверью.

Князь Валентин как, вероятно, и другие до него, приходил сюда вечером, проникая в здание через чёрный ход, переодевался и, дождавшись когда слуги в доме угомонятся, направлялся в спальню княгини.

Если бы у князя Валентина была шпага, он, конечно же, убил бы секретаря одним коротким ударом, но шпаги не оказалось и Сергей Филиппович получил неожиданный удар кулаком в лицо. Секретарь упал назад в кресло, но тотчас вскочил и заметался по библиотеке, роняя книги.

Если бы секретарь знал, что в эту минуту сквозь специальное отверстие за ним наблюдает тёмный глаз камердинера, то, может быть, умер бы от страха. Но об этом не знал и князь Валентин.

   — Да, право, постойте, — не в силах удержаться от смеха, сказал князь. — Погодите. Вам будто соли на хвост насыпали. Присядьте, что вы, право, как заяц скачете. Погодите, давайте поговорим.

Из всех этих слов в голову Сергея Филипповича запало только одно слово: «заяц».

Кровь прилила к щекам секретаря, он замер. В руке его был нож. Как нож для разрезания бумаги оказался в его руке Сергей Филиппов даже и потом не смог точно припомнить. Вероятно, в порыве страха взял его с одного из столов.

   — Ах ты дрянь, — теряя улыбку, сказал князь Валентин.

   — Я здесь случайно, — прошептал секретарь, пятясь.

   — Дрянь! Дрянь! — наступая на секретаря, с перекошенным от гнева лицом, повторял князь Валентин. — Дрянь!

Рука князя протянулась к горлу Сергея Филипповича, и перед глазами секретаря оказались его, мутные от бешенства, синие глаза. Губы шевелились и повторяли то же самое слово «дрянь».

   — Пустите!

Чувствуя, как голова закружилась и пол уходит из-под ног, Сергей Филиппович сделал только одно быстрое движение вперёд. Нож для разрезания бумаги воткнулся в тучное тело так же легко, как мог бы воткнуться в варёную свиную тушу.

Князь вскрикнул, пальцы его разжались. Сергей Филиппов попытался подхватить падающее тело, но не удержал. Голова князя Валентина стукнулась о жёсткий ковёр.

Глаз камердинера в тайном отверстии моргнул и пропал.

Секретарь вытер горячий пот и склонился к князю. Тот был уже мёртв.

Полуживой, с обмороженными ногами, Сергей Филиппович только к утру добрался до особняка на Конюшенной. Ему всё же удалось ускользнуть через чёрный ход. Но прежде, чем покинуть дом княгини, секретарь был свидетелем переполоха. Труп князя скоро нашли и поднялся такой визг и бедлам, какого молодой человек в жизни не видел.

Только чудом удалось Сергею Филипповичу остаться незамеченным и бежать. Теперь, вернувшись в свою комнату в третьем этаже, секретарь запер дверь на щеколду и сел на кровать. Долгое время без единой мысли в голове Сергей Филиппович смотрел в стену. Он пытался осознать, что же на самом деле произошло.

Выходило, что он не выполнил важного поручения. Выходило, что он предал своего благодетеля и наставника, магистра «Пятиугольника», Константина Эммануиловича Бурсу, которому обязан был всей своей жизнью.

Преодолев возрастающую апатию, он припомнил, как вместе с княгиней тайно выносил мёртвое тело из дома Бурсы. Кто был в тот человек зарезанный в лифте? Гонец, не донёсший какой-то вести, шпион? Почему Константин Эммануилович не сообщил на собрании о происшедшем? Почему Бурса доверился только ему и Наталье Андреевне? Сергей Филиппович не мог ответить ни на один из этих вопросов.

В последнее время княгини Ольховская, приобретая в тайном обществе всё большую власть, доставляла Бурсе немало неудобств. Так почему же генерал доверяется ей, а не кому-то ещё. Может быть, шантаж? Может быть, Наталья Андреевна, способная повлиять на решение магистра, уже неформального руководит Обществом, тогда как Бурса только ширма?

Прошло немало время, когда секретарь осторожно вскрыл неподписанный конверт. Письмо не было передано. Он хоть и не преднамеренно, но совершил убийство дворянина. А это письмо было единственным, что могло послужить в его оправдание и стать доказательством случайности смерти князя Валентина.

Сергей Филиппович счёл за лучшее ознакомиться с содержанием письма. В конверте лежал только один, вдвое сложенный листок. На листке, слипающимися от сна глазами, секретарь прочёл: «Не мог сообщить на собрании, — было выведено почерком Константина Эммануиловича. — Если бы я сказал при всех, нам бы никак не избежать скандала. Андрей Трипольский привёз прямые доказательства полного уничтожения нашего отделения в Париже. Нас кто-то предал. Подозрение падает на каждого. Прошу тебя, Наташа, завтра не позже полудня, мы должны встретиться».

«Скажу, что она меня не впустила, — вытирая слезящиеся глаза прошептал секретарь. — Скажу, что извозчик перевернулся, я потерял письмо. Мне не поверят, но я буду стоять на своём. Этот документ может быть и опаснее того, что я совершил. Я никогда не смогу признаться в том, что произошло, никогда!»

Он прилёг на постели, одетый. Закрыл глаза и вдруг вспомнил Наталью Андреевну, коротко стриженную, полуобнажённую, раскинувшуюся на подушках с дымящейся тонкой сигарой в руке, серебряную гильотину на туалетном столике и бюст Вольтера, изнасилованный, превращённый в болванку для париков.

«Я люблю эту женщину, — засыпая, подумал несчастный Сергей Филиппович. — Узнав её такой, я люблю её ещё сильней. У меня не осталось ни единого шанса на взаимность. Если она узнает о том, что произошло сегодня ночью, я погиб!»

В тот же час, когда происходило на Пряжке дуэль, жандармский ротмистр Михаил Валентинович Удуев по всем правилам полицейского ремесла обложил один дом в Литейный Слободе. На счастье полицейский агент, приставленный к беглому в лохматой шапке, оказался опытным и проследил каторжного до самого места. Теперь, зная где прячется убийца, Удуев поставил себе задачу взять его непременно живьём.

Гнилой двухэтажный барак, раньше используемый купцами Воскресенскими под мыльно-свечные склады, стоял достаточно удобно. Не привлекая полицию к делу, барак, силами жандармерии, окружили со всех сторон. Удуев приказал стрелять при необходимости, но так чтобы не убить сразу — он был так заинтересован в удаче дела, что позволил себе с подчинёнными даже некоторую чисто суворовскую фамильярность.

   — Для дознания мерзавец нужен, знает много, — объявил он. — Если не допросить, то главный злодей между пальцами утечёт.

За прошедшие несколько дней Удуев собрал на Ивана Кузьмича столько материала, что имей хоть половину собранного вещественного подтверждения, можно было бы и двух владетельных князей насмерть по суду запороть.

Но, увы. Всё это только слухи и, может быть, домыслы. Жуткие и кровавые жестокие домыслы. Совсем не похожие иногда на анекдот, но увы, не имеющие ни одного конкретного доказательства.

Рассказывали, например, что у себя в поместье Иван Кузьмич устроил весьма оригинальное право первой ночи. Сразу после венца, не дожидаясь сумерек, молодых приводили на специальную площадку перед особняком, заставляли раздеться и публично любить друг друга. В момент, когда раздавался сокровенный тяжёлый вздох, по знаку хозяина, наблюдающим за происходящим с балконом, вступал палач. Он выходил одетый в длинный кожаный фартук с нагайкой и некоторое время, распаляясь, только смотрел. По следующему знаку он начинал пороть несчастных молодых супругов.

Говорили, что подобные пытки барин учинял над своими людьми и вне зависимости от времени года. Будь то мороз в 40 градусов или летняя жара, двое супругов одинаково катались в крови под быстрой плетью жестокого палача.

Но более всего Удуева поразила история с охотой. Много за свою жизнь Михаил Валентинович слышал о том, как скучающие помещики, бывало, травили борзыми человека, случалось, заставляли крепостных баб щеночков грудью выкармливать, но то, что рассказывали про Ивана Кузьмича Бурсу не шло ни в какое сравнение по лютости.

Говорили, что устраивалась охота мужиков на баб. Подбирали человек десять мужиков с хорошими зубами и способных бегать, надевали на них ошейники и, подобно, как с собаками травят зайца, затравили мужиками этими выпущенную вперёд голую бабу. Самое страшное заключалось в том, что настигнув свою жертву, мужики должны были закусать её до смерти. Бить не позволялось только крутить руки. Можно прижать к земле и кусать. А кто кусать не станет, тому прямо после охоты столько палок выйдет, что навряд ли к следующему Рождеству оклемается.

Все эти слухи очень редко достигали светского общества и расходились между мещан. Именно поэтому потребовалось ротмистру время, чтобы составить сколько-нибудь полную картину.

Молва превращала Новгородского Ивана Бурсу в чудовище и, конечно, поверить всему, что рассказывали было невозможно.

Но Михаил Валентинович имел уже несколько мёртвых тел, доказывающие со всей определённостью, что злодей оказался в Петербурге вовсе не напрасно. Что он здесь теперь потому, что нужно ему скрыть какие-то следы своих преступлений. Кроме того, выходило, что Иван Бурса прибыл в северную столицу не сразу, а пустил вперёд своего наёмного убийцу.

Потому-то взять клеймёного живьём и пыткой вырвать у него всю правду, было для ротмистра Удуева делом чести.

Ни снега ни ветра в шестом часу. Темнота. Редкие ледяные звёзды на небе.

Окружив двухэтажный барак ротмистр уж хотел идти ломать двери, но замер и сделал знак остальным не двигаться.

К дому приблизились двое. Осторожно постучали, внутри вспыхнул свет, дверь отворилась, двое вошли.

   — Вот теперь, — сказал Удуев, выходя из своего укрытия и оголяя саблю. — Теперь будет в самый раз. Теперь все в сборе?

Но жандармы даже не успели приблизиться, когда изнутри послышался шум драки, душераздирающие вопли и сабельный звон.

Удуев бегом кинулся к дверям, они оказались открыты. Пнув створку сапогом, оказался внутри дома. В жидком свете нескольких коптилок ротмистру предстала странная картина — на полу подле опрокинутого буфета лежал, распростёршись мертвец с переломанной шеей, другой мертвец сидел возле стены. В открытых глазах плескались отражённые огоньки лампадок, а посреди небольшой комнаты замер с обнажённой окровавленной саблей в руке приятной наружности молодой человек.

Молодой человек, судя по платью, был не из простых. Увидев мундир жандармского ротмистра, он вложил саблю в ножны и сказал:

   — Если угодно, я могу объяснить, за что по собственному почину казнил этих двух.

   — Да уж, не худо бы объяснить, — так же убирая саблю, сказал Удуев.

   — Разрешите представиться, — сказал молодой человек, — Пётр Илларионович Игнатов.

   — Да ты не брат ли Марьи Илларионовны?

   — Брат.

   — Ладно.

Удуев сделал знак вошедшим вслед за ним в дом жандармам выйти на улицу, нашёл табурет, поставил его посреди комнаты и присел.

   — Вообще-то я тебя взять под стражу теперь обязан, мил человек, но я подожду. Сперва послушаю, что ты расскажешь. Ты ведь о смерти сестры своей отомстить сюда пришёл.

   — За её бесчестие, — сказал Пётр Игнатов, — да только ведь опять не тех порешил.

   — Ты клеймёного здесь искал?

   — Знаете, значит.

Пётр Игнатов был бледен и переступал с ноги на ногу. Тихонечко позвякивали его маленькие шпоры.

   — Спасибо хоть поинтересовались. А то мы с братом думали, вся власть куплена. Поэтому сами и решили рассчитаться. А клеймёного, Федьки-душегуба, здесь нет, как вы видите. Ушёл. Он чует, когда опасно.

   — А эти кто?

   — Не поверите, — молодой человек даже усмехнулся в усики, — британские каторжники. Их Бурса человек сорок прикармливает. Они ему лучше, чем русские псы служат за это.

   — От чего же не поверить, — вздохнул Удуев. — Знаю я про тех каторжников. Это ты доброе дело сделал, они мне для отчёта пригодятся. Так, что давай, Пётр Илларионович, мы с тобой вот как поступим. Я сейчас отвернусь, а ты через заднюю дверь и выйдешь. Я не могу приказать своим жандармам не стрелять, поймут неправильно, так, что приготовься от пули убегать. И давай договоримся, завтра же найдёшь меня сам.

Подозревая Ивана Бурсу не только в изощрённой жестокости, граничащей с почти детским наивом, а также и в звериной хитрости, ротмистр Удуев не стал откладывать арест, а взяв десять жандармов, тут же ночью отправился на Сенную площадь.

Но как Удуев ни спешил, он всё-таки опоздал. Квартира оказалась пуста. Двое тихих немолодых слуг собирали и упаковывали вещи. Из их напуганного лепета следовало, что барин неожиданно уехал домой к себе в поместье. А они должны завтра следовать за ним. Во что поверить было просто невозможно.

Иван Бурса просто растворился во вьюжной ноябрьской ночи.

«Совершенно определённо никуда он из города не уехал, — это Удуев определил для себя твёрдо. — Такой не уедет, не отомстив за нанесённое оскорбление. И ведь негодяй не станет драться. Он теперь выскочит где-нибудь из-под самых ног и ударит в спину. Где? Когда? Бог знает».

Направлений поиска негодяя был несколько. Можно как следует допросить обитателей барака в Литейной Слободе. Может быть, кто-то из них знает где прячутся остальные злоумышленники. Те двое, что захвачены, уж наверное могут указать адрес. Всё зависит от способности хозяина особняка на Конюшенной допросить с пристрастием. Хотя и здесь надежда совсем небольшая. Ведь и злодей знает, что они могут указать его адрес.

Другим направлением поиска были братья Игнатовы — Валентин и Пётр. Удуев даже пожалел, что отпустил Петра тогда ночью, но буквально через час раскаялся в своём недоверии.

Пётр Илларионович Игнатов, брат отравленной в кабаке Медведева Марии Игнатовой, как обещал, сам пришёл к ротмистру.

   — Не ждали, что слово сдержу? — спросил он, опускаясь устало на скамью.

   — Согласен, не ждал.

После бессонной ночи Михаил Валентинович воспринимал происходящее вокруг как сквозь лёгкую дымку.

   — Арестуете теперь меня?

   — Ну зачем же. Нет. Если уж я тогда ночью над двумя трупами Вас не арестовал, то теперь это глупо совсем. Кстати, поблагодарить хочу.

Удуев взял со стола большой гербовый лист с печатью и показал его молодому человеку.

   — Только вчера утром доложил об англичанах, а они, смотри, вон как. Уже отметили меня письменной благодарностью. Боятся шельмы заграничных каторжников, и мне почему-то кажется опаснее наших отечественных.

   — Вы знаете где теперь Иван Бурса? — спросил Пётр Игнатов, из вежливости разглядывая бумагу.

   — Нет, — вздохнул Удуев. — Я предполагал, ты мне об этом что-нибудь скажешь. Знаешь что вчера случилось на Конюшенной?

   — Слышал, — возвращая листок сухо отозвался тот. — И, думаю, нужно теперь же поставить охрану вокруг дома. Иначе барышне Покровской Анне Владиславовне жить осталось, может быть день, а может быть и того меньше.

   — Вот, прямо день, — почти обиделся ротмистр. — У него что полк здесь в Сухом канале спрятан?

   — Ну не полк, а банда из 40 человек.

   — Объясни ты мне, наконец, — Удуев уже с трудом удерживался, чтобы во весь рот не зевнуть. — Расскажи, что же случилось на самом деле? Ты же больше моего знаешь про это дело. Нам делить с тобою ничего. У нас с тобой одна цель — зверя изловить.

Рассказ Петра Илларионовича Игнатова поразил ротмистра до такой степени, что Михаил Валентинович, совсем уж засыпающий за своим огромным служебным столом, окончательно проснулся.

Многое повидал за свою жизнь ротмистр Удуев. Но ещё ни разу не сталкивался с подобной изощрённой и жестокой историей.

Собственно, это была всё та же история о несчастных влюблённых Иване и Марии, лишённых родительского благословения и по произволу родительскому запроданных в рабство. Только новые детали предавали этой истории уж совсем другой жутковатый оттенок.

Первое, что выяснилось со слов Петра Игнатова, было то, что не сам отец, не по доброй воле вписал родного сына в число проданных с деревней крестьян. У Семёна Петровича Турсова были большие карточные долги. И как-то ночью в дом к нему пришли спросить этот долг.

Пётр рассказал, что пришёл неизвестный никому молодой дворянин, а на руках у этого дворянина были все перекупленные векселя Семёна Петровича. В обмен на векселя тот потребовал жуткую услугу. Семён Петрович Турсов отказал, но тот пришёл к нему на следующий день уже в сопровождении околоточного и двух полицейских. И выбор здесь был простой — либо в долговую яму в середине зимы, либо выполнить невозможные условия. Семён Петрович уже и сам по себе ненавидел сына. Не мог простить ему ослушание.

Напился пьяным. Три недели не просыхал, мучился, вероятно, совестью, но ведь подписал-таки, подлец, подушный список с внесёнными туда именами Ивана да Марьи.

Братья Игнатовы потратили немало времени и сил стараясь разузнать хотя бы имя того графа, что выкупил векселя Семёна Петровича Турсова и организовал дело. Увы, не удалось даже составить представление об облике дьявола. Единственной зацепкой была оригинальная, по всему очень дорогая, трость с резным нефритовым набалдашником в форме человеческой головы.

Далее, по сведениям Петра Игнатова, молодые супруги были дважды перепроданы и в конечном счёте оказались собственностью Ивана Кузьмича Бурсы.

Только тогда их силой забрали и привезли в усадьбу негодяя. Их держали вместе, в одной комнате, кормили с барского стола. Давали нормально одеваться, даже баню разрешали посетить раз в неделю. Но каждую ночь усадьба наполнялась дикими криками — это кричал Иван Турсов.

Каждую ночь Марью выводили во двор, прямо перед окном его супруга, раздевали догола, привязывали к деревянной рогатине и напускали на неё здорового хмельного крепостного мужика. Её даже не били. Но в первую ночь мужик был один, во вторую их было два, в третью — три. И так продолжалось целый месяц.

Иван Игнатов охрип от стонов и почти ослеп от слёз.

При всём этом Бурса сам либо спал с заложенными ватой ушами, либо стоял на балконе и наслаждался этими криками.

На 32-й день мужиков не оказалось. Когда Марью раздели и привязали к рогатине, палач притащил на ремне небольшого ручного медведя с подпиленными зубами.

Удуев не перебивал рассказчика в течение, наверное, нескольких часов. Потом Пётр замолчал. Он сидел на скамейке перед ротмистром, сдавливая кулаки. Ему было очень трудно обо всём этом впервые рассказать.

   — А поджог тоже дело рук Бурсы? — спросил Удуев.

   — Да, — отозвался Пётр. — Одним поджогом он уничтожил сразу всех своих врагов. Кого спалил заживо, а кого подвёл под суд. Только мне и брату удалось бежать.

Полные слёз и отчаяния глаза молодого человека смотрели на жандармского ротмистра.

   — Михаил Валентинович, мы должны отомстить за муки, за их, оборванные рукой злодея, молодые жизни. Помогите нам.

овсем ещё недавно вид, открывающийся из окна, просто завораживал взгляд девушки. Теперь, остановившись во втором этаже и прихватив рукою краешек занавеси, Анна Владиславовна впадала в глубокую грусть. Засмотревшись на павильон с восьмигранной башней и куполом, Анна могла простоять у окна, наверное, целый час, припоминая как вот здесь внизу, среди зимнего сверкающего снега два молодых офицера Измайловского полка разыграли для неё спектакль.

Ориентируюсь на одного единственного зрителя, Афанасий и Василий изобразили по всем правилам дуэль. Дураки. Хотели напугать девушку. И вовсе не напугали. Но прошло совсем немного времени и Василий Макаров был убит на настоящей дуэли.

Теперь снега за окном не было, клубилась за каретами и верховыми чёрная петербургская пыль. Павильон поднимался среди этой пыли как маяк среди шумящей воды.

Анна сдерживала слёзы, но иногда они всё-таки пробивались, и отлитая из меди золочёная фигура коня на шаре, раздваивалась перед нею и блестела ещё сильнее.

Накануне вечером в гостиной была неплохая карточная игра. Бурса редко выписывал специальное приглашение и, за исключением двух дней в неделю, любой человек мог прийти сюда. Господа играли в ломбер. Дамы настаивали на том, что вечер, прошедший без музыки — погибший вечер. Их никто не слушал и, сбившись в группки по 3-5 человек, они то перемывали косточки отсутствующим, то переходили на обсуждение совершенно погибшей, с приходом Бонапарта, французской моды. Детали зимнего похищения юной хозяйки особняка больше уже не всплывали в этих разговорах. Тема давно исчерпана.

Предпочитающая дамской компании общество мужчин, Анна, ничуть не смутившись, сняла банк за одним из ломберных столиков, после чего отказалась играть и унесла выигрыш в спальню, что выглядело крайне неприлично. Но никто даже словом не посмел возразить.

А вернувшись в гостиную, Анна Владиславовна увидела новое лицо. Её будто ударило. Только растворив двери, девушка увидела этого человека. Ей потребовалось усилие, чтобы отвернуться в другую сторону и завести непринуждённый разговор.

Он стоял у противоположной стены и что-то оживлённо обсуждал с Андреем Трипольским. Одного роста с Трипольским, человек этот, одетый в элегантный светлый фрак, был так хорошо сложен, что с расстояния походил на остроконечный треугольник, направленный остриём своим вниз. Тонкая рука незнакомца опиралась на изысканную чёрную трость. Трость эта сразу бросалась в глаза — с большим нефритовым набалдашником в форме головы негра. Другая рука непроизвольно в такт разговор двигалась в воздухе, и Анна почему-то подумала, что в этой руке непременно должна быть зажжённая сигара. Девушка любила курящих мужчин. Она знала, что курят, в тайне, многие женщины, хотя сама до сих пор так и не решилась попробовать.

Больше всего в новом госте поражали волосы — пышные, рыжие они не были прибраны, а вздымались непристойной невероятной светящейся копной.

Анна едва дождалась, пока ей представили нового гостя.

   — А позволь отрекомендовать тебе, — сказал Трипольский, когда она, будто случайно пересекая зал, оказалась рядом, — парижский мой знакомый граф Виктор Александрович Алмазов. Мы с ним вместе из-под обстрела выходили в 1793-м.

Анна Владиславовна присела в реверансе, глянула на графа, как подобает, осторожно снизу-вверх, и вздрогнула, встретившись с его взглядом. Никогда не было с ней ничего подобного.

Глаза графа Виктора горели, как два не отшлифованных грубых алмаза. Анна даже ощутила боль в сердце, столкнувшись с ними.

   — Мы вместе стояли на баррикаде, — продолжал Трипольский, не замечая девушки, — плечом к плечу.

   — Скажите, граф, — стараясь никак не выдать своих чувств, спросила Анна, — а трость эту Вы тоже взяли на баррикадах? Наверное, это боевой трофей?

   — Именно! Именно так! — воскликнул граф Виктор. — Представьте себе, Анна Владиславовна, эта палка принадлежала, по слухам, самой госпоже Дюбарри — последней пассии Людовика. Эта симпатичная голова, — он подбросил трость так, чтобы нефритовый набалдашник оказался перед лицом Анны, — скульптурный портрет телохранителя госпожи Дюбарри, красавца негра Замора. Но Вы правы, мне эта трость досталась именно в бою. Я отнял её у одного простолюдина, когда тот пытался пробить мою голову головой Замора.

   — Вы умышленно пугаете меня? — спросила Анна, но граф настойчиво продолжил:

   — Кстати скажу, именно Замора выдал свою госпожу трибуналу Великой Революции. И госпожа Дюбарри погибла под топором палача.

Всё это произошло накануне. И теперь утром, стоя возле окна и мучая в пальцах краешек занавеси, Анна Владиславовна ещё ощущала тот укол в сердце.

«Что же это со мной случилось? — размышляла девушка. — Не может же быть, чтобы от одного только взгляда, вот так вот стало вдруг больно в груди и перехватило дыхание. Я и не видела никогда раньше этого графа Виктора. А, действительно, почему я никогда раньше не встречалась с ним? Андрей сказал, что он приехал всего несколько дней назад, но почему же он никогда не рассказывал об этом своим приятеле? Откуда взялся этот граф Виктор Александрович Алмазов? — Она произнесла имя про себя и содрогнулась. — Андрей, уж наверное, мне всё рассказал о себе. Почему же это знакомство скрыл?»

Задумавшись, Анна пропустила что-то происшедшее на улице и была удивлена шумом у парадных дверей.

   — Что это там такое? — спросила она, рассеянно обращаясь ближайшему лакею — тот смахивал кисточкой пыль с мебели рядом.

   — Не могу знать, барышня, — отозвался лакей, выпрямляясь по стойке «смирно» и выпучивая усердно глаза. — Не могу знать.

   — Дурак, — фыркнула Анна, возвращаясь к окну. — Это же курьер с каким-то письмом.

Теперь она хорошо разглядела человека у двери. Костюм пропитан пылью, несмотря на жару на руках кожаные перчатки с раструбами, широкополая шляпа совершенно закрывает лицо. Внимание девушки привлекли шпоры на грязных сапогах. Шпоры были какой-то незнакомой формы, очень длинные и острые с тройными колёсиками.

   — Да он — иностранец, — сказала сама себе девушка и, повернувшись, побежала вниз по ступенькам, желая посмотреть на курьера.

Анна не ошиблась. Курьер из Франции привёз пакет для Константина Эммануиловича. Ещё несколько месяцев назад подобное было невозможно, и почта переправлялась тайно. Но за последнее время отношения между монархической Россией и слегка поутихшей Францией несколько переменились, и доставка корреспонденции вновь наладилась.

   — Простите, мадемуазель, но я должен передать пакет лично в руки, — сказал курьер. Он говорил с сильным акцентом.

   — Коли Вы лично в руки хотите, так Вам подождать придётся, дядюшки теперь нет дома. Может не будет до вечера, а может быть до завтра.

   — Простите, мадемуазель, но ждать я не могу.

   — Тогда, я уверена, Вас Сергей Филиппович примет. Сергею Филипповичу-то Вы сможете почту передать? Он личный секретарь дядюшки.

Сказав так, Анна почувствовала какое-то лёгкое беспокойство. Ничего страшного не произошло ещё и, вроде, ничего не грозит, а случается человек предчувствует неприятность.

Если бы она настояла в тот момент, если бы она отобрала у французского курьера конверт с почтой, то дальнейшие события пошли бы, наверняка, по-другому руслу и не вылились бы в ту страшную перемену судьбы, что ожидала в ближайшем будущем юную хозяйку особняка, Анну Владиславовну Покровскую. Но Анна не могла знать будущее.

Секретарь Бурсы, Сергей Филиппович, взял набитый бумагами пакет и исчез с ним за дверью в библиотеке. Анна только плечами пожала.

   — Нате вам, даже спасибо не сказал.

Она видела, как курьер устало взбирается на свою лошадь. Она стояла у окна и ждала пока не утих стук копыт, и курьер не исчез за пылью в глубине улицы. Но она не могла видеть, что секретарь вскрывает ножом пакет и просматривает привезённые курьером документы.

В конверте содержалось восемь отдельных небольших листочков голубоватой бумаги. На каждом листочке указано имя и краткие данные о человеке. Это был ответ на запрос Константина Эммануиловича Бурсы, магистра общества «Пятиугольник». Один из привезённых курьером листочков должен был сыграть роковую роль. Одно из восьми было именем человека, выдавшего Парижский список организации.

Пробежав глазами все восемь листков, Сергей Филиппович подошёл к двери лифта, убедился, что в библиотеке теперь кроме него никого нет, вынув из стопки один листок, он быстро сложил его в 8 раз и засунул во внутренний карман жилета. После чего остальные листки вместе с пакетом спрятал в тайник за картиной.

«То, что было 8 досье, а осталось 7, вряд ли привлечёт чьё-то внимания, — соображал он, переодеваясь в уличное платье у себя в комнате. Но это лишь в том случае, если во вчерашней почте француз не указал точную цифру. Вчера было письмо, что в нём я не знаю, но, если там была указана точная цифра, подозрение падёт на меня. Но придётся рискнуть другого пути нет».

Всё также стоящая у окна Анна Владиславовна, видела, как секретарь вышел из дома и, помахивая тросточкой, быстро зашагал по улице.

«Куда это он направился?» — подумала она, ещё раз испытав лёгкое неприятное беспокойство, но уже через секунду девушка позабыла обо всём, отвлечённая новыми гостями.

Если бы Анна видела, что спустя час Сергей Филиппович оказался посреди большой меховой лавки купца Протасова, то было бы удивлена. Ещё более удивило бы Анну поведение секретаря. Какое-то время он стоял, делая вид, что разглядывает новенькую волчью шапку, потом подошёл человек, что-то шепнул ему и, озираясь, Сергей Филиппович быстро прошёл в задние комнаты.

   — Зачем вы пришли сюда? — спросил его очень толстый человек в суконных немецких штанах и русской рубахе навыпуск.

Это был один из хозяев лавки, младший меховщик Протасов. Он протянул квадратную серую руку, указывая на кресло.

   — Вас же предупредили. Приходить сюда можно только в самом крайнем случае. Мы не знакомы с Вами.

   — Теперь крайний случай, — отозвался секретарь нервно. — Пришёл из Франции пакет. В пакете находился документ, компрометирующий Вашего человека.

   — Ну Вы совсем запутались, Сергей Филиппович. Мои люди теперь все в лавке.

   — Не нужно шутить, — секретарь даже побледнел от злости. — Вы знаете о каком человеке я говорю.

   — Ну предположим.

   — В бумаге, которую доставил французский курьер человек этот полностью изобличён.

   — Надеюсь, этот документ при Вас, — неприятная улыбка скользнула по сальным губам Протасова-младшего. — Принесли?

   — Да принёс. Бумага со мной, — секретарь вынул из кармашка сложенный листок и протянул через стол.

Пухлая рука развернула листок, чиркнула длинная спичка, и через минуту он упал в медную тарелку, скрученный быстрым пламенем.

   — Вы правильно поступили, Сергей Филиппович, — без улыбки сказал Протасов. — К несчастью мы оба с Вами невольники.

   — Но что теперь мне делать? — упёршись глазами в горку пепла, спросил секретарь. — Если пропажа обнаружится подозрение падёт на меня. И, поверьте, если всплывёт это, то всплывёт и…

   — Никто не видел, как Вы убили князя Валентина, — перебил его сидящий за столом толстяк. — Никто никогда не узнает об этом, не беспокойтесь. Что же касается подозрений, обещаю, сегодня же будут приняты все меры.

Душно в этот день было в Петербурге и чудовищно грязно.

Выйдя от меховщика, секретарь, как пешком пришёл сюда, также пешком и возвращался на Конюшенную, но теперь шаг его был медленным. Тросточка ритмично постукивала о мостовую. Вокруг пахло жареным кофе и конским навозом, было сухо и можно было захлебнуться от пыли.

«Обратного пути нет, — размышлял секретарь. — Я боялся разоблачения и делал всё, что мне приказывали, но теперь, если выплывет, что я сделал за эти месяцы, меня казнят как предателя. — Мысли его путались, перескакивая со значительного на второстепенное. — Наталья Андреевна неизбежно пойдёт на разрыв. Вряд ли меня возможно будет в крепость заточить, раньше казнят. Впрочем, чтобы казнить меня «Пятиугольнику» нужны не просто свидетельства каких-то дворовых, для казни нужны веские доказательства. Но княгиню Ольховскую я потеряю безвозвратно. Я не могу жить без неё! Не стоит себе самому лгать, эти тайные встречи стали для меня целью жизни, единственной отрадою. Я на любое преступление пойду, чтобы не потерять этих волшебных ночей, на любое преступление».

Рядом с медленно вышагивающим секретарём, остановилась лёгкая коляска и весёлый голос спросил:

   — Вы домой, Сергей Филиппович?

   — Домой, — секретарь поднял голову. На него смотрели пронзительные глаза графа Виктора.

   — Давайте подвезу.

С трудом секретарь удержался от резкости. Он не сказал ни слова, только отвернулся и пошёл дальше.

В этот вечер в гостиной Константина Бурсы было особенно весело. По приказу молодой хозяйки карты оказались под запретом, устроили танцы. Сам Константин Эммануилович, занятый какими-то делами по благоустройству города, приехал только в седьмом часу и сразу заперся в кабинете.

Когда секретарь появился в дверях, как раз развернули котильон. Княгиня Наталья Андреевна шла в паре с графом Ш..., а Анна с Виктором Алмазовым. После всего происшедшего за этот день секретарь просто не мог видеть этой рыжей столь вольно прибранной копны волос, этих тонких губ, этих разящих глаз.

Анна Покровская была необычайно возбуждена. Она хохотала и делала много лишних движений. Когда очередной танец закончился, она сама присела за клавесин, а рядом с девушкой оказался всё тот же граф Виктор.

   — Ваш французский знакомец, я смотрю, увлёк Анну Владиславовну, — сказала негромко графиня Полонская, желая задеть Трипольского. — Поверьте женскому опыту, это всё не так безобидно, как выглядит на первый взгляд.

Полонская сделала неосторожное движение своим страусовым веером и чуть не выронила его. Андрей Андреевич отступил, он почти испугался безмолвного предложения любовной игры, но в эту минуту громко стукнул жезл камердинера.

   — Кто ещё там? — отворачиваясь от клавесина, на весь зал громко крикнула Анна. — Кто там пришёл?

   — Аглая Ивановна! — объявил напыщенно камердинер.

Если бы Анна не вскочила со своего стульчика и не кинулась навстречу Аглаи, с которой за последние месяцы близко сошлась, то непременно заметила бы перемену в лице своего рыжего ухажёра. Правда перемена эта была недолгой. Через секунду граф Виктор уже полностью овладел собой и тень ужаса, скользнувшую по его лицу, из всех присутствующих заметил только Трипольский.

«Что-то Вы не договариваете, граф, — подумал Андрей Андреевич, проходя в курительную комнату и опускаясь на диван. — Что-то было там в Париже о чём я не знаю. Нужно будет ещё раз у Аглаи спросить, но скорее всего, она не скажет. А может быть ничего не было, просто я ревную. Ревную как дурак. — Он никак не мог разжечь огромную трубку. — Нужно уйти. Уйти и вернуться когда чувства успокоятся».

   — Вы, я знаю, знакомы, — подводя Аглаю к Виктору, весело сказала Анна. — А то я могла бы вас заново представить друг другу.

   — Почему Вы думаете, что мы знакомы? — смущённо, не поднимая на Виктора глаз, спросила Аглая.

   — Ну как же. Андрей тут рассказывал, что Вас ранили вместе, тебя в ногу, а графа в плечо, кажется. — Анна обвела взглядом зал. — Да он сам подтвердит. Да где же он? Куда же он делся?

   — Допустим, мы не знакомы, — сказал граф Виктор.

   — Хорошо, — кивнула Анна. — В таком случае, разрешите представить Вам граф самую несчастную и самую загадочную женщину города Аглаю Ивановну Трипольскую. Видите какая она красавица. Можете представить себе, граф, что эта чудесная девушка всего лишь крепостная собственность Андрея Андреича Трипольского. Вы можете представить себе, что он до сих пор ей вольную не подписал?

   — Могу, — граф Виктор осторожно поднёс к губам тонкую дрожащую руку Аглаи и поцеловал её. — Конечно же могу представить. — Он взглянул на Аглаю глаза в глаза. — Значит вы всё ещё рабыня?

   — Все мы рабы своих господ, граф, — немного резким голосом отозвалась Аглая. — В конце концов, Все мы рабы Божьи.

Если бы Анна знала подлинный смысл этих слов. Если бы кто-нибудь, из находящихся в зале, мог хотя бы предположить, что скрывалось за этим кратким пикантным диалогом, то, вероятно, всё сложилось совсем иначе, но понять скрытый смысл сказанного смог бы, наверное, только Андрей Трипольский, но он не слышал этого разговора.

Трипольский в угрюмом одиночестве сидел в курительной комнате и всё ещё пытался разжечь огромную трубку. Он был сильно расстроен и когда в курительную, осторожно притворив за собою дверь, вошёл Сергей Филиппович, не удостоил секретаря даже слова.

Этой ночью Анна Владиславовна долго не засыпала, она была возбуждена. Она никак не могла понять, что же происходит с её чувствами.

«Я влюблена, — думала Анна, пока горничная помогала ей раздеться. — Я влюблена. Глупости. Это что-то другое. Я была влюблена сначала в несчастного Василия Макарова, потом в Трипольского. Может быть, я Трипольского до сих пор люблю, и не могу простить ему смерть Василия вот и всё. Глупо, глупо. Глупости! — почти закричала она, отвечая своим мыслям, отталкивая служанку и кидаясь лицом вниз на постель. — Глупости».

Рыженькая, как и граф Виктор, служанка собрала разбросанные по спальне вещи и исчезла. Анна поколотила ладонями подушку, потом легла неподвижно. Вскочила, накрылась с лёгким одеялом. Скинула одеяло, села, скрестив ноги, и прислушалась.

В доме было тихо. Только слышно, как скрипит паркет где-то в верхнем этаже. Вероятно, по своей привычке работать по ночам, дядюшка Константин Эммануилович расхаживал по библиотеке. Окно распахнуто, но воздух пыльный, тяжёлый нет в нём ночной прохлады.

«Почему, как только я закрываю глаза, то сразу вижу эту рыжую шевелюру? — лёжа на спине, размышляла Анна. — Вот горит свеча. Вот я боюсь даже зажмуриться. Нужно честно сказать себе, когда Виктор Александрович случайно коснулся моей руки меня будто пронзило длинной иглой. Всё тело от макушки до самых пяток. Может быть, это и есть настоящее чувство? Мне приятно смотреть на него, мне приятно слышать его голос. Но ведь я и не мечтала о нём, я не звала его к себе в сон. Почему он пришёл? Третий день он снится мне и сегодня, вероятно, будет также».

Пролежав довольно долго на спине, девушка повернулась и взяла книгу. В порывах лёгкого ветерка свеча колебалась и читать было очень трудно.

Тогда, ощутив сильную жажду, девушка села на постель, отодвинула голубой шёлковый полог, потёрла глаза, поднялась, прошлёпала босиком до столика, на котором стоял кувшин с лимонной водой. Но кувшин оказался пуст.

   — Вот, пожалуйста, — переворачивая кувшин, сказала она. — Я вся в огне страсти, а охладиться оказывается вовсе нечем. Накажу завтра дуру эту, Настю. Почему не приготовила и волосы у неё, как назло, рыжие.

Недолго раздумывая, Анна Владиславовна накинула на себя широкий лёгкий пеньюар и не обуваясь, как была босиком, вышла в коридор.

Пол под ногами был почти горячий. Паркетные доски скользили. Рассчитывая найти воду в гостиной, девушка быстро прошла по коридору и, только открывая следующую дверь, пожалела, что не прихватила с собой свечу.

Гостиная тонула во мраке. Луна находилась по другую сторону здания. Анна ощупью двинулась прямо через зал, натыкаясь на мебель, и каждый раз тихонечко вскрикивая.

И вдруг она становилась. Непонятный звук привлёк внимание. Звук был похож на шаги, но шаги какие-то очень короткие, тихие, постукивающие.

   — Кто здесь? — спросила неуверенно Анна. — Шаги прекратились, но зато совершенно отчётливо теперь раздавалось где-то совсем рядом хрипловатое неровное дыхание.

   — Кто здесь? — обретая уверенность в голосе, звонко повторила Анна. — Если ты вор, выходи, покажись. Я обещаю ничего тебе плохого не сделаю. Если ты вор, я обещаю тебе дам 5 руб. Выходи сейчас.

В ответ, откуда-то со стороны лестницы раздалось тихое утробное хихиканье похожее больше на урчание кошки нежели на человеческий голос. И опять быстро-быстро застучали деревянные шаги. Было похоже, что убегает какой-то неуклюжий маленький ребёнок в деревянных башмачках.

Анна не стала сдерживаться, и завизжала в полную силу. Не прошло и пяти минут, как несколько слуг с факелами уже выбежали из дома. Анна встала у окна наблюдать.

В подпрыгивающем свете факелов ей почудилось, что по улице мелькнула маленькая фигурка. Тень исчезла в стороне конюшен.

   — Что случилось?

Анна обернулась. В гостиной теперь горело, наверное, несколько десятков свечей.

Константин Эммануилович стоял наверху лестницы. Девушка потуже затянула поясок своего пеньюара.

   — Да понимаете, дядюшка, я хотела очень пить, а вода в кувшине кончилась. Я встала и вдруг…

   — Что же, ангел мой, — спросил Бурса. Глаза его были без сна и смотрели очень серьёзно. — Что же вдруг?

   — Не знаю. Это так странно. А разве что-то случилось?

   — Случилось, — голос у Константина Эммануиловича был неприятным, подчёркнуто сухим. — Видишь ли, только что кто-то проник в нашу библиотеку и пытался нас ограбить, а я не успел вовремя выйти.

После происшедшего в начале февраля, Константин Эммануилович Бурса, серьёзно обеспокоенный своей безопасностью, принял все возможные меры. Фонарь над чёрным ходом был навсегда погашен, а сама дверь открывалась только в случае необходимости и так, чтобы при этом присутствовало не менее двух дворовых. На ночь дверь чёрного хода вообще закладывали металлической щеколдой с замком.

Не меньшие предосторожности были предприняты в отношении нижних окон и парадных дверей. Выходило, что никто чужой просто не мог проникнуть в дом, не привлекая внимания. Но в дом кто-то проник.

Сам Константин Эммануилович задремал было в креслах в кабинете, но вдруг проснулся и вышел в библиотеку. Увидел рассыпанные по полу книги. В эту минуту внизу и раздался истошный крик Анны.

Картина, прикрывающая тайник, была сброшена на пол — по всей вероятности, тайник открыть не успели. Судя по опущенному креслу лифта, звук которого и разбудил хозяина особняка, вор поднялся здесь, но оставалось полной загадкой — каким образом он проник в дом.

Видимо, вор, оказавшись внутри особняка, сразу направился в библиотеку и занялся тайником. Это впрямую указывало, что он явился не за драгоценностями, а за документами и хорошо знал внутреннее расположение комнат.

Бурса не мог со всей определённостью сказать, открывал ли кто тайник. На первый взгляд всё содержимое осталось цело. Подозрение вызывал лишь пакет, полученный накануне из Франции.

В пакете было семь листов. Каждый лист содержал краткие данные об одном из предполагаемом предателе. Парижский филиал «Пятиугольника» специальным курьером прислал в Петербург эти маленькие досье, чтобы Бурса, наконец, установил кто в прошлом сентябре выдал конвенту Общество.

Раздумывая на эту тему, Константин Эммануилович вызвал секретаря.

   — Сергей Филиппович, ты вчера почту принимал? — спросил он, в который уже раз перекладывая голубоватые листочки.

   — Да принимал.

   — Скажи, сколько их было всего?

   — Восемь, — затаив дыхание, сказал секретарь.

   — Ты уверен, Серёжа?

   — Совершенно уверен. Я вскрыл конверт и посмотрел было восемь.

   — Видишь ли, теперь их семь. — Бурса сложил листочки назад в конверт и заложил их поглубже в тот же тайник. — Так что выходит одно из двух — либо ты, Серёжа, вчера один листочек утерял, либо этот ночной воришка его унёс с собою.

   — Я не мог утерять, — сердце Сергея Филипповича сильно билось от волнения, но лицо оставалось непроницаемым.

   — Я знаю, знаю — ты человек аккуратный, — Бурса сел в своё кресло. — Понять не могу, — сказал он в раздумье, — если к нам подослали вора, чтобы унести только одну бумажку, это уж в прямую доказывает, что предатель где-то совсем рядом бродит, на глазах. Но спрашивается тогда: кто мог знать о ней? — Бурса посмотрел на секретаря. — Кстати, Серёжа, ты говоришь, просмотрел всё, ты не помнишь, случайно, какая фамилия стояла на восьмом листке?

   — Я только бегло просмотрел, — сконфузился секретарь. — Извините, Константин Эммануилович, не помню. Не читал я вчера этих документов, кабы знать, что так выйдет, конечно бы прочёл.

   — Кабы знать, что так выйдет, я бы сам курьера встретил, — отозвался Бурса. — А теперь что же, нового курьера в Париж посылать и три с половиной месяца ждать нового ответа.

Известие о том, что в особняк на Конюшенной забрался вор, как ни старался Бурса держать его в секрете, всё же просочилось в свет и стало основной темой пересудов и домыслов среди гостей. В особенности всех увлекла идея проникновения в дом при полностью защищённых дверях и окнах.

Накинулись на Анну Владиславовну, и та во всех подробностях рассказала гостям свой ночной кошмар.

   — Так это же был карлик, — сказал одна из дам с полным знанием дела. — Такой может через самую маленькую щёлочку пролезть. Я видел это в цирке. Они очень ловкие.

   — Если это дело карлика, то непременно же это дело компрачикосов, — загадочным голосом, привлекая к себе внимание, объявил граф Ш. — Никто, господа не слышал о русских компрачикосах. Компрачикосы — это такие несчастные существа, уродцы, которых злодеи держат в колодках.

   — Да? — спросила графиня Полонская, лениво помахивая своим огромным веером.

   — Они вырастают с короткими ногами.

   — В Европе да, у нас нет. Я слышал господа, что с дозволения государыни Елизаветы Петровны на Северном море устроен католический монастырь и там иезуиты для специальных целей выращивают искусственным образом совсем маленьких людей.

   — Я не верю, — громко на весь зал сказала графиня Полонская. — Не может же быть такого, чтобы никто кроме вас не знал о подобном опыте. Коли было бы так, как вы рассказываете, то все бы знали.

Анне Владиславовне надоело слушать этот вздор, и девушка позволила настойчивому графу Виктору увлечь себя в другую часть зала.

   — Глупости какие, — говорила она. — Вы верите, что могут и в самом деле быть подобные карлики.

   — Верю, — неожиданно для неё сказал Виктор, и рука графа сжала локоток чуть сильнее. — Да Вы же сами видели одного из них в свете факела.

Анна остановилась, отняла свой локоть.

   — А Вы видели, — напряжённо вглядываясь в лицо Виктора, спросила она.

   — Видел.

   — И где же, позвольте спросить, в цирке тоже.

Виктор отрицательно покачал головой.

   — Так случилось, что я был в том ските, на острове, — грустно сказал он. — Я видел эту маленькую колонию уродов.

   — И по какому же какому же поводу были там, путешествовали?

Некоторое время граф Виктор молчал.

   — Если обещаете хранить тайну, я расскажу, — предложил он, выражением своего голоса давай понять, что рассказ длинный и подлинный, а вовсе не праздная выдумка.

   — Обещаю, — Анна быстро перекрестилась. — Рассказывайте.

   — Несколько лет назад по специальному поручению я посетил этот монастырь и прожил около месяца среди иезуитов…

   — И зачем же вы туда отправились, — игриво перебила его Анна.

   — Я отправился туда, чтобы изучить монастырскую библиотеку. Меня интересовала одна рукопись.

   — Какая-нибудь летопись?

   — Нет. Я искал описание одного целебного состава, по слухам, дающего бессмертие.

   — Нашли?

   — Нет.

   — Так при чём тут карлики?

   — Кроме поиска в библиотеке я должен был привезти несколько карликов для развлечения одного очень богатого человека.

   — Не верю я Вам, — вдруг сказала Анна и поджала губки. — Получается, что Вы, граф Алмазов, и в Париже на баррикадах бились и с братьями иезуитами на короткой ноге. Вы всё выдумывает граф. Выдумывайте лишь для того, чтобы казаться оригинальнее, нежели Вы есть на самом деле.

Но Виктор не обиделся.

   — Вы не поверите, Анна Владиславовна, — сказал он с неожиданной грустью, — но я многое отдал бы за то, чтобы было так, как Вы сказали. Увы, все мои похождения истинны и они не столь восхитительны какими кажутся.

Лицо Виктора приблизилось к лицу девушки, глаза его просто обжигали её. Анна желала отвернуться и не могла.

   — Ну конечно же не нужно мне верить, — другим голосом сказал Виктор. — Не нужно. Я всё придумал. Я пошутил.

   — Дурно пошутили. Дурно.

   — Согласен. Приношу свои извинения.

Наблюдающий за ними издали Андрей Трипольский, смутился. Он вдруг припомнил что-то, что-то значительное. Но это было, скорее, ощущение, старое парижское ощущение, связанное с графом Виктором.

   — Аглаша, ты не помнишь, что-то ведь было в Париже связанное с Виктором Александровичем? Что-то неприятное, — спросил он, поворачиваясь к Аглае, стоящей рядом.

   — По-моему, напротив, — усмехнулась девушка, — только приятные воспоминания. А ты, что, действительно не можешь припомнить тот случай?

   — Нет, не могу.

   — А знаешь почему?

   — Нет, скажи, будь добра.

   — Да просто потому, что вы оба, и ты и Виктор, напились в Чёрном петухе. Вы тогда были оба, как говорящие свиньи и разоткровенничались прилюдно. Ты помнишь этот разговор?

   — Не спрашивай лучше, я тебе этого никогда не скажу.

   — Сможешь сам припомнить — хорошо, а не сможешь — живи так. — Аглая демонстративно отвернулась.

Трипольский, ощутив тёмную ярость и раздражения, пошёл через весь зал к графу Виктору.

   — Граф, — приблизившись и тронув его за плечо, сказал Трипольский, — я тут пытаюсь припомнить один наш парижский разговор и вот никак не могу. Мы с Вами, говорят, были тогда оба несколько пьяны. Возможно, чья-то честь была задета, и до сего момента не получено должного удовлетворения.

Виктор Александрович Алмазов поправил быстрым движением руки свои огненно-рыжие растрёпанные волосы и ответил неожиданно резко:

   — А вы и сейчас, по-моему, еле на ногах стоите, сударь.

   — Разве? — удивился Трипольский, и, глядя в сверкающие глаза Виктора, Трипольский понял вдруг, что перед ним стоит лютый враг

Он осознал это со всей ясностью и почти растерялся. Ведь там, в Париже, являясь членами одного общества, они были почти друзьями. А когда Аглаю тяжело ранили граф Виктор просто поразил Андрея. Он просидел возле постели девушки, как самая преданная служанка, наверное, полтора месяца никого не подпуская, и никому не разрешая даже сменить постельное бельё или вычистить ночную вазу.

Когда полиция конвента взялась за «Пятиугольник», Трипольскому и Аглае удалось сбежать, а Виктор оказался в тюрьме. Несколько месяцев назад, узнав об освобождении Виктора, оба они ждали его возвращение в Санкт-Петербург, но по приезде Виктор Александрович не удостоил Трипольского даже визитом.

Впервые после разлуки они встретились на балу у графини Полонской, и с первых же слов образовалась неловкость.

   — Простите, сударь, — сказал граф Виктор, — но мне не хотелось бы при дамах обсуждать с Вами наше общее прошлое.

   — Почему же? — удивился Трипольский. — Что дурного в нашем прошлом?

   — Мы только что говорили на эту тему с Анной Владиславовной, — сказал Виктор и глянул на Анну. — Мы пришли к общему мнению. Не всё, что мы оставили позади себя, хорошо. Даже, более того скажу, многие случаи неприятны.

Анна смотрела, не понимая, но уже чувствуя приближающуюся беду.

   — А некоторые связанные с Вами случаи просто отвратительны.

   — Вы — негодяй, по-моему, — сказал медленно Трипольский. — Я не могу этого доказать, но Вы — негодяй.

Анна перевела испуганный взгляд с Виктора на Трипольского.

   — Не нужно, — сказала она, — не ссорьтесь, господа.

   — Где и когда? — спросил Виктор.

   — Нет, — голос с трудом слушался Андрея Трипольского, — по некоторой причине не могу. Теперь не могу. Может быть, в другой раз?

Братья Игнатовы жили уединённо в небольшой квартире на глухой речке. В последние годы они почти не заводили знакомств и кроме прислуги, два раза в неделю приходившей убирать комнаты и собирать грязную одежду, никто к ним не заходил. Поэтому-то несчастье обнаружилось далеко не сразу.

Как и всегда, явившаяся в среду утром служанка, подёргала шнурок звонка и, когда никто не вышел, воспользовалась своим ключом. Женщина почувствовала неладное тут же, растворив дверь — в квартире стоял неприятный удушливый запах. Бывало уже, что она приходила вот так и сама, в отсутствие хозяев, занималась с уборкой. Но на сей раз, только переступив порог, женщина испугалась.

Опасения оказались не напрасными. Через минуту с воплем «Убили!» служанка выскочила из квартиры.

Мёртвые пролежали в жаре два дня, и когда ротмистр Удуев, сам пожелавший осмотреть квартиру, вошёл внутрь, то чуть не задохнулся от невыносимой вони. Прикрывая лицо смоченным платком, Михаил Валентинович осмотрел мертвецов.

Пётр в одном ночном белье лежал поперёк кровати, а Валентин, также в одном белье, растянулся поперёк комнаты, хватаясь мёртвой рукою за стену.

Осмотр места происшествия показал, что, по всей вероятности, убийца настиг свои жертвы совершенно неожиданно, забравшись в квартиру ранним утром. Одним ударом ножа неизвестный убил Петра. Может быть, тот даже не успел проснуться, а когда, привлечённый шумом в спальню Петра вошёл Валентин, убийца тем же ножом ударил и второго брата. После чего, не тронув в квартире никаких вещей, сразу ушёл, даже замок запер на наружной двери.

Когда мертвецов унесли, Удуев растворил во всей квартире окна, и сквозной горячий воздух постепенно стал вытягивать вонь.

Михаил Валентинович был поражён происшедшим. Сотни раз он сталкивался с растерзанными телами, видел обезглавленных, четвертованных, видел мертвецов с выжженными глазами и вырванным языком, с отрубленными пальцами и, казалось, ко всему уже был привычен, но это убийство будто ударило ротмистра в самое сердце. Сам того не желая, он припомнил, как нашёл два смёрзшихся тела в подворотне Спаса, припомнил, устроенные на деньги Константин Эммануиловича Бурсы могилы, и с грустью подумал: «Наверное, рядом хорошо их положить, наверное, знали бы, что придётся так рано умереть, так бы они и распределить. Возьму грех на душу и распоряжусь. Пусть рядом с сестрой лежат».

Самое ужасное было то, что в смерти братьев Михаил Валентинович винил себя. Он ни на минуту не сомневался, что убийца был нанят по приказу Ивана Бурсы. Убийцу наняли после того, как один из братьев обнаружил нечто подозрительное в меховой лавке Протасовых. Но что он там увидел, так и осталось тайной.

Из окна не было видно улицы. За окном, против которого присел на стуле ротмистр, была только глухая жёлтая стена. Удуев смотрел на эту стену и пытался поймать какую-то ускользающую очень важную деталь. В первый момент, ещё сам осматривая трупы, ротмистр заметил какое-то несоответствие, но не понял, что это и теперь хотел вспомнить.

   — Конечно. Конечно… — поднимаясь со стула, и разминая ноги, сказал он себе. — Конечно. Странность… Оба брата были убиты одним и тем же ножом. Это бывает. Но оба раза удар был нанесён снизу. И не просто снизу, а будто бы от самого пола точно в сердце, но ножом бил будто маленький ребёнок или карлик. Что-то Анна Владиславовна рассказывала о карлике в тот день, когда произошло ограбление дома Бурсы. Она будто бы видела при свете факела карлика, перебегающего улицу. Нужно будет проверить. Во-первых, искать карлика, во-вторых, ещё раз проверить меховую торговлю Протасовых и, в-третьих, теперь же поехать и встретиться с Константином Эммануиловичем Бурсой, возможно магистр сможет что-нибудь подсказать. Всё это имеет к нему непосредственное отношение, да и похоронах поговорить нужно с ним обязательно. Надо братьев рядом с сестрою в землю положить.

С тяжёлым сердцем Михаила Валентинович спустился по лестнице и вышел на улицу. Только теперь он увидел, что просидел в пустой квартире целый день. Солнце уж клонилось к закату, застеклённые окна и кровли будто плавали в горячем золоте и постепенно меркли.

Михаил Валентинович Удуев хотел сделать в меховой лавке Протасовых обыск. Он чувствовал, что в задних комнатах или в подвале может найтись ключ к происшедшему. Но увы, в связи с общим положением дел, обыск оказывался невозможным.

За последние несколько месяцев властями было сделано в Петербурге много обысков. Искали запрещённые к ввозу в Россию книжки, искали проникших в Петербург без специального разрешения иностранцев, а также тайные кабаки, организованные жидами и не дающие в казну ни одной копейки.

Все эти области по большей части были безумны. Жандармы крушили мебель, взламывали стены, избивали хозяев. Два раза были подожжены дома. Однажды по ошибке, жандармы в пылу служебного рвения, покалечили бельгийского посланника, неспособного связать по-русски и двух слов, и потому вызвавшего сильные подозрения. Посол обратился с жалобой на высочайшее имя. Жалоба эта была рассмотрена и привела к пресечению подобной практики.

Так что Удуев не мог просто взять людей и вломиться в лавку. Ротмистр испрашивал разрешение на обыск у городского прокурора, но получил отказ. Тогда-то Удуев, хоть и не без колебаний, поехал в дом на Конюшенную и во всех подробностях изложил происшествия последнего времени Константину Эммануиловичу Бурсе.

Это было неприятно, но все его расследования заходили в тупик. И это тоже, и он просто не видел иного выхода.

Бурса сразу не ответил. Он, наверное, с полчаса ходил по своему кабинету, потом вышел, проверил двери и окна, после чего вернулся за свой стол и сказал, обращаясь к Удуеву:

   — Вы знаете, что меня несколько дней назад ограбили, — ротмистра кивнул. — Ну так вот, Вы говорите, что убийство было совершено, по всей вероятности, карликом, обладающим очень большой силой, а ведь именно карлика моя племянница Анна видела через окно при свете факелов в ночь, когда в дом забрались воры. — Бурса сделал значительную паузу и продолжал: — Так что, если Вы, Михаил Валентин, считаете, что след этого карлика ведёт в лавку Протасовых, я конечно попробую сделать всё, что в моих силах. Кроме того, я бы хотел… — продолжая говорить и не меняя тона, Бурса бесшумно пошёл через кабинет и остановился возле двери, ведущую на центральную лестницу. — Я бы хотел проверить свой собственный дом. Подобная просьба может показаться странной… — быстрым движением Константин Эммануилович растворил дверь, — очень странной, — повторил он почти торжественным голосом, указывая на человека, замершего по ту сторону двери. — Но, как видите, и у меня здесь завёлся шпион.

Лакей в фиолетовом фраке и свеженапудренном парике медленно отступал, пятился, неуверенно переставляя скользкие жёлтые башмаки. Он оступился. Один из белых чулок лопнул, но лакей всё же не упал, удержался на ногах. Взгляд лакея был смертельно испуганным.

   — Давно ли ты тут под дверью стоишь, братец? — спросил Бурса, делая приглашающий жест рукой. — Войди, коли пришёл. Войди, войди.

Его превосходительство, генерал в отставке Константин Эммануилович Бурса, просто поразил жандармского ротмистра своей сдержанностью. Бурса говорил медленно почти ласково. Он задавал краткие вопросы и подолгу ждал не повторяюсь, пока заикающийся, холодеющий от ужаса лакей не отвечал последовательно по каждому пункту.

У этого человека здесь же в доме были жена и две дочери, и он не имел возможности ни солгать, ни промолчать. Он не имел возможности даже выброситься в окно головой вниз и умереть.

Оценивая действие магистра с профессиональной точки зрения, Удуев пришёл к мысли, что если бы генерал в отставке начал пытать домашнего шпиона, пойманного за руку, или криком брать, то бедняга просто намочил бы штаны и потерял голос от ужаса. А так хоть какой-то, но результат.

Длительной допрос, устроенный Бурсой собственному слуге в присутствии ротмистра, оставил у Михаила Валентиновича двойственное неприятное впечатление.

Наконец, несчастного отвели вниз в подвал, где и заперли в ожидании барского суда.

Ротмистр, выходя на улицу, уловил вырвавшийся снизу страшный тихий стон лакея, похожий на крик зверя, пересаженного из ловчей ямы в железную клетку.

«Конечно, он признался во всём. Не признался бы, что бы с ним стало, — размышлял Удуев, тяжело взбираясь на свою лошадь и натягивая поводья. — Понятно, что шпионил негодяй в пользу Ивана Бурсы и плата тут ясна. Если Константин Бурса умрёт, но Иван умудриться наследовать всех его дворовых людей, то можно несчастному и денег и вольную пообещать. Кто же свободы не хочет, когда сегодня и свободный человек может жить не хуже раба. Понятно, что Ивану Бурсе интересно каждое слово, произносимое в доме на Конюшенной, и что на протяжении последних месяцев он своё любопытство, в большей степени, удовлетворил. А вот не ясно другое — зачем понадобилось карлику ночью в дом залезать и вырывать из тайника документы, когда и так уже был шпион? Куда проще лакею посетить кабинет в отсутствии хозяина, и незаметно вытащить что нужно. Может быть, это было сделано, чтобы покрыть кого-то другого, и этот другой не лакей вовсе. Может быть, карлик залез в дом и не взял ничего потому, что и не собирался ничего брать, а нужен был лишь для того, чтобы имитировать кражу. Тут загадка. Если удастся найти ответ на этот вопрос, может быть, и на другие вопросы ответы тоже найдутся».

В лавку Протасовых жандармы ворвались ещё до рассвета. Небо закрывали облака, и в городе стоял полный мрак.

Жандармы одновременно сломали двери чёрного хода и главную дверь, ведущую в лавку. Удуев вошёл последним и сразу направился к хозяйским комнатам.

   — Что Вам надо? Что Вы ищете? — старший из братьев Протасовых бледный со свечой в руке стоял среди коридора и смотрел на ротмистра. Он был в исподнем и перебирал босыми ногами на холодном полу. — Зачем всё это? Я стану жаловаться.

   — Жалуйтесь, жалуетесь, — сказал один из жандармов, отталкивая Протасова и проникая в спальню, — сколько хотите, жалуйтесь.

Удуев не удостоил его ответом. Вооружённые жандармы быстро рассредоточились по дому, проникая одновременно во все закоулки и спускаясь вниз, в обширный подвал. Сам ротмистр занялся документами, обнаруженными в небольшой каморке рядом со спальней.

В каморке оказалось душно и тесно. Удуев присел в старое кресло, зажёг сразу несколько свечей, и сваливши на стол всё что было обнаружено в шкафах, взялся перекладывать бумаги. Михаил Валентинович не смог бы точно сказать что он искал, но чутьё подсказывало ему — разгадка именно здесь.

Бумаг оказалось не так уж и много, в основном долговые расписки и банковские векселя. Так что на полное изучение материала ушло всего чуть более часа. Удуев остался доволен. Один листок, испещрённый непонятными значками тайнописи, ротмистр сразу сложил и прибрал в карман, рассчитывая, что позже его удастся разобрать.

Другой листок, отодвинув гору бумаги, он разгладил перед собой на столе и прочёл этот листок несколько раз. Никаких сомнений не оставалось — перед ротмистром лежал список всех шпионов, пристроенных Иваном Бурсой в Петербурге.

В основном, это были дворовые люди. Возле каждого адреса стояло имя шпиона или только одна буква, определяющая начало имени. За именем следовали краткие обозначения.

Разобравшись в обозначениях, ротмистр понял — шпионы делились на две категории: дворовые люди, подкупленные каким-то образом и собственные крепостные Бурсы, дважды перепроданные так, чтобы в конечном счёте оказаться в нужных руках. Всего в списке было 27 столичных адресов.

   — Вот как ты, дьявол, прокурором руководишь, — прошептал Удуев, всё разглаживая и разглаживая листок. — Если все эти люди тебе послушны по всем адресам ты и державой, наверное, управлять смог бы. Вот уж где настоящая измена. Сколько народу без вины в Сибирь ушло! А здесь и тайный сговор на лицо и корысть и присвоение себе власти государя — с такими возможностями злодей и новую войну с турками затеет, если это ему окажется выгодно.

Поверить было просто невозможно, но засевший в своём отдалённом умении негодяй, Иван Кузьмич Бурса, никогда не состоявший на государственной службе и числящийся недорослем, действительно имел власть над несколькими фаворитами императора Павла Петровича и вполне мог воздействовать на политическую обстановку в стране.

Механизм действия ротмистр Удуев представлял себе так: крепостной человек, беззаветно преданный негодяю Ивану Бурсе, в результате нескольких хитрых продаж, оказывается в доме другого хозяина. Он подслушивает под дверями и выведывает все тайны. Меховщик узнаёт от шпиона все тайны и передаёт их негодяю. После чего Иван Бурса занимается шантажом и угрозой разоблачения превращают любое высокопоставленное лицо в исполнителя своей воли. А поскольку вряд ли найдётся в Северной столице человек, настолько безгрешный, что смог бы просто отмахнуться от домогательств — власть негодяя становится полной.

В особо трудных случаях, когда шантажисту нужно было ввести в дом своего человека, а в этом доме просто не покупали дворовых, Бурса подсовывал на продажу какой-нибудь исключительный талант. В списке присутствовали три скрипача, известные крепостная актриса, один живописец и один повар. Каждый из адресов в списке представлял несомненный интерес, но ротмистр Удуев остановился на одном. Он сразу припомнил, что особняк на каменной набережной принадлежит княгине Наталье Андреевне Ольховской.

Дома на Конюшенной в списке не оказалось. Лакей, приставленный следить за старшим Бурсой, был просто куплен за деньги.

«Неужели княгиня на крючке, — подумал Удуев. — Доколе всё это так, то совсем уж непонятно».

Медленно наступало утро. В лавке продолжался обыск. Одна из свечей, стоявших на столе, неожиданно оплавилась криво и потекла, выбросив большое пламя.

   — Нашли что-нибудь? — спросил Удуев, когда в комнату вошёл один из жандармов.

   — Да нашли, Ваше благородие… — неуверенно доложил жандарм. — Вот непонятно только, что?

Ротмистр поднялся из-за стола и, заложив драгоценный список в карман, вышел.

   — Ну, давай-давай, посмотрим, что вы там обнаружили.

   — Там в подвале, — сказал жандарм, — на детские игрушки похоже, вроде кукольная комната.

   — Кукольная комната? — искренне удивился Удуев, следуя за жандармом по коридору, а потом и вниз по лестнице. — Невероятно.

В те годы, как, впрочем, и в последующие, изящная кукольная мебель — точная копия настоящей вместе с посудой, утварью и платьем — только входила в моду. Она стоила, зачастую, в несколько раз дороже такой же мебели обычного размера и приобретались, как правило, эти «мебеля» для того, чтобы щегольнуть перед обществом.

В доме крепостного меховщика, живущего на оброке, не могло найтись ничего подобного. Спустившись по шаткой лестнице вниз, вслед жандармом, Удуев был немало удивлён тем, что открылось его взору.

Подвал был разделён на две части. В одной части всё было как обычно — весели окорока, стояли несколько бочек с огурцами и капустой, отблёскивали тёмным стеклом полки, заставленные бутылками, пахло сыростью и от земляного пола, будто поднимался пар. Но часть подвала была отделена толстой дощатой перегородкой. И за перегородкой этой было устроено тайное жилище, действительно, чем-то напоминающие кукольную комнату.

Снаружи, возле перегородки, стоял низкий широченный топчан, заваленный каким-то тряпьём. Удуев поднёс свечу к этому топчану и вдруг увидел, что под тряпками явственно обрисовывается неподвижная человеческая фигура.

   — А это ещё кто?

   — По всему, бродяга. Он мёртвый, — сказал жандарм, также приближая свою свечу. — Мы его осмотрели — ничего интересного. Похоже, его здесь держали для чёрной работы.

   — Глупо, — сказал Удуев, проходя дальше, и опять заглядывая в маленькую деревянную дверцу в стене.

Совсем небольшое пространство, микроскопическая комнатка, открывшаяся взору ротмистра, могла бы поразить кого угодно. Если во всём подвале был земляной утрамбованный пол, то здесь лежали шлифованные каменные плиты, стены были обшиты досками и стояла, действительно, кукольная мебель. В отличие от той кукольной мебели, которую Михаил Валентинович видел недавно в городском особняке графа Ш., эта мебель вовсе не носила следов роскоши — ни позолоты, ни шёлка, грубый крестьянский стол и табуретки, шкафчик с двойными створками, маленькие плошки, кружка, маленький бронзовый подсвечник с огарком свечи. Рядом с подсвечником на столе лежала какая-то тоже маленькая раскрытая книга.

Желая рассмотреть книгу, Удуев опустился на четвереньки и проник внутрь кукольного жилья. Каково же было удивление ротмистра, когда он увидел миниатюрную Библию, одетую в деревянные переплёты и свиную кожу.

Чертыхаясь и отряхивая грязь с колен, Удуев выбрался из маленькой комнаты и поднялся наверх.

   — Где карлик? — спросил он, угрюмо присаживаясь на стул, посреди разбросанных собольих шкурок.

Светало в окна проникал уже утренняя мертвенная белизна. Братья Протасовы стояли перед ротмистром неподвижные, как белые тени — оба они так и не оделись. Лёгкий сквознячок чуть шевелил на худых телах исподнее. Братья молчали.

   — По закону я не могу вас казнить, — сказал Удуев. — Я обязан вернуть вас вашему хозяину Ивану Кузьмичу Бурсе, а потом уже с него спрашивать за ваши преступления. Но я могу поступить иначе. Если вы мне расскажете всё, что знаете я оставлю вашу лавку и вас в покое. — Он сделал длинную паузу, давая братьям подумать, и закончил вопросом: — Вы будете говорить?

Старший брат измученными глазами посмотрел на ротмистра и отрицательно качнул головой, и Удуев понял, что даже под самой страшной пыткою, он не сможет вытянуть из этих людей ни слова.

Конечно же, он мог казнить этих людей, они были полностью в его власти. Но какой смысл? Удуев решил оставить меховщиков в лавке и следить за ними неусыпно, за каждым шагом!

Переписав тщательно всю бумагу, ротмистр рассчитывал в течение следующей недели встретиться с каждым из господ, отмеченных в списке, и указать на домашнего шпиона.

Что сделает, например, прокурор с лакеем, подслушивающим и выдающим все его интимные тайны, Удуева просто не интересовало. Убьёт ли, продаст в разбивку семьёй или зверски выпорет, сделает калекой, не важно, в любом случае, власть негодяя над этими людьми прекращалась — этого было вполне достаточно.

Вторая, зашифрованная, бумага просто обжигала руки Михаила Валентиновича. Показав шифрованный лист казённому писарю и убедившись в его беспомощности, ротмистр не спешил в Тайную канцелярию. Он считал, что лучше дело представить сразу и во всей полноте, и он опять обратился за помощью Константину Бурсе, и отправился в тот же день, к вечеру, в особняк на Конюшенной.

Дом был полон гостей. Играл клавесин, звучал женский смех, из при открывшейся двери в курительную в гостиную доносился хриплый кашель и приходил горьковатый горячий запах трубочного табака. За ломберными столами кипела игра, но, как и обычно, Его превосходительства Константин Эммануилович не удостаивал гостей своим постоянным присутствием, а был занят работой в кабинете.

В ожидании пока его примут, Михаил Валентинович укрылся в курительной. Обычно от дыма трубок у ротмистра начиналось лёгкое недомогание, но теперь, погруженный в свои мысли, Михаил Валентинович только таким образом мог избавиться от обязательной светской болтовни.

Уже покидая курительную комнату, ротмистр столкнулся в дверях с графом Виктором Александровичем Алмазовым. Граф увлекал за собой и секретаря Бурсы, Сергея Филипповича, и что-то оживлённо говорил ему.

Остановись тогда Удуев возле двери, приложи ухо к тонкому лакированному дереву, то сразу получил бы ответы на многие свои вопросы. Прислушайся он тогда, всё бы сложилось совсем иначе. Но, во-первых, ротмистр не терпел подслушивать, а во-вторых, ему и в голову не могло прийти, что как только дверь за его спиной плотно закрылась, игривый тон графа Виктора сразу же сменился на угрожающе холодный шёпот.

   — В чём дело? Прошу Вас объясниться, — наставил секретарь. — Зачем подобная конфиденциальность? Что-то серьёзное хотите сообщить?

   — Серьёзное, — согласился Виктор, устраиваясь на турецком диване и ловко разжигая трубку. — Во-первых, привет Вам хочу передать это Ивана Кузьмича и благодарности за услуги, можно в денежном выражении. А, во-вторых, от его имени попросить Вас кое о чём хочу.

   — Откуда Вы… — задохнулся секретарь — он глотнул дыма и сильно закашлял. — Вы, граф, тоже…

   — Послушайте. Послушайте меня, молодой человек, — сказал Виктор и, больно сдавив плечо Сергея Филипповича, заставил его присесть рядом на турецком диване. — Я знаю всё. Я знаю, как Вы убили в доме на Фонтанке князя Валентина. Я знаю, как Вы похитили листок, привезённый курьером. Неужели не прочли, чьё имя стояло в бумаге?

   — Нет, не прочёл.

   — Лжёте, Сергей Филиппович. Всё Вы прекрасно знаете. Закурите? — предложил Виктор, подавая секретарю тяжёлую трубку. — Честное слово, курение успокаивает.

   — Что Вы хотите? — послушно разжигая трубку и бледнея на глазах, спросил секретарь.

   — Я знаю, что у Вас, Сергей Филиппович, очень близкие отношения с княгиней Ольховской, — сказал Виктор. Секретарь болезненно поперхнулся дымом, закашлялся, потом покивал. — Вы, Сергей Филиппович, должны уговорить Вашу пассию хранить молчание. Совершенно случайно княгиня узнала обо мне некоторые излишние подробности. И мне бы не хотелось, чтобы эти факты стали достоянием общества. Вы должны попросить её молчать, в конце концов, это знание опасно для её жизни.

   — Но как я могу? — ужаснулся секретарь. — Какие подробности? Она узнала что-то о Вас? Она подозревает Вас в чём-то? Откуда? Я ведь сам уничтожил листок, я сжёг его. Я видел, как бумага рассыпалась в пепел.

   — Неважно какие подробности, — сказал Граф Виктор, — Вам этого знать не нужно. Просто княгиня о должна забыть всё странное, что со мной связано. Например, она должна забыть то, что рассказал ей ныне покойный Валентин Игнатов.

   — Покойный? — губы секретаря посинели, он опять закашлял судорожно и отодвинул мундштук.

   — Добрый совет — не тяните с моей просьбой, — выпуская большое облако дыма, сказал Виктор. — Вы должны сегодня же встретиться с княгиней и объясниться с ней. Иначе…

   — Неужели Вы всё расскажете Наталье Андреевне? Неужели она всё узнает? — пролепетал секретарь.

   — Не только она. Все узнают, — весело сказал граф Виктор. — Весь свет, всё общество.

Слово «общество» он произнёс таинственным шёпотом и усмехнулся сквозь чёрный дым.

   — Хорошо, — горло Сергея Филипповича саднило и жгло, он перешёл на шёпот. — Хорошо я попробую что-то сделать, но от меня мало что зависит. Может ничего не получится, как я могу заставить княгиню молчать? У меня нет власти над нею.

   — Так употребите же её власть над Вами, — посоветовал Виктор. — Любовь — это обоюдоострое оружие, его всегда можно повернуть вспять.

Удуев видел, как вышел из курительной секретарь Бурсы, Сергей Филиппович. Опытный глаз жандарма отметил неестественную бледность секретаря. Михаил Валентинович хотел уж было подойти, заподозрив неладное, но слуга объявил ему:

   — Прошу подняться в кабинет. Константин Эммануилович ждёт Вас.

В кабинете Его превосходительства царила полутьма. Когда ротмистр вошёл на столе горела только одна свеча. Свеча была точно такая же — жёлтая, как в уютной каморке в меховой лавке Протасовых, где жандармский ротмистр провёл половину минувшей ночи.

Хозяин кабинета стоял у окна лицом к улице, чуть приподнимая занавесь, он даже не повернул головы.

   — Присаживайтесь, — сказал он.

Ротмистр опустился на диван.

   — Ваше превосходительство, Константин Эммануилович, я вижу Вы чем-то расстроены…

   — Да. Я буду с Вами откровенен, — тихо, всё также не поворачиваясь, сказал Бурса. — Я ещё раз допросил лакея, и сколь это ни печально, результата нет.

   — Может быть, вот это внесёт ясность? — сказал Удуев и положил на стол оба листка — шифровку и список.

Бурса опустил занавесь, подошёл к столу, взял сначала список. Константин Эммануилович ничего не говорил, но по его злой улыбке, вдруг заигравшей на губах, не трудно было угадать те чувства, что он в минуты идти испытал.

   — Вы нашли это в лавке Протасовых? — спросил Бурса. — Впрочем, понятно. Где же ещё. А здесь надо понимать шифр, — он взял второй листок.

   — Я пытался разобраться…

   — Не беспокойтесь. Я сам расшифрую, — сказал Бурса. — В общем-то это несложная работа.

Пока хозяин особняка занимался расшифровкой, Михаил Валентинович Удуев сидел напротив, молча наблюдая за ним. Ротмистр мог спуститься в гостиную и подождать там, но даже сама мысль о картах показалось ему теперь пустой и противную.

Казалось прошло очень много времени. Внизу всё там же играла музыка. Наконец Константин Эммануилович отодвинул от себя листок с тайнописью и удовлетворённо сообщил:

   — Готово, — он показал ротмистру лист с получившимся после расшифровки текстом. — Хотите я Вам вслух почту?

   — Разрешите я сам, — Удуев принял листок из рук бусы и просто въелся в него глазами.

Почерк Константина Эммануиловича был красив и графически точен.

Прочитав один раз, ротмистр взялся читать сначала.

«Донесения ваши получил. Ими вполне удовлетворён. Покуда нет надобности пользоваться, но нужно прокурора, а также камергера Его Величества припугнуть. Пусть они будут готовы на всякий случай. Сделайте это осторожно и без нажима. Очень плохо, что о княгине Ольховской нет ничего нового. Нужно нажать на человека в её доме. Пусть слушает и смотрит лучше. Помня вашу просьбу, для выполнения особо жестоких поручений высылаю вам человека и зверя. Зверя нужно беречь и холить. Зверь дорогого стоит. Того же человека, что принесёт зверя в мешке за плечами можете не щадить, а нагружать любою чёрною работой. Зверь может пролезть в любую самую малую щель и всё что потребуется подслушать или украсить. При надобности он может убивать быстро и ловко, потому, что ремеслу убийства обучен. Говорить сей зверь не может, но всё понимает, что будет сказано и абсолютно предан. Приказ выполняет с первого разу. Прошу также учесть, что зверь требует специального, привычного для него обхождения. Хоть он и может путешествовать в мешке за плечами, но жить должен в специальной маленькой комнате. В комнате должны быть плиты на полу и мебель соответствующего размеру. Также и вся мелочь должна быть того же размера: кружки, миски, подсвечники, одежда».

Увидев, что ротмистр прочёл Бурса сказал:

   — Дело это не новое. Ещё при Елизавете Петровне на Северном море, на одном из островов, в католическом монастыре стали выращивать этих уродов. Честно говоря, я думал, что их больше не осталось — их было всего около сотни. Отцы-иезуиты занимались продавали для европейских дворов.

   — Русские компрачикосы? — спросил Удуев.

   — Не совсем, — Бурса опять поднялся и расхаживал по кабинету. — Компрачикосы выращивали шутов для забавы. В монастыре иезуитов воспитывали уродов специально для воровства, подслушивания, убийства. Хотя и для забавы конечно тоже.

   — Я видел, меховщики устроили у себя в подвале маленькую кукольную комнату, — сказал Удуев. — Честное слово, это поражает воображение. Неужели эти карлики не могут жить в иных условиях?

   — Я специально занимался этим вопросом, — отозвался задумчиво Бурса. — В отличие от настоящих компрачикосов, в нашем монастыре не сажают младенцев в колодки, как это делалось в Испании. Переделывают их совсем другим способом: трёхмесячному ребёнку надрезают жилы, иначе разрастаются кости. Потом, в возрасте 4 лет, когда мальчик уже научился хорошо говорить усекается язык. Кроме того, они все воспитаны отцами-иезуитами, приучены к определённому ритуалу жизни и преданны, как Богу, человеку воспитавшему их.

   — А зачем же им такая комната? — спросил Удуев.

   — Они с рождения примчались к подобным условиям жизни. Они безгласны, но умеют читать и писать. Они совершенно неприхотливы, но постоянно жить могут лишь в специально созданных условиях. Они очень малы ростом, но обладают, притом, огромной физической силою.

   — Несчастные существа, — вздохнул Удуев.

   — Несчастные, — согласился Бурса. Он долгое время молчал, потом присел к столу. — Мне бы хотелось поймать одного из них. Вы сказали, кажется, что комнатка в доме меховщиков была пуста, а коли так, я прошу, Михаил Валентинович, не делайте ничего с братьями Протасовыми. Пусть мой лакей донесёт им о новом письме, полученном из Парижа.

   — Вы думаете они опять пошлют карлика? На этот раз он уже не будет имитировать кражу, а попробует украсть на самом деле? — сообразил ротмистр. — Он заберётся в дом, и мы сможем его поймать.

Ротмистр Удуев покинул дом на Конюшенной только в половине десятого вечера.

Сергей Филиппович проследил жандарма через окно. «Любопытно чем же они с Бурсой столько времени в кабинете были заняты, — подумал секретарь. После неприятной беседы в курительной секретарь почувствовал себя совсем уж дурно. Сердце его при каждом неожиданном звуке или новой посторонней мысли лишний раз болезненно вздрагивало. — Или, может быть, этот жандарм член нашего Общества, может быть, в Нижнем списке «Пятиугольника». Ерунда, я бы знал, коли так. Вот Граф Виктор он член «Пятиугольника». А что я вообще о нём знаю? Он обо мне, кажется, всё знает. А я о нём ничего».

Прислушиваясь, секретарь стоял в своей комнате. Он ждал, он хотел выйти из дома незамеченным, как делал это на протяжении последних месяцев, посещая княгиню Наталью Андреевну Ольховскую. Но выйти незамеченным становилось возможно лишь после того, как Анна Владиславовна и Константин Эммануилович уснут.

На сей раз, Бурса отправился в свою спальню раньше обычного, почти сразу же после отъезда жандарма. А вот юная хозяйка не спешила в постель.

Дом опустел, но проклятый Граф Виктор, уединившись с Анной Владиславовной в гостиной, всё ещё держал девушку за ручку и тихонечко нашёптывал что-то, сидя на диване. Секретарь не видел их в эти минуты, но хорошо себе представлял. Каждый раз картина была одинаковая — глаза красавицы томно приоткрыты, дыхание её учащённо, а мерзавец шепчет… Шепчет что-то, улыбается, смеётся тихим сатанинским смехом и никак не уходит. Не уходит почти до полуночи.

«Что же он такое совершил, о чём знает Наталья Андреевна, чего нельзя знать ни мне ни вообще никому? И почему он думает, что я смогу, ничего не зная толком, остановить княгиню? — размышлял секретарь, наблюдая, как отъехала, наконец, от парадного крыльца коляска графа. — Он угрожает её жизни. Он угрожает моей жизни. Чего он вообще от меня хочет?»

Как делал уже много раз, Сергей Филиппович накинул поверх своего платья длинный тёмный плащ с капюшоном, отпер своим ключом дверь чёрного хода и вышел на улицу.

Опять над дверью светился синий газовый фонарь, и не желая, чтобы его заметили, секретарь поспешил отойти от дома. Если бы он задержался ещё на несколько минут, то увидел бы и другого человека, покидающего дом точно также, через дверь чёрного хода. Тайно.

Лакей в длинном сером плаще вышел, озираясь, и заспешил в том же направлении, что и секретарь. После заключения в сыром подвале, где он провёл много часов, несчастный волочил ноги и задыхался от быстрой ходьбы.

Замешкайся Сергей Филиппович возле двери, он был бы поражён ещё и тем, что дверь чёрного хода за лакеем кто-то запер изнутри. Если б он обернулся, может быть, он заметил бы, как дверь распахнулась ещё раз. И в свете синего газового фонаря мелькнуло перед пустой улицей усталое лицо магистра «Пятиугольника» Константина Эммануиловича, который, оказывается, и не ложился спать.

«Куда же это Вы, Сергей Филиппович, отправились среди ночи, тайно? — подумала Анна Владиславовна, наблюдая сверху из окна за быстро удаляющейся фигурой в тёмном плаще. — Неужели у Вас, такого тихони, есть ночные амурные дела? Неужели у Вас есть любовница? — сердце Анны Владиславовны сладко сжималось. — Ну а почему же нет? Вот и теперь я сама влюблена. Конечно, конечно я влюблена! — Девушка стояла подле окна босая на холодном деревянном полу, смотрела вниз и вдруг зажмурила глаза от нахлынувшего счастья. — В первый раз, — сказала она себе, — всё, что было раньше — один лишь обман самой себя. Глупые фантазии. Я влюблена в Виктора, я готова сделать для него всё, что он только попросит. Я готова… — она похолодела при следующей мысли, — готова даже отдаться ему без брака, если он протянет руку, если он скажет, я могу совершить всё, всё, что угодно. — Бросившись на постель и зарывшись с мокрым лицом в подушку, Анна хотела успокоиться, но ни заснуть, ни даже заставить себя думать о чём-то другом девушка была не в состоянии. — Я люблю его, люблю его, — шептала она в подушку, — люблю».

Те же слова повторял и возбуждённый секретарь, в который раз, среди ночи пешком пересекающий город.

«Я люблю Наталью Андреевну. Я сделаю всё, что угодно только бы сохранить наши с ней встречи. Теперь я могу предать своего благодетеля и руководителя. Я могу совершить всё, что угодно. Любую подлость, любую низость, всё, что угодно с собою. Я могу отпилить себе руки, вырвать сам себе язык. Я могу выколоть ей глаза, чтобы только нам встречаться каждую ночь. Я не могу жить без неё. Вся жизнь моя сосредоточена в этом одном. Лучше я убью её, потом убью себя, чем мы расстанемся. Я сделаю всё, чтобы Наталья не узнала обо мне ничего. Я сделаю всё».

Возле чёрного чёрного хода дома на Фонтанке Сергей Филиппович приостановился, желая справиться с ужасным сердцебиением. Он припомнил, как тогда зимой наблюдал за мужской фигурой, скользнувшей в эту же дверь. Это был князь Валентин. До того рокового момента, предполагая за княгиней Ольховской недоступность и истинную чистоту, он не был разочарован. Он, наверное, даже обрадовался тому, что Наталья Андреевна такая же женщина, как все другие, в отличие от иных простушек княгиня ловко скрывала свои амурные дела.

Наталья Андреевна не меняла своих привычек. После смерти мужа у неё перебывало, наверное, не меньше 20 любовников и никаких слухов. Никто ничего не знал. Никто даже ничего не заподозрил.

Любовник являлся в дом на Фонтанке после двенадцати, когда всё погружалось в сон. Своим ключом отперев дверь, поднимался, никем не замеченный на второй этаж в маленькую комнатку, где можно было переодеться и привести себя в порядок. Только когда часы отмечали звонким даром час ночи, он появлялся в спальне ожидающей его княгине.

После смерти князя Валентина, заняв его место, Сергей Филиппович проделывал весь этот путь дважды в неделю, строго в четверг и субботу. Когда он входил в спальню, Наталья Андреевна уже без парика, коротко стриженная, одетая в полупрозрачный розовый пеньюар, лежала на постели с зажжённой длинной сигарой в белой руке. И секретаря встречал насмешливый взгляд её блестящих лукавых глаз.

   — Ну, что ты такой хмурый сегодня, Серёжа, — спросила княгиня, когда бледный секретарь, как обычно, в условленное время вошёл в спальню.

   — Княгиня, если Вы не выполните мои просьбы, произойдёт несчастье, — взволнованно сказал секретарь, сделав два шага, и опускаюсь на край постели.

   — Какое же несчастье, Серёжа, — обнимая секретаря, спросила княгиня. — Расскажи мне, какая просьба?

Затушенная сигара, наполнила комнату вонючим дымом. Сергею Филипповичу с трудом удалось справиться со своим голосом, но он всё же проговорил, не поворачиваясь:

   — Скажите, княгиня, недавно приходил ли к Вам некий Валентин Игнатов? Он из купцов или мещан, я точно не знаю.

   — Вон ты что, — княгиня оттолкнула секретаря, и села на постели, подтянув ноги. Её коротко стриженная голова упёрлась подбородком в колени. — Вон ты куда полез. — Неожиданно она изменила тон с резкого на ласковый. — Не нужно, Серёжа, тебе в это путаться. Это очень грязное дело.

   — Что? Что он рассказал Вам? — почти простонал секретарь. — Наталья Андреевна, умоляю, доверьтесь мне. Скажите, что он рассказал вам о графе Викторе. — Секретарь повернулся — из глаз его бежали слёзы. — Я ведь знаю, что он выдал Вам какую-то тайну.

   — Ты знаешь какую? — большие глаза княгини Ольховской смотрели холодно и жёстко.

   — Нет, не знаю. Да и не хочу знать, — слёзы бежали по бледным щекам секретаря. — Но если тайна эта выплывет, то мне конец. Граф имеет возможность сделать так, чтобы растоптать всю мою жизнь. Я не хочу ничего знать, — голос Сергея Филипповича срывался, — но, если вы не пообещаете мне хранить молчание, я убью себя.

Княгиня даже открыла рот, так была поражена. Она протянула руку и кончиками пальцев сняла слезинку со щеки секретаря.

   — Что ж, Серёжа, и в правду ты убьёшь себя?

Секретарь судорожно покивал и вдруг, как маленький ребёнок с плачем кинулся на грудь женщины. Прижался щекой и, вздрагивая, зачастил срывающимся голосом:

   — Я не могу открыть Вам, что он сделает. Сегодня в курительной комнате у Бурсы, когда мы остались вдвоём граф предложил мне выбор — либо Вы, Наталья Андреевна, будете молчать о том, что сказал Вам Валентина Игнатов, либо он уничтожит меня.

   — Погодите, погодите, Серёжа, — княгиня ласково гладила секретаря по голове. — Но ведь ты же не знаешь, о чём я должна промолчать?

   — Нет, я не знаю.

   — Но тогда, как же ты можешь меня об этом просить?

   — Граф сказал, что Валентин Игнатов умер. Прошу Вас, хотя бы несколько дней вы можете хранить молчание. Хотя бы несколько дней.

   — Умер? — повторила княгиня. — Странно. Кому это понадобилось его убить? — Она строго посмотрела на секретаря. — Ты рассказал об этом ещё кому-то, кроме меня, например, Константину Эммануиловичу?

Секретарь щёлкнул зубами.

   — Нет.

   — Ладно, — откинувшись на подушки и подложив руки под голову, Наталья Андреевна расслабилась и закрыла глаза. — Ладно, — проговорила она, — значит, говоришь, граф Виктор. Очень интересно. Но коли он просил тебя, таким образом, то получается, что сам же он, своей же рукой, зачем-то решился подтвердить все подозрения. Неужели он думает, что после подобной атаки я, действительно, промолчу.

Слёзы просохли на впалых щеках секретаря. Рука княгини выскользнула из его руки, и Сергей Филиппович испытал моментальный приступ чёрного отчаяния.

«Мне не уговорить её. Граф сдержит слово, — подумал секретарь, — и он объявит всему свету, что князя Валентину убил я. Так, что теперь это моя с ней последняя ночь. Трудно представить себе, но ведь злодей может убить её также хладнокровно, как того молодого мещанина».

Поднявшись с постели, секретарь подошёл к столику, пригнулся к зеркалу, рассматривая своё бледное лицо. На столике сверкала миниатюрная серебряная гильотина. В зеркале он видел отражение Натальи Андреевны, неподвижно раскинувшейся на кровати. Розовый пеньюар распахнулся, и свет свечи играл на нежной коже. С боку, одетый в шикарный парик, бюст Вольтера. Пустые мраморные глазницы великого просветителя смотрели на Сергея Филипповича холодно и отчуждённо.

   — Я докажу Вам свою любовь, — отвернувшись от Вольтера, тихо-тихо сказал секретарь. — Докажу. Вы думаете я шучу про смерть? Это вовсе не так. Я люблю Вас, Наталья Андреевна, и готов на любую жертву.

Положив мизинец левой руки на маленькую ледяную плаху, Сергей Филиппович зажмурился и правой рукой нажал маленький рычажок. Серебряный нож миниатюрной гильотины опустился с тихим свистом, секретарь вскрикнул, хлынувшая кровь забрызгала зеркало.

В особняк на Конюшенной Сергей Филиппович вернулся только к утру. Он улыбался, претворяя за собой дверь чёрного хода.

Дом уже проснулся. На кухне звенели ножи, по коридорам расползался пар от подогреваемой воды. Секретарь поскорее поднялся к себе в комнату, где и заперся.

Сергей Филиппович разделся и забрался в постель. От возбуждения он не сразу смог уснуть. Непостижимо, но ему удалось-таки уговорить неприступную княгиню Ольховскую. Удалось вырвать у неё обещание молчать, по меньшей мере, в ближайшие несколько дней. Он даже не чувствовал дёргающей боли в руке. Умудрился позабыть о том, что в порыве страсти отнял сам у себя при помощи серебряной гильотины, применяемой для обрезания сигар, половину мизинца левой руки. Перетянутая плотной тряпицей, рана только чуть-чуть кровоточила.

Наконец он заснул. Но проспав не более часа, как был разбужен к завтраку. За столом Сергей Филиппович прятал левую испорченную руку, а на прямой вопрос Его превосходительства сбивчиво соврал, что накануне вечером повредил палец дверью.

После завтрака, сославшись на недомогание, секретарь снова укрылся в своей комнате. Он знал, что Бурса этот день предполагает провести вне дома и был удивлён, когда рядом в библиотеке зазвучали голоса.

Некоторое время Сергей Филиппович лежал в постели, подозревая, что не проснулся, и голоса слышатся во сне, но потом сообразил, что о его присутствии здесь в комнате просто никто не знает. Это был первый случай за все последние годы, когда секретарь позволил себе расслабиться среди дня.

Но кто же забрался в библиотеку в отсутствии хозяина?

Сергей Филиппович прислушался. Неаккуратно опершись на испорченную руку, он чуть не закричал от боли, но смог всё-таки удержаться. Поднялся с постели, подошёл к двери и, встав на колени, заглянул в замочную скважину. Секретарь ничего не увидел, но зато, стоя таким образом, он совершенно отчётливо услышал знакомые голоса.

Говорили Анна Владиславовна, племянница Константина Эммануиловича, и граф Виктор.

   — Я готова убежать с Вами, — ясно прозвучал взволнованный голос девушки. — Куда угодно, если есть на то божья воля, мы можем обвенчаться с Вами, граф, в какой-нибудь тихой деревенской церкви.

   — Я не верю своему счастью, — отозвался голос Виктора. — Когда мы бежим?

   — Если хотите, завтра.

   — Мы поедем ко мне в поместье. Вы знаете, как там хорошо в это время года, — голос Виктора, так же, как и голос Анны звучал взволнованно и пылко. — Мы поселимся там и будем вести тихий, уединённый образ жизни. Вдали от света, вдали от всей этой столичной суеты.

   — Боже мой, как мне надоел этот пыльный город, — вздохнула Анна. — Но зачем мы забрались в библиотеку? Пойдёмте. Мы можем вызвать подозрения. Пойдёмте отсюда.

   — Погодите. Погодите минуту, Анна, — попросил Виктор. — Скажите мне, а что здесь за картиной?

   — Там дядюшкин тайник с документами. Не нужно ничего трогать, пойдёмте, пойдёмте, Виктор.

Секретарь услышал, как заскрипела дверь и как удаляются их шаги.

«А ведь это совсем неплохо, если они уедут, — подумал он. — Если граф уберётся из города, может быть, я надолго избавлюсь от его безумных притязаний. Может быть, надолго, а может быть, и навсегда. Хорошо получается, удачно».

Шагнув назад к постели, секретарь ощутил неприятную тошноту и головокружение. Кисть левой руки горела. Опустившись головой на подушку, он успел ещё подумать, что подушка какая-то слишком холодная и мокрая, и опять погрузился в сон.

После завтрака, когда секретарь, изменив обычному распорядку, сослался на недомогание и направился в свою комнату, Бурса также изменил своё расписание. Константин Эммануилович должен был работать у себя в кабинете, а вместо этого спустился в подвал.

Вернувшийся среди ночи, несчастный лакей спал прямо на полу маленькой подвальной комнаты. Парик его, теперь испачканный серой пылью, сбился и почти закрывал лицо. Башмаки в пыли, белые тугие чулки порваны, серый плащ, в котором выходил ночью, валялся на полу рядом.

   — Ваше превосходительство, — слуга открыл глаза, и сразу же вскочил. Он замер перед Бурсою, склонившись на дрожащих ногах. — Я всё выполнил, как Вы сказали.

   — Ты был у меховщиков?

   — Был, — слуга поклонился, — доложил им, что сам видел курьера, привёзшего новый пакет из Парижа.

   — Молодец, — сказал Константин Эммануилович. — Иди, поешь на кухне, а потом, я позволяю, можешь вернуться в свою комнату и поспать. Потом подумаем, что с тобой, с предателем, делать.

Сообщив Анне, что уезжает по делам, Константин Эммануилович около десяти часов вышел из дому, сел в экипаж, и действительно уехал. Но никто кроме нескольких преданных слуг не знал, что Бурса вернулся в особняк уже через час. При том, вернулся не один, а вместе с ротмистром Удуевым. Они тайно прошли в кабинет и заперлись там.

   — Будем надеяться, братья Протасовы примут обычные меры, — очень тихо проговорил Бурса. — Лакей сообщил им ночью, что накануне принесли пакет. Значит кто-либо из гостей попробует прокрасться к тайнику и взять его, либо…

Услышав какое-то движение на лестнице, Удуев приложил палец к губам. Было слышно, как в библиотеку вошёл человек. Спрятавшись в кабинете, Удуев и Бурса замерли и уже через секунду Бурса расслабился и опустился в своё кресло.

   — Это Анна с графом Виктором, — сказал он. — Пошептаться голубки в библиотеку забрались. Нужно будет слугам приказать не пускать её сюда.

Случайно подслушанный секретарём разговор между Анной Владиславовной и графом Виктором не был услышан ни Удуевым, ни Бурсою, хотя оба они находились рядом за дверью.

Константин Эммануилович счёл для себя неприличным стоять под дверью и тайно подслушивать любовный лепет молодых. Он пригласил ротмистра к окну. Он поднял штору и указывал во все время разговора на улицу, обрисовывая подходы возможного ночного шпиона.

   — А Вы уверены, что этот граф Виктор не может оказаться тем человеком, которого мы ждём, — спросил еле слышным шёпотом Удуев.

   — Я не доверяю ему, — также тихо отозвался Бурса. — Но вот в своей племяннице, Вы уж простите ротмистр, я нисколько не сомневаюсь. Если граф попробует снять картину и полезет в тайник, будьте уверены, Анечка поднимет такой шум, что слуги прибегут раньше нас.

Прошло ещё несколько часов. Вечерело, но за окном на улице всё ещё было светло. Проклиная себя за глупость, Бурса уж хотел открыть дверь и, прекратив нелепую засаду, спуститься вниз и всё-таки пообедать, когда отчётливо скрипнула цепь лифтового механизма.

Удуев вопросительно глянул на хозяина кабинета. Бурса кивнул и приблизился к двери, рука его осторожно повернула ключ.

Удуев взялся за рукоять своей сабли, после чего расстегнул пояс. Ротмистр положил пояс вместе с оружием поперёк рабочего стола Бурсы.

   — Слишком тесно, — одними губами объяснил он. — С ней не развернёшься.

Лифт, с грохотом спускающийся вниз, вверх шёл очень тихо. Затаив дыхание, Константин Эммануилович улавливал каждый оборот металлической шестерни. Потом, судя по звуку, кресло подтянулась и со щелчком остановилось. Ладонь Бурсы легла на ручку двери.

В кабинете раздались лёгкие шаги, будто простучали по полу деревянные подошвы. Что-то скрипнуло.

   — Картину снял. — прошептал Бурса. — Пошли.

Рывком он растворил дверь и кинулся в библиотеку. Удуев последовал за ним.

Как ни готовил себя Константин Эммануилович к тому, что увидит, наткнувшись глазами на это существо он опешил от ужаса и отвращения. Он замер в дверях. С разгону, Удуев налетел на Бурсу сзади.

Карлик был ростом, от силы, с пятилетнего ребёнка. Кривые ноги, кривые, будто раздутые в плечах, руки и огромная совершенно лысая голова. Губы лилипута растягивались на всё лицо. Рот карлика был широко разрезан.

Но, если компрачикосы делали разрез для излишнего комизма карлика, то отцы-иезуиты применили тот же древний приём с иной целью. Это было сделано исключительно для устрашения.

Карлик замер на месте. Чёрные страшные глаза не мигая смотрели на Бурсу.

Адский шум, устроенный Удуевым и Бурсой в библиотеке, прошёл будто мимо секретаря и стал частью кошмарного горячечного сна. Когда уже поздно вечером Сергей Филиппович всё же нашёл в себе силы выбраться из постели, и, одевшись спустился вниз в гостиную он был удивлён, во-первых, отсутствием гостей, а во-вторых, волнением слуг.

   — Братец, что случилось? — обратился он к одному из лакеев.

   — Барин и жандарм в библиотеке кого-то карла поймали, — сказал слуга. — Карлик тот Константину Эммануиловичу руку прокусил, а жандарма пытался кинжалом заколоть. Но обошлось, слава тебе Господи, — лакей перекрестился, — ранил только слегка. Шуму было шуму.

   — А где же теперь тот карлик?

   — Да связали его и в подвал под замок. Я проходил мимо, слышу он там как змея шипит. Не ругается, не стонет, а именно что-то шипит и зубами клацает, — лакей снова перекрестился. — Ужас как напугал, нечисть настоящая.

   — Слышали? — раздался позади секретаря голос Анны Владиславовны. — Вы всё слышали, Серёжа?

Секретарь обернулся. Голова его сильно кружилась, и он с трудом удерживался на ногах.

   — Совершенно невероятные события.

   — Да конечно, — ухватившись рукой за стену, Сергей Филиппович смотрел на юную хозяйку. — Карлик…

Пол ушёл из-под ног секретаря. Но падая и теряя сознание, он почему-то очень хорошо запомнил лицо девушки. Вопреки всеобщему волнению и испугу она выглядела необычайно счастливой.

Увы, кроме лишившегося чувств секретаря, никто в доме не обратил внимание на лихорадочное состояние Анны Владиславовны. Все были возбуждены происшествием с карликом.

Трипольский не любил вина. Часто он просто выливал свой бокал. Бывало, тайно в цветочную кадку, а бывало, будто в шутку, прямо на пол или выплёскивал на стену. После шампанского у Андрея Андреевича ужасно болела голова, а, если он выпивал больше бутылки, то имел несчастную особенность буянить, а потом ничего не помнить.

После появления графа Виктора, безумно ревнуя, молодой дворянин кинулся в разгул и почти не посещал дома на Конюшенной. Накануне с гренадерами гуляли до утра, и как попал домой Трипольский совсем не запомнил.

Очнулся Андрей Андреевич от ужасной головной боли. Обнаружил себя лежащим на спине. Открыл глаза, напрягся, пытаясь припомнить прошедший вечер, и вдруг припомнил совсем другое.

Вечер будто смыло из памяти, но зато всплыл тот давнишний разговор с Виктором, происшедший в «Черном петухе» в Париже два года назад. Припомнился с точностью до слова.

   — Господи, — сказал Андрей Андреевич, присаживаясь на постели и хватаясь за голову. — Господи! Как же я мог подобное позабыть?! Но коли всё это так, коль я не путаюсь опять, то чести Анны Владиславовны Покровской угрожает серьёзное испытание!

Он подёргал за шнур звонка, и заспанный денщик помог Трипольскому одеться.

   — Но куда уж вы в такую рань, барин, ночь ещё на дворе? — простонал он вслед Андрею Андреевичу, с трудом переставляющему ноги, но уже выходящему из дома. — Погодите хоть час, покуда рассветёт. Да Вас и не пустит никто в дом, барин. Аглая Ивановна сердиться будут. Опять поругаетесь.

«А ведь верно, — сообразил Трипольский, возвращаясь в дом, и сразу же устремляясь в комнату своей прелестной рабыни. — Что, если я перепутал, если мне весь ужас только приснился? Так ведь и осрамиться можно. А коль я ошибся? Но коль я ошибся, Аглая поправит, она была тогда в «Черном петухе» и слышала весь наш безумный разговор. Она была там, она всё помнит».

   — Аглая! — закричал он, ударом кулака распахивая дверь. — Аглая!

Девушка мгновенно проснулась и села на постели. Подтянула одеяло к груди, потом правой рукой поправила ночной чепец.

   — Опять Вы, Андрей Андреевич, жжёнки накушались, — сказала она, глядя без отрыва, прямо в глаза своего буйного хозяина и молочного брата. — Опять будете в чувствах объясняться и настаивать на любовной близости?

Трипольский, ошарашенный этим взглядом, замер в дверях.

   — Ну что ж, — продолжала ровным немного насмешливым голосом Аглая, — если Вы будете настаивать, то берите меня — вы барин, я крепостная девчонка Ваша, но только потом не рассчитывайте на прощение, я Вам его не дам.

Трипольский потряс головой. Встав в дверях, сильно дёрнул себя за волосы и сказал:

   — Дура! Я не за этим. Я с этими идеями ещё 5 лет назад покончил, — глаза с похмелья у Андрея были красными и слезились.

   — А зачем же тогда? — спросила Аглая, нарочито расстроенным голосом.

   — Помнишь, был у меня один разговор с Виктором в Париже в «Чёрном петухе»? Я напился тогда и не смог припомнить. Всё позабыл. Ты была там, ты помнишь?

Он присел на мягкий стул и на всякий случай отодвинулся подальше от постели. Глаза Аглаи слегка увлажнились. Она ещё раз поправила чепчик и очень-очень тихо проговорила:

   — Всё-таки вспомнил, бес. Вижу вспомнил.

   — Кто такой граф Виктор? — жёстко спросил Трипольский, и сам себе ответил: — Он преданный слуга негодяя этого Ивана Бурсы. Так?

   — Так, — Аглая кивнула. — Коли уж ты сам припомнил, чего я тебе врать-то буду.

   — Почему же ты молчала по сей день?

   — Была причина, — Аглая накрылась одеялом с головой и повернулась на бок. Из-под одеяла послышалось негромкое всхлипывание.

   — Уходи, — донеслось из-под одеяла, — уходи я спать буду. Поезжай, предупреди их. Пусть знают. Расскажи.

Трипольский был поражён. Только, наверное, пару раз он видел истерику Аглаи. И теперь был напуган поведением девушки, может, даже более чем с собственным неожиданным воспоминанием.

Поднявшись со стула, он на цыпочках вышел и осторожно притворил за собой дверь. Было шесть часов утра, когда, соскочив с лошади возле дома на Конюшенной, Андрей Андреевич Трипольский кулаком ударил в парадную дверь.

В доме спали. Ни звука.

Вспомнив про звонок, Андрей Андреевич чуть не выдернул шнур. Приоткрывший дверь, молоденький лакей выглядел сонно.

   — Доложи барину, что приехал Трипольский.

   — Да спит ещё барин, — отозвался, зевая, лакей. — Все спят.

Лакей пытался не пустить раннего гостя, но Трипольский прорвался в гостиную, отпихнув глупого слугу. Ждать пришлось совсем недолго.

Бурса в халате, китайских красных туфлях с загнутыми носами спустился к нему уже через пять минут.

   — Доброе утро, — так же, как и его слуга, зевая и прикрывая рот ладонью, сказал Бурса. — Что привело Вас ко мне в такой час? — Насколько важное дело?

   — Более чем, — Трипольский вскочил и зачем-то схватился рукой за рукоятку сабли. — Я должен сообщить Вам, Константин Эммануилович, одну весьма неприятную вещь.

   — Да Вы взволнованны, я смотрю, не на шутку, — Бурса опять похлопал себя ладонью по губам. — Может быть, я прикажу подать лёгкий завтрак? Мы сядем и спокойно поговорим. Может быть, вина, — он подвинул, — видок у Вас, друг мой, не важнецкий, замечу. Много вчера выпили?

   — Много, много. Но дело теперь совсем в другом, — Андрей Андреевич никак не мог сосредоточиться на главном, и решил сказать всё сразу без обиняков, сколь бы глупо это ни выглядело. — Константин Эммануилович за Вашей племянницей, Анной Владиславовной, ухаживает один человек — приятель вашего брата Ивана, — выпалил он.

   — И за моей племянницей и приятель моего брата, да помилуйте, Андрей Андреевич, что Вы такое говорите? Кто же это такой?

   — Это граф Виктор! Мы были вместе в Париже, только не спрашивайте, почему я говорю об этом только теперь. Только теперь я говорю об этом исключительно по несчастной моей способности позабыть всё под влиянием винных паров.

   — Граф Виктор Александрович? — лицо Бурсы сразу переменилось. — Вы уверены?

   — Теперь да. Совершенно уверен.

   — Долго же Вы вспоминали, — Бурса повернулся и стал подниматься по лестнице. — Пойдёмте в кабинет. Вы должны мне всё подробно рассказать.

   — Стойте, — задохнувшись от собственной догадки, сказал Трипольский. — Я, конечно, всё Вам расскажу, но давайте сперва проверим дома ли Анна Владиславовна. Мы не будем её будить, попросим служанку, пусть служанка тихонечко зайдёт к Анне Владиславовне в комнату и скажет нам, что она в своей постели. Видит Бог, я очень хотел бы ошибиться, но я боюсь, что её там нет.

Волнение Трипольского передалось и Константину Эммануиловичу. Желая ускорить проверку, Бурса сам вошёл в комнату служанок, откуда раздался истошный визг — в жару девушки спали голышом и в полутьме не сразу заметили, что неожиданно вошедший мужчина вовсе не повар Ивашка, а сам барин.

Застёгивая на ходу платье, рыженькая горничная Настя, по требованию Бурсы, уже через две минуты стояла подле комнаты Анны Владиславовны.

   — Стучи, — нетерпеливо потребовал Трипольский.

Служанка несколько раз постучала в дверь, после чего, осторожно отворив её, вошла. Через две секунды в проёме появилось бледное лицо девушки.

   — Что там? — заорал Бурса.

   — Кровать как я постелила, так и не тронута, — испуганно отступая, проговорила Настя. — А Анны Владиславовны нет.

Не прошло и десяти минут, а весь дом уже был поднят на ноги, как от военной тревоги. Устроившись в гостиной, Константин Эммануилович по очереди опрашивал слуг. Первые пятеро опрошенных ничего не знали, а шестой — толстый немолодой повар сообщил, почему-то довольным голосом:

   — Уехала она, барин, часу в шестом как уехала. Я думал, так должно быть. Вы знаете, барин, у меня сон плохой, вышел подышать, смотрю коляска стоит, тройка белая.

   — Кучер был? — спросил Трипольский.

   — Нет, — отозвался толстый повар. — Граф Виктор сами вожжи взяли. Барышню погрузил и чемодан, сел в коляску, граф свистнул, не всякий хороший кучер так сможет, и они понеслись.

После этих слов у Бурсы сильно закололо в левом боку и перед глазами потемнело. Когда он пришёл в себя и сердце немного отпустило, Константин Эммануилович спустился в подвал.

Он собственноручно снял большой навесной замок. Протяжно скрипнули петли. Бурса заглянул в комнатку. Он хорошо помнил, что карлику накануне приносили пищу и дали несколько свечей. В комнате было сыро и темно.

   — Ты здесь, нечисть, или они тебя с собой увезли? — спросил Бурса, знаком подзывая слугу со свечой.

Слуга приблизился. Зыбкое пламя коснулось каменных стен, заиграло на земляном полу. Бурса в ужасе отшатнулся, потому, что на него посмотрело снизу изуродованное, будто вырезанное из дерева, лицо с огромным полуоткрытым ртом. Карлик зарычал из чёрной глубины комнаты и огромный рот его распался, будто в сатанинской улыбке.

В течение одной только недели ротмистр Михаил Валентинович Удуев прошёл по всем адресам, указанным в списке, найденном в меховой лавке братьев Протасовых. Если этот список попал бы в газеты или просто был бы передан по инстанции наверх, разразился бы невероятный скандал.

Но Михаил Валентинович начал с того, что составил рапорт в Тайную экспедицию. Его рапорт рассмотрели в считанные часы, после чего последовало указание любой ценой избежать скандала. Никто не должен узнать о действиях шантажиста, но одновременно с тем, теперь же следует предупредить хозяев, указанных в списке домов. При всём, это нужно сделать без всяких объяснений, не посвящая ни во что. Разглашение происшедшего будет приравнено к государственной измене. Также следует упредить их, что все они будут вызваны для дознания.

Эта задача оказалась не из лёгких. Не открывая себя, ротмистр Удуев должен был обойти нескольких человек, стоящих по служебной лестнице значительно выше его, и сообщить им, что посягательства шантажиста прекращено властями. И, коли устранить из дома указанного шпиона, то негодяю Ивану Бурсе, больше нечем станет на них воздействовать.

Представляя себе всю сложность предстоящей процедуры Михаил Валентинович две ночи провёл без сна. Любое лишнее слово, неверный жест, поворот головы могли оборвать карьеру ротмистра. Поручение было похоже на работу по обрезанию фитиля, уже зажжённого, уже с шипением догорающего возле разверстых дверей порохового погреба, по простой оценке похожа на подвиг, но отказаться он не мог.

Конечно, ротмистр Михаил Валентинович Удуев действовал очень аккуратно. До мелочи, до мельчайших деталей он продумывал каждый визит. Он неофициальным письмом предупреждал хозяина дома, что явится по чрезвычайно серьёзному, секретному делу, осторожным намёком указывая на тему предстоящего разговора. Явившись в условленное время, и оказавшись лицом к лицу с взволнованным хозяином, ротмистр не сразу переходил к делу, а сколь мог долго подводил к интересующей теме. Никогда в жизни своей Удуев не был столь корректен. Никогда он не столь скован в своей работе, но и при подобном осторожном подходе возникли сложности.

В доме княгини «С». фрейлины императорского двора Удуева встретили с открытой неприязнью и не понимаем. Просто не хотели верить. Более того, лакеи княгини чуть не спустили ротмистра с лестницы.

Но, невзирая на все старания сохранить тайну, по городу уже поползли слухи о множестве крепостных людей, которые шпионят за своими хозяевами, и почти во всех остальных случаях двери указанных в списке особняков перед ротмистром распахивались с готовностью.

Измученные многолетним шантажом, люди готовы были даже заплатить большие суммы денег, только бы узнать, кто же из прислуги шпионит в собственном доме. Они не могли поверить, что кошмар окончен, и дело не получит публичной огласки.

Встреча со столичным прокурором, которой Удуев опасался более, всего оказалось короткой, но дала превосходный результат. Затворив дверь своего кабинета, прокурор сначала внимательно выслушал ротмистра, после чего подал руку и обещал, что сделает всё от него зависящее для поимки негодяя Ивана Бурсы.

После визита к прокурору Михаил Валентинович направился в дом магистра ордена «Пятиугольник» Константина Эммануиловича Бурсы. Его превосходительство тотчас же принял ротмистра. Он выглядел расстроенным.

   — Это хорошо, что прокурор поддерживает, — сказал Бурса, — но мне кажется, это нам уже ничего не даёт. Я не могу открыть вам некоторых фактов, но любезный Михаил Валентинович, признаюсь, у меня просто опускаются руки. Маловероятно, что братец мой, негодяй, в ближайшие месяцы посмеет показаться в столице, а взять его в поместье мы с вами никак не можем, руки коротки. А кроме того, мы почти ничего не знаем о том, что происходит там, в Новгородской губернии. Там, говорят, местные помещики большой отряд сколотили, но это только говорят.

   — Но у нас есть карлик, — возразил Удуев. — В конце концов у нас есть братья меховщики, и я оставил их на свободе, и они даже и попытки не сделали бежать.

   — Увы, друг мой, — вздохнул Бурса, — карлик, во-первых, безгласен и вряд ли смог бы нам рассказать о своём хозяине, а, во-вторых, его больше нет у меня.

   — А где же он?

   — Простите, но я не могу ответить Вам на этот вопрос. Что же касается братьев меховщиков, они хоть и небезгласные, очень маловероятно, что они захотят с нами говорить. Мне почему-то кажется, что даже под самою страшною пыткой они не выдадут своего хозяина, они страстно любят моего братца. Я не понимаю этой страсти, но не учитывать этого нельзя. Ничего они нам не скажут. Ничем они нам не помогут.

   — Так. И что же Вы собираетесь предпринять? — спросил угрюмо, глядя в окно, ротмистр — Выходит — тупик. Я верно понял, Ваше превосходительство?

Бурса ответил не сразу, но ответ его вовсе не удивил жандарма потому, что был вполне предсказуем.

   — Коли уж «Пятиугольник» не захотел поддержать меня, я пойду к императору, — сказала он. — Буду просить его лично о помощи. Я дважды уже просил его и получил отказ, но, может быть, на этот раз государь смилостивится.

Если в Петербурге было сумрачно и уже холодно, то, в тоже время, во всей Новгородской губернии царило настоящее Бабье лето. Было сухо и коляску на дороге можно было заметить задолго до её приближения по облаку поднятой пыли. Но никто в этот утренний час в усадьбе Ивана Бурсы не удивился появлению нежданных гостей.

Беспрепятственно коляска проскочила первые ворота, пролетела по парку мимо белого флигеля. Диким воплем возница спугнул лебедей на пруду, потом спрыгнул, растворил небольшие внутренние ворота, и во двор въехала открытая коляска, запряжённая чёрным худым жеребцом.

Управлял коляской штабс-капитан уланского полка в отставке Михаил Львович Растегаев. А на скамейке сзади, прикрывая лицо от солнца, сидела женщина. Сразу бросались в глаза её высокая причёска и дорогое дорожное платье.

Бросив вожжи, Растегаев ловким одним прыжком оказался на земле, хлопнул ладонью лошадь по ребристому боку, одёрнул фалды и закричал:

   — Эй, скоты, доложите барину вашему, что приехали Михаил Львович собственной персоной с сюрпризом.

Микешка-лакей, растворивший на шум парадные двери, боязливо на это кивнул и побежал внутрь дома.

   — Девушку прими́те у себя, черти, — крикнул Растеряев, — утомилась она с дороги. Она хоть и не барышня, но дорогого стоит. — И добавил ещё громче, проходя в дом: — И лошадь накормить!

Но Ивану Кузьмичу Бурсе было теперь не до гостей. Он лежал в распущенном китайском халате на мягком диване и курил сигару тогда, как Нюрка, крепостная девка, из соответствующим образом вышколенных для развлечения, одетая в красный сарафан, тугие нитяные чулки и туфли на квадратных каблуках, стояла перед ним на коленях и, зачерпывая из тазика рукой подогретую целебную глину, массировать пухлое белое колено барина. Ноздри раздувались от горячего дыхания, а большие карие глаза маслились.

   — Ты это, не дави! Ты нежно, нежно работай, — проговорил Иван Кузьмич, — нежно, бесье отродье! А не будешь хорошо делать, высеку.

   — Я стараюсь, барин, — обиженно промурлыкала Нюрка.

Она зачерпнула ещё глины, и сильно намазала колено, сдавила его с двух сторон ладонями. Тело Ивана Кузьмича дёрнулось от сладостной боли, рот с плохими зубами приоткрылся и тотчас сдавился в бурую складку. А у Нюрки из края рта побежала белая струйка слюны — каждый раз причиняя боль барину, она должна была испытывать тоже ощущение.

В этот момент в дверях появился Микешка. Замерев меж золочёных створок, лакей, робея и пятясь назад доложил:

   — Его благородие Михаил Львович приехали, принять просят.

Иван Кузьмич в ответ захрипел, по телу его прокатилась судорога. Уперев в крутую грудь девки мягкую китайскую туфлю, он как капризный ребёнок отпихнул её. Нюрка утёрла рукавом губы и села на блестящем паркетном полу ожидая.

   — Барин занят! — тоненько закричал Бурса. — Ослеп, скотина? Плетей ему! — обращаясь неведомо к кому повысил он голос.

Маленькая полная рука ухватилась за шёлковый шнур с шаром на конце. Раздались звонки, и в боковую дверь протиснулся Прохор — телохранитель Ивана Кузьмича, огромный бритый мужик в холщовой белой рубахе и безразмерных мятых штанах, босой и на лицо всегда угрюмый.

   — Дай ему в ухо, — указывая на Микешку, приказал Бурса, — плетей погодим.

   — Растегаев, говоришь, пожаловал.

   — Так есть, так и есть, — затараторил Микешка, — Михаил Львович во дворе ожидают с сюрпризом они.

Бритый Прохор один раз по-доброму саданул Микешку в ухо, от чего тот даже не упал, а только заскользил тоненьким шагами по паркету. Прохор плюнул и ушёл за свою тайную дверцу, потому что больше был не надобен.

   — Зови! — приказал Иван Кузьмич и запахнул халат. — А ты, девка, ногу-то мне оботри. Видишь я весь в дерьме собачьем. Не могу же я, дура, в таком виде идти завтракать.

Микешка исчез. Золотые двери сомкнулись. Девка с простыней в руках склонилась над коленями барина, быстрыми ладошками обтирая их.

Бурса опять подёргал за шнур.

   — Прошка, унеси отсюда таз с дерьмом! Быстро!

Во дворе сыто заржала лошадь, и ветерком в окно принесло жаркий запах полыни и навоза. Иван Кузьмич потянулся и туго завязал шёлковый пояс. Накануне он выпил против обыкновения совсем немного, голова не болела, и в отличие от иных дней Бурса чувствовал себя довольно-таки бодро.

Крик во дворе привлёк внимание Анны Владиславовны. Голос показался ей знакомым. Анна лежала на постели и смотрела в потолок. Девушка ещё не оправилась до конца от своей раны и почти не вставала. Теперь, повернув голову и убедившись, что дверь по обыкновению заперта снаружи, а в комнате никого нет, она скинула одеяло и, преодолев лёгкую колющую боль в груди, шагнула к окну.

Рана, нанесённая серебряным чистым ножом, оказалось неглубока и, на счастье, не дала гноя, но всё-таки напоминала о себе при каждом движении.

Анна приподняла занавеску и осторожно выглянула. Внизу подле парадного входа стояла коляска, запряжённая тощим жеребцом. Подошёл один из дворовых и подал руку, помогая выйти из экипажа какой-то женщине. Бросилась в глаза высокая немного сбившаяся причёска, дорогое дорожное платье. Девушка подняла голову, осматривая дом, и Анна увидела её лицо.

   — Боже! — не удержалась от восклицания она. — Откуда здесь Аглая?!

Закружилась голова. Анна вернулась в постель. Опять глаза её смотрели в потолок.

«Если Аглаю принимают в этом доме, если она вот так запросто может приехать, что же это может значить? — думала Анна, кусая пересохшие губы. — Неужели большой заговор вокруг меня? Аглая, Трипольский и Виктор были вместе в Париже. Неужели Андрей знал о коварном замысле? Неужели он как-то участвовал в моём похищение?»

От вспыхнувшей ярости девушка даже зажмурилась и сжала кулачки.

«Нет, — сказала она себе. — Нет, я теперь не умру! Я отменю голодовку. Мне нужны силы теперь. Одно дело сальный мерзавец из провинции, разыгравший дьявольский фарс со своим крепостным Витькой. А совсем другое — Трипольский, Аглая Ивановна. Я отомщу. Любой ценой отомщу за своё унижение и за обман».

Пробили часы. После приступа возбуждения Анна ощущала сильную слабость. Она уже почти что погрузилась в сон, когда щёлкнул ключ, дверь отворилась, и голос, приставленной к ней служанки спросил:

   — К завтраку спуститесь, барыня?

Это была Марфа. К Анне Бурса приставил двух вышколенных крепостных девушек: красавицу Татьяну и эту черноглазую быструю толстушку Марфу, родную сестру своего телохранителя Прохора. Ночами, когда горячка овладевала Анной, и когда она не знала будет теперь жить или нет, рядом всегда оказывалась Татьяна. В полубреду, в истерике Анна поведала девушке то, что накопилось в душе. Сбивчиво, бессвязно, кусками. Это был шёпот сквозь слёзы, тихий крик, мольба, путанный безумный рассказ.

Татьяна сидела молча рядышком на стульчике и держала руку раненной. Через какое-то время Анна Владиславовна поняла, что может ей довериться. Марфу, сестру Прохора, напротив, Анна возненавидела. Это было жалкое создание, всегда готовое к доносу и к слезам.

   — Поди вон! — не открывая глаз, сказала Анна. — Поди вон, спать хочу!

   — Лучше бы спустились в столовую, барышня, — униженно попросила Марфа. — Иван Кузьмич снова лютовать станет ежели не пойдёте. Себя не жалко, так других пожалели бы. Вчера вон, не пошли, так он Авдюшку-лакея до крови засёк. Лежит вот теперь неясно, выживет ли нет ли.

В эту секунду где-то за окном в парке грохнуло. И приподнявшись на локтях Анна смогла разглядеть прозрачный дымок, скользивший к небу. Это похмельные наёмники из потешного войска Бурсы, по своей привычке пораньше с утра пробовали приготовленные накануне опытные бомбы.

   — Скажи завтра я смогу уже, — повернувшись к горничной, жёстко проговорила Анна. — А теперь сюда принеси завтрак. Ты поняла, что я велела? Ступай же, что замерла, как замороженная.

Опять в парке громыхнул заряд. Дверь закрылась, повернулся ключ. Хоть Анна Владиславовна ещё не оправилась до конца от своей раны, но двери держали на запоре — опасались бегства.

Через полчаса все собрались внизу в огромной столовой на первом этаже. За завтраком, кроме хозяина и Растегаева, оказались и двое гостей, застрявшие ночевать в доме после вчерашней баньки. Григорий Полоскальченко — очень большого роста, чрезвычайно тощий дворянин, предпочитающий в костюме своём голубые и жёлтые тона, и ближайший сосед Ивана Кузьмича Константин Алексеевич Грибоядов — розовощёкий толстячок с золотой цепочкой на шее и перстеньком на каждом коротеньком пальчике.

Довольный сообщением Марфы о том, что Анна Владиславовна прервала свою голодовку и завтра обещает добровольно спуститься к общему завтраку, Иван Кузьмич ел жадно и быстро. Особенно он любил птицу и рвал её руками. Он вытирал жирные ладони о волосы, присевший тут же девки, и волосы от этого блестели.

Растегаев, как и всегда во время трапезы, за столом сидел прямо и приборами пользовался со всеми изысками.

   — Я мужиков ни секу, как правило, — рассказывал посетителям Грибоядов, пожирая маленькими ложками мелко порезанный салат с грибами. — А этот вынудил, ну вынудил. А здоровый был лось.

   — Помер? — полюбопытствовал Иван Кузьмич, обгрызая очередную косточку.

С улицы сквозь открытые окна долетали громкие голоса, отдающие военные команды и стук сапог.

   — Армию свою тренируешь, Иван Кузьмич, правильно. А то мои-то совсем разленились. Приеду к себе обязательно займусь. И уволенных муштровать надо. А крепостных я теперь дважды в неделю порю. Я заметил — это на пользу идёт.

   — Дворню в законе держать следует, — задумчиво согласился Полоскальченко.

   — Да уж, — Бурса хитро посмотрел на гостя и вытер ладони о личико Нюрки. — Пороть надо мужичков, пороть. Вот маменька моя, царство ей небесное, — он обернулся в сторону висящего тут же, в столовой портрета своей матери, Степаниды Михайловны, столь похожей лицом на Анну Покровскую и дважды быстро перекрестился, как перед иконой. — Уж как она мужичков ненавидела. Порола насмерть.

Нюрка облизала руку хозяина и жирный жёлтый палец пощупал у девки нежные десна во рту.

   — Забеременеть всё хотела, вот и порола. — Он отнял руку и взял новую куриную ножку. — Выдерет до полусмерти мужика, чтоб пригоден был для барской любви. Тот мычит, а она его до смерти порет. Так и жила в одиночестве, покуда путём отбора, один крепкий не обнаружился. Силён был, видать, на грудную клетку, Кузьмой звали. Так его мамаша изымела полуживого полумёртвого и на радостях меня на свет произвела. А то как быть, ежели не пороть. Того и гляди захерел бы старинный род наш.

   — Прости Иван Кузьмич, — наконец вставил слово Растегаев, — чё-то ты загнул. У тебя же брат в Петербурге Константин. Дом у него на Конюшенной.

   — Он не брат мне, — недовольно фыркнул Бурса. — То бишь, не совсем брат. У нас отцы разные. Ему батюшка Тайный советник Эммануил Иванович, царство ему небесное, подлюге. Полторы тыщи душ завещал. А мне мой мужик только отчество да больные колени в наследство оставил. Хорошо 30 душ от маменьки перешли да усадьба эта, а то бы по́ миру с сумой. — с ожесточением Иван Кузьмич разгрыз очередную кость и сплюнул. — Была ж охота матушке, — он опять покосился на портрет, — с мужиком битым вязаться, а потом мне ещё отчество его дать. Так что не поймёшь: вроде незаконнорождённый, а по отцу величаюсь, смех.

   — А мужик-то как, выжил? — спросил Полоскальченко и заскрипел стулом.

   — Говорят, в подвале она его сгноила, а, впрочем, кто ж его знает.

Иван Кузьмич куснул ломоть балыка гнилыми зубами.

   — Прохор! — крикнул он зычно, прихватив Нюрку за сальные волосы. — Неси кота.

   — Барин! — захныкала Нюрка. — Барин! А то может не надо сегодня кота? Не могу я больше пощади родимый! — Она встала у стола на четвереньки и по-собачьи заглядывала Ивану Кузьмичу в глаза снизу. — Не нужно кота, барин, пощади.

   — А я, между прочим, не пустой приехал, — заговорщическим тоном сообщил Растегаев, спасая от кота Нюрку, и позвенел зачем-то вилочкой по бокалу, сделал паузу и снова позвенел. — С сюрпризом я сегодня к тебе, Иван Кузьмич, с подарочком.

   — И что за сюрприз?

   — Девица, — Растегаев даже щёлкнул языком. — Огонь.

   — Особенное что-то, или так, формы выдающиеся?

   — Три языка знает, музицирует, на шпагат как француз фехтует!

   — А-а, — демонстративно зевнул Бурса, — у меня таких половина обученных. И пляшут тебе, и поют, и по-французски тоже. Вот, правда, што б на рапирах бились, такой нету. Хорошая идея. А ты как, продать мне её привёз или только похвастать?

Как это всегда бывало в подобных случаях, Михаил Львович не ответил, а принялся за еду. Он давал понять, что, если Бурса пожелает привезённую обученную девку всё-таки купить, то предстоит торг и дёшево он её не уступит.

   — Ладно-ладно, понял тебя, — усмехнулся Бурса, обтирая губы, — но поговорить ещё успеем. Ты же не теперь уедешь? Дней пять поживёшь?

Не отрываясь от тарелки, Растегаев кивнул.

   — Правильно. Поживи-поживи, — и вдруг ударил в ладоши, резко изменил свой голос и закричал: — Виктора! Виктора ко мне!

Через несколько минут в дверях появился Виктор. Он, как и раньше был одет в дорогой камзол и держался свободно, но в отличие от того Виктора, что знали в Париже и в Петербурге друзья, этот Виктор был полностью сосредоточен на хозяине и смотрел на него будто священник на икону смотрит во время молебна.

   — Как спектакль наш? — поинтересовался Бурса, коротко глянув в сторону своего крепостного графа.

   — Да уж всё готово, — с жаром отозвался Виктор. — Спектакль, как заказано, весёлый. В любую минуту, когда пожелаете, сразу и представим.

   — Точно ли готово? — в голосе Ивана Кузьмича возникло сомнение.

   — Точно, точно. Готово. Хорошо сделали, — закивал Виктор.

   — И сюрпризы новые?

   — И сюрпризы.

   — Ну гляди, Витька, ежели твой «сурприз» окажется слабже, чем у Михаила Львовича, честное слово, на кол посажу.

Бурса поднялся, прошёлся по столовой и, обхватив рукой, потянул шнур звонка. Тут же открылась потайная дверь и появился бритый телохранитель.

   — Ты вот что, Прошенька, — сказал Бурса. — Пойди-ка, разузнай, как там наша гостья себя чувствует. Коль уж она голодовку прервала и завтра вместе с нами позавтракать собирается, скажи, что я желаю, чтобы она сегодня вместе со всеми спектакль пошла смотреть. Иначе, скажи, осерчаю и ещё кого-нибудь насмерть запорю.

Оказалось, что Михаил Львович Растегаев кроме интересной девицы привёз на бричке и большой ящик с оружием. После завтрака по его просьбе ящик перенесли и открытым поставили на столе между тарелками.

   — Ну ты, брат, меня удивил! — разглядывая инкрустированные перламутром рукоятки и белые тонкие стволы, поблескивающие в солнечных лучах, сказал Бурса. — Это зачем всё?

   — Так сам же просил! Разве не помнишь? — отозвался Растегаев. — Прошлым летом, когда я у тебя гостевал, ты французские двуствольные пистолеты заказывал. Забыл, что ли?

   — Честно говоря, не припомню. Но всё равно хороший пистолет. Попробовать их, конечно, надо. Ты сам-то пробовал?

   — Нет, они совсем новые. Для тебя в подарок купил.

   — В подарок!? А я думал продать хочешь.

   — Нет, — усмехнулся Растегаев, которому ящик с восемью пистолетами от Лепажа достался вообще бесплатно. — Презент.

Получился хороший повод и после завтрака все впятером пошли в оружейную палату смотреть снаряжение, приготовленное для намеченной уже охоты, а заодно опробовать презент Растегаева.

Покорно следуя позади, Виктор уже не походил более на благородного графа. Когда выходили из столовой, телохранитель хозяина, Прохор, как раз притащил рыжего жирного кота и кинул его прямо в руки Нюрке. Нюрка завизжала, как безумная, и схватила мяукающее и вырывающиеся животное обеими руками и прижала к груди. По опыту она знала, барину всё равно что делать будет. Он в её сторону не посмотрит. Главное, чтобы шуму и визгу побольше.

Визжащую девку с котом бросили в столовой, и теперь по всему дому раздавался истошный кошачий рёв.

Против правил пакгауз был устроен не в отдельном помещении, а прямо в пристройке, плотно примыкающей к левому крылу особняка. От столовой оружейную отделял только один очень длинный коридор.

   — Вот как с котом управляется, — следуя за Бурсой и заглядывая в распахнутые шкафы с оружием, оценил Растегаев. — На всю усадьбу слыхать.

   — Прошу, прошу, господа, — приглашал Бурса, не обращая внимания на слова гостя. — Вы моей коллекции ещё во всей полноте не видели.

Стоящий на охране арсенала специальный человек, одетый в сильно потёртый и залатанный во многих местах, гусарскую форму с помятым эполетом на левом плече, гремел замками, открывая всё новые и новые шкафы. Он был уже немолод и, несмотря на огромные рыжие усы, совершенно лыс. На ногах у него были, запрещённые в Петербурге, также сильно поношенные, ботфорты, а на перевязи болтался боевой палаш, какими пользуются только кирасиры.

   — Кстати, хочу вам представить, — сказал Бурса, жестом указывая на странного гусара. — Подпоручик Зябликов! Прошу любить и жаловать. Он, господа, любого из вас на спор перепьёт. Один может ведёрко водки в три глотка на грудь принять и при этом даже не закусить.

Растегаев отвернулся, сделав вид, что увлечён оружием. Он знал историю гусара и тот был ему неприятен. При штурме Очакова Зябликов струсил, и вместо того, чтобы вести своих солдат вперёд на крепостные стены, как заяц кинулся зигзагом по полю назад. В результате чего солдаты, потеряв своего офицера, спутались и почти все были перебиты. В тот же час Зябликов был арестован и взят под стражу, но долго под замком не пробыл. Струсив в бою, он проявил немалую отвагу и изобретательность при побеге. Заколол двух часовых в спину, потом незамеченный дежурным офицером застрелил его в упор, и был настигнут высланной погоней только через несколько часов. Когда его настигли, Зябликов, стреляя с двух рук ранил ещё одного офицера и убил солдата. Бросил пистолеты и уже в честной схватке зарубил ещё трёх человек. После чего сел на лошадь и исчез.

Как гусар попал в услужение к Бурсе Растегаев мог только догадываться. Но к дому Ивана Кузьмича негодяи вообще притягивались каким-то мистическим способом сами собой, как голодные кошки к открытой миске сметаны.

   — Ваше благородие, Иван Кузьмич, а впрямь, не хочешь ли ты девок прикупить? — спрашивал Полоскальченко, заглядывая в воронёный ствол. — Ядрёные девки, 11 штук. Третьего дня зубы им проверял.

   — Учёные?

   — Да не так. Одни только формы, но, если возьмёшь гуртом, дёшево продам. Возьмёшь?

   — Посмотрим… Девку гуртом брать нельзя, всегда сначала оценить нужно. — Иван Бурса был доволен впечатлением, произведённым своим арсеналом на гостей. — Так что ты привози товар, поглядим.

Ружья на специальных полках блестели, поставленные стволами вверх. Тут же хранился и порох. Бессознательно пересчитав уложенные в одном из шкафов тугие мешочки, Растегаев отметил, что, ежели бы сигару, зажжённую сюда теперь, то ни от кота, ни от Нюрки и следа не останется.

Выбрав себе ружья и нагрузив серебряный поднос боеприпасами, вышли и устроились в плетёных креслах на веранде. Изгибаясь от тяжести, поднос притащил с господами Зябликов. Он же заряжал им.

   — Я нужен вам ещё? — спросил Виктор, вынимая из ящика, привезённого Растегаевым, французский двуствольный пистолет и подавая его гусару. — Я могу идти?

   — Иди, — распорядился Бурса, прицеливаясь в бегущую по двору курицу. — Нет стой! Мишеней принеси. Пусть установят, а то ж куда мы стрелять будем.

Пуля, выпущенная с небольшого расстояния разнесла курицу в куски. В воздух взлетели окровавленные перья.

   — Сделаем, — кивнул Виктор и ушёл с веранды.

Господа помещики палили по разбегающимся курам, по мишеням и по кустам до самого обеда. Пистолеты, привезённые Михаилом Львовичем, чрезвычайно понравились Бурсе, и он, отложив другое оружие, палил только из этих пистолетов.

Потом Полоскальченко прищемил себе кресалом палец и так кричал от боли, что испортил всё удовольствие от стрельбы. Пальбу прекратили и пошли все вчетвером обедать.

Но Бурса взял с собой заряженные пистолеты и по дороге в столовую устроил страшный грохот, выпуская заряды прямо в открытые окна. Дворня с визгом разбегалась, и на лице Ивана Кузьмича расплывалось жирная улыбка.

Звуки выстрелов, умноженные эхом больших комнат, достигли слуха Анны Владиславовны. Анна как раз начала завтрак и взяла было в руки чашечку кофе, но отнесла её от губ.

   — Это что же там? — спросила Анна, обращаясь к прислуживающей ей Татьяне. — Опять?

   — Опять, — вздохнула горничная, неподвижно стоящая возле постели, и вдруг добавила сквозь зубы: — Зверь он. Зверь. — глаза её блеснули от влаги, — зверь он ненасытный. Не уймётся, покуда всех нас не загубит.

   — Молчи лучше, — сказала Анна, — ведь услышит, что с тобой сделает?

   — Хуже, чем сделал не сделает, — девушка вытерла слёзы.

А Анна всё-таки пригубила кофе.

Ещё стряслось что-то? — слёзы с новой силой полились из глаз Татьяны. — Что?

   — Спектакль сегодня играть заставили раньше ставили пьесу «Золотой осел», а теперь… — она всхлипнула, — не могу это паскудство над собой терпеть, не могу.

Выстрелы, смешиваясь с дикими женскими визгами и воплями кота не давали Анне Владиславовне спокойно поесть. Она уже более недели отказывалась от пищи, и после третьего глотка кофе и кусочка пирога ощутила сильную дурноту.

   — Подойди ко мне, — попросила Анна, знаком указывая на край постели, — и сядь.

Анна сама переставила столик с завтраком и повернулась с горничной.

   — Да ты не плачь, дурочка, придумаем что-нибудь. Ты мне вот что лучше скажи: ты видела утром дама в коляске приехала?

   — Та, что с Михаилом Львовичем Растегаевым? — кивнула Татьяна. — Видела. Только Вы зря думаете, что она барыня. Крепостная, такая же невольница, как и мы с вами. Растегаев продать её привёз.

   — Продать? — удивилась Анна про себя. — Странно. Ты вот что сделай, — попросила она, положив свою руку на вздрагивающую руку девушки, — ты постарайся её провести сюда. Мы с нею поговорим. Мне нужно. Только тайно, так, чтобы никто не заметил. Сделаешь?

   — Сделаю, — всхлипнула Татьяна, — приведу её Вам, приведу. — Она громко и протяжно всхлипнула. — Но мне-то что делать, барышня, ежели сегодня в спектакле участвовать заставят, я жить не буду, убью себя, — Татьяна спрятала мокрое от слёз лицо в ладони. — Утоплюсь я.

Неприглашённый на обед, Виктор сидел в небольшом кабинетике, расположенном рядом с кабинетом Ивана Бурсы. Здесь стояло несколько шкафов, целиком набитые документами и здесь же находился маленький железный шкаф — точная копия такого же шкафа в кабинете хозяина.

Отперев своим ключом толстую чугунную дверцу, Виктор вынул несколько писем. Это были письма, накануне доставленные из Петербурга со специальным курьером. Из писем следовало, что жандармерия произвела подробный обыск в меховой лавке братьев Протасовых и был найден список адресов — 27 шпионов потеряны. Меховая торговля перестала существовать и обо всём этом теперь предстояло в подробностях доложить Ивану Кузьмичу.

На счастье, в Петербурге остались не затронуты ещё 8 человек и другая лавка. Жандармы напали на меховщиков, отследив отпущенных на оброк крепостных. Вторая лавка принадлежала купцу и найти её подобным путём было невозможно. Также не затронуты были и денежные дела. Исключая только одну меховую лавку, никто из рабов миллионщиков не пострадал.

Закончив с перепиской Виктор ещё какое-то время потратил на бумаги, взятые из шкафов — он рассчитывал смягчить раздражение хозяина цифрами денежных поступлений. Часу не ушло на эту работу. Он вызвал по очереди несколько курьеров и раздал запечатанные конверты.

Отправив последнего человека с письмом, Виктор почему-то запер дверь, даже приспустил занавеску на окне и быстро написал ещё одно письмо. Свернул, запечатал и спрятал у себя на груди.

Теперь ему предстояло ещё одно очень неприятное дело. По приказу Бурсы он лично должен был пригласить и позже сопровождать Анну Владиславовну в здание театра. С неохотой Виктор покинул свой кабинет запер дверь и направился в левое крыло здания, где размещалась комната Анны.

Перед дверью Виктор остановился. Постучал и только услышав насмешливый голос Анны: «Коли ключ у вас есть, то входите, конечно», стряхнул с себя задумчивость и отпер замок.

Мысленно он всё ещё склонялся над тайным письмом. Подбирал осторожные слова, представлял себе лицо адресатки, когда та сломает печать и развернёт листок. Несмотря на неприятные обстоятельства, он был занят совершенно другим вопросом — он хотел понять станет ли отправлять сегодня письмо, лежащее в кармане, либо, как уже делал дважды, порвёт его и напишет новое.

   — Ах, это Вы граф, — сказала Анна и, отбросив одеяло вышла ему навстречу из постели. — Соскучились или у Вас дело ко мне.

Давно уже приготовленные платье и бельё, были развешены тут же в шкафах, и Анна с трудом преодолевая боль и головокружение, растворила светлые дверцы, подбирая себе наряд.

Чтобы лучше видеть фактуру ткани она пододвинула занавес на окне. Ворвавшийся солнечный свет был столь сильным что шёлковый белый пеньюар на Анне Владиславовне просто растворился в нём, и перед глазами Виктора проступили ясно острые колена, чуть выставленные вперёд, нежная женская грудь, изгиб бедра, розовое плечо.

   — Я, собственно, по делу, — немного отступая и отворачиваясь, сказал Виктор. — Вы дали согласие позавтракать в столовой со всеми вместе.

   — Дала. Ну, так что же?

Анна лёгким движением развязала пояс и почти невидимый шёлк, соскользнул по животу и по коленям на пол. Чувствуя, что доставляет Виктору неудобства своей наготой, Анна Владиславовна к собственному удивлению не испытывала ни малейшего стыда, а на зло ему нарочно поворачивалась в солнечных лучах, выбирая платье.

   — Иван Кузьмич приглашает Вас сегодня на спектакль, — сказал Виктор. — Вы и сами виноваты. Это же логично, если вы можете спуститься к завтраку, то следует вывод, что уж вечером на спектакль тем более сможете.

Припомнив слова Татьяны, Анна глянула быстро в сторону Виктора.

   — Смогу. Почему же нет, но видите, служанку я отпустила кто-то должен мне помочь одеться. Вы поможете?

Виктор всё ещё отворачивал голову.

   — Помогу, коли это Вас не смутит.

   — Зачем же мне смущаться!? — сказала Анна нарочито звонким голосом. — Кого? Во-первых, Вы муж мой венчанный, а, во-вторых, Вы раб покорный, то есть вещь вроде стула или зеркала, — она внимательно всмотрелась в него, — скорее уж зеркало, — сморщила неприятную рожу. — грязноватое правда зеркало, ну да и так сгодится. Вы только стойте, граф, и не моргайте.

Виктор, поддавшись на провокацию, протянул руки, желая взять одно из платьев, но Анна резко отступила назад.

   — Прошу Вас, уйдите! Пойдите вон, раб! — с нескрываемым презрением сказала она. — Я сама сумею одеться. Когда будет нужно идти, скажите. Я приду на ваш спектакль, теперь уж всё равно.

К обеду обычно подавали много вина, и трапеза могла затянуться до самого вечера. Бывало, что обед плавно переходил в ужин, а ужин в ночную оргию, завершающуюся нетрезвым сном.

Сколько раз Виктор, уж в пятом часу утра, вытаскивал из-под столов смертельно пьяных храпящих гостей и при помощи зевающих слуг растаскивал их по комнатам.

Но на этот раз, картина выглядел несколько иначе. Вечером предполагался спектакль и большой приём — Бурса ограничил выпивку.

Когда Виктор вошёл в столовую слуга распечатал только четвёртую по счёту бутылку. Склонив голову Виктор встал сбоку от стола, ожидая когда Бурса обратит на него внимания, а когда хозяин наконец поднял голову, не дожидаясь вопросов, сообщил:

   — Анна Владиславовна готова сегодня пойти в театр. Примеряет платье.

Растегаев, сидевший по другую сторону стола, при этих словах чуть не подавился супом и закашлялся.

   — Что с тобой, Михаил Львович, — поинтересовался Бурса, — не в то горло попало?

   — Горячо, — побагровев весь, но сдерживая кашель, продавил через горло Растегаев. — Обжёгся.

Полоскальченко гнусно захихикал, но ничего не сказал.

   — Ну, пистолеты мы твои посмотрели, — Бурса отодвинул от себя пустуют тарелку, и взял серебряный бокал с вином, — давай посмотрим фехтовальщицу, — он знаком подозвал к себе Виктора. — Никто лучше него не оценит. Я сам так не сумею оценить, как Витька — специалист в этом вопросе, — он толкнул Виктора локтем в живот. — Посмотрим на фехтовальщицу?

Виктор послушно кивнул и принял предложенный Бурсою недопитый бокал, сделал большой глоток. Если б он знал, что предстоит пережить уже в следующую минуту, то любою ценой постарался бы уйти из столовой. Он и представления не имел, что письмо, спрятанное в его внутреннем кармане, так и не будет отправлено в Петербург, а уже через час попадёт в руки адресата.

Он понял всё лишь тогда, когда отворилась дверь и в сопровождении лакея в столовой появилась Аглая. Одетая в серое дорожное платье, девушка сделала несколько шагов и, блеснув очаровательной улыбкой, поправила кокетливо волосы. Она была как никогда хороша. Она ничего не говорила, но дыхание чуть приоткрывало алые губы, а глаза засверкали.

Виктор видел Аглаю такой лишь однажды, там, в Париже, на баррикадах, когда с окровавленной саблей в руке и в развивающихся на ветру широких крестьянских юбках, она готова была отдать жизнь за чужую свободу.

   — Хороша-а, — выдохнул Бурса и, вскочив со своего стула, обошёл девушку кругом, разглядывая. — Весьма-а. — Он обернулся к Виктору. — Как считаешь, товар?

Он хлопнул Аглаю ладонью по заду, но та ответила улыбкой.

«Почему она здесь? Почему она принадлежит этому Растегаеву? Как мог благородный человек, столь пекущийся о правилах чести, Андрей Трипольский, продать свою молочную сестру этому ублюдку? Что произошло в Петербурге? — мелькало в голове Виктора. — Это наваждение какое-то, это испытание».

   — Симпатичная особа, — брякнул Полоскальченко, втихую наливая себе вина. — Персик.

   — Сколько? — спросил Бурса, встав перед девушкой и обращая свой вопрос к Растегаеву. — Сколько ты за неё, бес, хочешь?

   — Не продаётся, — Растегаев ещё не оправился после кашля и сидел с багровым надутым лицом, слова давались ему с трудом. — Не продаётся, — повторил он.

   — Так зачем же ты мне её сюда притащил?

   — Показать только.

   — Значит, похвастаться хотел? — ещё раз Иван Кузьмич обошёл Аглаю и, остановившись перед девушкой, приказал: — Рот открой.

Бурса был на полголовы ниже Аглаи и короткий взгляд, обращённый к Виктору, прошёл прямо над плешивой головой. Во взгляде этом было только одно слово: «молчи». Виктор поймал себя на том, что сжимает кулаки и постарался сохранить видимую холодность.

Аглая послушно открыла рот, и коротенький сальный палец Ивана Кузьмича ощупал десны девушки.

   — Това-ар! — констатировал Бурса, возвращаясь к столу и наливая себе вина. — Если она и правда на трёх языках болтает… — он выпил, — если она и вправду фехтует, как мушкетёр, то будем считать, Михаил Львович, ты меня сегодня уел.

Грибоядов, в обсуждении участия не принимавший, а занятый до сих пор жареной уткой, вытер губы салфеткой, намотал на короткие свои пальчики поверх перстеньков золотую цепочку и чуть откинувшись на стуле, довольным голосом поинтересовался:

   — Коли она фехтует, как мушкетёр, так пусть же и покажет.

   — Точно! Шпаги сюда! — закричал Бурса. — Пусть покажет. Витьк, ты как, с колпачками предпочитаешь или против бабы голой сталью рискнёшь.

Принесли две шпаги. Аглая попробовала большим пальцем остриё, щелчком отбросила предложенный защитный колпачок так, что тот, отлетев, ударился в глаз женского портрета и встала против Виктора в боевой позиции. Глаза девушки смеялись.

«Ну что ж, миленький мой, — говорили эти глаза, — поиграем? Давно мы с тобой не играли ни во что».

Виктор хотел надеть колпачок, но Бурса знаком приказал не сделать этого, и пришлось, изображая поединок, быть предельно осторожным.

   — А коли она твоего Витьку зарежет, я ответа не держу, — сказал Растегаев, поворачивая стул и усаживаясь чтобы лучше было наблюдать за происходящим. — Не моя идея.

   — Коли она такая мастерица, что Витьку зарежет, так я тебе за неё любые деньги дам, — сказал Бурса, устраиваясь поудобнее на стуле. — Только вряд ли. Витька, может, на саблях ничего особенного, но на шпагах силён.

Противники встали в позицию. Играя шпагой левую руку, Аглая приподнимала юбки. Бурса не удержался и хлопнул изо всей силы в ладоши. Шпаги скрестились со звоном.

Виктор сделал вялый выпад и сразу был вынужден отступить под натиском Аглаи. Девушке, конечно, сильно мешала юбка, и она не имела той подвижности, что была у её противника. Виктор, уверенный в себе, в первую минуту боя был невнимателен, но скоро сообразил, что, если не станет защищаться всерьёз, то эта разъярённая кошка может и насмерть заколоть.

Сталь мелькала в воздухе. Аглая, придерживая юбки, действовала своей шпагой будто в настоящем бою, а Виктор всё отступал и отступал. Он упёрся спиной в стену и, увидев прямо перед собой блестящие тонкое жало, не выдержал — краткий порыв ярости овладел им. Виктор пригнулся, прыгнул вперёд, сделал ложный выпад и после поворота нанёс удар в плечо. Аглая даже не застонала, не опустила клинка.

Рёв одобрения разнёсся по столовой. Полоскальченко не удержался и от восторга швырнул свой недопитый серебряный бокал на пол.

   — Ну, девка! — закричал, чуть не удушивая себя цепью, Грибоядов. — Ну ты даёшь, девка!

   — Хватит! — вдруг оборвал Бурса. — Оружие в ножны! А то, действительно, друг друга заколите. Ишь какие мы горячие-то.

На плече Аглаи расплылось чёрное пятнышко крови, но девушка продолжала улыбаться.

   — Я ранил вас, — Виктор приблизился, — простите…

   — Пустяк.

   — Пустяк не пустяк, — забубнил немного напуганный Растегаев, — а перевязать надо, загноится. Загноиться может. Девушка может умереть.

По приказу Бурсы Виктор увёл Аглаю, чтобы обмыть рану и перевязать. Когда они оказались вдвоём, он не в силах больше сдерживать своих чувств, прошептал:

   — Любимая моя.

Притянул девушку к себе и поцеловал. Аглая не сопротивлялась. Губы её послушные и горячие ответили на поцелуй. Она обняла Виктора и прижалась к нему насколько позволила боль от раны.

Самая дальняя дорога была у помещика Мстислава Кокина. Ему до своей усадьбы нужно было по хорошей погоде со свежими лошадьми часа четыре добираться. А самое близкая у Чернобурова. Небольшое усадебка Чернобурова была почти тут же в пяти вёрстах, за холмом.

Обычно, после спектакля гости оставались ужинать и разъезжались не сразу, кто поутру, а кто и вообще через несколько дней. Погода была ясная, дорога сухая, а звёзды просто сияли на небе.

С Бурсой остались, на сей раз, Полоскальченко и Растегаев. По приказу Ивана Кузьмича ужин накрыли в саду в большой беседке. Как часто это делалось, за стол, наравне с хозяином и гостями, посадили половину борского гарема. Девушки, довольные тем, что смогли поразмяться наконец-то на свежем воздухе после закрытых душных комнат, все были веселы и покорны. Так что сад мгновенно наполнился их голосами и мелодичным смехом.

Почти каждый из новгородских помещиков имел по своему гарему. Само слово «гарем», взятое из восточной сказки, было в ту пору модно. Но, конечно, русский крепостной гарем мало чем походил на настоящий, восточный. При матушке Екатерине Алексеевне подобные вольности были лишь средством тихой сельской забавы.

Но время шло, и теперь собирание гарема стало похоже на собирание коллекции монет или улучшение своей конюшни дорогими породистыми рысаками. Каждый помещик стремился перещеголять другого по красоте своих девок, их образованию, нарядам и количеством. У каждого были свои правила. Например, Кокин не допускал до своих женщин, подобранных из крепостных девок, никого чужого. Только приятелям их показывал. Заставлял пройти через гостиную или по саду с зонтиками в руках, разодетых, расфуфыренных. И опять под замок, в женскую половину. За провинность, правда, как и прочие, бил кнутом.

Другой помещик по фамилии Ребоконь не гнушался и бабами — прикупал со стороны понемножку, и стремился не столько к качеству своей коллекции, сколько умножал её численность. В его усадьбе некоторые бабы по специальному разрешению могли иметь и мужа. Лишённый всякого вкуса Ребоконь брал широтой замысла. На Ивана Купалу он устраивал где-нибудь на озере или на реке большой женский праздник, где выставлял себя самого королём, Вакхом. Иногда не брезгую и картонной разрисованной короной, украшенной золотыми блестками, стекляшками.

Иван же Бурса весь свой гарем сориентировал на театральные представления. А после спектакля любил устраивать по хорошей летней погодке вечера на воздухе с выпивкой и бабьим турниром. Стол утопал в специально собранных лесных цветах, было зажжено более трёх сотен свечей. Не допускаемые в беседку наёмники, находясь за пределом светового круга, в тёмных аллеях парка жгли костры. Иногда звучали пистолетные выстрелы.

Бурса послал за Анной Владиславовной. Но несчастная перепуганная до смерти отвратительным спектаклем ещё не настолько оправилась, чтобы ходить.

   — Может на ручках её доставить?

Предложил шустрый Микешка, но Бурса отрицательно качнул головой:

   — Не надо. И без неё теперь хорошо.

Чем сильнее разгоралось веселье, чем громче звенела песня, тем сильнее нервничал Растегаев. Получив от Константина Эммануиловича вперёд в солидную сумму, он должен был действовать строго по намеченному плану. А план всё ускользал и ускользал от него.

Аглая, раскрасневшаяся от вина, сидела рядом с Бурсою, и в руке её сверкал, отражая свечи, серебряный кубок. Давешнее ранение никак не сказывалось на ней. Она задавала тон веселью, и это уже совсем не нравилось Михаилу Львовичу Растегаеву.

«Но как же я могу в карты проиграть в первый же вечер? — размышлял он, — когда мы вообще играть не садились. Нужно было сразу сказать: продать привёз, задорого, но продать. Чего было огород городить? Теперь как я её продам? Сегодня уж какие карты? А завтра уезжать надо. Если в назначенное время в Петербург не вернусь, плакали мои денежки, плакали. Нужно придумать что-нибудь! Идея нужна!»

   — А ты б зарезала Витьку, если б хозяин велел? — спрашивал Бурса, подливая в бокал Аглаи ещё вина. — Скажи, только правду.

   — Зарезала бы, коли барин велел, — Аглая пьяно хохотнула. — Но он же не велел.

Наконец-то сообразив, что теперь ему сделать и сразу загоревшись своей идеей, Михаил Львович растолкал девок подобрался, и присел рядом с Бурсою, склонился к нему и предложил, изображая пьяного:

   — Давай турнир сделаем. Давай с тобой, Иван Кузьмич, поспорим чья девка крепче?

   — Поспорим, — согласилась сразу Бурса. — А на что?

   — А на саму же девку. Я тут у тебя присмотрел одну, глазастая такая, Марфой зовут. Пусть они на столе среди закусок поборются, а бутылки мы уберём, — он икнул сивухою, — чтоб не побилися.

Полоскальченко, уловив суть договора, от радости так завопил, что из-за тёмных ветвей его поддержали, наверное, не меньше пяти голосов и новые выстрелы.

Растегаев и Бурса ударили по рукам, и тут же, по приказу Ивана Кузьмича, Микешка сбегал во флигель к лилипутам я привёл Марфу.

   — Эту хочешь? — Растегаев покивал. — Ну давай, давай. Только не до смерти, а то что же победитель в награду получит. Давай до первой крови, — и закричал, обращаясь ко всем сразу: — Бутылки со стола долой! Свечи долой! Все в круг!

Девки встали на небольшом расстоянии от стола у перил беседки. Подсвечники они держали в руках, и жёлтое пламя раскачивалось живым ковром по столу, отблёсткивая в серебре и оголяя недоеденного поросёнка, высвечивая уже помятые полевые цветы.

Оценив Марфу, Аглая поняла, что даже раненной в плечо легко одолеет пухленькую черноглазую эту девку. Но выбора не было — она должна была проиграть схватку. В договоре с Растегаевым Константин Эммануилович твёрдо определил срок: если теперь же вечером Аглая не перейдёт в собственность Бурсы, то Растегаев не получит своё вознаграждение, и таким образом станет опасен. Если его перестанут держать деньги, без всякого сомнения, мерзавец и тут же всё и выдаст.

Составляя план перепродажи Аглаи, Андрей Трипольский в один голос с Константином Эммануиловичем сразу забраковали обычную продажу. По бумагам Аглая так и оставалась в собственности Трипольского, и Андрей Андреевич категорически отказался изменить это положение. Настоящая перепродажа свела бы положение Аглаи к нынешнему несчастного положению Анны Покровской, т. е. сделала бы её рабой негодяя. Тогда Аглая и предложила сама: «А коль не продавать, то пусть Растегаев меня в карты злодею проиграет». Идея всем понравился.

Растегаев был известен в Петербурге за шулера, а проиграть в «Фараона» труднее, чем выиграть. Но всё пошло по другому руслу.

Михаил Львович, заинтересованный в получении своих денег, без сомнения, выполнил бы условия, но спектакль а потом весёлый ужин в беседке спутали план.

«Растегаеву просто не хватило времени. В общем, неплохо он придумал: пусть будет турнир, если уж с картами не вышло, — определила для себя Аглая, подбирая юбки и при помощи того же Михаила Львовича взбираясь на стол. — Если девка эта сейчас меня повалит, цена моя никак не упадёт, я же ранена».

Подобные поединки и турниры между девками устраивались нередко и для Марфы не были новостью. По сравнению с другими забавами, это барская прихоть была почти невинна. И если б не событие прошедшего дня, совершенно расстроившие девушку, то, может быть, драка на столе понравилось бы Марфе. Победив, можно заработать пряник, новый сарафан, а то и серебряную монетку. Но теперь Марфа не хотела драться. Ей захотелось навсегда покинуть белый флигель и с новым хозяином пуститься в другую жизнь.

«Сделаю вид, что сопротивляюсь, — решила она. — Потом упаду. Не убьёт».

Сквозь пламя свечей и сквозь ветви из-за спин девушек высовывались любопытные пьяные лица наёмников.

Уже стоя на столе против своей противницы, Марфа глянула и обомлела: между двумя англичанами она заметила в темноте острое лицо карлика. «Нельзя уступать, — подумала она. — Если окажусь побеждённой, он не простит».

По двойному хлопку ладоней Бурсы начали. Бой вышел короткий, неожиданно страшный. Женщины не вцепились, как обычно, друг другу в волосы, не завизжали, а сжав кулаки начали наносить друг другу удары. Марфа отступала между закусками. Она наклонилась и взяла нож. В ответ Аглая завладела длинным медным подсвечником с пылающей и текущей свечой.

   — Давай, давай! — вопили девки вокруг. — Давай, Марфа, коли её, коли!

Кто-то запустил яблоком из темноты. Марфа оступилась, встала ногой на поросёнка, вскрикнула и полетела на спину. Аглая прыгнула на неё сверху, занеся руку с зажжённой свечой.

Она хотела ударить медной подставкой в лоб и так рассчитать свой удар, чтобы получился он не сильным, чтобы противница смогла ещё подняться и победить. Но Аглая ошиблась.

С диким животным воплем Марфа вонзила нож в её плечо. Так вышло, что длинное лезвие попало в ещё не зажившую рану. В порыве бешенства от боли, не понимая что делает, Аглая перевернула подсвечник и нанесла свой удар.

Перекошенное лицо с ослепшим, залитым воском глазом, было так страшно, что даже всякое повидавший Бурса, отшатнулся.

Следующий удар ножа был совсем не сильным, но его хватило для того, чтобы Аглая потеряла сознание. Марфа сошла со стола, девки расступились, и она воющая и причитающая оказалась рядом со своим карликом. Через секунду оба исчезли в темноте на дорожке, ведущей во флигель.

   — Твоя взяла, — сказал Растегаев и выпил вина. — Забирай выигрыш, если она ещё конечно.

   — Жива, барин, — прошептала, с трудом приподнимаясь и также сползая со стола, Аглая.

Принесли бинты. Тут же у всех на глазах рану Аглаи обработали и перевязали заново. Усадили девушку на стул, встать она теперь не могла, но заставила себя улыбнулся и даже пригубила бокал.

   — Кремень! — в бешеном восторге, расхаживая вокруг Аглаи, кричал Бурса. — Кремень! Золото, бойцовая девка! И притом собою хороша! Любое твоё желание исполню! Говори, что хочешь?

«Смерти твоей хочу», — подумала Аглая и крикнула задорно:

   — Коли меня дворовая девка одолела, то теперь я дворянку за волосы потаскать желаю!

   — Хорошо! Хорошо! — обрадовался Бурса. — Согласен, исполню! А где же наша кошечка? — вдруг поворачиваясь, спросил он. — Почему её не вижу?

Нюрка пряталась в другом конце стола, боялась показать своё испорченное кошачьими когтями лицо. Но тотчас, как её потребовали, нагнулась к свече. Щёку девушки пересекала от края губы почти до глаза длинная ужасная царапина.

   — Тута я, барин.

   — Вот что, моя радость, — сказал Бурса. — Возьми, Нюра, пару мужиков поздоровее и пусть они мне сюда Анну Владиславовну на руках принесут. Никому кроме тебя это дело доверить не могу и вот что, пока будут нести последи, чтобы они её не уронили.

«Радуешься, подлюга! Порадуйся, порадуйся! — наблюдая всё также с бокалом в руке за удалившимися в темноту англичанами, возглавляемыми порванной девкой, злобно подумал Растегаев. — Как б ты знал, что выиграл, то, наверное, уж огорчился бы! Девка ему фехтовальщица понутру пришлась, паяц. Ну посмотрим, как ты завтра запоёшь».

Но Михаил Львович Растегаев ошибся, приписывая возбуждение Бурсы выигрышу. На самом деле Ивана Кузьмича сжигала изнутри совсем иная мысль. Он желал крови телохранителя своего, Прохора. Развлекаясь с девками и напиваясь до икоты шипучим вином, Бурса всё время прокручивал в голове варианты изощрённой казни над мужиком, пообещавший какой-то бабе убить его — хозяина.

Вскоре принесли на руках Анну Владиславовну. Она была бледна, но старалась не показать своей слабости. Перед беседкой она соскочила с рук англичан и даже легонько оттолкнула, пытавшуюся ей подсобить, девку. Вошла в беседку с поднятой головой, присела, взяла бокал.

   — Звали? — спросила она, чуть-чуть повернув голову в сторону Бурсы.

   — Звал.

Бурса опять, как перед поединком, дважды хлопну в ладоши и доложил, обращаясь к Аглае:

   — Ишь, обещал исполнить и исполню. Вот тебе дворянка. Дери за что хочешь, убей, если захочешь.

   — Сил нет за волосы таскать, — отозвалась усталая Аглая. — Пусть она мне лучше руки целует.

   — Что?!. — воскликнула Анна.

   — Целуй!

   — Целуй! Целуй! Целуй!.. — раскачиваясь вокруг с поднятыми высоко зажжёнными свечами, запричитали нараспев девки. — Целуй, целуй!

Пистолетный выстрел раздался так близко от беседки, что у всех не надолго заложило уши. Голова Анны ещё кружилась, и склонясь к тонкой сильной руке Аглаи она не сразу разобрала шёпот девушки:

   — Анна Владиславовна, — прошептала Аглая. Голос, который за общим шумом никто бы не смог уловить кроме самой Анны. — Я здесь, чтобы выручить Вас, но не получилось, видите, у меня ничего. С такой раной я только обуза. Растегаеву дядюшкой Вашим обещаны хорошие деньги, он поможет. Попробуйте без меня убежать. Вы должны сделать это не позже, чем завтра ночью. Потом поздно будет.

Иван Кузьмич поймал движение женских губ, но не уловил ни слова. Он хотел незаметно приблизиться, но в саду произошло какое-то движение, мелькнули факелы, и из темноты вынырнул Микешка. Физиономия лакея выглядела озадаченной.

   — Ну! — рявкнул Бурса. — Говори!

Микешка наклонился к Бурсе и зашептал ему в самое ухо:

   — Доложили, что на ступеньках подле бельевой нашли Зябликова. Игнатий Петрович пьян, тяжело ранен, но всё ещё жив и даже прибывает сейчас в сознании. Требует Вас, хозяин, к себе. Хочет сообщить что-то чрезвычайно важное.

Комнаты своей у гусара никогда не было, но жить в длинном холодном бараке вместе с другими наёмниками Игнатий Петрович не пожелал. Он ютился в пакгаузе. Здесь, против правил, у него были оборудованы топчаны и маленький походный столик на откидной ножке. Зябликов говорил, что это ему нравится.

   — Когда проснёшься, то запах пороха крепкий — лучше любого кофею в постелю, — объяснял он. — С чихом просыпаться — здоровью какая польза.

Лакей нашёл раненого, истекающего кровью гусара, на лестнице подле бельевой комнаты. По приказу старшего камердинера Зябликова перенесли на руках в оружейную и уложили на его топчане.

Игнатий Петрович, в основном, был без сознания, но иногда приходил в себя и материл всех кто оказывался рядом. Он беспрерывно требовал к себе хозяина. Утверждал, что открыл ужасную тайну и знает кто в доме предатель. Его перевязали, положив на раны целебную глину, дали выпить ещё водки, и гусар затих, лёжа на спине.

Когда Бурса подошёл Зябликов не двигался, хоть грудь его сильно поднималась во сне. Бурса потряс раненного за плечо, попробовал разбудить его криком, ударил палкой даже, но никакого результата не добился и сразу направился к себе.

«Как он мог узнать о том, что Прохор меня убить собирается?»

Иван Кузьмич сидел уже в своей спальне. После ужина у него сильно стучало в висках, но хмель прошёл и можно было сосредоточить внимание на главном.

«Или просто бредит спьяну гусар. Подрался с кем-нибудь на лестнице, а теперь ему во хмелю шпионы мерещатся».

Забираясь в постель, Иван Кузьмич случайно зацепил рукавом ночной рубашки шнур и отдёрнул руку. Он подумал, что нет никакой уверенности в Прохоре. Вдруг попробует сделать своё дело сразу по первому вызову.

«Если без помощников управлюсь, больше бояться будут. Глупо на своего телохранителя наёмников звать».

Он положил под подушку два заряженных французских пистолета, а под перину засунул саблю. Иван Кузьмич не хотел сразу убивать Прохора. Какое удовольствие мертвеца на дыбе крутить, но твёрдо решил управиться своими силами. Выждав ещё некоторое время, наклонился и задул свечу.

Прошёл, наверное, час. Иван Кузьмич стал уже засыпать когда со стороны послышался шорох и голос Татьяны проговорил шёпотом:

   — Я подойду с головы и накину ему на горло шнурок. А ты с другой стороны встанешь.

   — Я и сам всё сделаю, — промычал Прохор в ответ. — Иди, иди. Прошу тебя, Татьяна, иди. Не женское дело барина своего кончать.

   — Да никуда я не пойду.

   — Ну не пойдёшь, тогда встань у двери и смотри, ежели интересно тебе как я его накажу.

Бурса был совершенно уверен в надёжности оружия и стрелком он был неплохим, но при последних словах мятежного телохранителя холодный пот покрыл спину Ивана Кузьмича.

«А как промахнусь с первого выстрела?! Нет! Дурак, дурак! Чего гордиться было. Нужно было пару мужиков за портьерой поставить тайно. Или хотя бы карлу под кроватью скрыть. Не буду тянуть! В голову надо целиться или в сердце, а то ведь он и раненный меня на куски разорвёт».

Рука Ивана Бурсы скользнула неслышно под подушку, и пальцы сжались на рукоятке заряженного пистолета. В комнате было темно. Лунный свет пробивался только в узкую щель между занавесями и острым лучом висел в воздухе. В головах у постели скрипнули доски, и в тот же миг Бурса увидел в острие лунного луча лицо своего телохранителя.

От грохота выстрела заложило уши. Бурса схватил из-под подушки другой пистолет и, выпрыгнув из постели, также разрядил его в Прохора. Потом развернулся, срывая с окна занавески.

Татьяна стояла возле постели и в руках девушки был длинный шнурок.

   — Убить меня хотели?! — крикнул Иван Кузьмич, оскалившись гнилыми зубами. — Иди сюда, — поманил он пальцем Татьяну. — Иди, посмотри, может жив ещё.

Грохот выстрелов мгновенно перебудил весь дом. Из коридоров уже слышались голоса слуг шаги.

Татьяна бросила шнурок и встала на колени подле Прохора. Бурса медленно вытянул из-под перины саблю, и также медленно размахнулся. Он вложил всю силу в это движение и с одного удара рассёк тело девушки, склонившейся над своим женихом.

   — Барин! Барин! — как безумный кричал Микеша, ворвавшись в комнату.

Микеша упал на колени и пытался сослепу и со страху целовать ноги Бурсы. В дверях скопилась и другая прислуга. Лакеи в исподнем зачем-то натягивали на плешивые головы парики, бабы ступали босыми ногами, кто-то запалил большой ручной фонарь.

   — Уйди! — Бурса отпихнул Микешку. — Видишь, убить меня хотели, да не смогли!

Одевшись в халат, Иван Кузьмич взял фонарь и освещая дорогу прошёл через весь дом и, растворив двери в оружейную, замер на пороге.

   — Ты жив ещё? — спросил Бурса громко. — Отвечай коли жив! Ты мне сказать что хотел, звал?

Зябликов сильно всхрапнул в полутьме. Голос гусара прозвучал необычайно слабо, но ясно:

   — Убить Вас хотят, Иван Кузьмич, шпион в доме.

   — Знаю. Не убили уже. — сообщил Бурса. — Хотя попытка такая была. Прошка, телохранитель мой на бабьи уговоры поддался.

В свете фонаря Зябликов, сидящий на своих нарах, выглядел бледным, глаза навыкате, рот перекошенный, мокрый. Гусар отрицательно качал головой.

   — Не он.

   — Тогда кто? Что за шпион?

Бурса присел рядом с раненым.

   — Да девка эта… — Зябликов смачно сплюнул на пол. — Та, что Растегаев привёз. Аглашка. Подсадная она. С Виктором шашни крутит. Я хотел сразу доложить. Подранил он меня. Убить наверное хотел.

   — Жаль, что не убил, — поднимаюсь на ноги, сказал Бурса. — Виктор, говоришь. Странно. Не верю я тебе! Не мог Витька меня предать! Мы с ним крепче, чем с другими повязаны, я в него душу свою вложил и он одному мне служит!

Шёпот Аглаи так и стоял в ушах Анна Владиславовны. Анна ещё долго ощущала твёрдую руку девушки возле своих губ, горячее дыхание раненной. Она запомнила каждое слово. Теперь, лёжа в своей комнате на постели Анна Владиславовна никак не могла заснуть, лежала на спине и думала: «Коли Константин Эммануилович Растегаеву денег обещал, то, конечно, он поможет мне бежать. Негодяй он, но за деньги всё сделает. Бежать не позднее завтрашнего вечера! Бежать, иначе пойдёт дождь и дороги размоет! Бежать! Но как же я брошу теперь Аглаю!?. Она ранена, она сюда в медвежью упасть за мной полезла, а я её оставлю!?. Но она же сама просила. Никто же не знает, что Аглая засланная. Если я убегу, кто на неё подумает?»

Размышления Анны прервали какие-то выстрелы. В ночной тиши грохнул пистолет, потом ещё один. Стреляли не на улице, стреляли внутри, в доме. Судя по звуку, в той его части, где располагалась спальня Бурсы. Девушка поднялась и подошла к запертой двери, прислушалась. За дверями отделённые голоса, шаги, плачь.

«Не могу я без неё бежать, — опускаясь обратно на постель определила для себя Анна. — Подлость это неслыханная. Потерплю до зимы. Рана Аглаи заживёт, тогда и убежим вместе».

Аглая, размещённая Бурсою в другом крыле здания, в комнатке рядом с помещениями гарема, в отличие от Анны, заснула сразу — вино и рана сделали своё дело. Когда же в доме поднялся шум, девушка, с трудом очнувшись от забытья, попытался встать, но у неё ничего не получилось.

«Жар у меня, — поняла Аглая, — жар. Не убежать мне, не убежать! Но хоть бы Анна Владиславовна меня послушала, а то всё бестолку выйдет, напрасная жертва».

Мысль её сбилась и сама собой перешла на Виктора.

«Хорошо, если мы гусара убили, а коли нет, очнётся, донесёт, тогда и мне и Виктору конец. Здесь слово хозяина — закон. На кого можно положиться?.. На себя только».

Лёжа в полубреду Аглая вдруг поняла, что не только на себя может рассчитывать — в усадьбе была ещё сила, способный поддержать побег. Аглая припомнила, как ещё во Франции в одной из длинных ночей, когда они сидели с Виктором около костра, ожидая атаки вандейцев, он рассказал о карликах. Тогда-то она и узнала о русских компрачикосах. Виктор рассказал о жутковатом католическом монастыре на Северном море, где он, по поручению Ивана Бурсы, разыскивал одну рукопись в библиотеке отцов иезуитов. Рукописи Виктор не нашёл, но зато привёз в усадьбу хозяина трёх карликов. Виктор сам занимался воспитанием лилипутов, и маленькие убийцы были преданны вовсе не Ивану Бурсе, как все здесь думали, они были преданны вытащившему их из пожарища Виктору.

«Но какой прок в этом? На что я хочу надеяться? Чем нам помогут эти маленькие уроды-убийцы? Виктор, конечно, любит меня, но если уж предал раз, предаст и второй. Не пойдёт он против хозяина. Скорее меня в жертву отдаст. А если пойдёт — два уродца сатанинских, какая от них помощь? Что они могут? Остальные-то, точно звери бешеные, за хозяина нас в куски разорвут, всех троих, как только пронюхают в чём дело».

Жар одолевал Аглаю, и мысль её терялась.

«Не станет он, не станет. Не пойдёт против воли барина. Он Бурсе предан больше, наверное, чем лилипуты ему самому преданны.

Не спала и Марфа, запертая в своём кукольном домике вместе с лилипутом. Ослеплённая на один глаз, грызла подушку и еле слышно постанывала. Всё время трогала пальцем то место где раньше находился глаз, из второго её глаза текли слёзы. В ту ночь она думала, почему-то, вовсе не о своём горе. Марфа мысленно уносилась вперёд, туда где должна была быть свадьба её брата Прохора с Татьяной, и это её немного успокаивало, снимало жгучую боль.

Список подслушивающих и подглядывающих за своими хозяевами крепостных людей, Михаил Валентинович Удуев добыл в меховой лавке братьев Протасовых ещё в середине лета.

Удивительно, но слухи о шпионах, засланных в общество негодяем Иваном Бурсой, слухи способные, казалось, будто пламя на ветру, охватить в считанные мгновения всю северную столицу, поползли только в середине октября. Причина тому была простая — никто из попавших в западню младшего Бурсы не хотел огласки. Это в равной степени касалось как столичного прокурора с его возможностью в одночасье потерять место и отправиться в Сибирь, так и, например, княгини Натальи Андреевны. Ведь Иван Бурса на протяжении многих лет шантажом добивался от этих людей и денег и измены. Вместе со шпионами могло всплыть и то, что они узнали, а это нежелательно даже и для Тайной экспедиции.

Когда же слухи всё-таки просочились и поползли по Петербургу, Удуев, явившись к Бурсе, потребовал помощи в опровержении. Так же, как и прокурор, Михаил Валентинович мог потерять на этом деле и место, а может быть, даже и голову. О предписание Тайной экспедиции ротмистр, конечно, в разговоре не упомянул.

   — Вы должны употребить всё своё влияние, — сказал ротмистр, прощаясь. — Дело нужно замять. Я же, своей стороны обещаю сделать всё от меня зависящее.

Надежды на успех было мало, но неожиданно сотрудничество Удуева и Бурсы дало неплохой результат. Через месяц уже если и упоминал кто о крепостных шпионах засланных в столицу новгородским помещиком, то лишь как глупейший анекдот, какой приличный человек и слушать-то не станет.

А об исчезновении же Анны Владиславовны и вообще не говорили. Константин Бурса публично объявил, что отослал вздорную племянницу назад в Москву к тётке. И почему-то такая ложь вполне устроила общество. Пробыла-то девушка в Петербурге всего несколько месяцев: конец осени, зиму и лето — меньше года, уехала и забыли. Новые загадочные красавицы будоражили свет, кому нужно вспоминать?

Все будто успокоились. Занятый делами «Пятиугольника» и не способный ничего более предпринять, Константин Эммануилович Бурса продолжал ту же жизнь, что вёл до исчезновения племянницы. Разве что секретарь, Сергей Филиппович, и, может быть, слуги смогли заметить серьёзные перемены в характере Его превосходительства. После тяжкого объяснения с государем-императором, случившегося в Зимнем дворце, он стал суровее, реже выходил к гостям, всё более и более предпочитая работу в кабинете живому общению.

Андрей же Трипольский, потерявший как Анну, так и свою названную крепостную сестру Аглаю, запил. Он сдружился с приятелем убитого им на дуэли Василия Макарова, Афанасием Мелковым, и поручик стал непременным участником бесчисленных попоек.

В тоже время, секретарь Бурсы Сергей Филиппович, как это не удивительно, ведь на нём все поставили крест, все же выкарабкался из своей болезни. Он посуровел, стал менее словоохотлив, замкнут, хотя обязанности свои выполнял теперь более точно и быстро.

Связь секретаря и княгини Ольховской возобновилась и уже не была тайной. Сергей Филиппович больше не крался ночными улицами, чтобы ближе к полуночи проникать через чёрный ход в дом на Фонтанке, они встречались почти открыто. Настолько открыто, насколько позволяли приличия.

Всё замерло.

Но тогда же, в середине октября, случились некоторые события, всколыхнувшие «Пятиугольник» и повлёкшие за собой новую череду ужасных происшествий.

После гибели братьев Игнатовых, могилка, в которой лежали убитые по приказу злодея Ивана Бурсы каторжником Федькой, несчастные супруги Иван да Марья, казалось, скоро придёт в запустение. Но случилось чудо — она была круглый год чиста и ухожена.

Не имеющий собственных детей, жандармский ротмистр и специальный агент Тайной экспедиции Михаил Валентинович Удуев во время одного из своих посещений Митрофаньевского кладбища ощутил вдруг странную привязанность к этим двум, хоть и умершим, но очень молодым людям. Удуев взял себе за правило не реже, чем раз в месяц навещать Ивана да Марью. Как ужасную реликвию хранил Михаил Валентинович страничку, вырванную из книги — титульный лист из сочинения древнего римского философа Апулея «Золотой осёл». Он уже знал, что означала эта страница в жизни умерших супругов. Он приходил на кладбище и сперва просто подолгу молча стоял у камня.

Несколько недель спустя, жандарм стал прибирать чужую, эту никому не нужную, могилу. Каждый раз Михаил Валентинович приносил страшную страницу с собой. Свёрнутой она лежала в кармане его мундира и напоминал о том, что не всё ещё кончилось, что никто ещё не отомщён, что злодей на свободе резвится. Страничка, казалось, обжигала сердце ротмистра.

В третьей декаде октября 1797 года было чертовски холодно и, простояв всего несколько минут возле камня, ротмистр хотел уже уходить, когда вдруг заметил за оградой снаружи кладбища знакомый экипаж. Никаких похорон в этот день не было, и появление кареты с гербами княгини Ольховской показалось странным. Прячась за надгробиями, Михаил Валентинович прошёл дальше и скоро увидел саму Наталью Андреевну. Княгиня склонялась над какой-то могилой. В руке её был маленький пурпурный цветок — это было уж совсем непонятно. Могила находилась за оградою, в той части, где обычно закапывают самоубийц.

Когда карета отъехала ротмистр подошёл и обомлел. Здесь не было даже креста. Багровый цветочек лежал под плохо отёсанным деревянным столбом. К столбу была прибита дощечка, говорящая, что здесь похоронены 8 без исповеди умерших безымянных бродяг, а также, не имеющий имени, потешный карлик-лилипут. Присутствовала также и дата: лето 1797 года, июль.

Несколько дней Михаил Валентинович размышлял о том, что он увидел на кладбище. Потом его вдруг будто осенило. Ротмистр достал копию постыдного списка — сам список, найденный в меховой лавке Протасовых, состоящий из 27 адресов, уже давно передал в руки городского прокурора. Удуев развернул лист и сразу нашёл нужное. По каждому пункту, прежде чем идти к хозяевам шпионов, Удуев наводил подробные справки, и теперь одна из этих справок пригодилась.

Недаром 16-ым был особняк княгини Ольховской на каменной набережной Фонтанки. Опытный камердинер по имени Вольф Иваныч или проданный княгине через третьи руки негодяем Иваном Бурсой, Вольф Иваныч был почти уникален: четыре языка, умение играть как на клавесине, так и на скрипке, удивительная физическая мощь.

Ещё летом по приказу Тайной экспедиции Удуев предупредил всех пострадавших от Ивана Бурсы, но проверить что сталось со шпионами не мог. Полученное им строгое предписание уведомляло: «По означенному делу, в услугах ваших более нужды нет. А поскольку дело, с которым вы соприкасались, сугубо секретное, имеет государственное значение, не подлежит огласке. Вы не можете более к делу этому возвращаться ни в действиях, ни даже в разговорах».

Теперь ротмистр Удуев нарушил предписание. Он не без удивления узнал, что камердинер по имени Вольф Иванович не только не был высечен или перепродан, а, напротив, он всё ещё прибывает в собственности княгини Ольховской и пользуются в особняке на каменной набережной достаточной свободой.

«Она носит цветы на могилу карлика-убийцы и одновременно с тем, похоже приблизила к себе засланного Иваном Бурсой лакея, — размышлял Михаил Валентинович. — Вывод напрашивается простой, тут и двух мнений не может быть: княгиня каким-то образом содействует негодяю Бурсе, но у меня связаны руки. Не имея полномочий, я никак не могу провести разбирательство. Я не могу понять истинных побуждений Натальи Андреевны. Как бы мне посмотреть секретные отчёты общества «Пятиугольник». А то ведь как слепой щенок. Может я по незнанию путаю что, но в любом случае с магистром, с Константином Эммануиловичем Бурсой, мне опять поговорить надо и на этот раз без лишних ужимок, в открытую. Невозможно же представить себе, что ради какого-то тайного общества он любимой своей племянницей пожертвовал. Хотя, конечно, и это может быть. Общее дело оно всегда сильнее любви выходит».

Целую неделю, глядя в окно на бесконечные дождевые потоки, Андрей Трипольский просто изнывал от вынужденного бездействия. Потом как-то сразу мгновенно принял решение:

   — Нужно всё-таки ехать. Где не пройдёт коляска, будем на руках её тащить, — сказал он, обращаясь к Афанасию. — Не могу я больше ждать пока перестанет этот проклятый дождь и снег пойдёт. Застанет снег в дороге, купим сани а коляску бросим. Поедем завтра утром?

Без лишних разговоров за какие-то два часа собрали всё необходимое. Уложили в коляску ящики с оружием, порох в непроницаемых мешках, свинец, провизии на первые два дня.

Вручив управление домом старшему камердинеру — раньше в отсутствие Андрея Андреевича этим занималась Аглая — Трипольский, в компании с Афанасием, покинул город.

Неприятное известие нагнало их уже в 10 вёрстах от города. Они миновали последний шлагбаум, последнюю полосатую будку и пробивались по дороге на Сарскую мызу. Хлестал ледяной дождь со снегом, копыта лошадей вязли в жидкой холодной каше, но удавалось, хоть и не быстро продвигаться вперёд. Посыльному, молоденького офицеру в новом мундире, почерневшим от влаги, с трудом удалось нагнать коляску. Он осадил свою измученную лошадь и соскочил на дорогу рядом с коляской.

   — Андрей Андреич? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, вынул из кожаной сумки, протянул Трипольскому запечатанный конверт. — Вы должны прочесть это теперь же, — сказал он, отирая безусое юное лицо. — Это очень срочно.

Сломав печать, Трипольский вынул письмо. В дрожащей полутьме читать было трудно и он приблизил бумагу к самым глазам. Прочёл и сказал, обращаясь к офицеру:

   — Спасибо, очень вовремя. Передайте Константину Эммануиловичу мою искреннюю благодарность.

Офицер дёрнул в грязи сапогами, устало вскочил на лошадь и повернул назад к городу. Минут через 10 он исчез за пеленой дождя.

   — Что ещё такое? — спросил Афанасий, натягивая вожжи. — Насколько я понимаю, ты получил послание от Бурсы.

Лошади, всхрапывая, пошли. Натужно вылезая из грязи, заскрипели колёса.

   — Послушай-ка, — предложил Трипольский и, опять приблизив письмо к глазам, прочёл его вслух:

Уважаемый Андрей Андреевич!

Зная, что Вы всё-таки решились на безумную эту экспедицию, хочу сказать, что я всем сердцем с вами и буду молиться за Вас. Но не стал бы я посыльного гнать ради того только, чтобы пожелать удачи. Случилось то, чего я более всего опасался. На последнем заседании «Пятиугольника» был вынесен окончательный вердикт: Вас признали опасным к чему имеются достаточные доказательства. Вы сами знаете как поступают в таких случаях. Общим голосованием они Вас, Андрей Андреич, приговорили к смерти. Поверьте я ничего не мог изменить, я сам уже на волоске от гибели. Как и предписывает Устав, Вас теперь попытаются захватить, пытать, чтобы установить в точности истину и казнить по правилу, как казнят изменника — тайно и страшно. Так что возвратиться в Петербург Вы, Андрей Андреевич, никак не сможете. С чем и прощаюсь, желаю Вам удачи. Константин Бурса.

Ветер на секунду развернул дождевой поток и кинул его в лицо Трипольскому так, что щёки и глаза Андрея заблестели от влаги.

   — Ну и что мы будем теперь делать, коли возвратиться в Петербург даже вместе с Анной Владиславовной нельзя? — спросил Афанасий.

   — Глупости, — сказал Трипольский, — это мне воротиться нельзя, а тебе можно. А кроме того, я думаю, и не зачем мне возвращаться, — он разорвал письмо и выбросил клочки. — Освободим если Анну Покровскую, так одно из двух: либо она женою моею согласится стать и мы поедем не в Петербург, а прямиком в моё поместье в Олонецкой губернии, в Трипольское, а ежели нет — то в поместье я один отправлюсь, а ты с Анной Владиславовной вдвоём в столицу воротитесь.

Глубокой ночью они добрались, наконец, до станции. Дождь перестал. В звёздной черноте выплыла Луна, воздух, быстро замерзая, уже немного обжигал лица.

   — Погоди, — соскакивая из коляски, попросил Андрей, — нужно проверить.

В здании станции было совершенно темно. Во дворе ни одного экипажа, в замерзающей глине множество следов от колёс. Но следы все старые, сильно размытые.

   — Это здесь ты с англичанами дрался? — спросил Афанасий, вытаскивая факел и черкая небольшим огнивом в попытке его запалить.

   — Не нужно, — попросил Андрей, делая знак, чтобы Афанасий убрал факел. — Могут из дома огонь заметить. А так у нас преимущество.

В свете Луны казалось всё бесцветным и плоским, но не одна деталь не терялась. Трипольский, бесшумно ступая, дошёл до двери. В руке его была обнажённая сабля. Толкнул дверь и шагнул в темноту. Постоял, как слепой, сделал ещё шаг и замер.

   — Опять вы ругаться будете, — сказал из темноты знакомый голос, — лошадей-то нет у меня.

   — Как Вы узнали? — спросил Андрей, сжимая рукоять сабли и медленно поворачиваясь во мраке.

   — Не уж-то я глухой? — сказал смотритель. — Коляску за версту слышу. Проходите, садитесь.

Вспыхнула и затлела посреди стола коптилка.

   — Бандиты здесь?

   — Нет, в деревне один остался. Остальные уехали.

   — А где в деревне?

Лицо смотрителя в дрожащем свете было жёлтым и неподвижным.

   — Второй дом от околицы. Вдова там одна живёт, Матрёна. Вы сейчас пойдёте?

   — Пойдём, — сказал Андрей. — А скажите, часто они наезжают?

   — Как везде, — лицо смотрителя, казалось, не шевелилось. Оно походило на восковую маску. — Они всю дорогу отсюда до Новгорода под контролем держат. Сюда и солдаты-то не лезут, боятся. На прошлой неделе двух драгун зарубили.

   — А семья ваша где? — вдруг сообразив, спросил Андрей.

   — Нет у меня больше семьи. Увезли всех.

Глаза смотрителя были такие же неживые, как и его лицо.

   — Утром я лошадей вам, конечно, достану, — сказал он, — достану, — и повторил: — Второй дом от околицы. Постучите, скажите: «Матрёна, свои за первачом пришли» она и отопрёт.

Всё вышло на удивление гладко. Без крика, даже без возни. Добравшись пешком до деревни, Андрей и Афанасий легко вошли в отпертую вдовой дверь, и при свете лучины, которую напуганная женщина так и не погасила, сразу обнаружили спящего бандита. Чтобы его связать потребовалось всего несколько минут.

   — Убьют они меня теперь, убьют, — причитала вдова. — Убьют.

   — Это коли узнают, — сказал весело Андрей.

Связанного сонного наёмника Трипольский посадил на табурет и, приблизив своё лицо к его лицу, спросил:

   — Расскажи-ка мне, дружочек, много ли ваших постов по дороге? как они вооружены? опасаются ненападения или же пьют беспробудно, осмелевшие от безнаказанности?

   — Расскажу, — взгляд наёмника совсем не понравился Трипольскому. Глаза не были сонными, глаза смеялись. — Много. Только не по дороге, — улыбка искривила его губы, — а вокруг дома они. Думаю, подошли уже. Так что лучше вам меня развязать и выпустить. Может тогда я за вас слово доброе замолвить смогу, а так ведь умрёте оба, до утра не дожив.

Афанасий прыгнул к окну и сразу отступил.

   — Что, правда? — спросил, поворачиваясь, Андрей.

   — Да-а, — выдохнул Афанасий, — факелы зажгли. Я восемь факелов сразу насчитал.

«Какой же я дурак, — подумал Трипольский, — зачем смотрителю доверился? Это ж специально устроенная западня, ждали нас что ли? Но если ждали, значит, кто-то донёс, предупредил. Неужели секретарь опять предал? Неужели княгиня расстаралась? Трудно представить, но другого объяснения просто нет».

   — Коли нас обоих здесь убьют, то кто Анне Владиславовне поможет? — проверяя пистолет, сказал Афанасий. — Давай, Андрей, выйдешь через окно на ту сторону дома, а там огородом, может проскочишь. А я их отвлеку. Только не возражай, некогда нам с тобой спорить.

В эту минуту в дверь громко постучали, и грубый голос сказал:

   — Открывай, Матрёна, это за первачом пришли.

Задув свечу, Афанасий осторожно подступил к окну и прицелился.

   — Прощай, Андрей Андреевич, — прошептал он и спустил курок.

Вопль смешался с грохотом выстрела. Второй выстрел — и опять в цель.

   — Сколько их здесь? — спросил Трипольский у женщины.

Испугавшаяся ответить, Матрёна отступила за спину связанного бандита так, чтобы тот не видел, и показала растопыренные обе ладони, все пальцы сразу. Сжала кулаки и показала ещё раз.

Ну, это глупость. Этого быть не может, чтобы так много, — Трипольский посмотрел в окно, через которое собирался выскочить. — Лошадь у тебя где?

Женщина показала пальцем направление.

В дверь сильно ударили. Афанасий опять выстрелил, бросил бесполезное оружие — перезарядить уже не было времени — и, не глядя больше на Трипольского, подступил к двери с обнажённой саблей в руке.

Последний заряженный пистолет был у Андрея Андреевича на поясе. Выскочив в окно, Трипольский повернулся, ожидая нападения, и когда рядом возникла, закрывая лунный свет, массивная человеческая фигура, одним выстрелом поразил нападающего. Пуля угодила точно в сердце. Умирая злодей не издал ни звука. Это дало Трипольскому возможность обойти дом и огородами выбраться из деревни.

Он ещё какое-то время слышал за своей спиной вопли умирающих, а потом всё стихло. Афанасий был уже либо убит, либо ранен и связан.

«Если нам устроили засаду в деревне, то, может быть, здесь больше повезёт? — размышлял Трипольский, проникая опять в тёмное здание станции. — Всё равно, пока не достану лошадь, пути мне нет. Придётся рискнуть».

В темноте засветилась лампадка. Смотритель сидел там же за столом.

   — Простите меня, барин, — сказал он, — простите, но у меня не было выбора. Или Вы или моя семья.

   — Прощу, — пообещал Андрей, — но я так понял, лошади в деревне есть. Я тебя прощу, если ты мне лошадь сейчас приведёшь.

Рассчитывать на то, что уже дважды выдавший его смотритель, не выдаст и в третий раз, не приходилось. Когда старик отправился в деревню, Андрей Андреевич не стал ждать его в помещении станции. Он зарядил два пистолета, вышел и спрятался за ближайшие деревья.

Прошло довольно много времени. По стуку копыт Трипольский догадался — смотритель возвращается. Ещё через какое-то время он увидел на дороге и силуэт смотрителя. Старик вёл лошадь под уздцы.

«Конечно… Конечно это новая ловушка, — лихорадочно соображал Андрей. Ухо его ясно улавливало и другой шум, доказывавший приближение злодеев. — Конечно, у меня есть выбор: рискнуть и завладеть лошадью или уходить назад в лес пешком. Лучше рискнуть».

Смотритель, немного потоптавшись во дворе, вошёл в помещение станции. Трипольский, пригибаясь, побежал. Он ещё не видел нападающих, но совершенно отчётливо слышал их приближение.

Приведённая смотрителем лошадь была под седлом. То ли старик, действительно, хотел ему помочь, толи бандиты посчитали, что так живая приманка будет надёжней. Вставив ногу в стремя, Трипольский легко вскочил на лошадь и натянул удила.

Вспыхнул прямо впереди на дороге факел. Ещё один. Грохнул выстрел. Пришпорив коня, Андрей Андреевич не повернул, а направил лошадь прямо на факелы. Действительно, темнота просто кишела вооружёнными людьми. Теперь они уже не прятались. По двору бежали одновременно не менее пяти человек. Воздух наполнился рёвом и бранью. Трипольский выстрелил, бросил пистолет и, размахивая саблей, попытался прорваться на дорогу. Удивительно, но это ему удалось.

После нескольких молниеносных ударов рёв вокруг усилился. Повалившийся прямо под копыта, человек с факелом орал по-русски матом и Андрея это кольнуло. Почему-то он ожидал опять услышать английскую речь.

В домике станции вспыхнул свет, и как по чьей-то команде вокруг навалилось темнота. Луна ушла в тучи, дорога впереди была совершенно свободна. Случайная пуля, выпущенная вслед, неприятно толкнула Андрея, обожгла. Трипольский ещё пришпорил свою лошадь и только потом слабость нахлынула на него и мрак вокруг неприятно покачнулся. Но Андрей Андреевич нашёл в себе силы удержаться в седле. Ещё сильнее вонзил шпоры во вздрагивающие бока лошади. В темноте очень скоро шума погони не стало слышно.

«Отстали, — подумал Трипольский, — ушёл от них».

На мгновение только выглянула Луна, и он, почти теряю сознание, увидел, что оказался один на пустой дороге. Мрак кругом. Обернулся — на станции поднималось зарево пожара. Это раздосадованные неудачей наёмники подожгли сено.

  начале зимы 1799 года отставной полковник русской армии Генрих Пашкевич в присутствии секундантов у опушки леса зарезал молодого дворянина Андрея Трипольского. Случай ординарный, так что после удара саблей полковник неудержимо во весь рот зевнул, зажмуриваясь от солнца. Умирающего положили на спину на снег. Он не мог уже говорить только хрипел. Отброшенная сабля блестела в снегу. Бросалась в глаза удобная рифлёная рукоять. Лишь в тот момент, когда один из секундантов, желая остановить кровь, расстегнул на Трипольском одежду, Генрих Пашкевич подавился своим зевком.

Из-под тугих пуговиц прорвались, одна за другой навстречу сильному зимнему свету, две большие молочные женские груди.

   — Господа! Это женщина?! — опешил второй секундант. — Генрих, дружок мой, ты барышню заколол.

Озябшие секунданты стучали сапогами, тёрли ладонями промерзшие лица, но при этом весело бранились.

   — Скандал, господа, конфуз. А представится барышня — большой конфуз. Мы, господа, на всю губернию теперь живой анекдот.

Рука, одетая в меховую тёплую рукавицу, как в детской игре пересчитала присутствующих:

   — Раз-два-три, — рукавица указала на победителя.

Он стоял, тупо глядя перед собой в белый дневной лес, и не двигался.

   — Камуфляж, — согласился другой секундант, разглядывая окровавленное мужское платье раненой. — Французская забава, — голос, осипший от длительного пьянства, сорвался на хрип. — Да она же, господа, и кормящая вдобавок.

Раненая шевельнулась, тихо застонала.

Генрих Пашкевич отвернулся и ушёл по снегу на несколько шагов. Потом воротился и заставил себя наклониться к женщине, та открыла глаза. Никогда в жизни своей Генрих не видел таких глаз — большие, пылающие от боли — они будто прожгли Пашкевича насквозь.

   — Зачем же вы дуэль затеяли? Глупо, — поморщившись как от яркого солнца, проговорил полковник. — У Вас есть маленький ребёночек. Коли так, то скажите где он, я позабочусь.

Снег лежал вокруг полуденный блестящий, а вышедшая из пьяной кутерьмы дуэль, готова была обернуться полной переменой судьбы.

Мелькнули, как во сне, белый неподвижный лес, пустая дорога. Промёрзший и отупевший от головной боли, Генрих Пашкевич соскочил с лошади, бросил поводья подоспевшему слуге и вошёл в тот дом, откуда началось вчера всё это сумасшедшее приключение.

В гостиной его встретил хозяин усадьбы, Антон Михайлович Шморгин.

   — Ну что, жива она? — насилу разжимая губы, спросил полковник.

Антон Михалыч кивнул и велел принести рюмку водки. Водку принесла та самая крепостная девчонка, что послужила причиной дуэли. Она же и оттирала шерстяными варежками закоченевшие руки Пашкевича. Полковник устроился в широком кресле, а девчонка стояла перед ним на коленях на полу, улыбалась, и быстрые детские ручки просто летали, возвращая подвижность окостеневшим на морозе пальцам.

   — Жива барыня, — рассказывала взахлёб девушка, — представляете, мы думали мёртвого человека в санях перевезли. Соседа. А она, во-первых, вовсе не сосед, а соседка, женщина, а во-вторых, кормящая.

«Болтливая какая у Антона дворня, — разгибая пальцы и чувствуя, как согревает его изнутри выпитая водка, отметил Пашкевич. — Распустил совсем. Разве можно, чтобы прислуга столько болтала?»

Антон Михалыч находился тут же рядом, также раскинувшись в кресле. Он смачно сопел в седоватые огромные усы, и всё пытался дополнить рассказ девчушки, но сбивался, кашлял и загибал белый холёные пальцы.

   — Так что цел наш кормящий дуэлянт, — остановив, наконец, девчонку, сказал Шморгин. — О таком счастливом воскрешении только мечтать можно. Ты его, Генрих, скажу честно, как француза без жалости колол. Так что Бога благодари, что уцелела Анна Владиславовна.

   — Где она теперь?

   — Наверху. Хочешь взглянуть на неё?

«Что это со мной? — подумал Генрих. — Зачем мне всё это? Нужно уезжать, нужно воротиться к себе в поместье. Вот сейчас же, сразу подняться и уезжать».

   — Хочу, — сказал он, и сам не понимая собственных слов.

   — Проводи полковника к раненой барышне.

Шморгин сделал знак девчонке, и та сразу, отпустив руки Пашкевича, вскочила на ноги.

   — Пойдёмте, барин.

С замиранием сердца Генрих Пашкевич поднялся на второй этаж и вошёл в комнату, где лежала раненая Анна Владиславовна. Он замер на пороге. Огромный шёлковый балдахин накрывал тенью бледное женское лицо, только рука на свету.

   — Простите меня, — с трудом проговорил полковник.

Никакого ответа, никакого движения.

   — Без памяти она. Не нужно, — пояснил детский голос. — Без памяти.

Не в силах удержать себя, Генрих мягко оттолкнул девчонку, шагнул внутрь комнаты, встал на колени подле кровати. Он простоял так, совершенно неподвижно, несколько часов. Анна Владиславовна в течение этого времени несколько раз открывала глаза, но ни звука не сходило с её губ.

Никогда ещё с полковником не было ничего подобного. Опытный боевой офицер, гуляка, он давно уже перестал вести счёт погибшим от его шпаги на дуэлях. И уж тем более вообще не учитывал убитого в открытом бою неприятеля. Он давно уж выбросил, запутавшись, огромный свой донжуанский список, презирая женщин и не находя в них ничего кроме краткого удовольствия, возможного между очередной дракой и тёплой дружеской беседой за стаканчиком пунша и картами. И вот теперь, он, как безусый юнец, стоял неподвижно и на коленях возле женского ложа, и с замиранием сердца смотрел на бескровное лицо раненой. В любую минуту в спальню могли выйти.

«Позор. Я сошёл с ума, это наваждение, — думал он. — Наваждение. Нужно встряхнуться и встать».

Но Генрих Пашкевич не мог даже шевельнуться. Его будто сковало тяжёлым, но сладостным сном. Спустя большой промежуток времени он увидел, что глаза женщины открыты. Анна Владиславовна смотрела в потолок.

   — Вы очнулись? — осторожно спросил Генрих.

Никакого ответа. Глаза сомкнулись и очень нескоро открылись вновь.

   — Уйдите, — наконец, попросила женщина. — Прошу Вас, уйдите. Оставьте меня одну.

Ей пришлось приподнять голову и заглянуть в лицо полковника. Генрих поднялся и вышел на негнущихся ногах.

Анна Владиславовна услышала, как он медленно спускается по лестнице. По мере того, как удалялись его шаги, Анна ощущала всё возрастающую потребность вернуть этого человека, крикнуть, позвать и когда откроется дверь… С трудом она остановила в себе этот крик.

Анна Владиславовна лежала на постели с закрытыми глазами. С грустью она перебирала в памяти картину за картиной, припоминая события, происшедшие год назад. Воспоминания были на удивление ясными и яркими. Усадьба негодяя Бурсы, смерть Трипольского на Большой Новгородской дороге. Андрей остался там, выпрыгнув из саней, чтобы задержать преследователей. Она слышала выстрелы и хорошо представляла себе нрав негодяя Ивана Бурсы, чтобы оставались какие-то сомнения — Трипольского больше нет в живых. Он отдал свою жизнь за то, чтобы она смогла бежать.

Следующее воспоминание было немного размыто. Опасаясь за здоровье Аглаи, после многих дней, проведённых на стуле в оковах, девушка была совсем слаба. Они свернули с дороги и остались в маленьком провинциальном городке. Хорошо, сундук с платьями был в санях, нашлось во что переодеться.

Что произошло там Анна Владиславовна припомнить как следует не смогла. Был какой-то приём, какой-то гусарский полк. Краткое это воспоминание против логики смешивалось с иными, более ранними картинами. Оно было прощальным, оно было последним всплеском, мелькнувшей и оставшейся позади её светской жизни в Петербурге. Всё те же ломберные столы, шампанское, комплименты, какая-то глупая ссора, смех, музыка, горький запах трубок, дурманом наказывающий из курительной, танцы.

Зато с полной ясностью она восстановила разговор с обессиленной после пытки Аглаей. «Нельзя нам теперь в Петербург, — слабым голосом сказала она. — Нельзя, Анна Владиславовна.

   — А куда же мы денемся?

   — В наше родовое поместье поедем. Туда куда и Андрей ехать хотел. Я выросла в Трипольском, я там всё знаю. Сейчас оно пусто. Деревня дотла в позапрошлом годе сгорела. Дом пустой. Возьмёте бумаги Андрея, оденетесь мужчиной и спрячемся. А когда ребёночек родится, там и подумаем, как дальше быть».

Логики в предложении Аглаи не было почти никакой. Но представив себе, что ей придётся вернуться в дом на Конюшенной, Анна Владиславовна содрогнулась. Как смогла бы объяснить она своё бегство и тайное венчание? Как смогла бы она объяснить Константину Эммануиловичу, чей ребёнок созревает в её чреве?

Спустя неделю они добрались до усадьбы Трипольское. Здесь нашлось всё необходимое для жизни. Нашёлся даже большой книжный шкаф, полностью набитый французскими романами, столь любимыми Анной Владиславовной. А когда подошёл срок Анна родила. Принимала ребёнка сама Аглая. Окрестили мальчика Андреем. По настоянию Анны Аглая стала крёстной матерью ребёнка.

Каждый вечер, укачав младенца, Анна Владиславовна вставала на колени перед иконой и молилась о спасении души раба Божьего Андрея. То же самое в своей комнате в тот же час делала Аглая.

Теперь Анна простила Андрею Трипольскому смерть Василия. А простив, поняла, что вовсе не любила молодого офицера Измайловского полка Василия Макарова, также как никогда не любила рыжего лжеграфа Виктора. Первые месяцы до рождения ребёнка Анна часто плакала по ночам, но потом успокоилась, утвердившись в своём чувстве к уже не живущему человеку.

Воспоминания о том, что произошло дальше, вызвали в лежащей на постели раненой женщине приступ ярости. Она даже ударила кулаками по одеялу. В дом вошли трое: сам Иван Кузьмич, а вслед за ним пара вооружённых злодеев. Вошли без опаски, даже сабель из ножен не вынули. Оба наёмника были убиты в упор из пистолетов, а самого Ивана Кузьмича Анна с Аглаей зачем-то пощадили и заперли внизу в подвале. Кто сообщил негодяю о месте их проживания? Как узнал Иван Бурса о рождении ребёнка осталось загадкой. Но ещё большею загадкой для Анны стало — каким образом двум женщинам удалось справиться с тремя здоровыми мужиками.

«А что же потом? Что произошло потом? — вновь глядя в потолок, вспоминала Анна. — Потом я поехала за помощью — мы ожидали нападения. Потом дуэль, — сердце женщины сжалось так сильно, будто её опять ударили в грудь клинком. — Что же со мной произошло? Почему я хочу видеть этого незнакомого почти человека? Почему хочу услышать его голос? Когда он вошёл в комнату я почувствовала… Нет я почувствовала это раньше. Ничего не было ни во время пьянки, ни во время дуэли. Только когда его сабля вонзилась в мою грудь, что-то переменилось. Я готова была простить своему убийце всё. Я почувствовала кровь под одеждой. Он подошёл… он думал, что я без сознания. Он подошёл, испачкался моею кровью. Вот тогда, в тот момент… Это безумие! Я хочу, чтобы он опять вошёл, чтобы сел на край постели. Я хочу обнять и прижаться губами к его губам. Безумие! Нельзя, не нужно об этом думать».

Слуга, находившийся в другом конце коридора, услышал хриплый стон и через минуту вбежал в комнату раненой. Анна Владиславовна неподвижно лежала на постели. Она была без сознания.

Генрих спустился вниз и попросил ещё одну рюмку. Когда слуга подал рюмку на круглом подносе, полковник проглотил её залпом и поинтересовался куда делся его денщик. Хозяин усадьбы велел разыскать Харитона и привести.

   — Ты уж ехать хочешь? — спросил он, раскуривая изысканную турецкую трубку. — Куда же спешить, Генрих, оставайся хотя бы на обед. Покушаем, а там на сытый желудок поедешь. Мороз сегодня лютует. Околеешь голодный-то. Посиди, согрейся ещё. Может, выпьем?

   — Да не хочу я больше пить, — Пашкевич, устроившийся было в кресле, вскочил и стал ходить по зале. — Я не рассказал тебе, а надо было сразу немедля послать людей в усадьбу Трипольского, иначе младенцу и девчонке этой, Аглашке, не жить. Убьют их!

   — Погоди, погоди, — мягко осадил его Шморгин. — Погоди. Я ничего не понимаю из твоих слов, Генрих. Присядь, закури трубку. Я знаю, ты большой любитель покурить. Расскажи мне всё по порядку, ты меня совсем запутал. Каких людей послать, кого убьют?

Чтобы присесть в кресло Пашкевичу пришлось сделать над собой усилие. Он присел, набил трубку, задымил, и по порядку, почти не сбиваясь, рассказал всё, что приключилось с ним за последние несколько часов. Рассказывая, он всё время почему-то прислушивался и был готов убежать наверх. Он желал подавить возрастающее с каждой секундой необычайно сильное чувство, вытесняющее из головы всё: и боль, и мороз, и страх. Неведомая до сих пор сила тянула Пашкевича только туда, наверх, в спальню. Он страстно желал вернуться и встать на колени, застыть подле постели умирающей, взять её за руку и, может быть, тоже умереть.

   — Что с тобой, Генрих? — участливо спросил хозяин усадьбы. — Ты сбился. Ты про другое говорил, очнись, Генрих.

Глядя ему прямо в глаза и уже не в силах удержать огонь, сжигающий его изнутри, Генрих Пашкевич, почти против воли, проговорил:

   — Я чуть не убил её. Ты понимаешь? Я не могу отойти от неё даже на шаг, — в глазах полковника был вопрос. — Так не бывает? — полковник опять поднялся из кресла и шагнул к лестнице. — Я пойду к ней, встану на колени, и буду там на коленях стоять, покуда она не простит меня.

   — Ты погоди, — попросил Шморгин. — Конечно, поди, встань, — он с трудом удержал улыбку, — но давай сначала вопрос с младенчиком решим, ведь ему, как я понял, угрожает серьёзная опасность, да вот слуга твой, ты звал его, Генрих.

В дверях стоял денщик Пашкевича Харитон, наконец найденный слугами. Рука Генриха легла на перила лестницы, пальцы побелели от напряжения, но чуть не сломав тонкую деревянную планку, он всё-таки овладел собой.

   — Конечно, — сказал он. — Следует сейчас же послать в усадьбу Трипольского людей, человек пятнадцать, не меньше. Нападение можно ждать в любую минуту. У тебя в доме найдутся человек пятнадцать из слуг, умеющих драться?

   — Может, сами поедем? — спросил Шморгин. — Возьмём людей. Обращаться с оружием мои люди обучены, но кто ж ими управлять будет? Неужели ты, старый вояка, хочешь, чтобы солдаты без офицера сами?

   — Харитон, — полковник повернулся к своему денщику, ожидающему в дверях. — Возьмёшь под команду 15 человек. Удержишь усадьбу, если надобность будет при нападении бандитов? Или вот что: ты возьми людей, поезжай и привези их сюда обеих, и девушку и младенчика. Понял?

Слуга, моргая смотрел на своего хозяина, рот приоткрылся от усилия, но понять сказанного денщик не мог. Это был первый случай за все годы службы, чтобы Харитон не понял смысла приказа.

   — Никак нет, барин, не понял.

Дело исправил Шморгин. Он велел принести ещё водки, и в одну минуту объяснил слуге, что он теперь должен делать. Шморгин, проглотив рюмку, велел собрать здесь же в гостиной всех владеющих оружием слуг, не позже чем через полчаса. Проглотив ещё одну рюмку, Шморгин объявил, что, если Пашкевич не может поехать с отрядом, то он сам поедет. Не может же он поручить такое дело чужому денщику, а дело, судя по всему, серьёзное.

Шморгин был пьян и с трудом взобрался в седло. Генрих уже хотел остановить его, но Харитон, заметив беспокойство барина, шепнул:

   — Всё в порядке будет, Ваше благородие. Всё сделаем. Сразу б толком объяснили, и вообще без него б управились.

Небольшой отряд скоро исчез за лесом. Генрих Пашкевич, побродив без толку по двору, замер, запрокинув голову, и, глядя прямо на солнце. Подставляя лицо летящему лёгкому снегу, он шептал:

   — Я люблю Вас, Анна Владиславовна, люблю.

Вскоре, не в силах остудить нарастающий в груди жар, Пашкевич пошёл назад в дом, вбежал по лестнице и, оказавшись в маленькой спальне перед неподвижно лежащей на постели женщиной, опустился на колени и застыл. Он стоял как в карауле, абсолютно неподвижно, и был вознаграждён. Он сразу заметил, когда женщина на постели шевельнулась.

   — Уйдите, — прошептала она, приходя в сознание. — Уйдите, прошу Вас, уйдите.

   — Но почему?! — вскрикнул, будто от боли, Генрих. — Почему Вы гоните меня?

Плохо понимая что делает, он схватил узкую руку, запястье, одетое в белые шёлковые кружева, хотел поцеловать вздрогнувшую тёплую кисть, но почему-то испугался.

«Как я мог принять эту руку за руку мужчины?»

   — За что Вы ненавидите меня?

   — Вас? — удивилась Анна. — Мы же не знакомы почти. И, кроме того, не за честную ж дуэль я Вас должна ненавидеть.

Анна Владиславовна с трудом приподнялась на постели.

   — Всё было по правилам, — добавила она. — А рука у меня крепкая.

Желая скрыть истинные чувства, неожиданно овладевшие ею, Анна задумчиво улыбнулась, разжигая в полковнике ещё большую страсть.

   — Честная дуэль? — зашептал Генрих Пашкевич. — Честная дуэль? — Он припал губами к этой руке, он целовал руку со страстью, и Анна не отнимала её. — Честная дуэль?

   — Пустите, мне больно, — наконец простонала она. — Я не знаю Вас. Но Вы, наверное, сам сатана. Вы спрашиваете, ненавижу ли я Вас, едва познакомившись, — она говорила уже как в бреду, не в силах больше удерживать себя. — Я не знаю, не знаю. Уйдите, я умоляю Вас. Со мной что-то случилось. Я не знаю что. Уйдите.

Полковник взялся за ручку двери.

   — Стойте.

   — Так чего же Вы просите? — спросил Генрих. — Чтобы я ушёл или чтобы я остался?

Женщина села на кровати.

   — Стойте. Скажите что с моим ребёнком? Прошу Вас, сейчас же нужно собрать вооружённых людей и послать в усадьбу Трипольское. Прошу Вас, им грозит серьёзная опасность.

Полковник стоял подле двери и смотрел на молодую женщину. Теперь он уже, даже под страхом смерти, не смог бы отвести глаз.

   — Я был там ночью, — сказал он. — Одну атаку отбили с Божьей помощью, а теперь Шморгин взял людей, поехал туда. Не стоит об этом беспокоиться — всё будет хорошо с вашим ребёночком.

В большие окна ворвался неподвижный белый зимний свет. Яркость эта оглушила полковника, и он сам не понял как, дал клятву вечной любви. Он отступил, но собрался с духом, опять приблизился и впервые поцеловал Анну в полуоткрытые губы.

Поздно ночью вернулся один из людей Шморгина. Он доложил, что девушка с ребёнком наотрез отказалась покинуть Трипольское, и потому барин устроил по всем правилам оборону усадьбы. Зная своего приятеля, Пашкевич допросил гонца и выяснил, что оставаться в Трипольском у Шморгина была ещё одна причина: в подвале обнаружился «Клоэт» 1786 года. А от этого напитка его уж никак было не оторвать.

Когда Анна Владиславовна всё же настояла, чтобы Генрих вышел, тот устроился под дверью на полу и вернулся в комнату по первому требованию.

   — Вы звали меня? — спросил он.

   — Да, — выдохнула Анна, поражённая его мгновенным появлением. — Но ни уж то Вы стояли подле двери всё то время, что я спала?

   — Вы знали, что я стою подле двери, — сказал Генрих. — Вы знали, Анна Владиславовна, потому, что Вы любите меня, так же как я люблю Вас. Страсть, подобная моей, невозможна без взаимности. Это невероятно, но это так.

Несколько суток Генрих Пашкевич не отходил от раненой. Он сам менял на ней повязки, даже не подпуская служанок, сам обмывал тело мыльной губкой. С первой же минуты между этими двумя людьми не было ни капли ложного стыда. Когда Анна Владиславовна засыпала, Генрих засыпал у её ног. Когда она просыпалась, он мгновенно просыпался. Они много говорили друг с другом и говорить можно было о чём угодно. Каждое слово казалось невероятным, каждое прикосновение радовало и обжигало.

   — Что с нами произошло? — на исходе третьего дня спрашивала Анна, и, так же как и все прочие дни, отвечая на этот вопрос, Пашкевич отрицательно качал головой. Он не мог понять, что произошло.

Через неделю Шморгин вернулся, и Генрих, по обоюдному согласию, перевёз раненую Анну в свою усадьбу за 15 вёрст. Туда же приехали вскоре и Аглая с мальчиком.

Анна и Генрих венчались через месяц, в начале января, когда Анна достаточно поправилась. Они оба просто не могли поступить иначе. Венчались они в маленькой деревенской церквушке. Здесь главенствовал бородатый пучеглазый поп. Черной птицей кружил он в свечном полумраке в кадильном синем тумане, звучным густым басом заполняя пространство храма.

   — Венчается раб Божий Генрих рабе Божьей Анне… — тень от венца, который держали над головой Генриха, колыхалась по золочёному дереву царских врат.

Анна Владиславовна в белом подвенечном платье стояла неподвижно. Она была смертельно бледна в эти мгновения.

Что-то хрустнуло позади, и в самый торжественный момент громыхнул один раз колокол в неурочный час, не к месту и не ко времени.

   — Кажется, пожар?!

   — Нет.

«Следовало сказать, следовало сказать ему, — мелькнула в голове Анны. — Я должна была сказать ему, что я вдова, — от нового удара колокола сердце её замерло. — А если Виктор жив, если не запытал его до смерти проклятый Бурса, что же тогда — грех смертельный и ад?»

Как бы в ответ на её мысли, поп закашлялся, и это не ускользнуло от внимания полковника. С неподдельным страхом батюшка смотрел на невесту рука его, поднятая для благословения, на миг осеклась, но закончила движение.

После венчания уселись в сани и покатили по желанию невесты в Трипольское. Трипольское встретило новобрачных гулкой пустотой и пылью. Денщик полковника Харитон Ногтев ходил по дому, расставляя свечи, а Аглая возилась с ребёночком. Больше никаких слуг молодые с собой не взяли.

Незаметно за разговором и вином подкрался вечер, и наступила ночь. Ребёночек заснул, молодая мать поцеловала дитя в лоб, поднялась за мужем в спальню. Вошедший в комнату первым Генрих Пашкевич испытал неловкость и вместо того, чтобы раздеваясь говорить заранее приготовленные пылкие слова — ещё безусым юношей он готовил эти слова — он сел на табурет и, не спросив даже разрешения, закурил сигару.

Впервые за всё время их знакомства полковник испытал неловкость перед этой женщиной.

   — Нам следует теперь объясниться, — мучая в руках кружевной платочек, наконец проговорила Анна. — Я не в состоянии разделить с Вами постель, пока Вы не узнаете всей правды.

«Под венец можно, а в постель, значит, нельзя», — подумал полковник, но вслух сказал:

   — Я не тороплюсь, сударыня. Прошу Вас, присядьте в кресло и рассказывайте, хоть до утра. И в чём же правда?

   — Я не сказала тебе, Генрих, — взволнованно начала Анна, — у меня был муж. Я думаю, что он умер, но, может быть, и не умер, а жив ещё. И оба мы теперь повинны в смертном грехе многомужества.

Анна Владиславовна не посмела присесть, говорила всё стоя. Рассказ свой она так издалека, что полковнику пришлось закрыть ещё одну сигару и ломать в пальцах лучинки. Две брошенные лучинки, легли крестом на полу.

   — Мы много говорили друг с другом, но я почти ничего не рассказала тебе о своей жизни. Ты не спрашивал. Теперь ты должен всё узнать.

Генрих Пашкевич молчал. Пальцы его продолжали непроизвольно ломать одну за другой тонкие лучинки. В печи пылал огонь, и движущиеся тени подчёркивали бледность молодой женщины. Полковнику стоило немалых усилий не перебивать Анну, но он молчал.

   — Я уже говорила Вам, Генрих, что рано потеряла родителей, и все заботы о моём воспитании взял на себя мой дядюшка по материнской линии Константин Эммануилович Бурса.

При упоминании имени опекуна полковник вздрогнул и сделал вид, что обжёгся сигарой. Ему стало понятно — это женщина, его супруга, приёмная дочь Бурсы. Наверняка она член «Общества». Так что серебряный пятиугольник, найденный во дворе, вполне объяснён.

   — Он полностью заменил мне отца и мать, — продолжала Анна. — Может быть, он воспитывал меня как мальчика, но в этом нет никакого греха. Вы, наверное, уже заметили, что я одинаково хорошо владею как всеми женскими хитростями, так и шпагой. До четырнадцати лет я жила в усадьбе Константина Эммануиловича в Курской губернии. Потом, по какой-то причине, дядюшка уехал за границу и меня отправили к тётке в Москву. А потом Бурса пригласил меня жить к себе в Петербург.

Потом Анна впервые рассказала о том, как влюбилась в молодого дворянина Андрея Трипольского. Тот застрелил на дуэли другого поклонника девушки и произошёл разрыв. Тогда-то и появился в её жизни некий граф, прибывший из Франции и называвший себя Виктором Александровичем Алмазовым.

   — И что же Виктор? — полковник отвернулся и посмотрел на снег, густо поваливший за окном. — Вы стали его женой, а потом его также убили на дуэли?

Каждое следующее слово, каждое определение давалось Анне с трудом и произносилось всё более и более глухим голосом.

   — Видишь ли, Генрих, Виктор не был графом, — произнесла Анна, — он ввёл меня в заблуждение. Виктор — крепостной человек, принадлежащий моему второму дядюшке Ивану Кузьмичу Бурсе. Иван Бурса — законченный негодяй. Обман был спланирован и воплощён. Я стала женою Виктора и, таким образом, собственностью Ивана Бурсы.

   — О, да! — не удержался от крика Пашкевич и, вскочив на ноги, прошёлся по комнате.

Он остановился лицом к стене и добавил едко:

   — Значит, я сам, в каком-то смысле, повенчавшись с Вами, стал собственностью Ивана Кузьмича. Вот уж никогда не думал, что в крепостные попаду. Нельзя ли было немного раньше мне об этом рассказать?

   — Я боялась, — Анна закрыла лицо руками.

   — Чего Вы боялись? Что я откажусь венчаться с Вами? — Пашкевич повернулся, подошёл к ней, насильно отняв руки женщины от лица, заглянул в глаза. — А, может быть, я настолько люблю Вас, что и, зная правду, согласился бы.

   — Я люблю Вас, — проговорила Анна, не скрывая больше слёз. — Это наваждение. Я не любила ни одного из них, теперь я поняла это. Всё, что было, было только игрой воображения, экзальтация чувств, но в тот момент, когда Ваша сабля, Генрих…

Осторожно платочком Пашкевич вытер щёки своей жены и сказал примирительно:

   — Немножко позже. Я помню то мгновение, когда нас с Вами соединило проведение. Это произошло тогда, когда я дотронулся до вашей раны. Но скажите мне, как случилось, что довольно неглупая и волевая девица оказалась моментально и тайно повенчана с неким графом Виктором? Как, бросив свет, жениха, приёмного отца и свои привычки, оказалась вдали от Петербурга в объятиях злодея и не позвала на помощь? Я люблю Вас, Анна Владиславовна, я отдам за Вас жизнь, но скажите, этот Виктор он, надеюсь, мёртв?

   — Я точно не знаю, — выдохнула Анна, отстраняя руки полковника. — Наверное, Иван Кузьмич Бурса убил его. Виктор пытался устроить мне и Аглаи побег. Нас поймали, и я своими глазами видела, как Бурса жёг лицо Виктора раскалёнными щипцами, взятыми из камина. Но могилы его я не видела. Так что очень может быть, я совершила тяжкий грех — я двоемужняя. Теперь Вы знаете всё. Теперь Вам решать судьбу мою.

Анна Владиславовна склонила голову и замолчала в ожидании того, что скажет Генрих. Пашкевич очень долго молчал, потом ударом сапога, растоптал лежащий на полу крест из двух лучинок, и тут же перекрестился на икону Богородицы, висящую в углу спальни.

   — Ты жила с ним? — спросил Генрих и встал рядом с женой.

   — Нет. Он привёз меня к себе в поместье, а это оказалось не его поместье.

Пашкевич очень осторожными бережными движениями стал расстёгивать на Анне платье.

   — Тогда откуда ребёнок? — спросил он.

Очередной крючок не поддавался и колол настойчивые пальцы полковника.

   — Меня изнасиловал Иван Бурса.

   — Ты сопротивлялась?

Пашкевичу никак не удавалось пристегнуть до конца платье.

   — Нет, я не сопротивлялась, — он ударил меня по голове, и когда я потеряла сознание…

Анна прервалась и не смогла больше говорить. Платье белым шлейфом стелилось по попу, когда полковник, подхватив на руки лёгкое женское тело, понёс его на постель.

   — Вы что, не поняли меня? — выкрикнула Анна. — Вы не поняли? Вы женились на крепостной бабе!

   — Понял, понял. Я люблю тебя, — прохрипел он, — а ребёночка я усыновлю. Андрей никогда не узнает, кто был его настоящим отцом.

   — Не надо, я не могу. Не теперь.

Анна вырвалась и закрыла лицо подушкой.

   — Кто бы ты ни была, я люблю тебя! — он хлопнул себя ладонью в грудь. — Если ты хочешь, мы эту ночь проведём с тобой в разных комнатах. Я понимаю, я согласен.

   — Проведём, — голос Анны прозвучал тихо, а в глазах стояли благодарные слёзы. Она обеими руками отвела подушку от своего лица и откинула назад, — в разных комнатах?

Тонкая рука протянулась, и пальчики дотронулись до горячего лба полковника. Последняя пуговица, под нажимом изнутри, оторвалась сама собой, отлетела, звонко ударилась в оконное стекло.

За окном валил крупный январский снег.

Обычные собрания тайного общества происходили в особняке Константина Эммануиловича на Конюшенной улице каждый последний четверг месяца. Несколько лет назад, потерявший связь с «Пятиугольником», Пашкевич был удивлён, что правила почти не переменились. Как раз был четверг. Полковник, не сумевший ещё окончательно справиться с головокружением, пытался понять: какой же должен быть предлог? что он скажет? как объяснит своё появление? как он ворвётся в этот закрытый перед ним дом? Только теперь в закрытой коляске, раскачиваясь на скрипучих рессорах над мощёной мостовой, прислушиваясь к монотонному звуку дождя, Генрих понял, что получил лишь некоторые ответы на свои вопросы и поставил себя перед ещё более неразрешимой задачей.

Если ещё недавно в его душе были только страсть и желание казнить себя, то теперь он хотел казнить преступников, поглумившихся над Анной Владиславовной, казнить любой ценой. От постоянного тяжкого похмелья, от невозможности до конца понять происходящее, просто раскалывалась голова.

Аглая была рядом. Лицо девушки скрывала чёрная вуаль, под вуалью угадывалась улыбка.

«Как же всё-таки умеет преображаться эта простая крепостная девчонка, — размышлял полковник, — или не крепостная? Что я знаю, собственно, о ней?»

Вопросы мучили Генриха как уколы чужой опытной шпаги. «Если Иван Кузьмич сводный брат Константина Эммануиловича, то почему Анна не воспользовалась этим? Почему она вообще отказалась вернуться в столицу, родив ребёнка?»

Мысли бились одна за другой в голове полковника, путались. «Трипольский. Ведь он не входил в Общество, по крайней мере, в те годы, когда членом Общества был я сам. А Бурса? Почему он даже не пытался выручить из беды свою приёмную дочь? Почему?»

Приехали.

Генрих был почти в обмороке, когда коляска остановилась. Аглая первая соскочила на мостовую и протянула руку, чтобы поддержать полковника.

   — Пойдёмте скорее. Смотрите, здесь все окна горят.

И действительно, окна особняка были ярко освещены, все четыре этажа. Долетела до слуха приглушённая музыка.

«Приём у него что ли? — подумал Генрих. — Даже лучше, если приём. Как-нибудь удастся проскочить без объявления. Главное внутрь войти, в дом, там-то я до него доберусь».

В центральной зале, куда они неожиданно легко попали, было шумно и тесно. Впервые в этом доме Генрих увидел множество дам. Раньше он встречал здесь только членов Общества. Он помнил, что магистр общества «Пятиугольник» генерал в отставке Константин Эммануилович Бурса, жил очень уединённо и никаких приёмов не устраивал.

Среди собравшихся Генрих Пашкевич обнаружил немало старых петербургских знакомых и вскоре, потеряв Аглаю, не без удовольствия окунулся в свежие новости. Он отвешивал направо и налево свой известный резковатый поклон, и с дозволенным только ему грубоватым юмором, поддерживал пустой разговор. Уже через час он почувствовал себя просто хорошо. Он даже не понял сначала, не поверил своим глазам, когда окинув взглядом собравшихся, вдруг ощутил сильный укол в сердце. Он посмотрел внимательнее. Второй, третий раз — никакой ошибки. У противоположной стены, слева от клавесина, стояла княгиня Наталья Андреевна и рядом с ней была Аглая. Аглая с томной улыбкой что-то рассказывала, а княгиня слушала, изредка кивком подтверждая услышанное.

Княгиня Ольховская была любовницей Генриха. Не долго это продолжалось, наверное, один только месяц, и навсегда покинув Петербург, он почему-то решил, что Наталья Андреевна умерла. Пашкевича поразило хищное выражение глаз, скрытое за галантной улыбкой Аглаи. Не один день он провёл вынужденно вместе с этой девушкой. Они пережили вместе настоящую боевую схватку и потерю ребёнка и бегство Анны, но никогда ещё Пашкевич не видел у Аглаи подобных глаз. В глазах девушки ясно прочитывалась жажда убийства.

Заметив Пашкевича, княгиня Ольховская кивнула издалека. Заиграла музыка. Выстроившиеся для танцев пары закрыли от полковника и Наталью Андреевну и Аглаю.

   — Генрих? Вот не ожидал, не ожидал. Но я рад.

Полковник оглянулся. Рядом с ним стоял Константин Эммануилович.

Бурса не изменился за прошедшие годы, только виски сильнее поседели, и, может быть, он выглядел несколько старше.

   — Давно ты в столице? — спросил Бурса.

Полковник кивнул, отступил на шаг и после нескольких фраз, обязательных по этикету, спросил:

   — Ваше превосходительство, Константин Эммануилович, не могли бы Вы ответить мне на несколько вопросов?

   — Слушаю, слушаю, мой друг, — Бурса чуть-чуть краешками губ улыбнулся. — Мы столько времени не виделись, конечно, у тебя накопилось много вопросов.

   — Я спрошу прямо, можно?

Бурса кивнул.

   — Мне очень хотелось бы искупить свою вину и снова вступить в Общество. Хотелось бы вернуться, насколько это возможно?

   — Увы, существуют правила. Правила жёсткие и Вы, Генрих, знакомы с ними. Раз покинув «Пятиугольник», человек покидает его всегда. Кстати, если Вас это утешит, Вы единственный, — Бурса понизил голос, — единственный из ушедших, сохранивших жизнь, — он сделал паузу. — Но дом мой всегда открыт для Вас, Генрих, имейте это в виду.

   — Вы меня утешили, — съязвил Пашкевич, пытаюсь пробиться взглядом сквозь танцующие пары и разглядеть Аглаю. Его слишком обеспокоило выражение лица девушки. — Но, конечно, я помню правила. Взгляните-ка…

Полковник вынул из кармана и протянул на ладони серебряный пятиугольник, подобранный в снегу после драки в усадьбе Трипольское. Бурса вопросительно посмотрел.

   — Мне казалось, что я своей рукою снял с Вас знак.

   — Вы верно помните, Ваше превосходительство, но этот знак принадлежит не мне. Он принадлежал одному из людей Вашего сводного брата Ивана Кузьмича, а, возможно, ему самому, и мне хотелось бы спросить, неужели за эти годы организация полностью изменила своим идеалам и поддерживает подобных негодяев?

   — Прошу Вас, тише, — попросил Бурса. — Вне всяких сомнений, мой брат Иван мерзавец. Ничего общего у меня с ним не может быть, также и у Общества ничего. Давайте-ка, Генрих, пройдёмте в мой кабинет. Мне кажется, нам лучше поговорить наедине.

   — Мне нечего скрывать. Я больше не член тайного общества. Я нахожусь в отставке, и никакой конфиденциальности между нами не будет, — Пашкевич говорил сухо, почти официально. — Я благодарен Вам, Ваше превосходительство, за приглашение, но, простите, не могу им воспользоваться. Но прежде чем я покину этот дом, я хочу сообщить Вам, что некоторое время назад я и Ваша племянница Анна Владиславовна Покровская венчались.

Бурса пытался перебить полковника, но тот не допустил этого и продолжал говорить громко, привлекая к себе внимание публики.

   — Вы, наверное, не знаете, что у Анны Владиславовны родился ребёнок. Зовут его в честь господина Трипольского Андреем, но господин Трипольский не был его отцом.

   — Замолчите, — взмолился Бурса, — замолчите.

Никто больше не танцевал. В зале образовалась гнетущая тишина. Те из гостей, что были посмелее, осторожно сделали несколько шагов и встали ближе, чтобы лучше слышать скандальную исповедь полковника.

Генрих поискал глазами Аглаю. Нашёл. Аглая весело подмигивала ему и как бы говорила: давай, правильно, коли́ его, коли́.

   — Так что, я вижу, Вам совершенно неизвестна судьба Вашей воспитанницы, Анна Владиславовны, — продолжал Пашкевич. — А теперь она, насколько я понимаю, снова в руках Вашего безумного брата. Пленница в его поместье.

Константин Эммануилович больше не пытался прервать полковника. Бурса побледнел, рука хозяин особняка потянулась к сердцу. В зале воцарилась полная тишина.

   — Ваш братец похитил ребёнка, и Анна Владиславовна добровольно, так скажем, отправилась к нему в гости.

   — И чего же вы хотите от меня?

   — Помощи.

   — Вы хотите моей помощи?

   — Я хочу помощи вашего тайного общества. Не для того ли оно существует со всеми своими красивыми обрядами и заклинаниями, чтобы послужить подлинной справедливости, чтобы покарать истинное злодейство и защитить невинных.

Лицо Константина Эммануиловича исказилось гримасой боли. Только сумасшедший мог вот так, публично, говорить о существование тайного общества.

   — Простите, но я Вас не понимаю, — Бурса, держась за сердце, медленно пошёл вверх по лестнице. — Я не понимаю, не понимаю Вас.

Уже в абсолютной тишине Генрих Пашкевич развернулся на каблуках и вышел на улицу под дождь. Вышел столь стремительно, что позабыл в гардеробной свою шляпу и не стал за ней возвращаться. А уж про Аглаю и княгиню Ольховскую он вспомнил уже на половине пути до квартиры. Ярость охватила полковником — никакой помощи не откуда ждать не приходится.

«Ну что ж, я сам уничтожу гнездо разбойников. Спалю негодяя».

Головная боль не оставляла полковника. Сняв квартиру на Невском, он приезжал туда только поздно ночью. Выпивал три рюмки водки и падал на кровать одетым и лежал без сна с закрытыми глазами несколько часов, остающихся до рассвета.

Остальное время Генрих растрачивал на бесполезные визиты и скандалы. Официальные приёмы, жалобы и просьбы — всё это почти не давало результата. Власти на уровне министерств просто делали вид, что никакого разбойника в Новгородской губернии не существует, а прорваться выше Пашкевичу не удалось. Направленные государю прошения, остались без ответа. Не без труда удалось уточнить ему подробности появление в Петербурге графа Виктора Александровича Алмазова и какие-то детали романтического побега Анны, но всё это он уже знал.

Таскаясь по петербургским гостиным, офицерским пирушкам, к счастью в столице у него сохранились какие-то связи, Генрих также выяснил обстоятельства исчезновения Андрея Трипольского. Оказалось, что Трипольский кинулся в погоню за беглецами не один, а в компании молодого офицера Афанасий Мелкова. Но следы Афанасия терялись точно также, как и следы самого Трипольского. По всей вероятности, он был убит ещё до того, как Андрей Андреевич проник в усадьбу, ценою своей жизни выручая из постыдного плена Анну Владиславовну.

Ещё по дороге в столицу, раскачиваясь в карете, Пашкевич продумал все возможные ходы. Он рассчитывал на поддержку «Пятиугольника» и теперь, когда в ней было отказано, надеяться стало совсем не на что. Выпытав у Аглаи точное положение усадьбы, где теперь, он был совершенно в этом уверен, негодяй Иван Бурса удерживал насильно жену его, Анну Владиславовну, Генрих планировал собрать небольшой отряд и напасть. Но планы эти тонули в пьянстве.

Единственным человеком, поддерживающим его, оставалась Аглая. Но судьба крепостной девушки круто переменилась со смертью хозяина и молочного брата Андрея Андреевича Трипольского. Теперь у Аглаи Ивановны просто не было ни сил, ни времени на расследование. В своём завещании Андрей Андреевич Трипольский не только дал Аглае вольную, а и завещал почти половину своего состояния: без малого 300 душ, особняк в Петербурге и усадьбу Трипольское в Олонецкой губернии. Дело неслыханное.

Нашлось много недовольных. На какое-то время Аглая Ивановна полностью погрязла в судебных исках, поданных дальними родственниками Трипольского. К тому же её, в отличие от Пашкевича, никто не лишал членства в тайном обществе. И Аглая теперь, как и раньше, должна была регулярно посещать все заседания и выполнять возложенные на неё поручения «Пятиугольника». Поразительно, но Аглая близко сошлась с княгиней Ольховской. Они много времени проводили вместе и трудно было понять: дело связывает этих двух женщин или просто неожиданно возникшая душевная привязанность. Наверное только Генрих Пашкевич интуитивно чувствовал неестественность этих женских отношений и пытался понять, что же на самом деле скрыто за ними, действительно ли общее дело или что-то совсем иное.

   — Может быть, это твой знак? — спросил как-то Генрих, вынимаю серебряный пятиугольник. — Я нашёл его там, во дворе, после боя. Не ты ли его обронила? — Пашкевич крутил серебряный пятиугольник на пальце.

   — Я думаю, именно этот знак принадлежит Виктору, — сказала Аглая.

   — Виктору? — искренне удивился Генрих.

   — Виктору Александровичу, тому самому фальшивому графу Алмазову, что стал первым мужем Анны Владиславовны Покровской.

   — Виктор Александрович был членом «Пятиугольника»? Почему ты мне раньше об этом не говорила?

   — К слову не пришлось.

Тон девушки необычайной раздражал Генриха, но полковник счёл за благо сдержать нахлынувший гнев.

   — Кстати, первый муж Анны Владиславовны Виктор Александрович всё ещё жив, — почему-то жёстко сказала Аглая. — Виктор Александрович до сих пор член Общества, хотя, конечно, если он придёт на собрание, то его будут судить и, вероятно, приговорят к смерти.

   — Может быть, есть ещё, что к слову не пришлось? — залпом опорожнив большой фужер, поинтересовался Генрих. — Ты могла бы мне раньше сказать.

Аглая сменила тон с резкого на примирительный:

   — Прости, раньше не могла. На то имелись веские причины.

Безудержное пьянство и бессонница уже через неделю привели полковника к болезни. У Генриха начался жар.

В наёмной квартире не хватало воздуха, и лежащий в горячке Пашкевич, всё задыхался и звал попеременно то Анну, то покойного своего денщика. Иногда над ним склонялась сиделка. Полковник, с трудом приподнимая от подушки залитое потом лицо, шептал в бреду все свои проклятые вопросы: почему в доме Константина Эммануиловича никогда не видел Анну? В какой степени родства находятся Константин Эммануилович и Иван Кузьмич? Почему никто не желает мне помочь?

И вдруг, очнувшись, он спросил, обращаясь к сиделке:

   — Откуда ты? Ты чья?

   — Меня наняла Аглая Ивановна, — мягким голосом отозвалась сиделка. — Я ничья, своя, свободная. Из мещан.

Генрих упал на мокрую от пота подушку и в голос застонал.

   — Ты, миленький, успокойся, — ласковая рука сиделки скользила по его лбу. — Всё хорошо. Всё хорошо будет. Всё устроится.

Нелегко было отказаться от выпивки. Когда последнее головокружение и слабость оставили полковника, и шаг его стал, как и прежде крепок, а руки перестали дрожать, возвратилась невероятная, жгучая тяга к вину. Но приняв твёрдое решение действовать, Генрих Пашкевич отказывался даже от бокала шампанского во время азартной карточной баталии.

За несколько недель он полностью восстановил своё положение в обществе. Только в салонах за ломберным столом, в курительной или во время кадрили полковник мог пополнить свои представления о возможном противнике — негодяе Иване Бурсе.

Время шло, а почти ничего не прибавлялось к уже известным обстоятельствам. Нужно было ехать, а он всё ещё выжидал.

Выжидал Генрих Пашкевич по двум причинам. Во-первых, ожидал обещанной встречи с Аглаей. Если уж атаковать Ивана Бурсу по всем правилам военного искусства, то чем больше он будет знать о расположение зданий в усадьбе злодея, о вооружении, имеющимся там, о количестве бойцов, тем лучше. А все эти сведения он мог получить исключительно у девушки. Но Аглая Ивановна Трипольская будто в воду канула.

Во-вторых, Генрих Пашкевич всё таки рассчитывал встретиться с секретарём Бурсы, Сергеем Филипповичем. Если найдутся документы, подтверждающие связь эликсира вечной молодости и усадьба Ивана Бурсы, поддержка «Пятиугольника» обеспечена. Константин Эммануилович сдержал слово. Он поставил вопрос на собрании и Пашкевич был восстановлен как член тайного общества, но, увы, это ничего не изменило.

Рассчитывая, что регулярно посещая дом на Конюшенной, он легко доберётся до Сергея Филипповича, Генрих ошибся. После смерти княгини секретарь почти не покидал своей комнаты. Говорили, что он пошатнулся в уме. Он никого не пускал в комнату кроме слуги, приносившего пищу и уносившего полную ночную вазу. Иногда за дверью можно было услышать его громкие всхлипывания. Иногда можно было услышать звук, какой бывает, если человек сам себя изо всей силы бьёт кулаком в лицо, и скрежет зубов, и опять стон.

Однажды после собрания Генрих Пашкевич вышел из зала заседаний последним. Он остановил лифт в библиотеке и осмотрелся.

«Если Бурса поймёт по звуку, что я не спустился и не ушёл, — определил он для себя, — то всё равно пять-десять минут у меня будут».

Полковник быстро прошёл к двери в комнату Сергея Филипповича, но стучать не стал, а с размаху выломал слабую эту дверь плечом и вошёл в комнату. Несчастный секретарь сидел на своей постели. Сразу бросились в глаза его смертельная бледность и блёклые мутные глаза умирающего человека. Когда дверь распахнулась, он осторожно повернул голову, но ничего не сказал.

   — Прошу прощения, — сказал Генрих, прислушиваясь и пытаясь понять, не идёт ли по коридору магистр. — У меня к Вам, Сергей Филиппович срочное дело, а Вы уж месяц из комнаты не выходите.

   — Пойдите вон, — очень-очень тихо проговорил секретарь. — Я Вас не знаю.

Пашкевич, преодолев отвращение и стыд, шагнул к кровати, взял несчастного за грудки и с силой поднял.

   — Я убью Вас или заставлю говорить со мной.

   — Убейте, — вдруг оживился секретарь. — Убейте, сделайте одолжение.

   — Так Вам хочется, чтобы я Вас убил?

   — Убейте, — вдруг взмолился секретарь, — у меня у самого силы духа недостаёт. Убейте.

   — Хорошо, — сказал Генрих, — я вызову Вас на дуэль и прирежу, как барашка, если есть такая охота, но только в обмен на документы, которые у Вас хранятся.

   — Какие документы?

   — Те, что Наталья Андреевна на хранение Вам отдала.

   — Берите, — секретарь сильно дёрнул узкими плечами.

   — Где они?

   — В тайнике Константина Эммануиловича в отдельном конверте. На конверте написано моё имя.

   — Значит, бумаги спрятаны от Бурсы в его же тайнике, — восхитился Пашкевич. — Умно, умно.

Он быстро вышел, повернувшись на пороге:

   — Простите, любезный, но я должен Вас огорчить, я солгал Вам. Я не могу убить Вас. Увы, за дуэль меня опять выставят из Общества.

Уже стоя в библиотеке перед тайником, Генрих Пашкевич услышал душераздирающий стон секретаря. Сергей Филиппович алкал смерти, но никак не мог умереть.

Аглая не ошиблась. В тайнике Бурсы в библиотеке нашёлся пакет, надписанный рукой секретаря. Тут же на месте Генрих и вскрыл конверт, и в его руках оказались те самые несколько страниц, недостающие в рукописи академика Ломохрустова.

«Мною был создан из цветка лотоса и ещё нескольких природных составляющих эликсир молодости, — писал Ломохрустов. — Состав этот, к великому сожалению, не продлевает жизнь человека, но может зато спасти от неминуемой смерти. Состав был опробован мною дважды на смертельно раненых людях, и оба раза результат превзошёл все ожидания. Изготовленный препарат может храниться любое время, если держать его в достаточно холодном месте. Сегодня 1785 года я спрятал большую бутыль с подготовленным препаратом в семейном склепе Кармазинова в тайной комнате. Здесь же я оставляю и сам рецепт. Коли суждено будет дневникам моим попасть в мир, даю подробные указания где искать».

Ярким зимним утром, лёжа на балконе, укутанный в медвежью шубу, Иван Кузьмич Бурса потягивал из зелёного большого фужера горячее вино и смотрел на двор. Воскресенье — День порки — стал для Ивана Кузьмича почти святым, ритуальным днём, и поэтому приносил много радости, как нечто постоянное.

Во дворе двое здоровых мужиков в длинных кожаных фартуках, мехом внутрь к голому телу, переступали по хрустящему снежку в валенках. Плети в руках палачей подрагивали, развевались со свистом и опадали. Посреди двора установлена длинная широкая скамья с ремешками, блестели под солнцем специальные пряжки, а чуть поодаль стояли, как положено, задрав подбородки к барскому окну, назначенные к экзекуции девки и бабы. Пытаясь набраться впрок тепла, они кутались в платки.

Призвав к себе знаком Микешку, Иван Кузьмич попросил:

   — А приведи-ка мне сюда, милочек, Анну Владиславовну. Коли её не порют вместе со всеми, то пусть хоть вместе со мной полюбуются.

Через пять минут Микешка вернулся один и доложил:

   — Анна Владиславовна ребёночка кормит. Жалко Вашего ребёночка, барин, без сиськи оставлять. Закончит как, я её силой притащу.

Микешка широко улыбался, прихрамывал и смотрел заискивающе.

   — Ладно, пусть кормит, — согласился Бурса и, немного наклонившись с балкона, закричал визгливо, ощеривая гнилые зубы: — Раздеваться! Всем раздеваться! Кто для наказаний собрался, скидывай одежду.

Микешка радостно приплясывал рядом с хозяином. Ему было холодно. Бабы и девки проворно скидывали на снежок юбки и сорочки. По установленному порядку кто раньше разденется тот раньше плетей получит, и, таким образом, будет избавлен от мучительного на морозе ожидания. Одна баба, путаясь ещё ногами в юбке, кинулась вперёд и встала под балконом.

   — Я готовая, — крикнула она и повела округлыми плечами, от чего тугие груди колыхнулись, а длинная шея изогнулась.

   — Ну давай. Давай ложись, — согласился Иван Кузьмич, — пристраивайся.

Услышав крики, Анна Владиславовна с ребёнком на руках подошла к окну, отвела занавесь, выглянула и сразу с отвращением отвернулась. Происходящее не напугало её, она привыкла и могла стерпеть и худшее, но сцена, развёрнутая во дворе, была омерзительна.

Молодая женщина добровольно вернулась в поместье Ивана Бурсы. Она просто не могла поступить иначе, ведь здесь оставался её ребёнок. В первые дни Анна думала, что не выдержит, хотя негодяй и принял её по чести, никаких домогательств, никаких бесстыдных намёков. Никто в доме Анну Владиславовну не охранял, хотя за пределы усадьбы её, конечно же, не выпускали. Несколько раз она пыталась выскользнуть вместе с ребёнком, но охрана была устроена надёжно. Очень скоро Анна поняла — Иван Бурса просто помешан на её маленьком сыне, хотя это был и его сын.

Из разговоров дворовых девок выяснилось, что хозяин усадьбы всегда жадно хотел иметь наследника. Бурса содержал большой гарем, но ни одна из его девушек не рожала. И вот теперь у него родился сын. Бурса был просто убеждён, что столько времени преследовал Анну Владиславовну вовсе не из-за обиды или чувства мщения, он твёрдо уверовал, что, хотя, конечно же, это было не так, что Анна Владиславовна была ему необходима как единственная женщина, способная к продолжению его рода. Бурсы держал её в доме на правах знатной кормилицы. Он не хотел ничем травмировать малыша, он даже не возражал против имени, раз уж ребёнка крестили без него.

Несколько раз Анна Владиславовна наблюдала, как тайно подкрадывался негодяй к кроватке, где спал младенец, и из глаз Бурсы текли слёзы. Невозможно было не заметить, как менялся голос у мерзавца, когда он, склоняясь к маленькому мальчику, говорил, напыщенно указывая толстым пальцем себе в грудь: «Папа». Выглядело глупо и смешно. Но иногда, в подобные минуты, Анна почти прощала этого толстого гадкого человека.

Отвернувшись к окну и стараясь не слышать криков, она опустила ребёнка в кроватку. Странное предчувствие овладело молодой женщиной. Помощи ждать не приходилось, самой не убежать из этой тюрьмы, но волнение, охватившее Анну Владиславовну, казалось, передалось и ребёнку.

   — Спи, Андрюшенька, — сказала Анна, — спи маленький.

Она встала перед иконой Пресвятой Богородицы.

   — Господи, — прошептала Анна, — святая Матерь Божия, защити покорных, накажи злодея этого, пощади меня.

Бабу, опустившуюся на скамью, сразу притянули ремнями. Свистнули одновременно два кнута. Баба крякнула болезненно.

И тут Иван Кузьмич ощутил нарастающее чувство тревоги. Если бы Бурса, как обычно доверяя своим предчувствиям, принял бы меры предосторожности, если послал бы проверить дорогу, то, вероятно, все дальнейшие события разворачивались бы иначе. По крайней мере, они не были бы столь молниеносными. Но с появлением в доме младенца Иван Кузьмич путался в своих ощущениях, и теперь только поплотнее запахнул шубу и знаком приказал палачам сечь не во всю силу.

В тот самый момент, когда плети опустились на голую женскую спину, отряд Генриха Пашкевича находился от балкона, на котором восседал Бурса, не более чем в полуверсте. По приказу Шморгина пушку сняли с саней, поставили на колеса и, разбросав снег, развернули в сторону усадьбы. С этого места нельзя было увидеть стен, мешали деревья, но сориентировавшись по высокой кровле всё же можно было рассчитывать первым же выстрелом попасть в здание.

   — Зачем же? — усомнился, соскакивая с саней, Генрих Пашкевич. — Ты что, по усадьбе стрелять будешь? Можно же невинных людей вот так в слепую покалечить.

   — Так разок только, — весело отозвался Шморгин, — зря, что ли, тащили её? — он похлопал пушечку меховой рукавицей по тёмному стволу. — Нужно непременно пальнуть. Да и артиллерист у меня хороший — Иван. Я с ним всю турецкую компанию прошёл. Если надо колокол с колокольни ядром сшибёт. А один раз закатал снаряд точно в окошко неприятельского штаба. Знаешь, как говорят: если первый выстрел в яблочко, то победа за нами.

   — Разведчики вернулись? — спросил Пашкевич, поднимая голову и зачем-то глядя прямо на солнце.

   — А как же. Всё в порядке. План твой совершенно точен. Наёмники сидят почти все в своей казарме пьяные, пять человек часовых. А прямо перед домом как раз теперь устраивают порку, — Шморгин хмыкнул в усы. — И что любопытно, секут исключительно баб.

«Господи, помоги нам, — подумал Генрих Пашкевич, — Господи спаси жизни жены моей Анны Владиславовны и младенца Андрея. Не дай им глупо погибнуть в последнюю минуту, в самый час избавление от мук».

   — Главное успеть занять оборону, покуда остальные помещики со своими отрядами не налетели, — всё так же улыбаясь, сказал Шморгин. — Если не успеем, трудно будет. А лучше всего поджечь негодяя с четырёх сторон, взять твою жену, Генрих, взять ребёночка, сесть в сани и долой отсюда.

   — Бежать? — удивился Генрих.

Но вопрос его остался без ответа. Шморгин уже давал указания своим солдатам, планируя скорую атаку. В первоначальные расчёты не пришлось вносить никаких изменений. Высланные вперёд, несколько человек должны были снять часовых. После чего предполагалось, что отряд, разделившийся на две группы в течение часа захватывает поместье. Первая группа, под прикрытием пушки, атакует центральное здание, вторая — окружит казармы и нейтрализует наёмников.

Хоть палачам и было дано указание бить не во всю силу, на холоде, пытаюсь согреться, они всё же излишне усердствовали над своей жертвой. Из положенных двадцати ударов, было отпущено уже больше половины, когда Бурса услышал странный звук: хлопок, свист, непохожие на уютный домашний свист плетей. Ещё не понимая происходящего, он поднял голову и увидел, что стена дома слева от балкона частично обвалилась. Только когда второй снаряд, выпущенный опытным артиллеристом, просвистел над домом, Иван Кузьмич закричал и кинулся в комнаты:

   — Андрюшенька! — завопил он и вдруг остановился, будто облитый ледяной водой.

«Напали на меня, — подумал он. — Но кто? Неужто Константин всё-таки решился племянницу свою с боем выручить?»

Приказы Бурса отдавал совершенно спокойным голосом:

   — Казарму «в ружьё»! Двадцать человек в дом, остальные пусть разойдутся по саду. Убивать любого чьё лицо или одежда покажется подозрительным. Зябликова сейчас же ко мне! Хотя нет. Пусть сразу возьмёт людей и попробует выяснить, где там у них пушечка стоит. Судя по выстрелам, она у них всего лишь одна.

Со стороны казармы как раз в эту минуту принесло ветерком душераздирающие крики и одиночную пальбу. Во дворе, под самым балконом был слышен визг разбегающихся баб.

Бурса вышел на балкон. По саду бежали вооружённые люди, кто-то выстрелил из нижнего окна, но ворота были распахнуты. Палачи замерли, не понимая происходящего. Взлетела сабля, мелькнул кнут, и один из палачей в рассечённом чёрном кожаном фартуке повалился в снег.

   — В дом! — приказал знакомый голос внизу. — Скорее!

Иван Кузьмич опять вернулся в комнату. Он никак не мог избавиться от мысли о сыне, и они мешали ему. Поймав за косу какую-то крепостную девку, он приказал:

   — Охранять Анну Владиславовну и младенца! Зубами врага грызть, — он притянул лицо девки к своему лицу, — иначе я тебя сам погрызу на кусочки.

Стрельба и вопли раздавались уже внутри дома, когда по приказу Ивана Бурсы привели Микешку. Микешка сильно сдал после памятного лета. Он прихрамывал на левую ногу и часто кашлял в кулак кровью, но был всё так же предан своему хозяину.

   — Микешенька, ты вот что, — попросил Иван Кузьмич, доставая плоскую полированную коробку с пистолетами, — ты возьми сейчас лошадь и гони к Грибоядову. Скажешь, напали на Ивана Кузьмича, из пушек бьют. Гони, Микешка, одному тебе сейчас доверяюсь.

Всё было кончено в какие-то десять минут. Из казармы с наёмниками удалось вырваться только троим, и то одного догнали и убили тут же, в парке, а другие двое ушли босиком в лес. Орудие сделало ещё несколько выстрелов, и это привело оставшуюся дворню, казалось, в полное замешательство.

Внутри дома Пашкевич оказался первым, но двое вооружённых слуг задержали полковника. Работая саблей он прорвался на лестницу, и увидел что Шморгин опередил его. Из открывшейся двери навстречу Антону Михайловичу вышел наголо бритый мужик с палашом. Шморгин выстрелил, палаш с лязгом полетел по ступеням.

   — Я пойду в левое крыло, — крикнул Шморгин, оборачиваясь к Пашкевичу, — давай за мной.

Когда Антон Михайлович Шморгин, ударами ног распахивая перед собою дверь, ворвался в комнату с балконом, где заперся хозяин поместья, то был в первую секунду удивлён: выбитый косяк прогнулся, дверь пошла назад и громко чиркнула о косяк.

Иван Кузьмич сидел в кресле. Он весь дрожал и заворачивался в шубу, подбирая ноги.

   — Ну-у, — протянул Шморгин, разглядывая нелепую жалкую фигуру, — это, надо понимать, из-за Вас все неприятности?

Он вложил саблю в ножны и шагнул к Бурсе.

   — Да чего же Вы трясётесь как осиновый лист? Стыдно. Вы лучше мне скажите, где Анна Владиславовна.

Пачкая жёлтое зеркало паркета растаявшим грязным снегом, Шморгин успел сделать только один шаг. Иван Бурса завизжал по-бабьи, громкой и натужно, так что у стоящего на лестнице Генриха заныло от этого вопля сердце, распахнул шубу и, стреляя с обеих рук, разрядил в грудь Антона Михайловича сразу два пистолета.

Антон Михалыч, не поняв даже что произошло, повернулся на месте. На лице Шморгина отпечаталось удивление, он покачнулся и упал прямо на руки вбежавшего в комнату Пашкевича. Только глянув на Бурсу, Генрих осторожно опустил тело умирающего на пол, расстегнул меховой воротник. Сквозь пороховой дым было видно, как глаза Антона Михайловича Шморгина моргнули и остекленели. Он ничего не успел сказать.

   — Я не хотел! — взвизгнул Бурса. — Я не хотел его убивать! Я его даже не знаю. Я его никогда не видел!

Негодяй забился в кресло с ногами, и только дрожащей рукой всё подёргивал на себе шубу.

   — Я ненавижу Вас, — неожиданно прошипел он из-под шубы. — Ненавижу! Ни в ком из вас нет натуральной жизни, только притворство, — рука Ивана Кузьмича проникла глубоко в шубу и нащупала рукоятку пистолета. — Всё ваше существование похоже на карточную игру. Весь ваш азарт всего лишь азарт дешёвой картонки с нарисованной на ней дамой или тузом. Все ваши высокие идеалы лишь шёпот молитвы игрока, поставившего на бубновую шестёрку.

Бурса выхватил пистолет, подвинулся, выхватил другой и, направив оба ствола в грудь замершего полковника, разом вдавил курки. Пистолеты сухо щёлкнули, Пашкевич вытер пот.

   — А ты думал они заряжены? Испугался умирать? А что тебе, умереть или карточный долг не воротить, что страшнее? Признайся.

Растворив дверь, Генрих Пашкевич вышел на балкон. Ему стало противно смотреть на Ивана Бурсу. За своей спиной Генрих слышал частые сухие щелчки — это негодяй всё возводил и спускал курки своих пустых пистолетов.

Фасад, обращённый к реке, просто завораживал взгляд Анны Владиславовны. Комкая в руке краешек шторы, она стояла подле окна и смотрела на улицу. Ничего не изменилось здесь, будто с того момента, когда Анна, тогда ещё Покровская, впервые приехала в особняк на Конюшенный, прошла только минута. Анна смотрела на павильон с восьмигранной башней и куполом. Молодая женщина могла бы простоять у окна, наверное, целый час, но голос Генриха вывел её из задумчивости.

   — Сударыня, — сказал полковник, — я до сих пор молчал, но теперь, когда все опасности позади…

   — Да, прошу Вас, — не в силах оторваться от окна, сказала Анна. — Мне нечего от Вас скрывать.

Павильон венчала отлитая из меди золочёная фигура коня на шаре. Шар отражал солнце, и молодая женщина сосредоточилась на этом ярком блике, кусала губки.

   — Я слушаю Вас, Генрих.

Полковник, преодолев смущение, сказал:

   — Конечно же… Конечно, я преклоняюсь перед Вашей стойкостью. Решиться на подобное по доброй воле — венчаться с рабом, а потом отдаться грязному негодяю ради счастья всех людей на земле. Может быть, чище поступок для образованной светской женщины, но Анна почему, почему Вы не рассказали мне всю правду сразу? Неужели Вы думали, что я осудил бы Вас? Неужели Вы думаете, что я не нашёл бы сил поддержать Вас? Неужели?

   — Что? — резко обернувшись, сказала Анна. — Что за ерунду Вы говорите. Откуда Вы это взяли? С чего Вы решили, что все мерзости мною были совершены по доброй воле. Неужели, Генрих, Вы думаете что я лгала Вам?

«Боже мой, — подумал полковник. — Боже мой. Какой же я идиот, как я мог поверить этому Виктору? Он обманул меня, а я спас негодяю жизнь. Господи, что я натворил?»

   — Отвечайте, — сквозь слёзы потребовала Анна. — Отвечайте, откуда вы все эти глупости взяли отвечайте. Ну же!

   — Простите, — Пашкевич никак не мог придумать, что же теперь сказать, как загладить свою вину. — Простите меня, я поверил наглому лжецу. Я незаслуженно обидел Вас, Анна. Как я могу теперь вымолить прощение?

Анна Владиславовна отвернулась, красивая головка кокетливо наклонилась, из-под кружевного чепчика мелькнул быстрый взгляд, слёзы почти просохли.

   — Купите мне годовалого чёрного жеребца с белой звездой во лбу, — сказала Анна. — Купите, а я подумаю, может быть, я когда-нибудь прощу Вас, Генрих.