Возок легко скатился с пологого берега и помчался по укатанной посреди Невы дороге. Темнели мрачные стены крепости, тускловато поблескивал впереди золочёный шпиль колокольни, убогие, занесённые снегом лачужки серели но берегам. Когда сквозь сухой шорох позёмки полоснуло чьим-то воем, Беринг поёжился.

   — Чьто это?

   — Волки, Витязь Иванович! — не задумываясь, ответил денщик. — Сей год зима голодная, так спасения от волков нет. Перед Рождеством-то, слышали, камердинера светлейшего князя загрызли. Вышел посрать, бедной, а его у крыльца зарезали... Страсть...

   — He-а... — угрюмо уронил возница-чухонец. — Этто не фолки, герр капитан...

   — Кто же тогда воет? — удивился денщик, но чухна не ответил. Приподнявшись, подхлестнул лошадей вожжами.

Плотнее закутавшись в шубу, Беринг закрыл глаза. Он уже догадался, чьто это... Возок промчался мимо царского дворца, и, загороженный мрачным зданием Морской академии, вой стих. Только скрипели полозья да шуршала позёмка.

Не доезжая до Адмиралтейства, поднялись на прорубленную в лесу Невскую першпективу. Тут горели фонари. Кое-где на них, выбеленные метелями, покачивались трупы повешенных.

Через пустырь, заваленный штабелями брёвен и торчащими из сугробов якорями, двинулись в сторону Мьи[1] — там находилась слобода морских офицеров, там и жил капитан Российского флота Витус Беринг...

Петру шёл тогда пятьдесят второй год, но жизненные силы императора были уже на исходе. Ещё во время непомерно затянувшихся торжеств но поводу Ништадтского мира близкие к Петру люди стали замечать: царь сделался задумчив, часто звал к себе то священника, то доктора.

Он и немыслимые увеселения придумывал, кажется, только для того, чтобы не оставаться наедине с невесёлыми мыслями. Не смолкали за степами дворца безысходно горькие песни:

Намеревались выехать ещё затемно, но, как всегда, задержались... День выдался тусклый. Мутноватым пятном стояло посреди неба солнце. Завивалась между возами серая позёмка, заносила тупоносые башмаки матросов. В васильковых бастрогах, в красных чулках и вязаных шляпах матросы выглядели иностранцами, неведомо зачем приставленными к мужицкому обозу.

Ещё один матрос покачивался вверху, на фонаре. Труп залепило снегом, и из ледяного савана проступало только удивлённое, повёрнутое набок лицо, да торчали ноги в красных чулках.

Было уже темно, когда император очнулся от беспамятства. В зальце с низким потолком, где лежал он, горели свечи. Какие-то люди толпились у дверей. Боль стихла, но по всему телу расползалась невесомая, предсмертная пустота... Вглядываясь в лица приближённых, Пётр нахмурился. Тут тёрся и светлейший Алексашка, которому запрещено было являться ко двору... Но не оставалось уже времени для гнева. С трудом разжав ссохшиеся губы, потребовал перо и бумагу.

«Отдайте всё...» — начертал на листе. И всё... Кончилось время. Перо выпало из мёртвых пальцев, да фиолетовые чернила пятнами смерти расползлись по белой рубахе.

Меншиков перекрестился и, расправив плечи, вышел. Скорбела душа о херц каптейне, но гулко и нетерпеливо билось в груди сердце. Снова, как в прежние времена, отгоняя скорби, торопили дела, не оставляли времени для печалей. Всё решали сейчас мгновения.

У дверей залы, где собрались господа сенаторы, Меншиков остановился. Судя по голосам, верх брала партия сторонников царевича Петра Алексеевича. Меншиков нахмурился и поманил пальцем генерала Бутурлина.

   — Нешто конец? — подбегая, спросил тот.

   — Пора начинать! — уронил Меншиков. — Государь император преставился.

И вошёл в залу.

Смолкли при его появлении голоса. Уже который день ожидали этого мгновения сановники, но всё равно, когда свершилось неотвратимое, известие потрясло их. Что будет теперь с каждым из сидящих здесь? Кто займёт опустевший трои? Куды поведёт разорённую войной и реформами державу? Как теперь жить-то оповадиться?

Сумрачными стали лица сенаторов, словно тень умершего под пытками царевича упала на лица... Опустил голову тайный советник Пётр Андреевич Толстой. Это он выманил бежавшего за границу Алексея и привёз на расправу отцу. Мрачен стал генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин, поставивший свою подпись под приговором... Щерился неприятной усмешкой, словно пытался что-то откусить и не мог, составитель Духовного регламента, псковский архиепископ Феофан Прокопович. Этого монаха-иезуита разыскал когда-то сам Меншиков.

   — Мин херц! — втолковывал он Петру. — Надобно его поставить над попами нашими. И культуру знает, и заграничное обхождение.

   — Стефан Яворский чем тебе, дураку, не гож? — ответил тогда император. — Тоже из католиков...

   — Я тебе настоящего иезуита откопал, мин херц! Он и имя уже два раза менял, а перекрещивался незнамо раз сколько. Энтый-то надёжнее будет. Враз дураков наших в сознание приведёт.

Феофан оправдал доверие императора. Составленный им Духовный регламент превращал Русскую Православную Церковь в обычный государственный департамент, и даже сама тайна исповеди была отменена, а священники были обязаны докладывать о всех открытых на исповеди злоумышлениях начальству.

Феофана, в случае избрания на царство сына царевича Алексея, тоже ожидала печальная участь. В своих проповедях иезуит-архиепископ разъяснял, доказывал, что император волен был поступить с царевичем но собственному усмотрению.

На Феофане и задержался сейчас взгляд светлейшего князя.

   — Что скажешь, святой отец? — спросил он. — Чего Синод мыслит?

Феофан сцепил пальцы на своём увенчанном змеиными головами посохе.

   — Покойный, вечнодостойныя памяти Пётр Алексеевич, — сказал он, — не оставил завещания, в котором выражена его воля. Это прискорбно. Но он ясно указал свою монаршью волю. Торжественно короновав супругу, он явно и недвусмысленно указал, кому надлежит унаследовать трон. Он говорил об этом и мне, своему верному слуге.

Перебивая его, возмущённо зашумели сторонники юного Петра Алексеевича. Послышались голоса о первородстве одиннадцатилетнего великого князя — прямого внука императора.

Меншиков не останавливал говоривших. Краем глаза он наблюдал, как входят в залу подвыпившие офицеры гвардии и безбоязненно рассаживаются между сенаторами.

   — В проруби этого супротивника матушки-императрицы надобно утонить! — наклонившись к своему товарищу, проговорил один из офицеров.

   — Нужда есть в прорубь волочить... — учтиво икнув, ответил товарищ. — Можно и на месте голову разрубить, чтобы поумнела маленько.

И хотя негромко переговаривались офицеры, но пьяный разговор слышали все. И никто не решился прикрикнуть на них.

   — Добро было бы всё-таки возвести на престол Петра Алексеевича, — задумчиво сказал князь Дмитрий Михайлович Голицын. — А за малолетством оного поручить правление императрице Екатерине вместе с Сенатом. Тогда бы и опасности междоусобной войны избежали...

Великим дипломатом был пятидесятидвухлетний Гедеминович — киевский губернатор Дмитрий Михайлович Голицын. Как и покойный император, смотрел он на Запад, но в реформах видел совсем другой смысл. Петру важно было укрепить с помощью реформ режим своей личной власти, Голицын же считал, что реформы должны делаться во благо и для укрепления государства. Почему Пётр Первый не отрубил ему головы, не понимал и сам Дмитрий Михайлович. Но — и небываемое бывает! — роскошный, спадающий на плечи парик украшал сейчас неотрубленную голову, а на груди сияли ордена.

Великим дипломатом был князь Дмитрий Михайлович, но и граф Пётр Андреевич Толстой тоже в дипломатии толк знал...

   — Князь Дмитрий Михайлович, не право ты рассудил, — возразил он. — В империи нашей нет закона, который бы определял время совершеннолетия государей. Как только великий князь будет объявлен императором, весь подлый народ станет на его сторону, не обращая внимания на регентство. При настоящих обстоятельствах империя нуждается в государе мужественном, твёрдом в делах государственных, каковой умел бы поддержать значение и славу, приобретённые продолжительными трудами императора...

Толстой говорил долго, расписывая, что все необходимые государыне качества счастливо соединились в императрице Екатерине... Гвардейские офицеры одобрительно кивали — не напрасно гарнизону, не получавшему жалованья шестнадцать месяцев, было обещано полное удовлетворение.

И хотел возразить князь Голицын, сказать, что Пётр Андреевич не столько за империю переживает, сколько за своё собственное будущее, но поостерёгся... И правильно сделал. Уже не пьяная болтовня офицеров, а рокот барабанов донёсся в залу с улицы. Это выстраивались на площади оба гвардейских полка.

   — Кто осмелился их привести без моего ведома?! — побагровев, закричал князь Репнин. — Разве я уже не фельдмаршал?!

   — Я велел полкам прийти сюда! — безбоязненно ответил генерал Бутурлин. — Такова была воля императрицы, которой обязан повиноваться всякий подданный, не исключая и тебя, фельдмаршал!

Не только великие, вхожие в царские покои вельможи облегчённо вздохнули, узнав, что не предвидится перемен. Отлегло на душе и у служилого люда. Нет, не вернётся страна к прежней допетровской жизни! Избранием Екатерины была подтверждена необратимость реформ...

Когда Беринг появился в Адмиралтейств-коллегии, там царило приподнятое настроение. Снова ожило затихшее было Адмиралтейство. Стучали топоры плотников, в коридорах сновали люди.

Генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин торжественно вручил Берингу инструкцию.

Инструкция была предельно краткой:

«1. Надлежит на Камчатке, или в другом там месте, сделать один или два бота с палубами.

2. На оных ботах плыть возле земли, которая идёт на норд, и по чаянию (понеже оной конца не знают), кажется, что та земля — часть Америки.

3. И для того искать, где оная сошлася с Америкою, и чтоб доехать до какого города европейских владений; или ежели увидят какой корабль европейский, проведать от него, как оной кюст называют, и взять на письме, и самим побывать на берегу, и взять подлинную ведомость, и, поставя на карту, приезжать сюды».

   — Её Императорское Величество государыня Екатерина Алексеевна, — вручая инструкцию, проговорил Апраксин, — указать изволила, что воля покойного императора остаётся в силе, и в экспедицию тебе, капитан, следует отправляться немедленно...

   — Будут ли даны от Ея Императорского Величества пункты сверх этой инструкции? — принимая документ, спросил Беринг.

Ещё в декабре месяце Апраксин сам говорил ему, что подлинные цели экспедиции император разъяснит Берингу лично.

Но генерал-адмирал, как видно, позабыл сейчас о своих словах...

   — Господину капитану неясен смысл инструкции? — спросил он, и дородное лицо с двойным тяжёлым подбородком как-то сразу хищно заострилось, а глаза, выглядывающие из-под полуопущенных век, сделались холодными.

Не на шутку разгневался Фёдор Матвеевич. Его самого удивляла инструкция. Там ведь что писано? Построить бот, плыть вдоль земли на север, каб проведать, не сходится ли она с Америкой... Ну, построят бот... Ну, проведают... А дальше-то что? Нешто за таким пустяком экспедицию снаряжать надо? Это ведь не матроса послать лотом глубину промерить... Нет... Что-то было у императора ещё надумано, а что? Теперь уже не сведаешь... Побагровело от гнева лицо генерал-адмирала.

   — Я спрашиваю! — уже не сдерживаясь, закричал на Беринга. — Господину капитану не ясны пункты инструкции?!

   — Инструкция мне ясна, господин генерал-адмирал! — вытянув руки по швам, ответил Беринг.

Схлынул гнев Апраксина. Чуть раздвинулись в усмешке плотно сжатые губы Фёдора Матвеевича.

   — Это очень хорошо, капитан... — сказал он, остывая. — Распоряжение сие покойный государь, за болезнью своею, моему попечению поручил, дабы точно по сим пунктам исполнено было... На мою помощь можешь надеяться... Я уже Михайле Владимировичу Долгорукову, губернатору сибирскому, письмо составил. Слухай...

И, взяв со стола бумагу, прочёл вслух:

«В надежде вас яко моего благодетеля... отправился отсюда в Сибирь морского флота капитан Беринг с порученною командою, которому по прибытии в Охоцк велено зделать боты и на оных следовать, как на то данная ему инструкция повелевает, которого извольте принять благоприятно и в потребностях ево к той экспедиции прикажите чинить всякое вспоможение. О чём паки прилежно прошу изволите ко оному приложить свой труд и производить с осторожностью...»

Беринг поклонился, принимая письмо.

И тут снова стальным холодом резанули его глаза генерал-адмирала.

   — Составленную императором инструкцию должно исполнить в точности! За тое и спрос с тебя, капитан, будет! Уразумел?

   — Уразумель... — ответил Беринг.

Перед выходом из Енисейска Беринг решил провести консилиум. Призваны на него были оба лейтенанта.

Мартын Шпанберг пришёл раньше назначенного времени и рассерженно швырнул на заваленный картами стол какую-то картинку.

   — Имею обязанность доложить, господин капитан, — по-немецки сказал он. — Это отобрано мною у матроса Шумагина из команды лейтенанта Чирикова.

   — Чьто это есть? — склонившись над рисунком, спросил Беринг.

Большой лист покрывали изображения мышей, волокущих за собой сани с лежащим на них усатым котом. Возле мышей теснились надписи.

   — «Ма-кар-ки тя-нут лям-ки... — прочитал Беринг. — Мышь, ох-тен-ска-я пе-ре-ве-дён-ка, не-сёт ра-не-но-го ко-том ре-бён-ка...» Чьто это?

Некоторые надписи капитан понять не мог, хотя и разбирал слова.

   — «Мыши несут ушат доброго питья выморозного зяблого году...» Чьто есть зяблый год? А это? «Седая подовинная старая крыса смотрит в очки, у которой кот изорвал жопу в клочки...» Чьто есть жопа?!

   — Не знаю, господин капитан, чьто есть жопа! — ответил Шпанберг, и выпуклые бесцветные глаза его сделались неподвижными. — Я знаю, что это есть бунт!!!

   — Бунт?! — Беринг ещё раз посмотрел на лежащего на санках усатого кота и тяжело вздохнул. — Бунт не есть хорошо, господин лейтенант.

Шпанберг согласился с ним и тут же добавил, что невозможно оставить это дело без последствий, надобно учинить розыск и взыскать с виновных. Матроса Шумагина повесить, а лейтенанту Чирикову указать, чтобы он подчинялся более старшему по возрасту офицеру...

Беринг вздохнул и снова склонился над лубком. Шпанберг был прав в чём-то. Без сомнения, на лубке в аллегорической форме изображались похороны покойного императора... А если так — это действительно дело опасное.

Пока Беринг разглядывал лубок, появился Чириков. Однако он лишь усмехнулся, взглянув на картинку.

   — На базаре купили? — поинтересовался он.

   — Нет базар! — брызгая слюной, закричал Шпанберг. — Я есть отбирать это у матрос твоя команда! За такой — ноздря рвать и в Сибирь сослать!

   — А мы-то где? Не в Сибири разве? — сказал Чириков и повернулся к Берингу: — Господин капитан! Я не понимаю, какое воровство узрел господин лейтенант в этой забавной картинке? Видимо, лейтенант Шпанберг русского письма читать не очень разбирает и в надписях нужные слова неправо читает...

   — Я знай русский язык! — перебил его Шпанберг. — Я изучиль все слова!

Беринг задумчиво посмотрел ещё раз на лубок и отодвинул его в сторону. Похвально было стремление Шпанберга подчеркнуть свою требовательность к дисциплине, однако и Чириков прав — ссылать никого не потребуется, и так уже в Сибири они, а ещё идти и идти до Охоцка... Главное же — ни к чему поощрять свару между лейтенантами.

   — Господа офицеры! — сказал Беринг. — В экспедиции надобно без происшествий быть. Я призвал вас, чтобы произвести консилиум, а не ругаться. Экспедиция наша совершается по воле покойного государя, который сам инструкцию начертал. Ея Императорским Величеством велено нам в точности исполнить начертанные пункты, не щадя трудов своих...

И он внимательно посмотрел на помощников. Чириков только кивнул в ответ, а Шпанберг вскочил и, едва не ударившись головой в низкий потолок, отчеканил:

   — Завещевательный воль государь — есть закон для подданный!

   — Далее тракт свой будем иметь на четырёх дощаниках вверх по Енисею и Тунгуске... — продолжил Беринг, когда Шпанберг уселся. — В Илимске надобно встать на зимовку, понеже при Ускуте жилья имеется немного, а до Якуцка за скудостью подвод и за великими снегами и морозами ехать зимним путём будет не можно. По известиям, на оном пути пустых мест имеется довольно... Но в Илимске надобно оставить на зимовку только часть команды с грузами. Лейтенант Шпанберг с плотниками сухим путём пойдёт в Ускут, чтобы изделать в зимнее время пятнадцать барок. Гайдамарин Чаплин сообщает, что якуцкий воевода уже отправил плотников в Охоцк, дабы начали строительство корабля. Надобно поспешать...

   — А далее? — заметно волнуясь, спросил Чириков. — Далее как указано быть?

   — Далее... — Беринг отодвинул прикрывавший карту лубок, и он, не удержавшись на столе, кувыркаясь, упал на пол к ногам задумавшегося Шпанберга. — Далее нам, согласно инструкции, надобно иметь плавание на Камчатку, чтобы там, построив бог, идти вдоль берега земли, которая идёт на норд, учиняя искание, где камчатская земля с Америкой сошлась... И оттуду идти вдоль американского берега, до первого города европейских владений. Или, ежели корабль встретим европейский, проведать, как оной кюст называется, и взять на письме, и самим побывать на берегу, и, поставя на карту, приезжать сюды...

Он говорил так, не отрывая глаз от срезанного рамкой чертежа края земли. За этой рамкой и находилось то, что должны были узнать они...

Чем дальше продвигался Беринг в Сибирь, тем тяжелее и резче становились морщины на лице. А само лицо потемнело, разбухая бесконечными вёрстами, как разбухает в воде сухарь ржаного хлеба.

Необычно суровой показалась первая проведённая в Сибири зима. Трещали разрываемые морозом деревья в Тайге. В неподвижном, загустевшем от стужи воздухе звуки эти походили на орудийную пальбу.

Страшнее пушек косили морозы согнанных Шпанбергом мужиков, но это не останавливало лейтенанта. На место обессилевших, обмороженных нагонял из окрестных деревень новых людей, и к весне успел завершить строительство барок.

В начале мая, когда подули низовые ветра и вскрылась Лена, поплыли к Якутску вслед за уходящим льдом. Беринг был доволен своим помощником. Шпанберг сделал всё, что ему было поручено.

В августе, тремя партиями на 663 лошадях, ушёл в Охотск отряд Беринга. Чириков остался в Якутске с семью матросами. Ждал поступления недостающих полутора тысяч пудов хлеба.

Ну и слава Богу, что ушли все... Было время поразмыслить теперь...

Короткая, отгорела осень. Стихли ветра. Прозрачным, без единого облачка, сделалось вымерзшее небо.

Ещё до холодов вернулись с летнего аласа хозяева избы, где поселился Чириков, — якуты Егорша и Кенчу. Зимник сразу наполнился чужой, непривычной жизнью. Впрочем, теснота не смущала лейтенанта. Хотя и звал к себе казачий голова Афанасий Шестаков, Чириков остался жить у Егорши.

Чириков уже привык к малоподвижному лицу хозяина, к его неспешным разговорам, к наивным историям, которыми усердно потчевал Егорша денщика Фёдора. Сегодня Егорша втолковывал Фёдору, что оголодавшие волки грызут луну, и потому она и убывает.

   — Хорошо, что звёзд они не трогают... — улыбнулся Чириков. — В море тогда все корабли заблудились бы.

   — Как же они звёзды могут съесть? — удивился Егорша. — Даже ребёнок знает, что звёзды — это проблески озёр на небе.

И он засмеялся, покачиваясь и хлопая себя ладонями по коленям.

   — Ха-ха! — смеялась и молодая Кенчу. — Человек белого царя не знает, что такое звезда... Как можно кушать солнечный свет? Или скрип снега? Ха-ха...

И так блестели чёрные глаза Кенчу, таким чистым и детским было юное лицо, что Чириков и сам не мог удержаться от смеха. Впрочем, многое из рассказов Егорши было очень серьёзным и важным. Егорша знал почти все. Какие и когда дуют ветры, когда начинает таять снег и когда встают реки...

   — А на море? — спрашивал Чириков. — На берегу моря приходилось бывать?

   — Зачем человеку идти к морю? — мудро отвечал Егорша. — Пусть чукчи на берегу моря живут. Человеку там делать нечего.

Беринг тоже слал в Петербург рапорты. Первый — ещё из Илимска. Назывался тот рапорт — «Расположение о пути, коим образом имеет исполнитца путь наш от Илимска до Камчатки». Беринг описал возможные пути и спрашивал указания, каким именно путём двинуться. Ответа, однако, так и не дождался. Ещё в августе тронулся в путь следом за Шпанбергом...

Извилистые тропки то ныряли в лес, уже тронутый скоротечным пожаром осени, то исчезали в болотах, в которых вязли по брюхо крепкие якутские лошади. Через две недели пути лошади начали шататься и падать. Они срывались с каменистых вершин, и предсмертное ржание долгим эхом бродило среди отрогов.

Каменея лицом, Беринг продолжал вести отряд вперёд. И вот — в конце октября — путники услышали глухой рёв. Распахнулась даль. Беринг увидел громоздящиеся друг на друга, круто обрывающиеся в море утёсы...

Охотский острог был мал. Старая часовня, несколько десятков изб да ещё темнеющий на берегу остов заложенного корабля.

Вся тяжесть бесконечного, оставшегося за спиной пространства навалилась на Беринга, когда он узнал, что об отряде Шпанберга в Охотске ничего не слышали.

Стало тяжело дышать. Всё здесь было невыносимо громадным — небо, океан, земля... Наступала зима. Жестокие ветры дули с открытого моря, заносили снегом избы острожка.

Только б января пришёл в Охотск Мартын Шпанберг. Вместо двухсот человек его сопровождало двое матросов да отощавшая чёрная собака.

Беринг и не пытался скрыть своего гнева. Неудача Шпанберга грозила обернуться срывом всей экспедиции. Однако Шпанберг так повернул разговор, что получалось, будто Беринг разгневался из-за своего хлеба... Махнул рукой Беринг.

«Материалов ничего не привезли... — тоскливо писал он в тот вечер в рапорте Адмиралтейств-коллегии. — Понеже, идучи путём, оголодала вся команда, и от такого голоду ели лошадиное мёртвое мясо, сумы сыромятные и всякие сырые кожи, платья и обувь кожаные, а материалы оставили все по дороге в четырёх местах, понеже по оному пути вблизости жителей никаких не имеется».

Долго ещё маленькими группками, а то и поодиночке подходили к Охотскому острогу обмороженные матросы и плотники из команды Шпанберга. Всю зиму пытался Беринг собрать разбросанную по тайге корабельную снасть, якоря, пушки. Всю зиму голодали в Охотске, пока в начале июля Чириков не доставил из Якутска новой партии провианта.

Он рассказал, что в Якутске бушует сейчас эпидемия кори, завезённая, как пишет в своих жалобах Полуэктов, экспедицией.

Ещё жив был Пётр Великий, кода отвернулась фортуна от своего баловня — светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова. Государь отстранился от любимца, и стало ясно, что окончательное падение Меншикова — вопрос времени.

Но Пётр Первый умер. Стараниями Александра Даниловича взошла на престол ливонская крестьянка Марта, и снова, ещё в пущем блеске, засияла звезда светлейшего Римского и Российского государств князя и герцога Ижорского, Её Императорского Величества всероссийского рейхс-маршала и над войсками командующего генерал-фельдмаршала, тайного действительного советника, Государственной Военной коллегии президента, генерал-губернатора губернии Санкт-Петербургской, от флота Российского вице-адмирала Белого флага, кавалера орденов Святого Андрея, Слона, Белого и Чёрного орлов и Святого Александра Невского, подполковника Преображенского лейб-гвардии, полковника над тремя полками, капитан-кампании бомбардира...

В последний день марта 1725 года над гробом императора служили всенощную. Явился сюда и генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский. Видно, пение церковное его растрогало, только зарыдал вдруг Павел Иванович.

— Мог бы я пожаловаться, да не услышит... — заливаясь слезами, кричал он. — Меншиков сегодня обиду показал мне! Над собою я отроду такого не видел! Шпагу с меня снять хотел и арест сделать!

Вразнобой тянули испуганные певчие. Белые снежинки сыпались на покрытый пурпурной мантией гроб императора. Всё ещё холода стояли... Но уже скоро, скоро подули тёплые ветры с залива, невыносимым смрад сделался...

Не вовремя Афанасий Шестаков в Петербург приехал. Вроде вон они, дворцы, а ходу туда нет... К кому только не совался казачий голова, но всем недосуг, все в печали великой пребывают — государыня императрица занемогла... В другой раз, говорят, приходи, отстань, ради Бога, пока палками тебя не побили. Шестаков и сам видел, что не вовремя в столицу явился, да ведь откуда знать, когда оно, это время, наступает, а когда кончается. И в Тобольске о том не ведают, не то что в Якутске...

Сильно огорчился Афанасий Федотович неудаче своей, третий день уже скорбел в кабаке о здравии матушки-императрицы, заливая печаль горькою водкой. И так обжился за эти дни в заведении, что будто в Якутск возвернулся. Кругом — один только знакомые лица. Про каждого — все его тайны известны... Этот, худой, как жердь, чарку свою допьёт и под стол свалится. А этот, с синяком который, обязательно умному разговору будет чинить затруднение, пока не успокоят. Вечор к Афанасию приставал, дак до сих пор кулак болит... А этот, в драном мундиришке, с тихим голосом, обязательно, зараза, потребует, чтобы его не как-нибудь, а благородием именовали, потому как он чип имеет — коллежского асессора. С тихим этим благородием и драться не надо, отпихнёшь от себя, и уляжется отдыхать. Таким уж спокойным характером Господь наградил.

Ну вот... Только подумал, а он уже тут как тут. Только вроде до срока сегодня. Вроде ещё и не качается.

   — Чего тебе? — загораживая могучей рукой штоф, спросил Шестаков. — Какого хрена твоему благородию требуется?

   — Ты не пихайся, голова... — проговорил обладатель драного мундира. — Я же трезвый ишчо.

   — Я и пытаю тебя, какого тебе хрена требуется, если не в надлежащем градусе ты?

   — Пособить тебе хочу, голова... — ответил пьяница и уселся на лавку.

Третий день уже пил Шестаков. В голове мутилось немного. Сам себе удивлялся Афанасий.

   — Коли пособить решил, — хлюпнув носом, сказал, — пособляй тогда, твоё благородие...

И налил из штофа в грязные стаканы. Один к себе притянул, другой пособляльщику подвинул.

   — Благодарствую... — сказал тот, но стакан поднимать не торопился. — Я, голова, разговор твой вчера с сержантом слышал.

Ишь ты... Верно заметил. Говорил вчера Шестаков с сержантом, потом с чиновником каким-то разговаривал, потом умному разговору этот, с синяком который, затруднение учинил...

   — Ну и чего с того, что слышал? — осушив свой стакан, спросил Шестаков.

   — Карту ты ему показывал, которую из Сибири привёз.

   — И чего, что показывал?..

   — Ничего... — ответил обладатель драного мундира. — Только я пособить тебе могу... С его превосходительством свести, который очень до карт разных охоч... И дрожащей рукою осторожно взялся за стакан.

   — Погодь... — Тяжёлая пятерня Шестакова легла на его дрожащую руку. — Кто таков, сказывай...

На стакан посмотрел бедолага, йогом на Шестакова, потом снова на стакан. Сглотнул слюну.

   — С обер-секретарём Сената его превосходительством Иваном Кирилловичем Кирилловым знакомство имею... — И тут же, заметив недоверчивую усмешку Шестакова, торопливо пояснил: — Ей-Богу... Невзирая на всё непотребство моего жительства, не брезгует Иван Кириллович в работу письменную меня употреблять, поскольку почерк имею твёрдый и от влияния водки не зависимый...

   — Ишь ты... — убирая руку, сказал Шестаков. — Ну, тогда пей. И растолкуй мне, твоё благородие, для чего его превосходительству моя казацкая карта?

Уговаривать собеседника не потребовалось. Осторожно поднял стакан с водкой и выпил, не пролив ни единой капельки. Отломил кусочек хлебной корочки и пожевал задумчиво.

   — Его превосходительство, — сказал терпеливо ожидающему ответа Шестакову, — своим иждивением Атлас империи Российской издавать начал...

   — Что такое атлас?

   — Собрание карт разных, голова... Ну вот... Так ты слухай! Его превосходительство сами говорили, что казацкие карты, хотя и в безвестности геодезии составлены, но вернее тех, которые за границами учёными людьми составляются... И ещё я тебе скажу, голова, что это я тебе не ради тебя предлагаю. Дабы его превосходительству, великую доброту до меня имеющему, угодить... Понял? Нет... Ты этого разуметь не можешь... Тонкости благородного обхождения до твоей Сибири ещё не скоро дойдут. А я, голова, между прочим, чин имею... Коллежский асессор, понял?

   — Понял, твоё благородие... — ответил Шестаков и повернулся к трактирщику. — Эй! Подай чернилов сюда да бумаги кусок.

И когда принесено было требуемое, велел коллежскому асессору:

   — Пиши, твоё благородие... Его превосходительству господину обер-секретарю Ивану Кирилловичу Кириллову... Написал?

И взял листок в руки. Не врал коллежский асессор. Твёрдо стояли на листе буквы, окутанные тончайшими росчерками и завитками. Такой красоты Шестаков и в канцелярии самого тобольского генерал-губернатора Долгорукова не видывал.

Хлопнул но спине коллежского асессора Шестаков. Тот на стол повалился, да Шестаков поднял его, чтобы встречу вместях отпраздновать. А когда допито всё было, встал. Надо асессора проводить да и самому до двора, где остановился, идти. Чай, уже три дня своих казаков не видел...

   — Чего рано-то так уходите? — угодливо кланяясь, спросил трактирщик. — Совсем и не сидели у пас...

   — Недосуг... — отвечал Шестаков, взваливая на плечи асессора. — Делов много, братец...

Иван Кириллович Кириллов оказался человеком обычным. Ни сановитости в нём не заметил Шестаков, ни чванства. Жиденький в плечах, сидел он за столом, заваленным бумагами, и рассматривал принесённую Шестаковым карту...

   — Откуль чертёж сей? — спросил.

   — У Ивана Козыревского купил, — ответил Шестаков. — А Иван с Атласовым Владимиром Васильевичем на Камчатке бывал. У нас, в Якуцке, думают, что атласовская карта это...

Близорук был Кириллов. Наклонился над картой — прямо по океану локоны парика рассыпались.

Против устья Колымы изображена была на карте большая земля, а напротив северо-восточной оконечности Азии — другой остров. «Остров против Анадырского носа; на нём многолюдно и всякого зверья довольно, — дани не платят, живут своей властью...» — гласила надпись.

   — В эти места экспедиция капитана Беринга послана, — задумчиво сказал Кириллов. — Проведать велено, соединяется ли с Америкой Азия...

   — Чего проведывать-то? — вздохнув, проговорил Шестаков. — Давно всем известно, что с устья Колымы до реки Анадыря морем пройти можно, если льды не встанут... И на чертеже этом так же рисовано... Воевода наш якуцкий, Иван Михайлович Полуэктов, спытать просил, пошто экспедицией Беринга разруху Сибири чинят? Государыни императрицы волю он исправно соблюдает, но пошто ради такой безделицы Беринга посылать было... Добро бы, коли землиц каких приискал Её Императорскому Величеству...

Усмехнулся Кириллов.

   — Чего ты желаешь, голова? — спросил. — О чём твои хлопоты?

   — Какие у нас, малых людишек, хлопоты? — ответил Шестаков. — Так и так у нас, ваше высокопревосходительство, думано было... И как ни думали, а всё одно получается... Если капитан Беринг известие привезёт, что окромя моря ничего нет там, Ея Императорскому Величеству никакого интереса не будет. Надо бы казаков на поиски землицы послать, да народишко тамошний к присяге привести, чтобы ясак собрать. Всё же прибыток казне, а не одно только разорение.

Внимательно смотрел Кириллов. Уже не на карту, а самого Афанасия Федотовича разглядывал. Шестаков его взгляд пристальный выдержал.

   — Не ведаю тебя, голова, как следует... — сказал Кириллов. — Одни тебя добро аттестуют, другие говорят, что ты плут большой. Сам-то чего про себя скажешь?

   — А зачем мне, ваше высокопревосходительство, аттестацию себе выдавать? — ответил Шестаков. — Не награды прошу и не вспоможения... Поход прошуся ломать в края незнаемые... Коли будет милость вашего превосходительства, там и будет мне аттестация. Вернее её всё равно не сыщете...

   — Тоже правильно... — сказал Кириллов. — Не велик и расход предстоит, а дело огромное совершиться может. Будь по-твоему, голова... Доложу самому светлейшему князю о прожекте этом.

У малого человека и заботы малые, а великому человеку и одним только взглядом окинуть их — труд для другого человека непосильный... Вся Империя Российская лежала сейчас тяжким грузом на плечах светлейшего князя, обо всём подумать требовалось, в каждую мелочь вникнуть. Главное же, решить — какой империи дальше быть, но какому пути дальше двинуться.

Болела, тяжело болела матушка-императрица. Видно, так и помрёт, грамоте не выучившись... Надо замену подыскивать, надо решаться... Непростая загадка, а разгадать требовалось в самое короткое время. И судьба империи, и самого Меншикова напрямую от разгадки этой зависели.

Можно императрицей провозгласить одну из дочерей Петра Великого. С одной стороны, и добро бы так. Бабе без опытного руководителя в делах государственных невозможно быть, без светлейшего князя никак не обойтись... Только это ведь, если по разуму... А у бабы разум какой? Баба не головой, а другим местом думает, и чего она надумает там, предугадать трудно...

О кандидатуре великого князя Петра Алексеевича, прямого наследника престола, Меншиков без содрогания и помыслить не мог. Леденя кровь, темно и страшно маячила за спиной великого князя тень замученного на пытках царевича Алексея. Упаси Боже...

Старался отогнать светлейший князь грозное видение, осеняя себя крестным знамением. Мотал головой... Потом снова думал... Мал ещё, неразумен великий князь. Что дитё может об отце помнить? Ребёнку что угодно внушить можно. Кто ему, светлейшему князю, помешает дочерь свою замуж за него выдать? А коли внучек родится, законным наследником императорской короны прикрыта будет старость... Пока же армию под свою руку надо крепко взять... Страшное дело... Путь рискованный и ненадёжный, а другого пути нет...

Бурю возмущения вызвало среди цесаревен и уцелевших птенцов гнезда Петрова согласие императрицы на брак великого князя с княжною Меншиковой.

   — Матушка! — рыдали цесаревны. — Не погуби нас, бедных.

   — Пошто плачете-то? — не понимала Екатерина. — Платьев вам, посуды в приданое наготовлено у меня. Да и светлейший князь клятвою обещал мне не обижать вас. Да и престол... Ещё думано будет, кому завещать его...

Только не успокоили её слова никого. Великое уныние охватило птенцов... Переметнулся на сторону врагов могущественнейший союзник.

   — Что делать? Что делать? — волновался граф Пётр Андреевич Толстой. — Коли сейчас не одолеем, всем беда будет...

   — Главное, шуряка моего прижать! — беспечно отвечал на это только что вернувшийся из Курляндии генерал-полицмейстер Петербурга Антон Мануилович Дивиер. — Правильно про него вечнодостойныя памяти государь сказал: «Меншиков в беззаконии зачат, во грехах родила мать его и в плутовстве скончает живот свой, и если он не исправится, то быть ему без головы».

   — Ага! — сказал Толстой. — Кабы нам самим головы не сияли.

   — Голова-голова, не быть бы тебе на плечах, если б не была так умна... — засмеялся Дивиер, а Толстой побагровел от гнева. Не любил граф, когда ему эти, сказанные про него Петром Великиму слова напоминали. Сам Дивиер тоже не нравился графу. Как был денщиком, так и остался, не разжился умом, хотя и возвысился до генерал-лейтенантов, прижившись, как домашний человек, у императрицы. Чёрт те знает, кто Россией теперь правит — герцог Голштинский, пирожник да денщик бывший. А над всеми — ливонская крестьянская баба императрицей посажена. Кабы не боялся так великого князя граф, давно бы сам, ещё наперёд Меншикова, к родовой знати переметнулся. Только теперь поздно и думать об этом, все силы надобно употребить, каб помешать светлейшему князю... Кто пойдёт с ними? Великий адмирал Апраксин? Этот — да... Только толку от него, старого, не много... А ещё? Бутурлин? Нарышкин? Скорняков-Писарев? Ушаков? Негусто получалось...

И согласия в заговорщиках не было. А события развёртывались стремительно. Десятого апреля у императрицы открылась горячка.

   — Если скончается, не объявив наследницей престола дочь, пропадём мы! — волновался герцог Голштинский.

   — Теперь, когда императрица при смерти, уже поздно небось, — ответил Толстой.

Один только Дивиер оставался спокойным. Приехав 16 апреля во дворец, он вёл себя, как всегда, с необыкновенной наглостью. Громко хохотал в соседних с умирающей императрицей покоях; плачущую племянницу императрицы, Софью Карлусовну, насильно закружил в танце; заставлял цесаревну Анну Петровну нить с ним водку.

Потом начал приставать к великому князю, уговаривая его ехать кататься.

   — Мачехе твоей всё равно уже не быть живой! — говорил он. — А тебя женят скоро на Маньке Меншиковой, так и не успеешь погулять! Поехали, пока роднёй с тобою не стали.

Когда Меншикову донесли о непотребном поведении бывшего царского денщика, он не стал терять времени. К Дивиеру у светлейшего князя особый счёт имелся...

Этот португальский еврей соблазнил и совратил его сестру Анну, за что и был бит нещадно людьми Меншикова. Думал тогда светлейший князь, что уймётся Антон Мануилович. Ан нет. Вечнодостойныя памяти мин херц принудил выдать сестру замуж за проходимца.

Теперь Антону Мануиловичу за всё пришлось ответить. Вздёрнутый на дыбу и битый кнутом, он после двадцать пятого удара покаялся и в дерзостях своих, и назвал имена заговорщиков, намеревавшихся не допустить до престола великого князя Петра Алексеевича...

Одиннадцатилетний мальчик проснулся оттого, что его позвала мать. Не открывая глаз, он повернулся в постели навстречу ласковому голосу и тут только вспомнил, что у него никогда не было матери, что она умерла, как только он появился на свет. Мальчик попытался вспомнить лицо отца, но и это не удалось... Слишком мал был, когда погубили отца дедушка и злые вельможи. Снова стало страшно, как всегда, во все годы его детства... Мальчик замер. Только из закрытых глаз текли слёзы. Когда подушка стала совсем мокрой от слёз, мальчик вспомнил, что теперь он император, и открыл глаза.

Жирный и розовый купидон на потолке изо всей силы натягивал лук, чтобы пустить в императора свою стрелу. Это было не страшно, но очень противно. Закрыв глаза, мальчик вспомнил свою невесту, Марию Александровну Меншикову, похожую на этого розового купидона тётеньку. Учитель танцев Норман рассказывал, что Мария Александровна была раньше невестой польского короля Сапеги... Вот пускай бы и ехала к нему. А если Сапега, как говорит Норман, предпочёл Машке Софью Карлусовну, племянницу бабки-мачехи, то при чём тут он, Пётр? Чего Машка к нему привязалась?

Мысль эта испугала императора. Осторожно он приоткрыл глаза, оглядываясь, не подслушал ли кто его мысли. Никого не было в комнате. В выходящее на Неву окно лился солнечный свет, на потолке жирный купидон натягивал лук...

Облегчённо вздохнул маленький император, и тут же из-за изголовья постели: «Фаше феличестфо! Фаше феличестфо! Фстафать пора!» — раздался голос обер-гофмейстера барона Остермана.

   — Я бы ещё поспал, Андрей Иванович! — капризно сказал Пётр.

   — Неможно спать. Никак неможно! Фашему феличестфу за дела надобно приниматься. До полудня вам надобно быть в заседании Верховного Тайного совета, потом до двух часов играть на бильярде, потом изучать география и ходить в концерт.

   — А охота? — спросил Пётр. — Разве на охоту мы сегодня не едем? Завтрева тогда надо пораньше в поле выехать...

   — Нет-нет! Зафтрефа тоже охоты нет. Зафтрефа с утра древнюю историю учить будем, после обеда — танцы. После танцев урок новой истории и ещё — концерт. Никак нельзя этот план нарушить. Их сиятельство князь и герцог недовольны будут.

Услышав имя Меншикова, император перестал капризничать. Меншикова он всегда, сколько помнил себя, боялся. И даже сейчас, когда всё вдруг так счастливо переменилось и все сделались угодливы с ним, страх перед светлейшим князем остался, хотя именно Меншиков и был, как он сам объяснял, причиною счастливой и перемены в положении императора.

   — Опять надобно будет на лодке плыть... — недовольно пробурчал Пётр. — Нешто мост ко дворцу трудно выстроить...

   — Строится мост... — ответил Остерман по-немецки. — Не в один день такое дело свершается...

Пётр ничего не ответил на это. Мост с Преображенского острова, как недавно переименовали Васильевский остров, действительно строился. Каждый раз, когда плыли на лодке, видел юный император это строительство. Но сколько же можно строить? И неужели ему нельзя, пока не построили мост, во дворце своём жить? Кто он — император или слуга у светлейшего князя? Ежели б во дворце жить, то и с Машкой пореже бы довелось встречаться, почаще бы к тётеньке своей любезной Елизавете ездил, у сестры Натальи почаще бы гостил...

Но всё это, нахмурившись, только подумал император. Ничего этого ему ни по-немецки, ни по-французски, ни на латыни говорить было нельзя. Об этом только думать можно было, да и то с опаской...

Опасно болеть в Петербурге. Такой уж город построил Великий Пётр, что не угадать было, чем здесь лютая хворь обернётся...

Первые дни после ссоры с Меншиковым одиннадцатилетний император сильно переживал. Едва сам не расхворался. Вначале страшно было за дерзость, которую он учинил... Потом — Меншикову всё хуже становилось — жалко светлейшего князя было и стыдно, что это он и учинил страдание своему благодетелю... Одному Богу ведомо, чем бы переживания кончились, но добрейший Андрей Иванович, заметив печаль на лице венценосного воспитанника, постарался отвлечь его.

— Фаше феличестфо! Фаше феличестфо! — заламывая руки, плакал он. — Зачем вы мучаете своё доброе сердце, фаше феличестфо? Оставьте уроки, поезжайте к сестре... На охоту съездите.

Поначалу император отмахивался от предложений Остермана, но йотом всё-таки решил навестить тётушку. Поехал к ней с мыслью погоревать вдвоём, рассказать Елизавете Петровне о некрасивом проступке своём. И вот, как-то так получилось, что едва увидел стройную, голубоглазую тётушку, как тут же и позабыл о своём намерении. Да и семнадцатилетняя тётушка, весёлая и беззаботная, не говорила ни о каких печалях. День пролетел в играх и развлечениях, как будто его и не было, а прощаясь, Елизавета Петровна взяла с его величества слово взять её на охоту, и хотя император пребывал в печали но светлейшему князю, никак нельзя было нарушить данного слова... Пришлось ехать.

И опять незаметно пролетел день. Поздно было возвращаться во дворец. Решили продолжить охоту и на следующий день.

Да и то ведь сказать, куда уверенней чувствовал себя император в седле с ружьецом в руках, чем на троне или над учебником. Так приятно было скакать, то и дело ловя на себе восхищенный взгляд обворожительной тётушки. Какой тут Меншиков, какие уроки! И в голове этого не было...

А мост на Преображенский остров всё ещё не готов был. Чтобы не тратить времени на переправы, перебрался Пётр с согласия Андрея Ивановича Остермана в Летний дворец... И так, в весёлых праздниках и забавах и пролетело лето... К осени, когда отступила болезнь от светлейшего князя, уже другим стал император. Уже двенадцать годов исполнилось ему, подрос за лето и возмужал. Даже и думать не хотелось, чтобы к Меншикову вернуться. И тётушка, Елизавета Петровна, и сестра Наталья, и новый друг князь Иван Долгоруков, и даже сам воспитатель, добрейший Андрей Иванович Остерман, вполне его намерения одобряли.

   — Зачем, ваше величество, больного человека стеснять? — говорили они. — У вашего величества свои дворцы пустые стоят.

Оно и верно... Велел император вещи свои в Летний дворец от Меншикова перевезти, зажил с новыми друзьями душа в душу, беззаботно и весело.

Иногда, правда, накатывала печаль. Снова вспоминал император, как отважно сражался Меншиков, чтобы его на престол посадить, какой тогда разговор был, но странно, уже не раскаяние вызывали в юном Петре воспоминания, а досаду. И когда оправившийся от болезни князь приехал к нему, даже разговаривать с ним не смог заставить себя император. Отвернулся от князя и заговорил с другими придворными.

А тут ещё Остерман на Меншикова пожаловался. Сказал, что вызывал его светлейший князь, ругал словами неудобоговоримыми, колесовать обещал Андрея Ивановича, а императора за уроки засадить и строгих учителей приставить.

Вспыхнул от гнева император. Как это можно добрейшего Андрея Ивановича колесовать, будто он разбойник и душегуб какой?! Каких ещё учителей Меншиков выдумал?!

   — Кто он такой есть?! — топая ногами, закричал.

   — Никто, Ваше Величество... — смиренно известил Остерман. И тут же пояснил, что заслуги и значение светлейшего князя и генералиссимуса, разумеется, чрезвычайно велики, но рядом с императором никакого значения не имеют, поскольку для императора Меншиков такой же подданный, как и любой другой житель империи.

Эту пространную речь двенадцатилетний император внимательно выслушал. Потом спросил, что можно с Меншиковым сделать? Можно ли наказать его за дерзость?

   — На фее фоля фаша, фаше феличестфо! — сказал Остерман.

Участь всевластного светлейшего князя решили в считанные дни. 8 сентября Меншикова посадили под домашний арест, а уже на следующий день, во время заседания Верховного Тайного совета, государю подали подготовленный Остерманом указ. Меншиков лишался всех чинов и орденов и ссылался в своё дальнее имение.

Государь император указ одобрил, и 10 сентября Меншиков тронулся в путь, из которого уже не суждено было воротиться ему.

Так и шло время. Мелькали дни, слагаясь в недели, месяцы. До Сибири известия из Петербурга доходили с опозданием. Только летом привезли сюда битого кнутом Григория Григорьевича Скорнякова-Писарева — великого человека, генерала, начальника Морской академии... Теперь он уже не был генералом... Лишили его, за попытку помешать одиннадцатилетнему императору запять престол, всех чинов и состояния. Вместе со Скорняковым и генерал-полицмейстера Петербурга Антона Мануиловича Дивиера привезли. Не пощадил и его гнев шурина...

Тоскливо было Афанасию Фёдоровичу Шестакову от петербургских новостей, но других известий из столицы не приходило. Никаких распоряжений насчёт экспедиции не поступало.

По вечерам, когда разгорались на вымороженном небе крупные звёзды, хоть волком вой — такая тоска накатывала. Вечерами этими пил Шестаков водку со штурманом Гансом и, скуки ради, учил его ругаться по-русски. К весне не хуже казака-замотая материться Ганс научился...

Весною, на простых крестьянских телегах, провезли через Тобольск в Берёзов семейство светлейшего князя Меншикова. Такой ведь колосс пал, и что? Не дрогнула земля, не задрожала в смятении... Смотрел на телеги эти Шестаков и ничего не понимал. И когда увидел князя со скорбно опущенной головой, позабыл обо всём.

   — Ваше сиятельство! — кинулся к телеге.

Поднял голову Меншиков. Не узнавая, мутноватобезразлично взглянул на Шестакова.

   — Это я, ваше сиятельство... — шагая рядом с телегой, проговорил Афанасий Федотович. — Казачий голова, которого ваша светлость в экспедицию изволили снарядить для приискания новых землиц.

Не прояснился взгляд Меншикова, не вспомнил князь казачьего головы.

   — Много ль нашёл землиц? — спросил равнодушно.

   — Дак из Тобольска не могу выбраться пока, ваша светлость... — зачем-то пожаловался Шестаков. — Указу пока нет.

Опустил голову светлейший князь. А Шестаков, схватившись рукою за борт телеги, продолжал месить грязь, шагая рядом.

   — До Берёзова теперь с нами пойдёшь, дедушка? — спросила с телеги княжна Мария, и запавшие глаза её обожгли Шестакова.

Разжав руку, остановился Шестаков. Перекрестился вслед скрипучим телегам. Эвон, как судьба с человеками играет. Ещё вчера, кажись, молились во всех церквах о здравии невесты императора, а сейчас что от неё осталось — только тень острожная.

Если до Тобольска и до Якутска с большим опозданием приходили известия из Петербурга, до Камчатки они не доходили вообще. Не знал Беринг и его офицеры, что уже померла матушка Екатерина. Неведомо было, какие бури бушевали в Петербурге, какие исполины падали там...

Впрочем, пока для самой экспедиции перемены, происходящие в Петербурге, не имели никакого значения. Волею покойного императора Петра Великого были посланы они, и даже и мысли не возникало, что эта воля может быть не исполнена. Каковы бы ни были участники экспедиции, все они были сыновьями жестокой и беспощадной эпохи. Переделывая страну, Пётр Первый переделывал и людей. Смело, кажется, и не задумываясь порою, — некогда! — назначал людей на великие свершения, и человек, назначенный им, становился таким, каким его хотел видеть император, или погибал бесславно. Сурова была петровская школа. За обучение в ней платили жизнями.

Ещё в Петербурге понял Беринг, во главе сколь сложного предприятия поставила его воля умершего императора, и ещё тогда задумался, посилен ли для него, прожившего такую тусклую, неяркую жизнь, взваленный на плечи груз. Но никто не спрашивал его мнения, никто не требовал согласия. Берингу был передан приказ императора, и теперь только смерть могла принять у него отставку.

И вот, вопреки логике и здравому смыслу, после немыслимой — на три с половиной года! — задержки, всё было готово к назначенному вечно достойный памяти императором плаванию.

Наполнили водою из верховых болот дубовые бочки, загрузили в трюмы провиант, и 13 июля 1728 года в два часа дня, сотворив молитву, поплыли вниз по реке Камчатке... В устье реки из-за сильного встречного ветра встали на якорь.

Почти весь экипаж стоял на палубе, глядя на темнеющие башни опустевшего Нижнекамчатского острога. Всего двух больных да ещё трёх солдат караула, для охраны провианта и денежной казны, оставил на берегу капитан Беринг. За острогом белели вершины камчатских гор...

Только ночью подул попутный ветер. Подняли грот, фок, кливер, топсель. Зашумел пойманный парусами ветер. «Святой Гавриил» легко побежал к выходу из залива. Хлестали в борта зеленоватые волны, обдавая бронзовое лицо Беринга солёными брызгами. С Богом! В путь!

1728 и 1729 годы...

Неприметные, не ознаменованные никакими великими событиями годы русской истории... И вместе с тем, события этих лет, хотя и через многие десятилетия, но очень приметно проявятся в истории, во многом определяя ход её.

В 1728 году, за несколько дней до коронации тринадцатилетнего Петра Второго в Москве, родится Карл-Петер-Ульрих, внук двух непримиримых врагов — шведского короля Карла XII по отцу и русского императора Петра Первого но матери. Карлу-Петеру-Ульриху суждено будет стать русским императором Петром Третьим.

А в 1729 году в Померании, в семье коменданта прусской крепости, родится и его убийца — Софья-Августа-Фредерика, будущая русская императрица Екатерина Великая.

Но об этих событиях не ведали ещё тогда в далёкой России. И Александр Данилович Меншиков, рубивший во льду могилу для своей дочери, не догадывался даже, что не в вечной мерзлоте вырубает он могилу, а на самой границе двух эпох.

Проглянуло солнце на ненастном небе, засияли слабосильные лучи в алмазных брызгах разлетающейся ледяной крошки, заполыхали драгоценными каменьями, завалившими могильную яму. Не удержал слезу бывший герцог Ижорский, бывший светлейший Римского и Российского государств князь, бывший генералиссимус, адмирал, кавалер... Старческая, скатилась она по морщинистой щеке, вспыхнула на мгновение и упала в вороха ледяного сияния.

— Мариюшка моя дорогая... — прошептал дрожащими губами князь. — Императрица моя горемычная...

квозь тронутые желтизной дубравы, сквозь полыхающие рощи, сквозь буреломистые чащобы, по просторным полям и по тёмным оврагам неслась, заливаясь весёлым лаем собак, ревя рогами доезжачих, царская осень 1729 года. Облетали с деревьев листья, раскисали тропинки, заросшие орешником и рябиной, сеялись осенние дожди, но ничто не могло остановить царскую охоту.

Когда начинало темнеть и сумерки гасили золотое убранство подмосковного пейзажа, когда в сыроватой полутьме только нищенски чавкала грязь под копытами лошадей, разводили жаркие и высокие — до неба! — костры, ставили шатры, и дивно, как в сказке, преображалась сиротливая лесная опушка. Повсюду толпились люди в ярких, расшитых золотом одеждах. В дрожащем, неровном свете заворожённо вспыхивали драгоценные камни... Поверх присыпанной еловыми лапами сырой земли расстилались дорогие ковры, расставлялась серебряная и золотая посуда.

Длинноногий, высохший за лето тринадцатилетний император подписывал в своём шатре указы, которые подавал ему молодой князь Иван Долгоруков. На глухих лесных опушках и вершились в ту осень все государственные дела. Лошадьми и псиной пахло и от императора, и от его советника, который ненамного и старше Петра был.

— Сие — указ, каб подушных денег в работную пору не правили... — оглашал торжественно князь Иван. — А это указ о награждении полномочного министра Вашего Императорского Величества Саввы Владиславича Рагузинского, коий с китайскими министрами выгодный для Российской Империи договор заключил, каб обе империи владели тем, чем владеют, и на будущие времена...

А Князь Иван вытащил платок и, учтиво высморкавшись, добавил:

   — В Петербурге находят, что надобно наградить графа... Пожаловать тайным советником и кавалером ордена Александра Невского... А это приговор суда, рассмотревшего дело Змаевича, адмирала, коий был отдан под суд за воровство на галерной верфи, коей заведовал... К смертной казни его и майора Пасынкова приговорили...

Пётр машинально окунул в чернильницу перо, чтобы подписать лёгший перед ним указ, но тут же уронил его и вскрикнул от боли.

Это князь Иван, нагнувшись, укусил его за ухо.

   — Ты что?! — хватаясь за ухо, закричал император.

   — Простите, Ваше Императорское Величество, — улыбаясь, сказал князь Иван. — Я хотел просто показать вам, как больно бывает человеку, когда ему голову рубят.

   — Дурак! — сказал император, поднимая перо с забрызганного чернилами указа. — Я тебя так вздую, что, небось, ещё и позавидуешь тем, которым головы отрубают. Много ль украли-то они?

   — Суд недостачу выявил — триста рублей и тысячу брёвен...

   — Куды им брёвен столько? — потирая ухо, спросил император и тут же добавил: — Передай, что я казнь отменяю. Пускай в чине понизят до выслуги и пошлют куда подальше... Чего ещё?

   — Ещё от Лопухина рапорт на Ваше высочайшее имя. Жалуется, что флот исчезает вследствие Вашего Императорского Величества удаления от него...

   — При мне, што ль, корабли гнить не будут?! Пускай сами за кораблями лучше смотрят. А я, когда нужда потребует употребить корабли, то и пойду в море. А как дедушка, гулять на них — не намерен. Всё, что ли?

   — Ещё от Остермана письмо, Ваше Императорское Величество.

Нахмурившись, император взял послание своего воспитателя и вице-канцлера. Письмо было написано по-немецки, и князь Ванька не мог разобрать его.

Писал Андрей Иванович о своём худом здоровье, горевал, что Его Императорское Величество совсем забросили учёбу, и как теперь нагонять, ему, больному, неведомо... Ещё писал Андрей Иванович, что пришло донесение — в Берёзове померла от оспы Мария Александровна Меншикова, бывшая невеста императора.

Нахмурился Пётр, прочитав письмо.

О невесте своей он совершенно позабыл за эти годы. Но сейчас припомнилось, как сидели они рядом на концерте во дворце светлейшего князя, смотрели на танцующих карликов, и Машка изо всех сил пыталась сохранить серьёзность, а потом всё-таки не выдержала и засмеялась... И так явственно припомнилась императору смеющаяся княжна, что стало грустно. Сколько ей лет нынче? Восемнадцать... Совсем ещё не старая померла...

   — Барон-то чего, Ваше Императорское Величество? — заметив, как помрачнел государь, спросил Долгоруков. — Опять учёбой нудит?

Император не ответил. Засунул письмо Остермана в карман и вышел из шатра к жарко и высоко шумящим посреди сгустившейся тьмы кострам.

Добрый обычай завёл в своём Отечестве первый русский император — Пётр Великий... В ночь, когда помирает государь, сходятся в покое, невдалеке от постели умирающего, сановники и до хрипоты, до биения крови в голове, артачатся. Решают — кому теперь сесть на троне. За каждым сановником сила стоит. За этим — армия, за тем — гвардейские полки, за этим — семья, за тем — роды знатные... Одни так говорят, другие — иначе, и договориться между собою не могут, потому как, если слабину покажешь и уступишь, — пощады не будет. В лучшем случае — с властью доведётся проститься, в худшем же... В худшем случае — можно и с жизнью расстаться, а не только с чинами и богатствами...

И так теперь всякий раз было. И после смерти Петра Первого спорили сильно, и когда Екатерина умерла, артачились. Нынче тоже согласия не предвиделось.

В душном покойнике, рядом со спальней умершего императора, сидели князья Долгоруковы — Алексей Григорьевич да Василий Лукич, канцлер Головкин Гаврила Иванович, князь Дмитрий Михайлович Голицын... Ежели Остермана ещё сюда — полный состав Верховного Тайного совета был бы... Но Андрей Иванович в заседание не пошёл. От постели умершего не отходил — боялся, каб какого подложного завещания в постель не подсунули.

   — Куды мне, иностранцу, русского царя выбирать? — сказал он. — Которого господа верховники выберут, тому и буду служить.

Так ведь и не пошёл, хитрец такой, в заседание. Зато пришёл сибирский губернатор Михаил Владимирович Долгоруков и оба фельдмаршала — Михаил Михайлович Голицын и Василий Владимирович Долгоруков.

Четверо Долгоруковых напротив двоих Голицыных сидели, а председательствовал ими граф Головкин. Государя всея Руси избирали.

Разговор серьёзный шёл, степенно мнениями обменивались.

   — Катьку нашу надобно императрицей изделать... — говорил Алексей Григорьевич Долгоруков. — Вечно достойный памяти государь император ей ведь престол отказал. — И, вытащив из кармана подложное завещание императора, утёр рукавом заслезившиеся глаза. — Вишь, Божий Промысл-то урядил как. Ежели император — Пётр, а коли императрица — Екатерина...

   — Полно народ-то смешить... — сказал на это князь Дмитрий Михайлович. — Вся Москва уже знает, что Ванька ваш заместо императора подписи наловчился ставить.

Вдвое больше было Долгоруковых в заседании том, чем Голицыных. Если вместях закричать, всех бы заглушили. Но поостереглись кричать. Шумно во дворце было. В такие ночи завсегда много народу к царскому дворцу жмётся, но нынче, не в пример прежнему, особенно тревожно было. На свадьбу императора и княжны Екатерины Долгоруковой со всей России генералы и губернаторы, знатные фамилии и простое шляхетство съехались. На свадьбу ехали, а попали на похороны. Как в русской сказке про дурака, перепутали. И хотя сама судьба такой конфуз устроила, маленько каждый себя дураком ощущал. Шибко уж похоже на сказку получалось. А когда люди в таком настроении находятся, ещё сильней их тревожить — боязно. Всякое могут учинить в отчаянности...

Потому и остереглись шуметь Долгоруковы. Только крякнул князь Василий Лукич.

   — Невесть что говоришь, Дмитрий Михайлович, — сказал. — Нешто бы мы пошли на такое?

Ему не ответили. Тихо стало в душноватом покойнике. Шурша, сыпалась пудра с париков. Из глубины дворца неясный шум доносился. То ли молились где-то, то ли бунтовать идти собирались. Узнать бы сходить, да нельзя... Никак нельзя до окончания выборов из покойника отлучаться.

   — Я вот чего, господа верховники, думаю, — заговорил князь Голицын. — Бог, наказуя Россию за её безмерные грехи, наипаче же за усвоение чужеземных пороков, отнял у неё государя, на коем покоилась вся её надежда.

Это верно князь Дмитрий Михайлович сказал. За великие грехи пресечено мужское потомство Петра Великого... Кивали головами верховники. А Голицын неспешно продолжал речь, рассуждая, дескать, дочери вечно достойныя памяти императора Петра Великого от первого брака отказались от наследования престола, а о дочерях от брака с Екатериной и думать негоже... Кто такая императрица Екатерина была по происхождению? Ливонская крестьянка и солдатская шлюха!

Ежели б не злодей Меншиков, который сам из подлого сословия происходит, и императрицей бы ей не бывать, и супругой императора тоже...

   — Верно! — сказал Василий Владимирович Долгоруков. — Коли уж не Катьку нашу, тогда Евдокию-царицу на трон сажать надо.

   — Не сурьёзно это, фельдмаршал, — покачал головой Голицын. — Я воздаю полную дань достоинствам вдовствующей царицы, но она только вдова государя. А есть у нас и дочери царя Ивана. Мы все знаем Анну Ивановну, герцогиню Курляндскую... Говорят, у неё характер тяжёлый, но в Курляндии неудовольствий на неё нет!

И столь неожиданным было предложение Голицына, что как-то растерялись все. Совсем не думано было про Анну Иоанновну...

   — Дмитрий Михайлович! — поражённо проговорил фельдмаршал Василий Владимирович Долгоруков. — Твои помыслы исходят от Бога, и родились они в сердце человека, любящего свою Отчизну. Да благословит тебя Бог... Виват нашей императрице Анне Иоанновне!

Тут и Василий Лукич Долгоруков, припомнив, что в прежние времена он в добрых отношениях с Анной Иоанновной находился, спохватился и тоже «Виват!» закричал. И Остерман тут как тут оказался, начал ломиться в двери.

   — Кого выбрали-то? — спросил.

   — Анну Иоанновну...

   — Виват! — закричал Андрей Иванович.

   — Виват! — крикнули уже все хором. Только князь Дмитрий Михайлович молчал.

   — А ты чего? — спросил у него брат, фельдмаршал. — Сам ведь и предлагал... И тут снова Дмитрий Михайлович всех удивил.

   — Воля ваша, господа верховники, кого изволите... — сказал он в наступившей тишине. — А только надобно и себя полегчить!

   — Чего? — не поверив своим ушам, спросил канцлер Гаврила Иванович Головкин. — Чего это сказал ты такое мудрёное?

   — Полегчить себя надо... — хладнокровно повторил Голицын. — Воли себе прибавить.

Мудр был Дмитрий Михайлович Голицын. Все книги прочитал, пока губернатором сидел в Киеве. Вот и говори, что пустое дело — книжки читать... Ишь ведь до чего додумался! Мудро, однако... А главное — так заманчиво, что и думать о таком страшно...

   — Ишь ты... — покачал головой Василий Лукич. — Да хоть и прибавим воли себе, только удержим ли волю эту?

   — А чего же не удержим? — задорно спросил Голицын. — Я так полагаю, что надобно нам к Её величеству пункты написать.

И, не давая опомниться ошарашенным сотоварищам, кликнул правителя дел Верховного Тайного совета Василия Петровича Степанова.

   — Садись там, чернильница! — сказал Голицын, кивая на маленький столик. — Пиши, что тебе говорить будем.

Тут всех сразу прорвало.

   — Не надо, чтоб нам головы секли!

   — И имущества пускай не лишают без суда справедливого!

   — И войну заводить чтоб с общего совета...

   — Да что писать-то, ваши сиятельства?! — в отчаянии воскликнул Степанов. — Про головы али про войну сначала?

   — Экий ты дурак, братец! — вздохнул Дмитрий Михайлович. — Слухай, что Василий Лукич диктовать будет, а Андрей Иванович штилем правильным обрабатывать…

   — Нихт! Нихт! — закричал Остерман. — Дело это так важное, что за иноземством своим я вступить в него не смею!

   — Полно тебе, Андрей Иванович! — укорил его Василий Лукич. — Вице-канцлерскую должность тебе иноземство справлять не мешает, так и штилю тоже от него порухи не будет.

Остерман поупирался ещё, но деваться некуда было. Наконец заскрипело перо Степанова, записывая:

«Чрез сие наикрепчайше обещаемся, что наиглавнейшее моё попечение и старание будет не токмо о самодержавии, но и о крайнем и всевозможном распространении православные нашея веры греческого исповедания; такожде по принятии короны российской в супружество во всю мою жизнь не вступать и наследника ни при себе, ни по себе никого не определять; ещё обещаемся, что понеже целость и благополучие всякого государства от благих советов состоит, того ради мы ныне уже учреждённый Верховный Тайный совет в восьми персонах всегда содержать и без оного согласия:

   1. Ни с кем войны не всчинять;

   2. Миру не заключать;

   3. Верных наших подданных никакими податьми не отягощать;

   4. В знатные чипы, как в стацкие, так и в военные сухопутные и морские выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам никого не определять, а гвардии и прочим войскам быть под ведением Верховного Тайного совета».

О смерти государя Беринг узнал в Великом Устюге. Вот уж воистину — рок. Уезжали, когда умирал Пётр Первый; возвращались, когда помер Пётр Второй...

Красив и печален был засыпанный снегом древний город. Во всех церквах служили заупокойные молебны, скорбный колокольный звон плыл над замерзшей Сухоной. Красивые двухэтажные особняки, вставшие на набережной, смотрели своими окнами в белую даль заречья...

Стоя у облицованной изразцами, покрытыми диковинными цветами, жарко натопленной печи, Беринг тяжело вздохнул. Три года назад, разговаривая с Даниилом Мессершмидтом, дивился Беринг интересу к самым незначительным новостям из Петербурга, а сейчас... Сейчас и сам бы дорого дал, чтобы разузнать, что происходит там. Что за странная судьба предприятия — ехали в Сибирь навстречу неведомому, и назад возвращаются тоже навстречу неведомому...

Медленно и цепко переступая ногами, как будто шёл по накренившейся в шторм палубе, Беринг прошёл к столу, заваленному картами.

Славно потрудились лейтенант Чириков и мичман Чаплин. Хотя и не задерживались нигде, возвращаясь из Охотска, но офицеры каждую удобную минуту использовали для сведения на карты произведённых во время экспедиции вычислений. Сейчас записи в судовом журнале превратились в зримые очертания континента...

Пять лет назад Беринг мечтал хотя бы взглянуть на такие карты, теперь они лежали перед ним, но Беринг не знал, те ли это карты, которых ждут от него.

— Благодарю вас, господа офицеры! — прерывая затянувшуюся паузу, сказал он. — Великий труд совершён нами, и хочу надеяться, что сей труд будет вознаграждён начальствующими лицами... Мною уже составлен рапорт в Адмиралтейств-коллегию о производстве всех в следующий чин. Дай Бог осуществиться нашим надеяниям...

Добро рассудила Адмиралтейств-коллегия, только, когда Беринг прибыл в Москву, уже не стало Верховного Тайного совета. Ещё 25 февраля, под оглушительный вой офицеров гвардии: «Не хотим, чтоб государыне предписывались законы! Самодержицей будь, матушка, как прежние государи! Прикажи, государыня, и мы принесём к вашим ногам головы злодеев! Невозможно терпеть, чтобы тебя, матушка, притесняли!» — Анна Иоанновна порвала подписанные ею в Митаве кон-ди-ции.

Самодержавие на Руси было восстановлено. Архиепископ Феофан Прокопович от радости стихами разразился:

Перед отъездом в Москву Беринг заехал в Выборг. Пять лет не видел он семьи и не узнал подросших сыновей. Вытянулись мальчики. Старшего уже и к учёбе пристраивать пора — куда вот только? Дочь тоже выросла — совсем уже превратилась в невесту. И Анна Матвеевна изменилась... Не постарела, но как-то осунулась, посерьёзнела... Прижалась к Берингу, обнимая его, и сразу обмякла вся.

   — Ты приехал, Витус! — прошептала она. — Слава Богу, ты приехал.

Не сразу и решился объявить Беринг, что приехал он, чтобы снова уехать.

   — Уехать?! — Жена вздрогнула, словно её ударили. — Опять уехать?

   — Теперь недалеко... — успокоил её Беринг. — В Москву. Отчитаюсь только и назад вернусь...

Газеты опередили его...

Едва ли не с первых дней в Москве Беринг почувствовал, что о нём и о предпринятой им экспедиции многие уже знают. Нет-нет... Не при дворе новой императрицы Анны Иоанновны. Не в Сенате, отчитываться перед которым приехал Беринг... Интерес проявили иностранные посланники, находящиеся при русском дворе.

Одним из первых пригласил Беринга отужинать голландский посол в России барон Зварг, про которого уже рассказывала Берингу Анна Матвеевна.

Разговор поначалу экспедиции не касался.

   —  Россия... — задумчиво говорил посол. — Вы, господин капитан, знаете её значительно лучше, чем кто-либо другой.

   — И тем не менее я не перестаю удивляться ей, господин барон... — осторожно ответил Беринг.

   — О да! Да! Это удивительная страна... — согласился Зварг. — Я рискую, господин капитан, прослыть за лгуна, но посмотрите, что здесь творится вокруг. Здешний двор проводит все дни и ночи в беспрерывных увеселениях. О делах сейчас не заботится никто. Всё страдает и погибает...

Беринг ничего не сказал на это, только вздохнул тяжело. Насчёт дел голландский посол был, безусловно, прав. Как и в Адмиралтейств-коллегии, в Сенате никто не хотел взять на себя ответственности признать, что инструкция императора Петра Первого Берингом исполнена в точности. Противного тоже никто не утверждал, но мнение всё же склонялось к тому, что поставленных Петром Первым задач экспедиция разрешить не смогла.

   — Я понимаю вас... — проницательно сказал барон Зварг. — В этой стране никому не нужны научные открытия. Поэтому я и хотел бы сделать вам интересное предложение. Ваши карты чрезвычайно интересуют моё правительство...

   — Господин барон! — возмущённо проговорил Беринг. — Вы забыли, что я нахожусь на русской службе. Я давал присягу Ея Императорскому Величеству. Я — русский офицер...

   — Полноте, капитан! — улыбнулся Зварт. — Я уже осведомлён о посылке, которую вы отправили в Хорсенс вашей многоуважаемой тётушке Маргарет. Я считаю весьма похвальным ваше стремление держать её в курсе всех картографических новостей, но... Моему правительству тоже бы хотелось иметь подобный отчёт, и я уверяю вас, что мы сумеем достойно оценить ваши заслуги...

Беринг опустил голову. Вчера он получил письмо от жены. Анна Матвеевна просила денег. Только откуда было взять их, если и капитанское жалованье Берингу сейчас не платили?

   — Это невозможно... — тихо сказал он. — Адмиралтейств-коллегия положила считать привезённые карты секретными.

   — Именно поэтому, господин капитан, они нас и интересуют.

Особняк, где разместился голландский посланник, Беринг покинул только поздно вечером. А барон Зварт, оставшись в одиночестве, тут же сел за отчёт господину грифферу — хранителю секретных бумаг.

«Господин Беринг, — писал он, — предложил мне, при условии, что я воспользуюсь ею с осторожностью, копию карты, которую он составил во времена своего последнего путешествия. Так как карта русская, я попытаюсь вставить в неё имена голландские и тогда буду иметь честь, господин гриффер, переслать её вам».

Афанасий Федотович Шестаков не терял времени. Ещё летом отправил он на беринговской «Фортуне» своего племянника Ивана Григорьевича Шестакова и геодезиста Гвоздева осматривать Шанторские и Курильские острова, а сам в ту же осень 1729 года вместе с неразлучным Гансом и отрядом казаков пошёл вдоль берега к Туйской губе.

Здесь Шестаков с казаками сошёл на берег. С Гансом договорились, что «Восточный Гавриил» — так теперь называли «Святого Гавриила», — производя топографическую съёмку берегов, пойдёт к посту «Удскому» и там встанет на зимовку, а к весне туда же подойдёт и Шестаков со своим отрядом и собранным ясаком.

Стремительным и уверенным было движение отрядов Шестакова. Растекались по долинам казаки, переваливались через горные хребты. Зима пришла рано, уже в сентябре начала подмерзать земля и пошёл снег. К началу октября он засыпал всё и не держался только на серых верхушках гор. А в ноябре ударили морозы.

Но и зима не задержала казаков. Поднимая облака ледяной пыли, мчались от стойбища к стойбищу собачьи упряжки. Ледяные иглы впивались в лица, забивались под одежду, белесоватый сумрак висел вокруг, и только изредка, мутновато, проблескивало солнце.

К концу декабря ясак был собран, местные тунгусы и чукчи приведены к порядку, и до весны отдыхали в небольшом острожке, а в марте, отслужив молебен, двинулись в сторону моря, где дожидался Шестакова верный Ганс на «Восточном Гаврииле». План был простой. Плыть на корабле к восточным землям, что пропадали пока в безвестности.

Весело бежали вперёд собачьи упряжки. Сверкал искорками белый снег. Чистое синее небо висело над серыми верхушками гор. И уже близка была Егача-река, когда остановилась передовая упряжка. Сбившиеся в кучу казаки смотрели, как вытекают из-за склона горы в долину бесчисленные упряжки чукчей.

   — Чего-то много их... — забеспокоились казаки, готовя к бою ружья.

   — Подождите... — остановил их Шестаков. — Кажись, я знаю, куды они идут... Ещё зимой по стойбищам слух прошёл, что весною на коряков войной пойдут.

И, подняв вверх руку, улыбаясь, шагнул вперёд, чтобы разъяснить недоумение, но тут просвистела пущенная нетерпеливым молодым охотником стрела, вонзилась прямо в горло Шестакова. Упал Афанасий Федотович на белый снег, заливая его своей кровью.

Загремели выстрелы. Паника охватила чукчей, когда поняли они ошибку, но было уже поздно. Плотен и безжалостен был казачий огонь. Падали настигнутые пулями чукчи, немногим удалось уйти к своим становищам.

Когда закончился бой, вся долина была усеяна трупами. И повсюду, то там, то здесь, полыхали на белом снегу пятна крови...

Шестаков тоже был мёртв. Он умер мгновенно. Даже улыбка не успела сбежать с губ, когда вонзилась в горло стрела. С этой вмерзшей в губы улыбкой и похоронили казаки своего атамана в ледяной чукотской земле.

Под утро князю Ивану сон приснился.

Покойного императора, друга своего закадычного, князь Иван увидел. В охотничьем шатре дело происходило.

   — Ты чего кусаешься, дурак?! — схватившись за ухо, гневно спросил император.

   — Ваше величество! — ответил князь Иван. — Я хотел показать вам, как должно быть больно тому человеку, которому отрубают голову.

   — А ты откуль ведаешь, что это больно? — спросил император. — Нешто тебе голову отрубят, когда на колесо положат?!

И тут же исчез шатёр и император исчез, на сырой земле лежал князь Иван. Руки и ноги растянуты в стороны и привязаны к вбитым в землю кольям. И только палач вверху ходит. Вот берёт в руки тяжёлое деревянное колесо с железной полосой по ободу, и не знает князь Иван, что это, но уже знает, что сейчас будут ему ломать руки и ноги, чтобы потом, просунув между спицами, положить его на колесо, укреплённое на высоком колу над его головой...

В ужасе дёрнулся князь Иван, но кто-то сжал крепкой рукою плечо, не давая двигаться. Открыл глаза князь.

Не на сырой земле лежал, а в постели, в своём доме. И не палач схватил за плечо, а незнакомый гвардейский офицер.

   — Что такое? — гневно спросил князь Иван. — Как смеешь? Кто такой?!

   — Гвардии капитан Воейков! — ответил офицер.

   — Кто пустил?! Пошёл вой!

   — Вставай, князь... — ответил офицер. — Не вводи в грех, а то солдат кликну.

Только теперь и вспомнил князь Иван Долгоруков, что не в Москве он, а в ссылке, в пензенском селе Никольском.

Скинул с постели ноги, сел.

   — Какая ещё надобность во мне? — спросил хмуро.

   — Велено, Иван Алексеевич, у тебя кавалерию и камергерский ключ отобрать... — сказал Воейков.

   — Велено, так бери... — равнодушно ответил князь Иван. — Всё равно здесь перед касимовцами с орденами да ключом ходить не буду. В сундуке лежат...

   — Не будешь, конечно... — сказал Воейков. — Тем паче, что самому тебе, князь, с семейством велено в Сибирь ехать.

   — Куды это?

   — В Берёзов...

   — A-а... — сказал князь Иван. — Заместо Меншиковых, значит... Отца-то тоже повезут?

   — Всех велено везти... — роясь в сундуке, ответил Воейков. — Всё семейство с бабами.

Далека до Сибири дорога. Всё лето ехали на простых крестьянских телегах. Бабам особенно тряско было. И брюхатой княгине Наташке, жене князя Ивана, и сестре его, княжне Екатерине, невесте императора. Тяжело было ехать, а что поделаешь? Другого транспорта для императорских невест не положено. Везли, как заведено было, в далёкий, вставший посреди тундры острог...

Раздвигая руками мокрые кусты, обошли всё кладбище. Везде кресты, кресты, кресты. Каменные и деревянные... Заросшие зелёным лишайником, так что и не разобрать имени, и совсем новые... Могилу родителей Чириков так и не нашёл.

   — Может, и не здеся схоронены... — обессилев, сказал одноногий монах, сопровождавший Чирикова.

   — Где же, если не здесь?

   — А кто их ведает... — отвечал монах, усаживаясь на валун и вытаскивая из кармана рясы кисет и трубку.

   — Чего смотрите, ваше благородие? — спросил он, заметив удивлённый взгляд Чирикова. — С солдатчины курю, не могу отстать.

   — Мне-то что... — ответил Чириков. — Только всё равно дивно. Монах, и с трубкой...

   — Какой я монах... — вздохнул курильщик. — В монахи я, ваше благородие, так и не вступил. Когда оттяпали йогу под Нарвой, приблудился к монастырю тутошнему. У их богадельня была. А потом к церкви привык, все службы выстаивал... Втянулся в это дело. Настоятель и говорит мне, что ежели желание имеется, принимай постриг, брат. В монашеском-то звании, говорит, ловчее душу спасать. Только, говорит, курить бросить придётся. А мне чего ещё осталось? Всё едино калека. Послушником три года был. Уже постричь собирались, да тут указ вышел, монастырь наш закрыть. Так и остался в послушниках. Курю вот по-прежнему...

   — Бог с тобой, служивый... — сказал Чириков. — Ты мне могилы родительские пособи разыскать. Кто у вас тут из монахов остался?

   — Все перед тобою... — ответил солдат. — Остальных, которые грамоте разумели, в учителя определили. Которых — в солдаты.

   — Тебя-то пошто оставили?

   — Дак куда я годен? В солдаты — безногих не берут. А в учителя если, то надобно самого меня, ваше благородие, грамоте прежде обучить. Никуды уже не годный... Может, и пошёл бы куды, да тут попа-то нашего запороли за недоимки, дак он мне, когда отходил, при церкви велел жить, покуда нового батюшку не назначат. Вы бы сказали, ваше благородие, начальству, что совсем без попа пропадаем.

   — На вот... — Чириков вытащил из кармана рубель. — Возьми, служивый. А насчёт попа — другого кого попроси. Не по духовному я ведомству...

   — Жалко... — разглядывая рубель, сказал солдат. — А денег-то зачем даёшь? Чем я тебе отслужу, ваше благородие?

   — Ты уже отслужил своё... — сказал Чириков. — Помолись за родителей моих, и то ладно будет.

И, опустив голову, побрёл к кладбищенским воротам.

   — Звали-то как их? — крикнул ему в спину безногий солдат.

   — Илья... — ответил Чириков. — И Мария... И за меня, за раба Божия Алексея, помолись, солдат...

   — Не велика сила молитвы моей, ваше благородие, а помолюся. Храни тебя Бог!

В бытность герцогиней Курляндской Анна Иоанновна добро по этим переулкам поездила. У кого только не бывала, чьего заступничества не искала, вспоможения себе выпрашивая. И сейчас, только вспомнишь об унизительных хлопотах, в глазах темно делается...

Перед зеркалом императрица стояла. Жарко горели в зеркальной полутьме на груди драгоценные камни. Красные пятна набухали на изрытом оспинами лице. Ноздри раздувались от гнева.

Всех! Всех покарать надобно!

На подобный звериному рыку голос тут же недавно пожалованный в графы Андрей Иванович Остерман явился. Вроде и двери в покой императрицы не отворялись, а он уже тут. Стоит, почтительно склонив голову.

И опять-таки, ещё и рта не успела раскрыть Анна Иоанновна, а он перо протягивает, чтобы подписать указ. Долгоруковых в Сибирь повелевалось сослать. Поморозить в Березове, каб спеси поубавилось.

А это что? Зачем ещё Василия Лукича Долгорукова губернатором в Сибирь назначать? На Соловки его! И не губернатором, а ссыльным!

   — Нихт! Нихт! — заволновался Андрей Иванович и залопотал, объясняя, что всех сразу ссылать не положено. Мало ли чего удумают... Ещё, не дай Бог, пакость какую учинят. По очереди надобно в сознание приводить. Пусть уж Василий Лукич губернаторствовать в Сибирь едет. Главное, чтобы поехал, а с дороги и на Соловки завернуть можно.

Подумавши, согласилась Анна Иоанновна. Знала, что в милосердии её обвинят недоброжелатели Долгоруковых, да что же поделаешь? Коли самодержавное правление вести думает, привыкать надобно к таким упрёкам... Много теперь забот у неё... Вот и Голицыных тоже нора в сознание приводить, сводя с недосягаемых высот в мрак безвестности. Это ж надо! Кондиции Дмитрий Михайлович Голицын выдумал! Её, самодержицы, власть ограничить вздумал! Без любезного сердцу Ягана Бирона хотел оставить! Без человека, который такую совершенную верность имеет!

Раздувались ноздри от гнева. Пятна полыхали на щеках. Сжимались кулачки от ярости.

Но не та расправа сладка, которая как гром с неба надаёт, а та, что медленно, жилу за жилочкой из злодея вытягивает...

Нет! Поначалу и трогать Голицыных Анна Иоанновна не стала. Напротив. Всех на важные посты назначила. Князь Дмитрий Михайлович в обновлённый Сенат вошёл, а брату его, фельдмаршалу, поведено было из украинской шляхты гвардейский Измайловский полк сформировать. Правда, когда дошло дело до назначения офицеров, объявили фельдмаршалу, что тут его помощи не требуется.

Командовать Измайловским полком назначили Карла Густава Левенвольде, а офицеров подобрали исключительно из лифляндцев, эстляндцев и курляндцев. Михайло Михайлович Голицын помер тогда от огорчения...

И это голицынское огорчение, будто сладкая истома от близости с Яганом Бироном, приятно растеклось но телу Анны Иоанновны. Полуприкрыв глаза, расслабившись, сидела она и слушала доклад графа Остермана, что надобно военным министром взамен покойного Голицына другого фельдмаршала, Василия Владимировича Долгорукова, назначить.

Объяснял Андрей Иванович необходимость этого назначения тем, что смущение в обществе возникло из-за стремительного возвышения безвестных иностранцев... А что на самом деле барон думал, кому — не самому ли Ягану? — ковы строил, о том умалчивал Остерман.

Раздувались ноздри императрицы, жадно вдыхала она сладость отмщения.

   — Нехай посидит Василь Владимирович в министрах... — сказала. — Чем выше подымем, тем ему больней, небось, падать будет...

В почтительном поклоне склонился перед троном самодержицы барон Остерман. Мудра, бесконечно мудра матушка-императрица. Ему, убогому, и не помыслить такого было.

Больно, ох больно Василий Владимирович Долгоруков падал. Очень скоро обвинили его, что в домашнем разговоре оскорбил он само Её Императорское Величество.

«Бывший фельдмаршал князь Василий Долгоруков, который, презря Нашу к себе многую милость и свою присяжную должность, дерзнул не токмо Наши государству полезные учреждения непристойным образом толковать, но и собственную Нашу Императорскую персону поносительными словами оскорблять, в чём по следствию дела изобличён».

Затем и очередь главного заводчика верховников пришла. Князю Дмитрию Михайловичу Голицыну предстояло умереть в каземате Шлиссельбургской крепости...

Кривы и запутанны московские переулки. Непрямо и дела вершатся в империи... О своих путях Беринг старался и не думать в Москве. Уже второй год жил здесь и всё не мог отчитаться за экспедицию.

   —  Похоже, Петруша, — жаловался он помощнику своему лейтенанту Петру Чаплину, — что ещё дольше, чем до Охоцка добирались, здесь отчитываться будем...

Сочувственно вздыхал унтер-лейтенант. Больно ему смотреть на командира было. Сошла бронза морского загара с лица Беринга. Побелела, желтовато-дряблой, как у бумажной крысы, сделалась кожа. Обвисли щёки, потускнели глаза. Совсем постарел командор.

   —  Что же ещё для отчёта надобно? — спрашивал Чаплин. — Столько ведь карт уже начертили... Всё видно, где плавали...

Что надобно, Беринг не знал. Чиновники, с которыми он общался, тоже, похоже, не ведали. Качали головами над картами.

   — Это верно... — говорили они. — До того места, где «Святой Гавриил» плавал, не сходится Сибирь с Америкой... А ежели дальше проплыть? Отчего туды господин капитан плавания учинить не захотел?

Про льды рассказывал Беринг, про опасности, что подстерегают в северных краях замешкавшихся мореплавателей... Кивали головами чиновники, слушая его. Рылись в бумагах.

   — Сколь же плавание длилось?

   — Два месяца, почитай...

Качали головами. Непостижимо было, чтобы ради двух месяцев плавания пять лёг жалованье и хлебом, и деньгами всей команде платить... Рылись в финансовых ведомостях... И там не всё сходилось... Опять же и о хлебе, который за казённый счёт Беринг для коммерции доставил, нудили. Сегодня одно упущение выискивали, завтра совсем другое... Главное же, что и сами понять не могли, чего теперь делать с отчётом и картами. Наградить Беринга или взыскание наложить? Жалованье ему, конечно, на всякий случай пока не платили. Но и окончательного решения не принимали. Для такового решения мнение высших лиц империи надобно было знать... А как его узнаешь, если высшим лицам недосуг мнение об экспедиции капитана Беринга составить. Поважнее дела имеются. Как начались после коронации Анны Иоанновны машкерады и фейерверки, так и не прерывались...

Пролетали дни, проходили месяцы. Жалованья не только командорского, но и капитанского не платили Берингу. На денщиков, по штату положенных, тоже хлебного довольствия не выдавали. Слава Богу, барон Зварт денег за карты не жалел. Теми деньгами и питали себя...

   — Что вы жалуетесь, господин шаут-бенахт? — удивлялся барон. — Сейчас господин обер-камергер Бирон и граф Левенвольде всецело императрицей управляют. А за их спинами граф Остерман стоит... Неужели вы, господин шаут-бенахт, общего языка с ними найти не можете? Ведь они тоже немцы...

   — Немцы, да не те... — отвечал Беринг. — Слишком высоко эти немцы летают, чтобы на их внимание рассчитывать. Вы, господин посланник, похлопотать обещали о зачислении меня на голландскую службу.

Рассеянным и холодным стало лицо барона.

Достал барон деньги из шкатулки, положил на стол.

   — Это комиссия, господин шаут-бенахт... — сказал он. — Что же касаемо второго пункта нашего договора, он остаётся в силе... Однако... Однако надобно вам, господин шаут-бенахт, ещё пока побыть в русской службе.

   — Пока? — спросил Беринг.

   — Пока... — ответил посланник. — Почему бы вам, господин шаут-бенахт, не обратить на себя внимания высоких особ?

   — Каким же образом сделать это?

   — Очень просто... Вам не надобно более отчитываться и давать объяснения. Вы можете подать предложение на высочайшее имя, и тогда вас непременно заметят.

   — Какое предложение? — настороженно спросил Беринг.

   — Какое угодно, господин шаут-бенахт! — засмеялся барон Зварт. — Главное, не что предложить, а просто предложить...

Всем Анне Иоанновне должность самодержавной государыни нравилась. И денег для увеселений можно не жалеть, и властью себя потешить. Кого захочет — возвысит, кого захочет — казнит... Одно только утомляло — уж очень держава велика, дел нерешённых шибко много накопилось. Каждый день хоть и недосуг, а надо указы подписывать, предложения и прожекты разные выслушивать. Яган Бирон и Андрей Иванович Остерман пособляли, конечно, но в основном по пустякам... Что касается внешней политики, или войн, или реформ государственных... В главных же делах, когда надобно было свары между сановниками разбирать, никудышными они советчиками оказались. Потому как ничего того, о чём императрица думала, и близко не ведали... Конечно, если Долгоруковых или Голицыных дело касалось, тут проще. Давить надобно, чтоб побольнее, — и дело с концом. А ежели, к примеру, архиепископ Феофан Прокопович на Волынского Артемия жалуется? Дескать, тот архиепископа Сильвестра обижает? Как тут быть? Кого наказывать, а кого миловать? Попятно, что предан Феофан Прокопович всей душою... Опять же и пиит, вирши, прославляющие Анну Иоанновну, неустанно пишет... Но ведь и Артемий Волынский какая-никакая, а родня. Опять же и к делу уже налажен — под князя Голицына подкоп ведёт, чтобы пристроить того на вечное жительство в Шлиссельбургский каземат...

Но это с одной стороны... А с другой, чего же особенно-то Феофану радеть? Вирши у него не шибко складные получаются, да и с благодатью не всё ладно. Не зря ведь духовник Варлаам сказывал, что только гнев Божий Феофан на царственных особ навлекает. Был Феофан до коронации Екатерины Первой и Петра Второго допущен, и что же? Долго ли государи эти царствовали? Петра Второго Феофан с двумя невестами обручал... Где теперь невесты те? Одна в ледяной гроб уложена, другая тоже скоро рядышком пристроится... Цесаревну Анну Петровну Феофан с герцогом Голштинским обвенчал... Скончалась уже цесаревна.

Анна Иоанновна в этих бедах Феофана не винила, только он ведь, паршивец этакий, и в её коронации участвовал...

Нет, никак не могла Анна Иоанновна Волынского Феофану отдать. Пускай своих, духовных, строжит, как хочет, а Волынского побережёт Анна Иоанновна...

Так она рассудила. Мудро... Ни для Ягана, ни для Остермана, а тем более для Волынского и Феофана непостижимо. Утомилась вся Анна Иоанновна, пока правильное решение отыскала. Даже взмокла, так усердно рассуждала.

А это ещё что?

Какая экспедиция?! Какой такой Беринг?! И так денег в казне мало осталось, а они — ошалели совсем! — экспедицию затевают! Что?! Сибирские власти платить будут? Ну, тогда чего же? Тогда пускай едут... Земли пускай приискивают новые, торговлю налаживают, редкости разные и диковины ко двору везут... Против науки, против просвещения, коли на это денег не надо из казны, Анна Иоанновна ничего не имеет. Как и дядюшка венценосный, всячески наукам и просвещению содействовать будет.

«Выписка из журнала Адмиралтейств-коллегии. 3 января. Слушали из Правительствующего Сената указ об отпуске из Москвы в Санкт-Петербург капитан-командора Беринга, а у счету бытности его в сибирской экспедиции о бытии комиссару Дурасову да унтер-лейтенанту Петру Чаплину, и выслушав приказали: оный указ отдать в повытье и о получении того указа в Правительствующий Сенат рапортовать».

Постановила Адмиралтейств-коллегия выдать капитан-командору Берингу жалованье с 1 сентября 1730 года по 1 января 1732 года. На четырёх денщиков хлебное жалованье — по московским ценам тоже выдали. Когда Беринг сложил эти деньги с теми, которые барон Зварт дал, не только с долгами расплатиться хватило, а ещё и осталось...

Теперь и пожить бы, как всегда мечталось Берингу, спокойно и тихо, да куда там... Сдвинул в Москве Беринг шестерёнку какую-то, закрутились, завертелись сейчас все колёса.

Теперь уже мало что от Беринга зависело.

«Ея Императорское Величество указала капитан-командора Беринга отправить паки на Камчатку и по поданным от него пунктам и предложениям о строении тамо судов и прочих дел к государственной пользе и умножению Ея Императорского Величества интереса, и к тому делу надлежащих служителей и материалов, откуда что надлежит отправить, рассмотри определение учинить в Сенате, а для приведения тамошний народ в христианскую веру священников и прочее, что до духовенства принадлежит, учинить надлежащее определение, снесшись с Синодом...»

Трудны и опасны морские плавания. Выходит подгоняемый попутным ветерком корабль в открытое море, и кто знает, что ждёт отважных мореплавателей. Спокойным будет плавание, или свирепые ураганы порвут спасти, обломают мачты, проломят борта... Но какие бы опасности ни таил океан, опытный капитан заблаговременно успевает разглядеть их. В маленьком облачке, вставшем над чистым горизонтом, различает он приближение бури. Надёжный компас помогает отыскать путь в бескрайней водяной пустыне...

Другое дело — бумажные моря. Тут уже иной требуется опыт. И ни знания, ни отвага не помогают избежать приближающейся катастрофы. Невидимо подкрадывается опасность...

Алексей Ильич Чириков узнал о готовящейся экспедиции в феврале 1733 года, когда его срочно вызвали из Казани, где он отбирал лес для корабельного строительства. Чирикову объявили, что он назначается главным помощником капитан-командора Беринга.

Новое назначение застало Алексея Ильича врасплох. Он только что женился... Не слишком радовала Алексея Ильича и перспектива работы со старыми знакомыми. Трусливая осторожность Беринга и наглая самоуверенность Шпанберга вспоминались ему сейчас, как кошмарный сон. Чириков давно уже старался позабыть о коллегах.

Но приказ есть приказ. Приказы не обсуждают. Для Чирикова, двенадцатилетним мальчишкой поступившего в навигационную школу, повиноваться приказу было столь же естественно, как монаху пребывать в молитвенном бдении.

Короткое мгновение длилось его замешательство. Не замеченное никем, пролетело оно, и Чириков углубился в изучение вручённой инструкции.

На сей раз инструкция была составлена подробно и очень определённо. Задачи — даже дух захватывало! — ставились значительно обширнее прежних.

И вот оказалось, что хотя и старался все эти годы Чириков не вспоминать о Беринге, но о просчётах той первой экспедиции и думал, и размышлял он, и сейчас сразу же разглядел слабые стороны в инструкциях и, дождавшись, пока предложат ему высказать своё мнение, указал на них.

...Корабли надобно строить не на Камчатке, а в Охотске. Это сэкономит по меньшей мере год.

...Невозможно исследовать за одно лето берега Америки от Мексики до шестьдесят седьмого градуса. Надобно сузить границы пятидесятым и шестьдесят пятым градусами. Южнее не имеет смысла проводить исследования, поскольку европейские державы уже прочно обосновались там. Уведомлять их нет нужды. Сами уведомятся, когда дело будет совершено. Самую же северную часть американского побережья можно поручить исследовать отряду, который пойдёт из устья Лены, огибая Чукотский нос.

Этому отряду надобно плыть не на дубель-шлюпке, а на палубном боте...

...За одно лето северному отряду не управиться. Придётся зимовать... И скорее всего — в устье Колымы. Здесь заблаговременно надобно сделать магазин, завезти сюда продукты и снаряжение.

Столь же дельные и предельно конкретные замечания высказал Чириков об организации доставки грузов из Якутска в Охотск через Юдомский перевал.

Магическая сила исходила от слов Алексея Ильича. Расплывчатые, туманные прожекты наполнялись, когда говорил он, реальной конкретикой, обретали ясно различимые очертания.

Каким бы заманчивым ни представлялся прожект, он способен только на короткое мгновение увлечь человека. Когда же доходит дело до деталей — опускаются руки. Слишком зыбко, слишком туманно все... Можно перегнать на Камчатку стадо коров, можно устроить заводы... Но чем завершатся эти дела, кроме гигантских затрат, неведомо. И нет никакой уверенности, будет ли польза от этого...

А Чириков предлагал то, что сделать было хотя и труднее, чем это рисовалось в прожекте Беринга, но возможно. И главное, за каждым предложением виделся конечный результат. Предложения Чирикова были необходимы, дабы не исчезла без следа и без всякой пользы для Ея Императорского Величества снаряжаемая в Сибирь армия исследователей.

И вот — и небываемое бывает. Хотя и подписаны были «Высочайше утверждённые правила, данные капитан-командору Берингу», задачи экспедиции конкретизировались сейчас в соответствии с предложениями Чирикова.

А Алексей Ильич Чириков к решению Адмиралтейств-коллегии спокойно отнёсся. Приказ — это приказ. Приказы не обсуждают, а исполняют. И он, Чириков, исполнит приказ Адмиралтейств-коллегии, как понимает его.

Об этом рассказал Алексей Ильич, встретившись со своим товарищем по Академии — Харитоном Лаптевым.

Харитон Прокопьевич на три года старше Чирикова был. Ростом — выше на голову. В плечах — шире едва не вдвое. А вот в чинах — нет. В чипах Харитон сильно отстал, до сих пор ходил в мичманах.

   — Какие производства в чины у нас... — махнул он рукой. — Всего двенадцать кораблей и выходят в море. Время такое...

Лаптев говорил гак, отвечая на вопрос, который прочёл в глазах Чирикова. Самого, похоже, нисколько не огорчало, что засиделся в мичманах. Весёлым и беззаботным, как и во времена юности, остался Харитон Прокопьевич.

Чириков вздохнул. Не хуже Лаптева знал он о догнивающем в гаванях флоте. Только что же время? Другого всё равно нет... В этом времени служить надобно.

   — Это верно, Алексей Ильич! — беззаботно согласился Лаптев, но дрогнул его голос. Пытаясь скрыть прорвавшееся волнение, опустил он голову, побарабанил пальцами по столу. — А помнишь? — сказал он. — Какие раньше празднества были, когда спускали корабли на воду?

Улыбнулся Чириков — такое не забывается. Только закроешь глаза и сразу видишь себя, застывшего в строю учеников Морской академии. Гремят фанфары. Сияет солнце. Вот громыхнула пушка — это показался император, окружённый свитой. Всё ближе они. Впереди, в голубом кафтане с золотым шитьём, сам государь. Весело сияют его грозные очи. И снова палят пушки. Под бой барабанов и звон литавр сползает со стапелей новый фрегат...

Сколько таких дней было? Не упомнить... Солнечный свет этих дней различал Алексей Ильич и сквозь тьму полярных ночей, и сквозь липкие, затянувшие морскую даль туманы.

Празднично-ярким был свет тех дней молодой России. Резало этим — совсем из другой жизни! — светом и глаза Лаптева. Загородившись ладонью, сморгнул навернувшуюся слезу. Задышал шумно.

   — Чего, мичман, в Сибирскую экспедицию не просился? — сжимая кулаки, чтобы пересилить поднимающееся отчаяние, спросил Чириков. Уже не как однокурсник, а как старший по званию спросил.

   — А пошто проситься? — со злостью ответил Лаптев. — Немцев, и тех, говорят, не всех брали...

   — Дмитрия-то зачислили...

   — Дмитрия зачислили... — эхом откликнулся Лаптев. — Чего переживать теперь? И небываемое бывает... Я на «Митау» служу. Слава Богу, команда хорошая. В море, не в пример другим кораблям, выходим. А тебе, господин капитан, я успеха желаю!

   — И тебе, Харитон Прокопьевич! — обнял его Чириков. — И удачи!

О капризной, насмешливой фортуне думал и Беринг. Сколько бессонных ночей провёл, мучаясь сомнениями: не слишком ли тяжёлую ношу взваливает на плечи, по силам ли ему этот титанический труд? Уже на шестой ведь десяток перевалило... В его ли возрасте пускаться в столь дальний путь?

Но так уж — сколько раз Беринг убеждался в этом! — устроена была Россия, что как-то само собою улаживалось все. Искренне порадовался Беринг предложенным Чириковым поправкам... Только досадно было, что сам не додумался. Особенно насчёт магазинов понравилось. Нужно их не только в устье Колымы сделать, но и в других местах. И, конечно же, заранее послать людей всё подготовить, чтобы лишнее время не задерживалась экспедиция.

Молодец Алексей Ильич! Других помощников надобно подобрать таких же.

В дорожной шкатулке Беринга уже лежали пакеты, на которых было написано: «Афицеру, кто пошлётца от Якуцка до Енисейского устья», «Афицеру, кто пошлётца от Якуцка на Восток»... Беринг перебирал пакеты, обдумывая, какой и кому вручить. Это было его право, и тут нельзя ошибиться... Северные отряды начнут работать, когда основная экспедиция ещё будет пробираться к Охотску, и результаты работы северян определят поначалу оценку всей экспедиции.

Может, и хорошо, что так далека Сибирь. Есть ещё время в деле посмотреть на молодых лейтенантов, пока будут добираться до места. Первым, как прикидывал Беринг, надобно будет идти из Тобольска на дубель-шлюпке к устью Оби Дмитрию Овцыну... Офицерам, назначаемым в экспедицию, сразу присваивалось очередное звание. Для «куража», как писалось в представлениях Адмиралтейств-коллегии. Это сделанное авансом производство Овцын отрабатывал сполна. Не надобно было и понукать — так старался.

Всю Казань, куда его Беринг послал вышибать из тамошнего Адмиралтейства материалы, на ноги Овцын поднял.

   — От Волынского едва очухались, так теперь экспедиция донимает! — горевали казанцы.

   — Чего? Лютует шибко?

   — Хуже... Работу требует!

Офицеры ехали в эту экспедицию с жёнами и детьми.

Бесконечный — шестьсот с лишним подвод! — обоз растянулся от ворот Адмиралтейства до кладбищ на окраинах, которые в прошлом году стали сдавать немцам под огороды. Скрипели полозья по мартовскому снегу. Сияло весеннее солнце. Позабыв закрыть рты, удивлённо смотрели на повозки петербуржцы. Куды собрались такие? Кого только не было на возах. Офицеры в треуголках морских, матросы в красных чулках, барыньки разодетые с детишками, и солдаты вокруг, солдаты...

   — Куды гонят-то бедных?

   — В Сибирь... — отвечали хмурые солдаты. — В экспедицию...

   — Ишь ты! — глядя вслед, сокрушались зеваки. — В Экспедицу каку-то везут всех... А много-то как!

   — И далеко ль Экспедица эта будет? — спрашивали другие.

   — Да уж не близко... Солдаты-то говорят, в Сибири где-то...

Отправляли отряд Дмитрия Леонтьевича Овцына уже без Беринга. Ещё зимой Беринг покинул Тобольск, спеша добраться до Якутска, который и должен был сделаться центром, откуда будет осуществляться управление отрядами экспедиции.

В опустевшем Тобольске остался лишь отряд Овцына да команда Чирикова. Чириков ждал, когда вскроются реки, чтобы переправить наиболее тяжёлые грузы.

Но ещё до этого проводили в плавание дубель-шлюпку «Тобол». Случилось это 14 мая 1734 года. В недосягаемой высоте над речным половодьем плыли гусиные стаи. Топорщась вёслами, пыталась удержаться на стремительном течении дубель-шлюпка. Весь отряд — пятьдесят шесть человек — поднялся на палубу, разглядывая пришедших проводить их. Там, на высоком берегу, стояли и губернатор Тобольска Алексей Львович Плещеев, и капитан Алексей Ильич Чириков, и академики Миллер и Гмелин.

Наконец пальнули из фальконетов. Сорвалась с места подхваченная стремительным течением дубель-шлюпка. Увлекая за собою неповоротливые дощаники, понеслась вниз по реке. Скоро пропали из глаз маковки Тобольска, только лес потянулся по берегам, да ещё ликующе трубили над головой спешащие на север гусиные стаи. Туда, на север, вслед птичьим караванам, и лежал путь лейтенанта Овцына...

Снаряжая сибирскую экспедицию Беринга, всё подсчитала, всё предусмотрела Адмиралтейств-коллегия.

На назначенные в плавание к Америке корабли определили следующие комплекты. На первое судно капитан-командора: лейтенант — 1, штурман — 1, подштурманов — 2, поп из учёных — 1, лекарь — 1, подлекарь — 1, учеников — 2, боцман — 1, боцманмат — 1, квартирмейстеров — 2, комиссар — 1, трубачей — 2, подконстапель — 1, канониров — 6, писарь — 1, подшкипер — 1, матросов — 12, сержант — 1, капрал — 1, солдат — 24, барабанщик — 1.

На второе судно капитан-лейтенанта Чирикова «всех вышеписанных чинов тож число, сколько положено капитан-командору Берингу...»

В вояж к японским берегам в команду капитану Шпанбергу: на бот: штурманов — 2, штурманских учеников, знающих геодезическое дело — 2, боцманмат — 1, квартирмейстер — 1, подконстапель — 1, лекарь — 1, канониров — 2, комиссар — 1, писарей — 2, конопатчиков — 2, плотник — 1, матросов — 12, солдат — 26, трубачей — 2, пои — 1, барабанщик — 1. Да ещё на дубель-шлюпки, которые пойдут вместе с ботом: подштурман — 1, боцманмат — 1, квартирмейстер — 1, подконстапель — 1, лекарь — 1, поп — 1, канониров — 2, писарь — 1, конопатчик — 1, парусник — 1, плотник — 1, матросов — 2, солдат — 26 на каждую дубель-шлюпку.

Точно так же расписали, сколько народу потребуется в северные отряды, и те, что пойдут из Архангельска к Оби, и те, что двинутся из устья Оби к Енисею, и те, что из устья Лены направятся к Енисею и в сторону Чукотского мыса...

Сказано было в инструкции, где запасы брать, кому, сколько и в какие сроки платить.

«По всемилостивейшему Ея Императорского Величества указу назначенных в ту экспедицию служителей всех, кои во оной будут, жалованьем наградить и пока в той экспедиции пребудут давать против окладов их вдвое... А унтер офицерам и рядовым для той же посылки, дать здесь впредь на половину года, а на другую половину года сколько им в дачу надлежит то число суммою на них отпустить помянутому г. капитан-командору, понеже коллегия сумнительна, ежели им сполна единым разом то жалованье на целый год дать, то из них могут найтись иные в невоздержанности, отчего прийти они могут в бедность. Чего ради ему г. капитан-командору велеть из той суммы, которая отпустится ему, производить оным служителям, усматривая ежели которые находятся в добром состоянии и в воздержанности и на исправление требовать будут, таким по силе вышеписанного Ея Императорского Величества указа производить по окладам их сполна против других, а которые по усмотрению его не в таком же состоянии и в невоздержанности, тем давать по рассуждению его Беринга, усматривая чтоб от невоздержанности не могли придти они в бедность...»

Всё предусмотрела Адмиралтейств-коллегия... А чего позабыли указать, так то дополнительно указано будет. Чего и когда делать, куда и зачем ходить...

Обоз, казавшийся в Петербурге таким бесконечным, ещё сильнее прирос в Казани, в Екатеринбурге, в Тобольске... Но втянулся в Сибирь и где теперь? Растаял, разбившись на крохотные песчинки отрядов...

От Печоры до Камчатки растянулась Сибирская экспедиция. Сплавляли по сибирским рекам бесконечные дощаники с грузами, прокладывали дороги, исследовали перевалы, искали железо, медь, серебро, собирали гербарии, рылись в сибирских архивах... А вдоль северных берегов империи, по самому краешку Ледовитого океана, крохотные и неразличимые, бежали наперегонки с полярной зимой ощетинившиеся вёслами дубель-шлюпки с ободранными, изгрызенными льдами, бортами...

Страшнее холодов полярных — цинга. Незаметно, неслышно подкрадывается она, глазами мёртвых товарищей смотрит из тьмы зимовья, выжидая, чтобы накинуться на тебя.

Ещё летом, когда на Оби упёрлась в стену льда дубель-шлюпка Дмитрия Овцына «Тобол», в Якутске провожали дубель-шлюпки «Якуцк» и «Иркуцк». На «Иркуцке» шёл лейтенант Пётр Лассиниус. С пятьюдесятью человеками команды ему предстояло пройти от устья Лены до Чукотского Носа и, если будет возможность, заглянуть и в Америку. На «Якуцке» плыли лейтенант Василий Прончищев, штурман Семён Челюскин и ещё сорок человек команды. Им назначено было идти из устья Лены на запад, до устья Енисея.

Настоящим праздником проводы стали. Весь Якутск высыпал на берег. Гремела музыка. Капитан-командор поднялся на борт «Якуцка», капитан Чириков — «Иркуцка». Замерли выстроившиеся на палубах команды. Силой и отвагой дышали молодые, красивые лица. Восторгом и нетерпением светились глаза. Не обожгло ещё стужей полярных морозов, не загрубела на морском ветру кожа. По-девичьи нежным было лицо барабанщика, стоящего рядом с лейтенантом Прончищевым. Алело стыдливым румянцем.

Где-то уже видел этого барабанщика Беринг, знакомым было лицо... Только — где? Не мог вспомнить капитан-командор.

— С Богом... — сказал он и махнул рукой.

Громыхнули пушки, выкаченные на берег Лены. Рассыпались в якутском небе огни фейерверка... Снова загремела музыка. Тяжело ступая по трапу, спустился командор с борта судна. Ощетинились вёслами дубель-шлюпки, выгребая на ленскую быстрину.

Но ошиблась, ошиблась добрая сердцем Анна Матвеевна. Не растопила и жаркая любовь Василия и Татьяны Прончищевых северных льдов. Лишь 13 августа вышел «Якуцк» в море и медленно двинулся на запад, волоча за собою груженные провиантом ялботы. И ещё не дошли до устья реки Оленек, как открылась течь в «Якуцке». Ледяная вода хлынула в трюм...

Пришлось свернуть в реку Оленек, и тут — вот ведь счастливая находка! — в посёлке промысловиков встали на зимовку. Поразительно! На самой кромке ледяного моря стояло поселение, в котором жили русские люди. Не просто наезжали на промысел, а жили тут постоянно, семьями...

Более счастливого открытия и не мог сделать отряд Прончищева. Отряду Петра Лассиниуса, который застрял возле одного из рукавов Лены, повезло меньше...

Вместе с полярной ночью прокралась на их зимовье цинга.

Пожелтели лица моряков, зашатались зубы... Врываясь в человека, тоскливым страхом расползалась цинга по телу... Пятьдесят молодых и здоровых человек ушло с лейтенантом Лассиниусом из Якутска. К весне осталось всего восемь. Не пощадила цинга и самого командира...

Зато Дмитрий Леонтьевич Овцын быстро отпился от цинги топлёной елью, поставил на ноги команду и, не останавливаясь в Обдорске, прибежал на «Тоболе» в Берёзов.

Нет, не отступила так быстро болезнь. Хотя и сошла желтизна с лица, хотя и не одолевала уже сонливость, но болели ноги, кровь сочилась из дёсен, и тревога не отступала. Правда сейчас она у была уже не такой беспричинной, как ранее... Никаких вестей не пришло в Берёзов ни от Беринга, ни от командиров других отрядов. Где все они? Куда подевались? Между тем, согласно инструкции Адмиралтейств-коллегии, заканчивался в этом году срок работы Обско-Енисейской экспедиции. Надобно было давать отчёт... А чем отчитываться, если за две навигации так и не смогли пробиться к морю?

   — В Петербурх тебе надо ехать, Митенька... — посоветовала княжна Екатерина Долгорукова. — Там и объяснишь всё.

И брат её, князь Иван, поддерживал сестру.

   — Одна надёжа, если сам объяснишь чего... Здесь ждать, на сколько времени это затянется? Здесь в остроге и застрянешь ведь...

И хотя подозрительными показались Овцыну заботы князя Ивана, но трудно было не согласиться. Испытующе взглянул Овцын на Долгорукова.

   — Не смотри так! — сказал князь Иван. — Я тебе доброе советую. Всё-таки как-никак не чужие люди будем...

И криво изогнулись в злой усмешке губы.

Опустил голову Овцын.

Чего ещё ждать было? Небось, окажись на месте Долгорукова сам, тоже не слишком бы радовался, что сестра неведомо с кем амуры крутит... А совет дельный... Надобно в Петербург ехать.

До Тобольска, пока не встала Обь, решил Овцын на «Тоболе» плыть. Там и ремонт лучше сделают, и припасами можно загрузиться, если дадут разрешение экспедицию продолжать.

Перед отплытием прижалась княжна Екатерина к Овцыну. Никого не стесняясь, поцеловала в губы и всунула за обшлаг рукава пакет.

   — В Петербурге тётеньке передашь... — прошептала жарко.

   — А чего там писано? — спросил Овцын.

   — Ничего особенного... — ответила княжна. — Секреты разные наши, бабьи...

В начале октября были уже в Тобольске. Из Тобольска Овцын отправил с курьером в Якутск рапорт Берингу, а сам, захватив карты Обской губы, поспешил в Петербург.

Кончался 1735 год...

В этом году основал Иван Кириллович Кириллов город Оренбург. Его экспедиция успешнее продвигалась.

Петербург мало изменился после возвращения двора Анны Иоанновны. Хотя и возобновилось прерванное строительство, но в основном достраивали начатые здания, а новых никто не закладывал.

Зато больше стало иностранцев. Куда ни пойдёшь, везде услышишь немецкую речь. Такое ощущение, что в иноземном порту на стоянку Санкт-Петербург встал. Всё теперь здесь на иностранный лад было. Культура кругом... Просвещение. Очень просвещённо шуршали платья дам на бесчисленных балах, маскарадах и праздниках... Казалось, ничем более и не занимается Петербург, кроме увеселений...

Такая любовь только в сказках бывает.

Отсвистела метелями, отгорела полярным сиянием таймырская зима. Пришла весна. Потянулись на север караваны птиц...

Расцветали, не ожидая, пока оттает земля, прямо под ледяной коркой цветы. И с каждым днём прибывал день, пока не встало солнце на незакатный постой. Не отличить стало ночи от дня. В любой час светло... И какой час был, день или ночь — кто знает? — когда остановились Василий и Татьяна Прончищевы над стелющейся под ногами берёзовой рощицей. Невелики деревья, до колена не достают, а словно настоящие берёзы... Трепещут на студёном сквознячке изумрудные листочки...

Посмотришь на рощу и сказочным великаном себя представишь, а поднимешь глаза, вглядываясь в затянутый сероватой дымкой простор тундры, и таким крохотным становишься! Меньше, чем эти карликовые берёзки, меньше, чем трепещущие на их ветвях листочки...

Только совсем и не страшно затеряться в бесконечном пространстве, потому что не один ты, а рядом с любимым человеком, потому что любовь в тебе, которая всё вокруг красотой наполняет, с которой и гиблое место раем покажется...

Шло лето. Прошли, гонимые гнусом, стада диких оленей. Непрерывным потоком несколько дней текли на север. Местные промысловики поджидали оленей на переправе. На лодках врезались в стада и острыми копьями кололи животных. Наиболее удачливые охотники за день добывали до ста оленей... Вместе с промысловиками охотились на оленей и моряки, запасаясь мясом на предстоящее плавание. Покраснела от оленьей крови ледяная вода, но и кровь не растопила вставших у выхода в море льдов.

Уже и грибы поднялись, прикрывая своими шляпками верхушки берёзок, а лёд на море не двигался...

И только когда совсем потеряли надежду, свершилось... 1 августа подул сильный ветер и заколебалась ледяная твердыня. Морские волны взломали ледяную крышу. Дыбом вставали гигантские льдины, сталкиваясь друг с другом, исчезали в морской пучине и снова поднимались на гребне волн — потемневшие от придонного песка и ила... Всю ночь работало море, и далеко по освещённой тусклым солнцем тундре разносился грохот. К утру льды разошлись... Подняв паруса, «Якуцк» вышел в море. Расталкивая вёслами кружащиеся льдины, весело побежали на запад. Почти триста миль пробежали за первые двое суток.

Едва успевали наносить на карту пустынные берега.

4 августа послали отряд под командой Чикина для осмотра Анабарской горы, а Василий Прончищев и Семей Челюскин занялись нанесением на карту речной губы.

Через неделю Чикин вернулся, и, ловя парусами не стихающий ветер, побежали дальше, пока у входа в Хатангский залив не встретили великие льды. Дальше уже не плыли, а лавировали между льдами. Здесь, в заливе, потеряли гружёный провиантом ялбот... И опять — откуда она взялась тут? — увидели избу посреди пустынного берега. Хозяина, правда, не застали, но запасы хлеба свидетельствовали, что обитаема изба. И собака кружилась вдалеке, злобно облаивая непрошеных гостей...

То и дело открывались острова, но подойти к ним из-за льда не удавалось. Огибая Таймырский полуостров, плыли теперь на северо-восток... Лёд у берегов сделался гладким, видно, что ни в какое лето не ломается он. Не обращая внимания на судно, бродили по льду белые медведи. В промоинах стадами резвились белухи. Моржи и тюлени лежали на ледяной кромке и тоже не обращали внимания на корабль. Зато чайки исчезли. И ветер стих. Наползали пронзительно-холодные туманы. Открытое море напоминало теперь расселину. По обе стороны дымящейся морозным паром полыньи высились ледяные стены...

Прончищев почти не покидал побелевшей от инея палубы. Он сильно ослаб. Когда Татьяна приносила горячую пищу, с трудом удерживал в руках миску.

20 августа командир не смог встать, и у постели его был собран консилиум. Семён Челюскин, «бравший» сегодня солнце, сказал, что плывут на широте семьдесят семь градусов двадцать девять минут. Потом выяснится, что плыли они гораздо севернее и уже вошли в пролив Вилькицкого, пройдя больше половины назначенного им пути, — но выяснится это потом. А пока консилиум решил — возвращаться, «понеже льды в море лежат далече к северу и от севера к востоку, и льды плотные и густые, и обойтить их и между ними пройтить невозможно».

Развернули в пятидесятиметровой промоине корабль и, выгребая на вёслах, поплыли назад. Мороз крепчал. Вёсла с трудом ломали ледок, стягивающий проход... Последние мили к чистой воде проползли, разбивая лёд баграми. Был объявлен аврал, и только чудом удалось вырваться из пасти полярной зимы.

24 августа, когда пробились в Хатангский залив, командование принял на себя Семён Челюскин. Он и принял решение возвращаться на зимовку в устье реки Оленек.

Через пять дней Василий Васильевич Прончищев умер.

Сибирь становилась другой...

Все эти годы гнали и гнали сюда изуродованных пытками людей. Тяжко приходилось от экспедиции господина командора Беринга крестьянам, но ссыльным было ещё тяжелее.

«Так как наши люди, в особенности из числа ссыльных стали толпами убегать, то пришлось поставить крепкие караулы, а вдоль берегов Лены через каждые двадцать вёрст поставить виселицы, — отмечал в своём дневнике лейтенант Свен Ваксель. — Это произвело прекрасное впечатление... Подготовившись таким образом к путешествию, мы в начале июня двинулись из Усть-Кута».

Череда расставленных Шпанбергом вдоль Лены виселиц не закончилась в озарённом огнём фейерверков — это Анна Матвеевна Беринг просвещала местное общество! — Якутске. И дальше протянулась череда виселиц по пути к Охотску. С каким-то садистским упорством отмечал Шпанберг каждые двадцать вёрст пройденного пути очередной казнью.

Но и на этот раз не сумел Шпанберг довезти до Охотска экспедиционные грузы. Повесив последних ссыльных, он бросил груз и с небольшой командой, налегке, ушёл в Охотск, чтобы строить там бот для своего плавания в Японию.

Узнав об этом, Беринг немедленно послал рапорт в Адмиралтейств-коллегию.

«При Якуцком определено-де помянутым Шпанбергом строить дубель-шлюпку да бот, как и строятся, и то учинено Шпанбергом без совету его, Беринга, и без согласия с прочими офицерами, и ежели от того, что учинится, дабы на нём, Беринге, не взыскалось».

Проявив эту необходимую предусмотрительность, Беринг вызвал к себе капитана Чирикова.

   — Надо тебе, господин капитан, доставку грузов на себя взять! — распорядился он. — Капитан Шпанберг не справился с сиим поручением.

Приказы не обсуждаются. Эту истину Чириков давно постиг. Но сейчас и он не выдержал.

   — Ежели б господин капитан Шпанберг поменьше палачеством занимался, давно бы грузы в Охоцке были! — сказал он.

Обиженно помаргивая, смотрел на него Беринг.

И про шпанберговские виселицы он слышал, и сам огорчался необузданной жестокости Мартына. Но... Добрым и мягким человеком был Беринг, и без нужды не хотелось ему ни на кого сердиться.

   — Ссыльных и мужиков ещё дадут... — примиряюще сказал он. — Для нас ссыльные выгоднее. Не по шесть копеек в день придётся платить, а по полторы...

И уже позабыв о неприятном, начал рассказывать Чирикову о своих стараниях и смотрениях, которые решил посвятить заведению в Якутске железоделательного завода и канатной мастерской. Смолу для кораблей тоже в Якутске будем заготавливать.

Своим ушам не мог поверить Чириков. Смолу за тысячу вёрст от верфи заготавливать! И какая эта тысяча вёрст! Весь груз через перевалы надо на плечах перетаскивать. Сколько же времени будут эту смолу доставлять?!

Тяжело вздохнул Чириков, пытаясь унять раздражение. Начал объяснять капитан-командору, что за год экспедиция съедает больше пятидесяти тысяч пудов муки да ещё три тысячи пудов разных круп, не считая других продуктов. Чириков принял в Тобольске под команду двести солдат и более полутора тысяч ссыльных, которых потом почти всех Шпанберг перевешал. Невероятными усилиями доставлено было в Якутск летом 1735 года сорок тысяч пудов муки и круп. Около десяти тысяч человек работают сейчас на экспедицию, но ведь их кормить надо! Можно, конечно, наладить бесперебойную доставку грузов в Охотск. Он, Чириков, уже послал людей, чтобы через каждые пятнадцать вёрст были поставлены на этой дороге не виселицы, а тёплые избы, в которых могли бы отогреться замерзшие люди... Но ведь какие ни проводи улучшения, тысяча вёрст не станет меньше. И каждый день задержки со строительством кораблей для плавания к Японии и Америке оборачивается огромными затратами и бесчисленными жизнями людей... Экспедиция поедает саму себя, ничего не совершая...

Уже десятый год в Сибири Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев жил. Пять лёг в Жиганске провёл, пять лет — в Охотске, исправляя должность командира порта.

Задумано добро было. Как только решили вторую экспедицию снарядить, сразу о Григории Григорьевиче вспомнили. К чему же кандидатуру подыскивать, если там, на месте, человек подходящий имеется. Как-никак Писарев и каналы прокладывал, и фортификации разные строил, и Морскую академию налаживал... Нешто такой человек в Охотске не справится? Нешто верфь не сумеет устроить? Послан в Сибирь указ был, дескать, ступай ты, Скорняков-Писарев, и займись делом. Нечего бока в Жиганске на печи пролёживать. «Быть тебе, Писареву, в Охоцке и иметь тебе над оным местом команду, и чтоб то место людьми умножить, и хлеб завесть и пристань с малою судовою верфью».

И всё хорошо, всё ладно придумали, только генерал-лейтенантского чина не вернули, только и знаменем Писарева, кнутом обесчещенного, прикрыть позабыли, чтоб бесчестье то снять. Солдат под команду дали, да одними солдатами много ли сделаешь?

Как был для всех Скорняков-Писарев ссыльным, так и остался. А ссыльному свои права доказывать не полагается. Можешь, конечно, просить о воспомоществоваиии, но уж уважат твою просьбу или нет — и спрашивать не смей. Сиди и дожидайся, пока ответ дадут. Или не дадут... Кто ты такой, чтобы перед тобой отчитывались?

Опять же и то понимать надо, что хоть и разжалован был Григорий Григорьевич, хоть и отняли у него звания, ордена и имения, хоть и кнутом его били, а только гордости и гонору лишения эти в Скорнякове-Писареве не убавили. Не переломали ему кнутами хребет, чтобы он, генерал, в лицо смерти смотревший бестрепетно, перед воеводами да подьячими гнуться стал.

Уехал Григорий Григорьевич в Охотск, как и было указано, оттуда рапорты в Адмиралтейств-коллегию посылал, что и того не дают, и этого тоже. Пущай Адмиралтейств-коллегия думает, как воздействовать на ослушников.

Слава Богу, жалованье исправно выплачивали. Положено было Скорнякову-Писареву «триста рублей в год, да ещё хлеба сто четвертей, да вина простого сто вёдер». Тем и жил. И так было, пока Мартын Шпанберг в Охотск не прибыл.

Ждал его Григорий Григорьевич с нетерпением. Всё-таки хоть и никудышный, а помощник. Глядишь, общими усилиями и сдвинется дело.

Однако Шпанберг не помогать прибыл.

   — Вор! — закричал он на Скорнякова-Писарева. — Кто ты есть таков и чего о себе думаешь? Давно кнута, шельма, не пробовал?! Так я тебя попотчую сейчас...

И он действительно схватил кнут, чтобы ударить опального генерала. Побагровел Григорий Григорьевич.

   — Взять этого негодяя! — закричал солдатам. — В железы одеть!

Опасливо косясь на огромную чёрную собаку, которая всегда сопровождала «батюшку Козыря» — так звали Мартына Шпанберга матросы, — писаревские солдаты начали окружать его. Зарычала собака.

   — Бунтовать?! — выпучил бесцветные глаза Шпанберг. — Всех перевешу!

Подоспевшие матросы с трудом отбили своего командира, и с этого дня настоящая война разгорелась в крохотном Охотске.

Бои с переменным успехом шли вокруг заложенных на верфи остовов кораблей, вокруг обозов с припасами, доставку которых в Охотск наладил Чириков.

Но не только в Охотске велись боевые действия. Один за другим летели в Петербург доносы. Скорняков-Писарев жаловался не только на Шпанберга, но и на Беринга, взявшего под защиту Мартына. Доносы и жалобы писали на Беринга и раньше, но Григорий Григорьевич действительно был крупным организатором и знал, кому и что нужно писать. По его жалобам получалось, что Беринг совсем не радеет в Якутске о государевой пользе, а Шпанберг, вместо того чтобы строить суда, воздвигает особняки для своих офицеров.

Жаловались на всех и, кажется, все жаловались.

Даже на брата придворного астронома, профессора Делиля Делакроера, шли в Петербург жалобы. Иркутская канцелярия донесла в Академию наук, что профессор окружил себя пронырливыми помощниками, которые «переезжая с города на город, торгуют заповедною мягкою рухлядью: соболями, лисицами, песцами, горностаями, белкою и всякими товарами беспошлинно тайно, обще с ним, профессором».

Насчёт мехов иркутская канцелярия правду писала, а вот но поводу научных открытий ошибалась. Делиль Делакроер напряжённо в эти годы наукой занимался... Поскольку Беринг ни в какую Америку из Якутска плыть пока не собирался, Делакроер своё внимание обратил на Дмитрия Лаптева, возглавлявшего после смерти Петра Лассиниуса тот северный отряд, которому предписано было пройти из устья Лены на восток и, обогнув Чукотский Нос, добраться до Камчатки. По пути, как это предложил Алексей Ильич Чириков, отряд должен был осмотреть северное побережье Америки.

Делакроер на основании неудач, преследовавших этот отряд, сделал выдающееся научное открытие, дескать, «Ледовитого моря перед прежними годами много убыло и подле берега стало мелко».

   — А потому, — заявил профессор французских колониальных войск, — надобно оставить определённый боту путь по указу, ибо весьма опасен он и может быть непроходим. Беринг внимательно выслушал своего консультанта но географии.

   — Можно ли понимать вас, господин профессор, что не существует прохода вдоль северного берега к проливу, коий отделяет Азию от Америки?

   — Господин капитан-командор правильно понял то, что гласит наука! — ответил Делакроер.

Припомнив слова барона Зварта, сказанные по поводу профессора-шпиона, Беринг подумал, что столь категоричное утверждение Делакроера может строиться не только на данных науки. Вполне возможно, что консультант по географии руководствуется и какими-то другими соображениями... Однако высказывать вслух свои сомнения Беринг не стал. Во-первых, наблюдая все эти годы за профессором, Беринг сильно стал сомневаться в аттестации барона Зварта. В конце концов, барон мог и ошибаться. Все эти годы Делакроер не проявлял интереса к открытиям, сделанным экспедицией. Пусть таковых и не много, но ведь профессор и ими не интересуется. Вовсю занимается он незаконной скупкой мехов, и только... Во-вторых, Берингу очень хотелось поверить своему консультанту по географии. Деятельность восточного отряда экспедиции была особенно неудачной. За все минувшие годы этому отряду не удалось продвинуться на восток даже на несколько миль...

   — Что ж... — сказал наконец Беринг. — Эти данные пауки сходятся с тем, что докладывает лейтенант Лаптев. Сообщает он, что тамошние якуты показали, дескать, двадцать лет знают они — всякое лето у той земли на море лёд стоит, и море его не ломает. Видимо, надобно будет донести в Адмиралтейств-коллегию, что морского пути на восток нет... Надобно также в рассуждении находящихся препятствий во оный вояж Лаптеву и Челюскину не ходить, покамест от коллегии не будет указа — отправлять ли их...

   — Мудры решения, господин капитан-командор, которые основываются на данных науки! — напыщенно сказал Делакроер. Он даже и не пытался скрыть удовольствия, что так легко удалось убедить Беринга.

И вот тут-то и встал присутствующий при разговоре академик Миллер.

   — Это не есть наука! — с трудом подбирая русские слова, сказал он. — Это не есть профессор, а есть дурная голова. Мной есть отыскан архивный документ, и там писано, что у профессора Делакроера есть дурная голова...

И он зачитал разысканные в архиве якутской приказной избы скаски и отписки Семёна Дежнёва и Федота Алексеева об их плавании из Колымы в Тихий океан.

   — Сие известие об обходе Чукоцкого Носу такой важности есть, — сказал академик Миллер, что оно должно почитаться величайшим открытием, ибо известно есть, что прежде того никогда подлинно не знали, не соединяется ли в сём месте Азия с Америкой... Которое сомнение и к первому вашему плаванию, господин капитан-командор, причину подало. А ныне в том уже никакого сомнения больше не имеется...

   — Не весьма известие сие основательно... — сказал Беринг, уже знавший об открытии Миллера. А профессор Делакроер заявил, что и спорить не будет с человеком, который воззрениям европейской науки предпочитает басни, сочинённые полуграмотными русскими казаками. Не шибко смышлён горе-академик в науках... Да и разумом, видно, не силён. Ежели казаки плавали, отчего же лейтенант Лаптев на месте стоит?

Не с руки было академику Миллеру ссориться с Берингом, но как можно допустить, чтобы кто-то преуменьшал важность сделанного им открытия... Миллер сказал, что если бы у Лаптева снасти из ремней были, как у Дежнёва, если бы доски судов ремнями были шиты, небось давно бы уже Лаптев на Камчатке был... Ещё академик Миллер поведал, что и якоря у казаков были деревянные с навязанными на них каменьями. Но Лаптеву камней не надобно. Он может заменить их дурной головой некоего профессора географии. Хоть тогда от этого профессора будет польза для экспедиции.

— Каждой вещи есть своё назначение! — сказал академик Миллер и, повернувшись к Берингу, потребовал, чтобы сообщение о сделанном им величайшем открытии было представлено в Адмиралтейств-коллегию. Академия наук уже осведомлена о нём.

Лейтенант Дмитрий Лаптев ехал в Петербург, чтобы свидетельствами собственного опыта опровергнуть свидетельства казака Семёна Дежнёва, сто лет назад совершившего то, что не мог совершить он сам.

Кроме того, призывали Дмитрия в Петербург и семейные дела. Ещё когда пытался он пробиться сквозь непроходимые льды на восток, дошли из Петербурга смутные слухи, что сидит в тюрьме, дожидаясь казни за измену Отечеству и государыне императрице, его двоюродный браг Харитон.

Этого не могло быть! Не мог весёлый и отчаянный Харитон совершить измены! Дмитрий готов был кричать об этом во весь голос, но среди холодных ледяных торосов застревали слова, замерзали над бескрайней тундрой... Надобно было ехать в Петербург, чтобы там хлопотать, вытаскивая из тюрьмы брата. Об этом Дмитрий Лаптев не говорил никому, но и об этом он думал, записывая решение консилиума офицеров дубель-шлюпки «Иркуцк»: «И на предбудущий 1737 год на море не выходить, понеже к проходу до реки Колымы и до Камчатки, по всем обстоятельствам, ныне и впредь нет никакой надежды...»

И вот теперь Дмитрий прибыл в Петербург...

Однако Харитона он нашёл не в тюрьме... Живым и здоровым был брат и командовал сейчас придворной яхтой «Декроне». И семьёй обзавёлся Харитон. Красавица супруга вынесла показать своего первенца.

Улыбался, глядя на пускающего пузыри племянника, Дмитрий. Дал ребёнку поиграть своим пальцем. И сам не мог понять, отчего так грустно, почему кошки скребут на душе...

Потом, когда унесла невестка ребёнка, разговаривал с братом о его злоключениях.

История была невероятной... Три года назад объявили войну претенденту на польский престол Станиславу Лещинскому. Русский флот вышел тогда в море для осады Гданьска... Фрегату «Митау», на котором служил мичманом Харитон, поручили осмотреть рейд. Задача была не слишком сложная, и «Митау» справился бы с ней, но адмирал Гордон запамятовал указать в ордере, что французские корабли — Франция поддерживала Лещинского — являются неприятельскими, и командир «Митау», француз по национальности, не только не ретировался от французской эскадры, но и обрадовался встрече с земляками...

«Митау» был взят в плен без боя, и все офицеры и матросы увезены во Францию. Потом, когда война закончилась, их вернули в Россию. Здесь все они предстали перед следствием но обвинению в измене...

   — Наверное, казнили бы... — сказал Харитон. — Слава Богу, тот ордер, который Гордой «Митау» дал, отыскался... Ну а когда увидели, что нашей вины в сдаче фрегата нет, отпустили всех, кто выжил... Два года и просидел всего в тюрьме...

   — Не так уж и мало... — посочувствовал брату Дмитрий. — Тем более что без вины...

   — Бывает, что и дольше сидят... — сказал Харитон. — И иногда тоже без вины... У тебя-то как дела? Как экспедиция?

Хвастать Дмитрию было нечем.

Первые годы он провёл офицером для особых поручений при Беринге. Помогал Анне Матвеевне фейерверки устраивать в Якутске... И так до смерти надоело это, что, когда пришло известие о гибели Лассиниуса, вытребовал у Беринга назначения в северный отряд.

   — Дела хотелось, Харитоша... Де-ла... А там льды стоячие, который уже год ни ветром, ни морем не ломаны...

   — В Петербург-то чего приехадчи? — равнодушно спросил Харитон, и равнодушие это сильно огорчило Дмитрия. Хотел он сказать, что ради Харитона и приехал, но промолчал. Чего говорить, если его помощь не потребовалась...

   — Адмиралтейств-коллегию надо как-то убедить, что невозможное дело — в тех льдах плавать... — с досадой сказал он.

   — Объяснишь... — не совсем уверенно проговорил Харитон. — Если никто там не может плавать, чего же не объяснить? Сам же говоришь, что покойный Лассиниус тоже не шибко далеко продвинулся... Должны понять это адмиралы наши...

   — Может, и поймут... — сказал Дмитрий. — А может, Харитон, и иначе выйти. Такое дело тут, что среди приписанных к экспедиции профессоров согласия пет. Академик Миллер, к примеру, разыскал дежнёвские скаски в архиве, по которым получается, что сто лет назад уже плавали там казаки...

   — Как же это удавалось им?

   — Откуда я знаю... Капитан-командор Беринг вообще сумлевается, что они плавали...

Внимательно посмотрел Харитон на брата. Потом положил свою руку поверх его руки.

   — Не вешай носа, Митя... — сказал, ободряюще улыбаясь. — Чего прежде времени огорчаться? В жизни всяко бывает... А на меня, Митя, ты всегда в надежде будь! Я пособлю тебе, чем сумею.

Отдёрнул свою руку Дмитрий.

   — Ты чего? — удивился Харитон.

   — Ничего... — ответил Дмитрий.

Трудно было объяснить, что помогать приехал, Харитона вытаскивать из беды... Ещё труднее было привыкнуть к мысли, что Харитон вместо этого сам предлагает помощь. И не в насмешку, а от чистого сердца. Это хорошо, конечно, только очень досадно. С трудом переборол раздражение Дмитрий.

   — Ты не понял ничего, Харитон... — сказал он. — Это капитан-командор сумлевается... А у меня сумлений нет. Я там сам был и знаю твёрдо, что не можно там плавать. Дежнёвские скаски — выдумка... Перепутали что-то казаки...

   — Кто знает, Митя... — усмехнулся Харитон. — Может, и перепутали, а может, и нет... Казаки такой народ, что у них и небываемое бывает. Алексей Ильич Чириков рассказывал мне, что Беринг пять годов к плаванию готовился, а потом и двух месяцев не плавал... А казачий голова, Шестаков, кажется, враз в экспедицию с ватагой своей собрался...

   — Слышал я про Шестакова этого... — недовольно проговорил Дмитрий и встал. — Быстро собрался, да быстро и голову сложил. И ничего, кроме вреда, от его экспедиции не произошло. Только водку из камчатской травы гнать научились! Ну, все! Рад был тебя, Харитон, в добром здравии видеть. А теперь пойду я...

   — Никуда ты не пойдёшь! — решительно объявил Харитон. — Ты у меня, Митя, жить будешь, и не выдумывай. Здесь Петербурх небось... Куды на постой встанешь?

Так и не отпустил никуда. Ничего не оставалось Дмитрию, пришлось покориться. Всего на год старше Харитон был, а всё равно — брат. Старший...

И хорошо, конечно, вместе жить, только получалось, что Дмитрию теперь на два фронта биться приходилось. Днём убеждал чиновников Адмиралтейств-коллегии, что невозможно в тех льдах плавать, а вечером это же втолковывал Харитону.

В Адмиралтейств-коллегии Дмитрий решительное поражение потерпел. Взыскания на него сделано не было, но поверили в коллегии не ему, а казаку Дежнёву. Дмитрию Лаптеву было приказано решительно: всякие вредные мечтания и разговоры, дескать, невозможно исполнить, порученное задание, позабыть. Все отряды экспедиции будут продолжать работу, пока не исполнят полностью то, что им указано.

Не поверили адмиралы и в открытие, сделанное профессором Делакроером.

   — С чего бы это море мелеть стало? — удивлялись они. — Вроде как с другими морями сообщается... Океан всё-таки...

А президент Адмиралтейств-коллегии, граф Головин даже речь произнёс.

   — Нетто вы завет русских моряков забыли? — вопрошал он у Лаптева. — Петром Великим всем нам заповедано, что начатое свершиться должно! И то ведь помнить надобно, что уже плавали там, как профессорами доказано! Люди, навигации не знающие, на судах погибельных плаванье то проходили! А вы что? Корабли ваши безопасны суть и удовольствованы такелажем, парусами и прочими припасами надёжными! Надлежит вам вящую ревность к службе Ея Императорского Величества оказать!

За год до этого умер в Петербурге первый человек в тогдашней Русской Церкви — иезуит Феофан Прокопович.

Отлоснилась, завиваясь кольцами, его борода...

Кроме бороды, ещё один дар у Феофана был — умел он беззастенчиво, не смущаясь никакими преувеличениями, льстить сильным мира сего.

   — Аще бы всех князей наших и царей целая к нам пришла история! — говорил Феофан Петру Первому. — Была бы то малая книжица противо повести о тебе едином!

Льстить многие умеют. Как Феофан льстить — никто не умел. Троих монархов миропомазывал на царство — Екатерину Первую, Петра Второго и Анну Иоанновну. Двое недолго царствовали, а Анна Иоанновна держалась. Царствовала и своего пиита-архиепископа в обиду никому не давала.

Всех своих врагов Феофан в прах обратил. Добился, чтобы с Феодосия, архиепископа Новгородского, сняли архиерейский сан, а потом уже сам, в своей тюрьме собственной, заморил его лютой смертью голодною...

Любил Феофан ужинать в камере, где прикованный к стене Феодосий стоял. И так в чревоугодии грешен Феофан был, а однако приправленные созерцанием умирающего от голода Феодосия яства ещё вкуснее казались.

Сладко было Феофану мучить православных священников и архиереев. О застенках его даже палачи Тайной канцелярии с уважением отзывались. Частенько в застенок, после заседаний в Синоде, Феофан наведывался...

На дыбу иереев поднимал, огнём жёг, кнутом разминал... Редко кто живым из застенка его выходил.

Последнее время Феофан ионов, которые тайну исповеди не желали раскрывать, перебирал.

   — Как же так? — ласково вопрошал он у поднятого на дыбу священника. — Столько годов прошло, как указ вышел, а ты ни на одного злоумышленника не донёс. Неладно, отче...

   — Так ведь не было таковых, владыко... — стеная, отвечал иерей. — Нетто народ наш на царя умыслить что может?

   — А тут самому думать надобно, — беря накалённую на огне железную полосу, говорил Феофан. — Бывает, человек и сам не догадывается, что злоумышляет он. Или, к примеру, недоволен чем... Кажется, на чиновника ругается, а если подумать, так Ея Императорское Величество поносит. О таких тоже надобно сообщать. А от тебя, отче, сообщений не было.

   — Владыко! — глядя на переливающуюся малиновым жаром в руках Феофана железную полосу, закричал иерей. — Так ведь и к исповеди тогда приходить fie будут! Покаяния на Руси не станет!

   — А сие, отче, не твоего ума дело! — сказал Феофан и прижал раскалённую полосу к голой спине священника.

   — Господи, помилуй! — только и успел прошептать несчастный. Сорвался шёпот на крик, разрывающий горло. Палёным мясом запахло в застенке. Затрепетали ноздри Феофана. Позабывшись, прижимал он раскалённую полосу к телу священника, пока не затих тот.

Только тогда уронил на пол орудие пытки и, пошатываясь, побрёл из застенка.

Не было в нём зла на людей, которых он мучил.

   — Есть человеки, — воротившись из застенка в свои покои, попытался объяснить это Феофан своему лекарю, немцу Стеллеру, — которым кажется всё грешным и скверным, что только чудно, весело, велико и славно... Эти люди самого счастья не любят... Кого увидят здорового и хорошо живущего, тот у них не свят...

   — Что есть свят, герр пастор? — спросил разбиравший свой гербарий молодой лекарь.

   — Какой я тебе пастор? — проворчал Феофан, укладываясь на кушетку. — А эти люди, о коих я говорю, хотели бы, чтоб все злообразны были, горбаты, темны, неблагополучны... Посмотри, дурак, бок чего-то сегодня тянет...

Неохотно оторвался от гербария Георг Стеллер. Ткнул пальцами в бок архиепископа, на пальцы свои посмотрел, подумал и сказал:

   — Здоровы, герр пастор.

И вернулся к гербарию.

   — Экий дурак! — вздохнул архиепископ. — А ещё академик. Прогоню я тебя. Чего отлучался без спросу? Цветочки свои собирал? А мне лекарство надобно было, доискаться тебя не могли!

   — Все болезни человека суть выдумка! — хладнокровно отвечал Стеллер. — Выбросьте из головы и тотчас здоровы будете.

   — О, главо, главо! — поднеся указательный палец к своему лбу, сказал Феофан. — Разуму упившись, куда ся преклонишь?

И, вздохнув, закрыл глаза.

Стеллер внимательно взглянул на него и снова подошёл к кушетке.

   — Покажите язык, герр пастор! — сказал он.

Когда Феофан высунул язык, Стеллер пощупал лоб архиепископа.

   — Трёх монархов я на царствие помазывал, — не открывая глаз, сказал Феофан, — и троих хоронил. Блаженный памяти император Пётр Алексеевич тяжко умирал. Злодей Феодосий, бывший Новгородский архиепископ, сказывал, будто болезнь Петру пришла от безмерного женонеистовства. И за посяжку на духовный и монашеский чин... Ещё глупее тебя, немец, архиепископ был. Так я его голодом заморил. Но вначале через пытку провёл. Как же без этого?

Открыл глаза Феофан. Встревоженно смотрел на него Стеллер.

   — Что? — спросил. — Испугался, немец?

   — О, силы небесные! — воскликнул Стеллер. — Вы и впрямь помираете, герр пастор!

   — Ну, коли и ты это понял, кликни келейника тогда... Скажи, что причаститься хочу...

   — Герр...

   — Ступай же! — рассердился Феофан. — Сделай, что говорю! Да гербарий забери свой! Не до травок твоих! Помирать буду...

И усмехнулся, глядя, как пятится к двери Георг Стеллер, никудышный, сопливый лекарь. Впрочем, не гневался на него Феофан. Немец и есть немец, чего с немца спросишь? Непонятно только, отчего он привязался к нему, как ни к кому и никогда не привязывался. Впрочем, додумать своей мысли архиепископ не успел. Помер, едва успев причаститься...

В Тобольске ещё одна встреча ждала братьев Лаптевых. Встретились они в сибирской столице с Митенькой Овцыным — этим любимцем женщин и удачи.

Как начищенная медаль сиял Митенька. Виват! Виват! Прошлое лето 1737 года, которое провёл Дмитрий Лаптев в Петербурге, споря с казаком Семёном Дежнёвым, Митенька Овцын не пропустил. Всё-таки прорвался из устья Оби к устью Енисея — первым из командиров исполнил приказ... Полностью исполнил, без всяких оговорок! Сейчас он вёз в Петербург точные карты берегов Обско-Енисейского междуречья.

Победно сияли глаза Митеньки. Награды, слава и ласки ждали его в Петербурге. Некогда было Митеньке...

Случайно столкнулся с друзьями у тобольской губернской канцелярии. Обрадовался. Посочувствовал Дмитрию Лаптеву, что пропустил тот такое благоприятное для плавания лето. Победоносно улыбаясь, подбодрил Харитона, дескать, уже отправлен им штурман Фёдор Минин с помощником Стерлиговым на «Оби-Почтальоне», должны они пройти вокруг Таймырского полуострова навстречу Ленско-Енисейскому отряду, которым предстоит командовать Харитону Лаптеву.

   — Поспешай, Харитоша... — поддел Митенька товарища. — Фёдор — мужик решительный... Как бы наперёд тебя в Якутск не прибыл...

Обидно было Лаптевым эту похвальбу слушать, но, хотя и натянуто, улыбались они. Понимали, что удача распирает Митеньку. И не интригами столичными удача добыта, а в равнодушном безмолвии льдов, в смертельно опасных походах... Как же не порадоваться за товарища? Может, и им когда-нибудь тоже улыбнётся фортуна?

   — Друзья! — сказал Овцын. — Я на минуту только... Доложусь начальству да подорожную отмечу... Подождите меня. Поговорить хочется!

Не стали возражать братья. Зависть, конечно, была, но радости за товарища — всё-таки больше.

   — Давай, Митенька... — улыбаясь, сказал Харитон. — Докладывайся. А мы тебя здесь подождём. Посидим потом, поговорим...

Захлопнулась дверь за счастливчиком.

Тёплый сентябрьский день был. Деревья в золотом убранстве стояли, и оттого особенно солнечным день казался. Всё золотистым светом залито. Только дверь в губернскую канцелярию, захлопнувшаяся за Митенькой, чернела в солнечном празднике.

Поговорили братья об Овцыне, вспоминая его проделки в Морской академии. Вот уж о ком бы не подумал никто, что он первым будет. Но это он стал первым. Всех сумел обойти! Значит, за мечтательностью и легкомысленностью Митеньки самого главного в нём они не разглядели. Улыбались братья этой своей мысли, радуясь за Овцына.

Час прошёл. Не выходил из канцелярии Митенька.

Не нервничали братья. Понимали, что всякому, небось, с героем поговорить хочется. Начальству тоже.

Ещё полчаса прошло.

   — Я схожу, узнаю, скоро ли он... — решительно сказал Харитон и шагнул к чёрной двери.

В канцелярии непонятное происходило.

Испуганно жались друг к другу писаря. Настороженно смотрели они на вошедшего Лаптева. Овцына не видно было.

У дверей одной из комнат с примкнутыми штыками застыли солдаты. Дверь открылась, и из неё знакомый Харитону пожилой офицер вышел. В руках пакет. Глаза отчуждённые. Строго взглянул на Лаптева.

   — Что вам здесь, господин лейтенант, надобно? — спросил.

Всё понял Харитон. Уже смотрели так на него, когда привезли их из Франции в Россию... Тоже вошёл тогда офицер, что-то сказал весёлому сержанту, встречавшему пленников, и сразу чужим стало лицо сержанта.

   — Бумагу надо выправить... — осторожно сказал Харитон.

Чуть помягчели глаза офицера, узнавая Лаптева.

   — Прошу вас, господин лейтенант, — сказал он, — зайдите завтра. Очень прошу...

И чуть сжал локоть Харитона, как бы извиняясь. Взглянув на конверт, прочитал Лаптев надпись: «Его сиятельству графу Головину, президенту Адмиралтейств-коллегии».

Чуть заметно кивнул пожилой офицер, перехватив взгляд Харитона.

   — Прошу вас, лейтенант... — повторил он.

   — Скоро Митенька освободится? — вопросом встретил брата на улице Дмитрий.

   — Пошли! — не объясняя ничего, сказал Харитон. — Не надо никого ждать.

Ничего не понял Дмитрий, но пошёл следом за братом. Только раз и оглянулся назад...

Когда канцелярист взглянул на подорожную, протянутую Овцыным, глаза его выпучились, а рот раскрылся. Так, с раскрытым ртом, и поднялся канцелярист из-за стола...

   — В чём дело? — обеспокоенно спросил Овцын.

   — Од-дну минуточку... — выдавил из себя канцелярист и, пятясь, исчез в соседней комнате.

Овцын пожал плечами. Задумчиво прошёл к окну... Задержался тут... Под деревьями у входа в канцелярию, в новых зелёных кафтанах с алыми обшлагами, стояли лейтенанты Лаптевы... Овцын побарабанил пальцами по стеклу, чтобы привлечь их внимание, но с шумом распахнулась сзади дверь и раздались тяжёлые шаги. Овцын обернулся. С направленными на Овцына штыками стояли солдаты.

   — Вашу шпагу, лейтенант! — потребовал у Овцына пожилой офицер.

   — В чём дело?!

   — Вы арестованы!

   — За что?!

   — Вам всё объяснят! — сказал офицер.

Ничего не понимая, Овцын оглянул настороженные лица солдат, успел заметить мелькнувшего в проёме двери канцеляриста, который всё ещё не закрыл рот, потом непослушными пальцами начал отстёгивать шпагу.

Происходящее было настолько нелепо, что Овцын даже не испугался. Только досадовал, что, похоже, срывается вечеринка с друзьями.

До позднего вечера Овцына продержали под караулом в комнатушке без окон. Был сделан досмотр его вещам.

   — Что это? — вытаскивая пакет с отчётами и картами, спросил пожилой офицер. Овцын объяснил.

Потом снова спросил, за что его арестовали.

   — Скоро вы всё узнаете... — ответил офицер и отложил пакет в сторону.

   — Это отчёт об экспедиции, посланной по высочайшему повелению... — глядя на пакет, проговорил Овцын. — Он должен быть доставлен его сиятельству графу Головину, президенту Адмиралтейств-коллегии.

   — Я доложу о вашей просьбе, — сказал офицер.

Высоко взлетел Артемий Петрович Волынский! Так высоко, что выше уже некуда... Чтобы ещё выше подняться, Иваном Ивановичем[7] надо было родиться, поскольку выше только Миних, Остерман да Бирон... Кабинет-министром стал Артемий Петрович. Все дела российские в свою руку взял, которые немцы ему взять дозволили.

Но так уж устроена власть, что своего предела во власти никакой человек знать не хочет. И не может знать, потому что даже большой и сильный ум человеку тут не помощник. Иное требуется духовное вспоможение. Молиться надо, гордыню свою смирять... Тогда, может быть, и просветит Господь зрение, тогда и увидит человек путь, коим надобно далее следовать.

Но с духовным у Артемия Петровича никогда отношения не складывались. Священников и архиереев, подобно всем другим птенцам Петровым, не жаловал Волынский. И никакого различия не делал, будь то иезуит приезжий или свой, православный батюшка... В церковь только приличия ради ходил, смирение почитал выдумкой поповской и во всём на ум полагался, на ловкость да на удачу.

С умом всё хорошо у него было. И ловкости тоже не занимать. Такие интриги плёл, такие конъюнктуры составлял Артемий Петрович, что даже Остерман языком от восхищения пощёлкивал.

Но и Остерман тоже не лыком шит. В ловкости, в умении конъюнктуры выстраивать и интриги плести Волынскому ещё далеко до Остермана было... Тут за себя Андрей Иванович Остерман не опасался... Другое беспокоило его. Была в нём, Остермане, червоточина... Никакой подлостью не гнушался он, но одного не мог сделать. Ни при каких обстоятельствах и конъюнктурах австрийскими интересами не поступался. Сам понимал, что невыгодно может на карьере сказаться, а не мог уступить.

И тут Артемий Петрович намного сильнее его оказывался. Никакой такой червоточины в нём не имелось. Не было для Волынского ни польских, ни австрийских, ни французских интересов. Русских интересов тоже не существовало. То есть были, конечно, но только до тех пор, пока интересам самого Артемия Петровича не противоречили. Если же возникало расхождение, то тем хуже для русских интересов. Очень легко они у Артемия Петровича в разменную монету превращались. Пока пыхтит Андрей Иванович, кропотливо интересы фатерлянда отстаивая, глядишь, у Волынского опять полно на руках карт, и все — козыри. Даже если дело полезно для всех было: и для тех, кто у власти, и для тех, которые к этой власти пробираются только, Волынский не задумывался. Коли можно было опорочить противника, любым делом Артемий Петрович готов был пожертвовать. Не существовало для него ничего неприкасаемого, заповедного. Если ему выгодно, смело жертвовал общим и вечным...

Это свойство Волынского очень Остермана заботило. Страшный человек... Очень опасный противник... И императрица с Бироном на его игру благосклонно взирают... А это уже совсем нехорошо, потому что в десятки раз от этого опасность Волынского увеличивается.

Нынче Артемий Петрович конъюнктуру против Остермана в Адмиралтейств-коллегии раскладывать начал.

29 мая 1738 года появился именной указ Анны Иоанновны, в котором бичевался за казнокрадство верный сторонник Андрея Ивановича, президент Адмиралтейств-коллегии граф Н. Ф. Головин. Образована была — из сторонников Волынского! — комиссия для проверки расходов коллегии, начиная с 1734 года, а 25 июля принял кабинет-министр к рассмотрению жалобу Г. Г. Скорнякова-Писарева на Беринга, и велено было Сенату требовать от Адмиралтейств-коллегии отчёта об экспедиции и расходах, с нею связанных.

Уверенно, точно наносились удары. Опытная рука направляла их. Уже 18 октября назначили вице-президентом коллегии ставленника Волынского — генерал-майора Фёдора Соймонова.

Велено было сыскать следы экспедиции Шестакова — Ганса — Фёдорова — Гвоздева...

И хотя докладывали, что Шестаков убит от немирных чукоч, Ганс помер, опившись камчатской водкой, а отчётов никаких не сохранилось, разыскали в Тобольском остроге геодезиста Гвоздева и заставили его составить новый отчёт, из которого выяснилось, что уже давно проложен путь в Америку.

И встал, неизбежно встал вопрос, для чего вообще нужна экспедиция капитан-командора Беринга?

Защищаясь от обвинений, Головин толковал о научном значении экспедиции, но Сенат, послушный кабинет-министру, интересовало только, сколько стоят эти чисто научные открытия и как можно избежать ненужных затрат...

Заодно решили проверить и жалобы, которых изрядно накопилось за эти годы. Адмиралтейств-коллегия положила рассмотреть их уже по возвращении капитан-командора Беринга, но коли надобно, то можно и не тянуть.

И повезли, повезли из Охотска и Якутска в Тобольск народ для допросов. Расспросят там и назад отправят... 14 589 рублей 75,5 копеек на перевозку потратили. Почти столько же, во сколько строительство кораблей для плавания в Америку обойдётся...

Оживлённо стало на сибирских дорогах. Сбывалось мечтаемое. Проникала цивилизация и в эти дикие места. Да так стремительно, что пока ехали братья Лаптевы до Якутска, то и дело обгоняли их резвые тройки.

И хотя очень спешили Лаптевы к морю, которое назовут потом их именами, но понимали, что государственные дела, небось, поважнее лейтенантских мечтаний будут. До Якутска братья только в начале 1739 года добрались.

Капитан-командор давно уже отбыл в Охотск, одна только Анна Матвеевна Беринг и приветила своими слезами Лаптевых.

   — Ах, как нехорошо все, — жаловалась она. — Так плохо, так плохо...

Выжили-таки недобрые люди Витуса из Якутска, где маленько обжились они. Ввели в заблуждение Адмиралтейств-коллегию... Написали из Петербурга, что Витус нерадетельно о делах экспедиции заботится... Пригрозили, что без взыскания это на нём оставлено не будет... Витус доказывал! Объяснить хотел, что в Якутске нужнее быть, так ведь всё равно велели в Охотск ехать под опасением тягчайшего за пренебрежение указов и нерадение о пользе государственной ответа и истязаний... А ему, Витусику, пятьдесят восемь годов уже! Куда ему снова в морской вояж? Так горевал, так горевал, бедный...

Не успевала служанка сухие платочки подавать Анне Матвеевне, ручьями лились слёзы из глаз молодой командорши.

   — Выжили, выжили Витуса из Якуцка, а тут ещё Митенька Овцын, которого так любил командор, свинью подложил... В тюрьму попал, злодей этакий... Витусу за него вдвое жалованье уменьшили... Теперь и из Якуцка выехать не можно. Такая беда... Хотела у Чириковой денег занять, так не даёт Чирикова, говорит, что сама в долг живёт...

Сочувственно вздыхали Лаптевы, прикидывая, как можно несчастной женщине помочь.

   — Может, из экспедиции кто поедет, так попутно и её с сыновьями захватят? Что же делать, если беда такая? Каждый пособить постарается...

Мотала головой Анна Матвеевна:

   — Никак нельзя...

   — Отчего же?

   — Да оттого, что не меньше десяти возов потребуется, чтобы имущество нажитое вывезти. В попутчики, небось, и не возьмут столько. Опять же из-за доносов этих, из-за злых людей наветов, велено сейчас Сенатом досматривать едущих из Сибири по экспедиции людей. Если казённым образом поедешь, враз ведь словят и всё нажитое за эти годы — меха и материи — отберут...

   — Нетто так много нажито? — простодушно удивился Дмитрий.

   — Так ведь накопилось маленько... — призналась Анна Матвеевна. — Экономили на всём... Матрозы и те, бывало, жалованье своё капитан-командору жертвовали. К чему им в Сибири это жалованье?

Смущённо переглянулись братья. Потом вздохнули облегчённо, вспоминая, что выведены нынче их отряды из подчинения капитан-командору Берингу.

Видно было, что обиделась Анна Матвеевна, когда заторопились братья покинуть её.

Неблагодарные... И эти оказались такими же, как остальные... Покидали её, несчастную, в трудную минуту...

И вот снова Охотск.

Ровно десять лет миновало, когда уходил отсюда Беринг. Тогда думалось, что навсегда. Теперь тоже такое ощущение было, что навсегда пришёл и уже никогда не выбраться из Охотска будет.

Творилось тут нечто невообразимое.

Читал жалобы и доносы Беринг в Якутске, но думалось, что преувеличивают маленько.

Дело уже до того дошло, что солдаты от Скорнякова-Писарева, аки от помещиков на Дон, бежали к Чирикову. Скорняков-Писарев тоже не зевал. Ловил матросов беринговских, силой приходилось отбивать.

Шпанберг и с Чириковым, и со Скорняковым-Писаревым воевал. И все они на Беринга так смотрели, будто ждали, что скажет сейчас командор слово, и враз порядок установится. Сами устали от войны.

Чуда ждали от Беринга. Но чуда не мог сотворить командор.

Мягок и сговорчив был, и очень усталый... Нелегко далось ему расставание с семьёй. Совсем одряхлел Беринг...

Докладывавший Берингу Чириков замечал и дряхлость командора, и усталость. Рассеянно слушал Беринг отчёт, кивал, слушая жалобы на Шпанберга.

А пожаловаться Чириков не утерпел. Мало того, что приходилось исправлять и доделывать то, что не сумел сделать Шпанберг, так как теперь Мартын без всякого стыда приписывал себе, что было сделано Чириковым.

— Он в Государственную Адмиралтейскую Коллегию представлять не устыдился, выхваляя себя так, будто бы его прилежным старанием многое в экспедиции исправлено больше всех! — возмущённо сказал Чириков. — А как поистине сказать, что ево Шпанберговых больших трудов и на сухом пути не видно. Да и быть не может, потому что он и самых нужных тогда потребностей не исправил. Ни магазин, ни покоев работным людям в надлежащих местах от Якуцка до Охоцка не построил, ни перевозки водным путём не учредил! А которые суда мелкоходные немного и построил, и те неудобны оказались и затем брошены! Да и здесь, подлинно сказать можно, что он жил в покое против нас!

Спокойно выслушал Беринг эту горячую речь. Потом примиряюще улыбнулся и сказал, что хотя это и так, однако не надо заслуги Мартына зачёркивать, всё-таки он первым в Охотск прибыл и всё тут наладил...

Изумлённо посмотрел на него Чириков. Да слышал ли командор его доклад? Так и ушёл в сильном сумлений.

А Беринг, оставшись один, сжал руками голову, пытаясь укрыться от безрадостной, нарисованной Чириковым перспективы. Он, Беринг, всё слышал. Более того... Добросовестный, честный Алексей Ильич хотя и не скрывал ничего, но он просто не мог знать, что положение экспедиции ещё более тяжёлое, нежели это представляется в Охотске. С грехом пополам, но здесь достраивал корабли для своего плавания в Японию Мартын Шпанберг. Скоро освободится верфь, и можно заложить корабли для плавания в Америку. Только ведь и Мартыну не уплыть, потому что так и не завезены в Охотск припасы для плавания, и неведомо, когда привезут их. Помнится, Чириков толковал, дескать, экспедиция съедает саму себя... Верно говорил... В самую точку получалось... Пока сидел Беринг в Якутске и, как казалось всем, ничего не делал, перебоев всё же не было — боялись чиновники. Теперь, когда уехал Беринг в Охотск, некому стало вразумлять их, некого им бояться стало.

Придвинув чистый лист бумаги, Беринг взял перо.

«Ежели и впредь жалованье будет присылаться с таким же опозданием, как и ныне, — написал он, — то всемерно и на море будет выпить не с кем».

Правильно написал... Только когда дойдёт это письмо до Адмиралтейств-коллегии? Когда ответ дадут? Когда, спохватившись, снова наладят якутские чиновники снабжение? Задрожало перо в руке. Стекла но морщинистой щеке слеза.

Беринг всё понимал... Ему легче было бы сейчас, если бы мог он обмануться надеждой... Но он понимал всё... Ясно и отчётливо осознавал Беринг, что ему уже не вернуться назад. Он уже вычеркнут из списков будущей жизни... Может, это и к лучшему. Адмиралтейств-коллегия сообщала, что рассмотрение жалоб оставлено до возвращения экспедиции... После первой экспедиции жалобы рассматривали два года, два года не платили жалования... Только тогда, по сравнению с нынешней экспедицией, и жалоб-то, считай, не было... Сколько же времени, если доведётся вернуться назад, будут теперь жалобы рассматривать? Ежели и сто лет судил бы Господь прожить, не рассмотрят ведь и тогда, не поспеют... Нет... Не будет Берингу пути назад. Не вернуться ему, да и ни к чему возвращаться...

Ещё в Якутске понял это Беринг и тянул, малодушно тянул с отъездом, потому что навсегда предстояло ему проститься с женой, с сыновьями... И простился с ними, как прощается со своими близкими умирающий человек.

Скатилась на лист бумаги слеза.

Расплылись чернила...

«Я же за своею дряхлостью, — написал Беринг, с трудом выводя буквы, — и, почитай, непрестанной болезнью таких тяжких трудов и беспокойств более снесть не могу. К тому же я тридцать семь лет в службе нахожуся и в состояние не пришёл, чтобы на одном месте для себя и фамилии своей дом иметь мой и яко кочующий человек живу...»

Иногда, отрываясь от письма, поднимал Беринг тяжёлую голову. В тёмном стекле отражалось одутловатое, с двойным подбородком лицо, усталые глаза...

Беринг подумал, что его письмо дойдёт до Адмиралтейств-коллегии не скоро. Вздохнул тяжело... Но тут же подумал, что не коллегии и жалуется он... Что коллегии его жалобы?

В 1739 году намечено было завершить Великую Северную экспедицию... К этому году и другие судьбоносные для России события приурочивались. 17 августа русская армия под командованием фельдмаршала Миниха одержала блистательную победу над турками при Ставучанах и взяла Хотин.

Увы... И эта победа не принесла России никакого проку, потому что ровно через месяц её союзница, Австрия, заключила с Турцией мир, сводя на нет все победы, за которые Россия заплатила ста тысячами солдатских жизней... Пришлось заключать Белградский мир.

«Россия не раз заключала тяжёлые мирные договоры, — напишет потом историк В. С. Ключевский, — но такого постыдного смешного договора, как Белградский, ей заключать ещё не доводилось и авось не доведётся...»

Вот и исполнилась мечта Харитона Прокопьевича о большом деле, вот и добрался до моря, которое будет названо его именем. Впустило «Якуцк» это море в себя. Беспрепятственно вышли из дельты Лены.

Холодным и синим было Северное море. То здесь, то там белели льдины. Дубель-шлюпка быстро продвигалась к Оленёкскому заливу... Однако скоро, ещё не дошли до Оленека, «носячие» льды стали гуще. На баке теперь всё время несли вахту вперёдсмотрящие, предупреждая криком о приближении больших льдин.

На четвёртый день плавания завыли собаки — вдалеке, на горизонте показался какой-то корабль. Кораблей не могло быть в этих широтах, и пришельца долго рассматривали в подзорную трубу... Лаптев приказал выстрелить из пушки. Корабль-призрак проплыл мимо, не отреагировав на сигнал. А подойти к пришельцу мешали льды, и Лаптев приказал плыть дальше. Что это было? Причудливо раскрашенная придонной грязью стамуха или мираж — так и не узнали. Нельзя было терять времени, а кораблей — это знали все! — кроме «Якуцка», здесь не могло быть...

Но не случайным было появление корабля-призрака. Вставший на горизонте пришелец оказался недобрым знамением. Он привёл за собою лёд, коварно окруживший дубель-шлюпку. Из ледяной ловушки пришлось вырываться, прорубая проход топорами и пешнями.

В устье Оленека навестили могилу Прончищевых. Постоял Харитон Прокопьевич, слушая, как шумит листвою возле его ног рощица карликовых берёз, на краю которой в ледяной земле и нашёл вечный покой лейтенант Прончищев со своей супругой. Десять лёг назад гулял Харитон на их свадьбе. Разве мог тогда догадаться кто, что снова доведётся встретиться уже в продутой ледяным сквозняком тундре?

Никаких речей не говорил Харитон Прокопьевич на могиле друга. Но только здесь, на опушке рощицы карликовых берёз, и ощутил по-настоящему, куда сам же и напросился. Понял, что предстоит пройти путь, на котором уже погиб его друг.

— Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих Василия и Татианы, и прости им прегрешения вольныя и невольныя, даруй им Царствие Твоё небесное... — прошептал Харитон Прокопьевич, и зашумела в ответ под порывом холодного ветра рощица. Перекрестился Лаптев и зашагал к речному берегу. Надо было двигаться дальше по тому пути, по которому не смог пройти Василий Прончищев. Но недалеко и Лаптеву удалось уйти. Уже в Хатангском заливе льдиной пробило борт дубель-шлюпки, и пришлось разгружать корабль и заделывать пробоину.

И снова плыли, теперь уже налегке, мимо накрахмаленных снегом островов, открытых Василием Прончищевым. Нашли ещё несколько новых островов, но пути, проделанного Василием, так и не сумели совершить. Густые льды преградили дорогу.

Хорошо, что собачью упряжку захватил Харитон на судно. Геодезист Пекин с опытным каюром отправился в разведку и принёс печальное известие — дальше море сковано глухими льдами...

На зимовку встали в Хатангском заливе. 11 сентября перешли на береговой счёт суток и начали строить избы.

15 сентября Лаптев приказал:

«По полудни в третьем часу служителям с дубель-шлюпки переходить в квартеры в ниже показанные, где кому жить...

В новопостроенном зимовье жить штурману Челюскину, геодезисту Чекину и подлекарю.

В новом же построенном малом зимовье — солдатам Прахову, Бархатову, Лиханову.

В одном зимовье солдатам Годову, Головину, Зыкову и старшему командиру Вахрушеву.

В большом зимовье — боцманмату, писарю, квартирмейстеру Еремееву, матросам Сутормину, Сосновскому, двум конопатчикам, паруснику, трём плотникам, лоцману и семнадцати солдатам.

У здешнего жителя Дениса в зимовье жить подконстапелю.

Канонеру Локшину быть у лейтенанта на вестях и жить при нём.

На дубель-шлюпке караул иметь переменной, посуточно трёхсменный...»

Тяжёлая жизнь у ездовых собак в отряде Харитона Лаптева была, а только живший в Петербурге кабинет-министр Артемий Петрович Волынский считал, что у него жизнь хуже, чем у последней собаки. Нужда совсем замучила. С разорённых мачехой имений дохода не поступало, жалованье маленькое платили, взяток, и тех не хватало на житьё...

И Остермана никак не удавалось свалить. Тихий был Андрей Иванович. То у него меланхолия в кишках заведётся, то зрение пропадёт... Затаится у себя и не показывается, пока снова к обстоятельствам приладиться не удастся.

Артемий Петрович выжидать не любил. Сгоряча составил письмо государыне-императрице, дескать, не теми людьми себя окружила... И Хрущов, и Соймонов, которым читал письмо, хвалили его, говорили, что правильно писано, обязательно надо подать. Глядишь, и удастся Остермана свалить... Но это они говорили, а Анне Иоанновне письмо не понравилось.

— Ты чего? — осердилась императрица. — Чего с советами лезешь, будто я молодых лет государь, и сама не знаю, кого мне к государственным делам приставить! Ты, Артамоша, не забывайся у меня.

И хотя и оставила дерзкий поступок Артемия Петровича без последствий, но закачалась земля под ногами Волынского, совсем голову потерял. Прямо из покоев герцога Бирона вытащил пиита Тредиаковского и избил за стишки пасквилянтские.

И небываемое бывает...

Чтобы убедиться в этом, в феврале 1740 года достаточно было прогуляться по Невской першиективе и спуститься к реке. Сразу за Морской академией посреди Невы вырос сказочный дом, на кровле которого размещалась украшенная статуями галерея. Перед домом выстроилась целая батарея пушек, за домом стоял слон, из поднятого вверх хобота которого бил фонтан.

И сам дом, и слои, и пушки — всё было ледяным и при этом как бы и настоящим. Пушки палили ядрами, которые на расстоянии шестидесяти шагов пробивали двухдюймовые доски. Внутри дворца, в ледяных комнатах, стояла ледяная мебель. В ледяных часах двигались ледяные колёса...

Когда же сгустились ночные сумерки, в доме, за окнами, сделанными из тончайшего льда, вспыхнуло множество огней, и ледяные стены наполнились изнутри светом, заполыхали, заиграли огнём, будто сложенные из драгоценных камней. Иссяк бивший из слоновьего хобота фонтан. Ледяной слон вскрикнул, и из хобота струёю ударила горящая нефть...

Видевшие сие чудо петербуржцы не верили своим глазам. Столь искусно всё было сделано, что, казалось, не могло быть произведено человеческими руками... Казалось, что дивным волшебством изменились все свойства замерзшей воды. С удивлением пересказывали друг другу зеваки, что позади ледяного дворца выстроена ледяная баня, и — это доподлинно известно! — баню топили и парились там на ледяных полках!

Трудно было поверить в такое, но горящая нефть изрыгалась из слоновьего хобота и из ледяных дельфинов у ворот, причудливым огнём озаряя и сам дом, и ледяные деревья, на которых сидели ледяные птицы...

Чтобы дополнить это чудо диковинной пестротой, свезли в Петербург со всех концов России татар и черемисов, чувашей и мордвинов, тунгусов и якутов, малороссийских и великороссийских крестьян... В праздничных народных одеждах пели они песни и водили хороводы возле ледяного дворца.

Вначале Артемию Петровичу Волынскому ко двору являться запретили, потом объявили домашний арест, а тем временем и комиссию собрали, чтобы рассмотреть его дело.

Предложено было Волынскому на тринадцать пунктов ответить и поимённо назвать лиц, на которых намекал он в записке, поданной императрице.

Оглянул Артемий Петрович собравшихся. Все знакомые люди... Григорий Чернышев, Андрей Ушаков, Александр Румянцев, Иван Трубецкой, Михайло Хрущов, Василий Новосильцев, Иван Неплюев, Пётр Шипов... Иностранцев не было, свои русские вельможи собрались судить Волынского. Перед ними бы и сказать слово горячее, да куды там? Любил Артемий Петрович говорить, дескать, нам, русским, хлеба не надобно, друг друга едим и тем сыты бываем. Сам он тоже немало народу русского съел, выходит, пришла его очередь быть съеденным. Кому же тут слово горячее говорить?

Отвечая на пункт о лицах, назвал Волынский Остермана, Головина, Куракина. Потом прибавил к ним Долгоруковых и Голицыных... С умыслом прибавил. Кто знает, может, ненависть императрицы к последним фамилиям и на врагов его прольётся.

И так его собственная хитрость восхитила, что Артемий Петрович и повиниться решил. Сокрушённо признался, что, получив место кабинет-министра, возомнил о себе, будто стал очень умён, а ныне понял, что от глупости своей да от злобы врал лишнее...

   — Ну-ну... — покачал головой председательствующий генерал Григорий Чернышов. — Как тебя в плутовстве обличили, так ты и повинную принёс... А пошто людей из покоев его светлости герцога вытаскивал силком, не скажешь?

Тут Волынский без всяких оговорок признал себя виновным. Признался заодно и в том, что в помрачении ума позволял себе дерзкие отзывы об императрице...

Так всегда бывает с русскими людьми.

И когда слова горячие начнут говорить — удержу не знают, и когда каются, забывают, в чём и перед кем каяться можно.

Ведь пока только расследовали, виноват Артемий Петрович или нет. Признавшись в дерзких отзывах об императрице, Волынский сам себя преступником перед законом назвал.

Когда опомнился, на колени повалился перед высокой комиссией.

   — Не поступай со мной сурово! — молил генерала Чернышева. — Ты ведь так же горяч, как и я! Но у тебя дети есть. Воздаст Бог твоим деткам!

   — Эк ты про детей вспомнил... — мрачно ответил Чернышов. — Вспомни лучше, как ты смертным боем полицейских, которые, идучи мимо твоего двора, шапки сиять забывали, бил! Как же нам тебя, за твои злодейские слова про Ея Императорское Величество, без жесточайшего наказания оставить можно?

18 апреля дело Волынского передали в Тайную канцелярию, из которой живыми выпускать людей не положено было. Обвинялся он в преступлениях против личности императрицы... 22 мая Артемия Петровича подняли на дыбу, и он назвал всех соучастников своего злодейства.

Суд приговорил Артемия Петровича Волынского к смертной казни через посажение на кол. Президент коммерц-коллегии Мусин-Пушкин был приговорён к урезанию языка и ссылке на Соловки. Архитектор Еропкин и Хрущов — к отсечению голов. Вице-президент Адмиралтейств-коллегии Ф. Соймонов и секретарь Кабинета Эйхлер и де ля Суда — к наказанию кнутом и ссылке на каторгу.

27 июня состоялась и казнь.

Ещё в тюрьме вырезали языки Волынскому и Мусину-Пушкину. Мусина-Пушкина отправили в больницу, а Волынского повели на эшафот.

При виде приготовленного кола Волынский, который и так захлёбывался от льющейся из раны крови, едва совсем не лишился чувств, но всемилостивейшая императрица Анна Иоанновна, в память о давно уже растаявшем ледяном доме, утешила своего кабинет-министра. Волынскому был зачитан указ императрицы о смягчении казни. Кол ему заменили огрублением руки и головы. Как пишут историки, это приободрило Артемия Петровича в последние минуты его жизни.

Сложив после казни куски тел А. П. Волынского, А. Ф. Хрущёва и П. М. Еропкина на телегу, отвезли их в церковь Сампсона Странноприимца и там погребли в одной могиле...

Изнеможа продолжать плавание, застряла во льдах дубель-шлюпка «Якуцк»... Бессмысленно было вырываться из ловушки — ледяные горы росли вокруг, и всё сильнее сжимало льдами судно. Трещали борта... Надломило форштевень... Весь корпус помяло, и учинилась великая течь. До последнего боролась команда за живучесть судна. Три помпы выкачивали ледяную воду. Подняли на заснеженную палубу провиант и дрова из трюма. Мукою и пеплом засыпали щели, «токмо воды не убывало». Тогда «подвели под нас грот и штаксель» и насыпали меж парусами и бортами муки и грунта, чтобы не растирало в щепу борта, токмо и тем «пособу не получили, чтоб унять течь». Дубель-шлюпка начала заваливаться на правый борт.

Выгрузили на лёд всё, что могли, привезённый за тысячу вёрст из устья Индигирки якорь, пушки, провиант. Люди тоже покинули корабль.

По расчётам штурмана Семёна Челюскина выходило до берега пятнадцать миль. Как только рассвело, Харитон Лаптев отдал приказ идти к берегу...

Нагрузили продуктами нарты, впрягли собак и двинулись вперёд, навстречу ветру. Два дня шли, с трудом перебираясь через торосы. На второй день — ветер отжал лёд от берега! — вышли к широкой полынье.

Материалов, чтобы хотя бы плоты построить, не было, и поплыли на... льдинах, толкая их к берегу шестами.

Так, на льдинах, и доплыли до материковой земли...

Потом — ещё две недели — перетаскивали на берег грузы с «Якуцка». Льды так плотно зажали судно, что не давали ему и затонуть... Когда были перевезены все грузы, начали было разбирать на дрова и корабль, но не успели. Море не пожелало делиться добычей. Льды чуть раздвинулись, и «Якуцк» скрылся в ледяной пучине.

Простившись с судном, двинулись к русскому посёлку промысловиков, названному Конечным. «И в том пути от великих стуж и метелиц и от пустоты претерпевали великую трудность». Обессилевшие солдаты и матросы ложились на снег и отказывались идти дальше.

— Всё равно помёрзнем, ваше благородие, и не доберёмся до зимовья... — сказал Лаптеву матрос Сутормин.

Как отмечено в путевом журнале, и Сутормин, и поддержавший матроса солдат Годов тут же были «штрафованы кошками».

После экзекуции двинулись дальше.

Впереди, в зелёном кафтане, сжав зубы, шагал навстречу пурге лейтенант Харитон Прокопьевич Лаптев. Благодаря его железной воле и удалось спасти отряд. Всего четырёх человек потеряла команда «Якуцка» после кораблекрушения. Остальные дошли до Конечного и благополучно перезимовали здесь.

Метр за метром, забрасывая на льдины верповочный якорь и затем подтягиваясь на канате, продвигался на восток «Иркуцк».

И удалось, удалось-таки обогнуть Святой Нос и пройти к устью Индигирки. Не столь и большим оказался полуостров, как принято было изображать на картах...

Зимой составили карту обследованного побережья и повезли в Петербург. Отчитываться перед Адмиралтейств-коллегией отправил Дмитрий Яковлевич Лаптев ставшего умелым геодезистом матроса Алексея Лошкина.

В Петербурге отважный геодезист как раз к казни Артемия Петровича Волынского поспел. Самого кабинет-министра Лошкин не знал, а вот Фёдора Ивановича Соймонова хорошо помнил, потому как служил Лошкин под его командою на Каспии. И так велик, так славен Фёдор Иванович Лошкину казался, что когда увидел, как рвут ему ноздри, не выдержал матрос. Ни льды глухие, ни озарённые лишь полярным сиянием заполярные ночи, ни вползающая в тело цинга не страшили отважного матроса. Тяжеленную мерную цепь протащил он на себе вдоль всего побережья Ледовитого океана до реки Алзеи, и ничего, жив и здоров остался, а тут сплоховал. Запел жалобно:

Великие подвиги совершали штурмующие глухие льды братья Лаптевы...

Добрался до Японских островов Мартын Шпанберг...

Наконец-то началось строительство «Святого Петра» и «Святого Павла», предназначенных для плавания в Америку...

Однако главные события экспедиции в 1740 году происходили не в Охотске, не на берегах Ледовитого океана, а в Петербурге, где начавшиеся возведением ледяного дома перемены одной только казнью Волынского и его сотоварищей не ограничились.

18 августа у Анны Леопольдовны и принца Антона-Ульриха родился сын — долгожданный наследник престола Иван Антонович. В честь этого события устроили грандиозный фейерверк. Огни тех салютов — увы! — самое яркое, что видел в своей жизни человек, ещё в колыбели нареченный русским императором.

Много на свете несчастных детей. Но едва ли сыщется среди них несчастнее императора Ивана Антоновича.

Ему было два месяца, когда умирающая Анна Иоанновна назначила его своим преемником на императорском престоле. Чуть больше года — когда провозглашённая новой императрицей Елизавета Петровна взяла его на руки и, поцеловав, сказала:

— Бедное дитя! Ты ни в чём не виновато, родители твои виноваты...

Заливаясь слезами, отправила Елизавета Петровна несчастного ребёнка в Ригу, чтобы спрятать в замке, прежде принадлежавшем Бирону. И начались странствия двухлетнего ребёнка по тюрьмам. Последние девять лёг жизни Иван Антонович проведёт в каземате Шлиссельбургской крепости... Запрещено было говорит!) ему, кто он такой, запрещено было учить грамоте.

Во мраке безумия, терзаемый насмешками тюремщиков, будет влачить своё существование законный и совершенно безвинный русский император, пока во время безумной попытки поручика В. Я. Мировича освободить государя не вонзится в сердце императора — согласно инструкции, составленной Екатериной Великой! — штык охранника.

Печальная судьба...

Не слишком завидно складывались жизни законных, наследников российского престола в послепетровские десятилетия... Император Пётр Второй прожил всего четырнадцать лет. Император Иван Антонович — двадцать пять, но двадцать три из них провёл в тюрьме. Следующего императора, Петра Третьего, убил любовник жены, а императора Павла задушил посланный сыном убийца...

Что за странная участь выпала уроженцу датского города Хорсенса, капитан-командору русской службы Витусу Берингу! В первую экспедицию отправлялся он, когда умирал Пётр Великий, задумавший эту экспедицию. Во вторую экспедицию Беринга отправила императрица Анна Иоанновна. Десять лет прошло, пока, наконец, собрались в плавание. И надо же, что именно сейчас, когда готовы были корабли выйти из Авачинской бухты на поиски Америки, Анна Иоанновна умерла.

Весть о кончине императрицы привезли прибывшие на Камчатку весной 1741 года солдаты.

Помрачнел Беринг, услышав это известие. Это был какой-то рок... Неужто и нынешняя экспедиция завершится, как и первая?

Всю зиму, которую провели на Камчатке, вестовой Беринга матрос Овцын составлял отчёт о деятельности экспедиции. Сам Беринг всю зиму раскладывал пасьянсы. Весь стол в его кабинете был завален колодами карт. Но сейчас и карты раскладывать не хотелось. Смел Беринг колоды в ящик, разложил на столе чертежи, которые собирался приложить к отчёту.

Ночь Беринг нехорошо провёл. Сквозь полусон мерещилось ему, будто проверяет карты, составленные экспедицией. Но, как и бывает во сне, пеленги береговых ориентиров, взятые с кораблей, мешались с другими цифрами, и Беринг наносил их на карту, с опозданием понимая, что не морские мили и углы счисляет, а годы собственной жизни... И опять же, как это бывает во сне, странно менялось очертание берега. Невозможно было понять, в чём именно заключается эта странность, но она была, и жутковато было спящему капитан-командору, и невозможно было ничего исправить... Невозможно было и снова взглянуть на очертание вычерченного берега судьбы.

   — Засекречено... — объяснял Берингу чиновничий голос.

   — Мне необходимо снова взглянуть! — настаивал Беринг.

   — Никак нельзя. Невозможно... — отвечали ему.

И такое отчаяние охватило капитан-командора, что от этого отчаяния и проснулся он.

4 мая 1741 года Беринг созвал последний в этой экспедиции консилиум. Вместе с офицерами и штурманами обсуждался маршрут предстоящего плавания. На консилиум, согласно инструкции, был приглашён и прикомандированный к экспедиции профессор астрономии Делакроер.

Десять лет, выполняя поручение французской разведки, провёл Делакроер в Сибири. Поработал он здесь на славу. Помимо жалованья, которое шло во Франции, помимо жалованья, которое платила Российская Академия наук, профессор астрономии вполне удачно торговал мехами и китайскими товарами, и ему грех было жаловаться на свою судьбу. Он уже обеспечил себе безбедную старость. Но — увы! — всему приходит конец. И хорошему тоже. Пришёл тот момент, ради которого и был направлен в Россию офицер французских колониальных войск в Америке.

   — В инструкции, составленной вечнодостойныя памяти Ея Императорским Величеством Анной Иоанновной, — начал Делакроер, когда Беринг предложил ему высказаться, — сказано, чтоб в вояж идти по моему предложению и мнению...

И он повернулся к Берингу, призывая его подтвердить это. Беринг кивнул.

   — Так вот! — сказал Делакроер. — Наступил момент, когда я могу изложить суть поставленной перед вами задачи. Мой брат, академик, господин Жозеф Делиль, составил сию карту, содержащую самые секретнейшие сведения в поучение и руководство вам!

После этих слов он не спеша развернул лежащую перед ним карту. Посреди океана была нарисована не ведомая никому из офицеров огромная земля — целый континент.

   — Это и есть та Большая Земля, которая была устроена португальским мореплавателем Дон-Жуаном де Гама! — наслаждаясь общей растерянностью, сказал Делакроер. — Де Гама открыл её но пути из Китая в Мексику. Для пользы Его Императорского Величества Иоанна Антоновича вам надлежит плыть к сей земле и, сыскав её, произвести необходимые исследования.

Ничего не понимая, Чириков взглянул на Беринга. Снова бросилось в глаза, как сильно сдал командор. Он, кажется, и не слушал «профессора», дремал с полуприкрытыми глазами.

   — Господа! — Чириков встал. — Капитан Шпанберг, совершая в прошлом лете вояж в поисках Ягана, проплыл на своих кораблях прямо по этой земле... Всей Сибири ведомо, что нашей экспедиции сухопутные плавания, не в пример морским, в обычай, но едва ли Шпанберг сумел бы не заметить земли, по которой он плыл!

Офицеры заулыбались.

   — По инструкции, данной Правительствующим Сенатом и прошедшей высочайшую апробацию, — едва не срываясь на крик, торопливо произнёс Делакроер, — надлежит вам в вояж идти по моему предложению, а следовательно, и руководствоваться сей картой, над которой. — Делакроер поднял вверх палец, — трудились лучшие умы Европы во главе с моим братом!

   — Инструкция дана в тысяча семьсот тридцать третьем году! — сказал Чириков. — А Шпанберг в прошлом лете по вашей дегамовской земле проплыл!

И он оглянулся на сидящих в стороне лейтенантов, призывая их поддержать его.

   — Шпанберг и ошибиться мог... — уклончиво проговорил лейтенант Плаутин. — Кто его, Шпанберга, знает, где он плавал два лета...

Шпанберга не любили все и сейчас дружно закивали, соглашаясь со словами Плаутина.

   — Именно так! — торжествующе проговорил Делакроер. — Шпанберг ещё ответит за свой бессовестный обман, когда вы откроете Большую Землю.

Все ждали, что скажет Беринг.

Беринг молчал.

С гой ночи, когда приснилась карта, на которую вместо пеленгов наносил Беринг даты своей судьбы, так и не мог очнуться командор. Он бодрствовал, отдавал приказы и распоряжения, но при этом отчётливо слышал скрежет льдов, треск корабельных обшивок, крики людей, испуганное ржание срывающихся в пропасть якутских лошадей. И сквозь сумятицу звуков с трудом различал сейчас Беринг голоса офицеров, дружно ругавших Шпанберга.

Но вот офицеры смолкли, и шум в голове сделался совсем нестерпимым. А офицеры молчали, ожидая его слова. И что Беринг мог сказать им? То, что он, человек, облечённый здесь высшей властью, бессилен перед утверждённой Сенатом инструкцией? Что он, знающий, кто таков Делакроер, вынужден принять его совет?

Нет... Не было таких слов, которыми можно было высказать и объяснить это. Не было ни в датском, ни в русском языке.

   — Предлагаю, — медленно проговорил Беринг, — одобрить предложенный консультантом экспедиции господином Делакроером курс на юго-восток-восток в поисках земли Де Гама...

Он встретился взглядом с торжествующими глазами «профессора» и добавил:

   — Профессор Делакроер должен плыть с нами, чтобы на месте уточнить местоположение земли, указанной на его карте.

Погасло торжество в глазах Делакроера. Растерянными стали глаза «профессора». Он собирался отправить экспедицию Беринга на поиски несуществующей земли, но плыть самому, почти на верную гибель, не входило в его планы.

И он уже хотел было сказать, что астрономические наблюдения, которые он проводит сейчас, требуют его присутствия на Камчатке, но, взглянув снова на Беринга, Делакроер понял, что этого ответа и ждёт от него капитан-командор, чтобы иметь формальный повод усомниться в достоверности карты, и промолчал. В молодости не раз приходилось офицеру Делакроеру, выполняя щекотливые поручения, попадать в трудные обстоятельства, и до сих пор всё обходилось. Может, пронесёт и на этот раз?

Разочарованно вздохнул Беринг.

   — Так и решим... — сказал он. — Коли земли Де Гама в указанном месте обнаружить нам не удастся, изменим курс и поплывём на северо-восток, туда, где чаема быть американская земля.

Это решение и было принято.

Чириков сидел, опустив голову и стиснув зубы. Он мог бы сказать сейчас, что, теряя драгоценное время на поиски земли Де Гама, они сильно рискуют, но зачем говорить то, что знает каждый?

Решение консилиума было заверено подписями всех участников...

«Подлинная подписана руками тако: Беринг, капитан Алексей Чириков, лейтенант Иван Чихачёв, лейтенант Ваксель, лейтенант Плаутин, Людвиг Делиль де ла Кроер, флота мастер Софрон Хитрово, за флотского мастера Авраам Дементьев, штюрман Андрис Эзельберг, штюрман Иван Елагин».

И никто из подходивших к столу, чтобы поставить свою подпись, офицеров не догадывался, что многие из них подписывают сейчас смертный приговор себе...

Наконец-то сборы были завершены. 29 мая 1741 года «Святой Павел», подняв паруса, вышел из гавани и встал на рейде бухты на якорь.

Беринг на своём пакетботе «Святой Пётр» парусов поднимать не решился и долго выбирался из гавани, подтягиваясь на верповочном якоре.

На «Святом Петре» находились:

капитан-командор Витус Ионассен Беринг,

лейтенант Свен Ваксель,

флота мастер Софрон Фёдорович Хитров,

штурман Андреас Эзельберг,

подштурман Харлампий Юшин,

подлекарь Матиас Бетге,

подконстапель Беренг Роселиус,

гардемарин Иоган Синт,

боцман Нильс Янсен,

подшкипер Никита Хотяинцов,

комиссар Иван Лагунов,

трубач,

топограф Фридрих Пленисиер.

Ещё — матросы, солдаты, пять сыновей камчатских казаков в качестве учеников матросов, переводчик и люди, которые считались знающими все места вдоль побережья Камчатки. Всего, включая сына лейтенанта Свена Вакселя, —76 человек.

В общий список безымянных членов команды Георг Вильгельм Стеллер включил и себя, и вестового Беринга матроса Овцына.

На другом пакетботе «Св. Павел», но сведениям Стеллера, находились:

капитан Алексей Чириков,

лейтенант Чихачёв,

лейтенант Плаутин,

профессор астрономии Делиль де ла Кроер,

флота мастер Дементьев,

штурман Елагин,

один гардемарин,

комиссар, подлекарь Лау,

и всего, с матросами, солдатами и сыновьями камчатских казаков, — 76 человек...

Уже третий день плыли прямо но земле Де Гама...

Вокруг простирался безжизненный океан. Стосаженевый лот не доставал дна.

12 июня в четыре часа дня со «Святого Петра» передали сигнал — лечь в дрейф. Капитан-командор желал иметь с Чириковым консилиум.

— Капитан-командор Беринг, — кричал в разговорную трубу Свен Ваксель, — считает необходимым изменить курш! Он желает знать мнение господина капитана!

   — Считаю, что курс давно пора было изменить! — ответил Чириков.

   — Приказ капитана-командора! — багровея от натуги, кричал Свен Ваксель. — Держать по правому компасу норд-ост!

Развернувшись, корабли пошли на северо-восток, прочь из пределов так и не показавшейся им земли Де Гама...

И хотя Чириков и уверен был, что никакой земли здесь нет, настроение у него было самое прескверное. Они бессмысленно потеряли самые лучшие для плавания дни... Боясь попасться на глаза капитану, Делакроер не выходил из каюты.

Подобно своему коллеге со «Святого Петра», профессор с головою ушёл в научные изыскания. Он изучал свойства камчатской, открытой ещё казаками Афанасия Шестакова водки...

Впрочем, Алексею Ильичу было сейчас не до экспериментов «главного консультанта по географии». Гораздо больше волновало его то, что творилось на командорском корабле.

То и дело сигналили со «Святого Петра» — лечь в дрейф. Беринг опять собирал консилиум.

Хрипло кричал Свен Ваксель в рупор, что господин командор предлагает поворотить на другой галс к югу. Каково мнение господина капитана?

Капитан Чириков считал, что при юго-восточном ветре глупо менять курс. Надо и далее продвигаться на северо-восток.

Лежащие в дрейфе корабли крутило ветром, и приходилось переходить от одного борта к другому… Наконец Свен Ваксель прокричал ответ, что господин капитан-командор согласен с мнением господина капитана и приказывает двигаться прежним курсом.

Снова дул в рожок боцман. Снова, вскарабкавшись по вантам, расползались по реям матросы. Корабли одевались парусами, ложась на прежний курс.

Проходил день, иногда меньше, и снова сигналили со «Святого Петра» — лечь в дрейф. Снова Беринг собирал консилиум.

Бессмысленные остановки выматывали команду. Публичные, на глазах у всей команды, перепалки не способствовали укреплению морального духа и веры матросов в своих командиров.

А вера эта сейчас, когда на исходе было благоприятное для плавания в здешних широтах время, могла оказаться совсем не лишней. Чирикова, с детских лет свыкшегося с морской дисциплиной, консилиумы приводили в отчаяние. О чём думал Беринг, снова и снова останавливая корабли? Ведь их плавание, по существу, ещё только начиналось, и все настоящие трудности были впереди!

«20 июня. Ветер крепкий. 12—1. Под ветром на NW, в 11-м часу пакет-бот «С. Павел» невидим... — записывал вахтенный офицер в судовом журнале. — Легли на дрейф...»

Наверное, это было ошибкой.

В тумане окончательно смешались мысли Беринга, его охватила паника. Он то приказывал ложиться в дрейф, то снова — ставить паруса, и снова — ложиться в дрейф...

«3 часа. Сего часа поставили фок и пошли на указанной курш для искания пакет-бота «С. Павла», понеже он невидим стал на том курше. В 5 часу закрепили фок и легли на дрейф».

Споры о том, кто первым увидел Америку на «Святом Петре», были бессмысленными, потому что на борту корабля находился Кондратий Мошков, который ещё девять лет назад вместе с Гвоздевым побывал здесь, на американском берегу. Ну а кроме того, и сейчас первым добрался до Америки не «Святой Пётр», а «Святой Павел» Чирикова...

Потеряв Беринга, Чириков испытал облегчение. Кончились бесконечные консилиумы. Чириков повёл «Святого Павла» прямо на восток.

6 июля обнаружили первые признаки приближающейся земли.

«Явилось в море много цветов плавающих, видом в воде зелёные и желтоватые... Цветы осмотрели, что оные не травяные, токмо сгустившаяся вода наподобие киселя, каких обычно много выбрасывает на морские берега...»

13 июля записали в судовом журнале уже не про медуз, а про береговую утку. 14 — увидели плавающие в воде деревья.

В ночь на 15 июля 1741 года появился и берег.

«В два часа пополуночи, — записал в судовом журнале А. И. Чириков, — впереди себя увидели землю, на которой горы высокие, а тогда ещё не очень было светло, того ради легли на дрейф. В третьем часу стало быть землю свободнее видеть, и оную признаем мы подлинною Америкою».

День выдался, как на праздник, солнечным. Чириков послал боцманмата Трубицына на лангботе осмотреть бухту.

Трубицын вернулся только к вечеру и сообщил, что бухта малопригодна для стоянки. Решили на ночь отойти в море и, как выяснилось, правильно сделали. Ночью разыгрался шторм, и корабль спасло только то, что он был вдалеке от берега.

Пошли на всех парусах курсом на север. Берега тянулись скалистые, поросшие еловым лесом...

17 июля, когда стих ветер, снова послали лангбот на разведку. На этот раз его повёл штурман Авраам Дементьев. С ним отправилось десять вооружённых солдат и матросов. Было три с половиной часа пополудни.

К вечеру ветер посвежел. Шлюпка не возвращалась, и Чириков приказал отойти от берега. К утру лёг туман — шлюпка не появлялась. Потом начался дождь, зарядивший на три дня.

«Во все сутки ветр со шквалами непостоянно и дождь велик, лавировали близ того места, куды послан наш бот».

22 июля заметили на берегу дым и, приняв его за сигнал, подаваемый посланными за водой матросами, решили послать вторую шлюпку. Повёл её Сидор Савельев. Ему было велено не приставать к берегу, пока не увидит бот.

Ныряя в волнах, уплыла к берегу последняя шлюпка с четырьмя добровольцами и... не вернулась.

Три дня ходили галсами возле берега.

Сколько раз за эти дни вспоминал Алексей Ильич Чириков ту памятную ночь, когда потерялся в тумане «Святой Пётр». Снова и снова вспоминал, как стоял в зябком тумане на палубе, когда вахтенный матрос доложил, что слышал пушечный выстрел... Слышал этот похожий на хлопок выстрел сам Чириков или не слышал? Тогда кровь стучала в висках от ярости на Беринга. Заглушала все. Сейчас кровь тоже стучала в висках. Только уже от ярости на себя.

Вот она, Америка... Совсем рядом... Где-то там пятнадцать человек его команды... И он ничего не может сделать, чтобы спасти их или хотя бы узнать, что с ними...

Утро 24 июля пришло ясное, тихое. И вот — радостно дрогнуло сердце! — из бухты показались две лодки. Одна побольше, другая поменьше.

Быстро развернулись и пошли навстречу. Но нет... Это были чужие лодки...

«Рассмотрели мы, что лотка гребущая — не наша, понеже оная корпусом остра и гребля не распашная, а гребут вёслами просто у бортов, которая к пакетботу так не приближалась, чтоб в лицо человека можно видеть, токмо видели, что сидело в ней четыре человека: один на корме, а нротчие гребли, и платья было видно на одном красное, которое, будучи в таком разстоянии, встали на ноги прокричали дважды: агай, агай и махали руками и тотчас поворотились и погребли к берегу. А я тогда приказал махать белыми платками и кланяться, чтоб они к нашему судну подъехали, что и чинено от многих служителей, токмо, несмотря на то, скоро погребли к берегу, а гнаться за ними было неможно, понеже ветр был тих, а лотка оная гораздо скороходца, а другая большая лотка, далече не подгрёбши к пакетботу, возратилась, и вошли обе опять в ту заливу, ис которой выгребли. Тогда мы утвердились, что посланные от нас служители всеконечно в несчастьи, понеже штюрману Дементьеву, как отправлен, уже настали восьмые сутки и было довольно время, способного к возврату, и мы к тому месту ходили в самой близости, токмо он не возвратился. А по отправлении боцмана мы от того места не отлучались, а погода была всё тихая, и ежели б несчасгия им какова не случилось, то б по настоящее время уже к нам возвратились. И можно чаять по тому, понеже американцы к нашему пакетботу не смели подъехать, что с посланными от нас людьми от них на берегу поступлено неприятельски: или их побили, или задержали. Однако ж мы ещё до вечера близ того места ходили, поджидая своих судов, токмо ночью для опасения от берегу поудалились, да и ночью имели на кормовом флакштоке фонарь с огнём, дабы, ежели, паче чаяния, выдут, то чтоб могли к нам и ночью притить».

Ждали ещё два дня.

Стучала, стучала в висках Чирикова кровь. Ясно вспомнил капитан, что слышал тогда в тумане похожий на хлопок выстрел со «Святого Петра»...

Бессильно сжимались кулаки. Всё в полном порядке — и сам корабль, и команда, и пушки готовы к бою... А нет... Ничего нельзя сделать, поскольку не осталось никакой шлюпки.

Если бы «Святой Пётр» был сейчас рядом!

Стоять у берегов с таким трудом отысканного континента и не иметь возможности сойти на него... Что это? Божья кара за предательство, совершенное в туманную ночь 20 июня, или просто дьявольская насмешка?

Подавленное настроение царило на борту «Святого Павла», когда отвернули от земли и поплыли в океан. Все понимали, что обратное плавание не будет лёгким. Потеряли почти половину команды... Не пополнили запасы воды...

И тут, словно в насмешку, снова возникла американская земля, снова встали справа по борту скалистые берега. Плыли вдоль уходящего на запад полуострова Аляска.

И совсем, совсем мало оставалось пресной воды... Кашу теперь варили раз в день. Питались сухарями. Когда шёл дождь, собирали стекающую с парусов воду. У этой воды был горький смоляной привкус, но другой воды оставалось совсем мало.

Всё равно наносили на карту берег Аляски, наносили бесчисленные острова, что встречались на пути.

9 сентября снова встретили местных жителей, алеутов, когда остановились у небольшого острова. На семи остроносых байдарках подплыли алеуты к кораблю, но, как ни заманивали их подняться на борт, не покинули своих, сросшихся с ними байдарок. И воды не удалось выторговать. Выменяли только несколько стрел и головной убор, сделанный из топких берёзовых дощечек, украшенных перьями.

Надо было что-то решать... И снова досадовал Чириков, что из-за Беринга за пятнадцать лет беспорочной службы он всего лишь три месяца самостоятельно командует кораблём. За эти пятнадцать лет он научился организовывать доставку грузов, строительство кораблей, но этих организаторских талантов не хватало сейчас, чтобы принять единственно правильное решение. Нет-нет... Он всё делал, как положено. Вёл корабль через океан, точно исчислял маршрут... Но сейчас для решения требовалась та особая дерзость, которая даётся годами командирской службы. Нужно было соотнести все возможные последствия и опасности и выбрать наиболее оптимальный вариант. Может быть, надо было стрелять из пушек, может быть, просто зайти в бухту, пусть и рискуя напороться на подводную скалу... Но рисковать как раз и не научился Чириков...

Пока он размышлял, на что же решиться, — время истекло. Быстро начала портиться погода. Узкое горло бухты затянуло туманом. И тут — внезапно налетел шквал. Даже не успели поднять якорь. Корабль потащило на ревущие прибрежные буруны... Чириков приказал рубить канат и поднять паруса.

Слава Богу, удалось выбраться. Едва не задев бортом прибрежные скалы, «Святой Павел» вырвался в океан.

И сразу навалилась усталость. Силы людей таяли на глазах. Многие матросы не могли стоять у руля. Падали прямо посреди вахты... И тут же, отыскав корабль посреди океана, пожаловала и цинга. 16 сентября умер парусник Михайла Усачев, и его сбросили в море...

Редела команда. Теперь, даже когда требовалось подобрать паруса, приходилось свистать наверх всех...

Перестали варить кашу. Выдавали сухари и по пять чарок воды на день. Пресной воды оставалось всего семь бочек.

В конце сентября слёг и сам Чириков. Лейтенанта Плаутина цинга свалила ещё раньше.

«Господин капитан Чириков, лейтенанты Чихачёв и Плаутин очень больны... — записывал в судовом журнале штурман Елагин. — И рядовых шесть человек, а всё цинготною болезнью, тако ж и все служители от долговременной кампании утрудились и водою недовольны, насилу могут ходить наверх исправлять все верховые работы...»

Сам Елагин ещё держался... Спать ему удавалось только урывками. Он шатался от усталости, но вёл корабль. Больше некому было.

Шумел в снастях ветер. Стонал, заглушая и шум океана, в своей каюте профессор Делакроер. Его тоже свалила цинга, и обидно было профессору, что так и не удастся допить захваченную на корабль камчатскую водку. Целый бочонок ещё не тронутый стоял. На простую воду сменял бы его профессор, но не находилось желающих менять.

Шатало от усталости Ивана Елагина, когда позвали его к командиру. Алексей Ильич Чириков, и так-то не очень крепкий от природы, лежал в своей каюте и казался совсем худеньким, как подросток. С трудом поднялся с постели, когда вошёл Елагин.

   — Лежали бы, Алексей Ильич... — попробовал его остановить Елагин. — Пошто вставать такому слабому?

Помотал головою Чириков. Пошатнулся. Схватился рукою за прикрученный к полу столик, утверждаясь на ногах.

В крохотной каюте двоим было тесно. Стояли Чириков и Елагин друг напротив друга, почти лицом в лицо. Когда покачивалось на волнах судно, руки их касались.

   — Представленной мне, как командиру корабля властью... — говорил Чириков. — За ревность к службе похвальную произвожу, не откладывая до возвращения из плавания, тебя, Елагин Иван, в Российского флота лейтенанты... О чём запись сделана мною в судовом журнале...

Малоподходящей для торжественного момента была обстановка. Крохотная, душная каюта... Два моряка, вставших друг против друга. Одного от болезни качает, другого от усталости... Только ежели и флаги поднять, и звона фанфар добавить — прибавится ли торжественности?

Снова качнуло на волне «Святого Павла».

Обнял капитан Чириков лейтенанта Елагина.

Из запавших от усталости глаз лейтенанта слезинка выкатилась. Проползла по почерневшей щеке...

   — С Богом, лейтенант... — сказал Чириков. — Ступай на вахту, Иван... Священника пошли ко мне, если ходить может.

Понял лейтенант, что прощается с ним командир. Навсегда прощается. Вздохнул лейтенант. Но ничего не сказал. Вышел из каюты. Здесь, в коридорчике тесном, ещё одна слеза из его глаз выкатилась. Но темно в коридорчике. Слёзы этой никто увидеть не мог. В каютах офицерских тихо. Только слышны из-за двери Делакроера странные звуки. То ли стонал, то ли вздыхал печально профессор. Он тоже умирал, доподлинно изведав, что не пособляет от цинги изобретённая казаками Шестакова камчатская водка.

В этот день, 10 октября, не стихающий уже вторые сутки шторм особенно сильно трепал «Святого Петра».

Утром был собран совет. Лейтенант Свен Ваксель доложил, что корабль, вопреки всем усилиям, сносит на северо-восток. Что цинга уже появилась на корабле, и двадцать четыре человека больны. Что снасти обветшали, и управляться ими из-за больных скоро будет некому. Что на корабле кончилась водка.

Ввиду всего этого Свен Ваксель предложил вернуться на Американский континент и, отыскав там удобную гавань, встать на зимовку.

Стеллеру, столь много времени затратившему на изучение команды «Святого Петра», любопытно было наблюдать за реакцией офицеров на эти слова. С одной стороны, они действительно не верили уже, что доберутся до Камчатки, а с другой — на Камчатке осталось всё их имущество и приказчики, и вернуться туда очень хотелось.

Беринг тоже занимал Стеллера. Из-за длительного бездействия — так теперь Стеллер объяснял первопричину болезней — он снова свалился с цингой и чувствовал себя очень плохо.

Он объявил, что надобно плыть всё-таки на Камчатку, потому что в Америке они могут и не подыскать подходящую гавань, да и ремонт судна там произвести будет нельзя. Ещё, подумав, он велел произвести складчину. Половину собранных денег передать на строительство русской церкви в Аваче, а половину — на строительство лютеранской кирхи в Выборге.

К великому удивлению Стеллера, подобное решение результаты дало немедленно. Шторм стих, и 11 октября установилась ясная, солнечная погода. Подхватив парусами ветер, — «Святой Пётр» ходко поплыл на запад...

Не было никаких оснований связывать перемену погоды с обетом, данным моряками, но Стеллер всё равно напряжённо продолжал размышлять об этом примечательном факте и успокоился, только когда к вечеру 12 октября снова заплыли в жестокий шторм...

Уже давно Беринг не выходил из каюты, но туман, подлый, преследующий его туман заползал и сюда, заволакивая капитан-командора беспамятством.

Ещё со времён первого американского плавания возник в Беринге страх перед туманом. Туман всегда вызывал в нём мучительное ощущение собственного бессилия. Туман заволакивал очертания берегов, в тумане проходило судно мимо островов и земель. Потерялся в тумане со своим кораблём Чириков. Медленно заглохли в тумане звуки колокола на «Святом Павле»... Лишь шумела вода за бортом да скрипели мачты... Сейчас туманом заволакивало сознание. Размывались очертания датского города, в смертном тумане скрывались дома, ратуша, кирпичная кирка. Порою в бреду Берингу начинало казаться, что и сам он — корабль, заблудившийся в тумане среди бесконечного моря чужой страны, моря, из которого уже не вернуться к родному берегу.

Из вязкого, всё плотнее облегающего тумана Беринга вырвали 4 ноября радостные голоса офицеров.

   — Мы дошли! Мы дошли, господин капитан-командор! — радостно повторял Свен Ваксель. — Камчатка!

   — Ежели бы у нас была даже тысяча штурманов, и то бы им не удалось точнее проложить курс! — улыбался Софрон Хитров. — До берега нет и полумили!

Слова офицеров с трудом пробивались сквозь туман, а лиц офицеров Беринг и вообще не мог разглядеть.

Кое-как, с трудом, Свену Вакселю и Софрону Хитрову удалось растолковать командиру, что они пришли к Камчатке. Потом, немножко огорчённые тяжёлым положением Беринга, они поднялись на палубу.

Все, кто только мог ходить, были здесь. Достали план Авачи и сейчас сверяли его с очертаниями берега. Узнавали Исопу, мыс Шипунский, вход в гавань и маяк.

Но к полудню, когда рассеялся туман и была произведена обсервация по солнцу, выяснилось, что «Святой Пётр» находится между пятьдесят пятым и пятьдесят шестым градусом северной широты. Это было на несколько градусов севернее заветной бухты.

Радость сменилась унынием. И так сильно было уныние от несбывшихся надежд, что совсем обессилели ещё вчера державшиеся на ногах матросы. Ночью, когда разразился шторм, некому было залезть на мачты, чтобы подобрать паруса.

В клочья разодрал шторм паруса, разрывая сгнившие снасти...

И снова собрались офицеры в каюте у Беринга.

Софрон Хитров, ссылаясь на разрушения, которые доставил шторм корабельным снастям, а также на малое число способных работать матросов, предлагал войти в ближайшую гавань и высадиться на берег.

Хитрова поддержали Свен Ваксель и другие офицеры.

Беринг настаивал, чтобы корабль шёл в порт. Ещё оставалось шесть бочек с водой. Ещё можно было использовать фок-мачту, ставя на неё только нижний парус.

Свен Ваксель сказал, что большая часть команды считает необходимым высадиться на берег.

Беринг попросил высказаться присутствующего здесь вестового Овцына.

Свен Ваксель никогда не понимал Беринга, позволяющего своему вестовому высказывать собственное мнение. Что с того, что он бывший офицер? Волею Ея Императорского Величества он превращён в матроса и должен забыть о том, кем был когда-то. Если все бунтовщики вспомнят, кем они были, получится бунт. Как от зубной боли, сморщился Ваксель, когда начал говорить Овцын. Непочтительно говорил он, дерзко. Он считал, что надобно добираться до порта.

   — Я не уверен, — сказал Овцын, — что земля, к которой подошли мы, является Камчаткой.

Это было уже слишком. Овцын не смел и вообще подавать голос в присутствии офицеров, а сомневаться в их утверждениях — это было уже наглостью!

   — Вон! — наливаясь краской, закричал Свен Ваксель. — Ма-алчать, Hundsfott[10]! Каналья! Вон!!!

Овцын взглянул на капитан-командора, но тот сидел, опустив голову, и, казалось, не слышал криков Вакселя. Круто повернувшись, Овцын вышел из каюты.

Свен Ваксель, тоже покосившись на впавшего в беспамятство капитан-командора, сказал, что предлагает принять решение о высадке и всем подписаться под ним. Так и было сделано.

К ночи встали на якорь в версте от берега.

Ярко светила луна.

Около полуночи начался шторм. «Святого Петра» подкидывало волнами, трещала обшивка. Наконец показалось, что выстрелили из пушки, — это лопнул якорный канат, и судно понесло на прибрежные рифы.

На корабле началась паника.

Команды отдавали все сразу, но, к счастью, не было никого, кто бы выполнял их.

   — О Господи, наше судно! — кричали вокруг. — Нам всем конец!

Один пробегавший мимо Стеллера офицер начал расспрашивать его, очень ли солёная вода в море?

   — Вы думаете, в пресной воде тонуть приятнее? — спросил у него Стеллер. — Могу вас заверить, что разницы нет.

Кто-то вспомнил, что на борту лежат трое покойников — два солдата и трубач, которых собирались похоронить на берегу... Приказа никто не отдавал, но покойников немедленно вытащили на палубу и сбросили в море без всяких церемоний.

Снова попытались бросить якорь, и снова его оборвало.

Последний якорь не дал бросать Овцын, сумевший сохранить в этой кутерьме полнейшее хладнокровие.

Когда волнами перебросило «Святого Петра» через рифы, он приказал отдать последний якорь... Беда миновала... Корабль стоял в тихой лагуне между берегом и бурунами рифов.

Обессиленные матросы засыпали прямо на палубе.

А утром, 7 ноября, наступил спокойный и ясный день, словно и не было ночью никакого шторма.

Позавтракав, начали высаживаться на берег...

В первой партии пошли: курляндец Фридрих Плениснер, Георг Стеллер, его помощник — казак Фома Лепёхин. В шлюпку погрузили также несколько больных матросов.

Странно было наблюдать, что лежавшие на камнях морские выдры не разбегались при виде людей, а плыли навстречу шлюпке.

Голубые песцы, волоча хвосты, бегали по берегу и безбоязненно лаяли на моряков. Не но себе стало Стеллеру от их сипловатого лая. Помрачнел и казак Фома Лепёхин.

Судя по повадкам зверей, они никогда ещё не видели человека.

На руках перенесли больного Беринга в вырытую для него землянку. Это была обыкновенная яма, которую сверху затянули парусом.

Стены ямы не укрепили, и песок стекал на грузное тело командора. К вечеру, когда в землянку заполз Матиас Бетге, он увидел полузасыпанного песком Беринга.

   — Я позову людей, чтобы отрыли вас... — сказал Матиас.

   — Не надо... — остановил его Беринг. — Так теплее...

И закрыл глаза.

   — Земля... — прошептал почерневшими от цинги губами. — Всюду земля...

Бетге нагнулся над командором, пытаясь разобрать, о чём он говорит, но попять ничего было нельзя. Путая русские и датские слова, Беринг бормотал в беспамятстве что-то про родину, про землю, а сам всё подгребал и подгребал к себе песок, словно хотел целиком зарыться... Жутковатым было стремление ещё живого человека уйти в землю. Бетге немало видел смертей, но такой наблюдать ему ещё не приходилось. Зажимая рукою рот, чтобы не вскрикнуть, он выбрался наружу.

Ещё не стемнело.

Отвесные скалы нависали над кипящим бурунами морем. На рифах, обдаваемых брызгами волн, мешковато серели сивучи. Море было хмурым. Дика была и простирающаяся вокруг земля. Вверху, на скалах, шумели птичьи базары. Берег просто кишел всякой живностью, и уже от этого поднималась тоска — никогда не ступала ещё на этом берегу нога человека.

Бетге потрогал языком шатающиеся в дёснах зубы, потом сплюнул на ладонь. Посмотрел на сгусток крови. Похоже было, что он тоже начинает болеть... Десны кровоточили.

С трудом переставляя ноги, Бетге побрёл к матросам, копошившимся возле сгруженного с корабля снаряжения. Но, не доходя до них, остановился. Здесь положили, прикрыв их парусиной, трупы матросов, умерших, когда их перевозили на берег. Сейчас — Бетге тряхнул головой, не желая верить глазам, — парусина шевелилась.

Сдавливая страх, Бетге нагнулся и стащил парусину. Возле трупов, отгрызая носы и уши покойников, копошились песцы...

Ещё целый, стоял «Святой Пётр» в тихой лагуне у берега, но все жили так, как будто кораблекрушение уже произошло. Многие из больных, которых погрузили в шлюпку, не успевали добраться до берега. Умирали, пока их везли. Лейтенант Свен Ваксель, сам уже тяжелобольной, сделал открытие, которое, как он считал потом, спасло ему жизнь. Он решил, что больных, после длительного пребывания в душных каютах, убивает свежий воздух, и поэтому сам съезжать с корабля не спешил. Когда же пришёл и его черёд покинуть корабль, Ваксель закрыл своё лицо плотной шапкой, а другую шапку натянул на голову и так, поддерживаемый под руки матросами, спустился в шлюпку...

Никто ещё не объявлял, что они находятся на острове, но все уже знали это, и постепенно налаживался здесь свой островной порядок. Установили дежурства и, словно на корабле, били в судовой колокол. Гулко разносился над морем бой, многократным эхом отражался от отвесных скал, поднимая в воздух тучи птиц.

Разбившись на компании, строили сообща землянки.

И как-то враз помягчели характеры. Чины и звания оказались позабытыми на острове, и офицеры и матросы трудились вместе, плечом к плечу. Все решения принимались теперь сообща, и матросов офицеры уважительно называли по имени и отчеству.

Да и между собой офицеры тоже словно бы позабыли прежнюю вражду. Помягчел характер даже у сварливого Георга Стеллера. Он навестил Вакселя, когда его перевезли на берег. Посидел, рассказывая, что они, немцы, объединились в одну компанию. Потом ушёл.

— Когда встанете, заходите к нам... — сказал. — В нашу могилу...

Могилами называли на острове вырытые в песке землянки.

Скоро Свен Ваксель встал на ноги.

К этому времени уже совершенно определённо выяснилось, что они не на Камчатке, а на острове, и Софрон Хитров предлагал вернуться на корабль и попробовать продолжить плавание. С этим, может быть, и согласились бы, но непонятно было, как вывести «Святого Петра» из лагуны, куда его забросило штормом. Думали до 28 ноября, пока штормом не порвало якорный канат и не выбросило корабль на песчаную отмель.

Впрочем, это не особенно огорчило и самого Софрона Хитрова. Как-то сразу спокойнее стало на острове. Строили казарму, укрепляли землянки.

Каждые полчаса били склянки.

Под этот бой корабельных склянок и записывал Софрон Хитров, с трудом удерживая перо в негнущихся пальцах, свою скорбную повесть:

«4 дня декабря умер конопатчик Алексей Клементьев.

8 декабря 741 году пополудни в пятом часу преставился капитан-командор Беринг, команду принял лейтенант Ваксель...»

Вот и теперь... 25 ноября 1741 года, когда со «Святого Петра» перевезли на берег последних больных матросов и опустел брошенный корабль, в Петербурге была ещё ночь...

Скрипя полозьями, мчалась в сторону Преображенского полка вереница троек. Здесь, у съезжей, тройки остановились.

Караульный солдат, увидев незнакомых людей, начал было бить тревогу, но из саней выскочил лейб-хирург Лесток и ударом кинжала распорол кожу на барабане.

Гренадеры, что стояли на запятках саней, бросились в казармы поднимать товарищей. Скоро все преображенцы собрались у съезжей. И тут поднялась из саней цесаревна Елизавета Петровна.

   — Знаете ли, чья дочь я?! — громогласно спросила она.

   — Знаем, матушка! — завопили, предчувствуя радостную потеху, гвардейцы.

   — Меня хотят насильно постричь в монастырь! — крикнула цесаревна. — Защитите ли меня, храбрецы?! Пойдёте ли со мной?!

   — Пойдём, матушка! — ещё громче завопили гвардейцы. — Всех перебьём! Елизавета подняла крест и обвела очами толпу.

   — Клянусь умирать за вас! — сказала она. — Присягните и вы за меня умирать!

Она хотела добавить, что при этом не надо напрасно проливать крови, но её слова заглушил единоголосый рёв:

   — При-исягаем! Веди нас, матушка! Всех перебьём!

А 18 января 1742 года напротив здания Двенадцати Коллегий возвели эшафот. Сюда привезли на телеге одетого в халат Андреи Ивановича Остермана. Остальные осуждённые — Миних, Головкин, Левенвольд, Менгден — шли к эшафоту пешком.

Андрея Ивановича на носилках внесли на эшафот и объявили, что он приговорён к смертной казни через колесование.

Остерман слушал приговор с непокрытой головой, едва держась на ногах, которые уже не очень-то и нужны были ему.

Но, закончив чтение приговора, секретарь тут же объявил, что колесование государыня императрица изволила заменить Андрею Ивановичу простым отсечением головы.

Внимательно наблюдал секретарь, как подводят Остермана к плахе, как отстёгивает заботливый палач ворот шлафрока, как устраивает Остермана поудобнее на плаху, как берег топор... И только после этого сделал знак и сообщил, что государыня императрица по природному матернему милосердию и но дарованному ей от Бога великодушию заменяет всем осуждённым смертную казнь ссылкой и заточением.

Даже крякнул от досады палач. Ногою спихнул Остермана с плахи. Впрочем, тот не обиделся. Живо вскочил и, усевшись на носилки, потребовал, чтобы ему подали сорванные с него парик и колпак. Доволен был и Миних, которого собирались четвертовать.

19 января всех осуждённых повезли к местам нового жительства. Остермана — в Берёзов, Миниха — в Пелым, Головкина — в Среднеколымск, Менгдена в Нижнеколымск, Левенвольда — в Соликамск...

В известные, хорошо обжитые петербургскими сановниками за последние десятилетия места везли их... Ну а тех, кто обживал эти места в прежние царствия, приказано было вернуть назад.

Прежние ордена и почести возвратили фельдмаршалам Василию и Михайле Владимировичам Долгоруковым... Восстановили в правах молодых князей Долгоруковых... Николая, с отрезанным языком, и сосланного матросом на Камчатку Алексея вернули в Петербург... Невесту императора Екатерину Долгорукову и вдову казнённого князя Ивана, княгиню Наталью Борисовну тоже вернули в Петербург... Освободили Григория Григорьевича Скорнякова-Писарева и Антона Мануиловича Девиера... Бывшего вице-президента Адмиралтейств-коллегии Фёдора Соймонова тоже восстановили в чинах... А Бирона, каб не занимал он построенного по проекту Миниха дома в Пелыме, перевели на жительство в Ярославль, заодно возвратили ему назад отобранные для Миниха имения в Силезии.

Среди прочих, осуждённых в прежние царствия, возвращён был в лейтенантское звание и разжалованный в матросы Митенька Овцын...

Только он — увы! — узнает об этом ещё не скоро. Для этого ему ещё надо вернуться на Камчатку с острова Беринга...

Но повернулось, уже повернулось колесо русской истории.

Пока же только сны о прежней жизни снились матросу Овцыну на занесённом снегами острове... И почему-то все про те места, куда и отправляют в ссылку и заточение. Княжну Катеньку часто видел во сне Овцын. Стояла княжна на крутом берегу в Берёзове и, распахнув руки, ловила бегущего к обрыву Митеньку... Счастливая улыбка появлялась тогда во сне на заросшем бородою лице матроса, ещё не знающего, что он снова стал офицером...

Братьям Лаптевым тоже неведомо было, что в эту зиму повернулось-таки застрявшее колесо российской истории...

Недосуг и думать было об этом Харитону, взявшемуся на свой страх и риск за исследование Таймырского полуострова, в глубину которого продвигались на собачьих упряжках его отряды.

Историки считают, что картографирование гигантского, размерами в полторы Франции, полуострова — одно из главнейших достижений экспедиции. К концу 1741 года Харитоном Лаптевым и его помощниками Семёном Челюскиным и Никифором Чекиным были нанесены на карту не только берега полуострова, но и реки, и озёра, и горные хребты этой уходящей в полярные моря ледяной страны...

А весною 1742 года Семёну Челюскину предстояло совершить путешествие, сходное с плаванием Семёна Дежнёва, но крайней мере, тем, что и столетие спустя будут спорить географы, было ли оно совершено... Ибо невозможно было поверить в такое.

В этот поход к самому северному мысу Семён Челюскин отправился из Туруханска в самый разгар полярной ночи — 5 декабря 1741 года. 15 февраля, пройдя полторы тысячи вёрст, Челюскин добрался до Хатангского зимовья, где зимовали солдаты Фофанов, Сотников и Горохов. С ними и двинулся Семён Челюскин на четырёх нартах дальше на север. В путь они выступили 3 апреля 1742 года.

Скоро пришлось отправить назад с ослабевшими собаками Сотникова. Потом эвенки отстали от отряда. Теперь шли втроём — Челюскин, Фофанов, Горохов. И не просто шли, а проводили топографическую съёмку. Для этого везли с собой бревно-репер, тяжёлые мерные цепи, цель-компас, астролябию... Не каждый день удавалось разжиться дровами. Спали в нетопленом чуме, ели всухомятку. По следу стаями шли голодные волки. Время от времени палили в них из фузей...

1 мая, как записано в путевом журнале Челюскина, «приехали к мысу Святого Фаддея и нашли малое количество дров и то гнильё, и стали для отдыху собак, понеже собаки стали весьма худы; стала великая метель, где стояли во всю ночь».

Пальцы Челюскина сводило, и запись давалась с трудом. Мысли путались. Уже кончались продукты и надо было поворачивать назад, так опять — уже в который раз! — и не добравшись до заветного мыса.

И тут Челюскину улыбнулась удача. Заметили следы белого медведя. Восемнадцать вёрст гнались за ним и всё-таки добыли зверя. Можно было продолжать путь...

И достигли, достигли своего! 8 мая в кромешной метели выехали на мыс, далеко вдающийся в море. Остановились. Когда пурга немного утихла, увидели, что дальше — только покрытое ледяными торосами море...

Для проверки прошли на следующий день почти двадцать вёрст по льдам на север, пока не увидели впереди полынью. Земли ни с какой стороны больше не приметили. Сомнений не могло быть. Они достигли самой северной точки Евразии!

В последние дни плавания Чириков совсем ослабел и уже прощался с жизнью. Но довёл, довёл «Святого Павла» произведённый Чириковым в лейтенанты штурман Иван Елагин до цели. На Камчатке, на берегу, отлежался Алексей Ильич и к Рождеству уже снова был на ногах.

«По милости Божьей, от болезни имею некоторую свободу, — сообщил он в письме Дмитрию Яковлевичу Лаптеву, — однако ж ноги ещё весьма болят и все в цинготных пятнах, и зубы коренные ещё трясутся, как прежде почти все тряслись...»

Но не последствия болезни, не собственное выздоровление более всего заботили лейтенанта...

«Нынче, — писал он, — нахожусь я в недоумении. Хотя и подаст Бог мне совершенное здоровье от болезни, то на море иттить не с кем и снасти на судне худы. А жить здесь в праздности из того будет не без траты интересу, понеже казённый провиант, который доходит сюды с великим трудом и дорогим коштом, принуждён буду издерживать напрасно».

Письмо Чириков послал в Анадырский острог, где, по рассказам казаков, зимовал в этом году Дмитрий Лаптев. Отряд Лаптева теперь находился недалеко от Авачи, и только оттуда и мог получить Чириков помощь — корабельные снасти, пополнение людьми...

Приказать Лаптеву направить часть матросов к нему Чириков не мог. Даже просить не стал, чтобы не ставить товарища в неловкое положение. Но безвыходность своей ситуации обрисовал в письме достаточно выразительно.

Безлюдный остров, мимо которого летом 1742 года прошёл корабль Чирикова, называется сейчас островом Беринга, и в то лето не был необитаемым. Там всё ещё находились остатки экипажа «Святого Петра»...

После Беринга никто уже не умирал здесь. Смерть, словно бы только и дожидалась кончины Беринга, отошла от острова, забрав командора. Кое-как начало налаживаться на острове житьё. Разместились в пяти ямах, вырытых вблизи друг от друга. Благодаря хорошей воде, свежему мясу и отдыху постепенно больные выздоравливали, и к Рождеству уже все были на ногах. Хотя запасы муки и были на исходе, но голодная смерть никому не грозила. Остров изобиловал морскими животными, и охотиться на них поначалу не представляло никакого труда.

Сразу после высадки с корабля, с общего согласия, было отменено различие между чинами, между слугами и господами — сообща заготавливали топливо, сообща ходили на охоту, сообща готовили пищу.

При этом каждый был волен жить так, как он хотел. Сотоварищей по общей землянке-«могиле» каждый тоже подбирал себе сам.

Переход от строгой морской дисциплины к подобной демократии, возможно, был необходим на необитаемом острове, но он же вызвал и последствия, которые для многих оказались неожиданными, и опасность, которая открылась слишком поздно, когда поправить что-либо было уже нельзя...

Возникновению этих крайне нежелательных последствий в немалой степени способствовало наследство, оставшееся от капитан-командора. Среди его вещей: трости со зрительной трубой, пары пистолетов, золотых карманных часов, книг, картин и семи связок писем — осталось множество колод игральных карт.

Как-то получилось, что игральные карты оказались разобранными, и скоро землянки-«могилы» превратились в игорные притопы.

На утренней перекличке не было теперь иных разговоров, кроме как о карточной игре. Рассказывали, что ночью Свен Ваксель выиграл несколько сотен рублей, а Софрон Хитров столько-то проиграл. Но играли не только офицеры, играли и матросы. Различия чинов в картёжной игре тоже не соблюдалось. У кого были деньги, тот и брался за игру. Когда деньги кончались, играли на шкуры морских выдр.

Когда кончались и шкуры, неудачник не унывал. Дождавшись лунной ночи, брал палку и шёл на промысел. Выползших на ночёвки животных забивали палками, потом сдирали шкуры, и можно было возвращаться назад, продолжать игру.

В ноябре и декабре морских выдр убивали на Бобровом поле и у Козловой речки в трёх вёрстах от жилища. В январе — у Китовой речки, уже в шести вёрстах. В феврале на охоту пришлось ходить на Большую Лайду за тридцать вёрст от жилья.

Мясо животных, как правило, оставляли на съедение песцам. Охотников интересовали только шкуры, да и то не все. Многие из них они выбрасывали, так как они были недостаточно черны...

Истребление животных велось столь хищнически, что последствия этого проявились в самое близкое время. Когда весною началось строительство нового судна и когда на счету была каждая пара рабочих рук, приходилось терять драгоценное время на выслеживание животных и охоту на них, которая теперь уже не всегда завершалась удачей.

Увы... В восемнадцатом веке не шибко-то ценилась и человеческая жизнь, а о разумном использовании животного мира не задумывались даже и учёные.

Стеллер записал в своём дневнике о том, как боролись на острове с песцами...

«Казалось, что чем больше мы их убивали и мучили самым жестоким образом на глазах у других, наполовину сдирая с них шкуру, выкалывая глаза, отрезая хвосты и поджаривая лапы, тем решительнее и злее становились остальные...»

Строительство нового судна затягивалось, и только в августе его спустили на воду.

Утром 14 числа помолились Богу и подняли якорь. Судно двинулось на запад. Сорок шесть человек стояли на палубе и смотрели на удаляющийся от них крест над могилой командора... На остров, который едва не стал их братской могилой...

26 августа корабль благополучно вошёл в Авачинскую бухту...

Здесь претерпевшие столько бедствий моряки узнали, что все считают их давно погибшими, и потому оставленные ими вещи расхищены...

«Все считали нас погибшими... — записал в своём дневнике Стеллер. — И скорбели таким образом...»

Алексей Ильич Чириков покинул Камчатку, не зная, что части экипажа «Святого Петра» удалось спастись. Сразу после возвращения из второго плавания он уехал в Охотск и зиму 1742—1743 года провёл в Якутске, занимаясь подготовкой отчёта и составлением карт.

В Якутске Чирикова ждала семья... За эти четыре года осунулась, постарела жена. Подросли дети... Ещё сильнее выросли долги. Как расплачиваться с долгами, Чириков не знал. Слишком дорога была жизнь в Якутске...

Жена тоже испугалась, увидев Алексея Ильича. Ещё в начале года он прислал письмо, что благополучно вернулся из плавания, что был болен, но сейчас — милостью Божией — снова здоров и снова собирается идти в морской вояж. Какое там поправился! Десны всё ещё чёрные и распухшие от цинги, зубы шатаются... Из-за нестерпимой боли в спине и ногах вынужден иногда проводить целые дни в постели...

С трудом сдерживала Чирикова слёзы — так плох был Алексей Ильич. Жалко, нестерпимо жалко было его...

Но это один Чириков был. А другой Чириков, превозмогая болезнь и великий шум в голове, продолжал работать, составляя карты и отчёты, и главное — составляя план новой экспедиции к берегам Америки, задача которой теперь виделась в том, чтобы найти удобные торговые пути. В экспедицию, по мнению Чирикова, следовало послать не менее двух кораблей. К проекту он приложил и примерный список материалов, которые понадобятся для будущего плавания.

Чирикова слушала рассказы мужа и незаметно вздыхала. Алексей Ильич уже не с нею, в Якутске, находился, а снова в далёком и опасном океане... Как тут было напоминать о долгах, с которыми так и не сумели расплатиться по возвращении мужа? Молчала... Так и повиснут эти долги тяжким бременем на семье. Не удастся расплатиться с ними при жизни Алексея Ильича, перейдут они после его смерти к жене, к сыновьям Чирикова.

Тяжело, со скрипом, сдвинулось колесо русской истории... Возвратились в Петербург уцелевшие птенцы гнезда Петрова. Мало их уцелело. А тех, что уцелели, шибко ощипало в Сибири. Ничему не научились они за эти годы, ничего не поняли. Продолжали жить прежними обидами и страстями, которые уже не имели никакого отношения к новому времени... Григорий Григорьевич Скорняков-Писарев, Фёдор Соймонов ещё немало будут вредить Северной экспедиции, но всё это уже не столько сказывалось на прекращённой экспедиции, сколько на характеристике самих «птенцов».

Дольше всех задержался в экспедиции Георг Вильгельм Стеллер.

Завершив начатые на Камчатке исследования, он перебрался в Охотск и двинулся в Петербург... Однако в Иркутске его остановили. В Сенат поступил донос на Стеллера, и в Иркутске был произведён допрос. После допроса ему разрешили следовать далее. Однако Стеллер напрасно радовался. Приказы из Сената были разосланы и в другие города, и в Соликамске Стеллера снова задержали, собираясь препроводить, как и было указано, назад в Иркутск.

Возвращаться Стеллеру не хотелось, и он попытался сбежать. Его поймали. Однако Стеллер и тут не унялся. Несколько раз повторял он свою попытку, и каждый раз его ловили и, конечно же, били. Стеллер отличался удивительным научным трудолюбием и столь же удивительно скверным характером. Упорства ему хватило только до Тюмени. Здесь 12 ноября 1746 года он умер, как записано в медицинском заключении, от горячки.

Помимо замечательных описаний растительного мира Камчатки, Америки и острова Беринга, Стеллер вошёл в историю науки и первым научным описанием морской коровы, получившей название Стеллеровой.

Увы... Стеллерова корова ненадолго пережила своего первооткрывателя. Считается, что к 1770 году она была уже полностью истреблена охотниками-промысловиками...

А для матроса Овцына возвращение в Охотск обернулось началом новой жизни. Только здесь и узнал Овцын, что восстановили его в офицерском звании...

Восточные учения утверждают, что каждый человек проходит череду реинкарнаций, перевоплощается после смерти в зверей, в деревья, в других людей...