<p>Алексей Борисов</p> <p><emphasis>Клонированная любовь</emphasis></p>

Денег, заработанных за двадцать лет работы на «северах», хватило как раз на то, чтобы купить квартиру-«однушку». Родной город мог предложить бывшему полярнику должность методиста на станции юных натуралистов. Теоретически, вместе с пенсией, зарплаты должно было хватить на существование. Потекла тихая, спокойная, размеренная жизнь — та самая, о которой так мечталось во время бесконечных арктических зимовок, экспедиционных скитаний и прочих передряг моей прошлой бродячей жизни.

На работу я ходил пешком — полезно для здоровья и кошелька. Путь пролегал по территории местного вуза — того самого, в котором сам когда-то учился. Я не сентиментален, и ежедневные погружения в студенческую сутолоку всего лишь подтверждали неизбежность возврата на круги своя. Целая жизнь с ее бурями, метаниями, поисками, опасностями пролетела как единый вздох, а здесь ничего не изменилось.

Я даже заметил, что, проходя по университетскому двору, чисто рефлекторно киваю некоторым студентам. С какой бы стати? Но неожиданно понял, что просто-напросто узнаю некоторых молодых людей и девушек, что они мне знакомы! Тут же сообразил, что знакомы, конечно, не сами студенты, а их родители; что это могут быть сыновья и дочери бывших однокурсников и однокурсниц и других моих знакомых. Пока я шатался по «северам», они давно переженились и повыходили замуж, у них родились и выросли дети и поступили в тот же самый вуз, где учились их родители.

Эта догадка мне так понравилась, что я даже придумал своеобразную игру: проходя по университетскому двору, начал, вглядываясь в лица встречной молодежи, гадать, кто чьим сыном или дочерью мог бы быть, на кого из моих сверстников они похожи.

А потом меня настигло потрясение: навстречу, подбрасывая затянутыми в искрящиеся колготки коленками полы пальто, шла она — точная моя копия двадцатилетней давности! Я даже не сообразил сразу, кого узнал в этой девушке, и лишь шагов через пять ошеломленно обернулся, чтобы увидеть теряющуюся в студенческом потоке спину.

Неужели?! Этого не может быть! Один-единственный случай, один-единственный!

…Это случилось в конце второго курса, на дымной, пьяной студенческой вечеринке в общежитии: танцы в крохотной, насквозь прокуренной комнатушке, дребезжащая музыка из разбитого катушечного магнитофона, чье-то горячее, плотное и аморфное, словно плавленый сырок, тело, прижатое к груди, и неистовое, почти истеричное, пубертатное желание — нет, не любви и даже не женщины, а избавления от собственной застарелой невинности, доказательства чего-то и кому-то неизвестно зачем.

Потом моя партнерша ушла курить, и я потащился следом. Мы стояли на холодной лестничной площадке, она затягивалась длинной тонкой сигареткой и о чем-то говорила с подругой. Я не курил и неловко молчал. В те годы я был очень серьезным, неконтактным юношей, погруженным в научные штудии, девушек попросту пугался, и неудивительно, что все их поползновения в мою сторону пропадали втуне. До той самой пьяной ночи…

Все уже знали, что меня берут в армию и что в Афганистане идет война. Подруга внезапно замолчала, и «моя девушка», раздавав в пепельнице — консервной банке окурок, как-то очень обыденно бросила мне: «Ну что, пойдешь?»

И я шел вслед за ней по полутемному общежитскому коридору, следил мутноватым от алкоголя взглядом за светлыми полосками, мельтешащими между подолом платья и голенищами ее сапог, и размышлял, зачем она носит дурацкие сапоги-чулки, так уродски обтягивающие икры. С чего это все девчонки помешались на этой идиотской обуви, так подчеркивающей недостатки женских ног?

Слегка растерялся, когда она остановилась у незнакомой двери, где-то в стороне от дребезжащей магнитофонными звуками танцевальной комнатушки, и стала отпирать ее невесть откуда взявшимся ключом. Шагнул следом — в тусклом свете ночника в глаза бросилась смятая постель, наполовину опорожненная бутылка водки на столе, несколько измазанных маслом корок хлеба. Понял, что не одного меня сегодня провожают в армию. Начал раздеваться, почти как на медкомиссии. «А мы что, не выпьем?» — поинтересовалась «подруга дней моих суровых», и, разливая водку, я отчетливо слышал дребезжание горлышка бутылки о край стакана. Хотела ли она меня?

Только потом, когда все уже было кончено, заметил, что девушка так и не сняла своих сапог, и теперь лежит, запутавшись массивными подошвами-платформами в скомканной простыне, и впившаяся в кожу верхняя кромка голенищ лишь подчеркивает мосластость некрасиво выпирающих коленок…

После армии в институт я так и не вернулся. Пока служил, родители разошлись; отец привел в дом молодую женщину, мать уехала к родне в Свердловск. Туда я и рванул прямо из Ташкента, сразу после дембеля. Собирался вернуться домой оканчивать институт, но, сидя в аэропорту в ожидании самолета, познакомился с какими-то мужиками и записался чернорабочим в шабашную бригаду, отправляющуюся куда-то под Уренгой.

С тех пор миновало более двадцати лет. Север меня захватил. Я остался. Шатался с геологами по тундре и тайге, работал на полярной станции, участвовал в нескольких арктических экспедициях. Поступил учиться заочно на биофак, жил бурно, полнокровно, интересно, напряженно. Но все хорошее когда-то кончается. Звезд с неба схватить не сумел, а в качестве трудяги-коняги пришла пора дать дорогу молодым. Что делать: для полярника сорок лет — пенсионный возраст, приходится возвращаться в обычную, обыденную жизнь — как возвращается на берег выброшенный штормом баркас — потрепанный, с разбитыми бортами, снесенной мачтой, хлюпающей в трюме водой. Без надежд, без будущего…

Не скажу, чтобы одиночество чрезмерно тяготило меня. Но, с другой стороны, сознание того, что впереди ничего, кроме нескольких тысяч монотонных будней, километров съеденной лапши «Роллтон», сотни-другой просмотренных телефильмов и разгаданных шахматных задач, не грело.

И вот теперь… Я не знал, верить ли своим глазам. Может, только показалось? Привиделось? А если нет? И у меня — отшельника, сухаря, мизантропа — взрослая дочь! Симпатичная, умная, чудесная девушка!

А что, если произошедшее тогда, в общежитии, не было случайностью, формальной, милостивой данью уходящему в армию неприкаянному однокурснику, а чем-то большим? Может, та девушка, мельтешившая светлыми полосками чулок между подолом ее платья и голенищами сапог, сошлась со мной не случайно? В конце концов, выносила же она под сердцем моего ребенка!

Я даже не помню толком, как ее зовут. Кажется, Оля. Или, может, Галя? В тот вечер я так испугался того, что между нами произошло, всего того механического примитивизма, в который воплотились самые сокровенные желания, что сбежал с вечеринки. Точнее говоря, сбежал прямо из той полутемной комнаты со смятой постелью и недопитой бутылкой водки на столе. Мне было страшно стыдно перед девушкой за то убожество, в которое воплотились мои мечты, за то, каким я был неловким, неумелым, угловатым. Униженно лепетал что-то про больную бабушку, которая непременно умрет, если я немедленно не вернусь домой, и она равнодушно слушала меня, глядя сквозь синеву сигаретного дыма куда-то в сторону, и даже не пыталась поправить платье, откровенно и как-то особо похабно сбитое к поясу. И я так и убежал, не узнав ни ее имени, ни где она живет, не простившись и лишь бормоча бессмысленные извинения.

Интересно, вышла ли она замуж? Конечно, девчонка она была разбитная, броская, но, с другой стороны, кому нужна невеста с «приданым»? Тем более в стране, где «по статистике на десять девчат» не девять, а уже семь или шесть ребят — остальные спились, скурились или мотают срок? Нет, кажется, ее звали Верой… Какая же я все-таки скотина! Не помню даже имени той, которая…

И узнать теперь нет никакой возможности. Блокнот с телефонами однокурсников, который я первые годы полярного жития-бытия хранил в качестве реликвии, покоится где-то на дне Карского моря вместе со всем тем барахлом, что громоздилось в складской палатке на расколовшейся льдине. Адресов не помню, да и к чему? Все, наверное, поразъехались, столько лет прошло! Да и о чем я мог спросить, если бы встретил кого-либо из бывших товарищей? «Братан, а ты, случайно, не помнишь, как звали ту телку, которая ненароком переспала со мной на вечеринке после окончания второго курса?»

Но если ребенок — это правда… Если она еще помнит меня… У меня же может быть своя семья! Появится смысл в этой жизни, преданная, любящая женщина, живые заботы, человеческие радости, тревоги, обязанности не только перед «будущим всей страны», но и перед конкретными людьми, близкими и родными, перед вот этой девчонкой, наконец, что попалась мне на глаза среди университетского двора…

Интересно, сильно ли эта Вера-Галя-Оля изменилась? В институте была справной, крепкой, словно маринованный грибок. Такие девушки с годами, как правило, неплохо сохраняются. Тем более сейчас, когда у женщин есть масса возможностей следить за собой, косметика, тренажерные залы, многие и в сорок лет выглядят как тридцатилетние…

Я представил себе ее, бегущую мне навстречу, ее голову с растрепанными волосами, прижатую к моему плечу — ведь может быть и так! Во времена моей молодости стареющие женщины красили волосы хной, и я почти явственно увидел рыжину ее волос с отчетливой сединой у корней, затем запрокинутое, опухшее от слез лицо, милые вертикальные складки у губ… И вдруг понял, что толком даже не помню, как она выглядит. Если встречу — узнаю, но так просто, абстрактно, представить ее себе не могу!

Господи, да о чем это я? Один случайный взгляд, мелькнувшее виденье! А я — старый балбес — уже размечтался, настроил воздушных замков!

С другой стороны, может ли возникнуть ни с того ни с сего подобная схожесть? Что говорят по этому поводу менделеевские схемки? Теория вероятности? Впрочем, зачем ломать голову? «Теория, мой друг, суха, лишь древо жизни вечно зеленеет!» Надо просто пойти после обеда, когда кончится третья пара, к университету и отыскать ту девушку!

Глупость, конечно. Но, с другой стороны, что я теряю? Полчаса своего досужего, бесцельного времени? Какие у меня еще есть варианты? Тупо сидеть в своем кабинете в окружении морских свинок, попугаев и фикусов? Пойти домой и отмерить очередные два-три метра лапши из пластиковой коробки? Уставиться потом до десяти вечера в очередной телесериал и благополучно завалиться спать?

Короче говоря, в тот день с часу до трех дня я шатался по территории вуза, украдкой вглядываясь в лица выходящих из корпусов девушек. Разумеется, нужную мне не встретил. Но меня это не обескуражило. Сразу найти одну-единственную среди пяти или шести тысяч студенток, учащихся в университете, было бы чрезмерной удачей. Просто надо подойти к делу с должной настойчивостью и методичностью.

На следующее утро я с двойной энергией прочесывал вузовскую территорию — в конце концов, моя теперешняя трудовая деятельность вовсе не принадлежала к тому типу, который требовал постоянного присутствия на рабочем месте.

К концу недели студенты начали со мной здороваться: моя плотная фигура в кургузой куртке примелькалась, и меня, вероятно, принимали за нового преподавателя. Девушка-клон, правда, на глаза так и не попалась. Однако, ввязавшись в какое-либо дело, не имею привычки отступать. Просто знаю, что если пасовать перед любой трудностью, то ничего и не добьешься — на Севере к пониманию этой простой истины приходишь быстрее, чем где бы то ни было.

Хотя, если вдуматься, какой результат могут дать мои поиски? Ну, встречу ее — что скажу? «Здравствуйте, я ваш папа»? Но, с другой стороны, появится хоть какая-то ниточка к той Оле-Гале-Вере! Вовсе не обязательно затевать с ее дочерью разговор, достаточно будет просто проследить за нею, узнать, где она живет, и, значит, живет моя мимолетная любовь, мой шанс на семью, заботу, счастье!

Как-то она меня встретит? «Здравствуй, я тебя так долго ждала!» Или нет? Будет отчужденной, враждебной? Я сумею растопить ее недоверие. Я физически чувствую под сердцем такую тяжесть нерастраченной нежности, ласки, тяготения к человеку, которого я мог бы назвать родным, что она непременно ощутит эту силу, эту тоску внутри меня и не сможет прогнать!

А если она все-таки вышла замуж? И у нее благополучная, устроенная жизнь? Упакованная, навороченная, раскрученная — как там еще сейчас принято говорить? В которой нет места странноватым полунищим чудакам, привидениям из прошлого?

Конечно, я даже не сделаю попытки разрушить ее семью. Отступлю в сторону. Исчезну. Действительно, что я могу предложить женщине — не конкретно Оле-Гале-Вере, а любой? Мизерный оклад, захламленную ракушками всех видов и мастей квартиру, стариковские россказни о полярных зимовках и чудесах северного сияния?

Но хотя бы с дочерью-то она мне позволит видеться?

Конечно, эти соображения слегка расхолаживали, да и первый запал от встречи с «ребенком-клонёнком» пропал. Надо полагать, я бы рано или поздно оставил это приключение без последствий — в конце концов, сколько же можно шататься по морозу между вузовских корпусов? К следующим выходным я уже свел свои изыскания к обычным утренним прогулкам по университетскому двору по пути на работу. В понедельник даже забыл, что надо бы повнимательнее всматриваться в лица встречных девиц.

Но удача имеет свойство приходить нежданно-негаданно. Спустя ровно две недели, точно на том же месте, я вновь встретил столь похожую на меня девушку.

Это опять был шок. Как загипнотизированный, я развернулся и пошел за ней следом. Никакой ошибки быть не могло: мой короткий прямой победоносный «норманнский» нос, мои широко расставленные глаза, мой высокий, куполообразный свод черепа! Даже походка ее напоминала мою!

Очевидно, за пару недель слухи о престарелом хмыре со шкиперской бородкой, разгуливающем по университету и высматривающем девичьи лица, уже распространились в студенческой среде, и девушка несколько раз с любопытством оглянулась на меня. Я проводил ее до дверей учебного корпуса. Дальнейшее было просто: в ближайшем киоске купил пачку газет и занял позицию напротив выхода. Декабрь, подмораживало, но для человека, которому приходилось часами выслеживать нерпу возле проруби на тридцатиградусном морозе, — это сущая ерунда.

Через полтора часа перебрался вслед за «клоненком» к дверям другого корпуса, по дороге запасся в студенческом ларьке сосиской в тесте и пластиковым стаканчиком кофе. Далее — по расписанию: марш-бросок к следующему корпусу, ориентир — бордовая шерстяная повязка на темно-каштановых, с рыжинкой, волосах. Оставалась сущая ерунда: еще полтора часа ожидания и прогулка по свежему воздуху вслед за худенькой фигуркой в сереньком пальто.

Но время вносит в планы свои коррективы: как и предполагалось, около часа дня объект моих наблюдений воодушевленно выскочил из массивных дверей альма-матер, но вместо того чтобы смиренно чапать прямо домой или к ближайшей остановке общественного транспорта, девушка, попутно болтая по мобиле, сноровисто шмыгнула в сторону импровизированной автостоянки и уверенно нырнула в распахнувшуюся перед ней дверцу приземистой темно-вишневой «ауди».

К такому обороту я был не готов. В мое время студентки на иномарках не ездили. Успел лишь запомнить номер автомобиля и разглядеть за рулем парня в какой-то особо разлапистой меховой шапке. Пришлось констатировать, что «клончик» у меня получился не промах, а встреча с ее мамой — откладывается на неопределенный срок.

Впрочем, человек с научным складом ума и достаточным терпением может извлечь полезный результат из любого стечения обстоятельств. Проводив взглядом иномарку, я заглянул в предбанник ректората, где без особого труда сопоставил график перемещений моей новой знакомой с общеуниверситетским расписанием занятий. Вычислить группу, в которой она учится, не составило большого труда. Утром девушка шла в корпус номер семь — там в этот день начинали занятие сорок шесть студенческих групп. В первый корпус, куда она направилась на вторую пару, переместилось четыре группы. Из этих четырех третья пара в пятом корпусе, от дверей которого моя подопечная уехала на иномарке, была только в одной группе. Следовательно, в ней-то она и училась. Все очень просто, как дважды два — четыре.

Теперь с понедельника по субботу, в первой половине дня я мог найти ее в любую минуту, но это мало приблизило меня к первопричине моих изысканий — к Оле-Гале-Вере. Оказывается, современные девушки ведут весьма светский образ жизни. В тех случаях, когда парень в разлапистой шапке не увозил ее на «аудимобиле» в неизвестном направлении, она то направлялась с подругами в студенческое кафе-мороженое по часу щебетать о чем-то удивительно упоительном — во всяком случае, насколько я мог судить, глянув мимоходом за витрину. То шла в спортивный комплекс с сумкой, из которой торчала массивная рукоятка теннисной ракетки, — минимум на полтора часа. Либо оседала в интернет-клубе или фитнес-центре — тоже не менее часа. Либо подряд первое, второе и третье с последующей потерей в сутолоке расплодившихся супермаркетов, в толкотне которых я совершенно не ориентировался. Короче говоря, слежка за собственной дочерью (в том, что она моя дочь, я почему-то совершенно не сомневался) оказалась довольно утомительным занятием.

Но и увлекательным! Согласитесь, что может быть более волнующим, чем прослеживать ту ариаднину нить, которую прокладывает по каменным джунглям современного города юная леди, и не просто юная, но симпатичная, умеющая себя подать, модная, и эта девушка — ломтик родной мне плоти! И вокруг нее роятся подруги, молодые люди, взрослые мужчины! И мне поневоле приходится угадывать, какие отношения могут ее с ними связывать, кто может оказаться кавалером, женихом, другом. Прилагая свой собственный скудный опыт, примерять, насколько далеко могли зайти их отношения.

Регистрировать то неожиданную холодность «аудивладельца», то старомодную куртуазность дядьки моих лет, разъезжающего на шикарном «мерине» и регулярно подбрасывающего ее к спорткомплексу — этот-то куда лезет!

Отмечать скользящий поцелуй-расставание с пареньком-однокурсником на троллейбусной остановке.

Радоваться, видя, какой бодрой, радостной, оживленной выходит она из бассейна, и гадать, кто из них, вьющихся вокруг нее самцов, вселил задор в эти веселые, с прищуром глаза, заставил зардеться щеки.

Оценивать, насколько повышает ее котировку новая куртка или сапожки, перехватывать взгляды других мужчин, то плотоядно обволакивающие магические линии ее бедер, туго обтянутых джинсовой тканью, то загорающиеся при виде ее мордашки!

Честное слово, во время этих «розыскных мероприятий» часы летели незаметно, и каждый вечер, подводя итоги своих изысканий, я радовался как ребенок, если удавалось хотя бы на шаг подойти к ней ближе, чем вчера, или она взглянула на меня хоть чуточку добрее, либо не с такой презрительной гримаской ускользнула в переполненном зале супермаркета.

Конечно, мне было страшно неудобно. Она меня частенько замечала и, заметив, глядела, мягко говоря, с недоумением. А один раз, нащупав взором в уличном потоке мою фигуру, неожиданно и с вызовом принялась целоваться со своим спутником прямо посреди улицы. Быстро взглядывала на меня и вновь демонстративно впивалась ошалевшему «аудивладельцу» в губы, наваливалась на него грудью, толкала коленками и с любопытством косилась на мою физиономию с отпавшей челюстью.

Если это можно было сделать, соблюдая светские приличия, то девушка старалась от меня избавиться. К тому же рано темнело, и это приносило чисто визуальные трудности. Пришлось приноравливаться, изучать азы наружного наблюдения. К примеру, оказалось, что человек ведет себя достаточно нервно, если следовать за ним по пятам по той же стороне улицы. Но стоит перейти на противоположную, как он успокаивается. И это наблюдение в дальнейшем мне очень помогло. И не только мне.

В тот вечер она возвращалась от подруги, жившей в старом, как сейчас принято выражаться, «депрессивном» микрорайоне: редкие прохожие, обветшалые стены хрущевских пятиэтажек, разбитые фонари и узкие тропинки между грязноватыми сугробами. То и дело болтала по мобильнику и мела сумочкой на длинном ремешке свежевыпавший снег. Я шел по противоположной стороне улицы, вдоль покосившихся хибар частного сектора, где освещения не было совсем и меня невозможно было заметить.

Во всяком случае, охотники за мобильниками меня точно не увидели. Они выскочили, как чертята из табакерки, из-за какой-то будки, догнали ее сзади, толкнули в сугроб, один принялся душить шарфом, другой, отдирая пуговицы, рванул на ней пальто, обнажая беззащитно вскинутые коленки, начал поспешно обшаривать карманы, выхватил из рук мобильный телефон, метнулся прочь. Мне достаточно было лишь чуть-чуть ускорить шаг и перейти через дорогу, чтобы он с разбегу ткнулся сопливым рыльцем мне в грудь. Я неспешно поймал его за ухо и процедил:

— Быстро верни девушке трубку и извинись!

Видимо, за годы жизни на Севере в моем лице сформировались черты, заставляющие самых разных людей, когда я начинаю разговаривать в таком тоне, призадуматься о суетности бытия. Недоумок только по-щенячьи взвизгнул, дернулся, швырнул мобильник мне под ноги и, брякнувшись на четвереньки, засеменил прочь. Его напарничек отцепился от шарфа и пятился, патетически размахивая перед собой перочинным ножиком. Видимо, настолько впечатлился моей физиономией покорителя Заполярья. Сцена получилась до постыдности пошлая, почти как в «Данди Крокодиле», — кино, которое показывали по телевизору незадолго до происшествия.

Я подобрал телефон и направился к девушке.

Когда та меня увидела, рот ее приоткрылся, и она подскочила так, словно в нее плеснули кипятком.

— Не подходите! — «ребенок-клоненок» пятился от меня, отступая вслед за своими недавними обидчиками, и оглядывался, тщательно регулируя дистанцию так, чтобы быть на равных расстояниях от меня и от них.

— Да не бойся! — пробормотал я. — Не сделаю ничего плохого!

Но в полутьме все три силуэта постепенно сливались, превращаясь в маленькую настороженную стайку. Любопытно, наверное, выглядит со стороны! Хоть картину пиши: «Конфликт поколений» или «Старое против нового». Более дурацкую ситуацию трудно придумать.

— Возьмите мобильник! — перешел я на «вы», но они лишь прибавили ходу.

Вдали, за перекрестком, начинали мельтешить гирлянды огней большого городского проспекта. Мы так и шли целый квартал: я с мобильной трубкой в полусогнутой руке, шагах в десяти передо мной, пятясь вполоборота и загребая высокими каблуками снег, — девушка, а еще шагах в пяти перед нею — оба недоумка, часто и недобро оглядываясь.

Уже вблизи проспекта, когда я попытался сократить дистанцию, девушка отчаянно пискнула:

— Я буду кричать! — подбежала к проезжей части и принялась голосовать.

Юных и одиноких дамочек подсаживают охотно. Я даже не успел второй раз предложить ей забрать мобильник. Оба шпаненка, еще раз «сфотографировав» меня, ссутулились и нырнули в темный провал какого-то переулка. Я опять остался один, с холодным телефоном в озябшей руке.

Очевидно, пинкертоновская деятельность привела-таки к простуде. Приехав домой, я почувствовал легкий озноб. Кутаясь в плед, в пустой и холодной квартире, не включая свет, грел чайник и размышлял, осталась ли хотя бы ложка малинового варенья.

Мобильник в кармане куртки раза три проверещал первые такты какой-то мелодии, прежде чем я понял, что это — вызов.

— Почему вы меня преследуете? — хрипловато каркнула откинутая крышка.

— С чего вы взяли? Никто вас не преследует!

— Послушайте! Вы мне в отцы годитесь, если не в дедушки! Что вы таскаетесь за мной вторую неделю?

— О чем вы? Это какое-то недоразумение! — Когда надо, я умею делать «морду кирпичом».

— Не держите меня за лохушку! Неужели вы думаете, что я слепая?

— Ничего я не думаю! Заберите свою трубку!

— Я не хочу вас больше видеть! Вы меня достали, слышите, вы?!

— Отлично! Скажите мне адрес, я вам вышлю мобильник почтой.

— Не хватало, чтобы вы меня еще и у подъезда стерегли! Отдадите завтра в каком-нибудь людном месте!

— В каком? — вполне безразлично переспросил я.

— Ну, скажем… — Безразличный тон немного охладил пыл моей собеседницы, и после некоторого колебания «клончик» назвала студенческое кафе возле университета: — В половине второго пополудни!

— О’кей, — буркнул я ей в ответ и резко отключился, давая понять, что не люблю разговоров в таком тоне.

«Фламенко» во времена моей юности было самым обычным кафе. Мы бегали туда после занятий почавкать за восемьдесят копеек, когда неохота было толкаться в очереди в студенческой столовой, чтобы пообедать за пятьдесят. Сейчас внутренность этого заведения отделали розовыми панелями, поставили барную стойку и разрешили курить. В результате этих нововведений заведение явно перешло в разряд престижных. Во всяком случае, в обеденный час здесь имелись пустые столики, только две или три шикующих молодежных компании вразнобой гомонили, сидя возле заставленных пластиковыми бутылками столов.

Я пристроился возле стойки и заказал чашечку кофе. В голове было пусто, и как ни старался продумать линию предстоящего разговора, ничего дельного на ум не приходило.

Девушка-клон прибыла почти без опоздания, кивнула кому-то в зале и прошла прямо ко мне. Я молча выложил телефон на стойку.

— Спасибо! — Взгляд девушки в этот момент мог бы опрокинуть бронированный сейф. — Вчера вы меня очень выручили!

— Ерунда! Часто сейчас такое приключается?

— Не знаю. Обычно я стараюсь одна по таким тмутараканям не ходить.

— Значит, вам все-таки повезло, что вы оказались вчера не одна. Кофе хочешь? — Я светски небрежно перешел на «ты» и сам удивился, насколько это естественно получилось. В студенческие годы в таких случаях страшно тушевался.

Сработало: девушка присела на соседний табурет, пальто распахнулось, я невольно взглянул на ее ноги — на ней была очень короткая юбка, почти не скрывающая стройных, в меру и красиво накачанных бедер. Еще пара чашечек капуччино стоила мне последних сбережений.

— Если честно, мне совсем не нравится, что вы меня выслеживаете, — уже не так уверенно пробормотала моя визави. — Вы думали хотя бы о том, что я могу, скажем, пожаловаться в милицию?

— Нет! — Мне такой вариант действительно не приходил в голову. — С какой радости вам на меня жаловаться? Наверное, вы просто немного мнительны. Правда, и я обратил внимание на вас. За последние дни вы попадались пару раз мне на глаза. Но, как видите, я не закатываю из-за этого истерики. — Не ошеломлять же с ходу эту девчонку признаниями о своем гипотетическом отцовстве и не выкладывать же ей «преданья старины глубокой» о том, с какими муками в далекую доперестроечную эпоху застенчивые ботаны расставались с застарелой девственностью. Придет время, сама все поймет. А то, чего доброго, действительно сочтет меня за психа. — Рад, что все так хорошо обернулось, — подытожил я.

Принесли кофе, девушка настороженно поднесла чашечку к губам, и можно было не бояться, что она схватит телефон и немедленно пошагает прочь на своих длинных красивых ногах.

— Извините, если я вчера говорила слишком резко. Вы действительно можете испугать кого угодно. Ночью, откуда-то из подворотни! С таким лицом! Вы перепугали даже этих отморозков! — Она хихикнула.

«А какое лицо должно быть у отца, когда он видит, как убивают его дочь?» — чуть было не выпалил я, но вместо этого с налетом кокетства промямлил:

— Неужели у меня был такой страшный вид?

— Еще бы! Ну, не страшный… Но такой решительный! Как они побежали! Ой, что это?

— Морская свинка. — Пушистый зверек отогрелся в нагрудном кармане моей куртки и высунул любопытную мордочку из-за пазухи. — У нас на станции юннатов за долги отключают отопление, и я перетаскиваю всякую живность к себе домой, чтоб не вымерзла, как мамонты.

— Так, значит, вы не маньяк?

— Нет, конечно! Я методист на станции юннатов.

— Извините! — в голосе ее наконец-то послышалось облегчение. — А я, честное слово, решила, что вас как бы интересуют девушки. Понимаете, есть такие мужчины… В общем… Ну, их не просто интересуют, — замялась моя визави, и я не упустил шанс чуточку подтрунить над ней:

— Экая же вы романтичная особа!

— Не смейтесь надо мной! А почему вы их за пазухой перетаскиваете, а не в клетках?

— А как же еще? Мороз! Если просто так нести, они сразу простудятся и погибнут!

— А можно ее погладить?

— Ради бога! — Я выгрузил грызуна на стойку и отпустил в распоряжение девичьих лап.

— Прелесть! И много их у вас еще?

— Шесть штук. Попугаев с осени раздали на зиму кружковцам, а хомяки и свинки, как мы понадеялись, перезимуют и так.

— А мне вы пару штучек на зимнее хранение можете выдать? А я взамен помогу перевезти их всех разом, в теплой машине.

— Запросто!

Моя собеседница схватилась за телефон и принялась названивать, видимо, тому самому парню в разлапистой шапке, но отложила трубку, немного обескураженная. Надо полагать, «аудивладелец» еще не был настолько приручен, чтобы предоставлять продукцию германского автопрома для перевозки четвероногой живности — в его годы явно предпочитают двуногую.

— Все равно мы вам поможем! — заключила юная любительница природы. — Когда можно будет забрать у вас парочку свинок?

— Да хоть сейчас. Отсюда до нашей станции семь минут хода.

Мы допили кофе и отправились ко мне на работу.

Станция юннатов располагалась посреди полузаброшенного сада, по-декабрьски одетого в иней и снеговую опушку, и, когда мы вошли в калитку, моя спутница только ахнула:

— Как здорово! У вас тут кино снимать можно! — Она забежала вперед и, запрокинув голову, стряхнула себе на лицо несколько роскошных хлопьев снега с ближайших веток. — «Зимняя сказка» или что-нибудь еще в этом роде! — И лишь поднявшись на крыльцо нашей конторы и по какому-то особому, свойственному только пустым, брошенным домам эху уловив, что внутри никого нет, обернулась ко мне и коротко хохотнула: — Вот я и попалась! Заманил-таки! — и, не дожидаясь моего ответа, уверенно потянула на себя ручку двери.

— Просто у нас обед, — успокоил я ее, не уточнив, что на зиму педагогический штат станции сокращается до трех человек.

Пока Ирина любовалась нашим мини-дендрарием и тормошила длинным пальцем с кроваво-алым ногтем полусонных хомячков, я прикинулся серьезным дядечкой. Сел за стол и начал линовать страничку в ежедневнике, старательно делая вид, что меня вовсе не волнуют ни она сама, ни каблучки ее ботиков, цокающие по крашеным деревянным половицам, ни стройные, мускулисто рельефные лодыжки, затянутые в золотящиеся колготки, ни звонкий голосок, щекочущий где-то возле самого сердца…

Когда она вдоволь продемонстрировала любовь к природе, я выдал ей двух морских свинок, записал в специально расчерченную ведомость (недаром же я изображал серьезного дядечку!) ее адрес и проводил до остановки. Наверное, мог бы напроситься в гости — показать, как обустраивать морских свинок. Благо отношения у нас сложились уже вполне дружественные. Но не решился. Наверное, испугался, что она почувствует, распознает своим женским нутром, что благоустройство морских свинок — лишь предлог! И я — совсем не тот зацикленный на флоре и фауне чудак, которого изображаю. Точнее, не только зацикленный чудак. Если уже не распознала — больно уж звонко стучали ее каблучки по половицам, слишком уж артикулированно щебетала она возле клеток с хомяками!

Да и что мне даст визит на дом? Мама ее днем наверняка на работе, а любая неловкость, неточность вновь могут возбудить подозрительность и разрушить всю конструкцию. Лучшее уж завтра, часикам к восьми утра, когда Иринка будет уже в университете, отправлюсь я к дому, в котором она живет, и как бы случайно встречу Олю-Галю-Веру, когда та пойдет на работу. То-то «ребенок-клоненок» удивится, когда узнает, кто я такой на самом деле! А то: «Почему вы меня преследуете?» Рассуждая подобным образом, я представлял, как мы будем заново знакомиться, и о чем будем говорить, и насколько это будет смешно, весело и трогательно, и с некоторым удивлением отметил, что думаю уже больше не о Гале-Вере-Оле, а об Ирине. Но тут же решил, что это вполне естественно. В конце концов, с Ириной мы уже почти что подружились, а как меня встретит ее мама? Совершенно неизвестно… Даже страшно. Наверное, я перед нею сильно виноват. Во всяком случае, с женской точки зрения. И с моей — тоже. Очень сильно.

Однако оказалось, что встретить Олю-Галю-Веру не судьба. Все-таки, видимо, одно дело — гоняться по торосам за тюленями, другое — часами топтаться на слякотной, насквозь пропитанной выхлопными газами улице у входа в какое-нибудь интернет-кафе или фитнес-клуб. Наутро у меня оказалась температура под сорок, и я слег. В принципе, конечно, никакой особой проблемы: обычный чай с малиной поднимает меня в таких случаях на ноги за три дня. Буду как огурчик!

Причем, как выяснилось, внезапная хвороба вовсе не лишила меня прелестей светского общения. Не успел я как следует обложиться подушками, пледами и грелками и задремать, как в дверь позвонили. Кляня на чем свет стоит соседку, повадившуюся ходить ко мне со сломанными утюгами, метнулся в прихожую. Однако в дверном проеме с вытаращенными глазами маячила, кто бы вы думали? — Ирина.

— Я заходила к вам на станцию, но мне сказали, что вы заболели! И телефона у вас нет! Дали этот адрес! Что-нибудь случилось? Это не из-за меня? Мы так долго вчера стояли на остановке! А еще я подумала, вдруг это та шпана…

— Да нет, что ты! Так, маленько простудился! — Я не знал, полагается ли в нынешние времена приглашать юную даму в квартиру, если на тебе пузырястые треники и старый, измочаленный свитер. Впрочем, Ирина сама с неподражаемой естественностью шмыгнула через порог берлоги, поверх моего плеча проворно окинула взором «недвижимость» и защебетала дальше:

— Я из-за чего пришла-то… У мамы оказалась аллергия на шерсть. Она невозможно чихает и кашляет от этих свинок и просит убрать их куда-нибудь подальше. Можно, я принесу их вам обратно? Что делать, не получился зооуголок на дому…

— Конечно, приноси! А лучше, зачем ты будешь ходить? Через пару деньков я поправлюсь и сам загляну к вам за ними. А то — юная девушка будет бегать с грызунами за пазухой…

— Нет, нет, я принесу! Все равно буду вечером в ваших краях, а мама еще два дня в обществе свинок просто не протянет. Вы один живете? Может, вам что-нибудь купить?

— Нет, не надо. Впрочем, буду обязан, если добудешь пару порций лапши «Роллтон». Сейчас дам денег.

— А у вас уютненько! — Иринка осваивалась в моем жилище с поразительной быстротой. Скинув в прихожей ботики, она бесцеремонно шлепала из угла в угол. — Вы и рыбок разводите? Сколько ракушек! Коллекционируете? Да вы ложитесь! — Без всякого перехода она начала рассказывать про какого-то университетского педагога, который «тоже коллекционирует», но не ракушки, а пивные пробки. — А моржовый клык настоящий? Да вам за него целую кучу «бабок» отвалят, если продадите! А музыка у вас есть?

Немного опечалившись тем, что из всей «музыки» у меня в наличии только старенький черно-белый телевизор, Ирина сделала вывод, что «у вас тут надо протереть пыль», и даже поискала глазами тряпку. Орудия труда так и не нашла, но все равно в результате ее творческих усилий в моей холостяцкой берлоге еще добрых полчаса бушевал самый натуральный ураган, перемещающий предметы с привычных мест на непривычные, вздымающий воздушные микровихри, сыплющий очередями слов и овевающий чуть уловимым запахом магнитящих ноздри духов.

Вечером она пришла вновь: принесла морских свинок, лапшу «Роллтон» и дала возможность полюбоваться, насколько ей идет лыжный костюм: плотные облегающие штаны словно созданы для демонстрации того, насколько эротично смотрится неназойливо выраженный девичий атлетизм, а самая безыскусная на первый взгляд «олимпийка» — необъяснимым образом подчеркивать объемность бюста. Еще раз охватив вниманием мой зверинец и условившись, что будет время от времени навещать свинок, с которыми успела подружиться, пока они изводили ее маму аллергией, осталась пить чай. И все пыталась убедить меня, что я — все же маньяк, так как, во-первых, у меня борода отличается по цвету от волос на голове: «Вспомните Печорина! У него брови были темные, хотя он был блондин!» — ничего себе логика! Приводить в доказательство литературного героя, плод писательского воображения!

— Так разве Печорин был маньяк?

— Маньяк, маньяк! Княжну Бэлу похитил, совсем как вы меня! — Я никого еще не похищал, и княжну, кажется, звали вовсе не Бэлой, но, во-вторых, выяснилось, что у меня еще и глаза мерцают в темноте (не замечал за собой, но со стороны виднее), и борода пушится, когда я смотрю на женщин. — Это верный признак, — с абсолютным знанием вопроса рассуждала Ирина, — поэтому все маньяки и бреют бороды!

— Что, и сейчас пушится?

— Еще как! Мне страшно с вами в одной комнате! — И еще час рассказывала мне, чем бразильские сериалы лучше мексиканских, и кто из знаменитых артисток этих сериалов на самом деле — травести, то есть переодетые мужики. На правах болящего я кутался в плед, дремал, следя за полетом ее мысли и порханием тонких пальцев, и размышлял о том, что вот, пожалуй, так вот оно и выглядит — семейное счастье, и мне оно нравилось.

На этом визите родник девичьего внимания к моей персоне не иссяк: на следующий день Ирина заявилась с подругой Таей, которая якобы тоже очень любила морских свинок и даже не прочь была бы взять парочку себе домой, но при этом с гораздо большим любопытством рассматривала меня и, в конце концов, удалилась, сообщив, что свинки у меня неплохие, но ей надо прикинуть, «впишется ли клетка в интерьер».

Я проболел дольше, чем рассчитывал, и решил отложить организацию случайной встречи с Олей-Галей-Верой до весны, а то, дежуря на морозце у подъезда, недолго и воспаление легких схлопотать. Тем более что Иринка время от времени продолжала заглядывать, то одна, то с подругами: насколько я понимал, им было удобнее пить чай между третьей и четвертой парой у меня, чем в студенческом буфете.

Впрочем, Ира, кажется, действительно интересовалась живностью; во всяком случае, каждое свое появление сопровождала обходом клеток и долгими беседами с рыбками в аквариуме, а лично мне пару раз даже намекала на готовность вести экологический кружок при нашей станции.

Имитация семейного счастья была достаточно полной, и когда в феврале меня пригласили на конференцию в Москву, я сначала, по привычке, хотел отказаться: кто будет в мое отсутствие целую неделю кормить хомяков и рыбок? Но потом вспомнил об Ирке: а почему бы не поручить это дело ей? Благо университет из окна моей берлоги виден, далеко ей ходить не придется, да и атмосферой моего обиталища пожилого северного медведя она не слишком брезгует…

«Дочурка», как я ее уже называл про себя, с радостью согласилась, и я оставил ей ключ от квартиры.

Конференция прошла так, как и полагается в наши дни проходить подобным мероприятиям. Помянули свершения былых лет, призвали (непонятно кого) принять «государственную программу освоения просторов Дальнего Севера». На фуршете в качестве фирменного напитка пили «северное сияние». Назюзившись, плакали, клялись и обещали вернуться туда, где «прошли лучшие годы и где мы еще нужны».

Возвращался ранним утром. Сошел с проходящего поезда, не спеша топал домой, наслаждаясь контрастом провинциального покоя со столичной сутолокой, вдыхал легкий, морозный воздух. Непонятно почему, где-то на подходе к дому меня вдруг начало одолевать неприятное, неуютное ощущение, вроде бы совершенно необоснованное, беспричинное. Уже войдя в подъезд, вдруг понял, точнее, разглядел на зависшей где-то в самом дальнем уголке сиюминутной памяти картинке, что на улице стоит тот самый темно-вишневый «ауди». Что-то захолонуло в груди. Как, значит, она там, наверху, в моей квартире? С этим парнем? Устроила себе «малину», дом для свиданий? Еще не веря, как ошпаренный побежал вниз, выскочил из подъезда, едва не налетел на стоящий у самого бордюра автомобиль, задрав голову, одичало уставился в свинцовые прямоугольники февральских окон.

Ошибки быть не могло. Номер «самобеглой коляски» я помнил хорошо.

Мышцы отяжелели от желания мчаться туда, наверх; за шкирку, как нашкодивших котят, вышвыривать их из квартиры, кричать ей в лицо какие-нибудь горькие, обидные слова: «Я для того дал тебе ключ, доверил жилище?» Уже на полпути схватился за сердце: а сам? Не вот так ли блудил? В чужой комнате, на чужой постели, невыносимо стесняясь самого себя перед своей же партнершей, стыдясь неодолимого желания ее тела? В черепе провернулась какая-то высокопарная фраза: «Грехи отцов возвращаются зачинателям».

Действительно, какое я имею право? Кто я ей такой? Отец? Но дочь каждого отца рано или поздно начинает жить взрослой жизнью… В конце концов, я тогда, в ту ночь, двадцать с небольшим лет назад, был даже младше ее сегодняшней!

А что она подумает, если я сейчас ворвусь в квартиру, буду изображать из себя оскорбленную добродетель? Что я на самом деле выслеживал ее? Что меня действительно интересует, волнует чужая половая жизнь? Что ради того, чтобы застать ее с мужчиной и насладиться зрелищем чужого совокупления, я часами таскался за ней по ночным улицам, торчал у дверей кафешек и гимнастических залов?

Боже! Какой позор. Какой позор!

Медленно остывая, вновь спустился вниз, к темно-вишневой иномарке. Дул неприятный, пронизывающий ветер. Взглянул на часы — черт, она уже пропустила первую пару! Вместо того чтобы учиться, ублажает утробу с каким-то «бриллиантовым мальчиком»! Ремнем бы! Интересно, кто его родители?

Чеканя шаг, прошелся пару раз мимо «ауди». Сунулся в подъезд — там теплее. Скоро, что ли, они там? Вспомнился французский фильм, просмотренный лет десять назад по видаку на полярной станции, когда туда начали забрасывать «перестроечные» кассеты. В нем молодая сексапильная любовница никак не могла расстаться со своим бой-френдом. Только они доходили до двери, обнимались на прощание — и их тут же с неудержимой силой тянуло в постель. Сами постельные сцены в ленте отсутствовали — нашу заполярную нравственность бдительно берегли, но в прихожей героиня возникала то в одном неглиже, то в другом, и каждый раз — во все более соблазнительном. Неужели и Ирина сейчас вот так же? Обнимает этого «аудивладельца», покоряет своей нежностью, своими ласками, и раз за разом тянет его в безумие простыней, в круговорот страстной неги, в западню разверстого, жадного, изнемогающего тела?

А он ведь, наверное, богатенький…

Или, может, доминирующую роль играет Ирина? На нее это похоже! Седлает его, как гордая и дикая амазонка, впиваясь кровавыми ногтями в плечи, подставляет грузно раскачивающиеся груди ласкам полыхающих губ?

Вышедшая на площадку старуха подозрительно, собрав рот гузкой, посмотрела на меня. Может, не узнала? Или узнала, но не захотела разговаривать?

Действительно, большего идиота трудно себе представить! Они там кувыркаются себе в удовольствие, а я, законный владелец квартиры, торчу у дверей, боясь позвонить и сказать: «Хватит, ребятки, на вторую пару опаздываете!»

А что, если я сейчас вот этим своим появлением, вторжением лишу ее счастья? Пусть даже не всего, а крупицы, мгновений? И ради чего? Ради утверждения моих заскорузлых удобств, прав на место под тусклым бобыльим солнцем? Стоят ли часы и даже сутки моего отжившего, эгоистического комфорта ослепительных мгновений ее наслаждения, яркого, полнокровного, головокружительного?

Старуха еще раз вышла из своей квартиры и еще более подозрительно окинула меня желтоватым оком. Смутившись и прикрываясь поднятым воротником, торопливо побежал вниз по лестнице. На улице вишневая жестянка на колесах по-прежнему пласталась на затоптанном снегу. В голове шевельнулась ерническая мысль: а может, мне насовсем уступить ей квартиру? А самому — в бомжи?

А что? Разве не будет эта моя собственность и так рано или поздно принадлежать ей? Ведь она — моя дочь, мне больше некому передать то, что довелось собрать, накопить, обустроить в этой жизни! Так что же я? Заедаю чужой век? Что толку от моей квартиры будет ей тридцатилетней или, тем более, сорокалетней, когда у нее у самой уже будут почти взрослые дети? И моменты ее счастья будут уже не столь упоительны и восторженны? Если я хочу ей добра, блага, то надо сейчас, пока чувства остры и свежи, мышцы упруги, а кровь — обжигающе горяча!

Я же, скот, еще и хочу ее за шкирку из этой купели юного и полнокровного восторга вышвыривать… Сам в свое время не смог и другим не даю…

Насупившись и постепенно замерзая, я принялся маршировать вдоль иномарки, размышляя о том, что же переживают другие отцы, когда знают, что их дочерей сейчас, вот в эту минуту, имеют чужие мужчины? И родная плоть перестает быть родной, в угаре наслаждения превращаясь в чуждое, женское, бабье? Или, может быть, на самом деле все не так? И счастье, пережитое с другим мужчиной, не вытравляет отца из души девушки, женщины? А я, подобно всем старым девам и холостякам, попросту придаю чрезмерно большое значение вопросам пола, половой жизни?

Кажется, в начале третьей лекции в окне наверху мелькнуло какое-то белое пятно. Я ускорил шаг, временами подпрыгивая и для подъема настроения, подобно киношному герою, подпевая: «Меньше надо пить, пить надо меньше!»

Они вышли минут через пятнадцать. Как бы вместе. Но в то же время по отдельности. Парень сразу юркнул к машине. Ирина шла за ним следом, но на полпути под прямым углом свернула ко мне:

— О Боже, ты же замерз! Что же ты не поднялся? — даже не виновато, скорее испуганно протянула ключ.

— Оставь себе! — буркнул я. — Может, еще пригодится.

Я не хотел этого говорить. Слова сами пришли на язык. Даже не пришли, а были вытолкнуты откуда-то из подсознания — протестующего, требовательного, ревнивого. Слова, наверное, очень жестокие. Я сам даже сначала не понял, на что намекал и намекал ли вообще. Но Ирина поняла. Резко отвернулась и почти бегом направилась к машине. «Ауди» фыркнул голубоватой струйкой выхлопных газов и, прессуя деликатными иностранными протекторами грязный снег, покатил мимо меня. Мне ничего не оставалось, кроме как проводить автомобиль взглядом.

В квартире на первый взгляд ничего не изменилось, но ощущение того, что здесь были живые люди, что здесь царила жизнь, а не мое одинокое прозябание, было явственным. Воздух стал словно чуть гуще, чувствовался запах духов, кажется, сама атмосфера еще хранила ее тепло, звуки ее речи, в воздухе еще витали вихри, порожденные ее движениями. И не только ее… Не только ее…

Были и более явственные «симптомы»: полдюжины пустых пивных бутылок под столом, обертка дорогой колбасы в мусорном ведре, там же — яркие фантики… Постель чересчур тщательно застлана; в тощей стопке белья в шкафу недосчитывалось одной простыни. Значит, ту, грязную, мятую, унесла. Чтобы я не видел?

Посреди стола — ее сотовый. Забыла? Оставила в залог? Или ни то, ни другое?..

Мобильник зазвонил ближе к вечеру. Как и в первый раз, по телефону голос ее звучал глуше и резче, чем обычно:

— Слушай, я там у тебя прибралась маленько, пыль протерла. Если хочешь, могу еще зайти. Постирать…

— Постирай, — с демонстративной индифферентностью принял я жест примирения. На самом деле, если уж тут порезвилась, то почему бы и не постирать?

Судя по всему, под стиркой она понимала возможность периодически запускать в ванной комнате мой допотопный стиральный агрегат и следом возникать на пороге моей «гостиной» в виде симпатичной фурии — слегка растрепанной, в простецкой маечке и минимизированном фартуке, декоративным лоскутком свисающем с пояса и совершенно не прикрывающем ее длинных стройных ног, мускулистоспортивное великолепие которых только подчеркивалось толстыми черными шерстяными рейтузами или, может, лосинами, как сейчас их называют. Больше на ней ничего не было — я имею в виду, из верхней одежды. Про нижнюю не знаю. Фигуряют тут всякие в эдаком виде, а потом удивляются, почему маньяки за ними по улицам начинают бегать! Причем возникает она каждый раз в дверном проеме не просто так, а с очередной тирадой:

— Ты ведь не очень сердишься на меня, да? В конце концов, что тут такого?

— В чем? — прикидываюсь я несмышленышем.

— Ну, мне показалось, что ты на меня обиделся… Вот скажи, если бы тебе двадцать лет назад попал в руки ключ от пустой квартиры, ты ведь не упустил бы шанс привести девочку?

— Гм, — у меня неожиданно начинает першить в горле. — В наше время все было не так просто. — Не признаваться же этой девчонке, что у меня в мои двадцать лет не было девушки, по крайней мере в том смысле, в котором это принято понимать сейчас! — И все-таки, Ирина, не забывай, что я был парнем…

— Ну и что, что парнем! — перекрикивает она из ванной шум стиральной машины. — Вечно этот мужской шовинизм! Будто девушка не может получать от секса удовольствия большего, чем мужчина!

— А раз может, — совсем слабо бормочу я, — значит, по твоей логике, никакой разницы между полами быть не должно? Девушки могут вести себя так же, как парни?

— О господдя! Из вашего поколения никакие ветры застой не выветрят! — Она вновь возникает на пороге комнаты, но через дверной проем я успеваю заметить, как в прихожей она на ходу вытряхнула из своей сумочки скомканную простыню — ту самую! — и бросила ее в стиральную машинку.

— Хотя бы так! А ты подумай, что скажет мне твоя мать, если узнает!

— Что моя мать? Моя мать, если хочешь знать, выскочила замуж перед третьим курсом. — Она размашисто утирает со лба пот, поправляет пряди волос. — А мне скоро уже двадцать два будет!

У меня что-то просело в груди. Значит, Оля-Вера-Галя все-таки вышла замуж. Прикрыла свой грех. Мой грех! Все сходится! Мы тогда кончали второй курс, в июне я ушел в армию, а ей пришлось выйти замуж. Перед третьим курсом. Пока еще не было видно очевидных признаков. Или видно уже было?

И поэтому вот теперь, двадцать лет спустя, все мои шансы на благополучную семейную старость благополучно идут ко дну: сумбурно выстроенный моей фантазией матримониальный корабль зияет огромной пробоиной. Из доверчиво распахнутых иллюминаторов вырываются предсмертные пузыри воздуха, фистула парового свистка издает прощальный писк…

Наверное, что-то отразилось на моем лице. Во всяком случае, Ирина подскочила ко мне, схватила за руку:

— Да ты что? У тебя — сердце?

— Нет-нет, так, ерунда какая-то. И за кого же она вышла замуж?

— Как — за кого? За моего отца, за кого же! — Ирина с недоумением уставилась на меня. — Ну, учились они вместе…

— Да, да, вот как оно бывает. И как же ее зовут? — пыхтел я, и девушка с нарастающей подозрительностью следила за мной.

— Кого?

— Твою маму.

— Галина Даниловна. — Значит, ее звали Галей! Что ж, теперь хотя бы буду знать. — Да с чего это мы вдруг о моих родителях? Слушай, ты сам-то как без женщины обходишься? Не семьдесят же тебе, в конце концов, лет! Серьезно? Давай я тебя познакомлю с одной маминой подругой. Тридцать восемь лет, разведена, кассир в банке, своя квартира, сын кончает школу, бюст — второй размер, минимум целлюлита!

— Ира, я тебе в отцы гожусь…

— Ну и что, что в отцы! Тебе же всего сорок с хвостиком! В твои годы наши киноартисты мальчиков в фильмах играют и на студентках женятся! А ты…

— Ты слишком молода, чтобы говорить о таких вещах…

— Почему молода? Ваше поколение вечно так! Знаю я вас! Как гены месить, так вам и первокурсницы вполне трахабельны, а как слово сказать, так сразу «молодо-зелено». Вон у нас один препод — каждые шесть лет женится на девчонке со второго курса. На первом — подбирает, на втором — женится. И ей хорошо — учиться беспроблемно, и ему неплохо. Как она универ кончает, разводятся. А ты — «молода»!

К счастью, Ирина убежала к стиральной машине, и я смог перевести дух. Пустота и какое-то отупение постепенно заполняли меня. Все рухнуло — надежды, расчеты, все хрупкие соломинки, за которые я пытался уцепиться. Ее звали Галей, и она вышла замуж. У нее — семья. Может, действительно принять предложение? Грудь второй размер, минимум целлюлита — заманчиво! И, главное, как все просто! Никаких мук, метаний, многочасовых дежурств у дверей и подъездов! Познакомят! Сведут!

— Слушай, я же знаю, что ты не того, — продолжает кричать из ванной Ирина так громко, что, наверное, слышно у соседей. — Не голубой! Я же вижу, как ты на мои ноги смотришь!

— Ирина, как не совестно!

— А почему должно быть совестно? Нормальное явление! — Ира вновь возникает из ванной, встряхивая руками мокрую простыню. — У меня — красивые ноги, — с экспозиционным поднятием бедра ставит ступню на табуретку, рассматривает мокрое полотнище на свет, словно невзначай покачивая коленом в метре от моего лица, и я почти с ужасом замечаю, что мои глаза, как маятники, загипнотизированно следуют за движением этой по-девичьи узкой, безукоризненно обтянутой шерстяной материей коленки. — Ну, так что? Знакомить? Или… Чего такого я не могу понять?

— Что любви по знакомству не бывает…

Она даже немного растерялась. Потом хмыкнула:

— Может, и верно. Так я ведь и не про любовь… Как съездил-то?

— Нормально.

— Какой-нибудь симпозиум по методологии преподавания природоведения ученикам третьего класса?

— Почти. Конференция по экологии полярных морей.

— А ты-то как в такой теме оказался?

— Совершенно случайно. Лет двадцать назад сел в электричку на Уренгой, а обратного билета в кассе не оказалось.

— Ну и?

— Ну и ничего! Приходится теперь вот по всяким конференциям и семинарам мотаться, на пенсии покоя не дают, да ты вот еще предлагаешь жениться на кассирше с минимумом целлюлита. — Потом я еще долго не мог понять, смеется она надо мной или нет, с недоверием выспрашивая, правда ли, что я по полгода жил сам-пять с лайками на метеорологической станции и плавал на настоящем атомном ледоколе.

— И в водолазном скафандре нырял при минус тридцати? — восклицала она, рассматривая фотографии.

— Это на воздухе минус тридцать. В воде значительно теплее.

— А я-то все думала, откуда у тебя столько ракушек! Так это все правда?

— Что — правда?

— И нерпу ел?

— Ел, ел! — ворчливо подтверждал я.

— Ну, и как она?

— Да никак!

— А с виду… — она критически озирает мою физиономию, — да, видуха у тебя, честно говоря, совсем не как у методиста станции юннатов. Не случайно я тебя за маньяка приняла. Слушай, бороду можно пощупать? У, какая жесткая! С тобой и целоваться-то, наверное, опасно для кожных покровов! Получается, ты у нас настоящий Паганель. Персонаж из Жюля Верна! Я тебя так и буду звать, можно? А давай ты придешь к нам в группу и ребятам все расскажешь!

— Что расскажу?

— Ну, как жили вы там, на полярной станции.

— Да никак. Сидишь себе в доме и сидишь. Смотрите вон рекламу кофе, там все показано!

— Но ведь холодно?

— Холодно… Иногда.

— Так ведь, кажется, сам Андерсен говорил, что холод — это единственная вещь, к которой невозможно привыкнуть.

— Не Андерсен, а Амундсен, — поправляю я.

— Все равно. И белые медведи! Ты белых медведей видел? Какие они?

— Белые.

— Страшные?

— Не знаю. Там все-таки действительно было холодновато. Не до белых медведей. Точнее, не до страха. Кому это сейчас интересно?

— Да всем интересно! — Ирина загорелась новой идеей. — Тут половина народа не верит, что все было на самом деле, думают, так, пиар такой был, а тут — ты, живой! У тебя унты есть?

— Есть.

— Вот, унты покажешь!

В общем, расстались мы еще большими друзьями, чем были перед моим отъездом. На хорошеньких девушек просто невозможно подолгу сердиться.

А через пару дней я действительно зашел после занятий в университет и на импровизированной «встрече поколений» рассказал девчонкам из ее группы (ребят пришло только двое) про свое северное житье-бытье. Как в восемьдесят шестом заблудился вместе с геологами в таймырской тундре. Как тонул на сейнере, который должен был в восемьдесят девятом перебросить нас на Новую Землю. Как Коля Мокшанцев в восемьдесят восьмом промазал последним патроном по нерпе, и мы полмесяца варили похлебку из ремней и жевали какие-то мерзлые корешки, выкопанные из-под снега. Еще о чем-то. Возможно, им было немного интересно. Для меня — все какой-то просвет в моем лишенном осмысленности существовании.

К тому же Ирке это дало повод еще пару раз зайти с подругами ко мне домой, попить чаю, посмотреть ракушки и фотографии. Во время второго визита она особенно вкрадчиво ластилась и, задержавшись после ухода других девушек, ненароком поинтересовалась, до какого времени я буду на следующий день на работе. Я вспомнил про оставленный ей ключ, на сердце потяжелело. Но что делать? Если не удалось разжечь на склоне лет собственного костерка, придется погреться хотя бы возле чужого. Честно глядя ей в глаза, сообщил, что дольше шести вечера не выдержу — мороз. Плутовочка ловко чмокнула меня в щеку и пошла в прихожую, торжествующе покачивая бедрами.

Не знаю, поймете ли вы меня правильно. С одной стороны, довлело тягостное ощущение того, что происходит нечто недостойное, что меня ловко используют, что весь интерес ее ко мне, как и к хомячкам, рыбкам, ракушкам, моему бродячему прошлому, имеет одно очень простое и утилитарное обоснование — ключ. Ключ от квартиры, где деньги не лежат, но где есть добротная, широкая кровать. Но, с другой стороны, я, будучи в здравом уме и трезвой памяти, мог ли надеяться на что-либо иное?

Так стоит ли обижаться из-за того, что мне предложен чуточку экстравагантный вариант житейской сделки? Обмен крох внимания юной девушки к престарелому неудачнику — на пару часов бесшабашных утех в деликатно оставленной на время квартире?

И, возможно, та игра, которая со стороны представляется изощренной и крайне хитрой, на самом деле — лишь едва осмысляемая работа инстинкта молодой и здоровой самки, на уровне рефлексов подыскивающей место для спаривания в наших кишащих запретами, предвзятыми мнениями, чужими глазами и ушами кирпично-панельных джунглях? И ради этого она столь же инстинктивно кокетничает, провоцирует, ластится к хрычу-«лендлорду», прокладывая тропку к необходимому ей тайничку наслаждений между простынями койки, стоящей в одной полузаброшенной квартирке?

Поэтому одновременно с изначальным ощущением унизительности происходящего в груди у меня начинало теплиться другое чувство — ни с чем не сравнимое чувство заговорщического, почти наперснического единения с молодой очаровательной девушкой, посвященности в ее тайны. Чувство почти интимное. Придя на следующий вечер домой, я гораздо более тщательно, чем в первый раз — после приезда с конференции, — осмотрел квартиру. По переставленным на кухонной этажерке стаканам, брошенному на столе троллейбусному билету, чуть сдвинутому половику пытался представить, что они делали, кто ее спутник, точнее, какой он.

Ходил по комнате, внимательно осмотрел полированные бока шкафа, словно мог разглядеть отпечатки пальцев. Вот они зашли… Повесили одежду на вешалку или, как показывают в фильмах, торопливо, сдирая друг с друга, кидали ее на пол? Сразу бросились в кровать или о чем-то говорили, пили, скажем, чай, разогревая перед «этим самым» друг друга милым словесным петтингом?

Пройдя на кухню, заглянул в жестяную баночку, в которой хранил чай — вроде не убавилось. Значит, не тратили времени даром? Или чай — это не современно, надо поискать в мусорном ведре баночки из-под джин-тоника?

Зима, тротуары посыпают от гололеда песком с солью, почему же на половике в прихожей нет грязных следов? Приехали на машине? Или она потом подмела?

Тщательно исследовал все закоулки. Как лайка, обнюхал полотенца, наволочку на подушке, тая дыхание, снял длинный, каштаново-рыжеватый волос, рассмотрел его у окна, долго потом думал, что с ним делать. Слона, как водится, заметил в последнюю очередь. Мыл руки в ванной комнате, поднял глаза и прямо перед собой, на туалетном зеркальце, увидел три огромных восклицательных знака, жирно прорисованных ярко-алой губной помадой.

Да-да, конечно, потом, после «того самого», она принимала душ и оставила этот вопль восторженной души. Но кому он предназначался? Тому парню, ее партнеру? Чтобы он зашел в ванную после нее и увидел? Но какой смысл? Разве не проще и естественнее передать свою благодарность любовнику непосредственно — словом, объятием, нежностью?

А что, если эти знаки предназначались мне? Слегка закружилась голова, как тогда, на зимовке, когда меня свалила пневмония и я, закашлявшись, первый раз ощутил вкус собственной легочной крови на языке. Соленый и нутряной.

Что, если таким образом она говорила мне свое «спасибо», свидетельствовала свой восторг, подтверждала, что пережитое ею стоит того, чтобы отбросить все докучливые мысли и сомнения? И просто жить, жить, жить — бурно и страстно, уповая на свет, молодость и радость, как на высших судий?

Повалился на кровать и долго лежал в каком-то ступоре, заснул прямо в одежде, проснулся, словно поднятый откровением. Глядя в темноту комнаты, которой отныне мы обладали вместе, вдруг абсолютно отчетливо понял, что теперь, именно теперь, она мне не чужая. Что я в ответе за нее. Что у меня нет ближе и роднее человека.

Подошел к окну, долго и пристально смотрел на освещенный уринным светом фонарей снег под окном. Очень хотелось позвонить ей и сказать что-нибудь. Например, что я на нее совсем не обижаюсь и все приемлю, как есть. Проклял себя за то, что так и не удосужился купить телефон, что так и не научился посылать эсэмэски, что я вообще страшно несовременный человек. Потом сообразил, что сейчас — третий час ночи, что в это время не звонят, да и нужен ей мой звонок, как собаке лишний репей на хвосте…

А вдруг нужен?

На 23 февраля она подарила мне музыкальный центр — пластиковую коробку с лампочками и циферблатами, в которую можно вставлять компакт-диски и слушать музыку. Я, конечно, понимал, что пользоваться этой штукой предстоит в основном не мне — какой из меня меломан! — а ей с ее друзьями, когда они в очередной раз будут здесь обретаться. Но все равно был ошеломлен, настолько дорогой и фешенебельной была в моем представлении эта штука. Пытался отказаться. Ирина, смеясь, отнекивалась:

— В конце концов, кто знает, может, ты спас мне жизнь! — и на вопрос, откуда взяла такие деньги, только махнула рукой.

К счастью, подоспела пенсия, и я смог купить ей на Восьмое марта большой букет. Догадываясь, что после обеда она будет нарасхват, встретил утром, когда Ирина бежала на занятия; едва сам не ошалел, увидев, каким обалденным светом распахнулись ее глаза. Долго смотрел ей вслед, думая, что же она будет в течение трех пар делать с этим моим неуклюжим букетом, куда поставит, где спрячет, может, попросит сохранить его в преподавательской. Хотя, конечно, проще просто выкинуть…

Несколько раз хотелось все-таки попытаться встретить ее мать, поговорить с ней, объяснить, что я ни на что не претендую, что виноват, и попросить только лишь рассказать Ирине, кто же я такой на самом деле. В моем представлении, это дало бы мне право встречаться с «клоненком» не на правах «обмена услугами», а на каких-то более нормальных, человеческих основаниях. У нас появилось бы больше доверия. По крайней мере, она знала бы, что я — не чудаковатый старикашка, а ее отец!

Но, с другой стороны, в этом теперь и не было особого смысла. Для такого привыкшего к одиночеству человека, как я, внимания было более чем достаточно. Заприметив как-то у меня в прихожей лыжи, она тут же сообщила, в каком из пригородных лесопарков катается по воскресеньям с подругами.

С тех пор по выходным, испуская клубы пара, я прокладывал лыжню для стайки хихикающих девиц, терпел шаловливые обстрелы снежками и с дурацкой обстоятельностью показывал им, как надо разводить в лесу костер, — как будто им это когда-нибудь в жизни пригодится! Неудобства от чувства неловкости компенсировались единственно тем, что, когда подруги разбегались по домам или более веселым компаниям, Ирина иногда оставалась со мной, и мы шли по лесу вдвоем, чаще — бок о бок, прокладывая две параллельные лыжни, и между нами в такие минуты устанавливалась некая особая близость. Я самым натуральным образом ощущал ее частицей самого себя, чувствовал, как в ее раскаленные долгим бегом легкие врывается свежий бодрящий воздух, как сильное молодое сердце гонит по жилам жаркую алую кровь, как бодряще напрягаются мышцы, тонизируя нервные окончания и превращая ее всю в стремительную птицу, стелющуюся в полете над слепящей белизной снега…

Ловкая и тренированная, на коротких дистанциях она даже обгоняла меня, бывалого лыжника. Вырвавшись на пригорок, на секунду оглядывалась и неслась вниз, оставляя за собой колючий и искрящийся шлейф инеевой пыли, и франтовато тормозила внизу, вычерчивая лыжами крутую дугу и поднимая высокий веер снежных брызг. Маша мне рукой в пуховой варежке, смеялась, показывая ровные белые зубы, совсем как у артистки, и щеки ее расцветали приливающей кровью, совсем как юные розы, и она улыбалась широкой жизнерадостной улыбкой здоровой и счастливой девушки — и я сознавал, что жить стоит хотя бы ради того, чтобы она иногда одаривала меня и весь мир такой улыбкой…

Затем, укрывшись от ветра в какой-нибудь рощице, мы пили из пластиковых стаканчиков кофе из термоса, который я возил в рюкзачке за спиной, и кормили крошками крохотных синичек, и ехали обратно, к серой гряде многоэтажек на окраине города, только когда заполуденное солнце начинало откладывать на снегу длинные синеватые тени.

Каким-то образом она достала мне бесплатный абонемент в физкультурный комплекс, и хотя теннисист я был никакой, зато мог вволю смотреть, как она бегает в короткой юбочке по корту и заправски лупит тяжелой ракеткой по мячу. Правда, домой ее подбрасывал на своем джипе какой-то лоснящийся субъект с черными усиками, но, уезжая, она так восторженно улыбалась мне и так сердечно махала при расставании ладошкой, что я не мог даже и представить себе, что у нее с этим типом может быть что-то плотское.

Мне тоже хотелось возить ее на джипе. Хотелось стать жестким и расчетливым, как все нынешние хозяева жизни. Сидя дома в одиночестве, я пересчитывал свои ракушки и прикидывал, за сколько их согласится приобрести какой-нибудь музей. Получались гроши.

Все эти проявления внимания были настолько мной не заслужены, что я даже обрадовался, когда Ирка в очередной раз изобразила из себя лисичку и начала ластиться ко мне. Капитулировал сразу, едва только увидел ее деланно надутую, извиняющуюся мордашку. Наверное, уже не смог бы отказать ей ни в чем. Но видели бы вы, каким восторженным, благодарным светом вспыхнули ее глаза! За такой свет можно и в прорубь нырнуть, и из окна броситься! И лишь потом, когда она, чмокнув меня в мохнатое ухо, убежала по своим делам, я осознал, что какой-то там ключ и даже целая квартира такое свечение породить, вызвать, возбудить не могут. Так сияют только глаза женщины, которая почувствовала свою власть над мужчиной и которая за эту власть ему благодарна!

Вы скажете, что эта девчонка просто-напросто вила из меня веревки. Очевидно, так оно и есть. Но сейчас, по прошествии времени, я могу лишь сказать, что это были одни из самых счастливых дней моей жизни. Наконец-то я получил возможность о ком-то думать, заботиться, переживать, короче, расходовать запас доброты и нежности, накопленный за долгие годы бесприютной жизни. Оказалось, что это излитие добра приносит почти физическое наслаждение. Я даже помолодел — по крайней мере, так заверила меня директорша нашей станции юннатов.

А чего стоили те крохотные знаки внимания, сюрпризы, которые она оставляла после своих посещений! Смешной рисунок на конфетной обертке, на котором я был изображен в виде Винни-Пуха, а она — в виде обаятельного Пятачка, со стройными ножками, в коротенькой юбочке, пелеринке… Пятачка, в котором пятачкового был только носик. Или вылепленная из хлебного мякиша птичка, присевшая на ручку форточки! Бумажный кораблик с названием на борту «Lucky Irena»! Я находил их, возвращаясь с работы, и долгими студеными мартовскими вечерами у меня была, по крайней мере, возможность думать и выдумывать тайный смысл, которые содержали или могли бы содержать эти маленькие сюрпризы. Сначала я оставлял безделушки на своих местах, но когда их накопилось уже изрядно, отвел им верхнюю полку в своем шкафу — там, где в спичечном коробке хранился каштаново-рыжеватый волос, подобранный мною с подушки…

К тому же обстоятельства предоставляли возможность прибегнуть прямо-таки к отцовским прерогативам.

— Слушай, Ирина, — говорил я во время ее очередного визита, — тут тебя пару раз какой-то мачо местного разлива спрашивал. Очинно интересовался!

— Что, прямо сюда приходил? — вскидывает она глаза поверх аквариума. — Какой из себя?

— Ну, такой — метр с кепкой, светленький, шапочка-снайперка на бровях держится. А что, есть еще и другие?

— Вот козел! Говорила же! Я ему завтра в универе шапку не на брови, а на кадык натяну! Прости за такую конкретную подставу, просто до некоторых жирафов слова очень плохо доходят.

— Ирина, конечно, это не мое дело. Но мне показалось, что у него к тебе все вполне серьезно…

— Ага, прикольный кекс! Носиком еще шмыгает, а уже взрослых теть хочет. Бумкаться с ним, конечно, классно. — Она лукаво косится на меня, почти припадая щекой к аквариумному стеклу, и я вдруг с невероятной отчетливостью слышу, насколько оглушающе трезвонит за окном мартовская капель. — Но что еще?

— А тот, с «ауди»? — после минутной паузы осторожно спрашиваю я. — У меня сложилось впечатление, что у вас были полные лады…

— Это с Пашкой-то? Да мы давно разбежались!

— Что же так?

— А ничего! Ему было хорошо, мне было хорошо. Потом решили «проверить чувства», и оказалось, что по раздельности нам еще лучше. Так всегда бывает. — Ирина всецело сосредотачивается на постукивании ногтем по стеклу аквариума, и я, прокашлявшись, набираю в грудь воздух и приступаю к своему «отцовскому интермеццо»:

— Ира, ты ведь учишься на экономическом факультете. Наверное, тебе известно такое правило, что если в оборот поступает слишком большое количество акций какого-то одного предприятия, то они падают в цене… И его хозяева могут остаться на бобах. Жизнь, конечно, это не только рынок, я бы даже сказал, вовсе и не рынок, но есть общие принципы…

— Это ты что имеешь в виду? — Она с удивленной улыбкой поднимается из-за аквариума. — Это ты про меня, что ли, так? Ну, намекнул! Ну, дал понять! Развел турусы на колесах! Вот уж не сказала бы, чтобы после того, что я с этими мальчуками вытворяю, мои «акции» падали бы в цене! — Ирина мелодично хохочет и немного краснеет, как мне кажется, не столько от смущения, сколько от удовольствия. — Сейчас совсем другой рынок, па-па-ша!

— Пойми, мне хотелось бы, чтобы ты была счастлива. И если ты хочешь выйти замуж…

— Да кто тебе сказал, что я хочу выйти замуж? И за кого? Не за этих же переростков! Если мне нужен мужчина, то это должен быть человек, который любил бы меня, а не секс со мной. Который относился бы ко мне как к человеку, а не как к ходячим сиськам и прочим достопримечательностям! Который бы заботился обо мне, понимал меня, делал бы для меня что-то! Вот как ты, например. — Она неожиданно посмотрела на меня так, как будто увидела впервые. — А то! — Ирина махнула куда-то в сторону рукой. — Сегодня он к тебе так подваливает, завтра — эдак, а послезавтра уже и не помнит, как зовут.

Господи! Кого она имела в виду? Своих «мальчуков-перцев» или же… А вдруг мама когда-нибудь рассказывала ей про одного неуклюжего второкурсника, тоже не взявшего на себя двадцать лет назад труд даже узнать ее имя?..

Впрочем, я не старался строить из себя слишком серьезного блюстителя нравов и даже пытался подтрунивать над ней. Правда, один раз получалось не совсем удачно. Желая продлить минуты ее игривого подлещивания по поводу сроков моего возвращения с работы, неумело изобразил что-то типа смущения:

— Прямо не знаю, как сегодня. Ко мне обещала прийти одна знакомая…

— Какая знакомая? — моментально насторожилась Ирка.

— Приятельница. Не могу же я вечно жить один, ты сама мне говорила!

— Ты встречаешься с женщиной? — Она изобразила деланно-изумленные глаза, однако я успел заметить, как по ее лицу пробежала легкая тень.

— Почему ты удивляешься? — Я даже слегка обиделся. — В конце концов, мне нет еще и сорока пяти! Артисты вон в мои годы мальчиков играют, на молоденьких женятся, — передразнил я ее чуть-чуть.

— Что же ты мне раньше не сказал? — Ира куксилась все сильнее, и я даже слегка пожалел, что затеял этот розыгрыш. — А я тебе тут докучаю! Расскажи хоть, какая она?

— Ну, так, ничего, — напряг фантазию. — В общем, девяносто — шестьдесят — девяносто. Лет тридцать.

— Счастливчик! А я-то думала… — Ирина отвернулась к книжному шкафу, но не сумела скрыть, как у нее напряженно приопустились кончики губ. Несколько минут она молча перебирала книги на полке, и я решил уже, что мою шутку благополучно «проехали», как она переспросила: — И давно вы?

— Больше месяца, — продолжал я изображать заправского казанову.

— И что? Может, вы и свадьбу… того… устроить решите?

— Э-э, этот вопрос у нас не поднимался, — продолжал я творить экспромты. — Такая женщина! — добавил в сочинительском пылу. — Абсолютно безоглядная! Не признает никаких формальностей!

— Да-а? — протянула Ирина. — Везет же некоторым! То-то я и смотрю, ты последнее время весь будто светишься! Все думала… Хотела… А ты!.. Что ж, good luck! Пойду, пожалуй! Мне пора.

Она отвернулась от шкафа и понуро потащилась в прихожую. Сообразил, что уходит, только когда услышал, как она застегивает сапоги.

— Ирина, ты уже?

— Да, надо забежать к Людке за конспектом.

Я поспешил в прихожую, но она уже стояла, отвернувшись, и сосредоточенно возилась с задвижкой.

— Ирина, чай же хотели еще попить! — И только когда за ней захлопнулась дверь и я проводил взглядом в окно ее зябкую спину в демисезонном пальто, сообразил, что ни за что ни про что обломал девчонке свидание.

Потянулись хмурые дни ранней весны. Тусклые, пронизанные ощущением утраты, сначала — почти незаметным, потом — всеохватывающим. Надо же, был маленький, уютный мирок, в котором мне отводилась приятная и даже почетная роль доброго домового, старого ворчуна, хранителя мимолетного счастья, а я одним неудачным движением все разрушил. Идиот старый! Устроил экспромт! Не умеешь шутить — не шути…

Вновь, как в декабре, начал слоняться перед и после занятий по университетскому двору. Понурый, как побитый пес, хлюпая талой водой в старых текущий ботинках. Сморкаясь, кашляя и чихая. Встречая насмешливые взгляды каких-то девчонок, может быть, тех самых, которых зимой выгуливал на лыжах по заснеженному лесу. Тогда у меня даже не хватило соображаловки запомнить как следует их лица, поинтересоваться именами — вечный растяпа! И сейчас они хихикают надо мной, и не подойдешь, не спросишь про Ирину! Да и что спросить? Почему она ко мне больше не приходит? А с какой стати она должна ко мне, старому обалдую, ходить? Она делилась со мной своей щедрой радостью, своей молодостью, своим юным восторгом, а мне вздумалось над ней шутить. Вот и дошутился! И нечего отираться возле университета. Везет лишь единожды, и птица счастья два раза подряд на один и тот же шесток не садится.

…Вновь Ирина забежала ко мне только недели через три. Занесла недорогой вафельный торт, была неестественно оживлена. У меня сразу сложилось чуточку тревожное предчувствие, и не из-за того, о чем она, как я догадывался, будет просить, а из-за чего-то другого.

Пили чай, Ирина много смеялась. Где-то на середине второй чашки, состроив уморительную гримаску и стрельнув глазками, она с уклончивым вызовом бросила:

— Ну, как у тебя с этой… Девяносто — шестьдесят — девяносто?

— Какие девяносто, Ира, могут быть в моем возрасте? — торопливо забормотал я, стремясь как можно скорее замять ту историю. — Неужели ты не поняла, что я шутил?

— Так я и поверила! Шуточки же у тебя. — И она перевела разговор на приближающуюся сессию, на преподов.

Я переспрашивал, пытаясь с искусственным интересом вспомнить, кто из знакомых ей педагогов преподавал еще в мои студенческие годы и как они сейчас. Потом она стала собираться, начала подкрашивать губки, я встал, чтобы помыть посуду. Помню, продолжал рассказывать ей, как прикалывались друг над другом в стройотрядах, мазали по ночам мордасы зубной пастой, прибивали шлепанцы к полу — «как пошел, так и упал».

И в это время она неожиданно и совершенно беззвучно подобралась ко мне сзади, прильнула к спине, обхватила руками, запустила ладошки под рубаху:

— Ого, какой ты мохнатый, мой большой северный медведь! — И я вдруг почувствовал, какие у нее упругие, ощутимо весомые сосцы, и что она буквально буравит мне ими спину, разливая по всему телу странное, незнакомое, дурманящее тепло. — Неудивительно, что на тебя вешаются всякие!

— Ирка, ты что?! Да никто не вешается, пусти! Я же посуду мою!

А она жалась все сильнее и хриплым шепотом вливала слова в ухо:

— Твоя маленькая хищная росомаха пришла к тебе с заключительной просьбой, о мой большой полярный медведь!

Жар охватил череп, выворачиваясь, я расплескал воду, опрокинул табуретку.

— Что? Что? Говори!

— Ничего особенного. — Ирина покорно отступила. — Просто надо помочь одному очень славному человечку…

— Это кто же?

— Одна моя подруга. Ей страшно не везет с парнями. Не то чтобы страшненькая… Но завтра у нее будет последний шанс… А мы с тобой тем временем сходим на оперетту. Ты ведь любишь оперетту?

— Какую оперетту? — До меня все еще не доходил смысл сказанного, конечно, не про оперетту, а про подружку.

— «Сильва». Известные московские артисты едут сюда косить капусту. У меня как раз есть два билета.

Я пытался протолкнуть какой-то ком в горле. Они что, хотят превратить мою берлогу в притон какой-то? Проходной двор? Наверное, мои мысли отразились у меня в глазах. Во всяком случае, Ирина, совсем по-детски надув губки, обиженно протянула:

— Мой большой северный медведь! Неужели ты не хочешь сходить со мной в театр? А я так мечтала! — Она вновь подобралась ко мне, подняла руки, поправляя на мне вздыбленный ворот рубашки, и чуть-чуть вращала при этом туловищем вокруг позвоночного столба, совсем как девочка-третьеклассница, читающая стихотворение, и я отчетливо видел, как, вычерчивая напряженными сосками зигзаги с исподней стороны блузы, тяжко покачиваются ее груди — нынешнее поколение светских львиц внедряло моду на пренебрежение нижним бельем. — Ну, я тебя очень-очень прошу!

— Ирина! — Мой голос совершенно неожиданно сел. — Если я когда-то и позволял тебе, — начал было сипло выговаривать, — то это вовсе не значит… — И тут до меня дошло, что эта ее просьба — мой последний шанс, что, если я буду и дальше кочевряжиться, она просто уйдет и действительно больше не придет. И, в конце концов, какое мое собачье дело, кто, с кем, где, в какой позе, если она — моя доченька — в это время будет рядом со мной! Да и что, я — такой блюститель нравственности, что не могу уступить, когда меня так просят? Словно разбуженный внутренним толчком, внезапно перевел разговор совершенно на другие рельсы: — Ирка, но ведь эти билеты — целое состояние! Я же не могу так просто, как какой-нибудь альфонс… Я и так… ты мне столько всего… И этот музыкальный центр…

— Ерунда! Не грузись! Кому нужно, тот и платит! Только чур, если уж ты идешь со мной, то одевать тебя я буду сама! У тебя есть парадный костюм с галстуком? — Она в мгновение ока превратилась в строгую классную наставницу, допрашивающую нерадивого прогульщика.

— Нет, у меня нет костюма. И галстука тоже. И никогда не было. Со времен института. Обходился свитером.

— Ничего. Я одолжу у отца. Вы примерно одного роста. — Ирина еще раз смерила меня взглядом и с придыханием повторила: — Мой мудрый северный медведь!

Наши сборы в театр на следующий день начались едва ли не сразу после обеда. Ирина действительно принесла отцовский костюм, и мне раз пять пришлось примерять его. В перерывах между примерками она что-то подкалывала булавками и с деловитым видом ковыряла то пиджак, то брюки иголкой с ниткой, хотя, как я заподозрил, наблюдая за ее манипуляциями, шить она не умела. Потом бесконечно меняла галстуки, добиваясь одного ей понятного сочетания с костюмом, рубахой и бородой. Уже минут через сорок я готов был взвыть, рухнуть на кровать и плюнуть на все оперетты, вместе взятые, но моя мучительница твердо пресекала все появления слабости:

— Так, Паганель, еще попытка!

— Ирина, ну подумай, кто в театре будет на меня пялиться? Во всяком случае, смотреть будут скорее на тебя!

— В том-то и дело! Что, по-твоему, является лучшим украшением женщины?

— Откуда мне знать? Ну, брюлики там разные, еще какая-нибудь мишура!

— Глупенький! Лучшее украшение женщины — это ее мужчина! Так что будь добр! Плечи расправить, пупок втянуть! Не то как сейчас уколю! — И завершилась эта бесконечная процедура тем, что, осмотрев меня в сто первый раз со всех сторон, Иринка наконец-то вымолвила: — Ба! Да с тобой теперь страшно на люди выйти. Ладно, просто уведут — а то с руками оторвут!

Это был действительно фантастический вечер. Очевидно, со стороны мы на самом деле выглядели импозантной парой. В особенности, конечно, она — в строгом кремовом платье, туфлях-лодочках на невысоком каблучке и нарочито буйными протуберанцами густых каштановых волос вокруг тонированного искусственным загаром лица. Я просто не верил, что такая девушка может быть вместе со мной, покорно льнуть к моему плечу и на каждую мою неуклюжую шутку отвечать тихим и преданным грудным смехом.

Один за другим звенели звонки, приглашающие в зал, а мы все разгуливали по фойе, и Ирина, отстав от меня, разила короткими триумфальными взглядами всех встречно-поперечных сестер по Еве: и молодящихся девиц в рейтарских сапогах до середины ляжки, и знойных мадам чиновничьей породы, и долговязых модельных «кошечек», целыми прайдами вьющихся вокруг грузных крепышей из числа постреформенного купечества. Я сам исподтишка любовался ею в анфиладах зеркал, придерживая за хрупкий локоток и стараясь навеки запечатлеть в памяти самые великолепные ракурсы.

Даже когда мы уже сидели в затемненном зале и со сцены лились чарующие мелодии Кальмана, я все равно только и делал, что, вцепившись в подлокотники, смотрел и смотрел сбоку и чуть сзади на ее четко очерченный на фоне рампы профиль, ловил ритм ее дыхания и следил за взмахами ресниц, казавшихся необычайно длинными.

Впечатление портило только одно: примерно каждые двадцать минут Ирине звонила по мобильнику ее подруга, и моя спутница делилась вполголоса короткими, но очень компетентными рекомендациями.

— Не пришел, урод! — оповестила она меня перед антрактом.

— Выходит, не фартит твоей подруге?

— Да какой фарт! Я б с таким скунсом в час пик на одном троллейбусе не ехала! Он, думаешь, где? Анька уж раз пять ему звонила по трубе. В зале с игровыми автоматами никак папину зарплату не проиграет!

Девичья драма продолжалась и во время второго акта: тихое жужжание мобильника, краткие переговоры, жесткие хлопки крышкой трубки. Хорошо хоть, что на сцене трогательная сказка о любви князя и шансонетки завершилась благополучно, без каких-либо супермодернистских изысков. А то я, грешным делом, во время всего второго действия всерьез опасался, что под занавес стараниями нынешних реформаторов сцены прозвучит какое-нибудь новое прочтение классического сюжета: либо выявится нестандартная ориентация Эдвина, либо Бонни совратит всех персонажей предложением создать дружную молодежную шведскую семью.

Отстояв очередь в гардеробе, мы вышли на улицу. Я рассчитывал не спеша проводить Ирину до дома. Вечер был еще по-мартовски зябким, но воздух настоян на такой весенней амброзии, что я сам почувствовал себя эдаким великосветским жуиром позапрошлого столетия, вышедшим на прогулку с хорошенькой кордебалетчицей, но…

Ирина выразила желание проведать, как там в моей барсучьей норе переносит любовные травмы ее подруга Аня. Уже на подходе к дому девушки созвонились еще раз.

— Она просит хотя бы дополнительно часок, — умоляюще транслировала мне Ира результаты переговоров. — Борька уже проигрался в пух и прах, и сейчас его должны выставить. Давай посидим в «Фламенко».

В бывшем кафетерии царил ночной угар. Разношерстные коллективы разных степеней опьянения вперемежку оккупировали столики. В центре зала, в розовых клубах дыма, парень и девчонка, стоя по отдельности, выгибались под затяжную, медлительную музыку. Девушка, плавно растягивая подол своего свитерка из стороны в сторону, в такт мелодическим каскадам задирала его, демонстрируя пропирсенный блестючим штифтом пупок и не слишком свежий лифчик.

Хотя у барной стойки были свободные табуретки, Ирина бесцеремонно залезла ко мне на колени и заказала два коктейля. Полюбовавшись, как выламываются парень с девчонкой на танцевальном пятачке, она вдруг обернулась ко мне, окунулась в мои зрачки русалочьими глазищами и декларировала:

— Надо целоваться!

Я не успел даже ответить. Клоня набок голову, она быстро припала к моим губам; проворный язычок щекотно пробежал по деснам, и тут же Ира откинулась:

— Понравилось? Теперь ты!

— Да ты что! Скажут, старый хрыч молоденькую девчонку совращает!

— Кто скажет-то? — Ирина обвела взглядом зал. — Анька, может, в нашей квартире кайф уже ловит, а мы тут будем теряться! — Она вновь потянулась ко мне губами. — Если тормозят какие-нибудь моральные устои, то можешь представить себе, что встречаешь на вокзале дочь, вернувшуюся после практики откуда-нибудь из Бийска или Норильска… Да, старина гризли, целоваться тебя надо еще учить и учить, как завещал дедушка Ленин, — констатировала она после новой попытки. — Не волнуйся. Все поправимо. Попробуй для начала просто сосать мне нижнюю губу!

— Зачем? — Кажется, у меня глаза лезли из орбит.

— Как зачем? Считай, что делаешь девушке расслабляющий массаж! И не халтурь, а не то народ подумает, что я действительно папашку по вечерам выгуливаю! Зачмошат!

Представляю свою физиономию, когда, выпучив глаза и припав к ее лицу, я сосал Ирине нижнюю губу! И почему именно нижнюю? К тому же, чувствуется, коктейль основательно ударил по мозгам — у меня слегка пошла кругом голова. Очевидно, потому что с приготовлениями к нашему культпоходу я толком и не пообедал.

Еще через пару минут наших упражнений меня испугало ее неожиданно тяжелое дыхание, я даже подумал, не плохо ли ей. Ведь тоже, наверное, не обедала! Но Ирина вскоре успокоилась и, прикрыв глаза, принялась беспардонно обшаривать мой рот языком, то и дело щекоча изнутри щеки или нёбо. Одновременно, потянув меня за локоть, попыталась пристроить мою лапищу себе под грудь, но тут я оказал деятельное сопротивление.

— Дурачок! Мне же приятно! — простонала она, но я предусмотрительно сел себе на пятерню.

Когда под действием алкоголя мозги у меня окончательно поплыли, Ирина потащила танцевать.

— Я же не умею! — шипел ей в плечо.

— Не шлангуй! Были же у вас там, на полюсе, какие-то телодвижения души? Типа «Кукурузник сбросил почту» или «Чукча привез огненную воду»? Вот и изобрази!

Перед самым танцевальным пятачком Ирина сама разулась и меня заставила снять ботинки. Танцевала она очень странно: встала передо мной на цыпочки и, держа туловище совершенно неподвижно, водила перед лицом пальцами и напряженно и в то же время захватывающе шевелила одними только бедрами. Я тоже попробовал подняться на цыпочки и топтался, как стреноженный бабуин. Однако публике это понравилось. В зале визжали, свистели, размахивали расставленными пальцами. Как узнал потом, примерно так же танцевали какие-то отморозки из одного популярного фильма — «Криминальное чтиво». Я, конечно же, этот фильм никогда не видел.

Нас пригласили за чей-то столик, и там мы пили уже водку. Ирина опять уселась мне на колени и целовалась теперь уже откровенно и властно, буквально вворачивая свой рот в мои губы и шепча мне между сеансами: «Давай целуйся! А не то меня уведут!» И ее поцелуи раз за разом заводили меня все глубже в чащобу какой-то терпкой и вязкой истомы — я даже не мог понять, как и почему обычные прикосновения губами могут довести человека до такого состояния!

Около одиннадцати из «Фламенко» всех начали выпроваживать — кафе закрывалось. На свежем воздухе я сразу протрезвел, а у Ирины, насколько я мог судить, даже началось легкое похмелье. Она шла, склонив голову, и то и дело созванивалась с кем-то по мобиле. У самого подъезда еще раз буркнула в трубку:

— Аня! Ну, что? Вот тормоз! Ладно, мы идем!

Одинокая девушка тихо хлюпала носом в полутемной комнате. На столе догорала тонкая декоративная свеча, в бутылке темнело меньше половины содержимого. Довольно безучастно выслушав Анину всхлипывающую исповедь, Ирина холодновато поинтересовалась:

— Тебе как, такси вызвать или сама дохиляешь?

— Что ты с ней так сурово? — спросил я, когда Аня ушла. — Может, ее проводить надо было?

— Щаз! Помечтай! Что, я не видела, какими глазами ты на нее смотрел?

— Какими?

— Только не говори мне, что ты ей в отцы годишься. Пока в «Фламенко» сидели, я уж прочувствовала, в какое «ребро» бес ударяет вместе с сединой в бороду!

— Ира, прекрати, пожалуйста! Это нечестно!

— Да ладно тебе! Давай лучше «Каберне» допивать!

Вина нам хватило почти по полному стакану. Ирина пила залпом, глядя сквозь полуприкрытые ресницы мне в глаза, потом потянулась целоваться. Это уже совсем не походило на встречу добродетельного папы с взрослой дочкой на вокзале.

— Ты что? — Слабое кисловатое вино окончательно прочистило мне мозги.

— Ничего. Просто сейчас в этой комнате кого-то должны были соблазнить…

— Ирина, а тебе домой разве не нужно идти?

— Неужели ты меня выпроводишь в двенадцатом часу ночи, в холод, на улицу? Брр!

— Правда, уже поздно, давай я тебя провожу. Родители же, наверное, с ума сходят!

— Ты как хочешь, а я — в душ! Расстегни! — Она безапелляционно повернулась ко мне спиной, и я чисто рефлекторно потянул за язычок замка-молнии ее платья. — Thanks! — по-ящеричьи изворачиваясь, она начала стягивать через голову платье.

— Ира, Ира! — верещал я, как подшибленный заяц. Очень короткая серебристая комбинация сидела на ней, словно пролитая ртуть.

— Помоги лучше снять чулки! — высоко поднимая колени, она скатывала тонкую ткань то с одной ноги, то с другой, лукаво косясь на меня большим, словно прорезанным черной тушью глазом, потом, торжествующе барабаня босыми пятками, прошла в ванную комнату.

За тонкой стенкой хлестала вода, слышался плеск, мурлыканье, а я ошалело ходил из угла в угол и молотил кулаком по немногочисленной мебели. Что делать? Сказать ей прямо сейчас, что я — ее отец? А она, после всего выпитого, поверит? А если и поверит? Скажет: «Тем более мне незачем уходить»?

Не говорить? Просто сгрести в охапку и вытащить на улицу освежиться? А получится? Смогу? Я еще раз вспомнил вчерашнее: упругие, буравящие соски у моих ребер, рассылающие истомное тепло по каждой жилке, каждому нервному окончанию…

В каком-то научно-популярном журнале читал статью, в которой говорилось про то, что секс между близкими родственниками невозможен, так как в случае сближения они начинают пахнуть друг для друга невыносимо — пот содержит какие-то специальные вещества. Якобы природа таким мудрым образом позаботилась о невозможности инцеста. Но я вчера не чувствовал никакого запаха! Может, из-за насморка? Что же делать?

…Я готовился к тому, что увижу ее в неглиже, и добросовестно собирался контролировать себя, но все-таки не ожидал, что так зацепит. Ирина выходила из ванной, едва прикрывшись полотенцем, и ускользающие в неверном свете свечи колебания тонкого тела, вальяжные движения бедер, наверное, заставили бы ожить и мертвого.

— Ира, ты с ума сошла!

— Чудесно! — Она тряхнула протуберанцами волос перед зеркалом и отразилась в его темной амальгаме, словно в омуте.

— Ты что же, думаешь, если я — твой отец, то совсем уже пенек атрофированный? — Но она или не расслышала, или решила, что я оговорился, и только самодовольно рассмеялась; в зеркальной запруде, будто сквозь марево, отразилось, как полотенце падает с ее груди:

— А ты поменьше вспоминай про то, что годишься мне в отцы!

— Ирина, нельзя же! Извини, я не могу! Не могу! — метнулся в прихожую, начал забивать ноги в ботинки, прыгающими руками сорвал с вешалки бушлат.

— Ты уходишь, да? — Она стояла в дверном проеме абсолютно нагая и даже не делала попыток прикрыться — наоборот, упиралась обеими руками в косяки, и ноздри у нее раздувались, как у породистой кобылки. В тусклом свете коридорной лампочки в глаза моментально бросилась горделиво вздернутая грудь, темные пятачки околососковых кружков, рыжеватый вихор лобковых волос под впалым животом, выпуклость налитых бедер. — К той женщине, да?

— К какой женщине? — кричал я. — Нет никакой девяносто — шестьдесят — девяносто! Тебе же было сказано: я пошутил! По-шу-тил! Мне просто лучше побыть на улице! Да! Подышать свежим воздухом! И вообще, я могу заночевать на работе, в своем кабинете!

— Не лги мне! Ты же в этой жизни как слепой кутенок! Тебя кто угодно проведет и кинет! Ты думаешь, ты ей нужен? Да ей твоя квартира нужна! Окрутит тебя, пропишется и выбросит вон, пошлет бомжевать! Сколько таких случаев!

— Ирина, ну сколько раз тебе говорить — нет у меня никакой женщины! Нет! Я врал тебе! Хотел подразнить!

— Подразнить? Ничего себе дразнилочки! Если только «подразнить», тогда оставайся со мной! — Глаза ее требовательно сузились, губы сжались в две полоски.

— Ты не понимаешь! — хрипел я. — Ты просто не можешь знать!

— Не очень-то и надо! Если уж на то пошло, могу лечь и на полу!

Напряжение чуточку спало, мне представилась возможность перейти от роли святого Иосифа к амплуа заботливого папаши, и я радостно засуетился:

— Тебе нельзя на полу! Ты только что помылась! Вся мокрая! Сразу простудишься! Не стой голая на сквозняке! Иди в кровать! Только быстрее накройся! Укладывайся! Я подожду здесь! — Не снимая бушлата, нырнул в ванную, подставил лицо под струю холодной воды. Вытираясь, глубоко, по-звериному, вдохнул воздух — в ноздри ударил резкий, сырой запах. Пахло ею — влажным женским телом. Никакого отвращения.

Выскочил прочь. В комнате зашипела гаснущая свеча. Сунулся в темноту.

— Ну, ты как? Легла? Все нормально? — наткнулся кончиками пальцев на ее плечо, закутанное в колкое солдатское одеяло, тут же отдернулся: — Спи, дочка! Я тоже лягу! Не беспокойся, мне не привыкать, — кутаясь в бушлат, бросился на пол в дальнем углу, приткнулся горячим лбом к ножке шкафа.

Ирка на койке начала всхлипывать, все громче. Совсем как та некрасивая девушка здесь же час назад. Я чувствовал, что надо что-то сделать, сказать, как-то разорвать опять сгущающееся в темноте комнаты напряжение, и в то же время ощущал, что стоит мне не то что двинуться, но и просто вздохнуть погромче, произойдет что-то чудовищное. До боли вцепился зубами в рукав. Зажмурился. Задышал глубоко и ровно, без всякой надежды обмануть ее видимостью того, что сплю. Господи, как же живут другие отцы со своими взрослыми дочерьми?

Она ушла под утро, в полупрозрачных предрассветных сумерках. Беззвучно поднялась, беззвучно оделась, беззвучно ткнулась губами мне в затылок, потом из этой беззвучной пустоты словно выпал короткий щелчок дверного замка… Хотя, может, все лишь приснилось в моем предутреннем полусне-полубреду?

Встал поздно, с больной головой. Ополоснулся холодной водой до пояса, сварил крепчайший кофе. На столе лежал ключ. Ключ от квартиры, где деньги не лежат. И в которую, как я понял, она никогда больше не придет.

Конечно, был сиюминутный порыв бежать, искать встречи с ее мамой, пытаться рассказать, объяснить, дать знать, вернуть. Но чувство обреченной опустошенности было слишком велико, лишало всяких сил. Да и может ли женщина простить такое пренебрежение?

Только после того как теряешь, начинаешь сознавать, чего лишился. У меня было счастье, у меня почти что была своя семья, близкий человек, но, видимо, счастье было настолько велико, что вблизи я его и не разглядел. И прошляпил, хотя и не представляю, как в моем положении можно поступить иначе…

Я уже больше не рассчитывал ее увидеть. По утрам, следуя на работу, обходил университетский двор стороной. Было бы слишком больно, если бы она прошла мимо и не заметила меня. Точнее, сделала бы вид, что не видит. Долгими апрельскими вечерами лежал в обуви на незаправленной койке, накрыв морду газетой и бесконечно гоняя на музыкальном центре одну и ту же мелодию. Другую включить просто не мог — после того как Ирина ушла, остался только один компакт-диск. Иногда присматривался к голым стенам — куда лучше вбить крюк?

А что, вот сойдет снег, перетащу хомяков на станцию, отправлю почтовой бандеролью оба ключа Ирине, и… Что небо-то коптить?

Интересно, как это бывает? Что чувствует человек в последний миг перед тем, как петля перехватит артерию, подающую кровь в мозг?

Слава богу, во время бесконечных полярных зимовок одолевали мысли и помрачней. Но тем не менее все остались живы.

И все-таки мы встретились. Апрель уже перевалил за вторую половину, пора было начинать занятия в кружках на нашей станции. Готовить почву для будущих посевов, рыхлить, вносить удобрения. Заниматься с детьми. Рассказывать им о великом празднике возрождения природы и жизни. Короче говоря, пошла какая-никакая работа, стало легче.

Я ковырялся на грядке во главе бригады юных натуралистов, когда, подняв голову, увидел Ирину. Она стояла по ту сторону ограды — непривычно бледная, в пузырящейся штормовке, как мне показалось, с чуть припухшим лицом. Что-то сдавило горло. Подошел:

— Привет!

— Привет! Как мои хомячки?

— Здравствуют. Уже перенес их сюда. Хочешь взглянуть?

— Опять заманиваешь? — Шагая по разные стороны изгороди, мы дошли до калитки, и я повел ее в корпус. — Давай лучше присядем, — слабо попросила она.

Мы сидели на скамейке, я с деланной сосредоточенностью следил, как в двадцати метрах от нас возятся на грядках юные натуралисты. Ирина, пристроившись почти на другом конце лавки, крутила в пальцах какую-то былинку, словно прислушивалась к чему-то внутри себя. Одуряюще пахло весной. Когда я в очередной раз скосился на нее, она глуховато, надтреснуто спросила:

— Слушай, Паганель, если бы я залетела, ты бы женился на мне?

Сердце в груди подпрыгнуло, потом вдруг нырнуло в такую леденистую прорубь, что похолодели даже кончики пальцев. В голове торкалась только одна мысль: если сейчас скажу хоть одно слово, кроме «да», если хоть на секунду начну рассусоливать по поводу разницы в возрасте, она сразу же решит, что я пасую, и ее доверие уйдет навсегда.

— Конечно, — выдохнул онемевшими губами.

— Ты меня не так понял, Паганель! Я хочу сказать, если бы я залетела от другого!

— Это я и имею в виду, — подтвердил почти беззвучно. Ирина как-то обмякла на своем конце лавки.

— И что же теперь будем делать? — выговорила она совсем слабым, упавшим голосом.

— Я не знаю, что в таких случаях делают. Правда. Не приходилось. Наверное, надо подавать заявление в загс. И все такое.

Во мне вдруг вспыхнул фейерверк каких-то радостно-сентиментальных чувств: господи, господи, моя дочь воззвала ко мне, неужели я еще секунду назад мог хоть капельку колебаться! Всего-то и надо, что прикрыть своим никчемным именем случайный итог ее восхитительного приключения, безоглядного порыва чувств! Да я благодарить должен, упасть к ногам ее за то, что она доверяет мне, старому коптильщику, такое право! И свою великую тайну! Это же перст судьбы: возможность вернуть сегодня тот долг, который вменила мне двадцать лет назад ее мать! Воистину судьбы человеческие ходят по кругу, но как причудливо! Как причудливо, господи!

И потом, потом — меня вдруг осенило: ведь этот ребенок — мой внук! Как изумительно все складывается! Разумеется, наш брак будет сугубо фиктивным, но он даст мне право растить своего внука, заботиться о нем, нянчить, кормить, учить, передавать ему все то, что я скопил в этой жизни: свой опыт, свои мысли, свое мироощущение, свое кредо, всю свою жизнь! Я научу его любить этот мир и жить в нем в единении с природой, беззвучно ходить по хвое и дышать так, чтобы не заморозить в сорокаградусный мороз собственные легкие, разжигать костер с первой спички и переплывать реки! Я научу его всему!

А если это будет внучка? Господи, какая разница! Она будет расти у меня, как пацан, вырастет здоровой и смелой, как ее мать (мои гены), и никто нам в этом не помешает!

Какое же это чудо — женщины, удивительные существа, которые вот так, походя, словно само собой разумеющееся, дарят нам свои признания и наших детей, и с ними — надежду, само будущее! Идиоты, недоросли выдумывают какое-то клонирование — зачем, если есть они, женщины, в которых и благодаря которым мы продолжаем жить из поколения в поколение, из века в век. И я, я — никчемный отшельник! — я тоже не прервусь!

— Ирина, все будет отлично! — заговорил я с внезапной горячностью, понес какую-то чушь про то, что мне надо будет сбрить бороду, что без нее буду смотреться моложе, ей будет не так неловко со мной, что можно будет в день свадьбы нанять театрального гримера…

— Так ты согласен жениться на мне? — по-прежнему недоверчиво, даже с ноткой удивления, переспросила Ирина.

— Какие могут быть вопросы? Я… Я просто счастлив! — в переполнявшем меня восторге я почти кричал.

— Не буди народ. Извини, мне надо идти. Сессия на носу. — Она неуверенно пошла к выходу, улыбнулась, увидев, насколько пытливо я ощупываю глазами ее фигурку. — Мне тоже как-то не по себе. Полчаса назад шла себе по улице, морковь морковью, и вдруг — почти замужняя дама… Невеста! Это правда, Паганель?

— Конечно же, правда! Надо только скорее, пока незаметно!

— Ишь ты, какой нетерпеливый! Скоро только кошки родятся! — Ирина коротко хохотнула и подставила щеку для поцелуя. И только после того как она скрылась за поворотом, меня пронзила тихая, тошнотворная мысль.

Теперь я непременно встречусь с ее матерью, этой Галей-Галиной-Галиной Даниловной, и лучше даже не думать о том, что будет, когда она со стопроцентной неизбежностью придет к выводу, что я, старый ишак, обрюхатил ее дочь! Свою собственную дочь!

А что еще она должна подумать?

Конечно, мне и в голову не пришло отыграть все обратно. Хотя всю жизнь я прожил одиноко, но, сталкиваясь в суровых краях с разными людьми — представителями разных народов, племен, живя среди них, деля с ними кров и корку хлеба, я усвоил, по крайней мере, одну простую истину: дети на то и есть дети, что, когда надо, ради них можно не задумываясь пожертвовать жизнью. А не то чтобы бояться, какими глазами на меня глянет бывшая случайно-полуминутная любовница! Да и не представлял я себе, как могу взять свое слово обратно у доверившейся мне девушки.

Как-нибудь объяснимся и с мамой тоже!

Я взял на себя предсвадебные хлопоты: Ирина была занята сессией. Да и, насколько я понимал, ей было просто неловко проявлять активность. Мне даже пришлось на другой день идти искать ее в университете: став вдруг женихом и невестой, мы как-то не условились, когда встретимся вновь.

Да и когда встретились, ей явно было не по себе. Мы долго бродили в молочных весенних сумерках по городу, по его скверам и набережной, и она или молчала, потупясь, либо односложно говорила что-то невпопад:

— Ой, смотри, ласточки! Уже прилетели…

Или:

— А ты в детстве в Деда Мороза верил? Что он приходит и подарки оставляет? Или знал, что это — родители?

Я даже подумал о том, что она раздумала выходить за меня, и счел нужным расставить точки над «i»:

— Ирина, я понимаю твои сомнения… Конечно, я стар для тебя. Ничего не бойся. Разумеется, ты будешь жить у родителей. Когда найдешь более подходящего себе по возрасту мужчину — а я не сомневаюсь, что это будет скоро, — голос у меня немного дрогнул — все-таки я успел к ней привязаться, — и тогда никаких проблем с разводом не будет. Тем более что ребенка можно будет оставить у меня. Обещаю, что сумею его воспитать… Чего-чего, а времени у меня предостаточно…

— Размечтался! — Ирина коротко, как это часто бывало во время разговоров, хохотнула — в своей манере, в нос, и искоса взглянула на меня сбоку и снизу вверх хитрющим взглядом. — И не думай! Вот только подожди: на шею сяду и ножки свешу — сразу забудешь, сколько тебе лет.

И мы вновь брели по молочной реке майского вечера, и она опять невпопад спрашивала о чем-то, что не имело никакого значения, и было чуточку грустно, словно происходило прощание с кем-то или чем-то. И потом, на длинной-длинной набережной, уходящей в бесконечность своими крашенными «серебрянкой» перилами, Ирина, забежав вперед и ловко перебирая каблуками, почти бегом пятилась от меня, пристально и умоляюще глядя мне в лицо, и когда она чуть-чуть оступилась и я подхватил ее, неожиданно замерла, как птичка, и едва слышно шепнула:

— Действительно, чего я боюсь-то?

В каком-то смысле для меня ситуация была патовая. С одной стороны, я понимал, что чем скорее мы подадим заявление, тем лучше, тем быстрее будет свадьба, тем меньше шансов оконфузиться, попасть в неудобное положение. С другой стороны, перед тем как нести заявление в загс, необходимо хотя бы ради церемониала встретиться с ее родителями…

— Да не волнуйся ты так! — чувствуя мой мандраж, начала убалтывать меня Ирина дня за два до намечаемого похода — она вновь была полна энтузиазма. — Ну и что с того, что вы ровесники? Посидите, поговорите, как сыграл «Локомотив» — самое милое дело! Цивилизованные же люди! Опять-таки, папаньке будет с кем пропустить кружечку пива.

Господи, господи, что будет в первую минуту? Узнает ли меня сразу Галя-Галина-Галина Даниловна? Или не узнает? Знает ли она, что ее дочь беременна? И от кого? Попросить Иринку объяснить ей, что моей вины нет?

Но тогда получается, Ире придется признаться родной матери в своей опрометчивости, в том, что она, собственно, и хочет скрыть! Господи, как все запутано! Скорее бы эта кутерьма осталось позади!

Перед квартирой будущего тестя с тещей меня разве только дрожь не била. Был в таком ступоре, что даже ничего не понял, когда дверь открыла незнакомая моложавая женщина с каштановыми волосами и начала чмокаться с моей Иркой.

— Ну, здравствуйте! — проговорила она нараспев, и я обалдело вывалил:

— Здравствуйте! А где Галина Даниловна?

— Я и есть Галина Даниловна, Ирина мама! — просияв, пропела женщина. — Не удивляйтесь! Я понимаю, нас с Иркой часто, особенно когда мы вместе, принимают за сестер! В нашем роду все женщины выглядят моложе своих лет. Можете меня звать просто Галей! — тараторила она. Так, почти ничего не сказав, я покорил сердце будущей тещи.

Потом давил пятерню будущему тестю и с нотками панибратства спрашивал, в каком году он заканчивал «наш политех».

— Да что вы, я не здесь учился! — рокотал он бодрым голосом поэта-шестидесятника. — Мы в эти края только в девяносто втором из Иркутска перебрались!

Кажется, меня слега шатнуло. Когда хотел вытереть испарину со лба, Ирка проворно сунула мне в руку носовой платок. Что-то пробубнил про то, что рад бы болеть за «Локомотив», но телевизор сломался. Меня заверили, что отныне у меня будет возможность смотреть футбол в любое время суток, и потащили к столу — милые, современные, интеллигентные, все понимающие люди!

За столом пили темный густой кагор и армянский коньяк, и в моей голове все никак не могла уложиться мысль о том, что вместо былой любовницы, пусть и полуминутной, вместо дочери я познакомился с какими-то совершенно неизвестными людьми и получил в невесты малознакомую девчонку, вернее, юную, обворожительную женщину, но женщину, в лоне которой трепетным цветком расцветает неизвестно чье семя!

И мы пили, смеялись, о чем-то болтали, и когда я махнул рукой и на то, что они думают обо мне, и на то, как мне самому вести себя дальше, после этого, удивительное дело, все пошло как нельзя лучше. Ирин папа действительно взялся читать собственные стихи, а мне дали в руки гитару, чтобы я заскорузлыми пальцами мог перебрать мотивчики моей студенческой юности — «А свечи тают…» и «Качается вагон…», и Ирка смотрела на меня удивленными и счастливыми глазами, и мы уже не различали, кто из нас старше и кто моложе, и становились, все четверо, просто счастливыми людьми, плывущими в маленьком уютном ковчеге залитой светом любви и радости комнатушки. И еще мне думалось о том, что тот, кто хоть когда-то в жизни был студентом, останется им навеки. Во всяком случае, стоит взять два-три аккорда на старенькой гитаре, и это ощущение вечного студенчества непременно выплывет и захватит, и ты обязательно вернешься в собственную молодость, и благодаря этому удивительному, просто фантастическому феномену у нас с Иринкой все будет хорошо…

После застолья она пошла меня провожать, а затем я провожал ее обратно, и когда в бархатной майской темноте я приобнял ее за спину и прижал к себе, шаги ее упругими толчками начали резонировать прямо у меня в сердце, и первые соловьи уже запускали свои трели, и губы ее были мягки и свежи, как вишни, когда, расставаясь, я стыдливо скользнул по ним своими губами.

Наутро она разбудила меня в одинокой берлоге звонком в дверь, чтобы рассказать, в каком восторге от меня ее родители — для них, интеллигентов в третьем поколении, я стал живым воплощением всех героев Джека Лондона и Хемингуэя, вместе взятых.

И, примеряясь к роли юной хозяйки, Ирина отправилась на кухню готовить завтрак, и оттуда вскоре донесся такой чад, который я ранее отведывал один-единственный раз — когда заглянул в юрту, в которой представители одного малого и очень гордого «титульного» народа жарили селедку, выловленную из вспученных консервных банок. Возникнув в дверях с застенчивой улыбкой, Ирина объясняла, что лучше всего у нее получается заваривание чая и приготовление салата из яиц под майонезом. Чтобы не кормить бедную девушку лапшой из пластиковых упаковок, я повел ее в кафе, где мы пили под выставленными на тротуар зонтиками кофе с круассанами и над чем-то бездумно смеялись, как будто находились в Париже где-нибудь в Латинском квартале.

Ощущение счастья не убывало, да и с какой стати ему убывать? Если задуматься, мог ли — нет, не я, а любой мужчина, молодой человек — мечтать о лучшей невесте? Симпатичная, неглупая, с чувством юмора и врожденным пренебрежением к мелким бытовым неудобствам — кто бы посмел желать большего?

Да, да, для меня она перестала быть дочерью, но продолжала оставаться девушкой, доверившейся мне! Разве этого мало? И, поступив один раз так, как полагаю, должен поступать мужчина, думал и думаю, что глупо в дальнейшем отрекаться от самого себя!

И события развивались просто чудесно! Мы все больше времени проводили вместе. Я прослышал, что беременным полезно много гулять, и теперь мы нахаживали каждый вечер по пять-шесть километров по городскому парку. О чем-то говорили, я отдыхал, не вникая в смысл ее милой болтовни, и просто вслушивался в музыку юного голоса. Сколько ни пытался разобраться, не скучно ли ей со мной, ведь она привыкла ко всяким молодежным развлечениям: дискотекам, ночным клубам, боулинговым залам — но неизменно натыкался на стену Ириной жизнерадостности и полного довольства всем происходящим. Словно она в жизни своей не мечтала ни о чем ином, как часами бродить, опираясь на мою руку, по расцветающим аллеям, впопад и невпопад разговаривая о чем угодно, изредка заправляясь стаканчиком мороженого или газировки и замирая под соловьиные трели на скамейке в густой тени акаций, прижавшись ко мне и нянча мою тяжелую лапищу у себя на коленях.

Да и какой смысл в попытках разобраться, скучно — не скучно? Безденежье, этот вечный бич всех влюбленных, все равно не дал бы мне возможности сделать для нее что-нибудь такое, чего она, в моем представлении, должна была хотеть и была достойна. И даже когда я предлагал пойти в кино или в цирк, она словно пугалась, восклицала: «Да зачем, не надо!» — и даже на мгновение отстранялась, словно я вот-вот мог разрушить неловким движением какую-то чудесную конструкцию, возведенную с огромным трудом и тщательностью.

Когда погода портилась или прогулки по парку приедались, мы шли в нашу городскую картинную галерею. Здесь, в полутемных залах, мы плыли по старинному паркету в окружении массивных, нависающих со стен картин. Ирина до такой степени погружалась в водовороты мыслей и чувств великих художников, запечатленные на полотнах, что словно впадала в оцепенение; могла на несколько минут замереть перед каким-нибудь «голландцем» или «итальянцем», как бы впитывая эманации красочного изображения и в то же время растворяясь в нем. Рот ее по-детски приоткрывался, руки замирали, скрещенные на поясе. В такие минуты я, стоя у нее за спиной, старался не дышать. Выдержав созерцательную паузу, она оборачивалась, брала меня за руку, и, будто сомнамбула, шла к следующей картине. Пробивающиеся в стрельчатые окна лучи солнца начинали неожиданно играть в ее волосах, пробегали по плечам, на минуту или две будили ее. Она приходила в себя, что-то говорила, хрипловато смеялась, морща нос, и мы шли в следующий зал, или на улицу, где юная зелень бросала ажурную тень на асфальт тротуаров…

Начало июня выдалось теплым, даже жарким; я все чаще брал в прокате лодку и увозил Ирину на целый день на реку. Здесь, на водном просторе, под легким ветерком, среди ослепляющих бликов и плеска мелких волн ко мне словно возвращалась молодость. Доставляло наслаждение все: и бодрость взбудораженной многочасовой греблей крови в жилах, и зрелище того, как Ира уютно свертывается клубочком на кормовой банке, обкладываясь учебниками и конспектами, чтобы зубрить билеты к экзаменам, и даже саднящая боль в ладонях, отполированных рукоятями весел.

Часто, выбрав укромный участок берега, мы устраивали маленький пикник: я разводил костерок и жарил на прутьях куски вареной колбасы вперемежку с луком, кипятил в настоящем походном котелке чай; Ирина — бродила где-то поблизости, собирала букеты, плела венки, просто тормошила меня с какими-нибудь пустяками. То ей приходило в голову заплести из волос у меня на плечах косички, и она, приникнув ко мне, теребила мои шерстяные покровы до тех пор, пока дразнящие прикосновения, близость ее полуобнаженного тела, случайные объятия не доводили меня до легкого каления, и я должен был умолять ее оставить меня хотя бы на минуту в покое. То надумывала играть в прятки-догонялки, и ее стремительная фигурка в минимизированном до предела купальнике мелькала между стволов ближайшей рощи: «Ой-ой, помоги, ногу наколола» или просто: «Ау! Ты где! Я заблудилась!». Сначала я шел на ее голос, только чтобы быть рядом, если Ирина действительно подвернет ногу или потеряется, и помочь ей вернуться к лодке. Но потом шаловливая погоня увлекала и меня. Ирка заманивала все дальше и дальше вглубь леска и дразнила, подобно древней дриаде, перебегая от дерева к дереву, показывая на мгновение из-за стволов проказливую рожицу вкупе со смуглым плечом и едва прикрытой символическим бюстгальтером грудью, волшебно покачивающейся в те моменты, когда, по-кошачьи пригибаясь, она готовилась снова и снова пускаться в бег…

Один раз она поддалась, и я, подбегая, неожиданно для самого себя прижал ее грудью к дереву. На мгновение ощутил податливую гибкость тонких ребер, упругую дрожь плотных, мускулистых бедер, хрупкость точеного колена. Мы оба запыхались, дышали друг другу в лицо, и дыхание наше смешивалось, щекоча губы. Неожиданно я почувствовал, что не в силах оторваться от нее, и Ирина, угадав этот момент, закрыла глаза и потянулась, как лань, ко мне губами. К счастью ли, несчастью ли, в это время вблизи затрещали сучья и послышалось дребезжание магнитофона: какая-то шальная компания продиралась прямиком через рощу.

Наваждение в мгновение ока спало, я моментально отстранился; Ирина же, не отрывая спины от дерева, с непонятным любопытством разглядывала меня. Компания приближалась; я понимал, что если они нас заметят и, не дай бог, начнут отпускать комментарии, я должен буду с ними драться, и все это может нехорошо кончиться.

Пьяные голоса звучали все ближе, и Ирина со все большим любопытством смотрела на меня; ее надо было бы увести, но теперь было опасно и шевельнуться; на ее щеках появились игривые ямочки и, по мере того как те проходили мимо, она начала медленно, осторожно переступая босыми ногами, перемещаться вокруг дерева, чтобы ее не заметили.

— Вот видишь, Паганель, с тобой я ничего не боюсь, — произнесла она, когда подвыпившая публика прошла мимо, и, пока мы возвращались к лодке, я должен был счищать пятнышки сосновой смолы с ее лопаток…

Чаще же Ира просто нежилась, улегшись загорать на моем солдатском одеяле. Когда она начинала дремать, я, смазав палец кремом от загара, шутки ради писал у нее на спине, на бархатной шкурке, разные слова: «солнце», «ветер», «хорошо»; однажды, так как не осмеливался написать это слово по-русски, написал по-английски «love», и Ира перевела сонным голосом: «Любовь». И когда я написал у нее на плечах «shoulder», она снова перевела и спросила: «А как будет по-английски шея?» Я разгладил уже выгоревший пушок и вывел маслом: «Neck».

— О, какой зачет! — пробормотала она. — Если б каждый раз так сдавать! Давай же дальше! — и нетерпеливо забила ногами.

Поддавшись, я вырисовал на ее пояснице «Waist» и на лодыжке — «Ankle», потом сдул с розовой пяточки песок и, замирая при каждом ее смешке, вывел «Heel».

— А как будет попка? — Ира чуточку оттопырила тугие, совершенно не прикрытые новомодными трусиками-стрингами ягодички.

Уповая на то, что она все-таки моя невеста, неуверенной рукой вырисовал «Left butt» и «Right butt» на соответствующих полусферах.

— Здорово! — хихикнула она, переворачиваясь на спину. — Я и не думала, что ты так хорошо English знаешь! Теперь давай спереди!

И я писал на мелко вздрагивающем животе «Belly», и на загорелых бедрах — «Hip», и на коленках — «Knee», и на выпирающих ребрах — «Ribs», и, когда отстранился, Ирина, глядя на меня потемневшими глазами, мяукнула:

— А что же ты у меня про желёзки забыл? — и завораживающе медленно повела ладонью под грудью, приподнимая ее и почти вываливая смуглой лавой из чашечки бра.

У меня в легкие словно ворвался самум; отползя в сторону, я написал на песке: «Tits».

— Ха! Почти по-русски! — хихикнула Ирина, и, серебристо смеясь, принялась засыпать надпись песком.

Вообще, наверное, мы мало чем отличались от других пар. Сидя в лодке, брызгали друг на друга водой (купаться я старался ее не пускать, вода была еще прохладной, а ей нельзя было простужаться). Много играли в бадминтон (я где-то читал, что спортивные нагрузки на ранних сроках беременности даже полезны, и что спортсменки из ГДР именно в такие периоды достигали своих наивысших результатов). Правда, я в этой игре был откровенно слаб — не хватало опыта. Но мы с удовольствием присоединялись к какой-нибудь волейбольной компании. Учитывая Иркин экстерьер, нас с распростертыми объятиями принимали в любую команду.

Часто я задумывался, кем же выгляжу в чужих глазах. Заботливым папочкой, престарелым донжуаном, богатым «котиком»? Впрочем, чувствовалось, что большинству случайных знакомых на подобные вопросы наплевать — люди просто отдыхали, так же, как и мы, оттягивались, ловили ускользающие мгновения счастья — и я перестал ломать себе голову. В конце концов, какая разница!

Я отдавал отчет, что такая девушка оказалась рядом со мной только ввиду, как говорится, особых обстоятельств. В противном случае видал бы я ее не чаще собственных ушей! И решил ни в коем случае не использовать фору, которую давала судьба, и не переступать определенную черту в наших отношениях. Надеюсь, она это понимала и уважала мое решение.

Хотя сама всячески демонстрировала нашу близость, причем иногда — весьма эпатажно. Ей ничего не стоило растянуться на песке, расстегнуть на спине тесемку бюстгальтера и попросить меня на виду всего пляжа сделать ей массаж. Или затеять со мной шуточную борьбу из-за пятачка песка, на который я собирался улечься и который и так готов был уступить ей по первому требованию. Если учесть, что все Иринкины пляжные доспехи состояли из трех лоскутков материи общей площадью с мою ладонь, распяленных несколькими тесемками, то можете представить, что я испытывал и как это выглядело со стороны.

Первое время я даже стеснялся смотреть на нее вблизи в таком наряде. Ее нагота лезла в глаза, куда бы я ни отворачивался, и звучала непрерывным и откровенным зовом. И в то же время в этой ее открытости и доступности было нечто необычайно целомудренное, так как проистекали они из величайшего доверия ко мне, из уверенности в том, что ей от меня нечего скрывать, и я ни за что не переступлю ту самую линию…

Как вы, наверное, заметили, я так и не избавился от юношеского пиетета по отношению к женщине, и не жалею об этом. А так как сознавал, что в ее лоне теплится и зреет новая, хрупкая жизнь, то относился к Ирине с еще большим трепетом. Сразу уступал ее причудам, лишь бы случайно не задеть, не толкнуть, проворно валился на песок от первой же подсечки, но на этом испытания мои не кончались. Обычно, «победив» и усевшись мне на грудь, Ирина «справляла триумф». То есть трепала меня за бороду и уши, целовала в нос и мяла руками плечи, выгибаясь, как пантера, схватившая свою добычу. Затем принуждала меня сесть, забиралась на плечи и заставляла катать по всему пляжу. Загоняла по грудь в реку и прыгала с моих плеч, как с трамплина. Вынырнув, плыла, отдуваясь, обратно; обхватив под водой ногами, карабкалась по мне, как по дереву, до боли сжимая коленями и закидывая икры мне на спину, целуя меня в нос и по-собачьи встряхивая густой шевелюрой.

Я уже привык к этим ее шуткам, но однажды Ира, выныривая, вдруг закинула мне на шею какую-то ленту и, притягивая мою голову к себе, зловеще шепнула: «Готовься, гризли, сейчас тебе будут делать подводный тайский массаж!» И только тут я увидел, как ее грудки двумя молочными виноградинами всплывают на поверхность воды, и понял, что закинутая мне на шею «лента» — не что иное, как ее бюстгальтер. А Иринка, схватив ртом воздух, уже нырнула и, невыносимо сладко и щекотно дразня всеми извивами своего тела, поднималась вверх по мне и выныривала в фейерверках брызг так высоко, что на мгновение меня слепили крохотные треугольнички незагорелой кожи под ее сосками, и тут же целовала взасос, крепко обхватив бока ляжками. И я, задыхаясь, бормотал ей:

— Ирина, Ирина, надо же одеться! — а она, кидая мне свою ленту-бюстгальтер, кричала:

— Ну, так одень! Приучайся, Паганель, к куртуазным манерам! — И я, захлебываясь, ловил ускользающее в водяных вихрях тело и замирал, натыкаясь пальцами на безумно нежную и невесомую в воде плоть, и под восторженные Иркины писки и взвизги пытался вправить это безумно нежное и невесомое в мокрое узилище перекрученной ткани… — Ну, что же ты не несешь меня на берег, мой могучий северный медведь? Я уже замерла! — с плутоватой мордочкой пищала моя «хищная росомаха», и я, отдуваясь, бормотал:

— Погоди, Ира, отдышаться надо! — И моя подружка вновь заливалась торжествующим смехом:

— Не хитри, гризли! Опять бес в ребро стукнул! Есть, значит, что скрывать от народа! — И мне приходилось, пятясь и опасливо поглядывая через плечо, выносить ее обратно на берег, где Ира вновь, пластаясь на песке, немедленно просила меня сделать массаж или втереть ей в спинку крем от загара…

Мы оба тщательно обходили тему ее беременности. Я был ей за это благодарен особо. Считал, что она бережет меня от напоминаний о двусмысленности моего положения.

А в остальном мы были действительно вполне обычной парой. Вполне обычной. Мне казалось, что даже разница в возрасте с каждым днем, с каждой нашей прогулкой, вылазкой на природу становилась все менее заметной.

Могло ли так продолжаться вечно? Говорят, что перемена погоды резко меняет настроение. Для горожан это довольно странно — все равно ведь они большую часть времени проводят под крышей. Но вот на тебе: то ли резкое изменение цветовой гаммы от светлой, солнечной к пасмурной, дождливой воздействует на психику, то ли повышенная влажность воздуха…

В тот день мы отправились по магазинам — занятие, которое я и в хорошую погоду переношу с трудом. Купили Ирине платье, отправились ко мне примерять.

Это было длинное темно-синее платье того фасона, который называют «все скрывает, ничего не прячет» — материя так ловко облегала ее фигурку, что, кажется, можно было пересчитать все косточки. Она не поправлялась, как полагается беременной, и это начинало внушать мне опасения: а вдруг Ира больна? Я уже представлял, как буду воспитывать, растить ее ребенка, и мне хотелось, чтобы он был здоровым и крепким, а для этого и мама должна быть здоровой и крепкой.

— Ира, ты что-то совсем похудела, — подошел я к ней, когда она крутилась возле зеркала.

— А что? Все невесты так делают!

— Зачем?

— Чтобы их легче было на руках носить! Подними-ка меня иначе на третий этаж!

— Тебя-то я и на четвертый запросто подниму. Я на разгрузке мешки с углем ворочал!

— Ну-ка, попробуй! — Я подхватил ее на руки, но она тут же запищала: — Ой, подожди, платье помнешь! Вот, сейчас. — Когда я отпустил ее, она быстро стянула с себя покупку, соблазнительным «солдатиком» встала по стойке «смирно»: — Можешь выполнять подход к снаряду.

На ней были только трусики и кружевной бюстгальтер, не столько скрывающий, сколько поддерживающий грудь, но я уже немного освоился с ее наготой и, подняв, как ребенка, понес, покачивая и слегка подбрасывая, вокруг комнаты; Ирина взвизгивала и молотила меня кулачком по спине, солнце в эти минуты вновь пробилось сквозь дождливые тучи; мы смеялись, и я думал, что малышу в ее чреве тоже весело и интересно — отчего это мир вдруг закачался и начал подпрыгивать?

Чуть запыхавшись, бережно положил ее на кровать, чтобы не ставить голыми ногами — туфли слетели — на пол. Может быть, в этот миг нагнулся к ней чуть ниже, чем обычно позволял себе, задержался у ее груди чуть дольше, чем разрешала «техника безопасности». Во всяком случае, Ирина, быстро чмокнув меня в щеку, забормотала:

— Нет, нет, мой большой северный медведь, только не сегодня! Извини, но у меня цикл.

— Какой цикл? — опешил я.

— Месячный! Привыкай к причудам женского организма!

— Но ты же беременна!

— С чего ты взял?

— Ты мне сама сказала! Тогда, на станции юннатов! В саду!

— Ничего подобного! Я тебя только спросила: если бы я залетела…

Я сел на пол. Эфемерный замок продолжал рушиться с ошеломляющим грохотом. Теперь уже не было и зачатого неизвестно от кого ребенка!

— Так ты не беременна?

— Насколько мне известно, нет! — Ирина звонко и весело похлопала себя по впалому животу.

— Так зачем же ты наговорила мне такую ерунду?

— А что мне оставалось делать? Я уже все перепробовала! Даже в кровать к тебе пыталась залезть! На пляже сколько соблазняла! Двух чудиков из студенческого театра миниатюр за пол-ящика пива подбила инсценировать нападение на темной улице на бедную одинокую девушку, с изъятием мобильника! У несчастного студента потом целых два дня болело ухо!

— Что, и нападение было подстроено?

— Ага! Но не расстраивайся. Ты все равно был великолепен. Если бы на меня напали настоящие бандюки, они разбежались бы еще быстрее!

— Ох, мамоньки! — Последние остатки твердой почвы ускользали из-под ног. — Зачем же ты все это устраивала?

— Да так! Сначала любопытно было. Смотрю, ходит какой-то мужик как привязанный. На озабоченного не похож. Однако не мычит и не телится. Смотрит собачьими глазами. Хоть бы подошел, спросил что-нибудь. Глянешь на тебя — ты в толпе прячешься с изяществом белого медведя на тропической плантации. Сначала хотелось просто прищучить где-нибудь при свидетелях, взять за грудки да спросить, «чего тебе надобно, старче?». Но слишком пошло, скандально, не в моем формате. Да и ты б наверняка соврал. Мужики всегда врут, когда их напрямую спрашиваешь. Разобраться с тобой по телефону — а как узнать твой номер? Вот и пришлось подсунуть собственный мобильник…

— Ты сумасшедшая! А если б я не вернул тебе трубку?

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского! Да и не похож ты на человека, который может зажать чужой телефон. А так — поговорили, разобрались, скоро мужем и женой будем…

— Ира, я одного не понимаю. Если ты не беременна, то зачем тебе-то все это нужно? Ты молодая, красивая, умная, я на столько лет тебя старше…

— Паганель! Ты отстал от жизни! Не просекаешь нынешних реалий! Сейчас какой самый опасный возраст у мужиков? Как экономист с почти высшим образованием, скажу тебе: с двадцати восьми до тридцати шести лет. Если не спиваются — так садятся на иглу, если не гибнут в разборках — так попадают на зону. Пик смертности и тюремности. И что делать бедной девушке, если выскочит за такого? Терпеть муки в амплуа матери-одиночки? Зато если мужик дожил до сорока, не спился и не сел в тюрьму, то он почти гарантированно протянет еще лет тридцать! Проверено статистикой. Как раз такой срок, чтобы и детишки подросли, институты кончили, и мамочка до пенсии благополучно добралась. — Ирина говорила все это с веселой улыбкой, и я так и не мог понять, серьезно она так думает или смеется надо мной. — Представь себе: лет через тридцать ты будешь бравым ветераном полярных широт, власть, как одного из немногих оставшихся в живых специалистов по отмораживанию носа, обвешает тебя орденами, будет усаживать в почетные президиумы. Да и мне будет только пятьдесят с небольшим, и я еще буду смотреться «ягодкой опять» рядом с тобой на светских раутах…

— Ирина, ты издеваешься надо мной!

— А ты надо мной — нет? Почему ты не хочешь подумать о том, что я просто хочу быть с тобой, что ты мне нравишься? Что крутилась я, крутилась по этой жизни, как все, а в один прекрасный день вдруг смотрю — есть человек, который не собирается жить по закону «хочешь жить — умей вертеться», живет сам по себе и в ус не дует. Мало того, меня обихаживает, словно родную дочурку. От уголовников спасает, чаем поит, задушевные разговоры ведет, лапать не лезет и даже готов по три часа торчать на морозе, пока я в его постели с посторонним перцем любовь тюрю. — Улыбка ее на мгновение стала чуть виноватой, извиняющейся. — Вот и подумала тогда: а почему бы нет? В конце концов, нормальные мужики на улице штабелями не валяются. Если попался один, так надо быстрее в охапку хватать, пока какая-нибудь девяносто — шестьдесят — девяносто не увела! Детишки хотя бы здоровыми родятся! Одна только проблема: тебе все невдомек. Я уж и так, и эдак, всеми частями тела намекаю, а все впустую! Это надо же, молоденькая телочка сама в постель к нему лезет, а он на полу в клубок свернулся и у ватника рукав грызет! Что, орден за стойкость и мужество давать? Так и пришлось прибегнуть к последнему аргументу всех особ хитрого пола. Извини, но у девушек, когда хотят замуж, принято иногда говорить, что они беременны!

— Но ведь ты такое сказанула, что любой другой мужик тебя бы в три шеи прогнал! Это же надо было додуматься!

— А мне «любой другой» и не нужен! Заодно проверила и твои чувства ко мне! — присев на койке, она вновь торжествующе поглядывала на меня. — На молоденьких-хорошеньких все не прочь жениться, а вот если с икоркой? Ну, подумай, — после секундной паузы, как бы меняя тему, спросила она, — что мне было делать, если тебя на бабу и домкратом не поднимешь? Вот и пришлось говорить, что от другого! Самому надо было быть пошустрее…

— Ирина, я должен сказать! Дело в том, что я действительно принимал тебя за родную дочь…

— Меня — за дочь? Твою? Да ты что? Откуда взял?

— Ира, это не так просто объяснить. Видишь ли, дети, как правило, очень похожи на своих родителей…

— Глубокое наблюдение!

— Не перебивай! Это очень важно. Ты знаешь, что больше двадцати лет назад я уехал из этого города, ни разу не возвращался, всю жизнь провел как одинокий медведь-шатун. И вот приезжаю обратно, изо дня в день хожу на работу по университетскому двору, вижу знакомые молодые лица и догадываюсь, что это дети бывших друзей, тех ребят и девчонок, с которыми расстался, уходя в армию. Представь, идешь и видишь: вот сын Витьки Сергеева, вот дочь Женьки Волкова, вот сын Верки Лазаревой — и так похожи! И вдруг идешь ты — вылитая я двадцать лет назад! Что я должен был подумать?

— Я так похожа на тебя? — Ирина с недоуменной миной сунулась к зеркалу. — На бородатого волосатого косолапого гризли? А откуда у тебя может взяться дочь? Ты был женат?

— Ирина, это была случайная связь. Абсолютно спонтанная, извини за такое слово. Ты знаешь, я не циник, но тут другого термина не подберешь, — мучительно потея, я в общих чертах рассказал о своем пошловатом приключении двадцатилетней давности. — И когда я увидел тебя, такую на меня похожую, то подумал: а что, если тогда, в тот раз, у нас получилось? В смысле, ребенок, то есть ты?

— Да, да, — хмыкнула Ирина, — понимаю, презервативы в то время выдавали только ударникам социалистического соревнования на праздник годовщины социалистической революции и Первое мая…

— Не смейся! Когда мы тогда встретились, у меня началось настоящее наваждение! Это трудно передать. Что-то возникло в груди. Может, наподобие смысла жизни. По крайней мере, оправдания существования… Ведь если есть ты, значит, я не кончусь совсем через двадцать или тридцать лет, какая-то частица все время будет оставаться. Фу, какая-то путаница получается… И потом, я подумал, а что, если та девушка, ну, с которой я тогда… Ну, все еще ждет меня?

— «Та девушка»? Не блажи! Такие и полчаса не ждут! И что, ты на своих северах полжизни «в сухую» помнил об этой давалке?

— Ирина, зачем ты так? Конечно, я помнил о ней. У нас же была близость, и я не монстр, не ловелас какой-нибудь. Но я помнил о ней чисто абстрактно. Мол, есть такая девушка, и все. Я не черствый, не сухой человек, не суди обо мне по моим словам, но пойми, там было не до воспоминаний… И только когда увидел тебя…

— Ага! Начал гоняться за мной, чтобы найти ту твою подстилку типа бревно! А я-то думала, наконец-то хоть один настоящий мужик попался, по пятам ходит, у дверей ждет, может быть, даже любит! — Ира начала торопливо и нервно натягивать джинсы.

— Ирина, я же видел в тебе своего ребенка! И я любил, правда, любил тебя как родную дочь! Как же я мог иначе?

— Да! Я так и поняла! Как женщина я тебя совершенно не интересую! Ты просто использовал меня, чтобы найти свою бывшую любовницу!

— Ира, все совершенно не так! Я хотел найти ее, чтобы попробовать создать свою семью, — поднял было я голос, но она взорвалась:

— А со мной, значит, ты семью создавать не хочешь? Вот и проваливай к ней! — застегивая на ходу сорочку и хлюпая носом, она устремилась к выходу.

— Ирина! — Я бросился следом, но дверь уже хлопнула с такой силой, что посыпалась штукатурка. — Ира! — я выскочил на лестничную площадку и увидел, что она бежит пролетом ниже, держа в одной руке туфли и растирая другой тушь по щекам. — Ирина! Я тебя… — Было уже поздно. Моя бывшая невеста пулей вылетела из подъезда.

Каждая новая утрата, я заметил, переносится легче, чем предыдущая. Человеческое сердце, подобно стали, способно к закалке. В конце концов, мне, старому тюленю, и так дано было слишком много — почти два месяца рядом с ослепительной девушкой — юной, красивой, умной! Два месяца безмятежного счастья и покорной нежности! Мог ли я о таком мечтать даже в дни моей молодости? И кто знает, если бы не этот дождливый день…

Впрочем, какой брак мог бы у нас получиться? Она — молодая, красивая, достойная любых вершин! И я — на два десятка лет старше, полунищий. С нулевой перспективой. Так и представлял себе, как ее отец — мой ровесник! — в один прекрасный день слегка пригнобит свою интеллигентность и начнет мне выговаривать: «Я понимаю ваше материальное положение, вы — пенсионер, заслуженный человек. И я, разумеется, буду помогать вам содержать мою дочь. Но все-таки, на вашем месте, если уж вы решили создать семью, я бы подумал о работе, дающей средства к сносному существованию, чтобы вы могли хотя бы прокормить себя». Не знаю, как бы я вынес такой разговор!

Впрочем, кое-какая перспективка все-таки возникла. Совершенно случайно, без малейшего участия с моей стороны. Просто повезло, как всегда, самым необъяснимым образом. Дело в том, что локальные чиновники, на славу потрудившись на ниве «подъема промышленности» и «возрождения сельского хозяйства», решили обратить свое благосклонное внимание на сферу услуг. Почему-то им пришло в голову, что наш региональный клочок Среднерусской равнины — будущая мекка мирового туризма, и чей-то могучий ум даже решил превратить местную речушку, тихо вьющуюся среди мирных лесов и лугов, в фешенебельную трассу для сплава на плотах, байдарках, каноэ и прочих водоизмещающих средствах.

Правда, покамест эта речушка была освоена, главным образом, только браконьерами. И для начала следовало хотя бы разок пройти по ней, чтобы посмотреть, насколько она «плотоходна», промерить глубины, установить места возможных завалов стволами деревьев и спилить наиболее потенциально опасных в этом плане лесных великанов, наметить места, где предстоит поставить кемпинги, расположить плавучие бары, казино, спасательные станции. Короче, нужно было организовать что-то типа экспедиции в необжитые районы Европейской части нашей великой Родины.

К пущей моей удаче, за это дело взялся декан естественно-географического факультета Николай Михайлович Шланцев, с которым я был хорошо знаком по работе на станции юннатов. Он много нам помогал, вел занятия, и теперь, когда встал вопрос об экспедиции, вспомнил обо мне как о человеке, имеющем опыт обустройства быта в экстремальных условиях. Правда, никакого экстрима на тихой речушке не предвиделось, но все-таки предстояло без копейки денег достать где-то полдюжины байдарок (решили плыть на них), более-менее сносные палатки, продовольствие на пару недель и массу прочего барахла, без которого немыслимо мало-мальски серьезное странствие.

Я с энтузиазмом взялся за эту работу. В эти дни отчетливо чувствовалось, насколько чужд мне город. Среди асфальтового пекла яростное июльское солнце своими прямыми обжигающими лучами буквально вбивало мне в голову мысль, что в панельно-многоэтажных джунглях я совершенно не прижился. Не без облегчения вздохнув, я переворачивал эту страницу своей жизни. Предвкушал новую одиссею, пусть и короткую, пусть всего в семидесяти километрах от локального мегаполиса, но со свежим ветром, бьющим в грудь, одуряющим духом соснового бора, с хорошо знакомой работой на открытом воздухе, на свободе, вдали от суеты, чада и проблем большого города.

Бросил клич директорам местных турагентств, и с их помощью приобрел недостающие байдарки и палатки разной степени ветхости (часть водоплавательных и ночлежных средств обещали предоставить сами участники будущей экспедиции). Сам чинил их, оборудовав мастерскую на станции юннатов, привлекая ребятишек из кружков и припоминая свои былые приключения. Короче, жизнь вновь обретала смысл, и жить — хотелось!

Тем более что мудрые головы в региональной администрации успели принять постановление, которым на территории двух или трех разорившихся совхозов создавалась «особая рекреационная зона». Нормальные деньги головы обещали тогда, «когда в проект пойдут серьезные инвестиции», пока же, чтобы как-то поощрить нас с Николаем Михайловичем, ему присвоили звание «научного руководителя особой рекреационной зоны», а мне, соответственно, — «заведующего хозяйством». Понятно, что более хлебные должности будут поделены потом. Но я за чинами никогда не гнался и радовался хотя бы тому, что мои силы и опыт еще могут пригодиться, и тому, что собралась хорошая компания — кроме меня, Николай Михайлович пригласил в экспедицию нескольких аспирантов со своего факультета, пару геодезистов со строительного, и просто нескольких ребят, с которыми ходил в молодости в турпоходы, — и что мы зачинаем интересное дело.

Отъезд был назначен на середину июля. Спонсорский автобус (от щедрот местной пивоваренной компании) должен был довезти до деревушки в верховьях нашей «амазонки», а оттуда нам своим ходом, то бишь вплавь, предстояло возвращаться обратно.

Собрались ранним утром у проходной пивзавода, затащили в салон огромного шведского автобуса байдарки, тюки с палатками и жратвой, покидали удочки, прочую мелочь, сгрудились перед дверью, чтобы курнуть перед отъездом.

— Чего ждем? — теребил я Николая Михайловича. — По сельским дорогам — минимум два часа езды. К десяти утра тридцать градусов в тени будет. Испечемся в автобусе!

— Повариха должна еще подбежать. Напросилась тут одна фрекен в путешествие. — Он лукаво глянул на меня, но я не обратил внимания.

— Пусть добирается до Тутыркина своим ходом. Что мы, пошамать без нее не сумеем? Зачем нам вообще повариха?

— Не гони лошадей, завхоз! Успеем!

Я в нетерпении отвернулся и тут увидел в водительском зеркале заднего вида Ирину. Она быстрым шагом шла от троллейбусной остановки, почти волоча по земле спортивную сумку, и я даже не сразу узнал ее в рубашке-ковбойке и старых, подвернутых до колен джинсах. Когда обернулся, она была уже в двух шагах.

— Ира?!

— Привет, Паганель! Думал удрать от меня, как от той девушки? Не выйдет!

Я так и не понял, каким образом мы начали целоваться. Совсем как в кино — припав друг к другу у распахнутой двери автобуса и не в силах разъять ищущих и нетерпеливых губ. Николай Михайлович достал из своего рюкзака бутылку шампанского и, деликатно прокашлявшись, негромко прокомментировал:

— Наша экспедиция — это, милостивые господа, не просто экспедиция, но еще и свадебное путешествие нашего уважаемого завхоза и не менее уважаемой поварихи! — и хлопнул пробкой.

— Ну, так горько! — крикнул кто-то.

Оторвавшись от Ирины и чувствуя, что внезапные слезы застилают глаза, я пробормотал, словно извиняясь за себя и за нее:

— У нас действительно через два дня должна была состояться свадьба! — Но народ, видимо, уже был в курсе и лез к Николаю Михайловичу с заранее заготовленными кружками; шампанское глуховато шипело, соприкасаясь с алюминиевыми донышками.

— Горько! Горько! Горько!

И прежде чем вновь начать целоваться, Иринка, алея, шепнула мне в ухо:

— Ишь ты, внуков на халявку захотел! Потрудиться придется, папаша!

Нас обвенчали точно в назначенный день в маленькой церквушке крохотной деревеньки, раскинувшей полсотни своих домов на берегах славной речушки, протекающей среди лесов и полей необъятной Среднерусской равнины…