Любой человек, который хоть немного интересуется военной историей, прекрасно знает, кто такой генерал-оберст Гейнц Вильгельм Гудериан. Это творец теории танковой войны, отец немецких Панцерваффе, теоретик и практик блицкрига, один из самых успешных командиров Второй мировой войны, участвовавший во многих сражениях и одержавший множество побед. Во всяком случае, именно так говорят десятки книг.

Но в то же самое время никто не знает, кто такой генерал-оберст Гейнц Вильгельм Гудериан, потому что эти же самые книги следует читать буквально с микроскопом, чтобы выцедить рассеянные тут и там крупицы правды. И если собрать вместе все эти крупицы, то перед нами появится портрет, очень далекий от сусально-парадного. Да, Гудериан остается видным военным теоретиком, который, в отличие от болтунов РККА, сумел воплотить свои теории в жизнь. Именно благодаря Гудериану немцы сумели наладить тесное взаимодействие всех родов войск, которое и приносило им победы на начальном этапе войны.

А вот генерал Гудериан разительно отличается от теоретика Гудериана. Выясняется, что Гейнц Вильгельм был заядлым скандалистом и склочником, интриганом и доносчиком, злостным нарушителем военной дисциплины, офицером, намного переросшим свой потолок некомпетентности. Резко сказано? Что поделаешь, на правду обижаться не следует. Напомним, с чего начала восходить звезда генерала Гудериана. Во время наступления во Франции он нещадно гнал вперед свой корпус, не обращая внимания на любые запреты командования. Наверное, именно тогда он заработал свою кличку «Schnelle Heinz» – «Стремительный Гейнц». Однако победителей не судят.

Впрочем, в последнее время происходит определенная переоценка ценностей, и западные авторы начинают иначе смотреть на Гудериана. Безудержные дифирамбы Кеннета Макси сменяются жесткой критикой Рассела Харта и Паоло Баттистелли. Собственно, чего стоит одно название книги: «Гудериан – пионер танковой войны или создатель мифов?!»

Во время операции «Барбаросса» генерал-оберст точно так же пренебрегал любыми приказами командующего Группой армий «Центр» фон Бока и начальника ОКХ Гальдера, если только эти приказы не соответствовали замыслам самого Гудериана. А чтобы застраховать себя от неприятностей, Гудериан часто обращался к своему покровителю и благожелателю Адольфу Гитлеру, причем через голову всех вышестоящих командиров. И если Гитлер не отменял приказы фон Бока и Гальдера, то откровенное неповиновение все равно сходило Гудериану с рук.

Можно также вспомнить откровенно плохие отношения между Гудерианом и командующим 4-й армией фельдмаршалом фон Клюге. Напомним, что во время операции «Барбаросса» 4-я армия была соседом слева 2-й танковой группы, которой командовал Гудериан. Гейнц Вильгельм постоянно жаловался фон Боку и Гальдеру на то, что Клюге не поддерживает его операции, сознательно тормозит темп наступления и вообще является чуть ли не советским агентом. Впрочем, «чуть ли» в конце концов отпало, когда в 1944 году Гудериан обвинил Клюге в причастности к заговору против Гитлера, что в итоге привело к самоубийству фельдмаршала. В то же самое время у Гудериана не было никаких проблем с соседом справа – командующим 2-й армией бароном фон Вейхсом. О причинах патологической нелюбви Гудериана к Клюге мы можем лишь гадать. Может, это была простая зависть? Клюге был фельдмаршалом и командовал армией, а Гудериан всего лишь генерал-оберстом и командовал всего лишь корпусной группой, да вдобавок в начале войны подчиненной тому же Клюге.

Теперь о потолке некомпетентности. Во Франции Гудериан показал себя отличным командиром корпуса – энергичным, предприимчивым, смелым, хотя и своенравным. Во время операции «Барбаросса» он командовал 2-й танковой группой, которая по размерам фактически являлась армией, потому что, в зависимости от ситуации, имела от 3 до 6 корпусов. И в качестве командующего армией Гудериан показал себя очень неважно. Выяснилось, что он не в состоянии наладить взаимодействие своих войск, его корпуса слишком часто действовали по расходящимся направлениям, нарушая фундаментальный принцип концентрации сил.

Известно, что группа Гудериана участвовала в четырех операциях, завершившихся созданием грандиозных котлов – Минского, Смоленского, Киевского и Брянского. Но когда изучаешь эти операции, оказывается, что сам Гудериан вроде как и ни при чем. Фактически эти котлы были созданы силами XLVII корпуса генерала Лемельсена и XXIV корпуса генерала Гейр фон Швеппенбурга. А сам создатель теории «Kesselschlacht» в это время неизвестно зачем гнал остальные свои корпуса на восток. В никуда. Именно это безостановочное прямолинейное движение привело к Ельнинской «мясорубке» и первому серьезному поражению Вермахта во Второй мировой войне.

Хуже того, именно неумение Гудериана концентрировать свои силы приводило к тому, что советские войска получали шанс выскользнуть из образовавшегося котла, потому что кольцо вокруг него получалось рваным и слабым. Например, южный фас Киевского и Смоленского котлов держали всего две дивизии группы Гудериана, точнее, две дивизии корпуса Лемельсена – 17-я танковая и 29-я моторизованная. Точно так же всего две дивизии Лемельсена, теперь уже 17-я и 18-я танковые, держали западный фас Брянского котла. При этом на каждую из них приходилось чуть ли не по 100 километров фронта. Разве что в создании Киевского котла участвовал весь XXIV корпус, но даже в этой операции есть свои нюансы, о которых мы поговорим. И если советские генералы не сумели воспользоваться ошибками Гудериана, это уже их проблемы.

Кстати, есть еще одна сторона личности Гейнца Гудериана. Немецкие историки потратили много сил, чтобы доказать, будто Вермахт не был причастен к преступлениям СС и гестапо на захваченных территориях. И действительно, в отношении многих генералов приходилось использовать формулировку «не доказано». Заметьте, не «за отсутствием состава преступления». Генерал-оберст Гудериан относится именно к таким. Нельзя же считать доказательством строки из письма жене касательно восточных народов: «Это наполовину животные. Оборванные, грязные, вонючие, тупые – да пошли они все! Повсюду большевистские главари, которые скачут, как обезьяны».

Однако взгляды Гудериана – это его личное дело. Мы же обязаны вспомнить известный «Приказ о комиссарах». Немецкие генералы, и Гудериан в том числе, после войны дружно утверждали, что каждый из них был категорически против расстрелов и не доводил приказ до войск. Увы, целый ряд свидетельств, которые вы найдете в этой книге, подтверждает, что в данном случае Гудериан оказался послушным исполнителем воли фюрера. Причем это будут свидетельства самого разного уровня – от командира корпуса до рядового.

Гейнц Гудериан возведен на пьедестал как легендарный творец германских танковых войск и блестящий командир эпохи блицкрига. Эта легенда во многом появилась усилиями самого генерала, хотя, вполне вероятно, он и не ставил перед собой такой задачи. Основой стали его широко известные мемуары, которые оказали огромное влияние на всю историографию Второй мировой войны. А уже саму легенду создали историки и биографы Гудериана, которые совершенно некритически отнеслись к этой книге, принимая ее за безусловную истину в конечной инстанции. Действительно, Гудериан является одной из самых крупных фигур того периода, не лишенной, однако, многочисленных недостатков. Тщеславный и упрямый, склонный к самодеятельности, он с самого начала сделал ставку на Гитлера и нацистов и оставался верным им до самого конца, что доказывают его отчаянные и наивные попытки спасти Германию от военного поражения в 1944 году. Достаточно часто он приписывал себе успехи своих подчиненных, укрепляя фундамент легенды, которая надолго пережила самого Гудериана. Даже сам термин «панцер-генерал» историки наверняка придумали под влиянием личности Гейнца Вильгельма, учитывая его роль в развитии теории и практики танковой войны.

Недостатки Гудериана как командира стали органическим продолжением его достоинств. Успехи командира корпуса в Польской и Французской кампаниях во многом предопределили его конечный провал в роли командира танковой группы в декабре 1941 года. Краткосрочное оперативное планирование не равнозначно подготовке стратегических операций. Вообще-то интересно, что всю Первую мировую войну Гудериан провел в различных штабах и после разгрома под Москвой снова вернулся на штабную работу как генерал-инспектор Панцерваффе и позднее начальник штаба ОКХ. Впрочем, его деятельность там также выглядит далеко не однозначной, хотя это предмет отдельного исследования. В этой книге мы рассмотрим его действия именно на посту командующего танковой группой, причем будем опираться больше не на штабные документы, а на свидетельства участников боев – простых солдат и младших офицеров. Им нет особой нужды что-либо приукрашивать и искажать, поэтому картина может получиться отличной от нарисованной самим Гудерианом в его мемуарах.

Особо следует сказать о русских источниках. До сих пор доступ в архивы Министерства обороны закрыт для подавляющего большинства исследователей, однако появились работы ряда российских историков – А. Исаева, Е. Дрига и других. Их охотно используют такие известные авторы, как Д. Гланц, Д. Штахель, С. Залога, Н. Цеттерлинг, Т. Ле Тисье. Причина очевидна – этим русским разрешена работа в архивах. Однако мы должны критически относиться к их книгам, так как они сохранили органический порок советской историографии – следование общей идее, продиктованной Кремлем. В этом плане русские книги 2000-х годов совершенно не отличаются от советских 1960-х. Поэтому мы можем доверять, пусть и с оговорками, приводимым ими цифрам, но обязаны сомневаться в описаниях событий и безусловно не верить выводам и оценкам. И все-таки читателю будет интересно знать, как видела происходившее противоположная сторона, для чего мы приведем кое-какие отрывки из мемуаров советских генералов, мало известные у нас.

Рано утром 22 июня 1941 года германские войска перешли западную границу Советского Союза на всем ее протяжении, началась Восточная кампания Вермахта. Было ли это внезапностью? Ни в коей мере. Гитлер давно готовил это нападение. Компьенское перемирие было подписано 22 июня 1940 года, и сразу началась проработка возможностей нападения на Советский Союз. 29 июля начальник ОКХ генерал Гальдер отдает приказ начать разработку конкретного плана войны. То, что директива «Барбаросса» была подписана лишь 18 декабря, ничего не меняет. Как известно, быстро только кошки рожают, а подготовка к большой войне – дело длительное.

Когда некоторые историки начинают рассказывать о миролюбивых планах фюрера, они в качестве железного аргумента приводят приказ о расформировании двух десятков пехотных дивизий. Это произошло летом 1940 года. Однако попробуем разобраться в этом вопросе более детально, потому что он самым прямым образом связан с подготовкой нападения, которая началась в июле 1940 года. Действительно, 13 дивизий так называемой девятой волны формирования были распущены в августе 1940 года, 9 дивизий десятой волны так и не были сформированы. Но что это были за дивизии? Они формировались из призывников старших возрастов, ветеранов Первой мировой и фактически так и оставались ополчением. Зато 21 июля был отдан приказ сформировать 10 кадровых дивизий одиннадцатой волны, в августе за ними последовали 6 пехотных и 4 легких дивизии двенадцатой волны, в октябре 9 дивизий тринадцатой волны, а в ноябре 8 дивизий четырнадцатой волны. То есть вместо 22 дивизий ограниченной боеспособности Вермахт получал 37 новых кадровых дивизий. В 1941 году продолжилось формирование 15 дивизий пятнадцатой волны, то есть, как нетрудно заметить, подготовка шла очень напряженная. В результате к июню 1941 года Гитлер имел 205 пехотных дивизий, что означало предельное напряжение людских ресурсов Германии. Командующий армией резерва генерал Фромм предупреждал, что в маршевых батальонах у него обучается всего 80 000 человек, то есть восполнять потери будет крайне сложно. Собственно, это и произошло во время боев второй половины 1941 года.

Так как главную роль в предстоящей кампании должны были сыграть танковые войска – Панцерваффе, мы уделим основное внимание именно их подготовке. При формировании танковых и моторизованных дивизий возникло множество проблем. ОКХ первоначально планировало иметь 24 танковые и 12 моторизованных дивизий. Напомним, что во Французской кампании участвовало всего 10 танковых и 4 моторизованные дивизии, то есть планировалось значительное увеличение мобильных сил. С одной стороны, решение было оправданным, так как анализ боев показал, что дивизии перегружены танками и плохо управляются, при этом выигрыш в боевой мощи представляется сомнительным. В этом еще предстояло убедиться командирам советских мехкорпусов летом 1941 года. Лишние танки следовало куда-то девать, поэтому в Германии на основе освободившихся танковых батальонов началось формирование новых дивизий. Увы, достаточно быстро выяснилось, что танков и другой техники и вооружений все равно не хватает, поэтому планы пришлось сократить, осталось 20 танковых и 10 моторизованных дивизий. Впрочем, танков не хватало даже для них. Ничем иным нельзя объяснить сохранение в боевом составе почти 900 машин Т-I. Ну не поворачивается язык назвать эту пулеметную танкетку танком. Не от хорошей жизни было введено в состав армии более 900 чешских танков также сомнительного достоинства. Однако французские танки немцы всерьез использовать не стали, ограничившись комплектацией пары вспомогательных батальонов.

В результате на 1 июня 1941 года в Вермахте числилось: 877 Т-I, 1074 Т-II, 170 35 (t), 754 38 (t), 350 Т-III с 37-мм пушкой, 1090 Т-III с 50-мм пушкой, 517 Т-IV, 330 командирских танков и 377 StuG-III. Впрочем, в действующих частях находилось около 3500 танков, причем немцы постарались оставить легкие танки в тылу. Скажем, лишь 180 Т-I находилось во фронтовых частях. К этому количеству, естественно, следует добавить танки союзных армий, которые в массе своей были еще хуже немецких Т-I и Т-II. Но в целом можно считать, что немцы накануне нападения имели чуть более 4000 танков.

Зато с противотанковыми орудиями дело обстояло хуже некуда. Формально Вермахт имел около 15 000 противотанковых пушек. Вот только их ценность была почти нулевой, так как из них лишь 1000 пушек имела калибр 50 мм, а остальные были злосчастными 37-мм «дверными колотушками», почти бесполезными в бою против новых советских танков.

Но это еще далеко не все. Как-то незаметно выясняется, что немецкие танковые дивизии не имели четкой штатной структуры. Хотя во всех дивизиях был ликвидирован второй танковый полк, почему-то сохранились четыре штаба бригад. И если три из них просто не успели расформировать, так как они принадлежали дивизиям, воевавшим во Франции, то появление бригадного штаба в 18-й танковой дивизии выглядит необъяснимым казусом. Зачем в октябре 1940 года формировать дивизию с двумя танковыми полками, в то время как в остальных дивизиях второй полк распускается?! Впрочем, в марте 1941 года 28-й танковый полк расформировали, но штаб бригады остался.

Дальше – больше. Оказывается, что танковые полки могли иметь в своем составе либо два, либо три батальона, причем эти батальоны также были различными! В двухбатальонном полку они имели по четыре роты, а в трехбатальонном – только три. Не было единообразия и в пехотных бригадах. Например, лишь 6 из 20 бригад получили роту тяжелых пехотных пушек. В артиллерийских полках лишь первые 10 дивизий имели роту 10-см пушек, в остальных ее заменяют ротой 105-мм легких гаубиц. Такое же разнообразие можно видеть и в противотанковых батальонах, где причудливо перемешаны 37-мм, 50-мм пушки с добавлением трофейных 47-мм из разных стран. Численность танков каждого типа в полках также варьировалась в очень широких пределах.

Лихорадку переформирований, которая трясла Панцерваффе осенью 1940 года, прекрасно иллюстрируют события в 3-й танковой дивизии, которая позднее попала в XXIV корпус (механизированный) группы Гудериана. Это была одна из самых заслуженных и опытных дивизий с богатым боевым опытом.

Все началось с того, что у дивизии отобрали штаб 3-й танковой бригады, для того чтобы на его основе сформировать штаб 5-й легкой дивизии. Вместо него 3-я танковая получила штаб 5-й танковой бригады, который был сформирован III военным округом. В чем смысл такой рокировки, остается загадкой. Так как 5-й танковый полк был отправлен в Африку, в распоряжении дивизии остался лишь 6-й танковый полк. Зато она получила батальон так называемых «подводных танков» (об этом мы еще поговорим позднее) – танковый батальон С, который стал III батальоном 6-го полка. В результате получился первый из трехбатальонных полков Панцерваффе.

Взамен танкового дивизия получила второй стрелковый полк. Теперь, по советским меркам, она стала мотострелковой, но никак не танковой. Это был 394-й стрелковый (Schutzen) полк, получивший штаб 394-го пехотного (Infanterie) полка 209-й пехотной дивизии. III батальон 3-го стрелкового полка стал I батальоном новой части. II батальон был сформирован из II батальона 243-го пехотного полка, бывшего 1-го полка территориальной полиции в Данциге. 13-я рота 325-го полка 228-й пехотной дивизии стала 13-й ротой нового полка.

Артиллерии также досталось по полной. I батальон 75-го артполка отправился в Африку. Вместо него дивизия получила 714-й батальон тяжелой артиллерии на конной тяге. Его спешно перевели на механическую тягу, перевооружили гаубицами leFH 18 и дали номер убывшего батальона. III батальон артполка, вооруженный тяжелыми гаубицами sFH 18, был сформирован из II батальона 49-го артполка. Для корректировки и управления огнем полк получил 327-ю батарею управления.

В Африку отправились еще два батальона – 39-й истребителей танков и 3-й разведывательный, но, разумеется, дивизия получила замену. Это были 1-й (моторизованный) разведывательный и 543-й истребителей танков. Увы, оба они были тоже только что сформированы из резервистов. Хуже того, оба батальона получили машины старых моделей, так как главным фактором была скорость переформирования дивизии. Саперный и связной батальоны пострадали меньше, они передали 5-й легкой дивизии по одной роте и, что самое грустное, замены не получили. Все ограничилось простой сменой номеров рот.

Вдобавок ко всему прочему сменился командир дивизии. Генерал-майор Штумпф, который командовал дивизией с момента ее создания, был переведен в только что сформированную 20-ю танковую дивизию. 13 ноября 1940 года командиром 3-й танковой дивизии стал генерал-лейтенант Вальтер Модель.

Это очень интересный нюанс, который незаметен при простом перечне частей и соединений. Как-то неожиданно оказывается, что старая кадровая танковая дивизия, сформированная несколько лет назад, в действительности почти на две трети состоит из зеленых новобранцев. Поэтому заявления русских историков, что дивизии Красной Армии не имели боевого опыта, нужно считать несостоятельными.

Все это отлично иллюстрирует состояние Вермахта перед началом операции «Барбаросса». Техники, вооружения и солдат отчаянно не хватало, немцы собирали все, что только могли. Как выясняется, лишь 46 дивизий были оснащены исключительно немецким оружием, остальные имели некую сборную солянку. 84 пехотные дивизии и 3 моторизованные были оснащены иностранным транспортом. Вообще к июню 1941 года Вермахт имел более 2000 типов автомобилей, 70 моделей орудий и 53 модели зениток. Несмотря на все усилия, «моторизованный» Вермахт широко использовал конную тягу – 119 дивизий были «оснащены» лошадьми, а у 77 из них подразделения снабжения катались на телегах. Большинство артиллерийских полков запрягали в передки лошадей и мулов.

Во что выливалась подобная «механизация», рассказывает рядовой Эдмунд Бонхоф: «Моторизованные части могли катить и катить, но мы со своими лошадьми не могли угнаться за ними. В конце концов мы на некоторое время остановились. Довольно долго мы думали, что про нас просто забыли. Нам не подвозили припасы, и продуктов не хватало. Поэтому мы перешли на подножный корм. К счастью, стояло лето, и мы нашли картофельное поле. Мы выкапывали картошку, потому что были голодны. Это была война. Ты делаешь все, что можешь, только чтобы выжить».

В отношении танков имеется одно совершенно непонятное обстоятельство. Как известно, во время Советско-финской войны опытные образцы танков КВ, СМК и Т-100 были направлены в 91-й танковый батальон 20-й танковой бригады. 17 декабря 1939 года СМК подорвался на мине и был тщательно осмотрен финнами. На следующий день КВ принял участие в бою в районе Бабокина, получил несколько попаданий снарядов 37-мм противотанковых пушек, которые не помешали ему действовать. Поэтому совершенно непонятно, почему появление советских танков оказалось сюрпризом для немецких солдат и генералов. Либо финны не поделились информацией со своим союзником, либо поделились, но соответствующие бумаги благополучно легли под сукно. Поэтому мы можем лишь гадать, почему основным противотанковым орудием Вермахта так и осталась несчастная 37-мм «дверная колотушка». Можно предположить, что немцы рассчитывали на встречу с единичными экземплярами советских тяжелых танков, что и подтвердила эта конкретная атака. Во всяком случае, во Франции ровно десять штук совершенно неуязвимых Char 2C никак не помешали танкеткам того же Гудериана. Действительность оказалась суровой…

Впрочем, в такой же непредусмотрительности можно упрекнуть и советских генералов. Как известно, в марте 1940 года Германию посетила госкомиссия для закупки новейших образцов военной техники. Почему-то основное внимание было уделено авиации и флоту, а танки комиссию почти не интересовали. Было куплено всего лишь три штуки Т-III. Можно предположить, что они не впечатлили делегацию – слабая броня, слабая пушка. Однако же были у них и свои преимущества по сравнению с советскими танками! Самый простой вопрос – плохой обзор из всех танков, включая новейшие КВ и Т-34, – мог быть заметно улучшен путем добавления командирской башенки. Причем это такая модернизация, которая не требует ни большого времени, ни больших денег. Т-III командирскую башенку имел, а вот на советских танках она появилась лишь в 1943 году. Почему?! Ссылки на малочисленность экипажа безосновательны. На французских танках того времени экипажи были еще меньше, но командирская башенка имелась. Про установку рации мы даже не говорим.

Всего к началу операции «Барбаросса» Германия развернула (не считая войск союзников) 148 дивизий, в том числе 17 танковых и 13 моторизованных, 3 050 000 солдат, 3350 танков, 7184 орудия. Войска имели около 600 000 машин и 625 000 лошадей. И все-таки в победном угаре германские генералы всерьез рассчитывали обойтись тем, что имеется. Генерал Йодль утверждал, что для операции «Барбаросса» хватит 160 дивизий и старой техники. Зимняя кампания не рассматривалась в принципе, хотя некоторое количество зимнего обмундирования было заказано – для оккупационной армии, которая не должна была превышать 40 дивизий.

Учитывая большое количество новобранцев, в войска была направлена директива сосредоточить усилия на закалке солдат, так как в России им придется обходиться даже без элементарных удобств. Люди и лошади тренировались в совершении длительных маршей и на всякий случай учились действовать в условиях применения противником химического и биологического оружия. Вообще-то очень интересный момент: оба противника страшно боялись, что в ход пойдут отравляющие газы. Солдаты долго таскали на боку противогазные сумки, которые в итоге оказались одинаково бесполезны и для русских, и для немцев. Вермахт готовился отражать массированные атаки противника, состоящие из нескольких густых цепей пехоты, поддержанных танками. Требовалось наладить взаимодействие всех систем пехотного оружия, чтобы отразить подобную атаку. Кроме того, солдат приучали к самому неприятному и непривычному для них – неизбежному рукопашному бою, а также учили не бояться ночных боев. Почему-то считалось, что русские особенно умело ведут ночные бои. Командование предупреждало, что, несмотря на все недостатки, Красная Армия оснащена гораздо лучше, чем все предыдущие противники Вермахта. Солдат учили бороться с танками с помощью подрывных зарядов. Тоже интересная деталь – судя по всему, германские генералы не заблуждались относительно возможностей своей 37-мм противотанковой пушки в борьбе с русскими танками. Вермахт учился действовать в лесной местности, которая практически отсутствовала на западных театрах. Кроме того, предполагались столкновения с партизанами, а потому офицерам, вплоть до высших, жестко приказали иметь при себе личное оружие.

Точно такая же неготовность отличала и Люфтваффе. За прошедший год количество самолетов практически не увеличилось. В мае 1940 года Люфтваффе имели 4782 самолета, в июне 1941 года – 4882. Но даже из этого количества против Советского Союза было развернуто лишь 59 процентов. В Западной Европе остался 3-й Воздушный флот, на Средиземном море воевали Х авиакорпус и ряд других подразделений, сколько-то самолетов осталось в Германии. При этом немцы полагали, что в европейской части Советского Союза имеется 7500 самолетов, а их общее количество равняется 10 500. Просто не знаешь, смеяться или плакать, глядя на эти цифры. Но при этом генерал Люфтваффе Ешоннек уверенно заявил Гальдеру: «Эксперты ожидают, что противник сосредоточит атаки против наших авангардов, но мы отобьем их благодаря нашему превосходству в технике и опыту». Впрочем, командующий 2-м Воздушным флотом Кессельринг был более сдержан: «Я получил приказ от главнокомандующего Люфтваффе прежде всего добиться превосходства в воздухе, и если получится, то и господства. Мы должны были поддерживать армию, и прежде всего танки, в ее боях с русскими. Любые другие задания приводили к распылению сил, и их следовало избегать». То есть, как ни парадоксально, удары по коммуникациям считались делом второстепенным и необязательным.

Кстати, существует интересное негласное деление. Операциями на Восточном фронте занималось Верховное командование сухопутных сил (ОКХ – генерал-фельдмаршал Браухич, начальник штаба – генерал-оберст Гальдер), а остальными театрами – Верховное командование вооруженных сил (ОКВ – генерал-фельдмаршал Кейтель, начальник штаба – генерал артиллерии Йодль). Причем парадокс ситуации заключается в том, что формально более низкая инстанция ОКХ не подчинялась ОКВ, из-за чего постоянно возникали проблемы и трения.

Во многом такое легкомысленное отношение к предстоящей войне объяснялось полным провалом немецкой разведки, в особенности отдела «Иностранные армии «Восток» подполковника Кинцеля, который кормил командование сказками о неготовности и слабости Советского Союза. К началу войны немцы предполагали встретить около 200 дивизий, а когда выяснилось, что в действительности их около 360, это стало страшным шоком. Когда Гудериан заявил, что, по его мнению, русские имеют около 10 000 танков, его обвинили в паникерстве и пораженчестве. Интересно, что сказал бы Браухич, если бы знал, что в действительности Советский Союз имеет около 24 000 танков?! Точно так же были недооценены силы советских ВВС. О промышленном потенциале Советского Союза немецкое командование в течение всей войны не имело даже отдаленного представления.

Впрочем, ничуть не лучше действовала советская разведка, которая впала в противоположную крайность – многократно преувеличила силы немцев. (Получается, что советские историки не кривили душой, когда писали о тысячах немецких танков и самолетов, они просто опирались на фантазии ГРУ и других разведок. Над утверждением, что план «Барбаросса» лег на стол Сталина за полчаса до того, как его подписал Гитлер, не стоит даже и смеяться. – Прим. пер.) Хорошим показателем блаженного неведения советского командования является то, что оно даже отдаленно не представляло состава сил и дислокации 2-й танковой группы генерал-оберста Гудериана, которой предстояло сыграть главную роль во многих сражениях 1941 года.

Отчасти здесь виноват бардак, который царил в Вермахте. Германская армия всегда славилась железным порядком и организованностью, можно даже сказать заорганизованностью. Однако в годы Второй мировой войны в ней несколько неожиданно появилась тенденция формировать временные соединения, не имеющие ничего общего со штатной структурой. Продолжительность существования этих импровизированных подразделений, частей и соединений была различной, как самыми различными были и их размеры – от усиленного батальона до группы армий. При этом немцы использовали несколько разных названий, зависящих от размера такого формирования. Самыми первыми появились так называемые боевые группы – Kampfgruppe, обычно это был сводный батальон или полк.

Собственно, изначально предполагалось, что авангардом танковой дивизии станет боевая группа в составе танкового полка, батальона пехоты на бронетранспортерах с приданными артиллерийским батальоном, ротой саперов и ротой противотанковых орудий. Вторую группу предполагалось формировать вокруг штаба стрелковой бригады из оставшихся подразделений.

Позднее стали мелькать дивизионные и корпусные группы – уже просто Gruppe, хотя иногда в состав «корпусной» группы командование ухитрялось включить несколько корпусов. И еще позднее появились временные сводные армии, получившие название Armee-Abteilung. То есть термин «Abteilung», который обычно переводят как батальон или дивизион, получил расширенное толкование.

Ну и уже совершенно неожиданно обнаруживается, что немецкие танковые группы, впервые появившиеся во Франции весной 1940 года, по своему статусу не более чем корпусная группа, хотя по размерам они не уступают никакой армии. Наверняка вам будет интересно узнать, что к началу операции «Барбаросса» в Группе армий «Центр» 2-я танковая группа генерала Гудериана была подчинена 4-й армии фельдмаршала фон Клюге, а 3-я танковая группа генерала Гота точно так же была подчинена 9-й армии генерала Штраусса.

И все-таки перед началом операции «Барбаросса» 2-я танковая группа представляла собой определенную силу. В ее состав вошли: XXIV (моторизованный) корпус генерала танковых войск барона Гейр фон Швеппенбурга (3-я и 4-я танковые, 10-я моторизованная, 1-я кавалерийская и 267-я пехотная дивизии); XLVI (моторизованный) корпус генерала танковых войск фон Фитингофа (10-я танковая дивизия, полк «Гроссдойчланд», дивизия СС «Дас Райх»); XLVII (моторизованный) корпус генерала танковых войск Лемельсена (17-я и 18-я танковые, 29-я моторизованная и 167-я пехотная дивизии); XII армейский корпус генерала пехоты Шрота (31, 34, 45-я пехотные дивизии). В резерве группы находилась 255-я пехотная дивизия.

Однако взгляните на состав танковых дивизий:

3-я: T-II – 58, T-III (37) – 29, T-III (50) – 81, T-IV – 32, Ком. – 15;

4-я: T-II – 44, T-III (37) – 31, T-III (50) – 74, T-IV – 20, Ком. – 8;

10-я: T-II – 45, T-III (50) – 105, T-IV – 20, Ком. – 12;

17-я: T-I – 12, T-II – 44, T-III (50) – 106, T-IV – 30, Ком. – 10;

18-я: T-I – 6, T-II – 50, T-III (37) – 99, T-III (50) – 15, T-IV – 36, Ком. – 12.

А теперь решайте сами, была эта сила грозной или нет. Но главным козырем танкистов Гудериана был, разумеется, боевой опыт.

Но все это разговоры о железе. А что думали и чувствовали люди перед началом новой войны? Рядовые солдаты и офицеры были преисполнены оптимизма и веры в гений фюрера, хотя не понимали толком, зачем нужна эта война. Генералы позволяли себе некоторые сомнения, но лишь до определенного предела. Вот что думал «простой немецкий генерал» Вальтер Неринг, командир 18-й танковой дивизии:

«21 июня был получен приказ внезапно атаковать Советский Союз в воскресенье 22 июня в 03.15. К приказу было приложено обращение Гитлера к войскам. Также до солдат были доведены два политически мотивированных приказа, касающихся жестокого обращения с захваченными комиссарами Красной Армии и гражданским населением. Их казнь была запрещена Верховным командованием Вермахта, чтобы избежать подрыва дисциплины германских войск.

Таким образом, жребий был брошен – война. Решение Гитлера после нескольких месяцев размышлений было твердым. Имелся ли шанс изменить ход вещей? Можно ли было избежать страданий народов обеих стран? Имелся некоторый оптимизм, когда вспоминалась бескровная оккупация Судетской области осенью 1938 года. Но, может, повторится ситуация 25 августа 1939 года, когда начало войны было отсрочено на несколько дней уже после выдвижения германских войск к польской границе?

В этот момент решение должны были принимать гражданские лидеры страны. Преимущество гражданской власти над военными – это основа правопорядка. Только глава государства имеет доступ ко всей информации, позволяющей принять далеко идущие решения.

Поэтому командир дивизии, который отвечает за доверенных ему солдат, сохраняет серьезные опасения касательно решений главы государства.

Советско-германский пакт о ненападении, подписанный 23 августа 1939 года, был встречен исключительно хорошо. Все были убеждены, что пришел конец советско-германской вражде. С этого дня оба партнера начали взаимный обмен всевозможными товарами – еще одна обнадеживающая инициатива. Обмен продолжался до 21 июня 1941 года и принес огромную пользу Германии, так как с осени 1939 года были разорваны все связи с Западом.

Не следует забывать еще одно последствие этого пакта – он позволил Гитлеру добиться успеха в Польше. Но, может быть, Сталин и Молотов таким образом лишь пытались отвлечь внимание Гитлера от своей собственной страны?

Наконец, не следует забывать обращение Гитлера к народу в 1938 году, в котором он говорил, что у Германии больше нет территориальных претензий.

И зачем нужно было продвигать войну на восток, тогда как на западе она уже шла от Северного полюса до Ливии?

Более того, совершенно необходимо рассмотреть развитие ситуации и с другой точки зрения. Несмотря на дружеские договоры, возникли политические разногласия между Германией и Советским Союзом. О них нельзя забывать, особенно учитывая долгосрочные эффекты. После совместной кампании против Польши Сталин насильственно присоединил независимые государства Прибалтики, а следующей весной использовал политическое давление для аннексии румынской провинции Бессарабия. 30 ноября 1939 года Сталин атаковал маленькую независимую Финляндию, чтобы продвинуть советские границы далеко на запад. Хотя советские войска, плохо вооруженные и отвратительно руководимые, заплатили огромную цену кровью, советское политическое руководство в конце концов достигло своей цели. Во время визита Молотова в Берлин в декабре 1940 года он выдвинул новые требования, которые затрагивали немецкие интересы, например, в отношении Балкан и Дарданелл. Оставался открытым вопрос, как все это может быть достигнуто.

Угрожало немецким интересам и вмешательство Советского Союза в югославские дела весной 1941 года, когда Гитлер решил было заключить договор с этой страной. Но в конце концов Югославия отказалась присоединиться к Тройственному пакту, и в апреле 1941 года Германия и Италия вторглись в эту страну. Кризис в отношениях Германии и Советского Союза стал заметно острее.

Политическая напряженность, к несчастью, стремительно нарастала, пока не возникла реальная угроза войны. Россия постоянно перебрасывала войска к западной границе. Германия в качестве меры предосторожности была вынуждена принимать ответные меры. Политические инициативы русских рассматривались как попытка замутить воду, пока идет наращивание вооружений. Если Гитлер так и не сумеет окончательно решить свои проблемы на Западе – Англия упрямо не желала сдаваться, – тогда Сталин в конце концов станет решающей силой в Европе. Смертельная опасность войны на два фронта нависла над Германией, как это уже было в годы Великой Войны, причем против значительно превосходящих сил, так как Англия могла рассчитывать на помощь Соединенных Штатов.

Гитлер, который являлся главой государства и главнокомандующим германскими вооруженными силами, верил, что он может и должен предотвратить эту угрозу путем быстрого разгрома России как потенциально главного союзника Англии. Поэтому он решил начать превентивную войну после визита Молотова, который еще больше обострил кризис. В этой войне можно было рассчитывать на более верный успех, чем в борьбе на море и в воздухе против Англии. После необычайных успехов в кампаниях, которые велись до сего дня, фюрер был убежден, что сможет повторить то же самое в России. Верховное командование Вермахта (ОКВ) разделяло это убеждение. Однако внутри армии царили несколько иные настроения. Было видно несколько совершенно очевидных трудностей, с которыми предстоит столкнуться: обширные русские территории; почти неистощимые резервы подготовленного личного состава; хорошо развитая промышленная база, которая уходила далеко за Урал; слабо развитая дорожная сеть, следствием чего являлась сильная зависимость моторизованных соединений от погодных условий.

Прежде всего нужно было помнить, что все предыдущие операции велись на крайне ограниченной территории. Теперь уже нельзя было рассчитывать быстро прорвать вражескую оборону, окружить и уничтожить вражеские силы, используя механизированные и танковые соединения. А без этого операции становились просто бессмысленными.

В России ситуация была прямо противоположной. Постоянно существовала опасность, что твои собственные силы разойдутся по множеству направлений и снабжать их на огромной территории будет исключительно сложно.

Нам сообщили, что Россия имеет 96 пехотных и 23 кавалерийских дивизии плюс 28 механизированных бригад. Германия могла противопоставить этому 110 пехотных, 20 танковых и 12 моторизованных дивизий. Немцы, как уже отмечалось, были лучше подготовлены, лучше оснащены, лучше организованы, имели лучших командиров. Кроме того, нужно помнить об их боевом опыте.

Мы знали, что русские имеют танки новых моделей, однако считалось, что их совсем немного. Немецкое командование полагало, что новые 5-см танковые и противотанковые пушки сумеют справиться с этой угрозой.

Советский солдат считался упорным бойцом, но командиры низшего и среднего звена были абсолютно безынициативны. Высшее командование считалось ослабленным сталинскими чистками. Советские ВВС считались вполне современными и сильными, однако Люфтваффе все-таки превосходили их.

В соответствии с взглядами немецкого командования план действий был основан на внезапности, широком маневре моторизованных соединений и сосредоточении сил на направлении главного удара.

Я, как командир дивизии, знал, что сформированы три группы армий – «Север», «Центр» и «Юг», целью которых были Ленинград, Москва и Киев соответственно. Понятно, что главный удар наносился в центре силами двух танковых групп. 2-я танковая группа генерал-оберста Гудериана была развернута по обе стороны от Брест-Литовска, в 3-я танковая группа генерал-оберста Гота находилась севернее. Группе армий «Юг» была передана 1-я танковая группа генерал-оберста фон Клейста, а Группе армий «Север» – 4-я танковая группа генерал-оберста Гёппнера.

Предполагалось прорвать оборону русских танковыми клиньями, которые выйдут на оперативный простор в тылу и обрушат оборонительную систему серией ударов. Полевые армии должны были следовать за ними с максимально возможной скоростью, чтобы развить первоначальный успех танковых сил и добиться победы. Верховное командование рассчитало, что на все это потребуется от шести до восьми недель самое большое. Кампания будет закончена к началу осени. О подготовке к зимней кампании даже и не думали.

Назначенные цели уводили группы армий по расходящимся направлениям, что противоречило основным принципам стратегии. Судя по всему, Гитлер был совершенно уверен в своей правоте, а потому пошел на невыгодное положение, рассчитывая быстро завершить кампанию.

Разумеется, командира дивизии больше интересовали вопросы тактики, чем проблемы высокой политики и большой стратегии. Меня больше заботило, как сумеют солдаты выполнить свои задачи, если Группе армий «Центр» предстоит пройти через Минск (350 километров), Смоленск (700 километров) до Москвы (1100 километров).

Перед началом каждой большой операции существует много нерешенных вопросов. Главным из них был следующий: как будет сражаться этот новый противник? Но имелись и другие. Сумеем ли мы достичь внезапности, несмотря на сосредоточение огромных сил? Как будут вести себя машины на скверных дорогах, для которых они не предназначались? Удастся ли вовремя доставлять совершенно необходимые топливо и боеприпасы? Эти и многие другие вопросы мелькали в уме командиров накануне начала операции. Причем на эти вопросы следовало бы ответить до начала наступления.

Каждый солдат на фронте подготовился как можно лучше. И каждый солдат знал, что начнется завтра.

Нужно было верить политическому и военному руководству Гитлера, который до сих пор шел от одного успеха к другому, часто вопреки мнению политиков, генералов и адмиралов.

То, что происходило ранее, казалось настоящим чудом. Простой солдат не мог видеть всей картины в целом. Он должен был доверять мудрости политического лидера, который заранее взвесил все «за» и «против» перед тем, как принять столь ответственное решение. Он действовал, опираясь на волю народа, который избрал его подавляющим большинством голосов.

Поэтому у простого солдата не было никакого выбора. Завтра, 22 июня 1941 года, он пойдет вперед, повинуясь присяге и клятве на верность фюреру и рейхсканцлеру, которую он произнес перед знаменем».

Молодые солдаты и офицеры были настроены легкомысленно и оптимистично, их не терзали лишние сомнения. «Фюрер приказывает – мы исполняем!» Вера в фюрера вела немецких солдат вперед. В солдатской присяге на первом месте стояла верность фюреру германской нации и лишь потом богу и фатерланду. «Мы приносили свою любовь фюреру, который был для меня вторым богом. Когда мы говорили о его великой любви к нам, к германскому народу, я с трудом удерживал слезы», – вспоминал рядовой Метельман. Результаты первых недель войны во многом способствовали увязанию этой казавшейся непоколебимой веры. Тот же Метельман писал: «В детстве мы редко могли поиграть в футбол по-настоящему, но Гитлерюгенд дал нам все необходимое. Мы получили казавшиеся несбыточной мечтой гимнастические залы, плавательные бассейны, даже стадионы теперь были открыты для нас. Никогда в жизни у меня не было настоящих каникул – наша семья была слишком бедна для такой роскоши. При правлении Гитлера я мог за небольшую цену отдохнуть в горном лагере, на реке или у моря». Вполне понятно, что простые солдаты безоговорочно шли за «лучшим другом германских физкультурников».

Наступление Вермахта во Франции, наложенное на карту России

Ханниг Кароделл: «Да, мы все верили, что война оправданна. Мы думали, что Советский Союз готовится напасть на нас. Англичане это уже сделали. Вскоре после кампании во Франции меня послали на побережья Ла-Манша, где я увидел южное побережье Англии и меловые утесы Дувра. Это заставило меня поверить, что вскоре мы форсируем пролив. Я был страшно расстроен, когда нашу дивизию отозвали, многие из нас проклинали Гитлера за то, что он лишил нас шанса. Но мы не слишком долго о нем думали. Для нас он был «сухопутной крысой». Мы говорили: «Сухопутная крыса боится моря». Мы не слишком верили ему. В конце концов, мы служили фатерланду».

Вольфганг Рейнхардт: «В действительности я не воспринимал это совершенно всерьез. Мне было всего 16 или 17 лет, и войны я не видел. Мы рвались на фронт. «За фюрера, народ и фатерланд» – таким был наш девиз. Мы были зелеными сопляками и ничего другого не знали. Клятва, которую мы принесли, ясно говорила, что другого пути у нас просто нет. Даже много лет спустя я помню ее слова: «Я приношу эту священную клятву богу. Я клянусь в безоговорочном повиновении фюреру германской нации и верховному главнокомандующему армии и, как смелый солдат, готов пожертвовать жизнью».

Нас не интересовала политика. В действительности мы плохо знали политическую сцену в Германии и что на ней происходит. Большинство людей заявляло, что о таких вещах лучше не говорить дома. Это было опасно. Мы никогда не знали, кто может подслушивать. Но мы знали, что должны победить, и, когда Гитлер утверждал, что мы выиграем войну, что у нас хватит оружия для этого и что мы отомстим, мы ему верили. В нас это вдалбливали».

Однако имеется один крайне неприятный нюанс, о котором страшно не любят писать немецкие генералы, и Гейнц Вильгельм Гудериан в этом случае не исключение. Как нетрудно догадаться, речь идет о так называемой «Директиве об обращении с политическими комиссарами». Это один из тех скользких вопросов, касаясь которых предпочитают лгать обе стороны.

Гитлер выступал перед высшим генералитетом с программной речью. Позднее генерал Кейтель вспоминал: «После длинной тирады о личном опыте, который он приобрел, и о сделанных выводах Гитлер закончил заявлением, что предстоит война за выживание, и потребовал, чтобы они отбросили все устаревшие традиционные представления о рыцарстве и общепринятых правилах ведения войны, так как большевики давно о них забыли». Заметки Гальдера, сделанные в тот же день, но несколько позднее, были еще более откровенными: он отметил, что Гитлер обрушился «с резкими обвинениями на большевизм, назвав этот режим преступным. Коммунизм является смертельной опасностью для нашего будущего. Мы должны забыть идею солдатского братства. Коммунист не будет товарищем ни до боя, ни после него. Это будет война на уничтожение». Позднее в этой речи Гитлер вернулся к теме «уничтожения большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции… Комиссары и сотрудники ГПУ являются преступниками, и с ними следует обращаться соответственно». Кейтель писал: «Создалось впечатление, что его речь произвела на аудиторию совсем не то впечатление, на которое он рассчитывал, хотя никто не осмелился открыто протестовать. Фюрер завершил свое незабываемое обращение памятными словами: «Я не ожидаю, что мои генералы меня поймут. Но я ожидаю, что они будут исполнять мои приказы».

А вот что пишет об этом сам Гудериан: «Другой приказ, также получивший печальную известность, так называемый «Приказ о комиссарах», вообще никогда не доводился до моей танковой группы. По всей вероятности, он был задержан в штабе Группы армий «Центр».

Таким образом, «Приказ о комиссарах» тоже не применялся в моих войсках. Обозревая прошлое, можно только с болью в сердце сожалеть, что оба эти приказа не были задержаны уже в главном командовании сухопутных войск. Тогда многим храбрым и безупречным солдатам не пришлось бы испытать горечь величайшего позора, легшего на немцев.

Независимо от того, присоединились ли русские к Гаагскому соглашению о ведении войны на суше или нет, признали ли они Женевскую конвенцию или нет, немцы должны были сообразовывать образ своих действий с этими международными договорами и с законами своей христианской веры».

Он открыто лжет, вот несколько свидетельств немецких офицеров: «Я протестовал против него и заявил: «Нет, я не буду его исполнять». Многочисленные друзья решили поддержать меня, о чем я и доложил командиру полка. Он выслушал меня с мрачным выражением лица. Судя по всему, он нас прекрасно понимал». «Приказ был таков, что нам не дали довести его до солдат в письменном виде. Но мы должны были отдать его устно перед началом атаки и довести до уровня роты». Усомниться в словах Гудериана заставляет еще одна маленькая деталь. По свидетельству самих немцев, в 1941 году лишь два генерала на весь Вермахт предпочитали фашистский салют обычному отданию чести. Это были фельдмаршал фон Рейхенау и генерал-оберст Гейнц Вильгельм Гудериан. Ну и, соответственно, крайне сложно предположить, чтобы убежденный фашист не исполнил приказ своего фюрера.

В то же самое время лгут и советско-российские историки. Этот приказ сформулирован крайне невнятно и путано, что необычно для немецкого штаба. При желании его можно трактовать любым образом, что, скорее всего, и было предусмотрено. Главное же то, что приказ не требовал немедленного расстрела комиссаров. В точных формулировках он звучал так: «Комиссары не могут считаться военнопленными, и обращаться с ними как с военнопленными нельзя. Их надлежит немедленно отделить от остальных пленных. В случае сопротивления, саботажа или подстрекательства расстреливать». То есть там, где обычный пленный получил бы карцер или что-то подобное, для комиссаров предусматривался только расстрел. И если такие расстрелы производились сразу на поле боя, это была творческая инициатива цивилизованных и культурных офицеров Вермахта, правильно понявших невысказанное пожелание командования. Например, именно так действовал командир XLVII корпуса генерал Лемельсен, издавший приказ о расстреле политических комиссаров и партизан. В результате изворотливость авторов хитроумных формулировок в Нюрнберге оценили по достоинству.

Впрочем, рядовые солдаты также считали эти расстрелы не только оправданными, но и необходимыми. «Я был убежден, что мы должны отбросить большевиков. Для этого потребовались две мировые войны! Хуже того, в мирное время большевики уничтожили восемь миллионов человек. Вот каковы они! Я нахожу позорным, что немецкого солдата называют убийцей!» (Все эти воспоминания ясно доказывают, что зомбирование людей было изобретено не вчера и действовало очень эффективно задолго до появления киселевского НТВ. – Прим. пер.)

Однако эту точку зрения разделяли далеко не все. Лейтенант Губерт Беккер: «Мы не понимали смысла русской кампании с самого ее начала, никто не понимал. Однако у нас был приказ, и мой долг, как солдата, обязывал этот приказ исполнить. Я был инструментом государства и обязан исполнить свой долг». Дисциплина оставалась превыше всего, поэтому в войсках приказ о комиссарах даже не обсуждался. «Мы даже не допускали, что солдат будут использовать ненадлежащим образом. Мы, как германские солдаты, служили своей стране, защищали свою страну, неважно, где именно. Никто не хотел этих сражений, никто не хотел этой войны, так как мы знали от своих родителей и участников Первой мировой войны, во что все это выльется. Они часто повторяли: «Если это случится, последствия будут фатальными». Но в один прекрасный день нам приказали выступать. Сопротивляться этому? Никто и никогда!»

Роковой день приближался. Вот что вспоминает один из солдат 4-й танковой дивизии: «20 июня. Со вчерашнего дня мы находимся на исходном рубеже в нескольких сотнях метров от Буга. Война с Россией – неужели это возможно? Мы выкопали укрытия для защиты от шрапнели и замаскировали наши машины так, что их невозможно было увидеть. Все спокойно. Ни лучика света, ни малейшего звука, ни самолета, ни солдата. Ничего не видно и не слышно. Мир вокруг нас словно застыл. Ни единого движения. Нас окружает тревожная тишина, которая неприятно давит на всех. У нас ощущение, будто от ада нас отделяет всего несколько часов. Что принесет нам ближайшее будущее? Мы об этом не говорили. Грудь словно сдавило, а леденящий холод пробирает до самых костей».

Немцы поначалу полагали, что столкнутся на границе с сильными укреплениями, поэтому Гальдер предложил начать наступление силами пехотных дивизий при максимальной поддержке артиллерии. Но Гудериан 6 июня на совещании в Варшаве категорически отверг это предложение. По его мнению, в России было слишком мало хороших дорог, и он не желал ставить свои танки в хвост медленно движущейся пехоте. Как ни странно, Гудериан оказался прав. Но здесь Вермахт подстерегала другая опасность – подвижные механизированные соединения могли слишком оторваться от пехоты, что затрудняло действия и тех и других. Если во Франции летом 1940 года это не имело серьезного значения, там танки первыми вышли к Ла-Маншу, но Франция закончилась слишком быстро, и потому пехота успела подтянуться. Российские просторы оказались не чета французским, и потому не раз и не два немецкие танковые дивизии оказывались в полной изоляции. Впервые это произошло как раз во время боев в Белоруссии. Однако советские генералы не сумели воспользоваться благоприятными возможностями.

В начале операции «Барбаросса» танковые группы были привязаны к пехотным армиям. Несмотря на свои внушительные размеры, они почему-то считались соединениями корпусного уровня, а не армейского. Это серьезно осложняло их операции, так как вопросы командования и снабжения ложились на плечи армейского штаба, у которого и без того хватало забот. Так, 2-я танковая группа Гудериана была подчинена 4-й армии фельдмаршала фон Клюге, а 3-я танковая группа Гота – 9-й армии генерала Штраусса. Но 3-я танковая группа получила свободу уже на второй день операции. Лишь 28 июня главнокомандующий Группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок решил, что Гудериан наконец вырвался на оперативный простор, и освободил его от опеки Клюге.

Для солдат Гудериана новая кампания началась в воскресенье 22 июня 1941 года в 03.15. Южнее Бреста наступал XXIV моторизованный корпус, Брестскую крепость штурмовал XII корпус, точнее, его 45-я пехотная дивизия, севернее Бреста наступали XLVI и XLVII моторизованные корпуса.

Кстати, чтобы яснее представить себе механику действий танковых дивизий, покажем, как именно была организована 3-я танковая дивизия генерал-лейтенанта Моделя в начале кампании. Помните, мы говорили о формировании временных боевых групп, хотя, как известно, нет ничего более постоянного, чем временная конструкция. При этом обратите внимание, как немцы нещадно дробили свои части и подразделения, и учтите авиаэскадрилью, специально приданную штабу танковой дивизии.

Штаб 3-й танковой дивизии (генерал-лейтенант Модель), 39-й батальон связи, 97-й дорожно-строительный батальон, 9/ (H) /Lehr Geschwader.

Группа Аудорш: 394-й стрелковый полк, саперный батальон дивизии «Дас Райх» (только на время форсирования Буга), 2-я рота 39-го саперного батальона, 1-я рота 543-го батальона истребителей танков, саперный взвод 3-го мотоциклетного батальона, 1-я рота 503-го батальона дорожной полиции.

Группа Клееман: 3-й стрелковый полк, 10-й саперный батальон, 1-я рота 39-го саперного батальона, 2-я и 3-я роты 543-го батальона истребителей танков, 2-я рота 503-го батальона дорожной полиции; рота III батальона 6-го танкового полка, 606-я мостостроительная команда, 2-я рота 403-й мостостроительной команды, штурмовое отделение 3-й роты 39-го саперного батальона.

Группа Линарц: 6-й танковый полк, 521-й батальон истребителей танков, 91-й легкий зенитный батальон, одна тяжелая батарея I батальона 11-го зенитного полка, 3-я рота 39-го саперного батальона.

Группа фон Корвин-Вирбицки: 3-й мотоциклетный батальон, 1-й разведывательный батальон, 6-я рота 59-го зенитного батальона.

Первые действия Гудериана были простыми и эффективными – он нанес сильный удар прямо по центру фронта 4-й армии генерала Коробкова. Исключая Брест, немцы нигде не встретили серьезного сопротивления.

Диспозиция Группы армий «Центр» 22 июня 1941 г.

Вот мы и скажем несколько слов об этом штурме, хотя танки в нем не участвовали. 45-я дивизия провозилась целую неделю, прежде чем сумела взять устаревшую крепость. Для ее обстрела немецкое командование выделило несколько тяжелых артиллерийских батарей, кстати, не так уж и много. Отдельный интерес представляют действия 3-й батареи 833-го тяжелого артиллерийского батальона, вооруженного 600-мм мортирами «Карл» (два орудия), обстреливавшего цитадель.

Историки обожают красочно живописать стрельбу чудовищных орудий, снаряды которых поднимали облака дыма и пыли высотой 170 метров и диаметром до 300 метров. Правда, при ближайшем рассмотрении оказывается, что все это взято из листовки фирмы-производителя, армейские отчеты и рапорты гораздо менее благоприятны.

Итак, 22 июня одно орудие сделало два выстрела, второе – целых четыре, после чего при заряжании очередные снаряды заклинило, и стрельба прекратилась до следующего дня. 23 июня первое орудие сделало 7 выстрелов, второе не стреляло вообще из-за поломки электроспуска. 24 июня первое орудие выпустило 11 снарядов, второе – 7, а всего был сделан 31 выстрел. 24 июня в 18.00 гарнизон цитадели капитулировал, сдалось около 8000 человек, и организованное сопротивление прекратилось. Батарея была отправлена в тыл для перевооружения на 210-мм мортиры. В крепости осталось только три отдельных каземата, которые держались до 29 июня.

Результаты стрельбы также оказались ничтожными. Нашлась пара воронок диаметром 15 метров и глубиной 5 метров, однако сами артиллеристы прямо признают, что совершенно не уверены, это воронки от снарядов или авиабомб. Зато они были вынуждены подтвердить, что ни один из казематов не получил попаданий 600-мм снарядами. Удалось точно идентифицировать лишь два попадания в казарму. Вообще усилия, которые потратили немцы на создание чудовищных пушек калибром 600 и 800 мм, в ходе войны не оправдались.

На этом действия XII корпуса в составе группы Гудериана завершились, и мы можем смело перейти к описанию действий механизированных частей. Немцы сумели захватить несколько мостов через Буг, но при переправе также были использованы резиновые надувные лодки. Имеется драматическое описание переправы так называемых «подводных танков» 18-й танковой дивизии через Буг.

Вот как об этом рассказывает Пауль Карель: «У Пратулина, где через Буг переправлялись 17-я и 18-я танковые дивизии, моста не было. В 04.15 солдаты передовых частей вскочили в резиновые шлюпки и десантные лодки и быстро форсировали реку. Пехотные и мотоциклетные взводы имели при себе легкие противотанковые орудия и крупнокалиберные пулеметы. Русские на сторожевых заставах начали стрелять из автоматов и ручных пулеметов, но немцы быстро подавили огонь противника. Солдаты мотоциклетного батальона окопались, а затем с той стороны на плацдарм доставили все необходимое. Саперы занялись наведением понтонного моста.

В 03.15 на участке 18-й танковой дивизии пятьдесят батарей всех калибров открыли огонь, чтобы обеспечить форсирование реки ныряющими танками. Командир дивизии генерал Неринг описывал операцию как «великолепный спектакль, вместе с тем довольно бессмысленный, поскольку русским хватило ума отвести свои войска из приграничных районов, оставив только несколько частей пограничников, которые сражались храбро».

В 04.45 унтер-офицер Виршин погрузился в Буг на танке № 1. Пехотинцы наблюдали за происходящим с изумлением. Вода сомкнулась над крышей башни танка.

– Во дают танкисты! Играют в подводников!

Где теперь находился танк Виршина, можно было определить по торчавшей из реки тонкой металлической трубе да по пузырькам от выхлопов на поверхности, которые сносило течением.

Так, танк за танком 1-й батальон 18-го танкового полка во главе с командиром батальона графом Манфредом Штрахвицем скрылся на дне реки. И вот на берег выползло первое из диковинных «земноводных». Негромкий хлопок, и ствол орудия освободился от резиновой заглушки. Стрелок-заряжающий спустил мотоциклетную камеру вокруг башенного погона. То же проделали и в других машинах. Распахнулись башенные люки, из которых показались «капитаны». Трижды взлетела вверх рука комбата, что означало: «Танки, вперед!»

Восемьдесят танков форсировали реку под водой. Восемьдесят танков устремились в бой».

Действительность же не имела ничего общего с этой фантастической историей. В период подготовки высадки в Англии часть танков Т-III была подготовлена для подводного хода. Для герметизации люков и отверстий использовались резиновые манжеты и сальниковая набивка, а чтобы обеспечить поступление воздуха к двигателю, подготовили специальное устройство. Это был брезентовый шланг длиной 18 метров. Да, вы не ошиблись, именно метров. Танки предполагалось аккуратно опускать на морское дно вдали от берега на глубине 15 метров, еще 3 метра шланга были своеобразной страховкой. К поплавку на конце шланга крепилась радиоантенна, на которую с катера сопровождения поступали команды, куда следует двигаться. Помогать командиру танка должен был гирокомпас (в скобках заметим, что и сегодня это устройство в танках отсутствует). Что-либо сказать еще просто невозможно. (Это творение сумрачного тевтонского гения способно вызвать лишь один-единственный вопрос: почему автора идеи не отправили в сумасшедший дом, а приступили к практической реализации его бреда?! – Прим. пер.)

Но это лишь первая серия захватывающего боевика. Отправившись на берега Западного Буга, мы увидим все те же танки, на которых брезентовый шланг был заменен жесткой металлической трубой высотой 3,5 метра. И снова никто не задает простой вопрос: зачем?! Дело в том, что глубина русла Западного Буга, если верить любой энциклопедии, не превышает 4 футов, или менее 1,5 метра! Можно посмотреть топографическую карту русского Генштаба «Брест № 34-XXXVI». И мы без труда обнаружим, что лишь в районе населенного пункта Галачево чуть ниже по течению глубина реки достигает 2 метров, во всех остальных местах она меньше. Упомянутый Пратулин находится на противоположном берегу реки практически напротив Галачева. То есть пресловутый танк Т-III не сумеет погрузиться даже до крыши башни, поэтому все красивые кинокадры можно оптом записать в разряд ненаучной фантастики. Несомненно, вентиляционные трубы были установлены, так как моторное отделение танков действительно оказывалось под водой, но и только. Командир вполне мог не закрывать башенный люк и спокойно руководить действиями механика-водителя. Кстати, мотоциклетная камера, натянутая на башенный погон, имеющий диаметр полтора метра, тоже впечатляет, особенно когда представишь, как ее натягивают поверх башни. Это наглядный пример того, как осторожно следует относиться к любым воспоминаниям.

Впрочем, долго мучиться танкистам не пришлось, уже в 05.00 саперы навели понтонные мосты. Встреченное сопротивление сначала было довольно слабым, и к 15.00 дивизии XLVII корпуса прорвали оборону и двинулись в глубь советской территории по шоссе в направлении Бобруйска. Вообще «шоссе» – очень условный термин, так как в немецких документах используется слово «Rollbahn», которое может означать все, что угодно. Это и шоссе, и узкоколейка, и маршрут, и даже рольганг. Наверное, максимально приближенным к истине будет нечто среднее между маршрутом и направлением.

Однако уже на второй день наступления начала проявляться опасная тенденция: тылы явно не успевали за войсками, которые начали испытывать проблемы со снабжением, в первую очередь с топливом, которое пришлось доставлять даже самолетами.

XXIV корпус южнее Бреста также не встретил особых трудностей, хотя нас пытаются уверить в обратном. Например, нам рассказывают, как отлично действовала 22-я танковая дивизия. Атакой 22-го мотострелкового полка при поддержке батальона 44-го танкового полка переправившиеся южнее Бреста немецкие войска были смяты и отброшены за Буг. Жаль, что командир 3-й танковой дивизии генерал Модель об этом не подозревал, когда вместе со своим штабом уже в 04.30, через час после начала наступления, переправился на восточный берег Буга. И как только при этом он в плен не попал?!

Все-таки как это происходило, по мнению немцев?

«22 июня, 03.00. Над маленьким островком посреди Буга, на котором расположился взвод саперов, стояла стена тумана. Совсем недалеко, справа, находился мост. Лейтенант Мёльхоф и унтер-офицер Ханфельд из 3-й роты саперного батальона дивизии заняли остров еще в 01.00. Ударное подразделение на штурмовых резиновых лодках пряталось в кустах в 20 метрах ниже по течению. Две лодки были спрятаны на острове. Остальная часть взвода находилась в 100 метрах позади на окраине Кодена.

Люди ждали и считали минуты. Затем в небе неожиданно послышался гул моторов. Это немецкие бомбардировщики приближались к границе. Проклятье! Они на 5 минут опережали график. Сейчас они разбудят противника. Приняв решение, лейтенант Мёльхоф поднял автомат и дал очередь. Это были первые выстрелы новой войны. Одновременно это был сигнал штурмовым подразделениям дивизии начинать атаку.

Мёльхоф и Ханфельд побежали по мосту. Одновременно саперы спустили на воду лодки и плоты и начали переправу. Из Кодена выдвинулись мотоциклисты. Часовые у моста были уничтожены. Саперы рванулись вперед и быстро прошли первые 50 метров. Дальше на дороге оказался противотанковый ров. Подвезли бревна и быстро соорудили мостки, пока фельдфебель Хасслер осматривал мост в поисках подрывных зарядов.

Первый удар Восточной кампании был успешным. Часы показывали 03.15.

В этот момент тысячи орудий открыли огонь по советским позициям от Балтийского моря до Черного, началась операция «Барбаросса». Наша дивизионная артиллерия вместе с приданными батареями обстреливала восточный берег Буга. Особенно плотному обстрелу подвергалась маленькая деревушка Страдечь, чья церковная колокольня поднималась над пеленой утреннего тумана. Некоторые солдаты дивизии знали эту деревню по Польской кампании.

Головные подразделения двух батальонов пересекли реку в 03.45 на надувных лодках. Мотоциклетный и разведывательный батальоны прошли по неповрежденному мосту. Вскоре послышалась стрельба вражеских пулеметов, появились и первые потери. Лейтенант Йопп, командир роты 543-го батальона истребителей танков, был ранен прямо на лодке. Противоположный берег реки был занят очень быстро. 8-я рота 3-го стрелкового полка обер-лейтенанта Беккера перешла по мосту и развернулась на лугу восточнее Буга. Солдаты повзводно двинулись к Страдечу. 394-й стрелковый полк в северной части деревни встретил слабое сопротивление. Но вражеские бункера были быстро уничтожены, и продвижение на восток продолжилось.

3-й стрелковый полк в южной части деревни встретил более упорное сопротивление, так как железнодорожная станция, находящаяся там, была окружена бункерами. Из района завода открыла огонь вражеская артиллерия. Однако 2-я рота лейтенанта Зигельмана обошла деревню и взяла русских под перекрестный обстрел. Сопротивление прекратилось. 3-й стрелковой бригаде понадобилось три часа, чтобы взять первый намеченный рубеж. 2-я рота потеряла 2 человек убитыми и 16 ранеными. Деревня была практически полностью уничтожена, были взяты первые 20 пленных.

Генерал-лейтенант Модель следовал за своими солдатами. В 04.30 он вместе со своим штабом переправился через мост у Кодена».

Артиллерийский полк дивизии «Дас Райх», приданной XXIV корпусу: «В начале мая 1941 года атмосфера мирного времени, в которой мы жили, внезапно изменилась. Все командиры подразделений дивизии были вызваны на совещание в Гмюнден-ам-Транзее, где им сообщили о предстоящей войне с Советской Россией. После этого объявления радостных криков «Зиг хайль!» не последовало. Мы все прекрасно представляли огромные размеры территории, на которой предстояло воевать. Когда в июне началась переброска дивизии на восток, никто нечего толком не знал. Разлетались самые дикие слухи вплоть до того, что мы проследуем через Россию в Индию. Мы выгрузились в Люблине, пересекли обширные польские леса и в конце концов прибыли к реке Буг. Там мы встали лагерем, но нам запретили разводить костры. Впрочем, старые приятели доставили пива.

Унтерштурмфюрер Киндль и несколько человек из штабной батареи разошлись по заброшенным крестьянским хатам вдоль Буга, откуда они могли вести наблюдение за противоположным берегом. Они могли видеть солдат, устанавливающих мины, и часовых, которые внимательно рассматривали западный берег в бинокли. Хозяйственный взвод батареи начал размечать позиции для орудий и роздал карты с помеченными целями. Ночью 21 июня личный состав батареи, как и все солдаты на Восточном фронте, занял свои боевые посты, и в 04.15 тысячи орудий открыли сокрушительный огонь. Наш командир батареи вместе со своим штабом пересек реку вместе с пехотой и устроил наблюдательный пункт на восточном берегу Буга. Вражеское сопротивление было слабым. Было ясно, что атака застигла русских врасплох. Огромные пожары показали, что артиллерийский огонь был эффективным. Хорошее начало, но, когда мы двинулись вперед, выяснилось, что русские укрепления на нашем участке были не такими уж сильными. Перед нами лежало огромное болото».

Генерал Павлов, командовавший Западным фронтом, во исполнение «Директивы № 3» НКО СССР, бросил свои войска в контратаку. 4-я армия нанесла удар силами 14-го мехкорпуса и 28-го стрелкового корпуса, однако это привело лишь к исчезновению 14-го мехкорпуса.

14-й мехкорпус генерала С. Оборина вечером 22 июня получил боевой приказ командующего войсками 4-й армии № 02, который гласил: «14-му мехкорпусу (22-я и 30-я тд, 205-я мсд) с утра 23 июня нанести удар с рубежа Крывляны, Пелища, Хмелево в общем направлении Высоко-Литовск с задачей к исходу дня уничтожить противника восточнее реки Западный Буг». В 06.00 23 июня части 14-го мехкорпуса, 28-го стрелкового корпуса и 75-й стрелковой дивизии начали контратаки против корпусов Гудериана.

Корпус генерала Оборина имел 518 танков, практически все Т-26, но к началу атаки 30-я танковая дивизия имела до 130 танков, 22-я танковая дивизия – около 100. В ходе боя дивизии понесли большие потери от огня артиллерии, авиации, танков. Оказавшись под угрозой окружения в результате обхода с севера силами 17-й танковой дивизии немцев, советские войска покатились назад. Общие потери 14-го мехкорпуса в танках составили 120 машин, но парадокс в том, что немцы ничего не говорят об этом сражении. Если посмотреть на карту, то удар окажется нацеленным на XLVII корпус, точнее на 18-ю танковую дивизию. Но генерал Неринг ничего не говорит о сражении.

В общем, контрудар успеха не имел, а 4-я армия была расчленена войсками Гудериана и начала отход в направлении Слуцка. 14-й мехкорпус прикрывал ее отход. Через два дня он лишился половины танков, а еще через два от него осталось не более 10 процентов первоначальной численности. К 28 июня в нем осталось всего два танка Т-26, корпус был выведен в тыл и расформирован. (Добавим, что командир корпуса генерал-майор Оборин 25 июня был ранен и то ли эвакуирован, то ли просто улетел в Москву. Во всяком случае, 8 июля он был арестован на своей квартире, 13 августа приговорен к высшей мере и 16 октября 1941 года расстрелян. – Прим. пер.)

По мнению современных российских историков, на 23 июня 22-я танковая дивизия вела бой с 3-й танковой дивизией немцев на рубеже Ракитницы – Радваничи, «обеспечивая сбор пеших подразделений».

Однако снова обратимся к немецким воспоминаниям: «6-й танковый полк прошел через Кобрин и вышел на шоссе, ведущее на восток. Впереди двигался разведывательный батальон капитана Цирфогеля и мотоциклетный батальон майора фон Корвин-Вирбицки. Это было характерным для первого дня путешествия 23 июня.

Машины 3-й танковой дивизии безостановочно шли по широкой дороге. Возможностей обхода не имелось, так как справа и слева лежали непроходимые болота. Русских просто сбрасывали с дороги. Лишь брошенные машины, пушки и винтовки напоминали о бегстве противника. Иногда танки испытывали проблемы при объезде машин, которые часто стояли поперек дороги. Советские пехотинцы удирали в высокую рожь и оттуда обстреливали немецкую пехоту, которая ехала в открытых вездеходах. Приходилось спешиваться и уничтожать противника в ближнем бою.

В 15.40 совершенно неожиданно I батальон 6-го танкового полка подвергся нападению возле Буховичей. Вражеские машины укрылись в соседнем перелеске и обстреляли немецкую колонну. Майор Шмидт-Отт немедленно развернул свои роты, окружил противника и контрударом уничтожил 36 танков Т-26. В ходе боя 2-я рота лейтенанта Бутекирха смогла уничтожить 12 русских танков за считаные минуты. Легкий взвод 6-го танкового полка лейтенанта Якобса был направлен к деревне Подберье далее по маршруту следования. Там они обнаружили 6 тяжелых орудий с гусеничными тягачами. Русские артиллеристы были застигнуты врасплох и сдались».

Как видите, немцы не атаковали и не наступали. Они путешествовали. 4-я танковая дивизия, как вы увидите далее, тоже пока проблем не имела. И поскольку это воспоминания не генеральские, я полагаю, им можно доверять. А вот в отношении советских документов возникают серьезные вопросы. (Сомнения автора справедливы. Можно ли верить Е. Дригу, когда он раскрывает состав 14-го мехкорпуса? Безусловно да, ведь он работает с архивами Министерства обороны РФ.

Можно ли верить Е. Дригу, когда он описывает боевой путь 14-го мехкорпуса? Безусловно нет, ведь он работает с архивами Министерства обороны РФ. – Прим. пер.)

Ефрейтор Ханс-Мартин Вильд, заряжающий 103-го артиллерийского полка 4-й танковой дивизии: «Устроившись на нескольких охапках соломы, я сумел урвать пару часов сна. Товарищ разбудил меня: «Пора!»

Я не сразу опомнился, но потом протер глаза и встал. Артиллеристы собрались маленькими группами, дымили сигаретами и обсуждали предстоящие события.

Прошло пятнадцать минут. В воздухе над батареей повисло невыносимое напряжение. Война с Россией! В это никто не хотел верить.

Артиллеристы подготовили первые выстрелы. Они обращались со знакомыми, но смертельно опасными снарядами, как с маленькими детьми. Стрелки на часах медленно ползли к 15 минутам. Расчеты собрались вокруг своих орудий. Люди стояли молча. Они вспоминали своих любимых, которые еще дремали дома этим воскресным утром, совершенно не думая о происходившем где-то вдали.

Где-то на линии фронта вдоль Буга раздался выстрел. Сразу после этого затрещал пулемет. Время – 03.13! Артиллерия пока молчала. Но прошло совсем немного времени, и разверзся ад. Сотни снарядов полетели на восток, наполнив воздух воем и грохотом. Я едва мог расслышать голос командира батареи.

«Огонь!» Толчок – и орудие отскочило назад. Снаряд за снарядом вылетали из стволов нашей 9-й батареи. Земля задрожала.

Рядом стояли десятки батарей. Важные укрепления на другом берегу Буга подверглись мощному и точному обстрелу.

Стволы орудий раскалились. Менее чем за 50 минут было выпущено более ста 15-сантиметровых снарядов. Артиллеристы обкладывали горячие стволы мокрыми тряпками и окатывали водой из ведер. К небу поднимались клубы пара. Но орудия продолжали стрелять.

Над горизонтом поднялось огромное облако дыма. Там горело буквально всё и вся. К небу поднималось дрожащее красное свечение, окрашивая серые утренние сумерки. Ужасное зрелище!

Вдали пролетели первые самолеты – два дальних разведчика. Сразу за ними вдоль Буга на север промчалась стайка истребителей.

Первые машины проползли по глубокой грязи, началось наступление. Однако прошло несколько часов, прежде чем они добрались до моста. Несколько колонн смешались возле единственной переправы. Слева, где серебристо поблескивали воды Буга, судя по всему, начался бой. Пушки и пулеметы палили непрерывно. Это были два русских бункера, совершенно изолированные, они все-таки сражались до самого конца.

Дороги ухудшились. Мы двигались вперед крайне медленно. С огромным опозданием мы добрались до опушки леса. Автомобили постоянно приходилось таскать гусеничными машинами. Вся автоколонна провалилась по колено в зыбучий песок. Особенно тяжело пришлось мотоциклистам. Они совершенно взмокли, толкая свои тяжелые машины в душной жаре.

Продолжая сражаться с ужасной дорогой и глубоким песком, мы встретили первые могилы солдат, погибших в этой войне. Знакомые чувства охватили нас. Снаряды германских орудий накрыли ряды германских солдат. Это была ужасная ошибка. Русские оказывали лишь слабое сопротивление, и в результате наши пехотинцы двигались быстрее, чем планировалось. В результате они сами влетели в зону обстрела.

12-й стрелковый полк, который поддерживал наш батальон тяжелых гаубиц, действовал как фланговое охранение. Мы остановились на окраине Медны (село в 20 км южнее Бреста) и стали ждать прибытия 1-го батальона. Рядом расположился командный пункт 4-й танковой дивизии. Впервые мы увидели своего командира, генерал-майора фон Лангермана унд Эрленкамп. Примчался командир 1-го батальона стрелкового полка майор Хоффман.

Для допроса собрали первую группу пленных. Мы столпились вокруг, рассматривая их обмундирование и снаряжение, которые были для нас совершенно незнакомыми. Все интересно, когда видишь это в первый раз. Я получил сомнительное удовольствие благодаря моим знаниям азов русского, так как меня заставили работать переводчиком. Немного поразмыслив, я задал все вопросы майора Хоффмана разом. Моя несчастная жертва откровенно мучилась, пытаясь меня понять. Но мы в конце концов сумели найти общий язык. Русский испытал откровенное облегчение, когда я сказал, что мы не собираемся его расстреливать – он стал военнопленным.

Время прошло в сборах, мы по-прежнему торчали на окраине Медны. Наши танки ненадолго остановились в Кобрине и вышли на намеченный рубеж. Двигаться дальше они не могли, так как у них кончилось топливо. В этот момент практически вся дивизия увязла в грязи.

Мы обнаружили, что тыловые подразделения дивизии получили другой маршрут и движутся к Кобрину через Брест-Литовск.

Дороги стали еще хуже. Гусеничные тягачи тащили всю медицинскую роту через песчаную пустыню.

Когда наступил вечер, Медна наконец-то осталась позади. Мы впервые увидели картины разрушения. Дорога все-таки стала немного лучше. Мы двигались всю ночь, чтобы не отстать от своих. Однако тягач свалился в большую бомбовую воронку посреди дороги, так как затемненные фары давали слишком слабый свет. К счастью, никто серьезно не пострадал.

К утру 23 июня мы миновали район первых боев, и наша длинная колонна добралась до дороги, вымощенной брусчаткой. Это и был указанный нам маршрут следования. Слева, где-то поодаль, раздавалась артиллерийская канонада. Мы поняли, что она доносится из Брест-Литовска, где наши товарищи вели осаду цитадели.

В жарком летнем небе появились русские бомбардировщики. Все тревожно заговорили и уставились вверх. Самолеты начали выписывать бешеные зигзаги, стараясь уклониться от огня зениток, которые палили, словно сумасшедшие. Русские самолеты пикированием ушли прочь.

За окраиной Кобрина наша колонна снова попала в затор. Мы покинули машины. Вдоль дороги горели русские легкие танки. Рядом с одним из них лежал раненый русский.

Немецкий танк с разбитыми прицелами стоял на обочине. Противотанковый снаряд влетел ему прямо в зрительную щель. Мы подошли и немного постояли возле свежей могилы.

Наше следование по маршруту можно было смело назвать триумфальным шествием. По обе стороны дороги были видны доказательства нашей победы. Множество взорванных и сгоревших русских танков Т-26 виднелось вокруг. На обочинах стояли танки, брошенные в панике экипажами. Широко раскрыв глаза, мы разглядывали современную артиллерию, зенитные орудия, тягачи и противотанковые орудия – все перевернутые или сброшенные в кювет нашими танками. Мы часто замечали результаты немецких воздушных ударов. Люди, животные и техника валялись беспорядочными кучами. Мертвые лошади задирали ноги в небо, окровавленные потроха вывалились из вспоротых животов. Над дорогой витал сладковатый трупный запах. Стволы деревьев, поваленных и иссеченных взрывами бомб, торчали из куч переломанных веток.

Дальше… дальше… марш продолжался по бескрайней равнине. Пружина германской военной машины распрямилась с сокрушительной силой и рванулась вперед, как и было намечено. Истребители и разведчики постоянно кружили над дорогой, бдительно карауля врага. Пикировщики летели в сторону противника, транспортные самолеты скользили буквально по самым верхушкам деревьев, чтобы доставить топливо головным танковым подразделениям на востоке.

Никто не сомневался в быстрой победе над русскими. Первые промахи постепенно забывались.

К ночи мы добрались до Березы-Картузской. Город пылал. Количество уничтоженных и захваченных русских военных припасов было огромным. Все вокруг превратилось в сплошные руины.

Можно было видеть, сколько было брошено русскими во время отступления, поэтому было понятно, что впереди нас ждут бои. Когда на следующий день мы возобновили марш, было ясно одно: война еще только началась!» (Кстати, хочется заметить: если продвижение на 50 километров в сутки, по мнению А. Исаева, означает «испытывать проблемы», какой темп продвижения по вражеской территории он считает нормальным? Да, немецким танковым дивизиям случалось двигаться и более стремительно, но если посмотреть мемуары, то становится видно, что немецкие офицеры сами считали это нетипичным явлением и крупной удачей. – Прим. пер.)

Как мы говорили, для 4-й танковой дивизии война началась довольно беззаботно: «22 июня. Рано утром в 03.15 наша артиллерия открыла огонь из всех имеющихся стволов. Снаряд за снарядом пролетали у нас над головами. Когда рассвело, в вышине появились серебристые тела самолетов, они большой группой в четком строю летели на восток. Облака дыма и фонтаны земли взлетали на противоположном берегу.

Первое ударное подразделение пересекло реку на штурмовых лодках. В 04.00 мы выдвинулись в исходную зону в роще на берегу реки. В 12.00 мы пересекли реку на понтонах вместе с нашими радиостанциями. Танкам пока пришлось ждать, так как противник в бункерах возле мостов все еще отстреливался. Наши машины с трудом ползли в песке глубиной по колено в долине Буга. Гражданские, бывшие поляки, встретили нас очень тепло. Они угощали нас вареными яйцами и молоком. За день прошли 50 километров.

23 июня. Мы движемся вперед. Песок, песок, ничего, кроме песка. Это все, что мы видим. Вперед и вперед – вот что стало нашим девизом, так как главные силы противника не останавливаются, чтобы дать бой. Мы встречаем отдельные танки и пушки, но быстро их уничтожаем. Полковник Эбербах следует впереди с 35-м танковым полком. Он все сметает, движется и сражается – пока есть топливо.

Затем прилетает огромный Ju-52 и сбрасывает бочки с топливом. Службы снабжения просто не успевают по этим ужасным дорогам. И тогда они снова движутся вперед – покрытые пылью танки с большой белой буквой «G» на броне.

26 июня. По своей собственной инициативе 35-й танковый полк наносит удар на север в направлении Барановичей, после того как немецкая боевая группа столкнулась там с проблемами и запросила помощи. Полк очень быстро двинулся вперед и сменил боевую группу, но был временно остановлен приказом дивизии. Рано утром 27 июня Барановичи были взяты штурмом, и немецкий флаг был поднят на радиовышке».

Танки Гудериана мчались на восток, практически не встречая сопротивления. С помощью польских крестьян они обошли советские укрепления в районе Кобрина и 23 июня разгромили штаб 4-й армии. 3-я танковая дивизия к 24 июня продвинулась на 150 километров, хотя ее тыловые части так и не покинули территорию Польши. В этот день штабная колонна командира дивизии и будущего фельдмаршала Моделя была накрыта советской артиллерией. Генерал спасся чудом – за минуту до того, как снаряд попал в его броневик, Модель покинул машину.

Немецкое командование предполагало захватить в клещи советские войска в Белоруссии сходящимися ударами двух танковых групп на Минск. Успех всей операции зависел от скорости и согласованности действий армий фон Бока. И если с темпом наступления дело обстояло более или менее благополучно, то с координацией действий обстояло заметно хуже, причем виноват в этом был именно Гудериан.

Сложно сказать, объективны были обстоятельства или сыграли свою роль особенности характера прославленного панцер-генерала, но с самого первого дня его танковая группа действовала довольно странно. Если мы посмотрим на карту, то без труда увидим, что буквально к третьему дню войны 2-я танковая группа разделилась на три отдельных соединения, каждое из которых действовало самостоятельно. XXIV корпус наступал на восток, XLVII корпус двигался примерно на северо-восток, а XLVI корпус пока оставался в резерве. 1-я кавалерийская дивизия вообще действовала в отрыве от остальных, хотя выполняла важную задачу прикрытия южного фланга, который оторвался от Группы армий «Юг».

Разрывы между частями ставили в опасное положение и немецких генералов. В частности, командир 18-й танковой дивизии Вальтер Неринг получил хорошую нервотрепку: «В ночь с 26 на 27 июня произошел инцидент, которого опасались. Командир искал штаб танкового полка, так как в темноте заблудился. Впереди обрисовался смутный силуэт какого-то здания. Неринг приказал шоферу ехать к нему. Они направились к средневековому дворцу, но по пути потребовалось пересечь мост. Внезапно они увидели перед собой темную громаду.

«Это Т-III, герр генерал», – сказал шофер.

«Стой!»

Легкобронированная машина командира дивизии резко затормозила примерно в 50 метрах перед танком. Неринг привстал и присмотрелся повнимательней. Совершенно неожиданно сзади послышался лязг танковых гусениц. Неринг обернулся и увидел стволы пулеметов двух советских Т-26.

«Вправо!» – закричал генерал шоферу, проявив незаурядную реакцию. Шофер ударил по газам и пулей вылетел из-под прицела. Тут ожил Т-III, который стоял на мосту в роли часового. Его башня начала поворачиваться. В воздух взлетела ракета, а потом дважды рявкнуло 50-мм орудие Т-III. Оба советских танка загорелись раньше, чем сами успели открыть огонь.

«Еле вывернулись, – с облегчением вздохнул генерал. – Давай убираться отсюда поскорее!»

На следующий день в этот дворец перебрался штаб 2-й танковой группы. Гудериан даже не подумал, что два сгоревших советских танка неподалеку от входа накануне едва не прикончили командира одной из его дивизий».

Немецкие генералы словно специально напрашивались на неприятности. Генерал-лейтенант Модель, судя по всему, не мог жить без адреналина, потому что ухитрялся найти приключения, совсем неподходящие командиру дивизии: «27 июня в 07.00 дивизия получила приказ продолжать движение. Впереди были быстро сформированы две группы охранения: одна под командованием подполковника фон Левински, другая – подполковника Мюнцеля. Танковый полк собрался на окраине города. Разведывательный самолет не мог заметить никаких признаков противника на дороге на Бобруйск. Было решено, что сегодня дивизия пройдет большое расстояние. По крайней мере, так думали солдаты утром.

Когда полк остановился на полуденный отдых, 1-я рота 543-го батальона истребителей танков была атакована разрозненными советскими группами. 1-й взвод немедленно приготовился открыть огонь, в то время как подполковник Михелс и 10 добровольцев двинулись навстречу приближающимся танкам. В коротком бою рота уничтожила 5 вражеских машин. Потом выяснилось, что эти танки пытались эвакуировать важный груз, документы, карты, 5000 метров кинопленки, женское шелковое белье и все такое прочее.

5-я рота 6-го танкового полка (обер-лейтенант Ярош фон Шведер) встала во главе колонны, танки быстро двигались по дороге, но вдруг их обстреляли с хребта, шедшего перпендикулярно шоссе. Рота развернулась на север для атаки и вскоре сломила сопротивление врага. В руки немцев попали две пушки. Танковый полк возобновил движение в 12.00, однако вскоре снова пришлось остановиться. Авангард воткнулся в русские позиции возле деревни Старое Гутково. Снова сопротивление было быстро сломлено, и танки покатили дальше по безлюдному лесу.

После того как колонна миновала опасное место, лес внезапно ожил. Там оказались пехотинцы, саперы, зенитчики и артиллеристы, которые тоже двигались дальше. Словно по команде, со всех сторон началась бешеная пальба из густых зарослей. Стрелки быстро попадали на землю рядом со своими машинами, пытаясь укрыться. Минуты растянулись в бесконечность. Из хвоста колонны начали подтягиваться танки, это был авангард I батальона. Бронированные машины осторожно двигались вдоль дороги, их тоже начали обстреливать, но пули лишь рикошетировали от брони. Генерал Модель оказался в самой гуще боя. Он стоял во весь рост в своей штабной машине и пытался как-то организовать оборону. Модель подозвал к себе командира I батальона 394-го полка. Но когда майор Кратценберг подбежал к машине, то сразу упал на землю, тяжело раненный. Командование принял капитан Отрс, но также упал, получив две раны в ноги. Вскоре он умер на перевязочном пункте. После этого командование батальоном принял обер-лейтенант барон фон Вертерн. Противник оставался невидим, но пули так и сыпались из-за деревьев. Тогда фон Вертерн приказал: «Примкнуть штыки! Встать… Вперед!»

Бой с хорошо замаскировавшимся противником получился жестоким. На каждом клочке земли был русский окоп, который приходилось штурмовать. Противник отчаянно оборонялся, и его приходилось уничтожать в ближнем бою гранатами. Наконец лес оказался в руках батальона фон Вертерна. Это был большой успех. К сожалению, потери оказались тяжелыми. Лейтенанты Берг, Небель и Блей погибли во главе своих взводов. Лейтенант Ружмон получил тяжелое ранение в живот и скончался через несколько часов. У врача капитана Марра работы было по горло. Молодой врач лейтенант Кальтен шел вместе с пехотинцами, зачищавшими один узел сопротивления за другим. Санитар унтер-офицер Шрёссиг был ранен. Когда Кальтен попытался его перевязать, то сам был смертельно ранен.

Генерал-лейтенант Модель следил за боем, стоя на дороге рядом со своими солдатами, и лично отдавал приказы. Когда бой закончился, генерал поблагодарил тяжело раненного майора Кратценберга за мужество, проявленное его батальоном. Капитан Папе из мотоциклетного батальона стал временным командиром I батальона. За свою отвагу обер-лейтенант фон Вертерн был награжден Железным крестом».

Но все это были мелкие стычки и комариные укусы, которые, к сожалению, не слишком задерживали немцев. Ну, притормозили на полчаса, и что из того?

26 июня немцы заняли Слуцк, отстоявший на 300 километров от границы, и в этот же день ОКХ, чтобы успокоить Гитлера, приказало фон Боку завершить формирование котлов в Белоруссии двумя ударами. Один должны были замкнуть пехотные армии в Белостоке, а второй – танковые в Минске, хотя правильнее было бы сказать в Новогрудске. Фон Бок возражал, так как намеревался продолжить наступление на Москву, но был вынужден передать приказ командующим армиями.

Вот как действовала под Слуцком дивизия «Дас Райх»: «Батарея самоходок была только что сформирована. Орудия пока еще имели имена собственные – «Йорк», «Цитен», «Шилль» (StuG III).

29 июня 3-й батальон полка «Дойчланд» получил приказ наступать на деревню Старица (Копыльский район Минской области) при поддержке самоходного орудия «Йорк» и помочь окруженным подразделениям. Противник преградил путь танками и большими силами пехоты, расположившимися по обе стороны дороги. «Йорк» шел во главе боевой группы и первым открыл огонь по двум русским танкам. Первый получил попадание и загорелся, а второй был брошен экипажем. Чтобы помочь пехоте наступать, был открыт огонь по противнику, занявшему позиции в лесу по обе стороны дороги, и русские были вынуждены отойти. Мы вошли в деревню и установили контакт с мотоциклетным батальоном. В это время на востоке показались еще три русских танка. «Йорк» покатил вперед и открыл огонь. После короткого боя все три танка потеряли ход. С опушки леса открыли огонь русские противотанковые орудия. Метким выстрелом самоходка сбила укладку запасных траков по правому борту. «Йорк» вступил с ними в бой и вскоре подбил четыре орудия. После этого самоходка отошла, чтобы пополнить боезапас, и снова вступила в бой, уничтожив вражеский танк, появившийся на северо-западе. Затем «Йорк» пошел вперед вместе с разведывательной группой, чтобы захватить мост. Он был взорван, однако «Йорк» вместе с «Лютцовом» отогнал противника на противоположном берегу, что позволило дивизионным саперам исправить повреждения. Затем обе машины пошли вперед, чтобы прикрыть мост, к ним присоединились «Шилль» и «Цитен». «Шилль» получил приказ двигаться дальше, чтобы поддержать 1-й батальон полка «Дойчланд», который атаковал Сергиевичи. Мост в этом месте тоже был взорван, когда авангард дивизии приблизился к нему, но «Шилль» обстрелял отходящие вражеские колонны и уничтожил четыре вражеских танка. В рапорте командира самоходки говорится: «Противник был замечен на расстоянии 800 метров, но из-за приближения темноты точно опознать его не удалось. Несмотря на это, было выпущено 20 снарядов. На следующее утро было обнаружено восемь маленьких танков, брошенных на опушке.

Действия «Йорка» положили начало тесному сотрудничеству между гренадерами и самоходной артиллерией».

Гудериану повезло в том, что Западный фронт генерала Павлова долго не продержался и уже к 24 июня просто рухнул. Но котел не получался. Если на севере, где наступала 3-я танковая группа Гота, обстановка для немцев была благоприятной, то южная половина клещей откровенно запаздывала по причине элементарной нехватки сил. В направлении Слоним – Барановичи – Столбцы наступала одинокая 17-я танковая дивизия, что поставило ее в опасное положение, как признают сами немцы. Потом ее сменила 29-я моторизованная дивизия, которой пришлось отражать натиск советских сил на фронте протяженностью около 70 километров. Однако растянутая в ниточку немецкая дивизия выдержала удар превосходящего противника, и произошло это далеко не в последний раз.

Наступавшая более компактно 3-я танковая группа двигалась быстрее, и 27 июня 7-я танковая дивизия заняла Смолевичи, оказавшись уже восточнее Минска. Кстати, здесь немцы впервые оценили коварство русских дорог. В дивизии осталась лишь половина танков Т-II и Т-III, а танков Т-IV так и вообще четверть. Пришлось просить командование корпуса передать часть танков 20-й танковой дивизии, иначе 7-я дивизия просто не могла продолжать наступление. В это время XXIV танковый корпус занял Слуцк, но это было далеко на юге.

Немцы признают, что советские саперы успели уничтожить часть мостов, хотя для отлаженной военной машины мелкие речки не становились препятствием. XXIV корпус продолжал двигаться на восток, а XLVII корпус отклонился на северо-восток, чтобы вместе с танками генерала Гота замкнуть кольцо вокруг первого из котлов. Здесь в очередной раз проявилась авантюрность действий Гудериана, воспользоваться которой советское командование не сумело. 17-я танковая дивизия настолько оторвалась от основных сил, что сама оказалась отрезанной в районе Слонима. Командиру XLVII корпуса генералу Лемельсену пришлось спешно бросить на выручку 18-ю танковую дивизию, а его 29-я моторизованная дивизия растянулась тонкой кишкой вдоль дороги, чтобы сохранить связь с основными силами 2-й танковой группы. В результате всех этих перипетий 18-я танковая дивизия достигла лишь Столбцов, обогнав 17-ю дивизию, застрявшую у Барановичей. Минский котел пока не получался.

Диспозиция Группы армий «Центр» 27 июня 1941 г. Источник: David M. Glantz «Atlas and Operational Summary of the Border Battles, 22 June – July 1941»

Но в это время гораздо более серьезная ситуация сложилась на реке Щара. Медленно двигавшаяся немецкая пехота оказалась все-таки быстрее советских дивизий, и наступавшая с севера 5-я пехотная дивизия 9-й армии пошла на соединение с 29-й моторизованной дивизией корпуса Лемельсена. Образовался Белостокский котел. Дело в том, что так называемого Минского котла фактически не существовало. В районе Волковысска немецкая пехота 9-й и 4-й армий отрезала части советских 3-й и 10-й армий. Южнее, в районе Беловежской Пущи, в окружение попали еще две пехотные и танковая дивизии. Интересно, что в книге А. Исаева соответствующая карта деликатно отредактирована и из окружения убрана 113-я стрелковая дивизия. Ну и в районе Минска в достаточно неприятном положении оказались 13-я армия и часть сил 4-й армии.

Действия Гудериана понять довольно сложно. Апологет Kesselschlacht не только не старается закрыть крышку котла, но чуть ли не противится этому. С другой стороны, его можно понять. Сразу после начала операции фон Бок начал проявлять нервозность и дергать своих командиров. Несчастную 2-ю танковую группу трясло, точно в лихорадке. Сразу после взятия Брестской крепости у Гудериана отобрали XII корпус и передали 4-й армии. Однако на этом дело не закончилось. Пехотные корпуса 4-й и 9-й армий заметно отставали от рванувших вперед танкистов, поэтому фон Бок начал раздергивать группу Гудериана по частям, потребовав передать той же 4-й армии 29-ю моторизованную дивизию. Гудериан просто отказался исполнить приказ командующего группой армий, злобно заметив, что Клюге «проявляет выдающиеся способности, тормозя наступление». Зато Гудериану не удалось отстоять 10-ю танковую дивизию, которую все-таки подчинили 4-й армии для удара на Зельву и образования Волковысского котла. В результате он сообщает штабу группы армий, что не может продолжать Минскую операцию.

Зачем же тогда Гудериан гнал вперед XXIV корпус? Можно предположить, что он торопился захватить переправы через Березину. Но зачем и для кого? Неужели он собирался дальше наступать на Смоленск силами одной своей группы? Или заставил бы корпус фон Швеппенбурга держать плацдармы неизвестно сколько времени? На это мог бы ответить лишь сам Гейнц Вильгельм, однако он в своих мемуарах не сделал этого. И на минском направлении этих двух танковых дивизий не хватило.

28 июня 12-я танковая дивизия из группы Гота вошла в Минск. Сказать, что она взяла город штурмом, нельзя, потому что ни штурма, ни боя не было, если не считать нескольких случайных перестрелок. А вот Гудериан опаздывал. Ему было некогда, он ругался с фон Боком, который теперь отобрал у него 1-ю кавалерийскую дивизию. Зато 29 июня XXIV корпус вышел на Березину у Бобруйска, в результате чего сам Гитлер высказал обеспокоенность его отрывом от главных сил.

Когда Новогрудский (или Минский, если хотите) котел был закрыт, немедленно выяснилось, что его юго-восточная стенка очень жидкая. В первые дни ее пыталась держать все та же 29-я моторизованная дивизия, что было ей просто не по силам. Несколько раз достаточно крупные группы советских войск прорывались, причем, как грустно отметил генерал Лемельсен, иногда они просто маршировали сквозь немецкие линии.

Тем не менее немцы полагали, что столкнулись с серьезным сопротивлением, хотя, скорее всего, это было результатом контраста с боями во Франции. Один из солдат полка «Гроссдойчланд» вспоминал: «Шоссе: противник в лесу слева. Штурмовым орудием, с которым мы взаимодействуем, командует лейтенант Франце. Мы составили план уничтожения противника. Они находятся впереди в 400 метрах, и роты наступают широким фронтом по пшеничному полю. Когда мы подошли к опушке, раздалось «Ура!» русских, и они неожиданно бросились в атаку. Множество взрывов, рикошеты, паника. Несколько человек бросились назад к дорожной насыпи. Мы создали новую линию обороны. Через полчаса при поддержке 50-мм противотанковых пушек рота снова вошла под деревья, чтобы спасти наших раненых товарищей, которых было пять или шесть человек… наконец мы их нашли. Они лежали, зверски искалеченные и растерзанные – все мертвые! Это стало страшным ударом для всех, кто их видел, – теперь мы знали, что нас ждет, если мы попадем в руки русских!»

Диспозиция Группы армий «Центр» 1 июля 1941 г. Источник: David M. Glantz «Atlas and Operational Summary of the Border Battles, 22 June – July 1941»

А вот что происходило 3 июля, на участке I батальона полка «Гроссдойчланд», находившегося в оцеплении котла: «Ночью мы развернулись в стороны от дороги. Батальон создал так называемую завесу охранения, которая растянулась на большое расстояние. Для нас это было нечто новое, раньше мы никогда так не делали. Обороны не было, только охранение. Но что случится, если противник атакует всерьез? Мы не сможем ни отойти, ни обороняться, потому что не имеем достаточно сил.

3-я рота должна была атаковать деревню на рассвете. Мы знали лишь то, что там находится немного русских. Мы выступили в 02.00. Наш зенитный взвод и саперный взвод, которые должны были поддержать атаку, вышли на полчаса раньше.

На полпути, еще в сумерках, мы попали под ружейный огонь со всех сторон. Шофер нажал на газ, и мы помчались полным ходом. Впереди появилась грязная, темная деревня. Оттуда тоже началась стрельба. Вокруг мелькали вспышки выстрелов и глухо бухали ручные гранаты. Прямо перед нами лежал мертвый мотоциклист, командир отделения связи был ранен в колено. Мы быстро заняли круговую оборону вокруг деревни, расставив на позиции все имевшееся оружие.

Мы с командиром саперного взвода, невозмутимым лейтенантом Бауманом, осмотрели все кругом. Мы продолжали нести потери от огня снайперов.

На обочине дороги стояла брошенная немецкая машина. Это был автомобиль генерала. Ветровое стекло было разбито, пассажиры исчезли. Позднее мы узнали, что генерал вместе с адъютантом попал в засаду, но каким-то чудом они ускользнули невредимыми.

Рядом со мной шел молоденький ефрейтор. Он еще ни разу не был в бою и надеялся стать офицером. Мне следовало посмотреть, как он будет вести себя под огнем. Он отдавал приказы спокойно и точно. До начала боя я предупредил его: «Никто не должен знать, что творится в сердце солдата». Я знал это по собственному опыту».

А это уже командир 6-й роты II батальона обер-лейтенант фон Курбьер, Гродненская область: «Примерно в 09.00 лейтенант Штокман был отправлен вперед с разведкой, так как пришло сообщение, что деревня Малые Жуховичи занята врагом. По пути разведка встретила один из полковых броневиков, экипаж которого доложил, что деревня пуста. Тем не менее Штокман со своими людьми отправился туда и после короткого боя возле Жуховичей взял пять пленных. Когда отряд подошел ближе к деревне, его обстреляли из-за амбаров и с холмов на востоке. Решительным броском, ведя огонь из всех стволов, разведка ворвалась в деревню и очистила ее, нанеся противнику большие потери. Вскоре из домов было выбито около 40 русских, которые стали пленными.

Примерно в то же самое время, то есть в 15.00, лейтенант Доге повел другую разведгруппу к деревне Юровичи. В деревне противника не оказалось, но последовала небольшая перестрелка с русскими, которые скрывались на поле ржи. В ходе операции было взято 48 пленных, большое количество орудия и телега с лошадью – все без потерь. При осмотре телеги нашли два русских знамени, которые были доставлены на командный пункт батальона.

Также в 15.00 унтер-офицер Коттвиц отправился со своей разведгруппой к деревням Высадовичи и Негничи. Там они взяли 7 пленных, в том числе офицера. Это был молодой парень, которому исполнился всего 21 год, вряд ли он был авторитетом для своих солдат. Группа продолжала двигаться вперед, но ее обстреляли из лесочка примерно в 500 метрах к юго-западу от деревни, а потом противник атаковал ее крупными силами. Однако противник был отбит огнем пулемета ефрейтора Волльшлагера».

Стрелок Менк, 3-й взвод 20-й (зенитной) роты, там же и тогда же: «Как-то вечером мы въехали в деревню возле шоссе, ведущего к Минску. «Мы» состояли из 3-тонного грузовика, на котором был смонтирован 37-мм зенитный автомат, окруженный семью артиллеристами: унтер-офицер Штоффельс как командир орудия, ефрейтор Досс, рядовые Буркхардт, Менк, Боте, Циммерман и Брюнкен, известный как «Коротышка Фред» за свой маленький рост. С нами был ефрейтор Кнауф, которого мы подобрали по дороге за его таланты водителя.

На этот раз мы должны были охранять командный пункт полка от атак с воздуха и земли. Так как рядом постоянно находился командир полка, позицию для орудия выбирали особенно тщательно. Мы долго катались взад и вперед, пока результат не устроил нашего командира взвода лейтенанта Шмидта. Мы остановились на окраине деревни и приготовились к бою. После того как были поставлены наши палатки, мы занялись устройством быта, мечтая поскорее лечь отоспаться. Никто даже не подозревал, что вскоре нам предстоит большой спектакль, в котором наша зенитка сыграет главную роль.

Вероятно, было около 03.00, потому что уже начало светать, когда часовой поднял тревогу и вызвал нас из палаток. Зрелище, открывшееся нашим неопытным глазам, было абсолютно непривычным, мы ничего подобного раньше не видели. Из леса в 800 метрах от нас, откуда между полей и лугов к нашей деревне шла узкая тропинка, бежала толпа таинственных фигур. Без единого звука (позднее мы узнали, что это совершенно обычная практика) линия желто-коричневых фигур начала приближаться к оторопевшему расчету зенитки. Перешептываясь, мы пытались как-то выяснить, что же происходит. Действительно ли это русские пытаются атаковать нас? Или это пленные, позади которых идет охрана? А может, это вообще наши солдаты?

Мы потребовали от них назвать пароль, который был предусмотрен как раз для таких ситуаций. Колонна немедленно остановилась в 100 метрах от нас и без звука начала таять на соседнем пшеничном поле. Эта реакция окончательно убедила нас, что состоялась наша первая встреча с противником.

Потрясенные и еще не опомнившиеся окончательно от первого испуга, мы думали о чем угодно, только не о собственной 37-мм зенитке, бесполезно торчавшей рядом. Впрочем, позднее наша пушка простила нас за то, что мы сначала схватились за винтовки и прочее личное оружие, забыв о гораздо более эффективном стволе. Но как актеры, страх которых перед выходом на сцену исчезает после первых шагов, так и мы после первых винтовочных выстрелов превратились из неопытных пехотинцев в матерых зенитчиков и взялись за более привычный инструмент. Первые трассы ударили по пустеющей тропинке, и после нескольких очередей – в каждой обойме находилось 6 патронов – местность на опушке леса была совершенно очищена. Лишь несколько фигур остались молчаливыми свидетелями нашей премьеры, показывая нам, на что способна наша пушка при действии по наземным целям.

После спектакля сцена совершенно опустела, а мы почувствовали, что жаждем нового боя. Нас переполняла гордость за достигнутую несомненную победу. Нам оставалось лишь выяснить масштабы своей победы и набрать побольше пленных. Мы рассчитывали под надежной защитой 37-мм автоматической пушки согнать их в кучу, полагая, что мы полностью отбили у русских всякое желание атаковать.

Казалось, все идет гладко, когда мы достали первых 5 или 6 русских из дренажной канавы всего в 50 метрах от нашего орудия. Беспечно забросив винтовки за спину, мы надеялись вчетвером собрать сотню пленных. Неопытные и беззаботные, мы подошли к пшеничному полю, на котором исчезла вражеская колонна. Все было очень просто – до тех пор, когда нас встретил огонь русских винтовок! Унтер-офицер Штоффельс рухнул, получив серьезную рану в плечо, а остальные попытались вжаться в низкую траву, моментально потеряв уверенность в победе. Как мы втроем сумели притащить тяжело раненного человека назад к орудию, при этом сами не получив ни царапины, для меня остается загадкой и сегодня.

Вот тогда мы поняли, что отогнали противника совсем ненадолго. Наше 37-мм орудие загремело, к нему присоединились два других орудия нашего взвода, но к их выстрелам примешивался неприятный свист вражеских пуль буквально над самым ухом. Все чаще и чаще мы прятались за щитом, который до сих пор считали бесполезным. Стоящий рядом сарай прикрывал нас от осколков мин. Маленькие щепки сыпались градом. Они, конечно, были довольно неприятными, но все-таки лучше, чем осколки мин.

Наше орудие жадно поглощало одну обойму за другой. Ящики с боеприпасами пустели на глазах. Нам пришлось заменить перегревшийся ствол. Эту работу выполняли не под прикрытием щита, и мы перекрыли все нормативы. От раскаленного ствола на руках тех, кто его держал, появились пузыри. Но этими обожженными руками мы продолжали подавать обоймы к орудию, хотя уже наполовину оглохли от непрерывной пальбы… Времени заткнуть уши просто не было. Русские определенно приближались. Они не прекращали стрелять, хотя мы поливали снарядами опушку леса и любую группу русских, которую замечали. Боеприпасы начали подходить к концу. Часы прошли или минуты? Наконец прибыли новые боеприпасы, а вместе с ними и I батальон.

Для пехоты закончить нашу работу было привычным делом. Мы не сумели бы повторить такое. Вокруг нас валялись стреляные гильзы, пустые обоймы и ящики, ключи ствола, банки смазки и ненужные маски противогазов. Смена позиции завершила нашу эффектную премьеру, и вскоре мы покинули безымянную деревню».

Но не всегда столкновения завершались так удачно. Вот что снова рассказывает обер-лейтенант фон Курбьер: «Рота была поднята по тревоге примерно в 04.00 5 июля 1941 года. 17-я (мотоциклетная) рота была внезапно атакована значительно превосходящими силами противника, когда находилась в Каменке, примерно в 12 километрах к северо-востоку от зоны безопасности. Рота не сумела удержаться. Роте был придан взвод 37-мм зениток лейтенанта Кюнцеля, который помчался полным ходом по дороге R-2 на северо-восток. По пути мы узнали, что 17-я рота выбита из Каменки. В 04.45 рота спешилась на дороге на подходах к Каменке. На место также прибыл взвод 18-й (саперной) роты и был передан под командование 6-й роты. Командир роты установил контакт с 17-й ротой и выработал план атаки. Потребовалось тяжелое вооружение 15-й роты. Командир намеревался выбить противника из Каменки и преследовать его. 6-я рота вместе с саперами собралась на пшеничном поле и низиной справа от 17-й роты. Фронт роты смотрел на северо-запад, справа находился 3-й взвод, в центре 2-й, справа саперы, а 1-й взвод позади 3-го, обеспечивая безопасность фланга. Тяжелые минометы заняли позиции, откуда могли подавить огонь противника в направлении атаки роты и на окраине Каменки, как только начнется наступление. Половина зенитного взвода обеспечивала безопасность исходного района справа и со стороны леса на севере. Противотанковый взвод оставался в распоряжении роты и находился позади зениток.

Тем временем подполковник Гарски, командир V батальона, прибыл на место боя и принял командование полковыми подразделениями, развернутыми там. В качестве подкрепления прибыли еще два взвода 18-й (саперной) роты.

Наша атака Каменки и леса позади нее началась в 05.45 при поддержке взвода тяжелых орудий 15-й роты фельдфебеля Шваппахера. Слева от 17-й роты расположился взвод штурмовых орудий лейтенанта Древеса. Противник хорошо окопался на пшеничном поле, в кустах и среди деревьев и отлично замаскировался. Русских почти невозможно было заметить, а ведь они имели легкие и тяжелые пулеметы, тяжелые минометы, легкие и средние противотанковые орудия и несколько легких пушек. Там их было никак не меньше полка.

Атакующих встретил плотный заградительный огонь. Тем не менее они рванулись вперед при поддержке тяжелого оружия. Когда русские попытались обойти атакующие роты, начав собственную атаку с фланга, 1-й взвод и отделение тяжелых пулеметов вступили в бой и отбили эту атаку с тяжелыми потерями для противника. Тем временем атака двух других взводов перешла в жестокий ближний бой. Потери росли. Лейтенант Штокман был ранен. Унтер-офицер Гутт был убит, а фельдфебель Клатт получил вторую рану. Ни один из противников не желал отступать. Противник понес тяжелые потери, и к 07.00 Каменка была отбита, мы вышли на опушку леса. В 07.45 после короткого отдыха и перегруппировки наступление возобновилось по обе стороны дороги. Едва мы прошли 100 метров, как роту встретил сильный огонь русских, залегших на земле и спрятавшихся между деревьев. Однако вскоре огонь противника прекратился. Тем временем 17-я (мотоциклетная) и 18-я (саперная) роты встретили серьезное сопротивление, которое продолжалось до 09.00. Медленное продвижение также продолжалось, было захвачено большое количество припасов, в том числе тяжелые пулеметы и легкие пушки. Было взято двое пленных, один из которых говорил по-немецки. Он объяснил, что его дивизия была вынуждена прорываться из котла возле Минска, а здесь наступал один из полков. Бой закончился вскоре после 11.00, и был установлен контакт с северной группой.

6-я рота потеряла убитыми лейтенанта Иоахима Штокмана, унтер-офицера Вильгельма Гутта и обер-ефрейтора Рейнхарда Бикеля. Рота также потеряла 11 человек ранеными, трое из них – тяжело. Обер-ефрейторы Воденик и Минненбуш позднее скончались от ран».

Впрочем, справедливости ради следует сказать, что это была мелкая неприятность, хотя немцы и назвали этот эпизод трагедией. И здесь мы сталкиваемся с интересными парадоксами. Командование Красной Армии действует крайне нераспорядительно. Вроде бы имеются все основания для спасения хотя бы части сил, однако почему-то три армии перестали существовать. Однако историки умело исправляют ошибки генералов. Например, нам рассказывают, как умело маневрирует 3-я армия, прорываясь из Волковысского котла, как она громит подвернувшиеся немецкие дивизии, вот только непонятно, почему она перестала существовать? 22 июня в нее входили 6 стрелковых, две танковые и механизированная дивизии, до 1 июля ей же была передана еще одна стрелковая дивизия. Вот только почему в приказе СВГК СССР № 270 говорится: «Командующий 3-й армией генерал-лейтенант Кузнецов и член Военного совета армейский комиссар 2 ранга Бирюков с боями вывели из окружения 498 вооруженных красноармейцев и командиров частей 3-й армии и организовали выход из окружения 108-й и 64-й стрелковых дивизий»?! 500 человек из 10 дивизий… Не слишком много. При том, что ни 108-я, ни 64-я дивизии в состав армии не входили.

Сразу после замыкания котла 30 июня Гудериан прилетает в штаб Гота, чтобы обсудить совместные действия по форсированию Березины. Но в действительности все оказалось гораздо хитрее. Двое командующих втайне договорились продолжить наступление на восток, не обращая внимания на попытки штабов задержать их. Бои в Минском котле уже подходили к завершению, и руки у панцер-генералов действительно были развязаны. В общем, к 8 июля котел был ликвидирован. Немцы считали, что уничтожили 32 советские дивизии и 6 бригад, 3332 танка и 1809 орудий, взяли в плен 342 тысячи человек и уничтожили еще 200 тысяч ценой совершенно незначительных потерь: 5 тысяч убитых и 18 тысяч раненых.

Добавим, что из высшего командного состава погибли 3 комкора и 2 комдива, попали в плен 2 комкора и 6 командиров дивизий, еще один командир корпуса и 2 командира дивизий пропали без вести. По приказу Сталина остатки командования Западного фронта во главе с генералом Павловым были расстреляны.

Еще 28 июня 3-я танковая дивизия ввязалась в бои за Бобруйск на берегу Березины, в ходе которых понесла потери. Однако здесь Гудериану снова повезло. Воздушная разведка подсказала командиру 4-й танковой дивизии генералу фон Лангерману нужное направление, и 30 июня она захватила железнодорожный мост в районе деревни Свислочь в 90 километрах южнее дивизии Моделя. Этот огромный разрыв оставался неприкрытым, но советское командование не сумело им воспользоваться. В этот же самый день немецкие саперы наконец навели мосты, и мотопехота Моделя переправилась через Березину возле Бобруйска. Попытки советской авиации разрушить переправы привели к тяжелейшим потерям в бомбардировщиках, действовавших без истребительного прикрытия.

Вот как наступала 4-я танковая дивизия: «28 июня. Бензовозы, которые были подожжены русскими самолетами, горели на дороге впереди нас. Наш командный пункт несколько раз подвергался налетам авиации, но наши истребители хорошо показали себя. Они сбили бомбардировщик прямо над нами. Два человека выпрыгнули из горящей машины, но только один парашют раскрылся. Пилот шлепнулся на песок прямо рядом с центром связи. В нескольких метрах от него самолет вертикально воткнулся в землю. Пока он был в воздухе, мы видели искаженное страхом лицо и открытый в крике рот. Парашют плавно скользил к нам. Летчик пытался направить купол в другом направлении, но напрасно. Мы бросились к нему на помощь. Он приземлился без повреждений, бросил парашют и попытался удрать. Мы погнались за ним и окружили. Он выхватил пистолет и начал стрелять. Тогда мы взяли его на прицел, и он сдался. Однако лицо летчика было искажено яростью, и мы отобрали у него пистолет, опасаясь, что он застрелится. Мы немедленно отправили его к командиру бригады полковнику фон Заукену, который хорошо говорил по-русски. Однако смелый русский так и не сказал, откуда он вылетел и к какой части принадлежит. При этом он был удивлен тем, что мы с ним хорошо обращались. Мы даже помогли ему похоронить погибшего товарища.

Наши истребители весь день патрулировали над маршрутом продвижения, чтобы защитить наступающие войска от внезапных атак бомбардировщиков. Это была истребительная эскадра «Мёльдерс».

Наши бомбардировщики и пикировщики пролетали над нами. Густые клубы дыма отмечали места, где они сбросили свои бомбы. Самолеты-разведчики сбрасывали нам свои сообщения о том, где они обнаружили крупные силы врага. Толстобрюхие Ju-52 сновали туда и сюда, чтобы доставить нам боеприпасы и топливо. Наш постоянный спутник Физелер «Шторх» постоянно болтался над вершинами деревьев, чтобы помешать внезапному нападению из засады.

Над путем следования поднималась огромная пелена пыли и песка. Колонны снабжения с трудом переползали через мелкие бомбовые воронки. Медицинские автомобили старались не отставать от нас.

Если танки упрямо рвались на восток, задачей мотопехоты была защита дороги, так как русские всеми силами старались перерезать эту артерию, которая питала наши войска. Иногда происходили стычки и перестрелки. Русские останавливали движение по дороге обстрелами из орудий и противотанковых пушек.

29 июня. Наступление на Слуцк. Ночь провели в русском военном лагере. Нас снова и снова атаковали рассеянные группы русских, выбирающиеся из болот. Вдобавок нам нанесли визит миллионы комаров. С ними справиться оказалось гораздо труднее. Лицо покрывалось волдырями размером с грецкий орех, несмотря на москитные сетки. Мы едва могли открывать глаза. Вдоль дороги стояли русские орудия, противотанковые пушки, новые танки – один за другим, загнанные в придорожные канавы. Русские намеревались использовать все это на фронте, но были перехвачены нашими танковыми авангардами. Я насчитал 176 советских бронированных машин, ни одна из них не сделала ни выстрела. В 09.00 мы повернули в направлении Слуцка. Путь шел через леса и болота. Орудия всех калибров валялись в канавах рядом с мертвыми лошадьми. В воздухе плыл сладковатый запах – мертвечина, дым, бензин. Снова и снова нам приходилось поворачивать в обход, отыскивая путь и снимая мины. Многие мосты оказались взорваны. Вынужденные остановки на дороге становились заманчивой целью для русских бомбардировщиков.

30 июня. Слуцк остался позади. Это была просто куча развалин, лишь торчащие печные трубы говорили, что раньше здесь стояли дома. Гражданские сбежали, побросав на улицах свои пожитки.

Сделали небольшую остановку на пути к Бобруйску, ожидая доклада разведки. Пришло сообщение от батальона Гофмана: «Мост захвачен».

2 июля. Русские взорвали мосты через Березину в Бобруйске. Наши танки прибыли слишком поздно. После упорного боя с многократно превосходящим противником I батальон 12-го стрелкового полка, усиленный ротой 35-го танкового полка и батальоном 103-го моторизованного артполка, захватил два моста, в том числе железнодорожный, через Березину в деревне Свислочь. Он удержал мосты, пока не прибыли подкрепления, несмотря на отчаянные атаки русских. В ходе боя 500 отважных солдат уничтожили бронепоезд с современными орудиями и 3 грузовых состава, которые везли несколько тысяч солдат. В конце концов было взято 3000 пленных. Русские самолеты совершали один налет за другим. Эскадра «Мёльдерс», которая прикрывала нас в этот день, сбила над Свислочью не менее 90 самолетов.

Затем полил страшный ливень. Дороги превратились в бездонное болото. Все пути были забиты увязшими машинами. Нам следовало добраться до Свислочи любой ценой, чтобы помочь сражающимся товарищам.

Мы пробирались по лесным тропам через Новоселки по колено в какой-то дряни. Движение было слишком медленным для полковника фон Заукена. Он решил попытать счастья в одиночку и перебрался на броневик с рацией. Я должен был следовать за связистами. Как – уже другой вопрос. Но полковник требовал радиосвязи, хотя мы сидели в воде по самые оси. Проклятье! Где-то здесь должна быть дорога по берегу Березины. Толкать! Вытаскивать с помощью лебедки из трясины в ночной темени – чтобы проползти еще сотню метров. Снова утонуть в жиже – и так до бесконечности. А по радио непрерывно твердили: «Где взвод связи?» – «Двигаться как можно быстрее!» Форменное сумасшествие.

Ночь была непроглядно черной. Мы давно потеряли наших мотоциклистов. К счастью, мы все-таки не потеряли направление. Это стало ясно, когда огромное багровое зарево повисло над нашей целью – Свислочью. Его не могли скрыть даже тяжелые дождевые тучи. Мы слышали глухие раскаты артиллерийской канонады и треск пулеметных очередей. Наконец мы добрались – вот она, прибрежная дорога! Но в каком состоянии… все та же самая река грязи. А мы, дураки, рассчитывали найти брусчатку.

Я прекрасно знал ситуацию и впереди, и позади. Радиопереговоры буквально забили уши. Впереди, за рекой, были русские, всего в 80 метрах от нас. Дорогу можно было видеть и достать из любого оружия. Слава богу, было совершенно темно. Выстрелы русских были неточными. Мы были одни на этом затопленном перепаханном поле и ползли дальше с огромными интервалами без всякого освещения. Слева от нас русские патрули шастали в подлеске. Нам нужно было выбираться, причем как можно скорее, пока не рассвело.

И вот мы двинулись дальше на север прямо по картошке навстречу багровому свечению. Перед нами в небо взлетела белая сигнальная ракета, но мы были еще недостаточно близко к цели. Я тоже держал ракетницу в судорожно сжатой руке, чтобы ее не выбили мои же товарищи.

Наконец показались соломенные крыши и окопы. Мы добрались до Свислочи. Это произошло в 02.30. Кроме командира, на командном пункте никого не оказалось. Все заблудились по дороге. Рядом с командным пунктом стоял уничтоженный бронепоезд. Стрельба продолжалась. Вокруг валялись обугленные тела. Второй бронепоезд стрелял с противоположного берега. В деревне стреляли буквально со всех сторон. У нас появились убитые и раненые.

К западу от нас были окружены 25 русских дивизий. Они отчаянно сражались, пытаясь вырваться. Единственным путем были мосты через Березину у Свислочи, которые мы удерживали. По этой причине русские продолжали штурмовать маленький плацдарм всеми наличными силами. Несколько дивизий стояло против нас на восточном берегу реки. Мы постоянно высылали патрули, чтобы определить, где противник и каковы его силы.

Пролет шоссейного моста рухнул, когда по нему попытался проехать танк. Саперы лихорадочно работали под огнем русской артиллерии, чтобы отремонтировать мост к подходу танков.

Навести понтонные мосты через Березину у Свислочи было совершенно невозможно, зато появилась возможность построить такой мост в Бобруйске, сосредоточив там достаточное количество саперов.

В результате мы ночью отправились вдоль Березины обратно в Бобруйск. Теперь впереди шли танки. Мы прождали несколько часов, прежде чем мост освободился. Русские бомбили мост, и на нем постоянно возникали пробки. Кто-то словно убрал с игровой доски все наши истребители. Говорили, что они срочно потребовались у Могилева, так как там разворачивалась крупная битва на окружение. Затем мы на целую бесконечность застряли у реки Друть, где все мосты также оказались взорваны. Танки пошли вперед, они получили приказ попытаться перейти реку вброд».

Детальному анализу событий июля 1941 года уделяют мало внимания, и совершенно несправедливо. Обычно их представляют как продолжение победного шествия Вермахта, не обращая внимания на появившиеся признаки полного несоответствия немецкой военной машины замыслам операции «Барбаросса». Причем в первую очередь это относится к решениям высшего командования, которое окончательно потеряло связь с реальностью и начало мешать реализации собственных планов. Современные российские историки, наоборот, описывают полный провал немецких планов, завершившийся разгромом под Ельней. В действительности, как часто (но не всегда!) бывает, правда находится где-то посередине.

3 июля начальник штаба Гальдер пишет в своем дневнике: «В целом теперь уже можно сказать, что задача разгрома главных сил русской сухопутной армии перед Западной Двиной и Днепром выполнена… восточнее мы можем встретить сопротивление лишь отдельных групп, которые, принимая во внимание их численность, не смогут серьезно помешать наступлению германских войск. Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней. Конечно, она еще не закончена».

Впрочем, эта запись появилась не на пустом месте. В этой глупости повинен все тот же полковник Кинцель, который бодро доложил Гальдеру, что теперь немцам противостоит не более 60 советских дивизий. Вот таков был уровень немецкой разведки и хваленого абвера. Нет, правильно Гитлер повесил адмирала Канариса, хотя это следовало сделать раньше и совершенно по другим причинам.

Диспозиция Группы армий «Центр» 13 июля 1941 г. Источник: David M. Glantz «Atlas of the Battle of Smolensk, 7 July —0 September 1941»

Можно лишь удивиться фантазии немецкого генерала. Да, Западный фронт был уничтожен в котлах в районе Минска, но перед войсками Группы армий «Центр» уже возник новый фронт. В Прибалтике советские войска отступали, но не прекращали сопротивление. Группа армий «Юг» добилась определенных успехов, но не более того. Вот кто действительно был к этому времени уничтожен, так это советские танковые корпуса, действительно оказавшиеся колоссом на глиняных ногах. Они не сумели остановить танковые группы немцев и были перемолоты не имевшими боевого опыта, недоукомплектованными пехотными дивизиями тринадцатой-четырнадцатой волн формирования. Последним всплеском активности стал контрудар под Сенно, завершившийся аккуратно к началу наступления немцев на Смоленск.

Впрочем, свой вклад в хаос вносили и командиры на местах. Командующий Группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок 4 июля затевает странную перестройку, смысл которой, похоже, остался тайной даже для него самого. Он подчиняет 2-ю и 3-ю танковые группы фельдмаршалу фон Клюге и превращает его армию в 4-ю (танковую). Напомним, что Клюге был пехотным генералом старой школы, не понимал специфики танковых войск и не умел их использовать. Предложения передать командование танковыми корпусами Гудериану фон Бок оставил без внимания из-за личной неприязни к «Стремительному Гейнцу». В результате координация действий танков Гота и Гудериана осталась скверной, и эта неудачная конструкция 27 июля была ликвидирована. Это еще одно решение, подчеркивающее невысокий статус танковых групп в начале войны.

Одновременно пехотные дивизии Клюге передаются 2-й армии фон Вейхса. Формально объяснение звучало так: ликвидация белорусских котлов была поручена пехоте, чем и занялась эта армия. Кстати, по первоначальным планам штаб 2-й армии вообще должен был оставаться в резерве в Познани, дожидаясь, пока немцы захватят Смоленск, но пришлось вступить в игру раньше. Сам фон Бок спустя некоторое время пишет в дневнике, что пользы его собственное решение не принесло никакой.

Хотя продолжались бои в районе Минска, фон Бок начинает новое наступление. Он решил устроить еще один грандиозный котел, теперь в районе Смоленска, надеясь устранить последние препятствия на пути к Москве. Главный удар наносят 3-я танковая группа Германа Гота севернее Смоленска и 2-я танковая группа Гейнца Гудериана южнее города. Самое интересное, что оба командующих танковыми группами не желали связываться с котлом, а предлагали идти прямо на Москву, однако командующий Группой армий «Центр» оставил все их протесты без внимания. Тем не менее это был второй котел, к которому группа Гудериана имела косвенное отношение, так как лишь две его дивизии оказались на южном фасе котла.

Для выполнения поставленной задачи танкистам Гудериана предстояло форсировать две водные преграды: сначала Березину, а потом Днепр. Конечно, немецкие понтонно-мостовые команды научились оперативно наводить переправы, однако панцер-генералы все-таки предпочитали надежные капитальные мосты. Еще 28 июня 3-я танковая дивизия вышла к Березине у Борисова, а потом 18-я танковая дивизия подошла к Бобруйску. Немцам потребовалось некоторое время, чтобы пополнить припасы и привести потрепанные дивизии в порядок, поэтому рывок к Днепру был несколько отсрочен, хотя и ненадолго. Рассказывают, что мост в Борисове был захвачен диверсантами батальона «Бранденбург-800», но, может, проще предположить обычную неразворотливость советского командования? Честно говоря, возникает вопрос: а хватит ли в «Бранденбурге» людей захватить все мосты, попавшие летом 1941 года в руки к немцам в совершенно исправном состоянии?

1 июля дивизии Гудериана форсировали Березину. К этому времени состав танковой группы изменился по сравнению с первым днем войны, теперь в нее входили XXIV (механизированный) корпус – 3-я и 4-я танковые дивизии, XLVI (механизированный) корпус – 29-я (механизированная) дивизия, 17-я и 18-я танковые, XLVI (механизированный) корпус – 10-я танковая дивизия, дивизия «Дас Райх», полк «Гроссдойчланд». В распоряжении штаба группы находились 1-я кавалерийская и 10-я (механизированная) дивизии. XXIV корпус форсировал Березину у Свислочи и Бобруйска, 18-я танковая – у Борисова. Две дивизии Лемельсена все еще занимались ликвидацией белорусских котлов, а XLVI корпус Фитингофа просто отстал, застряв у Барановичей. 18-я танковая дивизия Неринга хоть и захватила плацдарм на восточном берегу реки, но начались кровопролитные бои с советскими войсками, пытавшимися ликвидировать плацдарм. Немцы удержались, хотя и ценой серьезных потерь.

Преодолев сопротивление на рубеже Березины, танки Гудериана рванулись вперед. 3-я танковая группа Гота была вынуждена отбивать контрудар по Лепелем-Сенно, но в итоге оба соединения достигли Днепра. Немцы вышли к реке на широком фронте – от Полоцка на севере до Рогачева на юге. При этом создалось любопытное положение. Пехотные дивизии снова отстали, 4-я и 9-я армии так и остались на Березине, в то время как танковые группы сомкнули фронт в районе Богушевска, хотя сплошной линии пока не возникло.

Первым вышел к Днепру XXIV корпус, который, соответственно, первым и начал форсирование. 3 июля подразделения 3-й танковой дивизии форсируют реку возле Рогачева и удерживают крошечный плацдарм до 6 июля, неся тяжелые потери. На следующий день 4-я танковая дивизия форсировала реку в районе Старого Быхова в 75 километрах выше по течению. Здесь дела пошли еще хуже.

Обер-лейтенант Ханс-Детлоф фон Коссель начал Вторую мировую войну в составе 35-го танкового полка 4-й танковой дивизии, воевал в Польше, был ранен, награжден Железным крестом, воевал во Франции. Однако война в России стала решающим моментом в жизни молодого офицера и вершиной его профессиональной карьеры.

В начале июля 1941 года полк подошел к линии Сталина в районе Старого Быхова, пройдя через Барановичи. К этому времени фон Коссель был назначен командиром 1-й роты полка. Полковник Эбербах после того, как стал командиром бригады, получил приказ прорвать вражеские линии, взять Старый Быхов и захватить мосты через Днепр.

«Рано утром 4 июля фон Коссель двинулся вперед вместе со своей ротой. Дорога была отвратительной, поэтому все больше и больше танков ломалось или вязло в заболоченной почве по сторонам дороги. Фон Коссель продолжал марш с оставшимися танками. Наконец после утомительного перехода впереди показалось несколько домов. Позади них серебрилась широкая лента Днепра.

«Это должен быть Старый Быхов… Мы атакуем!»

Шесть танков были встречены огнем. Они ответили из своих пушек, в основном 5-см. Вскоре деревянные дома начали гореть.

Фон Коссель указал наводчику несколько целей.

«Вражеское противотанковое на дороге. Один палец вправо от дома!»

«Вижу!» Через две секунды пушка рявкнула, и одно из противотанковых орудий замолчало. Однако еще через несколько секунд экипаж танка услышал глухой удар рядом.

Один из командиров танков доложил: «Прямое попадание в лоб башни… двое раненых… танк вышел из строя, герр обер-лейтенант».

«Холтхузен, выбирайтесь и бегите в тыл!»

Наводчик фон Косселя уничтожил еще одно противотанковое орудие несколькими выстрелами.

Фон Коссель приказал танкам двигаться к реке полным ходом.

Пять танков загрохотали через горящий Старый Быхов. Вокруг бушевало пламя. Противник открыл артогонь по приближающимся танкам. Снаряды рвались вокруг, и танки буквально подбрасывало. Танк фон Косселя добрался до деревянного моста. Снаряд взорвался на мосту в 10 метрах впереди и вырвал целую секцию ограждения.

«Быстрее… быстрее… Мы должны проскочить как можно быстрее!»

Первая машина достигла противоположного берега под артиллерийским огнем, который становился сильнее с каждой минутой. Командир решил искать укрытия за склоном. Следующий танк попытался проскочить мост, и это ему тоже удалось. За ним последовали три остальных танка. Однако, едва оставшиеся танки подошли к берегу, три сильных взрыва сотрясли землю и сорвали мост с опор. Настил рухнул в реку.

Когда дым подрывных зарядов рассеялся, лейтенант Хинтце воскликнул: «Черт, как вовремя! Теперь мы остались сами по себе, мы отрезаны, герр обер-лейтенант!»

«Пошлите запрос в штаб полка. Передавай: должны ли мы продолжать движение?»

Радист начал выстукивать морзянку. В ответ ему приказали подождать. Через минуту прилетел приказ: «Продолжайте движение, Коссель. Задача крайне важная».

Когда танки начали выползать из-под прикрытия на гребень откоса, на них обрушился огонь десятков советских полевых орудий, установленных на линии Сталина. Как только танкисты замечали противника, они сразу открывали огонь. Танки уничтожали доты, окопы и другие полевые укрепления. Но с ужасным грохотом один из пяти танков взлетел на воздух. Ни один из танкистов не выбрался из стального гроба. Вскоре удар получил и танк командира, снаряд попал в правый борт корпуса. К счастью для экипажа, он рикошетом ушел вверх. Через несколько секунд еще один танк доложил, что получил прямое попадание. Пока командир танка приказывал экипажу покинуть машину, получил попадание и загорелся третий танк.

Фон Коссель приказал механику-водителю начать маневрировать. Однако все было напрасно. Пока танк разворачивался, снаряд ударил в лобовую плиту корпуса. Механик Цюнкли был убит на месте, фон Коссель легко ранен. Прежде чем он успел что-либо сделать, еще один снаряд попал в танк.

Фон Коссель приказал уцелевшим членам экипажа покинуть машину.

Люди выпрыгнули из подбитого танка. Их преследовали пулеметные очереди. Танкисты сумели укрыться в заброшенном советском блиндаже, через который переехали несколько минут назад. Когда они заползли внутрь, то увидели еще четырех танкистов своей роты. Это были все, кто остался в живых из экипажей танков, перескочивших на эту сторону реки.

«Иваны идут!» – завопил кто-то.

«Какого…»

Фельдфебель, который выпрыгнул вместе с фон Косселем, в ужасе указал на двоих танкистов, которые бежали к группе советских солдат, подняв руки. Когда они добрались до советских позиций, русские начали избивать их саперными лопатками и забили до смерти. Фон Коссель приказал своим танкистам обстрелять русских. У них были только пистолеты и автоматы, но русские попрятались и исчезли.

Когда стрельба прекратилась, фон Коссель осмотрел свое тесное убежище. Там находилось семь человек. Артиллерийские снаряды снова начали рваться вокруг. Фон Коссель постарался успокоить людей, сказав, что это стреляет своя артиллерия, пытаясь поддержать их.

Офицер опасался, что русские могут в любой момент забросить гранату в их убежище. Но ничего подобного не случилось. Фон Коссель никак не мог решить: стоит ли им под прикрытием артогня вернуться? Может, им приказали вернуться к своему подразделению? Что случилось? И более насущный вопрос: а что с ними может случиться дальше?

Страшный удар заставил все вокруг почернеть. На людей каскадом посыпалась земля. Бревна, удерживающие земляную насыпь над блиндажом, начали опасно прогибаться. Однако пока что они еще держались.

«Нас засыпало, герр обер-лейтенант!» – в ужасе завопил один из солдат.

«Спокойно! Мы выберемся! Если нас засыпало, то мы можем больше не беспокоиться, что русские нас найдут. Нам следует просто дождаться прихода нашего полка».

Люди просидели в засыпанном блиндаже 36 часов. Лишь маленькая дырочка, через которую поступал воздух, спасла их от удушья. Даже терпение фон Косселя начало подходить к концу. Когда он понял, что, вероятно, им придется провести в блиндаже и вторую ночь, то сказал: «Давайте за работу. Откопаем себя сами. Мы больше не можем ждать!»

Используя штык и руки, люди расширили вентиляционное отверстие, которое позволило им выжить. Наконец в 03.30 дыра стала достаточно большой, чтобы пролезть через нее.

В небе ярко светила луна. Они поползли обратно к реке. Умирая от жажды, они начали слизывать росу с травы. Но, как и можно было ожидать, русские услышали шум движения, и их дозорные открыли огонь из автоматов. Один из танкистов был убит. Остальные вскочили и бросились бегом к реке, но при этом еще двое были убиты. Пули свистели вокруг уцелевших, которые попадали в траву у самой воды.

Фон Коссель объявил, что попытается пересечь реку вплавь, чтобы привести помощь. Остальные решили попытаться найти хоть что-то, на чем можно было бы переправиться через реку. Фон Коссель продрался сквозь заросли камыша. Когда он показался на открытом месте, по нему начала стрелять артиллерия. В дело вступили пулеметы. Нырнув под воду, чтобы не получить пулю, он увидел силуэт разрушенного моста и поплыл туда, надеясь получить хоть какое-то прикрытие. Пулеметные очереди продолжали взбивать воду вокруг него. Утомленный, он схватился за бревно, торчавшее из воды. Он уже собирался плыть дальше, как услышал какой-то звук в воде. Это были его четыре солдата. Они сумели найти маленькую лодку! Офицер позвал их, и его втащили на борт. Занятого немцами берега реки они достигли без дальнейших происшествий.

На подгибающихся ногах они перебежали поле и влетели на улицу Старого Быхова, который все еще горел и дымился. К счастью, сопротивление русских в деревне уже закончилось. Немецкие часовые окликнули их. Они назвали себя, и их проводили к командиру полка.

Полковник Эбербах спал, когда адъютант его поднял. Услышав новость, он выпрыгнул из походной кровати и побежал в штаб. Фон Коссель, увидев командира, попытался отдать положенный рапорт. Но ему просто не дали говорить. Эбербах крепко обнял молодого офицера, который двое суток считался пропавшим без вести. Для Эбербаха это было все равно что потерять одного из своих собственных сыновей.

«Ганс! Ганс, я не могу поверить, что это ты!» – повторял Эбербах. Затем он обратился к остальным четырем танкистам, сумевшим вернуться, и пожал каждому руку.

«Я думаю, мне следует разорвать письмо, которое я уже собирался отправить вашим родителям», – сказал счастливый Эбербах. Людям выдали чистую одежду и угостили шнапсом. Раненых перевязали. Эбербах добавил: «Письмо было на десяти страницах!» В отделение полевой почты тут же послали радиограмму. Служащих заставили перекапывать мешки с почтой, пока письмо не нашлось».

По причине ранений фон Коссель был эвакуирован. Он улетел в Варшаву, откуда на поезде отправился в Берлин. Оказавшись в столице, он сумел навестить родителей. Лечение фон Коссель проходил в военном госпитале в районе Шарлоттенбург, а 23 июля он полетел обратно на фронт в свой полк.

За смелую атаку в Старом Быхове, форсирование реки и действия на линии Сталина 8 сентября 1941 года фон Коссель получил Рыцарский крест. Он снова принял командование ротой и участвовал в летнем наступлении. Фон Коссель в составе 3-й танковой дивизии генерал-лейтенанта Моделя участвовал в боях под Кричевом и Рославлем. В бою за Климовичи рота фон Косселя уничтожила большое количество противотанковых орудий и полевых укреплений. За это 19 августа он получил благодарность в приказе по армии.

Во время последних боев в Киевском котле фон Коссель, который к этому времени получил звание капитана, был снова тяжело ранен. Врачи в военном госпитале сомневались, сумеет ли он полностью оправиться. Однако оптимизм и железная воля молодого офицера помогли ему справиться, и в феврале 1942 года он опять вернулся в свою дивизию, приняв командование своей старой ротой.

Опять мы видим огромный разрыв между танковыми авангардами, который нашим войскам все-таки удалось использовать. Кавалерийский наскок не удался, и немцы были отброшены обратно за реку, а мост уничтожен, что произошло впервые на Восточном фронте. Однако командир 4-й танковой дивизии генерал фон Лангерман не мог позволить себе отступить. Под прикрытием огня 210-мм мортир 604-го батальона тяжелой артиллерии саперы навели мосты, и 7 июля дивизия начала переправу. После этого она повернула на юг, чтобы ударить в тыл советским войскам, преграждавшим путь 3-й танковой дивизии.

Диспозиция Группы армий «Центр» 22 июля 1941 г. Источник: David M. Glantz «Atlas of the Battle of Smolensk, 7 July —0 September 1941»

Гудериан рвался вперед и потому лично примчался в штаб 29-й моторизованной дивизии, чтобы заставить ее начать форсирование реки. Он намеревался попросту перегрузить советскую оборону, нанося удары в нескольких пунктах. И снова удача ему не сопутствовала, потребовались подкрепления и дополнительные усилия. Лишь 11 июля эта дивизия переправилась через реку при поддержке 203-го батальона штурмовых орудий и зениток, выдвинутых на прямую наводку.

Зато Клюге считал, что спешить с форсированием Днепра не следует, и приказал Гудериану подождать, что еще больше испортило и без того неважные отношения между двумя генералами. Закончилось все тем, что летом 1944 года именно Гудериан донес на Клюге, обвинив того в участии в антигитлеровском заговоре, что привело к самоубийству фельдмаршала. Но даже за это проявление патриотизма «Стремительный Гейнц» вожделенный маршальский жезл не получил. Так или иначе, в течение примерно недели на линии Днепра воцарилось относительное спокойствие.

Уточним: спокойствие именно относительное, потому что чувствовать себя уверенно немцы не могли ни на фронте, ни в тылу, что подтверждает история полка «Гроссдойчланд».

Впрочем, передышка немцам действительно требовалась, потому что состояние танковых дивизий к этому времени было довольно плачевным. Документы штаба 2-й танковой группы рисуют мрачную картину. К 7 июля безвозвратные потери составили 10 процентов танков, имевшихся к началу войны. Однако в 3-й и 18-й дивизиях лишь 35 процентов машин были исправны, наиболее боеспособной оказалась 10-я дивизия, мало участвовавшая в боях, – 80 процентов исправных танков. При этом далеко не все ремонтирующиеся танки имели боевые повреждения. Российские дороги оказались совершенно аполитичны и беспристрастны, немецкие танки они убивали так же эффективно, как и советские. Просто у немцев имелось больше возможностей для ремонта. Одно время даже возникло предложение слить вместе 17-ю и 18-ю танковые дивизии, чтобы получить одну нормальную.

И все-таки Гудериан был полон решимости форсировать Днепр без дальнейших задержек. Когда 9 июля к нему в штаб прибыл Клюге, который был против продолжения наступления, Гудериан заявил, что приготовления зашли слишком далеко и он просто не может держать на месте XXIV и XLVI корпуса, подвергая их опасности от ударов советской авиации. Чтобы ускорить подготовку, Гудериан, в нарушение всех приказов, отозвал те свои части, которые еще оставались в оцеплении Минского котла.

Диспозиция Группы армий «Центр» 24 июля 1941 г.

Так или иначе, но 10–11 июля группа Гудериана переправилась через Днепр в нескольких местах, и генерал расположился в Толочино в том самом здании, где в 1812 году останавливался Наполеон. Следовало бы вспомнить, чем закончился поход великого императора на Москву. 11 июля Гудериан нанес удар на стыке 13-й и 20-й армий и быстро прорвал фронт, захватив Оршу, Копысь, Быхов и Рогачев. Но при этом XXIV корпус прочно застрял на плацдарме у Быхова, блокированный дивизиями 13-й армии. Вперед двигались только XLVI и XLVII корпуса.

Вот как происходила переправа через Днепр I батальона полка «Гроссдойчланд»: «11 июля. Светало, и мы сидели полузамерзшие. Горячего кофе не было. Все были грязные и небритые. Держа руки в карманах, мы дрожали от холода. Сигареты заменили нам завтрак, но дым застревал в горле. Кто-то из солдат сидел в шлеме, другие в пилотках. У дремлющих грязные волосы ниспадали на лицо. В общем, обычная картина перед боем: холод, грязь, жажда и страх. Мы сбились в одну огромную кучу на склоне холма просто потому, что не знали, где рассредоточиться. И вообще лучше сидеть вместе на корточках подальше от обстрела, чем бегать под снарядами. Многим уже приводилось это делать. Вражеские снаряды свистели у нас над головой со вчерашнего вечера. Наша собственная артиллерия, начиная с 04.30, несколько раз открывала огонь, но стреляли только легкие орудия и совсем немного. Мы жалели самих себя – артиллеристы только делали вид. В 05.00 появились «Штуки», это была прекрасная музыка, поднявшая наш дух. Однако бомбы рвались далеко во вражеском тылу. Сегодня летчики не собирались помогать маленькому человеку на поле боя.

Мы карабкались по крутому склону. Решение поступить так было нелегким, но и не слишком трудным, потому что слева и справа люди делали то же самое. Немецкая атака началась. Все окончательно проснулись и были настороже. Мы добрались до пашни, а потом и до гребня. Там с грохотом взлетали столбы дыма, летели камни и осколки – русские вели заградительный огонь. Снаряды противно визжали, услышав их, мы падали плашмя, царапая землю. Укрытие, нужно укрытие! Нас буквально пришпилили к месту.

Вероятно, прошло около минуты. «Встать! Вперед! Вперед!» Мы с облегчением перевели дух – оказывается, мы еще живы. И мы побежали. Вражеская артиллерия снова загрохотала. Мы бежали и бежали. Кто-то еще бежал справа и слева. Мы кричали, когда снаряды рвались позади нас. Мы прорвались!

Пашня закончилась. Перед нами был крутой склон. Внизу текла река. Мы засмеялись, это же просто чудесно. Мы падали на колени у воды. Затем мы набились в резиновые лодки вместе с солдатами второго батальона, пулеметной роты и саперами. На это никто не обращал внимания. Все, что требовалось, – побыстрее оказаться на другом берегу. Пули шлепались в воду вокруг нас и со свистом пролетали мимо.

Мы доплыли до другого берега – все вон! Когда я выпрыгивал из лодки, мой мундир был мокрым от пота. Теперь вперед, ничего другого нам не оставалось. Я упал на землю за кустом. Лейтенанта с нами не было, ефрейтор Бингер пропал, пропало отделение телефонистов.

Затем ко мне слева подобрался лейтенант Эрдмансдорф из 1-й роты. Его мундир был разорван и покрыт кровью. Его ранило разрывом гранаты. «Я только найду новый китель и вернусь», – сказал он так, словно собирался переодеться к обеду.

Слева непрерывно строчили русские пулеметы. В кустах мелькали дымки выстрелов. Над головой свистели пули. Роты прижали к земле. Обер-лейтенант Ханерт, командир пулеметной роты I батальона, залег в воронке в нескольких шагах слева. Я бросился к нему. Он курил сигарету с неподражаемой элегантностью. Казалось, его совершенно не интересует развернувшийся бой, хотя ни один человек из батальона под таким огнем не мог подняться с места.

Наконец четыре тяжелых пулемета его роты открыли огонь. Это была сладкая музыка для всех гренадеров. Облака пыли поднялись над вражескими позициями. Батальон вскочил, и атака продолжилась. Больше не было нужды смотреть на роту Ханерта, но стреляла она превосходно. Мы бежали дальше, и постепенно становилось все жарче, так как солнце на раскаленном небе светило беспощадно.

12 июля. Наши ноги гудели, усталая и измученная толпа людей двигалась кое-как. Впереди лежала деревня. Ни одного снаряда.

2-я и 3-я роты развернулись для атаки. Внезапно оказалось, что район полон русских. Они бегали между домами, как перепуганные цыплята. Мы расстреливали их из пулеметов и автоматов. Рикошеты визжали позади нас. Снова пришел приказ наступать. Все взводы нашей роты бросились вперед. Они бежали через поле подсолнухов, что-то кричали – и смеялись. Несколько домов горело.

Деревня была взята за полчаса. Сотни пленных стояли вдоль дороги. Мы захватили их врасплох, они либо спали, либо ожидали нас совсем с другой стороны. Наше настроение было великолепным. Старики были правы: мы научились воевать.

Мы столпились перед домами и пили молоко. Несколько цыплят сразу же оказались в котле. Мы закурили, с наслаждением вытянули ноги и попытались оценить ситуацию. Куда мы сейчас попали?

Воспаленными глазами мы рассматривали карту. Она была грязная и липкая. Люди говорили медленно, словно вдруг начали медленно думать. Усталость буквально парализовала нас. В пяти километрах дальше находилась большая деревня с важным мостом. Если верить карте, это был один из ключевых пунктов на дороге к Смоленску. Приказов из штаба полка пока не поступало. «В теории» нам, вероятно, следовало бы захватить этот мост. Но что означает «в теории»? В любом случае попытаться следовало.

Главные силы батальона остались позади. Одна рота, пулеметный взвод и минометное отделение двинулись вперед. Дорога была пыльной, а солнце палило по-прежнему. Боеприпасов осталось немного. Оружие казалось тяжелее, чем обычно. Наши ноги распухли и горели. Один из солдат все еще дожевывал куриную ножку. Прошло два часа, а донесений так и не поступило. Что-то пошло не так. Со вчерашнего вечера мы прошли больше, чем нам приказали. Нас догнал мотоциклист обер-ефрейтор Мауэр. Я поехал вперед вместе с ним. Затем мы увидели деревню. Она была просто огромной! Мы услышали треск винтовочных выстрелов и увидели, что рота бежит назад. Это было именно то, чего я всегда опасался, когда читал про войну: наши гренадеры отступали. Мне сказали, что командир роты погиб. Дальше в тылу я увидел несколько немецких танков, мимо которых мы проскочили. У меня имелся мотоцикл. Должен ли я вызвать танки или остановить роту? Я помчался назад и запрыгнул на командирскую машину следовавшего за нами взвода штурмовых орудий. Обер-лейтенант сразу понял ситуацию и согласился помочь. Мы договорились моментально. Когда мы достигли зоны стрельбы, люки самоходок захлопнулись, а я спрыгнул на землю.

Вперед двинулся обер-лейтенанат Ханерт. Он держался на левом фланге. Пулеметный взвод его роты откатился назад вместе с остальными гренадерами. Обер-лейтенант стоял и спокойно курил. Его солдаты подошли поближе.

«Хальт! Повернуть! На позиции!» – это все, что он сказал. Но солдаты повиновались и снова открыли огонь.

«Минометчики! Стволы за землю, командира ко мне!» Ханерт вытащил пистолет и взвел его, спокойный, как всегда. Танки двинулись вперед и атаковали справа. Слева был Ханерт. Он бросился вперед и выстрелил. Лейтенант саперов Бауман также бросился вперед. За ними последовали минометчики, стреляя из винтовок и бросая ручные гранаты. Пулеметный взвод прижал русских к земле, стреляя, как всегда, исключительно метко. Вся рота повернула и снова пошла в атаку. Не осталось ни одного человека, который не бежал бы вперед. Но нам противостояли большевистские фанатики. Они выскочили из-за домов и бросились на нас с криками: «Фашисты! Фашисты!» Последовала жаркая схватка. Гренадеры увидели павших товарищей, один из которых был привязан к забору и расстрелян. Пленных мы не брали.

Деревня с мостом были взяты штурмом».

По ходу наступления в окружении оказалась часть сил советской 13-й армии, находившаяся в районе Могилева. С севера город блокировал полк «Гроссдойчланд», с юга – 3-я танковая дивизия, 14 июля кольцо вокруг Могилева замкнулось. При этом по ходу дела немцы разгромили штаб 13-й армии, ее командующий генерал-лейтенант Ремезов был тяжело ранен и эвакуирован. 15 июля его сменил генерал-лейтенант Герасименко. Штурмовать Могилев Гудериан не стал, предоставив это идущей следом 2-й армии барона фон Вейхса.

Диспозиция Группы армий «Центр» 26 июля 1941 г.

Источник: David M. Glantz «Atlas of the Battle of Smolensk, 7 July —0 September 1941»

Немецкие танки двинулись дальше на восток, и лишь 17 июля, после того как подтянулись пехота и артиллерия, VII корпус генерала Фармбахера предпринял первую достаточно вялую попытку штурма города – немцы вообще не любили городские бои. Решающие события произошли 23 июля, когда немцы рассекли котел на две части и изолировали 172-ю дивизию от остальных. Вот с этого дня генерал Романов действительно становится самостоятельным командиром, но никак не ранее. После этого все завершилось ровно за два дня. Совершенно независимо друг от друга и командующий группой генерал Бакунин, и командир 172-й дивизии генерал Романов в ночь на 26 июля одновременно начали прорыв с целью выхода из окружения. Однако удалось это лишь нескольким группам численностью от 150 до 200 человек. В плен попали начальник артиллерии 61-го корпуса комбриг Н. Лазутин, командир 53-й стрелковой дивизии полковник И. Бартенев.

Последовал гром в виде доклада Ставки: «Ввиду того, что оборона 61-м стрелковым корпусом Могилева отвлекала на него до 5 пехотных дивизий и велась настолько энергично, что сковывала большие силы противника, нами было приказано командующему 13-й армии удержать Могилев во что бы то ни стало и приказано как ему, так и комфронта Центрального т. Кузнецову перейти в наступление на Могилёв, имея в дальнейшем обеспечение левого фланга Качалова и выхода на Днепр. Однако командарм-13 не только не подстегнул колебавшегося командира 61-го корпуса Бакунина, но пропустил момент, когда тот самовольно покинул Могилев, начал отход на восток и лишь тогда донес».

Но это был только гром, молнии не ударили. Парадокс в том, что фактически никто не был наказан. Генерал Бакунин был временно переведен в резерв, но в 1943 году вернулся на фронт. Генерал Герасименко был снят с поста командующего 13-й армией (он командовал всего две недели!) и тоже оказался в резерве, а в сентябре 1942 года также вернулся на фронт в качестве командующего 28-й армией. При этом получается, что генерал Бакунин прорывался преждевременно, а генерал Романов (в тот же самый день!) – героически. Трагическая история генерала Павлова не повторилась.

(Однако иностранные авторы знают далеко не все. Дело в том, что на наших глазах буквально на ровном месте из рядового эпизода лета 1941 года с помощью полуправды, недомолвок, а подчас и откровенной лжи пытаются вылепить героический сверхподвиг, чуть ли не равный сталинградскому. А что может быть героического в окружении и гибели двух корпусов и бездарно проваленной попытке их деблокировать? Дальнейшие события в описании, скажем, А. Исаева приобретают совершенно фантастический характер.

Начнем с самого простого. Не было никакой обороны Могилева, имел место Могилевский котел, в который попали 61-й стрелковый и 20-й механизированный корпуса в составе 4 дивизий. Собственно, в котел могла попасть и пятая дивизия, но 53-я стрелковая дивизия, переданная 61-му корпусу 7 июля, была немцами разгромлена при прорыве фронта, и попадать в котел там было просто нечему. Стандартный котел 1941 года со сроком существования в одну неделю. Да, немцы на неделю лишились удобной переправы через Днепр, однако это не стало для них проблемой, что показывает история 29-й моторизованной дивизии.

Дальше, кто-то всерьез поверит, что при наличии в котле двух командиров корпусов – генерал-майора Бакунина (61-й стрелковый корпус) и генерал-майора Веденеева (20-й механизированный корпус) – обороной руководил комдив-172 генерал-майор Романов. Кстати, во всех документах Ставки ответственным называется именно генерал Бакунин, например, в телеграмме командарму-13: «Герасименко. Могилев под руководством Бакунина сделать Мадридом».

Зато был снят фильм «Днепровский рубеж», который многие уже называют самым достоверным источником сведений по обороне Могилева. Комментировать его не стоит, укажем лишь, что генерал Романов никогда не томился в подвалах кровавой гэбни и дивизию принял совсем не за два дня до подхода немцев к городу. В 1940 году он получил звание генерал-майора, а после окончания шестимесячных курсов усовершенствования командного состава при Академии Генерального штаба был назначен командиром 172-й стрелковой дивизии. Но ведь это совершенно не героично и не кинематографично! А значит, и недостоверно… Нашему народу такая правда не нужна! – Прим. пер.)

В дальнейшем наступлении Гудериана наибольших успехов добился XLVII корпус. 15 июля 29-я моторизованная дивизия вышла на южные окраины Смоленска, но была остановлена плотным огнем советской артиллерии.

Вообще история участия 29-й моторизованной дивизии в Смоленской операции Вермахта во многом показательна. Она считалась одной из лучших дивизий Вермахта, что могло объяснить уверенные действия солдат и офицеров. Дивизия, как мы уже говорили, вошла в составе XLVII корпуса генерала Лемельсена вместе с 17-й и 18-й танковыми дивизиями. Интересно, что Лемельсен в свое время командовал именно этой дивизией.

11 июля в 05.13 саперы 29-го батальона подполковника Хеккера переправились через Днепр у Копыся на штурмовых лодках под прикрытием батареи штурмовых орудий и перебросили пехоту, которая сразу закрепилась на плацдарме. Всего через 45 минут на восточном берегу Днепра уже находилось четыре батальона. К 16.00 саперы навели понтонный мост, и переправу начали остальные подразделения. Потрясает скорость, с которой все это было проделано. Теперь понятно, почему мы говорили о том, что мосты в Могилеве не имели серьезного значения? После этого дивизия помогла 17-й танковой переправиться возле Орши, а сама пошла прямо на Смоленск.

Оборону города пришлось организовывать второпях, 14 июля это поручили 16-й армии генерал-лейтенанта Лукина. В этот день 29-я дивизия уже находилась вблизи Смоленска, но в районе Хохлова была ненадолго остановлена советскими войсками. Бой был ожесточенным, хотя и коротким, и к вечеру 15-й пехотный полк 29-й дивизии подошел к юго-западной окраине города. В этот же самый день 7-я танковая дивизия 3-й танковой группы, наступавшая севернее города, перерезала шоссе Москва – Минск в 15 километрах западнее Ярцева. В результате три советские армии – 16, 19 и 20-я, всего 15 дивизий – были изолированы. Окружения еще не было, но доставка подкреплений и боеприпасов прекратилась.

Утром 15 июля 71-й полк 29-й дивизии при поддержке I батальона 29-го артполка прорвался к южной окраине Смоленска, но столкнулся с плотной обороной в 6 километрах от города. В результате полковник Томас повернул свой полк на восток и просто обошел укрепленные позиции. Здесь артиллерийский огонь все-таки вынудил немцев покинуть машины, и далее пехота следовала пешим строем.

Ночью ударные подразделения 71-го полка вышли к южному берегу Днепра, где остановились для отдыха. Они ожидали прибытия 15-го полка, чтобы утром начать совместную атаку. Слева находилась артиллерийская группа Яуэр в составе II и III батальонов 29-го артполка, взвода 88-мм зениток 12-го зенитного батальона вместе со II и III батальонами 15-го полка, справа – 71-й полк и артиллерийская группа Брёрен в составе I батальона 29-го артполка, батальона «Небельверферов», батареи 10-см пушек и взвода 88-мм зениток 12-го зенитного батальона. Оба полка поддерживали подразделения 29-го батальона истребителей танков и 29-й саперный батальон.

Для советского командования появление немцев на пороге Смоленска стало неприятным сюрпризом, такой скорости продвижения от них не ожидали. Генерал Лукин приказал отбросить немцев 129-й стрелковой дивизии генерала Городнянского совместно с полком 46-й дивизии. Атака была назначена на раннее утро 16 июля, однако немцы собирались начать свое наступление еще раньше.

В 04.00 оба пехотных полка 29-й дивизии при поддержке артиллерии, штурмовых орудий и огнеметных танков 100-го танкового батальона атаковали советские позиции на южном берегу Днепра. К своему удивлению, они практически не встретили сопротивления, когда авангард вошел в город. Немцы были потрясены степенью разрушений. «Опустошение было гораздо более сильным, чем в Минске и Борисове. Уцелели лишь отдельные здания, в том числе партийные дворцы, которые стояли среди дымящихся развалин». К 11.00 немецкая пехота очистила южный берег реки и начала готовиться к переправе. Артиллерийский огонь с северного берега становился все сильнее, деревянные постройки на южном берегу пылали, и густой дым заволок все вокруг. В таких условиях немецкая артиллерия ничего не могла сделать. К тому же артиллеристы испытывали проблемы с продвижением по засыпанным обломками улицам.

Все три моста были взорваны, поэтому дивизии опять предстояло форсировать реку с боем на резиновых лодках. В 16.30 началась переправа, которую снова сумели обеспечить саперы при относительно небольших потерях. 15-й полк получил задание захватить железнодорожный вокзал, а 71-й полк должен был наступать в направлении большого белого здания, высившегося в северной части города. Начались тяжелые уличные бои. Унтер-офицер Финке вспоминает: «Выстрелы сыпались на нас из-за всех углов и из всех подвалов. Вдобавок огонь вражеской артиллерии стал неприятно метким. Вокруг все пылало. Большинство зданий в городе были деревянными, и они горели словно спички».

К 18.00 оба полка достигли намеченных рубежей и начали продвигаться к северной окраине Смоленска. Рота Финке шла впереди. «Чем ближе мы подходили к северной окраине, тем сильнее становился огонь вражеской артиллерии. Снаряды рвались непрерывно. Это был настоящий ведьмин котел!» Самой большой проблемой стал штурм казарм в северной части города, которые обороняла 12-я дивизия. Однако с помощью гранат и огнеметов казармы удалось очистить и вытеснить советскую дивизию из города. К 20.00 немцы могли считать, что им удалось взять Смоленск. Однако это не означало прекращения боев. Советская артиллерия, закрепившаяся на холмах севернее Смоленска, вела интенсивный обстрел, под прикрытием которого пехота провела несколько контратак. Однако они были отбиты пулеметным огнем, а советские танки были остановлены истребителями танков. По воспоминаниям Финке, «над городом висело дрожащее багровое зарево, разгонявшее темноту».

На следующий день саперы попытались восстановить взорванные мосты, но меткий огонь советской артиллерии помешал этому, и батальон понес серьезные потери. 15-й полк закрепился в северной части города, а 71-й – в северо-восточной. Им пришлось в течение шести суток отбивать атаки советских войск. По разным причинам скоординированный удар с двух направлений советские генералы организовать не сумели, а с одиночными немцы кое-как справлялись. Однако бой постепенно превратился в позиционную «мясорубку», которую немцы так не любили.

Советское командование не могло допустить, чтобы такой важный город столь легко перешел в руки врага. Постановление ГКО от 16 июля требовало: «По сведениям Государственного Комитета Обороны командный состав частей Западного фронта проникнут эвакуационными настроениями и легко относится к вопросу об отходе наших войск от Смоленска и сдаче Смоленска врагу. Если эти сведения соответствуют действительности, то подобные настроения среди командного состава Государственный Комитет Обороны считает преступлением, граничащим с прямой изменой Родине. Государственный Комитет Обороны обязывает вас пресечь железной рукой подобные настроения, порочащие знамя Красной Армии, и приказать частям, защищающим Смоленск, ни в коем случае не сдавать Смоленска врагу».

Поэтому рано утром 17 июля войска генерала Городнянского пошли в атаку и потеснили немцев, но к вечеру те восстановили свои позиции. 18 июля атака повторилась, теперь к ней подключились потрепанные 127-я и 158-я стрелковые дивизии, атаковавшие с юго-востока. 19 июля бои приняли особенно ожесточенный характер. Немцев выбили из северо-западной части города, они вернули утраченные позиции и были снова отброшены. 20 июля 129-я дивизия сумела выбить немцев с аэродрома на северо-западе Смоленска, но большего добиться не сумела.

Положение для 29-й дивизии становилось все более угрожающим. Чтобы парировать угрозу с юго-востока, генерал Лемельсен 22 июля был вынужден использовать 17-ю танковую дивизию, которой потребовались два дня, чтобы обезопасить тыл 29-й дивизии.

Однако это была совсем не та задача, для решения которой требовались механизированные и танковые соединения. Поэтому 23 июля начался постепенный отвод подразделений 29-й моторизованной дивизии, которую в городе заменяла 137-я пехотная дивизия. Впрочем, последние подразделения ушли из города лишь 27 июля, по странному совпадению именно в этот день был замкнут Смоленский котел. Советские войска полностью оставили Смоленск 28 июля.

Хотя 29-я моторизованная дивизия сумела быстро захватить город, удержать Смоленск ей удалось только ценой больших потерь. За этот период она потеряла больше, чем любая другая дивизия группы Гудериана. Один из немецких солдат, попавших в плен в ходе этих боев, заявил: «Я не хотел бы больше участвовать в битвах вроде Смоленской. Я просто не переживу еще одну такую. Русские перебили почти всех нас. Бои в Смоленске стали сущим адом». Командир 18-й танковой дивизии генерал Неринг мрачно заметил: «Уровень потерь в Смоленске таков, что мы допобеждаемся до смерти».

Тем временем гораздо более успешно развивалось наступление 3-й танковой группы Гота. Захватив Витебск, его XXXIX корпус рванул на восток, обошел Смоленск с севера и вышел к Днепру в районе Ярцево. XLVII корпус Гудериана в это время образовал южный фас будущего Смоленского котла, XLVI корпус вышел к реке Сож. В очередной раз два корпуса группы Гудериана вытянулись в тонкую кишку каждый, но перерезать их советские войска не сумели. Это при том, что в данный момент западного фаса котла просто не существовало, фактически XXXIX и XLVII корпуса наступали с открытым беззащитным тылом.

Именно в середине июля Гудериан принял решение, во многом определившее ход войны на участке Группы армий «Центр». Вместо того чтобы двигаться на северо-восток к Ярцеву на соединение с Готом, он направил последнее свое свободное соединение – XLVI корпус – прямо на восток, на Ельню. Свои резоны в этом решении имелись: немцы захватывали важные высоты восточнее Смоленска и получали плацдарм для дальнейшего наступления на Москву, одновременно перерезав вторую железную дорогу, ведущую к Смоленску. Главную магистраль перерезала 7-я танковая дивизия Гота в Ярцево, поэтому теперь положение советских 20-й и 16-й армий резко осложнялось.

Часто Гудериана обвиняют в том, что он не пошел на север навстречу Готу и не замкнул кольцо вокруг Смоленского котла. Это обвинение справедливо, но лишь отчасти. Все три корпуса группы Гудериана в этот период действовали в отрыве один от другого, и сложно сказать, положение которого из них было самым опасным. Танковая группа растянулась по периметру гигантского треугольника Орша – Ельня – Кричев, и, чтобы удержать этот периметр, требовалось вдвое больше сил. Гудериан попытался было замкнуть кольцо окружения, переведя 17-ю танковую дивизию от Дубровино на восток вдоль южного берега Днепра, чтобы она обошла 29-ю моторизованную дивизию и ударила на север, но потрепанная дивизия не сумела этого сделать. В то же самое время дивизии «Дас Райх» и 10-я танковая из корпуса Фитингофа двигались в относительной пустоте, что и позволило им беспрепятственно подойти к Ельне и захватить ее.

Диспозиция Группы армий «Центр» 1 августа 1941 г.

Источник: David M. Glantz «Atlas of the Battle of Smolensk, 7 July —0 September 1941»

Вот как проходили первые недели войны для артиллеристов дивизии «Дас Райх»: «Я отправился вперед вместе с корректировщиками 9-й батареи, гауптштурмфюрером Айхбергером и его штабом. Пересечь болото оказалось очень трудно, так как нам пришлось прыгать с одной травянистой кочки на другую. Часто нам приходилось класть винтовки, чтобы вытащить ноги из болота и не дать ему засосать себя целиком. Но это была не единственная проблема. Нас атаковали огромные тучи злобных комаров. Используя радио, мы направили огонь на опушку леса примерно в двух километрах впереди, где, по нашим расчетам, должна была находиться оборона русских. Это была возвышенность, с которой русские имели великолепный обзор. Айхбергер не мог связаться со своей батареей, и огонь обоих подразделений координировался и направлялся нами. После этого в нашем секторе не возникло никаких проблем с русскими.

В нескольких сотнях метров от опушки мы вышли на хорошую дорогу, и батарея вскоре догнала нас. Мы поехали в Брест-Литовск. Русские яростно защищали город и цитадель от армейских подразделений. Наша дивизия не стала задерживаться и двинулась дальше в направлении Минска. Обозначения на машинах дивизии были изменены, чтобы включить букву «G», которая показывала, что мы входим в танковую группу Гудериана. Задачей дивизии было прикрывать танковые дивизии, продвигающиеся по шоссе. Противник избегал вступать в прямые столкновения и отступал в практически непроходимые лесные заросли. Это означало, что у нас были частые столкновения с обойденными группами русских. Эти перестрелки и отсутствие нормальных дорог сыграли свою роль, замедляя продвижение дивизии.

Мы обошли Могилев и направились к нашей следующей цели – Смоленску. Мы двигались вместе с 8-й батареей. На дороге мы увидели уничтоженную немецкую 15-см батарею, но не заметили никаких признаков врага. Ночью лунный свет был настолько ярким, что можно было читать, наша пехота ушла далеко вперед, и мы оказались в полном одиночестве. Головные машины нашей колонны – автомобиль командира, грузовик корректировщиков и штабной грузовик – только прошли маленькую низину, как вдруг раздался выстрел вражеского противотанкового орудия, который уничтожил наш трофей – бензовоз. Со всех сторон послышались леденящие кровь крики «Ур-ра!», и на нас обрушился шквал пуль. Но показала себя наша железная дисциплина, тщательная подготовка и бесконечные тренировки принесли свои плоды. Нам не требовались приказы. Мы превратились в ощетинившегося ежа, залегли и открыли плотный ответный огонь, начав кидать ручные гранаты, как заправские пехотинцы. Русская граната мелькнула в воздухе и упала рядом с Киндлем. Я крикнул, предупреждая его, и он скатился в кювет. К счастью для него, граната не разорвалась. Орудийный расчет, ползя на коленях, стащил свою пушку в низину и открыл огонь с дистанции 100 метров, немного ослабив давление. К этому времени подтянулись остальные орудия и снабженцы и также вступили в бой. Когда они увидели горящий бензовоз, то решили, что нас всех перебили. В штаб полка отправили посыльного с просьбой о помощи, и колонна встала до утра. Но когда прибыла 7-я батарея, выяснилось, что помощь больше не нужна.

В утреннем свете мы разглядели, что, собственно, произошло. Русские оставили Могилев, и их путь отступления пересекся с нашим маршрутом. Наши разведывательные патрули посетили следующую деревню и вернулись с продуктами, в том числе русскими пайками. В них входил большой черный сухарь размером с кулак и такого же размера кусок сахара. Вместе они создавали ощущение сытости, которого мы не получали от наших пайков. Вечером мы создали «ежа», и батарея заняла позицию возле покинутой церкви. Несколько солдат нашли спрятанные в соломе бутылки водки, которая оказалась слишком крепкой даже для заядлых пьяниц. Ее невозможно было пить, даже разбавив другими напитками. Я размышлял над тем, насколько же я привык к спиртному, когда услышал щелчок каблуков, громкий, словно удар дверей сарая, и доклад: «Обершарфюрер Дресслер докладывает, что четыре тягача и пятнадцать человек пополнения прибыли из Мюнхена». Он также привез десять бутылок трехзвездочного коньяка. Дресслер принял свой старый 1-й взвод, и мы отпраздновали его возвращение «домой».

На следующий день дивизия получила задание прикрывать северный фланг наступления по шоссе Минск – Смоленск в направлении Ельни. Мы взяли штурмом Смоленск, несмотря на ожесточенное сопротивление. 8-я батарея поддерживала огнем мотоциклетный батальон Клингенберга, который залег южнее Ельни в районе Ушаково. Клингенберг обрисовал нам обстановку, и батарея заняла позиции примерно в 500 метрах от Ушаково. Штабная батарея прошла через деревню и расположилась в 300 метрах впереди нас на краю небольшой рощицы. Чтобы заставить противника раскрыться, некоторые подразделения сменили позиции и открыли огонь с разных направлений, но ответа не последовало. На следующий день все пошло иначе. На рассвете на нас обрушился град тяжелых снарядов, заставив оттащить орудия в тыл и расположить корректировочный пост посреди деревни. Батарея открыла огонь по тем участкам леса, где, как мы предполагали, находятся русские. В стереотрубу мы могли видеть поезда с подкреплениями, которые движутся вперед, предвещая атаку. Но железная дорога находилась вне досягаемости наших орудий».

10-я танковая дивизия генерал-лейтенанта Шааля получила приказ захватить Ельню поздно вечером 16 июля, но в результате проблем с дорогами атаковала лишь 19 июля. Кстати, редкий случай, но из-за поврежденного моста через реку Хмара головной танк 7-го танкового полка просто провалился в реку. Оборона важного транспортного узла советским командованием была организована из рук вон плохо, в результате чего немецкие танки форсировали противотанковый ров, окружающий Ельню, по железнодорожной насыпи. Интересно было бы посмотреть на то, как целая дивизия просачивается по узенькой полоске земли шириной этак метров 10, и выяснить, почему 19-я стрелковая дивизия, «оборонявшая» Ельню, не прикрыла единственный особо уязвимый сектор.

Шааль немедленно радировал в штаб корпуса, что не может продолжать наступать на Дорогобуж, чего требовал Фитингоф, и просит прислать дивизию «Дас Райх». Но пока эта дивизия медленно выдвигалась в направлении Ельни, 20 июля 10-й танковой пришлось отбивать атаку дивизий 24-й армии. Как ни странно, советские документы военного времени очень точно описывают состояние дивизии Шааля. 20 июля это действительно были «отдельные танковые группы и артиллерия», хотя кроме танков в городе находился 10-й мотоциклетный батальон. И вот когда 22 июня под Ельней собрались три танковых и две стрелковые дивизии, им действительно противостояли «два батальона с танками и артиллерией». Это доказывает паническое донесение Шааля в штаб корпуса, в котором он сообщает, что у него осталось всего 9 исправных танков (5 Т-II и 4 Т-III). Конечно, далеко не все выбывшие танки погибли в боях, имело место огромное количество механических поломок. В донесении особенно отмечается отсутствие машинного масла, которое приводило к массовым отказам моторов. Немецкие воздушные фильтры с треском проиграли битву русской дорожной пыли.

XXIV корпус в это время пытался стабилизировать положение на реке Сож в районе Кричева и выручить окруженную 4-ю танковую дивизию. Фактически 15–17 июля 2-я танковая группа стояла на краю пропасти, но столкнуть ее туда советское командование не сумело.

Дело в том, что безудержное «Drang nach Osten» едва не поставило корпус на грань гибели. 17 июля боевая группа 4-й танковой дивизии южнее Кричева с разгона форсировала реку Сож, создав небольшой плацдарм на ее восточном берегу. К этому времени она почти потеряла боеспособность, генерал фон Лангерман сообщал, что имеет 44 исправных танка и 49 ремонтирующихся. 40 танков ожидали прибытия запасных частей, а вот 42 машины составили безвозвратные потери. К этому времени дивизия вытянулась чуть ли не в ниточку вдоль дороги, тылы отстали, поэтому ждать можно было долго. Не в лучшем состоянии находилась и 3-я танковая дивизия. 19 июля советские войска атаковали командный пункт 4-й танковой дивизии, и даже командиру корпуса генералу фон Швеппенбургу, оказавшемуся там, пришлось отстреливаться из пистолета.

20 июля Красная Армия нанесла несколько ударов с разных направлений, и немцы сразу оказались в критическом положении. Фон Бок писал: «На южном крыле 4-й армии 10-я моторизованная дивизия атакована со всех сторон, но была спасена вовремя подошедшей 4-й танковой дивизией (фон Лангерман унд Эрленкамп). Между тем разрыв между двумя танковыми группами на востоке от Смоленска так до сих пор и не закрыт!

Я снова включился в дело: послал своего штабного офицера во 2-ю танковую группу. Сегодня она захватила Ельню и рассматривает это достижение как большой успех, который «необходимо развить»!

Я немедленно на это отреагировал и сказал, что все это в настоящий момент не имеет большого значения, так как сейчас самое главное – замкнуть кольцо окружения на востоке от Смоленска и обезопасить себя от атак противника с восточного направления. Грейффенберг по телефону разговаривал с Гудерианом, и я очень надеюсь, что ему удалось его в этом убедить.

Внедрение между группой армий и обеими танковыми группами такой промежуточной инстанции, как штаб-квартира 4-й армии, до сих пор никакой пользы нам не принесло! Разворачивающееся сражение все больше меня нервирует – в основном по той причине, что Гудериан, развивая наступление в восточном направлении, по сути, совершенно прав! Я считаю большой ошибкой, что наступление на востоке приостановлено до того момента, пока не будут разгромлены все резервы русских, которые в моем секторе фронта подходят к Смоленску».

В двадцатых числах июля советские войска нанесли сразу несколько ударов в районе Смоленска, причем эти удары были проведены корпусными боевыми группами. (Вообще красиво звучит: Korps-Abteilung Rokossovsky, Korps-Abteilung Khomenko, Korps-Abteilung Kachalov. – Прим. пер.) К сожалению, атаки этих наспех сколоченных соединений успеха не имели, максимум того, что им удалось достичь, – затормозить продвижение 3-й танковой группы севернее Смоленска, и то ненадолго.

Диспозиция Группы армий «Центр» 8 августа 1941 г.

Источник: David M. Glantz «Atlas of the Battle of Smolensk, 7 July —0 September 1941»

В то же самое время в немецких линиях имелась зияющая дыра, причем как раз в позициях 2-й танковой группы Гудериана. От Ельни, где оборонялась 10-я танковая дивизия, до Кричева, где стояла 3-я танковая дивизия, никаких немецких войск вообще не было. Лишь пехотный полк «Гроссдойчланд» спешно выдвигался в район Ельни и закрыть дыру шириной около 150 километров никак не мог. Однако группа генерала Качалова в составе трех дивизий, наступавшая от Рославля, ни разгромить его, ни обойти не сумела. Позиции группы Гудериана в этот момент больше всего напоминали тришкин кафтан, командование лихорадочно перебрасывало туда и сюда отдельные батальоны, но все-таки сумело удержать позиции по всему растянутому периметру обороны. А тем временем начали подтягиваться отставшие пехотные дивизии.

20 июля произошел первый бой полка «Гроссдойчланд» с наступавшей группой Качалова: «Примерно в 7 километрах юго-восточнее деревни Васково находился переезд на шоссе Смоленск – Рославль, который можно найти на самых крупных картах. Дорога была мощеной, что редко встретишь в этой стране.

Переезд означает пересечение шоссе с железной дорогой. Он оказался прямо в центре наших позиций. Находясь здесь, мы прикрывали прохождение наших войск через Смоленск от удара с юга. Мы приняли позиции рано утром 21 июля от эсэсовцев.

Поля были вспаханы под пар, деревни выглядели мрачными и покинутыми. Пейзаж вообще был грустным – унылые просторы, даже небо казалось больше, чем в Германии. Там, откуда мы ждали появления противника, виднелось несколько лесочков.

Справа от нас немецких войск не было на расстоянии до 50 километров. Слева до II батальона было 20 километров. Мы были предоставлены самим себе, причем батальон был страшно измотан.

Утро выдалось спокойным, если не считать, что один из наших разведывательных самолетов был обстрелян неожиданно большим количеством русских зениток. Ну, кроме того, можно было видеть отдельных пехотинцев.

Однако примерно в полдень на наши позиции обрушился огонь орудий всех калибров. Никто не осмеливался даже приподняться. Главной целью была точка, где железнодорожная насыпь пересекала дорогу. Естественно, целиться русским было довольно легко. Будка обходчика еще стояла, хотя регулярно окутывалась грязным дымом. Нельзя было увидеть ничего дальше 50 метров. Грохот взрывов слился в сплошной гул. Мы насчитали по крайней мере 100 снарядов за одну минуту. Огонь велся по участку площадью около 100 квадратных метров.

Командный пункт мы укрыли в дренажной трубе под дорогой. Там можно было сидеть лишь на коленях. При этом приходилось сгибаться, ощущая неровные камни на дне. Перед входом валялась дохлая собака. Она страшно воняла. Мы охотно закопали бы ее, но не осмеливались высунуться. Обстрел продолжался, и труба содрогалась. В воздухе плыл едкий дым сгоревшей взрывчатки. Однако наблюдатель неожиданно закричал: «Генерал идет!», и генерала фон Штокхаузена буквально вбило внутрь трубы силой очередного взрыва. Падая, он выронил пригоршню Железных крестов. Генерал остался совершенно невозмутимым, но место для вручения наград было совершенно неподходящим.

Большинство солдат сидело в окопах. Они были узкими и глубокими. В результате перед нами имелось три варианта: снаряд пролетит мимо; взрыв завалит окоп и похоронит всех заживо; последует прямое попадание. От тебя решительно ничего не зависит. Во время артиллерийского обстрела следует оставаться на одном месте. Многие погибли потому, что решили отыскать более безопасное место». (Вот и верь после этого мемуарам! Вильгельм-Хунольд фон Штокхаузен командовал полком «Гроссдойчланд» до 10 августа 1941 года, но в звании полковника. Чин генерал-майора он получил позднее, уже командуя 281-й охранной дивизией. – Прим. пер.)

Атаку удалось отбить лишь с большим трудом. Вот описание событий 23 июля в полосе I батальона: «С 01.00 до 03.00 огонь был слабым. Затем снаряды с новой силой обрушились на наши позиции. В самом начале они прикончили моего старого друга обер-фельдфебеля Герольда – его остекленевшие глаза уставились в небо.

Окоп обер-лейтенанта Ханерта находился между его пулеметами. Связь была плохой. Посыльные не могли пробраться туда, а сам Ханерт не мог никуда уходить. Прикованный к линии фронта, он с трудом следил за наличием боеприпасов и продовольствия. С рассвета лейтенант прилипал к окулярам стереотрубы. Затем начинали грохотать разрывы, а ему оставалось лишь разглядывать лес. В какой-то момент он перевел взгляд на поле перед собой.

Они идут!

Огромные массы людей спускались в низину. Среди них можно было видеть офицеров верхом. Все перед нами стало коричневым от русских мундиров. Я попытался сказать хоть что-то, но горло перехватило.

Большинство из них теперь было на дне низины. Русская артиллерия прекратила стрелять. В ушах даже зазвенело. Лишь с нашей стороны продолжали стрелять два пехотных орудия. Их снаряды ложились точно на дно низины. Затем в дело вступили минометы. Коричневая толпа была перед нами. Наш огонь ничуть ее не ослабил. – Они идут! – Их все больше и больше! В воздухе пахло сгоревшим порохом. Обер-лейтенант Ханерт, командир пулеметной роты, стоял в своем окопе. 800 метров. Он не делал ничего. В бинокли мы уже могли видеть каждого человека, каждую пуговицу на гимнастерке. Мы уже ясно видели их лица. Они продолжали приближаться.

А затем двенадцать пулеметов открыли беглый огонь. Он внезапно начался и резко оборвался. Похоже было, что все двенадцать пулеметов работали от одной гашетки.

Крики удивления нельзя было описать. В считаные секунды с толпой было покончено. Затем последовала пауза. Тут и там пулеметы выплевывали пустые ленты, расчеты заправляли новые.

Затем они снова начали появляться примерно в 100 метрах перед нами, один за другим. Гренадеры целились и стреляли прицельно, тщательно выверяя каждый выстрел.

Русские подходили все ближе. Их пули густо свистели повсюду. Где-то слева тоже началась стрельба. Там не было никого из наших, значит, русские зашли с той стороны.

Русские перед нами находились уже на расстоянии 50 метров, они непрерывно стреляли. Наш огонь ослабел. В каждом окопе всегда дежурило по два гренадера. Многим пришлось провести день рядом с мертвым товарищем. Никто не мог помочь раненым в светлое время суток. Несколько часов противник не приближался. Неужели мы отбили атаку? Вражеская артиллерия снова начала стрелять и продолжала делать это даже ночью. Большинство русских перед нами лежали без всякого прикрытия. Многие умирали, жалобно крича, под нашими пулями.

К 01.00 огонь русской артиллерии почти стих. Мы выползли из своих нор, расправили затекшие конечности и глубоко вздохнули. Заряжающий 2-й роты фельдфебель Альтфатер был убит вечером, получив осколок в голову. Будка обходчика к этому времени рухнула, и гренадеры растащили доски по своим норкам, чтобы прикрыть их. Убитых сложили рядком за последней уцелевшей стеной будки. Все они погибли от ранений в голову и грудь. Это означало, что они стояли в окопах и стреляли по приближающемуся противнику в момент получения смертельной раны. Стреляя, они были вынуждены подставить под ответный огонь верхнюю часть тела. Они это прекрасно понимали. Может ли человек сделать больше?

Рядом с железной дорогой лежали знакомые снегозащитные щиты. Раненых укладывали на них рядом с будкой обходчика. Все больше и больше их поступало со всех сторон. Доктора Альбертс и Михаэлис перевязывали их и отправляли в тыл на первой появившейся машине. Вражеская артиллерия время от времени открывала огонь».

Не менее тяжело пришлось II батальону: «В 04.30 утра после мирной ночи от цепи дозоров донеслись звуки боя. К 05.15 они стали более сильными. Одновременно от дозоров поступило донесение, что крупные силы противника наступают с юга и юго-запада на Ворошилово. Примерно в 05.45 большое облако пыли появилось между Тригонометрической высотой и деревней Парфенов Холм. Вскоре после этого показались наступающие пехотинцы и легкие артиллерийские орудия, которые обычно сопровождали пехоту. Эта атака была отбита огнем легких пехотных орудий и тяжелой артиллерии. Затем противник предпринял новую попытку, дальше к юго-востоку, однако дозорные заблаговременно ее засекли, и она тоже закончилась ничем. Потом стало немного спокойнее. Одиночные всадники и мелкие группы пехоты перевалили через холмы и скрылись в кустарнике. Легкие пехотные орудия и тяжелые продолжали обстреливать обнаруженные цели. К этому времени противник окончательно понял, что не может рассчитывать на выполнение своего плана без поддержки тяжелого оружия и артиллерии, поэтому он начал подтягивать их к передовой. Мелкие группы солдат продолжали двигаться на нашей стороне Парфенова Холма, примерно в 05.00 два вражеских батальона начали выдвигаться с юго-востока к позициям 3-го взвода.

Одновременно большие облака пыли были замечены в районе Недоброй. Судя по всему, противник намеревался провести большие силы через лес к позициям II батальона и, следовательно, 6-й роты. Начиная с 09.00, позиции роты подвергались слабому артиллерийскому обстрелу. К 09.30 его вели по крайней мере три батареи, хотя их огонь оставался неэффективным.

Примерно в это же время противник предпринял атаку от Тригонометрической высоты. Хорошо нацеленные снаряды и пулеметный огонь остановили ее, противник поспешно отступил, бросив позади множество убитых и раненых. Этот успех отражен от рапорта II батальона, но в то же время полк отказался от артналета на позиции русских у Парфенова Холма. Боеприпасы у легких пехотных орудий и 400-го артиллерийского батальона подходили к концу, поэтому их решили поберечь на самый крайний случай.

Взбешенный своими неудачами, противник снова открыл сильный артиллерийский огонь и начал атаки с востока. Противник подобрался на 300 метров к позициям 1-го взвода и, как ожидалось, атаковал из леса. Огонь легких пулеметов и винтовок остановил атаку перед окопами 1-го взвода, а контратака 2-го взвода, поддержанного 20-мм зенитками, отогнала противника обратно в лес. Свои первые потери мы понесли от огня русских снайперов, засевших среди деревьев. 2-й взвод занял позиции слева от 1-го взвода ближе к лесу. Противник был отброшен с большими потерями. Эффективный огонь нескольких хорошо укрытых отделений тяжелых минометов помог отбить вторую вражескую атаку за утро. Палящее солнце обрушилось на солдат, не было ни спасительной тени, ни освежающего ветерка, чтобы хоть как-то спастись от жары. Постоянный огонь русской артиллерии не позволял подвезти на позиции воду, чтобы утолить страшную жажду. Телефонные провода были перебиты в нескольких местах, и радиосвязи с батальоном тоже не было.

Чтобы командир более ясно представлял, что же именно происходит перед нашими позициями, обер-ефрейтор Бёрс дважды, а фельдфебель Гольштайн трижды преодолевали ползком 1000 метров до командного пункта батальона под сильнейшим артогнем. Обер-ефрейтор Юд и обер-ефрейтор Вильер были ранены при доставке боеприпасов. Их заменили стрелки из противотанковых ружей. Их подвиги, как и всех посыльных, особенно фельдфебеля Гольштайна, обер-ефрейтора Бёрса и ефрейтора Аманна, заслуживают самой высокой оценки.

Во второй половине дня появились наши пикировщики и нанесли удар по позициям русских. Вряд ли их атака серьезно помешала противнику, так как, едва самолеты скрылись на западе, в 14.30 огонь вражеской артиллерии возобновился, а в 15.30 началась третья атака за этот день.

Тем временем прибыл взвод 7-й роты в качестве подкрепления на наше левое крыло, хотя от него осталось всего два отделения. Командир взвода лейтенант Роте и 1-е отделение пали жертвами артогня русских. Остатки взвода были подчинены командиру 6-й роты и разделены между 1-м и 2-м взводами. Снова легкие и тяжелые орудия отбили очень сильную массированную атаку русских. Понеся очень тяжелые потери, противник завяз в 200 метрах от главной линии сопротивления. Когда начали сгущаться сумерки, русские отошли.

Ночью прибыла 10-я рота III батальона, чтобы укрепить оборону, и устроилась сразу слева от 6-й роты, продлив ее позиции на северо-запад. Взвод Роте был отозван.

На передовую доставили боеприпасы и продукты, пострадавшие окопы были отремонтированы. К 23.00 стало чертовски холодно. Никто не спал, все напрягали слух: кто знает этих русских, вдруг после дневных неудач они попытаются атаковать ночью? Ночь была ясной и звездной. Мы отчетливо слышали шум моторов и крики вдали на юго-западе. Что задумали русские? Они подвозят свежие части?»

Диспозиция Группы армий «Центр» 15 августа 1941 г.

Источник: David M. Glantz «Atlas of the Battle of Smolensk, 7 July —0 September 1941»

На следующий день тяжелые бои продолжались. Вот что вспоминает обер-лейтенант Рёссерт из 2-й роты: «Положение 24 июля стало особенно угрожающим, так как русские к этому времени научились наступать редкими цепями и использовать преимущества артиллерийской подготовки. Противник добрался до речки, которая текла по долине перед нашими позициями. Противоположный берег порос кустарником, и русские начали там сколачивать плоты и лодки для переправы. Благодаря своевременной поддержке наших пикировщиков, которые появились на сцене очень вовремя и с которыми мы имели отличную связь, обмениваясь зрительными сигналами, попытка переправы была практически сорвана. «Штуки» сеяли смерть среди русских, которые находились не более чем в 50 метрах от наших позиций. Часто плоты, на которых теснилось от 30 до 40 русских, получали попадание и тонули. Судя по всему, русские не имели зенитных орудий, поэтому они никак не могли отбить атаку пикировщиков. Наша артиллерия вела редкий огонь, так как у нее не хватало снарядов.

Одно из штурмовых орудий полка, которое нам временно одолжили, пока что работало со II батальоном. Однако оно слишком часто застревало на болотистой местности, поэтому мы видели его очень редко.

Главная опасность для нашей обороны возникла тогда, когда вражеская артиллерия вывела из строя почти все наше тяжелое оружие, а в придачу и рации. Большинство пулеметов и автоматов не могло стрелять, так как их затворы забил песок. Все, что у нас осталось, это винтовки. В результате мы не смогли помешать отдельным русским переправиться через реку и засесть на пшеничном поле.

1-й взвод под командованием фельдфебеля Штадлера, который развернулся в деревне, стоявшей перед нашими позициями, точно так же был вынужден отбивать непрекращающиеся вражеские атаки. Наконец русские смогли обойти с фланга позиции взвода и на некоторое время отрезать его. Ночью командир взвода сумел установить контакт с ротой и по приказу вывел взвод из окружения. Он присоединился к своей роте, где его использовали на правом фланге.

Вскоре пришли скверные известия. Оказалось, что русские обошли наши позиции и перерезали дорогу позади нас. В этот опасный момент командование бросило в бой дополнительные силы – 1-ю и 3-ю роты. Они с помощью штурмовых орудий очистили район у нас в тылу. Мы понесли тяжелые потери от вражеского артогня. Фельдфебель Альтфатер, командовавший личным составом штаба, был убит, унтер-офицер Зюссенбах тяжело ранен. А ночью мы понесли новые потери».

Основную тяжесть боя вынесла на себе 6-я рота II батальона: «Ночная тишина не затянулась надолго. Русская артиллерия открыла огонь примерно в 03.00. Облака пыли позади и впереди вражеских линий показывали, что все новые вражеские орудия выдвигаются на линию огня. Наша собственная артиллерия молчала, но мы предполагали, что нас поддержат две батареи 88-го артиллерийского полка, а также танковый батальон. Но когда? Вопрос стал очень актуальным.

Наши пулеметы пока молчали. Мы не открывали огонь до тех пор, пока противник не подойдет вплотную. Русские под прикрытием артогня подходили все ближе, они тащили с собой тяжелые пулеметы на маленьких двухколесных лафетах и выкатывали вперед легкие орудия. Вражеские орудия сейчас было просто невозможно сосчитать, но две-три точки вражеского огня были направлены на 6-ю роту.

Наконец в 09.00 противник бросился в атаку, и снова его густые цепи были перемолоты нашими пулеметами. Уцелевшие отхлынули назад, и снова русская артиллерия открыла бешеный огонь. Один за другим наши пулеметы в окопах выходили из строя. Нам пришлось спешно реорганизовывать оборону в ожидании новой атаки.

У противника мы видели офицеров с пистолетами в руках, которые носились взад и вперед, пытаясь собрать своих солдат и снова погнать их вперед. Внезапно в 11.30 орудия замолчали по всей линии фронта – потери русских были огромными. Мы с тревогой следили за густыми облаками пыли на юге и востоке, вероятно, их поднимали подходящие резервы. Как теперь выглядела ситуация? Большие потери, раненые отползали назад мимо командного пункта роты. Часть пулеметов была уничтожена. Отделение обер-фельдфебеля Зилаффа на правом фланге единственное из всех сохранило все три пулемета и было готово открыть огонь. Слева, где пулеметы требовались больше всего, сохранился лишь один легкий. Мы не осмеливались поднять голову. Если кто-то рисковал, тут же рядом начинали свистеть винтовочные и пулеметные пули. Время тянулось мучительно медленно. К 14.00 стало относительно тихо. Мы вздохнули с облегчением, когда адъютант батальона обер-лейтенант фон Тизенгаузен прибыл к нам и сообщил, что батальон тяжелой артиллерии с боеприпасами выдвигается на позиции, а также что подходят 5-я и 10-я роты, за которыми следуют танки. Но когда? Бешеный пулеметный и артиллерийский огонь возвестил о новой атаке. Перед нашими взводами буквально ад разверзся, и снова почти оборвалась связь. Мы слышали, как рвутся гранаты, завязались тяжелые бои. Примерно в 16.00 фельдфебель Гольштейн собрал всех, кто еще остался цел. К 16.30 стало ясно, что русские прорвали позиции 1-го взвода, а 2-й взвод больше не может держаться. И вынужден отходить назад, так как его охватили с фланга. Командир роты и все оставшиеся люди бросились в окопы, но у них быстро закончились боеприпасы.

Командиру роты пришлось принять тяжелое решение оставить окопы. Русские находились на расстоянии не более 100 метров. Швырнув в противника последние ручные гранаты, мы покинули свои норки. Несколько человек упали. Мы тащили раненых с собой. У нас остались только винтовки. Лейтенант Планке некоторое время вел огонь по русским, а потом отошел к 7-й роте.

После этого началась контратака 5-й и 10-й рот. Остатки 6-й роты собрались у командного пункта батальона – уцелело всего семь человек. Где офицеры? 3-й взвод, похоже, остался на позициях, 7-я рота находилась рядом с ним.

Лейтенант фон Нейперг погиб. Уже раненный, обер-ефрейтор Фельдман не вернулся. Он поплатился за свой героизм и дух самопожертвования.

Начали прибывать первые солдаты 18-й (саперной) роты. Они атаковали русских, и те выбросили белые флаги, показывая, что готовы сдаться. Когда саперы поднялись и подошли, русские поспешно укрылись и открыли огонь. Взвод саперов потерял четырех человек убитыми и двоих ранеными. Противник дал нам горький урок трусости и подлости, который мы не забыли.

Затем на севере поднялись клубы пыли – обещанные танки. Но слишком поздно! Если бы они подошли два часа назад, все было бы нормально. В 18.30 они рванулись вперед, а остатки 6-й роты продолжали собираться. Кроме лейтенанта, погибли унтер-офицеры Юдс, Бергман и Диблер, а вместе с ними семь отважных гренадеров. Из множества раненых позднее на перевязочном пункте скончались унтер-офицер Ведель, обер-ефрейтор Штольп и гренадер Цоллер. После переклички выяснилось, что от 1-го взвода остались ефрейтор Бергман и 6 солдат, от 2-го – лейтенант Доге и 20 солдат, от управления роты – командир и 6 солдат. Не было никаких известий о 3-м взводе. Батальону приказали ночью перегруппироваться и привести себя в порядок.

Справа, до холма с церковью в Ворошилово, стояла 18-я (саперная) рота, дальше 7-я рота, затем 5-я, а потом 10-я рота III батальона. 6-я рота осталась позади холма в качестве резерва. Сгустилась темнота, и полный событиями день подошел к концу. Над землей воцарилась мирная тишина».

I батальон на следующий день: «Повсюду на позициях нас обстреливали из винтовок и спереди, и вообще со всех сторон. Огонь с флангов становился все сильнее.

Внезапно обер-лейтенант Ханерт выскочил из окопа. На нем красовалась высокая фуражка с яркой офицерской кокардой, и он курил сигарету. Он медленно пошел вдоль окопов к наблюдательному пункту пехотных орудий. Он казался нам сущим привидением: огромная фигура спокойно шла по полю боя, и никто не осмеливался поднять на него руку. Он лишь лениво оглядывался, когда кто-либо стрелял. Затем он нырнул вниз. Пехотным орудиям требовался приказ, чтобы открыть огонь по намеченным целям. Поэтому прогулка обер-лейтенанта была именно тем, что требовалось для удержания позиций. Солдаты роты верили Ханерту, но в этот день он завоевал их любовь. Позднее я спросил его, зачем он так поступил. Он ответил: «Я больше не мог рисковать, отправляя посыльного».

Справа гренадеры 2-й роты уже несколько дней держались на расстоянии броска камня от противника. Бой там превратился в непрерывную перестрелку и обмен гранатами. Отличить живых и мертвых русских в кустах на берегу реки было очень трудно. Многие гренадеры получили раны в голову от огня справа. Любой, кто стрелял вперед, должен был ждать пули с поля справа. Долгое время никто не знал, будет ли он жив в следующую минуту.

Командир 2-й роты был душой сопротивления на этом участке. Он всегда был спокоен. Слушая звуки выстрелов и донесения, он некоторое время размышлял, а потом отдавал четкие приказы. Если противник вел сильный огонь, он повторял приказ. Целость позиции зависела от него. Солдаты его любили. Обер-лейтенанту Рёссерту, командиру 2-й роты, достаточно было стоять в своем окопе. Вот таким он был.

Рота сокращалась прямо на глазах. 2-я больше не могла отбивать решительные атаки противника. Ее постепенно расстреливали с пшеничного поля. Однако, несмотря на огонь противника, кое-кто из солдат просто засыпал у себя в окопе.

Нас должны были сменить вечером! Нам нужно было лишь продержаться до этого времени. Все больше и больше русских выползало из пшеницы и кустов. Концентрическая атака могла начаться в любую минуту! Это был бы конец.

Однако уже начало темнеть, а русские так и не появились. Мы использовали большинство снегозащитных щитов. На вражеских позициях на краю леса мелькали вспышки выстрелов. Снаряды падали слева возле 4-й (пулеметной) роты Ханерта. Мы называли эти орудия просто «Бу-бух».

Ночью прибыл посыльный: подкреплений не будет, продолжать удерживать позиции. Пехотные подкрепления требовались буквально повсюду. Ну и что нам теперь делать? Несколько гренадеров, услышавших посыльного, отреагировали просто: «Парни, да это невозможно!»

Все были полны решимости продержаться хотя бы до ночи. Напряжение нарастало. Несколько человек зарыдали, а остальные просто рухнули спать. Большинство сидело молча по своим норкам. Наши глаза были красными от жары, дыма и недосыпания. Лица солдат были мрачными, но решительными. Смертельная опасность вытащила наружу все самое прекрасное, что было в людях.

На следующий день тяжелые бои возобновились, пока наконец русские не прорвали оборону роты по всему фронту. В последовавшей схватке русские заполнили окопы мертвыми гренадерами. Здесь в окопе сидели гренадеры, а там, не дальше чем в 20 метрах, русские. Несколько часов шла перестрелка, летели ручные гранаты, трещали пистолеты. Наша позиция стала совершенно безнадежной. Вечером нас начали обстреливать даже с тыла. Блиндажи были окончательно разрушены.

Обер-лейтенант Ханерт передал по радио в штаб батальона: «Мы не отойдем!»

Пехота, которая должна была прийти нам на помощь, потребовалась в других местах. Наш пулеметчик получил рану в живот. Он остался один в своем окопе и просто застрелился из пистолета. Сразу после этого туда прыгнули двое русских.

Командир примчался к нам на мотоцикле – коляска была пустой. Любой, кто рискнул бы сделать это, заплатил бы жизнью, как, впрочем, и гренадеры в своих окопах. Мы с трудом поверили приказу: вечером пулеметный батальон займет позиции в нескольких сотнях метров позади нас. Мы должны оторваться от противника. Снова нам приходилось отступить, чтобы кризис не превратился в беспорядочное бегство.

В полной тишине гренадеры покидали окопы. Поврежденные пулеметы и минометы мы тащили назад, как и раненых. Наши ноги одеревенели, и мы двигались просто чудом. Примерно в 01.00 последнее отделение покинуло позиции. Русские патрули следовали за нами на расстоянии 50 метров. Мы отгоняли их ручными гранатами».

Фон Бок, видя отчаянное положение Гудериана, резко усиливает его группу. Панцер-генералу передаются IX корпус (3 пехотные дивизии), VII корпус (3 пехотные дивизии), ХХ корпус (2 пехотные дивизии). Соотношение сил на гипотенузе гигантского треугольника резко изменяется, и то, что было хорошо 22 июля, 28 июля приводит Красную Армию к катастрофе. Никогда больше 2-я танковая группа не состояла из 6 корпусов.

Сам Гудериан всегда считал, что лучшая оборона – это наступление, поэтому он решил нанести встречный удар по оперативной базе 28-й армии генерала Качалова – Рославлю. 27 июля он доложил о своем намерении фон Браухичу и фон Боку и получил «добро». 30 июля XXIV и VII корпуса начали наступление из Кричева в направлении на восток и в тыл Качалову. На следующий день IX корпус нанес удар на юго-восток. Рославль был взят немцами 3 августа, генерал Качалов погиб, пытаясь вырваться из ловушки. Это был один из многочисленных маленьких и незнаменитых котлов 1941 года, о которых не любят вспоминать российские историки. Немцы утверждают, что взяли 38 тысяч пленных, уничтожили несколько сот танков и орудий.

Но Красной Армии впереди предстояли гораздо более тяжелые испытания. Через неделю ОКХ с удовлетворением констатирует, что так называемое «наступление маршала Тимошенко» провалилось. В 1941 году немецкая армия еще могла относительно благополучно выкручиваться из затруднительных ситуаций. Тем не менее драгоценное время было потеряно.

В ночь на 27 июля ударом танки Гота окончательно замкнули кольцо окружения, что отмечено в журнале боевых действий 2-й танковой группы. Вот именно поэтому так мало рассказывается о действиях группы Гудериана, ведь в создании Смоленского котла участвовало всего лишь две его дивизии: 29-я механизированная и 17-я танковая. Остальные были задействованы на других участках фронта, как это происходило и в Белоруссии. В общем, 28 июля немцы окончательно заняли Смоленск. Правда, кольцо окружения получилось неплотным, и отдельные группы советских войск выходили из окружения до 6 августа, однако, как нетрудно понять, «отдельные группы» – это совсем не три армии.

Диспозиция Группы армий «Центр» 24 августа 1941 г.

Источник: David M. Glantz «Atlas of the Battle of Smolensk, 7 July —0 September 1941»

Да, три армии – 16, 19 и 20-я – погибли в окружении. Здесь А. Исаев, описывая это сражение, откровенно лукавит, утверждая, что их было всего две. По приказу командования еще 21 июля управление 19-й армии вышло из окружения, передав все войска 16-й армии. В августе 1941 года армия фактически была воссоздана, когда ее командованию передали войска оперативной группы генерала Калинина. То есть спасся штаб, но не дивизии 19-й армии. (Добавим, что, описывая результаты Смоленского сражения, А. Исаев, разумеется, не верит немецким данным, в которых говорится о 310 тысячах пленных. Но зато он безусловно верит тем же самым источникам, когда немцы сознаются в собственных тяжелых потерях. Вообще, очень удобная точка зрения: здесь верю, а вот здесь не верю. Правда, в памяти немедленно всплывает добрая старая советская кинокомедия «Джентльмены удачи»…

(Вообще-то следовало бы быть логичным до самого конца. Командующий 16-й армией генерал-лейтенант Лукин из окружения вышел, командующий 20-й армией генерал-лейтенант Курочкин из окружения вышел, следовательно, в кольце не осталось ни одной армии. И вообще весь Смоленский котел просто приснился фельдмаршалу фон Боку. – Прим. пер.)

Впрочем, то, что пережила 29-я моторизованная дивизия в Смоленске, было лишь предвестником тяжелейших испытаний, которые предстояли немцам. Время легких прогулок завершилось, начиналась война. Жаль только, что летом 1941 года советские войска действовали так далеко не везде и не всегда.

Группа армий «Центр» к началу августа выполнила задачу, поставленную планом «Барбаросса», – разгромила противостоящие ей войска к западу от Днепра. Группа армий «Север» такого успеха не добилась, но ее наступление развивалось тоже достаточно успешно. А вот Группа армий «Юг», несмотря на Уманский котел, забуксовала перед Днепром. Поэтому ОКВ и ОКХ озадачились вопросом: где наносить следующий удар? Продолжать наступление на Москву или разобраться с проблемами на юге? Более того, в положении буриданова осла, который был не в силах выбрать одну из предложенных охапок сена, оказалась и Группа армий «Центр», и 2-я танковая группа.

Гудериан должен был с одной стороны наступать на восток на Москву, и в то же самое время удар на юг в направлении Рославля приводил его на Украину. Любая задержка позволяла Красной Армии стабилизировать положение. Впрочем, для самого Гудериана этой проблемы не существовало. Еще до окончания боев за Смоленск и Рославль он приказал XLVI танковому корпусу двигаться на восток, на Москву. Немцы заняли Ельню, находящуюся между двух главных шоссе, ведущих к столице Советского Союза. Этот город имел важное значение, так как в нем находились мост через Десну и важная железнодорожная станция. Город заняли 10-я танковая дивизия и дивизия «Дас Райх», которые должны были оборонять этот пункт до подхода пехоты.

В то время как шли бои вокруг Смоленска, немецкие танковые группы попытались было привести себя в порядок перед очередными активными операциями. К этому времени начинают появляться первые признаки утомления немецких войск. 23 июля Гудериан оптимистически заявил, что ему потребуется 10 дней, чтобы вернуть своим танковым дивизиям 70 процентов первоначальной боевой силы. Правда, довольно быстро выяснилось, что Гейнц Вильгельм оказался безнадежным оптимистом. Германская промышленность не справлялась с потребностями армии – в месяц поставлялось только 45 новых танковых моторов, хотя требовалось в несколько раз больше, а транспорт не мог доставить к линии фронта даже то, что все-таки производилось. К тому же передышки Гудериан не получил. Советское командование также понимало значение Ельни, и в конце июля Красная Армия начала наступление.

Ключевым моментом в этот период был не уход танковых частей с московского направления, а именно проблемы снабжения. Еще раньше командир 10-й танковой дивизии генерал Шааль сообщал, что его танки стоят на месте, потому что у них совершенно нет горючего. Артиллерия испытывала острую нехватку снарядов. В боях за Смоленск и последующих боях за Ельню очень наглядно проявилось то, о чем мы не раз говорили: система снабжения 1940-х годов не позволяла армиям проводить операции на глубину более 400 километров.

Ельнинская операция

Во всяком случае, оказавшийся на Ельнинском выступе XLVI корпус был вынужден сражаться, выскребая последние ресурсы. Особенно острой оказалась нехватка артиллерийских снарядов, тогда как, по уверениям немцев, на них советские снаряды сыпались градом. «Это напоминало самые мрачные дни Первой мировой войны, когда на позиции одной роты за минуту падало более 150 снарядов». Вдобавок в небе господствовала советская авиация. «Советские истребители и бомбардировщики непрерывно атаковали позиции пехоты». Звучит несколько непривычно, но мы к этому вопросу еще вернемся.

Вдобавок пехотные дивизии Вермахта, которые заметно отстали от танковых и моторизованных еще в Белоруссии, все еще торчали на Березине, примерно в 200 километрах позади, и никак не могли помочь передовым частям. Поэтому в боях за Смоленск Группа армий «Центр» оказалась фактически разделенной на две части. Подвижные соединения уже достигли Днепра, а пехота и тыловые колонны никак не могли их догнать.

Вот в такой обстановке советские войска и начали наступление на Ельнинском выступе. Сразу скажем, что срезать его и устроить немцам хотя бы небольшой котел не удалось, противника просто медленно выдавили с выступа, хотя легче от этого немцам не стало. Первый удар принял на себя и без того потрепанный XLVI корпус генерала фон Фитингофа.

В ходе начавшихся боев был реализован самый страшный страх и самый ужасный ужас германской армии – позиционные бои под непрерывным артиллерийским обстрелом. Этому было сразу несколько причин. Прежде всего Ельня была важным транспортным узлом и прекрасным исходным пунктом для дальнейшего наступления на Москву, который требовался обоим противникам. Далее, еще 19 июля Гитлер подписал директиву № 33, в которой предписывал Группе армий «Центр» ликвидировать окруженные советские группировки и решить проблемы снабжения. После этого предполагалось повернуть ее подвижные соединения на север к Ленинграду и на юг, чтобы не допустить дальнейшего отхода советских войск на Украине и уничтожить их. Все это было гораздо проще сказать, чем сделать. Вдобавок фюрер спутал все карты своим генералам, так как подобные маневры Группы армий «Центр» не предусматривались никакими планами.

Основная тяжесть боев первого периода легла на две элитные части, которые в результате были обескровлены, – полк «Гроссдойчланд» и дивизию СС «Дас Райх».

Полк «Гроссдойчланд» после успешных оборонительных боев предполагалось отвести на отдых. Однако этот отдых не продлился и одного дня, так как полк был спешно переброшен к Ельне, где пыталась держать оборону 10-я танковая дивизия. Уже 30 июля «Гроссдойчланд» занял оборону в районе деревни Ушаково. Едва солдаты успели окопаться, как русская артиллерия открыла огонь. Первый удар пришелся по позициям III батальона. Те, кто участвовал в этом бою, никогда его не забудут.

«Мы мало что могли сделать и никак не могли помешать противнику сосредотачивать артиллерию там, где он хотел.

Судя по всему, русские начали слушать наши радиопередачи. Мы только заползли подобно кроликам в наши узкие щели, как снаряды легкой батареи с противным воем полетели в нашу сторону. Они взрывались прямо над нами в деревьях. Поэтому все мы сразу нацепили шлемы. Затем к обстрелу присоединилось несколько тяжелых орудий. Между разрывами не было никаких пауз. Снаряды выли, свистели и рвались непрерывно, осколки летали повсюду. Мы сидели, прижавшись друг к другу в полутьме окопов. Песок сыпался нам на головы. Иногда нас просто подбрасывало – это означало, что снаряд разорвался совсем рядом.

Мы ничего не могли сделать, мы даже не могли защитить сами себя. Нам оставалось только ждать – но чего? Нашей единственной надеждой было избежать прямого попадания. Любой другой исход дела казался невероятным счастьем.

Внезапно русская артиллерия снова начала стрелять. Противник начал новую атаку. В одном месте он прорвал оборону. С криками «Ура!» русские неслись в ночь. Атака с фланга отбросила их от наших линий, но артиллерийские снаряды продолжали сыпаться, как и раньше».

Кроме более или менее привычной артиллерии полк попал под обстрел «катюш», которые немцы называли «Сталинским органом». Одновременный взрыв 36 ракет, забрасывавший осколками огромную площадь, производил сокрушительное впечатление на солдат. В ходе боев погибло несколько командиров рот, батальоны непрерывно отбивали атаки, иногда до десяти за день.

«4 августа. В 06.30 артиллерия открыла огонь по нашим позициям. Окопы содрогались. Сколько времени пройдет до прямого попадания? Это была смертоносная волна стали. Нас накрыло полностью. Затем над головой раздалось жужжание: советские самолеты! Девять русских самолетов атаковали наши позиции. Около полудня стрельба прекратилась, но после наступления темноты возобновилась. Калибр вражеских орудий был 21 сантиметр. Земля содрогалась при попадании снаряда. Это было выматывающее нервы ожидание. И когда только закончится обстрел! Мы нервно курили одну сигарету за другой. Никто не забудет Ушаково».

18-я (саперная) рота несколько раз ходила в контратаки и даже отбила одну деревушку, но при этом потеряла пятую часть своего состава. Полк держался несколько дней, пока его не сменила 15-я пехотная дивизия. «Гроссдойчланд» отошел в район Васково, где планировались длительный отдых и пополнение, однако снова все надежды рухнули. 9 августа полк был поднят по тревоге и вернулся на фронт. I батальон занял оборону в районе Климятино, два остальных батальона расположились левее. Своим левым флангом I батальон примкнул к 90-му пехотному полку. Этот сектор был спокойнее, чем предыдущий, русские не предпринимали атак, однако артиллерийские обстрелы велись постоянно. Вот типичное описание дневного боя:

«Светает. Справа открыли пулеметный и ружейный огонь, не более чем с 50 метров. Мы немедленно бросились на землю. Я укрылся за небольшим пригорком вместе с унтер-офицером. Пули свистели над головой. Справа от меня лежал ефрейтор, который не имел никакого прикрытия. Я позвал его, чтобы он полз к нам, однако он не двигался. Мы перекатила его на спину. Маленькая струйка крови бежала из губ. Розовые щеки быстро белели, а все лицо приобрело желтоватый оттенок. Его глаза застыли. Ефрейтор шел буквально вслед за мной. Вот так лишь один шаг отделяет нас от смерти».

Полк «Гроссдойчланд» был выведен с фронта в ночь на 19 августа. Чтобы как можно быстрее заполнить брешь, ему пришлось передать автомобили 463-му пехотному полку. Наконец-то солдаты получили долгожданный отдых!

«Утром мы все попрыгали в озеро. Было много криков и брызг, гонки по воде. За этим последовал завтрак – полевые кухни обеспечили нас даже настоящим горячим кофе. Кто-то ухитрился раздобыть немного меда.

Мы валялись на лугу и нежились на солнышке, наслаждаясь ароматами. Это была полная контрастов жизнь солдата, которая всегда балансирует на грани небытия. Через восемь дней мы снова вернемся в наши норы и вступим в бой, а через пару недель, вполне возможно, погибнем. Но сейчас никого не мучили подобные мысли. Вместо этого мы как можно полнее наслаждались жизнью».

10 августа полк принял полковник Вальтер Хернлейн. Он посетил по очереди все роты, чтобы лично познакомиться с солдатами и офицерами. Очень часто простого взгляда или жеста достаточно, чтобы показать: командир помнит о тебе и надеется на тебя. 25 августа стало праздником для всего полка. Командир пулеметной роты I батальона обер-лейтенант Ханерт был награжден Рыцарским крестом. Это была первая столь высокая награда, полученная полком во время войны против Советского Союза.

«Батальон стоял, выстроенный квадратом, на площади. Пулеметной роты там пока не было. Обер-лейтенант Ханерт не любил долго стоять по стойке «смирно». Когда они пришли, Ханерт был не слишком доволен порядком в своей роте. Разозлившись, он повернул их назад и заставил пройтись еще раз. Батальон терпеливо ждал. Наконец успокоившись, Ханерт занял место на правом фланге роты.

Майор отрапортовал полковнику. Полковник произнес короткую речь, упомянув отличившихся в тяжелых оборонительных боях, не какую-то вымученную, а вполне естественную. Это было именно то, что мы хотели слышать. Мы чувствовали себя едиными со своим командиром полка.

Обер-лейтенанту Ханерту приказали сделать шаг вперед. Он не представлял, что происходит.

Полковник повесил ему на шею Рыцарский крест и пожал руку. Старый солдат с Рыцарским крестом на шее – один из вояк Старого Фрица – поздравил молодого отважного воина. В воздухе витала атмосфера старого ордена «Pour le Merite».

Два офицера провели смотр войск. Впрочем, смотром это можно было назвать лишь с большой натяжкой. Полковник не любил забавы подобного рода и просто прошелся вместе с Ханертом вдоль строя. После этого пулеметную роту распустили, солдаты столпились вокруг командира, поздравляя его. Все хотели пожать ему руку и рассмотреть награду получше, но не осмеливались похлопать его по плечу. Ханерт был очень польщен. Он сказал немного: «В действительности этот Рыцарский крест принадлежит вам!» И в этот великий день каждый солдат батальона чувствовал, что наградили именно его».

22 июля на восточном фасе Ельнинского выступа появилась дивизия СС «Дас Райх», которая попыталась развить успех 10-й танковой дивизии. В результате дивизия втянулась в тяжелейшие бои, которые длились четыре недели и принесли лишь большие потери. Сама Ельня была маленьким городком на реке Десна, ее главным достоинством было расположение на шоссе, ведущем к Москве. Первую атаку провел полк «Дойчланд», который поддержали танки 10-й дивизии. Слева от него наступал полк «Дер Фюрер», а 11-й полк СС пока находился в тылу. Несмотря на сильный орудийный и ружейный огонь, полк «Дойчланд» сумел занять важные высоты восточнее Ельни. 23 июля русские провели несколько контратак, однако дивизия удержала свои позиции.

Положение в районе Ельни 11 августа 1941 г

Вот как это происходило: «24 июля 5-см противотанковые орудия находились на позиции на дороге, ведущей к Дорогобужу. Появилось 8 русских танков, и унтершарфюрер Рёсснер, командовавший расчетом, приказал не стрелять, пока головной не подойдет на расстояние 50 метров. Он использовал проверенную тактику: подбить первую машину, затем последнюю, а потом уничтожить все остальные, попавшие в ловушку. Первый русский танк получил попадание и «умер». Однако второй оказался огнеметным, он выбросил огромную струю пламени в направлении артиллеристов. Затем русские танкисты выпрыгнули из машины и побежали к орудию. Артиллеристы похватали саперные лопатки и гранаты, и сами бросились навстречу русским. Под ярким июльским солнцем горстка русских и немецких солдат схватилась не на жизнь, а на смерть. Наконец русские были перебиты, и эсэсовцы вернулись к орудию, после чего продолжили стрелять, пока не уничтожили все русские танки».

Снова воспоминания Хейда Рюэля, служившего в артиллерийском полку дивизии «Дас Райх»: «Русские в районе Ельни атаковали при поддержке танков и прорвались к нашим артиллерийским позициям. Один из наших санитаров заслужил Железный крест, подбив танк гранатой. Он забросил ее прямо в открытый люк. Капут! Артиллеристы работали, как бешеные, и наконец отбили первую атаку русских танков. Однако она повторилась, причем еще более крупными силами. Теперь под удар попал наш мотоциклетный батальон. Нас подвергли такому артобстрелу, какой мы ранее ни разу не испытывали. Отвагу наших солдат лучше всего показывают действия Боевой группы «Фёрстер» из мотоциклетного батальона. Они сражались до последнего человека и сдержали русскую атаку. Из-за тяжелых потерь, которые понес мотоциклетный батальон, его пришлось убрать с линии фронта и заменить Восточно-Прусским саперным батальоном. С помощью этого подразделения мы отбили атаки русских, хотя лишь временно. Запасы снарядов к орудиям начали подходить к концу, и мы были вынуждены стрелять лишь изредка по самым важным целям».

Бои продолжались непрерывно. Чтобы саперный батальон удержал позиции в районе Ушаково, ему придали три самоходных орудия и взвод противотанковых пушек. Опять вспоминает Рюэль: «Типичная маленькая русская деревня, которая расположена на хребте и идет примерно с запада на юго-восток. Примерно в 200 метрах от восточной окраины деревни стоит большое, отлично видное дерево, которое отмечает собой высоту 125. Возле дерева мы устроили корректировочный пункт, где находились унтерштурмфюрер Киндль, радист и телефонист. Их прикрывала небольшая группа пехотинцев. 8-я батарея нашего артиллерийского полка стреляла с позиции примерно в 2,5 километра на юго-запад от Ушаково, поддерживая действия как армии, так и пехотинцев нашей дивизии.

Мы находились на позиции два дня, отбивая непрерывные атаки русской пехоты, которая в конце концов подобралась так близко к корректировочному пункту, что Киндль приказал нашим орудиям поставить огневую завесу. Пехота, выделенная для прикрытия корректировщиков, вела такие тяжелые бои с русскими, так что о защите артиллеристов уже не было и речи. Оберштурмфюрер Шульке приказал мне взять пулемет и идти вперед на помощь корректировщикам. Мой второй номер Хазенкопф взял пару коробок с лентами, а я понес пулемет. Русская артиллерия вела непрерывный огонь, однако, используя в качестве прикрытия деревенские дома, мы с Хазенкопфом пробрались под градом снарядов к большому дереву. Унтерштурмфюрер Киндль помахал нам рукой, показав место примерно в 30 метрах правее себя, где он хотел поставить наш пулемет.

Русская тяжелая артиллерия, вероятно, 152-мм орудия, которые мы называли «Черный сеятель», открыла огонь, целясь по дереву. Русские выпускали снаряд каждые 3 или 4 минуты. Уже третий упал примерно в 10 метрах от нас, и под прикрытием огня русские пехотинцы ползком пробирались вперед, пока не оказались в 50 метрах от нас. Солнце стояло позади нас, поэтому мы видели их совершенно отчетливо и короткими очередями держали их на месте. Киндль решил, что больше не может направлять огонь артиллерии, и покинул пункт вместе с радистом. Когда он пробегал мимо, то крикнул мне, чтобы я продолжал стрелять из пулемета. Я услышал, как летит еще один снаряд. Он упал именно на то место, где недавно находились унтерштурмфюрер и радист. Затем мы тоже побежали назад через горящую деревню, отбиваясь от наседающих русских пулеметными очередями и гранатами. Наш офицер занимался эвакуацией раненых, хотя сам потерял ногу. Он скончался раньше, чем его доставили на перевязочный пункт. Радист был убит прямо на месте.

К счастью, наш правый фланг держался прочно. Местность там была болотистой и поросла ивами. Мы добрались до позиций батареи, используя карту, которая была при мне, отстреливаясь от русских. Вскоре у нас кончились гранаты. Я выпустил длинную очередь, которая заставила Иванов уткнуться носами в землю. Мы прибежали как раз вовремя, чтобы увидеть, как тягач и последнее орудие выскакивают из облака пыли. Батарее было приказано отойти с позиции возле Ушаково. Мы оказались не единственными на дороге. Мотоциклы, нагруженные нашими ранеными товарищами, поодиночке и группами пробирались через горящую деревню. Люди были страшно измучены, покрыты грязью и потом. Русское наступление опрокинуло тонкую линию нашей пехоты, и многие наши парни так и остались лежать там. Впереди показались разведывательные броневики, один из которых нес флажок командира дивизии. Обергруппенфюрер Хауссер стоял на башне. Он попросил меня доложить о ситуации и спросил, сколько людей спаслось. Затем он осмотрел Ушаково в бинокль и приказал радистам вызвать пикировщики для атаки деревни. Для нас было облегчением встретить «Папу Хауссера», а через час увидеть налет пикировщиков.

К этому времени мы добрались до позиции батареи и увидели, что орудия стреляют по деревне. Удары Люфтваффе и артиллерии дали нам передышку до утра следующего дня. Наш командир батареи приказал нам хорошенько отоспаться, настолько, насколько это было возможно в сложившихся условиях. Танки и штурмовые орудия отбили Ушаково на следующий день».

Роман Гейгер, 8-я батарея артполка дивизии «Дас Райх»: «Мы вели огонь, поддерживая мотоциклетный батальон гауптштурмфюрера Клингенберга. Нам сказали, что из-за тяжести боев и потерь, которые понесло подразделение Клингенберга, каждый человек его батальона поставлен в строй. Чтобы восполнить наши потери, фельдфебель, гаупшарфюрер Бирлойтгеб, отправился на наблюдательный пункт, который был расположен на возвышенности слева от Ушаково, чтобы заменить унтер-офицера, который находился там вместе с солдатами мотоциклетного батальона. Третье и четвертое орудия нашей батареи повернули на NNW, чтобы поддержать пехоту в районе Гредино, а первое и второе повернули на ONO, чтобы поддерживать мотоциклистов. После двух дней боев у нас закончились боеприпасы, и мы получили приказ пополнить запас. Утром, примерно в 04.00, сразу после того, как рассвело, я выполз из своей щели, и тут пришел один из наших шоферов, раненый и совершенно измученный. Он сообщил, что корректировочный пункт захвачен, фельдфебель ранен и лежит в канаве рядом с транспортером «Штейр». После этого солдат просто рухнул. Командир батареи вызвал добровольцев, чтобы спасти фельдфебеля, и приказал мне принести пулеметы и боеприпасы. Все солдаты батареи вызвались добровольцами, мы вскарабкались на шестиколесный грузовик и отправились в путь. Не все добровольцы могли ехать, кому-то нужно было остаться при орудиях.

Офицер и штурмшарфюрер Дресслер сели в кабину. Я поставил свой пулемет на крышу кабины, и в кузов залезли еще пять человек. Наш командир кратко сообщил, что намерен делать: проехать как можно дальше, пока нас не начнут обстреливать. Мы направились в Гредино, до которого было примерно 5 километров. Грузовик въехал в деревню, и мы миновали первые бревенчатые избы, прежде чем противник открыл огонь. Я ответил из своего пулемета, а водитель быстро подал грузовик назад под прикрытие. Мы проехали не более 50 метров, когда офицер скомандовал: «Всем спешиться! Один пулемет налево от дороги, второй – направо. Остальные – за мной!» Я заметил, что наиболее сильный огонь противник ведет с правой стороны дороги и из маленького углубления. Я сменил позицию, чтобы обстрелять русских, а мой второй номер Хазенкопф притащил два ящика с лентами. Я дал несколько коротких очередей, а потом мы остановились. Дым немного развеялся, и я более отчетливо видел противника, намереваясь более удачно обстрелять его. Но это нам не удалось, и мы вернулись на старую позицию на обочине дороги.

Там мы обнаружили, что двое наших товарищей убиты, а оберштурмфюрер Шульке получил пулю в челюсть, и его унесли. Командование принял штурмшарфюрер Дресслер, он приказал мне добраться до ближайшей изгороди, которую я мог использовать как упор для пулемета. Он решил, что с этой позиции я смогу более эффективно обстреливать углубление. В конце концов, он отобрал у меня пулемет и использовал в качестве упора мое плечо, выпустив по врагу несколько очередей. Спустя некоторое время огонь противника начал утихать, вероятно потому, что прибыли два Т-IV дивизии «Гроссдойчланд». Мы замахали им. Танки свалили изгородь и развернулись в направлении противника. Дресслер взобрался на один из них и уселся позади башни, приказывая, куда именно стрелять. После этого из всяческих укрытий, в основном из-под стогов сена, начали вылезать русские, чтобы сдаться. Когда я вернулся на дорогу, тела троих наших погибших товарищей были погружены на машину, а раненых увезли на перевязочный пункт. Я успел лишь пожать руку умирающему канониру Штритцелю, прежде чем он закрыл глаза навсегда. Однако он еще успел передать последний привет товарищам. Мы нашли нашего фельдфебеля мертвым в канаве – у него была прострелена шея. Дивизия «Гроссдойчланд» отправила донесение в штаб нашего полка, рекомендуя наградить за бой, который нам так дорого обошелся. Русские прорвали нашу оборону в самом уязвимом месте, и в дивизии не сразу об этом узнали. К несчастью, наш новый командир оберштурмфюрер Шульце думал иначе. Он решил, что все это были просто ненужные учения».

Кстати, именно на Ельнинском выступе дивизия «Дас Райх» впервые столкнулась с танками Т-34. Дивизии XXIV корпуса уже сражались с ними, а вот эсэсовцам был поднесен крайне неприятный сюрприз. Оказалось, что 37-мм и 50-мм противотанковые орудия практически бесполезны. Им пришлось взяться за оружие, считавшееся прерогативой советской пехоты – «коктейли Молотова». Мотоциклист – посыльный дивизии «Дас Райх» Гюнтер с ужасом вспоминает, как советская артиллерия обстреливала его, когда он доставлял приказы, так много лишних снарядов было у русских. Так как он постоянно ездил из одного подразделения в другое, то видел гораздо больше, чем обычный солдат. «Моя дорога вела через Ельню, которая резко изменилась за последние дни. Лишь руины указывали, где ранее стояли дома и жили люди. Я проезжал мимо немецкого военного кладбища, где длинные ряды могил показывали, чего стоила нам Ельня». Через несколько дней Гюнтер доставил приказ командира дивизии в один из батальонов, и комбат прочитал его вслух: «Все, что я запомнил, это то, что противник в несколько раз превосходил нас. Были перечислены номера нескольких русских дивизий и механизированных полков. Было сомнительно, что наша дивизия сумеет выдержать эти сокрушительные атаки. И мне перспективы дальнейшего наступления казались совершенно мрачными».

Впрочем, Ельнинский выступ был не единственной головной болью фельдмаршала. На юге 18-я танковая дивизия была вынуждена 25 июля отбивать сильную советскую атаку в районе Рославля. «Повсюду видны вражеские колонны с артиллерией», – с некоторым испугом констатируют немцы. На следующий день картина становится еще мрачнее: «Постоянный сильнейший артиллерийский огонь, какому войска вообще редко подвергаются». Моральный дух немцев, наверное, впервые с начала войны на востоке, пошатнулся.

Батальонный медик констатирует общую боевую усталость: «Заметно состояние совершенного утомления среди солдат батальона. Причина – это чрезмерное физическое и психическое напряжение. Войска подвергаются сильному обстрелу тяжелых орудий. Солдатам обещали несколько дней отдыха, но вместо этого они оказались в еще худшей ситуации. Это имело сокрушительный эффект. Солдаты стали апатичными и безразличными, они перестали реагировать на приказы. Продовольствие доставляется совершенно в достаточных количествах».

К 26 июля положение на фронте 2-й танковой группы становится критическим. ЖБД 10-й танковой дивизии фиксирует: «Сильные атаки по всему фронту истребителей, бомбардировщиков и танков». Командир XLVI корпуса фон Фитингоф потребовал срочно подвести резервы к участку дивизии «Дас Райх», но саму дивизию убрать с линии огня категорически отказался, хотя в течение дня командир дивизии неоднократно доносил о тяжелых потерях. Во второй половине дня положение на участке полка «Дер Фюрер» стало невыносимым. Последовал отчаянный вопль: «Немедленно сделайте что-нибудь. В противном случае имеется реальная опасность, что дивизия будет полностью перебита». Гудериан обо всем этом прекрасно знал, но ничего предпринять не мог – резервов у него не имелось, а фронт был слишком растянут.

В ЖБД 2-й танковой группы можно прочитать: «Положение в боях вокруг Ельни особенно критическое. Корпус весь день подвергается атакам превосходящих сил с танками и артиллерией. Противник прорвался у Липни, и нейтрализовать прорыв нечем. Сильный артиллерийский огонь наносит войскам тяжелые потери. Вдобавок постоянные налеты вражеских бомбардировщиков. В результате артиллерийского обстрела эвакуация большинства раненых невозможна. У корпуса абсолютно нет резервов. Запасы снарядов настолько малы, что обстреливать вражескую артиллерию нечем. В последние несколько дней танковая бригада 10-й дивизии неподвижна, так как нет ни масла, ни бензина. Корпус еще может удерживать позиции, но лишь ценой большого кровопролития».

И все-таки, исходя из соображений престижа и перспектив наступления на Москву, командование настаивало на удержании Ельнинского выступа, пусть даже ценой гибели XLVI корпуса. 28 июля фон Бок собрал совещание своих старших командиров – Клюге, Вейхс, Штраусс, Гот и Гудериан, чтобы обсудить, что делать дальше. В результате выяснилось, что никто из командующих армиями не питает лишних иллюзий – о стратегических решениях речь больше не идет, следует ограничиться тактическими операциями. Вдобавок все понимали, что правый фланг группы армий висит в воздухе и крайне уязвим. Гудериан был категорически против предложенного Гитлером удара на Гомель и заявил, что в данный момент это просто невозможно. Он хотел выправить ситуацию в районе Рославля и Ельни, где имелась наибольшая угроза его корпусам. Традиционно он обвинил Клюге в намеренной задержке пехоты на рубеже Днепра.

В результате было принято решение, которое не устроило всех. Фон Бок передал Гудериану VII корпус для атаки в направлении Рославля и IX корпус для стабилизации фронта под Ельней. 2-я танковая группа превратилась в армейскую группу «Гудериан». Зато группа Гота снова была подчинена 9-й армии Штраусса.

Бои вокруг Ельни продолжались и далее, но уже без участия потрепанной дивизии «Дас Райх». Ее командир сообщает, что потери достигли 3000 человек, а в ротах остается не более 70 человек. Через два дня эсэсовцев охватывает уже настоящая паника: роты сократились до 20 человек! Поэтому от полного уничтожения дивизию спас лишь отвод в тыл. На фронте появляются одна за другой пехотные дивизии сначала ХХ, а потом и IX корпусов, но русские также перемалывают их одну за другой.

Общие потери Вермахта в июле 1941 года оказались чудовищными, немцы потеряли 63 099 человек. Эта цифра была превышена лишь в момент катастрофы под Сталинградом в декабре 1942 года! Всего же за месяц с небольшим Группа армий «Центр» потеряла 74 500 человек, получив в качестве пополнений всего 23 000 человек. Как мы видели, серьезно пострадали элитные части группы Гудериана. К сожалению, потери Красной Армии за этот же период оказались на порядок выше. Эта битва обходилась немцам слишком дорого, однако фон Бок требовал любой ценой удержать Ельню как исходный плацдарм для наступления на Москву.

Тем не менее перспективы операций группы Гудериана оставались в лучшем случае смутными. 22 июня он имел 953 танка всех типов. К 29 июля у него осталось всего 286 танков в четырех дивизиях, причем из них 4 Т-I и 128 Т-II сомнительной боевой ценности. 10-я танковая дивизия из-за полного отсутствия топлива даже не была включена в сводку! На фоне этого не следует сильно удивляться идее слить две танковые дивизии XLVII корпуса в одну, хотя даже после этого она получилась бы далеко неполноценной.

Потери в личном составе тоже были достаточно велики. К 25 июля группа Гудериана потеряла 20 тысяч человек убитыми и ранеными, но получила лишь половину этого числа в качестве пополнений. Особенно болезненными были потери в офицерах: более тысячи человек.

Вдобавок сказалась слабость Люфтваффе, о которой мы уже говорили. 29 июля VIII авиакорпус фон Рихтгофена был отправлен на север, поддерживать наступление на Ленинград. В результате Группу армий «Центр» теперь поддерживал лишь довольно слабый II авиакорпус генерала Лёрцера. Фон Бок сразу начал сомневаться, сможет ли он сдержать атаки русских. Тут уж не до наступлений.

И это происходило в тот момент, когда советские войска усилили натиск на Ельнинском выступе. 30 июля на разных участках фронта немцы с трудом отразили около 15 атак, XLVI корпус нес все больше потерь, но пока еще держался. На следующий день Гудериан напишет своей жене: «Битва ожесточенней, чем когда-либо до сих пор».

Ельнинское сражение. Завершающий этап операции

К этому времени перед Гудерианом стояла практически неразрешимая задача. Он должен был одновременно удерживать Ельню, наступать на Рославль и в то же самое время дать отдых своим танковым дивизиям перед новыми операциями. 1 августа он попытался отвести с линии фронта 10-ю танковую дивизию, но приказ был в тот же день отменен из-за атак на правый фланг корпуса Фитингофа. Гудериан потребовал у фон Бока дополнительные пехотные дивизии, но получил резкий отказ. Появившаяся на линии огня 268-я пехотная дивизия несколько облегчила положение, но не исправила его. 2 августа командир дивизии сообщил, что в течение часа на позиции каждого батальона обрушилось до 400 снарядов. Артобстрелов подобной интенсивности немецкие войска еще не встречали. Гальдер в своем дневнике отмечает, что огонь советской артиллерии становится непереносим.

И все-таки к 8 августа Гудериану удается отвести в тыл дивизии XLVII корпуса, которым грозило полное истребление, но несчастный XLVI корпус передышки не получает. Да, на восточном фасе Ельнинского выступа дивизию «Дас Райх» меняет 15-я пехотная, но вместо отдыха эсэсовцев переводят на северный фас, где им предстоят не менее тяжелые бои. Положение спасает лишь прибытие ХХ корпуса. При этом Гудериан упрямо отказывается отвести свои войска с выступа, считая, что это будет означать победу Красной Армии.

14 августа состоялось совещание Гудериана, Фитингофа и командира ХХ корпуса генерала Матерна. Последний настаивает на отводе войск, но Фитингоф неожиданно поддерживает Гудериана. Правда, в этом имеется доля лукавства, XLVI корпусу все-таки предстоит отвод в тыл для отдыха и пополнения, поэтому отдуваться предстоит несчастной пехоте. Собственно, так в конце концов и происходит. К 19 августа дивизия «Дас Райх» и полк «Гроссдойчланд» покидают Ельнинский выступ, и дальнейшие бои происходят без участия войск Гудериана. А генерал Матерна оказался прав – в конце концов его корпус был выбит с Ельнинского выступа, понеся большие потери.

Здесь мы имеем еще один пример резкого расхождения русских и немецких данных. Русские историки утверждают, что советские войска одержали решительную победу под Ельней, потеряв 31 тысячу человек, они выбили немцев с выступа, причем те потеряли около 45 тысяч человек. Немцы соглашаются с тем, что они были вынуждены отступить, но утверждают, что победа оказалась пирровой. Резервный фронт потерял примерно 75 тысяч человек, тогда как немецкая 4-я армия – всего 10 тысяч. Эта битва показала, что Красная Армия не способна вести маневренную войну и может лишь навязать противнику кровопролитное позиционное сражение на истощение в стиле 1916 года.

Киевская операция является самой эффектной и самой непонятной операцией Вермахта в кампании 1941 года. Начать можно с того, что она не была предусмотрена никакими довоенными планами. Судя по всему, это было одно из «озарений» Гитлера, внезапно посетивших его где-то в июле. К началу августа Группа армий «Центр» прочно увязла под Ельней, и прямое наступление на Москву застопорилось. Перед немцами встал сложный вопрос: что же делать дальше?

В результате споры в Ставке Гитлера завершились решением фюрера обеспечить фланги Группы армий «Центр» перед последним броском на Москву (директива № 33 от 19 июля). Для этого основные силы 3-й танковой группы Гота поворачивали на север, а Гудериан отправлялся в прямо противоположном направлении. Собственно, группа Гудериана уже была сориентирована в этом направлении после боев за Рославль, и теперь ей предстояла операция, которая завершилась величайшим в истории котлом. В принципе этот удар соответствовал теории блицкрига, так как был нанесен по самому уязвимому участку фронта. 2-я армия фон Вейхса получила приказ взять Гомель, но по ряду причин его наступление развивалось очень вяло. Чтобы помочь наступлению, Гудериан отправил испытанный XXIV корпус в обход этого города с востока. К 17 августа советская 17-я армия начала отступать, однако немецкие танки двигались быстрее. Армии фон Вейхса и Гудериана взяли еще 50 тысяч пленных, фактически уничтожив вновь созданный Центральный фронт.

Впрочем, выпущенная 30 июля директива № 34 отменяла предыдущую, предписывая Группе армий «Центр» перейти к обороне, а Группе армий «Юг» уничтожить советские войска западнее Днепра и подготовить переправу 1-й танковой группы за восточный берег реки. Но поток сознания фюрера продолжался. 21 августа он выпускает меморандум (Denkschrift), в котором определяет дальнейший ход кампании. На следующий день ОКХ отдает приказ Гудериану продолжать наступление на юг. В этот момент Гальдер совершает иезуитский ход, 24 августа он вылетает в штаб Группы армий «Центр» и на совещании с фон Боком, Гудерианом и другими генералами договаривается, что следующей целью будет все-таки Москва. На следующий день Гудериан прилетает в Ставку Гитлера в Растенбурге, где встречается с Гитлером, Кейтелем и Йодлем (фон Браухича и Гальдера не было). В обмен на обещание Гитлера не раздергивать по частям его танковую группу Гудериан отбрасывает вчерашнюю договоренность с Гальдером. Когда начальник ОКХ узнает об этом, он приходит в бешенство. Подковерные интриги продолжают раздирать германское Верховное командование, при таких противоречиях между Гитлером, ОКВ и ОКХ вообще странно, как немцам удается чего-то добиваться.

Однако им помогает советское командование, Сталин и его генералы никак не могут поверить в рывок 2-й танковой группы на юг и ожидают наступления на Москву. Гудериан поворачивает на юг XXIV корпус (3-я и 4-я танковые, 10-я моторизованная дивизии), прикрываясь с востока XLVII корпусом: 17-я и 18-я танковые, 29-я моторизованная дивизии, каждой из которых приходится держать фронт протяженностью до 90 километров. Это хорошо показывает, насколько ничтожными были ресурсы немцев. Тем не менее они добились успеха. (Следует также сказать несколько слов об измышлениях диванных маршалов вроде С. Переслегина и В. Гончарова, обожающих разглагольствовать на темы большой стратегии. Они уверенно рассуждают о некоем «нависании Юго-Западного фронта», «стратегической тени» и прочих фантастических конструкциях. Суровая правда жизни не для них, ведь витать в эмпиреях войны по глобусу куда как приятно и легко, но главное – оно не требует никакого знания предмета в принципе. Зато сразу чувствуешь себя Юлием Цезарем и Наполеоном в одном флаконе. – Прим. пер.)

События августа – сентября 1941 года продемонстрировали, что советское командование впало в некий ступор и было совершенно неспособно ни к каким конструктивным действиям. Скорее всего, это было результатом катастрофических провалов контрударов в конце июня и июле 1941 года, когда были задействованы огромные силы, но результаты оказались хуже, чем нулевыми, – темп наступления немцев лишь увеличивался. Так или иначе, но немецкие танки прошли 280 километров между Кременчугом и Коропом, не встретив практически никакого сопротивления. Поведение советских генералов на всех уровнях, от Ставки до штаба дивизии, в этот период больше всего напоминает поведение кролика, замороженного леденящим взглядом питона-Гудериана: стоять неподвижно и ждать, когда съедят. «У них не хватило мужества ни для боя, ни даже для бегства», поэтому совершенно никакой угрозы для Группы армий «Центр» в случае ее наступления на Москву Юго-Западный фронт не представлял.

Эта операция стала первой, где к действиям группы Гудериана нет никаких претензий, хотя, вероятно, в этом большая заслуга командира XXIV корпуса Гейр фон Швеппенбурга, потому что именно его дивизии нанесли главный удар с севера. Судя по всему, именно с этого момента начала восходить звезда командира 3-й танковой дивизии Вальтера Моделя, который из генерал-лейтенанта превратился в фельдмаршала. Главный удар наносил именно Модель, 4-я танковая дивизия фон Лангермана и 10-я моторизованная дивизия фон Лёпера прикрывали ее фланги. Первой целью Моделя стал мост через реку Десна в Новгороде-Северском. 25 августа немцы подошли к мосту.

«Еще стоит!» – крикнул Бутекирх. Водитель, радист и наводчик радостно улыбаются. «Противотанковое орудие за мостом! Прямо на него!» – приказывает лейтенант. Русские бегут. Лейтенант Штёрк со своими солдатами спрыгивает с бронетранспортера. Они расправляются с русской охраной и видят протянутые провода, идущие к подрывным зарядам. Перерезать их. Теперь очередь самих зарядов, они летят в воду. К опорам моста по обе стороны привязаны бочки с бензином. Солдаты перерезают веревки, и бочки с плеском падают в реку. Солдаты бегут дальше, и Штёрк впереди всех.

Внезапно он останавливается. Прямо посреди моста лежит тяжелая советская бомба с таймерным взрывателем. Штёрк спокойно вывинчивает его, это бег наперегонки со смертью. Успеет? Получилось! Пять человек сдвигают безвредную бомбу в сторону.

Затем они бегут дальше, лишь теперь поняв, как это много – 800 метров. Конец моста просто не виден. Наконец они добираются до противоположного берега и выпускают сигнальную ракету, чтобы дать знать танковому авангарду.

Тем временем Бутекирх на своем танке осторожно спустился по береговому откосу и въехал под мост. Фопель с остальными танками прикрывал его сверху. Это было сделано очень вовремя. Как только русские поняли, что немцы захватили мост, они послали подрывные команды. Большие группы в 30–40 человек несли с собой канистры с бензином, взрывчатку и «коктейли Молотова».

Немцы пулеметным огнем рассеяли их, и важнейший мост полностью перешел в руки Моделя. Генерал заявил: «Этот мост стоит целой дивизии». Переправившись на другой берег, Модель отправил боевую группу к Шосткам, чтобы захватить железнодорожный узел и отрезать Киев от Москвы. К началу сентября войска вырвались на оперативный простор.

Вот что вспоминает лейтенант Фессман, командир взвода 7-го разведывательного батальона 4-й танковой дивизии: «4-я танковая дивизия наступала в направлении Бахмача. Русские взорвали мосты через реку Сейм у Батурина, поэтому атака застопорилась. В результате противник выиграл время, чтобы подтянуть подкрепления по железной дороге с юга. Поэтому дивизия получила приказ перерезать эту линию в тылу противника. Командир дивизии лично поставил нам задачу на переправе восточнее Батурина: «Взорвите двухпутную линию возле Бахмача. Если получится, взорвите стык двух линий южнее». Фельдфебель Лиммер получил приказ взорвать рельсы на юго-восточной окраине Бахмача, я, соответственно, на западной.

Мы переправились через реку на резиновых лодках, чтобы найти подходящий маршрут, так как намеревались проникнуть за линию фронта на следующее утро в сумерках. Мы присоединились к дозору мотопехоты. Мы решили, что есть лишь один пригодный путь на этой болотистой местности, однако он вел прямо в занятое противником село Митченки.

Когда мы вернулись из разведки, 6 бронеавтомобилей уже пересекли реку. Мы обрисовали солдатам задачу и планы ее выполнения. Благодаря охранению мотопехоты мы смогли поспать несколько часов.

В 03.45 мы двинулись в направлении Митченок, сначала дозоры шли вместе с нами. В 04.00 мы оказались на окраине села. Мы остановились и прислушались. Видимость не превышала 20 метров. Было все еще темно. Примерно в 04.15 мы осторожно вошли в деревню. К этому времени слегка развиднелось, и мы могли видеть на 80 метров. Мы шли по улице через деревню на юго-запад. До этого все было спокойно, деревня казалась вымершей. Затем мы пересекли дорогу, сверились с картой и направились на юго-запад.

Внезапно справа от дороги я заметил русские грузовики. На дороге стоял часовой. Сначала мой водитель снял ногу с педали газа, но, так как я молчал, он снова дал ход. Остальные пять броневиков следовали за нами. Проехав около 2 километров, мы увидели в поле стадо коров, а рядом с ними гражданских. Я подозвал их и уточнил, правильно ли мы едем. В совершенно неразборчивой тарабарщине я различил только слово «Бахмач». Неплохо. Примерно в 5 километрах от Митченок мы увидели несколько телег. Мы не смогли определить, гражданские или солдаты сопровождают эти повозки. Когда выяснилось, что это все-таки солдаты, поворачивать было уже поздно. Я остановился рядом с ними и крикнул: «Ruki Wjerh!» Когда я указал на броневики позади меня, они все поняли. Лиммер разоружил их и отправил толпой в сторону. Тем временем мой пушечный бронеавтомобиль подъехал к следующей повозке. Русские помчались в разные стороны. Мой фельдфебель, который имел приказ не стрелять ни в коем случае, позволил им удрать. Лишь один русский выстрелил. Это был дурной знак – нас опознали. Следовало убираться отсюда поскорее. Лиммер повернул на восток, а я на запад, и мы помчались по бездорожью.

Слева я увидел длинный ряд деревьев. Когда мы подъехали поближе, я различил, что за ними скрывается деревня, которая не отмечена на моей карте. Несколько человек верхом приблизились, но проехали мимо, не узнав нас. Это было здорово, так как уже рассвело. До сих пор нам приходилось проявлять исключительную осторожность, чтобы не влететь в канаву, глубокую лужу или вообще в болото. Мы проехали через деревню. Под деревьями я увидел закамуфлированную тушу и предположил, что это русский танк. Я понадеялся, что он нас не заметил!

Перед нами появилось шоссе между Бахмачем и Батурином. По нему непрерывно шли машины в обоих направлениях. Я остановился, осмотрелся и связался по радио с батальоном. Я также увидел машины, выезжающие из деревни, которую мы оставили позади. Мы просто ничего не могли сделать в этом месте. Мы подали немного назад. Теперь я безошибочно видел танк в деревне. Слава богу, он нас не видел! Мы исчезли в большом поле подсолнухов. Оттуда я смог получше разглядеть шоссе. Обо всем я немедленно докладывал по радио в батальон. Пересечь дорогу при таком движении мы не могли никак. Я увидел, как тяжелая русская батарея занимает позицию возле Городища. Она открывала огонь по всему, что только появлялось на севере. Телеги, танки и грузовики катили по дороге, которую нам нужно было пересечь. В движении не было ни малейшего просвета, но мы должны были пересечь эту чертову дорогу.

Внезапно мой радист в панике доложил: «Герр лейтенант! Герр лейтенант! Лиммер заложил заряды!» Это означало, что у нас больше не осталось времени. Убираться отсюда любой ценой! Мы позволили пройти нескольким грузовикам, после чего двинулись к дороге. Черт! Тысяча чертей! Вдоль полотна шел глубокий кювет. Нам пришлось проехать вперед, пока не появился маленький пешеходный мостик. Дерево треснуло, когда машина с рацией переезжала через него. Колеса ухнули в канаву, и машина застряла. С севера подъехали два грузовика с русскими солдатами. Мы выпрыгнули наружу. Пушечный броневик приблизился и подал трос. Мы подцепили наш броневик и рывком вытащили его. Мы поспешно заехали обратно на поле, сняли шлемы и кепи и демонстративно закурили. Хотя русские смотрели на нас с подозрением, они проехали мимо. Даже танк на краю деревни не обращал внимания на происходящее.

Теперь мы стали более осторожными. Мы ехали вдоль дороги, пока не добрались до перекрестка. Мы аккуратно проехали по нему, и русские пропустили нас.

Немецкие самолеты бомбили Бахмач. В этом нам повезло, так как они отвлекли внимание русских. На западе наконец-то показалась железнодорожная линия.

В 08.45 мы подъехали к западной окраине Бахмача, примерно в 2 километрах впереди была видна будка сторожа на переезде. Я решил подорвать линию между Бахмачом и переездом. Подошел грузовой поезд и остановился на окраине города. Грузовики двинулись по дороге к нему. Я поставил пулеметные броневики и машину с рацией позади стогов сена и приказал замаскировать их.

Дальше я двинулся на пушечном броневике. Унтер-офицер Швейкль, сапер, которого нам придали, сидел рядом со мной на броне. Черт! Прямо вперед и примерно в 500 метрах от нас возникло пулеметное гнездо. Русские охраняли железную дорогу. Что же делать? Когда взорвутся заряды, поставленные Лиммером, нас не подпустят к полотну. Русские уже нас заметили. Канава и заболоченное поле позволяли двигаться только по дороге. Мы спустились на землю и двинулись пешком.

Движение по дороге не ослабевало. Охрана линии смотрела на нас с подозрением. Мы со Швейклем тащили 3 килограмма взрывчатки, бикфордов шнур и подрывную машинку. На всякий случай мы сняли головные уборы и куртки танкистов. Наше вооружение состояло из единственного пистолета. Изображая скуку, мы продирались между бороздами свеклы и картошки. Не лучше ли было ошарашить этих пятерых русских, подъехав прямо на броневике? А что еще оставалось? Все зависело от того, что сделает мой добрый Энгельхардт, сидевший за рулем машины. Действительно, что?! Я не имел понятия. Если он начнет стрелять, нас тут же прикончат, всего в 150 метрах от насыпи, совсем рядом с целью. А если он не выстрелит? Что он будет делать потом? Мы обливались холодным потом. Но фельдфебель Энгельхардт доказал, что он человек хладнокровный и сообразительный. Совершенно невозмутимо он подал броневик назад, оставив русских в полном недоумении. У меня отлегло на сердце, но я никак не мог понять, почему русские не опознали немецкий броневик. Пять русских солдат медленно пошли в направлении Бахмача.

Тем временем мы добрались до кустов вдоль насыпи. Мимо нас прошел гражданский, не обратив никакого внимания. По другую сторону насыпи маршировала длинная колонна русской пехоты. Они, вероятно, выгрузились из поезда, который остановился на переезде, опасаясь попасть под воздушный налет.

Швейкль остался позади в кустах, чтобы наблюдать за русскими. Я пополз вперед к насыпи. Рельсы были впереди, всего в 10 метрах от меня. На другой стороне насыпи виднелась еще одна полоска кустов, это означало, что мы хоть немного, но укрыты. Подошел Швейкль со взрывчаткой. Внезапно справа появились три красноармейца, которые шли к нам. Это как раз в тот момент, когда нам оставалось только уложить заряд! Дрезина начала трещать.

Русские приближались. Мы поспешили укрыться. Ничего не произошло. Я установил два подрывных заряда, но затем услышал справа какие-то голоса. Русские были всего в 10 метрах от нас и приближались, хотя до сих пор нас не видели. Риск был страшный. Швейкль сделал единственную подходящую вещь. Он пополз по насыпи, я пополз следом. Мы замерли между двумя линиями рельсов, когда русские подошли к месту, где были установлены заряды. Мы попытались сделаться как можно меньше и вжались носом прямо в вонючий гравий. Позади раздались глухие удары и удивленные крики. Вероятно, русские обнаружили заряды и били по ним прикладами винтовок и сапогами. Наши сердца перестали биться, и кровь застыла в жилах.

Я не знаю, что они подумали. Вероятно, только не о том, что это немецкая мина, которая через пять минут отправит в небо железную дорогу, так как они ушли, и их голоса постепенно стихли. А по другую сторону насыпи мы по-прежнему слышали топот марширующей пехоты.

Мы сползли вниз и достали свой груз, торопливо оглядываясь кругом. Мы установили наши заряды на опоры рельсов, каждый взял по два рельса. Установив взрывчатку, мы со всех ног бросились прочь. Когда мы были уже на картофельном поле в 200 метрах от насыпи, они взорвались: бух-бух-бух-бух! В воздухе засвистели обломки железа. Сначала мы подумали, что это мог быть артиллерийский обстрел, но выяснилось, что это осколки рельсов.

Немедленно вокруг началась ружейная стрельба. Мы бежали изо всех сил, задыхаясь. Но потом выдохлись и последние 100 метров прошли шагом, хотя вокруг так и свистело.

Наши товарищи затащили нас в машину, и мы полным ходом помчались прочь. Пулеметные броневики и радио присоединились к нам, и мы ринулись прямо по целине. Радист отправил короткое сообщение: «10.00. Подрыв успешный».

Там же и тогда же пережил интересное приключение Герман Бикс, обер-фельдфебель 7-й роты 35-го танкового полка: «Это произошло в начале сентября. Мы сражались в районе Бахмача. II батальон стремительно наступал, когда вдруг попал под плотный огонь противотанковых орудий из деревни. Несколько танков были подбиты. Два ветерана-командира были убиты прямыми попаданиями в командирские башенки. Их буквально разорвало пополам. Мы стояли позади склона, практически беспомощные, и я был в ярости. Рота Лекшата, моя рота, находилась на левом фланге. Я со своим танком стоял крайним левым. Я отлично видел противотанковые орудия в деревне, которые расстреливали наш правый фланг. Внезапно я подумал: а не совершить ли мне одиночный рейд, так как я уже забыл, как мне всыпали в последний раз за такую авантюру.

Слева от меня дорога вела к деревне через низину. Я на своем танке прокрался через эту низину, не замеченный как русскими, так и нашими танками. Мы въехали в сад при доме. По нам никто не стрелял, поэтому я решил пробраться дальше. Затем внезапно вокруг все ожило. Первые несколько русских так и брызнули в разные стороны. Позиция противотанковых орудий была справа прямо перед моим носом. Водитель и наводчик указывали мне цели, но времени стрелять просто не было. Русских было столько, что все висело буквально на волоске. У нас оставался единственный выход – давить их. Изгородь разлетелась в щепки, а мы покатили вверх по склону, танк даже грозил перевернуться. Мы увидели перед собой дорогу и несколько русских машин одна за другой. Нервы у нашего водителя были крепкими, и он врезался в первую. Затем мы прокатились по противотанковым орудиям и пулеметам и оказались на дороге среди повозок, противотанковых орудий и пушек. Радист завопил, что нам не прорваться. Однако пути назад не было. Мы должны были спасаться, двигаясь вперед, никаких других вариантов не оставалось. Справа, насколько видел глаз, были русские, и слева были русские, позади нас вообще были вражеские позиции – а впереди ждал командир роты, который снова выдерет меня… Значит, надо совершить что-нибудь отчаянное.

Мы помчались вдоль колонны. Русские разбегались по домам, чтобы укрыться. Это было неплохо. Радист что-то кричал, но отключив микрофон передатчика. Это означало, что командир роты слышит весь этот бред и ругань.

В этот момент несколько русских спохватились и обстреляли нас. Ящик с запасной одеждой вспыхнул. Заряжающий попытался погасить пламя. Мы стреляли по колонне, не целясь. Огромное облако дыма окутало нас и скрыло от русских. Затем я попытался связаться по радио с ротой и запросить помощи. Радио не работало. Я слышал только, как Лекшат вызывает меня: «Гарпун, какого хрена вы делаете?» Наконец радист заметил, что надо переключиться на передачу. Тогда я смог доложить о ситуации: «Нахожусь в центре вражеской деревни во вражеской колонне с пушками. Прошу следовать за мной».

«Черт побери, кто тебя туда послал?!» – завопил угрожающе Лекшат. Но у меня не было времени отвечать, мы были заняты по горло, спасая свои шкуры. Командир роты все прекрасно слышал, так как снова включился передатчик. Я услышал, как Лекшат приказал роте следовать за мной. Но я также слышал, что никто не знал пути, по которому я попал в деревню.

Тем временем мы добрались до противоположного края деревни. Мы не могли двигаться дальше, так как русские поставили машины поперек дороги, чтобы преградить нам путь. Мой водитель не колебался долго. Он опрокинул телеги, перемолов их гусеницами. Мы могли лишь молиться, чтобы ни на одной из телег не оказалось мин!

Командир роты запросил у меня позицию, и я выпустил зеленую и белую ракеты. «Что… позади деревни… это невозможно!» – откликнулся он растерянно. Я снова выпустил ракеты.

Теперь командир роты понял, где я нахожусь, одновременно он оценил мою возможность атаковать русских с тыла. Он провел роту через лощину и потребовал, чтобы мотопехота сопровождала его. Я попытался укрыться в садах и дождаться подхода роты. В каком направлении двигаться? Куда стрелять? Фронт был повсюду. Поэтому я решил сделаться как можно меньше и незаметнее и стрелять, только если обстреляют меня. Ожидание казалось бесконечным. Наконец рядом со мной появился первый из наших танков. Это был сам Лекшат, мой командир роты. Он покачал головой и сказал: «Я должен задать тебе заслуженную порку, но у меня нет времени». Затем он рассмеялся, и мы все вместе вломились в деревню, где взяли около 800 пленных, 60 машин, 12 противотанковых орудий и 10 тяжелых пушек. Винтовки и минометы никто даже не считал.

Командир роты мог поздравить себя с успехом, который обошелся без потерь. «Но я едва не обгадился, герр Бикс!» – рявкнул он. Я не ослышался? Он действительно сказал «герр Бикс»? Это означало, что очередной раунд остался за мной».

Для отражения немецкого наступления был создан Брянский фронт генерала Еременко, а южное направление прикрывает 40-я армия генерала Подласа. Маршал Василевский в своих воспоминаниях рассказывает, как все это происходило. Еременко заявил Сталину: «Я очень благодарен Вам, товарищ Сталин, за то, что Вы укрепляете меня танками и самолетами. Прошу только ускорить их отправку, они нам очень и очень нужны. А насчет этого подлеца Гудериана, безусловно, постараемся разбить, задачу, поставленную Вами, выполнить, то есть разбить его. У меня к Вам больше вопросов нет…»

Боеготовность танковых дивизий Гудериана на 4 сентября 1941 г.

(Уничтоженные и поврежденные/боеготовые танки)

1 сентября последовала директива Ставки ВГК № 001502: «Верховный главнокомандующий приказал обязательно разделаться с группой Гудериана и разбить её». Однако этот приказ не был исполнен. Войска Еременко не смогли ни разгромить группу Гудериана, ни продвинуться вперед.

При этом немцы имели свою собственную точку зрения на происходящее. Обер-лейтенант Волльшлагер, командир 6-й роты 35-го танкового полка: «Тяжелые бои и выматывающие нервы марши остались позади. Рано утром 1 сентября мы перешли к преследованию отступающего противника. В течение дня мы должны были добраться до Рудни. Нашей задачей было захватить там мосты, причем желательно неповрежденными. Это означало безостановочное преследование, не думая о силах, которые за нами следуют. Мы должны были с ходу прорывать оборонительные позиции, второпях сооруженные русскими, и удерживать важные пункты в тылу у них, чтобы обеспечить продвижение частей, которым предстояло развивать наш успех. Вот такие задания танкисты особенно любят.

Мы расположились на открытой местности позади небольших возвышенностей. Танки были замаскированы снопами ржи и едва отличались от окружающих стогов. Танкисты в черных куртках сидели в тени этих искусственных стогов и ждали приказа на выступление. В это время мотоциклисты и мотопехота пробирались через занятые противником леса. Звуки боя становились все громче, русские упорно сопротивлялись.

Судя по звукам стрельбы, бой все-таки помаленьку начал стихать. Это было так – отчаянная пехота больше не продвигалась. Широкое поле все еще отделяло их от леса. Русские пулеметы взяли верх, и не имело смысла бросаться на них. Теперь с обеих сторон стреляли только пулеметы. Пехота окапывалась. Настало время ввести в бой танки.

Полк двинулся вперед. Зарычали танковые моторы, гусеницы подняли облака пыли и грязи высотой с дом. Пехотинцы прижались к земле, ожидая нас, все запыленные и вспотевшие. Вздох облегчения пролетел по рядам: «Танки идут!» Они указывали на позиции русских, размахивая руками и пуская ракеты. Мы атаковали широким фронтом. Совершенно внезапно русская пехота умолкла. Деревья стояли перед нами, темные и угрожающие. Командиры танков осторожно выглядывали из башенок и рассматривали местность в бинокли. Но в этот момент они не могли заметить никаких движений противника.

Имеется ли у русских противотанковая оборона? Танцы могли начаться в любую секунду. Мы напрягали глаза, пока они буквально не начали вылезать из орбит, чтобы не пропустить вспышку выстрела, так как от этого зависела наша жизнь. Русские по-прежнему молчали. Нас отделяло от опушки несколько сот метров. На дороге, где находилась 5-я рота, прогремел взрыв – мина. Мы двинулись вперед и достигли края леса, не встретив противотанковых орудий. Был ли противник настолько слаб, что не имел никакого оружия, способного пробить броню? У нас не было времени во всем этом разбираться, потому что откуда-то слева открыла огонь противотанковая пушка. Она была спрятана среди деревьев, и русские надеялись застигнуть нас врасплох огнем во фланг. Наша атака застопорилась. Сначала один, а потом и второй танк получил попадание. Повсюду мелькали яркие вспышки. Непрерывно меняя позицию, мы поливали огнем рощицу, где стояли противотанковые пушки. В танке было невыносимо жарко. Сизый пороховой дым медленно вытекал через открытый люк. Мы никак не могли справиться с противником. Но затем мы неожиданно получили помощь. Рвущиеся артиллерийские снаряды подожгли лесную посадку. Следующий залп лег просто идеально. Затем последовали третий и четвертый. А потом повсюду воцарилась тишина, и мы покатили по узкой тропе в соседнюю деревню.

Противник удирал без оглядки. Повсюду валялось брошенное оружие и снаряжение. Среди деревьев мелькали отдельные русские. Перед нами открылся широкий луг. Его пересекал заболоченный ручей, который тек перпендикулярно направлению атаки, через ручей был перекинут деревянный мостик. Танк с трудом мог протиснуться по нему. Но выдержит ли он вес танка?

Русские начали оживать. Они попытались выкатить орудия на позицию, чтобы встретить атаку огнем. Теперь некогда было рассуждать! Вперед и по мосту! Мы осторожно ехали по скрипящим и стонущим бревнам и уже на другой стороне давали полный газ. Русские просто не успели открыть огонь, мы оказались быстрее. Лошади из артиллерийских запряжек паслись в соседнем фруктовом саду.

У нас не было времени останавливаться надолго. Цель была все еще далеко. Возможно, противник все еще прятался среди деревьев, скорее всего там, где тропа изгибалась. Используя тени, каждую складку местности, мы осторожно ползли вперед. Широкая разбитая дорога вела к деревне. В бинокли мы разглядели еще один мост перед поселением. Но нет ли там мин? Подготовлен ли мост к взрыву? Мы сошли с дороги и покатили по целине. Нигде не было видно никакого движения. Такое всегда подозрительно. Внезапно что-то мелькнуло на окраине деревни. Взлетели клубы пыли. Мы приготовились к бою. Серая колонна вылетела из деревни, окутанная большим облаком пыли. Расстояние 400 метров. Все оружие готово открыть огонь! Но что это? Стадо из сотни овец протопало через мост, за ним следовала группа мирных пастухов. Мы нервно рассмеялись.

Ну вот и отлично! Мост не подготовлен к взрыву, дорога не заминирована.

* * *

Совершенно успокоившись, мы въехали в деревню. Там царила тишина, словно в церкви. Но куда делись вражеские солдаты, которых мы видели? К нам подошли несколько любопытных ребятишек. Они стояли рядом с нашими танками, не выказывая страха, и лишь удивленно глазели на нас. Вокруг собрались мужчины и женщины. Мы почувствовали ужасную жажду. «Млеко!» – сказал я. Вскоре они принесли то, что нам требовалось, в чистых кувшинах. Они отпили немного, чтобы показать, что молоко не отравлено. Можно было почти забыть про войну. Чистенькие украинские деревни напоминали нам родину.

Вся наша группа втянулась в деревню. Постепенно начало смеркаться. Как нам проехать в Рудню? Хотя уже начало темнеть, мы должны были добраться до цели. Война вечером не заканчивается. Наша 6-я рота снова вышла в голову колонны. Я попытался определить направление с помощью карты и компаса. Затем Яков, бывший русский солдат, который служил у нас переводчиком, привел русского старика. «Герр обер-лейтенант, этот человек хочет показать нам дорогу». «Хорошо, приятель, но нужно быть настороже». Он заверил нас, что хотел сделать как лучше.

Мы посадили эту парочку на танк позади башни и покатили в сгущающуюся темноту. На фоне ночного неба были видны лишь силуэты холмов и отдельные деревни. Другими словами, вокруг стояла непроглядная чернота. Наши глаза устали от постоянного напряжения. Куда мы направляемся? Русский указал вперед. Но там были лишь канавы и болото. Нам часто приходилось останавливаться и пешком идти вперед, чтобы проверить почву.

Постепенно начало светлеть. Похоже, начала всходить луна. Сразу стало легче. Рота, полк и вся дивизия следовали за головным танком. Ночь была полна неожиданностей и тайн. Крытые соломой хаты жались к дороге и казались призраками. Кто там может быть внутри?

Мы въехали в очередную рощу. Низкая ветка хлестнула меня по лицу. Черт, прямо по глазу! Моя фуражка улетела. Ничего… только бы добраться до мостов. Скоро мы должны быть у цели. Интересно, они в порядке? Их кто-то защищает?

Мы проехали сквозь рощу. Дальше на горизонте задвигались какие-то тени. Телеги и солдаты – их видно на фоне ночного неба. Короткая остановка, рота подтянулась. Я приказал: «Не стрелять. Мы их обманем». Мы перестроились полукругом. Я медленно повел свой танк навстречу русским. Наверняка что-то случится, потому что трое русских в защитной форме стояли всего в нескольких метрах от меня. Я подозвал: «Яков, ко мне!» – и объяснил ему свой план. После этого мы подошли к ближайшему красноармейцу. «Кто вы?» – спросил Яков по-русски. «Обоз артиллерийского полка», – последовал ответ. «Тогда бросайте винтовки. Это немецкие танки!» Лицо русского под шлемом стало смертельно бледным. Мы не могли видеть его глаза, однако он буквально оцепенел от страха. Затем он решил поднять свою винтовку и выстрелить. Ну нет, друг, так не делают. Я ткнул стволом пистолета ему в живот. «Давай, иди. Скажи своим товарищам, что они окружены, вы можете сесть перекурить. Видишь эти темные силуэты? Это немецкие танки».

Огонек спички осветил его бородатое лицо. Он походил на медведя. Огромного, жестокого, но в то же время какого-то по-детски потешного. Ему понравилась сигарета, и он решил сделать именно то, что ему советовали. Русские действительно без колебаний побросали винтовки и начали выпрашивать сигареты. Они столпились вокруг нас, курили и болтали. Яков стал важной персоной. Я не понимал его, но русские кивали в знак согласия, что успокаивало мои нервы.

Нам нужно было двигаться дальше. Где мосты? Русские указали на деревья – вон там! В ту сторону шла узкая насыпь. Русские телеги стояли бок о бок двумя колоннами. Там требовалось место, чтобы провести свои танки. С помощью Якова я приказал русским возвращаться. Они повиновались. Медленно телеги начали выбираться из затора. Они расчистили нам дорогу и покатили в тыл. Они могли сохранить оружие, иначе их могли встретить слишком тепло, когда они выберутся из рощи. Безумная ситуация. На насыпи был слышен лишь треск колес телег, фырканье лошадей, бряканье оружия и редкие русские ругательства. Вдали мы могли слышать рев танковых моторов и лязганье траков в ночи. Но не раздалось ни единого выстрела. Нигде никакой спешки, ни малейшего признака нетерпения. Тем не менее ощущалось заметное напряжение. Мое сердце едва не выскакивало из груди. Сработает ли наша уловка?

* * *

Первый танк появился перед мостом. Русский грузовик повернул назад. Было слишком рискованно пускать тяжелый танк, и мы решили попробовать с легкого. Это тоже был риск, так как, по нашему мнению, русские на том берегу поставили несколько артиллерийских орудий. Лейтенант Вильер повел свой танк вперед. Мост выдержал, танк прошел.

Время уже подошло к полуночи. Призрачный свет луны освещал редкую картину. Мы обошли марширующих русских. Они нас не заметили. Солдаты дремали, сидя на своих телегах. Иногда Яков окликал их самым дружелюбным тоном. Мы постепенно становились легкомысленными. Ехать километр за километром вдоль вражеских колонн – и никто нас не узнает. Это был очень смелый ход! Мы продолжали ехать через лес. Но где же орудия? Внезапно перед нами возникла деревня. Мы переехали длинный деревянный мост и оказались посреди нее. Остановились и сверились с картой. Судя по всему, это было Добротово. Русский часовой дремал на деревенской площади. Его винтовка болталась на плече. Я остановил танк в тени дерева и выбрался наружу вместе с Яковом и лейтенантом Вильером. Мы пожелали часовому спокойной ночи и предложили ему сигарету, которую он охотно принял. Осмотревшись, мы увидели, что вся деревня забита повозками. Один за другим из темноты появлялись солдаты. Вскоре нас троих окружили 30 или 40 вооруженных русских, которые несли винтовки. Они не желали сдаваться и хотели сначала спросить своего комиссара. Мы попытались убедить русских, что сопротивление бесполезно. Некоторые из русских начали рассаживаться по телегам, чтобы ехать с нами.

Затем внезапно подошел еще один русский и заговорил на беглом немецком: «Что вам здесь надо?» Мы поняли, что наступил критический момент. Несмотря на волнение, я нахально ответил: «Мы хотим взять вас в плен». Однако он не поддался и схватил свою винтовку. «Чушь! Перед вами стоят 40 вооруженных красноармейцев, а вас всего трое. Да мы вас на куски порвем». Я вытащил из кармана свой пистолет и прикинул, кого застрелить первым и как далеко мой танк. Но это было неправильно. Я смело посмотрел парню прямо в лицо и постарался успокоиться. Я предложил ему сигарету, однако он отказался. Подошли несколько русских, перешептываясь. Их намерения явно не были добрыми.

Я предложил пройти к танку, где у меня есть еще сигареты. Эти 40 шагов показались мне целым километром. Может, мы попали в засаду? Вся толпа потащилась за мной. Будут ли они стрелять нам в спину или нет? Спокойно, сказал я сам себе, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Но даже эти 40 шагов наконец закончились, и я почувствовал себя много лучше. Я снова сидел в своем танке и раздавал сигареты.

«Следите за ручными гранатами!» – предупредил один из русских переводчика. Стараясь не привлекать внимания, я положил на колени автомат. Я хотел лишь одного: поскорее выбраться отсюда! Я прервал бессмысленный спор, сказав, что собираюсь на танке прокатиться до комиссара и вернуться. Рявкнув, мотор заработал. У меня просто гора с плеч упала, когда мы завернули за угол и исчезли в ночи. Мы гуляли по лезвию! Но все хорошо, что хорошо кончается.

По пути мы подбирали одну машину за другой. Мы останавливали машины и посылали их назад в Рудню. Начала формироваться длинная колонна. Прибыв в Рудню, мы даже сами удивились. Оказалось, что мы привели весь обоз артиллерийского полка: 110 машин, 280 лошадей и 300 человек. Там было все – от полкового оркестра до грузовиков с боеприпасами. Причем по ходу дела мы не сделали ни одного выстрела».

А теперь вспомните рассказ лейтенанта Фессмана. Выясняется, что крошечные немецкие группы в тылу Юго-Западного фронта вели себя как на собственной кухне. Спокойно, уверенно, ничего не боясь, делали, что им вздумается. И советские войска никак не могли им помешать. (А вот этого немецкий автор, видимо, уже не знал. Дело в том, что подлец Гудериан упрямо не желал разбиваться, и тогда Еременко изобретает радикальное средство. 4 сентября 1941 года он отправил докладную записку Ставке ВГК. Сталин оценил свежую идею, и 5 сентября последовала директива № 001650: «Ставка ознакомилась с Вашей докладной запиской и разрешает Вам создать заградительные отряды в тех дивизиях, которые зарекомендовали себя как неустойчивые. Цель заградительных отрядов – не допускать самовольного отхода частей, а в случае бегства – остановить, применяя при необходимости оружие».

Таким образом, 5 сентября 1941 года стало началом создания заградотрядов в Красной Армии. Генерал-лейтенанту Еременко принадлежит заслуженная честь автора этой идеи. Увы, заградотряды не помогли, и контрудары Еременко завершились провалом, а вот танки фон Швеппенбурга прорвались на юг. – Прим. пер.)

Во время наступления Гудериана на юг полк «Гроссдойчланд» был переведен в XXIV корпус и прикрывал восточный фланг наступающих дивизий. Полк форсировал Десну в районе Новгорода-Северского следом за танками и занял оборону на плацдарме. Но русских атак не последовало, и полк двинулся дальше на Шостку и Глухов вместе с 17-й танковой дивизий из XLVII корпуса. 8 сентября авангард полка форсировал реку Сейм возле Путивля, и здесь впервые ему пришлось отбивать контратаки русских. В ходе тяжелых боев немцам удалось удержать плацдармы, и хотя в линии фронта в очередной раз возникло несколько разрывов, русские не сумели их использовать.

Именно здесь проявился откровенный авантюризм немецкого командования, хотя, может быть, это был точный расчет. Фланговую завесу Гудериана составляли дивизии XLVII корпуса – 17-я и 18-я. Первая держала фронт протяженностью 80 километров, вторая – даже 90 километров, а против них стояли две армии Брянского фронта генерала Еременко – 3-я и 13-я: 11 стрелковых и две кавалерийские дивизии, две воздушно-десантные бригады. И в этот момент подлец Гудериан переводит полк «Гроссдойчланд» на запад к Конотопу. Ему поставлена задача перерезать железную дорогу Москва – Курск – Киев и отрезать пути отхода киевской группировке. Это хорошо показывает, насколько беспокоило Гудериана так называемое «наступление Еременко».

Вот как это происходило в III батальоне полка «Гроссдойчланд»: «17 сентября примерно в 05.00 получен приказ атаковать Свечкино. Справа наступает II батальон, слева – III, оба в пешем строю. Сопротивления никакого до высот перед самым Свечкино. Противник окопался на окраине деревни. Стрелковые роты следовали за штурмовыми орудиями: справа 11-я, слева 9-я, а позади них 10-я. В ходе боя штурмовые орудия и противотанковые пушки подбили 8 вражеских танков и 9 противотанковых орудий. Было также уничтожено одно скорострельное 76-мм орудие. После упорного боя противник был отброшен, и головные роты достигли окраины деревни. Русские бежали в панике. Вскоре была прочно захвачена вся деревня.

Штурмовые орудия продолжали двигаться дальше и сумели уничтожить и захватить большое число вражеских машин с различными припасами. В наши руки попали грузовики, боеприпасы и документы. Среди убитых и пленных русских оказались женщины-солдаты. Приказ продолжать наступление пришел в 15.00, мы двинулись вдоль дороги. Разведка обнаружила зону, свободную от неприятеля. Мы сели на бронетранспортеры и направились в Конотоп, где должны были остановиться».

Однако при взгляде на карты возникает странное ощущение. Успех операции определили вовсе не лихие рейды танковых дивизий Моделя и фон Лангермана, а планомерное наступление пехотных корпусов 2-й армии, двигавшейся западнее, – XXXV и XLIII. Именно они смяли и отбросили на запад дивизии советской 21-й армии, прикрыв авантюрный рывок танкистов.

На юге 1-я танковая группа фон Клейста выскочила с плацдарма у Кременчуга, две бронированные лавины покатились навстречу друг другу. Создалась смертельная угроза Южному и Юго-Западному фронтам, и 4 сентября маршал Буденный спешно запросил подкрепления. 7 сентября авангард Гудериана занял Конотоп и пошел на Ромны. Положение советских войск в районе Киева стало безнадежным, так как они физически не успевали выйти из формирующегося котла. Однако не было попыток ни отвести войска, ни помешать немцам замкнуть кольцо.

Во всяком случае, для дивизии СС «Дас Райх» эта операция стала одним длинным маршем с редкими стычками, которые нельзя назвать боями. Главными врагами снова стали погода и отвратительное снабжение.

«7 сентября. 06.15. Продукты, которые доставили ночью, роздали личному составу. Меньше трех буханок на двенадцать человек – это означало четыре кусочка хлеба в качестве дневного рациона. Это немного, но все же лучше, чем ничего…

8 сентября. К 16.00 мы подошли к Десне… позднее мы выгрузились и оставили машины позади. Мы пересекли реку по железнодорожному мосту, который наш мотоциклетный батальон захватил накануне.

9 сентября. В 02.00 прибыло питание. Наконец-то кое-что горячее и вдоволь хлеба. Мы двигались вдоль железнодорожной насыпи, и русские снаряды тонули в болоте, не взрываясь. Один снаряд шлепнулся между мной и моим товарищем, и никто не пострадал, хотя товарища сбило с ног. Он не хотел отправляться на перевязку, поэтому я забрал у него пулемет и его привязал ремнем. Но каждый раз, когда я позволял ему идти свободно, он начинал выписывать круги.

12 сентября. Мы все еще движемся вдоль железной дороги. Шагать по шпалам крайне утомительно. Ноги постоянно мокрые от переходов по лужам и болотам. Рядом с нашим отделением взорвалась граната и подожгла запас сигнальных ракет, которые тащил посыльный. Его сразу охватило пламя, и он получил не только ожоги, но также и осколочные ранения, от которых скончался.

14 сентября. Жаркое солнце высушило землю, и теперь наши ноги начали гореть. Нас обстреляли. Отовсюду раздавались крики: «Санитары!» Наша рота потеряла 14 человек убитыми и 17 ранеными. Прибыл командир полка Биттрих. Не в первый раз я вижу его на передовой, где он появляется, чтобы точно оценить ситуацию. Мой раненый приятель Гайл умер по пути в тыл. Его смерть очень тяжело повлияла на нас, так как всего два дня назад он получил телеграмму с сообщением, что стал отцом здорового мальчугана. Но мы двинулись дальше. Мы напрягали глаза, пытаясь сквозь пелену ливня увидеть признаки появления 1-й танковой дивизии.

Проливные дожди размыли дороги. Мы тащили на себе все вооружение и снаряжение, с боем продвигаясь вперед и ломая вражеское сопротивление. Мы были измучены чуть не до смерти. Мы двигались целыми днями, получая крошки еды. Грузовики со снабжением намертво застряли в грязи в 30 километрах позади. Многие наши товарищи остались в одних носках, так как сапоги развалились на куски. Другие вообще шли босиком, изодрав ноги в кровь. Пролетел слух, что ночью мы встретимся с 1-й танковой дивизией. Промокшие до костей, мы окопались, но наши окопы быстро заполнились водой. Ливень продолжал хлестать. Голодные и злые, мы лежали в воде. Нам сказали, что мы принимаем участие в гигантской битве.

13 сентября. Мы проходим одну деревню за другой. Противник бросил огромное количество техники и припасов.

21 сентября мы прибыли в Ромны. Здесь мы впервые попили пивка. Потом нас отвели немного назад в деревню недалеко от Чернигова. Пообедав, мы крепко уснули. Когда мы проснулись, жители деревни, которые сначала нас боялись, вели себя более дружелюбно. Мы дали им немного консервов и соли. В обмен они снабдили нас картошкой и парным молоком».

Дивизия понесла большие потери, только полк «Дойчланд» с начала войны потерял 1519 человек, а вот пополнения были скудными. Рассказывает рядовой (SS-Schütze) Вальтер Шминке: «Люди из штаба дивизии рассортировали нас. Обершарфюрер влез на деревянный ящик и выкрикивал наши фамилии. Он подошел ко мне и спросил, сколько мне лет. «Двадцать, обершарфюрер». «Отлично. Бери эту группу и веди в мотоциклетный батальон. Пройдете отсюда прямо 2 километра, затем повернете налево и пройдете еще 3 километра. Повернете направо и пройдете еще 4 километра. Там будут стоять дерево и регулировщик мотоциклетного батальона».

Вот так моя группа и отправилась в путь, без оружия, без компаса, без офицера-командира – одна в бескрайней России. Не было никаких ориентиров по пути следования, чтобы мы могли проверить маршрут, но в конце концов мы все-таки отыскали дерево и регулировщика. Он был одет в русскую шубу, однако перепоясан портупеей и вооружен пистолетом. Батальон специально для нас приготовил обед: густой гороховый суп, который оказался очень вкусным. Атмосфера в новом подразделении была просто великолепной. Это нельзя было назвать совсем штатской атмосферой, но полностью отсутствовала строевая муштра. После обеда мы свободно могли приобрести в лавочке сигареты, шнапс, расчески, писчую бумагу. По крайней мере, мне жизнь на фронте показалась приятной. Когда стемнело, мы спустились к Волге, которая в этом месте была не слишком широка. На берегу реки нас выучили гимну батальона «Небритые и бездомные». После того как 36 человек спели эту песню, с другого берега реки послышались аплодисменты. Это были русские. Потом они спели песню, и уже мы аплодировали. Неужели война действительно такая? Мы улеглись спать на полу в русской школе. На следующий день Шминке и его группа минометчиков сопровождали отряд, которому предстояло штурмовать русские позиции. Шминке предложил штурмбаннфюреру Клингенбергу – «человеку, который захватил Белград», – чтобы минометы прикрывали атаку огнем и были установлены рядом с командиром. Было приказано сделать 20 выстрелов, и 20 мин были выпущены одна за другой. Клингенберг вскочил, когда был сделан первый выстрел, и спросил, не спятили ли мы, установив минометы совсем так близко к нему, и вообще слышали ли хоть раз о пристрелке и корректировке. Я достаточно глупо ответил: «Это не требуется». Потом мне показалось, что штурмбаннфюрер хочет застрелить меня. Остальные командиры также зловеще поглядывали на нас. Но нам повезло. Почти каждая выпущенная нами мина попала в цель, и они разбили блиндаж. Необходимость атаковать отпала. Клингенберг сказал, что нам очень повезло, но, когда я спросил, нужно ли повторить обстрел, он рассмеялся и добавил, что мы показали себя. Это был наш первый бой. Я не могу сказать, что испытал какие-то особенные чувства, но, разумеется, ощущать себя мишенью крайне неприятно».

Хотя дивизия Моделя таяла на глазах, растворяясь в украинских степях, у советского командования резервов оказалось еще меньше. Во всяком случае, ему попытался преградить путь всего лишь десяток танков 10-й танковой дивизии. Это была безнадежная попытка. Лихорадочная замена командования Южного направления, как язвительно замечают некоторые историки, напоминала перестановку стульев на палубе тонущего «Титаника». В общем, 11 сентября Модель взял Ромны, авангарды фон Клейста к этому времени были совсем недалеко, но при этом 1-я танковая группа отставала от намеченного графика. Поэтому Гудериан получил приказ двигаться дальше на юг к Лохвице.

Битва за Киев, 1–0 сентября 1941 г.

Источник: David M. Glantz «Atlas of the Battle for Kiev, Part III»

14 сентября авангард 3-й танковой дивизии под командованием лейтенанта Вартманна встретился с передовым подразделением 16-й танковой дивизии генерала Хубе, идущей с юга. Вот как это произошло:

«Новый день 14 сентября принес ясное утро и солнечную погоду. Клочья тумана с реки Сула плыли над Лохвицей, когда снова начался бой. Майор Веллман не смог дать своим пехотинцам достаточно времени, чтобы выспаться, он получил приказ к вечеру зачистить город. Обе его роты и приданные танки III батальона 6-го танкового полка атаковали на рассвете примерно в 05.00 узлы сопротивления русских. То, что они не смогли сделать накануне, было сделано сегодня. 3-я рота 3-го стрелкового полка капитана Пешке неожиданно прорвалась через город и захватила большой мост на северной окраине. К удивлению немецких солдат, на улице перед мостом стояли 6 тяжелых зениток, колесо к колесу, поперек всей улицы. При них не было ни одного человека. Пехотинцы бросились к орудиям и захватили их вместе с расчетами, которые мирно спали рядом! Как только это было сделано, Лохвица была очищена от противника, хотя утро еще не закончилось. Начался прекрасный солнечный день. Танки III батальона смогли войти в город уже в 10.30!

I батальон 3-го стрелкового полка пересек мост и занял высоты к северу от города. Его 3-я рота вошла в село Ячники. 2-я рота заняла село Харьковцы западнее города. Остальные подразделения авангарда развернулись в стороны, чтобы держать открытым путь через Лохвицу для Боевой группы Клееман, которая приближалась к городу. Она вошла в город примерно в 10.20 вместе со II батальоном 6-го танкового полка и II батальоном 6-го стрелкового полка.

В этот момент командир дивизии приказал 6-му танковому полку сформировать сильную группу, которая должна была немедленно выдвинуться на юг и установить контакт с 16-й танковой дивизией 1-й танковой группы фон Клейста, которая накануне заняла Лубны. Это было поручено обер-лейтенанту Вартману, командиру 9-й роты 6-го танкового полка. Однако в наличии оказался единственный Т-III. К нему добавились танк командира полка в качестве мобильного узла связи и несколько бронетранспортеров. Необходимое топливо пришлось сливать с грузовиков, так как тыловая колонна еще не подошла. Сильный авангард состоял из 45 человек, в том числе двух обер-лейтенантов – Вартмана и Мюллер-Гауффа, командира 3-й роты 6-го танкового полка, плюс военный корреспондент Хейзинг, который наблюдал за происходящим из командирского танка. В этот момент начался эпизод, который вошел в историю 3-й танковой дивизии и стал примером отваги, проявленной немецкими танкистами летом 1941 года. Начавшаяся операция привела к замыканию величайшего котла в военной истории!

Боевая группы выступила в назначенное время. Обер-лейтенант Мюллер-Гауфф возглавил ее. Погода была солнечной и ясной, дорога твердой, лишь изредка попадались лужицы грязи. Это было просто прекрасное воскресенье для небольшой конной прогулки, ну или в нашем случае танковой. Танки и бронетранспортеры вскоре оставили позади передовые дозоры в Исковцах, и перед ними раскинулась слегка всхолмленная украинская равнина. Где-то там был противник, но никто не знал, где и сколько. Связь с дивизией можно было поддерживать лишь по радио.

Через три часа показалась деревня, через которую прошли, не задерживаясь. На дороге возникла русская колонна. Когда немцы приблизились, возницы побросали свои телеги и удрали в соседнее поле подсолнухов. Там, где дорога проходила через высокий холм, оказалась колонна русских грузовиков. Снова пулеметы промолчали. Лихой рейд в стиле кавалеристов генерала Лютцова продолжался. Русские появились еще раз. Теперь это была гигантская колонна артиллерии, грузовиков, понтонов, артиллерийских запряжек, телег. Все это сопровождали два броневика и несколько казаков верхом. Танки и бронетранспортеры на полном ходу устремились на этот поток машин.

Обер-лейтенант Вартман и его солдаты знали лишь одно: должны прорваться! Ведь они уже прошли через лощины, болотистые равнины, леса и поля, пересекли несколько хлипких мостов. Колонна пересекла реку Сула возле деревни Тишки – пройдено полпути! И внезапно прервалась радиосвязь с дивизией. Наши машины были в низине, но, когда они поднялись на возвышенность, связь восстановилась. В тылу, в Роснах, генерал-лейтенант Модель и майор Помтов с облегчением вздохнули, когда услышали: «В 16.02 прибыли в Луки».

Солнце уже начало опускаться в красно-золотом сиянии. Наконец боевая группа остановилась на плато и замаскировала свои машины в копнах сена. Люди рассматривали в бинокли силуэт города, который вырисовывался в вечернем небе. Над домами плыли туман и дым. Между ними свистели пулеметные очереди и рвались снаряды. Больше не осталось никаких сомнений: русский фронт был в нескольких километрах впереди и вел бой с авангардами Группы армий «Юг». Обер-лейтанант Вартман скомандовал: «Танки – вперед!» Боевая группа двинулась дальше, пересекла овраг и, внезапно появившись из темноты, обстреляла русских, которые разбежались в разные стороны. Путь преградила речка. Появилось место переправы – мостик. Но когда танк Вартмана приблизился, оказалось, что мостик взорван. Из темноты выпрыгнули серые фигуры. Они были перемазаны в грязи и заросли щетиной. Они кричали и размахивали руками. Это были солдаты 2-й роты 16-го саперного батальона 16-й танковой дивизии. Было ровно 18.20.

Саперы указали боевой группе место брода. Обер-лейтенант Вартман на своем танке пересек речку и направился в Лубны. Вскоре он уже стоял перед генерал-майором Хубе. Машины 3-й танковой дивизии с большой буквой «G» на бортах стояли рядом с танками, отмеченными буквой «К». Авангарды двух танковых групп встретились! Кольцо вокруг Киевского котла замкнулось!»

Другой участник этой встречи не был лишен литературного таланта и описал эту встречу довольно красочно: «Солнечный сентябрьский день. Немецкие танки и бронетранспортеры с пехотой грохочут по проселочной дороге, которая ведет на юг из гостеприимного украинского города Лохвица. Лязгающие гусеницы поднимают лишь небольшие облачка пыли. К счастью, дорога снова просохла. Отдельные лужицы и пятна грязи доказывают, что последние несколько дней шли дожди. Густая пелена белых облаков утром рассеялась, лишь маленькие облачка, похожие на барашков, видны в голубом небе. Яркое солнце изливает приятное тепло. Стало почти жарко после промозглой сырости последних нескольких дней. Солдаты на танках нашли погоду очень даже приятной.

Посты передового охранения расставлены вокруг деревни с непроизносимым названием Iskowzy-Ssentschanskije. (Действительно, не произнести. На современной карте можно найти лишь деревню Исковцы. – Прим. пер.) Накануне стремительной атакой авангард захватил важный деревянный мост в Лохвице, создав таким образом предпосылки для дальнейшего быстрого продвижения. Противотанковые пушки и гаубицы стоят за гребнем холма, задрав в небо свои стволы. Саперы уничтожили несколько переправ через речку. Холмистая местность за деревней все еще находится в руках врага. Лишь эти несколько последних километров остаются открытым выходом из гигантского котла, который образовался в огромной излучине Днепра. Колонны разбитых советских армий отчаянно пытаются выскочить оттуда. Совершенно необходимо закрыть прорыв.

Эскадрильи пикировщиков следуют в четком строю, аккуратными тройками, когда головные танки пересекают наши передовые позиции. Врезались в гущу врагов. Орудия заряжены, пулеметы приготовлены. Каждую секунду мы ожидаем встречи с противником. Первый же выстрел может решить судьбу группы и горстки отважных людей. Постоянное ожидание боя и естественное возбуждение во время таких вылазок закаляют сердца ветеранов. Каждый из них чувствует и понимает важность задания. В этот день они были не только острым лезвием Бранденбургской танковой дивизии, которая с самого начала кампании служила метким и неутомимым тараном, вспарывающим туловище Красных… Они были не только одной из множества колючек, которые их танковая группа беспощадно все глубже втыкала в распухшее брюхо разгромленных большевиков. На сей раз они делали нечто больше, чем простая разведка позиций врага и возможных маршрутов. 15 сентября они символически представляли собой руку, протянутую Группой армий «Центр» Группе армий «Юг». Какая великая задача! Солдаты группы гордились ею! Авангард танковых сил южной группы уже прорвался к городу Лубны, который находился точно в 50 километрах от Лохвицы. Исторический момент соединения должен был произойти на дороге между этими городами.

Группой командовал молодой обер-лейтенант и командир роты. Он внимательно следил за прекрасным украинским пейзажем, всматриваясь с далекие очертания деревьев, которые поднимались над волнистой местностью, словно серо-голубой фон. Он держал наготове ракетницу, чтобы сделать опознавательный сигнал товарищам с другой стороны. Затем, как и ожидалось, встретился первый неприятель. Грузовики и запряженные лошадьми телеги. Несколько пушечных выстрелов и коротких пулеметных очередей разогнали изумленных большевиков. Несколько из них бросились в поле цветущей кукурузы и подсолнухов высотой в рост человека. Они выглядели так, словно за ними гнались черти. Прежде чем русские оправились от испуга, танки двинулись дальше. У них не было времени на преследование, приказ был коротким и ясным: «Вперед!»

По волшебному радиомосту командир группы отправил донесение в штаб дивизии. Командир дивизии и офицеры штаба с волнением следили за продвижением группы, которой предстояло на практике реализовать замысел Верховного командования. Каждую новую точку на маршруте тут же отмечали на карте. Безвестные села вдруг стали крайне важны. Но мысли молодых бойцов опережали их реальное движение по опасной и трудной дороге. Маршрут вел в заливные луга реки Сула, притока Днепра. Требовалось пересечь водную преграду. Сможет ли группа захватить мост в деревне Тишки? Следует осторожный запрос из штаба дивизии. «В 16.02 прибыли в Луки». Это означало, что препятствие осталось позади.

Слышится песня приближающегося мотора. Одиночный самолет кружит над растянувшейся колонной. Танкисты и стрелки ясно видят черные кресты на крыльях. Немецкий разведывательный самолет желает стать свидетелем исторического события, пусть даже с воздуха. Он закладывает глубокое пике, чтобы приветствовать группу. Радист с торжеством сообщает: «Встреча двух танковых подразделений через пять минут!» Напряжение молниеносно достигает высшей точки. Минуту назад связь со штабом пропала. Радист напрасно напрягает слух. Минуты начинают тянуться нестерпимо медленно. Каждая превращается в полчаса и даже более чем в час. Летчикам видно гораздо лучше. Лубны находятся прямо под ними, но танкам предстоит еще преодолеть узкое лесистое дефиле с крутыми стенами. Они подходят к узкому притоку Сулы. Справа он разлился в целое озеро. Мост совершенно уничтожен. Но на другой стороне видны саперы. Они дошли до авангарда танковой дивизии Группы «Юг»! Поодаль виден город Лубны. Рукопожатие через реку, если так можно сказать. Веселые крики, шутливые вопросы и ответы. Приказ исполнен. В тыл улетает радиограмма.

Секретарь делает последнюю отметку на карте в штабе дивизии. «18.20». Она стоит рядом с голубым пятнышком озера. Затем секретарь жирными буквами на специальной карте пишет: «Встреча Группы Армий «Центр» – танковая группа с Группой армий «Юг» – танковая группа, 14 сентября 1941 года, 18.20». Генерал молча подходит к столу с картой. В комнате все замолкают, можно слышать сдержанное дыхание. Это великий момент в Восточной кампании, может, даже в истории… Мы все счастливы, что пережили его».

Битва за Киев, 11—5 сентября 1941 г.

Источник: David M. Glantz «Atlas of the Battle for Kiev, Part III»

4-я танковая дивизия, как уже говорилось, действовала скорее как фланговое охранение, поэтому ее действия в ходе операции оказались не столь яркими. Вот хроника действий 35-го танкового полка: «4-я танковая дивизия участвовала в большом наступлении и получила приказ наступать на юг глубоко в тыл противнику, чтобы отрезать и окружить полевые армии вдоль Днепра.

Однако в ближайшем будущем нам предстояло уничтожить врага южнее Кричева, чтобы обеспечить безопасность наших линий снабжения. Этим дивизия занималась с 9 по 16 августа, но добилась лишь частичного успеха.

Вечером 15 августа после тяжелых боев мы подошли к городу Костюковичи, причем сражаться пришлось и против русских тяжелых танков. Город был взят ночной атакой при поддержке пехоты, реактивных минометов и артиллерии. Потом мы отбили атаку русских танков, поддержанных бронепоездом. Было захвачено 19 танков, в том числе 3 тяжелых, 21 орудие и 52 самолета. Мы также взяли 520 пленных. Но за эти дни полк потерял половину танков и испытывал острую нехватку горючего.

18 августа дивизия вышла из боя и начала продвижение на юг. 19 августа мы подошли к пробке на дороге возле Мглина.

20 августа полк захватил Унечу. До 24 августа мы занимались зачисткой местности вокруг города. Было взято примерно 600 пленных, 60 грузовиков и 8 орудий.

25 августа полк выступил следом за 3-й танковой дивизией на Стародуб, куда прибыли 26 августа в 08.30. Чтобы прикрыть юго-восточный фланг корпуса, мы в тот же день атаковали Кистер, занятый крупными силами противника. 27 августа после тяжелых уличных боев город был занят.

28 и 29 августа полк продолжал двигаться на юг, пока не достиг Новгорода-Северского. Там он оставался до 31 августа, так как не осталось ни капли топлива.

1 сентября 35-й танковый полк получил приказ выступить на Конотоп. Мы взяли штурмом лесистый район южнее Собича, где русские оказали упорное сопротивление. Потом пришлось зачищать леса вокруг населенного пункта Клишки. В Рудне полк был вынужден остановиться, так как саперам предстояло укрепить мосты для прохода по ним танков.

3 сентября полк начал наступление на запад. В Царевке было уничтожено 11 орудий и взято 450 пленных. Танковая рота, которая зачищала лес возле Черновки вместе с ротой мотопехоты, врезалась прямо в середину русской колонны, находившейся в деревне. В последовавшем бою было взято 800 пленных.

4 сентября полк двинулся на запад на Короп, чтобы сменить 10-ю моторизованную дивизию. Противник построил оборону вокруг города, насытив ее танками, противотанковыми и зенитными орудиями. Мы подбили 7 танков и подавили орудия. После тяжелых уличных боев пехота взяла город. 5 сентября русские провели несколько атак. Мы отбили их, уничтожив еще 7 танков.

6 сентября мы получили приказ захватить внезапным ударом мосты через реку Сейм к северу от Батурина. Наш полк сумел начать атаку только в 20.15, потому что 10-я моторизованная дивизия, которая должна была захватить два населенных пункта поблизости, продвигалась слишком медленно. I батальон ее артиллерийского полка, который нам передали, просто не мог освободиться раньше. В результате 35-й танковый полк провел очередную из своих знаменитых ночных атак. Мы врезались в самую гущу врагов, их орудия, танки и бронемашины были уничтожены.

В 02.45 наши танки находились в 800 метрах от мостов через Сейм. 20 русских танков прикрывали отступление многочисленных вражеских колонн, которые катились с линии фронта к мосту. Мы подбили 4 танка и 2 бронемашины. Русские грузовики с противотанковыми орудиями и пехотой шли вместе с нашей мотоциклетной ротой. Когда русские заметили свою ошибку, то попытались развернуть орудия. В последовавшем ближнем бою с использованием гранат и автоматов мы быстро их всех успокоили.

Наша артиллерия открыла огонь прямой наводкой по вражеской артиллерии, которая двигалась вперед, чтобы восстановить связь между отдельными подразделениями и прояснить ситуацию, наш II батальон повернул назад и вступил в жестокий бой с русскими у нас в тылу. Бой продолжался до рассвета. Когда стало светло, русские открыли огонь из леса с обеих сторон дороги из всего, что только имели. Нам не требовалось особое приглашение, чтобы ответить. Полк занял круговую оборону вдоль дороги. Среди наших трофеев оказалось 27 орудий, 13 зениток и 6 танков.

Когда 7 сентября рассеялся утренний туман, артиллерия открыла плотный огонь с южного берега реки Сейм. Вражеские силы на том берегу были полны решимости защищать господствующие высоты. Наступление без сильной артиллерийской поддержки было немыслимо. Вдобавок противник взорвал мост. Брода здесь не было. По донесениям авиаразведки, русские непрерывно подтягивали свежие силы к Батурину. Мощный артиллерийский обстрел продолжался весь день.

8 сентября 33-й стрелковый полк сумел захватить плацдарм восточнее Батурина. Саперы навели 8-тонный мост. Нашему полку приказали форсировать Сейм в Мельне по мосту, сооруженному 3-й танковой дивизией. К 17.30 река уже была у нас за спиной. Мы двинулись прямо по целине к дороге Конотоп – Красное. Наш II батальон, который шел в авангарде, столкнулся с длинной вражеской колонной, в которой были противотанковые пушки и артиллерия. Он взял около 400 пленных. Затем поздно вечером он помог 12-му стрелковому полку, который атаковал противника во фланг возле Митченок.

9 сентября полк почти ничего не мог делать из-за отсутствия топлива. Наши мотоциклисты захватили Батурин ударом с юга без нас. 12-й стрелковый полк вместе с I батальоном занял Городище и взял несколько орудий и танков.

10 сентября Боевая группа «фон Лаухерт» атаковала в направлении Бахмача, за ней последовала Боевая группа «Грёлиг», чтобы наверняка взять этот важный железнодорожный узел.

13 сентября полк снова смог совершить марш в целых 50 километров. Нам указали следовать на Ярошевку через Дмитровку, чтобы 14 сентября атаковать Прилуки. Но Дмитровку удалось занять лишь после тяжелого боя. Снова пришлось подкреплять мосты, чтобы они могли выдержать танки. Ярошевка была занята 14 сентября. По приказу из штаба дивизии Боевая группа «фон Лаухерт» остановилась. Лишь во второй половине дня 15 сентября пришел приказ двигаться дальше на Сребное. Этот населенный пункт был взят примерно в 16.30. Разведка донесла, что противник отходит на юг и юго-запад.

16 сентября I батальон нашего полка помог 12-му стрелковому полку захватить сильно защищенный пункт Сокиринцы. Батальон вошел в его южную часть и собрал весьма богатую добычу.

17 сентября II батальон двинулся к селу Журавка на реке Удай. Противник в деревне был застигнут врасплох. Он попытался выдвинуть на позиции артиллерийские орудия, но те были раздавлены. Под прикрытием огня танков саперы обезвредили подрывные заряды на мосту. В 13.30 деревня окончательно была в наших руках.

Тем временем I батальон ввязался в тяжелый бой за село Богданы. Однако это того стоило, было захвачено большое количество вражеской техники и несколько сот пленных. Увы, но мост через Удай в Макеевке взлетел на воздух до подхода наших танков.

Кольцо вокруг советских полевых армий в районе Киева замкнулось. 22 сентября пришел приказ отвести 35-й танковый полк в Короп на отдых.

Эта крупномасштабная операция увенчалась успехом благодаря смелому продвижению наших танков. Мы уничтожили несчетное количество вражеской техники, но наши дороги были отмечены могилами павших товарищей».

В результате броска XXIV корпуса образовался гигантский котел – грубый треугольник со сторонами в 500 километров и площадью 135 тысяч кв. километров. Больше всей Чехословакии, между прочим. 24 сентября операция завершилась новым успехом немцев, по их данным, в плен попало 665 тысяч человек. При этом считается, что корпус взял всего 31 тысячу пленных – танкистам просто некогда было этим заниматься. 20 сентября Гудериан приказал вывести из боя танковые полки для отдыха и пополнения. 22 сентября вслед за 35-м полком убыл и 6-й полк. В самый последний момент снова отличилась дивизия Моделя. 20 сентября ее 543-й батальон истребителей танков поставил точку, захватив весь штаб советской 5-й армии, в том числе ее командира генерал-майора М. Потапова. (Маленькая, но любопытная справка, по ряду причин старательно замалчиваемая нашими историками. 37-я армия, оборонявшая Киев, получила разрешение на отход лишь 17 сентября в 23.40, причем сделала это Ставка, а не командование Юго-Западного фронта. Штаб армии во главе с командующим генерал-майором А. Власовым (тем самым!) 25 сентября у села Семеновка столкнулся с немцами, и штабная колонна была рассеяна. Власов вместе с несколькими спутниками сумел ускользнуть и после долгих приключений 1 ноября в сопровождении четырех человек вышел в расположение советских войск в районе Курска, который Красная Армия уже готовилась оставить. – Прим. пер.)

Битва за Киев, 16—6 сентября 1941 г.

Источник: David M. Glantz «Atlas of the Battle for Kiev, Part III»

И все-таки поворот 2-й танковой группы на юг остается одним из самых спорных решений немецкого командования. Гальдер утверждал, что Гитлер фактически вырвал победу у Вермахта, отменив наступление на Москву. Хорошая попытка оправдать свои неудачи. Даже если бы немцы продолжали наступать прямо на восток, где гарантия, что им удалось бы занять Москву? При этом даже захват Москвы совсем не означал окончания войны. Восторженный летописец 3-й танковой дивизии грубо ошибся: окружение Юго-Западного фронта не стало ни решающим моментом кампании, ни тем более истории. Советский Союз не Франция, а Москва никакой не Париж.

Как ни странно, участие 2-й танковой группы в операции «Тайфун» было под вопросом. После захлопывания Киевского котла она оказалась размазанной на большом пространстве между Конотопом и Лохвицей. Однако фон Бок намеревался использовать все свои танки до последнего, поэтому 15 сентября он приказал Гудериану вернуть свои дивизии на север. XXIV корпусу пришлось спешно совершить марш протяженностью 185 километров к Глухову, что не самым лучшим образом сказалось на состоянии техники. К 27 сентября в танковой группе осталось не более четверти машин, точнее 187 танков, в том числе 94 Т-III и 36 Т-IV, поделенных между 4 дивизиями XXIV и XLVII корпусов. Гудериан сумел вырвать у ОКХ 149 новых танков (124 Т-III и 25 Т-IV), но их еще требовалось доставить на фронт, и к началу операции «Тайфун» они опоздали. Вдобавок у него имелось всего две заправки топлива, то есть танки могли пройти не более 200 километров, тогда как до Москвы оставалось 550 километров. Это к вопросу об авантюризме немецкого командования. Правда, Гудериану повезло, и ему передали XLVIII корпус – добавилась еще одна танковая дивизия.

К этому времени в распоряжении Гудериана оказались формально большие силы: XXIV (2-я и 4-я танковые, 10-я моторизованная дивизии), XLVII (17-я и 18-я танковые, 29-я моторизованная дивизии), XLVIII (9-я танковая, 16-я и 25-я моторизованные дивизии) танковые и XXXIV (95-я и 134-я пехотные дивизии) и XXXV (262, 293, 296-я пехотные дивизии) корпус плюс полк «Гроссдойчланд» в качестве резерва. Но при этом численность дивизий не превышала 50 процентов, поэтому Гудериан запросил разрешение начать наступление только 30 сентября, чтобы привести свои войска в порядок.

После сильнейшего ночного ливня 30 сентября в 06.30 2-я танковая группа начала операцию «Тайфун». Для прорыва фронта советской 13-й армии Гудериан выделил XXIV и XLVII корпуса, остальные пока оставались в тылу. Пехотные корпуса должны были следовать за танковыми уступами вправо и влево. Главной целью танковой группы был Глухов. Расхожей фразой стало утверждение, будто Гудериан силами четырех корпусов нанес удар по несчастной группе Ермакова. Помилуй бог, а пятый корпус вы куда дели? Ведь тогда положение советских войск становится уже совсем безнадежным. Увы, суть дела в том, что удар нанесли лишь танковые дивизии двух корпусов. Остальные части либо находились во втором эшелоне, либо были введены в возникший прорыв.

После короткой артподготовки и налета пикировщиков были атакованы позиции 283-й стрелковой дивизии 13-й армии. Ее попыталась поддержать 150-я танковая бригада (12 Т-34 и 8 Т-50), но главная ударная сила фон Швеппенбурга – 4-я танковая дивизия – быстро прорвала оборону и отбросила в сторону советские танки. Как мы видим, пока еще немцы не считали Т-34 серьезным противником. Больше неприятностей им причинили впервые встреченные деревянные противотанковые мины ТМД-40.

Наступление 2-й танковой группы в операции «Тайфун» довольно четко распадается на два направления. Первое – это Брянский котел, второе – рывок к Туле. В назначенный день Гудериан нанес удар по армейской группе Ермакова и сразу пробил брешь шириной 30 километров в советской обороне. Однако, по мнению Ермакова и остальных советских генералов, это был всего лишь «отвлекающий маневр». Именно в октябре 1941 года с особой наглядностью проявилась полная неадекватность высшего советского командования, которую сегодня пытаются прикрыть историки.

На левом фланге Гудериана XLVII корпус Лемельсена также добился успеха. Он прорвал оборону и отбил контратаку 141-й танковой бригады. И все-таки превосходство советских танков вынудило немцев внести коррективы в свою тактику. С этого момента они стали включать в состав каждого танкового батальона 105-мм гаубицу и 88-мм зенитку, хотя буксируемые пушки снижали мобильность танков. Хотя советские танки появились внезапно, немецкие артиллеристы оперативно развернули свои пушки и подбили два КВ. Танки Лемельсена расширили разрыв между группой Ермакова и 13-й армией. Впервые за два месяца получился чистый прорыв и выход на оперативный простор. 34-й мотоциклетный батальон 4-й танковой дивизии был выслан вперед и вечером, пройдя около 100 километров, захватил мост через Оку в Кромах. Остальные силы дивизии последовали за ними.

Именно в ходе этой операции с особой наглядностью проявился авантюризм тактики Гудериана, использовать который советские генералы не сумели. С самого начала три танковых корпуса Гудериана двигались по трем разным направлениям, не взаимодействуя между собой. Помните старую притчу об ударе кулаком и ударах растопыренными пальцами? Советские генералы не сумели сломать ни один из растопыренных пальцев панцер-генерала.

На следующий день Еременко тоже решил, что этот прорыв не представляет собой ничего серьезного, и приказал Ермакову действовать по заранее намеченному плану, не обращая внимания на Гудериана. 1 октября группа Ермакова попыталась атаковать от Рыльска с намерением закрыть прорыв. Хотя ей противостоял всего лишь один XLVIII корпус, удар успеха не имел. Итак, XLVIII корпус наступал на восток, на Льгов и Курск, XXIV корпус – на северо-восток в направлении Орла, XLVII корпус в первый же день захватил Севск и повернул на север на Карачев. Ни один из этих ударов советское командование парировать не сумело.

Когда 2 октября перешла в наступление вся Группа армий «Центр», стало понятно, что это не отвлекающий маневр. Однако Ставка никак не могла определить, какой же пункт является конечной целью немецкого наступления: Харьков, Курск или Орел? 3 октября 6-я танковая рота лейтенанта Волльшлагера из 4-й танковой дивизии XXIV танкового корпуса первой вошла в Орел. Немецкие танки весело громыхали по мостовой рядом с мирно позванивающими трамваями.

Диспозиция Группы армий «Центр» 3 октября 1941 г.

Вообще, история с захватом Курска выглядит просто невероятно. Но у лейтенанта Волльшлагера, который сам расскажет ее, нет никаких оснований приукрашивать действительность. Дело в том, что Орел сдался четырем немецким танкам!

«3 октября 1941 года. Рано утром нас разбудил гул моторов советских бомбардировщиков. Это означало, что русские знают, что им угрожает. Они использовали буквально все самолеты, какие только могли найти. В результате мы отклонились с главного маршрута, который Советы пытались заблокировать любой ценой.

Со своими 6 танками я следовал далеко впереди главных сил 35-го танкового полка, который двигался вместе с остальными подразделениями 4-й танковой дивизии. Над нами непрерывно пролетали на малой высоте советские самолеты. Они искали себе цели в подразделениях, следовавших за нами. Почему они не атаковали нас? Во-первых, они вряд ли думали, что немецкие танки ушли так далеко. Во-вторых, я использовал простую уловку: махал взад и вперед белой стороной своей карты. Один и тот же прием неизменно срабатывал для любой группы самолетов.

Мы приблизились к деревне Фоминка. Эта маленькая деревушка вытянулась вдоль дороги и находилась в нескольких сотнях метров от опушки леса. Если верить моей карте, впереди находится мост. Мы медленно покатили туда. Если Орел будут защищать в принципе, это сделают как раз у моста. Мы заняли огневую позицию на окраине деревни, укрывшись в садах. Я приказал Юппнеру прикрыть меня огнем, когда мы попытаемся одним броском перескочить через мост. И внезапно словно ад разверзся.

Слева от дороги, ведущей к мосту, стояли 8 противотанковых орудий. Справа стояли два противотанковых орудия и еще две пушки. Два наших танка были подбиты. Но обратной дороги у нас не было. Мы с Юппнером помчались на противотанковые орудия так быстро, как позволяли наши моторы. Двигаясь буквально на прицеле у врага, мы промчались сквозь деревья, перескочили мост и влетели в другую рощицу. Там оказалось расположение Красной Армии, а чуть дальше под прикрытием деревьев – учебный лагерь орловского гарнизона, куда мы вломились. Позади него мы увидели аэродром, на котором взлетали и садились самолеты. Было очень соблазнительно двинуться туда, но моей главной заботой был мост, который русские начали разбирать. Несколькими выстрелами мы сумели отогнать их. Затем мы на пару часов остановились, держа постоянную радиосвязь с тылом. На стороне противника ничего не происходило. Лишь самолеты, которые взлетали прямо под носом у нас, постоянно сновали над головой.

Наконец подошел наш батальон. Он прорвал оборонительную позицию советской пехоты и артиллерии. Началось обсуждение, как продолжать наступление. Мои экипажи были не слишком рады услышать, что их намерены снова отправить вперед, так как мы уже потеряли два танка и нескольких хороших товарищей. Кроме того, в моей роте остались всего 4 танка.

Первой целью атаки была дорога, которая вела к насыпи, прикрывавшей город с запада. Следуя по небольшой лощине, мы колонной помчались к нашей цели и быстро вышли на дорогу. Согласно имеющемуся приказу, я должен был там остановиться. Однако старое правило танкистов гласит: «Неподвижный танк на поле боя – уничтоженный танк!» Поэтому мы двинулись дальше. Перед нами появился виадук и въезд в город. Виадуки всегда опасны. Я это узнал на личном опыте несколько дней назад. Оставалось лишь одно: вперед и насквозь! И это сработало! Теперь перед нами была широкая дорога, ведущая к Орлу. Мы рванули по ней.

В городе кипела жизнь. Когда жители Орла увидели нас, они бросились в подъезды и переулки, бледные, как привидения. Трамвай, бренча и подпрыгивая, попытался было ехать дальше по маршруту, он даже пробренчал звонком. Фугасный снаряд, положенный прямо перед кабиной, убедил его остановиться. Перепуганные пассажиры попытались было выскочить, но поняли, что бежать им некуда. Мои танки следовали двумя парами на расстоянии 300 метров одна от другой, и никто не пытался нас остановить. Мы мчались дальше полным ходом, пока не прибыли к большому железнодорожному мосту. Мы там ненадолго остановились и обыскали мост на предмет подрывных зарядов. Ничего. Я оставил один танк охранять мост.

Затем мы быстро покатили к главной железнодорожной станции, чтобы остановить движение. Там пришлось оставить еще один танк. Затем я попытался захватить главный мост через Оку двумя оставшимися танками. Моей задачей было сохранить его. Так как карты города у меня не было, я положился на удачу и поехал по трамвайным рельсам, которые действительно привели меня к мосту. Мы тщательно осмотрели его и установили, что он тоже не подготовлен к взрыву. Мы остались охранять мост, пока не подойдет наш батальон и остальные подразделения дивизии. Наши 4 танка торчали в городе в полном одиночестве целых три часа, прежде чем подтянулись остальные.

4 октября Советы предприняли контратаку тяжелыми танками. Но мы в этом бою участвовали как зрители, наблюдая со стороны. Вечером 3 октября я со своими экипажами забрался на третий этаж вокзала. Наши танки стояли бок о бок у самой стены здания и были в полной безопасности. Рано утром нас разбудил сильный грохот. Двери захлопали, а оконные рамы задребезжали. В ужасе мы бросились к окнам. Прямо рядом с нашими танками стоял советский тяжелый танк, который стрелял по городу. Мы не могли различить, по кому он стреляет. Нам оставалось лишь стоять и смотреть. Но, выпустив несколько снарядов, русский развернулся и укатил, грохоча гусеницами. Он не обратил никакого внимания на наши танки.

Вот… таким получился рейд к Орлу. Всего за 4 дня мы прошли 240 километров. При этом мы отбили у неприятеля 30 важных мостов и нанесли ему большие потери в живой силе и технике. Но что гораздо важнее – мы захватили важный железнодорожный шоссейный узел Орел».

А вот как об этом рассказывает генерал Л. Сандалов: «3 октября над войсками Брянского фронта уже явственно нависала угроза окружения. В тот день неожиданно для командования и штабов Брянского фронта и Орловского военного округа головной корпус Гудериана прорвался к Орлу и с ходу захватил город. Начальник штаба округа успел лишь прокричать по телефону Захарову:

– В Орел ворвались немецкие танки! Части гарнизона занять позиции у юго-западной окраины Орла не успели. Командующий округом генерал-лейтенант А. А. Тюрин выехал на позиции у южной окраины города и пока не вернулся. Штаб сейчас покидает город.

По словам Гудериана, «захват города произошел для противника настолько неожиданно, что, когда наши танки вступили в Орел, в городе еще ходили трамваи». Между тем в Орле в то время находилось 4 артиллерийских противотанковых полка, гаубичный артполк и несколько пехотных частей. Большая часть этих сил готовилась к отпору врагу при его движении с юга, со стороны Курска. Брянский фронт не смог задержать врага. Управление войсками было потеряно. В связи с этим Ставка оказалась вынужденной подчинить армии фронта непосредственно себе, но и это не могло помочь фронту. Противник на пятый день наступления, преодолев 250 км, 3 октября ворвался в Орел».

Четыре танка и ни одного пехотинца! Но этот отряд в глазах советских генералов превратился в целый танковый корпус. Какие силы находились в городе, Сандалов рассказал. И все они бежали, не сделав ни одного выстрела. Так что стоит ли удивляться тому, что немцы сумели дойти до самой Москвы?! (Несколько слов о судьбе человека, виноватого в позорной сдаче Орла. 24 июня 1941 года генерал А. Тюрин был назначен на должность командующего войсками Орловского военного округа. В октябре за сдачу врагу города Орел был арестован и находился под следствием. 21 января 1942 года военной коллегией Верховного суда СССР А. Тюрин был осужден на 7 лет лишения свободы, но 24 января 1942 года судимость была снята с понижением в должности и звании до генерал-майора. Трус и дезертир вернулся на службу в армию. В июне 1942 года Тюрин был назначен на должность заместителя командующего войсками 50-й армией Западного фронта. В сентябре 1942 года был назначен на должность командующего 20-й армией этого же фронта. 17 апреля 1943 года Тюрин был восстановлен в звании генерал-лейтенанта. За героический драп из Орла вместо расстрела в итоге генерал Тюрин получил орден Ленина, три ордена Красного Знамени и два ордена Суворова. Без комментариев. – Прим. пер.)

Гудериан продвинулся на 200 километров в глубь советской обороны, и тут у него снова начали возникать проблемы снабжения. Возле Орла группа советских танков разгромила тыловую колонну 4-й танковой дивизии, уничтожив большое число бензоцистерн и грузовиков с боеприпасами, что еще больше затруднило действия немцев. В результате в Орле оказались II батальон 35-го танкового полка, 12-й стрелковый полк, 34-й мотоциклетный батальон и один артиллерийский батальон. Остальные силы 4-й танковой дивизии остановились в 40 километрах от города. Гудериан потребовал от Люфтваффе доставить в Орел 500 тонн бензина, но получил отказ.

Впрочем, в Орле удалось захватить крупные склады, что позволило заправлять танки низкосортным советским бензином. Правда, есть подозрение, что он действовал эффективнее противотанковых орудий. И хотя под Брянском и Вязьмой немцам опять удался Kesselschlacht, Гудериан в очередной раз был вынужден разрываться между двумя целями: созданием котла и наступлением на Москву. Он предпочел второе, наплевав на принцип «Vernichtungsgedanke» – сражения на уничтожение, который исповедовал Вермахт.

Свои приключения получила и 3-я танковая дивизия. Генерал Модель был вынужден передать 4-й танковой фон Лангермана танковый и мотоциклетные батальоны и саперную роту. Батальон 3-го стрелкового полка был оставлен в резерве корпуса. Боевая группа фон Мантейфеля в составе I батальона 3-го стрелкового полка и II батальона 42-го артиллерийского полка прикрывала исходный район. То есть для наступления у Моделя почти ничего не осталось.

Но приказ требовал наступления, и в атаку на своих бронетранспортерах пошла группа Мантейфеля. Наступать пришлось по открытой местности. Русские заняли позиции на окраине деревни и упорно оборонялись, хотя бронетранспортеры сумели прорваться к разрушенной церкви.

Внезапно откуда-то выскочили несколько собак и бросились к бронетранспортерам, не обращая внимания на пулеметный огонь. Обер-ефрейтор Мюллер закричал: «У них на спинах что-то есть!» Его товарищи заметили деревянные ящики длиной около 25 сантиметров. Несколько русских выпрыгнули из окопов и стали наускивать собак. Пулеметчик головной машины обер-ефрейтор Остарек совершенно инстинктивно начал стрелять по собакам. Он убил первую, вторую застрелил из карабина капитан Пешке, третью – фельдфебель Хоффман из пулемета. Лейтенант Лохсе передал по радио: «Собаки с минами!»

Когда русские увидели, что собаки не сумели доставить свой смертоносный груз к цели, они покинули позиции и полностью очистили Сварково. Но когда наши стрелки вошли в деревню, русская артиллерия обстреляла их. На дома обрушились десятки снарядов. Солдаты 3-й танковой дивизии впервые столкнулись со «Сталинскими органами»! В результате потери резко возросли. 3-я рота осталась в Сварково, а 1-я рота по приказу отошла назад».

Основной удар наносил 394-й стрелковый полк. Он быстро прорвал вражескую оборону и начал продвигаться вперед. В 08.45 I батальон занял высоты к востоку от села Троебортное, не встретив совершенно никакого сопротивления. II батальон подошел к деревне Клевень, куда вскоре прибыли танки III батальона 6-го танкового полка. Но продвижение застопорил сначала уничтоженный мост, а затем минные поля. Немцы потеряли много времени, пока справились со всем этим. I батальон 394-го полка занял высоты восточнее Хинельского. Это означало, что намеченные рубежи первого дня взяты. Патрули сообщили, что впереди противника нет.

Вскоре после рассвета 1 октября дивизия продолжила наступление. Боевая группа «Клееман» наступала через Суходол, объединившись с Боевой группой «фон Мантейфель». Однако наступление резко затормозил неожиданный фактор – прибыли 35 новых танков из заказанных Гудерианом, и их следовало распределить по батальонам. Вдобавок дороги раскисли, и движение по ним стало крайне затруднительным. Но, так или иначе, к вечеру 1 октября 3-я танковая дивизия находилась в 20 километрах северо-восточнее Кучеровки, и генерал Модель передал в штаб, что не может наступать дальше из-за отвратительного состояния дорог. Тогда Гейр фон Швеппенбург приказал ему повернуть на Севск.

Перегруппировка заняла всю ночь, и утром 2 октября дивизия Моделя возобновила движение к городу, уже занятому немцами. В целом же к вечеру 2 октября XXIV корпус добился серьезных успехов. Танки продвинулись на расстояние до 130 километров, разрезали пополам 13-ю армию и отбросили 3 дивизии и 2 танковые бригады в намечающийся вокруг Брянска котел.

Лишь тогда советское командование решило сосредоточить свои усилия на нейтрализации Гудериана, облегчив таким образом действия остальным соединениям фон Бока. Мы не будем здесь рассматривать действия 3-й и 4-й танковых групп, которые также добились значительных успехов в первый же день наступления. Главным результатом боев 2 и 3 октября было то, что Западный и Брянский фронты попросту разлетелись на куски.

3 октября положение советских войск резко ухудшилось. XXIV корпус с ходу взял Орел, а дивизии XLVII корпуса подошли к Карачеву, оказавшись в глубоком тылу советских 3-й и 13-й армий. Генерал Еременко попытался остановить их, бросив в атаку две стрелковые дивизии, но им удалось лишь слегка затормозить продвижение немцев. К этому времени 2-я армия, воспользовавшись прорывом 4-й танковой группы, начала наступать на Жиздру, охватывая северный фланг Брянского фронта – 50-ю армию. К 6 октября на фронте совершенно отчетливо начали вырисовываться контуры катастрофы.

В этот день происходит давно ожидавшееся преобразование: 2-я танковая группа становится 2-й танковой армией. Это не простое переименование, потому что мы уже подчеркивали, что танковые группы оставались соединениями корпусного уровня, теперь они превращаются в полноценные армии. Для любителей точности можем сказать, что было создано Panzer-Oberkommando 2—2-е Верховное танковое командование. Но вот что интересно: корпуса Гудериана остаются по-прежнему моторизованными. Скажем, официальное переименование XXIV моторизованного корпуса в XXIV танковый происходит только 21 июня 1942 года, как и остальных двух. Но в русскоязычной литературе устоялось фактически правильное, но формально ошибочное название «танковые корпуса» с 22 июня 1941 года.

День 6 октября русские историки упоминают практически исключительно в связи с «боем 4-й танковой бригады генерала Катукова» под Мценском. В действительности гораздо более значительные события происходили в другом месте. В этот день 17-я танковая дивизия захватила Брянск – основную базу Брянского фронта. Так, по крайней мере, пишут те немногие историки, которые согласны это признать. Написать, что город был взят батальонной боевой группой, создавшей угрозу окружения двух армий, которые так и не сумели справиться с этим усиленным батальоном, уже не рискует никто. Причем по ходу дела эта группа еще и разгромила штаб Брянского фронта.

Диспозиция Группы армий «Центр» 7 октября 1941 г.

Майор Ханс Градль, временный командир I батальона 39-го танкового полка 17-й танковой дивизии: «Поздно вечером 5 октября 1941 года полковник Курт Куно, командир 39-го танкового полка, вернулся из штаба 17-й танковой дивизии на свой командный пункт. Еще накануне авангард дивизии захватил плацдарм на другом берегу реки Нерусса, и теперь вся дивизия постепенно подтягивалась к нему.

Машина командира остановилась перед штабом полка, и Куно вошел в самую большую комнату крестьянской избы. Его батальонные командиры уже ожидали там.

Приветствовав их, он сказал: «Господа, мы выступаем. Утром в штабе корпуса был генерал-оберст Гудериан. Завтра на рассвете мы атакуем вместе с 18-й танковой дивизией».

«Мы направляемся на север?»

«18-я двинется на север у нас на правом фланге. Наша задача будет следующей: Боевая группа «Градль» будет придана 63-му стрелковому полку, вместе с ним пересечет противотанковый ров у Акулова, что позволит 2-му батальону пехотинцев занять высоту 237. После этого они выйдут на шоссе Карачев – Брянск. Остальные силы танкового полка последуют за ними, когда прикажет штаб дивизии».

«Я надеюсь, саперы сровняли этот проклятый ров», – прервал его майор Градль. Он получил это звание совсем недавно – 1 октября – и тогда же был назначен временным командиром 1-го батальона 39-го танкового полка.

38-летний офицер, острые черты лица которого еще больше подчеркивал выдающийся нос, улыбнулся. Когда он улыбался, морщинки в уголках глаз становились еще более заметными. Густые брови над орлиными глазами сошлись, пока он размышлял о предстоящей операции. Куно знал, что Градль совсем не шутил, когда упомянул ров, а потому ответил: «Будут сделаны проходы. Саперы и приданные им силы уже заровняли два участка».

«Это совершенно необходимо, герр оберст! Мы были там вчера. Русские получат достаточно времени, чтобы расстреливать нас, а они будут стрелять из всего, что только имеют». Танкам Градля предстояло форсировать ров, который имел ширину шесть метров и глубину пять. Ни один танк не мог его преодолеть.

«Не беспокойтесь, Градль! Проходы будут готовы к утру. Атака начнется в 04.15!»

* * *

«Еще две минуты, Хинтце!»

Градль, стоя в башне своего командирского танка, осмотрелся вокруг. Его собственные танки и машины приданного 100-го танкового батальона выстроились в линию и с ревом прогревали моторы. В бинокль Градль рассматривал противоположную сторону рва и высоту 237. Русские окопались там, чтобы контролировать дорогу на Брянск. Где-то дальше на запад находился штаб советского командующего фронтом генерала Еременко. Группа Градля, остальные силы 17-й танковой дивизии и вообще весь XLVII корпус находились в тылу у русских. Три дня назад Орел был взят танками Боевой группы «Эбербах» из 4-й танковой дивизии. К этому времени он находился уже в 200 километрах позади.

Стрелки наручных часов Градля подползли к назначенной минуте. Он подтянулся вверх и три раза махнул правой рукой, сжав кулак. Танки поползли к указанным проходам, перестраиваясь в две колонны. Саперы указывали направления движения стальным гигантам. В слабом утреннем свете проходы было различить очень трудно.

Приказ остался неизменным: форсировать ров и взять холм!

Танки смогли протиснуться через подготовленные проходы без проблем. К танкам присоединились штурмовые группы 63-го стрелкового полка, и ударная группа двинулась через невысокие кусты. Русские открыли по ней огонь с высоты. Градль нырнул вниз, в относительную безопасность башни, и с лязгом захлопнул люк.

«Перестроиться! Вперед!»

Заряжающий Градля доложил, что пушка и пулемет заряжены, наводчик начал слегка поворачивать башню, разыскивая цели. Танки с грохотом продирались сквозь кусты. Вскоре они начали подниматься по склону. В смотровые щели Градль видел языки пламени, мелькающие на вершине холма. Однако снаряды пролетали над башней танка – обычная проблема, когда стреляешь вниз по склону.

Градль приказал танкам развернуться еще шире и уничтожить вражеские узлы сопротивления, так как танки уже поднялись на вершину холма. Градль заметил пулеметное гнездо справа. Он отдал приказ механику-водителю, и через пару секунд пулемет исчез под гусеницами танка. Затем Градль заметил более опасного врага. «Четыре-ноль-ноль… На 11 часов» Он подождал, пока наводчик заметит цель – легкий танк. Как только вражеская машина попала на прицел, наводчик немедленно выстрелил, едва Градль успел приказать сделать это. Снаряд лег недолетом. «На 20 метров дальше!» Следующий снаряд попал идеально – между башней и корпусом.

Стрелки двигались следом за танками. Они заняли несколько окопов и пулеметных гнезд. После недолгого сопротивления советские солдаты начали выползать из своих убежищ и сдаваться в плен стрелкам. Градль приказал своим танкам перестроиться на северном склоне холма. Когда это было сделано, он приказал: «Следовать за мной на север к Карачеву!»

Командир батальона больше не хотел терять времени. Он отдал приказ по радио командирам рот и поставил каждому свою задачу. После этого боевая группа покатила вниз по холму.

Советское сопротивление было слабым. Пришлось уничтожить лишь несколько групп, сидевших в окопах. Были разбиты три противотанковых орудия.

«Похоже, русские решили не играть!» – возбужденно воскликнул адъютант Градля, когда показались первые дома Карачева. И тут же радист Градля сообщил, что получил приказ из штаба дивизии. Дивизионная разведка сообщила, что мост впереди танков взорван. Дивизия приказала Градлю прекратить продвижение к Карачеву и вместо этого повернуть на северо-восток по дороге на Брянск.

Градль быстро сориентировался в изменившейся ситуации. Он отправил лейтенанта Бегеманна провести разведку нового маршрута. Молодой лейтенант немедленно отправился туда с двумя броневиками разведывательного взвода. Все танкисты батальона были опытными вояками, а их командир был одним из первых, кто изъявил желание служить в танковых войсках. Подчиненные быстро и четко исполняли его короткие и ясные приказы. Через несколько минут после получения нового приказа боевая группа двинулась в указанном направлении. Бегеманн передал по радио, что противника по дороге на Брянск нет.

Диспозиция Группы армий «Центр» 8 октября 1941 г.

Танковая боевая группа Градля могла атаковать противника с тыла, так как она двигалась с востока. В Гощи командир замыкающего танка передал по радио, что пехота не выдерживает темпа продвижения. Градль был вынужден ненадолго остановить свою группу в небольшом лесочке. Он послал лейтенанта Корбера назад, чтобы установить контакт со стрелками и дальше действовать в качестве офицера связи. Майор хотел как можно быстрее подтянуть мотопехоту, без нее танки были слишком уязвимы.

Градль сообщил в штаб дивизии, что он ненадолго остановится в Гоще. Командир дивизии генерал фон Арним сразу приказал ему дожидаться прибытия офицера штаба. Фон Арним только что снова принял дивизию после госпиталя, где он лечился после ранения, полученного в Столбцах.

Пришлось прождать около получаса, прежде чем прибыл майор фон Бонин. Он сообщил Градлю, что внезапная атака и захват Брянска все еще возможны. Лобовая атака была нереальна, так как перед городом были построены мощные, глубоко эшелонированные укрепления, однако Боевая группа «Градль» вполне могла преуспеть, так как находилась в тылу у русских.

Градль ответил, что считает невозможным двигаться по шоссе Карачев – Брянск. Бегеманн подтвердил, что видел сильные укрепления, кроме того, по шоссе шло интенсивное движение. «Они просто сметут нас!»

Фон Бонин предложил альтернативу: «Тогда двигайтесь через лес между Брянском и Царевым Займищем. Я уверен, что там тоже находятся крупные силы, однако вы захватите их врасплох, двигаясь по лесной дороге. Мост через Десну исключительно важен».

«Я так и сделаю! Как только подтянутся стрелки, я посажу их на машины, и мы ворвемся в Брянск по лесной дороге».

«Отлично, Градль! Да поможет вам бог!»

Майор фон Бонин отбыл обратно в штаб дивизии, а Градль собрал все имеющиеся силы. Они были невелики: 6 Т-III, 7 T-II, 4 бронетранспортера и 2 ЗСУ. При этом часть машин можно было считать лишь ограниченно боеспособной из-за повреждений, полученных в предыдущих боях. Но их присутствие было необходимо, чтобы увеличить силы группы и психологический эффект.

Прибыли стрелки и сразу расселись по машинам. Градль объявил о новой цели: «Парни, мы идем в Брянск! Я ожидаю, что каждый сделает все, что может!»

Командиру не было нужды говорить так. Его люди безоговорочно ему доверяли. Под его командованием они сражались с самого начала кампании против Советского Союза.

Дорога вела группу сначала по болотистой местности, которая потом сменилась сухой песчаной. В глубине леса в Царевом Займище боевая группа столкнулась с советским конным патрулем и захватила пленного.

«Дальше, парни! Мы сделаем это! Я уверен, мы это сделаем!»

Танки вошли в лес. Более тяжелые Т-III прокладывали дорогу. Внезапно слева за деревьями танкисты увидели машины, причем довольно много. Русские покинули грузовики в мгновение ока, когда увидели возникшие ниоткуда немецкие танки. На поляне впереди танкисты увидели радиоантенны. Там находился большой узел связи.

«Разнесите все вдребезги!» – скомандовал Градль.

Танки выскочили из леса, и сразу загремели орудия. Стрельба продолжалась всего три минуты. Узел связи, все грузовики и остальные машины были уничтожены. Несколько стрелков и пулеметчиков, пытавшихся стрелять по танкам, были истреблены. Захваченные документы были вручены Градлю, который позднее отправил их в штаб армии. Как выяснилось, он разгромил командный пункт генерала Еременко, причем сам генерал едва спасся, так как находился чуть в стороне от места боя. Лишь чудо спасло от плена будущего советского маршала.

«На Брянск!»

Боевая группа загрохотала дальше. Пройдя еще несколько километров, она столкнулась с колонной советских бензовозов под командованием лейтенанта. Его схватили и усадили рядом с первым пленным. Затем деревья стали редеть, впереди показались здания военного городка.

Советские часовые, шагавшие вдоль ограды, не обратили внимания на приближающиеся танки. Они даже не допускали возможности, что противник появится в тылу. Лишь когда стрелки выпрыгнули из бронетранспортеров и схватили пленных, русские сообразили, что происходит. На платформе позади проходной рота советской пехоты выгружалась из вагонов.

«Давайте прибьем их, герр майор!» – крикнул адъютант.

«Оставьте железную дорогу в покое. Мост гораздо важнее… постараемся выиграть гонку… всем следовать за мной!»

Танки стремительно покатили по асфальтовому шоссе к мосту через Десну. На обочине в бинокли немцы увидели Т-IV и T-II. Русские, судя по всему, намеревались использовать захваченные танки для обороны моста. Градль приказал уничтожить охрану и укомплектовать танки. Танкисты сумели застать часовых врасплох, и теперь к боевой группе добавились еще два танка.

Немецкий отряд приближался к мостам. Охрана начала выскакивать из окопов. Градль приказал своим солдатам открыть огонь. Русских накрыли пушечным и пулеметным огнем танков и пулеметами бронетранспортеров, идущих рядом. Вскоре танк Градля загремел по деревянному настилу моста и быстро проскочил его. За ним последовали остальные машины. На секунду у майора мелькнула мысль: а что, если мост заминирован и советский сапер нажмет кнопку?! Однако он благополучно добрался до противоположного берега, как и остальные танки. Градль проехал еще немного вперед, чтобы создать плацдарм перед мостом в западной части города. Отряд развернулся веером, приготовив оружие. Спешившиеся стрелки захватили около сотни пленных на военном заводе слева от шоссе Брянск – Рославль. Колонна советских грузовиков приближалась к немецким танкам. Несколько выстрелов заставили ее остановиться. После чего колонна была захвачена. Градлю все это казалось волшебным сном. Стрелки его боевой группы уже собрали более 400 пленных.

Диспозиция Группы армий «Центр» 12 октября 1941 г.

Градль приказал радисту связаться с дивизией. «Мост через Десну захвачен. В западной части Брянска создан плацдарм. Требуется поддержка!»

В штабе дивизии получили радиограмму, и генерал фон Арним немедленно приказал полковнику Рюбзаму, командиру 63-го стрелкового полка, послать Градлю две роты. Рюбзам выбрал роты и сам отправился вместе с ними. Они прибыли в 17.00, пройдя по тому же самому маршруту, что и танкисты Градля чуть ранее.

«Поздравляю, Градль! Чертовски хорошая работа!» – сказал командир полка майору. Справедливая оценка!

Затем Градль перевел свои танки на восточный берег реки, где они обнаружили и уничтожили две советские зенитки, стоявшие в 800 метрах от моста.

Начиная с 18.00 стали слышны сильные взрывы, приближающиеся с севера. Небо потемнело. Русские начали взрывать свои огромные склады топлива, боеприпасов и продовольствия, расположенные рядом с городом.

* * *

Когда утром 7 октября рассвело, русские попытались пересечь Десну по небольшому мосту рядом с основным. Поставленная там охрана из стрелков вскоре оказалась в тяжелом положении. Танкам Градля пришлось двигаться на помощь, не раз они врывались прямо в ряды отчаявшихся советских солдат. Были подтянуты новые подкрепления, которые переправились через реку. Все это время плацдарм находился под сильным обстрелом тяжелой советской артиллерии и пулеметов.

Русские испробовали все имевшиеся у них средства, чтобы захватить или уничтожить мост, имевший такое огромное значение. Однако в 10.15 Градль нанес упреждающий удар, в ходе которого рассеял и уничтожил собранные русскими силы. Западная часть города была очищена от советских войск, были захвачены противотанковая пушка и зенитное орудие. В результате мост прочно оставался в руках немцев. Такого рода внезапные рейды нечасто удавались во время войны против Советского Союза. Когда все закончилось, Боевая группа «Градль» подвела результаты рейда к мосту: 14 танков (в том числе 4 весом 44 тонны); 14 артиллерийских орудий (в том числе 4 калибром 152 мм); 8 противотанковых пушек; 100 грузовиков; 1 самолет; 10 тягачей. Также было захвачено более 1000 пленных.

Брянск был сильно укрепленным городом. Он торчал как заноза в боку 2-й танковой группы, в нем находился штаб фронта генерала Еременко. И вот он пал! Маленькая группа танков под командованием отважного и умелого офицера совершила настоящее чудо».

На складах, которые взорвали русские, было запасено более 100 тысяч бутылок «коктейля Молотова». Майор Ханс Градль захватил город с огромными складами на железной дороге.

15 ноября 1941 года он был награжден Рыцарским крестом за этот подвиг. В представлении к награде было написано: «В результате решительных, стремительных действий, хладнокровной предприимчивости майор Градль не только захватил переправы через Десну, которые имели исключительное значение для последующих действий дивизии, но также лишил многочисленные советские дивизии, сражавшиеся западнее Брянска, их основной базы снабжения, отрезал им пути отхода, что в результате привело к замыканию кольца окружения вокруг котла в Брянске».

Генерал Еременко видел происходившее совсем иначе: «В 14.30 6 октября танки и мотопехота 17-й танковой дивизии противника, двигаясь лесными дорогами южнее и юго-западнее Брянского шоссе, вышли на командный пункт штаба фронта, опередив нашу разведку и опрокинув прикрытие.

В маневренных условиях войны подвижные средства борьбы – танки, мотопехота и авиационные десанты – могут быстро проникать в глубину боевых порядков противника и осуществлять обход, охват и окружение. Поэтому совершенно не исключена возможность нападения противника на крупные штабы, даже на штабы армий и фронтов. Так получилось и с нашим штабом. Танки противника, двигаясь по лесной дороге колонной и ведя периодически огонь вправо и влево, вышли, как я уже сказал, на командный пункт штаба фронта.

Командный пункт штаба располагался в районе ст. Свень в густом сосняке в двух домах. В одном из них размещался Военный совет фронта, а в другом политическое управление. Остальные отделы и управления находились в землянках. Враг не знал точного местонахождения штаба и полагал, по-видимому, что он расположен ближе к Брянску или в самом городе. Поэтому, простреливая дорогу и лес по сторонам, танки противника проходили, по сути дела, через КП фронта, не замечая его. Их беспорядочным огнем было разбито лишь несколько штабных автомашин.

Я знакомился с последними данными обстановки, нанесенными на карту, когда оперативный дежурный, быстро войдя ко мне, доложил: «Товарищ командующий, танки противника идут прямо на КП и уже находятся в 200 метрах от нас». Я выскочил на крыльцо домика и увидел, что танки подходят к КП.

Начальник штаба и член Военного совета, также уведомленные об опасности помощником оперативного дежурного, поспешно выехали на запасной КП фронта в районе Белева, где оказались к утру 7 октября. Отсюда они донесли в Ставку Верховного главнокомандования, что командующий Брянским фронтом погиб на командном пункте фронта при ударе танков врага 6 октября около 16 часов.

Когда фашисты подошли к КП фронта, то он был, что называется, на полном ходу: имелась связь по прямому проводу с Москвой и со всеми штабами армий. Все было организовано, как полагается во фронтовом штабе, и работа шла своим чередом. Многие оперативные документы, еще не отправленные на новый командный пункт, находились здесь же. Захват их противником нанес бы большой вред. Необходимо было спасти документы. Это было крайне сложно под носом у противника, танки которого проходили совсем рядом, громыхая и лязгая гусеницами и ведя беспорядочную стрельбу.

Я возглавил личный состав штаба и охраны. Мы вступили в бой с мотопехотой врага, следовавшей за танками на автомашинах. Противник был ошеломлен и понес потери. На помощь нам подошли три танка, а затем два артиллерийских дивизиона и 300 бойцов мотострелкового подразделения танковой бригады. Тем временем аппаратура связи была снята и вывезена на новый КП, все оперативные документы спасены».

На примере истории с захватом Брянска можно показать четыре уровня правды, которые используют историки.

Можно написать: 2-я танковая группа Гудериана отрезала и окружила 3-ю и 50-ю армии.

Можно написать: XLVII танковый корпус отрезал и окружил 3-ю и 50-ю армии.

Можно написать: 17-я танковая дивизия отрезала 3-ю и 50-ю армии.

Можно написать: Боевая группа «Градль» в составе 12 танков и 4 бронетранспортеров захватила Брянск и трое суток удерживала его до подхода 167-й пехотной дивизии, отрезав 3-ю армию.

Котлы в районе Брянска

Причем каждое из этих утверждений будет чистой правдой. Нужно только умело выбрать необходимый вариант, причем русским историкам этот выбор всегда диктуется сверху.

Как мы уже говорили, Боевая группа «Градль» захватила Брянск, одновременно заставив командующего фронтом генерала Еременко вести суровую жизнь Робинзона в брянских лесах. Возникла угроза – пока еще только угроза! – окружения 3-й и 13-й армий. Однако советские генералы так и не сумели организовать контрудар, достаточный, чтобы выбить из города усиленный батальон. Тем более что в этот момент наиболее отчетливо проявился авантюризм тактики Гудериана. Его дивизии оказались разбросаны по большой территории и не могли оказывать взаимную поддержку. В частности, XLVIII корпус вообще оказался в стороне от места решающих боев. XXIV корпус болтался в районе Орла и Мценска, имея практически неприкрытый южный фланг. Две дивизии XLVII корпуса генерала Лемельсена ушли на север к Карачеву и дальше. Несчастная 17-я танковая дивизия не только держала весь восточный фас намечающегося котла, но даже была вынуждена двигаться на запад, навстречу пехоте 2-й армии.

Пехотные дивизии 2-й армии нанесли удар навстречу танкам Гудериана. XLIII корпус наступал на Жиздру, а LIII – на Брянск, но двигалась пехота довольно медленно. 167-я дивизия 2-й армии вошла в Брянск лишь 9 октября, и все это время три советские армии не могли справиться с усиленным батальоном.

В этот день бронированный кулак Гудериана окончательно развалился на составляющие. 18-я танковая дивизия XLVII корпуса не стала отвлекаться на Брянск, а двинулась на север от Карачева, охватывая с тыла советскую 50-ю армию. 4-я танковая дивизия XXIV корпуса начала продвижение в сторону Мценска, тогда как 3-я танковая дивизия застряла в Орле.

В окружение под Брянском попали силы 3, 13 и 50-й советских армий: 27 дивизий, две танковые бригады, 19 артиллерийских полков РГК и управления 50, 3 и 13-й армий Брянского фронта. Точнее, снова образовались два котла – один южнее Брянска в районе Трубчевска, второй – севернее в районе Дятьково, где осталась 50-я армия.

Однако немцы перестали заблуждаться насчет своих перспектив. Если Берлин и пребывал в благостном предвкушении финальной победы, солдаты и офицеры на фронте уже начали думать иначе. Генерал пехоты Готтхард Хейнрици, командир XLIII корпуса, который участвовал в создании Дятьковского котла, писал: «Тем не менее не следует думать, что борьба с ними закончена. Каждый пленный до сих пор говорит: «Даже если нас отбросят до Урала, мира между нами не будет. Большевики не заключат мир с фашистами. Мы получили сильный удар, но не проиграли войну».

Главной проблемой Гудериана теперь стало удержать добычу, но это получилось плохо. В очередной раз у немцев просто не хватило сил. В котле у Трубчевска образовалась дыра между 293-й пехотной и 29-й моторизованной дивизиями такого размера, что Гудериан был вынужден приказать 25-й моторизованной дивизии закрыть ее. Однако она опаздывала, и тогда Гудериан отправил оказавшийся поблизости полк 10-й моторизованной дивизии. Положение настолько осложнилось, что он отменил приказ ОКХ XLVIII корпусу наступать на Курск и отправил его к Севску. В результате 25-я моторизованная дивизия все-таки закрыла разрыв в кольце, и Гудериан с удовлетворением отметил, что лишь небольшому количеству русских удалось спастись. Кстати, даже генерал Еременко признает, что 13-я и 3-я армии начали отступление уже 8 октября, то есть до того, как было сформировано кольцо окружения. Примерно то же самое происходило в районе Дятькова. 18-я танковая дивизия не успела встретиться с 112-й пехотной дивизией корпуса Хейнрици, что позволило части сил 50-й армии ускользнуть. Встреча произошла только 12 октября в районе Буяновичей.

В общем, считается, что из окружения вышли примерно 10 процентов сил 50-й армии. 3-й армии генерала Крейзера повезло меньше. 17 октября она снова попала в окружение, теперь уже в районе Дмитровска-Орловского, и была практически уничтожена. В целом же в боях под Вязьмой и Брянском немцам удалось разгромить три фронта – Западный, Резервный и Брянский. Были окружены и практически уничтожены 7 из 15 армий, 64 из 95 дивизий, 11 из 15 танковых бригад, 50 из 62 артиллерийских полков. Считается, что из окружения вышло в общей сложности около 250 тысяч человек, тогда как в плен попало 688 тысяч. Это была катастрофа хуже киевской.

6 октября под Мценском танки Гудериана сталкиваются с 4-й танковой бригадой генерала Катукова. За прошедшие годы этот бой оброс массой легенд и небылиц, а в результате с ним, с одной стороны, все совершенно ясно, с другой – не ясно решительно ничего. Вот что понятно, так это значение, которое придают ему русские историки. Всего в сотне километров на север попали в окружение и были уничтожены в котлах пять армий, но ведь гораздо интереснее рассказать о том, как на целых три дня был задержан усиленный танковый батальон. На три дня это потому, что 10 октября немцы взяли Мценск, причем без особых усилий.

Впрочем, этой болезнью страдают и в других странах. Например, англичане обожают рассказывать об атаке 1-й танковой бригады 21 мая 1940 года под Аррасом, когда она чуть было не разбила 7-ю танковую дивизию Роммеля. Да, у немцев возникли определенные проблемы, они понесли серьезные потери. Но это не задержало всерьез немецкое наступление и не предотвратило катастрофу под Дюнкерком. Точно так же бой под Мценском не предотвратил катастрофу под Брянском.

Начнем с самого простого. В стычке под Мценском участвовала не 2-я танковая группа Гудериана и даже не XXIV корпус Гейр фон Швеппенбурга. Более того, там была даже не вся 4-я танковая дивизия, а лишь Боевая группа «Эбербах». Давайте все-таки определимся, какие силы имели немцы 6 октября. Согласно истории 4-й танковой дивизии, «Vorausabteilung Eberbach» – «Передовой отряд Эбербах» состоял из: Stab 5.Pz.Brigade, 1./Pz.35, 5./Pz.35, K.34, 3./Pz.A.A.7, 1./Flak 11 (8,8), A.R.103 (без 1.), 4./A.R.69, 1./Nb.W.53, 1./Pi.79. То есть всего лишь из двух танковых рот, мотоциклетного батальона и саперной роты, правда, при очень солидной артиллерийской поддержке – кроме обычных пушек тут и зенитки, и даже реактивные минометы, которые почему-то ни в одном описании боя не упоминаются. Точное количество танков неизвестно, однако во всей дивизии 4 октября исправных машин насчитывалось 59 штук.

Встает еще один интересный вопрос – об участии в бою 3-й танковой дивизии. Увы, к сожалению для российских историков, речь может идти лишь о 2-м батальоне 6-го танкового полка, а не о дивизии в целом. И здесь второе «увы» – батальон в бою не мог участвовать в принципе. 6 октября он вышел из Дмитровска, добрался до села Доброе (то есть не дошел даже до Орла, не говоря уже о дороге на Мценск!), откуда повернул на Городище, то есть на запад от Орла, а не на северо-восток к Мценску.

Военный корреспондент лейтенант Фриц Люке рассказывает, чем занималась 3-я танковая дивизия в этот день: «Командир роты в хорошем настроении. Танкисты смеются. Солнце даже пробивается сквозь тучи, день обещает быть хорошим. Наши разведчики торопятся вперед. Следующая рощица выглядит подозрительной. Действительно… пара человек с винтовками наперевес скрывается за деревьями. Вероятно, отставшие. Они могут быть опасны. Башня разворачивается в считаные секунды. Тра-та-та… Тра-та-та… Смертоносные птички летят в сторону врага. Они не заслуживают стрельбы из пушки. Да и вообще это больше указание ориентира для следующей за нами мотопехоты. Там могут оказаться целые подразделения, которые еще требуется захватить в плен.

Продолжаем движение! Перед нами появляется большой деревянный мост. Как ни странно, он не уничтожен и не заминирован. Через реку! Мост не шатается, он построен недавно и прочен.

«Хороший мост, отличная переправа».

«Как немного мне требуется для счастья!»

Но мы накаркали. Впереди на дороге большая воронка, которая заставит наших саперов хорошенько попотеть.

Однако кто там идет впереди нас, похожие на охотников с винтовками, висящими на шее? Они неторопливо бредут по обочине дороги перед нашими стволами. Это группа большевиков. Обернувшись, они просто каменеют от страха, видя приближающийся танк. Командир танка делает им знак, чтобы они сложили оружие. Винтовки летят на землю. На большее они не способны. Метель и мороз их совершенно вымотали. Мы спрыгиваем с танка и передаем пленных подоспевшей мотопехоте.

«Вперед!»

На войне все меняется очень быстро. Сегодняшний день похож на поездку в деревню на сбор урожая. Впереди новые и новые мосты. Дорога пересекает многочисленные лощины и овраги. Но дорога содержалась в хорошем состоянии, и мы двигались без задержек. В том месте, где она пересекала железную дорогу, мы увидели поодаль взорванные вагоны. Однако переезд не был заминирован. Это было здорово, что взорвали только железнодорожное полотно. Мы получили возможность и дальше двигаться достаточно быстро. Командир роты приказал: «Увеличить скорость! В Орле нас ждут теплые квартиры!»

Пару раз мы останавливались возле хуторов, чтобы осмотреться, но на дороге видны были только гражданские. Охота закончилась. Вскоре с нами связалось охранение, высланное из Орла. Взлетели две белые сигнальные ракеты. А потом впереди показались смутные очертания домов.

«Одиннадцать вечера! Виден Орел».

То, что могло быть утомительным ночным маршем, обернулось приятной прогулкой длинной колонны машин. Командиры танков приветственно махали караульным на постах охранения. Командир роты торжествующе уселся перед башней своей машины, которая с грохотом катила по улицам. Танкисты знали, что они захватили еще один важный транспортный узел Советской России. Немецкие дивизии маршировали с боем по многочисленным дорогам. Каждая из них была важной, так как все они вели к одной цели: Победе!»

Точно так же не до конца ясен состав советских сил. Классическая версия гласит, что поражение немцам нанесла 4-я танковая бригада полковника М. Катукова. Но другие историки пишут, что на юго-запад от Мценска были развернуты батальон НКВД и подразделения 11-й танковой бригады, а 4-я бригада находилась во втором эшелоне. Имеются сведения, что это вообще был только что сформированный 34-й полк войск НКВД. История же 11-й бригады сообщает, что к утру 6 октября она заняла рубеж у поселков Первый Воин и Нарышкино. (Знаете, есть какая-то злая ирония в том, что последнее издание мемуаров М. Катукова «Михаил Катуков: Как я бил Гудериана» было украшено портретом К. Рокоссовского (???!!!) на обложке. Можно это счесть символом путаницы вокруг событий 6 октября. В Сети эту книгу уже прозвали «Как я бил Гудериана и стал Рокоссовским». – Прим. пер.)

Рассказывает фельдфебель Герман Бикс, 5-я рота 35-го танкового полка 4-й танковой дивизии: «Мы развернулись к востоку от Орла. Я слышал, как тяжело груженный поезд уходит в сторону Мценска. Я вспомнил, что пленный русский, прежде чем мы отправили его в тыл, сказал, что на станции стоял грузовой поезд с тяжелыми танками. Из-за большого расстояния я не имел радиосвязи со штабом и не мог передать эту информацию. Кроме того, я не слишком верил русскому.

Но вот я собственными глазами увидел, что поезд существует и что он вне досягаемости моей пушки. Он был загружен танками и удирал на восток. Но было уже слишком поздно!

А через пару дней мы столкнулись с этими танками!

6 октября. Мы продолжаем наступать в направлении Мценска. Когда мы добрались до села Воин, то встретили сильное сопротивление. Танковый полк развернулся справа и слева от дороги. Я находился на левом фланге 2-го батальона вместе с лейтенантом Бёкле. Сразу справа от нас была железная дорога Орел – Тула.

Обер-лейтенант Лекшат и лейтенант Кюсперт из нашей роты сообщили о сильном вражеском огне впереди. Кюсперт был вынужден поспешно отойти назад, так как русский танк серьезно попал ему в башню. Лекшат тоже получил попадание и отошел. Кто-то опознал тяжелые русские танки и сообщил, что не может видеть повреждений этих стальных монстров даже после трех попаданий противотанковых снарядов. Лейтенант Бёкле, большой специалист по вражеским танкам, предупредил всех, что, по его мнению, это должны быть новые Т-34 и КВ-1. Он сказал, что эти танки имеют чудовищную броню.

Затем я увидел танковую колонну, которая катила в нашу сторону вдоль железной дороги на расстоянии 600 метров. Машины казались довольно быстрыми и не слишком большими. В результате я подумал, что далеко не все они тяжелые. Бёкле тоже увидел их и снова предупредил меня.

Примерно в 300 метрах перед нами они повернули влево и покатили передо мной по открытой местности прямо как движущиеся мишени. Я подумал, что это начинает походить на стрелковые соревнования.

Но мы не могли поверить в происходящее – никак не могли поверить! Даже самые меткие снаряды рикошетировали от брони. Экипажи даже не реагировали на прямые попадания в башни. Русские танки продолжали невозмутимо двигаться, не обращая внимания на беспокоящий огонь. Они направлялись к нашим несчастным товарищам на шоссе справа от нас, пока не оказались на дистанции прямого выстрела.

Затем мы увидели то, что ранее считали просто невозможным. Наши танки поспешно отступали, затем разворачивались и исчезали за холмами.

Лекшат тоже приказал нам отступать, так как потери нашего правого фланга были очень тяжелыми. Даже с самых малых дистанций мы не могли поразить этих чудовищ, тогда как они могли подбить нас с 1000 метров, даже не вспотев. Мы просто кричали в отчаянии!

Наш командир полка полковник Эбербах практически мгновенно осознал опасность ситуации. Он приказал выдвинуть на передовую 88-мм зенитки и 105-мм пушки, чтобы предотвратить прорыв тяжелых русских танков, против которых мы были совершенно бессильны. Зенитка подбила один Т-34 и тут же сама была подбита. Второму орудию повезло ничуть не больше. Нас всех охватило чувство беспомощности.

Я подал свой танк назад и дал полный ход, после чего едва не врезался в командирский танк Эбербаха, стоящий на дороге. Он также серьезно пострадал. Я слышал, что начальник связи полка лейтенант Небель был тяжело ранен.

Недалеко от дороги горел тягач наших саперов. Рядом лежал солдат с оторванной ногой и кричал от боли и отчаяния. Огонь понемногу подбирался ко второму раненому саперу. Вокруг раздавались свист и грохот. Стоит ли остановиться? Немного поколебавшись, я выбрался из башни и спрыгнул вниз, чтобы оттащить хотя бы одного из раненых подальше от огня.

Подбежали два танкиста и склонились над ним. Они энергично взялись за дело, не говоря ни слова, помогли мне нести раненого и найти укрытие. Затем они схватили второго сапера, который кричал в агонии, и тоже унесли его в укрытие. Я обнаружил, что тягач нагружен противотанковыми минами и может взорваться в любую минуту.

Мы едва укрылись в окопе с последним раненым, как в небо со страшным грохотом взлетел огромный столб яркого пламени. Взрыв тягача можно было сравнить с огневым налетом. Противотанковые мины сдетонировали. Обломки разлетелись на несколько сот метров во всех направлениях. Ударная волна была такой сильной, что едва не лопнули барабанные перепонки, хотя мы все лежали в окопе.

Лишь теперь я смог получше разглядеть тех двоих, кто мне помогал. Это оказались полковник Эбербах и штабс-артц (капитан медицинской службы) доктор Мюлькюнер. Врач сразу начал умело перевязывать раненых. Он подогнал машину и отправил обоих на главный перевязочный пункт.

Два офицера продолжали разыскивать тех, кому еще требовалась помощь, так как Т-34 не прекращали стрельбу. Было здорово, что русские, судя по всему, даже не подозревали, что на нашей стороне не осталось никого. Иначе они бы просто рванули прямо на Орел и оставили нас стоять с разинутыми ртами.

Следующие несколько дней мы мучительно размышляли, что же нам делать с Т-34 и КВ-1, нашими танковыми пушками, которые в один момент превратились в жалкие дверные колотушки.

Когда все немного успокоилось, я сделал для себя несколько неожиданный вывод: никогда не следует оставлять позади раненых товарищей, даже если за тобой будет гнаться сам дьявол. Полковник Эбербах, которого мы втихомолку называли сосунком, дал нам прекрасный урок.

10 октября. Мы в 10 километрах от Мценска. Мы продвинулись вперед после некоторого замешательства, вызванного шоком от встречи с Т-34. Мы всегда действовали тщательно, используя все возможные хитрости и уловки.

Рано утром, когда я выполз из нашего «подвала героев» – ямы глубиной полметра, выкопанной между гусеницами танка, – я увидел, что впервые выпал снег. Это был мой двадцать седьмой день рождения.

Я получил приказ вместе с лейтенантом Кюспертом отправиться на разведку. Целый час мы катили на моем танке по бездорожью в направлении Мценска.

Не встретив никакого сопротивления, мы добрались до окраины города, когда рассвело. Я остался в одиночестве, так как танк Кюсперта по дороге сломался. Но даже в этом было свое преимущество: он смог транслировать по радио мое сообщение для роты, так как расстояние было слишком велико для моего 5-ваттного передатчика.

Я проехал через русские полевые позиции и увидел кучки «Иванов», ползающих вокруг своих нор, усталых, с воспаленными глазами. Они по-дружески махали мне, словно хотели сказать: «Как здорово видеть твой танк!» Туманное утро мешало им разглядеть, что это был вражеский танк. Мы так и оставили их в блаженном неведении. Я даже помахал им сдернутой фуражкой, чтобы укрепить их заблуждения. В конце концов я высунулся из командирской башенки, чтобы получше осмотреться.

Судя по всему, в Мценске уже сыграли побудку. В городке и на окраине начала пробуждаться жизнь. Я заметил несколько танков, спрятанных за домами, а также пехотинцев, пьющих чай. Мценск лежал передо мной, словно открытая книга. Однако мне не было разрешено открывать огонь, я обязан был ограничиться разведкой. Этот сладкий кусочек предназначался другим танкам нашего батальона, которые должны были следовать за мной.

Я сообщил по радио обо всем, что видел, попытался успокоить нервы и продолжил наблюдение.

Внезапно до меня дошло, что позади нас находится крутой склон, который не беспокоил меня, когда раньше мы спускались по нему. Но сумеем ли мы убраться достаточно быстро, если внезапно возникнет необходимость удирать? Мотор был на некоторое время выключен. В качестве меры предосторожности мы снова запустили его. К несчастью, он поднял ужасный шум. Вероятно, именно в этот момент «Иваны» нас опознали. Я услышал звуки сигнального горна, долетающие из города, и увидел, что там началась суматоха. Танки начали прогревать свои моторы и выползать из укрытий. Настало самое подходящее время исчезнуть.

С некоторой нервной дрожью мы поползли назад по склону, держа пушку наготове выстрелить в любой момент. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы поднялись на гребень холма. Со вздохом облегчения мы развернулись и двинулись к своим. Это ни в коем случае не было бегство, просто мы завершили нашу разведывательную вылазку.

По радио я услышал, что 2-й батальон начинает атаку на Мценск. Началась легкая метель, и сквозь ее хлопья я увидел наши танки, мчащиеся вперед. Обер-лейтенант Волльшлагер снова был здесь со своей 6-й ротой. Ну а мы присоединились к своей 5-й роте».

А вот что видел полковник М. Катуков, командир 4-й танковой бригады: «И вот, стоя на опушке леса, мы наблюдали, как до 100 танков с противотанковой артиллерией лавиной двигались на боевые позиции бригады. Ползли бронетранспортеры с пехотой. Стрекотали мотоциклы с автоматчиками.

Гитлеровцы открыли ураганный огонь по позициям мотострелкового батальона и противотанкового дивизиона.

Подавив наши орудия, танки ворвались в наше расположение и начали утюжить окопы мотострелков.

На помощь пехотинцам я выслал группу из четырех танков под командованием старшего лейтенанта Лавриненко. «Тридцатьчетверки» выскочили из лесу наперерез танкам противника и открыли ураганный огонь. Гитлеровцы никак не ожидали появления танков. Они рассчитывали на безнаказанность. Со своего НП я видел, как вспыхнуло несколько машин противника, как остальные остановились и затем, огрызаясь огнем, в замешательстве попятились. Танки Лавриненко исчезли так же внезапно, как и появились, но через несколько минут показались левее, из-за пригорка. И снова из их пушек сверкнуло пламя. За несколько стремительных атак 15 гитлеровских машин остались на поле боя, охваченные оранжевыми языками пламени.

Прорыв ликвидирован.

Солдаты мотострелкового батальона стали собираться вокруг своих танков. Получив приказ на отход, Лавриненко посадил раненых на броню и вернулся на место засады – на опушку леса.

Немцы пытались прорвать нашу оборону и на других участках, но, натыкаясь на танковые засады, вынуждены были отступить. Однако противник не успокоился. Из донесений разведки я знал, что справа от шоссе Орел – Мценск сосредоточилась группа до 200 вражеских танков и большое количество мотопехоты. Ясно, что противник готовит новую атаку. Но сумеем ли мы ее отразить?

Сгущались ранние осенние сумерки. Артиллеристы противника продолжали обстреливать наши позиции. Небо прочерчивали светящиеся трассы снарядов. Тягачи вытаскивали с поля боя поврежденные танки. Скрипели повозки с ранеными. Ревели застрявшие в грязи машины с боеприпасами».

После этого появляется батарея «катюш», которая, по мнению Катукова, ставит последнюю точку в бою 6 октября.

«Мне еще тогда не приходилось видеть в действии новое оружие, но о его огромной разрушительной силе я уже слышал. Рассказывали, что немцев оно приводило в панику. И не удивительно, от одного залпа PC все горело вокруг на сотни квадратных метров. Такого оружия военная техника еще не знала.

Установки вывели на позиции. Мы укрылись в щели. Капитан Чумак подал команду. Ослепительные космы пламени прочертили ночное небо, осветив все вокруг голубоватым пламенем. Воздух прорезал пронзительный свист. Земля задрожала, как от раскатов грома.

Когда несколько минут спустя мы вылезли из щели, то увидели внизу, в лощине, пляшущие языки огня. С каждой секундой пламя ширилось, разливалось, и вскоре перед нами бушевало огненное море. Пораженные невиданным зрелищем, мы стояли, не в силах произнести ни слова. И не сразу до нашего сознания дошло, что снизу доносится гул сотен моторов. Потом мы услышали взрывы – это рвались машины с боеприпасами. Я взглянул в бинокль – там в языках пламени метались тени.

Но вот оцепенение прошло, и среди командиров поднялось радостное возбуждение. Многие просто не знали, как выразить свой восторг. Капитана Чумака дружески хлопали по спине, пожимали ему руку. А он, довольный произведенным эффектом, только улыбался. Многим казалось, что новое оружие вызовет коренной перелом в войне.

Примерно через час, когда пламя над лощиной стало гаснуть, выслали разведку. В низине дымились десятки танков, грузовиков, тягачей, мотоциклов; валялось много обгоревших трупов. Залп Чумака оказался точным.

Поздно ночью мы подвели итог дня. Главное – нам удалось отбросить гудериановцев на исходные позиции, и с большими потерями. Они недосчитались 43 танков, 16 противотанковых орудий, 6 автомашин и до 500 солдат и офицеров. У нас же сгорело на поле боя только два танка. Четыре подбитых удалось вернуть в строй. Серьезные потери в людях понес мотострелковый батальон».

В общем, если верить Катукову, то в это же время в этом же месте происходил какой-то совсем иной бой. Точно так же остается открытым вопрос о потерях. Приказ народного комиссара обороны СССР № 337 от 11 ноября 1941 года констатировал: «В результате ожесточенных боев бригады с 3-й, 4-й танковой и 10-й моторизованной дивизиями противника они были остановлены и понесли огромные потери: 133 танка, 49 орудий, 8 самолетов, 15 тягачей с боеприпасами, до полка пехоты, 6 минометов и другие средства вооружения. Потери 4-й танковой бригады исчислялись единицами». Это приказ военного времени, поэтому особо удивляться ему не следует, хотя все-таки приказ – не сводка Совинформбюро. Сегодня больше в ходу определение «более 50 уничтоженных танков». Однако имеется сводка ОКХ, согласно которой на всем Восточном фронте в период с 1 по 10 октября было уничтожено 55 танков и 2 штурмовых орудия. Немецкие документы признают безвозвратную потерю 6 танков. Впрочем, можно утешиться соображением, что немецкие генералы имели привычку врать даже самим себе. Расхождения в количестве уничтоженных советских танков тоже имеются. Немцы претендуют на уничтожение 17 танков, по советским документам их было всего 6. Вот только фраза «Согласитесь: 6 и 17 – разница есть» на фоне чисел 6 и 133 выглядит откровенно глупо. (Вообще, не следует предъявлять никаких претензий к сводкам военного времени, они просто не могут быть точными по определению, в равной степени советские и немецкие. Точно так же следует воспринимать как данность существование таких «историков», как М. Гареев, Ю. Мухин, В. Мединский. С ними нет смысла спорить или бороться, как нет смысла возмущаться существованием бутил-меркаптана и бороться против него. Заявление, что немцы потеряли 133 танка, само по себе не хорошо и не плохо. Гораздо более опасными представляются попытки жонглировать цифрами, чтобы доказать, что немцы действительно из 60 имевшихся танков потеряли все 130. Впрочем, рекордную высоту взял Ю. Жук, автор книги «Неизвестные страницы битвы за Москву» (М., 2007 год), который сумел уничтожить 242 немецких танка (стр. 87). – Прим. пер.)

Как уже говорилось, вскоре немцы довольно легко захватили Мценск, стоило им сосредоточить действительно основные силы 4-й танковой дивизии. Полковник Эбербах, командир 5-й танковой бригады: «Атака Мценска была назначена на 10 октября, несмотря на предыдущие неудачи. Этот город, расположенный в 40 километрах от Орла, был естественным бастионом в излучине реки Суша. Русские сильно укрепили его.

5-я танковая бригада под моим командованием состояла из 35-го танкового полка (без одной роты), 33-го стрелкового полка (без II батальона), 34-го мотоциклетного батальона, II батальона 104-го артполка батареи 88-мм зениток и батареи 10-см пушек. Мы получили приказ наступать на Мценск из Шейно (южнее дороги на Тулу), обойдя город с юго-востока.

9 октября 35-й танковой полк имел всего 30 исправных танков, среди которых несколько Т-IV с короткой 75-мм пушкой.

Разведка обнаружила вражеские позиции с противотанковыми орудиями и тяжелыми танками на всех дорогах, ведущих к Мценску. Атака казалась безнадежной.

Во время совещания, на котором обсуждался план атаки, полковник Грёлиг предложил наступать по бездорожью, вдоль гребня холмов, чтобы использовать бушующую метель. Он предложил провести бригаду к понтонному мосту, недавно построенному русскими на юго-восточной окраине Мценска, и ворваться в город по нему. Полковник Грёлиг знал местность, на которой сражался накануне.

Принять решение атаковать именно таким образом было нелегко. Если метель прекратится, русские увидят боевую группу и уничтожат ее своими тяжелыми танками и артиллерией. Более того, было неясно, выдержит ли мост наши танки. 33-й стрелковый полк имел лишь несколько ручных гранат и очень мало пулеметных лент. У нас не было возможности пополнить запасы. Грузовики мотопехоты увязли в грязи. Это означало, что они не могут двигаться вместе с танками, они могли лишь ползти следом. У артиллеристов осталось не более половины боекомплекта, а с собой лишь часть этого, так как их грузовики тоже буксовали позади. 34-й мотоциклетный батальон не мог присоединиться к боевой группе по крайней мере два часа после начала атаки. Вдобавок все солдаты были измучены, они были расстроены неудачей, одежда промокла, и все дрожали от холода. Многие не имели горячей пищи с тех пор, как покинули Орел. Наконец бои в городе с противником, имеющим танки и численное превосходство буквально во всем, да еще во время метели, были страшным риском. Однако лишь смелое решение могло принести успех в такой ситуации.

Снова впереди пошла 6-я рота обер-лейтенанта Волльшлагера. На броню танков посадили сколько-то пехотинцев. Остальная часть стрелкового батальона шла пешим строем. За танками следовали 88-мм зенитки и 10-см пушки. II батальон 103-го артполка сначала прикрывал наступление. Его наблюдатели следовали с танками.

В действительности боевая группа сумела подобраться к Мценску, так и не замеченная противником. Охрана моста была уничтожена. В 12.00 несколько наших танков ворвались в город. Вражеская колонна была разнесена на куски. Были захвачены «Сталинские органы» и зенитки, после короткого боя был взят мост на западной окраине. Мы сняли подрывные заряды.

Однако понтонный мост не выдержал. К месту подоспел саперный взвод на бронетранспортерах и принялся за ремонт, так как русские оправились от неожиданности. В конце концов остальные танки тоже сумели пройти по мосту. Орудия перетаскивали тросами поочередно.

На противоположной стороне западного моста находилось 8 русских танков, которые двигались к городу. К этому времени наши танки замаскировались позади домов и в садах и позволили русским подойти вплотную. Три русских танка были подбиты, остальные отступили, когда это случилось. Несмотря на это, положение в городе, который занимали крупные силы пехоты противника, оставалось критическим. Русские танки были замечены не только у западного моста, но и к северу от города. Когда они снова пошли в атаку, причем сразу с двух сторон, один подорвался на мине, а второй был подбит только что установленным 10-см орудием.

Еще через полтора часа подошел I батальон 33-го стрелкового полка и начал зачищать южную часть города. Во второй половине дня, когда русские снова атаковали со стороны Тулы силами 6 тяжелых танков и пехоты, 88-мм зенитки сумели подбить три машины, остальные отступили.

Тем временем II батальон 103-го артиллерийского полка занял позиции в городе и начал обстреливать противника. Вечером подтянулись мотоциклисты, которым тоже пришлось идти пешком. По пути к городу они были атакованы. В этот момент мы окончательно овладели западным мостом, и началась очистка северо-западной части города от русской пехоты. В полночь подошла боевая группа дивизии, наступавшая левее, – 4-я стрелковая бригада.

Мы сумели окончательно очистить город от противника лишь на следующий день, причем нам пришлось отбить атаку тяжелых танков, уничтожив два из них.

К вечеру положение с боеприпасами начало вызывать тревогу. Господствующие высоты на северо-востоке оставались в руках противника. Русские имели там две дивизии – 6-ю гвардейскую и 41-ю кавалерийскую, а также 7 батарей, в том числе тяжелые, и тяжелые танки. Их артиллерия не испытывала нехватки боеприпасов.

Каковы же были итоги? С 4 октября (выход из Орла) до 10 октября (захват Мценска) боевая группа понесла следующие потери: 2 офицера и 22 солдата убитыми; 7 офицеров и 76 солдат ранеными. Мы потеряли 8 танков, две 88-мм зенитки, одно 10-см орудие и одну 105-мм легкую гаубицу. 10 танков были повреждены.

Противник понес следующие потери: 366 пленных, 38 танков, 18 орудий, 7 «Сталинских органов», 45 грузовиков и тягачей, 6 минометов, 24 пулемета».

А вот та же самая атака, но с точки зрения рядового участника. Лейтенант Артур Волльшлагер, командир 6-й роты 35-го танкового полка 4-й танковой дивизии: «Рано утром 10 октября в Шейно последовало обсуждение приказа и подготовка атаки. Вторая атака была намечена на Мценск, несмотря на вчерашний провал. У меня имелось маленькое личное сокровище – трофейная русская карта. На ней был отмечен маленький мостик чуть южнее большого моста через реку Суша. Наша 6-я рота получила приказ снова захватить переправу, ей был придан саперный взвод батальона, чтобы подготовить переправу к проходу танков.

Мы двигались по бездорожью среди сильной метели. Ночью был сильный снегопад. Со вчерашнего дня не сохранилось никаких следов танковых гусениц, не было заметно никаких дорог. Ни вблизи, ни вдали мы не видели никаких ориентиров. Вдобавок видимость была ограничена 100 метрами, не больше. Но меня это не смущало, так как я имел отличную русскую карту, на которой был отмечен самый маленький пригорок и нанесены буквально все тропинки.

Я постарался как можно лучше запомнить маршрут, по которому нам предстояло двигаться. Покинув окраину Шейно, мне оставалось лишь следовать по гребню холмов. Согласно карте, она должна была привести нас точно к цели. Если танк начинал соскальзывать вправо, водителю оставалось лишь взять левее – и только. Расстояние до моста было известно, по пути нам предстояло пересечь четыре дороги, что каждый раз чувствовалось даже в танке, когда траки начинали скрежетать по замерзшим колеям.

Когда мы пересекли четвертую дорогу, то согласно плану повернули под углом 45 градусов на восток и уперлись прямо в мост. Так как по моим следам катила вся Боевая группа «Эбербах», сбиться с пути означало бы катастрофу. Однако, как я уже сказал, точная русская карта со всеми деталями нам очень помогла. Точно так же нам помогла и плотная метель, которая укрыла нас от глаз противника.

На мосту были ясно видны подготовленные подрывные заряды. Я также видел хаты на противоположном берегу реки, которая с западной стороны была обложена охапками соломы в качестве защиты от ветра. Перед ними сгрудились несколько русских солдат, судя по всему, охрана моста, которая должна была его подорвать.

Я помахал русским. Они решили перейти реку ко мне. Я на своем танке находился на самом берегу. Четверо саперов скорчились позади башни. Шесть русских солдат нерешительно пошли по мосту, видимо, они в чем-то сомневались. Мы навели свое оружие на детонаторы.

Русские медленно добрались до середины моста. Внезапно прямо над левым ухом у меня что-то сильно грохнуло. Несмотря на шлемофон, у меня зазвенело в голове, и я оглох. Русские шлепнулись на мост. Это у одного из саперов не выдержали нервы, и он выстрелил из-за башни. Это было совсем не нужно и противоречило выбранной тактике.

Но, так или иначе, я скомандовал своим танкам открыть огонь. После нескольких разрывов хата вспыхнула. Обер-фельдфебель Штегер и двое саперов перебежали по мосту, который мог взорваться в любую минуту. Они подбежали к месту, где были установлены заряды, и оборвали бикфордовы шнуры. Остальные резали провода электродетонаторов.

Танки медленно и осторожно двинулись по шатающемуся мосту. Он трещал и скрипел под тяжестью наших машин, но, слава богу, выдержал!

Саперы под командованием лейтенанта Леха остались у моста, чтобы укрепить его. Мы помчались по улицам маленького городка к большому мосту через Сушу. Там мы увидели тяжелые танки. Вот чего мы совершенно не хотели! Я доложил обо всем по радио, а затем мы подали назад прямо сквозь забор, чтобы поиграть в прятки.

Группа русских солдат вышла из-за дома прямо к моему танку. Я выстрелил из пистолета в упор. Они побежали, оставив лежать пару человек, вероятно убитых. Один русский прижался вплотную к моему танку, оказавшись в мертвой зоне. Следовало действовать без промедления, и я швырнул ручную гранату.

Какое-то время танки моей роты оставались невидимы для противника, мы слышали грохот битвы, разворачивающейся вокруг города. Мы вылезли из танков и аккуратно поставили рухнувший забор на место. Нам следовало дождаться своего часа. Не слишком красивое, но выматывающее нервы занятие.

После короткой передышки – мы так и не получили никаких приказов – мы двинулись назад к мосту. По пути мы встретили полковника Эбербаха, который объявил благодарность нашей 6-й роте.

Мы даже сумели полюбоваться, как 88-мм зенитка подбила большого парня на мосту. Обер-лейтенант Эренберг и обер-лейтенант фон Гердтель сумели подбить два КВ-1 с минимальной дистанции. Заклятие было разрушено!

Хотя полдюжины русских танков прорвались, они были обстреляны нашими танками, находящимися дальше в тылу. Один Т-34 загорелся, однако также был подбит и один из наших танков.

На северной окраине города послышался шум моторов множества вражеских танков. Новые русские танки появились западнее моста. Положение осложнилось тем, что танк подполковника Хохбаума повредил мост. В результате 10-см пушку и 88-мм зенитку пришлось аккуратно перетаскивать через него вручную. Положение с каждой минутой становилось все опаснее, обратного пути у нас не было.

Взвод саперов заложил на шоссе 15 мин. 10-см пушка наконец-то была установлена. Сначала вражеские танки атаковали с направления от Тулы и с запада. Один подорвался на мине, другой был подбит пушкой. Это дало нам короткую передышку. Начали подходить гренадеры 33-го полка во главе со своим командиром полковником Гролигом. Мотопехота с ходу ворвалась в южную часть города навстречу русским, которые тоже бросили туда свою пехоту. Направление со стороны Тулы прикрывали горстка танков, взвод стрелков и 88-мм зенитка.

Именно туда русские направили 6 тяжелых танков и пехоту, причем одновременно вражеские силы появились и у западного моста. Положение сразу стало критическим. Зенитка сумела подбить три русских танка, после чего их пехота остановилась. Оставшиеся вражеские танки повернули назад.

Наша маленькая группа танков стала еще меньше. Ближе к полуночи мы отправились назад. Мы выбрались из ведьминого котла, в котором мотострелки лихорадочно окапывались и строили баррикады, чтобы встретить русские танки. Важный плацдарм на реке Суша обязательно следовало удержать».

После окончания боев за Мценск 2-я танковая армия несколько неожиданно оказалась на две недели прикованной к месту. Причин здесь было две. Во-первых, пошли проливные дожди, которые превратили дороги в сплошное болото, парализовав движение колесного транспорта. А во-вторых и главных – у дивизий Гудериана в очередной раз закончился бензин. Еще 8 октября в ЖБД генерал-квартирмейстер танковой группы отметил: «Состояние дорог делает нормальное снабжение просто невозможным. Отдельные машины могут двигаться лишь с помощью тракторов. В результате боеприпасы и топливо в XXIV корпусе на критически низком уровне». Квартирмейстер 3-й танковой дивизии писал, что «положение в Крупишино просто катастрофическое. Сотни машин увязли в бездонной трясине, раскинувшейся на 30 километров. Топливо приходится доставлять по воздуху из Орла». Но возможности германской авиации тоже были небезграничны. Это вам не американцы, которые без проблем наладили снабжение 14-й Воздушной армии в Китае самолетами, да еще через Гималаи. 2-й Воздушный флот генерала Кессельринга имел всего три транспортные группы самолетов Ju-52, которые могли доставить не более 200 тонн грузов в день. Генерал Кемпф, чей XLVIII корпус действовал южнее, тоже требовал наладить снабжение по воздуху, предупреждая, что иначе почти весь корпус потеряет боеспособность. Командир 9-й танковой дивизии генерал-лейтенант фон Хубицки сообщал, что движение по проселочным дорогам просто невозможно. Даже XLVII корпус генерала Лемельсена, который в это время действовал в оцеплении Брянского котла и никуда не двигался, страдал от нехватки топлива.

Эта задержка дала возможность 26-й армии Брянского фронта подготовить оборону севернее Мценска. Гудериан и Лемельсен со своей стороны назначили начало наступления на 22 октября. Вдобавок у Гудериана осталось так мало танков, что он сформировал Боевую группу «Эбербах», собрав 35-й танковый полк 4-й дивизии, 6-й танковый полк 3-й дивизии и I батальон 18-го танкового полка 18-й дивизии в один кулак. Но в результате набралось всего около 150 танков, что было меньше штата одной дивизии.

После того как лобовая попытка вырваться с плацдарма у Мценска не удалась, Гудериан прибег к излюбленному приему – обходу с фланга. В ночь на 21/22 октября несколько рот стрелков на резиновых лодках переправились через реку Зуша, после чего саперы начали строить 16-тонный мост. Мост был закончен только к 09.30, а через 3 часа первый немецкий танк пересек реку. В авангарде двигался III батальон 6-го танкового полка капитана Шнейдер-Костальски (3 Т-II, 16 Т-III и 5 Т-IV) вместе с 1-й ротой 3-го стрелкового полка на бронетранспортерах. Русские обстреливали плацдарм, однако упустили возможность нанести контрудар 11-й танковой бригадой, пока немцы находились в крайне уязвимом положении. Немецкий авангард продвинулся вперед и захватил деревню Шелямово, и лишь около 13.00 рота из 7 Т-34 атаковала его. В последовавшем бою были подбиты два Т-34 и два Т-III, но совершенно неожиданно русские танки отошли. Это позволило немцам закрепиться в деревне.

Диспозиция Группы армий «Центр» 20 октября 1941 г.

Ночью по мосту прошли остальные силы Боевой группы «Эбербах», в том числе оба танковых полка. Утром Эбербах начал разворачивать силы, чтобы атаковать с тыла советские войска, блокирующие Мценск. Потребовался целый день, чтобы сломить сопротивление 6-й гвардейской дивизии, однако вечером 24 октября Эбербах начал наступать по шоссе Мценск – Тула и настиг отходящую советскую колонну. В безумном ночном бою она была уничтожена, причем были подбиты и два танка КВ. Так как проблемы с топливом оставались, Эбербах приказал забрать у пехоты гусеничные транспортеры и запрячь их в цистерны с бензином.

Утром 25 октября Эбербах собрал весь имевшийся бензин и сформировал передовой отряд (Vorausabteilung) из батальона Шнейдера-Костальски, 1-й роты 3-го стрелкового полка, придав им часть 521-го батальона истребителей танков и дивизионной артиллерии. Отряд получил приказ наступать на Тулу. Потрепанная 26-я армия была застигнута врасплох и побежала, но все-таки в районе Черни русские саперы успели поставить большое минное заграждение. Однако в панике русские просто забыли прикрыть его огнем, и немецкий авангард просто обошел мины и в сумерках ворвался в Чернь. Шнейдер-Костальски столкнулся еще с одной группой Т-34, однако в ночном бою на малых дистанциях советские танки не имели никакого преимущества. При стрельбе в упор 50-мм снаряды пробивали их броню.

Впрочем, иногда события приобретали слегка юмористический характер, как рассказывает один из танкистов 5-й танковой бригады. Кстати, этот эпизод показывает, как танки выходят из строя, даже не попав на поле боя, и немецкие машины оказываются ничуть не надежнее советских. «Это произошло 25 октября. Мы пересекли Зушу вместе с танками бригады, по широкой дуге обошли минные поля к северу от Мценска и вышли в тыл противнику на дорогу в Чернь. Внезапно наш танк остановился на ничейной земле. Наш топливный насос тек. Где мы найдем запасные части для ремонта? Сможет наш ремонтный взвод двигаться за нами на своих гусеничных транспортерах? Кто знает?! Появился мотоцикл с коляской, который скользил по чавкающей грязи. «Стой! Ты из ремонтного взвода? Парень, нам срочно нужна сальниковая набивка!» Заляпанный грязью унтер-офицер залез под брезент и вытащил коробку ЗИП и открыл ее. «Так… вам повезло… есть одна… последняя».

Ну, теперь все заработало. Наш водитель – действительно везунчик! – получил нужное с единственного мотоцикла, сумевшего переплыть это ужасное болото. Этот день станет красным днем нашего календаря! Он бросился на моторную решетку позади башни. Кое-что открутить, кое-что прикрутить, и все в порядке. Он полностью заслужил свой глоток горячего кофе. Кофе помогал поднять дух, несмотря на холод и непрерывный дождь. Мы сразу двинулись за остальными. Мы даже вовремя прибыли к мосту и присоединились к нашей стальной колонне.

Это нужно почувствовать – начинается атака. Вы также можете видеть две бронированные машины, которые катят обратно в тыл. На одном отстрелены две трети ведущей звездочки, на другом перекосило башню. Для этих танков бой уже закончился, для нас он только начинается. Грязь позади танка взлетает высокими фонтанами, жидкие пятна заляпали машину до самой башни. Вся колонна медленно ползет вверх по склону. Суглинок такая почва, на которой самый быстрый танк движется медленно. На танке перед нами вдруг отказал мотор. Экипаж лихорадочно засуетился, они не хотят отставать. «Что у вас?» – «Масло попало на свечи… не удивительно в таком месте». Мы обошли остановившуюся машину, и наш водитель крикнул: «Наш сундук сейчас ползет на шести цилиндрах!» (На немецких танках того времени стояли 12-цилиндровые двигатели.) На какое-то время это сработало. На склон танк поднялся без проблем. Мы подумали, что можем заняться свечами позднее. Однако «позднее» наступило довольно быстро, и не только из-за свечей. Нет, случилось кое-что еще. Под решеткой мотора что-то засвистело и зашумело, как на паровозе. Водитель поспешно откинул решетку и залез в потроха мотора, пока тот не успел загореться. Колонна прошла мимо нас, и мы остались совершенно одни. Командир танка недовольно хмурился. Ему эта непредвиденная остановка совсем не нравилась. В конце концов, механик-водитель – не специалист по двигателям. В Германии он владел кинотеатром. Однако он был изобретательным парнем. К этому времени он открутил панель на днище корпуса. Слух его не обманул: оттуда закапало масло. Мы заливали масло сверху, а оно вытекало снизу. Сомнений не осталось – пробило маслопровод.

Все надежды на продолжение марша сразу улетучились, но как нам добраться назад? Мы не можем это сделать своим ходом, так как мотор быстро заклинит. Рядом нет никаких тягачей. Водитель и радист отправились в соседнюю деревню. Там находился промежуточный командный пункт бригады. Оттуда мы могли связаться со штабом по радио. Мы заползли в танк, так как снаружи дул холодный, пронизывающий ветер. Дождь барабанил по броне. Через боковой люк башни и смотровые щели мы могли видеть фонтаны земли там, где рвались вражеские снаряды. К счастью, с нашей парочкой по пути к деревне ничего не случилось!

Затем мы услышали знакомый звук. Мы увидели русский Т-34, который шел прямо на нас. Проклятье, откуда он возник? Мы с облегчением перевели дух, когда увидели нашего радиста. Он сидел перед башней оливково-зеленого колосса и махал нам рукой. Однако мы успели перепугаться не на шутку. Затем мы увидели нашего водителя. Он сидел внизу за рычагами, и в люке маячило его смеющееся лицо.

Этот парень мог добыть что угодно. Он вылез из Т-34, и мы побежали к нему. «Что ты намерен делать с этим сундуком, Вернер?» – «Т-34 влегкую отбуксирует нас назад. Он прекрасно ходит. Правда, его слегка подстрелили и заклинили башню. Но я не нашел бензина. Давайте, вот буксирный трос. Это не займет много времени».

И странная парочка медленно поползла по жидкой глинистой каше. Два человека устроились снаружи на брызговиках, чтобы предупредить наших зенитчиков, которые могли нас обстрелять. Все работало отлично. Через 4 часа мы добрались до реки и вышли из зоны артиллерийского обстрела. Т-34 оказался не так уж плох».

Заправив танки, чем бог послал, группа Эбербаха продолжила движение к Туле, она даже ухитрилась обогнать советскую 11-ю танковую бригаду. Однако темп продвижения снизился, немцы проходили не более 20 километров в день. Рано утром 30 октября Эбербах подошел к Туле. В 05.30 он приказал атаковать с ходу, хотя имел теперь всего 60 танков и пару пехотных батальонов. А вот здесь произошло то, чего немцы никак не ожидали, – советская пехота отбила танковую атаку и нанесла тяжелые потери пехоте. Погибли три командира пехотных рот. Советские зенитки, стреляя прямой наводкой, подбили несколько танков.

Не желая штурмовать город без крупных сил артиллерии и пехоты, Эбербах отошел для перегруппировки сил. Но драгоценное время было потеряно. Ночью в Тулу прибыла 32-я танковая бригада (5 КВ, 7 Т-34, 22 Т-60), которая на рассвете 31 октября попыталась контратаковать. Однако немецкая артиллерия отбила эту попытку и сожгла два КВ и 5 Т-34. Рисковать своими танками в открытом бою Эбербах не стал.

Топлива по-прежнему не хватало, поэтому самолеты Ju-52 сбрасывали контейнеры со снабжением, пролетая на высоте всего 15 метров, но часто контейнеры разлетались вдребезги, потому что земля все-таки подмерзла. В этот день Гитлер отдал приказ начать операцию по окружению Москвы, хотя сил у Группы армий «Центр» не осталось никаких. Гудериан должен был обойти Москву с юго-востока через Каширу, чтобы встретиться с 3-й танковой армией где-то около Ногинска. Однако 2-я танковая армия не могла сдвинуться с места, пока у нее как кость в горле стояла Тула.

Вот что происходило в этот период в I батальоне полка «Гроссдойчланд»: «30 октября. Мы должны были атаковать в 05.30. 2-я рота развернулась справа от дороги, 3-я – слева и чуть сзади. Противник не двигался. Наша атака снова была задержана. Прежде требовалось собрать танки, артиллерию, наблюдателей, тяжелое оружие. Командир 5-й танковой бригады полковник Эбербах бегал от дома к дому на линии фронта, чтобы лично провести разведку.

Командир полка полковник Хернлейн уверенно пожелал нам: «Вы найдете в Туле самых симпатичных девушек!» Он еще мог шутить.

Рабочие поселки состояли из однообразных домов, тесно стоящих вдоль улиц. Дома и несколько дощатых сараев были единственными укрытиями. Колонна 2-й роты во главе с лейтенантом фон Оппельном пробиралась через сады. Вместе с ними шел взвод 4-й (пулеметной) роты и минометы. Танки гремели по улице левее. Артиллерийские наблюдатели шли вместе с гренадерами. Позади нас длинными колоннами шел III батальон во главе со своим командиром майором Крюгером. Огромная военная машина заработала.

Открыл огонь первый вражеский пулемет. Звук был крайне неприятным. Затем из ближайших домов начали стрелять винтовки. Битва разгоралась. Картина переменилась мгновенно: солдаты собрались кучками за каждым домом. Чаще всего они прятались за каменными домами. Затем два или три человека бежали вперед, чтобы укрыться за новым домом. Каждый раз пулемет открывал огонь с некоторым запозданием.

Перебежки от одного дома к другому требовали решительности и сил. После десятка таких бросков ты чувствуешь себя совсем не здорово. Ветераны внимательно прислушивались к шуму боя, прежде чем решить, бежать или нет. Молодежь, неопытные солдаты, еще не приобрела такого умения. Старики шли первыми – стреляли, бежали и наблюдали. Молодежь следовала за ними, неся ручные гранаты и патроны. Все были полны энтузиазма: молодежь просто потому, что попала в настоящий бой, старики радовались удачному выстрелу, успешной перебежке, храбрости товарищей.

Характер боя был несколько необычным. Собственно, на линии огня располагалось лишь несколько человек, а основные силы роты находились в глубине. Впереди были самые отважные: лейтенант, фельдфебель и еще несколько солдат. Они действовали очень быстро, можно сказать, автоматически. Энтузиазму добровольцев можно было лишь удивляться при каждой новой атаке. Каждый из этих смельчаков действовал так, словно обязан был захватить Тулу лично.

Диспозиция Группы армий «Центр» 27 октября 1941 г.

Раненые отходили в тыл. Они шли спокойно, несмотря на стрельбу. Их больше это не волновало, и они даже перешучивались: «Эй, Эмиль! Передавай от меня привет дома». – «Не говори глупостей. Я завтра вернусь». Они поддерживали наш дух. В целом, как ни странно, раненые не подрывали наш боевой дух, а, наоборот, повышали.

Шлем на спине, длинные волосы, щетина, сигарета в уголке рта, одна рука на перевязи, сапоги и брюки покрыты грязью – так выглядели солдаты Тулы.

III батальон попытался зайти справа. Фронт атаки следовало расширить. Но попытка провалилась, и батальон понес потери. Сначала он с боем пробивался вдоль каменной стены слева от дороги, а затем уткнулся в квартал каменных домов на окраине города в 500 метрах от стены.

Продвижение было медленным. Внезапно впереди возник противотанковый ров, за которым находилось открытое пространство. Два ряда домов по дуге уходили влево. Большой жилой дом красного кирпича стоял в нескольких сотнях метров впереди нас. Решиться на такую перебежку было гораздо сложнее. Несколько человек попытались, но остальные добежали только до противотанкового рва. Раненые собрались на дне рва. Красное здание было прекрасно видно отовсюду. Вражеский огонь, судя по всему, велся именно оттуда.

Наши танки не могли нам помочь. Передовой артиллерийский наблюдатель, решительный Вахтмейстер, находился в передовой цепи, однако он не имел связи с батареями.

Шума боя как такового слышно не было, лишь трещали многочисленные винтовочные выстрелы. Нужно было только поднять руку, чтобы началась стрельба, причем пули летели именно из этого красного здания.

Унтер-офицер Вихман из 4-й (пулеметной) роты попытался пробраться вперед. Он передвигался бросками от дома к дому. Этот белобрысый сорвиголова заслужил Железный крест 1-го класса во Франции и был известен всему батальону. Его расчет, запыхавшись, бежал следом. Держась впереди, он кричал, куда следует стрелять. Этот неугомонный парень был просто влюблен в битву. Расчет собрал пулемет, а Вихман со всех ног бросился к противотанковому рву. На открытом месте вражеские пули опрокинули его на землю. Но пулемет выдвинулся на передовую и открыл огонь. Его второй номер пробрался еще на несколько домов вперед.

Ближе к вечеру атака выдохлась. 2-я рота оказалась слишком слабой. Она не смогла захватить красное здание. Русские противотанковые орудия стреляли из окон, зенитки бессмысленно палили в воздух, и винтовочная стрельба также не утихала. Рота не смогла по радио получить полную картину обстановки.

В темноте мы организовали тонкую линию постов охранения, расположившихся в домах, сараях, кучах мусора и колючей проволоки. Красное здание находилось в 150 метрах от нас. Лейтенант обошел одного за другим всех солдат, проверяя, что кому требуется. Он был совершенно бодр, бой, похоже, его ничуть не утомил. Это вселяло уверенность в гренадеров. Они видели положение дел по выражению его лица.

31 октября. Огонь русских реактивных минометов. Мы называем их «Стреляющий Элиас». На других фронтах они известны как «Сталинский орган». От 30 до 40 ракет одновременно падают на маленький участок. Вой и грохот на полминуты, дома просто трясутся. Оконные рамы влетают в комнату. «Стреляющий Элиас» не для слабых нервов.

Погода резко изменилась. Земля размокла и стала скользкой. Идет слабый дождь.

Утром на рассвете началась ружейная и пулеметная стрельба со всех сторон. Мы пробили новый вход в задней стене нашего дома и заложили старый. Несколько посыльных сунулись было к старому входу в передней стене и привлекли на себя пулеметный огонь. Мы стояли за толстой кирпичной стеной в полной боевой готовности и курили.

Вражеские солдаты в сумерках начали подбираться ко 2-й роте. Мы не могли их видеть, пока они не оказались совсем рядом. Трассирующие пули из красного здания. Гренадеры лежат в грязи и обстреливают любую подозрительную тень. Очень часто усталые глаза видят призраков. Психическая нагрузка на солдат становится очень тяжелой. Бой ужался до действия самых примитивных основных инстинктов: не слишком бдительный солдат стреляет слишком поздно и становится жертвой противника, так же как и тот, кто не услышал, как к нему подкрадывается враг. Грязь, холод, кучи мусора, проволочные заграждения, дом из красного кирпича – все это тяжким грузом давит на сознание защитников. Эта битва совсем не похожа на героическую атаку по полю, покрытому цветами.

Стало светлее. Позади красного здания раздался шум моторов. Вскоре первые снаряды русских танков обрушились на наши дома. Стены рушились, крыши слетали прочь. Раненые звали на помощь, и их уносили в тыл. Повсюду трещали винтовочные выстрелы. Враг метался от дома к дому, похоже, не имея никакого плана. Количество солдат, получивших ранения от стрелкового оружия, росло. Ползком и бегом наш лейтенант метался туда и сюда среди гренадеров. Он и его фельдфебель были сердцем позиции и душой обороны.

В холоде и грязи, после многих серьезных испытаний, день наконец подошел к вечеру. Роты ослабли, но фронт держали, каждый солдат лежал кучей коричневого тряпья. Резервов никаких не осталось, и подкреплений ждать не приходилось. Всем приходилось ночевать на открытом воздухе.

7 ноября. Идет снег. Видимость плохая. 4-я (пулеметная) рота собралась в деревне. Командир роты обер-лейтенант Рихтер вручал награжденным Железные кресты, когда раздалась стрельба часовых. На большой скорости примчался один из наших разведывательных броневиков: русские идут!

Сверкая новенькими крестами на груди, гренадеры похватали пулеметы и побежали на позиции. Позиции не были подготовлены и оборона не организована, так как никто не подозревал, что русские могут появиться здесь.

Охватив деревню полукругом, черно-коричневые фигуры приближались по открытому полю. Несколько тяжелых снарядов взорвалось в деревне. Черное на белом снегу. Пулеметная рота расстреливала их, как на полигоне. Тем не менее противник приближался. Противник также открыл огонь из винтовок и пулеметов. Низкие снеговые валы практически не давали защиты. Гауптфельдфебель Шперлинг решил проявить инициативу. Он побежал по улице, держа в руках пулеметные ленты и гранаты, но был убит метким выстрелом из винтовки. Шперлинг так и не узнал, что пришел приказ о присвоении ему звания фенриха.

2-я рота обер-лейтенанта фон Оппельна так же была атакована в своей деревне. Несколько дозорных с пулеметами заметили сквозь метель приближающегося противника. С каждого поста отправили человека назад в деревню, чтобы поднять тревогу. Рота поспешно вылетела из домов – некоторые солдаты были без ремней и шинелей, развернулась, залегла в снегу и открыла огонь. 3-я рота получала пайки, когда пришел приказ отправляться на помощь 4-й (пулеметной) роте. Рота тяжелого орудия затыкала бреши в обороне. За одну ночь район отдыха превратился в линию фронта.

Почти весь I батальон провел эту ночь прямо на снегу. Становилось все холоднее. Вдали мы могли слышать разрывы снарядов в расположении 1-й роты».

После этого дожди усилились, и положение с доставкой снабжения стало просто отчаянным. Лишь к 11 ноября XXIV корпус фон Швеппенбурга восстановил некоторую подвижность. Хотя в любом случае проблемы снабжения окончательно так и не были решены, ближайшая железнодорожная станция находилась в 130 километрах, и дальше грузы приходилось везти на машинах и телегах. Вдобавок за это время русские значительно укрепили оборону Тулы и подвели новые подкрепления. Теперь 50-я армия генерал-лейтенанта Болдина имела 6 стрелковых дивизий плюс 11-ю и 32-ю танковые бригады. Интересно, что под Тулой в бою участвовали английские танки «Валентайн» 131-го отдельного танкового батальона.

13 ноября в Орше состоялась встреча начальника штаба ОКХ Гальдера со всеми командующими Группы армий «Центр». Фон Бок традиционно жаловался на проблемы со снабжением – в сутки прибывало 23 состава, что было совершенно недостаточно для снабжения группы армий. Зато Гальдер предложил начать масштабную операцию с выходом на линию Рязань – Владимир – Калязин, то есть 250 километров к востоку от тогдашних немецких позиций. Степень оторванности Гальдера от реальности просто поражает!

Непонятно, какими соображениями оно руководствовалось, когда рассуждало о возможной победе, потому что к середине ноября все стало окончательно ясно. Вермахт полностью выдохся, и ни о каком захвате Москвы или ее окружении не могло быть речи. Все это напоминает действия мотоциклиста, который не может остановиться, чтобы не упасть, но при этом не видит, что впереди обрыв и бездонная пропасть.

Фон Бок вообще полагал, что никакие стратегические операции его группа армий сейчас проводить не в состоянии, а тут еще начался нажим советских войск на 2-ю танковую армию Гудериана, что могло поставить под угрозу правый фланг фон Бока. В ходе совещания полковник Кинцель выдал очередную порцию утешительных «сведений» разведки. Вот, кстати, интересный вопрос: а не был ли Кинцель завербован кем-нибудь, если до самого последнего дня Fremde Heere Ost под его руководством кормило ОКХ откровенными сказками относительно состояния Красной Армии. Весной 1942 года Кинцеля сменил Рейнхард Гелен, но работа разведки от этого не улучшилась. В общем, совещание закончилось ничем. Генералы решили: пусть все идет, как шло раньше, а Группа армий «Центр» попытается продвинуться на восток так далеко, как получится.

Именно после совещания в Орше 18 ноября в 05.00 Гудериан начинает свое последнее наступление, направление – Коломна. Его правому флангу даже удается прорвать советскую оборону на стыке Западного и Юго-Западного фронтов. Но так как Тула упрямо держится, 2-я танковая армия вынуждена «вращаться» вокруг нее, растягивая свой фронт сверх всяких пределов.

Вот что рассказывает обер-лейтенант Пауль, командир роты 18-го стрелкового полка 18-й танковой дивизии, которая действовала в стороне от направления главного удара: «16 ноября 1941 года. Лето загнало нас на бескрайние восточные равнины, осень задержала нас там своей непреодолимой, немыслимой грязью, а зима вознамерилась выгнать нас оттуда. Так думали мы все, столкнувшись с миром, о существовании которого раньше даже не подозревали.

Все вокруг было холодным, негостеприимным и настроенным против нас.

В ноябре 1941 года мы наступали от Орла к реке Красная Меча, которая была одним из притоков Верхнего Дона. Наш 52-й стрелковый полк двигался по обледеневшим дорогам на немецких танках, французских грузовиках и русских пожарных машинах. Повсюду лежал глубокий слой снега, и мы оставляли на целине глубокие колеи, по которым за нами следовали волки. Перед нами бежал противник, который был способен, как мы полагали, на все, что только один человек может сделать с другим.

Во второй половине дня мы прибыли в деревню, расположенную недалеко от реки. Мы все страшно устали, как было вчера, позавчера и далее. Нашему полку приказали ночью форсировать реку и создать плацдарм. Саперы должны были построить мост… танки должны были перейти по нему… наступление не позволяло никаких задержек. По крайней мере, на картах Генерального штаба все выглядело красиво.

Я командовал ротой мотострелков.

Я шел на несколько шагов впереди солдат, которым предстояло идти вместе со мной всю ночь и которых я специально отобрал для этого. Я шел не слишком быстро и не слишком медленно, так как особой спешки не было. Впереди у нас была длинная ноябрьская ночь, чтобы обустроиться, где намечено, перед противником.

Было достаточно холодно. Полевые кухни о нас позаботились. Мы были сыты и думали, что вскоре получим кое-что еще. Затем мы увидели реку. На нашем берегу стояла деревня, а еще одна деревня на противоположном. Впереди из темноты возник узкий деревянный мост. Мы быстро пробежали по нему. Было очень темно, само небо укрывало нас.

Русские начали стрелять, лишь когда мы оказались на другом берегу. Однако это было уже слишком поздно, мы успели зацепиться за плацдарм. Как и мы, русские страдали от холода и потому смогли выставить лишь нескольких часовых. Поэтому мы сумели застигнуть противника врасплох. Некоторые из них были сразу убиты, другие сдались в плен, но большинство успело удрать. Только утром мы выяснили точно, сколько противников было против нас.

Диспозиция Группы армий «Центр» 2 ноября 1941 г.

Я расставил посты. Постоянно происходили мелкие стычки, но я отправился в хаты поспать.

Ближе к полудню поднялся легкий ветер, который донес до нас звуки далекой стрельбы. Мы решили, что русские собираются отбить плацдарм. Позади нас на реке саперы лихорадочно строили мост для танков. Перед нами стояло несколько домов, которые мы не сумели занять прошлой ночью. Я решил все-таки занять их, чтобы выгнать русских на мороз. Я полагал, что таким образом мы сумеем отогнать их подальше, так как в сильный мороз никто не захочет лежать на снегу.

Я взял с собой несколько человек, а пулеметчикам приказал вести огонь по указанным целям. Затем мы поползли по снегу к домам. Русские вскоре заметили нас. Они явно не хотели отдавать последние теплые убежища в этом районе, поэтому вскоре вспыхнула схватка.

Мы сумели поджечь первые хаты факелами. Лишь самая последняя на окраине села никак не желала загораться. Наконец где-то около 14.00 мы подобрались к ней на расстояние около 15 метров. Несколько человек у нас были ранены, но санитары занялись ими.

Солдат оттачивает свои умения в постоянной игре со смертью и настолько к ней привыкает, что перестает воспринимать происходящее слишком серьезно. Он часто начинает думать, что на самом деле охотится на каких-то животных, а совсем не на людей. Скажем, на оленей. Кроме того, было ужасно холодно, и нам совсем не хотелось затягивать дело. Я назвал по именам солдат, которые лежали на снегу ближе других ко мне и кто еще не был ранен. Я приказал им подготовить ручные гранаты, чтобы мы могли вскочить и одним броском захватить дом. Они это сделали и после заминки в несколько секунд сообщили мне, что готовы. Но затем произошло нечто, что будет сниться мне в кошмарных снах.

Прошло несколько минут после того, как я решил вскочить и поставить точку в бою. За эти минуты я пережил нечто особенно важное для меня. Я вот что хочу сказать. Лежа на заснеженном поле на берегу речки с непроизносимым названием, я пережил то, что можно назвать войной.

До этого я уже участвовал в нескольких рукопашных и даже получил медаль за них. Но я не слишком хорошо помнил эти опасные моменты, когда в гуще схватки решалось, жить мне или умереть. Но я не подозревал, что приближается нечто, ранее мной не испытанное.

Местность, на которой мы жили и умирали – обычно совершенно внезапно, даже не подозревая, что смерть схватит тебя в следующую секунду, – мне оставалась практически чужой.

Я даже не знал слов, которыми можно было назвать эту местность, но я всегда старался взять все, что там имелось и что помогло бы мне выжить. Я даже не пытался размышлять на тему, что там главное, а что нет.

Я полагаю, примерно так же думали и чувствовали все остальные, что и объясняет наши успехи.

Решив покончить с солдатами в доме, я осторожно подтянул к себе колено, еще раз оглянулся на своих солдат. Рядом витало чувство ложной безопасности, из которого может вынырнуть внезапная смерть, которую не способны уловить человеческие органы чувств.

В этот момент я еще не знал, останусь ли целым, единственное, в чем я был твердо уверен, – мне надо вскочить. Лишь от меня самого, лейтенанта роты мотострелков, зависело, кем я буду – смельчаком или трусом.

Я вскочил, чтобы бросить свою ручную гранату. Снег полетел с моей шинели. Я встряхнулся и попытался переставить закоченевшие ноги вперед, чтобы оказаться рядом с домом. Я сжал гранату и швырнул ее вперед, стоя прямо напротив входной двери.

Пока граната летела по высокой дуге к двери, та открылась, и на пороге появился солдат. Он был нашим противником, русским, который в это же мгновение сделал то же самое, что и я, – выдернул чеку и швырнул гранату в меня.

Вот так мы и стояли друг против друга: он там, я здесь, а между нами кувыркались смертоносные снаряды. Сначала я увидел его шапку, затем лицо – бледное, небритое, замерзшее лицо, точно такое же, как у моих солдат. Я увидел ярость на этом лице и лютую ненависть и одновременно уверенность, что если кто и вывернется из этой опасной ситуации, так это он. Я увидел его сопливый нос и сжатые губы, пухлые щеки и уши под ушанкой.

Я увидел человека, которого убью в следующее мгновение, и только ждал взрывов двух гранат.

Я не стал падать обратно в снег, чтобы по возможности укрыться от взрыва. Я не прыгнул в сторону, чтобы убраться с траектории русской гранаты.

Я смотрел на русского, русский смотрел на меня, словно тоже увидел загробный мир.

Затем он слегка наклонил голову, словно хотел приветствовать меня. А потом у него под ногами вспухло серое облако, взрывом ему оторвало обе ноги и вообще разорвало пополам выше пояса.

Он рухнул, словно подрубленное дерево, испустив дикий вопль, после которого снова все стихло.

Несколько осколков ручной гранаты, которую он бросил, впились мне в тело, и мир исчез для меня».

У Гудериана сил оставалось совсем немного, и все-таки он решил совершить последнюю попытку, бросив в наступление 3, 4 и 17-ю танковые дивизии. Не надеясь на свои силы, он решил атаковать совместно с XLIII корпусом 4-й армии фон Клюге. 18 ноября в 05.30 немцы пошли в атаку, собрав все имеющиеся 102 исправных танка. Удар пришелся по 413-й стрелковой дивизии, одной из так называемых «сибирских», которая занимала позиции в районе Болохово. Бой был очень упорным, но ценой серьезных потерь немцы прорвали оборону. После этого 3-я танковая дивизия со своими 50 танками повернула в сторону Тулы, 17-я танковая дивизия, имевшая всего 15 танков, пошла на Венев, а 4-я танковая дивизия, у которой остались 35 танков, двинулась на Сталиногорск. В очередной раз немцы распылили и без того невеликие силы.

Вот как проходил бой за деревню Болохово в 24 километрах от Тулы. Для этого командир 3-й танковой дивизии (теперь ею командовал генерал-майор Брейт, Вальтер Модель получил звание генерала танковых войск и принял XLI корпус) собрал все, что было можно: 3-й стрелковый полк, 6-й танковый полк, I батальон 394-го стрелкового полка, почти всю оставшуюся у него артиллерию, саперов и истребителей танков. Саперы 18 ноября начали наводить переправу через реку Упа, разведка двинулась вдоль реки Шат. В результате был построен мост длиной 32 метра и шириной 3,5 метра, способный выдержать нагрузку 16 тонн. Вот здесь следует отдать должное немецким саперам, не забывайте – середина ноября.

Атака началась 20 ноября. Артиллерийская подготовка оказалась неэффективной, но I батальон 3-го полка пошел при поддержке своих бронетранспортеров. Однако он встретил упорное сопротивление и был вынужден отойти. С юга Болохово атаковал II батальон 3-го полка при 3-й танковой роте лейтенанта Мюллера-Гауффа. И здесь после первоначального успеха, когда были заняты фермы на окраине села, немцы были остановлены. Не помогли даже подведенные пехотные орудия батальона и противотанковый взвод. Русские прочно держали оборону. Немцы до сих пор уверены, что сражались с так называемыми сибиряками. Это заблуждение можно простить: 413-я стрелковая дивизия генерал-майора Терешкова, остановившая XXIV корпус, была сформирована в июне 1941 года в Амурской области. Действительно, из Европы никакой разницы между Енисеем и Амуром не видно.

В бой был брошен I батальон 394-го полка. Чтобы отогнать советские танки Т-34, фактически остановившие противника, пришлось подтянуть 88-м зенитки, которые подожгли три или четыре танка. Лишь после этого немцам удалось ворваться в деревню, причем буквально каждый дом они были вынуждены брать в рукопашной. Бой продолжался и после наступления темноты. Каменные дома, в которых забаррикадировались советские бойцы, саперы взрывали. Бой за небольшую деревню длился целые сутки и стоил немцам больших потерь, погибло несколько командиров рот. Похороны погибших были проведены с большой помпой, присутствовали прибывшие в Болохово командир корпуса генерал Гейр фон Швеппенбург, командир дивизии генерал Брейт и командир стрелковой бригады полковник Клееман. И так было везде, немцам пришлось забыть и приятную прогулку по Франции, и успех лета 1941 года.

Москва, ноябрь – декабрь 1941 года

1. 15–18 ноября начинается наступление на Москву северной группировки немцев.

2. 18 ноября XXIV танковый корпус группы Гудериана атакует Тулу с востока силами 3-й и 4-й танковых дивизий.

3. LIII корпус наступает на правом фланге группы Гудериана. Наступление остановлено, но после прибытия 10-й моторизованной дивизии немцам удается форсировать Дон и захватить плацдарм.

4. Последнее наступление Гудериана начинается 24 ноября. 4-я танковая дивизия захватывает Венев, XXIV танковый корпус готовится атаковать Тулу.

5. XLIII корпус начинает наступление 27 ноября, но 30 ноября оно остановлено.

6. 30 ноября 29-я моторизованная дивизия выходит на железную дорогу Кашира – Михайлов, но сразу вынуждена перейти к обороне.

7. Наступление 17-й танковой дивизии севернее Каширы остановлено 30 ноября, дивизия начала отступление.

8. 2– декабря 4-я танковая дивизия атакует Тулу с востока, но не может прорвать оборону.

4– декабря по приказу Гудериана XXIV танковый корпус занимает оборонительные позиции на берегах реки Дон.

3-я танковая дивизия подошла ближе других к Туле и потому встретила самое ожесточенное сопротивление. 4-я и 17-я танковые дивизии наступали южнее. И если они еще добивались каких-то успехов, это было результатом чрезвычайного напряжения сил. Зато, как ни странно, Гудериан нашел помощников в рядах советского командования.

Знаменитые немецкие «ахт-ахт» давно считались эффективным средством борьбы с танками, хотя их значение было заметно преувеличено. Хотя определенное влияние на ход последних боев они тоже оказали. Зато вот какую интересную историю рассказывает командующий советской 50-й армией генерал Болдин: «В один из самых горячих дней, когда гудериановские танки вплотную подошли к Туле и развили активность вдоль шоссе Вязьма – Тула, я решил для борьбы с ними применить 732-й зенитный полк ПВО, которым командовал майор М. Бондаренко. В первом же бою зенитчики блестяще проявили себя и уничтожили немало немецких танков.

85-миллиметровые пушки оказались действенным средством борьбы с танками. Стреляя болванками, они легко пробивали даже лобовую броню.

Эффект от применения зенитных орудий был таким, что гитлеровские танковые атаки стали значительно реже, а на некоторых участках обороны Тулы и вовсе прекратились.

Между тем в лице командира зенитно-артиллерийской дивизии генерал-майора Овчинникова я встретил ярого противника использования зенитных средств против гудериановских танков. Ни мои доводы, ни убедительные факты, опровергавшие его взгляды, ни к чему не приводили.

Как-то, вернувшись из района Косой Горы в штаб и находясь еще под свежим впечатлением от действий зенитной артиллерии во время танковых атак гитлеровцев, я застал у себя генерала Овчинникова.

– Товарищ командующий, – обратился он, – снова вынужден вас предупредить, что считаю совершенно неправильным использование зенитных средств для борьбы с танками. Я несу полную ответственность за благополучие в воздухе и не могу допустить, чтобы ваша армия и город оставались без защиты от воздушного противника. Прошу отдать приказ об использовании зенитной артиллерии лишь по ее прямому назначению.

Я сдержал себя, хотя все во мне кипело от негодования.

Ответил Овчинникову, не повышая голоса:

– Прошу, товарищ генерал, помнить, что армией командую я. А вообще-то ваши суждения считаю глубоко консервативными. Они в корне ошибочны и даже вредны.

– Каждый обязан следить за тем, что ему доверено, – заметно нервничая, возразил он. – Меня, товарищ командующий, учили так: любое оружие должно использоваться только по своему назначению.

– Я не хуже вас понимаю, что зенитки призваны бороться с вражеской авиацией. Поэтому не все орудия направляю на борьбу с танками, а только часть их. Кстати, товарищ Овчинников, вам бы следовало шире смотреть на свои обязанности и понять, что в настоящее время для нас опаснее не столько авиация, сколько танки врага. Если танки прорвутся в город, а без помощи зенитчиков это вполне возможно, то вам нечего будет оборонять от нападения с воздуха. К тому же у меня имеются сведения, что гитлеровское командование не думает бомбить Тулу. Оно рассчитывает взять город целым, чтобы использовать его промышленность в своих целях.

Овчинников молчит.

– Учтите, – говорю я ему, – и впредь буду, когда найду нужным, использовать зенитчиков против вражеских танков. Если не согласны, можете на меня жаловаться в штаб фронта.

– Я не подчинен штабу фронта, – замечает Овчинников.

– Жалуйтесь куда хотите, даже в Москву.

И Овчинников пожаловался». (Стоит ли после этого удивляться успехам Вермахта? Для справки: генерал-майор М. Овчинников командовал Тульским бригадным районом ПВО, позднее командовал 7-м стрелковым корпусом, за неоправданные потери в 1944 году снят с командования. Но самое интересное еще впереди. Сборник «Войска противовоздушной обороны страны», изданный в 1968 году, утверждает прямо противоположное! «Когда 22 октября наша воздушная разведка установила движение до 40 немецких танков по направлению к Титово (45 км западнее Тулы), генерал-майор М. Овчинников дал указание командиру 732-го зенитного артполка майору М. Бондаренко организовать противотанковую оборону города силами полка». – Прим. пер.)

Вечером 22 ноября Гудериан отдает приказ XXIV корпусу наступать на север, чтобы захватить Каширу и Венев. В этот период стоят вполне умеренные морозы, температура не опускается ниже минус 10 градусов.

22 ноября 35-й танковый полк занял Сталиногорск. Гудериан рассчитывал, что этот город прикроет фланг атакующих Тулу войск, однако мощной контратакой 26 ноября немцы были выбиты оттуда. Генерал фон Швеппенбург отправил батальон Шнейдера-Костальски восстановить положение, однако немцы с треском проиграли завязавшийся танковый бой. Капитан Шнейдер-Костальски был ранен, а его 1-я рота была просто уничтожена, потеряв 5 Т-III и 3 Т-IV.

23 ноября Боевая группа «Куно» 17-й танковой дивизии начала штурмовать Венев примерно в 50 километрах северо-восточнее Тулы. 24 ноября после уличных боев город был захвачен, и дивизия двинулась дальше к Кашире. У Гудериана появилась надежда взять Тулу в кольцо. Но это была самая рискованная авантюра Гудериана. Фронт и коммуникации 2-й танковой армии растянулись сверх всякого предела. Топлива не хватало, вдобавок его приходилось доставлять машинами на расстояние до 150 километров от железной дороги. Да и фронта, собственно, не было, немцы создали лишь жиденькую цепочку отдельных опорных пунктов. В этот день Гудериан встречается с фон Боком и говорит, что его армия окончательно выдохлась и ничего больше предпринять не может. Фон Бок с ним согласился, но сделать ничего не мог, так как ни резервов, ни припасов у него не было.

Вот что вспоминает унтер-офицер Хагер из 6-й роты 39-го танкового полка: «Началось самое смешное – горит КВ. Приятно смотреть. Чуть подальше подбиты еще два. Мы атакуем 13 танками. Один подбит. Горит грузовик. Уничтожено много русской пехоты. Раздавлены танками. Затем небольшой бой. Мы атаковали два КВ, и началась охота на зайцев. Он не мог быстро повернуть башню и получил попадание, после чего начал отходить. Мы гнались за ним 20 метров. Эта погоня продолжалась полчаса, пока он не потерял в канаве гусеницу. Мы выпустили по нему 30 снарядов. Никакого результата. В этот день мы расстреляла 110 снарядов. Не осталось ни одного».

Отчаянное положение немцев показывает то, что, когда на танке Хагера сломалась рессора, его сочли «ограниченно пригодным» и оставили в строю. Тем временем навстречу ей двигалась 112-я танковая дивизия, имевшая около 200 танков Т-26. Да, старые, да, слабые, но в нынешнем состоянии 17-я танковая дивизия с ним справиться вряд ли сумела бы.

25 ноября 17-я танковая дивизия проходит 40 километров за один день и подходит к Кашире; она достигла совхоза Зендиково – 3 километра от города. Однако закрепиться там немцы не сумели, в город прибыл 2-й кавалерийский корпус генерала П. Белова, усиленный 112-й танковой и 173-й стрелковой дивизиями. 26 ноября Белов нанес контрудар, и немцы были вынуждены отступить к поселку Мордвес. Это было начало конца. Кстати, именно в этот день 2-й кавкорпус был преобразован в 1-й гвардейский кавкорпус.

Тем не менее Гудериан продолжал гонку в никуда. 26 ноября он приказал 10-й моторизованной дивизии выслать разведывательный батальон в направлении Рязани, а специальная подрывная партия получила приказ перерезать железную дорогу Москва – Рязань. Однако на следующий день разведка Люфтваффе сообщила о крупных советских силах в районе Рязани, и батальон был отозван. Ну а подрывная группа просто пропала без вести. При этом Гудериан в очередной раз обвинил Клюге, который, по мнению панцер-генерала, бездействовал, что позволило Красной Армии сосредоточить превосходящие силы против него.

17-я танковая дивизия к этому времени осталась без топлива. Наступать она не могла, под вопросом было даже отступление. Поэтому дивизия получила приказ разрушить артиллерией электростанцию и промышленные объекты в Кашире. О захвате города речь уже не шла, а запасы артиллерийских снарядов оказались настолько малы, что даже поставленная задача не была выполнена. Единственным светлым пятном оказались бои в Сталиногорске, где была ликвидирована окруженная советская группировка, причем было взято около 1000 пленных. Кстати, оккупация города продлилась 17 дней.

Германское командование решило сосредоточить оставшиеся силы и все-таки попытаться переломить неудачный ход битвы. 2-я танковая армия должна была нанести удар с востока, а 2-я армия – с запада, чтобы отрезать Тулу от Москвы. После этого планировалось, как обычно, ликвидировать котел с помощью пехоты, освободив танки для последующих операций. Вот только этих самых танков оставалось слишком мало. К началу декабря 3-я танковая дивизия имела 28 машин, 4-я – 34 машины, 17-я – всего 10.

Ночь на 2 декабря была ясной и лунной. Температура упала до минус 20 градусов, но это было еще не самым страшным. Вместе с 3-й и 4-й танковыми дивизиями должны были атаковать остатки полка «Гроссдойчланд».

Рано утром артиллерия, сосредоточенная на флангах атакующих боевых групп, открыла огонь. Вскоре после 04.00 пехота обеих танковых дивизий пошла в наступление. I батальон 3-го стрелкового полка после короткого, но упорного боя взял штурмом деревню Дубки. Зато 394-й стрелковый полк успеха не добился и потерял при этом почти все свои бронетранспортеры. В конце концов немцам удалось выйти на шоссе между Тулой и Веневом, но это был их единственный успех.

Попытки штурмовать Тулу превратились в позиционную «мясорубку», напоминавшую германским генералам Верден. Повторилась Ельня, только с более скверным результатом для немцев. Вот что происходило в I батальоне полка «Гроссдойчланд» 2 декабря: «Луна медленно тонула за горизонтом. Становилось все холоднее. Кто-то сказал, что уже минус 30 градусов.

Мы медленно двигались по речной долине. Мы ничего не знали о противнике. Мы намеревались захватить его врасплох. Раздалось несколько выстрелов, и пара русских побежала перед нами по льду. Это настораживало. Вскоре показались силуэты домов – деревня. Она тоже находилась в долине. Река проходила прямо через нее. Взвод 2-й роты повернул направо. Мы скрестили пальцы за их удачу. Неожиданно они бросились на землю. Взрыв! Сразу после него раздалась жаркая стрельба. Что-то пошло не так. Командир роты обер-лейтенант Грундман спустился вниз на лед вместе с двумя взводами.

Теперь настала наша очередь. «Вторая – вперед!»

Когда мы добрались до первых домов, перестрелка стала очень оживленной. Яркие вспышки выстрелов резали темноту. Появились раненые. Унтер-офицер пулеметной роты Калиновский притащил на позиции два миномета. Он клал мины аккуратно перед фронтом 2-й роты. Калиновский был большим мастером своего дела. Зенитки вели огонь по крышам. Тяжелые пулеметы стреляли прямо через головы атакующих, которые были видны как темные силуэты. Каждый взятый дом горел. Наш медик доктор Альбертс был на линии огня вместе с нами. Он собрал раненых в нескольких домах, которые еще уцелели. Они полностью доверяли своему доктору. Его задача во многом была психологической. Те, кто получил пулю и сейчас лежал на полу, нуждались в словах ободрения, а не пустых разговорах.

Вернулся командир 2-й роты. Его поддерживал ординарец. Рана в живот. Однако он держался прямо. Он был железным человеком, обер-лейтенант Грундман.

Мы не смогли продвинуться дальше центра деревни. Русский огонь был слишком плотным. Кроме того, противник находился в темноте, а нас освещали огни пожаров. Хуже того, русские вели огонь с высот справа и слева.

Прибежал посыльный. На ярко освещенной улице он поймал пулю. Сидевший рядом со мной минометчик унтер-офицер сказал двоим солдатам: «Вытащите его». Они нерешительно посмотрели друг на друга. Затем вскочил унтер-офицер Калиновский. Он подобрал раненого и утащил его за наш дом.

Наша 1-я рота под командованием обер-лейтенанта Дербена поднялась. Дербен собрал своих солдат за домами и спокойно построил их для атаки. Тяжелые пулеметы и минометы были выдвинуты на позиции. Пулеметчики несколько раз передернули затворы. Все приготовились.

«Первая рота – вперед!» Громогласное «Ур-ра!» раскатилось по деревне. Выхватить пистолет – и за ними! Мы видели, как бегут русские. Повсюду пылали дома. Это был запах войны. Такую атаку остановить было невозможно.

Неожиданно по нам открыли огонь «Сталинские органы». Мы попадали на землю. Я лежал прямо на нескольких гренадерах. Рядом с нами обер-лейтенант Дербен получил большой осколок в бедро. Мы посадили его. Настояв на формальной процедуре, он передал командование ротой лейтенанту. Затем он сообщил солдатам, что убывает. И снова можно было слышать знакомое: «Рота будет исполнять мои приказы».

Тем временем 4-я танковая дивизия и полк «Гроссдойчланд» обошли Тулу и 2 декабря перерезали шоссе и железную дорогу, ведущие в Москву. Однако это было их последнее достижение, тем более что корпус Хейнрици так и не сумел прорвать советскую оборону. Тульский котел не получился. 3 декабря Гудериан был вынужден признать, что наступление захлебнулось и пора переходить к обороне.

И в этот самый момент к Гудериану вдруг прибывает комиссия ОКХ с целью выяснить подробности боя под Мценском. В составе комиссии были начальник Управления вооружений (Heereswaffenamt), конструкторы и представители основных фирм-производителей. Гудериан позволил им осмотреть захваченные Т-34 и заявил, что армии нужен танк, способный драться с Т-34. Танку требуются более мощная пушка, толстая броня и улучшенная проходимость. Комиссия согласилась с прославленным панцер-генералом и в конце ноября вернулась в Берлин. После этого были выданы задания на проектирование нового 30-тонного танка с 60-мм наклонной броней, но в результате получилась 45-тонная «Пантера».

Гудериан еще раз попытался было взять Тулу силами XXIV корпуса, хотя это была попытка с негодными средствами. 4-я танковая дивизия к этому моменту имела всего 21 танк, 18 орудий и 4 пехотных батальона по 600 штыков каждый. Не в лучшем состоянии находилась и 3-я танковая дивизия. Максимум, чего добился генерал фон Швеппенбург, – сумел перерезать железную дорогу между Тулой и Москвой. 3 декабря в 01.40 фон Бок отдает приказ прекратить наступление и перейти к обороне. Тайфун выдохся. На следующий день приказом ОКХ 2-я армия и 2-я танковая армия были объединены в Группу армий «Гудериан». Датой окончания операции «Барбаросса» называют 5 декабря, когда 4-я танковая дивизия предприняла последнюю отчаянную попытку наступать. Увы, встречный удар XLIII корпуса завершился полным провалом. Вообще эта атака больше всего напоминает жест отчаяния, завершившийся именно так, как заканчиваются подобные жесты.

Вот как это выглядело, когда 3 декабря 8-я (пулеметная) рота полка «Гроссдойчланд» пошла в «наступление»: «Саперы показали обширные минные поля, которые мы старательно оградили. 20-мм зенитка медленно покатила к лесистому склону, ее расчет внимательно осматривал окрестности. Мы следовали за ней. Предполагалось, что неподалеку находится деревня. Слева и справа другие роты также пробирались сквозь лес. Внезапно нас встретил яростный пулеметный и ружейный огонь. Трассеры свистели совсем рядом. Тут и там в темноте трещали выстрелы. Каждый выстрел эхом прокатывался по лесу. Мы повернули влево. Я укрылся за кучкой деревьев. Я хотел начать стрелять, но не видел совершенно ничего, хотя противник вел непрерывный огонь из темных зарослей. В какой-то момент я слишком высоко поднял голову, и тут же пулеметная очередь просвистела прямо над ухом. Я сунулся носом в снег и попытался определить, откуда стреляли. Некоторое время я внимательно прислушивался, а потом примерно выяснил направление, с которого велся огонь. Черт побери! Неужели мы не можем защитить сами себя? Наша зенитка вела непрерывный огонь, поливая лес фугасными снарядами. Я несколько раз выстрелил в темноту между древесными стволами. Не знаю, попал я в кого-нибудь или нет, но русские уже взяли меня на прицел. Я начал рыть снег под собой голыми руками. Пули шлепались совсем рядом. Я поставил перед собой ящики с лентами в качестве защиты. Я был совершенно зеленым солдатом и потому чувствовал себя в безопасности, спрятавшись за ними. Поэтому я пришел в ужас, когда увидел, как пули пробивают металл. Для меня это было уже слишком. Я повесил свою винтовку на шею. Схватил ящики и пополз туда, где заметил небольшую ямку. В лесу начали рваться минометные мины. Одна из них убила обер-ефрейтора Зиппеля и гренадера Рудера, ранила командира роты обер-лейтенанта Шнайдера. Его заменил Хоффман.

Наконец в бой вступили наши тяжелые пехотные орудия. Бух! Выстрел. Снаряд с воем пролетел над нами, и земля содрогнулась. Взлетел столб красно-желтого пламени. Вскоре запылали первые дома, и через полтора часа мы были в деревне. Она была пуста, подозрительно пуста. Несколько домов горели, отбрасывая вокруг дрожащие отсветы. Мы укрылись позади стога сена. Потом мы установили минометы и расставили сторожевые посты. Но мы не чувствовали себя в безопасности. Пулеметы и автоматы палили буквально из-за каждого угла. Потом прибыли подкрепления: штурмовые орудия и несколько противотанковых пушек. Они должны были поддержать нас на следующее утро, когда возобновится атака».

Теперь Гудериану предстояла роль обороняющегося, к которой он не привык, да и вообще вряд ли был знаком. Сначала Красная Армия нанесла удар севернее Москвы, так как там немцы находились ближе к столице и представляли более серьезную угрозу. Но все понимали, что удар по дивизиям Гудериана – это лишь вопрос времени, поэтому 6 декабря фон Бок дал Гудериану разрешение отойти на рубеж реки Шат (приток Улы) чуть восточнее Тулы. Со своей стороны Гудериан намеревался отступить до реки Плава, то есть на запад от Тулы.

В этот момент XXIV корпус занимал северный фас Тульского выступа: 3, 4 и 17-я танковые дивизии и 25-я моторизованная дивизия. Когда началось наступление, Гудериан приказал отвести за реку Шат 4-ю танковую дивизию, полк «Гроссдойчланд» и 17-ю танковую дивизию. 25-я моторизованная дивизия практически вся там уже находилась, а вот 3-я танковая должна была прикрывать этот отход. От нее к этому времени осталась, как говорится, бледная тень:

3-й стрелковый полк – 6 рот по 60 человек, три противотанковых орудия, 6 бронеавтомобилей;

394-й стрелковый полк – 6 рот по 50 человек;

6-й танковый полк – 18 Т-III и 4 Т-IV;

73-й артиллерийский полк – 19 легких гаубиц, две тяжелые гаубицы, три 100-мм орудия;

3-й мотоциклетный батальон – одна моторизованная рота, остальные пешие;

521-й противотанковый батальон – 11 самоходных орудий;

543-й противотанковый батальон – два тяжелых и одно легкое противотанковые орудия.

Вообще-то интересно, как с такими силами Гудериан собирался брать Москву?! При этом даже наличие целых 22 танков решительно ничего не значило. «Башни не могли вращаться, оптика замерзла, пулеметы могли стрелять лишь одиночными выстрелами. Требовались два или три человека, чтобы опустить ствол орудия, причем для этого они должны были прыгать на стволе там, где он входит в маску орудия». Представили себе, как выглядит стрельба из танка в таком состоянии?

Вот что рассказывает обер-лейтенант Герман Госс, офицер связи 5-й танковой бригады: «Во время совещания в штабе 4-й танковой дивизии 1 декабря настроение было неплохим, несмотря на неважное положение. В конце концов все подразделения дивизии собрались вместе. После того как дивизия получила задачу на оборону, вернулась танковая бригада. Предполагалось, что это будет последний бой перед тем, как начнется спокойная зимовка.

Положение армии Гудериана считалось серьезным. Так и не взятая Тула осталась в тылу, и появились признаки готовящегося советского наступления. Армия прошла мимо города и продвинулась на восток от реки Оки и города Каширы. Теперь даже Москва оказалась западнее. Но закрепиться там не удалось. Свежие сибирские дивизии организовали сильный нажим с севера и особенно с востока на позиции 10, 25 и 29-й дивизий в Михайлове и Зарайске. Мы уже сталкивались с сибиряками в Дедилово и Узловой. Их техника и вооружение были прекрасными, и они превосходили нас в бою. С другой стороны, мы все замерзали в своих тонких шинельках. Они были все теми же, в которых мы когда-то форсировали Буг. Наши машины, которые пострадали от песков Белоруссии и грязи Орла, просто не могли справиться с наступившими сильными холодами. Из-за этого было потеряно большое количество снабжения. Доставка снабжения из Орла стала тяжелой проблемой для армии. Топливо, боеприпасы и продовольствие прибывали в совершенно недостаточном количестве. Зимнего обмундирования вообще не было. Это означало, что мы должны попытаться захватить Тулу ударом с тыла за пять минут до полуночи. Наша 4-я танковая дивизия должна была наступать с востока. Она должна была соединиться с XLIII корпусом, наступающим с запада, на шоссе Тула – Серпухов в районе Кострово.

2 декабря. Солнечный, но особенно холодный зимний день. Танковая бригада приготовилась выступить на запад на Тулу. Над дорогой вился снег, низкое зимнее солнце отбрасывало длинные тени. Иногда чувствовался неприятный толчок, словно танк переезжал через бревно. Замерзшие трупы были занесены снегом, и водители их не видели. На следующий день мы захватили несколько русских саней с пайками. Содержимое было не слишком аппетитным: суповой концентрат и рыбные консервы. На вкус было так себе, но их все равно расхватали, так как продовольствия не хватало. Я сумел раздобыть пару войлочных сапог. Они были несколько великоваты, но зато теплые – и это главное. Мои ноги почувствовали облегчение, так как уже замерзли до ледяного состояния.

Мы прошли через Дедиловские Выселки, которые мотопехота захватила атакой с двух сторон, и связались с танками Волльшлагера и Кёнигфельда на окраине Анишина. Они атаковали деревню вместе с 40 мотоциклистами. Русский батальон отбивался, не желая терять теплые квартиры. Рация в командирской машине не давала времени следить за происходящим через смотровые щели. Над деревней вспыхивали сигнальные ракеты, а в нос била вонь горящих соломенных крыш. Около 200 пленных отправились по морозу туда, откуда мы прибыли. Но мы после этого направились к большому поселку Волынцевский. Там мы круто повернули на север к Руднево, куда прибыли во второй половине дня без боя, пройдя через овраги. Мы намеревались провести там ночь и надеялись найти квартиры до того, как стемнеет. Когда вы сражаетесь зимой, вечернее время посвящают поиску теплого убежища на ночь. Кто опоздает – пусть пеняет на себя.

Наша потрепанная штабная машина покатила в Руднево. Мы выехали с неисправным стартером. Это означало, что, если мотор заглохнет, нам придется вылезать и крутить заводную ручку. Она тоже работала неважно. Машина совершенно не подходила для командира бригады. Нашему шоферу Клоссу пришлось добираться обратно до Венева, где стояла ремонтная рота. Там он кружил словно ястреб над мотором, чтобы его не испортили окончательно. Мы пересели на машину командира полка. Но пока мы перетаскивали рации, стемнело. Последнее, что мы узнали в этот день, – это что наши головные танки, в соответствии с приказом, взорвали железнодорожную линию рядом с Ревякино, которое обороняли русские.

3 декабря. Снова ясное зимнее утро. Температура минус 20. Мы намеревались выступить как можно раньше, но выяснилось, что деревня прямо у нас на пути занята противником и сначала придется очистить ее. В атаку пошла испытанная команда танков и пехоты – рота танков, рота мотопехоты и две артиллерийские батареи. Сухотино было взято. Горстка солдат и танков взяла 260 пленных, 5 орудий и 30 пулеметов. Марш продолжился до железнодорожной линии в Ревякино, где нас встретил противник. Русский бронепоезд при поддержке пехоты удерживал деревню и ушел на юг только после тяжелого боя. Примерно в полдень наши танки перевалили через рельсы, и мы по радио сообщили об успехе в штаб дивизии. Мы получили приказ занять район между Ревякино и Грызлово и выслать авангарды вместе с 7-м разведывательным батальоном, чтобы заблокировать железную дорогу. Поэтому днем мы заняли маленькую деревню Грызлово. Она лежала между железной дорогой и шоссе.

Возглавил авангард капитан Нирле. Получив приказ командира бригады, он повернул на север. Радиосвязь заработала только вечером. Маленький русский отряд был выбит из Никольских Выселок, и была достигнута намеченная точка рандеву на шоссе Тула – Серпухов. Однако предвкушаемое удовольствие было испорчено тем, что XLIII корпус на встречу так и не прибыл. В этот день он не смог сдвинуться с места, и кольцо вокруг Тулы не замкнулось.

4 декабря. Солнечное зимнее утро поднесло нам неприятный сюрприз – температура упала до минус 28. Передвижения резко осложнились, а колесный транспорт просто встал. Моторы отказались работать. Из-за нехватки топлива от прогрева моторов ночью отказались – и вот результат. Мой штабной автомобиль попал в эту категорию. Мы отложили бы прогревание техники до следующего дня, если бы нам пообещали, что прибудет топливо. К нам из штаба дивизии протянули телефонную линию, так как радио могло отказать. Из-за страшного холода батареи не держали заряд, а маленький генератор работал ненадежно. Приемник и передатчик сняли с броневика и установили на теплую телегу. С этого момента радио работало безотказно, но кто сумеет удержать карандаш при температуре минус 28?

Самую успешную из патрульных групп возглавлял обер-фельдфебель Абель. Группа следовала вдоль дороги на юг вместе с тремя танками. Сначала они встретили два вражеских танка и подбили их. Затем натолкнулись на мину, которую сняло передовое охранение. В Севюковке Абель уничтожил два зенитных орудия, а во время возвращения столкнулся с пятью русскими танками, которые преграждали дорогу. К счастью, это были Т-26, которые заняли плохую позицию на большой насыпи между двумя прудами. В результате четыре танка были уничтожены без всяких проблем. Пятый свалился в пруд, к всеобщей радости. На обратном пути вечером Абель обнаружил в Слободке целую русскую танковую бригаду из 72 машин (Т-34 и КВ). Это нас крайне встревожило.

Три километра по прямой – и целая русская танковая бригада. А у нас всего пара машин, к тому же неспособных двигаться из-за холода. Мы надеялись, что русские нас не найдут. По крайней мере, военный корреспондент Лутц Кох, который был с нами, получит материал для волнующего репортажа. То немногое, что у нас оставалось – танки и зенитки, – было развернуто в направлении Слободки. Остальное стояло замерзшее. Но ведь мороз может оказаться и нашим союзником, не так ли? Если нас атакуют 72 танка, все закончится очень быстро.

Ближе к вечеру пришло сообщение, что на севере показался вражеский авангард. Это батальон Нирле сообщал о передвижениях противника. От стрелков мы узнали, что они держат затворы в карманах и не вставляют в ствол, пока до противника не останется 50 метров. Иначе винтовки и пулеметы откажут. Мы не знали о том, что нужно закутывать оружие в сильные холода, чтобы не замерзала смазка, пока не захватили русское наставление по бою зимой. В танках и артиллерийских орудиях замерзла жидкость в накатниках. Всю ночь приходили сообщения одно мрачнее другого. А вдобавок температура продолжала понижаться. Для поддержки 12-го стрелкового полка, оказавшегося в особенно угрожаемом положении, мы отправили три танка.

5 декабря. Термометр показывает минус 35 градусов. Когда открыли дверь дома, утепленную против мороза всякими тряпками, теплый воздух вырвался наружу, и образовалось целое облако конденсата. Мы увидели, как наши русские хозяева затопили печь. Было загадкой, где же они нашли дрова. Очевидно, в соответствии с русской традицией, они разломали на куски все ненужные вещи в доме.

Вражеские танки, до которых было всего три километра, действовали нам на нервы. Артиллерийские орудия и реактивные минометы «Небельверфер» были расставлены на позициях, повернутые в сторону Слободки. Стрельбу можно было вести лишь по карте, так как никакое наблюдение не было возможно. Русская артиллерия в момент уничтожила бы любую машину. У бригадного взвода связи имелись свои проблемы. Им приходилось постоянно прогревать машины, взвод телефонистов имел в своем распоряжении французский грузовик. Что с ним случилось при температуре минус 35, представить невозможно. Я даже и не пытался. В любом случае моя маленькая штабная машина завелась, но связистам не повезло. Колеса машины проскальзывали на льду, а в темноте нельзя было поставить цепи. Нам пришлось все отложить до следующего дня. Но что принесет следующий день? Мы могли только гадать.

Во второй половине дня начались бои на северном фронте дивизии. 12-й стрелковый полк подвергся сильной атаке в Бараново. Наступление 12-го полка на Шеметово провалилось. Авангардный батальон Нирле увяз в тяжелом бою. Когда стемнело, послышались отчаянные призывы на помощь из Шелабинки, где находилась небольшая группа пехотинцев и мотоциклистов. Горстка танков, из которых лишь три смогли двинуться немедленно, отправилась туда. Кроме регулярных войск атаковали еще и русские железнодорожники, вооруженные винтовками. На сей раз снег стал нашим союзником, потому что атакующие брели по колено в снегу. Противник добрался до окраины деревни, когда прибыли наши танки и решили исход боя в свою пользу. Перед тем как окончательно стемнело, оживленные переговоры по радио показали, что в огне оказался весь северный фронт. Призывы о помощи поступали все чаще, и мы не могли отделаться от впечатления, что наступает критический момент. Мы знали, что XLIII корпус снова попытался атаковать, но не сумел продвинуться вперед.

Поздно вечером русские густыми цепями атаковали Шелабинку. Артиллеристы и саперы, стоявшие там, отчаянно отбивались. 3-я рота мотоциклетного батальона и 2-я рота танкового полка давно получили приказ выдвинуться туда. Нам удалось завести еще два танка. Положение было очень опасное. Два танка прибыли, когда противник уже вошел в деревню. Они смогли атаковать русских во фланг и нанесли им большие потери. В этот момент подошли пешим строем мотоциклисты вместе с тремя танками роты Кёнигфельда, и они отбросили противника. На поле боя осталось около 170 трупов, остальные русские исчезли среди деревьев.

К этому времени против русской танковой бригады в Слободке осталась лишь пара зениток и противотанковых орудий. Но противник не двигался с места, несмотря на звуки боя.

Телефон звонил всю ночь… Я все равно бодрствовал, так как вши не давали спать. Лишь теперь я наконец-то узнал, кто именно заставляет меня почесываться. Наш командир бригады, который воевал еще в Первую мировую, рассказал мне о них. Примерно в полночь телефон истерически забился. Я немедленно снял трубку. Командир дивизии хотел переговорить с полковником Эбербахом. Мне не пришлось будить его, так как в критической ситуации полковник предпочитал не спать. По его ответам я смог восстановить весь разговор. Последовал приказ на немедленный общий отход, чтобы попытаться спасти личный состав дивизии, бросив позади технику и вооружение. Русские начали зимнее наступление крупными силами по всему фронту. Отступление всей армии уже началось, и несчастная 4-я танковая дивизия оказалась в ловушке, которую сама себе соорудила. Все наши усилия и потери оказались бессмысленными, а неподвижные орудия и танки были обречены. Гораздо более важно было спасти солдат. Это был вопрос выживания дивизии как таковой. Все, что невозможно было забрать немедленно, следовало уничтожить. Приказ из штаба дивизии был коротким и недвусмысленным. Полковник Эбербах повторил его слово в слово, чтобы не было недопонимания, и добавил: «Это приказ!» Он говорил с большим трудом и тоном, какого я от него ранее не слышал. Да и выражение лица стало совершенно незнакомым.

6 декабря. Когда рассвело на следующее утро, термометр упал до минус 40 градусов. Все двигались в Грызлово, ни у кого не осталось времени о чем-либо думать, так как речь шла о выживании. Что было можно, мы подготовили к вывозу, остальное уничтожали. Грузовик телефонистов уже горел, людей и рации забросили в командирскую машину. Сзади прицепили мой маленький автомобильчик, так как он не мог передвигаться без дорог по глубокому снегу. Маршруты через овраги были непроходимы из-за льда. На склон позади деревни уже взобрались первые машины, но так и не смогли подняться на вершину холма. Расчет зенитки пытался втянуть свое орудие наверх с помощью лебедки, но трос рвался, как гнилая нитка. Шины одного из 105-мм орудий разлетелись, будто стеклянные, и его пришлось подорвать. Мы получили хороший урок: всегда оставаться на вершине и никогда не спускаться в низину. Передовое охранение двигалось вдоль дороги. Оно тоже бросило позади много припасов. Наконец мы получили приказ вернуться.

Мы объехали овраг, пересекли лес и вскоре прибыли в Нефедово. Несмотря на холод, я взмок, потому что мне пришлось долго бежать рядом с машиной и показывать шоферу, куда рулить, чтобы мы не застряли. В Нефедово горели три больших грузовика саперов. У них не было цепей на колесах, и в результате они просто не смогли подняться на холм. Мы быстро добрались до железнодорожной линии в Ревякино. Когда мы ее пересекали, мне пришлось ненадолго остановить колонну. В результате моя машина врезалась в танк и разбила себе радиатор. Я проклинал Фишера, но тот был не виноват – тормоза замерзли насмерть. Дальнейшая буксировка была бесполезной. Мы столкнули ее с дороги и подожгли.

Потом мы двинулись дальше и спустились в пойму реки Тулица. Подъем на противоположную сторону был крутым. Я уже не могу сказать, сколько времени мы ползли по льду, выскребая один сантиметр за другим. Специальные снегозацепы для танка, которые были присланы в Дедилово, давным-давно оборвались. В какой-то момент нам показалось, что машина больше не сможет двинуться с места. Потеря танка стала бы страшным ударом. Поэтому мы бросили под гусеницы все наши шинели и кое-как преодолели страшное место на пути в Федяшево. Когда мы взобрались на вершину холма, было уже темно. Это хорошо говорит, сколько времени мы провозились, взбираясь наверх.

В сумерках мелькали вспышки артиллерийских выстрелов. Все, что нам удалось спасти, собралось возле полковника Эбербаха. 12-й стрелковый полк отражал атаку противника с севера. Он прикрывал наши фланги, однако не мог оторваться от противника. Эбербах наспех сформировал боевую группу и отправил ее на север. Артиллеристы выпустили последние снаряды по наступающему противнику. Это переломило ход боя. Русские откатились, завидев танки, и пехотинцы наконец-то вышли из боя. Затем вокруг воцарилась полная тишина и окончательно стемнело. Все бежали на восток, больше не требовались никакие приказы. Русские пускали ракеты и стреляли из пушек в Крюково, но не могли ничего нам сделать. Такая бесцельная пальба нас не беспокоила. Потрепанная колонна двинулась на восток. Машины двигались так быстро, как позволяли дорога и освещение. Полная луна равнодушно освещала зимний пейзаж, и от этого делалось еще холоднее.

Какое-то время я чувствовал беспокойство, глядя на Полярную звезду. Мы двигались куда-то не туда. Нужно было следовать на восток и юго-восток. Мы двигались с большой скоростью, и интервалы между машинами росли. Когда на перекрестке дорога повернула вправо, я принял решение повернуть именно туда. Наш маршрут привел нас в низину, по которой мы в течение нескольких часов двигались на юго-восток. У меня не было карты, но я чувствовал, что нам нужно выйти из дефиле и повернуть на восток. Но когда мы попытались подняться по крутому склону в конце оврага, все наши усилия пошли прахом. Солдаты на машине начали потихоньку высказывать свои сомнения, а военный корреспондент, которого я подсадил к ним, уже возмущался вслух. Наконец стало светлеть, и мы увидели, где можно выехать. Снова мы подложили шинели под гусеницы и кое-как выбрались. Перед нами открылась деревня, где находились штаб дивизии и батальон связи. Я передал обер-лейтенанту Фельдману, командиру роты телефонистов, его людей и оборудование. Однако он безнадежно махнул рукой, когда осмотрел имущество. Из-за нехватки транспорта все это пришлось уничтожить прямо на месте. В теплых домах те, кому посчастливилось спастись, погрузились в глубокий сон.

7 декабря последние танки полка под командованием обер-лейтенанта Волльшлагера прикрыли отход дивизии».

Оборона у немцев как-то сразу не получилась. Утром 7 декабря советские войска прорвали тонкую линию, и немцы в беспорядке покатились назад. Не удержала свои позиции и 10-я моторизованная дивизия. Отступление было настолько поспешным, что командование потеряло управление войсками. I батальону 3-го полка еще повезло, что он узнал об общем отступлении от соседей – полка «Гроссдойчланд». В результате отлично организованная немецкая армия на своем опыте проверила, что чувствовали советские войска в июне 1941 года.

Интересно, что даже в этот отчаянный момент Гудериан не сумел удержаться от мелкой интриги. Он поспешно связался со Ставкой Гитлера, чтобы «открыть глаза» фюреру на ошибки фон Бока и фон Клюге, что, понятное дело, не добавило ему любви этих генералов. В результате фон Бок усомнился в том, что Гудериан способен справиться с кризисом. Панцер-генерал не собирался держать жесткую оборону, а намеревался отойти на линию рек Суша – Ока прямо к Орлу.

Однако Красная Армия перешла в наступление на этом участке фронта раньше, чем Гудериан успел сделать хоть что-то. Первой под раздачу попала 10-я механизированная дивизия, которая была частично окружена, однако успела отойти. Немецкая оборона рухнула, и в разрыв между XXIV танковым и XLIII корпусами хлынули советские войска, о существовании которых абвер даже не подозревал.

Ничуть не легче пришлось полку «Гроссдойчланд». В ночь на 5 декабря 17-ю (мотоциклетную) роту постигла катастрофа. «Ротой командовал лейтенант Хенке, молодой и отважный, но неопытный офицер. Рота стояла в деревне Колодезная, которая находилась посреди огромного леса, к ней примыкало несколько полей и лугов, засыпанных снегом. Вокруг деревни, особенно на востоке, лес был особенно глухим, и что там может находиться, никто не знал. Несколько крестьянских хат были единственными признаками цивилизации. Почти вся деревня была сожжена, поэтому гренадеры набивались согреться в уцелевшие дома. Это было форменным счастьем, так как температура упала до минус 30 градусов и бушевали сильнейшие метели. Ужасная погода и напряжение последних боев наложили свою печать на лица гренадеров. Чудовищно усталые, они бродили в полусне, забывая об опасности, таящейся в лесу. Лейтенант сломался от усталости. А ведь всего нескольких часовых и сторожевых постов было достаточно, чтобы предупредить о появлении противника.

Несколько домов в этой же деревне занимал штаб V батальона (тяжелого оружия), большинство рот которого были розданы на усиление другим батальонам. Батальоном командовал майор фон Лентцке. Он тоже не подозревал о том, что надвигается. Лентцке также непонятно почему был уверен в своей безопасности, что ему дорого обошлось.

Советские курсанты офицерской школы на лыжах прокрались подобно кошкам через лес прямо к деревне. Они сумели обнаружить брешь в линии дозоров и ворвались в Колодезную. В результате получилась кровавая баня. Как только загремели первые выстрелы, гренадеры начали выскакивать из домов кто в чем был, похватав оружие, чтобы отбиваться. Босиком и полуодетые, они пытались остановить превосходящего числом противника, который вдобавок воспользовался внезапностью. Бой получился коротким. Майор Лентцке был убит, лейтенант Гамьер и многие солдаты 17-й роты ранены. Уцелевшие разбежались. Поодиночке и группами, едва вооруженные, они собрались лишь через несколько часов.

К утру кошмар в Колодезной закончился, противник отошел. Но деревня представляла собой страшное зрелище. Все оставшиеся там раненые были перебиты. Полураздетых солдат русские привязали к саням и спустили в пруд, где те замерзли насмерть. Ефрейтор Гельмут Тучешер из 2-й батареи 400-го артиллерийского батальона, который вместе с товарищами остановился в деревне переночевать, был найден в одном из домов с пулей во лбу.

Русские оставили на месте почти половину мотоциклов роты. Похоже, из-за сильного мороза они просто не сумели их завести, поэтому мотоциклы были сожжены.

Когда об этом позорном эпизоде стало известно командованию, были наказаны все, кто находился той ночью в Колодезной. Командир полка полковник Хернлейн приказал 17-й (мотоциклетной) роте спороть с рукава нашивку с надписью «Grossdeutschland» до тех пор, пока позор не будет смыт. Лейтенанта Хенке сместили в командиры взвода, а ротным командиром назначили обер-лейтенанта Боровски.

Впрочем, это было одно из самых мелких событий 5 декабря, так как в этот день русские, подтянув свежие сибирские дивизии, перешли в генеральное наступление».

А вот рапорт командира 1-й роты I батальона от 6 декабря: «Примерно в 02.00 все дома горели. Гренадеры не двигались, вместо этого они стояли в каком-то оцепенении. Если они попадали под огонь, то безмолвно передвигались на другое, более темное место.

Откуда-то слева, совсем рядом, послышались дикие крики. Винтовочные пули и осколки с визгом ударили по деревьям. Наш собственный ружейный огонь в этом направлении слабел. Несколько маленьких фигур вылетели на свет костра. Не осталось никаких сомнений – русские в деревне. Наши часовые, захваченные врасплох, мертвы. 2-я рота убыла, 3-я занимала позиции на другом конце деревни, подразделения 1-й и 4-й подходили. Командир 4-й роты собрал своих солдат, а потом пошел навстречу противнику с небольшим отрядом. Приказы никто не отдавал, каждый был сам за себя. Это была битва на выживание. Каждый сам ставил себе задачу. Мы знали и доверяли товарищам в такой ситуации, это вселяло уверенность.

Наши силы были практически исчерпаны, но никто об этом не говорил. Что в этом проку? Кто будет слушать наши жалобы?

Несколько человек погибли от плотного ружейного огня. Подошел обер-лейтенант Рихтер из 4-й роты. На нем была фуражка с яркой кокардой. «Только держаться! Вперед!» Он был спокоен, как всегда. Его ординарец видел, как русский целится из-за дома, как раз когда обер-лейтенант был хорошо освещен ярким пламенем пожара. Он рухнул и через пару минут был мертв. Никто не заметил даже следа волнения в бою на его лице. Он делал все совершенно спокойно, даже пожертвовал жизнью.

Мы откатились назад, наши усталые ноги еле передвигались по снегу глубиной по колено. Гренадеры 4-й роты несли с собой тело погибшего командира.

В этот день было особенно холодно, как мы потом узнали – минус 36 градусов. После часового перехода несколько человек отморозили уши, несмотря на шерстяные шапки. Холод кусал нас за щеки, и люди были вынуждены тереть носы, чтобы не отморозить их. Брови и ресницы стали белыми от инея. Щетина на щеках покрывалась коркой льда.

Лейтенант и его саперы ждали в деревне 12 часов. Слоняясь туда и обратно, они старались убедить противника, что здесь находится гораздо больше солдат, чем на самом деле. Но для этого они находились на морозе, что привело к многочисленным обморожениям. Все действия выполнялись автоматически: стой, разводящий ко мне, остальные на месте. Молча и механически разворачивались взводы и отделения. Потери были значительными. Часовых приходилось выставлять чаще и на более долгий срок. Все растягивалось из-за крайнего утомления. Приказы часто не проходили. Даже думалось с трудом – люди просто спали на ходу.

Деревня выглядела брошенной. Обер-ефрейтор из 2-й роты и русский лежали рядом там, где они дрались. Обер-ефрейтор сжимал свою винтовку, а русский штык пробил ему грудь. Лицо русского было изуродовано пулей, однако он не выпустил свою винтовку.

Мы должны были растягивать имеющиеся боеприпасы до вечера, днем запас патронов пополнить не удавалось. Выход из деревни простреливался метким вражеским огнем. У нас не хватало топлива и вообще не было продуктов. Вечером мы сообразили, что сегодня воскресенье, второе воскресенье Адвента, и дома горят две свечи на венке Адвента. Однако родные даже не знают, кто из нас еще жив, а кто уже мертв.

Ночью пришел приказ оторваться от противника. Недовольно ворча, мы оставили позиции, которые захватили и защищали».

Рапорт 8-й (пулеметной) роты II батальона из сектора Дедилово: «Русские, очевидно, подвели подкрепления. Почти всю ночь я слышал звуки танковых моторов и выстрелы. Затем слева замигали вспышки – противотанковые орудия. Затем справа снова прошли танки и начали стрелять. Наши? Русские? Мы предположили, что это наши из прусской танковой дивизии, которая начала отступление.

Тем временем мы повезли на санях боеприпасы с тылового склада. Так как мы не могли переехать через овраг, то поехали через холм. Едва мы появились на вершине, как попали под огонь русского противотанкового орудия. Мы поспешно спустились обратно с холма. То же самое сделала наша 37-мм противотанковая пушка – единственное средство против танков, которое мы имели.

Это было второе воскресенье Адвента. Русские могли видеть деревню и простреливать спуск в овраг. Хуже того, они обстреливали овраг из минометов.

Перебегая от одного укрытия к другому, подносчики боеприпасов направились в тыл. Когда мы бежали по оврагу, Франц Шолль внезапно крикнул: «Русские!» Но мы продолжали бежать, похоже, они нас не видели. Нагруженные ящиками с боеприпасами, мы повернули обратно. Слева на возвышенности стояли русский броневик и два грузовика. Наше тяжелое пехотное орудие обстреляло их и уничтожило все три цели. Русские суетились вокруг машин и пытались оттащить их, но напрасно.

Однако наше положение не улучшилось. Теперь ни слева, ни справа не было наших войск. Нас вполне могли отрезать. Танки, которые мы слышали всю ночь, были русскими Т-34 и КВ, которые шли из Москвы на помощь Туле. И что гораздо хуже, они везли свежие войска – сибиряков! У нас была жалкая 37-мм пушечка.

Я пошел назад по оврагу с тремя солдатами, чтобы принести немного продуктов. По пути назад ледяной ветер бил прямо в лицо, и дыхание замерзало на наших шерстяных шапках. Гороховый суп в полевых кухнях замерз и превратился в лед. Наши руки окоченели, и мешки с замерзшими пайками казались невероятно тяжелыми.

На изгибе оврага в кустах мы заметили какое-то движение, но потом рассмеялись пустым страхам – померещилось. Едва мы вошли в Дедилово, как услышали крики и выстрелы позади нас из оврага, которым мы прошли всего 10 минут назад. Удивленные, мы на мгновение остановились, а потом побежали к своим домам. Наши товарищи были рады, что мы в конце концов прибыли. Котелки были поставлены на открытый огонь. Немного погодя прибыл посыльный, и мы спросили его о криках в овраге. Он сказал, что русские закололи штыками двоих связистов, которые тянули телефонную линию.

Вечером пришел приказ выходить. Мы оставляли свои позиции и отступали».

К 10 декабря фон Бок впал в прострацию и начал говорить об общем отступлении по всему фронту. ОКХ ничем не могло ему помочь, кроме грозных директив, – резервов у немцев не имелось никаких. Войска Гудериана к этому времени были сбиты с рубежа реки Шат и отступали дальше. В ночь на 11 декабря арьергарды 3-й танковой дивизии пересекли реку, за ними последовали остальные подразделения. 2-я танковая армия попыталась зацепиться за линию, идущую от Ефремова до района южнее Тулы. Сводка Совинформбюро от 11 декабря сообщала: «Войска генерала Болдина разгромили 3-ю и 4-ю танковые дивизии, а также полк «Гроссдойчланд». Они продолжают наступление и окружают 296-ю пехотную дивизию». Если в этом сообщении и была неточность, то лишь в том плане, что от 296-й дивизии к этому времени остался практически лишь номер на карте.

И снова параллель с летними событиями. Теперь уже немцы начали серьезно опасаться парашютных десантов. Штаб 3-й танковой дивизии выделил два взвода мотоциклистов в распоряжение военного коменданта Орла для уничтожения парашютных десантов. Батальон 18-го танкового полка был брошен на строительство укреплений вокруг города.

Впрочем, неприятности и не думали заканчиваться. 12 декабря Красная Армия прорвала оборону на стыке между 31-й и 296-й пехотными дивизиями. Нейтрализовать прорыв было приказано 4-й танковой дивизии, но ее машины стояли, прикованные к месту отсутствием топлива.

14 декабря, когда перед немецкими войсками в районе Тулы замаячил призрак катастрофы, в Рославль прилетел фон Браухич, чтобы встретиться с фон Клюге и Гудерианом. На следующий день Гитлер приказал 2-й танковой армии стоять насмерть, что и означало в самом буквальном смысле стоять насмерть, хотя и разрешил спрямить фронт в районе Тулы. В этот же день была создана Группа армий «Гудериан» – ему временно подчинили часть сил 2-й армии. 16 декабря Гитлер отдал новый приказ: «Ни шагу назад!», что было слишком много для фон Бока. 18 декабря командующий Группой армий «Центр» подал в отставку по болезни.

Какие-то локальные успехи еще мелькали на этом безнадежном фоне. 14 декабря, уже в ходе отступления, 14-я (истребителей танков) рота полка «Гроссдойчланд» подбила свой сотый русский танк.

«На рассвете противник открыл артиллерийский огонь по деревне. Мы думали, что мы в безопасности за каменными домами. И теперь и раньше противотанковые снаряды летели поверху. Однако мы ошибались. Это оказались танки! Мы не могли определить их точную позицию. Снаряды рвались рядом. Грузовик с радиостанцией был разбит прямым попаданием, радист потерял ногу. На расстоянии из деревни появилось несколько черных силуэтов: противник атаковал! Пять стрелков на левом фланге потеряли самообладание, они побежали по покрытому снегом склону. Все пятеро рухнули, срезанные пулеметным огнем. Это была старая истина: тот, кто побежал, – погиб!

В нескольких метрах дальше стояла самоходка 14-й роты противотанковых орудий. Вражеские пулеметные пули щелкали по ее броневому щиту. Командиром противотанкового взвода был фенрих Безингер. Он лишь недавно присоединился к роте. Танки покатили по снегу, стреляя на ходу. Противотанковый взвод вступил в бой. Мы больше не видели орудий, но могли следить за полетом трассирующих снарядов. Все решалось в считаные минуты. Противотанковое орудие, которое не может стрелять быстро и точно, будет уничтожено. Три вражеских танка загорелись. Они сделали это! Сотая победа роты! Штурмовые орудия обер-лейтенанта Франца покатили навстречу оставшимся русским танкам и в считаные минуты уничтожили еще пять.

Сразу после этого мы должны были вернуть себе красный дом. Лейтенант саперов повел в атаку своих солдат и был убит. Без приказа лейтенант Вебер из 4-й роты попытался сделать то же самое. Он полз от одного укрытия к другому, ожидая, пока подтянутся его солдаты. Когда все было готово, последовал рывок, и несколько человек оказались внутри здания. Ни один русский не спасся, погибло 40 или 50 человек.

Затем 1-я рота атаковала противника в деревне. Все, казалось, шло хорошо. Там было 35 гренадеров. Затем совсем рядом раздались крики: «Ура!» Русские хлынули буквально со всех сторон, из всех домов. Гренадеры отстреливались, все вокруг почернело от врагов. Но гренадерам пришлось отступить. Перед ними расстилалось покрытое снегом поле. Несколько человек остались стоять на месте и стрелять. Среди них был лейтенант. Это было трудной, почти безнадежной задачей: перебежать заснеженное поле. Люди падали слева и справа. Одного подняли: ранение в живот! Раненый сказал: «Оставьте меня здесь. Это бесполезно». Штурмовые орудия и отважный лейтенант Франц не позволили случиться самому худшему. Пули стучали по броне. Франц выбрался наружу и втащил раненого на самоходку. Лейтенант был ранен в плечо. Двенадцать человек были убиты или ранены в этом бою. Это был черный час.

Молодым солдатам следует пройти и через такое. Это была неудачная битва для гренадеров. Те, кто ее пережил, больше не пугались так легко.

Формально лейтенант передал командование. Он видел, что точно такое же произошло с его обер-лейтенантом два дня назад. Командир продел черно-бело-красную ленточку Железного креста через пуговичную петлю на мундире. А затем фельдфебель повел маленькую, но стойкую роту».

Единственное, что могли еще сделать корпуса Гудериана, – это завернуть фланги, чтобы не допустить окружения. 16 декабря он решает отступить еще на 30 километров, на рубеж Ефремов – река Плава. XLIII корпус оказался отброшенным к частям 4-й армии, где и оборонялся фронтом на северо-запад. XXIV танковый корпус откатился к железной дороге Тула – Орел. В результате 17 декабря Гудериан приказывает 3-й танковой дивизии вернуться на фронт и занять оборону в 30 километрах северо-восточнее Орла. Кстати, даже по немецким данным, все это время мороз был более чем умеренным – не более минус 20 градусов. Но даже теперь немцы несут тяжелые потери от обморожений.

В общем, к 20 декабря XXIV корпус оказывается в 20 километрах южнее Мценска, там, откуда в октябре началось наступление операции «Тайфун». Гудериан все еще надеялся на то, что он остается любимчиком фюрера, поэтому 20 декабря он полетел в Ставку Гитлера, чтобы обратиться к тому через голову фон Клюге, сменившего фон Бока. Гудериан не видел иного выхода, кроме отступления. В его армии вместо 970 танков по штату осталось всего 70 плюс 168 машин находились в ремонте. Однако Гудериан переоценил свое влияние на Гитлера. Последовал лишь еще один скандал с фон Клюге, и расстроенный Гудериан улетел обратно, не подозревая, что его дни на фронте сочтены.

При этом немцы не подозревали, что советское наступление только разворачивается и после ликвидации непосредственной угрозы Москве последуют новые удары. В то же самое время следует отметить, что советское командование не сумело использовать чрезвычайно опасное положение 2-й танковой армии и захлопнуть капкан ударами из Тулы и Ефремова, загнав ее в котел. Отчасти это можно оправдать тем, что Тулу занимала 50-я армия, значительно ослабленная предыдущими боями. Немцы были просто вытеснены из мешка.

Еще недавно рвавшиеся к Москве отборные вояки теперь откровенно радовались возможности унести ноги. Снова вспоминают солдаты «Гроссдойчланда»: «После казавшегося бесконечным ночного марша пришло сообщение, что грузовики ожидают, чтобы забрать нас. До них всего два километра. Мы шли через горящие деревни, а в голове крутилась одна мысль: «Наши грузовики там! Там наши полевые кухни!» Уже несколько дней мы жевали только сырую и печеную картошку, соленые огурцы и липкий хлеб.

Наконец первые машины. Наша рота шла первой, и мы чуть не бросились бегом от радости. Наконец мы добрались!

Шоферы жали нам руки. Они спросили, где же остальные? Мы молча посмотрели друг на друга – убиты, пропали без вести, ранены! Из 17 человек нашего взвода трое были убиты, четверо пропали и шестеро ранены.

Обер-ефрейторы Бант и Ригель и я, гренадер Рефельд, – по машинам! Мы запрыгнули в кузов и вскоре уже ехали в тыл. Боже мой, какое это было счастье – больше не тащиться пешком по морозу и не волочь на себе тяжелое оружие.

После короткого путешествия ночью мы прибыли в казармы к северу от Мценска».

Ничего не добившись, Гудериан вернулся на фронт и 22 декабря провел в 269-й дивизии. На следующий день он отвел ее за реку Ока. Узнав об этом, фон Клюге немедленно сообщил Гитлеру, что он такой отход не разрешал (не стоило Гудериану прыгать через голову командира). Более того, он позвонил в ОКХ Гальдеру и сообщил, что 2-я танковая армия начала общий отход, который повлечет за собой вынужденное отступление 2-й армии.

«Штабы 4-й стрелковой и 5-й танковой бригад были расформированы. Полковник фон Заукен стал временным командиром дивизии. Барон фон Лангерман получил звание генерал-лейтенанта и чуть позднее стал командиром XXIV корпуса. Мы все вернулись в свои подразделения.

В ночь на 25 декабря нас подняли по тревоге. Мы двинулись в направлении Белева. Русские атаковали крупными силами. Танки были отправлены в направлении Брянска. Предполагалось использовать их против сильных русских партизанских соединений и армейских подразделений, которые прорвали фронт. Все они вызывали беспорядки в наших тылах. Однако опасность оказалась гораздо меньше, чем представляли. Но в это же время русские атаковали Жиздру, и танки повернули туда, чтобы восстановить порядок. Мы спешили нанести удар в одном месте, пока не возникли проблемы в другом. Если бы только русские знали, что это одни и те же танки мечутся между Орлом и Брянском, они наверняка атаковали бы сразу в нескольких пунктах.

6 января полковник фон Заукен был тяжело ранен, и командование дивизией принял полковник Эбербах.

Из Франции нам прислали свежие подкрепления. Эти войска еще не привыкли к условиям России. У них даже не было нужного зимнего обмундирования. Однако нам кое-как удалось остановить наступление русских и создать непрерывную линию фронта, хотя это происходило совсем не так, как описывалось в сводках ОКХ.

Снег шел непрерывно, и становилось все холоднее и холоднее. Любые передвижения по открытой местности превращались в пытку. Хотя танки в конце концов были окрашены в белый цвет, чтобы замаскировать их, это не имело особого смысла, так как они просто не могли передвигаться по снегу метровой глубины. Танки гнали перед собой высокий белый вал, пока окончательно не застревали, точно приклеенные к земле. Гусеницы бесполезно крутились. Нашим моторизованным соединениям пришлось пересесть в седла – переключиться с машин на конную тягу. Это было спасением. Во-первых, у нас не хватало топлива, а во-вторых, глубокий снег и ужасный холод полностью парализовали автотранспорт. Во время одного ночного марша мы зафиксировали температуру минус 51 градус. Ледяной восточный ветер в считаные минуты превращал тело в камень. Поэтому был отдан приказ держать дозоры только из двух человек. Каждый должен был следить за товарищем, чтобы увидеть первые же следы обморожения. Белая смерть подкрадывалась тихо и незаметно, убивала безболезненно.

Это было трудное время для саперов и телефонистов. Солдаты с черными кантами должны были убирать снег и мины. Партизаны очень умело расставляли мины под снегом по нескольку раз в день на наших коммуникациях. Повсюду висели таблички с приказом следовать через лес только в составе колонны. Перед колонной отделение саперов тщательно просматривало дорогу в поисках мин. Партизаны буквально кишели в лесах и селах.

Телефонные линии бомбардировка уничтожала днем и ночью. Подразделения дивизии были широко разбросаны и часто меняли свои командные пункты, так как нас использовали тут и там в качестве «пожарной команды». Для телефонистов запреты ходить по лесу не действовали. Они в одиночку ползли по заснеженной земле и теряли людей на минах. А после этого им снова приходилось отправляться на лютый мороз, потому что взрыв мины рвал телефонный провод.

Где бы ни проводились контратаки с целью спрямления линии фронта, для управления и контроля можно было использовать только телефон, потому что даже бронетранспортеры с рациями не могли продвигаться по снегу глубиной с человеческий рост.

Прокладывать телефонную линию по снежной целине было настоящей пыткой. Два или три человека шли впереди, протаптывая тропинку для солдата с катушкой кабеля за спиной. Их приходилось сменять каждые несколько километров, чтобы они просто не рухнули от усталости. Ремонтные партии приходилось посылать силами не менее взвода, чтобы они могли отбиться от партизан».

Против немцев в этот момент было абсолютно все: и люди, и погода, и природа. Приведем типичный рассказ об ужасах «Генерала Зимы», причем подготовлен он был немецкими генералами. Основным автором является генерал-оберст Эрхард Раус.

«Немецкий солдат, наступавший по русской территории, чувствовал, что попал в другой мир, где ему противостояли не только вражеские войска, но и силы природы. Природа стала союзником Красной Армии. Зима 1941/42 года была самой жестокой в Европейской России за последние сто лет. В районах к северо-западу от Москвы средняя температура в январе 1942 года была минус 32 градуса. Русские крестьяне делали заранее запасы на зиму и хорошо их прятали, чтобы пережить зиму, будучи совершенно отрезанными от мира.

Парализованные холодом немецкие солдаты не могли наводить винтовки, затворы и спуск замерзали. Пулеметы зарастали льдом, жидкость в накатниках орудий замерзала, нельзя было подвозить снабжение. Умелое руководство и отвага не могли компенсировать снижение огневой мощи. Гитлер не ожидал и не планировал зимнюю войну.

Ночью температура колебалась между минус 30 и 40 градусами, причем немецкие солдаты не имели никаких укрытий. Периоды умеренных холодов перемежались с оттепелями, что было особенно опасно. Ботинки, носки и белье, промокшие днем, ночью замерзали, что приводило к обморожениям пальцев рук и ног. Серьезные обморожения имели место, когда солдаты, разгоряченные боем, были вынуждены проводить ночь на снегу в наспех вырытых ямках или на продуваемых ветром полях. А ведь измученные солдаты моментально засыпали.

Обморожения были частыми среди водителей и солдат, перевозимых на открытых грузовиках на большие расстояния. До тех пор, пока не появится нужная одежда, следует принимать особые меры предосторожности. Следует делать частые остановки, чтобы солдаты могли согреться гимнастикой. Люди на фронте перестали обращать внимание на холод. Под постоянным давлением противника они становились апатичными. Проводилась раздача химических грелок, однако они защищали лишь небольшие участки тела на короткое время. Регулярное пользование баней помогало предотвратить болезни, но это было возможно далеко не всегда.

Артиллерия передвигалась по существующим дорогам, а если их не было, приходилось расчищать снег лопатами. Эффективность артиллерийских снарядов, особенно малого калибра и минометных мин, резко снижалась в глубоком снегу, который сокращал радиус разлета осколков. Тяжелая артиллерия оставалась достаточно эффективной. Корректировка огня с помощью самолетов, а также по вспышкам и звукам выстрелов также была затруднена, так как снег поглощал разрывы. Заранее составленные артиллерийские таблицы оказались бесполезны из-за резкого различия между атмосферными условиями Центральной Европы и России. Проводимая по ним корректировка снижала меткость артогня. Лишь поместив артиллерийские вычислители и рации в деревянные ящики, укутанные одеялами, можно было спасти их от мороза.

Русская зима покрыла дороги, местность и машины скользким слоем льда. Когда не было песка, колонна была вынуждена останавливаться. Заледеневшие дороги могли остановить наступление и погубить при отступлении. Были опасения, что преследующие русские могут догнать и уничтожить арьергард, если время будет потрачено на вытаскивание каждой машины. Немцы старались погрузить на машины все, что только можно, остальное имущество сжигалось. Отступление превращалось в гонку от деревни к деревне. Попытки получить землю, чтобы посыпать дороги путем взрывов, ни к чему не приводили, так как при взрыве в стороны летели большие куски замерзшей земли, использовать которые было нельзя.

Во время распутицы осенью 1941 года на местах пытались делать шерстяную одежду и валяные сапоги, приобретать их у населения, подбирать вещи, брошенные русскими солдатами. Однако все это было ничтожным по сравнению с численностью войск. Все имеющееся белье было разобрано, так как солдат надевал на себя несколько комплектов. Солдаты заматывали туловище и голову чем только могли.

Потребность в запасных моторах для автомобилей и танков увеличилась в период холодов. Рессоры ломались в невероятных количествах. Немцы разбирали подбитую и брошенную технику на запчасти. Низкие температуры сделали стартеры бесполезными. Немцам приходилось прогревать моторы, разводя под ними костры. Таким образом заводили несколько машин, чтобы они работали буксировщиками. Большинство немецких лошадей приспособилось к новым условиям, хотя им требовалось хотя бы временное укрытие. На открытой местности лошади замерзали до смерти при температуре ниже минус 4 градусов. Немцы ожидали, что их лошади смогут зимой тащить больше груза, и просто погубили много животных, так как им не обеспечили нужный уход и питание. Лошади часто не имели зимних подков, от чего падали на наледи.

Страдания, перенесенные под Москвой, подорвали моральный дух офицеров и солдат, которые понимали, что неподготовленность к зимней войне стала причиной поражения. Многие солдаты, которые отстали от своих подразделений, шли на запад поодиночке или мелкими группами. Когда их задерживали, то они говорили, что идут в Германию, так как война закончилась. Этих солдат отправляли в ближайшую часть, чтобы они пришли в себя. Так как бензина не хватало, началось воровство топлива, его сливали даже с танков. Запасных частей также не хватало, поэтому их тоже крали при первой же возможности.

В 1941 году Вермахт просто не понял силу климата и не подготовился противостоять его воздействию. В результате он получил один кризис за другим и массу ненужных страданий. Только способность немецкого солдата переносить неудачи позволила избежать катастрофы. Но немецкая армия так никогда и не оправилась от полученного удара».

Кажется, именно Стивен Залога первым пустил в оборот ехидное выражение, что немцы впервые заметили Т-34, лишь когда им потребовалось оправдать свои поражения, в частности, Гудериан впервые их увидел лишь под Мценском. Но в действительности, как мы уже упоминали, это произошло гораздо раньше. И, наверное, было бы уместно подвести некоторые итоги действий танковых войск в течение 1941 года. Они оказываются просто катастрофическими для Красной Армии.

Суммарные же советские потери оцениваются как 20 500 танков. Считается, что за это же время Вермахт потерял на Восточном фронте около 3000 танков. Впрочем, разные источники, даже архивные, дают несколько разные цифры.

Когда началась война, против 976 T-III и 439 T-IV Красная Армия имела 504 КВ и 891 Т-34. Всего в 1941 году Германия произвела 1713 T-III и 467 T-IV, тогда как Советский Союз – 1323 КВ и 3016 Т-34. То есть даже катастрофическое отступление не помешало русским построить современных танков в полтора раза больше, чем их было сделано в Германии. И куда же делась эта танковая армада? Ведь принято считать, что Вермахт был беззащитен перед ужасными Т-34, а тем более КВ.

Как уже упоминалось ранее, самым страшным противником Т-34 в этот период была длинная 50-мм пушка – танковая или противотанковая. Мощные 88-мм пушки по результатам оказались в числе аутсайдеров. Да, эта зенитка могла легко уничтожить Т-34, но большую и неуклюжую пушку еще следовало доставить на танкоопасное направление. Ее можно было считать оружием последнего шанса, но не штатной противотанковой единицей. Так же причитания панцер-генералов касательно полной беззащитности войск нельзя считать полностью оправданными, хотя известные резоны в них имеются.

Котлы 1941 года

1. Расейняй —200 танков

2. Белосток – Минск —290 000 пленных, 2232 танка, 1809 орудий

3. Смоленск —310 000 пленных, 3205 танков, 3120 орудий

4. Рославль —38 000 пленных, 250 танков, 359 орудий

5. Гомель —84 000 пленных, 144 танка, 848 орудий

6. Двина —35 000 пленных, 355 танков, 655 орудий

7. Старая Русса —33 000 пленных, 320 танков, 695 орудий

8. Луга —250 000 пленных, 1170 танков, 3075 орудий

9. Ревель —12 000 пленных, 91 танк, 293 орудия

10. Галиция —130 000 пленных, 1970 танков, 2190 орудий

11. Умань —103 000 пленных, 317 танков, 1100 орудий

12. Житомир —18 000 пленных, 142 танка, 123 орудия

13. Валдайская возвышенность —30 000 пленных, 400 орудий

14. Киев —667 000 пленных, 884 танка, 3718 орудий

15. Вязьма – Брянск —663 000 пленных, 1242 танка, 5412 орудий

16. Николаев —60 000 пленных, 84 танка, 1100 орудий

17. Излучина Днепра —84 000 пленных, 199 танков, 465 орудий

18. Мариуполь —106 000 пленных, 160 танков, 672 орудия

19. Крым —100 000 пленных, 160 танков, 700 орудий

20. Донец —14 000 пленных, 45 танков, 69 орудий

Указано количество уничтоженных и захваченных танков и орудий.

Главным недостатком буксируемой 50-мм РаК 38 была недостаточная мобильность: пехоту она защищала, а вот сопровождать танковые батальоны не могла. Надо также учитывать, что надежно поражать советские танки пушка могла лишь подкалиберным снарядом Panzergranate (Pzgr) 40, которых у немцев имелось не в изобилии. Тем не менее советские танки спровоцировали своеобразную гонку вооружений, в которой сначала догоняла противника Германия, а потом это пришлось делать уже Советскому Союзу.

В результате немцам пришлось пойти на парадоксальное решение – для борьбы с советскими танками использовать советские же пушки. Вот где пригодились захваченные дивизионные 76-мм пушки Ф-32 (более 1000 штук в 1941 году). Они превратились в PaK 36 (r), а их снаряд уверенно пробивал броню любого советского танка. Но буксируемая пушка оставалась недостаточно мобильной.

На вооружении батальонов истребителей танков в 1941 году имелась лишь одна противотанковая самоходка PanzerJäger (PzJg) I, вооруженная чешской пушкой L/43.4 PaK (t), которая также была не слишком эффективна в борьбе с новыми советскими танками. Да и база танка Т-I также оставляла желать лучшего.

В результате в декабре 1941 года Управление вооружений Вермахта выдало заказ на создание противотанковой самоходки, вооруженной советской пушкой Ф-32. Результатом стали «Мардер II» на базе танка Т-II и «Мардер III» на базе чешского танка 38 (t), которые использовались до 1943 года. Одной из причин их создания стали как раз жалобы панцер-генералов.

Помимо сиюминутных импровизаций появилась и более серьезная разработка. 28 сентября 1941 года Гитлер приказал перевооружить самоходку StuG III длинноствольной 75-мм пушкой. В результате в начале 1942 года появилась StuG IIIF, вооруженная пушкой StuK 40 L/43. Парадокс в том, что самоходку немцы перевооружили раньше, чем танк Т-IV! Но этого еще следовало дождаться, а пока немцы были вынуждены сражаться тем, что имели.

В общем, можно согласиться со Стивеном Залогой, который называет Т-34 лучшим танком 1941 года, но тем тяжелее вина русских генералов, не сумевших реализовать потенциал этого мощного оружия.

BA-MA RH 21—2/927. ‘KTB Nr.1 Panzergruppe 2 vom 22.6.1941 bis 21.7.41

BA-MA RH 21—2/928. ‘KTB Nr.1 Panzergruppe 2 Bd.II vom 22.7.1941 bis 20.8.41’

BA-MA RH 24–47/2. ‘Kriegstagebuch Nr.2 XXXXVII.Pz.Korps. Ia 25.5.1941—22.9.1941’

BA-MA RH 26–29/6. ‘Kriegstagebuch der 29.I.D. (mot) vom: 25.5.1941 bis 29.7.1941’

BA-MA RH 26–29/16. ‘Kriegstagebuch Nr.2 der 29.I.D. (mot) vom: 30.7.1941 bis 25.8.1941’

BA-MA RH 24–46/8. ‘Kriegstagesbuch Nr.2 des XXXXVI.Pz.Korps Teil II. 8.7.41–23.8.41’

BA-MA RH 27–10/26a. ‘Kriegstagebuch der 10.Panzer Division Nr.5 vom: 22.5. bis: 7.10.41’

BA-MA RH 27—3/14. ‘KTB 3rd Pz. Div. vom 16.8.40 bis 18.9.41’

BA-MA RH 27—3/218. ‘KTB 3rd Pz. Div. I.b 19.5.41—6.2.42’

BA-MA RH 27—4/27. ‘Kriegstagebuch 4.Panzer-Division Fuhrungs Abtl. 26.5.41–31.3.42’

«Geschichte der 3. Panzer-Division, Berlin-Brandenburg, 1935–1945», Berlin: 2012.

Battistelli P. «Heinz Guderian», Botley: 2011.

Carell, P. «Unternehmen Barbarossa», Frankfurt am Main: 1966.

Drig E. «Mekhanizirovannye korpusa RKKA v boiu: Istoriia avtobronetankovykh voisk Krasnoi Armii v 1940–1941 godakh», Moscow: 2005.

Eremenko A. «The Arduous Beginning», Moscow: 1966

Forczyk R. «Tank Warfare on the Eastern Front 1941–1942», Barnsley: 2013.

Fugate B. «Operation Barbarossa – Strategy and Tactics on the Eastern Front», Novato: 1984.

Hart R. «Guderian. Panzer Pioneer or Myth Maker», Washington: 2006.

Haupt W. «Die Schlachten der Heeresgruppe Mitte. Aus der Sicht der Divisionen», Friedberg: 1983.

Isaev, A. «Kotly 41-go», Moscow: 2005.

Kirchubel R. «Hitler’s Panzer Armies on the Eastern Front», Barnsley: 2009.

Lemelsen J. «29.Division», Bad Nauheim: 1960.

Lucas J. «Das Reich», London: 1991.

Lucke F. «Panzerkeil im Osten», Berlin: 1942.

Mitcham S. «The Rise of the Wehrmacht», London: 2008.

Newton S. «German Battle Tactics on the Russian Front 1941–1945», Atglen: 1994.

Sandalov L. «Na Moskovskom Napravlenii», Moscow: 1970.

Schäufler, H. «So lebten und starben sie, Das Buch von Panzer-Regiment 35», Bamberg: 1968.

Schäufler, H. «Panzer war on East», Mechanicsburg: 2012.

Schneider W. «Panzer Tactics», Mechanicsburg: 2000.

Spaeter H. «Die Geschichte der Panzerkorps Grossdeutschland», Bd. 1, Bielefeld: 1958.

Stahel D. «Battle for Moscow», Cambridge: 2015.

Stahel D. «Kiev 1941», Cambridge: 2012.

Stahel D. «Operation Barbarossa and Germany’s Defeat in the East», Cambridge: 2009.

Stahel D. «Operation Typhoon», Cambridge: 2013.

Shtemenko S. «The Soviet General Staff at War 1941–1945», Moscow: 1975.

Stolfi R. «Hitler’s Panzers East – World War II Reinterpreted», Norman: 1992.

Vasilevskii A. «Delo Vsei Zhizni» Moscow: 1976.

Zetterling N., Frankson A. «Drive on Moscow», Havertown: 2013.

Zhuk, Ju. «Neizvestnye stranitsy Bitvy za Moskvu», Moscow: 2008.