На склоне дней и лет многое в жизни становится ясным, хотя ум и душу продолжают настырно доставать неразгадываемые загадки некоторых замечательных явлений.

Не перечислить профессий, должностей и призваний персонажей, всегда готовых быть выраженными комедийно, иронически, сатирически, полагаю, и трагически актером Ширвиндтом – всенародно известным гением перевоплощения.

Единственно, каких ролей, исполняемых им, почему-то ну никак, ну никогда не мог я себе представить – это ролей душителя свободы, или отвратно злобного тирана, или туповатого, самовластного, изощренно хитрого деспота.

Сегодня меня вдруг осенило. Дело-то, думаю, в том, что основная стихия актерского существования Юбиляра, в которой чувствует он себя как вольная рыба в воде, а рыбак на берегу речном или озерном, – это стихия Смеха!

Да, да, именно Смеха, неподвластного ни одному из зело сурьезных тиранов, Смеха бесстрашно-смелого, смею думать, почитаемого Божествами Жизни и Искусств гораздо глубже и охотнее, чем все остальные качества и способности Человека, еще и потому, что Смех есть явление поистине непредвиденное, точнее, Он единокровное дитя подлинной Свободы, даже когда звучит на пустом месте.

И, если бы не Он, не многоликий Смех, связанный в нашем сознании не с клоунадной, не со скоморошьей, не с анекдотичной манерой «лишь бы насмешить», а с загадочным свойством дара внешне и внутренне аристократичного Ширвиндта, полным молчанием иногда повергающего в хохот зрителей и друзей, – если бы, повторюсь, не Он, не многоликий Смех, с чудотворной веселостью оркестрованный Духами Любви, Веры и Надежды, то во многом чудовищно страшная атмосфера жизни прошлого и начала нынешнего века – жизни, попахивающей коллективным суицидом, – ей-богу, была бы близкой к неотвратимой невыносимости.

Как редкая птица долетит до середины Днепра, так редкий читатель доплывет до конца Юзовой фразы. Но кто осилит, вдохнет полной грудью уже на том ее берегу, ощутит наслаждение, приближенное к половому, и затихнет расслабленно перед новым вожделенным нырком в прекрасное. Я его люблю и пользуюсь взаимностью, что меня дико возвышает.

Юзик живет в далекой Америке и, несмотря на каждодневно меняющиеся санкции в международных отношениях, находит в себе силы и деньги звонить мне и долго говорить, что он соскучился. Я пытаюсь в ответ звонить ему, несмотря на те же санкции и курс рубля, но не успеваю, потому что первым звонит он.

Трогательный, незаменимо-необходимый, болезненно-скромный, красивый, музыкальный, верный во всем, несуетливо-проникновенный, внешне вечно невозмутимый и оттого более ранимый Аркаша Арканов…

Как-то мы писали очередную программу и должны были куда-то лететь – не помню, то ли к композитору Тофику Кулиеву в Баку, то ли к музыканту Константину Певзнеру в Грузию. Аркан с Женечкой жили тогда в малюсенькой однокомнатной квартирке на первом этаже дома на Садовой-Самотёчной, плечом к Театру кукол. Я на такси заезжаю за соавтором, влетаю в жилье и вижу, что Аркан спит на кухне, на полу под одеяльцем, выдворенный Женечкой из комнаты за очередную провинность. Я кричу: «Аркан! С ума сошел?! У нас самолет через час!» Он говорит: «Я готов» – и скидывает одеяло. Он – в концертном костюме, галстуке и лакированных ботинках. У него всегда была готовность № 1.

Чем только мы с Арканом не грешили: в полувековой совместной биографии – театр, капустники, эстрада, цирк, юбилеи, вино, бега, трубки. Все параметры жизни у нас были идентичны, кроме одного: Аркан никогда не сидел за рулем. Его возили жены и я.

Давал я как-то интервью. И почти на каждый вопрос о друзьях отвечал: «Ныне покойный…» Веселенькая беседа получалась.

Кто-то придумал, что о покойниках либо хорошо, либо ничего. А о живых?

Круг стремительно сужается. Сейчас у меня три трубки Олега Янковского, четыре – Гриши Горина, две трубки Аркаши Арканова. Не хочу больше трубок.

Маска, я тебя знаю… Да, я знаю, что на самом деле скрывается за этой столь всем хорошо знакомой и столь всеми любимой маской скептика, мачо, коему мнится, что ему заранее ведомы все превратности судьбы, все радости и печали, выпадающие на нашу долю, все слабости человеческой природы…

Никогда не забуду тебя, взлохмаченного, в наспех наброшенном кимоно, когда ты вместе с еще маленьким в ту пору внуком Андрюшкой прямо среди ночи на своем джипе в нашем родном поселке НИЛ примчался спасать меня, задыхающуюся, чуть не теряющую сознание, с застрявшей рыбьей костью в горле. Сгреб в охапку, влил в горло лимонный сок. Увез в Истру, в больницу, – спасал.

Да, ты по натуре – спасатель. Блистательный актер и режиссер, ты так же тихо приходишь на помощь своим молодым коллегам, когда у них не ладится с постановкой нового спектакля. А потом, в сущности, поставив его, отходишь в сторону и даже не выходишь на премьере на поклоны, отдав все лавры им, дебютантам. Ответ у тебя один и тот же: «Ну, помог, на то я и худрук, чтобы помогать». Да, худрук. А еще – Учитель с большой буквы. Потому они, молодые, по сути, тоже твои дети, называют тебя «папа Шура». В этом – любовь и признание, высшая награда для наставника.

Меня с раннего детства окружают скрипачи. Первым меня окружал папа, безнадежно пытавшийся приобщить сына к музыкальному клану. До 6 класса меня держали в музыкальной школе, а потом весь ее коллектив пришел к папе и со слезами на глазах сказал, что, несмотря на огромную любовь к нему как к педагогу, человеку и отцу, вынужден прогнать меня к… Последней каплей стал экзамен по сольфеджио, на котором я с удивлением узнал от педагогов, что в музыке существуют два ключа – скрипичный и басовый. Папа сдался. Слезы в семье. На время скрипка исчезла. Потом я приблудился к поселку НИЛ – «Наука, искусство, литература». За забором оказалась семья Ойстрахов. Игорь Ойстрах пиликал целый день и тем самым страшно возбуждал папу и мою скрипичную ретронесостоятельность. Потом Игорь уехал, а я переселился в другой дом в этом же поселке, но тут, как назло, появилась Света Безродная, которая пилила круглосуточно. Кругом пили, орали, жгли костры, катались на автомобилях и бессмысленно ржали, и над всем этим как жуткая укоризна звучали гаммы. Светочка вернула меня к инструменту. И даже заставляет в дни ее шикарных вечеров со сцены Концертного зала имени Чайковского пропиликать что-то на скрипке – очевидно, чтобы публика поняла, что я дико музыкален и, кроме своего основного производства, которое находится за стенами зала Чайковского, – Театра сатиры, еще прекрасно владею несколькими нотами.

Мы обожаем расхожие выражения, которые почему-то становятся истинами. «Если человек талантлив, то талантлив во всем». Бред. Я знаю нескольких гениев, не способных вбить гвоздь или сварить яйцо. Бывают, правда, исключения. Это Володя Васильев.

Нас замучили «минутами славы» и новорожденными, которые лучше всех. Двухлетний ребенок лучше своих родственников перечисляет всех акул и наизусть читает «Петербург» Андрея Белого. Эксперимент опасный. Логичнее было бы немножко подождать и посмотреть, что станет с ними к 30-летнему возрасту и не сравняются ли они в интеллекте со своими родителями.

Рисунок Владимира Васильева

Есть профессии, пребывание в которых лимитировано. Например, спорт и балет. Если говорить о детском театре, то это травести (актрисы, играющие мальчиков и девочек). Хотя я знал актрис, которые играли детей до момента, когда сами впадали в детство.

Я старый беговик – по молодости прикипел к ипподрому и спустил на бегах все деньги, предназначавшиеся для кормления семьи. У наездников и жокеев существует какой-то критический срок пребывания в профессии и есть ритуал прощания с дорожкой. Очень трогательный и грустный. Так вот, прощаться с дорожкой надо вовремя.

Володя Васильев – комплекс фонтанирующей талантливости – вне времени, возраста и пространства применения. Кончился, увы, срок гениального танцовщика – ни желчи, ни брюзжания, вообще никаких признаков старения. Он балетмейстер. Он поэт. Он художник. Он очень специфический телерассказчик (без вранья и сюсюканья). Он страстный автомобилист и путешественник. Он однолюбиво предан Кате Максимовой и их родному поместью в Щелыкове.

Шурочка!

Высокочтимый Александр Анатольевич!

Вы так хороши, что в жизни хочется быть как можно дальше от Вас, а на сцене – как можно ближе к Вам. За все благодарю!

Знаменитый портрет Марии Ермоловой художника Серова, на котором гордо стоит актриса, – это абсолютное ретро. Сейчас при помощи современной компьютерной техники к этой замечательной стати можно приделать голову Веры Кузьминичны. Потому что она – эталон артистизма, преданности театру, тонкости, дипломатичности и доброты.

У меня к Шурику Ширвиндту (язык не поворачивается назвать его Александром Анатольевичем) особое отношение. Это мой учитель, первый в моей жизни режиссер. В ЖЭКе на площади Ногина в 1981 году шли репетиции эстрадно-пародийного спектакля «Выхожу один я…». Автор – Аркадий Арканов. Мой партнер – выдающийся музыкант Левон Оганезов.

Ширвиндт и я за пять дней в доме отдыха ЦК комсомола, выпив много литров водки, помогли Арканову дописать сценарий и за месяц репетиций создали шедевр. На премьере в Театре эстрады все слышали у моего героя интонации Шурика. Этот интеллигентный светский красавец был совершенно неузнаваем без знаменитой фразы: «Вова, ё…, не играй всерьез, делай вид, что ты их (зрителей) – подъ…ешь!»

Да, в 1981 году ко мне обратился мой друг Григорий Ковалевский: новый коллектив «Виртуозы Москвы» не имеет репетиционной базы, мол, Володя Спиваков просит разрешения репетировать в нашем ЖЭКе, в красном уголке. И Шурик разрешил: «Х… с ними, пусть пиликают, может, что получится!» Мы репетировали с 10-ти до 15 часов, а «Виртуозы» – с 15-ти и до ночи. Благодаря Шурику мир обрел «Виртуозов Москвы».

Параметры успеха у всех различны. Параметры Винокура: труд 10 %, блат – 1 %, талант – 9 %, случай – 6 %, обаяние – 74 %. С годами, когда труд, блат, талант и случай уже произошли, остается 100 % обаяния.

Дорогой Шура!

Благодарна судьбе, что наши жизни проходят рядом. Пусть не всегда у нас есть возможность общаться так часто, как хотелось бы, но все же…

Я знаю, что ты близко, что ты – настоящий товарищ, что, как и пятьдесят лет назад, «Современник» – не чужой тебе театр.

Надеюсь, ты будешь здоров. И у тебя и всех, кто тебе дорог, всё будет так, как вы захотите.

Долгих лет!

С Галиной Борисовной Волчек мы знакомы такое количество лет, что, когда называешь эту цифру, люди скептически отворачиваются, думая, что я или сошел с ума, или слишком хорошо об себе понимаю. Тем не менее действительно давно. Очень не хочется быть нескромным, самонадеянным и глупым, но вынужден признаться, что Галина Борисовна неоднократно прилюдно и приватно (извините за рифму) намекала, что из всех худруковских коллег я единственный, кого она любит. Это очень хорошо говорит о ее вкусе и очень плохо о московских худруках.

В Америке бывают президенты из актеров. У нас только из публики. Потому что у нас разные менталитеты. Наша «богемная» элита болезненно самолюбива, оголтело тщеславна, витиевато хитра, преувеличенно эмоциональна, одноразово смела. В итоге – какой-то стыдный инфантилизм, который чем талантливее, тем опаснее. До государственного мышления в этой среде поднимается одна Галя Волчек.

Дорогой Александр Анатольевич, если Вам вдруг рядом не для кого пошутить, смело звоните по номеру +7985-ххх-хх-хх и выплескивайте все, что накопилось. Тариф безлимитный, первые десять минут разговора сопровождаются неподдельным восторгом и заливистым смехом.

Можно бесконечно долго наблюдать огонь, воду и остроту ума Ширвиндта.

P. S. Если не дозвонитесь до меня, набирайте мою супругу. Она, между прочим, неплохая певица – присмотритесь.

Действительно в порыве белой зависти после очередного телевизионного концерта Макса я вынужден был признать, что его импровизационный дар зашкаливает и мне такой свободы и хорошего нахальства в этой профессии уже никогда не приобрести: «По Далю, “кумир – предмет бестолковой любви и слепой привязанности”. Наступаю на горло старческому брюзжанию и признаюсь в слепой (вижу действительно неважно) привязанности к Максиму Галкину».

Советский комедиограф Семен Нариньяни, когда принес в Театр имени Ленинского комсомола пьесу «Опасный возраст», сказал: «Играйте весело, не обращайте внимания на текст, потому что драматургия – вещь нехитрая». Импровизация – вещь хитрая. Например, Ростислав Янович Плятт – потрясающий комик и удивительно тонкая натура. Мы с Львом Лосевым, моим другом и соавтором (позже директором Театра имени Моссовета), в наши шутейные программы в Доме актера и в телевизионные передачи всегда тащили Плятта. Он выходил, и все говорили: «Какой Плятт прелестный импровизатор». А он произносил написанный текст вплоть до запятой. Не умел иначе. Учил, делал своим, но не импровизировал.

Есть импровизаторы, которые несут бог знает что, и это невыносимо. А есть такие, которые для этого созданы, то есть шоумены в высоком смысле слова. Это совершенно не зависит от времени. От времени зависит, что они несут. Главное – чтобы был какой-нибудь смысл, а не понос раскрепощенности.

К моей гордости, Макс иногда меня цитирует. Недавно на концерте он рассказал, как пригласил меня к себе во дворец в поселке Грязь и долго объяснял мне маршрут: «Едете по Рублевке, налево Успенское, а вы – направо, потом через Николину Гору проезжаете мимо всех дач, включая дачу Михалкова, спускаетесь, выезжаете на большое пространство и долго-долго едете, потом крутой поворот налево, а вы – направо, мимо обелиска, потом мимо кладбища…» Я говорю: «Подожди, Максик, все-таки мимо?»

Когда-то, на заре своей работы в Театре сатиры, я сыграл графа Альмавиву в спектакле «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Этого графа играл Валентин Иосифович Гафт. Но так как он от вечной творческой неудовлетворенности все время что-то где-то искал, то, по-моему, перебывал во всех мощных столичных театрах. Не из алчности, а в поисках настоящего. В тот период Гафт начал разочаровываться в Театре сатиры. Пик этого разочарования пришелся как раз на спектакль «Женитьба Фигаро». Судью в нем играл Георгий Павлович Менглет. В сцене суда Гафт во время своих реплик увидел, что Менглет о чем-то оживленно беседует с одной из пейзанок, совершенно не обращая внимания ни на сюжет, ни на графа. Гафт бросил играть, подошел к Георгию Павловичу, взял его за грудки и спросил: «Общаться, б…, будешь?» Не получив ответа, ушел из театра. Дальше с Менглетом пытался общаться я.

Звонит не так давно Галочка Волчек: «У Вали юбилей. Понимаешь, сначала он кокетничал и говорил, что ничего организовывать не надо, но потом все-таки его уговорили и он попросил: “Но только давай Шурку и Басика”». То есть меня и Басилашвили. Я говорю: «Тоже мне – выбрал! Это все, что осталось».

Я на год старше Гафта и с учетом нашей 60-летней дружбы вынужден быть искренним. В нынешнее веселое театральное время – время необузданного режиссерского оргазма – нам приходится свои старческие актерские гениталии окунать в общий котел группенсекса с Мельпоменой.

Актерам сегодня тесно на театральных подмостках – они ходят на ринг, на лед, на паркет. Досуг становится профессией… Сейчас время выйти на панель и участвовать в танковом биатлоне. Вместо того чтобы судорожно улучшать свои неумелости, рентабельнее было бы совершенствовать умелости. Хотя попадаются высокопрофессиональные дилетанты.

Диапазон творчества расширен. Например, группа артистов была брошена в дельфинарий, очевидно, чтобы поднабраться у дельфинов интеллекта. То, что в жюри сидел человек-амфибия, объяснимо, но когда появился Гусман, это насторожило.

К счастью, прояснился национальный вопрос. Я как-то с гордостью прочел, что Хазанов и Гафт были гостями «Славянского базара». Логично, что гостями, так как хозяевами на славянском базаре евреи уже пытались быть в 1917 году и за базар ответили.

Моисей таскал евреев по пустыне 40 лет, потому что, в отличие от Сусанина, действительно заблудился. Гафт почти 60 лет ведет свою зрительскую паству в одном и том же направлении, потому что гениально знает адрес.

Оказывать помощь и не помнить об этом – и есть истинная доброта.

Опять же – щедрость. Материальная иногда существует – спонсорство, благотворительность, гранты. А душевная – большая редкость! Первая самая тяжелая минута моей жизни – умерла мама… Через два часа Шура был у нас…

Прибалтика, живем в лесу, большой компанией идем за грибами. Их нет, все с пустыми корзинками. Вдруг Шурин голос: «Сюда! Сюда!» Подбежав к нему, увидели феерическую полянку с подосиновиками! Настоящие грибники знают степень жгучей зависти к удачливым сборщикам. Увидев наши обалдевшие лица, он сказал: «Ну что, валяйте! – и справедливо добавил: – Ведь, правда, другой затаился бы?»

Он замечательный артист, чаще всего склонный в ролях к юмору и сатире, но для меня его чаплинская планка – это «Чествование». Там он и выдал ту затаенную в нем человеческую стеснительность, которая порой парадоксально проявляется вроде бы цинизмом.

В каждом человеке есть второе «я». Это не я такая умная, а доказанное психологом Федором Горбовым, готовившим Гагарина к полету, утверждение. Мне кажется, что в Шуре это очевидно: внешне – сплошной блеск и уверенность, а внутри – море сомнений. И, несмотря на бесконечное количество перипетий в жизни – будь то театр, семья, друзья, – удивительная стойкость в верности и порядочности. А что дороже?

Ужасно, но можно использовать только пафосные слова: безупречный сын, мог бы быть бабником, но вернейший муж, заботливый отец и лучший в Москве дедушка.

Не знаю ни одного человека, который не любит Шуру.

Он – всехняя удача!

Танечка принесла мне замшелое письмо почти сорокалетней давности и очень просила его где-то опубликовать, потому что, по ее мнению (а у нее очень хороший вкус), это мое письмо отражает ту эпоху.

К сожалению, сейчас никто уже никому не пишет, никто никого не приглашает в гости на чай и преферанс. А было время, когда писали письма. Особенно тем, без кого было трудно обходиться на расстоянии. Поэтому, когда мои любимые Зямочка и Танечка Гердты поехали с Театром кукол имени Образцова в Японию надолго – советские гастроли были долгими (завидная пора для сегодняшних театральных деятелей), – то мы вынуждены были переписываться, не имея возможности приобрести еще не изобретенный айфон.

Позвони мне, Шура, позвони!

Рисунок Станислава Говорухина

Лаконичен и категоричен.

Я его тоже поздравлял не раз. Помню день рождения, который отмечался в демонстрационном зале ГУМа. У меня столик был с Ирой Скобцевой и ее ребенком Федей Бондарчуком. Когда до меня дошла очередь шутить, я сказал, что такой замечательный человек, как Говорухин, устроил день рождения на Красной площади над Мавзолеем. Видимо, с прицелом 85-летие отмечать уже собственно в Мавзолее. После того как я отвякал, вошел президент. Славка произнес: «Жалко, что вы опоздали. Тут только что Ширвиндт смешно выступал». И президент сказал: «Я не входил, чтобы не мешать, слушал под дверью». На что я заметил: «Это первый и, боюсь, последний президент в моей жизни, который слушал меня под дверью».

Ни на высокой трибуне, ни рядом с президентом, ни на вручении очередной кинопремии я не видел растерянного Говорухина. К своей чести должен сказать, что растерянный Говорухин был в моей жизни и растерял его я. Дело в том, что мы с ним трубочники. Когда Говорухин чем-нибудь занимается или что-то торчит у него во рту, то всегда возникает ощущение, что это все самое лучшее и ничего другого торчать не может. Но я как трубочник старше, чем Говорухин. Поэтому он вынужден ко мне относиться в этом плане с некоторым тревожным пиететом. Когда он только решил начать курить трубку, ему со всех концов мира стали возить фирменные дорогущие трубки. И я, сидя с ним в застолье и видя какое-то очередное очаровательное произведение, говорил: «Что у тебя во рту? Славочка, как тебе не стыдно? При твоем таланте, твоей мощи и уникальности держать во рту эту жуть! Вынь сейчас же!» А так как трубки не продаются и не дарятся, а только меняются, я вынимал из своего рта посредственность, а из его – фирму, и мы расходились. Это проходило раза три-четыре, пока наконец он не начал подозревать неладное и не послал меня…

Мне кажется – и даже не кажется, я утверждаю – это самый красивый мужчина моего времени. И более остроумного человека, чем Александр Ширвиндт, я не встречала.

Он настоящий учитель Андрея Миронова.

Очень благодарна ему за свою дочь. Мне даже кажется, что они друзья.

И он прекрасный сын, у которого надо учиться отношению к родителям.

Дай Бог ему здоровья, свежего восприятия нашей жизни.

Обнимаю. Целую.

Бремя вдовы Миронова оказалось архитрудным и ответственным на фоне бесконечных интервью и лживых постных исповедей, проникнутых тоской по настоящим грехам.

Сегодня смысл существования (телевизионного) – вспоминать ушедшие таланты. Появляется огромное количество друзей, любовниц и внебрачных детей. Группа (одна и та же) творчески недовостребованных и полово недоудовлетворенных дам «откровенничает». И создается ощущение, что ушли из жизни какие-то оголтелые казановы. А то, что это были замечательные артисты, писатели, режиссеры, ученые, никого не интересует.

Уходят эйнштейны – и тут же шакалы и гиены уютно располагаются на мертвом теле гения и начинают злобно и завистливо возмещать свою убогую неполноценность.

Одноклеточные моралисты, истекая вялой завистливой слюной, вздыхают о судьбе личности. Сначала возникает бешенство, потом – ирония, а суммарно – скука.

Рулетка антизабвения при официально закрытых казино работает тоже подпольно.

Появился новый жанр: мемуары по слухам. Хочу грустить и вспоминать один, а не в компании случайных прохожих по биографии.

Александр!

Мы любим тебя за всю твою многогранную творческую деятельность на Земле, но особенно за эмоциональную поддержку нас в космическом полете.

Там нервное напряжение не знает границ – простой деловой разговор кажется оскорблением, а доброе слово воспринимается как награда. Такой наградой для нас был твой юмористический рассказ о гардеробщике, читающем по бумажке бухгалтерам лекцию о младенческих болезнях и периодически вскрикивающем «Ой, мамочки!».

Под это «Ой, мамочки!» с хорошим настроением и результатом прошел весь оставшийся полет.

Поздравляю с днем рождения!

Тебе уже 80, ой, мамочки!

Космонавты первой волны – удивительная каста на Земле. Их было немного, и все они были первыми.

Жора Гречко – человек с огромным чувством юмора. Как-то, помню, после полета он выступал в Доме актера. И театральная элита задавала ему каверзные вопросы. В частности, его спрашивали, не встречал ли он там НЛО и инопланетян. Жора, посмотрев по сторонам, сказал: «Только для вас, для вашего узкого круга, умоляю, чтобы это не вышло за стены Дома актера, мы все давали клятву. Да, я видел НЛО». И он рассказывал, как мимо них пронеслось что-то один раз, потом еще раз. Мы с открытыми ртами слушали этот детектив. И в конце встречи Жора стыдливо сказал: «Ну, может, это были не НЛО, а контейнеры с мусором, который мы выбрасывали».

Космонавты были чрезвычайно популярны, а это страшный удел – невозможно ни от кого скрыться. Однажды в дом отдыха «Актер» в Ялте приехали Титов с Гагариным, которых на секунду отпустили из их крымской здравницы. А мы с ними дружили. Они бросились в бездну актерской богемы: молодые загорелые артисточки, вино. Но при их узнаваемости уединиться с артисточкой можно было только, если уволочь ее в горы и жить с ней, зацепившись за вершину.

Любимый Артист! Любимый Худрук! Любимый Театр! Александр Анатольевич! Ластонька Вы моя! Только благодаря Вам уверенно иду к сути. Пытаюсь, пока безуспешно, перейти на ликеры.

Димочка меня всегда очень популяризирует. Он придумал, что я фанат биатлона. И заставил меня им стать. В каждом репортаже с соревнований любого ранга он передает мне привет, привязывая это к ситуации на лыжне. Когда ситуация не привязывается, он просто охает и говорит: «Ай-яй-яй! Кто же так стреляет?! Если бы Александр Анатольевич видел, как ты стреляешь, он, наверное, не взял бы тебя в Театр сатиры».

Вообще он очень находчивый и темпераментный. Я с умилением посмотрел, как в финале мужской эстафеты мы наконец взяли золото и там случайно или нарочно вместо нашего гимна врубили «Патриотическую песню» Глинки. Дима бросился к микрофону, жестами потушил гимн Глинки и а капелла спел наш гимн в сопровождении хора вооруженных лыжников.

В самом центре моего родного Азербайджана есть уникальные, воистину райские места – знаменитая Ширванская равнина и древний город Ширван. Мало кто знает, что старинный род Александра Анатольевича как раз из этих мест, и вплоть до Октябрьской революции, точнее, до прихода XI Красной армии в Ширван, семья Шуры носила ханскую фамилию Ширвандт, что означает «выходец из Ширвана». Предкам Александра Анатольевича, вынужденным бежать от преследований на бронепоезде, пришлось заменить букву «а» на «и» в своей аристократической фамилии. Так Шура стал Александром Анатольевичем Ширвиндтом.

С молоком матери он впитал неискоренимую любовь к земле своих предков, ее бурным рекам, бескрайним лугам и урожайным полям. С особой нежностью Шура всегда вспоминает любимый напиток своего босоногого детства – замечательный, ни с чем не сравнимый коньяк «Ширван».

С днем рождения тебя, прекрасный сын Ширвана!

С Гусманами у меня катастрофа. Два брата такие разные и полюсно эрудированные. Но при всей своей разности и конкурентной борьбе за обаяние и значимость, говорят они совершенно одинаковыми голосами. Когда кто-нибудь из них звонит, я страшно боюсь ошибиться именем. Поэтому, до того как крикнуть «Здравствуй, Миша!» или «Здравствуй, Юлик!», я долго вынюхиваю, кто это.

Я атрибут застолья – как оливье в праздничном меню. Когда-то на круглой дате Юлика в элитном кабаке при не менее элитных гостях я выражался так: «Классик сказал, что наша жизнь – игра. Какая, в жопу, игра?! Сегодня наша жизнь – это рейтинг пребывания на тусовках. Первая позиция – это с улицы на сцену. Поздравил – получил – пошел вон. Вторая позиция – со стола на сцену и обратно к столу. Третья, высшая позиция, – не на сцене, а здесь, – пошутил и лично обнял. Очень важна рассадка. Передвижение в направлении центрального стола определяет значимость гостя».

Братья Гусманы добились всего. Ибо в их родственном и карьерном тандеме они чутко и четко дополняют друг друга. Юлика любит Масляков и ненавидит Михалков. У Мишки иное. К нему равнодушен Михалков, зато неравнодушен Киссинджер. Пороки у них общие. У них замечательные американские дети и запасная нефтяная Родина. Разница в существовании одна – Юлик не курит и не пьет, поэтому накопил денег на очень нынче подорожавшие аборты в связи с опасностью их запрещения. А Мишка тоже не курит, но попивает, из-за чего не выглядит младшим братом. Суммарно они намного старше и мудрее меня. Индивидуально – моложе и проще (хотел написать глупее, но вспомнил, что люблю их).

Дорогой Шурик! Ни для кого не секрет, что мы с тобой многое прошли: вместе играли, вместе снимались, вместе были в капустниках и концертах, вместе ездили на рыбалку, вместе выпивали, вместе отдыхали, вместе радовались и грустили… В общем, почти ничего не делали порознь. О чем я сейчас жалею, но поезд ушел.

Трагедия нашего 70-летнего общения в том, что все эти годы Державин был моим молодым другом. Невыносимо. Мой молодой друг достиг 80-летия, а я перестал быть вечно старшим товарищем, и мы наконец превратились в ровесников.

Если вычленить из жизни нашего дуэта что-нибудь особенно нежное, то это рыбалка. Державин подсадил меня когда-то на этот наркотик. Он рыбак промысловый и наследственный.

Как-то на вечере пришла записка: «Если бы вы поймали золотую рыбку, вы съели бы ее?» Я ответил: «Отпустил бы с просьбой уговорить родственников лучше клевать».

Раньше мы брали палатку, садились в машины и перлись на Истринское водохранилище или в Рузу. Рыба тогда еще ловилась, и самогон покупался в проверенных местах. Потом постепенно перестали ставить палатки. Не потому, что палаток не было, а потому что, если поставишь, тебя ночью выкинут, вырежут, вые… – в общем, все на «вы».

Недавно одна журналистка попросила нас: «Расскажите о ваших увлечениях». «Мои увлечения все в прошлом», – говорю. «Я рыбалку имела в виду». – «Это – к Михал Михалычу».

Рыбалка – это отвлечение от невозможности увлечения.

Когда я пришел в Театр имени Ленинского комсомола к Эфросу, Ширвиндт был одним из тех лидеров, которые совмещали в себе мощнейшую созидательную энергетику и умение вести людей за собой, а это очень важное искусство.

Александр Анатольевич – истинный театральный лидер с лучшими человеческими качествами. Он очень помог мне, когда я только приехал в сумасшедшую Москву из маленькой и спокойной Армении – поддерживал меня, давал советы на репетициях. Не случайно, когда серьезно заболел Валентин Плучек, даже вопроса не возникло, кто будет теперь возглавлять Театр сатиры (а театр – это очень странное учреждение, особенно – русский театр, потому как там встречаются все великие вещи и все людские пороки). Ширвиндт – не назначаемый лидер.

Очень люблю Шурика осознанно и заслуженно. Это сильная, мощная личность с замечательным чувством юмора. И тем, кому повезло быть с ним рядом, ответственно заявляю: с ним надежно.

Желаю ему прожить столько лет, сколько он сам захочет, а мы будем все это время следовать за ним и восхищаться им!

Как я завидую людям, которые маниакально увлечены своей профессией. Им так легко жить – при любом катаклизме ныряют в благодатную пучину призвания. Эталон – Армен Джигарханян. Когда-то кто-то придумал, что Джигарханян – советский Жан Габен. Бред, самоуничижение. Это Жан Габен – французский Джигарханян. Хватит вторичности – мы первые. В данном случае – стопроцентно.

Лёвочка – один из немногих ушедших друзей, о которых я успел написать, сказать и поврать при их жизни. На даче он собственноручно выложил по примеру Лос-Анджелеса плиточную дорожку с именами друзей. К своей гордости должен сообщить, что Шварценеггера там нет, а Ширвиндта топчут.

Дорогой Шура! Самые сердечные пожелания, самые душевные слова не могут выразить моего теплого отношения к тебе. Ты прекрасный актер, талантливый режиссер, отзывчивый друг, человек невероятного душевного обаяния. Твой проницательный, тонкий и острый юмор всегда бьет точно в цель. Я и вся наша семья ценим и любим тебя, как ценил и любил Борис Николаевич. Мы знаем, что всегда можем рассчитывать на поддержку по-настоящему большого человека – Шуры Ширвиндта.

Наина – подруга моей жены. Она не может побороть в себе душевность, ностальгический демократизм, женственность без позы и талант искренности – антикремлевские качества. Если феминизм победит, то я хотел бы, чтобы эти победительницы хоть отдаленно напоминали Наину.

Александр Анатольевич!

Ты смотри!

Я только привстал, как ты занял мое место!

И тебе столько же лет.

Это напоминает заговор просветленных.

Птичка Ширвиндт! – это несерьезно. Все дело в мозгах.

Молодость – это энергия, талант, движение.

Старость – это мудрость, талант и опыт.

В старости есть маразм.

В молодости есть тупость.

Они всегда сменяют друг друга.

Живут на равном расстоянии от главного…

Но тому из нас, кто избежал и того и другого, будет что рассказать этой компании, называемой публикой.

За твой ум! Юмор! Талант!

Среди моего непрерывного питья нахожу время и средства, чтоб выпить за тебя!

Ты сыграл такую роль в моей жизни, что мы с Наташей за тебя!

За тебя! За тебя! За тебя!

P. S. И не считай ты, ради Бога… Когда Ему будет надо, Он покажет тебе часы.

В Европейский суд по правам человека в Страсбурге

Копия – в Совет Безопасности ООН

Убедительная просьба восстановить историческое наименование города Ширвиндта в бывшей Восточной Пруссии (ныне поселок Кутузово) в связи с тем, что само слово «Ширвиндт» слишком любимо и дорого сердцу каждого русского человека.

Художественный руководитель Московского театра «Ленком»,Народный депутат Верховного Совета СССР двух первых созывовЗахаров М. А. и еще 348 подписей

…Он уникален. Таких больше нет, таких больше, увы, не делают! Когда мы не общаемся с ним долгое время, нам чего-то не хватает в жизни. Чего-то важного и большого… Но стоит только увидеть его чуть усталое, всегда серьезное (снаружи) и такое родное лицо, сразу все встает на свои места. Всего этого никогда не скажешь ему, а на бумаге можно. Мы очень его любим!

Шура, Саша, Александр Анатольевич, будь с нами долго!

Пример наглядный у тебя перед глазами!

Увы, наглядность улетучилась. Сначала Володя. Через три месяца Иветта.

Куда бы я ни приходил, всегда почему-то оказывался старше юбиляра, за исключением разве что Владимира Михайловича Зельдина. Когда существуют старшие, еще что-то мерещится. Когда они уходят, мираж исчезает.

Уникальность Зельдина была даже не в этом счетчике, а в том, что он был абсолютно молодым. Когда готовили его 90-летие, вечер режиссировал Юлик Гусман. Была репетиция поздравлений. Нас всех собрали в малом зале Театра Российской армии. Владимир Михайлович порхал по сцене, сбегал в зал, кого-то вынимал, снова взлетал на сцену: «А потом я выйду и – сюда, а потом подойду туда…» Юлик идет за ним к сцене – и на приступочку влезть не может. Я ему говорю: «Юлик, твоя задача сейчас – дожить до юбилея Зельдина».

На 100-летии Зельдина в 2015 году я сказал: «Володя, ты погубил нашу биографию. Первый раз мы поздравляли тебя в Доме актера с твоим 50-летием. И с тех пор каждые пять лет мы тебя поздравляем. С завтрашнего дня мы начинаем готовиться к 2020 году. Мы почитали документы, и выяснилось, что 10 февраля 1915 года, в твой день рождения, был первый в истории России немецкий погром: в Москве грабили немецкие магазины. С 11-го числа все вернулось опять к евреям. Один случай – в честь рождения Зельдина».

Кстати, это факт, а не выдумка.

В Театре имени Моссовета работала очаровательная женщина и режиссер Инна Данкман. У ее предков был престижный шляпный магазин на Кузнецком Мосту. Во время немецкого погрома, о котором мы вспоминаем, казаки шли с хоругвями вниз по Кузнецкому. Вся семья Данкман стояла около своего магазина с транспарантом: «Евреи! Евреи!» Погромщики уважительно кланялись и шли дальше: «Не ваш день».

Пишу ли фамилию Ширвиндт, произношу ли вслух «Ширвиндт», говорю ли шепотом «Ширвиндт», всякий раз я отчетливо понимаю: это не просто фамилия, а совершенно уникальное явление. «Ширвиндт» звучит в России особенно и действует на меня и окружающих одинаково: национальное достояние. Все это понимают, независимо от конфессий, возраста и пола. Есть и другие достояния в нашей стране, и даже чуть более национальные, но Ширвиндт – особенный. Ему бессмысленно подражать, все равно не получится. Вместо него ввести кого-то другого в спектакль, в котором он играет, мне кажется, нельзя. Спектакль просто рухнет, в лучшем случае, станет другим.

Александру Анатольевичу нет равных по чувству юмора. На ринге острословов Ширвиндт одной левой уложит даже самого бойкого из них. В этом жанре его способен победить только он сам.

Его притягательность совершенно фантастическая: он может говорить просто о погоде, но его слушаешь, не отрываясь. Даже когда он сидит на совещаниях – недавно я это наблюдал в нашем Союзе, – от него исходит такая значительность, что его слово всегда кажется самым веским и самым главным.

Ширвиндт по-прежнему очень красив: высокий, статный, с прекрасной шевелюрой (это предмет моей особой зависти).

Ширвиндт – хороший человек, в этом я абсолютно убежден. В своем театре он не позволил никого обидеть, не афишируя, незаметно совершая свои добрые поступки.

Он всем говорит «ты», включая президента, и все воспринимают его «ты» естественно и как знак особого доверия. Быть с самим Ширвиндтом на «ты» – это же гордость.

И я тоже счастлив, что уже много лет мы с ним на «ты», что он – друг, очень важный человек в моей жизни.

Калягин – человек-оркестр. Диапазон его талантов настолько широк, что не умещается в рамки временно́го существования: ему приходится постоянно одалживать несколько часов у подчиненных.

Уважаемый и любимый с детства дядя Шура!

С ранних лет самые радостные воспоминания у меня связаны именно с Вами. Помню, как я мальчишкой ждал программу «Утренняя почта», которую Вы вели с Михаилом Державиным. А спектакли с Вашим участием, которые я смотрел много раз, потрясали меня до глубины души. Мечта сыграть в Вашем театре (пусть даже дерево) живет во мне до сих пор!

Вы невероятный человек! Желаю Вам жить и творить 1000 лет!

Когда 50-летний Филя вспоминает свои детские ощущения от меня, гандикап налицо. Филя – воплощение артистизма. Он красив, обаятелен, трудолюбив, умен и намного выше меня. В смысле длиннее.

Дорогой Александр Анатольевич!

Без сатиры и юмора: мы тебя любим и будем любить всегда.

Много лет назад был юбилей какого-то огромного нефтегазового месторождения – то ли Самотлора, то ли какого другого. И туда полетела команда известных артистов, чтобы поздравить газовиков. Руководил группой Иосиф Давыдович Кобзон, и он милостиво взял меня с собой. Надо было лететь на самолете, пересаживаться на вертолет, а потом чуть ли не на оленях ехать куда-то. А так как там круглосуточная вахта, то и юбилейный концерт шел круглые сутки. Одни выступающие и зрители сменяли других. Мы жутко опаздывали туда с этими вертолетами и оленями. И когда наконец добрались, был уже почти конец праздника. Композитор и режиссер Алексей Гарнизов, который устраивал это всё, в ужасе сказал, что он написал песню о газовиках и хотел, чтобы в конце Иосиф Давыдович ее спел, а мы поддержали, но сейчас уже не получится, потому что буквально через полчаса финал. Я в силу своего нахальства спрашиваю: «Ну что, Иосиф, слабо тебе выучить песню?» Он говорит: «На что заложимся?» «Американка», – предлагаю я. То есть любые пожелания. Иосиф Давыдович взял бумажку, отошел в сторонку. Там было, как сейчас помню, десять куплетов. Что-то типа: «Полгода днем, полгода ночью, сидят-гудят газовики». Просто какая-то жуть на две страницы. И музыка была аналогичная. Тут подошел к концу концерт, Иосиф Давыдович взял меня за руку, и мы в окружении всей банды вышли на сцену. Он подошел к роялю, дал ноты своему аккомпаниатору Алексею Евсюкову, и, держа меня за руку и глядя мне в глаза, наизусть пропел все десять куплетов. Утром мы пошли в распределитель. Они тогда были при всех месторождениях. Для того чтобы рабочие выдавали больше газу на-гора, им подкидывали какие-то дубленочки. Иосиф Давыдович, держа меня за руку, шел по этому магазинчику и тыкал пальцем в то, что я должен ему купить. В общем, он меня раздел.

Прошло лет двадцать пять. В Ялте, в концертном зале «Юбилейный», устраивали шоу, посвященное открытию памятника «Трубка Ширвиндта». И пришел Иосиф Давыдович. Он вышел в конце, поздравил меня трогательно. И я сдуру рассказал этот случай. Иосиф говорит: «Давай заложимся, что я ее сейчас спою». Я решил, что это немыслимо. Он взял меня за ту же руку, что и двадцать пять лет назад, и пропел «Полгода днем, полгода ночью, сидят-гудят газовики» – все десять куплетов. И я упал перед ним на колени.

Мой ушедший друг, великий переводчик и дипломат Виктор Суходрев рассказывал, что при разнообразных талантах Андрея Громыко тот обладал уникальным навыком спать в президиуме с открытыми глазами. Когда я подчас наблюдаю череду круглосуточных встреч мидовских сотрудников с главами государств и ведомств, конфессий и концессий, бесконечные перелеты с одной части света на другую, легкий переход с языка на язык, запоминание, как кого зовут и в чем нужно его на сегодня убедить или, на худой конец, обмануть, я вспоминаю советский анекдот: вчера Леонид Ильич Брежнев принял посла Индонезии за посла Индии и имел с ним беседу.

Сидит Сережа Лавров в очередном президиуме на очередном форуме в рамках очередного саммита и внимательно слушает говорящего, зная, что телекамеры не упустят ни зевка, ни безразлично-усталого лица, – всегда подтянутый, всегда высокий, всегда с шаляпинским тембром голоса. О чем он думает, делая вид, что вникает в смысл чьей-то абракадабры? Все прояснилось, когда несколько лет назад в доме приемов МИД мы оказались с Лавровым рядом за большим круглым столом в рамках «круглого стола» на презентации чего-то. Кто-то что-то говорит, обращаясь к министру, он понимающе кивает и шепчет мне на ухо: «В морской бой сыграем?» Тут я все понял: он гений.

Я всегда подозревал, что Ширвиндт говорит всем «ты» не из фамильярности, а потому что хочет людей поощрить и подбодрить. Ну, представляете – приходит человек домой или в компанию и сообщает: «А я, знаете, теперь с самим Ширвиндтом на “ты”!» Ясно, как растут в глазах друзей и близких его акции. Как-то мы с Александром Анатольевичем оказались в делегации, приехавшей в одну закавказскую страну. В последний день была намечена встреча с президентом, а перед ней обед, на котором, кажется, был поставлен мировой рекорд по количеству тостов на единицу времени. В общем, во дворец президента мы явились после обеда. Там протокольщики нас долго расставляли в зале приемов, долго решали, в каком порядке президент будет жать руки: первому – Джигарханяну, или Ширвиндту, или, может быть, Швыдкому – и кто говорит от российской делегации ответное слово, и сколько по времени… После некоторого ожидания появилась охрана, а за ней и президент со свитой и вежливой улыбкой. В этот момент Александр Анатольевич просто смел все усилия службы протокола. Не дожидаясь церемоний, Шура обратился к лидеру государства с кратким спичем: мол, рады видеть, ждем тебя тут целых полчаса, мог бы уже друзьям и налить, а вообще ты-то как сам? И знаете, президенту понравилось. Он подхватил тон и шутку. И вообще, может быть, вечером говорил жене перед сном, мол, был в гостях тот самый Ширвиндт и мы с ним без всяких брудершафтов перешли на «ты». А жена, наверное, сказала: «Какой же ты молодец, я, как и весь народ, тобой горжусь – с таким человеком подружился». Не обязана же первая леди знать, что Шура со всем миром на «ты».

Только с двумя людьми я был на «вы» – с Анатолием Колеватовым, директором Театра имени Ленинского комсомола, и с Валентином Плучеком. Со всеми остальными – с Зюгановым, Радзинским и Мольером – на «ты». Если кто-то возьмет это на вооружение, объясняю методику. Процесс осторожный и рисковый. Въезжать надо корректно. А не орать сразу «Здорово!». Это грубо и чревато. Надо сначала отбросить имя и на «вы», например: «Анатолич, а как вы…» Потом по-партийному: «Анатолич, я тебе так скажу».

В силу благоприобретенного опыта я действительно панибратствую довольно небрежно, что меня самого бесит. Но успокаиваю себя тем, что, с одной стороны, мало осталось людей, которых можно назвать на «вы», а с другой стороны, я уже так приучил всех к своему нахальству, что переучиваться поздно.

Есть горстка людей, которых я испуганно уважаю. Это семья Лошаков. Марина необыкновенно образованна, тонка, с замечательным вкусом. Она возглавляет Музей изобразительных искусств имени Пушкина, занимается искусством всего мира, а я, кроме мишек в лесу, практически ни одной картины наизусть не знаю. Я всегда стою или сижу при ней в уголке, смотрю на нее и слушаю. Что касается Виктора, то он с юмором, как и я, ироничен, как и я, грустен, как и я. Все остальное нас рознит. Он образованный и умный. И он гражданин. А я у него в этом смысле как подпасок. Это замечательная семья. Настораживает в ней одно: Лошаки – близкие друзья Швыдких.

В середине 60-х годов я видел эфросовский спектакль «Мольер» в Театре имени Ленинского комсомола, где ты играл Людовика. До сих пор помню:

Мольер:

– Ваше Величество!

Людовик:

– Аюшки?

Вот это твое «аюшки» мы с Алентовой пронесли через несколько десятилетий. Это – без смеха – крупное актерское достижение.

Когда вижу Володю (к сожалению, редко), всегда вздрагиваю и заранее пугаюсь – боюсь нарваться на правду. Единственное, что меня с ним примиряет, – это Верочка Алентова. Только великая женщина, замечательная умная актриса, необыкновенно манкая, может столько лет держать около себя этого монстра. А монстр он, потому что всё, что он делает в жизни и искусстве, крайне резко, крайне индивидуально, непредсказуемо и в основном нахально. Он меня любит. Или делает вид. А Верочка действительно меня любит и не делает вид. И это было доказано нашей многолетней дружбой и даже любимым нашим свершением – спектаклем «Чествование», который мы сыграли много раз.

Александр Анатольевич! Мой дорогой Шурка!

Товарищ Ширвиндт в дружбе верен, с коллегами дружен, ироничен, но не ради красного словца, без унижения собеседника. Мгновенный отклик на крик о помощи. Даже при невероятной славе остается приличным человеком. Прекрасный семьянин, муж, отец, дед и прадед. Уже можно фотографироваться с семьей на фоне гор.

Я тебя очень люблю, абсолютно бескорыстно, с ежедневным восхищением. Кажется, пока всё.

Я налил.

Так и не придумал, как стать личностью. Очевидно, ею надо родиться. Хотя сколько «придуманных личностей» на моих глазах сумели убедить эпоху в своей уникальности. Но, думаю, что сами они на ночной очной ставке с собой понимали: все это туфта… Когда у тебя за плечами «Ёжик в тумане», суетиться не надо. А если, кроме ёжика, годами вынашивается гоголевская «Шинель», есть чего ждать и на что надеяться.

Тонкой, нежной натуре – Ширвиндту Шуре —

Пишу вновь про любовь.

Спасибо за лучший контракт в мире,

Служить мне теперь в Сатире.

В ней все – мощно и, я сказал бы, вожделенно. Создал же Господь. Зачем забрал? Алчный и ревнивый. Не дал возможности долюбоваться и – к себе. И я не успел навосторгаться Леночкой. Не предвидел – думал, успею. Когда оказывался рядом с ней, сразу хотелось смотреть, слушать, целовать и даже потрогать. К нам в театр ее привел Рома Виктюк – сыграть. Казалось бы, для чего ей? Нет, ей надо. Неуемная, дикого темперамента и азарта – все интересно. Три «особи», одна другой экстравагантнее, собрались на нашей сцене в спектакле «Реквием по Радамесу»: Аросева, Образцова, Васильева. Более жуткий винегрет трудно себе представить. Каждая репетиция начиналась с диких скандалов. Ко мне в кабинет прибегал Виктюк и орал: «Все! Больше не могу. Не справляюсь. Пойдем!» Мы шли в репетиционный зал, «предвкушая» битву. А там сидят наши три красавицы, пьют коньяк и влюбленно смотрят друг на друга.

Леночка, Леночка… Гордость оперной мировой сцены, тонкая, терпеливая, трепетная, гениально-музыкально-эрудированная, изящно-остроумная. В ее элегантной сумочке – огромная записная книжка с матерными анекдотами.

Подвиги преданных жен, типа идти за мужем в Сибирь (кстати, мало кто знает, что один из ведущих декабристов, сосланных в Тобольск, писал своему другу, узнав, что жена помышляет разделить с ним горькую участь ссылки: «Она мне хочет каторгу испортить»), должны быть скорректированы временем. Сегодня доля и долг долголетних жен – постараться стать великими вдовами.

Оля Окуджава, много лет бережно сохранявшая переделкинскую дачу как музей Булата, должна была прорваться к первому лицу страны на банкете в Кремле, чтобы сказать: «Отнимают дом-музей». И только после этого что-то сдвинулось.

Ушел Элик Рязанов – нависла угроза над киноклубом «Эльдар». Этот клуб – кровь, нервы, целеустремленность и преданность Эльдару Эммочки. Клуб сохранен.

Ирэн Федорова после трагической гибели Славы столько лет занимается только его памятью, создала клинику его имени. Зоя Богуславская открыла на Большой Ордынке культурный центр Андрея Вознесенского. Ниночка Светланова, вдова гениального дирижера, пианиста и композитора Евгения Светланова, что только ни делала, куда нас всех ни гоняла, чтобы появилась сначала памятная доска, а потом и улица Светланова.

Танечка Гердт своей энергией, своим мужеством и необыкновенным желанием добилась памятника Зямочке в Себеже, на его родине. Я был на открытии. Другого такого памятника я не видел – по настроению, по точности.

А Наина Ельцина? Волею гастрольной судьбы я был за две недели до открытия Ельцин-центра в Екатеринбурге. Там еще шли последние судорожные работы – успеть, успеть. На меня это произвело колоссальное впечатление. Я видел лица людей – подвижников, которые мечтали об этом мемориале. А сейчас какая чехарда вокруг Центра! Никита Михалков покатил на него бочку. Позже Андрон Кончаловский сказал в Екатеринбурге, что мы братья – но все-таки разные. Он вспомнил, как одного из китайских коммунистических руководителей спросили: «Как вы относитесь к Французской революции?» – и тот ответил: «Вы знаете, всего 200 лет прошло, слишком рано об этом говорить». Это очень точно. Никто и никогда не знает, что останется. Но те, кого я перечисляю, надеюсь, не забудутся, несмотря ни на что. И в этом заслуга замечательных дам.

Дорогой блистательный Александр Анатольевич! С Вашим именем у меня ассоциируются три острейших впечатления моей юности. Спектакль «Снимается кино» в Театре имени Ленинского комсомола, спектакль «Счастливые дни несчастливого человека» в Театре на Малой Бронной и «Беда от нежного сердца» на нашем курсе.

Я Ваш всегдашний почитатель и фанат.

Замечательный артист, замечательный руководитель замечательного театра для меня все равно Котя Райкин. Я помню трагические сомнения райкинской семьи по поводу его будущего. И как счастливый Аркадий Исаакович где-то в уголку говорил: «Обошлось, Котик увлечен математикой. Фанатично увлечен». Это увлечение математикой кончилось тем, что он окольными путями поступил в Театральное училище имени Щукина и стал Райкиным.

Он человек эмоциональный, рефлектирующий и необыкновенно внутренне собранный.

Недавний съезд Союза театральных деятелей. Масса острых нерешенных проблем, но Райкин темпераментно и гневно говорил о том, что цензура пошла по стране и все задыхаются.

Конечно, грустно. История ничему не учит. Опять все возвращается, пока, правда, с некоторым анекдотическим акцентом. Потому что когда депутат Думы, бывший чемпион мира по мордобою, говорит, что сталинских репрессий не было, а Солженицын, наоборот, был, но был при этом агентом ЦРУ… Или другой, с виду вполне интеллигентный депутат осторожно справляется, не пора ли реанимировать в России черту оседлости, а потом со слезами на глазах уверяет, что его неправильно поняли, он имел в виду татаро-монгольское иго… Или зашитый в кожу со стальными заклепками мотоциклист недоволен постановочной концепцией «Тангейзера»… Пока что все это вызывает кривую ухмылку. Пока что.

На этом фоне гневный спич Константина Аркадьевича на съезде СТД выглядел несколько преувеличенным. Было ощущение, что накал неадекватен поводу, но потом я вспомнил великое предостережение: «По ком звонит колокол, он звонит по тебе». Даже если сейчас звонят не колокола, а колокольчики. И если бы кто-то стыдливо про это промямлил, никто бы и не заметил. А когда Котик с высокой трибуны на весь мир прокричал, что давят, все услышали и взбаламутились.

А я в тебе, Шура, люблю не твое остроумие, искрометность и веселый полемический дар, а обаятельную отстраненность и скрытое уединение, чтобы не сказать – одиночество души. Ты придумал себе блистательную защиту от вторжения и пользуешься ею безупречно, охраняя ценности, не модные сегодня, старорежимные даже: верность друзьям и любви, настороженную чуткость и способность помогать…

Ты, Шура, эту землю не портишь. Цвети, цвети, не жди плодов. Процесс важнее результата.

Уникальный журналист, редкий фотостилист, брезгливый до аскетизма в выборе современников. Эти несовместимые таланты хранятся в Юре Росте. Вдруг просто, без даты, повода, события или случайной встречи, он набросал пронзительно-индивидуальное эссе и опубликовал не где-нибудь, а в «Новой газете», что для моего старого лица особенно ценно, учитывая, что он подкрепил текст для страховки блистательной фотографией, которую милостиво разрешил поместить на обложке этой книги.

Ширвиндт и молоко

Он режиссер, он актер, он драматург и главный зритель тоже он – Александр Анатольевич Ширвиндт. Конечно, есть и другие зрители. Восторженные. Потому что пьеса под названием «Шура» идет уже лет шестьдесят. С аншлагом. И не важно, сколько народу в креслах. Тысячный зал или единственный собеседник с рюмкой. И конкурентов на исполнение главной роли у него нет.

Помните выражение академика Ивана Павлова о том, что молоко – изумительная пища, приготовленная самой природой. У нобелевского лауреата есть и другие мысли, но они не так близко связаны с феноменом Александра Анатольевича Ширвиндта, который, на мой взгляд, изумительный актер, приготовленный самой природой. И только ей. Как мы знаем, есть и другая пища того же Повара, и есть другие актеры, созданные без их собственного участия. Однако белое молоко и блистающий Шура – это то, что соответствует обозначенному на этикетке. Молоко может, разумеется, прикинуться кефиром, сыром, творогом, мацони, даже поучаствовать в очистке водки, но основная роль молока – молоко. А Александр Анатольевич может предстать художественным руководителем независимо ни от чего посещаемого театра, а на сцене, на экране и в своей книге умно и большей частью достоверно изобразить какую-то другую жизнь, но основная роль Ширвиндта – Ширвиндт.

Он остроумен, парадоксален, талантлив, вальяжен и в известном смысле безразличен к тому, что не создано им самим на наших глазах. Слушать его – наслаждение, а смотреть на него – удовольствие.

Своим невероятным обаянием он переигрывает любых режиссеров и авторов, сохраняя за собой право оставаться самим собой, в каких бы одеждах ни представал пред нами на сцене или на экране. Экрану и сцене это нравится не всегда.

Он дружит для собственного удовольствия, а выигрывают и друзья, потому что доброе участие в чужих судьбах ему не обуза, а радость.

Для собственного удовольствия он ловит рыбу на Валдае (не столько он ее вылавливает, сколько, собственно, сидит с удочкой, покуривая трубочку, на берегу), а выигрывает не только семья и близкие, но и сама рыба. Общаясь с Шурой, какой-нибудь окунек или красноперка, разумеется, попадается на крючок (как и мы, впрочем). Но с этого привлекательного крючка совершенно не хочется сходить. Ну, мне, по крайней мере.

И играет он для собственного удовольствия. Раздал Создатель нам карты. Кому какие. И каждый выбирает игру. Кто бридж, кто преферанс, кто секу… А Шура играет в на первый взгляд простую, а на деле сложнейшую игру (спросите у профессионалов) – в дурака. Он не избавляется от карт, побивая старшей младшую, создавая иллюзию мгновенного (и временного) превосходства, а набирает себе полколоды карт и выстраивает кружевные комбинации, не унижающие соперника, но демонстрирующие красоту и остроумие его игры. Он не проигрывает, потому что не стремится выиграть.

…Хотя кто знает, что у этого природного Артиста и симпатичного человека внутри?

Умилился и написал ему эсэмэску:

Есть другой Ширвиндт. Мой Шура. Не шутник. Не кавалер. Не актер.

…Полусонный, со спутанной шевелюрой, сильно небритый (а если честно, просто в бороде), в пять часов утра он прилежно сидит с удочками и напряженно вглядывается в воды Валдайского озера. Любимое место, любимое занятие, редкая возможность побыть наедине с собой.

К стыду своему, я не помню, когда и как мы познакомились. Знаю только, что за все эти прошедшие десятилетия нашей дружбы он ни разу не разочаровал меня, ни разу не подвел, в самые трудные моменты моей жизни всегда был рядом.

У Шуры нелегкая роль: он человек-праздник, и мало кто задумывается о том, что у него есть проблемы, заботы, сложности. Все ждут от него радости.

Мы с Эликом сказали друг другу столько приятностей, что не хватит многотомника. И писали друг другу много всего. Вот, например, его автограф на книге «Эльдар-TV, или Моя портретная галерея»: «Дорогой Шура, в день твоего рождения дарю тебе мою книгу “ума холодных наблюдений и сердца горестных замет” безо всякой уверенности, что ты ее когда-нибудь прочтешь. Профессия художественного руководителя вырабатывает глубокую ненависть к печатному слову и процессу чтения как таковому. Может быть, ты полистаешь этот томик и полюбуешься картинками… К счастью, в твоей семье есть подлинно интеллигентный человек – Тата. Она прочтет. Я же желаю тебе всего самого превосходного в этот радостный для нашей родины день. Всегда твой Элик».

Появилась одна дама, которая была мила и заботлива и среди прочего написала мне записку следующего содержания: «Дорогой Олег Павлович! Гоните от себя всех фанаток! У Вас все впириди!!!» Вот и у тебя, дорогой мой Шура, все впириди! И дай нам Бог здоровья!

Обнимаю.

Раньше фанатки назывались сырихами. Были целые концерны поклонниц. Например, у наших великих певцов Козловского и Лемешева были поклонницы «козловитянки» и «лемешистки».

Сырихами они назывались не просто так. Это связано с магазином «Сыр» рядом с домом Лемешева, куда они в ожидании кумира ходили греться.

Сырихи мстили своим кумирам. Не дай бог тот обратит внимание на какую-то приехавшую из провинции девочку. Самая страшная месть была, когда они бросали сахар в бензобак. От горловины бензобака до последнего жиклера в карбюраторе все превращалось в сгусток кошмара. И надо было снимать всю систему. Один раз я имел такое удовольствие.

Я фанат Табакова, я его «сыр» – завидую всю жизнь белой завистью блистательному спектру его великолепных талантов.

Надеюсь, что за 64 года существования нос в нос, при наличии внуков и правнуков у нас возникли и какие-то другие связи, кроме телефонных, которые не обязательно переписывать из сердец в телефонную книжку.

Как-то меня спросили: «Какую роль сыграли женщины в вашей жизни?» Ответил: «Они играли все женские роли».

1957 год. Было первенство каких-то вузов по плаванию. Моя нынешняя жена, а тогда перспективная невеста, училась в архитектурном институте. Каждый вуз должен был выставить на соревнование пять пловчих. В команде архитектурного института не хватило одного разрядника, и ее взяли. Она позвала меня на трибуны болеть. Забыл, на какую дистанцию они плыли, но ясно помню: уже раздавали вымпелы победителям, а моя все еще плыла. Я один сидел на трибуне и ждал, когда она наконец доплывет. Она выплыла и держит меня на плаву уже 60 лет.

Что я умею делать по дому? Я мог бы, например, очень талантливо выносить мусор.

У нас в высотном доме доживают несколько ветеранов и есть совет подъезда, состоящий из старых большевиков. К Октябрьской революции и к 8 Марта они вывешивают в подъезде написанные от руки разноцветными карандашами трогательные бумажки с наивными пожеланиями. И в конце обязательно: «Желаем успехов в семейной и личной жизни».

Есть миллион исследовательских версий, почему Толстой ушел из дома. Моя простая: остое… постоянные нравоучительно-накопительные претензии многовековой супруги…

Какая безысходно страшная картина-хроника: Софья Андреевна, которую не пускают внутрь привокзальной сторожки к умирающему Толстому, скребется в стекло домика, пытаясь что-то разглядеть. Весь мой жизненный опыт подсказывает мне, что она хочет прорваться к мужу, чтобы успеть сказать, как он в очередной раз не прав.

Каждая встреча с этим ироничным, обаятельным, непредсказуемым и остроумным человеком для меня – большой праздник!

С разными видами спортсменов я дружил в своей жизни. Профессиональная принадлежность к тому или иному виду спорта всегда накладывает отпечаток на внешность, интеллект и словарный запас спортсмена. Владик совершенно выпадает из этого правила. Всю жизнь он занимался каторжным трудом защиты сначала советских, потом российских ворот. А когда снимал с себя доспехи, обнаруживал элегантного, интеллигентного и дипломатически изящного джентльмена.

В советские годы мы плотно дружили с хоккеистами. Анатолий Тарасов и Виктор Тихонов брали нас с собой на крупные соревнования. Это называлось «поддерживать дух». Банда была замечательная: Женя Мартынов, Володя Винокур, Иосиф Кобзон, мы с Мишкой Державиным… Помню, мы были в Канаде на первенстве мира. Там все хоккейные команды поселили в огромный отель и на обед и ужин собирали в одно время. И вот анфилада больших залов, и в каждом сидит команда какой-то страны. Между залами – двери. Шведы, финны, канадцы молча едят дозволенную еду – с суровыми лицами, поскольку выпить нельзя. А в зале нашей команды идет шикарный концерт – с шутками, смехом. И те ничего не могут понять.

Мишка Державин хорошо играл в хоккей. Он тогда был женат на дочери Буденного. Я привозил на дачу Семена Михайловича друзей-хоккеистов, и они играли двое на двое: Саша Мальцев с Державиным, а Валерка Харламов с моим сыном Мишкой. На даче в Баковке были каток, ворота и коньки. У Буденного угощали огромными мочеными арбузами, которые хранили в погребе на льду. И в замороженный арбуз громадным шприцем закачивали водку. Ни одна мировая экспертиза не раскусила бы этот допинг.

Дорогой мой Учитель! Я изо всех сил старался научиться у Вас стать артистом. Но даже такому Мастеру, как Вы, не удалось помочь мне в этом. Потому что Вы, безусловно, Мастер, но, не сердитесь, все-таки не Господь Бог.

Ваше умение улыбаться по поводу несовершенства мира (а не гневаться на него) обескураживает меня, восхищает, вызывает нездоровую зависть, желание вслед за Вами повторить этот трюк… Ваши отношения с миром, несомненно, дар божественный. И еще один щедрый подарок преподнес Вам Всевышний: это Ваша Таточка.

Вы один из немногих, кого я отчаянно полюбил с первой нашей встречи в родном Щукинском училище и кого продолжаю любить так же сильно.

Лёня Трушкин – один из моих любимых учеников. Какие-то ученики забываются, какие-то очень долго существуют рядом с тобой. У Лёни сейчас свой личный театр, частный – Театр Антона Чехова. Он хороший, тонкий режиссер, эфросовский фанат. Но учился он на артиста. Лёня иногда вспоминает дипломный водевиль «Дитя от первого брака» в Театральном училище имени Щукина. Там он у меня репетировал главную роль. И на каком-то прогоне педагогический совет сказал, что он не может играть этого курносого белобрысого русского дитю, надо менять. Я тогда ответил: «Если мы, начиная со школьной театральной скамьи, будем снимать артистов с ролей, мы дойдем бог знает до чего. Потому что смысл образования в том, чтобы попытаться из студентов сделать артистов, а не снимать их с ролей на втором курсе». И Лёня замечательно сыграл.

Этого принципа я придерживаюсь всю жизнь. Никогда с ролей никого не снимал и не снимаю. Если взял на себя ответственность, то уж давай мучайся и доводи до конца. Звезд надо делать самим, а не брать уже горящих.

Дорогой Александр Анатольевич!

Мы, барахтаясь на юмористическом мелководье, видим вдалеке идущий на всех парусах корабль по имени «Ширвиндт». Корабль, что, рассекая волны пошлости, глупости и безвкусицы, управляется капитаном, от одного выражения лица которого уже не можешь не смеяться.

И в каждом из нас живет самая заветная мечта: хотя бы на чуть-чуть стать попугаем, сидящим на плече грозного флибустьера, и, крича очередные глупости в ухо Мастеру, затаив дыхание, ждать его одобрительной ухмылки…

Дорогой Александр Анатольевич!

При Вас я становлюсь таким, каким впервые Вас увидел! Будьте здоровы!

Сережка мог быть артистом, и даже неплохим, но предпочел стать замечательным режиссером, оставаясь при этом трогательным, ранимым, интеллигентным человеком, всегда помнящим день моего рождения и с ним меня поздравляющим.

Учениками надо гордиться, иначе педагогика – пустое, безденежное и скучное ремесло. На протяжении моего 60-летнего преподавания ученики попадались разнокалиберные. Но каждый раз так прикипаешь к ним за четыре года, и они становятся такими родными, что рефлекторно у худруков курсов возникает желание создать из своих выпускников профессиональный театр. Трагических примеров – масса. Единственное исключение, по-моему, – это Любимов и «Таганка», созданная из выпускников «Щуки».

Глубокоуважаемый господин Ширвиндт!

Хотя мне правильнее было бы обратиться словами:

Твое Превосходительство!

Это гораздо точнее выражало бы отношение к человеку, который сыграл в моей судьбе одну из ключевых ролей.

Конечно, очень соблазнительно эти поздравительные слова превратить в очередной опус о моей жизни, но я постараюсь обойтись без этого, хотя известно, что артисты – это люди, которые тебя не слушают, если разговор идет не о них.

Говорить о твоей уникальности – такая же банальность, как утверждать, что редкая собака добежит до середины Кореи.

Я хочу поблагодарить тебя за твое терпение, мудрость и братскую заботу, которую я чувствовал все пятьдесят лет.

Кто знает, если бы судьба не подарила мне встречу с тобой в 1963 году, может, я сегодня был бы уже каким-нибудь олигархом или агрессивным диссидентом.

Станислав Ежи Лец однажды заметил, что несгибаемая позиция – это временами результат паралича. Но твоя несгибаемость уникальна тем, что всю свою жизнь ты исповедовал принцип: «Если не можешь жить в стране, которую любишь, люби страну, в которой живешь».

Спасибо тебе за этот главный урок, который ты мне преподал своей жизнью.

Население наше сейчас из кого состоит? Из гастарбайтеров, председателей жюри и Жерара Депардье. Сидение в жюри – первый шаг к творческому забвению. Второй шаг – когда прекращают звать в жюри. Кто меня не раздражает во всех жюри – Хазанов и Ярмольник. Это логичная часть их дарования.

Я сам иногда влипаю, а в основном влипал в сидение в жюри. Но сейчас окончательно с этим завязал, потому что чувствую себя там необыкновенно неуютно. Но вот по случаю 55-летия КВН Саша Масляков уговорил меня как человека, который действительно был в одних из первых жюрях КВН, посидеть. Зрелище это было, конечно, и трогательное, и немножко наивно-подозрительное, потому что на сцену выходили несвежие «Новые армяне», а в жюри сидели не менее несвежие старые евреи.

«Точь-в-точь», «Один в один», «День в день», жюри, жюри, жюри… «Минута славы» – много это или мало? Если проецировать на вечность – маловато. А если учитывать ужасы кастинга и суровость судей, где сногсшибательная Рената Литвинова, теряя свой загадочный шарм, косноязычно умиляется висящей на веревке малолетке, а увидевший первый раз в жизни симфонический оркестр Светлаков снисходительно журит, по его мнению, ничего ни в чем не смыслящих и старомодных Познера и Юрского, то тогда минута этой славы – это очень, очень много, почти космос.

Гений!

Привет!

Как ты?!

Не знаем, чего тебе пожелать.

А чтоб так все и оставалось!

Это прекрасно!

Как можно удержаться и не тиснуть в книжку такой возглас, как «гений!».

Всё, в чем я выхожу в свет, – это Ленкины привозы из-за рубежа: куртки, рубашки, обувь, кепки. Все это она в магазинах примеряет на мужа Толю, прибавляя на глаз 3–4 размера.

Моя жизнь – это:

Дорогой Шура,

ты, конечно, помнишь, как в дни нашей юности, года за два до твоего семидесятипятилетия, в ресторане Центрального дома литераторов, почти трезвые, так как были с женами, мы дали друг другу страшную клятву, что осенью возьмем напрокат машину и объедем всю Болгарию. Поскольку дело было в конце февраля, то до далекого сентября, как нам казалось, была еще целая вечность. Не могу сказать, что обсуждению этого грядущего болгарского путешествия мы посвятили весь вечер, но все же довольно долго рассуждали о том, на какой машине лучше ехать и из какого города разумнее выехать. Закусывая водку соленым огурцом, мы делились воспоминаниями о шопском салате (без лука, потому что ты его не любишь, – это я тебе напоминаю на всякий случай), спорили о том, какое мясо лучше жарить на скаре и какую рыбу можно выловить в Черном море прямо на леску – без спиннинга и удочки. Ну и, разумеется, перечисляли болгарских друзей – от Стоянки Мутафовой до Стефана Данаилова, которых надо будет навестить во время путешествия. Список этот, к ужасу наших жен, был огромен. Может быть, поэтому мы и не поехали в Болгарию семь лет назад. Хотя ежегодно продолжали мечтать об этом путешествии. Как известно, мечты продлевают жизнь, делают ее до конца не завершенной. Просто время от времени о них нужно вспоминать, чтобы они не растворились в небытии.

Замечу, что ты еще многого не сыграл. Помнится, когда мы обсуждали спектакль, в котором ты мог бы сыграть любовников всех времен и народов – от шестнадцатилетнего Ромео до восьмидесятилетнего Маттиаса Клаузена, тебе казалось, что для последней роли ты слишком молод. Но теперь ты сможешь понять, что такое страсть восьмидесятилетнего человека к восемнадцатилетней барышне.

Как умудренный жизнью и сценой художник и человек ты стараешься не совершать лишних движений и не произносить лишних слов. Поэтому любая высказанная тобой частица, например «ну?», прорвавшаяся сквозь трескотню твоих молодых собеседников, воспринимается как страница остроумнейшего текста Оскара Уайльда. Но, отказавшись от всего избыточного, ты все-таки можешь сосредоточиться на необходимом. Если не для себя, то хотя бы для нас. Нет-нет, я не призываю тебя делать отчаянные глупости, не прошу тебя играть ни Лаэрта, ни короля Лира, но сыграть простого рабочего, нашего современника, который стал миллиардером и подарил все свои деньги бедным детям для того, чтобы они выучились в МГУ, ты можешь вполне.

Неизменно твой, Таточкин, Мишкин и т. д. вплоть до правнуков и собакМ. Швыдкой

Не могу понять, наблюдая Михаила Ефимовича, как это всё успевается, как это всё делается, как это всё перерабатывается. И как при этом он может оставаться внимательным другом. Вот давайте сообразим: он имеет два кабинета в самых высоких зданиях страны – это бывший ЦК партии и Министерство иностранных дел. И там он вершит какие-то очень государственные дела. При этом у него есть свой Театр мюзикла, который он выстрадал и которым занимается очень серьезно. Кроме этого, он меняет как перчатки передачи на канале «Культура», где стравливает интеллектуалов, а потом расшифровывает нам, что они хотели сказать, и всё ставит на место. Еще он курирует вместе с Катей Уфимцевой веселое застолье «Приют комедиантов», преподает в ГИТИСе, являясь доктором искусствоведения, и ведет колонку в «Российской газете».

Учитывая сложность фигуры, хочется как-то сформулировать свои отношения со Швыдким:

– Алло.

– Здорово, мудила!

– Это не мудила, это отец мудилы…

Вот такой незатейливый телефонный разговор состоялся много лет назад, когда товарищи перепутали папу и сына. К счастью, случилось это не в моей семье, а в семье Антона Табакова.

Мой папа никогда так не сквернословит. Он сквернословит круче.

Богема…

Именно творчески-ироническое отношение к семье и, в частности, ко мне определило мою дальнейшую судьбу.

Благодаря папе я рос неучем. Созданная впоследствии телепрограмма «Хочу знать» была попыткой компенсировать чудовищные провалы в школьном образовании, возникшие по вине моего папы. Я поясню. С 1-го по 10-й класс родители проверяли у меня домашнее задание. При этом степень сложности заданий, особенно по точным дисциплинам, стала превышать их интеллектуальные способности к классу, наверное, третьему. Если мама проверяла мои ответы по учебнику, то папа на слух, больше полагаясь на свой педагогический опыт. Я раскусил его довольно быстро – понял, что нужно говорить складно, не запинаясь. Словом, не важно «что» – важно «как»!

Если это была география, то получалось что-то типа: «Базис эрозии при субконтинентальных провалах тектонически нарушал эндемическую ориентацию вертикальной зональности и… наоборот». Это «наоборот» всегда достигало нужного эффекта. Тут уж точно никак нельзя было возразить – лишь бы звучало слитно! Потому что стоило только запнуться, как папины глаза тут же открывались, он начинал бормотать: «Что-что ты сказал?» – ну и всё, приходилось начинать сначала. Вот так я сызмальства освоил актерское и ораторское мастерство. Можно сказать, впитал его с молоком отца.

Вообще, яблоко упало недалеко от яблони (это, по-моему, придумал Ньютон). Кстати, в череде моих сумбурных импровизаций на темы разных предметов мне навсегда запомнилось уравнение Менделеева – Клапейрона для универсального газа. Оно звучит так: «пэ вэ равняется эм, деленное на мю рт». При этом «мю» – это число молей (!!!). Можете проверить. Я понимал, что ни при каких обстоятельствах не достигну таких вершин осмысленного бреда, как эти ребята.

Вот так по крупицам отец и сын собирали неподъемный багаж ненужных знаний. Так рука об руку и несем эту ношу по жизни, как Бойль и Мариотт, Менделеев и Клапейрон и даже Гей-Люссак (Гей – это часть фамилии). Возможно, яблоко с яблони так и не упало…

Миша родился в августе. Я хорошо запомнил, что в Медовый Спас. Он был в роддоме, а я ехал с гастролей и вез в сотах мед – еще для роженицы или уже для сына, не помню. И в самолете я положил соты на полку, под которой висела одежда пассажиров. Когда мы подлетали, я ощутил медовый дождь. Схватил уже почти пустые соты и рванул с чистым воском из самолета, пока пассажиры слизывали мед со своей одежды.

Когда детям под 60, а внуки умнее и образованнее Вассермана… Индивидуальность, доведенная до аскетического абсурда, когда все жизненные потребности рассованы по карманам, не должна лезть на экраны ТВ и эти карманы прилюдно выворачивать.

Суть взаимоотношений с детьми и внуками – постоянное умиление. Правнучка бегает – четыре года. Такая зараза! Хорошенькая, умная. Обнимает и говорит: «Шура, – меня Шурой обзывают все, – что ж ты у меня такой некрасивый? Но я тебя и такого люблю!» Я умиляюсь: «Ты первая женщина в моей жизни, которая узрела во мне урода». Вкусы меняются.

Александр Анатольевич! Шурочка!

Друг дорогой, а помнишь, как ты вывозил меня пьяного из профилактория аэропорта Домодедово?

А помнишь, как я позвал тебя с Марком Захаровым в Ташкент и мы создали мюзик-холл Узбекистана?

А помнишь, как нас награждал своей премией комсомол Узбекистана?

Ну чего я стараюсь? Ты уж давно ни хера не помнишь…

Юрочка, Георгий Юнгвальд-Хилькевич, был замечательным художником, работал в ташкентском Театре оперы и балета. Насытившись своим живописным амплуа, решил попробовать себя в режиссуре и успешно снял несколько очень разноплановых фильмов. Но профессию художника не бросил и только в Театре сатиры оформил три спектакля. Очень скорблю о нем.

Из-за него, б…, я много лет занимаюсь идиотской и тяжелой работой. Кто-то называет ее профессией.

Что это за профессия, где всю жизнь надо учиться, пробовать, экспериментировать, выё… и унижаться, мать вашу?! Слава богу, я знаю, кто в этом виноват, и он ответит за подставу. Не раз спрашивал его: «За что?» Молчит, приятно ухмыляется…

Вроде я ему чего-то должен… Зачем ты жизнь мою исковеркал? Ответь!

Но с каждым годом все определенней понимаю, что в этой исковерканности, на которую ты меня обрек, и есть счастье моей жизни! Учитель, ну ты все понял? Я тебя давно простил! Звони, если что или ничего, шары покатаем!

Рисунок Леонида Ярмольника

У Лёнечки уникальный рефлекс реагирования на беду – проверено десятилетиями. Казалось бы, зачем талантливому, состоявшемуся, богатому, благополучному супермену тратить драгоценное время на чужие горести? Не может удержаться – бросается на амбразуру чужих несчастий – страшный, несовременный порок.