Наталья Кирилловна Нарышкина.

Софья — шестой ребенок и четвертая дочь среди шестнадцати детей Алексея Михайловича и его первой жены — Марии Ильиничны Милославской. Как все московские царевны, в юности она была затворницей и ее очень редко видели на людях. В свое время Наталья Кирилловна изумляла московский люд тем, что, «проезжая первый раз посреди народа, только открыла окно кареты, они не могли надивиться такому смелому поступку». Но Наталья Кирилловна в то время была царицей и любимицей царя, да к тому же получила в доме своего покровителя — боярина Артамона Матвеева и его жены — шотландки Марии Гамильтон, — воспитание, которое можно назвать скорее европейским, чем русским. «Впрочем, — как продолжает хронист, — когда ей объяснили это, она с примерным благоразумием охотно уступила мнению народа, освященному древностью».

Царевна Софья

И тем не менее еще до знакомства с Нарышкиной Алексей Михайлович изменил кое-что в воспитании своих дочерей. «Терем московских царевен раскрыл свои двери для мужчин, — пишет историк М. Помяловский. — В числе первых, проникших в эти запретные прежде покои, был известный Симеон Полоцкий. Он давал уроки царским дочерям, и Софья была одной из усерднейших его учениц».

Симеон Полоцкий — сподвижник Алексея Михайловича, один из образованнейших людей своего времени, духовный писатель, проповедник, богослов, поэт, драматург, переводчик и придворный астролог. Именно ему поручил Алексей Михайлович давать уроки своим дочерям.

Софья, которой очень подходило ее имя, была умницей, но совсем не красавицей: невысокого роста, плотного сложения, с непропорционально большой головой, но даже ее враги признавали, что она «дева великого ума и самых нежных проницательств, больше мужеска ума исполненная».

Василий Васильевич Голицын

В юности царевна познакомилась с красавцем князем Василием Васильевичем Голицыным. Вероятно, он произвел на нее сильное впечатление, да и не мудрено: этот человек умел производить впечатление и не только на робких московских барышень. Сергей Михайлович Соловьев приводит такой отзыв об этом человеке, сделанный французским посланником де ла Нёвиллем: «Я думал, что нахожусь при дворе какого-нибудь италиянского государя. Разговор шел на латинском языке обо всем, что происходило важного тогда в Европе; Голицын хотел знать мое мнение о войне, которую император и столько других государей вели против Франции, и особенно об английской революции; он велел мне поднести всякого сорта водок и вин, советуя в то же время не пить их. Голицын хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей, сделать их людьми, трусов сделать храбрыми, пастушеские шалаши превратить в каменные палаты. Дом Голицына был один из великолепнейших в Европе».

В записках де ла Нёвилля есть и такие слова: «Этот князь Голицын, бесспорно, один из искуснейших людей, какие когда-либо были в Московии, которую он хотел поднять до уровня остальных держав. Он хорошо говорит по-латыни и весьма любит беседу с иностранцами, не заставляя их пить, да и сам он не пьет водки, а находит удовольствие только в беседе. Не уважая знатных людей, по причине их невежества, он чтит только достоинства и осыпает милостями только тех, кого считает заслуживающими их и преданными себе».

В письмах царевна звала его «свет братцем Васенькой», «светом батюшкою, душою своею, сердцем своим», а однажды собственноручно сделала такую надпись на его портрете:

«Камо бежиши, воин избранный, Многажды славне честию венчанный! Трудов сицевых и воинской брани, Вечно ты славы дотекше, престани. Не ты, но образ Князя преславнаго Во всяких странах, зде начертаннаго, Отныне будет славою сияти, Честъ Голицынов везде прославляти».

Ухаживая за постоянно болеющим братом Федором, Софья, по словам Николая Ивановича Костомарова, «приучила бояр, являвшихся к царю, к своему присутствию, сама привыкла прислушиваться к разговорам о государственных делах и, вероятно, до известной степени уже участвовала в них при своем передовом уме». Она понимала, что царю долго не прожить и что после его смерти мачеха и ее семья попробуют захватить власть. И Софья была готова дать отпор.

* * *

Царь Федор правил 7 лет и показал себя рассудительным и деятельным юношей, подающим большие надежды, которым, однако, не суждено было воплотиться в реальность. После смерти Федора Алексеевича обострилось соперничество между политическими партиями Милославских и Нарышкиных. Из многочисленных детей от двух браков Алексея Михайловича ближайшими претендентами на престол теперь стали: 15-летний Иоанн (или Иван), сын Марии Милославский, и 10-летний Петр, сын Натальи Нарышкиной. Об Иоанне говорили, что он страдает эпилепсией и слабоумием. «Иоанну можно было поставить в упрек его слабоумие, Петру — его молодость: но последний недостаток с годами проходит, тогда как первый лишь усиливается», — пишет Помяловский. В итоге Нарышкиным удалось венчать на царство Петра.

Софья понимала, что сейчас решается ее судьба и судьба ее сестер и братьев, и действовала решительно. В день похорон Феодора, она, вопреки всем обычаям и приличиям, приняла участие в погребальном шествии, шагая за катафалком наравне с Петром. И не только это! Громко плача, царевна объявила, что царя Феодора отравили враги, и молила не губить ее с братом Иваном, а позволить им уехать за границу. «Брат наш, царь Федор, нечаянно отошел со света отравою от врагов, — причитала Софья. — Умилосердитесь, добрые люди, над нами, сиротами. Нет у нас ни батюшки, ни матушки, ни брата царя. Иван, наш брат, не избран на царство. Если мы чем перед вами или боярами провинились, отпустите нас живых в чужую землю к христианским королям…» Царица Наталья с малолетним царем, не достояв церковной службы, удалились в свои покои.

Сторонники Милославских тоже не дремали. Они подняли московских стрельцов, те 15 (25 мая) 1682 года явились к Кремлю с криками, что Нарышкины задушили царевича Ивана. Наталья Кирилловна, пытаясь успокоить их, вышла на Красное крыльцо вместе с патриархом, боярами, царем Петром и царевичем Иоанном. Однако это не усмирило восставших. Были убиты Артамон Матвеев и Михаил Долгоруков, два брата царицы и другие ее сторонники. Царица смогла спрятать царевичей в задних комнатах дворца, вероятнее всего, это стало одним из самых страшных воспоминаний юного Петра, в тот день он научился не доверять московским боярам и стал стремиться избегать их. Позже он жестоко отомстит стрельцам и своей сестре.

А пока стрельцы настаивали на том, чтобы оба царевича были провозглашены царями, а Софья — регентшей при них. «Нельзя ее обвинять в создании стрелецкого мятежа, но трудно было бы ждать от нее, чтобы она этим мятежом в своих видах не воспользовалась», — замечает биограф Софьи.

В конце концов, после множества убийств и бесчинств, которые совершали стрельцы, «добиваясь справедливости», нашли компромисс, который хотя бы на словах примирил обе враждующие партии. Царями провозгласили сыновей покойного государя от обоих браков — Ивана («старший» царь) и Петра («младший»).

Как регентша при малолетних братьях, Софья, «по многом отрицании, согласно прошению братии своей, великих государей, склоняясь к благословению святейшего патриарха и всего священного собора, призирая милостивно на челобитие бояр, думных людей и всего всенародного множества людей всяких чинов Московского государства, изволила восприять правление…». Царевна должна сидеть с боярами в палате, выслушивать доклады думных людей о государственных делах, и ее имя будет стоять во всех указах рядом с именами царей.

Равновесие, однако, оказалось неустойчивым: Наталья Кирилловна понимала, как выгодна была бы сторонникам Софьи смерть малолетних соправителей, и берегла их пуще собственного глаза. Неслучайно политические противники прозвали царицу «медведицей».

Регентша немедленно сформировала свой «кабинет министров», раздавая государственные посты своим приближенным: боярам князьям В. В. Голицыну, И. М. Милославскому, И. Б. Троекурову, В. С. Волынскому, И. Ф. Бутурлину, Н. И. Одоевскому, Ф. С. Урусову, окольничим И. П. Головнину, И. Ф. Волынскому, М. С. Пушкину, стольникам князю А. И. Хованскому, князьям М. и В. Жировым-Засекиным, думным дворянам В. А. Змееву, Б. Ф. Полибину, А. И. Ржевскому, И. П. Кондыреву, думным дьякам В. Семенову, Е. Украинцеву. Она опиралась в основном не на родовитых бояр, а на «служилых людей», дворян.

Осенью 1682 года, перед самой коронацией царевичей, в Москве вспыхнул новый бунт — на этот раз недовольство высказывали старообрядцы. Им удалось снова возмутить стрельцов. Царскую семью и двор уведомили, что если кто-то из них заступится за церковные власти, то всем, начиная с юных царей, «от народа не быть живым». Софья усмирила бунт раскольников, действуя то хитростью, то силой. Она смело назначила «прение о вере» в Грановитой палате и там, втянув расколоучителей в яростный спор, продемонстрировала выборным стрельцам, что их новые лидеры — просто смутьяны и скандалисты. Прения затянулись до вечера, а ночью расколоучители, у которых почти не осталось сторонников, были схвачены и вскоре казнены.

Но Софья оказалась не только ловким политиком, умело соблюдающим баланс между различными партиями, но и талантливым экономистом. При ней в России утвердили единые стандарты мер и весов (1686 г.) и государственный тариф на ямские перевозки (1688 г.). Софья и ее сподвижники, Василий Голицын и Федор Шакловитый, совершенствовали систему законов по защите имущества подданных. Возглавляемый Голицыным Посольский приказ заключил выгодные договоры с Данией и Швецией, укрепил связи России с Францией, Англией, Голландией, Испанией, Священной Римской империей германской нации, папским престолом, мелкими государствами Германии и Италии. Русские войска вели битвы с турками в Крыму и на Азове.

Голицын сопровождал войска, а Софья писала своему любимцу трогательные письма: «Свет мой братец Васенка, здравствуй батюшка мой на многие лета и паки здравствуй, Божиею и Пресветыя Богородицы и твоим разумом и счастием победив агаряны, подай тебе Господи и впредь враги побеждати, а мне, свет мой, веры не имеется што ты к нам возвратитца, тогда веры пойму, как увижю во объятиях своих тебя, света моего. А что, свет мой, пишешь, чтобы я помолилась, будто я верна грешная перед Богом и недостойна, однако же дерзаю, надеяся на его благоутробие, агце и грешная. Ей всегда того прошю, штобы света моего в радости видеть. Посем здравствуй, свет мой, о Христе на веки неигцетные. Аминь».

«Батюшка мой платить за такие твои труды неисчетные радость моя, свет очей моих, мне веры не иметца, сердце мое, что тебя, свет мой, видеть. Велик бы мне день той был, когда ты, душа моя, ко мне будешь; если бы мне возможно было, я бы единым днем тебя поставила перед собою. Письма твои, врученны Богу, к нам все дошли в целости из под Перекопу… Я брела пеша из Воздвиженскова, толко подхожу к монастырю Сергия Чудотворца, к самым святым воротам, а от вас отписки о боях: я не помню, как взошла, чла идучи, не ведаю, чем его света благодарить за такую милость его и матерь его, Пресвятую Богородицу, и преподобного Сергия, чудотворца милостиваго…»

Первый поход оказался неудачным, войскам пришлось вернуться с полдороги. Во второй раз они перешли «дикую степь» и дошли до Перекопа. Заключили с ханом мир и вернулись в Москву, где их встретили, как победителей. Историки спорят о значении этих походов. Они считают, что торжественная встреча, устроенная царевной, не могли скрыть откровенного провала Голицына, другие же полагают, что Софья и в мыслях не держала захватить Крым, понимая, что в данных условиях он будет скорее обузой, чем приобретением, что ее целью с самого начала было припугнуть хана и заставить его подписать договор о мире.

Зато Голицын позаботился о благоустройстве столицы. Князь Ф. А. Куракин, краевед и историк XIX века, писал: «В деревянной Москве, считавшей в себе тогда до полумиллиона жителей, в министерство Голицына построено было более трех тысяч каменных домов… Он окружил себя сотрудниками, вполне ему преданными, все незнатными, но дельными, с которыми и достиг правительственных успехов».

Правительница также вызвала из Гамбурга иноземца Захарию Павлова, желая развить в своем отечестве производство бархата, атласа и шелковых тканей. Она пригласила также изготовителей сукон и другого текстиля.

Софья по мере возможности способствовала смягчению дикой «азиатской» жестокости, царившей в русском законодательстве. В 1683 году правительство Софьи заменило смертную казнь за произнесение «непристойных и затейных» слов битьем кнутом и ссылкою, а в 1689 году была отменена казнь «окапываньем», то есть закапыванием в землю живьем, которая до этого применялась к женщинам, убившим своих мужей. «Однако же, — отмечает биограф Софьи, — так как немедленно после этого распоряжения правительству царевны Софии пришел конец, страшная казнь эта ее преемником была удержана». И действительно, английский посол в России Чарльз Витворт описал казнь через закапывание, свидетелем которой он стал уже в 1706 году.

В январе 1685 года Софья основала в Москве Славяно-греко-российскую академию. Поэт Сильвестр Медведев приветствовал это начинание: в своих стихах он воздает хвалу царевне за то, что та «благоволила нам свет наук явити». А побывавшие в Москве иезуиты дивятся тому, что царевна нисколько не чуждается латинского Запада. Одновременно с этим Софья, разумеется, оказывала всемерную поддержку официальной православной церкви и жестоко преследовала раскольников.

* * *

Но цари-наследники подрастали. Софья, естественно, отдавала предпочтение своему родному брату, Ивану Алексеевичу. В 1684 году она женила его на первой красавице двора — Прасковье Федоровне Салтыковой, надеясь закрепить власть Милославских рождением наследника. Однако у царя Ивана и Прасковьи рождались только девочки. Старшие, Мария и Федосия, умерли во младенчестве, а младшие, Анна, Екатерина и Прасковья, — это те самые «его величества племянницы», которые в 1725 году пойдут за гробом Петра следом за его дочерьми.

Но Наталья Кирилловна не собиралась уступать без боя. По словам историка профессора Е. Ф. Шмурло, «за царскую корону ухватились обе женщины: одна для сына, другая для брата, с тем лишь разве различием, что одна по чувству материнскому желала видеть эту корону на голове сына ради интересов сына же; другая в брате видела орудие интересов личных… В сущности, обе стороны стоили одна другой. И если Софья очутилась в рядах нападающих, то ведь там, где идет борьба, надо же кому-нибудь нападать и кому-нибудь защищаться».

Евдокия Федоровна Лопухина.

Наталья Кирилловна поспешила выбрать невесту и для Петра. Ею стала Евдокия Федоровна Лопухина. Свадьбу сыграли в феврале 1689 года.

«Род же их, Лопухиных, был из шляхетства среднего, токмо на площади знатного, для того, что в делех непрестанно обращалися по своей квалиты знатных, а особливо по старому обыкновению были причтены за умных людей их роду, понеже были знающие в приказных делех, или, просто назвать, ябедники, — пишет князь Борис Куракин, в своем сочинении «Гистория о царе Петре Алексеевичей — Род же их был весьма людный, так что чрез ту притчину супружества, ко двору царского величества было введено мужеского полу и женского более тридцати персон. И так оный род с начала самого своего времени так несчастлив, что того ж часу все возненавидели и почали рассуждать, что ежели придут в милость, то всех погубят и всем государством завладеют. И, коротко сказать, от всех были возненавидимы, и все им зла искали или опасность от них имели.

О характере принципиальных их персон описать, что были люди злые, скупые, ябедники, умом самых низких и не знающие нимало во обхождении дворовом, ниже политики б оный знали…

Правда, сначала любовь между ими, царем Петром и супругою его, была изрядная, но продолжилася токмо разве год. Но потом пресеклась, к тому ж царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви. И так дошло до конца такого, что от сего супружества последовали в государстве Российском великие дела, которые были уже явны на весь свет, как впредь и гистории увидишь».

* * *

Молодая царица вскоре забеременела (в 1690 г. она родит сына — царевича Алексея). Петр, вероятно, не желая играть с судьбой в чет-нечет, решил взять власть в свои руки. Тем более что Софья постоянно пыталась приучить народ и бояр к той мысли, что именно она является законной правительницей Руси. Она давала аудиенции послам; она, подобно царям, допускала митрополитов к руке; она отмечала торжественными богослужениями 17 сентября, день своего тезоименитства; она совершала торжественный выход в храм и занимала там особое место. В 1684 году Софья повелела чеканить свое лицо на монетах и медалях, в 1685 году воздвигла себе новый каменный дворец, а с 1686 года официально приняла титул самодержицы.

8 июля 1689 года назначили крестный ход из Кремля в Казанский собор в память освобождения Москвы от поляков. Царь Петр прилюдно заявил сестре, что она не должна принимать участия в процессии, когда же Софья не пожелала его слушать, разгневанный Петр уехал в Коломенское. Царевна, опасаясь за свою власть и жизнь, решила снова обратиться к стрельцам, но те выказали мало воодушевления. Меж тем отношения между братом и сестрой продолжали накаляться.

В ночь на 7 августа Софья заперлась в Кремле и собрала под ружьем до 700 стрельцов. Напуганный Петр той же ночью уехал из Преображенского в Троице-Сергиев монастырь, где было собрано тайное ополчение, к которому присоединились солдаты и некоторые стрельцы. На сторону Петра перешел царь Иван. Петр писал старшему брату: «Теперь, государь братец, настает время нашим обоим особам Богом врученное нам царствие править самим, понеже пришли есми в меру возраста своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей, с нашими двумя мужескими особами в титлах и в расправе дел быти не изволяем… Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте, тому зазорному лицу государством владеть мимо нас!».

Софье отправили прямой запрос, чего ради она собирала ночью стрельцов. Она ответила, что эти войска должны были сопровождать ее в богомолье. В свою очередь, Софья послала к Петру князя Троекурова убеждать его вернуться, — царь наотрез отказался. Тогда царевна сама двинулась к Троице, думая уладить дело путем личного свидания с братом. Но послы Петра встретили ее и потребовали, чтобы она вернулась обратно, угрожая применить силу. Дорога от Воздвиженского, где находилась Софья, до Троицы лежит под огнем монастырских пушек; царевне оставалось только вернуться, горько жалуясь на свою неудачу оставшимся ей верными старым стрельцам. А в Москву уже явились сторонники Петра, требуя, чтобы им выдали приближенных Софьи. Особенную их ненависть вызывал начальник стрелецкого приказа Федор Шакловитый. Того же требовали у царевны и пока еще верные ей стрельцы, говоря о том, что пора прекратить смуту. Царевна отказалась выдать верного своего слугу и одного из лучших друзей, убеждая их, что злые люди хотят рассорить ее с братом и обвиняют Шакловитого из зависти к его безупречной службе. Она напомнила им, что управляла государством семь лет, приняв правление в смутное время, восстановила мир, поддерживала христианскую веру, защищала и укрепляла границы. Она поила их вином и водкой и умоляла остаться верными ей. Но стрельцы стали грозить ей мятежом. Обливаясь слезами, царевна поспешила приготовить Шакловитого к смерти; его причастили, и Софья своими руками отдала его стрельцам. Его отвезли к Петру, допрашивали, пытали, а позже отрубили голову.

7 сентября издан указ об исключении имени царевны Софии из титула. Молодые цари заточили бывшую регентшу в Новодевичий монастырь, казнив ее приближенных.

* * *

Софье напомнила о себе в 1698 году, во время необычайного для русских людей путешествия царя Петра за границу. По Москве пошли слухи, что царевна говорила, будто Петр I не является ее братом, что в Европе его подменили. Выведенные из терпения действительно тяжелыми условиями службы, четыре стрелецких полка на пути из Азова к западной границе возмутились, подстрекаемые сподвижниками Софьи. Но мятежников разгромили под Воскресенским монастырем. Царь Петр сам учинил допрос сестры, и та наотрез отказалась от всякого участия в мятеже. Легенда гласит, что, выходя из кельи Софьи, царь произнес с сожалением: «Умна, зла, могла бы быть правой рукой». Но даже если эта легенда правдива, то, несмотря на невольное уважение, выказанное сестре, Петр все равно повесил 195 человек под окнами Новодевичьего монастыря и не позволял снимать трупы на протяжении 5 месяцев.

Софью царь приказал постричь в монахини. Однако, и после этого, опасения Петра не успокоились, в монастыре постоянно находился отряд, который стерег «инокиню Сусанну», так теперь звали Софью. Князю Ромодановскому, которому вверили надзор за узницей, дали следующие указания: «Сестрам, кроме Светлой Недели и праздника Богородицына, который в июле живет (18 июля — Смоленской Богоматери), не ездить в монастырь в иные дни, кроме болезни. Со здоровьем посылать Степана Нарбекова, или сына его, или Матюшкиных; а иных, и баб, и девок, не посылать; а о приезде брать письмо у князя Федора Юрьевича. А в праздники быв не оставаться; а если останется — до другого праздника не выезжать и не пускать. А певчих в монастырь не пускать; поют и старицы хорошо, лишь бы вера была, а не так, что в церкви поют «спаси от бед», а в паперти деньги на убийство дают».

Софья скончалась 3 (14) июля 1704 года и похоронена там, где провела остаток своих дней, — в Новодевичьем монастыре, а не в Воскресенском монастыре в Кремле, где лежали остальные московские царицы и царевны. Спустя почти 100 лет другая царица — Екатерина II — скажет о ней такие слова: «Когда посмотришь на дела, прошедшие через ее руки, то нельзя не признать, что она весьма способна была царствовать».

«Царевых племянниц» учили немецкому и французскому языку и танцам — вероятно, с прицелом на браки с иностранными правителями. Но царевны в иноземных науках так и не преуспели. Однако от своих планов Петр не отказался — неслучайно голландский живописец Корнелис де Брюйн, присланный Петром в Измайлово в 1703 году, пишет портреты царицы и царевен в европейских платьях.

«Поговорив со мною часа с два, его величество, приказавший во все это время угощать меня разными напитками, оставил меня, и князь Александр подошел ко мне, — пишет де Брюйн в своих мемуарах «Путешествие в Московию». — Он сказал мне, что царь, узнав, что я искусен в живописи, пожелал, чтобы я снял портреты с трех юных малых княжон, дочерей брата его, царя Ивана Алексеевича, царствовавшего вместе с ним до кончины своей, последовавшей 29 января 1696 года. Это, собственно, и было главным поводом, прибавил он, для чего я приглашаюсь теперь ко двору. Я с удовольствием принял такую честь и отправился с сим вельможей к царице, матери их, в один потешный дворец его величества, называемый Измайловым, лежащий в одном часе от Москвы, с намерением прежде увидеть княжон, чем начать уже мою работу. Когда я приблизился к царице, она спросила меня, знаю ли я по-русски, на что князь Александр ответил за меня отрицательно и несколько времени продолжал разговаривать с нею. Потом царица приказала наполнить небольшую чарку водкой, которую она и поднесла собственноручно князю, и князь, выпив, отдал чарку одной из находившихся здесь придворных девиц, которая снова наполнила чарку, и царица точно таким же образом подала ее мне, и я, в свой черед, опорожнил ее. Она попотчевала также нас и по рюмке вином, что сделали и три молодые княжны. Затем был налит большой стакан пива, который царица опять собственноручно подала князю Александру, и этот, отпивши немного, отдал стакан придворной девице. То же повторилось и со мною, и я только поднес стакан ко рту, потому что при дворе этом считают неприличным выпивать до дна последний подносимый стакан пива. После этого я переговорил насчет портретов с князем Александром, который довольно хорошо понимал по-голландски, и когда мы уже собирались уходить, царица и три ее дочери-княжны дали нам поцеловать правые свои руки.

Это самая великая честь, какую только можно получить здесь».

Екатерина Ивановна.

Анна Ивановна.

Он оставил описание царицы и ее дочерей: «В это время я получил дозволение взять к себе на дом портреты молодых княжон, нарисованных мною в рост, для окончания. Царь приказывал мне несколько раз кончить их поскорее, потому что он должен был отослать куда-то эти портреты, но куда именно, я не знал. Я исполнил это приказание с возможной поспешностью, представив княжон в немецких платьях, в которых они обыкновенно являлись в общество, но прическу я дал им античную, что было предоставлено на мое усмотрение.

Перехожу теперь к изображению царицы, или императрицы, Прасковьи Федоровны. Она была довольно дородна, что, впрочем, нисколько не безобразило ее, потому что она имела очень стройный стан. Можно даже сказать, что она была красива, добродушна от природы и обращения чрезвычайно привлекательного. Ей около тридцати лет. По всему этому ее очень уважает его величество царевич Алексей Петрович, часто посещает ее и трех молодых княжон, дочерей ее, из коих старшая, Екатерина Ивановна, — двенадцати лет, вторая, Анна Ивановна, — десяти и младшая, Прасковья Ивановна, — восьми лет. Все они прекрасно сложены. Средняя белокура, имеет цвет лица чрезвычайно нежный и белый, остальные две — красивые смуглянки. Младшая отличалась особенною природною живостью, а все три вообще обходительностью и приветливостью очаровательною. Любезности, которые оказывали мне при этом дворе в продолжение всего времени, когда я работал там портреты, были необыкновенны. Каждое утро меня непременно угощали разными напитками и другими освежительными, часто также оставляли обедать, причем всегда подавалась и говядина, и рыба, несмотря на то, что это было в Великий пост, — внимательность, которой я изумлялся. В продолжение дня подавалось мне вдоволь вино и пиво. Одним словом, я не думаю, чтобы на свете был другой такой двор, как этот, в котором бы с частным человеком обращались с такой благосклонностью, о которой на всю жизнь мою сохраню я глубокую признательность».

Прасковья Ивановна.

Петру не слишком нравился традиционный русский уклад Измайлова, где собиралось множество богомольцев, гадалок, странников и странниц, выдающих себя за «святых людей». Петр звал эти сборища «госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов», но тем не менее он никогда не заставлял Прасковью перенять европейские манеры и, по свидетельству современников, «советы и просьбы ее никогда не презирал».

В 1702 году Петр праздновал в Измайлове первую крупную в ходе Северной войны победу над шведами, царица Прасковья принимала у себя не только Петра и его сподвижников, но и иностранных дипломатов с женами.

В 1705 году размеренную жизнь подмосковных затворниц нарушило событие, наверняка породившее много сплетен и кривотолков. Датский посланник Юст Юль, путешествовавший в это время со двором Петра, так описывает случившееся: «Я ездил в Измайлово — двор в 3-х верстах от Москвы, где живет царица, вдова царя Ивана Алексеевича, со своими тремя дочерьми царевнами. Поехал я к ним на поклон. При этом случае царевны рассказали мне следующее. Вечером, незадолго перед своим отъездом, царь позвал их, царицу и сестру свою Наталью Алексеевну, в один дом в Преображенскую слободу. Там он взял за руку и поставил перед ними свою любовницу Екатерину Алексеевну. На будущее время, сказал царь, они должны считать ее законной его женой и русской царицей. Так как сейчас, ввиду безотлагательной необходимости ехать в армию, он обвенчаться с ней не может, то увозит ее с собой, чтобы совершить это при случае, в более свободное время. При этом царь дал понять, что если он умрет прежде, чем успеет на ней жениться, то все же после смерти они должны будут смотреть на нее, как на законную его супругу».

* * *

В 1706 году Петр издал указ, согласно которому знатным московским людям надлежало переселиться в новую столицу. И одними из первых этот указ исполнили члены его собственной семьи. 22 марта 1708 года отправился в путь целый караван колымаг, повозок и подвод. Кроме сестры царя, царевны Натальи Алексеевны, и царицы Прасковьи с дочерьми, ехали царица Марфа Матвеевна, вдова царя Федора, единокровные сестры Петра — царевны Марья и Феодосия, князь Федор Юрьевич Ромодановский, Иван Иванович Бутурлин и множество именитейших сановников.

Путешествовали в каретах, которые представляли собой крытый кузов, подвешенный на ремнях или цепях, прикрепленных к высоким подставкам, которые покоились на передней и задней осях четырехколесного основания. В каждую карету было впряжено несколько лошадей: от двух — у простых путешественников, до двенадцати — у особ царской крови. Кучер сидел верхом, на одной из лошадей. В таких экипажах было удобно путешествовать по хорошим дорогам, но по бездорожью езда была очень тряской.

Кроме того, лошадей часто приходилось кормить и менять, также и люди нуждались в пище и отдыхе. Поэтому «караван» двигался медленно.

По суше путешественницы добрались до Шлиссельбурга — бывшей шведской крепости Нотебург. Здесь ожидал их Петр.

«Государь не токмо что сам страстную охоту к водяному плаванию имел, но желал также приучить и фамилию свою, — пишет царев токарь Андрей Нартов. — Сего ради в 1708 году прибывших из Москвы в Шлиссельбург цариц и царевен встретил на буерах, на которых оттуда в новую свою столицу и приплыл. И когда адмирал Апраксин, верстах в четырех от Петербурга, на яхте с пушечною пальбою их принял, Петр Великий в присутствии их ему говорил: «Я приучаю семейство мое к воде, чтоб не боялись впредь моря и чтоб понравилось им положение Петербурга, который окружен водами. Кто хочет жить со мною, тот должен часто бывать на море».

Его величество подлинно сие чинил и многократно в Петергоф, Кронштадт и Кроншлот с царскою фамилиею по морю езжал, для чего и приказал для них сделать короткие бостроки (безрукавки. — Е. Я.), юбки и шляпы по голландскому манеру. Прибывшие из Москвы и в вышепоказанном плавании находившиеся были: царица Прасковья Феодоровна, супруга царя Иоанна Алексеевича, и дщери его — царевны Екатерина, Анна и Прасковья Ивановны, царевны же Наталья, Мария и Феодосия Алексеевны».

Вероятно, царицы и царевны впервые оказались в морском плавании, впрочем, оно протекало благополучно. А вот новая столица, уже прозванная «парадизом», то есть раем, встретила их неласково.

Маленький домик Петра I на Петербургской стороне, разумеется, не мог вместить царственных особ вместе со всей их свитой. Поэтому их поместили в доме губернатора. Цариц и царевен встречали праздничным салютом, потом начался пир.

Затем, далеко за полночь, утомленные гостьи уснули. В десятом часу утра их разбудил крик: «Пожар, пожар!». Вероятно, кто-то из пьяных гуляк, засидевшихся вчера за столом, ненароком поджег дом. Все люди спаслись, но большая половина верхнего жилья сгорела со многими вещами и пожитками.

Стало ясно, что нужно обзаводиться собственным хозяйством.

Петр I отдал распоряжения о строительстве домов и повез семейство знакомиться с окрестностями города. Первым делом съездили в Кронштадт, полюбовались на строящиеся форты и верфи, затем выехали в Нарву, осмотрев по пути Копорье и Ямбург. В Нарве отпраздновали день ангела государя молебнами, пушечным салютом, фейерверками и снова торжественным обедом. Затем государь поехал далее, навстречу Полтавской битве, а женщины вернулись в Петербург.

Прасковья с дочерьми поселилась на Петербургской стороне, где в то время располагалась гавань, в которой теснились сотни кораблей из Ладоги, Новгорода и других городов с товарами и съестными припасами. Вероятно, ее дворец был деревянным или мазанковым, как большинство домов в Петербурге. Ее ближайшими соседями оказались князь Меншиков, канцлер Г. И. Головкин, вице-канцлер Остерман, барон Шафиров. Рядом находился первый гостиный двор, сгоревший в 1710 году.

Позже семейству вдовой царицы выделили еще и загородное имение, названное в честь ее покойного супруга Ивановским. От него получила название и речка Ивановка, прежде называвшаяся Хабой (Haapajoki — Осиновка). Деревянный Ивановский дворец по меркам петровского времени был большим — на девять светлиц, и представлял собой двухэтажное здание с одноэтажными боковыми частями, вытянутое вдоль бровки террасы. Колонны подпирали балкон во всю ширину второго этажа. Дом стоял на обнесенной балюстрадой террасе, с обеих сторон которой возвышались восьмигранные двухъярусные беседки — люстгаузы. Рядом находились большой фруктовый сад и скотный двор. Русло реки запрудили и устроили мельницу.

В новой столице Наталья Алексеевна поселилась тоже на берегу Невы, но в Литейной части, по соседству с Кикиными палатами, где тогда находилась Кунсткамера (ее дворец стоял на месте, где ныне проходит Шпалерная улица). Каменный дворец, построенный в 1714 году, состоял из трех корпусов: главного, трехэтажного, и двух боковых, двухэтажных, расположенных в форме буквы «Г» и охватывавших широкий двор, где, очевидно, располагались служебные постройки: сараи, амбары, домики для слуг. При дворце находилась церковь, сначала домовая, а затем в отдельном здании, названая «церковью во имя Воскресения Христова, что за Литейным проспектом».

На участке Натальи Алексеевны по ее приказу построили еще и отдельное здание богадельни — это первая богадельня в Петербурге и одновременно первый «воспитательный дом». Сюда приносили всех подкидышей, или «зазорных детей», как их тогда называли. Также царевне пожаловали мызу Хотчино (современная Гатчина).

Переехав в Петербург, Наталья Алексеевна быстро «взялась за старое» — устроила «комедийную хоромину» для всех «прилично одетых людей», то есть дворянской публики. Петербургский театр тоже был любительским. Ее перу принадлежат «Комедия о святой Екатерине», «Хрисанф и Дария», «Цезарь Оттон», «Святая Евдокия», а также драма «Действие о Петре Златые Ключи», которая рассказывала о пользе заграничных путешествий для молодых людей, желающих получить образование.

Герой пьесы, сын знатного француза Петр, страстно желающий поехать в «иные царства», обращается к своему отцу с такой речью:

Но не только страсть к наукам одолевает героя. «Действие о Петре…» — один из первых любовных романов, с которыми познакомилась русская публика. Петр и его возлюбленная Магилена наслаждались «речами любительными», «милым друг на друга зрением» и «великим веселием».

Большой популярностью пользовались сатирические интермедии, высмеивавшие страхи ретроградов, но одновременно распутство и мздоимство молодых петербургских чиновников.

Невозможно точно установить, как велика была доля участия Натальи Алексеевны в создании этих текстов. Возможно, она что-то переводила с иностранных языков, возможно, что-то сочиняла сама, возможно, в написании принимали участие другие члены труппы. В любом случае, театр жил и действовал, удивляя публику новым, невиданным еще развлечением.

Однако Наталья прожила в Петербурге недолго, болезнь унесла ее в 1716 году. После смерти царевны более двухсот томов из ее личной библиотеки (очень значительное собрание по меркам того времени) поступили в царское книгохранилище, театральная же часть ее была отослана в Санкт-Петербургскую типографию.

Незадолго до этого умерла Марфа Матвеевна Апраксина-Романова, вторая жена царя Федора III Алексеевича, бывшая царицей всего 71 день, а царской вдовой — 33 года. Наталья Алексеевна и Марфа Матвеевна похоронены в Петропавловском соборе.

Но эта иллюзорная страсть быстро рассеялась, и династический брак, связавших двух малознакомых людей, выросших в совершенно различных условиях, начал разрушаться изнутри. Царевич уезжал из дома, пьянствовал, изменял жене. Вскоре принцесса уже признавалась: «Мое положение гораздо печальнее и ужаснее, чем может представить чье-либо воображение. Я замужем за человеком, который меня не любил и теперь любит еще менее чем когда-либо…».

Исполняя разные поручения отца, Алексей почти два года провел за границей. Наступило время вернуться в Петербург. Петр радостно встречал свою первую невестку — ту самую иноземку, через которую он породнился с правящими домами Европы.

Посол Австрии Плейнер писал своему императору: «Когда экипаж Шарлотты подъехал к Неве, к берегу подошла новая, красивая, обитая красным бархатом и золотыми галунами шлюпка. На шлюпке находились бояре, которые должны были приветствовать кронпринцессу и перевезти ее на другой берег. На этом берегу стояли министры и другие бояре в одеждах из красного бархата, украшенных золотым шитьем. Неподалеку от них царица ожидала свою невестку. Когда Шарлотта приблизилась к ней, она хотела, согласно этикету, поцеловать у нее платье, но Екатерина не допустила ее до этого, сама обняла и поцеловала ее и потом проводила в приготовленный для нее дом. Там она повела Шарлотту в кабинет, украшенный коврами, китайскими изделиями и другими редкостями, где на небольшом столике, покрытом красным бархатом, стояли большие золотые сосуды, наполненные драгоценными камнями и разными украшениями. Это был подарок на новоселье, приготовленный царем и царицей для их невестки».

Церемонию встречи принцессы в российской столице возглавляла Екатерина, так как царь в это время воевал в Финляндии, а Алексей надзирал за строительством кораблей на Ладоге. С мужем Шарлотта увиделась только в середине лета. Алексей, боясь гнева отца, старался выказать жене всяческое почтение и даже заставил ее на короткое время поверить в то, что она любима.

«Царь меня осыпает ласками и милостями, — писала она матери из Петербурга. — Мне теперь не только правильно выплачивают четвертные деньги, но сначала я получала также всю нужную для меня провизию, а теперь мне назначено несколько имений для покрытия расходов по хозяйству. Эти имения отданы мне в полное распоряжение, и мне принадлежит даже судебная власть над ними. В них живет 600 душ, а скоро мне дадут еще 900, что составит вместе 1500. Впрочем, эти имения рассеяны по разным местам.

Царь во время своего пребывания здесь был очень ласков ко мне, он говорил со мной о самых серьезных делах и уверял меня тысячу раз в своем расположении ко мне. Царица со своей стороны не упускает случая выразить мне свое искреннее уважение. Царевич любит меня страстно, он выходит из себя, если у меня отсутствует что-либо, даже малозначащее, и я люблю его безмерно».

Однако вскоре неустроенная жизнь в Петербурге начинает надоедать ей: «Я никогда не составляла себе слишком выгодного мнения о России и ее жителях, — писала она отцу, — но то, что я увидела, превзошло мои ожидания. Нужно жить среди русских, чтобы их хорошенько узнать. Для того чтобы приобрести их расположение, необходимо сделаться русским и по духу, и по нраву, и даже в таком случае это не всегда удается… Они в высшей степени корыстны, и если одолжишь их чем-нибудь, то они полагают, что рассчитываешь на их благодарность, и тогда они начинают ненавидеть лицо, которое их облагодетельствовало. Доставив им какое-нибудь удовольствие, вы еще должны относиться к ним с той признательностью, которую могли бы от них ожидать, и благодарить их за то, что они приняли подарок, иначе они очень обидятся. Понятия их очень спутаны, самые ужасные кутежи распространены между ними, во время богослужения и молитвы они ведут себя чрезвычайно легкомысленно, нечистоплотность их доходит до крайних размеров, нет области в Германии, жители которой не были бы образованнее русских, то есть тех из них, которые ничего не видели, кроме своей родины. Одним словом, это очень непривлекательный народ».

Семейная жизнь тоже вернулась в прежнее русло: «Один Бог знает, как меня здесь огорчают, и вы усмотрели, как мало любви и внимания у него ко мне, — признавалась София Шарлотта. — Я всегда старалась скрывать характер моего мужа, сейчас маска против моей воли спала. Я несчастна так, что это трудно себе представить и не передать словами, мне остается лишь одно — печалиться и сетовать. Я презренная жертва моего дома, которому я не принесла хоть сколько-нибудь выгоды…».

В 1714 году София Шарлотта писала матери: «Если б я не была беременна, то уехала бы в Германию и с удовольствием согласилась бы там питаться только хлебом и водою. Молю Бога, чтоб Он наставил меня своим духом, иначе отчаяние заставит меня совершить что-нибудь ужасное…».

Она родила в 1714 году дочь Наталью, а год спустя — сына Петра. Вторых родов принцесса не пережила. «Иноземку» похоронили в Петропавловском соборе. Плейнер писал в Вену: «Ее смерти много содействовали разнообразные огорчения, которым она постоянно подвергалась. Деньги, назначенные на ее содержание, выдавались после долгих хлопот и так скудно, что она никогда не получала более 500 или 600 рублей за раз, так что она постоянно нуждалась и была не в состоянии платить своим придворным. Она и ее придворные задолжали у всех купцов. Она также заметила зависть со стороны царского двора по случаю рождения царевича и знала, что царица тайно старается ей вредить. От всего этого она находилась в постоянном огорчении».

Екатерина Алексеевна.

В 1717 году Петр благодарил Екатерину за присланный презент и писал ей: «Так и я посылаю отсель к вам взаимно. Право, на обе стороны достойные презенты: ты прислала мне для вспоможения старости моей, а я посылаю для украшения молодости вашей». Вероятно, «для вспоможения старости» Екатерина послала тогда Петру вина, а он ей каких-нибудь нарядов. В следующем году Петр из Брюсселя прислал Екатерине кружева, а Екатерина отдарила его вином. Находясь в этом же году на водах в Спа, Петр писал: «Сего момента Любрас привез от вас письмо, в котором взаимно сими днями поздравляете (то была годовщина Полтавской победы) и о том же тужите, что не вместе, так же и презент две бутылки крепыша. А что пишете для того мало послала, что при водах мало пьем, и то правда, всего более пяти в день не пью, а крепыша по одной или по две, только не всегда, иное для того, что сие вино крепко, а иное для того, что его редко». Сама Екатерина, показывая заботливость о здоровье супруга, писала ему, что посылает «ему только две бутылки крепыша, а что больше того вина не послала, и то для того, что при употреблении вод, чаю, не возможно вам много кушать». Супруги посылали друг другу также ягоды и фрукты: Екатерина в июле 1719 года послала Петру, находившемуся тогда в морском походе против шведов, «клубники, померанцев, цитронов» вместе с бочонком сельдей, а Петр послал ей фруктов из «ревельского огорода».

Как заботливая жена Екатерина посылала супругу принадлежности одежды и белья. Однажды из-за границы он ей писал, что на устроенной пирушке он был одет в камзол, который она ему перед тем прислала, а другой раз, из Франции, он сообщал о получении посланного ему белья: «У нас хотя есть портомои, однакож вы послали рубашки». В числе презентов, отправленных Екатерине, один раз были его остриженные волосы, а в 1719 году он послал ей из Ревеля цветок мяты, которую прежде с Петром в Ревеле она сама посадила; а Екатерина отвечала ему: «Мне это не дорого, что сама садила; то мне приятно, что из твоих ручек»».

В их браке рождались дети, но они не жили долго. Царевны Наталья Петровна и Маргарита Петровна не прожили и года. Затем появился долгожданный сын Петр Петрович (через 12 дней после дня рождения самого Петра). С тех пор Екатерина спешит сообщить своему «старику» (прозвище Петра I) новости о «Шишечке» (прозвище Петра-младшего).

«Доношу, — писала Екатерина в августе 1718 года, — что за помощию Божиею я с дорогою нашею Шишечкою и со всеми в добром здоровье. Оный дорогой наш Шишечка часто своего дрожайшего папа упоминает, и при помощи Божией в свое состояние происходит и непрестанно веселится мунштированием солдат и пушечного стрельбою».

А позже намекает: «В другом своем писании изволите поздравлять именинами старика и шишечкиными, и я чаю, что ежели б сей старик был здесь, то б и другая Шишечка на будущий год поспела!».

Несмотря на то что младший брат Петра Петровича Павел умер, прожив всего один день, Петр считал, что продолжение его рода обеспечено, поэтому, когда вскрылся заговор царевича Алексея, царь, не колеблясь, казнил старшего сына. Но бедный Шишечка умер через три месяца после казни старшего брата, и ближайшим кандидатом в наследники стал Петр Алексеевич. В том же году родился последний ребенок Петра — царевна Наталья Петровна, но ее появление на свет не могло утешить отца.

15 ноября 1723 года Петр I опубликовал манифест, в котором оповещал всех своих подданных, что, «по данному ему от Бога самовластию», намерен увенчать супругу императорской короной, так как она «во всех его трудах помощница была и во многих воинских действиях, отложа женскую немочь, волею с ним присутствовала и елико возможно вспомогала, а наипаче в Прутской кампании с турки, почитай отчаянном времени, как мужески, а не женски поступала, о том ведомо всей армии, а от нее несомненно и всему государству». Церемония состоялась в Успенском соборе в Москве.

Однако в последние годы между супругами наступает некоторый разлад. Петр I никогда не отказывал себе в коротких интрижках на стороне. Но в 1724 году до него дошли слухи, что такую интрижку позволила себе Екатерина. «Героем ее романа» современники называли Вильяма Монса, камер-юнкера Екатерины, младшего брата Анны Моне, бывшей первой любовницы Петра. Монса казнили, обвинив в злоупотреблениях, голову казненного выставили публике напоказ на вершине столба.

Костомаров сомневается в том, что Екатерина действительно вступила в любовную связь с Монсом. Он пишет: «Едва ли возможно допустить, чтоб Екатерина своим коротким обращением с Монсом подала повод к такой ревности. Допустим даже, что Екатерина не питала к мужу столько любви, чтоб такая любовь могла удерживать в ней верность к супругу; но то несомненно, что Екатерина была очень благоразумна и должна была понимать, что от такого человека, каков был Петр, невозможно, как говорится, утаить шила в мешке и провести его так, чтоб он спокойно верил в любовь женщины, которая будет его обманывать. Наконец, и собственная безопасность должна была руководить поведением Екатерины: если б жена Петра позволила себе преступные шалости, то ей пришлось бы очень нездорово, когда бы такой супруг узнал об этом».

Костомаров пишет о воспитании московских царевен следующее: «Царские дочери до тех пор жили затворницами, никем не видимые, кроме близких родственников, и не смели даже появляться публично. Это зависело, главным образом, от того монашеского взгляда, который господствовал при московском дворе и дошел до высшей степени силы при Романовых. Боязнь греха, соблазна, искушения, суеверный страх порчи и сглаза — все это заставляло держать царевен взаперти. Величие их происхождения не допускало отдачи их в замужество за подданных, а отдавать их за иностранных принцев было трудно, потому что тогдашнее благочестие приходило в соблазн при мысли о брачном союзе с неправославными». В итоге после того, как их брат короновался, царевен ждало пострижение в монастырь.

Анна Петровна.

Дочери Петра — Анна и Елизавета — получили совсем другое воспитание. И когда в 1720 году герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский приезжает в Россию, он видит перед собой не русских царевен, а европейских принцесс. Дочери Петра говорили на нескольких языках — французском, немецком, итальянском, шведском и, возможно, на финском, умели держать себя в обществе. Когда отец и мать были в разъездах, девочки оставались в доме Меншикова (а точнее, в его дворце на Васильевском острове), росли вместе с его детьми, с ними играли и учились. Сама Екатерина, сопровождая Петра в одном из военных походов, писала своим тогда еще малолетним дочерям и просила их: «Для Бога потщиться, писать хорошенько, чтобы похвалить за оное можно было вас и вам послать презент прилежания вашего, гостинец». Их наставницей стала итальянка, графиня Марианна Манияни, специально для этого приехавшая в Россию. Европейским танцам их обучал танцмейстер Стефан Рамбург.

Елизавета Петровна.

Камер-юнкер Фридрих-Вильгельм Берхгольц, приехавший в Россию в свите голштинского герцога, побывав на одной из ассамблей в Летнем саду, пишет: «Мы сперва отправились туда, где думали найти лучшее, то есть царский двор, который очень желали видеть, и прошли наконец в среднюю широкую аллею. Там, у красивого фонтана, сидела ее величество царица в богатейшем наряде. Взоры наши тотчас обратились на старшую принцессу, брюнетку и прекрасную, как ангел… По левую сторону царицы стояла вторая принцесса, белокурая и очень нежная; лицо у нее, как и у старшей, чрезвычайно доброе и приятное… Платья принцесс были без золота и серебра, из красивой двухцветной материи, а головы убраны драгоценными камнями и жемчугом, по новейшей французской моде и с изяществом, которое бы сделало честь лучшему парижскому парикмахеру».

Через некоторое время ему вдалось полюбоваться танцами принцесс в одной из открытых галерей, выстроенных вдоль Невы: «Узнав, что в открытой галерее сада, стоящей у воды, танцуют, я отправился туда и имел наконец счастие видеть танцы обеих принцесс, в которых они очень искусны, — пишет он. — Мне больше нравилось, как танцует младшая принцесса; она от природы несколько живее старшей».

Зимы царская семья проводила в одном из деревянных зимних дворцов на набережной Невы, а на лето перебиралась в Летний дворец или в Петергоф. Для Екатерины и ее дочерей также построили маленькие летние увеселительные дворцы — Екатерингоф, Анненгоф и Елизаветенгоф. Здесь тоже довелось побывать юнкеру Берхгольцу. Он рассказывает о том, как император Петр пригласил своих гостей прогуляться на яхтах: «Впереди плыл адмирал маленького флота, имевший на своем судне, для отличия, большой флаг. Прочие суда должны следовать за ним и не имеют права обгонять его. Царь ехал недалеко позади, на барке царицы; он стоял у руля, а царица с обеими принцессами, своими дамами и камер-юнкерами сидела в каюте. Проплыв довольно далеко, адмирал поворотил назад, а все следовавшие за ним остановились и выждали, пока он не прошел мимо… Валторнисты царицы, данные ей Ягужинским, играли попеременно с нашими, которые на барке стояли позади, царские же впереди. Чудный вид представляла наша флотилия, состоявшая из 50 или 60 барок и вереек, на которых все гребцы были в белых рубашках (на барках их было по 12 человек, а на самых маленьких верейках не менее 4-х). Удовольствие от этой прогулки увеличивалось еще тем, что почти все вельможи имели с собою музыку: звуки множества валторн и труб беспрестанно оглашали воздух. Мы спустились до самого Екатерингофа, куда приехали очень скоро, потому что плыли по течению реки, да и, кроме того, водою туда от города не более четырех верст… По приезде в Екатерингоф мы вошли в небольшую гавань, в которую едва ли могут свободно пройти два судна рядом. Все общество по выходе на берег отправилось в находящуюся перед домом рощицу, где был накрыт большой длинный стол, уставленный холодными кушаньями, за который однако ж порядочно не садились; царь и некоторые другие ходили взад и вперед и по временам брали что-нибудь из поставленных на нем плодов».

В подарок будущему тестю Карл Фридрих привез знаменитый Готторпский глобус и, возможно, именно этим окончательно добился расположения Петра. Глобус был искусно изготовлен механиком Андреасом Бушем из Лимбурга и граверами Ротгизерами из Гузума. На наружную сторону гигантского медного шара под руководством географа Адама Олеария нанесли карту поверхности земли, а на внутреннюю поверхность — карту звездного неба. Внутри на специальной скамеечке могли уместиться 12 человек. Когда они занимали свои места, глобус начинал медленно вращаться, показывая движение звезд. Петр, обожавший подобные «игрушки», велел построить для глобуса в Летнем саду специальный павильон и часто приводил туда гостей, рассказывая им об устройстве глобуса и об устройстве мира, в котором они живут.

А через несколько дней в Большой дворцовой зале Зимнего дворца на набережной Невы, в присутствии всего двора и множества приближенных, состоялось обручение герцога Голштинского со старшей дочерью Петра I Анной.

Герцог Голштинский.

Разумеется, голштинцы все как один восхищаются будущей герцогиней. Перед обручением цесаревны Анны с герцогом Берхгольц замечал в своем дневнике: «Вообще можно сказать, что нельзя написать лица более прелестного и найти сложение более совершенное, чем у этой принцессы. Ко всему этому присоединяются еще врожденная приветливость и обходительность, которыми она обладает в высшей степени». Отзыв другого голштинца, графа Бассевича, столь же восторжен. В своих «Записках» он говорит: «Анна Петровна походила лицом и характером на своего августейшего родителя, но природа и воспитание все смягчило в ней. Рост ее, более пяти футов, не казался слишком высоким при необыкновенно развитых формах и при пропорциональности во всех частях тела, доходившей до совершенства. Ничто не могло быть величественнее ее осанки и физиономии, ничто правильнее очертаний ее лица, и при этом взгляд и улыбка ее были грациозны и нежны. Она имела черные волосы и брови, цвет лица ослепительной белизны и румянец свежий и нежный, какого никогда не может достигнуть никакая искусственность; глаза ее неопределенного цвета и отличались необыкновенным блеском. Одним словом, самая строгая взыскательность ни в чем не могла бы открыть в ней какого-либо недостатка. Ко всему этому присоединялись проницательный ум, неподдельная простота и добродушие, щедрость, снисходительность, отличное образование и превосходное знание языков отечественного, французского, немецкого, итальянского и шведского. С детства отличалась она неустрашимостью, предвещавшею в ней героиню, и находчивостью».

Однако ее жених, судя по отзывам современников, нервничал, злоупотреблял горячительными напитками и ухаживал также и за младшей сестрой. Не лучшее начало для брака.

По брачному договору Анна Петровна сохраняла православное вероисповедание и могла воспитывать в православии рожденных в браке дочерей, тогда как сыновья должны воспитываться в вере отца. Анна и ее муж отказывались от возможности претендовать на российскую корону, но договор имел секретную статью, по которой Петр оставлял за собой право провозгласить наследником сына от их брака.

Через месяц после обручения дочери Петр I скончался, и императрицей провозгласили Екатерину, во всем опиравшуюся на Меншикова. Уже при новой императрице совершилось бракосочетание герцога с Анной Петровной — 21 мая (1 июня) 1725 года, в Троицкой церкви на Петербургской стороне. К церкви жених и невеста ехали «в большой уборной цветной Барже». «На Ея Высочестве Государыне Невесте была Цесарская Корона, украшенная Бралиантами и протчими драгими каменьями, и одеяние было Порфира пурпуроваго бархата, подбитая Горностаями», — отмечено в официальном описании торжества. Свадьбу справляли в Летнем саду, в обширной зале для торжеств. «По обоим сторонам за столами сидели и протчие Российские Кавалеры, и чюжестранные Министры, и другие знатные Особы, и Дамы, которые званы были до 7 класса: которых было всех званных до 400 персон, все в богатоубранном цветном платье: так же и все подлые разных чинов люди пущены были для гулянья в огород Ея Величества. И во время стола стреляли много раз с помянутой Яхты из пушек, и трубили на трубах с литаврным боем, а музыки иной ни какой не было». В честь праздника фонтаны в Летнем саду били красным и белым вином, на лугу «близь большого глобуса» выстроились гвардейцы, которые дали салют в честь императрицы и молодоженов.

Молодожены поселились в трехэтажном каменном доме, нанятом за 3000 рублей у генерал-адмирала Апраксина (дом этот находился на месте Салтыковского подъезда нынешнего Зимнего дворца).

Карл Фридрих принадлежал к весьма разветвленной Ольденбургской династии, к ее младшей Гольштейн-Готторпской линии, был правителем сразу трех маленьких княжеств — Гольштейна, Готторпа и Шлезвига. Уже не первый век гольштейн-готторпские князья лавировали между Швецией, Данией и Германией, пытаясь сохранить территориальную целостность и, по возможности, продвинуть одного из своих отпрысков на шведский или датский престол, на которые они теоретически тоже имели права. При таком положении дел каждый младенец мужского пола, родившийся в этой семье, являлся той пешкой, которая потенциально могла пройти в ферзи. К тому же союзом с Россией Карл Фридрих значительно укрепил свои позиции.

Но — вот незадача! — в 1721 году Дания закрепила в международном договоре передачу герцогства Шлезвиг с его важнейшими портовыми городами на Балтийском и Северном морях по наследству вместе с датским королевским престолом. В 1725 году императрица Екатерина начала готовиться к войне за возвращение Шлезвига своему зятю. Однако приготовления вскоре сошли на нет — забеспокоилась Англия, а с ней приходилось считаться даже российской монархине. 6 мая 1727 года императрица скончалась, наследником провозгласили сына царевича Алексея и Софии Шарлотты, Петра II. Ему тогда исполнилось 12 лет, и ввиду его малолетства назначили регентский совет в состав которого, в числе прочих, вошли Карл Фридрих и цесаревны Анна и Елизавета. Но пока для малолетнего Петра строился дворец на набережной Невы рядом с дворцом Меншикова и в невесты царевичу предназначалась дочь Меншикова — Мария. «Полудержавный властелин» недолюбливал Карла Фридриха и в конце концов вынудил «загостившегося» герцога и его супругу уехать из России.

25 июля 1727 года супруги отплыли в город Киль, а 10 (21) февраля 1728 года в Кильском замке на свет появился сын Анны и Карла Фридриха, которому при рождении дали имя Карла Петра Ульриха. Рождение наследника отмечалось пышными торжествами. Но, к сожалению, желая полюбоваться фейерверком, едва оправившаяся от родов Анна Петровна неосторожно открыла окно. Фрейлины умоляли ее поберечь себя, Анна только рассмеялась и сказала: «Мы, русские не так изнежены, как вы», но она ошиблась. 4 мая 1728 года герцогиня скончалась от горячки.

Тело ее после смерти забальзамировали, и Анну похоронили на родине — в Петропавловском соборе, неподалеку от могилы отца. «Ее сокрушила тамошняя жизнь и несчастное супружество», — отмечает в своих «Записках» Екатерина.

А вот какой увидела Елизавету в зените ее славы и могущества другая принцесса — София Августа Амалия Фредерика Ангальт-Цербстская, супруга великого князя и наследника престола Петра Федоровича, получившая в России имя Екатерины Алексеевны: «На другой день… мы пошли в палатку к Императрице и застали ее с управителем… на которого она в ту минуту бранилась… Управитель стоял бледный и дрожал; Императрица не щадила бранных слов и была в исступлении от гнева… Разгневавшись, она обыкновенно начинала делать намеки, на кого ей вздумается, и чем дальше, тем яснее, причем произносила слова чрезвычайно быстро. Между прочим она говорила, что ей очень хорошо известно, как нужно управлять имением, что она научилась этому в царствование Императрицы Анны, что, не получая больших доходов, она не позволяла себе роскошничать, и не делала долгов, боясь погубить свою душу, что если бы она в то время умерла с долгами, то никто не стал бы платить за нее, и душа ее пошла бы в ад, чего она не хотела; что для этого, будучи у себя дома и запросто, она нарочно ходила в самом простом костюме, в сереньком платье и белой тафтяной кофте, этим делала экономию и никак не позволяла себе наряжаться в богатое платье в деревне или в дороге. Это уже явно относилось ко мне и потому что на мне тогда было лиловое с золотом платье. Я проглотила пилюлю. Мы все не смели вымолвить слова; Императрица чрезвычайно раскраснелась, и глаза у нея сверкали от гнева. Шут ее Аксаков положил конец этой диссертации, продолжавшейся с лишком полчаса. Он вошел в палатку и поднес ей в шапке маленького ежа. Императрица подошла посмотреть, громко вскрикнула, промолвив: настоящая мышь! и опрометью убежала во внутренность палатки: она смертельно боялась мышей».

Что же произошло? Что превратило прекрасную, полную энергии, задора и лукавства девушку в брюзгливую и склочную старуху, смешную и страшную одновременно?

Еще в 1710 году дочь покойного царя Ивана и Прасковьи Федоровны Анну Иоанновну, одну из «его величества племянниц», проводивших свое детство в Измайлове под покровительством Петра, выдали замуж за герцога Курляндского (маленькое государство на западе современной Латвии). Празднества продолжались без малого четыре месяца, но молодая чета так и не смогла вернуться в Курляндию — герцог умер в дороге, в 40 верстах от Санкт-Петербурга, на мызе Дудергоф. Вдовая герцогиня по распоряжению Петра приехала в столицу Курляндии Митаву одна и осталась там жить. От ее имени Курляндией управлял российский представитель П. М. Бестужев-Рюмин.

Содержание ей отпускали скудное, и она жаловалась Петру, что не может «себя платьем, бельем, кружевами и по возможности алмазами не только по своей чести, но и против прежних вдовствующих герцогинь курляндских достаточно содержать», меж тем как «партикулярные шляхетские жены в Митаве ювелы и прочие уборы имеют неубогие, из чего герцогине, при ее недостатках, не бесподозрительно есть».

О митавской затворнице вспомнили только в 1730 году, после смерти Петра II. По предложению Д. М. Голицына и В. Л. Долгорукова Верховный тайный совет пригласил Анну на российский престол. Почему именно она, а не одна из дочерей Петра? Возможно, петербургская и московская знать так и не решила для себя, можно ли считать принцесс законнорожденными, ведь было хорошо известно, что девочки не «багрянородные», а «привенчанные»: они родилось за несколько лет до заключения официального брака между Петром и Екатериной.

Анну заставили подписать «Кондиции» (соглашения), согласно которым, без Верховного тайного совета она не могла объявлять войну, заключать мир, вводить новые подати и налоги, производить в чины выше полковника, жаловать вотчины, без суда лишать дворянина жизни, чести и имущества, вступать в брак, назначать наследника престола. Прибыв в Москву и убедившись в верности гвардейцев (она тут же провозгласила себя шефом Преображенского полка и поднесла каждому преображенцу стакан водки из своих рук) и дворянства, вручившего ей 25 февраля 1730 года челобитную с просьбой о восстановлении самодержавной власти, Анна показала норов, присущий Романовым, и разорвала «Кондиции», а придя к власти, жестоко расправилась с Долгорукими и Голицыным, пытавшимися диктовать ей свою волю.

Анна, по признанию историков, как и многие женщины рода Романовых, обладала «инстинктом власти», разумеется, не врожденным, а приобретенным в превратностях жизни. Перенеся немало унижений, она научилась не верить льстивым словам «доброжелателей», а всегда помнить о своих интересах и защищать их без страха и стеснения, но с упорством и с хитростью. Она создала при себе кабинет министров, в который включила канцлера графа Головкина, вице-канцлера графа Остермана и действительного тайного советника князя Черкасского.

Кабинет министров взял на себя управление российской экономикой и добился определенных успехов. Например, при Анне Иоанновне Россия вышла на первое место в мире по выплавке чугуна, обогнав Англию, а в Европе, ведущей постоянные войны, всегда был спрос на чугун для пушек. Россия также экспортировала лен, полотно, парусину, канаты и пеньку.

Именно при Анне Иоанновне Петром Еропкиным создана знаменитая трехлучевая планировка Петербурга, а Петергоф украсил знаменитый фонтан «Самсон», символизирующий победу России над Швецией и сооруженный в ознаменование 25-летия этой победы.

Анна Иоанновна не любила водки и боялась пьяных. Но веселиться она умела так, как умел это ее дядя Петр, как умели веселиться в начале XVIII века. Потомкам это веселье часто казалось буйным или даже варварским. Особенно знаменитой стала история с Ледяным домом, построенным для шутовской свадьбы калмычки Авдотьи Бужениновой (царица дала ей эту фамилию потому, что женщина была толста, прожорлива и особенно любила буженину) и Михаила Голицына, опального князя, разжалованного в шуты за то, что он (первым из русских бояр) женился на итальянке, католичке, да еще и незнатного происхождения. И все же эти дикие забавы оставались лишь продолжением шутовских свадеб карликов при Петре. Правда, тогда молодоженов не запирали в ледяном доме, а, напоив вином, заставляли драться между собой до крови.

Но бывали у Анны и более интеллектуальные забавы — и тоже вполне в духе Петра. Например, астроном Жозеф Никола Делиль приносил во дворец «ньютонову трубу», то есть телескоп, и императрица с удовольствием смотрела в нее на Марс, Юпитер с его галилеевыми спутниками и Сатурн с кольцами.

«Десятилетнее ее царствование с внешней стороны представлялось современникам как бы продолжением славного царствования Петра Великого, как по внешней, так и по внутренней политике. Действительно, среди западноевропейских держав Россия в ее царствование не только удержала положение, занятое ею при первом Императоре, но еще более закрепила его», — пишет биограф Анны, русский историк конца XIX века Дмитрий Александрович Корсаков.

Там, где при прежних правителях совершился отход от установлений Петра, все вернулось на прежнее место под руководством и контролем прежних сподвижников Петра, прежде всего Андрея Ивановича (Генриха Иоганна Фридриха) Остермана и Буркхарда Миниха.

Анна не была красавицей в общепризнанном смысле этого слова. Но так же общепризнанно, что корона способна придавать в глазах людей шарм лицам самым заурядным. Наталья Шереметьева, невеста одного из опальных Долгоруких, глядя из окна своей светлицы на то, как едет на коронацию женщина, которая собирается безжалостно сослать всю семью ее жениха в Сибирь, видит такую картину: «Престрашного она была взору! Отвратное лицо имела. Так велика была: меж кавалеров идет, всех ростом выше и чрезвычайно толста».

А леди Джейн Рондо встречает в Петербурге совсем иную женщину: «Она почти моего росту, но несколько толще, со стройным станом, смуглым, веселым и приятным лицом, черными волосами и голубыми глазами. В телодвижениях показывает какую-то торжественность, которая вас поразит при первом взгляде, но когда она говорит, на устах играет улыбка, которая чрезвычайно приятна.

Она говорит много со всеми и с такою ласковостью, что кажется, будто вы говорите с кем-то равным. Впрочем, она ни на одну минуту не теряет достоинства монархини; кажется, что она очень милостива, и думаю, что ее бы назвали приятною и тонкою женщиною, если б она была частным лицом».

Испанский дипломат герцог де Лириа вносит в портрет, нарисованный Джейн Рондо, новые краски: «Царица Анна была вдовствующею герцогинею Курляндскою, когда была возведена на престол, и дочерью царя Иоанна, старшего брата Петра I. Она толста, смугловата, и лицо у нее более мужское, нежели женское. В обхождении она приятна, ласкова и чрезвычайно внимательна. Щедра до расточительности, любит пышность до чрезмерности, отчего двор ее великолепием превосходит все прочие европейские. Она строго наблюдает повиновение к себе и желает знать все, что делается в ее государстве; не забывает услуг, ей оказанных; но вместе с тем хорошо помнит и нанесенные ей оскорбления. Словом, я могу сказать, что она совершенная государыня, достойная долголетнего царствования».

Еще один портрет нам дает прожившая три года в Петербурге англичанка Элизабет Джастис: «Ее величество высока, очень крепкого сложения и держится соответственно коронованной особе. На ее лице выражение и величия, и мягкости. Она живет согласно принципам своей религии. Она обладает отвагой, необычной для ее пола, соединяет в себе все добродетели, какие можно было бы пожелать для монаршей особы, и хотя является абсолютной властительницей, всегда милосердна».

Императрица предоставила ведение дел созданному ей правительству во главе с курляндским дворянином Бироном, ставшим для нее самым ближайшим другом и фаворитом. Но не менее чем с Бироном она была дружна с его женой. Семья Биронов жила в Летнем саду, в Летнем дворце Петра, и императрица нередко начинала день с того, что пила кофе в комнатах мадам Бирон.

Императрица Анна строго поделила свою жизнь на официальную и частную. На официальных церемониях она являлась монархиней огромной империи, женщиной, сочетающей величие и роскошь в одежде с любезными манерами. Такой ее запомнили многочисленные иностранные гости Петербурга.

Двор также должен был соответствовать императрице. Запрещалось появляться на официальных приемах в одном и том же костюме более двух раз. Платья шили из золотой и серебряной парчи или бархата, зимой украшали мехами и всегда — драгоценностями. К тому же портные-иностранцы были малочисленны и задирали цены за свою работу. В ту пору ходила поговорка: «Этот кафтан — деревня». Это означало, что за покупку тканей и пошив костюма пошли деньги, полученные от продажи целой деревни крепостных — около 200–300 рублей (одно из платьев госпожи Бирон стоило 500 рублей).

Летние дни Анна Иоанновна проводила в Петергофе или в Летнем саду, где для нее по проекту Бартоломео Франческо Растрелли построили новый дворец на берегу канала, напротив Марсова поля. Жила она там уединенно, в компании только своих фрейлин и приближенных, и развлеклась, стреляя птиц из окна дворца. Стреляла она, по словам современников, весьма метко.

Элизабет Джастис, посещая Зимний дворец (это не тот Зимний дворец, который знаком нам, а его предшественник, стоявший на том же месте и также построенный Растрелли) видит царицу во всем ее блеске и рядом с нею — двух принцесс-сирот.

«Дворец великолепен; в нем ее величество дает аудиенции всем должностным лицам и по определенным дням обедает там, — писала Элизабет. — Дворец очень обширен и величествен. Потолки превосходно расписаны. Трон очень просторен; балдахин богато расшит золотом и имеет длинную бахрому. Кресло, в котором сидит императрица, бархатное; остов его золотой. Там есть также два других кресла, для принцесс. Одна стена комнаты обита красивой позолоченной кожей, покрытой различными прекрасными изображениями, и другая стена, зеркальная, со всевозможными птицами перед ней, тоже выглядит очень мило. Из окна открывается красивая перспектива на реку и плывущие корабли.

Для развлечения дважды в неделю идет итальянская опера, которую содержит ее величество. Туда допускают только тех, кто имеет билеты. Я имела честь дважды видеть ее величество в опере. Оба раза она была во французском платье из гладкого силезского шелка; на голове у нее был батистовый платок, а поверх — то, что называют шапочкой аспадилли из тонких кружев с вышивкой тамбуром и с бриллиантами на одной стороне. Ее величество опиралась на руку герцога Курляндского (Бирона. — Е.П.), ее сопровождали две принцессы, затем остальная знать.

В центре партера стояли три кресла; в среднем сидела ее величество, а по бокам — принцессы в роскошных одеждах. Принцесса Анна была в малиновом бархате, богато расшитом золотом; платье было сшито, как и подобает инфанте. Оно имело длинный шлейф и очень большой корсет. Кудрявую головку Анны красиво покрывали кружева, а ленты были приколоты так, что свисали примерно на четверть ярда. Ее шемизетка была собрана шелком в складки и плотно прилегала к шее. У нее были четыре двойных гофрированных воротника, на голове бриллианты и жемчуг, а на руках браслеты с бриллиантами. Одежды принцессы Елизаветы были расшиты золотом и серебром, а все остальное не отличалось от одежд принцессы Анны.

Одеяния знати — как мужчин, так и дам — очень богаты. Некоторые дамы были в бархате, и большинство имели на отделке платьев крупные жемчужины. На других были гладкие силезские шелка, отделанные испанскими кружевами. Мужчины обычно носили бархат, расшитый золотом и серебром, каковым умением русские знамениты, как знамениты показной пышностью и парадностью. Думаю, что в этом русский двор невозможно превзойти».

После отъезда Анны и ее смерти на чужбине Елизавета оказалась практически пленницей своей двоюродной сестры Анны Иоанновны. Многие иностранцы, приезжавшие в Петербург, сразу замечали в свите императрицы юную царевну. Они также не упускали из виду, что царевна живет отнюдь не по-царски: у нее нет своего двора, она стеснена в средствах. Как нам уже известно, позже сама Елизавета будет говорить, что в те времена она больше всего боялась умереть, не расплатившись с долгами, так как тогда ее душа была бы проклята и не попала бы в рай.

Джейн Рондо, имевшая возможность близко познакомиться с Елизаветой, пишет: «Вы узнаете, что я часто бываю у принцессы Елизаветы и что она удостоила меня своим посещением, и восклицаете: «Умна ли она? Есть ли в ней величие души? Как она мирится с тем, что на троне — другая?». Вы полагаете, на все эти вопросы ответить легко. Но я не обладаю Вашей проницательностью. Она оказывает мне честь, часто принимая меня, а иногда посылает за мной. Сказать по правде, я почитаю ее и в душе восхищаюсь ею и, таким образом, посещаю ее из удовольствия, а не по обязанности. Приветливость и кротость ее манер невольно внушают любовь и уважение. На людях она непринужденно весела и несколько легкомысленна, поэтому кажется, что она вся такова. В частной беседе я слышала от нее столь разумные и основательные суждения, что убеждена: иное ее поведение — притворство. Она кажется естественной; я говорю «кажется», ибо кому ведомо чужое сердце? Короче, она — милое создание, и хотя я нахожу, что трон занят очень достойной персоной, все же не могу не желать, чтобы принцесса стала по крайней мере преемницей».

Поначалу Елизавета жила в селе Покровском под Москвой. Там она гуляла и пела с деревенскими девушками, охотилась на зайцев в Александровской слободе, каталась на коньках и была внешне весела и беззаботна, но ни на секунду не забывала о том, что для Анны она — соперница и угроза. И когда Анна вызвала ее в Петербург, Елизавета не сомневалась, что это решение породили не только и не столько родственные чувства, сколько желание держать потенциальную заговорщицу поближе к себе. Одно время Анна планировала выдать Елизавету за… шаха Ирана Надира, но потом отказалась от этой идеи. Однако принцесса понимала, что все время ходит по лезвию ножа. Малейшая ошибка, одно неосторожное слово — и Елизавету ждал насильственный постриг в монастырь. И продолжалось это более десяти лет. Но все же молодость брала свое. Елизавета познакомилась с красивым малороссом — певчим Алексеем Разумовским — и влюбилась в него. Юный возлюбленный стал одним из участников заговора, который должен был освободить Елизавету и привести ее на трон ее отца. Вместе с ним в заговоре участвовали лейб-медик Иван Герман Лесток, а также братья Александр и Петр Шуваловы и граф Михаил Илларионович Воронцов.

О созревающем заговоре никто не подозревал. Английский посол Финч писал своему правительству: «Елизавета слишком полна, чтобы быть заговорщицей». В то же время французский посланник маркиз де Шетарди помогал заговорщикам деньгами, так как считал, что такая смена власти в интересах его страны. На деньги Шетарди Елизавета подкупила солдат и офицеров Преображенского полка. Она немало времени проводила в казармах, разговаривала с солдатами запросто, звала их «дети мои», крестила их новорожденных и щедро раздавала деньги. К тому же преображенцы чтили память Петра и ненавидели «немцев», пришедших к власти при Анне Иоанновне. Елизавета могла на них положиться.

Джейн Рондо пишет в Британию: «Дочь герцогини Мекленбургской, которую царица удочерила и которую теперь называют принцессой Анной, — дитя, она не очень хороша собой и от природы так застенчива, что еще нельзя судить, какова станет. Ее воспитательница — во всех отношениях такая замечательная женщина, какую, я полагаю, только можно было сыскать…

Принцесса Анна, на которую смотрят как на предполагаемую наследницу, находится сейчас в том возрасте, с которым можно связывать ожидания, особенно учитывая полученное ею превосходное воспитание. Но она не обладает ни красотой, ни грацией, а ум ее еще не проявил никаких блестящих качеств. Она очень серьезна, немногословна и никогда не смеется; мне это представляется весьма неестественным в такой молодой девушке, и я думаю, за ее серьезностью скорее кроется глупость, нежели рассудительность».

По воспоминаниям одних современников, Анна Леопольдовна была глупа, невежественна и неряшлива: доходило до того, что она являлась в церковь на службы, не сменив утреннего халата на более подобающий в этом случае костюм. Другие отмечали, что она застенчива и очень любит читать немецкие и французские книги. Но русский двор и, по-видимому, Анну Иоанновну интересовало только одно — плодовитость племянницы.

И вот 3 июля 1739 года Анна Леопольдовна стала супругой Антона Ульриха, герцога Брауншвейг-Беверн-Люнебургского, второго сына герцога Фердинанда Альбрехта Брауншвейг-Вольфенбюттельского и племянника покойной Шарлотты Кристины Софии Брауншвейг-Вольфен-бюттельской, несчастной жены царевича Алексея. Юного принца загодя привезли в Россию (ему тогда исполнилось 14 лет), чтобы он и будущая супруга успели привыкнуть и привязаться друг к другу. «Но это, мне думается, привело к противоположному результату, поскольку она выказывает ему презрение — нечто худшее, чем ненависть», — пишет Джейн Рондо. Принц, как и его невеста, был юношей болезненно застенчивым (возможно, потому, что страдал заиканием), да к тому же невзрачной внешности. Однако Джейн Рондо отмечает также, что принц «вел себя храбро в двух кампаниях под началом фельдмаршала Миниха». Впрочем, это не прибавило ему очарования в глазах принцессы, но дело решило то, что Бирон стал сватать за нее своего сына и Анне Леопольдовне пришлось «выбрать меньшее из двух зол». Интересно, что Анна Иоанновна при всей своей любви к Бирону (на чем бы эта любовь не была основана) не стала настаивать на том, чтобы его сватовство было принято. Видимо, она прекрасно понимала, что брак с представителями весьма влиятельной в Европе Брауншвейгской династии гораздо выгоднее, чем союз с герцогами Курляндскими.

Свадьбу отпраздновали со всей возможной пышностью. Когда процессия отправилась в церковь, то на императрице, как отмечает наблюдательная англичанка, было «платье с жестким лифом (называемое здесь роброном), коричневое с золотом, очень богатое и, по-моему, очень красивое. Из украшений — много жемчуга, но никаких других драгоценностей». Жених был одет в белый атласный костюм, вышитый золотом; а невеста — в платье из серебристой, вышитой серебром ткани с жестким лифом. «Корсаж весь был усыпан бриллиантами; ее собственные волосы были завиты и уложены в четыре косы, также увитые бриллиантами; на голове — маленькая бриллиантовая корона, и множество бриллиантов сверкало в локонах. Волосы ее — черные, и камни в них хорошо смотрелись», — сообщает своей сестре Джейн Рондо.

Принцесса Елизавета была одета в розовое с серебром платье, превосходно украшенное драгоценными камнями.

На церемонии обручения она заливалась слезами то ли умиления, то ли сочувствия к юной Анне, вынужденной выходить замуж за нелюбимого.

На свадебном обеде присутствовали только Анна Иоанновна, жених с невестой и Елизавета. Остальные разъехались по домам, чтобы немного отдохнуть, так как процессия началась в девять часов утра, а когда сели обедать, пробило восемь часов вечера. Но в десять все вернулись во дворец, и начался бал, продолжавшийся до полуночи.

Празднование затянулось на несколько дней. Балы, ужины, маскарады в Зимнем и в Летнем дворцах следовали один за другим. Джейн Рондо скрупулезно отмечает, что когда новобрачных провожали в постель, то принцессу облачили «в белую атласную ночную сорочку, отделанную тонкими брюссельскими кружевами», а принц был «одет в домашний халат». А на следующий день, на балу, «они появились в новых, не в тех, что накануне, нарядах. На новобрачной было платье с выпуклыми золотыми цветами по золотому полю, отделанное коричневой бахромой; на новобрачном — камзол из той же ткани». А еще через день, на маскараде, новобрачные были одеты «в оранжевые домино, маленькие шапочки того же цвета с серебряными кокардами; маленькие круглые жесткие плоеные воротники, отделанные кружевами, были завязаны лентами того же цвета». Когда же после большой кадрили все пошли к столу, то «вокруг стола стояли скамейки, украшенные так, что выглядели подобно лугу; стол устроен так же; и стол, и скамейки покрыты мхом с воткнутыми в него цветами, как будто росли из него. И сам ужин, хотя и совершенно великолепный, подавался так, что все выглядело, словно на сельском празднике. Конечно, английским родственницам леди Рондо были интересны все эти подробности, а завершает письмо Джейн такими словами: «Все эти рауты были устроены для того, чтобы соединить вместе двух людей, которые, как мне кажется, от всего сердца ненавидят друг друга; по крайней мере, думается, это можно с уверенностью сказать в отношении принцессы: она обнаруживала весьма явно на протяжении всей недели празднеств и продолжает выказывать принцу полное презрение, когда находится не на глазах императрицы».

В 1740 году принцесса родила сына Ивана, наследника престола. Анна Иоанновна была этому очень рада и приказала поместить новорожденного возле своей опочивальни. Манифестом 5 октября 1740 года принцу Иоанну пожалован титул великого князя и он объявлен наследником всероссийского престола. «А ежели Божеским соизволением, — говорилось в манифесте, — оный любезный наш внук, благоверный великий князь Иоанн, прежде возраста своего и не оставя по себе законнорожденных наследников, преставится, то в таком случае определяем и назначаем в наследники первого по нем принца, брата его от вышеозначенной нашей любезнейшей племянницы, ее высочества благоверной государыни принцессы Анны, и от светлейшего принца Антона Ульриха, герцога Брауншвейг-Люнебургского, рождаемого; а в случае и его преставления, других законных, из того же супружества рождаемых принцев, всегда первого, таким порядком, как выше сего установлено».

В том же году после смерти Анны Иоанновны Анну Леопольдовну объявили правительницей при младенце-императоре Иоанне VI. Однако уже в ноябре 1741 года о своих правах на престол заявила «дщерь Петрова» — Елизавета.

Анна Леопольдовна спала. Спали и ее дети: царевич Иоанн и маленькая принцесса Екатерина, которой тогда исполнилось только пять месяцев. Елизавета сама разбудила Анну, которая умоляла только не делать зла ни детям, ни фрейлинам. Цесаревна посадила ее в свои сани и отвезла ее и детей в свой дворец. Скоро во дворец цесаревны привезли Антона Ульриха и других арестованных.

В вышедшем через несколько дней манифесте Елизавета объявляла, что из-за того, что на троне очутился младенец, государство оказалось на грани гибели. «…Чрез разные персоны и разными образы происходило, от чего уже как внешние, так и внутрь Государства беспокойства и непорядки, — писала она, — и, следовательно, немалое же разорение всему Государству последовало б; того ради все Наши, как духовного, так и светского чинов верные подданные, а особливо Лейб-Гвардии Наши полки всеподданнейше и единогласно Нас просили, дабы Мы, для пресечения всех тех происшедших и впредь опасаемых беспокойств и непорядков, яко по крови ближняя, Отеческий Наш Престол Всемилостивейше восприять соизволили, и по тому Нашему законному праву, по близости крови к Самодержавным Нашим вседражайшим Родителям, Государю Императору Петру Великому и Государыне Императрице Екатерине Алексеевне, и по их всеподданнейшему Наших верных единогласному прошению, тот Наш Отеческий Всероссийский Престол Всемилостивейше восприять соизволили…»

Анна Леопольдовна, ее муж и их дети содержались в крепостях — Дюнамюнде (Рига) и Раненбурге (на границе Липецкой и Рязанской области), а потом — в холмогорском монастыре недалеко от Архангельска. В тюрьме у Анны Леопольдовны родились еще два сына — Петр и Алексей. Родив последнего, Анна заболела родильной горячкой и умерла. Ей было всего 28 лет. Ее торжественно похоронили в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. Но оставались ее дети, а пока они были живы, оставался возможен новый дворцовый переворот. Так что Елизавета вновь не могла быть спокойна. Она не спала ночами, боялась собственных приближенных и не верила никому.

Елизавета покровительствовала Ломоносову и его другу — Дмитрию Ивановичу Виноградову, создателю русского фарфора. При ней основана Первая акушерская школа, открыты Пажеский корпус и множество гимназий во всех городах России. Активно шло освоение Сибири и Южного Урала, исследование Камчатки и Аляски.

Но была ли в этом заслуга самой императрицы? Все историки признают за императрицей, по крайней мере, одно достоинство: она умела распознавать в людях способности и находить для них подходящее место.

Красивый, но необразованный малороссийский певчий Разумовский, которого императрица возвела в графское достоинство, сделала кавалером ордена Андрея Первозванного, обер-егермейстером, подполковником лейб-гвардии Конного полка и капитан-поручиком лейб-кампании и, вполне вероятно, своим морганатическим супругом, не имел тем не менее никакого влияния на государственные дела. А другого своего фаворита — умного и образованного Ивана Ивановича Шувалова — она сделала обер-камергером и действительным тайным советником, дала ему (единственному) право докладывать ей о тех вопросах, которые он считал важными. Шувалов готовил многие указы и объявлял Сенату или губернаторам повеления императрицы.

И. И. Шувалов.

В первые же годы правления Елизаветы воссоздан петровский Сенат и упразднен кабинет министров как нововведение Анны Иоанновны. Но при этом создан Собственный ее Величества кабинет, который фактически исполнял те же функции, действуя «поверх головы» Сената.

Население России в тот период составляло примерно 19 000 000 человек, около 60 % из них — крестьяне. В 1741 году Сенат предложил Елезавете провести перепись населения, чтобы упорядочить сбор подушной подати — основного источника денег в казне. Перепись проходила около трех лет, и указы, принятые после нее, закрепили право владеть крепостными как дворянскую привилегию. При этом, если помещики жестоко обращались со своими крестьянами (которые так же, как и они, являлись подданными императрицы), их могли привлечь к суду и лишить имения и даже заставить выплачивать материальную компенсацию пострадавшим крепостным. Таким образом, Елизавета пыталась выстроить четкую финансовую и властную вертикаль. Она хорошо усвоила ту идею, что благо государства зависит от благосостояния народа, и стремилась внедрить эту идею в головы дворянства.

«Проштрафившихся» крепостных отправляли в Сибирь для развития земледелия и освоения местных богатств, в частности нерчинских серебряных заводов, а помещикам засчитывали их как поставленных рекрутов, — смесь жестокости и прагматизма, так характерная для XVIII века. В год через Казань пересылалась около 500 человек, которые, прибыв на место, переставали быть крепостными и становились государственными крестьянами.

При Елизавете Россия вела войну со Швецией и добилась выдвижения на шведский престол голштинского принца Адольфа Фредерика, двоюродного дяди русского наследника Петра Федоровича. Она также участвовала в Семилетней войне на стороне Франции и Австрии. Разгневанный Фридрих II называл трех женщин во власти государств, ведущих против него военные действия, — Марию Терезию, маркизу Помпадур и Елизавету — «тремя ведьмами». Но министры Елизаветы Петровны подкупали иностранных журналистов, чтобы те создавали благоприятный образ России на международной арене.

А что же с балами и маскарадами? Конечно, они были, и Елизавета их очень любила. Великая княгиня, жена Петра Федоровича Екатерина Алексеевна, отмечала, что императрица любила появляться в мужском платье, демонстрируя всем свою великолепную фигуру и стройные ноги.

При Елизавете в Петербурге и его окрестностях строились великолепные дворцы, памятники пышного стиля барокко: Екатерининский дворец в Царском Селе (названный так в честь матери Елизаветы, чья небольшая мыза прежде располагалась на этом месте), Большой Петергофский дворец, так называемый «Каменный дом» в Ораниенбауме (сейчас его называют «дворцом Петра III») и Китайский дворец для Екатерины Алексеевны. В Петербурге Бартоломео Франческо Растрелли строил Зимний дворец, а в Литейной части — прекрасный Смольный собор — напоминание о мечте императрицы в конце жизни уйти в монастырь и посвятить свои дни молитвам о спасении души. Мечте, которой так и не суждено было сбыться.

Годы правления Елизаветы — время расцвета русской науки и культуры, время политической стабильности и укрепления государственной власти. И все же, когда императрица умерла, она оставила несколько тысяч платьев, усыпанных драгоценностями, два сундука шелковых чулок, недостроенный Зимний дворец и огромные долги. По словам великого русского историка Василия Осиповича Ключевского, «Елизавета была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII века, которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали по смерти».

«Маленькая Фике» (так ее звали дома) родилась в 1729 году. Ее отец, Христиан Август Ангальт-Цербстский, состоял на службе у прусского короля, был полковым командиром, комендантом, затем губернатором города Штеттина. Мать, Иоганна Елизавета, происходила из рода Гольштейн-Готторп, и приходилась Петру Федоровичу двоюродной теткой со стороны отца. Очевидно, это родство и стало причиной того, что Фредерику выбрали в невесты Петру (герцогская семья была совсем не богата), но будущий император вся Руси мог не беспокоиться о размерах приданого невестки.

Фредерика — старшая из пяти детей герцога и герцогини. Она росла сорвиголовой, дружила со штеттинскими мальчишками, была защитницей двух младших братьев, Вильгельма Христиана и Фридриха Августа.

Вероятно, Иоганна Елизавета тяготилась своим неравным, по ее мнению, браком с человеком в два раза старше ее и воспитала свою дочь амбициозной и не брезгующей никакими средствами для достижения своих целей. Однако царевна Екатерина Алексеевна (такое имя получила Фредерика в России) добивалась власти с гораздо большей хитростью и изяществом, чем ее простодушная мать.

В написанных много лет спустя мемуарах она говорит, что взяла за основу учение французских философов-энциклопедистов о том, что судьбу человека определяют не его рождение, а природные задатки, воспитание и главное — самовоспитание.

«Счастье не так слепо, как его себе представляют, — пишет она. — Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения. Чтобы сделать это более осязательным, я построю следующий силлогизм:

Качества и характер будут большей посылкой;

Поведение — меньшей;

Счастье или несчастье — заключением.

Вот два разительных примера:

Екатерина II,

Петр III».

София Августа-Фредерика Ангальт-Цербстская (Екатерина II)

В первых абзацах своих мемуаров Екатерина разделывается со своим бывшим супругом («С десятилетнего возраста Петр III обнаружил наклонность к пьянству… он был упрям и вспыльчив… не любил окружающих… был слабого и хилого сложения… он большей частью проявлял неверие… не раз давал почувствовать… что предпочел бы уехать в Швецию, чем оставаться в России»). Затем Екатерина начинает описывать свой «путь наверх».

Разумеется, она — полная противоположность Петру. Приехав в Россию, она сразу же составила себе план из трех пунктов:

«1) нравиться императрице;

2) нравиться жениху;

3) нравиться народу».

Для этого, прежде всего, она начала учить русский язык.

«Чтобы сделать более быстрые успехи в русском языке, я вставала ночью с постели и, пока все спали, заучивала наизусть тетради, которые оставлял мне Ададуров; так как комната моя была теплая и я вовсе не освоилась с климатом, то я не обувалась — как вставала с постели, так и училась. На тринадцатый день я схватила плеврит, от которого чуть не умерла… Наконец нарыв, который был у меня в правом боку, лопнул… я его выплюнула со рвотой, и с этой минуты я пришла в себя; я тотчас же заметила, что поведение матери во время моей болезни повредило ей во мнении всех. Когда она увидела, что мне очень плохо, она захотела, чтобы ко мне пригласили лютеранского священника; говорят, меня привели в чувство или воспользовались минутой, когда я пришла в себя, чтобы мне предложить это, и что я ответила: «Зачем же? Пошлите лучше за Симеоном Теодорским, я охотно с ним поговорю». Его привели ко мне, и он при всех так поговорил со мной, что все были довольны. Это очень подняло меня во мнении императрицы и всего двора».

Таким образом, даже находясь между жизнью и смертью, Екатерина продолжала зарабатывать себе «очки» и, убедившись, что мать ей больше мешает, чем помогает, не препятствовала ее удалению от двора.

Описывая свою жизнь вместе с Елизаветой, Екатерина скрупулезно отмечает все интриги, поклепы и наветы, которые пришлись на ее долю, все бестактности и грубости ее мужа, все праздники, увеселения и подарки, которыми она старалась порадовать Петра и Елизавету: «…мне сказали, что в России любят подарки и что щедростью приобретаешь друзей и станешь всем приятной… ко мне приставили самую расточительную женщину в России, графиню Румянцеву, которая всегда была окружена купцами; ежедневно представляла мне массу вещей, которые советовала брать у этих купцов и которые я часто брала лишь затем, чтобы отдать ей, так как ей этого очень хотелось. Великий князь также мне стоил много, потому что был жаден до подарков; дурное настроение матери также легко умиротворялось какой-нибудь вещью, которая ей нравилась, и так как она тогда очень часто сердилась, и особенно на меня, то я не пренебрегала открытым мною способом умиротворения».

Упоминает она, не чинясь, и свои романы с Сергеем Салтыковым (прозрачно намекая, что он отец цесаревича Павла) и со Станиславом Понятовским. Пишет о том, как тяжела была для нее разлука с маленьким Павлом, которого Елизавета пожелала воспитывать сама.

Она не забывает отмечать, что пристрастилась к серьезному чтению («…целый год я читала одни романы; но, когда они стали мне надоедать, я случайно напала на письма г-жи де Севинье: это чтение очень меня заинтересовало. Когда я их проглотила, мне попались под руку произведения Вольтера; после этого чтения я искала книги с большим разбором»), охоте («По утру я вставала в три часа и без прислуги с ног до головы одевалась в мужское платье. Мой старый егерь дожидался меня, чтобы идти на морской берег к рыбачьей лодке. Пешком с ружьем на плече, мы пробирались садом и, взяв с собою легавую собаку, садились в лодку, которою правил рыбак. Я стреляла уток в тростнике по берегу моря, по обеим сторонам тамошнего канала, который на две версты уходит в море. Часто мы огибали канал, и иногда сильный ветер уносил нашу лодку в открытое море…») и садоводству («Сначала в разбивке сада мне помогал Ораниенбаумский садовник Ламберти, бывший садовником Императрицы в Царском Селе, когда она была еще принцессою. Он занимался предсказаниями и между прочим предсказал Императрице Её восшествие на престол. Он же говорил мне много раз и повторял беспрестанно, что я буду Русскою Императрицею Самодержицею, что увижу сыновей, внуков и правнуков и умру в глубокой старости, с лишком 80 лет; мало того, он назначил год моего восшествия на престол за шесть лет до события. Это был очень странный человек; он говорил с такою уверенностью, что ничем нельзя было разубедить его. Он верил, что Императрица не любит его за то, что он предсказал случившееся с нею; что она его боится и по этой причине перевела из Царского Села в Ораниенбаум».

Об этом хобби Екатерины необходимо сказать два слова. В середине XVIII века роскошные и парадные сады эпохи барокко уступают место так называемым пейзажным английским паркам. «Идеологической базой» этой моды стало учение французских просветителей о «естественном человеке», «благородном дикаре», наслаждающемся гармонией на лоне природы, вдалеке от развращенной цивилизации. Сад вокруг Екатерининского дворца в Ораниенбауме — один из первых образцов английских парков в России и одновременно еще один манифест Екатерины, которым она подчеркивала свою просвещенность и любовь к простоте и истине. Позже она напишет Вольтеру: «В настоящее время я люблю до сумасшествия английские сады, кривые линии, нежные скаты, пруды наподобие озерков и резко определенные береговые очертания, и питаю глубочайшее отвращение к линиям прямым, похожим друг на друга. Я ненавижу фонтаны за ту пытку, которой они подвергают воду, заставляя ее следовать направлению, противному ее естественному течению… одним словом, англомания овладела вполне моею плантоманиею».

В своих дворцах Екатерина устраивала пышные праздники для мужа и для свекрови. Вот описание одного из таких праздников, происходивших в Ораниенбауме 25 июля 1750 года, в честь открытия Оперного дома: «Стол с изрядными кушаньями приготовлен был весьма добропорядочно, после чего представлен десерт, из изрядных и великолепных фигур состоящий. Во время стола играла италианская вокальная и инструментальная камерная музыка, причем пели и нововыписанные италианцы, а при питии за высокие здравия пушечная стрельба производилась. При наступлении ночи против залы на построенном над каналом тамошней приморской гавани великом театре представлена была следующая великолепная иллуминация: во входе в амфитеатр, которой к морю перспективным порядком простирался, стоял по одну сторону храм Благоговейной любви, а по другую — храм Благодарности. Между обоими храмами на общем их среднем месте в честь высоких свойств ея императорского величества стоял Олтарь, на которой от Солнца, лучи свои ниспущающие возженныя, и от радости для вожделеннаго присутствия ея императорского величества воспламенявшияся их императорских высочеств сердца от благоговейной любви и благодарности в жертву приносились, с подписью: огнем твоим к тебе горим.

По обе стороны вышеобъявленных храмов флигели на столбах, как передния галереи с представленными напротив аллеами из гранатовых дерев в приятнейшем виде двух далеко распространяющихся першпектив до оризонта простирались. Там на одной стороне являлась восходящая и от Солнца освещенная Луна с подписью: Тобою светясь бежу. На другой стороне представлена была восходящая на оризонте планета Венера, которая свет свой от солнца ж получала, с подписью: Тобою ясна восхожу».

Так вынужденная выживать, Екатерина превратила выживание в высокое искусство.

И она разворачивает целую пропагандистскую кампанию, где все идет в ход: и любовь Петра к родной Голштинии, и его восхищение военным гением Фридриха Великого. Она даже собственноручно написала мемуары, в которых раскрыла самые интимные подробности своей жизни при дворе Елизаветы и где всеми возможными способами подчеркивала, что Петр III действительно был полным ничтожеством, несостоятельным супругом и правителем и что он фактически сам принудил Екатерину к захвату власти. Недаром исследователь быта и нравов второй половины XVIII века, русский историк Я. Л. Барсков, писал об этой женщине: «Ложь была главным орудием царицы; всю жизнь, с раннего детства до глубокой старости, она пользовалась этим орудием, владея им как виртуоз, и обманывала родителей, гувернантку, мужа, любовников, подданных, иностранцев, современников и потомков». А Александр Сергеевич Пушкин просто назвал Екатерину «Тартюфом в юбке».

Как сцена из романа, не правда ли? А вот и сцена из комедии. Елизавета интересуется, когда же случится долгожданное прибавление в семействе Петра и Екатерины и получает исчерпывающий ответ: «Когда мы однажды приехали в Петергоф на куртаг, императрица сказала Чоглоковой, что моя манера ездить верхом мешает мне иметь детей и что мой костюм совсем неприличен; что когда она сама ездила верхом в мужском костюме, то, как только сходила с лошади, тотчас же меняла платье. Чоглокова ей ответила, что для того, чтобы иметь детей, тут нет вины, что дети не могут явиться без причины и что хотя Их Императорские Высочества живут в браке с 1745 года, а между тем причины не было.

Тогда Ее Императорское Величество стала бранить Чоглокову и сказала, что она взыщет с нее за то, что она не старается усовестить на этот счет заинтересованные стороны; вообще, она проявила сильный гнев и сказала, что ее муж колпак, который позволяет водить себя за нос соплякам.

Все это было передано Чоглоковыми в одни сутки доверенным лицам; при слове «сопляки» сопляки утерлись и в очень секретном совещании, устроенном сопляками по этому поводу, было решено и постановлено, что, следуя с большою точностью намерениям Ее Императорского Величества, Сергей Салтыков и Лев Нарышкин притворятся, будто подверглись немилости Чоглокова, о которой он сам, пожалуй, и не будет подозревать, и под предлогом болезни их родителей поедут к себе домой недели на три, на четыре, чтобы прекратить бродившие темные слухи. Это было выполнено буквально, и на следующий день они уехали, чтобы укрыться на месяц в свои семьи».

Екатерина ясно дает понять, что испытывала отвращение к Петру, но не испытывала его к Салтыкову. И читатель ее мемуаров, умеющий сложить два и два, должен был сделать вывод, что осенью следующего года Екатерина родила долгожданного наследника, он на самом деле был сыном Салтыкова, а не ее мужа.

Павел I

И ей удалось добиться своего! Сомнения в законнорожденности преследовали Павла до конца его дней, а после его смерти, когда опубликовали мемуары Екатерины, они вспыхнули с новой силой. Может быть, Павел вспомнил о намеках своей матери, когда приказал подставить перед Михайловским замком памятник Петру I с надписью «Прадеду — правнук».

Но бросая тень на ненавистного мужа и нападая на сына, к которым тоже находилась не в лучших отношениях, Екатерина, казалось, не понимала, что приготовила неприятный сюрприз и любимому внуку Александру, и всем потомкам Павла. А впрочем, если, согласно завещанию Петра, умирающий государь мог завещать свой престол «любому честному юноше», то Екатерина оставляла за собой возможность посадить на трон Александра в обход его отца. Но мы уже знаем, что этого не случилось и что сомнения в законнорожденности Павла никогда всерьез не тревожили Романовых.

Сам Петр Федорович, по-видимому, никогда не сомневался в том, что именно он является отцом Павла. А вот со вторым ребенком такой ясности нет.

Принцесса Анна родилась 9 декабря 1757 года, между 10 и 11 часами вечера. Она появилась на свет в деревянном Зимнем дворце на Невском проспекте, где тогда жили Петр и Екатерина. В то время Петр все еще цесаревич, а Елизавета жива и царствует (ей предстояло прожить еще четыре года и пережить маленькую принцессу).

После рождения Павла Петр посылает шведскому королю Адольфу Фредерику такое письмо: «Сир! Не сумневаясь, что ваше величество рождение великаго князя Павла, сына моего, которым великая княгиня всероссийская, моя любезнейшая супруга, благополучно от бремени разрешилась сего сентября 20 дня в десятом часу перед полуднем, принять изволите за такое произшествие, которое интересует не менше сию империю, как и наш герцогский дом; Я удостоверен, Сир! что ваше величество известитесь о том с удовольствием и что великий князь, мой сын, со временем воспользуется теми сентиментами, которые ему непрестанно внушаемы будут, и учинит себя достойным благоволения вашего величества. В протчем прошу подателю сего, моему камер геру господину Салтыкову во всем том, что он, ваше королевское величество, о непременной моей дружбе и преданности, тако ж де и о соучастии моем во всегдашнем вашем и королевского дома вашего благосостоянии имянем моим обнадежить честь иметь будет совершенную веру подать. Я же пребываю вашего королевского величества к услугам готовнейший племянник».

А в письме датскому королю по поводу того же события он сообщает: «Неизреченною Всевышшаго щедротою любезнейшая моя супруга, ея императорское высочество, владеющая герцогиня Голстейн Шлезвигская и др. сего числа перед полуднем в десятом часу к крайнему моему порадованию рождением здравого и благообразнаго великого Князя, которому наречено имя Павел, от бремени благополучно разрешилась. Я сего ради оставить не хотел, чтоб ваше королевское величество и любовь о сем, толь приятном мне приключении, и о приращении великокняжеского моего дома дружебноплемяннически не уведомить и чтоб при том усердно пожелать вам и королевскому дому вашему всякого постояннаго благополучия, напротив чего уповаю, что и ваше королевское величество и любовь в нынешней моей радости благосклонное участие принять изволите. В прочем пребуду завсегда с особливым высокопочитанием вашего королевского величества и любви к услугам охотнейший племянник».

А о рождении принцессы Анны, случившемся спустя три года, он пишет следующее: «Сир! Будучи уверен о участии, которое Ваше величество во всем том принять изволите, что мне или фамилии моей случиться может, я преминуть не хотел, чтоб не уведомить ваше величество, что любезнейшая супруга моя, ея императорское высочество, великая княгиня всероссийская, 9-го сего месяца по полудни в двенатцатом часу благополучно разрешилась от бремени рождением великой княжны, которой наречено имя Анна. Я не сомневаюсь, Сир! чтоб ваше величество сие известие с радостию не услышали. Что же до моих к вам сентиментов касается, то я уповаю, что ваше величество уже достаточно уверены о моем искреннем в благополучии вашем соучастии и совершенной преданности, с которыми всегда пребываю. Вашего королевского величества ко услугам готовнейший племянник Петр Великий князь».

Александр Сергеевич Мельников, историк, специалист по правлению Петра III, обращает внимание на разницу в тоне этих трех писем. В письме, посвященном рождению Анны, нет никаких упоминаний об «укреплении голштинского дома» или о «союзе крови». Петр даже ни разу не называет Анну своей дочерью.

Станислав Август Понятовский

В отцовстве Анны подозревают уже нового фаворита Екатерины — будущего польского короля Станислава Понятовского. Вероятно, Петр об этих слухах знал, и они были ему так же на руку, как позже будут Екатерине слухи о незаконнорожденности Павла. По словам самой Екатерины, в присутствии нескольких придворных ее супруг спрашивал: «Откуда моя жена беременеет?».

А впрочем, Екатерина в своих «Записках» сообщает, что ее муж «по этому случаю устроил у себя большое веселье, велел устроить то же и в Голштинии, и принимал все поздравления, которыя ему по этому случаю приносили, с изъявлениями удовольствия».

Елизавета тоже по-разному «оценила» этих детей. За рождение Павла она пожаловала его родителям по 100 000 рублей, за рождение Анны — только по 60 000. В отношении императрицы к принцессе заметна некая двойственность: на крестины Анны в Большой придворной церкви не пригласили иностранных послов, но Елизавета стала восприемницей малютки и как гроссмейстер ордена Св. Екатерины возложила его знаки на девочку. Екатерина хотела назвать девочку Елизаветой, но императрица отказала ей и дала новорожденной имя своей сестры и матери Петра.

Екатерина пишет далее: «После крестин начались празднества. Давались, как говорят, прекраснейшия, я не видала ни одного; я была в моей постели одна-одинешенька и не было ни единой души со мной, кроме Владиславовен, потому что, как только я родила, не только императрица в этот раз, как и в прошлый, унесла ребенка в свои покои, но также, под предлогом отдыха, который мне был нужен, меня оставили покинутой, как какую-то несчастную, и никто ни ногой не вступал в мою комнату и не осведомлялся и не велел осведомляться, как я себя чувствую. Как и в первый раз, я очень страдала от этой заброшенности». В дальнейшем мать долго не видела новорожденную и старшего сына.

Маленькая принцесса так никогда и не узнала об грязных сплетнях и о том, как ее родители сводили друг с другом счеты над ее колыбелью. Через год она тихо умерла от неизвестной болезни и похоронена в усыпальнице Благовещенской церкви в Александро-Невской лавре.

Императрица сама составляет вопросы, которые задают княжне на допросах. «Княжна» рассказала, что родилась в Киеве, затем переехала в Петербург, после чего ее увезли в Турцию. В этой версии ее рассказа Петр становится ее врагом и пытается отравить ее. Ее спутники и воспитатели называли ее «дочерью Елизаветы». Потом она перебирается в Париж, где принимает имя «принцессы Али», то есть «дочери Гали» (один из ее персидских покровителей). Если она и собралась в Россию, то только для того, чтобы оказать правительству услуги «в пользу российской коммерции касательно до Персии» и узнать правду о своем происхождении. Назвать себя во всеуслышание дочерью Елизаветы ее принудил Радзивилл. Но как ни требовала Екатерина, чтобы заключенная признала себя авантюристкой, та так и не сделала этого. Она умерла от туберкулеза 4 декабря 1775 года.

А как же картина Константина Флавицкого, известная нам с детства? Та, где несчастная княжна тщетно пытается спастись от наводнения в каземате Петропавловской крепости? Это просто еще одна из «городских легенд», которых так много в Петербурге.

Нет никаких сомнений в том, что княжна Тараканова, умершая в Петропавловской крепости, на самом деле авантюристка. Не было в этом сомнений и во времена Екатерины. Некоторые современники утверждали, что у Елизаветы и Разумовского (или у Елизаветы и Шувалова) все же была дочь, но она никогда не претендовала на трон и тихо провела свою жизнь в московском Ивановском монастыре под монашеским именем Досифеи в течение 25 лет и умерла в 1810 году. Однако версия эта также ничем не подтверждается.

Потемкин — выходец из старинного дворянского рода, в котором смешивалась польская и русская кровь. Его предки служили еще московским царям. Отец Потемкина состоял на военной службе, был участником Полтавской битвы и Прутского похода Петра I. Григорий был его единственным сыном и наследником. Он учился в только что открытом Московском университете, где прославился феноменальной памятью и взрывным характером. Позже его родственник, Лев Энгельгарт, вспоминал: «Поэзия, философия, богословие и языки латинский и греческий были его любимыми предметами, он чрезвычайно любил состязания, и сие пристрастие осталось у него навсегда. Во время своей силы он держал у себя ученых раввинов, раскольников и всякого звания ученых людей. Любимое его было упражнение: когда все разъезжались, призывал их к себе и стравливал, так сказать, а между тем сам изощрял себя в познаниях».

После окончания университета он поступил на военную службу в кавалергардский полк и стал одним из рядовых участников заговора, который привел на трон Екатерину. Именно тогда императрица обратила на него внимание и приблизила к себе. Один из мемуаристов, Павел Федорович Карабанов, автор сборника «Исторические рассказы и анекдоты, записанные со слов именитых людей», пишет: «Потемкин, при восшествии на престол Екатерины, весьма способствовал в приведении солдат к присяге и пожалован в подпоручики, а потом в камер-юнкеры. Желание обратить на себя внимание императрицы никогда не оставляло его: стараясь нравиться ей, ловил ее взгляды, вздыхал, имел дерзновение дожидаться в коридоре; и, когда она проходила, упадал на колени и, целуя ей руку, делал некоторого рода изъяснения. Она не противилась его движениям. Орловы стали замечать каждый шаг и всевозможно противиться его предприятию».

По слухам, такой фавор не мог не вызвать недовольства братьев Орловых, они подкупили врача Потемкина, и тот из-за ошибочного лечения потерял глаз. «Потемкин в отчаянии уклонился от двора, под видом болезни, и жил уединенно в полку своем; — продолжает Карабанов, — тут предположил было идти в монахи, надевал нарочно сделанную архиерейскую одежду и учился осенять свечами. Екатерина расспрашивала о нем, посылала узнать о здоровье. Однажды, проезжаясь с Григорием Орловым, приказала остановиться против его жилища; Орлов был послан для свидания, а Потемкин, избегая оного, скрылся через огород к полковому священнику, с которым делил время. Императрица пожелала его увидеть, и он снова показался у двора. Началось сватанье на фрейлине графине Елизавете Кирилловне Разумовской с намерением привлечь к тому Екатерину».

В 1769 году Потемкин участвовал в войне с Турцией, а Екатерина писала ему многозначительные письма. «Я уверена, что все то, чего Вы сами предприемлете, ничему другому приписать не должно, как горячему Вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу Вы любите. Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу попустому не даваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься зделаете вопрос, к чему оно писано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтоб Вы имели подтверждение моего образа мысли об Вас, ибо я всегда к Вам весьма доброжелательна».

Позже, чтобы успокоить ревность нового любовника, она напишет для него «Чистосердечную исповедь», в которой расскажет обо всех своих романах, и завершит ее такими словами: «Потом приехал некто богатырь. Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю чтоб он имел. Ну, Госп<один> Богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих. Изволишь видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих: первого по неволе да четвертого из дешперации я думала на счет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, естьли точно разберешь, Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и естьли б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась.

Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви. Сказывают, такие пороки людские покрыть стараются, будто сие произходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца более есть порок, нежели добродетель. Но напрасно я сие к тебе пишу, ибо после того взлюбишь или не захочешь в армию ехать, боясь, чтоб я тебя позабыла. Но, право, не думаю, чтоб такую глупость зделала, и естьли хочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне столько же дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду».

Наконец в ходе войн с Турцией (1768–1774 гг.) был решен вопрос с Крымом. Князь Долгоруков заставил крымского хана Селима бежать в Турцию и заключил с новым избранным ханом Сахибом II Гирееем Карасубазарский договор, по которому Крым объявлялся независимым ханством под покровительством России. Положения этого договора закреплены в 1774 году подписанием Кючук-Кайнарджийского мирного договора с Турцией. Османская империя «обменяла» свое присутствие на полуострове на уход русского флота с нескольких островов Эгейского архипелага, которые прежде присягнули России во время Русско-турецкой войны. К России перешли Керчь, крепости Кинбурн и Еникале, контролировавшие выход из Азовского в Черное море.

В 1774 году Потемкин назначен генерал-губернатором Новороссии, Азовской, Астраханской и Саратовской губерний. О его деятельности сохранились воспоминания графа Роже де Дама, находившегося в это время в Елисаветграде (ныне — Кировоград). Граф писал: «Я ежечасно сталкиваюсь с новыми, фантастическими азиатскими причудами князя Потемкина. За полчаса он перемещает целую губернию, разрушает город, чтобы заново отстроить его в другом месте, основывает новую колонию или фабрику, переменяет управление провинцией, а затем переключает все свое внимание на устройство праздника или бала…».

В 1776 году в Крыму начался мятеж Давлет-Гирея, требовавшего от османского султана, чтобы тот расторг заключенный с Россией договор. Мятеж вскоре был подавлен войсками Суворова, а сменивший хана Шахин Гирей не смог удержаться у власти, поссорившись с собственной знатью. В 1778 году Александр Васильевич Суворов, исполняющий обязанности командующего войсками Крыма и Кубани, по указанию князя Потемкина содействовал переходу в российское подданство и переселению христианского населения Крыма (армян, греков, волохов, грузин). Потемкину отдала такой приказ сама Екатерина. Позже из-за непрекращающихся угроз со стороны Турции Потемкин пришел к выводу о необходимости присоединения Крыма к России и убедил в этом Екатерину. «Всемилостивейшая государыня! — писал он. — Неограниченное мое усердие к Вам заставляет меня говорить: презирайте зависть, которая Вам препятствовать не в силах. Вы обязаны возвысить славу России. Посмотрите, кому оспорили, кто что приобрел: Франция взяла Корсику, цесарцы без войны у турков в Молдавии взяли больше, нежели мы. Нет державы в Европе, чтобы не поделили между собой Азии, Африки, Америки. Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой доставит… Поверьте, что Вы сим приобретением безсмертную славу получите и такую, какой ни один государь в России еще не имел. Сия слава проложит дорогу еще к другой и большей славе: с Крымом достанется и господство в Черном море. От Вас зависеть будет, запирать ход туркам и кормить их или морить с голоду». В результате деятельности Потемкина, который лично отправился в Крым, это присоединение совершилось, причем без единого выстрела. Татарская знать окончательно поссорилась с Шахин Гиреем и заставила его отречься от престола (Потемкин узнал об этом еще в Херсоне) и теперь была готова заключить союз с Россией. Вскоре Потемкин уже принимал торжественную присягу крымской знати на плоской вершине скалы Ак-Кая под Карасу-базаром (ныне — Белогорск).

В 1787 году Екатерина вместе со своим двором, прихватив с собой иностранных дипломатов, совершила свой знаменитый вояж по новым владениям. Путь их лежал через Новороссию. С этой поездкой связано предание о «потемкинских деревнях». Рассказывали, что Потемкин, чтобы скрыть свои злоупотребления и казнокрадство и чтобы уверить гостей, что его губерния процветает, выставлял на пути кортежа бутафорские деревни, где «пейзане», а точнее, нанятые актеры изображали довольство и счастье и с восторгом встречали императрицу и ее спутников. Поскольку участники путешествия не оставили никаких записей о своих впечатлениях от Новороссии, мы не можем знать, на самом ли деле они посещали эти «невзаправдашние деревни». Известно только, что такого рода «маскарады» были очень популярны в XVIII веке (вспомним описание свадьбы Анны Леопольдовны), но… гости прекрасно знали, что это игра, инсценировка, и никто не пытался убедить их в том, что они находятся в настоящей деревне и встречаются с настоящими крестьянами. Биограф Потемкина граф Самойлов возмущался: «Что деятельность Потемкина была крайне неприятно иностранцам, это вполне понятно. Господствуя у нас печатным словом, иноземцы распространили мнение (которое и доселе не совсем уничтожено), будто все эти работы были каким-то торжеством обмана, будто Потемкин попусту бросал деньги и показывал государыне живые картины, вместо настоящих городов и сел». Но позже энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона писал: «В 1787 году предпринято было знаменитое путешествие императрицы Екатерины на юг, которое обратилось в торжество Потемкина, с замечательным искусством сумевшего скрыть все слабые стороны действительности и выставить на вид блестящие свои успехи».

Императрица осмотрела построенный Потемкиным Херсон, ночевала в ханском дворце в Бахчисарае, наблюдала за маневрами флота в Севастопольской бухте. Она написала: «Я всем обязана князю Потемкину. Надеюсь, теперь никто не назовет его ленивым». В том же году Потемкин получил почетный титул князя Таврического.

Хотя они расстались (точнее, это Екатерина оставила его), но все же расстались друзьями и продолжали ими оставаться. Недаром императрица писала Потемкину: «А твои собственные чувства и мысли тем наипаче милы мне, что я тебя и службу твою, исходящую от чистого усердия, всегда люблю, и сам ты бесценной».

Если Екатерина и Потемкин действительно тайно стали мужем и женой, то это случилось где-то между весной 1774-го и зимой 1775 года. Мемуаристы называют разные даты и разные церкви, где они венчались: то ли это случилось «в церкви Сампсония, что на Выборгской стороне», то ли в имении Екатерины Пелла, то ли в Храме Вознесения Господня в Сторожах, у Никитских ворот.

Если наша героиня действительно была дочерью этой пары, то она появилась на свет в июле 1775 года, когда в Москве как раз праздновали заключение Кючук-Кайнар-джийского договора, но праздновали… без Екатерины. Императрица была больна и не выходила (по официальной версии, у нее было кишечное расстройство). Однако большинство историков сомневается в этом. Дело в том, что Екатерина, одержимая страстью «все устраивать», не забывала своих детей, пусть даже незаконнорожденных. Со своим сыном от Григория Орлова, Алексеем Бобринским, она поддерживала связь: писала ему письма, оплачивала его долги, журила, потом, убедившись в полной его безалаберности, оставила жить в провинции, в Ревеле, но разрешила приехать ненадолго в Петербург после женитьбы, чтобы познакомиться с его избранницей, Анной Унгерн-Штернберг, дочерью барона Вольдемара Унгерн-Штернберга, коменданта ревельской крепости. А к судьбе девочки она ни разу не выказывала никакого интереса. Встречался с Бобринским и Павел уже после смерти Екатерины. Но он никогда не вспоминал о своей предполагаемой сестре.

Е. Г. Темкина

Зато Потемкин сразу признал малышку и дал ей, как это тогда было принято, свою урезанную фамилию — Темкина. Елизавету Темкину воспитывала сестра Григория, Мария Александровна Самойлова, а опекуном девочки назначили его племянника Александра Николаевича Самойлова.

С портрета Боровиковского на нас смотрит веселая и лукавая девушка, немного полноватая, но ровно «по моде того времени», с темно-карими глазами, носом с чуть заметной горбинкой и великолепными рыжими волосами. Могла ли она быть дочерью темноволосой Екатерины и Потемкина, внешность которого описали таким образом: «Орлиный нос, высокое чело, красиво выгнутые брови, голубые приятные глаза, прекрасный цвет лица, оттененный нежным румянцем, мягкие светло-русые вьющиеся волосы, ровные, ослепительной белизны зубы — вот обольстительный портрет князя в цветущие годы. Немудрено, что он по количеству своих романов… не уступал знаменитому герою романтических новелл — Дон Жуану ди Тенорио». Если цвет волос может варьировать в довольно широком диапазоне, то хорошо известно, что у двух голубоглазых людей не может родиться кареглазый ребенок. У Потемкина, как мы уже знаем, глаза голубые. А у Екатерины? Тут мемуаристы расходятся во мнениях. Английский посол в России лорд Бёкингхэмшир, оставивший в своих заметках портрет императрицы, который некоторые историки считают наиболее достоверным, пишет: «Черты ее лица далеко не так тонки и правильны, чтобы могли составить то, что считается истинной красотой; но прекрасный цвет лица, живые и умные глаза, приятно очерченный рот и роскошные, блестящие каштановые волосы создают, в общем, такую наружность, к которой очень немного лет назад мужчина не мог бы отнестись равнодушно… Глаза у нее голубые, и живость их смягчена томностью взора, в котором много чувствительности, но нет вялости». В то же время Клод Рюльер, французский историк, секретарь французского посольства в России, повествуя о дворцовом перевороте 1762 года, оставил такое описание внешности новой императрицы: «Ее волосы каштанового цвета и чрезвычайно красивы; брови темные; глаза карие, прекрасные; отражение цвета придает им голубоватый оттенок; цвет лица чрезвычайно свежий». Одним словом, и здесь нет ясности. Известно, что у Потемкина было много пассий (не зря же его сравнивают с Доном Жуаном), и какая-нибудь рыжеволосая и кареглазая красавица вполне могла подарить ему дочь.

Когда девочка подросла, опеку над ней принял лейб-медик Иван Филиппович Бек, врачевавший внуков императрицы. Такой выбор тоже ничего не значит. Разумеется, Потемкин прекрасно знал все окружение императрицы и мог выбирать для своей дочери любого человека, которому доверял. Позже Елизавета воспитывалась в пансионе Беккера. Закончив пансион, она сразу вышла замуж за секунд-майора Ивана Христофоровича Калагеорги. Позже один из ее сыновей считал такой брак еще одним доказательством родства своей матери с императорской семьей.

Он писал: «Она воспитывалась в Петербурге, в лучшем тогда пансионе Беккера, и прямо из пансиона выдана замуж за моего отца, бывшего тогда товарищем детства Великого князя Константина Павловича, и получила от Потемкина обширные поместья в Новороссийском крае». Семья уехала в Херсон, где Иван Христофорович поступил на государственную службу. В 1816 году, получив должность губернатора Екатеринославской губернии, он переехал с семьей в Екатеринослав. Современники отзывались об Иване Христофоровиче как о добром человеке, а о его супруге как об избалованной, самоуверенной и своенравной женщине.

Когда Елизавета вышла замуж, один из ее прежних опекунов, Александр Самойлов, заказал ее протрет известному художнику Владимиру Боровиковскому, чтобы подарить его семье. Боровиковский также написал миниатюру, на которой Елизавета Григорьевна изображена в облике древнегреческой богини Дианы: в диадеме с лунным серпом и с обнаженной грудью. Елизавета Григорьевна родила 10 детей: 4 сына и 6 дочерей. Известный литературовед и лингвист Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский так описывал жизнь этой семьи: «Семейство жило дружно, весело и шумно, но вместе с тем как-то очень беспокойно, ожидая по временам всяких бед и напастей». Вот только Дмитрий Николаевич приходился Ивану Христофоровичу и Елизавете Григорьевне… правнуком. Вряд ли он мог опираться на свои воспоминания, скорее передавал то, что слышал от своих родных.

Елизавета Григорьевна скончалась в мае 1854 года, в возрасте 78 лет. Потемкина в ту пору уже более полвека не было на свете. Он умер в 1791 году, на пути из своего имения Яссы в Николаев.

Гаврила Романович Державин посвятил кончине Потемкина такие строки:

Не ты ли счастья, славы сын, Великолепный князь Тавриды? Не ты ли с высоты честей Незапно пал среди степей? Не ты ль наперсником близ трона У северной Минервы был; Во храме муз друг Аполлона; На поле Марса вождем слыл; Решитель дум в войне и мире, Могущ — хотя и не в порфире?

Узнав о его кончине, Екатерина упала в обморок, а потом, по воспоминаниям ее секретаря Храповицкого, все повторяла: «Кем заменить такого человека? Я и все мы теперь как улитки, которые боятся высунуть голову из скорлупы».

Принцесса же Вильгельмина была как раз подходящего возраста, ей исполнилось 17 лет. Екатерина пригласила в Россию ее вместе с матерью и двумя сестрами, Амалией и Луизой. По этому поводу императрица писала Панину: «У ландграфини, слава Богу, есть еще три дочери на выданье; попросим ее приехать сюда с этим роем дочерей; мы будем очень несчастливы, если из трех не выберем ни одной, нам подходящей. Посмотрим на них, а потом решим. Дочери эти: Амалия-Фредерика — 18-ти лет; Вильгельмина —17-ти; Луиза — 15-ти лет… Не особенно останавливаюсь я на похвалах, расточаемых старшей из принцесс Гессенских королём Прусским, потому что я знаю и как он выбирает, и какие ему нужны, и та, которая ему нравится, едва ли могла бы понравиться нам. По его мнению — которые глупее, те и лучше: я видала и знавала выбранных им».

Павел, тогда еще благоразумный и послушный сын, выбрал Вильгельмину, «и всю ночь я ее видел во сне», — так записал он в своем дневнике.

По-видимому, Павел искренне полюбил принцессу и какое-то время был счастлив.

Екатерина тоже осталась довольна. Она писала ландграфине: «Ваша дочь здорова; она по-прежнему кротка и любезна, какою Вы ее знаете. Муж обожает ее, то и дело хвалит и рекомендует ее; я слушаю и иногда покатываюсь со смеху, потому что ей не нужно рекомендаций; ее рекомендация в моем сердце; я ее люблю, она того заслужила, и я совершенно ею довольна. Да и нужно бы искать повода к неудовольствиям и быть хуже какой-нибудь кумушки сплетницы, чтобы не оставаться довольной Великой Княгиней, как я ею довольна. Одним словом, наше хозяйство идет очень мило. Дети наши, кажется, очень рады переезду со мною на дачу в Царское Село. Молодежь заставляет меня по вечерам играть и резвиться, или, если угодно, я заставляю их этим заниматься». Весной следующего года английский посланник Гуннинг доносит своему королю: «Недавно императрица высказала, что обязана великой княгине за то, что ей возвращен ее сын, и что она поставит задачей своей жизни доказать свою признательность за такую услугу; действительно, она никогда не пропускает случая приласкать эту принцессу, которая, обладая даже меньшим умом, чем великий князь, несмотря на то приобрела над ним сильное влияние и, кажется, до сих пор весьма успешно приводит в исполнение наставления, несомненно, данные ей ее матерью, ландграфиней. Общество ее, по-видимому, составляет единственное отдохновение великого князя; он не видит никого, кроме молодого гр. Разумовского».

Граф Разумовский, о котором он упоминает, — это Андрей Кириллович Разумовский, племянник фаворита Екатерины, камергер и близкий друг юного великого князя.

Еще в то время, когда велись переговоры об этом браке, она составила для будущей невестки «наставления», подозревая, что у Фридриха найдутся свои «добрые советы» для родственницы и король будет просить, а то и приказывать Вильгельмине заботиться об интересах Пруссии при Российском дворе. «Наставления» включали в себя двенадцать пунктов. Принцесса была должна быть ласкова со всеми, но без «лицеприятия», выказывать полное доверие к императрице и уважение к цесаревичу и ко всей нации. Вильгельмина не должна была слушать никаких наветов злобных людей против императрицы или цесаревича, а в деле политики не поддаваться внушениям иностранных министров. Она не должна была также допускать слишком близкой дружбы с кем-то из придворных и одновременно не должна чураться общества. Она должна быть бережлива и никогда не делать долгов (сама Екатерина в первое время часто влезала в долги не только из-за подарков, но и из-за карточной игры, и ей приходилось выслушивать упреки от Елизаветы). В свободное время цесаревна не должна предаваться праздности, очень хорошо, если она будет много читать, кроме того, она может заниматься музыкой и рукоделием. «Наставления» заканчиваются 13-м пунктом: «Следуя этим правилам, принцесса должна ожидать самой счастливой будущности. Она будет иметь самого нежного супруга, которого она составит счастье и который, наверно, сделает ее счастливой; она будет иметь преимущество именоваться дочерью той императрицы, которая наиболее приносит чести нашему веку, быть ею любимой и служить отрадой народу, который с новыми силами двинулся вперед под руководством Екатерины, все более прославляющей его, и принцессе останется только желать продления дней Ее Императорского Величества и Его Императорского Высочества Великого Князя, в твердой уверенности, что ее благополучие не поколеблется, пока она будет жить в зависимости от них».

Какое-то время императрице казалось, что Наталья Алексеевна (так стали называть принцессу после того, как она приняла православие) поступает в точности согласно ее советам, но потом она поняла, что принцесса достаточно своенравна и себе на уме. В письме к Гримму от 21 декабря 1774 года императрица жалуется: «Как не быть болезненной; у этой дамы везде крайности; если мы делаем прогулку пешком, — так в двадцать верст; если танцуем, — так двадцать контрдансов, столько же менуэтов, не считая аллемандов; дабы избегнуть тепла в комнатах, — мы их не отапливаем вовсе; если другие натирают себе лицо льдом, у нас все тело делается сразу лицом; одним словом, золотая середина далека от нас. Боясь злых, мы не доверяем никому на свете, не слушаем ни добрых, ни дурных советов; словом сказать, до сих пор нет у нас ни в чем ни приятности, ни осторожности, ни благоразумия, и Бог знает, чем все это кончится, потому что мы никого не слушаем и решаем все собственным умом. После более чем полутора года, мы не знаем ни слова по-русски, мы хотим, чтобы нас учили, но мы ни минуты в день старания не посвящаем этому делу; все у нас вертится кубарем; мы не можем переносить то того, то другого; мы в долгах в два раза противу того, что мы имеем, а мы имеем столько, сколько едва ли кто-нибудь имеет в Европе. Но ни слова более — в молодых людях никогда не следует отчаиваться».

Да, одно время Наталья Алексеевна действительно болела, вероятно, из-за непривычки к тяжелому петербургскому климату, но потом она поправилась и сделала именно то, чего от нее так ждали все вокруг: забеременела. Об этом официально объявили, и все с нетерпением стали ждать прибавления в императорском семействе.

10 апреля 1776 года великая княгиня почувствовала первые схватки. Екатерина в письме к Фридриху Мельхиору Гримму, с которым познакомилась на свадьбе Павла и Натальи Алексеевны (он приезжал вместе со своим воспитанником, принцем Людвигом, братом принцессы), так рассказывает о последовавших за этим событиях: «В Фоминое воскресенье поутру, в четвертом часу, пришел ко мне и объявил мне, что великая княгиня мучится с полуночи; но как муки были не сильныя, то мешкали меня будить. Я встала и пошла к ней и нашла ее в порядочном состоянии и пробыла у ней до десяти часов утра, и, видя, что она еще имеет не прямыя муки, пошла одеваться и паки к ней возвратилась в 12 часов. К вечеру мука была так сильна, что всякую минуту ожидали ея разрешения. И тут при ней, окромя самой лучшей в городе бабки, графини Катерины Михайловны Румянцевой, ея камер-фрау, великаго князя и меня, никого не было; лекарь же и доктор ея были в передней. Ночь вся прошла, и боли были переменными со сном: иногда вставала, иногда ложилась как ей угодно было. Другой день паки проводили мы таким же образом. Но уже призван был Круз и Тоде, их совету следовала бабка, но без успеха оставалась наша благая надежда. Во вторник доктора требовали Рожерсона и Линдемана, ибо бабка отказалась от возможности. В середу Тоде допущен был, но ничто не мог предуспеть. Дитя уже был мертв, но кости оставались в одинаковом положении. В четверг великая княгиня была исповедана, приобщена и маслом соборована, а в пятницу предала Богу душу. Я и великий князь все пятеры сутки и день и ночь безвыходно у нея были. По кончине, при открытии тела, оказалось, что великая княгиня с детства была повреждена, что спинная кость не токмо была такова, но часть та, кои должна быть выгнута, была вогнута и лежала дитяте на затылке; что кости имели четыре дюйма в окружности и не могли раздвинуться, а дитя в плечах имел до девяти дюймов. К сему еще соединялись другие обстоятельства, коих, чаю, примера нету. Одним словом, стечение таковое не позволяло ни матери, ни дитяте оставаться в живых. Скорбь моя была велика, но, предавшись в волю Божию, теперь надо помышлять о награде потери».

Госпоже Бьельке Екатерина сообщила еще следующие подробности об этом несчастье: «Никакая человеческая помощь не могла спасти эту принцессу; ея несчастное сложение не позволило ей родить ребенка, которым она была беременна; случай с ней есть, может быть, единственный в своем роде. В продолжение трех дней ее мучили настоящия родовыя боли, и, когда повивальная бабка объявила, что ничего не может сделать, позвали акушеров; но вообразите себе, что ни они, ни какие-либо инструменты не могли помочь ей… После ея смерти, при вскрытии трупа, оказалось, что там был промежуток только в четыре дюйма, а плечи ребенка имели восемь. Два года тому назад покойная рассказывала нам, что, будучи ребенком, она подвергалась опасности сделаться кривою… поэтому ландграфиня призвала какого-то шарлатана, который выпрямил ее при помощи кулаков и колен… Этим-то и объясняется, что спинной хребет ея оказался изогнутым в виде буквы S, а нижняя часть позвоночника, которая должна быть выгнутою, у нея была вогнутою. Вот еще доказательство тому, что не из гордости, но вследствие невозможности она не могла нагибаться вперед; кулаки шарлатана, вероятно, и отправили ее на тот свет… Я была очень огорчена потерею этой принцессы и сделала все, чтобы спасти ее; пять дней и пять ночей я не отходила от нея, но, в конце концов, так как дознано, что она не могла иметь живого ребенка или, вернее, не могла вовсе рожать, то остается одно — перестать об этом думать». Возможно, истинной причиной деформации костного таза у великой княгини стал рахит или костный туберкулез — две широко распространенные в XVIII веке болезни, а вмешательство «костоправа», если оно и было, только усугубило положение. Если Екатерина права и родители знали о таком состоянии, то остается только удивляться, насколько сильно они хотели породниться с Российским императорским домом, если пошли на такой риск. Но, может быть, Екатерина домыслила это объяснение, потому что ей необходимо было «найти виноватого»? Естественно, не обошлось без слухов, что Екатерина якобы отравила слишком своевольную невестку и что, навещая свою жертву за час до смерти, не упустила возможности позлорадствовать, сказав: «Видите, что значит бороться со мною. Вы хотели заключить меня в монастырь, а я отправляю вас подальше, прямо в могилу. Вы отравлены…».

Разумеется, Павел очень горевал о потере любимой жены и никак не мог «перестать об этом думать», как советовала его мать. Тогда Екатерина решила утешить его на свой лад. Один из приближенных императрицы, А. М. Тургенев, рассказывает: «Когда последовала кончина великой княгини, Екатерина в ту же минуту приказала принести к ней шкатулку великой княгини, в которой хранились письма, и запечатала ее. Скорбь великого князя о потере супруги всех заставила страшиться за его здоровье, все средства и попытки развлечь великого князя были тщетны. Он был погружен в мрачное уныние духом. Екатерина решилась излечить сына, открыла шкатулку, вынула переписку великой княгини и отдала ее великому князю. Открытие это произвело в великом князе то, что производит кризис в горячке. Он вспыхнул как порох — взрыв произвел над ним благотворное действие, не причинив никому вреда…».

Тургенев полагал, что в письмах были доказательства связи Натальи Алексеевны с Алексеем Разумовским. Возможно, именно тогда Павел начал учиться не доверять людям…

Может быть, единственный, кому эта суета кажется неприличной, это сам вдовец и жених в одном лице. Но выбора у него нет. Жених и невеста встречаются в Берлине, и Павел везет свою суженую в Россию. Он писал матери: «Я нашел свою невесту такову, какову только желать мысленно себе мог: недурна собою, велика, стройна, застенчива, отвечает умно и расторопно. Что же касается до сердца ея, то имеет она его весьма чувствительное и нежное. Весьма проста в обращении, любит быть дома и упражняться чтением или музыкою». Они венчаются в Петербурге 7(18) октября 1776 года.

Когда Екатерина еще только вела переговоры об этой свадьбе, Павел писал, что его жена обязательно должна быть терпеливой и мягкой, чтобы смягчать его собственный мрачный и необузданный нрав. И Мария Федоровна в полной мере соответствовала этому идеалу. Екатерина чем дальше, тем больше третировала сына и невестку, называя их «месье и мадам второй сорт». По приказанию матери Павел почти не появлялся в Петербурге и в Царском Селе, жил в Гатчине и в Павловские, развлекался театральными постановками и муштровал солдат. Мария Федоровна сопровождала мужа на военные парады и разводы не потому, что особенно любила эти зрелища, но для того, чтобы по возможности удержать мужа от опрометчивых и жестоких приказов, сделанных под влиянием гнева. Она даже пошла на сближение с фавориткой Павла, Екатериной Нелидовой. Две эти женщины — жена и любовница — объединились в союз, целью которого стало защищать Павла от самого себя.

Е. И. Нелидова

Вот как пишет о Марии Федоровне дипломат Шарль Массон: «Она, быть может, самая трудолюбивая и занятая дама России. Музыка, живопись, гравирование, вышивание — вот искусства, в которых она блистает талантами; они скрашивают печальное одиночество, в коем она живет. Науки и чтение — для нее не столько дело, сколько отдохновение, и домашние мелочи, равно как и заботы о благотворительности, довершают удачное наполнение ее дней. Высокая, хорошо сложенная и еще свежая, она скорее прекрасна, чем хороша собой; в ней больше величия, чем грации, и менее ума, чем чувства. Она столь же признательная дочь и нежная сестра, сколь верная жена и добрая мать. Она весьма далека от того, чтобы забыть свою отчизну и своих родителей, и окружающий ее блеск, расстояние, которое отделяет ее от них, служат лишь к тому, чтобы сделать еще более живыми ее любовь и воспоминания…

…Красота души есть главная ее черта. Ее кротость, терпеливость, скромность выдержали испытание самым жестким и капризным обращением и, может быть, будут торжествовать над ним до конца. Дни ее представляют собой скучный ряд обязанностей и занятий, соответствующих ее полу и положению. Воспитание детей (будучи удалена от них, она долго вздыхала) есть сейчас ее счастье. Снисходительность, с которой она относится к мужу, заставляет ее мириться с занятиями, всего менее приличными ее полу и вкусам. Разве не видели неоднократно, как она сопровождала его верхом в печальных полях Гатчины и Павловского? Измученная усталостью и жарой, порой промокшая под дождем или засыпанная снегом, она еще улыбалась ему».

Далее Массон рассказывает совсем уже душераздирающие подробности этих «военных экспедиций»: «Нередко он ставил великую княгиню на каком-нибудь возвышении, чтобы она служила указателем пути или пунктом, который он предписывал своим войскам атаковать; сам же он защищал к ней подступы. Помнится, однажды он поместил ее таким образом на развалившемся балконе одного старого деревянного замка, вокруг которого он развернул отряды защиты. Он передал часть своих войск майору Линденеру с приказанием произвести атаку по продуманному последним плану. Этот план должен был прославить майора, и Павел готовился к самому изощренному сопротивлению. Между тем великая княгиня оставалась на башне, где ее поливал сильный дождь. Павел бегал ко всем пунктам, где ожидали врага, и гарцевал под струями ливня так же гордо, как Карл XII под пулями мушкетов. Но часы текли, дождь разошелся пуще, а неприятель не появлялся. Павел, будучи весьма высокого мнения о своем пруссаке, полагал, что тот пошел в обход полем, за лесами, чтобы внезапнее захватить врасплох оборонявшихся. Вследствие этого он ежеминутно посещал свои аванпосты, изменял и укреплял их, посылал солдат в разведку и в разъезды. Часто им (или его конем) овладевало благородное нетерпение: он выезжал далеко вперед, навстречу врагу, медлительность которого начинала его беспокоить. Его нетерпение вскоре сменилось досадой и бешенством. Линденер выступил в поход с утра и повел войска длинным окольным путем, пролегавшим в окрестностях деревни и по полю, принадлежавшему Салтыкову. Но со своей колонной он завяз между садовыми изгородями, из-за возникшего замешательства не знал, в каком месте выбраться, а по причине тесноты не мог развернуться. Адъютанты, которые ежеминутно приезжали от Павла с приказами и торопили его, довершили дело, заставив его окончательно потерять голову. Он не нашел иного средства, кроме как симулировать страшную боль в животе, бежал к себе и бросил войска.

Павел, придя в ярость оттого, что его прекрасно составленная диспозиция пропала попусту, дал опоры коню и в бешенстве помчался во дворец, оставив свою жену, армию и тех, кого он пригласил на столь славные маневры, промокшими до костей. Они пребывали там с пяти часов утра до часу пополудни. Приблизительно таким же образом Мария проводила каждое утро с одной или, самое большее, с двумя фрейлинами, одна из которых была к тому же фавориткой и пользовалась всеми знаками внимания со стороны Павла и его придворных». Но были в жизни Марии Федоровны и светлые дни. В 1781–1782 годах Екатерина позволила великокняжеской чете совершить поездку по Европе. Они отправились в путь, взяв имена графа и графини Северных, и побывали на родине Марии Федоровны, повидались с ее семьей, а также объездили всю Европу: Англию, Францию, Италию, Австрию, Бельгию и Швейцарию — и привезли оттуда много идей для украшения своих резиденций. Великая княгиня занялась этим с присущим ей энтузиазмом. Выросшей в маленьком имении Монбельяр на границе Франции и Германии и воспитанной в соответствии с советами Жана Жака Руссо, Марии Федоровне очень нравились романтические и сентиментальные затеи, которыми украшали сады на рубеже XVIII и XIX веков. Она устроила в Павловске настоящую молочную ферму, не только для того, чтобы не иметь недостатка в парном молоке, но и как аттракцион для гостей и средство приучения своих детей к «крестьянскому труду». Там «по желанию великой княгини Марии Федоровны… был разбит огород для занятий в нем детей ее высочества. Великие князья отбивали грядки, сеяли, садили; великие княжны пололи, занимались поливкою овощей, цветов и т. д. Час отдыха возвещался звоном в колокол на кровле Старого Шале, звонила нередко сама августейшая хозяйка, и «работники и работницы» собирались к завтраку, приготовленному в комнатах Шале или во дворце под сенью веранды».

А на берегу речки посадили Семейную рощу, о которой Василий Андреевич Жуковский писал так: «Спустясь к реке Славянке (сливающейся перед самым дворцом в небольшое озеро), находишь молодую березовую рощу: эта роща называется семейственною, ибо в ней каждое дерево означает какое-нибудь радостное происшествие в высоком семействе царском (т. е. рождение ребенка. — Е.П.). Посреди рощи стоит уединенная урна Судьбы».

Мария Федоровна много рисовала, в число любимых ее «рукоделий» входила не только вышивка, но и… работа на маленьком токарном станке, очень модное развлечение для европейских женщин в конце XVIII века. Изготовленные ею настольные украшения можно увидеть в музее Павловска.

Великая княгиня готовилась стать образцовой матерью. Но тут она столкнулась с неожиданными препятствиями. Екатерина, словно взяв пример с Елизаветы, забрала у своего сына и невестки двух старших сыновей, Александра и Константина, и воспитывала их сама. Как прежде великой княгине Екатерине, так теперь великой княгине Марии приходилось просить разрешения на свидание со своими детьми. Для этого она ездила из Гатчины в Петербург и обратно, а дорога занимала не меньше четырех часов.

«В час я, вероятно, буду в карете и надеюсь попасть в Гатчину к пяти. Я велю подать мне в карету холодное мясо, чтобы не тратить времени на обед, признаюсь, я так устала к вечеру, что чуть было не уснула на балу. Знаете ли Вы, дорогой друг, что у меня с собой ничего нет. Александра уступила мне свою постель, генеральша — ночной чепец и где-то раздобыли кофту…», — писала Мария Федоровна.

Но у Марии были еще и дочери-княжны — Александра, Елена, Мария, Екатерина, Анна (еще одна девочка, Ольга, умерла совсем малышкой), и младшие сыновья — Николай и Михаил (он родился позже, в 1798 г., когда Павел уже стал императором). Они росли рядом с матерью.

По поводу рождения внучки императрица написала Гримму: «Моя заздравная книжка на днях умножилась барышней, которую в честь старшего брата назвали Александрой. По правде сказать, я несравненно больше люблю мальчиков, нежели девочек…».

Но позже она не преминула похвастаться: «До шести лет она ничем не отличалась особенным, но года полтора тому назад вдруг сделала удивительные успехи: похорошела, выросла и приняла такую осанку, что кажется старше своих лет. Говорит на четырех языках, хорошо пишет и рисует, играет на клавесине, поет, танцует, учится без труда и выказывает большую кротость характера». В другом письме императрица не без самодовольства отмечает: «Меня она любит более всех на свете, и я думаю, что она готова на все, чтобы только понравиться мне или хоть на минуту привлечь мое внимание».

Воспитанием девочек занималась баронесса Шарлотта Карловна Дивен. Лифляндка, вдова генерал-майора, мать шестерых детей обладала суровым нравом. Когда ее нанимали на службу, она не побоялась высказаться об императрице довольно нелицеприятно и сказать, что она согласна взяться за эту работу только при том условии, если сможет удержать детей подальше от распущенных нравов Двора. Легенда гласит, что Екатерина, подслушивавшая этот разговор, тут вышла из-за ширмы и сказала, что именно такую воспитательницу для своих внучек она и искала. В любом случае, девочки должны были чувствовать себя с такой воспитательницей, как за каменной стеной. Закон Божий им преподавал Андрей Самойлович — весьма образованный священник, много лет проживший за границей и некогда сопровождавший Павла Петровича и Марию Федоровну в их поездке по Европе. Позже он уедет в Венгрию с Александрой Павловной и будет с ней до самой ее кончины.

Когда старшие девочки — Александра и Елена — подросли, их стали приглашать в Зимний дворец. В письме 1794 года Екатерина рассказывает Гримму, как осматривала апартаменты, подготовленные для них: «Я прошла коридорами в комнаты Александры, которой уже минуло одиннадцать лет и она с нынешнего лета считается взрослой девицей…», потом императрица «отправилась к Елене; ее спальня так мило убрана, что она, наверное, не заснет в эту ночь от удовольствия».

Вскоре старших принцесс начинают показывать на публике. 25 февраля 1796 года (Александре 13 лет) Екатерина пишет Гримму: «Вчера на маскараде великие княгини Елизавета (жена Александра. — Е.П.), Анна (жена Константина. — Е. Я), княжны Александра, Елена, Мария и Екатерина, придворные девицы — всего двадцать четыре особы, без кавалеров, исполнили русскую пляску под звуки русской музыки, которая привела всех в восторг, и сегодня только и разговоров об этом и при дворе, и в городе. Все оне были одна лучше другой и в великолепных нарядах».

писал Державин об этих царевнах.

Юные принцессы, разумеется, получают самые лестные отзывы от приближенной ко двору петербургской знати. Вот что пишет княгиня А. А. Голицына брату: «Будущая королева прелестна. Ей четырнадцать лет, она выше меня ростом (пошла в мать), она умна и необыкновенно любезна; с нею обходятся как со взрослой; она постоянно играет в бостон с пожилыми дамами. Императрица обожает ее, и заметно, что она ее любимица».

Но почему она называет Александру «будущей королевой»? О, это целая история!

Когда Александра подросла, у Екатерины уже созрел план, как можно будет использовать девочку для вящей славы России. В феврале 1796 года, через несколько дней после свадьбы Константина с младшей принцессой Кобургской Юлианной Генриэттой Ульрикой, императрица делится со своим постоянным корреспондентом такими размышлениями: «Теперь женихов у меня больше нет, зато пять невест, младшей только год, но старшей пора замуж. Она и вторая сестра — красавицы, в них все хорошо, и все находят их очаровательными. Женихов им придется поискать днем с огнем. Безобразных нам не нужно, дураков — тоже; но бедность — не порок. Хороши они должны быть и телом и душой». Екатерина задумывает смелый проект — соединить брачными узами двух «заклятых друзей» — Россию и Швецию. Русская и шведская династии, Романовы и Ваза, уже не раз «шли на сближение». Покойный Петр III не только внук Петра, но и внучатый племянник Карла XII, а сама Екатерина приходилась кузиной шведскому королю Густаву III. Это, правда, не помешало ему в 1788 году начать войну против племянницы, да еще в тот момент, когда основные российские силы были заняты в Турции, но это дело прошлое — русские в той войне победили. Екатерина сочинила пьесу «Горе-богатырь Косометович», в которой высмеивала неудачную военную кампанию кузена, и теперь считала, что вполне можно «замириться», сочетав браком Александру и сына Густава III — Густава IV Адольфа.

Правда, оба Густава в тот момент планировали другой брачный союз. Принц заключил помолвку с Луизой Шарлоттой Мекленбургской. Но Екатерина то ли еще не слышала об этом, то ли не придала этому факту большого значения. В 1795 году (Густав III скончался тремя годами ранее) она пишет Гримму: «Покойный король желал женить сына на старшей из моих внучек; он и сыну внушил такое сильное желание, что тот только об этом и мечтал. Девица моя может терпеливо ждать решения своей участи до совершеннолетия короля, так как ей всего одиннадцать лет. Если же дело не уладится, то она может утешиться, потому что тот будет в убытке, кто женится на другой. Я могу смело сказать, что трудно найти равную ей по красоте, талантам и любезности, не говоря уж о приданом, которое для небогатой Швеции само по себе составляет предмет немаловажный. Кроме того, брак этот мог бы упрочить мир на долгие годы. Но человек предполагает, а Бог располагает: обидами да оскорблениями мира им не купить, да, кроме того, еще нужно, чтобы король ей самой понравился…».

Но после того как о помолвке с принцессой Мекленбургской официально объявили, Екатерина должна была как-то на это отреагировать, чтобы не «потерять лицо». Она посылает на границу Швеции войска во главе с Суворовым — якобы для смотра крепостей. Шарль Массон записал в дневнике: «Из этого странного приказания можно было видеть скорее досаду оскорбленной женщины, чем благоразумие государыни. Уважение к себе самой, к своему полу и в особенности к прелестной внучке должно было предостеречь Екатерину от столь громкого изъявления своей досады».

Но Екатерина довольно давно уже не считает нужным скрывать свою досаду. Она пишет Гримму: «Поздравляю вас с тем, что 1 ноября будет объявлено о браке молодого шведского короля с чрезвычайно некрасивой и горбатой дочерью вашего друга герцогиней Мекленбургской. Говорят, впрочем, что, несмотря на некрасивость и горб, она мила. Если бы герцог-якобинец был частным лицом, я отколотила бы его палкой за то, что он не сдержал своего слова, не снесясь со мной по настоящему делу… Различия религий не должны были препятствовать этому делу, спасительному для обоих государств. Пусть регент ненавидит меня, путь ищет случая обмануть — в добрый час! — но зачем женить своего питомца на безобразной дурнушке? Чем король заслужил такое жестокое наказание, тогда как он думал жениться на невесте, о красоте которой все говорят в один голос?».

«Регент», упомянутый в этом письме, — это родной дядя короля, герцог Зюдерманландский, который управлял страной до совершеннолетия Густава. А «различия религий» — это основное официальное препятствие для устройства этого брака. Сама Екатерина, как мы помним, в свое время, не колеблясь ни минуты, сменила протестантизм, в котором была рождена и воспитана, на православие. Сейчас же она была категорически против того, чтобы Александра стала протестанткой. Императрица даже загодя позаботилась о том, чтобы у принцессы в Стокгольме была своя домовая православная церковь, и отправила туда в качестве подарка драгоценный резной иконостас, ризы и церковную утварь. Она твердо решила добиться этого брака и, увидев, что все легальные пути исчерпаны, не колеблясь, стала играть «по-черному». В Стокгольм приехал некий генерал-майор Александр Яковлевич Будберг. По приказанию императрицы он нашел некоего Кристина, известного швейцарского путешественника и авантюриста. Тот сумел тайком подобраться к юному королю на балу и сообщить ему, что его дядя его обманывает, его новая немецкая невеста безобразна и, вероятнее всего, не сможет подарить ему наследника, в то время как Александра прекрасна, здорова и ждет его. Своего Екатерина добилась: 17-летний принц расторг помолвку и выразил желание приехать в Россию, познакомиться с будущей невестой.

Шведов в России встречали со всевозможной пышностью и торжественностью.

Гаврила Романович Державин пишет в честь их приезда такую романтическую балладу, которая в аллегорической форме описывает будущий союз Александры и Густава:

Герцог Зюдерманландский смиренно просил прощения у императрицы за то, что вел войну против нее, Екатерина призналась, что «потеряла память» об этих событиях. Принца и регента представили Павлу Петровичу, Марии Федоровне и их дочерям, а затем начался бал. И не один!

Шведских гостей ожидала целая череда различных увеселений. Екатерина считала, что это — самый лучший способ дать двум молодым людям возможность познакомиться и сблизиться. Придворным дамам очень понравился молодой принц. «Мы были представлены королю в Эрмитаже, — пишет фрейлина Варвара Головина. — Вход их величеств в гостиную был замечателен. Они держались за руки. Достоинство и благородный вид Императрицы нисколько не уменьшали красивой осанки, которую умел сохранить молодой король. Его черное шведское платье, волосы, падающие на плечи, прибавляли к его благородству рыцарский вид. Все были поражены этим зрелищем».

Ей вторит художница Элизабет Виже-Лебрен, также присутствовавшая во дворце (именно на протрете, написанном ею и посланном Екатериной в Швецию, принц впервые увидел Александру): «Ему было только семнадцать лет; он был высок ростом и, несмотря на свой юный возраст, его приветливый, благородный и гордый вид невольно внушал к нему уважение. Получив тщательное воспитание, он был в высшей степени вежлив. Великая княжна, с которой он должен был вступить в брак, была всего четырнадцати лет от роду; она была прекрасна, как ангел, так что он сразу полюбил ее. Помню, как он, приехав ко мне взглянуть на портрет своей будущей супруги, до того загляделся на него, что даже выронил шляпу из рук».

Головина добавляет к своему рассказу: «Король был очень занят Великой Княжной Александрой. Они не переставая разговаривали. Когда ужин кончился, Государыня позвала меня, чтобы спросить у меня о моих наблюдениях. Я сказала ей… что Король не ел и не пил, а насыщался взглядами. Все эти глупости очень забавляли Императрицу».

Бал сменяется новым балом. Праздники в Эрмитаже — праздниками в Таврическом дворце (Екатерина только недавно приобрела его после смерти Потемкина). И, кажется, политика Екатерины начинает приносить плоды. Во всяком случае, что касается Александры, которая еще слишком юна, чтобы лицемерить и не может устоять против красивого принца, которого к тому же все открыто прочат ей в мужья. Скоро Екатерина уже пишет Гримму: «Вчера был бал у имперского (т. е. австрийского. — Е.П.) посланника. Было очень весело, потому что ходили слухи, что уже все решено на словах. Не знаю, как это случилось, но от сильной радости или от чего другого, но только наш жених, танцуя со своей будущей невестой, осмелился слегка пожать ей руку; барышня моя побледнела, побежала к своей воспитательнице и сказала: «Представьте себе, что он сделал! Он, танцуя, пожал мне руку! Я не знала, что со мной будет!» Графиня Дивен спросила:,Что же вы сделали?» Та ответила: «Я так испугалась, что думала упасть»».

Державин сочиняет стихи для хора, который должен будет исполнять их во время помолвки:

И вот приходит минута решительного объяснения. Варвара Головина включает в свои записки ряд документов, которые, по ее словам, написаны собственноручно Екатериной и шведским королем и которые достались ей после смерти императрицы. Среди них письмо, которое Екатерина написала Павлу: «Двадцать четвертого августа шведский король, сидя со мной на скамейке в Таврическом саду, попросил у меня руки Александры. Я сказала ему, что он не может ни просить у меня этого, ни я его слушать, потому что у него есть обязательства к принцессе Мекленбургской. Он уверял меня, что они порваны. Я сказала ему, что я подумаю. Он попросил меня выведать, не имеет ли моя внучка отвращения к нему, что я и обещалась сделать и сказала, что через три дня дам ему ответ. Действительно, по истечении трех дней, переговорив с отцом, с матерью и с девушкой, я сказала графу Гага на балу у графа Строганова, что я соглашусь на брак при двух условиях: первое, что мекленбургские переговоры будут совершенно закончены; второе, что Александра останется в религии, в которой она рождена и воспитана. На первое он сказал, что это не подвержено никакому сомнению; относительно второго он сделал все, чтобы убедить меня, что это невозможно, и мы разошлись, оставаясь каждый при своем мнении».

Далее Екатерина пишет: «Это первое упорство продолжалось десять дней, но все шведские вельможи (excellences) не разделяли мнения короля. Наконец, я не знаю как, им удалось убедить его. На балу у посланника он сказал, что устранили все сомнения, которые возникли в его душе относительно вопроса о религии. И вот, все казалось улаженным. Ожидая, я составила записку № 1, и, так как она была у меня с собою в кармане, я передала ее ему, говоря: «Я вас прошу прочесть внимательно эту записку; она вас утвердит в добрых намерениях, которые я у вас нахожу сегодня» На следующий день, на фейерверке, он поблагодарил меня за записку и сказал мне, что его огорчает только одно, что я не знаю его сердца. На балу в Таврическом дворце шведский король сам предложил матери обменяться кольцами и устроить обручение. Она сказала мне это: «Я говорила с регентом, и мы назначили для этого четверг. Условились, что оно будет совершено при закрытых дверях, по обряду греческой церкви».

Пока же договор обсуждался между министрами. В него входила статья о свободном отправлении религии, и она вместе с остальным текстом договора должна была быть подписана в четверг. Когда же прочли его уполномоченным министрам, оказалось, что этой отдельной статьи там не было. Наши спросили у шведов, что они с ней сделали. Они ответили, что король оставил ее у себя, чтобы переговорить со мной об ней. Мне сделали донесение об этом случае. Было пять часов вечера, а в шесть часов было назначено обручение. Я сейчас же послала к шведскому королю узнать, что хочет он мне сказать по этому поводу, потому что перед обручением я его не увижу, а после будет слишком поздно отступать. Он послал мне устный ответ, что будет говорить со мной об этом.

Нисколько не удовлетворенная этим ответом, я, чтобы сократить, продиктовала графу Маркову записку № 2, для того чтобы, если король подписал бы этот проект удостоверения, я могла бы вечером сделать обручение. Было семь часов вечера, когда посланный был отправлен; в девять часов граф Марков возвратился с запиской № 3, писанной рукою короля и подписанной, где вместо ясных и определенных выражений, предложенных мною, находились смутные и неопределенные. Тогда я приказала сказать, что я больна. Остальное время, проведенное ими здесь, прошло в ходьбе туда и обратно. Регент подписал и утвердил договор таким, каким он должен быть. Король должен был утвердить его через два месяца, когда он будет совершеннолетним. Он послал его на обсуждение своей консистории». Головина приводит также копию записки, которую Екатерина послала королю Швеции: «Согласитесь ли вы со мной, дорогой брат, что не только в интересах вашего королевства, но и в ваших личных интересах заключить брак, о желании вступить в который вы мне говорили?

Если Ваше Величество согласно с этим и убеждено в этом, почему же тогда религия является препятствием его желаниям?

Пусть Ваше Величество позволит мне заметить, что даже епископы не находят ничего сказать против его желаний и изъявляют усердие в устранении сомнений по этому поводу. Дядя Вашего Величества, его министры и все, кто благодаря долгой службе, привязанности и верности имеют право на доверие, сходятся в мнении, что в этой статье нет ничего противного ни совести, ни спокойствию его царствования.

Наши подданные, далекие от порицания этого выбора, будут восторженно приветствовать его, благословлять и обожать вас, потому что вам они будут обязаны верным залогом их благополучия и общественного и частного спокойствия.

Этот же выбор, осмелюсь сказать это, докажет доброту вашего суждения и рассудка и вызовет одобрение вашей нации.

Предоставляя вам руку моей внучки, я испытываю глубокое убеждение, что я делаю вам самый драгоценный подарок, который я могу сделать и который может лучше всего убедить вас в правдивости и силе моей нежности и дружбы к вам. Но, ради Бога, не смущайте ни ее счастья, ни вашего, примешивая к нему совершенно посторонние предметы, о которых было бы самое умное, если бы вы предписали глубокое молчание себе и другим, иначе вы откроете доступ неприятностям, интригам и шуму без конца.

По моей, известной вам, материнской нежности к внучке вы можете судить о моей заботливости об ее счастии. Я не могу не чувствовать, что тотчас же, как она будет соединена с вами узами брака, ее счастье будет неотделимо от вашего. Могла ли бы я согласиться на брак, если бы видела в нем малейшую опасность и неудобство для Вашего Величества и если бы, наоборот, я не находила в нем все, что может обеспечить ваше счастье и счастье моей внучки?

К стольким доказательствам, собранным вместе и которые должны повлиять на решение Вашего Величества, я прибавлю еще одно, заслуживающее наибольшего внимания Вашего Величества. Проект этого брака был задуман и взлелеян блаженной памяти покойным Королем, вашим отцом. Я не буду приводить свидетелей относительно этого признанного факта ни из числа ваших подданных, ни из моих, хотя их очень много, но я назову только французских принцев и дворян их свиты, свидетельство которых, тем не менее, подозрительно, что они совершенно нейтральны в этом деле. Находясь в Спа вместе с покойным королем, они слышали, как он часто говорил об этом проекте, как об одном из наиболее близких его сердцу, и исполнение которого самым лучшим образом могло закрепить доброе согласие и дружеские отношения между двумя домами и государствами. Итак, если этот проект является мыслью покойного короля — вашего отца, как мог этот просвещенный и полный нежности к своему сыну государь задумать то, что повредило бы Вашему Величеству в глазах его народа или уменьшило бы к нему любовь его подданных? Что этот проект был результатом долгого и глубокого размышления, слишком доказывается всеми его поступками. Едва укрепив власть в своих руках, он внес в сейм торжественный закон о терпимости ко всякой религии, чтобы навсегда рассеять в этом отношении весь мрак, порожденный веками фанатизма и невежества, и который было бы неразумно и недостойно похвалы воскрешать в настоящее время. На сейме он еще более открыл свои намерения, обсуждая и решая с наиболее верными из своих подданных, что в случае брака его сына и наследника соображения о блеске дома, с которым он может породниться, должны брать верх над всем остальным и что различие религий не внесет никакого препятствия».

Трудно объяснить такой неожиданный и категоричный отказ молодого короля. Русские свидетели этих событий говорят о его «капризах» и даже о «сумасбродстве». Возможно, он считал, что королева-иноверка, пусть даже венчание с ней будет проведено с одобрения епископа, оскорбит религиозные чувства подданных. А может быть, он вовсе не чувствовал склонности к Александре и, поддавшись сначала общим уговорам, делал то, чего от него ждали, но в решительный момент ухватился за первый попавшийся под руку предлог, чтобы расстроить эту свадьбу. Возможно, он вспомнил историю своего отца, который, заключив династический брак с принцессой Дании, настолько не доверял ей, что, хотя этот брак и обеспечил Швецию наследником, в отношениях королевской четы было очень мало тепла и душевной близости. И теперь Густав боялся повторить судьбу отца.

Так или иначе, а инцидент с помолвкой Александра перенесла очень тяжело. Ей пришлось вместе с остальным двором ждать жениха более четырех часов, прежде чем объявили, что помолвка отложена. На следующий день Мария Федоровна написала Екатерине: «Малютка рыдает и именем Бога просит, чтобы ей не быть на балу, говорит, что чувствует себя нездоровой. Я все-таки уговорила ее одеваться, но она просит меня ее оставить. Она чрезвычайно расстроена».

Уговоры принца продолжались еще некоторое время, но он стоял на своем, и в конце концов гости уехали в Швецию, а хозяева остались залечивать раны. Все случившееся стало чрезвычайно унизительным и для императрицы, и для княжны, и для Павла, который с самого начала был против этого брака. В самом мрачном расположении духа Павел вернулся в Гатчину. Граф Ростопчин, бывший в то время в Гатчине, пишет: «Великий князь-отец в этом году останется в Гатчине до Рождества и продлит свое пребывание в деревне на месяц. Он продолжает свои постоянные занятия и очень доволен, когда день подходит к концу, так как время гнетет его. Нужно признать, что положение его очень неприятно во всех отношениях. Надо бы иметь терпение, а вот этого-то ему и не хватает».

На письме стоит дата: «5 ноября 1796 года». 6 ноября Екатерина умерла, и Павел стал императором.

Великую княжну на два года оставили в покое, а потом уже Павел начал строить новые матримониальные планы. Он задумывает не менее амбициозный брак, желая породниться с семьей Габсбургов — одной из наиболее могущественных монарших династий Европы на протяжении Средневековья и Нового времени. Габсбурги уже на протяжении пяти веков правили Австрией, а в течение последних ста лет еще и Венгрией. Правда, Франц, император австрийский, уже женат. Но его брат, эрцгерцог Иосиф Антон, холост и готов приехать в Россию, чтобы породниться с домом Романовых. По отцу Иосиф — внук императрицы Марии Терезии, по линии матери — внук короля Испании Карла III.

На этот раз встреча проходит хотя и достойно, но без пышности и размаха, зато переговоры идут без особых затруднений. Разумеется, без противоречий не обходится, без них и невозможно обойтись в политических акциях такого масштаба, но все улаживается. Австрия в тот период воевала с революционной Францией, бои шли на территории Италии, и Россия готова была помочь ей, послав армию во главе со знаменитым Суворовым. Поэтому Австрия легко согласилась на то, что великая княжна сохранит православную веру (попытки уговорить Александру перейти в католичество предпринимались, но уже в Вене). В феврале 1799 года палатин Венгерский прибыл в Петербург, а уже 19 октября 1799 года в Гатчине состоялась свадьба.

Иосиф, эрцгерцог Австрийский и палатин Венгерский

Эрцгерцог нравится петербургской знати. Граф Федор Васильевич Ростопчин пишет своему другу: «Эрцгерцог всем отменно полюбился, как своим умом, так и знаниями. Он застенчив, неловок, но фигуру имеет приятную. Выговор его более итальянский, чем немецкий. Он влюбился в великую княжну, и в воскресенье имеет быть комнатный сговор, после коего через 10 дней эрцгерцог отправится в Вену, а оттоль к армии в Италию, коею он командовать будет». А в другом письме: «Сам эрцгерцог — отличный малый. Он очень влюблен, очень робок…».

Той осенью замуж выходили великая княжна Елена Павловна — за Фердинанда-Людвига, наследного герцога Мекленбург-Шверинского, и великая княжна Александра — за Иосифа, эрцгерцога Австрийского и палатина Венгерского. Елена и Фердинанд венчались несколькими днями раньше, чем Иосиф и Александра.

Обе свадьбы происходили приблизительно по одному обряду. Невеста надевала подвенечный наряд в покоях императрицы Марии Федоровны в Большом Гатчинском дворце. На голове ее была корона, на плечах — малиновая бархатная мантия. Затем при звуках труб и литавр она отправлялась в церковь в сопровождении церемониймейстеров, придворных кавалеров, генералов и кавалергардов с обнаженными палашами. Впереди шло императорское семейство. Бракосочетание Александры Павловны проводилось дважды — по православному и католическому обрядам.

Столы накрывали в Чесменской галерее. На столах ставили золотой и фарфоровый японский сервиз, английскую граненую посуду, а также посуду «фарфорово-арабесковую» и «хрустально-золоченую». На хорах галереи играла музыка, а на плацу стреляли пушки.

После свадьбы еще много дней длились торжественные поздравления от Сената и Синода, Двора и дипломатов, балы, маскарады, представления опер, балетов и так далее.

В октябре для Александры настало время покинуть Россию. Прощание было печальным. «Император расстался с ней с чрезвычайным волнением, — отмечала Варвара Головина. — Прощание было очень трогательным. Он беспрестанно повторял, что не увидит ее более, что ее приносят в жертву. Мысли эти приписывали тому, что, будучи в то время справедливо недовольным политикой Австрии, государь полагал, что вручает дочь свою недругам. Впоследствии часто вспоминали это прощание и приписывали все его предчувствию». Александра Павловна больше не увидела своих родных. Она умерла при родах всего через полтора года после своей свадьбы и через четыре дня после трагической гибели самого Павла.

Но русская принцесса успела оставить по себе добрую память среди венгров. Одной из первых она начала появляться на придворных балах в национальном венгерском костюме, что не могло не льстить патриотизму венгров. А еще она убедила мужа начать строительство в Белвароше (центр Будапешта), чтобы придать венгерской столице черты европейского города. Позже венгры поставили здесь памятник Йожефу Надару (Иосифу Правителю), и в надписи на памятнике особо отметили его заслуги в реконструкции Будапешта. После смерти жены Иосиф соблюдал траур в течение десяти лет, и до сих пор в день святой великомученицы Александры венгры зажигают в церквях свечи в память о дочери Павла. Генерал Владимир Броневский, побывавший в Венгрии спустя много лет, рассказывал: «Во дворце мебель, все вещи сохранялись в том виде, в каком они были при жизни Александры Павловны. Так, на открытом фортепиано лежала тетрадь русских арий; эрцгерцог заметил своею рукою песню «Ах, скучно мне на чужой стороне», которую супруга его пела последний раз в жизни».

Державин, воспевший все знаменательные события в жизни принцессы, откликнулся стихами и на ее смерть:

Теките ж к праведницы гробу, О влах и серб, близнец славян, И, презря сокровенну злобу, Ее лобзайте истукан. Клянясь пред Всемогущим Богом, Сим нам и вам святым залогом, Что некогда пред Ним ваш меч В защиту веры обнажится. Чрез рвы и горы устремится Вас к стану нашему привлечь.

В письмах своему другу Екатерина то и дело хвалит красоту второй внучки и изредка — ее характер. «Она, кажется, будет красавицей в полном смысле слова, — пишет императрица, — у нее необыкновенно правильные черты лица, она стройна, легка, ловка и грациозна от природы. Характер у нее очень живой и шаловливый, сердце доброе. Братья и сестры любят ее за веселый нрав. Вот все, что можно о ней сказать».

На портрете Виже-Лебрён две девочки прижались друг к другу, так что их лица находятся совсем рядом и видны и удивительное сходство, и небольшие различия (у Александры более строгие «классические» черты лица, все считали, что она очень похожа на старшего брата и тезку, у Елены лицо удивительно нежное). Елена касается портрета бабушки, висящего на шее Александры.

Принц Фридрих Людвиг Мекленбург-Шверинский

Екатерина не успела составить далеко идущих планов на будущее для своей второй внучки. Устройством ее судьбы занялся Павел. Как и Александру, ее выдали замуж очень рано (возможно, слишком рано) за принца Фридриха Людвига Мекленбург-Шверинского. Павел решил, что России не помешает обновить и укрепить связи с соседями по балтийскому побережью.

Варвара Николаевна Голицына пишет: «Замужество двух старших великих княжон, Александры и Елены, улаживалось. Ожидали приезда в Петербург эрцгерцога Иосифа, палатина Венгерского, который был женихом первой, и наследного принца Мекленбург-Шверинского, искавшего руки второй. Оба принца приехали наконец, и их пребывание подало повод к многочисленным балам и празднествам при дворе и в обществе». В петербургском свете нашли, что мекленбургский принц «человек жеманный, в сущности простоватый и невежественный, но добрый малый» (цитата из письма графа Ростопчина). Для маленького северного немецкого княжества, разумеется, большая удача породниться с Российской империей, поэтому договоры прошли быстро, без сучка и задоринки: мекленбуржцы соглашались на все.

Свадьба состоялась, как уже было сказано выше, в Гатчине 19 октября 1799 года, и молодожены уехали в Мекленбург по санному пути перед Новым годом. В Шверине молодую принцессу встретили с радостью. Не менее радушно встречали ее и в 1801 году в Берлине, где тогда правила королева Прусская Луиза. Луизу и Елену галантные берлинцы тут же прозвали «четой роз».

В своем дворце в Людвигслюсте Елена родила двоих детей, фактически одного за другим. Старший сын, Пауль Фридрих, появился на свет в 1800 году и позже занял мекленбургский престол. В марте 1803 года родился второй ребенок — дочь Мария Луиза Мекленбург-Шверинская, вышедшая позднее замуж за Георга, герцога Саксен-Аль-тенбургского. После вторых родов у Елены проявились признаки чахотки, и принцесса скончалась 24 сентября 1803 года.

* * *

В память о двух своих так рано ушедших дочерях императрица Мария Федоровна заказала скульптору И. И. Мартосу две скульптуры и установила их в Павловске. Памятник Александре Павловне стоял на небольшой поляне, недалеко от Висконтьева моста. Сейчас его нет на прежнем месте (он хранится в Павловском дворце), зато осталось его описание в поэме Василия Андреевича Жуковского «Славянка»:

Вхожу с волнением под их священный кров; Мой слух в сей тишине приветный голос слышит; Как бы эфирное там веет меж листов, Как бы невидимое дышит; Как бы сокрытая под юных древ корой, С сей очарованной мешаясь тишиною, Душа незримая подъемлет голос свой С моей беседовать душою. И некто урне сей безмолвный приседит; И, мнится, на меня вперил он темны очи; Без образа лицо, и зрак туманный слит С туманным мраком полуночи. Смотрю… и, мнится, все, что было жертвой лет, Опять в видении прекрасном воскресает; И все, что жизнь сулит, и все, чего в ней нет, С надеждой к сердцу прилетает. Но где он?.. Скрылось все… лишь только в тишине Как бы знакомое мне слышится призванье, Как будто Гений путь указывает мне На неизвестное свиданье. О! кто ты, тайный вождь? душа тебе вослед! Скажи: бессмертный ли пределов сих хранитель Иль гость минутный их? Скажи: земной ли свет Иль небеса твоя обитель?.. И ангел от земли в сиянье предо мной Взлетает; на лице величие смиренья; Взор к небу устремлен; над юною главой Горит звезда преображенья. Помедли улетать, прекрасный сын небес; Младая Жизнь в слезах простерта пред тобою… Но где я?.. Все вокруг молчит… призрак исчез, И небеса покрыты мглою. Одна лишь смутная мечта в душе моей: Как будто мир земной в ничто преобратился; Как будто та страна знакомей стала ей, Куда сей чистый ангел скрылся.

А в прозаических примечаниях к поэме, также сделанных Жуковским, мы читаем: «На самом берегу Славянки, под тенью дерев, воздвигнут прекрасный памятник великой княгине Александре Павловне. Художник умел в одно время изобразить и прелестный характер, и безвременный конец ее; вы видите молодую женщину, существо более небесное, нежели земное; она готова покинуть мир сей; она еще не улетела, но душа ее смиренно покорилась призывающему ее гласу; и взоры и рука ее, подъятые к небесам, как будто говорят: да будет воля твоя. Жизнь, в виде юного Гения, простирается у ее ног и хочет удержать летящую; но она ее не замечает; она повинуется одному Небу — и уже над головой ее сияет звезда новой жизни».

Елена Павловне посвящен памятник, стоявший на небольшом островке, на который опирался средний устой двухарочного моста через речку Славянку. На пьедестале розового мрамора возвышалась урна из порфира, на которой сидели бронзовые фигурки голубей. На одной стороне пьедестала можно было увидеть мраморный барельеф с изображением скорбящего Гения, держащего в одной руке венок из роз, в другой опущенный к земле факел. Этот памятник до наших дней не сохранился.

Но позже Екатерина сменила гнев на милость. Вырастая, девочка похорошела настолько, что ее стали называть «жемчужиной семьи», кроме того, у нее открылись музыкальные способности, и появился повод для гордости. Уроки девочкам давал итальянский композитор и дирижер Джузеппе Сарти. Он обучал принцесс не только игре на фортепиано, но и «генерал-басу», так называли в XVIII веке учение о построении и соединении аккордов (частично оно совпадало с ранними учениями о гармонии; отсюда распространенное некогда их отождествление).

«Мария… удивительно любит музыку, — пишет Екатерина своему верному корреспонденту, — ей только девять лет, а она уже прошла с Сарти изучение генерал-баса. Сарти говорит, что у нее замечательный музыкальный талант, и, кроме того, она очень умна, имеются способности ко всему и будет со временем преразумная девица. Она любит чтение и, как говорит генеральша Дивен, проводит за книгой целые часы… Притом она очень веселого, живого нрава и танцует как ангел».

Карл Фридрих Саксен-Веймар-Эйзенахский

В 1801 году, уже после смерти бабушки Екатерины и убийства императора Павла, покровительство над сестрами принял новый император Александр Павлович. Настала пора позаботиться о судьбе Марии. Ей подобрали жениха — будущего герцога Саксен-Веймарского. Герцогство Саксен-Веймарское не слишком богатое и влиятельное на европейской политической арене, но зато герцогская семья прославилась как меценаты: по их приглашению в Веймар переселились Шиллер, Гёте, Виланд и другие прославленные немецкие поэты и писатели. Гёте даже давал уроки юному принцу, впрочем, в итоге он счел, что его ученик «слишком прост умом».

Принц Карл Фридрих прибыл в Россию 22 июля 1803 года. Но Мария Федоровна не торопилась расстаться с третьей дочерью, и принц прожил в России целый год. Его считали юношей скромным, простодушным, невеликого ума, но милым.

Фрейлина Марии Федоровны Мария Муханова, дочь Сергея Ильича Муханова, бывшего полковником конной гвардии, а позже служившего при дворе цесаревича, а затем императора Павла и после его гибели продолжавшего службу при императоре Александре, рассказывает в своих мемуарах: «Когда Веймарский принц приехал свататься за великую княжну Марию Павловну, он был неуклюж и прост, так что батюшка сказал императрице Марии Феодоровне: «Неужели вы отдадите за него нашу Великую Княжну?» — «Конечно, не без ея согласия», — отвечала Императрица. Чрез насколько дней батюшка сопровождал Императрицу и великую княжну Марию Павловну верхом; с ними ехал принц. Это было в Павловском. Они остановились у Елисаветинскаго павильона. Императрица, Великая Княжна и принц пошли наверх, а батюшка остался внизу. Вдруг, к его удивлению и скорби, он увидел, что принц, сходя с лестницы, целовал руку Марии Павловны. Тут сердце ему сказало, что судьба милой Великой Княжны решена, а вечером он получил записку от Императрицы, написанную карандашом на маленьком клочке бумажки: «Благословите нас, батюшка, мы просватали Великую Княжну за принца Веймарскаго»».

В последний раз, когда Великая Княгиня была в Москве, она сказала, что нарочно ездила в Елисаветинский павильон, чтобы возобновить воспоминание этой прогулки с моим отцом. Она жила долго с мужем, который был добрый человек, хотя необыкновенно прост умом. Она же была столько же умна, сколько добра — и добра, как ея мать. В Веймаре она, сколько позволяли средства, делала добро, учреждала заведения; а в 1813 году заложила все свои бриллианты, чтобы помогать раненым, преимущественно Русским. Ни один Русский не проезжал чрез Веймар, не посетив ее и не быв приветствован. Когда мы были у Великой Княгини в 1840 году, можно было только удивляться ея радости и радушию, с которыми она приветствовала моего отца и мать; посылала каждый день свой экипаж за ними, даже грос-герцог участвовал в том же. Мы пробыли там три дня. Он со слезами на глазах упрашивал, чтобы мы остались еще. К несчастию, сделать это было невозможно».

Обручение состоялось 1 января 1804 года, а венчание — 23 июля того же года в церкви Зимнего дворца. После венчания молодожены вышли на балкон. На Марии Павловне была малая корона, а на плечах малиновая бархатная мантия с длинным шлейфом, подбитая горностаем.

Мария Павловна и ее муж провели медовый месяц в Павловске, а потом уехали в Веймар, где, как писал Шиллер, «все напряженно ждали появления новой звезды с Востока». К приезду принцессы поэт создал пьесу «Приветствие искусств», которая рассказывала о прекрасном померанцевом деревце, пересаженном в «мирную сельскую долину» на радость поселянам, Гениям искусств, богиням Музыке, Танцев, Драмы, Живописи, и прочая, и прочая…

В самом деле, на ее новой родине Марии Павловне все были рады. Бабушка наследного принца герцогиня Анна Амалия, много сделавшая для того, чтобы Веймар прослыл оазисом высокой культуры, в письмах не могла нахвалиться новой внучкой, называла ее сокровищем, хвалила за «отсутствие мелочной гордости», доброжелательность, любезность и писала: «Все на нее здесь молятся».

И Мария Павловна оправдала возложенные на нее надежды. Когда в 1828 году муж ее стал великим герцогом, герцогиня прославилась на всю Европу как благотворительница и меценатка. При ее покровительстве в Веймаре создан музей, посвященный памяти прославленных веймарцев: Гёте, Шиллера, Кристофа Мартина Виланда, Гердера. Она пригласила в Веймар Ференца Листа. Она организовала при дворе знаменитый «веймарский кружок», где проходили литературные чтения, исторические лекции, музыкальные концерты. Мария Павловна распорядилась, чтобы для университета в Йене купили новейшие физические приборы, астрономические инструменты, географические карты, археологические коллекции и старинные рукописи, собрание восточных монет и так далее. Значительно расширилась Веймарская библиотека, основанная еще герцогиней Анной Амалией, создано Общество по распространению лучших произведений новой литературы Германии.

Во время войны с Наполеоном и после победы над ним герцогиня старалась помочь русским солдатам и облегчить жизнь мирного населения, пострадавшего от вторжения французской армии. В Веймаре были созданы ссудные кассы, работные дома, ремесленные школы. Мария Павловна стала покровительницей Женского благотворительного общества, организовавшего родильные отделения при больницах и ясли, оплачивавшего медицинскую помощь и лекарства для неимущих.

В знаменитой книге Иоганна Эккермана «Разговоры с Гёте в последние дни его жизни» автор передает такие слова великого поэта о Марии Павловне: «Она в своем благодатном рвении тратила много сил и средств на то, чтобы смягчить страдания народа и дать возможность развиться всяким добрым затеям. Она с самого начала была для страны добрым ангелом… и становится им все больше и больше, по мере того как ее связь со страной делается все теснее. Я знаю великую герцогиню с 1804 года и имел множество случаев изучить ее ум и характер. Это одна из самых лучших и выдающихся женщин нашего времени, и она была бы таковой, если бы и не была государыней».

У Марии Павловны и Карла Фридриха родилось два сына: Павел Александр, проживший всего год, и Карл Александр, ставший следующим великим герцогом Веймарским, а также две дочери: Мария Луиза, супруга принца Карла Прусского, и Августа, германская императрица и королева Пруссии, супруга Вильгельма I.

Мария Павловна скончалась 11 (23) июня 1859 года. Ее похоронили в мавзолее рядом с мужем. Согласно воле герцогини, ее саркофаг установили на землю, привезенную из России. Рядом была православная церковь Святой Марии Магдалины.

Следующий раз Екатерина вспоминает о своей внучке только через два года и пишет Гримму: «О ней еще нечего сказать, она слишком мала и далеко не то, что были братья и сестры в ее лета. Она толста, бела, глазки у нее хорошенькие, и сидит она целый день в углу со своими куклами и игрушками, болтает без умолку, но не говорит ничего, что было бы достойно внимания…».

Бабушка Екатерина умерла, когда внучке исполнилось всего восемь лет. Павел Петрович скончался еще через пять лет. Таким образом, в свои подростковые года Екатерина оказалась под опекой весьма либерального брата, который позже воплотит свои идеи о воспитании, создав знаменитый Лицей, откуда вышел не один декабрист. Разумеется, за воспитанием и обучением девочки следила в основном Мария Федоровна, и все же, скорее всего, Александр «задавал тон». Екатерине Павловне преподавали не только языки (в список которых теперь входила и латынь), но и хорошие манеры, рисование, музыку, математику, географию, историю и политическую экономию. В результате получилась весьма самоуверенная молодая барышня, которая, судя по всему, мечтала оставить свой след в истории.

Позже одна из фрейлин двора, графиня Роксана Эделинг, будет вспоминать: «Будь ее сердце равным ее уму, могла бы очаровать всякого и господствовать над всем, что ее окружало. Прекрасная и свежая, как Геба, она умела и очаровательно улыбаться, и проникать в душу своим взором. Глаза ее искрились умом и веселостью, они вызывали доверие и завладевали оным. Естественная, одушевленная речь и здравая рассудительность, когда она не потемнялась излишними чувствами, сообщали ей своеобразную прелесть. В семействе ее обожали, и она чувствовала, что, оставаясь в России, она могла играть самую блестящую роль!».

Пылкая и решительная княжна позволяла себе то, чего не могли позволить ее старшие сестры — сердечные увлечения. Она влюбилась в адъютанта брата, князя Михаила Петровича Долгорукого. Князь был не только хорош собой, красив и умен, но и очень храбр. Он участвовал почти во всех сражениях с французами в 1806 и 1807 годах. Александр знал о сердечном увлечении сестры и не возражал против такого брака: Долгорукие — хорошо известный род в Российской империи. Но в 1808 году, во время военных действий против шведов, князя убили в сражении при Иденсальми. Сослуживец князя И. П. Липранди позже вспоминал: «День был прекрасный, осенний. Шли под гору довольно скоро, князь по самой оконечности левой стороны дороги; ядра были выпускаемы довольно часто. Вдруг мы услышали удар ядра и в то же мгновение увидели князя, упавшего в яму (из которой выбирали глину) около дороги. Граф Толстой и я мгновенно бросились за ним… Фуражки и чубука уже не было; зрительная труба была стиснута в левой руке. Князь лежал на спине. Прекрасное лицо его не изменилось. Трехфунтовое ядро ударило его в локоть правой руки и пронизало его стан. Он был бездыханен».

Разумеется, гибель любимого и почти жениха стала ударом для Екатерины Павловны. Но немного погодя она снова влюбилась, на этот раз… в грузинского князя Петра Багратиона, который участвовал в Итальянском походе Суворова, но Багратион был на двадцать три года старше Екатерины и к тому же женат (правда, несчастливо). А между тем Екатерине пора было искать подходящего жениха для достойного династического брака. Она не возражала: мы уже знаем, что Екатерина, или Като, или Катишь, как звали ее в семье, была достаточно амбициозна. Принц де Линь, позже увидевший Екатерину в Вене, куда она приехала вместе с матерью, братом и сестрой Марией, напишет: «Великая княжна Мария привязывает к себе сердца, а Екатерина берет их приступом».

* * *

Но если Екатерина хотела, как ее брат, решать судьбы Европы, то прежде всего ей следовало взять приступом сердце одного человека — своего будущего мужа. В начале XIX века брак становится единственным пропуском на политическую арену для честолюбивой женщины, и тут важно не ошибиться с выбором.

К тому времени Франц, император Австрии и старший брат палатина Венгерского, уже успел овдоветь. Австрийский правитель уже пережил двух своих жен (а в будущем ему предстояло похоронить и третью). Его первая супруга, Елизавета Вильгельмина Луиза, принцесса Вюртембергская, родная сестра Марии Федоровны, умерла от первых родов. Вторая жена — Мария Терезия Сицилийская, которую в свое время Екатерина звала «уродцем», хотя с портрета на нас смотрит весьма статная и миловидная женщина, родила принцу тринадцать детей, из которых выжили семеро и так же, как и первая жена, скончалась в родах. Это произошло 13 апреля 1807 года, и Екатерина Павловна сразу же захотела стать ее преемницей.

Правда, даже стань она следующей супругой Франца, ей не суждено было взойти на трон Священной Римской империи германской нации — этот довольно непрочный союз немецких княжеств, созданный еще при Карле Великом, был ликвидирован в 1806 году, после поражения войск третьей коалиции при Аустерлице, когда под давлением Наполеона был сформирован Рейнский союз. Наполеон действовал просто: он поставил перед немецкими князьями 24-часовой ультиматум и обещал, что в случае, если они будут затягивать подписание договора, французские войска будут введены в южно- и западногерманские земли. Спустя несколько дней после заключения договора о Рейнском союзе Франц II отрекся от престола Священной Римской империи и объявил об ее упразднении.

Теперь Франц II был Францем I — императором Австрийской империи, но Екатерину Павловну это, кажется, не особенно волновало. Не волновали ее и более житейские и прагматичные доводы, на которые указывал в письмах князь Алексей Борисович Куракин, русский посол в Австрии, которому Мария Федоровна поручила собрать сведения о потенциальном женихе. Куракин писал: «Государь все-таки думает, что личность императора Франца не может понравиться и быть под пару великой княжне Екатерине. Государь описывает его как некрасивого, плешивого, тщедушного, без воли, лишенного всякой энергии духа и расслабленного телом и умом от всех тех несчастий, которые он испытал; трусливого до такой степени, что он боится ездить верхом в галоп и приказывает вести свою лошадь на поводу! Я не удержался при этом от смеха и воскликнул, что это вовсе не похоже на качества Великой княжны: она обладает умом и духом, соответствующими ее роду, имеет силу воли; она создана не для тесного круга, робость совершенно ей несвойственна; смелость и совершенство, с которыми она ездит верхом, способны вызвать зависть даже в мужчинах!».

На это Екатерина отвечает: «Вы говорите, что ему сорок лет, — беда невелика. Вы говорите, что это жалкий муж для меня, — согласна. Но мне кажется, что царствующие особы, по-моему, делятся на две категории — на людей порядочных, но ограниченных; на умных, но отвратительных. Сделать выбор, кажется, нетрудно: первые, конечно, предпочтительнее… Я прекрасно понимаю, что найду в нем не Адониса, а просто порядочного человека; этого достаточно для семейного счастья».

Но Александр уже понял, что в это неспокойное время вчерашние союзники легко могут оказаться врагами, и ему не хочется очутиться с сестрой «по разные стороны фронта». Куракин уверяет императрицу и великую княжну: его величество считает, «что Ее Высочество Его сестра и Россия ничего от этого не выиграют и что, наоборот, отношения, которые начнутся тогда между Россией и Австрией, будут мешать нам выражать свое неудовольствие Австрией всякий раз, когда она поступит дурно, а так она часто поступала!». Эти письма написаны из Тильзита. Ведя переговоры с Наполеоном, Александр и Куракин не забывали поглядывать вокруг и подыскивать подходящего жениха для Екатерины. Куракин пишет в Петербург: «На днях я познакомился в доме императора Наполеона одновременно с наследным принцем Баварским и принцем Генрихом Прусским. Они оба оказали мне множество учтивостей; оба они заики. Принц Генрих больше ростом и красивее, заикается меньше, чем наследный принц. Что касается последнего, то его наружность весьма невыгодна: рост его средний, он рыжеволос, ряб, заика и, как уверяют, туг на ухо. Но он кажется весьма кроток, добр, твердого и превосходного характера — в этом ему отдают справедливость даже французы… Откровенно сознаюсь Вашему Величеству, что, по моему мнению, ни один из этих принцев не достоин руки ее высочества великой княжны Екатерины и что она не может быть счастлива ни с тем, ни с другим».

(Тем временем Франц не стал долго ждать и всего через 8 месяцев после смерти второй жены в третий раз женился — на красавице Марии Людовике Беатрисе, принцессе Моденской. Но она так и не подарила императору новых детей и умерла в апреле 1816 года. В ноябре того же года Франц женился в четвертый раз, на Каролине Августе, дочери короля Максимилиана Иосифа Баварского, разведенной жене кронпринца, впоследствии короля Вильгельма I Вюртембергского.)

Но есть и еще кандидаты! И снова из Австрии. Это два австрийских эрцгерцога, Фердинанд и Иоанн. Но у Фердинанда нет никаких шансов унаследовать австрийский престол, он «не имеет ни состояния, ни удела, у него нет иных средств, кроме службы, и он не может иметь притязаний на такое положение, как эрцгерцоги, братья императора». То же можно сказать и о втором кандидате, хотя он очень хорош собой.

Тогда, может быть, принц Вюртембергский, племянник Марии Федоровны? Но он уже влюблен в некую девицу Абель и просит своего отца разрешить ему обвенчаться с ней. «Кроме того, брак с ним слишком бы отдалил великую княжну от ее родины и не был бы столь согласен с политическими интересами России».

Какой сложный выбор! И тут Наполеон делает свой ход.

Возможно, сам Александр колебался некоторое время. Этого правителя неслучайно называли «русским сфинксом»: никто не мог понять, что у него на уме. Графиня Шуазель-Гуфье, одна из приближенных ко двору, потом написала: «Александр был не прочь согласиться на этот брак, но встретил такую сильную оппозицию со стороны императрицы Марии Феодоровны и самой молодой великой княжны, что должен был им уступить. Они обе были женщины с характером… Наполеону пришлось первый раз со времени своего возвышения получить отказ. Эта была для него первая измена фортуны!».

Да, Екатерина Павловна не сомневалась ни минуты. Фрейлина Мария Муханова в своих записках вспоминает: «Император Наполеон сватался за великую княжну Екатерину Павловну… Великая Княжна сказала моему отцу: «Я скорее пойду замуж за последнего русскаго истопника, чем за этого корсиканца»».

Но в таком случае нельзя допустить, чтобы Наполеон на самом деле сделал предложение. А ведь французский посол в Петербурге Луи Коленкур уже делает довольно прозрачные намеки на такую возможность. На приеме в Зимнем дворце он рассказывает, что видел сон о том, как его император просит руки у великой княжны. Мария Федоровна отвечает, что сны порою лгут. Но такого уклончивого ответа не достаточно.

Уже знакомая нам фрейлина Роксана Эдлинг рассказывает, как развивались события дальше: «После Тильзитского мира Наполеон предложил бы ей свою руку, если бы его сколько-нибудь обнадежили в успехе такого предложения. Государь догадался о том и предупредил сестру; но она была слишком горда, чтобы стать на место Жозефины, поспешила заявить, что ее намерение никогда не покидать родины, и тотчас же приняла предложение герцога Ольденбургского, к которому до того времени относилась с пренебрежением. Этот брак всех удивил. По родству он противоречил уставам церкви, так как они были между собою двоюродные. Наружность герцога не представляла ничего привлекательного, но он был честный человек в полном смысле слова. Екатерина Павловна имела благоразумие удовольствоваться им и по природной своей живости вскоре привязалась к мужу со всем пылом страсти…».

А сардинский посланник Жозеф де Местр в своем дневнике подводит итог всей этой истории и, рассказывая о браке великой княжны и принца Ольденбургского, замечает: «Он неравный, но тем не менее благоразумный и достойный Великой княгини. Во-первых, всякая принцесса, семейство которой пользуется страшной дружбой Наполеона, поступает весьма дельно, выходя замуж даже несколько скромнее, чем имела бы право ожидать… ее желание заключается в том, чтобы не оставлять своей семьи и милой ей России, ибо принц поселяется здесь, и можно представить, какая блестящая судьба ожидает его!..».

* * *

Георгий Петрович Ольденбургский

Жених, а затем супруг Екатерины Павловны, вовсе не хорош собой. Французский посланник граф де Коленкур сообщал: «Принц мал ростом, некрасив, худ, весь в прыщах и говорит невнятно».

А ведь Екатерина Павловна, как и многие принцессы дома Романовых, славилась своей красотой. Настолько, что ей даже дали прозвище «Краса России». Уже знакомый нам посланник Сардинии граф Жозеф де Местр писал: «Если бы я был художником, я послал бы вам только ее глаз, вы увидели бы, сколько ума и доброты вложила в него природа». Небезызвестная муза Пушкина, Анна Петровна Керн, вспоминала: «Она была настоящая красавица с темно-каштановыми волосами и необыкновенно приятными, добрыми глазами. Когда она входила, сразу становилось светлее и радостнее». А литератор и переводчик, сенатор Степан Петрович Жихарев пишет в своих мемуарах: «Великая княжна Екатерина Павловна — красавица необыкновенная; такого ангельского лица и вместе с тем умного лица я не встречал в моей жизни; оно мерещится мне до сих пор, так что я хотя и плохо владею карандашом, но могу очертить его довольно охотно».

Наверное, тем, кто видел Екатерину и принца Ольденбургского рядом, эта пара казалось странной.

Но императрица Елизавета Алексеевна, жена Александра I заметила еще кое-что: «Его внешность малоприятна, при первом впечатлении даже чрезвычайно неприятна, хотя русский мундир его несколько приукрасил; зато все очень хвалят его характер. Он образован, имеет собственное мнение, и, кроме того, между ними обоими явная симпатия, что является решающим в браке. Я бы никогда не поверила, что он может возбудить любовь, но великая княжна уверяет, что как супруг он нравится ей, а внешность не играет для нее никакой роли. Я нахожу это очень разумным».

* * *

Род герцогов Ольденбургских являлся ветвью уже хорошо знакомой нам Гольштейн-Готторпской семьи, той самой, из которой происходил Карл Фридрих, муж дочери Петра Анны и отец несчастного Петра III. Матерью принца Ольденбургского была родная сестра Марии Федоровны, так что он приходился кузеном Екатерине Павловне, вследствие чего необходимо было брать специальное разрешение на брак.

В 1773 году Екатерина II заключила с Данией договор, согласно которому Россия и великий князь Павел как носитель титула готторпского герцога передавали это герцогство под власть короля Дании. Взамен Дания отдала принадлежавшее ей графство Ольденбургское (с 1777 г. оно стало герцогством). Представители новой Ольденбургской герцогской династии, находящейся под постоянным покровительством российских императоров, с 1829 года будут именоваться великими герцогами.

Однако почти в то же самое время, когда состоялась свадьба Екатерины Павловны, герцог Петр Фридрих Георг и его старший брат Петр Фридрих Август остались бездомными, так как в 1810 году войска Наполеона оккупировали Ольденбург. Отец принцев — Петр Фридрих Людвиг — нашел убежище в России. Земли вернулось к законному владельцу лишь спустя три года, когда по решению Венского конгресса Ольденбург стал великим герцогством и к нему присоединили княжество Биркенфельд в Пфальце на реке Наэ. После смерти герцога в 1829 году престол унаследовал его старший сын Петр Фридрих Август.

Что же касается младшего сына, то он навсегда связал свою судьбу с Россией. Жозеф де Местр считал, что принц сделал верный выбор. «Что касается принца, — пишет он в своем дневнике, — то здешние девицы не находят его достаточно любезным для его августейшей невесты; по двум разговорам, которыми он меня удостоил, он показался мне исполненным здравого смысла и познаний… Какая судьба в сравнении с судьбой многих принцев. Счастье, что он младший».

Свадьба Георгия Петровича (так стали назвать принца на его новой родине) и Екатерины Павловны состоялась 18 апреля 1809 года в церкви Зимнего дворца. Молодожены поселились в Аничковом дворце, бывшем жилище Алексея Разумовского, спешно перестроенном для них архитектором Луиджи Руской. (После смерти Разумовского во дворце располагался императорский кабинет, для которого теперь построили новое здание вдоль Фонтанки.) Жозеф де Местр вспоминал: «Великая княгиня Екатерина отказалось от Михайловского замка и пришлось отдать ей Аничков, который виден из моих окон и где помещается императорский кабинет. Это особливое министерство, в котором сохраняются личные богатства императора и куда поступает 10 миллионов дохода. Дабы переменить назначения сего дворца и приготовить все для августейшей принцессы, уже потрачены громадные деньги».

Но молодой семье нужен не только дом, но и средства пропитания. Разумеется, и герцогине, и герцогу назначили щедрое содержание. И, кроме того, Георг Ольденбургский назначается генерал-губернатором трех лучших российских провинций — Тверской, Ярославской и Новгородской, к тому же ему поручили управлять путями сообщения. Историк Альбина Данилова пишет: «Человек долга и чести, принц Георг сразу после назначения стал с рвением исполнять свои многочисленные и непростые обязанности генерал-губернатора и главного директора Ведомства путей сообщения. Он приступил к работе, еще живя в Петербурге…». Как потом вспоминал секретарь принца, ему часто случалось войти в комнату с одной лишь запиской, а выйти с целой пачкой бумаг.

Осенью того же года Георгий Петрович и Екатерина Павловна уехали в Тверь. Там их ждал перестроенный путевой дворец Екатерины, непочатый край работы и очень долгое постепенное привыкание друг к другу, зарождение дружбы, а потом, быть может, любви. Секретарь принца Ф. П. Лубяновский вспоминал: «Всего приятнее было то, что великая княгиня редкий день не входила в кабинет к принцу при мне и не удостаивала меня разговором с нею. Богатый возвышенный и быстрый, блистательный и острый ум изливался из уст Ее Высочества с чарующей силой приятности ее речи. С большим интересом она расспрашивала и хотела иметь самые подробные сведения о лицах, но не прошедшего века, а современных. Замечания ее всегда были кратки, глубоки, решительны, часто нелицеприятны. Когда супруг ее, Принц Георг, уставал от обилия бумаг и дел и приходил в раздраженное состояние духа, он, бывало, кричал громко в соседнюю комнату (личный кабинет Екатерины Павловны): «Катенька!» Она неизменно отвечала ему: «Я здесь, Жорж» — и своим приветливым и веселым голосом снимала и напряжение, и раздражение мужа. Он успокаивался, и работа продолжалась».

А историк С. Гласков, автор биографического очерка о принце Ольденбургском, пишет о своем герое так: «Энергичный и пунктуальный, любивший входить лично даже в детали дел, подлежащих ведению его канцелярий, принц всегда был завален работой».

В ведении Георгия Петровича находились также водные и сухопутные пути. Для удобства все управление он разделил на 10 округов, охвативших сетью всю Россию. Для службы в них учредили «Корпус инженеров» на военном положении, а для их обучения в Петербурге принц организовал Институт Корпуса инженеров путей сообщения. Под его руководством на реке Тверце окончено устройство бечевника (сухопутной дороги, идущей вдоль реки, предназначенной для буксировки барж) и начато углубление Ладожского канала. 29 октября 1810 года открыто судоходство по реке Волге через Вышневолоцкий канал до Санкт-Петербурга. В июле 1811 года принц вместе с отцом и Екатериной Павловной посетил Мариинский и Тихвинский каналы, чтобы осмотреть производимые там колоссальные работы, а в конце того же года совершил путешествие по Березинскому каналу. В декабре принц представил государю отчет о соединении Себежского озера с рекой Дриссой. Александр откликнулся на это предложение такими словами: «Сие приемлю я новым опытом деятельной вашей попечительности и поспешаю изъявить вам совершенную Мою признательность».

Во время путешествия по каналам Екатерина Павловна была на последнем месяце беременности. Она ехала в Павловск, к матери, чтобы рожать там. 18 августа на свет появился ее первый сын — Фридрих Павел Александр, а еще через два года, в «грозовом» 1812 году, за несколько дней до Бородинской битвы — второй сын, Петр.

Меж тем принц Ольденбургский продолжал свои реформы. По внутреннему управлению губерний также принц сделал немало улучшений. Взяв на себя наблюдение за ходом всех судебных дел, «отложенных в долгий ящик», он добился скорейшего вынесения решений по ним. Александр I, очень довольный такой инициативой зятя, писал по этому поводу: «Я предполагаю распорядок сей обратить даже в общее для всех губерний правило на подобные сему случаи».

Екатерина Павловна, в свою очередь, немало оживила культурную жизнь в Твери. Во дворце принца находили радушный прием и художники, и писатели. Гостем Ольденбургских был, в частности, прославленный историк Карамзин.

Георгий Петрович сам писал стихи на немецком языке. Его книга «Поэтические попытки», украшенный рисунками великой княгини, напечатана в Москве в 1810 году.

* * *

Время было тревожное: 24 июня 1812 года армия французов, немцев, австрийцев, поляков, испанцев и итальянцев перешла Неман по пяти направлениям. Армия общей численностью 600 000 человек смяла 200-тысячную русскую армию, стоявшую на границе, и погнала русские войска к Смоленску. Наполеону удалось отторгнуть от своих бывших союзников Австрию и Пруссию (в 1810 г. Наполеон, расставшись с Жозефиной Богарне, женился на дочери австрийского императора Марии Луизе), русские же дипломаты смогли нарушить планы Наполеона: заключить союз с Турцией и Швецией, что стало одним из немаловажных факторов, решивших ход войны.

Что же превратило вчерашних союзников во врагов?

Континентальная блокада Англии оказалась тяжелым бременем для России. Оборот по внешней торговле снизился на 38 %, поэтому нет ничего удивительного в том, что торговля продолжалась, но тайно, товары перегружались в нейтральных водах. В конце концов Александр под давлением русских промышленников издал указ, разрешающий посещение русских портов английским кораблями, если они приходят под флагами других государств. Именно это нарушение договора о блокаде и послужило для Наполеона одним из поводов для войны. Другой повод — перемещение русских дивизий к границе герцогства Варшавского. Наполеон обещал полякам воссоединить земли Польши, разделенные Тильзитским договором на «зоны влияния» России и Саксонии. Неслучайно польская легкая конница Понятовского была одной из активных действующих сил во французской армии. И, наконец, третья, не декларируемая явно, но ясная для всех цель — отодвинуть Россию от границ Европы и прекратить влияние русских на европейскую политику.

Наполеон рассчитывал вести военные действия в границах бывшей Речи Посполитой. Но неожиданно для самого себя (и, возможно, для своего противника) он оказался втянут вглубь России и принужден иметь дело не только с 200 000 войск, сосредоточенных на границе, но со всей русской армией, насчитывавшей около 580 000 человек. А французская армия таяла на глазах. Еще дойдя только от Немана до Витебска, она потеряла убитыми, ранеными, заболевшими и дезертировавшими более 150 000 человек.

Поначалу крестьяне, не читавшие газет, думали, что к ним наконец вернулся царь Петр Федорович. Они полагали, что царь, подписавший «Закон о вольности дворянства», собирался буквально на следующий день подписать и «Закон о вольности крестьянства», но тут ему помешали заговорщики, а теперь Петр Федорович вернулся, чтобы закончить начатое. Но увидев французов буквально у себя во дворе, причем французов-мародеров по обыкновению военного времени, русские крестьяне тоже встали на защиту своей земли. Правда, партизанские отряды не формировались из крестьян-добровольцев, это были обычные регулярные части, только действовавшие автономно, как знаменитый отряд Дениса Давыдова. (В самом слове «партизан» можно услышать латинский корень «parts — partis» — часть.)

Очень важным для российских вооруженных сил стало ополчение. Эти вспомогательные части, сформированные из присланных помещиками крестьян, в основном выполняли саперные и хозяйственные работы, давая необходимый отдых солдатам. К примеру, все укрепления, возведенные на Бородинском поле, были построены именно руками ополчения. В организации такого ополчения в центральной России активно участвовали принц Ольденбургский и Екатерина Павловна. Уже в августе 1812 года из помещичьих крестьян был сформирован корпус в 35 000 человек. Под руководством Георгия Петровича устраивались лазареты, организовано снабжение продовольствием проходивших через губернии полков и распределение по городам военнопленных. Деньги на продовольствие и обмундирование войск собирало русское купечество. И, в отличие от французов, которым пришлось уходить из Москвы по выжженной земле, жестоко страдая от голода и недостатка теплой одежды, русские войска были накормлены и снабжались всем необходимым. Эти сборы тоже проходили под контролем губернатора. Еще только приехав в Тверь, принц и его супруга устроили бал для купечества, и Екатерина Павловна пригласила главу купеческого общества станцевать с нею полонез. «Этот человек был в восторге от такой чести, которой его удостоили, — рассказывал один из очевидцев. — Он был с бородой, одет по-русски и никак не мог осмелиться держать великую княгиню за руку, так что танец для них заключался в том, что они несколько раз прошли по залу один подле другого». Теперь губернаторской семье пригодились налаженные ранее связи. Екатерина Павловна на собственный счет сформировала батальон, принявший вскоре участие во многих сражениях в России и в заграничном походе.

Еще в сентябре 1812 года до Екатерины Павловны долетела весть о том, что на Бородинском поле тяжело ранен князь Багратион и что он скончался спустя семнадцать дней после ранения. В своем последнем письме императору он писал: «Я довольно нелегко ранен в левую ногу пулею с раздроблением кости; но нималейше не сожалею о сем, быв всегда готов пожертвовать и последнею каплею моей крови на защиту отечества и августейшего престола…».

Принц Ольденбургский тоже рвался на войну с Наполеоном, «куда, — как он писал императору, — честь моя меня призывает». В другом своем письме он говорит: «Если когда-нибудь я был счастлив, что принадлежу к русским, то это именно теперь». Но организаторская деятельность принца была слишком важна для армии. И, в конце концов, он просто не успел.

В декабре 1812 года принц Ольденбургский скончался от тифа, которым заразился, посещая военный госпиталь. В январе следующего года тело принца было погребено в Петербурге, а впоследствии (в 1826 г.) перевезено в Ольденбург.

* * *

«Я потеряла все», — писала Екатерина Павловна брату. Чтобы развеяться, она отправляется в длительное путешествие по Европе. Александр едет туда же. Но не для того, чтобы сопровождать любимую сестру. Его армия преследует по пятам Наполеона.

В январе 1813 года силы фельдмаршала Кутузова тремя колоннами пересекли границы Российской империи. Начался так называемый заграничный поход русской армии. Ее путь длинной в год и три месяца не был гладким. Армия потеряла в общей сложности 120 000 человек, потерпела поражение при Лютцене и Бауцене, Наполеон восстановил контроль над большей частью Германии, и России пришлось заключить шестимесячное перемирие с врагом. Но с 16 по 19 октября 1813 года, на поле вблизи Лейпцига, состоялось грандиозное сражение, названное позже Битвой народов, в нем участвовали с одной стороны — французская армия и оставшиеся у нее войска союзников, среди которых были немцы из Рейнского союза, поляки, итальянцы, бельгийцы, голландцы, с другой стороны — русская армия и ее союзники — австрийцы, пруссаки и шведы. Русской армией снова командовали Барклай де Толли и император Александр. Через четыре дня кровопролитных сражений войска Наполеона были разбиты, и 31 марта 1814 года русские войска во главе с Александром I через ворота Сен-Мартен торжественно вступили в Париж. Кутузова с ними уже не было. Еще в апреле 1813 года главнокомандующий скончался от воспаления легких. Александр успел повидаться с ним перед смертью. По легенде, он просил у полководца прощения, на что тот ответил: «Я прощаю, государь, но Россия вам этого никогда не простит».

А Екатерина Павловна едет на воды в Германию, где встречается с сестрой Марией, затем посещает Ольденбург, где ее радушно принимают вернувшийся на родину герцог-отец и его старший сын. Затем Голландия, Англия, где Екатерина отвергает брачные предложения от двух английских принцев и встречается с братом, только что вернувшимся из Парижа.

Вместе они оправляются на Венский конгресс. Туда же приезжает и их сестра — герцогиня Веймарская. Обе сестры наблюдали за триумфом брата, который был в тот период, пожалуй, самым влиятельным политиком и желанным кавалером во всей Европе. Потом до них долетела весть, что Наполеон восстал из пепла и начались его Сто дней. Екатерина Павловна провела это дни в Веймаре у сестры. Наполеон снова был повержен, император Александр с великой княгиней наконец вернулись на родину.

А в 1816 году Екатерина Павловна во второй раз вышла замуж, за принца Вильгельма Вюртембергского, того самого, которого однажды уже рассматривали в качестве ее жениха, но отвергли из-за его легкомысленного поведения. Как почти все немецкие принцы, жених приходился ей родственником, его отец одно время работал в Малороссии, под началом Потемкина, а потом в Выборге, и в детстве Вильгельм часто бывал в Петербурге. В те дни еще императрица Екатерина писала об отношении ее старших внуков к Вильгельму и его брату: «Здесь они не слыли приятными, и наши господа находили их общество до такой степени скучным, что бегали от них, как от огня», и жаловалась на их отца — старшего брата Марии Федоровны: «Принц Фридрих Вюртембергский — неуживчивый гуляка; на днях он бил принцессу Августу, таскал ее за волосы и наконец запер на ключ. Это было слишком даже для грубого немца, но этот немец является выборгским генерал-губернатором и должен вести себя достойно, не привлекая внимания». В конце концов Екатерина приказала принцу убираться из России, а принцесса Августа с детьми еще некоторое время жила в Петербурге, а затем в замке Лоде под Ревелем (Таллином). Когда Вюртемберг стал частью Рейнского союза, принц был вынужден вступить в армию Наполеона, однако участия в военных действиях в России не принимал, так как «очень кстати» заболел и вернулся на родину. После битвы при Лейпциге, когда его отец присоединился к союзникам, Вильгельм принял начальство над 7-м армейским корпусом, состоявшим из вюртембергских солдат и многих австрийских и русских полков. Он отличился в сражениях при Ла-Ротьере, Бар-сюр-Обе, Арси-сюр-Обе, Фер-Шампенуазе, но при Монтеро был разбит войсками Наполеона, втрое превосходившими его численностью. Позже отец и сын приняли участие в Венском конгрессе.

Принц Вильгельм Вюртембергский

Молодую женщину и двух ее детей от первого брака (Вильгельм настоял, что они не останутся в России, а будут жить с матерью в Германии) ждал разоренный войной Вюртемберг. Землям грозил голод, их преследовали неурожаи. Кати (как начал звать ее муж) с энтузиазмом взялась за дело. Она выписывала на свои деньги лучших агрономов, и во многом благодаря их трудам голод отступил. В 1817 году Екатерина Павловна основала «благотворительное общество», содействовала устройству домов трудолюбия. А позже организовала в Вюртемберге Институт благородных девиц, дававший возможность получить образование девочкам-дворянкам из разорившихся семей.

Вильгельм после смерти отца взошел на престол. У супругов родились две дочери — Мария и София. И тут случилась беда: в январе 1819 года Екатерина Павловна скончалась от рожистого воспаления. Болезнь сразила ее молниеносно. Василий Андреевич Жуковский писал: «Государыне императрице Елисавете Алексеевне определено было испытать весь ужас неожиданной потери. Ее величество, ничего не предчувствуя, ехала в Штутгарт на веселое свидание с королевою: но она должна была воротиться с последней станции; ибо той, которая ждала ее, которую она надеялась обнять, уже не было на свете… Король с каким-то упрямством отчаяния долго не хотел и не мог верить своей утрате: долго сидел он над бездыханным телом супруги, сжавши в руках своих охладевшую руку ее, и ждал, что она откроет глаза. Окруженный ее детьми, он шел за ее гробом. Не долго она украшала трон свой, не долго была радостью нового своего отечества; но милая память ее хранима любовью благодарною. Близ Штутгарта есть высокий холм (Rothenberg), на котором некогда стоял прародительский замок фамилии Виртембергской — время его разрушило; но теперь, на месте его развалин, воздвигнуто здание, столь же разительно напоминающее о непрочности всех земных величий, церковь, в которой должны храниться останки нашей Екатерины: прекрасная ротонда с четырьмя портиками. Памятник необыкновенно трогательный: с порога этого надгробного храма восхитительный вид на живую, всегда неизменную природу. В штутгартской русской церкви, в которую приходила молиться Екатерина, все осталось (1821), как было при ней; кресла ее стоят на прежнем своем месте. Нельзя без грустного чувства смотреть на образ, которым в последний раз благословил ее государь император: на нем изображен святый Александр Невский, видны Нева, Зимний дворец, и над ними радуга — светлое, но минутное украшение здешнего неба».

В своей элегии «На кончину ее величества королевы Виртембергской» он пишет:

Скажи, скажи, супруг осиротелый, Чего над ней ты так упорно ждешь? С ее лица приветное слетело; В ее глазах узнанья не найдешь; И в руку ей рукой оцепенелой Ответного движенья не вожмешь. На голос чад зовущих недвижима… О! верь, отец, она невозвратима. Запри навек ту мирную обитель, Где спутник твой тебе минуту жил; Твоей души свидетель и хранитель, С кем жизни долг не столько бременил, Советник дум, прекрасного делитель, Слабеющих очарователь сил — С полупути ушел он от земного, От бытия прелестно молодого. * * *

Старший сын Екатерины Павловны Александр рано умер. Младший, Петр, вырос в Ольденбурге, у своего деда, и уже взрослым человеком вернулся в Россию и поступил на службу в Преображенский полк. Оставив в 1834 году военную службу, Петр Георгиевич посвятил свою жизнь общественной деятельности. Он стал сенатором, членом Государственного совета и председателем Департамента гражданских и духовных дел, главноуправляющим IV Отделением Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. Петр Ольденбургский оставил по себе и другую память в Санкт-Петербурге: при его содействии в городе открылись педагогические курсы для женских гимназий, а в 1835 году он основал Императорское Училище правоведов, которое размещалось в Мраморном дворце.

Петр Григорьевич был почетным опекуном и председателем Санкт-Петербургского Опекунского совета, главным начальником женских учебных заведений Ведомства императрицы Марии, попечителем не только Училища правоведения, но и Санкт-Петербургского Коммерческого училища, Императорского Александровского лицея, почетным членом различных ученых и благотворительных обществ, председателем Российского Общества международного права, попечителем Киевского дома призрения бедных, покровителем Глазной лечебницы. Принц являлся другом и единомышленником императора Александра II, его убийство глубоко потрясло Петра Георгиевича и ускорило его кончину.

С 1830 года принц и его семья (он женился на принцессе Терезе Вильгельмине Нассауской, и у них было восемь детей) жили на Дворцовой набережной, в бывшем особняке Ивана Ивановича Бецкого (современный адрес — Дворцовая наб., 2 / Миллионная ул., 1). Дача принца Ольденбургского находилась в Ораниенбауме. Загородный дворец-ферма в стиле английской готики не сохранился до наших дней, уцелели только один флигель, парк и сосновый бор. Памятник принцу, созданный скульптором И. Н. Шредером, стоял перед оградой Мариинской больницы.

Позже Николай напишет в своих воспоминаниях, что был очень дружен с маленькой Анной.

Он писал о тех днях, когда дети жили в Михайловском замке: «Сестры мои жили рядом с нами, и мы то и дело играли и катались по всем комнатам и лестницам «в санях», т. е. на опрокинутых креслах… Наше помещение находилось над апартаментами отца, рядом с церковью; смежная комната была занята англичанкою Михаила; затем следовала спальня, потом комната брата, столовая была общая, моя спальня соответствовала спальне отца и находилась непосредственно над нею; потом шла угловая круглая комната, занятая сестрою Анною, за нами помещались сестры; за моей спальней находилась темная витая лестница, спускавшаяся в помещение отца…

…Мы спускались регулярно к отцу в то время, когда он причесывался; это происходило в собственной его опочивальне; он тогда бывал в шлафроке и сидел в простенке между окнами. Мой старый Китаев, в форме камер-гусара, был его парикмахером, — он ему завивал букли. Нас, т. е. меня, Михаила и Анну, впускали в комнату с нашими англичанками, и отец с удовольствием нами любовался, когда мы играли на ковре, покрывавшем пол этой комнаты.

Как только прическа была окончена, Китаев с шумом закрывал жестяную крышку от пудреницы, помещавшейся близ стула, на котором сидел мой отец, и стул этот отодвигался к камину; это служило сигналом камердинерам, чтобы войти в комнату и его одевать, а нам — чтобы отправляться к матушке; там мы оставались некоторое время, играя перед большим трюмо, стоявшим между окнами, или же нас посылали играть в парадные комнаты; серебряная балюстрада, украшающая придворную церковь и в прежнее время окружавшая кровати большой опочивальни, была местом наших встреч, и ее-то мы по преимуществу и избирали для лазания по ней».

Сама Анна Павловна тоже оставила воспоминания об этих днях. «Мой отец любил окружать себя своими младшими детьми и заставлял нас, Николая, Михаила и меня, являться к нему в комнату играть, пока его причесывали, в единственный свободный момент, который у него был. В особенности это случалось в последнее время его жизни. Он был нежен и так добр с нами, что мы любили ходить к нему».

Когда Анна немного подросла, ее начали учить иностранным языкам, истории, математике и естественным наукам, музыке и живописи. После смерти отца она жила в Павловске вместе со своей матерью и младшими братьями.

Вот воспоминания из времен Александра. Иван Иванович Пущин рассказывает об одном из самых значительных дней своей жизни: 19 октября 1811 года — дне открытия Лицея: «Император Александр явился в сопровождении обеих императриц, в. к. Константина Павловича и в. к. Анны Павловны. Приветствовав все собрание, царская фамилия заняла кресла в первом ряду. Министр сел возле царя. Среди общего молчания началось чтение». После церемонии открытия был торжественный обед, а потом Пущин снова увидел Константина и его младшую сестру. Константин Павлович у окна щекотал и щипал сестру свою Анну Павловну; потом подвел ее к Гурьеву, своему крестнику, и, стиснувши ему двумя пальцами обе щеки, а третьим вздернувши нос, сказал ей: «Рекомендую тебе эту моську. Смотри, Костя, учись хорошенько!»».

Так Анна Павловна и появляется в воспоминаниях — мимоходом, между делом. Взгляды скользят по ней и тут же переходят на что-то другое. Но очень скоро она «удостоится» весьма пристального внимания, хотя едва ли это внимание обрадует ее или польстит ей…

О существовании еще одной российской принцессы миру напомнил… Наполеон. После поспешного замужества Екатерины он не оставил мысли породниться с семьей русского императора и обратил внимание на младшую принцессу, которой в то время было уже 15 лет. Посол Франции в России Арман де Коленкур сообщал в Париж: «Великая княгиня Анна вступает в шестнадцатый год лишь завтра, 26 декабря. Она высока ростом для своего возраста и более развита, чем обыкновенно бывает в этой стране, так как, по словам лиц, посещавших двор её матери, она вполне сформирована физически вот уже целых пять месяцев. Рост её, стан, всё указывает на это. У неё прекрасные глаза, нежное выражение лица, любезная и приятная наружность, и хотя она не красавица, но взор её полон доброты. Нрав её тих и, как говорят, очень скромен. Доброте её дают предпочтение перед умом. В этом отношении она совершенно отличается от своей сестры, слишком высокомерной и решительной… Она уже умеет держать себя как подобает принцессе и обладает тактом и уверенностью, необходимыми при дворе. Как все великие княжны, она прекрасно воспитана и образована… Как и братья, она походит на мать. Все обещает, что она унаследует ее поступь и формы. Известно, что императрица и поныне, несмотря на свои пятьдесят лет, представляет из себя готовую форму для отлива детей».

Александр дипломатично отвечает, что принцесса еще слишком юна. Наполеон не стал ждать и женился на Марии Луизе, дочери императора Франца II. И вскоре в детских журналах стали публиковаться «загадочные картинки»: среди листьев и цветов нужно было найти профили Наполеона, его супруги и маленького принца. Потом — война 1812 года и триумф Александра на Венском конгрессе…

* * *

Меж тем Анна окончательно входит в брачный возраст и начинает получать предложения, одно блестящее другого. Последовательно рассматриваются кандидатуры прусского короля Фридриха Вильгельма III, Шарля Фердинанда, герцога Беррийского, племянника восстановленного на французском престоле короля Людовика XVIII и сына будущего короля Карла X. Но по разным причинам эти замужества также не состоялись.

В конце концов Анна вышла замуж за Вильгельма Фридриха Людвига, принца Нидерландов, ветерана битвы при Ватерлоо. К этому браку приложила руку заботливая сестра Екатерина Павловна, с которой Анна была очень дружна и постоянно переписывалась.

28 января 1816 года состоялось обручение, а 9 февраля того же года принц и великая княжна венчались в церкви Зимнего дворца. Свадьбу пышно отмечали в Петербурге. Один из праздников состоялся в Розовом павильоне Павловска, названном так, потому что вокруг него были посажены кусты роз. Декорации для праздника готовил один из мастеров, постоянно работавших в Павловске, театральный художник Пьетро Гонзаго. Чтобы представить удивление гостей, посетивших в тот вечер павильон, мы воспользуемся описанием, оставленным поэтом и будущим декабристом Федором Глинкой. Он побывал в Павловске в 1814 году, когда здесь чествовали победителей Наполеона.

Вильгельм Фридрих Людвиг, принц Нидерландов

«Что такое существенность и что такое мечта? — писал тогда Глинка. — Я прошел за Розовый павильон и увидел прекрасную деревню с церковью, господским домом и сельским трактиром. Я видел высокие крестьянские избы, видел светлицы с теремами и расписными стеклами; видел между ними плетни и заборы, за которыми зеленеют гряды и садики. В разных местах показываются кучи соломы, скирды сена и проч. и проч. — только людей что-то не видно было: может быть, думал я, они на работе… Уверенный в существенности того, что мне представлялось, шел я далее и далее вперед. Но вдруг в глазах моих начало делаться какое-то странное изменение: казалось, что какая-нибудь невидимая завеса спускалась на все предметы и поглощала их от взора. Чем ближе я подходил, тем более исчезало очарование. Все, что видно было выдающимся вперед, поспешно отодвигалось назад, выпуклости исчезали, цветы бледнели, тени редели, оттенки сглаживались — еще несколько шагов, и я увидел натянутый холст, на котором Гонзаго нарисовал деревню. Десять раз подходил я к самой декорации и не находил ничего; десять раз отступал несколько сажен назад и видел опять все!.. Наконец я рассорился со своими глазами, голова моя закружилась, и я спешил уйти из сей области очарований и волшебств! — Мой друг! Не так ли манят нас мечты и призраки на жизненном пути? — Видим, пленяемся, ищем, идем; трудимся, достигаем — и спрашиваем:

Где ж то, что нас влекло, Где то, что нас прельщало? Не так ли в утре юных лет Приманки счастье нам казало? Но время опыта настало, Совсем иным явился свет! Жизнь наша призраков полна, И счастья нет в подлунном мире! Там, там, над солнцами в эфире Есть лучшая страна!..».

На этот раз Гонзаго создал декорацию, изображавшую швейцарскую горную деревню и снова поразил всех собравшихся. Перед нею на лугу разбили палатки походного лагеря. Когда стемнело, в лагере зажглись костры и заиграл оркестр, знаменитый балетмейстер Дидло устроил для гостей представление, выступали певицы из императорской оперы… В тот вечер туда пригласили лицеистов, и под сводами павильона звучали стихи юного Пушкина, посвященные принцу Оранскому:

Хвала, о юноша герой! С героем дивным Альбиона Он верных вел в последний бой И мстил за лилии Бурбона. Пред ним мятежных гром гремел, Текли вослед щиты кровавы; Грозой он в бранной мгле летел И разливал блистанье славы. Его текла младая кровь, На нем сияет язва чести: Венчай, венчай его, любовь! Достойный был он воин мести.

В сентябре того же года, после череды пышных праздников, спектаклей, балов, иллюминаций, молодожены уехали в Гаагу и Амстердам, а в октябре — в Брюссель.

А в Павловске после их отъезда на острове посреди пруда в Розовой долине появилась беседка «Храм Любви». Сам же остров получил имя княгини Дивен, в знак признательности почтенной воспитательнице, чьи труды теперь были окончены.

* * *

Молодая принцесса ревностно принялась за изучение голландского языка, а также местной истории, нравов и учреждений. Она по мере сил заботилась о нуждах своей новой родины: основала на свой собственный счет госпиталь и инвалидный дом, который часто посещала, основала в своем королевстве до 50 приютов для бедных детей и поддерживала их образцовое состояние из собственных сумм.

В свое время Мария Федоровна и Екатерина Павловна протестовали против брака Анны с герцогом Беррийским, новым правителем Франции, так как очень боялись повторения революционных событий. Они «как в воду глядели»: в июне 1830 года в Париже началось восстание рабочих и ремесленников и Карл X, отец герцога Беррийского, лишился трона.

Позже эти события будут называть Июльской революцией, или Второй французской революцией, или просто: «Три славных дня». К власти пришла умеренная партия крупной буржуазии, а на французском престоле оказался кузен Карла — Луи Филипп, герцог Орлеанский. Но, по иронии судьбы, приехав в Нидерланды, русская принцесса оказалась в самом центре революции.

Дело в том, что еще в XVI веке, когда Нидерланды находились под властью испанских правителей, в результате так называемой Восьмидесятилетней войны, или Нидерландской революции — первой в череде буржуазных революций, потрясших Европу, была признана независимость Семи Соединенных провинций — области на юге страны, ныне известные как Бельгия и Люксембург. (События Нидерландской революции описаны в знаменитом романе Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель». Одно из действующих лиц в его романе — Вильгельм Оранский, прозванный Молчаливым и погибший от руки убийцы, подосланного испанским королем, — родоначальник той династии, к которой принадлежал муж Анны Павловны.)

На Венском конгрессе Бельгию вновь присоединили к Нидерландам, и на трон объединенного королевства вновь возвели династию Оранских. Россия поддержала это решение, так как была должна много денег нидерландским банкирам.

И вот через пятнадцать лет, в 1830 году, Бельгия, население которой тяготело к католицизму в отличие от протестантского севера, снова отделилась от Нидерландов в результате восстания (оно было вдохновлено Июльской революцией во Франции). После нескольких дней вооруженных столкновений королевской семье пришлось покинуть Брюссель. Королем Бельгии стал Леопольд, принц Саксен-Кобургский. Разумеется, такую потерю было нелегко пережить, и, видимо, события революции оказали сильное влияние на юного принца Вильгельма Александра — сына Анны Павловны и принца Оранского, которому в то время исполнилось 13 лет. Позже один из его приближенных напишет: «События и последствия бельгийской революции пробудили в нем такую склонность к деспотизму и ненависть к свободным институтам, что перед ними бледнеют все воспоминания, составляющие славу Оранского дома». Став королем, Вильгельм Александр распустил Генеральные штаты и постарался изгнать из правительства всех либералов. А впрочем, он скрупулезно соблюдал конституцию и в спорах между общественностью и правительством вставал на сторону народа, заявляя, что государи существуют для народов, а не народы для государей. Но все это — дело будущего.

А пока король Вильгельм, свекор Анны Павловны, написал письмо правившему тогда в России младшему брату своей невестки Николаю Павловичу с просьбой оказать ему помощь в усмирении заговорщиков. Первым порывом Николая было откликнуться на призыв и ввести русские войска в Бельгию. Но когда он понял, что другие европейские державы не готовы его поддержать, то отказался от этой идеи. Осенью произошло решающее сражение, в котором с обеих сторон погибло около двух тысяч человек. В итоге на Лондонской конференции после года обсуждений было решено предоставить Бельгии независимость. Кончался век великих европейских империй. Наступала эпоха национальных государств.

* * *

В 1840 году муж Анны Павловны вступил на нидерландский престол под именем короля Вильгельма II. У супругов было четверо сыновей (двое из них умерли детьми) и одна дочь — принцесса Софья, которая позже вышла за своего кузена, сына Марии Павловны принца Карла Александра Саксен-Веймарского. После рождения первого ребенка муж сделал Анне Павловне необычный подарок — подарил ей домик, в котором жил Петр I в городе Зандам во время пребывания в Голландии с Великим посольством. За два века домик изрядно обветшал, и Анна распорядилась построить над ним кирпичный чехол, наподобие того, который сделали в Петербурге вокруг домика Петра I на Петроградской стороне.

После смерти мужа в 1849 году, когда на престол взошел ее сын, Вильгельм III, Анна Павловна сначала переселилась из Амстердама в Гельдерн, а затем переехала в Гаагу.

В то время королевский дом испытывал финансовые затруднения, и Анна Павловна предложила своему брату, правившему в то время императору Николаю I, купить большую коллекцию голландских картин. Сделка была совершена, и картины составили знаменитую голландскую коллекцию Эрмитажа.

Годы и испытания сделали характер Анны Павловны похожим на характер ее отца. Придворная дама Марии Павловны вспоминает, что когда Анна навещала в Веймаре свою сестру и дочь, то «все ходили по струнке».

Дважды, в 1853 и 1855 годах, Анна Павловна посетила Россию, с почетом была встречена императором Александром II. Она побывала в Москве, Петербурге, Гатчине, Павловске, Царском Селе. «За кулисами», однако, императорская семья осталась недовольна чопорностью и строгостью царственной родственницы. Фрейлина Анна Тютчева вспоминает, как однажды, осенью 1855 года, когда она разговаривала с супругой Александра II, вошел император с телеграммой в руках. Он, смеясь, сказал императрице: ««Вот, милая моя, черепица нам свалилась на голову: королева Анна телеграфирует мне, что в виду того, что ее сын, король Нидерландский, имел гнусность послать орден святого Вильгельма одновременно мне, по случаю моего восшествия на престол, и Луи Наполеону, по случаю взятия Севастополя, она сочла для себя долгом чести навсегда покинуть Нидерланды и вернуться в Россию». Императрице, по-видимому, не особенно по вкусу это проявление русского патриотизма со стороны ее августейшей тетушки. Ее нидерландское величество имеет репутацию особы столь же неуживчивой и трудной в общежитии, сколь хорошей патриотки, и мысль иметь ее навсегда при себе, кажется, не очень улыбается их величествам».

Когда же королева приехала, Анна Федоровна не могла не отдать должное той немного старомодной, но полной достоинства манере, с которой та держалась. «Королева Анна очень почтенная женщина, полная старых придворных традиций и преданности этикету, и еще не отправила приличия ко всем чертям, как это сделали в наше время, — пишет она. — Наши молодые великие князья и княгини, которые покатываются от смеха и делают гримасы за спиной своей тетки, лучше бы сделали, если бы последовали ее примеру».

Несмотря на все свои обещания Анна, погостив на родине, все же вернулась в Нидерланды. И вскоре доказала, что она предана не одному только этикету и традициям, она предана России. В годы Крымской войны она присылала из Нидерландов медикаменты и перевязочные средства, основала для больных и раненых воинов госпиталь и инвалидный дом.

Вдовствующая королева скончалась 1 (13) марта 1865 года и похоронена в православной церкви Св. Екатерины в Амстердаме, сооруженной императором Николаем I.

Через несколько дней после приезда она пишет матери: «Прежде всего мы приезжаем, затем поднимаемся по лестнице. Г. Барятинский, обер-гофмаршал, подает мне руку, и нам предшествуют два камер-юнкера. Они проводят нас через несколько комнат, мы подходим к закрытой двери, она раскрывается, моя сестра Фредерика и я входим, дверь за нами закрывается. Это была комната, в которой нас ожидала императрица. Я вижу ее; мне хотелось думать, что это она, но так как я не думала, чтобы она была там, я не хотела все-таки подходить к ней, опасаясь, как бы это не был кто-либо другой. В первое мгновение я не хорошенько всмотрелась в нее, все-таки я должна была бы узнать ее, видавши так много ее портретов. Одним словом, мгновение я остаюсь точно остолбеневши, когда вижу по губам г. Зубова, что он говорит, что это императрица, и в то же время она приближается ко мне, говоря: «Я в восторге от того, что вижу вас». Тогда я целую ей руку, тогда же является графиня Шувалова, и за нею шествуют все остальные. Затем императрица удаляется».

Елизавета Алексеевна

Понравиться императрице — значит понравиться всему Двору. Все в восторге от юной гостьи. Графиня Головина, ставшая в дальнейшем близкой подругой принцессы Луизы, писала в своих воспоминаниях: «Принцессе было 13 с половиной лет… Мне бросились в глаза прелесть и грация принцессы Луизы; такое впечатление она произвела и на всех, которые видели ее до меня. Я к ней особенно привязалась; ее молодость и мягкость внушали мне живое участие к ней… Чем больше я имела честь видеть принцессу Луизу, тем более охватывало меня чувство беспредельной привязанности к ней. Несмотря на ее молодость, мое к ней участие не ускользнуло от ее внимания; и я с радостью это заметила».

Первая встреча будущих жениха и невесты состоялась спустя три дня, 2 ноября 1792 года. Мария Федоровна с удовольствием отмечает, что, принцесса, «увидя Александра, побледнела и задрожала; что касается Александра, то он был очень молчалив и ограничился только тем, что смотрел на нее, но ничего ей не сказал, хотя разговор был общий».

А фрейлина Варвара Головина приводит рассказ, записанный со слов самой принцессы, о ее первых днях в России: «На третий день после нашего приезда, вечером, нас должны были представить Великому Князю отцу и Великой Княгине. Весь день прошел в том, что нас причесывали по придворной моде и одевали в русские платья. Я в первый раз в жизни была в фижмах и с напудренными волосами. Вечером, в шесть или семь часов, нас отвели к Великому Князю отцу, который нас принял очень хорошо. Великая Княгиня осыпала меня ласками; она говорила со мной о моей матери, семье, о тех сожалениях, которые я должна была испытать, покидая их. Такое обращение расположило меня к ней, и не моя вина, если эта привязанность не обратилась в настоящую любовь дочери…

Все сели; Великий Князь послал за молодыми Великими Князьями и Княгинями. Я как сейчас вижу, как они вошли. Я смотрела на Великого Князя Александра так внимательно, насколько это позволяло приличие. Он мне очень понравился, но не показался мне таким красивым, как мне его описали. Он не подошел ко мне и смотрел на меня неприязненно. От Великого Князя мы направились к Императрице, которая уже сидела за своей обычной партией бостона в бриллиантовой комнате. Нас посадили с сестрой около круглого стола с графиней Шуваловой, дежурными фрейлинами и камергерами. Два молодых Великих Князя вскоре пришли после нас. Великий Князь Александр во весь вечер не сказал мне ни слова, не подошел, видимо, избегая меня. Но понемногу он освоился со мной. Игры в Эрмитаже в небольшом обществе, вечера, проведенные вместе за круглым столом, где мы играли в секретер или смотрели гравюры, постепенно привели к сближению».

Вскоре Мария Федоровна доносит императрице: «Наш молодой человек, судя по его письмам, кажется мне счастлив и доволен. Принцесса Луиза, по его словам, совершенно прелестна». И шестью днями позже: «Уведомляю вас, что господин Александр, во вчерашнем своем письме, пишет нам, что с «каждым днем прелестная Луиза все более и более ему нравится; в ней есть особенная кротость и скромность, которые чаруют, и что надобно быть каменным, чтобы не любить ее». Таковы подлинные выражения моего сына, и потому осмеливаюсь признаться вам, дражайшая матушка, что я сужу об удовольствии, которое доставит вам это признание, по тому удовольствию, которое оно мне доставило… Наш молодой человек начинает чувствовать истинную привязанность и сознает всю цену того дара, который вы ему предназначаете».

В самом деле, молодые люди очень хорошо понимают, чего от них ждут, и, кажется, они сами не против. Во всяком случае, они, как и положено влюбленным, обмениваются короткими, нежными и бессодержательными записками: «Мой милый друг. Я буду Вас любить всю жизнь» — «Я тоже люблю Вас всем сердцем и буду любить Вас всю мою жизнь. Ваша преданнейшая и покорнейшая суженная. Луиза».

Луиза принимает православие и начинает изучать русский язык. Вскоре она рассказывает Варваре Головиной: «Однажды вечером, когда мы рисовали вместе с остальным обществом за круглым столом в бриллиантовой комнате, Великий Князь Александр подвинул мне письмо с признанием в любви, которое он только что написал. Он говорил там, что, имея разрешение своих родителей сказать мне, что он меня любит, он спрашивает меня, желаю ли я принять его чувства и ответить на них и может ли он надеяться, что я буду счастливой, выйдя за него замуж.

Я ответила утвердительно, так же на клочке бумаги, прибавляя, что я покоряюсь желанию, которое выразили мои родители, посылая меня сюда. С этого времени на нас стали смотреть как на жениха и невесту».

А довольная Екатерина пишет: «Все говорили, что обручают двух ангелов. Ничего нельзя вообразить прелестнее этого 15-летнего жениха и 14-летней невесты; притом, они очень любят друг друга. Тотчас после обручения принцессы она получила титул великой княжны». Свадьба состоялась 28 сентября 1793 года в церкви Зимнего дворца. Бракосочетание проходило со всей возможной пышностью. На женихе был надет кафтан серебристого глазета с бриллиантовыми пуговицами, алмазные знаки ордена Св. Андрея Первозванного, невеста — в платье такого же цвета, украшенном жемчугом и бриллиантами. О совершившемся обряде петербуржцев известил залп салюта и звон колоколов всех столичных храмов.

Празднества по случаю бракосочетания продолжались две недели и закончились 11 октября великолепным фейерверком на Царицыном лугу. Потом молодые люди уезжают в Царское Село.

«Причина, помешавшая мне возобновить с Вами занятия, — пишет Александр своему воспитателю Лагарпу, — вам известна. Вы очень хорошо понимаете, что особенно, будучи недавно женат, я не могу оставлять жену одну; это значило бы отчуждать ее расположение. Но что Вы говорите о праздности, то уверяю Вас, что я никогда не празден».

* * *

Александр не первый день находился при дворе и очень хорошо знал, какие опасности могут угрожать молодой женщине. Но поначалу идиллия продолжалась. Варвара Головина вспоминает: «Ничего не могло быть интереснее и красивее этой прелестной пары: Александра и Елисаветы. Их можно было сравнить с Амуром и Психеей. Окружающие замечали, что в чувствах они вполне отвечали друг другу. Великий князь оказывал тогда мне честь удостаивать особенного своего доверия. Утром мы всегда гуляли втроем: и муж, и жена одинаково желали меня видеть. Если супруги слегка ссорились между собой, — меня звали быть судьей. Помню, что после одной из их размолвок они приказали мне прийти на следующее утро в семь часов в нижний этаж дворца, в комнаты моего дяди, выходившие в парк. Я отправилась туда в назначенное время. Оба они вышли на террасу. Великий князь влез через окно, велел передать стул, вылез, заставил меня выскочить в окно, — словом, проделал все, чтобы придать обычному делу вид приключения. Они схватили меня за руку, отвели в бывший Эрмитаж в глубину сада, там усадили на стол, и заседание было открыто. Оба говорили одновременно. Приговор состоялся в пользу великой княгини, которая была совершенно права. Великому князю надо было признаться в своей неправоте, что он и сделал. Покончив с серьезным делом, мы очень весело отправились гулять…».

Прогулки получаются вполне в духе Жана Жака Руссо: «Как-то раз графиня пригласила меня отправиться в деревню колонистов, находившуюся в двенадцати верстах от дворца. Мы нашли ее прелестной и описали великому князю и великой княгине все подробности нашей прогулки. Их императорским высочествам также захотелось туда отправиться, и они получили позволение императрицы. Решено было, что для большей свободы они отправятся инкогнито под нашим покровительством. Великая княгиня должна была выдавать себя за мадемуазель Гербиль, свою горничную, а великий князь — за моего племянника. В восемь часов утра великая княгиня уселась со мной и графиней Толстой в коляску, мой муж поместился в собственном английском кабриолете, а великий князь вместе с ним. Приехав в дом госпожи Вильбад, куда мы вошли, великая княгиня погрузилась в воспоминания. Это жилище и одежда обитателей напоминали ей крестьян ее родины. Семейство Вильбад состояло из мужа, жены, сына с его женой и ребенком и молодой девушки. Пригласили двух соседей и стали играть прирейнские вальсы. Музыка и вся обстановка произвели большое впечатление на великую княгиню, но к удовольствию ее примешивалась легкая грусть. Муж мой отвлек ее от этого чувства, сказав:

— Мадемуазель Гербиль, вы слишком ленивы. Пора готовить завтрак. Пойдемте в кухню. Мы сейчас сготовим яичницу, а вы нарежете петрушки.

Великая княгиня повиновалась и таким образом получила свой первый кулинарный урок. На ней было белое утреннее платье, маленькая соломенная шляпа прикрывала ее прекрасные белокурые волосы. Принесли охапку роз; мы сделали из них гирлянду и украсили ею ее шляпу. Она была мила, как ангел. Великий князь Александр с трудом сохранял серьезность при виде моего мужа, который надел поварской колпак и имел очень смешной вид.

Мы отведали превкусной яичницы, а масло и густые сливки довершили завтрак. В углу комнаты находилась люлька со спящим ребенком. Молодая мать изредка ходила баюкать его. Великая княгиня, заметив это, опустилась на колени, покачала дитя, и глаза ее наполнились слезами. Она будто предчувствовала тяжелые испытания, которые готовило ей будущее.

Веселость и простота придали немало оживления нашей утренней прогулке. Обратный путь был поистине замечателен: лил потоками сильный теплый дождь, мы усадили великого князя в коляску под полость, прикрывавшую наши ноги. В коляске помещалось лишь три человека, и, несмотря на все наши старания, он промок до костей. Однако это не уменьшило нашей веселости, и мы долго еще с удовольствием вспоминали эту прогулку.

Госпожа Вильбад, приезжая иногда в город по своим делам, привозила мне масло. Я попросила ее привезти его также моему так называемому племяннику.

— Я не знаю, где он квартирует, — сказала она.

Я отвечала, что велю ее проводить, и один из моих слуг отвел ее во дворец. Когда она узнала истину, с ней едва не сделалось дурно от удивления и счастья. Великий князь вручил ей сто рублей и одежду для ее мужа. Помнится, что эта небольшая пенсия выдавалась ей потом в продолжение нескольких лет».

Но вскоре набегают тучи. Красота и невинность юной великой княгини не осталась незамеченной. На нее «положил глаз» молодой красавец, фаворит престарелой императрицы Платон Зубов.

«Удовольствиям не было конца, — пишет Варвара Голицына. — Императрица старалась сделать Царское Село как можно более приятным. Придумали бегать взапуски на лугу перед дворцом. Составилось два лагеря: Александра и Константина, различавшиеся с помощью розового и голубого флагов с серебряными, вышитыми на них инициалами. Как и полагалось, я принадлежала к лагерю Александра.

Императрица и лица, не игравшие, сидели на скамейке против аллеи, окаймлявшей луг. Прежде чем пуститься бежать, великая княгиня Елисавета вешала свою шляпу на флаг. Она едва касалась земли, до того была легка; воздух играл ее волосами. Она опережала всех дам. Ею любовались и не могли достаточно наглядеться на нее.

Эти игры нравились всем, и в них охотно принимали участие. Императрица, которая была олицетворенная доброта, заметила, что камергеры и камер-юнкеры, дежурившие при ней два раза в неделю, с сожалением расставались со своей службой. Она позволила им оставаться в Царском Селе сколько пожелают, и ни один из них не оставлял его в продолжение всего лета. Князь Платон Зубов принимал участие в играх. Грация и прелесть великой княгини Елисаветы производили на него сильное впечатление. Как-то вечером, во время игры, к нам подошел великий князь Александр, взял меня и великую княгиню за руки и сказал:

— Зубов влюблен в мою жену.

Эти слова, произнесенные в ее присутствии, очень огорчили меня. Я сказала, что для такой мысли не может быть никаких оснований, и прибавила, что, если Зубов способен на подобное сумасшествие, следовало бы его презирать и не обращать на то ни малейшего внимания. Но было слишком поздно: эти злосчастные слова уже задели сердце великой княгини. Она была сконфужена, а я чувствовала себя несчастной».

Зубов ведет себя безрассудно, напористо и даже нагло. Понадобилось личное вмешательство Екатерины, чтобы прекратить эту некрасивую историю, но, по всей видимости, Александр так и не смог выбросить ее из головы.

Он не знает, может ли доверять жене и может ли быть уверен в ее безопасности. А в то же время он понимает, что не может доверять никому из своего окружения. Отношения между Екатериной и Павлом Петровичем все ухудшаются. Екатерина грозится, что лишит Павла прав на престол и отдаст корону любимому внуку — Александру. Павел сомневался в преданности Александра, а двадцатилетний великий князь не знал, как ему вести себя, чтобы угодить обоим. Он дал согласие Екатерине, одновременно дал присягу Павлу, что признает его императором, и, кажется, собирался сбежать в Америку, если ситуация станет совсем невыносимой. Он надевал в Гатчине и Павловске военный мундир, но снимал его, приезжая в Царское Село. Такое двойное лицемерие невыносимо тяжело для юноши, которому с детства внушали, что правда — величайшая добродетель.

Две коротких жизни: принцессы Мария и Елизавета Наступил 1796 год, и на троне оказался Павел.

«Как тяжело начинается новый порядок жизни! — писала Елизавета Алексеевна матери. — Вы не можете себе представить, какая сделалась ужасная пустота, до какой степени все, кроме «Их Величеств», поддались унынию и горести. Меня оскорбляло то, что Государь почти не выражал скорби по кончине матери…».

А немного позже: «…нужно всегда склонять голову под ярмом; было бы преступлением дать вздохнуть один раз полной грудью. На этот раз все исходит от Императрицы, именно она хочет, чтобы мы все вечера проводили с детьми и их Двором, наконец, чтобы и днем мы носили туалеты и драгоценности, как если бы мы были в присутствии Императора и придворного общества, чтобы был «Дух Двора» — это ее собственное выражение». Александру пришлось оставить Царское Село и перебраться в Петербург. Они с женой, а также Константин и его жена, поселяются в Михайловском дворце — холодном, еще не просохшем, недостроенном и необжитом. На балах над полом поднимался белый туман, такой густой, что с трудом можно было разглядеть танцующих. «Помню, что всюду было очень сыро и что на подоконники клали свежеиспеченный хлеб, чтобы уменьшить сырость. Всем было очень скверно, и каждый сожалел о своем прежнем помещении, всюду слышались сожаления о старом Зимнем дворце, — пишет Николай Павлович, младший брат Александра, который позже сменит его на престоле. — Само собою разумеется, что все это говорилось шепотом и между собою, но детские уши часто умеют слышать то, чего им знать не следует, и слышат лучше, чем это предполагают. Я помню, что тогда говорили об отводе Зимнего дворца под казарму; это возмущало нас, детей, более всего на свете».

Но если для младших детей все это было просто приключением, то старшие жили в постоянной тревоге. Ежедневные многочасовые смотры на Царицыном лугу под наблюдением подозрительного, вспыльчивого и нетерпимого Павла, готового сурово наказать за любую ошибку, были настоящей пыткой.

Легенду о том, как Павел, рассердившись на лейб-гвардии Конный полк за нерасторопность на маневрах, скомандовал: «По церемониальному маршу… на поселение в Сибирь — шагом… марш!», относят к Гатчине, но и в Петербурге, уходя на смотр, никто не мог быть уверен, что вернется домой в том же чине, в котором уходил, и что вообще вернется.

Кроме того, Павел, так и не поверив до конца сыну, попытался разыграть ту же карту, что и Екатерина, — в Петербурге появляется 13-летний племянник Марии Федоровны Евгений Вюртембергский. Павел открыто благоволит ему и намекает, что именно Евгения он хотел бы видеть мужем своей дочери Екатерины, любимой сестры Александра, а впоследствии своим наследником. При этом Павел подписывает «Учреждение об императорской фамилии», в котором объявляет единственно законной передачу власти от отца к старшему сыну и вторично приводит Александра и Константина к присяге.

В этой обстановке любое дружеское участие ценилось на вес золота, но никому нельзя было доверять. Один из ближайших друзей Александра и Константина — князь Адам Чарторыйский — поляк, прибывший в Петербург в качества заложника. После подавления восстания Тадеуша Костюшко, которого поддерживал князь, Екатерина II приказала конфисковать владения Чарторыйских, но позже ее уговорили отказаться от этих планов, если молодые князья Адам и Константин приедут в Санкт-Петербург. Так-то великие князья и Чарторыйский познакомились и подружились.

Чарторыйский не мог не заметить очарования Елизаветы Алексеевны. Они виделись ежедневно, и скоро слухи прочно связали их имена. «Каждый день, казалось, влек за собой новые опасности, — вспоминала графиня Головина, — и я очень страдала из-за всего того, чему подвергалась великая княгиня. Помещаясь над ней, я видела, как она входила и выходила, так же, как и великого князя, постоянно приводившего к ужину князя Чарторыйского».

И вот, когда спустя шесть лет после свадьбы, 18 мая 1799 года, великая княжна родила дочь, злые языки стали называть Чарторыйского ее отцом. Малышку назвали Марией, в честь бабушки — Марии Федоровны. Варвара Голицына вспоминала: «Император, по-видимому, был очень доволен рождением внучки, о чем ему было доложено в ту самую минуту, когда курьер из армии как раз привез неприятельские знамена и известие о победе, одержанной Суворовым в Италии. Государю приятно было сопоставить оба эти случая, и он, шутя, объявил себя покровителем новорожденной, появление на свет которой никого не радует, потому что она не мальчик». Державин откликнулся на ее рождение такими стихами:

Опоясанна цветами, Сходит к нам с небес Весна, И младыми красотами Улыбается она. Улыбнулась — и явились Розы и лилеи в свет, Благовонья оживились, Возблистал на листьях мед, И по рощам разгласилось Хохотаньем эхо вновь; Радость, счастье водворилось: Нам родилася Любовь!

Малышка еще ничего не понимает, а вокруг нее уже плетутся интриги. Вот что рассказывает Варвара Голицына: «Князь Чарторыйский, оставаясь близким другом Александра Павловича, дал повод к клевете, при помощи которой старались испортить репутацию великой княгини Елисаветы. Ее свекровь, постоянно завидуя своей невестке, не упускала случая ей навредить. Граф Толстой, играя роль самого усердного и верного слуги около их императорских высочеств, в то же время был первым поверенным императрицы, ее шпионом и низким прислужником. До этого времени государь обходился с Елисаветой очень хорошо. После ее родов он часто и подробно расспрашивал о маленькой великой княжне и высказывал желание иметь внука.

В Павловске императрица приказала Елисавете прислать ей ребенка, хотя девочке было всего три месяца, а от дома великого князя до дворца было довольно далеко. Пришлось повиноваться, и потом, когда девочку привезли обратно, великая княгиня узнала от дам, сопровождавших ребенка, что Мария Феодоровна носила его к государю. Нисколько не подозревая грозы, собравшейся над ее головой, Елисавета была благодарна государыне, считая это просто желанием приучить государя к внучке. Она жестоко ошибалась и скоро убедилась в этом, но виновникам ее несчастья удалось скрыть от нее часть истины и обратить ее возмущение против тех, кто менее всего этого заслуживал.

Граф Ростопчин и Кушелев находились рядом с кабинетом государя, когда мимо них прошла императрица с маленькой великой княжной на руках. Она сказала им:

— Не правда ли, какой прелестный ребенок? — и прошла в кабинет государя. Через четверть часа она оттуда вышла довольно скорым шагом, а затем Кутайсов, от имени государя, позвал Ростопчина в кабинет, говоря ему по-русски:

— Господи, и зачем только эта несчастная женщина ходит расстраивать его своими сплетнями!

Ростопчин вошел к государю и застал его в состоянии полного бешенства.

— Идите, сударь, и немедленно напишите приказ о ссылке Чарторыйского в Сибирский полк. Жена сейчас раскрыла мне глаза на мнимого ребенка моего сына. Толстой знает об этом, так же как и она.

Ростопчин отказался повиноваться и возразил его величеству, что переданное ему было ужасной клеветой и что ссылка князя Чарторыйского опозорит великую княгиню, столь же невинную, как и добродетельную, но ему не удалось поколебать решения императора. Тогда Ростопчин, видя, что невозможно его разуверить, ограничился заявлением, что никогда не согласится написать подобный несправедливый приказ, и ушел из кабинета. Государь прислал ему записку, где излагал обстоятельства, оправдывавшие отданное им приказание. Ростопчин вновь отказался повиноваться, и гнев государя наконец успокоился. Графу удалось получить согласие его величества на то, что Чарторыйский будет удален без шума и его назначат посланником к королю Сардинии.

На другой же день утром великий князь Александр узнал от князя Чарторыйского, что тот получил приказание уехать из Павловска и поскорее отправиться в Италию в качестве посланника от России к королю Сардинии, которого революционная смута и война вынудили покинуть свое государство и блуждать по разным областям Италии, где еще было спокойно. Великий князь был поражен. Это назначение слишком походило на ссылку, чтобы можно было ошибиться, и ни он, ни князь Чарторыйский в этом нисколько не сомневались.

Великий князь поспешил к жене и сообщил ей о своем горе. Оба терялись в догадках, что могло бы так внезапно вызвать это событие. После обеда их императорские высочества простились с князем.

Скоро до них дошли слухи, что некоторые лица пытались объяснить это удаление причиной, оскорбительной для великой княгини. Елисавета была глубоко возмущена этим, и, когда она вечером входила к государю, на ее лице еще были заметны следы этого чувства.

Войдя в комнату, где обыкновенно дожидались его великие княгини, Павел, не говоря ни слова, схватил Елисавету за руку, повернул лицом к свету и уставился на нее самым оскорбительным образом. Начиная с этого дня он не разговаривал с ней в течение трех месяцев».

Охлаждение императора к Елизавете хотя и очень тревожило ее, но одновременно давало ей возможность уединения. Голицына отмечает: «Великая княгиня Елисавета жила только для своего ребенка: огорчения, ею перенесенные, заставляли считать особым преимуществом то уединение, в котором она жила. Она видалась только с лицами, оставленными при Александре, и с несколькими фрейлинами».

Но когда великому князю Михаилу Павловичу привили оспу, всех детей, не получивших прививки, приказано было удалить из дворца, как это было заведено еще при Екатерине. Великой княгине было объявлено, что она должна на время расстаться с дочерью, которую на шесть недель перевезут на жительство в Мраморный дворец. «Великой княгине казалось невозможным подчиниться этому решению. Отнять у нее дитя, значило отнять все ее счастье, — рассказывает Варвара Голицына. — В присутствии графини Пален она высказала свое горе, и та, будучи сама матерью и к тому же нежной матерью многочисленного семейства, приняла в ней, по-видимому, живейшее участие.

— Почему бы вам, — говорила она великой княгине, — не переселиться самой с вашей дочкой?

Я объявила бы на вашем месте, что никто не смеет разлучить меня с нею и испросила у императора позволение тоже переехать в Мраморный дворец.

Великая княгиня, зная непреклонность императрицы относительно этикета и никогда не рассчитывая на снисхождение к своим желаниям, не решалась обращаться с просьбой, неслыханной в летописях двора. Однако, ободренная графиней Пален и ощущая ее поддержку, все же рискнула. Сперва ее просьбу действительно сочли за сумасбродство. Императрица долго не соглашалась, но в конце концов уступила доводам и настоятельным просьбам графини Пален, говорившей с нею с большей смелостью, чем могла это сделать великая княгиня, и обещала переговорить о том с императором, «который, вероятно, — сказала она, — откажет мне в моем безрассудстве». Однако император охотно согласился на эту просьбу. Графиня Пален торжествовала и радовалась счастью великой княгини, которая с этой минуты привязалась к ней и сохранила неизгладимое воспоминание об оказанной ей услуге».

К сожалению, меленькая принцесса прожила только год и один месяц: она умерла 27 июля 1800 года. Ее тело забальзамировали и похоронили в монастыре Александра Невского. Елизавета словно окаменела от горя. «Она почти не плакала, что очень беспокоило государя, который выказал при этом случае теплое участие к своей невестке», — записывает Варвара Голицына. Самому императору оставалось жить меньше года.

* * *

Дурные предчувствия и слухи носились в воздухе, и это не ускользнуло от детей императора.

«Однажды вечером, — пишет Николай Павлович, — был концерт в большой столовой; мы находились у матушки; мой отец уже ушел, и мы смотрели в замочную скважину, потом поднялись к себе и принялись за обычные игры. Михаил, которому было тогда три года, играл в углу один в стороне от нас; англичанки, удивленные тем, что он не принимает участия в наших играх, обратили на это внимание и задали ему вопрос: что он делает? Он, не колеблясь, отвечал: «Я хороню своего отца!» Как ни малозначащи должны были казаться такие слова в устах ребенка, они тем не менее испугали нянек. Ему, само собою разумеется, запретили эту игру, но он тем не менее продолжал ее, заменяя слово отец — семеновским гренадером. На следующее утро моего отца не стало. То, что я здесь говорю, есть действительный факт».

Но если малыши могли только воображать себе ужасы, то старшие сыновья и их жены, вероятно, знали о готовящемся заговоре и молча соглашались с ним. Возможно, именно поэтому, когда Александру доложили о смерти отца, его охватила оторопь. Один из заговорщиков, Беннигсен, вспоминает: «Император Александр предавался в своих покоях отчаянию, довольно натуральному, но неуместному. Пален, встревоженный образом действия гвардии, приходит за ним, грубо хватает за руку и говорит: «Будет ребячиться! Идите царствовать, покажитесь гвардии»».

Елизавета умоляла мужа приободриться, смотреть на свою власть как на искупленье и посвятить себя всецело счастью своего народа. Новый император, которого успокаивала и поддерживала жена, все же нашел в себе силы показаться перед полками. Он сказал: «Батюшка скончался апоплексическим ударом, все при мне будет, как при бабушке». Его приветствовали криками «Ура!».

Спустя два дня Елизавета написала большое письмо матери, в котором подробно описывает трагедию, разыгравшуюся в Михайловском замке.

«Петербург 13 (25) марта 1801.

Дорогая матушка! Начинаю свое письмо, хотя, наверное, еще не знаю, скоро ли оно пойдет.

Сделаю все, что возможно, чтобы отправить к Вам эстафету сегодня вечером; очень боюсь, как бы Вы не узнали об этом событии раньше, чем получите мое письмо, и знаю, как Вы будете тревожиться.

Теперь все спокойно, ночь же с третьего дня на вчера была ужасна. Случилось то, что можно было давно ожидать: произведен переворот, руководимый гвардией, т. е. вернее офицерами гвардии. В полночь они проникли к Государю в Михайловский дворец, а когда толпа вышла из его покоев, его уже не было в живых. Уверяют, будто от испуга с ним сделался удар; но есть признаки преступления, от которого все мало-мальские чувствительные души содрогаются; в моей же душе это никогда не изгладится.

Вероятно, Россия вздохнет после 4-летнего гнета и, если бы Император кончил жизнь естественной смертью, я, может быть, не испытывала бы того, что испытываю сейчас, ибо мысль о преступлении ужасна. Вы можете себе представить состояние императрицы: несмотря на то, что она не всегда с ним была счастлива, привязанность ее к Государю была чрезвычайная.

Великий князь Александр Павлович, ныне Государь, был совершенно подавлен смертью своего отца, то есть обстоятельствами его смерти: чувствительная душа его будет этим навсегда растерзана.

Дорогая матушка, постараюсь передать Вам некоторые подробности того, что я запомнила, ибо ночь представляется мне теперь тяжелым сном. Невозможно дать Вам отчет в шуме и криках радости, доносившиеся до нас и до сих пор раздающиеся у меня в ушах.

Я была у себя в комнате и слышала одни крики ура. Вскоре после того входит ко мне великий князь и объявляет о смерти своего отца. Боже! Вы не можете себе представить нашего отчаяния. Никогда я не думала, что это будет мне стоить столь ужасных минут. Великий князь едет в Зимний дворец в надежде увлечь за собой народ; он не знал, что делал, думал найти в этом облегчение. Я поднимаюсь к императрице; она еще спала, однако воспитательница ее дочерей пошла подготовить ее к ужасному известию. Императрица сошла ко мне с помутившимся разумом, и мы провели с нею всю ночь следующим образом: она — перед закрытой дверью, ведущей на потайную лестницу, разглагольствуя с солдатами, не пропускавшими ее к телу Государя, осыпая ругательствами офицеров, нас, прибежавшего доктора, словом всех, кто к ней подходил (она была как в бреду, и это понятно). Мы с Анной умоляли офицеров пропустить ее, по крайней мере, к детям, на что они возражали нам, то будто бы полученными приказами (Бог знает от кого: в такие минуты все дают приказания), то иными доводами. Одним словом, беспорядок царил, как во сне. Я спрашивала советов, разговаривала с людьми, с которыми никогда не говорила и, может быть, никогда в жизни не буду говорить, умоляла императрицу успокоиться, принимала сотни решений. Никогда не забуду этой ночи!

Вчерашний день был спокойнее, хотя тоже ужасный. Мы переехали, наконец, сюда, в Зимний дворец, после того как императрица увидела тело Государя, ибо до этого ее не могли убедить покинуть Михайловский дворец. Я провела ночь в слезах: то вместе с прекрасным Александром, то с императрицей. Его может поддерживать только мысль о возвращении благосостояния отечеству; ничто другое не в силах дать ему твердости. А твердость ему нужна, ибо, великий Боже, в каком состоянии получил он империю!

Мне приходится сократить свое письмо, так как добрая императрица благоволит искать утешение в моем обществе; я провожу у нее большую часть дня; кроме того, г-жа Пален, муж которой сейчас отправляет эстафету, сидит у меня и ждет моего письма.

Я вполне здорова, все эти волнения совсем не отозвались на мне, только голова еще не пришла в порядок. Приходится думать об общем благе, чтобы не впасть в уныние при мысли об ужасной смерти, какова бы она ни была, естественная или нет. Все было бы тихо и спокойно, если бы не общее, почти безумное ликование, начиная с последнего мужика и кончая всей знатью. Очень грустно, но это не должно даже удивлять. Ах, если бы эта перемена могла мне дать надежду снова вас увидеть! Нужно переждать первое время и, если на это достанет у меня жизни, главнейшее препятствие устранено. Но увы! мысль быть обязанной своим спокойствием преступлению не вмещается в моем уме и сердце. Никак не кончу письма: давно я не говорила с Вами на свободе. Прощайте, обожаемая матушка, целую ручки батюшке, свидетельствую свое почтение дедушке, а Вас неизъяснимо люблю».

У императора были большие планы по преобразованию России. Князь Чарторыйский, возвращенный императором в Россию и вновь ставший его ближайшим другом, записал: «Он был готов согласиться, что все могут быть свободны, если они свободно делали то, что он хотел». Но, кажется, все в самом деле были готовы повиноваться приказаниям молодого императора. По крайней мере, поначалу. Александр был любим народом, любим двором и любим многими придворными дамами.

Он отдавал предпочтение Марии Нарышкиной. Обиженная Елизавета пишет матери: «Я говорила Вам, любезная Мама, что впервые она (госпожа Нарышкина. — Е.П.) имела глупость сообщить мне первой о своей беременности, столь ранней, что я при всем желании ничего бы не заметила. Полагаю, что для такого поступка надо обладать бесстыдством, которого я и вообразить не могла. Это произошло на балу, тогда еще ее положение не было общеизвестным фактом, как ныне, я говорила с ней, как со всеми прочими, спросила о ее здоровье, она пожаловалась на недомогание: «По-моему, я беременна». Как вы находите, Мама, каким неслыханным бесстыдством надо обладать?! Она прекрасно знала, что мне небезызвестно, от кого она могла быть беременна. Не знаю, к чему это приведет и чем кончится, но знаю только, что я не стану убиваться из-за особы, которая того не стоит, ведь ежели я до сих пор не возненавидела людей и не превратилась в ипохондрика, то это просто везение».

«Это кончилось» спустя шестнадцать лет, когда Софья Нарышкина, дочь, очень любимая Александром, умерла молодой накануне своей свадьбы от чахотки.

После разрыва с Нарышкиной Александр обратил внимание на Софью Бельо, дочь придворного банкира. О романах императора знали все. Лицеист Александр Пушкин написал эпиграмму «На Баболовский дворец» — место «тайных» свиданий влюбленных:

Прекрасная! Пускай восторгом насладится В объятиях твоих российский полубог. Что с участью твоей сравнится? Весь мир у ног его — здесь у твоих он ног.

А что же Елизавета? Она старалась встречаться с мужем, только когда это было совершенно необходимо, и проводила время в Каменноостровском дворце в стороне от большого света. По Петербургу ходили слухи, что императрица, как и император, завела роман на стороне. Называли имя кавалергардского ротмистра Алексея Яковлевича Охотникова.

Уже после смерти всех участников этой истории, узнав о ней от своего мужа, уничтожившего письма Елизаветы Алексеевны к Охотникову, императрица Александра Федоровна записывает в своем дневнике: «Если бы я сама не читала это, возможно, у меня оставались бы какие-то сомнения. Но вчера ночью я прочитала эти письма, написанные Охотниковым, офицером-кавалергардом, своей возлюбленной, императрице Елизавете, в которых он называет ее «моя маленькая женушка, мой друг, мой Бог, моя Элиза, я обожаю тебя» и т. д. Из них видно, что каждую ночь, когда не светила луна, он взбирался в окно на Каменном острове или же в Таврическом дворце, и они проводили вместе 2–3 часа. С письмами находился его портрет, и все это хранилось в тайнике, в том самом шкафу, где лежали портрет и памятные вещи ее маленькой Елизы, — вероятно, как знак того, что он был отцом этого ребенка. Мне кровь бросилась в голову от стыда, что подобное могло происходить в нашей семье, и, оглядываясь при этом на себя, я молила Бога, чтобы он уберег меня от такого, так как один легкомысленный шаг, одна поблажка, одна вольность — и все пойдет дальше и дальше, непостижимым для нас образом».

«Дорогая Элиза, позволь мне дать тебе один совет, а вернее, не откажи в небольшой просьбе: не меняй время твоей прогулки, это сможет показаться странным и встревожит Императора. Вспомни, что он тебе говорил намедни».

В другом месте написано: «Не беспокойся, часовой меня не видел, однако я поломал цветы под твоим окном», затем идут чудовищные любовные заверения: «Если я тебя чем-то обидел, прости — когда страсть увлекает тебя целиком, мечтаешь, что женщина уступила бы нашим желаниям, отдала все, что более ценно, чем сама жизнь». Чувствуется, что он испытывал настоящую страсть; он любил женщину, а не императрицу; он обращается к ней на «ты», называет ее своей женой, потому что уже привык к этому и не может смотреть на нее иначе. Он говорит о назначенном свидании, мечтает, чтобы ночь была безлунной, так как только в темноте он может отважиться забираться по стене. Однажды он заболел и был вне себя, что не придет к ней. По-видимому, передавала письма и была посредницей некая М. Когда императрица еще носила свою Елизу, он умер в страшных мучениях; она узнала об этом, и в то время по ней действительно было видно, как тяжело она страдает и скорбит, о чем рассказывала мне императрица-мать».

Великий князь Николай Михайлович, биограф Елизаветы, племянник Александра, излагает более романтическую версию: Охотников не умер от болезни, а был убит на улице, когда поздно вечером возвращался из театра. В Петербурге винили младшего брата Александра, Константина, который решил таким способом восстановить честь семьи. (Александр в это время проигрывал сражение под Аустерлицем.) Но современные историки согласны с императрицей. Они считают, что, вероятнее всего, виновницей гибели любовника Елизаветы Алексеевны была чахотка.

Много лет спустя Николай Михайлович напишет: «По нашему разумению, это кратковременное увлечение императрицы нисколько не умаляет ее симпатичного облика. Напротив того, увлечение это, столь страстное, более чем понятно. Ведь государыня была женщина и притом молодая, неопытная, выданная замуж 14 лет от роду: жизни она не знала и знать не могла. Оставленная мужем, она наглядно, чуть не ежедневно, видела его измену и постоянно встречала предмет его любви — лукавую Марию Антоновну… Было от чего впасть в отчаяние и раздражение. И как часто бывает в таких случаях, в это самое время подвернулся молодой кавалергард, который влюбленно смотрел на Елизавету».

Меж тем Елизавета снова забеременела и 3 ноября 1806 года родила вторую дочь, названную, как и мать, Елизаветой, Лизой. Издали соответствующий случаю царский манифест, с Петропавловской крепости дали пушечный салют. Но весь Петербург сомневался в том, что этот ребенок законнорожденный.

«Дочь императрицы стала предметом ее страстной любви и постоянным занятием, — писала в воспоминаниях графиня Головина. — Ее уединенная жизнь стала счастьем для нее. Как только она вставала, она шла к своему ребенку и почти не расставалась с ним по целым дням. Если ей случалось не быть дома вечером, никогда она не забывала, возвращаясь, зайти поцеловать ребенка. Но счастье продолжалось только восемнадцать месяцев. У княжны очень трудно резались зубы. Франк, доктор Его Величества, не умел лечить ее. Он стал давать ей укрепляющие средства, что только увеличило раздражение. С ней сделались судороги. Был созван весь факультет, но никакие средства не могли ее спасти». Маленькая Елизавета умерла 30 апреля 1808 года. Ее похоронили в Александро-Невской лавре, где уже лежала ее сестра и принцесса Анна — маленькая дочь Екатерины.

Погруженная в свою печаль, Елизавета Алексеевна уходит в тень общественной и светской жизни, появляясь на публике лишь на церемониях, предписанных придворным этикетом. Вот какой ее видит Пущин на церемонии открытия Лицея в 1811 году: «Императрица Елизавета Алексеевна тогда же нас, юных, пленила непринужденною своею приветливостью ко всем; она как-то умела и успела каждому из профессоров сказать приятное слово.

Тут, может быть, зародилась у Пушкина мысль стихов к ней: «На лире скромной, благородной»…».

Речь идет о стихах Пушкина, обращенных к Н. Я. Плюсковой:

На лире скромной, благородной Земных богов я не хвалил И силе в гордости свободной Кадилом лести не кадил. Свободу лишь учася славить, Стихами жертвуя лишь ей, Я не рожден царей забавить Стыдливой музою моей. Но, признаюсь, под Геликоном, Где Касталийский ток шумел, Я, вдохновенный Аполлоном, Елисавету втайне пел. Небесного земной свидетель, Воспламененною душой Я пел на троне добродетель С ее приветною красой. Любовь и тайная свобода Внушали сердцу гимн простой, И неподкупный голос мой Был эхо русского народа.

Стихотворение это имеет интересную историю. Елизавета Алексеевна была любима в обществе, прежде всего за свою доброту и широкую благотворительность. И, что оказалось немаловажно для Пушкина, она проявляла глубокий интерес к русской литературе и к русским поэтам.

Среди членов декабристского общества Союз благоденствия, руководимого Федором Глинкой, человеком умеренных политических взглядов, даже возникла мысль, что именно Елизавета должна занять трон после очередного переворота. На одном из заседаний Вольного общества любителей словесности, наук и художеств под председательством Глинки Дельвиг прочел эти стихи Пушкина, написанные поэтом по совету Натальи Яковлевны Плюсковой — фрейлины императрицы Елизаветы. Чтение состоялось 25 сентября 1819 года, а в конце года Глинка напечатал эти стихи в «Трудах Вольного Общества любителей российской словесности» в журнале «Соревнователь просвещения и благотворения» под заглавием «Ответ на вызов написать стихи в честь ее императорского величества государыни императрицы Елисаветы Алексеевны». В этой публикации стихотворение «Свободу лишь учася славить» заменили цензурным вариантом «Природу лишь учася славить».

* * *

И вот войска Наполеона вступают в Россию. В августе 1812 года царь принимал в Каменноостровском дворце Кутузова перед его отъездом в действующую армию. На этот раз Александр остался в Петербурге. Из этого же дворца, несколько недель спустя, он пишет Кутузову такое письмо: «Князь Михаил Ларионович! С 29 августа не имею я никаких донесений от Вас. Между тем от 1-го сентября получил я чрез Ярославль от московского главнокомандующего печальное известие, что Вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело сие известие, а молчание Ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим генерал-адъютанта князя Волконского, дабы узнать от Вас о положении армии и о побудивших Вас причинах к столь несчастной решимости. Александр. С.-Петербург. Сентября 7 дня 1812 года».

Известия о московском пожаре были тяжелым испытанием для императора. Разрушения — огромные, сгорело почти три четверти городской застройки. Конечно, из Петербурга трудно оценить масштабы бедствия, но сама мысль о том, что священный город, «сердце России», занят вражескими войсками, была невыносима. И хотя Петербург защищал корпус Витгенштейна, вера в непобедимость русской армии пошатнулась. Вдоль всех пристаней Фонтанки, Мойки и каналов, как во времена Петра I, стояли лодки: это петербуржцы готовились к спешной эвакуации, если Наполеон прорвется к столице.

Фрейлина Роксана Стурза, жившая в то время в Каменноостровском дворце, пишет в своих мемуарах: «Можно представить себе всеобщее удивление и в особенности удивление Государя, когда заговорили в Петербурге, что французы вступили в Москву и что ничего не было сделано для обороны ее. Государь не получал никаких прямых известий ни от Кутузова, ни от Ростопчина, и потому не решался остановить на соображениях, представлявшихся уму его. Я видела, как Государыня, всегда склонная к высоким душевным движениям, изменила свое обращение с супругом и старалась утешить его горести. Убедившись, что он несчастен, она сделалась к нему нежна и предупредительна. Это его тронуло, и во дни страшного бедствия пролило в сердце их луч взаимного счастья. Сильный ропот раздавался в столице. С минуты на минуту ждали волнения раздраженной и тревожной толпы. Дворянство громко винило Александра в государственном бедствии, так что в разговорах редко кто решался его извинять и оправдывать… Между тем Государь, хотя и ощущал глубокую скорбь, усвоил себе вид спокойствия и бодрого самоотречения, которое сделалось потом отличительной чертой его характера. В то время как все вокруг него думали о гибели, он один прогуливался по Каменноостровским рощам, а дворец его по-прежнему был открыт и без стражи. Забывая про опасности, которые могли грозить его жизни, он предавался новым для него размышлениям, и это время было решительным для нравственного его возрождения, как и для внешней его славы. Воспитанный в эпоху безверия наставником, который сам был проникнут идеями того века, Александр признавал лишь религию естественную, казавшуюся ему и разумной, и удобной. Он проникнут был глубоким уважением к божеству и соблюдал внешние обряды своей церкви, но оставался деистом. Гибель Москвы потрясла его до глубины души; он не находил ни в чем утешения и признавался товарищу своей молодости князю Голицыну, что ничто не могло рассеять мрачных его мыслей. Князь Голицын, самый легкомысленный, блестящий и любезный из царедворцев, перед тем незадолго остепенился и стал читать Библию с ревностью новообращенного человека. Робко предложил он Александру почерпнуть утешения из того же источника. Тот ничего не отвечал; но через несколько времени, придя к Императрице, он спросил, не может ли она дать ему почитать Библию. Императрица очень удивилась этой неожиданной просьбе и отдала ему свою Библию. Государь ушел к себе, принялся читать и почувствовал себя перенесенным в новый для него круг понятий. Он стал подчеркивать карандашом все те места, которые мог применить к собственному положению, и когда перечитывал их вновь, ему казалось, что какой-то дружеский голос придавал ему бодрости и рассеивал его заблуждения. Пламенная и искренняя вера проникла к нему в сердце и, сделавшись христианином, он почувствовал себя укрепленным. Про эти подробности я узнала много времени спустя, от него самого».

Отступление из Москвы Александр воспринял как личный крах. Возможно, только поддержка и прощение жены помогли ему выстоять в те дни. Многие приближенные императора выступали за то, чтобы как можно скорее подписать с Наполеоном мир, аналогичный Тильзитскому. Сам Наполеон полагал, что Александру ничего другого не остается, и ждал его в Москве с предложением о мире. Елизавета Алексеевна поддерживала тех, кто требовал вести войну до победного конца. «Надо, подобно нам, — писала она во время наступления Наполеона на Москву, — видеть и слышать ежедневно о доказательствах патриотизма, самопожертвования и героической отваги, проявляемых всеми лицами военного и гражданского сословий… О, этот доблестный народ наглядно показывает, чем он является в действительности и что он именно таков, каким издавна его считали люди, принимавшие его, вопреки мнению тех, которые упорно продолжали считать его народом варварским».

И Елизавета Алексеевна по праву сопровождала императора на Венский конгресс. Это была победа всей России, победа Кутузова, победа Александра, но и ее победа тоже.

«По возвращении в Павловск мы вернулись к прежнему образу жизни. Вскоре я должна была прекратить верховые поездки, так как однажды за обедней, когда я старалась выстоять всю службу, не присаживаясь, я упала тут же на месте без чувств. Николай унес меня на руках; я этого и не почувствовала вовсе и вскрикнула, только когда мне дали понюхать летучей соли и я пришла в чувство. Этот случай, в первую минуту напугавший присутствующих, был как бы предвестником моей беременности, которой я сама едва верила; это известие обрадовало всех! Говорят, будто на том месте, где я упала, нашли осыпавшиеся лепестки роз, вероятно, из моего букета, и это нашим дамам показалось очень поэтичным…

На Святой неделе, когда колокола своим перезвоном славословили праздник Воскресения, в среду, 17 апреля 1818 г., в чудный весенний день, я почувствовала первые приступы родов в 2 часа ночи. Пригласили акушерку, затем вдовствующую государыню: настоящие боли начались лишь в 9 часов, а в 11 часов я услышала крик моего первого ребенка!

Николай Павлович

Никс <Николай Павлович> целовал меня и плакал, и мы поблагодарили Бога вместе, не зная даже еще, послал ли он нам сына или дочь, но тут подошла к нам maman и сказала: «Это сын». Мы почувствовали себя еще более счастливыми при этом известии, но помнится мне, что я ощутила нечто важное и грустное при мысли, что этому маленькому существу предстоит некогда сделаться императором!»

Но через год, когда у Александры рождается дочь, атмосфера не такая безоблачно-радостная. Александра Федоровна пишет: «Действительно, я легла и немного задремала; но вскоре наступили серьезные боли. Императрица, предупреждённая об этом, явилась чрезвычайно скоро, и 6 августа 1819 года, в третьем часу ночи, я родила благополучно дочь. Рождение маленькой Мари было встречено ее отцом не с особенной радостью: он ожидал сына; впоследствии он часто упрекал себя за это и, конечно, горячо полюбил дочь». (Вероятно тогда, когда в семье родились еще три сына и мужская линия была надлежащим образом закреплена.)

Когда родились старшие дочери, Мария и Ольга, Николай еще не был ни императором, ни даже наследником престола, но, возможно, он уже знал о решении старшего брата. Мария с детства отличалась сильным характером, все отмечали ее сходство с отцом. Она появилась на свет в Павловске 6(18) августа 1819 года, за шесть лет до того, как ее отец вступил на престол.

В тот тревожный день, 14 декабря, маленьких принцесс и их старшего брата Александра увезли из Аничкова дворца в Зимний, входы которого можно было лучше защищать в случае опасности. «Я вспоминаю, что в тот день мы остались без еды, — пишет младшая сестра Марии Ольга. — Вспоминаю озадаченные лица людей, празднично одетых, наполнявших коридоры, Бабушку с сильно покрасневшими щеками. Для нас устроили наспех ночлег: Мэри и мне у Мама на стульях. Ночью Папа на мгновение вошел к нам, заключил Мама в свои объятья и разговаривал с ней взволнованным и хриплым голосом. Он был необычайно бледен. Вокруг меня шептали: «Пришел Император, достойный трона». Я чувствовала, что произошло что-то значительное, и с почтением смотрела на отца. В течение этой зимы нас два раза в день водили через длинные коридоры в покои, которые занимали наши Родители в Эрмитаже. Мы видели их лишь изредка на короткие мгновения. Затем нас опять уводили. Это было время допросов. С одной стороны приводили арестованных, с другой приезжали послы и Высочайшие особы, чтобы выразить соболезнование и принести свои поздравления. Мы же, бедные, маленькие, очень страдали оттого, что были так неожиданно удалены от жизни Родителей, с которыми до того разделяли ее ежедневно. Это было как бы предвкушение жертв, которые накладываются жизнью на тех, кто стоит на высоком посту служения своему народу».

Но дети способны стряхнуть с себя страшные воспоминания, как только жизнь снова начинает катиться по налаженной колее. Может быть, они еще не раз будут просыпаться от страшных снов, но дневные впечатления разгоняют страхи. И вот Ольга уже рассказывает, как весело и беззаботно проводили девочки время на даче в Петергофе: «Наряду с очень строгим воспитанием, с другой стороны, нам предоставляли много свободы. Папа требовал строгого послушания, но разрешал нам удовольствия, свойственные нашему детскому возрасту, которые сам же любил украшать какими-нибудь неожиданными сюрпризами. Без шляп и перчаток мы имели право гулять по всей территории нашего Летнего дворца в Петергофе, где мы играли на своих детских площадках, прыгали через веревку, лазили по веревочным лестницам трапеций или же прыгали через заборы. Мэри, самая предприимчивая из нашей компании, придумывала постоянно новые игры, в то время как я, самая ловкая, их проводила в жизнь. По воскресеньям мы обедали на Сашиной молочной ферме со всеми нашими друзьями, гофмейстерами и гувернантками, за длинным столом до тридцати приборов. После обеда мы бежали на сеновал, прыгали там с балки на балку и играли в прятки в сене. Какое чудесное развлечение! Но графиня Виельгорская находила такие игры предосудительными, так же как и наше свободное обращение с мальчиками, которым мы говорили «ты». Это было донесено Папа; он сказал: «Предоставьте детям забавы их возраста, достаточно рано им придется научиться обособленности от всех остальных»».

В 1837 году царская семья со старшими детьми (Александром и Марией) ездила в Крым. Верный летописец этой семьи — великая княгиня Ольга записывает: «Моих Родителей принимали там с таким гостеприимством, как разве во времена Императрицы Екатерины. Верхом на лошадях, оседланных по-восточному в бархат и золото, ездили от одного поместья к другому. Это было чудесным временем: везде самое приятное общество, музыка, танцы до глубокой ночи на залитых луной террасах, сады, полные пышных южных растений».

Далее Ольга, которая в это время жила в Царском Селе, пишет о том, что узнала из писем сестры и матери: «Мэри участвовала в поездке. Она наслаждалась тем, что вызывала восхищение как у молодых, так и у старых. Ее красота была совершенно особого рода, она соединяла в себе две вещи: строгость классического лица и необычайную мимику; лоб, нос и рот были симметричны, плечи и грудь прекрасно развиты, талия так тонка, что ее мог обвить обруч ее греческой прически. Понятие о красоте было для нее врожденным, она сейчас же понимала все прекрасное. Она ярко переживала все, ею виденное, и была чужда всякому предубеждению. Очень скорая в своих решениях и очень целеустремленная, она добивалась своего какой угодно ценой и рассыпала при этом такой фейерверк взглядов, улыбок и слов, что я просто терялась и даже утомлялась, только глядя на нее. Я чувствовала себя часто несвободной в ее обществе, ее непринужденность сковывала меня, ее поведение пугало: я не могла объяснить себе, что за ним таилось. Если она бывала хороша со мной, я сейчас же подпадала под ее очарование, но единогласия между нами почти не было. И тем не менее она была хорошим товарищем и верной подругой, и ее вера в дружбу никогда не ослабевала, несмотря на некоторые разочарования. Ни один из просителей никогда не уходил от нее без ответа, но те, кто знал ее, больше просили услуг, чем совета. Никто не ожидал от этого возбужденного сердца терпения, благоразумия или глубокого понимания. Так и политические соображения не вызывали в ней ничего, кроме спешных импульсов, часто даже противоречащих один другому. Позднее, когда благодаря урокам жизни ее натура укрепилась и стала выносливей, я же приобрела больше уверенности в себе, наше взаимное чувство друг к другу стало много крепче. Конечно, она была в сотни раз ценнее меня, она была способнее, чем все мы семеро вместе, но одного не хватало ей: чувства долга. Она не умела преодолевать поставленные перед ней задачи и завидовала тому, с каким жаром я могла этому отдаваться».

* * *

По легенде, когда Марии исполнилось 16 лет, она попросила у отца позволить ей не покидать Родину. И вот, в том же 1837 году, как раз перед поездкой в Крым, 18-летняя Мария, которая поражала всех своею ослепительною красотой и тонкой талией, встречает на больших кавалерийских маневрах принца Максимилиана Евгения Иосифа Наполеона Лейхтенбергского — сына вице-короля Италии Евгения Богарнэ и Амалии Августы, дочери короля Баварии. Максимилиан считается не только одним из красивейших мужчин в Европе, но и числится среди наиболее просвещенных и образованных. Совсем недавно он пережил потерю старшего брата Августа, и к нему перешел титул герцога Лейхтенбергского. В Россию он приехал по поручению своего дяди, баварского короля Людвига I, чтобы участвовать в кавалерийских маневрах.

«С первого же взгляда Мэри его поразила, — пишет Ольга Николаевна. — И он понравился ей, так как он был очень красивый мальчик. Но главным образом ей льстило то впечатление, которое она произвела на него, и мысль о том, что он может стать ее мужем, сейчас же пришла ей в голову. Согласится ли он остаться с ней в России?»

Появляется еще один претендент — кронпринц Баварский, также носящий имя Максимилиан. Принцессы встречаются с ним во время семейной поездки в Германию. Но он явно предпочитает Ольгу, что явилось большой неожиданностью для всех, и в первую очередь для самой Ольги.

В Берлине они снова встречают принца Лейхтенбергского. Ольга отмечает, что никто не упускает шанса напомнить принцу о его низком происхождении со стороны отца: так, где все сидят в креслах, ему предлагают табуретку, там, где все едят с золота, ему подают серебряную посуду. Это больно ранит его мать — вдовствующую королеву Баварскую, но принц только весело смеется, совершенно не придавая этому значения. Однако такое двусмысленное положение молодого человека дает Николаю надежду на то, что принц последует за своей невестой в Россию. И его надежды оправдываются. Максимилиан согласен поступить в русскую армию и крестить и воспитывать детей в православной вере.

Мария Николаевна

И вот 2 июня 1839 года в Зимнем дворце герцог венчается с Марией Николаевной. «Церемониал венчания по греческому обряду был продолжителен и величественен, — писал очевидец события, Астольф де Кюстин. — Герцог Лейхтенбергский — высокий, сильный, хорошо сложенный молодой человек; черты его лица вполне заурядны, глаза красивы, а рот чересчур велик, да к тому же неправильной формы; герцог строен, но в осанке его нет благородства; ему удаётся скрыть природный недостаток изящества с помощью мундира, который ему очень идет, но делает его больше похожим на статного младшего лейтенанта, нежели на принца».

Принц Максимилиан, герцог Лейхтенбергский

А великая княжна Ольга Николаевна рассказывает о том, что было дальше: «Приданое Мэри было выставлено в трех залах Зимнего дворца: целые батареи фарфора, стекла, серебра, столовое белье, словом, все, что нужно для стола, в одном зале; в другом — серебряные и золотые принадлежности туалета, белье, шубы, кружева, платья, и в третьем зале — русские костюмы, в количестве двенадцати, и между ними — подвенечное платье, воскресный туалет, так же как и парадные платья со всеми к ним полагающимися драгоценностями, которые были выставлены в стеклянных шкафах: ожерелья из сапфиров и изумрудов, драгоценности из бирюзы и рубинов. От Макса она получила шесть рядов самого отборного жемчуга.

Кроме этого приданого, Мэри получила от Папа дворец (который был освящен только в 1844 году) и прелестную усадьбу Сергиевское, лежавшую по Петергофскому шоссе и купленную у Нарышкиных».

Ольга в восторге от того, что ее сестра выходит замуж за «такого милого и хорошего» молодого человека. Но Анна Тютчева придерживалась другого мнения. В своих мемуарах она пишет о Марии Николаевне: «Это была, несомненно, богатая и щедро одаренная натура, соединявшая с поразительной красотой тонкий ум, приветливый характер и превосходное сердце, но ей недоставало возвышенных идеалов, духовных и умственных интересов. К несчастью, она была выдана замуж в возрасте 17 лет за принца Лейхтенбергского, сына Евгения Богарнэ, красивого малого, кутилу и игрока, который, чтобы пользоваться большей свободой в собственном разврате, постарался деморализовать свою молодую жену… Не без неприятного изумления можно было открыть в ней наряду с блестящим умом и чрезвычайно художественными вкусами глупый и вульгарный цинизм».

Молодые поселились в новом Мариинском дворце, на Исаакиевской площади. Именно в этом дворце Марию Николаевну впервые увидела Анна Тютчева. В своих мемуарах она пишет: «Я отправилась к великой княгине Марии Николаевне, которой была обязана своим назначением ко двору. Я застала ее в роскошном зимнем саду, окруженной экзотическими растениями, фонтанами, водопадами и птицами, настоящим миражем весны среди январских морозов. Дворец великой княгини Марии Николаевны был поистине волшебным замком благодаря щедрости императора Николая к своей любимой дочери и вкусу самой великой княгини, сумевшей подчинить богатство и роскошь, которыми она была окружена, разнообразию своего художественного воображения». Летом супруги ездили в имение Сергиевка, близ Петергофа.

Герцог принял на себя обязанности президента Академии художеств и главноуправляющего Горным институтом. Он организовал небольшую лабораторию по гальванопластике и на ее базе в 1845 году открыл первое промышленное гальванопластическое предприятие, которое занималось изготовлением барельефов и статуй. Здесь делалось художественное убранство и для Исаакиевского собора. Еще одним детищем герцога стал завод, производивший бронзовые отливки; там изготовили первые в России паровозы, служившие для Царскосельской железной дороги. Герцог посетил уральские заводы и составил для правительства подробный отчет об их деятельности. Другое увлечение герцога — живопись. Он привез из Мюнхена коллекцию произведений искусства, которая размещалась в Академии художеств. В 1851 году герцог организовал в залах Академии первую в истории России выставку произведений из частных собраний. Под его руководством открыты Мозаичное отделение при Академии художеств, Московская художественная школа.

У Марии и Максимилиана было семеро детей: три дочери и четыре сына. Старшая дочь, Александра, умерла в детстве. Остальные девочки — Мария (которую в семье звали принцесса Маруся) и Евгения — получили титулы княжон Романовских и позже вышли замуж за немецких принцев. Сыновья Николай, Евгений, Сергей и Георгий — герцоги Лейхтенбергские — женились на русских дворянках. «Мэри была идеальной матерью, — вспоминает Ольга Николаевна, — нежная, исполненная заботы и очень ловкая. Она не только сумела добиться от своих детей послушания — они любили ее и уважали, и ее авторитет все увеличивался с годами. Ее дети были для нее также оплотом и защитой от всех жизненных разочарований, вытекавших из непостоянства ее натуры. Как я любила потом прелестную картину, когда она в детской, окруженная всей своей румянощекой детворой, с новорожденным на руках, сидела с ними на полу».

Писатель и тайный советник Владимир Соллогуб так вспоминает об этой паре: «Герцог Лейхтенбергский был не только одним из красивейших мужчин в Европе, но также одним из просвещенных и образованнейших принцев. Он всегда относился ко мне с самою благосклонною дружбой, и я могу сказать, что мне не приходилось встретить человека с таким обширным и тонким чутьем всего благородного и прекрасного. Супруга герцога Лейхтенбергского великая княжна Мария Николаевна хотя гораздо ниже ростом, чем августейшая ее сестра, ныне королева Вюртембергская, была тем не менее красоты замечательной. Она более всех детей походила лицом на своего царственного родителя Николая Павловича. Одаренная умом замечательным и необыкновенно тонким пониманием в живописи и скульптуре, она много содействовала процветанию родного искусства. В ее роскошном дворце строгий этикет соблюдался только во время балов и официальных приемов; в остальное же время великая княгиня являлась скорее радушной хозяйкой, остроумной и благосклонной, в среде лиц, наиболее ей приближенных, а также талантливых артистов, всегда имевших к ней доступ и находивших в ней просвещенную покровительницу».

Герцог умер совсем молодым, в возрасте всего 35 лет, простудившись во время своей поездки на Урал. Это случилось в 1852 году. Он похоронен в церкви Святого Иоанна Иерусалимского, в Пажеском корпусе, сердце его отправили в Мюнхен, в семейную усыпальницу.

* * *

Через год Мария Николаевна снова вышла замуж — за графа Григория Александровича Строганова. Брак был тайным: его скрывали от Николая Павловича. Венчание совершилось 13 (25) ноября 1853 года в дворцовой церкви Мариинского дворца. Анна Тютчева, осведомленная об этом браке, отзывается о нем так: «Мне кажется, однако, что, несмотря на сплетни, которые она вызывала, цинизм ее проявлялся скорее в словах и манерах, чем в поведении. Доказательством служит настойчивость, с которой она стремилась урегулировать браком свои отношения к гр. Строганову, с которым она тайно повенчалась тотчас после смерти герцога Лейхтенбергского, хотя этот брак подвергал ее настоящей опасности, если бы он стал известен её отцу. Император Николай имел достаточно высокое представление о своём самодержавии, чтобы в подобном случае насильственно расторгнуть брак, послать гр. Строганова на верную смерть на Кавказ и заточить свою дочь в монастырь.

Г. А. Строганов

К счастью, он никогда не подозревал о событии, которое навсегда оттолкнуло бы его не только от любимой дочери, но также и от наследника и наследницы, которые содействовали этому браку».

Через несколько лет, уже после смерти Николая I, она записывает: «Говорят также много о браке великой княгини Марии Николаевны и уверяют, что он скоро будет объявлен. Будет очень досадно, если эти слухи оправдаются: это произведет дурное впечатление. Говорят, что Строганов объявил, что никогда не вернется в Петербург, если его положение не будет оформлено, что ему надоело видеться со своей женой по спартанской манере. Тем не менее я надеюсь, что в этом случае государь не уступит».

Так и случилось. Этот союз признали законным только при Александре II, но публично о нем так и не объявили. Во втором браке у Марии Николаевны было двое детей, но до совершеннолетия дожила только дочь Елена.

Продолжая дело первого мужа, Мария Николаевна занималась судьбами художников, увеличивала награды и стипендии за лучшие работы в Академии художеств и не жалела на это средств. Она основала Общество поощрения художеств, передала свою художественную библиотеку и множество ценных вещей для его музея и рисовальных классов. Именно по ее инициативе построен дом, в котором в настоящее время размещается Союз художников Петербурга (Б. Морская ул., 38). Кроме того, она покровительствовала Патриотическому институту благородных девиц, основанному в 1827 году.

В 1862 году Мария Николаевна поселилась во Флоренции на вилле Кватро. Умерла великая княгиня 21 февраля 1876 года в Санкт-Петербурге в возрасте 56 лет.

Трудно быть младшей сестрой, особенно если старшая — такая живая, шумная, яркая и уверенная в себе, какой была Мария Николаевна, а ты — совсем другая. «Мэри была, как волчок, который нельзя схватить, так как он все время вертится», — пишет Ольга Николаевна. О себе же она рассказывает совсем другое. «Я вспоминаю себя неразговорчивой, не слишком живой и резвой, — пишет Ольга Николаевна, — но, невзирая на это, мои младшие сестры и братья меня любили. Мне постоянно приходилось быть судьей, когда они ссорились, и без лишних слов мне всегда удавалось восстановить мир». И все же девочке часто было одиноко. «Мои сестры были жизнерадостными и веселыми, — пишет она. — Я же серьезной и замкнутой. От природы уступчивая, я старалась угодить каждому, часто подвергалась насмешкам и нападкам Мэри, не умея защитить себя.

Я казалась себе глупой и простоватой, плакала по ночам в подушку и стала представлять себе, что я совсем не настоящая дочь своих Родителей, а подменена кормилицей: вместо их ребенка она положила мою молочную сестру».

Она растет вместе с братьями и сестрами, играет с ними и наконец едет в Германию, где неожиданно получает предложение руки и сердца от принца, которого прочили в мужья Марии.

Вот как это происходило: «В Шарлоттенбурге был завтрак с танцами, который запомнился мне потому, что котильон я танцевала с кронпринцем баварским Максом, племянником тети Элизы (кронпринцессы Прусской), — рассказывает Ольга. — Там хотели, чтобы Макс женился на одной из нас. Подумали, конечно, сейчас же о Мэри. Но кронпринц, который нашел во мне сходство с владетельницей старого замка Гогеншвангау, изображенной на одной фреске, сказал себе: эта или никто. Он постоянно рассказывал о преданиях своих гор, своих поэтах, своей семье, своем отце, который не понимает его, своей мечте о собственном доме, а также о том, какие надежды он возлагал на свою будущую супругу, — словом, только о том, что явно вертелось вокруг него самого. Я часто говорила невпопад, оттого что страшно скучала, не понимая, что это его манера ухаживать. Никто не решался при нем приглашать меня танцевать, чтобы не прерывать нашего разговора, что меня очень сердило. Уже ожидали официального объявления нашей помолвки. Только я одна в своем ребячестве ничего об этом не подозревала. На следующий день, после завтрака в Шарлоттенбурге, когда молодежь направилась пешком домой, кронпринц опять провожал меня. Я побежала вокруг пруда, чтобы избавиться от него. Он попробовал встретиться со мной, идя мне навстречу, тогда я бросилась к дяде Вильгельму, повисла на его руке и просила не покидать меня больше. В воротах Сансуси стояла женщина из Гессен-Дармштадта и продавала плетеные корзинки. Сначала я взяла одну, потом две, потом больше, оттого что они были очень красивы и могли служить прелестным подарком для оставшихся дома приятельниц. Кузены стали усмехаться, спрашивая по-немецки: «Однако ты хочешь раздать много корзин». (По-немецки «дать корзину» — это отклонить что-либо.) Тетя Элиза была явно возмущена этим намеком: «Кто позволил вам говорить о корзинах?» Мой немецкий язык был слишком слаб для того, чтобы понять этот намек, но мне все же было не по себе. Наконец на помощь подоспела Мама: «Оставьте ее в покое, она не понимает даже, чего вы от нее хотите». Она отвела Мэри и меня в сторону, объяснила намерения кронпринца Макса и рассмеялась громко, когда я в отчаянье закричала: «Нет, нет, нет!»».

Но баварский принц отнюдь не единственный, кто претендует на руку Ольги. После того как ее старшая сестра выходит замуж, предложения начинают сыпаться буквально дождем. Старший брат Александр предлагает своего хорошего приятеля — эрцгерцога Стефана, сына того самого палатина Венгерского, первой женой которого была когда-то Александра Павловна. «Мне это показалось призывом к священной миссии: объединение славянских церквей под защитой и благословением той Святой, имя которой я носила», — пишет Ольга. Но потом она все же отклоняет предложение эрцгерцога, потому что «только тот союз, который создан на личной симпатии и доверии, может подходить для меня, и что не положение, а только человеческие достоинства были в состоянии завоевать мое сердце», а такой симпатии к Стефану она не испытывала. Ей больше нравится эрцгерцог Альбрехт, двоюродный брат Стефана. «Никто, кроме Альбрехта, не внушал мне достаточного доверия, чтобы вместе пойти по жизненному пути, — признается Ольга. — Брак, каким я представляла его, должен был быть построен на уважении, абсолютном доверии друг к другу и быть союзом в этой и потусторонней жизни. Молодые девушки, главным образом принцессы в возрасте, когда выходят замуж, достойны сожаления, бедные существа! В готтском Альманахе указывается год твоего рождения, тебя приезжают смотреть, как лошадь, которая продается. Если ты сразу же не даешь своего согласия, тебя обвиняют в холодности, в кокетстве или же о тебе гадают, как о какой-то тайне». Но Габсбург-Лотарингский дом снова начинает сомневаться в целесообразности этого брака.

И тут возникает еще одна кандидатура — принц Фридрих Вюртембергский. Его интересы в брачной игре отстаивает его сестра — великая княжна Елена Павловна, жена младшего брата Николая, Михаила. Правда, принц на четырнадцать лет старше Ольги, но, по мнению великой княгини, у него хорошие перспективы: кронпринц Карл весьма болезненный человек, и — кто знает, кто в итоге будет царствовать в Вюртемберге!

Карл I

Но Вюртемберг — это совсем не блестящая партия, и Николай продолжает перебирать возможных женихов. Адольф Нассауский? Но он выбрал Елизавету Михайловну, дочь Елены Павловны. Тогда, может быть, его родной брат — принц Морис? Он нравится Ольге. «Мое сердце билось, как птица в клетке, — пишет она. — Каждый раз, когда оно пыталось взлететь вверх, оно сейчас же падало обратно». Но Мориц не может претендовать на трон. Николая это, в общем, устраивает: он не против оставить дома еще одну из своих дочерей. Но судьба ее старшей сестры совсем не устраивает Ольгу. «Мне была бы унизительна мысль о том, что Мориц будет играть роль, подобную роли Макса», — пишет она.

Но вот они снова едут в Германию, и там Ольга встречает наследного принца Вюртембергского, того самого болезненного Карла Фридриха Александра, приходившегося, кстати, внучатым племянником супруге Павла I Марии Федоровне. Они уже были знакомы раньше, когда Николай I с женой и детьми посещал Вюртемберг в 1838 году. Теперь принц и принцесса, ставшие взрослыми, гуляют вместе и испытывают взаимную симпатию. «Когда снова мы приблизились к дому, подошла молодая крестьянка и с лукавой улыбкой предложила Карлу букетик фиалок «пер ла Донна» (для госпожи (ит.). — Е. Я.), — вспоминает Ольга. — Он подал мне букет, наши руки встретились. Он пожал мою, я задержала свою в его руке, нежной и горячей. Когда у дома к нам приблизилась Мама, Карл сейчас же спросил ее:

«Смею я написать Государю?» — «Как? Так быстро?» — воскликнула она и с поздравлениями и благословениями заключила нас в свои объятия».

Свадьба состоялась 1 июля 1846 года в Петергофе — это день рождения Александры Федоровны и одновременно день ее бракосочетания с Николаем. Родители считали, что эта дата принесет их дочери и зятю удачу. К сожалению, этого не случилось. Брак оказался неудачным, да к тому же еще и бездетным. В 1863 году Ольга Николаевна удочерила свою племянницу Веру, дочь великого князя Константина Николаевича.

В 1864 году умер король Вильгельм I, трон наследовал Карл I, и Ольга Николаевна стала королевой Вюртемберга. Как и другие русские принцессы, Ольга Николаевна прославилась своей благотворительной деятельностью. Еще в 1856 году она организовала Попечительское общество имени Николая, которое помогало слепым детям. Под ее патронатом основан «Госпиталь Ольги» — первая педиатрическая клиника в Штутгарте. Во время Франко-прусской войны (1870–1871 гг.) королева Ольга возглавила организацию в помощь раненым, а в 1872 году Ольга Николаевна объединила добровольных сестер милосердия в организацию «Сестры Ольги». А еще через год она основала в столице королевства женскую гимназию. Король Карл I, отмечая заслуги своей супруги, в 1871 году учредил орден Ольги как награду за благотворительность и помощь раненым и больным.

Ольга Николаевна возвращалась в Россию — один раз в 1854 году, чтобы провести Рождество. Анна Тютчева вспоминает, как 2 января Ольга послала записку к великой княжне Марии Александровне и пригласила ее и ее фрейлин к себе. «Мы занялись гаданиями, — рассказывает Анна, — давали петуху клевать овес, топили воск». Но едва ли им удалось предсказать, что в следующий раз Ольга приедет в Петербург на похороны отца. Позже великая княжна еще несколько раз бывала на родине. Она пыталась остаться семейной примирительницей и поддерживала брата Александра, когда тот после смерти своей первой жены решил жениться на Екатерине Михайловне Долгорукой. Анна Тютчева, всегда восхищавшаяся Марией Александровной, записывает в своем дневнике: «Только в ноябре великая княгиня получила письмо от самого государя, в котором он объявлял ей о браке со своей прежней любовницей, опираясь, в виде оправдания, на полное одобрение сестры своей Ольги, королевы Вюртембергской, которая, оставаясь верной своему низкому и льстивому характеру, приняла сделанное ей сообщение об этом недостойном браке выражениями самой восторженной симпатии».

Ольга Николаевна скончалась в возрасте 70 лет в королевском замке Фридрихсхафен.

На одном из маскарадов сестры нарядились в средневековые платья из голубого шелка, отделанного горностаем, а на вопросы гостей, кого они изображают, отвечали: «Вы ведь знаете, это костюмы девушек из Дюнкерка!» — «О да, конечно! Известная легенда!» Никто не посмел сознаться, что он ничего не знал об этой легенде, существовавшей в тот момент только в нашем воображении. Папа очень смеялся над этим плутовством».

А в мае 1842 года принцессы снова переоделись в средневековые платья. 23 мая в Царском Селе состоялась «карусель», или рыцарский турнир, в котором участвовали 16 кавалеров в доспехах XVI века, взятых из царскосельского Арсенала, и их дамы в нарядах из той же эпохи. Рыцарский кортеж, с музыкою и герольдами, выехал из Арсенала и, проехав через парк, выстроился на площадке перед Александровским дворцом. Лошадей пугала непривычная одежда всадников, но все обошлось без происшествий, а день был прекрасный, и все зрители получили настоящее удовольствие от столь пышного зрелища. Этот парад запечатлел на картине художник Орас Верне, и сейчас мы можем увидеть императора в средневековых доспехах с пышным плюмажем, императрицу рядом с ним. За родителями следуют великие княжны Ольга и Александра Николаевны, юный цесаревич Александр, великие князья Константин, Николай и Михаил — совсем еще мальчики. Дети беспечны и счастливы и не подозревают о том, что уже совсем скоро их сестра покинет их навсегда.

И вот в июне 1843 года в Россию приезжает принц Фридрих Вильгельм, ландграф Гессен-Кассельский, сын курфюрста Вильгельма. Принц претендует сразу на два европейских трона: по матери он происходит из рода датских королей, по отцу — на трон Гессен-Касселя. Но пока он «принц без земли», и это настораживает родителей Ольги — именно ее прочат ему в невесты, правда, без особого энтузиазма.

«Адини, которая была простужена и кашляла, не появилась за ужином в первый день их посещения, — вспоминает Ольга. — Фриц Гессенский сидел за столом подле меня. Мне он показался приятным, веселым, сейчас же готовым смеяться, в его взгляде была доброта. Только на следующий день, незадолго до бала в Большом Петергофском дворце, он впервые увидел Адини. Я была при этом и почувствовала сейчас же, что при этой встрече произошло что-то значительное. Я испугалась; это было ужасное мгновение. Но я сейчас же сказала себе, что я не могу стать соперницей собственной сестры. Целую неделю я страшно страдала. Мои разговоры с Фрицем Гессенским были совершенно бессмысленны: он вежливо говорил со мной, но стоило только появиться Адини, как он сейчас же преображался. Однажды после обеда Адини думала, что она одна, и села за рояль; играя очень посредственно, она сумела вложить в свою игру столько выражения, что казалось, что она изливает свою душу в этой игре. Теперь мне все стало ясно, и я вошла к ней. Что произошло между нами, невозможно описать словами, надо было слышать и видеть, чтобы понять, сколько прекрасного было в этом прелестном создании. Да будет священной твоя память!

Фридрих Вильгельм, принц Гессен-Кассельский

Вечером в тот же день был большой прием в Стрельне, и после него Папа со всеми мужчинами уехал на маневры. Не успели они уехать, как я бросилась к Мама и сказала: «Адини любит его!» Мама посмотрела на меня и возразила: «А ты?» Никогда я не забуду этого вечера на стрельнинской террасе. Мама прижимала нас обеих к себе. Вдруг мы услыхали вдали колокола Сергиевского монастыря, звонившие к вечерне. Мы поехали туда. Я опустилась на колени подле могилы Марии Барятинской и ясно чувствовала, что по ту сторону бытия была другая жизнь, в которой все несбывшееся найдет свое осуществление. Год спустя мы прочли в дневнике Адини запись ее сердечной истории; одно число было особенно подчеркнуто, и заметка под ним гласила: «Он мне пожал руку, я на верху блаженства». Она видела Фрица через поэтическую вуаль своих восемнадцати лет, и Бог отозвал ее к Себе ранее, чем ее взгляд увидел другое».

16 января 1844 года в Малой церкви Зимнего дворца состоялись две свадьбы: великой княжны Александры с Фридрихом Гессенским и Елизаветы, дочери великого князя Михаила Павловича, которая выходила замуж за герцога Нассауского.

В череде свадебных торжеств Адини простудилась: по недосмотру окно в ее экипаже оставили открытым, когда она возвращалась с бала, разгоряченная танцами. Болезнь заставила молодоженов задержаться в России. Вскоре выяснилось, что Александра беременна. Состояние ее здоровья ухудшалось, кашель усиливался, и вскоре врачи поняли, что у принцессы скоротечная чахотка.

Семья переезжает в Царское Село, где Александре становится немного лучше: она начинает выходить в сад и может прогуливаться в экипаже, показывая мужу свои любимые места. Но вот ее состояние ухудшается. ««Она была точно выжжена жаром», — рассказывает Ольга Николаевна. Далее она описывает трогательную сцену: в день ее рождения Александра принимает причастие, а потом зовет сестру к себе: «Сегодня ночью мне пришла мысль о смерти, — сказала она и сейчас же добавила: — Боже мой, неужели я не смогу выносить своего ребенка до конца?» Но тут же тихо добавила: «Пусть будет, как угодно Господу!» И затем она добавила своим обычным, почти детским голосом: «Знаешь, Оли, я много думаю о Папа, который теперь из-за меня остается в Царском, где он живет так неохотно. Я подумала о занятии, которое доставит ему удовольствие. Посмотри, здесь я нарисовала что-то для него». И она показала мне эскиз маленького павильона, который был задуман для пруда с черными лебедями. Этот эскиз она переслала Папа со следующими строками: «Милый Папа, ввиду того, что я знаю, что для вас нет большей радости, как сделать таковою Мама, предлагаю вам следующий сюрприз для нее»».

10 августа начинаются роды: на три месяца раньше срока. «Между девятью и десятью часами у нее родился мальчик. Ребенок заплакал. Это было ее последней радостью на земле, настоящее чудо, благословение Неба, — вспоминает Ольга Николаевна. — В этот момент меня впустили к ней. «Оли, — выдохнула она, в то время как я нежно поцеловала ее руку. — Я — мать!» Затем она склонила лицо, которое было белое, как ее подушки, и сейчас же заснула. Лютеранский пастор крестил ее маленького под именем Фриц Вильгельм Николай. Он жил до обеда. Адини спала спокойно, как ребенок. В четыре часа пополудни она перешла в иную жизнь.

Вечером она уже лежала, утопая в море цветов, с ребенком в руках, в часовне Александровского дворца. Я посыпала на ее грудь лепестки розы, которую принесла ей за день до того с куста, росшего под ее окном. Священники и дьяконы, которые служили у гроба, не могли петь и служить от душивших их рыданий. Ночью ее перевезли в Петропавловскую крепость; Фриц, Папа и все братья сопровождали гроб верхом».

* * *

Александру похоронили в Петропавловском соборе. О том, как в Царском Селе почтили ее память, рассказывают воспоминания фрейлины Марии Фредерикс.

«Александра Николаевна скончалась в Царскосельском Александровском дворце, в большом угловом кабинете императрицы. Место, на котором стояла кровать страждущей дочери, впоследствии было отделено от кабинета, и на нем устроена молельня в ее память. Наш известный художник Брюлов написал поясной образ, натуральной величины, где чудное лицо Александры Николаевны изображено в лике св. мученицы царицы Александры, восходящей на небо. Образ этот поставлен по средней стене, а по боковым стенам висят киоты со всеми принадлежавшими покойнице иконами.

Императрица не занимала больше этот кабинет. Она не в силах была жить в комнате, напоминавшей понесенную ею утрату. Поэтому распределение покоев ее величества было совсем переиначено, и в Александровском дворце больше никогда не давалось, при жизни Николая Павловича и Александры Федоровны, ни балов и никаких празднеств. Их величества не хотели, чтобы веселились в залах, через которые проносились останки их возлюбленной дочери, отшедшей преждевременно в вечность. В одной из зал был поставлен походный иконостас, и там стояло несколько дней тело покойной великой княгини до перенесения его в Петропавловскую крепость.

Во время своей болезни Александра Николаевна задумала устроить сюрприз своим родителям и приказала построить на одном из островков в Царскосельском парке, на котором она часто проводила время со своей матерью, небольшой сельский деревянный домик. Но сюрприз этот был готов уже после ее кончины. Там поставлен монумент в ее память. Ее статуя во весь рост, держащая на руках младенца, стоит на облаках и собирается улететь. Статуя эта исполнена из белого мрамора художником Витали. В домике висит небольшой акварельный портрет великой княгини, с подписью слов, сказанных ею:,Je sais gue le plus grand plaisir de papa cest den faire a mamman!» («Я знаю, что самое большое удовольствие папа состоит в том, чтобы делать удовольствие мама!»). Она все это устраивала в память себя для матери, в мысли, что она оставит родительский дом и отечество, чтобы следовать за мужем! На пруду, окружающем этот островок, плавают черные лебеди. Грустное место!»

Память немного подвела фрейлину. Павильон в виде сельской хижины на острове действительно был построен по рисунку Анны Николаевны. Но ее статуя работы Витали стояла не в нем, а в мраморной открытой часовенке, площадка перед которой была по четырем углам украшена урнами из темного сионита. На фронтоне часовенки надпись: «Господи, да будет воля Твоя».

Внутри часовенки находился созданный Веклером мозаичный образ святой царицы Александры, на одной боковой стене выписаны заповеди блаженства, на другой — слова Спасителя: «Приидите ко мне все труждающиеся и обременении и Азъ упокою вы» и «Возьмите иго Мое на себе и научитеся от Мене яко кротокъ есмь и смиренъ сердцемъ и обрящете покой душамъ вашимъ; иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть». Урны черного сионита и скульптуру перенесли в фонды музея еще в 1920-х годах, мемориальная сень обветшала, и ее разобрали в 1960-е годы.

Другой памятник — скамью с бюстом Александры Николаевны — установили в Петергофе неподалеку от дворца Коттедж, где дети императора часто проводили летние дни. Он тоже был утрачен в XX веке, но в XXI его восстановили. Память о принцессе увековечили также тем, что в Петербурге в 1848 году открыли детский приют ее имени и Александрийскую женскую клинику.

Но были и другие уроки. Когда в 1835 году Николай со всей семьей поехал в Польшу давать смотр войскам, он оставил наследника в Петербурге и отдал ему свое завещание. Николай опасался нового мятежа поляков, но все обошлось. И тем не менее, вернувшись, он не уничтожил завещание, а дал сыну его прочитать. В этом документе Николай советовал в случае, если при коронации Александра вспыхнет бунт, как это было в 1825 году, новый император не должен теряться и бояться жестокости, а подавить восстание как можно быстрее и ценой немногих жертв спасти страну. Николай тогда не мог и предположить, что после его смерти сыну действительно придется очень тяжело, но это будет вызвано не очередным заговором дворянства, а действиями самого Николая.

Мария Александровна

Когда цесаревичу исполнилось двадцать лет, он вместе с Жуковским отправился в длительное путешествие сначала по Европейской части России, затем по Уралу и Сибири. В следующем году он поехал за границу, где знакомился с государственным устройством европейских монархий, культурой, законодательством, а еще… с юными принцессами на выданье. В Дармштадте он влюбился в одну из них: в юную и застенчивую Максимилиану Вильгельмину Августу Софию Марию Дармштадтскую, единственную дочь правящего герцога. В следующем году состоялась их помолвка, а 16 (28) апреля 1841 года — свадьба. Хотя Мария Александровна (как стали звать принцессу в России) была отнюдь не первой любовью цесаревича, но, по-видимому, начало их семейной жизни было счастливым.

«Мари завоевала сердца всех тех русских, которые могли познакомиться с ней. В ней соединялось врожденное достоинство с необыкновенной естественностью. Каждому она умела сказать свое, без единого лишнего слова, с тем естественным тактом, которым отличаются прекрасные души. Саша с каждым днем привязывался к ней все больше, чувствуя, что его выбор пал на Богом данную. Их взаимное доверие росло по мере того, как они узнавали друг друга. Папа всегда начинал свои письма к ней словами: «Благословенно Твое Имя, Мария»», — пишет Ольга Николаевна.

Александра Александровна

Александру и Марии было суждено потерять двух своих старших детей. Их первенец — дочь по имени Александра умерла от кори, когда ее отец был еще цесаревичем, а наследник престола Николай скончался в возрасте двадцати двух лет от туберкулеза.

«Что у нашего царя происходило в его великой, благородной душе, — про то знает один Бог. Можно с уверенностью сказать, что мысль о том страшном обмане, который его окружал и который его сгубил, не приходила ему на ум — так верил он в окружающих его и судил всех по своему рыцарскому чувству и взгляду», — писала фрейлина Мария Фредерикс. Николай умер в феврале 1855 года. Люди были настолько встревожены и подавлены событиями в Крыму, что по столице ходил слух, будто Николай принял яд, не вынеся позора поражения.

Великая княгиня Мария Александровна родилась 17 октября 1853 года в Царском Селе, за два года до того, как ее отец стал императором. У нее было четыре старших брата: Николай, Александр, Владимир и Алексей. Анна Тютчева записывает в своем дневнике: «Эта маленькая девочка — большая радость в императорской семье, ее очень ждали и желали, так как после великой княжны Лины, которая не дожила до семи лет, у цесаревны были только сыновья. Этой новой пришелице предназначили имя Веры, но старая княгиня Горчакова написала императрице, что она видела сон, будто у цесаревны родится дочь, если она обещает назвать ее Марией. Итак, назовут ее Марией…».

Маленькой великой княжне не исполнилось еще и месяца, когда накануне ее крестин объявили о войне с Турцией. По воспоминаниям очевидцев, молодые великие князья, братья Александра, Михаил и Павел, были полны энтузиазма, Александр же выглядел грустным и встревоженным. Но крестины прошли со всевозможной пышностью. Шлейф императрицы был осыпан бриллиантами, а малютку завернули в алую императорскую мантию, отороченную горностаем, на ее матери была диадема из рубиновых звезд, подаренная свекровью и свекром. Восприемниками принцессы стали император Николай и великая княжна Мария Николаевна.

Через три дня во дворцовой церкви уже служили молебен по поводу начала войны.

Спустя два года у Марии Александровны родится еще один сын — Сергей, а еще через три года — Павел.

Александр был коронован 26 августа (7 сентября) 1856 года. Став императором при таких сложных обстоятельствах, Александр сумел заключить мирный договор с Турцией в Париже. Условия были тяжелыми: Россия теряла право иметь флот в Черном море и покровительство над христианским населением в Турции, уступала часть Бессарабии и устье Дуная Молдавии. Но все-таки Черное море и проливы оставались открытыми для торговых судов всех государств и закрыты для военных флотов.

Александру было ясно: для того, чтобы оправиться после долгой и изнурительной войны, которая ничего не принесла, страна нуждается в коренных реформах. Первой и самой важной из них стала отмена крепостного права.

Путь был долгим и трудным даже для самодержца. «К сожалению, большая часть дворянства высказывает свое сопротивление, не понимая всей важности результатов этого, и кричит в пользу несправедливости, — жаловался Александр в частном письме своему другу. — Все это, однако, не заставит меня сменить путь, который я наметил, и я надеюсь, что с Божьей помощью мало-помалу мы придём к желаемому результату и что это будет, если не для настоящего, то, по крайней мере, для будущего блага нашей дорогой России».

Анна Тютчева рассказывает об одном малозначительном, но в то же время очень показательном происшествии. Когда император со своей семьей и двором путешествовали по Волге, то остановились в Нижнем Новгороде, и там Александр произнес страстную речь о необходимости освобождения крестьян от крепостной зависимости. «Говорят, что государь произнес по этому поводу очень строгую речь, — записывает Тютчева, — в которой весьма определенно им высказал свою твердую волю, чтобы меры к эмансипации были приняты в течение самого короткого срока, так что на другой день на балу дворянства Стремоухов сказал одному из своих друзей: «Ах, мой друг, никакой больше надежды. Государь — красный!»».

Понадобилось более пяти лет работы, которая порой больше всего напоминала еще одну войну, полную отступлений, военных хитростей и решительных атак. И вот 5 марта 1861 года во всех церквях России был зачитан Манифест императора об отмене крепостного права.

Об этом запись в дневнике А. Ф. Тютчевой в день публикации Манифеста: «В два часа пришёл государь взять малышку на прогулку… Государь так и сиял, он сказал мне: «Не правда ли, такое чувство, будто сегодня пасхальное воскресенье». Меня поразило, что радость государя от свершившегося была чистой и, смею сказать, искреннею, без всякой примеси личного чувства, без гордыни и самодовольства. Государь сказал мне: «Запишите всё, что сегодня произошло, чтобы, когда Мари вырастет, она знала, как прошел самый счастливый день в моей жизни»». Возможно, Марии было вдвойне радостно знать, что в этот такой важный для него день ее отец думал о ней и не забыл об их прогулке.

В 1861 году Марии исполнилось только восемь лет. Как провела она эти годы? У нас есть возможность узнать подробности. Ее воспитательницей назначили хорошо знакомую нам фрейлину и дочь поэта Анну Тютчеву, и, естественно, в ее дневнике немало страниц уделено девочке.

Вот, к примеру, запись от 17 декабря 1854 года. Малышке год и два месяца. На троне еще Николай I. Идет Крымская война, и жить ему осталось около месяца. Тютчева пишет: «Сегодня вечером я была у маленькой великой княжны. Она резвилась со своими братьями и с левреткой и была очень мила. Император пришел кормить ее супом, как он это делает почти каждый вечер. Вот сюжет для исторической картины: румяный, улыбающийся ребенок в лентах и кружевах на высоком стульчике и рядом самодержец с суровым и строгим профилем, вливающий золоченой ложечкой суп в этот веселый, улыбающийся ротик. Император сказал мне: я почти каждый вечер прихожу кормить супом этого херувимчика — это единственная хорошая минута во весь день, единственное время, когда я забываю подавляющие меня заботы».

А вот запись от 19 февраля следующего года. Вчера скончался Николай Павлович. Тютчева пишет: «Из комнаты, в которой умер государь, я прямо прошла к маленькой великой княжне Марии, которой теперь полтора года. Она как будто понимает, что произошло что-то важное, и усиленной ласковостью хочет утешить тех, кто плачет вокруг нее… главным образом для нее я расписываю все подробности этой кончины, которые когда-нибудь будут для нее очень ценны».

Вот весной того же года семья уже императора Александра переезжает в Царское Село. «Император и императрица очень любят это местопребывание, — рассказывает Анна Федоровна. — Они живут здесь интимной, тесной семейной жизнью. Комнаты младших детей, которые еще на руках у нянюшек, находятся здесь дверь в дверь с комнатой императрицы, тогда как в городе маленькие дети живут в другом этаже, чем она. Когда императрица занимается за своим письменным столом или даже когда она принимает кого-нибудь в своем кабинете, все время слышишь топот маленьких ножек и видишь то маленького великого князя Алексея, то маленькую великую княжну Марию, которые врываются к своей маме, таща какую-нибудь игрушку, и без церемонии располагаются для игры на диване или на ковре у императрицы. Во время прогулок, которые три раза в день совершают их величества — утром перед завтраком, днем между двумя и четырьмя перед обедом и вечером между семью и восемью часами, — их всегда сопровождают все их дети, окружая их веселой толпой, резвясь и играя с собаками императора, также участвующими в прогулках. Таким образом, их величества чувствуют себя здесь хорошо, они не связаны этикетом, стеснениями городской жизни, и душа их расправляется на свободе».

Запись от 27 июля 1855 года: «Сегодня праздновали день рождения императрицы… малютка выучила наизусть маленькое четверостишие по-английски и очень мило прочитала его. По-моему, злоупотребляют впечатлительностью этого ребенка: ей только год и восемь месяцев, а ее превращают в предмет забавы для отца, который в ней души не чает».

Вот Мария празднует свой второй день рождения. «Мы застали ее за маленьким столиком, у подножия огромного Baumkuchena с двумя свечами с каждой стороны и Lebenslicht — свечей жизни — по середине, — пишет Анна, — она с большой серьезностью была поглощена своими игрушками и делала вид, что наливает чай своей матери в маленьком сервизе, ей подаренном; ее братья столпились вокруг нее, не менее ее заинтересованные ее игрушками.

Императрица сидела на полу с маленькой девочкой. Она смотрела на ее игру и улыбалась, глядя на нее, но в то же время у нее было такое грустное и озабоченное выражение лица, что было больно на нее смотреть. Великие князья бегали и играли кругом».

В Крыму тем временем положение все хуже. Французские войска захватили Малахов курган, Керчь занята английским флотом, англо-французская эскадра готовится к третьему рейду в Азовское море и блокировала крепость Кинбурн в устье Днепра. Александр уехал в ставку в Николаев.

«В шесть часов я отправилась к императрице, — пишет Тютчева в своем дневнике. — Она задержала меня около получаса, затем было доложено о приходе военного министра и меня отпустили. Я пошла играть с маленькой великой княжной. Эта маленькая женщина очень любит дразнить. Я просила ее налить мне чашку чаю.

— Мари не хочет.

Я сделала вид, что ухожу. Она побежала за мной. Я ей сказала:

— Я теперь не хочу. Пойдите прочь.

Это ее очень возмутило:

— Как, «Мари, подите прочь!» — повторяла она негодующим тоном и бегала за мной со своей чашкой и чайником, чтобы заставить меня играть в ней».

В сочельник императрица устраивает елку для детей, как это было заведено при Александре Федоровне. Для каждого из членов семьи ставят свою елочку, так что в залах Зимнего дворца вырастает целый еловый лес. В Золотом зале выставлены подарки: игрушки для детей, драгоценные безделушки для взрослых.

После Нового года Россия наконец заключает очень невыгодный и тяжелый мир, а «маленькая великая княжна» (как называет ее Тютчева)… вооружается. «Когда приходишь к ней, — пишет Тютчева, — застаешь ее со шпагой на боку, знаменем в руке и военной фуражкой на голове, с самым воинственным видом. Она говорит, что она — «Большой солдат, и у нее большая шпага»».

Но Анна Федоровна отмечает, что девочка уже начинает понимать, что ее положение — особенное. «Само собой разумеется, что она не может сделать шагу без того, чтобы толпа не окружила нас, — пишет Тютчева. — Она очень хорошо ведет себя в таких случаях: кланяется с большим достоинством, но при этом у нее делается грустное личико, которое показывает, до какой степени ее беспокоят эти почести». Впрочем, Мария сознается, что ей нравится, как говорит она сама, «что народ ее знает».

Вообще, маленькая великая княжна, как многие дети в ее возрасте, довольно эгоистична и своевольна. Когда двор едет в Москву на годовщину коронации, по дороге они останавливаются в Нижнем Новгороде, где Мария играет с дочерьми губернатора и их котом. Он ей очень нравится, а девочки беспокойно повторяют: «Ты не увезешь нашего кота!». Спор разгорается, и дело кончается дракой. «Что касается меня, то я в восторге, когда она встречает противодействие, — замечает Тютчева, — так как боюсь, что заботы и восхищение, предметом которых она всегда является, в конце концов сделают ее эгоистической и нервной, и я не знаю, где найти силу, способную оказывать этому противодействие». Уже потом, в Москве, в Останкине, Мария подружилась с маленькой серой кошечкой, и та, по мнению Анны Федоровны, «действительно очаровательная кошечка, которая по своим качествам во всех отношениях заслуживает быть придворной кошкой». Девочка вообще очень любила животных (что тоже не редкость в ее возрасте). В Гатчине она подружилась с маленькой козочкой и осликом, в Москве на сельскохозяйственной выставке с большим интересом рассматривала кур, а потом спрашивала у своей воспитательницы, несут ли яйца не только куры, но и свиньи. «Я отвечала, что нет, — рассказывает Анна Федоровна. — «Откуда же выходят их маленькие?» — спросила она. Я ей тогда ответила: «Они приходят к ним без яиц, также как к курицам — в яйцах». Я не считаю нужным делать для детей тайну из того, что естественно, особенно если они, так сказать, сами попали на суть вопроса». А несколькими днями позже юная естествоиспытательница попросила купить ей сачок, «чтобы поймать солнечный луч». «Она очень настойчиво добивалась исполнения этого желания, — записывает Анна. — Ей сделали маленькую сетку из тюля. Боюсь, что охота ее не будет неудачна».

Воспитательница замечает, как у девочки понемногу, исподволь, формируется характер. «В ней начинает развиваться большое самолюбие, — записывает фрейлина. — Она больше всего боится, чтобы с ней не обращались, как с маленьким ребенком. Недавно она не хотела идти в церковь, потому что императрица сказала, что ее надо посадить, чтобы она не слишком устала. В один из праздников она не хотела обедать у государя, потому что должны были подать ей ее собственный обед, а не давать обеда больших. Упорство ее кроткое, но настойчивое. Она никогда не забывает того, что решила, и с ней не помогает время, как с другими детьми, так как она всегда возвращается к своим мыслям».

Однажды Анна Федоровна вступает в шутливый разговор с главой русского внешнеполитического ведомства Александром Михайловичем Горчаковым и благодарит его за то, что он уже начал заботиться о замужестве Марии. «Я ему говорила, — пишет она, — что буду ждать, какой выбор он предложит великой княжне, когда ей минет 16 лет: короля греческого, короля венгерского, принца сербского, черногорского, румынского, или чешского?» Пока это только шутки, ведь девочке еще всего шесть лет. Но годы проходят так быстро — не успеешь оглянуться, и этот вопрос станет не шуточным!

Реформы Александра II продолжались. Учреждена система земств, ставшая опорой общественного самоуправления. Земство оказывало большую помощь крестьянам. Кроме того, земские учреждения, в частности, давали выход энергии части революционно настроенной молодежи, желавшей «идти в народ». Нанимая вчерашних студентов врачами, учителями, ветеринарами, инженерами, земство давало им возможность заниматься мирной, повседневной и, несомненно, полезной деятельностью. Среди других важных реформ — реформа гимназий, сделавшая их доступными для всех сословий, а также создание сети военных и юнкерских училищ, куда также принимали теперь не только детей дворян, реформа армии и значительное сокращение срока военной службы.

Анна Федоровна Тютчева мечтала о федерации славянских народов, поэтому и предлагала Горчакову кандидатуры государей славянских стран. Но когда дело дошло до реального сватовства, направление внешней политики успело уже не раз поменяться, и Марию Александровну выдали за второго сына весьма многодетной королевы Виктории — его королевское высочество принца Альфреда, герцога Эдинбургского.

Когда-то совсем еще юная королева Виктория лично встречалась с Александром и даже записала в своем дневнике, как ей хотелось, чтобы русский принц страстно ее поцеловал. Но эти безумства были давно забыты, Виктория — уже много лет безутешная вдова принца Альберта, и с плохо скрываемым неудовольствием взирает на брак сына: ей кажется, что и будущая невестка и ее родители держатся слишком надменно.

Принц Альфред, герцог Эдинбургский

И тем не менее политические выгоды оказываются сильнее личной неприязни, свадьба состоялась 23 января 1874 года в Зимнем дворце, а через два месяца молодые супруги прибывают в Лондон. 15 октября в Букингемском дворце рождается сын Марии и Альфреда — принц Альфред.

Мария уже не та невинная девочка, которая весело маршировала с саблей в руках, в то время как ее отец заключал трудный и позорный мир. Теперь она стала частью взрослой жизни, и эта жизнь вовсе не так красива и заманчива, как, возможно, ей представлялось в детстве. В апреле 1865 года в Ницце умер от туберкулеза брат Марии, Николай Александрович. Ему исполнился только двадцать один год. Разумеется, это было большим горем для семьи.

Но невзгоды на этом не кончились. На Александра объявили охоту террористы-радикалы, недовольные тем, что реформы идут слишком медленно и остаются половинчатыми. В частности, особенно их возмутило то, что крестьян отпускали без земельных наделов, достаточных для того, чтобы прокормить семью, и тем приходилось либо выкупать недостающую землю у помещиков, либо отрабатывать ее в качестве временнообязанных. На императора было совершено два покушения. 4 апреля 1866 года на прогулке в Летнем саду в него стрелял Дмитрий Каракозов. Рассказывали, что император, оставшийся невредимым, сразу же захотел увидеть нападавшего, и когда к нему подвели Каракозова, тот сказал, объясняя свой поступок: «Ваше величество, вы обидели крестьян». На следствии оказалось, что покушавшийся был не одиночкой, а членом террористической организации, придумавшей себе весьма мелодраматическое название «Ад» (возможно, это была аббревиатура, означавшая «активные действия»). Во второй раз в императора стреляли 25 мая 1867 года, когда он прогуливался в Булонском лесу с императором Наполеоном III. По легенде, после покушения Наполеон сказал Александру: «Если это был итальянец — значит, покушались на меня, если поляк — на вас». Стрелок оказался поляком — Антоном Березовским, который заявил на следствии: «Я сознаюсь, что выстрелил сегодня в императора во время его возвращения со смотра, две недели тому назад у меня родилась мысль цареубийства, впрочем, вернее, я питал эту мысль с тех пор, как начал себя сознавать, имея в виду освобождение родины».

Александр не изменил своей привычке гулять в Летнем саду, куда по-прежнему свободно допускалась публика, и запретил своим охранникам подходить к себе ближе ста метров. Все находили, что он поступает очень мужественно. Но вскоре по Петербургу поползли слухи, будто эта храбрость связана с тем, что император тайно встречается с графиней Екатериной Долгоруковой. Неизвестно, когда именно об этом узнала великая княжна и сколько ей было известно, но она не могла не видеть, что отношения между ее отцом и тяжело болевшей матерью уже не те, что были раньше.

После смерти Марии Александровны в 1880 году, не дожидаясь истечения годичного траура, Александр II заключил морганатический брак с княжной Долгоруковой, получившей титул светлейшей княгини Юрьевской, и признал рожденных ею до брака детей: сыновей Григория и Бориса и двух дочерей, Ольгу и Екатерину. Позже Мария Александровна признавалась своей бывшей воспитательница Анне Тютчевой: «Вы понимаете, что Россия для меня была закрыта навсегда. Впрочем, я просила своего мужа и всех близких мне людей никогда не касаться со мной этого вопроса, так что до кончины государя я никогда не имела никаких подробностей относительно его новых семейных обстоятельств».

* * *

В Британии молодую супругу принца Альфреда тоже ждали неприятности. Правда, на этот раз меньшего масштаба: всего лишь неприязнь свекрови и споры из-за титула.

Император Александр II настаивал, чтобы на ее новой родине к Марии Александровне обращались «Ваше Императорское Высочество». Королева же требовала, чтобы герцогиня Эдинбургская удовлетворилась титулом «Ваше Королевское Высочество». В итоге обе стороны пошли на уступки: Мария титуловалась как «Ее Королевское Высочество», «Ее Королевское и Императорское Высочество», и «Ее Императорское и Королевское Высочество», а королева Виктория дала ей первое место после принцессы Уэльской.

В течение последующих четырех лет в семье сына королевы Виктории родились три девочки: Мария, Виктория и Александра. В 1884 году герцогиня Эдинбургская родила еще одну дочь — Беатрис.

В России по-прежнему было неспокойно. После небольшой паузы покушения на императора возобновились: 2 апреля 1879 года в него стрелял участник общества «Земля и воля» Александр Соловьев; 19 ноября 1879 года террористы попытались подорвать поезд, на котором ехали император и члены его семьи; 5 февраля 1880 года Степан Халтурин, устроившийся на работу во дворец, организовал взрыв в столовой, где должен был обедать император. Александра и его сотрапезников спасло лишь то, что распорядок их дня изменили из-за случайности. Мария Александровна могла сколько угодно сердиться на отца, но она не могла не беспокоиться за него и за братьев.

1 марта 1881 года, подписывая правительственное сообщение о представительстве выборных от земства и городов для обсуждения законов, он сказал двум своим старшим сыновьям Александру и Владимиру: «Я не скрываю от себя, что мы делаем первый шаг к конституции». В тот же день он был убит взрывом на набережной Екатерининского канала. После гибели Александра княгиня Юрьевская переселилась с детьми в новый дворец на Гагаринской улице. Позже ее старшая дочь Ольга вышла замуж за внука А. С. Пушкина — графа Георга Николая фон Меренберга. Младшая, Мария, была замужем дважды — за князем Александром Владимировичем Барятинским, а после — за князем Сергеем Платоновичем Оболенским-Неледин-ским-Мелецким.

Теперь Мария Александровна осталась сиротой. Отношения с мужем не ладились, и, вероятно, ей было очень одиноко, несмотря на то, что она часто ездила в Россию, встречалась со своей семьей. «Одной из самых частых гостей, — пишет великая княгиня Ольга Александровна, дочь Александра III, — была герцогиня Эдинбургская… Я любила тетю Марию; не думаю, чтобы она была счастлива. Но в Петергофе она отдыхала от всех забот».

* * *

В 1893 году Альфред стал герцогом Саксен-Кобург-Готским, унаследовав этот титул от своего дяди, и семья покинула Англию и переехала в Кобург. В том же году Мария выдала свою старшую дочь, тоже Марию, славящуюся редкой красотой, за наследного принца Румынии, Фердинанда Гогенцоллерна. 19 апреля 1894 года ее вторая дочь, принцесса Виктория Мелита (второе имя ей дали по острову Мальте, где она родилась, а в семье ее звали Даки — уточка) вышла замуж за Эрнеста Людвига, великого герцога Гессенского. Третья дочь — принцесса Александра — обвенчалась 20 апреля 1896 года с принцем Эрнестом Гогенлоэ-Лангенбургским.

Потом семью постигло новое несчастье. Единственный сын и наследник во время армейской службы заразился сифилисом и покончил с собой в день 25-й годовщины свадьбы его родителей. Через год с небольшим после этого, в июле 1900 года, умер и супруг Марии Александровны.

Самая младшая дочь, принцесса Беатрис, вышла замуж 15 июля 1909 года за Дона Альфонсо, инфанта Испании, 3-го герцога Галлиерийского.

Саксен-Кобургский престол унаследовал 16-летний племянник Альфреда — принц Чарльз Эдуард, сын его младшего брата Леопольда. Регентом при нем назначили Эрнста Гогенлоэ, мужа Александры — третьей дочери Марии Александровны. Через три года принц Чарльз Эдуард вступил на престол. Но править ему пришлось недолго: по итогам Первой мировой войны Саксен-Кобург и Саксен-Гота стали отдельными государствами в составе Веймарской республики. Спустя некоторое время Саксен-Кобург стал частью Баварии, а Саксен-Гота — Тюрингии.

* * *

Когда вдовствующая герцогиня еще жила в Кобурге, к ней приехала ее дочь Виктория Мелита, расставшаяся со своим мужем. У матери она встретила своего кузена из России — великого князя Кирилла Владимировича. Вскоре молодые люди поняли, что любят друг друга. Другой кузен Кирилла и Виктории — император Николай II, стоявший в то время во главе дома Романовых, — был против этого брака из-за близкого родства жениха и невесты. Как на грех, первый муж Виктории приходился родным братом супруге Николая императрице Александре Федоровне. Она и так была рассержена этим разводом, а тут еще и новый скандальный брак! И Николай II пишет Кириллу: «Милый Кирилл. Посылаю Бориса с этими строками, чтобы он на словах дополнил их. Ты, наверное, догадываешься, в чем дело. Я уже давно слыхал о твоем злосчастном увлечении и, признаюсь, надеялся, что во время двухлетнего плавания чувства эти улягутся. Ведь ты хорошо знаешь, что ни церковными установлениями, ни нашими фамильными законами браки между двоюродными братьями и сестрами не разрешаются. Ни в коем случае и ни для кого я не сделаю исключения из существующих правил, до членов Императорской Фамилии касающихся. Пишу тебе с тою целью, чтобы тебе был вполне ясен мой взгляд. Искренно советую тебе покончить с этим делом, объяснив Даки письменно или через Бориса, что я безусловно запрещаю тебе жениться на ней. Если же тем не менее ты настоял бы на своем и вступил бы в незаконный брак, то предупреждаю, что я лишу тебя всего — даже великокняжеского звания… Поверь мне, ты не первый проходишь через подобное испытание: многие так же, как и ты, надеялись и желали брака с двоюродными сестрами, однако должны были принести в жертву свои личные чувства существующим законоположениям. Так поступишь и ты, милый Кирилл, я в этом уверен. Да подкрепит тебя Господь…». Кирилл ответил: «Дорогой Ники! Борис привез мне твое письмо. Конечно, я не пойду против твоего желания и ясно сознаю невозможность этого брака. Но прошу Тебя об одном: разреши мне видеть Даки и лично с ней переговорить о твоем решении… Мне все-таки очень, очень тяжело. Глубоко Тебе преданный Кирилл». Началась Русско-японская война. Кирилл Владимирович назначен начальником Военно-морского отдела при Штабе командующего Тихоокеанским флотом адмирала Макарова и отбыл в Порт-Артур. В апреле 1904 года он вернулся в Петербург и снова уехал — за границу для лечения. Вскоре принц Эрнст Гогенлоэ пишет Николаю, ходатайствуя за Кирилла и Викторию: «Великий князь Кирилл Владимирович несколько раз приезжал в Кобург, с разрешения Вашего Величества, для довольно продолжительного пребывания. Эти повторные приезды не могли пройти незамеченными и не могут рассматриваться как простые семейные визиты. Цель визитов была с самого начала предметом оживленных обсуждений в публике и прессе с комментариями все более и более оскорбительными в отношении великой герцогини Гессенской.

К сожалению, эти скандальные выходки не имели чисто местный характер, напротив, множество газет в Германии и за границей воспроизвели эти комментарии со все растущими преувеличениями… и репутация великой герцогини теперь сильно скомпрометирована, результат печальный и столь же неожиданный, конечно, для Вашего Величества, сколько для тех, кто стал предметом всеобщего внимания…

Так как великая герцогиня принадлежит к кобургскому Дому и она не имеет ни отца, ни брата, которые могли бы защитить от компрометирующих ее честь нападок, то на мне лежит обязанность постараться прийти ей на помощь, неся в силу местных законов всю ответственность как главы Дома, пока длится мое регентство, и в особенности обязанность охранять честь герцогского Дома и его членов.

В том положении, в котором дело находится, единственный способ положить конец нападкам был бы в браке великого князя, который как человек чести имеет твердое намерение жениться на своей двоюродной сестре».

Николай отвечает ему: «Письмо Вашего Высочества я получил и должен признаться, оно меня очень удивило и огорчило. Зная отлично мою точку зрения, Великий князь Кирилл Владимирович должен был предвидеть единственный возможный результат этого ходатайства. Ни основные Законы нашего семейства, ни весьма точные правила нашей Православной церкви не дают мне права терпеть брак между Великим князем и его двоюродной сестрой. Великий князь отлично знает, что подобный брак имел бы своим немедленным и неизбежным последствием: 1 — исключение его из службы; 2 — воспрещение ему возвращаться в Россию; 3 — потерю титула Великого князя, и 4 — лишение его доходов из удельных сумм. Что касается тайного брака, то я с трудом уясняю себе, в чем он мог бы содействовать реабилитации и каким образом я мог бы его игнорировать…».

Генерал Мосолов, начальник канцелярии Министерства Двора, пишет по этому поводу в своих мемуарах: «Крутая мера, принятая по отношению к Кириллу Владимировичу, конечно, приписывалась главным образом влиянию Императрицы Александры Федоровны…».

Кирилл вроде бы смирился, вернулся в Петербург и поступил на службу, но при первой возможности снова сбежал в Кобург. 8 октября 1905 года Виктория тайно обвенчалась со своим русским кузеном. Из родных невесты на свадьбе присутствовали только Мария Александровна и ее младшая, тогда еще незамужняя, дочь Беатрис. «Так наконец мы соединили наши судьбы, — писал Кирилл, — чтобы вместе пройти по жизни, деля все ее великие радости и печали…». Высокопарные и банальные слова оказались в данном случае реальностью. Хотя оба супруга навлекли в свое время на себя немало упреков за свое поведение, этот брак оказался на удивление крепким.

Обвенчавшись, Кирилл едет в Петербург, вымаливать прощение. Николай и его мать обмениваются возмущенными письмами. «Я должен признаться, что это нахальство меня ужасно рассердило потому, что он отлично знал, что не имеет никакого права приезжать после свадьбы», — пишет император. «Свадьба Кирилла и его приезд в Петербург?

Это такое глупое нахальство, еще небывалое. Как смеет он явиться к тебе после этого акта, отлично зная, что его ожидает, и поставить тебя в эту ужасную ситуацию. Это просто бесстыдно, и поведение тети Михень в этой истории просто необъяснимо… Что меня сердит больше всего, так это то, что они думают только о себе и по существу насмехаются над всеми принципами и законами, да это еще в такое тяжелое и опасное время, когда у тебя уже достаточно мучений и беспокойств и без этого», — отвечает Мария Федоровна.

Но в конце концов Николай сменил гнев на милость (возможно, он не захотел разрывать семью на части, когда дела и так шли хуже некуда). В мае 1910 года семья великого князя Кирилла с двумя дочерями переехала в Петербург. Император Николай II восстановил Кирилла в правах члена Императорского Дома, которые он в гневе отобрал. После того как Виктория приняла православие, Николай II признал этот брак именным указом и присвоил Виктории титулы великой княгини Виктории Феодоровны и императорского высочества. Их дочери Мария и Кира получили титул княжон императорской крови со всеми правами членов Императорской Фамилии, включая права на престол. Во время Первой мировой войны Виктория работала медсестрой Красного Креста и за помощь инвалидам-фронто-викам дочь была награждена Георгиевскими крестами всех степеней. В 1916 году Кирилл вступил в ряды заговорщиков царской семьи, намеревавшейся заставить Николая отречься от престола в пользу малолетнего наследника. В таком случае именно Кирилла назначили бы регентом при цесаревиче. В дни Февральской революции он вывесил на крыше своего дворца красный флаг и присягнул временному правительству. После Октябрьской революции великий князь с семьей уехал из страны. Там у великой княгини Виктории Федоровны родился сын Владимир.

Мария Александровна скончалась 24 октября 1920 года и похоронена в фамильном склепе герцогов Кобургских.

«Мы все опустились на колени, — вспоминает Александр Михайлович. — Влево от меня стоял новый Император. Странная перемена произошла в нем в этот миг. Это не был тот самый Цесаревич Александр Александрович, который любил забавлять маленьких друзей своего сына Никки тем, что разрывал руками колоду карт или же завязывал узлом железный прут. В пять минут он совершенно преобразился. Что-то несоизмеримо большее, чем простое сознание обязанностей монарха, осветило его тяжелую фигуру.

Какой-то огонь святого мужества загорелся в его спокойных глазах. Он встал.

— Ваше Величество имеет какие-нибудь приказания? — спросил смущенно градоначальник.

— Приказания? — переспросил Александр III. — Конечно! Но, по-видимому, полиция совсем потеряла голову! В таком случае армия возьмет в свои руки охрану порядка в столице! Совет министров будет собран сейчас же в Аничковом дворце.

Он дал рукой знак Цесаревне Марии Федоровне, и они вышли вместе. Ее миниатюрная фигура подчеркивала могучее телосложение нового Императора.

Толпа, собравшаяся пред дворцом, громко крикнула «ура». Ни один из Романовых не подходил так близко к народным представлениям о Царе, как этот богатырь с русой бородой. Стоя у окна, мы видели, как он большими шагами шел к коляске, а его маленькая жена еле поспевала за ним. Он некоторое время отвечал на приветствия толпы, затем коляска двинулась, окруженная сотнею Донских казаков, которые скакали в боевой готовности, и их пики ярко блестели красным отблеском в последних лучах багрового мартовского заката». При таких трагических обстоятельствах Александр III вступил на престол. «Страшно было его вступление на царство, — писал учитель, друг и соратник Александра обер-прокурор Победоносцев. — Он воссел на престол отцов своих отрешенный слезами, поникнув головой посреди ужаса народного, посреди шипения кипящей злобы и крамолы».

Нельзя сказать, что этот человек родился для трона. Совсем наоборот. Плотного, коренастого мальчика в семье звали то «бычком», то «бульдожкой». Он был добродушным, но слыл за тугодума. Впрочем, никого это особенно не волновало: ведь есть старший брат — живой, смышленый и весьма способный Николай Александрович. Занимавшиеся с ним профессора восторженно отзывались о его уме и превосходном характере. Они считали, что государственная практика и жизненный опыт могут превратить Николая в гениального государя. Но Николай умер в юности, и наследником стал Александр. Великому князю очень тяжело дались эти перемены.

Друг Александра, князь В. П. Мещерский, рассказывает о том, как принял великий князь титул наследника: «В это лето назначено было торжественное принесение присяги новым наследником престола. Двор накануне дня присяги переехал в Елагин дворец. Впервые после императора Николая двор поселялся в Елагином дворце.

Вечером я посетил цесаревича в одном из флигелей возле дворца. Он предложил мне с ним пойти пешком гулять. Во время прогулки великий князь был невесел и неразговорчив. Понимая его душевное состояние, я воздерживался от того, что называется занимать собеседника. На берегу Невы мы присели на скамейку. Цесаревич сел и вздохнул.

Я обернулся к нему и спрашиваю: «Тяжело вам?»

— Ах, Владимир Петрович, — ответил мне цесаревич. — Я одно только знаю, что я ничего не знаю и не понимаю. И тяжело и жутко, а от судьбы не уйдешь.

— А унывать нечего: есть люди хорошие и честные, они вам помогут.

— Я и не думаю унывать. Это не в моей натуре. Я всегда на все глядел философом. Прожил я себе до 20-ти лет спокойным и беззаботным, и вдруг сваливается на плечи такая ноша. Вы говорите: люди, да, я знаю, есть и хорошие, и честные люди, но и немало дурных, а как разбираться, а как я со своим временем управлюсь? Строевая служба, придется командовать, учиться надо, читать надо, людей видеть надо, а где же на все это время?».

Александр получил «по наследству» не только статус цесаревича, но и невесту. Николай Александрович был помолвлен с детской принцессой Марией Дагмарой. «Хорошие я пережил минуты, — писал Николай родителям в Петербург, — и искренне благодарю Бога, что нашел то, чего так желал, о чем так долго мечтал — любить и быть любимому! Лишь бы по плечу пришлось счастье!» Но мы уже знаем, что этот брак так и не состоялся. Когда Николай умирал в Ницце, к нему приехали родители с братом — великим князем Александром Александровичем — и Дагмара с ее матерью. «В одну из последних минут он, взглянув на своего брата Александра Александровича, которого особенно любил, взял его руку, и потом, посмотрев на принцессу Дагмар, взял и ее руку и соединил с рукой Александра Александровича», — вспоминает Д. С. Арсеньев, воспитатель сыновей Александра II.

Принцесса датская Мария Дагмара (Мария Федоровна)

И вот всего через год, 14 сентября 1866 года, принцесса датская Мария Дагмара прибывает в Россию. Отношения между Данией и Россией считались обеими сторонами настолько важными, что было решено заключить брак между Дагмарой и Александром. Датская корона, со своей стороны, оказалась крайне заинтересована в этом браке, так как такой мощный союзник, как Россия, мог обезопасить ее от дальнейших территориальных притязаний Пруссии, уже захватившей в 1864 году пресловутое герцогство Голштинское и Шлезвиг. Россия же нуждалась в законном поводе поставить барьер прусской экспансии. Августейшую невесту встретили в Кронштадте император Александр вместе с супругой, новым наследником и остальными детьми. Затем на пароходе «Александрия» они отправились в Петергоф, где корабль встречали пушечным салютом. Местное купечество поднесло принцессе на серебряном блюде хлеб-соль. Потом гости уехали в Царское Село. Рассказывает князь Сергей Дмитриевич Шереметев: «Живо помню день приезда принцессы Дагмары. То был ясный сентябрьский день. Я был в строю Кавалергардского полка, расположенного у въезда в Большой Царскосельский дворец, ждали мы долго и нетерпеливо, ожидали видеть ту, чье имя облетело всю Россию. Вот наконец показалась четырехместная коляска прямо из Петергофа, все взоры устремились по одному направлению. Принцесса Дагмара приветливо кланялась во все стороны и на всех произвела чарующее впечатление.

Дни стояли ясные, солнечные, несмотря на сентябрь. Тютчев воспел «Дагмарину неделю», то была действительно радостная и светлая неделя. Видел я, как подъехала коляска ко дворцу, воображение дополняло встречу, и слышался церковный привет: «Благословен грядый во имя Господне!» Вслед за тем начался ряд празднеств: балы, иллюминации, фейерверки. Они, конечно, были тягостью для цесаревича. Я был на одном бале и видел, как цесаревич стоял во время кадрили около своей невесты, но это продолжалось недолго. Он решительно заявил, что танцевать не намерен, и слово это сдержал к немалому смущению придворных и семьи. Вообще, в роли жениха цесаревич, по-видимому, был невозможен, по крайней мере, до меня доходили отзывы пюристов, находивших его поведение крайне неудобным. Он показывался в публике по обязанности, у него было отвращение ко всяким иллюминациям и фейерверкам, ко всему показному и деланному. Он, не стесняясь, делал по-своему и вызывал нетерпеливое неудовольствие родителей. В публике стали еще более жалеть невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную без любви перейти к другому — человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски…».

* * *

Вряд ли Дагмара была искренне счастлива в эти дни. И на сердце цесаревича было тяжело.

Он страстно любил одну из фрейлин — княжну Мещерскую, хотел даже отказаться от титула, чтобы остаться с нею. Шереметев вспоминает: «В то время в полном расцвете красоты и молодости явилась на петербургском горизонте княжна Мария Элимовна Мещерская… девушка еще очень молодая, с красивыми грустными глазами и необыкновенно правильным профилем… Когда и как перешла княжна Мещерская во дворец, фрейлиною к императрице Марии Александровне не знаю… Он (Александр Александрович. — Е. Я), казалось, все более и более привязывался к ней и сам, быть может, того не замечая, просто-напросто влюбился в нее… Возвышенная и чистая любовь все сильнее захватывала его, и чем сильнее она росла, тем сознательнее относился молодой великий князь к ожидаемым последствиям такого глубокого увлечения. Оно созрело и получило характер зрело обдуманной бесповоротной решимости променять бренное земное величие на чистое счастие семейной жизни. Когда спохватились, насколько все это принимало серьезный характер, стали всматриваться и наконец решили положить всему этому предел. Но здесь наткнулись на неожиданные препятствия, несколько раскрывшие характер великого князя… Я не буду говорить о последующей драме, закончившейся удалением княжны Мещерской за границу, где ее против воли выдали замуж за Демидова Сан-Донато. Но мне пришлось быть случайным свидетелем последнего вечера, проведенного ею в России. После обеда у полкового командира князя В. И. Барятинского в Царском Селе мне предложено было ехать с ним на музыку в Павловск. В четырехместной коляске сидели князь Барятинский и княжна Мещерская. Я сидел насупротив. Князь был молчалив и мрачен. Разговора почти не было. Княжна сидела темнее ночи. Я видел, как с трудом она удерживалась от слез. Не зная настоящей причины, я недоумевал и только потом узнал я об отъезде княжны за границу на следующий за тем день».

М. Э. Мещерская

Но Александр Александрович всегда и оставался человеком долга. Вскоре после того как Мария Дагмара (или Минни — как стали называть ее в семье) приезжает в Россию, он записывает в своем дневнике: «Я чувствую, что могу и даже очень полюбить милую Минни, тем более что она так нам дорога. Даст Бог, чтобы все устроилось, как я желаю. Решительно не знаю, что скажет на все это милая Минни; я не знаю ее чувства ко мне, и это меня очень мучает. Я уверен, что мы можем быть так счастливы вместе. Я усердно молюсь Богу, чтобы Он благословил меня и устроил мое счастье».

11 июня 1866 года цесаревич решился сделать предложение и пишет императору Александру: «Я уже собирался несколько раз говорить с нею, но все не решался, хотя и были несколько раз вдвоём. Когда мы рассматривали фотографический альбом вдвоем, мои мысли были совсем не на картинках; я только и думал, как бы приступить с моею просьбою.

Наконец я решился и даже не успел всего сказать, что хотел. Минни бросилась ко мне на шею и заплакала. Я, конечно, не мог также удержаться от слез. Я ей сказал, что милый наш Никс много молится за нас и, конечно, в эту минуту радуется с нами. Слезы с меня так и текли. Я её спросил, может ли она любить ещё кого-нибудь, кроме милого Никса. Она мне отвечала, что никого, кроме его брата, и снова мы крепко обнялись. Много говорили и вспоминали о Никсе, о последних днях его жизни в Ницце и его кончине. Потом пришла королева, король и братья, все обнимали нас и поздравляли. У всех были слезы на глазах». Свадьба Александра Александровича и Дагмары, получившей после православного крещения имя Марии Федоровны, состоялась 28 октября (9 ноября) 1866 года.

Несмотря на то что ее детство пришлось на очень неспокойное время, вероятно, Ксения сохранила о ранних годах своей жизни самые светлые воспоминания. Гатчина ничуть не напоминала осажденную крепость. Правда, обер-прокурор и бывший наставник Александра Победоносцев рекомендует новому императору: «Когда сбираетесь ко сну, извольте запирать за собой двери не только в спальне, но и во всех последующих комнатах. Доверенный человек должен каждый вечер осматривать под мебелью». Сначала жандармы вознамерились отобрать ключи от парковых калиток у всех владельцев соседних дач. Но те возмутились — возможность беспрепятственно проходить в парк была их старинной привилегией. «Надо сказать, что такое распоряжение не достигало цели, — вспоминает генерал Епанчин, — ибо в парк легко было пробраться со стороны полей, его окружавших, а от них парк был отделен неглубокой канавой с валиком, обсаженным акацией. Со стороны полей охрана парка была возложена на конные дозоры… Воронцов-Дашков докладывал государю о мерах охраны, принятых в Гатчине, и когда речь зашла о калитках, то государь сказал, что он не желает стеснять жителей и дачников Гатчины, и шутя прибавил: «Неужели же им удобнее будет лазить через забор?»».

Так что жизнь в Гатчине скорее напоминала жизнь в богатой барской усадьбе. Летом родители с детьми катались на лодках или велосипедах, зимой на коньках (особенно хорошо это получалось у датчанки Марии Федоровны), лепили «снежного болвана» — то есть снеговика. Осень, разумеется, отдавалась охоте. Все любили рыбную ловлю. Великая княжна Ксения сетовала, что «мама ловила все окуней», а ей самой досталась только плотва… Весну часто проводили на Черном море в Ливадии.

И, конечно же, дети шалили. Особенно изобретателен на каверзы был младший сын императора Михаил. Отто Юльевич Витте вспоминает: «Все дети императора Александра III не скажу, чтобы боялись отца — нет, но стеснялись перед ним, чувствуя его авторитет. Михаил Александрович был чуть ли не единственным, кто держал себя с отцом совершенно свободно. Как-то раз, когда я приезжал в Гатчину, камердинер Михаила Александровича рассказывал мне, что вот какого рода история случилась.

Император Александр III утром очень любил ходить гулять со своим Мишей, и во время прогулок он с ним играл. Вот как-то они проходили около цветов, которые садовник поливал водопроводным рукавом. Неизвестно почему, вероятно, Михаил Александрович лез в воду, не слушался императора, но кончилось тем, что император Александр III взял этот рукав — это было летом — и окатил Михаила Александровича водой из рукава. Затем они вернулись домой, Мишу сейчас же переодели.

— Затем, — рассказывал мне камердинер, — после завтрака император обыкновенно занимался у себя, так и в этот раз. Он занимался в своих комнатах, которые как раз находились внизу, под окнами, в которых жил Михаил Александрович.

В перерывы между занятиями император Александр III несколько высунулся за окошко, оперся на локти и так стоял и смотрел в окно.

Михаил Александрович это заметил, сейчас же взял целый рукомойник воды и всю эту воду вылил на голову государю.

Ну, с императором Александром III сделать безнаказанно такую штуку мог только его Миша, потому что, если бы это сделал кто-нибудь другой, то ему здорово бы досталось».

О Ксении подобных воспоминаний не сохранилось. Всем она запомнилась как милая, кроткая и хорошо воспитанная девочка. Тот же Отто Юльевич Витте вспоминает только, как однажды сидел на обеде радом с ней. Ксения была тогда подростком, она ужасно смущалась и никак не могла найти тему для разговора. И тут же мемуарист добавляет: «Про эту великую княжну, нынешнюю великую княгиню, ничего, кроме самого хорошего, сказать нельзя. Она женщина, безусловно, образцовая во всех отношениях».

Позже, когда Александр все же решил перебраться в Петербург, он не стал переезжать в Зимний дворец, а остался в Аничковом. Сергей Дмитриевич Шереметев вспоминает: «В Аничкове он обыкновенно после завтрака садился у зеркального окна с видом на Невский проспект. Другое окно тут же рядом выходило в сад. В этом светлом углу сходились и дети, а императрица, как и прежде цесаревною, садилась в обычное свое кресло. Тут же лежали папиросы, которыми они угощали, и разложены были афиши. Сюда обыкновенно и приносили кофе… дети подходили к окну, а когда были моложе, садились на него. Любил он рассматривать проходящих и едущих по Невскому и делать свои замечания. Он следил за переменою вывесок и магазинов и всегда сообщал об этих замечаниях… Менялись люди, менялось время, а уютный уголок этот со своими приветливыми хозяевами оставался все тем же… Разговор обычно заканчивался: «Mini il est tempus — je dois recevior», или, «je dois on soccuper», или, «je dois faire des visites» («Мини, мне пора — я должен принимать», «я должен заниматься», «я должен делать визиты») — и он подходил к письменному столу и трогал звонок в конюшню, по которому подавали ему экипаж, смотря по тому, как он нажимал кнопку. Иногда по поводу родственных визитов громко заявлял, насколько они ему надоели. Императрица любила кататься по Невскому проспекту. «Madame, vous allez хлыще» («Мадам, вы собираетесь…»). У него был свой глагол, который он производил от слова хлыщ (хлыщить), то есть уподобляться катающимся хлыщам».

Зимой Александр иногда выходил в сад и, чтобы размяться, скатывал из снега огромные шары. Это было развлечением не только для детей, но и для спешивших по Невскому горожан, которые с любопытством глядели на своего императора-силача и на малышей, что бегали вокруг него. Еще одно традиционное зимнее развлечение — катание на коньках. «В саду Аничковского дворца были устроены ледяные горы и каток, — пишет граф Шереметев. — Сюда сбирались его дети с приглашенными товарищами, и государь охотно возился с ними и играл. Он принимал участие, когда играли в снежки, и вообще любил подзадорить молодежь. Ходить ему было необходимо, почему значительно был увеличен Аничковский сад».

17 (29) октября 1888 года, когда семья возвращалась из Крыма, произошла страшная авария на железной дороге у станции Борки под Харьковом. Поезд сошел с рельс, множество вагонов было разрушено, в том числе и тот, в котором ехал император и его семья. А. А. Половцов в своих мемуарах приводит рассказ императрицы Марии Федоровны об этом событии.

«Она сидела за столом против государя. Мгновенно все исчезло, сокрушилось, и она оказалась под грудой обломков, из которых выбралась и увидела перед собою одну кучу щепок без единого живого существа. Разумеется, первая мысль была, что и муж ее, и дети более не существуют. Чрез несколько времени появилась таким же манером на свет дочь ее Ксения. «Она явилась мне как ангел, — говорила императрица, — явилась с сияющим лицом. Мы бросились друг другу в объятия и заплакали. Тогда с крыши разбитого вагона послышался мне голос сына моего Георгия, который кричал мне, что он цел и невредим, точно так же как и его брат Михаил. После них удалось, наконец, Государю и цесаревичу выкарабкаться. Все мы были покрыты грязью и облиты кровью людей, убитых и раненных около нас. Во всем этом была осязательно видна рука провидения, нас спасшего». Рассказ этот продолжался около четверти часа, почти со слезами на глазах».

Сам Александр в тот вечер сделал в своем дневнике такую запись: «Бог чудом спас нас всех от неминуемой смерти. Страшный, печальный и радостный день. 21 убитый и 36 раненых! Милый, добрый и верный мой Камчатка тоже убит!».

Всего пострадало при крушении 68 человек, из них 21 человек погиб. А еще не стало любимицы царских детей собаки Камчатки. Но вся царская семья выжила, и это, конечно, сочли чудом и волей провидения. Журнал «Нива» писал: «Бог не попустил несчастья для России. Царь, царица и августейшие дети были сохранены для отечества». Тут же родилась легенда, что император, словно атлант, удержал на своих плечах крышу поезда и спас всю семью. Причины крушения так и не были установлены. Разумеется, выдвигалась и версия о новом террористическом акте, но она не получила развития — никаких достоверных данных собрать не удалось.

В январе 1893 года великий князь Александр Михайлович пришел к своему дяде с двумя просьбами. Одна их них — разрешить ему отправиться на новом крейсере «Дмитрий Донской» в Америку — «страну моих детских мечтаний». Другая — очень необычна. Но, как пишет сам Александр Михайлович, «я полагал, что могу попросить его еще кое о чем. Это «кое-что» было рукою его дочери, великой княжны Ксении». Нам известно, что великим княжнам уже случалось выходить замуж за своих родственников и оставаться в России, но каждый раз это чрезвычайный случай. Теперь от Александра зависит, сочтет ли он этот случай «чрезвычайным».

Великий князь Александр Михайлович

Александр и Ксения познакомились еще в детстве, на берегу Черного моря. Позже она писала кузену трогательные записочки: «Лучшие пожелания и скорое возвращение. Твой моряк Ксения». «Я улыбаюсь, — вспоминает Александр Михайлович. — Она очаровательна. Когда-нибудь, может быть… Конечно, если Император не будет настаивать, чтобы его дочь вышла замуж за иностранного принца. Во всяком случае, Ксении еще нет двенадцати лет». Но вот Ксении уже восемнадцать. На всех балах Александр танцует только с ней. Но император и императрица недолюбливают «Михайловичей». В конце концов великий князь Михаил берет дело в свои руки. Александр Михайлович вспоминает, как расспрашивал отца, вернувшегося из Зимнего дворца:

«— Что сказала Императрица? Она рассердилась?

— Рассердилась? Нет слов, чтобы описать ее гнев. Она ужасно меня бранила. Говорила, что хочу разбить ее счастье. Что не имею права похитить у нее ее дочь. Что она никогда не будет больше со мною разговаривать. Что никогда не ожидала, что человек моих лет будет вести себя столь ужасным образом. Грозила пожаловаться Государю и попросить его покарать все наше семейство.

— Что же ты ответил?

— Ах — целую уйму разных вещей! Но к чему теперь все это. Мы ведь выиграли нашу борьбу. А это главное. Мы выиграли, и Ксения — наша».

Бракосочетание Александра Михайловича и Ксении Александровны состоялось в соборе Большого Петергофского дворца.

«20 июля мы возвратились в столицу, чтобы посетить выставку приданого, которая была устроена в одной из дворцовых зал, — вспоминает Александр Михайлович. — В конце зала стоял стол, покрытый приданым жениха. Я не ожидал, что обо мне позаботятся также, и был удивлен. Оказалось, однако, что, по семейной традиции, Государь дарил мне известное количество белья. Среди моих вещей оказались четыре дюжины дневных рубах, четыре ночных и т. д. — всего по четыре дюжины. Особое мое внимание обратил на себя ночной халат и туфли из серебряной парчи. Меня удивила тяжесть халата.

— Этот халат весит шестнадцать фунтов, — объяснил мне церемониймейстер.

— Шестнадцать фунтов? Кто же его наденет?

Мое невежество смутило его. Церемониймейстер объяснил мне, что этот халат и туфли по традиции должен надеть новобрачный пред тем, как войти в день венчания в спальную своей молодой жены. Этот забавный обычай фигурировал в перечне правил церемониала нашего венчания наряду с еще более нелепым запрещением жениху видеть невесту накануне свадьбы. Мне не оставалось ничего другого, как вздыхать и подчиняться. Дом Романовых не собирался отступать от выработанных веками традиций ради автора этих строк».

Ксения была одета в серебристое платье, на шее — жемчужное ожерелье, на голове — бриллиантовая корона. Волосы длинными локонами ниспадают на плечи.

«Только в 11 час. вечера мы могли переодеться и уехать в придворных экипажах в пригородный Ропшинский дворец, где должны были провести нашу брачную ночь, — продолжает свой рассказ Александр Михайлович. — По дороге нам пришлось переменить лошадей, так как кучер не мог с ними справиться.

Ропшинский дворец и соседнее село были так сильно иллюминованы, что наш кучер, ослепленный непривычным светом, не заметил маленького мостика через ручей, и мы все — три лошади, карета и новобрачные упали в ручей. К счастью, Ксения упала на дно экипажа, я на нее, а кучер и камер-лакей упали прямо в воду. К счастью, никто не ушибся, и к нам на помощь подоспела вторая карета, в которой находилась прислуга Ксении. Большая шляпа с страусовыми перьями Ксении и пальто, отделанное горностаем, — были покрыты грязью, мои лицо и руки были совершенно черны. Князь Вяземский, встречавший нас при входе в Ропшинский дворец, как опытный царедворец, не проронил ни одного слова…

Нас оставили одних… Это было впервые со дня нашего обручения, и мы едва верили своему счастью. Может ли это быть, что никто не помешает нам спокойно поужинать!

Мы подозрительно покосились на двери и затем… расхохотались. — Никого! Мы были действительно совсем одни. Тогда я взял ларец с драгоценностями моей матери и преподнес его Ксении. Хотя она и была равнодушна к драгоценным камням, она все же залюбовалась красивой бриллиантовой диадемой и сапфирами.

Мы расстались в час ночи, чтобы надеть наши брачные одежды. Проходя в спальную к жене, я увидел в зеркале отражение моей фигуры, задрапированной в серебряную парчу, и мой смешной вид заставил меня снова расхохотаться. Я был похож на оперного султана в последнем акте…»

Через несколько месяцев Александр III скончался. Он умирал в Ливадийском дворце. Рядом находились Мария Федоровна, дети, Ксения с мужем и только что приехавшая в Россию «милая Аликс» — принцесса Алиса Гессенская, невеста цесаревича. Все чувствовали, что кончается целая эпоха. Эпоха, которая для близких Александра, а также для тех, кто, как и он, твердо стоял на позициях консерватизма, была временем спокойствия и процветания, для других же — временем страшного гнета и застоя. И теперь все с нетерпением ждали, каким покажет себя новый император.

* * *

Несмотря на грустные воспоминания, Александр Михайлович и Ксения еще не раз возвращались в Крым. Один из их «ближайших соседей», небезызвестный князь Феликс Феликсович Юсупов, в своих мемуарах вспоминает: «Все императорские имения располагались на побережье. Государь с семьей жили в Ливадии… Рядом с нами находилось имение Ай-Тодор, великого князя Александра Михайловича. Воспоминания об это имении — из самых для меня дорогих. Стены дома, увитые зеленью, тонули в глициниях и розах. Все здесь было прекрасно. Главным украшением усадьбы была великая княгиня Ксения Александровна. И сама-то красавица, свое самое большое достоинство — личный шарм — она унаследовала от матери, императрицы Марии Федоровны. Взгляд её дивных глаз так и проникал в душу, её изящество, доброта и скромность покоряли всякого. Я уже в детстве радовался ее приходам. А уйдет — побегу по комнатам, где она прошла и жадно вдыхаю запах ее ландышевых духов».

За первые тринадцать лет супружества Ксения родила дочь и шестерых сыновей. Первой, в 1895 году, на свет появилась Ирина, которая спустя девятнадцать лет станет женой того самого Феликса Феликсовича Юсупова-младшего.

Потом родились сыновья — Андрей, Федор, Никита, Дмитрий, Ростислав и Василий. «Я никогда не симпатизировал отцам, терявшим в день рождения детей голову, — вспоминает Александр Михайлович. — Сам я неизменно оставался при Ксении, пока все не было благополучно окончено. Чтобы облегчить ей родовые муки, придворный доктор давал ей обычно небольшую дозу хлороформа. Это заставляло ее смеяться и говорить разные забавные вещи, так что наши дети рождались в атмосфере радости. Каждый раз, при рождении ребенка, я считал своим долгом следовать старинному русскому обычаю. Он заключался в том, что при первом крике ребенка отец должен зажечь две свечи, которые он и его жена держали во время обряда венчания, а потом он должен завернуть новорожденного в ту рубашку, которую он надевал предыдущей ночью. Это, быть может, глупое суеверие, но мне казалось, что это придавало больше уверенности Ксении».

Ксения и Александр с детьми много ездили по Европе, гостили у заграничной родни, бывали на модных курортах, а потом всегда возвращались в Россию — в Ай-Тодор, в Гатчину, в Петербург.

22 января 1903 года супруги приняли участие в знаменитом историческом бале-маскараде, в честь 290-летия Дома Романовых. Ксения была одета в костюм московской боярыни, Александр Михайлович — в платье сокольничего, которое состояло из белого с золотом кафтана с нашитыми на груди и спине золотыми орлами, розовой шелковой рубашки, голубых шаровар и желтых сафьяновых сапог. Всех участников бала запечатлел фотограф Карл Булла, и мы можем увидеть Ксению и Александра с веселыми и лукавыми улыбками на лицах, словно подтрунивающими над своими пышными облачениями.

Во время Первой мировой войны Ксения, как и многие члены царской семьи, покровительствовала госпиталю для раненых в Петербурге и санитарному поезду. В 1919 году Ксения Александровна вместе с матерью и семьей уехали за границу. Сначала они жила в Дании, а затем переселилась в Англию, где Ксения рассталась с мужем. Скончалась великая княгиня в апреле 1960 года в домике Уилдернесс-хаус. Согласно ее завещанию, гроб перевезли на юг Франции и 29 апреля 1960 года погребли на Рокбрюнском кладбище, там, где был похоронен Александр Михайлович.

Отца девочка видела редко и поэтому очень любила. А еще потому, что он был большой, сильный и умел выкроить несколько минут, которые были посвящены только ей. Тогда он показывал ей «свои сокровища»: миниатюрные фарфоровые фигурки животных или собственноручно сделанный им в детстве альбом с рисунками города Мопсополиса, где жили мопсы.

Потом Александр снова погружался в работу, а Ольга залезала под стол и прижималась к лежащей там огромной лайке — той самой Камчатке, которая позже погибнет в крушении на станции «Борки». А однажды отец позволил Ольге поставить императорскую печать на один из конвертов.

Петр Александрович Ольденбургский

«Отец обладал силой Геркулеса, — вспоминает Ольга Александровна, — но он никогда не показывал ее в присутствии чужих людей. Он говорил, что может согнуть подкову и связать в узел ложку, но не смеет делать это, чтобы не вызвать гнев Мама. Однажды у себя в кабинете он согнул, а затем разогнул железную кочергу. Помню, как он поглядывал на дверь, опасаясь, как бы кто-то не вошел!»

Иногда отец выбирался с детьми в Зверинец — парк вдали от дворца, где разводили оленей. Он учил детей грести, читать следы, а потом пек с ними яблоки на костре, а осенью все собирали грибы. Разумеется, в Гатчине были большие конюшни, и дети обожали ездить верхом. А еще они любили пробираться в казармы к солдатам и слушать их истории. Это строжайше запрещалось, но младшие дети — Ольга и Михаил — постоянно нарушали запреты. Летом семья часто выезжала в Петергоф или ехала в Данию, навестить родителей Марии Федоровны. Там дети могли свободно ходить по улицам, заходить в магазины, что становилось для них целым приключением, посещали Зоопарк, играли со своими кузенами и кузинами, приезжавшими со всей Европы — от Британии до Греции. Потом семья отправлялась в Ливадию, осенью возвращалась в Петербург.

Н. А. Куликовский и Ольга Александровна 

Ольга очень любила рисовать. «Мне разрешили держать в руках карандаш даже на уроках географии и арифметики, — вспоминала она. — Я лучше усваивала услышанное, если рисовала колосок или какие-нибудь полевые цветы». Девочка повзрослела, но увлечение не прошло. Еще она играла на скрипке, и брат Ники подарил ей драгоценную скрипку, на которой когда-то играл музыкант-виртуоз и композитор Алексей Федорович Львов, автор гимна «Боже, Царя храни».

* * *

Ольга впервые вышла в свет на свадьбе старшей сестры. Нам уже известно, что той же осенью в Ливадии скончался император Александр.

А в июле 1901 года юная девушка вышла замуж за принца Петра Александровича Ольденбургского, который был гораздо старше нее. Этот брак устроила Мария Федоровна, не желавшая, чтобы дочь покидала Россию. Однако принц, как выражались в те времена, «общался с самыми ужасными приверженцами новомодных извращенных отношений», и, по признанию самой великой княжны, их супружество так и осталось номинальным. Через год после свадьбы Ольга перебралась в особняк на Сергиевской улице, купленный для нее братом. Беда была в том, что бюджет у супругов был общим, а Петр Александрович имел заслуженную славу заядлого картежника. Ольга Александровна позже признавала, что единственный раз за всю ее жизнь муж дал ей хороший совет: держаться подальше от Распутина. И этому его наставлению она с удовольствием подчинилась.

Позже Ольга познакомилась в Гатчине с офицером Кирасирского полка Николаем Куликовским, она вспоминала: «Это была судьба. И еще — потрясение. Видно, именно в тот день я поняла, что любовь с первого взгляда существует». Им пришлось ждать тринадцать лет, когда Николай II даст разрешение на развод, и все же в конце концов любовь вновь превозмогла все, и они поженились. В годы Первой мировой войны Ольга работала медсестрой, Куликовский был на фронте.

В дневниках Марии Федоровны есть запись о второй свадьбе ее младшей дочери, состоявшейся в Киеве в 1916 году: «Милая Беби в страшном возбуждении, прибыл Сандро и решил, что надо сделать так, чтобы нас в церкви не заметили, когда мы будем там на ее венчании… Осталась дома до 4¹/₂ дня, затем отправилась к Сандро, где наскоро выпили чаю, а потом поехали за Ольгой и Т. Ан., чтобы отвезти их в церковь, где не было никого из посторонних. Ольга выглядела очаровательно в белом платье, с венцом и фатой, лицо счастливое… Все так необычно. Боже, благослови ее и сделай воистину счастливой с ним, тем кого она любит».

В 1917 году у четы Куликовских родился сын Тихон, названного в честь святителя Тихона Задонского. Это имя Ольга придумала, еще когда жила в имении своего первого мужа на берегу реки Воронеж. Тогда она решила построить для себя отдельный усадебный дом в месте, которое очень ей нравилось. «Я распорядилась так, чтобы Ольгино построили на холме, откуда открывался вид на речку Воронеж, приток Дона, — рассказывала Ольга в своих мемуарах. — Местность была восхитительная. Поля упирались в леса, из-за которых выглядывали золоченые купола старинного монастыря св. Тихона Задонского, куда приходило множество паломников. Помню, однажды летним вечером я сидела на балконе и наблюдала, как садится солнце. Вокруг царил такой покой, что я поклялась, что если Господь когда-нибудь удостоит меня быть счастливой, то своего первенца я нареку Тихоном».

Позже на свет появился второй сын, Гурий, названный в честь погибшего в Первую мировую войну Гурия Панаева, офицера Ахтырского полка (его шефом была Ольга). Императрица Мария Федоровна, жившая в Крыму вместе с Ольгой и ее новой семьей, в ноябре 1917 года написала сыну в Тобольск письмо, где помимо прочего, говорилось: «Мой новый внук Тихон нам всем приносит огромное счастье…».

11 апреля 1919 года императрица покинула Россию и переселилась в Данию. Вскоре после этого Куликовские переехали в Белград, а позже тоже перебрались в Данию. Путь был трудным и опасным. Поминутно рискуя жизнью, семья с двумя маленькими детьми добралась до Новороссийска и нашла убежище в датском консульстве, где пряталось множество эмигрантов. В Новороссийске свирепствовал тиф. Ольга Александровна рассказывала: «Те из нас, кто был здоров, уступили свои кровати больным и спали на полу. Я страшно волновалась за мужа и детей. О себе я не беспокоилась. Я насмотрелась столько ужасов, что внутри меня словно что-то умерло.

Но я должна была жить». Великая княгиня не забыла об этих днях. В годы Второй мировой войны дом Ольги Александровны в Дании стал центром русской колонии, где могли найти приют и помощь все русские эмигранты.

В 1948 году семья переехала в Канаду, где Тихон Николаевич в течение многих лет работал в Департаменте шоссейных дорог провинции Онтарио. Гурий Николаевич преподавал славянские языки и культуру в Оттаве. Ольга Александровна скончалась 24 ноября 1960 года.