Сестры Вероника и Зинаида не общались пять лет! И вот встретились… в морге. Зинка-оторва, хитренькая, умная и безбашенная. Больше всего на свете ей хотелось денег. И она добилась своего, заплатив за это жизнью…
Веронику ждала поездка на Мальту, любимый жених и семейное счастье. А теперь она главная подозреваемая в убийстве сестры. Ведь это ей досталось имущество покойной, за которым охотятся… все!
Старик Беляев передал Зине в собственность огромный лесной массив. Та перед смертью спрятала купчую. Теперь эти бумаги ищут несколько человек: убийца старика, следователь и… фактический владелец леса, чьим доверенным лицом являлась Зина.
Линии жизни разных людей иногда закручиваются в одну спираль. И не важно, как они относятся друг к другу. Опасные виражи им суждено преодолеть вместе…
1.0 — создание
Вот это да! Мало того, что Вероника была не одета, она, открыв ему дверь, ускакала в квартиру! Ни тебе здрасте, ни улыбки, ни хотя бы междометия, означающих, что тебя увидели, — нет! Открыла и — бежать, будто в квартире пожар или вода течет из всех кранов.
Сказать, что он озадачился — это ничего не сказать, но Стас переступил порог, оценил беспорядок в полутемной прихожей и прошел в комнату, где Вероника носилась, как гончая. Взору предстал реальный погром: вещи разбросаны… их не было разве что на потолке. При дневном свете Стас рассмотрел, что и Вероника напоминает беженку из горячей точки — волосы растрепаны, а они и так торчат во все стороны, потому что вьются, как после «химии», халат застегнут на одну пуговицу, босая, на лице ни грамма косметики.
— Ты не готова?! — позволил себе возмутиться он. — У нас не осталось и получаса, а ехать тридцать пять минут, если повезет не попасть в пробку.
— Визит к твоим родителям отменяется, — огорошила его Вероника, перебирая одежду.
Даже не извинилась, что не стояла при полном параде у проезжей части дороги, как договорились, из-за чего он прождал ее пятнадцать минут, потом вынужден был заехать во двор и подняться на пятый этаж. Его логика: не успеваешь, опаздываешь, а телефон для чего у тебя?
— То есть? — на взводе спросил Стас, он терпеть не мог изменений в планах. — В чем дело?
— Я сегодня улетаю, что-то случилось с моей сестрой. Звонила в аэропорт, самолет через три часа, а мне нужно много успеть.
— У тебя сестра есть? Ты никогда о ней не говорила, почему?
— Теперь ты знаешь о ней. Утром на мой мобильник позвонил следователь, интересовался, знакома ли я с Зинаидой Валентиновной Долгих, я ответила, что это моя старшая сестра. Он попросил меня срочно явиться в прокуратуру, но я ведь живу в другом городе, далеко, следователь потребовал немедленно приехать. На мои вопросы, что случилось, он ответил, что для меня будет лучше все узнать по приезде. Вот я и собираюсь.
Причина, бесспорно, уважительная, но перекроила не только сегодняшний день, под угрозой оказались более серьезные планы. Стас убрал нижнее белье с кресла, сел в него и, заметив почти заполненный чемодан на стуле, огорчился:
— Вижу, ты надолго собираешься, а как же наша поездка на Мальту?
— Я о ней позабыла… — Не менее расстроенная Вероника присела на стул, опустив на колени руки, в которых держала фен (это предмет первой необходимости, без него с ее копной волос не справиться). — Жаль… Но может, успею вернуться?
Стас, постукивая пачкой сигарет по подлокотнику, закатил глаза к потолку, высказывая вслух мысли:
— Звонили из прокуратуры? Значит, твоя старшая сестра серьезно влипла.
— В смысле? — не поняла Вероника.
— Прокуратура занимается тяжкими преступлениями, отсюда напрашивается предположение, что твоя сестра непосредственно связана с каким-то преступлением, но тебя зачем затребовали? Странно… Мальта у нас через пять дней, не думаю, что ты успеешь вернуться назад.
Вероника подхватилась, бросив на ходу:
— В таком случае, тебе придется лететь на Мальту одному, я не смогу. Может, Зине нужна помощь, а рядом никого нет.
Она занялась сборами, точнее, убирала в шкаф то, что, по ее мнению, не пригодится. Не желая мешать ей, Стас вышел покурить на площадку, заодно позвонил родителям и сообщил, что смотрины откладываются. Разумеется, не сказал об истинных причинах, а солгал: мол, непредвиденные обстоятельства заставляют Веронику лететь к сестре, которая находится в тяжелом состоянии. Прокуратура, следователь — звучит зловеще, отец с матерью после этих слов пристанут: ты родословную Вероники проверил, вдруг там сплошь дурная наследственность? Зачем ему потрясения?
Когда он вернулся, чемодан стоял посередине, да и в комнате Вероника успела навести относительный порядок, сама же переодевалась.
— Я отвезу тебя в аэропорт, — заявил Стас.
— Спасибо.
Наконец Вероника улыбнулась, но это всего лишь дань вежливости, на самом деле предложение Стаса неприятно кольнуло: разве только отвезти в аэропорт должен был предложить любящий мужчина? Вызов к следователю ничего хорошего не сулил, Вероника нервничала и терялась в догадках, что ждет ее в незнакомом городе и чем отличилась Зинаида? Не исключено, что и Веронике понадобится помощь, по логике Стас обязан все бросить и лететь с ней. Этот вариант не осенил его умнейшую голову, видно, он не понимает, что ей боязно одной лететь в неизвестность, а просить… зачем? Стас без того раздосадован, вероятно, потому и тормозит его сообразительность, но хотелось бы…
По дороге к аэропорту Вероника поглядывала на претендента в мужья чуточку новыми глазами. Нет-нет, она не перестала его любить, из-за ерунды не меняют резко своих пристрастий, просто они разные, только сегодня, сейчас посетила эта мысль. Стас почти никогда не выходит из себя, значит, умеет сдерживать свои эмоции, это редкое качество; он успешен, а Вероника относится к женщинам, которые чураются неудачников, распространяющих вокруг себя ореол негатива; он практичен, но не жаден, ведь хуже мужика-скряги может быть только алкоголик. Внешность меньше всего интересовала в мужчинах Веронику, предпочитавшую в тридцать один — а это возраст сознательности и трезвых оценок — ум, обхождение и стабильное положение, но и тут ему можно поставить высокий балл. А она? Она-то какая?
Вероника достала пудреницу и придирчиво изучала свое смуглое лицо, которое загорает, стоит лишь выглянуть солнцу, — таким образом, к осени она становится похожа на цыганку. В этом смысле Мальта совсем нежелательна даже в это время года, она поджарится там и станет словно негритянка, цыганка все же светлее. Но у «цыганки» серо-голубые глаза и русые волосы, безобразно завитые природой, подруга посоветовала отрастить их до лопаток, мол, будет стильно. Да, стильно получилось — грива, как у льва, к тому же возникли проблемы с расчесыванием, особенно после мытья, заодно возросли траты, так как всяческие пенки-гели-муссы покупаются мешками. Но все в восторге от ее волос. В исключительных случаях, когда появляется желание выглядеть нетипично, Вероника выпрямляет пряди в парикмахерской.
Если разобраться, у нее все не так: нос с горбинкой, а хочется прямой; глаза слишком удлиненные, ну, тут уж ничего не исправишь, как и скуластое лицо, еще хотелось бы иметь поменьше ротик… Ух, сколько недостатков! А окружающие считают эти недостатки достоинствами, уверяют, будто все это в совокупности смотрится красиво, кому же верить — зеркалу или чужому мнению? Зато фигура на ять, но какими усилиями! До параметров моделей даже не мечтала себя довести, не получится, однако периодически Вероника фигуру истязает диетами, значит, что? Ее тело несовершенно.
В общем, Стас — мечта незамужних девушек, правда, у мечты есть некоторые минусы: он замкнут, неразговорчив, чересчур чопорный и все равно мечта. Веронике стоило бы честно признать, что она-то как раз далека от идеала, следовательно, завышенные требования неплохо бы предъявлять прежде всего к себе. Да и как бы он полетел вместе с ней, а работа? Это у нее отпуск начался со вчерашнего дня, иначе так легко она не сорвалась бы, а Стас работает вплоть до отлета на Мальту.
Билет купили, во время посадки он попросил:
— Позвони, когда прилетишь.
Вероника крепко обняла его, искренне поцеловала в губы и наконец-то догадалась извиниться:
— Стас, прости, я не по своей воле…
— Иди, иди, — ободрил Веронику он.
— Если не вернусь, лети на Мальту с Аленкой…
— Разберемся, иди.
Она прошла кордон, оглянулась и махнула ему рукой, затем послала воздушный поцелуй, признав, что ей потрясающе повезло с ним. Мог бы и не обратить на нее внимания, мало, что ли, красивых девиц вокруг? Она-то сама уже, пардон, перестарок, а замуж хочется, ой, как хочется. Чтоб и платье, и фата, и праздник…
Сидя в самолете, Вероника дала себе клятву не поддаваться на провокации своего амбициозного характера, чай, не королевой уродилась.
Остановилась в гостинице, к сестре не поехала, потому что не знала, где та живет. Да, да, не знала, так случилось, в чем причина разрыва — вспоминать не было желания. И звонить Зине не стала, решив для начала выяснить, куда сестричка «серьезно влипла», как сказал Стас.
Утром она вошла в прокуратуру, огляделась с повышенным любопытством, ведь до этого дня Веронике не довелось бывать в подобных учреждениях. Ощутила дискомфорт: вероятно, от стен, пропитанных человеческими муками, шла отрицательная энергия, или это в ее представлении прокуратура казалась суровым застенком. Заметив дежурного, Вероника спросила, как ей попасть к следователю Ларичеву, тот сначала позвонил, потом объяснил, где находится кабинет. Пришлось подождать минут двадцать, что явилось настоящей пыткой, ведь ждать у цели, выстраивая в уме десятки жутких ситуаций и задаваясь вопросом, зачем вызвали, — это кошмар. Но вот ее пригласили в кабинет…
Основываясь на первом впечатлении от Ларичева, она пыталась определить, с кем ей предстоит иметь дело, ведь крайне важно угадать, что за человек перед тобой, особенно при полнейшем вакууме в сведениях. Не нравились Веронике раздвоенные подбородки у мужчин, утяжелявшие лицо и отвлекавшие от него, к тому же создавалось впечатление, что этот товарищ жесткий, непримиримый. Наверное, глупо по подбородку составлять мнение о человеке, но внутреннее устройство Вероники всегда искало нестандартные детали, по ним выстраивало образ.
Без сомнения, Ларичеву под сорок, темные волосы коротко стрижены, нос прямой (ей бы такой), рот прямой, брови прямые… Так-так, черты лица не только получают по наследству, в процессе жизни они тоже видоизменяются, на них накладывает отпечаток характер. Видимо, он привык строить всех, кто в подчинении, ибо властность Вероника рассмотрела без труда. Ларичев что-то писал, привычным жестом и без слов указал ей на стул, когда она присела, уточнил ее фамилию, имя, отчество, затем поинтересовался:
— Вы уже в курсе?
— Насчет чего? — последовал от Вероники встречный вопрос.
Он поднял на нее глаза — небольшие для такого широкого лица, светло-болотные, колючие, а в совокупности с прямыми бровями получился очень строгий вид.
— Вы что, ничего не знаете? — спросил он.
И голос у него низкий, но лишенный теплоты, Ларичев просто ужас наводил на нее, поэтому Вероника не ответила, а отрицательно качнула головой. Он бросил авторучку на стол и откинулся на спинку стула; расстегнув пиджак, поставил руку на бедро, оттопырив в сторону локоть, при этом уставился на Веронику, будто смотрел на студентку-первокурсницу, не знающую предмет. Она закусила губу, чтоб не сделать ему замечание по поводу бесцеремонности, да помнила, где находится. Говорят, войти сюда — запросто, а выйти — весьма проблематично.
— Значит, вы не были у нее, да? — уточнил он.
— Нет, — пришлось ответить, раз он не понимает кивков. — Я прилетела вечером, остановилась в гостинице.
Пауза начала нервировать Веронику: что он там себе измышляет?
— В гостинице, — наконец повторил Ларичев и что этим хотел сказать — одному ему известно, во всяком случае, Вероника не поняла, какой смысл он вложил в слово. — А почему не поехали на квартиру, в которой проживала ваша сестра?
— Да что случилось, черт возьми? — закончилось терпение у Вероники. — Что вы ходите вокруг да около? Прямо нельзя сказать?
— Можно. Но мне любопытно, почему родная сестра, то есть вы, которая прилетела издалека, не кинулась сразу к сестре выяснить, что произошло, а поехала в гостиницу.
— Потому что мы не общаемся с Зинаидой, давно не общаемся, — подавляя эмоции, ответила Вероника.
— Как давно?
— Лет пять. Да, пять.
— Вы состояли в ссоре? — допытывался он.
— Да, а что? Мы поссорились и не виделись пять лет.
— Что же послужило поводом?
А собственно, чего она перед ним трепещет? Он кто? Такой же человек с ногами и руками, с головой и туловищем, но завышающий свою значимость. А она кто? Преступница? Нет. Так в чем дело? Его надо поставить на место. Вероника закинула ногу на ногу, пальцы рук переплела, соединив их на колене, подбородок вздернула и сказала вызывающе, вместе с тем сухим тоном:
— Какая вам разница? Родственники часто ссорятся, иногда на всю жизнь, не вижу в этом ничего сверхъестественного. Почему вы до сих пор не соизволили поставить меня в известность, что натворила моя сестра и зачем вы меня вызвали?
— Вашу сестру убили, — поставил в известность Ларичев, как она того требовала. — Ей нанесли пять ударов предположительно ножом, три из них несовместимы с жизнью. Вам плохо?
Только идиот или конченый тупица, что вообще-то одно и то же, способен задать этот вопрос, к тому же абсолютно безучастно. Вероника почувствовала, как кровь прихлынула к поверхности кожи, а внутри стало морозно, словно там образовалась ледяная пустошь. Известия о смерти неожиданны даже тогда, когда человек долго и безнадежно болеет, а когда смерть внезапна, ее невозможно принять, посему первой мыслью было: он перепутал, Долгих фамилия распространенная.
— Вы уверены?.. — выдавила Вероника с трудом. — Мою сестру?..
— Если Зинаида Валентиновна Долгих ваша сестра, то убили ее. Но раз вы сомневаетесь, что вполне понятно, поедем на опознание, тем более эта процедура запланирована у нас, ведь однофамильцев много. Прошу вас, — указал он на выход.
На автопилоте Вероника следовала за ним, еще не осознавая полностью происшедшее, к тому же надеясь, что произошла досадная ошибка. Если б ошибка! Ей не было бы жаль потраченных денег, с радостью она купила б билет и улетела к Стасу, потом на Мальту, где солнце превратит ее в мулатку — пусть.
Но внутри ее нечто жгло, отнимая надежду и пугая предзнаменованием: с этого дня твоя жизнь изменится, все изменится, и ты в том числе. Будто некто, бесшумно кравшийся за ней, нашептывал страшные слова злорадным голоском. Вероника чем угодно поклялась бы, что слышала неопределенный тембр (не мужской, не женский) и вкрадчивые интонации. Может, это шептал осенний ветер, встретивший их на улице, а может, та самая интуиция, которую никто не видел, не трогал руками, тем не менее многие уверяют, что она есть.
Ларичев оказал ей услугу: не на общественном транспорте заставил трястись, а усадил в личный автомобиль и сел за руль, по дороге, к счастью, не приставал с расспросами. Иногда, во время остановок на светофоре, она ловила на себе его любопытные взгляды, но он не заговаривал, а ей тем более не хотелось открывать рот, Вероника готовилась к «процедуре».
Но когда тебе показывают замороженный, почти бесформенный, отсюда плохо узнаваемый труп и просят опознать: твоя ли это сестра Зина, чужие слова не доходят, их попросту не улавливает ухо.
Только всматриваешься и всматриваешься в искаженные смертью черты, но ищешь не сходства, а различия, чтоб успокоить прежде всего себя: это не она, не Зина.
— Девушка, вам валерьяночки накапать? — спросил кто-то.
Вероника не отреагировала, она смотрела, не мигая, не дыша, с каждой секундой убеждаясь против желания, что видит безжизненное тело Зины, Зинки-оторвы, Зиночки-шалуньи, хитренькой, умной и безбашенной. Сильные руки взяли Веронику за плечи, словно хотели поддержать, а она всего-то сделала шаг назад, да неудачно, пошатнулась.
— Вы не ответили, — раздался рядом знакомый голос следователя, — это ваша сестра Зинаида Долгих?
Наконец Вероника услышала, повернула голову и встретилась взглядом с глазами Ларичева, в которых заметила сочувствие, но сил хватило лишь утвердительно кивнуть. В следующий миг, когда она повернулась к Зине, ту полностью накрыли тканью, которая отделила мертвую от живых.
Ларичев вел ее, держа за локоть, хотя это было лишним, Вероника неплохо держалась на ногах, просто в голове бурлил хаос из обрывочных воспоминаний, только что виденного трупа и множества вопросов. Она позволила руководить собой, в молчании поворачивала в ту сторону, куда тянул ее следователь, и покорно шла дальше.
Он отвез ее в гостиницу, даже проводил до номера, что с его стороны было верхом галантности — все же Ларичев при исполнении и не обязан заботиться о родственниках зарезанных. Вероника поблагодарила его, а в номере упала на кровать и очень долго лежала без движений, глядя в потолок.
Следующий день мало-мальски вернул ее в нормальное состояние, настала пора подумать о захоронении, но этот вопрос без следователя, как догадывалась Вероника, решить нельзя, поэтому отправилась к нему. Она не представляла, сколько ждет ее неожиданностей. Но он не сразу огрел обухом по голове, вначале Ларичев, жизнь которого явно состояла из одних вопросов, отдал дань вежливости:
— Как вы?
Дежурная вежливость, не предусматривающая даже мизерного интереса к самочувствию человека, а Вероника к подобным проявлениям относилась с предубеждением.
— Могли бы не спрашивать, — буркнула она. — Или вы полагаете, что после вчерашней «процедуры» люди пляшут от радости?
— Ну, иногда. Да-да, иногда и пляшут — когда являются единственными наследниками всего имущества. Правда, на похоронах безудержно рыдают, но скорей всего от радости.
Циник, отметила про себя Вероника, слава богу, ей недолго предстоит общаться с ним. Она приступила к делу:
— Я могу забрать сестру и как это сделать?
— Можете. Труп у нас и без того задержался, я подготовлю соответствующие бумаги… Кстати, у вас есть в нашем городе знакомые, родственники?
— Никого. Я этот город не знаю.
— Значит, и друзей сестры вы тоже не знаете, — вывел он, кажется, разочаровавшись. — Трудно вам придется с организацией похорон.
— Справлюсь. Я могу идти? — И вскочила.
Она переоценила себя, в этом месте Вероника чувствовала все признаки западни, а Ларичев виделся ей коварным охотником, расставляющим невидимые ловушки. Уж неизвестно, с чего это вдруг у нее возникли такие ощущения, но, не выяснив и толики всех обстоятельств, при которых погибла Зина, она поспешила быстрее уйти отсюда.
— Сядьте, — приказал он.
Вероника плюхнулась на стул, замерла. Выпала сумочка из рук, она подняла ее, уложила на колени, сжав до боли пальцы, потому что Ларичев хладнокровно сканировал ее глазами. Под этим пристальным взглядом было не по себе, будто она в чем-то провинилась, а он готов огласить вслух ее вину. Вместо этого Ларичев удивил ее и бесстрастным тоном, и неожиданным поворотом:
— За три дня до убийства ваша сестра написала завещание и сделала вас единственной наследницей всего своего имущества.
— Меня?! — только и вымолвила Вероника.
— Вас, вас. Несмотря на ссору между вами. Странно, да?
Вон для чего он начал с прелюдии о наследстве, ему интересно поглядеть на реакцию Вероники — до какой степени она возрадуется. До чего же черствый человек.
— Какое имущество? — скептически фыркнула она. — У Зины?
— Квартира в элитном доме двухкомнатная, сто квадратных метров, в ней — все путем, то есть полный достаток, хотя ваша сестра нигде не работала. Не работала, а счет в банке имела приличный. Если не ошибаюсь, немногим больше миллиона, для многих это огромные деньги.
Вероника уловила в его фразах некий намек, а на что он намекал, не догадывалась, двойной смысл ее беспокоил, поэтому она излишне резко сказала:
— Не понимаю, к чему вы клоните?
— Я рассуждаю, — снисходительно усмехнулся Ларичев и, к ее радости, опустил глаза, чертил круги на листе бумаге, словно ему безумно скучно. — Не подскажете логику вашей сестры? Вы не общались, даже не перезванивались пять лет, что же побудило ее написать завещание на ваше имя за три дня до гибели? Она как будто чувствовала, что скоро умрет насильственной смертью.
— Никто не может знать, что она чувствовала, вы тем более, — дерзко заявила Вероника. — Где Зина жила? Скажите адрес. Надеюсь, соседи не откажутся проводить ее и помочь мне.
Ларичев быстро настрочил на листе бумаги адрес, подвинул к ней, она, читая, не обратила внимания на его последнюю фразу:
— Это в новом микрорайоне. Не думаю, что соседи помогут, но попытайтесь. Да, вот еще что… подпишите подписку о невыезде.
Шевеля губами и запоминая, Вероника прочла адрес, сложила лист и, засовывая его в сумочку, спросила:
— Все?
— Подпишите, — указал он глазами на листок, одновременно подавая авторучку. Когда она собралась поставить свою подпись, Ларичев упредил бездумный поступок: — Прочтите сначала.
Вероника начала читать… вдруг ее глаза из длинных стали круглыми — какие ей всегда нравились, в ужасе она выдавила:
— Подписка?!. А… а почему?!
— До конца расследования вам предстоит находиться в городе.
— Вы в своем уме?! — взвилась Вероника, забыв, с кем имеет дело. — У меня отпуск только две недели! А потом… потом работа… и… я выхожу замуж… Нет, я не могу торчать здесь до конца… тем более этот конец неизвестно когда наступит! Вы же годами ведете следствие, мне что же, все это время жить здесь?!
— Ничем не могу помочь, у вас есть мотив.
— Что? — подалась корпусом к нему Вероника, будто не расслышав. — Что-что у меня есть?
— Мотив.
— То есть вы меня…
Ее указательный палец то на Ларичева показывал, то упирался в собственную грудь, а в словарном запасе не находилось нужных слов. Если честно, то находились — ненормативные. И этот урод (моральный, разумеется), которому безразличны люди, явно получающий удовольствие, издеваясь над ними, сложил по-школярски руки на столе и произнес:
— Не стоит нервничать, так положено: все, кто имеет мотив, до конца следствия обязаны находиться в городе.
— Да меня вообще здесь не было!
— Верю. Вы свободны.
Вероника рванула к выходу, но, когда она распахнула дверь, ее остановил голос Ларичева:
— Вы забыли пропуск.
Ах да, без пропуска ей только в каталажку дорога, да и то под конвоем. Она оглянулась, Ларичев, установив локоть на стол, лениво потрясал листочком. Вероника рванула к нему, выхватила листок, зло рявкнув:
— Спасибо.
И ушла. Следом за ней в кабинет зашел молодой человек небольшого роста, с простоватым лицом, которому Ларичев отдал приказ:
— Видел? Глаз не спускать, тебя сменят.
— Черт! — взмахнула руками Вероника перед квартирой сестры.
Опечатана! К тому же Ларичев не дал ключа, следовательно, туда не войдешь, впрочем, не вошла б и с ключом — как она бумажку с печатями снимала бы без соответствующей визы? Чтоб потом ее обвинили во всех смертных грехах?
Вероника оперлась спиной о стенку, вздохнула — и что теперь? Она ведь понятия не имеет, с чего начинать, куда бежать и что нужно для захоронения. На площадке еще три квартиры, Вероника позвонила в одну — никто не откликнулся. За дверью следующей квартиры старуха ответила, что не знает Зинаиду Долгих, пришлось звонить в следующую.
— Вам кого? — выглянул мальчик лет десяти.
— Дома из взрослых есть кто?
— Ба! — позвал он. — Ба, тебя спрашивают.
Появилась миловидная женщина, которую и бабушкой-то не назовешь. Вероника, торопясь и запинаясь от волнения, выпалила:
— Я сестра вашей соседки… Зинаиды Долгих… Она в этой квартире жила… Не могли бы вы…
— Которую зарезали возле нашего дома?
— Д-да… — А сама-то так и не выяснила, где убили сестру, а также как и когда. — Ее пора хоронить, а я… не представляю, как это делается… мне не приходилось хоронить… Не подскажете, куда обращаться?
— В бюро ритуальных услуг, — охотно подсказала женщина. — Точно не помню, какие нужны документы, но свидетельство о смерти точно надо… Да вам подскажут в бюро.
— А где находятся ритуальные услуги? Я не знаю города…
— На кладбище. Погодите, сейчас уточню адрес, у нас ведь не одно кладбище.
Получив адрес и выйдя во двор, Вероника уселась на скамейку, совершенно расстроенная, несчастная настолько, что потянуло поплакать. Вчера не ревела, а сегодня собственная беспомощность наполнила глаза слезами, и не привыкшая к катаклизмам Вероника чувствовала себя никчемной. Тем не менее она съездила в бюро ритуальных услуг, выяснила, какие нужны справки, еще больше пала духом, потому что примерный счет за оказание услуг выставили кругленький, а это только начало. По дороге к остановке она ругала себя на чем свет стоит:
— Зачем я купила сапоги? Да еще две пары! Очень они мне нужны были по таким ценам? И сумки к сапогам… А пальто кожаное зачем? Могла обойтись, но не обошлась! А белье… Откуда у меня страсть к безумной роскоши? Вот дура! Если не хватит денег на карточке, что я буду делать?
А еще через некоторое время она воодушевилась, выход-то есть: позвонить Стасу. Вероника дождалась вечера в гостинице, ведь ее жених посвящает себя полностью работе, посему не любит отвлекаться, да и новость предстояло преподнести из разряда хуже некуда. Она провела несколько часов в слезах, горюя над своей участью и оплакивая глупую Зинку. Как она попала под нож? Нормальные люди доживают до старости, а ее почему-то прирезали. Кстати, тетка, воспитавшая их, не раз твердила старшей: «Ой, Зинка, ты своей смертью не умрешь, больно плутоватая». Как в воду глядела!
— Стас, это я, Вероника. — Услышав его голос, она снова разревелась. — Стас, тут такое… Мою сестру убили.
— Да ты что! Как? Кто?
— Ножом. Кто — не знают, идет следствие. На меня столько свалилось… Стас, прошу тебя, приезжай… я не справлюсь одна.
Пауза в трубке могла означать все, что угодно, например, ему необходимо хотя бы немного времени для анализа ситуации, а также просчитать свои действия. Каково ему перестраивать планы, если даже Вероника от шока абсолютно потерялась и туго соображала? Но не этих слов она ждала, нет, не этих:
— Ты понимаешь, что это невозможно?
— Почему невозможно? Я почти твоя жена, у меня горе, никто тебе слова не скажет против…
— У нас сейчас аврал перед сдачей, ты же знаешь, сколько наваливается забот с переделками, я не могу все бросить. И документы в путевке я успел выправить на сестру, как ты того хотела, Алена не поймет внезапных перемен.
Паника, что в тяжелых обстоятельствах она останется в полном одиночестве, оказалась сильнее слез, паника и волна негодования. Вероника судорожно утерла нос и щеки, собралась попрощаться, мол, катись хоть на Мальту, хоть к чертям собачьим, а твои тапочки я вышлю тебе по почте вместе с зубной щеткой, но сдержала порыв. Разрушать легко и просто, не пришлось бы потом жалеть. Вероника упавшим голосом выговорила:
— Стас, ты мне нужен, очень-очень нужен…
— Вероника… — Таким тоном начинают окончательный отказ. — Извини, это невозможно, слишком много завязано на мне людей. (О да! Особенно на мальтийском побережье! Как тут не усмехнуться? Горько усмехнуться.) Кстати, как у тебя с деньгами? Выслать?
— Да. Мне нужны деньги на похороны.
Вот, пожалуйста! Если б послала его минутой раньше, где бы деньги взяла? Вероника подобрела, когда слушала:
— Завтра утром перечислю на твою карточку. В общем, завершай всю эту бодягу с похоронами и возвращайся, не торчи там.
— Я не знаю, когда приеду, меня заставили подписать дурацкую бумажку… подписку о невыезде.
— Как-как?! Подписку? С какого перепугу?
— У меня есть мотив, так следователь сказал. Зина оставила мне свое имущество.
— Выходит, тебя подозревают в убийстве собственной сестры?
Вероника будто удар тока получила, до ее сознания полностью не доходило, что означает подписка, не до того было. Подозревают — звучит жутко, ведь известно, что если других подозреваемых не найдут, убийство повесят на нее. Впрочем, повесят без «если», у нее есть мотив, а органам нужны показатели, раскрываемость, почет и уважение, ну, еще очередные звания и прибавка к зарплате. Ничего себе! Зинка влипла, а вместе с собой и сестру потащила! Она всегда тащила ее… но что теперь об этом думать!
— Нет-нет, это не так серьезно, — промямлила Вероника в трубку, на самом деле не веря в то, что говорила. — Просто они ищут тех, у кого есть мотивы, потом проверяют… Я же была очень далеко! Как же могла… Короче, мне ничего не грозит, успокойся.
— Мне бы твою уверенность. Ладно, посмотрим, что там следователь надумает. Держись. Завтра позвоню.
И ей бы уверенность. Вероника бросила трубку рядом на кровать, на которой лежала, снова ее глаза сфокусировались на потолке, там хоть ничего не отвлекало от мыслей. Собственно, мысль была одна: ее подозревают! В убийстве?! Бред. Но учитывая, сколько по тюрьмам томится невиновных людей, бред перевоплощался в реальность. Ее положение хуже, чем казалось, а Стас не по-мужски устранился, он обязан приехать и защитить будущую жену, выходит, она долго искала и выбрала ненадежного человека?
Но «подозревают» — главнее, страшнее, эта мысль была убийственной. Нужно что-то делать, каким-то образом убедить Ларичева в своей невиновности, если только он захочет в этом убедиться, в чем Вероника сомневалась. Правда, сейчас на первом месте стоит Зина, как справиться с этой проблемой? Знакомых в городе нет, кроме… Неужели опять к следователю придется нестись?
Ларичев открыл дверь ключом, вошел на цыпочках, хотел сюрпризом явиться: опля, вот он я! Не вышло. Нинуся вылетела из комнаты, как из хлопушки конфетти, и столько же от нее шума:
— Почему так долго? Я жду, жду… Ночь на дворе, а тебя все нет! Не бросай пиджак, повесь в шкаф. Тапочки я помыла, не ходи босиком. Иди на кухню, кормить тебя буду. Руки не забудь вымыть.
— Нинуся, ты как сварливая жена, — робко пожурил он дочь по пути в ванную. — Эдак тебя никто замуж не возьмет, все женихи разбегутся.
— Ну и пусть разбегаются, — уже из кухни крикнула Нинуся. — И вообще, ты быстрее выйдешь замуж за жену.
— Не-ет, — пробасил он из ванной, — я больше не женюсь.
— Все так говорят, — сказала мудрая дочь. — А потом влюбляются и женятся.
— Нинуся, я теперь люблю одну-единственную женщину: тебя.
— И правильно. Тогда, когда вырасту, я с тобой буду жить, ты ж без меня пропадешь.
— Эт-точно, — констатировал Ларичев, заходя в кухню, да так и вытаращил глаза. — Суп? Котлеты? Откуда роскошь?
— Бабушка приезжала, — вздохнула Нинуся. Ей хотелось бы похвастать, дескать, это я приготовила, пробуй, но врать еще не научилась. — Заглянула в холодильник, а там все есть, но нужно готовить. Она и приготовила, а я помогала.
Бабушка — мать бывшей жены. Естественно, разведясь с ней, с тещей он не поддерживал дружеских отношений, поэтому озаботился:
— Маме не доложит, что я тебя голодом морю?
— Что ты! Она же любит меня, значит, не будет сердить.
Детская непосредственность — качество замечательное, отличается от взрослых игр бесхитростностью, а то иной раз взрослая непосредственность смахивает либо на умственную отсталость, либо на ту самую простоту, которая хуже воровства. В этом смысле ребенок открыт, он такой, какой есть, но и в своем восьмилетнем возрасте Нинуся неплохо усвоила, что на любви можно спекулировать. Как к этому относиться? А черт его знает! Ларичев слишком дорожит дочерью, чтобы заниматься воспитанием и грозить пальцем, читая длинные нотации.
По кухне распространился аромат вареных грибов и приправ, Ларичев шумно и с наслаждением потянул носом, тем временем Нинуся, как заправская хранительница домашнего очага, поставила тарелку с супом перед ним.
— Где отчет? — поедая тещин суп, спросил он.
— В школе как всегда, — начала перечислять Нинуся, немного картавя. — Встретила меня и отвела домой тетя Роза, у нее я поела. Потом делала уроки, приехала бабушка и приготовила обед. Мы с ней погуляли, к твоему возвращению она убежала, не знала, что домой ты придешь так поздно. Па, ты ничего не купил?
— Купил. Зефир, но не в шоколаде, шоколад отдельно… — Девочка слетела со стула и рванула в прихожую. — Нина Афанасьевна! Не ешь все сразу, меня твоя мама убьет. Вместе с твоей бабушкой.
— А мы им не скажем. Ух ты… фисташки! А чипсы? Забыл?
— Чипсы — еда вредная, лучше я тебе картошки нажарю.
Поторопился он выдать покупки: дочь категорически отказалась съесть хотя бы одну котлету, налила себе чаю и уминала зефир с шоколадными конфетами. Потом ритуал — Нинуся на ночь смотрела мультик, папа вместе с ней в тысячный раз, а это настоящая мука. Ларичев взялся за телефон:
— Ну, как твоя подопечная, Дениска?
— В гостинице сидит. Ездила на квартиру убитой, потом в бюро ритуальных услуг, оттуда вернулась в гостиницу и не выходила. Город она не знает, я это понял сразу, часто останавливала прохожих и расспрашивала, куда ей идти. Потерянная она какая-то.
— А ты не был бы потерянным?
— Извини, Афанасий, но с подпиской ты перебрал.
— Поживем — увидим. Нам повезло, что отыскалась сестра убитой. Короче, сейчас отдыхай, завтра с утра заступит Сеньков, во второй половине дня сменишь его. А до дежурства, будь добр, опроси Лайму насчет приятельниц, сдается мне, темнит она.
— Ага, а со мной расколется, — скептически хохотнул Денис.
— Ты обаянием на нее воздействуй, обаянием, — дал совет Ларичев. — Она много знает, но делает наивные глаза. К тому же, Денис, тебе предстоит общаться с красивой женщиной, это просто подарок.
— Забрал бы ты этот подарок себе.
— Не спорь, опер ты, а не я. До завтра. Ну-с, Нина Афанасьевна, — обнял он дочь за плечи и чмокнул в щечку, — пора спать.
Нинуся безропотно, с удовольствием отправилась стелить себе постель, заодно и папе, она девочка ответственная — это наиболее подходящее определение, так как папа не сказал бы, что она еще и послушная. Нет, чаще слушается свою маленькую дочь он, причем не нарочно, да ведь дети сейчас акселераты и вундеркинды, рано приобретают определенные знания, навыки, позицию, взрослые безмерно от них отстают. Говорят, это люди будущего. Все может быть.
Ларичев отвез Нинусю в школу, до работы оставалось время, он потратил его на закупки по списку дочери и Розы, которую нанял присматривать за девочкой, ну и по хозяйству помочь. Заехав во двор прокуратуры и заглушив мотор, он заметил знакомую фигуру, подпиравшую спиной стенку у входа — как же ее обойти? Ларичев остановился напротив Вероники на расстоянии вытянутой руки, она смотрела в сторону и вниз, молчала, заговорил он:
— Боитесь, что она упадет?
— Кто? — вскинула на него непонимающие глаза Вероника.
— Стена. Вы ее так старательно подпираете…
— Я вас жду, — свела брови она.
— В таком случае прошу в кабинет.
Ларичев косился на подозреваемую, которая поднималась за ним по лестнице, будто ведут ее на эшафот, не меньше, невольно она вызывала улыбку. Впрочем, грешно насмехаться над девушкой, получившей в наследство не только счет в банке, но и труп сестры вместе с подпиской о невыезде.
— Слушаю вас, — сказал он в кабинете, усевшись за стол.
Вероника кусала губы, опустив глаза. Ой, как же тяжело ей просить, а пришла она с просьбой, вне всякого сомнения, ведь этот ее шаг был продуман заранее, но, разумеется, не ею. Не дождавшись от нее ни «а», ни «б», Ларичев, обхватив подбородок рукой, одновременно закрыв рот, чтоб не выдать насмешливую улыбку, сказал:
— Долго мы будем молчать? Выкладывайте, что там у вас.
— У меня ничего не получается, — буркнула Вероника, да так тихо, что он сделал вид, будто туговат на ухо:
— Что-что?
Она вскинула на него негодующие глаза, а тон взяла требовательный, словно ее заботы он просто обязан взвалить на свои плечи:
— Мне нужна справка… то есть свидетельство, или заключение о смерти… без этого не дадут места на кладбище и не продадут гроб. Кажется, еще справку из милиции… Да, паспорт моей сестры, а он либо у вас, либо в квартире, как мне быть?
— Вопрос решаемый, не нужно нервничать.
— Это не все. Денег у меня в обрез, извините, гостиницу после похорон я не потяну. Где прикажете жить до ваших выяснений? На улице? Или в вашем кабинете?
Все шло по плану! Поэтому Ларичев не сделал замечания Веронике ни по поводу тона, ни по поводу наглых претензий, а ограничился коротким вопросом, давая понять, что приложит некоторые усилия в решении и этой проблемы:
— Ваши предложения?
— Разрешите мне пожить в квартире сестры? Знаю, до вступления в права наследования или как там на юридическом языке… я не имею права… Хотя почему? Квартира все равно теперь будет моя.
— А других наследников у вашей сестры нет, кто мог бы оспорить завещание?
— Если б были, вы бы знали о них.
Загнула. Малость перепутала российскую прокуратуру с бывшим КГБ, ну да ладно, он поднялся, закрывая на ключ ящик стола, сказал:
— Подождите меня здесь.
В коридоре Ларичев позвонил Денису, предупредив, что сегодня Веронику Долгих он берет под личную опеку.
Денис чувствовал: Лайма притаилась за дверью квартиры, не дышит, а он на то и опер, чтоб обладать терпением, настырностью и прозорливостью, поэтому давил на кнопку звонка, не переставая. Она ждет, когда ему надоест, но чтоб зря не надеялась, он перед глазком держал раскрытое удостоверение. И так в течение пятнадцати минут. Нервы сдали. Конечно, у нее, ибо щелкнул замок, приоткрылась дверь с цепочкой, в него впились два недоброжелательных глаза божественной красоты.
— Что надо? — промурлыкала Лайма.
А он ей — улыбку до ушей:
— Попить.
Засопев, она ушла, не захлопнув двери, вскоре вернулась с чашкой, протянула в широкую щель.
— Кипяченая? — осведомился Денис, беря чашку.
— Фильтрованная. — Лайма оперлась спиной о стену, скрестив руки на груди, он выпил, вернул посуду. — Все?
— А поговорить?
— Говори, — пожав плечами, тем самым выразив незаинтересованность, что на самом деле было не так, сказала Лайма.
— Прямо здесь? — сделал наивно-удивленные глаза Денис, воспользовавшись ее приемом, ведь умный учится до старости, а он считал себя умным. — Может, пригласишь? Чайком побалуемся, э… если угостишь, конечно.
Лайма смерила его насмешливым взглядом, птица-то навскидку попалась некрупная, отсюда и отношение к ней пренебрежительное, что просек Денис. Вероятно, она не знает, кто на самом деле варится в следственном котле, — в задачу оперативника входит не только собрать сведения, допросив фигурантов, но и сделать выводы, вычислить преступника, а то и задержать его.
Естественно, ее снедало любопытство, с чем он пожаловал, поэтому она пустила Дениса в квартиру, указав повелительным жестом, куда идти — на кухню.
— Чего не открывала? — работая под простачка, чему способствовала внешность, спросил он. — Боишься, что и тебя, как подруг?
В сердцах Лайма грохнула чайником о плиту, резко повернулась к нему и прорычала, словно злобная фурия:
— Сколько раз повторять — мы не были подругами!
— Спокойно, спокойно… — Дополнительно Денис и жестом ее утихомиривал. — Не были так не были. Ставь чайник. Но вы же встречались?
— Ну и что? — сказала Лайма.
— И в некоторых известных заведениях вас видели вместе. В кафе, например, в ресторанах, клубах…
— Если я иногда ходила в кабак с девчонками выпить рюмочку ликера, это еще не значит, что мы дружили.
— Ты и убийцу будешь убеждать так же, как меня? А он поверит?
Лайма вытаращила глаза, хотя они у нее и так на пол-лица, причем лазурного колера, аж дух захватывало. Когда она приспускала ресницы, лазурь соединялась со зрачками, и оттуда лилась притягательно-порочная энергия. Пока он разбирался с ассоциациями, Лайма и плечики подняла, хохотнула, мол, я вся в изумлении, а ты, оперок, белены объелся или обкурился анаши. Артистка. Но и он артист еще тот — хоть в кино, хоть на подмостки его засунь. Соорудив на физиономии огорчение, Денис разочарованно вздохнул:
— Значит, ты не знаешь, за что Зинку Долгих… — Тотчас Лайма ладонь приложила к груди, набрала в грудь воздуха и собралась дать наистрашнейшую клятву, что ничего ей не известно. Денис поднял руку, останавливая ее: — Ладно, ладно. Верю. Ну, давай чай, что ли.
Девушка… Собственно, какая она девушка? Ей за тридцатник, а сколько точно, не определит ни один эксперт. Но когда Лайма засуетилась, вдруг преобразившись в юное создание, Денис подметил, что при этом возраст у нее стерся до нереально нижних границ. Но этого мало. Она внезапно и по необъяснимым причинам стала такой, какой он хотел бы ее видеть, вернее, какие ему нравятся. Наваждение это или колдовство? Денис даже струхнул — а ну как превратится милая хозяюшка в нечто страшное и бесформенное, имеющее щупальца, как у осьминога? Шутка, конечно, тем не менее Лайма какая-то неуловимая (в плане характера), так сразу и не скажешь, что она за штучка. С трудом Денис вслушался в ее щебетание, только когда ложки звякнули в чашках:
— …не могу знать всего, а от меня требуют.
— Что требуют и кто? — вяло поинтересовался он. Кстати, Денис на самом деле размяк, так как полагал, что женщину расколет за пару минут, но не вышло. Это огорчительно.
— Кто! Ваши, конечно! А требуют, чтобы я дала показания. Какие показания, откуда взяли, что я главный свидетель?.. Ничего не знаю, ничего не видела…
— Тебе по доброте душевной скажу. — А чтоб доверительность выглядела органично, Денис придвинулся ближе к Лайме, будто в квартире, кроме них, еще кто-то есть. — В трубе Зины Долгих твой номер обнаружен… Вот дай сюда твою трубку, что-то покажу.
Не разгадав подвоха, Лайма выпорхнула из кухни, быстро вернулась и положила сотовый телефон на стол, затем грациозно присела на стул и взяла чашку. Денис, неплохо разбиравшийся в моделях и фирмах, быстро нажал на кнопочки, просмотрев список контактов, выпятил губу, понимающе закивав. Разумеется, Лайма заинтересовалась:
— Что? Что ты там нашел?
— Ну вот, смотри… — Он развернул к ней телефон, а показывал пальцем. — У тебя здесь имена, фамилии — как удобно тебе, так и вносила, да? А вот… СШ. Или ЗН. У Зины точно так же внесены твои данные под буквами: ЛМ. А имея номер, выяснить, кто скрыт за буквами «ЛМ», не трудно: ты. ЗН — Зина, СШ — Саша. Поняла?
Лайма откинулась на спинку стула, догадавшись, что он ее развел. Лазурь в глазах потемнела без слияния со зрачками, губы дергались — по всей видимости, их хозяйка прилагала усилия, чтоб они не выговорили то, что вертелось у нее на языке. Но она воспитанная, не посмела изменить себе, всего-то напомнила Денису:
— Тебя, наверное, дома ждут…
— Не-а, меня не ждут, — допивая чай, заверил он. Наконец поставил чашку на блюдце и уже с полным основанием, как ему казалось, заявил: — Видишь ли, кодирование у вас одинаковое, следовательно, напрашивается мысль, что сделано это не случайно, а по договоренности. Следующая мысль пришла сама собой: все вы члены одной группы, с одними целями и задачами. Поскольку начался, говоря образно, отстрел вашей группы, стало быть, вы успели кому-то сделать крупную гадость. Кому, Лайма?
Пожалуй, ни одна из эмоций не читается так хорошо, как страх, он удивительно меняет черточки лица, продавая само лицо. Но упрямству Лаймы… так и лезли на ум Денису слова «можно позавидовать», да только завидовать тут нечему, ибо упрямство — это неотъемлемая составляющая глупости. Именно глупость устами Лаймы сказала:
— Тебе пора, до свидания.
— Хорошо, — нехотя поднялся он. — А ты запомни: когда тебя пырнут ножом — должен предупредить, что это больно, — ты пожалеешь, что не воспользовалась шансом.
— Топай, топай, — не выдержала воспитанность Лаймы и перешла на грубость.
М-да, он не искра, зажечь сей факел не сумел. Денис двинул к выходу, но, все еще надеясь на свою способность убеждать, пытался вытащить из нее сведения:
— Скажи хоть, кто такая МР? Мария, да? Или Мирра, Марта? Где она? На звонки не отвечает, а номер зарегистрирован на твое имя, значит, трубу отдала ей ты. Как ее найти?
Лайма молча распахнула дверь и уступила ему дорогу с напыщенностью оскорбленной дуры. Ничего не оставалось, как выйти вон, но в самый последний момент Денис резко изменил маршрут, прижал Лайму к стене и, схватив за горло, прошипел в красивенькое личико:
— Ну, ты хочешь сдохнуть — я могу это понять, наверно, тебе не хватает острых ощущений, как они есть, но МР при чем? Она, может, не желает получить перо под ребро…
— Я закричу. — А сама прохрипела, ведь опер сжимал горло.
— Ори. Я удостоверение покажу, скажу, что ты на меня напала…
— Пусти… псих…
С досадой он толкнул ее вглубь квартиры. Лайма буквально поплыла назад, когда он разжал пальцы, а потом все же грохнулась на пол.
— Живи, тебе ж недолго осталось! — Денис захлопнул дверь, но успокоиться не мог, крикнул: — Если соберешь по квартире мозги, позвони, номер телефона я кладу под коврик.
Он злился на себя за несдержанность, за неумение использовать ситуацию, за переоценку своих способностей — вот так и появляются комплексы, которые впоследствии перерастают в манию, мания в шизу…
Денис закурил и шел по двору в поисках укромного места, чтоб проанализировать, где, когда и какую он допустил ошибку. Вроде бы все слаженно строилось, вдруг Лайма взбесилась, идиотка. Или идиот он?
Не успел Денис плюхнуться на скамейку под грибком, а она вон, вышагивает скорым шагом вдоль дома, торопится.
«Куда это Лайма намылилась сразу после частичной асфиксии? — сам себя спросил Денис. — Даже передышки себе не дала! И ничего вокруг не видит… Ой, споткнется и упадет на таких высоких каблуках…»
Дождавшись, когда Лайма повернет за угол, он отбросил сигарету и рванул за ней.
Зинаида возвращалась домой, поведал Ларичев, примерно в четвертом часу утра, где она была и почему возвращалась в столь поздний час — неизвестно.
Таксист непременно подвез бы ее к подъезду, но она почему-то предпочла идти через сквер, а не обогнула его вдоль домов, где хотя бы есть освещение. Пересекая по диагонали (о чем свидетельствовали следы от ее каблуков) заросший, правда, небольшой участок, она получила смертельные ранения и скончалась на месте.
Уже в шесть утра ее труп обнаружили жильцы того же дома, в котором Зинаида проживала, позвонили в милицию. При ней не было сумочки, что для женщины неестественно, должна же она где-то держать ключи от квартиры, платок, пудреницу, кошелек и прочие мелочи?
Ларичев действительно взял заботы Вероники на себя, оставлял ее ждать в машине, а сам отправлялся за справками, но и при его оперативности добыча бумажек заняла почти весь день! А сколько понадобилось бы времени Веронике? Ах да, Зина не просто умершая в тридцать пять лет от тяжелой и продолжительной болезни, она зверски зарезана. Но все равно собирание всех этих бумажек разве не издевательство над простыми смертными?
— Сумку забрал убийца, — сказала Вероника, поражаясь паузе, которую сделал Ларичев, будто не понимал, что именно произошло в ту ночь. — У вас это называется — разбойное нападение с целью ограбления, так?
Находясь за рулем по пути следования к дому Зинаиды, Ларичев на заявление Вероники и ухом не повел, а ей нужна ясность. Она дала подписку о невыезде, данный факт тревожил.
— Вы думаете иначе? — спросила она, когда пауза перешла все возможные границы.
— Угадали, — только и сказал Ларичев.
Многозначительное молчание следователя действовало на нервы, как будто он знает больше, чем могло показаться. Возможно, Веронику Ларичев и не берет в расчет. Но ей как жить в роли подозреваемой? Впрочем, он еще этого не сказал напрямую, просто взял подписку, потому что у нее есть мотив, а мотив далеко не всегда указывает на… Да что же, Вероника родную сестру пришила? Каким образом?!
— Скажите, будьте любезны, что вы думаете по поводу смерти моей сестры? — пристала она к Ларичеву, избрав требовательный тон. — Обязуюсь ваши тайны не разглашать. Некому! У меня здесь нет знакомых. Почему вы молчите, черт возьми? Заставили подписать бумажку, я так чувствую, вы меня оставите без работы, без замужества, без средств к существованию, но говорить, в чем причина жестокого обращения со мной, не желаете? Чудненько!
— Не злитесь, — мирно, в отличие от нее, сказал Ларичев, одновременно останавливая машину. Он отстегнул ремень безопасности, повернулся к ней, уложив локоть на руль, второй на спинку кресла, и начал: — Вряд ли это ограбление, грабителю достаточно оглушить жертву. Да, не всегда он рассчитывает силу, в результате может произойти смерть от удара, например, по голове…
— Разве грабители не пользуются оружием? — возразила Вероника. — Ножами, пистолетами, шилами всякими?
— Но в ход пускают редко. Даже если и пускают, достаточно один раз ударить ножом — все, жертва от боли не способна сопротивляться. Это хорошо знают грабители, тем не менее вашей сестре нанесли пять ударов, пять! Значит, били наверняка, чтоб она случайно не выжила.
— И что?
— А то, что это убийство не вписывается в стандартное ограбление.
— Но сумочку…
— Сумочку убийца прихватил, да. Но для каких целей? Что было в ней? Вдруг там лежала вещь, которую Зинаида не отдавала, а ему она позарез была нужна? И не исключено, что убийца шел вместе с ней через сквер…
— За ней? — уточнила Вероника.
— Нет, с ней. Не исключено, что он ее сопровождал.
Это меняло дело. Ведь Ларичев дал понять, что подозревает не Веронику, значит, выпустит ее из города, а как ей мечталось умчаться отсюда — не подлежит описанию. Не успела зародиться мысль о свободе, как на плечи Вероники взгромоздилась вина: Зинаиды нет, и больше никогда не будет, а она поглощена лишь собственной проблемой, о сестре недосуг поплакать. Неужели за это время Вероника полностью истребила в себе душу по примеру коллег? Те чужие волнения с переживаниями отторгают, предпочитают только позитив, зато их тронь, такие зубы покажут — от одного вида упадешь замертво.
— О чем вы думаете? — озадачился Ларичев, не спускавший все это время с нее глаз.
— А? — вздрогнула Вероника, очнувшись.
— На вашем лице выражение меняется ежесекундно, следовательно, с такой же скоростью меняются и мысли. Интересно, что вы там себе фантазируете?
— Мои фантазии на одну тему: хочу похоронить сестру и уехать. Отпустите меня, а?
Он поменял позу, снова сев прямо и уставившись в лобовое стекло, — ни дать ни взять римский полководец загляделся вдаль. Ну, хоть пауза длилась недолго, Ларичев развел руками, насколько позволяло пространство, и с сожалением вздохнул:
— Не могу.
— Почему?! — задергалась Вероника. — Почему, почему?
— Наши версии могут быть ошибочными, а мотив пока только у вас.
— Ха-ха… Какой? Какой мотив?
— Вы снимаете квартиру, а со смертью сестры…
— Выходит, я убила Зину из-за квартиры, да? — взвинченно перебила Вероника. — Вы это имеете в виду? А у меня алиби!
— Неужели?
— Да-да-да! Есть! Меня каждый день и вечерами видела масса народу. Друзья, знакомые, коллеги… Я же работаю! В приличной фирме! Я дизайнер…
— Убийства такого рода заказывают киллерам.
Правильное было первое впечатление от него: Ларичева не пронять ничем, он имеет в запасе сто возражений на один вопль. Вероника стухла:
— Значит, я у вас типа запасного варианта? Версии лопнут, а тут сестричка убитой, так?
— М-м… примерно, — беззастенчиво сознался он.
— Ну и циничный же у вас подход, — презрительно бросила Вероника. — Знала б, как у нас в стране обстоят дела с поисками преступников, удрала бы подальше от границ нашего государства — на всякий случай.
— Вы приехали, — указал он на подъезд. — Вот ключ.
Вероника вырвала ключ, открыла дверцу, но, ступив ногой на тротуар, обернулась:
— Там бумажка с печатями… на двери.
— Ну и что? Срывайте, открывайте…
— Нет уж, нет уж. Только вам лично доверяю снять бумажку, а то вы же потом меня обвините еще в чем-нибудь страшном. Идемте, идемте, иначе из машины не выйду.
Угроза подействовала, мало того, он сделал одолжение — взял чемодан Вероники, который забрали из гостиницы.
Дому не исполнилось и года со дня сдачи в эксплуатацию, подъезд не успел впитать запахи жильцов и кошек — вечных спутников многоэтажек. Вообще-то двери надежно запирают на кодовые замки, бездомным кошкам сюда не проникнуть без помощи человека, но одной удалось. Видно, она долго ждала, когда откроется путь к свободе и рванула к ней на всех четырех лапах. Вероника только увидела сверкнувшие дьявольские глаза, несущиеся прямо на нее из темноты подъезда, одновременно гаснувшие, как лампочки. От страха она закричала. Да любая женщина заорала бы и кинулась бежать, а Вероника застыла в оцепенении, но когда нечто живое и обманчиво шелковое коснулось ее щиколоток, она куда-то вскарабкалась, лишь бы повыше, снова закричав.
— Вы что, кошек не видели? — спросил Ларичев.
— А? Это была кошка? Простая? — не верила она.
— Да уж куда проще. Гражданка Долгих, вы оглушили всех своим визгом, к тому же залезли на меня… Ваш чемодан, вы — не много ли для одного?
Не виновата она, что в подъезде оказалась единственная возвышенность — Ларичев, да и прыгнула на него, схватившись за стальную шею, а также поджав ноги, неосознанно. Инстинкт самосохранения сильней приличий. Это все пронеслось в голове, извиниться Вероника даже не подумала, перебьется гражданин начальник.
На площадке Ларичев демонстративно отодрал полоску с печатями, потряс ею в воздухе, показывая так называемой подозреваемой, и хотел сунуть в карман. Вероника не дала, перехватив его руку:
— Дайте сюда… — Получив «опечатку», она положила ее в сумочку, злорадно заявив: — Пусть у меня хранится, на ней ваши отпечатки.
Комедия! Однако Ларичев с серьезной миной напомнил ей немаловажный факт, о котором она в порыве радости, захватив полоску с печатями, позабыла:
— И ваши тоже. Прошу!
Он вставил ключ в замочную скважину, два раза повернул его и распахнул дверь, приглашая войти первой. Не решавшуюся переступить порог Веронику вдруг осенило:
— А откуда у вас ключ?
— Висел в прихожей запасной.
— Но как вы вошли в прихожую, если у Зины не нашли ключа?
— Вы как маленькая, Вероника. Неужели думаете, открыть замок сложно? Это проще простого, если иметь специальные инструменты. Ну, заходите, заходите.
Она вошла робко, с нежеланием, преодолевая внутренний барьер и побаиваясь пространства, принадлежавшего нелюбимой сестре. Пять лет — большой срок, за это время происходят перемены, наверняка изменилась и Зина. Сейчас Веронике предстояло частично узнать, что появилось нового в сестре, а знать она… не хотела. О Зине попросту забыла, слишком они были разные, слишком по-разному смотрели на жизнь и свое место в ней, слишком далеко жили друг от друга, хотя расстояния не проблема, имелось бы желание увидеться. А его, желания, как раз и не возникало.
В прихожей щелкнул выключатель, загорелся свет — не яркий, бледно-желтый, но его было достаточно, чтоб рассмотреть интерьер, который о многом может рассказать.
Зеркало от пола до потолка, видимо, это шкаф-купе; диван-канапе в стиле какого-то там по счету Людовика, на нем небрежно брошен легкий шарфик восточной расцветки; еще один шкаф, узкий и с дверцами — наверняка для обуви.
Стильная стойка для тростей и зонтов, трости не было, а зонтиков Вероника мимоходом насчитала четыре. На стене телефонная трубка, фотографии в рамках — почему в прихожей?
— Проходите, не стесняйтесь, — крикнул из комнаты Ларичев.
Достопримечательности в прихожей Вероника не все рассмотрела, но ей стало ясно уже на пороге, что Зина материальных трудностей не испытывала, ну и слава богу. А в комнате ротик у нее открылся сам собой. Стильно, да, но неопрятно, что так характерно для старшей сестры, человека во всех отношениях беспорядочного.
Мебель белая, даже ковер у дивана белел длинной шерстью. И здесь много фотографий в черных рамках — тоже стильно смотрелись. Однако это знак, теперь Зина из черных рамок никогда не выйдет.
Странно себя ощущала Вероника, попав в чертоги сестры, словно подглядывала за ней, оценивала, проникнув тайком.
— М-да, жизнь удалась, — осматриваясь, с одобрительной интонацией, но со скепсисом, сказал Ларичев. — Жаль только, рано закончилась. Паспорта мы не нашли, может, вам удастся…
— Вы делали обыск? — очнулась она. — Поэтому такой беспорядок?
— Обыск делали, но беспорядок остался от вашей сестры, оперативники к нему не имеют отношения. Кстати, вы можете прочитать протокол осмотра квартиры.
Вероника присела на край кресла, невольно обратив глаза к потолку, точнее, к помпезной люстре, которая не гармонировала с обстановкой, но в этом вся Зина, обожавшая показное богатство. Дурацкая мысль, что старшая сестра вот-вот зайдет в каком-нибудь немыслимом по расцветке и крою пеньюаре, не уходила.
— Когда ее убили? — спросила Вероника.
— Неделю назад.
— Недавно… А как вы нашли меня?
— В кармане жакета вашей сестры лежал сотовый телефон, как видите, грабитель почему-то его не забрал. — Конечно, это был намек, мол, ты заказала Зинку. — Я звонил по списку, так напал на вас.
— Получается, я же себя и отдала в ваши руки.
— Ну, осваивайтесь, ищите паспорт, а я поехал…
— Стойте! — вскочила Вероника. — А если не найду паспорта?
— Я же отдал справку из милиции и паспортного отдела в бюро ритуальных услуг, вам остается только заплатить.
— Подождите, подождите… — Вероника подбежала к нему, загородив собой путь.
— Вы не могли бы дать мне сотовый телефон Зины? Я хочу обзвонить ее знакомых, ну, чтоб пришли проводить ее…
— Зайдите завтра.
Он ушел. Вероника прошлась по комнатам, вторая выше уровнем и соединялась короткой лестницей, заглянула в ванную, постояла на кухне… Ночевать здесь будет неуютно, суеверия не чужды и ей.
Сначала она понеслась на железнодорожный вокзал, купила билет на пригородный поезд, села в электричку, а через четыре остановки вскочила, как ошпаренная кипятком, выскочила и купила обратный билет.
От глаз Лаймы Денису приходилось прятаться за спинами, щитами с объявлениями, кустами, даже за мешками, ему повезло, что она вышла на относительно крупной станции. Нервозность ее была очевидна. Лайма беспокойно водила глазами вокруг, но, находясь в возбужденном состоянии, никого не замечала. Весь ее вид, взлохмаченный и встревоженный, кричал: сбежала из дурки или сорвалась с зоны, на худой конец стащила толстенное портмоне у бизнесмена и трепещет, что тот настигнет ее. Подозрительно вела себя Лайма, а патруль из двух ментов прошел мимо. Денис бы на их месте попросил показать документы.
Лайма, дождавшись электрички, поехала в город. Где логика? Не прогуляться же ей вздумалось в общественном транспорте по окрестностям, которые вскоре надоели? Денис только пожимал плечами, прячась в тамбуре.
Выйдя на перрон, она позвонила. Денис ускорил шаг, чтоб оказаться поближе, но не расслышал ни одного слова — шумно. Осталось посидеть у нее на хвосте, сама напросилась: рванула на вокзал (и куда-то же ведь ехала!), потом передумала. Чего так мельтешить, если шкура не горит?
Лайма доехала на троллейбусе до парка, посидела в кафе, положив на столик сотовый телефон и постоянно поглядывая на дисплей. То ли время смотрела, то ли звонка ждала, наверное, все-таки время ее интересовало, решил Денис, наблюдавший за ней с улицы. Значит, ждала некое лицо, которое запаздывало. Вскоре еще раз она удивила его: расплатилась и двинула прямиком в парк.
А погода стояла чудная, октябрь выдался бархатным, безветренным и сухим, в парке вообще красотища встретила. Даже такой прозаический человек, как Денис, ненароком расслабился под влиянием осенней магии, вспомнил, как в школе писал стишки про осень и любовь, ничего в последней не понимая. Нет, а кого не затронет: деревья желто-оранжевые на фоне ярко-синего неба, елки зеленые, клумбы не зачахли, прозрачная свежесть воздуха? И курить не тянуло. А вот фонтаны стояли пустыми, уныло высохшими, их уже подготовили к грядущим холодам, которые, казалось, никогда не наступят. Да так увлекся любованием, что Лайму потерял.
Денис заметался по аллеям в поисках зеленой кожаной куртки (довольно яркой приметы), пшеничных волос, черной юбки и черных сапог на шпильке. Забыл, какого цвета колготки… Неважно, достаточно куртки.
Бегал, ругая себя, потом догадался повнимательней присматриваться к посетителям кафешек, частично эти заведения еще не закрылись, но только те, где имелись «зимние» помещения. Под открытым небом и обнаружил пропажу, она сидела к нему спиной, Денис устроился за столиком соседнего кафе.
— Я тебя жду двадцать пять минут, — упрекнула Лайма молодого мужчину, приземлившегося за ее столик.
— Извини, не рассчитал время. Ты заказ сделала?
— Нет.
— Тогда давай поедим? За едой плохие новости воспринимаются мягче, а у тебя, судя по лицу, новости не очень, да?
Георгий, для друзей — Гоша, несколько раз взмахивал рукой, привлекая внимание официантки в «стекляшке», наконец эта буренка приползла, лениво уставившись на него.
— Нам что-нибудь из мяса и салаты, желательно свежие, — на выдохе сказал он. Когда официантка неторопливо заскользила в «стекляшку», попенял Лайме: — Не могла выбрать более пристойное место? Хоть бы не отравиться.
— Георгий… — начала Лайма, придвинув стул ближе к нему.
— Меня пугает твоя активность. Спокойней, Лайма.
Да уж, он практически всегда спокоен. И рассудителен, а также неглуп, ко всему прочему имеет связи — неплохо устроился, поэтому она вызвала его. Внешне он так себе, тем не менее далек от обезьяны, с которой сравнивают сильный пол: дескать, мужик чуть симпатичней обезьяны уже красавец. Удивительно, его украшали очки, которые зачастую стирают личность, очкарики будто все на одно лицо. Он суховат и засекречен, словно резидент, а правильней сказать, Георгий натянул на себя образок утомленного светского льва местного прейскуранта, но Лайме внушал уважение. Да и знакомы они давно, не раз он выручал ее деньгами, тусовались вместе, в общем, она ему доверяла. Правда, доверие относительное, но за неимением лучшего…
— Ко мне домой утром приходил мент… — выпалила Лайма.
— Да? — без удивления произнес он. — Что же ты натворила, радость моя?
— Ничего. Он по поводу Зинки, а может, и Сашки…
— А Зинка что натворила?
— Зинку грохнули… э… пришили… ножом… Ты что, не знал?
Георгий выпятил губу, поднял брови — вся его реакция, словно узнал о незначительном недоразумении, которое не касалось его, а они ведь худо-бедно дружны были. Может, его знакомых через день убивают? Он достал пачку сигарет, предложил Лайме, она покуривала иногда, но сейчас отказалась, к ее состоянию паники только головокружения не хватало. Сейчас больше заботило Лайму, чем способен помочь Георгий, да, судя по его отношению к смерти Зины, жилы рвать из-за нее не станет.
— Когда убили? — поинтересовался он.
— Неделю назад. Под утро, когда она возвращалась домой. Похоже на ограбление, тогда чего менты прицепились ко мне? Меня уже допрашивал следователь из прокуратуры…
— Следак? — Георгий выпустил струю дыма, пожал плечами. — Обычно они гоняют ментов, сами задницу не поднимают, а получают уже готовенькое дело…
— А сегодня и мент приходил.
— Так что же он хотел?
— Да я не поняла. Скользкий какой-то, прямо не говорил, все намеками…
— На что намекал? — допытывался Георгий, все же проявив интерес к столь неординарному событию.
— Ну, как я поняла, он считает, что и меня… могут… ножом.
— Как это — поняла? — фыркнул он, передразнив ее. — Ты что же, голубушка, не расспросила насчет намеков?
— Я его выгнала, — виновато потупилась Лайма, только сейчас осознав, что поступила неосмотрительно.
Георгий снова красноречиво фыркнул, мол, дура ты, а Лайма и так раскаивалась. Паузу разбавила официантка, принесла салаты и мясо, здесь не следуют правилам очередности подачи блюд. Взявшись за вилку и нож, Георгий спросил:
— Сашка где?
— Не знаю. Я ей звоню, она трубку не берет. Ой…
— Что такое? — насторожился он, так как Лайма прикрыла ладонью рот и вытаращила глаза.
— Этот мент назвал меня, Сашку и Зинку группой. А потом сказал, что начался отстрел нашей группы… грубо говоря… Вдруг и Сашки уже нет среди живых?
— Уф! — досадливо качнул он головой, достав телефон. Однако Саша и ему не ответила. — М-да… Что же вы, подружки, накуролесили? Признавайся.
— Ничего, как будто, — поспешно сказала Лайма. — Не знаю, с чего он взял, что мы группа. Но я боюсь. Вдруг и те, кто убил Зину, подумают, как этот мент?
— Меня зачем позвала?
— Гоша, — интонация Лаймы приобрела унизительно-просительный окрас, — у тебя же есть связи в милиции, прокуратуре? Узнай, что они там надумали по поводу убийства Зины. Может, мент меня просто запугивал?
— Ладно, узнаю, самому интересно. А ты в следующий раз не крути носом и повежливей обращайся с ментами. Ешь, Лайма, ешь.
Для Дениса стало неожиданностью, когда молодой мужчина отвез ее на железнодорожный вокзал — она же там недавно была! Лайма долго изучала расписание пригородных поездов, записывала в блокнот, только после этого отправилась к себе.
И снова вела себя неуверенно, будто у нее мания преследования, неужели эту красотку так легко запугать? Или же основания для страха есть?
Ночь прошла ужасно. Вероника никогда так не мучилась бессонницей, мерещилась всякая дрянь — то за окном ветер странно завывал, то чудилось, будто Зинка бродит в спальне, то звуки всего дома настораживали. А мысли… Иногда хотелось оторвать голову и временно сунуть в морозильную камеру, чтоб остудить, иначе ежесекундное шевеление под черепом и чернушные образы доведут до сумасшествия. Само собой, она не легла на кровать сестры, а устроилась внизу на диване, отыскав в спальне постельное белье. Свет оставила включенным в прихожей, кухне и не погасила маленькую лампу рядом с диваном, все равно было жутко и неспокойно. Уснула, когда за окном появилась мертвенная бледность, проспала недолго.
Разбудил не будильник в сотовой трубке, его Вероника не услышала, а желудок, прозаически потребовав: кушать, ты уморила меня, дай поесть или умру, вместе со мной умрешь и ты. Полусонная, она побрела на кухню, открыла холодильник, там, конечно же, продукты изрядно провоняли. Сморщив нос, Вероника его захлопнула, представив, сколько придется потратить времени на отмывание. Она исследовала шкафы, нашла растворимый кофе, сахар, сухари, каши и макароны — уже жить можно.
Пришло сообщение, которое она ждала с нетерпением, оно означало, что на карточке появились денежки, и точно: «Ваш счет пополнился. Доступно: 25 089».
— Он издевается? — задохнулась Вероника. — Десять тысяч перечислил?! Всего-то?! Я обманывалась на твой счет, Стасик.
Позыв позвонить будущему мужу и наорать на него на правах законной жены, мол, я здесь зашиваюсь одна, а ты не только не приехал, еще и денег прислал с гулькин нос, Вероника преодолела с большим трудом. Убеждала себя: скандал еще никому не шел на пользу, к тому же у него сейчас масса расходов, вероятно, не смог больше кинуть. Но противно и обидно, в конце концов, занять мог!
— Так, — хлопнула себя по коленям Вероника. — Нервы в сторону! Паспорт…
И не нашла, хотя обыскала все мыслимые и немыслимые места. Потом собрала одежду для покойницы, поехала в морг, где ее поджидала еще одна неприятная неожиданность: счет! Наши люди просто обожают играть с цифрами, начислять, вымогать! Счет выставили за хранение трупа… офигеть! Вероника платить не стала — да пошли они! Взяла такси и помчалась… конечно, к следователю.
А Ларичев очень заинтересовался сведениями Дениса о странноватом поведении подопечной:
— То-то мне показалось, Лайма хитроватая, юлила-юлила, глазки мне строила, от вопросов уходила. Наверное, думает, она умная… жуть. Но что-то знает определенно. Куда ж она ехала на электричке?
— Понятия не имею. Торопилась, бежала, села. А потом вдруг передумала ехать, выскочила чуть ли не на ходу, ждала около часа обратную электричку.
— Интересно, кто с ней в кафе был?
— У меня только номер машины, еще не пробил его.
— Так пробей. И заодно выясни, где работает, к чему у него склонности. Опять вы? — заметил Ларичев заглянувшую в кабинет Веронику. — Ну, заходите. Кстати, Денис, кто там у нас… на шухере?
— Сеньков.
Ларичев несколько раз махнул ему кистью, дескать, быстренько выметайся. Он боялся, что Вероника взглянет на парня и запомнит его, а опер приставлен к ней в качестве шпика. Но бедняжка убита горем, шла к столу, как больная лунатизмом, на опера даже не взглянула, впрочем, как и на самого Ларичева. А вид был у нее… и следа не осталось от самоуверенности.
Итак, мисс Унылость опустилась на стул, будто у нее подкосились ноги. Собственно, Ларичев был недалек от истины, у Вероники заканчивались все ресурсы, она просто рухнула на сиденье. И свесила голову.
— Что? — после паузы спросил он.
— Вы обещали телефон Зины, я хочу обзвонить ее знакомых… — Ларичев достал из ящика мобильник, положил на стол. — Паспорта в квартире нет.
— Значит, он был в сумочке. Не переживайте, паспорт заменят справки с печатями, удостоверяющие личность убитой. Что еще?
Об этом «еще» сложней всего говорить, но оно являлось главной целью Вероники. Собравшись с духом, она выпалила на одной ноте:
— Ваш морг требует бешеную сумму за содержание сестры, будто ее там кормили, у меня таких денег нет.
— А я при чем?
Недоразвитый, что ли? У нее здесь ни друзей, ни родственников, ни хотя бы отдаленно знакомых — к кому же обращаться за помощью?
— Не могли бы вы договориться, чтоб они не мародерствовали? Иначе… — Вероника сверкнула глазами, видимо, нашла последний энергетический запал, чтоб обжечь представителя органов. — Иначе я сбегу и хоронить Зину не буду.
— А мы подадим в розыск, вас найдут, вы же дальше границы не убежите, но тогда вся вина за преступление ляжет на вас без доказательств.
Циник, черствый, вдобавок и шантажист. Ух, как задел он ее своим равнодушием! А делать-то нечего, кроме как слезно просить.
— Пожалуйста, — выдавливала из себя слова Вероника, — сделайте что-нибудь. В конце концов, не я определяла Зину в этот морозильник, почему должна расплачиваться? Конечно, заплатить могу, но моя сестра останется у них, перевезти ее на кладбище денег уже не хватит. В общем, мое финансовое положение обстоит так: либо морг оплачу, либо кладбище. Легче самой умереть, чем похоронить!
Ларичев смотрел на Веронику, просьба которой смахивала на шантаж, подперев кулаком скулу и мысленно уговаривая себя не разочаровываться, ибо рано делать выводы. Но наши эмоции не контролируемы, они мало зависят от приказов ума и, видя напротив бледное (несмотря на смуглую кожу), растерянное существо, готовое от отчаяния рыдать и биться головой о стену, Ларичев чувствовал, что его план горит синим пламенем. Чувствовал, а признать не желал. Так ведь девушка при всей своей никчемности еще хорохорится, условия выдвигает, мол, либо — либо! Нужно срочно закопать сестру, потом оставить ее один на один с собой и подозрениями в убийстве.
— Ну, поехали, — обрадовал он Веронику, бодро вскочившую одновременно с ним.
Она сбегала по ступенькам чуть ли не вприпрыжку, заметно повеселев, обнадеженная, что Ларичев решит за нее все проблемы. И решил-таки, работая извозчиком и менеджером похорон! Во всяком случае, договорился об отсрочке так называемого платежа в морге, ну и на том спасибо. Договорился, кто оденет Зину, нашел он и грузчиков, чтоб гроб с телом переносили, учел множество мелочей по ритуалу, которые пропустила Вероника. Теперь осталась прямая дорога к дому Зины. Пристегиваясь ремнем, Ларичев не удержался и в сердцах бросил:
— Что ж вы такая неприспособленная, неподготовленная к жизни? Надо же отстаивать правоту, уметь договариваться…
— О чем вы! — вспыхнула Вероника, поражаясь, в свою очередь, его дремучести. — К чему я должна была готовиться? К смерти? К ней никто не готов. Или к вашим подозрениям в убийстве сестры? И что я, по-вашему, обязана сделать? С кем в этом случае договариваться? А отстаивать правоту вообще звучит… фантастикой из параллельного мира. Нет, вы как с другой планеты!
Есть характер, есть. Ларичев в некоторой степени удовлетворился, но не был уверен, что Вероника способна пустить в дело свой вредный нрав. Хотя если помочь ей разогреться, то все может быть…
Он остановил автомобиль у самого подъезда, а мисс Кручина и не думала выбираться из салона, она словно прилипла к сиденью намертво, мыслями улетев куда-то в космос.
Ларичев подался к ней корпусом, открыл дверцу — Вероника осталась безучастной и к тому, что товарищ следователь почти лег на нее, и к открытой дверце, навязчиво приглашавшей выйти вон.
На самом деле все она заметила, но ее обездвижило нежелание идти в квартиру погибшей сестры, мучиться страхами всю ночь, отгонять всякие кошмары. К тому же неизвестно, когда удастся лечь — еще очень много надо сделать к завтрашнему дню.
Если б товарищ рядом и посидеть согласился с ней пару часиков в квартире Зинки (можно и всю ночь, места хватит)…
— Гражданка Долгих, вы на месте, — сказал Ларичев, рассеяв мечты.
— Знаю, — промямлила Вероника. — Спасибо вам, без вас я бы завязла. А вы всем так помогаете?
— Нет, — протянул он. — Только красивым женщинам.
Циник, черствый, шантажист, еще и бабник.
— До свидания, — попрощалась Вероника, с неохотой выбираясь из салона авто, как старуха — тяжело и долго.
Он оставил мисс… пожалуй, она размазня. Кто ж еще! Стала перед подъездом, как грешница перед входом в ад, и дальше ни шагу не сделала. Нет-нет, эта размазня самостоятельно с места не сдвинется, надо что-то предпринять.
А мисс Размазня, попав в квартиру, подключила мобильник Зины к зарядному устройству, которое обнаружила во время поисков паспорта, и поставила чайник на плиту. Мучил голод. Вероника не ела целый день, поэтому, преодолевая отвращение, она изучила холодильник, выбрасывая в мусорное ведро пропавшие продукты. Кое-что сохранилось, например, рыбные консервы в количестве двух банок, а в морозилке курица. Предварительно распахнув окно, Вероника вынесла мусор, открыла сайру и ушла в комнату, чтоб от неприятных запахов не стошнило. Съела всю банку с сухариками, после этого решила: зарядки в мобильнике хватит на звонки. Первым стоял в списке контактов некий Абалкин.
— Здравствуйте, извините за беспокойство, — начала шаблонно Вероника. — Это сестра Зинаиды Долгих…
— Какого хрена тебе надо?
Вопрос прозвучал не только грубо, но и агрессивно, правда, сотовый телефон взял не мужчина, а женщина. Вероника, ничего не выясняя, поспешила сообщить:
— Зинаиду убили, завтра похороны, если вы имеете желание проститься…
— Не имею. Ах, боже мой, какая радость, сдохла твоя сестричка. Не своей смертью, говоришь? Так это неудивительно. Что ж, туда ей и дорога.
— Да как вы можете злорадствовать! — оскорбилась за сестру Вероника.
— Могу! Не смей мне звонить и напоминать о ней, ты такая же гнилушка, как твоя сестра!
Честно сказать, гудки обрадовали, ибо дальше разговаривать с припадочной бабой не имело смысла, но и звонить на следующий номер резко расхотелось.
В кухне частично выветрилась вонь. Вероника выпила несколько глотков горячего чая, выбирая наугад, кому позвонить. Заметила в списке контактов вместо имен или фамилий по две буквы, а в каком случае лично она оставила б только буквы? Если это очень близкие люди, достаточно инициалов, чтобы знать, кто звонит.
— Начнем с первого номера… ЛМ… — нажала Вероника вызов. — Алло, здравствуйте. Извините за беспокойство, я сестра Долгих Зинаиды…
— Зины?! — удивился женский голос. — У нее есть сестра?
— Есть. Меня зовут Вероника, а вас?
— Лайма. А что случилось, почему вы мне звоните?
— Зину убили, завтра похороны в четыре, вы придете?
— Я? — Лайма замялась, Веронику это не на шутку встревожило. — А куда?
— К дому Зины. Вы придете?
— Ну, да… Да, я приду, если отпустят с работы. До свидания.
Несложно догадаться: Лайма не загорелась желанием проводить знакомую — что все это значит? Вероника продолжила звонить, номера под буквами «СШ» и «МР» не ответили, зато после них отозвался мужчина по фамилии Краков, не дав ей слова сказать:
— У тебя, Зинуля, хватает наглости мне звонить? Ну, ты сильна, мать. Запомни, если попадешься мне на глаза со своей подружкой, я вас обеих живьем закопаю…
— Это не Зина, — перебила Вероника. — Я ее сестра… Зина погибла…
Гудки. И вдруг на Веронику накатило: она разревелась, не зная, как ей быть, ревела, размазывая ладонями по щекам слезы вместе с косметикой. Неужели предстоит закопать Зину, словно собаку, без людей, цветов, поминок? С поминками вообще труба! Не звонить же Ларичеву, дескать, вы не обо всем позаботились, будьте добры, заставьте прийти народ из телефонной трубки и придумайте, где и как будем поминать сестру, а также на какие шиши! Нет, у Вероники совесть не настолько заморожена, чтоб так обнаглеть, но нужен хотя бы совет. Она поплелась к соседке, которая дала адрес бюро ритуальных услуг, позвонила, а когда женщина открыла, вместо вразумительных слов еще пуще заревела.
— Господи, девушка… — всполошилась соседка. — Ну-ка, заходите! Идите на кухню, я только посмотрю, как там внук.
За то небольшое время, что хозяйка отсутствовала, Вероника с рыданий перешла на всхлипывания. Стоило той появиться, выпалила скороговоркой:
— Ради бога, простите меня… Я в дурацком положении… нет, хуже! И пришла… не знаю, зачем пришла… может, вы подскажете, что мне делать. Завтра Зину… а никто не хочет проводить ее… Я звоню им, а они грубят… Неужели Зина была такой плохой? Я не заказала кафе, потому что не знаю, сколько народу будет, да и будут ли вообще. Какое там кафе! Денег у меня почти не осталось…
— Тихо, тихо. — Присев, соседка взяла девушку за руку, ее доброе лицо выражало сочувствие, в тот момент это было необходимо Веронике. — Безвыходных положений не бывает, поверьте. Давай, детка, вместе подумаем, что-нибудь да придумаем.
Придумывала, исходя из данности, Клавдия Васильевна, и Вероника поняла, как мало она знает, а в такой сугубо житейской ситуации, которая рано или поздно касается каждого человека, оказалась полным нулем. Да, у нее особые обстоятельства — чужой город, нет знакомых и родных, денег едва хватило, но это слабое утешение. Где пресловутая сила воли? А мозги где она оставила? А знакомая жажда первенства, которая в быту преобразуется в умение управлять ситуацией? Что в результате? Вареное макаронное изделие, непригодное для жратвы. Так ведь сожрут, тот же Ларичев, если других кандидатов в тюрьму не появится, в общем, завтрашним днем мытарства не закончатся.
— Вероника, ты слышишь меня? — тронула ее за плечо озабоченная Клавдия Васильевна.
— Слышу, — уныло ответила она. — Просто я подумала, что суета не дает мне вникнуть в то, что произошло. Я не до конца верю в смерть Зины, хотя видела ее…
— Это долго продлится, — не утешила Клавдия Васильевна. — Потом еще и чувство вины появится, когда память вернет тебя к размолвкам с Зинаидой вплоть до мелких. Забудешь, что не только ты была не права в ссорах, но и твоя сестра. Тогда придет раскаяние, а это неправильно, потому что виноватых нет. Итак, делаем скромные поминки дома, без традиционного застолья с переменой блюд, а что-то типа фуршета. Я съезжу утром на рынок, там дешевле, куплю продукты и приготовлю нехитрые закуски.
По ее требованию Вероника принесла телефон сестры. Клавдия Васильевна сама решила звонить, а ее отправила отдыхать. Но Вероника из последних сил вымыла холодильник, понимая, что завтра на это не будет времени. И все. Рухнула на диван и, что называется, вырубилась. Если б призрак старшей сестры действительно явился, устроив в квартире тарарам, Вероника не проснулась бы.
Все кончено — эти слова застряли в висках с обеих сторон и сдавливали их, словно двойная мигрень. Мама умерла, когда Вероника была маленькой, в памяти осталось: размытое лицо, восстановленное по фотографиям, тонкие руки с длинными кистями, впалая грудь, к которой она прижимала трехлетнюю дочь, и запах полыни. Почему полыни? Может, Вероника путала ее с валерьянкой, у мамы было слабое сердце. Потом ее заменила тетка, она и сейчас жива, перебралась в деревню к подруге, выгодно продав старый дом с участком на городской окраине и выделив двум племянницам по небольшой сумме. Надо бы навестить ее. Об отце ничего не известно, бросил и бросил. Короче говоря, Вероника не была знакома с болью, когда уходят близкие люди. Гроб опускали в яму, тогда-то из ее глаз и полились прощальные слезы, которых она стеснялась, потому что вокруг стояли абсолютно чужие люди.
А пришло… семь человек, семь! Пожилая пара, Лайма с молодым мужчиной по имени Георгий, не представившаяся девушка и двое молодых мужчин — один интеллигентного вида, второй… лучше с ним не встречаться в темном переулке. Вероника дополнительно расстроилась, но что есть, то есть: нелепо Зина жила, нелепо закончила, откуда же взяться длинной процессии на похоронах?
Садясь в машину, Георгий заметил:
— Негусто. При том образе жизни, что вела Зиночка, она вправе была рассчитывать, чтоб ее отпевала по крайней мере четверть города.
— Твоя ирония не к месту, — проворчала Лайма, пристегиваясь. — Каждый из нас может оказаться здесь, это грустно.
— Каждый и окажется, глупые раньше времени, умные в свой срок. А сестричка у Зинки хорошенькая… Она замужем?
— Откуда я знаю! Зина никогда о ней не рассказывала, я вчера сама впервые услышала ее, а сегодня увидела.
— Полагаю, не замужем. Иначе муж сегодня был бы с ней, обнимал за плечи и утешал бы. Нет, серьезно, она ничего… По-моему, Вероника совершенно другая, а какие у нее задорные ямочки на щеках…
Слышать комплименты от мужчины в адрес другой женщины, тем более когда этот мужчина настойчиво тащил в постель (без руки и сердца, не предлагая знакового кольца в подарок), все равно неприятно. Это намек: я сравниваю вас, сравнение не в твою пользу. Лайма про себя отметила гнильцу, которой раньше не замечала, впрочем, обычно в людях видишь желаемое, а не действительное. Она дала себе слово никогда к нему не обращаться с просьбами, но потом, позже, а сегодня другой случай, Лайма готова просить, унижаться, заискивать.
— Гошенька, миленький, ты узнал?
— О чем? — Мельком он взглянул на нее, а на лице — глазищи, как блюдца, с прописанной яркими красками в них надеждой. — А… Про мента и что означают его угрозы?
— И про Сашку. Она не звонит, на мои звонки ни разу не ответила, такое ощущение, будто потеряла трубку. Почему-то мент упомянул ее имя, почему?
— Забыл, прости. — Увидев, что Лайма обидчиво надула губы, заверил, но не очень активно: — Теперь не забуду, сегодня же разведаю. Выходи, ты приехала.
— А ты не пойдешь?
— Не могу. Извинись перед Вероникой, скажи, я обязательно ее навещу… Кстати, выясни, сколько времени она здесь пробудет.
Опять намек, мол, я переключился на новый объект, поинтересней тебя, в сущности, ей глубоко безразлично, кого решил охмурять Георгий, лишь бы не ее. Лайма выскочила из авто, еще раз вскользь напомнив о просьбе, но Вероника с компанией еще не вернулась с кладбища, поэтому она устроилась на детской площадке и позвонила.
— Куда ты пропала? — оглушил повышенным тоном голос в трубке.
— Не кричи, пожалуйста, — пролепетала Лайма, чувствуя себя виноватой. — Я не могла, поверь. Тут столько всего случилось…
— И что же случилось? — не подобрел голос.
— Не по телефону. Завтра приеду, обещаю. Ты не сердишься?
— Сержусь. Я торчу в этой дыре безвылазно…
— Знаю, знаю, — перебила она. — Потерпи немного, я все…
Гудки оборвали ее фразу, но повторно Лайма не нажала на вызов, зная, что сделает хуже. Обхватив плечи руками, она опустила голову и смотрела в песочницу, где песка как такового не было, а росла травка, превратившаяся за лето в высохшие спицы. Придет весна, и сквозь умершую сухость пробьется новая, живая трава, а с человеком так не бывает, он не возрождается, если уж умер, то навсегда. Лайма боялась смерти, это естественно. Страх умереть, присущий большинству, но отдаленный и чисто эмпирический, в ее сознании имел вполне реальное воплощение, возможно, из-за чрезмерной мнительности. Только кто бы точно сказал, где кончается мнительность, а начинается предчувствие? Кто определит границу между этими двумя понятиями? Не одно ли это и то же?
Во время скромных поминок еще один показатель смутил Веронику: мало говорили о Зине, мало было воспоминаний. Как же прожила она свою короткую жизнь, в частности те пять лет, что сестры не общались? Наверное, не этот несвоевременный вопрос должен был беспокоить Веронику, но он настойчиво лез в голову.
Благодарность Клавдии Васильевне и соседке, которая не открыла дверь, когда Вероника впервые пришла сюда, была велика. Растроганные женщины изъявили желание помочь убрать, но Даша (девушка, не представившаяся вначале) их выпроводила, убедив:
— Вы и так намаялись, идите отдыхать, я останусь и помогу.
Собственно, уборка предстояла небольшая, народу-то пришло… Веронике было стыдно вспоминать… но все закончилось, только внутри остался мутный осадок.
Даша, сдвинув рукава тонкой водолазки к локтям, с энтузиазмом мыла посуду, а подвыпившая Вероника носила на кухню тарелки, складывала в вымытый холодильник остатки еды, потом сидела, подперев скулы ладонями и наблюдая за девушкой. Ей всегда нравились энергичные, способные взять инициативу в свои руки люди.
— Ты давно знакома с Зиной? — поинтересовалась Вероника.
— Не сказала бы, — ответила Даша, продолжая мыть посуду. — Год мы изредка встречались в компаниях, но как такового взаимного интереса друг к другу не проявляли. А месяца три назад столкнулись в кафешке, я зашла туда перекусить, там была Зина. Мы разговорились, оказалось, у нас на многие вещи одинаковый взгляд.
— Жаль, — вздохнула Вероника.
— Почему?
— Потому что мы с сестрой не ладили из-за разности взглядов, значит, не поладим и с тобой, а ты мне нравишься.
— Ну… — усмехнулась приятельница Зины. — Одинаковое мироощущение — это не значит, что и люди идентичны. Вот смотри, мы все прекрасно распознаем, где добро, а где зло, так? Даже когда сами идем на подлый поступок, знаем, что это плохо. Но далеко не все решаются переступить порог и сделать кому-то плохо, я имею в виду проступок, а не мелкую пакость, хотя… начинается все с мелочей. Тем не менее надо иметь склонность к плохому.
— Ты меня запутала, из твоей латыни я ничего не поняла.
Да и не могла понять. От Вероники ускользали мысли Даши, как и свои собственные, потому что находилась она под грузом усталости, да и переживания ее доконали, к тому же выпила вина больше положенного. Она и опьянение — нонсенс, но докатилась.
— Я говорила о том, — подсаживаясь к ней за узкий кухонный стол, сказала Даша, — что при общности наших взглядов мы с Зиной абсолютно разные люди. То, что сделала б она, не сделала бы я, и наоборот, поняла?
— Кажется, д-да.
Вероника отвела взгляд в сторону окна, за которым притаилась темнота. Черная дыра и отражение на стекле — все, что она видела, эти же картины видят каждый вечер миллионы людей, но не всем они кажутся фатальными. Потому и собственное прозрачное отображение мерещилось ей картинкой из будущего, то есть то время, когда ее, Вероники, не будет, как нет Зины…
— Ты, кажется, собираешься замуж, где же твой жених? — наливая чай в чашки, поинтересовалась Даша. — Почему он не приехал?
— Откуда ты знаешь про моего жениха?
— Хм… ты сегодня сама обмолвилась… Не помнишь?
— Не помню, — пожимала плечами Вероника, копаясь в собственной памяти и признав, что в ней имеются пробелы, а до маразма вроде бы далеко.
— Ну и неважно. Где же он?
— Наверное, на Мальте. Отдыхает. Ой, не смотри на меня, как на больную. Знаю, с его стороны бросать меня в таком положении и ехать отдыхать… э-э… м-м… ну, да, некрасиво, но… Но! — Вероника подняла указательный палец, этот предупредительный жест больше относился к ней и только отчасти к Даше. — Я не хочу задумываться, насколько мне неприятен его поступок. А он неприятен!
— И мне было бы неприятно, — поддержала ее Даша.
— Все, все, все, не хочу говорить на эту тему, — замахала Вероника руками, однако сама же вернулась к Стасу, — вероятно, после Зины это была главная больная мозоль:
— Мой Стасик умница, очень интересный… внешне и вообще… как личность…
— Ты пьяна, — констатировала Даша.
— Ну и что? Подумаешь!.. Я про что говорила?
— Про Стасика. Какой он умница.
Вдруг Вероника, потеряв интерес к теме, обхватила голову руками и захлюпала носом, жалуясь новой знакомой:
— У меня сплошной завал. Этот урод — Ларичев, есть такой следователь, из железа сделанный, заманил меня сюда и выдрал подписку о невыезде, я у него запасной вариант. Он прекрасно понимает, что к смерти сестры я не имею отношения, но не выпускает меня из города. Что я здесь должна делать, на какие шиши жить?
— Хочешь, узнаю, что этот Ларичев думает на твой счет?
— А ты можешь?
— Ничего не обещаю, но у меня есть знакомая в милиции, правда, она рядовой сотрудник…
— Узнай, а? — Вероника даже слегка протрезвела. — Хоть примерно.
— Попытаюсь. А теперь давай я тебя уложу…
Даша взяла ее за плечи, помогая встать, и Вероника покорно пошла с ней в спальню, сонно бормоча:
— Не уходи. Переночуй здесь. Мне так не по себе… Знаешь, откуда-то берется ощущение, будто я в этой квартире не одна. Нет-нет, в ахинею типа призраков я не верю, но мне тут неспокойно… очень тревожно.
— Хорошо, не уйду.
Вероника улеглась, не раздеваясь, свернулась калачиком, подложила ладони под щеку и закрыла глаза. Она привыкла самостоятельно решать свои проблемы, не жалуясь на судьбу и не требуя участия посторонних. Однако сейчас одиночество ее угнетало и пугало.
Последней перед сном мыслью бедняжки было: «Собаку завести, что ли? Здоровую, злющую, с клыками… Да где ж ее взять, готовенькую?»
Даша накрыла уснувшую Веронику одеялом, понаблюдала за ней и, удостоверившись, что та спит, спустилась вниз. Взявшись за телефон, в ту же минуту передумала звонить — поздно уже, к тому же нечем порадовать. Она отыскала плед, диванные подушки уложила друг на друга и легла, взяв старые женские журналы, имевшиеся в избытке. Очевидно, покойная Зина обожала сплетни, слезливые истории про любовь, моду и кроссворды…
Спала Даша чутко. Новое место и отсутствие комфортной постели как-то не располагают к крепкому сну. Под утро она услышала щелчок, вернее, проснулась до того, как щелкнуло в прихожей.
Приподнявшись на локте, Даша прислушалась, гадая, что могло так характерно щелкнуть — будто ключ провернулся в замке. Потом ей показалось, дверь кто-то тихонько притворил. А если не показалось? Кто пожаловал ни свет ни заря?
Даша откинула плед, спустила на пол ноги, замерла, лихорадочно припоминая, где оставила сумочку. Ага, брала телефон, потом кинула его назад в сумочку, значит, где-то тут… под рукой…
В прихожей загорелся свет, о чем свидетельствовали яркие и узенькие полоски по щелям. Дашу нельзя назвать трусихой, но, пардон, не в этой ситуации.
Ей точно известно, что в квартире никто, кроме Зинаиды, не жил, разве что сама покойница забыла какую-то вещь забрать в могилу и вернулась за ней. Но призракам электрический свет не нужен, они и без ключей обходятся по идее…
— Кто здесь?! — громко, с паникой в голосе, крикнула Даша, шаря руками по креслам в поисках сумки. А обстановка чужая, к тому же темно, одной страшновато. Но разве она одна? — Вероника! Вероника, иди сюда! У нас гости!
Даша нащупала сумочку, лихорадочно расстегнула «молнию», вытрясла из нее все, что там имелось, на стол.
В прихожей кто-то затопал…
— Вероника! — звала Даша, ощупывая предметы на столе, что-то попадало на пол.
— Верони…
— Что случилось? — появилась та. — Где же тут выключатель?
Громко захлопнулась входная дверь, а через минуту Даша включила первый попавшийся светильник, к счастью, в комнате их несколько, искать долго в темноте не пришлось.
— Ты чего? — щурясь, произнесла Вероника. Даже со сна и сослепу заметила бледный вид новой подруги.
— Здесь кто-то был… — полушепотом произнесла Даша.
— В квартире? Кто? Когда?
— Только что. Я слышала… и… и там свет горит…
Непроизвольно Вероника ахнула: в руках Даша держала пистолет и осторожно приближалась к двери, ведущей в прихожую… Она смелая. И очень современная.
Лайма спрыгнула на перрон, поежилась, передернув плечами. В электричке пригрелась и даже вздремнула, а на воздухе ее обдало утренней прохладой, влажной и типично осенней. Солнце поднялось к верхушкам деревьев, слепило глаза сквозь ветви и пожухлую листву, тем не менее от него шел только яркий свет, но не тепло. Лайма повесила большую сумку на плечо, вторую взяла в руку и энергично зашагала к деревне. Дорога от полустанка вела через лесок, весной здесь раздается птичье многоголосье, а сейчас скромно чирикали воробьи и летали вороны, как бы наблюдая за порядком на захваченной территории.
Лайма торопилась, да на каблуках по проселочной дороге не разгонишься, а без них вид не тот, самочувствие не то. Она из тех женщин, для которых порванный чулок — драма, сломанный ноготь — трагедия, внешнему виду Лайма придает огромное значение, не распускается даже дома, чтоб в привычку не вошло. Тем более перед НИМ появиться в кроссовках, сознательно укоротив свои стройные ухоженные ножки и рост, не рискнула бы. До деревень ходит автобус, только его можно прождать и полчаса, и час, а идти по лесу, вдыхая хвойно-лиственный аромат, сдобренный крепкой земляной отдушкой, наслаждаться покоем — от этого удовольствия отказываются болваны.
Периодически отдыхая, Лайма добралась до ограды бывшего дома отдыха с санаторным режимом под кодовым названием «база». Над въездом полукругом белела надпись «основа оща», что означало «Сосновая роща», просто отпали буквы, а приставить их некому. Ограда капитальная, но без ухода обветшала, за ней располагался парк, за ним — лес. По центральной аллее Лайма дошла до главного здания эпохи сталинизма, вот ему-то ничего не сделалось, стоит себе монументом с колоннами и балюстрадами, разве что штукатурка кое-где обвалилась. И внутри все тот же паркет, те же высокие потолки, большие окна, все целехонькое, лишь требует косметического ремонта. Умели раньше строить, умели.
Его комната была открыта, он не запирает дверь, и окно у него постоянно настежь, сюда воры-домушники не заглядывают, брать нечего. Лайма поставила сумки на стулья, сбросила куртку, подошла к окну и сладко потянулась, подняв руки над головой. Она успела и дикой красотой из окна полюбоваться, и сумки разобрать, и порядок навести, потом решила узнать, куда он подевался. Только Лайма решительно двинула к выходу, дверь распахнулась.
— Господи, где ты был? — обомлела она от его расхлябанного вида.
Мирон без суеты поставил удочку в угол, туда же на пол кинул сумку, после этого, поставив руки на пояс, хмуро ответил:
— На рыбалке.
— Ты любишь удить рыбу?
— Терпеть не могу. А чем еще здесь заняться?
С мелодраматичным стоном Лайма бросилась ему на шею, неистово целовала лицо, запустив пальцы в его соломенные волосы, успевшие за лето не только отрасти до плеч, но и выцвести. А Мирон так и стоял: руки на поясе, ноги широко поставлены, казалось, ему глубоко безразличны ее страстные, почти истеричные, поцелуи, что остудило Лайму, но чуть-чуть, она беспокойно заглянула в его лицо с тонкими чертами.
— Новости плохие? — спросил он, а не Лайма задала вопрос: мол, неужели ты не соскучился, не хочешь меня, как я хочу тебя?
— Мне… — Она сглотнула, подавляя бурление страстей внутри. — Мне не хотелось бы тебя расстраивать…
— Значит, плохие. Тогда не сейчас…
Внезапно Мирон рывком притянул ее, жадно впился губами в губы Лаймы, сжимая до боли и хруста костей. Одновременно он продвигался к кровати и при этом умудрялся стаскивать с нее одежду, отбрасывая куда попало то рукой, то ногой, если что-то падало на пол.
Соскучился, это радовало ее. И невозможно было предсказать, каким он будет сейчас — нежным и ласковым или в нем проснется животный инстинкт. Именно эти перепады, всегда неожиданные и диковатые, при всем при том искренние и непосредственные, доводили ее до исступления, до полного освобождения от самой же себя. Только с ним она поняла, что значит очутиться между жизнью и смертью, когда смерть перестает страшить, а жизнь хочется остановить на сиюминутном моменте, потому что дальше снова начнется одна бессмыслица. Не бессмысленно лишь сегодня, сейчас, этот миг, она и он, ведь скоро все закончится. А сейчас есть…
И кто бы это уснул после ночного проникновения в квартиру? Конечно, девушки больше глаз не сомкнули, сидели на кухне, пили чай и гадали, кто открыл собственным ключом квартиру, затем бесславно бежал.
— Может, любовник? — предположила Даша. — Точно! Кому еще, например, ты дала бы ключ?
— Не знаю. — При всей логичности предположения Вероника отнеслась к нему недоверчиво. — Клавдия Васильевна про любовника ничего не говорила…
— И что? — фыркнула Даша. — А если твоя сестра и он по каким-то причинам таились? Он женат, к примеру! А его тесть (или теща) занимает ответственный пост и при деньгах, сделает из зятя отбивную и скормит дворняжкам, если узнает.
— Неубедительно. Почему он под утро пришел, а не раньше?
— Ждал, когда жена крепко заснет, — хихикнула Даша, сама не принимая всерьез свое толкование. — Но раз он пришел и не таился, даже включил свет, то, выходит, о смерти Зинаиды не знал.
— Или знал, но был уверен, что в квартире никого нет. И потом! — вспомнила Вероника. — Клавдия Васильевна обзвонила всех, чего же он не пришел на кладбище? Полагаю, номер любовника Зина внесла бы в мобильник.
Ценная мысль, однако, не объясняющая, кто и зачем пытался проникнуть в квартиру. В подобных случаях что делают? Советуются с компетентными людьми, Вероника принесла на кухню сотовый телефон и углубилась в список контактов.
— Кому ты звонишь? — осведомилась Даша.
— Следователю. Я говорила тебе про него.
— Помню, помню. «Урод, сделанный из железа».
— Именно. Мы все равно не додумаемся, кто приходил, а для него информация будет полезна. Не берет трубку…
— Мало ли, по какой причине он не берет, а ты сразу раскисла. Позвонишь позже.
Вероника проголодалась. К счастью, вчерашние гости, если их можно так назвать, не все съели. На стол из холодильника перекочевали закуски, оставшиеся после вчерашних поминок, Даша, потирая руки, оживилась:
— Как вовремя! А то одну воду хлебаем. Давай помогу нарезать…
Вероника отдала девушке сыр и колбасу, та сосредоточенно начала резать на тонкие ломтики… Неожиданно гадкая мысль гвоздем засела в голове: кто Даша — друг или враг? Вот так вдруг ударило и что хочешь с этим, то и делай. Впрочем, вдруг ничего не бывает, любая идея имеет базу.
Виной ночное явление, а в том, что оно было, Вероника не сомневалась, потому что, помимо света в прихожей, достаточно было взглянуть на новую знакомую и увидеть, как она напугана. Казалось бы, раз напугана, то не должна вызывать подозрений, а у Вероники, с ее-то богатейшей фантазией, они, наоборот, разрастались. Но самое удивительное, подозрения выстраивались логически — как раз ночной визитер и заставил задуматься: так ли все безобидно, если не считать подписки о невыезде? А почему не считать? Творятся престранные странности, начиная с этой идиотской подписки.
Вероника обвела глазами кухню, собственно, не интерьер ее привлек, она словно искала ответ на стенах: почему ее впустили жить в квартиру убитой сестры, тогда как законами запрещено хозяйничать до вступления в права наследования? Да, люди хозяйничают, но делают это втихаря, а тут ключ выдали без особых уговоров. Мало убеждает, будто Ларичев проникся, так сказать, жалостью к ее безденежью, эти товарищи никого не жалеют — всем известно.
Не найдя удобоваримого ответа, Вероника вновь переключилась на Дашу, единственную подругу убиенной сестры. Но это с ее слов Зинка и Даша были подругами, а кто подтвердит?
— Что ты на меня так смотришь? — не поднимая глаз, спросила Даша. Интересно, как она увидела, что Вероника смотрит на нее? Внутри у Даши есть камера слежения?
— Любуюсь. — Вероника ни на секунду не задумалась, давая ответ, ибо частично говорила правду, ведь Даша действительно очень привлекательная. — Я же художник в некотором роде, меня, как художника, привлекает красота.
— Спасибо.
А не специально ли она убеждала Веронику в дружбе, планируя заночевать у нее? Вдруг ей нужно найти здесь нечто важное, как и ночному гостю… Да-да, ночной гость явился что-то забрать из квартиры. Если б он был любовником, как предположила Даша, то, услышав чужие женские голоса, не убежал бы. Он к кому пришел? К Зинке? А у Зинки подружки заночевали, испугались посторонних и неожиданных шорохов — разве так не бывает? Да пусть он женат сразу на двух телках — не ушел бы, к тому же остаток ночи обещал быть веселеньким, когда все выяснилось бы, но гость (или гостья, что тоже не исключено) убежал. А Даша! Даша готовилась встретить его с настоящей пушкой в руках. Неужели выстрелила бы в него?
— У тебя пистолет… — сказала Вероника, стараясь придать интонациям беспечную легкость. — Где ты его взяла?
— Пф! Купила, разумеется. Но после истории с твоей сестрой и сегодняшней ночи я, пожалуй, на улицу с газовым пистолетом больше не выйду. Приобрету гранатомет, на худой конец автомат Калашникова.
Ах, пистолет газовый… Это же другое дело, Вероника тоже давно хотела приобрести нечто подобное для самообороны, да все как-то не получалось выкроить денег.
— И я бы не прочь автомат заиметь, — мечтательно произнесла она. — К сожалению, сейчас денег нет даже на пистолет. Но как только появятся…
— Готово, — улыбнулась Даша, смахивая крошки и обрезки со стола. — Не сиди сложа руки, тарелки ставь.
Приходит же всякая дурь в голову! Пистолет еще не повод подозревать человека черт-те в чем.
Выполнив просьбу, Вероника, пока новая подруга раскладывала еду на тарелках, позвонила Ларичеву, он не взял трубку — вот змей на лапах! Пришлось приступить к завтраку, который уже не казался желанным, у Вероники всегда так: неприятность или повышенная тревожность приводят к потере аппетита. Неприятностей хоть отбавляй, а почему тревога укоренилась? Вон в чем дело… Визитер действовал так уверенно и безбоязненно потому, что он точно знал: в квартире никого нет. Приходил чужой Зине человек, а это уже страшно.
Он устал. Затаив дыхание и боясь потревожить его состояние покоя, Лайма смотрела на безупречно выточенный профиль, на тени от сомкнутых ресниц и бледное лицо, похожее на мраморное изваяние, в котором живет душа камня, но не человека. Мирон красив, как сказочный принц, правда, нрав у него кошмарный, но на то есть причины, эти причины и портят характер, а характер в свою очередь отравляет жизнь Лайме. В общем, получается своеобразная цепь дурных закономерностей, да только от них не уйти слабовольным людям. Он младше на целых шесть лет, Лайму часто охватывал ужас, что кто-то из женщин, моложе и красивей, может заменить ее. Для Лаймы это было бы смерти подобно.
Она думала, он заснул, но Мирон не спал:
— Давай свои новости, только без вступлений.
— Без? Хорошо. Зину убили. Зарезали ночью около дома.
Он открыл глаза, повернул лицо к ней и выругался:
— Мать твою… Когда?
— Вчера было девять дней, ее похоронили…
— Почему мне не сообщила?!
Мирон резво вскочил, походил от стены к окну, потирая плечи и не подумав прикрыть наготу. Нет, он не принц, он божество — настолько безупречен, а богу можно все. Лайма, перевернувшись на живот и уложив подбородок на скрещенные руки, не сводила с него озабоченных глаз, ведь Мирон разволновался. Сейчас ей предстоит своим спокойствием погасить его нервозность, она и сказала ровно, без эмоций:
— А что изменилось бы? Я сама узнала дней пять назад, решила не ехать к тебе, не звонить, вдруг за мной следят, а мой телефон прослушивают…
— Дура. — Он закурил, отойдя к окну, хмыкнул: — Следят за ней… Мнительная дура. Кому ты нужна, чтоб твои пустые разговоры прослушивать?
— Мирон, не кури, тебе же нельзя.
— Не твое дело, — огрызнулся он. — Теперь на все плевать… А документы? Ты знаешь, где они?
— Нет, не знаю. Зачем тебе чужие бумажки?
Мирон лишь застонал, запрокинув голову и давая понять, что она не просто дура, а дура в квадрате, что равнозначно идиотке. Лайма не обиделась, она и не к таким выпадам привыкла, к тому же вспомнила более важный факт:
— И Сашка пропала.
— Сашка? Она звонила мне.
— Давно? — оживилась Лайма, ну, хоть одна новость хорошая.
— Последний раз позавчера, я не брал трубку.
— Почему? Почему не поговорил с ней? Мне она не отвечает, я не знаю, что думать. Ничего не понимаю, что происходит.
— А тебе не надо понимать. — Мирон загасил сигарету в консервной банке, завалился рядом на кровать, закинув за голову руки. — Поговорить? Мне? С ней? О чем? Про Зинку я не знал, а просто так с твоими подругами не болтаю, они действуют на меня отрицательно.
Несправедлив он к девчонкам — собственно, Мирона таким сделала как раз несправедливость. Лайма прижалась к нему всем телом, обняла его, терлась щекой о плечо, в такие моменты ей хотелось забыть все и всех. Настолько было хорошо, что даже смерть Зиночки отодвинулась на десятый план, а губы расплылись в улыбке.
— Мент, который допрашивал меня, подумал, что ты женщина. К ментам попала трубка Зины, в ней наши имена обозначены лишь согласными буквами, меня и Сашку они вычислили. Позвони Сашке со своего телефона…
— Потом. Выкладывай не по чайной ложке в час, а сразу: что за мент, почему тебя допрашивал?
Его приказ — для нее закон. Что помнила, то и рассказывала, изредка проверяя его реакцию, так как Лайма заботилась о его самочувствии, ведь Зинулю все равно не вернешь.
Она знала, что никогда не выйдет за него замуж, хотя оба свободны от брачных оков. Она не родит ему детей, у них не будет крепкой и дружной семьи — это предопределено той самой несправедливостью. Лайма сознательно шла на порционную любовь, которой скоро, очень скоро наступит конец в самом прямом смысле этого слова, но точного часа никто не знает.
А время-то идет, отбирая у нее шансы к счастливым переменам. Времени не скажешь: ну погоди чуточку, я не могу бросить его, мне с ним хорошо, а ему без меня плохо. По правде говоря, ему и с ней, и без нее плохо, не догадываться об этом она не могла. Просто Лайма нуждается в нем больше, она зависима от Мирона, как наркоман от дозы, алкоголик от спиртного — так выражались девчонки. В результате он обнаглел, безраздельно властвовал над ней, а она прощала ему абсолютно все, потому что беспросветная дура.
У всех Лайма числится в дурах! Это далеко не так, она видит и понимает многое, только не афиширует, а маскирует свои знания. И что понимают девчонки? Им досталась грубая имитация любви, доподлинно обеим неизвестно, каковы переживания женщины, когда ее обнимает и целует любимый мужчина. Да, любовь, и это — прекрасно! Пусть односторонняя, исключающая всякую попытку одной половины (Лаймы, разумеется) иметь собственное «я» и какие-либо свободы.
— Почему не говоришь, что думаешь по этому поводу? — промурлыкала она, поглаживая своего ненаглядного по впалым щекам.
— Ты должна была сообщить мне, когда узнала про Зину, — не посчитал нужным отвечать на ее вопрос он. — Все же мы с ней тесно общались, вроде как дружили…
— Тебя не поймешь, то девчонок терпеть не можешь, то считаешь, что у вас дружеские отношения…
— Чтобы включить функцию понимания, надо вначале положить в черепную коробку мозги, а ты их потеряла по дороге из средней школы в институт, — ворчливо пробубнил Мирон, повернувшись на бок, но лицом к ней, это означало, что он не сердится.
— Мне и так неплохо, — шутливо заявила Лайма, а он смотрел уже не на нее, куда-то внутрь себя, хотя говорил ей:
— Когда люди живы, они могут ссориться до драк, даже ненавидеть друг друга, притом тянуться в один кружок по необъяснимым причинам. Впрочем, причина всегда одна: скука. Тянет туда, где есть интерес, но никто вслух в этом не признается. И вдруг смерть… кого-то не стало… Смерть указывает, что ты потерял. Ссоры и споры, посиделки у костра с печеной картошкой и мутным самопальным вином, подначивание, раздражение, общие идеи с надеждами — все это и составляет бытие. А с уходом одного из членов кружка отмирает частица и твоей жизни, потому что с этим, казалось бы, неудобным человеком уйдет все, что будоражило, заставляло чего-то доказывать, куда-то карабкаться. И приходит позднее осознание, как он был тебе нужен.
Излюбленная Мироном тема смерти и жизни здоровую Лайму не волновала, однако она внимательно слушала и включилась в диалог, ведь по душам они разговаривали нечасто:
— Все, о чем ты затосковал, может повториться с другими людьми.
— Повторов не бывает, запомни. С другими по-другому будет, не лучше и не хуже, а по-другому.
— Какой ты умный, красивый, — с баюкающей интонацией зашептала Лайма. — Я люблю в тебе все-все… Твои волосы… твои губы… глаза…
Его взгляд изнутри вернулся к ней, соединились брови, Лайма уже приготовилась услышать длинную тираду, мол, дура и так далее, но он не был настроен на ссору. Вообще-то ссора предполагает как минимум двух участников, а Лайма никогда с ним даже не пререкалась, она его жалела, поэтому щадила, в отличие от Мирона. Щадила, потому что любила.
— Сестре-то она, полагаю, сообщила о документах, — предположил он.
— Не знаю.
— Надо узнать. И чем скорее, тем лучше.
— Хорошо, я выясню.
— Сам выясню. И это срочно…
— Мирон! — Лайма приподнялась на локте, беспокойно вглядываясь в его синие глаза, в этой комнате — темные и таинственные, как становится таинственным все, что покрывает плотная тень. — Ты поедешь в город?! Не стоит, тебе нельзя… Я сама с ней поговорю… обещаю… Мы с ее сестрой были подруги…
Он схватил ее за плечи и слегка тряхнул:
— Эти бумажки могут помочь мне выкарабкаться, я знаю, из-за них Зинку прирезали. Ну и жуткая смерть…
— О них никто не знал, мы сами толком не знаем, что там.
— Добудем — узнаем, хотя примерно я догадываюсь… Как думаешь, Вероника отдаст их?
— Откуда мне знать. Может, они у Сашки? — осенило ее. — Если эти бумаги важны, то Зина не хранила их дома.
— Исключено.
— А как они помогут?
— Я продам их тем, кто убил Зинулю.
— Кто убил Зину?.. — разволновалась Лайма. — Ты знаешь кто?..
— Понятия не имею. Просто думаю, господа убийцы сами нас разыщут. Да, если я правильно мыслю, то скоро они объявятся.
У Лаймы кожа покрылась мурашками, стоило ей представить убийц с ультимативными требованиями, которые в ее воображении бандиты держали в руках в виде старинных свитков. Шутки шутками, а Мирон, если что-то надумает, попрет к цели тараном, невзирая ни на что, и по всему видно, цель он наметил. Не убийцы его найдут, так он сам их отыщет…
— Твой план опасен, мне он не нравится.
Редкий случай: она позволила себе негативно высказаться по поводу его намерений, но и на сей раз Мирон не взбесился, а, окрыленный призрачной надеждой, почувствовал приток энергии, которую обрушил на Лайму.
Выключившись из предыдущей темы, она задохнулась от счастья. Сегодня, сейчас, эта минута, а не та, которая будет, — вот для чего стоило жить. Потом можно и умереть, как ей чудилось. Правда, когда наступает «потом», жизнь, хоть и пакостная, становится во сто крат привлекательней смерти.
— Повторяю: кто-то пробрался сюда, — распаляясь, перешла на повышенный тон Вероника и, как водится в подобных случаях, валила все в одну кучу. — Открыл ключом, включил в прихожей свет, потом убежал, когда Даша позвала меня. Что он хотел, не знаю. Может, меня убить!
— Вы загнули, — отмахнулся Ларичев.
— А почему нет? Ведь этому человеку что-то нужно было! Это «что-то» представляет собой некую ценность… для него, разумеется. Но он не хотел, чтоб его увидели соседи, поэтому пришел глубокой ночью. Ничего не подозревая, он заходит в квартиру, а тут люди! Да если б не Даша, этот тип убил бы меня.
Поток слов не возымел должного действия. Она тут носится взад-вперед, как раненая лань, а Ларичев со скукой на физиономии взял вазочку и стал вертеть в руках! Речь его тоже не отличалась живостью:
— Тип? Вы же не видели, кто пришел. А если то была женщина?
— М-м… нет… — замахала руками Вероника. — Женщина не решилась бы зайти ночью в квартиру убитой, нет-нет…
— Но и мужчина вряд ли испугался бы женского истерически-панического крика, — возразил Ларичев. — Если ему действительно нужна какая-то вещь… Я б на его месте все-таки не убежал, а сначала посмотрел, кто здесь, представился бы близким другом вашей сестры, который понятия не имеет, что ее убили, тем самым успокоив вас, а уж потом… Потом думал бы, что с вами обеими делать.
— Да? — растерялась Вероника, одновременно задумалась, покусывая ноготь на указательном пальце. — Кстати, у него был ключ… Он открыл ключом! Сумочка… Вы понимаете? Ключ лежал в сумочке Зины. Вы же ключа не нашли при ней? Трубку нашли, а ключа не было… Но сумочка должна была быть, вы сами говорили… — И вдруг взвилась, Ларичев даже вздрогнул. — Вам подарить эту чертову вазу, а?
Наконец он поднял на нее глаза буддийского монаха, выражавшие вселенский покой, а Вероника была недалека от состояния, называемого бешенством. Не заметить этого Ларичев не мог, наверняка и тон расслышал, ну и что же он? Недоуменно приподнял брови:
— Вазу? Мне? Зачем?
— Вы ее так рассматриваете, — язвила она, нервически покручивая кистями рук в воздухе, — будто в жизни ничего прекрасней не видели. Подарить?
— Напрасно сердитесь, я весь внимание. — Ларичев поставил вазочку на место, чтоб не раздражать теперешнюю хозяйку квартиры. — И согласен с вами: сюда приходил убийца вашей сестры.
Одно дело путаться в догадках, и совсем другое — когда твою мысль формулируют коротко и ясно. В полуобмороке Вероника плюхнулась в кресло, как срубленная под корень осина, и залепетала:
— Ой-ой-ой… Ну, правильно: он взял ключ в сумочке… Но согласно вашей теории, должен был посмотреть, кто здесь… А-а-а-а-а… он это сделает все равно! Подкараулит, выяснит, потом меня… я же ему тут не нужна…
Она скосила глаза на Ларичева, что-то он там советовал… Да, дельный дал совет: надо уметь договариваться. Тогда это прозвучало как намек. Как обнадеживающий намек, а Вероника не поняла! Нужно пробовать немедленно, быстро, чтоб Ларичев опомниться не успел:
— Послушайте. Вы же понимаете, какая мне грозит опасность, да? Я вас прошу, отпустите меня домой. Ваши подозрения… они… они не имеют оснований, вам это лучше известно, чем мне. Нет-нет, я не в лесу живу, знаю, что должна отблагодарить вас. Берите все, что хотите. И сколько хотите, мне ничего не нужно. А я… поеду к себе?.. Ага?
— Нет.
— Вам что… мало? — Обалдевшая Вероника обвела рукой пространство, дескать, от этого не отказываются. — Мало всего?
— Мало, мало, — закивал он.
— Мне больше нечего вам предложить. Кроме себя.
— Ну, такой страшной жертвы я от вас не приму.
— Хм! — чуть не плакала она от стыда и страха. — А я как раз согласна на любые жертвы. Шучу. Почему вы в меня уперлись? Почему не проверяете знакомых Зины? Мне по телефону такое говорили…
— Что же именно?
Скрипнув зубами, Вероника убежала в спальню, он и ахнуть не успел, а она прибежала и сунула ему в руки телефон сестры:
— Хабалкина! Она там первая в контактах стоит. У нее личная неприязнь! Ненависть к моей сестре…
— Абалкин, — поправил Ларичев, прочитав фамилию.
— Знаю. Я звонила на сотовый, трубку взяла женщина, по всей вероятности, это жена. Мне показалось, она Хабалкина от рождения и по призванию. Она не одна такая, ненавидящая Зину.
— Это лишь доказывает, что ваша сестра насолила многим, — сказал он, идя к двери.
— Э-эй! Стойте! — бросилась за ним Вероника. — Вы оставите меня здесь? Одну?! Уй, как это не по-мужски! Я же боюсь.
— Не бойтесь, ваш ночной гость не рискнет прийти сюда еще раз. А вы можете попросить Дашу пожить у вас. Кстати, кто она, чем занимается?
— Я не требовала анкету. Даша дружила с моей Зиной, правда, недолго.
— Мне хотелось бы ее увидеть, но не специально, а так… случайно. К примеру, у вас, но вы не говорите ей, кто я.
— И все?
— Пока все.
— Стойте! В таком случае посадите меня в… куда вы там сажаете обвиняемых? В кутузку? Вот туда и посадите. Лучше сесть в тюрьму, чем…
— До свидания. Постарайтесь поменьше выходить на улицу.
Он ушел! И это мужчина! К тому же отказавшийся от тела, преподнесенного ему в качестве взятки. Кто в наше время отказывается от того, что идет в руки даром? Никто! Может, это благородство, о котором только в книжках прочтешь, написанных лет триста назад, а может, Ларичев попросту гей? Вроде бы не похож… Так или иначе, но хотя бы не пришлось расплачиваться собой — вот так додумалась, теперь краснела и бледнела от одного воспоминания. Однако страх толкнет на любую сделку даже с сатаной.
Денис подъехал вовремя, выскакивая из машины приятеля, он закричал на весь двор Ларичеву, заводившему мотор:
— Афанасий, стой! Подожди!
Тот заглушил мотор и ждал, когда Денис сядет в его машину и несколько секунд передохнет, бежал все-таки. Ларичев развернулся боком на сиденье и произнес иронично:
— Неужели в нашем безнадежном деле наступило просветление?
— Попить есть? — Ларичев открыл бардачок, а уж бутылку с водой Денис сам достал, выпил добрую половину. — Еще в электричке жажда мучила, а тут встретил приятеля, он подвез меня. Фу-х! Насчет просветления не знаю, но кое-что есть. Лайма ранним утром отправилась на электричке по тому же маршруту, вышла на станции Рожки, шла пешком с сумками, а пришла в «Сосновую рощу».
— «Сосновая роща»? Название на слуху.
— Это дом отдыха, точнее, пансионат… практически санаторий, там оттягивались партийные воротилы в советское время и здоровье поправляли. Потом он захирел, тем не менее частично функционировал до недавнего времени.
— Почему роща, а не сосновый бор?
— Слушай, спроси грамотея, кто давал название. Как будто это важно.
— Неважно, — согласился Ларичев. — Но я недавно где-то слышал…
— Правильно, слышал, — загадочно усмехнулся Денис. К радости Ларичева, он не заставил его гадать, где и когда фигурировало название. — Полтора месяца назад застрелили хозяина этого многопрофильного в прошлом заведения Беляева Григория Степановича.
— Точно! — щелкнул пальцами Ларичев. Теперь он серьезно заинтересовался информационной добычей оперативника. — Но не застрелили, а расстреляли легковушку, если мне не изменяет память, в лесу и недалеко от деревни Рожки. Дальше.
— Беляев сам из бывших партийных боссов, ему было семьдесят два, но отзываются о нем… ты не поверишь!
— Клянут на чем свет стоит?
— Наоборот. Боготворят и оплакивают до сих пор. Многие деревенские работали у него даже в трудные времена, когда денег ни у кого не было. А Беляев платил зарплату, неизвестно где добывая бабки!
— При чем тут наша красотка Лайма?
— Пока не знаю. Но тогда, после моего прессинга, она ехала именно туда, потом передумала, затем долго изучала расписание электричек. Я подловил дворника «Сосновой рощи», он еще метет территорию, хотя немногочисленный персонал практически полностью разбежался, остались те, кому деваться некуда.
— Бомжи, что ли?
— Где-то близко к этому, но я о них не расспрашивал. Мужик пас коз за оградой «Сосновой рощи». Я к нему подкатил с расспросами, мол, ищу для друзей с Севера подходящее место отдыха и так далее. Мужик, оказалось, работает дворником, ну, мы побазарили, я осторожно спросил о Лайме. Дед рассказал, что она часто приезжает к парню по имени Мирон, будто бы он тяжело болен, поэтому живет в пансионате постоянно и выполняет разного рода работы, в основном по ремонту оборудования, электричества, авто. В общем, башковитый парень.
— Все?
Ларичев явно обманулся, ожидания не оправдались, поэтому он заметно скис, но Денис припас если не бомбу, то гранату:
— Не все. Замечу: я за язык его не тянул. На дворника нашло словесное помутнение, он выкладывал мне, как под гипнозом…
— Деник, — набычился Ларичев, — сейчас ты тянешь резину.
— Понял. Так вот, Лайма часто приезжала не одна, ее сопровождали подружки. Догадайся с трех раз, кто?
— Долгих и Азизова? — изумленно произнес Ларичев.
— Ты провидец. А Зинаида и одна наведывалась в «Сосновую рощу», но не к Мирону, а к Беляеву.
Тут уж Ларичев вытаращил глаза, ибо грешная мысль пришла на ум, да-да, та самая, которая посетила бы любого человека, ее он и высказал:
— Старик в семьдесят два имел молодую любовницу? Ну, силен.
— Тебе минус, потому что стереотипно рассуждаешь. У них была дружба, а дружбе все возрасты покорны. Теперь все.
Ларичев задумался, причем думал энергично — подбородок скреб, лоб потирал, словно после массажа серое вещество активизируется и выдаст единственно верную версию. Он запрокидывал голову и смотрел вверх, притом едва заметно раскачивался взад-вперед, а то и разводил ладонями в стороны, выражая недоумение.
А Денис еще выпил воды и не делился своими выводами, собственно, особо нечем делиться, пока только есть информация к размышлению. Случайно ли вся эта компания собиралась в одном месте? Трупы исключали случайность, следовательно, связь между убийствами есть, а где она, на чем замешана — надо искать. В некоторой степени теперь понятна логика Лаймы, когда та внезапно выскочила из электрички. Вероятно, Денис напугал ее тем, что как гадалка напророчил: мол, светит тебе катафалк и траурный марш в исполнении духового оркестра. А если не только ей? Она и рванула к бойфренду, возможно, предупредить его о грядущих крупных неприятностях, а передумала, потому что опасалась убийцы, который мог следить за ней. Это так называемый рабочий вариант, дело может повернуться самым неожиданным образом, но теперь хоть есть отправная точка.
— Тебе не кажется, — заговорил первым Денис, — что МР в трубках наших фигуранток не женщина, а мужчина? ЗН — Зина, СШ — Саша, ЛМ — Лайма. Но все они были знакомы с Мироном, отсюда напрашивается вывод: МР — Мирон.
— Возможно. — При всей своей выдержке Ларичев не смог скрыть торжества и уже имел представление, куда нужно двигаться. — Ты не выяснил, что в народе говорят по поводу смерти Беляева?
— Не успел. Дворника позвала пожилая женщина, он погнал двух козочек с козлятами к ограде, а я вызвал Сенькова, сам же рванул в город на попутке.
— Надо узнать глас народа, даже если одних только сплетен насобираем, пойдет на пользу, в сплетнях зашифрована дельная информация. В общем, действуем так. Я сегодня выясняю, что накопали по делу Беляева, а ты дуй назад. Можешь снять комнату в деревне. Поживи, с мужиками водки попей и… сам знаешь. А Сеньков пускай устроится в «Сосновую рощу».
— Туда на работу не берут, некому. Кстати, давно не брали, персонал прирос к Беляеву и месту.
— Извилинами пошевелит и придумает, как ему туда попасть.
— Я с тобой поеду, мне тоже интересно, за что расстреливают стариков.
Насвистывая, Ларичев воодушевленно тронул авто с места, давненько у него не было такого хорошего настроения.
У Вероники возникло жгучее желание разорвать на части Ларичева! Но объект агрессии удалился, а чтоб в ярости крушить мебель, она не созрела, поэтому механически ходила от стены к стене, скрестив на груди руки. Главная задача сохранить жизнь, здоровье и свободу, но как? Откуда ждать удара? Мало того, что Ларичев заточил ее в чужом городе, в придачу еще и ночной визитер напугал до смерти.
Теперь ясно: Зина не случайная жертва грабителя, она за что-то поплатилась. Задаваться вопросом, что же натворила Зинуля, глупо, в ее голову могла прийти любая безумная идея, а о последствиях старшая сестра никогда не задумывалась.
— Кстати! — воскликнула Вероника, замерев на середине комнаты. — Ларичев сказал, что убийца, вероятно, шел с ней. Не за ней, а с ней! А если действительно он сопровождал ее? Малознакомому человеку доверишься ночью? К тому же идти нужно было через сквер… Зинка? Запросто! Она же сдвинутая на всю голову! Ее просчитать невозможно!..
Заиграла знакомая мелодия, на дисплее мобильника высветилось «Стас». Он на Мальте балдеет, ест лобстеров, катается на яхте, а она здесь… Вероника поднесла трубку к уху и молчала, боясь сорваться.
— Вероника, привет. Мы на Мальте, жаль, не ты со мной, здесь потрясающе красиво. Приятель дал машину, мы с Аленой уже исколесили весь остров. Ты-то как?
— В норме, — мрачно сказала она в трубку.
— Как прошли похороны?
Потрясающий вопрос! При этом деловой тон, как на совещании, сухой и взыскательный. Ну, каков запрос, таков отчет:
— На высшем уровне.
— Отлично. Не задерживайся там, возвращайся домой и жди меня. Я люблю тебя…
Она, не ответив, отключила связь.
В каждой женщине живет маленький зверек, до поры до времени он дремлет, изредка проявляясь в скандалах по делу и не по делу, в способностях к выживанию, в умении хитрить и выворачивать в свою пользу ситуации. При всех «но» это полезное существо, но не всегда. Случается, нарушается правило золотой середины, то есть некоторые своего зверька подкармливают с юности злобой и к зрелым годам превращаются в жутких стерв, а некоторые давят его и приобретают неврозы. Сегодня Вероника впервые почувствовала и осознала, что в ней живет нечто подобное, оно растет со скоростью света и вот-вот выйдет за пределы хозяйки, тогда — туши свет.
Она ощутила внутри не зверька, а зверюгу, сильную и неуправляемую, способную перевернуть полмира, например, ринуться на Мальту и порвать на куски любимого Стасика. Жаль, на билет нет денег. Зверек еще не дорос до фантома-разрушителя, позволил Веронике отключить трубку, а не закатить скандал, тем самым отрезав путь к семейной идиллии.
— Мне никто не поможет, — пробормотала она, обхватив голову руками. — Самой придется искать причину, из-за которой убили Зину, иначе либо сяду, либо меня прирежет визитер. Ему же надо сюда проникнуть, а я мешаю. Но что это может быть, если даже менты не нашли? Или не обратили внимания…
Вероника резво вскочила с дивана, огляделась. Есть только один способ: перетрясти всю квартиру до основания, заглянуть в каждый уголок, просмотреть даже рамки картин и фотографий на предмет тайников. На это уйдет время… А куда ей торопиться? Заодно сделает генеральную уборку.
Вооружившись тряпкой, тазом с водой и веником, начала она со спальни. Балкон. Вымыла его от и до. Окно. Глаза не всегда замечают то, что под носом, руки и пальцы в этом смысле надежнее, они натыкаются на шероховатости, а шероховатость может оказаться тайником. Радиатор она мыла с особой тщательностью, подсвечивая электролампой, даже легла на пол и заглянула под него…
А Стасик звонил и звонил, наверняка решил, что связь прервалась не по воле Вероники. Всяческая недосказанность его нервирует, он хочет позитивной точки в их диалоге, в частности ответных признаний в любви и верности до гробовой доски. Дудки. Любимую женщину не бросают на произвол судьбы и не едут нежиться на солнце, Вероника обязательно это выскажет ему, но сейчас лучше обойти ссоры, чтоб не раскаиваться в будущем.
Денис озадачился: следствие по делу Беляева не сдвинулось с места ни на йоту. Ларичев воспринял новость довольно пассивно, но это не значит, что на самом деле так, он не имеет привычки суетиться.
— А в чем проблема? — поинтересовался Денис.
— Показаний не дают, — развел руками начальник криминальной милиции со смешной фамилией Половик.
Именно к нему приехали Ларичев с Денисом, ведь по убийствам гоняют его оперов. Не только фамилия у Половика смешная, он сам смешной: маленький, толстенький и очень свирепый, как ему, наверное, кажется. Однако все в мире относительно, его свирепость скорее свойство темперамента, просто он холерик в кубе.
— Не нашли подход к людям, — констатировал Ларичев.
— Какой подход! — вскипел Половик. — Как видят удостоверения, рыдают, понимаешь ли, хороший был человек, а насчет показаний — во! — выставил он кукиш. — Даже без протокола — во! А хорошего человека не расстреливают из двух автоматов.
— А какие версии? — осведомился Ларичев.
— Никаких.
— Извините, но так не бывает.
— Я тоже думал, что не бывает, — ухмыльнулся Половик. — Оказывается, бывает. Беляев был одиноким, жил почти что в лесу, как отшельник, на натуральном хозяйстве, его не видно было и не слышно. Враги… Откуда? В семьдесят два врагов не приобретают, в семьдесят два врагами становятся аптеки.
— А старые недруги? — подал идею Ларичев.
— Что же они его не пришили раньше, когда царил бандитский беспредел? — выставил контрдовод Половик. — Ждали, когда ему стукнет больше семидесяти?
Когда начальник говорит — подчиненному следует проглотить язык. Денис и помалкивал до определенного момента, пока дело не дошло до тупиковой паузы:
— Беляев был не бедным человеком, как-никак целый пансионат имел.
— Ты про «Сосновую рощу»? — покривился Половик. — Нашел богатство!
— Но это земля…
— На выселках? — не дослушал начальник. — Ты хоть видел этот эдем?
— Видел, — кивнул Денис. — Большой.
— Вот именно, большой. Но чтоб его запустить, бабла надо вложить немерено, а кто туда поедет отдыхать? Здесь не Черное море, затраты не окупятся. Не думай, Денис, что ты один тут умный, ребята просеивают эту версию, других-то нет, но пока безрезультатно. Подробности можете узнать у моих оперов.
Выйдя на воздух, покурили. Вечер выдался тихий, а день — беспорядочный, ничто так не утомляет, как беспорядочность, в самый раз растянуться на диване перед теликом. Вроде бы пошло шевеление, в квартиру убитой приходил некто неизвестный, выяснилось, что подружки посещали «Сосновую рощу», хозяин которой застрелен, но получается пасьянс без главных карт.
— Не понимаю, что связывало Беляева с девицами неопределенных занятий? — пожимал плечами Денис.
— У Лаймы есть работа, — возразил Ларичев.
— Танцпол? — фыркнул Денис. — Пляски в прокуренном помещении по выходным дням, включая пятницу, ты называешь работой?
— Тем не менее. Клуб престижный, купюры ей кидают…
— Угу, кидают. Засовывают в трусишки и резинки на чулках. После стриптиза на ней появляется одежда — лифчик, и она подогревает народ плясками на тумбе. Там в сортир зайти нельзя, выйдешь под полным кайфом, в кабинках травку курят.
Ларичев хлопнул его по плечу, рассмеявшись:
— Так ты побывал в клубе и видел Лайму за работой?
— Я в таких отстойниках бывал, куда людям не советовал бы заглядывать. А тебе посоветую: сходи и расслабься. Закажи Лайму, за ваши деньги вам предоставят индивидуальную услугу.
Неожиданно Денис закатился от хохота, остановиться не мог. Ларичев недоуменно произнес:
— Смех без причины признак шизы.
— Не-ет. Просто представил, как Лайма тебе в отдельном кабинете показывает стриптиз. Я б всю месячную зарплату отдал, чтоб посмотреть на вас обоих.
— Хм, а это идея. Обещаю устроить тебе шоу, но попозже.
Так и рождается тактический ход — непринужденно.
До темноты Вероника решила сбегать за хлебом, в доме ни крошки не осталось, а диета ей в ближайшее время не грозит, после стольких стрессов лишний вес не наберешь, только потеряешь. Страшновато было выходить не то что из дома, из квартиры! Неудивительно, нормальный человек дорожит своей жизнью, и когда внутренний голос подает сигнал опасности при появлении на людях, ищешь предмет защиты. Вероника взяла с собой небольшой кухонный нож. В лифт она не вошла, спустилась по ступенькам, по улице шагала, исподтишка озираясь.
Проклятые супермаркеты устроены безобразно, жестоко, подло. Товар так и лезет на глаза — соки, фрукты, конфеты, рыба… Авокадо! О, как Вероника любит разрезать этот плод, вынуть косточку, потом полить лимонным соком, поперчить, слегка подсолить и ложечкой выгребать массу салатного цвета, наслаждаясь… Как бы слюной не подавиться. Каково это — не купить то, что хочется съесть? Страшная штука — бедность, Вероника богатой не была, но и нужды не испытывала, во всяком случае, ей хватало зарабатываемых денег на все капризы, кроме покупки жилья. Нынче же она сидит в шикарной квартире, но без денег, продукты на исходе, теперь одну кашу придется варить на воде и без сливочного масла. Пора потихоньку начать распродавать имущество Зинки…
Повертев авокадо, она со взором голодной собаки положила плод назад и двинулась искать хлеб, который пока еще ей по карману. Но вдруг за плечом:
— Вероника…
Кто это?! В городе, где у нее никого-никого?.. Она оглянулась и чуть не упала в обморок. Впрочем, от обмороков у нее надежная прививка с босоногого детства и обделенной достатком юности, когда приходилось зарабатывать в опасных для жизни местах, там чего только не насмотрелась.
— Здравствуйте, Вероника, — улыбался тот самый, с похорон, с которым лучше не встречаться в темном переулке.
Разговаривать с ним не было желания, что в таких случаях делают? Правильно, якобы не помнят, где и когда виделись:
— Извините, я вас…
— Не узнаете? — Судя по кривой улыбке, он не поверил ей. — Я был на похоронах Зины и потом у вас дома.
— А… — «вспомнила» Вероника. — Простите, не помню, как вас зовут…
— Петр. Вам можно звать меня Петей.
Вероника тоже улыбалась ему, толкая пустую корзину коленкой. Петя… Не гигант, но крупный, плотный, наверняка сильный, эдакому пришить ножом — раз чихнуть. Ой, лапищи какие! Минотавр, ей-богу. Ну и что дальше? Зачем остановил ее? А вдруг это он приходил ночью? Не может быть. Петя знал, что Зина лежит на кладбище, в квартире живет ее сестра, а визитер не знал. Молчит как идиот!
— Вы давно знакомы с моей сестрой? — поинтересовалась она.
— Года два. — Говорил он в средней тональности, но монотонно.
— Она пришла ко мне домой с другом… моим приятелем… и обокрала меня.
— Как мило, — продолжала улыбаться Вероника.
— Вы не удивлены?
— Нет. И что же она стырила у вас?
— Да так, мелочь… Ой, идемте, а то мы тут стоим у всех на дороге.
— Мне только хлеб нужен… Где это? Я тут впервые.
— Я провожу вас. — Неторопливо двинули вдоль стеллажей с продуктами, радующими глаз красочными упаковками. — Зина забрала портмоне, там всего-то полторы тысячи баксов лежало и в рублях немного. (Ну, если полторы штуки баксов «всего-то», то рубли это действительно мелочь.) Еще утащила статуэтку Будды, думала, камни драгоценные, а там стекляшки, никакой ценности. Зина прилично выпила, у нее выпала из рук сумочка, так обнаружилась кража…
Вероника остановилась, разозлившись, тем не менее не хамила:
— Зачем вы мне все это рассказываете? Чтобы показать, какой плохой была моя сестра? Я и так знаю. Или вы хотите, чтоб я вернула долг? Увы, денег у меня нет. Хотите, покажу кошелек? В нем все мое богатство и там всего рублей триста наберется, могу отдать.
— Да я не поэтому. — Надо же, он смутился! — Зина обернула в шутку инцидент с кражей, мы посмеялись, потом подружились. Она меня не раз выручала, умная была и веселая.
Вероника не переставала ему удивляться: слова-то какие знает — инцидент, а по виду в его лексиконе должно быть не более тридцати слов, половина из них мат. Но из его фраз следует, что Зинка стала членом банды.
— М-да, насчет веселья это вы верно подметили, — сказала она, выбирая из многообразия батонов самый дешевенький. — Ну, мне на кассу…
— Я провожу вас домой, если вы не против.
Еще как против! Этот минотавр челюстью клацнет — и Вероники нет. Как бы ему, не обижая, дать понять, что она сама доберется?
— Но вы, — нашлась она, — наверное, спешите, я не хочу вас затруднять…
— Не, не, не. Я не спешу, мне надо вам кое-что сказать.
Вот незадача! И послать его неудобно, он же ничего плохого не сделал, напротив, вежлив. Вероника расплатилась, шла к выходу, сжимая в кармане нож. Господи, да ему нож — как слону дробина, только шкуру слегка поцарапает.
— Вон моя машина… — указал он на громадный внедорожник бежевого цвета, Вероника панически зачастила:
— Нет-нет, я пешком люблю… дышать люблю… У меня сейчас генеральная уборка, пыли собралось… а времени на воздухе побывать просто нет… я пешком… тут недалеко…
— Хорошо, — пожал он плечами.
И кому-то махнул рукой, эдак повелительно. В общем, внедорожник ехал за ними, Вероника предусмотрительно держалась подальше от дороги, чтоб ее не затащили в автомобиль. Одновременно оценивала обстановку: люди кругом есть, автомобили ездят, сумерки, но достаточно светло.
— Что вы хотели мне сказать? — рассеянно спросила она.
— Понимаете, я не верю, что вашу сестру убил случайный грабитель. И то, что ночью она шла одна через сквер, тоже странно, Зина заботилась о безопасности.
— Может, у нее не было денег на такси, — предположила Вероника, заинтересовавшись: что ему известно и чего он хочет?
— У кого, у Зины не было денег? — сказал Петя с усмешкой натурального душегуба. — Исключено. Я сейчас пытаюсь выяснить, где она была в ту ночь.
Ну и ну! Следователь-волонтер выискался. Ой, неспроста это. Вероника покосилась на него, удивленно протянув:
— Вы? А зачем вам?
— Зина была близким мне человеком…
— Любовницей? — подхватила она.
— Не в этом смысле. Я же говорил, Зина иногда помогала мне, я платил ей, но это неважно. За неделю до убийства она позвонила, говорила сумбурно, не хотела напрямую по телефону объяснять, а намеки я не понял, кроме того, что Зина кого-то боится. Ее страхи были связаны с «Сосновой рощей»… с кое-какими бумагами, которые оказались у нее.
— Украла, — словно это само собой разумеется, сказала Вероника.
— Не совсем так. Короче, она влипла по-крупному и начала-то с просьбы о помощи. А я был за границей, на днях вернулся, начал разыскивать Зину, но опоздал. В тот день я сказал ей, чтоб сматывалась из города до моего приезда, она не послушалась. Кстати, Зина звонила мне еще раз с просьбой, чтоб я не дал вас в обиду, если что.
— А что такое «Сосновая роща»?
— Бывший дом отдыха в двадцати километрах от города. Да ездил я туда, Зина мне показывала базу — сплошной развал, мне бы даром давали — не взял бы. Но! Там есть более ценная вещь…
— Что же именно? — равнодушно спросила она.
— Это отдельная тема, как-нибудь в другой раз. Так вот, мне стало известно, что владельца «Сосновой рощи» полтора месяца назад застрелили из автоматов.
— Фу, какой ужас, — вырвалось у нее.
— Я уверен, это связано с убийством вашей сестры, то есть ее убийство связано. Вероника, если вы… если вам понадобится помощь, позвоните мне. У меня долг перед вашей сестрой. Запишите мой номер, я буду держать вас в курсе, как идут дела.
Долг — звучит архаически, с трудом верится, что существуют люди, благородно отдающие долги после смерти.
— Вы хотите найти убийцу? — спросила Вероника изумленно. Кому нужны чужие проблемы? Неужели этому… минотавру?
— Хочу разобраться, что произошло, — сказал он тоном, после которого должны отпасть все сомнения насчет его обещания. — Моих людей просто так не валят.
Понятно, что мужик он крутой, по ухваткам — так и вовсе главарь, а Зинка была в его банде, значит, тоже бандитка. Вот тебе и не работала, вот тебе и достаток. Но со своим достатком почему-то не загрузила морозилку в холодильнике, чтобы младшая сестра не умерла с голодухи после ее смерти.
Лишь бы Петя отстал, Вероника достала трубку, под диктовку набрала номер и сохранила. Но он потребовал, чтоб она позвонила ему, и тоже записал ее номер, потом протянул карточку:
— А здесь остальные телефоны, как видите, найти меня нетрудно.
— Извините, на чашку чая не приглашаю, у меня кавардак.
— До свидания, Вероника. Запомните, я вам не враг.
С дурацкой улыбкой она закивала, мол, это я хорошо запомнила, а минотавр Петя поспешил к своему бежевому автобусу, из которого выпрыгнул знакомый парень (он тоже был на похоронах) и открыл заднюю дверцу. Петя забрался в салон, парень захлопнул дверцу… М-да, как часто люди ошибаются, Вероника приняла его за интеллигента, а он всего-навсего Петин лакей.
Петр Ревякин упал на сиденье, подпер кулаком скулу, замер, закрыв глаза и не сказав ни слова. Машина тронулась с места медленно, водитель не знал, куда ехать, но не рискнул спросить, ведь шефа тревожить нельзя, когда он в задумчивом настроении. А Сема Джулай смелее, так и статусом много выше — лицо особо приближенное, он развернулся к Ревякину и поинтересовался:
— Ну, договорились?
— Она боится меня, — ответил Петр, не открывая глаз.
— Ясно. Ты хоть намекнул…
— Только намекнул, — перебил Ревякин.
— А сказал ей, что бабки Зина взяла у тебя?
— По-моему, Вероника напугана, я не стал торопить события.
— Понял, ты не поставил ее в известность. Напугана? Хм! Значит, нас опередили.
— Кто? — наконец открыл сонные глаза Ревякин. — И в чем опередили? Э, куда мы едем?
— Прямо, — отозвался водитель. — Вы же не сказали, куда…
— К супермаркету, — рявкнул Ревякин.
— Зачем тебе супермаркет? — полюбопытствовал Джулай.
— Похожу, на народ погляжу, себя покажу, — то ли пошутил, то ли всерьез проворчал Ревякин.
Он скрестил руки на груди и теперь угрюмо смотрел прямо перед собой, будто его незаслуженно наказали. Петр обидчиво поджал губы — неприятно, когда симпатичная девушка шарахается от тебя, как от эпидемии, ставя в тупик: чем он ей не понравился? А что касается наказания… это действительно проблема. И проблема не только в бабках, дело обстоит гораздо хуже. Джулай подумал о том же:
— Не хватало, чтоб на тебя повесили Беляева с Зинкой. Надо было мне поговорить с ее сестрой.
— Чем тебя я не устраиваю?
— Всем устраиваешь, всем. Но, не зная тебя, люди впадают…
— Извините, — сказал шофер. — За нами ходит тачка. Не оглядывайтесь, пускай думают, что мы не заметили.
— Какая? — забеспокоился Джулай, глядя в зеркало заднего вида.
— С двумя последними девятками, — ответил водитель. — Темно-синяя.
— Ночью все кошки черные, а сзади фары, ничего не видно.
— Зато я ее вижу. От супермаркета приметил, точно за нами едет и в том же темпе, что и мы.
Джулай развернулся к Ревякину, заодно посмотрел назад, не послушав совета водителя:
— Петя, отменяем поход в супермаркет?
— Еще чего, — фыркнул тот, повернув лицо в сторону окна. — Если у нас сидят на хвосте, то и они остановятся у супермаркета. Мы с тобой пойдем внутрь, а Ильич сгоняет и посмотрит номер.
— Я и так его запомнил, — сказал Ильич.
— Отлично. Тогда посмотри на рожи в той тачке.
Действительно, автомобиль, следовавший за ними, припарковался сбоку магазина, но так, чтобы не закрывался обзор на ближнюю к входу парковку.
В электричке Лайма дремала с блуждающей улыбкой на лице. Хорошо было. Она планировала остаться на ночь, но позвонил Гоша, потребовал свидание, причем срочно, пришлось ехать. Теперь дня три не увидится с Мироном, который обошелся без привычных грубостей, может, понял, кем она для него является. Лайма и без Мирона ощущала прикосновения его холодных рук (у него всегда холодные руки), отчего ее горячее тело вздрагивало, наполняясь силой. Говорят «безумная любовь» — это так, она любила его безумно и бездумно, но любят-то не головой, а душой, сердцем, телом. Сколько там той жизни, тем более активной, чтоб задумываться, тот ли это мужчина?
Иногда Лайма ловила себя на том, что потягивается томно и со стоном сексуально озабоченной самки, тут же принимала благообразную позу монашки, пугливо озираясь. К счастью, электричка не забита до отказа, пассажиры сидели квадратно-гнездовым способом и тоже дремали. Ее накрывало. Беззвучный хохот отнимал последние силенки, а ей ведь еще ехать на троллейбусе, потом пешком идти, Лайма низко опускала голову, стараясь подавить дурацкий приступ.
Вот уж не похоже на Георгия: он ждал ее у дома, но появился из плотных сумерек неожиданно, ибо мыслями Лайма находилась у Мирона. Естественно, она забыла, куда и зачем шла, недаром девчонки смеялись, дескать, подруга дожила до тридцати трех, а ум сохранила в неприкосновенности, как тринадцатилетняя девочка.
— Я заждался тебя, час торчу, — прорычал Георгий.
— Ай! — вскрикнула она, схватившись ладонью за грудь.
— Ты совсем плохая? — опешил тот. — Чего кричишь?
— Я?.. Ха!.. Прости, Гоша, я испугалась.
— Кого? Меня?! — вытаращился он, глядя на нее поверх очков. — Ты что, слепая?
Не желая злить Георгия, Лайма подхватила его под руку и, увлекая к подъезду, затарахтела:
— Еще раз прошу прощения. В электричке умаялась, она опаздывала, я шла как в полусне и ничего не видела. К тому же уже темно, а тут ты… Зачем вызвал?
Нажимая на кнопку лифта, он буркнул почти неслышно:
— Не здесь. Где это ты была, что на электричке добиралась?
— У двоюродной тетки в деревне, — без запинки солгала Лайма.
— У тетки? — хмыкнул он. — Она у тебя скряга?
— Почему? — хохотнула Лайма.
— Обычно деревенские родственники нагружают сумками с картошкой, капустой, морковкой…
— А… — рассмеялась она. — Так ведь ты меня вызвал, с сумками я бы дольше добиралась, только по перрону шла бы не меньше часа… Ой, где тут у меня ключи… Ага, вот.
В однокомнатной квартире пахло благовониями и эфирными маслами. Лайма обожала экзотические запахи, поэтому нещадно жгла фимиам, который основательно пропитал квартиру, отчего дышалось здесь нелегко. По этой причине Георгий попросил открыть балконную дверь, а от чая-кофе отказался, жестом приказав Лайме присесть. Его серьезная физиономия насторожила. Подозревая, что случилось нечто неординарное, она опустилась на стул, в ожидании замерла, не решаясь спросить, чем он не порадует.
— Сашки нет, — не стал томить он.
— Угу. Значит, она пропала…
— Сашку убили, — без подготовки брякнул Георгий. Лайма содрогнулась, будто в нее выстрелили, а чтоб дикий крик не вырвался, закрыла обеими ладонями рот. — Да, представь себе. Ее зарезали ночью в квартире, которую она снимала, нанесли несколько ножевых ранений. Поэтому Сашка не отвечала на звонки.
Пауза нужна была Лайме, чтобы въехать в сказанное, пока до нее дошло только то, что Сашка убита.
Убита… Как же можно вот так человека?.. Какие б ни были причины, это ужасно, уродливо и противоестественно.
Убита… Сашка! Из их троицы самая-пресамая. Все качества, что есть в арсенале женской половины человечества, были присущи Сашке. Красивая? О, да! Умная? Да, но для себя, для своего удобства, если так можно выразиться. Добрая? Тоже ответ положительный, однако с «но». Сашка добра исключительно к своим, добра и щедра. К тем, кто встречается по жизни мимоходом, она жестока. Цинична? Еще бы. Предприимчива? Конечно. И так можно перечислять до бесконечности.
Пауза настолько была объемна и велика, что эдак просидеть в молчании можно до утра. В планы Георгия долгосрочное пребывание у Лаймы не входило, поэтому он подал голос, правда, тихо, а она все равно вздрогнула:
— Должен сказать, в квартире Сашки что-то искали. Явного бардака не было, но и не заметить обыск менты не могли. Не просветишь меня, что искал у нее убийца?
— Не знаю, — выпалила Лайма.
Георгий не тупица, а она не больно умна, ему не составило труда просчитать по той поспешности, с которой она сказала «не знаю», что девочка лжет. Он ударил ладонями по подлокотникам кресла и поднялся:
— Ладно, я пошел…
— Не уходи! — вскочила она. — Пожалуйста… прошу тебя…
Ух, как его прорвало! Лайма хлопала длинными ресницами, не понимая, чего это Георгий разошелся, он просто шипел (за тонкими стенами соседи живут), изредка переходя на сдавленный крик и размахивая руками:
— Ты охренела? (И куда подевались культура, снобизм, сдержанность?) Зинку грохнули, Сашку пришили… Мент прав, твоя очередь, твоя! А ты дуру из себя корчишь: не знаю! Вы же подружки были! Шу-шу, хи-хи! Дошушукались? Дохихикались, идиотки? Думаешь, я поверю, будто ты не знаешь, за какую очередную шуточку пришили девчонок? И никто не поверит, убийца в первую очередь, так как неплохо вас, идиоток, изучил.
— Гошенька… не буянь… — залепетала Лайма, а он был вне себя:
— Не буянить? Лучше заткнись, дура. (Снова дура.) Из-за вас меня… — Георгий щелкнул языком, резко выбросив вперед руку, будто она с ножом. — Вы же все три штуки вокруг меня вертелись. Знаешь, милая, я не хочу туда, — ткнул пальцем в пол. — Мне что-то жить нравится. Отвечай, куда опять залезли?
— Гоша… — с готовностью начала было Лайма, а он ее оборвал:
— Только про маньяка не заливай.
— Про какого маньяка?
— Сексуального! Положил Зинку и Сашку не маньяк, кое-кто покруче, итак… Правду, одну правду. Давай, давай, давай…
Георгий потрясал ладонью в воздухе, подгоняя тормозившую Лайму. Сглотнув, так как опасалась разозлить его еще больше, она плаксиво пролепетала:
— Гошенька, клянусь, не знаю. Абсолютно. — Только он хотел взорваться, Лайма упредительно выставила руки, затарахтев: — Вспомни, как они подшучивали надо мной, неужели думаешь, девчонки полностью доверяли мне? Они всегда считали меня недалекой, дурочкой, вон и ты… Гоша, клянусь… Я тоже боюсь, неужели думаешь, лгу тебе?
Он застыл, с прищуром глядя на нее, вроде как оценивал одежду на манекене, однако оценка была не в пользу Лаймы:
— Да уж, вы все три бестолковые дуры, но это образно говоря. А ты из них самая умная. Ты, Лайма, прикидываешься придурковатой. Даже если допустить, что девочки тебя не посвящали в свои секреты, но чтоб ты не подслушала, не пронюхала, чем они дышат, хотя бы из банального любопытства… Не-не, дорогуша, не верю.
Из знакомых Георгий, пожалуй, единственный, кто раскусил ее. Насчет большого ума он, конечно, загнул. Лайма отдавала себе отчет, какова на самом деле, и тем не менее успешно дурачила окружающих. На данный момент она не успевала переработать свалившуюся инфу, это как раз доказывало: ее ум слабоват для сотрясений и потрясений, а ужас перед обстоятельствами не позволял выгнать гостя за хамство. По большому счету Лайме не на кого опереться, Гоша не ахти какая опора, но хоть способен узнать много чего полезного, это немало, поэтому терять его нельзя. Залог успешного обмана — стоять монолитом, мол, я действительно без царя в голове.
— Ну, да, да, случалось, подслушивала, только уверяю тебя, мне не удалось узнать их тайны, при мне они не обсуждали интриги. Если б я знала, к чему это приведет… Девчонки ездили в «Сосновую рощу»…
— Где это? Что это? — нетерпеливо перебил Георгий.
— Пансионат. Типа санаторий для больших людей, но давно зачах. Месяц с лишним Беляева Григория Степановича застрелили… база ему принадлежала… а… а девчонки с ним дружили… В общем, у него возникли трения… Я не знаю, с кем, может, вообще ошибаюсь. Вот и все.
Ну и хватит с него, дальше пускай сам разведывает. Георгий, сунув руки в карманы брюк, постоял, раскачиваясь с пяток на носки, — уже хорошо, значит, поверил и убавил пыл. Лайма робко спросила:
— Гоша, а когда Сашу?..
— Первого октября.
— Через два дня после Зины… — минорно произнесла Лайма. Если учесть, что она давно состоит в триумвирате, ей посчастливилось дожить до сегодняшнего дня. — Гоша, а почему об этом милиция ни слова? По поводу Зинки у меня два раза менты брали интервью, а про Сашку — ноль. Тот мент, что ко мне приходил, знал же про Сашку, а?
Он кинул на нее презрительный взгляд, странно было видеть вальяжного и самоуверенного Гошу в обличье хама.
— Естественно, знал, — сказал Гоша. — Менты скрывают данное преступление. Почему — не знаю. Больше ни о чем не спрашивай, я рассказал все, что мне удалось узнать. Уф-ух, натворили же вы, девочки… Любопытно, сколько будет еще трупов?
— Гоша, ну что ты такое говоришь…
— Закрой за мной дверь, — огрызнулся он. — Посиди, подумай, как надумаешь выложить правду, зови. Если, конечно, хочешь жить. А сейчас ты мне надоела.
Дверь хлопнула, Лайма зажмурилась — ощущение, будто по голове стукнули увесистым фолиантом, а на плечи легла невидимая ноша, но очень тяжелая.
— Ну, вот и все, — закончила Вероника свой эмоциональный рассказ о личных умозаключениях и нечаянной встрече в супермаркете.
— А кто он? Твой минотавр? — спросила Даша.
— Профессию имеешь в виду? У таких профессий не бывает, как-то трудно его представить инженером, врачом, строителем. Одним словом, брателла. Неужели ты не запомнила его?
— Запомнила, он же колоритная фигура. И костюмчик на нем был ой какой недешевый. Просто думаю, что неплохо бы выяснить, с кем имеем дело. Информация о человеке всегда полезна.
— Ой! — взлетела с дивана Вероника. — Он же дал мне карточку. Я сейчас…
Фигаро там, Фигаро здесь! — наверное, даже у знаменитого цирюльника не хватило бы заряда, чтоб с этой скоростью сбегать в прихожую и вернуться. Кажется, и секунды не прошло, а Вероника уже забралась на диван с ногами и читала вслух карточку, не забывая комментировать:
— «Генеральный директор…» Слышала? Мало того, что директор, он еще и генеральный! «…акционерного общества «Сталь». Надо понимать, акции Петя заграбастал все до единой. И! «Президент аграрно-промышленного комплекса…» Сталевар и аграрий — убиться можно! У него самая подходящая физиономия для должности директора и президента. Я теперь его буду называть — Президент!
— Напрасно иронизируешь, физиономии есть и похуже, а бизнесом ворочают о-го-го как. Меня сейчас больше занимает, что тебе нужно искать.
— Какие-то бумаги… Документы! Что-то связано с «Сосновой рощей». Между прочим, хозяина этой рощи застрелили из автоматов. Президент… Нет, не подходит кличка. Генерал лучше. Генерал прямо так и сказал, значит, дело в бумажках.
— Полагаешь, милиция их не нашла? Это тебе не флэшка, даже не диск, которые легко спрятать. А документы, найденные при обыске, тщательно проверяются.
— Если б нашли, то Ларичев догадался бы, что к чему, и не терроризировал бы меня, он умный.
— Ай, — отмахнулась Даша, — не видела ты «Сосновую рощу». Чтоб из-за нее началось смертоубийство — никогда не поверю.
— А если Зинка компромат заимела? И хранила… к примеру, на той же флэшке, а? Ведь зачем-то ночной визитер приходил! Понимаешь, у мертвой Зины не нашли ключа от квартиры, значит, он лежал в сумочке, а сумочку забрал убийца, вот и считай, кто сюда приходил.
Отщипывая от батона кусочки, Даша клала их в рот и долго жевала, как недоваренное мясо, она обдумывала сказанное, но что-то у нее не состыковывалось, поэтому периодически пожимала плечами. А Вероника свою информацию выложила, но не знала, что с ней делать, ей оставалось ждать, какую идею подкинет Дарья, производившая самое благоприятное впечатление. К тому же высокий лоб оповещал: здесь хранилище ума и знаний, смотрите и завидуйте.
— Я согласна с тобой, в сумочке документов не было, — растягивая слова, сказала Даша. Она огляделась, примериваясь. — Знаешь, мне безумно интересно, что это за бумажки, касающиеся дыры под громким названием «Сосновая роща».
— А сосны там есть? — осведомилась Вероника.
— Вот чего полно, так это сосен, елок-палок и прочей ботаники. Мы можем съездить и посмотреть, если хочешь.
— Хм! — всплеснула руками Вероника. — Съездим? У меня денег… близко к ноль-ноль копеек.
— Я возьму у папы машину, правда, водитель из меня не ахти какой, но стоит выехать за город, неплохо управляюсь.
Память Вероники устроена идеально: в ней хранится множество мелочей, как нужных, так и ненужных, к тому же профессиональная наблюдательность дает толчок для размышлений. Сейчас из памяти вынырнул Ларичев, уж очень он интересовался Дашей, а подобное поведение в известных обстоятельствах настораживает. Скорей всего он не хотел пугать Веронику лишними подозрениями, она сама сообразила: все, кто так или иначе попадает в ее пространство, должны подвергаться экзамену. Экзамен начался с вопроса, подсказанного Ларичевым:
— Где ты работаешь, Даша?
— В конструкторском бюро при заводе, но работала. Начальник — придурок и деспот, поэтому сейчас я в свободном полете. У меня уже есть выбор, так что недолго осталось мне бездельничать.
Удовлетворившись ответом, Вероника, интуиция которой не протестовала против новой подруги, радостно взвизгнула, потрясая кулаками:
— Yes! Yes! Ой, прости, я радуюсь не потому, что ты безработная, а потому, что, надеюсь, меня не бросишь и поживешь здесь.
— Сильно губы не раскатывай, мои родители бесятся, да и парень у меня есть, он в командировке.
— Дай бог, чтоб его командировка продлилась…
Раздался звонок в дверь, Вероника за пределами стен видела сплошную угрозу, посему настороженно уставилась в сторону прихожей, не решаясь туда пойти.
— Звонят… — сказала Даша, будто Вероника не слышала. — Ты кого-нибудь ждешь?
— Кого я тут могу ждать? — почему-то перешла на шепот Вероника. — В этом городе из знакомых у меня — ты да Ларичев. Ну, соседка…
— Может, она звонит? Ладно, сиди, я пойду…
— Не ходи! — схватила ее за руку Вероника. — Мне не по себе.
— Да брось ты трястись, — вырвалась Даша.
А самой тоже не по себе после ночного посещения, но она отправилась в прихожую. Вероника, двигаясь за ней (кстати, не забыв прихватить нож), попросила:
— Возьми пистолет на всякий случай.
— Я его дома забыла. Все, все! Не паникуй. Кто там? — крикнула, не подходя близко к двери.
— Вы Вероника? — раздался мальчишеский голос.
— Вероника в ванной, — ответила Даша, переглянувшись с подругой. Обе недоумевали, откуда мальчик знает сестру Зины.
— Заберите передачу, — сказал он. Даша открыла, мальчик-подросток поставил явно тяжелый пакет. — Это от Пети.
И помчался вниз, громыхая, как табун диких лошадей. Девушки рассматривали пакет, не решаясь посмотреть, что же там внутри. Впрочем, Вероника попыталась угадать:
— Вдруг Петя бомбу мне подсунул?
— У нас развивается психоз, — констатировала Даша. — Мальчишке бомбу он не дал бы в руки, правильно? Я посмотрю…
Пальчиком она раздвинула края и усмехнулась. В следующий миг пакет очутился в ее руках, она принесла его на кухню и начала выкладывать на стол, перечисляя:
— Апельсины. Киви. Бананы. Ммм, виноград, обожаю белый без косточек. Фу, авокадо аж три штуки, терпеть не могу. О, помело. Яблоки. Лимоны — два. И… финики. Бомбы закончились.
— Чего это он? — Вероника присела на стул, взяла авокадо, но тут же кинула под окрик Даши:
— Положи, вдруг там отрава! Ха-ха-ха… Я пошутила. Вероятно, генерал Петя заметил, как ты облизывалась у стеллажей с тремя сотнями в кошельке. Надо было к витрине колбасы подойти или мяса, глядишь, обломился бы килограмм.
— Сейчас салат сделаю — закачаешься! — подхватилась Вероника. — Хорошо, что ты приехала, я тут загнулась бы от страха.
Механически Лайма присела на пуфик в прихожей, шевеля извилинами, которых, как считают многие, у нее нет, а они есть. Что же произошло? Гоша бросил ее? Совсем? Собственно, у них не было постельных отношений, чтобы бросать Лайму, тем не менее…
Гоша был четвертым элементом в компании, правда, не постоянным, а временами к ним спускалось это «счастье», но спуск обуславливался кровным интересом, стало быть, его дружба отдавала меркантильностью. Поэтому он так распсиховался, шкура-то не пропитана противопожарным составом, горит. И у Лаймы горит. Хотя она, как наиболее разумная из девчонок, в дерьмо не влезала, однако лес рубят — щепки летят, Гоша это хорошо знает. Наиболее удобоваримый вариант — временно смыться из города, но этого не сделаешь без денег, к тому же она не могла оставить Мирона. Кстати! Лайма взлетела с пуфика и помчалась в комнату звонить ему:
— Мирон, это я! Слушай, у меня плохая новость… Ты как?
— Выдержу. Ну?
— Только что от меня ушел Георгий, он… Короче, не вздумай звонить Сашке… Или ты уже ей звонил?
— Нет пока. А почему? Ты же сама настаивала…
— Мирон! Она… Ну, ее, как Зинку… Ножом!
Лайма захлюпала носом, вспомнив подруг, других-то у нее и нет. Девчонки были без комплексов, бесшабашные, веселые, с ними и она преображалась. Как бы плохо о них ни отзывались, а они обладали добротой и отзывчивостью, во всяком случае, с легкостью давали ей деньги, когда она просила взаймы, и не требовали вернуть долг. Да, девчонки были именно такими: для кого-то сволочными, а для нее фактически сестрами. Лайма всегда рассчитывала на них и не чувствовала так остро одиночества, как в данную минуту.
— А кто же мне звонил с ее номера? — озадачился Мирон.
— Спроси что-нибудь полегче. Георгию мало чего удалось узнать, вдруг он только хвастает, будто везде имеет кентов. Может, тебе менты звонили, а может…
Лайма закусила губу от ужаса: если Сашку убили на квартире, потом убийцы (почему-то она думала, что убивал не один человек) сделали обыск, значит, могли забрать трубку. В трубке номера — таким образом, они выяснят, с кем контачила Сашка — операторы сотовой связи продажные.
Если бы Лайма была внимательней, она вспомнила б, как Денис проговорился трижды. Первый раз, когда перечислял согласные буквы имен и назвал полное имя Сашки. Откуда он его знал? Второй — когда окрестил их компанию группой, которую начали отстреливать. Третий, самый важный, прокол, точнее, он был первым, Денис сказал: «Боишься, что и тебя, как подруг?»
Но Лайма не вспомнила, потому что тогда думала, чем ей грозит нашествие ментов, сейчас же в трепет приводило слово «убийца» и перспектива попасть в его лапы. Наиболее страшный вариант всегда больше властвует над разумом, он кажется реальным и неотвратимым, другие просто не рассматриваются.
— Лайма, ты оглохла? — рявкнул в трубку Мирон.
— А? — Она еле выплыла из задумчивости. — Н-нет… я слушаю.
— Тебе надо встретиться с Вероникой.
— Хорошо. — Хотя Лайма не представляла, как и что ей говорить.
Положив трубку, она почувствовала озноб, показавшийся преддверием скорой смерти. Горячая ванна с ароматизированной солью как раз то, что сейчас необходимо. Когда она погрузилась в розоватую воду, ощущение преддверия смерти не ушло, как и озноб, Лайма даже ловила его и пыталась понять, каково это — умирать?
Внезапно она подумала — а балкон? Закрыт или нет? Из ванной Лайма бежала голой, оставляя за собой на полу лужи. Балкон был закрыт. Но чувство, что здесь поселилось нечто фатальное, ирреальное и безжизненное, в то же время обладающее недюжинной силой, не прошло.
Вдруг раздалась барабанная дробь, словно десятки пальцев разом застучали по стеклу, Лайма вскрикнула. А это всего-навсего пошел дождь, какой часто идет осенью — внезапный и мощный, крупные капли и били по стеклам.
«Так можно с ума сойти», — подумала Лайма, обхватив себя за плечи. А вода стекала струйками по телу, будто поглаживая ее и успокаивая. Но может, это вовсе не вода, а нечто другое дотрагивалось до нее, проверяя, насколько Лайма настоящая и прочная?
Утром сквозь ливень Сеньков прорывался на мотоцикле, позаимствованном у деда, у него же взял рыбацкое снаряжение. В такую непогоду желательно находиться в автомобиле, если необходимо путешествовать, но не у всех есть личный транспорт. А парень он молодой, ему нипочем простуды, достаточно непромокаемой куртки с капюшоном, перчаток, мотоциклетного шлема с очками и тяги к приключениям.
Ворота «Сосновой рощи» не закрывались. Сеньков беспрепятственно въехал на территорию, добрался до главного здания и остановил мотоцикл под дубом. Войдя внутрь и никого не увидев, он крикнул:
— Есть кто живой? — Не получив ответа, расстегивая куртку, Сеньков неторопливо шагал по коридору с зовом: — Люди, ау! Кто-нибудь!..
— Ты кто? — послышался хрипловатый мужской голос.
В темном коридоре Сеньков рассмотрел фигуру, смело пошел на нее с располагающей широкой улыбкой:
— Здравствуйте. Мне к Беляеву Григорию Степановичу.
— Нет его.
— А когда будет? — прикинулся паренек, будто ни сном ни духом о смерти Беляева.
— Да считай, никогда. А ты кто?
— Я внук его друга, Сеньков Алексей. У меня отпуск, дед посоветовал провести его здесь, на заграницы денег не хватает. А что значит — никогда не будет? Беляев уехал?
— На веки вечные, — вздохнул пожилой и тощий мужик с седой щетиной, в вязаной шапочке, видавшей виды одежонке и резиновых сапогах.
— Не понял, он… умер?
— Убили лиходеи хреновы нашего Григория Степановича.
— Вот как… — якобы расстроился Сеньков. Он провел по мокрому лицу ладонью, качнул головой. — А что же деду не сообщили? Когда?..
— Убили-то? В конце августа.
— Выходит, мне назад ехать? Боюсь, на мотоцикле завязну, еле сюда добрался. А нельзя у вас хотя бы на пару дней остаться?
— Пошли, отведу тебя к завхозу, щас она заправляет тут всем. Только ты к ней со всем уважением и почтением…
— Ну, это само собой. Вас как зовут?
Мужик вытер руку о пиджак неопределенного цвета, протянул ее:
— Да просто Федорыч. Я здесь заместо сторожа и дворника.
Завхозом оказалась женщина необъятных размеров лет пятидесяти, деревенского вида, неприветливая, при всем при том не казалась злюкой. Но как понял Сеньков, неприветливость Ирины Михайловны вызвана недоверчивостью, она долго присматривалась к нему, паспорт потребовала, изучила до корки, в конце концов, под уговоры Федорыча, дала согласие на проживание. Вероятно, молодой, высокий, симпатичный паренек у нее не вызвал подозрений, но больше повлияло то, что он худой, а раз худой, значит, больной. Тетка Ирина разрешила остаться, назначила и плату. Деньги-то нужны не столько им лично, как пояснил Федорыч по дороге в комнату, сколько на содержание пансионата.
— Мы-то уж как-нибудь протянем на всем своем, а вот чего дальше будет… не знаем. Куда денемся, когда отберут пансионат?
— Вы здесь живете постоянно? — осведомился Сеньков.
— А то! Михайловна с дочкой Мариной беженки аж из Туркмении, да никто их здесь не ждал. Наш лесник давненько работает, еще при коммунистах служил, потом у Григория Степановича, хороший мужик. Котельной заведует бывший доцент на пенсии, невестка выгнала, когда сын погиб, считай, с жилищем пролетел. Врач у нас есть, натуральный. Егоров. Но он по своей воле переехал к нам, квартиру в городе имеет, там дочка с мужем живет. И медсестра есть, незаконченная… то есть институт не закончила. Беляев на вокзале ее подобрал, тоже некуда было деться, от мужа сбежала. Паренек живет, нелюдимый очень, по имени Мирон, болен он тяжко, смертник, чего-то там у него с кровью, я забыл. А повариха здешняя, из деревни. Хорошая женщина, зарплату не требует, для души работает, чтоб внуков не накидали, их у нее пятеро. А я так: от запоя до запоя.
— И вы бомж?
— Он самый, — почему-то радостно сообщил Федорыч. — Вот тебе комната, а хочешь, выбирай любую в этом крыле, в остальных топить не будем, экономим. Вон как сразу похолодало. Постельное тебе Маринка принесет, а мотик твой я в гараж откачу. Ну, привыкай.
Сеньков кинул сумку на незастеленную кровать, чехол с рыбацкими принадлежностями поставил у стола, открыл окно. Повезло ему добраться сюда вовремя — дождь усилился, завесой закрыл обзор, но, несмотря ни на что, вид был замечательный. Одновременно дохнуло холодом и сыростью, Сеньков захлопнул раму, которую сразу залили потеки, сел на подоконник и позвонил:
— Денис, я на месте, мне разрешили пожить в пансионате.
— Я тебя не слышу, — кричал тот.
— Здесь плохая связь. — Сеньков отключил мобильник, повернулся к окну, а там — потоки. — Не орать же мне.
Еще один человек засмотрелся на потеки, криво струившиеся по стеклу. Может быть, его внимание привлекла улица, заливаемая ливнем, гадал Джулай, не сводивший с Ревякина глаз. На самом деле Петр, поставив одну руку на раму выше своей головы, вторую на пояс, смотрел в никуда. Слишком много проблем, причем свалившихся, когда их совсем не ждал, тут уж не впадешь в расслабленный покой, на который тянет во время осенних дождей.
— Плохо, плохо, плохо, — пробубнил он на одной ноте. — Но Ульмера не было в машине, водила его хорошо знает.
— Значит, машину взял тот, кто указан в доверенности, — сказал Джулай. — Ульмер обходится без водителя, сам садится за руль, следовательно, он может и не знать, что в его машине шпионили за нами.
— Я думаю, за Вероникой, — возразил Ревякин. — А потом сели нам на хвост, их было двое… Как бы узнать, кто именно?
— Кто-то из близких ему людей, во всяком случае, один из двух.
— Не хочется думать, что Ульмер затеял против меня возню. Он же не дебил конченый?
Козырь Семы — в безупречной внешности благоразумненького маменькиного сынка, не делающего без мамы с папой шага ни налево, ни направо, ни тем более вперед. Мало кому придет в голову, глядя на него, что этот молодой человек не только самостоятельный, но и практичный, рациональный, предусмотрительный, тонко чувствующий на уровне подсознания чужое нутро. Джулай настоящий дом советов. Поэтому Ревякин его ценил и сейчас даже развернулся к нему, чтоб услышать ответ. Сема высказал свою точку зрения насчет Ульмера обтекаемо, с выводами он никогда не торопился:
— Там, где интерес завязан на больших деньгах, и умные становятся дураками. Есть, конечно, исключения из правил, но пока я не могу сказать, к какой категории он относится.
— Где сейчас Вероника? — поинтересовался Ревякин.
Джулай держал мобильник в руке, нажал на одну кнопку — срочный вызов, поднес к уху и бросил фразу:
— Где она?
Связь он включил громкую, чтобы Ревякин услышал отчет дословно:
— Шла полтора часа к дому на Малой Заводской под номером 28, только что вошла в подъезд.
— Это адрес Лаймы, ты видел ее на похоронах, — сказал Джулай Ревякину, который неторопливо приближался к нему. — Эффектная блондинка.
— М-м… — закивал тот, припоминая. — Красивая. Кто она?
— Стриптизерша. Ребята не раз забирали пьяную Зинулю от нее либо от Саши Азизовой, это три закадычные подружки. Наверняка Вероника подалась к Лайме.
— На хвосте у нее сидят? — спросил Ревякин.
— Похоже, — ответили в трубке. — Мы засекли авто темно-синего цвета с номером «199», машина ехала от дома девушки, сейчас стоит во дворе, куда она вошла.
— Продолжайте наблюдение.
В наступившей тишине Ревякин, скрестив на груди руки, прошелся по периметру кабинета, глядя под ноги и время от времени бормоча: «Плохо, плохо, плохо…» Джулай следил за ним глазами, прищурившись, но не изучал его, скорее, был озабочен не меньше патрона.
— Знаешь, о чем я думаю? — произнес он. Ревякин резко повернулся к нему, приподняв подбородок, мол, говори, я весь внимание. — Почему Веронике позволили жить в квартире?
— Ну и почему?
— У меня нет объяснения, — развел руками Джулай. — У Зинаиды была временная прописка, квартира принадлежит тебе, прокуратура что, не знает этого?
— Сто пудов — знает.
— Выходит, Веронику впустили в чужую квартиру на правах хозяйки работники правоохранительных органов.
— Может, она сама поселилась там? — предположил Ревякин. — Подумала, что квартира принадлежит сестре, жить ей здесь больше негде. У нее и денег нет, раз бродит по городу пешком в ливень.
— Не забывай, дверь была опечатана. Вероника не производит впечатления неграмотной девицы, стало быть, вряд ли поселилась без разрешения. Делать этого не имеют права, но сделали. Тут придумана какая-то ловушка… полагаю, для тебя. Но не исключено, что и для нее.
— Значит, дело хуже, чем мы представляли, — вздохнул Ревякин. — И при чем здесь Вероника?
Он снова принялся мерить шагами просторный кабинет, потирая подбородок. Навязчивые мысли толклись в голове, как в переполненной электричке, по-другому это называется — разброд, хаос, а чтобы обезопасить себя, нужно просчитать всех участников истории и выгоду, которую они хотят получить.
— Не паникуй, — сказал Джулай, — на тебя ничего нет, иначе давно схватили б за горло.
— Кто ведет следствие?
— Ларичев Афанасий Тимофеевич.
— Бабло любит?
— Кто ж его не любит, — фыркнул Джулай. — Но не торопись покупать следака. Если Ларичев идет на такие хитрости, я имею в виду заселение Вероники в твою квартиру, он плетет подлую интригу. Сначала нужно понять, что за ловушку он подготовил.
— Досье на него. Полное.
Это был приказ, Джулай утвердительно кивнул, дескать, сделаем.
Позвонив, Вероника встряхивала зонт, отставив его от себя, чтобы капли не попали на ноги. И без этого промокла — на улице потоп, но из дому выгнало нетерпение, поводом к нему послужила Даша. Неприятные новости она оставила на утро, выдала их за чаем:
— Теперь о твоем положении. Моя подруга выяснила, собственно, ты сама знаешь, что тебя подозревают. Да, это так. Не кисни, доказательств-то нет, вот в чем загвоздка.
— Угу… — Конечно, Вероника раскисла, интересно, кто бы не раскис на ее месте?
— Значит, моя подписка — серьезно, а не прикол Ларичева? Идиотизм. Если захотят найти доказательства, их найдут! Они же уроды!
— Не знаю, чем тебе помочь… — задумалась Даша. — Частного детектива не наймешь, слишком дорогое удовольствие. Знать бы, что в тех документах, про которые говорил твой минотавр, тогда, может быть…
— Сначала их нужно найти, — вскипела Вероника. — Сама видишь: ищу.
— Извини, я побегу, у меня собеседование. Можно взять зонт?
— Конечно. Ты придешь?
— Вечером. И у родителей наберу продуктов.
Дверь захлопнулась, а Вероника погрузилась в невеселые думы, упав лбом на руки. Отпуск скоро закончится, что будет? Ну, допустим, напишет заявление на дополнительный отпуск за свой счет и отправит его по почте — опять деньги, которых с гулькин нос. Ну и сколько дадут дней — пять, неделю? А потом? Увольнение за прогулы? Выход один: самой подсуетиться, ведь под лежачий камень вода не течет. Вероника взяла мобильник, посмотрела баланс, к счастью, на телефоне денег больше, чем в кошельке.
— Здравствуйте, — сказала она в трубку, когда Ларичев ответил. — Это Вероника Долгих. Вы с Хабалкиной говорили?
— Э… с Абалкиной? — уточнил он. — Нет.
— Как же так? А у нее, мне кажется, есть мотив, разве вы не обязаны его выяснить?
— Всему свое время, — отговорился Ларичев, разозлив Веронику.
— В таком случае узнайте адрес, я сама с ней поговорю.
— Вы мне приказываете?
— Прошу! — огрызнулась она. — Не ждать же сложа руки, когда вы упечете меня в тюрьму! Мне нужен и адрес… этого… Кракова! Я вам скинула номера их телефонов, вы по ним узнайте, это же просто. — И с большим усилием выдавила: — Пожалуйста.
— Ну, раз вы настаиваете…
Второй звонок она сделала Лайме. Во-первых, девушка была на похоронах, во‐вторых, ее номер в трубке Зины обозначен лишь двумя буквами, значит, она с Зинкой тесно дружила и много про нее знает. Лайма категорически отказалась приехать к ней, что-то невнятно лепетала в оправдание, пришлось Веронике топать через полгорода под ливнем, блюдя экономию. Теплых вещей она прихватила мало, не думала, что задержится надолго, да в гардеробе Зинки нашла стильный плащ, правда, обувь не подошла, у сестры на два размера нога больше.
Лайма впустила мокрую гостью, предложила выпить горячего чаю, от которого Веронику уже воротило, она бы не отказалась от примитивной яичницы на сливочном масле, но не предложили, а все равно приятно, что ей здесь рады.
Еще как рады! Лайма долго ломала свою красивую головку, под каким соусом встретиться с Вероникой, а та нежданно-негаданно сама напросилась, другой вопрос — зачем она пришла. По встревоженному и осунувшемуся лицу яснее ясного: ей несладко, да сейчас мало довольных людей.
Стол накрыла Лайма в комнате, порхала то за конфетами, то за вареньем в кухню и обратно, словно беспечная пичуга. Умением перевоплощаться в желаемый образ она овладела при помощи подружек, обе преуспели в актерском мастерстве, учили и глуповатую подружку, но где они теперь, умные-то? Ей хотелось произвести на Веронику самое благоприятное впечатление, расположить к себе, если получится, то и подружиться. Сколько там того времени надо, чтобы понравиться друг другу?
Но вот чашки полны горячего чая. Лайма положила в розетку варенья и с улыбкой поставила перед Вероникой:
— Пробуй, это из лепестков роз, полезно и приятно.
А Вероника, не притронувшись к чашке, попросила:
— Расскажи о моей сестре.
— Что ты хочешь о ней знать?
— Все. Какая она была подруга, чем занималась, с кем дружила. Когда ты ее видела последний раз? А что тебе не нравилось в моей сестре? У нее были мужчины? Кто они? Мне это очень нужно.
— О, сколько сразу всего… Пей чай, а то простудишься, я туда добавила ложечку коньяка. А хочешь выпить?
— Не хочу.
— Нет-нет, не возражай, — Лайма ринулась в кухню. — Тебе необходимо сделать глоточек горячительного. Лучше всего, конечно, выпить глинтвейна, он хорошо прогревает, но у меня нет ингредиентов…
Лайме понадобилось время, чтобы продумать ответы, от которых, может быть, многое зависит. Да, зависит: ее жизнь, жизнь Мирона, разве этого мало? А Вероника так не похожа на простоватую в некотором роде и открытую Зину, кажется, она видит фальшиво-радушную хозяйку насквозь и читает ее мысли, которых не столь уж и много. Надежда на спиртное, оно расслабляет, правда, не всех, как показывает практика.
— Вот, — поставила Лайма нарезанный лимон и две рюмки, плеснула туда из бутылки, присела. — Давай без тостов? Не люблю банальности.
Но и не чокались, словно на поминках, Вероника лишь пригубила, не сводя глаз с девушки. Суетливая, нервная, жеманная, а какая она на самом деле? Первое впечатление от нее было другим, на похоронах Лайма была сосредоточенной, собранной, угрюмо-серьезной.
— Ну, рассказывай, — поставила Вероника на стол полную рюмку.
— Зина была хорошей, — тривиально закатила Лайма глазки к потолку, — доброй, умной…
Веронику чуть не повело от школярской интерпретации сестры, она не преминула заметить:
— Слишком обща характеристика. Вы же были подругами, неужели тебе нечего рассказать о ней?
— Подругами? — встрепенулась Лайма, после прыснула, пожав плечами. — Кто это сказал? Случалось, мы проводили пару часиков в кафе, трепались ни о чем… Иногда мне требовались деньги, Зиночка никогда не отказывалась помочь… А насчет секретов… у меня нет привычки лезть в душу, когда туда не зовут.
Пока она самозабвенно несла эту чушь, от виска к виску носилось, будто там сквозная дыра: слыть дурочкой бывает выгодно, но косить под дурочку чрезвычайно сложно.
— Я спрашивала не про душу, а про сестру, — сухо сказала Вероника, уловившая фальшь. — Если тебе нечего рассказать, я, пожалуй, пойду.
Лайма едва не упустила шанс, поэтому задержала ее уже у выхода из квартиры, поставив руку на дверь:
— Подожди! Прости, Вероника, просто я боюсь, от страха несу… Глупо вышло, прости, пожалуйста.
— Боишься? Кого?
Кого? — правильно поставлен вопрос. Но как на него ответить? В конце концов, Веронике ничто не угрожает, а Лайме — страшно даже подумать. И Мирон… Вероника может помочь им обоим, но проникнется ли она чужими проблемами? Лайма закрыла лицо ладонями, собираясь с мыслями, потом быстро провела по волосам и тряхнула головой, однако решилась:
— Боюсь того, кто убил Зинку и Сашку.
— Сашку? Кто это?
— Подруга. Вернее, Зина больше дружила с Сашкой, они неразлейвода были. Я работаю в клубе, а девчонки… потом про них расскажу. У меня есть друг, он смертельно болен, а я люблю его. Но денег на операции за границей нет, да и здесь химия съедает все бабки. Зина договорилась с хозяином пансионата Беляевым, чтобы взял Мирона к себе, все же воздух, молоко козье, травки бабки заваривают, ему там хорошо…
Она осеклась, так как Вероника явно не понимала: при чем здесь Мирон и травки с бабками? А от непонимания один шаг к «до свидания». Лайма предусмотрительно встала лицом к гостье, отрезав ей путь на лестничную площадку, подыскивая доступные слова:
— В общем, девчонки со мной туда часто ездили, с Беляевым чаи гоняли, по хозяйству помогали… Ну, это у них вроде как прикол был, понимаешь?
— Смутно.
— Развлекались так. Однажды…
Гость гостю рознь.
В конце весны было по-летнему жарко, завтракали прямо на террасе, никого не ждали. Вдруг бесшумно подкатила представительская иномарка цвета кофе с молоком, из нее вышел не менее представительный мужчина. Бежевый костюмчик на нем — явно шили не портнихи местной фабрики, туфли в тон, сам высокий, темноволосый, холеный. А главное, на нем стояла жирная печать «я пуп земли, будьте со мной вежливы».
— Дядя Гриша, это к вам, — определила Зина, хищно изучавшая незнакомца, будто примеривалась, с какого бока приятней будет его есть. И прогноз выдала: — Светит вашему дому целевой заказ на сотню человек, либо свадьба, либо юбилей.
Действительно, такое случалось и даже стало модным — проводить большие торжества с ночевкой в пансионате. Пресытившись ресторанными изысками в городе, народ с деньгами повалил к Беляеву за натурой в полном смысле слова: тут и природа, и пруды, и свобода вместо официоза. Гулять можно до утра, а потом с утра до вечера, удовольствий после основного застолья тьма: баня, рыбалка, плавание, теннис, даже футбол (если после принятых рюмок силенок хватит), да хоть просто ходи и дыши. Кухня — отдельный сонет, потому как удивить сейчас можно только настоящим, без подделок и присыпок в виде вкусовых добавок. Перепил, а утром пожалте на выбор: уха горячая, бульон, рассол, квас и молоко. А кто уж сильно тяготеет к экзотике — иди спать на сеновал. Казалось бы, запустение, шика близко нет, но это старье не вызывало отторжения, напротив, попав сюда, народ заболевал ностальгией по далекому прошлому и радовался прилетевшей стрекозе, будто ничего подобного не видел, разве что в детстве. Мода, конечно, дама непостоянная, тем не менее пару лет продержались благодаря ее капризу.
— Дай-то бог, — сказала тетка Ирина, собирая со стола посуду. — Вон лето на носу, а у нас еще ни разу большого заезда не было.
Мужчина легко и картинно, явно работая на публику, мол, глядите, какой я ловкий, взбежал по ступенькам, поздоровался и по-деловому, бархатным голосом сказал:
— Мне нужен Беляев Григорий Степанович.
— Ну, я это, — повернулся тот всем корпусом к гостю.
Беляев, несмотря на семьдесят два года, абсолютно седые волосы и усы, глубокие морщины на лице и поджаренную солнцем кожу, как у хлебороба, производил впечатление сильное. Не зная его, люди проникались уважением к старику с первого взгляда. Что-то в его фигуре, осанке, жестах, проницательных глазах выдавало человека из другой эпохи, другой закалки, другого склада. Невозможно объяснить, что же в нем так завораживало, тем не менее собеседнику наверняка передавалось на уровне телепатии: это настоящий человек, в переводе с русского на русский — не пройдоха, не жулик, не сволочь. Вот и гость уважительно улыбнулся, слегка склонив голову, после без рисовки сказал:
— Не могли бы мы с вами поговорить наедине?
Беляев повел его в кабинет на первом этаже, а врач Егоров, потирая руки, прошептал остальным участникам завтрака:
— Кажется, мы открываем сезон. Надо бы аптечку пополнить.
Почти все разошлись, здесь каждому находилось дело. Зато прибежала слегка взлохмаченная Лайма-бездельница, схватила тарелку и торопливо бросала туда еду, не присев.
— Э, ты куда так несешься? — строго спросила тетка Ирина.
— Я с Мироном позавтракаю, — отмахнулась Лайма. — Он еще спит…
— Ну, хотя бы ты сядь и поешь по-людски.
— Что вы, тетя Ира, — промурлыкала Сашка с ехидной улыбкой. — А кто же сон Мирона сторожить будет? Кто ему, когда он проснется, служить будет?
— Отстань, — огрызнулась Лайма, не терпела она, когда подвергалась насмешкам со стороны девчонок, к тому же при посторонних.
Зинка, поедавшая варенье из вазочки ложками, как после вынужденной голодовки, поддержала Сашку, впрочем, обе всегда были заодно:
— Че отстань? Понимаю, он болен, но и тебя больной сделал. Нельзя же так под мужика падать, растопчет.
— По-моему, уже растоптал, — вставила Сашка. — Он же ее ни в грош не ставит, за все жертвы платит неблагодарностью.
— Не ваше дело! — начала заводиться Лайма.
Она приготовилась поскандалить, засыпать упреками двух физически здоровых подруг, у которых нет ни жалости, ни сострадания, ни чуткости. Ссора получилась бы односторонней, ибо девчонки во время ее монологов оставались безучастными, будто не к ним относились обидные и весьма несправедливые слова. Но пока Лайма наполнялась благородным гневом, из так называемой парадной двери вылетел представительный мужчина, как пробка из бутылки с шампанским. Вслед за ним довольно быстро ковылял Беляев, опираясь на трость. Он чуть прихрамывал, но когда садился за руль, хромота нисколько не мешала управлять автомобилем — вот такой парадокс. Григорий Степанович был в гневе, кричал вслед «пупку земли»:
— Езжай, откуда приехал! И чтоб больше я тебя здесь не видел!
Пикнула сигнализация, гость открыл дверцу авто и, прежде чем сесть в него, с небрежной интонацией, не оскорбившись на грубости, бросил:
— А вы все же подумайте…
— Пошел вон! — рявкнул старик.
— Ого, наш дед разошелся! — вытаращилась Зина.
— Тише ты, — шикнула на нее Сашка, удивленная не меньше.
Машина уехала, Григорий Степанович тяжело опустился в плетеное кресло, потер грудь, да и лицо стало неестественно бордовым. Тут уж Зина подскочила:
— Плохо? Позвать Егорова?
— Не надо, — пропыхтел Беляев.
Да кто ж его послушал? Сашка сорвалась по знаку подруги и помчалась искать доктора, хорошо, что он в этой дыре жил, иначе плохо пришлось бы Беляеву. Егоров не позволил старику идти самому, мужчины отнесли его в комнату, от «Скорой» упрямец наотрез отказался:
— От смерти не убежишь, нечего людей срывать по пустякам.
Приступ миновал. Все переживали за него. Обитатели «Сосновой рощи» говорили шепотом, чтобы не беспокоить Беляева. Если б было возможно запретить щебетать птицам, это сделали бы. Вообще-то Беляев никогда не жаловался на здоровье, физически он был крепким, но сердце пошаливало, как он сам выражался, этого хватило, чтоб его здоровье стало здесь приоритетным. Вот случись с ним что — куда многим деваться? Вот и ответ на вопрос — почему. Как он ни возражал, а у постели установили дежурство, не трогая только Мирона, которому желательно соблюдать режим, но не для этого сюда приезжала Лайма, потому оба подвергались необидным шуткам.
Поздно вечером она шла сменить Зинаиду, а дверь комнаты Беляева оказалась приоткрытой, четко доносившиеся голоса остановили любопытную Лайму. Ее же не посвящали ни в какие дела, а узнать хотелось — о чем они так серьезно рассуждали, ведь Зинка не расскажет, сколько ее ни проси. Лайма в щель видела лежавшего на постели Беляева и сидевшую рядом подругу. Беседа у них шла задушевная, доверительная. Зинуля умела войти в доверие, а со стариком подружилась давно. Лайме непонятно было, на чем сошлись их интересы, что между ними общего, собственно, она и не задумывалась над этим, так, иногда приходила мысль и уходила.
— Может, лучше продать, пока предлагают? — задумчиво произнесла Зинуля.
— С ума сошла? — ворчливо сказал старик, он полулежал на подушках, положенных друг на друга. — Это не те деньги, да и за те я бы не продал. А люди? Их куда? Я ж хитрый, сначала выдвинул условия, чтоб посмотреть на его реакцию, ну, понять, какое дерьмо плывет к моему берегу.
— И какое же?
— Дерьмовое. Я не имею прав, мое счастье, что мне чего-то там предлагают, мол, доказать незаконность приобретения ничего не стоит — вот как он строил диалог. У меня земля свободно задышала, потому что ее не трогают, а ты погляди, чего вокруг творится. Нет, Зинаида, здесь моя душа поселилась, здесь я и умру.
— Но угрозы, Григорий Степанович…
— А он не угрожал. Он намекнул. Намек я расценил как угрозу. Дай чайку…
— Да, сразу они не лепят в лоб, мол, всех перебьем, как мух, — усмехнулась Зинаида, наливая из термоса чай. — Всего лишь намекают, что и такое может произойти. А много там?
— Около пятидесяти тысяч гектаров…
— Фью! — звонко присвистнула Зинаида.
— Не свисти, денег и так нет, — прикрикнул Беляев, отпивая чай. — Я ж чаю просил! Что в кружке? Что за гадость ты мне налила?
— Ч-ш-ш… Что за манера у вас — ругаться по всякому поводу? Берегите сердце. И пейте! Это отвар, он полезней чая. Пейте, я сказала! Вот, молодец.
Как удавалось Зинуле подчинять строптивого и упрямого старика — а характер у него ух какой крутой, — Лайма не понимала. Будь сейчас она на месте подруги, Беляев погнал бы ее за чаем, еще и наорал бы, а с ней — ничего, пьет то, что ему не нравится, и кривится при том.
Тем временем старик отдал кружку добровольной сиделке, закинул руки за голову и, глядя в потолок, тихо бубнил. Он не жаловался, нет, он делился:
— Этот хлыщ… гнида лощеная и чей-то лакей… приехал с уже готовым решением. Мое согласие — пустая формальность, маленькое неудобство. Он диктовал, рисуя мне мои преимущества, когда стану собственником, например, трехкомнатной квартиры в городе! Ты понимаешь, что я для них идиот? Гнилье жирует, но им все мало, мало. Когда нажрутся? Как они не поймут, что жить так нельзя? Надо давать продохнуть презренному народу.
— Вы далеко не презренный, вы, Геннадий Степанович, замечательный, умный, добрый и очень богатый человек.
— А для них ничего не значу. Я свою цитадель сберег в лихие годы, оттяпал хитростью и при помощи связей. — И вдруг Беляев рассмеялся. — Не обратили внимания, понимаешь ли! А что, пансионат никому не нужен был, кто ж знал, что тут на самом деле? В том хаосе и подмахнули документики. Но тогда было пострашней.
— Как фамилия гниды? — якобы невзначай спросила Зина.
— Абалкин, кажется. Зачем тебе?
— Да так… любопытствую. А от кого он приезжал?
— Не сказал. Не успел. Как начал мазать темными красками мою дальнейшую жизнь, если не соглашусь, я его и погнал.
— Не стоило, но что сделано, то сделано…
Зинка обладала чувствительным биополем, возможно, это преувеличение Лаймы, но подруга словно почуяла, что их подслушивают, вдруг повернулась к двери…
— А вот и я, — вошла Лайма. — Как вы, Григорий Степанович?
— Нормально, — буркнул он, насупившись. — Здоров и бодр, усвоила? Нечего меня сторожить.
Лайма не успела к кровати подойти, а Зинаида подскочила и, перехватив ее на середине комнаты, развернула к выходу.
— Мы на минутку. — Выйдя в коридор, она заявила: — Я за тебя отдежурю.
— Но меня и так бездельницей…
— Ты и есть бездельница, еще дура. Лайма, иди к своему злюке Мирону, спи с ним, звездами любуйся, стишки почитайте друг другу, а Григория Степановича оставь на меня.
— Ну и пойду, — не обиделась Лайма.
А сама не двигалась, надеясь, что подруга уйдет к Беляеву первой. Хотелось еще послушать, да Зинка подтолкнула ее, мол, иди, пришлось подчиниться. Но как только дверь комнаты захлопнулась, Лайма сняла туфли и на цыпочках быстренько вернулась. Подслушать не удалось, так как из комнаты Беляева ни одного звука не доносилось, видимо, они перешли на шепот.
— Все? — спросила Вероника.
— Н-нет… не совсем…
Лайма спрятала личико, наклонив голову, чтобы волосы закрыли его, и Вероника не прочла по выражению, какой тяжелый идет мыслительный процесс. Лайме в очередной раз понадобилась пауза. Сейчас в срочном порядке нужно решить, что и как сказать напоследок этой надменной гордячке, у которой вряд ли сердце зайдется от жалости. Но попытаться стоит. Лайма откинула волосы назад, она нашла, чем взять сестричку:
— Я не кривила душой, когда говорила про Зину, она действительно была хорошей подругой, доброй и умной.
— Не повторяйся, я помню, — сухо сказала Вероника.
— Но ты же не поверила! Сейчас докажу… Все лето старика доставали неизвестные люди, ему угрожали по телефону, однажды подожгли сарай, вовремя заметили и сообща погасили до приезда пожарных. Много всего было. Зина с Беляевым уединялись, но в свои секреты не посвящали никого… разве что Сашку… а я ничего о сговоре не знаю. Но в конце августа Беляева расстреляли из автоматов, убийц ищут до сих пор. Жизнь в «Сосновой роще» переменилась. Знаешь, вот все тихо, спокойно, вяло даже течет, а потом вдруг на всех разом тоска находит. Его смерть была катастрофой… Для нас с Мироном тоже. Пока тех, кто живет в «Сосновой роще», не выгоняют, но это может случиться в любой день…
— Пожалуйста, покороче. Уже темнеет, а города я не знаю.
— Мне тоже на работу ехать… В общем, Мирону стало плохо, ему нужна операция, я зарабатываю прилично, но деньги уходят, сама понимаешь, на лекарства. Как-то Зина по секрету сказала, что деньги достанет. В общем, важные бумаги Беляева, за которые дадут очень много денег, оказались у нее! Только не дома. Она решила продать их и отдать деньги Мирону. Теперь суди, какая была у тебя сестра.
Лайма сама себе удивилась: толково, коротко, намеками, без унижений и слез изложила свою, по сути, просьбу. Ни слова лжи не произнесла… до того момента, когда неназойливо коснулась бумаг и благородного порыва Зинули.
Не было этого! Ничего Зинуля ей не обещала! А как заставить Веронику отдать эти проклятые бумажки, из-за которых погибли люди? Только создав у девушки возвышенно-святой образ сестры, заодно навесив комплекс: ты не такая. Но почему бы Веронике не стать такой, как Зина в художественных описаниях Лаймы? Это же просто: отдай то, что тебе не принадлежит, спаси жизнь.
При столь мощном моральном фундаменте совесть Лаймы даже не пикнула с протестом, мол, не стыдно врать-то? Не стыдно. Зина глубоко под землей, ей безразлична судьба наследия Беляева. И кто после этого назовет Лайму дурой? Если все же назовет, то это личные проблемы того человека.
Но Веронику не так-то легко провести, не совсем она безграмотная в юридическом плане, хотя сия наука всем наукам наука — черт обе ноги сломит, разбираясь в ней. Глядя на дивное создание, окутанное фимиамом лжи, она, прикинувшись, будто поверила, начала с несущественного вопроса:
— Когда Зина обещала тебе деньги за бумаги?
— Э… За несколько дней до убийства, я не помню точно.
— А что в тех бумагах? — Это главный вопрос, интересно, какой придуман у Лаймы ответ?
— Не знаю. От меня многое утаивали, жалели, наверное, из-за Мирона. Думаю, гектары… это какое-то очень большое поле. Может, бывшее колхозное… А может, «Сосновая роща», она принадлежала Беляеву.
— Из-за колхозного поля столько трупов? — недоумевала Вероника. Ну, хватит с нее. — Видишь ли, дорогая, чужую собственность продать невозможно. Даже умершего или погибшего, убитого человека. Если нет наследников, а наследники, как правило, находятся, собственность отходит в государственную казну, но продать, как тебе обещала Зина, ее нельзя.
— Ну… — потерялась Лайма. — Я не разбираюсь в таких делах…
— Вот именно.
Не было желания уличать ее, мол, ты маленькая лгунишка и прежде чем лопотать всякие глупости, изучи тему хотя бы в общих чертах. Вероника сняла с вешалки плащ, стала надевать его, давая понять, что остальные доводы Лайма может оставить при себе, а ей неинтересно.
— Подожди! — лгунья схватила ее за руку. — Умоляю, если тебе они попадутся… пожалуйста… помоги Мирону хоть чем-нибудь, это же жизнь человека. Твоя сестра обещала, она знала, что говорила… Если Зина сказала, что продаст, значит, это стало возможным. Я верю ей. Я верю только ей.
— Ты же сама утверждала, что Зина хранила их вне дома. Вероятно, они были у Саши, раз и ее убили.
— Нет-нет, у Сашки их не было…
Лайма осеклась: а почему, собственно, не было? Да нет, она уверена: у Сашки не могла хранить Зина такую огромную ценность. Но откуда уверенность?
Вероника ушла, а Лайма, торопливо собираясь в клуб, не могла отделаться от этих мыслей.
Ливень не утих, будто в небе образовалась пробоина размером с город, а океан расположен за тучами, теперь вода из него льется беспрепятственно, затопляя улицы. И сумерки наступили. Как бы не заблудиться.
Вероника раскрыла зонт, быстро пересекала двор, огибая лужи, и все равно ступала в воду, так что набрала полные туфли. А идти…
Внезапно с двух сторон ее схватили под руки двое мужчин, в следующий миг Вероника почувствовала, что ее ноги не касаются земли, а все вместе они движутся. Не каждого хватают и несут, а те, кого похищают, кричат одно и то же:
— Э! Э! Вы меня… куда?! Пустите! А!.. Помо…
— Заткнись, сучка! — рявкнул в ухо амбал слева.
— Если не хочешь своей кровавой юшкой захлебнуться, — добавил второй.
Вероника обмякла. Потеря ориентации, паника, перебои дыхания, тишина в грудной клетке — как будто наступила смерть, правда, остатки жизни еще теплились, поэтому не наступила полная тьма. Вдруг перед ними что-то выросло. В полумраке, к тому же лицо заливала вода, Вероника не разглядела, но ее возродила к жизни фраза:
— Отпустите девушку.
— Пошел на…
Заступник не пошел ни туда, куда послали, ни в другое интимное место, он, к радости Вероники, висевшей между двумя уродами, повторил:
— Я сказал, отпустите!
Какой хороший человек — неужели еще есть самоотверженные люди, способные вступиться за слабого? Но перевес на стороне похитителей, что один из них понял и, бросив жертву, выступил вперед:
— Кто сказал? Ты? А ты кто такой?
Едва почувствовав землю под ногами, Вероника начала отчаянно сопротивляться и получила удар в солнечное сплетение. Это даже не больно. Это хуже. Ощущение, будто тебя проткнули тупым колом, но при этом спазмы распространились по всему телу, и дыхание окончательно накрылось — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Наступило кислородное голодание, наверное, поэтому перед глазами пошли яркие разноцветные круги. Вероника буквально повисла на руках урода, однако именно потому, что она согнулась, заметила, как в руке второго блеснула сталь. Она хотела крикнуть, но вырвался из груди сдавленный хрип вместо голоса:
— Нож… У него… нож…
Вряд ли защитник услышал предупреждение, на него шел похититель, шел уверенно, Вероника видела сквозь завесу ливня, как он замахнулся… Она зажмурилась. Терять надежду страшно, больно — больней, чем удар в солнечное сплетение. И, черт возьми, ни одного человека во дворе!
Она слышала удары и стоны, мысленно молилась всем богам о спасении, вдруг упала. Да, прямо на землю — в этом месте двора лишь голая земля и травка кое-где.
Снова слышались удары, короткие вскрики, стоны…
Вероника поздно сообразила, что амбал просто-напросто выпустил ее, но как только поняла это, поползла, она отползала от дерущихся мужчин.
Казалось, их здесь немерено, толпа без счета. Из-за нее?! Или тут идут разборки, в которые волею случая попала и она?
Руки погружались то в холодные лужи, то в грязь, Вероника отползла уже достаточно, чтобы встать на ноги и дать деру… Нет! Нужно вызвать милицию! Она пошарила в карманах плаща, нашла трубку…
Кто-то подхватил ее и поставил на ноги. Вероника готова была снова запаниковать, одновременно открыла рот, чтоб оглушить двор диким воплем, но знакомый голос сказал:
— Все в порядке, идем.
Голос принадлежал защитнику. Он потянул ее к выходу со двора, Вероника на слабых ногах пошла за ним, глядя на место потасовки, где валялись три человека, а еще один что-то тихо говорил, стоя над ними.
Вышли на улицу, тут бы попрощаться с девушкой, а ей бы поблагодарить и дать номер телефона с намеком, мол, я не прочь встретиться, но! Вероника, почувствовав сладкий вкус свободы, еще идя за спасителем, рассыпалась в благодарностях:
— Я вам очень признательна… Не знаю, что со мной они хотели сделать… У меня нет слов, правда. Вы… вы герой. Спасибо…
Герой открыл дверцу внедорожника и предложил:
— Садись.
— Что? А… — улыбнулась она. — Вы хотите меня подвезти? Нет-нет… я дойду… здесь недалеко, со мной ничего не случится…
— Залезай! — подтолкнул ее сзади второй участник драки.
— Но я… мне… — запаниковала Вероника и уперлась руками в джип. — Я не хочу! Что вы делаете?!
Глупый вопрос, потому что ее заталкивали в джип, не понимать этого может только нездоровая на голову пациентка психушки. Двое против одной, к тому же двое мужчин — она не справилась с ними.
Мокрая, грязная, в полуобморочном состоянии Вероника очутилась на кожаном заднем сиденье, рядом сел заступник, бросив ей на колени сумочку, потерянную во время потасовки, а там, между прочим, паспорт.
— Это твое, — сказал он.
Второй уселся на переднее пассажирское сиденье, джип сразу тронулся. Какая ирония судьбы: и эти двое оказались уродами.
Несмотря на ливень, Сеньков до темноты обследовал местность — надо же знать, где и что расположено, вдруг пригодится. Да и ливень здесь не особо чувствовался, первый его удар принимали густые кроны высоких деревьев. Честно сказать, его поразила площадь так называемого парка, переходящего в лес, где дорожки протоптаны, некоторые даже выложены камнем и прогнившим деревом. Вели дорожки к прудам, беседкам и горкам искусственно выложенных камней, заросших мхом. То тут, то там встречались скамейки, напоминающие, что это не дикий лес, что здесь иногда ходят люди. На одного человека и набрел Алексей.
В сумерках, остановившись покурить под раскидистым деревом, он заметил вдали, на небольшой возвышенности, одинокую фигуру, не прятавшуюся от дождя. Напротив, по мере приближения Алексей с удивлением отметил, что молодой человек стоит на открытой площадке, подставив лицо небу. Вероятно, он медитировал, как же к нему не подойти? Сеньков, приближаясь, нарочно создавал излишний шум, чтобы молодой человек услышал его, а тот явно страдал глухотой.
— Ты промок, — сказал Алексей, подойдя на расстояние нескольких метров, но и на этот раз парень не повернул к нему голову, зато спросил:
— Ты кто?
— Я? Алексей. Приехал сюда к Беляеву отдохнуть по совету деда, а его… Жаль, старика. Не знаю даже, как деду сказать. А тебя как зовут?
— Мирон.
Профиль у него классический, но когда Мирон повернулся лицом, Алексей невольно на минуту замер: надо же заполучить такую идеальную мордаху и в придачу смертельную болезнь! Несправедливо. Или там, на небесах, сочли его бракованным, а брак, как известно, подлежит уничтожению. Идеальных, даже только внешне, должно быть мало, они будут подчеркивать несовершенство остальной массы. Наверное, так и есть.
Мирон протянул мокрую руку, Алексей пожал ее, подойдя ближе, потом огляделся — внизу расстилался пруд, избиваемый ливнем, — и сказал:
— А здесь здорово. Дебри, как в сельве, куда не ступала нога человека. Ну, пойдем, а то ты простудишься.
— Идем, — согласился Мирон, натягивая капюшон куртки на голову. Теперь-то зачем? — Скоро ужин, наша кухарка скандалит, когда опаздывают. Люблю дождь, особенно сильный, без ветра, как сейчас. Стою под струями и слышу, как во мне течет новая кровь. Он живой…
— А по мне так холодный. Ты хорошо знал Беляева? Каким он был?
Мирон сбежал с пригорка, за ним Алексей, пошли неторопливо по запущенной аллее, будто погода располагала к прогулкам.
— Он был справедливым, — наконец ответил Мирон. — А тебе зачем?
— Любопытно, за что грохнули старика.
— За рай. Да, за все это, что ты видишь. Так говорят, но никто не знает точно. Рай не для всех, верно? А доморощенных божков много, им нужен личный рай.
— Из-за полуразвалившейся базы? — изумился Алексей. — Брось. Вокруг города полно баз отдыха, пионерские лагеря есть, дохода они не приносят…
— Но кому-то принадлежат, — возразил Мирон. — И не в развалюхах дело, а в кусках земли. Думаю, через несколько лет и за те базы станут драться, но дельцы поумнее пытаются сейчас забрать то, что скоро станет ценнее золота и заводов.
— Интересно рассуждаешь. А кто хотел забрать у Беляева рай?
— Если б это было известно, его не убили б, никто не стал бы намеренно себя подставлять. Да больше и не за что.
Мирон остановился, поднял лицо к небу, прикрыв веки, постоял. Алексей по некоторым фразам обитателей «Сосновой рощи» составил приблизительное мнение о нем. Вполне нормальный парень, немного вещь в себе, однако странноватых много, а, учитывая его болезнь, странности не должны удивлять.
— Беляев был настоящим мужиком, — вдруг тихо и печально сказал Мирон. — Его турнули в «Сосновую рощу» за то, что мешал жить чинушам еще при Советах, слишком был правильным и праведным. Когда стали его братья по партии хапать заводы и пароходы, про этот участок просто забыли. Беляев понял, что идет дележ, и тоже присвоил «рощу». Но! В отличие от других он дал приют тем, кто потерял крышу над головой, никогда не обманывал, себе не выписывал зарплату, а работникам по мере возможностей платил… Вообще-то Беляеву не нужна была зарплата, ему стоило проехать по деревням — и багажник полон продуктов. Дарили. Потому что помнили добро, в свое время он многим помог. Вот такой был Беляев Григорий Степанович. Как из легенды народный герой, да?
— М-да, — задумчиво кивнул Алексей. — Действительно легенда.
В эту минуту они подошли к корпусу, где на площадке стояла тетка Ирина, напустившаяся на гулен:
— И че это вы надумали гулять по дождю? Здоровье у вас лишнее? Мирон, сколько раз повторять — нельзя! А ну, живо переодеваться и за стол!
Строго, усмехнулся про себя Алексей, однако забота приятна, тем более чужая.
Видимость отвратительная, свет от фар тонул в завесе ливня и практически у носа авто, к тому же встречный свет неожиданно выныривал, слепя глаза, посему Ларичев не гнал машину. Денис, срочно им вызванный, поинтересовался, куда они поедут на ночь глядя и в такую препоганую погоду?
— Сюрприз, — прищелкнув языком, загадочно сказал Ларичев.
Денис подозрительно покосился на него: ведь если следак готовит сюрприз, то это будет явно не бутылка коньяка, распитая у камина под тоскливые звуки скрипичного концерта из музыкального центра и треп «про жизнь». В его понимании срочность и сюрприз связаны с прозаичными событиями: разбойное нападение, убийство, задержание. Эдак порассуждав про себя и не имея терпения, а также желая удовлетворить любопытство, Денис пристал к Ларичеву:
— Неужели еще один труп? (Тот и бровью не повел.) Значит, труп… Кого на сей раз?.. Лайму?.. Не ее?.. Что, Веронику прошляпили?!. Слушай, к чему эти твои загадки? Мы работать едем или что?
— Успокойся, жива твоя Лайма.
— Она не моя.
— Тем более нечего за нее переживать. Кстати, Деник, ты почему не отправился в деревню общаться с народом?
— Потому что Сенькову удалось поселиться в «Сосновой роще». Никому в голову не придет, что он мент, слишком молодой.
— И ты молчал, глубокий старик?
— Ты же не говоришь, куда меня везешь.
А Ларичев решил выполнить обещание, данное Денису, и, оставив дочь Нинусю на попечение Розы, милейшей пенсионерки, направил колеса в клуб.
— Мне думается, — сказал Денис, — наши фигурантки либо свидетельницы, либо непосредственные участницы махинаций, либо жертвы мести.
— Мести? — ухмыльнулся Ларичев. — Красиво звучит, романтично и популярно: самосуд сейчас в чести. Но в моей практике месть встречалась только бытовая, без романтики: пьянка, муж приревновал жену и порезал ее с предполагаемым любовником. А любовник… смотреть не на что, к такому ревновать смешно, алкоголь отобрал у него способности к сексу. Подобных примеров могу привести с десяток. И если следовать твоей логике, то почему же Лайма жива-здорова? Почему ей не отомстили до сих пор?
Нечего было сказать Денису, он и пожал плечами. Его дело предложить версии, а жираф, которому видней, пускай отбирает, в конце концов, он отвечает за ход следствия. Между прочим, жираф Ларичев не ждет, когда ему передадут дело в прокуратуру, предпочитает участвовать в процессе — за это ему плюс. Есть и минус — он уверовал, будто умней всех, данная позиция ведет к ошибкам, иногда непоправимым.
Припарковались у клуба, тогда-то и догадался Денис, что за сюрприз приготовил Ларичев, однако не удержался от скепсиса:
— Вы, товарищ следователь, надумали посетить балаган с борделем в одной коробке? Ну-ну. Учтите, бабки здесь дерут даже за простую воду, а я не прихватил чековую книжку.
— Не ерничай, — миролюбиво хлопнул его по спине Ларичев, затем открыл дверь: — Прошу.
Но тот заупрямился, не дал загнать себя внутрь:
— Предупреждаю, я на всю эту тусовочную свору натаскан, как собака на наркотики или тротил. Вдруг мне покажется, что там загоняют дурь…
— Вызовем группу и получим по ордену, — закончил Ларичев. — Заходи, заходи. Кто мечтал посмотреть на меня и Лайму?
Несмотря на дрянную погоду, клуб не пустовал, но и не был переполнен. Девчонки, мальчишки, дядьки, тетки — странно, что здесь смешались все масти. Впрочем, не все, дедушки и бабушки остались у телевизоров. Ларичев полагал, что будет белой вороной, ан нет. Он приободрился и выбрал столик в уголке, разумеется, темном, чтоб случайно не попасться на глаза Лайме, Денису заказал пиво, себе кофе и холодную воду. Ларичев, конечно, не с дуба упал на грешную землю, стриптизом и порно его не удивишь, но живьем, так сказать, в качестве рядового зрителя ему не приходилось наслаждаться искусством у шеста. Так ведь рейды по шалманам кто делает? Все те же: оперативники, группы быстрого реагирования, ловцы наркодилеров, а он — белая кость и голубая кровь правоохранительных органов, не царское это дело по притонам шариться. Однако и его очередь настала (без убийства, в противном случае он прибежал бы сюда), поэтому Ларичев с особым интересом следил за танцем на сцене.
Шестеро юношей и девушек топлес крутились, вертелись, сплетались и расплетались довольно красиво и пластично, слово «пошлость» не пришло на ум. Зато публика вела себя крайне пошло — улюлюкала, свистела, отпускала сальности и лезла на сцену, самых ретивых оттаскивали охранники. Особенно неприятно поразили две тетки, просто постыдно вели себя, зазывая танцоров, те с поразительным терпением продолжали исполнять неплохо поставленное действо.
— Не вижу нашей Лаймы, — разочаровался Ларичев.
— Она ж звезда здешнего балета, — с видом знатока, стало быть, свысока, сказал Денис. — Жди, скоро и ее подадут, а нет — так завтра придем. А что, мне здесь нравится. Очень! Осталось зайти в сортир и накрыть наркоту.
Язвительные слова пролетели мимо Ларичева, он наслаждался зрелищем, тогда как Денис скучал. Или делал вид, будто скучал.
Веронику трясло и от холода, и от нервного перенапряжения, она же не готовилась к судьбе великих героев, погибших за правое дело. Ей-то за что погибать? Зинка, сволочь, навертела-накрутила и перешла в мир иной, явно оставив тяжкие долги младшей сестричке.
Зинка с детства отличалась… как сейчас бы сказали… предприимчивостью! Началось все с раннего взросления и банального воровства. У соседей яблоки в саду с кулак — хочется именно их, они слаще своих, а добыть не проблема, ночью перелезла через ограду и нарвала. Восьмилетняя Вероничка с аппетитом уплетала чужие яблоки прямо в постели — правда, слаще были! А на следующий день под давлением взрослых сдала старшую, оставившую следы на заборе — комья грязи. И страдала потом. Тетка наказала Зинку жестоко, ремнем по спине и по заднице отходила на глазах у Вероники, чтоб и вторая племянница урок извлекла. Безусловно, извлекла! Задница-то чужая, а каждый удар ремня Вероничка чувствовала всей своей тонкой кожицей, словно он рвал и резал ее.
Зинке же хоть бы что! Синяки зажили, побои забылись, потребности росли. Очень хотелось и помаду, и тушь для ресниц, и колготки — мелочовка, но она чего-то стоила. У Веронички волосы с рождения завиты, старшая сестра накручивала на бумажки, внутри которых протянуты веревочки — папильотки назывались, — а мечталось иметь бигуди или абсолютную роскошь — плойку. Мечталось попробовать пиццу в забегаловке у рынка, а не поедать макароны с сахаром или жаренным на подсолнечном масле луком…
Веронику привезли к высотке, велели выходить. Затем провели через пост охраны, краем глаза она заметила вытянутое лицо охранника, который не посмел их остановить. Поднялись в лифте на восьмой этаж, потом шли длинным и пустым коридором, ее ввели в помещение, далее во второе и оставили одну. Перед ней, у стены из стекла от пола до потолка, через которое были видны городские огни в тумане, возвышался стол, по бокам (тоже у стен) стояли диваны, кресла, небольшие столики со стеклянными столешницами. Это явно кабинет, но что ей здесь делать?
И вдруг кресло у стола крутанулось, в нем сидел минотавр Петя, до этого любовавшийся ночным пейзажем города. Спинка кресла высокая, за ней его не было видно, когда он сидел спиной ко входу. Ух, как подал себя! Одет, как бюрократ высшего ранга: пиджак, галстук, рубашка наверняка модерновая, на манжетах запонки с камешками. Ему в самый раз надеть футболку и кеды… Но эффект неожиданности сработал: Вероника вытаращила глаза, да и рот открыла, гадая, какие еще сюрпризы ее ждут.
— Здравствуй, Вероника. Садись.
Не указал, куда сесть, и не удивился ее плачевно-мокрому виду. Ну, раз приглашают… Кстати, ноги не держали. Вероника еле добралась до ближнего дивана, присела с краю, на всякий случай поближе к выходу. Дрожь почему-то в тепле усилилась, хотя должно быть наоборот, и ее ничем не унять, как ни старалась Вероника. Тем временем Петя кому-то сказал без интонационных красок, наверняка не пустому пространству перед собой, куда он смотрел:
— Принеси коньяк, чай и плед…
— У нас нет пледа, — услышала Вероника женский голос.
— Как это нет? Где хочешь, там и ищи, но чтоб был. — Затем он перевел взгляд на Веронику. — Живая?
Слепой, что ли? Но у Вероники голос пропал, вместо ответа она чихнула, что равносильно подтверждению: жива я, жива, не извольте беспокоиться. Платка носового не было под рукой, точнее, он лежал в сумочке, про которую Вероника не вспомнила, хотя держала ее под мышкой. Пришлось утереть нос тыльной стороной ладони. Она подумала, когда он шел к ней, убивать идет, а Петя принес ей белоснежный платок. Но руки у нее… будто глину месила. Ничего, взяла платок, раз ему не жалко, высморкалась.
— Значит, Зина имела в виду сегодняшний случай, когда просила не давать тебя в обиду, — произнес он задумчиво. — Ты понимаешь, о чем я говорю? (Она кивнула, мол, понимаю, на самом деле ни черта не понимала.) Если б я не приставил к тебе охрану, завтра нашли бы твой труп.
Вероника дернулась, нет, даже подпрыгнула, будто ей без предупреждения всадили иглу в тело, услышав страшное и чуждое слово «труп». Трупом может быть кто угодно, только не она. Главное, за что?! Нелепость.
Стройная и чистенькая девушка принесла коньяк, рюмки, конфеты в коробке и кружочки лимона на тарелке. Петя одними глазами указал ей, куда следует поставить — на столик возле непрезентабельной грязно-мокрой гостьи. Она тоже не выразила удивления по поводу вида Вероники, напротив, вежливо улыбнулась, словно здесь обычное явление — принимать граждан с помойки.
Петя лапищей взял стул, поставил его напротив Вероники, налил коньяка полную рюмку, протянул с приказом:
— Пей.
Вежливости Пете хватило лишь на первую встречу, что ж, так и быть, она тоже ему будет тыкать. Крепкие напитки Вероника не пила, но слышала, будто они согревают, поэтому выпила залпом до дна и скривилась, втянув голову в плечи. Гадость жуткая, к тому же обожгла рот, гортань и голодный желудок. Когда открыла глаза, Петя держал тарелку с лимонами и коробку конфет, дескать, закусывай на выбор. Выбор, к сожалению, мизерный, сейчас бы кусок хлеба с маслом и самой паршивой колбасой, от которой даже кошки нос воротят… Вероника взяла конфету.
— Я не спрашиваю о причинах атаки на тебя, потому что знаю их… — Петя не закончил мысль, Вероника, встрепенувшись, перебила:
— Да? А мне они неизвестны.
Ну и голосок у нее! Уже хриплый, каким же завтра будет? При условии, если она доживет до завтра — Петя своей потрясающей внешностью брателлы внушал обратное.
— Я же говорил тебе, к твоей сестре попали важные документы.
Кровь понеслась по жилам и венам горячая. Вероника опьянела, при всем при том нервы ослабли, а голова, как ни странно, приобрела ясность. Она смекнула: Петя чего-то недоговаривает, зачем же ей открываться? И прикинулась, будто понятия не имеет про гектары, наверняка в них дело, хотя точно действительно не знала, надеялась выведать у него:
— Компромат на кого-то?
— Нет.
— А что?
Девушка им помешала, принесла чай и плед, который, естественно, предназначался не Пете.
— Я его выпачкаю, — предупредила Вероника.
— Ерунда, — сказал он, наливая в рюмку коньяк. — Закутайся, а то простудишься.
Так уже простудилась, не схватить бы воспаление легких. Он заставил ее выпить еще рюмку, сам не пил, наверное, нарочно спаивал Веронику, а она не нашла повода отказаться. Вообще-то минотавр все равно заставил бы выпить, спорить с ним не было сил, затем он вручил ей чашку с чаем. После второй рюмки в голове Вероники закрутилась карусель, но девушка помнила:
— И что же в тех документах?
— Должен быть лес. Огромный лесной массив, примыкающий к «Сосновой роще». С речками, озером, елками, соснами, дубами.
Срочно нужно забить опьянение, распространявшееся по телу, иначе она не поднимется с дивана. Вероника принялась поедать конфеты, хорошо, что голова еще работала:
— Ты сказал: «Должен быть лес»… Что это значит? Там еще чего-то такое, — покрутила она в воздухе растопыренными пальцами, — может оказаться или как?
— По-любому должен быть лес с «Сосновой рощей», но чей — основной вопрос. Перед моим отлетом Зина попросила помочь, она сказала, что хорошего человека Беляева достают угрозами какие-то подонки…
— Я знаю эту историю, мне Лайма сегодня рассказала.
— Зина просила моих ребят в качестве охраны, но я вышел со встречным предложением: фиктивно продать мне, после этого ни одна сволочь к нему не прицепится, а когда конфликт утрясется, базу он получит обратно, но только базу. Беляев заартачился, он был прав: доверять чужим неразумно. Он предложил мне купить все официально, с сохранением рабочих мест, включая его самого, что должно быть отражено в документах. Я дал согласие и деньги под расписки твоей сестре, с ней мы заключили договор-доверенность, на основании которого она занимается сделкой вместе с моим юристом. И улетел. Вернулся, а здесь одни трупы, ни денег, ни бумаг. Юрист испарился, не знаю, что с ним.
Прекрасная история! Но оставляющая море сомнений. Вероника, не будь дурой, потребовала:
— Позволь взглянуть на расписки.
И принес! Когда она просмотрела исписанные листы, а почерк, вне всякого сомнения, Зинаиды — корявый, неровный, детский, — глаза вылезли из орбит.
Вероника предположила, что миллион на счету сестры явно украден у этого олуха, но вслух сказала:
— Ты не производишь впечатление наивного и без меры доверчивого человека, чтоб раздавать бешеные суммы чужим людям даже под расписки.
— Хм, — усмехнулся Петя. — Зина прекрасно знала, что со мной лучше не играть нечестно.
С его самоуверенным заявлением трудно не согласиться, этот тип в порошок сотрет, а может, стер Зину именно он.
— А не дешево ты оценил гектары?
— Это задаток, основную сумму я обязался отдать по приезде, подготовка документов занимает много времени.
— Значит, те, кто сегодня хотел меня увезти, думают, что лес с озером и речками у меня в кармане? — возвращая ему расписки, сказала Вероника.
— Верно просчитала.
— Если б они у меня были, — внезапно вскипела она, — я давно отдала б их в прокуратуру и не торчала б в чужом городе с подпиской о невыезде!
— Тебя заставили дать подписку о невыезде? — недоуменно произнес Петя. — На каком основании?
— Подозревают! — всплеснула руками Вероника. — В убийстве собственной сестры. Ну, будто бы я наняла киллера… Маразм! На самом деле Ларичев, если не найдет настоящего убийцу, козлом отпущения сделает меня!
Петя откинулся на спинку стула, поставив лапы на бедра, смотрел в упор на нее, однако вряд ли его привлек дивный носик с горбинкой и копна мокрых волос. Он что-то там в уме складывал, аж брови свел, наконец, напугал девушку первой же фразой:
— Не нравится мне все это. Ну-ка, давай по порядку: что с тобой происходило за это время? Подробно.
Гены у них с Зинкой одни, большей частью папины, он же подлец и негодяй был, нечто негодяйское передалось и дочерям. Сейчас Вероника своим пьяненьким умом дошла, что, возможно, Петю стоит использовать. Он же богатый, вдруг в память о сестре поможет отбиться от Ларичева? Человек всегда надеется… Вероника начала рассказ с первого дня, как прилетела в этот город.
Свет погас, стало темно, как в поле безлунной ночью. В микрофон мужской голос объявил:
— Господа, Кристина!
Зал взревел, будто должна выйти звезда эстрады, известная всему миру, а на подиуме в луче прожектора появилась Лайма в бордовом плаще до пят и капюшоне. Ее трудно было узнать — кроваво-красные губы, глаза выделены немыслимыми тенями и блестками, лицо — сплошной порок. Начало тривиальное: Лайма приблизилась к шесту, выбросила из-под плаща руку в перчатке, схватилась за него, потом ее нога обвила шест, а она выгнулась назад, почти коснувшись головой пола. А вот дальше… Дальше Ларичев слегка забыл, где он.
Лайма отлично управлялась с плащом, ткань летала волнами вокруг нее, иногда он напоминал крылья мифической птицы, распахиваясь в стороны или окутывая ее с головы до ног. Вдруг упал. Лайма осталась в короткой серебристой тунике, постепенно и от этой она избавилась, при таком теле и такой пластике тряпки вовсе не нужны.
А для Лаймы это не просто номер, это существование в заданной программе, ритме, музыке, впрочем, ритм она устанавливала сама, но в конкретном музыкальном рисунке. Если исходить из практичности, то от эротических телодвижений напрямую зависит заработок, а если исходить из щепетильности, от похотливых и сальных рож стошнит. Денег тогда не видать, зато от хозяев получит взбучку, ведь часть заработка она отдает.
Лайма нашла удобное решение — полное отчуждение, одиночество среди подвыпившей и возбужденной публики, отсюда рождалось шокирующее откровение. Исполняя номер, она не изображала пресловутую страсть, как изображают стриптизерши, уровень которых чуть выше табуретки, Лайма проживала этот отрезок времени. Поэтому в номере были начало, развитие и кода, искра и пламя, да что там говорить, действо завораживало даже циников. Но проживала не одна, а с Мироном, которого никто не видел, только каждый мужчина наверняка чувствовал его присутствие и мечтал очутиться на его месте.
— Хороша дьяволица, — вырвалось у Ларичева. Он подозвал официанта и, к огромному удивлению Дениса, сказал ему: — Мы хотим эту девушку.
У того шары на лоб:
— Оба сразу?
— А у вас и секс-услуги предоставляются? — заинтересовался Ларичев.
— У нас только стриптиз в отдельном кабинете, а там… как договоритесь, только не на нашей территории.
— Пока остановимся на стриптизе. Сколько?
— Пять сотен.
— Надеюсь, не баксов? — вступил в торг Денис.
— Долларов, — скромно поправил официант.
— Что?! — фыркнул Денис. — За эти бабки пять первоклассных шлюх можно снять на сутки. Пять сотен! За то, что мне покажут сиськи! Пфф!
— Не будем торговаться, — сказал «олигарх» Ларичев. — Веди нас в кабинет.
Комната оказалась маловатой для танцев, с диваном и парой кресел, в уголке стоял стол с минеральной водой, двумя стаканами и музыкальным центром. Официант потребовал деньги вперед, на что Ларичев раскрыл перед ним удостоверение и не без удовлетворения сказал:
— Этого хватит с головой, даже на чай. Иди и приведи к нам девушку, но… не вздумай сказать, кто мы. Никому. Ты понял?
Парень, конечно, понял, а может, и нет, потому что едва в обморок не упал, не в состоянии был сдвинуться с места. Прокуратура, менты — для него одно и то же, их появление здесь грозит ба-альшими осложнениями.
— Бегом марш! — хлопнул его по спине Ларичев, посмеиваясь. — Не бойся, мы вас паковать не будем. Пока не будем.
Денис предусмотрительно встал у двери, а Ларичев устроился в кресле, отвернув лицо в сторону от входа. Не прошло и пяти минут, как в комнате появилась Лайма опять в плаще, но обычном, и лакированных сапогах, машинально поздоровалась:
— Добрый вечер.
— Добрый, добрый, — повернул к ней лицо Ларичев. — Смотря для кого.
Лайма — назад, а путь отрезал мент с простецкой рожей, она попятилась, наклонив голову, будто отходила для того, чтобы через секунду протаранить мента вместе с дверью и выйти.
— Не злись, не злись, — увещевал ее Денис. — Мы не съедим тебя.
— Какого хрена вам нужно? — взяла агрессивный тон она.
— Стриптиз мы видели, — сказал Ларичев, — ты была великолепна, честное слово. А теперь садись рядом, потолкуем.
Фыркнув, Лайма желчно, что так не вязалось с ней, процедила:
— Здесь видеокамеры, чтоб клиенты не приставали. Если увидят, как я просто базарю с вами, оштрафуют.
— А, ну, тогда работай, — обрадовался Ларичев, скрестил руки на груди, ногу закинул на ногу, приготовился к просмотру. — Мы совместим приятное с полезным. Начинай.
Злющая, но в данном случае беспомощная Лайма, поставив руки на бедра, рявкнула в сторону Дениса:
— Мент, музыку включи.
— А, хочешь, чтоб я от двери отошел? Дудки. Валяй без музыки.
— Я включу, а то вдруг без музыки нас подслушают, — поднялся Ларичев. — Да и нашу звезду звуки вдохновят.
Зазвучала дивная со всеми положенными охами-ахами музыка, он вернулся на место, принял ту же позу. Лайме ничего не оставалось, как начать танцевать, однако это был танец злобной фурии, не скрывающей ненависти к клиентам. Поставив ногу на подлокотник кресла, в котором сидел Ларичев, она, расстегивая плащ, прошипела:
— Че вы притащились сюда? Че прицепились ко мне?
— Ну-ну, не пыли, — с повышенным интересом разглядывая ее, сказал Ларичев. — Давай так, по-честному все расскажешь и пойдешь к своим.
— Спрашивай. Надоели, блин…
В пируэтах она ушла, стащила с себя плащ и «нечаянно» кинула его в Дениса. Попала, мерзавка.
— Твоя версия: за что убили Зинаиду Долгих? — спросил Ларичев.
— А я знаю!
— Знаешь. Нам известно, что вы, три подружки, ездили к Беляеву в «Сосновую рощу». Может, отдохнуть, не спорю. Но какая странность, его машину в конце августа расстреляли из автоматов. Потом Зинаида…
— И Сашка! — приближаясь в томном экстазе к нему, прорычала Лайма. Снова нога очутилась на подлокотнике. — Расстегивай «молнию».
— С удовольствием.
— Вы почему не сказали мне, что и Сашку зарезали?
— Берегли твою чистую душу стриптизерши, — нашелся он.
— Ой-ой-ой… — протянула она язвительно. — Снимай сапог. Значит, ты мне зачем-то ловушки расставлял. А я ничего не знаю. Ничего! Расстегивай второй и снимай, — не забывала рассказывать, что делают мужчины во время интимного стриптиза.
— Врешь. Ты не дура, понимаешь, что и тебя могут завалить. Не страшно?
— Вы страшней. А меня пока не завалили.
— Вот именно! — подхватил он, стаскивая сапог с ее ноги. — А почему? Ты случайно не соучастница преступления?
— А по тебе не скажешь, что в ментовке работают дебилы.
— В прокуратуре, — поправил Ларичев. — И полегче с оскорблениями.
— По-моему, я комплимент сказала.
Теперь босая Лайма снова отошла на безопасное расстояние, поглаживая себя по бедрам, приподняла юбку, соблазнительно наклонялась и выпрямлялась, и все для него — Ларичева. А Денису доставался только пленительный зад, но он, присев на корточки, угорал от беззвучного хохота, наблюдая за пикантной сценкой.
— Короче, дорогуша, тут и дебилу станет ясно, что вас троих с Беляевым нечто связывало, — ласково заговорил Ларичев. — А ну-ка, посчитаем. Беляев крайне редко выезжал, поэтому день его смерти был кем-то предопределен. Кем? Тем, кто знал, когда он отправится в город, — ему организовали засаду. Далее. Зина обожала тусовки, некто точно знал, куда и в какой день она пойдет выпить рюмочку. Мало того, Зина возвращалась не одна, ее сопровождал… тот, кто убил. Об этом говорят отпечатки мужских туфель рядом со следами твоей подруги, значит, что?
— Что? — огрызнулась Лайма, догадываясь, куда он ведет.
— Это был человек, которому она доверила себя в такой час, следовательно, Зина знала его лично. Саша следующая, да? Она из вас троих самая эффектная, роскошная, обожаемая мужчинами, любила находиться в центре внимания. Застать ее дома было очень сложно. Но, как странно, в тот роковой для нее день она была дома. Саша впустила в квартиру человека, он убил ее и сделал обыск. Выходит, кто-то навел убийцу…
Лайма давно остановилась с обнаженной грудью. Как астматик, ртом она хватала воздух от негодования, понимая, кого Ларичев имеет в виду, и, как только он сделал паузу, она выдохнула:
— Ты… ты… подозреваешь… меня?!.
— Так карты ложатся: ты кого-то информировала.
— У тебя не все дома! — завизжала Лайма.
На ее визг Ларичев ответил ревом, а что, лучший способ давления — все виды нападения:
— Это у тебя там никого нет! Не была б дурой, не вляпалась бы! Тебя либо пришьют, либо засадят как пособницу убийцы! На тебе все сходится!
— Не-ет!!! — замотала она головой, одновременно схватившись за нее же, родимую, ручками. — Я ни при чем!
— Эй, ты не все сняла, — заметил Денис сзади. — У нас интересный базар, а твои менеджеры могут нам помешать. Работай дальше…
— Достали вы меня… — огрызнулась Лайма в его сторону, тем не менее сдалась, сказав Ларичеву: — Ладно! Слушай…
Кто много говорит, тот обнажает свои слабые места. Мысль хоть и быстра, а за языком, случается, не успевает, он и ляпает что ни попадя. Лайма следила за языком, понимая: одно неосторожное слово — и ее раскрутят, уцепившись за него. Не собиралась она жертвовать их с Мироном интересами из-за этих двух чудиков даже в этой ситуации, когда ее крепко прижали, поэтому рассказала… то же, что и Веронике. Слово в слово. Ради правдоподобия раскрасила цветными красками и обещание Зины продать документы, а деньги отдать Лайме с Мироном (благородство выглядит всегда отклонением, но в него почему-то охотно верят). И убедила! — не пропали даром уроки девчонок, актерское мастерство усвоено на «пять».
Закутанная в плед Вероника, в сопровождении заступника с побитым лицом, поднялась на свой этаж и застопорилась: на ступеньке сидела Даша, кому-то звонила. Увидев подругу, с облегчением выдохнула:
— Слава богу, я уже больницы обзванивала…
— Зачем? — вяло спросила Вероника и вспомнила, что она не одна, Петиному человеку бросила: — Спасибо, я пришла.
— На улице ливень, решила подождать, — затрещала Даша, поднимаясь со ступенек, — а тебя нет уже сорок минут, поздно, трубку ты не брала. Должна была к Лайме пойти, но вдруг что-то случилось. Я собралась поднимать на ноги милицию… Почему ты в таком виде? Что произошло?
— На меня напали, когда я возвращалась от Лаймы, а тот, кто привел меня домой, спас. Надо бы второй ключ сделать…
Она открыла дверь, вошла и, не имея больше сил, опустилась на пуфик. У нее не нашлось ресурсов удивиться, когда Даша вручила ей пышный букет. Вероника только вымолвила:
— Это мне? От кого?
— Минут двадцать назад заходил молодой мужчина, Георгием зовут… Сиди, я приготовлю тебе ванну. Он был на похоронах.
— Георгий? Не помню.
— А я его запомнила, — доносился из ванной комнаты голос Даши. — Народу было мало, все отпечатались в памяти. Но на поминках его не было, кстати, он оставил свою карточку, она в цветах.
— Чего это ему вздумалось мне цветы привозить? — бормотала Вероника, недоумевая, одновременно изучая карточку. — Абсолютно не помню…
В сущности, Георгий тотчас убрался из головы, туда залез целиком и полностью минотавр Петя, считающий, что на нее напали не случайно. Если б не его люди, что было бы с ней? Теперь страшно даже мусорное ведро выносить.
После мучительно длинного рассказа Петя сказал, что ему нужно подумать, и велел отвезти ее домой. Конечно, он хочет получить право на собственность Беляева. И, разумеется, ему нужны эти документы, он ведь показал расписки, написанные не год назад, а накануне убийства Беляева, значит, его желание получить свое закономерно. А ей… ей нужна свобода от всех них, от города, Ларичева, даже от Зинули, взявшей младшую сестру в тиски после смерти. Вероника документы отдаст! Отдаст тому, кто предоставит ей гарантии безопасности. Только где ж их взять?
Судя по всему, и Веронике без этих бумажек не обойтись, но раз на нее началась охота, то их ни у кого нет, так считает Петя. Один вопрос: кому еще они не дают спокойно спать, кто еще вознамерился осложнить жизнь Веронике? А сколько сейчас в наличии претендентов? Петя — раз, Лайма — два, похитители, вернее, их хозяин — три. Все ли? А к какой группе отнести ночного визитера?..
— Иди, ванна готова, — появилась Даша.
Взглянув на себя в зеркало, Вероника не узнала чумазое, растрепанное, потерянное существо, которое явно приговорили к смертной казни — до того оно несчастно. Вещи бросила на пол, кажется, некоторые восстановлению не подлежат. Погрузившись в пенную воду, она почувствовала, как тело покрыли мурашки. Не расслабилась, не получала удовольствие.
Петя странно усмехнулся, услышав о наследстве — что бы это значило? Его мнение однозначное: Зина спрятала бумаги, а куда? Ну, еще половину нижней комнаты Вероника перетрясет, кухню, прихожую — да здесь ли огромный надел земли с лесом и речушками? Тот же Петя сомневается. Если не здесь, то где, у кого? Найти бы, иначе она не расплатится с минотавром до конца жизни, долги тоже переходят по наследству. А еще интересней, куда Зинка дела миллионы? Ну, один украла, иначе она была бы не она.
Первый раз сестричка добыла деньги лет в четырнадцать у пьяного соседа, который домой не дошел, рухнул у забора. Обыскав его, Зина выудила купюру и мелочовку. Сошло! Никто ведь не видел, как она шарила по карманам. Денег хватило на помаду, лак для ногтей и тушь, осталось и на пиццу, которой Зина поделилась с младшей сестрой. Потом вытащила у матери подруги из пачки, лежавшей на комоде, всего одну бумажку — те не пересчитали деньги, стало быть, не хватились. И пошло-поехало. Не часто, надо сказать, но когда выдавался случай, Зинка его не упускала, да так разошлась, что младшей уроки давала. Но Вероничка помнила про ремень, ой, как она его боялась! И если сестру ловили с поличным, этот армейский, широкий, жесткий, одновременно гибкий ремень нещадно массировал ее спину и задницу.
Минотавра не понять: у него хроническое головокружение от успехов или миллион для Пети все равно что десять рублей? Как можно отдавать такие деньги чужому человеку пусть даже под расписку? Вероника согласна: связываться с ним опасно, но Зина обладала даром убеждения.
— Чего я к нему прицепилась: минотавр, минотавр, — пробубнила Вероника. — Он мне жизнь спас. Пусть для своих целей, но спас.
Смыв с себя пену, Вероника обмотала мокрые волосы полотенцем, надела Зинкин махровый халат и пришла на кухню, где Даша жарила курицу.
— М-м, как я хочу есть… — протянула Вероника, упав на стул. Сил так и не прибавилось, чувствовала она себя развалиной, а настроение и того хуже — ниже ватерлинии.
— Рассказывай, кто на тебя напал?
— Какие-то придурки увезти хотели, но обошлось. Не могу вспоминать, противно.
— Неужели среди нас еще водятся люди, протягивающие руку помощи? — не верилось Даше. — Значит, жить можно. А что Лайма?
— Лайма…
Вероника задумалась, подперев подбородок ладонью и глядя на столешницу. Петя не такой дуб, как показался вначале, но, может, его богатое прошлое диктует кодекс: не доверять, проверять, контролировать, осторожничать, наблюдать.
Почему бы чужим опытом не воспользоваться Веронике, ведь то, что она сегодня пережила, многому учит. Да и раньше уже была мысль: все, кто вторгся в пространство Вероники, должны подвергнуться проверке. Себя-то он, безусловно, не имел в виду, а вот Дашу…
Даша его насторожила, и аргументы привел он убедительные: зачем она практически поселилась у нее, незнакомой девушки? Что за альтруизм? А не заинтересованное ли Даша лицо? Уф, мысли… Но Вероника сама просила девушку не бросать ее, а что сделал бы с ней ночной пришелец, будь она одна в квартире? Если он убийца, то какая ему разница: одной жертвой больше, одной меньше.
— Неужели Лайма о Зине ничего не знает? — спросила Даша.
— Но и ты мало что знаешь о ней, — напомнила Вероника, чихнув.
— Я и общалась с Зиной мало. У меня все готово!
Пережевывая первый кусок, Вероника ожила. Что там японский суп мисо, утка по-пекински и прочая вкуснотень кухонь разных стран, жареная курочка и тушеные овощи в томате — вот пир! И Даша чудо, у людей с тайным умыслом в лице появляется нечто гаденькое, а у нее хорошенькая мордашка с открыто-ясным взглядом. Не хочется в ней разочаровываться, и чтоб этого нечаянно не произошло, лучше не посвящать ее в подробности, то есть частично последовать совету Пети, но из благих побуждений. Пусть живет спокойно, без чужих проблем. Однако раз Даша интересуется результатами похода, без ответа оставлять ее нехорошо.
— Лайма показалась мне плутоватой, — сказала Вероника. — Такой хитренький, умненький зверек… себе на уме. Встретила меня, как старую знакомую, суетилась, чаю налила, вареньем из лепестков роз угостила. А я, представь, о мясе думала. Вот дожила! Тетка нас с Зиной кормила то картошкой, то макаронами, мне казалось, больше такого скудного периода не наступит, но наступил. Ни денег, ни продуктов, одни макароны и каши.
— А что говорила про документы?
Документы… Опять! Слово какое-то безликое. Правда, за этим бюрократическим словом гектары, что воображению не поддаются. У тетки было шесть соток свободной земли, на них она умудрялась вырастить все — от гороха до картошки с капустой, эксплуатируя племянниц, хватало до конца весны, — а тут десятки тысяч гектаров леса.
— У Лаймы любовь живет в «Сосновой роще», — произнесла Вероника, уставившись в тарелку, ибо боялась увидеть в Даше то, что ее разочарует. — Она ездила к нему и… была с ним… Все время была.
— Но и Зина с ней ездила, раз у нее оказались документы по «Сосновой роще». Лайма должна быть в курсе…
— А она не в курсе, — положила конец разговору Вероника, однако следующая ее фраза дала повод Даше продолжить: — Или делала вид, будто ничего не знает.
— Вполне возможно, что делала вид. Не может не знать, просто Лайма боится. Шутка ли — убили Беляева, Зину… я на ее месте тоже боялась бы. А если документы у нее?
— Нет, вряд ли.
— Я на досуге подумала, история твоей сестры напоминает бандитский передел, раз фигурирует пансионат, кому-то он понадобился. Полагаю, Зина преследовала свою цель и поплатилась. Но документы исчезли, а тебя твоя сестра перед смертью сделала наследницей. Согласись, пять лет полного вакуума — достаточный срок, чтобы пропало всяческое желание возобновить отношения.
— Согласна, у меня и не возникало желания позвонить ей, хотя номер я сохранила в трубке.
— Как видишь, она тоже сохранила.
— И что все это значит? — Вероника подняла на нее глаза.
— Не знаю, — пожала плечами Даша. — В ее поступке есть смысл, вы не ладили, вдруг она пишет завещание, а ты, как единственная наследница, и так получила бы все до булавки. Мне кажется, Зина должна была оставить для тебя наводки, чтоб ты поняла ее поступок, или еще что-то…
Предположение вызвало у Вероники улыбку: слишком смахивает на сериальные конструкции, в жизни дело обстоит проще. Неугомонная Зинуля могла переоценить свои силы — ее, как и многих людей с неуемными запросами, заносило, — да попросту не рассчитала, выстраивая интригу. А то, что она была интриганкой, ослу понятно, поэтому скепсис Вероники был закономерен:
— И где же они, пентаграммы, которые мне предстоит расшифровать? Оглянись вокруг, их нет. Ни намека.
— А давай поищем. Завтра я могу весь день помогать тебе.
Неужели она серьезно? Зачем ей это? Но Вероника устала, она лишь махнула безнадежно рукой, затем поблагодарила за великолепный ужин и отправилась в спальню.
В постели просматривала контакты Зины, в общем-то полагаясь на интуицию при выборе очередного знакомого сестры, с которым Вероника собиралась поговорить. Он, она — не играет роли, информацию получают в неожиданных местах и от людей, подчас далеких от ситуации. Хабалкину решил взять на себя Петя, как и Кракова, обещавшего закопать живьем Зинулю и ее подружку. Остальным звонила Клавдия Васильевна, что там они ей отвечали — неизвестно, однако мало кто пришел на похороны. Петин номер есть.
— И Георгий есть, — сказала она вслух. — А, б, в, г, д… А где Даша?
А Даши-то нет в контактах! Вообще на букву «д» нет ни имен, ни фамилий. Вероника села, сидя лучше думается. И правда, пришло озарение. Она взяла свою трубку, нашла номер Даши, перенесла его в телефон сестры и попробовала записать. Должна выскочить запись: «Номер уже сохранен в…» и точный контакт — хоть кличка, хоть инициалы. А телефон записал номер! Значит, его в трубке Зины нет?
Как же так, если они год знакомы и встречались, номерами обменялись обязательно. По-другому не бывает. Ну, Даша уже могла из памяти убрать номер Зины, поэтому проверять не имеет смысла, а эту трубку никто не трогал. Клавдия Васильевна стерла? Нет-нет, случайности исключены, убрать запись не так-то просто. Следовательно, номера Даши не было.
Вероника упала на подушки, ее потряхивало не от простуды. Даша лгала ей — зачем? Что за дурацкий вопрос, раз она пошла на обман, у нее есть причины, мотив, черт возьми! Ой, как интересно, а как на душе скверно… И пистолет у Дашеньки имеется, а что, если он вовсе не газовый… Кто же она?
В связи с неожиданным открытием подозрения, как метастазы, охватили весь мозг. А вдруг Петя нарочно инсценировал похищение, чтоб его же люди и спасли Веронику? Очень действенный способ войти в доверительные отношения с глупенькой девушкой.
А что понадобилось Георгию? Неужели Вероника поразила его воображение или он тоже мечтает подобраться к ней?
А что за игры ведет Ларичев? Взял подписку о невыезде, нагло заявив, что ее отправит на нары, если не найдется других преступников.
— Не верю… — прошептала она. — Никому не верю. Зинка, подскажи, как мне быть, чтоб они все от меня отстали?
Зинка кинула сестру в топку и молчала. Так и забылась Вероника в дурацком ожидании чуда недолгим и тревожным сном.
Ночью она распахнула глаза…
Не спал и Петя Ревякин. И сто рублей обронив, люди расстраиваются, а он потерял миллионы. Но не они его сейчас беспокоили. Бабки найдет, а тот, кто украл их — хоть наличкой, хоть в бумагах, — пожалеет, что его мама родила на свет божий, обратно запросится. Можно было бы махнуть рукой, где наша не пропадала. Однако инцидент из другой сферы, его похерить нельзя.
За свои тридцать семь лет Петя многое повидал в жизни. И теперь его беспокоило: неужели снова война? Врагов надо знать в лицо, а он не знает, как же крутиться в новом беспределе? Безмятежная и налаженная жизнь ему понравилась, правда, Петя расслаблялся только на отдыхе, да и то повсюду таскал за собой охрану, вроде и престижно, а с другой стороны — спокойно. Не ошибся. Враг не дремлет, он наготове.
— О боже! — простонала Власта. — Что ты все вертишься, вертишься?.. Выпей снотворного или чего покрепче.
Он метнул в ее сторону молнии, а она даже глаз не открыла. Петя отбросил одеяло, натянул халат и, не заботясь о бесшумности, поплелся к двери.
— Потише нельзя? — бросила она ему упрек в спину.
В собственном доме им пытаются помыкать, а если б он на ней женился? Она-то мечтает с первого дня о свадьбе, а он с того же дня все меньше и меньше этого жаждет. Может, частое раздражение Власты и вызвано ее двойственным положением, женщины этого не любят, но сейчас гражданским браком живет подавляющее большинство. Заслужи, чтоб на тебе женились, пока же шипением, замечаниями, фырканьем Власта лишь усугубляет негатив в их отношениях.
Петя спустился вниз, налил виски и включил телевизор, решив выпить с ним. Подойти и чокнуться было лень, он приподнял стакан:
— За меня.
Ему никогда не мешал работающий телик, наоборот, с ним думалось без напряжения. Со стороны могло показаться, что Петя, застывший с опустошенным стаканом, увлекся сюжетом фильма, а он был далек от перипетий героев, у него свой сюжет, свои заморочки.
Все делается правильно, но работа идет по одной линии, эдак можно упереться в тупик. Ревякин перетирал в памяти все моменты, известные ему и связанные со смертью Беляева и Зины, Сашу Азизову пока не брал в расчет, так как о ней ничего не известно, кроме того, что она ездила в «Сосновую рощу» с двумя подружками. Тем не менее умерла не своей смертью. Вдруг, как часто бывает, вроде и предпосылок нет, и ничто из окружающих предметов не подсказывает, а мысль сама формирует, каким путем идти.
Отправная точка — Беляев, следовательно, Абалкин, приезжавший к нему с предложением продать базу, является основным свидетелем, ему известно имя. Имя покупателя, решившего практически отнять лесной массив. Но вряд ли эти люди в курсе договора Пети с хозяином «Сосновой рощи». Зину подозревать в подлости глупо, она искренно переживала за Беляева и ничего не поимела бы с него. Стало быть, собака зарыта в «Сосновой роще», теперь главное — обозначить цель, а средства достижения найдутся.
Итак, первое: нужно выяснить, кто и каким образом прознал о договоре с Беляевым, от этого факта и плясать. Как только Петя определился с задачей, его сознание живо отреагировало: Лайма… Лайма… Лайма…
Он почти не знал ее, как и Сашу, пару раз видел обеих на застольных сборищах-пирах. Но Зина что-то трещала о подругах, Ревякину тогда было неинтересно, Петя переводил разговор на другие темы или вообще уходил, он не баба слушать сплетни. Сейчас пожалел…
Ах да, у Лаймы страстная любовь в «Сосновой роще», о чем рассказала и Вероника, а ради любви, особенно страстной, женщина способна сдвинуть горы. Но не убивала же Лайма своих подруг, в самом-то деле!
Петя еще налил виски в стакан, несколько разволновавшись, потому что в мозгу выстраивались контрдоводы. Вспомнил: Лайма тратит все заработанные деньги на своего больного парня, следовательно, средства ей нужны. Ложь, будто она не знала, какая закрутилась интрига, с подругами делятся, Зина не исключение. Лайма единственная из троицы, кто уцелел, ради своего парня могла навести заинтересованных лиц, а сейчас ей нет смысла выкладывать правду.
Далее: Ульмер на крючке, он неплохой человек, возможно, понятия не имеет, чем занимаются те, кто ездил в его автомобиле. Впрочем, плохими не рождаются, а становятся, причем во много крат быстрее, чем воспитывается хороший человек. Отсюда следует: необходимо в кратчайшие сроки найти «радиста» из свиты Ульмера, который распишет по минутам, что он делал, говорил, когда в сортир ходил, а также кто имеет доступ к его автомобилям. Авось все эти меры выведут на основную дорогу.
Бородатый врач Егоров в клетчатой рубашке и телогрейке с меховой опушкой курил трубку, окутанный сизой дымкой. Как леший. Сеньков поздоровался с ним, проследил за его взглядом и невольно поежился: на открытой площадке под дождем Мирон типа купался, растирая тело ладонями. В представлении Алексея смертельно больные — изможденные, потухшие, зацикленные на своем состоянии люди, то есть страдания должны быть очевидными, чего не скажешь о Мироне, выглядевшем здоровым.
— Холодновато для душа, — заметил Алексей.
— Наверное, холодная вода помогает ему переносить неудобства от болезни, — сказал Егоров. — Парень он морально крепкий, не жалуется, не скулит, я могу лишь догадываться. Уважаю таких.
— Наверное? Вы же врач. Должны знать точно.
— Я не по этой части, но почитываю, любопытствую, что за гадость цепляется к человеку, — с ленцой ответил тот. Егоров медлителен по натуре, напоминал Алексею осеннюю сонную муху, шевелящую лапками только по принуждению. — Видишь ли, злокачественных болезней крови много, иногда больных изматывает генерализованный зуд, часто он является первым признаком болезни, но его, как правило, принимают за другое заболевание, тем самым упускается время. Полагаю, холодная вода частично снимает зуд.
— Извините за невежество, что такое генерализованный?
— Распространившийся по организму, это патологический процесс.
— А сколько ему осталось?
— Бес его знает. Он парень молодой, упорный. Не редкость, когда сильная воля способствует выздоровлению во время лечения. У пациентов моложе тридцати современная медицина добивается длительной ремиссии, фактически недуг побеждается. А без мощного комплексного лечения протянет еще года два-три, может, меньше, может, больше — в зависимости от организма.
— И что за лечение?
— В его случае желательна пересадка костного мозга, а дело это крайне дорогостоящее. Я, как дилетант в данной области, могу лишь сказать, что это страшная, тяжелая нагрузка — перед операцией проводят химиотерапию в сверхвысоких дозах, иногда сочетая с лучевой терапией. Но жизнь того стоит, были б деньги. Э, ты-то куда?
Спускавшийся по ступенькам Алексей задержался, улыбнувшись Егорову и натягивая капюшон куртки на голову:
— А я тоже люблю гулять под дождиком, только одетым.
Он отправился по аллее в глубь парка, огляделся, а то тут полно ненормальных, вдруг им дождь в кайф. Никого вокруг. Сеньков достал мобильник, нажал на вызов.
— Леха, это ты? — проворчал Денис. — Че в такую рань?
— Какая рань — девять часов! Слушай, у меня возникли подозрения. Что основополагающее в преступлении?
— Мотив. Говори короче, экзаменатор.
— Мирон… ну, ты знаешь о нем… кажется, у него есть мотив — его собственная жизнь, а жизнь продлить могут бабки. Вчера я так понял, когда ты звонил, буза началась из-за документов Беляева, которые…
— Да, да, очутились у Зинаиды. Ну!
— А не мог он у Зины их забрать?
— Зачем? Толкануть чужой надел никто не может, тем более это не шесть соток. Есть еще одна покойная подружка — Азизова, ее зачем пустил в расход?
— Не знаю, — почесывая лоб, задумался Сеньков. — Свидетельницу убрал или… или у Зины на момент убийства документов уже не было, он подумал, они у Саши…
— И чего ж Мирон не уехал вместе с бабками спасать свою жизнь? Ждет, когда его загребут? Там есть более подозрительный тип: дворник, сторож и пастух.
— Федорыч?
— Он самый. Алкаши за бутылку мать, брата, жену продадут вместе с тещей. И рожа у него подходящая.
Убедительного возражения не нашлось, но версия-то появилась. А почему, собственно, надо исключать Мирона из подозреваемых, если у него обозначился мотив? Как и Федорыча не стоит.
По большому счету обитателей приюта следует прокачать всех.
— Если за документами гонка, то продать не проблема, — сказал Сеньков. — А покупатель, думаю, знает, как надел сделать своим.
— Кстати, выясни, что за надел и в каком месте, Лайма про поле долдонила, но сама толком не знает. Пока.
Засовывая в карман куртки телефон, Сеньков пробубнил:
— Не знает она… Хм! Все знает.
Хорошо бы ему, Алексею, пробраться в комнату Мирона. Но как? Ждать, когда тому снова захочется принять естественный душ? Минут бы десять хватило, а для начала можно зайти к парню поболтать якобы от скуки и осмотреть комнату, примериться.
В это же утро Даша, не дождавшись Вероники к завтраку, заглянула в спальню:
— Не спишь? Уже десять часов…
— Не заходи, не заходи! Ты заразишься, я заболела.
Какое везение — у Вероники голос охрип, что являлось подтверждением для Даши неважного самочувствия. А температуры, к счастью, не было, впрочем, температура не помешала бы осуществлению плана, людям решительным и упорным ничто не способно помешать. Но Даша сделала попытку войти:
— Это же не вирус, ты просто простудилась…
— Нет, стой там! — скомандовала Вероника. — Я закаленная, купаюсь в проруби, поэтому не простужаюсь, не боюсь сквозняков, дождей, переохлаждения… (Врала безбожно, но так нужно.) В общем, это все-таки вирус, в общественном транспорте подхватила.
— Врача вызвать? — озаботилась подруга.
— Какой врач? У меня нет прописки, а медицинский полис остался дома. Знаешь, тебе лучше подальше от меня держаться… Поезжай домой, я здесь сама… посплю денек-два, и все пройдет.
— Нет, я тебя не оставлю…
— Нет, поедешь, и сейчас же. Не хватало мне лишиться единственного человека, который в этом городе не противен. Не волнуйся, я закроюсь на все замки и подопру дверь креслом. Если что-то понадобится, позвоню Клавдии Васильевне, их поколение устойчиво к вирусам… (И очень кстати чихнула.) Ну, вот видишь? Это не простуда, это вирус.
Не так-то просто было избавиться от Даши, она настроилась стать сиделкой, домработницей и врачом. Сегодня Веронике ее забота казалась назойливой, подозрительной, а ведь Вероника ей никто, к тому же у Даши должны быть свои дела, близкие друзья, свободное время, которое посвящают исключительно себе. Ради чего она всем этим жертвует? Разумеется, не ради малознакомой подруги. И вот что знаменательно: еще вчера от Вероники ускользало ее нутро, но сегодня на лице Дашутки она наблюдала и читала волнообразные эмоции. То растерянность, то тяжелый выбор, то поиск аргументов, даже едва заметная, тщательно скрываемая досада — а все для того, чтоб остаться, разве нет? Веронике с трудом удалось выпроводить ее, да и то благодаря настойчивости Даша не рискнула обнажить свою задачу, а именно — не спускать глаз с сестры Зины, как та догадалась.
За девушкой захлопнулась дверь, Вероника тут же выбралась из спальни, проверила прихожую и побежала в душ.
— Вам нужны бумажки? — растирая тело мочалкой, говорила она. — Вы их получите, а там хоть перестреляйте друг друга, мне плевать. Как выразился мой лучший друг Ларичев? Я неприспособленная, не подготовленная к жизни? Это мы еще посмотрим.
А Даша любезно взяла на себя обязанности кухарки: сварила яйца всмятку… О, сливочное масло принесла! И хлеб черненький — вкусно с маслом-то. Вероника, не забывая о завтраке, положила перед собой карточку и набрала номер:
— Алло, это Георгий?
— Он самый.
Суховато ответил, ничего, сейчас запоет по-другому:
— А я Вероника, хочу поблагодарить вас за цветы…
— Вероника! (Как люди предсказуемы!) Очень рад, что позвонили. Как вы?
Его вопрос она предугадала, поэтому ответ обдумала еще ночью, чтоб в него вложить маленький намек:
— Простите, у меня немножко сел голос на нервной почве, но это ерунда. Знаете, вчера, когда моя подруга отдала цветы, я была тронута до слез. Мне в моем одиночестве после смерти Зиночки неуютно…
— Да не убивайтесь вы так, что случилось, то случилось.
— Я уже отошла, честное слово. Ну, не совсем… и все же. Мне приятно внимание друзей Зины, ведь этот город для меня чужой.
— А хотите, я немного вас развлеку?
— Да? Как же?
— Приглашаю вас поужинать со мной. Как вам мое предложение?
— Это удобно? Я вас не знаю, вы меня тоже…
— Но нас объединяет Зина, так что тему для беседы найдем.
Конечно, она согласилась, ведь это была ее цель — встретиться с ним, впрочем, как и его, о чем нетрудно догадаться. Оставив посуду на столе, Вероника кинулась разбирать гардероб сестры, у той, как у Екатерины Второй, тряпок хватит на сотню дам. Но Веронике нужно замаскироваться, чтоб Петины ищейки, или вчерашние похитители, не узнали ее, если пасут. На кого они обратят пристальное внимание? На девушек с похожей фигурой — это раз, на прическу — два, на лицо — три. Или в обратной последовательности, не суть важно, но отсюда следует: надо изменить все параметры.
На ее счастье, дождь не перестал лить. А осенний дождь — это резкое похолодание, следовательно, никого не удивит тепло одетый человек.
Вероника выбрала бюстгальтер сестры, значительно превышающий ее размер, подложила в чашечки платки, получилась пышная грудь. Затем приготовила два пушистых свитера, которые увеличат объем, из множества брюк выбрала самые свободные, ведь под них легко поддеть вторые брюки. Легкое пальто терракотового цвета и замысловатого кроя дополнительно выровняет фигуру. Уместней надеть не столь яркую одежду, но Зина предпочитала кричащие тона, чтоб ее видели за километр. Сапоги… А это неплохо — отправиться в сапожках на два размера больше, они утяжелят походку. Правда, Вероника максимально «подогнала» ногу под размер, натянув пару толстых носков.
Ходила она здесь только с распущенными волосами, которые являются основной ее приметой, довольно яркой, надо сказать. Париков у Зины не нашлось, не беда, вряд ли волосы влезли бы под парик. Вероника заплела копну в тугие косички, распределила сзади на голове и заколола шпильками.
Теперь лицо. Ее запомнили без косметики, значит, рисуй, что угодно, а рисовать есть чем — у Зинули была страсть к косметике с детства. Несессер и корзинку Вероника вытрясла на стол, перебирала, заметив, что большая часть содержимого так и не пригодилась сестре, а если честно, и не подходила ей.
Вероника положила тон на лицо, брови, которые не отличались яркостью, она нарисовала пожирней, наложила густые тени, немного изменив форму глаз, хотя именно ее глаза трудно поддаются изменению. Но их можно зрительно расширить, опустив внешние уголки, подводкой подкорректировать. Последний штрих — увеличила губы: обвела карандашом, чуть выступив за границы, и накрасила их яркой помадой.
Одевшись, она осмотрела себя в зеркало — ну и бабища получилась! Вульгарная толстушка, неуклюжая в движениях, в общем, страхолюдина. Шляпка! Обязательно с низкими полями. Ну и наконец: что отвлекает от лица? Ага, — немыслимой длины и величины серьги! Да, да, они отвлекут внимание нелепостью, претенциозностью и безвкусицей. К сережкам подошли браслетики, которые Вероника не напялила б даже по приговору суда.
— Фу-х! Ну, теперь мой выход! Удачи мне.
Продать золото — не проблема, хотя достойную цену в скупке не дадут, значит, открыто надуют. Адрес Вероника узнала по справке еще дома, на весы упали сережки, цепочка с крестиком, кольцо без камня, второе кольцо отдавать за предлагаемую цену отказалась. В нем несколько маленьких бриллиантиков, а так называемый лом не учитывает достоинство камней. А продавать они его будут, тоже не учитывая наличие бриллиантов? Это уже не надувательство, это бессовестный грабеж.
Скупщик дал совет отнести кольцо в комиссионный магазин, мол, там примут за ту цену, какую вы установите, правда, комиссионные возьмут двадцать пять процентов от стоимости. Нехило — аж четверть! Но если припрет, куда Вероника денется? Она забрала деньги и кольцо, на улице надела его — все же подарок. Стас любитель чужих традиций, в кино насмотрелся, как, предлагая женщине добровольно надеть брачное ярмо, мужчины дарят кольцо — это и есть знак: мол, выходи за меня замуж. Вероника от счастья чуть крышу ресторана головой не проломила, а сейчас думает, как выгодней его толкануть. М-да, меняется жизнь, меняются и ценности. Где же еще купят? На рынке! Валютчики скупают и золото.
Потом забросила на телефон деньги и отправилась в интернет-кафе. Сюда она пришла учиться и кое-что состряпать. Предмет конфликта необходимо знать, однако уже через сорок минут Вероника поняла, что увязла в головоломках купли-продажи лесных массивов. Да что она мучается? Есть же кому позвонить и проконсультироваться:
— Леся, привет, это Вероника.
— Ты уже вернулась с Мальты?
— Я туда не ездила. Мою сестру убили…
— Да ты что! Сочувствую…
— Леся, мне сейчас некогда принимать соболезнования, потом выслушаю, когда приеду. Мне нужна твоя консультация.
— Ну, говори, время у меня есть.
— Отлично. Значит, так… Один дед в девяностых годах, являясь директором пансионата, все это хозяйство перевел в личную собственность, может, приватизировал, может, еще как-то забрал, точно не могу сказать, я не знаю.
— И не заморачивайся, в девяностые был жуткий бардак, умные люди в нем неплохо ориентировались и оторвали неплохие куски.
В понимании Вероники эти умные люди попросту воры. Леся же продукт своего времени, ее восхищают предприимчивые, успешные, богатые люди, а каким путем они этого достигли, неважно. Не читать же ей нравоучительные лекции.
— А к пансионату примыкает огромный лесной массив, — продолжила Вероника. — В те времена просто забыли про него и про то, что лес закреплен за пансионатом. Теперь из-за него идет драка, нет, целая война, лес, как оказалось, принадлежит деду. Меня интересует, какие дед должен иметь доказательства, что это его территория?
— Забавная ситуация, дай-ка подумать… Ты уверена, он не аренду оформил, а получил право собственности?
— Ну а как бы тогда он продавал?
— В девяностые выдавали свидетельство о праве собственности на землю, так что могли оформить лес как большой земельный участок. Сейчас выдается свидетельство о государственной регистрации права, но на основе первого свидетельства оно является правоустанавливающим документом, а при последующих сделках будет выдано на нового владельца.
— Ты не могла бы выслать на мой почтовый ящик образец прав на собственность в девяностых и… это… образец нынешней государственной регистрации? Я хочу знать, как все эти бумажки должны выглядеть.
— С ума сошла? Лесные массивы не встречались в моей практике, да и вряд ли наши юристы работали в этом направлении.
— А ты на землю вышли, без массивов. Срочно. Это вопрос жизни и смерти… именно так обстоят дела. Не забудь, лес примыкает к пансионату, вдруг должны быть какие-то добавки к общему положению. Умоляю…
— Ладно, пробегусь по отделам. А ты познакомь меня с дедушкой, может, ему нужна опекунша?
Леся работает в администрации, юрист, если она не добудет образцы, придется блефовать на голом месте. Ожидая письма, Вероника продолжила изучать лесные проблемы, которых пруд пруди. Как Беляев умудрился их обойти? Хотя не обошел, его грохнули, чтоб не имел проблем.
Все бы ничего, да чувствовала себя, как в печке, тетка в таких случаях говорила: «Упарилась». Вот и Вероника упарилась в коконе, захватывая пальцами свитер на груди, она создавала подобие вентиляции, а семь потов все равно сошло.
Наконец получила письмо от Леси, внимательно изучила и начала работать. Дизайнерская работа требует умения создать при помощи компьютерной графики будущий проект ландшафта, учитывая капризы клиентов — альпийские горки, зоны отдыха, клумбы, лужи с камышами. А тут задача всего-то нарисовать бланки и внести туда данные. План территории Вероника тоже соорудила: посмотрела картинку деревни, как она выглядит из космоса, примерно прикинула, где может находиться «Сосновая роща», а потом изобразила графически карту местности. Совпадает или не совпадает — неважно, рассчитывала Вероника на примитивнейшее устройство большинства людей. Оставила и несколько процентов на неудачу, но ее желательно не притягивать, проецируя провал затеи, значит, о ней думать не стоит.
Не ждала звонка Пети, а он позвонил:
— Вероника, ты хочешь послушать Абалкину?
— Конечно, хочу, — воскликнула она, забыв, что не дома и не одна.
— Ты сейчас где? Я подъеду, куда скажешь.
Бояться пока нечего, он мог еще вчера ее прикончить.
— Я дома, — сказала Вероника. — Только приезжай через часик, у меня сейчас доктор, я ведь простыла…
— Хорошо, через час буду. Лечись.
Работа практически закончена, Вероника кинулась к юноше-оператору, попросила отпечатать свои графические опусы, но, увидев черно-белую печать, остановила его:
— Постойте! Мне нужно в цвете…
— Цветной принтер есть в соседнем здании.
— Как же быть? — задумалась она. — А где купить флэшку? Недалеко.
— За углом магазин оргтехники. Направо.
Вероника смоталась в магазин, потом переписала на флэшку работу, затем сбегала отпечатать на цветном принтере. Время! Время, черт его возьми! А жадность не разрешила воспользоваться такси, поэтому домой Вероника неслась бегом, отчего каблуки подворачивались, «убегая» назад, но хоть не сломались. Надо было две пары носков надеть. Вероника успела принять душ, смыв с себя краску и семь потов… Звонок!
От идеи, даже бредовой, отказаться трудно, во всяком случае, Сенькову. К тому же в этом эдеме делать абсолютно нечего, кроме как заниматься своими прямыми обязанностями. Он болтал с обитателями пансионата, создавая образ любознательного и коммуникабельного юноши, которого интересует все: от рецепта борща до содержания перепелов в неволе, а их здесь держали. Самая неразговорчивая была тетка Ирина, Алексей к ней и так и сяк, помочь вызывался, но она не велась на поводу, разве это женщина? Где ее природная болтливость? При всем при том Мирона не выпускал из виду, а тот в комнате торчал, выходил из нее ненадолго, не удалялся далеко и не занимался каким-нибудь делом, требующим времени.
После обеда Егоров курил трубку на террасе, Мирон разговаривал с кем-то по телефону, но, чтоб посторонние не слышали, о чем идет речь, вышел под дождик. Сеньков, поглядывая на парня и сожалея, что не может подслушать, зацепился за доктора:
— Вы доктор, а курите. Не стыдно?
— Сгораю со стыда, — улыбнулся Егоров. — У меня слишком мало удовольствий, чтоб отказываться от них. А ты не куришь?
— Бросил, — хвастливо заявил Алексей. — Месяц назад.
— А, ну, это не страшно, через пару недель закуришь.
— Мирон уже минут десять говорит по телефону, не долго ли для сотовой связи? Никаких денег не хватит.
— С Лаймой, наверное. В субботу и воскресенье она не приезжает, у нее работа, а он скучает, я думаю.
— Правда, что подруг Лаймы убили?
— Зинаиду действительно зарезали, а о Саше ничего не известно. (Сеньков здорово прокололся насчет второй убитой, но Егоров не заметил.) Все может быть. Это для философов жизнь бесценна, а для кого-то она эквивалентна монетам, которые за нее кидают подонкам.
Версия Егорова весьма заинтересовала Сенькова:
— Полагаете, Зинаиду убрали по заказу?
— Если б не застрелили Беляева, я исключил бы заказное убийство. Он по-отечески любил Зинаиду, хотя лично мне она не нравилась. Самоуверенная, нагловатая, языкатая, в смысле язык у нее злой был. Когда Беляев заболел, она не отходила от его постели, не берусь судить, преследовала ли Зина меркантильные интересы или искренне заботилась о нем. Собственно, какая разница, на чем держится человеческое участие? Зина стала его правой рукой в конфликте из-за «Сосновой рощи», а тот, кто много знает, гибнет в первых рядах.
— С Мироном подруги Лаймы дружили?
— А как же. Все три нянчились с ним, а мы, мужчины, от повышенного внимания начинаем важничать, капризничать, тиранствовать. Мирон пикировался с девушками, но не ссорился.
— Скажите, каким был Беляев?
Егоров с ответом не торопился, раскурил погасшую трубку, выпуская ароматные клубы дыма, а дело это не быстрое, Сеньков уже подумывал, ему нечего сказать. Значит, Беляев относился к категории людей, о которых после смерти молчат, раз не позволяет совесть отозваться положительно, но Егоров формулировал ответ, через минуту дал его:
— Существует общепризнанный эталон истинного человека, каким он обязан быть, но мы не следуем советам умных людей, установивших правила, мало того, мы уходим от правил. Так вот Беляев ближе всех нас к эталону. Скажу понятней: с ним я бы пошел в разведку.
— А с Мироном? — задал провокационный вопрос Алексей.
— С Мироном? — Егоров хитро взглянул на него, взяв в рот трубку. — Я и с тобой не пошел бы, вы, молодежь, существуете не по правилам.
— Только не надо обобщать, — обиделся Сеньков. К этому времени Мирон отправился по аллее в глубь парка. — Куда это он?
— Я советовал ему делать пешие прогулки в любую погоду, — сказал Егоров. — Быстрым шагом. Обычно он идет до станции и обратно, отрезок длинный, кровь разгоняется, обогащается кислородом, иммунитет просыпается.
— А поможет?
— Вряд ли. Но ему нужна надежда, она всем нужна.
— И я пойду… почитаю.
Разумеется, Алексей помчался к комнате Мирона. Прежде чем войти, огляделся по сторонам — никого. По логике, надо бы знать хотя бы примерно, что искать, Сеньков не знал, да и не задумывался об этом. На данном этапе достаточно просто посмотреть, чем окружен Мирон, что прячет, подозрения-то хлипкие, не каждый, кому позарез нужны бабки, идет на преступления.
На кровати лежал цифровой фотоаппарат, Алексей быстро просмотрел снимки — ноль, собственно, и не рассчитывал, что увидит в кадрах нечто страшно-ужасное. Он провел взглядом по подоконнику, столу — там находился ноутбук, но для просмотра файлов необходимо огромное количество времени, придется подождать более благоприятного случая. Ящики стола… Вещи в шкафу… Баул…
О, спортивная сумка. Явно забита барахлом. Поверхностный осмотр содержимого ничего не дал, здесь Мирон хранил старье, годное для рыбалки, охоты… Точно, вещи предназначены для времяпровождения на природе — в боковом кармашке Алексей обнаружил консервный нож, небольшой моток шпагата, армейскую зажигалку, не гаснущую на ветру, и охотничий нож. Сеньков вынул его из чехла, несколько секунд рассматривал отшлифованную сталь с выгравированным рисунком, решая, что с ним делать. Да ничего особенного, положить на место.
Неправильно. Сначала сделает соскоб для подстраховки, Зину с Сашей убили все-таки предположительно ножом, а «предположительно» есть гарантия. Перочинным ножичком Алексей соскреб полоску грязи на стыке лезвия и рукоятки, завернул в лист из блокнота, затем с другой стороны лезвия добыл грязь, завернул в другой лист. Спрятав сумку, услышал голоса в коридоре, не мешкая, выскочил в окно под дождь. Жалко, сегодня и завтра не сдать соскобы в лабораторию — выходные дни, придется ждать до понедельника. А не попить ли чайку, заодно поговорить с поварихой?
Петя уже не производил впечатления монстра из лабиринта, закусывающего человечками типа Вероники. Он принес цветы, а главное — пакет с продуктами, разорившись на курицу, маслины, сыры и прочее. Подкупает, но она в том положении, когда не отворачивают горделиво нос. С Петей пришел Джулай. Когда все расселись в гостиной, он без предисловий включил диктофон, ведь их визит сугубо деловой, а поговорить о здоровье Вероники можно позже.
Клавдия Абалкина в беседе по телефону поначалу отказывалась от встречи самым категоричным образом. А дала себя уговорить только после того, как Джулай сказал, что у него есть компромат на тех, кто поступил так безжалостно с ней и ее мужем, ему лишь не хватает некоторых звеньев. Он знал, на что люди ведутся, тем более до звонка умудрился выяснить семейные обстоятельства Абалкиных. Даже малая толика сведений дает толчок аналитическому уму.
— А что с ее мужем? — полюбопытствовала Вероника.
— Слушайте, вы поймете, — ответил Джулай.
Перед прослушиванием Петя пояснил, что Клавдия поставила условие: она согласна на свидание, но не у нее дома, Сема назвал ресторан и час. Абалкина не опоздала ни на минуту, произвела на обоих приятное впечатление, только лицо у нее было до крайности утомленным, что выдавало сорокалетний возраст и смазывало привлекательные черты. Однако усталость и нервное перенапряжение никого не красят.
Клавдия отказалась даже от чашки кофе, попросила только холодной воды, затем выжидающе уставилась на Ревякина, догадавшись, что из двух мужчин главный он, но диалог в основном вел с ней Джулай:
— Мы расследуем обстоятельства смерти Зинаиды Долгих…
— Вы из прокуратуры или из милиции? — перебила она, видимо, для нее это важно.
— Нет, — ответил Сема. — Мы частным порядком. Вот наши паспорта, чтоб вы не заподозрили нас в хитросплетениях по отношению к вам. Можем показать и загранпаспорта, фотографии и данные в них идентичны…
— Не стоит, — читая паспортные данные, а также сверяя фотографии, как таможенник, сказала она. Вдруг как будто насторожилась: — Петр? Петя…
— Вас что-то смущает? — заинтересовался Джулай.
— Нет, нет. Просто… А кто вам Зинаида?
— Никто. Она нас подвела.
— О, — хохотнула с оттенком горечи Клавдия. — Вы меня не удивили. А, простите за любопытство, в чем подвела?
— Получила задаток четыре миллиона за проведение сделки, теперь нет ни денег, ни ее, ни договора купли-продажи. Вот ее расписки, а вот договор…
— Купли-продажи? — сделала акцент Клавдия, краем глаза изучая предоставленные бумаги.
— Именно. Зинаиду мы уже не достанем, поэтому занимаемся расследованием.
— А кому из вас пришло в голову доверить ей такую сумасшедшую сумму?
— Мне, — не скрыл Ревякин.
Она смерила его откровенно-оценивающим взглядом, в ее глазах промелькнуло сочувствие, а может, и злорадство, которое явно относилось не к Ревякину, что и подтвердила Клавдия:
— Хм, глядя на вас, не скажешь, что на ваших плечах пустая голова. Вас оправдывает лишь то, что эта тварь всем тварям тварь, способна обвести вокруг пальца самого сатану. Итак, что вы хотите от меня?
— Расскажите все, что вы знаете о Зинаиде. Возможно, по ее поступкам нам удастся просчитать тактику и найти концы.
Джулай нарочно не упомянул мужа Клавдии, ведь женщины болезненно воспринимают любой намек на семейное бедствие и не открываются перед посторонними людьми. В ходе беседы Клавдия сама должна перейти на доверительную позицию, в конце концов, потребность выговориться не чужда и сильным женщинам, а она из этой категории. Сема лишь поможет ей переступить барьер недоверия.
— Даже не знаю, с чего начать, — произнесла Клавдия, значит, контакт состоялся, поэтому Джулай мягко сказал:
— А вы говорите, как поведет. Мы не сплетни пришли собирать, вряд ли у нас с вами есть общие знакомые, которым интересны ваши передряги. Со своей стороны даю обещание, что все сказанное похороним в этом зале. Ну и не последнее — наказание. (Сема подсунул ей убедительный аргумент.) Сейчас нам важно понять логику…
— Логикой здесь не пахнет, — усмехнулась она, потупившись. — Мне очень тяжело. Всегда было тяжело, а сейчас особенно…
Оккупированный муж
Семнадцать лет прошли на одном дыхании, собственно, время с каждым годом имеет свойство убыстряться, как это ни банально звучит, не успеешь оглянуться, а прошел год, пять, десять лет. Оно же, время, умеет стирать негатив, которого тоже было достаточно, однако основной своей задачей Клавдия считала свести к минимуму его разрушительную силу. Следовательно, это единое дыхание иногда перекрывалось, но время уносило с собой последствия, ведь дети радовали, остальное можно пережить. Но не все…
Что обязана сделать жена, понимающая, что ей карьера не светит? Посвятить себя семье, максимально разгрузить мужа, дабы он имел возможность двигаться вперед и подниматься вверх. В этом смысле Евгений Абалкин преуспел, но, как правило, взлеты портят характер. Клавдия поздно спохватилась, что именно она избаловала мужа, создавая ему комфортные условия и жертвуя своими принципами. В нем появились черты барской надменности, цинизма, распространявшегося и на семью, всезнайство, самоуверенность. Изредка она приводила его в чувство, строила по всей форме, пару раз уходила с детьми к родителям. Абалкин возвращал ее, потому что уже не мог обходиться без домоправительницы и няньки, он ведь даже не знал, где оплачивают коммунальные услуги, тем более как ведется подсчет. Конечно, научиться этому плевое дело, да ему же неохота было растрачиваться на мелочи.
Юристов, сидящих на хлебе и воде, попросту не существует, а хороший юрист весь в шоколаде. Абалкин специализировался на предприятиях — там суммы заоблачные, с них проценты сказочные, есть за что биться, а конфликтных ситуаций хоть отбавляй. В некоторых структурах он числился на постоянной зарплате — есть ли дела или нет, а это не три копейки, но нередко к нему обращались по рекомендациям. Если дело выгорало, Абалкину предлагали стать юрисконсультом и, как правило, предлагали больше, чем он получал где-то, то есть перекупали. И он с легкостью бросал клиентов, успевших перейти в статус друзей. Клавдии это не нравилось, ибо в тяжелую минуту помощи просят у друзей, а когда их нет — на кого рассчитывать? Вот и вся предыстория.
Однажды летом Евгений привел домой двух мужчин, не предупредив жену, что будут гости, лишь шепотом попросил принести коньяк и виски, сделал несколько знаков, мол, это очень важные люди.
Крепкая выпивка все равно предполагает закуску, а раз люди важные, их надо чем-то удивить, для этого и привел муж домой клиентов. Клавдия наловчилась за считаные минуты делать изумительные закуски, красиво их оформлять и подавать.
К внезапным гостям она привыкла и подходила к данному явлению ответственно. В запасе всегда имелся тостерный хлеб, она разрезала ломти на несколько кусочков, сверху уложила закуски.
Сливочное масло Клавдия держала уже нарезанными маленькими кубиками, что экономило время. Далее разнообразие: по ложечке красной икры, паштета, измельченный окорок, креветки. Сюда зелень, туда орешки, здесь оливка, а тут и так красиво, в каждый бутерброд воткнула по шпажке — готово. К этому времени созрел горячий шоколад, миску с ним она поставила на подставку над горящей свечой, а нарезать яблоко, банан, грушу и персик — минутное дело. Установив всю красоту на поднос, Клавдия понесла в кабинет мужа да застряла у двери. Ее заинтересовало, чем так возмущен муж, говорил он:
— Я впервые встречаюсь с патологическим упрямством, старик слушать ничего не желает. Не действуют на него ни ваши угрозы — после них он вообще звереет, ни посулы.
— Плохо разжигал жадность, — недовольно промямлил толстяк.
— А он идейный! — с жаром принялся возражать Евгений, а по сути, оправдывался. — Он не одержим жадностью. Его переклинило на ответственности за страну, ее богатства, народ. Да, и за народ он переживает!
— Не ерничай, — сказал тот же толстяк. — Изначально ты сделал что-то не так…
— Я профессионал!..
— Разрешите? — вплывая, улыбалась Клавдия.
Она решила, что пока достаточно подслушала, к тому же пора было разрядить обстановку. С подноса Клавдия переправила закуски на стол, затем сходила за выпивкой и тарой: к виски стаканы, к коньяку бокалы, не забыла закусочные тарелки и длинные вилки для шоколадного фондю. Все это время в кабинете царило напряженное молчание, а она получила возможность краем глаза разглядеть гостей. Толстяк был похож на филина, пожалуй, о нем больше нечего сказать. Второй моложе лет на десять, скорей всего ровесник мужу, внешне не приметный, но две особенности бросились в глаза: выпуклые мешки под глазами и родинка на левой щеке, довольно крупная, чтоб ее не заметить.
Клавдия забрала подносы и ушла, плотно притворив за собой дверь, через нее и так слышно. Сначала они выпили, гости выразили восхищение по поводу закусок, но так, как бы между прочим, потом гость с родинкой, обоих она различала по голосам, высказался:
— Есть два пути. Рейдерский захват и всех вышвырнуть к чертовой матери.
— Рейдерский захват в задницу, — грубо возразил толстяк. — Начнутся суды, неизвестно, кто победит…
— Деньги, — уверенно сказал муж.
— Мне не нужна огласка, — резко бросил толстяк. — У старика мощная поддержка среди овощей, это стадо будет глотки рвать, всякие там СМИ приглашать, зеленых с красными и прочую шваль. Всем не накидаешь, за всеми не уследишь. Сейчас ситуация наиболее благоприятная, потому что про массив мало кто знает, его упустили, о нем забыли. Как только просочится информация, налетит стая воронья, каждая из ворон захочет иметь свой кусок. То, что сегодня можно взять даром, завтра станет бесценным. Женя, что хочешь делай, но мне его право собственности предоставь, иначе твои потроха развешу на веревке, на которой твоя жена сушит белье.
А Клавдия ему: закуски, фондю, чтоб обмакивал кусочки фруктов в горячий шоколад и клал в свой грязный рот. Он же попросту свинья. Да она выкинет мисочку и вилку, которой он пользовался!
— Есть второй вариант, — сказал гость с родинкой. — Что делает доктор, когда у него пациент с раковой опухолью? Он удаляет ее.
— М-м-м… — одобрительно протянул толстяк. — Останется под шумок вытащить бумажечки… Женя, это тоже твоя забота, бабло надо отрабатывать. Особенно если хочешь получить столько же.
Клавдия на цыпочках ушла в кухню, занялась уборкой, а внутри крутило, крутило. Вскоре гости убрались, Абалкин заявился незамедлительно и как ни в чем не бывало:
— Лапуся, приберись в кабинете. Да, а скоро мы будем ужинать? Поторопись, у меня после коньяка просыпается волчий аппетит.
— Подожди! Сядь на минутку… — Она закрыла дверь, стремительно подошла к нему и, опершись о стол руками, зашипела: — Женя, ты ополоумел? Что это за волки были у нас? Какие у тебя с ними дела?
— Не понял…
— Я все слышала. Тебя заставляет воровать этот жирный упырь? И ты, как осел, подчинишься? А опухоль — это старик, о котором шла речь? Господи, удалить — значит убить! Женя, опомнись, тебя ведь посадят! Тебя, а не упыря!
Взбешенный муж вскочил, побагровев до свекольного цвета, правда, орать не посмел, дома же дети:
— Что ты несешь! Слышала звон да не знаешь, где он.
— Не держи меня за идиотку! — зарычала Клавдия, тихо зарычала, но такой разъяренной он еще не видел лапусю, казалось, жена разорвет его. — Чего тебе не хватало? Зачем связался со скотиной? Он же всех нас «удалит», как хирург опухоль! Твоих детей, меня, тебя. Подставлял бы свою тупую башку, а не наши!..
Она была напугана, потому и оскорбляла, и молила, и угрожала, в общем, воздействовала на мужа всеми доступными средствами, одержимая идеей фикс, которую можно выразить в нескольких словах: предотвратить, уберечь, заставить. Эти глаголы не нуждаются в расшифровке, каждый несет в себе многочисленные оттенки. Абалкин старался сдерживаться, что давалось ему нелегко, он пытался замять скандал:
— Клава… Ты неправильно поняла… Да выслушай же!.. Клянусь, ничего противозаконного не замышляется… Это просто сленг! Сленг деловых людей…
Кончилось тем, что Евгений дал клятву не работать больше на упыря.
Прошло время, Клавдия успокоилась, так как ничто не напоминало о том жутком вечере. Тут-то и выступила на арену Зинаида.
Это случилось в сложный период, в сентябре, старший в десятый класс пошел, младшая — в пятый, забот невпроворот: то учебники купили не те, то поборы в школе, то секции, а домашнюю работу никто не отменял. Абалкин жадноватый, на помощницу по дому не тратил деньги — зачем? — есть жена. А себе нанял водителя, правда, не постоянного, Адам работал от случая к случаю, когда пыль в глаза нужно было пустить. Но жена и мать тоже работа, которая почему-то не всем заметна, государство должно выдавать домохозяйкам молоко, как на вредных для здоровья предприятиях, и обеспечивать санаторно-курортным лечением. Клавдия выскочила на минуточку, именно за молочными продуктами, вдруг ее окликнули:
— Вы Клава?
На скамье сидела молодая женщина с сигаретой, довольно притягательной наружности. Невольно Клавдия провела по волосам рукой — причесаться-то не забыла? Да, окликнул ее не мужчина, но она немного завидовала ухоженным женщинам, инстинктивно ей хотелось выглядеть не хуже. Что удивительно, женщина и не подумала встать, пойти навстречу, хотя здесь очутилась не случайно, как показалось, нет, она ждала, когда Клавдия подойдет. Что-то внутри екнуло, потянуло к незнакомке, будто та магнит.
— Вы меня? — спросила Клавдия, оказавшись у скамьи.
— Вы же Клава Абалкина? — улыбалась ей та. — Значит, к вам. Меня зовут Зинаида, хочу поговорить с вами.
— Ну, если это срочно…
— Срочно. И очень интересно для вас. Хотите, пойдем в более тихое место, например, в кафе, тут недалеко…
— Извините, у меня мало времени, скоро дети придут из школы.
— Тогда присаживайтесь.
Ох, как ныло в груди от той решительности, с какой Зина предложила сесть. Хотелось убежать, но Клавдия присела, повернувшись к ней. То, что услышала, не поддавалось разуму:
— Я любовница вашего мужа.
Конечно, Зина сделала паузу, дабы посмотреть на реакцию или насладиться произведенным впечатлением, а Клавдия, попав впервые в столь щекотливое положение, не знала, что ответить. Не бить же лицо любовнице, силы нужно приберечь для мужа. С довольно ровной интонацией она спросила:
— Полагаете, положением любовницы стоит гордиться?
— Не стоит. Я же не просто так вам рассказала.
— А, вы хотите, чтоб он нас бросил, — поняла Клавдия.
— Нет-нет, оставьте себе это счастье, если оно вас устраивает, — презрительно фыркнула Зина. — Я намеренно стала любовницей Абалкина, мне кое-что нужно было выведать у него, к сожалению, не успела. Мой друг убит…
— Тоже любовник?
— Просто друг, хороший человек, таких сейчас единицы. В убийстве замешан ваш муж, потому что именно он приезжал к Беляеву с диким предложением продать «Сосновую рощу» вместе с лесным массивом за смехотворную сумму, но не сказал кому. Потом были угрозы, вредительство и в финале расстрел, да не как-нибудь — из автоматов! А Беляеву было семьдесят два года, его любили.
— Старик… — сказала Клавдия не ей, а будто самой себе.
— Мне известно, что поджог в «Сосновой роще» устроил кто-то из тех, кому Беляев дал приют. Мне известно, что ищут документы на пансионат и лес, Абалкин просил меня выкрасть их, но не для этого же я подцепила его. Ваш Женя их не получит, документы на пансионат и лес надежно спрятаны.
Слушать все это было невмоготу. Клавдия находилась в полуобморочном состоянии, а падать в обморок на улице не хотелось, посему решила прекратить диалог:
— Вы что-то хотите от меня?
— Да, хочу, — процедила Зина мстительно, но выкладывать просьбу не торопилась, сначала закурила. — Он должен сдать мне предателя из «Сосновой рощи». Второе: хочу знать имя и фамилию того, кто приказал убить Беляева, то есть покупателя. Но не голословно, а с доказательствами. Убийство совершено не из мести, компании вашего мужа нужны документы, поэтому я хочу знать, каким образом они собираются присвоить пансионат и лес, то есть всю процедуру, схему действий.
— В противном случае?
— Я уничтожу Женю. Да и вас тоже. Недаром же отпахала в его постели, у меня есть материалы, которые предам гласности, о вашем муже узнает вся страна. Вашим детям и вам стыдно будет по улице пройти, встречаться со знакомыми. Так что выбор за ним. Кстати, он оставил у меня на хранение кейс с кодовым замком, как видите, доверял мне, а я вскрыла. Там уйма деньжищ, назад их Женя не получит, оставлю себе. Это будет компенсация за скучный секс.
Зинаида отбросила сигарету, поднялась, закинула ремешок сумочки на плечо и, натягивая лайковые перчатки, сделала пару шагов от скамейки. Как Клавдии ни плохо было, морально и физически, она задержала женщину:
— Постойте. А зачем вы на меня всю эту грязь вывалили? Почему не ставите ультиматум Евгению?
Зина вернулась, чуть наклонилась, сверля безжалостными глазами обманутую жену, и сказала елейно, словно во всем виновата Клавдия:
— Моя задача максимально усложнить жизнь Женечки, вы это сделаете лучше меня, правда? — Выпрямившись, Зина уже другим тоном, в котором прозвучали нотки жалости, произнесла: — Скажите, как вы, красивая женщина, терпите рядом с собой ничтожество?
— Когда я выходила за него, он был другим. А сейчас у меня дети…
— Дети? Это хорошо. Это прекрасно. Футы, чуть не забыла! Вот, возьмите. Чтоб не думали, будто я лгала, и вам было что предъявить Абалкину. Это флэшка, там единственная запись, правда, не видео, но по голосам вы узнаете и мужа, и меня. Фотографии лень делать, но и они есть. Прощайте. Абалкин знает, как связаться со мной.
Сунув Клавдии в руки флэшку, Зина удалилась. У нее великолепная походка — завлекающая, пружинистая, вместе с тем грациозная и легкая…
Детей она выпроводила, со старшим никогда не бывало проблем, ему бы только погулять, а младшая заартачилась, мол, не хочу к бабушке. Не хочу, хочу, принеси, унеси! Повелительный тон деточки от папочки переняли. Абалкин явился поздно, даже не заметил перемен в жене, ужинать отказался, попросил кофе, собравшись поработать.
— В таком случае хочу усладить твой слух, — сказала Клавдия.
Полагая, что разговор состоится на кухне, она там и подготовила усладительную процедуру, не поленилась перенести компьютер. Глядя, как жена подключает его, он капризно протянул:
— Ну что там еще? Лапуся, у меня завтра тяжелый день…
— Много времени не займу, в конце концов, пять минут в неделю ты можешь уделить жене. Кстати, у тебя отличный вкус, мне она понравилась.
— Кто? — вытаращился он, не подозревая, какую оплеуху заготовила лапуся, ибо тональность фраз была привычной.
— Она, — указала жена на компьютер. — Зинаида.
Тут-то и начался радиоспектакль. Чмок, чмок — поцелуи, к ним не придерешься, собственно, Клавдия решила не комментировать запись. Но вот и голос мужа, прерывистый, страстный, глубокий: «Как я хочу тебя… А что под халатиком? Снимай его, быстрей…»
Зина: «Что скажешь жене?»
Он: «Ну, зачем! Зачем портить настрой? Иди, иди ко мне… Я тащусь от твоих бедер…»
Зина, мерзавка, специально говорила о его жене: «Ты ее не любишь?»
Он: «Кого? Клавку? А что там любить? Нет в ней ключа от зажигания, так, кисломолочный продукт. Зиночка, я больше не могу! Иди, вставлю тебе между ног… Зинуля, стань на четвереньки, хочу сзади…»
Казалось бы, достаточно прослушивания. А Клавдия слушала без эмоций, будто это посторонние люди предаются разврату, иллюстрируя экстаз не только вздохами, охами и чудовищным скрипом кровати, но и словами. Запись кончилась, Клавдия перевела взгляд на мужа:
— Ну, скажи, скажи, что это не ты, это не то, что я думаю. Ну?
А что ему сказать? Абсолютно нечего! Абалкин онемел, только красным стал да веки прикрыл, видимо, не мог смотреть в глаза жене, которую опустил по самое не хочу.
— Это не все, есть пострашней новости… — спокойно произнесла Клавдия и дословно, ибо гадости запоминаются вплоть до пауз с интонациями, пересказала, о чем шла речь с Зиной.
Абалкин так и не вышел из ступора, но струйка пота, скатившаяся с виска и задержавшаяся на скуле, выдала его состояние, а Клавдия безжалостно добивала:
— Теперь мои условия. На развод подавать не буду, твои подачки в виде алиментов не поднимут детей на ноги. Поэтому! Запасись терпением до того момента, когда твоя дочь получит высшее образование, после — свободен. Спать будешь в кабинете, ты мне противен, я не намерена ложиться с тобой в одну постель и слушать по ночам твой храп. Захочешь иметь глаженые рубашки, приготовленную еду — плати мне как домработнице. И последнее: условия Зины выполни.
У Абалкина прорезался голос:
— Это невозможно…
— Наплевать! — рявкнула Клавдия. — Ты выполнишь ее условия! В тюрьму я передачи тебе носить не буду, да и твоим детям ты нужен здесь, чтобы зарабатывать на их содержание. Если попробуешь увернуться от обязательств, я придумаю, как тебя размазать, это будет хуже условий твоей сучки. Вы убили человека! Старика!
— Не я! Я ничего не…
— Замолчи, святоша, я же слышала, как вы обговаривали «опухоль». Выйди из банды — мое условие, иначе я сама вас… На этом все, теперь хочу спать. Кофе сам приготовишь. Между прочим, она сказала, что секс с тобой скучен, не могу с ней не согласиться, слава богу, я теперь избавлена от этой обязанности. Запись тебе оставляю, у меня есть оригинал, наслаждайся виртуально сексом с Зинкой.
Ставя условия, Клавдия не понимала, о чем говорит, точнее, не знала особенностей той паутины, в которой завяз муж.
В течение нескольких дней дома Абалкин был тише воды и ниже травы, но поскольку жена откровенной агрессии не проявляла, начал подумывать, что она перебесится. Время от времени Клавдия напоминала, что он должен сделать, участливо давала советы, как выйти из игры.
В сущности, и у него произошло отрезвление: Зина оказалась сволочью, ее угрозы страшней атомной войны. Как человек слабый и не храброго десятка, Абалкин с ужасом прикинул: в пансионате его видели многие. Рано или поздно прокуратура возьмет и его в оборот. Естественно, будучи юристом, он просчитывал последствия, в этом смысле действительно наиболее опасной была Зина. Встретившись с ней, Абалкин понял: в его положении испанский сапог инквизиции покажется вязаным носком. Это была уже не та Зиночка, сводившая его с ума типично женским очарованием и глубиной чувств, она показала подлинное лицо: ненавидящее, презирающее, грубое и… умное, как ни прискорбно. Мозговитого человека сложно провести. Он предлагал деньги, которые она и так забрала, Зина лишь дарила ему улыбку горгоны, она наслаждалась его страхом, слабостью, паникой. Заткнуть ее мог только упырь, у него методов тьма, Абалкин решился на отчаянный шаг, ибо предстояло добровольно положить голову на плаху, и поехал к нему.
Его чуть не убили, по роже съездили и приказали решить проблему лично ему, в противном случае из него, жены и детей сделают слойку и зажарят в крематории. Хм, решить! А как? Знал бы такой поворот, не приехал бы к упырю, решал бы дома.
Он еще попытался поговорить с Зиной, предостеречь от идиотских поступков, она отключала трубку. Абалкин думал, какие применить способы воздействия, мозги юриста нашли ход — ответные жесткие угрозы, требование убраться из города и — главное, на чем стоит юриспруденция, — обоснование. Позвонил, а голос в трубке — мужской. Абалкин выругался про себя, мол, сучка нашла нового кобеля, чтоб обобрать его. Вслух же сказал официальным тоном:
— Простите, я звоню Зинаиде Валентиновне Долгих.
— А вы кто?
— Я известный юрист Абалкин.
— Не знаю такого. Зачем вам Зинаида?
По сухости понял: дело нечисто, ну а врать юристов учат в институтах:
— Я согласился помочь ей, она должна приехать ко мне на консультацию, жду ее уже час. Передайте, что я не намерен…
— Не получится передать. Сегодня ночью Зинаида Долгих убита.
— Как! — воскликнул Абалкин, задохнувшись. — Как уби… та…?
— Подробности можете узнать в милиции.
Тут-то и пришло осознание происходящего ужаса. Значит, проблема решена без его участия, а что ему уготовано? Со всем этим Абалкин притащился к жене, ведь семью надо спасать, увезти, спрятать. У нее не нашлось для него утешительных слов, озабочена она была другим, хотя говорила уставшим и упавшим голосом:
— Твоя Зинуля тварь, впрочем, и ты не котенок. Ну, рассказала б мне о ваших шашнях и успокоилась бы, нет, в ней заговорила мстительность. Теперь дети и я… На тебя мне плевать, но мы при чем? А ты? Зачем упырю доложил? Идиот. Господи, как я раньше не видела, что живу с кретином?
— Я заслужил оскорбления. Но Зина настроена была идти до конца, я много чего наболтал, даже не знаю, как это получилось… Да и она пронюхала достаточно, чтобы воплотить угрозы. В общем, я не мог иначе! Кстати, я нашел, нашел, чем ее приструнить… и опоздал!
— Значит, Зинку свою, с которой упоительно трахался, сдал, как пустую тару. А меня? Тоже рассказал, как я вас подслушала?
— Нет, конечно! Как ты могла подумать!
— А я подумала. Выходит, ты первоклассный юрист на словах, а зарабатывал, помогая подонкам месить дерьмо. Ха, светило на побегушках. Ты многих кидал, кинь и жирную свинью.
— Клава, пойми, я им должен, за эту сделку мне выплатили аванс, а деньги… они… Куда ты?
Уходя, она проигнорировала его вопрос. Абалкин свесил голову, ощущая крах по всем направлениям. Он дошел до той стадии, когда себя уже не жалко, но при этом хотелось жить, вернуть прежний уровень, но для этого нужно отмотать время назад, исправить ошибки, что нереально. Раскаяние, может быть, и полезная штука, но часто причиняет боль.
Клавдия вернулась, из небольшой шкатулки высыпала на стол украшения, которые он ей покупал, считая золото надежным капиталовложением, правда, особо не баловал жену.
— Возьми, — сказала жена, — продай и верни долг. Если мало, продадим твою машину, квартиру, но пусть они оставят нас в покое.
Если б так легко решались дела! Абалкин отодвинул от себя горку украшений, покачав головой:
— Не понадобится, не в этом же дело. Деньги достать не проблема, вон банков полно на каждом углу, так что… Я много знаю, чего не надо бы знать. Короче, оттуда выходят лишь вперед ногами. Но спасибо. Ты лучше меня. Клава, прости меня, прости. Что-то во мне отключилось, я и зарвался. Жизнь летит, а в ней столько всего… вдруг мимо меня проскочит, а я потом буду жалеть, что не воспользовался этим объемом… Да, мои признания жалки, но ведь я это понял! Как ни странно и ни обидно, я упустил главное в своей жизни… Винить некого, раскаяние не поможет… Не знаю, что делать! Только идти в одной упряжке, если меня еще не вычеркнули. Клава, прости, если сможешь…
Абалкин вскинул глаза, но он был в комнате один, жена ушла, оставив украшения, которыми пожертвовала, надеясь тем самым спасти семью.
А на следующий день ему позвонили, он засобирался, нервничал, суетился, был крайне рассеянным. Вероятно, его вызвал тот, кого Абалкин боялся больше ада. Внезапно он упал в прихожей. Инсульт.
Отвратительная история вызвала жар, а может, просто поднялась температура, Вероника обмахивалась журналом. Ей, далекой от криминальных разборок, участники высветились в гадком свете, включая родную сестру. Чего Зина добивалась, Вероника так и не поняла, устала от всей этой дряни, но терпеливо дослушала до конца исповедь Клавы.
— Врачи его вытащили с того света, да не совсем, мужа разбил паралич, в общем, ситуация безнадежная. Наверное, глупо доверяться первым встречным, вас могли подослать…
— Можете быть спокойны, — сказал ей Джулай, — мы вам не угроза.
— А я спокойна. До того спокойна, что мне уже все равно. И я подготовила запись, по примеру Зинаиды, где рассказала обо всем. В случае моей смерти запись отправят куда следует.
— Повторяю, вам нечего…
— Тогда найдите упыря и выломайте ему волчьи клыки, — неожиданно быстро и с жаром заговорила она. — Я бы сделала это сама, но сейчас привязана к мужу. Мне звонят, требуют вернуть долг, им мало крови. А я не могу воспользоваться банковским счетом, продать машину, да хоть квартиру — без согласия мужа как это сделать? Женя жив, в то же время мертв. А знаете, почему я все рассказала?
— Почему же? — подхватил Ревякин.
— Петр… Думаю, это вы. Связь налицо: Зина взяла у вас деньги, занималась куплей-продажей… А почему не вы это делали или хотя бы не контролировали ее?
— Я находился за границей. Чем же вас привлекло мое имя?
— Последние дни муж ходил за мной по пятам, выговаривался или выстраивал в своей тупой башке ситуацию. Однажды обмолвился, будто некий Петя — фамилию я не запомнила — тоже вознамерился приобрести лесной массив. Вероятно, желание этого Пети ускорило смерть Беляева — вот как сказал Женя.
— Да, это я. Он узнал от Зины?
— В том-то и дело, что нет. Но сдала вас женщина, именно сдала. А кому сдала, кто она — убей, не помню, я же не знала, что мы с вами встретимся по такому прискорбному случаю. Ищите где-то рядом с собой.
На этом моменте Джулай выключил диктофон. Украдкой Вероника наблюдала то за Петей, ходившим во время прослушивания, как у себя дома, то за сосредоточенно-ответственным лицом Семы. Судя по всему, с жирным упырем даже им опасно сталкиваться, ей и подавно, а выбираться из подозреваемых надо. Но Вероника не доверяла Пете и Джулаю, им бы вернуть миллионы, на всякий случай она предупредила:
— У меня денег нет. Зина не оставила никаких знаков, намекающих, где они могут быть. Если б я нашла, отдала бы вам, несмотря на соблазнительную сумму, у меня нет привычки брать чужое.
— А никто не сомневается, — уверенно заявил Петя. — У меня к тебе предложение…
Вероника подозрительно покосилась на Ревякина — уж не замуж ли собрался звать? А что, с его миллионами (не последние же отдал Зинке) и ее выкупит у прокуратуры. И все же она опасливо покосилась на него, но нет, с такой физиономией замуж не зовут, а Вероника согласилась бы. Да-да-да! Чем в тюрьме, уж лучше с Петей…
— Я предлагаю завтра вечером пойти со мной на одно торжество, теоретически там будут все, кто мог бы позариться на лес Беляева.
— Угу, вечер для богачей, — поняла она. — Согласна.
— Погоди соглашаться, — поднял Петя лапу. — Понимаешь, я подставляю тебя. И себя в том числе.
— Да? — встрепенулась Вероника. — Как это — подставляешь?
Петя вновь начал ходить по кругу, трогая светильники (хорошо, хоть пыли на них нет), беря в руки вазочки (у него с Ларичевым одинаковые привычки), рассматривая фото. Попутно объяснял в популярной форме, рассчитанной на тугодумов, иногда, поглядывая на нее, проверял отношение Вероники к сказанному:
— Тот, кто заказал Беляева и твою сестру, знает тебя. Также он в курсе, что Беляев согласился продать лес мне, чему способствовала твоя сестра. Следовательно, когда ты появишься со мной…
— В качестве подруги, — уточнил Джулай.
— Именно так, — закивал Петя. — Ты притянешь к себе пристальное внимание. С нами будет Сема, он возьмет в объектив этих людей. В общем, должно пойти шевеление, не знаю, завтра ли, послезавтра, но оно пойдет. Они думают, что документы на беляевский лес у тебя, Вероника.
— Или подумают так, когда вы появитесь вместе, — снова внес уточнение Джулай.
— Предприятие опасное, — продолжил Петя, — но только путем провокации мы сможем выявить эту сволочь, потом будем думать, как добыть доказательства. Главное — знать, на кого добывать.
Уму непостижимо! Веронике рисовались картины одна страшней другой: ее хватают, кидают в фургон, привозят на заброшенный завод и начинают допрашивать: где бумаги? А она, мол, я не знаю, у нее-то действительно их нет. А они давай ее пытать, пытать… Кровь льется рекой, на теле ожоги, рожи палачей, на которые падают отсветы костра, — уф, от одного лишь воображения крышу снесет! Ее план удобней и безопасней, она надеялась.
— Боже мой, — раскачиваясь из стороны в сторону, произнесла Вероника, — из-за каких-то бумажек, между прочим, чужих…
— Каких-то? — усмехнулся Джулай. — Это огромная территория, Вероника. Это еще и древесина, а она в большой цене, живность в дикой природе — значит, обеспечена охота, грибы-ягоды, наконец, земля. Шарик-то у нас один, земли на всех не хватит в недалеком будущем. К тому же есть практически простаивающий пансионат с инфраструктурой, если всем этим разумно распорядиться, деньги падать с неба будут. А Беляев, замечу, только сохранял, а не приумножал.
— А нельзя на вечер Клавдию взять? — осенило Веронику, ей ужасно не хотелось становиться приманкой. — Она видела упыря, покажет, кто это.
— Нельзя, — сказал Петя. — Упырь тоже ее знает, он не должен ничего заподозрить. Клавдия согласилась тайком посмотреть в окно на людей, так что этот вариант мы обдумали. Дело за тобой, Вероника. Ты подумай до завтрашнего утра. До свидания.
Он пошел в прихожую.
Проводив их, она ринулась одеваться, у нее же свидание!
Ларичев решил посвятить свободное время дочери. Забрав ее из школы и накормив, заставив сделать уроки, повез на представление в кукольный театр.
Звук мобильника отключил, оставив вибрацию, чтобы видеть, кто звонит, ведь звонок может оказаться важным. Удивлялся он детворе: историю Буратино знают наизусть, а смотрят, смеются, переживают. Странный народец. А ему скучно. Звонку Дениса он обрадовался, шепнув дочери, что ненадолго выйдет. Согнувшись в три погибели, дабы не мешать юным зрителям, Ларичев вышел в фойе.
— Я у театра, — сказал Денис. — Обсудить кое-что надо.
Из гардероба Ларичев забрал плащ, на ходу одеваясь, вышел на улицу, где встретил его Денис, спрятавшийся от дождя под козырьком театра.
— Ну и дрянь же погода, — посетовал он. — Давай зайдем в кафе?
— А если пропустим конец спектакля? Нинуся там одна.
— Узнай, сколько времени продлится бодяга, — посоветовал тот.
Ларичев вернулся, у билетерши выяснил, что еще часок есть в запасе, ужаснулся, представив, как мучился бы все это время, и двинул на выход. В кафе заказали чай, как примерные мальчики. Денис пересказал разговор с Сеньковым, на что Ларичев пожал плечами:
— Слабовато верится, логика хромает. Конфликт разгорелся из-за «Сосновой рощи», Беляева убрали. И тот, кто убрал его, уничтожил и девочек, разумеется, не сам лично. Как считаешь, Мирон потянет автоматчиков, махинации с документами, а это подкуп определенных лиц, способных оказать услуги. Кстати, бумаги он мог выкрасть до разгара конфликта, живет-то в пансионате. Не-а, пасьянс не сходится.
В общем-то, Денис с ним согласен, однако у него возникло множество вопросов, вернее, претензий к Ларичеву, который взяться взялся за расследование, но уж больно медленно шевелится.
— Считаешь, Вероника потянет? — спросил Денис, продолжив тему. — Зачем ты ее здесь держишь, ломаешь карьеру, личную жизнь? Шутка ли, подозреваемая! Клеймо надолго закрепится. Зачем поселил в квартире, которая не принадлежала ее сестре? Ты хоть представляешь, какой скандал закатит собственник? А это ни много ни мало Ревякин.
— Мы перед ним извинимся, мол, недоглядели. И не зверь же он, где девушке жить? Зина подругой его была, раз позволил ей жить в своей каморке из ста квадратов. Ревякин наверняка замешан в этой истории, не мог он упустить даровой кусок.
М-да, с Ларичевым сложно спорить, он либо все упрощает, либо не догоняет, какие могут возникнуть последствия, уверовав в собственную мощь. Вероятно, он угадал мысли Дениса, в прозорливости ему не откажешь:
— Убийства двух подружек иллюстрируют, что бумаги испарились, но они-то есть! А у кого, где? Надеюсь, Вероника так или иначе приведет нас к ним. Она сестра Зины, Зина дружила с Беляевым и Ревякиным, Вероника живет в квартире Петра — видишь, как прост расклад?
— Знать бы, что в тех бумагах, — вздохнул Денис.
— Право на собственность. Это я понял из рассказа Лаймы.
— Нашел кому верить.
Ларичев необидно рассмеялся, припомнив стриптиз:
— Да ты, брат, обижен на нее. Она крутила задними булками прямо перед твоим носом, а все внимание — мне. Помнится, кто-то обещал отдать месячную зарплату за то, чтоб посмотреть на меня и Лайму. Ты случайно не знаешь обещалкина?
— Это я. Но я обманщик, — почему-то угрюмо заявил Денис.
Ему просто-напросто неудобно указывать опытному следователю на промахи и неверные тактические шаги, Денис может лишь задавать вопросы, из ответов делать выводы:
— Одного не пойму, какого хрена кто-то уперся в документы? Вот я, например, живу и мечтаю о чужих гектарах, но если «поле» принадлежит Беляеву, как я его сделаю своим?
— В нашей системе это не столь сложно. Если он не прошел перерегистрацию, то его земля считается не занятой, так сказать, ячейка пуста, она уже в закромах государства. Но госимуществом управляют люди, с которыми можно договориться. И вот в свободную ячейку вписывают владельца, продав ему участок с аукциона или сдав в аренду на девяносто девять лет. Само собой аукцион будет на бумаге, чтоб не прибежали желающие получить участок. Только есть одно условие: настоящие документы при этом не должны всплыть даже случайно, значит, что?
— Их надо иметь, — хмыкнул Денис. — А если Беляев прошел положенную перерегистрацию? Мы ведь не знаем. Почему ты не выяснил?
— Потому что существует масса других способов отнять жирный кус. Да лишь бы Беляев не успел продать, остальное — дело техники и тех сумм, которые не жалко кинуть в волосатые лапы.
— А если продал перед смертью? Назло тем, кто угрожал? Новый хозяин все равно должен получить документ, так? Почему ты до сих пор это не выяснил?
— Руки не дошли. Мы когда с тобой выяснили про «гектары колхозного поля»? Это было вчера, Денис, а сегодня суббота, большинство людей наслаждаются выходным днем.
— Но затребовать расшифровку телефонных разговоров по сотовой связи мы должны были! Смотри, у Долгих в телефоне значится фамилия Абалкин, Лайма упомянула ту же фамилию. А сколько там еще людей! Кстати, у Саши тоже.
— По сотовой связи серьезные разговоры не ведутся, поэтому попусту тратить время я не хочу. — Взглянув на часы, Ларичев засобирался. — Извини, скоро закончится бодяга, я побежал.
Через оконное стекло Денис видел, как под зонтом он перебежал улицу, затем вошел в здание. Ларичев образцово-показательный отец, это всем известно, да и вообще он на хорошем счету, разбаловали дифирамбами. С его позицией нельзя согласиться, не так он распределяет силы, не так действует — по мнению Дениса. Нельзя кидать человека (имеется в виду Вероника Долгих) в топку и наблюдать, как он там корчится, есть предел дозволенности.
Денис вышел на крыльцо перед кафе, поежился, втянув голову в плечи. Сырость, слякоть. И небо серое, тусклое, тоскливое. Неизвестно кому Денис, глядя вверх, возмущенно сказал:
— А эта бодяга когда закончится?
Петя Ревякин выпил рюмку коньяка и медленно, с усилием вытер кулаком губы, притом глаза его были направлены вниз, наверное, в самое дно земли, если оно есть. Джулай закусил конфетой, он хорошо изучил Ревякина, и если многие видят всего два мимических движения: улыбку и без улыбки, считая физиономию Пети отображением нищего внутреннего мирка, то Сема распознает куда больше эмоций. Просто он скуп в выражениях, это происходит не нарочно. Характер у него совсем иной, Петя таков в силу сложившихся привычек, когда неосторожное слово могло стоить жизни. По едва заметной мимике Сема умел читать мысли, которые далеко не всегда нравилось Ревякину обсуждать, но сейчас обстоятельства вынуждали анализировать новые сведения. Джулай затронул одну из неприятных тем, к сожалению, распространенную:
— А я знаю, о чем ты думаешь.
— Да? — наконец вспомнил о нем Петя. — О чем?
— О женщине.
— Веронике? Да нет. — Ревякин нахмурился, значит, смутился.
Обычно, когда он хмурится, это пугает, то есть народ думает, Ревякин сердится, а так бывает не всегда. Но смущение и упоминание имени передают некоторые процессы внутри Пети, однако его надо вернуть к земной проблеме — предательству:
— Не о ней. О женщине, которая тебя сдала.
— Не угадал. Я о двух женщинах думаю. Вторая — Лайма.
— Давай сначала поговорим о первой. Женщин вокруг тебя не так уж много, попробуем вычислить: она должна была хотя бы однажды услышать переговоры по поводу беляевского леса.
— Или подслушать, — угрюмо буркнул Петя.
— В любом случае, она находится рядом с тобой. Где это могло произойти?
— Да хотя бы здесь.
— Значит, референт? — Джулай задумался, правда, не молчал, а, наливая по второй рюмке, бубнил под нос: — Приемная рядом с кабинетом, наверняка там слышны разговоры, а нелюбопытных секретарш не существует… Кстати, она и без подслушивания знает оч-чень много. Итак, на подозрении Карина. Что против?
Взяв рюмку, Петя затормозил: и не пил, и не отвечал. С ним это бывает, когда он попадает в тупик, а сейчас случай особенный, ведь нельзя ошибиться. Следовательно, в процессе отбора положительных факторов на каждый из них невольно идет поиск отрицательных. Джулай помог ему:
— Четыре года безупречной службы.
— Да, — согласился Ревякин, поставив полную рюмку на стол.
— То, что ты орешь иногда, не считается, секретарши изначально знают: патрон имеет право запустить пепельницей. А против: приличная зарплата, непыльная работа, патрон не требует оказывать сексуальные услуги, иногда интересные поездки, общение. И немаловажно: патрон шкуру спустит за предательство, значит, страх.
— Да. Да. Ты исключаешь Карину?
— Еще чего. Я просчитываю «за» и «против». Кто у тебя дома?
— Власта, домашние работницы, кухарка… Я не обсуждаю дома дела.
— Даже по телефону?
Ну, кто же по телефону не обмолвится хотя бы намеками? Конечно, намеки не всякий поймет, но если знать, о чем идет речь… Сема начал перечислять:
— Кухарка отпадает, тетке шестьдесят, ей лучше постоянная прибавка к пенсии, чем разовое вливание, да и порода не та. Две домработницы… Хорошо оплачиваемую работу найти нелегко, только улицы мести, но там платят мизер, отпадают. Остается, извини, Власта.
— Не рискнет.
Но Джулай как не слышал реплики:
— Ты на ней не женился, а она этого хотела, два года гражданского брака держали ее в напряжении. Последнее время Власта ведет себя нагловато: хамит домашним работникам, кстати, дворник мне жаловался, просил поговорить с тобой, чтоб ты повлиял на нее. Замашки у Власты появились королевские, все ей чего-то должны, включая тебя. Она уже забыла, что ты из нищеты вытащил ее. А что против моих подозрений?
— Не рискнет, — повторил Петя, но с угрожающей интонацией.
— А против — шикарные шмотки, шикарная машина, дом вместо комнаты в квартире мамы с протекающей крышей, возможность тратить, не задумываясь, откуда берутся деньги, а не пахать на дядю. Много.
— Так на кого же ты думаешь?
— Остаются обе, — развел руками Сема. — Ну, проверить нам ничего не стоит, кинем обеим разную информацию — ложную, разумеется, — и посмотрим, кто из них продаст. Это я беру на себя. Чем тебя Лайма беспокоит?
— Ложью.
Снова Петя примолк, делая отбор, за это качество — обдумывать каждое слово, его прозвали тугодумом, но боже упаси, он услышит. Народ сейчас заполошный, все торопятся, оттого допускают ошибки, Ревякин делал их редко, а исправлял быстро, являясь довольно решительным человеком. Джулаю же терпения не занимать, потому они и сблизились, но сегодня и он позволил себе поторопить Ревякина:
— Быстрей соображай, от нашей скорости зависит успех. Не забывай, Ларичев оставил Веронику про запас, как только у него появится подозреваемый, а это будешь ты…
— Да помню, помню, — поморщился Петя. — Кстати о нем, по-моему, он порядочная гнида. Где досье на Ларичева?
— Петя, ты много хочешь и за считаные часы. Люди работают, скоро результат их работы у тебя будет. Так что там наша стриптизерша?
— Лайма убеждала Веронику, будто Зина обещала ей деньги, но, даже если она не завершила сделку, у нее были и деньги, и бумаги Беляева. Больше месяца были. Значит, Лайма врет.
— Потому что тоже хочет получить наследие Беляева, — вывел Джулай. — Не исключаю, что и она работает на упыря, ее ведь не убили, как двух подружек.
Петя тряхнул головой, сбрасывая накопившийся груз, опрокинул рюмку с коньяком в рот, у него остался последний вопрос:
— Удалось выяснить, где была в ту ночь Зина?
— Пока нет, времени прошло много. В тех заведениях, где она часто бывала, конечно, помнят, но с числом проблема. К тому же Зина могла провести половину ночи у приятеля…
— И он выпроводил ее одну ночью? — скептически заметил Петя.
— Это мог быть и приятель, и убийца в одном лице.
— Надо искать. Зина была броской женщиной, ее должны помнить… Постой, а в кабаре, где танцует Лайма, спрашивали?
— В клубе? Кажется, нет. Неужели Лайма настолько глупа, что затянула Зину в свой клуб, подозревая, какой ту ждет финал?
— Поехали в клуб, — сказал Петя. — Вызови Кнопку.
Вот яркий пример решительности Ревякина, но какую информацию он выудит, если прошло столько времени?
Когда они забирались в машину, Кнопка уже сидел рядом с водителем и посчитал своим долгом немедля сообщить:
— Шеф, она в итальянском кабаке. За ней приехал Гошка Зеркаль, ждал ее в тачке, она вышла и села к нему.
— Еще один стервятник, — проворчал Петя.
— Тоже скажешь: стервятник, — фыркнул Джулай. — Шакаленок. Между прочим, служит у Ульмера. Это информация к размышлению.
— Ульмер не толстый, — раздраженно возразил Петя.
— Шеф, если надо, прижмем шакала, — с готовностью сказал Кнопка.
— Не надо пока.
Ревякин повернулся к лобовому стеклу и больше не вмешивался в разговоры. Про таких людей говорят: шкаф. Тогда Кнопка по своим габаритам шкаф с антресолью. А кличку получил, наверное, в насмешку.
Вероника изучала меню, заостряя внимание на ценах, чтоб не нанести Георгию материального урона, а то мало ли, чего он потребует взамен.
— Вы сегодня великолепно выглядите, — игриво сделал он комплимент.
Она улыбнулась. Дешево покупает: на лице ни грамма косметики, без которой современная женщина смотрится, как лысая резина на колесах автомобиля. А раз покупает, вопрос уже не стоит, что ему нужно, вопрос стоит, какой способ он избрал. Не этот ли чудик, воображающий себя неотразимым мужчиной, пытался проникнуть в квартиру Зинки? Вдруг она сидит за столом с убийцей сестры? А кухонный нож не прихватила, глупая.
— Пожалуй, я съем овощной салатик, — Вероника наконец выбрала самое дешевое блюдо.
Эх, сейчас бы зажаренный до румяной корочки стейк свининки, да политый соусом со специями, да с картошечкой фри — объедение. Она жутко торопилась, Петин пакет не распаковала, сунула в холодильник, ощутив через упаковки дивные запахи. В этом городе ей не удается нормально поесть — то денег нет, то времени.
— Всего-то? — поднял брови Георгий. — Мы же пришли поужинать, а не посидеть на диете.
— К сожалению, это все, что могу позволить себе после шести часов вечера, — вздохнула Вероника. — Не обращайте на меня внимания, ужинайте.
— Но выпить вы не откажетесь?
— Вообще-то я не пью, разве что в виде исключения…
— Я закажу итальянское вино. Или французское?
Существуют люди как бы ненатуральные. Вероника встречала таких, поэтому Георгия зачислила в ту же компанию. Так вот ненатуральность у них выражена в манерах, речи, жестах, взглядах, мимике, даже в смехе. Не фальшивка, то есть не временная показуха, а отшлифованный способ бытия. Обычно у этих людей безупречно чистая и отутюженная одежда, которую на ночь они аккуратно убирают в шкафы, ухоженные руки, начищены туфли до блеска, собственно, опрятность — это похвально. Но, как и одежда, нутро отглажено и вымыто — образно говоря. За всей этой парадностью несложно распознать жиденький базис, неудовлетворенность, а то и комплексы, которыми облеплены неудачники. Про них с уверенностью можно сказать: способны на все, мимикрируют в зависимости от обстоятельств. Георгий хочет ей понравиться, почему бы не подыграть ему? Вероника переплела пальцы рук, подперла ими подбородок и прикинулась неземной барышней, жалко, голос окончательно охрип, не передавал нюансы:
— Я не разбираюсь в винах, поэтому полагаюсь на ваш вкус. Мне нравится держать себя в тонусе, не давать спуску ни в чем. Вокруг меня живая природа, я ее создаю, делаю микромир на небольшом пространстве, поэтому хочется приблизиться к совершенству. Я занимаюсь гимнастикой, плаваю, не курю! Курить женщине — это вульгарно, вы не находите?
— Абсолютно согласен. А ваша сестра курила.
— Зиночка? — удивленно приподняла не подкрашенные брови Вероника. — Я не знала, при мне она никогда… Неужели?
Зина не курила, она дымила, как паровоз, но у него должно сложиться мнение, будто Вероника чудо, которое о пороках и дурных привычках понятия не имеет. Подобных людей принимают за недоразвитых, чего и хотелось ей добиться.
— Да, курила, кстати, много, — подтвердил Георгий. — И любила выпить, неплохо разбиралась в спиртных напитках, умела готовить коктейли и правильно подавать.
— Вы о моей сестре говорите? А чего еще я не знаю? Расскажите, Георгий, вы были ближе к ней, дружили.
— Это она вам говорила? — Он насторожился.
— Что дружили? Конечно, мы же перезванивались. У Зины были подруги… Саша и Лайма, она их любила. И о вас тепло отзывалась, но иногда вы ее злили. Да, да, да.
Злил, злил. Об этом можно догадаться, зная сестру, не выносившую людей, надевающих чужую шкуру. Георгий обиделся на покойную Зинулю, Вероника определила это по дернувшемуся уголку губ, однако он рассмеялся:
— Конечно, злил. Когда занимался воспитанием вашей сестры, она же была взбалмошной, неуемной, а иногда… грубоватой. Вы с ней совершенно разные.
О, как много вложил он смысла в последнюю фразу, еще чуточку — и Георгий в безумном порыве кинется к ее ногам умолять о любви. К счастью, официант принес салаты и вино, тем самым оттянув безумные порывы с падучей.
Лайма под псевдонимом Кристина блистала, как всегда, зал бесновался. Ревякин с хладнокровным спокойствием к женским прелестям пил томатный сок, надеясь, что хотя бы этот напиток не подделка, а просто налит из пакета. Джулай так и вовсе не изъявил желания выпить здесь что бы то ни было, несмотря на приличную репутацию клуба.
— А она талантливая, — наклонившись к уху Пети, сказал Сема.
— Кто? Лайма?
Ревякин вроде как спал с открытыми глазами, после восторженного (в меру) отзыва заинтересовался, что же нашел в ней Джулай. Но интерес проявил от скуки, устав от впечатлений за сегодняшний день.
— Нет, правда, в ней что-то есть, — любовался Лаймой Сема. — Но популяризация у нас не та, здесь она не добьется ни славы, ни денег. Ей бы махнуть в столицу…
— Чтоб стать проституткой? — промямлил Петя. — Слышал, она и тут этим занимается. Втихаря. Ну, хотя бы не на панели, а в столице ее ждет улица или трасса.
Кнопка привел вышибалу, тот бухнулся на свободный стул, а охранник встал рядом, доложив Пете:
— Он дежурил с двадцать девятого на тридцатое.
— Хорошо помнишь тот день? — осведомился Джулай.
— А что именно? — недоумевал вышибала. — Всего не упомнишь.
Сема достал фотографию, заготовленную давно и не в единственном экземпляре, отдал парню:
— Она была здесь с двадцать девятого на тридцатое сентября?
— Подруга Лаймы? — узнал на фото он Зину. — Была, кажется…
— Кажется или была? Нам нужна точность.
— Была, была. Вспомнил. Это был будний день, а в будни у нас скромнее. Зал сняли полностью, это не часто случается, что-то отмечали, поэтому шеф втулил всю программу, за нее ж отдельные деньги. И подруга Лаймы пришла.
— Как приглашенная или сама по себе?
— Сама по себе. Ее не хотел пускать дежурный, да с ней лучше не связываться, она же стерва известная, как раскроет варежку… В зале повстречалась с кем-то, ну, здоровалась, посидела немного за одним из столиков и подалась к Лайме.
Пока Джулай обдумывал следующий вопрос, настала очередь Пети:
— А когда она ушла?
— Вот этого не помню. Потому что не видел.
— Может, дежурный вспомнит?
Охранник отрицательно покачал головой, дополнив:
— Вряд ли. Когда пьянка в разгаре, народ шатается туда-сюда, то курить им хочется только на воздухе, то просто подышать, то поговорить или друг другу морду набить. Это я старожил, поэтому помню тот день и ее, а дежурные у нас часто меняются, где уж им запомнить, кто и когда выходит.
У Семы, внимательно слушавшего охранника, готов был следующий вопрос, но задавать его было бессмысленно, со вздохом он проговорил его, не обращаясь к парню и не рассчитывая на ответ:
— Значит, ты, естественно, не помнишь, с кем сидела Зина за столиком.
— Естественно, помню, — ухмыльнулся тот, мигом притянув к себе внимание. — Не смотрите на меня, как на подарок. Этот мужик тоже часто к нам заходит, вернее, к Лайме. И с вашей Зиной заходил, и без нее, и с друзьями.
— Как он выглядит? Приметы есть? Описать сможешь? — почти в унисон спросили Джулай и Петя, подозревая, что «этого мужика» они не раз встречали, а может, он неплохо знаком им.
Охранник растерялся, пожимая плечами, вымолвил:
— Приметы? Обыкновенные. Не высокий и не низкий, в общем, средних размеров. Он вообще усредненный. Волосы у него темные, очки… Вы у Лаймы спросите, она его лучше меня опишет.
Джулай сунул ему купюру с пожеланием, чтобы беседа осталась в тайне, — за все надо платить, тем более за полезную информацию. К Кристине-Лайме заходить не планировали, а разъехаться по домам мечтали давненько. Но у выхода их нагнал все тот же вышибала, решивший отработать сто баксов по полной:
— Стойте! Стойте! Раз не хотите справляться у Лаймы, то, может, вам пригодится… Тот мужик держится по-особенному… немножко смешно… э… напыщенно, и это заметно. — Видя, что его описание не разбудило ассоциации, он сосредоточился, опустив глаза в пол, поднял ладонь, будто ею предупреждал: не подгоняйте меня. — Щас, щас… Как бы это сказать… Вертится в голове слово, а не могу найти… Есть, нашел! На нем крупными буквами написано: «Я тащусь от себя».
После небольшой паузы Джулай неожиданно расхохотался, Петя улыбнулся, вышибала довольно крякнул, так как, кажется, удовлетворил любопытство щедрых посетителей полностью. Когда, поблагодарив за ценную примету, сели в машину, Сема, все еще смеясь, произнес:
— Сдается мне, мы с тобой про одного и того же мужика подумали.
— Я про Гошку, — сказал Петя.
— Так и я про него. Но как точно! В десятку. И все же найду фотографию Гоши и привезу на опознание, чтоб уж быть уверенным.
— У меня дома должны быть с банкетов, утром заедешь.
— Надо же, — успокоился Джулай, став серьезным, — все новые и новые лица выявляются, самое любопытное, лица эти нам неплохо знакомы. Многовато на три трупа.
Петя был краток, ставя задачу:
— Мне нужны все: заказчики, исполнители, сообщники.
— А говорить с ними буду я, — пообещал с переднего сиденья Кнопка. — У вас подхода нет, а у меня есть. Меня почему-то слушают и слушаются.
Да уж, на «разговорах» Кнопка собаку съел.
Вечерок проходил мило, слово за слово, помянули Зину. Вероника слегка всплакнула, без наигрыша выкатилась слеза, да и сестра явилась всего лишь поводом, как ни прискорбно это звучит.
Ну, не было между ними взаимопонимания, доверительных отношений, родственной любви, отчего Веронике стало горько. А ведь они могли стать опорой друг другу, тем монолитом, который уважают и побаиваются раздробить; могли встречаться, делиться планами, навещать тетку, про которую забыли, а она их не сдала в интернат, сама тянула; могли плакаться в жилетку, ведь каждому бывает трудно — в этом и есть сила родных людей.
Разве с Зинкой случился бы этот кошмар, если б обе не напялили по короне на глупые головы? В результате Вероника стала заложницей каких-то бумаг, чужих денег, следствия, посторонних и, судя по всему, опасных людей.
— Поплачьте, слезы приносят облегчение, — со знанием дела сказал Георгий.
— Вы на практике это знаете или теоретически? — вытирая нос платком, уже улыбалась Вероника, играть-то надо до конца.
— Теоретически.
— Все прошло. Иногда как накатит… Зиночка меня любила, мы были привязаны друг к другу…
— Но о вас ни разу не упоминала.
— Наверное, были причины. О ее любви говорит завещание, хотя я и так единственная наследница, зачем было писать, тратить время и деньги? Тем более за три дня до трагической гибели…
— Завещание? — вытаращился Георгий. — И что же она вам оставила?
— Квартиру, счет в банке…
— А как она могла оставить вам чужую квартиру?
— То есть? — в свою очередь вытаращилась Вероника.
— Зина была прописана временно, я это точно знаю, мы же дружили. Странно, что вас до сих пор не попросили оттуда.
Вот это новость! У Вероники челюсть отвисла до колен, одновременно бросило в жар. Нет, это невозможно!
— Меня туда поселил следователь, — сказала она.
— Следователь? — выпятил губу Георгий. — Тем более непонятно. А вы видели завещание?
— Да. Там так и написано: «Все свое имущество…»
— Но у вашей сестры не было имущества, — не дослушал он и говорил очень убедительно. — Разве что фотографии на стене и счет в банке. Ну, канапе в прихожей, Зина при мне покупала, я отговаривал ее…
— А у кого она снимала квартиру? И сколько платила?
Вопросы задала не из любопытства, завтра придут хозяева и выставят ее за дверь, неплохо бы было заранее с ними договориться, ведь неизвестно, сколько предстоит прожить в городе. Ответ едва со стула ее не свалил:
— Хозяин Петр Ревякин. Зина ему ничего не платила, наоборот, он ей приплачивал за услуги.
— Сексуальные?
— Нет. У них был словесный договор, ваша сестра ему помогала, но я не знаю, чем именно. Пытался расспрашивать, она — ни слова.
— А кто такой Ревякин?
— У-у, — протянул Георгий явно с завистью. — Махина. Его отец в девяностые весь город держал в кулаке, а в начале века погиб в перестрелке, в общем, столкнулись две группировки в лесу и пах-пах…
— Угу, бандитом был. И Петр Ревякин бандит?
— Не знаю, как там в прошлом, папе наверняка помогал, а сейчас он легальный бизнесмен. Крыша у него мощная, высоко-высоко над головой, у папы связи были большие. Всем бы иметь такую крышу. Давайте выпьем?
Жизнь у нее насыщенная, каждый час узнает новое, а познавать новизну некогда. Тут не успеваешь одно за другим выстроить, а тебе подают реальный шок без упаковки, тем более Вероника столкнулась с незнакомыми людьми, не знает, что они собой представляют. Значит, Петя… А ей ни слова. Что за интрига?
— Не переживайте, — добродушно сказал Георгий. — Если вас Ревякин выгонит, предоставлю вам убежище.
Сейчас бы встать и уйти, но она так и не поняла, что ему-то надо, а сидеть и разыгрывать недотепу уже невмоготу. Да делать нечего, Вероника благодарно, вместе с тем кокетливо улыбнулась:
— Я не преступница, чтоб прятаться в убежище, но спасибо, вы хороший друг моей сестры. Георгий, что еще можете рассказать о Зине? Говорите уж до конца, хочется знать, чего и откуда мне ждать.
Он кромсал вилкой мясо, однако у Вероники страсть к чревоугодию исчезла, да и салатик не лез. От нее не ускользнуло, как Георгий здесь и сейчас принимал окончательное решение. Вот он вытер губы, кинул салфетку и, откинувшись на спинку стула, в упор уставился на нее. Ну, пусть видит открытый взгляд наивных глаз, затаенный страх, беспомощность.
— А вам известно, что она приворовывала?
— В детстве случалось… но так, по мелочам. Ей доставалось от тетки, она жестоко ее наказывала. Самое интересное, Зина не была прирожденной воровкой, тем более клептоманкой, нет и нет. Просто ей чего-то не хватало, мы же росли в бедности, без родителей. Вероятно, приобретая на ворованные деньги всяческую дешевку, она утверждалась в собственных глазах и подсознательно готовилась к будущей одинокой жизни, где нет места чужакам. А что… Зина в милицию попадала?
— Хм, — усмехнулся Георгий. — От милиции бог миловал, она же не кошельки в автобусе вытаскивала.
— Что же тогда? — захлопала глазами Вероника.
— Например, ценные бумаги. Взять хотя бы последний случай…
И Вероника услышала совсем другую криминальную драму.
Зина вошла в доверие к старику-смотрителю, выкрала документы на пансионат и лесной массив, которые ему принадлежали фиктивно. Просто записаны на него были, мол, так часто делают состоятельные люди, чтоб к ним не цеплялись органы. И это истинная правда, доказывать не надо, что пожилой человек, давнишний пенсионер, даже теоретически не мог завладеть огромной площадью земли с лесом и пансионатом в придачу. Из-за бумаг старика убили, подумали, он пытался надуть истинного хозяина, то есть присвоить себе чужую собственность, и инсценировал кражу. Тем временем Зина, решив вернуть все настоящему хозяину за огромное вознаграждение и уехать за границу, тоже была убита — предположительно она слишком много запросила, а документы бесследно исчезли. Их ищут. Без сомнения, люди хозяина придут к Веронике, потому Георгий и предложил ей убежище. Собственно, в память о Зине именно это он хотел рассказать, то есть предупредить: со смертью сестры у Вероники появились огромные проблемы.
— Какой ужас… — только и повторяла она шепотом, а в конце отчаянно произнесла: — Что же мне делать, Георгий?
— Не паниковать. Если найдете документы, а вы их рано или поздно найдете, избавьтесь от них.
— Сжечь?
— С ума сошли? В них ваша жизнь. Прежде всего, в милицию… хотя нет, нельзя. У этих людей все схвачено, милиция в кармане, прокуратура тоже, вас могут попросту убрать как свидетельницу.
— Как же быть? Я боюсь.
— Не знаю, не знаю… — озаботился он. — Обещаю подумать, что можно предпринять. В общем, если найдете, на всякий случай перепрячьте и позвоните мне, к тому времени я постараюсь выяснить, как обстоят дела, у меня есть свои каналы, совместно что-нибудь придумаем.
На этой оптимистичной ноте закончили перемывать кости покойной.
Вероника очень устала, но ей еще предстояла работа на всю ночь. А как в студенчестве — ночью что-то отмечали, утром на лекцию бежали, так и сейчас не умрет, если не убьют. Ну и кашу заварила Зинка, все слетаются на ее труп, словно мухи… не стоит говорить, на что они летят.
Она устроилась в гостиной, включила телик — средство от скуки и дремоты. Затем принесла синие чернила, подобрала рюмку нужного размера, тонкие кисточки купила заранее — микрорайон отличный, здесь все найти можно, главное, точно знать, что искать. Монеты, пластилин, отпечатанные опусы, фото. Кажется, все… Кофе! Без него нельзя.
По ящику показывали фильм про убийство — очень актуально, переключать не стала, и принялась… рисовать. Сначала попробовала на чистом листе бумаги, обвела ободок рюмки, оценила. Не годится. Круг должен быть идеальным. Вероника порылась в шкафу сестры, выбрала несколько тканей и безжалостно отрезала куски от одежды. Смочив их чернилами, ободок рюмки приложила, потом перенесла на бумагу. И так много-много раз, пока не получился идеальный круг.
К пяти часам утра сказала себе: хватит! Она соорудила три… свидетельства о государственной регистрации права на собственность. Полдня вчера потратила, подгоняя липу под оригинал, самое сложное — печать нарисовать, на три печати и ушла ночь. Конечно, понимающий человек вмиг раскусит подделку, но кто же будет вчитываться да всматриваться на первых порах? Жаждущие получат бумажку, за которой охотились, кинут беглый взгляд на нее и побегут с нею доделывать грязные делишки, а уж потом разберутся.
Вот-вот, потом… Вероника рассчитывала с помощью фальшивок выйти на убийц, вернее, заказчиков убийств, они покажутся, их увидит Ларичев и снимет с нее дурацкое, не поддающееся логике подозрение. И она наконец уедет отсюда.
Спать легла на диване, в гостиной, где и занималась рисованием печати, то есть подделкой документов. Кстати, Вероника неплохой художник, может быть, ей поупражняться и по ночам рисовать денежные знаки?..
Разбудил телефонный звонок в девять утра, это была Даша, которая почему-то не внесена в контакты телефона Зины:
— Вчера весь вечер звонила, почему трубку не брала?
— Отключила и легла спать, — прохрипела Вероника. — День спала, ночь спала, сейчас спать хочу.
— Я так и поняла. Голос у тебя…
— Пройдет. Ты сегодня не приезжай, здесь карантин. Даша, я, кажется, знаю, где могут быть документы.
Воображение штука сильная, иной раз не надо видеть собеседника, достаточно слышать его. Дарья издала нечеловеческий вопль, Вероника живо представила дикую радость, торжество, алчность в глазах:
— Да ты что?!! Как!!! Нашла?!! Где?!!
— Пока только вычислила, но я же могу ошибаться. В общем, сегодня полежу, а завтра поеду в одно место.
— Где это место? Я с тобой поеду.
Сразу от ворот поворот нельзя давать, чтоб не иметь в ближайшем будущем неожиданных сюрпризов, поэтому Вероника сказала неопределенно:
— Ну… посмотрим, как буду чувствовать себя. До завтра, а то мне говорить трудно.
Одна клюнула на приманку. Следующая…
— Лайма? Здравствуй, это Вероника.
— Вероника? — сонно промямлила Лайма. — Что у тебя с голосом?
— Простудилась. Охрипла. Лайма, у меня есть то, что все ищут, мы с тобой говорили об этом, когда я была у тебя. Приезжай ко мне, подумаем, что с этим делать. Только приезжай одна.
— Хорошо… Я сейчас… соберусь и приеду…
А теперь в душ, все равно не уснуть, к тому же следует подготовиться к приему гостьи.
Перед Ревякиным стояла тарелка, к завтраку он так и не притронулся, а, обхватив пятерней подбородок, сидел смурной в задумчивой позе, поглядывая на Власту. Та ела сыр без хлеба, запивая кофе, и просматривала журнал, другого времени у нее на это не нашлось. Усиленно напрягая память, Петя вспоминал, где и когда обсуждал сделку при ней. Зина в его дом заезжала, правда, редко, они уходили в кабинет, там обговаривали дела, без Власты. Мысль, что она, а не Карина, сдала его и Зину, тем самым обрекая на смерть двух человек, отравляла. Неужели Власта подкрадывалась на цыпочках к двери и подслушивала? Зачем? Должна же быть логика? Но не пойманный — не вор, однако яд проник глубоко, что называется, в самую печень, если бы предательницей оказалась Карина, было бы не так больно..
— Почему не ешь? — не глядя на него, спросила Власта.
— Не хочу.
— Петя, у тебя кроме коротких предложений есть в запасе другие? Ты со мной не общаешься.
— А ты придираешься. Ну, давай общаться. Погода и сегодня дрянь.
— Петя! — Власта отодвинула журнал, развернулась к нему, с минуту выискивала в его лице признаки дурного настроения или кое-чего похуже, а он непроницаем. — Что стряслось?
— Не выспался.
— Так высыпайся, кто тебе не дает? Похудеешь, перестанешь храпеть и станешь спать как младенец. (Худеть — значит морить себя голодом, это садизм. А Власте присущи садистские методы, значит, сдала она, а не Карина.) Я нашла диетолога, но ты же не идешь к нему! Тебя под пистолетом не затянешь к специалистам, а твоя проблема в лишнем весе. (Предатели не заботятся о жертвах, значит, сдала не Власта.)
— Я не баба на диетах сидеть, — мрачно сказал он.
— Худеют не только бабы, что за вульгарное представление! Ладно, позже займусь тобой всерьез, а сегодня днем поспи, но чтоб вечером был как огурец с грядки. Кстати, что будем дарить?
После его тягостных раздумий желание идти на торжество с Властой отпало окончательно, к тому же приглашение на двоих, то есть на троих, все знают, что третий — Джулай. Безусловно, никому не приходило в голову приписать им гомосексуальную связь, хотя внешне они смотрятся гармонично: Петя неандертальского склада (брутального, как нынче принято говорить), а Сема утонченный товарищ. Из двух зол наибольшее — Джулай, он все видит, если не слышит, то по губам читает, или проникает в подсознание методом телепатии. А худшее зло Ревякин, он языки отрежет, как в Средние века, короче говоря, Петю боятся, и это во всех смыслах неплохо. Но боятся не все, а это плохо.
Итак, Власта сама затронула щекотливую тему, он не знал, как ей преподнести временную отставку, она же обидится, пока ее жалко. Ревякин дипломатии не научился, у него заведено: либо в лоб, либо по лбу.
— Я пойду один, — в лоб сказал Петя.
— Что? — хохотнула Власта, опешив. — Один? То есть без меня? Как это понимать?
— У меня там будут дела, — смутился Петя, так как соврал и сказал правду одновременно, что весьма неудобно.
Власта быстро пришла в себя, постукивая по столу когтем, основательно закипала. Днем раньше Петя постарался бы не допустить скандала, привел бы кучу причин, успокоил, в конце концов дал бы денег, дескать, купи себе тряпку и прости, так надо. Действовал бы по шаблону, навязанному телевидением и газетами, обучающим, как бороться с женскими вывертами, но сегодня яд предательства отравил весь его большой организм.
— Ревякин, у тебя кто-то появился?
Началось!
— Если б появился, я бы сказал, — лаконично ответил он.
— Врешь, ты не такой сегодня. И вчера угрюмый был… приехал поздно… Где ты был?
— У меня неприятности, их надо решать, но без тебя, это мои проблемы.
Не выносил он сцен, поэтому взял кружку с кофе (чашечками пьют только дистрофики) и направился из столовой, она кинулась за ним, переполненная негодованием:
— Ревякин, в какое положение ты меня ставишь? Идешь на банкет без жены! Как я буду смотреть в глаза знакомым? Хочешь, чтоб за моей спиной смеялись? Нет, здесь другая причина… Ты решил меня бросить?
— Если будешь орать с утра до вечера, брошу, — рявкнул он.
— А ты бы не орал на моем месте?
— Я бы верил, что так надо.
— Это… — задохнулась Власта. — Это оскорбление. Хамство…
— Добрый день. — Джулай, как манна с небес, появился! Иначе Петя пытки скандалом не выдержал бы, он уже боролся с желанием запереть подругу в подвале, чтоб охладилась. — О чем шум? Почему без драки?
Власта накалилась до того состояния, когда говорить мешал спазм в горле. Беззвучно поздоровавшись с Семой, она убежала наверх. Угрюмый Петя отхлебнул кофе и вздохнул тяжко:
— Я сказал, что на вечер пойду один.
— Не один, нас трое, но мы об этом Власте не скажем, — садясь в кресло, произнес Джулай. — Она расстроилась, это понятно.
У него с гражданской женой патрона стабильная натянутость, что напрягало Ревякина.
— Я б на ее месте заехал мне по роже, — проворчал Петя, садясь в соседнее с Джулаем кресло.
— Если переживаешь, откажись от сегодняшней авантюры.
— Нет.
— Правильно, потому что козлом отпущения сделают тебя. Ну, тогда должен доложить, что по фотографии вышибала узнал Гошу. Он был в клубе, Зина подсела к нему за столик, а утром ее нашли убитой. Как тебе информация к размышлению?
— Оперативно, — похвалил Петя.
— Я вчера забрал снимки, а сегодня утром с вышибалой встретился. Тебе звонят.
Но подскочил не Петя, а Джулай, взял с каминной полки телефон и принес скорее другу, чем начальнику. Тот выслушал, потом произнес, словно приговор:
— Вероника согласна.
— Предупреждаю, осложнения с Властой впереди, после сегодняшнего вечера у нее появится более серьезный повод для расстройства. Ей доложат, с кем ты был.
— Пусть попробуют. Сема, захвати вечером вышибалу, когда поедем за Вероникой. Скажи — на часок, с меня сто баксов. Дальше план остается в силе, коррективы внесем прямо сейчас. Идем в кабинет.
Ларичев готовил завтрак, как заправский повар — в фартуке и с полотенцем на плече. Когда же появилась дочь и взобралась на стул с несчастной миной, он начал с оправданий:
— Нинуся, я не виноват, что льет дождь, я заказывал солнце.
Она маленькая, а глазками сверкнула, как настоящая взрослая дама. Интересно, где Нинуся научилась чисто по-женски поводить плечиками, фырчать, жеманно дуть губы? А откуда эти псевдоравнодушные интонации, подводящие к основной артиллерии — небольшому скандальчику?
— А я не из-за дождя. Может, мне и не хочется на зверей в клетках смотреть, может, мне хочется дома посидеть.
— Тогда что же у нас случилось, Нина Афанасьевна?
Девочка обеими ручонками указала на плиту, у которой стоял отец, возмущению ее не было предела:
— Каша! Я не люблю кашу. Никакую. Ты это знаешь и варишь, варишь! Могу я хотя бы в воскресенье от нее отдохнуть? Ты назло мне, да?
Мамины интонации, повадки, жесты — никуда не денешься. Ларичев разложил кашу по тарелкам, поставил перед дочерью и сел завтракать, наставляя:
— Я тоже не люблю, но ем, потому что она полезна.
Только хуже сделал, Нинуся отодвинула тарелку, фыркнув:
— Почему я должна думать о пользе в своем возрасте? — Зная, чем отцу испортить настроение, отомстила за кашу: — Забыла сказать, мама вчера звонила, скоро приезжает. Через неделю.
О, да, настроение мигом сорвалось, заодно испортился аппетит. Кашу он и так-то терпеть не мог, поедал исключительно за компанию с дочерью, а тут большой «подарок» маячит. Одна радость — сидит, надутая, подперев щеки ладошками, — и ту отнимут, бывшая едет наверняка за Нинусей.
— Неси свой телефон, — приказал он дочери.
Вначале посмотрел, сколько денег на счету, бывшая обитает за границей с новым мужем, чехом. Денег было достаточно, он позвонил, трубку Рита взяла сразу, думала, что это дочь:
— Нинуся?
— Это я, привет.
— Ну, привет. Чему обязана?
К холодному тону он давно привык, в ее понимании, развод — его вина, что не так. Просто у нее не хватило стойкости, выдержки, терпения, наконец, любви.
— Рита, у меня к тебе просьба, не приезжай через неделю.
— Почему?
— У меня непростое дело, тебе лучше немного повременить…
Что и требовалось доказать: терпения у Риты не хватило выслушать, она взбеленилась:
— Ларичев, опять? Опять ваши разборки с разбогатевшим быдлом из стойла, которое ставит условия и всегда на коне? Опять гора трупов, перестрелки, а твоя семья в опасности? Ты к этому привык, тебе нравится, но не мне. Почему я должна здесь трястись, думая: что там с моей дочерью? Да когда же они перебьют друг друга! И ты хочешь, чтоб твоя дочь росла среди стада? Где никаких перспектив?
Здорово она сделала подводку. Как отец, он обязан (по ее мнению) был согласиться, мол, будущее Нинуси для меня приоритет, с тобой ей будет лучше. Но Рита пролетела, так как Ларичев в категоричной форме заявил:
— Я не дам разрешения на вывоз дочери из страны.
— Ты удивительно черствый человек, поэтому я ушла от тебя.
— Все, хватит. Я позвоню, когда можно будет приехать.
А ведь когда-то они любили друг друга. Куда все девается?
Вероятно, в силу молодости Денис не находил себе места и, чтоб впоследствии не было чувства неудовлетворенности из-за недоделанного дела, побежал впереди паровоза, то есть Ларичева. Почему тот решил обойти Абалкина или оставить на потом? Может, у Ларичева свои виды, некий хитромудрый план, тогда надо делиться идеями. Поскольку Денис в неведении, он поехал к Абалкину, потому что это свидетель первостепенной значимости.
Жена Абалкина не пустила в квартиру, узнав, что он из милиции, даже разговаривать не стала. Денис вышел во двор, в старой и полуразвалившейся беседке покурил, решив проторчать здесь хоть до вечера, но дождаться мегеры или самого. Времени прошло немного, из подъезда вышла женщина, и он поначалу не узнал ее. Дома была в халате, а в машину садилась при параде — как же узнать, если так преображаются? Бегает он не хуже спортсмена, успел перехватить дверцу, когда она хотела захлопнуть ее:
— Подождите, вы же Абалкина?
— А, лейтенант, — протянула она недовольно.
— Старший, — надел он улыбку.
— Мне некогда.
— А мне нужно увидеться с вашим мужем. И я увижусь, как бы вы ни старались этому помешать. Надо полагать, у вас есть причины мешать мне?
Она отвернула лицо, вперившись неживыми глазами в лобовое стекло, нет, правда, тяжелый у нее взгляд, нетипичный для женщины. И фраза ее была тягучая, будто речевой аппарат не настроен:
— Мой муж лежит в больнице, он парализован.
— Как это? С чего это? — разочаровался Денис.
— Инсульт.
— Но мне… мне нужно допросить его.
— Послушай, мальчик, ты понимаешь русский язык? Он даже не болен, он никакой. Ты не можешь его допросить, потому что он не говорит, да и не соображает.
Денис стушевался, понимая, откуда у этой женщины тяжесть во всем облике и внутренняя подавленность, но уйти несолоно хлебавши не мог.
— Тогда, может быть, я вам задам несколько вопросов?
— А я ничего не знаю. Я домохозяйка. Меня мой муж в свои дела не посвящал… Если б посвятил, думаю, не лежал бы сейчас на больничной койке живым трупом. До свидания, мальчик.
Вот те раз, основной свидетель хоть и живой, но труп. Все равно труп! Денис проследил, как ловко жена Абалкина управляет машиной, выезжая со двора, — любой мужик позавидует. Конечно, он проникся ее состоянием, в категоричности отказа поговорить с ним ясно считывается обычный страх за свою жизнь. М-да, важное звено вылетело из цепи.
От остановки Лайма бежала, а у подъезда вспомнила, что зонт с ней, она его не раскрыла. Волнение отключило ее от реального мира, волнение и моделирование диалога с Вероникой: если Лайма скажет ей так и так, какая у той будет реакция? Однозначно спрогнозировать не удавалось, она же плохо знает Веронику, а нужно добиться результата любыми средствами. Любыми! От поставленной задачи ее потряхивало, потому что, дойдя до подъезда, Лайма так и не определилась с тактическими приемами. Нет у нее таланта убеждения, нет напора, сопутствующего речи хороших ораторов, не умеет она жонглировать аргументами. По своей природе она тихая, поэтому шумная жизнь ей не в кайф, Лайма с удовольствием поселилась бы в собственном домике у речки, завела бы козу, занималась бы огородом и цветами. Конечно, с ним.
Сделав резкий выдох у двери Зинули, она позвонила.
— Заходи, — пригласила ее Вероника.
Снимая курточку, затем следуя на кухню, куда пригласила ее хозяйка, Лайма непринужденно защебетала:
— Который день льет, а я забыла зонт, возвращаться поленилась, да и примета плохая. Говорят, когда возвращаешься, нужно посмотреться в зеркало… Но самое удивительное, зонт лежит в сумочке! Представляешь?
В непринужденности слышались едва заметные заискивающие нотки, отчего Вероника испытывала неловкость, однако неловкость не относилась к провокации, которую она придумала. Тот, перед кем заискивают, всегда чувствует себя не в своей тарелке, заискивание как бы настраивает струны партнера на выгодную волну. А с какой стати Веронике заботиться о выгоде Лаймы и ее парня?
Вероника зажгла две конфорки, на одну поставила чайник, гостью нужно чаем напоить. Наконец, главное! Она вынула из папки «свидетельство», в руки Лайме, разумеется, не дала, но приблизила к ней, чтоб та рассмотрела получше.
— Вот! — потрясая подделкой, сказала Вероника. — Вот она, вожделенная бумажка, ничего в ней особенного нет, мне она не нужна. Есть еще и план участка в десятки тысяч га, это не поле, а огромный лесной массив, странно, что ты этого не знала.
— Зря не веришь…
— Мне решать: верить или не верить. Итак, из-за нее, бумажки, убили мою сестру, преследуют меня, даже хотят сделать убийцей Зины.
— Ну что ты, — залепетала Лайма, алчно вперившись глазами в документ. — Кому в голову такое придет…
— Приходит же! — перебила Вероника. — Я могу тебе ее отдать. Даром.
— Правда?
Репликой Лайма сбила ее с основной мысли, так как появилась новая. Вероника поймала ее, опустила документ и оформила в закономерный вопрос:
— А что ты с ней собираешься делать?
Ах, ах, Лайма не подготовила ответ, мучительно ворочала шариками, какой станет выгодным для нее, а тут говорить надо хоть что-нибудь хозяйке.
— Я… думаю, что… — мямлила Лайма. — Те, кому нужно, найдут меня…
— Врешь. Мне кажется, ты знаешь, кто жаждет ее заполучить и кто положил в гроб двух твоих подруг.
— Клянусь, не знаю! — выпалила Лайма, а реактивная скорость подсказывает, что, возможно, она действительно не знает. Но намерена выяснить и устроить сделку с преступником.
— Ладно, это твои проблемы, — произнесла Вероника. — Я тебе отдам не просто так, взамен ты мне расскажешь, какие общие интересы связывали Зину и Ревякина.
— Ревякина? — захлопала глазами Лайма. — Петр, который бизнес… Я вообще-то не в курсе…
Наступил главный момент шантажа. Вероника поднесла подделку к свободной конфорке, процедив сиплым голосом, оттого солидным, угрозу:
— Я сожгу! Вы мне все надоели! Я должна вникать в ваши любови, бизнес, интриги, должна помогать вам, а мне отказывают в мелких просьбах. Я хочу спасти себя, поняла? Не хочу ошибиться и отправиться за сестрой на кладбище, поэтому мне нужны сведения!
Наконец Лайма увидела похожесть двух сестер, старшая тоже становилась решительной и жесткой, когда припекало. Случалось, Зина превращалась в принципиального монстра, поэтому Лайма предпочла статус дурочки.
— Не делай этого! — подскочила она.
— Сядь! — внушительно сказала Вероника. — Ты выложишь мне все, советую не лгать, потому что с Петей я успела познакомиться, ему тоже нужны эти листочки.
— Ну, почему… — запричитала Лайма, — почему на меня свалилось столько напастей. А я всего-то люблю…
— Хватит ныть! Может, это ты мою сестру…
— С ума сошла?!
— Я сожгу! И ты у меня станешь свидетельницей, что документ на собственность Беляева уничтожен.
— Нет! Нет… Хорошо… Зина добывала Пете информацию о некоторых людях, здесь же интриги повсюду. Все мужчины устроены почти одинаково, девчонки разработали поведенческую линию… в общем, влезали в постели. Где не получалось у Зины, там удавалось Сашке, на нее мужчины велись, как алкоголики на бутылку. Но Сашка отказывалась брать компроматы, она подготавливала обстоятельства, а Зина… Зина забирала, проникнув в дом или в кабинет офиса. Последнего девчонки нагрели… сейчас вспомню фамилию… город есть, кажется, в Польше…
— Краков? — подсказала Вероника, припомнив, как он послал ее, думая, что звонит Зинаида.
— Да-да, Краков. Между прочим, Ревякину предложила использовать себя и Сашку Зина. За гонорары, конечно. Он неплохо платил, она и Сашка имели полную свободу, им не нужно было работать, как мне.
— Прямо две Мата Хари, — презрительно фыркнула Вероника. — Георгий что за тип?
— Гоша? Да так… мастер пускать пыль в глаза. Он общался с Зиной и Сашкой, мне одалживал деньги, скользкий немножко.
— Он знает, кто заказал Беляева, Сашу и мою сестру?
— Не думаю. Ему, конечно, хочется быть значимым, но его не берут в крутые круги, хотя Гоша бывает в той среде.
Больше Лайме нечего было выложить, информации немного, тем не менее Вероника теперь имеет общее представление о Зинке и Пете. Во всяком случае, Петя не так страшен, как казался, далеко не ангел, но и не упырь, на сегодняшний день это важно для Вероники.
Она засунула в прозрачный файлик «свидетельство о праве собственности», продемонстрировала «план лесного массива», сунула туда же, протянула Лайме. Та хотела выхватить спасительные листочки, Вероника отвела руку с файликом назад:
— Подожди. Предупреждаю тебя, когда ты возьмешь эти бумажки, вместе с ними примешь и смерть. Свою! Я честно признаюсь: отдаю тебе смерть, потому что, когда ко мне пристанут, дескать, где документ, я скажу, что он у тебя и при каких обстоятельствах ты его получила. Хорошенько подумай.
— Я подумаю, — завороженно глядя на файлик, закивала Лайма. — Вместе с Мироном, он знает, что делать. Спасибо тебе… ты его спасла. Я буду богу за тебя молиться.
По лестнице Лайма спускалась медленно, будто оттягивала выход на улицу, под дождь, за три дня сильно ослабевший, но холодный и надоевший. Она думала над последними словами Вероники, что они значат. Словесные выкрутасы, обрамленные в метафоры, ей чужды, а угрозу Лайма уловила, поэтому чутье не позволило ей праздновать победу.
Обычно она не курила, но, очутившись под козырьком на пороге подъезда, достала пачку, которую постоянно носила в сумочке, потому что Лайма не любила стрелять сигареты у прохожих. Закурила и мысленно вернулась назад, припоминая подробности с того самого дня, когда приехал в пансионат Абалкин. Стоит подключить мозги, как открываются новые и неожиданные грани, впрочем, она не раз задумывалась над происходившими событиями, просто они не выстраивались, а сегодня выстроились.
Отбросив сигарету, Лайма позвонила Мирону:
— Они у меня. Она отдала их мне.
Пассивная жизнь на базе, как здесь говорят, развратила Сенькова, он неплохо отдыхал, да и когда еще так повезет — ни фига не делать? Кормежка, как дома у мамы, после — свободное время. С Мироном близко не сошелся, парень он замкнутый, все больше читал или гулял в одиночестве. А с доктором Егоровым в шахматы играл на террасе, потеплей одевшись, здесь же холоднее, чем в городе во время дождей. Ну, выведывал секреты о постоянных жителях базы, наблюдал, анализировал всех и каждого, только ничего подозрительного не обнаружил. Но заметил, что обитатели базы не любители посплетничать, будто им неинтересно перетирать соседа! А если и говорили о ком-нибудь, плохо не отзывались, хотя мнение высказывали, но то же самое говорилось и в присутствии обсуждаемого. Это просто нонсенс. Как в секту попал, где все живут по строгим канонам, только богу не молятся. Короче говоря, Сеньков ждал понедельника.
Вдруг мимо них промчался Мирон, бросив неизвестно кому:
— Я в город.
— К Лайме поехал, — сделал вывод Егоров. — Эх, любовь…
Удобнейший момент настал, а Сеньков очутился перед нелегким выбором: за Мироном проследить или внимательно, без спешки исследовать его комнату? Пока думал, Егоров убил фигуру, усугубив положение на доске, впрочем, Алексей играл в шахматы неважно, регулярно проигрывал доктору.
— Сдаюсь, — поднял он руки и на этот раз.
— У тебя, Алексей, рассеянное внимание, шахматы этого не любят. Еще партию?
— Не-а, — отказался тот, — пойду к себе, замерз.
Разумеется, отправился в комнату Мирона, у которого не было привычки запирать на ключ дверь, а логика подсказывала: раз не закрывает, скрывать ему нечего. Но не исключен второй вариант — он уверен, что к нему никто не войдет, кстати, позитивное мнение о людях характеризует личность как морально положительную.
Сеньков осмотрелся, решил проверить сначала компьютер… а где ноутбук?
М-да, Зина предпочитала слишком яркие цвета. Вероника из обширного гардероба еле выбрала наряд, чтоб ни цветом, ни экстравагантным кроем не напугать народ. Темно-зеленое платье (непонятно, как оно оказалось среди кричащих расцветок) с открытой спиной и скромным декольте. К тому же длинное, оно удачно прикрывало босоножки цвета «мокрый асфальт». Вероника промучилась, подбирая, чем бы прикрыть всю эту красоту, иначе заболеет по второму кругу. Кроме серого пиджака, худо-бедно сочетавшегося с босоножками, ничего и не нашлось, не умирать же, замерзая? Да плевать на эклектику, пусть попробует кто-нибудь сказать, мол, милочка, у вас со вкусом нелады. Вероника сестра своей сестры, ротик откроет, примерно как Зинка.
Волосы вымыла и расчесала — прическа готова, вот и преимущество от завитков, не надо к парикмахеру бежать, деньги платить, Вероника еще рисовать их не научилась. А макияж нанесла тщательно, как обычно наносила, идя со Стасом на вечеринки… Стас!
— Ай, я забыла, что у меня есть Стас!
В ожидании Ревякина Вероника проверила смс-сообщения — есть и от него. «Вероника, ты уже дома?» Он совсем плохой, перегрелся на солнце или объелся лобстеров? У нее же подписка о невыезде!
Следующая: «Почему молчишь? Я скучаю». Приехал бы сюда с ней, не скучал бы, ох как не скучал бы!
Еще: «Ты обиделась?» Конечно! Да Вероника книгу может теперь написать «Экономия нищего бюджета». Прислал на похороны десять тысяч, думает, засыпал рублями с ног до головы? Засыпал. Если его подачку разменять по копейке, как раз до колен хватит горку насыпать.
Звонок… Это Петя. Вероника и ему покажет, что почем. Подумаешь, его все боятся! Иван Грозный нашелся.
Дверцу джипа ей открыл здоровенный… даже сравнить не с чем, Ревякин рядом с ним просто подросток. Вероника увидела чудовище и хотела домой убежать, потом вспомнила, что дом-то не ее, не Зинкин, квартира Петина. Она залезла на заднее сиденье, поздоровалась, но там был еще один мужчина — не в западню ли она попала? Как увезут, убьют, закопают…
— Вероника, — начал Петя, — это вышибала из клуба, где Лайма танцует.
Танцует! Вероника не поправила его: если стриптиз ему кажется танцем, то пусть Лайма танцует, но спросила:
— И что? Кстати, где твоя тень — Сема?
— Сема приедет на место. А вышибала сам тебе расскажет.
Тот как по команде старательно изложил, вначале Вероника ничего не понимала, только в конце въехала:
— С двадцать девятого на тридцатое сентября у нас был целевой заказ. Поздним вечером пришла Зина, она подруга Лаймы и часто бывала у нас. Среди клиентов был ее знакомый, Зина долго сидела за его столиком, потом ушла к Лайме. Этот знакомый вот, на фотографиях, я узнал его.
— Георгий? — вырвалось у нее.
— Да, это Гоша Зеркаль, — сказал Петя, забирая две фотографии. — А тридцатого твою сестру нашли убитой ранним утром. Вчера ты с ним была в ресторане…
— О, я забыла, что за мной следят твои люди.
— Охраняют, — внес уточнение Петя, покосившись на нее, она показалась ему немножко взвинченной. — Если б мои люди не отбили тебя, неизвестно, где бы ты была сейчас.
Что правда — то правда, но это не означает, что ее можно обманывать. Вероника приготовила обвинительную речь, но Петя сделал предупредительный жест, она поняла: разговаривать будем не при постороннем человеке. Ехали и дружно молчали, пока не высадили вышибалу. Петя дал ему стодолларовую купюру, а когда водитель тронул машину с места, Вероника осведомилась:
— За что ты ему заплатил?
— За информацию. (Кто б ей платил за болтовню по сотне баксов! Она бы продемонстрировала красноречие не хуже тележурналистов.) И свидетельство, чтоб ты не думала, будто мы его подговорили.
— А я так и подумала. Раз ты ему заплатил…
— Зря. Ты должна верить мне.
— Почему это?
Тут ее как понесло! Базарная баба и та делает паузы для партнера, чтоб было за что зацепиться. Вероника же трещала как из пулемета времен Гражданской войны — быстро и громко (голос-то сиплый, поэтому старалась, чтоб до ушей дошел). Даже чудовище с переднего сиденья обернулось, с удивлением и бесцеремонностью глядело то на совершенно пассивного Ревякина, то на раскрасневшийся громкоговоритель.
— Кому я должна? Что я должна? Вы все меня обманываете, все хитрите, потому что вам нужны эти чертовы гектары, которые будут когда-то там, может быть, в другой жизни дефицитом. Ах да, тебе еще и твои миллионы. Ну, извини, не знаю, где Зинка их заныкала. Я спокойно строила себе альпийские горки, фонтанчики, сажала водяные лилии и камыши, но вдруг почему-то должна искать чьи-то миллионы и гектары! На гектары мне плевать, гектары в карман не влезут, но если б нашла твои миллионы, Петя, я прикарманила б их и унеслась отсюда подальше, клянусь. Чего вылупился? — рявкнула Вероника чудовищу с переднего сиденья.
— Шеф, ты в порядке? — спросило чудовище.
— Я привычный, Кнопка.
— Клички, о боже! — уже с меньшим запалом продолжила Вероника. — Кнопки, Скрепки, Гантели… Ты понимаешь, что вся эта ваша возня от меня далеко? Почему вы меня с Зиной идинфи… иденти…
— Идентифицируем, — подсказал Петя с сочувствием.
— Да! Я не Зина! И она была от меня так же далека, как ваши гектары с миллионами! Если б Зинка ожила сейчас, я б ей устроила! Она б у меня добровольно в гроб залезла!
Выдохлась. Жалко себя, родную и любимую, стало до слез. В этом городе наверняка распространилась зараза жалости к себе, не убиенную сестру жалела Вероника, а себя. Когда она это осознавала, ее тошнило от собственной слабости и становилось стыдно. Чего уже там, это отвратительное состояние приносило ощущение неполноценности.
Петя выдержал паузу, а то девушка дышала, как после длительного секса в ускоренном темпе, потом поинтересовался:
— Когда я тебя обманул?
— Когда? — Лучше б не спрашивал, ибо она получила новый заряд. — А с квартирой? Я живу в твоей квартире и ничего не подозреваю! Отмываю ее, скребу, ищу проклятые документы. Мне сказали, что квартира — собственность Зинаиды.
— Значит, тебя обманул тот, кто так сказал.
— Но ты почему молчал?
— Мне есть где жить, тебе негде, а ты — сестра Зины.
— Воровки, между прочим, — неожиданно угомонилась Вероника. — Которая выкрадывала для тебя компроматы, лазая по чужим постелям, фи!
— Гошка, сукин сын, — хмыкнул Петя. — Вот народец паршивый…
— Ошибаешься, Петя, это другой информатор.
Вероника нечаянно, в запале, затронула сферу, неприятную для Ревякина, об этом вслух не говорится, тем более при свидетелях. Благо водитель Ильич и Кнопка — люди, проверенные временем и обстоятельствами. Не хотелось ему раскрывать и Зинаиду, незачем было младшей сестре знать особенности деятельности старшей, но кто-то постарался изобличить ее в глазах Вероники после смерти, а покойников нужно оставлять в покое. Ревякину есть чем парировать, однако он не изменил монотонности, к тому же смутил Веронику откровением:
— Ну, да, было такое. У нас нельзя работать мирно, не дадут. Попробуй вырастить ведро картошки и продать на рынке, тебя не пустят. И когда хотят сунуться в мою сферу, я тоже туда не пускаю. А прошляпишь момент — тебя закопают, поэтому я защищаюсь, как могу, все просто.
— Куда уж проще, — буркнула Вероника. — Порядки у вас… дикарские.
— Так везде. И твои альпийские горки с камышами кто-то подсиживает, а ты борешься с этим своими методами и на своем уровне. Скажешь — нет?
Конечно, не скажет. Мышиная возня, столкновение амбиций, интриги знакомы каждому человеку, правда, смертоубийствами редко заканчиваются. Вероятно, потому, что большие амбиции дерутся за такие интересы, где светят огромные деньги. Поэтому Вероника помалкивала, нечем было крыть, помалкивала и слушала:
— Зина действительно мне помогала, выручала не раз. Склад ума у нее был мужской, характер сильный, смелости хоть отбавляй. Ну и любовь к авантюризму. Мне нужно было знать, что замышляется и кем, она выясняла, а каким образом — это уже ее работа, я туда не вторгался. Ты видела расписки, написанные рукой Зины, видела договор, поэтому должна верить мне, а не Гошкам. Мы с тобой на крючке у следака, подумай, зачем он тебя поселил в мою квартиру.
— Зачем?
— Посмотреть, что мы будем делать, он поставил опыт. Теперь скажи, что хотел от тебя Гоша?
Вероника недолго колебалась, взвесив все «за» и «против». В конце концов, Петя обеспечил ей защиту, у них равное положение — Ларичев, сволочь, обоих подозревает.
— Я записала наш ужин целиком на диктофон, который в телефоне, могу дать прослушать.
Наконец Петя удивлен, а то сидит, как сфинкс на пригорке:
— Ты и меня записываешь?
— Что ты! Насчет тебя я получила жесткие указания: в асфальт закатаешь, а я не враг собственному здоровью.
— Правильно, — удовлетворился он, после паузы проворчал: — Мне не нравятся совпадения: Гоша был в клубе, с ним пила Зина, никто не помнит, когда они ушли, а потом ее обнаружили убитой.
— Разведка донесла, что убийца сопровождал Зину, точнее, провожал. Ларичев мне говорил.
— Выходит, они были знакомы…
Теперь пауза длилась дольше обычного, до тех пор, пока чудовище на переднем сиденье не запыхтело:
— Уф, уф, уф. Как стало тихо… рай, ей-богу.
— Скажи ему, чтоб не пыхтел, — прорычала Вероника.
— Не пыхти, Кнопка, — вяло бросил Петя.
Его плечи, руки, губы… Когда Лайма прижимается к Мирону, наступает нечто типа опьянения. Она лишь потрясла файликом, мол, вот наше счастье, и с визгом повисла у него на шее, вдыхая запах кожи, целуя губы…
Но взрыв проходит, наступает утомление и возвращение в этот мир. Мирон одевался, он собирался уйти, уйти с ее добычей, а как: с ней или без нее? И стройный ряд из событий, разговоров, заметок в памяти выстроился вновь в голове Лаймы, от него захотелось избавиться, избавить может Мирон.
— Что ты собираешься делать? — был ее вопрос, это и первая фраза за сегодняшнюю встречу.
— Надо кое-куда сходить.
Лайма не заслужила скупого ответа, она перевернулась на живот, взяла файлик со стола, догадавшись:
— Понесешь это?
Он молчал. Неужели ему нечего ответить? Впрочем, ответ она поняла, нечто внутри сделало перевод молчания, как с французского или английского языка. Ответ, найденный внутри себя, ее ужаснул. Лайма села, опустив голову, потому что вдруг стало нехорошо, она произнесла тихо:
— Значит, ты знал…
— Что? — отозвался Мирон, натягивая свитер.
— Ты знал, кому надо отнести ЭТО, всегда знал.
— Не говори слово «всегда», оно бессмысленное, потому что всегда — не бывает. Не бывает постоянных категорий, они все временные.
— Временные… — задумчиво повторила Лайма. — И мы с тобой временные. Получается, ты знал, когда мы говорили о Зине, и то, что у Сашки бумаг Григория Степановича не было… А откуда ты узнал?
— Не понимаю, что ты несешь.
Лайма села на коленки, своей наготы она не стеснялась, ее тело восхищает не только мужчин, но и женщин, всегда восхищало и Мирона… Всегда ли? Вообще-то не об этом она сейчас думала:
— Ну, вспомни, вспомни… Я приехала на базу и сообщила тебе, что Зину убили, потом… Потом я сказала, что Сашка пропала… А ты о документах… что они помогут тебе выкарабкаться… Да-да, было так! И просил меня узнать у Вероники, где документы. И мне пришла в голову мысль, что они у Сашки, а ты сказал, что у нее их нет… Ой, не так. Ты сказал: «Исключено». Вот как было.
Он присел на кровать, надевал носки, казалось, не очень-то вслушивается, но, как всегда (это все же постоянная категория), наехал на нее:
— Не понимаю, к чему весь этот бред. Я давно заметил: после траха у тебя начинаются завихрения. Крутые.
— Нет, ну как же! — заерзала Лайма. — Исключено! Это живое слово, категоричное, означает, что у Сашки их нет. Не было.
И вдруг она задохнулась, вот теперь из того самого ряда выпрыгнула страшная мысль, которую она прогоняла, и давно.
— Мирон, ты знал, что Сашки нет? Уже тогда знал?
— Заладила: знал, знал, знал… Отстань!
— Позже я тебе сказала про нее, — бубнила Лайма, — а ты не спросил, когда ее убили, мне еще тогда это показалось странным. Человек интересуется: что, где, когда.
— Слышь, из тебя сыщик — не одним курам на смех, весь животный мир обхохочется. Ты хоть вдумайся…
— Ты мне не ответил. Хотя не отвечай, я догадалась и так. Сашка впустила убийц, а впустить она могла знакомых… Ты был там, — на этот раз утвердительно сказала она.
— И смотрел, как ее… зарезали. Чем? Твоим ножом? У тебя же есть нож. Или это ты…
Он резко вскочил, протянул руку к потрясенной Лайме, требовательно бросил:
— Дай сюда, дура.
Она спрятала за спину файлик, покачала головой:
— Нет, подожди. Я никогда ничего не требовала, мне ничего от тебя не было нужно, кроме любви, я сама отдавала тебе все… но сейчас… сейчас хочу знать… — И вдруг закричала: — Зачем ты это сделал?
Мирон закурил, мерил шагами комнату, бурча:
— Истеричка. Тупая истеричка. Тебе лечиться надо. У тебя больное воображение, подкрепленное наследственным идиотизмом.
Ее оскорблениями не удивишь, но такой боли Лайма не испытывала ни разу в жизни, а боль плачет, стонет, кричит. Поэтому обрывочные фразы время от времени то взвивались вверх, то падали вниз до шепота, хотя больше произносились на одном протяжном стоне:
— Ну, как же, как же я раньше… это же так просто. Тебя купили. Ты сам сказал, что продашь документы, потому что знаешь кому. Ты продал друзей. Мы все думали: никого на базе из посторонних, но кто-то же поджег… Машину Беляева испортили, повредили мотор, написали: «Уроем!» Кто, кто, кто? — думали все. Собаки-то ночью не лаяли и были здоровы… Сейф Беляева вскрыли — опять: кто? кто? кто? Как пробрались? А это свой человек! Он здесь, рядом! Зина, Сашка… сколько денег давали для тебя… Тебе приказали их убить? Из-за этих бумажек?
Она подняла файлик, без души и сердца, неживой, но с потрясающей силой уничтожающий живых. К тому времени Мирон докурил сигарету, кинул ее в вазу для конфет, пепельницу Лайма держала на кухне, оседлал стул, поставив его очень близко к ней.
— Мне не приказывали. — Что ж, признание состоялось. — Меня попросили достать документы на «Сосны», пообещали очень большие деньги, дали задаток, мне они нужны, ты знаешь. Подловили меня у станции, когда я по совету Егорова отмахивал километры. Короче, я залез в сейф, Беляев все документы держал там, но нужных уже не было. Потом мне говорили, что я должен делать, я делал.
— Боже мой… — дернулась Лайма. — И Григорий Степанович? И его ты?..
— Нет же, нет!
— Он уехал внезапно, об этом на базе все говорили, ему что-то срочно понадобилось в городе, а кто-то сообщил тем преступникам. Ты? За что? Мирон, за что? Он же тебе как отец был, и всем… Таких людей нет больше, чтоб всем вокруг раздавать… ни ты, ни я его не стоим…
— Да! — рявкнул Мирон зло, а злился на себя. — Я позвонил и сообщил, как договаривались, что Беляев уехал в город. Мне сказали, с ним хотят просто поговорить. Слышала? Пого-во-рить! Я не знал, какую западню ему готовили. Потом… потом я уже стал их человеком, сообщником убийства, мне это доступно объяснили. Ты не знаешь, каково это — чувствовать себя причастным к убийству хорошего человека!
— Не знаю. И не дай бог никому узнать.
— Понимаешь, я жил, как хотел, — заорал Мирон, — а после смерти Беляева мне запретили жить по моим правилам. Тогда мною начал руководить страх. Он съедал меня внутри, душил! И вина душила!
Он обмяк, застыл… Даже сейчас, после жуткой правды, которую он долго скрывал, Лайма пожалела его. Ее ладони легли на руки Мирона, сжали их, а он опустил на ее руки лоб.
— И что дальше? — выясняла она.
— Заставили просить у Зинки документы, — тихо рассказывал он своей единственной подруге, — мол, ты болен, тебе она отдаст, чтоб спасти тебя, дави на жалость, бабы жалостливые. Я пас ее от самого дома, она проторчала в клубе до полночи, когда вышла оттуда, нагнал ее. Вызвался проводить…
— Она не отдала, и ты ее…
Мирон вскочил, опрокинув стул и взорвавшись:
— Да! Да! Да! Не отдаст — уложи! Таков был приказ. Я мог его не выполнять, но я ненавидел ее! И Сашку! У которой тоже не оказалось документов. Ненавидел постоянную радость на их лицах, довольство, насмешки надо мной. А сами-то они кто? Дорогие шлюхи. Ненавидел за отказ. Я мечтал освободиться от этих уродов, втянувших меня в дерьмо, думал, получу бабки, уеду и больше никогда не вернусь сюда. Что ей стоило отдать? Беляева уже было не вернуть, а я жив! Но Зинка… Она сказала, что никто не получит «Сосны», так хотел Беляев! Я даже не помню, как это произошло, будто не я был, а кто-то другой вместо меня… Ничего не чувствовал, ничего… Только потом…
Он поднял страдальческое лицо, Лайма погладила его по щеке…
Теперь не Сеньков ехал на мотоцикле, а, можно сказать, мотоцикл на нем, ибо Алексей катил его по грязи, погружаясь по щиколотки. Это называется, застрял! Дождь почти прекратился, моросил слегка, но это ни в коей мере не облегчало продвижение по разбитой и размытой дороге, а до трассы…
Остановившись на перекур, Алексей достал мобильник:
— Денис, тут такое дело. Мирон свалил с базы, я прошмонал его комнату. Нет, ничего не нашел, но он забрал ноутбук и добротные вещи.
— А что тут такого?
— Да ничего, собственно. Но у него в другой сумке лежал охотничий нож, старый, я сделал соскобы, отнесу завтра на экспертизу. Так вот, сумка с тряпьем осталась в шкафу, консервный нож остался, а охотничий Мирон забрал.
— Полагаешь, двинул на дело?
Не понравился Алексею смешок Дениса, он и психанул:
— Кончай издеваться! Я, тупой и подозрительный, дело не исключаю, в отличие от тебя, умного. Мирон сорвался поспешно, доктор предположил, что к Лайме поехал, больше не к кому. И нож взял! Вдруг он и третью подружку пришьет? Может, у него шиза развилась на почве основного заболевания.
— Что ты от меня хочешь?
— Это другой разговор. Я хотел обогнать электричку по трассе и встретить Мирона, поехал короткой дорогой, да мотик здесь завяз, пока дотащу его… Ты смотайся к Лайме, проверь, как там она. Ну, на всякий случай, а? Возле ее дома и встретимся.
— Ладно, смотаюсь.
Алексей кинул прямо под ноги сигарету, надел перчатки, взялся за руль и начал толкать мотоцикл. Не бросать же его посреди сельского простора, народ наш обожает чужое, что плохо лежит.
Из машины не выходили, чего ждали? Вероника поглядывала в окно и давила зевоту, бессонная ночь брала свое. Не уснуть бы за столом, она приманка, следовательно, кругом враги.
Дождались. Джулая. Он уселся рядом и доложил:
— Все в сборе, я имею в виду наших, Клавдия здесь. Ульмер прибыл, его ребята в количестве трех человек сидят в машине.
— Ульмер не толстый, — завел старую пластинку Петя.
— Согласен, но это его парни похищали Веронику, — возразил Джулай. — Ильич, ты хорошо помнишь тех, кто за нами катался?
— А то, — сказал водитель. — У меня что на лица, что на расположение улиц память одна — крепкая. Стоит раз увидеть и — засело.
— Подойдешь к ребятам Ульмера, посмотришь на них, а Кнопка придумает, как выманить, верно, Кнопка?
— Да я их всех могу в наш фургон закинуть, — не хвастая, заявил тот.
— Всех не надо, одного бы. Да, кстати, Гоша здесь. Будем брать?
— На выходе, — коротко сказал Петя, дав согласие.
— Основная надежда на Клавдию, а там посмотрим. Прошу!
Вероника от их переговоров освободилась от оков сна, сидела и балдела: куда она попала! На сходку, стрелку? Живой-то отсюда выберется?
К ресторану в стиле «кирпичная пагода», вела извилистая дорожка, вымощенная каменными плитами. Петя предложил руку. Что ж, сегодня она его дама, ей положено за него держаться, по пути он наставлял:
— Соблюдай два правила. Первое: от меня ни на шаг, ты не должна оставаться одна. Если я буду вынужден отойти, приставлю к тебе Сему.
— А вдруг мне в туалет, пардон, захочется?
— Пойдешь туда вместе со мной или Семой, поняла? Я не шучу.
— Поняла. Ну и жизнь у вас… красочная. Второе правило?
— Не делай лицо, будто идешь на бал к сатане. Это всего лишь крестины или повод собрать друзей.
— Друзей? — хохотнула Вероника. — Мне показалось, здесь собираются бандиты всех мастей.
— Я похож на бандита?
— Похож, — вздохнула она. — Еще как!
В гардеробе Вероника сняла плащ и шарфик, расстегнула на пиджаке пуговицы, одернула его и оглядела себя со всех сторон в зеркале. Махнув рукой, мол, сойдет и так, повернулась к Пете, а он вдруг уставился на нее обалдело. Ага, наряд не понравился. Она приняла оборонительно-агрессивную позу, уперев руки в бока, приподняв подбородок, выпалила с негодованием:
— А другого у меня ничего нет для торжеств. Это все Зинкино, мне самой не нравится и никогда не нравилось, как она одевалась.
— Ты сегодня красивая, — огорошил ее Петя, лишив дара речи, она даже не поблагодарила за комплимент. — Кольцо жених подарил?
— Да… он самый… А что?
— Сними или перемести на другой палец.
— Это еще почему?
Джулай, поправлявший галстук и воротничок, объяснил, как идиотке, прибывшей из глубинки:
— На безымянном пальце правой руки кольцо с камнями, а не обручальное, — значит, подарок жениха. Петя не будет дарить дешевенькое кольцо своей женщине, поэтому те, кто вами заинтересуется, просчитают, что вы подыгрываете друг другу с какой-то целью. Кстати, в зале жарко, пиджак можешь снять.
— О боже, какие сложности-важности, — снимая кольцо, ворчала Вероника. — Не все же миллионами разбрасываются, для кого-то и «дешевенькое» кольцо с бриллиантами — царский подарок. Я готова.
Она показала обоим безымянный палец левой руки, чтоб убедились: приказ выполнен. А Джулай все же стащил с нее пиджак, он, видимо, большой эстет.
— После Сашки подумал, Зинка меня обманула, документы у нее дома, — винился перед Лаймой Мирон. — Решил в квартиру пробраться, а она была опечатана. Не рискнул. Вдруг буду там, а соседи стукнут, мол, оторвали бумажку. Потом приехал, смотрю, бумажки нет, у меня был ключ. Вошел, ничего не подозревая, но внезапно поднялся визг… В квартире оказались люди, я убежал. Ехал с тобой в одной электричке, прятался от тебя. А в нашем парке держал сумку с вещами, переодевался и шел к себе, будто с рыбалки…
По щекам Лаймы текли слезы от безысходности. Из любой ситуации есть выход, только не из той, что соорудил Мирон по глупости и слабости, — думай, ищи, а выхода не найдешь.
— Что ты натворил… — проговорила она, качая головой. — Мирон… Если я догадалась, то и следователи догадаются, просто они не знают того, что известно мне. Наступит день, они поймут, как поняла я.
— Но ты же им не скажешь? — выпрямился Мирон.
Он повинился и испугался, Лайма это увидела, расплакалась:
— Нет… не скажу… Но как… как мы будем жить с этим? Зина, Сашка, Григорий Степанович… они всегда будут с нами и между нами, всегда. Я боюсь.
— Сегодня же я отдам «Сосны», соберем твои вещи, а завтра рано утром уедем отсюда и забудем.
— Нет, такое не забывается. И ты не забудешь.
Редкое явление — Мирон принес ей воды, обычно она у него на побегушках, ей это доставляло удовольствие, потому что любила. Лайма выпила воды, обняла Мирона, так они сидели довольно долго, каждый думал о своем, в то же время об одном и том же, просто «свое» у них разное.
— Ты сегодня не работаешь? — спросил Мирон.
— Ой… — отстранилась Лайма. — Работаю, сегодня же воскресенье. А который час?
— Семь. Я провожу тебя, потом схожу к ним и заеду за тобой.
— У меня же выход в восемь!
Лайма вскочила, натягивая на себя одежду, прыгала по комнате, бросая в сумку косметику, салфетки для снятия грима, прочие мелочи.
— Ну, вот, уже забыла, — констатировал Мирон.
Стоя у окна, Клавдия, зная, что ее не видно тем, кто внутри, все равно разглядывала зал с опаской. Ей удалось рассмотреть почти всех, но результат не обрадовал Джулая, периодически выходившего из ресторана:
— Их здесь нет.
— Вы внимательно всех рассмотрели? — подстраховался Джулай вопросом.
— Не могу сказать с уверенностью, занавеска мешает, да и видела я их всего один раз, но, думаю, узнала бы.
— А если с другой стороны посмотреть? — предложил охранник Пети. — Здесь вон и цветок мешает.
— Ну, идите.
Джулай вернулся в зал, там разыгрывали приз, гости шумели, а он двинул к торту, положил на тарелку увесистый кусок.
— Сема, привет, — подплыли к нему две очаровашки. — Ты такой сластена, ничего удивительного, что мы нашли тебя возле торта. А больше ты никого не любишь? Боже, сколько крема… диабет можешь подхватить.
Да, Сема сластена, как истинный маменькин сыночек, в представлении глупых девиц, которых он игнорировал, когда они над ним подшучивали. У Джулая достаточно твердая позиция, чтобы не рефлексировать по ничтожным поводам, и, поедая крем, он дал вежливый отпор:
— Милые леди, да будет вам известно, подхватывают нечто другое. Вирус, например, венерическое заболевание, а диабет зарабатывают.
— Сема дал нам урок русского языка, — дошло до рыжей.
— Ой, Семочка, мы отстанем от тебя, — затрещала очень красивая, но блондинка, анекдоты ходят как раз про таких. — Только скажи, кто это подцепил нашего Ревякина?
— А он ваш? — делано изумился Джулай.
— Не придирайся к выражениям, — осадила его рыжая. И по ней анекдоты плачут. — Вчера еще была Власта, куда он ее дел? И кому это так повезло, кто она?
— Девушки, это конфиденциальная информация, я не вправе ее разглашать.
— Под страхом смертной казни? — сострила блондинка.
Разговаривая, он с аппетитом уплетал торт, в данном случае на вежливость наступает сапогом практичность, ведь девочки прилипли надолго, если с ними только болтать, уйдешь голодным. Не постеснялся Джулай оставить их и без внимания во время разговора, ведь воспитанные люди обычно смотрят друг на друга. А его глаза зорко скользили по залу, проводя невидимые линии от гостей к Пете с Вероникой — не их ли изучают. И ведь изучали, многие.
После розыгрыша призов желающие решили подвигаться. Петя тронул Веронику, она обалдела:
— Меня приглашаешь?
— А тут две Вероники?
Вышли на середину, где танцевали пары, она положила руки на плечи Ревякина, скользнув глазами по сторонам.
— Ты женат? — неожиданно полюбопытствовала.
— Не совсем.
— Я не стану вдаваться в смысл твоего «не совсем», но гарантирую, завтра твоя подруга выдерет тебе волосы и выцарапает глаза.
— В асфальт укатаю.
— Сурово. У меня такое чувство, будто я раздета догола, то и дело ловлю на себе не очень добрые взгляды.
— Расслабься.
— Петя, извини за срыв в машине, нервы сдали. Можно, я прислонюсь к тебе? А то на ногах еле держусь, у меня коленки дрожат от страха.
— Прислоняйся.
Вероника обняла Петю за шею и уткнулась лбом в его грудь. Несколько дней назад она бы поежилась, представив, что будет обниматься с брателлой. Нет, такое не пришло бы в ее здоровую голову, а сейчас ничего, в некотором смысле даже приятно, она ощущает себя в безопасности. А ведь действительно, привлекает внутренняя сила, у Пети Ревякина она есть, сила настолько мощная, что слегка одурманивает.
Вдруг Вероника почувствовала горячее прикосновение к шее… Это что, губы? Петя ее поцеловал?!
Денис звонил в квартиру, прислушивался, снова звонил, не забыл тронуть ручку двери. Лаймы нет дома. Да сегодня же воскресенье! На улице он позвонил Алексею:
— Ты где сейчас?
Сквозь рев мотора Денис расслышал с трудом:
— В город въехал. Что Лайма?
— Вероятно, она в клубе, у нее выступление.
— Надо знать наверняка. Поезжай туда, я подъеду.
Засовывая трубку в карман куртки, Денис в сердцах сплюнул:
— Вот упрямый! Лишил меня жизни на весь вечер!
В это же время Лайма с Мироном бежали вдоль проезжей части, она опаздывала, а до подземного перехода метров триста, потом назад бежать, к тому же на каблуках. Мирон остановился, схватив ее за руку:
— Давай напрямую. Лезь через ограждение, я помогу.
Делать нечего, Лайма подняла повыше узкую юбку, забросила ногу через железные трубки, отделяющие тротуар от проезжей части, опираясь на Мирона, спрыгнула на асфальт, замерла, прижавшись к ограждению. Машины, машины — туда-сюда, здесь не перейти. Мирон немного замешкался, поправляя сумку, она обернулась, хотела сказать, что надо через подземный переход…
— Лайма… — Мирон взял ее за плечи, резко притянул, поцеловал в губы, так же резко отстранил. — Лайма, я любил тебя, как умел. Прости.
И оттолкнул от себя с силой, на какую был способен.
Ее руки взметнулись вверх, словно при их помощи она намеревалась взлететь ввысь. И она полетела, только спиной назад, широко раскрыв свои огромные глаза… Услышала ли она Мирона?
— Ты не сможешь! Тебя расколют!
Этого никто не узнает.
Внезапное торможение… Удар… Еще удар железа о железо… Снова панический, словно машины имели разум и не хотели наезжать на человека, визг колес, сдирающих с проезжей дороги верхний слой… Столпотворение.
Мирон увидел и запомнил, как, падая под колеса, Лайма на лету повернула голову и глянула вниз, словно проверяя, мягко ли приземлится. Он не видел, что секундой спустя там творилось, потому что бросился бежать, но слышал. Он все слышал и бежал, бежал со всех ног, налетая на прохожих, чтоб не слышать. Вопли, крики, стоны… Хаос из боли и воплей…
Буквально через пять минут приехал на мотоцикле Сеньков, этот транспорт не торчит в пробках, ему лишь бы найти лазейку среди навороченных иномарок. Он приехал раньше Дениса, увидел дорожный коллапс, естественно, подошел поближе. А через секунду схватился за голову: среди побитых машин валялось изувеченное тело Лаймы. В свете фар изгибы ее тела высвечивались частями, будто их прикрыл туман, а кровь смотрелась черными пятнами, пятен было много, но казалось, это вовсе не кровь.
Когда приехал Денис, Алексей курил, сидя на заграждении, и только кивком головы указал на дорогу. Этой смерти не должно было случиться.
— Ну, вон тот… — с сомнением указала пальцем Клавдия. — В костюме стального цвета. Посмотрите ближе, если есть родинка на щеке…
— У него есть, — сказал Джулай. — Но не родинка, а родимое пятно. На скуле.
— На скуле? Возможно… Она должна быть здесь.
Палец Клавдии, затянутый в лайку, дотронулся до своей…
— То место, куда вы поставили палец, — теряя терпение, проворчал Джулай, — называется скулой.
— А я всегда считала щекой, — пожала она плечами. — Но упыря в зале нет.
Джулай на всякий случай уточнил еще разок:
— Вы уверены, что тот мужчина, с пятном на скуле, был у вас дома?
— Да. Это был он. Почему-то сразу не бросился в глаза. Неприметный.
— М-да, это серьезно. Спасибо, вас отвезут домой.
— Не стоит, я на машине.
Джулай отправился в зал, где Петя, обняв улыбающуюся Веронику за плечи, стоял в одном кружке с Ульмером, последний рассыпался в комплиментах:
— Да нет, Вероника, вы скромничаете, а я говорю только правду, одну правду, как в зале суда. Поверьте, будь иначе, я бы промолчал. Петя, подтверди.
— Что именно подтвердить? Что ты женат четвертый раз? Что у тебя шестеро детей, разбросанных по всей Руси великой? Что ты бабник?
— Ну, зачем, зачем ты так… пошло интерпретируешь мой образ! — изобразил шутливое страдание Ульмер. — В кои-то веки встретишь девушку с человеческим лицом, а не ходячую рекламу косметики, как на тебя досье выдают. Не верьте, Вероника, он лжет. Потому что я толк в женщинах знаю, а он нет. Это зависть. Если б вы посмотрели, кого он выбирает… Кто на него вешается! Потом наш Петя страдает. Я впервые одобряю его выбор…
Петя буквально передвинул Веронику к Джулаю, взял Ульмера под руку и отошел с ним.
— Куда ты меня тащишь? — сопротивлялся Ульмер. — Ага, ревнуешь!
— Конечно. Это моя девушка, а ты лезешь к ней с погаными словами.
— Я поганых слов не употребляю из принципа. — Ульмер поменял шутовской тон на серьезный. — Когда все перестанут ругаться матом, я начну вворачивать отдельные словечки, это будет неким шармом, а сейчас… Девушка правда хороша, словно из старинной жизни. Очи сияют и чистые, лицо не обезображено современным себялюбием. Где ты ее откопал?
— Места знаю. Слушай, Ульмер, тачка темно-синяя с номером 199 твоя?
— Моя. Я пока на старой езжу, ну, ты знаешь: старый конь, привычное седло.
— А кто катается на новой?
— Племянник жены обкатывает.
— А с ним кто?
— Да откуда я знаю! Друзья, наверное, а что?
— Скорость превышает племянник. В меня чуть не врезался.
— Вот гаденыш! Я ж предупреждал его… Спасибо, надеру уши.
— Хочу поговорить с ним, можно? Завтра пускай приедет в офис.
— Приедет, никуда не денется.
В то же время Джулай, вернувшись с Вероникой за стол, озабоченно поинтересовался, как она себя здесь чувствует, в общем, проявил дежурную вежливость. Чем больше Вероника узнавала обоих, тем меньше ей нравился лощеный Джулай, тем больше симпатизировала Пете, а вначале было наоборот. Что она могла ответить? Отделалась дежурным словом «нормально». И вдруг он брякнул:
— Ульмер болтун, не очень-то ведись на его похвалы, а Петя мужик серьезный.
— Я это заметила.
— Но он очень сложный, с ним трудно женщинам.
— Ты никак нас сводишь? — вздернула брови Вероника.
— Предостерегаю. Я вижу, как он на тебя смотрит, этот его взгляд мне знаком. Но Петя не любит игр, никаких, так что делай выводы.
— По-моему, у него жена есть.
— Это по-твоему.
— Знаешь, у меня и в мыслях не было думать о том, о чем сейчас услышала от тебя, — вскипела она. — Но теперь я подумаю.
Отвернувшись, Вероника встретилась с другим взглядом, встревоженным и изумленным. Подойти Георгий не решился, вряд ли теперь подойдет, а она строго следовала инструкциям: от Пети или Джулая ни на шаг. Также заметила, что Георгий здесь типа бедный родственник, но с завышенным чувством собственного достоинства. Странно, Ульмер приятный человек во всех отношениях, это сразу угадывается, почему он принял в свою свиту Гошу? И не верилось Веронике, будто Ульмер жестокий и циничный подонок, сметающий со своего пути человечков, как фигуры с шахматной доски.
На закате веселья появился еще один гость с огромной обезьяной для малыша, которого на крестинах не показали, дома оставили. Бедный ребенок заикой станет, увидев эту, с позволения сказать, игрушку в человеческий рост. Вероника сквозь туман усталости слушала его шумное поздравление, а когда из динамиков вдруг посыпалась барабанная дробь, так и вовсе вздрогнула.
— Испугалась? — наклонился к ней Петя. — Байран девочек привез, сейчас отпляшут, и будет тихо.
— Да я уже засыпаю… Петя, посмотри, а новый гость толстенький, коротенький… на упыря не похож, у него улыбка солнечная.
— Гнида он приличная, — поделился мнением Петя. — Все городские рынки захапал, там бардак и антисанитария. Хлебный завод забрал, я своим домашним запретил покупать хлеб его фирмы, у меня они сами пекут. А основной бизнес — наркотики, но это по слухам.
— Да он просто злодей. Может, этот…
— Байран его фамилия, мы за глаза его зовем… угадай.
— Бараном? — Петя кивнул, а Вероника закатилась от хохота, хотя ничего смешного в кличке нет. — Фамилия какая-то странная, он с Кавказа?
— Черт его знает. Имя русское, отчество тоже, а что-то восточное в нем присутствует.
— Может, Баран приходил к мужу Клавы? Кстати, она видела его?
— Уехала. Не волнуйся, ей покажут его. Здесь собрались… конфеты из одной вазы.
— Надо же! У тебя нелестное мнение о самом себе и своих… соратниках.
— Ратниках, Вероника, — поиграл Петя словом. — Но не моих. Ну собирайся? Мы отвезем тебя.
На выходе их обогнал Байран, Вероника успела посторониться, иначе смел бы ее и не заметил. При этом он всем то комплимент отвешивал, то рукой махал, то обнимался, не человек, а тайфун.
Кнопка поднялся с ней на этаж, вошел в квартиру, проверил шкафы, комнаты на предмет посторонних, которых он намеревался выкинуть в окно без парашюта. Квартира была пуста, Кнопка подождал, когда Вероника закроется. Снимая перчатки, она нечаянно сняла и кольцо, оно упало на пол, закатилось под обувной шкафчик. Доставать лень, она с трудом добралась до кровати.
Без Вероники Джулай получил возможность говорить открыто, называя вещи своими именами:
— У нас, Петя, проблема.
— Еще одна? Какая?
— Клавдия узнала человека с родинкой на щеке, вернее, это родимое пятно на скуле. Маркин был с упырем у Абалкиных. Ну будем под пресс класть его?
Пете понадобилось минуты три, чтоб взвесить данный факт. Маркин действительно личность заметная, имеет хорошо поставленный бизнес, клыкастый, облеплен связями, не шестерка.
— А что у нас есть? — поинтересовался Петя.
— Ильич среди людей Ульмера не признал ни одного…
— Проехали, завтра у меня будет племянник Ульмера, он обкатывает тачку. Гошу взяли?
— Гошу взяли. Бедняга чуть ласты не склеил.
— Тогда берем и Маркина. С него начнем, он куда важнее Гоши.
Мирон ждал больше часа на городской окраине, в лесопарковой зоне, выбрав не случайно темное и пустынное место. Он пешка, а люди сюда приедут крупные, как поведут себя, получив документы, — неизвестно. В случае чего Мирон скроется в лесу, где ему и ночью дорожки открыты. За то время, что он провел в «Сосновой роще», научился ориентироваться в лесу, чувствовать препятствия, будто в него встроен ультразвук. Здесь темень жуткая, фонари далеко, Мирон сидел на пеньке и вспоминал Лайму, тот миг, когда она посмотрела, куда падает. Отпечаталось навеки, хотя он не знает, какой длины будет его век.
Он не додумался бы убрать ее, если б не последние фразы Лаймы по поводу догадок. Она догадалась, и менты догадаются, так действительно может быть, а, нащупав нити, они возьмут Лайму и тогда она все расскажет. Потому что не сможет не рассказать. Не смогла БЫ. Теперь обо всем, что связано с ней, надо говорить в прошедшем времени. Прошедшее время завершающее, за ним начинается новый этап или уже ничего не бывает. Мирон же собрался все начать сначала.
Темень разрезали яркие фары, которые видно издалека. Мирон поднялся с пенька, достал файлик. Машина подъехала, перекатываясь на бугристых местах, пружинисто стала, дверца открылась, из нее вышел молодой человек. Передача состоялась пока односторонняя — Мирон отдал файлик, осталось получить деньги. Внутри салона загорелся фонарь, а через несколько секунд — да-да, не прошло и минуты! — оттуда раздалось:
— Это что такое? — Задняя дверца открылась, из нее вышел сухощавый мужчина лет сорока пяти, с густой шевелюрой, потряс листами. Он пришел в ярость, имени его Мирон не знал, видел впервые. — Что это? Я тебя спрашиваю, это что?! Что?!
— Документы Беляева.
— Издеваешься? — рассвирепел мужчина. — Это даже не подделка! Это грубая работа некомпетентного козла, который вообще не понимает, никогда не видел, как составляются подобные свидетельства. Причем отпечатана на принтере, следовательно, составлена на компьютере, это не государственная бумага со всеми положенными водяными знаками, сложным узором по всему листу и так далее. И это не печать, а рисунок! От руки! Чернилами!
— Меня… обманули? — выдавил Мирон, вспомнив взметнувшиеся руки Лаймы, ее полет назад, расширенные глаза.
— Ты что, не видел, какая туфта тебе попала в руки? Вот! Вот! Вот!
Мужчина порвал в клочья так называемые документы и швырнул в лицо Мирону. Тривиальный жест.
— Идиот! — процедил мужчина. — Столько работы, столько сил, бабок! Кстати, аванс получил? Добудь! Иначе из тебя кишки вынут! Пшел вон, говнюк!
Сейчас он ненавидел орущий рот этого человека, его глазки, сверкающие злобой, холеную рожу и тонкие пальцы, рвавшие бессмысленный лист, стоивший жизни Лайме. Мирон шел, широко шагая, не оглянулся, когда ему крикнул мужчина в спину:
— Срок — неделя! Мудак недоделанный!
— Сам ищи, — тихо сказал Мирон.
Смерть застывает в глазах, он это видел и запомнил. Утром его уже не будет в городе, а этот город навсегда останется с ним. Навсегда…
Маркина взяли у дома, устроили натуральное похищение, боевики отдыхают. Подъехал в машине с водителем, вышел, закрыл дверцу и… водитель только хлопал веками, озираясь и не понимая, куда делся хозяин. Маркин пикнуть не успел, а уже сидел в авто, таращил безумные, выкатившиеся из орбит глаза. Так ведь страшно, на ум приходит одна мысль: везут убивать. Тем более когда есть грешки, страх подкрепляется уверенностью, что везут на расправу.
Привезли его на заброшенный завод… Маркин не знал, где он очутился, он ничего не понимал, непонимание рождало ужас, поэтому вокруг ничего не видел, брел автоматически на ватных ногах, постоянно спотыкаясь.
Усадили его на деревянный ящик, завод когда-то выпускал деревянную тару. Люди Ревякина принесли пару мощных фонарей, один направили на Маркина, ослепив его белым лучом, перед ним появился Ревякин в другом световом пятне, монотонно и без всяческого пафоса заговорил:
— Еще раз здравствуй. Хорошее слово, правда? Желать здравствовать приятно, но… Сейчас от тебя зависит, будешь ты здравствовать или нет.
Ревякина Маркин не ожидал увидеть в образе заклятого врага, с другой стороны, это неплохо, есть надежда на ошибку, поэтому Маркин начал с обиженного тона:
— Не понял, Петя, что тебе надо? Какого хрена ты меня сюда приволок, где я тебе наступил на хвост?
— Сначала условия. Ты выкладываешь мне все и идешь дурить народ дальше. Если обманешь, а я рано или поздно об этом узнаю, тебя не спасут ни крепкие стены, ни убежище за границей. Отказываешься давать мне информацию, остаешься здесь. Эти развалины принадлежат твоему дружбану Байрану, здесь тебя не скоро найдут. Но когда найдут, вряд ли узнают, твой труп сожрут к тому времени собаки и кошки — зима на носу, а голод не тетка.
Маркину было над чем задуматься. Да вот беда, Петя ему времени на размышления не дал, а взял более-менее целый ящик, сел на него, убедился, что тот крепкий, и обратился к «арестованному»:
— Догадываешься, о чем пойдет речь?.. Молчишь, значит, догадываешься. Еще сегодня днем я не знал, кто стоит за убийствами по «Сосновой роще», а вечером стало ясно. Мои люди погибли, мои. А я вас расщелкал, чувствуешь, какая проведена работа? Отнекиваться не стоит. Я хотел мира, но вы им не дорожили. Ну как? Будем дружить?
— Ладно…
— Я на всякий случай буду записывать, учти. — Петя поставил на землю между собой и Маркиным диктофон. — Байран ничего не узнает, если договоримся. Ну?
— Жизнь дороже.
— Кто сдал вам с Байраном, что я покупаю «Сосны»? Мне известно, что это женщина, кто она?.. А говорил, жизнь дороже. Мы вычислили двух, ты же понимаешь, что я найду способ выяснить, кто именно? Времени жалко.
— Власта.
Теперь понятно, почему он не сразу назвал имя, женщину сдавать — даже в наше время неприлично. Но сказав, Маркин во все глаза смотрел на Ревякина, а у того ни одной эмоции, как будто до похищения точно знал, какую змею пригрел.
— Как она это сделала и почему? — задал следующий вопрос Петя.
— Проговорилась Байрану, когда случайно услышала, что он пытается купить пансионат у Беляева. Сказала, что и ты жилы рвешь из-за пансионата.
— Давай вещи называть своими именами: из-за лесного массива. А какие у нее были дела с Бараном?
— Извини, это неприятно слышать. Постельные.
— Вот су… — вырвалось у Кнопки.
Он ведь присутствовал, без Кнопки в таких делах не обойтись, на него глянешь — и правда сама льется, без уговоров. Даже Джулай вытаращился, мол, совсем баба свихнулась, а Петя остался непроницаем, словно не его касалось. Но кто знает, что испытывает мужик, когда ему изменяют с круглым и дряблым существом вдвое старше. Что интересно, Маркин смутился, на него это не похоже, а может, пожалел женщину, потому оправдал:
— Ты мало уделял ей внимания, Власта подозревала, что скоро бросишь ее, а Байран подхватил, утешил.
— Честь и хвала ему в его-то возрасте.
— Ему пятьдесят, он еще…
— Неинтересно, — негрубо оборвал его Петя. — Беляева Баран приказал завалить, а идея принадлежала тебе, так?
— Да.
— А Зину с Сашей?
— Этого я не знаю. Это правда.
— Кто из «Сосен» сообщил вам, что Беляев поехал в город?
Терять уже было нечего, Маркин разговорился:
— Парень по имени Мирон. Он жил в «Соснах» постоянно, шалил по указке Байрана, ему же поручено было после смерти Беляева добыть документы, они были у Долгих, как мы предполагали.
— Правильно предполагали.
— Документы у тебя? — оживился Маркин.
— К сожалению, — развел руками Ревякин. — Зина сказала, что надежно спрятала лес и пансионат. Далее. За нами ездил племянник Ульмера, честно скажу, сначала дядя был у меня под подозрением, пацанов приставили вы?
Маркин старательно перекладывал вину на компаньона:
— Байран. Но не к тебе, к сестре Долгих. И не племянника, а его друга. Когда вас увидели вместе, наш парень решил, что вы продолжаете дело сестры, насчет леса хлопочете, решили взять девушку и… поговорить.
— А труп после вашего разговора кинули бы здесь? Я приставил охрану к ней, ее отбили мои люди. Спасибо, у нас получилась дружба. Поехали, ребята.
Ошалевший от счастья, что его не пришили, Маркин закричал:
— Э! А руки? Развяжите!
— Попробуй выбраться, как есть, — откликнулся Петя. — Чтоб понял, как тяжело это делать, когда тебя повязали по рукам и ногам.
Ну, хоть оставили в живых, а выбраться… ноги-то не связаны!
Георгия отпустили, он, конечно, недоумевал, за что его сцапали, но подозревал — из-за Вероники. Что жлоб этот подумал — Петя Ревякин? Приревновал, а потом отошел? Как бы то ни было, Георгий, идя пешком (машина в гараже, в ресторан ехал на такси), бубнил под нос:
— Откуда я знал, что она с Петей? Слава богу, ей ничего такого не наговорил. Фу, чуть не умер. А она чего приперлась на свидание, раз с Петей спит? Вся семейка лисья! Что Зинка, что эта…
Да не имел он на Веронику видов, просто испугался, что выйдут на него, ведь в клубе Зину и Георгия видели вместе, они выходили курить на воздух, потом она ушла. Кто вспомнит, что он сидел в клубе до трех ночи? Все в лоскуты пьяные были. Должен же был Георгий обезопасить себя?
Неудачно это сделал, полагал, девчонка дура, одна в городе, не знает, какая ценность где-то зарыта сестричкой, беляевское наследство помутило разум. Оно могло спасти в случае, если б Георгию стали шить уголовное дело. А наследство наверняка у Пети, этот дракон своего не упустит.
Дышалось хорошо. И ночной город не чудился опасным, напротив, после сегодняшних страхов он пленял свободой. И дождик, зараза… тоже мил, но надоел. А в общем, жизнь прекрасна. Вдруг за спиной:
— Мужик, дай пять рублей.
Ночью! Где он собрался их тратить? Георгий замер, втянув голову в плечи, ибо ожидал удара по голове, после чего не очнешься уже никогда! Но, услышав, как приближались шаги, значит, между ними есть расстояние… припустил на всех парах без оглядки. А что, ждать, когда тебя огреют?
Он вошел в спальню, включил свет. Власта проснулась, приподнялась на локтях, щурясь, проворчала:
— Петя, что ты как слон! Который час?
Ревякин не побаловал ее ответом, не оправдывался, не извинился. Он поставил чемодан на кровать, раздвинул дверцы гардероба, доставал оттуда вместе с плечиками и абы как бросал ее одежду. Власта со сна тормозила, некоторое время терла глаза, растерялась, пролепетав:
— Что ты делаешь? Зачем?..
— Мы прощаемся.
— Прощаемся? То есть? Петя… как это?
Ревякин стал у нее в ногах, опершись о спинку кровати.
— Ты мне изменила — раз, ты меня предала — два. Этого хватит?
Лучшая защита — нападение, только оно. Иногда ответные нападки помогали справиться с Петей, Власта владела этим искусством, как полагала, недурно. После, когда он смягчится, надо кинуть два-три упрека, дабы навесить комплекс вины, тут главное не перебрать и разбудить совесть. Совесть… если она есть у мужиков, но нужно поискать, некоторые ее прячут, а усердие окупится сторицей… Короче говоря, совесть — мощный стимулятор, при помощи которого женщина способна выбить из партнера максимум выгоды для себя. А вот потом — заласкай его, облобызай всего, тащись от него в постели, чтоб у пацана атрофировалось чувство реальности, чтоб отбить у него способности ориентироваться в твоих психологических атаках. Это очень увлекательная игра, из серии развивающих, а совершенствоваться можно до старости. Власта начала с первой ступени — взяла агрессивно-оскорбленный тон:
— Я чувствовала, мне готовят крупную гадость, по тебе видела. Значит, тебя взяли в оборот. Петя, кто тебе это наплел… Я? Тебе? Изменила?
— Да. Ты. Мне. С Байраном.
— С этим?! Ха-ха-ха… (тоже тактика сильная: свести к ничтожеству проблему). Петя, это же смешно… Ты сам подумай!
Но Петя из той безнадежной породы, которая с играми не дружит в силу прямолинейности от рождения, что не исправляется.
— Не пыли, не поможет, — сказал Ревякин спокойно, от него веяло безнадежностью. — Ну, измена — ладно, выгнал и забыл. Но из-за твоего языка не стало людей, близких мне людей, я потерял крупные бабки, а за это расплачиваются жизнью. Вставай! И на выход.
— Дай мне хотя бы одеться…
Он был безжалостен и неумолим:
— На улице оденешься. Два чемодана тебе хватит? За остальным барахлом не возвращайся, я все сожгу.
Ревякин нес чемоданы, Власта семенила за ним, наступая на длинную ночную сорочку и чуть не падая. Догадалась поднять подол, но за порог не ступила, надеясь на отходчивость, когда ему можно вдолбить в тупую голову свою версию.
— Петя… — заревела она. — Меня оклеветали! Эти подлые людишки, они завидуют нам!
— Было б чему завидовать. Тебе — да, завидуют, а мне — найди хотя б одного завистника.
— А, поняла! Ты освобождаешь место для другой, поэтому придумал некрасивый предлог!
— Да! — зарычал Ревякин, значит, его достали, Власта достала. — Мне нужна другая! И чтоб рожала, а не шантажировала: что мне за это будет, какой подарок ты мне купишь? Ах серьги? А я хочу домик на море, желательно на Адриатическом.
Передразнивал ее неудачно, прислуга, прибежавшая на шум и притаившаяся за дверью, прыснула в кулак, обе женщины спохватились, зажали рты ладонями. Сочувствия к хозяйке не испытывали, не у всех счастливиц, попавших на перины, хватает ума держать голову трезвой, в этом смысле Власта охамела до безобразия и зарвалась. За что боролись, на то и напоролись — ее случай.
— И чтоб не навязывала женитьбу! — давал запоздалый урок Петя. — Я сам должен решать, с кем хочу прожить жизнь, сам! И чтоб контракты не составляла, а по-старому, по доверию! И чтоб отдавалась мне, когда я этого хочу, а не… Давай, давай! Ножками, ножками.
— Я же босиком, — упиралась Власта, еще не веря в плачевный финал.
Петя не поленился оказать ей услугу, но по пути огласил дом ревом:
— Эй, вы! Кто там прячется? Завтра с утра начинайте ремонт в спальне, вызовите рабочих. Мебель, одежду, белье — все отдать, в церкви отнесите, там раздадут. Себе не брать, чтоб выветрился ее дух из этого дома. Унюхаю — выгоню.
Прислуга пятилась назад…
Ревякин принес Власте тапочки, затем вывел, держа за локоть, за ворота и оставил. В доме погас свет, Власта села на чемодан и отчаянно зарыдала. Сумочку не забрала, а там деньги, телефон, как теперь быть? Назад не пустит, сумку не вынесет, это же Петя!
Вероника выспалась, как никогда. Вот оно — средство от бессонницы: не спать двое суток, вернее, очень мало спать. Она чистила зубы в ванной, там и услышала звонок. Кто это с утра пожаловал?
— Бегу! — крикнула в прихожую и убежала в комнату, не встречать же людей в трусиках и футболке. — Одну минуту! Я сейчас!
Кое-как натянув джинсы, застегивая на ходу блузку, она бежала открывать, разумеется, спросила кто! Петя запретил открывать дверь незнакомым людям, хоть электричество придут проверять, хоть газ, да хоть Вероника зальет нижний этаж — не открывать никому, он приедет и разберется. Но это была…
— Даша? — ахнула Вероника.
— Как ты себя чувствуешь? — снимая плащ, поинтересовалась та.
— Нормально. Голос восстанавливается. Иди на кухню.
Не хотелось бы один на один с ней выяснять отношения, Петя обещал прислать парня, а Даша с утра прискакала. Нетерпение пригнало ее. Ну что ж, Вероника еще вчера придумала, каким образом себя защитить. Взяв папку, она пришла на кухню, поставила чайник, снова горело две конфорки. Поболтали о пустяках минуты три. Вероника будто забыла, но Даша помнила:
— Когда покажешь тайник Зины? Это далеко?
— Уже близко, — ставя чашки на стол, улыбнулась Вероника.
— Как интересно. Я думала, тайники только в кино и книгах бывают.
— Я уже туда залезла.
— И нашла? — Вероника без слов, но с улыбкой закивала. — Что, правда? Документы есть?
Вероника игриво отскочила к окну, из папки достала файлик и повертела им перед собой, показывая Даше, но не давая ей рассмотреть. А вдруг эта хитрющая девушка видела подобные бумаги, Вероника поклясться могла, что допустила не меньше сотни ошибок, когда занималась подделкой.
— Вот, вот, вот! — с торжеством повизгивала она хрипловатым голосом. — Смотри: печать… подпись… данные Беляева…
— Можно поближе посмотреть?
— Э, нет, дорогая. — Вероника спрятала файлик за спину. — Позже. Сначала скажи, кто ты есть?
— В каком смысле? — распахнула глаза Даша, улыбаясь в ответ.
— В прямом. Видишь ли, ты допустила одну маленькую ошибку. В телефоне сестры нет твоего номера, а он должен быть. Его нигде нет, я набирала, надписи не появляется, что этот номер уже есть. Значит, ты с моей сестрой не дружила. Кто ты? Откуда взялась и почему прикидывалась подругой Зины? Что, нечего ответить?
Действительно, нечего. И улыбаться ей уже не хочется. Даша мучительно соображала, как ей поступить, приподнялась, вставая со стула, — неужели кинется отнимать? Вероника живо отреагировала, протянув файлик к огню и предупредив:
— Сиди! Иначе сожгу, меня этот кусок леса доконал. Я его все равно своим не сделаю, дорожить мне нечем.
Ничего не оставалось, Даша села назад, но у нее было предложение:
— Давай отнесем этот документ Ларичеву.
— Ага, а ты меня в подъезде по голове — тюк! Не выйдет. И чтоб больше никто не погиб из-за чужого добра, я сожгу его.
— Не надо! Не делай этого! Ну… ну, вызови сюда Ларичева, отдай ему.
— А Ларичеву я не верю, он меня про запас держит в этом городе, поселил в чужой квартире, обманул. Не найдет убийц — посадит меня.
— Вероника, в этих бумагах жизни! Человеческие!
— Ах, ах, ах, — ерничала Вероника. — Как патетически! И теоретически. А я на себе знаю. Но чтоб жизни не зависели от бумажки, я делаю вот что. Смотри!
Она бросила файлик на огонь, и он начал плавиться… Мгновенно по кухне распространился специфический запах. Даша подскочила с намерением спасти документ, но поняла, что это невозможно — пыхнуло синим пламенем.
— Какая же ты дура! — сказала расстроенная Даша. — Просто безнадежная.
— А теперь уходи, больше с меня нечего поиметь, — посмурнела Вероника. — И всем своим хозяевам, кто прислал шпионить за мной, расскажи, как горели их вожделенные леса с речками и озером. Никому не достанутся! Мне — ура!
После ухода Даши Вероника прищелкнула пальцами, чувствуя невероятное облегчение. Ее разобрало, она думала, кому бы подсунуть третий экземпляр, предназначенный для Георгия? Навряд ли он после вчерашнего банкета подойдет к ней ближе, чем на километр, для Пети Вероника хотела четвертый экземпляр нарисовать, вчера передумала. Кстати, Петя не дурак, его на мякине не проведешь. Пепел она собрала в коробку, ведь обгоревшие кончики остались, на них слова, это покажет тем, кто еще заинтересуется беляевским лесом, где он спрятан. Да тут, тут, в пепле. А серьезно, где спрятала Зина документы?
Больше всех переживал Сеньков, нет, он просто из себя выходил, орал на Дениса, мол, нерасторопный, только язвить умеешь. Глупо и бессмысленно. И Денису не по себе было, он огрызался и тоже нападал на Алексея, Ларичев успокаивал обоих.
— Да я как вспомню ее на дороге среди машин… — бесновался Алексей. — Чего она туда полезла?
— Дорогу переходила в неположенном месте, — буркнул Денис.
— А у меня другая версия! Ее толкнул туда Мирон.
— У тебя маниакальная версия, — фыркнул Денис в адрес младшего товарища, тот парировал:
— А у тебя вообще никакой.
— Доказательств твоей версии нет, — спорил Денис. — Никто ничего не видел, даже водители не сообразили, откуда она вылетела. Бах-бах, машины побились, труп под колесами, раненые.
— Можно?
— Дашка, ты вовремя, — подлетел Денис. — А то мы после вчерашней аварии перебьем друг друга из-за Лаймы.
Даша рухнула у окна на стул, Ларичев первый почувствовал нехороший признак в ее настроении, выжидающе уставился на нее.
— Че стряслось-то? — оказался самым любопытным Сеньков.
— Твоя Вероника, Афанасий, идиотка, — выплеснула эмоции Даша. — Во-первых, раскусила меня…
— Тогда она далеко не идиотка, — заметил Алексей.
— Нет, идиотка! — вспыхнула Даша. — Во-вторых, она нашла документы Беляева и сожгла их.
— Как сожгла? — воскликнул Ларичев.
— Обыкновенно. Огнем. На моих глазах сожгла, бросила на горящую конфорку и… фью в считаные секунды.
В самый разгар драмы зазвонил внутренний телефон. Ларичев снял трубку и не поверил ушам:
— Кто? Ревякин? Ко мне?! Пропусти. Ребята, извините.
Конечно, все разошлись, лишь Даша задержалась, шепнув:
— Я буду в отделе, позвонишь, когда освободишься.
Ларичеву сейчас не до нее. Дашу, сотрудницу милиции, подсадил к Веронике он, желая знать каждый ее шаг. Между ними кое-что намечается, даже уже есть. Дарья как всякая влюбленная женщина готова для него на все. Выпроводив ее, Ларичев занервничал, уж кого не ждал, так это местного монстра Петю, который без «сюрпризов» в гости не ходит. Интересно, что ему тащит прямо в кабинет?
Тот вошел, поздоровался, без приглашения сел (очень симптоматично, чувствует себя Петя хозяином, это плохой признак) и, положив руки на стол, спросил:
— Убийц нашел?
— Нет. Есть подозреваемые…
— Вероника, сестра Зины, и я? Ты же знаешь, что это чушь. И знаешь, кто стоит в основании, с самого начала знаешь. Скажи честно, сколько тебе предложил Баран… то есть Байран, чтобы ты сделал из меня и Вероники убийц? Она сестру якобы пришила, я — Беляева. Не стесняйся, говори, дам больше.
— Что ты себе позволяешь, — уныло проговорил Ларичев.
— У меня на тебя досье есть со свидетельскими показаниями. Не такой ты честный, как представляешься. Понимаю, жизнь трудная, а жить хочется хорошо, так и мне хочется на воле жить, и Веронике. Если бы ты меня поймал с поличным — тут я пас, сажай. К тому же у тебя дочь, значит, были и угрозы… Были?.. Можешь не говорить, Барана мы изучили давно. Но он обнаглел. Да, я все способен понять и простить. Улавливаешь? У меня предложение: подписку о невыезде аннулировать, о себе даже речи не веду. И сделай все, чтоб посадить Байрана. За это отдельная премия. А вот мое расследование, я оказался удачливей. Да, о себе посмотри материал на досуге, интересный.
Ревякин положил флэшку на стол, поднялся. Мавр сделал свое дело — мавр может уходить.
— А пропуск? — напомнил Ларичев.
— Выписывай.
— Документы Беляева у тебя?
— Нет. И это мой честный ответ. И денег моих нет… Испарились. Да ладно, люди теряют больше иногда, например, жизнь. Надеюсь, с этого дня у нас будет крепкая дружба. До свидания.
Ларичев кинул авторучку в стену, скрестил руки на груди, мысленно произнося ругательства. Флэшку он бросил в стол, посидел немного и запер ящик на ключ. Петя, черт бы его взял, на два шага впереди локомотива! Ни хрена не боится.
Позвонили из лаборатории, сообщили, что кровь на соскобах с ножа Мирона имеется, но только Александры Азизовой. Ну и что? Где теперь искать Мирона? А он главный свидетель по… новому делу. Придется искать, Петя Ревякин так хочет.
Вероника два дня в себя не могла прийти от шока, из дома не выходила, лежала на диване и винила себя. Лайма… Ужасная смерть, а она напророчила, с дурацкой фальшивкой действительно передала ей смерть. Слово мистически материально, осторожней надо быть, кидая их.
Петя навещал, пил чай и заставлял слушать музыку. Не приставал. Ему-то она как раз благодарна выше крыши, это он спас от тюрьмы, но пора освобождать чужую жилплощадь.
Она искала кольцо, чтоб продать его и купить обратный билет. Помнила: с пальца оно слетело в квартире, а где — не помнила. Вроде и не пьяная была. А вечером ей показалось, будто кто-то постучал в дверь, Вероника выскочила открывать с чашкой в руке, но на площадке никого не было. Чашка выскользнула от неловкого движения и — вдребезги, осколки разлетелись. Собирая их и проверяя, не осталось ли кусочков, Вероника увидела: под обувным шкафом что-то блестит.
— Кольцо!
Она попыталась достать его, стала дотягиваться рукой, а кольцо все дальше и дальше отодвигалось. Пальцы уперлись в какой-то предмет… Это еще что? Придется отодвигать шкаф.
Вероника вынула обувь, а у Зинки чересчур много туфелек, сапожек — куда это все? Образовалась целая гора, назад придется складывать час. Минуту спустя девушка забыла про туфли, сапожки и даже кольцо с бриллиантами, возможно, ненастоящими, учитывая жадность Стаса, пожалевшего для будущей жены лишнюю тысячу прислать.
Нашла ноутбук в специальном портфеле, из плотной ткани. Понятно, что Зина его туда спрятала. Почему ноутбук? Осмотрела портфель — нет ни денег, ни бумаг Беляева. И тот же вопрос донимал: почему так тщательно спрятан компьютер?
Вероника установила его на столике в гостиной, подключила. Основную, рабочую информацию хранят на диске D. Открыла его и ахнула. Папка с надписью: «Вероника». Открыла папку — там файл: «Вероника». Открыла. Надпись: «Запись смотри в видео». И больше ничего. Значит, это команда, путь к секрету.
— Что за конспирация! Так, вот… папка «Вероника»… тут одно видео.
Когда на экране появилось изображение, навернулись слезы.
— Привет, сеструха, — поздоровалась живая Зина. — Если ты смотришь это кино, то… мои дела хреновые. Но я оптимист, надеюсь, ты ее никогда не увидишь. Но если смотришь… Значит, тут такое дело. У меня был друг… нет-нет, ты не то подумала…
— Дура, откуда ты знаешь, что я подумала? — повела диалог с ней Вероника.
— Он, как дед мне был, как отец. У нас с тобой по жизни ни того ни другого не было, не повезло. Люди к батюшке в церковь бегут очищать душу, а я — к нему. Хороший же человек, скажу тебе… Его убили ублюдки. Извини, я выпью…
— Пьяница, — бросила ей Вероника. — Мне все рассказали…
— Твое здоровье! — Зина выпила, закусывала, смачно причмокивая. — М-м, люблю пожрать. А ты небось диетами себя моришь? Ты всегда не умела ценить… Ай, ладно. Извини, закурю… Так вот. Наш дед был тот еще жук, оттяпал пансионат и огромный лес в девяностые, тогда дебилы в креслах проглядели, а кинулись — чье это? Думали — ничье, мы сейчас — хап, хап. А Беляев им фигу показал. Там такая красота… И все нетронутое, настоящее, даже кабаны водятся и всякие там… птицы с журавлями.
— Ты пьяная! Не могла запись сделать в трезвом виде?
— Короче. Старика убили из-за леса, одна скотина захотела себе забрать, кто — не скажу, сама боюсь его. Им нужны бумаги на собственность Беляева, понимаешь? А их нет. Объясняю. Есть один мужик, Петя Ревякин, я на него работала, кем, не скажу… Но намекну…
Зина закатила глаза к потолку, задвигала плечами.
— Уже знаю, кем ты работала! — сказала ей Вероника.
— У меня секретная служба, ясно? Я договорилась с Петей о покупке, на хороших условиях, потому что только Ревякин способен заткнуть пасти, предварительно отпилив клыки.
— Он тоже брателло, — заметила Вероника, пока Зина затягивалась и выпускала струю дыма. — И тоже с клыками.
— Но Петя уехал, понимаешь? В последний момент старик передумал и настоял — повторяю, настоял! — чтобы Я купила на СВОЕ ИМЯ. Беляев взял с меня слово, что я мародерам не отдам, а слово надо держать. Он не хотел, чтоб его лес достался кому ни попадя. Я типа купила. На самом деле ничего не заплатила, кроме налогов, и то мне старик помогал, ну, дерут у нас… ой, мама, как дерут с простых людей шкуры!
— Тоже мне, борец за справедливость.
— Мы успели оформить все документы, но тут его убивают. Так вот, сеструха, если ты меня смотришь, то поедешь по адресу, записан на отдельном файле, к Подоваловым. Это пара стариков, друзья нашего Беляева. Они отдадут тебе чемоданчик, там Петины баблосы, верни ему. Я б не вернула…
— Кто б сомневался! — вставила Вероника.
— …но Беляев настоял. А документы… себе бери, ты моя наследница, лес будет твоим, и ни одна сволочь не посмеет прицепиться, им же нужны беляевские бумаги! Но не мечтай, хрен ты получишь, потому что я проживу до ста лет. Ах, да, покажешь Подоваловым эту запись, тогда они отдадут, не покажешь, не получишь чемоданчика. Ха-ха-ха… Ну, все. Пока. Да, чуть не забыла. Запомни, детка, я тебе никогда не позвонила бы первой, ни за что!
— Я тоже, — честно призналась Вероника.
— Это письмо записала, потому что мне угрожают. На всякий случай. Да я сама кого хочешь по стенке размажу, ты же меня знаешь. Пока. Надоела ты мне.
Обливаясь слезами как последняя дура, а она именно дура и есть, дрожащими руками Вероника позвонила. Не могла она сегодня оставаться одна с этим приветом от старшей сестры.
— Петя? Извини, что так поздно…
— Что случилось? — запаниковал он. — Ну же! Вероника, к тебе залезли?
— Нет… нет… Все хорошо… Вернее, все плохо… Петя, ты не мог бы приехать ко мне сейчас? Очень нужно.
— Еду.
В отличие от Вероники он не вступал в пререкания с Зиной, сидел надутый, ухватив рукой подбородок, а она продолжала хлюпать носом, правда, слез уже не было.
— Ну, Зина… — только и сказал он протяжно после записи. Непонятно было Веронике, восторг он выразил или наоборот. А ее потянуло выговориться, пожаловаться, чего раньше за собой не замечала:
— Представь, мы все время ссорились. Я считала ее вульгарной, грубой, эгоисткой… Когда она предложила мне охмурять мужиков, чтоб их доить, я окончательно с ней разругалась и больше не виделась. Я вообще забыла о ней. А она помнила. Выходит, я… я… свинья-а-а…
Петя закинул руку, обнял за плечи Веронику, слегка встряхнул:
— Э, перестань. Твоя Зина посмеялась бы, увидев, как ты нюни распустила. Она вон знала, что ее, как Беляева. И держалась молодцом. Не баба, а мужик. Между прочим, не всякий мужик достоин ее.
— Потому что показухой занималась, знала, что я увижу это видео после ее смерти и что будет мне от этого плохо.
— А хоть и показуха, что из того? Она была силой, учись. Ну, успокойся. Все уже закончилось…
Успокоилась, когда Петя начал целовать ее в голову, лоб, висок, нос… дело дошло до губ…
Что это было — временно нахлынувшая страсть, остаток страха после истории, зарождение более серьезных чувств? Кто скажет? Именно в ту минуту Веронике было спокойно и хорошо с минотавром Петей, он как бы создавал вокруг нее невидимое защитное поле. И вообще уютно лежать рядом, без движений и молча, от Пети столько тепла — печка, осенью это актуально.
Старики оказались те самые, которые были на похоронах! Вот это конспираторы, партизаны, честное слово! Ни слова не сказали про чемоданчик на похоронах, лишь предложили помощь.
А через день Вероника улетала. Петя провожал ее с Джулаем, первый молчал, второй стоял в сторонке. Так и не поняла Вероника, кто Сема — телохранитель, советник, менеджер или облагороженный брателло. Но с Ревякиным было жаль расставаться, потупившись, Вероника лепетала чушь:
— Петя, не дуйся, у меня там работа, обязательства, договоры…
— Полететь с тобой?
Вот как! И полетит, если она скажет. А вдруг пожалеет потом?
— Нет. Я сама.
Она трусливо сбегала. Ну, растерялась, не определилась. И хорошо с ним, и как-то непросто, внутри Вероники было непросто. С этим надо разобраться наедине с собой, в удалении. И улетела.
— У нее психология девчонки, — поставил диагноз умный Джулай. — Это надолго, иногда на всю жизнь, не очень удобно, скажу тебе.
Нашел чем напугать Петю! Тот усмехнулся, глядя, как взлетает самолет, усмехнулся со смыслом, известным только ему:
— Ничего, повзрослеет. А я подожду.
— Женщинам надо напоминать о себе.
— Учту. Завтра же напомню.
Со Стасом вышли на работу одновременно, он, абсолютно не загоревший, но посвежевший, искренне обрадовался, обнял за плечи невесту, поцеловал в щеку, в губы она не далась. Кокетничает, решил Стас.
— Ну уладилось? А ты похудела, тебе стресс пошел на пользу, выглядишь потрясающе. Я скучал. Извини, сейчас у меня выезд, клиент попался зануда, меня на него кидают. Вечером увидимся.
— Хорошо, увиди…
Не договорила, потому что некому было. Вероника отработала день в кошмаре, наподобие недавнего лесного. Все расспрашивают, сочувствуют, соболезнования выражают, выражают и выражают. Убиться можно! У нее рот не закрывался целый день, а рассказывал одно и то же по сто раз! Снова охрипла! Как кинозвезды выдерживают многочасовые интервью?
Стас забрал ее, выжатую как лимон, к счастью, он был на колесах.
— А куда мы едем? — вдруг задала она дурацкий вопрос.
— Ко мне, конечно. У меня и останешься. Ты ведь тоже соскучилась? Покажу тебе фильм о нашем путешествии по Мальте, это что-то!
— Ну, ладно, — вздохнула Вероника. — Будем смотреть фильм.
И фильм посмотрели. Скучища, и вина выпили — кислятина, дошло до главного. Поцелуй… Следующий, более крепкий… Следующий…
— Не надо, я не могу! — вырвалась Вероника.
— Ты что? — потерялся Стас. — Я что-то сделал не так?
— Все так… Просто я… Стас, отвези меня домой.
— Но теперь твой дом будет здесь, — распсиховался жених. — А там — съемная квартира!
— На съемную отвези, а?
Понимая, что на похоронах родной и убитой сестры у нее немного сдвинулись мозги, Стас подчинился и отвез ее на квартиру. А что ему было делать? Вероника упала на кровать, не раздеваясь, зажмурилась, потому что стало стыдно. Стас не виноват, это она изменилась, так как изменила ему! Произошло спонтанно, повторялось до отлета. Она обманула Стаса, ей жалко его, но поцелуи не те, обнимается он не так, разговаривает не так, у него абсолютно правильная речь — это противно. Вдобавок нет в нем… минотавра.
Два дня она ходила, думала, а ее все жалели — шутка ли, сестру потеряла, единственную, между прочим. И даже приносили подарки, мелочь — конфету, папку, фигурку ламы, — а приятно. Горю все сочувствуют, но в радости друзей остается почему-то маловато. Приятельница, узнав, какие проблемы возникли с внутренним миром Вероники, покрутила пальцем у виска:
— Ты позарилась на деньги? — Вот оно, понимание! — Ты что, хочешь бросить Стаса?!! Ради кого? Да завтра вашу «Коза Ностру» перестреляют, а тут! Перспективный, молодой, умный…
Она перечисляла достоинства жениха, а Вероника будто гору с плеч сбросила: приятельница сформулировала то, что она хотела сделать.
— Спасибо! Спасибо тебе, ты мне подсказала!
Вероника убежала ловить такси. Да, бросить! Только бросить… Ну, пусть будет так: разошлись по обоюдному согласию.
А на следующий день Вероника позвонила Пете:
— Привет. Это я, Вероника. Петя, можно я еще немножко поживу в твоей квартире?
— У меня дом есть. Большой.
— Петя, если я прилечу, ты меня встретишь?
— Что за вопрос. Заказать самолет? Слетаю за тобой.
— Не надо, я уже билет купила. На сегодня.