В четверг, 17 мая 1571 года, в замке Ла Мюр, в десяти льё от Гренобля, что в Дофине, был большой пир. Барон Робер де Ла Мюр выдавал свою дочь Бланш за графа Филиппа де Гастина.

До чего ж прелестная то была пара: двадцатипятилетний Филипп – хорош собой, честен и отважен; восемнадцатилетняя Бланш – красива, добра и любезна. А как они были влюблены друг в друга!

Десять лет назад их отцы, старые и отважные капитаны королей Франциска I и Генриха II, во имя вечной дружбы решили обручить своих детей. Но, увы, один из стариков – граф Сигизмунд де Гастин, – так и не дождавшись сего счастливого дня, переселился в лучший мир в 1566 году. Старый граф последовал за своей обожаемой супругой Элеонорой, потерю которой так и не смог перенести.

В этот вечер Филипп де Гастин еще острее почувствовал боль утраты своих дорогих родителей, которых он хотел бы поблагодарить за уготованное ему счастье. Юноша вдруг сделался печальным и на его глазах выступили слезы. Ведь он – сирота.

Впрочем, разве барон де Ла Мюр, его супруга Шарлотта, наконец, братья его избранницы, Этьен и Поль, не могли заменить ему родных? Филипп старался казаться веселым, но сердце его время от времени щемило какое-то тяжелое, непонятное чувство. Разум отрицает предчувствия, но и в его отрицании бывает не меньше погрешностей, чем в доказательствах.

Дальнейшие события покажут, что Филипп де Гастин не ошибался, когда под лазурью чистого неба инстинктивно уловил приближающуюся бурю.

Пир проходил в большой парадной зале. Гости – а их собралось человек шестьдесят – по большей части были родственниками хозяев замка, проехавшими ради такого случая десять, двадцать, а то и тридцать льё.

И, дабы оказать честь барону и баронессе, все – и дамы, и господа – явились на свадьбу в лучших своих нарядах и украшениях. Повсюду виднелись бархат и шелк; алмазы, рубины, изумруды, драгоценные камни всех видов сверкали на корсажах и головных уборах. Двадцать лакеев и столько же пажей, под руководством мажордома, мэтра Клода Тиру, старого слуги барона, разносили кушанья и вино.

Все ели и пили тогда от души – в этом я вам ручаюсь! Не в обиду сегодняшним балам-фуршетам будет сказано, но наши предки держались за столом куда более браво! Куски говядины, баранины, птица, рыба, пирожные исчезали, как по волшебству, и тотчас же заменялись другими, которым предстояло исчезнуть не менее быстро. Громадный стол, за которым легко могло бы поместиться и двести человек, был уставлен старинным серебром и хрусталем; посередине возвышалось великолепное чучело павы – необходимая принадлежность всех брачных пиров.

В этот же самый день барон дез Адре встал весьма рано в своем замке Ла Фретт и, вызвав своего оруженосца Тома Грендоржа, приказал разбудить своего сына Людовика Ла Фретта и капитана стражи Ла Коша, если те еще спят, и сообщить, что отец и господин ждет их в своей спальне для разговора.

Итак, спальня барона дез Адре. Полагаем, читатель будет нам признателен, если мы позволим ему проникнуть в эту комнату. Сколь интересен приют добродетели, столь же любопытно и то место, где живет порок… А мы гарантируем достоверность описания, так как взято оно из надежного источника – «Замков Франции» покойного Леона Гозлана.

«Спальня барона располагалась на четвертом этаже донжона, или главной башни замка Ла Фретт, и занимала почти половину его диаметра. Столько грубо обтесанных перекладин, столько стоек, подпиравших эти перекладины, скрещивались у потолка, с которого то тут, то там, свисала паутина, что царивший в комнате мрак без труда поглощал те редкие полоски света, которые проникали сквозь небольшие зарешеченные окна.

То впечатление уныния, что вы испытывали, попадая в это помещение, лишь усиливалось от невнятного гула, мрачных шумов, жалобных стонов и хрипов, которые носились по всей башне, наводя ужас на тех, кто не был привычен к подобным жилищам.

Все стены этой полукруглой комнаты были обвешаны оленьими рогами и клыками кабанов. На этих необычных вешалках, в полном беспорядке и среди придававшей сей картине живописности паутины, болтались охотничьи шапки, ошейники, кинжалы, путлища, ножи, поводки для собак, наручи, арбалеты, толстые цепи.

Между двумя окнами располагался тяжелый двухсекционный сервант, в котором хранилась редкая литература того времени, а именно: Библия, “Четыре сына Эмона”, “Ожье Датчанин”, “Мелюзина”, “Роман о Розе”, “Календарь пастуха”.

У двери, прямо напротив огромной кровати, стояли объединенные в группы, пучки, снопы алебарды, луки, колчаны, стрелы, удочки, удилища, окованные железом палки, все основное наступательное и оборонительное оружие той эпохи, и все оно было затянуто паутиной.

Куда бы вы ни ступили, отойдя от этой низкой и узкой двери, везде, вплоть до середины комнаты, вы натыкались на набитые опилками ящики… В ящиках этих хранилась кольчуга; опилки же предохраняли ее от ржавчины».

Такой – за небольшими опущениями – была спальня барона дез Адре, всецело соответствовавшая жилищу сеньора-феодала в укрепленном замке пятнадцатого – начала шестнадцатого века.

И, раз уж мы в ней оказались, описав логово, дадим и портрет зверя.

Зверя ужасного, который мог бы быть львом, не обладай он инстинктами тигра, – барона дез Адре, палача-протестанта, ставшего затем и палачом-католиком, чье имя и сейчас, спустя почти триста лет, крестьяне Дофине произносят с содроганием.

Франсуа де Бомону, барону дез Адре, камер-юнкеру королевского двора, полковнику легионеров Дофине, Прованса, Лиона, Лангедока и Оверни, избранному главнокомандующим войска, собранного для служения Господу, ради свободы короля и королевы-матери и поддержания их государства – такими были его титулы, – так вот, Франсуа де Бомону, барону дез Адре было в то время, о котором мы рассказываем, шестьдесят лет, но выглядел он десятью годами моложе.

«Гигантского роста, – говорит о нем Гозлан, – он был очень силен и имел длинное, худое, смуглое лицо, черные, как смоль, шелковистые волосы, ниспадающие на широкий лоб, орлиный нос, черные же, глубоко посаженные и в высшей степени злые глаза; нижняя его губа была оттопырена, что придавало ему вид кровожадного зверя».

В ожидании сына и капитана стражи, он сел в глубокое, мягкое кресло и начал ласкать двух огромных бассетов, Вулкана и Меркурия, заменявших ему ночных телохранителей, так как они постоянно спали возле его кровати.

Они в эту минуту заворчали; дверь отворилась, и вошли Людовик Ла Фретт и капитан Ла Кош.

У дез Адре, к слову, было два сына и две дочери от его брака с Елизаветой де Монтаньяк, умершей за восемь лет до начала нашей истории…

Он сам нам расскажет, кем стали его старший сын, Рэймон де Бомон, и Екатерина и Жанна, его дочери; мы же обмолвимся парой слов о Людовике Ла Фретте, названном так – согласно обычаю того времени – для того чтобы отличать его от старшего брата, который один лишь был вправе носить отцовское имя.

Так вот, Людовик, которому было двадцать пять лет, ничуть не походил на отца – ни нравственно, ни физически; он был совершенный блондин и имел весьма мягкий, добрый характер, что однако не исключало в нем храбрости, – это он доказал в нескольких сражениях, в частности, в битве при Монконтуре.

Капитан Ла Кош – наперсник, друг и правая рука барона – был маленький, коренастый человечек с шарообразной головой, красным лицом, маленькими заплывшими жиром глазками, толстыми сладострастными губами, живой и веселый, несмотря на свои пожилые лета.

В особенности примечателен был его толстый нос, издававший нечто похожее на трубные звуки во время сморканья, а Ла Кош всегда сморкался в важных случаях.

Пожелав барону доброго утра, молодой Ла Фретт и капитан присели на стоявшие напротив него табуреты.

– Ну, господа, – начал кастелян, сразу перейдя к делу, – весело ли вам было здесь в течение тех четырнадцати месяцев, которые мы провели в полном бездействии, словно статуи в нишах?

Ла Фретт промолчал, но Ла Кош, качая своей круглой головой справа налево и слева направо, проговорил:

– Раз уж вы спрашиваете, барон, то отвечу по чести. Нет, мне не весело в вашем замке, хотя здесь можно хорошо поесть, попить и поспать, – а я всегда любил хорошо поесть, попить и поспать. Но человеку, в чьих жилах еще течет кровь, требуется нечто большее, чем сон, хорошие кушанья и вино. Я здесь ржавею, барон! Быть может, вы хотите избавить меня от ржавчины? В таком случае восклицаю от души: виват! Я готов! Когда отправляемся?

Барон прослушал речь капитана с веселым, довольным видом.

– Ну, а вы что скажете, Ла Фретт? – обратился он к сыну. – Согласны ли вы с мнением нашего славного капитана, жаждущего выйти из оцепенения.

– Что ж… Это зависит от обстоятельств, отец.

– Как это – зависит от обстоятельств?

– Этим я хочу сказать, что если ваше предложенное вами дело придется мне по вкусу, я соглашусь принять в нем участие, в противном же случае – увольте.

Дез Адре мрачно сдвинул брови; Ла Кош пожал плечами.

Ла Фретт оставался спокойным.

– Вот как! – произнес наконец барон после долгой паузы, во время которой взгляд его ни на секунду не сходил с бесстрастного лица молодого человека. – Так вы, сударь, не согласны принять участие в деле, которое не соответствует вашим наклонностям? Нельзя ли узнать, что же им соответствует?

– Ранее я уже имел честь сообщать вам это, отец, но готов и повторить: мой брат Рэймон, состоящий в услужении герцогу Алансонскому, дал мне знать, что, если я того пожелаю, то тоже смогу получить место в доме принца. Я хотел бы присоединиться к брату в Париже, отец.

– Ах, да! Этим вы хотите сказать, что с радостью оставите меня, как это уже сделал ваш старший брат. А вы не думали, сударь, что я слишком привязан к вам, чтобы решиться на эту разлуку?

При этих словах отца Ла Фретт грустно улыбнулся.

– Да, я должен признать, – продолжал барон, не обращая внимания на эту улыбку, – что мои дети не очень-то любят расточать нежности! У меня двое сыновей и две дочери, из которых одна в монастыре, а другая – служанка!

– Вы слишком принижаете положение Жанны, отец. Фрейлина королевы Франции не может называться служанкой!

– Полноте! Когда эта королева и сама-то ничего не решает, что может ее фрейлина?

– Королева Елизавета стоит очень высоко по своему уму и своим добродетелям.

– Да! – и крайне низко по своему влиянию. Как бы то ни было, а сути дела это не меняет: дочери меня покинули, старший сын меня покинул, а теперь еще и вы желаете меня оставить. И почему? Потому что вам всем совестно из-за меня! Ха-ха! Это я, слышите, я должен вас стыдиться! Впрочем, будь по-вашему! Отправляйтесь к вашему брату, я вас не удерживаю! Я намеревался приобщить вас к выполнению задуманной мной мести, но могу обойтись и без вас… Ступайте!

Ла Фретт встал и направился к двери, но, пройдя несколько шагов, остановился.

– Отец, – сказал он твердо, – если ваше мщение справедливо, то я вам в нем помогу, как то велит мне мой долг.

Барон прикусил губу.

– Ах, так ваше послушание зависит от вашего суждения? – спросил он насмешливо. – Да уж, Ла Кош, хороши бы были наши солдатики, будь они из того же теста, что и господин мой сын! Что ж… Я вам скажу, сударь, за что и кому я хочу отомстить – и посмотрим, что вы ответите… Итак, я был оскорблен, четырнадцать месяцев тому назад – вы должны помнить, вы сами там были, – на следующий день после битвы, к успеху в которой я тоже приложил руку, битвы при Монконтуре. Оскорблен теми самыми господами, в рядах которых я так храбро сражался – что можете и вы засвидетельствовать. Один из них, которому следовало бы пощадить меня, так как я имел возможность уничтожить его, но не сделал этого, так вот, один из них, барон де Ла Мюр, первым подал сигнал к всеобщему против меня восстанию. Он обошелся со мной, как с собакой, как с самой негодной собакой! Нет, хуже, чем с негодной собакой: когда ее бьют, она кусается, но барон де Ла Мюр не удосужился ударить меня… чтобы не дать мне права придушить его! Прошел год самых тяжких ожиданий удобного случая отомстить ему, и вот наконец-то пробил час, который повергнет этого надменного барона к моим ногам. Сегодня он выдает замуж дочь; все те его друзья, которые вместе с ним повернулись ко мне спиною, будут сегодня за его столом. Вы понимаете, Людовик, Ла Кош?.. Они все будут там, с женами и дочерьми, и благодаря некоторым связям, приобретенным мной в замке Ла Мюр, вы ворвемся к ним неожиданно, словно молния… застанем их пирующими, смеющимися… ха-ха-ха! и убьем их!.. задушим!.. сожжем!.. отомстим за себя!.. Ха-ха-ха!.. Что ты на это скажешь, Людовик?.. И ты, Ла Кош?..

Капитан высморкался; он уже видел себя посреди бойни.

Ла Фретт, бледный, с опущенными глазами, вновь направился к двери.

Но барон преградил ему путь и схватил за руку.

– Так ты не одобряешь моего плана? – спросил он.

– Нет, – чистосердечно ответил молодой человек.

– И отказываешься участвовать в моем мщении?

– Участвовать в убийствах я не собираюсь.

– В убийствах!.. Признайся лучше, что ты струсил!

– Я не трушу, отец, просто не желаю видеть лишнее пятно на вашей совести!

– Несчастный!

Великан сжал руку сына своими железными пальцами, словно тисками, так, что Людовик побледнел еще сильнее, но не произнес ни единой жалобы, не сделал ни единого движения, чтобы избавиться от пытки.

– Оставьте, барон, – промолвил Ла Кош примирительным тоном, – вы гневаетесь, но что это вам даст? Господин Ла Фретт еще не понимает, сколь сладкой может быть месть. Пустите его! Кто знает… Быть может, в скором времени он вернется к нам сам, по доброй воле, убедившись, что при дворе нашего славного короля Карла IX еще меньше хорошего, чем у нас.

Дез Адре разжал хватку.

– Идите, – сказал он, – идите, куда хотите… Идите же, чтобы я вас никогда больше не видел.

– Никогда больше – это слишком тяжело сказано, отец; но вы приказываете – я подчиняюсь. Прощайте!

Он схватил ту руку, которая только что его пытала, и почтительно поднес к своим устам.

Дез Адре отвернулся.

Быть может, в этот момент тайный голос шептал ему: «Останови его, потому что ты не ошибся: ты действительно никогда больше его не увидишь!»

Но Ла Фретт был уже у двери; поклонившись, он повторил:

– Прощайте!

– Прощайте! – ответил кастелян.

Людовик исчез.

– Ступай за ним, Ла Кош! – быстро обратился барон к капитану. – Проследи за его отъездом, дай ему лучшую лошадь, лучшее оружие. А это, – он начал торопливо рыться в одном из своих сундуков, – это опусти незаметно в его чемодан. Он так горд, что способен уехать с пустыми руками.

Капитан принял поданный ему тяжеловесный кошель с самым добродушным видом.

– Да, да, – пробормотал он, – мы не хотим показать, как нам жаль расставаться с нашим малюткой! Мы очень боимся остаться одни со старым Ла Кошем. Ну, а что, если этот старый Ла Кош готовит нам очень приятный сюрприз, если мы не останемся с ним с глазу на глаз? Ба, говорит ведь пословица: «Одного теряешь, а десятерых обретаешь!» Положим, десятерых иногда бывает трудно найти сразу… но одного… о!.. Подождите, барон, скоро, надеюсь, мы вас утешим!

Барон подошел к одному из окон, совершенно равнодушный к тому, что бормотал капитан.

Перед ним открывался прелестный вид: под скалою, на которой был выстроен замок, протекала Изера, на том берегу тянулся громадный сосновый лес и виднелись горы, чистенькие деревни, два-три замка других владетелей, зеленые поля, луга, мызы, церкви.

Но дез Адре в этот час не был способен восхищаться красотами пейзажа; капитан был прав: ему жаль было расставаться со вторым сыном, пусть тот и был слишком нежен по натуре своей, – он и так уже потерял старшего.

Когда его оставили дочери, барон совсем не расстроился, даже напротив. К чему ему было держать рядом с собой дочерей?

Но его сыновья, парни могучие и отважные – а они оба были очень храбры, – которые могли бы помочь ему в его последней битве… они его не только презирали, но и боялись! Презрение и страх – такие чувства он внушил своим детям!

Внезапно он вздрогнул: из ворот замка выехал всадник и направился к большой дороге.

Это был Ла Фретт!

О, он не замедлил воспользоваться данной ему свободой! Он бежал от своего отца как можно скорее!

Поравнявшись с окном, за которым стоял барон, всадник почтительно поклонился, а затем пришпорил коня.

– Людовик! – невольно прошептал дез Адре.

– Барон, – раздался голос Ла Коша, – представляю вам человека, горящего нетерпением пасть к вашим стопам – господина шевалье Сент-Эгрева!

Для лучшего понимания того, что вскоре последует, напомним читателю то, что он от нас уже слышал: пир по случаю свадьбы Филиппа и Бланш проходил в большом зале Ла Мюра.

И эти слова – большой зал – читатель должен воспринимать в самом что ни на есть прямом их смысле.

Этот зал – парадный, тот, где проходили приемы, аудиенции – был воистину огромен.

За столом, сервированным на шестьдесят персон, без малейшего вреда для обслуживавших гостей слуг легко уместились бы и все триста.

Не будь барон дез Адре реальной исторической персоной, он вряд ли бы появился в нашем романе. Таких чудовищ придумать невозможно. Дез Адре убивал потому, что любил убивать, и в этом виде развлечения – который он смаковал, стремился довести до совершенства – предпочитал сбрасывать своих пленников с вершины какой-нибудь башни.

«Какая это радость, – говорил он, – видеть, как человека легонько подталкивают к краю платформы, все дальше и дальше, до тех пор, пока его ноги, колени, голова и бездна не превращаются в одну прямую линию. Со взъерошенными волосами, побелевшим лицом, скрюченными от страха пальцами и готовым вот-вот вырваться из груди сердцем, человек этот наконец летит вниз, несколько раз переворачивается в воздухе и, ударяясь о скалы, расплющенной безжизненной массой падает на землю.

Следующего, скорее, скорее!.. Следующего!.. Я буду смотреть, как они прыгают вниз, пока мне это не надоест, и лишь тогда крикну: довольно!»

Дез Адре, несомненно, был безумцем, кровожадным маньяком… Самым же ужасным было то, что для удовлетворения пожиравшей его жажды убийства этот человек задействовал лучшие качества воина: неустрашимость, прозорливость, проницательность, мудрость, энергичность, пренебрежение опасностью.

Разумом эти странные аномалии не понять.

Откуда эта храбрость, соединенная с трусостью? Почему, наряду с блестящим умом, в нем жила такая порочность?

Девиз его был таков: «Impavidum ferient ruinae». – «Тишина посреди руин».

Он забывал, по словам Гозлана, что Гораций рекомендовал эту твердость человеку справедливому, который хочет уподобиться героям, а не человеку жестокому, для которого отвага становится лишь очередным пороком.

В тот же день, 17 мая 1571 года, примерно в тот же час, когда графиня Гвидичелли, путешествующая со своим оруженосцем Орио, просила гостеприимства в замке, которому вскоре предстояло быть уничтоженным бароном дез Адре, пятеро всадников, ехавших по Итальянской дороге, вступали в небольшую деревушку Сен-Лоран, отстоявшую от Ла Мюра на несколько льё.

Одетые во все черное, они были на вороных конях и – примечательная особенность – имели к тому же черные бархатные полумаски на лицах, которыми издавна пользовались в Италии те, кто желал предаться удовольствиям или каким-либо делам, оставаясь неузнанным, и которые вошли в моду во Франции при Франциске I.

Выглядели они весьма необычно, эти пятеро странников, необычно и зловеще!.. Столь зловеще, что, когда они въехали в вышеназванную деревушку, каждый крестьянин, каждая крестьянка, повстречавшиеся им на пути, спешили отскочить в сторону, бормоча про себя ту или иную молитву.

Еще бы! В те времена даже в Париже многие боялись (и боялись жутко, уверяю вас) дьявола – могло ли быть иначе в провинции?

А, повторимся, вид этих пятерых странников отнюдь не внушал доверия! К тому же, и день уже клонился к закату, а всем известно, что с сумерками, словно летучие мыши, на улицы высыпают всевозможные злодеи…

25 мая, то есть через восемь дней после описанных выше событий, король Карл IX охотился на лису в Венсенском лесу. Он страстно любил охоту, этот король Карл.

Также он был без ума от музыки и поэзии, и до нас даже дошли стихи, которые он писал своим любовницам или скорее любовнице, той единственной, которая была дорога его сердцу, Марии Туше. Стихи эти сделали бы честь и самому Ронсару.

Кроме того, он ковал превосходные стволы ружей и подковы.

Словом, то был крайне любезный и приветливый король, девиз которого заключался в тех двух словах, которые сами по себе являются предписанием: «Pietate et Justitia». – Набожность и Справедливость».

Покопавшись в его жизни, вы, возможно, и найдете какие-то небольшие пятнышки… вроде резни, вошедшей в историю как Варфоломеевская ночь, которая была организована по его приказу и с одобрения его достопочтенной матери, Екатерины Медичи, и стоила жизни от двадцати до двадцати пяти тысячам людей разного пола, всех рангов и возрастов…

Но не все ведь короли безупречны, не так ли? И потом, если кто и был виновен в той бойне, то сами протестанты! Какого черта! Король ведь ясно сказал: «Я не потерплю в моем королевстве больше одной религии! Месса или смерть – выбирайте сами!» Протестантам оставалось лишь выбрать… то, что их вынуждали принять, и их бы не убили!

В 1571 году, впрочем, Карл IX еще и не думал о том, как бы избавить свое королевство от этих проклятых гугенотов. В то время милый король довольствовался охотами и амурными делами, пусть те иногда и доводили его до полного изнеможения…

«Крайность во всем». Такой девиз, вероятно, подошел бы ему больше.

В тот день, о котором пойдет речь, он тем не менее предавался одному из своих любимых развлечений с некоторой даже ленцой. Прежде всего, то было совсем не подходящее для охоты время года. Охотиться лучше всего осенью или зимой – на кабанов да на оленей.

Накануне, в Лувре, король изъявил желание отправиться на следующий день в Венсенский лес – убить парочку лисиц (благоприятный случай заночевать в замке, где бы к нему присоединилась его дорогая любовница).

И на следующий день, весьма обрадованные – мы в этом уверены – возможности пожертвовать собой ради его удовольствия, между десятью часами утра и часом пополудни, две лисицы позволили королю себя убить.

Неудивительно, что его величество пребывал в великолепном расположении духа, а тут еще и аппетит у него разыгрался, поэтому решено было в районе двух часов устроить на круглой поляне у Четырех Дубов небольшой пикничок, на котором король перекусил бы как простой виллан.

Дом флорентийца Рене, постоянного парфюмера госпожи Екатерины Медичи, стоял на улице Сент-Оноре, на углу улицы Арбр-Сек. Дом был трехэтажным; Рене занимал его целиком. На первом этаже находилась его лавка, на втором – жилые покои, на третьем – лаборатория.

Вечером 25 мая – часы на главной башне Лувра едва пробили десять – двое верховых, женщина и мужчина, остановились перед этим домом, под вывеской, на которой значилось: «Рене, флорентиец, парфюмер ее величества королевы-матери».

Лавка была закрыта, но из окна второго этажа выглядывал кто-то – как оказалось, сам Рене, который, увидев, что у его жилища остановились двое всадников, поспешил к ним спуститься.

– Флоренция! – сказал он даме, не забыв снять колпак.

– Неаполь! – ответила незнакомка.

То был условленный пароль, так как дама и Рене лично знакомы не были.

Тофана – отныне мы будем называть настоящим именем ту женщину, которая явилась в замок Ла Мюр как графиня Гвидичелли – спрыгнула на землю, но Орио, ее оруженосцу, остался в седле.

И так как Рене, за спиной у которого уже возник слуга, чтобы забрать у путников лошадей, предложил оруженосцу последовать примеру госпожи, последняя промолвила:

– Позвольте мне прежде сказать вам несколько слов, мэтр Рене.

– К вашим услугам, сударыня, – ответил парфюмер, проводя сицилийку к широкой лестнице, на нижней ступени которой слуга нарочно оставил факел.

Они прошли в гостиную. Рене придвинул Тофане кресло, но та отрицательно покачала головой.

– Но, должно быть, вы сильно утомились, сударыня, после столь продолжительного путешествия?

– Сейчас речь не о моей усталости. Скажите, пожалуйста, где живет граф Лоренцано? Мне это неизвестно, так как, согласно нашей с ним договоренности, все свои послания ему я пересылала через вас.

– Граф Лоренцано живет на улице Святого Фомы.

– Это далеко отсюда?

– Нет, напротив, совсем рядом.

– Может ваш слуга проводить меня?

– Несомненно, но…

– Что?

– Я только что имел честь принимать графа Лоренцано у себя.

– И что же?

– Он приезжал специально для того, чтобы сообщить, что королева-мать приказала известить ее сразу же, как только вы прибудете. «В каком бы часу она ни приехала» – таковы были собственные слова госпожи Екатерины.

– Что ж, дождетесь, пока я вернусь от графа Лоренцано, и предупредите госпожу Екатерину, – нет ничего проще.

– Однако…

– Ах, мэтр Рене! Нам ведь с вами суждено жить под одной кровлей – быть может, довольно долго. Надеюсь, вы не захотите иметь меня врагом с первой же минуты нашего знакомства. Я желаю видеть графа Лоренцано прежде всего. Слышите? Прежде всего! Я пробуду у него недолго. Теперь десять часов, и я могу вернуться к полуночи. Если госпожа Екатерина так страстно жаждет меня видеть, то и тогда не поздно будет уведомить ее о моем приезде.

С этими словами Тофана направилась к выходу, и флорентиец счел за благо не останавливать ее, хотя и не был удовлетворен ее аргументами.

– Пусть будет так, как вы желаете, сударыня, – сказал он, – и, полагаю, есть одно средство, которое позволит нам согласовать… ваше желание безотлагательно встретиться с графом Лоренцано с нетерпеливостью ее величества королевы-матери, страстно жаждущей вас видеть.

– И что же это за средство?

– Вы дадите слово, что вернетесь сюда не позднее полуночи, чтобы я мог послать кого-нибудь к ее величеству королеве, к примеру, в половине двенадцатого.

Тофана какое-то время колебалась – такой расклад ее не очень устраивал, – но в конце концов ответила:

– Даю слово быть здесь к полуночи.

– Тогда все в порядке. Я прикажу Жакобу, моему слуге, проводить вас на улицу Святого Фомы.

Первое кулинарное заведение в Париже появилось именно при Карле IX; именовалось оно «Трактирщиком». До того времени в столице других мест, где можно было бы перекусить за деньги, за исключением кабачков и трактиров, не имелось. Опять же за деньги, в этих кабачках и трактирах, если и кормили, то зачастую крайне плохо. В 1569 году некоему Ле Мору, бывшему метрдотелю маршала де Гонди, пришла в голову весьма удачная, как оказалось, мысль открыть на Монмартре, напротив церкви Святой Марии Египетской, заведение, где можно было бы выпить и перекусить за подходящую цену в любое время суток, и не хуже, чем у себя дома.

Мода закрепила это новшество, и уже через пару месяцев обеды или ужины у Ле Мора вошли в привычку у самых богатых столичных вельмож и буржуа. Успех придал Ле Мору смелости; он расширил свое заведение, увеличил штат прислуги, улучшил обслуживание, и вскоре весь Париж судачил о первоклассных винах, что хранились в его погребах, и восхитительных блюдах, которые вкушали в его залах и кабинетах.

Парижане стали гурманами, и у Ле Мора появились соперники: Самсон, Инносан, Гавар составили ему конкуренцию.

В «Рассуждениях о чрезмерном питании», которые представил в 1580 году королеве-матери один из ее преданных слуг, можно было прочесть следующее: «Теперь уже мало кто довольствуется обычным обедом из трех блюд, состоящим из бульона, жаркого и фруктов; в меню обязательно должны присутствовать пять или шесть видов мяса, пирожные, рагу и прочие излишества, и хотя цены на них бьют все рекорды, никого это не останавливает. Сегодня каждый хочет сходить пообедать к Ле Мору, Самсону, Гавару, Инносану, этим служителям изобилия и сладострастия, которых из более цивилизованной страны изгнали бы как развратителей нравов».

Суровый моралист, вы не находите? Должно быть, он страдал несварением желудка, этот автор «Рассуждений». Что бы он сказал – боже мой! – если бы попал в Париж нынешний, где цены, в том, что касается продовольствия, совершенно заоблачные, что не мешает служителям изобилия и сладострастия, таким, как Биньон, Бребан, Петерс и прочие, зарабатывать целые состояния.

Пробило три часа пополудни. Госпожа Елизавета, супруга короля Карла IX, находилась в одной из комнат Лувра в обществе двух своих любимых фрейлин, мадемуазелей Шарлотты де Солерн и Жанны де Бомон.

Сидя в большом кресле, украшенном французским гербом, королева рассеянно смотрела в книгу в темно-красном бархатном переплете с железной окантовкой, которая лежала у нее на коленях.

Разместившись в нескольких шагах от ее величества, на табуретках, Шарлотта де Солерн и Жанна де Бомон вышивали, время от времени прерывая свою работу для того, чтобы взглянуть на королеву, которая, очевидно, была более занята собственными мыслями, нежели чтением, так как за двадцать минут перевернула лишь две страницы.

– Уверяют, что этот «Роман о Розе» восхитителен, – сказала королева наконец, закрыв книгу и бросив ее на столик, – но я принимаюсь за него уж в шестой раз, а никак не могу им заинтересоваться… Шарлотта, Жанна, оставьте, пожалуйста, ваше шитье и поболтайте со мной!.. Мне сегодня так скучно! Мне кажется, что за те восемь месяцев, что я нахожусь в этом дворце, никогда еще я не была такой покинутой, забытой, как сегодня!..

– Забытой?! – повторили фрейлины тоном нежного упрека, осыпая поцелуями руки королевы.

Она улыбнулась.

– Да, я нехорошо выразилась. Я не совсем покинута, потому что вы со мной… вы, которые любите меня!.. Но…

Крупная слеза скатилась по щекам несчастной королевы.

– Но, – продолжала она немного спустя, как будто говоря сама с собою, – зачем, кроме вас, никто не любит меня? Зачем король Франции женился на мне, если любит другую? Лучше он оставил бы меня в нашей стране, нашей милой Германии, не так ли, Шарлотта? Я ведь не гналась за честью быть королевой!

– Увы, госпожа, – ответила Шарлотта, – но принцессы, похоже, не имеют права на чувства в этом мире. Их выдают замуж за того или иного принца… за того или иного короля сообразно интересам политики.

– И если они от этого умрут… тем хуже для них! – произнесла Елизавета глухо. – Ах, – продолжала она после небольшой паузы. – Когда я приехала в Париж в ноябре прошлого года, то полагала, что буду здесь счастлива! Помнишь, Шарлотта, как хорошо принял меня король? Как он был нежен и предупредителен тогда! Каким гордым и радостным казался, когда ехал верхом рядом с моей каретой посреди приветствовавшей нас толпы. А королева-мать, разве не приняла она меня, как родную дочь? Она ежеминутно целовала меня, обнимала… А теперь? Что такого плохого сделала я госпоже Екатерине, что она так меня ненавидит? Она хочет и дальше властвовать, быть настоящей королевой, но разве я ей мешаю? Я желаю только одного: быть любимой моим супругом! Зачем она отдаляет его от меня, чтобы подтолкнуть… к той женщине… которая никогда не сможет быть для него никем другим, как только… любовницей… Какой интерес заставляет ее разъединять то, что соединено Богом? Ах, Шарлотта, Жанна, когда я думаю обо всех этих загадках, то дрожу и сердцем и душой! Так и вижу, как вокруг меня открываются бездны… темные пропасти, и боюсь, что вот-вот упаду в них!

– Госпожа!

Жанна де Бомон и Шарлотта де Солерн опустились на колени перед молодой королевой, бледной и дрожащей, и снова принялись покрывать ее руки поцелуями.

Казалось, эти ласки немного ее успокоили.

Елизавета вытерла слезы и, взяв юных фрейлин за руки, помогла им встать.

– О, я сумасшедшая! – она грустно улыбнулась. – Оставим все эти глупости и, раз уж я вас позвала, давайте поболтаем… Госпожа Маргарита Валуа не удостоила меня сегодня визитом. Вы не знаете, почему?

– Потому, вероятно, что все ее мысли заняты заботами о вечернем туалете, – ответила Жанна.

– Вечернем туалете? Что же сегодня вечером будет при дворе особенного?

– Ваше величество забыли, – сказала Шарлотта, – что сегодня король дает бал в Лувре, где маршал де Таванн представит тех двух иностранцев, о которых уже неделю говорит весь Париж. Уверяют, что они привезли из Америки столько золота, что им можно было бы украсить целый собор.

– А! Действительно! Моя сестра Маргарита говорила мне об этих сеньорах… Это ведь они раздарили на обеде, где присутствовали с дюжину вельмож, на десять тысяч экю золотого песку?

– Они, ваше величество.

– Их имена?

– Маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо.

– Итальянцы?

– Да, госпожа, – продолжала Шарлотта. – Первый из них – шурин графа Лоренцано, одного из самых преданных друзей королевы-матери… О, она может ликовать! Если так и продолжится, вскоре при французском дворе будут служить одни итальянцы. А так как эти итальянцы сказочно богаты, то госпожа Екатерина, видимо, лелеет надежду, что они помогут ей отстроить Тюильри, который она вот уже два года как не может закончить – из-за отсутствия собственных средств, как поговаривают.

– Тише, тише, болтунья! – шепнула Елизавета, грозя пальцем. – Если госпожа Екатерина тебя услышит…

– Но она-то меня не слышит! – весело возразила мадемуазель де Солерн. – А если и услышит, чем я рискую? Едва ли она может возненавидеть меня и моего брата больше, чем ненавидит сейчас.

– Ах, так ты думаешь?

– Не думаю, но убеждена в этом. Все очень просто: если вы, госпожа, нас любите, то она питает к нам глубочайшее отвращение.

Елизавета покачала головой.

– Тебе это кажется простым, – сказала она, – я же нахожу это печальным… Но, если память меня не подводит, твой брат, Шарлотта, господин де Солерн, и ваши братья, Жанна, г-да Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт, присутствовали на том обеде, который закончился таким замечательным и роскошным десертом?

– Да, госпожа, – ответила Шарлотта, – и я должна это подтвердить: Рудольф утверждал, что эти господа весьма симпатичны во всех отношениях. А маркиз Альбрицци, говорят, настоящий красавец.

– О, шевалье Базаччо гораздо красивее маркиза! – воскликнула Жанна.

– Так вы их видели? – спросили королева и мадемуазель де Солерн в один голос.

Дочь барона дез Адре покраснела.

– Да, случайно, – пробормотала она. – Позавчера… когда я ехала в Сен-Жермен-л'Оксерруа… мне их указали… мне сказали…

– К чему так волноваться, дорогая Жанна! – ласковым голосом промолвила Елизавета. – Если шевалье Базаччо вам нравится, то что же в том предосудительного? К тому же вы так хороши, что его можно только поздравить с подобным счастьем! Вы ведь не принцесса; вы можете выйти замуж за того, кого любите… и кто любит вас.

Едва она произнесла последние слова, как тяжелую бархатная портьера отодвинула маленькая, хорошенькая ручка, и один из новых пажей Елизаветы, Паоло, объявил:

– Главный оруженосец госпожи королевы, Рудольф де Солерн.

То был час, когда главный оруженосец являлся, чтобы принять приказания королевы на вечернюю службу. Он вошел, почтительно поклонился ее величеству, приветствовал мадемуазель де Бомон и дружески кивнул Шарлотте, своей сестре, – последние тотчас же отошли к окну.

Королева, вздрогнувшая при докладе о приходе Солерна, теперь смотрела куда-то вдаль и будто не замечала присутствия графа; тот же стоял тихо, неподвижно и благоговейно созерцал ее, молодую и прекрасную.

Наконец Елизавета обратила взор на вошедшего и произнесла с легким замешательством:

– Извините, господин де Солерн… я задумалась…

– Ваше величество не должны извиняться перед их покорнейшим слугой, – сказал Рудольф. – Я готов ждать ваших приказаний столь долго, сколь вам будет угодно.

– Моих приказаний… – обеспокоенно проговорила королева. – Но у меня нет никаких приказаний для вас на сегодня. Хотя… сегодня бал при дворе; я пойду туда, и вы будете меня сопровождать, господин граф.

– Хорошо, госпожа. Это все?

– Все.

Рудольф вознамерился удалиться.

– И еще одно, сударь, – сказала Елизавета. – Это касается нескольких слов, которые только что вырвались у вашей сестры и которые больно меня задели.

– Что же это за слова, госпожа? Что могла сказать мадемуазель де Солерн такого…

– О, не обвиняйте ее. Если она меня и встревожила… огорчила… это не специально! Садитесь, граф; выслушайте меня… и ответьте откровенно.

Рудольф повиновался и сел.

Королева продолжала вполголоса:

– По словам Шарлотты, она уверена в том, что госпожа Екатерина Медичи за что-то вами с ней недовольна. Вы тоже так полагаете, господин де Солерн?

Тот не решался ответить.

– Ах! – воскликнула Елизавета. – Вспомните, я просила вас быть откровенным… Мне действительно нужно это знать!

– Если уж на то пошло, госпожа, – ответил граф, – то скажу прямо: да, я тоже так считаю. Госпожа Екатерина Медичи не может простить нам, мне и Шарлотте, того, что мы признаем и любим лишь одну королеву во Франции, королеву, которую она предает… она, ее мать… которая должна защищать ее и служить ей! Что до меня самого, то ее отвращение ко мне лишь увеличилось вследствие моего отказа перейти к ней на службу, – такое предложение поступало мне от нее три месяца тому назад.

– А! Так госпожа Екатерина предлагала вам…

– Ваше величество приказали мне быть откровенным – я и был искренен.

– И я вам за это очень признательна, господин граф. Но… это… как вы назвали… отвращение, которое вы внушили госпоже Екатерине, отказавшись поступить к ней на службу, не подвергает ли оно вас опасностям… большим опасностям?

Рудольф пренебрежительно пожал плечами.

– О, это меня мало беспокоит, – ответил он. – Девиз Солернов таков: «Делай, что должно – и будь, что будет». Я иду своей прямой дорогой; если кто-то встанет у меня на пути, моя совесть подскажет мне, как быть, а шпага защитит меня.

– Шпага! Что значит шпага против двадцати кинжалов!

– О, я не думаю, что дело дойдет до кинжалов, – возразил Рудольф, улыбнувшись. – Полагаю, госпожа Екатерина дважды подумает, прежде чем избавиться… таким образом… от человека, который является не ее подданным, а слугой его величества императора Германии Максимилиана II!

– Кто знает… – прошептала Елизавета. – Говорят, королева-мать не останавливается ни перед чем, когда хочет утолить свою ненависть! Вместо железа она вполне может употребить и яд.

Рудольф не ответил.

– Знаете что, господин де Солерн, – продолжала молодая королева. – Мне кажется, с вашей стороны будет благоразумно… если вы… последуете совету, который я хочу вам предложить… Возможно, за себя вы и не опасаетесь, но ведь Шарлотта, наша дорогая Шарлотта может… пострадать совершенно невинно!

– И какой же совет изволят предложить нам, мне и моей сестре, ваше величество во избежание последствий ненависти королевы-матери? – спросил граф.

– Что ж… Боже мой! Пребывание в Париже не может быть особенно приятным ни для вас, ни для Шарлотты, а император Максимилиан чрезвычайно ценит вас, господин де Солерн… он мне часто говорил это… Вы только выиграете, вернувшись к нему, а Шарлотта и без того скоро меня покинет; она уже в тех летах, когда самое время выйти замуж за кого-нибудь любезного сеньора.

– Если я правильно понял, госпожа, то вы приказываете мне и моей сестре оставить вашу службу?

– Приказываю!.. Нет!.. Я вам не приказываю… абсолютно… я…

– Вы предлагаете нам оставить вас совершенно одну при этом французском дворе, который своим смрадным дыханием погубит вашу молодость, вашу добродетель, если с вами не будет ни одного верного друга? Ах, госпожа! Что бы вы подумали о нас, если б мы согласились последовать вашему великодушному, бескорыстному совету?

– Господин де Солерн!

– Оставить вас! Отдать вас на растерзание вашим врагам! Это было бы трусостью с нашей стороны, госпожа, ужасной подлостью…

– Господин де Солерн!

– О, простите, ваше величество, простите… Эмоции переполняют меня… я, быть может, слишком увлекаюсь! Но я не могу иначе… мой разум покидает меня, когда я слышу, как вы говорите двум сердцам, которые бьются единственно ради вас: «Оставьте меня!» Да могу ли я жить вдали от вас! Пусть убьют меня здесь, во Франции; по крайней мере, я умру… у ваших ног! А умереть у ваших ног, моя королева, я почту за счастье!

– Рудольф!

Граф, словно безумный, упал к ногам Елизаветы, и та, молча, не будучи в состоянии говорить от волнения, протянула ему дрожащую руку, которую он почтительно поднес к своим губам.

Эта нежность заставила сердце королевы забиться чаще, но в то же время и привела ее в чувство.

Не зря, видимо, один из историков того времени называл Елизавету, супругу Карла IX, святой… Она действительно была святой, эта женщина, и в самом широком смысле этого слова: святой до того, что терпеливо сносила все страдания, позор, всегда держа свои переживания при себе.

Она отняла руку, встала и, улыбнувшись, жестом дала Рудольфу де Солерну понять, что он может быть свободен.

– Хорошо, господин мой главный оруженосец, – сказала она, – раз уж вы не желаете возвращаться в Германию, оставайтесь на нашей службе здесь, во Франции. Ступайте!

Оказавшись в Париже, Тофана взяла для себя за правило раз в неделю, обычно в пятницу утром, приезжать в закрытой карете к графу Лоренцано – узнавать, как идут дела у ее сыновей.

В эту пятницу, 15 июня, она была встречена графом с выражением величайшей радости.

– Что случилось? – спросила она.

– Нечто, осчастливившее меня до такой степени, что я уже четыре дня сгораю от нетерпения сообщить вам это.

– Почему же вы не приехали ко мне?

– Да, наверное, мне так и следовало поступить, но буду откровенен: эти четыре дня пролетели так быстро и в таких удовольствиях, что для друзей я не смог выкроить ни единой свободной минуты.

– Да что же случилось?

– Маркиз Альбрицци в Париже!

– Маркиз Альбрицци?

– Ну да, мой шурин, который уехал в Америку вскоре после моей свадьбы с его сестрой.

– Вот как! И что же?

– Ну, ведь вам, Елена, известно, что я несколько опасался его возвращения… опасался объяснений относительно… кончины Бьянки, которую он так горячо любил.

– Любил так горячо, что отдал ей все состояние. Ну и? Луиджи Альбрицци вернулся из Америки и…

– И привез оттуда несметные сокровища. А главное – он, по всей видимости, даже не догадывается о том, что было причиной смерти его сестры.

– А сокровищами он, вероятно, намерен поделиться с вами?

– Положим, я в них и не нуждаюсь, но он, по своему великодушию, конечно, не преминет оказать мне, его единственному родственнику, своего расположения.

– Естественно! Но, как вы и говорите, лишь до того момента, пока не узнает, что именно вы убили его сестру.

– Елена!

– Что? Разве мы не одни? Боитесь, что нас могут подслушать?

– Нет, но все-таки излишне…

– Называть вещи своими именами? Хорошо. Отныне я не буду этого делать, дабы вас не смущать. И где же вы встретились с вашим шурином?

– На обеде, который я давал для нескольких вельмож у Ле Мора. Граф д'Аджасет, один из его друзей, у которого он остановился, приехав в Париж… О, моя дорогая, маркиз имел ошеломительный успех на этом обеде, он и его товарищ шевалье Базаччо.

– Базаччо? Это еще кто такой?

– Неаполитанец, который, как и Луиджи, вернулся из Америки миллионером!

– Ого! Миллионером!

– Да, миллионером. Альбрицци и Базаччо богаче многих королей и настроены самым чудесным образом потратить привезенное из Флориды золото.

– Не стану ставить под сомнение намерения этих господ, но… Маркиз уже предоставил вам свидетельства своей щедрости по отношению к вам лично?

– А как же! Так и сказал: «Все, что я имею, мой друг, принадлежит и вам тоже! Все!» Но, поблагодарив его за великолепные подарки, я все же решил повременить с их немедленным использованием. Все-таки при дворе меня считают очень богатым, так что было бы неосторожно с моей стороны…

– Считают… Но разве вы таковым не являетесь?

– Благодаря вам, моя дорогая Елена, благодаря вам я, вероятно… Но, если это возможно, мне бы не хотелось беспрестанно прибегать к вашему кошельку. Какого черта! Он ведь не неисчерпаемый, ваш кошелек!

– Вам-то об этом к чему беспокоиться?

– Да я и не беспокоюсь, но… Боже мой, разве вы не понимаете, Елена? Мои расходы огромны, колоссальны, и если мне представляется возможность пожить не за ваш счет, а за счет другого, то почему бы мне этой возможностью и не воспользоваться?

– Понимаю: вы – человек совестливый.

– По крайней мере – осторожный!

– Да ради бога! Берите золото у маркиза Альбрицци, брата вашей жены… раз уж он, единожды позволив себя обобрать, готов дать вам шанс обобрать себя снова! Мне останется больше для Марио и Паоло!

– Хе-хе! Странная вы все-таки женщина, Елена, – гневаетесь там, где другие бы радовались.

– Гневаюсь? Вовсе нет! Разве что удивляюсь, сравнивая себя с вами, Лоренцано – себя, которую вся Италия считает чудовищем, – и видя, что, каким бы чудовищем я ни была, вы – чудовище еще большее.

– В каком это отношении, моя дорогая?

– А в том, что я бы на вашем месте, отравив свою жену… присвоив ее деньги… не вела бы себя так малодушно.

– Малодушно?

– Да, малодушно, так вы готовы жить на средства брата своей супруги, который столь добр – и столь глуп! – что даже не догадывается, что вместо того, чтобы давать вам свое золото, он должен вырвать из вашей груди сердце!

Лоренцано сделался мертвенно-бледным.

– Вы очень суровы, моя дорогая, и крайне жестоко меня наказываете, перекладывая на меня слишком тяжкую для вас ношу.

Тофана пожала плечами.

– Где вы видели, что эта ноша слишком тяжка для меня? – спросила она. – Два года назад, предложив вам взять в ваш дом моих сыновей, выдавать их за ваших племянников, заниматься их воспитанием, я вам сказала: «Окажете мне эту услугу – и я сделаю вас богатым». Вы согласились, и, благодаря вашим усилиям, сегодня Марио и Паоло являются пажами королевы Франции, у них есть имя, будущее. Вы, со своей стороны, выполнили условия нашего соглашения, зачем же вы мешаете мне выполнять мои? Вы хоть представляете, чего мне стоит покрывать ваши расходы? Но хоть раз упрекала я вас в расточительстве? Хоть раз на что-то жаловалась? Напротив, мне нравилось смотреть на то, как вы тратите мое золото… золото, которое я собирала двадцать лет и которое лежит у меня бесполезным грузом. Как я потрачу его, когда вынуждена вечно жить в тени? Впрочем, поступайте как знаете, Лоренцано. Вероятно, вы даже и правы: наверное, я действительно была к вам слишком сурова. Простите меня!

Она протянула графу руку, которую тот пожал без всякой злобы.

– Я на вас не сержусь, Елена, – сказал он. – Останетесь позавтракать со мной?

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что сегодня настроение у меня хуже обычного. Не доказала ли я вам это, грубо отчитав вас из-за пустяка, мой бедный друг?

– Вам в Париже тоскливо?

– О, меня здесь угнетает не только тоска, но и предчувствие некой огромной катастрофы.

– Полноте!

– Да-да, и подобные опасения отнюдь не беспочвенны. Я ведь вам еще не рассказывала о том, что со мной приключилось под Греноблем, по пути из Флоренции в Париж?

– Нет, но обещали рассказать.

– Что ж, пусть тогда будет по-вашему: я позавтракаю с вами и за столом поведаю вам эту историю. Но что это за перстень на вашем пальце? Никогда его не видела.

– Подарок Луиджи Альбрицци.

– Великолепная вещица!

– Вы находите?

– Но… Вы вновь сочтете меня суровой, Лоренцано – хотя на сей раз моя суровость вполне безобидна, – но вам не кажется, что, нося эту жемчужину, вы теряете ваши природные перлы?

Граф принужденно улыбнулся.

– Да, представьте себе, что в последние дни я потерял два зуба… Решительно, не знаю, чему это приписать.

– Без боли?

– Без малейшей боли.

– Странно.

– Странно и крайне неприятно, так как мне всего тридцать пять лет.

– А в таком возрасте люди зубов определенно не теряют. Бедный Лоренцано! Признайтесь, что подобные потери могут стать большой помехой победам.

Шутя таким образом, Тофана проследовала за графом в столовую.

– Вижу, – промолвил граф, вновь вымучив улыбку, – что ваше дурное настроение не мешает вам шутить, Елена. Вот что значит оставаться молодой и красивой! У вас нет ни капли жалости к тому, кто стареет!

Тофана покачала головой.

– Вы тоже надо мной смеетесь, – сказала она, – и имеете на то полное право.

– Нет, клянусь честью, моя дорогая. Вы сегодня как никогда прекрасны! И хотите, дам вам совет, чтобы отогнать преследующую вас грусть. Во Франции, под крылом королевы-матери, вы в полной безопасности, и сыновьям вашим ничто здесь не грозит. Заведите любовника; это вас развлечет.

В глазах сицилийки зажегся, но тут же погас какой-то странный огонь.

– Любовника! – повторила она. – Я давно покончила с любовью. И единственный человек, который повстречался мне в последнее время, и чье сердце я хотела бы завоевать, единственный, рядом с кем мое сердце билось быстрее обычного, уже, должно быть, не жилец на этом свете.

– Ого! И кто же этот человек?

– Его звали Филипп де Гастин.

– Филипп де Гастин? Зять барона Робера де Ла Мюра?

– Да!

– Действительно, моя бедная Елена, если это тот, на ком вы остановили свой выбор, вам не остается ничего другого, как выбросить его из головы.

– А, так вы слышали…

– О последнем подвиге барона дез Адре в замке Ла Мюр? Да при дворе только об этом и судачат!

– Но что сотворил барон дез Адре?

– Что сотворил! Да застав врасплох барона де Ла Мюра и его гостей прямо посреди свадебной вечеринки, он, по своему обыкновению, отдал женщин и девушек в руки своих солдат, а мужчин, больших и маленьких, молодых и пожилых, одного за другим заставил прыгать с верхней платформы донжона, после чего разграбил и предал огню замок! Вы не ошиблись, моя дорогая: как и имение Ла Мюра, Филипп де Гастин, его тесть и супруга, все его родные и друзья, превратились в золу… в пыль!

Тофаны вздрогнула от ужаса.

– Этот барон дез Адре – негодяй, каких мало! – воскликнула она. – Но король… Екатерина Медичи… принцы… что они говорят об этом новом преступлении сеньора де Бомона?

– А что они могут сказать? Похоже, барон де Ла Мюр нанес дез Адре оскорбление, и тот лишь отомстил.

– Трусливо убив более двухсот человек?

– За свою жизнь дез Адре убил множество гугенотов, а король и королева гугенотов на дух не переносят.

– Но ведь барон де Ла Мюр и Филипп де Гастин не были гугенотами!

– Это так! Но они были врагами дез Адре! Неужели вы думаете, что король и королева-мать захотят лишиться столь верного слуги, который завтра еще может им пригодиться? Но откуда, Елена, об этом известно вам? Неужели вы были…

– Да, я была в замке Ла Мюр, где просила гостеприимства, в ту самую минуту, когда туда ворвался дез Адре со своими разбойниками.

– И он вас отпустил? В таком случае вам чрезвычайно повезло.

– Я предъявила ему охранную грамоту, подписанную госпожой Екатериной Медичи.

– И, отвесив вам поклон, дез Адре позволил вам уйти? Вот видите! Его сердце еще не совсем очерствело. Он уважает красоту и могущество… Но вы говорили, что в окрестностях Гренобля – вероятно, уже после вашего визита в Ла Мюр, – с вами случилось некое происшествие, о котором у вас остались не самые лучшие воспоминания?

– Да. Слушайте.

По приказу хозяина слуги, сервировавшие стол, уже давно удалились, но из предосторожности, прежде чем Тофана начала свой рассказ, граф все же запер двери столовой.

Рассказ этот мы повторять не будем – читатель уже знает его содержание, так как присутствовал при встрече мнимой графини Гвидичелли с людьми, которым было известно не только ее настоящее имя, но и цель ее приезда во Францию…

Когда Тофана закончила, граф воскликнул, нахмурившись:

– Дьявол! Дело обстоит более серьезно, нежели я полагал. Кто эти люди, которые знают столь многое? Возможно, Елена, вам следует рассказать об этой встрече королеве-матери.

– Я и намеревалась, но затем подумала…

– Подумали?

– Вдруг, испугавшись того, что орудие ее ненависти, ее возмездия, стало известно, королева-мать решит отказаться от моих услуг?

– Действительно, она может отослать вас обратно в Италию.

– А я хочу остаться во Франции, в Париже.

– Рядом с вашими сыновьями! Это понятно. Кроме того, слова этих людей… этого человека, так как с вами говорил только один из них…

– Да, и я узнаю его голос из тысячи, уверяю вас.

– Слова этого человека весьма туманны. «Не пройдет и трех месяцев, – заявил он вам, – как ты убедишься, что мы не обманывали тебя, говоря, что знаем имена тех двух персон, которых ты собираешься убить в Париже!» Но имена этих двух персон он ведь не назвал?

– Их он мне сообщить отказался.

– Возможно, он и не знал их. Пытался вас запугать, только и всего. Очевидно одно: этот человек и его спутники будут не из числа ваших друзей.

– Если то были мои враги, почему же они не убили меня, пока я находилась в их власти?

– Потому, что не хотели проливать мою кровь.

– Или же потому, что придумали для меня более жестокое наказание, чем смерть.

– Полноте! Что за мысль! Какое же наказание может быть более жестоким, чем смерть?

– Вот и я задаюсь этим вопросом со дня той проклятой встречи, но так и не нахожу ответа. Это-то меня и беспокоит.

– Ба! Несколько итальянцев, которых свел с вами случай и которых вы никогда больше не увидите! В любом случае Орио придется проследить за тем, чтобы у дома Рене не слонялись сомнительные личности. Я же, со своей стороны, при дворе, в городе, тоже обещаю вам приглядывать за теми, чье поведение покажется мне подозрительным. Кстати, который час? Полдень. Мой шурин должен ждать меня в доме д'Аджасета. Полагаю, Елена, вы от меня возвращаетесь домой?

– Да.

– Хорошо. Где-то между двумя и тремя часами я приведу к Рене маркиза Альбрицци и шевалье Базаччо, так как они изъявили желание приобрести у него перчатки и какой-нибудь парфюм. Если вам будет угодно, можете взглянуть на этих господ.

– Для чего? Какое мне до них дело?

– Кто знает… Шевалье Базаччо – чрезвычайно интересный мужчина.

– Я же вам сказала, Лоренцано, что больше не способна любить.

– Вздор! Вы же признались, что она после стольких лет вспыхнула в вашем сердце с необычайною силой – так почему бы ей не вспыхнуть снова?

Размышляя таким образом, граф провел рукой по волосам и внезапно издал восклицание, в ответ на которое Тофана, сама того не желая, громко рассмеялась.

Волосы графа переняли пример его зубов, начав выпадать – машинальным жестом, который он только что сделал, он вырвал огромный их клок.

– Определенно, мой бедный друг, – промолвила Тофана, вставая, – над вами довлеет злой рок. Сначала – зубы, теперь вот – ваша шевелюра. Если я должна обзавестись любовником, дабы развлечься, то вам не мешало бы пригласить к себе врача, и как можно скорее.

Тофана удалилась, оставив графа погруженным в печальное созерцание дорогих его сердцу прядей, отделившихся от головы столь странным образом.

Карета доставила ее на улицу Сент-Оноре.

Сицилийке было не до графа; она думала только о прекрасном графе де Гастине, смерть которого могла бы предупредить одним словом, обращенным к дез Адре, но не сделала этого из ложной гордости. Горько упрекала она себя за эту гордость, а затем утешилась мыслью, что Филипп, даже если бы она спасла его, никогда не смог принадлежать ей. Уж лучше знать, что он пребывает в сырой земле, нежели в объятиях другой!

Чтобы рассеяться немного от охватившей ее внезапно тоски, Великая Отравительница села к окну, мимо которого то и дело проезжали верховые и сновали пешеходы.

В это мгновение из-за угла показались три вельможи, которых сопровождали полдюжины слуг, и направились к лавке Рене. Одним из этих вельмож был граф Лоренцано, вторым, тем, что шел по его левую руку, должно быть, маркиз Альбрицци.

Тофана никогда прежде его не видела, но узнала тотчас же – по невероятному сходству с его сестрой, с которой она не единожды встречалась в Неаполе. Даже слишком часто – к несчастью для бедняжки!

Но третий вельможа… Был ли то Карло Базаччо, о котором говорил граф Лоренцано, этот неаполитанец, друг маркиза Альбрицци, вернувшийся вместе с ним из Америки?

Нет! Этим человеком был Филипп де Гастин!

Сердце, все ее чувства, затрепетавшие при его виде, подсказывали Елене, что глаза ее не обманывают.

Но Филипп де Гастин был блондином, тогда как этот – брюнетом, к тому же гораздо более смуглым. И более высоким, как ей показалось.

О, она верно сошла с ума! Разве Филипп де Гастин не был убит бароном дез Адре?

Но даже если представить, что ему удалось выжить в случившейся в замке Ла Мюр кровавой бойне, зачем ему понадобилось превращаться в шевалье Карло Базаччо?

Лоренцано, Альбрицци и Базаччо неспешной походкой приближались к дому Рене.

Тофана дважды позвонила в колокольчик, и на зов ее прибежал Орио.

– Открой окно, – приказала оруженосцу Великая Отравительница, – взгляни на этих господ, что идут с графом Лоренцано, и скажи мне, на кого похож один из них?

Оруженосец повиновался; он открыл окно, тогда как госпожа его отошла в глубь комнаты.

– Per vita mia![10]– воскликнул он. – Такое впечатление, что это граф Филипп де Гастин!

– Не правда ли?

– Да, сходство чрезвычайное, и если бы я не знал, что граф де Гастин мертв, то мог бы поклясться, что это он! Вот только этот господин…

– Брюнет, а Филипп де Гастин был блондином. Да. Это единственное различие, которое существует между ними. В конце концов, будь что будет, но я должна увидеть этого Карла Базаччо, поговорить с ним. Они уже вошли в лавку?

Орио выглянул в окно.

– Да, госпожа, вошли. Все трое.

– Хорошо.

Тофана быстро вырвала из своей записной книжки два листка, написала на каждом из них: «Не узнавайте меня!» и вручила Орио.

– Отдай это слуге Рене, Жакобу, и вели ему незаметно передать эти записки его хозяину и графу Лоренцано, а затем возвращайся. Я буду тебя ждать.

– Будет исполнено.

Не прошло и пяти минут, как оруженосец вернулся к своей госпоже, сообщив, что ее указания исполнены, – граф Лоренцано и мэтр Рене получили ее записки.

– Отлично, – промолвила сицилийка. – А теперь, Филипп де Гастин, посмотрим, действительно ли ты Филипп де Гастин.

Бал в Лувре был некогда грандиозным событием не только для двора, но и для всего города. В подобных случаях бедняки и богачи, молодежь и старики, люди из народа, толпами сбегались в окрестности дворца, забывая о привычных занятиях или развлечениях, чтобы поглазеть на прекрасных дам и сеньоров, восхититься блеском огней, пробивавшихся сквозь окна старинного обиталища королей, или аккордами бальной музыки, доносившейся до их ушей.

Всю ночь, пока король и королевы, принцы и принцессы развлекались в Лувре, буржуа и рабочие, их жены и дочери, стояли на улице – зачастую, на ветру или под проливным дождем, – бурно и от всего сердца приветствуя веселье своих господ.

Наивные и славные люди – это веселье было ему только в радость! Они еще не говорили себе: «Эти скрипки и огни, шелка и золото одеяний великих мира сего, превосходные вина, которые они пьют, и лакомства, которые они съедают, – за все это ведь платим мы, и только мы!» Они платили… и были довольны!

Вряд ли кто может отрицать тот факт, что французский народ имеет природную склонность к тому, чтобы им управляли, и забывает об этой любви он лишь тогда, когда им управляют крайне плохо!

В девять часов король, подав руку королеве, вошел в главный дворцовый зал. Прибытие их величеств стало сигналом к балу.

Ни Карл IX, ни Елизавета не танцевали, но Маргарита Валуа и ее сестра Клод обожали танцы. Особенно они любили павану, испанский бальный танец, который длился около часа, и который могло танцевать – как в наши дни кадриль – неограниченное число пар.

Король наблюдал за паваной в компании королевы Елизаветы, герцогов Анжуйского и Ангулемского и королевы-матери, который в тот вечер пребывала в прекрасном расположении духа, находя комплимент для каждой дамы, приятное слово для каждого сеньора.

Едва павана закончилась, только и ожидавший этого момент маршал де Таванн церемонно подошел к королю в сопровождении двух господ и промолвил:

– Сир, я имею честь представить вам господина маркиза Альбрицци и господина шевалье Базаччо.

Это представление было согласовано заранее; тем не менее стоило маршалу произнести эти имена, как толпа одобрительно загудела. Это одобрение было вызвано, с одной стороны, чрезвычайной роскошью и элегантностью одежд двух итальянцев, с другой – их приятной внешностью.

Карл IX любил роскошь и изысканность, потому взгляд его темно-синих глаз, остановившийся на маркизе и шевалье, был весьма благосклонен.

– Рад видеть вас при моем дворе, господа, – промолвил он. – Господин де Таванн уже поведал мне о ваших странствиях и приключениях в Новом Свете; в один из ближайших дней я с удовольствием выслушаю ваш собственный о них рассказ.

Альбрицци и Базаччо поклонились.

Обычно представление на этом и завершалось, но, судя по всему, маршал так сильно возбудил любопытство короля, что тот не устоял перед желанием удовлетворить это любопытство тотчас же, пусть и частично.

– Это правда, – спросил он с некоторым сомнением в голосе, – что вы, господа, обнаружили во Флориде столько золота – я повторю слова маршала, – что ваши нынешние состояния оцениваются даже не сотнями тысяч, а миллионами ливров?

– Сир, – ответил Альбрицци с поклоном, – мы с шевалье Базаччо действительно очень богаты, но однако же не станем приписывать себе то, чем не располагаем. Нам повезло напасть на золотое дно, но до конца мы его все же не исчерпали.

– Но вы можете назвать хотя бы приблизительную цифру ваших богатств?

– Каждый из нас, сир, располагает примерно ста восьмьюдесятью тысячами ливров.

– Каждый! То есть в сумме это дает триста шестьдесят тысяч? Стало быть, говоря о миллионах, маршал несколько преувеличивал. Поздравляю, господа. И эти сокровища вы, вероятно, вскоре перевезете в Италию? Каждый ведь стремится обогатить родину.

– Родина – это та страна, где вам нравится, сир, – сказал Базаччо. – Нам же нравится во Франции, особенно в столь славное для нас время, так что, возможно, в Италию мы уже никогда и не вернемся.

– В добрый час! Оставайтесь, оставайтесь с нами, господа! Мы будем только рады, не правда ли, матушка? Пусть вы и итальянка, интересы Франции для вас – превыше всего.

Екатерина Медичи, которой были адресованы эти несколько насмешливые по своей интонации слова, улыбнулась.

– Я согласна с маркизом Альбрицци и шевалье Базаччо, сын мой, – Родина – это та страна, где тебе нравится. А где может мне нравиться больше, чем там, где я правлю?

Карл IX улыбнулся в свою очередь ироничной улыбкой. Улыбкой, которая означала: «Неплохой ответ». В то же время он подал знак рукой: представление закончилось.

Но маршал де Таванн, жестом остановив уже готовых ретироваться маркиза и шевалье, промолвил:

– Простите, сир, но вы позволите мне высказать за этих господ просьбу, с которой они хотели обратиться к вашему величеству?

– Просьбу? И какую же?

– Маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо привезли с собой имитации самых красивых цветов Флориды – цветы эти сделаны по их наброскам. Они будут счастливы, если вы позволите им преподнести два букета этих цветов принцессам, что те раздали их присутствующим здесь дамам.

– Цветы! – воскликнул Карл IX. – Да пожалуйста, господа, можете преподнести ваши цветы принцессам.

Альбрицци и Базаччо обменялись взглядом с графом д’Аджасетом, державшимся у дверей бального зала.

Д'Аджасет вышел, но почти тут же вернулся в сопровождении двух пажей, которые внесли в зал покрытые газовой тканью корзины и поставили у ног будущей королевы Наваррской и герцогини Лотарингской.

Принцессы поспешно сорвали покровы и издали вопль восхищения, поддержанный всем сборищем, в том числе и мужчинами.

Эти преподнесенные итальянцами цветы – истинные произведения искусства – были золотыми. В двух корзинах их, восхитительных по форме и тонкости чеканки, было не менее сотни. При всем своем почтении к его королевскому величеству все дамы гурьбой сбежались к волшебным корзинам.

Король взял одну розу и одну анемону, изучил с видом знатока и, возвратив маркизу Альбрицци, сказал:

– Похоже, господа, вы уже покорили наш двор, и меня совсем не удивляет, что, увидев эти привезенные из Америки цветы, мои придворные пришли в такой восторг! Но я не стану лишать вам удовольствия лично разделить эти букеты между теми, кто имеет на это право. Можете сами раздать цветы; такова моя воля.

Его величеству не пришлось повторять это дважды; Альбрицци, припав на колено, подарил розу, выбранную ее супругом, королеве Елизавете, тогда как с тем же церемониалом Базаччо преподнес анемону королеве-матери.

Далее настал черед принцесс и их фрейлин.

Полная раздача цветов заняла у маркиза и шевалье, коим помогали носившие вслед за ними корзины пажи, около двадцати минут, но эти двадцать минут для всех пролетели как одно мгновенье.

Когда бал возобновился, каждая из дам имела на своем корсаже прекрасный образчик американской флоры.

Маркиз Альбрицци танцевал с мадемуазель Шарлоттой де Солерн, шевалье Базаччо – с мадемуазель Жанной де Бомон.

Полночь. В Лувре продолжался веселый праздник, хотя еще час назад, под предлогом невыносимой духоты, король удалился из бального зала в небольшую гостиную в компании двух или трех близких друзей.

Духота действительно стояла такая, что некоторые вельможи, отказавшись ухаживать за своими дамами, выбрали для них новых партнеров по паване и бранлю, перейдя к пассивному созерцанию того, как танцуют другие.

Он стоял, прислонившись к колонне, в нескольких шагах от королевы Елизаветы и время от времени устремлял глаза на ее печальное лицо, даже не подозревая, что за ним самим украдкой наблюдает из другого конца зала королева-мать.

К числу тех, кто не танцевал вовсе, относился и Рудольф де Солерн.

Тем временем заканчивался второй бранль; кавалеры сопровождали своих дам на места. Один из таких кавалеров – маркиз Альбрицци – подошел к Рудольфу де Солерну и фамильярно взял того под руку.

– Ужасно душно, любезный граф, не так ли? – промолвил он. – Не хотите ли выйти подышать свежим воздухом?

Рудольф де Солерн едва заметно нахмурился. Он видел Альбрицци всего лишь во второй раз в жизни – первый был на обеде, который давал у Ле Мора граф Лоренцано, – и, на его взгляд, их знакомство было не столь близким, чтобы оправдать такую фамильярность итальянца.

– Тысячу извинений, господин маркиз, – ответил он вежливо, но холодно, высвобождая руку, – но так как я не танцевал, то и не нуждаюсь, подобно вам, в свежем воздухе.

– Полноте! Уверяю вас, что небольшая прогулка пойдет вам лишь во благо. Пойдемте же!

– Что вы сказали?

Рудольф де Солерн резко выпрямился – сталкиваться с подобной настойчивостью ему еще не приходилось.

По-прежнему улыбаясь глазами и губами, но резко контрастировавшим с выражением его лица тоном, Луиджи прошептал, вновь беря Рудольфа под руку:

– Я непременно должен говорить с вами, господин граф, сейчас же. Непременно. Это вопрос жизни или смерти для мадемуазель де Солерн, вашей сестры, и вас самого.

– Вопрос…

К ним приближались несколько вельмож, среди которых был граф Лоренцано.

– Тише! – прошептал Альбрицци и, уже громче, весело повторил, увлекая за собой уже не сопротивлявшегося Солерна:

– Пойдемте же!

Они прошли через гостиные, где, переговариваясь вполголоса, прогуливались несколько парочек; одну из них составляли шевалье Базаччо и мадемуазель Жанна де Бомон.

Увидев их, Альбрицци улыбнулся себе в усы.

Тем временем, спустившись по парадной лестнице, граф де Солерн и его спутник оказались в коридоре, где слуги и оруженосцы ожидали своих хозяев и хозяек.

– Скарпа! – произнес маркиз.

Скарпаньино протиснулся сквозь толпу.

– Монсеньор?

– Где гондола?

– Там, куда вы приказали ее доставить, монсеньор.

– Хорошо! Проведи нас.

Скарпаньино повел вельмож за собой.

Гондола – настоящая венецианская гондола – была пришвартована к берегу, прямо напротив Лувра; ее охраняли четверо слуг, готовых в любую минуту взяться за весла.

Рядом с фельце[11] стоял высокого роста мужчина с длинной седой бородой, который приветствовал графа почтительным поклоном.

– Доктор Зигомала, мой врач и друг, – сказал Луиджи Рудольфу, который вернул поклон доктору.

Все трое сели на бархатную скамью под слабо освещенным изнутри разноцветными фонарями балдахином, между тем как Скарпаньино присоединился к гребцам, и гондола тихо поплыла вниз по течению.

– Прогулка по реке в такую прекрасную ночь, кажется, не может возбудить подозрения, – начал Альбрицци. – В любом случае здесь, между небом и водой, у нас имеется то преимущество, что мы можем не опасаться шпионов. Шпионов, которыми буквально кишит Лувр. Ах! Даже о стенах дворца его величества короля Франции можно сказать, что они имеют уши. И не только уши, но и глаза! Хе-хе! Что ж, а теперь…

– А теперь, господин маркиз, – перебил Рудольф взволнованным голосом, – я надеюсь, что вы потрудитесь объяснить мне значение тех слов, что я услышал от вас пару минут назад.

– Слов, которые я произнес, чтобы заставить вас следовать за мной.

– «Это вопрос жизни или смерти для мадемуазель де Солерн, вашей сестры…»

– «…и вас самого». Да, именно так, господин граф, и звучали мои слова.

– Тогда объясните, господин маркиз, зачем вы их мне сказали; я слушаю.

– Я все вам объясню. Но прежде, господин де Солерн, посмотрите мне в глаза; мы с вами почти не знакомы, вследствие чего – признайте это – еще минуту назад вы готовы были меня оттолкнуть… с презрением, почти гневом, когда я подошел к вам и промолвил: «Следуйте за мной!» Так вот: я тем не менее ваш друг, возможно, лучший из тех, каких вы имеете во Франции, а, вероятно, и на всем белом свете. И сейчас я вам это докажу, выдав вам, дабы вас убедить, часть моих секретов. Вы же, со своей стороны, надеюсь не рассердитесь, если я признаюсь, что мне известна часть ваших. И так как я друг вам, но не стану злоупотреблять тем, что смог прочесть в вашей душе то, чего, возможно, сами вы прочесть не смогли. Вы слышали меня, господин граф. Что скажете? Видите ли вы по моим глазам, что я вас не обманываю? Эта рука, которую я вам протягиваю, чувствуете ли вы, что она лояльна? Об обществе, в котором мы находимся, можете не беспокоиться: Зигомала, мой врач, и Скарпаньино, мой оруженосец, – это тот же самый я, только в других обличьях. Мы втроем… даже вчетвером… есть одно единое целое, которое говорит вам: «Верьте нам! Вы в опасности, вы и ваша красавица-сестра!.. Мы вам преданы и позаботимся о вас! Готовы ли вы принять эту преданность?»

Рудольф де Солерн схватил руку, которую протянул ему Луиджи Альбрицци, и впился глазами в глаза итальянца.

И, словно завороженный огнем, который пылал в этом взгляде, он воскликнул:

– Я вам верю! Верю во имя того, что мне всего дороже на земле. Я вам верю, Луиджи Альбрицци! Вы – друг мне… и я весь ваш.

– Хорошо, – сказал Луиджи. – Будем же говорить, как друзья. То, что вам всего дороже на земле, Рудольф де Солерн, это королева Франции Елизавета.

При этих словах, против своей воли, Рудольф вздрогнул.

– Оставьте, оставьте, – продолжал маркиз успокаивающим тоном, – не волнуйтесь при первом же моем слове! Я знаю, что вы любите королеву Елизавету, любите, как только может любить королеву человек, который зовется Рудольфом де Солерном, то есть самой святой любовью, которую не омрачает ни одна земная мысль. Несмотря на это, есть особа, которая готова растерзать вас за эту любовь. Одна женщина, или скорее тигрица в женском обличии. Тигрица уже немолодая… Благоразумный и добродетельный, вы, Рудольф де Солерн, даже не поняли… не захотели понять, что стали предметом желаний, желаний почти кровосмесительных этой женщины, которая могла бы быть вашей матерью. Тем не менее именно так все и обстоит. Впервые в жизни Екатерина Медичи, чье сердце всегда принадлежало лишь честолюбию, влюбилась, и влюбилась в вас. Впервые в жизни при виде вас она размечталась о других сладострастиях, нежели те, которым она так часто предавалась в таинственных и возмутительных оргиях с теми женщинами и девушками, что ее окружают. И она еще осмеливается заявлять, что у них есть честь! Но вы отвергли любовь Екатерины Медичи, или скорее, повторюсь, отказались верить в любовь этой седовласой женщины, да к тому же королевы! Что ж, отвергнутая, эта любовь вскоре превратилась в самую яростную ненависть. Не имея возможности упиться вашими поцелуями, Екатерина поклялась упиться вашей кровью, вашей и вашей сестры. Должен ли я, дабы убедить вас, предоставить вам доказательство того, что ей известны все ваши поступки?.. Докажу это тем, что расскажу вам, от слова до слова, все то, что происходило сегодня между ее величеством королевой Елизаветой и вами, граф де Солерн, и что донесли до королевы-матери ее шпионы. Происходило же между вами следующее: вы явились к госпоже Елизавете между тремя и четырьмя часами. Ее величество находилась в обществе мадемуазелей Шарлотты де Солерн и Жанны де Бомон, которые отошли в сторону. Прежде всего, королева спросила у вас, чувствуете ли вы враждебность к вам и к мадемуазели де Солерн со стороны госпожи Екатерины Медичи, враждебность, причиной которой, по мнению вашей сестры, стали ее и ваша преданность Елизавете Австрийской. Королева предложила вам с сестрой вернуться в Германию, на что вы ответили – цитирую ваши слова: «Оставить вас! Отдать вас на растерзание вашим врагам! Это было бы трусостью с нашей стороны, госпожа, ужасной подлостью». И вы добавили: «Пусть меня убьют здесь, во Франции; по крайней мере, я умру… у ваших ног!.. А умереть у ваших ног, моя королева, я почту за счастье!» Услышав эти слова, госпожа Елизавета, немало растроганная, протянула вам руку, и вы припали к этой, столь дорогой вашему сердцу руке устами – на секунду, всего лишь на секунду! И тогда королева встала и, в завершение разговора, промолвила: «Хорошо, господин мой главный оруженосец. Раз уж вы не желаете возвращаться в Германию, оставайтесь на нашей службе здесь, во Франции». Ну, что скажете, Рудольф де Солерн? Все ли из того, что вы услышали, правда? Верно ли я информирован? И если госпожа Екатерина Медичи выслеживает вас, как волк выслеживает овцу, чтобы ее съесть, то не выслеживаю ли я, со своей стороны, госпожу Екатерину Медичи, как пастух выслеживает волка, чтобы вырвать у него добычу в тот самый момент, когда он уже вознамерился наброситься на нее?

Рудольф де Солерн молчал. Трижды или четырежды во время рассказа Луиджи Альбрицци с губ его срывались возгласы удивления, сейчас же он не в силах был даже что-то воскликнуть; он был совершенно ошеломлен.

– Кто вы такой, сударь? – пробормотал он наконец. – Вы, который готов сражаться с королевой?

– Кто я? – ответил маркиз серьезным тоном. – Мститель, который, как вы и сказали, готов сражаться с королевой-матерью, и сражаться до последней капли крови. И я должен выйти победителем из этой дуэли, потому что мои побуждения святы, а ее – нечестивы, потому что за мной – Бог, а за ней – дьявол.

– Но вы скажете мне…

– Больше мне нечего вам сказать, Рудольф де Солерн. И даже напротив, для успеха моего дела вы должны заверить меня, что сделаете вид, что забыли все здесь мною сказанное. Подумайте сами: одно лишь слово из этого разговора, неосторожно произнесенное вами, может все испортить.

– Клянусь вам, что мои уста скорее сомкнутся навеки, нежели раскроют ваши тайны! – с жаром воскликнул Рудольф.

– Хорошо. Но что бы ни случилось, во что бы на ваших глазах я ни ввязался, ничему не удивляйтесь и ни о чем не беспокойтесь. Не осуждайте меня, даже если когда-то, по вашему мнению, я буду заслуживать порицания. Моя задача огромна, господин граф: она не ограничивается одной лишь защитой, но состоит также и в том, чтобы атаковать. И если я решил спасти вас и вашу сестру, то лишь потому, что настроен погубить других. И погублю! А теперь, прошу вас, выслушайте внимательно то, что скажет вам доктор.

Зигомала, на которого обратился взор Рудольфа, вынул из кармана два ярко-красных флакона и протянул их молодому немцу.

– Господин граф, – сказал он, – один из этих флаконов для вас, другой – для вашей сестры. Инструкции, которые я вам дам относительно применения жидкости, содержащейся в этих флаконах, должны неукоснительно соблюдаться как вами самим, так и мадемуазелью де Солерн. Начиная с сегодняшнего вечера, вернувшись в свою спальню, вы будете выпивать по чайной ложке этой жидкости. Эту же операцию вы должны повторять утром; и так – ежедневно. Вместе с тем на всякий случай каждый вечер вы будете сжигать по двадцать капель этой жидкости в своей спальне. Горит она хорошо, так как изготовлена на основе древесного спирта; вкус и запах тоже не покажутся вам неприятными. Вы запомнили мои слова, господин граф?.. В таком случае повторите их мадемуазель Шарлотте де Солерн, которая тоже должна следовать им. Когда флаконы опустеют, мы об этом узнаем и заменим их без вашего ведома.

Все более и более изумляясь, Рудольф смотрел то на один, то на другой пузырек, которые ему вручил доктор Зигомала.

– Но для чего же нам пить эту жидкость, доктор? – спросил он. – Зачем сжигать каждый вечер по двадцать ее капель? Неужели для очистки воздуха? Мы ведь не больны – ни я, ни моя сестра.

– Вы ошибаетесь, господин граф, – промолвил Зигомала, – вы больны, вы и мадемуазель ваша сестра, столь больны, что без этого лекарства, вероятно, не проживете и недели.

– Вы, верно, смеетесь над нами, сударь!

Луиджи Альбрицци коснулся руки Рудольфа и с легким упреком сказал:

– Разве смеются над теми, кому преданы?

– Простите, простите! – воскликнул граф. – Но…

– Вы желаете знать, как называется ваша болезнь? – продолжал Зигомала. – Нет ничего проще. Она до того странная, что живет не в вас, но в другом человеке, угрожая тем не менее именно вам, вследствие чего вы и должны защитить от ее пагубных последствий. Имя ее – Ненависть. Ненависть, которая ведет к смерти.

– К смерти? – повторил Рудольф, вздрогнув. – Так королева-мать хочет…

– Королева-мать хочет вас отравить, вас и мадемуазель де Солерн, господин граф, – проговорил Луиджи Альбрицци. И мадемуазель де Солерн – в первую очередь… дабы заставить вас страдать перед смертью.

– О, Боже! И эта жидкость, господа…

– Надежное противоядие, – сказал Зигомала. – О, на госпожу Екатерину Медичи работает немало великих мастеров смерти, но и эти мастера не до конца познали свою науку. И доказательством тому служит тот факт, что действие всех их ядов можно нейтрализовать. Если вы, господин граф, и ваша сестра в точности будете следовать моим инструкциям, вам нечего будет бояться жала великолепной вдовы его величества короля Генриха II.

Рудольф де Солерн, бледный и задумчивый, продолжал рассматривать полученные флаконы.

– Сомневаетесь в эффективности данного средства, господин граф? – спросил Луиджи Альбрицци.

Рудольф опустил пузырьки в карман камзола и поочередно пожал руку маркизу и доктору.

– Вот мой ответ, господа, – сказал он. – Вы спасаете меня… меня и мою обожаемую сестру. С этого дня я весь принадлежу вам. Несколько минут назад, господин маркиз, вы советовали мне не судить вас, если когда-либо, по моему мнению, вы будете заслуживать порицания. Можете поступать так, как вам заблагорассудится; после того, что вы сделали для меня, даже если вы ударите меня в лицо, я не подумаю, что вы хотите меня оскорбить!

– Прекрасно! – весело воскликнул Альбрицци. – Достойный ответ! А теперь, Скарпа, мы возвращаемся во дворец. Сколько длилась наша прогулка? Минут сорок. Могу поспорить, нашего отсутствия даже не заметили.

Так оно и было; когда они возвратились в гостиные Лувра, никто и виду не подал, что видел, как они отлучались.

Только что закончилась вторая павана, в которой Карло Базаччо вновь выступал в роли кавалера мадемуазель Жанны де Бомон.

Подойдя к шевалье, Альбрицци прошептал:

– Как наши дела?

Карло Базаччо иронично улыбнулся.

– Как нельзя лучше! – ответил он. – Я ей нравлюсь, и ей уже хочется меня любить. Ах! Если у мадемуазель Екатерины де Бомон – той, что монашка – такое же страстное сердце, как у ее сестры-фрейлины, полагаю, вскоре, мой друг, мы уже сможем развлечься!

– Да-да! – промолвил Луиджи. – Согласен с вами, дорогой Карло: если дела так пойдут и дальше, вскоре мы оба от души позабавимся здесь, в Париже.

Взрыв смеха, раздававшийся из группы, окружавшей графа Лоренцано, заставил Альбрицци повернуться в ту сторону.

– Что случилось? – спросил он.

– Ах, маркиз! – воскликнул граф д'Аджасет преисполненным напускного сострадания тоном. – Поспешите утешить вашего зятя: он в отчаянии.

– Не думаю, чтобы вы могли смеяться над отчаянием человека, господа, – сказал Альбрицци. – Тут что-нибудь другое.

– Как тут не смеяться, когда причина отчаяния такая смешная?! – возразил Шиверни.

– Да что случилось? Говорите, Лоренцано, что с вами!

– О, я несчастнейший из смертных! – ответил Лоренцано плачевно. – Представьте себе: я теряю зубы и волосы, не чувствуя никакой боли… Вот, видите: это уж третий зуб, выпавший за последние пять дней, а голова моя скоро совсем облысеет. Я советовался с ученейшими докторами – и никто не может ни понять этого необыкновенного явления, ни помочь мне. Даже мэтр Амбруаз Паре, личный врач его величества короля, не нашелся, что мне посоветовать.

– Да, это действительно страшное горе.

– Не правда ли? А вот эти господа смеются!

– Здесь не над чем смеяться.

– Если так будет продолжаться…

– То вскоре от вас вообще ничего не останется.

– Я распадусь на кусочки! Это будет ужасно!

– Это будет чудовищно! Так вы говорите, что мэтр Амбруаз Паре…

– Не знает лекарства от этой болезни. Да, оно ему не известно.

– Что ж, дорогой граф, раз уж даже личный врач короля не знает, у меня на примете есть один знакомый доктор, который вам поможет.

– Гм!

– Да. Момент, возможно, не самый подходящий, чтобы распространяться на эту тему – в праздничный вечер, посреди бала, – но, если это вас утешит, мой дорогой Лоренцано, завтра, в доме д'Аджасета, я сведу вас с этим доктором, который если и не вернет вам утраченное, по крайней мере, сделает так, чтобы вы больше ничего не теряли, – я за это ручаюсь.

– Ах! Альбрицци! Альбрицци! Вы мой спаситель!

В порыве признательности граф Лоренцано нежно прижал маркиза к своей груди, не заметив, что от этого прикосновения тот внезапно сделался белее привидения.

Но это заметил д'Аджасет и поспешил вмешаться:

– Полноте! Полноте, господа! Довольно заниматься болезнями; оркестр подает сигнал к третьему бранлю. Пойдемте пригласим наших дам.

– Да-да! – воскликнул Лоренцано. – Пойдемте пригласим наших дам. На этот раз я танцую с мадемуазель Дайель, самой красивой из фрейлин госпожи Екатерины. Договорились, Альбрицци, завтра вы представите меня вашему врачу, и – заранее спасибо!

Граф, едва ли не бегом, удалился.

Наклонившись к д'Аджасету, Альбрицци глухо промолвил:

– Благодарю вас, мой друг, за то, что вырвали меня из этих грязных объятий. Еще секунда – и я бы уже не владел собой! Лишив себя радости насладиться последствиями мести, которую для него придумал Зигомала, я бы собственноручно удавил этого подлого убийцу моей сестры!

Полагаем, мы не ошибемся, предположив, что читателю не терпится узнать, что сталось с Бланш де Ла Мюр, обворожительной невестой Филиппа де Гастина, а именно – избежала ли она, как и он, каким-то чудом смерти. Возможно, уважаемый читатель полагает даже, что мы несколько затянули с возвращением к этой теме.

Не стоит на нас слишком за это сердиться: писатель не всегда поступает так, как ему хочется, когда приступает к рассказу об одной из тех величайших исторических драм, которые изобилуют всякого рода событиями. Иногда ему приходится воздерживаться от личных симпатий к тем или иным персонажам, дабы не потерять нить повествования.

Но пришел момент удовлетворить нетерпение, которое и мы сами испытываем.

Посмотрим же, осталась Бланш де Ла Мюр в живых или умерла, для чего вернемся почти на месяц назад и, одним росчерком пера – для нужд нашего рассказа – восстановив разграбленный и сожженный бароном дез Адре древний замок, последуем за гасконцем Тартаро, на руках у которого покоится безжизненное с виду тело возлюбленной Филиппа де Гастина, и Альбером Брионом, маленьким пажом, которые пытаются выбраться из замка.

Как мы помним, Альбер Брион привел Тартаро в оружейную комнату, расположенную позади небольшой часовни.

Уроженец тех мест, Альбер состоял на службе у барона де Ла Мюра с самого юного возраста, вследствие чего знал имение как свои пять пальцев. Ему было известно, что одна из дверей оружейной комнаты ведет к подземному ходу, которой тянется под всеми постройками и заканчивается уже за подъемным мостом, посреди парка.

Но смог бы он открыть эту дверь в одиночку, да еще не имея ключа? Он в этом сомневался, и вполне обоснованно, но теперь, когда с ним был Тартаро, подобных сомнений у него уже не оставалось. Тартаро, как уже говорилось, был парнем крепким; вооружившись висевшим на стене, среди коллекций оружия, секачом он бы без труда сбил с двери замки и запоры.

Дабы быть свободным в своих движениях, Тартаро пришлось опустить мадемуазель Бланш на пол.

Пока солдат махал топором – однако весьма осторожно, чтобы не привлечь опасного внимания – паж, опустившись на колени, прижал дрожащую руку к сердцу своей молодой госпожи. Увы!.. Уж не заблуждался ли он, когда говорил, что мадемуазель Бланш все еще жива? Сейчас он уже не ощущал биения ее сердца.

– По крайней мере, она упокоится в могиле! – прошептал Альбер.

Но дверь уже была открыта. Самым сложным теперь было следовать в нужном направлении в длинном и темном подземелье. Тартаро преодолел и эту трудность.

В кармане у него нашлось огниво; вернувшись в часовню, он подобрал валявшуюся на полу восковую свечу, которую, выбив огонь, и зажег.

– Какое счастье! Какое же все-таки это счастье, что я встретил тебя, Тартаро! – воскликнул паж.

– Ели вы этому рады, господин Альбер, представьте, как рад этому я! – ответил солдат. – Без вас я бы никогда не нашел эту дорогу! Так вы говорите, по ней мы выйдем…

– Сам увидишь куда. Пойдем; нам нужно спешить.

Тартаро вновь поднял свою ценную ношу; Альбер, со свечой в руке, двинулся вперед. Минут через десять они вышли к винтовой каменной лестнице. Эта лестница вывела их к люку, который маленький паж, тем более столь истощенный, вероятно, не смог бы даже приподнять, но который – при помощи собственных плеч и топора – удалось откинуть Тартаро, пусть и не без труда.

Подземный ход, как мы уже сказали, заканчивался посреди парка, в рустованном павильоне, в котором так нравилось прясть или вышивать жаркими летними деньками баронессе де Ла Мюр и ее дочери.

– Уф! – произнес Тартаро, вдохнув полной грудью свежий воздух, проникавший в павильон сквозь приоткрытые окна. – Первый шаг сделан! Из замка мы выбрались. Осталось пересечь парк.

– За этим дело не станет. Но ты, верно, устал?

– Скажете тоже! Устал! Да я бы взвалил на себя и с полдюжины таких мадемуазелей! Меня беспокоит лишь то, что та, которую я несу, совсем не дрыгает ногами. Как бы я обрадовался, если б она хоть немного пошевелилась и сказала: «Так-то лучше, Тартаро, мой друг!» Ладно, выйдем мы из парка. А потом? Каков ваш план, господин Альбер?

– Мой план заключается в том, чтобы отправиться к моему отцу, в деревушку Ла Мюр.

– Так в деревне Ла Мюр живет ваш отец?

– И мать тоже… и две сестры.

– О, понимаю! Там мадемуазель Бланш будет в безопасности…

– В безопасности, но лишь при условии, что весть о том, что она выжила – если Господь, конечно, дарует ей жизнь – не разойдется по всей округе. В противном случае…

– В противном случае… Да-да! Барон дез Адре, этот горделивый мерзавец, может вновь попытаться наложить на нее свою лапу. Знаете, господин Альбер, я всего лишь бедный солдат, и пусть барон отпустил меня, за то, что я сумел его рассмешить, я отнюдь не считаю себя его должником за это, и если когда-нибудь мне представится шанс поквитаться с ним или его друзьями – теми двумя, коротышкой и толстяком, которых, черт возьми, я узнаю с закрытыми глазами, – я покажу им, из какого теста сделан Тартаро!

– Кто знает! – промолвил Альбер. – Бог наказывает злодеев, так что, возможно, твое пожелание и сбудется. В любом случае, какой бы – мертвой или живой – ты не помог мне донести нашу дорогую хозяйку, мой славный Тартаро, думаю, ты будешь вознагражден за это гораздо более щедро, нежели полагаешь.

– Кто здесь вообще говорит о каком-то вознаграждении, господин Альбер! Единственное, чего я желаю, так это сохранить мадемуазель Бланш жизнь, ничего более!

– Что ж, тогда пойдем. Ты передохнул?

– Брр!.. Говорю же вам, что я могу сто льё пройти с ней на руках и вами в придачу!

Сто льё. Тартаро, возможно, несколько преувеличивал – все-таки он был гасконцем! Как бы то ни было, следует отдать ему должное: ношу свою он нес с видом весьма невозмутимым.

Альбер знал одно место в стене, окружавшей парк, где под влиянием времени образовалась небольшая дыра – в нее-то они и пролезли. До лачуги Жерома Бриона, отца пажа, оставалось рукой подать. Покосившийся домик стоял на окраине деревни, немного на отшибе, и был скрыт купой деревьев. Бланш – если она жива – там сможет не опасаться нескромных взглядов.

Если же она мертва… Что ж! Если она мертва, то в этом месте, в углу сада, уснет последним сном под горкой обычных камней и простым деревянным крестом.

Да, Бланш выздоровела. Вместе с жизнью к ней день за днем возвращались силы, но она оставалась мрачной и печальной, и все попытки вывести ее из этого состояния были напрасными.

Добрая и нежная, она была признательна окружающим за все то, что они для нее сделали и продолжали делать, но тщетно они старались заставить ее позабыть о свалившемся на нее горе; за те три недели, что прошли с тех пор, как мадемуазель де Ла Мюр узнала, что смерть обошла ее стороной лишь для того, чтобы оставить сиротой и вдовой, она не произнесла и десяти слов.

Тартаро, Альбер и родные молодого пажа пребывали в отчаянии; один лишь Жан Крепи не терял присутствия духа.

– Оставьте, оставьте, – говорил он, – все проходит – и печаль, и радость. Со временем душа мадемуазель излечится, как уже излечилось ее тело.

Бланш начала вставать, ходить. Однажды утром она спросила у доктора, достаточно ли она уже сильна для того, чтобы выходить из дома.

– Куда вы хотите пойти, мадемуазель?

Она смерила его пристальным взглядом.

– Вы еще спрашиваете?

– Так вы желаете?.. Боюсь, там вас ждет унылое зрелище. И потом, подумайте: вас никто не должен видеть. Если барон дез Адре узнает, что вы живы…

– Барон дез Адре! – повторила Бланш дрожащим голосом.

И, немного помолчав, добавила:

– Что ж, я выйду вечером, с вуалью на лице.

– В добрый час! Вечером мы с Тартаро проводим вас, моя дорогая, туда, куда вы хотите сходить.

А сходить она хотела на руины замка Ла Мюр.

С наступлением темноты, верный своему обещанию, Жан Крепи явился в Лесной домик – так в этих краях звали хижину Жерома Бриона, – чтобы сопровождать Бланш в ее благой прогулке.

С тех пор как жизнь девушки оказалась вне опасности, старый костоправ вернулся к своим обычным занятиям, вновь начав навещать деревенских больных и бродить по соседним полям и лесам. Дважды в день, утром и вечером, он заходил к Бриону – осведомиться о самочувствии мадемуазель Бланш.

В этот вечер, хоть днем ему и пришлось побывать в Сен-Лоране – в добрых трех льё от Ла Мюра, – костоправ выглядел более живым и веселым, чем обычно, что не ускользнуло от внимания Альбера и Тартаро.

Юный паж вызвался проводить госпожу в замок, заявив, что в вечерних сумерках его никто не узнает.

– Нет-нет, малыш, – воскликнул Жан Крепи, – тебе придется побыть дома – вечером у вас будет гость!

– Гость?

– Да. Один добрый человек из Сен-Лорана – отец Фаго, мой друг, – который расскажет тебе и мадемуазель Бланш нечто весьма интересное.

Явно сбитый с толку, Альбер смотрел на Жана Крепи с удивлением, тот же продолжал:

– Не понимаешь, зачем я рассказал отцу Фаго о тебе и мадемуазель Бланш? Ничего, скоро поймешь… Пока лишь скажу, что когда он явится, ты с отцом и матерью должен встретить его самым сердечным образом. Откройте для него бутылку одного из ваших старых вин – старикам нравится все выдержанное. Но не расспрашивайте его о причине визита, он не ответит. То, что должен сказать, он скажет, когда мы с мадемуазель Бланш вернемся. Ха-ха!

– Снова мадемуазель Бланш! И вы, Жан Крепи, смеетесь, выглядите таким довольным! Стало быть, у отца Фаго есть для нас хорошая новость?

– Возможно – ха-ха! – возможно. Сам все увидишь, малыш. Позволь госпоже выплакаться как следует в Ла Мюре; поверь, по возвращении плакать она уже не станет. Разве я не говорил, что, излечив ее тело, я излечу и ее душу?

Первым населенным пунктом на пути следования Тартаро был Монтеньяр, небольшой поселок, отстоявший от Ла Мюра на четыре льё.

Смеркалось; чтобы поберечь лошадь, солдат решил путешествовать лишь в светлое время суток, поэтому он заночевал в Монтеньяре, а с рассветом вновь отправился в дорогу.

К шести утра он был уже в Визиле, от которого до Гренобля оставалось два льё. На въезде в город стоял приличный с виду трактир, на вывеске которого значилось: «Образ святого Иакова». Тартаро вдруг почувствовал, что проголодался.

– А что, если мы позавтракаем в «Образе святого Иакова», а, Фрике?

Фрике – то было дружеское прозвище, которым он нарек свою лошадку[13]. Так вот, Фрике весело заржал. Вероятно, он тоже хотел кушать. Он отвечал: да.

– Что ж, раз тебе это место подходит, так мы и сделаем, – сказал Тартаро.

И, придя к согласию, животное и человек въехали во двор трактира.

Несколькими минутами позже у «Образа святого Иакова» остановился и другой всадник. Этот, напротив, ехал из Гренобля и был высок, темноволос и смугл лицом.

В сущности, почему бы нам и не сказать сразу, что это был за всадник и что он забыл в этих краях?

Вы, конечно, помните, что Тофана, доверяя скорее своим инстинктам, нежели глазам, увидев шевалье Базаччо – для нее – Филиппа де Гастина, несмотря на некоторое различие в деталях и проявленную им в отношении нее полную безучастность – решила во что бы то ни стало выяснить, обманули ее эти инстинкты или же нет?

С этой целью, в тот же день, спустя буквально пять минут после ее встречи с этим так называемым неаполитанским вельможей, Великая Отравительница сказала Орио:

– Сейчас же отправишься в Ла Мюр. Догадываешься зачем? Я желаю знать наверняка, погиб Филипп де Гастин в замке вместе с другими или же имеются хоть малейшие сомнения в том, что дез Адре его убил. Чтобы выяснить это, ты не только расспросишь жителей деревни и ее окрестностей, но и доедешь, если понадобится, до Ла Фретта, где переговоришь с бароном и солдатами. Палач и его помощники не могут ошибаться относительно судьбы своих жертв – они все видели собственными глазами! Мне нужна полная уверенность. Добудь мне ее. Езжай и возвращайся поскорее. Я буду тебя ждать.

– Сейчас же отправлюсь; только лошадь оседлаю, – ответил Орио.

Как вы уже поняли, именно он был тем человеком, что въехал во двор «Образа святого Иакова» 21 июня, спустя всего пару минут после того, как там появился Тартаро.

На то, чтобы преодолеть более ста тридцати льё, у Орио ушло всего пять суток. Правда, он мог себе позволить пользоваться услугами почты. Почты, работа которой была в то время еще не так хорошо отлажена, как несколько позднее, при Генрихе IV, но которая и тогда уже оказывала весьма значительные услуги.

Через каждые четыре льё на главных дорогах Франции стояли дома, где путешественники, желавшие прибыть в конечный пункт их следования поскорее, находили то, что гарантировал им один из указов Людовика XI – «быстрых лошадей с надетой сбруей, способных галопом промчать перегон до следующей почтовой станции».

Будучи отменным ездоком, Орио преодолевал по шесть перегонов в сутки, останавливаясь лишь на час днем – чтобы подкрепиться, и на шесть часов ночью – дабы поспать. В Визиле он остановился лишь потому, что до Ла Мюра было уже рукой подать, и, стало быть, можно было начинать наводить справки. И, заметив во дворе трактира Тартаро, Орио мысленно поздравил себя с верно принятым решением.

Этот путешественник, приехавший оттуда, куда направлялся он сам, по всей видимости, мог снабдить его ценной информацией. Обычно жесткий и черствый как в общении, так и в манерах, чувствуя выгоду, итальянец тотчас же становился любезным и вежливым.

Он вежливо раскланялся с гасконцем, а затем заметил: – Ужасная жара сегодня, сударь! Не мешало бы подкрепиться для дальнейшего путешествия. Позволите спросить, вы далеко едете?

– А вы? – ответил солдат.

– Ого, – подумал Орио. – Да с этим парнем, если я желаю что-либо у него выведать, следует держать ухо востро.

Вслух же он сказал:

– Я, сударь, еду из Парижа в Ла Мюр.

– Ну а я, сударь, напротив, из Ла Мюра в Париж.

– Полноте! Al corpo di santa nulla![14] Какая счастливая встреча! Стало быть, вы уроженец тех мест?

– Нет, то, что я оттуда еду, еще не означает, что я оттуда родом. Родился я не в Ла Мюре, а в Сен-Годане, что близ Тулузы.

– Но, возможно, вы какое-то время жили в этой деревне?

– Что до этого, то да… Жил… какое-то время…

– В таком случае вы, конечно, не откажетесь сообщить мне во время завтрака – надеюсь, вы не откажетесь со мной позавтракать – некоторые сведения относительно одного происшествия, о котором вы, разумеется, слышали. О нем ходило столько слухов… слухов весьма печальных…

– Происшествия? Какого именно?

– Нападения барона дез Адре на замок Ла Мюр.

– Естественно, я об этом слышал… А, так вам нужны подробности? Позвольте полюбопытствовать, сударь, по какому поводу?

– Это я вам объясню за столом.

– За столом!.. Право, даже не знаю, должен ли я…

– Полноте! Нет ничего более неприятного, чем есть в одиночестве, а, скажу без лести, сударь, у вас одно из тех лиц, что сразу же вызывают симпатию.

– Вы очень любезны.

– Вы солдат?

– Угадали.

– Состоите на королевской службе?

– Вовсе нет. Я служу графу Коммингу, губернатору Лангедока.

– Так вы здесь, вероятно, были в отпуске, гостили у друзей или родственников?

– И опять вы угадали. Да, я приезжал сюда навестить родственников, а теперь направляюсь в Париж, где должен присоединиться к господину графу.

– Что ж… Меня зовут Орио, а вас?

– А меня… Фрике.

– Ну, господин Фрике, пойдемте же позавтракаем, пропустим по стаканчику хорошего вина и поболтаем, как старые друзья.

– Раз уж вы так настаиваете…

– Не настаиваю, но прошу… Эй, хозяин! Подайте нам то, что у вас есть самого лучшего, и поскорее! Поскорее!

Как мы уже сказали, Сент-Эгрев и Ла Кош покинули трактир «Образ святого Иакова» тотчас же после убийства оруженосца Тофаны. Мы должны также отметить, что, отдаляясь от места своего преступления, шевалье и капитан долгое время скакали, как угорелые, не произнося ни слова.

Каким бы ты ни был мерзавцем, привыкшим, по роду занятий или же по велению души, убивать людей, испытывая не больше угрызений совести, чем какая-нибудь муха, в глубине того, что служит тебе сердцем, после убийства всегда что-то переворачивается.

Это длится всего несколько мгновений, но в течение этих нескольких мгновений это что-то не дает тебе покоя, тебя раздражает, и, чтобы избавиться от этого ощущения, ты нуждаешься в движении. Когда под рукой есть хорошая лошадь, мчишься куда подальше. Тебе нравится смотреть, как мимо пролетают деревни и поселки – все время обновляющиеся, они успокаивают. В лицо дует ветер, который освежает.

Предупрежденная Пациано, доверенным слугой Екатерины Медичи – коему, как мы знаем, последней доверять не следовало, – Тофана ждала у себя королеву-мать на следующее после прошедшего в Лувре бала утро.

Для королевы-матери утро начиналось часов с пяти-шести – спала она мало. Как известно, крепко спят лишь те, у кого чиста совесть. Злодеям, напротив, сон, нарушаемый мрачными видениями, приносит лишь утомление. Поэтому, хотя она и легла глубокой ночью, в половине шестого утра Екатерина уже вышла из кареты, остановившейся у дома Рене, и поднялась в покои сицилийки, которая, следуя привычке вставать с рассветом, тоже уже была на ногах.

Как и в первую их встречу, женщины какое-то время молча изучали друг на друга.

Тофана заметила, что королева более бледная, чем в ее первый визит, более уставшая, постаревшая.

Королева же, напротив, отметила, что Тофана выглядит лучше – лицо ее заметно посвежело, взгляд стал более ясным.

– Все эти три недели, – сказала Екатерина, – мне не терпелось вновь с вами встретиться. Вас это не удивляет?

– Вы всегда можете мной располагать, ваше величество, и я не могу позволить себе интересоваться причинами тех или иных ваших поступков.

Легкая ироничная улыбка коснулась губ матери Карла IX.

– А вы скромны! – сказала она.

– Быть таковой – моя обязанность, не так ли? – ответила Тофана.

– Наверное. И потом, возможно, были и другие мотивы, по которым все то время, что прошло с нашей встречи, пролетело для вас, как один миг. Вам хорошо живется в Париже?

– Я уже имела честь говорить вашему величеству: оставаться в Италии мне было небезопасно; в Париже мне ничто не угрожает, так почему бы мне и не быть здесь счастливой?

– Вы часто видитесь с графом Лоренцано?

– Раз в неделю.

– Он, кажется, чрезвычайно расположен к вам?

– Льщу себя этой надеждой.

– Он был вашим любовником?

– Нет, госпожа.

– На чем же основана ваша дружба с ним?

– На взаимных услугах.

– А!.. Однако, возможно, я чересчур любопытна? Даже бестактна, в отличие от вас…

– Вовсе нет! Любопытство вашего величества вполне естественно. Кто бы не удивился, если б узнал, что ненавидимая всеми Тофана, может еще на кого-то рассчитывать?

– Если у этого кого-то имеются обязательства по отношению к Тофане, то стоит ли удивляться его признательности? Но, раз уж мы заговорили о графе, он говорил вам, что я поместила его племянников к молодой королеве в качестве пажей?

– Говорил.

– Они очаровательны, эти близнецы! Вы их видели?

– Видела… несколько раз.

– Только видели?

– Разговаривать мне с ними не доводилось.

– Серьезно? Странно! Они так красивы и интересны, что, мне кажется, всякий должен желать подойти к ним, дабы осыпать их ласками.

– Вы правы, ваше величество, каждый вправе испытывать подобное желание… но только не я.

– Но почему же?

– Почему? Вы еще спрашиваете, госпожа! Да именно потому, что они красивы и интересны, эти дети заслуживают того, чтобы меня к ним и близко не подпускали… Потому что я – Тофана, которую все ненавидят и которая, как она сама осознает, достойна этой всеобщей ненависти… Тофана, против которой все сгодится, чтобы заставить ее заплатить за то зло, которое она творила… даже такое же зло!.. Тофана, у которой убили отца, брата, мать… будучи не силах убить ее саму.

– И у которой убили бы и сыновей, не так ли, если бы знали, что Марио и Паоло ее сыновья?

– Госпожа!

Великая Отравительница содрогнулась при этих словах, резко брошенных ей королевой.

– Госпожа, – пробормотала она, – вы заблуждаетесь… Марио и Паоло…

– Ваши дети, – сказала Екатерина Медичи, – и к чему это отрицать, моя дорогая? Я не заблуждаюсь: вы мать близнецов; я сразу об этом догадалась, и это было совсем не сложно, так как они – ваша копия. Но что вас так беспокоит? Вам неприятно, что я проникла в вашу тайну? Почему? Я не намереваюсь употребить это открытие во зло. И доказательством тому служит тот интерес, который я проявила… и не перестану проявлять к этим малышам. Разве вы не были довольны тем, что я их поместила рядом с молодой королевой, вместо того чтобы оставить в моем личном услужении? В моем услужении, которое могло иметь сложные, тягостные для них стороны. Так что, дорогая Елена, успокойтесь! Я просто хотела показать, что меня вам обмануть не удалось, хотя и сочла полезным сделать вид, что попалась на эту удочку.

– Однако, – произнесла сицилийка глухим голосом, – у вашего величества была причина…

– Призвать вас к доверию? Да, и я готова это признать: мне нравится знать, кого я использую. Однажды я уже просила вас рассказать мне вашу историю, и вы мне отказали. Теперь же, когда вы знаете, что мне известна часть – самая важная, самая ценная – ваших тайн, надеюсь, вы выложите мне ее без остатка. Присаживайтесь. У меня есть время вас выслушать, и я вас слушаю.

Хмурая, разбитая, удрученная, Тофана опустилась в кресло.

– Стало быть, – прошептала она, – все меры предосторожности, которые я принимала для того, чтобы моих ни в чем не повинных детей никак со мной не связывали, оказались тщетными. В тот день, когда захотят поразить меня, ударят по ним…

– Но кому это может понадобиться? – спросила королева, изобразив удивление.

– Вам, госпожа, вам, которая сказала мне: «Они твои дети» только для того, чтобы однажды иметь возможность сказать и такое: «Я накажу тебя через них!»

Королева-мать нахмурилась; ее бледное лицо на мгновение просветлело.

– То есть вы предполагаете, графиня, что однажды сможете вызвать мой гнев? – сказала она.

– Нет, – живо ответила Великая Отравительница. – Нет, я вся принадлежу вам, госпожа! Клянусь вам, я сделаю все, что только может сделать человек, лишь бы только вы были довольны!

– Тогда, повторюсь, вам не о чем беспокоиться. Стоило ли так пугаться только из-за того, что я вам сообщила, что знаю, что Марио и Паоло – ваши сыновья? Я ведь не людоедка какая-то, не вампир в женском обличье, который пожирает детей! Я тоже мать, и следовательно…

Екатерина вдруг остановилась, заметив, что губы Тофаны сложились в жестокую улыбку, улыбку, которая говорила: «Чего уж говорить об этом! Да, вы мать!.. Но какая мать!.. Которая уже убила одного своего сына и которая, возможно, в эту самую минуту думает о том, как убить другого!»

– В общем, – сухо закончила королева, – в ваших же интересах, Елена Тофана, рассказать мне всю вашу историю.

Словно что-то решив для себя, Великая Отравительница с гордым видом промолвила:

– Вы хотите знать мою жизнь, госпожа? Что ж, слушайте. Я родилась в Неаполе, в одной из жалких лачуг Кьятамоне. Отец мой, Андрео Тофана, был простым рыбаком, marinaro; мать, Люсия, по четвергам и воскресеньям продавала творог на рынке. Мой брат, Джакопо, помогал отцу удить рыбу.

Меня же, как только я научилась ходить, отослали в деревню, где я пасла коз, которые давали нам молоко для ricotellos[19], что делала матушка. До девяти лет ничего необычного в моей жизни не происходило: я была ребенком и жила, как ребенок. Следует тем не менее признать, что от природы я была нелюдимой: игры и развлечения девочек-ровесниц были не в моем вкусе. По воскресеньям, когда все собирались потанцевать или побегать, я уходила на берег, где в одиночестве могла сидеть часами, любуясь небом и морем. Меня звали маленькой дикаркой. Я не обращала внимания на то, что говорят, награждая тумаками – рука у меня была легкая – тех, кто совсем уж грубо насмехался над моей дикостью.

В один из четвергов мать, приболев, вынуждена была остаться дома, и на рынок, с ricotellos, отправилась я. Придя на место, где она обычно торговала, я обнаружила, что это место занято продавщицей специй, Сабиной. Я заявила свои на него претензии, сперва вежливо, но Сабина сделала вид, что не слышит меня. Я подняла крик, но Сабина рассмеялась и обозвала меня девчонкой, bambina. Ей тогда было лет двадцать пять, этой женщине, мне же еще не исполнилось и десяти. Тем не менее, схватив ее за руку, я сказала:

«Значит, Сабина, ты не желаешь вернуть мне мое место?»

«Нет, – отвечала она, продолжая смеяться. – Нет, не желаю!»

«Спрашиваю во второй раз, и имей в виду, в третий…»

«В третий ты меня побьешь!.. Ха-ха-ха! Facitelo Parato! (Какая наглость!) Давай, попробуй только пальцем до меня дотронуться – я тебя как следует выпорю, bambina».

Не успела Сабина закончить свою фразу, как я ударила ее кулаком в лицо.

Взревев скорее не от боли, а от оскорбления, она набросилась на меня с явным намерением исполнить свою угрозу. Вокруг нас уже толпились торговки, служанки, которые кричали: «Выпороть ее! Выпороть! Поделом ей!»

Я уже чувствовала, как рука Сабины пробралась мне под платье. Чтобы меня отхлестали, да еще при всем честном народе!.. Кровь ударила мне в голову и, вдруг ощутив непреодолимую силу, я опрокинула соперницу на землю и, упершись коленом ей в грудь, одной рукой вцепилась ей в волосы, тогда как рукой другой стала наносить ей удары всюду, куда только могла попасть.

«Кого ты хотела выпороть, – вопила я, – меня? Schiatta! Schiatta! (Сдохни! Сдохни!)»

О, я бы ее убила, если бы меня от нее не оттащили!.. Но меня оттащили, и тогда уже перепало мне.

Толпа, где, как правило, доминируют женщины, обычно несправедлива и враждебно настроена. Возможно, я была не права, когда хотела убить Сабину, но им следовало хотя бы попытаться понять, из-за чего я так разгорячилась, и сделать скидку на мой юный возраст. Никто об этом даже и не подумал. Пять или шесть служанок и столько же торговок принялись меня колошматить, но тут вдруг чей-то повелительный голос произнес такие слова: «Довольно, мерзавки! Как вам не стыдно избивать ребенка? Мне что, спустить на вас пса, чтобы вы оставили девчушку в покое?»

Так выражался мужчина лет шестидесяти, с бородой и седыми волосами, одетый весьма просто, но внушительного вида. Он держал на поводке большую сторожевую собаку, которая, словно поняв, что сказал хозяин, рычала и демонстрировала клыки моим врагам.

Они испугались и тотчас же меня отпустили. Мой спаситель подошел ко мне.

«За что били тебя, малышка?» – спросил он.

Я рассказала ему, что произошло. Сабина, которая уже поднялась с земли, попыталась возразить, но человек жестом призвал ее к молчанию.

«Эта девчушка права, – сказал он, – а ты просто дура! Сейчас же верни ей ее место».

Но, воспользовавшись суматохой битвы, лаццарони умыкнули весь мой творог.

Мужчина с собакой увидел, как я изменилась в лице, заглянув в корзину.

«Ха-ха!.. Так тебя еще и обокрали?»

«Да».

«До чего ж честные люди, эти неаполитанцы! Даже детей обворовывают! На сколько у тебя было товару?»

«На десять карлино».

«Пойдем со мной: дома я дам тебе твои десять карлино; с собой я денег не захватил».

Сколь великодушным ни было предложение человека с собакой, я не торопилась его принимать. Как-то не решалась я последовать за ним… Не знаю, что это было – возможно, предчувствие, но мне почему-то казалось, что знакомство с ним окажется роковым для меня. Но без него, возможно… Да что уж там! То оказалась моя судьба. И, в конце-то концов, пусть даже именно он, Себастьяно Гритти, обучил меня искусству убивать, стоит ли мне упрекать его в этом – ведь как-никак убийства сделали меня богатой… но только после того, как стали орудием моей мести!

В этот момент своего рассказа Тофана прервалась во второй раз и, обращаясь к Екатерине, промолвила:

– Как страстно ваше величество ни желали бы прочесть книгу моей жизни, надеюсь, вы не станете настаивать на том, чтобы я листала ее перед вашими глазами год за годом, месяц за месяцем, день за днем? Полагаю, вам важно знать лишь самые занимательные ее страницы, и только эти страницы?

– Разумеется! – ответила королева-мать добродушным тоном. – Я не намерена вас мучить, моя дорогая Елена. Вы показали мне ваше детство. Детство, право же, многообещающее! Ах! Отравление всей этой свадьбы через блюдо zeppole – факт весьма причудливый! Расскажите мне теперь одно или парочку событий из вашей молодости, особенно как, убив ради удовлетворения вашей ненависти, вы убили, дабы наполнить ваш кошелек. А затем мы вернемся к истории этих двух близнецов, которые вам так дороги и которых вы воспитали, проявив поистине поразительное самоотречение. Должно быть, вы очень сильно его любили, отца этих детей?.. Как правило, больше всего мы дорожим плодами самой нежной связи.

– Это был единственный мужчина, которого я когда-либо любила, – сказала Тофана мрачным голосом.

– Кто это был? Какой-нибудь венецианский дворянин? Флорентийский?

– Нет, ваше величество; он был дворянином французским.

– Ах, французским! Он еще здравствует?

– Нет, госпожа, он умер.

– На войне?

– Нет, я его убила.

– Ах! И его тоже!

Екатерина улыбнулась, произнося эти слова.

Тофана встала, налила себе стакан воды, медленно его выпила, а затем, снова сев напротив королевы, продолжала:

– Мое первое преступление ради денег датируется 1549 годом. Мне тогда было восемнадцать. Я жила в Риме уже полтора года, устроившись в одном из дворцов на площади Навоне и, как и советовал мне Себастьяно Гритти, ни в чем себе не отказывая. Народу у себя я принимала мало, притворяясь блюстительницей строгих нравов.

Это, если вы помните, госпожа, было время понтификата Павла IV, а Павел IV не любил куртизанок. Ни евреев, ни куртизанок – и тех и других он без особых раздумий отправлял на костер.

Я выдавала себя за вдову; я была не только красива, но и благоразумна. Я раздавала огромные подаяния. Инквизиция даже не помышляла о том, чтобы отправить меня на костер. Однако же, продолжай я и дальше так швырять деньгами, долго бы не протянула. Необходимо было срочно решать, как возместить издержки.

Среди молодых людей, которых я допустила в свое общество, и которые усердно, хотя и весьма почтительно, дабы не навлечь на себя суровые меры со стороны его святейшества, за мной ухаживали, был некто Маттурино Польятти, юноша довольно приятной наружности, но крайне застенчивый, хотя то состояние, которое ему предназначалось, позволяло ему ходить с высоко поднятой головой.

Правда, это состояние вполне могло отойти ему еще весьма нескоро.

Маттурино был внуком и единственным наследником старого торговца чётками с улицы Коронаро, Джилло Польятти, отошедшего от занятий коммерцией с почти ста тысячами цехинов[20], как поговаривали.

Это ж сколько ему пришлось продать чёток, этому торговцу! Определенно, он наводнил ими весь католический мир!

Но, хотя Джилло Польятти и был уже глубоким старцем, на плохое самочувствие он никогда не жаловался. К тому же то был скупец, каких мало, так что и на приличное содержание Маттурино, понятное дело, рассчитывать не приходилось.

Тем не менее именно молодой Польятти, по моим расчетам, должен был помочь мне с пополнением моих запасов золота.

Ожидавшие его сто тысяч цехинов выглядели слишком соблазнительной приманкой. Да и Вечный город с его добродетельными жителями мне уже порядком надоел, и я хотела его оставить. Но оставить с полными карманами. Вскоре ловушка уже была расставлена.

До этого момента я отвечала на ухаживания Маттурино так, чтобы дать ему не больше надежды, чем другим, хотя и не позволяла ему совсем уж отчаиваться. Однажды на прогулке я была с ним более любезна, чем обычно. На следующий день я благосклонно выслушала его все более и более пылкие объяснения в любви, а еще через день разрешила ему поцеловать меня… разок-другой.

Короче, через неделю он уже был страстно, безумно в меня влюблен. Я позволяла ему все, что только можно позволить… не позволяя всего. Я колебалась, не решалась отдаться ему всецело… Наконец, уступив его мольбам, к которым я сама его подвела, я согласилась принять его у себя ночью.

Как сейчас, вижу, как он украдкой пробирается в мою спальню по тайной лестнице вслед за моей доверенной камеристкой.

О, скажу я вам, в ту ночь его застенчивость как рукой сняло, и не напусти я на себя самый безразличный вид, возможно, и не устояла бы перед его пылкостью!

Но, оттолкнув его от себя, я промолвила:

«Нет, Маттурино, не стоит больше говорить о счастье. Счастье – это не для нас».

«Что вы хотите этим сказать, Елена?», – воскликнул он, побледнев.

Я отвернулась в сторону.

«Не требуйте от меня объяснений, деликатность не позволяет мне их вам дать. Я согласилась на эту встречу, но потом не нашла в себе сил написать вам, чтобы вы не приходили».

«Боже мой! Вы меня больше не любите! Вы любите другого».

«О!»

Я разрыдалась.

«Он думает, что я люблю другого!»

Он бросился к моим ногам.

«Ты любишь! Любишь только меня! Чего же тогда бояться? Говори, говори, Елена, умоляю! Что тебя удручает?»

«Вы хотите знать все? Что ж: я боюсь нищеты! Да, Маттурино, нищеты! Я разорена, совершенно разорена: мне сообщили об этом в письме, пришедшем на днях из Флоренции. Банкир, которому я доверила все мое состояние, ударился в бега».

«О!»

«Господь – свидетель, мой друг, что, останься у меня хоть что-то, то, живя с вами, всегда рядом с вами, я бы и не стала жаловаться. Но у меня ничего не осталось, ничего, слышите? Ничего! И вы тоже бедны! Так что прощайте и забудьте меня!»

Я вытащила из кармана небольшой флакон, на который посмотрела мрачным взором.

«Что это?» – в испуге воскликнул Маттурино.

«Это смерть», – ответила я.

«Смерть! – пробормотал он, вырывая флакон у меня из рук. – Так вы хотите умереть?»

«Да, я предпочитаю умереть, нежели стать объектом всеобщей жалости!»

Теперь вы понимаете, зачем были нужны эти мои мучительные объяснения? Маттурино уже начал забывать о своей привязанности к деду, этому старику, который, имея возможность осыпать расцветить его жизнь золотом, с упорством, достойным лучшего применения, продолжал жертвовать им ради своей любви к экю и цехинам.

Мы часто с ним разговаривали на эту тему.

«Знаете, Елена, – говорил он. – Мой предок, который обладает несметными богатствами и который совсем ими не пользуется, выходит из себя каждый раз, когда я осмелюсь заикнуться о бедности, в которой по его воле прозябаю. «Чем меньше я тебе дам сейчас, тем больше тебе достанется, когда я покину этот мир!» Хороша щедрость! Сделает меня богатым, когда умрет… потому что не может поступить иначе! По правде сказать, я уже настолько зол на него, что в голове моей начинают возникать кощунственные мысли!»

Без меня Маттурино, человек мягкий и рачительный, возможно, так и ждал бы, с большим или меньшим терпением, того момента, когда его дед, не имея возможности забрать их с собой в гроб, оставит ему наконец все свои богатства.

Но я была разорена, я, которую он так любил! И, в моем отчаянии, я уже готова была наложить на себя руки! Та, которая почти уже принадлежала ему, от него ускользала! И ради чего? Ужас! Ради того, чтобы сойти в могилу!

Я не сводила с него глаз, пока он мерил широкими шагами комнату, размышляя над тем, как ему совершить свое преступление.

Однако же он все еще пребывал в нерешительности. Ему было всего двадцать два года, и он был воспитан в религиозном духе. Он верил в Бога… и в другую жизнь. Еще бы он не испытывал угрызений совести!

Между тем, подавленная горем, в пылу объяснений, я совсем не обращала внимания на беспорядок моего туалета. Пока Маттурино размышлял, время от времени бросая на меня рассеянные взгляды, корсаж моего вечернего платья случайно расстегнулся, обнажив часть груди.

Я этого не заметила, так как была погружена в мои грустные мысли, но это заметил он. Глаза его загорелись, и он вновь бросился к моим ногам, обнимая меня дрожащими руками: «Елена! Моя Елена! Я люблю тебя!»

Теперь, когда он полностью был в моей власти, мы на всю ночь могли забыть о том, что я разорена, что я хотела умереть.

Вот еще! Какой бы восхитительной она, эта ночь, ему ни казалась, возможно, наутро он счел бы убийство… и сто тысяч цехинов чрезмерной за нее ценой!

«Вы что, сошли с ума! – сказала я ему, резко оттолкнув его от себя. – О, вы, напротив, ни капельки меня не любите! Я плачу… помышляю о смерти… тогда как вы думаете только о наслаждениях!.. Верните мне яд и уходите! Прощайте».

Он встал и решительно заявил:

«Нет, не «прощайте». Вы будете жить, Елена, жить для меня, и жизнью еще более роскошной, чем когда-либо!»

«Что вы собираетесь сделать? О, я вся дрожу!.. Маттурино, ответьте мне, заклинаю!.. Каков ваш план?»

«Вскоре узнаете. Одно лишь скажите – этот яд надежен?»

«Более надежен, чем удар кинжалом в сердце».

«Как быстро он действует?»

«Уже через пару минут».

«Он… причиняет боль?»

«Разве что совсем незначительную».

«Хорошо!.. Спасибо, и до свидания!»

Ха-ха!.. Мне ли было не знать, что он вернется?

Екатерина одобрительно кивнула – не без некоторой иронии.

– Умерли, слушая мессу! – сказала она. – Этим людям, графиня, поистине грех на вас жаловаться, так как для меня нет сомнения, что, уйдя из жизни с молитвой, они определенно попали прямиком в рай! А граф Винченцо, полагаю, унаследовал все их состояние?

– Да, унаследовал.

– А вам достались десять тысяч цехинов?

– Да, госпожа. Граф обещал Гаргальо тридцать тысяч – столько тот от него и получил.

– И ваш союз с Гаргальо продолжился?

– Он длился пять лет.

– И за все эти годы ни один из наследников – получивший свое наследство благодаря вам, разумеется, – не отказался платить?

– Ни один.

– А еще говорят, что итальянцам недостает лояльности!

– О, возможно, была и другая причина, по которой наши должники предпочитали свой долг не оспаривать.

– И какая же?

– Гаргальо предупреждал их, что, в случае, если они нас обманут, мы отравим уже их самих.

– Справедливо! И более чем кто-либо другой убежденные в вашем могуществе, они предпочитали соблюдать соглашение, чем рисковать присоединиться в могиле к тем, кого, по их просьбе, вы туда уже отправили. Что стало с Гаргальо? Он еще жив?

– Нет, госпожа. Хотите знать, как он умер? В последние годы он не знал меры ни в чем и постепенно начал спиваться. А когда он был пьян, у него развязывался язык. Он много раз клялся мне, что избавится от этой пагубной привычки, но все его обещания оказывались пустыми… Из-за его пьяных разглагольствований мне пришлось последовательно покинуть Геную, Турин, Ливорно, где меня уже начали называть Отравительницей, пока однажды, во время обеда с моим оруженосцем, Орио, у него не случился инсульт.

– Ха-ха!.. Для человека неглупого этот парень поступил весьма неосмотрительно, сев трапезничать с вашим оруженосцем… Но перейдем к вашей последней истории, графиня. Истории вашей любви, истории вашего материнства… Если позволите, прежде я выпью воды, чистой воды – ваши яды возбуждают во мне жажду!

Екатерина, конечно же, шутила, но Тофана к этой шутке осталась совершенно безучастной. Она подала королеве-матери то, что та требовала – воду из графина, которую пила сама.

Королева осушила стакан за пару глотков, а затем сказала:

– Вот теперь можете начинать. И, повторюсь, все, что вы рассказываете, мне очень интересно, потому что это так занимательно!.. Вы, оказывается, женщина весьма решительная, Елена Тофана!

– Прежде всего, я – слуга вашего величества! – ответила смиренным тоном Великая Отравительница.

С минуту она помолчала, а затем, собравшись с мыслями, продолжила:

– С шевалье Конрадом де Верлем я познакомилась в Венеции, в 1558 году.

– Конрад де Верль! – произнесла Екатерина Медичи. – Это имя кажется мне знакомым. Уж не входил ли этот Конрад де Верль в группу французских дворян, посланных королем Генрихом II, моим супругом, с частной миссией к дожу Лорану Приули?

– Да, госпожа. Конрад де Верль был кузеном барона де Ла Мюра, главы королевского посольства.

– Ну разумеется! Этого несчастного барона де Ла Мюра, которого этот мерзавец барон дез Адре недавно убил вместе со всей его семьей и гостями в отместку за старую обиду. Но продолжайте…

– Обо мне тогда уже по всей Италии ходила дурная слава. Ради спокойной жизни в Венеции, где, кстати, мне покровительствовал один из членов Совета Десяти[24], которому я некогда оказала весьма значительную услугу…

– А! Так вы оказывали услуги даже членам Совета Десяти?

– Я оказывала услуги как самым могущественным, так и самым безвестным людям по всей Италии, госпожа.

– И вас там так ненавидят! Неблагодарные!.. Но мы отвлеклись.

– Ради спокойной жизни в Венеции я сменила имя: меня звали маркиза Сперино. Под этим именем я и сблизилась с Конрадом де Верлем. Сначала эта связь имела для меня те же приятности, что и предыдущие, но Конрад был так мил, обходителен, остроумен, что то, что я считала прихотью, стало страстью, жгучей, непреодолимой страстью…

Конрад меня обожал. По крайней мере, он так говорил, и у меня не было причин ему не верить. Увы! Почему так должно было случиться, что посреди нашего счастья возник злой гений в виде соперницы, и оно вдруг разрушилось?

Напротив дворца, который я снимала у большого канала, жила одна куртизанка по имени Пезара. Из своего окна в любое время дня и ночи эта Пезара могла наблюдать, как Конрад де Верль входит ко мне.

Он был молод и привлекателен; она узнала, что он богат, и решила у меня его похитить. Однажды вечером на площади Сан-Марко к Конраду подошла некая дуэнья и попросила его проследовать к гондоле, где, как она выразилась, его ждет очаровательное приключение.

Он был француз, охочий до всего нового, романтичного; он последовал за дуэньей, которая привела его к Пезаре. О, она сразу перешла к делу!

«Я люблю тебя, – сказала она. – Люби же и ты меня!»

Пезара была очень красива; возможно, Конрад не решился категорично высказаться против такого предложения. Так или иначе, боязнь оскорбить мои чувства возобладала над тягой к наслаждению.

«Простите, моя дорогая, – ответил он, – но вы несколько опоздали. Я больше не принадлежу себе».

«Я знаю, – сказала Пезара. – Вы – любовник маркизы Сперино, и ваша связь длится около двух месяцев. Не чересчур ли долго?»

«Возможно, для вас и чересчур, но не для меня».

«Подарите мне ночь, всего одну!»

«Ни единого часа!»

«Это ваше последнее слово, мой дорогой?»

И за счет ловкого движения, всего лишь распустив тесьму на платье – позднее дуэнья мне все рассказала в деталях, – Пезара предстала перед молодым атташе посольства практически обнаженной.

А тело, следует заметить, у нее было просто восхитительное!

Но Конрад по натуре своей был человеком тонким и деликатным. Бесстыдный поступок куртизанки не распылил, а охладил его желание.

«Последнее! – промолвил он брезгливо. – Извольте приказать, синьора, чтоб меня отвезли обратно, на площадь Сан-Марко».

Пезара прикусила губу.

Через несколько минут Конрад ступил на traguetto[25] и удалился, сухо бросив: «Прощайте, синьора!»

Вне себя от гнева, синьора вернулась в свой дворец. Она пылала яростью как к тому мужчине, который ею пренебрег, так и к той женщине, ради любви к которой этот мужчина ею пожертвовал. Как отомстить им обоим? Как раз над этим она и ломала голову, когда объявили о приходе одного из ее поклонников, Мингоцци.

Невероятно богатый, но не менее безобразный, горбатый и злобный, Мингоцци вот уже полтора месяца тщетно ухаживал за Пезарой; она никак не могла решиться, даже за все его золото, на то, чтобы отдаться этому уроду.

Но этот урод был могуществен, и не только по своему богатству, но и по своим связям. Он знал в Венеции всех; не было ни одного секрета – касалось ли то людей благородных или же самых недостойных, которым бы он не обладал.

«Мингоцци, – сказала ему Пезара без лишних слов, – я ненавижу маркизу Сперино, мою соседку. Дайте мне средство, надежное средство ей навредить, и завтра же я буду вашей».

У горбуна загорелись глаза.

«Договорились! – ответил он. – Только, чур, играем в открытую. Почему вы ненавидите маркизу Сперино?»

«Потому, что люблю ее любовника».

«Ага! Ее любовника, шевалье Конрада де Верля, атташе посольства Франции при нашем светлейшем доже. Что ж, мы дадим вам верное средство, которое отдалит шевалье Конрада де Верля от его любовницы; это несложно! Случай тому благоприятствует. Тем не менее я должен предупредить вас, моя красавица, что, затевая подобную игру, вы, возможно, подвергаете себя серьезной опасности. Маркиза без ума от шевалье!»

«Лишний повод их разлучить!»

«Будь по-вашему! Но если она узнает, что это вы их разлучили, она вас накажет».

Пезара пожала плечами.

«Я ее не боюсь».

«Гм!.. Так вы решились?»

«На все!»

«Хорошо! Тогда вы сейчас напишете Конраду де Верлю то, что я продиктую».

Пезара села за стол, и Мингоцци начал диктовать:

«Шевалье,

Речь идет о вашей чести.

Завтра вечером, в восемь часов, приходите к Паглийскому мосту. Там вас будет ожидать гондола с красным фонарем, и в этой гондоле – человек, у которого есть для вас важнейшая информация.

Речь идет о вашей чести».

Куртизанка закончила писать.

Несмотря на уверенный вид Мингоцци, ее раздирали сомнения.

«Но что это за важнейшая информация?» – спросила она.

«Поцелуйте меня, – ответил горбун, – и одним словом, одним именем – настоящим именем маркизы Сперино – я дам вам понять ее ценность».

«А! Так маркиза Сперино – вовсе не маркиза Сперино? Ну и дела! Да одно это уже… Вот ваш поцелуй!»

И розовые губки куртизанки ткнулись в фиолетовые уста горбуна.

«Ну а дальше?» – спросила она.

Горбун прошептал слово, всего одно, но и его оказалось достаточно, чтобы физиономия его слушательницы вытянулась от изумления.

Мингоцци это заметил и немного насмешливо спросил:

«Ну как, еще не отказались от своего замысла, моя дорогая?»

«И не подумаю!» – ответила Пезара.

В этот же день, ближе к полудню, граф Лоренцано явился на улицу Старых Августинцев, в особняк д'Аджасета.

Читатель, конечно же, не забыл, что накануне Луиджи Альбрицци обещал зятю свести его с неким доктором, который, будучи более сведущим в медицине, нежели мэтр Амбруаз Паре, личный врач Карла IX, излечил бы графа от поразившей его странной болезни.

Дом д’Аджасета являл собой восхитительное жилище, особенно с тех пор, как в нем поселились маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо. Мебель, драпировка, ковры – все в нем было ослепительно роскошным.

В коридорах толпилась целая армия слуг и пажей, готовых явиться на первый же зов хозяев. Во дворе, под навесом, держалась группа вооруженных людей, коими командовал оруженосец Скарпаньино. В общем, всяк входящий в этот дом, чувствовал себя скорее гостем какого-нибудь принца, нежели обычных вельмож.

Альбрицци находился в обществе Карло Базаччо – мы пока продолжим называть последнего тем именем, которое дал ему маркиз, пусть уже и знаем, кем он являлся на самом деле, – когда объявили о приходе графа Лоренцано.

Он нахмурился, как человек, неожиданно услышавший неприятную новость.

– Не понимаю, чем вы руководствовались, Луиджи, – спросил Базаччо, от которого не ускользнула эта гримаса, – когда приглашали сюда этого человека для консультации с врачом – полагаю, это Зигомала, – способным, по вашим словам, помочь ему в его горе? Не думаю, что вы жаждете его исцеления.

– Конечно же нет, – живо ответил маркиз, – и даже напротив: я бы только рад, если бы она обострилась. Это сам Зигомала вчера утром пожелал встретиться с графом. С какой целью?.. Это мне не известно. Возможно, как раз для того, чтобы удостовериться, что болезнь прогрессирует, как он того и хотел. Впрочем, через пару минут мы это узнаем.

Пока хозяева переговаривались так полушепотом, слуга держался в сторонке.

– Проведите сюда графа Лоренцано, – приказал маркиз, – а затем сообщите о прибытии в особняк моего зятя доктору Зигомале.

Спустя несколько секунд на пороге гостиной возник граф Лоренцано и тотчас же с видом человека, явившегося за обещанной радостью, бросился к двум друзьям.

– Как видите, я точен, как часы, дорогой Луиджи! – воскликнул он.

– Премного вам за это признателен, господин граф, – промолвил маркиз.

– Но этот доктор, который должен меня вылечить… Где он?

В этот момент, словно отвечая на нетерпеливый вопрос графа, в комнату вновь вошел слуга и объявил:

– Доктор Зигомала ожидает вас, господа, в своем кабинете.

– Ба! – поразился Лоренцано. – Так этот доктор Зигомала – до чего ж необычное имя! – состоит у вас на службе, господа, раз уж он проживает в этом доме?

– Вы не ошиблись, – ответил маркиз. – Притом в двойном качестве: как врач, следящий за нашим здоровьем, и как друг, дающий нам мудрые советы.

– Неужели?.. Хе-хе!.. Вы мне об этом еще не рассказывали, Луиджи.

– О, вы еще много чего от меня не слышали, мой дорогой Лоренцано!

– Но из каких он краев, этот…

– Зигомала.

– Этот Зигомала. Так как фамилия ни на итальянскую, ни на французскую не похожа.

– Она армянская.

– Армянская!.. Вот уж не знал, что в Армении есть такие ученые люди!

– Но почему бы им там не быть, мой дорогой Лоренцано?

– Но это же очевидно. Разве что…

– Простите, но вот уже и дверь его кабинета.

– Да-да… Что-то я совсем заболтался. Так ли уж важно, откуда он родом, этот мэтр Зигомала – лишь бы вылечил; до остального мне и дела-то нету.

Впрочем, стоило графу Лоренцано переступить порог кабинета, как говорливости его тут же настал конец.

И отнюдь не потому, что в физиономии врача граф усмотрел нечто устрашающее – напротив, занятый чтением некой греческой книги, Зигомала поспешил захлопнуть сей том и вскочить на ноги при появлении трех вельмож, коих он приветствовал самым любезным образом.

Но, каким бы любезным он ни был, любой врач сперва производит на больного более или менее тягостное впечатление. Доктора являются исповедниками тела, точно так же, как священники являются исповедниками души, и когда душа или тело пребывают не в самом лучшем состоянии, с легким сердцем предъявить им свои раны может не каждый.

К тому же пусть лицо армянский доктор имел самое приветливое, кабинет его, заполненный причудливых форм хирургическими инструментами, чучелами животных, по большей части не встречающихся в Европе, запыленными старинными фолиантами и загадочными пузырьками и колбами, таковым отнюдь не являлся.

Тем временем Зигомала предложил нашим господам присесть, и когда Лоренцано направился к первому попавшемуся стулу, промолвил, указав на большое кресло эбенового дерева, стоявшее на неком подобии помоста:

– Нет-нет, господин граф, сюда, пожалуйста.

– Вот как! – сказал граф, приходя в еще большее волнение. – Но почему именно в это кресло, позвольте спросить?

– Потому что именно оно оставлено для больных, приходящих ко мне за консультацией.

– Понимаю, – пробормотал Лоренцано и плюхнулся в кресло.

Зигомала продолжал все тем же любезным тоном:

– Или вас ничего не беспокоит, господин граф, и вы явились не за консультацией?

– Еще как беспокоит, доктор. Мой шурин, маркиз Альбрицци, должно быть, говорил вам…

– Да, он рассказывал мне о симптомах вашей болезни, но я и сам вижу, что ваше здоровье не в порядке. Впрочем, я слышал, вас осматривал мэтр Амбруаз Паре. Каково его мнение относительно вашего недуга?

– Мнение?.. Хе-хе! Он затруднился поставить какой-то определенный диагноз.

– Полноте!

– Именно так: простодушно заявил, что ничего не понимает в моей болезни.

– Возможно ли это?

– Очень даже возможно, потому что так оно и было. А вам, доктор, эта болезнь знакома?

– К счастью, да. В Европе она распространена мало, но вот в Азии встречается весьма часто.

– Часто?

– Очень часто. У вас выпадают волосы и зубы, верно? На руках и ногах появились черные и фиолетовые пятна, и есть места, куда, как вам кажется, совсем не поступает кровь, не так ли?

– Точно!

– Но боли тем не менее вы не испытываете?

– Ни малейшей.

– Что ж, вы больны тем, что в Армении мы называем сухой гангреной, иначе говоря, гангреной того типа, когда вследствие закупорки кровеносных сосудов возникает постепенное омертвление тканей, приводящее к полному разрушению организма.

– Что?

– У вас она только началась, но должен заметить, что болезнь эта прогрессирует весьма быстро.

– Боже мой!

– Вскоре у вас начнут отваливаться пальцы рук и ног, как уже выпали волосы и зубы. Вы потеряете зрение, обоняние, осязание, двигательные функции и…

– Довольно, доктор! Довольно!

Прерывисто дыша, Лоренцано обвел присутствующих в кабинете растерянным взглядом и пробормотал:

– Но вы ведь предрекаете мне смерть, разве нет?

– Именно – смерть, – повторил Зигомала, не переставая улыбаться. – Да, господин граф, вам грозит не что иное, как смерть, и никаких иллюзий на этот счет вам питать не стоит. Впрочем, если хотите, мы можем несколько отсрочить ее приближение.

– Ах! Вы еще спрашиваете, хочу ли я этого?.. Да ради исцеления я готов отдать все, что у меня есть в этом мире! Умоляю, доктор, спасите меня! Умереть! Когда я богат, счастлив! Луиджи, друг мой, брат мой, скажите вашему врачу, что он должен во что бы то ни стало спасти меня, спасти любой ценой! Умереть! Мне! Нет! Нет! Я не хочу умирать! Я не хочу умирать!

Пока Лоренцано восклицал так, повернувшись к Альбрицци, Зигомала извлек из некого сундучка герметически закрытый хрустальный флакон и осторожно его откупорил. Внезапно, протянув флакон больному, он сказал:

– Если вы хотите излечиться, господин граф, начинать нужно с этого. Вдыхайте!

– Что это? – спросил Лоренцано с подозрением, несмотря на весь страх.

– Благовония, специально приготовленные из одного арабского цветка для противодействия вашей болезни. Вдыхайте, или я за вас не отвечаю!

Граф еще колебался, возможно, опасаясь западни, но в конце концов наклонился к флакону, почти коснувшись ноздрями его горловины, и, словно пораженный молнией, обвалился без чувств в кресло.

– Что вы сделали, Зигомала? – вскричал Альбрицци. – Вы его убили?

– Убил! – ответил доктор. – Но зачем мне его убивать? Разве вы меня об этом просили, господин маркиз? Нет-нет, он не умер. Он спит. И сейчас, господа, вы услышите от него то, чего бы он никогда вам не рассказал, будь он в сознании.

С этими словами доктор насыпал в курильницу какого-то порошка и начал обвевать графа образовавшимся белесоватым паром. Через несколько секунд Лоренцано задышал ровнее, на щеках его заиграл румянец. Он как-то радостно улыбнулся и устроился в кресле поудобнее.

– Вот! – сказал доктор. – Теперь он спит так же спокойно, как если бы находился в своей постели. Даже более спокойно, так как ему ничего не снится.

Невольные свидетели этой странной сцены, Альбрицци и Базаччо старались не пропустить ни единой ее детали.

– И что, погруженный в этот искусственный сон, он будет говорить? – поинтересовался маркиз.

– Разумеется, и, что немаловажно, одну лишь правду, так как отвечать нам будет его душа – душа, не осознающая всех опасностей правды, а не тело.

– Черт возьми, доктор, – воскликнул Базаччо, – да это уже колдовство какое-то!

Зигомала покачал головой.

– Никакого колдовства здесь нет, шевалье, – ответил он. – Это всего лишь наука, и ничего более. Дабы внезапно усыпить графа Лоренцано, я прибег к помощи ароматов кое-каких усыпляющих растений и кислоты, экстрагированной из сока манцениллы, которая весьма мощно воздействует на наш мозг. Что же, господа, до возможности расспросить этого человека, которую вы получаете в данную минуту, то ей мы тоже обязаны одной науке, из которой извлекали большую выгоду наши предки и которую, возможно, когда-нибудь научатся применять наши современники – гипнозу. Сивиллы, пифии в храмах Аполлона и Юпитера были обычными людьми, усыпленными тем же способом, каким я только что усыпил графа Лоренцано. Но я расскажу вам позднее, господа, если вам это будет интересно, как однажды в Эрзеруме, где через мои руки прошло множество трудов древнегреческих авторов, мне пришла в голову мысль воскресить искусство, которое восходит к истокам человеческой цивилизации. Сейчас же, господа, мы выслушаем этого негодяя Лоренцано, который, сам того не желая, признается нам в своих преступлениях. Преступления эти нам, конечно же, известны, но известны со слов других, тех, кто нам о них поведал… Разве вы, господин маркиз, не желаете узнать из уст самого убийцы, как умерла ваша дорогая сестра?

Луиджи Альбрицци побледнел.

– Да, – сказал он, – я расспрошу об этом Лоренцано, но прежде мне хотелось бы…

– Чтобы его порасспрашивал я? Признайтесь: вы все еще сомневаетесь? Так слушайте же, слушайте хорошенько, так как, уверяю вас, то, что вы услышите, немало вас удивит. Это удивило бы и самого графа, будь он в состоянии слышать свои слова.

Поднявшись на помост и опустившись на колени рядом с Лоренцано, Зигомала заключил левую руку графа в свою правую и, сконцентрировав все свое внимание на лице усыпленного, начал с такого вопроса:

– С кем находитесь вы в эту минуту, Лоренцо Лоренцано?

Граф ответил тотчас же:

– С маркизом Луиджи Альбрицци, доктором Зигомалой и…

– И… Заканчивайте!.. Как зовут третьего господина, находящегося сейчас в кабинете?

– Граф Филипп де Гастин.

Карло Базаччо – или, вернее, Филипп де Гастин; теперь мы уже можем назвать его настоящим именем – и маркиз Альбрицци не смогли сдержать возгласа изумления.

– Так он знает, кто я? – спросил Филипп.

– Его душа знает это, – ответил доктор, – так как она теперь сообщается – по моей воле – с моей душой, которая ничего от нее не скрывает.

– А когда он проснется…

– То ничего не будет помнить. Но подождите, это еще не все.

– Лоренцо Лоренцано, – вновь обратился Зигомала к спящему, – верите ли вы в то, что я хочу вылечить вас?

– Нет.

– Где гнездится ваш недуг?

– В моей крови.

– Что произвело его?

– Яд.

– Какой яд?

– Тот, что заключен в перстне, подаренном мне маркизом Альбрицци; тот самый, который вы поместили в черную жемчужину.

– Откуда я привез этот яд?

– Из Индии.

– Стало быть, вы умираете?

– Да, я умираю.

– Сколько вам осталось жить… приблизительно?

– Около месяца.

Что особенно поражало в этой сцене Луиджи Альбрицци и Филиппа де Гастина, так это невозмутимость Лоренцано.

Он осознавал, что смертельно болен, но был совершенно спокоен!

То говорила статуя – так можно представить себе пребывавшего в гипнотическом сне графа.

– Зигомала! Зигомала! – воскликнул маркиз. – Вы великий ученый!

Доктор покачал головой.

– Да, – ответил он, – великий ученый, которого завтра же сожгли бы на костре как колдуна, если бы при этом опыте присутствовали не вы, господа, а кто-либо другой. Наши современники не очень подготовлены для определенного рода наук, и тот, кто пожелает быстро просветить невежд, сильно рискует. Однако не угодно ли вам самому, господин маркиз, порасспрашивать вашего зятя?

– Теперь, полагаю, – ответил Альбрицци, – я уже могу это сделать.

Он поднялся на помост и взял Лоренцано за руки. При этом прикосновении граф внезапно выказал ужасное беспокойство: побледнел, задрожал, заметался и как-то жалобно застонал, между тем как до той минуты находился в состоянии полного спокойствия.

– Что это с ним? – спросил Луиджи у Зигомалы.

– То, что я для него личность посторонняя и не внушаю ему никакого страха; но вас он боится как брата своей жертвы, брата и мстителя.

– Так он не будет отвечать на мои вопросы?

– Будет! Но против воли, невыразимо страдая.

– О, тем лучше! – сурово произнес маркиз и, склонившись над спящим, спросил:

– Знаешь ли ты, Лоренцано, кто я?

– Да, – ответил граф глухим голосом. – Вы Луиджи Альбрицци.

– А ты знаешь, что мне известно, что ты убил мою сестру?

– И это мне известно.

– Как я узнал о твоем гнусном поступке?

– От горничной Бланки – Джулианы Гарнери. Ах!..

– Почему ты вздыхаешь?

– Из сожаления, что я не догадался о том, что она открыла мою тайну.

– А если бы догадался, то и ее бы убил?

– Разумеется.

– Да, но Джулиана Гарнери, даже полагая тебя виновным в смерти Бланки, тем не менее не пожелала тебя выдать, опасаясь твоей мести. Она решила дождаться моего возвращения и в ожидании его благоразумно покинула Флоренцию. Скажи мне, как ты убил мою сестру, Лоренцано, дабы я мог убедиться, что Джулиана Гарнери верно меня на этот счет информировала?

Лоренцано молчал. Крупные капли пота выступили на его лице.

– Он бы предпочел не отвечать, – сказал Зигомала. – Тело его сейчас сражается с его душой.

– Надеюсь, душа в этом сражении победит! – воскликнул Луиджи. – Говори, Лоренцано! Я тебе приказываю!

Лоренцано застонал и усиленно заметался, словно желая избавиться от какой-то покоряющей его силы.

– Я тебе приказываю! – повторил Альбрицци.

– Хорошо, – проговорил мерзавец прерывистым тоном, – я скажу… В то время во Флоренции находилась Елена Тофана, я разыскал ее и попросил у нее яду. Она согласилась дать мне его лишь с тем условием, что я возьму к себе ее сыновей. Я принял это условие и на другой день получил желаемое. Бланка была нездорова. Вечером, когда она крепко спала, я тихонько вошел в ее комнату и всыпал яд в стоявший на столике стакан с водой. Через полчаса Бланка, мучимая жаждой, проснулась, выпила воду и… минуту спустя испустила дух.

– О, негодяй, негодяй! И ты осмелился убить молодую и красивую женщину, которой всем был обязан и которая к тому же любила тебя, несмотря на твой мерзкий характер, твое возмутительное поведение, твои частые измены?!

– Она угрожала, что напишет вам в Америку.

– И за это ты отправил ее к праотцам? Но ты, конечно, не знал, что оставил доказательство своего преступления? Теперь-то ты видишь, что это за доказательство?

– Да… Я не обратил внимания на то, что на дне стакана остался яд, который Джулиана Гарнери собрала во флакон и представила вам, догадываясь о причине смерти своей госпожи… О, эта Джулиана Гарнери!

– Она тебя не боится, Лоренцано! Теперь она, ни в чем не нуждаясь, живет в Неаполе; я сделал ее богатой и счастливой в обмен на услугу, которую она мне оказала, открыв твое злодеяние. А ты и твоя мерзкая сообщница, Тофана, будете наказаны, наказаны самым ужасным образом. Впрочем, ты уже наказан, так как в жилах твоих течет яд, который разъедает твою плоть, ломает твои кости… А она!.. Ха-ха-ха!.. Она!.. Скажи нам сам, Лоренцано, потому что ты знаешь это не хуже нас, какое наказание мы уготовили Тофане?

Граф на секунду задумался, а затем вскрикнул от ужаса.

– Несчастная! Ее сыновья! Ее сыновья, в которых она души не чает! Вы убьете их, убьете ее же руками!

– Довольно! – сказал Альбрицци.

И, сойдя с помоста, продолжил, обратившись к доктору:

– Мой дорогой Зигомала, – проговорил он, – вы еще раз доказали нам, что, когда того требуют интересы нашего дела, для вас нет ничего невозможного. Благодарю вас. Теперь разбудите этого негодяя, как сами того пожелаете, а мы с Филиппом пойдем; мы и так уж слишком долго дышали одним с ним воздухом. К тому же в Монмартрском аббатстве нас, должно быть, уже ждет д'Аджасет. Есть там у нас кое-какие дела. До свидания, мой друг!

– До свидания, доктор, – сердечно повторил Филипп де Гастин.

И двое вельмож удалились.

Зигомала еще какое-то время стоял перед подопытным, бормоча себе под нос:

– Да уж, решительно, – гипноз – прекрасная и великая наука, наука, поразительными феноменами которой когда-нибудь будет восторгаться весь мир. Читать в душе спящего человека; более того – принуждать его читать в душе вашей. Какое чудо! Подумать только, какую пользу оно может принести человечеству! Но сегодня, проведи я подобный опыт публично, меня бы объявили в сношениях с дьяволом! Ха-ха! Они все – такие невежды! Даже этот Амбруаз Паре, личный хирург короля, который не понял, что человека просто-напросто отравили. Определенно, королеве Екатерине следовало бы избавиться от всех этих псевдоученых, которые ее лишь компрометируют.

Размышляя так вполголоса, Зигомала проделывал своей стальной палочкой различные пассы над головой и телом Лоренцано.

Граф проснулся и – удивительная штука! – проснулся совершенно счастливым. Он ничего, абсолютно ничего не помнил. Он даже и не догадывался, что на несколько минут засыпал.

Действие благовоний, которые он вдохнул, и которые отныне ему следовало вдыхать ежедневно, по словам Зигомалы, должно было привести к его полному исцелению.

Граф ушел, поблагодарив армянского доктора и от всего сердца ему пообещав завтра же вернуться для продолжения курса лечения, но, возвращаясь домой, вдруг резко остановился и вскрикнул от отчаяния.

О! Зигомала насмеялся над ним со своим спасительным лекарством: несчастный почувствовал, как четвертый зуб – моляр – начал ходить взад-вперед в своей лунке, между языком и нёбом как доказательство несбыточности самых успокаивающих обещаний.

Аббатство монахинь ордена Святого Бенедикта, основанное в 1133 году на вершине Монмартра королем Людовиком Толстым и его супругой, королевой Аделаидой, в веке шестнадцатом отнюдь не пользовалось доброй славой.

Если верить скандальным слухам и особенно Брантому, одному из главных в то время рассказчиков сплетен, вышеназванное аббатство являлось скорее рассадником весьма доступных красавиц, всегда готовых исполнить любые желания придворных вельмож, нежели, нежели святым домом, где порядочные женщины, прославляют Бога.

Одно несомненно: проводя время в своем парижском дворце, Генрих IV не стеснялся ухаживать в этом аббатстве за некой сестрой Марией де Бовилье, которая ему очень нравилась, а высшие должностные лица королевства, входившие в его свиту, встречали в этом приюте невинности не больше целомудренных женщин, чем он.

На правах беспристрастного историка, не желающего ни подвергать чрезмерным нападкам, ни защищать то, что в нашей защите и не нуждается, мы же в свою очередь, позволим себе заметить, что и при Карле IX и Генрихе III Монмартрское аббатство напоминало религиозное сообщество в гораздо меньшей степени, чем своего рода пансионат, обитательницы которого, в том числе и его услужливая директриса, пользовались всеми возможными свободами.

Стоит ли удивляться, что влюбленным мужчинам вход туда никогда не был заказан?

Местная аббатиса, Антуанетта д’Андуэн, дама весьма приятная, не признавала строгих и наводящих тоску правил; всегда делая то, что ей хочется, она и монашкам своим позволяла поступать так же.

Так, к примеру, в ее аббатстве посетителей принимали не в приемном покое, где им приходилось бы переговариваться с сестрами через решетку, что крайне неудобно, особенно когда беседа становится более оживленной, а в саду, под огромной, обвитой виноградными кустами беседкой в летние месяцы или же в роскошной гостиной в зимнюю пору.

Если же посетителям необходимо было несколько продлить свой визит, то, с разрешения игуменьи – а она в таковых просьбах никогда не отказывала, – им позволяли остаться на обед.

За общим столом, разумеется – монашкам не следует превращать кельи в частные кабинеты, но и за общим столом веселья хватало, так как обед всегда оказывался крайне изысканным. О, монашки ордена Святого Бенедикта питались очень хорошо! После же обеда гостям дозволялось прогуляться с приглянувшимися им сестрами по саду так долго, как они сами того желали.

В общем, Монмартрское аббатство представляло собой заведение во всех отношениях образцовое, за исключением разве что религиозной его составляющей, и если читатель изволит последовать туда за нами во втором часу дня 16 июня – опять же на следующий день после прошедшего в Лувре бала, то он увидит, сколь странным образом там понимали отречение от всего мирского.

Итак, шел второй час дня. Все или почти все монашки – общим числом около сорока – находились в саду, укрываясь от палящего солнца в уже упомянутой нами беседке: одни вышивали или вязали, болтая, другие читали, но большинство прогуливались группками по двое рука об руку.

Были и такие, которые о чем-то грезили, сидя в одиночестве в сторонке.

К числу последних относилась и мадемуазель Екатерина де Бомон, старшая дочь барона дез Адре, одна из самых красивых обитательниц аббатства. И самая благоразумная. Тщетно десятки молодых вельмож, привлеченных ее красотой, пытались тронуть это, казалось, высеченное из мрамора сердце – оно оставалось равнодушных ко всем их галантным атакам Его час любить еще не пробил, только и всего.

Стало быть, Екатерина мечтала о чем-то своем в сторонке, когда чья-то изящная рука сжала ее руку, в то время как небольшая головка легла ей на плечо Эта небольшая головка, миловидная и шаловливая, принадлежала мадемуазель Женевьеве д'Аджасет, ее ближайшей подруге.

– Ах! – воскликнула Екатерина, вздрогнув. – Как ты меня напугала, негодница!

– Негодница! – повторила Женевьева, надув губы. – Вот и спеши тут принести добрые вести, чтобы тебя так встретили.

– Добрые вести?

– Да. Вот, послушай, что было в записке, которую только что принес слуга моего двоюродного брата д'Аджасета, графа де Шатовилена.

Женевьева вытащила спрятанный на груди листок и вслух прочла следующее:

– Ну, что ты на это скажешь? – спросила Женевьева, заглянув подруге в глаза.

– А то, – ответила последняя, улыбнувшись, – что я не могу похвалить тебя за послушание. Ведь твой кузен просил тебя ни о чем мне не рассказывать.

– А я всё рассказала! В подобных, знаешь ли, случаях трудно быть скрытной… О, моя дорогая, похоже, эти итальянцы – еще более красивы и великолепны, чем о них говорит д'Аджасет! В последние две недели весь монастырь только о них и судачит. Все наши сестры горят желанием с ними познакомиться! А они едут сюда ради нас! Какая радость! Только представь, как нам будут завидовать!

– Сумасшедшая!

– Что ж, пусть я и сумасшедшая, но уж лучше такое сумасшествие, чем твоя рассудительность… которая делает тебя такой бесчувственной.

Екатерина де Бомон спокойно пожала плечами.

– Я не более бесчувственная, чем любая другая, разве что…

– Ты еще не встретила того счастливца, которому бы тебе хотелось отдать свое сердце. Кто знает, вдруг им окажется шевалье Базаччо? Однако эти господа будут здесь в два часа, так что самое время нам заняться нашим туалетом.

– Нашим туалетом!

– Разумеется. О, я знаю, что с этими ужасными монашескими одеждами особо не развернешься. Но все равно, добавив к ним немного кокетства, мы сможем не растерять совершенно те преимущества, которыми нас наградила природа! Пойдем. Ты сегодня очень плохо причесана… волос почти не видно… А этот апостольник слишком туго затянут… Пойдем ко мне; я все исправлю. Если ты не кокетка, я побуду ею для тебя.

С этими словами Женевьева потащила Екатерину в свою келью, роскошью обстановки напоминавшую будуар великосветской женщины. Возложив на себя функцию камеристки, она помогла Екатерине раздеться и распустила ее волосы, чтобы одеть ее и расчесать уже по-своему. И, с беспримерным рвением принявшись за дело, бойкая кузена д'Аджасета принялась восторгаться красотой подруги.

– Восхитительные волосы! Бьюсь об заклад, таких нет даже у молодой королевы, а кожа твоя превосходит своей белизной самую белую лилию! А эти тонкие, изящные брови, эти длинные шелковистые ресницы, этот крошечный ротик с пурпуровыми губками! Улыбнитесь-ка, мадемуазель, чтобы я могла увидеть ваши зубки… Настоящие жемчужины!.. А эти ножки!.. Нет, Екатерина, определенно, такую красоту просто грешно скрывать в монастырских стенах! Это просто преступление – жить в тени, когда ты так прекрасна! Ты, моя дорогая, создана для того, чтобы блистать в свете, где бы тебя любили, обожали, носили на руках!

– Сумасшедшая, сумасшедшая! – твердила покрасневшая под потоком этих комплиментов Екатерина.

Но может ли девушка, пусть даже она скромна и напрочь лишена тщеславия, не испытать тайного удовольствия, услышав, как ее называют самой красивой? Лесть – опьяняющий яд, и Женевьева д'Аджасет знала что делала, когда восхваляла так Екатерину де Бомон.

В келью, запыхавшись, ворвалась одна из сестер.

– Вас требуют в сад. К вам пришли: ваш кузен граф де Шатовилен, Женевьева, и двое его друзей.

Женевьева увлекла подругу за собой.

Осведомленная об именах и достоинствах посетителей, аббатиса, Антуанетта д'Андуэн, несмотря на ее сорок лет, тоже еще весьма интересная женщина, сочла за честь встретить гостей лично.

Когда явились Женевьева и Екатерина, аббатиса сидела с этими господами в беседке, у входа в которую – не из скромности, но потому, что им так было приказано – толпились все до единой послушницы, с любопытством разглядывая иностранцев издалека.

Подруги пробились сквозь толпу и подошли ближе, одна – с широкой улыбкой на лице, другая – не смея поднять глаз.

Той, что смеялась, нетрудно догадаться, была Женевьева.

Д'Аджасет, Альбрицци и Базаччо встали, дабы их приветствовать, после чего первый сказал:

– Моя дорогая кузина, госпожа игуменья, как всегда, любезная, позволила мне и этим господам провести с вами здесь, в аббатстве, весь день.

Женевьева захлопала в ладоши.

– Однако же, – промолвил Базаччо, – нам не хотелось бы доставлять своим присутствием неудобство вашим подругам, мадемуазель. Полагаю, эта беседка служит вам здесь летней гостиной, поэтому я, от своего имени и имени моих друзей, осмелюсь просить госпожу игуменью не исключать из нее тех, кто имеет право в ней находиться.

По знаку аббатисы послушницы поспешили вернуться в беседку.

– Надеюсь, вы изволите, господа, – произнесла игуменья, обращаясь к гостям, – отобедать с нами? Правда, наша повседневная трапеза весьма скромна…

– О, – весело ответил Альбрицци, – на этот счет извольте не беспокоиться, сударыня. Господин д'Аджасет сообщил нам по секрету, что ваши «скромные» трапезы ничуть не хуже королевских обедов.

– Господин д'Аджасет преувеличивает.

– К тому же, – продолжал Альбрицци, – на правах иностранцев, путешественников, возвращающихся из далеких стран, мы имели смелость привезти сюда несколько ящиков итальянских и испанских вин и ликеров, которые, надеемся, госпожа игуменья, вы не выставите за дверь монастыря.

Аббатиса улыбнулась, что означало: «От ваших вин и ликеров мы не откажемся!»

– Кроме того, – взял слово Карло Базаччо, – опять же на правах иностранцев, то есть людей, облеченных некоторыми привилегиями, мы подумали, сударыня, что вы не обидитесь, если мы предложим вам и вашим сестрам – в знак признательности за ваше любезное гостеприимство – кое-какие вещицы, главное достоинство которых состоит в том, что они привезены нами из Рима и освящены самим папой.

Произнеся эти слова, шевалье подал знак внезапно возникшему у входа в беседка пажу, в руках у которого был небольшой ларец.

Нечто подобное, вы, дорогой читатель, уже видели накануне, в Лувре – Альбрицци и Базаччо никуда не являлись с пустыми руками.

Но на сей раз вместо цветов из чистого золота, подарков восхитительных, но мирских, таких, какие принято дарить лишь придворным дамам, аббатисе и ее послушницам были преподнесены чётки. Чётки, которые стоили многих украшений, и самых дорогих. Зерна тех, что достались игуменье, были коралловыми и все как одно – величиной с лесной орех. Прочие были изготовлены из янтаря, вещества весьма редкого в то время, и зеленой слоновой кости. Можно себе представить, какой эффект произвела подобная щедрость!

Один философ – судя по всему, знавший в этом толк – говорил: «Хотите нравиться женщинам – опустошайте ваши карманы в их юбки».

В адрес Альбрицци и Базаччо со всех сторон неслись приветственные возгласы, их благодарили горячо, порывисто, страстно. В обмен на их дорогие подарки маркиза и шевалье награждали многообещающими улыбками, самыми пленительными взглядами.

Пожелай того итальянские гости – и они бы сорвали столько поцелуев с губ послушниц, сколько было зерен в подаренных ими чётках. Признательность монашек Монмартрского аббатства была воистину безграничной!

Менее щедрая на проявления удовольствия, Екатерина де Бомон, получив из рук Карло Базаччо предназначавшиеся ей чётки, поблагодарила шевалье лишь легким поклоном и тут же покинула беседку. Она дошла почти до конца густой липовой аллеи, когда раздавшиеся позади торопливые шаги заставили ее оглянуться. То был Карло Базаччо, пытавшийся ее догнать.

Она вся задрожала, но не стала искать возможности избежать разговора, которого ждала, который предвидела… сама не зная по каким признакам.

– Простите, мадемуазель, – сказал Базаччо, подходя к ней, – но я должен сказать вам несколько слов.

– Говорите, сударь.

– Позвольте мне на секунду взять чётки, которые вы изволили от меня принять.

– Прошу вас.

О неожиданность! В руках Карло эти чётки – из слоновой кости, как и порядка двадцати других, розданных монашкам, – в мгновение ока превратились в чудесное жемчужное ожерелье.

Протянув его девушке, Базаччо сказал:

– Вот, мадемуазель, возьмите! Оно вас, несомненно, достойно.

Подарок был галантный. Но что он означал? Если Екатерина это и поняла, то не подала виду.

– Я не имею права, сударь…

– Ошибаетесь, мадемуазель! Именно вы и имеете право на эту вещь, как самая красивая и самая добродетельная из всех сестер!.. Примите же, умоляю вас!

– Это очень дорогой подарок, сударь, а вы меня совсем не знаете…

– О, я очень хорошо вас знаю, мадемуазель, и давно… через все то хорошее, что я о вас слышал.

– Но этого не достаточно…

– Для того чтобы я мог позволить подарить вам его в залог моего почтения? Что ж, мадемуазель, раз вы его не хотите, пусть оно достанется тому, кто его найдет.

Карло Базаччо размахнулся, желая забросить ожерелье подальше в кусты, но Екатерина его остановила. Столько боли было в голосе молодого человека, и потом… и потом, он был так красив! О, мы же говорили, что малышка Женевьева д'Аджасет знала, как подействовать на подругу!

Вот почему Екатерина так поспешно покинула беседку, чтобы уйти в сад, где, инстинктивно, она знала, что недолго останется одна.

Дело в том, что с первой же секунды, как она увидела Карло Базаччо, с первого же взгляда, коим они обменялись, Екатерина де Бомон, сама того не осознавая, отреклась от своей природной холодности. Екатерина де Бомон познала любовь. Она взяла ожерелье и надела на себя.

– Благодарю, тысячу раз благодарю! – пробормотал он, прижимая ее руку к губам, а затем взяв ее в свою.

Екатерина не сопротивлялась, а покорно пошла за ним среди цветущих лип.

– Вы поверите мне, мадемуазель, – начал он снова после непродолжительной паузы, – если я скажу, что знал вас даже раньше, чем услышал о вас, раньше даже моего прибытия во Францию?

Она улыбнулась.

– В это будет трудно поверить, – ответила она.

– Почему?

– Потому, что я никогда не выезжала из Франции.

– А между тем я впервые увидел вас вовсе не во Франции!

Она посмотрела на него с удивлением.

– Объяснитесь.

– О, это престранная история! Вы, быть может, слышали, мадемуазель, что я приехал из Нового Света, где жил несколько лет, вместе с моим другом маркизом Альбрицци?

– Да, мне известно, что вы вернулись из Америки.

– Так вот, мадемуазель… Нет, вы не поверите в мой рассказ, сочтете его за бред сумасшедшего…

– Если этот бред не содержит ничего оскорбительного для меня, то отчего ж мне не выслушать его?

– О, вы воплощенная доброта! Так вот… Вам, конечно, известно, что во Флориде, особенно в восточных ее районах, каждое индейское племя имеет своего колдуна, к которому питает безграничную веру. Проживая в кругу этих людей, я и маркиз Альбрицци не могли противостоять искушению прибегнуть к ним с просьбой рассказать нам будущее… Могу я продолжать, мадемуазель? Смею вас заверить, все, что я намереваюсь вам поведать, есть самая что ни на есть правда.

– Продолжайте, сударь.

– Однажды один из этих краснокожих колдунов – самый известный на берегах Тампы – спросил меня, желаю ли я видеть ту женщину, которую полюблю и на которой женюсь. Разумеется, я ответил утвердительно. Он запер хижину, в которой мы находились, наполнил водой деревянную вазу с широким дном и начал говорить над ней заклинания. К моему величайшему удивлению, вода вдруг забурлила и заблистала, как расплавленное золото. «Теперь смотри!» – прокричал мне колдун, указывая на вазу. Я последовал его совету – и что же? На поверхности воды отчетливо обрисовалась очаровательная головка молодой девушки с ангельскими чертами лица.

Карло Базаччо вдруг остановился и нежно взглянул на Екатерину.

– То был ваш образ, мадемуазель, – сказал он тихо. – Это ваш образ я увидел год назад за несколько тысяч льё от Парижа, в хижине индейского колдуна.

Лицо Екатерины сделалось багровым.

– Действительно, сударь, ваш рассказ похож на бред, – постаралась она проговорить шутливым тоном.

– Если это бред, – живо воскликнул Карло Базаччо, – то почему тогда, увидев вас в беседке, я тут же сказал Луиджи Альбрицци: «Мое флоридское видение»?! Почему мое сердце забилось так быстро, как никогда? Почему сейчас, в эту самую минуту, я говорю вам: «Вас в этом аббатстве держит данный обет, Екатерина де Бомон, но обет, который тяготит нас, всегда можно разорвать». Я имею связи при дворе. Позвольте мне надеяться, что вы не откажетесь принять мою руку в тот день, когда я заявлю вам, что все препятствия к нашему союзу устранены?

Екатерина молчала, но ее мокрые от слез глаза ответили вместо ее уст. Карло Базаччо притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Она не помнила себя от внезапно нахлынувшего на нее счастья.

– Вы позволите мне любить вас, Екатерина? – прошептал шевалье, когда губы его были уже в нескольких сантиметрах от губ девушки.

– Да, – пролепетала она.

Уже готовый сорвать самый сладострастный поцелуй с этого приоткрытого ротика, он вдруг резко отпрянул, сделавшись бледным как смерть.

– Сюда идут! – сказал он. – Придите в себя, Екатерина!

То была Женевьева д'Аджасет, которая в сопровождении маркиза явилась сообщить гулявшим, что обед уже подан.

Женевьева подхватила подругу под руку, и они пошли вперед по тенистой аллее, что вела к главному строению аббатства.

– Ну что? – едва слышно спросил маркиз у шевалье.

– А то, – ответил тот с холодной улыбкой, – что монашка ничем не отличается от своей сестры-фрейлины.

– Да, – весело заметил Луиджи, – и об одной, и о другой вы теперь можете сказать, как Цезарь, одержавший победу над Фарнаком: veni, vidi, vici… Пришел, увидел, победил… Впрочем, иного я и не ожидал, друг мой – такой красавец, как вы, может торжествовать триумф заранее!

Филипп де Гастин печально покачал головой.

– Триумф, который меня отнюдь не украшает, – ответил он.

– Что вы хотите этим сказать?

– Этим я хочу сказать, мой друг, что комедия, которую я играю перед этими девушками, мне глубоко отвратительна, и, чтобы от нее не отказаться, мне приходится ежеминутно напоминать себе о том, для чего она была начата. Это подло – лгать женщинам, пусть и не самого достойного рода. Минуту назад я едва не поцеловал Екатерину… Так вот: в этот момент я презирал себя, мне казалось, что я слышу голос Бланш: «Ты можешь убить ее, но не должен бесчестить!»

Альбрицци пожал плечами.

– Можешь убить, но не должен бесчестить! – повторил он. – Но саму-то Бланш, не убей она себя, уж непременно бы обесчестили!

– Тут ты прав, – сказал Филипп, – и именно это ужасное воспоминание заставляет меня продолжать эту игру, и я сыграю ее до конца! И все равно, Луиджи, я жду не дождусь, когда от женщин мы перейдем к мужчинам.

– Скоро очередь дойдет и до них. Но прежде они должны испытать тот позор, который их отец причинил вам. К тому же время пока еще терпит, мой друг; если задуманные нами планы вас больше не устраивают, мы можем поискать другие… менее жестокие. Дез Адре убил ваших тестя и тещу, их детей, друзей, слуг, вынудил вашу жену заколоть себя во избежание ужасных страданий. Если вам нелегко заставить барона отплатить слезами за слезы, яростью за ярость – что ж, воля ваша.

Кровь бросилась Филиппу де Гастину в лицо при последних словах маркиза.

– Нет, – ответил он, – нет, я никогда не откажусь от моего возмездия, даже если ради него мне придется стать самым последним подлецом.

– Странные вы, французы, люди – никак не желаете понять, что с негодяями нужно бороться их же методами.

После обеда Филипп де Гастин вновь гулял в саду с Екатериной де Бомон. На сей раз угрызений совести он уже не испытывал: не один, а сотню поцелуев сорвал он с этого рта, только того и желавшего, чтобы их вернуть.

Однако же по возвращении в особняк д'Аджасета супруг Бланш де Ла Мюр, пройдя в свою спальню и перебирая в памяти события минувшего дня, не сдержал тягостного вздоха и пробормотал: «Это подло – лгать женщинам, пусть и не самого достойного рода».

Луиджи Альбрицци был прав. В любом французском сердце живет инстинкт великодушия, которому отвратителен – пусть и в целях законного возмездия – всякий низкий поступок.

Но жребий уже был брошен: в первом порыве ненависти Филипп де Гастин согласился с придуманным маркизом Альбрицци планом, в соответствии с которым прежде барона дез Адре за его злодеяния предстояло ответить всем его детям.

Возврат назад был уже невозможен: этот план следовало претворить в жизнь, каким бы ужасным он ни казался, но, как мы увидим вскоре, претворение его в жизнь приведет к такой неожиданной развязке, что он станет еще более ужасным.

В назначенный день, спустя сутки после своего визита, Екатерина Медичи уже утром послала Пациано за свечами, изготовленными для нее по формуле тех восковых свечей, что освещали последнюю мессу семьи Пинтакунда.

Орудия смерти были готовы, и ничто, разумеется – ни форма, ни цвет – не выдавало их роковых свойств.

Эти две свечи из белого воска, тонкие и немного просвечивающие, были абсолютно идентичны тем, какими пользовались в те годы в королевских замках, особняках знатных вельмож или домах богатых буржуа.

Осторожно вынув свечи из запечатанной коробки, в которой принес их Пациано, королева-мать осмотрела их со всей тщательностью. Кто бы мог подумать, что то была сама смерть? Екатерина была в полном восторге от изобретательности Великой Отравительницы.

Оставалось лишь использовать эту изобретательность. Как разместить эти свечи в спальне сестры Рудольфа де Солерна? Екатерина улыбнулась. Она нашла выход. То, что начала Тофана, завершат ее сыновья. Это будет чисто семейное дело.

Пробило одиннадцать.

– Ели не ошибаюсь, Пациано, в это время пажи отдыхают? – спросила Екатерина.

– Да, госпожа.

– Прекрасно! Разыщи Марио и Паоло и скажи им, что они мне нужны. И постарайся, чтобы тебя не видели говорящим ни с одним, ни с другим.

– Не беспокойтесь, госпожа.

Действительно, с десяти часов утра до полудня пажи в Лувре были вольны делать что угодно: одни из них играли в отведенном им большом зале, другие – в саду.

Не обнаружив близнецов в большом зале, Пациано украдкой подал знак, означавший: «Будь готов!», Урбану д'Аджасету, пажу, который, как мы помним, помогал ему предавать королеву, и спустился в сад.

Дабы Пациано успел вернуться на его пост у потайного входа в рабочий кабинет королевы-матери, Марио и Паоло нарочно направились во дворец наидлиннейшим путем.

Когда Марио явился к Екатерине, дверь ему действительно открыл уже старый слуга и провел внутрь.

Королева сидела у окна и дремала, полузакрыв глаза.

Услышав о приходе юного шпиона, она улыбнулась.

– Как вы все-таки с братом похожи – и не различишь! Чем занимались, когда вас встретил Пациано?

– Играли в саду, ваше величество.

– Одни?

– Нет. Мы забавлялись тем, что раскачивали на качелях одного малыша.

– Какого малыша?

– Сына садовника, по-моему.

– Вы любите детей?

– Очень, ваше величество.

– Да… как кот любит мышей… чтобы их съесть! – пробормотал подслушивавший у двери Пациано.

Очевидно, все эти вопросы королева задавала Марио лишь для проформы. Какое ей было дело до того, кого или что любят сыновья Тофаны!

Внезапно она переменила тему:

– Ты ведь знаешь, Марио, где в Лувре проживает мадемуазель Шарлотта де Солерн, не так ли?

– Да, ваше величество, знаю.

– Ты понял, о ком я спрашиваю? Мадемуазель Шарлотта де Солерн…

– Одна из любимых фрейлин госпожи Елизаветы.

– Верно. Мадемуазель де Солерн к тебе хорошо относится?

– Очень.

– А тебе она нравится?

Марио посмотрел Екатерине прямо в глаза, словно в них был написан ответ на этот вопрос.

– Не больше, но и не меньше, чем любая другая фрейлина, – сказал он наконец. – Единственная персона в этом дворце, для которой я готов на все, это вы, ваше величество.

Екатерина погладила пажа кончиками пальцев по розовой щечке.

– Тогда ты поможешь мне немного разыграть мадемуазель де Солерн?

– Разыграть?

– Да-да, разыграть… Вот, открой эту коробочку. Что ты в ней видишь?

– Две свечи.

– Ты должен незаметно пробраться в спальню мадемуазель де Солерн и заменить этими свечами те две, которые стоят в подсвечнике на ее ночном столике.

– Это будет не сложно.

– Ты уверен, что сможешь сделать то, что я жду от тебя, так, чтобы тебя никто не заметил?

– Абсолютно уверен. Спальня мадемуазель де Солерн находится рядом с комнатами других фрейлин госпожи Елизаветы на третьем этаже нового павильона. Я знаю камеристку мадемуазель де Солерн – немку по имени Гретхен, – которая никогда не прочь поболтать со мной или с братом. Вечером, после королевского ужина, пока мадемуазель де Солерн будет у госпожи Елизаветы в ее гостиных, я поднимусь к Гретхен – та в это время готовит постель для своей госпожи, и когда она отвернется…

– Хорошо. Но до вечера еще далеко…

– Я сейчас же отнесу эти свечи к себе в комнату и спрячу.

– Только так, чтобы их никто не украл!

– О, не беспокойтесь. Я помещу их в сундук и запру на ключ. А что случится с мадемуазель де Солерн, когда она их зажжет?

Королева-мать надула губы в знак неудовольствия.

– Это вопрос, Марио, или мне показалось? – промолвила она.

Паж покраснел.

– Простите, ваше величество, я не хотел быть бестактным…

Лицо Екатерины смягчилось.

– Завтра ты сам увидишь, – сказала она, – во что выльется для мадемуазель де Солерн наша шутка. Но, во что бы она ни вылилась, – ни единого слова, ни единого жеста, если ты, конечно, не хочешь навсегда утратить мое доверие.

Марио поклонился. Екатерина продолжала:

– Я тоже вечером буду в гостиных, на игре короля. Как выполнишь поручение, и выполнишь успешно, дашь мне об этом знать знаком, когда я буду проходить через зал пажей, возвращаясь в свои покои.

– Как вашему величеству будет угодно.

– Подожди.

Королева-мать открыла один из ящиков шкафа, который был полон украшений – для нее сущих безделушек, так как драгоценности она никогда не носила, – взяла из него две так называемые венецианские золотые цепи[27], совершенно идентичные, и протянула Марио.

– Это тебе и твоему брату, – сказала она. – Наденете их вечером, если все пройдет удачно. Товарищам скажете, что получили их в подарок…

– От моего дяди.

– Именно.

Вновь дружески проведя пухлыми пальцами по лицу пажа, Екатерина заключила:

– Как я рада, что у меня есть ты, малыш, который все понимает с первого же слова! Ступай. Увидимся вечером.

Марио опустил коробочку со свечами в один карман камзола, цепочки – в другой, поклонился и вышел.

Мы оставили Тартаро вечером 28 июня, направлявшимся на осле в Париж, после того как он мастерским ударом дубины избавился от компании, что была ему навязана одним из достойных представителей шайки Остатков дьявола.

Льёрсен от Парижа отделяют семь льё. Приличный перегон для лошади, не говоря уж об осле.

Вот почему, въехав в Париж через ворота Святого Антония, господин Коко, осел Тартаро, не скрывал своей крайней усталости. Поняв намек и будучи того мнения, что не следует требовать от животного большего, чем оно может вам дать, наш гасконец оставил господина Коко на одном из постоялых дворов предместья – отдыхать, после чего, осведомившись с горем пополам о месте, где находился особняк д'Аджасета, быстрым шагом двинулся в указанном направлении.

Парижа Тартаро не знал, но был решительно настроен к вечеру достичь своей цели. Ему сказали, что, по всей видимости, дом д'Аджасета располагается где-то в районе Монмартра и улицы Сент-Оноре. Это было так неопределенно!

Но по пути он еще несколько раз справлялся о местоположении вышеуказанного дома, и в конце концов ему повезло. Четвертая остановленная гасконцем персона клятвенно заверила его, что он обнаружит данный особняк на улице Старых Августинцев, которая, в свою очередь, находится между Монмартром и улицей Плетри.

Эта самая персона – некий рабочий, бондарь по профессии – жила в тех же краях: на Кошачьей площади.

– Отведите меня на улицу Старых Августинцев, – сказал Тартаро, – я дам вам за это один экю.

– Идет! – ответил бондарь.

Минут через двадцать Тартаро стоял уже перед домом д'Аджасета. Перед домом… Это было уже кое-что. Оставалось как-то проникнуть внутрь. Шел двенадцатый час ночи, и дверь была заперта. Под каким предлогом постучаться в нее в столь поздний час?

Тартаро почти не сомневался, что маркиз Альбрицци, о котором ему рассказывал мэтр Дагоне и который проживал в этом доме – куда в одну из ближайших ночей намеревались нанести визит Остатки дьявола, – и был тем вельможей, что спас Филиппа де Гастина. Шансы на то, что он ошибался, были невелики, но они все же оставались. Но даже если допустить, что он прав, то, опять же, под каким предлогом в столь позднее время и, главное, в той крестьянской одежде, в которую он вырядился, потребовать аудиенции маркиза Альбрицци?

Так, размышляя над тем, как проникнуть внутрь, гасконец – уже пожалевший о том, что сделался мельником, – прохаживался взад-вперед по улице, напротив дома д'Аджасет, когда на помощь ему вновь пришел случай.

По приезде в Париж Скарпаньино, оруженосец маркиза, взял за привычку обходить перед сном окрестности дома д'Аджасета в сопровождении двух вооруженных людей, причем внутренним двором его дозор никогда не ограничивался – Скарпа с удовольствием выглядывал и наружу. То была отнюдь не лишняя мера предосторожности – Париж в те годы буквально кишел воришками и грабителями всех мастей.

Можно представить себе, как обрадовался Тартаро, когда дверь, с которой он не сводил глаз уже с добрую четверть часа, вдруг открылась… Руководствуясь лишь этой радостью, он бросился к оруженосцу, чей темный силуэт возник в освещенном луной дверном проеме.

– В чем дело? – воскликнул тот. – Что нужно от нас этому крестьянину?

– Сейчас узнаете! – ответил Тартаро. – Но прежде позвольте один вопрос. Я ведь не ошибся, и это действительно тот дом, в котором проживает итальянский сеньор, которого величают маркизом Альбрицци?

– Тебе какое до того дело, бездельник?

– Гм!.. А вы не очень-то вежливы, друг! Во-первых, никакой я не бездельник. А во-вторых, если бы мне не требовалось знать, здесь ли живет господин маркиз Альбрицци, я бы у вас этого не спрашивал.

– Ну что ж! Да, – ответил Скарпаньино, удивленный твердым тоном мнимого мельника, – маркиз Альбрицци действительно проживает в этом доме. И что из того?

– Вы находитесь у него в услужении?

– Так точно.

– Давно?

– Давно.

– Вы, наверное, его оруженосец?

– Да, я его оруженосец.

– Что ж, господин оруженосец, тогда вы меня поймете, или я полный кретин, каковым я, между нами говоря, себя не считаю. Бррр!.. Мне нужно поговорить с вашим хозяином относительно…

– Относительно?

– Одной вещицы, которую он потерял полтора месяца назад в Ла Мюре, что неподалеку от Гренобля, и которую я ему привез. Понимаете?

Скарпаньино тотчас же посторонился, пропуская Тартаро внутрь, и сказал:

– Как я понимаю, вы – такой же крестьянин, как я – епископ.

– Пусть так! – промолвил гасконец. – Но, готов поспорить, когда-нибудь вы еще пожалеете, что обозвали меня бездельником.

– Я ведь уже попросил у вас за то прощения, товарищ.

– О, и я вас простил! Я – человек незлопамятный. То есть бываю и таким, но только с определенными людьми.

Заперев дверь и жестом спровадив своих людей, Скарпаньино наклонился к Тартаро:

– Так мне что, действительно следует разбудить хозяина? Так как он уже лег и, должно быть, спит.

– Да, вам действительно следует разбудить хозяина, – ответил гасконец. – Это того стоит. Разбудите господина маркиза, а заодно и его друга.

Оруженосец едва не подпрыгнул от изумления.

– Его друга? Какого друга?

– Вы и сами знаете, какого, так как он проживает в этом же доме.

– А! Но как зовут этого друга?

– Забыл, но, возможно, вспомню, когда его увижу.

Скарпаньино дружески ударил гасконца по плечу.

– Черт возьми! Да вы, я вижу, далеко не дурак! – воскликнул он. – И, хотя я не знаю, чего вы хотите, но, полагаю, это отнюдь не навредит моему хозяину и его другу, и они будут рады вас принять.

– Вы абсолютно правы, друг мой.

– Идемте же.

Скарпаньино взял Тартаро под руку и повел к лестнице.

– Так и есть! – думал гасконец, поднимаясь по ступенькам. – Я как чуял, что именно маркиз Альбрицци был тем, кто спас графа Филиппа де Гастина. Господин Филипп и есть этот друг маркиза. Но будут ли рады они меня видеть и узнать, что мне известно то, что они скрывают? Бррр!.. Сейчас увидим. В любом случае, Тартаро, дружище, будь начеку! Держись осмотрительно! Вот она, возможность доказать, что ты совсем не глупец!

Луиджи Альбрицци и Филипп де Гастин только еще собирались лечь, когда Скарпаньино доложил им, что их немедленно желает видеть какой-то странный незнакомец.

– Кто бы это мог быть? – говорил про себя Филипп, сердце которого забилось сильнее, когда Скарпаньино добавил, что просящий аудиенции из Ла Мюра. Он было приказал впустить посетителя, но Альбрицци остановил его.

– Будьте осторожны, мой друг! – сказал он. – Того требует ваша ситуация! Вполне возможно, что это некая ловушка Тофаны, желающей заставить вас открыть ваше настоящее имя. Помните: нам важно, чтобы еще хотя какое-то время вы для всех в Париже оставались Карло Базаччо.

Тартаро провел в размышлениях минут десять, когда в небольшой гостиной, где он ожидал, появились наконец маркиз и граф. Граф Филипп де Гастин! Пусть последний, благодаря стараниям Зигомалы, и изменил несколько свою внешность, из блондина превратившись в брюнета, гасконец знал, что он не ошибается. Перед ним – он ни секунды в этом не сомневался – стоял супруг мадемуазель Бланш.

Тем не менее Тартаро настолько владел собой, что ничто в его физиономии не выдало его радостной убежденности. Филипп же не узнал гасконца – прежде всего потому, что и подумать не мог, что кому-то из солдат удалось выжить в Ла Мюрской бойне… К тому же, ввиду отсутствия усов и наличия пятен муки, лицо гасконца совершенно изменилось.

– Что вам нужно, мой друг? – промолвил маркиз, когда они с Филиппом сели. – А главное, кто вы такой?

– Поспешу вам ответить на эти вопросы, господа, когда удалится вот этот сударь, – сказал Тартаро с низким поклоном, указав на Скарпаньино, застывшего, в ожидании приказов, в нескольких шагах от маркиза. – Не то, чтобы я не доверял ему, но, полагаю, слугам нет необходимости знать то, что должны знать господа.

Скарпаньино недовольно поморщился – он был бы не прочь присутствовать при разговоре. Но, подчиняясь благоразумному пожеланию посетителя, Луиджи жестом приказал оруженосцу удалиться.

– Что ж, – проговорил Тартаро, едва дверь закрылась, – теперь я буду говорить, и могу поспорить, что господин, который смотрит на меня, меня не узнавая, и слушает меня, говоря себе тем временем: «Где же я слышал этот голос?», могу поспорить, что этот господин – пусть он богатый вельможа, а я в данную минуту простой мельник – сердечно протянет мне руку, когда услышит мое имя.

Эти слова Тартаро произнес, устремив свой взор на графа де Гастина.

– Да-да, скажи, скажи скорее свое имя, друг мой, – воскликнул Филипп, – так как ты прав: твой голос кажется мне знакомым! Он звучит в моих ушах как приятное эхо прошлого. Так тебя зовут?

– Тартаро.

– Тартаро! – повторил Филипп, слыша, но еще не понимая…

– Да, – продолжал солдат, – Тартаро. О, вы меня не помните? Охотно верю! Быть может, вы меня даже никогда и не видели. Готовый умереть вместе с вашим дорогим тестем и его сыновьями, со всеми вашими друзьями, подавленный ужасной смертью вашей прекрасной супруги и ее любезной матушки, вы, вероятно, и не обращали внимания на то, что происходило в тот страшный вечер 17 мая прямо перед вами, на платформе донжона замка Ла Мюр! А случилось там то, что одному из солдат удалось рассмешить палача, и палач отпустил его. Этим солдатом был я!

– Ты! – воскликнул Филипп. – Ну конечно! Теперь я вспомнил! Я видел… Ах! Позволь мне не просто пожать тебе руку, друг, но обнять тебя! Подойди, подойди же ко мне, Тартаро! Как я рад, что хоть один из тех, кого я знал когда-то, остался в живых, и теперь мне есть с кем вспомнить былое! Давно я не испытывал такого счастья!

Филипп крепко прижал гасконца к груди и поцеловал его, как потерянного и вновь обретенного брата.

– Но кто сказал тебе… – произнес он после этого первого момента излияния чувств.

– Что Господь не позволил вам умереть?

– Отец Фаго, черт возьми! – промолвил Луиджи. – Добродушный старик, который не сдержал своей клятвы.

– Неужели вы сердитесь на него за это? – ответил Тартаро. – Я был в деревне, где меня укрыл один крестьянин; этот милый человек увидел, что я горюю, страдаю, и сжалился надо мной. «Твой молодой хозяин жив, – сказал он. – Иди и разыщи его». Он все мне рассказал, и я направился в Париж, и правильно, скажу вам, сделал! О! Я привез добрые вести. Первая, и самая лучшая из них, та, что шевалье Сент-Эгрев и капитан Ла Кош будут в Париже завтра, если уже не сегодня.

Филипп испустил крик невыразимой радости.

– Сент-Эгрев и Ла Кош в Париже! Пособники дез Адре, убийцы из Ла Мюра! О, вы слышите, маркиз? Ла Кош и Сент-Эгрев в Париже! Я смогу убить их, предать самой ужасной смерти. Буду убивать их медленно, очень медленно. Так ты их видел, Тартаро? Где? Когда?

– С неделю назад, в Монтеньяре.

– И ты уверен, что они едут в Париж? Что будут здесь в самое ближайшее время?

– Абсолютно уверен, потому что сегодня вечером, в Шарантоне, они пытались расправиться со мной за то, что я обвел их вокруг пальца в Монтеньяре, где они убили господина Орио, оруженосца графини Гвидичелли.

Теперь уже Луиджи не удержался от восклицания:

– Что? Ты говоришь, они убили Орио? Но как?

– О! – произнес Тартаро. – Полагаю, господа, эта история тоже будет вам интересна, так как, похоже, этот Орио наводил справки о вас, господин де Гастин. Свидетельством тому служит письмо, которое он написал перед тем, как испустить дух, и которое он просил меня доставить графине Гвидичелли.

Тартаро вытащил из кармана записку, переданную ему Орио, и протянул графу. Филипп и Луиджи быстро пробежали ее глазами, и первый уже хотел забросать гасконца новыми вопросами, когда второй остановил его жестом.

– Позвольте, Филипп, – сказал он. – Этот храбрец сам нам сказал, что у него имеется для нас интересная история, так не будем же ему мешать. Пусть он нам ее расскажет со всеми подробностями, с самого отъезда своего из Ла Мюра. Вы не против?

– Конечно нет, друг мой! – живо отозвался Филипп.

Но, помимо своей воли, пока гасконец собирался с мыслями, не зная, с чего начать повествование, он повторил крайне довольным тоном:

– Они в Париже! Скоро я смогу их убить, убить их обоих!

Рассказ Тартаро длился не менее часа. На всем его протяжении Филипп и Луиджи, как и было условлено, не произнесли ни слова, даже не шевельнулись. Когда гасконец наконец умолк, они оба, в едином порыве, встали и пожали солдату руку.

– Тартаро, – сказал Филипп, – с этой минуты ты имеешь во мне не господина, а друга.

– И не одного, а двоих, – добавил Луиджи. – Двоих друзей, которые позаботятся о твоей судьбе. Ты же тем временем продолжишь служить нам с уже проявленными тобою умом и отвагой. Шевалье Сент-Эгрев и капитан Ла Кош в Париже. Отлично! Отсюда они уже не уедут, пусть даже в их распоряжении будет вдесятеро больше разбойников, чем сейчас. Но шевалье Сент-Эгрев, капитан Ла Кош и Остатки дьявола – не единственные враги, которыми нам с господином де Гастином предстоит заняться. Есть еще графиня Гвидичелли, эта итальянка, которая так страстно желала выяснить, действительно ли Филипп де Гастин умер, что послала в Грезиводан справиться на этот счет своего оруженосца. Завтра ты узнаешь, что это за адское чудовище, Тартаро, так как мы не можем ничего от тебя скрывать, и завтра же мы научим тебя, что делать. А теперь, вероятно, ты устал и проголодался? Сейчас тебя накормят, а потом ты сможешь отдохнуть. Более обстоятельно мы поговорим завтра, или скорее сегодня утром, так как уже час ночи… Что скажете, Филипп? Пока все складывается неплохо, а?

– Весьма. Однако…

– Однако?

– Должен признать, мне не хочется так скоро оставлять этого отважного парня! Вы только подумайте, Луиджи: он приехал из Ла Мюра! Не знаю, но мне почему-то кажется, что он мог бы многое еще рассказать мне о родных краях! Мне кажется, что вместе с ним ко мне явилось нечто такое, что сможет оживить мою душу… Еще только слово, Тартаро, всего лишь одно, и я призову себя к терпению… Замок… Они ведь сожгли его? Сожгли и разрушили, мерзавцы!.. Но, что бы от него ни осталось, не думаешь ли ты, что когда я отомщу всем этим негодяям, то смогу найти там какие-нибудь приятные воспоминания?

Тартаро почувствовал, как к глазам подступают слезы. Тронутый умоляющим тоном графа, тоном, в котором ощущалось некое предчувствие правды, он едва не ответил: «Надейтесь!»

Но это одно слово требовало объяснений. Объяснений, дать которые он не мог, иначе не сдержал бы данного мадемуазель Бланш слова хранить тайну об ее чудесном воскрешении.

Отведя глаза в сторону, он сказал изменившимся голосом:

– Увы, господин граф, я много раз бродил по руинам замка…

– И?

– И могу вас уверить, что вы не найдете там ничего, кроме золы и пыли.

Филипп де Гастин резко распрямился; в глазах у него стоял ужас.

– Вы слышали, что сказал этот парень, Луиджи. Теперь мне не остается ничего другого, как безжалостно уничтожить всю семью дез Адре. Вы знаете, еще пару дней назад я сомневался, стоит ли убивать их всех, боялся, что наряду с виновным пострадают и невинные. Что ж, теперь у меня не осталось ни сомнений, ни страха. Барон дез Адре не оставил мне даже костей моей ненаглядной Бланш, костей, которые я бы мог захоронить… Я не оставлю ему ни единого сына, ни единой дочери!.. Горе за горе! Отчаяние за отчаяние! Вовремя же ты явился, Тартаро… Убийства и разбой ты уже видел – вскоре ты станешь свидетелем моего возмездия!

Уже неделю граф Лоренцано не покидал своей комнаты. Следуя указанию королевы-матери, за ним ухаживал мэтр Шаплен. Трудное лечение! Более чем трудное – невозможное! Врач весьма квалифицированный, мэтр Шаплен по-прежнему ничего не мог понять в болезни флорентийского дворянина, который, стало быть, вот уже который день дышал на ладан, как говорят в народе. У Лоренцано ничего не болело, и тем не менее состояние ухудшалось с каждым часом.

Если что-то и могло утешить графа в его несчастье, то это были знаки симпатии, которые выказывали ему многочисленные друзья-вельможи и особенно его шурин. Каждый день Луиджи Альбрицци являлся навестить его и разлиться в яростных упреках в адрес всех докторов в общем и доктора Зигомалы, в частности. Зигомалы, которому была известна его болезнь и который не мог ее вылечить, как и врачи французские.

Одна лишь Тофана пренебрегала Лоренцано, даже в пятницу не нанеся ему обычного визита. Он писал ей, но она не ответила. В следующую пятницу, утром, она однако же появилась в особняке на улице Святого Фомы. Гостью сразу же провели к графу, при виде которого она не смогла сдержать возгласа жалобного удивления.

И удивиться было чему. За две недели болезнь Лоренцано развилась настолько, что его впору было оплакивать: несчастный совершенно облысел, потерял все зубы, и лицо его приобрело землистый оттенок. Вытянувшись в кресле, у окна, он выглядел – позволим себе использовать еще одно просторечное выражение из наиболее выразительных – как восставший из могилы мертвец.

– Да, – произнес он глухим голосом, отвечая на восклицание Тофаны, – вот во что я превратился, моя дорогая.

И он добавил горьким тоном:

– Впрочем, вам-то не все ли равно, раз уж вы меня оставили…

Тофана присела рядом и, не отвечая на этот упрек, смерила графа внимательным взглядом.

– Странная болезнь! – сказала она. – Что говорят врачи?

– Врачи говорят, что ничего в ней не понимают.

– А я вам говорю, – резко заявила Тофана, – вас отравили.

– Отравили! – повторил граф и, уже будучи бледным, умудрился побледнеть еще больше. – Отравили! Но кто? Почему?

– Почем мне знать? – сказала Елена. – Очевидно одно, Лоренцано: на вас обрушился злой рок… как и на меня пару недель назад.

– На вас тоже!

– Разумеется, иначе я б давно уже вас навестила. Пока мы с вами не виделись, королева-мать прибегла к моей помощи для того, чтобы от кое-кого избавиться – от какой-то женщины, как мне кажется, которую она ненавидит.

– И что?

– А то, что я дважды потерпела неудачу. Дважды мои яды оказались бессильными.

– О! Но объясните мне…

– Как я должна объяснить вам то, чему сама не могу найти объяснения? Дважды за двенадцать дней я давала королеве-матери отравленные свечи, которые она помещала – и они сгорали, в этом она уверена! – в спальню той персоны, которой желала смерти, и дважды эта персона выходила целой и невредимой из этого испытания, дважды на нее не подействовали убийственные испарения!

– Значит, госпожа Екатерина…

– Весьма на меня сердита, как несложно понять. В иных обстоятельствах мне бы не было никакого дела до ее гнева; я бы вернулась в Италию, и дело с концом, но она догадалась, что Паоло и Марио – мои сыновья.

– Так она догадалась…

– Да. Ох, Лоренцано, и дернул же меня черт попросить вас определить моих сыновей ко французскому двору. Теперь я с ними в еще большей разлуке, чем когда-либо, и больше, чем когда-либо беспокоюсь за их будущее.

– Но по какому поводу это беспокойство?

– Королева-мать недовольна моей работой, моими знаниями – что сегодня она может и отрицать, – но, кто знает, если мне вдруг и в третий раз не удастся ей угодить, не примется ли она за моих сыновей, чтобы наказать меня?

– Вы напрасно тревожитесь. Во-первых, Марио и Паоло принадлежат королеве Елизавете, а не королеве-матери. А во-вторых, какой вред может причинить госпожа Екатерина этим деткам?

– Не знаю. Одно несомненно: вот уже двенадцать дней, как я не живу больше; двенадцать дней я сижу в своей комнате, с утра до вечера погруженная в мрачные мысли, которые не разогнало даже зрелище вашего ужасного вида. Лоренцано! Лоренцано! Ко многому из того, что с нами случилось, возможно, даже ко всему, причастны те люди в масках, что остановили меня полтора месяца назад при выезде из Ла Мюра. Лоренцано, Лоренцано, наши враги следят за нами, обступают нас. Вот почему сегодня загадочная болезнь настигла вас, завтра, вероятно, придет мой черед! Ах, знаете, я предчувствую столько несчастий, что, если бы это было возможно, сию же минуту вам сказала: «Разыщите моих сыновей, и уедем все четверо куда глаза глядят, все равно куда!»

Лоренцано печально покачал головой.

– Но это невозможно! – прошептал он. – Вам все видится в чересчур уж черном цвете, дорогая Елена; вряд ли мы находимся в такой большой опасности, как вы описали. Что касается меня, то мэтр Шаплен, личный врач короля, вчера меня заверил, что он еще надеется меня исцелить… со временем. По этому случаю он обратился ко всем самым знаменитым коллегам из Германии и Англии. К тому же Зигомала, армянский врач, состоящий на службе у Луиджи Альбрицци, с которым я уже консультировался один раз, правда, тщетно, вскоре должен подвезти мне новое лекарство собственного изготовления, от которого он ждет чудес.

Тофана едва заметно повела плечами.

В этот момент в дверь спальни постучали.

– В чем дело? – спросил Лоренцано.

Вслед за слугой графа в комнату вошел Жакоб, слуга Рене.

– Госпожа графиня, – сказал он Тофане, – к вам только что явился какой-то крестьянин, мельник – я оставил его ждать в прихожей, – который утверждает, что у него есть для вас очень важные новости.

– Крестьянин! Мельник! – с сомнением повторила Великая Отравительница. – Но кто его прислал? Он сказал?

– Да, госпожа. Его прислал ваш оруженосец Орио.

– Орио!.. До скорого, Лоренцано! Я больше не заставлю вас ждать меня так долго, обещаю. До скорого!

И Тофана поспешно удалилась.

Проходя по двору к своим носилкам, она столкнулась с тремя мужчинами, которые важно ей поклонились. Этими тремя мужчинами были маркиз Альбрицци, Карло Базаччо и Зигомала. Когда она прошла, они обменялись между собой улыбками.

Она же, потрясенная, бросившись на носилки, прошептала:

– Его прислал Орио!.. Но что же случилось с самим Орио, если он посылает ко мне курьера? О, что бы это ни было, теперь, надеюсь, я наконец узнаю, как мне относиться к этому Карло Базаччо, который так сильно похож на Филиппа де Гастина, что мое сердце, даже охваченное самыми мрачными предчувствиями, по-прежнему замирает при его виде!

Нам следует сказать, что мельником, который ожидал Тофану, был не кто иной, как наш друг Тартаро. Наш друг Тартаро, которого мнимая графиня Гвидичелли по приходе домой принялась изучать так внимательно, что он бы непременно смутился, будь он из пугливых.

Но гасконец от природы был отважен; к тому же он назубок выучил ту роль, которую ему от начала и до конца наметили Луиджи Альбрицци и Карло Базаччо, и намеревался сыграть ее с блеском.

Вот почему, даже отдавая себе полный отчет в том, что стоящая перед ним женщина способна на любое преступление, Тартаро и бровью не повел.

– Так вас прислал Орио, мой оруженосец? – приступила к допросу Тофана.

– Да, госпожа графиня.

– Где вы его видели?

– В Монтеньяре, в четырех льё от Ла Мюра.

– Вот как! И где он теперь?

– Все там же – в Монтеньяре, в четырех льё от Ла Мюра, госпожа графиня.

– Но почему он там? Он болен или же ранен?

– Я просил бы госпожу графиню, если она была привязана к своему оруженосцу – что вполне вероятно, так как господин Орио выглядел человеком достойным – запастись решимостью, дабы выслушать дурную весть, которую я ее принес.

Тофана вздрогнула.

– Орио мертв? – воскликнула она.

– Да, господин Орио мертв, – отвечал Тартаро с глубоким поклоном.

– И кто же его убил?

– Два заместителя барона дез Адре: господа Сент-Эгрев и Ла Кош.

– Но как они его убили? Почему?

– Я буду иметь честь рассказать об этом госпоже графине после того, как она ознакомится с запиской, которую господин Орио передал мне перед самой своей смертью.

Тартаро протянул Тофане листок, на котором дрожащей рукой господина Орио были выведены, такие, как мы помним, слова:

Тофана быстро пробежала глазами эти две строчки, на секунду задумалась – мысль ее мы можем выразить примерно так: «Раз Филипп де Гастин действительно мертв, я могу любить Карло Базаччо и заставить его полюбить меня!» – а затем произнесла отрывисто:

– Расскажите мне все, что видели, все, что знаете!

Гасконец вновь поклонился.

– Охотно, – ответил он. – Единственное, если госпожа графиня будет так добра… я бы что-нибудь выпил.

Тофана позвонила. Появился Жакоб.

– Бутылку вина и бокал, – приказала она.

И, ожидая, пока принесут бокал и вино, поинтересовалась:

– Как ваше имя?

– Жан-Непомюсен Тартаро.

– Вовсе нет. Я – солдат, или скорее был таковым.

– И у кого же состояли на службе?

– У барона де Ла Мюра.

– Барона де Ла Мюра!.. Но разве барон дез Адре не убил всех солдат барона де Ла Мюра?

– Всех… за исключением одного, госпожа графиня. К вашим услугам.

Рассказ Тартаро, соответствующий, за несколькими недомолвками и необходимыми изменениями, тому, который услышали от него накануне маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо, сводился к следующему.

После того как его удачная шутка рассмешила барона дез Адре, вследствие чего тот оставил его в живых, Тартаро укрылся у одного их жителей деревушки Ла Мюр, в хижине которого он безвылазно просидел целый месяц.

Но вечно прятаться у этого крестьянина солдат не мог, да и сидение в четырех стенах наводило на него такую скуку, что в одно прекрасное утро, взобравшись на клячу, которую дал ему гостеприимный хозяин, с тремя пистолями в кармане, он двинулся в направлении Парижа, намереваясь там устроиться на службу к какому-нибудь знатному вельможе.

Встретившись в Монтеньяре с господином Орио, которому он рассказал о разграблении замка, он стал невольным свидетелем разговора оруженосца с господами Сент-Эгревом и Ла Кошем… и сражения, последовавшего за этим разговором. Сражения, увенчавшегося предательством персон, покарать которых ему, Тартаро, оказалось не под силу. Исполняя последнюю волю Орио, он вынужден был проявить недюжинную изобретательность, чтобы доехать до столицы в целости и сохранности.

Сент-Эгрев и его шайка ожидали его неподалеку от парижской заставы, но благодаря одеянию, в котором он предстал сейчас перед госпожой графиней, Тартаро удалось провести разбойников и их командира.

Свое повествование гасконец завершил тем, что вытащил из кармана кошелек и, положив его на стол перед Тофаной, сказал:

– Вот, госпожа. Перед смертью господин Орио передал мне сто экю, которые были при нем. Десять я потратил на его погребение, еще десять разошлось по дороге. Если вы считаете, что я не заработал оставшиеся восемьдесят… вот они, берите. Я беден, но честен.

– Честны, отважны и изобретательны! Оставьте их себе, мой друг, – промолвила Тофана, – они ваши по праву. Не считая того, что я просила бы вас принять от меня лично, в награду за оказанную мне услугу.

С этими словами Тофана вложила в руку гасконца второй кошелек, столь же плотно набитый золотом.

– Ого! – произнес он, изобразив живейшую радость. – Вы слишком добры, госпожа графиня. Ого! Да благодаря вам я стал богаче короля и теперь спокойно смогу подождать, пока мои усы вновь отрастут и я вновь смогу устроиться к кому-нибудь на службу.

Тофана посмотрела на Тартаро.

– А почему бы вам не остаться со мной? Мне нужен оруженосец, раз уж эти мерзавцы убили Орио. Что вы на это скажете?

– Скажу, что согласен, – ответил гасконец. – Но с одним условием…

– С каким же?

– С таким, что я ежедневно буду иметь пару часов свободного времени для поисков тех негодяев, которые хотели отправить меня ad patres[29] вместе с господином Орио, – господ Сент-Эгрева и Ла Коша.

– Я тем более охотно предоставлю вам желаемое, что у меня нет ни малейшего намерения оставлять убийство моего оруженосца безнаказанным.

– В добрый час! – сказал Тартаро.

– Орио был для меня более чем слугой… это был друг. Его смерть обязательно будет отмщена! Единственное, Тартаро, мне бы хотелось, чтобы вы лишь разыскали господ Сент-Эгрева и Ла Коша, узнали, где они живут в Париже, – убью же я их сама; так будет надежнее!

Эти последние слова Великая Отравительница произнесла с такой интонацией, что гасконец вздрогнул и больше уже не прикасался к стоявшему перед ним вину.

– Пусть будет по-вашему! – тем не менее промолвил он весело. – Так ли уж важно, как эти мерзавцы умрут, если они умрут?

– И они умрут, клянусь вам! – сказала Тофана.

С этими словами она подошла к окну и рассеянно окинула улицу мрачным взглядом.

Внезапно этот взгляд прояснился.

– Тартаро! – воскликнула она. – Подойдите, подойдите!

Гасконец подскочил к ней.

– Посмотрите на двух вельмож, что переходят дорогу, направляясь к этому дому, – продолжала Тофана. – Вид одного из них не кажется вам знакомым?

Тартаро повиновался и внимательно посмотрел – или, по крайней мере, сделал вид, что смотрит – на двух вельмож, коими были не кто иные, как Луиджи Альбрицци и Филипп де Гастин; следом за ними, на некотором расстоянии семенил доктор Зигомала.

Двое друзей, с улыбками на устах, приближались к магазину Рене: никому бы и в голову не пришло, что они только что совершили очередной и ужасный акт возмездия.

Утром, проинструктировав Тартаро, Луиджи Альбрицци предстал перед Зигомалой и сказал тому:

– Начиная с этого момента я и граф Филипп де Гастин будем заняты капитаном Ла Кошем и шевалье Сент-Эгревом, неожиданно прибывшими в Париж. Я больше не могу каждое утро ездить к графу Лоренцано, чтобы наслаждаться зрелищем его физического разложения, так что придумайте что-нибудь, доктор, дабы компенсировать эту утрату. И потом, мне не нравится, что этот презренный негодяй все еще лелеет надежду, не нравится, что он все еще не знает причины, своей скорой смерти. Сколько ему еще осталось жить?

– Недели две, не больше.

– Тогда вы не могли бы, Зигомала, сделать так, чтобы к ужасу предстоящей кончины добавились в его голове и мысли о мстителе, принесшем ему эту смерть. Вы меня понимаете? Я хочу, чтобы в эти две недели жизнь Лоренцано представляла сбой долгую пытку. Мне не достаточно будет тех нескольких секунд, когда я смогу сказать ему перед тем, как глаза его закроются навсегда: «Это я, мерзавец, отправляю тебя в преисподнюю!» Он должен сегодня же, сей же час, узнать, чья рука нанесла ему этот смертельный удар, от которого, при всем желании, ему уже не оправиться.

Зигомала церемонно поклонился.

– Я понял, – сказал он. – Вы хотите, чтобы то, что я проделал с Лоренцо Лоренцано спящим, я проделал и с бодрствующим Лоренцо Лоренцано. Это не сложно. Разве вы не говорили ему, что я занят изготовлением нового медицинского препарата, который должен ему помочь?

– Говорил.

– Так вот: этот препарат готов. Мы можем хоть сейчас доставить его графу.

– И?

– И вы сами сможете убедиться в его эффективности, господин граф.

Спустя полчаса Луиджи Альбрицци, Филипп де Гастин и Зигомала явились в особняк графа Лоренцано, во дворе которого, как мы уже сказали, столкнулись с графиней Гвидичелли.

– Ей сообщили о прибытии посланника Орио, – промолвил Луиджи, когда Великая Отравительница скрылась на улице, – и совсем скоро она узнает, что Карло Базаччо и Филипп де Гастин – два разных человека, и если Карло Базаччо способен вызвать у нее столь же нежные чувства, какие внушал ей Филипп де Гастин…

Последний нахмурился.

– Мы же договорились, Филипп, – продолжал Луиджи, – вести сражение по всем фронтам, поклявшись друг другу в том, что не будем пренебрегать никакой атакой, которая заставит наших врагов страдать!

– И я сдержу свое обещание! – ответил Филипп. – Не сомневайтесь, Луиджи, сдержу. Вот только – не буду это скрывать – сама мысль о сближении с этой ужасной женщиной вызывает у меня омерзение.

– Полноте! – сказал Зигомала, улыбнувшись. – В Африке я не раз наблюдал, как туземцы играют с прирученными черными змеями. Возможно, и вам, господин граф, будет занятно поиграть с Тофаной.

Переговариваясь так вполголоса, двое вельмож и доктор достигли спальни Лоренцано. Объявленные слугой, они прошли к больному, который приподнялся в кресле, чтобы приветствовать их и протянуть им руку. Особенно, казалось, он был рад видеть Зигомалу.

– Надеюсь, вы принесли мне хорошие новости, доктор? – спросил он.

– Да, господин граф, – ответил Зигомала.

– Так вы что-то для меня изготовили?

– Разумеется. Вот оно, это средство.

И Зигомала извлек из кармана пузырек, в котором заманчиво переливалась некая жидкость янтарного цвета, как самый выдержанный коньяк.

Лоренцано лихорадочно схватил пузырек.

– И вы верите в целительное действие этого лекарства, доктор?

– Абсолютно, – ответил Зигомала.

– Гм! Гм! – произнес Лоренцано, качая головой. – Вы и те благовония, что были экстрагированы из некого арабского цветка, тоже расхваливали, говорили, что, вдыхая их, я смогу исцелиться, но болезнь так и не ушла.

– В нашем деле случаются и ошибки, – сказал доктор. – Но вы же видите, господин граф, что, по просьбе господина маркиза и вашей, я продолжал искать лекарство, способное вас вылечить. Если вы в нем сомневаетесь, можете не использовать, воля ваша.

Зигомала потянулся за пузырьком, но Лоренцано и не подумал его отдавать.

– Что вы, что вы, доктор, – воскликнул он. – Я ничуть не сомневаюсь ни в вашей доброй воле, ни в ваших талантах. В той печальной ситуации, в которой я оказался, я не должен отталкивать того, кто вызвался мне помочь. Кстати, Луиджи, полагаю, входя сюда, вы встретили одну даму?

– Да, – ответил Луиджи, – графиню Гвидичелли. Если помните, мы уже имели возможность видеть ее у парфюмера королевы, но не знали, что она ваша добрая знакомая. Но к чему вы ведете?

– Знаете, что думает графиня о моем состоянии? Она полагает, что меня отравили.

Ни маркиз, ни Филипп с Зигомалой и бровью не повели.

– Неужели? – промолвил Альбрицци. – И на чем же она основывалась, выдвигая подобное предположение? Беспричинных преступлений не бывает. Или графине мерещатся враги вокруг вас? Что до меня, то я здесь никого, кроме друзей, не вижу!

– Именно это я и сказал графине.

– И потом, – встрял в разговор Филипп де Гастин, – мы же не в Италии, где яды, благодаря этой мерзавке Тофане, в порядке вещей, а во Франции…

– А во Франции, – заключил Зигомала, – насколько я знаю, есть только одна персона – королева-мать, которая использует этот коварный способ, дабы отправлять врагов в могилу.

– Так и есть, – пробормотал Лоренцано, растерянно глядя то на маркиза с шевалье, то на доктора.

– Тому, кому нечего поставить себе в упрек, нечего и бояться, – продолжал Луиджи. – Ваша жизнь чиста, мой дорогой Лоренцано. Зачем кому-то на нее покушаться? Графиня заблуждается. Вы не отравлены; вы больны. Но вы выздоровеете…

– И, убежден, очень скоро, – добавил Зигомала. – Вы разделите это убеждение, господин граф, как только примете с десяток капель этого снадобья, последнего слова в моей науке.

С этими словами врач, которому наконец удалось вырвать пузырек из рук Лоренцано, перелил часть жидкости в стакан. Широкие улыбки на лицах маркиза и шевалье рассеяли последние сомнения графа.

– Выпьем же! – произнес он. – Выпьем!

И он выпил. И сперва действительно почувствовал себя лучше; кровь побежала по его венам с большим жаром и пылом.

Он резко выпрямился.

– Вы правы, доктор, – воскликнул он, – вы вернули мне жизнь! Да-да, я вновь живу! Вновь полон сил! Ах, славный доктор… дорогой Луиджи!..

Он повернулся к Филиппу де Гастину, который, по знаку маркиза, запер дверь комнаты на засов.

– Но что вы делаете, шевалье Базаччо?

– Обо мне не волнуйтесь, господин граф, – ответил Филипп. – Я всего лишь хочу, чтобы нас не побеспокоил какой-нибудь слуга.

– Не побеспокоил в чем? Зачем?

– Сейчас вы это узнаете, граф Лоренцано, – промолвил Луиджи.

Больной с минуту стоял неподвижно, пристально глядя на шурина, чья физиономия вдруг стала ужасной.

Внезапно он покачнулся. Вернувшиеся к нему силы начали его оставлять, уступая место полному онемению.

– Ах! – воскликнул он. – Я умираю!.. Я… я… ко мне… на по…

Больше ничего граф сказать не успел: безжизненной массой, с все еще открытым ртом, но не в состоянии издать даже звука, он повалился в кресло; парализованный, скорее даже окаменевший во всех своих членах, всех своих мускулах. Перестав моргать, он уставился взглядом в одну точку.

Но он еще дышал, а следовательно, был жив.

– Убийца моей сестры, – сказал Луиджи, склонившись над негодяем, – Тофана, твоя сообщница, не ошиблась. Тебя отравили. И отравил тебя я, слышишь, я, с помощью того перстня, который надел тебе на палец, и в котором заключался безжалостный яд, попавший в твою кровь, разъевший твою плоть и внутренности! Ты умираешь, и с этим ничего нельзя поделать. Ты и сейчас уже не более чем тень человека, а вскоре и вовсе превратишься в труп! Самый ужасный труп! Живую и страдающую тухлятину! Ха-ха! Ну и что ты думаешь про мою месть, Лоренцо Лоренцано? Так как ты еще способен думать, я знаю. Ты думаешь, видишь, слышишь. Но не можешь говорить! Не можешь заткнуть себе уши, чтобы избегнуть раскатов моего голоса, не можешь закрыть глаза, чтобы спастись от пламени моего взгляда! Ха-ха! Даже Тофана, Великая Отравительница, твоя подруга, не смогла бы изобрести более страшной пытки! И эта пытка для тебя будет длиться пятнадцать дней. Пятнадцать дней! Триста шестьдесят часов! Триста шестьдесят часов, и ни секунды передышки, так как ты больше уже не уснешь. А затем, но ни секундой ранее, как бы ты о ней ни молил, придет смерть. Тебе придется жить пятнадцать дней, чтобы пятнадцать дней умирать! Ха-ха! До свидания, Лоренцо Лоренцано. О, мы еще не раз увидимся, прежде чем ты испустишь последний вздох. Я еще не раз приду сюда насладиться зрелищем твоих предсмертных мучений. А пока я собираюсь подумать о наказании для Тофаны, и будь спокоен, пусть оно и настигнет ее чуть позже, но будет не менее ужасным!.. Пойдемте, господа.

Луиджи Альбрицци и Филипп де Гастин открыли дверь, чтобы удалиться.

– Простите, господин маркиз, – сказал Зигомала, показывая Луиджи некую бумагу, на которой он черкнул несколько строк, – но прежде чем уйти, я должен передать слугам этого человека инструкции касательно ухода за их несчастным хозяином, которого внезапно разбил полный паралич. Пусть он и живой труп, господин маркиз, но для поддержания в нем жизни необходимо, чтобы за ним как следует ухаживали.

– Займитесь этим, доктор, – ответил Луиджи Альбрицци. – Мы же, как и было решено, направимся к Рене и пойдем медленно, дабы вы могли догнать нас.

Мы уже говорили, что, по приказу своей новой хозяйки, графини Гвидичелли, Тартаро подошел к окну, чтобы внимательно рассмотреть двух вельмож, направлявшихся к магазину парфюмера. Осмотр был коротким: умело разыграв удивление, гасконец громко вскрикнул.

– Ну и дела! – пробормотал он. – Это что-то невероятное! О, теперь я понимаю, зачем госпожа попросила меня взглянуть на этих господ… Госпожа была знакома с графом Филиппом де Гастином, и ей кажется, что один из этих господ на него похож. Он действительно на него похож… очень похож, это правда, разве что этот – брюнет, тогда как господин Филипп был блондином. Кроме того, господин Филипп был не так высок. И потом, госпожа, раз уж мой молодой хозяин, вместе с его дорогой женушкой, ее братьями и друзьями, остались лежать под руинами Ла Мюра, этот никак не может быть он, ведь мертвые не воскресают, не так ли?

Тофана не ответила на это глубокомысленное замечание Тартаро, сопровождавшееся тяжелым вздохом, – она грезила, уже видя себя в объятьях этого Карло Базаччо, столь похожего на того единственного, за последние годы, мужчину, сердцем которого ей так хотелось бы обладать.

В дверь комнаты постучали.

– Открой! – бросила Тофана солдату.

Вошел Жакоб, слуга Рене.

– Господин шевалье Базаччо, – сказал он, – прислал меня спросить у госпожи графини Гвидичелли, окажет ли она ему честь принять его.

Тофана побледнела и покраснела одновременно. Он пришел к ней, пришел сам, но с какой целью?

О, да какая разница!

– Я готова сию же минуту принять господина шевалье Карло Базаччо, – сказала она слуге, который тут же удалился передать этот ответ кому следовало.

– В конце коридора по этой стороне, – продолжала Тофана, подведя Тартаро к другой двери, – находится комната, которую занимал Орио. Ты, должно быть, устал, мой друг: передохни там часок-другой, пока я тебя не позову.

Тартаро без лишних слов удалился.

Она осталась одна. Как юная девушка перед первым свиданием, Тофана посмотрелась в зеркало. И улыбнулась. Она все еще была красива, очень красива! Только бы он мог полюбить ее!

Вновь появился Жакоб, доложив о шевалье Карло Базаччо.

– Госпожа графиня, – сказал Филипп де Гастин, почтительно поклонившись, – мой друг, маркиз Альбрицци, срочно вызванный в наш особняк по какому-то важному делу, поручил мне одну тягостную миссию… Вы ведь дружны с графом Лоренцано, если не ошибаюсь? Он сам нам сказал об этом с четверть часа назад…

– Я этого и не отрицаю, сударь, – ответила Тофана. – Я давно знакома с графом Лоренцано и имею все основания принимать в нем живейшее участие. С ним что-то случилось? Он плохо выглядел. Он умер?

– Не умер, сударыня, хотя, возможно, так было бы для него и лучше. Господина Лоренцано на глазах его безутешного шурина разбил полный паралич. Врач, которого мы, по его же собственной просьбе, привели к нему, дабы облегчить его страдания, уже ничем не мог помочь графу.

В сущности, Тофане не было никакого дела до ухудшения состояния Лоренцано – никакой пользы ей он принести уже не мог.

Тем не менее она изобразила печаль.

– Бедный граф! – прошептала она.

– Да, бедный граф! – повторил Филипп. – О, маркиз Альбрицци так удручен…

– Еще бы! Благодарю вас, господин шевалье, и прошу вас поблагодарить от моего имени господина маркиза за то, что вы взяли на себя труд сообщить мне эту новость, какой бы ужасной она ни была.

Филипп вновь поклонился, сделав вид, что воспринял эти слова графини как знак к окончанию разговора.

Но, остановив его жестом, Тофана поспешно промолвила:

– Вам так не терпится меня покинуть, сударь? Знаете, когда теряешь одних друзей, так надеешься обрести других, особенно, когда живешь, как я, в одиночестве, в чужой стране. Вы ведь, неаполитанец, шевалье, я полагаю?

– Да, сударыня.

– Так, может быть, на правах соотечественника вы уделите мне несколько минут разговора?

– С превеликим удовольствием, сударыня.

И Филипп, до сих пор стоявший, уселся напротив Тофаны.

Та продолжала:

– Граф Лоренцано рассказывал мне о ваших приключениях в Америке, шевалье, где вы были вместе с его шурином, маркизом Альбрицци. Это целая история… прекрасная история, принесшая вам славу и богатство. Но как так случилось – надеюсь, вы не сочтете мой вопрос бестактным, – что, вернувшись в Европу с таким богатством и такой славой, какие дают вам право на любые почести у вас на родине, вы предпочли задержаться во Франции? Очевидно, что у маркиза Альбрицци была серьезная причина не возвращаться на Сицилию – потеря сестры, единственной его родственницы, которую он обожал… Но вы?.. Если не ошибаюсь, ваша семья проживает в Неаполе; род Базаччо там очень известен.

– Вы правы, сударыня. Вся моя семья живет в Неаполе, и тем не менее я больше никогда туда не вернусь.

– Но почему?

– Мой бог!.. Но раз уж вы соизволили проявить ко мне интерес, сударыня, я расскажу вам все в двух словах. Луиджи Альбрицци навсегда оставить Сицилию вынудила боль… Такова же и моя история, с тем лишь исключением, что она датируется гораздо более ранним временем. Я любил, любил всем сердцем, но та, с кем я хотел соединить мою жизнь, одна моя кузина, находившаяся под опекой моего отца, была выдана им замуж за другого. Я покинул родные края – это было пять лет тому назад, – отправившись искать забвения или смерти в Новый Свет, но смерть меня пощадила, а забвение осталось глухим к моим мольбам. Я вернулся в Европу, по-прежнему любя ту, которая не могла мне принадлежать… Луиджи Альбрицци решил поселиться во Франции, где у него имелись друзья. Я последовал за ним в Париж, где, вероятно, и останусь, пока не зарубцуется та рана, от которой страдает мое сердце, то есть навсегда.

– Но ведь здесь все совсем не так, как в лесах Америки, – заметила Тофана с улыбкой. – Здесь ведь хватает – особенно при дворе – женщин, чьи очарование и ум могли бы, возможно, смягчить горечь вашей печали.

Филипп отрицательно покачал головой.

– В любом случае, шевалье, – продолжала Тофана самым мягким своим голосом, – пока вы найдете такую женщину… достаточно счастливую, чтобы вернуть вашей душе полный покой, я готова предложить вам, если вам это будет приятно, утешения дружбы, самой преданной дружбы. Так как я уже старуха, а вы человек совсем еще молодой, я могу себе позволить поступить так, не опасаясь, что меня заподозрят в каких-то к вам чувствах.

– Старуха! – настал черед Филиппа улыбнуться. – Скажете тоже, сударыня!

– Ну почему же? Я стара, очень стара, – продолжала Тофана. – Очень стара по возрасту, если и не душой… Но вы ведь примете такую дружбу, шевалье?

– С самой глубочайшей признательностью, сударыня.

– Прекрасно! Тогда мы будем видеться часто, очень часто… чтобы поговорить… о вас… о вас одном!.. Будем видеться где угодно, но только не здесь. В этом доме, принадлежащем парфюмеру королевы-матери, никто не защищен от слишком назойливых взглядов, языков. Завтра или послезавтра, если вас это устроит, я дам вам знать, где буду ждать вас, шевалье.

– Хорошо, сударыня.

– Приехав в Париж по одному важному делу, я вынуждена вести себя весьма осторожно. Именно поэтому я просила графа Лоренцано не заговаривать со мной на людях, даже делать вид, что он вовсе со мной не знаком. Если помните, в нашу первую встречу, две недели назад…

– Действительно, тогда, в магазине Рене, граф Лоренцано общался с вами, в нашем присутствии, так, как будто впервые вас видел… И лишь сегодня утром, узнав, что мы столкнулись с вами у дверей его дома, он сообщил нам, как вы дружны. Бедный граф Лоренцано!

– Гм! – философски изрекла Тофана. – Другого я от него и не ожидала! Видимо, мне следует навестить его… в самое ближайшее время.

– Не сомневаюсь, графиня, что ваш визит доставить ему удовольствие.

– Составите мне компанию?

– Почему бы и нет? Жду ваших приказаний.

– О! Моих приказаний!.. Друг не может приказывать.

– Тогда – вашего приглашения. С удовольствием туда с вами съезжу.

– С удовольствием?.. Вы в этом уверены?

– Разве я похож на лгуна?

Филипп сжал в своих ладонях руки наклонившейся к нему Тофаны. Чего это ему стоило! Но было очевидно, что друг требует залога дружбы, и он дал графине этот залог. Легкий поцелуй в уголок губ, от которого она затрепетала всем телом. Филипп спускался по лестнице.

Опять же, как юная девушка, желающая насладиться последним моментом вида возлюбленного, Тофана бросилась к окну.

Выйдя на улицу, перед магазином Рене, Филипп заглянул в этот магазин и прокричал ожидавшему его там Зигомале:

– Вы идете, доктор?

– Сию минуту, шевалье.

Он произнес лишь эти три слова, Зигомала, но, услышав их, Тофана вздрогнула.

Ее черты, только что оживленные самым томным выражением, мгновенно исказились от страха.

– Этот голос! – прошептала она. – О! Этот голос… Это его я слышала там вечером 17 мая.

Зигомала тем временем переходил улицу рядом с Филиппом, и когда тот повернулся, чтобы последний раз поклониться Тофане, доктор, из вежливости, поступил так же, явив Великой Отравительнице лицо, конечно же, суровое, но в котором тем не менее не было ничего угрожающего.

– Я сошла с ума! – пробормотала она, автоматически ответив на этот двойной поклон.

В сущности, так оно и было. Она была без ума от любви, и именно поэтому, инстинктивно ощущая напротив себя врага, даже не помышляла о защите.

Как выразился Лафонтен:

Прощай, рассудок! Прощай, благоразумие!

Когда Тартаро, переодетый мельником, проехал под самым носом у Сент-Эгрева, Ла Коша и Остатков дьявола, которые, притаившись в чаще небольшого леса в окрестностях Шарантона, подстерегали его с самого утра, внебрачный сын барона дез Адре уже начинал – как мы тогда и говорили – подозревать, что его ожидание окажется тщетным, и что, согласно меткому выражению Ла Коша, «этот малыш Фрике, определенно, более хитер, чем они, и им его не поймать».

Спустя полчаса после описанного выше эпизода Сент-Эгрев был уже абсолютно уверен в том, что малыш Фрике не проедет по этой дороге, так как благоразумно выбрал другую, следовательно, и ждать его не имеет никакого смысла.

Быть вынужденным признаться самому себе, что тебя провели, крайне неприятно. Быть вынужденным признаться в этом перед всеми – унизительно. Особенно, когда эти все – твои подчиненные.

Под страхом потери престижа командир – пусть даже и воров – никогда не должен совершать оплошностей.

Вот почему Сент-Эгрев пребывал в крайне дурном расположении духа, и так как люди, пребывающие в подобном расположении духа зачастую теряют способность рассуждать здраво, то и он, вместо того чтобы скрыть свое впечатление, дал ему проявиться.

– Пойдем! – сказал он, резко вскочив на ноги.

– Что – пойдем? – спросил Ла Кош, который, напротив, вместо того, чтобы злиться, едва ли не дремал в траве.

– Отчаливаем, черт возьми! Или ты, случаем, решил заночевать здесь, скотина?

– Хо-хо, шевалье, а вы не слишком любезны – «скотина»!.. Скажу даже больше – весьма грубы! Разве я виноват, что этот маленький прохвост…

– Довольно!.. Барбеко!

– Господин шевалье?

– Наших лошадей!

– Сию минуту, господин шевалье.

Барбеко подал знак, и один из аргулетов, нырнув в чащу, почти тотчас же вывел оттуда лошадей. Сент-Эгрев и Ла Кош запрыгнули в седло.

– Каковы будут ваши дальнейшие указания, господин шевалье? – спросил Барбеко, взяв на караул.

– Указания… Пусть отряд возвращается в Париж, разделившись на небольшие группки, дабы не иметь неприятностей с ночными патрулями. Ты же, Барбеко, завтра утром заезжай ко мне к Марго.

– Будет исполнено, господин шевалье. Это все?

– Нет, не все; вот пятьдесят пистолей, чтобы отметить мое возвращение в Париж. Десять оставь себе, остальные раздели между нашими молодцами.

Радостное «ура», вырвавшееся из четырех десятков глоток, встретило этот великодушный поступок.

– В добрый час! – промолвил Ла Кош, как только они с шевалье пустили лошадей рысью. – Вот это уже более разумно, чем ваш недавний приступ гнева, мой друг. Не желаете, чтобы о вас дурно отзывались, – позолотите им языки!

Сент-Эгрев протянул капитану руку.

– Я был груб с тобой, – сказал он. – Прости, дружище.

– Подумаешь! – весело ответил Ла Кош. – Я на такую ерунду не обижаюсь; знали бы вы, что мне в свое время говорил ваш отец! Вы вспыльчивы, как порох; это у вас в крови.

– Просто мне стало обидно, что мы упустили этого солдата!

– Да, это весьма досадно – из-за экю, что имелись у него в кармане… экю оруженосца.

– Я сожалею не только и не столько об экю, сколько об объяснении столь далекого путешествия господина Орио, объяснении, которого мы не получили. Эта графиня Гвидичелли меня очень заинтересовала. Неплохо было бы выяснить, кто она такая и что делает в Париже.

– Раз уж мы едем в Париж, возможно, там с ней и встретимся, с этой вашей графиней.

– Возможно, но… Взгляни-ка, что там такое, в овраге, по нашу правую руку? Видишь.

– Мертвец… или пьяница. Ничего интересного.

Двое всадников как раз въезжали в Шарантон, в том самом месте, где Тартаро избавился от господина Гренгенода.

Именно господина Гренгенода они и заметили лежащим у края дороги, куда он, придя в себя, с грехом пополам отполз, дабы не быть раздавленным какой-нибудь телегой. Бедному Остатку, оглушенному дубиной гасконца, все еще казалось, что на плечах у него – не голова, а свинцовая чушка, но, услышав голоса проезжающих мимо всадников, он кое-как приподнялся и жалобно простонал:

– Кто бы вы ни были, сжальтесь над бравым солдатом, которому разбил голову и сломал ногу разбойник!

– Да это же голос Гренгенода, – сказал Сент-Эгрев, – того из наших людей, который уехал на осле с мельником. Эй, Гренгенод!

– Кто зовет меня?

– Я. Твой командир.

– А, господин шевалье!.. Это вы!.. Простите, но у меня так шумит в ушах… Ох, как он меня ударил, как ударил: до сих пор искры из глаз сыплются!

Бросив Ла Кошу поводья, Сент-Эгрев спрыгнул на землю. Склонившись над аргулетом, он поднес к его губам полную водки флягу, которую носил подвешенной на поясе.

Одним махом влив в себя добрую половину фляги, Гренгенод довольно поцокал языком.

– Что с тобой случилось? – спросил Сент-Эгрев. – Неужто это тот мельник тебя так отделал?

– Да, господин, он самый, мерзавец. Стукнул меня чем-то башке, да вдобавок еще и ногу сломал. Какое несчастье! Прекрасную дубовую ногу, стоившую мне шесть ливров!

– Но почему он тебя ударил? Вы поссорились? Может, ты хотел его обобрать?

– Вовсе не… Дайте-ка вспомнить… Ах, да-да, припоминаю… Еще глоток – и вспомню все без остатка.

– Ты и так достаточно выпил. Ну?

– Так вот… Ох, негодяй!.. Этот мельник – никакой не мельник; это был он!

– Кто – он?

– Тот солдат, которого мы подстерегали в лесу.

– Это не возможно!

– Так возможно, что прежде чем меня вырубить, он сказал что-то вроде такого: «Господин Гренгенод, передайте, пожалуйста – когда вы с ними свидитесь, – шевалье Сент-Эгреву и капитану Ла Кошу, что им шлет привет солдат Фрике, который ждет не дождется того дня, когда сможет использовать их животы в качестве ножен для своей шпаги».

Сент-Эгрев, а вслед за ним и Ла Кош испустили вопль ярости.

– Что же ты, придурок, услышав такое, – проревел первый, схватив аргулета за шиворот и как следует встряхнув, – не воткнул тотчас же кинжал ему в грудь?

– Ай! Ой! Господин шевалье, – простонал Гренгенод, – не трясите меня так, ради бога, а то, мне кажется, что голова сейчас отвалится… Я просто не успел сделать то, о чем вы говорите, понимаете, – так я был ошеломлен его словами…

– Ну и ну! Решительно, – промолвил Ла Кош, – этот Фрике – хитрый малый!

– Хитрый малый, которого я обязательно разыщу, клянусь вам, – сказал Сент-Эгрев, – даже если мне для этого придется прошерстить весь Париж… Вот, возьми, подлечи голову, хотя ты этого и не заслуживаешь!

И, вложив в руку аргулета пистоль, Сент-Эгрев, вернулся в седло.

– О, господин шевалье, – жалостно протянул Гренгенод, – вы же не оставите меня здесь… с одной ногой?

– Вскоре здесь будут проезжать твои товарищи; они-то тебя и подберут. Прощай!

И, пришпорив лошадей, шевалье с капитаном помчались в направлении Парижа. В половине двенадцатого они оставили лошадей на почтовой станции, находившейся у Святого Антуана, а часом позже уже стучались в дверь дома, стоявшего на углу улиц Шартрон и Вьей-дю-Тампль.

По пути – от Шарантона до Парижа – шевалье и капитан несколько отошли от гнева.

– В конце концов, – сказал первый, ведя за собой второго по парижским улицам, – у нас еще будет время заняться господином Фрике, не так ли, Ла Кош?

– Несомненно, шевалье.

– Выпить не хочешь?

– Еще как хочу!

– Плотный ужин и мягкая постель тебя устроят?

– Вы еще спрашиваете!

– А если в этой мягкой постели тебя будет ждать какая-нибудь красотка… на твой выбор… тебе ведь не понадобится помощь?

– Конечно нет, шевалье! Пусть мне уже и под шестьдесят, кое с чем я еще могу справиться сам!

– Что ж, мой старый друг, и плотный ужин, и мягкая постель, и красотка – все это сейчас у тебя будет.

– Полноте! И где же?

– Увидишь. А пока, прибавь шагу. Это полезно – размять немного ноги после столь долгой верховой прогулки.

– Но куда все-таки вы меня ведете?

– Какая разница, если там есть все то, что я тебе обещал?

– Действительно: какая разница? Я не знаю Парижа – вы его знаете, к тому же оказываете мне честь. Больше никаких вопросов!

Дом, перед которым остановились друзья, казался – впрочем, как и все соседние строения – совершенно вымершим. Густой мрак царил на улице Шартрон, одной из самых узких и безобразных улиц города.

Однако сквозь одно из окон второго этажа, через полуприкрытые ставни, пробивался луч света.

При первом же ударе молоточка о железную пластину двери эти ставни распахнулись настежь, и в оконном проеме возникла женщина.

– Это ты? – прокричала она.

– Я, – ответил Сент-Эгрев.

– Хорошо! Я спускаюсь, уже спускаюсь, мой милый!

– Мой милый! – весело повторил Ла Кош. – Хе-хе!.. Похоже, вы в неплохих отношениях с этой дамой, шевалье.

– Еще бы, черт возьми! Ведь это моя любовница!

– Ха-ха!

– Да ты и сам увидишь, Ла Кош, какая она приятная особа, эта Марго, – настоящая красавица, да и повеселиться не дура.

Дверь отворилась, и Марго, которую ничуть не смутило присутствие незнакомого человека, словно безумная, бросилась на шею своему любовнику, покрыв того поцелуями десятками поцелуев еще прежде, чем он успел ступить за порог.

При свете поставленной на дощечку свечи Ла Кош с одобрением взирал на это эротическое зрелище.

Сент-Эгрев нисколько не преувеличивал: его любовница была весьма красивой женщиной, а небрежность ее туалета не оставляла никаких сомнений в том, что касалось некоторых ее телесных прелестей. Она была невысокого роста, но хорошо сложенная, хотя и довольно упитанная; лицу ее, возможно, недоставало благовоспитанности, и, вероятно, на нем лежала слишком явная печать усталости, вызванной, определенно, не работой, но в целом она выглядела весьма привлекательно, эта дамочка, и, толстяк-капитан внутренне позавидовал ласкам, которыми она осыпала шевалье.

Тем временем последний решил положить конец этому потоку нежностей.

– Ну, ну, будет, – промолвил он, – довольно!

И так как Марго не приняла его приказание во внимание, Сент-Эгрев вынужден был добавить, наотмашь ударив тыльной стороной ладони по обнаженной спине любовницы:

– Я же сказал, довольно. Ты что, не слышала?

Молодая женщина отстранилась, не выказав ни малейшей боли, хотя, вероятно, все же испытала таковую, так как то место, куда пришелся удар, заметно покраснело.

– Ты приготовила нам ужин? – продолжал шевалье.

– Да, мой милый. Стол уже накрыт – наверху.

– На сколько персон?

– Как мне и приказал господин Барбеко, на три персоны.

– Я передумал; нас будет четверо.

– О!

– А что тебя удивляет? Разве не понятно, что капитану Ла Кошу, бравому капитану Ла Кошу, которого я тебе представляю, будет скучно одному за столом, рядом с нами?

– Ты прав, мой милый; но так как ты не сказал…

– Не сказал – так говорю сейчас. Кто у тебя здесь самые хорошенькие?

– Манон, Франсуаза… Ах, да! И новенькая – Роза.

– Так вот: пока мы поднимаемся в столовую, разбуди этих Манон, Франсуазу и Розу; капитан взглянет на них и выберет.

– Уже иду, мой милый.

Со свечой в руке Сент-Эгрев, на правах завсегдатая заведения, провел Ла Коша в комнату, где их ждал ужин, в то время как Марго наспех поднялась на третий этаж.

– Да уж, шевалье! – сказал капитан, обведя довольным взглядом блюда, из которых состоял ужин – огромный кусок баранины и восхитительный пирог. – И что бы только я без вас делал?.. Но, помилуйте, уж не в борделе ли мы находимся?

Сент-Эгрев улыбнулся.

– А если и так? Или тебя это смущает, дружище?

– Скажете тоже – смущает!..

– Мой дорогой Ла Кош, – продолжал шевалье, начав избавляться от всего, что могло бы помешать ему за столом: шпаги, шляпы, плаща и поясного ремня, – ты же и сам понимаешь, что, командуя таким отрядом как Остатки дьявола, я не могу крутить шашни с какой-нибудь знатной дамой. Возможно, мне и хотелось бы поворковать с одной из них… даже с принцессой – о, будь у меня имя, титул, я бы давно уже вышел в люди! – но, между нами, я ведь никто, пустышка, разве не так?.. Так что, в ожидании того момента, когда я стану кем-то, то есть когда какое-нибудь неожиданное событие позволит мне примкнуть ко двору, при котором состоят господа мои братья Людовик Ла Фретт и Рэймон де Бомон, я стараюсь жить в столице, ни в чем себе не отказывая и не особо задумываясь о том, где мне приходится развлекаться. Марго, как и другие девушки без предрассудков, живет за счет мужчин, но какое мне до того дело, если в те часы, когда я к ней являюсь, я всегда уверен в том, что она будет одна? Какое мне дело до того, что она делает вид, что любит других, если она любит одного лишь меня? Видел, как она меня встретила?.. О, она на все ради меня готова, эта Марго! Конечно, будь ты человеком строгих правил, я бы тебя сюда не привел. У меня есть здесь и другое жилище, куда я тоже тебя отведу, так сказать, жилище политическое, – на улице Кокатрис, что в Сите, недалеко от улицы Клуатр-Нотр-Дам. Там я живу, когда не в настроении любить. Но после месячного отсутствия мне хотелось немного поразвлечься, да и тебе, полагаю, перед тем как мы займемся серьезными делами, несколько часов увеселений не помешают… Или я не прав?

– Мой дорогой шевалье, – ответил Ла Кош, протягивая, с комичной серьезностью, руку Сент-Эгреву, – мой ответ на вашу речь будет таким: «Вы настоящий мудрец, каковым является тот, кто применяется к обстоятельствам, берет золото там, где его видит…

– И никогда не отказывается от удовольствий», – закончил за него Сент-Эгрев. – Так не отказывайся же от них и ты, дружище, ибо они перед тобой. Тебе осталось лишь выбрать из этих девчушек.

Ла Кош встал, так как в столовую вошли Марго, Манон, Франсуаза и Роза.

Хотя, по словам Дюлора[31], указ 1560 года предписывал парижским проституткам покинуть улицы и дома, где они с давних пор занимались своей постыдной профессией, указ этот, при попустительстве мелких государственных служащих, так и остался неисполненным. Париж просто-таки кишел проститутками и при Карле IX, и при Генрихе III.

Вырванные Марго из первого сна, трое вновь прибывших имели вид несколько оторопевший, но стоило им увидеть двух мужчин и особенно ужин, как растерянность на их лицах сменилась радостными улыбками. Манон оказалась толстушкой-брюнеткой с высокой грудью, Франсуаза – миловидной блондинкой, а Роза – шатенкой с белоснежной кожей. В остальном же, это были три весьма привлекательные девицы – каждая в своем роде – для ни в коей мере не претендовавшего на тонкость вкуса мужчины.

– Ну что, Ла Кош, которую выбираешь? – спросил Сент-Эгрев, у которого сладострастно озадаченное лицо капитана вызвало приступ смеха.

– Которую? – переспросил Ла Кош. – О, это трудно решить… предо мною Венера, Юнона и Минерва[32] – я всех их считаю достойными любви…

– Хо-хо!.. Но яблоко все же нужно отдать одной, старый сатир.

– Но что меня торопит?.. Послушайте, шевалье, и вы, мадемуазель Марго, разве это не жестоко будет с нашей стороны отослать двух из этих очаровательных дам обратно спать, после того как мы уже приоткрыли им наслаждения этого роскошного ужина? Чего достаточно четверым, того хватит и шестерым. Отужинаем же все вместе, а за десертом я вынесу мое суждение. Так, по крайней мере, те, от чьих нежностей я буду вынужден – к моему глубочайшему сожалению! – отказаться, найдут утешение хотя бы в выпивке и еде. Предложение Ла Коша было принято единогласно.

В мгновение ока к трем уже стоявшим на столе тарелкам добавились еще три. Стало несколько тесновато, но вопреки известной поговорке господа и дамы нашли в этой тесноте и свои прелести. Ла Кош сидел между Манон и Розой и, в то время как Сент-Эгрев надрезал пирог, а Марго откупоривала бутылки, говорил, роясь в кармане камзола:

– Если позволите, сударыни, я начну с того, что вызову – бьюсь об заклад – на ваших розовых устах улыбки. У меня здесь с собой несколько безделушек, которым я никак не мог найти лучшего применения… Держите, Манон, Роза, Франсуаза; поделите это между собой.

С этими словами капитан выложил на одну из тарелок золотые браслет, цепь и перстень с шатоном в виде великолепного рубина. Три женщины испустили крик радости, набросившись на украшения.

– А как же я? – жалобно вопросила Марго. – Для меня у вас ничего нет?

– Для тебя, – сказал Сент-Эгрев, – будет столько же, сколько для них всех вместе взятых. Держи.

И по примеру Ла Коша вытащив из кармана кольцо с бриллиантом, золотые браслет и цепь, шевалье протянул их своей просиявшей любовнице.

– Разве это не стоит поцелуя? – проговорил Ла Кош, когда каждая из дам украсилась доставшейся ей драгоценностью.

– Стоит всех десяти! – воскликнули они.

– Пусть будет десять, – сказал Сент-Эгрев, жестом остановив этот порыв благодарности, – но только не сейчас. Сперва отужинаем, а уж потом будем целоваться.

– Гм! – проворчал Ла Кош. – Уж один-то можно было получить и авансом! Вы эгоист, шевалье: сами-то вы с мадемуазель Марго уже столько поцелуев получили…

– О, для господина Сент-Эгрева мне поцелуев никогда не жалко! – сказала Марго. И, придвинувшись к шевалье, продолжала:

– Похоже, мой милый, вы унаследовали состояние какой-нибудь герцогини, вы и ваш друг?

– И не одной, голубушка, – ответил Ла Кош, – а целой дюжины герцогинь… Нам с шевалье довелось участвовать в походе на вражеский замок, куда мы заявились в самый разгар свадебного пира. Представляете? На дамах там были лучшие их гарнитуры, все их украшения, и после того как мы убили их братьев, отцов и мужей…

– Вы их обобрали!.. И правильно сделали! Нечего жить на широкую ногу, когда вокруг столько бедных!

В знак согласия с этим замечанием Манон Роза и Франсуаза громко расхохотались. Марго не засмеялась; напротив, посмотрела на свою часть украшений, которые уже нацепила на шею, запястье и палец, с грустью.

– Но раз вы их обобрали, этих дам, – промолвила она, – значит, они тоже уже были мертвы… как и их братья с мужьями?

– Еще бы! – лаконично ответил Сент-Эгрев.

– Бедные дамы! – прошептала Марго.

Никакого отклика это сострадание не нашло. Господа Ла Кош и Сент-Эгрев и сударыни Роза, Франсуаза и Манон в этот момент уже набросились на пирог; ни одним, ни другим было не до умилений. В течение следующих нескольких минут в комнате стоял лишь шум ножей и вилок.

Возобновила разговор Манон:

– Так вы остались довольны вашим походом, господин шевалье? – спросила она, обращаясь к Сент-Эгреву.

– Очень! – ответил тот.

– Понятное дело! Раз уж оно принесло вам такое богатство! – сказала Франсуаза.

– Ну, не то чтобы богатство, но несколько пистолей в тех краях, куда мы ходили, я собрал.

– И куда же вы ходили? Как назывался тот замок, где вы собрали все эти прекрасные украшения?

Сент-Эгрев нахмурился, посмотрев на ту, что задала ему эти два вопроса, – Розу.

– Вы слишком любопытны, моя дорогая, – ответил он. – А я, если помните, ни любопытных, ни болтливых женщин не люблю.

– О! – промолвила Роза, чьи щечки вмиг залились багрянцем, в тон ее огненно-рыжим волосам. – Я спросила это всего лишь…

– Для поддержания разговора, это же очевидно, – сказал Ла Кош. – Так что вы прощены, мой ягненочек. Черт возьми, красавица – только не подумайте, что я хочу вас обидеть; я люблю все красное, – но ваша мать, должно быть, каждый день ела морковку, когда была вами беременна… Какая шевелюра! Да в ней петарды взрывать можно!

Роза улыбнулась при столь любезном комплименте. Тот факт, что капитан недвусмысленно заявил о своей любви к красному цвету, являлся для нее хорошим предзнаменованием; он позволял ей надеяться на то, что именно она станет любимой султаншей старого вояки. В свою очередь, мадемуазели Манон и Франсуаза также вовсю старались угодить последнему… Едва его кубок или тарелка пустели хотя бы наполовину, как чья-нибудь рука спешила вновь их наполнить. И все это – вперемешку с убийственными взглядами, провокационными прикосновениями колен.

Ла Кош никак не мог определиться с выбором. По мере того как росла его любовная нерешительность, усиливалось и его желание, и, пытаясь обуздать последнее, он вливал в себя кубок за кубком.

– Что нового в Париже, Марго? – поинтересовался Сент-Эгрев.

– Гм! – произнесла та отсутствующим тоном. – Я так по тебе скучала, мой милый, что мне было наплевать на то, что происходит в городе. По слухам, пару дней назад в Лувре был бал.

– Ха-ха!..

– И бал просто-таки блестящий, – добавила Манон. – На нем королю представили двух итальянских сеньоров, вернувшихся из Америки с тоннами золота.

– Ба! Ты-то про это откуда знаешь?

– Один знающий человек сказал. Солдат, лишь недавно зачисленный в их охрану.

– А не живут ли, случайно, эти сеньоры в особняке д'Аджасета, что на улице Старых Августинцев.

– Именно там и живут.

– А расскажи-ка нам, что еще говорил тебе этот солдат, моя милая.

– Он сказал, что их дом – настоящая земля обетованная; что платят ему – дай бог каждому, да и кормят до отвалу. Впрочем, о службе он особо не распространялся; сказал лишь, что командует их отрядом оруженосец одного из этих итальянских господ, – так этот, по его словам, такое впечатление, что и вовсе никогда не ложится…

– А большой он, их отряд-то?

– Тридцать человек.

– Тридцать!.. Однако! Они что, принцы – эти сеньоры?

– Уж и не знаю, принцы или нет, но Луи Борни – так зовут этого солдата; славный парень и щедрый – сразу видно, что у него добрые хозяева! – так вот, Луи Борни уверял меня, что их комнаты роскошнее, чем покои самого короля!

– Неужели?

– Все полы там устланы коврами, повсюду зеркала, а мебель – эбенового дерева.

– Да ну?.. И он сам видел все эти чудеса, этот твой Луи Борни?

– Естественно.

– И ты говоришь, он славный малый?

– Лучший из людей!

– Ты не ждешь его в ближайшие дни?

– Да, обещал зайти на этой неделе.

– Знаешь, Манон, мне бы очень хотелось переговорить с этим Луи Борни, поэтому, когда он придет, предупреди Марго, пусть пошлет за мной кого-нибудь… Ты слышишь, Марго?

– Да, мой милый.

– А сейчас… Какой это час пробило в церкви Святой Екатерины?

– Должно быть, ровно три, мой милый.

– Три… Как я утомился! Мы идем спать, Марго!

– С удовольствием, мой милый.

– Мы ведь тебе не нужны, Ла Кош? Сам разберешься?

– Конечно-конечно… Обо мне не беспокойтесь… Ступайте, голубки… А я осушу с дамами эти последние бутылки и…

– Осушай все, что пожелаешь. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Сент-Эгрев и Марго удалились.

Сцены, последовавшей в столовой за уходом шевалье и его любовницы, мы, пожалуй, коснемся лишь вскользь.

Оставшись наедине с предметом своего корыстного внимания, уже крайне возбужденные вином и вкуснейшим ужином, Манон, Франсуаза и Роза немедленно перешли в атаку… Какой поединок – притом поединок куртуазный – развернулся между ними за сердце капитана!

В конце концов, победа в этой весьма своеобразной битве должна была остаться за самой обворожительной из дам… Парой часов ранее Ла Кош вспоминал о затруднении Париса, не знавшего, кому из богинь отдать яблоко, – теперь и сам капитан оказался в схожем положении: ведь туалеты сидевших напротив него сударынь Манон, Франсуазы и Розы простотой были столь же просты, как и одеяния Венеры, Юноны и Минервы, похвалявшихся красотой своей перед троянским пастухом.

Но три гетеры с улицы Шартрон совсем забыли про Бахуса, прирожденного врага Любви. Ла Кош выпил слишком много, и опьянение вином заметно притупило в нем упоение чувственное.

– Тебя, тебя я люблю! – томным голосом шептал он поочередно каждой из трех сидевших у него на коленях девушек. – Ты красивая… самая красивая!

Слова эти он сопровождал поцелуями, в которых уже не отдавал себе отчета. Мало-помалу веки его тяжелели; раз десять пытался он встать, обнимая руками стан более или менее гибкий, но тут же тяжело падал на стул. В одиннадцатый раз тело его обрушилось уже на паркет, посреди осколков стаканов, тарелок и бутылок.

Дамы попытались его поднять и были в этом весьма настойчивы, но капитан уже храпел не хуже органной трубы.

– Старый грубиян! – воскликнула Роза. – Чтоб тебе пусто было!.. Да он пьян вдрызг!

– Ничего, за ночь протрезвеет, – рассмеялась Манон.

– Да и потом, украшения-то наши остались при нас! – философски заметила Франсуаза.

Их украшения!.. Профанация!.. Низость!.. Золото этих украшений, украденных у порядочных женщин, казалось, почернело от стыда на шеях, запястьях и пальцах этих презренных созданий!

– Пойдемте спать, – предложила Роза.

– Да, пойдемте спать, – повторили Манон и Франсуаза.

И они удалились, унося свечу, тогда как капитан все еще бормотал сквозь храп:

– Тебя, тебя я люблю! Ты красивая… самая красивая!

Проснувшись в районе полудня, Сент-Эгрев громко расхохотался, когда вставшая двумя часами ранее Марго сообщила ему, как закончилась ночь для Ла Коша… На паркете столовой, где тот и теперь еще лежал, похрапывая.

– Бедный старый капитан! – промолвил шевалье. – Вот ведь действительно: кто слишком много целует, плохо обнимает! Это ж надо – взять троих, но не получить ни одной!

И, выскочив из постели, дабы одеться, шевалье продолжал:

– Барбеко, случаем, с утра не заходил?

– Заходил, мой милый. С час назад. Он внизу, господин Барбеко. Ты так крепко спал, что я не решилась тебя разбудить.

– Отлично! Теперь, когда я уже проснулся, скажи ему, пусть поднимается.

Марго поспешила повиноваться, и через пару минут бывший аргулет уже кланялся своему командиру.

– Барбеко, – сухо произнес последний, продолжая предаваться самым интимным хлопотам о своем туалете, – что ты там говорил мне позавчера касательно того итальянского сеньора, маркиза Альбрицци, который проживает вместе с другом на улице Старых Августинцев в доме д'Аджасета?

– Я говорил вам, господин шевалье, – ответил Барбеко, почувствовав по тону, коим был задан вопрос, что за ним последует внушение, – что этот сеньор и его друг слывут здесь невероятными богачами.

– Прекрасно! А потом?

– А потом… что если вас это устроит, то в одну из ближайших ночей мы с нашими людьми могли бы пробраться в их дом.

– Хорошо! Но сколько людей, по-твоему, нам понадобится?

– Да человек семь-восемь, господин шевалье, таких, что покрепче.

– Замечательно! Значит, ты полагаешь, что с семью-восемью крепкими парнями мы без проблем проберемся в дом д'Аджасета?

– Вовсе нет, господин шевалье. Я не утверждал, что у нас не возникнет проблем, но…

– Но, господин Барбеко, если все ваши затеи столь же верные, комплиментов от меня можете не ждать, так как никакого богатства нам они не принесут!

– Господин шевалье…

– Вы глупец, господин Барбеко. Всего за пять минут этой ночью я узнал об этом верном деле больше, чем вы, возможно, за целый месяц. Можете вы мне сказать, сколь многочисленна охрана маркиза Альбрицци?

– Нет, господин шевалье.

– Так вот: я сам вам это скажу. Она состоит из тридцати хорошо вооруженных людей, тридцати, слышите, которыми командует некий оруженосец, то есть всего их тридцать один человек. И на столь охраняемый особняк вы намеревались напасть с семью-восемью крепкими, как вы говорите, парнями… у каждого из которых чего-нибудь не хватает?

– Господин шевалье, вероятно, действительно осведомлены лучше, чем я. Я и не знал…

– И это незнание, сударь, ваша вина! Ваша огромная вина! Что-то планируя, вы должны досконально выяснить все, что относится к этому плану! Да уж, хороши бы мы были, если бы положились в этом деле на вас и ваши сведения!

– Господин шевалье…

– Довольно!.. Ступайте выпейте что-нибудь внизу, пока я одеваюсь. А потом мы прогуляемся до особняка д'Аджасета, произведем, так сказать, разведку… И впредь, Барбеко, будьте более рассудительны!

– Господин шевалье может быть уверен, что этот урок пойдет мне впрок. Я принимаю его со всей возможной смиренностью – в чем господин шевалье и сам может убедиться, – поздравляя себя с тем, что мне повезло выполнять приказы командира, чей блестящий ум способен исправить все мои глупости.

– Хорошо-хорошо. Ступай уже… Если голоден, попроси, чтобы к вину тебе дали кусок пирога; там должно было еще остаться.

Так, грубо польстив командиру, господин Барбеко получил кусок пирога.

Опять же, прав был Лафонтен: «всякий льстец кормится от тех, кто его слушает»[33].

Сент-Эгрев приказал, чтобы Ла Кошу позволили как следует выспаться – тот еще так и не протрезвел.

Шевалье знал своего капитана: если уж тот пил, то упивался вусмерть!

Был уже час дня, когда Сент-Эгрев вышел с Барбеко, сказав Марго:

– Вернусь часам к четырем. Скажи Ла Кошу, чтобы меня дождался.

Командир Остатков дьявола и его заместитель не прошли по улице и двадцати метров, как первый, обращаясь ко второму, резко бросил:

– А как же мой приказ, Барбеко?

– Приказ? – переспросил тот, вытаращив глаза.

– Да. Ваш носовой платок.

– Мой носовой платок?..

– Ну да, черт побери! Или вы, мой дорогой, окончательно потеряли память за тот месяц, что мы не виделись?

– Ах! Простите, простите, господин шевалье, совсем из головы вылетело!..

Этот приказ, о котором столь живо напомнил Сент-Эгрев аргулету, заключался для последнего в том, что, выходя в город днем, он должен был постоянно придерживать платок у носа… или скорее у того места, где никогда был его нос.

Мера столь же благоразумная для самого Барбеко, столь гуманная для жителей Парижа, чьи взгляды, в противном случае, неизбежно привлекало бы отталкивающее уродство Барбеко.

Вы нам скажете, что, в виду отсутствия у него носа, было довольно странно, что господин Барбеко имел при себе носовые платки… Мы же вам ответим, что именно для того, чтобы использовать их указанным выше способом, бывший аргулет их при себе и имел.

Короче говоря, приказ был исполнен: господин Барбеко извлек из кармана полоску некогда белой ткани и закрепил ее на лице.

– Возможно, все-таки есть один способ пробраться в особняк этого маркиза Альбрицци, – сказал Сент-Эгрев.

– Вот как! – промолвил аргулет.

– Один солдат из охраны этого сеньора навещает у Марго мадемуазель Манон. Он к ней вернется. Будем надеяться, что за хорошие деньги он согласится провести нас в дом в отсутствие там его хозяев.

– А что, это мысль!

– Но стоит ли игра свеч? Вот о чем я себя спрашиваю! Идти туда толпой – невозможно; вдвоем или втроем – опасно. Если нас схватят, то разорвут на части… Нужно будет обмозговать все с Ла Кошем; он плохого совета не даст.

Переговариваясь таким образом, Сент-Эгрев и Барбеко дошли до улицы Святых Августинцев.

Особняк д'Аджасета возвышался в самой середине этой улицы.

Прекрасный особняк между двором и садом, как и большинство богатых жилищ того времени.

Двор, очень просторный, выходил на улицу массивной дверью, обитой железом, которая вдавалась в высокую стену, слева и справа примыкая к двум павильонам без внешних окон.

– Гм! Гм! – пробормотал шевалье, остановившись на противоположной стороне улицы, дабы взглянуть на дом. – Самим нам туда никогда не пробраться!.. Ни тебе какой-нибудь покосившейся калитки, ни тебе самого маленького оконца!

– А что, если через сад? – предложил Барбеко.

– Через сад… Но куда выходит сад?

– На улицу Платрери.

– А стены, что его окружают, высокие?

– Не очень. И потом, с лестницей…

– Пойдем-ка взглянем на них.

– Ай!.. Что за тупица наступил мне на ногу?

Это оказался обычный человек из народа, рабочий-кузнец, с лицом и руками черными, как очаг печи, которого Барбеко окликнул так в тот самый момент, когда вышеупомянутый кузнец столкнулся с ним, переходя улицу в направлении дома д'Аджасета.

– Простите, милый человек! – отвечал рабочий охрипшим голосом.

– Простите! – проворчал Барбеко. – Самое время просить прощения, негодяй, теперь, когда ты мне ногу отдавил!..

– Ты ведь не собираешься, – вполголоса сказал Сент-Эгрев, увлекая аргулета в сторону, – искать с этим человеком ссоры только потому, что он нечаянно задел твою ногу?

– Задел!.. Вы слишком снисходительны, господин шевалье! Да я ступить на нее не могу!

– Я и не знал, что ты такой неженка, Барбеко!

– Но что он делал позади нас, у дорожного знака, этот придурок?

– Вот сам у него это и спроси.

– Глядите-ка… Он входит в дом!

– Почему бы ему туда и не войти, если в нем там нуждаются?.. Ты идешь?

– Иду, иду, господин шевалье. Разве я виноват, черт возьми, что этот мерзавец меня поранил? Держу пари, что у меня на пятке кожа содрана.

Едва за ним затворилась обитая железом дверь, кузнец стрелой метнулся к одному из боковых павильонов, у входа в который стояли двое мужчин – Скарпаньино и доверенный слуга маркиза Альбрицци, Пьетро.

– Тревога, господа, тревога!

– Вы его видели? – спросил Скарпаньино.

– Да; он со своим заместителем Барбеко, худым дылдой, у которого лицо прикрыто платком.

– В какую сторону они направились?

– Направо, к улице Платрери.

– Хорошо! Вы с нами?

– Сию минуту! Обо мне не беспокойтесь! Раз уж я его нашел, уже не потеряю!

Тут следует сказать, что рабочим-кузнецом был не кто иной, как наш друг Тартаро.

Пока он поспешно переоблачался, вымыв руки и лицо, в одежды рыбака, или, точнее сказать, производителя рыболовных вершей – такой костюм казался ему сейчас более уместным, – Скарпаньино и Пьетро, также одетые проще некуда, побежали, в соответствии с указаниями гасконца, по следам Сент-Эгрева и Барбеко.

С этого момента побочному сыну барона дез Адре, выражаясь полицейским жаргоном, сели на хвост. В этом отношении Тартаро можно было поверить на слово: раз уж он его нашел, то уже не потеряет!

Но оставалось еще заманить в расставленные сети и капитана Ла Коша – Филипп де Гастин желал заполучить обоих одним махом.

Последуем же за Сент-Эгревом, продолжающим, под руку с Барбеко, изучать обстановку у дома д'Аджасета, и вскоре мы увидим, что же задумали Луиджи Альбрицци и Филипп де Гастин, дабы затянуть в ловушку двоих своих заклятых врагов.

Стены, окружающие сад, ничем не отличались от любых других, что возводились в то время – они были не больше, но и не меньше.

– Действительно, – сказал Сент-Эгрев, внимательно изучив их от края до края, – вооружившись лестницей, мы без труда сможем проникнуть в сад ночью.

– Я же говорил, господин шевалье! – воскликнул Барбеко.

– Но дальше? Пусть мы и окажемся там; как нам быть с тремя десятками вооруженных людей?

Барбеко вздохнул.

– Да, три десятка – это уж слишком.

– Нужно будет, – продолжал Сент-Эгрев, – удостовериться не только в том, что хозяев нет дома, но и в том, что у солдат нет никакой возможности защитить имущество их господ. Ах, если бы только этот Луи Борни пожелал…

– Луи Борни? А кто это?

– Тот охранник, который, как я тебе говорил, крутит шашни с Манон.

– Понятно… Да-да, если бы только этот Луи Борни пожелал… Но, господин шевалье, даже если нам удастся договориться с Луи Борни, что нам это даст?

Сент-Эгрев пожал плечами.

– Ты меня просто поражаешь, Барбеко! Неужели так трудно догадаться, что можно сделать, чтобы вывести тридцать охранников из строя?.. Что ж, тем хуже для тебя, так как я тебе этого не скажу. Пораскинь мозгами.

– Уже, господин шевалье, уже пораскинул. При содействии Луи Борни можно усыпить… на какое-то время, если не навсегда… этих тридцать человек.

– Ну разумеется! Так же, как мы это проделали, с бароном дез Адре, чтобы пробраться в Ла Мюр; тогда все вышло – лучше некуда! При помощи снотворного, подсыпанного в вино, мы усыпили всех солдат гарнизона… Но в Ла Мюре на нашей стороне был тамошний мажордом, тогда как здесь… Возможно, Луи Борни нам подкупить и не удастся, а если и удастся, то где гарантия, что он сделает все как надо?.. Гм!.. Боюсь, Барбеко, что нам придется отказаться от этого верного дела, – слишком уж оно трудное! Я все же переговорю на этот счет с Ла Кошем и…

– Ах, господин шевалье, простите, что перебиваю, но видите вон там…

– Что еще?

– Под деревьями… в саду… эта женщина…

– Да-да… И даже весьма красивая… Итальянка, судя по одежде. Какая-нибудь родственница маркиза Альбрицци или его друга, которая прогуливается…

– И то и дело посматривает на вас, господин шевалье! О, да она просто пожирает вас глазами!

– Ты полагаешь? Странно будет, если сейчас, когда мы уже отчаялись, решение наших проблем само упадет нам в руке прямо с неба… Постой-ка здесь, Барбеко.

– Хорошо, господин шевалье.

То действительно была женщина, и женщина крайне привлекательная – итальянка и по красоте, и по одеждам; в этом шевалье не ошибся, – которая вдруг возникла на возвышающейся над улицей террасе и теперь – Барбеко тоже был прав – действительно буквально не отводила глаз от Сент-Эгрева.

Как только, отделившись от спутника, шевалье, галантно сняв шляпу, двинулся в направлении того места, где стояла иностранка, та приложила палец к губам, словно призывая его проявлять осмотрительность.

В то же время другой рукой, лежавшей на ветке дерева, что выступало за стену, она отбросила от себя свернутый в комок листок бумаги, который упал к ногам шевалье. К слову, она весьма удачно выбрала момент для совершения сего действа. Улица Платрери, обычно малолюдная, в ту минуту была почти пустынной. За исключением двух полупьяных поденщиков, что, пошатываясь, шли в обнимку шагах в сорока выше по улице, и оставшегося стоять там, где ему было приказано, Барбеко, Сент-Эгрев, оглянувшись, никого больше на ней не заметил.

Едва послание оказалось в руках у молодого человека, женщина исчезла, словно тень.

– Эй! – окликнул шевалье Барбеко.

Тот подбежал к командиру.

– Она бросила вам записку?

– И что из того, болван? Неужели ты думаешь, что я стану читать ее здесь? И потом, ты опять забыл про мой приказ!

– Простите!.. Я был так ошеломлен произошедшим!.. Ах, господин шевалье, как нам повезло, что вы такой красивый парень! Вот увидите, что благодаря любви, которой она к вам прониклась, вы теперь войдете в этот особняк, как к себе домой!

– Да уж, на тебя бы она, наверное, даже и не взглянула бы… Но посмотрим, что она мне написала.

Шевалье и его заместитель были уже на Монмартре. Первый развернул записку:

«Вечером, в девять, в Пре-о-Клер».

Вот и все, что в ней содержалось. Это было и мало, и много.

– Вечером, в девять, в Пре-о-Клер, – повторил Сент-Эгрев радостным тоном. – Браво! Я там буду!

– Один, господин шевалье?

– Ну конечно, один; сперва надо узнать, чего от меня хотят. Но успокойся: если любовь откроет для меня двери дома д'Аджасета, я выйду оттуда богатым… На этом до встречи! Я возвращаюсь на улицу Шартрон, к капитану.

– Будут какие-нибудь указания, господин шевалье?

– Указания… В девять у меня свидание в Пре-о-Клер; в десять будь с четырьмя людьми у Сен-Жерменского аббатства.

– Хорошо! Имею честь откланяться, господин шевалье.

– До вечера, Барбеко.

И Барбеко, по-прежнему с платком на лице, повернул направо, тогда как Сент-Эгрев двинулся налево.

На некотором расстоянии за ним следовали, каждый сам по себе, Тартаро, Скарпаньино и Пьетро.

Когда шевалье вернулся в дом на улице Шартрон, Ла Кош был уже на ногах. Он резвился в большом зале посреди целого стада, в котором Марго была пастушкой, а Манон, Франсуаза и Роза самыми пригожими овечками.

По приказу капитана тамошняя служанка принесла корзину бургундского вина, с появлением которого в доме начались пьянка и танцы. Приход шевалье положил конец – по крайней мере, в том, что касалось капитана – радостям этой новой небольшой пирушки.

– В дорогу, Ла Кош! – прокричал Сент-Эгрев.

– О, дорогой друг, еще несколько минут!..

– Ни единой! Возможно, мы вернемся сюда вечером; сейчас нам нужно переговорить.

Ла Кош недовольно поморщился.

– Возможно!.. Возможно!.. – проворчал он.

– Уж не полагаешь ли, случаем, мой дорогой, – сказал шевалье, как только они вышли на улицу, – что я притащил тебя в Париж исключительно для того, чтобы кадрить девушек?

– Разумеется, нет! Однако же, шевалье, вы мне обещали, что мы как следует развлечемся в столице.

– Разве я уже не начал сдерживать свое обещание? Или этой ночью ты не развлекся?

– Гм! Я плотно перекусил, это правда… и отменно повеселился… Но…

– Но разве это я виноват в том, что ты так напился, что уже ни на что потом не был годен, кроме как храпеть?

– Но сейчас-то я уже не храпел и…

– И ты еще увидишься с Розой или Манон, черт возьми!.. Никуда они не испарятся! Сейчас же речь идет о вещах гораздо более важных.

– Полноте! Так вы нашли способ проникнуть в хранилище тех итальянских миллионеров, на которых нам указал Барбеко?

– Возможно.

– Возможно! Опять это «возможно»!

– Я вас не неволю, капитан. В конце концов, если не желаете быть моим помощником в той или иной прибыльной операции, – дело ваше. Возвращайтесь на улицу Шартрон, оставайтесь там хоть до конца дней своих, и – на здоровье!.. Обойдусь и без вас!.. Вам достаточно тех нескольких золотых монет, что вы получили от барона дез Адре после нашего похода на Ла Мюр?.. Ради бога!.. Что до меня, то я полагаю, что мой благородный отец мог быть ко мне и пощедрее, и что двести или триста тысяч золотых экю, которые я могу заработать, гораздо лучше тех двух или трех сотен милостыни, что он соизволил мне подкинуть. Именно с этой целью я и решился ковать железо, пока оно горячо.

– Так давайте же ковать, шевалье! Давайте! Черт возьми, я только «за»!.. Но объясните мне…

– Обязательно, но только, когда придем ко мне домой.

– Ха-ха!.. В ваше политическое жилище.

– Именно. Там, где шевалье Сент-Эгрев может как следует принять своего друга капитана Ла Коша. Вскоре ты его увидишь.

В сокровенных уголках любой души, пусть даже и самой опустившейся, таится чувство доброго и хорошего.

Это второе жилище Сент-Эгрева, где никогда не бывала Марго, и куда даже Барбеко, командовавшему Остатками дьявола в отсутствие шевалье, было запрещено проходить дальше прихожей, представляло собой очаровательную обитель, которой не побрезговал бы даже гораздо более знатный вельможа, обладающий отменным вкусом.

В своих покоях на улице Кокатрис Сент-Эгрев собрал самую роскошную мебель, самые изысканные диковины и предметы убранства.

Стены каждой из четырех комнат его квартиры были увешаны полотнами величайших мастеров; столики с выгнутыми ножками и серванты украшали фигурки из слоновой кости и дорогие золотые и серебряные изделия; в спальне, напротив величественной кровати с резными стойками, было расставлено оружие самых различных видов и происхождения.

– Тысяча чертей! – воскликнул Ла Кош, заметно впечатленный всем этим великолепием. – Да у вас здесь не хуже, чем у какого-нибудь принца! Ах, шевалье, такое жилище грешно скрывать!..

– Так уж я устроен, мой дорогой Ла Кош, что люблю жизнь скитальческую… но и от роскошной не отказываюсь. Если нужно, я без проблем переночую на улице, меж двух межевых столбов, но предпочитаю все же ночевать в мягкой постели. Меблировкой и декорированием этой квартиры, как ты можешь заметить, я занимаюсь вот уже пять лет.

– Должно быть, это обходится вам в приличные суммы?

Сент-Эгрев улыбнулся.

– Мне – нет, другим – да.

Пожилой слуга респектабельного вида, следящий в доме за порядком в отсутствие хозяина, принес, по знаку последнего, на серебряном подносе бутылку анжуйского вина и два стакана. Разлив вино, шевалье промолвил:

– Ну а теперь, слушай.

В двух словах он поведал о том, что с ним приключилось, когда он и Барбеко ходили взглянуть на особняк д'Аджасета. Капитан выслушал рассказ молча, но едва Сент-Эгрев закончил, спросил:

– И что вы думаете об этом приключении, шевалье?

– Ты сам-то что о нем думаешь?

– Как мне представляется, вас ждет любовное свидание.

– Ну да, любовное свидание, но с кем?

– С некой родственницей маркиза Альбрицци.

– Прекрасно! А потом?

– Потом? Потом, полагаю, вы намереваетесь воспользоваться тем добрым расположением, которое может иметь к вам эта дама, для того чтобы наложить руки на богатство маркиза.

Сент-Эгрев дружески хлопнул капитана по плечу.

– Верно мыслишь, мой старый друг, – сказал он. – Вскоре мы узнаем, что понадобилось от меня этой итальянке, – услуга любовника или же помощь французского шевалье оказавшейся в беде даме. Так или иначе, завтра, а возможно, уже и этой ночью я буду в состоянии заполучить часть того золота, которое маркиз Альбрицци и его друг привезли из Америки… Пока же дай мне несколько минут на смену туалета.

– Вы собираетесь поменять туалет?

– Разумеется. Не могу же я отправиться на свидание в дорожном костюме.

– Какой вы кокетливый!

– Дорогой мой, в определенных обстоятельствах ничем нельзя пренебрегать… Я тебя оставляю. Смотри только не выпей всю бутылку! Если мне сегодня понадобится твоя помощь, ты должен быть в здравом уме.

– Не беспокойтесь. Когда наклевывается выгодное дельце, я никогда не напиваюсь вдрызг.

По истечении получаса Сент-Эгрев, одетый, причесанный, надушенный, как самый элегантный дворянин, вернулся к своему другу, который адресовал ему новые комплименты, на сей раз – по поводу привлекательной внешности.

– Если мы теперь выйдем вместе, – сказал толстяк-капитан, – я буду так же неуместен на вашем фоне, как улитка рядом с бабочкой.

– Ба! – ответил шевалье. – Ты вполне сойдешь за моего оруженосца. В этом нет ничего смешного. Пойдем.

– И куда же?

– В Пре-о-Клер.

– Уже!.. Но ведь еще нет и шести.

– О, мы еще успеем там отобедать.

– А там можно отобедать?

– Самым распрекрасным образом.

Пре-о-Клер во времена Карла IX и Генриха III являлся модным променадом; лишь в эпоху Генриха IV начали возводить дома на его широких просторах, растянувшихся от западных и северных предместий и Сен-Жерменского аббатства до Сены и равнины Гренель. Разделенные дорожками, окаймленные грабовыми аллеями, эти луга состояли из кварталов, в одни из которых ходили на любовные свидания, в другие – подраться на дуэли. Специально для участников столь разных встреч у границ Пре-о-Клер, на берегу реки, конкурентами Ле Мора и Инносана были открыты пара-тройка трактиров.

Сент-Эгрев и Ла Кош отобедали в одном из них – со вкусом, но без излишеств, главным образом, в том, что касалось потребления алкогольных напитков. Без пяти минут девять шевалье и капитан вышли из-за стола и направились к тому месту, где прогуливались – небольшими группками, парами и даже поодиночке, сопровождаемые камердинером или горничной – благородные дамы и господа. Большинство женщин были в масках, для того, чтобы в спускающихся сумерках самим – если только на их одеждах не имелось какого-либо условленного опознавательного знака – подойти к запоздавшим кавалерам.

Сент-Эгрев, эскортируемый Ла Кошем, не прошел в этой галантной толпе и пятидесяти шагов, как чья-то пухленькая рука коснулась его руки, в то время как чей-то голос с итальянским акцентом произнес ласковым тоном:

– А вы точны, это хорошо!

Шевалье поклонился.

– Лишь одна вещь на свете, сударыня, могла не позволить мне явиться на это свидание – смерть, – ответил он.

– Отойдем немного в сторонку, – продолжала дама.

И, бросив через плечо взгляд на капитана, спросила:

– Кто этот человек, что следует за нами? Не тот ли, который был с вами утром?

– Нет, синьора. Тот был одним из моих слуг; этот же – мой оруженосец.

– Преданный?

– О, готовый жизнь отдать за меня.

– Хорошо!

Сент-Эгрев и итальянка – Ла Кош по-прежнему шел следом – выбрали расположенную чуть в стороне тропинку, в конце которой стояли носилки, охраняемые их носильщиками: четырьмя неграми атлетического сложения, облаченными в причудливые одежды их родины – Африки.

Рядом с ними стояла женщина – так же темнокожая и в африканских одеждах, – которая при приближении дамы поспешила открыть дверцу.

– Не лучше ли нам будет поговорить внутри, сударь? – спросила итальянка у Сент-Эгрева, жестом указав на носилки.

– Конечно, сударыня! – ответил тот. – Тем более, надеюсь, внутри вы не откажетесь снять маску, что скрывает от меня черты, о которых я сохранил самые приятные воспоминания, хотя и видел их всего несколько мгновений.

Пока шевалье усаживался рядом с ней на подушки, иностранка, не заставляя просить себя дважды, сняла маску… То была та же дама, что бросила ему записку. И вблизи она показалась Сент-Эгреву еще более прекрасной, чем издали.

– Вы очень красивы, сударыня! – воскликнул он, схватив изящную ручку, которую не попытались отвести.

Дама вздохнула.

– И еще более несчастна, сударь! – проговорила она.

– Несчастна!.. Возможно ли это? Только скажите…

– Позвольте прежде спросить вас кое о чем, сударь. Вы дворянин?

– Разумеется, сударыня.

– Я – графиня Эрнеста Кавелья, из Флоренции. А вы?..

– Шевалье Рауль де Сент-Эгрев, из Гренобля.

– Благодарю. О! Я была уверена, что не ошиблась, разглядев в вас человека, которому могла открыть всю мою душу… И тем не менее я сознаю, что мой поступок, возможно, был опрометчив, рискован. Что вы обо мне думаете, господин де Сент-Эгрев? Будьте искренны.

– Я думаю, сударыня, что вы очаровательны… что я уже в вас влюблен. И что я совершенно готов, раз уж вы уверяете, что вам есть на что жаловаться, прийти вам на помощь.

– Берегитесь, сударь! Возможно, вы не знаете, во что ввязываетесь. Те, кто причинил мне боль, богаты и могущественны. Тому, кто встанет на мою защиту, они могут и отомстить, отомстить жестоко.

– Сударыня, я, вероятно, не столь богат, как те, о ком вы говорите, но, не считая моего оруженосца, имею еще несколько человек в Париже, на чью шпагу могу при необходимости рассчитывать.

– Ах! Тогда, если нам придется покинуть Париж, и за нами организуют погоню…

– На этот счет не волнуйтесь, сударыня. У меня найдется двадцать, сорок друзей, готовых оказать мне любую услугу.

– Хорошо, я расскажу вам все, господин шевалье. Я любовница маркиза Луиджи Альбрицци, того неаполитанского сеньора, который, прибыв с месяц назад в Париж со своим другом, шевалье Карло Базаччо, ослепил французский двор несравненной роскошью и непомерными расходами. Как, спросите вы, принадлежа мужчине невероятно состоятельному, молодому, помимо того, красивому, умному, приятному по всех отношениях, я могу желать лишь одного – сбросить с себя цепи, которые меня с ним объединяют? Этого я вам здесь объяснить не могу. На это у меня ушли бы часы, а у меня сейчас на счету каждая минута. Скажу лишь, шевалье, что я ненавижу маркиза столь же сильно, как он меня любит, и для подобной ненависти у меня есть серьезные причины; что вот уже месяц, сидя взаперти в той части дома, куда он меня заточил, я мечтаю о том благословенном моменте, когда у меня появится возможность бежать! Но я не хочу бежать, не оставив своему ненавистному любовнику – а он все сделал для того, чтобы стать таковым, клянусь вам! – не оставив этому любовнику свидетельства моей ненависти. Маркиз Альбрицци располагает – как в бриллиантах, так и в драгоценных камнях всех видов – несметным богатством. Эти камни я решила увезти с собой, и того, кто мне поможет в этой затее, я сделаю более богатым, чем многие принцы. Я все сказала, шевалье. Вы мне поможете?

Сент-Эгрев вздрогнул.

– С превеликим удовольствием.

Вы можете себе представить? Ему, который вот уже несколько часов задавался вопросом: «Как мне ограбить этого богача, имя которому маркиз Луиджи Альбрицци?», какая-то женщина – любовница этого денежного мешка, то есть особа, лучше которой никто и представить себе не может, сколь богат этот маркиз – говорит вдруг, как по заказу: «Не можете ли вы помочь мне его обобрать?»

Очевидно, будь Сент-Эгрев настоящим дворянином, предложение мнимой графини Кавельи его бы немало удивило. Удивило, но и только – в те времена французские вельможи были не слишком восприимчивы к тому, что касалось некоторых деликатных проблем. Иначе ли обстоит дело сегодня? Хочется верить, что да.

Возвращаясь к Сент-Эгреву, заметим, что у него не возникло и тени подозрения относительно искренности этой женщины, обратившейся к человеку, которого она совсем не знала, с предложением поучаствовать вместе с ней в преступлении.

Человек беспокоится лишь о том, о чем он приучен беспокоиться. Шевалье не увидел в поведении графини ничего необычного: устав от любовника, она хотела его оставить и, оставляя его, намеревалась его обокрасть. И была тысячу раз права! И потом, графиня Кавелья была молода и красива. О, лучшего выбора для живой западни и представить себе было невозможно! Будь она старой и уродливой, Сент-Эгрев, возможно, и отклонил бы ее предложение… чисто инстинктивно.

– Ну так как, шевалье, – повторила она, – каков будет ваш ответ?

Сент-Эгрев уже открыл рот, дабы ответить, когда в нескольких шагах от носилок раздался пронзительный крик.

– Что это? – произнесла графиня, выглянув за дверцу. – Похоже, это кричала Бегари, моя горничная… Бегари!..

Бегари – а именно так звали негритянку – подбежала к дверце.

– Что случилось? Почему ты кричала?

Африканка потупила взор.

– Давай же, говори, я тебе приказываю! – продолжала итальянка.

– Госпожа… тот сеньор… моя играть… и моя ущипнуть!..

Тем сеньором оказался Ла Кош.

Чтобы убить время, пока шевалье беседовал с дамой внутри носилок, капитан не нашел ничего лучшего, как позабавиться со служанкой снаружи. Простим его. Он никогда не щупал негритянок, наш капитан. Ему представился случай, и он схватил ее… чуть выше щиколотки. К тому же, насколько он мог видеть при свете луны, негритянка была высока, стройна в талии, и пусть ее блестящая кожа была цвета эбенового дерева, зато лицо показалось капитану весьма миловидным. У нее не было ни того приплюснутого носа, ни тех пухлых губ, коими отличаются представительницы ее расы. Даже волосы – пусть и курчавые – казались тщательно причесанными.

И потом, ее одежда была такой необычной, состоящей из тканей ярких оттенков, а украшения такими дорогими, для рабыни – огромное коралловое колье на шее, золотые браслеты на запястьях, гигантские серьги в ушах… Короче, лишь взглянув на Бегари, Ла Кош тут же забыл про Манон и Розу.

Четверо негров находились в нескольких шагах от носилок, прислонившись к перекладине которых, в небрежной позе стояла негритянка.

Подойдя к ней, Ла Кош спросил самым вежливым тоном:

– Вы принадлежите даме, которая беседует сейчас с моим хозяином, дитя мое?

– Да, – ответила негритянка, улыбнувшись во все свои тридцать два белоснежных зуба. – Хоросий госпоса, графинь Кавелья… осень хоросий!.. Ради она моя бросаться в огонь!..

– А, так вашу госпожу зовут графиня Кавелья? И как долго вы уже находитесь у нее на службе?

– Она покупать моя в Венеция… другой год… с Онимом, Хамсеем, Агафом и Руру… вон тот хоросий негры… Убивать ради она, как и моя, четыре другой хоросий негры.

– Убивать ради она, как и твоя!.. Стало быть, вы все ее очень любите, вашу госпожу?

– Да-да… Такой красивый, госпоса!.. И совсем не злой!.. Никогда не бить Бегари!..

– Бегари?

– Моя, Бегари.

– А, так вас зовут Бегари?.. Красивое имя!.. А из какой вы страны, Бегари?

– О, осень, осень далекий, мой страна… Африка… Замбези… плыть по вода, много-много вода, чтобы попасть там… Моя грустный начало, но моя не бить, и моя довольный! Хоросо кусать, хоросо пить!.. О, осень, осень хоросо!

– Хе-хе, понимаю; с вами в Европе обращаются гуманно, и вы не тоскуете по родным местам… Однако же… у вас там, наверное, остался возлюбленный?

– О! Вослюбленный… О! О!

– Ну разумеется! Сколько вам лет?

– Моя не знать. Папа моя не сказать.

– Святое невежество!.. Я спрашиваю вас об этом, Бегари, потому что нахожу вас милой, очень милой!

– О, больсой белый селовек моя смеяться!

– Вовсе нет! Больсой белый селовек твоя не смеяться!.. Хе-хе!..

– Ай!.. Ой!..

Злоупотребив своей свободой, Ла Кош, в знак восхищения, позволил себе схватить негритянку за щиколотку.

Негритянка закричала – не очень гневно, но все же. Мы уже знаем, что последовало за этим криком.

Графиня потребовала объяснений от своей темнокожей горничной, и пока та, целомудренно потупив взор, эти объяснения давала, Сент-Эгрев, выскочив из носилок, бросился к Ла Кошу.

– Ты что, с ума сошел, старый негодник? Зачем тебе понадобилось лапать эту негритянку?

– Ее такой милый! Моя так с ее смеяться! – ответил Ла Кош, столь глубоко вошедший в роль, что теперь говорил по-негритянски так, словно всю жизнь только этим и занимался.

Эрнеста Кавелья знаком отослала Бегари к соплеменникам, дабы уберечь ее от вольностей оруженосца, тогда как Сент-Эгрев в нескольких словах – чтобы не расхохотаться – призвал старого друга обуздать свои слишком горячие страсти.

Разговор шевалье и графини, прерванный на несколько минут этим инцидентом, возобновился, чтобы вскоре закончиться, к удовлетворению обеих сторон. Как нетрудно догадаться, первый сказал «да» на предложение второй. Да! Да! Да! Сто, тысячу раз да, он все сделает для того, что помочь графине убежать от столь ненавистного ей любовника… Унеся с собой все принадлежащее этому любовнику богатство. Оставалось лишь решить, как лучше воплотить этот план в жизнь. Шевалье предложил попытать счастья этой же ночью.

– Нет, – ответила графиня, – только не этой. Маркиза Альбрицци и его друга, шевалье Базаччо, действительно не будет весь вечер – они ужинают уж и не знаю у какого придворного вельможи, и именно поэтому, прознав про это обстоятельство еще вчера, я и смогла украдкой ускользнуть из дома, – но они вернутся уже через пару часов. Завтра же, напротив, они будут отсутствовать всю ночь, так как приглашены на бал к маршалу де Таванну, поэтому завтра, с одиннадцати до полуночи, мы все и провернем.

– Будь по-вашему! – ответил Сент-Эгрев.

– С одиннадцати до полуночи, – продолжала графиня, – оруженосец маркиза, которому поручено наблюдение за домом, заканчивает свой обход. Вся охрана, за исключением караульного, спит в палатке, во дворе. Возьмите с собой парочку крепких парней, да пусть запасутся инструментами, так как драгоценности хранятся в железном сундуке, вскрыть который будет не так-то и просто.

– Возьму, и даже не двоих, а троих, – ответил Сент-Эгрев, – крепких, и с не менее прочными инструментами, так что сундук мы вскроем, сударыня, можете не сомневаться. Но как мы попадем в дом?

– Через сад, с той стороны, где вы видели меня сегодня. Я буду ждать вас там с Бегари.

– Хорошо.

– Но будет ли в это время – с одиннадцати до полуночи – безлюдна та улица?

– О, об этом не беспокойтесь, сударыня. Я улажу все таким образом, что нас никто там не потревожит.

– Как только мы выйдем из дома с бриллиантами, вы, шевалье, должны позаботиться о нашем бегстве.

– Опять же, я обо всем позабочусь, графиня. И нас будут и быстрые лошади, и отважный эскорт.

– Я верю вам, господин де Сент-Эгрев, верю абсолютно. С этой минуты моя судьба всецело зависит от вас.

– Клянусь вам, сударыня, вам ни о чем не придется сожалеть!

– Теперь же, мы должны расстаться.

– Уже!..

– Сейчас десять; если маркиз по приходе не обнаружит меня дома, он придет в ярость. До завтра, господин шевалье.

– До завтра, госпожа графиня.

– Да, на тот случай, если произойдет нечто непредвиденное, как мне вас предупредить?

– Послав кого-нибудь ко мне домой.

– А вы живете?..

– На улице Кокатрис, недалеко от улицы Клуатр-Нотр-Дам.

– Этого достаточно. Если завтра, до восьми вечера, вы не увидите Бегари, моей негритянки, значит, наш план остается в силе. Прощайте.

Графиня протянула шевалье изящную ручку, на которой тот запечатлел сдержанный поцелуй.

Богатство – прежде всего. Любовью он займется, когда получит бриллианты.

Бегари уселась рядом с госпожой в носилки, которые подхватили четверо носильщиков и быстро зашагали прочь.

– Ну что? – спросил Ла Кош у Сент-Эгрева.

– А то, дорогой друг, – ответил шевалье с едва сдерживаемой радостью, – что завтра мы будем богаты! Ты слышишь? Богаты! Богаты! Богаты!

– Полноте! Так эта дама…

– Это не дама, а настоящая волшебница, которая преподнесет нам все богатства маркиза Альбрицци!

– Хо-хо! Расскажите же мне…

– Даже и не подумаю! И у слов, как ты знаешь, есть крылья, и я не хочу, чтобы сказанное мною влетело в чьи бы то ни было уши!

– По крайней мере, скажите… Эта дама уедет с нами?

– Разумеется.

– И негритяночка?

– Старый распутник! Однако быстро же, капитан Ла Кош, на вас подействовала парижская атмосфера! В вашем возрасте – и думать только о женщинах! И каких женщинах – африканках!

– Это безумие, согласен, но эта негритяночка мне так приглянулась, что вы хотите!..

– Что ж, возьмем и ее с собой, вашу негритяночку! Не волнуйтесь, будет у вас негритяночка!.. И полные бриллиантов карманы!..

– Бриллиантов!..

– Тсс!

Пройдя Пре-о-Клер, Сент-Эгрев и Ла Кош в этот момент шли вдоль строений Сен-Жерменского аббатства, со стороны церкви.

Вокруг них, в тени, отбрасываемой зданием, казалось, было совершенно безлюдно, однако шевалье, вытащив из кармана свисток из слоновой кости, дважды пронзительно свистнул.

Выскочив непонятно откуда, на второй призыв появились Барбеко и четыре аргулета.

– Завтра, в полдень, у меня, Барбеко, – сказал командир Остатков дьявола своему заместителю.

– Хорошо, господин шевалье. Не сочтите за бестактность, но неужто что-то наклевывается?

– Да, мой друг; наклевывается, и клевать будет уже завтра. Доброй ночи.

– Сообразительный парень, этот Барбеко! – сказал Ла Кош Сент-Эгреву, как только аргулеты остались позади. – Как выражается, вместо того, чтобы просто сказать то, что хочет сказать! Наклевывается!.. Это ж надо так придумать!.. Но, раз уж клевать у нас будет только завтра, то сегодня мы…

– Идем спать, капитан.

– Ха-ха!.. На улицу Шартрон?

– Нет уж, ко мне, на улицу Кокатрис. Вы слишком охочи до прекрасного пола, мой дорогой; вас нужно оградить от его соблазнов. Особенно накануне серьезного дела. Сегодня ты хорошенько выспишься, Ла Кош, а завтра, на свежую голову, мы вместе разработаем наш план битвы…

– Битвы? – Ла Кош высморкался. – Так будет битва?

– Кто знает… – ответил Сент-Эгрев. – Но готовым нужно быть ко всякому.

– И все равно, – вздохнул капитан, – так как негритяночка мне сегодня не досталась, я бы с удовольствием позабавился и с белой!.. Ну да ладно!.. Раз уж на кону столько бриллиантов, то можно и подождать!

Честный буржуа с улицы Монмартр или с Кошачьей площади, задержавшийся где-нибудь вдали от дома, доведись ему возвращаться в родные пенаты поздним вечером 1 июля 1571 года, а точнее, между одиннадцатью часами и полуночью, через улицу Платрери, определенно пожалел бы о том, что ему пришла в голову подобная мысль… Так как в этот самый час, на этой самой улице происходили странные вещи.

Едва пробило одиннадцать, с дюжину человек, внезапно высыпавших один за другим на вышеуказанную улицу с обоих ее концов, рассеялись по всей ее длине, крадучись вдоль стен строений.

Вслед за ними появилась троица всадников, которые вели за собой двух взнузданных скакунов, седланных для дам. Всадники эти остановились у стены дома д'Аджасета, в условленном месте – там, где над стеной возвышалась терраса.

Ночь была темной, небо облачным, но, словно указывая всадникам дорогу, сквозь листву садовых деревьев пробился свет – к слову, весьма тусклый, – исходивший от потайного фонаря. То была Бегари, которая держала этот фонарь. Стоя на террасе, негритянка нависла над стеной, у подножия которой остановились Сент-Эгрев, Ла Кош и Барбеко – именно они были этим тремя всадниками.

– Госпоса оставаться в спальня, где здать сеньоры, – сказала она. – Ничто не бояться!.. Маркиз Альбрисси и севалье Базаччо приходить утро. Охрана спать.

– Отлично! – промолвил Сент-Эгрев. – Зови Эркюля, Барбеко.

Барбеко свистнул, и гигантского роста аргулет, которого за его неимоверную силу – хотя он и был одноруким – все в шайке звали Эркюлем[34], отделился от стены и проворно подбежал к командирам. Вместо шпаги у него на поясе висел огромный железный брус, один конец которого имел форму крюка, а другой был со скошенным краем.

– Лезь первым, Эркюль, – приказал Барбеко.

Воткнув крюк между камнями стены, Остаток дьявола в один миг оказался возле Бегари. По новому свистку трое товарищей Эркюля подбежали подержать лошадей.

– Теперь – наша очередь, – сказал Сент-Эгрев.

Для него, молодого и ловкого, запрыгнуть с крупа лошади на террасу оказалось детской забавой. У Барбеко на это ушло гораздо больше времени, а особенно – у Ла Коша, толстого и неуклюжего. К счастью, Эркюль протянул этим господам руку и втащил их на террасу.

– Ну вот! – промолвила африканка, просияв, когда четверо мужчин оказались с ней рядом. – А теперь вы идти позади моя… молча… на цыпочках, чтобы не будить солдаты.

– Молча и на цыпочках; договорились, моя черная Венера! – ответил Ла Кош, приобняв негритянку за талию.

Сей неуместный акт галантности стоил его автору сильного тычка в спину, который нанес ему шевалье. И мысленно капитан, вероятно, был согласен со справедливостью этого телесного наказания, так как даже не ойкнул.

Четверо искателей приключений минуты три шли в тени деревьев за тусклым фонарем африканки. Наконец они достигли главного здания.

– Сюда, – сказала Бегари, первой входя в вестибюль, в глубине которого виднелась узкая лестница.

Поднявшись наверх, они оказались в просторной комнате, весьма похожей на помещение охраны.

– Теперь, – сказала Бегари, поставив фонарь на стол, – моя иметь приказ вести к госпоза сеньор Сент-Эгрев и их орузеносец, тогда как другой сеньоры оставаться здеся.

Барбеко и Эркюль, по знаку шевалье, молча присели на банкетку. Шевалье и капитан последовали за негритянкой.

Едва они покинули зал охраны, как свеча, оставленная негритянкой, внезапно погасла, и прежде чем Барбеко и его спутник поняли причину этого затмения, десятки могучих рук схватили их в темноте и в мгновение ока обезоружили, связали и заткнули им рты кляпами, после чего бросили, словно тюки, на паркет.

То было повторение, с небольшими отличиями, той сцены, что разыгрывалась в ту же минуту на улице Платрери, где стоявших на карауле аргулетов без какого-либо сопротивления взял в плен отряд солдат, так ловко расставленных на этой улице, что каждый из них обезвредил своего Остатка дьявола еще прежде, чем тот подумал о защите.

Сент-Эгрев и Ла Кош следовали теперь за негритянкой по коридору, освещенному то тут, то там помещенными в канделябры восковыми свечами.

– Гм! Гм! – пробормотал Ла Кош сквозь зубы. – Честное слово, можно подумать, что мы идем на какой-то праздник.

– А разве нас ждет не праздник? – ответил Сент-Эгрев с улыбкой. – Праздник богатства!

– Вы не находите странным, что мы прогуливаемся здесь, как у себя дома?

– Ну, полагаю, графиня знает что делает. Вероятно, здесь мы в ее покоях, так что бояться ни нам, ни ей нечего.

Не успел Сент-Эгрев произнести эти слова, как Бегари открыла дверь, объявив громким голосом:

– Шевалье де Сент-Эгрев и капитан Ла Кош!

– Ты только подумай, она знает, как меня зовут, эта африканочка! Но откуда, черт возьми? – пробормотал Ла Кош.

Но стоило толстяку-капитану переступить порог, как от удивления у него едва глаза на лоб не вылезли. Шевалье, судя по его изумленному виду, разделял чувства товарища. И действительно, можно было подумать, что их в особняке д'Аджасета ждут скорее для увеселений, нежели для немедленного и поспешного отъезда. Графиня Кавелья, в восхитительном вечернем туалете, сидела на диване посреди чудесной гостиной, освещенной двадцатью жирандолями, и широко улыбалась.

Первой мыслью Сент-Эгрева при этом зрелище было, что он стал жертвой какой-то мистификации.

– Что это значит, сударыня? – спросил он, нахмурившись.

– Да, – повторил Ла Кош, забывая про свою роль оруженосца, – что это значит?

– Неужели вы сердитесь на меня, шевалье, что я вздумала принять вас достойным образом, когда у нас в запасе как минимум несколько часов? – ответила итальянка, ничуть не смутившись. – Ха-ха!.. Я понимаю, что вас удивляет и беспокоит, и не стану вас больше терзать. Не стоит так раздражаться, господин де Сент-Эгрев! Если я уступила небольшой женской прихоти… немного безумной, признаю… приняв вас в этом неуместном туалете, то я готова извиниться… Бегари, подай мне шкатулку!

Негритянка взяла стоявшую на серванте шкатулку из розового дерева и подала госпоже.

– Взгляните, шевалье, – продолжала последняя. – Взгляните и вы, господин оруженосец.

Итальянка подняла крышку ларца.

Сент-Эгрев и Ла Кош одновременно вскрикнули от восхищения и вожделения: их ослепленным взорам предстало настоящее солнце! Солнце, в тысячу раз более желанное, чем то, что освещает мир. Солнце, состоящее из бриллиантов, изумрудов, рубинов. Количество, как и стоимость драгоценных камней, содержащихся в шкатулке, были неисчислимыми, – такому богатству позавидовали бы и два короля.

– Ну, теперь вы поняли, господа, почему я так спокойна? – все с той же улыбкой продолжала графиня. – Дело наполовину сделано; вы теперь нужны мне лишь для второй его половины. И, опять же, у нас куча времени, так как маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо будут отсутствовать всю ночь. Мне представилась благоприятная возможность, которой я поспешила воспользоваться. Вечером, уходя, маркиз забыл в спальне ключ от ларца… и я залезла в него без малейших угрызений совести. Бриллианты перед вами. Бегари, дорогая, подай нам испанского вина!.. Я хочу выпить с этими господами за здоровье маркиза Альбрицци, который по возвращении не обнаружит ни любовницы, ни сокровищ… Ха-ха-ха!

Что ответить на подобные аргументы? Можно ли порицать прихоть, за которой стоит столько рассудительности? Сент-Эгрев и Ла Кош и думать забыли о своем недавнем недовольстве. Вид переливающихся всеми цветами радуги драгоценных камней быстро вернул им задор и бодрость.

Они светились… не меньше, чем эти самые камни.

Бегари внесла небольшой столик, на котором стояли две бутылки хереса, после чего удалилась, не обратив внимания на скрытые знаки, что подавал ей Ла Кош, прося остаться, – ей ведь еще нужно было приготовить дорожные костюмы для графини и ее самой!

Испанское вино золотым потоком хлынуло в бокалы. Они пили, и пили весело, как того и хотела итальянка.

«За здоровье маркиза Альбрицци! Бедного маркиза Альбрицци, которого одним махом сделали вдовцом и на три четверти разоренным!.. Ха-ха-ха!..»

Шевалье и капитан при этом тосте едва не надорвали животы.

Эрнеста Кавелья казалась Сент-Эгреву еще более прекрасной, чем накануне; в два, три, четыре раза более прекрасной на фоне полного бриллиантов ларца.

– Кстати, а где он, ларец-то? – воскликнул вдруг капитан.

– Бегари унесла его, чтобы положить в мой чемодан вместе с моими собственными украшениями, – ответила графиня.

Ее собственными украшениями! У нее, помимо драгоценных камней маркиза, были еще и собственные украшения!

– Какая женщина, мой дорогой! – шепнул Ла Кош на ушко Сент-Эгреву. – Какая женщина! Настоящая находка!

Пробило полночь.

– Довольно, – проговорила графиня, вставая, – повеселились – и хватит; еще не хватало нам всем уснуть здесь. Лошади готовы, шевалье?

– Да, сударыня.

– А ваш эскорт?

– И он тоже, сударыня. Но я привел с собой, как мы и договаривались…

– Двух человек; я знаю. Я приказала Бегари подать им прохладительные напитки. Мы захватим их с собой по пути. Десять минут, не больше, господа, – я в вашем распоряжении, не беспокойтесь.

– Находка, настоящая находка! – повторил капитан, провожая умиленным взглядом уходящую итальянку.

– Да, – согласился Сент-Эгрев, – это тебе не Марго, а, Ла Кош?

– Разумеется, хотя и Марго… хе-хе!.. тоже весьма приятная женщина… о которой вы, вероятно, сожалеете, как и я кое о ком… Впрочем, надеюсь, по выезде из Парижа эта маленькая африканочка станет покладистее… и больше не будет кричать, когда я возьму ее… за талию. И все равно я расстроен, что не увижу больше этих дамочек с улицы Шартрон. Как подумаю, что у них обо мне останутся не самые приятные воспоминания… Все-таки самолюбие мне тоже не чуждо, что вы хотите!

– Ха-ха!.. Самолюбие у него, видите ли, взыграло!.. Ха-ха!.. А он, похоже, неплохо меблирован, дом это го маркиза Альбрицци, если, конечно, все комнаты похожи на эту, а, Ла Кош?

– Да уж!..

– Хотел бы я, чтобы моя квартира на улице Кокатрис выглядела так же!

– Честолюбец! Мало вам бриллиантов – вам еще и дом подавай!

В гостиной было четыре двери: та, через которую ввела шевалье и капитана Бегари, та, через которую негритянка, а вслед за ней и ее госпожа, удалились, и две другие, располагавшиеся напротив окна, затянутого двойной – бархатной и шелковой, с золотой бахромой – занавеской.

Восторгаясь меблировкой комнаты, в которой он находился, Сент-Эгрев встал и подошел к одной из этих последних дверей.

– Интересно, куда она ведет? – проговорил он, положив руку на щеколду (в те времена даже в самых богатых домах, использовались только такие виды запоров). – Почему бы нам и не взглянуть одним глазком – так, чтобы развлечься?

– Давайте взглянем, – ответил Ла Кош, присоединяясь к спутнику.

Друзьями двигало не только любопытство, но и алчность: а вдруг и там было чем поживиться?

Шевалье открыл дверь… И тотчас же отступил назад, как и капитан. Руки их потянулись к шпагам. Перед ними, во внезапно открывшемся дверном проеме, с аркебузой в руках, стояли четверо солдат. Четверо солдат, которых можно было бы принять за статуи – столь необычна была их неподвижность, – если бы не огонь в их глазах и в фитилях их пищалей, свидетельствовавший о том, что они были очень даже живыми существами.

К чести Сент-Эгрева и Ла Коша скажем, что если они и попятились на несколько шагов назад при неожиданном виде этой угрожающей группы, то скорее от удивления, нежели от страха.

Они были храбры, как мы знаем, – и один, и другой. Они не произнесли ни единого слова, не издали ни единого возгласа – лишь обменялись взглядом. Но взглядом красноречивым, который говорил: «Нас одурачили… попробуем же выбраться из этой передряги!» Выбраться! Первой мыслью, которая, естественно, пришла им на ум, было поискать другой выход. Что они и сделали. Они открыли вторую дверь… И вновь попятились.

Третью…

Четвертую…

И в том, и в другом случае им вновь пришлось отступать, и по одному и тому же поводу: у каждой из дверей стояло четверо аркебузиров.

Оставалась лишь одна надежда – весьма, впрочем, слабая: с этой стороны им тоже могли отрезать выход – бежать через окно. К нему они и рванули, быстро приподняв занавески: окно оказалось зарешеченным.

Осознание неизбежной гибели приводит в уныние трусов и придает мужества смельчакам.

– Да уж, знатная западня у них вышла! – промолвил Сент-Эгрев, убирая в ножны шпагу, которую он, как и Ла Кош, машинально вытащил. – Похоже, мы попались.

– Похоже, – согласился капитан. – Ах! Носом же чуял подвох во всем этом праздничном убранстве! Что ж, придется расплачиваться за собственную глупость. Но перед кем?

– Через пару минут вы это узнаете, господа, – произнес голос – на сей раз естественный, – который заставил двух авантюристов вздрогнуть.

В ту же секунду, сопровождаемый Скарпаньино и двумя людьми с веревками, в комнату вошел Тартаро.

– Фрике! – одновременно воскликнули Сент-Эгрев и Ла Кош, и в голосах их прозвучала ярость.

– Глядите-ка! Теперь вы меня признали, господа! – рассмеялся гасконец и тягучим голосом продолжал: – Госпоза оставаться в спальня, где здать сеньоры. Ничто не бояться!.. Маркиз Альбрисси и севалье Базаччо приходить утро. Охрана спать.

– Клянусь потрохами Вельзевула! – воскликнул Сент-Эгрев. – Это он, мерзавец, был негритянкой!

– Да, – сказал Тартаро. – Это я был негритянкой, и не только ею: помните, господин шевалье, рабочего-кузнеца, который наступил вчера утром на ногу вашему заместителю Барбеко? Это тоже моя работа. Ха-ха!.. У меня, похоже, дар к переодеванию, вам так не кажется, господа? А что до вас, капитан Ла Кош, то, знаете ли, это было не совсем честно с вашей стороны так хватать бедняжку Бегари, под предлогом чувственных желаний. У меня и сейчас вся нога в синяках!

– Но эта женщина, эта презренная мерзавка, которая затянула нас в ловушку, – проскрежетал Сент-Эгрев, – кто она?

– Это вас не касается, господа, – холодно ответил Скарпаньино и по его кивку люди с веревками шагнули вперед. – Все, что вам остается сейчас, это лишь вытянуть руки… Ну же.

Сент-Эгрев и Ла Кош вновь потянулись за шпагами, но, по знаку оруженосца, с каждой стороны, от каждой двери опустились две аркебузы; четыре дула теперь смотрели на шевалье, четыре – на капитана.

Сопротивляться было бы безумием. В конце концов, что мог им сделать маркиз Альбрицци? Передать их, как воров, в руки правосудия? Случается, что и правосудие оказывается бессильным.

Они протянули руки – и в две секунды были обезоружены и крепко связаны.

– Точь-в-точь как в Ла Мюре! – ухмыльнулся Тартаро, пока осуществлялась эта операция. – Точь-в-точь как в Ла Мюре! Помните, господа?

– В Ла Мюре? – повторил Ла Кош, пристально посмотрев на гасконца. – Так ты, негодяй, был в Ла Мюре?

– Ну да, я был там… «Черт возьми, монсеньор, если вы такой смелый, могу дать вам хоть четыре попытки!»… Меня зовут не Фрике, а Тартаро. Я никогда не служил графу Коммингу, губернатору Лангедока, чего не могу сказать о бароне де Ла Мюре. Я – тот самый гасконец, который заставил смеяться того, кто никогда не смеется – сеньора де Бомона, тот самый, которому сеньор де Бомон даровал свободу… К вашему великому сожалению, капитан Ла Кош: вы ведь сами говорили в Монтеньяре, что не любите, когда отпускают одного там, где убивают пятьдесят. И, вынужден признать, то было отнюдь не беспочвенное сожаление, в том, что касается ваших личных интересов, – не пощади меня тогда барон дез Адре, вы бы здесь сейчас не стояли. Вы и этот дорогой господин Сент-Эгрев. Ха-ха!.. Что, господа, не ожидали встретить здесь кого-то из Ла Мюра? Подождите, на этом наши сюрпризы не заканчиваются. Вам еще предстоит узнать, кто подготовил для вас эту западню, в которую вы бросились сломя голову, как два барана! Вскоре вы увидите вашего судью, вашего безжалостного судью!

Сент-Эгрев пожал плечами.

– Да пусть он выходит, этот маркиз Альбрицци! И, каким бы богатым и влиятельным он ни был, этот итальянец, не думаю, что он посягнет на жизнь двух французских дворян, принадлежащих барону дез Адре… Пусть выходит!.. Я его не боюсь!..

– Как и я, – промолвил Ла Кош. – Конечно, нас могут арестовать, даже бросить в тюрьму, но разве мы совершили какое-то преступление? Разве что-то доказывает, что мы явились сюда с преступными намерениями? Вы и сами признали, малыш Тартаро, черт вас побери, что нас заманили в ловушку. Да, мы оказались настолько глупы, что угодили в нее, но дальше-то что?.. Осуждают ведь не за намерения, а за дело! И, как и мой достойный друг и ученик, шевалье Сент-Эгрев, я могу поспорить, что этот итальянец, господин маркиз Альбрицци, меня, капитана Ла Коша, верного слугу барона дез Адре, и пальцем не тронет.

– Может, вы, шевалье Сент-Эгрев, капитан Ла Кош, и меня не боитесь? Может, полагаете, что и я вас пальцем не трону?

Стоит ли нам говорить, кто произнес эти слова, тоном резким и жестким?.. Он говорил, не спеша показываться, специально держась позади группы аркебузиров.

И уже по интонациям его голоса Сент-Эгрев и Ла Кош ощутили вдруг, как покидает их гордая уверенность, и в ту же секунду ледяная дрожь пробила все их члены.

Но когда он возник перед их глазами, то они даже не вскричали, а буквально взвыли от ужаса, произнеся это имя:

– Филипп де Гастин!

Он медленно приближался к ним, в одежде, совершенно идентичной той, какая была на нем вечером 17 мая. По случаю, заботами Зигомалы, и волосы его вновь приобрели естественный цвет и оттенок. Не поддержи Скарпаньино Сент-Эгрева, а Тартаро Ла Коша, эти презренные негодяи упали бы в обморок.

Наконец Филипп остановился и, горько улыбнувшись, промолвил:

– Да, это я! Вы помните, негодяи, что я обещал барону дез Адре, что он еще увидит меня? И он меня увидит, даже не сомневайтесь! Увидит, чтобы узнать, как я отомстил ему! Сент-Эгрев, бастард сеньора де Бомона… Ла Кош, капитан стражи сеньора де Бомона… Прежде чем подвергнуть ваши тела самому жестокой пытке, которую я смог придумать в наказание за ваши злодеяние, я заставлю ваши души испытать стыд и позор. Стыд и позор, которых вы не жалели для нас – меня, моего отца, братьев, друзей, – стоявших, со связанными руками там, на платформе донжона в Ла Мюре. Вы, шевалье Сент-Эгрев, капитан Ла Кош, издевались над нашими женами, матерьми, сестрами и дочерьми, а затем убили их всех. Теперь – ваш черед умирать, подлые убийцы, и я убью вас без колебаний, но прежде, трусы, я плюну вам в лицо!

С этими словами Филипп де Гастин действительно плюнул в лицо капитану и шевалье.

Новый рык, на сей раз – ярости, вырвался из их груди… И тем не менее они были так подавлены страхом, что даже не нашли в себе сил поднять голову после такой обиды… самой оскорбительной, какую только можно вообразить.

Филипп бросил свирепый взгляд на их искаженные беспомощной злобой лица, а затем продолжал:

– Да, я чудом избежал смерти, чтобы наказать вас. Я один остался в живых, но и этого достаточно, чтобы все вы умерли. Все! Вы будете первыми. А не хотите ли вы узнать, что я приготовил для сыновей и дочерей твоего отца, шевалье Сент-Эгрев, твоего господина, капитан Ла Кош? Это случится не далее как через две недели. Мадемуазели Жанна и Екатерина де Бомон будут обесчещены, а так как господа Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт пожелают отомстить за бесчестие сестер, я убью их вот этой же рукой и этой же шпагой. Да, я убью их! Но они умрут как солдаты, единственной виной которых было то, что в их жилах текла проклятая мною кровь, тогда как ты, бастард, и ты, слуга барона дез Адре, тогда как вы, его орудия и приспешники, умрете как разбойники! Вы заставили меня прыгнуть, сплясать, как выразился тигр Грезиводана, – теперь настал ваш черед плясать… В пляску!.. В пляску!..

Восемь человек – по четверо на каждого – взвалили на свои плечи, словно баранов, которых несут на бойню, капитана и шевалье, столь неспособных сопротивляться, будто их уже лишили жизни. По широкой лестнице эти восемь человек спустились к саду, где в указанном месте их уже ожидали товарищи.

Оказавшись на свежем воздухе, Сент-Эгрев и Ла Кош, однако, несколько оживились. Какая судьба была им уготовлена? Филипп де Гастин обещал им жестокое наказание, самое жестокое, какое только можно себе вообразить. Что это за наказание? Как с ними поступят – повесят, расстреляют, забросают камнями или же четвертуют?

Они находились на просторной лужайке, посреди которой, насколько могли различать в темноте их испуганные взгляды, размещался бассейн шагов в сорок периметром. Капитана и шевалье уложили на траву у края водоема, и они смогли встать на ноги.

В ту же секунду, словно по волшебству, всю лужайку залило красноватым светом. О, ужас! Свет этот исходил от резервуара, резервуара, сделанного специально – с железными боковыми поверхностями, наполненными до краев, но не водой, а неким черным веществом, которое горело, распространяя сильный и резкий запах.

Кругом, куда ни глянь, стояли солдаты – числом не менее тридцати человек, – к которым вскоре присоединились маркиз Альбрицци, граф де Гастин, Зигомала, Тартаро и Скарпаньино. Доктор приблизился к бассейну и, опустив кончик железного прута в бурлящую жидкость, промолвил, обращаясь к графу и маркизу:

– Ну, что я вам говорил, господа? Все получилось, видите? Всего одна искра – и эта искусственная лава воспылает не хуже настоящей… Господ Сент-Эгрева и Ла Коша ждет та же смерть, какой умер славный Эмпедокл в пламени Этны![35]

– Прекрасно! – сказал Филипп де Гастин.

– Прекрасно! Прекрасно! – сдавленным голосом повторил Ла Кош. – Полноте! Этого не может быть! Вы ведь не бросите нас в эту огненную пучину!

– Почему нет? – спросил Филипп.

– Потому, – быстро возразил Сент-Эгрев, – что вы христианин, господин граф, как я полагаю. И, будучи христианином, какой бы ненавистью вы к нам ни пылали, вы не станете мстить нам так, как это не сделали бы даже варвары!

Филипп насмешливо покачал головой.

– Для меня уже наслаждение, господа, – промолвил он, – тот страх, который внушает вам придуманная для вас смерть. Впрочем, вы не ошиблись. Я действительно слишком праведный христианин для того, чтобы бросать вас в эту бездну. Мне хватит и того, что вы шагнете в нее сами. А вы шагнете, как вам станет сейчас понятно. Тартаро, развяжи их, друг мой и дай каждому по шпаге.

Гасконец повиновался. Лезвием кинжала он разрезал веревки, которыми были связаны Сент-Эгрев и Ла Кош, и бросил к их ногам шпаги.

Свободны! Они были свободны – по меньшей мере, защищаться. Вздох радости и надежды вырвался из их груди, едва они схватили предоставленное им оружие.

Если он и не высморкался, Ла Кош, то лишь из-за отсутствия времени, а не желания.

– Ну, и что теперь? – вопросил Сент-Эгрев. – Кто возьмется заставить нас шагнуть в это пекло?

– Я, господа, если вы не против, – сказал Скарпаньино, выдвинувшись вперед, со шпагой в правой руке и кинжалом с широким клинком в руке левой. – Я, оруженосец маркиза Альбрицци и его учитель фехтования. И, скажу я вам, шансов у вас мало… Один против двоих – это моя любимая манера боя.

Произнеся эти слова, Скарпаньино атаковал сразу обоих противников. Они нанесли ответные удары… но уже в этом первом стыке капитан был ранен в плечо, а шевалье в лицо. И уже с этого первого стыка оба, во избежание более опасных ранений, вынуждены были отступить назад. Положение же их, окруженных образовавшими полукруг солдатами, было таково, что каждый выпад Скарпы означал для них еще один шаг к бурлящей пучине.

«Ах! – подумали, вероятно, шевалье и капитан. – Умереть от шпаги – в тысячу раз лучше, чем от огня!»

И они с ожесточением бросились на Скарпаньино, но тот, в силу мастерства и хладнокровия, даже бровью не повел. На их выпад он ответил двумя новыми ранами. Первую, в грудь, получил Сент-Эгрев; вторую, в горло, – Ла Кош. И, против воли, под напором и болью двое презренных негодяев вновь отступили.

Они были уже в нескольких шагах от бездны. Они обливались кровью. Жар, исходивший от кипящих нефти и серы, уже передавался их одеждам. Им казалось, что их поднявшиеся торчком волосы пылают.

– Пощадите! – воскликнули они, обезумев от страха.

– Вперед! – приказал Филипп де Гастин.

Со шпагами наперевес Скарпаньино и солдаты шагнули вперед.

То же инстинктивное движение имело место и со стороны двух приговоренных к смерти.

Они вновь попятились… и земля ушла у них из-под ног. Два крика, два нечеловеческих крика – и все было кончено.

Будучи ребенком, дорогой читатель, вы, возможно, забавлялись – кто в этом возрасте не забавляется! – расплавляя свинцовых солдатиков на раскаленной докрасна лопате. Вы ставили солдатика на поверхность лопаты – и он исчезал у вас на глазах. Примерно так же исчезли в глубинах бурлящей жидкости и Сент-Эгрев с Ла Кошем. Ряды солдат невольно содрогнулись от ужаса. Сколь бы преданными своим господам они ни были, все же они не смогли скрыть того впечатления, которое оказало на них это беспрецедентное зрелище.

Но Филипп громко, так, чтобы все его слышали, промолвил:

– Эти люди убили мою жену, отца, мать, братьев, всех моих друзей и слуг. Они разграбили и сожгли мой замок. Если кто-то находит мою месть слишком жестокой, пусть прямо заявит об этом – я готов ему ответить!

Никто не издал ни звука.

Судя по всему, Екатерина Медичи действительно осерчала на Тофану. С тех пор как во второй раз за двенадцать дней яды последней не произвели должного эффекта, Великая Отравительница не получила от королевы-матери ни единой весточки.

И как бы внутренне это молчание ее ни тревожило – молчание королей, как правило, следует воспринимать как угрозу, Тофана, однако же, не делала ничего для исправления того, что госпожа Екатерина могла счесть ее ошибками.

С головой уйдя в свою любовь к Карло Базаччо, Великая Отравительница лишь о нем круглые сутки и думала. Что до этой любви, то, несмотря на благоприятные предзнаменования, с которых она начиналась, Тофана теперь пребывала в глубоком затруднении.

Как мы помним, в разговоре с мнимым неаполитанцем она обещала, что вскоре пригласит его в другое, не имеющее ничего общего с тем домом, где она проживала, жилище, поисками которого и озаботилась.

Но как найти себе дом в Париже, если ты там никого не знаешь и ни на кого не можешь положиться? Возможно, в этом ей мог бы помочь Тартаро, ее новый оруженосец, парень с виду смышленый, но его она не видела вот уже три дня. Что бы это означало? Что стало с этим юношей? Вероятно, он все еще разыскивал убийц Орио, но вот до них-то как раз Тофане в этот час не было никакого дела.

Утром 2 июля она встала с твердым намерением начать поиски особняка, который она могла бы использовать для своих любовных свиданий, когда вошел Тартаро.

Он выглядел взволнованным, смущенным, и даже строгое лицо хозяйки не рассеяло его беспокойства.

– Где вы были? – спросила она.

Он еще ниже опустил голову.

– Боже мой, госпожа графиня, – пробормотал он. – Я понимаю, что после всего того хорошего, что вы для меня сделали, вы вправе на меня гневаться за то, что я вроде как вас оставил, но, право же, это вовсе не моя вина…

– И все же, где вы были? Чем занимались целых три дня?

– Разыскивал господ Сент-Эгрева и Ла Коша.

– Ну и как, нашли?

Тартаро тяжело вздохнул.

– Увы, нет, госпожа графиня! Я обошел весь город; побывал и в Сите, и у Университета, но этих негодяев так нигде и не обнаружил. О, они, должно быть, уже покинули Париж либо еще сюда не приехали… Но я упрям, госпожа графиня; еще упрямее осла буду!.. Бррр!.. Ох, только они мне попадутся!.. В общем…

– В общем, все эти ваш походы оказались бесполезными, и вот вы здесь. Сегодня вечером или завтра вы вновь намереваетесь меня оставить?

– Нет-нет, госпожа графиня. Больше я вас никогда не покину, если таково будет ваше желание.

– В добрый час! Конечно, я вам очень признательна, мой друг, за то рвение, с которым вы разыскиваете убийц моего оруженосца…

– Еще бы! Вы же помните, госпожа графиня, что сами мне говорили, что когда я найду господ Ла Коша и Сент-Эгрева, вы…

– Да, я говорила, что собственноручно убью их, и от слов своих не отказываюсь. Но это может и подождать. Сейчас же, Тартаро, я хочу, чтобы вы оказали мне другую услугу.

– Все, что прикажете, госпожа графиня.

– Так мы условились, что вы больше никуда не исчезнете… без предупреждения?

– Даю слово, госпожа графиня.

– Тогда ступайте. Когда я закончу одеваться, то позову вас для дальнейших распоряжений.

– Хорошо, госпожа графиня.

На момент внезапного возвращения Тартаро Тофана еще только встала, вследствие чего не совсем еще успела привести себя в порядок.

На ней был оранжевый шелковый пеньюар, едва скрывавший формы, которым позавидовала бы и восемнадцатилетняя девушка. Ее восхитительные черные волосы в беспорядке спадали на полуприкрытые плечи. Небрежно сидя в кресле, она нет-нет да и демонстрировала слуге то обнаженную ножку, обутую в изящную, красного сафьяна, туфлю без задника, то пухленькую ручку. Тартаро был молод… и отнюдь не слеп. Вероятно, именно потому, что она заметила, сколь жадным взглядом смотрит на нее гасконец, Тофана и приказала ему удалиться. Приказала, впрочем, тоном самым спокойным и мягким, без малейшего раздражения.

Если то была простая проверка, результатом ее неаполитанка должна была остаться довольна. Простой солдат или знатный вельможа, но мужчина есть мужчина. Эмоции, выказанные Тартаро, доказали Великой Отравительнице, что она все еще была красива. Все еще желанна.

Гасконец, со своей стороны, выйдя в соседнюю комнату, сказал себе:

– Бррр!.. Да что ж это такое, господин Тартаро! Ну и распалились вы при виде прелестей госпожи Тофаны! Черт возьми, однако же она все еще весьма привлекательная дамочка! Даже жаль как-то, что такая злодейка!.. Но до чего ж порочна: специально показала мне все то, что показала, – чтобы еще больше привязать меня к себе! Бррр!.. Ну уж нет: меня на мякине не проведешь. Как-никак я здесь не для потех, да и принадлежу по-прежнему господину Филиппу де Гастину. Со славными господами Сент-Эгревом и Ла Кошем покончено, так что теперь, как я понимаю, речь идет о небольшой услуге для друга господина графа, маркиза Альбрицци, которая заключается в том, чтобы немного посмеяться над госпожой графиней Гвидичелли. Займемся же этим и перестанем излишне волноваться из-за того, что у нее более или менее светлая кожа и более или менее точеная фигура. Для вас, господин Тартаро, на всем белом свете должна существовать лишь одна красивая женщина – мадемуазель Луиза Брион. О, моя Луизон! Да, возможно, она и не так очаровательна, как госпожа Тофана, моя Луизон, зато какое доброе у нее сердце!.. И если вы, господин Тартаро, хотите заполучить это сердце, а вместе с ним и ее руку, то должны проявить всю свою находчивость, когда госпожа графиня объяснит вам, для чего вы ей понадобились.

Разумеется, Тартаро говорил все это себе мысленно – лишь в мелодрамах так бывает, что люди, оставшись наедине с самими собою, часами рассуждают во весь голос, словно специально для того, чтобы оказаться услышанными каким-нибудь болтуном.

Но тут зазвонил колокольчик – Тофана вызывала Тартаро, – и гасконец поспешил предстать перед своей госпожой.

Одеваться та еще не закончила, но с вопросами медлить не стала:

– Раз уж ты три дня бродил по Парижу, Тартаро, то, должно быть, неплохо его изучил?

«Ну и ну! – подумал гасконец. – Теперь мы уже на «ты»! Благодарю! Эта дамочка ни в чем себе не отказывает!»

Вслух же он сказал, поклонившись:

– О, госпожа графиня, я уж давно знаю Париж: жил здесь два года до того, как уехал в Грезиводан и поступил к барону де Ла Мюру, упокой Бог его душу!

– Отлично, – произнесла Тофана. – Тем легче тебе будет помочь мне в том, чего я желаю.

– И чего же госпожа графиня желает?

– А вот чего: тот господин, который так поразительно похож на зятя твоего бывшего хозяина, графа Филиппа де Гастина… Помнишь?.. Я еще просила тебя обратить на него внимание в прошлую пятницу, когда он заходил в лавку?

– Да-да… Шевалье Карло Базаччо.

– Кто тебе сказал его имя?

– Слуга господина Рене.

– Так вот. Шевалье Карло Базаччо, нанеся мне в тот день визит, сказал, что имеет сообщить мне нечто важное. По каким-то неизвестным причинам, он не желает видеться со мной здесь. Стало быть, мне нужно нанять, а если это будет необходимо, то и купить дом, пусть небольшой, но совершенно обставленный, со всеми удобствами, и главное – как можно подальше отсюда.

Тартаро несколько секунд потирал лоб, повторяя:

– Небольшой, но совершенно обставленный, со всеми удобствами… гм! гм!.. как можно подальше отсюда… гм! гм!..

И вдруг, всплеснув руками, воскликнул:

– О, какой же я глупец, госпожа графиня! Ведь я знаю похожий дом, а все никак не мог вспомнить!

– В самом деле?

– Да. Это дом господина барона д'Арше, бывшего виночерпия его величества короля Генриха II, и находится он на улице Святого Стефана Греческого, рядом с коллежем Монтегю. Я проходил там вчера.

– Но барон д'Арше?

– Оставил его два месяца назад, по причине смерти дочери. Он уехал в Анжу вместе с супругой.

– Тебе-то это откуда известно?

– Дело в том, что мажордом барона д'Арше, Тибо Лепик, женат на одной из моих кузин, Анжелике Тартаро. Их-то, Тибо и Анжелику, барон и баронесса, уезжая, и оставили следить за домом.

– И этот дом меблирован?

– О!.. И роскошно меблирован, в этом я вам ручаюсь, госпожа графиня. Барон д'Арше – человек богатый.

– И ты думаешь, что Тибо Лепик согласится…

– Вам его сдать?.. Да я в этом уверен! Барон и баронесса вернутся в Париж не раньше чем через год, так что Тибо будет только рад заработать несколько пистолей… Впрочем, если и не будет – не страшно. Он мне кое-чем обязан.

– Довольно. Спустись и скажи, чтобы подготовили паланкин.

– Хорошо. Поедем на улицу Святого Стефана Греческого, госпожа графиня?

– Разумеется! И сейчас же.

Через час Тофана, сопровождаемая Тартаро, уже стучала в дверь особняка барона д'Арше. То было во всех отношениях великолепное жилище. И за неделю поисков Тофана не нашла бы лучшего. Обставленное роскошно и в то же время со вкусом. Украшенное садом, полным редких кустарников и цветов. Стоящее – в полном уединении, что и требовалось – в тени стен коллежа Монтегю. Настоящее любовное гнездышко! И, как и предполагал Тартаро, хранители этого гнездышка, ни секунды не колеблясь, предоставили его в полное распоряжение госпожи графини Гвидичелли.

Прежде всего потому, что не могли отказать кузену… И потом, графиня Гвидичелли проявила себя такой щедрой! О, она даже не торговалась! С нее запросили пятьдесят золотых экю за два месяца аренды, и она тут же выложила сто – за четыре месяца.

Елена Тофана жаждала удовольствий. Она надеялась, что ее связь с прекрасным неаполитанцем продлится как минимум до осени.

Было два часа, когда, решив все дела с Тибо Лепиком и его женой, графиня Гвидичелли покинула этот дом, где ей так не терпелось принять Карло Базаччо.

Снабженный письмом в адрес последнего, Тартаро в это время был уже на полпути к особняку д'Аджасета. Письмо это содержало следующие строки:

В четыре часа Тартаро вернулся с таким ответом:

Когда оруженосец удалился, Тофана дважды или трижды поднесла эту записку к губам и, бросив взгляд на стенные часы, вздохнула:

– В девять! Тогда как сейчас еще только четыре! Пять часов, пять долгих часов ожидания!

Нежная Тофана! Услышь кто, как она так воркует, мог ли бы он подумать, что эта женщина – как сама она хвалилась королеве-матери: «Убила – из мести либо по призванию – столько людей, что ими можно было бы населить целый город»?

С наступлением темноты, то есть примерно в половине девятого, Великая Отравительница была уже на месте свидания.

Ее распоряжения там были неукоснительно исполнены. Роскошный стол был накрыт в той из комнат второго этажа, что примыкала к спальне, где простыни на кровати были сплошь из черного атласа – в полном соответствии с той изысканной модой, которой старались придерживаться все уважающие себя куртизанки того времени.

В своем прошении о разводе с первой женой, Маргаритой Валуа, Генрих IV говорит о черных атласных простынях, на которых королева Марго принимала любовников. За столом должен был прислуживать Тартаро, карауливший у дверей дома, дабы проводить к графине шевалье Карло Базаччо.

Тофана тем временем решила прогуляться по саду. Он был прекрасен, повторимся, этот сад, засаженный редчайшими кустарниками и цветами, от которых исходили самые приятные ароматы. Тофана присела в беседке, покрытой ломоносами и жимолостью, и стала внимательно вслушиваться в малейший шум, который известил бы ей о приходе возлюбленного.

Вечер был тихий, теплый, лунный; соловей пел свои страстные песни, и Великая Отравительница живее прежнего предалась, под влиянием этих располагающих к неге обстоятельств, мечтам о предстоящем свидании с человеком, внушившим ей такую непобедимую страсть. С того места, где она сидела и которое выбрала нарочно, просматривалась вся аллея – метров в двести длиной, по которой должен был присоединиться к ней Карло Базаччо.

Внезапно Тофана встрепенулась: в конце аллеи, как ей показалось, выросла некая белая тень. Удивленная, она вскочила с места; фигура исчезла, но через несколько секунд появилась снова, шагов на пятьдесят ближе. Уж не почудилось ли ей? Как бы то ни было, Тофана смело двинулась вперед. Страха она не ведала, и не без причины: как мы уже знаем, она не верила ни в Бога, ни в дьявола.

Никогда еще ни одна из ее жертв не восставала из могилы, чтобы упрекнуть ее в своей смерти, стало быть, для нее, как сама она признавалась Екатерине Медичи, «небеса были пусты, ад же существовал лишь в воображении людей боязливых».

Призрак вновь исчез. Тофана протерла глаза. Должно быть, она стала жертвой какой-то фантасмагории, произведенной лунным светом, пробившимся сквозь ветви деревьев.

Но нет, нет! Белая фигура появилась в третий раз и уже всего в двадцати шагах от нее. На сей раз Великая Отравительница могла различать ее уже не в общих чертах, но во всех деталях. То была фигура мужчины, нижняя часть тела которого терялась в некой дымке, но вот лицо виделось явственно. И узнав это бледное, с угрожающими чертами лицо, Тофана испустила крик ужаса и зажмурилась: то было лицо ее первого любовника, рыбака Маттео Руццини.

– Что с вами, графиня? – произнес рядом с ней чей-то голос. – Я вас напугал?

Голос Карло Базаччо!

Она широко раскрыла глаза, не веря своим ушам. Да, перед ней стоял Карло Базаччо, а от призрака Маттео Руццини не осталось и следа.

«Я сошла с ума!» – подумала она.

– О, полноте! – возразила она дрожащим голосом, подавая ему руку. – Разве могли вы меня напугать?.. Но как вам удалось так подойти, что я вас не слышала?

– Я шел прямо по этой аллее, в конце которой видел вас.

– Гм! Странно!

– Но что в этом странного?

– О, ничего!.. Не находите ли вы, что сегодня очень свежо, шевалье?

– Что вы! Вечер такой же теплый, как в Неаполе!

– В Неаполе! – повторила Великая Отравительница, содрогнувшись. – В Неаполе!

– Решительно, – промолвил Карло Базаччо, чья рука, поддерживая рукой спутницы, ощутила эту дрожь, – с вами что-то не так, графиня!

– Нет-нет… вы ошибаетесь, мой друг… нет. Разве что… вы были правы… вечер действительно теплый, очень теплый!.. Вероятно, меня просто сморило в сон в этой беседке.

– И мое появление застало вас врасплох. Мне очень жаль…

– Жаль!.. Да вы никак шутите? Разве я вас не ждала, друг мой? Разве вы не видите, как я рада, очень рада вашему приходу? Но пойдемте, прошу вас, пойдемте. Под этими деревьями задохнуться можно!

Тофана вся дрожала, как в лихорадке, и быстро потащила за собой Филиппа. Дойдя до лужайки, что простиралась перед домом, она вздохнула свободнее, а когда вступила в зал, приготовленный для ужина, волнение ее совсем улеглось; она уверила себя, что стала жертвой некой галлюцинации.

Сорок свеч, расставленных по канделябрам, ярко освещали комнату.

– Ого! – весело воскликнул Филипп. – Да вы, похоже, немало поистратилась на мой прием!

– И вы сердитесь на меня за это? – спросила Тофана с улыбкой.

Они сели за стол. Тартаро, важный и серьезный, каким и подобает быть стольнику, прислуживающему знатной особе, начал подавать кушанья и наливать вино.

Сперва разговор касался незначительных тем: графиня расспрашивала шевалье Базаччо о его парижских удовольствиях, последнем придворном бале, его отношениях с придворными вельможами.

– Кстати, графиня, – спросил Филипп, – полагаю, вы навестили этого бедного графа Лоренцано?

Тофана слегка покраснела. Ей совестно было признаться, что в течение последних трех дней она не посвятила ни единой минуты человеку – тяжело больному, – которого называла другом.

– Нет, шевалье, – ответила она наконец, – я была крайне занята все это время и не могла. Но маркиз Альбрицци, конечно же, был у него?

– Разумеется. Не далее как вчера.

– И графу не легче?

– Ничуть! Вероятно, он уже не выкарабкается.

– Бедный граф!.. Тартаро!

– Госпожа графиня?

– Оставьте нас теперь. Если вы нам понадобитесь, я позвоню.

Тартаро почтительно поклонился и ушел, тщательно затворив за собой дверь гостиной. Тофана становилась все более и более оживленной. Сверкание свечей, пары испанских вин начисто изгнали из ее мыслей неприятное впечатление, произведенное странным инцидентом.

Она встала и, пересев на диван, одарила Филиппа задорной улыбкой.

– Не угодно ли вам будет сесть рядом со мной, шевалье? – предложила она.

– Как скажете, графиня!

– Граф Лоренцано обречен на смерть. Я чрезвычайно этим опечалена, но…

– Но мы одни… и… вы прекрасны!.. Вы правы!.. Оставим же Лоренцано умирать и будем жить сами… чтобы любить!

С этими словами Филипп обнял графиню за талию.

– Любить! – пробормотала она. – Но вы ведь не можете любить меня… О, я еще хорошо помню, как вы сказали, что ваше сердце больше не свободно! К тому же подумайте о той разнице в возрасте, что существует между нами. С моей стороны, было бы безумием надеяться на вашу любовь. Я буду вам другом, не более… Преданным другом, слышите, Карло?.. Оставьте же, оставьте!.. Оставь!.. О, отпусти меня, умоляю!.. Я так стара…

– Ты прелестна!

– Сколько вам лет? Двадцать четыре, максимум двадцать пять лет, тогда как мне уже сорок… И потом, даже если бы ты мог… увлечься мною… я ревнива… ужасно ревнива… Возможно, со мной ты бы был несчастен… Я бы извела тебя своими придирками.

– Мы можем попытаться…

– Попытаться!.. Какой ребенок!.. Нет! Нет!.. Довольно! Довольно!.. Твои поцелуи сведут меня с ума… А я поклялась быть благоразумной.

– Поклялись? И кому же?

– Карло!..

Он прижимал ее, опьяненную вином и желанием, к своей груди. Она делала вид, что сопротивляется, но в действительности хотела лишь одного – чтобы он продолжал целовать ее и дальше.

Филиппу все труднее было играть свою роль. Внезапно, без какой-либо видимой причины, свечи начали гаснуть, пока наконец комната не погрузилась в полутьму.

Даже пребывая в состоянии сладострастного исступления, Тофана не могла не заметить этого изменения.

– Что бы это значило? – спросила она, вцепившись в руку молодого человека.

– Что – это? – спросил он с изумительно разыгранным хладнокровием.

– Эти свечи…

– А что с ними?

– Разве вы не видите, что они почти погасли?

Филипп взглянул в сторону стола и самым естественным голосом промолвил:

– Да что это с вами? Они горят столь же ярко, как и прежде.

– Вы смеетесь надо мной? – воскликнула Тофана. – Неужели вы не замечаете никакой разницы в их свечении?

– Ни малейшей!

– Стало быть, я слепая?!

Филипп небрежно пожал плечами.

– Вы не слепы, дорогая графиня; просто ваши нервы расстроены. Бывают дни, когда все мы не можем совладать с нашими ощущениями.

– Как! Вы не желаете признать, что эта комната погрузилась едва ли не в кромешную тьму? Не желаете признать, что эти свечи вот-вот совершенно потухнут?

– Определенно не желаю, так как вижу, что они горят так же ярко, как и раньше!

Тофана вскочила и схватила один из канделябров, с виду – на две трети потухший. Свечение вновь стало ярким, ослепляющим.

Великая Отравительница застыла в оцепенении.

«Что за колдовство?» – подумала она.

И, словно в ответ на это мысленное восклицание, рассудок сказал ей: «Но ты ведь не веришь в колдовство, не веришь в оккультные науки! Почему же сейчас готова признать их силу?»

– Ах! – прошептала несчастная женщина, закрыв лицо ладонями в приступе глухой ярости. – Решительно, я схожу с ума!

К ней, с все той же улыбкой на губах, подошел Филипп. Единственное удивление, отражавшееся на его лице, казалось, было вызвано поведением спутницы.

– Ну как, – промолвил он нежным тоном, – вам уже лучше, дорогая графиня? Боже мой, как вы бледны! Хотите, я схожу за врачом?

Она вновь окинула его блуждающим взглядом.

Затем, огромным усилием воли переборов волнение, сказала:

– Нет, мой друг! Я в порядке. Не нужно врача. Вы были правы, мой друг: бывают дни, когда все мы не можем совладать с нашими ощущениями. Вероятно, именно это со мной сегодня и случилось. Но все прошло! Поверьте мне, дорогой Карло, мне стыдно за все те глупости, которые я делала и говорила пару минут назад! За ваше здоровье, мой прекрасный шевалье! За нашу долголетнюю дружбу!

– Нет, прелестная графиня, не за дружбу, а за любовь нашу.

– За нашу любовь… Вы все еще на этом настаиваете?

– Конечно! И всеми силами!

– Что ж, будь же по-вашему! Действительно, зачем я обманываю саму себя?.. Я люблю тебя, Карло!.. Люблю всей душой!.. И я буду твоя, только твоя… вопреки всем демонам преисподней! Выпьем же за нашу любовь, дорогой Карло! Ха-ха!.. Демоны!.. Пусть только попробуют мне помешать отпить глоток этого, столь же сладкого, как вкус твоих губ, вина!

Переходя от слов к делу, Тофана прижалась влажными губами к устам Филиппа.

– Побудь здесь, – произнесла она после этого продолжительного поцелуя. – Побудь здесь, мой Карло. Я тебя позову… Всего через минуту!

И она скрылась за дверью спальни. Той спальни, о которой мы говорили выше… С постелью, заправленной черными атласными простынями. Алебастровая лампа, работающая на благовонном масле, освещала этот уголок сладострастия.

Менее чем за минуту Тофана, задыхающаяся от эротического исступления, сбросила с себя одежды и опустилась на постель. Она быстро разделась и опустилась на роскошную постель. Затем она прокричала:

– Карло! Мой Карло! Можешь войти!

Но вошел не Карло. Под мрачный колокольный звон у подножия кровати возник тот самый призрак, которого она видела в саду, – призрак Маттео Руццини, неаполитанского рыбака, ее первой жертвы.

Следом, за его спиной, выросло другое привидение – Маттурино Польятти, отцеубийцы.

Тут же посреди комнаты возник третий призрак – Асканио Гаргальо, ее сообщника.

Наконец, у изголовья, появился призрак четвертый – Конрада де Верля, единственного (до Карло Базаччо), мужчины, которого она когда-либо любила.

То были лишь тени – безмолвные, неосязаемые. Дрожащей рукой Тофана, борясь против этих ненавистных ей видений, не побоялась схватить одну из них – вероятно, чтобы разорвать на части.

Рука ее схватила лишь пустоту.

– Обман! Все это обман! – завопила она с пеной у рта. – Гнусные привидения, вы сделаны рукой одного из моих врагов, а вовсе не дьявола! Я вас не боюсь!

Привидения исчезли, словно испугавшись этих проклятий…

Полуобнаженная, Тофана нетвердой походкой дошла до двери… Внезапно она отпрянула, издав душераздирающий вопль.

В воздухе, со свисающими, словно плети, руками и закрытыми глазами – в положении двух душ, улетающих на крыльях Смерти, – два новых привидения преградили ей путь. И на сей раз то были призраки… ее сыновей, Марио и Паоло!

В то же время замогильный голос, исходящий непонятно откуда, произнес такие слова:

– Этих ты тоже не боишься, Елена Тофана?

Это было уже слишком! Великая Отравительница без чувств упала на паркет.

Когда она очнулась, то обнаружила себя лежащей на кровати и прикрытой простынями. Рядом, сложив руки на груди, в строгого покроя костюме, стоял пожилой мужчина с длинной седой бородой. Этим мужчиной – в силу того помутнения, в котором находился ее рассудок, Тофана признала его не сразу – был тот человек, которого она видела несколькими днями ранее в обществе шевалье Базаччо… Тот самый, чей голос, привел ее в глубокое волнение, напомнив об ужасной встрече, состоявшейся у нее в ночь на 14 мая в лесу у Ла Мюра.

– Кто вы, сударь? Что вам от меня нужно? – спросила она, привстав на своем ложе.

– Я доктор Зигомала, госпожа графиня. Маркиз Альбрицци и шевалье Базаччо – мои хозяева. Именно шевалье Базаччо и прислал меня сюда, сказав, что вы нуждаетесь в моих услугах.

При первых же словах Зигомалы Тофана вздрогнула: к ней вернулась память.

Несколько секунд она молча разглядывала врача, пытаясь прочесть на его лице подтверждение своих подозрений. Но лицо Зигомалы оставалось бесстрастным; по нему можно было прочесть лишь то, что он хотел выдать сам.

– И долго вы здесь, сударь? – спросила она.

– Нет, сударыня, только что пришел.

– Который час?

– Половина первого ночи.

– Половина первого!.. Но во сколько же тогда шевалье Базаччо попросил вас явиться ко мне?

– Примерно в четверть двенадцатого, сударыня. Да, шевалье вернулся в особняк д'Аджасета в самом начале двенадцатого.

– Что ж, сударь, я крайне признательна шевалье Базаччо за такую заботу о моем здоровье. Со своей стороны, благодарю и вас также – за то, что пришли сюда по его приказу. Но я не больна и, стало быть, в ваших услугах не нуждаюсь. Неважное самочувствие, вечерняя жара были единственными причинами моего недомогания. Благодарю вас еще раз, сударь, и больше не задерживаю.

– Довольно, сударыня.

Зигомала встал, поклонился и вышел, не произнеся больше ни слова.

Тофана услышала, как, сопровождаемый Тартаро, он спустился по лестнице и удалился верхом под эскортом группы вооруженных людей… В те времена после полуночи передвигаться по парижским улицам в одиночестве было весьма неблагоразумно.

Продолжая прислушиваться к доносившимся снаружи звукам, Тофана поспешно оделась.

Проводив доктора, вернулся Тартаро.

Она позвонила в колокольчик.

Гасконец поспешил прибежать на ее зов и, казалось, удивился, увидев ее не в постели.

Более бледная, чем обычно, она смерила его с головы до ног грозным взглядом.

– Госпоже графине уже лучше? – спросил он. – Какое счастье! А то я так расстроился, когда сеньор Базаччо, совершенно сокрушенный, отправился за доктором…

– Довольно! – сухо прервала его Тофана.

И с мрачной улыбкой, глядя прямо в лицо оруженосцу, промолвила:

– Странный дом, мой друг, ты подобрал для моих любовных свиданий.

– Странный? – повторил он с удивлением. – Не понимаю, о чем вы, госпожа графиня!

– А, не понимаешь!.. Ты в этом уверен? Где сейчас сторожа этого дома?

– Там, где им и должно быть: в небольшом павильоне, на заднем дворе. Спят, вероятно, – ведь уже поздно. Неужто госпожа графиня осталась недовольна ужином, который приготовила моя кузина Анжелика, и хочет адресовать ей свои упреки по этому поводу?

– Бери свечу и веди меня к Тибо Лепику.

– Сию минуту, госпожа графиня.

– Но прежде заглянем в комнаты, что соседствуют с этой.

Следуя за Тартаро, несшим огонь, Тофана обошла все покои, тщательно обследуя каждый уголок, каждый шкаф.

Гасконец, выглядевший удивленным, но ничуть не обеспокоенным этим осмотром, сопровождал ее в полном молчании. Тофана нигде не обнаружила ничего такого, что могло бы подтвердить ту мысль, все более и более развивавшуюся в ней, что она стала жертвой некого хитрого вражеского замысла.

В павильоне, служившем им обиталищем, Тибо Лепик и его жена Анжелика – как и пророчествовал Тартаро – уже легли и безмятежно спали.

Великая Отравительница вернулась в гостиную, где ужинала с шевалье Базаччо. На столе все еще горели свечи. Она приподняла один из канделябров и тщательно, со всех сторон, его осмотрела: он ничем не отличался от обычных канделябров, как и вставленные в него свечи ничем не отличались от тех, коими было принято пользоваться в то время. Тофана с задумчивым видом опустилась на стул.

Неподвижно застыв в нескольких шагах от своей госпожи, Тартаро ждал ее дальнейших распоряжений.

Она вновь смерила его долгим, внимательным взглядом, а затем вдруг промолвила:

– Тысяча экю для тебя, если расскажешь мне все, что тебе известно.

– Все, что мне известно… касательно чего, госпожа графиня?

Она подошла к нему и заглянула ему прямо в глаза.

– Берегись! Берегись! – сказала она мрачно. – Если ты изменник, как я теперь предполагаю, то я это узнаю и накажу тебя самым страшным образом.

– Изменник! – повторил он спокойно. – Неужели, госпожа графиня, я похож на изменника? Вследствие чего вы сочли меня способными на измену? Будьте добры: объяснитесь!

Объясниться! Этого Тофана не могла. Разве можно объяснить то, чего сам не понимаешь! И потом, физиономия Тартаро была такой спокойной, такой естественно честной!

– Хорошо! Оставь меня, – произнесла Великая Отравительница. – Поспишь в кресле в соседней комнате, а с рассветом мы покинем этот дом.

Тартаро удалился. Она осталась одна. Перебирая в уме все, что случилось в этот странный вечер, Тофана прошептала:

– Или Бог действительно существует, и вскоре меня ждет ужасное искупление, или же есть только люди, которые меня ненавидят, и я все равно обречена. Обречена… как и мои дети! Ведь не просто же так мне показали, наравне с другими, призраков мертвых Марио и Паоло! Мерзавцы!.. Позволить себе угрожать мне самой страшной из угроз, и где – в моем же доме! Но кто эти люди? Почему они меня преследуют? И почему этот Карло Базаччо оказался замешанным в их кознях? Этот Карло Базаччо, которого я люблю?

С минуту она тщетно искала ответ на этот вопрос, а затем резко встала и, преисполненная гордой отваги, прошептала:

– Если на меня осерчал Господь, то пусть повторит свое предостережение – и я в него поверю! Пусть эти призраки и привидения появятся вновь – и я на коленях, уткнувшись лицом в землю, покаюсь перед ним за мои преступления! Если так будет нужно, я на коленях предам свою душу вечному наказанию ради спасения двух других, невинных душ! Я жду!

Тофана обвела комнату пылающим взглядом, но призраки так нигде и не появились. Она издала крик дикой ярости.

– Стало быть, это всего лишь люди, мне угрожают всего лишь люди! Так вот: ничего у них не выйдет, так как не далее чем через неделю – даю слово – я покину Париж вместе с сыновьями, даже если мне на руках придется вынести их из Лувра, вопреки королеве Екатерине, вопреки всем!

Не успела она произнести эту клятву, как в саду, прямо под ее окном, раздался взрыв смеха, жуткого и насмешливого.

Великая Отравительница бросилась к окну, выглянула наружу – никого.

И тем не менее эхо – словно для того, чтобы уверить ее в том, что она слышала – повторяло вновь и вновь этот зловещий хохот!

Этого несчастная женщина выдержать уже не смогла: ее высокомерная убежденность мгновенно сменилась глубочайшим унынием.

– Я обречена! – пробормотала она. – Они убьют моих детей!

И она навзрыд заплакала от отчаяния.

«Желание девицы – всепоглощающее пламя, желание монашки сильней во сто крат», сказал один поэт…[36] И этот поэт был прав. С тех пор, как она полюбила, с тех пор, как могла считать себя любимой, Екатерина де Бомон жила лишь своей любовью!

В этом отношении ей повезло, что рядом был человек, не дававший этому, пожиравшему ее пламени угаснуть: мадемуазель Женевьева д’Аджасет.

Каждый день, с утра до ночи, после посещения шевалье Карло Базаччо Монмартрского аббатства, Женевьева д'Аджасет напевала своей подруге, Екатерине де Бомон, на всевозможные лады:

– Как он красив, твой шевалье Базаччо! Какой благородный и гордый у него вид!

Эти две фразы она неизменно завешала такими словами, сопровождавшимися вздохом:

– Ах, ты такая счастливица!

Да, Екатерина определенно была счастливицей! Вот только после пятнадцати восхитительных дней, вопреки своему обещанию вскоре вернуться, Карло Базаччо в аббатстве больше не показывался. Лишь дважды он передавал прекрасной монашке крайне нежные записки. Но разве даже самая нежная записка стоит хотя бы минуты наедине с предметом обожания?

«Что он делает? Почему его больше не видно?» – спрашивала себя, Екатерина. Увы! Она даже не догадывалась, бедное дитя, что для нее даже лучше было бы остановиться на этих приятных поцелуях, коими они обменивались в саду монастыря и от воспоминания о которых она восхитительно вздрагивала по ночам на своем одиноком ложе.

Утром 4 июля Женевьева впорхнула к ней с самым веселым и таинственным видом.

– Тебе письмо! – сказала она.

Екатерина зарделась от удовольствия.

– От него? – осведомилась она.

– От кого же еще?

– Кто тебе его передал?

– Как обычно, пришел паж графа де Шатовилена и принес мне разных лакомств… Письмо было в этой коробке… Что предпочитаешь сначала: похрустеть конфетками или прочесть письмо?

– О, она еще спрашивает!

– Ха-ха! «Она еще спрашивает!» Вот как, милая невинность!.. Ну, а если я не отдам вам это письмо, что вы тогда скажете?

На глазах Екатерины выступили слезы.

– Скажу, что ты злюка, которая забавляется моим нетерпением!

– Ну, полно, полно! Я ведь шучу! Ступай и запри дверь, чтобы нам никто не помешал… Ну вот! Теперь сядем на кровать, а то твои стулья уж слишком жесткие!

Екатерина выхватила из ее рук письмо и сорвала конверт, но оказалась не в состоянии разобрать ни единой строки – так была взволнована. Наконец все же она прочла следующее:

В тот вечер в особняке д’Аджасета маркиз Луиджи Альбрицци и его друг шевалье Карло Базаччо давали прощальный ужин на сорок персон для ведущих сеньоров двора короля Карла IX.

Вынужденные, по их заверениям, вскоре вернуться в Италию, Луиджи Альбрицци и Карло Базаччо пожелали в последний раз собрать под своей крышей, за дружеской трапезой, всех тех господ, которые столь любезно приняли их в Париже.

В восемь вечера в гостиных итальянцев уже собрался весь цвет французского дворянства. Они все там были: Таванны и Вильруа, Бираги и Гонди, Шиверни, Лианкуры… Были там и оба сына барона дез Адре: Рэймон де Бомон и его брат Людовик Ла Фретт.

Да и могло ли быть иначе? Могли ли эти сеньоры отказаться от любезного приглашения Луиджи Альбрицци и Карло Базаччо?

Расставаясь надолго, если и не навсегда, меньшее, что они могли сделать, это обменяться дружескими рукопожатиями за распитием пары-тройки бутылок старого вина.

Лишь один дворянин отсутствовал на празднике – граф Рудольф де Солерн, главный оруженосец ее величества королевы Елизаветы. Он тоже был приглашен, но в середине дня внезапное недомогание вынудило его прислать маркизу Альбрицци свои извинения.

Так, по крайней мере, Альбрицци объяснил это отсутствие гостям. Правда же состояла в том, что вроде бы как рассчитывая увидеть Рудольфа де Солерна, как и всех прочих, на этом ужине, Альбрицци был совершенно уверен, что тот не придет, так как накануне, отведя главного оруженосца в сторонку, сказал ему:

– Завтра вечером, после даваемого мною ужина, произойдет нечто такое, что вам видеть не следует, мой друг. Это вас бы расстроило, так что не приходите.

– Довольно! – без лишних возражений ответил Рудольф де Солерн, уверенный, что из уст Луиджи Альбрицци может исходить – для него – только добрый совет.

Итак, в восемь часов, около сорока дворян ожидали, прогуливаясь группками по прилегающим к столовой гостиным, сигнала садиться за стол. Не хватало… лишь одного из амфитрионов, Карло Базаччо, и Луиджи Альбрицци выглядел даже более удивленным, нежели его гости, странной задержкой друга. Тот, говорил он, ушел по каким-то пустяковым делам вскоре после полудня, и давно должен был вернуться.

В половине девятого маркиз заявил, что не станет больше ждать, и пригласил всех к столу.

Некоторые предложили из вежливости подождать еще полчаса.

– Нет, нет, господа! Не справедливо, чтобы сорок желудков ждали одного. Садитесь, прошу вас! Шевалье нас нагонит.

Следуя приглашению любезного хозяина, несколько минут спустя все уже забыли об отсутствующем ради великолепно приготовленных, редких блюд, дорогих вин и веселой, пикантной беседы, завязавшейся после утоления первого голода.

Лишь один из гостей оставался в стороне от всеобщей горячности. Это был Людовик Ла Фретт.

С начала этой истории, где он столь мужественно дал отпор барону дез Адре, его отцу, желавшему вовлечь сына в постыдную экспедицию, у нас практически не было возможности поговорить о Людовике Ла Фретте… О чем мы сожалеем, так как это был во всех отношениях достойный молодой человек.

Но так часто бывает в рассказах, состоящих из множества событий. Зачастую приходится на какое-то время забывать о персонажах, которые вам симпатичны, дабы сопровождать тех, к которым вы и не можете испытывать иного чувства, кроме отвращения.

С тех пор как Людовик Ла Фретт оказался в Париже, в услужении (как и его брат) герцогу Алансонскому, его поступки и жесты можно, впрочем, резюмировать в нескольких словах: преследуемый глубокой печалью, лишь усугубленной резонансом от последнего и зловещего «подвига» сеньора дез Адре, Людовик Ла Фретт, несмотря на свою молодость и привлекательность (которые обещали ему все успехи при дворе, где единственными идолами являлись удовольствия и забавы), упорно сторонился любых развлечений.

Все те мгновения свободы, которая оставляла ему служба, он проводил, запираясь в своей комнате в особняке герцога Алансонского. Единственным за последние полтора месяца отступлением от этого правила стал его визит в Монмартрское аббатство, к сестре Екатерине. Изредка также ему нравилось ходить по утрам в Лувр – поболтать с другой сестрой, Жанной, в которой он тоже души не чаял.

Вот только в тот день, во время одного из таких разговоров Жанна показалась ему задумчивой. Он забросал ее вопросами относительно причины такой озабоченности; она отказалась ему отвечать… но при расставании в ее прекрасных глазах блеснули слезы.

Вот почему, независимо от его неприятия подобных пирушек – он и эту-то явился лишь по настоянию брата, Рэймона де Бомона, – вот почему Людовик Ла Фретт оставался в стороне от веселости прочих гостей господ Альбрицци и Базаччо.

Тщетно Бираг и Шиверни, между которыми он сидел, пытались его развлечь, тщетно даже сам Альбрицци адресовал ему по этому поводу любезные упреки, – к подаваемой еде он даже не притрагивался, разве что изредка смачивал свои рассеянные губы в бокале вина.

– Похоже, Ла Фретт, вы или влюблены, или больны, – заметил ему в какой-то момент Шиверни, – раз уж сидите с таким мрачным видом. Влюблены или больны!

– Да, я действительно болен, господин граф, – ответил молодой человек.

– Ба! И что же у вас болит?

Ла Фретт печально улыбнулся.

– У меня болит сердце.

– Ну, так и есть! – воскликнул Шиверни. – Вы влюблены! Лишь у того, кто любит, может болеть сердце!

«Знали бы вы, – подумал Ла Фретт, – что такое – иметь отца, имя которого никто не может произнести без содрогания!»

Тем временем пробило десять; подавали вторые блюда, когда звонкий голос Скарпаньино объявил:

– Шевалье Карло Базаччо!

Раздался крик изумления при виде вошедшего шевалье: до сих пор все знали его смуглым брюнетом, теперь же он предстал перед ними совершенным блондином.

Шевалье раскланялся со всем собранием и попросил извинить его за поздний приход, сказав, что его задержала неожиданная встреча.

– Мы извиняем вас, шевалье, – сказал за всех маршал де Таванн, – извиняем от души. – Для всех нас дела – на первом плане… Но не будете ли вы так любезны, чтобы объяснить нам произошедший в вас загадочный феномен. Вроде как это вы, если позволите, но в то же время – и не вы! В каком магическом источнике вы искупались, сеньор Марс, что превратились в златокудрого Феба?

Вопрос был задан шутливым тоном, Филипп постарался ответить таким же. Поклонившись с приветливым жестом, он промолвил:

– Эта загадка объясняется очень просто, господа: мне было необходимо скрывать свою личность… от некоторых персон. С этого вечера в этом больше нет нужды… так что я вновь становлюсь самим собою. О! и эта физическая метаморфоза – не единственная, которую я вам приготовил… Есть и другие… духовные, даже более любопытные. Но всему свое время, если позволите… Вот отужинаю, как вы…

С этими словами Филипп де Гастин занял свое место за столом. Он обещал вскоре удовлетворить всеобщее любопытство – чего еще можно было от него требовать? Каждый счел за честь стать его виночерпием.

Он тотчас же залпом выпил два бокала вина, предложив остальным последовать его примеру.

Сначала всеобщее внимание было устремлено только на шевалье, но, мало-помалу разгоряченные вином гости обратились к разговорам о картах, дуэлях, охоте, лошадях и женщинах, особенно женщинах.

Большинство из приглашенных были молоды, а молодежь начинает вспоминать женщин после первого же бокала.

– Какая жалость! – воскликнул маршал де Таванн. – Какая жалость, дорогой маркиз Альбрицци, дорогой шевалье Базаччо, что, дабы увенчать этот пир, вы не припасли для нас десятка два красавиц, которые усладили бы нас после ужина своими поцелуями!

– Да! – хором повторили Шиверни, Бираг и Лианкур. – Какая жалость!

Филипп улыбнулся.

– Десятка два красавиц, господа, это слишком много, – сказал он. – Но если бы вы не были столь требовательно, думаю, я и маркиз наши бы, чем удовлетворить по крайней мере двух из вас.

– Двух! – повторил Бираг, пожимая плечами. – Двух!.. От этого толку мало!.. Не смотреть же другим, как эти двое будут развлекаться!

– Остальные удовлетворятся тем, что присоединятся к своим любовницам!

– Фи! Любовницы! – сказал Вильруа. – Да чего мы в них не видели, в этих любовницах?

– А те две гурии, о которых вы упомянули, шевалье, они здесь? – спросил Таванн.

– Здесь.

– И кто же они?

– Да какая вам разница? Довольно того, что они будут к вашим услугам.

– Шевалье прав, – заметил Шиверни. – Если они красивы, какая разница, откуда они и кому принадлежат? Идем к ним! – добавил он, пошатываясь вставая из-за стола.

– Идем к ним! – подхватили с дюжину других дворян, все как один пьяные.

– Одну минутку, господа, одну минутку, прошу вас! – остановил их Филипп. – Умерьте ваше нетерпение!.. Мы – я и маркиз Альбрицци – не желали бы, чтобы эти женщины послужили для вас только яблоком раздора, а так неизбежно и будет, если не принять меры… Пусть судьба решит, кому из вас достанутся эти красавицы. Судьба слепа. Д'Аджасет, будьте так добры, напишите на отдельных клочках бумаги имена всех наших гостей. Эти бумажки должны быть свернуты трубочками и положены в вазу, откуда паж достанет имена тех двоих, кого поощрит Венера.

Это предложение было встречено громом аплодисментов и криков «браво».

Все господа нашли его оригинальным и в то же время восхитительным.

Все, за исключением Людовика Ла Фретта, который, подойдя к д'Аджасету, уже писавшему, как его и просил Филипп, имена, промолвил:

– Смею просить, господин граф, избавить меня от удовольствия соперничать с этими господами за право обладать одной из бывших любовниц господина шевалье Карла Базаччо.

Эти слова, произнесенные сухим тоном, возбудили негодование некоторых, но Филипп поспешил их успокоить:

– Оставьте, господа! Мы – сумасшедшие, а господин Ла Фретт – мудрец!.. Позволим же ему сохранить его мудрость и вернемся к нашему безумию, которое так нас развлекает! Каждый свободен выбирать то, что ему по душе! Д'Аджасет, вы слышали? Не вписывайте имя господина Людовика Ла Фретта среди имен соискателей расположения мадемуазелей Жанны и Екатерины.

– Жанны и Екатерины! – пробормотал Людовик, вздрогнув.

Рэймон де Бомон, хоть мозг его и был затуманен винными парами, разделил тягостное волнение Людовика, услышав эти имена…

– Жанны и Екатерины! – повторил он.

– Ну да, Жанны и Екатерины, – еще раз спокойно произнес Филипп. – Двух прекрасных девушек, смею вас заверить в этом, господа!

– Просто восхитительных! – подтвердил Луиджи Альбрицци.

И, улыбнувшись Рэймону де Бомону, он промолвил:

– Неужели вас так шокировали эти имена, мой дорогой друг? Или же, как и ваш брат, вы тоже намерены отказаться?

– Нет, нет! Я не отказываюсь! – воскликнул Рэймон, устыдившись внезапно мелькнувшей в его голове мысли.

– В добрый час! – воскликнул Таванн. – Если младший – мудрец, то старший столь же безумен, как и все мы!

Д'Аджасет окончил свою работу и подозвал пажа для выбора двух трубочек. Пока тот водил рукой внутри странной формы урны, Людовик внимательно наблюдал за Филиппом де Гастином и Луиджи Альбрицци. Ему показалось, что они обменялись недоброй улыбкой, и снова дрожь пробежала по всем его членам… Он не догадывался, не мог догадываться о том, что сейчас случится, но его уже терзало нехорошее предчувствие.

– Маршал де Таванн! Рэймон де Бомон! – провозгласил паж, развернув вынутые им трубочки.

Со всех сторон посыпались поздравления, но не обошлось и без восклицаний зависти.

– Ведите нас к ним! – кричали избранники судьбы.

– Мы сделаем лучше, господа, – сказал Филипп. – Мы приведем их к вам!

– Приведете к нам? – изумились Рэймон и Таванн.

– Разумеется. Или вы забыли, что я обещал не только уступить двум из вас мадемуазелей Жанну и Екатерину, но и позволить всему собранию полюбоваться их красотой?

– Так и есть! Так и есть! – вскричали гости. – Мы вправе получить хоть это утешительное лакомство… Давайте же взглянем на мадемуазелей Екатерину и Жанну!

– Извольте тогда присесть, господа, – промолвил Луиджи Альбрицци, жестом указывая присутствующим на два ряда стульев, расставленных слугами в глубине зала. – Если хотите, чтобы спектакль начался, соблаговолите вести себя как благопристойные зрители!

– Альбрицци прав! – сказал Бираг. – Присядем, господа, присядем…

– Не будем мешать мизансцене! – добавил Шиверни.

И каждый безумец, смеясь, нетвердой походкой направился к стулу. На правах победителей, Таванн и Рэймон де Бомон уселись в первом ряду.

Ла Фретт остался стоять. Инстинктивно он уже чувствовал, что присутствует при некой ужасной махинации, каком-то беспрецедентном событии. Кровь кипела в его венах, виски стучали, сердце билось так, что было тяжело дышать. Мизансцена – как говорил Шиверни, – мизансцена подготовленного спектакля и не смогла бы успокоить скрытые опасения более молодого и благородного из сыновей барона дез Адре.

Предоставив своих любовниц, как они называли Жанну и Екатерину, случайностям постыдной игры, шевалье Карло Базаччо намеревался предъявить их, как жалких рабов, алчному любопытству собравшихся!

Это было мерзко! Гнусно! Столь мерзко и гнусно, что Людовик Ла Фретт, хоть глаза его этого еще и не видели, отказывался верить своим ушам. Что такого сделали эти две несчастные женщины шевалье, если он готов подвергнуть их такому стыду? Какова цель этой отвратительной комедии?

Слуги уже убрали уставленный канделябрами праздничный стол, и теперь зал освещали лишь несколько торшеров, закрепленных на боковых стенах, тогда как одна из более широких стен, находившаяся напротив зрителей, была погружена во мрак.

Филипп де Гастин и Луиджи Альбрицци держались в той, свободной, части комнаты, что располагалась между дворянами и этой стеной.

Маркиз махнул рукой, и, по этому знаку перегородка, разделявшая зал надвое, исчезла: взорам нетерпеливых зрителей предстала роскошная кровать, под тщательно натянутыми бархатными занавесками, вышитыми золотом.

Филипп бросился к кровати, улыбаясь гостям:

– Они здесь – спят.

– Раздвиньте занавески! – закричали сеньоры. – Раздвиньте занавески!

– Одну минуту, господа, – промолвил Филипп. – В любом хорошем спектакле, как вы знаете, прежде чем начнется действие, имеется пролог. Пролог – это я, у которого есть для вас рассказ… Умерьте же ваше нетерпение, прошу вас! Если помните, я вам обещал, что этот вечер будет полон сюрпризов. И тот, который я предложу вам сейчас, весьма необычен, могу вас уверить.

В слегка легкомысленном тоне Филиппа проскальзывали мрачные нотки. Наиболее оглушенные действием вина ничего не ответили, тогда как менее пьяные ждали, когда оратор объяснится.

Тот продолжал:

– Я вам уже говорил, что был вынужден скрывать до этого дня свою личность… от некоторых персон, но это признание мало что вам сообщило, так как никто из вас раньше не знал меня лично, хотя, не сомневаюсь, господа, все вы слышали мое имя… Я не итальянец, и зовут меня не Карло Базаччо… Я француз, и мое имя граф Филипп де Гастин!

– Филипп де Гастин! – повторили несколько голосов, выражая глубочайшее удивление.

– Да, Филипп де Гастин, зять барона де Ла Мюра!.. Филипп де Гастин, которого весь свет считал убитым, вместе с его тестем, тещей, женой, со всеми родственниками и друзьями, подло умерщвленными бароном дез Адре в ночь с 17 на 18 мая, но который, как вы видите, остался в живых, чтобы отомстить за себя, отомстить самым ужасным образом!.. Господа Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт! Ваш отец вынудил мою жену, Бланш де Ла Мюра, заколоть себя кинжалом: она предпочла смерть позору. Ваш отец убил мою вторую мать, моего второго отца, моих братьев! Он предал жен моих друзей нечистым, гнусным ласкам своих солдат! Он ограбил и превратил в пепел дом моей жены!.. Господа де Бомон и Ла Фретт! В ожидании того, что я убью вашего отца, как уже умертвил его побочного сына, Сент-Эгрева, и его наперсника, Ла Коша, я теперь убью вас, убью на глазах ваших сестер, обесчещенных мною… Ваших сестер, мадемуазелей Жанны и Екатерины де Бомон.

С этими словами он резко отдернул занавески… Крик ярости и бешенства братьев покрыл восклицания исступленного восторга остальной компании: на кровати, обтянутой черным атласом, лежали нагие, абсолютно нагие, погруженные в летаргический сон, Екатерина и Жанна де Бомон.

Их самые сокровенные прелести – восхитительные прелести, достойные целомудренного обожания какого-либо возлюбленного, – были без малейшего покрова выставлены на сластолюбивое рассмотрение сорока распутников!

– Какая низость! Какая гнусность! – вскричали гости, бросаясь к кровати.

Будем справедливы: супруг Бланш и сам не сдержал возгласа мучительного изумления, обнаружив этих двух девушек преданными всеобщему созерцанию. Идея этого унижения принадлежала не ему, а Луиджи Альбрицци. Между Филиппом и Луиджи существовала договоренность, что взором присутствующих на ужине сеньоров предстанут спящие Жанна и Екатерина де Бомон – всего лишь спящие, но никак не лишенные всей одежды.

Именно Луиджи, нарушив заранее согласованный план, тайно приказал двум женщинам, перевезшим девушек из дома на улице Святого Стефана Греческого в особняк д’Аджасета, привести последних в подобное состояние.

Будем, опять же, справедливы: в то время как Рэймон де Бомон – уже протрезвевший к этой минуте – и Людовик Ла Фретт – который и не был пьян – бросились задергивать занавески над картиной, от которой их лица залились румянцем, по рядам присутствующих, с любопытством взиравших на это завораживающее, но печальное зрелище, прокатился ропот облегчения.

Чувство жалости возобладало в них над ощущением похотливости. В душе оправдывая месть Филиппа де Гастина по отношению к дочерям и сыновьям барона дез Адре, все до единого сеньоры мысленно проклинали графа за то, что для осуществления этой мести он использовал средства, отвергаемые моралью и нравственностью.

Тем временем, укрыв сестер, Людовик Ла Фретт и Рэймон де Бомон бросились, со шпагами наперевес, на неподвижного Филиппа де Гастина и, вероятно, убили бы его в приступе ярости, если бы, по знаку маркиза Альбрицци, братьев не удержали вооруженные люди.

Они побагровели.

– Подлец отказывает нам в удовлетворении?

Эта апострофа, похоже, привела Филиппа де Гастина в чувство.

– Нет, господа! – ответил Филипп хладнокровно. – Я не откажусь убить вас – после того как уже унизил. Вы назвали меня подлецом? Как же тогда вы назовете вашего отца, который и принудил меня своими поступками к подобным жестокостям?.. Да и слишком ли я жесток?.. Тут только две обесчещенные женщины, тогда как в замке Ла Мюр, по милости вашего отца их было больше!.. Я намерен вас убить, как убил уже двух заместителей вашего мерзавца-отца, однако дам вам возможность защищаться… Вас только двое, но сколько благородных и отважных сеньоров оставил ваш отец там, под пеплом сгоревшего дотла замка Ла Мюр?.. Благородных и отважных сеньоров, которым он даже не дал возможности умереть как настоящим солдатам? Я обращаюсь если и не к вам, то ко всем присутствующим здесь господам: разве не справедлива моя месть, сколь бы ни была она ужасна?

Никто не посмел ответить: «Нет!» Но никто не нашел в себе силы и сказать: «Да!» Все довольствовались лишь легким наклоном головы.

– Что ж, будь по-вашему, господин граф де Гастин! – промолвил Людовик Ла Фретт. – Проклятые сыновья всеми презираемого отца, мы готовы отдать вам нашей кровью долг нашего отца… Но неужели вам мало нашей смерти? Зачем вам понадобилось нападать на наших невинных сестер?

– Моя жена тоже была невинна, но ваш отец отдал ее своим разбойникам… вследствие чего она и лишила себя жизни.

– Ну, так убивайте же меня скорее, сударь! Я не стану защищаться… Мне давно уже опостылела такая жизнь!

При этих словах Людовик Ла Фретт смело направился к Филиппу.

Рэймон де Бомон остановил его.

– Позвольте, Людовик, как старшему мне первому принадлежит право сразиться.

– Вы правы, брат! – согласился Ла Фретт, отступая.

– И, – продолжал Рэймон, – что бы там ни думал господин граф де Гастин, я намерен доказать ему, что одного из Бомонов убить не так просто, как оскорблять женщин…

На губах Филиппа заиграла меланхоличная улыбка.

– Увы, господа, – отвечал он, – я отнюдь не бахвалился, когда говорил, что убью вас. – Дело в том, что я уверен в этом. Дело в том, что я просто обязан вас убить, чтобы иметь потом возможность сказать вашему отцу: «У вас нет больше сыновей!»

На глазах толпы дворян, глазах, еще недавно блестевших от выпивки и веселья, а теперь серьезных, печальных, началась страшная битва, которой никто не осмелился помешать.

Рэймон нападал, Филипп лишь защищался со всем свойственным ему хладнокровием, однако уже через несколько минут, пораженный в самое сердце, старший сын барона дез Адре замертво упал на пол.

Ла Фретт опустился перед ним на колени, поцеловал в лоб, встал и промолвил:

– Моя очередь!

– Граф де Гастин! – не удержался маршал де Таванн. – Может, достаточно одной жертвы?

Филипп молчал, но Людовик Ла Фретт, обведя присутствующих высокомерных взглядом, ответил:

– Полноте! Кто здесь посмеет помешать мне умереть, когда я сам этого желаю?

И он ринулся на своего врага, но уже через минуту тоже упал замертво, заколотый в грудь. На сей раз среди собравшихся пронесся невольный ропот осуждения.

Филипп, бледный, но спокойный, повернулся к гостям:

– Господа, я отомстил за тех, кого любил, отомстил, потому что считал себя обязанным сделать это. Если кто-то из вас находит мою месть недостойной, пусть выскажет мне это откровенно – я за ответом не постою!

– А я, – промолвил Луиджи Альбрицци, становясь на сторону друга, – готов быть секундантом господина графа Филиппа де Гастина.

Глухой гул, вырвавшийся из десятков грудей, был ответом на эту провокацию. Несколько секунд казалось, что из самолюбия парочка-тройка гостей поднимут таким образом брошенную им перчатку.

Но господин де Таванн поднялся на ноги и, одним жестом успокоив зарождающееся возбуждение, сказал:

– Господа, как мы только что сами признали, право на стороне господина графа де Гастина. Его ударили – он ответил. Пусть мы и не согласны с тем, как был вынесен приговор, давайте будем все же уважать право!

С этими словами маршал поклонился маркизу Альбрицци и Филиппу де Гастину и направился к выходу; за ним, с хмурыми лицами, но со шляпой в руке, последовали остальные.

Мы оставили Тофану в небольшом доме на улице Святого Стефана Греческого – том самом доме, где в следующую ночь судьба сведет столь жестоко Жанну и Екатерину де Бомон, – мы оставили Тофану ужасно взволнованной происшествиями вечера, а больше всего – таинственным пророчеством о смерти ее детей…

Великая Отравительница погрузилась в грустные размышления. Ей тяжело было сознавать, что она окружена опаснейшими невидимыми врагами, которых она не в силах поразить именно потому, что их не знает.

Более часа Тофане, разбитой, обессиленной, не приходило в голову не одной ясной мысли. Она довольствовалась тем, что просто плакала, плакала, как простая мать, как простая женщина. Она! Она, которая так часто насмехалась над слезами женщин и матерей!

Тем временем ночь шла своим чередом. Пробило два часа. Ей казалось, что немного отдыха, если не сна, на кровати, ее успокоит. Но на кровати, в этом доме, она надеялась насладиться радостями любви, тогда как нашла лишь печаль и страх… Нет!

Она захотела уйти, уйти немедленно. Вернуться к себе. И она была права. Разве не признано, что дома, среди знакомых предметов, видишь и думаешь не так, как в постороннем месте?

Тартаро должен быть в соседней комнате. Тофана открыла дверь, что вела в нее. Ее оруженосец там действительно был. Сидя в кресле, он спал. Намереваясь его разбудить, она уже потянулась к его плечу, как вдруг остановилась.

Сложив руки на груди, удобно устроив голову на широкой спинке кресла, Тартаро имел физиономию столь безмятежную, столь радостную, что, против воли, Тофана растрогалась… Определенно, этот парень видел в данный момент сон, и сон приятный. Что же это был за сон? Люди иногда бывают болтливы, когда спят.

Задержав дыхание, чтобы не нарушить этот, возможно, разоблачающий, сон, Великая Отравительница замерла перед спящим. Он зашевелился, губы его продолжали улыбаться, шепча время от времени отдельные слова, фразы… без продолжения! Но разве нельзя, соединив их, понять смысл этих фраз?

«Луизон… Париж… Я вернусь… Наша свадьба… Мадемуазель Бланш… Господин Филипп… Все кончено».

Бланш! Филипп!

Глаза Тофаны заблестели, когда она услышала эти имена, сорвавшиеся с губ Тартаро. В то же время вызванная ими вспышка осветила и ее мозг. Она не догадывалась, еще не могла ни о чем догадаться, но уже подозревала.

«Есть какая-то тайна в поведении этого человека, – подумала она. – Тайна, которую я должна раскрыть, раскрыть этой же ночью!» Приняв это внезапное решение, Великая Отравительница отступила на несколько шагов, остановившись у самого порога.

Оттуда она прокричала:

– Тартаро!

Гасконец вздрогнул в своем кресле, открыл глаза, резко распрямился и, заметив хозяйку, пробормотал:

– Да, госпожа графиня?

– Мы уезжаем.

– А!.. Мы уезжаем! Хорошо! Но разве уж рассвело?

– Нет, еще только два часа. Но я подумала: хочу вернуться и уснуть в собственной постели. Вели подать мой паланкин.

– Хорошо, госпожа графиня. Только не боится ли госпожа графиня ехать вот так, посреди ночи. Быть может, будет не очень благоразумно…

– Я не спрашиваю твоих советов, – перебила его графиня. – Я приказываю тебе повиноваться.

– Очень хорошо! Простите, госпожа графиня…

В общем-то, ничего странного в том, что Тофана не очень уютно себя чувствовала в доме на улице Святого Стефана Греческого, не было, поэтому Тартаро повиновался, как ему и было сказано, не став больше ничего возражать. Носильщики паланкина – самого простого, арендованного – тоже спали, в одной из комнат первого этажа. Гасконец пошел их будить.

Через сорок пять минут Тофана была уже в своих покоях на улице Сент-Оноре, в доме флорентийца Рене… Где, по ее словам, ей не терпелось отправиться спать.

И, сильно устав за день – который действительно выдался крайне утомительным – и желая поскорее вернуться к прерванному сну, Тартаро, с разрешения хозяйки, отправился в свою спальню, где мигом разделся и улегся в постель, правда, не забыв тщательно запереть дверь на засов. То была осмотрительная, но бесполезная мера предосторожности, которую он принимал каждый вечер. Бесполезная в том, что занимаемая Тартаро комната, перешедшая к нему от Орио, имела тайный выход в коридор, о котором не было известно гасконцу… но про который знала Тофана! Так что через какое-то время, необходимое гасконцу для того, чтобы снискать себе милость Морфея, Тофана, облачившаяся в пеньюар темного цвета, с потайным фонарем в руке, незаметно прошмыгнула в комнату своего оруженосца. Тот уже спал как убитый. Мы можем даже добавить, что он немного храпел. Те, у кого чиста совесть, всегда отличаются крепким сном.

Во избежание помех ходу ее ночного визита Великая Отравительницы, склонившись над Тартаро, поднесла к его ноздрям флакон, наполненный… нет, не волнуйтесь!.. но некой эссенцией, обладающей снотворным свойством.

Вдохнув этот аромат, Тартаро погрузился в беспробудный сон, коему суждено было продлиться вдвое больше обычного.

Тофана же приступила к поискам. Прежде всего она, не стыдясь, один за другим, перерыла все карманы камзола гасконца. Кошелек… платок… нож… Ничего другого она в них не нашла, но на этом не остановилась. Она открыла ящик бюро, стоявшего рядом с кроватью. Заглянула в кофр, в котором Тартаро хранил кое-какие пожитки. Ничего! И здесь тоже.

Что-то, однако, подсказывало ей, что где-то в этой комнате находится нечто такое, что наведет ее на путь ценных разоблачений. Но где? Она продолжила изыскания. Ее легкая рука прошлась даже под подушкой. По-прежнему ничего!

Ах!.. Когда, раздраженная новым разочарованием, она заканчивала этот последний поиск, Тартаро, повернувшись на своем ложе, явил взору Великой Отравительницы некий предмет, закрепленный на его груди. Это оказалось что-то вроде наплечника, образованное из двух лоскутков драпа, сшитых вместе, в верхней его части имелось небольшое отверстие.

– Наконец-то! – прошептала Тофана.

Не снимая с груди Тартаро наплечника, она погрузила в него свои тонкие, изящные пальчики и вытащила письмо. Письмо, написанное совсем недавно, этим днем, вероятно, если судить по свежести букв такой надписи:

В Лувре пробило восемь утра. Екатерина Медичи уж два часа как находилась в своем рабочем кабинете. (Как известно, королева-мать вставала рано.) К ней вошел Пациано, старый слуга-флорентиец, предварительно трижды особым образом постучав в потайную дверь.

– Что надо? – спросила она.

– Явилась графиня Гвидичелли.

Екатерина нахмурилась.

– Тофана! Чего она хочет?.. Я ведь ее не звала!

– Просит о милости увидеться с вами.

– Мне некогда принимать ее! Пусть уходит, да, пусть уходит! Ступай, скажи ей, Пациано.

Слуга был уже у двери, когда Екатерина остановила его словами:

– Я передумала. Пригласи графиню.

Тофана, нетерпеливо ожидавшая в соседней комнате, вошла в сопровождении Пациано. Королева-мать продолжала перебирать стопкой лежавшие на ее столе бумаги, написанные на самых разных языках – французском, итальянском, испанском, немецком, – и то ли специально, то ли действительно это занятие так ее увлекло, но, казалось, не замечала, что уже не одна.

Пациано удалился.

Тофана неподвижно, словно статуя, стояла на протяжении пяти минут позади королевы, ожидая, когда та изволит обернуться. Но так как гора не шла к ней, она сама решила пойти к горе. Она дважды кашлянула – впрочем, весьма сдержанно.

– А, – произнесла королева, отрываясь от бумаг, чтобы взглянуть на посетительницу, – точно. Вы здесь. Я и забыла. Что вас привело? И прежде всего – одно замечание, дорогая, которое, надеюсь, вы усвоите: я не люблю непрошеных посещений.

– Смею уверить ваше величество, что не дерзнула бы беспокоить вас без особенно важной причины, – смиренно промолвила Тофана.

– Особенно важной? И какой же?

Тофана упала на колени.

– Я пришла просить у вашего величества милости!

– Милости?.. Объяснитесь.

– Моим сыновьям, Марио и Паоло, угрожает опасность во Франции, в Париже… Я явилась просить ваше величество позволить мне увезти их обратно в Италию.

– А!.. Неужели? Вашим сыновьям угрожает опасность во Франции, в Париже?.. Вы меня удивляете! Какая же опасность может угрожать этим юным, невинным существам?

– Величайшая опасность, госпожа! Самая ужасная – смерть!

– Смерть! Полноте!.. Вам, должно быть, приснился дурной сон!.. Кто же осмелится причинить хоть малейший вред детям, находящимся под покровительством обеих королев, меня и госпожи Елизаветы Австрийской?

– Уверяю ваше величество, что у меня есть все основания ждать для них наихудшего… Как, впрочем, и для себя самой. Один мой могущественный враг поклялся меня уничтожить, и этот враг знает, что самый верный способ поразить меня – поразить сначала моих детей.

– Так этому врагу известно, что Марио и Паоло – ваши дети? Вы же говорили мне, что это тайна для всех.

– Для этого врага в моей жизни тайн не существует.

– И этого врага зовут?..

– Ваше величество его не знает, так что и имя его ничего вам не скажет.

Екатерина Медичи снова нахмурилась: скрытность Тофаны при таких обстоятельствах крайне ей не нравилась. Разве не странно, когда тот, кто просит у тебя милости, от тебя что-то скрывает?

– Как хотите! – ответила она. – Оставьте это имя при себе… Какое мне до него дело?

Скрывая, однако же, свою досаду, она промолвила после некоторого молчания тоном, напускная мягкость которого так контрастировала с выражением «маски аббатисы, высокомерной и закоснелой, бледной и однако же глубокой, скрытной и испытующей» (тут мы приводим ее портрет, набросанный Бальзаком):

– Очень сожалею, моя дорогая, но при всем моем желании быть вам полезной, ничем не могу помочь.

– Смею ли спросить у вашего величества почему? – произнесла Тофана дрогнувшим голосом.

– По двум причинам, – ответила Екатерина. – Первая, и главная, заключается в том, что я уступила – и вы это знаете – ваших сыновей моей невестке, молодой королеве. Теперь они – ее пажи. Не могу же я пойти к госпоже Елизавете и сказать ни с того ни с сего: «Верните-ка мне этих детишек обратно». Вторая же причина – это граф Лоренцано, который и представил Марио и Паоло двору. Даже при условии, что я соглашусь освободить их от службы – с одобрения молодой королевы, нужно еще, чтобы граф Лоренцано лично явился просить меня об этом.

– Граф Лоренцано умирает, – сказала Тофана, – и потому не сможет ходатайствовать перед вашим величеством.

– Если уж граф Лоренцано, их дядя – таковым, по крайней мере, его полагают, не может для них ничего сделать, то что же можете сделать вы, которая им даже неизвестна? Разве Марио и Паоло послушаются вас, когда вы позовете их за собой? А я разве имею право принудить их следовать за вами? Вашим сыновьям так хорошо при дворе, графиня, что они едва ли согласятся покинуть Лувр, особенно единственно из необходимости подчиниться незнакомке – а ведь вы для них незнакомка. Они действительно здесь счастливы, очень счастливы; все их любят, лелеют. Они такие очаровательные! Оставьте! Оставьте! Выкиньте из головы ваши мрачные мысли! Уверяю вас, вы тревожитесь совершенно понапрасну. Никто не тронет этих милых детей. Позвольте им наслаждаться счастьем, а мне – вернуться к работе, к важной работе, которая требует всего моего внимания. До свидания, графиня!

С этими словами Екатерина повернулась к столу. Тофана смотрела на нее диким, блуждающим взглядом.

Как растрогать эту бесчувственную, злопамятную душонку?

– Госпожа королева! – воскликнула она, снова опускаясь на колени.

Екатерина даже не пошевелилась.

– Ваше величество, – продолжала Великая Отравительница, – можете приказать взять меня под арест, но добровольно я не уйду отсюда, пока не получу от вас милостивого ответа.

Королева-мать пожала плечами и, не глядя на собеседницу, холодно промолвила:

– И чего вы добьетесь, если попадете в тюрьму? Разве опасность, угрожающая вашим детям, от этого уменьшится?

Драма, о которой мы рассказали чуть выше, и которая закончилась публичным бесчестием двух дочерей барона дез Адре и смертью двух его сыновей, разыгралась в особняке д'Аджасета, в присутствии четырех десятков вельмож – элиты двора, – вечером того самого дня, когда Тофана явилась к королеве-матери с настоятельной просьбой вернуть ей Марио и Паоло.

Случайные свидетели мести графа де Гастина, маршал де Таванн, господа де Вильруа, де Бираг, де Гонди, де Шиверни и тридцать других, если внутренне и отнеслись к этому несколько жестокому мщению с пониманием, то вслух сочли необходимым высказать свое им возмущение.

«На все есть закон, господа, с которым можно не быть согласным, но который нужно уважать!» – сказал от имени всех маршал де Таванн, уходя. Ничего другого от них в тот момент и не требовалось. В будущем – да, от них могли потребовать большего.

Когда все дворяне, все еще находившиеся под впечатлением разыгравшейся у них на глазах трагедии, выходили из покоев дома во двор, где их ожидали кого экипаж, кого паланкин, граф д'Аджасет выбежал на улицу и окликнул их серьезным голосом:

– Позвольте еще на пару слов, господа!

– В чем дело? – спросил маршал де Таванн.

– У меня будет к вам одна небольшая личная просьба, – продолжал д'Аджасет.

– Говорите! – ответили несколько голосов.

– На правах друга господ Альбрицци и де Гастина прошу вас, их гостей, дать мне слово, что нигде не станете – по крайней мере, в течение ближайших двадцати четырех часов – упоминать о событиях этой ночи. Вы ведь можете подождать сутки, в знак признательности за ту несравненную любезность, которую оказывали вам – надеюсь, не вы станете этого отрицать, господа – все это время господа Альбрицци и де Гастин?

Маршал де Таванн обвел взглядом окружавших его вельмож; все, судя по выражениям их физиономий, склонялись к принятию этого предложения.

Карл IX не любил дуэли, поэтому дружеская забота д’Аджасета выглядела вполне оправданной: речь шла о том, чтобы дать Филиппу де Гастину, вышедшему победителем из поединка с Рэймоном де Бомоном и Людовиком Ла Фреттом, время где-нибудь укрыться от гнева его величества…

И люди, которые раз двадцать пожимали Филиппу де Гастину руку и которые, в большинстве своем, к тому же не единожды обращались к его толстому кошельку, как, впрочем, и к кошельку его друга маркиза Альбрицци, не могли не оказать ему ответную любезность…

– Хорошо! – ответил маршал де Таванн с молчаливого согласия товарищей. – Ровно сутки, начиная с этой минуты, мы будем обо всем молчать, д'Аджасет, даем вам слово. У господ де Гастина и Альбрицци будет достаточно времени, чтобы унести из Парижа ноги.

– Благодарю вас, господа! – сказал д'Аджасет.

Дело в том, что на следующий день после этих событий – то есть после визита Тофаны к Екатерине Медичи и дуэли Филиппа де Гастина с Рэймоном де Бомоном и Людовиком Ла Фреттом – его величество король Карл IX, который, как мы уже говорили, обожал охоту, намеревался выехать со всем двором в Медонский лес.

Впрочем, на охоту отправился не весь двор: немного приболевшая королева Елизавета на сей раз осталась в Лувре.

Взамен король взял с собой, помимо своих дорогих братьев – герцогов Анжуйского, Алансонского и короля Генриха Наваррского, своего доброго кузена де Гиза, прелестных сестер Маргариты и Клод, почтенной матушки Екатерины Медичи, того, кого он в последнее время называл ни больше ни меньше как отцом, своим возлюбленным отцом – господина адмирала де Колиньи.

С тех пор как в августе 1570 года был подписан мирный договор – третий за последние пять лет; на сей раз довольно удачный – между католиками и гугенотами, на крайне выгодных для последних условиях, Карл IX воспылал к Гаспару Колиньи, одному из вождей гугенотов, особой любовью.

Он желал, чтобы тот находился рядом с ним беспрестанно, с утра до вечера; не делал ничего без его одобрения. Вот и эта охота, решение о которой было принято еще неделю назад, едва не была отменена в самый ее канун только потому, что господину адмиралу не очень хотелось на нее ехать.

– Если вы, отец, не поедете в Медон, – воскликнул Карл IX, – то и я туда не поеду! Там, где вас нет, мне никогда не бывает весело!

Как не уступить столь любезной просьбе!..

И адмирал де Колиньи, не питавший особого вкуса к охоте, отправился с королем в Медон охотиться на лисицу… А по возвращении, в Лувре, ему предстояло обедать за королевским столом.

Выехав из Парижа на рассвете, двор был в Медонском лесу уже в пять утра… В десять, поприсутствовав при убийстве пяти или шести лисиц, его величество уже отдыхал в замке, прекрасном замке, построенном при Генрихе II по плану Филибера Делорма и принадлежавшем кардиналу Лотарингскому, который, ввиду столь знаменательного визита, приказал накрыть пышный стол.

В полдень двор все еще трапезничал и, казалось, трапеза эта затянется надолго. Король пребывал в прекрасном расположении духа; он выпивал с Колиньи и Генрихом Наваррским и прочитал им свои последние стихи:

– Браво, сир, браво! – вскричали Колиньи и король Наваррский, слушавшие Карла IX с восхищением и вниманием.

– Не правда ли, они прекрасны, стихи короля? – воскликнула Маргарита и, покинув свое место, подошла к креслу брата и встала за его спиной.

– Что ж, если они тебе нравятся, Марго, можешь меня поцеловать! – сказал Карл.

– Охотно, сир!

И Маргарита приложила свои розовые уста к желтоватому и гладкому, как слоновая кость, лбу короля.

Генрих Наваррский вздохнул.

– Почему ты вздыхаешь, Генрих? – спросил Карл, улыбнувшись. – Или этот поцелуй возбуждает в тебе ревность?

– Вовсе нет, сир, – ответил Беарнец. – Разве можно ревновать сестру к брату? Я вздыхаю потому…

– Потому?..

– Потому что, услышав, как вы декламируете столь прекрасные стихи вашего же сочинения, я, к моему великому разочарованию, вынужден признать, что даже за неделю глубокой мыслительной деятельности не смог бы вытянуть из моей головы и единой рифмы.

Король весело погрозил Генриху пальцем.

– Ты так говоришь, братец, но, полагаю, ты просто хвастаешься!

– Как, сир, хвастаюсь тем… что я глуп?

– О, ты далеко не глуп, братец, далеко не глуп! – пробормотал Карл, чокаясь с королем Наваррским, который принял этот слащавый комплимент с присущей ему невозмутимостью.

Несмотря на то, что Екатерина Медичи сидела на противоположном конце стола, напротив Карла IX, и казалась совершенно погруженной в беседу с окружавшими ее дамами и господами, от внимания ее, как обычно, не ускользало ничто из того, что происходило на другой стороне.

Она так же в тот день была более улыбчивой, более любезной, чем обычно. Во время охоты она несколько раз перебрасывалась парой-тройкой приветливых, но ничего не значащих фраз с адмиралом Колиньи, и вот теперь, повторимся, чутко прислушивалась к тому, что говорится в кругу короля, не забывая, однако же, участвовать в разговорах, что велись на ее половине стола… Прислушивалась столь чутко, что когда Карл IX произнес вполголоса эти три слова, выражающие его мнение относительно ума Генриха Наваррского, она повторила насмешливо:

– Да уж, далеко, далеко не глуп!

Карл IX слегка приподнял бровь при столь неожиданном эхо.

– Однако у нашей матушки завидный слух! – шепнул он Маргарите.

– Ваше величество только сегодня это заметили? – ответила тем же тоном будущая супруга Генриха Наваррского. – Там, где она, никогда не следует говорить того, о чем можно потом пожалеть.

Король едва заметно кивнул в знак согласия и, видимо, желая переменить тему разговора, промолвил, осмотревшись кругом:

– Вот так штука! У нас недостает двух охотников! Мы призывали маркиза Альбрицци и его друга, шевалье Базаччо, сопровождать нас в Медон, и мы их не видим! Или они больны? В таком случае, полагаю, им следовало бы извиниться, разве нет?

Карл IX адресовал этот вопрос маршалу де Рецу, который был ответственен за организацию охоты.

– Я удивлен отсутствием господ Альбрицци и Базаччо не меньше вашего величества, – ответил герцог де Рец. – Тем более удивлен, что, вопреки приличиям, эти господа даже не прислали мне никакого извиняющего их письма…

– Хорошенько поискав, мы, возможно, нашли бы здесь несколько персон, которые могли бы просветить нас о причине этого необычного отсутствия… Как и относительно отсутствия двух дворян из моей свиты: господ Рэймона де Бомона и Людовика Ла Фретта.

Эти слова произнес кисло-сладким тоном уже герцог Алансонский, посмотрев поочередно на маршала де Таванна, господ де Бирага, де Шиверни, де Вильруа и нескольких других, которые были свидетелями смертельного сражения Филиппа де Гастина с сыновьями барона дез Адре.

Таванн, Бираг, Шиверни и прочие из числа тех, кому был адресован этот безмолвный вопрос, сохраняли невозмутимость.

Никто из них и не догадывался, что, вопреки принесенной клятве, один из гостей, присутствовавших накануне на званом ужине в особняке д'Аджасета, уже, прежде условленного времени, рассказал обо всем герцогу Алансонскому.

– В любом случае, – продолжал король с улыбкой, – если причина отсутствия господ Альбрицци и Базаччо не является тайной для большинства из здесь собравшихся, пусть те, кому она известна, хранят ее в секрете и дальше. Мы не станем упрекать их в скрытности, которую, вероятно, сочли для себя необходимой. Пойдемте, господа, еще не поздно: надеюсь, перед возвращением в Париж мы еще успеем убить парочку-другую лисиц. Господин кардинал, примите наши поздравления: завтрак был восхитителен. Отец, Генрих, вы идете?

Карл IX встал из-за стола. Он выходил, опираясь на руку адмирала де Колиньи с одной стороны и плечо короля Наваррского с другой; впереди, гордый похвалой, полученной за блестящее гостеприимство, семенил кардинал Лотарингский; позади шли прочие придворные господа и дамы.

Екатерина Медичи покинуть зал не спешила, как и герцог Алансонский, которого она придержала и подозвала к себе взглядом.

Они остались одни.

– Так что же, сын мой, – спросила она, – случилось с господами Альбрицци и Базаччо, а также с вашими оруженосцами, господами де Бомоном и Ла Фреттом?

– А то, матушка, – ответил герцог, – что вчера вечером господа Альбрицци и Базаччо убили господ де Бомона и Ла Фретта в доме графа д'Аджасета на дуэли. Убили после того, как доказали им – самым низким образом, – в присутствии человек сорока гостей, что обесчестили их сестер, мадемуазелей Жанну и Екатерину де Бомон.

– Да что вы плетете, сын мой!

– Истинную правду, матушка.

– И от кого вы об этом узнали?

– От одного из свидетелей этой самой дуэли… и бесчестия, барона д'Альво.

– Но как так случилось, что один лишь барон д'Альво…

– О ней рассказал? Дело в том, что с других маркиз Альбрицци взял слово, что они будут весь день молчать об этом прискорбном случае. Но прежде, сударыня, вы должны знать, что так называемый неаполитанский шевалье Базаччо есть не кто иной, как граф Филипп де Гастин, зять барона де Ла Мюра, убитого, со всей его семьей, пару месяцев назад бароном дез Адре.

– О! Так это во имя мести…

– Филипп де Гастин пролил до последней капли кровь Рэймона де Бомона и Людовика Ла Фретта, после того как обольстил мадемуазелей Жанну и Екатерину де Бомон? Да. Филипп де Гастин сам объявил перед всеми, что эти два месяца он жил ради одной лишь мести.

– А какова роль во всем этом маркиза Альбрицци?

– Он помогал графу воплотить в жизнь его жестокие планы.

– Но где и как маркиз и граф познакомились? С какой стати они объединились, дабы обрушиться на детей барона дез Адре?

– Чего не знаю, того не знаю. Я могу вам сказать лишь то, что сам услышал от д'Альво.

– Справедливо. Что ж, расскажите мне во всех подробностях то, что вам поведал д'Альво, сын мой, расскажите… Похоже, это очень занимательная история, очень! Охота никуда от нас не денется; присоединимся к ней позже. Я вас слушаю.

Королева-мать говорила так, неспешно спускаясь, под руку со своим третьим сыном, по главной лестнице Медонского замка. Последние несколько ступеней – и она оказалась в вестибюле, по правую сторону, по выходе из которого лежал главный двор, по левую – парк замка. В ту же секунду некий человек, весь в поту и в запылившихся одеждах, возник, в сопровождении слуги, в дверях вестибюля.

Этим человеком был виконт Маларет, лейтенант гвардейцев Екатерины Медичи.

– В чем дело, Маларет? Зачем вы здесь?

Виконт поклонился, вытащил из кармана небольшую записку и протянул королеве-матери. Эта записка содержала такие слова, написанные по-итальянски:

Как мы уже говорили, королева Елизавета отказалась принять участие в охоте под предлогом нездоровья. Она действительно страдала, но то были страдания души, а не тела. Королева обожала своего супруга, а ее супруг с каждым днем все чаще и чаще ее покидал ради недостойной любовницы.

С каждым днем страдания молодой и очаровательной принцессы становились все более и более невыносимыми, с каждым днем она плакала все больше и больше. Она действительно была очаровательна, к тому же мила и добра. Мы уже упоминали ранее, что она была практически святой, и это, судя по всему, истинная правда, потому что даже Брант – историк дебошей и скандалов – признавал добродетели Елизаветы Австрийской.

Итак, в тот день госпожа Елизавета, сославшись на болезнь, осталась в своих покоях, тогда как его величество король Карл IX, со всем двором, пажами и слугами, отправился в Медонский лес охотиться на лисиц.

Из всего своего обычного общества молодая королева пожелала сохранить рядом с собой одну лишь мадемуазель Шарлотту де Солерн.

Даже Рудольфу, главному оруженосцу, не было в тот день дозволено засвидетельствовать ей свое почтение. Потому-то грустил и он, Рудольф де Солерн! Грустил по своей собственной грусти, грустил по той, кого в душе считал любимой женщиной.

Впрочем, и Шарлотту в последние дни все чаще посещали мрачные мысли, к которым примешивалась – крайне редко! как лучик солнца, пробившийся на минутку сквозь тучи – одна милая ее сердцу…

Хотя, следуя рекомендациям Луиджи Альбрицци, ее брат и не открыл ей причину странных мер предосторожности, которые он наказал ей неукоснительно соблюдать, Шарлотта и сама понимала, что эта причина исходит от ее ужасного врага – Екатерины Медичи.

Понимала она и то, что на кону стоят ее и Рудольфа жизни, и мысль об этом, как несложно догадаться, отнюдь не делала молодую девушку счастливой.

Кто знает, возможно, чисто инстинктивно, догадывалась Шарлотта и о том, что за то, что она и Рудольф все еще живы, они должны благодарить Луиджи Альбрицци, того самого Луиджи Альбрицци, к которому ее непреодолимо тянуло, пусть тот до сих пор ни разу и не признался ей в своей любви?

Пробило десять. Свободные в то утро от службы, Марио и Паоло прогуливались по саду, пребывая в пресквернейшем расположении духа. Весь день накануне они жили предвкушением того, как будут сопровождать молодую королеву на охоту, и вот вечером узнали о том, что им придется остаться в Париже.

Теперь же, небрежным шагом прохаживаясь по аллеям дворцового сада, братья изливали друг на друга общие досаду и сетования.

– Вот уж действительно, – сказал Марио, – нужно же госпоже Елизавете было так расхвораться, чтобы вынудить нас остаться здесь, когда весь двор отправился развлекаться.

– Подумаешь! Расхвораться! – возразил Паоло с насмешливой улыбкой. – Возможно, не так уж она и больна, как прикидывается. И уж кому, как не красавцу графу де Солерну, это знать! Спорим, что сейчас он находится при ней?

Марио отрицательно покачал головой.

– Нет, – произнес он. – Он приходил к ней утром, но сестра ему сказала, от имени госпожи Елизаветы, что распоряжения для него будут лишь после королевской охоты.

– Как бы то ни было, – продолжал Паоло, – пока пажи короля, королевы-матери и их высочеств Анжуйского и Алансонского носятся верхом по лесу, мы вынуждены томиться в Лувре. Чем займемся, чтобы совсем не умереть со скуки?

– Действительно, чем бы заняться?.. Ну-ка, ну-ка! Ты, слышал, Паоло, шум позади нас?

– Где именно?

– А вон там, в кустах. Бьюсь об заклад, там есть гнездо.

– Думаешь?.. Действительно! Теперь и я слышу какое-то чириканье. Если там гнездо, нужно его забрать. Ощиплем птенчиков живьем и посмотрим, как их мать будет мучиться.

– Да, это развлечет нас. Пойдем!

Эти двое негодных мальчишек не ошибались: в нескольких шагах от того места, где они остановились, действительно имелось гнездо, укрытое в кустах бенгальской розы, прямо посреди грядки.

То было гнездо савок или завирушек; единственного вида птиц, который остается на наших полях зимой, несколько оживляя это время года своим щебетанием. Они чувствовали себя здесь в такой безопасности, эти птички, они и их выводок – четыре птенчика, едва покрывшихся пушком, предвестником перьев! Садовники их не трогали, как сильный не трогает слабого!

Марио и Паоло размеренными шагами подошли к гнезду, изрядно напугав главу семейства, который улетел при их приближении. Более храбрая, самка дождалась, пока руки пажей потянутся к гнезду, и лишь тогда оставила своих малюток, издав громкое чириканье, в котором гнева было гораздо больше, чем страха.

«В чем дело? Почему кто-то позволяет себе беспокоить ее во время исполнения материнских обязательств?» – так, по-видимому, следовало понимать ее щебетанье.

Увы! Она еще не знала, какую боль ей придется испытать чуть позже!

Марио извлек гнездо из его укрытия.

– Ого! – воскликнул он. – До чего ж страшненькие! Наверное, и пары дней не прошло, как вылупились.

– А вот и мать летит! – перебил его Паоло. – Смотри, как беспокоится.

– Вроде как на нас ругается! Ну же, попробуй, красавица, забери у нас своих деток, попробуй!

С этими словами Марио вытянул гнездо на руках в направлении славки, которая описывала вокруг него беспорядочные круги, чирикая уже скорее жалобным, нежели разгневанным, тоном.

– Не хочешь – как хочешь! – иронично продолжал паж. – Тем хуже для тебя! Тогда я их забираю. Пойдем, Паоло. Отнесем их дворцовым кошкам.

– Нет-нет, подожди! – возразил Паоло. – У меня есть идея получше. О, вот уж позабавимся!

– И что за идея?

– Увидишь!

Да, вероятно, в жилах Марио и Паоло с детства текла порочная кровь. Рожденные чудовищем, они и инстинкты унаследовали чудовищные. И то были всего лишь дети! Что с ними стало бы, когда бы они выросли?

Знаете ли вы, какая забавная мысль пришла в голову Паоло? Даже не гадайте – все равно не угадаете! В гнезде было четверо птенцов; Паоло здесь же, на грядке, выкопал для них четыре ямочки, поместил туда малюток, а затем вновь засыпал землей, таким образом, чтобы на виду оставались лишь их головки.

Юный негодник, сам о том не догадываясь, в точности повторил пытку, которую применяли когда-то варвары в отношении христиан. Марио смеялся, прыгал и хлопал в ладоши, глядя на то, как брат приводит свою забавную мысль в исполнение.

Следующим делом Паоло поставил гнездо между четырьмя головками агонизирующих птенчиков и, обращаясь к савке, которая продолжала летать кругом, воскликнул с торжествующим видом:

– Вот! А теперь, красавица, попробуй их достать! Сумеешь – мы тебе мешать не будем!

– Нет, не будем, – повторил Марио. – Переложи своих детишек в гнездо, красавица… если сможешь.

Глядя на то, как савка, как обезумевшая, с криками отчаяния, скачет с кустика на гнездо и с гнезда за каждым из своих вот-вот готовых умереть детенышей, близнецы хохотали до упаду.

Внезапно, прервав свой приступ веселья, Марио обернулся. По аллее, где они с братом предавались вышеуказанному развлечению, кто-то шел.

Марио различил знакомую фигуру; фигуру того – мы об этом помним, да и близнецы не забыли, – кто не далее как неделю назад не позволил им довести до конца игру с сынишкой садовницы, Денизы Понтуа.

К ним приближался Пациано, доверенный слуга госпожи Екатерины.

На сей раз случай был не столь серьезный, к тому же – опять же, если вспомнить, – Марио и Паоло было глубоко начхать на выговоры Пациано, тем не менее первый из братьев решил не давать старому слуге лишний повод поймать их на лжи, которая могла бы запятнать их безупречную репутацию.

– Прикрой это, Паоло! – произнес он вполголоса. – Прикрой это!

Паоло, в свою очередь, тоже обернулся, заметил Пациано и, ничего не ответив, тотчас же исполнил наказ брата, засыпав головы птенцов землей, тогда как Марио замаскировал место преступления парой-тройкой наспех сорванных цветков.

Тем временем Пациано приближался. Видел ли он, чем занимались пажи? Если и да, то не подал виду.

– Я искал вас, мои юные господа, – сказал он вежливым тоном, не забыв отвесить близнецам глубокий поклон.

– Да? Но зачем? – спросил Марио. – Что вам от нас нужно?

– О, здесь я вам этого сказать не могу. Я прогуляюсь до конца аллеи, а затем вернусь в личные покои госпожи Екатерины…

– Ладно, – сказал Паоло. – Через четверть часа мы постучимся в потайную дверцу кабинета ее величества.

– Хорошо!

Пациано снова поклонился и продолжил свой путь.

Через четверть часа, как и было условлено, близнецы, вернувшись во дворец – практически пустынный в этот день, вследствие отсутствия короля, принцев, королевы-матери и их свиты, – предстали перед указанной дверью, которая тотчас же перед ними отворилась.

Пациано провел их в рабочий кабинет и жестом предложил присесть.

– Дело вот в чем, мои юные хозяева, – сказал он. – Госпожа Екатерина, как вам известно, на охоте в Медоне, с королем и всем двором…

– За исключением молодой королевы, – перебил его Паоло, – и что до нас с братом, то мы расстроены тем, что недомогание госпожи Елизаветы вынудило нас остаться с ней в Лувре!

– Нет худа без добра, – продолжал Пациано, – и если сегодня, господа, вы лишились удовольствия, то, вероятно, сможете снискать себе лишнее уважение… преподнеся госпоже Екатерине очередное доказательство вашей преданности.

– А! – воскликнул Марио. – И каким же это образом? Что мы должны сделать? Объяснитесь, Пациано.

– Госпожа Екатерина поручила вам передать нам какое-то важное сообщение? – спросил Паоло.

Старый слуга улыбнулся, что с ним случалось нечасто.

– Ну-ну! – произнес он. – Проявите же хоть чуточку терпения, мои юные господа, прошу вас! Не нужно лишних слов – они мне не по вкусу. То, что мне поручено вам передать, я сейчас же вам передам. Вы нужны госпоже Екатерине. Зачем? Это мне не известно. Знаю лишь то, что она вернется в Лувр гораздо раньше короля и принцев. Сейчас половина одиннадцатого; вы увидите ее самое позднее в полдень. Теперь же, когда вы обо всем проинформированы, я, с вашего позволения, вернусь к своим занятиям. Если желаете убить время в ожидании ее величества, вот карты. Если испытываете жажду, вот, на подносе, испанское вино и бокалы. Имею честь откланяться.

С этими словами Пациано развернулся и быстро удалился.

Переглянувшись, близнецы рассмеялись.

– Да уж! – сказал Марио. – Не зря его все зовут Нелюдимом.

– Ага, – подтвердил Паоло. – Таких неотесанных чурбанов еще поискать надо. Но, какой бы он ни был, он служит госпоже Екатерине верно и преданно, а это главное. Плохо лишь то, что нам придется сидеть здесь еще полтора часа. Не мог позволить нам еще полчасика побыть в саду, скотина! Забавно было бы сейчас взглянуть на этих заживо погребенных птенчиков.

– Это уж точно!

– Но мы ведь можем возобновить эту игру завтра с другими птицами, не так ли?

– Конечно. А может, уже и сегодня: не продержит же королева нас весь день в своем кабинете!

– Но раз мы уж здесь одни, можем по крайней мере как следует его осмотреть.

– О, здесь нет ничего интересного. Книги… и опять книги… Да и меблированы покои молодой королевы куда как роскошнее!

– Это уж точно! Как-то здесь мрачно!

– Мрачно и холодно, в полном соответствии с лицом той персоны, которая здесь обитает.

– Тише! А ну как нас кто-нибудь услышит!

– Полно тебе! Мы же здесь совсем одни.

Близнецы рука об руку прохаживались по комнате, с умеренным любопытством изучая каждую попадавшуюся им под руку вещицу, книгу, предмет гарнитура. Перспектива провести в этом помещении полтора часа их явно угнетала.

– Пить хочешь? – спросил Паоло, останавливаясь перед подносом, на котором стоял графин с вином.

– Нет.

– И я не хочу. Что это за вино такое? Пациано сказал: испанское. На цвет весьма приятное.

Паоло откупорил графин.

– И на запах тоже, – добавил он. – Может, попробуем, чтобы развлечься?

– Попозже. А пока давай, может, в пикет[37] сразимся?

– Давай!

Марио и Паоло сели за стол, друг напротив друга. Марио растасовал карты, лишь недавно – в том, что касается фигур – измененные в соответствии с поэтическим желанием его величества короля Франции.

В правление Карла IX четыре валета изображались в виде слуг: для охоты, дворянского сословия, придворного и ливрейного; короли и дамы носили имена великих исторических персон древности: Августа, Константина, Соломона и Хлодвига; Клотильды, Елизаветы, Пентесилеи и Дидоны. Правление Людовика IX, который навязал картам такой девиз: «Люблю любовь и двор! Да здравствует королева! Да здравствует король!», эти королевские иллюстрации не устроили, вследствие чего для обозначения королей и дам были выбраны имена Цезаря, Нина, Александра и Кира; Помпеи, Семирамиды, Роксаны и Елены, тогда как валетов изображали четыре храбрых рыцаря – Роже, Рено, Роланд и Ла Гир… В годы первой французской республики на смену дамам пришли четыре республиканские добродетели – благоразумие, правосудие, воздержание и мужество; валетов изображали четыре различных типа республиканцев, королям же были присвоены имена четырех величайших французских философов того времени: Вольтера, Руссо, Лафонтена и Мольера. «Можно было бы написать целую книгу по революции карт», – говорит библиофил Жакоб, у которого мы позаимствовали эти детали, и остроумно добавляет: «Уж не прописаны ли наши революции в наших играх?»

– На что играем? – спросил Паоло.

– Уж и не знаю… – ответил Марио. – А, придумал: давай разыграем право исполнить самую трудную роль в поручении, которое нам даст госпожа Екатерина.

– Идет!

Завязалась игра. Партию выиграл Марио. Паоло с досадой швырнул карты на пол.

– Просто повезло! – воскликнул он.

– Сердишься? – спросил Марио.

Паоло улыбнулся.

– Да разве я могу за что-то на тебя сердиться?

И, наклонившись к брату, он дважды поцеловал его со всей нежностью. О, какими бы они ни были, эти близнецы, но любили они друг друга всем сердцем!

– Еще партеечку? – спросил Марио. – Реванш?

– Нет. Карты – это глупо.

– Так давай выпьем! Что-то в горле пересохло.

– И у меня.

Марио подошел к подносу, стоявшему на серванте, плеснул в бокалы вина и вернулся к столу.

В эту секунду на каком-то расстоянии от близнецов, за дверью, через которую удалился Пациано, послышался сухой треск. Шум этот походил на тот, какой производит вдруг покачнувшийся и прислонившийся к стене человек.

– Что это? – спросил Паоло.

– Какая-нибудь собачка госпожи Екатерины скребется, – ответил Марио. – Ах, какой приятный аромат у этого вина, ты не находишь, брат?

– Да, очень приятный. Выпьем же!

– Выпьем. За твое здоровье, Паоло!

– За твое здоровье, Марио!

Они осушили бокалы. Осушили одновременно и одновременно же поставили их на стол.

– Прелесть что за вино! – сказал Марио, проведя языком по нёбу.

– Да, просто восхитительное! – отозвался Марио. – Еще по бокальчику?

– Охотно!.. Ах!..

Марио произнес это «ах!», когда встал, чтобы подойти к подносу за графином. И, издав это восклицание, внезапно ужасно побледнел и дрожащей рукой потянулся к груди, в которой вдруг ужасным пламенем вспыхнула боль.

– Я… я горю! – прохрипел он.

– Я… умираю! – пролепетал Паоло, тоже вдруг побледневший и схватившийся за грудь. – Брат… милый брат!

– Мой брат!

Больше они ничего не сказали. Яд оказался таким эффективным, что никакое вмешательство не смогло бы лишить его убийственных качеств. Взор их затуманился; однако же разум какое-то время был еще жив, – мысль о любви, братской симпатии (единственном великодушном чувстве, какое когда-либо испытывали) пробежала в их мозгу.

Они протянули друг к другу руки, чтобы соединиться в предсмертном объятии. Тщетное усилие! В этой последней радости им было отказано.

Один рухнул на пол, как подбитый. Другой навзничь опрокинулся в кресло, в котором и сидел, судорожно вцепившись пальцами в подлокотники.

Они были мертвы.

И тогда дверь, за которой пару минут назад раздался шум, привлекший внимание близнецов, отворилась и в комнату вошел слуга королевы-матери. Старый флорентиец подошел к трупам, поочередно, кончиками пальцем, коснулся сердца каждого – сердца, которое уже не билось, – и процедил сквозь зубы:

– Как Миро!.. Ха-ха! Я так и знал, что это гадкое зерно не взрастет и будет скошено в траву! Что ж, пора заработать мои три тысячи экю. Тофана, должно быть, уже получила мою записку, приготовимся же к встрече с нею!

Не имея возможности видеть свою дорогую госпожу – и это притом, что он знал, что королева Елизавета неважно себя чувствует, – Рудольф де Солерн, крайне печальный, скорее даже смертельно встревоженный, пребывал в одиночестве в своих покоях в Лувре, когда вдруг портьера комнаты, где главный оруженосец, вытянувшись на шезлонге, предавался невеселым мыслям, приподнялась, и слуга объявил о приходе маркиза Альбрицци.

Маркиз Альбрицци! Услышав это имя, Рудольф вскрикнул от радости – ведь так приятно, когда на душе печаль, увидеть того, кого любишь!

– Проси его, проси! – воскликнул он.

Появился Луиджи. Не успел он перешагнуть порог, как Рудольф уже оказался рядом, дабы пожать ему руку.

Слуга удалился. Главный оруженосец жестом указал маркизу на одно из кресел.

Было начало одиннадцатого утра; тот самый час, как мы помним, когда Марио и Паоло рыскали по кустам шиповника в поисках гнезда завирушек, которое собирались разорить со свойственной им жестокостью.

– Чему обязан честью и радостью вашего визита, господин маркиз? – промолвил Рудольф. – И, прежде всего – уж простите мне эту бестактность, – почему вы не на охоте, вы и шевалье Базаччо, фавориты короля?

Губы Луиджи Альбрицци растянулись в горькой улыбке, когда тот ответил:

– Не такая уж это и слава, господин де Солерн, – быть фаворитами короля Франции, по крайней мере, я и шевалье Базаччо к ней никогда не стремились. Более того, уже сегодня, еще до возвращения его величества короля Карла IX с охоты, я и шевалье намереваемся покинуть двор и Париж, покинуть навсегда.

Рудольф де Солерн сделал движение, в котором печали было не меньше, чем удивления.

– Что я слышу?! – воскликнул он. – Как! Вы уезжаете, маркиз!.. Вы…

Он запнулся.

– Оставляете меня! Заканчивайте вашу мысль, граф, заканчивайте без колебаний, – промолвил Луиджи. – Именно для того, чтобы переговорить с вами на эту тему, я сюда и явился. Нет, мой друг… – Вы ведь позволите мне называть вас так? По крайней мере, я надеюсь, что всегда был достойным вашей дружбы. – Нет, мой друг, я покидаю Париж, но не вас: душа моя остается неразрывно связанной с душой вашей. И вы сию же минуту в том удостоверитесь через объяснения, которые я вам дам; через признание, которое я вам сделаю; через просьбу, с которой я к вам обращусь… Просьбу, от исполнения которой зависит счастье всей мой жизни, дорогой граф!

– Можете тогда быть уверены в своем счастье, дорогой маркиз, – живо ответил граф, так как, что бы вы у меня ни попросили – будь это даже моя кровь, – я заранее обязываюсь не отвечать вам отказом.

– Даже, – проговорил Луиджи Альбрицци, взвешивая каждое слово, – если вы услышите, как вокруг вас проклинают мое имя как имя человека, который помог совершить преступное деяние? Даже если против меня восстанет все общественное мнение? Даже если вы узнаете, что оставил двор… Париж… Францию… лишь для того, чтобы избежать справедливого наказания за то, что назовут моим преступлением?

Рудольф выпрямился и тихим, что вполне гармонировало с безмятежностью его лица, голосом промолвил:

– Маркиз Альбрицци, что я ответил вам пару недель назад, когда вы великодушно соизволили спасти меня и мою сестру от угрожавших нам опасностей, после чего посоветовали мне никогда ни в чем в вас не винить, что бы я о вас ни услышал?.. Я сказал, что вы вольны поступать так, как вам заблагорассудится; что, после того, что вы сделали для меня и моей сестры, даже если вы ударите меня в лицо, я откажусь верить в то, что вы желали тем самым оскорбить меня. Так вот, господин маркиз: все, что я говорил тогда, я готов повторить и сейчас. Даже если весь мир обвинит вас в каком-либо дурном поступке, я буду полагать, что весь мир ошибается! Даже если я собственными глазами увижу неоспоримое доказательство этого дурного поступка, я откажусь в него верить!

Луиджи горячо пожал Рудольфу руку.

– В добрый час, граф! – воскликнул он. – Другого ответа я от вас и не ожидал! С вашего позволения, я буду с вами столь же откровенен. Слушайте же, слушайте внимательно, прошу вас, так как на счету каждая минута; в любой момент может так статься, что я буду вынужден с вами проститься. Опасность, которой вы и мадемуазель де Солерн подвергались, миновала. Королеве-матери несколько поднадоели эти тщетные попытки покушения на ваши жизни, тем более что та безумная любовь, которой она к вам, дорогой Рудольф, пылала, угасла. Могу дословно воспроизвести слова, в которых она выразилась вчера об этом в разговоре с той персоной, что поставляла ей яды, действия которых мне удалось нейтрализовать: «Старушка Екатерина Медичи была на грани помешательства; но, к счастью, рассудок вернулся к ней, и теперь политические интересы стоят для нее выше жалких страстишек».

– Она так сказала?!.. Но вам-то откуда об этом известно? – воскликнул Рудольф де Солерн.

Столь неподдельное изумление главного оруженосца вызвало у Луиджи Альбрицци улыбку.

– Нет ничего удивительного в том, что вы не понимаете, как я могу быть в курсе самых потайных чувств королевы-матери, того, что она открывает лишь своим сообщникам. Однако же это факт: мне известны все ее помыслы. С момента моего появления в Париже королева-мать не сделала и не сказала ничего такого, о чем бы я тотчас же не узнал. А иначе как бы я смог противостоять ей? О, мне известно даже то, что во время этой самой встречи с… некой женщиной, изготовительницей ядов, Екатерине Медичи удалось вырвать из уст последней имя того смельчака, который встал между ней и предметами ее ненависти!

Рудольф вздрогнул.

– Как! – воскликнул он. – Так королева-мать знает, что это вы спасли меня и мою сестру от верной смерти? Но тогда…

– Мне не остается ничего другого, как исчезнуть, верно? – закончил маркиз. – Да, Рудольф: если в тени я еще могу как-то бороться с госпожой Екатериной, то на ярком солнце у меня нет против нее никаких шансов. Но не волнуйтесь: по моим расчетам, у меня есть еще в запасе несколько часов, и как только я закончу начатое – а каждая минута приближает меня к этой цели, – я покину Париж. Но прежде чем я уеду, мой друг, я хочу потребовать от вас – как вы мне то, если помните, обещали – ответной услуги взамен той, которую я был счастлив оказать вам и мадемуазель вашей сестре.

– Я ничего не забыл, Луиджи. Чего вы от меня ждете?

– А вот чего: если я не ошибаюсь, дорогой Рудольф, то вскоре при этом дворе произойдут ужасные события. Король Карл – всего лишь орудие в руках своей честолюбивой и деспотичной матери; король Карл предпринимает слабые попытки сбросить с себя это тяготящее его ярмо. Помяните мое слово: не пройдет и трех лет, как король Карл заплатит преждевременным схождением в могилу за свою ошибку, которая заключается в том, что он не желает признать тот факт, что пока Екатерина Медичи жива, при французском дворе существует лишь одна власть – ее, королевы-матери. Как вы помните, Франциск II умер от некой странной болезни только потому, что слишком прислушивался к советам своей супруги, Марии Стюарт, – врага госпожи Екатерины. Такая же судьба вполне может в скором времени постигнуть и его брата, Карла IX.

Рудольф де Солерн испуганно взмахнул руками.

– Да, – продолжал Луиджи Альбрицци, – это ужасно! Но что поделаешь? Защищают, мой дорогой Рудольф, того, кого любят. Могут ли быть защитники у короля Карла, который никоим образом не заслуживает того, что быть любимым? Когда же взамен умершего короля на трон взойдет герцог Анжуйский или Алансонский, госпожа Елизавета поспешит оставить французский двор, дабы вернуться в Вену, а вслед за королевой, вместе с вашей дорогой сестрой, последуете и вы. Так вот, друг мой, обещайте мне лишь одно: что вы передадите мадемуазель де Солерн тогда, но ни секундой ранее, следующие слова: «Есть кое-где один человек, который любит тебя любовью, столь же страстной, сколь и преданной. И этот человек, он ведь не ошибся, когда однажды подумал, что ты прочла в его глазах это чувство? Ведь не ошибся? Так вот, Шарлотта, сестра моя, этот человек мне тоже очень нравится. Хочешь, чтобы он стал мне братом? Хочешь, чтобы он стал мужем тебе? Одно лишь твое слово – и, где бы он ни был, он по первому моему зову окажется у твоих ног».

Теперь уже настал черед Рудольфа де Солерна пожать руку Луиджи Альбрицци.

– Предчувствие меня не обмануло, маркиз: вы любите Шарлотту, друг мой!

– Надеюсь, вы ничего не имеете против? – воскликнул Луиджи.

– Конечно нет. Если, как вы верно, полагаю, догадались, это ваше чувство никак не ранило сестру, почему оно должно ранить брата? Считайте, маркиз, что мы договорились. В тот самый день, когда моя сестра сможет без сожалений покинуть свою королеву, чтобы выйти за вас замуж, Шарлотта де Солерн станет вашей. Я же, со своей стороны, буду горд и рад погасить тот долг признательности, который имею по отношению к вам.

– Спасибо, тысячу раз спасибо, мой брат.

Луиджи обнял Рудольфа.

В эту секунду слуга, который провел маркиза к главному оруженосцу, приподнял портьеру комнаты.

– Что такое? – спросил Рудольф.

– Один из пажей желает видеть господина маркиза.

– А! – произнес Альбрицци, и лицо его, еще секунду назад светившееся радостью, стало вдруг холодным и решительным. – Я знаю, в чем дело… Извините, Рудольф, я оставлю вас на минуту.

Маркиз вышел в переднюю, где его дожидался паж госпожи Екатерины – юный Урбан д'Аджасет.

– Ну что? – обратился он к нему.

– Все готово, – ответил Урбан.

Проблеск удовлетворения, но удовлетворения жестокого мелькнул во взгляде маркиза.

– И Пациано отослал записку на улицу Сент-Оноре? Он сам тебе сказал об этом?

– Да, господин.

– Этого достаточно, – продолжал Луиджи Альбрицци, словно разговаривая с самим собой. – Через несколько минут она будет здесь. Я еще успею попрощаться с Рудольфом. Ступай, мой друг. И спасибо! – Эти последние слова были адресованы пажу, но тот, поклонившись, направился к двери столь медленной походкой, что маркиз поспешил прихватить его за руку.

– Но что это с тобой, дитя мое? Тебя шатает из стороны в сторону… И потом, ты такой бледный! Неужто то недомогание, на которое ты сослался, дабы не сопровождать утром свою госпожу в Медон, стало реальностью? Уж не заболел ли ты? Говори же, говори!

Паж старался не поднимать глаза, словно чувствовал, что его ответ вызовет лишь порицание.

– Простите меня, господин маркиз, – прошептал он наконец, – но вы правы: я действительно не очень хорошо сейчас себя чувствую, потому что…

– Потому что?..

– Хорошо, я скажу. Я видел их… обоих… только что, в кабинете госпожи королевы-матери, с дозволения Пациано… И хотя я знаю, что они были плохими – и один, и другой, – очень плохими, это оказалось выше моих сил… О, господин маркиз! Разве я виноват в том, что готов расплакаться при одной лишь мысли о том, что завтра их предадут земле? Ведь они были так молоды и красивы!

Произнеся эти слова, Урбан д'Аджасет уже готов был упасть на колени, но маркиз остановил его, поцеловал в лоб и произнес взволнованно:

– Нет-нет, мой друг, ты ни в чем не виноват… Если кто и виноват, то это я, я, который принудил тебя послужить мне, погрузить твой детский взор во мрачные и ужасные тайны.

– О, господин маркиз, я ни о чем не жалею! Это был мой долг, ведь так приказал мне мой дядя, который и сам на все пойдет ради вас…

– И ты выполнил свой долг, Урбан, и теперь мой долг – вознаградить тебя по заслугам, если ты, конечно, примешь такую награду.

– О, господин маркиз! Смею ли я, ваш скромный слуга…

– Всего один вопрос: ты счастлив на службе госпоже Екатерине?

Паж отрицательно покачал головой.

– Нет, – вздохнул он. – Теперь, когда я знаю о ней… все то, что я знаю.

– Стало быть, ты покинешь ее без сожаления?

– Без малейшего!

– Особенно, если твой дядя, которого ты любишь всем сердцем, возьмет тебя с собой постранствовать по миру?

Урбан д'Аджасет резко выпрямился; глаза его сияли – то был ответ.

– Что ж, – продолжал маркиз, – можешь считать, что с этого момента ты не принадлежишь более госпоже Екатерине… Таково мое желание, так что полагай это делом решенным. Ступай же обними мать, а затем беги в дом д'Аджасета и скажи дядюшке, что ты уезжаешь с нами и уже нас не покинешь. Ну как, доволен?

Паж целовал руки Луиджи Альбрицци со всеми признаками признательности.

– Ступай же, ступай! – повторил маркиз, мягко подтолкнув юношу к выходу.

И, возвращаясь в комнату, где он оставил Рудольфа де Солерна, Луиджи Альбрицци пробормотал сквозь зубы:

– Бедный мальчик! Теперь, когда он так много знает, я просто обязан позаботиться о том, чтобы он обо всем забыл.

После встречи в Лувре с королевой-матерью Тофана вернулась в дом Рене-флорентийца в прекрасном расположении духа: госпожа Екатерина не только торжественно поклялась вернуть ей послезавтра утром сыновей, но и пообещала выделить многочисленный эскорт, который сопроводил бы графиню Гвидичелли и двух пажей так далеко, как бы та пожелала.

Через сорок восемь часов – даже раньше, так как Тофана рассчитывала отправиться в путь на рассвете – она сможет воссоединиться с детьми! Воссоединиться навсегда! О, она никогда больше с ними не расстанется – ни на день, ни час, ни на минуту! Вот только как объяснить им столь поспешный отъезд из Парижа, из Лувра, в обществе женщины, которую они совсем не знают? Ну… сначала придется сказать им, что она – подруга графа Лоренцано, вынужденного по той или иной причине оставить столицу, графа, к которому она их и везет.

Потом… потом, по прошествии нескольких дней, когда они начнут к ней привыкать, когда полюбят ее – а она будет так добра, так ласкова с ними, что они быстро ее полюбят! – что ж, вот тогда-то она им и скажет: «Я ваша мать».

Как долго она была лишена этой невыразимой радости! Но теперь, раз уж, несмотря на все приятые ею меры предосторожности, враги узнали секрет уз, связывающих ее с Марио и Паоло, есть ли смысл скрывать эту тайну от ее сыновей?

«Они узнают все, – думала Тофана, – все, что должны знать! В их возрасте мало беспокоишься о прошлом перед лицом благоприятного настоящего и будущего! Они, конечно, спросят, где их отец, и я отвечу, что их отец умер… недавно, в другой стране, куда я за ним последовала. Придумаю какую-нибудь душещипательную историю по этому поводу, и они мне поверят. Потом я сообщу им, что они богаты, что они богаче, чем сыновья короля! И в этом я им не солгу. Эскорт сопроводит нас до Голландии – в Италию возвращаться как-то не хочется, там слишком опасно. К тому же три четверти моего состояния хранятся на депозите у одного из амстердамских банкиров… Несколько месяцев мы проведем в Амстердаме, затем, когда Марио и Паоло надоест эта страна, мы ее покинем; уедем, куда они пожелают – в Германию, в Англию, в Испанию… Точно: в Испанию! Говорят, небо Испании столь же прекрасно, как и небо Италии; моим сыновьям будет там хорошо!..»

«Моим сыновьям!» Елена Тофана аж просияла, мысленно произнеся эти два слова. При мысли о том, что вскоре она сможет громко, без стеснения, ничего не боясь, говорить это вслух, сердце ее забилось от живой и восхитительной радости. Она уже забыла обо всем, что не имело отношения к ее сыновьям и радостям будущей жизни среди них. Ее любовь к Карло Базаччо, или скорее Филиппу де Гастину, уже угасла, совершенно угасла в ее душе. Она уже не была любовницей – она стала матерью. Любовница, отравительница, преступница – все это стерлось перед матерью.

Но Луиджи Альбрицци, который всегда и везде знает все, что имеет к ней хоть малейшее отношение, Луиджи Альбрицци, объявивший ей непримиримую войну, оставит ли он ее в покое? Не проведал ли он уже о ее планах бежать вместе с сыновьями? Болезненное содрогание пробежало по членам Тофаны, когда она задала себе этот вопрос.

Но, как говорят, и мы это повторяем: человек легко готов поверить в то, на что надеется.

– Нет, – отвечала себе Великая Отравительница, – нет, Луиджи Альбрицци никак не мог прознать про мой последний разговор с госпожой Екатериной. Этот разговор прошел без свидетелей, без единого свидетеля. Даже если у маркиза есть в Лувре шпионы, на сей раз им нечего будет ему доложить, так что и воспрепятствовать Альбрицци мне ни в чем не сможет.

Наполненный для Тофаны надеждами и радостными проектами, день, что последовал за визитом в Лувр, прошел очень быстро. Вечером она задумалась о приготовлениях к отъезду.

Ах! В этот момент она горько пожалела о том, что рядом с ней нет ее дорогого Орио, верного и находчивого оруженосца! Будь Орио жив, с ним во главе обещанного королевой-матерью эскорта Тофане и вовсе нечего было бы опасаться в предстоящей поездке! На следующий день ей предстояло сообщить Екатерине, в записке, переданной через Пациано, место, в котором она намеревалась воссоединиться с Марио и Паоло.

Проснулась Тофана уже довольно-таки поздно, часов в десять. Погода стояла чудесная; солнечные лучи, пробиваясь сквозь стекла окна ее спальни, играли на ее кровати. Она встала, чему-то загадочно улыбаясь, неспешно оделась, вызвала Жакоба, доверенного слугу Рене, и приказала ему попросить хозяина подняться к ней.

Не намереваясь вводить Рене в курс своих планов, она, однако же, желала с ним посоветоваться. Рене не заставил себя долго ждать. Когда он вошел, колокол монастыря Сент-Оноре пробил одиннадцать.

Великая Отравительница сидела, делая вид, что внимательно разглядывает золотой перстень, украшенный чудесным восточным аметистом, – камнем, встречавшимся в то время в Европе достаточно редко и потому пользовавшимся спросом.

– А, вот и вы, мэтр Рене, – сказала она. – Я хотела кое о чем у вас спросить. Но прежде – каково ваше мнение относительно этого перстня? Он весьма красив, вы не находите?

Рене зажал украшение, которое ему протянула Тофана, между указательным и большим пальцами, несколько секунд с видом знатока его рассматривал, а затем изрек:

– Он восхитителен!

– Прекрасно! Однако же, сколь восхитительным бы ни был этот перстень, мне он не нравится, так как напоминает об одном досадном эпизоде моей жизни… Вы меня очень обяжете, если примете его от меня в дар. Возможно, через пару дней мне придется уехать из Парижа, так что мне будет приятно, покидая вас, оставить его вам в знак моей благодарности за ваше гостеприимство.

Рене поклонился и без дальнейших церемоний сунул перстень в карман, сказав:

– Предложенное мною вам гостеприимство, дорогая госпожа, мне было авансом и крайне щедро проплачено королевой-матерью; сейчас вы – не менее великодушно – соизволили заплатить за него еще раз. Что ж: я принимаю ваш подарок! Каких именно сведений вы от меня ждете? Чего-нибудь, как-то связанного с вашим отъездом, полагаю?

– Да. Я не знаю Париж, так что не могли бы подсказать мне какое-нибудь уединенное место, где я могла бы, не привлекая к себе лишнего внимания, встретиться… с кое-какими персонами, которые будут сопровождать меня в моем путешествии?

– Гм… То есть что это будет за место, не так уж и важно, главное, чтобы там было немноголюдно, я верно вас понял?

– Абсолютно верно!

– Что ж, неподалеку от Университета есть такие Сен-Жерменские ворота; мне кажется, это место вполне вам подойдет. Предместье Сен-Жермен, пусть там и началась уже перестройка, все еще полно заброшенных хибар и лачуг, стоящих по соседству с полями, – три четверти дня там совершенно пустынно.

– Замечательно! А далеко отсюда до Сен-Жерменских ворот?

– С час пешком; с полчаса – верхом.

– Я бы не хотела ехать туда верхом.

– Я достану вам паланкин. Когда вы намереваетесь уехать?

– Может быть, завтра. Повторю: может быть – я еще не определилась. Как только решу, скажу вам.

– Хорошо.

– А пока я была бы вам очень признательна, мэтр, если бы позволили Жакобу отнести в Лувр написанную мною записку.

– Жакоб всегда к вашим услугам, госпожа. Он вам нужен уже сейчас?

– Нет, минут через пять, я ее еще не написала.

– Хорошо… Да, и маленькое замечание, если позволите. Если ваша записка предназначена госпоже Екатерине, то должен вас предупредить, что госпожа Екатерина сейчас на охоте, в Медонском лесу, куда она отправилась с его величеством королем.

Тофана едва заметно нахмурилась. Сколь бы невинным оно ни было, замечание Рене ей не понравилось, – она сочла его непрямой попыткой флорентийца влезть в то, что его не касалось.

– Мне известно, что госпожа Екатерина – на охоте в Медоне, – ответила она сухо, – но это не воспрещает мне писать в Лувр. Пришлите Жакоба, если не трудно.

– Сию же минуту.

Парфюмер после смиренного поклона – поклона человека, который просит извинить его за нетактичность, направился к двери.

Его пальцы уже легли на дверную ручку, когда дверь вдруг резко распахнулась снаружи, и в комнату ворвался тот самый слуга, которого просила Тофана.

– В чем дело? – в один голос вопросили Рене и Тофана, изумленные этим внезапным появлением.

– Записка от синьора Пациано к госпоже графине Гвидичелли, – ответил Жакоб, протягивая Великой Отравительнице запечатанный конверт.

Та побледнела. По лицу ее пробежало предчувствие чего-то дурного.

– Что бы это значило? – пробормотала она.

Разломив печать, она прочла:

– Что бы это значило? – повторила Тофана, проходясь вокруг себя отсутствующим взглядом.

Мэтр Рене, а вместе с ним – и Жакоб, уже, из приличия, удалились.

– Что бы это значило? – машинально, в третий раз, пробормотала Великая Отравительница. – Что может иметь ко мне такого срочного Пациано в отсутствие его хозяйки? О, что бы то ни было…

Произнеся эти слова, Тофана накинула на плечи плащ с капюшоном, скрыла лицо под маской и стремительно сбежала по лестнице, что оканчивалась у аллеи, ведущей к улице. Паланкин ждал у ворот. Она забралась внутрь, и носильщики тронулись в путь.

Пусть и крайне обеспокоенная, Тофана даже не подозревала, сколь ужасное потрясение ждет ее в Лувре. Она предвидела печаль, но не несчастье. Возможно, госпожа Екатерина передумала и уже не намерена возвращать ей сыновей. И потому, дабы избежать упреков, приказала своему доверенному слуге сообщить об этом Тофане в ее, королевы, отсутствие. Но нет! Это невозможно! Госпожа Екатерина поклялась, а когда королевы дают слово, они его держат. О! Особенно такая королева, как Екатерина Медичи!

– Если она, эта женщина, пожелает оставить Марио и Паоло при себе, – бурчала Тофана, – я ее убью, какой бы могущественной она ни была! Убью, как собаку! – И несчастная продолжала, вытирая сбегавшую по щеке слезу: – Хотя что мне даст ее убийство? Разве я верну себе детей?.. Напротив! Я буду вынуждена прятаться, бежать… без них! И больше никогда, никогда не смогу к ним приблизиться!.. О, этот Лоренцано, столь глупо подставившийся под удар Луиджи Альбрицци! С ним, через него, я бы добилась от королевы… Полно, полно, я безумна, архибезумна, чтобы так волноваться! Вероятно, речь идет о каком-то сообщении… важном, но не касающемся Марио и Паоло. Возможно, госпожа Екатерина действительно передумала, но лишь относительно того, каким именно способом избавиться от адмирала де Колиньи. Ей просто нужен другой яд взамен того, что я ей дала, вот и все!

Пока Тофана предавалась таким размышлениям и комментариям, паланкин быстро перемещался по городу.

Быстро!.. Но не так, как бы ей этого хотелось! Если б могла, она бы, не раздумывая ни секунды, превратила носилки в тучку, гонимую ветром, чтобы та понесла ее еще быстрее.

Наконец, будучи занесенными в Лувр через одно из ворот, выходящих на набережную, носилки остановились в темном коридоре, хорошо Тофане знакомом. В глубине коридора находилась тайная лестница, ведущая в личные покои королевы-матери. Тот самый слуга, что доставил на улицу Сент-Оноре записку Пациано и уже успел вернуться во дворец, помог Тофане выбраться из паланкина.

И, вопреки собственной воле, едва ступив на мощенный плитами пол, Тофана громко вскрикнула, заметив стоявшего на нижних ступенях лестницы Пациано. Лицо пожилого флорентийца, как и всегда, представляло собой холодную и невозмутимую маску, однако же в шаблонной бесстрастности этой маски Тофана заметила – или ей это только почудилось? – некоторое изменение. Пациано выглядел если и не более бледным, то более желтым, чем обычно.

Что вы хотите! Каким бы черствым ни обладает человек сердцем, не может же он совсем не испытывать угрызений совести после того, как помог отправиться на тот свет двум юным красавцам?

– Что случилось? Что вы имеете мне сказать, Пациано? – воскликнула Тофана, бросаясь к нему.

Но, приложив палец к губам, он прошептал:

– Тссс! Извольте проследовать за мной, госпожа графиня.

Тофана задрожала. Держась за перила, чтобы не упасть, двинулась за стариком, который ввел ее в свою комнату и предложил кресло. Она отрицательно покачала головой.

– Говорите скорее, зачем позвали меня?

Пациано молчал.

– Да говорите же! – повторила она, судорожно сжимая его руку. – Королева, вероятно, поручила вам… сообщить мне о… каком-нибудь несчастии… случившемся с… пажами… Марио и Паоло… племянниками графа Лоренцано… к которым я проявляю определенный интерес…

– Потому что они – ваши сыновья, – прервал ее Пациано.

Тофана вздрогнула.

– А!.. Так вам известно…

– Мне известно все, что известно королеве, – подытожил старик. – Вот уже двадцать лет, как у нее нет от меня никаких секретов.

– Ну, хорошо… Да, это правда: Марио и Паоло – мои сыновья… Но что все-таки случилось? Вчера королева мне обещала…

– Вернуть их вам завтра, потому что, по вашим словам, им грозила опасность.

– Именно! И теперь, сегодня, она отказывает мне в том. Что обещала вчера?..

Пациано покачал головой из стороны в сторону.

– Нет, – сказал он, – госпожа Екатерина не имеет к произошедшему несчастью ни малейшего отношения.

– Несчастью!.. – сдавленным голосом повторила Тофана. – Какому… несчастью?

И так как – хотя он и подготовился к этой сцене – Пациано упорно продолжал хранить молчание, Великая Отравительница продолжала, пытаясь загнать в глубь души то неистовое нетерпение, которое бурдило там, словно лава:

– Вот видите, видите, Пациано, ты видишь, я спокойна… насколько это возможно… Но не нужно злоупотреблять моим мужеством… видишь же, как я страдаю… Вот, я присела и готова выслушать тебя спокойно, не перебивая… И заранее, в качестве благодарности за то, что ты послал за мной, зная, что мои сыновья во мне нуждаются… вот, возьми это… и вот это… и это…

Тофана срывала, один за другим, со своих пальцев перстни, перстни столь же ценные, как и тот, который она подарила Рене, и бросала их на стол перед Пациано…

– Ну, теперь, надеюсь, у тебя нет уже больше причин молчать? Ты мне все расскажешь? Все! Один из моих сыновей болен? Опасно болен?

Тот же негативный жест со стороны старого слуги.

– Они оба… быть может, поранились, играя… забавляясь? – вопросила Тофана.

Пациано собирался вновь повторить этот жест, но черты Великой Отравительницы приняли столь грозное и хищное выражение, что старик понял: затягивать с ответом больше не следует.

– Вот что случилось, – начал он наконец. – Ваши сыновья играли в саду и, между прочим, забавлялись разорением птичьих гнезд. Это заметил граф де Солерн и сделал им выговор. Они горько заплакали и пришли сюда, чтобы дождаться королевы-матери, желая пожаловаться ей на главного оруженосца молодой королевы. Я всегда чувствовал особое участие к этим милым детям и старался выказать им его, чем мог… Мне пришло в голову впустить их в кабинет королевы-матери и дать карты, чтобы занять их…

Пациано остановился. Он не привык произносить столь длинные речи.

– Дальше… дальше, Пациано!

– Дальше?.. Гм!.. Впрочем, я напрасно держу вас в неведении, так как… быть может, только вы и в состоянии… спасти их…

– Спасти их! – повторила Великая Отравительница глухим голосом. – Стало быть, им действительно угрожает опасность. Но какая опасность?

– Да… несчастные дети, обычно державшие себя так скромно… на этот раз вздумали… посмотреть, что находится в буфете королевы… а там находилась бутылка вина… приготовленная для… для…

Взрычав, Тофана вскочила и схватила Пациано за горло.

– Заканчивай же… негодяй!.. Ты отравил… моих детей? – выкрикнула она.

– Да нет же… нет же… Вы ошибаетесь, – бормотал старик. – Я ни в чем не виноват… уверяю вас… они сами…

– Где они?.. Где?

– Я же говорю: в кабинете королевы-матери…

– Марио!.. Паоло!.. Дети мои!..

Тофана почти обезумела. Инстинктивно она чувствовала, что именно Пациано погубил ее детей, и жаждала отомстить ему тут же, но вместе с тем ей хотелось скорее удостовериться собственными глазами в их смерти; она боролась между этими двумя желаниями. Наконец материнское чувство взяло верх; оставив старика, она кинулась в кабинет.

Какое ужасное зрелище предстало ее взору!.. На полу лежали трупы ее детей! Она не хотела верить, что все было кончено… Она кидалась то к одному, то к другому, прислушивалась, не бьются ли все еще их сердца… Все было тщетно.

– Они мертвы! Мертвы! – жалобно повторяла Тофана.

Она уже была не в силах плакать; но зато стонала так, как редко может стонать человек. Вдруг она дико расхохоталась.

– А еще говорят, что есть Бог!.. Но разве Он мог бы допустить подобное злодеяние?.. О, горе тем, которые лишили меня моих детей!.. Бога нет!.. Нет никакого небесного правосудия!.. Пациано!.. Презренный Пациано!.. Ты был орудием чудовищ, которые убили моего сына… ты должен умереть… потом я отомщу другим… я вырву твое сердце…

С этими словами она ринулась к двери, но хитрец Пациано запер ее, как только избавился от Тофаны.

Графиня начала барабанить по двери кулаками и звать Пациано. Вид ее был ужасен: в эту минуту она напоминала запертую в клетке львицу. Но вскоре лицо ее приняло самое мягкое, нежное выражение, и она снова опустилась на колена возле тел своих сыновей, целуя и прижимая их к себе.

– О! о! о! – застонала она опять. – У меня нет больше детей… О! о! о!.. Да, черный всадник не напрасно сказал мне: «мы даже можем назвать тебе имена двух персон, которым твое искусство будет стоить жизни»… Вот эти персоны… мои собственные сыновья!.. Разве они не умерли от яда, составленного мною?.. Верх моего искусства, aqua tofana, свел их в могилу!.. Но это слишком жестокое наказание за то зло, которое я делала другим!.. Марио, Паоло, откройте же глаза!.. Не может быть такого, чтобы вы умерли!.. О, неужели вы умерли, так и не сказав мне ни единого ласкового слова?.. Не назвав меня матерью?.. Нет, нет! Я не могу допустить такой мысли!.. Я уверена: сейчас свершится чудо… и вы ответите мне… Но если нет Бога, то не может быть и чудес!.. О, Пациано! Напрасно ты надеешься избежать моей мести!.. Я убью тебя!..

Неистовство ее внезапно было прервано легким шумом; оглянувшись, она увидела перед собой маркиза Луиджи Альбрицци, вошедшего через потайную дверь, не знакомую Тофане.

Лицо его выражало полнейшее спокойствие, спокойствие человека, совесть которого абсолютно чиста. В руках он держал небольшую курильницу, из которой поднимался белесоватый, густой пар, производивший ошеломляющее действие на вдыхавших его, но не лишавший между тем сознания. На груди маркиза висел маленький флакон с каким-то спиртом, предохранявшим его от влияния пара.

Альбрицци медленно приблизился к Великой Отравительнице. Та хотела было броситься на него, но не смогла найти в себе сил даже для того, чтобы подняться.

– Да, это я! – произнес он насмешливо, отвечая на ее преисполненный ненависти взгляд.

Она пыталась заговорить, но и этого оказалась не в состоянии сделать.

– Да, это я, Елена Тофана! – продолжал он. – Ты за горсть золота умертвила мою дорогую сестру, которую я любил больше всего на свете. Дабы отомстить за ее смерть, я убил графа Лоренцано, заставив его мучиться целый месяц… Я же убил и этих детей, в которых заключалось все твое счастье… убил с твоей же помощью… Ха-ха-ха! Екатерина Медичи так доверяла своему Пациано, а он-то и изменял ей на каждом шагу… Именно он заманил сюда твоих детей… именно он дал им отравленного твоим ядом вина… Разумеется, все это он сделал по моей инициативе… Да, Великая Отравительница, каждому воздастся по заслугам его!.. Согласись: ты недостойна вкушать радостей матери!.. Я мог бы убить и тебя, но не хочу: мертвые не страдают; а я желаю, чтобы ты страдала столь же ужасно, сколь ужасно, по твоей милости, страдал я!.. Моя задача окончена; чрез час меня уже не будет в Париже; со мной, разумеется, уедет и граф Филипп де Гастин… Не старайся проследить наш путь: твои усилия будут напрасны… Предупреждаю: если тебе удастся найти нас, ты горько раскаешься в этом… Итак, прощай, Елена Тофана, прощай навсегда!.. И напоследок хочу дать тебе один хороший совет: когда похоронишь своих детей, отправляйся в монастырь и проведи там остаток жизни в посте, молитве и чистосердечном раскаянии. Быть может, Бог простит тебе то, чего не могут простить люди. Если же ты продолжишь свою адскую миссию, то тебе будет худо, Елена Тофана!.. Ты воображаешь, что сегодня испила горькую чашу до дна, но, вероятно, сильно ошибаешься!.. Возможно, Провидение поразит тебя еще сильнее, чем сегодня!.. Что ж, я сказал все, что хотел. Прощай!

Луиджи Альбрицци исчез.

И – последний и странный эффект дурманящего средства – в тот самый момент, как Тофана неимоверным усилием воли повернула голову к уходящему врагу, оба ее виска пронзила боль столь острая, что она уже не смогла ей противостоять: тело ее обмякло, глаза закрылись, и, потеряв сознание, она повалилась на пол, рядом с трупами сыновей.

Тем временем, сразу же по получении записки Пациано, то есть примерно в полпервого дня, Екатерина Медичи покинула Медон ради возвращения в Париж.

Несшие ее носилки мулы были выносливыми; королева приказала мчать во весь опор. В два часа она была уже в Лувре. Ничто не доказывало, чтобы кто-либо знал о том обстоятельстве, вследствие которого она вынуждена была оставить охоту. Слуги и солдаты держались столь же бесстрастно, как и прежде. Пажи преспокойно играли в своем зале.

– Это хорошо, – подумала Екатерина. – Если Тофана серьезно тронулась умом, то Пациано сумел это скрыть.

Она направилась в свой рабочий кабинет.

– Подождите здесь, – сказала она сопровождавшему ее Маларету.

Войдя в комнату, королева-мать невольно вздрогнула, увидев лежащими на полу не только сыновей Тофаны, но и саму графиню.

– Вероятно, она отравилась, чтобы хоть в могиле быть вместе со своими детьми, – заключила она.

Но, приглядевшись к Великой Отравительнице внимательнее, она убедилась, что ошибается.

– Она только в обмороке, – пробормотала Екатерина. – Несколько капель укрепляющего лекарства приведут ее в чувство… Но где же Пациано?.. Что же он не помог ей?.. Должно быть, испугался и убежал в соседнюю комнату… Пациано! Пациано!

Она достала из кармана пузырек с укрепляющим лекарством, разжала Тофане рот и влила несколько капель, и тут ее взгляд упал на стоявшую на столе бутылку испанского вина, приготовленную для адмирала де Колиньи.

«Как могло пажам прийти в голову пить вино… да еще в моем кабинете!.. Кто мог подать им эту мысль?» – недоумевала она.

– Пациано! Пациано! – снова позвала она раздраженным, нетерпеливым тоном.

Но Пациано все не являлся. Тем временем Тофана начала приходить в себя. Екатерина подложила ей под голову бархатную подушку и позвала виконта де Маларета.

Тот прибежал на ее зов.

– Посмотрите, пожалуйста, где мой первый камердинер Пациано.

Лейтенант гвардейцев подошел к той двери, в которую недавно так тщетно стучалась Тофана. Теперь она была уже не заперта, и виконт смог свободно пройти в комнату Пациано. Но не сделал он и трех шагов, как громко вскрикнул.

– Что там? – вопросила Екатерина.

– Извольте сами взглянуть, ваше величество, прошу вас, – ответил лейтенант.

– Но что с вами? Почему вы так побледнели?.. А!..

Взгляд ее упал на труп Пациано; очевидно, тот был убит ударом кинжала в грудь.

– О! И его не пощадили! – воскликнула Екатерина после небольшой паузы, во время которой с ужасом и сожалением смотрела на убитого. – Но кто же убил его? За что?

– Госпожа… – промолвил виконт де Маларет, указывая на листок бумаги, прибитый стилетом к спинке кресла.

– Что это? – воскликнула королева-мать. – Дайте сюда, виконт!

Маларет снял листок и протянул хозяйке, которая прочла следующее:

Тонкие и бледные губы старой королевы еще больше бледнели и истончались по мере того, как она, не произнося ни слова, проговаривала про себя каждое слово, каждую фразу этого дерзкого письма.

Пациано был предателем!.. Предателем, продавшимся маркизу Альбрицци!.. Нужно наказать этого наглеца, так насмехавшегося над ней!

– Маларет, – промолвила она прерывистым голосом, – возьмите двадцать человек солдат… слышите: двадцать… а то и всех сорок, и отправляйтесь с ними немедленно в особняк д’Аджасета, где вы схватите, живыми или мертвыми, двух проживающих там господ: маркиза Альбрицци и шевалье Карло Базаччо. Ступайте, нельзя терять ни минуты!

Виконт де Маларет торопливо удалился, между тем как королева принялась снова перечитывать записку маркиза.

– Неужели, ваше величество, вы думаете, – раздался вдруг голос Тофаны, неслышно приблизившейся к Екатерине, – что господин Маларет застанет маркиза Альбрицци и графа де Гастина на месте?.. Или, по-вашему, они так глупы, что так и сидят в особняке д’Аджасета, ожидая, пока за ними придут?.. Поверьте, госпожа: их уж и след простыл! Вам их не достать.

Екатерина мрачно сдвинула брови; вопреки своей воле, она вынуждена была признать, что Тофана права.

– Но неужели вы не желаете отомстить Альбрицци? – спросила она. – Или забыли уже, что именно он умертвил ваших сыновей, Марио и Паоло! Неужели мы так все и оставим?

Тофана бросила мрачный взгляд на заколотого кинжалом слугу.

– Если бы маркиз Альбрицци не убил его, то это сделала бы я! – проговорила она глухо.

– Но убийство ваших детей… пусть его совершил и Пациано… но ведь действовал-то он, конечно же, по приказу Луиджи Альбрицци… Неужели вы простите маркизу убийство ваших детей?

Глаза Тофаны блеснули странным огнем.

– Я никогда не прощаю… но я могу забыть… я хочу забыть все!

На лице королевы отразилось глубочайшее изумление.

– Вы хотите… вы можете забыть? Вы! – воскликнула она.

– Да. Я побеждена и должна покориться. Не угодно ли будет госпоже королеве приказать, чтобы тела моих сыновей отвезли туда, где я могла бы вдоволь над ними поплакать.

– А когда наплачетесь, что будете делать тогда?

– Выплакав все мои слезы и похоронив их, я, с разрешения вашего величества, уеду из Франции…

– И куда же вы отправитесь?

– В какой-нибудь итальянский монастырь. В Рим… Милан… Неаполь… Туда, где меня примут.

– Гм! Вы говорите искренне, графиня? Вы совершенно отказываетесь от мести?

– Да, госпожа, отказываюсь. С этого дня я всецело посвящу себя молитве.

С этими словами Тофана, пройдя в кабинет, опустилась на колени перед трупами близнецов, на лбу каждого из которых она запечатлела медленный прощальный поцелуй.

Королева-мать, не отводившая от нее взора, пожала плечами, словно говоря: «Да она сошла с ума!.. Уже разучилась ненавидеть!.. Совершенно обезумела!.. Ее детей убили, а она не желает мстить!..»

Тофана между тем, склонившись над Марио и Паоло, или скорее тем, что некогда было Марио и Паоло, нежно шептала близнецам, словно те были живыми:

– Нет-нет!.. Не верьте этому, дети мои!.. Не верьте!.. Я солгала… Я не забыла, не забуду до тех пор, пока в моих жилах течет хоть капля крови!.. Я отомщу, жестоко отомщу. Но пусть никто не знает этого… ведь мне могут помешать!..

Говорят, злых людей в мире больше, чем добрых. Мы, в свою очередь, не такие пессимисты: мы, напротив, полагаем, что нехорошие люди – в меньшинстве на этой земле. Найти подтверждение нашим словам совсем не сложно. Вот наш рецепт богачам: рассыпайте, сейте вокруг себя золото, и даже если ваши благие деяния породят нескольких неблагодарных, вскоре вам придется собирать огромный урожай признательности и любви. Вечных любви и признательности. Память о хорошем не стирается – как и воспоминание о плохом, увы! Но согласитесь: оставить после себе первое гораздо приятнее, нежели второе!

Возьмем, к примеру, путешественника, коему доведется пересечь сегодня этот милый промышленный городок Ла Мюр, расположенный в восьми льё от Гренобля, который был всего лишь деревушкой в то время, когда происходит наша история, в 1571 году, то есть ровно триста лет тому назад…[38]

Так вот: пусть этот путешественник расспросит по этому поводу, не буржуа, буржуа не знают легенд, их интересуют лишь их экю, простого крестьянина, особенно крестьянку (обычно именно женщины, от матерей к дочерям, передают восхитительные и трогательные истории)…

И мы можем поспорить: вышеуказанная крестьянка тотчас же, от начала и до конца, расскажет ему легенду о доброй фее, так называемой Барышне… Барышне, которая триста лет назад на протяжении ровно двух месяцев каждую ночь простирала свою опекунскую длань над деревушкой Ла Мюр, где Господь дозволил ей провести эти шестьдесят дней, прежде чем призвать к себе.

Каждую ночь на протяжении этих двух месяцев сия Барышня (так ее прозвали из-за того, что она везде появлялась, покрытая белой вуалью, словно дева) совершала какой-нибудь щедрый поступок: то пастух, потерявший барана, получал от нее двух; то пахарь, лишившийся всего урожая вследствие бури, покупал себе на золото, оставленное ею в уголке его риги, столько зерна, что еще год ни в чем не нуждался; то несчастная девушка, никогда не бывавшая замужем из-за отсутствия у нее приданого, вдруг приобретала оное; то больной старик выздоравливал благодаря оплаченным Барышней хлопотам и лекарствам местного костоправа.

Короче говоря, Барышня ничего не жалела для счастья и радости обитателей Ла Мюра – ни заботы, ни подарков, ни учтивости. Досадно, что она занималась ими всего два месяца, так как задержись она в Ла Мюре еще месяца на два, им бы и желать уж было нечего.

Если читатель соизволит обратиться к главе XIII первой части нашей книги, он получит простейшее объяснение как всех этих благодеяний, так и присутствия в конце весны и начале лета 1571 года в деревушке Ла Мюр Барышни.

Барышней была Бланш де Ла Мюр, жена графа Филиппа де Гастина. Бланш де Ла Мюр, которая, как мы помним, сказала Альберу Бриону и Тартаро, готовым выбросить в реку обнаруженное ими в тайнике проклятое золото, золото предательства, золото, выданное бароном дез Адре Клоду Тиру, мажордому, в обмен на продажу его хозяев и благодетелей:

– Нет, не выбрасывайте это золото. Мы пустим его на благие цели; я сама этим займусь. Пока мой достопочтенный супруг будет мстить за пролитую кровь, я – пусть это страшное преступление и лишило меня всего, что я имела – хочу, чтобы каждый мой шаг оставил на этой земле след, который принес бы радость простым людям.

И если когда-то прекрасная душа благородно посвящала себя достойному предприятию, то это, несомненно, была душа Бланш де Ла Мюр!

Впрочем, задачу ей облегчало то, что у нее хватало помощников. Прежде всего, у нее был Жан Крепи, костоправ. Потом – все семейство Брионов. Даже старый папаша Фаго хвастался, что иногда оказывал содействие, в этом отношении, Барышне. «Творя добро, – говорил этот славный человек, – я даже помолодел немного».

Бланш указывали домишко, куда пришла беда, где пролились слезы, и она тотчас же решала так или иначе помочь, утешить.

Жан Крепи, Жером Брион либо Альбер были смышлеными и усердн ми исполнителями ее благодеяний.

Так, довольно-таки быстро, и протекало время для жены графа Филиппа. Вот еще один способ убить время, который мы бы советовали тем, кто, имея полные сундуки золота, тоскуют, не находя себе занятия, с утра до ночи. Давайте, давайте, давайте – и выслушивая бесконечно благодарности и благословения, вы не будете скучать ни минуты!

Из писем Тартаро Бланш знала, что Филипп успешно продолжает в Париже свою миссию мести и наказания. И уже одно это, вероятно, было для нее огромной радостью. Но не менее приятно, возможно, было ей думать и о том, что в то время как, словно ангел возмездия, ее муж творит безжалостный и ужасный суд, она, в свою очередь, будто ангел милосердия, дарит радость и усладу сердцам печальным и несчастным.

В этом была некая компенсация: в Париже Филипп вызывал ужас и хулу, в Ла Мюре Бланш порождала улыбки и слова благодарности.

Так или иначе, прошла почти неделя с того дня, когда, склонившись над телами своих умерших детей, своих убитых Луиджи Альбрицци сыновей, Тофана прошептала в последнем поцелуе:

– Я за вас отомщу!

Близился к концу день 12 июля, уже начало смеркаться – шел, должно быть, уже девятый час.

Матиас Бержо, виноградарь, сидел с женой на крыльце своего дома, на окраине деревушки Ла Мюр. Оба весело болтали о разных разностях, как порядочные люди, которые под вечер не знают других забот, как отдохнуть, вдыхая свежий воздух и ведя неспешные разговоры, как вдруг в уже начавшем сгущаться мраке им показалось, что что-то тащится по дороге в их направлении.

Что-то необычное, так как Красавчик – именно такую кличку виноградарь дал своему псу – принялся сердито рычать.

– Будет, будет, Красавчик, успокойся, – сказал Матиас Бержо. – Да что с тобой такое, дружок?

– Вот видишь! – промолвила Пьеретта, жена виноградаря. – Даже собака всполошилась, как ты и я, из-за того, что там копошится.

– Да-да… Похоже, это монах в накинутом на голову капюшоне.

Матиас Бержо вознамерился встать, но Пьеретта схватила его за рукав.

– Не ходи туда, голубчик! – прошептала она. – Монах… на дороге… да еще в такой час… Не нравится мне это. Куда ему идти? Разве тут есть поблизости монастырь?

– Приближается!

– Да, приближается, но поверь мне, Матиас: нам лучше не ждать, пока он подойдет. Вернемся-ка лучше в дом.

– Однако же… Довольно, Красавчик, довольно!.. Ко мне!.. Да замолчи ты, Красавчик, несносный!..

Менее испуганный или более любопытный, чем его хозяйка, пес, вместо того чтобы вернуться, с лаем понесся навстречу подозрительному предмету.

Этим предметом оказался не монах, как решил виноградарь: то была женщина. Но, по правде сказать, предположение Матиаса Бержо, пусть и ошибочное, имело свое оправдание, так как вышеупомянутая женщина была в коричневом платье и накидке того же цвета, очень похожих по форме на монашеское одеяние.

Передвигалась она с трудом, опираясь на посох. Оказавшись уже в нескольких шагах от крестьян, она вдруг остановилась и голосом, скорее раздраженным, нежели жалобным, спросила:

– Вот, значит, как привечают несчастных в этой деревне? Спуская на них собак?

– Красавчик!.. – рявкнул Матиас Бержо. – Если я сейчас подойду, разбойник, уж ты у меня схлопочешь!

И, уже обращаясь к своей половине, он прошептал:

– Это женщина…

– Слышала, не глухая, – проворчала Пьеретта. – Должно быть, нищенка.

Красавчик наконец изволил, хотя и с очевидным неудовольствием, пропустить нищенку.

– Наша собака не привыкла видеть в столь поздний час возле нашего дома незнакомцев, потому так и беснуется, – сказал виноградарь. – Но не всё, что шумит, кусает! Присаживайтесь, вот мой стул. Не желаете ли покушать или выпить чего? Мы рады поделиться тем, что имеем.

Нищенка села, скорее даже упала, на предложенный стул, а затем промолвила:

– Я не голодна, но стакан воды выпью с удовольствием.

– Воды пополам с вином, – сказала Пьеретта. – Утомленному человеку полезно выпить немного вина.

– И было бы странно, – добавил Матиас, – если бы в доме виноградаря пили одну воду!

Пьеретта принесла на тарелочке наполненный до краев кубок; нищенка выпила его одним залпом.

– Гораздо лучше одной воды, правда? – заметил Бержо.

– Я ведь сейчас в Ла Мюре, так ведь? – спросила нищенка, не обращая внимания на добродушное замечание виноградаря.

– Да, – ответила Пьеретта. – Вы, быть может, идете к кому-то из деревни?

– Я иду – или, скорее, шла, так как уж и не знаю, хватит ли мне сил дойти – в Лесной домик. Вы такой знаете?

– Черт возьми! Знаем ли мы Лесной домик!.. Жилище Жерома Бриона!.. Разумеется!

– Это далеко отсюда?

– Вовсе нет! Слева, вон там, прямо напротив нашей двери, если бы было светло, вы бы увидели тропинку, что бежит через поле. Так вот: она ведет прямо к Лесному домику… Вы, должно быть, где-то слышали, что там можно остановиться на ночлег?

Нищенка утвердительно кивнула.

– Да, – сказала она. – В Монтеньяре меня заверили, что Жером Брион – добрый человек, который не откажет мне в охапке соломы в уголке гумна, на которой смогут передохнуть мои разбитые, наболевшие члены…

– О, да! – сказал Матиас Бержо. – Жером Брион действительно добрейшей души человек… но мне кажется, что и кроме него есть еще добрые люди в Ла Мюре… Если вы очень устали, то вместо того, чтоб идти в Лесной домик, могли бы…

– Что? Что? Что она могла бы? – оборвала мужа Пьеретта, ударив кулаком по спине. – Что она могла бы? Ты никак сошел с ума? Разве у нас постоялый двор, чтобы принимать всех? Женщине указали Лесной домик – так пусть туда и идет. Разве что, чтобы не заблудилась, ты проводишь ее.

– А! Да-да, конечно… я с удовольствием провожу вас, голубушка, – сказал Бержо, поспешив обуздать, при посредстве жены, свой порыв великодушия и сострадания. – Пьеретта права: вам здесь было бы неудобно, между тем как в Лесном домике…

– Что ж, пойдемте, – молвила нищенка, вставая. – И спасибо за информацию и стакан вина, мадам.

– Не за что! – отвечала Пьеретта. – Всякий делает, что в его силах… мы люди бедные и не можем следовать позывам нашего сердца… Доброго вечера!

– Не желаете ли опереться на мою руку? – предложил Матиас Бержо, когда они чуть отошли от дома.

– Нет, – ответила нищенка. – Вам было бы не так-то просто подладиться под мою походку.

– Вот как! Но почему же?

– Потому что она у меня не такая, как у всех.

– А!

Виноградарь не понимал; лишь через несколько минут ходу рядом с нищенкой он увидел, хотя и не смог себе этого объяснить, что та имела в виду, говоря, что ее походка не такая, как у всех. И в этом она сказала истинную правду, так как ее метод передвижения был крайне необычным: на его пять шагов в заданном направлении она делала четыре вперед и два назад, продвигаясь вперед очень медленно, продвигаясь и в то же время отступая назад.

– Ого! – изумился Матиас Бержо после третьего или четвертого замеченного им повторения такого хода своей спутницы. – Долго ж нам так придется идти! С чего это вам взбрело в голову продвигаться вперед и тут же отступать назад?

– Это результат одного обета, – отвечала незнакомка серьезным голосом. – Только не смейтесь, мой друг: любой искренне исполняемый обет заслуживает уважения. Я поклялась дойти так от Парижа до Рима.

– Правда? И когда вы вышли из Парижа?

– Три месяца тому назад.

– Гм… Не много же времени – с вашей-то манерой – у вас ушло на то, чтобы преодолеть сто сорок льё! Однако вы правы: раз уж эта манера – результат данного вами обета, мне не стоит над нею смеяться. Разве что ног ваших жалко.

– У нашего Господа Иисуса Христоса они были в еще более жалком состоянии, когда его распяли.

– Да-да, конечно… Честное слово: я вами восхищаюсь! Это так прекрасно – страдать ради Господа! Да и этот поход в Рим вы, вероятно, предприняли для того, чтобы просить о чем-то святого отца?

– Да. Я совершила дурной поступок и теперь хочу попросить за него прощения перед папой.

– Ого!.. Я сильно удивлюсь, если папа вам его не дарует, так как, на мой взгляд, вы его заслужили… Но потерпите немного: еще шагов двести-триста – и мы будем у Лесного домика. Триста шагов для меня… так как вам их придется сделать как минимум на треть больше… Но что с вами? Вам нездоровится?.. Сможете идти?

Нищенка остановилась и, пошатываясь, согнулась вдвое.

– Да, нездоровится, – пробормотала она. – Знали бы вы, как я страдаю!

– Ночь хорошего отдыха пойдет вам на пользу.

– Вы уверены, что Жером Брион не откажет мне в гостеприимстве?

– Абсолютно уверен!.. Хоть он теперь и самый богатый человек в Ла Мюре, сердце у него по-прежнему золотое. Барышня для него ни на что не поскупилась, хотя и других, в общем-то, не обидела.

– Барышня? Что еще за Барышня?

– Действительно, какой же я глупец! Ведь вы не можете ее знать… Видите ли: Барышня – наша добрая фея, которая покровительствует Ла Мюру в целом и Жерому Бриону в частности. С тех пор как она тут поселилась, Жерому Бриону, не на что больше жаловаться: раньше у него было две коровы в стойле, а теперь – четыре. Его жена Женевьева и дочери Луизон и Антуанетта обзавелись красивыми праздничными платьями. А совсем недавно он еще и виноградник купил. Конечно, никто у нас не завидует счастью Жерома, так как, повторюсь, он – прекрасный человек, однако ж вот бы мной так заинтересовалась фея!.. Я тут намедни просил у нее пять экю, которых мне не хватало для покупки осла, так на отказ нарвался, хотя, казалось бы…

– Мы еще не пришли?

– Куда?

– К Лесному домику.

– Ах, да… я и забыл уж, за разговорами… Пришли: вот он, прямо перед вами!

– Постучите же скорее, прошу вас… так как… я не могу… Мне кажется… настал мой… последний час… Господи, сжалься надо мной!..

С этими словами нищенка вдруг упала наземь. Матиас Бержо несколько секунд смотрел на нее, не зная что делать, но затем решительно направился к обиталищу Жерома Бриона – уединенному домику, спрятавшемуся среди деревьев.

Хотя было еще не слишком поздно, двери и ставни этого жилища были закрыты, герметично закрыты: ни единого луча света не проникало в него снаружи, изнутри не доносилось ни единого звука!

«Неужели они все уже легли?» – подумал виноградарь. Он громко постучал в дверь. Никакого ответа не последовало. Матиас Бержо постучал снова.

Наконец, через несколько секунд, послышался голос Жерома Бриона:

– Кто там?

– Друг, Матиас Бержо, открывайте… открывайте скорее! Я привел к вам бедную больную женщину!

Дверь отворилась, и на пороге показались Жером Брион и его сын Альбер.

– Где эта бедная женщина?

– Вот тут, на земле… она, кажется, умирает.

– Но кто она такая?

– Да я и сам знаю не больше вашего! Хотя нет: я знаю – с ее собственных слов, – что она идет в Рим… делая четыре шага вперед и два назад… чтобы увидеть папу… дала зарок… Вышла из Парижа три месяца тому назад… В Монтеньяре, вроде бы ей сказали, что Лесной домик – этакий дом милосердия… Такие вот дела.

Объяснения Матиаса Бержо были не очень понятными, но их тем не менее хватило для того, чтобы Жером Брион и его сын поняли, какая возможность совершить добрый поступок им представилась.

Этой женщиной была Тофана, которая, дабы сделаться неузнаваемой, без раздумий пожертвовала остатками – все еще прелестными – молодости и красоты. Тофана, которая за несколько часов при помощи едких и обесцвечивающих веществ превратилась в безобразную старуху.

Старой ее делали седые волосы; безобразной – многочисленные морщины. Наконец, дабы всецело войти в роль, которую она намеревалась играть, Тофана не остановилась даже перед нанесением себе физических увечий, потому что раны на ее ногах были делом ее же рук.

Сама о том не догадываясь, Луизон была права, когда воскликнула: «Такое впечатление, что она шла по колючкам!». Тофана действительно умышленно и добровольно босой прошла через колючие кустарники и каменистые горные тропы Монтеньяра – разве не нуждалась она в том, чтобы над ней сжалились?

Поэтому замечание Матиаса Бержо, пусть и казавшееся весьма здравым, на семейство Брионов не произвело ровным счетом никакого впечатления.

– Кто бы ни была эта женщина, чем бы она себя ни попрекала, – ответил Жером, – она несчастна, больна, поэтому наш, честных христиан, долг – облегчить ее страдания как телесные, так и душевные. Спасибо тебе, Матиас, за то, что привел ее к нам.

– Да ладно, чего уж там! Если кого и благодарить, то жителей Монтеньяра, которые и подсказали мне, что эта женщина сможет обрести приют в вашем доме.

– Мы и их поблагодарим, не волнуйся. Спокойной ночи, Матиас!

«Ба! – думал виноградарь, удаляясь. – Похоже, благодаря этой Барышне, у Брионов теперь денег – куры не клюют. Радуются тому, что других бы повергло в тоску! На их месте, наверное, и я бы не отказался позаботиться об этой старухе».

Тот еще был завистник, этот господин Матиас Бержо! Теперь понятно, почему Барышня отказала ему в пяти экю на покупку осла.

Едва виноградарь ушел, Тофана тяжело вздохнула и открыла глаза.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Женевьева, склонившись над ней.

Тофана сделала вид, что постепенно приходит в себя и, придав голосу растроганные интонации, ответила:

– Лучше, гораздо лучше! Но я вас обеспокоила, отяготила… простите меня!

Она попыталась приподняться.

– Мне хватит и небольшого уголка на вашем гумне, пучка соломы, – продолжала она.

– Ну-ну, не беспокойтесь, – произнес Жером. – Вас разместят там, где нужно. Жаль только – мы как раз с сыном об этом говорили, что сейчас в деревне нет одного нашего старого друга, который немного сведущ в медицине, а то бы он быстро вылечил ваши ноги.

– Да, – подтвердила Антуанетта, – жаль, что Жан Крепи уехал.

– Что ж, постараемся обойтись без него, – продолжал Жером. – Прежде всего вас нужно уложить в удобную постель. Моя жена и дочери отведут вас… отнесут, если вам трудно идти.

– О, я дойду и сама. Но прежде… Не должны ли вы ли узнать, кого приютили у себя. Я жена одного парижского торговца. Меня зовут Тереза Перье. Я…

– Можете досказать остальное позднее, если вам будет угодно, – прервал ее Жером Брион. – Сейчас же, повторюсь, вам необходимы отдых и покой. Идите, идите, госпожа Тереза. Поговорим завтра. Спокойной ночи.

Поддерживаемая матерью и дочерьми, Тофана поднялась по лестнице на второй этаж, где находились спальни, – Альбер уступил богомолке свою. Это ему предстояло провести ночь на гумне, пока к ночи следующей ему подобрали бы лучшее ложе.

В тот момент, когда четыре женщины исчезли в одной стороне, со стороны другой открылась дверь и вошла Бланш. Альбер подбежал к своей дорогой госпоже.

– Мадемуазель, привели бедную женщину, которая…

– Я все слышала, – жестом остановила его излияния Бланш и, улыбнувшись, добавила: – Ведь в качестве доброй феи я обязана все слышать и видеть, не так ли?

– Вне всякого сомнения, – произнес Жером Брион. – Но вследствие этого вам пришлось ужинать одной, мадемуазель, а это не очень вежливо…

– Ради доброго дела ни с кем не следует церемониться, мой милый Жером. К тому же что нам мешает сесть за стол теперь? О, я еще не ужинала – вас ждала.

– Да, – сказал Альбер, – пора ужинать. Не знаю, повинны ли в том добрые дела, но я страшно проголодался.

С первого же дня пребывания мадемуазель Бланш в их доме Брионы единодушно решили, что они продолжат относиться к новоиспеченной графине де Гастин со всеми подобающими ей почестями.

С этой целью они вели себя скорее как слуги, нежели как хозяева. Но по просьбе молодой девушки, а так как просьбы оказалось недостаточно, то и по ее приказу, вскоре эти славные люди отбросили всяческие по отношению к ней церемонии. Короче, по истечении какого-то времени – и то скрепя сердце – они согласились трапезничать с Бланш за одним столом, впрочем, внимательно следя за тем, чтобы она ни в чем не знала нужды.

Опасаясь нежелательных визитов, да и просто в качестве меры предосторожности, Брионы всегда тщательно закрывали и двери, и окна.

Этим и объясняется тот факт, что Матиас Бержо, постучавшись в калитку их дома, едва не счел, что его обитатели спят.

Фея же на свои ночные прогулки всегда выходила через заднюю дверь, ту, что вела в сад.

Итак, Бланш, Альбер и Жером Брионы уселись за стол; за едой они разговаривали о путешественнице. Через пару минут к ним присоединились Антуанетта и Луизон. Женевьева – госпожа Брион – подошла чуть позже; уложив Терезу Перье, она направилась на кухню, дабы вскипятить для больной молока с медом.

– Сходи попроси мать предупредить меня, когда молоко закипит, – сказала Бланш Луизон, – я сама отнесу его этой несчастной женщине.

Жером нахмурился.

– Почему бы и нет? – весело спросила молодая графиня. – Двух ваших дочерей, мой друг, она уже видела, – само время показаться и третьей.

– Конечно, – ответил крестьянин, – это было бы большой честью для меня – дать кому бы то ни было понять, что я являюсь вашим отцом, госпожа. Но не благоразумнее ли было бы…

– О! – прервал его Альбер. – Это ведь женщина, пожилая женщина! Мадемуазель нечего опасаться.

Луизон и Антуанетта согласились с братом; не возражала против того, чтобы Барышня поднялась к богомолке, и Женевьева. Инстинктивному недоверию Жерома оставалось лишь умолкнуть! Бланш – в сопровождении Луизон – понесла больной чашку молока.

Тофана, как можно догадаться, еще не спала. При шуме осторожно приоткрывшейся справа от ее кровати двери она повернула голову к двум на цыпочках вошедшим в комнату девушкам, и вздрогнула, узнав, при свете стоявшей рядом с ней, на столе, лампы, в одной из этих девушек Бланш де Ла Мюр.

Она задрожала от радости. Голубка сама летела к сове; ягненочек сам шел к волчице. На такое она даже и не рассчитывала!

Бланш, с чашкой в руке, подошла к кровати.

– Выпейте это, сударыня, – сказала она звонким голосом. – А потом постарайтесь уснуть, чтобы забыть вашу усталость и страдания.

Тофана улыбнулась.

– Как не забыть мне усталость и страдания, когда сам ангел меня к тому призывает! – промолвила она. – Смею спросить: вы тоже дочь господина Жерома Бриона, мадемуазель?

Бланш утвердительно кивнула головой.

– Это моя сестра Бланш, – сказала Луиза.

– Бланш! – повторила Тофана. – Красивое имя! Такое же красивое, как и вы сами, дитя мое!

Молодая графиня поднесла чашку к губам Великой Отравительницы, и та принялась пить, пить медленно, словно смакую каждый глоток этого горячего и живительного напитка. В действительности же ей в этот миг просто хотелось вдоволь насмотреться на ту, которой предстояло стать ее жертвой!

Тем временем чашка опустела.

– Ну вот, – проговорила Бланш, – теперь спите, а завтра, как проснетесь, мы перевяжем ваши раны.

– О, вы слишком добры ко мне, несчастному существу! Если б вы знали, какая я великая грешница, то, вероятно, отвернулись бы от меня с ужасом…

– Одному лишь Богу решать, совершали ли вы ошибки, – заметила Бланш. – Что до нас, то пока вы находитесь под нашим кровом, наш единственный долг – любить вас и всячески вам помогать. Спите же, спите покойно! Поговорим завтра, и, возможно, в обмен на ваши признания мы сможем посоветовать вам нечто такое, что даст вам лишнюю надежду на отпущение грехов. До завтра!

Бланш и Луизон удалились.

– Бог! Бог! – пробормотала Великая Отравительница, и в ее обращенном на дверь, за которой скрылись девушки, взгляде зажегся привычный свирепый огонь. – Еще посмотрим, спасет ли ее этот Бог, о котором она без конца говорит!.. Ха-ха-ха! Существуй он в действительности, этот ее Бог, разве позволил бы он мне выяснить, что она все еще жива… чтобы убить ее. Нет! Нет! Бога не существует! Будь иначе, разве допустил бы он смерть моих детей? Моего Марио! Моего Паоло!

Из груди Тофаны вырвался такой тяжелый вздох, словно вместе с ним ушла частичка ее сердца.

– О, как я за них отомщу! – проговорила спустя несколько секунд эта мерзавка, улыбаясь, улыбаясь какой-то своей зловещей мысли…

Часы на церкви деревушки Ла Мюр пробили десять. Когда Барышня решала остаться дома и не выходить на ночную прогулку, для всех обитателей Лесного домика наступали часы покоя и безмятежности; в противном случае никто из Брионов не ложился до ее возвращения.

На этот вечер никаких планов фея не строила, поэтому, пожелав ей доброй ночи, отец, мать, дочери и сын отправились спать.

Что до сына, то мы знаем, что вследствие того, что он уступил свою спальню больной, его ложе в эту ночь состояло из пучка соломы на гумне, но никто на это не сетовал, да и он сам не жаловался.

Прежде чем вернуться к себе, Бланш, опять же, на пару с Луизон, своей любимицей, решила еще раз взглянуть на бедную женщину, – удостовериться, что та уснула.

«Бедная женщина» спала, и спала крепко, – или по крайней мере, так можно было решить, так как глаза ее были закрыты, и когда девушки приподняли занавес над ее постелью, она даже не пошевелилась.

– Забери лампу, Луизон, – попросила Бланш.

Луизон повиновалась.

– И, – продолжала Барышня, выходя из спальни больной, – оставь дверь комнаты приоткрытой на тот случай, если этой бедной женщине что-то понадобится ночью и она нас позовет, мы могли ее услышать.

Луизон выполнила и это поручение.

Однако едва посетительницы вышли, «бедная женщина», которая спала столь крепко, привстала на своем ложе и вся обратилась в слух.

Где находилась спальня мадемуазель де Ла Мюр – вот что она хотела узнать. И то, что она хотела узнать, Тофана вскоре узнала.

Спальня мадемуазель де Ла Мюр, самая уютная в доме, находилась в том же коридоре, что и спальни хозяев Лесного домика – отца, матери и детей. И по направлению шагов Тофана решила, что это должна быть первая комната слева после подъема по лестнице.

Луизон, с лампой в руке, переступила ее порог первой; Бланш вошла следом. На правах фаворитки, Луизон иногда позволяла себе небольшую непринужденную беседу со своей молодой госпожой. Так было и этим вечером.

– Мне помочь вам раздеться, мадемуазель? – спросила она.

Бланш улыбнулась.

– Спасибо, Луизон. Ты же знаешь, что с тех пор как я здесь, я обхожусь без камеристки. Но, если хочешь, можешь посидеть здесь, пока я буду заниматься вечерним туалетом. Ты мне не мешаешь.

Поспешив воспользоваться разрешением, Луизон присела на стул.

– Как думаете, мадемуазель, кем может быть эта старуха? – поинтересовалась она, когда Бланш начала распускать волосы.

– Право же, даже и представить себе не могу. Все, что меня волнует сейчас, – это чтобы она покинула этот дом менее печальной и страдающей, чем была по приезде сюда.

Луизон посмотрела на Бланш с восхищением.

– О, как вы добры, мадемуазель! – воскликнула она. – Так же добры, как и красивы… и это еще слабо сказано!

– А ты разве злая, Луизон? – вопросила Бланш, удивленная той пылкостью, с которой был сделан этот комплимент.

– Конечно, незлая. Разве можно быть злой, находясь возле вас? Но все равно мне до вас далеко… О, вы такая…

Бланш вновь улыбнулась.

– Ты себя недооцениваешь, Луизон! Ты прекрасная девушка, которая станет прекрасной женой… И, если верить тому, что мне рассказал твой отец, то есть кое-где… кое-кто, полностью в этом со мной согласный.

– Кое-где… кое-кто? – повторила Луизон, став красной как рак. – И кто же это? Где?

– Ну, ты даешь! Ты его прекрасно знаешь, – промолвила молодая графиня, проведя кончиками изящных пальцев по зардевшейся щеке юной крестьянки. – Не может быть, мадемуазель, чтобы вы ни о чем не догадывались! Ну да ладно, я вам подскажу: догадайтесь, кто написал эту записку, которую этим утром доставили мне сюда вместе с письмом для вашего отца?

Бланш протянула Луизон последнюю записку, которую прислал ей Тартаро – ту самую, как мы помним, которую Тофана прочла, как и письмо, к коему она прилагалась, во время вынужденного сна ее случайного оруженосца…

И из которой она почерпнула откровение – весьма неожиданное для нее, крайне пагубное для счастья Филиппа и Бланш, которое должно было помочь ей отомстить своим смертельным врагам.

Переданные гасконцем курьеру через несколько минут после его расставания с Великой Отравительницей, письмо и записка прибыли в Ла Мюр всего на двенадцать часов раньше «бедной богомолки».

Упреки Барышни, пусть и высказанные самым дружеским тоном, привели Луизон в еще большее замешательство. Казалось – честное слово! – еще чуть-чуть, и она расплачется – так велико было ее смущение! Но эта девушка не умела долго печалиться: уже в следующую секунду на смену тучкам в ее глазах пришло солнышко. При этом вопросе: «Догадайтесь, кто написал эту записку?» Луизон, забыв про слезы, воскликнула, рассмеявшись:

– Господин Тартаро!

– Господин Тартаро! – повторила Бланш, весело сымитировав интонацию голоса младшей дочери Жерома Бриона. – Так вот, мадемуазель… вы ведь не знали… ваш отец не сказал вам, как мне… что господин Тартаро упоминает об одной девушке и просит – от его, будущего мужа, имени – крепко поцеловать ее… еще более крепко, чем Антуанетту и госпожу Женевьеву?

– А вот и нет, а вот и нет, мадемуазель! – воскликнула Луизон. – Батюшка все мне рассказал, и должна вам признаться, этот поцелуй господина Тартаро мне очень приятен!

– А, ты признаешься! Вы только посмотрите на нее!.. Так почему же тогда…

– Я делала вид, что не помню? Простите, мадемуазель, была не права, что верно, то верно. Но это ведь не преступление, правда же, – любить того, кто любит тебя?

– Конечно же нет.

– О, господин Тартаро писал также батюшке, что вскоре он приедет в Ла Мюр вместе с господином Филиппом! Как вы, должно быть, рады, мадемуазель! Скоро вы вновь увидите господина Филиппа!

– Да, – сказала Бланш. – Тартаро и мне пишет об этом в записке. Филипп постоянно обо мне вспоминает, и вскоре я сама смогу в этом убедиться. Ах, как же мне не терпится воссоединиться с моим дорогим Филиппом, как же не терпится предстать перед ним и сказать: «Ты выполнил свой долг и всецело заслужил мою любовь и мою признательность, о, мой дорогой муж! Господь сохранил меня для тебя! Я безумно тебя люблю и уважаю!»

В порыве этих приятных эмоций Бланш непроизвольно перевела взгляд на окно, вытянула вперед руки, и на секунду ей показалось, что она увидела того дорогого ее сердцу человека, которому были адресованы эти слова.

В это же время – каждый выражает любовь как может! – Луизон, пусть и не умея читать, пожирала глазами записку, написанную Тартаро, листок бумаги, которого касалась рука Тартаро.

Мы полагаем, хотя и не возьмемся того утверждать, что, воспользовавшись тем, что Бланш на нее не смотрит, молодая крестьянка даже осмелилась поднести эту записку к губам.

Легкий шорох, донесшийся из коридора, немедленно вернул девушек с небес на землю.

– Что это? – спросила Бланш. – Ты слышала, Луизон?

– Да, мадемуазель, очень отчетливо.

– Может, больной стало хуже? Сходи посмотри.

Луиза взяла лампу и торопливо вышла.

Через несколько секунд она вернулась и сказала:

– Нет, она спит. Спит так крепко, как только можно. Наверное, это ветер в деревьях гуляет.

– Что ж, – весело заметила молодая графиня, – пора и нам баиньки. Поболтали – и хватит. Спокойной ночи, Луизон.

– Спокойной ночи, мадемуазель.

Крестьянка направилась к двери.

– И знаешь что, дорогая, – добавила Бланш тем же задорным тоном, – это ведь совсем не грех – думать о муже. Я вот, например, о моем думаю каждую ночь!

– Может, и не грех, – простодушно заметила Луизон, – вот только мой муж мне еще и не муж вовсе, а только возлюбленный…

– Да, это верно. Но, так как не пройдет и месяца, как он станет тебе мужем…

– То и мне можно о нем думать, да, мадемуазель?

– Полагаю, что можно – чуть-чуть.

– О, тогда этой ночью я верну ему тот поцелуй в щечку, который он прислал мне через батюшку!

Действительно ли то был порыв ветра, что прервал невинные любовные девичьи излияния? Нет. То был стон человеческий. Раздираемая любопытством – любопытством злобным, – Тофана покинула свое ложе. Проплыв, словно призрак, по коридору, она припала ухом к двери спальни Бланш и прослушала почти весь разговор молодой графини с крестьянкой. В тот самый момент, когда первая выражала свои нежные чувства к дорогому супругу, глухой гнев Великой Отравительницы вырвался наружу в виде протяжного стона.

Ей удалось вернуться в постель достаточно быстро для того, чтобы не оказаться захваченной врасплох у двери. Но если Бланш и Луизон, каждая в своей комнате, засыпали с самыми приятными воспоминаниями и надеждами, Тофана, которой вспоминалось лишь плохое, которой думалось лишь о плохом, долго не могла уснуть. Веки ее сомкнулись лишь на рассвете. И, когда она уже проваливалась в сон, последним бормотанием, сорвавшимся с ее губ наряду с именами сыновей, Марио и Паоло, было такое:

– О, как же я им отомщу!

Замок сеньора де Бомона, барона дез Адре, Тигра Грезиводана, как его называли, представлял собой любопытное жилище.

Во II главе этой истории мы в общих чертах описали, согласно Леону Гозлану, спальню барона дез Адре в замке Ла Фретт. Так как развязка рассказа возвращает нас в этот замок, позволим себе позаимствовать у знаменитого автора «Замков Франции» еще кое-какие детали.

«Как и замок коннетабля Ледигьера, – говорит Гозлан, – замок Ла Фретт заключал в своих обширных стенах, несколько раз замыкавшихся в себе самих, парк, сады, источники и все то, что в шестнадцатом веке могло скрасить суровую и монотонную жизнь феодальных сеньоров.

Что до интерьера, то это была вереница длинных комнат, высоких и холодных, соединявшихся одна с другой через небольшие двери, которые было легко пробить, дабы каждая часть замка имела, при необходимости, свое место защиты. Башни легко могли превращаться в неприступный бастион; все там было построено с целью обороны и отступления. Лестницы были крутые, узкие, извилистые и темные.

Часовня замка Ла Фретт находилась в нижней части сооружения, так что свет в нее поступал лишь через канавы. К ней вела винтовая лестница, у подножия которой открывалась дубового дерева кафедра. В оправах, также изготовленных из дуба и сработанных в духе того времени, хранились реликвии, привезенные из Крестовых походов теми из сеньоров де Бомон, которым доводилось бывать на Святой земле. В каждом уголке стен часовни было закреплено вышитое женщинами знамя с семейным гербом, – эти стяги покидали свое место лишь по особо торжественным случаям. Яркие витражи, доставляемые, как правило, из Швейцарии, придавали более веселый вид этим предметам строго и простого культа. Шпага хозяина замка, когда он не был на войне, лежала у самого алтаря, способствуя эффективности молитв, произносимых каждый день в этом святом месте, и приобретая через этот благословенный контакт несокрушимую силу. Поднявшись по этой лестнице, выдолбленной прямо в фундаменте замка, вы оказывались на первом этаже, в оружейной комнате, где хранилась мрачная коллекция всех шлемов, кирас и палиц, когда-либо принадлежавших сеньорам де Бомонам. Доспехи следовали одни за другими в хронологическом порядке; то была история времени, полагаемая нетленной под этой ее формой. Донжон, или главная башня замка дез Адре, имел пять этажей, на которые можно было попасть еще и по внешним винтовым лестницам, защищенным небольшими башенками.

На втором этаже донжона находились комнаты прислуги, арсенал и помещения охраны, и так как было крайне важно, на случай осады, обезопасить его от попадания снарядов, окна наличествовали там в крайне небольшом количестве, причем столь узкие, что свет через них едва пробивался. В силу необходимости этот второй этаж донжона всегда пребывал в затемненном состоянии. Гораздо более проветренные, гораздо более светлые, третий и четвертый этажи предлагали комнаты, чуть менее неудобные. Зал, где собиралась семья – если таковая у сеньора имелась, – являлся самым большим (после оружейной комнаты) во всем замке. Это был так называемый хозяйственный зал. Единственным украшением в нем служил камин, занимавший всю заднюю часть комнаты, за исключением того уголка, где вырисовывалась небольшая дверца, скрытая толстой зеленой или фиолетовой саржевой гардиной, на которой был изображен некий мифологический сюжет, нарисованный лучшими художниками той эпохи.

Пол в этом зале, как и во всех прочих помещениях, был покрыт утрамбованным и сплюснутым известняком. Комнаты располагались строго над служебными помещениями замка, притом что чердачные помещения всегда пустовали. За исключением донжона, другие башни обычно были заполнены обитателями лишь до трети их высоты. Архив хартий располагался в одной башне, сокровищница – в другой, а когда в замке было четыре башни, в оставшихся двух размещались часовня и зал отправления правосудия. Хозяйственному залу предшествовала еще одна комната, гораздо менее личная и еще более строгая, чем те, что использовались для приемов и аудиенций. В задней ее части стоял грубо сделанный помост: там сеньор выслушивал жалобы, разрешал споры и принимал присягу на верность.

Пол в этой комнате, как и в хозяйственном зале, зимой покрывали свежей соломой, листьями тростника, папоротника или морскими водорослями, как в Бретани. Там же лежали ковры с изображениями Баярда, Жана Безземельного и Глиссона – других барон дез Адре не топтал. Летом солому заменяла зелень: пол щедро усыпали сеном, мхом или листьями каштанов.

Спальня, так как обычно в замке была только одна таковая, не блистала изысканной обстановкой: в ней наличествовала лишь кровать от двенадцати до четырнадцати футов в ширину, на которой спали семья сеньора – опять же, если семья у него имелась и сам сеньор. Вдоль стены этой комнаты стояли сундуки, в которые складывали одежду и то немногое белье, коим в ту пору располагали (к использованию шкафов пришли гораздо позже). В зале предков висели портреты главных представителей семейства барона дез Адре, над дверью можно было заметь герб дома: красный щит с серебристым поясом посредине, украшенном тремя выстроившимися в ряд голубыми лилиями.

На портретах были представлены: Амблар де Бомон, хранитель печати графства Дофине при дофине Юмбере II; еще один Амблар де Бомон, ставший в 1428 году представителем Дофине в Монфоре (под портретом стояла надпись: Nobles et potens vir. – Муж благородный и могущественный); Эмар де Бомон; Жак де Бомон, формально ставший владельцем Башни дез Адре; наконец, Жорж де Бомон, отец знаменитейшего Франсуа, барона дез Адре».

После отбытия сына Людовика, и особенно после того, как капитан Ла Кош, его друг и наперсник, уехал в Париж (вместе с шевалье Сент-Эгревом) проматывать те многочисленные золотые монеты, которые он подобрал после разграбления замка Ла Мюр, после того, наконец, как он остался один, совершенно один в своем замке, барон дез Адре буквально умирал от скуки…

А в те дни, когда ему становилось тоскливо, барон дез Адре – весьма странная, следует заметить, мания для такого человека, как он! – обращался к Богу. По меньшей мере дважды в день, долгими часами, он практиковал самые различные религиозные обряды.

Вот только было кое-что, смущавшее его в отправлении этих обрядов. Принадлежа сначала к протестантской религии, потом вернувшись в лоно Церкви, чтобы стать гугенотом, а затем снова сделавшись католиком, этот достопочтенный барон иногда испытывал затруднения с тем, в какой именно манере ему следует молиться.

Без помощи капеллана – брата Гиацинта – он бы с этой проблемой, вероятно, и не справился.

– Говорите Богу то, что придет монсеньору на ум, – настовлял в такие минуты брат Гиацинт, – и если пришедшее вам на ум будет праведным, Бог вас выслушает. Бога интересует не форма, а содержание!

И когда мы называем странной манией с годами выработавшуюся у барона привычку делаться в такие дни скуки набожным, мы немного грешим против истины. Правда заключается в том, что этот человек, за свою жизнь совершивший немало поступков, достойных бандита, действительно верил – когда ему этого хотелось – в добродетель.

Дело в том, что в юности, когда ему не было еще и пятнадцати лет, барон дез Адре являл собой пример умеренности и целомудрия, свидетельством чего может служить такой анекдот, рассказанный Леоном Гозланом:

Было это в эпоху итальянских войн, великих баталий между Франциском I и Карлом V, этими вечными соперниками, способными как на блестящие военные подвиги, так и на гнусные предательства. Генуя была взята Лотреком, главнокомандующим французской армии. Французы триумфально вошли в город… и вот уже полгода предавались развлечениям всех видов: любви, пьянкам, танцам и играм.

Ну и вот, в один из вечеров этого веселого пребывания французов в Генуе, капитан Шарль Аллеман – капитан полка, сформированного в Дофине из местных дворян, в числе которых был и добровольцем поступивший на военную службу (хотя ему не исполнилось в ту пору еще и пятнадцати) барон дез Адре, – капитан Шарль Аллеман, также не отказывавший себе в небольших радостях победы, прогуливался по набережной Аква-Верде, дыша – после несколько затянувшегося, бурного ужина – свежим морским воздухом и пытаясь вернуть ногам гибкость и прямизну, утраченные вследствие бесконтрольного потребления местного спиртного…

Когда вдруг лучик лунного света, упавший на стальной клинок, навел его на мысль о присутствии в этом одиноком месте, на этом променаде, отделенном от любого публичного бала, кабаре и прочих развлекательных заведений одного из его солдат.

Капитан подходит ближе и узнает в этом солдате молодого барона дез Адре, – тот сидел в задумчивости у воды с видом столь рассеянным, что даже не заметил, как он подошел.

– Это вы, де Бомон?

– Кто здесь? – всполошился юноша.

– Ваш капитан. Но вы-то здесь что делаете? Удите без удочки?

– Да, капитан, пытаюсь кое-что выудить.

– И что же?

– Мысли.

– Гм! Странно, мой юный барон. О чем еще в ваши-то годы можно думать, если не об удовольствиях? Почему вы не с вашими товарищами из Дофине, которые вот уже с полгода развлекаются здесь, в Генуе, так, что превратили этот город в самую веселую, на моей памяти, преисподнюю. Или вам местное вино не по душе?

– Я не пью вина, капитан.

– Не пьете вина?.. Вы, похоже, забыли, с кем говорите, раз изволите смеяться надо мной!

– Я пью одну лишь воду, если позволите.

– Воду! Так вы сюда пришли на свое водохранилище?.. Воду! Ха, воду! – бормотал капитан, смеясь, хохоча, потирая руки. – Ну, хорошо, вы пьете лишь воду, но ведь в Генуе кроме вина есть и другие удовольствия, которыми сейчас наслаждаются ваши товарищи. Танцы, к примеру.

– Я не танцую, капитан.

– Гм!.. Так играйте в карты.

– Я не играю.

– Ну, так еще остается любовь… Черт возьми, если вы хотите быть солдатом, должны же у вас быть хоть какие-то достоинства, присущие солдату… Даже Баярд, мой славный предок, наш соотечественник… царствие ему небесное…

– Баярд не пил, капитан.

– Я этого и не говорю, но Баярд хотя бы…

– И не танцевал.

– Не танцевал, но…

– И не играл, капитан.

– Чёрт возьми! – воскликнул капитан. – Если Баярд, мой предок, не пил, не танцевал и не играл, то любил, по крайней мере… Если хотите, могу женить вас на его побочной дочери, которую зовут Жанной.

– Я как раз о нем и думал, когда вы подошли, капитан.

– Раз уж вы думали об этом рыцаре без страха и упрека…

– Без страха – да… – порывисто возразил дез Адре.

– И без упрека, разумеется!

– Нет, отнюдь не без упрека.

– И что же вы можете поставить ему в упрек, мой юный барон?

– То, что он любил.

– Я отошлю вас к родителям! – рассердился капитан, услышав такой ответ, и пошел прочь от своего протеже, поведение которого – это в шестнадцатом-то веке – вызывало у него полнейшее неприятие.

Капитан Шарль Аллеман, однако же, не исполнил своей угрозы, предпочтя вместо этого отвезти дез Адре в Неаполь, в генеральный штаб французской армии, куда во главе одиннадцатитысячной армии направлялся, дабы атаковать Лотрека, принц Оранский.

То были одиннадцать тысяч мародеров – немцы, испанцы, итальянцы, – то храбрые до неистовства, то трусливые до безумия, но всегда убийцы и воры. Лотрек и Аллеман погибли в этой кампании, и дез Адре попал в полк Гийо де Можирона.

По возвращении домой барон дез Адре если уже и не воздерживался от вина – слишком большое лишение! – то, по крайней мере, воздерживался, особенно после отъезда Ла Коша, от всех прочих запрещенных законом радостей.

Он больше не играл – так как обычно играл с Ла Кошем. Он больше не любил – так как обычно именно Ла Кошу он поручал, когда у него возникало желание поразвлечься определенным образом, съездить куда-нибудь и привезти ему, по взаимному соглашению или же силой, какую-нибудь более или менее привлекательную женщину, а то и девушку.

Теперь, в отсутствие Ла Коша – Ла Коша, который за всю свою жизнь не произнес ни единой oremus[39], – дез Адре регулярно молился, утром и вечером, набожно стоя на коленях в часовенке своего имения.

А днем – также, дабы развлечься – мы сейчас расскажем, какому занятию барон предавался. Занятию из самых невинных, почти столь же достойному похвалы, как и молитва.

Как-то раз, прогуливаясь в парке, сеньор де Бомон заметил одного из своих солдат, некого Малекота, который ловил рыбу в небольшой речушке – притоке Изера, – что проходила по парку.

Барон подошел ближе…

Испугавшись, что ужасный хозяин станет его ругать, служивый, завидев барона, поспешил бросить удочку на песок… но скука, вероятно, порождает снисхождение.

– Похоже, это весьма интересно – рыбачить, – промолвил барон добродушным тоном.

– О, да, монсеньор, еще как интересно! – воскликнул Малекот, тотчас же успокоившись. – Стоит только раз попробовать – и уже не оторвешься!

– Неужели? И часто ты удишь здесь рыбу?

– Как только бываю свободен от службы, сразу же бегу сюда, монсеньор.

– И много попадается рыбы?

– Как придется: бывает – клюет, бывает – не клюет.

– А сегодня – клюет?

– Не знаю еще, только что пришел.

– Что ж… Давай поднимай удочку и начинай удить, а я на тебя посмотрю.

– Это большая честь для меня, и могу поспорить, что для того, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение, какой-нибудь толстый усач не замедлит на глазах у монсеньора попасться мне на крючок.

Этот комплимент солдата вызвал у дез Адре улыбку: мысль о столь угодливой рыбине действительно ее стоила. Впрочем, Малекот оказался совершенно прав относительно почтения, которое испытывали обитатели реки к своему благородному хозяину – уже через пару минут один из них заглотил крючок. То была довольно-таки увесистая рыбина, тянувшая на добрый фунт, – трепыхавшуюся, Малекот вытащил ее из воды умелой подсечкой.

Дез Адре пожелал подержать ее в руках – чтобы лучше рассмотреть.

– Это усач? – вопросил он.

– Нет, монсеньор, – окунь.

– Ага, окунь, значит!

– Но сейчас, если монсеньор позволит, мы попытаемся поймать усача.

– Да-да, попытайся поймать усача!

Спустя пять минут усач был пойман: прекрасный усач, которого барон собственноручно снял с крючка, спеша сравнить по весу с окунем.

Он с заметным удовольствием наблюдал за всеми фазами рыболовных подвигов солдата.

– Ты прав, мой друг, – заметил барон, пока Малекот насаживал на крючок новую наживку, – это действительно очень интересно – рыбачить. Ты должен меня научить. Это сложно?

– Нет, монсеньор. Единственная сложность – правильно подсечь.

– А что такое «подсечь»?

– Слегка повести запястьем, когда чувствуешь, что рыба клюнула, – чтобы она не успела сойти с крючка.

– Хорошо, хорошо! А как понять, что у тебя клюет?

– Как поплавок уйдет под воду, значит – клюет.

– Понятно.

– Кроме того, если монсеньор возьмет удочку… я ему укажу… в какой момент нужно…

– Верно, давай-ка мне удочку. Гм!.. Даже любопытно, смогу ли я выудить хоть одну рыбину…

– Почему нет? Такой могущественный сеньор, как господин барон, уж точно половчее простого солдата будет.

Будучи опытным рыбаком, Малекот не верил ни в одно свое слово; он отлично знал, что лишь практика, врожденная смекалка, особая тактичность обеспечивают талант и успех в искусстве рыбной ловли.

Но не только в наши дни любой льстец живет за счет того, кто его слушает[40].

И желая если и не жить, то хотя бы продолжать рыбачить за счет барона, солдат не мог ему не польстить.

Да и случай, благосклонный не только к великим мира сего, но иногда и к самым скромным его представителям, помог солдату. Для первого урока барону не на что было жаловаться: одного за другим, он выудил двух окуней и пескаря.

Барон был в восторге! Мы не шутим. Этот человек, перед котором дрожало все в радиусе двадцати льё, который с пятнадцати лет не имел других развлечений, кроме как убить и ограбить как можно большее количество себе подобных, сеньор де Бомон, господин дез Адре, тигр Грезиводана, наконец-то был счастлив, как может быть счастлив простой солдат, жалкий крестьянин, небольшой буржуа, выловив на первой же своей рыбалке пескаря и двух окуней!

После такого, и у самых великих случаются моменты слабости, не правда ли?

С этого раза не проходило ни одного дня, чтобы барон не удил рыбу вместе с Малекотом, официально назначенным ответственным за удочки и наживку.

Можете себе представить, как горд был солдат Малекот! Монсеньор соизволил в нем нуждаться! Не считая того, что, будучи занятым часть дня для удовольствия монсеньора, Малекот на все это время, разумеется, освобождался от несения военной службы.

Много чести и никакой усталости! Для солдата то была одна польза.

Но даже самым хитрым иногда не удается избежать глупостей. Совершил таковую и Малекот.

Да, он научил сеньора рыбачить, стал его поставщиком удочек и наживки, но он не смог передать ему все премудрости рыбной ловли, которые, как мы уже говорили, приобретаются лишь со склонностью и опытом. Склонность барон дез Адре имел, но вот опыта ему недоставало. Как следствие во время одного из сеансов из шести клюнувших рыб он упустил пять.

Да и те, которых ему удавалось выудить, были в большинстве своем самыми заурядными.

В то время как Малекот, благодаря своим специальным навыкам, помноженным на многие месяцы тренировок, всякий раз вытаскивал из воды какую-нибудь восхитительную рыбину, барон, стоя рядом с ним, довольствовался лишь всякой мелюзгой!

Опьяненный своими триумфами, солдат не замечал того эффекта, который они производили на монсеньора, – видел бы он, как менялся в лице дез Адре, выуживавший лишь уклеек да гольянов, когда Малекот вытаскивал линей да усачей!

Не должно солдату быть столь ловким или удачливым, когда его господин таковым не является. То была ошибка Малекота, величайшая ошибка, за которую он должен был понести наказание.

11 июля – в канун того дня, когда паломница Тофана явилась просить гостеприимства в Лесной домик, – 11 июля, в три часа пополудни, барон дез Адре рыбачил в своем парке в компании учителя Малекота.

За двадцать минут учитель выудил уже двух окуней. Ученику пока что похвастать было нечем.

Склонившись над землей, он как раз высвобождал удочку от намотавшихся на нее камышей, когда над ухом у него вдруг прогремел такой призыв:

– Посмотрите, монсеньор! Вы только посмотрите!

Барон распрямился, посмотрел.

На сей раз Малекот вытащил настоящего монстра! Карпа фунта в четыре или пять весом!

Обезумев от радости, солдат, покачивая своей чудесной добычей на конце доблестной удочки, уже подходил к дез Адре, повторяя:

– Вы только посмотрите, монсеньор! Надо же… какая удача! А? Что вы на это скажете?

Огонь ревности и гнева полыхнул во взгляде дез Адре.

– А то я скажу, скотина, что ты меня уже достал своим ревом! Где это видано, чтобы так орали из-за какой-то жалкой рыбешки!

– Но монсеньор…

– А! Ты еще смеешь возражать мне, мерзавец? Это уж слишком!.. Вот тебе, получай! Только этого ты и заслуживаешь!

Тем, чего заслуживал Малекот – с точки зрения барона, – был удар кулаком. А так как, что есть общепризнанный факт, удар дез Адре стоил как минимум шести ударов шести обычных людей, несчастный солдат, не успев даже вскрикнуть, завертелся вокруг собственной оси и кубарем полетел вниз…

…чтобы исчезнуть – такова была скорость его полета! – под водой где-то на середине реки.

Если Малекот и не закричал (и не без причины), получив столь мощный удар от своего хозяина и господина, то в тот самый момент, когда этот удар сбил с ног незадачливого солдата, другой зычный голос восхищенно воскликнул в нескольких метрах от места, где все это происходило:

– Отличный удар! Черт возьми, просто превосходный!

Барон живо обернулся.

Восклицание это издал его оруженосец. Новый оруженосец – Лапаллю, занявший должность несчастного Грендоржа, упавшего, как читатель, конечно же, помнит, вечером 17 мая с платформы донжона замка Ла Мюр вместе с графом Филиппом де Гастином.

– Ты-то чего вмешиваешься не в свое дело? – нахмурился дез Адре.

Оруженосец поклонился.

– Простите, монсеньор, но… это было выше моих сил. Увидев, как вы столь прекрасным образом поправили этого придурка Малекота, который, судя по всему, вас чем-то задел, я не смог удержаться от того, чтобы…

– Довольно! Зачем явился?

– Чтобы доложить о визите, монсеньор.

– Визите?

– Да, монсеньор. Визите посланника ее величества королевы-матери: маркиза Луиджи Альбрицци.

– Посланник королевы-матери! – повторил барон, раздираемый радостью и удивлением. – И где же он, этот посланник?

– Маркиз Альбрицци дожидается вашего разрешения на въезд в замок, монсеньор. Он прислал оруженосца…

– Ладно-ладно, я приму этого оруженосца… Пойдем, Лапаллю!

Барон откинул удочку и, вслед за уже устремившимся вперед слугой, быстро зашагал в направлении замка. Пройдя шагов двадцать, он вдруг остановился. А как же его учитель рыбной ловли? Барон обернулся.

Учитель умел плавать – к счастью для него. Он уже выбрался из воды, все еще находясь под впечатлением холодной ванны, последовавшей за неприятнейшим физическим потрясением, сидя на берегу, вид несчастный парень имел не самый веселый.

Дез Адре стало его жаль.

– Малекот, – крикнул он, смеясь, – прости, что бросил тебя в воду!

– О, монсеньор, – пробормотал солдат, тотчас же пробуждаясь к жизни, – вы слишком добры!

– Можешь еще порыбачить! Можешь рыбачить, когда и сколько тебе заблагорассудится!

– Покорнейше благодарю, монсеньор!

– И чтобы подсушить тебе желудок, после того как высушишь одежду, скажешь от моего имени Левейе, моему мажордому, чтобы выдал тебе шесть бутылок лучшего вина.

– Да здравствует монсеньор! Да здравствует мон… Ах, монсеньор, вы знаете: я его не упустил, моего карпа, когда свалился в воду! Он по-прежнему у меня на крючке; вот он!.. Вы его и съедите, монсеньор!

– Хорошо, хорошо! Постарайся выловить еще одного такого; думаю, за столом у меня будут гости.

Да, 11 июля в замок Ла Фретт, к сеньору де Бомону, барону дез Адре, в качестве посланника ее величества королевы-матери пожаловал не кто иной, как маркиз Луиджи Альбрицци.

Скарпаньино, оруженосец маркиза, ожидавший барона в оружейной комнате, подтвердил последнему эту новость… Которую барон выслушал с учтивостью.

Чего бы ни хотела от него госпожа Екатерина Медичи, ему, столько времени проведшему в одиночестве, пришлось по душе, что некое неожиданное событие разорвало монотонность этого уединения.

– Ступайте и передайте вашему хозяину, что я готов его принять, друг мой, – скомандовал он Скарпаньино. – Да, и скажите ему, что каким бы по природе своей ни было его послание – добрым или же дурным, – я надеюсь, что он доставит мне удовольствие оставаться моим гостем как можно дольше.

Скарпаньино удалился, и спустя четверть часа – меньше на то, чтобы преодолеть укрепления и подняться по лестницам замка и не уходило – в зал предков, где, дабы оказать гостю честь, пожелал принять его сеньор де Бомон, будучи объявленным Скарпаньино, вошел маркиз Альбрицци в сопровождении пажа, юного Урбана д’Аджасета и своего врача Зигомалы.

Дез Адре сидел на помосте, слева и справа от которого держались десять солдат, бывших при малом параде, то есть не имевших иного оружия, кроме обнаженной шпаги на плече.

Когда иностранный дворянин появился, барон встал, протянул ему руку и помог подняться на помост, где усадил на большой деревянный стул, украшенный восхитительной резьбой:

– Добро пожаловать в обиталище старого воина, господин маркиз, – сказал он, – что бы вы там ни привезли со стороны нашей великой королевы – слова добрых воспоминаний или же незаслуженных упреков.

– О, – улыбнулся Альбрицци, – госпожа Екатерина Медичи, в наших с ней разговорах по вашему поводу, господин барон, должно быть, была абсолютно уверена в моем глубочайшем к вам уважении, так как не поручила мне передать вам ничего другого, кроме добрых воспоминаний!

Барон поклонился и торопливо сломал печать с гербом королевы, которой был скреплен врученный ему маркизом конверт. И вот что он прочел:

Не знай Луиджи Альбрицци от первой и до последней строки содержимого письма, написанного Екатериной Медичи барону дез Адре, он бы, вероятно, не сумел остаться совершенно бесстрастным при виде того изумления, что отразилось на лице сеньора де Бомона по прочтении этого послания.

И барону было от чего удивляться: королева-мать и король хвалили его за разграбление Ла Мюра, поздравляли его с тем, что он сровнял с землей это гнездо злейших врагов истинной религии!

Уж не сон ли ему снился? Уж не помутился ли он рассудком от долгого уединения?

Но господин де Ла Мюр и все его друзья были католиками, следовательно, разграбляя, истребляя, сжигая их, дабы отомстить за нанесенное ему оскорбление, должен был навлечь на себя как минимум внушение со стороны его католического величества короля Карла IX и августейшей и не менее католической матери короля, госпожи Екатерины Медичи!

Однако же, вместо того чтобы журить его, они его хвалят!

Дез Адре перечитал письмо; он не верил своим глазам. При втором чтении он понял – так ему, показалось, по крайней мере – всю иронию королевской похвалы.

Они делали вид, что ласкают его, тогда как на самом деле царапали!

В любом случае послание оказалось не таким уж для него и болезненным. Он даже не рассчитывал, что сможет отделаться так дешево!

Он сунул письмо под камзол и, широко улыбнувшись Луиджи Альбрицци, воскликнул:

– Лучше и не придумаешь! Госпожа Екатерина осыпает меня комплиментами!

– Вы довольны, господин барон? – осведомился Луиджи.

– Просто счастлив, господин маркиз! Королева-мать, как от своего имени, так и от имени своего сына, изволит адресовать мне… похвалу… по случаю одного небольшого похода, который я весьма удачно провел пару месяцев тому назад.

– И эта похвала пришлась вам по душе?

– Еще бы!

– Я, в свою очередь, господин барон, тоже рад тому, что письмо госпожи Екатерины доставило вам удовольствие и что наша великая королева согласилась передать вам эти добрые вести через мое посредство.

– Да-да… И поэтому я надеюсь отплатить вам за мою радость удовольствиями, господин маркиз. Почему бы вам не остаться здесь на месяц?

– Месяц – это уж слишком, господин барон!

– Полноте! Ну что такое месяц? Тридцать дней. А что такое тридцать дней, когда людям весело? А нам будет очень весело, господин маркиз, это я вам обещаю. Поохотимся, порыбачим, закатим пирушку… Мой мажордом знает толк в превосходной пище, вот увидите! Может, он слегка и подворовывает, негодник, с расходов на стол, но, за исключением этого, мэтр Левейе – человек смышленый и преданный. Так вы едете от французского двора, маркиз?

– Да, барон.

– От французского двора, где, несомненно, встречали моих сыновей? Они оба находятся в услужении герцогу Алансонскому.

– Господа Рэймон де Бомон и Людовик Ла Фретт. О, барон, я не просто встречался с этими господами, но и весьма с ними дружен.

– Вот как!

– Очаровательные молодые сеньоры! Такие любезные! Не далее как на прошлой неделе, я имел честь принимать их у себя за обедом.

– Да ну? Мои сыновья обедали у вас, маркиз?

– О, уже несколько раз, барон… Я богат, – это было сказано без малейшего хвастовства, – и мне приятно угощать друзей…

– Разумеется! Когда ты богат… Но смею спросить, маркиз, если вы обладаете несметным состоянием… и Екатерина Медичи, самая могущественная из августейших особ французского двора, проявляет к вам интерес…

– Почему я тогда покинул этот двор? Мой бог!.. Дело в том, что кое-какие дела в Италии требуют моего там присутствия, и потом, я, с несчастью, немного злопамятен… Если меня задели… оскорбили… я этого уже не забуду.

– Понимаю! В Париже вы дрались на дуэлях?

– Это были не совсем дуэли, но…

– Но вы отделались, так или иначе, хе-хе… от тех людей, с которыми у вас вышла размолвка?

– Да, так или иначе, как вы говорите, барон, но отделался.

– И во избежание разборок с родственниками этих людей решили какое-то время подышать родным воздухом?

– Именно!

– Что ж, вы мне нравитесь, маркиз, буду честен: то немногое, что я знаю о вашем характере, вызывает у меня симпатию. Так мы договорились: вы останетесь на месяц?

– Поговорим об этом через две недели, барон.

– Прекрасный ответ! Но ваша свита уже вся в замке?

– Вся, барон. О, она отнюдь не многочисленна. Я не люблю таскать за собой кучу народу, когда путешествую. Со мной мой первый оруженосец, Скарпаньино, и врач, Зигомала.

– Ого! Зигомала! Это еще что за имя?

– Арабское, барон. Я привез его из Индии.

– А, так вы были в Индии? Надеюсь, по вечерам, за ужином, вы будете рассказывать мне какой-нибудь эпизод этого путешествия, маркиз. Обожаю рассказы о путешествиях. А этот доктор Зигомала, он хоть знает свое дело?

– Не хуже мэтра Амбруаза Паре! Кроме того, он превосходно разбирается в химии и физике.

– Прекрасно! Он будет обедать вместе с нами и за десертом представит нам образец своей науки.

– Доктор Зигомала всегда будет к вашим услугам, барон.

– Значит, этот маленький паж, что остался внизу, оруженосец и доктор – это и есть вся ваша свита? Действительно, не самая многочисленная.

– Простите, барон, чуть не забыл… Со мной в качестве берейтора находится еще один парень… поступивший ко мне на службу в Париже. Когда я ему объявил, что мы, вероятно, проведем какое-то время в замке благородного сеньора дез Адре, он тотчас же воскликнул в порыве несказанной радости: «Какое счастье! Стало быть, у меня будет возможность снова засвидетельствовать благородному сеньору дез Адре мою вечную признательность!»

– Гм!..

Барон явно пребывал в замешательстве.

– Ваш берейтор желает засвидетельствовать мне вечную признательность? Но как его зовут?

– Тартаро.

– Тартаро!.. Тартаро!.. – Дез Адре почесал затылок. – Странно, но это имя не вызывает у меня никаких воспоминаний. И чем же я заслужил признательность этого Тартаро?

Луиджи Альбрицци медленно покачал головой.

– Похоже, барон, вы легко забываете то добро, которое делаете, – сказал он.

Дез Адре мог бы ответить: «Я делал его так мало, что не удивительно, что ничего об этом не помню!»

– Впрочем, – продолжал маркиз, – если позволите, я могу представить вам этого парня.

– И он мне скажет, когда и чем именно я его так обязал, что он желает помнить об этом вечно! Что ж, давайте: самому любопытно его увидеть и выслушать.

Луиджи Альбрицци подал знак Скарпаньино, и тот направился за Тартаро, почтительно остававшимся на улице.

Давно подготовленный к этой встрече, гасконец напустил на лицо подобающее обстоятельствам выражение. Войдя, он начал с того, что посмотрел на барона так, как смотрят на какого-нибудь святого из рая. Затем, со слезами на глазах, упал на колени и, протянув руки к этому «святому», растроганным голосом произнес:

– Благодетель мой, неужто вы меня не узнаете?

«Благодетель» вновь почесал затылок. Вид Тартаро никак не помог его памяти.

– Нет, совсем не узнаю, мой друг!

– А, ну да! – продолжал Тартаро. – Было ведь темно, и если я смотрел во все глаза… сквозь этот мрак… вам, от которого зависела моя судьба, не было никакого дела до того, что говорит мой взгляд…

– Было темно… Когда именно? Объяснись!

– 17 мая сего года, монсеньор.

– 17 …

– Мая, в замке Ла Мюр, на платформе донжона. Другие прыгали… О, волей-неволей, но прыгали… Я же не прыгнул, не смог прыгнуть. Черт возьми, было так высоко!.. Два раза пытался, а оба раза мне не хватало мужества.

«В чем дело, скотина! Ты уж дважды никак решиться не можешь?» – сказали вы мне.

«Дважды!.. – ответил я. – Черт возьми, монсеньор, если вы такой смелый, могу дать вам хоть четыре попытки!»

Вы расхохотались, а смеющемуся человеку уже не до убийства.

«Твое имя?» – сказали вы.

«Тартаро, монсеньор».

«Хорошо, Тартаро, во имя твоего остроумия дарую тебе жизнь. Можешь идти. Ты свободен».

«Спасибо, монсеньор».

И я побежал. Все бегал и бегал, и вот я здесь… Теперь, монсеньор, вы вспомнили? Теперь вы понимаете, почему я буду признателен вам до конца жизни?

– Да-да, довольно… Я вспомнил… Поднимись!.. Довольно!..

Барон дез Адре, еще пару минут назад улыбавшийся, во время рассказа гасконца сделался бледным и мрачным. Почему? Неужели его так расстроило воспоминание о единственном, быть может, добром поступке, который он сделал за всю свою жизнь?

Нет. Слушая Тартаро, сеньор де Бомон вдруг ощутил некое смутное беспокойство… Тартаро, единственного, кто выжил при разграблении и уничтожении замка Ла Мюр, и кто сегодня появился в замке Ла Фретт, сопровождая человека, которому королева-мать поручила передать ему, барону дез Адре, письмо с поздравлениями по случаю гнуснейшего из преступлений!

Это письмо, с одной стороны, этот призрак человека, которого он считал погибшим, со стороны другой, – все это, повторимся, сильно обеспокоило барона. Беспокоило настолько, что на мгновение барону даже захотелось выставить за дверь этого, столь благосклонно принятого сначала гостя, предложить ему немедленно отправиться в дорогу. Но пока он обдумывал эту мысль, мэтр Левейе, мажордом, появившись на пороге зала предков, звонким голосом объявил:

– Обед монсеньора подан!

К черту подозрения! Да и чего бояться? Или маркиз Альбрицци, с его оруженосцем, берейтором, доктором и пажом, возьмут Ла Фретт штурмом?

– К столу, маркиз! – промолвил барон, беря Альбрицци под руку.

И двое мужчин, двое врагов, один – по факту, второй – в силу инстинкта, прошли в хозяйственный зал, где был накрыт стол.

Чудесный стол! Мэтр Левейе превзошел самого себя. Хрусталь, серебро – он вытащил из сундуков барона все самое лучшее, чтобы устроить посланнику госпожи Екатерины Медичи воистину королевский прием.

А какие восхитительные блюда! Какие изысканные вина!

– Даже погреба его величества короля Франции не сравнятся с вашими, барон! – сказал Альбрицци, с удовольствием потягивая бургундское вино, каждая капля которого была на вес золота.

– Это потому, что его величество король Франции не ухаживает за своими погребами так, как я ухаживаю за моими! – отвечал дез Адре. – Но в провинции, знаете ли, только так можно убить время. И потом, я старею, а вино, как говорят, – это молоко стариков.

– И вы свое превращаете в сливки. Ловко, весьма ловко!

– Нравится, да? Хе-хе!.. – издав это восклицание, барон тяжело вздохнул. – Жаль только, маркиз, что одного доблестного человека, капитана моей стражи – и моего друга, – нет сегодня в Ла Фретте… Он еще лучше меня знает все уголки моих погребов… Для вас бы он откопал самые лучшие их жемчужины!

– Черт возьми, барон, я вполне доволен и тем, что предлагаете мне вы, – ничего другого мне и не нужно.

– Пфф! Согласись, Левейе, что ты не так хорошо знаешь запасы моих погребов, как вышеуказанная персона!

Мажордом – щуплый старичок – покачал головой.

– Не стану отрицать, монсеньор, что капитан вашей стражи спускается в погреба куда чаще, чем я.

– Но вышеуказанная персона, надеюсь, ведь скоро вернется? – промолвил Альбрицци.

– Гм… Капитан в Париже, с одним молодым человеком… к которому я проявляю определенный интерес. Они отправились в столицу поразвлечься и, к сожаления, маловероятно, что так быстро ее оставят. Но, маркиз, быть может, вы слышали о моих парнях там, в Париже? Не из того они теста замешаны, чтобы сидеть сиднем в четырех стенах.

– Как зовут этих господ, барон?

– Капитан Ла Кош и шевалье Сент-Эгрев.

Луиджи радостно хлопнул в ладони.

– Неужели! – воскликнул он. – Да я прекрасно знаком с этими господами!

– Полноте! Они что, обедали у вас, как мои сыновья?

– Нет, они у меня не обедали… это уж точно… но освежиться у меня им доводилось.

– Ха-ха! Решительно, маркиз, вы, верно, потчевали всю мою семью!

– Всю вашу семью?

– Я хотел сказать: мою семью и моих друзей. И, раз уж вы были столь любезны по отношению к близким мне людям, мое гостеприимство будет не менее щедрым! Пейте же! Левейе, еще бургундского; нашему гостю оно пришлось по душе!

– Вот, монсеньор.

За стол сели в шесть, в десять все еще казалось, что они не провели за ним и пяти минут, так они продолжали «подтирать тарелки и сушить бутыли», как сказал бы Рабле. Тем не менее после того, как был подан десерт, оруженосцы, пажи и мажордом удалились, чтобы также, в свою очередь, чем-нибудь перекусить. Но, прежде чем уйти, мэтр Левейе удостоверился, что столе еще остается достаточно бутылок, чтобы спрыснуть фрукты, конфитюры и пирожные.

Дез Адре остался наедине со своими гостями Луиджи Альбрицци и Зигомалой в этом просторном, хозяйственном, как его называли, зале, посреди которого яркой звездой, затерявшейся на небосводе, блистал стол.

– А что это наш арабский доктор молчит? – промолвил трезвый, как стеклышко (дез Адре никогда не пьянел), но малость повеселевший амфитрион. – Или он немой? Это могло бы стать проблемой для врача…

Действительно, Зигомала за все четыре часа если и открывал рот, то лишь для того, чтобы поесть или выпить.

– В обществе столь знаменитого сеньора, как господин барон дез Адре, – резко возразил последний, – не должен ли скромный доктор слушать и молчать?

– Полноте, полноте, мой дорогой Зигомала, – весело продолжал барон, – ваш господин и друг нахваливал вас как ученого, очень ученого человека… так что нам было бы приятно, крайне приятно… увидеть, так сказать, образчик ваших талантов…

– Как врача? Неужели господин барон болен?

– К черту! Врача!.. Да я с рождения ничем не более и не собираюсь!.. Нет, уж лучше как физика… Говорят, все арабы немного колдуны…

– И господин барон желает лицезреть какое-нибудь колдовское действо? А господину барону не кажется, что это запрещено Церковью?

– Пфф! Оставим Церковь в покое минут на пятнадцать – почему бы нам не развлечься? Ну же, доктор Зигомала, прошу вас! Маркиз, помогите мне уговорить доктора продемонстрировать нам образец его науки.

– По правде сказать, монсеньор, – промолвил доктор, – вы застали меня немного врасплох. Любой опыт требует определенных приготовлений… Ну да ладно, раз уж вы настаиваете, постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

– В добрый час!

– Видите эту цепь, монсеньор?

Произнеся эти слова, Зигомала снял с шеи цепь, сплетенную из золотых нитей, столь тонких, столь разреженных, что хотя цепь и состояла из огромного множества этих нитей, она была гибкой и легкой и, с виду, не толще мизинца ребенка.

Доктор положил эту цепь на скатерть перед бароном.

Барон с любопытством смотрел на цепь, но однако же к ней не прикасался, словно подчиняясь некому скрытому недоверию.

– Ну, вижу, – сказал барон. – И что? Что в ней такого особенного?

– А то, что если связать ей ваши руки, то вы никак от нее не освободитесь, несмотря на всю вашу силу, хотя, как видите, цепь весьма тонкая. Держу пари на этот алмаз – который я получил в подарок от паши Эрзерума за то, что излечил от желтой лихорадки одну из его любимых жен, – держу пари на этот алмаз, если вам угодно, что у вас это не выйдет.

Дез Адре пожал плечами.

– Шутить изволите, доктор?

– Да он вовсе не шутит, барон, – вмешался Луиджи Альбрицци. – Я и сам пытался, и честно готов признать, что был побежден. Я, конечно, не обладаю вашей мощью, но все-таки тоже весьма силен…

– Пфф! Силен! – усмехнулся дез Адре, проходясь взглядом по выпуклым, толстым, словно веревки, синим, как сталь, мышцам своего гостя. – Скажете тоже! Да и четверых таких, как вы, голыми руками удавил бы, дорогой маркиз!

– Я в этом даже не сомневаюсь, дорогой барон! – отвечал Луиджи Альбрицци. – Потому и хочу увидеть, сможет ли цепь Зигомалы сковать вас столь же крепко, что и меня!

Барон колебался: в самоуверенности доктора было что-то пугающее, не предвещавшее ему добра; но желание завладеть прекрасным бриллиантом, да надежда на собственную силу заставили его рискнуть.

– Хорошо, доктор, – ответил он наконец. – Пари так пари: один из моих лучших скакунов, по вашему собственному выбору, против этого перстня. Согласны?

Зигомала поклонился.

– Согласен, монсеньор!

– А теперь… – произнес дез Адре.

– Теперь я, – продолжал Зигомала, – с вашего позволения, свяжу вам руки этой цепочкой.

– Давайте, давайте! Связывайте, только покрепче!

– О, достаточно будет простого узла… но завязанного по моему собственному методу.

– Ха-ха! Уж не владеете ли вы, случаем, секретом того гордиева узла, который царю Александру пришлось разрубать мечом?

– Именно его, барон, я и вяжу… Испытывайте же вашу силу! Разорвете цепочку, и бриллиант – ваш по праву!

Дез Адре улыбнулся и сделал первое усилие… но вскрикнул от изумления и боли: цепочка врезалась ему в плоть. Он еще раз напряг свои мускулы… еще и еще… Улыбка сошла с его лица, сменившись выражением ужаса: цепочка впивалась в плоть все глубже и глубже – из-под нее уж брызнула кровь.

– Гм!.. Гм!.. – пробормотал он. – Действительно какая-то заколдованная цепочка.

– Вам ведь угодно было видеть опыт?.. – начал доктор.

– Монсеньор ведь хотел увидеть образчик моего искусства! – смиренным тоном произнес Зигомала.

Барон снова попытался разорвать цепь, но тщетно…

– К чёрту ее, эту цепочку! – воскликнул он. – Должна быть, она была изготовлена в самой преисподней!

– Ха-ха! – засмеялся маркиз. – Вполне возможно… Ведь Зигомала всюду имеет доступ.

Барон сделал еще одно, почти сверхъестественное усилие, но добился лишь того, что кровь полилась ручьем.

– Думаю, хватит! – произнес он, бледнея. – Избавьте меня от этого, господин доктор, и благодарите Бога, что находитесь у меня в качестве гостя!.. Иначе я сжег бы вас… как опасного колдуна…

– Вы же сами уверяли, что разорвете цепь… Попытайтесь еще раз: быть может, в конечном счете вам все же удастся достичь желаемого результата.

Из бледного дез Адре сделался синеватым. Все еще сдерживаясь, он попросил маркиза:

– Господин Альбрицци, извольте приказать вашему доктору освободить меня от этих проклятых уз!.. Не люблю, когда надо мной насмехаются, пусть даже и под предлогом науки!

– О, да вы напрасно сердитесь, господин барон! – ответил маркиз сардоническим тоном. – Ведь вам только стоит посильнее рвануть – и эта тонюсенькая цепочка распадется… Попытайтесь-ка еще раз… Если вас это не развлекает, то я, напротив, нахожу данный опыт весьма занятным…

– Смерть и фурия!.. Занятно ему, видите ли?.. Кровь и огонь!.. Ко мне, Лапаллю! Ко мне, моя стража!.. Сейчас мы посмотрим, господа, долго ли вы еще будете насмехаться над бароном дез Адре… Лапаллю, ко мне, Лапаллю!

На лестнице послышались шаги: дверь отворилась, и в столовую вошел Скарпаньино, а за ним человек двадцать солдат, совершенно незнакомых барону.

Он вскрикнул, поняв, что его предали. Но ради кого? Э, да к чему теперь рассуждать об этом! Нужно спасаться, бежать… но куда и как?.. Ах, да, вот же потайная дверь!.. Если удастся подобраться к ней, то он спасен!..

Барон стал медленно отступать к двери, но в это мгновение она открылась и в зал, с факелами в руках, вошли с десяток солдат во главе с Тартаро. В следующее мгновение паж Урбан д’Аджасет, придерживавший занавеску, звонким голосом объявил:

– Граф Филипп де Гастин!

Граф Филипп де Гастин!.. Граф Филипп де Гастин, упавший – он же видел это собственными глазами! – с верхней платформы донжона замка Ла Мюр!

Полноте!.. Это, видно, очередное колдовство проклятого арабского медика, сковавшего его двумя тончайшими золотыми нитями! Этот человек, приближавшийся с высоко поднятой головой к нему, дез Адре, этот человек, пусть он и имел черты Филиппа де Гастина, никак не мог быть Филиппом де Гастином!

Это был его призрак!

Но призрак заговорил, и сеньор де Бомон вздрогнул, услышав знакомый голос.

– Добрый вечер, – говорил фантом, – добрый вечер, господин барон дез Адре. Как ваше самочувствие после ночи 17 мая? Как поживаете, после того как убили всех моих родных и близких?

Дез Адре пошатнулся…

– Тартаро, – продолжал Филипп, – придвинь господину барону кресло, не то он, того и гляди, упадет.

Барон распрямился.

– Дез Адре падают лишь мертвыми! – воскликнул он. – Убейте меня!

Филипп покачал головой.

– Нет, – промолвил он, – мы не станем вас убивать, и тем не менее вскоре вы увидите, что уже не можете держаться на ногах!

– Это возможно!.. Если вы переломаете мне ноги – после того, как связали руки.

– Ноги мы вам ломать тоже не будем – мы разобьем вам сердце! Садитесь, барон; вам понадобятся все ваши силы, уж вы мне поверьте. Садитесь!.. А пока мы пребываем в ожидании одного любопытного зрелища, которое я для вас приготовил, быть может, поговорим немного, а? Уверяю вас: мое рассказ вас сильно заинтересует.

Глухой рык вырвался из груди дез Адре; но Филипп уже сел рядом с Луиджи Альбрицци и Зигомалой…

Сам же он, оставаясь на ногах, походил на обвиняемого, стоящего перед судьями!.. Дез Адре опустился в кресло, придвинутое Тартаро.

Солдаты выстроились в две шеренги, слева и справа. Те из них, что были с факелами, держались у камина.

Скарпаньино и Тартаро остались стоять за спинами своих хозяев, паж – у окна.

– Признайте, барон, – проговорил Филипп спокойным и холодным голосом, – признайте: там в Ла Мюре, в ту ночь 17 мая, когда, перед тем как кинуться в пропасть, я сказал вам, что мы еще увидимся, вы были уверены, что я пошутил. Помните, каким хохотом вы встретили мои слова?.. Я и сейчас его слышу! Действительно, это было очень комично: жертва, говорящая своему убийце «до свидания!»… Вы бы сочли меня безумцем, не будь вам меня жаль – относительно, конечно. Так вот: я не был безумцем, барон, и напрасно вы смеялись; я был вдохновлен, вдохновлен верой и надеждой. Прежде чем последовать в смерти за моими родными и друзьями, я помолился Богу. Я попросил Его оставить меня в этом мире, чтобы еще здесь наказать подлецов и негодяев. И Господь, услышав меня, внял моей просьбе, внял настолько, что, благодаря ему, в эту ночь вы в моей власти, как тогда, в Ла Мюре, был в вашей власти я! Ну, что вы на это скажете, барон? Разве это не чудо?

Дез Адре не ответил, но, но сам того не желая, обратил взгляд на главную дверь зала, словно надеясь увидеть, как в нее входят солдаты.

– Чего вы ищете? – промолвил Филипп, разгадав мысль этого взгляда. – Вашего оруженосца и стражу? Вскоре мы вам покажем, что с ними сделали; но вы должны знать, что даже будь они сейчас рядом с вами, они бы все равно вам ничем не помогли…

– Вы что, перерезали их всех? – пробормотал барон.

– Нет. Мы не опустимся до того, чтобы мочить наши руки в крови простого народа… Они наказаны, и наказаны так, что больше не смогут совершать преступления по вашему приказу. Этого достаточно. Что до вашего мажордома, Левейе, которого мы подкупили, как пару месяцев тому назад вы сами подкупили Клода Тиру – помните? Мажордома графа де Ла Мюра, – то если поймаете его когда-нибудь, можете сами наказать за предательство.

Если поймаете его когда-нибудь… Стало быть, положение дез Адре было не столь безнадежным, как ему казалось; ведь если настоящее ему не принадлежало, зачем тогда ему говорили о том, что он может сделать в будущем?

Барон распрямился в своем кресле.

– Ну, и чего вы от меня хотите, граф де Гастин? Вы живы – это уже хорошо! Вы взяли реванш за Ла Мюр, застав меня врасплох в Ла Фретте; все честно! Я вас связал… вы сковали меня цепью. Я вынудил ваших солдат плясать… уж и не знаю, что вы там сделали с моими, но думаю, явно не осыпали розами. Что дальше? Если вы не намерены меня убивать, какую участь вы мне уготовили? Говорите же!

– Как же вам не терпится перейти к страданиям, барон! – промолвил Филипп.

– А, так вы уготовили мне пытку, – проворчал барон, неверно истолковав слово «страдания». – Что ж, я готов! Впрочем, вы уже позаботились о том, чтобы я не мог сопротивляться. И правильно сделали!

– Вы не ошиблись, барон: я действительно уготовил вам пытку. Но пытку моральную. Физически вы никак не пострадаете даже в том случае, если сами этого захотите.

Дез Адре горько улыбнулся, указав на свои окровавленные руки.

– Я не хотел оказаться связанным, и тем не менее меня довольно-таки жестоко связали. Но, впрочем, какая разница!.. К моральной пытке я готов в той же мере, что и к пытке физической. Могу поспорить, вы не вырвете из меня ни единого стона!

– Вы действительно полагаете себя столь мужественным? – теперь уже настал черед Филиппа горько улыбнуться. – Что ж, посмотрим. Я начинаю: барон дез Адре, вы убили моего отца, моих братьев и друзей в Ла Мюре… Кровь за кровь, око за око, барон: в Париже я убил вашего друга, капитана Ла Коша, и трех ваших сыновей – так как у вас их было трое… – Рэймона де Бомона, Людовика Ла Фретта и шевалье Сент-Эгрева…

Дез Адре вскочил на ноги.

– Вы убили Ла Коша? – вопросил он сдавленным голосом.

– Да!

– И трех моих сыновей?

– Да!

– Рэймона де Бомона?

– Да!

– Людовика Ла Фретта?

– Да! Шевалье Сент-Эгрева?

– Да.

Наступило молчание. На барона было больно смотреть – столько злобы и боли было в его чертах.

Злобы и боли демона под пятой архангела.

– Ха! Убили? И как же, осмелюсь спросить?

– Господ Ла Коша и Сент-Эгрева – наполовину железом, наполовину огнем. По правде сказать, эти мерзавцы заслуживали большей агонии. Железо их поразило под видом шпаги этого смельчака, оруженосца моего друга маркиза Альбрицци… – Филипп жестом указал дез Адре на Скарпаньино. – Что касается огня, то его изобретение принадлежит доктору Зигомале. Я хотел сжечь тех, которые сожгли Ла Мюр… Доктор придумал для них нечто вроде вулкана, который поглотил их, смертельно раненных.

Дез Адре слушал Филиппа с открытым ртом и блуждающим взглядом.

– А Рэймона де Бомона, Людовика Ла Фретта? – пробормотал он.

– Они были людьми благородными – я и убил их, как убивают благородных людей; в честном бою. В присутствии сорока свидетелей.

– Но они приняли смерть отважно, не так ли?

– Очень отважно, этого отрицать не могу.

– Прекрасно! Честь Бомонов спасена! Пусть я лишился сыновей, но имя мое осталось незапятнанным!.. Это хорошо!

Мы даже не знаем, как именно определить то выражение, с коим дез Адре, отец, которому только что сообщили, что его сыновья погибли, произнес эти последние два слова: «Это хорошо!»…

Это была гордость, но гордость, доведенная до такой степени, что она стала почти героизмом. Отчаяние дез Адре было таково, что он готов был разразиться оскорблениями и проклятиями… Бесполезными проклятиями, излишними оскорблениями, над которыми его победитель только бы посмеялся. Поэтому, задушив готовый вырваться наружу гнев в зародыше, дез Адре сумел – по крайней мере внешне – остаться спокойным.

Его рассчитывали сломить, но выдержка ему не изменила. Он был горд собой, и эта гордость вызывающе светилась на его лице.

Филипп посмотрел на него с невольным восхищением… Люди великодушные всегда готовы признать достоинства своих врагов, даже самых ненавистных.

Однако не для того, чтобы восхищаться тигром, Филипп явился в его логово, но затем, что его сразить. На какое-то мгновение, пораженный поведением дез Адре, граф де Гастин забыл о своей роли палача…

Но он быстро пришел в себя.

– Поздравляю вас, барон: вижу, к смерти сыновей вы отнеслись довольно-таки философски… Немногие отцы способны на такое. К несчастью – для вас, – я сказал вам еще не все. Придется мне все же закончить.

– Но что еще вы можете мне сказать? – пренебрежительно бросил дез Адре.

– Прежде всего, вы поспешили обрадоваться тому, что смерть господ Рэймона де Бомона и Людовика Ла Фретта никак не запятнала ваше имя… На нем все же есть пятно, барон. Кое-кто подбросил грязи на ваш гербовый щит. И этот кое-кто – я!

– Ха! И что же это за пятно? Как вы подбросили эту грязь?

– В двух словах, в двух именах: Жанна и Екатерина. Так ведь зовут ваших дочерей? Одна из них – фрейлина госпожи Елизаветы, королевы Франции; другая – монахиня Монмартрского аббатства.

Дез Адре вздрогнул. Он уже почувствовал, куда дует ветер.

– Действительно, Жанна и Екатерина де Бомон – именно те, кем вы их и назвали. И что же?

– Что?.. Неужели сами не понимаете?.. Да нет, по глазам вижу: вы все уже поняли!.. Кровь за кровь! Око за око! Честь за честь! 17 мая мы убили не только моих отца и братьев, но и мою мать… И прежде чем перерезать им горло, ваши солдаты – ваши бандиты! – замарали своими грязными ласками благородных женщин, невинных девушек, виновных разве что в том, что они были подругами баронессы де ла Мюр… А Бланш, моя Бланш, с которой я только что обручился перед Богом, избежала самого ужасного из оскорблений, лишь заколов себя кинжалом. Так вот, барон, все очень просто: то, что ваши солдаты – ваши бандиты! – и ваш третий сын, шевалье Сент-Эгрев, не чтили в Ла Мюре: целомудрие, нравственную чистоту девушек… то и я не чтил в Париже, осуществляя свое возмездие! Мадемуазели Жанна и Екатерина де Бомон, фрейлина королевы и монахиня, были моими любовницами! Сразу обе! И дабы все во Франции об этом узнали, дабы их – и ваш! – позор был полным, после ужина, перед самыми влиятельными придворными – господами де Вильруа, де Таванном, де Гонди, де Лианкуром и тремя десятками других, которые присутствовали при моем сражении с вашими сыновьями, – я обесчестил ваших дочерей, позволив вышеназванным господам насладиться их ласками и поцелуями, так как сам уже к тому моменту ими пресытился! Ха-ха!

– И вы действительно это сделали, граф де Гастин?

– Да, я сделал это.

– Мерзавец!..

Проревев это слово, дез Адре вне себя от ярости бросился на Филиппа…

Представьте себе быка, несущегося на пастуха. А именно на манер быка барон и хотел поразить своего врага: головой!

Но все необходимые меры предосторожности были приняты заранее! Как только барон сорвался с места, двое огромного роста вооруженных людей, следивших за его движениями, тотчас же встали между ними и той группой, в которую входили граф Филипп де Гастин, маркиз Альбрицци и доктор Зигомала…

Послышался глухой стук, затем – звук упавшего на пол тела: голова барона встретилась с железной стеной, от которой и отскочила, а точнее – с кирасой одного из солдат.

Когда спустя несколько минут барон дез Адре, стараниями Зигомалы, наконец пришел в себя, то увидел своего врага и судью, графа Филиппа де Гастина, сидящим напротив него с таким спокойным видом, будто ничего и не произошло.

Дез Адре невольно застонал.

– Ха! – безжалостно усмехнулся Филипп. – А вы ведь, сеньор де Бомон, утверждали, что мне не удастся вырвать из вас ни единого стона!

– О, молодой человек, молодой человек, – пробормотал дез Адре, – ты победил меня… это правда!.. Но если ты совершишь ошибку, отказавшись довести свою месть до конца… то, будь уверен, в один прекрасный день я отомщу!

Граф де Гастин улыбнулся.

– Я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях относительно меня, барон. Но будьте спокойны: моя победа, пусть я и намерен сохранить вам жизнь, полагаю, не оставит вам возможности кому-либо мстить… Однако же я обещал показать вам, барон, прелюбопытное зрелище… Пойдемте!.. Ах, да! Доктор Зигомала, извольте освободить барона от цепей: вы уже доказали, что вы – волшебник, тогда как он – отнюдь не Геркулес! Я не хочу, чтобы он затем упрекал нас в излишней жестокости.

Зигомала легким давлением пальцев освободил руки барона, после чего поспешил нагнать уже направившихся к выходу из хозяйственного зала Филиппа де Гастина и Луиджи Альбрицци. Двое великанов, о кирасу одного из которых ударился головой барон, подхватили дез Адре под руки; двое других солдат встали сзади, Скарпаньино и Тартаро – спереди.

В таком порядке они и спустились по лестнице донжона, присоединившись к графу, маркизу и доктору в одной из комнат второго этажа, по соседству с которой располагался зал, обычно служивший жилищем гарнизону замка.

И этот гарнизон, как и всегда, находился в этом зале. Дез Адре в замке Ла Фретт располагал сотней вооруженных людей; теперь из-за массивной дубовой двери неслись голоса орущих, поющих и смеющихся солдат.

«Что бы это значило? – подумал барон. – Как могли меня оставить, предать сразу сто человек, и как они смеют столь бессовестно веселиться?»

– Недурно они забавляются! – заметил Тартаро. – Еще почище, чем в Ла Мюре!

– Помолчи, Тартаро! – строгим голосом промолвил граф де Гастин.

Повернувшись к Скарпаньино, он кивком указал на дверь помещения стражи:

– Откройте. И позвольте сеньору де Бомону войти.

Скарпаньино повиновался. Провернув вытащенный из кармана ключ в замке, он настежь распахнул створки двери.

Барон остолбенел при виде представившегося ему зрелища: все его солдаты, разоруженные, но свободные в жестах и поступках, выделывали престранные вещи. Одни прыгали, другие дрались. Кто-то стоял в углу на коленях и исповедовался стене. Двое на руках расхаживали по столу. Малекот, его учитель рыбной ловли, удил рыбу в ведре, в котором совершенно не было воды, но куда ежеминутно сплевывали его товарищи. Лапаллю вообразил себя женщиной; повязав голову носовым платком и закрыв лицо изорванной вуалью, он с самым скромным видом выслушивал признание в любви одного из стражников. Двое широкоплечих парней плакали навзрыд из-за того, что им никак не удавалось поймать муху…

– Да они все сошли с ума! – воскликнул дез Адре.

– Вы правы, монсеньор, – ответил Зигомала, снисходительно улыбаясь столь поразившему барона зрелищу, – они все сумасшедшие. Я влил им в вино пятьдесят капель одной индийской эссенции; результат вы видите. Если бы я удвоил дозу, все они через час отправились бы к давно ожидающему их черту!.. Но мне было приказано сохранить им жизнь. Вы можете оставить их при себе, если вам это подсказывает сердце… Вот только, как уже заметил господин граф де Гастин, вряд ли эти бедняги когда-либо вновь грабить и убивать ваших соседей!

Дез Адре, ничего не ответив Зигомале, бросил последний взгляд на этих людей, еще утром пылких и смышленых, а теперь превратившихся в самых настоящих животных…

Повернувшись к Филиппу, он заметил:

– Да, господин граф, ваша месть замысловата. Я заставил ваших солдат прыгать, вы свели моих с ума. Что дальше? Или это все?

– Нет, еще не все, барон. Но теперь уж полночь; мои друзья, маркиз Альбрицци и доктор Зигомала, и я нуждаемся в отдыхе. Завтра вы узнаете, какое последнее наказание я для вас приготовил. Спокойной ночи, барон!

Барон дез Адре был оставлен под охраной десяти вооруженных солдат в хозяйственном зале, куда его препроводили.

Филипп де Гастин, Луиджи Альбрицци и Зигомала провели ночь в спальне барона. Луиджи и доктор уснули; Филипп не спал, даже не ложился.

Дело в том, что хотя его возмездие, такое же ужасное, каким и планировалось, приближалось к концу, молодой граф был далек от того, чтобы обрести успокоение. Зло не излечить злом; он получил печальное тому доказательство. Последние два месяца он жил лишь для того, чтобы мстить, и он отомстил, жестоко отомстил. Но что дальше? Когда – как того и хотел – он вынудит барона дез Адре на коленях просить прощения, что будет делать он тогда?

Его жизнь была разбита! Тщетно Альбрицци повторял ему ежедневно: «Вы молоды! Вы еще полюбите и будете любимы! Не стирая совершенно из вашей души столь дорогой вашему сердцу образ, какая-нибудь девушка, столь же молодая и прекрасная, как ваша Бланш, как ваша добрая и благоразумная Бланш, облегчит ваши печали своей нежностью!»

«Нет! – думал Филипп. – Нет, я уже не полюблю. Нет, я не хочу быть любимым! Бланш мертва. Теперь, когда я отомстил за нее, я тоже хочу умереть. Я был бы слишком несчастен без нее на земле; я воссоединюсь с ней на небе!»

Как только взошло солнце, молодой граф вышел в парк Ла Фретта подышать свежим сельским воздухом, которого так долго был лишен. Он прогуливался там уже с полчаса, когда увидел идущего к нему Тартаро.

Филипп был сильно привязан к Тартаро, нетрудно понять почему: Тартаро ведь знал Бланш!.. С Тартаро граф мог поговорить о своей дорогой усопшей, как он ее называл. В свою очередь, с тех пор как он присоединился к молодому хозяину, особенно после того, как выехали из Парижа в Грезиводан, гасконец не находил себе места от радости…

И это тоже объяснялось просто: после того, как дела в Ла Фретте будут закончены, барон дез Адре наказан, разве не имел бы гасконец разрешения на три слова, всего три слова: мадемуазель Бланш жива! коими мог вернуть молодому хозяину все его счастье?

Сеньор и оруженосец подошли друг к другу с улыбкой на устах.

– Ты уж встал, Тартаро? – спросил граф.

– Уже встал, монсеньор! – ответил Тартаро.

– О, а я, – вздохнул граф, – давно уже отвык спать.

– Видит Бог, пока я состоял на службе у этой так называемой графини Гвидичелли, я тоже не мог спать спокойно… Бррр! До чего ж скверная женщина!.. Я говорю о душе, лицом она еще хороша… Однако же теперь, когда маркиз с нею почти покончил, а вы, господин граф, вскоре покончите с этим разбойником бароном дез Адре, мы…

– Мы поедем в Италию.

– Да… поедем… но не сразу же…

– Сначала мы отправимся в Ла Мюр… в то, осталось от Ла Мюра, увы!..

– Именно!.. О, местные крестьяне так будут рады вас видеть, господин граф, особенно папаша Фаго…

– Надеюсь, мы вместе посетим руины замка, Тартаро.

– Как скажете, господин граф!

– И, как знать! Быть может, в золе я обнаружу следы моей дорогой усопшей!

– Вполне возможно, господин! О, Боже, как бы я хотел уже быть в Ла Мюре!

Живость пожелания гасконца поразила Филиппа.

– Почему тебе хочется уже быть в Ла Мюре? – спросил он.

– Да потому… – пробормотал Тартаро, краснея – он чуть не выдал секрет, – потому… что, как вы сами сказали, господин, вы были бы счастливы оказаться там… где жила мадемуазель Бланш…

– Счастлив! – повторил Филипп, смахивая слезу. – Да!.. Счастлив ровно настолько, насколько можно быть счастливым на могиле…

Тартаро косился на хозяина и думал:

«Надеюсь, мадемуазель Бланш, не придется меня упрекать! Чего бы мне это ни стоило, я буду верен данному слову до конца! Она запретила мне говорить ее мужа, что она жива… я и не скажу!.. И все равно… я готов был быв даже отдать десять поцелуев в щечку мадемуазель Луизон за право все выложить прямо сейчас!»

Барон дез Адре провел ужасную ночь. Его мучили отчаяние, горе, стыд, бессильная злоба и сознание того, что полученное наказание вполне им заслужено. Но что еще его ждет? Какой еще удар может его поразить?

Лишь на рассвете, разбитый усталостью, он смог уснуть тяжким и беспокойным сном. В восемь он резко проснулся. Как и накануне, перед ним сидели Филипп де Гастин, маркиз Альбрицци и доктор Зигомала.

Как и накануне, и в том же порядке, зал заполонили солдаты и слуги. Как и накануне, двое оруженосцев, Скарпаньино и Тартаро, держались позади своих хозяев, готовые исполнить любое их указание.

– А! – произнес барон, попытавшись улыбнуться. – Теперь, похоже, я узнаю, какой монетой вы со мной поквитаетесь, господин граф де Гастин!

– Да, узнаете, господин барон, – холодно произнес Филипп, – и затем я удалюсь, чтобы больше никогда уже с вами не встречаться.

– Что же лишает меня так скоро вашего приятного присутствия? Говорите, я слушаю.

– Гм! Когда я вчера вошел сюда с руками, обагренными кровью ваших сыновей, с устами, влажными от поцелуев ваших дочерей…

– Граф!..

Дез Адре резко дернулся.

– Что с вами, барон? Что вы так волнуетесь? – продолжал граф де Гастин все тем же ледяным тоном. – Уж не желаете ли, случаем, снова разбить голову о кирасу одного из моих солдат?

– Признайтесь, сударь, – прошипел барон, – что вы совершенно лишены великодушия!..

Филипп резко рассмеялся.

– Великодушия… с вами!.. Разве вы были великодушны в Ла Мюре, когда позволили вашим солдатам надругаться над женщинами, рыдавшими над телами убитых мужей?

Дез Адре прикусил губу.

– Вы правы, – ответил он. – Вы воздаете жестокостью за жестокость – делайте же, что хотите!.. Я не стану больше упрекать вас… Но предупреждаю: горе вам, если я когда-либо получу возможность напомнить вам о себе!

– Что ж, в ожидании вашего реванша закончу начатое мною… Видите ли, барон: когда я ехал сюда из Парижа, то имел намерение убить и вас, и всех живущих в этом замке. Но потом я рассудил, что, как человек благородный, не должен больше проливать крови… Вот доктор Зигомала и навел меня на мысль свести с ума всех ваших слуг… Впрочем, с вами я поступлю по-другому, и, как я уже говорил вчера, только от вас зависит, как быстро мы со всем покончим.

– Что я должен для этого сделать? – живо вопросил дез Адре.

– Сущий пустяк: подписать этот текст.

Филипп вытащил из кармана камзола лист пергамента и, через Тартаро, передал барону.

Содержание данного документа было следующим:

«Я, Франсуа де Бомон, барон дез Адре, сим удостоверяю, что граф Филипп де Гастин поступил справедливо, убив моих сыновей, Рэймона де Бомона и Людовика Ла Фретта, и обесчестив моих дочерей, Жанну и Екатерину де Бомон, в наказание за совершенные мною 17 мая сего года в замке Ла Мюр преступления в отношении его семьи».

Дез Адре прочел, пожал плечами и, бросив пергамент Тартаро (тот поймал документ налету), сказал:

– Я никогда не поставлю под этим подпись!

– Вы ошибаетесь, барон, поставите! – промолвил Филипп. – Поставите потому, что я так хочу! И раз уж вы не желаете подписать собственной рукой этот документ, удостоверяющий ваш подлый поступок, рука одного из моих солдат оставит на вашем лбу нестираемый след позора! Не понимаете? Сейчас поймете!

По знаку Филиппа, два солдата вышли из зала и вскоре вернулись обратно, таща под руки одного из сумасшедших.

Барон громко вскрикнул при виде несчастного: на лбу бедняги лаписом было выжжено слово «УБИЙЦА».

– Это совершил поутру доктор Зигомала, – холодно сказал Филипп. – Если вы не подпишете эту бумагу, на вашем лбу появится то же самое слово.

Сжав кулаки, Дез Адре застонал.

– О! У вас, господин граф, действительно все шансы на успех… и мне, конечно, придется исполнить… ваше требование… Но хоть одно утешает: ваша месть не вернет никого из тех, кого вы любили, тогда как я все-таки еще могу надеяться на свидание… со своими дочерьми… которых не перестал любить… несмотря на…

Он закрыл лицо руками.

– Вот и ошибаетесь, господин барон, – раздался вдруг голос Тартаро, который не мог больше молчать, глядя на то, как лицо графа де Гастина покрывается смертельной бледностью. – Вы думаете, Господь оставил моего дорогого хозяина совершенно одиноким в этом мире?.. Повторюсь: вы ошибаетесь! Он сохранил ему его дорогую, возлюбленную жену, Бланш де Ла Мюр!

Нетрудно представить, какой эффект оказали слова гасконца на присутствующих. Филипп счел его сумасшедшим, да и других, за исключением дез Адре, посетила та же мысль. Но Тартаро, весело захлопав в ладоши, воскликнул:

– А! Никто не верит мне, да? Никто не может в это поверить?.. А между тем я говорю истинную правду!.. Слышите, мой дорогой хозяин?.. Мадемуазель Бланш жива!.. Если пожелаете, вы уже через час можете быть с нею рядом!

Задыхаясь, едва переводя дух, Филипп схватил гасконца за руки – чтобы лучше заглянуть ему в глаза, чтобы лучше впитать его слова.

– Тартаро, Тартаро, что такое ты говоришь? – бормотал он.

– Я говорю, господин граф, что мадемуазель Бланш спасена в ту ночь ее пажом, любезным и отважным пажом, господином Альбером Брионом… Ха-ха-ха!.. Монсеньор дез Адре, из ваших рук тогда ускользнули аж четыре жертвы: господин граф де Гастин, мадемуазель Бланш де Ла Мюр, Альбер Брион и я!..

– Но где она? Где Бланш, несчастный? Говори, ради бога! – прервал его Филипп, тряся изо всех сил за плечи.

– У родных господина Альбера, в деревушке Ла Мюр. В Лесном домике. При наличии хороших лошадей, мой дорогой хозяин, мы можем быть там уже через час.

Филипп на мгновение застыл на месте с зажмуренными глазами, словно собираясь с мыслями, а затем воскликнул:

– Альбрицци!.. Зигомала!.. Идемте!.. О, Бланш, моя Бланш жива! Барон дез Адре, я слишком счастлив… я отказываюсь от дальнейшей мести… Вот, возьмите!..

Молодой граф вытащил из кармана лист пергамента и бросил к ногам барона.

Спустя пять минут подъемный мост замка Ла Фретт опустился для четырех всадников, которые умчались в направлении Ла Мюра. Этими всадниками были: граф де Гастин, маркиз Альбрицци, Зигомала и Тартаро.

То была беспорядочная, безумная, неописуемая скачка. Филипп то и дело пришпоривал своего скакуна, и чтобы не отстать от Филиппа, трое других всадников также неистово вонзали шпоры в бока своих лошадей. Они не галопировали, но буквально летели. Впрочем, летели, за всю дорогу не обменявшись ни единой репликой, ни единым словом… Да и можно ли о чем-то разговаривать, когда сердце переполняют эмоции?

Лишь молодой граф время от времени бормотал имя: «Бланш!», улыбаясь спутникам… Затем, возбужденный новым жаром, опять пришпоривал скакуна. Леса, поля, луга, дома – все проносилось мимо них с головокружительной скоростью.

Лесного домика четверо всадников достигли в три четверти часа. Заслышав топот коней, все – Альбер, его отец Жером Брион, мать Женевьева, сестры Антуанетта и Луизон – высыпали на улицу с радостными криками, признав и своего дорогого хозяина, графа Филиппа де Гастина, и своего дорогого друга Тартаро.

Но Бланш? Где была Бланш?

– Где она?.. Где она? – бормотал Филипп.

– Так вы знаете?.. – вопросили Жером и Альбер.

– Да, да, господин граф знает, что госпожа графиня жива, – ответил Тартаро. – Я все ему рассказал – только что. Просто уже не выдержал…

– Мадемуазель Бланш наверху; все еще спит, наверное, – сказала Антуанетта.

Луизон, более сообразительная, обменявшись быстрым рукопожатием с Тартаро, бросилась к лестнице, ведущей в спальни. Тем временем Жером и Альбер принялись объяснять графу, что, согласно договоренности, при шуме лошадей госпожа графиня и не должна сразу показываться…

Нужно было соблюдать осторожность! Филипп так и не дослушал пажа и его отца до конца… Бланш наверху! Еще в постели, должно быть. Да какая разница! Или она не жена ему?

Перепрыгивая через несколько ступенек, он взлетел на второй этаж, но на площадке наткнулся удивленную и опечаленную Луизон.

– Госпожи графини нет в ее комнате, – сказала она.

– Нет?.. Но где же она?

– Вероятно, в саду.

Филипп вошел в комнату Бланш. Там он увидел расстеленную постель, а на ней – отпечаток гибкого и очаровательного тела молодой девушки…

Но на стуле он заметил платье.

– Это…

– Да, это ее.

– Но тогда?..

– Боже мой! Ведь и правда! Не могла же она выйти, не одевшись! Так как здесь не только ее платье, но и ее башмаки, плащ…

– О!.. Бланш!.. Бланш!.. Моя Бланш!..

На крик графа Женевьева, Жером, Альбер, Альбрицци – все прибежали, бледные и дрожащие.

– Подождите, подождите, – промолвила Женевьева, пытаясь улыбнуться. – Что мы пугаемся, словно дети малые? Судя по всему, госпожа графиня у госпожи Терезы.

– У какой еще госпожи Терезы? – вопросил Филипп.

– О, это бедная больная женщина, богомолка, которую мы приютили у себя позавчера.

Пошли к больной, постучали, но ответа не последовало. Ключ был в замке, они вошли… Комната госпожи Терезы, как и спальня Бланш, оказалась пустой.

Филипп в отчаянии опустился на стул. Почему и теперь, на пороге счастья, он должен страдать?

Все заговорили разом, дабы скрыть свое смятение.

– Полноте, полноте, тише, тише! – промолвил маркиз Альбрицци. – Скажите, добрые люди, – обратился он к хозяевам, – когда вы видели госпожу графиню в последний раз?

– Вчера вечером, часов в десять.

– Прекрасно! И в каком она была настроении?

– Она была очень весела… даже веселее обычного.

– Так и есть, – сказал Альбер, – похоже, она чувствовала, что скоро приедет господин граф.

– А ночью вы ничего не слышали?

– Ни малейшего шороха!

– Но куда же делась эта женщина, эта Тереза? – спросил вдруг Филипп. – Она, очевидно, ушла насовсем, потому что здесь не видно ни одной вещи, которая могла бы принадлежать ей…

– Да, – сказал Альбер, – похоже, она оделась и…

– И вы не слышали, как она уходила?

– Нет.

– Как выглядела эта женщина? – подал голос доктор Зигомала.

– Она была очень старая, – ответила Луизон, – с совершенно седыми волосами…

– Больная?

– Да, ноги ее до того были изранены, что она не могла ходить.

– Однако раны не помешало ей сбежать!

– Пусть так, – сказал Альбрицци. – Пусть эта женщина сбежала… но не могла же одна женщина в одиночку унести с собой другую…

– Альбрицци! Альбрицци! – перебил его Филипп. – Зря вы пощадили змею, истребив змеенышей!.. Видит Бог, я, должно быть, ошибаюсь, но во всем этом чувствуется рука Тофаны…

– Полноте! Тофана не старуха, да и волосы у нее не седые!

– Вы сомневаетесь, что она умеет перевоплощаться в кого угодно?

– Та женщина, что останавливалась у нас, действительно была стара, – сказал Альбер. – Правда ведь, отец?

– Лет шестьдесят, не меньше, – подтвердил Жером Брион.

– Да нет, это не Тофана, это не может быть Тофана!.. – убеждал себя Альбрицци. – И потом, как Великая Отравительница могла узнать то, чего даже вы, Филипп, не знали? Конечно, если только Тартаро не проговорился ей о том, что мадемуазель Бланш жива…

– О, нет, что вы! – воскликнул Тартаро.

Вот только это «нет!» гасконец произнес, обливаясь холодным потом… Он припомнил тот глубокий двенадцатичасовой сон, который предшествовал его уходу от графини Гвидичелли.

Зигомала тем временем прошел в комнату Бланш и принялся тщательно ее осматривать. Вдруг он вскрикнул… Все кинулись к нему.

– Что такое, доктор? – спросил Филипп.

– Госпожу графиню де Гастин похитили цыгане.

– С чего вы это взяли?

– Вот, взгляните…

Доктор протянул графу небольшой кинжал в странной формы – в виде рога – резных ножнах, который он подобрал с пола.

– Бьюсь об заклад: он – цыганский, – продолжал он. – И присутствие этого предмета у окна все объясняет. Цыгане похитили госпожу графиню, пробравшись к ней ночью… Что до так называемой богомолки, то она, несомненно, принадлежит к шайке этих мошенников и помогла им, погрузив госпожу графиню в сон, во время которого они без труда смогли провернуть свое злое дело.

– Но к чему это похищение? – спросил Филипп.

– К чему?.. К чему?.. – Доктор обернулся к обитателям Лесного домика:

– Мадемуазель Бланш часто выходила из дому, не так ли?

– Да, господин, – ответил Альбер, – она часто выходила, чтобы творить добро по всей округе… но всегда с закрытым вуалью лицом… и сопровождаемая, на расстоянии, моим отцом или мною.

– Хорошо!.. Цыгане похожи на ночных птиц, которые подстерегают все тайны ночи, чтобы извлечь из них выгоду. Должно быть, они видели, как мадемуазель Бланш де Ла Мюр ходит по деревне, облегчая страдания одних, утешая других, и поняли, что она добра и великодушна. Вот они решили похитить ее, дабы вынудить ее отдать им золото, которым, как они решили, она располагает.

– Но мадемуазель Бланш не совершала свои благие дела открыто… У нас в деревне все считают, что людям помогает некая добрая фея, взявшая Ла Мюр под свое покровительство.

– Пфф! Цыгане – люди не суеверные! Фей они не боятся!

– Как бы то ни было, – промолвил Филипп, немного успокоенный этими объяснениями, – времени терять нельзя. Тартаро возвращайся в Ла Фретт и привези оттуда дюжину вооруженных людей. А мы пока приступим к поискам, так ведь, Альбрицци?

– Я к вашим услугам, мой друг.

– Если этим цыганам нужно только золото, мы дадим им его столько, сколько они потребуют… В дорогу, господа, в дорогу!.. Прости, малыш, – сказал он Альберу, – что я так еще и не поблагодарил тебя за твою храбрость. Но, как видишь, в тот час, когда я уж думал, что буду плакать только от радости, я вынужден снова плакать от боли… Это ужасно, ужасно!.. Со слезами на глазах, Филипп поцеловал маленького пажа в бледный лоб.

– Это я виноват! – бормотал Альбер. – Нужно было дежурить денно и нощно у двери комнаты моей дорогой госпожи.

Тартаро простонал. Преследуемый воспоминанием, о котором мы упомянули чуть выше, он воспоминанием, которое вызывало в нем смутное предчувствие правды, гасконец проклинал себя еще большего, как главного виновника случившегося.

Отчаяние слуг глубоко тронуло Филиппа.

– Полноте, полноте! – произнес он почти весело. – Быть может, мы зря беспокоимся… Вскоре мы вернем себе Бланш!.. Будем же надеяться!.. Поезжай туда, куда я тебе велел, Тартаро, и возвращайся как можно скорее… А мы, Луиджи, Зигомала… в дорогу!..

– Если позволите, вы поедем с вами, монсеньор, мой отец и я, – попросил Альбер.

– Да-да, конечно, поедемте!

Весь день Филипп де Гастин, в компании своих друзей, слуг и дюжины солдат, которые вскоре к ним присоединились, ездил по окрестным полям и лесам.

Вместе с солдатами, слугами и друзьями он перерыл развалины замка Ла Мюр… подземелья… Ничего!.. Нигде ни малейшего следа Бланш. Ночью им пришлось вернуться в Лесной домик.

Женевьева и ее дочери уже приготовили ужин, однако никто в доме к еде так и не притронулся. Луиджи Альбрицци и Зигомала позволили себе разве что выпить стакан воды, дабы утолить жгучую жажду, проистекающую из их усталости. Тем временем солдаты, перекусив, отправились спать в сарай.

Пробило десять часов. Филипп, Луиджи Альбрицци и Зигомала молча, с угрюмыми лицами, сидели в небольшой комнатушке нижнего этажа, в паре шагов от стола.

В соседней комнате Альбер, Тартаро и Жером Брион расположились вместе с Женевьевой и двумя ее дочерьми, которые кусали носовые платки, чтобы не было слышно, как они плачут.

Еще и непогода способствовала всеобщему унынию. Вот уже несколько минут далекие раскаты грома предвещали ужасную грозу.

Внезапно троекратный стук в дверь вырвал обитателей и гостей Лесного домика из их оцепенения. Филипп сорвался с места… Едва он открыл дверь, как Тартаро, Альбер, его мать, отец и сестры, выбежавшие узнать, кто стучал, в один голос воскликнули:

– Госпожа Тереза!

То действительно была богомолка. По крайней мере, судя по внешности и повадкам, так как лицо ее скрывала черная вуаль.

Они уже собирались окружить ее, расспросить…

Но, выбросив вперед руку, она промолвила, голосом, который заставил задрожать всем телом тех, к кому она обращалась, и даже двоих из тех, к кому не обращалась, Зигомалу и Тартаро:

– Граф Филипп де Гастин и маркиз Альбрицци, извольте отослать этих людей, мне нужно поговорить с вами наедине.

Тофана! Этой женщиной была Тофана!

– Ступайте! Ступайте! Оставьте нас! – сказал Филипп солдату, пажу, крестьянам. – Оставьте нас!

Они подчинились.

Она отбросила вуаль.

– А! – промолвил Филипп при виде этого ненавистного лица, которое, как и Луиджи с Зигомалой, он узнал тотчас же, даже несмотря на глубокие морщины. – Так это вы похитили мою Бланш?

Великая Отравительница улыбнулась, и какой улыбкой – о, великие боги!

– А вы разве сомневались, дорогой граф?

– Несчастная! Что вы сделали с графиней? Говорите, говорите, не то…

Не в силах сдерживаться, граф занес над Тофаной руку.

– Не то вы меня убьете, да? – закончила она за него. – Ха-ха! Горе лишило вас рассудка, мой прекрасный Филипп!.. Неужели вы не понимаете, что если я явилась к вам… значит, могу позволить себе бравировать с вами?.. Вы хотите убить меня?.. Ха-ха-ха!.. Я уж и так наполовину мертвая, а через два часа и вовсе умру… За эти два часа я и расскажу вам, что сделала с вашей возлюбленной женой. О! Я все рассчитала: яд, принятый мной, подействует ровно через два часа, так что даже доктор Зигомала, сколь сведущ бы он ни был в медицине, никак не сможет помешать мне умереть!.. Что вы на это скажете, маркиз?

– Вы настоящий демон!

– О! – воскликнул Филипп, начав рвать на себе волосы. – Она убила мою Бланш, мерзавка! Она убила Бланш!

– Нет, граф де Гастин, клянусь вам всем, что я любила на этой земле… моими сыновьями, Марио и Паоло, Марио и Паоло, которых ваш друг умертвил, дабы отомстить за смерть своей сестры… Нет, я не убивала графиню!..

– Тогда где она? Что вы с ней сделали?

– Ха!.. Позвольте… я согласна все рассказать… тем более что и пришла сюда только за этим… Ха-ха!.. Моя последняя радость, которой я собираюсь насладиться!.. Однако если вы намерены и дальше изливать на меня свой гнев, то, ничего от меня не узнав, только усилите ваши страдания…

– О!.. – взревел Филипп. – Она признается!.. Бланш страдает!.. Если она и не умерла еще, то скоро умрет!.. И я не могу бежать к ней… Эта мерзавка не скажет мне, где она… Перед мной убийца… смеющаяся над двойным страданием: Бланш и моим… и я не могу спасти милую Бланш даже ценой собственной жизни…

Луиджи и Зигомала подошли к Филиппу и, отведя его в сторонку, первый спросил:

– Но почему бы нам и не выслушать Тофану?

– Как знать, – добавил второй, – вдруг в том, что она нам сообщит, мы найдем нечто такое, что поможет нам спутать ее карты?

Хотя они говорили очень тихо, Великая Отравительница все же разобрала слова Альбрицци и Зигомала… и продолжила улыбаться своей дьявольской улыбкой.

Граф де Гастин тем временем уже немного успокоился.

– Вижу, – промолвила Тофана, взглянув на него, – мне разрешено говорить… Что ж: слушайте, господа… Но прежде, доктор, налейте мне воды: умираю от жажды! И пусть стакан мне передаст маркиз Альбрицци. Приятно будет оказаться обслуженной тем, кто умертвил моих детей!

Приведем же рассказ Тофаны. Для этого нам придется вернуться немного назад, и не на несколько часов, но на несколько дней. Впрочем, пусть читатель не беспокоится: мы не станем злоупотреблять тем интересом, весьма лестным для нашего пера, с которым он изволил до сих пор следовать за нами через перипетии этой зловещей и мрачной истории, не станем заставлять его долго томиться в ожидании развязки. Эта развязка приближается. И если мы и отложим ее на несколько страниц, то лишь для того, чтобы сделать более захватывающей.

Тофана покинула Париж 6 июля, тотчас же после похорон ее сыновей, погребенных, по приказу королевы-матери, в склепах церкви Сен-Жермен-л'Оксерруа. Покинула в полном одиночестве, без какого-либо эскорта. Из солдат госпожи Екатерины она пожелала оставить при себе лишь Жакоба, слугу парфюмера Рене. В том расположении духа, в котором она находилась, ей было невыносимо само присутствие рядом какой-либо другой персоны.

У нее имелось золото, которая она без сожаления тратила на то, чтобы путешествовать быстро. Паланкин, носимый двумя выносливыми лошадьми, которых она меняла на каждой почтовой станции, доставил ее в Гренобль за пять суток. В дороге она останавливалась разве что для того, чтобы слегка перекусить.

Что до отдыха, то о нем она даже не думала. Отдыхать, спать, когда нужно было предстать перед Бланш раньше Филиппа де Гастина, – возможно ли было такое?

Днем 11-го числа она была уже в Гренобле, где оставила паланкин.

Вечером того же дня, после скромного обеда, она – уже пешим ходом – направилась в Монтеньяр в сопровождении одного крестьянского мальчика. Через горы и леса Тофане предстояло пройти двенадцать лье. Это ее, чувствовавшую себя бодрой и сильной, заботило мало.

И потом, уходя в этот дальний путь, она жила одной лишь мыслью – надеждой, и, как мы вскоре увидим, эта надежда ее не обманула: дьявол любит приходить на помощь своим верным слугам.

Было примерно одиннадцать вечера. После непродолжительной остановки в Сен-Мартен-д'Уриаж Тофана и ее проводник – Дидье, милый мальчуган лет двенадцати, живой и веселой, спускались по откосу, выходящему к опушке леса, когда мимо них стремительно промчалась серна.

– Ага! Видно, тут сегодня охотятся люди Пиншейры! – заметил Дидье. – Похоже, завтра у него будет за столом свежая дичь.

При имени, произнесенном мальчиком, Тофана, шедшая немного впереди, резко остановилась и, обернувшись к нему, спросила:

– Ты знаешь Пиншейру?

– Кто ж не знает Воеводу? – отвечал маленький крестьянин. – Вот уж третий месяц, как он поселился в наших краях со всем своим табором. О, никто на это не жалуется! Никто, за исключением тех господ, чью дичь цыгане истребляют. Но нам, простым крестьянам, от цыган нет никакого вреда. Напротив, по воскресеньям они приезжают в наши деревни, поют для нас песни и рассказывают о своих приключениях. Да-да, я отлично знаю Пиншейру! Не далее как неделю назад он заходил в нашу хижину освежиться стаканчиком ревантинского и, в благодарность за вино, подарил мне прекрасный нож, а моей матери – красивую ленту.

– А где именно стоит он со своим табором, это ты знаешь?

– Поговаривают, что они установили свои лачуги в Уриажском лесу.

– А где он, этот Уриажский лес?

– Перед вами, мы будем через него проходить, чтобы выйти к Визилю. Но почему вы спрашиваете, где живет Пиншейра? Вы хотите его видеть?

– Да.

– О, если так, то нет ничего проще! Стоит только позвать того, кто охотится на ту серну, что только что пробежала мимо – и он проводит вас к Воеводе.

– Позвать его… Но как?

– Подождите!.. О, цыгане научили меня, как это делать! Подождите!.. Только предупреждаю: если вы намерены отправиться в лагерь Пиншейры, я с вами не пойду, потому что принимать цыгана у себя – это одно, а вот ходить к нему – совсем другое. Можно и не вернуться!

– Хорошо! Вернешься домой, а я заплачу тебе так, как если бы ты проводил меня до Монтеньяра.

– В добрый час! Слушайте же. Если здесь есть хоть один цыган, он мне ответит.

Продолжая так говорить, мальчик обернул особым образом пучок травы вокруг небольшого камушка, засунул этот камушек в рот, между языком и нёбом, и свистнул так пронзительно, что эхо разнесло его свист по всем горам. Однако ответа на этот эхо не последовало.

Но через минуту, когда, устав ждать понапрасну, Дидье уже готов был повторить свой призыв из кустов, в нескольких шагах от маленького крестьянина и его спутницы, вдруг вынырнула чья-то тень и грубо спросила:

– Что надо?

Дидье, немного напуганный этим внезапным появлением, промолчал, но за него ответила Тофана:

– Поговорить с Пиншейрой.

– Знаю, – ответила тень, – слышал ваш разговор с этим мальчиком. Но зачем он вам понадобился?

– Это касается лишь его и меня.

– Ого, прелестная дама, а вы не очень-то словоохотливы! Ну, а как я откажусь проводить вас к Воеводе?

– Тем хуже для вас, потому что тогда меня отведет кто-то еще, и, так как я считаюсь его сестрой перед солнцем, Воевода не замедлит попрекнуть вас тем, что вы не проявили ко мне должной любезности.

Тофана не успела закончить своей фразы, как цыган оказался рядом с ней.

– Если вы действительно сестра Пиншейры перед солнцем, – проговорил он уже более почтительным тоном, – то должны знать слово, перед которым преклоняются звезды.

– Я его знаю, – ответила Тофана.

– Соблаговолите же сказать.

– Ar-el-reghil, – прошептала Великая Отравительница.

Цыган пал ниц.

– Я ваш раб, – сказал он, – и готов немедленно отвести вас, куда вы пожелаете.

– Довольно.

И, повернувшись к мальчишке-крестьянину, наблюдавшему за всей этой сценой с открытым ртом, Тофана дала ему золотой экю и сказала:

– Ступай, дружок, возвращайся в свою хижину; ты мне больше не нужен.

Дидье не заставил просить себя дважды; уже в следующую секунду он карабкался вверх по склону. Ему очень нравились цыгане, но скорее издалека, нежели рядом, и скорее днем, чем ночью.

Тем временем Перюмаль – именно так звали цыгана, столь кстати повстречавшегося Тофане – уже направился в сторону леса. То был юноша лет двадцати, среднего роста, но крепко сбитый; с коричневато-желтым, почти оливковым цветом лица, ослепляющей белизны зубами и черными как смоль глазами и волосами.

Его одежда – единообразная для всего племени – состояла из красной шерстяной сорочки и коротких мужских штанов того же материала и цвета; на голове у него была соломенная шляпа, на ногах – сандалии. На кожаном поясе он носил кинжал с резной рукоятью наподобие того, что Зигомала обнаружил в комнате Бланш.

К лесу Великая Отравительница и ее проводник вышли довольно быстро.

– Далеко нам еще? – спросила первая.

– Нет, – ответил второй, – мы разбили лагерь на перекрестке Повешенных.

– Скверное название для лагеря!

– Так и есть, но Мать вот уже несколько дней, как в печали, потому-то и выбрала такое грустное место.

– И чем же вызвана ее печаль?

– Она имела двух прекрасных дочерей, Меру и Наиву, но в тот день, когда они танцевали на площади деревушки Клаванс, их похитили люди барона д'Уриажа. Он и его друзья два дня забавлялись с девчушками в Уриажском замке, а затем отдали солдатам… Теперь Мера и Наива мертвы.

– Да уж, представляю боль Матери. Но что сказал по поводу их смерти Пиншейра?

– Пиншейра не сказал ничего.

– Но он, вероятно, много размышлял об этом, и барону д'Уриажу еще предстоит узнать, о чем думал, на собственной шкуре, не так ли?

Перюмаль не ответил. Возможно, он счел разумным не высказывать свое мнение по столь серьезному поводу незнакомой ему женщине, пусть та и представила все необходимые гарантии доверия.

Между тем они были уже у перекрестка Повешенных, и цыган, возможно, был преисполнен забот более важных, чем поддерживать разговор интересный скорее для его спутницы, нежели для него самого.

Благодаря бессмертному офорту Калло[41] мы в курсе тайн цыганских лагерей шестнадцатого века. Таким образом, нам остается лишь взглянуть на одну из гравюр великого графика, чтобы понять, какое зрелище предстало взору Тофаны в ночь с 11 на 12 июля 1571 года.

Несмотря на поздний час, в который Великая Отравительница там оказалась, в лагере Пиншейры царило крайнее оживление.

Племя только что закончило ужинать и, прежде чем разойтись по хижинам, улучшало пищеварение довольно своеобразным манером, – собравшись у огромного костра, на котором жарилась чуть ранее убитая его представителями дичь.

Цыган было человек двести, как мужчин, так и женщин. Одни танцевали и пели под звуки скрипок и флейт, другие, растянувшись на животе траве, играли в кости. Некоторые курили, и среди этих курящих были и женщины (поспешим сказать, что почти все они были старухами); кое-кто занимался починкой ремней для связывания собак в упряжку. Юные девушки вязали.

И посреди всего этого народа, под ногами у танцующих или на спинах игроков, работников или курящих, бегало около сорока детишек обоих полов, абсолютно голых, галдящих и вопящих, притом что никому, казалось, не было никакого дела до их криков или ударов руками и ногами, которыми, играя, они награждали каждого, кто встречался им на пути.

Более того, словно она и не впервые оказалась в лагере цыган, даже Тофана осталась довольно безучастной к описанному выше зрелищу. Перюмаль, ее проводник, оставил ее сидеть под старым дубом, а сам отправился уведомить Воеводу о ее желании с ним переговорить.

Вскоре он вернулся.

– Воеводы нет, – сказал он, – но Мать готова принять его сестру перед солнцем.

– Хорошо, – ответила Тофана.

И по тропинке, огибавшей перекресток, она проследовала за Перюмалем к той из хижин, что была построена несколько тщательнее других и немного над ними возвышалась. То было общее жилище Матери и Воеводой.

Матерью у цыган зовется женщина, выбираемая почти всегда из наиболее пожилых представительниц племени, которая, на пару с Воеводой, заведует всем хозяйством. К Матери все цыгане относятся с тем же почтением, что и к Воеводе; в той же степени, что и ему, ей подчиняются.

Впрочем, чтобы разделенная таким образом власть никогда не приводила к разногласиям между ними, Мать и Воевода пользуются ею в определенном порядке: все, что касается дел вне лагеря, лежит на обязанностях Воеводы; внутри же лагеря всем заправляет Мать.

Малика – так звали Мать племени, барона которого пожелала видеть Великая Отравительница – ожидала визита незнакомки в хижине, освещенной двумя смоляными факелами. Сидя в величественной позе сидела на горе бархатных, с золотыми кистями, подушек, она курила восточный табак из длинной сирийской трубки.

В позе пожилой женщины явно присутствовала некая изысканность и даже жеманство; даже предполагая, что путешественница имеет право быть ею принятой, она тем не менее не посчитала нужным встретить ее с подобающими церемониями.

Но едва Тофана переступила порог ее хижины, величественность ее мигом исчезла; она бросила трубку, торопливо, словно простая крестьянка при виде жены хозяина, вскочила и тоном, преисполненным удивления и почтения, воскликнула:

– Усыпляющая Души!

Тофана улыбнулась.

– Да, – сказала она, – Усыпляющая Души. Так ты признала меня, Малика?

– Как можно не признать ту, чье имя гремит по всей Италии, чьи знания подобны неисчерпаемой сокровищнице, а великодушие не имеет границ!

– Прекрасно! Раз ты еще помнишь, как тогда в Генуе… Кажется, с тех пор прошло три года…

– Три года и три недели, госпожа.

– Как тогда вы с Пиншейрой бродили в глубочайшем отчаянии по улицам, потому что принц Астольф приказал вам оставить город в течение суток, и я пообещала тебе сделать все для того, чтобы он отменил этот приказ.

– И его действительно отменили. Более того, вы дали нам с Пиншейрой полный кошель золота… О, как это не помнить?! И Пиншейра ничего не забыл. Ни тот кошелек с золотом, что мы получили от вас тому три года в Генуе, ни тот, который вы дали нам два месяца назад, уже в этой стране, когда повстречали нас по дороге в Париж. Цыгане поступают дурно только с теми, которые презирают их, но добрым людям посвящают и душу и тело!

– Однако же, если вы, здесь, меня любите… хоть чуточку… другие, как вы знаете, и повсюду, меня ненавидят.

– Какое нам дело до того, что думают другие? Вас ненавидят за ваш великий ум, за ваши таланты, которые вас обогатили. Но не будь вы богаты, разве помогли бы нам дважды? Так что огромное спасибо той руке, которая дважды протянулась открытой нам на помощь, и тем хуже для тех, кого она погрузила в вечный сон.

– Прекрасно, – повторила Тофана, присаживаясь на одну из подушек рядом с Матерью. – Вы мне признательны… и теперь вы нужны мне. Я очень рада, что явилась сюда. Придется вам оказать мне небольшую услугу. Когда вернется Пиншейра?

Мать покачала головой.

– Этого я знать не могу, – сказала она. – Он теперь бродит возле Уриажского замка.

– Чтобы попытаться отомстить за смерть двух девушек из вашего племени. Знаю, мой проводник рассказал мне о том, что сделал с ними барон д'Уриаж. Значит, Пиншейру не стоит здесь ждать еще дня два-три?

– Боюсь, что так. Но то, чего вы хотели от Пиншейры…

– Можешь сделать и ты?

– Разумеется.

– Что ж, тогда слушай, Малика, слушай внимательно, потому что дорога каждая минута. Вот только, – Тофана повернула голову в сторону двери, через которую, пусть та и была закрыта, снаружи доносились крики и песни, – скоро ли наступит час отдыха для твоего племени? От этого шума, Малика, у меня голова уже что-то разболелась. Не могла бы ты призвать своих детей к тишине? В ней и нам будет лучше слышно друг друга.

– Нет ничего проще! – ответила старая цыганка.

Малика трижды пронзительно свистнула в серебряный свисток, висевший на шелковой нити на ее шее, и на зов ее прибежал молодой цыган.

– Пусть все ложатся спать! – приказала Мать.

Цыган поклонился. Через несколько секунд, по данному им сигналу – удару металлическим брусом в чугунный котелок, – танцы, песни и игры в цыганском лагере, как волшебству, прекратились.

Мужчины и женщины оставили кто разговор, а кто трубку, и разошлись по хижинам. Даже дети, подчинившись священному сигналу, поспешили присоединиться к своим родителям.

Огонь погас. Человеческий муравейник затих. С этого момента на перекрестке Повешенных воцарились полнейшие тишина и покой. Тофана могла приступать к разговору с Матерью.

Беседа их длилась до самого рассвета.

И, судя по всему, закончилась она к удовлетворению обеих сторон, так как когда они расстались – одна для того, чтобы продолжить путь к заветной цели, в сопровождении юной цыганки, знавшей эти места, как свои пять пальцев, другая, чтобы пойти спать, – на губах Тофаны играла зловещая улыбка, тогда как Мать, получившая от Великой Отравительницы очередные сто золотых экю, повторяла радостным тоном:

– Прекрасно! Прекрасно! Если Пиншейра не отомстит за смерть Меры и Наивы, я это сделаю сама. Они страдали, они плакали, и теперь они мертвы! Пусть же и та, другая, поплачет, как они, пусть выстрадает столько же, пусть умрет той же смертью!

Мы уже говорили, сколь трогательной заботой окружила Тофану, явившуюся в Лесной домик вечером 12-го числа – после той ужасной метаморфозы, которая случилась с ней Монтеньяре, – Бланш де Ла Мюр. Любую другую такая забота сразу бы смягчила и обезоружила, но только не Великую Отравительницу, которая, напротив, находила в ней лишь новые поводы для ненависти и гнева.

Такая красивая! Такая добрая!.. А вскоре еще станет и такой счастливой!.. Нет!.. тысячу раз нет, для Бланш не будет никакой пощады! И мысль об этом больше ни на секунду не приходила Тофане в голову.

Утром молодая графиня первой вошла в спальню госпожи Терезы, дабы, при помощи дорогой Луизон, перебинтовать раны богомолки.

Эти раны, впрочем, оказались уже в гораздо менее удручающем состоянии, нежели накануне, благодаря компрессам особого топического лекарства, которые Тофана прикладывала к ним ночью.

Тофане вскоре должны были понадобиться ноги для быстрой ходьбы, поэтому, проникнув в Лесной домик, она решила покончить с этой комедией.

Не догадавшись о причине столь быстрого исцеления, Бланш и Луизон очень ему обрадовались.

– О! – воскликнула первая. – Да вам уже лучше, голубушка, гораздо лучше!

– Это настоящее чудо! – воскликнула вторая.

– Нет, – лицемерно ответила Тофана, – это совершенно естественно. Вы обо мне помолились, милые мои, и небеса надо мной сжалились.

И, немного помолчав, она добавила:

– Мне остается лишь поблагодарить вас – вас и ваших любезных родителей – и, раз уж я теперь в состоянии, снова отправиться в путь.

– Уйти? – живо промолвила Бланш. – Вы намерены уже сегодня уйти, госпожа Тереза? Нет-нет!.. Я вам не позволю!.. Мы все вам не позволим. Оставайтесь весь день в постели… отдохните… а завтра… послезавтра… если будут дальнейшие улучшения… мы посмотрим, как быть… правда, Луизон?

– Да, мадмуа… да, сестра.

– А для начала, теперь, когда ваши ноги уже перевязаны, мы, все вместе, позавтракаем… Вы голодны?

– О!..

– Да-да, конечно же, голодны; жара у вас нет, так что хуже вам не станет, если вы немного поедите… Ступай, Луизон… Яйцо и куриное крылышко. Вот увидите, госпожа Тереза, небольшой завтрак придаст вам новых сил и энергии.

Бланш говорила это, улыбаясь больной, задергивая занавеску над ее постелью, чтобы ее не беспокоил солнечный свет, поправляя подушку, чтобы голова ее не лежала слишком низко, – дочь не сделала бы большего для матери.

Женевьева и Антуанетта зашли, в свою очередь, поздороваться с госпожой Терезой, затем Жером Брион и Альбер.

Согласно пожеланию Бланш рядом с кроватью больной был накрыт стол на три персоны. Блюда подавала сама молодая графиня. После еды, по знаку Бланш, Луизон, сделав вид, что ей нужно помочь матери, удалилась.

– Господи! – в десятый уже раз повторяла госпожа Тереза, глядя на девушку мокрыми от слез глазами. – Господи, как я могу отблагодарить вас за столь великодушное гостеприимство?

– Очень просто, – ответила Бланш. – Обняв нас всех в тот день, когда решите уйти.

– Но позвольте мне хотя рассказать вам…

– О чем? О той ошибке, которую вы, быть может, совершили, и в искупление которой наложили на себя строгую епитимью. Нет, сохраните тайну ваших печалей при себе, госпожа Тереза. Я вот что подумала: вчера я сказала вам, что в обмен на ваши признания могу дать вам несколько хороших советов… Но я еще слишком молода, чтобы советовать что бы то ни было… еще мало чего в жизни повидала. Так что давайте обойдемся без признаний, на которые, быть может, я не смога бы ответить… как следовало бы. Отдыхайте, выздоравливайте; все остальное касается лишь Бога и вас самой.

Луизон принесла молодой графине свою прялку; та пряла, сидя в изножье кровати и разговаривая таким вот образом с больной. И больная, «дорогая больная», взирала на нее признательным с виду, но в глубине души ненавидящим взглядом.

– Ваши родители, похоже, очень вас любят, мадемуазель Бланш? – сказала она.

– О! Не больше, чем моих сестер и брата.

– Да нет же – больше. И в этом нет ничего удивительного: вы так добры и красивы! Сколько вам лет?

– Восемнадцать.

– Восемнадцать. Пора уж и замуж… Вы об этом еще не думали? Какой это будет радостный день для всей вашей семьи, да и для того, кто поведет вас к алтарю, думаю, тоже!.. Так и вижу вас в белом платье… и с букетом невесты в руках… Вижу, как священник соединяет вашу руку с руку с рукой жениха… Кругом плачут родные и подружки…

– Довольно, довольно! – прервала ее Бланш приглушенным голосом, поворачивая к больной мокрое от слез лицо.

– О, простите, я вас расстроила, дитя мое! Но в этом нет моей вины: обычно девушки улыбаются, а не плачут, когда с ними говорят о браке.

– Вы правы, госпожа, но… ваши слова напомнили мне…

– Напомнили вам?..

– Историю одной девушки… сочетавшейся браком с мужчиной, которого она любила… и который любил ее… В присутствии семьи… друзей… так радовавшихся этому союзу… Но…

– Но?..

– Но эта девушка была потом очень несчастна… после свадьбы…

– Неужели? Но с чего бы ей быть несчастной?

Тофана находила удовольствие в своем вероломном деле; в качестве прелиминарий тех страданий, которые она уготовила молодой графине, она развлекалась, напоминая ей о страданиях прошлого…

Но Бланш, вставая, промолвила:

– Избавьте меня от этого разговора, госпожа.

И она вышла.

«Вот такая она, наша святая! – подумала Великая Отравительница, ухмыльнувшись сквозь зубы. – Всецело преданная долгу гостеприимства… И как только я оживляю в ее душе грустный воспоминания, она уходит… Оставляет меня!.. О милосердие, о добродетель, вы всего лишь слова!.. Все мы добрые и великодушные только до тех пор, пока не начинаем от этого страдать!»

Но будем, по возможности, кратки.

Этот день 13-го числа, часы которого тянулись для Тофаны ужасно медленно, все-таки закончился. Наступила ночь. После ужина, на который Великая Отравительница, вследствие все и более и более удовлетворительного состояния ее ног, спускалась в большую гостиную, как обычно, ровно в десять каждый из обитателей Лесного домика удалился в свою комнату. Каждый, за исключением Альбера, который, как и накануне, отправился спать в ригу, на свое соломенное ложе.

И, опять же, как обычно, перед тем как лечь в постель, Бланш какое-то время болтала со своей любимицей, Луизон. В половине одиннадцатого Луизон ретировалась. Молодая графиня легла. Помолилась, затушила свечу, сложила руки на целомудренной груди и закрыла глаза.

Она уже начинала засыпать, убаюкиваемая, как и накануне, самыми приятными надеждами, когда вдруг ощутила нечто странное… Это была не боль, но ослабление всего ее физического естества. Ей показалось, что душа ее, отделившись от тела, витает среди туч…

Туч с опьяняющим ароматом. Она хотела распрямиться в кровати. Невозможно! Ее члены остались неподвижными. Она хотела оглядеться, но отяжелевшие веки отказывались открываться. Она хотела позвать… Но голос не смог выйти из горла. Губы, словно окаменелые, не двигались.

Тем не менее, если она и не могла видеть, двигаться и говорить, слуха она все же не лишилась. Она слышала, как рядом с ней говорят… говорят на незнакомом ей наречии… Два мужских голоса… Один женский. Ах!.. Женский голос принадлежал госпоже Терезе, богомолке!

Вдруг эффект полета усилился. Она находилась уже не в кровати, а в пространстве… Свежий ночной воздух трепал ее густую шевелюру, ласкал непокрытые округлые плечи и голые ступни.

«Это все сон! – подумала она. – Мне все это снится!» И, не в силах ни осознать происходящее, ни как-то противостоять ему, она потеряла сознание.

Это, однако, был не сон: приведенная в оцепенение испарениями некого токсического аромата, Бланш действительно была похищена прямо из кровати. Похищена цыганами, которым Великая Отравительница облегчила доступ в комнату девушки, оставив открытым окно. Тем же путем, после жертвы, цыгане вытащили из дома и Тофану.

Их было шестеро, во главе с Перюмалем, сформировавших живую лестницу, которая начиналась у земли, а заканчивалась у окна Бланш. Все шестеро, перенеся свою двойную ношу на своеобразные носилки из листьев, которые они закинули себе на плечи, быстрым и легким шагом отправились в путь. Они походили на кучку джиннов, уносящих добычу.

Операция по похищению стартовала ровно в одиннадцать. К полуночи цыгане уже вернулись в свой лагерь, переместившийся утром в Грот Фей, расположенный в паре льё от деревушки Ла Мюр. То была огромная пещера в стиле Нотр-Дам-де-ла-Бальм, что и сегодня существует на берегах Роны, неподалеку от Тур-дю-Пен.

На следующий день во время поисков Филипп де Гастин заходил в эту пещеру вместе с друзьями и солдатами, но хотя он и бывал в ней часто в детстве, всех ее лабиринтов он все же не знал.

Супруг Бланш и его спутники прошли совсем рядом с тем местом, где держали несчастную девушку. Они кричали, звали, но никто им не ответил.

Грот Фей в действительности состоял из десятка гротов, или залов, соединенных между собой коридорами.

В одном из самых отдаленных из них, и самых просторных, цыгане сейчас и устроились. Этот зал, длиной примерно в пятьсот футов и соразмерной высоты, получал свет, или скорее воздух – так как столь глубоко лучи света почти не проникают, – через естественное отверстие между двумя крутыми скалами, которые в этих краях называли Зубами Гаргантюа.

Так как лагерь в этом месте мог быть только временным, цыгане установили только один шатер – Воеводы и Матери.

В этот-то шатер Бланш и доставили. Именно в нем, около трех часов утра, она вышла из летаргического сна, в который ее погрузило мерзкое искусство Тофаны. Она лежала на ложе из шкур диких животных.

Дабы защитить ее от холода, на ее красивое тело, укрытое лишь ночной пижамой, набросили широкое шерстяное одеяло.

Первой фигурой, которую она, проснувшись, заметила при красноватом свете факела, была фигура Малики, сидевшей на табурете прямо перед ней. И машинально она снова закрыла глаза при виде этой уродливой старухи, которую приняла за одного из тех зловещих призраков, что снятся в самых жутких кошмарах.

Но знакомый голос произнес такие слова:

– Полноте, дорогое дитя, хватит уже спать в столь праздничный день… Просыпайтесь, просыпайтесь, спящая красавица, нужно еще приготовиться к тому блаженству, которое вас ожидает!

Это был голос госпожи Терезы, сидевшей, как и Малика, перед девушкой.

На сей раз последняя распрямилась на своем ложе и, протянув руки к богомолке, воскликнула:

– Вы!.. О!.. Сейчас вы мне скажете…

– Все! – прервала ее Великая Отравительница, рассмеявшись. – О! Не бойтесь, я ничего не стану от вас скрывать.

Бланш прошлась взглядом, скорее удивленным, нежели испуганным, вокруг себя.

– Но где я? – спросила она.

– В Гроте Фей! Самое подходящее место для вас, дорогая, вас, которую в Ла Мюре называют Феей, не так ли? Что ж, если вы действительно знакомы с этими эфирными существами, поспешите позвать их на вашу свадьбу… Да такую, каких еще не видели эти края!.. Ха-ха!..

Бланш слушала Тофану, ее не понимая. Что, впрочем, и не удивительно. И, слушая презренную насмешницу, она продолжала разглядывать поочередно, в удивлении, к которому уже начал примешиваться страх, и Мать, неподвижно, словно статуя – статуя Преступлению, низменному, гнусному Преступлению, – сидящую рядом, и окружающие предметы, и саму себя; себя, в этой странной, невозможной обстановке, себя, полуголую, лежащую, между этими двумя женщинами, в этом шатре, на этом грязном ложе.

Тофана наслаждалась этим изумлением и этим ужасом, ее искрившиеся глаза следили за растерянными глазами девушки.

Но ей не терпелось напугать Бланш еще больше!

– Графиня Бланш де Гастин, – произнесла она резким тоном, – вы спрашивали, почему вы здесь, так выслушайте меня!

Бланш вздрогнула, услышав собственное имя… Что-то щелкнуло в ее мозгу. Она вдруг поняла, что угодила в ужасную ловушку, что над ее головой нависла страшная опасность.

Тем не менее, вместо того чтобы задрожать под этим внезапным открытием, она, напротив, ощутила прилив твердости и решимости.

Так как даже теперь, когда она уже видела открывающуюся перед ней пропасть, некий внутренний голос шептал:

«Ты чиста и добра, ты любима Богом! Бог тебя не оставит!»

– Я слушаю вас, мадам, – ответила она, переводя взгляд на Тофану.

– Прежде всего, – проговорила последняя, – я не та, за кого вы меня принимаете. Я отнюдь не несчастная богомолка, идущая в Вечный город в поисках искупления. Меня зовут Елена Тофана. Елена Тофана, Великая Отравительница. Я – та итальянка, которую ваш отец, барон де Ла Мюр, так ненавидел и проклинал за то, что тринадцать лет тому назад она убила одного из лучших его друзей, шевалье Конрада де Верля. Графиня Бланш де Ла Мюр, вы помните ту иностранку, ту путешественницу, которая присутствовала 17 мая в замке Ла Мюр, на вашем свадебном ужине?.. Графиня Гвидичелли?.. Так вот: графиня Гвидичелли – это я… Я, Елена Тофана, которая направлялась в то время в Париж, куда ее вызвала Екатерина Медичи. Однако, если два месяца тому назад я была молода и красива, почему сейчас я стара и уродлива? Столь стара и уродлива, что вы меня даже не признали!.. Почему, проникнув под вымышленным именем и внешностью несчастной богомолки в тот дом, где вы прятались, я вас оттуда похитила? Только потому, что я хочу отомстить. Отомстить кому, вы спросите? И я отвечу: графу Филиппу де Гастину, вашему супругу. Отомстить как? Умертвив вас, вас, которую Филипп де Гастин обожает, вас, которую в данный момент он, должно быть, ищет повсюду со слезами на глазах, уже узнав от своего оруженосца Тартаро, что вы живы! Умертвив вас… о! Но умертвив с самыми изощренными пытками и страданиями, которые только может представить себе такая девственная, целомудренная женщина, как вы! Мне вас жаль, так как, лично к вам, я не имею никакой ненависти; но та пытка, которую я вам уготовила, моя прекрасная графиня, поистине ужасна! И в этом виноват ваш муж – не следовало ему становиться другом маркиза Альбрицци, моего врага. Маркиз Альбрицци убил моих детей, моих сыновей – все, что я любила в этом мире! Я не могу поразить маркиза Альбрицци, поэтому я намерена поразить Филиппа де Гастина, и я ударю по самому больному его месту – в ваше сердце, в вашу честь, в вашу жизнь!..

Великая Отравительница остановилась: она ожидала от Бланш криков, упреков, слез. Ничего этого не последовало. Бланш была бледна, но спокойна. Бесстрастным тоном она произнесла:

– Должно быть, маркиз Альбрицци причинил вам немало зла, госпожа, раз уж вы, будучи не в силах отомстить ему самому, мстите, через мою персону, его другу графу Филиппу де Гастину. Но вы говорите, что намерены ударить в мое сердце, в мою честь и в мою жизнь. В мою жизнь – возможно! Я – в ваших руках, и вы можете меня убить. Но только не в мое сердце и не в мою честь! Мое сердце принадлежит моему супругу, моя честь – мне самой. Мы не можете ничего против них!

Тофана кровожадно расхохоталась.

– Ха-ха! Вы полагаете, моя прекрасная графиня, что я ничего не могу против вашей чести!.. Вскоре я докажу вам, что вы ошибаетесь. А пока что признайте, что это довольно печально – оказаться поглощенной бурей, когда до порта оставались уже считанные десятки метров.

Бланш медленно покачала головой.

– Я никогда не сомневалась в доброте и справедливости Божьей – не стану сомневаться и сегодня!

– До чего ж вы самоуверенная, моя красавица! Неужели вы действительно думаете, что Бог, ваш Бог, Бог справедливый и милосердный, о котором вы постоянно говорите, но которого никогда не видите, вытащит вас из моих когтей?.. Ха-ха!.. Ты слышала, Малика, эту убежденную христианку? Что думаешь о ее вере?

– Я думаю, – промолвила цыганская Мать, – что самое время показать: ее Бог далеко… тогда как мои сыновья – близко.

Тофана встала, когда старуха, сказав это, поднесла к губам свисток. Склонившись над ее ухом, Великая Отравительница живо прошептала:

– Что ты собираешься делать?.. Не сейчас!.. Еще рано!..

Ответ Малики прозвучал столь же тихо:

– Вот как!.. Я думала, ты хочешь… сейчас же…

– Нет-нет, не раньше, чем вернется Пиншейра… Он здесь главный… он хозяин…

– Да, будет справедливо, если он первым надкусит этот любовный плод… Ха-ха!..

И, глядя на Бланш де Ла Мюр, две презренные женщины обменялись циничными улыбками.

Молодая графиня, распростершись на своем ложе со сведенными вместе руками, молилась.

По свистку Матери в шатер, почти тотчас же, вошел находившийся, судя по всему, где-то рядом Перюмаль.

– Сын мой, – промолвила Малика, указывая пальцем на Бланш, – как тебе эта девушка?

Цыган поклонился.

– Красивая! Очень красивая!

– Стало быть, ты готов ее любить?

Желтое лицо цыгана оживилось выражением сатира.

– Спрашивают ли у пылких губ, хотят ли они испить воды из чистого источника? – отвечал он.

– Довольно!.. Позови Зигарди!

Второй цыган имел вид крайне отталкивающий: горбатый, хромой, кривой. Однако Малика задала ему те же вопросы: «Как тебе эта девушка?» и «Готов ли ты ее любить?» Зигарди ответил если и не в тех же выражениях, что и Перюмаль, то с не меньшим рвением и возбуждением.

Его сменил третий цыган… Того – четвертый… Четвертого – пятый… И так далее до тридцати.

Поочередно все тридцать цыган, входивших в шатер Матери, бросали на молодую графиня похотливо-восхищенные взгляды, и на вопрос: «Готов ли ты ее любить?» давали один и тот же – утвердительный – ответ.

Тофана буквально светилась счастьем, глядя на это дефиле, в котором бурлеск примешивался к гнусности. При каждом новом появлении этих мужчин, призванных стать орудием в самом отвратительном из преступлений, она и Малика хохотали до слез.

Особенно если мужчина был уродлив до безобразия.

Бланш же, с виду – абсолютно безучастная, продолжала молиться.

Это спокойствие, эта невозмутимость в конечном счете превратили радость Великой Отравительницы в глухой гнев.

Первая часть ее ужасного плана с треском провалилась: нагнать на девушку страху ей не удалось. Это вызывало у Тофаны раздражение.

Как только последний из тридцати цыган покинул шатер, не вызвав у супруги графа де Гастина ни малейшей ответной реакции, Тофана наклонилась к Бланш и прошипела, попытавшись разъединить сложенные в молитве руки:

– Я что, плохо выразилась, графиня?.. Вы что, не понимаете, какая участь вам уготовлена? Эти люди… все эти люди… вы будете брошены им, как добыча… Жертва любви и удовольствия!.. Вы будете принадлежать им всем! Каждый из по очереди будет обладать вашими прелестями!

Живой румянец залил лицо Бланш, но голосом нежным и ангельским она отвечала:

– О! госпожа, как, должно быть, сильно вы страдали, раз стали столь жестокой, что хотите осквернить невинную душу, прежде чем осквернить невинное тело.

Тофана неверно поняла смысл этих слов.

– А! так вы все-таки боитесь! – вскричала она. – Признаетесь, что вам страшно!

– Вы ошибаетесь, мадам, мне не страшно. Не страшно потому, что я уверена: Господь не позволит вашей несправедливой и отвратительной мести осуществиться. За себя мне не страшно, мне стыдно – за вас.

– Ха-ха! Скажите еще, что надеетесь избежать моей пытки… через смерть, быть может… как вы это сделали в замке Ла Мюр, где смогли избежать солдат барона дез Адре, лишь заколов себя кинжалом… Но сейчас-то кинжала у вас нет, моя дорогая… И дабы вы даже не пытались себя умертвить – вдруг вам придет в голову попробовать себя задушить? – мы свяжем вам руку… Так вам будет затруднительно молиться… Тем хуже!..

При помощи Матери Тофана перетянула веревкой запястья Бланш, которая, впрочем, не оказала ни малейшего сопротивления этому новому акту жестокости.

Разве что, пока ее связывали, две слезинки скатились по ее щекам.

– Она плачет!.. Ха!.. Она плачет!.. – радостно прохрипела старуха-цыганка.

– Боженька! Боженька! – шептала молодая графиня. – Прости их, так как они не знают, что делают! Боженька, сжалься над ними! Сжалься надо мною!

К тому моменту, когда граф Филипп де Гастин, его друзья и солдаты проводили в Гроте Фей свои тщетные поиски, Пиншейра в пещере все еще так и не появлялся.

Было, однако, уже около полудня. Тофана начинала волноваться. В три часа ее нетерпение нашло выход в горьких упреках, адресованных Малике.

Уж не специально ли та куда-нибудь отослала Пиншейры, да так, чтобы его не могли найти? Быть может, пытаясь отомстить барону д’Уриажу, Пиншейра совершил какой-нибудь опрометчивый поступок и угодил в плен… или вовсе погиб?

На все замечания Тофаны Мать неизменно отвечала такими словами:

– Камар – тот, кого я послала за Пиншейрой – самый ловкий и смышленый из всех моих сыновей… Он уже нашел Пиншейру… И нашел его живым и свободным; так как если бы Пиншейра угодил в плен или погиб, Камар уже вернулся бы с этой вестью. Так что подождем возвращения Пиншейры…

– Но что, если он вернется только завтра? Я не хочу ждать до завтра! Уже сегодня вечером я хочу увидеть графа Филиппа де Гастина и маркиза Луиджи Альбрицци, чтобы сказать им: «Графиня Бланш мертва, и вот как я ее убила!..» Я хочу насладиться даже не столько муками этой девушки, сколько печалью и отчаянием ее мужа и его друга!

– Пиншейра вернется еще до завтра, не сомневайтесь!

В семь часов, когда Малика в третий или четвертый раз повторяла эту фразу в ответ на третий или четвертый взрыв нетерпения Тофаны, в шатер вошел Перюмаль.

Мать оказалась права – Пиншейра скоро должен был вернуться вместе с Камаром.

– Наконец-то! – воскликнула Великая Отравительница. – Наконец-то!

Весь цыганский табор собрался в галерее, примыкающей к большому залу Гротов, дабы приветствовать высокочтимого Воеводу. Пропитанные смолой факелы освещали эту сцену, в которой было нечто торжественное. Пиншейра вошел в зал, опираясь на руку Камара. Воевода был высок, все еще молод и восхитительно красив.

Приветствовав цыган и цыган, согнувшихся перед ним в земном поклоне, он направился к Малике и Тофане – единственным, кто остались сидеть, – с первой он обменялся дружеским поцелуем, второй протянул руку, сказав:

– Камар сообщил мне, что меня дожидается моя сестра перед солнцем… И я готов исполнить любое пожелание Усыпляющей Души.

Тофана крепко – в знак признательности – пожала Воеводе руку, и тот вскрикнул от боли.

– Что с вами? – изумилась Великая Отравительница.

– Да так… сущий пустяк! – улыбнулся Пиншейра. – Бродя в окрестностях Уриажского замка, оступился и свалился в канаву.

– Да ты ранен! – с тревогой в голосе воскликнула Малика.

– Нет… Сначала я боялся, что сломал правое плечо, но затем боль мало-помалу улеглась… Если сейчас плечо чуток и побаливает, завтра я буду уже как огурчик… Где девушка?

– Там! – Тофана указала на шатер. – Хочешь на нее взглянуть?

– Конечно. Камар уверял, что она очень красива.

– От такой бы и принц не отказался! – ухмыльнулась Малика. – Идем!..

Воевода, Тофана и Малика вошли в шатер. Бланш спала, положив голову на связанные руки. На ее ангельском личике не было и тени испуга.

Пиншейра какое-то время смотрел на нее молча.

– Красива, не правда ли? – сказала Тофана.

– Столь красива, – ответил Воевода, – что даже жалко так быстро приносить ее в жертву.

– Что ты хочешь этим сказать? – нахмурилась Великая Отравительница.

– Только то, что прежде чем с ней позабавятся мои братья, я бы хотел ненадолго… придержать ее для себя.

Тофана неистово замотала головой.

– Таких страданий будет недостаточно!

– Почем тебе знать? – промолвил Пиншейра. – Быть может, напротив: так она исстрадается еще больше. Твоя месть, сколь безжалостной бы она ни была, может и не достичь своей цели. Бывает, что голубки испускают дух, едва когти ястреба до них дотронутся. Только представь, что может случиться, когда на одну такую накинутся сразу тридцать ястребов! Позволь мне, сестра, придержать на месяц-другой графиню Бланш для себя… Когда она мне надоесть, я отдам ее остальным. И тогда, даю тебе слово, если этой женщине и супруге благородного сеньора суждено будет испытать унижение от того, что она принадлежала цыгану, я не пожалею для нее страданий! О!.. она красива… очень красива… А Пиншейра весьма требователен к своим любовницам, когда они красивы! Требователен на ласки!..

И говоря так, Воевода пожирал спящую молодую графиню глазами, в которых сочились самые жестокие страсти…

Тофана задумалась.

Пиншейра был прав: отданная на растерзание целой толпы похотливым мужланов, Бланш вполне может испустить дух, даже не испытав унижения первого поцелуя. В руках же одного, напротив, ее душа устоит перед физическими муками.

– Я согласна, Пиншейра, – сказала она, – можешь придержать ее для себя одного. Но только неделю! Месяц или два – это слишком долго!

Пиншейра поклонился.

– Этим вечером, ровно в полночь, – проговорил он, – начнется отсчет того недельного срока, на протяжении которого она будет супругой Пиншейры. А по истечении этих восьми дней она станет женой тех тридцати моих сородичей, коим была обещана.

– Хорошо. В полночь – так в полночь! Я должна идти, так как время уж позднее, а в тот час, когда свершится… ха-ха!.. свадьба по-цыгански, я хочу быть рядом с графом Филиппом де Гастином в Лесном домике, где он непременно останется на ночь. До Лесного домика ведь не больше двух льё, не так ли?

– Так и есть.

– А вы можете подать мне какой-нибудь сигнал… когда это случится?

– Почему бы и нет? Звук рога Камара разносится даже на большее расстояние – на три льё как минимум, полагаю. Камар протрубит в рог, как все случится.

– Хорошо!.. Так я на это рассчитываю?

– Как и на мою вечную преданность, о моя сестра перед солнцем!

Великая Отравительница на несколько секунд задержалась рядом со своей жертвой, затем зловещим тоном сказала:

– Прощай, мой прекрасная графиня, прощай навсегда! Вы еще поплачете, и совсем скоро! А я собираюсь насладиться тем, как ваш супруг будет стонать при мысли о ваших слезах, тем, как он и его друг будут дрожать от ярости, бессильной ярости, зная, что они не могут спасти вас, не могут наказать меня! Прощайте! Через несколько часов я и сама сгину, превращусь в пыль. Вы будете жить, но жить в грязи! Я же намерена покинуть этот мир, и у меня есть на это право! Да хранит вас ваш Бог, если сможет, такую чистую и невинную!

Воевода и Мать проводили Великую Отравительницу до выхода из пещеры, и та удалилась.

Тем временем Бланш продолжала спать в шатре, у входа в который, с кинжалом в руке, дежурил Камар. Да, упомянем такую странную деталь: по тайному указанию Пиншейры, ушедшего провожать Тофану, Камар, лезвием кинжала, разрезал веревки, коими была связана спящая красавица.

Та же девчушка, что накануне сопровождала Тофану до Монтеньяра, отвела ее и в Ла Мюр, так как ночь стояла темная, и Великая Отравительница рисковала заблудиться.

Когда до Лесного домика оставалось уже рукой подать, женщина и девочка разделились. Однако же первая не сразу направилась к дому. Ей еще нужно было выполнить последнюю задачу, задачу, прямо скажем, необычную: предохранить себя от смерти через смерть.

Опустившись на траву, она вытащила из кармана флакон с ядом, призванным избавить ее от справедливых последствий гнева врагов.

Прежде чем поднести яд к губам, она тем не менее остановилась. Неужели ей недоставало мужества? Нет. Мужества у нее всегда было даже с излишком. Но в этом момент приготовления к уходу из жизни она невольно вдруг начала перебирать в памяти все то, что сделала почти за сорок лет.

И испытала если и не угрызения совести, то сожаление. Сожаление о том, что так и никогда и не попыталась творить на этой земле не зло, но добро. В любом случае было уже поздно предаваться подобным размышлениям.

– Да и о чем мне думать? – сказала она себе. – Ничто больше не держит меня в этом мире, так что нечего и сожалеть о том, что я его покидаю. Покончим же с этим!.. Вооружимся оружием, о которое разобьется гнев Филиппа де Гастина и Луиджи Альбрицци. Мертвых не убивают!

И она опустошила флакон одним махом и со зловещей улыбкой.

– Только так и должна была умереть Тофана, и никак иначе! Теперь, бедное человечество, так долго платившее дань моей науке, можешь вздохнуть спокойно! Оскорбленные мужья, ревнивые любовницы, жадные наследники, сами теперь мстите как можете за нанесенные вам оскорбления, Тофана больше вам в этом не помощница!.. Золото!..

Произнеся это последнее слово, Великая Отравительница взглянула, при свете луны, на пригоршню экю, что соседствовали в ее кармане с пустым уже флаконом.

– Вот ради чего я совершала мои преступления! Ради золота! И у меня его столько… что могла бы дать взаймы и какому-нибудь королю!.. Если бы я захотела, могла бы уехать в Голландию, что хранятся все мои богатства… Но вернут ли они мне хоть одну улыбку моих детей?.. Нет!.. Прочь же, металл, годный лишь для того, чтобы помогать убивать!.. Прочь!.. Прочь!..

И Тофана принялась разбрасывать золотые монеты вокруг себя – на дорогу, в песок, в траву.

– Хе! Раве не странно? – подытожила она, вставая. – Сама того не желая, перед тем как умереть, я все же совершила добрый поступок. Завтра какой-нибудь крестьянин найдет это золото и благословит ту руку, которая его раскидала! Да, но если нашедших его будет двое, они передерутся между собой в попытке урвать себе кусок побольше. Хе-хе! Пусть лучше их будет двое. Мое первое и единственное благодеяние снова станет причиной злого поступка!

Мы уже рассказали, как ровно в десять Тофана заявилась в Лесной домик. И как она убедила Филиппа де Гастина, Луиджи Альбрицци и Зигомалу выслушать ее рассказ. Она рассказала им все… Все, что хотела рассказать.

Так как, если она и сказала, в чьи мерзкие руки она передала молодую графиню, то относительно того места, где скрывались цыгане предпочла умолчать.

Разумеется, узнай Филипп и Луиджи о Гроте Фей, они бы рванули туда, не став дожидаться окончания рассказа Тофаны.

Мерзавка все просчитала с дьявольским искусством. Она взвешивала, так сказать, каждое из своих слов, чтобы произнести их именно тогда, когда им можно будет придать самый ужасный смысл.