Исключительная ценность пророщенных семян заключается в том, что проростки являются единственной «живой едой». Включение их в рацион дает возможность человеку использовать в пищу целостный живой организм, обладающий всеми природными биологическими свойствами и находящийся в фазе максимальной жизненной активности. В природных условиях прорастающие семена в течение первых нескольких суток напрягают все свои силы, чтобы одержать победу в борьбе с миллионами микробов, как можно быстрее сформировать корешок, закрепиться в почве и вынести к солнцу первые листочки. Именно в этот короткий период их и должен использовать человек, чтобы получить от такого необыкновенного продукта силу и здоровье.

Итак:

— 10 штук надрезанного чернослива, кураги и сушеных яблок со вчерашнего дня замочены в трех столовых ложках воды.

— Гречневая крупа-ядрица тоже вымочена и за ночь успела подсохнуть.

— В ядрицу добавь сухофрукты с водой, в которой они вымачивалась. Чуть-чуть воды оставь себе запить, но вообще жидкостью не злоупотребляй.

— На обед съешь новую порцию размоченных сухофруктов с пророщенной пшеницей и мелко нарезанную морковку.

— На ужин можешь позволить себе твои любимые мюсли, только не из магазина. Помнишь, как готовила бабушка? Замочи одну столовую ложку геркулеса в трех столовых ложках воды, добавь по одной ложке измельченных орехов, меда и сока лимона.

— Завтра можешь добавить к завтраку кусочек тофу, а в обед — апельсин и несколько грецких орехов. Но главное — каждый день ешь пророщенные зерна. И забудь о горячем питье!

Завтрак

Типичный завтрак включает в себя блюдо из риса или бобовых, овощи, легкий хлеб, небольшое количество йогурта и ломтик свежего имбиря. К завтраку хорошо подходит травяной или имбирный чай.

— Катя, я их не знаю, клянусь! У нас нет таких мужиков. Руководитель клуба — женщина. Ее заместитель тоже. Не хочешь — ничего не продавай, даже не пей греним. Но поверь мне, что я тут ни при чем!

Алена, кажется, очнулась от своего зачарованного сна. Ее голос дрожал на высоких нотах, плавно, по-лебединому изгибались руки, а в обиженных глазах стояли слезы. Теперь она напоминала не Принцессу Грезу, а Медею, Антигону или другую героиню греческой трагедии. Я чувствовала себя последней сволочью, хотя ни в чем ее не обвиняла, а просто попросила, чтоб этого больше не было. И тут Спящая Красавица вдруг разразилась истерикой.

Нюша по своему обыкновению протирала верхние полки. Не то чтобы она такая любительница чистоты, но ей нравится залезать на стремянку и смотреть на мир сверху вниз. И это, опять же, не мания величия. Просто ей так больше видно и интереснее. Теперь она во все глаза смотрела сверху на нас с Аленой, машинально елозя тряпкой вокруг деревянной черепахи, которую Алена чуть было не продала какому-то нудному старику.

Вспомнив о черепахе, я разозлилась. Из-за этой оскорбленной невинности я могла потерять свою семейную реликвию. И что бы тогда было? Она бы так же махала ручками, не давая вредной хозяйке вставить извинение в ее звенящий слезами монолог. А ведь эту девушку я выбрала из дюжины других претенденток и до сих пор уверена, что другие были еще хуже. Что же мне делать? Ни на кого не рассчитывать и самой стоять за прилавком? Или не требовать от людей лишнего — понимания, такта, дисциплины и порядочности?

Алена перестала кричать и теперь только всхлипывала. Куда девалась ее ведическая сдержанность?

— Успокойся, пожалуйста, — сказала я довольно сухо. Еще не хватало, чтобы зашли покупатели и застали в «Теремке» сцену. — Мне все равно, кто были эти мужики. Надеюсь, что больше они здесь не появятся. Извини, если я тебя чем-то обидела. Но хочу еще раз предупредить вас обеих, девочки, — чтобы никто с вашей подачи ко мне не подкатывался на предмет нового товара и рекламы. Если у вас есть какая-то мысль, обсуждайте ее со мной сами. Договорились?

Нюша энергично закивала сверху. Алена шмыгнула носом.

— Греним, — жалобно сказала она.

— Что — греним?

— Ты не будешь его больше пить? Где он?

— В мусоре. Извини, я погорячилась. Надо было оставить его для тебя. Но там всего было пять-шесть таблеток.

Алена молча нагнулась и стала рыться в мусорной корзине. Нюша под потолком тихо ахнула. Принцесса Греза выпрямилась с мятым пакетиком в руках. Глаза ее уже обрели привычное потустороннее выражение.

— Пять-шесть таблеток, — произнесла она громко, но как бы про себя. — Они, между прочим, дорогие.

Я отпустила ее домой, мне не хотелось оставаться с ней вдвоем в магазине. Нюша с готовностью согласилась задержаться на вторую смену и бросила всю свою энергию на борьбу с пылью. Пришла расстроенная пожилая женщина за талисманом для зятя, который всегда пускается в авантюры и теряет деньги, а сейчас опять затеял новый бизнес с ненадежными друзьями. Я продала ей деревянного старичка-эконома. Его надо ставить у кровати так, чтобы проснувшись хозяин первым делом видел хитрую физиономию и назидательно поднятый палец: думай и просчитывай!

Покупательница ушла слегка успокоенная, спрятав эконома не в сумку, а за пазуху и назвав меня «ласточкой». Я собиралась отправиться в кладовку, чтобы провести ревизию наших запасов перед мартовским ажиотажем, но меня остановила Нюшина реплика:

— Какая-то она странная стала. И чем дальше, тем страннее. Не замечаешь?

— Ты про кого? — удивилась я, потому что у меня перед глазами еще стояла женщина с деревянным старичком под шубой.

— Про Алену. Она ведь раньше была совсем другая, нормальная.

— Это от ведических штучек, — буркнула я. Мне не хотелось говорить про Алену.

— От ведических положено успокаиваться, — возразила Нюша. — А наша девушка какая-то психованная. То тормозит, то плачет.

— Любой фанатизм до добра не доводит. И вообще, это нас не касается, — ответила я. Ну почему, в самом деле, мне надо возиться с проблемами своих продавщиц и выяснять, отчего они плачут? Все-таки взрослые, половозрелые тетеньки. Мне хватает мамы, брата, магазина…

— Ну да, — легко согласилась Нюша. — Самое интересное другое. Откуда взялись эти мужики со своими индийскими штуками? Если Алена их не знает, то как они узнали, что ты подсела на Аюрведу и пьешь греним? Тут какая-то тайна, Катя, ей-богу!

Я посмотрела на Нюшу снизу вверх. Она сидела на последней ступеньке стремянки, прижав к животу мою рыжую черепаху и восторженно глядя вдаль. Ну просто чеховская героиня на сцене МХАТа. В Москву, в Москву! Мы увидим небо в алмазах! Неужели посещение нудных дилеров кажется ей такой интересной тайной?

— Мне бы твои заботы, Инночка, — вздохнула я. И отправилась в кладовку считать разнокалиберных ведьмочек, клетчатые сердечки и пушистых зверюшек с бантиками.

Первое апреля в нашей семье всегда дружно презирали, не понимая, что смешного в натужном обмане. Любые телеги звучат особенно бездарно, когда человек только и ждет, что его надерут. Я, по крайней мере, могла не опасаться дурацких звонков от мамы с просьбой «поскорее приехать, потому что случилось ужасное» или панических сообщений Сашки о том, что его выгнали из института, — но от шуток знакомых и друзей было не избавиться, а главное, если с тобой в этот день действительно что-то случится, то кричи караул. К тому же ни с кем невозможно ни о чем договориться.

В этот раз первое апреля преподнесло мне неожиданный и очень неприятный сюрприз. Отобрав из своего гардероба «одежду светлых тонов», как требовал продюсер, по большей части летнюю, я стала ее примерять, и… Две любимые юбки с трудом застегнулись на моей осиной талии, а стрейчевая кофточка откровенно подчеркнула складку на животе. Вещи сели за зиму?

Это была очень плохая шутка.

Хорошо было бы взвеситься, но весов в моем доме не водилось сроду. Меня никогда не интересовали проблемы веса, потому что их не было. Неужели сейчас они появились? С какой стати? Что это — возраст? Или шоколадные батончики счастья?

Я скинула всю одежду и придирчиво осмотрела себя в зеркале. Так и есть. Ноги потяжелели, талия раздалась, живот торчит. Ну да, я ведь ела не только шоколад и фруктовые макароны, как Лизавета, а шоколад плюс все, что попало. Раньше это запросто сходило с рук, вернее с живота, бедер и прочих уязвимых мест.

Я плюхнулась на кровать в самых расстроенных чувствах. Вот и у меня начинается веселая жизнь. Куплю весы, буду с ужасом разглядывать килограммы, считать калории в каждом кусочке, шарахаться от пирожных, рыскать по интернету в поисках спасительной диеты, краснеть под оценивающими взглядами продавщиц: «Вам — сорок четвертый?»

Спорт, фитнес — чтобы заниматься этим регулярно, у меня нет времени. А еще я слишком много нахожусь за рулем, скрючившись в «ситроенчике». Но с этим ничего не поделаешь, разве что всем городом перейти на велосипеды, как в Китае.

Легко и весело сидеть на диете за компанию или из дочерних чувств. А если это всерьез…

Впрочем, какой серьез может быть первого апреля? Наверное, одежда решила надо мной посмеяться.

Так я попыталась исправить себе настроение и полезла в интернет за панацеей. Если удастся сейчас ударными темпами сбросить несколько килограммов, то есть надежда, что они заблудятся и больше не вернутся.

Наши сети притащили целый ворох рецептов, из которых наиболее реальным мне показался суп из капусты и сельдерея, или, как его назвали некоторые сайты, боннский суп. Вдохновившись простотой исполнения, а также режимом питания — вполне «с человеческим лицом», я отправилась в круглосуточный супер за недостающими продуктами, весело напевая: «Сходим в супер, сварим супчик». Предварительно звякнула Алене и сказала, что буду сегодня после трех — в час у меня встреча с дилерами. Пускай девушки учатся работать сами, не маленькие, не могу же я похоронить себя во цвете лет за прилавком собственного магазина.

Но к трем я уже летела туда, как на крыльях, — соскучилась. «Теремок» — это мой настоящий дом. Я должна забегать туда хоть на одну минутку в день.

А тут меня к тому же ждали очень дорогие покупатели — мама и ее писатель! Ну и ну! Они уже по магазинам вместе ходят?

Нюша млела, разглядывая знаменитость на расстоянии вытянутой руки, и без умолку трещала, рассказывая о чудесных свойствах наших талисманчиков. Мэтр был, как всегда, вальяжен и покровительственно улыбался. Мама просто сияла, словно внутри нее зажгли какой-то огонек. Но вглядевшись в ее грустные синие глаза, я поняла, что это вечный огонь — память о любви, которая никогда не вернется и не повторится.

После долгих рассусоливаний писатель купил маме маленького нефритового снегиря, и они пошли пить кофе в какую-то модную кофейню. Кофе мама, конечно, пить не будет, но это неважно, главное — у нее началась своя, причем довольно энергичная светская жизнь.

К вечеру приехали Славка с Брянским — смотреть мой магазин и отбирать талисманы. За отсутствием (пока) других спонсоров, в лотерее должны были разыгрываться мои игрушки.

Теперь настала моя очередь краснеть и давиться едой на глазах у Брянского. Я как раз присела в кладовке хлебнуть капустного супчику, который принесла с собой в термосе. Когда Нюша появилась в дверях с квадратными глазами и новостью: «Там с телевидения!..», мне пришлось торопливо выливать суп обратно в термос. Конечно, сгоряча я плеснула мимо и вышла к гостям с наспех вытертыми руками, воняющими капустой и сельдереем.

Гости оказались так любезны, что ничего не заметили.

Нюша была на вершине блаженства: сначала знаменитый писатель, потом «с телевидения»! Она так старалась показать товар лицом, что я почувствовала нечто похожее на ревность: а вдруг ее, а не меня возьмут вести «Шар удачи»? Тем более, что у меня теперь сложности с одеждой «светлых тонов».

Брянский сразу сделал стойку на черепаху и захотел взять ее в студию, но я отказалась: Донателло должен всегда оставаться в магазине!

— Донателло? — вытаращил глаза мой продюсер, а редактор невежливо заржал. Черепаху так назвал мой младший брат, объяснила я, и они, наверное, подумали, что брату лет восемь. Ну и пускай.

— Катериночка, пойдем посидим где-нибудь, — сказал Славка, когда они разобрались с талисманами. Брянский молчал, видимо, готовясь пробормотать что-то вроде: «А я, извините, спешу…»

Какое там посидим! Мне бы супчик доесть, чтобы ничего больше не хотелось.

— Иди, Катя, — сказала Нюша. — Все тут будет в порядке, не волнуйся.

По ней было видно, что если бы эти прекрасные телевизионные рыцари позвали с собой ее, она бы побежала в ту же минуту и посидеть, и полежать, и все, что скажут. Никогда не думала, что легкомысленный кузнечик Черепанов, которого я знала как облупленного, и толстый смешной Володя Брянский могут так действовать на девушек только потому, что за ними стоит магическое слово «телевидение». Никаких других причин для успеха я не видела.

— Да нет, Славочка, — ответила я, — в другой раз, слишком много дел.

Мне показалось, что Брянский вздохнул с облегчением. Можно подумать, его кто-то заставлял идти со мной «где-то посидеть». Как мы будем вместе работать при такой взаимной идиосинкразии? И за что он меня не любит? Я же не виновата, что я красивая и все еще немного стройная, а он толстый и неприятный. Это мне положено воротить нос, а не ему!

Пара возвращений покупателей: «А ваш колокольчик оказался с дыркой, разве не видите, вот здесь, ха-ха-ха, с первым апреля!» — и этот противный день наконец закончился. За ним пришли другие, не противные, а просто ужасные. У нас начались съемки передачи.

По замыслу великого продюсера Брянского мы приглашали в студию людей, которых можно было назвать удачливыми, и я расспрашивала, как они дошли до жизни такой. Типичное ток-шоу, но Брянский, который в данном проекте выступал также в качестве режиссера, решил его несколько оживить. Поэтому сидели мы не на стульях и не в креслах, а на разноцветных шарах и кубиках. Эти штуки были сделаны из какого-то упругого материала и слегка продавливались под попой.

Моим местом был оранжевый шар («Девочка на шаре» — в первый же день назвал меня Славка, а Брянский почему-то покраснел). Ноги едва касались пола, и по ходу передачи я могла раскачиваться взад-вперед, что только приветствовалось. «Зритель будет пялиться на твои коленки и не заметит, что ты ляпнула, — пояснил циничный Черепанов. — А шлепнуться не бойся — вырежем».

Поначалу вырезать приходилось много. Я добросовестно сочиняла и учила свои реплики, довольно удачно импровизировала, но совершенно не умела вести себя в кадре — поворачивалась к камере спиной, загораживала гостя, оглядывалась на режиссера. Самым сложным делом оказалась лотерея. Она была беспроигрышной: я вывозила из-за кулис барабан с шариками, гости по очереди вытягивали номер и получали из моих рук выигранный талисман на счастье. Эти простые движения, которые в жизни каждый делает не задумываясь, на съемках выходили у меня косолапыми, уродливыми и слишком скованными. Брянский однажды не сдержался и накричал на меня, обозвав коровой.

Корова так корова, не очень-то и хотелось. Я выскочила из павильона и побежала в туалет, чтобы никто не видел, как я плачу из-за какого-то урода. Собственно, надо было повернуться и уйти, но мои куртка и сумка были в кабинете продюсера, а кабинет заперт, а ключ у Брянского, а яйцо в утке, а утка в зайце…

Беспардонный Черепанов ввалился в женский туалет и нашел меня.

— Ну, хватит, — буднично сказал он, выдергивая из держателя бумажное полотенце и вытирая мне лицо. — Успокаивайся и пойдем.

— Никуда я не пойду, — буркнула я.

— Здесь будешь жить?

— Принеси мне ключ от кабинета.

— Зачем?

— Там мои вещи.

— Еще чего! — хмыкнул Славка. — Режиссер разинул варежку — а ты сразу на выход с вещами. Нет, Катерина Невеликая, так не делается. Ты на телевидении — привыкай.

— Не собираюсь я привыкать, чтоб на меня кричали. Так и знай.

— Ладно, ладно, он извинится. А ты должна понимать, что на съемках всякое случается. Продюсеры тоже люди, а тут творческий процесс. По сравнению с другими Вовка просто ангел.

— Ну и катись к своему ангелу.

— Покачусь обязательно, и ты со мной. Вытри, тут у тебя размазано. Черт, наверное, надо подгримироваться. Давай, Катя, люди ждут, они-то чем виноваты.

Оттого, что он говорил таким невозмутимым и спокойным тоном, я снова разревелась. Что это за работа, где на человека орут и обзывают его, и все в порядке вещей? Я никогда не позволяю себе повышать голос на своих продавщиц, хотя они тоже ошибаются. Люди ждут, они не виноваты — а я чем виновата? Брянский сам взял меня в проект, он знал, что я не профессиональная ведущая и не актриса, — чего же он теперь от меня хочет!

— Ну, правильно, правильно, — говорил Славка, гладя меня по голове. — Он это сам понимает. Говорю же тебе, будет извиняться. Сорвался. Успокойся, все уже.

Скрипнула дверь, кто-то возмущенно ахнул и закрыл ее. Я спохватилась, что мы стоим практически в обнимку в женском туалете и не даем бедным тетенькам сюда зайти. Черепанову было все равно, он гладил меня как-то уж слишком нежно для простого утешения, не переставая напоминать, что люди ждут.

— Тьфу, черт! — воскликнул Славка, приподнимая руку и через мою голову глядя на часы. — Гримерша-то, наверное, уже ушла. У тебя с собой есть какая-нибудь тушь, пудра? Пойдем возьмем ключ, приведешь себя в порядок.

Я дождалась его в коридоре, оттягивая момент извинения. По дороге в кабинет Черепанов снова утешал меня: все знают, что я не профессионал, в этом как раз моя изюминка, но я тоже должна учиться и прислушиваться к советам знающих людей. Вот например, за барабаном я иду, вихляя бедрами, как путана по Тверской, а зачем? Это совершенно лишнее…

Выбирая между путаной и коровой, я бы предпочла, наверное, то, что было произнесено ласково журчащим голосом, а не грубым слоновьим рыком. Хотя Брянский за «корову» худо-бедно извинился, а Черепанов вообще ничего не заметил.

Впрочем, извинение продюсера выглядело почти таким же хамством, как его крик. Глядя в сторону, он пробормотал:

— Я не прав, Катя, постараюсь, чтобы это больше не повторилось. Но и ты тоже…

И он начал объяснять мне, как надо строить мизансцену. Станиславский нашелся. И как вам это нравится — он постарается, чтобы это не повторилось. И я «тоже»! Что — я тоже?!

Но все искупалось общением с людьми, которых приглашали на передачу. Их подбирал Славка Черепанов и подбирал, надо сказать, с большим толком. Среди «везунчиков» встречались успешные бизнесмены и многодетные матери, почтенные лауреаты научных премий и начинающие актеры, житель маленького поселка, выигравший миллион в телевизионной игре, и женщина, чудом уцелевшая при взрыве в метро. Почти все они мне страшно нравились. Я с удовольствием с ними разговаривала, и перед камерой, и без нее, хотя совсем не умела строить мизансцену и порой загораживала героя своей спиной, как настоящая корова. А еще я радовалась, когда они получали мои талисманы и верили, что пушистые котята и деревянные гномы принесут им счастье.

С Брянским у меня шла еще одна война — из-за коленок. Ему непременно надо было, чтобы я вела передачу в мини и мои коленки отвлекали зрительское внимание от моих ляпов, как объяснил в свое время Слава. А для коленок время еще не пришло — я хоть и поглощала капустный супчик в огромных количествах, но о похудении на пять кэгэ за неделю, как обещал интернетовский рецепт, можно было только мечтать. Я не обольщалась, зная, что авторы любой диеты обязательно привирают насчет результатов, а главное — темпов их достижения.

Но совмещать мой образ жизни с супчиком было сложновато. Особенно доставали съемки. Они шли несколько дней подряд (потом перерыв), и я должна была в обеденное время пилить в Останкино и либо глотать суп прямо в машине, либо забиваться в уголок в короткие перерывы, открывать свой термос и испуганно озираться по сторонам. Никакой особенной тайны я из своего супчика не делала, но все-таки для блестящей ведущей Кати Артемьевой это было не царское дело.

Понятно, что стеснялась я не Брянского с Черепановым и не операторов Петруши и Рамиза по прозвищу Арамис, а своих удачливых гостей. Все они, за исключением заносчивых актеров, смотрели на меня с нескрываемым восхищением, как на неземное существо, — а тут капустный суп.

После еды я торопливо засовывала в рот жвачку, боясь, что от меня пахнет капустой. Брянский делал мне страшные глаза, потому что ведущая с жвачкой в зубах — позор для передачи, а еще обижается, что ее называют коровой. Я выплевывала мятный комочек в урну, а капустой все пахло, или мне так казалось. Запах капусты чудился мне везде, даже мой пот пах капустой через все дезодоранты. По ночам мне снилось, что я сижу в огромном кочане, как младенец, и жду, пока меня найдут, но кочан вареный, пахнет супом, а потому я никому не нужна.

Короче, из-за всех этих сложностей и просто проголодавшись, я иногда плевала на диету и перехватывала булочку в останкинском буфете. Поэтому коленки еще не обрели образцовой стройности, и показывать их мне не хотелось. Брянский, зараза, ничего этого понимать не желал и заставлял меня надевать короткие юбки. А может, наоборот — понимал и делал это нарочно, чтобы не его одного считали толстым боровом. Пусть видят, что ведущая у него тоже корова.

Собственно, дело было не в юбках и коленках, а в его праве указывать мне, что носить. Он считал, что как продюсер и режиссер может вторгаться в любые области, вплоть до фасона моего белья. Я же отважно боролась за свое прайвиси. Мне объясняли — не только Брянский, но и Славка, который, в общем-то, держал мою сторону, — что никакого прайвиси у телеведущего нет и если продюсер скажет, что на съемки надо выходить топлесс или жоплесс, то есть с голой задницей, то единственное право актера — уйти, хлопнув дверью, но не спорить. А я спорю, причем непонятно из-за чего, потому что на мою задницу никто не покушается, а коленки — это просто детский сад.

— Да некрасиво же! — кричала я, забыв всякий стыд. — Смотри, они у меня толстые, как у слона!

— Что тут красиво, а что нет, решаю я! — грохотал Брянский.

Черепанов молчал, но кивал, подтверждая: решает он.

Неожиданно за меня вступился оператор Рамиз.

— Коленки действительно не катят, — подтвердил он. — Не по стандартам. Глянь в мой монитор, Володя.

Я уселась на свой шар, про себя жалея юных дурочек, которые мечтают стать моделями. Тем-то, бедным, еще больше достается.

На мне была эластичная юбка, в которой живот и попа уже почти не торчали — но все-таки до идеала было еще далеко. Я принесла ее по настоянию Брянского и надела, чтобы продемонстрировать ему наглядно, какое безобразие он хочет показать зрителю. Мне было плевать, что он сам подумает о моих ногах, я его все равно за мужчину не считаю.

Брянский сходу заявил, что все в порядке. Это, видимо, был комплимент.

Теперь он склонился к монитору и смотрел на меня глазами зрителя. Смотрел долго, иногда что-то покручивая, а я сидела на шаре, вытянув ноги, и чувствовала себя стриптизершей по вызову.

— Встань и пройдись, — только и сказал он.

Когда мой продюсер выпрямился, у него на лице было скорбное выражение, которое, вероятно, означало: вот с кем приходится работать! Он сердито глянул на Черепанова — мол, ты виноват, ты мне это подсунул, буркнул: «Делайте что хотите» — и направился к выходу.

— Подождите немножко, я скоро похудею, — крикнула я, адресуясь ко всем, но особенно к спине Брянского.

Он обернулся.

— В каком смысле ты похудеешь? — спросил Черепанов.

— В прямом. Я же не всегда такая была. У меня отличная диета…

— Диета? — нахмурившись, спросил Брянский, видимо, подозревая в моих словах какую-то провокацию и очередной намек на свою полноту.

Еще не хватало мне его обид! И я стала подробно рассказывать трем мужикам про капустный супчик, который я ем, чтобы сбросить набранные за зиму килограммы. Средство проверенное, суперэффективное, а я еще похожу в спортзал, и максимум через неделю мои коленки можно будет демонстрировать на лучших подиумах мира.

Славка и Рамиз-Арамис смотрели на меня с уважением, даже Брянский не так дулся.

— Диеты — херня, — проворчал он, но уже без раздражения. — Только мучить себя всякой дрянью. Ладно, скоро наши гости придут. Славка, давай встречать, а ты, Катя, переодевайся в брюки. Будем торговать чем имеем.

Но после съемок ко мне подошел Рамиз и тихонько попросил списать рецепт боннского супчика. Типа его девушка все старается похудеть и использует для этого любые средства. Вел он себя как-то слишком таинственно и конспиративно, и я стала догадываться, что это за девушка. Она носит необъятные костюмы, лопает под столом гамбургеры и наезжает на тех, кто меньше и слабее, — и в прямом смысле своим неповоротливым «лендровером», и в переносном — своими грубыми замечаниями. Понятно, что эта «девушка» мечтает стать такой же стройной и изящной, как некоторые ее сотрудницы, а потому подсылает к ним гонцов с глупыми легендами, так как сама спросить о диете стесняется. Но только ничего у нее не получится, если она, то есть он — назовем уж все своими именами — не изменит отношение к питанию, к людям и к жизни вообще…

Тем не менее рецепт я Рамизу продиктовала. Посмотрим, все ли диеты — херня.

— Мама в ванной, — сказал ребенок Ричард, нетерпеливо подпрыгивая. — Надевай, Катя, тапки и проходи. У меня второй тайм кончается.

Все ясно. Пока мама отмокает перед дальней дорогой, дитя переключилось с программы изучения японского языка на примитивный компьютерный футбол. И дело не в том, что кончается второй тайм, а в том, что мама сейчас как выскочит, как выпрыгнет из ванной, и полетят клочки по закоулочкам.

Я переобулась и втащила свой баул в Иркину комнату. Там, как всегда, царил идеальный порядок. О близком отъезде хозяйки можно было догадаться лишь по огромному серому чемодану, дизайном напоминавшему новенький «мерседес». Кстати, я не заметила во дворе Иркиного «сааба» — может, она действительно пересела на более солидную модель? Нет, вряд ли, ее девиз: имидж — ничто, скорость — все.

Моя подруга Ирина — исключительная женщина. Я говорю об этом без всякой иронии. Дело даже не в ее термоядерной энергии и нечеловеческой собранности. Ирка обладает целым букетом уникальных талантов, которые она целиком и полностью поставила на службу семейному благосостоянию.

Ирина семья — это она и ее девятилетний сын Ричард. Из него целеустремленная мамаша пытается вырастить такую же, как она, успешную и волевую натуру. Но, по-моему, получается плохо. Рик слишком своеобразное и альтернативное существо, управлять им невозможно. Если из него что-то выйдет, то совсем не то, что хочет мама, а то, что захочется ему самому.

Я решила пока не распаковываться, чтобы не нарушать аскетическую чистоту Иркиной комнаты. Пусть сначала уедет. Потом я переставлю все по-своему, набросаю на стулья кофточки и колготки, уставлю стол флакончиками с косметикой, расселю по полкам любимые игрушки, развешу колокольчики. Кстати, я ведь привезла Ричарду подарок!

— Рик, смотри. Нравится?

— Угу, — сказал ребенок, одной рукой принимая от меня каменную фигурку, а другой без устали барабаня по клавишам компьютера. Любой пианист или скрипач умер бы от зависти, глядя, с какой скоростью пляшут Риковы пальцы. Почему Ирка не подумала отдать его в музыкальную школу?

Он не выразил никаких эмоций, но я и так хорошо знала, что нравится этому мальчику. Мне самой эта штука нравилась безумно. То была маленькая фигурка из какого-то голубоватого камня, которая в одном ракурсе представлялась совой, а в другом — умудренным лицом старика. Рик не любитель игрушек, но он обожает головоломки, метаморфозы и прочие, как он говорит, завороты. Совиный старик — как раз то, что ему нужно.

Из ванной не доносилось ни звука, ни всплеска.

— Рик, а мама давно моется? — спросила я.

— Мне кажется, она уже вытирается, — пробормотал форвард синих, прорываясь к воротам противника. — Помолчи, Катя, ладно?

Это поколение удивительно бесцеремонно. Их столько учат, что воспитывать уже не успевают.

Зеленые забили гол, и в тот же момент щелкнул замок ванной. Ирка вышла оттуда в трикотажном домашнем костюме с тщательно причесанными волосами. Никаких халатов и тюрбанов на голове. Я тут же вспомнила, что забыла дома свой любимый пушистый халатик. А у Ирки ничего подобного, кажется, и нет. Ее темп жизни с халатами не сочетается.

Самое главное — она не напрягается и не строит сама себя. У нее все получается естественно, так быстро и четко, что я никак не успеваю рассказать, кто же такая моя подруга Ирка.

Так вот, Ирка — очень крутой политолог, аналитик и журналист, специалист, на минуточку, по международному терроризму. От одних только «истов» и «измов» в ее профессии звенит в ушах. Ее статьи в разных изданиях, печатных и электронных, всегда выходят под псевдонимами, причем скромная Ирочка объясняет это стремлением оградить свою личную жизнь от постороннего внимания. На самом деле, как мы все подозреваем, у Ирки есть основания опасаться «постороннего внимания» со стороны своих героев. Знай Бин Ладен настоящую фамилию автора некоторых разоблачающих материалов, возможно, самолеты самоубийц врезались бы не в Центр международной торговли в Нью-Йорке, а в престижную московскую новостройку, где на восемнадцатом этаже живут Ира с Ричардом.

Но это мои предположения, которые разделяют подруга Лиза и брат Сашка. Никто из нас не читает этих серьезных изданий и не знает Иркиных псевдонимов, а потому неизвестно, о чем на самом деле она пишет. Хотя в другой области она широко, прямо-таки всенародно известна, но опять же под чужим именем. Дело в том, что Ирка уже несколько лет сочиняет остросюжетные боевики, а также и сценарии для популярного милицейского сериала, который снимается в Питере. В качестве модного автора она выступает под энергичной мужской фамилией и пользуется пылкой любовью поклонников этого жанра.

Скоро начнутся съемки нового витка сериала, и Ирка должна срочно ехать в Северную столицу на кастинг и обсуждение сценария. Так она говорит, но на самом деле может быть что угодно — например, секретная командировка в Бейрут или Гондурас. В другой раз она скажет, что отправляется в горы Афганистана, а сама уедет загорать на Сейшелы. Зачем и откуда эта конспирация, не знаю, но мне, в общем, все равно, по какой причине надо несколько дней пожить в ее квартире с ребенком Ричардом.

Я соглашаюсь легко, ребенок Ричард меня не обременяет. Его всего-то надо утром подбросить к метро, где детей ждет школьный автобус, а в семь вечера забрать либо оттуда же, либо из самой школы. Никаких проблем с кормежкой — в частном учебном заведении Ричард получает завтрак, обед, полдник и ужин. Там же его по полной программе развлекают кружками и спортивными занятиями вплоть до бассейна и верховой езды. От меня требуется только корнфлекс с молоком перед сном и имитация строгого взрослого надзора с вечера до утра. Справиться может даже такая легкомысленная особа, как я.

Мы с Ричардом остаемся одни дома уже не первый раз, и нам обоим это страшно нравится. Рик очень прикольный, и если у меня будут такие же дети, мне в жизни не придется скучать. Но боюсь, это штучный товар, который достается только избранным.

По причине прикольности и штучности Ричарда не выдерживает ни одна няня или бэбиситтерша. Он обходится с ними как детки Аддамсов из нашего с ним любимого фильма. А со мной он почему-то ладит.

Интересно, Ирка сама решила позвать меня в этот раз или Рик ее попросил? Мы с ней не общались сто лет, да и как общаться с человеком, чье время под завязку распределено между «Аль Джамайей», «Исламским джихадом» и бравыми ментами с берегов Невы.

— Через сорок минут я должна быть на вокзале, — сказала Ирка и взяла расческу. — Как там трафик, Кать, — проеду?

Трафик средней паршивости, но если проехала я, то она тем более проедет. Ирка перемещается по городу так, будто ее «сааб» — не машина, а реактивный самолет, на которых, собственно, и специализируется эта шведская фирма. А до Ленинградского вокзала и пешком можно дойти за полчаса.

Минута — и Ирка уже готова. Джинсы, практичная неброская ветровка за пятьсот евро, чемодан обтекаемой формы и портфельчик, в котором великий журналист и писатель носит свой неизменный ноутбук. Коротко остриженные волосы уже высохли. Вот бы мне научиться собираться таким стремительным домкратом.

Рик виснет у Ирки на шее, я посылаю ей вдогонку воздушный поцелуй. Хлоп дверью — и нет Ирки. Почти в ту же секунду за открытым окном раздается шмелиное жужжание — так отсюда слышен рев «саабовского» мотора. И мы с Ричардом остаемся одни.

Сегодня воскресенье, школы нет, и мне по идее нужно развлекать ребенка. Развлекать Рика, ха! Для него главное — чтоб я сидела тихо и не мешала человеку заниматься серьезными делами. Жаль, компьютер в доме всего один, с ноутбуком Ирка не расстается даже в туалете.

— Рик, в интернет пустишь? — робко поинтересовалась я.

Вундеркинд не удостоил меня даже взглядом. Он уже не играл в футбол, а подрисовывал длинный красный язык к портрету какого-то приятеля. Сашка тоже раньше любил так развлекаться, программа «Фотошоп» идеально подходит для детских шалостей.

Я, как бедная родственница, прошла в кухню и включила телевизор. Пока можно поискать какие-нибудь передачи типа моей и посмотреть, как держатся ведущие. Конечно, этот пример мне нужен скорее для того, чтобы делать по-другому, чем для подражания. Через пару часиков станет поздно, настырное дитя ляжет спать и освободит мне доступ к компьютеру.

Мне не повезло. Передачи моего формата, оказывается, идут в будни по утрам, а не в воскресенье вечером. Брать пример с Тутты Ларсен или Андрея Малахова мне вряд ли стоит, хотя… Я уже решила переключиться на фильм со Сталлоне, когда Рик пожаловал в кухню.

— Корнфлекс с молоком, — сообщил он. Это было не требование, а констатация факта. Из холодильника появился квадратный пакет молока, а корнфлекс уже стоял на столе, готовый к употреблению, как и обещала ярко-желтая надпись на коробке.

Холодильник у Ирки был по обыкновению пуст, если не считать нескольких пакетов с молоком, явно закупленных впрок на время отъезда. Моя подружка живет по-европейски: хочется есть — купили — съели. Запасов в доме она не держит. Это навело меня на мысль подсесть на какую-нибудь хитрую диету, раз уж все равно надо покупать продукты. Хотя, с другой стороны, капустный супчик привел меня в норму, но кто знает, что готовит нам этот предательский возраст — мне ведь вот-вот двадцать восемь. В последнее время я как-то уже смирилась с тем, что мне до скончания жизни придется иметь дело с диетами и здоровым питанием.

— Кать, ты бы хотела, чтоб тебя заморозили? — спросил Рик, хрустя хлопьями и булькая белыми слюнями.

— Заморозили?

— Ага. Я бы хотел. Только не могу выбрать время, когда мне потом просыпаться. Как ты думаешь, в каком году будет интереснее всего?

Ах, это он про крионику! Про метод замораживания людей с тем, чтобы оживить их через сто или сколько-то там лет. Проблема в том, что замораживать уже научились, а вот оживлять еще, кажется, нет.

— В Америке есть целый институт, где за двадцать пять тысяч долларов можно заморозиться, — увлеченно бурчал Ричард с полным ртом. — И у них куча клиентов. Я бы тоже хотел. Потому что ведь интересно посмотреть, что будет в следующем веке. Про этот я уже все знаю.

Какому-то актеру, — продолжал он, подливая себе молока и всыпая в него еще полпачки золотистых хлопьев, — заморозили только голову. Так попросили его родственники. Правда, тупые? Что он будет делать с одной головой? Кому-то придется носить ее по улицам, чтобы он все видел.

Рик хрустел так аппетитно, что я тоже взяла себе мисочку и подключилась к уничтожению корнфлекса. Кстати, довольно вкусно!

— А еще очень удобно заморозить человека, если не знаешь, что подарить ему на день рождения, — заметил Рик и посмотрел на меня ледяным взглядом.

Ух, ничего себе! Это он про мой день рождения, что ли? Ирка наверняка ляпнула вслух, что не знает, что мне подарить (обычно она дарит какую-нибудь первую попавшуюся ненужную и дорогую безделушку. Многие из них сегодня выставлены у меня в магазине, но особым спросом не пользуются). А юный гений намотал на ус.

— Ты мне лучше стихи напиши, — попросила я. У Ричарда просто потрясающие стихи. Если правда, что настоящий поэт пишет так, как будто до него никакой поэзии не существовало, то Рик самый настоящий поэт. На прошлый день рождения он сочинил мне длинный опус, где были такие строчки:

— Как мой — что? — спросила я.

— Как мое счастье и моя радость, — объяснил гений.

— А почему мужской род? Для рифмы?

— Нет, для справедливости. Средний род тут уже есть — счастье, женский тоже — радость. Поэтому должен быть «мой», чтобы мужской род не обиделся.

Еще у Рика есть стихотворение, которое он написал в пять лет под влиянием сказок Пушкина (Пушкина он если не признает, то по крайней мере замечает). Оно такое:

Но оказывается, стихи Рик уже давно бросил писать, во втором классе. Сейчас его больше занимает погружение людей в криогенный сон. Но почему у него в кандидатах именно я?

Я сделала еще одну попытку отвлечь ребенка от кровожадных планов.

— Зря ты думаешь, что в другом веке будет интереснее, чем в нашем. Может, как раз наоборот.

— Зато тогда уже изобретут что-то, чтобы люди не умирали, — возразил он.

— А для тебя это важно?

— Еще бы не важно! Я не хочу умирать!

О господи, еще один охотник за бессмертием.

— Что ты, Катя, как маленькая! — в свою очередь удивился Ричард. — Сейчас все ищут способы продлить жизнь и молодость. Всякие столовые клетки себе подсаживают.

— Стволовые, Рик.

— Точно, стволовые. Но это все ерунда. Все равно рано или поздно умрешь. Вот если бы совсем не умирать.

— Совсем, наверное, невозможно, — возразила я. — Хотя пожить подольше, конечно, хочется.

— Не, я хочу жить вечно. А подольше — это пожалуйста, уже сейчас. Один мужик говорит, что можно дожить до ста восьмидесяти, если пить какую-то там воду… ине-зиро…

— Ионизированную?

— Ага. И есть продукты одного цвета.

— Вот это здорово! — воскликнула я. — А какого?

— Чего — какого?

— Какого цвета?

— А я откуда знаю. Так по телевизору сказали.

Рик терпеть не может детские мультики и смотрит только научно-популярные передачи и рекламу. Поэтому он, как и все его ровесники, с пеленок разбирается в названиях прокладок и симптомах климакса.

Художественные фильмы Рик тоже не любит. Ирка как-то предприняла попытку учить его английскому через кинематограф и давала смотреть голливудские блокбастеры исключительно на языке оригинала. С Ричардом этот номер не прошел. На вопрос, что означает финальная фраза Шварценеггера в «Терминаторе» — «Iʼll be back», ребенок, покопавшись в словаре, уверенно ответил: «Я буду задним».

— А, хочешь анекдот расскажу? — спохватился Рик. — Сидят Василий Иванович с Петькой в окопе…

— С ума сойти, — сказала я, дослушав анекдот, который когда-то слышала в детстве от своих родителей. — А ты знаешь, что такое окоп и кто такие Петька с Василием Ивановичем?

Рик посмотрел на меня, как на размороженного питекантропа.

— Кто не знает! Окоп — это яма, в которой прячутся от обстрела. А Василий Иванович и Петька — негритянские бойцы.

— Как это негритянские? Почему негритянские? — опешила я.

— Потому что они с белыми воюют, — объяснил Рик уже несколько раздраженно.

Я хохотала, как ненормальная, но решила не восполнять пробелы в Риковом историческом образовании. Пусть этим занимается мама Ирка или престижная частная школа. Я сказала ребенку, что его анекдот ужасно смешной, давно я таких не слышала. И спросила, не пора ли ему спать.

Рик помотал головой.

— Пойдем искать в интернете про цветную еду? — предложил он, явно подлизываясь.

Я согласилась. Хрустеть корнфлексом мне уже надело. Детская еда, слишком шумная, даже голова от нее трещит и челюсти сводит.

В поисковике мы нашли несколько рекомендаций по одноцветному питанию. Оказывается, продукты влияют на наш организм не только вкусом, калорийностью и витаминами, но и цветом. Правда, источники расходились в определении этого влияния. Например, одни писали, что зеленые продукты — это «законсервированная» жизненная энергия и целительная сила, а другие — что они вносят «в наши системы» покой, равновесие и гармонию. Но вообще информации по одноцветному питанию было немного. А про долголетие — вообще ни слова.

— Ух ты! — сказал Рик, тыкая курсором в рекламное объявление, которое невесть как попало в наш список. — Смотри, что пишут: доставка продуктов питания, цветов, топлива, пьяного водителя. А я и не знал, что продукты и цветы можно получать домой. Давай закажем! Только зачем нам пьяный водитель? Его обязательно привезут?

— Нам и топливо ни к чему, — сказала я, копируя в текстовой файл забавную диету, согласно которой надо каждый день есть пищу одного цвета радуги. Понедельник — красный, вторник — оранжевый, среда — желтый и так далее. Причем, если в понедельник очень захочется сыра, то можно найти сыр в красной пленке — а пленку при этом есть необязательно. А для «синего» дня вполне подойдет кефир из синей чашки. Главное — получать от еды эстетическое удовольствие.

— Рик! — сказала я. — Вот это просто суперовская диета. Как раз для нас с тобой.

— Ну, привет! — сказал он. — А как же корнфлекс — только по средам? Он же желтый. Я не согласен.

— Купим разноцветные мисочки, — я все больше вдохновлялась.

— Лучше очки с разноцветными стеклами, — подхватил новорусский ребенок. — Синие, зеленые, оранжевые… Слушай, а в школе?

— Ну… Школа вообще не считается. Разве в школе можно делать что-то серьезное? Например, соблюдать диету.

Темнеет в мае поздно, и пока мы с Риком болтали, небо было совсем светлое и прозрачное. И вдруг оказалось, что уже десятый час. А завтра-то понедельник — кстати о школе.

— Живо спать! — сказала я.

— Но мы еще не все обсудили! — возмутился Рик. — Я самого главного не понял: если есть каждый день другой цвет, как там написано, то проживешь сто восемьдесят лет?

— Обязательно, — убежденно соврала я.

— Ну ладно, — умиротворенно кивнул Рик. — За это время я точно скоплю двадцать пять тысяч долларов. А они научатся размораживать людей.

— Почитай мне, — попросил он, уже лежа в кровати.

— Разве ты не читаешь сам? — удивилась я.

— He-а. Мама мне не разрешает читать в постели, от этого зрение портится. Кать, пожалуйста!

Ну, ладно. Ведь для бедного ребенка такой редкий праздник, когда рядом не вечно занятая мама, а покладистая Катя.

Я подошла к книжной полке над его столом.

— Что тебе почитать? «Огненный бог марранов»?

— Да нет, — с досадой сказал полусонный Рик, — «Фотошоп 7», если можно.

Блюда сырой пищи

Салат из одуванчиков

90 г (примерно 3 горсти) листьев и сердцевин одуванчиков мелко изрубить и смешать с 10 грецкими и другими орехами (45 г), нарезанными или тертыми.

Одуванчик следует брать самый молодой. Если он покажется слишком горьким, его можно подержать 30 минут в холодной или тепловатой воде. К смеси из одуванчиков и орехов можно добавить 1 столовую ложку меда, или подсолнечного масла, или рассола квашеной капусты. Салат можно приправить также простоквашей или кефиром (полстакана) или добавить ложку мелко порубленного репчатого лука.

Этот стишок Маршака я знаю с двух лет и повторяю его каждый раз, когда приходит июнь, мой любимый месяц. Лето в самом начале, еще свежее, не распаренное, не запыленное. Вечера длинные, светлые, их можно проводить в прогулках по бульварам или в беседах у открытого окна. Если весна была поздней, как в этом году, то еще цветет черемуха и поют соловьи. А у меня — день рождения!

Целеустремленный Ричард не успел меня заморозить, а значит, подруга Ирка нашла-таки подарок. Я долго убеждала ее, что мне не нужны всякие навороченные чудеса из «Магазина удивительных вещей». Во-первых, в моем собственном магазине удивительных вещей хватает, во-вторых, мне совершенно ни к чему приспособление для открывания бутылок за пятьсот долларов (просто не нужно, без комментариев) или портативный переводчик собачьего тявканья на человеческий язык (у меня нет собаки). Я бы, наоборот, предпочла прибор, который превращает некоторые человеческие высказывания в безобидный лай.

Ирка помолчала в телефон и серьезно сказала, что подумает. Так что меня ждет что-то необыкновенное — надеюсь, не купон на бесплатное замораживание в криогенном центре в Америке.

Все остальные подарки я знаю заранее. Мама подарит туалетную воду или крем для тела, папа с Зинкой — свою последнюю книжку и купюру в конвертике, по которой я смогу судить, насколько успешным был для них предыдущий год. Сашка купит новую компьютерную мышку, инфракрасную, мы уже с ним договорились. Лизка по незапамятной традиции притащит пушистую игрушку, которая некоторое время поживет на моей тумбочке, а потом переедет в магазин, Нюша вышьет для меня бисером сумочку или соберет пестрые деревянные бусы. Вот только с новыми знакомыми неясно — что подарят Славка Черепанов (он хоть и не совсем новый, но с моим днем рождения встречается первый раз) и продюсер, господин Брянский.

Кстати, Брянского давно уже нет, в середине мая он взял отпуск и уехал в неизвестном направлении. Последние передачи мы снимаем без него, что даже лучше — меньше надзора, больше простора. Я научилась уверенно держаться перед камерой, не зацеплять ногу за ногу, когда сижу (оператор все кричал мне страшным шепотом: «Катя, ноги развяжи!»), и улыбаться почти естественно. Уже вышло несколько выпусков, и у них, как сказал Славка, неплохой рейтинг для дневного времени. Если так пойдет дальше, добавил он, то скоро, возможно, появятся спонсорские деньги.

Придумала: надо попросить, чтобы он подарил разноцветные мисочки, я видела такие недавно в витрине на Маросейке, очень симпатичные. Это для цветной диеты, которая так мне понравилась, что я не собираюсь в ближайшее время ей изменять. Черепанов о ней знает, но у меня дома ест все подряд, что находит в холодильнике, бездумно смешивая в тарелке красную рыбу с зеленым горошком и повергая меня в суеверный ужас.

Известие о том, что Сашка видел Славу в общежитии ТехНо, где чужие, в общем, не ходят, меня сначала насторожило, но потом я поняла, что это ничего не значит. Телевизионный человек может оказаться где угодно. Правда, Черепанов никак не среагировал на как бы между прочим брошенную фразу, что мой брат учится в Новом технологическом, но возможно, он просто забыл об этом несчастном общежитии, как забывает о куче других вещей. Редактор нашей программы, несмотря на родственную фамилию, меньше всего похож на похитителя черепах.

В общем, я пришла к июню в самом радужном и беззаботном настроении, не подозревая о тех приключениях, которые он мне готовил. Сюрпризы между тем не заставили себя ждать.

Сашка всерьез вознамерился заменить Алену на время ее лечения, и мы с Нюшей стали вводить его в курс дела. С этой целью мы сидели во «Вкуснятине» возле моего магазина, и я рассказывала, как надо общаться с назойливыми покупательницами средних лет, а как — с юными отмороженными свистушками. Одни приходят купить что-то конкретное, вторые заползают от нечего делать, потому что прогуливают школу, на улице холодно, а в павильоне есть туалет. Но это не значит, что первые не уйдут с пустыми руками, предварительно выпив всю кровь, а вторые не унесут полную коллекцию пушистых подвесок для сумки, свечку в виде домика на день рождения подружки и нефритовый стаканчик для приятеля.

На нефритовом стаканчике у меня задребезжал телефон. Никак не соберусь поставить себе какой-нибудь мелодичный звонок. Мой мобильник настраивал Сашка, а он, как и все программисты, музыкальных сигналов не признает. Итак, телефон зажужжал, как майский жук, лежа на столе, и выпустил из себя звуки, напоминающие прилет летающей тарелки. Очень редко он так разоряется прямо под носом, обычно я держу его в сумке и слышу приглушенным, а тут даже подскочила от неожиданности и пролила на стол апельсиновый сок — день был оранжевый, вторник. Такой звонок ничего хорошего означать не мог.

Так и есть, звонила в панике Нюша. Почему-то вместо «немедленно приходи» она стала объяснять мне, что происходит, а я, вместо того чтобы бежать, сидела и пыталась разобраться в ее беспорядочных возгласах. Саня оказался сообразительнее и рванул в сторону магазина.

Когда я подбежала, братец Кролик стоял перед безликим, долговязым человеком в тусклой кожаной куртке, явно не подходящей к сезону, и рассматривал что-то у него в руках. Для этого моему довольно высокому брату пришлось вытянуть шею и чуть ли не встать на цыпочки. Двое таких же кожаных шуровали вокруг испуганной Нюши, обшаривая полки, встряхивая все товары и почему-то заглядывая внутрь свисточков и подставочек для карандашей в форме пеньков. Нюша выхватывала у них из рук осмотренные вещи и пыталась вернуть на место. Все вместе напоминало соревнование по передаче эстафетной палочки.

— Милиция, — растерянно сказал Сашка, поворачиваясь ко мне.

— Отдел по борьбе с наркотиками, майор Бу-бу-бу, — невнятно буркнул длинный, подсовывая мне удостоверение. — Вы — хозяйка магазина?

— Я хозяйка, — ответила я, не глядя на его корочку. Меня гораздо больше волновало, чем занимаются его коллеги рядом с Нюшей.

— Что вы там ищете?

— Наркотики. — Он посмотрел на меня, как на дурочку. В самом деле, отдел по борьбе с наркотиками вряд ли будет искать на полках спрятанный труп или левую налоговую документацию.

— А почему?..

— У нас информация, — коротко ответил майор Бу-бу-бу. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Весь этот разговор происходил возле дверей магазина, и возню внутри я наблюдала сквозь стеклянную витрину. Там один из кожаных борцов с наркотиками шагнул в кладовку. Нюша безуспешно попыталась преградить ему путь. Я бросилась ей на помощь.

— Минутку, несколько вопросов, — остановил меня длинный. — У вас работает некая Борисенко Елена Алексеевна?

Ах, Алена, все-таки ты влипла, бедная девочка.

— Работала, — сказала я, глядя снизу вверх на милиционера ясными голубыми глазами. — Она уволилась.

— Вот как! Когда же?

— Неделю назад.

— А где ее можно найти, вы не знаете?

Фигушки, Алену я вам не выдам. Даже если она вляпалась по уши, это ее прошлая жизнь, а в новой не должно быть и воспоминания о наркотиках, даже в виде героической борьбы нашей милиции с распространением дурмана.

— Не знаю, — сказала я. — Она ведь не москвичка, наверное, уехала к себе домой. У нее там какие-то проблемы.

— Вам известно, что за проблемы?

— Нет, извините, я не вникала.

— А где ее постоянное место жительства?

Я пожала плечами:

— То ли Ростов-на-Дону, то ли Нижний Новгород, не помню.

— Ну-ну, в огороде бузина… — пробормотал кожаный.

Двое других уже закончили потрошить «Теремок». Даже с кладовкой было покончено. Я знала, что мой магазин очень маленький, но не думала, что его можно обыскать за полчаса. Даже обидно.

— Ну что? — повернулся длинный к своим соратникам, когда две потные глыбы вывалились из двери.

— Ничего, — бросил один.

Кожаный беззвучно выругался и снова повернулся ко мне.

— Если Борисенко здесь появится… — он почему-то запнулся. — Ладно. Пошли.

— Стойте! — встрял вдруг Сашка. — А где ваш ордер на обыск?

— Ордер вы получите у прокурора.

С этими словами майор с непонятной фамилией и его свита быстрыми шагами двинулись по коридору и растворились в сверкающих просторах «стекляшки».

— У какого прокурора? — про себя проворчал Сашка. Спрашивать было уже некого. Мы ринулись на помощь Нюше. К счастью, время было слишком раннее для наплыва покупателей.

На удивление, следы разорения оказались не слишком вопиющими. Бойцы невидимого фронта даже ничего не разбили, а самые мелкие вещички вроде колокольчиков вообще не тронули. И то сказать, как можно спрятать наркотик в колокольчике?

Втроем мы ликвидировали последствия шмона, а я про себя радовалась, что не сказала о том, где находится Алена, никому, даже Нюше и Сане. Правда, я сделала это из этических соображений, чтобы соблюсти тайну лечения, а оказалось, очень кстати.

Несмотря на потрясение — милиция! обыск! — мы с Нюшей радовались, что все так быстро и безболезненно кончилось. Только Сашка был недоволен и все бурчал себе под нос: «Какой прокурор? При чем тут прокурор?».

— Слушай, Котенок, — сказал он наконец. — Что-то они финтят, эти менты. Ордер на обыск тебе должны были дать в руки, на подпись. И понятых привести.

— А ты откуда знаешь? — удивилась я.

— Откуда, откуда! Книжки читал. А еще они слишком деликатно обошлись с магазином. Отдел по наркотикам обычно не церемонится.

— Ну, и что ты этим хочешь сказать? — спросила я, отнимая у него черепаху Донателло и передавая Нюше, которая по своей излюбленной привычке уже стояла на стремянке и наводила порядок на верхних полках. Шкафообразным борцам с наркотиками для того, чтобы достать досюда, нужно было лишь протянуть руку.

— А то, что они этот обыск провели незаконно, — сказал Сашка, — если вообще…

— Что — вообще?

— Ну… Ты его удостоверение видела?

— Мне не до того было. Ты же смотрел.

— А я в них что, разбираюсь? Майор Баранов, оперуполномоченный. Так было написано. Слушай, давай проверим.

— Проверим что?

— Майора Баранова. Есть ли такой в отделе.

— И как ты будешь проверять?

— Не я, а ты. У тебя же есть менты знакомые. Те, которым ты мамину диету на дороге диктовала.

— Здравствуй, Саша, Новый год! Это же гаишники. Какое отношение они имеют к наркотикам? То ж, наверное, МУР, центральное отделение.

— Кать, ты не гадай, а проверь, — настаивал Сашка.

Я рассердилась:

— Сейчас всю брошу и буду искать по улицам знакомых гаишников! Отстань. Если хочется поиграть в детектив, то это не ко мне и не у меня. Ясно?

Саша вздохнул над моей ограниченностью, но видно было, что мысль свою о проверке кожаных муровцев он не оставил.

— Это из-за Аленки, да? — шепотом спросила Нюша, как будто ЧеКа не дремлет и до сих пор нас слушает. — Ну и ну! Они, наверное, думали, что она держит наркотики на работе. А если бы она и правда, представляешь?..

К счастью, в этот момент пришли покупатели, молодая пара, новоселы, которым нужен был домовенок. Это избавило меня от вопросов и предположений моих работников. Хотя собственные вопросы от этого не исчезли. Может, съездить в клинику и задать их Алене?

Помимо всего прочего, была еще какая-то мелочь, царапающая меня изнутри, как заноза. Что-то связанное с визитом ментов и отравляющее жизнь, хотя налет благополучно миновал. Я думала об этом весь день и думала бы, наверное, еще год или забыла назавтра, если бы не покупатель, который пришел после обеда и купил двух соломенных монашек из Чехии.

Я ничего не сказала Сашке, а Нюше тем более. Я просто оставила их вдвоем — пусть привыкают, а завтра братец Кролик уже может стоять за прилавком один. А сама отправилась по подсказанному мне братом, но очень неопределенному адресу. Гоняться по Москве за гаишником — трудно придумать более дебильное занятие.

На Петровке, где меня полгода назад остановил лейтенант Цыплаков, стоял какой-то другой дозорный. Он вытаращил глаза на идиотку, которая по собственной воле остановилась у поста и сама идет в руки охотнику. Узнав, что я ищу Цыплакова, он потерял ко мне всякий интерес: штрафовать меня теперь было стремно (вдруг я Цыплакову знакомая или родственница), а помогать мне в поисках он не собирался.

— Я дочь Анны Калинкиной, автора солнечной диеты, — сказала я в равнодушную спину.

Гаишник повернулся в профиль и посмотрел на меня пустым глазом. Он был молод и худощав, и диеты ему были ни к чему. Я снова села в машину и пустилась в путешествие по большим дорогам.

Следующий юноша с полосатой палочкой довольно вежливо мне объяснил, что Цыплакова не знает, потому что в этом округе недавно и не всех еще запомнил по именам. Этот ответ навел меня на тревожную мысль о том, что мой лейтенант тоже мог перейти в другой округ и тогда ищи эту похудевшую иголку в стогу милицейского сена. Мои переживания усугубил следующий постовой — он прекрасно знал Цыплакова и сообщил, что тот в отпуске. Усталая и потная, несмотря на ветреный день, со слезящимися от предзакатного солнца глазами я развернулась и поехала обратно в магазин.

Тут меня и тормознул мой драгоценный Цыплаков. Я так обрадовалась, что чуть не сбила его с ног.

— С ума сошли? Документы! — рявкнул он, отскакивая из-под колес.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант! — радостно заорала я в ответ, вылезая из «ситроенчика».

Он еще больше посторонился, наверное, опасаясь, что нарвался на сумасшедшую. А вдруг он уже ничего не помнит — ни диету, ни Анну Калинкину, ни меня, благодетельницу?

— А вы в хорошей форме, — продолжала я, жизнерадостно улыбаясь, — еще несколько кило сбросили?

Физиономия лейтенанта постепенно зверела. Он явно меня не узнавал.

— Товарищ Цыплаков, да это ж я! — воскликнула я наконец с разбитной интонацией прекрасной няни из ужасного сериала. — Я, Катя Артемьева!

— Ох, — сказал Цыплаков. — Екатерина Григорьевна! Как это я вас не признал? Солнце в глаза, вон оно что. Как поживаете? А я действительно похудел, да. Разными диетами стал увлекаться, думаю вот на йогу в клубе милиции записаться. Вы как, рекомендуете?

— Еще как рекомендую, — с готовностью ответила я. — А я вас искала, товарищ Цыплаков. Мне надо с вами поговорить.

— Поговорить? — растерялся лейтенант. Он оглянулся на стеклянную будочку, куда уводили особо строптивых штрафников, и, видимо, тут же понял, что это не очень подходящее место для разговоров. В самом деле — где же мне с ним говорить? Не в кафе же приглашать милиционера.

— Давайте посидим в машине, — сообразила я.

Не знаю, насколько убедительным показался ему мой рассказ. Для меня главным было то, что несколько месяцев назад, в феврале, когда с легкой руки Алены я питалась ведической пищей и глотала колеса, принимая их за таблетки, очищающие кровь, ко мне приходили два хмыря и уговаривали продавать и рекламировать этот самый очистительный греним и другую муть. Страшно подумать, что было бы, если б я согласилась. Они, наверное, рассчитывали, что я уже сильно подсела на колеса и стала управляемой. И не учли мою патологическую забывчивость, ведь таблетки я принимала в лучшем случае через раз. Алена потом божилась, что их не знает, и, может быть, говорила правду. Просто информация о магазине, где хозяйка увлеклась гренимом, потекла по своим каналам и дошла до заинтересованных людей. Но главное — у тех торговцев дурью были одинаковые стертые, постные лица, из-за которых я про себя назвала их пасторами. Такие же физиономии были у милиционеров, обшаривших мои полки. И вспомнила я об этом лишь тогда, когда совершенно посторонний в этой истории дяденька купил соломенных монашек.

По тому, как слушал меня старший лейтенант Цыплаков, я поняла, что несу полный бред. Но стоило мне произнести фразу об ордере на обыск, который надо получать у прокурора, он сразу сделал стойку. Выходит, Сашка опять оказался прав! Вот вам и отмороженные программисты!..

— Майор Баранов? — переспросил лейтенант, записывая в свой блокнотик (хорошо хоть, не на штрафной квитанции, как тогда мамин рецепт!). — Сию минуту я вам, Екатерина Григорьевна, это узнать не смогу. Но как узнаю, звякну. Телефончик свой дайте.

Позвонил он через два дня. За это время я успела начисто забыть об обыске и пасторах в кожаных тужурках, потому что произошло ТАКОЕ!

Продюсер Брянский вернулся из отпуска, и мы все просто о… о… ну, не знаю, как это прилично сказать! Я обычно не пользуюсь ненормативной лексикой, такое уж у меня старомодное воспитание. Но ни одно нормативное слово не в состоянии выразить того, что почувствовал весь коллектив компании, когда Владимир Брянский легкими шагами вошел в павильон — веселый, загорелый и похудевший в два с половиной раза!!!

Не успела я привыкнуть к новому образу начальника, как случился новый культурный шок. Володя вдруг начал проявлять ко мне подчеркнутый интерес и при этом вел себя уверенно и даже настойчиво: подходил близко и наклонялся, опираясь о стену над моей головой и как бы отгораживая меня в некоем интимном пространстве, смотрел «со значением», прищурив серые глаза, и даже как-то двусмысленно шутил. Я давно догадывалась, что нравлюсь ему, несмотря на все его наезды. Выходит, он грубил и в упор меня не видел оттого, что стеснялся своей полноты, а теперь считает себя вполне достойным флирта с такой красавицей, как Катя.

Неужели он действительно такой дурак? От этой мысли я расстроилась, и даже веселый желтый день (омлет, корнфлекс, консервированная кукуруза, бананы, лимонный сок) не исправил моего настроения. Весь зеленый день я тоже ходила раздраженная, избегая Брянского, к полному его изумлению: а сейчас-то, мол, что не так? Текст, сочиненный для программы Черепановым, казался мне тупым, сам редактор — бездарным занудой, а приглашенные гости — надутыми снобами или набитыми дураками.

А тут еще позвонил Цыплаков и в точности подтвердил Сашкины подозрения: никакого майора Баранова в отделе по борьбе с наркотиками нет и про мой магазин там ничего не знают.

— Что же это значит? — ошарашенно спросила я.

— Похоже, поставщики вашей девушки нарисовались, — спокойно ответил лейтенант. — Вы говорили, она пропала (я не стала открывать гаишнику правду про Алену — все же работник органов, кто его знает, — а сказала, что она вдруг исчезла неведомо куда), значит, пропала не с пустыми руками и не расплатившись. Вот они ее и ищут вместе с товаром.

Час от часу не легче.

За Алену я особенно не беспокоилась, пока она в клинике. Лев Аркадьевич знает, с кем имеет дело, и служба безопасности у него налажена так, что президент может позавидовать. Даже не знаю, за что мы больше платим — за курс терапии или за трехметровые стены, электронный фейс-контроль и вооруженную охрану по периметру территории.

Я порадовалась, что заплатила за месяц вперед и Алена пока, как говорят в кино, «в надежном месте». Но нельзя же держать ее там вечно, на это никаких моих гонораров от передачи не хватит. Остается надеяться, что она успеет быстро уехать к родителям в Рыбинск. Главное — ее в этом убедить.

— Думаю, вам придется побеседовать с оперуполномоченным, — продолжал Цыплаков безмятежным тоном, как будто советовал мне сменить протертые шины.

— Это еще зачем? — поразилась я.

— Как же зачем? Поймать-то надо этих наркобаронов.

Это я, что ли, буду ловить наркобаронов? А то мне больше нечем заняться. Нет уж, допросите моего меньшого брата, он будет в восторге, да и девушка Нюша тоже. Ложных ментов они видели не хуже меня, даже лучше, потому что я ниже всех ростом и разглядеть эти невыразительные рожи на большой высоте мне трудно. Так я решила про себя, но Цыплакова просто поблагодарила и пообещала ставить в известность, «если что». Все равно никакого «если что» не случится.

Но мой брат Сашка так не думал. Узнав, что его криминальная версия подтвердилась, он с железной уверенностью сообщил мне, что наркотические гады не оставят меня в покое. Зачем я им сдалась? А вот затем, что только я могу знать, куда делась Алена вместе с «планом», который они так усердно ищут. Вряд ли они поверили сказкам о том, что Алена свалила к себе на родину, а ты даже не помнишь названия города и называешь два населенных пункта, отстоящих друг от друга на тысячи километров.

— Ну и что? Зато названия похожи, — обиженно буркнула я. В детстве у меня всегда путались Нижний Новгород, Ростов-на-Дону, Великий Устюг и Кривой Рог.

— А Вышний Волочек и Франкфурт-на-Одере? — ехидно спросил Сашка.

Вот дурак. Я ведь говорю про то детство, когда никакой Франкфурт-на-Одере нас не касался, а названия российских городов все время звучали в телевизоре. Вышний Волочек я знала, потому что было стихотворение: «Город Вышний Волочек — мальчик или старичок?».

— Ну и что ты предлагаешь? Завести охранника? — спросила я.

— Охранник у тебя уже есть. Но это, боюсь, не поможет, — ответил Сашка совершенно серьезно.

Это он себя имел в виду. С окончанием учебы он переселился ко мне на кухню. Кухня, надо сказать, в моей квартире такого размера, что в ней можно разместить китайское общежитие, а не то что одного бедного студента. Но и бедный студент занял немало места, притащив свой мощный комп и целый рюкзак книжек по программированию и веб-дизайну. В общем, я была рада, потому что Саша не доставлял много хлопот, разве что колобродил в интернете по ночам и съедал без разбора цветную пищу, заготовленную на определенный день. Зато он мог меня защитить от нападения злодеев.

— Лучше бы тебе уехать на некоторое время, — сказал он тоном голливудского комиссара полиции.

Я махнула на него рукой, но он, как выяснилось, не шутил. Мало того, его дружно поддержали Нюша, Черепанов и позвонивший узнать, как дела, лейтенант Цыплаков. Слава богу, мама ни о чем не знает.

С магазином они справятся сами, тем более что лето — сезон относительно тихий. Только что мы благополучно отсняли новую порцию «Шаров удачи», и ведущая программы может с чистой совестью уйти в отпуск. Да и вообще мне надо отдохнуть. Когда я последний раз была на природе?

— А день рождения? — сказала я жалобно.

— Ты хочешь, чтобы он превратился в день похорон? — Сашка сделал страшные глаза.

— Не беспокойся, Катя, все подарки будут тебя ждать, — добавила Нюша.

Цыплаков тоже считал, что отдел по борьбе с наркотиками разберется без меня. В конце концов, это их проблемы, а мне надо думать о своей безопасности.

— Но куда мне? В Турцию, на Кипр? Я ведь не готовилась, да и денег нет.

Свободных денег у меня сейчас действительно было немного, все ушло на Аленину клинику. То есть жить можно было, но отправляться на хороший курорт — нереально. Оставались только дешевые варианты — Турция, Кипр, Эмираты, которые я терпеть не могла из-за жары, шума, скученности отдыхающих соотечественников и темперамента местного населения.

— Нечего! — отрезал Сашка. — В деревню. К тетке, в глушь, в Саратов.

Тут и обнаружилась интересная вещь. Оказывается, в мое отсутствие он рылся в бабушкиных старых бумагах, которые я в свое время выгребла из стола и, не глядя, сложила на антресоли. И нашел там переписку с какой-то деревенской женщиной из Тульской области, у которой они снимали дом когда-то, еще при жизни дедушки и до рождения мамы. Оказывается, бабушка писала ей сравнительно недавно, лет семь назад. Спрашивала, как дела, и можно ли наведаться в гости, если сложится.

Братец сообщил мне об этом с торжеством, как будто разгадал тайну века.

— Ты что же это хочешь сказать?.. — ахнула я.

— Ага. Что мы нашли бабушку. Или, по крайней мере, место, где она побывала после ухода.

— Но это полный привет, Саня, — сказала я.

— Нет. Это просто один из вариантов. Достаточно вероятный. Если хочешь, я просчитаю.

Ну его с его просчетами, технарь несчастный. Если есть хоть один фантастический шанс найти бабушку или ее следы…

— Единственное, что тебе не стоит мотаться по лесам одной, — размышлял он вслух. — Кто-нибудь может составить компанию? Твой Черепанов, например?

Да нет, Черепанов теперь вряд ли сможет составить мне компанию, даже «например». Наши отношения прервались незаметно и безболезненно, как рвется изрядно пожеванная резинка, если ее долго тянуть в разные стороны. Окончательно все прекратилось со вселением у меня Сашки, но это был лишь предлог.

Кстати, неизвестно еще, отпустят ли меня на телевидении.

— Известно, — сказал на это продюсер Брянский. — Известно, что отпустят. А с кем ты едешь?

Похудев, он стал гораздо общительнее.

Я пожала плечами:

— Ищу компаньона. Или компаньонку.

— Ну, компаньонку я тебе обеспечить не могу. А вот сопроводить в командировку ценного сотрудника… Если не возражаешь.

Это он мне в провожатые набивается? Как, однако, осмелел господин Брянский в своем новом имидже! А еще говорят, что форма не влияет на содержание. О том, что бытие определяет сознание, уже давно не говорят, а ведь это тоже правильно. Взять хоть Брянского.

— Да вы же только что из отпуска! — удивилась я.

И тут он мне объяснил, что, оказывается, является не только генеральным продюсером нашей компании (хотя других продюсеров в ней нет), но еще и владельцем. А следовательно, сам решает, когда и сколько ему пребывать в отпуске. Тем более что мы с ним едем не в отпуск, а в творческую командировку. Мало ли сюжетов для будущих передач можно найти в… какая там губерния? Ну вот, Тульская. Тульская губерния дала миру великих писателей Толстого и Вересаева и еще многих выдающихся людей, которых просто сходу не вспомнишь.

Мне пришлось прервать полет его мечты, уточнив, что деревня, куда мы направляемся, находится на обочине Тульской области, на ее границе с Московской, недалеко от берега Оки, зато далеко от толстовских и вересаевских мест. Но природа, судя по рассказам, там сказочная. А местные жители могут промышлять забавными поделками, которые украсят мой магазин. Так что нас действительно ждет творческое путешествие. Если он это серьезно.

Оказалось, что он серьезно. Мы запланировали поездку на неделю, рассчитывая, что за это время милиция с помощью Сашки и Нюши наверняка поймает бандитов. Перед отъездом я позвонила Льву Аркадьевичу и предупредила, что Алену могут искать. Для него в таких ситуациях нет ничего необычного, но знать стоит.

Ясным фиолетовым днем, с легким урчанием в животе от съеденных поутру печеных баклажанов (хорошо хоть, не отполировала их сливами), я вышла из дома, волоча на себе огромный баул вроде тех, с которыми вываливаются из поездов и самолетов турецкие «челноки». Володя Брянский вытаращил на меня глаза. А я всего-навсего захватила с собой ингредиенты для цветной диеты, от которой не собиралась отступать — так она меня поддерживала и воодушевляла. Набор разноцветных мисочек и кружечек, помидоры, морковка, тыква, огурцы, даже кочанчик капусты, хотя это добро, наверное, есть в деревне с прошлого года. Надеяться на новый урожай в середине июня не приходится. Ну, понятно, апельсины, бананы, первые сливы с Даниловского рынка, сыр в желтой и красной упаковке, корнфлекс, банки кукурузы и зеленого горошка, ну и по мелочи: всякие йогурты, сырочки, шоколадки в пестрых обертках. Дозволенное в любой день белое молоко можно купить по дороге. А еще на Симферопольском шоссе ближе к Туле, говорят, продают тульские пряники, которые при некотором допущении можно считать желтыми…

— Что это? — недоуменно спросил Брянский, с трудом подтягивая мою раздутую сумку к необъятному багажнику «лендровера». Он был очень хорош (Брянский, конечно. Хотя и «лендровер» выглядел неплохо) в джинсах и голубой клетчатой рубашке, под которой перекатывались мускулы, еще слегка, фантомно напоминающие жировые отложения.

— Угадай.

— Книги. Ты собираешься писать диссертацию.

— Мимо.

— Косметика «Орифлэйм». Будем распространять среди пейзан.

— Не смешно, — поморщилась я.

— Диски любимых групп, без которых ты не можешь прожить. Кассеты со всеми выпусками «Шара удачи». Археологические ценности, которые ты решила закопать обратно. Все, сдаюсь, не знаю.

— Это моя диета, — сказала я.

— Твоя — что?

Он уже успел тронуться с места и чуть не въехал в декоративный заборчик у подъезда. Наверное, эффект был бы не большим, если бы я сказала, что в сумке полный комплект моих сменных силиконовых грудей на всю неделю.

И в самом деле. Эфирное создание Катя — и вдруг снова диета. Выходит, ее изящество — не дар добрых фей, доставшийся при рождении. И эпопея с боннским супчиком — не досадный эпизод, а лишь этап в нескончаемой борьбе с собственным, не таким уж совершенным телом. Наверное, так стоило истолковать его изумленное «что?».

В десятом классе в меня был влюблен один мальчик. Он учился в параллельном классе и однажды вошел на перемене в кабинет физики, где мы с подружкой вдохновенно разъедали на двоих бутерброд с колбасой, так редко мне достававшейся. У него был полный ступор. Он выскочил за дверь и сообщил приятелю: «С ума сойти: золотистая Катюшка — и вульгарный бутерброд!» — таким тоном, как будто я занималась с этим бутербродом каким-то непотребством.

Володя Брянский в последние дни (да и не в последние тоже) смотрел на меня с таким же благоговением, как тот глупый школьник. Возможно, для него я тоже не совмещалась с вульгарным процессом еды, а уж с диетой тем более. Страшно подумать, что с ним будет, когда я попрошу остановить машину и выпустить меня в кустики. А судя по возмущению баклажанов в животе, это произойдет довольно скоро.

Мы решили ехать на его машине, потому что мой «ситроенчик» наверняка сдохнет на проселочных ухабах. Таким образом, у Володи появился шанс показать, на что способен его внедорожник, особенно с крутым мачо за рулем. Впрочем, пока мы колупались по городу, крутой мачо только бурчал себе под нос. Машин на улицах было невиданно, несмотря на воскресенье, когда народ едет не на дачи, а совсем наоборот. Впрочем, Симферопольское — курортное направление. Может, вся Москва дружно отправилась в Крым на своих колесах?

Но стоило нам пересечь МКАД, как стало просторно. Уродливые постройки быстро убежали назад, и вокруг раскинулись поля с вылизанными поселками меж холмов и радостной зеленью перелесков. Я стала припоминать книжные сравнения аккуратных европейских деревень с грязными и покосившимися русскими избами. Зарубежные авторы объясняли эту разницу ленью и пьянством русского мужика, наши отсылали к монголо-татарскому игу. А теперь можно наглядно убедиться, что и в России способны жить чисто и богато, то есть последствия ига и пьянства мы уже преодолели.

CD-плеер у Володи в машине играл ретро, «Отель „Калифорния“». Брянский начал что-то рассказывать мне из истории этой песни, но сбился и смутился. А потом все-таки спросил:

— Ну и что за диета?

Я рассказала.

— А для чего это все? — не понял он.

— Для настроения. Ну и вес контролируется, потому что прежде чем что-то съесть, думаешь.

— Забавно. А я…

И тут его прорвало. Видимо, давно хотелось поделиться с кем-то историей своего похудания, но среди мальчиков такие разговоры не особенно приняты, а близко знакомой девочки у него не было. Это я сразу поняла по энтузиазму, с которым он стал описывать свое пребывание на специальном похудательном курорте. И этот факт — отсутствие близкой девочки — меня, конечно, порадовал, хотя не особенно удивил.

Его терзали какими-то запредельными методиками, о которых даже не всегда можно рассказать. Но самое интересное — это ампелотерапия, лечение виноградом. Дело в том, что в процессе похудания у него обнаружились всякие побочные болячки, связанные с лишним весом. И три разгрузочных дня он сидел только на винограде, полтора кило в день сочных кисловатых ягод и больше ничего нельзя, даже воды.

— Поверишь, к третьему дню я перестал выплевывать косточки, сгрызал их в порошок.

— Классная диета, — сказала я, вспоминая свой капустный супчик и прикидывая, сколько мог стоить курс такого лечения, где виноград был лишь составной частью.

— Первые полдня классно, а потом рот сводит и в животе урчит, — возразил Володя.

Тут мой живот тоже вспомнил, что надо поурчать. И я решила объявить привал.

— А как ты теперь относишься к гамбургерам? — спросила я, когда мы ели картошку в мундире, который я положила считать фиолетовым, и заедали уже честно фиолетовым салатом.

Брянский возмущенно фыркнул:

— В гробу я видал эти гамбургеры! Вообще хочу перейти на полное сыроедение. По-научному называется витарианизм. И вкусно, и полезно. Вот смотри.

Он протянул мне сорванный стебелек заячьей капусты, похожей не на зайца, а на диснеевского мышонка, только с тремя ушами.

— Чистые витамины! Ешь прямо у природы из рук. Все болезни разбегаются, и живешь дольше. Я вот читал…

Сейчас он вспомнит вегетарианца-долгожителя Льва Толстого, а потом перейдет к солнечной диете Анны Калинкиной!

Володя сжевал капустного мышонка, а я, воспользовавшись паузой, перехватила инициативу и поведала ему все, что знаю о сыроедении, а также о вегетарианстве. В частности, о том, что доктор Бергер, пропагандировавший растительную пищу как панацею от сердечно-сосудистых заболеваний и рака, умер в сорок лет от инфаркта миокарда, а я сама чуть не откинула копыта после маминой солнечной диеты, которую многие превозносят и которая, кстати, — то же самое сыроедение. Что, по статистике, только 30 % диет дают ожидаемый результат. Что если мы так преклоняемся перед природой, то не стоит забывать, что именно природа сотворила человека всеядным, иначе бы она произвела его от кролика или лошади. О том, как в детстве меня кормили одними фруктами и овощами, причем по преимуществу сырыми, а я видела во сне колбасу. И говорила тут во мне не испорченность вкуса, ибо я была невинное дитя, а сама природа. И что, в конце концов, не человек для диеты, а диета для человека, о чем многие фанаты различных систем начисто забывают. Видимо, во мне прорвались все накопившиеся с детства обиды, потому что Брянский посмотрел на меня удивленно и пробормотал:

— Ну вот, я тебя учить вздумал, а ты, оказывается, профессор.

Мы вернулись в машину и ехали мирно почти до самой Оки. Володя рассказывал, как он родился недоношенным и слабеньким, как в семье вечно переживали, что он плохо ест и много болеет, и пичкали его пивными дрожжами, слоновьими порциями черной икры и даже легендарным рыбьим жиром. А лет в десять он как начал пухнуть на этих дрожжах… В общем, знакомая история. А я смотрела на его круглые бицепсы под рубашкой и думала, удастся ли нам сохранить на все время путешествия чисто дружеские отношения, и если нет, то как он это себе представляет.

Впереди блеснула река. За мостом Володя остановился, и мы вышли из машины. Пейзаж был фантастический. Она, вся в сверкающих чешуйках ряби, походила на огромную, бесконечную змею, извивающуюся среди холмов. Стояла тишина, лишь за горизонтом гудел невидимый трактор. Кругом расстилались поля или луга, я в этом плохо разбираюсь, да и какая разница. Главное, что от ощущения простора хотелось запеть и взлететь.

— Как-нибудь приедем сюда вечером, — сказал Володя. — Здесь закаты должны быть классные. Я поснимаю.

Он и сейчас сделал несколько кадров каким-то навороченным цифровым аппаратом. На крошечном экранчике уменьшенный во много раз пейзаж выглядел глянцевым и ненатуральным, но я не стала говорить об этом вслух. Может, на фотографии будет по-другому. «Лендровер» двинулся дальше.

Мы миновали границу Московской области и лишь через несколько десятков метров обнаружили указатель, обозначающий начало Тульской. Между ними, очевидно, лежала нейтральная полоса с цветами необычайной красоты (что правда) и полным безвластием. У нас была карта, ее взял предусмотрительный Володя. Я бы, конечно, не догадалась. Мне казалось, что, как в Москве, язык доведет нас до домика тети Маруси — так звали бабушкину знакомую. Надо только время от времени останавливаться и спрашивать: а где тут деревня Филатово?

Спрашивать было некого. Свернув на боковую дорогу, мы оказались абсолютно одни в целом мире. Лес обступал нас со всех сторон, солнце плясало в верхушках сосен и берез. Изредка сквозь деревья просвечивала полянка, и мне показалось, что оттуда подмигивают яркие огоньки земляники.

— Слушай, давай погуляем? — взмолилась я, совершенно забыв о том, что день сегодня фиолетовый, с красной ягодой несовместимый. Но в руководстве к диете написано: если очень хочется…

— Да ты в деревне нагуляешься, — удивленно покосился на меня Володя. Ему не очень нравилась облупленная бетонка, и он хотел поскорее ее миновать.

— А вдруг там леса не будет! Смотри, какая прелесть!

Несмотря на нашу зарождающуюся дружбу, возражать мне он пока не умел. Мы свернули на обочину, припарковали джип и углубились в лес.

Земляники не было, хотя по сезону ей уже полагалось вылупиться. Зато были цветы — и еще сколько! — радостная зелень, мягкие тропинки и серебристые паучки на кустах. Мы шли то вместе, то расходясь, пропуская между собой ветвистые заросли, и мне ни разу не вспомнился магазин, который, казалось, был моей единственной вечной любовью и заботой. Наркодилеры, Алена, съемки, передача, брат Сашка, черепаха Леонардо и даже мама маячили где-то на краю сознания, как виденный в детстве фильм. Я даже не думала о том, что мы едем в то место, где могут что-то знать о бабушке, и что нам предстоит еще найти неведомую тетю Марусю, которая неизвестно как отнесется к моему появлению, да еще с сопровождающим. Сопровождающий мой молчал, что было очень кстати в прекрасном лесу. Тропинки кончились, и мы шли по траве, то мягкой, то колючей, и наконец попали на плантацию заячьей капусты, где Володя не мог не остановиться.

— Давай наберем, — сказал он, — салат сделаем.

— Она завянет через десять минут, — возразила я.

— А крапиву? Ты любишь крапивные щи? Моя тетя иногда варит, это просто объеденье!

— Крапиву надо собирать в мае, сейчас она уже жесткая, — почему-то мне все время приходилось его обламывать.

Мы уселись на заячью капусту.

— А еще можно делать салат из листьев одуванчика, — мечтательно произнес Володя, засовывая в рот целую охапку ушек Микки Мауса, — только я не знаю как Хотя что тут может быть сложного? Нарезать и залить маслом. А помнишь у Брэдбери вино из одуванчиков? Хорошо бы узнать рецепт.

— По-моему, вино из одуванчиков — это художественный образ, — сказала я. — Ты что, голодный?

— Ага, голодный. Ну ничего, сейчас вернемся обратно, что-нибудь прямо в машине перехватим. Нет, не образ. Он даже рассказывает, как его делать. Но я читал в детстве и тогда не обратил внимания.

Уходить из леса страх как не хотелось. Но он был прав, действительно надо ехать. Да и желудок напоминал, что пришло время обеда. На обед у меня были запланированы мюсли из фиолетовой коробочки и копченая говядина, в основном бордового, но местами малинового и даже где-то фиолетового цвета.

Мы побрели обратно. Солнце стояло в зените, летучая живность звенела в воздухе, а ноги, не привыкшие к блужданию по кочкам и высокой траве, уже гудели. Брянский, от голода наверное, теперь болтал непрерывно, снова воспевая сыроедение, полезнее которого нет для организма, особенно если фрукты и овощи не покупать в магазине, а срывать с ветки…

— Морковку, например, срывать с ветки или арбуз, — сказала я. — Слушай, а мы туда идем?

— Естественно, — ответил он. — Только не туда, а обратно. Когда мы шли туда, солнце светило нам сбоку в левый глаз. А сейчас в правый. И шоссе гудит. Все правильно.

Никакого шоссе я не слышала, а солнце, по-моему, светило со всех сторон, рассыпаясь по веткам и стволам. Хорошо, что со мной такой умный и уверенный в себе мужчина, который всегда точно знает, куда мы идем.

Это была моя последняя безмятежная мысль. Потом в душе стала незаметно рождаться тревога. Она росла, раскидывала в разные стороны цепкие побеги и распускала злобные фиолетовые цветы. Володя замолчал и угрюмо оглядывался по сторонам. Несколько раз мы меняли направление, и солнце светило нам то спереди в третий глаз, то сзади в макушку. Шоссе, которое я наконец услышала, гудело со всех сторон, и когда мы вышли на это гудение, оно оказалось линией электропередачи, под которой росли зонтики-мутанты, гигантские, как тропические пальмы.

— Заблудились, — сказал Брянский и посмотрел на меня виновато. Наверное, думал, что я сейчас начну возмущаться и закатывать истерику. Ничего подобного я, конечно, делать не собиралась, но чувство было глупое и противное. Мы оказались не бывалыми путешественниками, уверенно продирающимися на внедорожнике сквозь нехоженую сельву, а городскими лохами, умудрившимися заплутать в подмосковном лесу.

Володя достал свой мобильный и убедился, что он не работает — мы были слишком далеко от цивилизации и сотовых антенн. Хотя куда мы могли позвонить? В районный пункт вызова такси? В МЧС с просьбой прислать за нами вертолет?

— Если пойти вдоль линии, — неуверенно начал Брянский, — то в конце концов можно прийти…

— К ближайшей электростанции, — закончила я. — Кажется, она в Кашире. Давай, наоборот, уйдем отсюда. У меня от этого звука крыша едет.

Мы вернулись в лес. Здесь по-прежнему было тихо. Солнце садилось и светило нам в нос или в уши, в зависимости от того, каким местом мы к нему поворачивались. Стало самую чуточку прохладнее, и мне пришло в голову, что мы можем не выбраться из этих дебрей до темноты и тогда придется ночевать в лесу.

Я испугалась, но не ночевки под открытым небом. Я испугалась, что стоящий рядом со мной сильный и уверенный мужик сейчас тоже поймет это и запаникует. И тогда все кончено. Во-первых, я не знаю, что делать с паникующими мужиками, если их нельзя выставить за дверь или самой хлопнуть дверью. Во-вторых, я никогда уже не смогу его уважать.

Я осторожно взглянула на Володю Брянского. Он выглядел раздосадованным и озабоченным, но не более. Может, обойдется?

— Как ты относишься к лесным походам? — спросил он. — К условиям жизни, максимально приближенным к природным?

И тут я поняла такое, что чуть не бросилась ему на шею. Он тоже боялся, но боялся за меня! Что я начну паниковать. А он не знает, что делать с паникующими женщинами, и так далее.

У меня было смутное представление о лесных походах. При всей любви к здоровому образу жизни мои родители были домоседами, и все наше общение с природой ограничивалось парками или дикими летними лагерями на Азовском море, где с лесом было напряженно.

— Пока не стемнело, надо собрать поесть, — сказал Володя, не дожидаясь моего ответа.

Не знаю, как он мог думать о еде, когда впереди — ночь в дремучей чаще, полной голодных хищников. Он уверен, что мы сами не станем едой? И что он, интересно, собирается есть? Листики и веточки?

— Существуют съедобные корешки, только я их не знаю, — бормотал Володя. — Жаль, что не удалось найти землянику. Грибов еще нет. Сейчас, Катя, надо постараться выйти на полянку и нарвать одуванчиков и клевера.

Легко сказать — выйти на полянку! Под деревьями уже стояли дымчатые сумерки. Ночь в июне только шесть часов, но в лесу это будут шесть часов тьмы египетской. Может, лучше поискать место для ночлега?

— В-володь, — сказала я, слегка дрожа, но еще не паникуя. — Одуванчики и клевер уже закрылись. И полянки тут нет. Мы ели сегодня утром. Человек может жить без еды несколько суток.

— Может-то может, но разве это жизнь, — вздохнул Брянский.

Я пресекла его попытки вернуться на опушку с заячьей капустой. Лучше остаться голодным, чем наедаться кислятины на пустой желудок. Да и где бы мы сейчас эту опушку искали?

Оставалась самая главная, на мой взгляд, проблема — ночевка на голой земле. В общем, замерзнуть мы не должны были — выходя из машины, я надела джинсовую куртку, чтоб не расцарапать руки, а Брянский был в жилетке с кучей карманов. Но почему-то меня слегка знобило, наверное, от волнения.

Обрызгавшись репеллентом из баллончика, который нашелся в одном из Володькиных карманов, мы почувствовали себя защищенными от главных врагов, которые уже подбирались к открытым участкам тела, грозно звеня. Место под разлапистой сосной, где земля была колючая от иголок, но сухая, показалось нам подходящим.

— Я лягу на землю, а ты сверху, — сказал Брянский своим продюсерским голосом, как будто рассаживал участников передачи. — Раньше я, правда, больше годился на роль надувного матраса. Но холодно тебе не будет. Да и жестко тоже.

Еще никогда мне так деловито не предлагали лечь вместе. От этого стало смешно. К тому же вспомнился стишок, который я услышала в детстве, и он показался мне страшно неприличным:

Нет уж, неизвестности любви мы оставим до другого раза.

— Давай проверим дерево на предмет муравьев и сядем к нему спинами, — сказала я. — Так будет лучше всего.

Мы посветили на сосну телефонными дисплеями, но муравьи, наверное, ушли спать. И меня тоже потянуло в сон.

— Жаль все-таки, что не успели набрать одуванчиков, — вздохнул Володя и подставил руку под мои плечи. Это оказалось мягко и тепло.

— Скажи честно, что тебе хочется хороший кусок жареного мяса, — ответила я. — Помнишь, у О’Генри есть рассказ, где мужчина и девушка где-то оказываются без еды и мечтают о разных вкусностях…

— А она ему накануне доказывала, что девушки никогда не хотят есть. Помню. Это я у нас в роли той девушки, да?

«А я в чьей роли?» — подумала я и заснула на плече у своей «девушки».

— Короче, продано у нас на двести восемьдесят восемь тысяч двадцать пять рублей, что, по-моему, для летнего месяца не так уж плохо.

Сашка журчал уже полчаса, и я чувствовала, что меня укачивает от его голоса и духоты. До сих пор цифрами и бумажками занималась у нас наемная бухгалтерша, приведенная еще Зинкой. Но братец Кролик решил взять отчетность в свои руки, усовершенствовал какую-то общепринятую бухгалтерскую программу, притащил на работу ноутбук и теперь регулярно изводил меня полученными рублями и копейками. Он хотел, чтобы я тоже научилась подводить баланс, высчитывать налоги и зарплату и заниматься прочими тошнотворными вещами, от которых я всю жизнь спасалась. Дело не в экономии на оплате бухгалтера, а в том, чтобы я представляла себе «полную картину», настаивал Сашка. И потеряла весь кайф от работы, про себя добавляла я.

Продажи у нас действительно поднялись после моих телепередач. Правда, народ огорчался, не застав свою любимую Катюшу Артемьеву в магазине, а я бывала там все реже. Потому что — и это тоже результат телевизионной популярности — в студию начали звонить разные народные умельцы и предлагать свои изделия в качестве талисманов для «Теремка». Среди них попадались очень интересные, например крошечные, вышитые бисером подушечки с малоизвестными народными пословицами. Их делала бывшая библиотекарша и моя тезка Екатерина Степановна из Звенигорода. А москвич Ипполит Павлович отливал настоящих оловянных солдатиков и других героев андерсеновских сказок. Так что теперь я целыми днями разъезжала по Москве и области, встречаясь с мастерами и изучая их изделия. По большей части это были удивительно приятные, светлые люди, и я все время капала на мозги Володьке и Черепанову, чтобы их начали приглашать на передачу. Но мужики были непоколебимы. Одного, пожалуй, можно, говорили они, сама выбери, кто выигрышнее, но проект называется «Шар удачи», а не «Сделай сам». Менять формат никто не собирается. О, это сладкое слово «формат», сколько лентяев и консерваторов оно защитило и сколько погубило прекрасных идей!

Прошло две недели с нашего знаменитого путешествия в дебри Тульской области. Деревню Филатово мы нашли по карте и выехали к ней через сорок минут после того, как обнаружили наш дорогой джип мирно пасущимся за деревьями.

Но дальше нас ждал облом. Оказывается, тетя Маруся Климова в деревне Филатово уже давно не живет. Кажется, уехала нянчить внуков, сказала загорелая девушка в модном открытом сарафане. Но старожил деревни Елизавета Филипповна, к которой нас отвели, только фыркнула. Никаких внуков у Маруси нету, она одна как перст, и куда ее черти понесли на старости лет, неизвестно. Продала дом и поминай как звали.

— А к ней никто не приезжал? — не выдержала я.

Елизавета Филипповна посмотрела на меня подозрительно, и я поняла, что из этой партизанки ничего больше не вытянешь. В доме Маруси действительно жили другие люди, та самая загорелая зазнайка, ее брат-подросток и моложавая бабушка, которая тут же, к моему изумлению, стала строить глазки Брянскому. Они были из Тулы, а деревенский дом использовали как дачу.

Почему-то провал поисковой экспедиции нас так расстроил, что мы поспешили убраться из деревни Филатово (подозреваю, что Володя хотел прежде всего сбежать от кокетливой бабули).

— Поедем в Ясную Поляну, — сказал он.

И мы поехали. Сначала проехали через вполне симпатичный город Тулу. На дороге действительно продавали пряники и самовары. Брянский божился, что ближе к городу начнут торговать пистолетами ТТ и другим оружием, которым также славится Тула, и в доказательство спел мне песню: «Тула веками оружье ковала, стала похожа сама на ружье». Его отец, оказывается, одно время ездил сюда в командировки и иногда брал с собой Володю, отсюда и знание местных реалий.

В Ясной по случаю понедельника (бывший красный день календаря, о, прощай, прощай, моя веселая диета) было безлюдно. Мы пробрались в заповедный парк, где нельзя было топтать траву, некошенную со времен Льва Николаевича (впрочем, он, кажется, не косил, а только пахал), и в эту некошеную, нетоптаную, непуганую траву рухнули вместе так, как это давно уже должно было случиться. Потом мы поели, что бог послал, без различия цветов и калорий, в ресторанчике на станции, а вскоре обнаружили неподалеку от усадьбы гостиницу. Она оказалась очень кстати, потому что после дня наступила ночь, но мой день рождения не кончался, и это был самый классный день рождения в моей жизни.

В цивилизованной Ясной Поляне мобильники работали, поэтому на следующее утро мне дозвонился Сашка и сказал, что шухер отменяется и можно возвращаться. Инквизиторов, налетевших на мой магазин, не поймали, но у милиции есть точные сведения, что они покинули Москву. В каком направлении — это, простите, тайна следствия. Уж не понесло ли их искать бедную Алену в Нижний Новгород, Кривой Рог или куда там я их послала? Там их, с божьей помощью, и накроют.

Возвращаться так возвращаться. Напоследок мы купили в гостинице кулинарную книгу Софьи Андреевны, тоненькую и невзрачную, как школьная тетрадка военных лет, и дорогую, как подарочное издание «Войны и мира». Вычитав в ее рецепте, что белки надо растирать «двести пятьдесят раз в одну сторону», не больше и не меньше, я поняла, как эта женщина смогла бестрепетной рукой переписать все собрание сочинений своего мужа. Не доверяла, наверное, молоденьким секретаршам, помня пример Достоевского. Мы в последний раз поели в ресторанчике за рекой, недалеко от Ясной, предавшись всевозможному чревоугодию, и отправились в Москву.

Дома на меня сразу навалились все дела, о которых я успела забыть, но отдохнуть от них, увы, не успела. В магазине начался внесезонный бум, и пришлось срочно заказывать и встречать новый товар. Мама опять хандрила и наотрез отказывалась ехать в какой-нибудь санаторий, разве что со мной или с Сашей. Оказывается, она все-таки возлагала надежды на наше путешествие в Филатово, думала, что мы найдем там бабушкины следы.

Зато Сашка ликовал, потому что его обожаемый Леонардо вернулся. Не нашелся, а именно вернулся, появился вдруг на своей полке, как ни в чем не бывало, пока братец жил в моей квартире. Сашка был уверен, что помогло его интернетовское обращение. Не иначе как черепах его сам прочитал и пожалел осиротевшего хозяина.

Скорее всего, черепаху утащили, а потом поставили на место общежитские прикольщики — такие шутки были вполне в студенческом духе. Но мне это совсем не понравилось. Совершенно очевидно, что у кого-то чужого есть ключи от Саниной комнаты. Хорошо, что пока его крутой комп стоит у меня дома, но что будет дальше, когда начнется учебный год? Придется просить администрацию сменить замок.

Мои отношения с Володей Брянским после короткого расцвета тут же перешли в летаргическую стадию. Каждый из нас был по горло занят, при этом Володя очень боялся смешать святое с грешным, а рабочее с личным, и в результате во время съемок мы не могли даже договориться о встрече. Да и встречаться было особенно негде: владелец преуспевающей продюсерской компании до сих пор жил с родителями, а у меня на кухне обитал брат Сашка.

Помимо всего прочего, Алена сбежала из клиники. Точнее сказать, не сбежала — сбежать оттуда труднее, чем из замка Иф, — а просто ушла, поскольку насильно держать взрослого человека в частном заведении никто не может. Правда, Лев Аркадьевич уверял, что она практически завершила курс терапии и у нее есть шанс выкарабкаться, если она снова не попадет в старую компанию. Но кто же знает, куда она теперь попадет!

В общем, месяц июль был каким-то суетливым и не особенно радостным. К тому же на нервной почве я стала есть все подряд и вскоре почувствовала, как пояс врезается в талию. Нюша советовала мне снова вернуться к разноцветному питанию, но я знала, что это невозможно. Нельзя дважды войти в одну и ту же диету.

А тут еще Сашка со своим бухгалтерским занудством. К счастью, в тот момент когда я должна была освоить формулу расчета налога из зарплаты, к нам заглянула покупательница.

Вначале я не обратила на нее особого внимания. На улице стояла невыносимая жара, и прохожие заползали в павильон просто глотнуть прохладного воздуха из кондиционера. Потные полуодетые люди слонялись по этажам, праздно разглядывая витрины, как на набережной в Дубаях, только муэдзина не хватало. Таких посетителей нельзя было сразу спугивать вопросами «чем вам помочь» да «что показать»: тогда они делали вид, что ошиблись дверью, и ретировались. Но если дать им осмотреться и освоиться, они, глядишь, утратят бдительность и что-нибудь купят.

Полная женщина с голыми руками, похожими на круглые короткие лапки Винни-Пуха, показалась мне вначале именно такой пугливой прохожей. Но она смотрела не на талисманы, а на меня, из чего я заключила, что это зрительница моей программы, и приветливо улыбнулась.

Посетительница на мою улыбку не ответила.

— Деточка, — сказала она унылым голосом, — деточка, вы должны мне помочь.

Она бросила недовольный взгляд на Сашку, и он весь напрягся. Сумасшедшие редко, но все же забредали в «Теремок», а тетенька, которая назвала меня «деточкой», казалась не вполне нормальной.

— Мальчик, — сказала она, повернувшись к Сашке, — не смотри на меня так, я не куку и не крэйзи. Просто мне надо с Катенькой поговорить об очень важном. Может, ты сделаешь променад по пленеру?

У нее был красивый голос с приятной хрипотцой, который портили лишь тревожные завывания.

— Пойди, Саш, — попросила я тихонько.

Саня пожал плечами, сложил свой ноутбук и вышел, многозначительно бросив мне: «Я буду рядом».

— Я видела вас по телевизору, — продолжила странная гостья, когда мы остались одни, — и поняла, что только вы можете меня спасти. Но сначала обещайте, что вы никому не откроете мою тайну.

Нет, все-таки зря я Сашку отпустила!

— Обещаю, — успокоительно произнесла я.

Тетенька перегнулась через прилавок, обдав меня горячим запахом дезодоранта, и трагически прошептала:

— Я — Отвертка.

Я уставилась на нее, хлопая глазами. Но через минуту мне уже все было понятно.

Кто же не знал Отвертку, знаменитую попсовую певицу, которая интриговала своих поклонников тем, что никто ее никогда не видел. Ее песни, исполняемые в смикшированном и слегка кислотном тембре, звучали на всех углах, но сама она существовала лишь в виде анимационного клипа. Теперь-то ясно почему — стада буйных подростков ни за что не стали бы писать кипятком от любви к толстой бабе, похожей на Винни-Пуха, какой бы крутой певицей она ни была.

А может, у моей гостьи просто мания величия?

— Не верите? — настороженно улыбнулась она, угадав мои мысли.

И вдруг пропела тонким скрипучим голосом, точь-в-точь как по радио, хоть и без всякой электроники:

И у меня исчезли последние сомнения.

Отвертка, она же Варвара, была не намного старше меня, но выглядела женщиной средних лет. Она и чувствовала себя теткой, а все из-за своей комплекции. Она всегда была полной, сколько себя помнит, потому что просто обожает есть. Может заниматься этим с утра до вечера, разве что с перерывом на обед, ха-ха. Не смешно.

Я припомнила, что даже в ее песнях тема еды всегда звучит в том или ином виде, и минеральная вода — еще пустяки. Взять, например, самый первый шлягер, который вывел никому не известную исполнительницу в первые строчки хит-парадов:

Или тот популярный рэп:

Наверное, под сытым тюленем она имела в виду себя.

В общем, полнота ей не мешала до поры до времени. Анонимная слава была даже удобна — можно спокойно ходить неузнанной по улицам, не опасаясь, что разорвут на сувениры. Но в какой-то момент продюсер решил, что пора снимать маску — народ хочет знать своих героев в лицо. Лицо Варвара еще могла показать, куда ни шло, — лицо было широкое и слегка квадратное, но вполне моложавое. Но все остальное!..

Варвара решила, что она скорее умрет, чем позволит всей стране потешаться над ее фигурой. Сытому тюленю место только в тени. Но спорить с продюсером она не могла — ее контракт, кстати, совершенно грабительский и обдиравший ее как липку, действовал еще полгода.

Она пробовала голодать, но не выдерживала и дня. Она сбежала из частной клиники, где пыталась анонимно худеть по голливудской методике. Она не могла ни с кем поделиться своей бедой: информация о том, как выглядит легендарная Отвертка, немедленно стала бы достоянием республики.

Увидев меня в дебильной программе «Шар удачи» (я проглотила — чего не вынесешь от поп-звезды), Варвара поняла, что этой стройной и милой девушке можно довериться. И наверняка она знает секрет: как избавиться от лишнего веса, а главное — от всепоглощающей страсти к пожиранию.

— Деточка, Катенька, — сказала она, снова превращаясь в тетку, — помоги мне стать такой же худенькой, как ты. Мне через два месяца надо появиться в ящике, или смерть. Тогда другой ящик, ха-ха. Не смешно.

Я слабый человек — я сдалась. Нет, я не согласилась, конечно, но и не отказала. Я сказала: давайте попробуем. И она вся просто воссияла, послала мне через прилавок воздушный поцелуй и стала очень похожа на мадам Грицацуеву.

Тут появились покупатели, да и Сашка уже многозначительно прохаживался мимо витрины, исчерпав терпение на «променаде». Отвертка ушла, на прощанье прижав толстый палец к губам, мол, не болтай, в такие дни подслушивают стены.

Первая мысль моя была о маминой солнечной диете, потом о моей разноцветной, потом о капустном супчике, потом о Володькином лечении с виноградом… И все их я отмела одну за другой. Бедная Варвара не вынесет пытки черносливом, проросшими зернами и вареной капустой, ей неинтересно знать, где сидит фазан, а из частной клиники она уже сбегала. Ее проблема — не в животе, а в голове. Вот голову и надо лечить, но я же не психиатр. Может, послать ее к Льву Аркадьевичу? В конце концов, болезненное пристрастие к еде — тоже своего рода наркомания…

Дома я залезла в интернет и обнаружила одну штуку под названием «нейролингвистическое программирование». Как раз для головы и для живота; главное — не перепутать. Заключается это программирование в том, что про вредную еду надо думать всякие гадости, представляя себе, как она превращается в мерзкие жировые складки на твоем теле, а про полезную, наоборот, — какая она вкусная, свежая и приятная. В случае Отвертки, боюсь, гадостью должна стать вся еда или почти вся.

А что, если пойти дальше? Настроиться на то, что безобидный тортик отравлен тайными завистниками, а в луковый суп конкуренты подмешали толченое стекло. В мире шоу-бизнеса ничего невозможного нет.

А роль хорошей еды пусть играет та же капуста — ее довольно сложно отравить, разве что на генетическом уровне.

На всякий случай я выписала еще один рецепт, который привлек мое внимание категоричностью изложения и рекордным количеством восклицательных знаков. Выглядел он так, дословно:

А вот худеть-то мне и не стоило. Меня ведь ждал еще Иркин подарок замедленного действия.

Ирка на сей раз решила подарить мне что-то полезное. И подарила путевку в профилакторий, где можно было очиститься, омолодиться, избавиться от всех проблем, и в первую очередь от лишнего веса. Все это — с помощью лечебного голодания.

Я не смотрела в зубы дареному коню, а потому не знала, сколько стоит такой отдых, но подозревала, что он дороже, чем пребывание в обычном санатории с четырехразовым питанием и круглосуточным баром. Так и вышло; к тому же оказалось, что если в процессе голодания ты все-таки попросишь поесть, то за это надо доплачивать отдельно.

Но сначала я очень вдохновилась перспективой полного очищения и обновления организма и решила взять с собой маму. Какой бы дорогой ни была дополнительная путевка в голодный рай, не может быть, чтобы мне она оказалась не по карману.

Но мама отказалась. Поразительно, но факт: моя мама, которая старалась быть со мной всюду, где только возможно, решительно и спокойно заявила, что она не поедет, даже не выслушав, куда надо ехать. Она останется в Москве. Точка.

Ладно, в Москве так в Москве, хотя меня это немного удивило и обеспокоило. Мне показалось, что она теряет интерес к жизни и потому сидит безвылазно дома все лето. Как выяснилось, я была не права с точностью до наоборот и, честно говоря, не знаю, что лучше. Но об этом потом.

А сначала мы с Иркой и ее подругой Дашей отправились в профилакторий. Для Ирки и ее приятельниц это было место уже освоенное, об-голоданное — они там очищались каждый год.

Отправляться никуда было особенно не надо — небольшой корпус за кирпичным забором располагался у самой кольцевой дороги. Чем-то он мне напомнил клинику Льва Аркадьевича, но в более скромном варианте. Неудивительно — лечение тяжелых наркоманов все-таки дороже очищения и омоложения ленивых барышень и расходов требует больше.

Ирка с Дашей поселились вместе, а меня поместили в комнату с девушкой примерно моего возраста. Ее звали Ксения.

Ксения голодала уже два дня и по этой причине лежала пластом на кровати, поставив на живот ноутбук. Живот, несмотря на голодание, у нее был довольно пухленький, а ноутбук — гораздо более навороченный, чем у Ирки и Сашки. Возле кровати лежал громоздкий «SonyEricsson» и какая-то штучка вроде колпачка от дорогой авторучки. Я видела такое несколько раз, это называется гарнитура Blue-Tooth. Не знаю, при чем тут синий зуб, но с помощью этого приспособления можно разговаривать по мобильнику, не прикладывая его к уху.

Мне такой зуб не нужен. По роду моей профессии люди гораздо больше надоедают мне лично, чем по телефону. И трубка около уха — прекрасный повод уйти от общения.

Но в данный момент уши у Ксении были заложены массивными наушниками. Плеер, видимо, прятался где-то в складках постели.

Толком познакомиться мы не успели. Ирка стукнула мне в дверь — нас позвали на ознакомительную лекцию.

Лекцию читала главный врач Маргарита Ивановна — женщина неопределенного возраста, из тех, кого называют ухоженными. Видимо, она неоднократно испытывала на себе все процедуры, о которых рассказывала, потому и выглядела не живым человеком, а хорошо сделанным женским чучелом, выпотрошенным и вычищенным изнутри и снаружи.

— Знаешь, сколько ей лет! — завистливо шепнула Даша, как будто сама не надеялась дожить до такого возраста.

Маргарита Ивановна поведала нам, что через два-три дня чувство голода пройдет, от еды останется лишь ностальгическое воспоминание, мы станем ближе к природе и сможем посвящать свободное время самопознанию и самоусовершенствованию. Откроются неожиданные внутренние резервы. Настроение может улучшаться вплоть до эйфории, поскольку мозг насыщается гормоном счастья серотонином (а мы-то с Лизкой в погоне за ним зря сожрали столько шоколада!). Пациент чувствует легкость, бодрость, мышление становится более острым и продуктивным. Люди, пережившие психическую травму, почувствуют, что возвращаются к новой жизни, потому что очищенная кровь лучше питает мозг.

Ирка, не меняя внимательного выражения лица, пихнула меня в бок. В том смысле, что это как раз меня касается. И какую же травму я, по ее мнению, пережила? Если речь о Косте, то это было сто лет назад и поросло травой забвенья, а про Володю она ничего не знает, о нем вообще не знает никто, кроме Лизы.

Но тут Ирка забыла про мои травмы и мечтательно вздохнула. Маргарита Ивановна заговорила о том, что во время голодания повышается творческая активность. Это заметили еще Сократ и Пифагор, проводившие курсы голодания продолжительностью до сорока дней и требовавшие этого же от своих учеников.

Ирка в прошлый раз поехала голодать, оставив дома свой ноутбук и решив отдохнуть от работы. В результате она так маялась, что в конце концов сбежала домой, съела полкурицы, выпила литр кофе, написала десять страниц за одну ночь, а потом весь день ее несло и рвало. Хорошо, что ребенок Рик не видел этого безобразия — на лето его всегда отправляли к бабушке в Днепропетровск. У Ирки это называлось «закинуть парня в Днепр».

В этот раз Ирка, по примеру Пифагора и Сократа, явилась во всеоружии. Она взяла с собой рабочий инструмент и намеревалась за десять дней творческой активности наваять новый остросюжетный боевик «Смерть в обмен на продовольствие».

Что касается нежной Дашеньки, то ей предстояло на голодный желудок сдавать экзамен по вождению, и она заранее умирала от страха.

Маргарита Ивановна рассказала о процедурах, которые нас ожидают: сауна, гидромассаж, душ Шарко, клизмы, талассотерапия, гидроколонотерапия, за отдельную плату — косметолог и дюбаж печени. На дюбаж мои дамы отреагировали с энтузиазмом, а меня внезапно затошнило. Наверное, у меня слишком богатое воображение — слово «дюбаж» показалось мне похожим на дренаж, а поскольку я и про дренаж толком не знала, что это такое, то сразу представила себе толстое сверло, входящее в правый бок.

После такой лекции мне немедленно захотелось что-то съесть. Совсем маленький кусочек, пусть диетический, но вкусный, для успокоения души. Ведь нельзя же говорить человеку сразу столько страшных слов.

Вместо этого нас повели на клизму, а потом в сауну. Девчонки старательно делали вид, что получают от всего безумное удовольствие, а на меня вдруг напала неудержимая сонливость. Я еле добралась до комнаты, где соседка Ксения уже дрыхла с компьютером на пузе, так и не сняв наушники.

Меня разбудил металлический дребезжащий звук, и спросонья мне показалось, что это то самое сверло по имени дюбаж раскручивается, чтобы вонзиться мне в живот. Я подскочила на кровати.

За окном было светло, но без солнца — то ли сумерки, то ли раннее утро, то ли пасмурный день. А жужжал, подпрыгивая на тумбочке, телефон моей соседки. Я страх как не люблю вибросигнал, даже в своей изящной «Motorola». Он всегда раздается неожиданно, и когда понимаешь, в чем дело, и лезешь за трубкой, ощущение все равно мерзкое, как будто в сумочке завелась муха. Ну а «SonyEricsson» солиднее, толще, и звук от него исходит, как от летающего мадагаскарского таракана, каких я видела в Египте.

У меня от этих тараканов просто истерика случалась, настолько я их не выношу. А один дяденька из нашей гостиницы, большой специалист по насекомым, все старался меня успокоить, рассказывая, что эти тараканы на самом деле цикады, вот слышали, Катенька, по вечерам стрекот в кустах? Это наши милые животные так поют. Да пусть они хоть танцуют, только подальше, отвечала я, стуча зубами от омерзения.

Хорошо, что со сна мне померещилось только сверло, а не «милые животные», поющие в кустах. Тут бы я точно завизжала на весь профилакторий.

Соседка Ксения наконец проснулась, совершила сложный подъем-переворот (причем компьютер каким-то образом удержался у нее на пузе) и схватила трубку, которая уже раскалилась и, видимо, готовилась к вертикальному взлету. Тут же спохватилась и нацепила на ухо «синий зуб».

— Алло? Да, солнышко!

Я отправилась в туалет, чтобы не слушать чужой разговор. В голове шумело, хотя голодание длилось каких-то десять часов — по часам я определила, что сейчас все-таки вечер.

Беседа продолжалась недолго. Когда я вернулась, Ксюша сидела в кровати, горестно обхватив руками ноутбук. Несмотря на наушники, сдвинутые на шею, она выглядела как деревенская баба, у которой мужика забрали в солдаты и хата покосилась, поправить некому.

— Кать, у тебя есть друг? — спросила она грустно.

Я помотала головой совершенно искренне. Почему-то при слове «друг» (понятно, что не просто друг, а друг-парень, boy-friend) я подумала о Костике, а его уже нет. Володя мне даже как-то и не вспомнился. Да и какой он друг! Урод, а не друг.

— А у меня есть, — сказала Ксения почти со слезами в голосе. — Это он звонил.

— Поссорились? — спросила я, хотя мне было не очень интересно. Но все-таки нам предстоит несколько дней прожить вместе и надо соблюдать политес.

Ксюша безнадежно махнула рукой.

— С ним не поссоришься. У нега вообще все не как у людей. Он техносексуал.

— А?

В первый момент я подумала о каком-то новом модном извращении вроде сожительства с разными приборами. Правда, непонятно, как это происходит у мальчиков, но, в принципе, в задницу каждый может себе засунуть все что угодно, например, микрофон от караоке. Это меня, наверное, от клизмы повело на такие фантазии. Но потом я вспомнила, что читала про техносексуалов и слышала от брата Сашки. Это молодые люди, до такой степени подвинутые на технике, а точнее, на электронике, что никакого секса им уже не нужно. А если и нужно, то среди мерцающих компьютеров и сканеров, под возбуждающее жужжание крутого мобильника.

Вот такой друг у Ксении. И она вроде бы под него прогнулась, сама стала отвязанной техносексуалкой, которая даже спит с ноутбуком и в наушниках. Но бывают моменты, когда страшно хочется, чтобы любимый человек был рядом во плоти или хотя бы позвонил и сказал какую-нибудь ласковую глупость, а не слал эсэмэски. Особенно если ты уже третий день валяешься без сил на кровати и тебе каждое утро вгоняют в жопу поллитра соленой воды.

— Но он же позвонил, — заметила я.

— Ага, позвонил! — Ксюша уже не сдерживалась и кулаком вытирала слезы со щек. Ноутбук сполз на колени и скорбно качался в такт хозяйкиным рыданиям.

Он позвонил, чтобы сказать, что скачал классную игрушку. И сейчас он пошлет ее Ксении по электронке, чтобы она заценила. Ну, пока, а то у него что-то зависло.

— Ну и что? — удивилась я. — Что не так?

— Ну как — что? — всхлипывала Ксюша. — Он не спросил, как я себя чувствую, не сказал, что скучает, что лю-убит… Я тут вообще могу умереть, ему будет все равно-о…

Интересно, есть ли в клинике психолог? Наверняка должен быть.

Но пока роль психолога пришлось выполнять мне. И я как могла объяснила бедной Ксении, что просто у ее друга такая манера заботиться. Кто-то приносит цветы, кто-то дарит подарки, говорит нежные слова. А он находит классную игрушку и посылает ей, чтобы развлечь любимую девушку. Разве это не проявление внимания?

— Да-а? А то, что он меня заставил какую-то программу для обработки картинок скачивать — тоже внимание? Говорит, тебе там все равно делать нечего…

Но потом, немного успокоившись, Ксюша признала, что ее друг — его зовут Андрей — действительно о ней заботится. Например, настроил ей спутниковую линию, чтобы она могла из клиники выходить в интернет. Регулярно посылает подборки новостей из компьютерного мира.

— Но он делает для меня то, что ему интересно, понимаешь! Он не думает, что мне интересно другое!

Ксюша прекрасно разбиралась и в программах, и в интернете, и в свойствах новых мобильных телефонов. Но у нее были свои пристрастия. Например, сходить в клуб на концерт музыки техно. Пошляться по магазинам, посидеть в кафе, сожрать что-нибудь вкусное (ох, как она любит пожрать, не в похудательной клинике будет сказано). И даже с мобильниками, например, он не догоняет. Вот она купила по его настоянию «SonyEricsson», но он же неэлегантный, неженский. Лично она хотела бы «Nokia 7280». Прикольная трубка, узкая, как линейка, вообще без кнопок. У нее только голосовой набор. А если говорить о функциях… Тут я понемногу стала засыпать, тем более что уже стемнело, но каким-то образом умудрялась поддакивать.

— Кать, а Кать! — повысила голос Ксения, и я проснулась.

— Что?

— Слушай, не обижайся, с тобой так здорово говорить, ты так все сечешь… Только можно я посмотрю, что он там прислал? Если Андрюха пишет, что классная игрушка, то, наверное, и правда классная…

Утром меня разбудила Ирка — они с Дашей отправлялись на утреннюю прогулку. «А когда завтрак?» — чуть не вырвалось у меня, прежде чем я вспомнила, что завтрак — никогда. Вместо завтрака клизма.

В маленьком уютном садике росли развесистые дикие яблони без единого яблока. То ли их собирали по ночам, чтобы не искушать пациентов, то ли специально вывели такой бесплодный, голодовочный сорт.

По садику ходили пациенты, а вернее пациентки, в большинстве своем в халатах, кое-кто с полотенечными тюрбанами на головах и намазанными лицами. Дашенька объяснила, что здесь голодают не все — некоторые проходят курс оздоровления, реабилитацию после пластики (то есть пластических операций) и других косметических процедур, оставляющих по первому времени явные следы. Например, после глубокого пилинга, от которого верхний слой кожи сходит и морда выглядит как ошпаренная, с клочками облезшей кожи. Каково жить с такой физиономией кинозвезде, которая даже к окну не может подойти, чтоб ее не засекли папарацци! Даже если не высовывать носа на улицу — то куда спрятаться от домработницы и няни?

Даша так жалела бедных кинозвезд, что и мне пришлось поддакнуть — от домработницы не спрячешься, вот беда. Хотя у меня домработницы нет и прятаться не от кого. Люся, которая раз в две недели приходит убирать мою квартиру, не в счет. Мы с ней так редко пересекаемся, что если она увидит меня с ошпаренной облезшей мордой, то скорее всего подумает, что так и было.

— Так что здесь можно встретить очень известных людей, — важно добавила Даша.

Ирка в нашем разговоре не участвовала. Она ходила взад-вперед по дорожке, нахмурившись, и что-то бормотала про себя. Наверное, так проявлялась творческая активность.

Чтобы дамы не прерывали прогулку, нам прямо в сад вынесли минеральную воду. Это была не обычная вода из магазина, а какая-то особая, с живительного кавказского источника. Подавали ее в больших белых фарфоровых кружках, которые как-то сразу напомнили нам, что мы тут не просто болтаемся без дела, а занимаемся лечением и очищением организма.

Я спросила у Даши, почему среди пациентов одни женщины. Она пожала плечами и ответила, что вообще-то мужчинам сюда вход не воспрещен, но до сих пор их тут не встречали, и слава богу — это было бы крайне неудобно.

— А где же худеют мальчики? — не сдавалась я, вспомнив рассказы Брянского о лечении виноградом.

Даша покосилась на меня подозрительно и сказала, что есть более крупные профилактории, подешевле, а есть, наоборот, очень дорогие — и они смешанные. Но ей кажется, это лишнее. Ведь люди приезжают в такое место отдохнуть и заняться собой. А при наличии особ противоположного пола они будут заниматься кадрилью.

Это слово она произнесла с глубочайшим презрением, что меня удивило, потому что Дашенька была девушкой на редкость хорошенькой, похожей на Белоснежку из диснеевского мультфильма, и вряд ли у нее могли быть проблемы с противоположным полом.

Чтобы не заводить разговор в рискованные области, я припомнила эпизоды из классической литературы, происходившие на курортах, — прежде всего «Княжну Мери». Разумеется, там шла бесконечная кадриль, но аристократы и ездили туда в основном за этим, а не за очищением организма. Тем временем подоспела наша очередь брать белые чашки, что было не так-то просто, потому что деревянный столик окружила небольшая, но плотная толпа. В похожей ситуации Печорин подавал княжне Мери кружку с пятигорской водой и бросал на нее такие взгляды, что светская красавица не смогла устоять.

Тут неромантичная Ирка заметила, что в детстве ее всегда интриговала у Лермонтова загадочная фраза о дамах и господах, которые прохаживались по площадке, ожидая действия вод. И только во взрослом возрасте она сообразила, что действие вод было самое банальное, слабительное, а дамы и господа ожидали момента, чтобы прокакаться.

Стоявшие вокруг нас дамы, за неимением господ, довольно дружно рассмеялись, а Ирка, сорвав аплодисменты, поставила на столик пустую кружку и решительными шагами направилась в комнату продолжать писать про смерть и продовольствие. Последняя тема становилась час от часу все актуальнее.

Даша пошла на массаж, сообщив, что массажистка здесь замечательная, просто суперпрофессиональная, гораздо лучше той, что ходит к Даше делать массаж на дом. К сожалению, но что тут можно поделать, хороший специалист — это такая редкость…

Я почувствовала, что от Даши с ее великосветскими замашками меня скоро затошнит. Между прочим, у меня тоже есть массажистка. Только не она ко мне ходит, а я к ней. Но делаю я это, честно говоря, не потому, что мне так необходим массаж — до тридцати лет без него вполне можно обойтись. Просто и моя массажистка, и, что важнее, ее клиентки — мои потенциальные покупатели. Каждый раз я тащу к этой Элле полный багажник талисманов для ее «девочек». И то же самое происходит с моей парикмахершей Наташенькой, с которой мы просто дружим, и с косметичкой Ниной. Да, я тоже занимаюсь собой, может быть, меньше, чем Дашенька или резиновая Зина, а может, и нет. Но говорить об этом не люблю, а небрежные упоминания девушек о своих массажистках и парикмахерах меня иногда смешат, а чаще раздражают. Заботиться о своем теле — это образ жизни, а не тема для понтов. Люди ведь не хвастаются в обществе, что принимают душ или чистят зубы.

На самом деле количество сил и времени, которое человек тратит на себя, очень мало связано с результатом. Моя мама впервые пошла к косметологу в тридцать пять лет, а выглядит она лучше иной кинозвезды. Моя бабушка вообще никому не доверяла трогать свое лицо, но об ее неувядаемой молодости до сих пор ходят легенды. Человек выглядит так, как ему уготовано природой, и изменить тут можно совсем немного.

Просто сейчас это модно — бегать по массажисткам и салонам красоты. Я, в общем, следую моде, хоть отчасти и с меркантильными целями, но чтобы при этом еще и обсуждать своих массажисток — увольте! В конце концов, это мое личное, можно сказать, интимное дело — какая у меня массажистка. Может, это вообще массажист! Кстати, Черепанов делал массаж совершенно классно.

Но в глазах таких девушек, как Даша, если ты не щебечешь целыми днями о фитнесах, SPA и новой косметике, то ты просто существо низшего сорта, ну не то чтобы какая-нибудь деревенская клуша с небритыми подмышками и грязью под ногтями, но близко к этому.

Кстати, о ногтях. Это то, через что я не могу переступить и поэтому делаю маникюр сама дома. Все маникюрши — садистки. Еще ни разу не было, чтобы мне не порезали пальцы, будь это в районной парикмахерской или в салоне на Большой Дмитровке. При этом вместо извинений я получаю объяснения, что у меня, оказывается, сосуды слишком близко расположены — типа я сама виновата.

В общем, я понимаю, откуда растут ногти, то есть, простите, ноги у этой манеры. Те, кто тебя обслуживает, — это почти что слуги, и в светских беседах о них так естественно звучат барские интонации: вообразите, дорогая графиня, как трудно сейчас найти приличную горничную или массажистку. Думаю, мои ровесницы позаимствовали этот стиль у своих мам, которые до сих пор не перестают про себя удивляться, как далеко они ушли от бедной юности со штопаными колготками и очередями за шампунем.

Думая обо всем этом, я рассердилась неизвестно на кого и на что — скорее просто потому, что есть хотелось. Не знаю, когда пища должна была превратиться в ностальгические воспоминания; пока эти воспоминания были на редкость свежими, почти осязаемыми. Я бы, может, и не думала о еде, если б занималась делами, но тут делать было нечего. Ирка умница, что взяла с собой работу.

Я поплелась в комнату. Ксюша еще спала — наверное, вчера полночи резалась в классную игрушку. На моей тумбочке лежал листок с расписанием процедур. В их число затесались и лекции — о красоте и здоровье, о статусе женщины в семье и обществе, о преодолении стресса, еще о каких-то необходимых вещах. Но мне сейчас было не до них — на моем листочке напротив слов «гидроколонотерапия» и «дюбаж печени» стоял вопросительный знак. Я ведь так и не решила, буду ли проводить с собой такие опыты, а им здесь в профилактории нужно мое письменное согласие.

Дюбаж печени, как мне объяснили, это не дренаж и не сверло, а всего-навсего питье солененького раствора. Потом надо полежать, прогреть правый бок, вот и весь дюбаж. Он проводится лекарственным способом. А гидроколонотерапия — очищение кишечника, глубокая клизма. И тоже никаких неприятных ощущений, некоторым даже нравится. Зато эффект от обеих процедур потрясающий, словно заново родилась. Ну что, Екатерина Григорьевна, записываемся? Хотите — подумайте до завтра.

И вот завтра наступило, а я еще не думала. Собственно, я собиралась не думать, а звонить папе. Но вчера как-то вылетело из головы.

Я не хотела разговаривать в комнате, боясь разбудить Ксению. А выходить в коридор уже не было сил. «Чуть попозже», — сказала я себе и рухнула на постель.

Красивый, как Олег Меньшиков, Печорин протянул мне белую кружку. Он был во фраке и белой рубашке с высоким воротником, его глаза смотрели строго. Я взяла кружку и обнаружила там вместо воды что-то желто-зеленое, мерзкое, слизистое. «Это вся гадость и лишняя желчь, которая вышла из вашей печени, Екатерина Григорьевна», — сказал Печорин голосом старшей медсестры. И тут я вспомнила, что Меньшиков — это Фандорин и Печориным он быть не может. Вокруг стояли дамы в халатах и полотенцах на головах и смотрели на меня с осуждением — ведь я привела сюда мужчину. «Солнышко, у меня „аська“ не загружается», — жалобным голосом сказала Ксения. Она тоже стояла в саду, и ноутбук каким-то непостижимым образом держался на ее животе. А на деревянном столике сидела рыжая черепаха и говорила попугаичьим голосом: «Водоррросли! Водорросли!».

— Кать, пойдем! Сейчас талассотерапия, это обертывания, очень полезные, с водорослями.

После талассотерапии я вышла в сад, забилась в самый дальний угол и позвонила папе. Не дай бог сотрудники этого заведения услышат, как я задаю вопросы о полезности их процедур.

— Дюбаж однозначно нет, — сказал папа. — Вещь новая, малоизученная, последствия неизвестны. Что касается колонотерапии — это сейчас очень модно, а потому тоже сомнительно. Зиночка делала, хвалила, но особых результатов я не вижу. Но и вреда вроде бы нет. А если хочешь знать мое мнение, то не стоит без необходимости залезать в те органы, которые природа поместила внутри. Если бы кишечник нуждался в очистке, он бы находился на поверхности тела, и мы бы его чистили щеткой, как зубы, или палочкой, как уши.

Как же я хохотала — впервые за два унылых дня пребывания в профилактории! Надо чаще говорить с папой, это полезнее для здоровья, чем любой душ Шарко.

К моему голоданию папа тоже отнесся скептически. Не стоит насиловать организм, сказал он. Организм умнее нас, он сам знает, что ему нужно. Если пришло время голодать, то тебе самой есть не захочется. Но раз уж ты начала, то попробуй, это не смертельно.

Воодушевленная этим сообщением, я отправилась на гидромассаж, после чего мне опять безумно захотелось спать. Ни легкости, ни бодрости, ни самопознания не было ни в одном глазу. «Как растение мимоза в ботаническом саду» — всплыла в памяти строчка из детского стихотворения, прежде чем я провалилась в сон — на этот раз без сновидений.

Проснулась я быстро — нам снова принесли минеральную воду, на этот раз не в кружках, а в высоких стаканах, как на фуршете. Ксения осушила свой стакан залпом и бухнула его на тумбочку не глядя. Наушники были засунуты под подушку, а компьютер по-прежнему стоял на животе, и она играла в «Age of Empires» — должно быть, классная игрушка уже надоела. По Ксюшиным щекам текли крупные слезы.

— Что? — сказала я. — Опять Андрей?

— Да нет, не Андрей, — всхлипнула Ксения. — Есть хочется-а…

Тут я ей ничем помочь не могла. Правда, попыталась. Я посоветовала ей представить себе, что она голодает не просто так, а со смыслом. Например, скрывается от врагов в подземелье или ждет спасения на необитаемом острове, голом и каменистом. А лучше всего вообразить, что от голодания зависит, например, судьба ее любви. Вроде как она выдержит эти десять дней, а в награду получит своего ненаглядного Андрея.

— На надо мне никакого Андрея! — басом перебила Ксения. — Я котлету хочу! Киевскую, с маслицем…

— Но тебя же здесь никто не держит. Хочешь — иди домой к своим котлетам. Зачем так страдать?

Оказалось, что Ксюша идти не может. Вернее, может, но это будет совсем плохо. В профилакторий ее запихнули подружки. Они все стройные, худые, вылизанные, в общем, то, что надо. А она среди них одна толстая жаба, потому что ленивая и любит покушать.

— А Андрею тоже не нравится, что ты… ну, не худая? — осторожно спросила я.

— Да Андрею по барабану, он только в дисплей и смотрит.

— Так не все ли тебе равно?

Но Ксюше было не все равно. Потому что она отличалась от подружек, и это сразу бросалось в глаза. Даже в модных клубах фейс-контроль разглядывал ее особенно пристально. А уж в фитнес какой пойти, в сауну, где раздеваются, — просто позор.

Я не решилась предложить ей бросить подружек и не посещать места, где фейс-контроль фиксирует свое внимание не на «фейсе», а на талии.

— Я не могу, я умру, — вздохнула Ксения. — Меня уже тошнит второй день.

— Это тебя от компьютера тошнит, — сказала я. — Лучше книжку почитай.

— Какие книжки, ты что! Там все про еду.

— Вовсе не обязательно.

— Обязательно. Это дома, когда читаешь сытая, то не замечаешь. А здесь, на голодное брюхо, только открой — сплошная жратва на каждой странице.

Я не согласилась. Я пошла к Ирке и взяла пару ее боевиков, изданных под именем Сергея Быстрова, которые она притащила в профилакторий для меня и Даши. Ирка готовить ненавидит, книги у нее жесткие, мужские, никакой кулинарии там быть не может, решила я.

Себе я оставила «Культурного атташе», а Ксении дала «Войну проспектов». Мне читать не хотелось, я бы еще поспала, но надо было доказать бедной Ксюше, что безопасным бывает не только секс — есть в жизни другие, вполне невинные занятия, от которых и не тошнит, и не толстеешь.

Увы, моя плаксивая соседка оказалась права. Действие романа происходило в одной арабской стране, и уже на третьей странице герои начали с аппетитом пожирать фалафель. Тут же для непосвященного читателя объяснялось, как это блюдо готовится и с чем его едят — если в пите, то с салатом, нарезанными помидорами и острым соусом, а если на тарелке, по-европейски, то с чипсами и хумусом. Дальше рассказывалось, как из турецкого гороха делается эта вкуснейшая паста — хумус.

«Ну ладно, — подумала я, — может, это случайно. В конце концов, страна, о которой пишет Сергей Быстров, довольно бедная, кроме фалафеля и хумуса они толком ничего не едят, а описывать одну и ту же пищу на протяжении всего романа Ирка не станет».

Увы, действие в следующей главе происходило на званом вечере в итальянском посольстве, где гостей потчевали пастой и ризотто с жирными тигровыми креветками, привезенными диппочтой, ибо откуда в мусульманской стране креветки… Дочитать эту сцену я не успела, потому что Ксюша закричала:

— Ну вот, ну вот! Они пошли в ресторан!

— Кто? — спросила я, с трудом отрываясь от пышного итальянского хлеба с орехами, намазанного душистым чесночным маслом.

— Ну, эти бандиты и опер, который хочет к ним внедриться. Смотри: «Безуглов скромно заказал овощной салат и бефстроганов. Он специально выбрал простую пищу, чтобы не отвлекаться от разговора. Но его собеседники, по-видимому, успели проголодаться. Официант в одно мгновение уставил стол блюдами с красной и белой рыбой, старым добрым «оливье» и колбаской всех сортов — от нежно-розовой до бордовой с белыми конопушками сала. А вскоре на специальной решетке с подогревом появилось скворчащее мясо с поджаренной корочкой, роняющее на угли ароматный жир…». Не могу, это просто издевательство!

Мне пришлось признать, что чтение вряд ли спасет нас от мук голода.

— С поджаристой корочкой! Конопушки сала! — жалобно повторяла Ксения. — Нет, ну почему кому-то — все…

Ее прервал телефонный звонок. Солнышко Андрей сообщал, что написал новые плагины к программе «Adobe Illustrator». Если Ксюхе интересно, он их вывесил в сети на своем сайте. Лично мне это было совсем не интересно, но он говорил слишком громко или динамик в мобильнике работал слишком хорошо. К счастью, Ксюша отвлеклась на эти плагины и полезла в ноутбук. Сейчас ее снова затошнит, но это ничего, потому что за окном уже стемнело и скоро спать.

Но прежде чем пришло время спать, нас позвали на лекцию о статусе женщины в семье и обществе.

Очень молоденькая и очень бойкая девчушка объясняла, что нет такой вещи, ради которой женщина могла бы пожертвовать своей карьерой или своим здоровьем. Вступая в отношения с мужчиной, надо всегда обращать внимание, готов ли он к тому, что у партнерши есть своя жизнь, свои привычки, которым она не собирается изменять. А также: что может дать мне этот мужчина? Не станет ли он просто паразитом, энергетическим вампиром, который обескровит мою личность…

Обескровленная личность произвела на меня такое сильное впечатление, что я не заметила, как лекция закончилась и специалистка по статусу женщины перешла к вопросам.

— А как вы смотрите на то, что женщина может вырастить ребенка без мужчины, в неполной семье? — тонким голосом выкрикнула Дашенька.

Ирка покосилась на нее неодобрительно. Она бы могла лучше всех тут рассказать, как надо растить ребенка в неполной семье.

Ведущая важно кивнула.

— Прежде всего следует взвесить свои возможности. Ребенок ни в коем случае не должен чувствовать себя ущемленным в материальном плане. Иначе вы добьетесь обратного результата — он будет страдать от своего положения и не оценит всех преимуществ жизни в неполной семье.

— А какие тут преимущества? — спросил кто-то.

— Огромные! — с жаром воскликнула лекторша. — Во-первых, это близкий контакт с матерью. В полной семье ребенок часто чувствует себя третьим лишним, если у родителей хорошие отношения. А если отношения плохие, он вынужден участвовать в этой войне и принимать чью-либо сторону. От всего этого вы избавлены, когда вас только двое. Дети в такой ситуации раньше взрослеют и чувствуют себя равноправными партнерами по совместной жизни. Если ребенок — мальчик, он учится уважать женщину как личность на примере своей успешной, счастливой матери. А если это девочка, она завидует маме и берет с нее пример. В принципе, если вы можете построить в семье такие отношения и обеспечить своего ребенка всем необходимым — я подчеркиваю: всем, а не просто куском хлеба с маслом, — то мужчина как муж и отец не нужен ни вам, ни ему.

— Это вроде бы называется феминизм, — раздался голос из того угла, где сидели женщины постарше.

Ведущая снисходительно улыбнулась.

— Феминизм — это термин, над которым мы привыкли смеяться. Как понятие он несколько устарел. То, о чем мы с вами говорим, — не теория, которую можно назвать феминизмом или как-то иначе, а просто реалии современной жизни. Закрыть глаза на них уже нельзя.

Даша и Ирка зааплодировали.

После лекции у Даши разгорелся спор с одной «взрослой» женщиной, и все мы невольно оказались в него втянутыми. Эта тетенька по имени Татьяна, высокая и статная, с волосами, намазанными какой-то маской, доказывала, что мужик бабе все-таки нужен. Причем именно в семье, а не в койке. Хотя бы потому, что все на себе тащить одной, какая бы ты ни была уверенная в себе и обеспеченная, — трудно и страшно.

— И не страшно, и не трудно, — возражала Даша, хлопая голубыми глазами Белоснежки. — Когда я рассчитываю только на себя, то точно знаю, что мне никто не помешает.

Ее поддержала моложавая женщина с заживающими шрамиками вокруг лица, хозяйка крупного ювелирного салона:

— Я понимаю, когда мужчина помогает тебе в делах и приходит на свидания — с подарками, с цветами. А так — сидит над душой, зудит о своем, изводит глупыми подозрениями да еще ночью лезет — на хрена это надо?

— Но две-то головы лучше, чем одна, — добродушно сказала Татьяна. — И два дохода лучше.

— Это смотря какие головы и какие доходы, — заметила Ирка.

— Вот смотрите, — Дашенька увлеклась по-настоящему. — Допустим, я ищу достойного спутника жизни…

— А достойный — это какой? — поинтересовался кто-то.

— Ну… Умный, красивый, внимательный, не сволочь, не жмот. И, как сегодня говорили, чтобы уважал мое право на собственную жизнь.

— А как насчет денег?

— Это однозначно. Деньги у него должны быть. Никакого рая в шалаше.

— То есть прекрасный принц на белом «мерседесе», — подвела итог Татьяна. — Ты думаешь, такие часто встречаются?

— В том-то и дело, что редко! И пока я его буду искать, потрачу столько сил, времени, нервов, столько разочарований перенесу. А представьте, что все эти усилия я брошу на собственную профессиональную карьеру и самоусовершенствование? Ну?

— Ну? — хором повторили мы.

— А вот то-то, что самостоятельно я добьюсь большего и в материальном, и в духовном плане, чем пока буду бегать за принцем, которого, может, и не найду Так зачем?

— Знаешь, — сказала Ксюша на удивление рассудительно. — Так природа захотела, почему — не наше дело.

— Природа захотела, чтобы люди спаривались, не более того, — сказала Ирка.

— Не только спаривались, но и жили парами, — возразила Татьяна.

— Это общество захотело. А общественное устройство меняется. И сегодня семья уже потихоньку изживает себя. На Западе люди живут поодиночке, и это в порядке вещей.

— То-то у них рождаемость падает, на Западе.

— Ну и что, что падает. Зато благосостояние и продолжительность жизни растут.

— То есть нас ждет рай одиноких стариков?

— Нет, зачем же стариков, — сказала Ирка. — Старушек.

Тут все рассмеялись и разошлись по комнатам.

Весь этот спор я промолчала. Мне нечего было сказать. Я вижу, что семья изживает себя, хотя бы на примере моей собственной семьи. Когда-то мы были вместе: мама, папа, мы с Сашкой и бабушка, а теперь все разделились, и это в порядке вещей. Никто из моих мальчиков не вызывал у меня горячего желания выйти за него замуж, а если говорить об уважении к свободе личности, то лучшим мужем был бы Славка-кузнечик — ему вообще на все личности плевать, кроме своей собственной. Никого из них я не представляю отцом своего будущего ребенка, и мне очень нравится Иркина неполная семья. Трудно представить себе, чтобы в нее мог вписаться какой-то мужчина.

Одним словом, общественное устройство меняется. Но человек более консервативен, ему измениться не так-то просто. Человек, особенно женщина, может головой понимать все что угодно — и про время, которое зря тратится на поиски пары, и про преимущества самоусовершенствования и карьеры. Но он все равно страдает, когда он один. Хотя иногда скрывает это так, что посторонним незаметно. Тогда эти бедные посторонние, в свою очередь, начинают считать, что только они такие отсталые, рабы старомодных представлений: мол, нехорошо человеку быть одному. И прячут эти представления глубоко-глубоко, хотя все равно про себя грустят. Ругают себя, смеются над собой и грустят. И моя мама, и я, и самодостаточная Ирка, и бойкая Даша, и техносексуалка Ксюша, и Лизка на своем диване. Ничего с этим не поделаешь, хотя поделать очень хочется. Стать по-настоящему железной леди, чтобы ни в ком не нуждаться. Не получается, и деньги тут ни при чем, будь ты хоть дочкой Ротшильда. Правильно сказала взрослая Татьяна — это природа.

С такими невеселыми мыслями я заснула, а утром были прогулка по саду, сауна, гидромассаж, клизма, несколько порций дневного сна вперемежку с «Культурным атташе». Я чувствовала себя куклой из ваты, которую невидимые ниточки ведут туда или сюда без всякого согласия или протеста с ее стороны. Что самое интересное — есть не хотелось. И Ксюша больше не хныкала — она в основном спала, и даже не отвечала на жужжание своего SonyEricsson, которое означало, что неутомимый Андрей опять шлет ей сообщения о новых играх или плагинах.

А вот Ирка, наоборот, стала страдать от вкусовых галлюцинаций, поскольку в ее новом романе, кроме смерти, было еще и продовольствие, и его надо было изображать в красках.

— Ты пиши о внешнем виде, — советовала я, но Ирка говорила, что у нее слишком развито воображение, и, даже говоря о многотонных контейнерах гуманитарной помощи, которые сбрасываются с вертолетов, она ощущает вкус говяжьей тушенки и горького шоколада еще до того, как контейнер приземлится.

Этот разговор происходил у нас в комнате, и Ксюша не выдержала. Жалобно пискнув, она выскользнула из-под ноутбука, где каждую секунду квакала «аська», и бросилась вон. Ирка сочувственно посмотрела ей вслед.

— Чтобы голодать, нужен характер, — назидательно сказала Даша. Она вчера сдала свой экзамен по вождению и страшно собой гордилась. Я-то знала, что это уже четвертая или пятая по счету сдача, и Дашин папа наконец договорился, чтобы ребенку выдали права и больше не мучили. И договорился он с гаишниками так убедительно, что ребенок мог бы сдавать экзамен во сне — его бы все равно засчитали. Но, как говорил мой друг Костик, как бы ни болела, лишь бы умерла. Сама же Даша считала, что у нее открылись внутренние резервы, и потому она откаталась лучше, чем когда ела.

Увы, характера бедной Ксении не хватило. Она пошла к главврачу Маргарите Ивановне и попросила перевести ее с голодания на щадящую диету. Но диета оказалась недостаточно щадящей, потому что Ксению она не пощадила — ей все равно хотелось есть, даже больше, чем во время голодовки. В конце концов она сбежала из профилактория за три дня до конца курса. Из-за калитки мы наблюдали, как ее забирал Андрюша-солнышко, который оказался двухметровым красавцем с пышной светлой шевелюрой, владельцем спортивного BMW. Даша только рот раскрыла. Так вот кому достаются богатые принцы, говорил ее очумелый взгляд. И потом весь вечер после лекции о преодолении стресса наши девушки обсуждали Ксению — какая она невзрачная толстая плакса без воли и характера, наверняка только и мечтает выйти замуж и будет классической подкаблучницей.

Больше ко мне никого не подселили. Я привыкла к голоданию и клизмам, и мне просто было очень скучно. Ирка торопилась закончить свои смерть и продовольствие, а общаться с Дашей не хотелось. И тут позвонила моя дорогая Лизка, которой, как всегда, срочно понадобилась помощь.

— Так ты не дома? — ужаснулась она. — В профилактории? А кто же со мной поедет?

Оказывается, родители свалили отдыхать, а к Лизке собрались гости. Она пыталась отбиться, но это родственники, их огромное количество и среди них один очень симпатичный троюродный кузен Митя. Они едут из Новгорода, и их надо кормить! Представляешь, Катя?

— А мюсли они не едят? — пошутила я, но Лизка обиделась. Тут такое дело, а мне смешно. Она рассчитывала, что я посажу ее в машину, отвезу в магазин, куплю продуктов, которые не надо готовить, и привезу обратно. А я, оказывается, заперлась в своей башне из слоновой кости…

Тут Лизавета попала в самую точку. Врач Маргарита Ивановна называла наш профилакторий именно башней из слоновой кости. В том смысле, что тут можно отгородиться от всего мира и заняться собой. Но вообще-то режим был нестрогий, открытый, поэтому я успокоила мою бедную Лизу. Я поеду с ней, помогу сделать покупки и заброшу домой. Но до магазина пусть добирается сама.

Мы выбрали «Рамстор», который находился примерно на равном расстоянии от профилактория и Лизиного дома. Я спокойно села за руль и поехала по раскаленному городу, страдая не от голода, а от бензинового смога, плывущего над дорогой. Каждое лето я мечтаю о кондиционере, но не успеваю его поставить, а тем временем жара проходит, и я думаю: зачем, мы же не в Каире.

Лизку я подхватила у входа почти бездыханную. Непонятно, почему она не вошла внутрь, хотя там как раз кондиционер работал.

— Там люди, они ходят и смотрят, — сказала она жалобно.

В магазине на меня обрушилось море запахов. Колбасная волна, сырная волна, хлебная, рыбная, шоколадная… Они проходили сквозь меня, не вызывая никаких желаний, словно я уже превратилась в живую мумию, которая не нуждается в пище. Но я их чувствовала.

— Ты выглядишь как привидение, — заметила Лизка.

Мы с ней купили всяких полуфабрикатов, фруктов, овощей и сладостей и собрались было ехать. Но тут Лизавета обнаружила, что на втором этаже есть другие магазины, а в них вещи, а их так интересно смотреть и мерить. Мне пришлось смириться, все-таки моя подруга так редко вставала со своего дивана и получала драйв в виде путешествия по торговому центру. Мы обошли весь этаж, перемерили все, что попадалось на глаза, и даже купили Лизке туфли, которые она в жизни не наденет. Неожиданно я тоже прикупила себе лаковые сапоги, которые войдут в моду в следующем сезоне, и белый пиджак с бирюзовыми цветами. И тут поняла, что пора возвращаться к жизни. Срок в башне из слоновой кости истекал через два дня, но мне хотелось домой прямо сейчас. Я уже неделю держалась на одном только внутреннем резерве, и он исчерпался. Мы сделали круг, забрали из профилактория мои вещи, а потом отвезли Лизку с изрядно подтаявшими покупками.

— Уф, — сказала я, открывая свою дверь и падая в прихожей на стул. Дом был пуст, холодильник тоже. Какое счастье!

Капсулы для похудания созданы на основе пории кокосовидной.

— Мы закрываем лавочку, — сказал Володя Брянский, когда очередные съемки закончились, приглашенные участники разошлись и мы разбирали декорации.

По произведенному эффекту эту фразу можно было сравнить со знаменитой репликой: «К нам едет ревизор». Каждый застыл там, где он стоял, разинув рот и хлопая глазами. Брянский поглядел на нас и расхохотался.

— Здорово! А знаете, Станиславский именно так и ставил первую сцену «Ревизора». Актеры никак не могли ее достоверно сыграть. Тогда Станиславский собрал всю труппу и сказал: «Господа, я должен сообщить вам пренеприятное известие: наш театр закрывают».

— Уф, ну ты даешь! — выдохнул Славка Черепанов. — Так это типа репетиция, да? А что ставим?

— Вообще-то я серьезно, — вздохнул Володя. — Эту лавочку мы таки закрываем.

— Да объясни в конце концов по-человечески, — рассердился Черепанов. — Что мы тебе — мертвые души?

— Ребята, мне пока нечего объяснять, я до конца не додумал. Но программа исчерпала себя. Она была хороша в течение полугода, но хорошенького понемножку. На канале тоже так считают.

— То есть съемки окончены, всем спасибо? — уточнил Славка.

— Съемки окончены, всем пожалуйста. Я не собираюсь с вами прощаться. Ни с тобой, Славик, ни с Катей.

— А как же?

— Будем делать что-то другое. Пока точно не знаю. Катерина, зайди ко мне ненадолго.

Ну вот, сподобилась. Уже несколько месяцев мы встречались только на съемочной площадке.

— Я знаю, как ты занята, — сказал он без предисловий, когда я прикрыла за собой дверь. — Если захочешь с нами расстаться, я тебя держать не буду. Но мой будущий проект связан с тобой. Что скажешь?

— Ничего не скажу. Пока только послушаю.

— Да нечего еще слушать! Но я, понимаешь, засиделся в студии. Моя основная профессия — оператор, а я камеру уже сто лет в руках не держал. Хочется поездить, поснимать, и чтоб это было со смыслом. И я смотри что подумал. Есть одна тетка в Абхазии. Живет где-то на отшибе, даже не в деревне, а в своем отдельно стоящем доме, в национальном парке. У нее сад грецких орехов, вокруг косули ходят, зайцы бегают. Мы снимали ее когда-то в девяносто даже не помню каком году. Но тогда шла война, было совсем другое. А теперь я вдруг вспомнил. Если она еще жива, было бы интересно…

— Ну а я при чем?

— Вот — при чем ты! Эта бабушка делала всякие смешные штучки из орехов и ореховой скорлупы. Не для продажи, а так. Тогда нам это не нужно было, а сейчас я подумал: мы с тобой к ней едем, снимаем ее, природу, эти орешки, слушаем ее рассказы о жизни. Это только один сюжет. Потом находим еще какого-нибудь умельца с интересной историей. Едем к нему. Вот и проект. Он не отнимет у тебя много времени — мы будем делать один сюжет в месяц, на съемки вместе с дорогой максимум неделя, а канал заплатит дороже, потому что это живая жизнь, а не говорящие головы с голыми ногами.

Это мои, что ли, ноги кого-то не устраивают? Когда-то с ними все было в порядке.

Я сидела и злилась. Я ведь уже давно твердила этому козлу про своих мастеров с их игрушками и талисманами. Тогда он воротил нос и отговаривался форматом. А сейчас до него доперло, и теперь это проект великого продюсера Брянского, а Катя вроде оруженосца, камеру таскать.

— Камеру ты не поднимешь, она тяжелая, — спокойно сказал Володя.

— Тогда не понимаю, зачем я нужна.

— Затем, что кто-то должен быть в кадре, говорить с человеком, ходить по его дому, брать его поделки в руки. Это твоя экспедиция, вещи для твоего магазина. Мы сделаем мостик от «Шара удачи» к этой программе, и мостиком будешь ты. Мы назовем ее как-нибудь вроде «Путешествие за удачей».

После слов «кто-то должен быть в кадре» я пожалела, что со мной нет какого-нибудь талисманчика из резного камня, какими промышлял один мой поставщик с Севера. За это «кто-то» я бы обязательно залепила Брянскому в глаз чем-нибудь потяжелее. Но то, что он рассказал дальше, мне понравилось. Я не понимала только одного. Вроде как все кончено, меж нами связи нет. Как же мы поедем вдвоем в экспедицию? Будем соблюдать политкорректность, класть посередине обоюдоострый меч? Или?..

Или! Володя посмотрел на меня так, что все вдруг стало ясно. Это был тот же хорошо мне знакомый робкий взгляд неуклюжего валенка, который боится подступиться к изящной вечерней туфельке. Неужели он просто-напросто стеснялся все это время? Но чего? Тогда хотя бы это был лишний вес, а сейчас что?

Я не стала задавать ему вопросов. Если мы поедем куда-то, то времени на разговоры будет более чем достаточно. Я еле удержалась, чтобы не крикнуть: когда едем?

— Так ты согласна? — спросил он, не дождавшись ответа.

Ну и кретин.

Не знаю, керосин подействовал или горный воздух, но возвращалась я в Москву какая-то очищенная и одновременно опустошенная, как выпотрошенная рыба. По дороге я рассказала Володе про бабушку и черепах, про исчезновение Леонардо и охоту на Донателло. Он выслушал внимательно, но думал о чем-то своем. У него перед глазами уже стоял будущий фильм, и он гнал машину, чтобы скорее упасть на монтаж.

Но когда я расплакалась в мотеле, он долго и терпеливо утешал меня и говорил всякие правильные, вселяющие надежду слова. Например, он сказал, что бабушка обязательно даст о себе знать, не может она до конца оставить в неведении тех, кто ее любит. Даже если ее нет в живых, весточка рано или поздно до меня дойдет. Я стала рассуждать, что делала бабушка у Нино, откуда они были знакомы, с кем она была там и куда «они» уехали, но Брянский уже спал.

Вы будете смеяться, но в Москве все пошло точно так же, как в прошлый раз. Володька ушел с головой в новый проект, предупредив, чтоб я никуда не исчезала, потому что нужны будут еще студийные съемки. В качестве подружки, на которой собираются жениться, я могла исчезать сколько угодно.

Сашка учился с утра до вечера, но идею писать роман не оставил, хотя я надеялась, что рано или поздно она рассосется. Он требовал, чтобы я собрала диеты, на которые будут по очереди подсаживаться герои, путешествуя в пространстве и времени в поисках кода ДА-ЛИ.

Налетов на магазин больше не было. Алена и Нюша работали, как прежде. Мама казалась вполне успокоенной. Черепанов вроде бы перестал наносить ей свои странные визиты, и она встречалась с Владимиром Ильичом. Даже Зинка с тех пор не травилась новыми средствами. Короче, я могла спокойно заниматься своими делами.

Но дел было не так уж много. Я съездила в Подмосковье к еще одной мастерице, но ее куклы оказались слишком топорными и не подошли мне. Все остальное была рутина вроде монотонного внесения в компьютер нового товара. Я даже стала подумывать о том, чтобы всерьез написать роман, хотя идея соединить под одной обложкой несколько диет, введенных в художественное повествование, казалась мне довольно глупой и натянутой.

И тут позвонил Володя.

— Студийная съемка? — спросила я.

— Пока нет. Слушай, тут такое дело. Нам заказали рекламный фильм.

— Ты разве занимаешься рекламой? — удивилась я.

— Теперь занимаюсь. Ты права, Катя, не царское это дело. Но бабки хорошие, а у нас, извини, сейчас некоторый простой.

— Ну хорошо, а я при чем? — поинтересовалась я, надеясь услышать, что теперь он делится со мной всеми заботами и не мог не рассказать о новом заказе. Но Брянский озабоченно сказал:

— Ты мне там нужна как ведущая. Во всяком случае, я так вижу.

— Володь, когда ты меня оставишь в покое, чтоб я могла заниматься своими делами?!

Не стоило мне так говорить, но я обиделась. А продюсер Брянский спокойно ответил:

— Закончим новый проект, и я оставлю тебя в покое. С рекламой, я так понимаю, ты мне помочь не можешь. Эй, Катя! Ты где?.. Не молчи! Алло! Ну, что такое… Ты на работе? Я сейчас приеду.

Давно бы догадался, дурак.

Мы встретились в «Кофемании» на Никитской, пили капуччино, ели пирожные и вообще предавались разврату. Володька с момента своего чудесного превращения в заморской клинике все больше худел, все лучше выглядел и становился все самоувереннее. Впервые я заметила, что на него засматриваются девушки, начиная с официанток и кончая томными консерваторскими барышнями с соседних столиков.

— А мужиков, которые на тебя засматриваются, не замечаешь? — засмеялся Брянский.

— Не замечаю, — совершенно искренне ответила я.

— Еще бы, ты привыкла.

Еще бы, я привыкла. Только не надо думать, что я этим горжусь. Удачная внешность может спасти от лишнего штрафа за разворот в неположенном месте, но от других проблем — вряд ли. Скорее, наоборот.

Но Володя уже и про мужиков забыл, и про девушек. Он рассказывал идею своего проекта. Она наконец оформилась после нашей поездки в Абхазию.

Вещи, которые люди делают своими руками, отличаются от фабричных, конвейерных и так далее. Почему? Потому что человек в них вкладывает свою совесть. Ты думала, душу? Ну, это штамп. Кто-то действительно вкладывает душу, а кто-то нет. Но когда человек мастерит стол, или топор, или расписную ложку, он думает о том, к кому этот предмет попадет. И старается, чтобы этот человек вспомнил мастера не с досадой, а наоборот, с благодарностью. Иначе мастеру будет стыдно. Так было в старые времена, когда вещи не уходили дальше своей или соседней деревни. И не мог столяр изготовить плохой стол, иначе бы ему было совестно смотреть в глаза тем односельчанам, которые за этим столом сидели.

Не знаю, откуда он взял эту пастораль про столяра, который мастерил столы для своих же односельчан. Но, в общем, получалось красиво.

— И было известно, — продолжал Володька, что-то рисуя на столе крошками от пирожного, — что кто-то делает вещи добрые, приносящие удачу, а кто-то — злые или никакие. Вот об этом мы и снимаем фильм, вернее, серию фильмов. Есть вещь — есть человек, который ее делает, — есть жизнь, которой этот человек живет. Эти три плана мы и показываем в каждом фильме. Такая идея. Ну как?

— Хорошо, — сказала я. — Но только «Путешествие за удачей», по-моему, не подходит.

— Да, я уже думал. Название должно быть другим, пока не знаю.

— А ты по-прежнему уверен, что я тебе нужна в этом проекте?

— Уверен. Твое лицо зрители знают. Всем будет интересно увидеть тебя без грима и каблуков, в живой природе. К тому же ты будешь говорить у меня авторский текст, без него не обойтись.

— А реклама?

— А, эта чухня? Да. Только подымай выше — это не рекламный ролик, а рекламный фильм, минут на десять. Я думаю слупить с них не меньше двадцати штук.

— И тоже со мной?

— Обязательно. Тут мне нужен весь твой гламур: и декольте, и коленки, и улыбка.

— А кого снимаем?

— О! Я даже не знаю, как назвать. Какой-то супер-пупер парамедицинский центр с самыми навороченными штуками. Знаю, что у них есть там, например, соляная пещера для астматиков, лужа с грязью Мертвого моря и еще какая-то мутотень.

— Дорого?

— Спрашиваешь! Но тебе, думаю, дадут попробовать за так.

Это он меня уговаривал на случай, если я еще не согласна. А я в этот момент думала совершенно о другом: что будет сегодня после капуччино и пирожных?

Мы с Володей уже ходили пару раз в кафе и один раз в театр. Но эти встречи были абсолютно невинными. Выходя на улицу, мы кивали друг другу и рассаживались по своим машинам, которые к тому же часто стояли в разных местах. Ехать к нему или ко мне целым кортежем было бы слишком смешно и торжественно, вроде свадьбы или конференции. Вообще, у нас что-то получалось, только если мы оказывались вдвоем в его джипе. Наверное, Брянский тоже был отчасти техносексуал и чувствовал себя на сто процентов мужчиной лишь на фоне своего «лендровера». Недаром он с такой неохотой пускал меня за руль.

Надо было подыграть ему, оставить машину дома, но я не сообразила. И теперь с грустью представляла себе момент последнего «пока», которым закончится этот вечер. А он должен был закончиться уже скоро — кафе вот-вот закрывалось и зевающие официанты окидывали прищуренными глазами зал, подсчитывая, сколько еще осталось этих зануд, которые не дают людям пойти домой.

— Поедем к тебе? — сказал Брянский будничным голосом.

Вот для чего, оказывается, придумали язык! Чтобы люди могли договориться между собой, а не ловить взгляды и не краснеть удушливой волной.

Мы вышли в обнимку, Володя посадил меня в «ситроенчик», закрыл за мной дверь (так вот как это делается в светском обществе!) и велел ждать. Я простояла довольно долго, пока наконец неуклюжий джип нежно не побибикал мне сбоку. И мы действительно поехали ко мне. И даже немного поговорили там о работе.

Посмотрев на бабушкину фотографию, Володька сказал: «Вы похожи. Но ты красивее».

Я засмеялась. В нашей семье самой красивой женщиной была бабушка, и это всем известно. На это Брянский совершенно серьезно ответил:

— Да ну. Ты самая красивая, Катя. Мне даже страшно, до чего ты хороша. Я не знаю, что с этим делать.

Это прозвучало так, что мне стало неловко. Ну что я, виновата? Я и сама не знаю, что с этим делать.

— Это пройдет, — утешила его я.

— Не знаю. Может, когда ты увидишь, что это проходит, ты бросишь меня, наших детей и внуков и уйдешь куда-нибудь, чтобы никто не видел, как ты будешь стареть.

— Ты думаешь? — только и смогла произнести я.

Мысль о том, что бабушка ушла, чтобы остаться в нашей памяти красавицей, показалась мне такой удивительной, что я даже сперва пропустила мимо ушей «наших детей и внуков». Каких, черт возьми, детей? Ах да, он же так и не знает, что я исправно пью таблетки, даже в горах во время болезни о них не забыла.

Да нет, не может быть. Я ведь помню бабушку уже совсем не молодой. Да, она была красивой, но красивой старушкой. И относилась к своей внешности спокойно. Не помню, чтоб она разглядывала себя в зеркале, выискивая новые морщинки и седые волоски.

Я попыталась объяснить Володьке, что он не прав, но его интересовала не бабушка, а я. Все-таки он знал, что со мной делать, раз уж я такая красивая.

Оказалось, утром Брянский не завтракает. Он делает зарядку, из-за которой я была выставлена из собственной комнаты (не подглядывай!), принимает душ, в виде одолжения опрокидывает в себя стакан кефира и убегает на работу, не дождавшись, пока я допью свой кофе и высушу волосы. А я-то думала, что мы выйдем из дома под ручку как добропорядочная семья, где все уже договорено про детей и внуков.

И все. Несколько дней мы не видимся и не общаемся даже по телефону. Володя монтирует фильм, и в это время его лучше не трогать. Параллельно он ходит по каналам и делает пальцы веером, пытаясь его продать. Для меня это запредельная наука — я не умею продавать людям то, что они не хотят купить. Но Брянский умеет, во всяком случае, уже через неделю проект наш куплен, и у нас есть повод встретиться, потому что я должна подписать договор. Мой договор с Володей о том, что я буду сниматься в его фильмах, а он мне будет за это платить. Я делаю круглые глаза, пытаюсь шутить, но мы спешно и совершенно серьезно подписываем этот договор в его машине и разбегаемся, не успев даже поцеловаться. Брянский вообще не путает божий дар с яичницей. Целуется он только в свободное от работы время.

Тем временем дозрели наши навороченные заказчики. Вовка их дожал по поводу оплаты, развел на аванс, и вот мы идем в Центр красоты и здоровья «Эол», как изысканно называется это заведение. Непонятно, при чем тут бог ветров, зато красиво до опупения.

В «Эоле» я испытываю не один, а целый залп культурных шоков, как будто в меня стреляют короткими очередями ошеломляющей информации.

Во-первых, само здание. Это нечто сверкающее из стекла и бетона и такое надменное, что обычный человек поостережется даже пройти мимо подобного заведения. Наш запыленный джип выглядел натуральным бомжем рядом с этим чудом архитектуры.

Внутри ничуть не легче. Дизайн в стиле техно, хромированные поверхности, длинные зеркальные стены и огромные пространства. Девушка на ресепшене с кукольным лицом стюардессы кажется роботом. Вообще интерьер напоминает голливудскую фантастику — что-то вроде «Людей в черном», только люди по большей части в сером и голубом, и их очень мало, а инопланетян нет вовсе. Но может, еще покажутся?

Серую форму носят сотрудники-мужчины, голубую — женщины. В черном только я, Володя попросил, чтобы я надела маленькое черное платье. В нем я чувствую себя мухой, которая ползает по гладкому металлу среди нарядных бабочек и стрекоз. Вдобавок ко всему девушки на голову выше меня и их ноги начинаются где-то на уровне моей шеи.

А Брянский как раз очень импозантен в сером костюме и серебристом галстуке, точно под цвет заведения. Но в этом презентабельном наряде он снова кажется мне толстым.

— Прошу, — говорит охранник, перелистав наши паспорта и сличив фотографии с оригиналами. Хорошо хоть, не сканируют сетчатку глаза.

— Добрый день, — металлическим голосом роняет девушка на ресепшене. — Одну минуту, Константин Павлович сейчас спустится.

Может, она и правда робот?

— Кто такой Константин Павлович? — спрашивает Брянский, ничуть не смущаясь. Он на работе, и ему нужно все знать. А я все никак не научусь держать себя с развязностью матерых телевизионщиков.

— Старший менеджер, — шелестит девушка, как виртуальный ручей в компьютерной игре. Ее голос теряется в пространстве среди матовых стен, и остаются только шипящие.

Наконец выходит старший менеджер Константин Павлович. Он так же великолепен и помпезен, как все остальное в этом заведении. Костюм на нем не серый, а темно-синий, что говорит о принадлежности к высшей касте. Этот цвет очень идет к его васильковым глазам, сияющим на загорелом лице. Он похож на Алена Делона и Тома Круза, вместе взятых, он подтянут, чисто выбрит и хорошо подстрижен, от него пахнет дорогим одеколоном, и я не удивлюсь, если он меня не узнает.

Узнал. Но не содрогнулся, не ахнул, не растерялся. Только выставил в улыбке ослепительные зубы:

— Катя, неужели это ты? Как я рад тебя видеть! Здравствуйте, господин Брянский. А с вашей спутницей мы, можно сказать, друзья детства.

Это правда, мы знакомы с детства. Костя вместе с родителями посещал клуб «Здоровая страна». Нас вместе голыми попками окунали в прорубь. В шестнадцать лет Костик посвящал мне стихи. В двадцать пять его рвало желчью на мою подушку. Он несколько раз умирал у меня на руках от передозировки, гепатита С и желудочной колики. Его не мог снять с иглы даже всесильный Лев Аркадьевич. Его не смогла вынести даже я, любившая его больше всех на свете. И вот он стоит передо мной в этом хромированном сейфе и улыбается белыми зубами. Зубы явно новые, прежние были кривыми и потемневшими, нескольких уже не хватало. А ведь прошел всего год, если не меньше! В самом ли деле он рад меня видеть? А я?..

Брянский наконец просек, что что-то не так, но было поздно. Он внимательно посмотрел на Константина Павловича — тот невозмутимо лучился улыбкой. На меня — я уже справилась с воспоминаниями. Итак, можем ли мы начинать экскурсию по «Эолу»? Разумеется!

Сколько раз — и даже в течение последнего года, — сколько раз я мечтала, что однажды откроется и дверь и Костя, здоровый и веселый, шагнет мне навстречу, протягивая руки. В своих мечтах я прыгала ему на руки, как много лет назад, когда все было хорошо и в моей жизни был только один мужчина, от прикосновений которого я задыхалась, как никогда и ни с кем… Как никогда и ни с кем, подтвердила я, вспомнив и сравнив. Я сходила с ума, когда он был рядом, и это было только с ним.

И вот он рядом, мы идем по чистым и пустым коридорам, и я испытываю только неловкость. У меня нет пикантного опыта, которым хвастаются многие девчонки, — сводить в одной компании своих любовников. У меня их было не так уж много, чтобы сводить. Обычно мужики ни о чем не догадываются, утверждали мои подруги, и, похоже, они правы. Брянского сейчас интересует только предстоящая съемка. А Костя разливается соловьем, рассказывая о своем драгоценном центре, и мало-помалу начинает будить во мне раздражение. Нет, не своими менеджерским понтами. А тем, что я ничего абсолютно не испытываю к этому лощеному красавцу, который совсем недавно разбил мое сердце. Ни трепета душевного, ни плотского, ни обиды за погубленную молодость. Ничего.

Я даже смогла сосредоточиться на экскурсии. В этом чудесном центре действительно чего только не было. И массаж всех видов, и косметическая криопластика, и мезотерапия, и обещанная Володей соляная пещера. А также барокамера для похудания.

— Это как? — спросили мы хором.

Камера была обыкновенной комнатой с креслами-лежаками. К каждому креслу прилагалась маска, в которую подавался разреженный воздух. Дышишь и худеешь. О том, каким образом это работает, рассказывал красочный плакат на стене. Сердце при таком режиме дыхания начинает биться интенсивнее, кровь движется быстрее, улучшается мышечный тонус, нормализуется обмен веществ. И за три недели можно похудеть на 15 килограммов, а заодно почувствовать себя отдохнувшим на горном курорте.

Это Костя вольным стилем пересказал нам содержание рекламного плаката.

— Неужели в самом деле? — усомнился Володя.

— Зуб даю, — несолидно поклялся старший менеджер. — В Европе таких камер уже полно. Тысяча долларов курс. Но я думаю, мы будем брать по штуке евро.

— Ого! — вырвалось у меня.

— Это за что же такая дискриминация соотечественников? — поинтересовался Брянский.

— Не дискриминация, а рынок, — объяснил Костя. — На Западе люди умеют деньги считать, у нас пока нет. Понты дороже.

— А как научатся?

— Научатся — будем цены снижать. Но до этого далеко. Мы еще не открылись, но записываем, и очередь уже на месяц вперед. Только этого мало. Нам, ребята, нужен ваш фильм, просто позарез.

— А крионика у вас есть? — спросила я, вдруг вспомнив своего друга Рика.

— Криопластика. Это в косметическом.

— Нет, я имею в виду крионику. Замораживание людей для вечной жизни. На этом американцы знаешь какие бабки делают.

— Да? — Константин Павлович казался озадаченным. — Это интересно, надо подумать.

Боже мой, откуда в искрометном Костике эта рассудительность, эти закругленные фразы и расплющенные мысли! Он ведь даже при ломке без конца стебался, сыпал шутками и афоризмами. Что ж, видно, сыпал, сыпал и весь рассыпался.

— Пройдем в фито-бар? — светски предложил старший менеджер.

В фито-баре нам предложили кислородные коктейли и какие-то замысловатые овощные закуски. Вся лавочка работала исключительно для нас, а ведь мы еще даже не снимали.

— Плохо, что вы не открылись, — заметил Брянский. — Мне в кадре люди нужны.

— Это понятно, людей мы организуем, — согласился Костя. — Для этого открываться не обязательно.

— Слушай, а как ты сюда попал? — не выдержала я. — Вот уж не думала тебя встретить в таком месте.

Костик улыбнулся, и какая-то искорка старых времен сверкнула в этой улыбке.

— «Эол» открыл мой бывший одноклассник, он сейчас живет в Чикаго, — сказал он, на глазах опять превращаясь в самодовольного менеджера. — Он хотел сделать роскошное место. Ну вот, — Костя красиво развел руками, — кажется, получилось.

Володя отставил свой недопитый коктейль и пошел изучать бар, размерами напоминающий супермаркет. Наверное, он все-таки о чем-то догадался и решил оставить меня с Костей вдвоем.

Теперь я могла его о чем-нибудь спросить. Но спрашивать было не о чем. Все и так было ясно. Мы сидели молча, и я прислушивалась к себе, наблюдая, как внутри рассасывается какой-то комок, который я привыкла считать своим сердцем. Сердце, оказывается было не там, а рядом и продолжало биться ровно и спокойно. А то, что таяло, как кусок льда, оставляя после себя чистоту и пустоту, — не знаю, как это назвать.

— Надо тебе подышать в барокамере, — сказал Костя, — а то ты что-то бледная.

— И в барокамере подышишь, и эту, как ее, пластику, тебе сделаем, — воодушевленно говорил Володя, когда мы шли из «Эола» к нашему плебейскому джипу. Неподалеку стояла спортивная «феррари» — наверное, Костина.

— Проведем тебе курс омоложения, зря, что ли, мы тут продаем свой талант, — продолжал трещать Вовка. — Пускай понтярщики платят. Надо тебе, Катюш, красное платье.

— Зачем красное?

— Так я вижу. Ты должна быть в красном. У тебя есть?

— Нет.

— Поедем купим?

Вот еще новости. Никогда я не покупала одежду с мужиками.

— Да, слушай! Нам надо еще один выпуск «Шара удачи» записать.

— А я думала, «Шарик» тебе уже надоел.

— Мне-то надоел. Но канал просит. Какую-то они тетку раскручивают. Кстати, гордись — твоя передача теперь для кого-то раскрутка. И это красное платье, думаю, ты наденешь в последнем «Шарике» — и в рекламе.

— А в абхазском фильме ты мне его подрисуешь, — буркнула я. Не успела оглянуться, а он уже диктует, что мне куда надевать. И потом, что за красное платье? Нет у меня никакого красного платья. И если не захочу, то и не будет.

Красное платье мне практически не понадобилось. Нет, мы его купили, вполне симпатичное, короткое и облегающее, близнец моего маленького черного. И я вошла в нем в блестящий оздоровительный центр, сказала несколько приветственных слов в вестибюле, передала микрофон элегантному Константину Павловичу. А дальше меня снимали уже без платья.

Я перешла в заботливые руки мастериц из «Эола». Сначала меня намазали с ног до головы лечебной грязью, посыпали сверху крупной солью и накрыли полиэтиленовой пленкой для пущего парникового эффекта. Володя добросовестно заснял эту экзекуцию, и я собралась вставать, но девушка из грязелечебного кабинета замахала на меня руками, как будто я попыталась без скафандра выйти в открытый космос. Процедура должна быть доведена до конца. Брянский, поставленный перед необходимостью паузы, неожиданно согласился, что нам надо увидеть наглядный результат в моем лице, обновленном и оздоровленном. Поэтому я повалялась в грязи, тщетно дожидаясь, пока на мне вырастут цветы, потом дала покрыть свое тело водорослями, до одурения надышалась ароматическими маслами, отмокла в сауне, получила порцию массажа и отправилась болтаться в пересоленной воде, где надо было полностью расслабиться и отрешиться от всех повседневных проблем. Я же чувствовала себя как цветок в проруби, который к тому же должен завлекательно улыбаться, потому что его снимают в разных ракурсах.

После этого мое тело отставили в покое и занялись лицом. Криопластика — это обработка кожи неким охлаждающим прибором. При низкой температуре организм, оказывается, усваивает в несколько раз больше питательных веществ из кремов и сывороток, которыми его умащивают. Я бы даже получила от этого удовольствие, если б не съемка. Кокетливо улыбаться в камеру, расхаживая по студии, и улыбаться туда же, когда ты лежишь голая в зеленых водорослях или по тебе елозят какими-то приборами — это совершенно разные вещи. Тут надо быть профессиональной актрисой или моделью, а не обаятельной Катей Артьемьевой из смешного магазина. Неужели Брянский не понимал этого, когда зазывал меня в свою рекламную акцию?!

Я улыбалась и даже что-то комментировала, но мне хотелось плакать и плюнуть Володьке в объектив, который он не сводил с меня ни на секунду. Не знаю, почему он решил снимать сам, неужели в компании дела идут так фигово, что надо экономить на операторе? Перед Петькой или кем-то другим я бы чувствовала себя свободнее. Операторы вообще народ невозмутимый, ко всему привычный, и порой они по сути своей ближе к технике, чем к человеческому роду.

Наконец дело дошло до похудательной барокамеры. К этому моменту все заботы о моем теле меня так достали, что я не заметила ничего особенного. Посидела в кресле и даже отдохнула, потому что Володя снимал меня недолго. Наверное, оздоровление и в самом деле состоялось, потому что заботы куда-то ушли, а мысли в голове плавали самые простейшие, как водоросли. Жаль, что дыхательный расслабон продолжался всего час — за мной пришли и снова повели в косметику, чтобы чуть-чуть подкрасить для пущего эффекта преображения лягушки в царевну. После чего я вновь облачилась в красное платье, мы уселись в фитобаре и стали беседовать с Константином Павловичем.

Я задала ему еще несколько дурацких вопросов, на которые он обстоятельно ответил, Брянский снял ряд общих планов с нами, оживленно беседующими за столиком, и куда-то исчез. Мы с Костей остались одни со своими коктейлями, которые ни ему, ни мне пить не хотелось.

— Ты все такая же красивая, Катя, — сказал Костя без намека на ностальгию.

Поддерживать такой разговор было глупо, но я боялась, что он сейчас извинится и уйдет по делам, а я буду сидеть в баре одна, что еще глупее. Константин Павлович спас положение. Он начал рассказывать то, о чем я так и не решилась спросить.

Он вылечился, полностью. Произошло это так. Его каким-то образом разыскал бывший одноклассник, живущий сейчас в Америке. Оказалось, что у него прежде была та же беда, и он взялся спасти Костика. Сейчас появилась новая программа реабилитации, очень эффективная и дорогая, но участники ничего не платят. Деньги дает анонимный спонсор, какой-то пожилой миллионер. Друг только купил Косте билет до Флориды. Там, в лагере для наркоманов со всего света, он провел несколько месяцев. Они работали на ферме, ухаживали за скотом, собирали апельсины и занимались с психологами. Никаких лекарств, только труд и психотерапия. Ну, и конечно, атмосфера. У них не было секретов друг от друга, они подробно рассказывали историю своей болезни и все, что с этим связано. Прости, Катя, я рассказал про тебя.

Он рассказал про меня своей группе и своему вожатому (так назывался прикрепленный к группе психолог). Вместе они, группа и вожатый, решили, что Косте не стоит ко мне возвращаться. Во мне слишком глубоко живет страх перед его зависимостью, я всегда буду подсознательно ждать, что он сорвется, и в конце концов его спровоцирую. Вернувшись в большую жизнь, он должен заняться делом и найти новую девушку, от которой не будет скрывать, что в прошлом был наркоманом. Одна из фишек этого лечения состояла в том, что люди должны были открыто называть себя наркоманами.

После лагеря Костя еще немного пожил в Штатах у этого своего одноклассника. Совместно у них родилась идея оздоровительного центра в Москве. Только сам центр — не цель, а средство. На деньги, которые он принесет, они организуют лагерь для излечения от наркомании в России. Это не должно звучать в фильме, это так, между нами.

Ну что ж, прекрасно, что все так удачно кончилось. Американским миллионерам и психологам удалось то, что не получилось у меня и у Льва Аркадьевича, только зря мучившего Костю на мои деньги. Я не могла ему помочь, оказывается, потому, что слишком была зациклена на его зависимости. Так он объяснил группе и вожатому, и наверное, это правда. В конце концов, самое главное — что он здоров и свободен. И вполне преуспевает, судя по всему. У меня тоже все хорошо. Магазин, съемки, друзья и Володя Брянский, который когда-нибудь даже женится на мне в перерывах между своими проектами.

Я не стала рассказывать это Косте. Я все-таки не прошла курс откровенности в лагере для бывших наркоманов. Но, видимо, он меня заразил своими менеджерскими замашками, а может, курс оздоровления все-таки прочистил мозги.

— Слушай, а диетолог у вас есть? — спросила я.

— Диетолог? — растерялся Костя. — Нет. Хотя мог бы быть. Я об этом не особенно думал. Хорошая идея, Катя.

— У меня для тебя есть не только идея, но и готовый специалист.

— Ну-ну?

— Моя мама.

— Твоя мама? А разве она?.. Я думал, наоборот, твой отец…

Это был неожиданный поворот. Я забыла, насколько хорошо Костик знаком с моей семьей. Он прекрасно знает, что папа — известный в своей области человек, автор книжек и статей. Взлет маминой популярности произошел без него. Да и популярность, если честно сказать, не особенно убедительная. Несколько фанатов, какое-то количество интересующихся во главе с гаишником Цыплаковым, интернет-сайт, сварганенный братом Сашкой, и полтора выступления на телевидении. Дорогой оздоровительный центр, конечно, больше будет заинтересован в такой козырной фигуре, как Григорий Артемьев. Но мне-то нужно пристроить именно маму! Чтобы уже не бояться, что она опять захандрит, когда из ее жизни уйдет очередной Владимир Ильич или в ее жизни появится еще один Славка-кузнечик.

Я уже приготовилась рекламировать Костику исключительные знания и способности моей мамы, которые неожиданно раскрылись в период его невменяемости и недоступности. Но спохватилась. Все-таки передо мной сидит не просто друг детства, с которым мы бегали босиком по первому снегу. Костю сделали менеджером в эксклюзивном бизнесе не только из солидарности с товарищем по несчастью. У него явно есть и хватка, и проницательность. Весь мой блеф он раскусит в два счета, стоит проверить, как обстоят дела. А он проверит, такими вещами не рискуют. И кончится тем, что мой преуспевающий папочка получит еще один щедрый источник доходов для Зинкиных расходов. А моя одинокая мамочка…

Я вздохнула и стала рассказывать Косте правду. Несколько раз у него звонил телефон, и он отвлекался на какие-то отрывистые переговоры. Не веря своим ушам, я слушала, как мой непутевый приятель обсуждает многотысячные вклады и технические характеристики новой аппаратуры. Но он прекращал эти беседы и снова вопросительно смотрел на меня прекрасными глазами Алена Делона. Наверное, я должна была проливать горькие слезы от мысли, что этот красавец, теперь уже здоровый и благополучный, не вернется ко мне, потому что так сказали группа и вожатый. Может, я еще пролью их, эти слезы, но сейчас мне просто приятно с ним говорить и очень хочется, чтобы он меня послушался.

Я напомнила ему, что мама так же хорошо разбирается в здоровом питании и диетах, как и отец. Просто он смог извлечь выгоду из своего опыта, а она нет. Над ней не висел дамоклов меч в виде Зинки, которую нужно содержать по высшему разряду. И высовываться она не привыкла — я имею в виду, мама. Наоборот, она все стремилась забиться в угол, из которого я ее постоянно вытаскивала, и на это ушли все мои силы, едва успевшие восстановиться после прощания с Костей…

Да, это я тоже сказала вслух. Если их на американской ферме учили говорить все, как есть, то должны были научить и слушать. Похоже, что научили — он сочувственно кивнул. И я откровенно сказала, что мне важно, просто жизненно необходимо вытащить маму. Костя мог бы мне в этом помочь, если бы захотел. И с его стороны это не будет благотворительностью, потому что мамины знания и опыт… В общем, см. выше.

Костя выглядел озадаченным. Я поняла, что он ищет повод, чтоб деликатно мне отказать, не обидев. Помимо наших личных отношений, есть еще интересы дела, то есть рекламного фильма, качество которого во многом зависит от меня. Деньги деньгами, но хороший менеджер никогда не станет портить отношения даже с временными партнерами…

— Понимаешь, Котенок, — задумчиво сказал он.

Мы уже перешли на ласковые прозвища! Плохой знак.

— Понимаешь, у нас есть такое правило. Секретное, это ни в коем случае не должно прозвучать в вашем фильме. Ну, в общем, все, кто у нас работает, — бывшие наркоманы, или члены их семей, или, как бы это назвать… Люди, пострадавшие от наркозависимости своих близких. И при всем уважении к твоей маме, которая, несомненно, хороший специалист…

— Побойся бога! — воскликнула я, больше всего опасаясь, что в этот момент войдет Брянский или зазвонит чей-то телефон. — Прямо перед тобой сидит человек, пострадавший от наркозависимости своих близких, то есть твоей. А мама — член моей семьи. И тебе этого мало?!

— Да? — он растерялся, но как-то радостно. — Знаешь что? Надо это обдумать. Ты, конечно, права. Я тебе пока ничего не буду обещать, но я над этим подумаю. Дай-ка мне телефон твоей мамы…

Нет уж, только не это. Через пару недель, когда господин менеджер вспомнит о своем обещании и наберет мамин номер, она смущенно заверит его, что не стоит беспокоиться, Катюша совершенно напрасно завела этот разговор, ей очень неудобно и так далее, и тому подобное.

— Я позвоню тебе сама, Костя. Скажи мне твой телефон.

Впервые я назвала его по имени. И он как-то сразу сдался, кивнул, продиктовал мне номер, зачем-то снова вынув свой хитрый «Samsung». Впрочем, понятно зачем — похвастаться. Все же будущее — за техносексуальностью. Раньше крутые мачо играли перед дамами своими накаченными мускулами, теперь — мобильниками.

Ладно, пусть играет. Главное — лед тронулся. Я допила коктейль и отказалась от витаминного салатика, хотя с утра ничего не ела. Наверное, дыхательная диета уже действовала.

Мы распрощались с Костиком, и я пошла искать Брянского. Оказалось, он загнал в просторную сауну всех имеющихся в наличии сотрудниц и снимал их сквозь клубы пара. Заглянув за деревянную дверку, я услышала заливистый смех и игривый баритон Володи. Оказавшись в парной, он снял операторскую жилетку и рубашку, оставшись в желтой футболке, которая обтягивала его мощные плечи. Размеры сауны позволяли даже расхаживать по ней, и Брянский расхаживал, подшучивая над девушками, а они в ответ хихикали и выставляли голые коленки. Полки светились от блестящих глаз и зубов. Неужели эти длинноногие загорелые манекены — бывшие наркоманки, или как это у них формулируется? Пострадавшие? А моему супермену, в довесок к его плечам, никаких навороченных мобильников не требовалось — его вторичным техносексуальным признаком была видеокамера такого размера и с таким солидным объективом, что любой Ален Делон умер бы от зависти. И насколько я успела его узнать, Володя не раздумывая пустил бы в ход все свое техно- и просто сексуальное оборудование, если бы этого требовали интересы дела, то есть съемки, проекта и все такое.

Считать ли мне себя при этом лицом, пострадавшим от трудозависимости близкого человека? Я закрыла дверь и отправилась в вестибюль ждать своего продюсера в обществе молчаливого охранника (зависимый или пострадавший?). Девушки на ресепшене не было — наверное, она тоже хихикала в сауне перед Вовкиным объективом.

Через полчаса он вышел распаренный, слегка растерзанный и довольный по уши. Девчонки все-таки заставили его раздеться и попариться, объяснил он на ходу, загребая меня одной рукой в фарватер своего движения: пора, пора! От массажа он отбился, достаточно, что я получила свою порцию оттяга. Надо будет прийти сюда еще разик, но это, наверное, уже без меня. В самом деле, зачем я нужна?

Разозлившись, я ответила, что все равно приду на дыхательную диету, потому что она замечательно влияет на мое самочувствие, да и Володе бы не помешало подышать разреженным воздухом.

— А что, я опять растолстел? — озабоченно спросил Брянский, пытаясь оглядеть свою фигуру без зеркала. — Да, до этого красавца, твоего друга детства, мне далеко.

Неужели ревнует?

Мы вышли под холодный моросящий дождь, который готовился разродиться снегом. Уже почти стемнело, хотя было едва ли четыре часа. Дул противный ветер, хватал меня за ноги, оголенные коротким красным платьем. Какого черта я должна ходить в нем в такую погоду?

Володе было не до моих ног — он мчался к джипу, пряча под полой куртки камеру, чтоб не промокла. В этот раз мы приехали на разных машинах. Я остановилась у своего «ситроенчика», получила от Брянского прощальное бибиканье и в ответ вряд ли успела бы помахать, даже если б захотела. Он уехал в Останкино, будет смотреть отснятое, планировать завтрашние съемки, которые пройдут уже без меня. Зря я, что ли, столько ныла, что у меня невозможное количество дел и этот рекламный проект ломает мне все планы. Вот и донылась. Брянский будет заканчивать его без меня, в компании длинноногих загорелых девушек, успешно излечившихся от наркозависимости.

Может, тоже подсесть на какую-нибудь дрянь? Или впасть в депрессию? Или уморить себя невозможной диетой, чтобы все меня жалели, лечили, обхаживали и звали на интересную работу?

С этими мрачными мыслями я ехала в магазин (а куда мне было ехать?). Но оздоровление не прошло даром. На полдороге мне пришла в голову гениальная мысль — организовать клуб нормальных людей. Не анонимных алкоголиков, не откровенных наркоманов, не любителей пива, не матерей-одиночек, а обычных людей, которым никто не сочувствует, потому что у них на поверхностный взгляд все в порядке. На самом деле у них полно своих проблем, которые приходится решать в абсолютном гордом одиночестве. И вот этим людям очень даже стоит объединиться и помогать друг другу.

В магазине я выбрала в талисманы нового общества веселого снегиря из папье-маше и ваты, но у меня его тут же купили, а он был последним. Я позвонила в Ригу и в Салехард, где жили мои любимые поставщики, сделала новый заказ, велела Алене в свободную минуту распаковать полученные коробки с рождественскими ангелочками и елочными композициями и сделать перестановку к Новому году. Скоро ведь Новый год, скоро все будет по-новому! В общем, настроение исправилось.

Я выждала несколько дней, пока Брянский закончит свои съемки в «Эоле», и только после этого пришла на дыхание в барокамеру. Костя пресек мои попытки заплатить за курс, после сеанса выпил со мной фито-коктейль, обнадежил меня решением поговорить с моей мамой и пригласил поужинать. Меня, а не маму.

Я отказалась, сказав, что от разреженного воздуха у меня совершенно пропал аппетит, и это очень кстати, потому что я давно борюсь с перееданием. И что его друзья из американской группы абсолютно правы — я слишком боюсь его зависимости, я не могу о ней забыть и могу снова его спровоцировать. Он, кажется, обиделся — не на мой отказ, а на упоминание зависимости и американской группы. Хотя я всего лишь повторила его слова.

Свое открытие Питер Д’Адамо (Peter J. D’Adamo), по его собственному признанию, сделал, опираясь на исследования своего отца, тоже доктора-натуропата Джеймса Д’Адамо (Games D’Adamo). Отец и сын старались доказать, что на рубеже XX–XXI веков иммунная и пищеварительная системы человека сохраняют предрасположенность к тем же продуктам, которые когда-то употребляли его предки. Следовательно, химическая реакция между кровью и поедаемой пищей является неотъемлемой частью генетического наследия. Питер Д’Адамо около десяти лет прорабатывал эту тему со своими студентами, изучил тысячи научных статей и отчетов в этой области.

Из всего этого ученые сделали вывод. В группу крови «впечатано» наследие наших предков, с которым нужно считаться. Несмотря на то что мы живем в XXI веке, нам необходимо учитывать особенности питания и поведения «предков по крови». При этом, разумеется, сделав поправку на достижения цивилизации.

С чего начать?

Прежде всего, разумеется, нужно узнать свою группу крови, если вы до сих пор этого не сделали. Далее американские диетологи советуют проконсультироваться с врачом насчет перехода к «диете по крови». Ведь при некоторых заболеваниях людям предписывают строгие лечебные диеты, нарушать которые врач запрещает. И даже совсем здоровым людям не стоит переходить на новый режим питания «залпом». Лучше постепенно исключать «вредные» продукты и увеличивать долю особо полезных. Понаблюдайте за реакциями вашего организма.

Питаясь в соответствии со своей группой крови, вы можете не считать калории. Если есть правильные и полезные для своей крови продукты, вес будет уменьшаться сам собой. Но следить за размерами порций при этом все же надо. Если вы едите слишком много даже «своей» пищи, вес будет набираться независимо от того, какие продукты «проваливаются» в желудок.

Для каждого типа крови все группы продуктов Д’Адамо разделили на три категории: особо полезные, нейтральные и те, употребления которых нужно избегать.

Катя Артемьева — счастливый человек. Умница, красавица, хозяйка успешного бизнеса и ведущая популярной телепередачи. Но целый год ей приходится решать чужие проблемы, разгадывать семейные тайны и «подсаживаться» на разные экзотические диеты. Мало того — кто-то вдруг начал охотиться за ее любимым талисманом…